Константин Сергеевич Станиславский

Письма 1886-1917

Письма К. С. Станиславского

Вступительная статья

Письма Станиславского занимают особое и значительное место в его наследии. Об этом свидетельствует уже одно только их количество: в различных архивах, музеях и частных собраниях хранится около двух тысяч писем Станиславского и его автографов на книгах и портретах. Но даже и эта большая цифра, судя по многим данным так называемой встречной корреспонденции, охватывает далеко не все эпистолярное наследие Станиславского. До сих пор еще остаются, к сожалению, недоступными многие письма, хранящиеся у частных лиц как в нашей стране, так и за рубежом.

Не претендуя на полноту собрания, мы публикуем все те известные нам письма Станиславского, которые представляют наибольший интерес при изучении его жизни и творчества. Они располагаются в двух томах в хронологическом порядке; приблизительно две трети публикуемых писем впервые становятся достоянием советского читателя.

Круг адресатов Станиславского, включающий более двухсот имен, очень определенно характеризует круг его интересов, привязанностей, творческих тяготений. Среди его адресатов много людей, которым он пишет постоянно или часто, и почти совсем нет случайных фигур. Наиболее обширны серии писем к Вл. И. Немировичу-Данченко, А. П. Чехову, М. П. Лилиной, О. Л. Книппер-Чеховой, критику и другу Художественного театра Л. Я. Гуревич, артистке Александрийского театра В. В. Котляревской-Пушкаревой, считавшей себя ученицей Станиславского и проявлявшей на протяжении многих лет постоянный живейший интерес к его творчеству.

Среди писателей и поэтов, с которыми Станиславский переписывается в разные годы, — А. А. Блок, В. Я. Брюсов, С. А. Найденов, Е. Н. Чириков; сохранились и ранние его письма к Л. Н. Толстому.

Есть основания полагать, что письма Станиславского к А. М. Горькому сохранились или, во всяком случае, дошли до нас далеко не полностью, поэтому их сравнительно немного и в нашем издании. Но образ Горького, его творчество и общественно-политическая деятельность часто получают то или иное освещение и вызывают отклик в переписке Станиславского. В числе корреспондентов Станиславского видные общественные деятели, принимавшие близкое участие в судьбе руководимых им театров, — А. Ф. Кони, А. В. Луначарский, Н. А. Семашко; близкие ему по своему отношению к театральному искусству критики — Л. Я. Гуревич, Н. Е. Эфрос, С. В. Флеров (Васильев), С. А. Андреевский; известные художники, с которыми его связывала совместная работа в театре, — А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, А. Я. Головин. Основная же масса писем широко охватывает актеров и режиссеров разных поколений. Здесь представлены учителя, соратники и главным образом ученики Станиславского: Г. Н. Федотова, М. Н. Ермолова, М. Г. Савина, A. П. Ленский, Л. В. Собинов, А. А. Яблочкина, О. Л. Книппер-Чехова, В. И. Качалов, И. М. Москвин, М. П. Лилина, Л. М. Леонидов, В. В. Лужский, А. А. Санин, М. Ф. Андреева, B. Ф. Грибунин, Г. С. Бурджалов, Н. А. Подгорный, О. В. Гзовская, Л. А. Сулержицкий, А. А. Стахович, Н. А. Попов, Е. Б. Вахтангов, Н. А. Смирнова, А. В. Богданович, М. Л. Мельцер, О. И. Пыжова и многие другие. В советскую эпоху письма к отдельным актерам, режиссерам и театральным педагогам все чаще перемежаются обращениями к целым театральным и студийным коллективам — в первую очередь, конечно, к Художественному театру и к Оперной студии-театру имени Станиславского.

То немногое, чем мы располагаем для настоящего издания из переписки Станиславского с деятелями западного театра, в сочетании с его письмами к родным и друзьям во время заграничных путешествий и гастролей, позволяет хотя бы отчасти представить себе диапазон его интересов и связей в самых разнообразных сферах мирового театрального искусства. В этом смысле большое значение имеют даже единичные письма Станиславского к бельгийскому драматургу-символисту М. Метерлинку, к известным режиссерам — М. Рейнгардту, Г. Крэгу, Ж. Эберто, Ф. Жемье, к руководителю чешского Национального театра Я. Квапилу, к знаменитой танцовщице Айседоре Дункан, к театральным критикам Л. Бенару (Франция) и А. Керру (Германия).

Наконец, нельзя не выделить среди корреспондентов Станиславского его родных. В полном своем объеме письма к родным могли бы составить целую книгу. Мы выбрали из них преимущественно те, в которых общие театральные интересы семьи Алексеевых нашли наиболее яркое выражение и где отражены этапы творческой биографии Станиславского. В письмах к родителям, брату, сестре, дочери, сыну и внучке во всем своем обаянии предстает пленительный, чистейший и благороднейший облик Станиславского — любящего, отзывчивого и в то же время непоколебимо требовательного и по отношению к самым близким ему людям.

Значение писем Станиславского неотделимо от его эпистолярного таланта. Он умел и любил писать письма, и, как бы он ни жаловался иногда на чрезмерную широту своей корреспонденции, общение с людьми искусства в письмах всю жизнь оставалось для него внутренней необходимостью. Он писал свои письма не только в редкие часы и дни отдыха, обычно вынужденного, а не добровольного, но преимущественно среди самой кипучей работы. Его письма органически сливаются со всем бурным потоком его напряженнейшей творческой жизни.

Поистине поразительно его умение буквально за полчаса, во время спектакля, в перерыве между выходами на сцену, набросать на страницах письма целую программу на долгий срок дальнейшей жизни театра, обобщить в четких формулах целые периоды своих исканий. В редкостной степени он обладал способностью выразить в письме то ту, то другую сторону своей личности и раскрыть свой внутренний творческий мир, всегда полный увлечений, поисков и открытий.

Он почти никогда не сочинял и не отделывал литературно своих писем и меньше всего был озабочен их «стилизацией» во вкусе адресата. Обычно он отправлял их, даже не перечитывая, очевидно, инстинктивно дорожа непосредственностью высказанного. Однако эта непринужденность формы не лишает большинство писем Станиславского яркого литературного своеобразия. Нельзя не оценить красочность и точность его описаний природы, событий, встреч, произведений искусства. Он все видит глазами художника с острой восприимчивостью и резкостью «приятии» и «неприятий» окружающей жизни. Он передает свои впечатления, минуя красивые шаблоны и избитые «общие места», ясно и образно, путем своего особенного художнического видения. Поэтому, что бы он ни описывал — путешествие ли на знаменитый финский водопад Иматру или традиционный ритуал купеческой свадьбы в имении Алексеевых Любимовке, пестроту парижских театров или гастроли МХАТ в Америке, — письма Станиславского всегда в той или иной мере выражают его неповторимые творческие черты. Он замечательно владеет искусством эпистолярной характеристики, портрета, мгновенной и исчерпывающей зарисовки. В этом искусстве ему свойствен и искренний пафос, и тонкий юмор, и безошибочный психологический акцент, позволяющий нам сразу увидеть главное в человеке, которого он описывает. Так возникают в его письмах монументальные и в то же время полные живого творческого трепета образы Ермоловой и Федотовой, звучат волшебные тембры Неждановой и Собинова, вырисовывается обаятельно простой, ласковый и мужественный облик Горького, жадно слушающего на Капри вести с родины и вместе со Станиславским мечтающего о воспитании нового актера для нового театра России.

Иногда Станиславскому достаточно для психологического портрета буквально нескольких слов. Так он описывает Элеонору Дузе, уже старую и больную, приехавшую без предупреждения на один из гастрольных спектаклей Художественного театра в Нью-Йорке и незаметно сидящую где-то в задних рядах партера. Так схватывает он как бы на лету внутреннюю сущность Качалова, описывая его на летнем отдыхе во французском городке Сен-Люнэре в кругу семьи и близких друзей, а потом в работе над «Гамлетом». В других случаях характеристика дается им подробно, развивается в ряде писем, иногда отражая его меняющееся отношение к человеку. Так, восторженный гимн Айседоре Дункан, ломающей все каноны классической хореографии ради внутренней правды свободного, одухотворенного музыкой танца сменяется иронией разочарования, когда Станиславский впоследствии описывает Дункан в шикарной обстановке ее парижской квартиры-студии, ничего общего не имеющей с высоким искусством. Другие развернутые в письмах характеристики-портреты возникают вне каких-либо контрастов; просто с течением времени они приобретают новые черты, глубже раскрывающие внутренний мир человека. Таков в эпистолярном изображении Станиславского один из его любимейших учеников, воспитатель театральной молодежи, энтузиаст и мечтатель Л. А. Сулержицкий.

Познавательное значение писем Станиславского огромно, несмотря на то что их содержание ограничивается почти исключительно театральным искусством. Когда бы и кому бы ни писал Станиславский, он писал о театре, который был всепоглощающим смыслом его жизни. Даже самые большие события эпохи отражались в его письмах не непосредственно и не умозрительно, а через призму творчества, через новые напряженные творческие искания и новые мысли об общественных задачах театра. Это не значит, что политическая и социально-философская проблематика чужда Станиславскому; она лишь предельно сконцентрирована вокруг наиболее близких ему вопросов искусства. Чтобы убедиться в этом, достаточно оценить хотя бы ту упорную, непримиримую антибуржуазную тенденцию, с которой он защищает Художественный театр от идейного снижения его творчества, стремясь сделать его общедоступным даже в самые тяжелые дореволюционные годы. А в советскую эпоху — каким подлинным социалистическим гражданским пафосом одухотворены его письма о небывалой ответственности художника перед народом, его мысли о том, что только художник-герой достоин звания артиста в стране героического революционного созидания, его призывы к содружеству театров всех стран в интересах всеобщего мира.

В области истории Художественного театра письма Станиславского являются ценным дополнением к его книге «Моя жизнь в искусстве». Почти каждая глава этой книги получает в них внутреннее развитие или документальное подтверждение. Мемуары Станиславского, написанные в 1923 году, таким образом, сочетаются с непосредственными отзвуками и свидетельствами тех далеких прошлых дней, о которых он вспоминает в книге, а дальнейшая жизнь Художественного театра, не вошедшая в книгу, как бы продолжается на страницах писем. Продолжается в них и творческая автобиография Станиславского.

В особом аспекте предстает в письмах так называемая «система Станиславского» — основа творческого метода Художественного театра. Она дана здесь в развитии, в процессе своего становления на протяжении многих лет. По письмам можно в известной мере проследить историю создания «системы», процесс ее постепенного обогащения и углубления. В письмах разных лет можно увидеть огромный, поистине титанический труд Станиславского в области науки о театре, представить себе все этапы его литературно-театрального творчества, начиная с первых набросков «Руководства для начинающих артистов» и кончая фундаментальной «Работой актера над собой».

Но еще важнее то, что в некоторых письмах мы находим наряду с изложением «системы» (которое, конечно, в несравненно большей полноте и последовательности дано в книгах о «работе актера») непосредственные уроки Станиславского. В этих письмах (к В. В. Котляревской, О. В. Гзовской, О. Л. Книппер-Чеховой, Л. М. Леонидову, О. И. Пыжовой и другим) «система» раскрывается в действии, вернее сказать, в прямом воздействии режиссера-педагога Станиславского на того или иного актера, работающего над ролью. Здесь его теория сливается с его творческой практикой и от этого становится непреоборимо убедительной и по-особенному доступной. И не только система работы актера над собой и над ролью, но и вся эстетическая система воззрений Станиславского на искусство театра в целом приобретает в письмах живую конкретность, переплетаясь с творческой деятельностью Станиславского — режиссера, актера и руководителя театра.

Разумеется, даже среди избранных писем Станиславского встречаются такие, значение которых в наше время остается лишь биографическим или только историко-познавательным. Но большинство его писем как будто адресовано нам сегодня. В противовес убогому представлению об «учительствующем» Станиславском, сухом наставнике актеров, они дают радость общения со Станиславским подлинным — страстным, увлекающимся, противоречивым, изменчивым и всегда неподкупно правдивым. В них звучит его живой голос, зовущий вперед, требовательный и ободряющий, и бьется сердце, необыкновенно чуткое ко всему истинно новому и талантливому в искусстве. В них, как в живительном источнике, можно найти ответы на многие вопросы, волнующие современный театр.

* * *

Так же как и книга «Моя жизнь в искусстве», письма Станиславского освещают предысторию, зарождение и этапы творческой деятельности Художественного театра в неразрывной связи с его личным актерским и режиссерским творчеством. В немногочисленных юношеских письмах Константина Алексеева — будущего Станиславского — к родным и друзьям перед нами проходит последний период работы домашнего любительского кружка Алексеевых, окончившийся постановкой оперетты Сюлливана «Микадо». Они дают представление об атмосфере дома Алексеевых, где вся семья живет театральными увлечениями и где центральные события дня — репетиции, спевки, литературно-музыкальные вечера и спектакли.

Следующий цикл писем посвящен любительскому Обществу искусства и литературы, душою которого стал Станиславский. Здесь можно найти интересные данные об организации Общества, его репертуаре и труппе, о том, с каким увлечением Станиславский собирал для предполагаемых постановок всевозможные бытовые, этнографические и исторические материалы, с какой необычной для того времени требовательностью он относился к внешней стороне своих первых постановок, добиваясь единства и целостности всего строя спектакля.

Накануне создания Художественного театра Станиславский пишет ряд программных писем, значение которых выходит далеко за пределы интересов Общества искусства и литературы. Например, в письмах к старшинам Охотничьего клуба (в помещении этого клуба руководимые Станиславским любители давали свои спектакли) и к известному антрепренеру М. В. Лентовскому во многом предвосхищаются те организационные и этические принципы, на которых впоследствии был создан Художественно-Общедоступный театр. Замечательное письмо к французскому критику Л. Бенару от 20 июля 1897 года можно смело назвать, наряду с «Художественными записями» предшествующего периода, краткой программой сценического реализма в понимании Станиславского. На материале современных спектаклей мировой классики в России, Германии и Франции Станиславский в этом письме ставит вопрос о подлинной и мнимой традиции в театральном искусстве, отвергая традицию, переходящую в рутину. Видя сущность подлинной и непреходящей традиции реалистического театра в знаменитом наставлении Гамлета актерам, он защищает Шекспира от «отживших условностей» Comedie Francaise — театра, который позднее будет олицетворять в его глазах «искусство представления», противоположное непосредственному переживанию на сцене. «Гений вдохновляется правдой, красотой, самой жизнью», — пишет он, противопоставляя в репертуаре Шекспира искренний темперамент Сальвини напыщенной игре Муне-Сюлли, «громадный талант» которого «изуродован фальшивыми традициями». С тех же позиций он отдает предпочтение Ленскому и актерам немецкого Мейнингенского театра, сравнивая их исполнение Мольера с игрой прославленных актеров Comedie Francaise. «Мы, русские, привыкли прислушиваться, что делается и говорится у вас, — пишет Станиславский Бенару. — Отрешитесь же поскорее от традиций и рутины, и мы последуем вашему примеру. Это будет мне на руку, так как я веду отчаянную борьбу с рутиной у нас, в нашей скромной Москве. Поверьте мне, задача нашего поколения — изгнать из искусства устарелые традиции и рутину, дать побольше простора фантазии и творчеству. Только этим мы спасем искусство».

История создания Художественного театра по-разному отражена в письмах Вл. И. Немировича-Данченко и К. С. Станиславского периода подготовки к открытию первого сезона. Письма Немировича-Данченко в более обобщенной и концентрированной форме выдвигают основные положения идейно-творческой программы молодого театра; в письмах Станиславского эти проблемы находятся большей частью как бы на втором плане, в «подтексте» сообщений о событиях дня, в пестроте разнообразных впечатлений от встреч с актерами на первых репетициях, в нагромождении бесчисленных каждодневных дел и задач, связанных с подготовкой первых спектаклей. Тем не менее важнейшие принципы всесторонней реформы драматической сцены, предпринятой основателями Художественного театра, совершенно явственны в письмах Станиславского к Немировичу-Данченко 1897 и 1898 годов.

Из перечней и оценок множества обсуждаемых ими пьес видно, с какой ответственностью относится Станиславский к репертуару, отвергая все, что может его засорить, как он боится искажения идеи общедоступности и художественности, в воплощении которой он видит «лицо» будущего театра.

Характеристики приглашаемых в труппу актеров, с которыми Станиславский знакомится в это время лично или которых вспоминает по прежним своим впечатлениям, определяют критерии непоколебимых требований, предъявляемых им актеру, достойному стать строителем нового театра.

В описании атмосферы репетиций в Пушкино, где только что сформировавшаяся труппа проводила лето 1898 года и готовилась к открытию первого сезона, отчетливо вырисовываются новые устои творческой этики, основанной на беззаветной, жертвенной преданности общему делу.

И о чем бы ни писал Станиславский в этот период, неизменным внутренним лейтмотивом всех его писем остается стремление разрушить сковывающие театр шаблоны и косные традиции, заменить искусственную, искаженную жизнь на сцене поэтической жизненной правдой. Этот стремительный натиск на все опоры старого театра и радость первых завоеваний ощутимы не только тогда, когда Станиславский взволнованно пишет о «новом рождении» Москвина на черновой генеральной репетиции «Царя Федора Иоанновича», но и когда он сообщает о подготовке здания театра, о шитье костюмов по музейным образцам, об изготовлении декораций и бутафории, о поездках с целью сбора подлинных бытовых материалов для обстановки спектакля, о закупках, заказах, расходах, постановочных изобретениях, о любой мелочи театрального быта, в которой так или иначе проявляется борьба с ненавистной ему рутиной.

Письма к Чехову и о Чехове, естественно, образуют центр переписки Станиславского в первый период жизни Художественного театра, до 1905 года. Они окружены немаловажными для истории МХТ и творческой биографии Станиславского письмами, связанными с его режиссерской работой над «Смертью Иоанна Грозного», «Снегурочкой», «Властью тьмы». К ним примыкают интереснейшие описания первых петербургских гастролей театра и их общественного резонанса. Но чеховская тема остается все время основной на протяжении всего этого периода. Ее не заслоняет даже такое важнейшее событие в жизни Художественного театра, как постановка первых пьес Горького «Мещане» и «На дне». Характерно, что именно Чехову в первую очередь Станиславский сообщает о ходе репетиций этих пьес, о новых приемах игры, которых они потребовали, Чехову подробно объясняет причины, мешающие ему взять на себя исполнение роли Нила в «Мещанах», ему же пишет об огромном успехе «На дне». В его восприятии Чехов и Горький связаны своим участием в создании нового театра, но, как бы ни было сильно его увлечение Горьким, властителем дум его в этот период остается Чехов.

В ранних письмах к Немировичу-Данченко, в начале работы над режиссерской партитурой «Чайки», Станиславский признается, что он еще «не пропитан» Чеховым: «Понимаю только, что пьеса талантлива, интересна, но с какого конца к ней подходить — не знаю. Подошел наобум…» Это признание не следует понимать буквально, хотя оно и совпадает с общеизвестным свидетельством Станиславского (в его позднейших воспоминаниях) о том, что он сначала не понимал до конца всей значительности и прелести пьесы Чехова. «Наобум», то есть интуитивно, он находил, создавая свой режиссерский план первого чеховского спектакля, такие глубокие психологические решения, такие точные бытовые краски и яркие жизненные детали, которые, по определению Немировича-Данченко, приближались «к толстовской гениальности».

Впервые так пристально вглядываясь в чеховских героев, он угадывал их затаенную сущность каким-то внутренним слухом и зрением. Раскрывая скупые авторские ремарки, он окружал этих людей обстановкой, которая казалась от них неотделимой. С помощью пауз, вещей, мизансцен, игры света на сцене и звука за сценой он создавал «настроение» пьесы, ее живую и поэтическую атмосферу. И если в этой первой работе Станиславского над чеховской пьесой его режиссерская фантазия подсказывала ему иногда слишком многочисленные и мелкие или, наоборот, слишком громоздкие бытовые подробности, несовместимые с прозрачностью чеховского стиля, их нетрудно было отсеять на репетициях, которыми руководил Немирович-Данченко или которые проводились ими совместно.

Дальнейшие письма к Чехову и о Чехове свидетельствуют о том, как быстро кончился у Станиславского период «интуитивного» восприятия его творчества, сменившись глубоким проникновением и уже никогда с тех пор не исчезавшим чувством внутренней близости. Он зачитывается рассказами Чехова, с наслаждением играет Астрова в «Дяде Ване», восторженно принимает новые чеховские пьесы — «Три сестры» и «Вишневый сад». Теперь уже Чехов для него не только любимый писатель, но неоценимый союзник в борьбе за новый театр. Так же как и Немирович-Данченко, он видит в Чехове «главного виновника успеха», «создателя» Художественного театра. Рассказывая Чехову о репетициях «Трех сестер», Станиславский пишет ему: «Мы часто вспоминаем о Вас и удивляемся Вашей чуткости и знанию сцены, той новой сцены, о которой мы мечтаем». Слух о намерении Чехова выйти из состава пайщиков театра, оказавшийся впоследствии недоразумением, воспринимается им как катастрофа всего дела, и он посылает Чехову письмо, полное отчаяния и боли, умоляя его не разрушать «слияния лучшего русского писателя с тем художественным учреждением, которое создалось и упрочилось его произведениями».

Письма о репетициях «Трех сестер» и «Вишневого сада» нельзя назвать иначе, как письмами влюбленного в чеховский талант режиссера. Эта влюбленность сквозит во всем — в первых взволнованных откликах на только что прочитанную пьесу, в отчетах о найденных планировках, мизансценах, звуковых красках, мельчайших деталях оформления. С глубоким проникновением в драматургический стиль Чехова Станиславский описывает пейзажи и интерьеры будущих спектаклей, раскрывает «настроение» каждого акта и рассказывает о поисках той внутренней душевной характерности каждого образа, которую он называет «тоном». Мы видим, как разрозненные и пестрые жизненные впечатления Станиславского концентрируются и творчески перерабатываются им в постановке «Вишневого сада», над режиссерским экземпляром которого он работает ночи напролет.

Как и всегда в работе над чеховской пьесой, он с волнением ждет от автора советов, пожеланий или хотя бы подтверждения того, что подсказала ему его режиссерская фантазия; он больше всего боится повторения однажды найденных приемов «чеховского спектакля». Среди художественных деталей и частностей, рядом с отдельными режиссерскими находками, которыми Станиславский спешит поделиться с Чеховым, вдруг возникает мысль, факт или признание большой принципиальной важности: так, например, восприняв первоначально «Вишневый сад» как трагедию и категорически отказавшись видеть в этой пьесе что-либо иное, Станиславский в середине работы пишет Чехову: «Чудится, что и вся пьеса пойдет в каком-то ином тоне, чем предыдущие. Все будет бодрее, легче».

Станиславский редко и мало говорит в письмах о своих ролях. Тем более драгоценны те строки его писем к Чехову, где он пишет, хоть и очень кратко, о своем отношении к образам Вершинина и Гаева, о том, почему он боится играть роль Лопахина, которую предназначал ему автор, о своих творческих муках в связи с исполнением Брута в «Юлии Цезаре» и Берника в «Столпах общества» Ибсена.

В годы личного общения Станиславского с Чеховым имя любимого писателя почти не сходит со страниц его писем к близким ему людям. О Чехове он пишет всегда с особенной нежностью, с особенной сердечной заботой и чутким пониманием его души. Как будто научившись у самого Чехова сдержанности в выражении самых сокровенных и сильных чувств, он говорит о нем так, как можно говорить только о человеке, с которым внутренне сроднишься навсегда.

Узнав за границей о кончине Чехова, он пишет жене: «Беспрестанно преследует одна мысль — это Чехов. Я не думал, что я так привязался к нему и что это будет для меня такая брешь в жизни». И в другом письме: «Плакал, читая в газете описание похорон». О. Л. Книппер-Чехова в эти же дни получила от него письмо, где говорилось: «К счастью, я захватил с собою два тома рассказов милого Антона Павловича, и в настоящую минуту его книги — мои лучшие друзья. Перечитываю их по второму разу и между строками угадываю то, что может быть понятно только тем, кто близко видел этого человека, самого лучшего из всех людей».

В письмах 1905–1917 годов, непосредственно связанных с дальнейшими этапами творческого развития Художественного театра, уже нет такого явно ощутимого внутреннего центра, каким был Чехов для первого периода. Художественный театр потерял Чехова и вскоре, после постановки «Детей солнца» Горького, надолго лишился возможности в условиях политической реакции ставить горьковские пьесы. Вызванный к жизни подъемом революционно-освободительного движения конца прошлого века, театр современной темы и демократических идей утратил своих учителей-драматургов в самый напряженный исторический момент, когда решалась дальнейшая судьба русской революции. С 1905 года для Художественного театра, как и для всей той русской интеллигенции, которая не была связана непосредственно с пролетарской борьбой, но и не предала под напором реакции своих демократических убеждений, наступила длительная тягостная пора сложнейших противоречий.

Мучительно сложная и внутренне противоречивая жизнь театра в период между двумя революциями отразилась и в письмах Станиславского. В них тщетно было бы искать цельности и последовательности мировоззрения. Но глубочайшую принципиальность основных эстетических взглядов Станиславского, неподкупную честность творческой мысли, непримиримость к какому бы то ни было снижению этических задач искусства его письма сохраняют полностью и в эти трудные годы.

В этих письмах мало прямых упоминаний и совсем нет политических оценок революционных событий 1905–1906 годов. Конечно, нельзя не учитывать цензурных условий, которые сковывали подобные суждения даже и в частной переписке. Но все-таки и сам Станиславский от них явно далек. Даже когда он фиксирует свои непосредственные впечатления, связанные с революцией, он не делает из них определенных выводов. Только в очень редких случаях его отношение к событиям проступает между строк, как, например, в письме к М. П. Лилиной из Севастополя от 5 сентября 1905 года: «В Бахчисарае встретил поезд с матросами с „Прута“, отправляемыми в Сибирь на каторгу. Картина тяжелая. Знаменитый „Потемкин“ стоит на рейде, и его видно с моего балкона… Нелепый памятник обороны Севастополя — готов. Он и „Потемкин“ смотрят друг на друга удивленно и отвернувшись в разные стороны… Город на военном положении…»

Но даже и такие письма крайне редки. Станиславский в то время не осознает до конца смысла и цели революции. «…Все эти наши невзгоды в лучшем случае приведут нас к западной культуре — это ужасно», — пишет он брату в 1906 году. Порой он воспринимает события как мучительную цепь «невзгод», от которых он хотел бы уберечь театр. Однако сама жизнь на каждом шагу противоречит его стремлению жить в искусстве вне политики. В его письмах все чаще звучат тревожные мысли о том, для кого существует театр, которому он и его товарищи отдают все свои силы. Несмотря на трудное материальное положение театра, он категорически отвергает возможность «пользоваться субсидией… из рук чиновников», предпочитая за свой страх и риск увезти театр на гастроли за границу. А по возвращении в Россию осенью 1906 года он с нескрываемой ненавистью пишет В. В. Котляревской о буржуазном зрителе премьер Художественного театра и о буржуазной прессе, об этой «массе жирных тел и душ», которая отвечает на любой творческий шаг театра тупым непониманием, злобой или снобизмом.

Неотвязные мысли о том, кому служит театр, перекликающиеся с аналогичными раздумьями Немировича-Данченко (см. его письма к И. М. Москвину 1909 года и Л. Я. Гуревич 1915 года), преследуют руководителей Художественного театра вплоть до самой Октябрьской революции. «Кому мы посвящаем свою жизнь? — московским богачам. Да разве их просветить? Конечно, они променяют нас на первого Незлобина», — пишет Станиславский Немировичу-Данченко в 1910 году и дальше с горечью говорит о развращенной буржуазной публике, ждущей от театра только развлечения, банальщины и щекочущей нервы забавы. А какое презрение к официальной религии, к чиновникам в рясах прорывается у «аполитичного» Станиславского в письмах, связанных с уходом и смертью Льва Толстого. С какой иронией он отзывается о театральных интересах и вообще об отношении к искусству членов царской фамилии или аристократических семейств князей Волконских и Барятинских.

Мы видим по письмам, как и в период революции 1905 года и в пору реакции напряженно и мучительно ищет неуемная творческая душа Станиславского настоящего в искусстве, как он стремится расширить возможность внедрения театра в духовную жизнь современного демократического зрителя. Но в этом стремлении те же письма обнаруживают на каждом шагу кричащие противоречия. Мечта об учреждении в Москве и провинции ряда общедоступных филиалов Художественного театра, которой Станиславский захвачен на протяжении многих лет и ради которой он группирует вокруг себя молодежь, практически выливается в организацию студии на Поварской, оказавшейся декадентской по своему существу. На мгновение его обманул и увлек талант Мейерхольда, призванного им возглавить студию, увлекли новые приемы живописного оформления спектаклей, примененные даровитыми молодыми художниками, общая взволнованная атмосфера работы: «Свежо, молодо, неопытно, оригинально и мило… горячие споры, юные мечтания…» — так он писал М. П. Лилиной о черновом показе работ студии. Но «новые формы», которых искал в своих студийных постановках Мейерхольд в полном отрыве от реалистических основ МХТ, не позволили Станиславскому даже открыть студию. «Не сомневаюсь, — писал он позднее Л. Я. Гуревич, — что всякое отвлеченье, стилизация, импрессионизм на сцене достижимы утонченным и углубленным реализмом. Все другие пути — ложны и мертвы. Это доказал Мейерхольд». Забегая вперед, надо сказать, что спор Станиславского с Мейерхольдом о целях и путях театра на этом не кончился. К сожалению, он мало отражен в письмах. Их взаимоотношения были различными в разные периоды их жизни и всегда были сложными. Их пути в дальнейшем еще не раз перекрещивались, то в непримиримой творческой полемике, то в обоюдном тяготении к творческому союзу. Мысль о возможной плодотворности работы Мейерхольда с актерами школы МХАТ не оставляла Станиславского до последних лет его жизни. Известно, что он привлек Мейерхольда к работе в своем Оперном театре. И в то же время мы знаем, что многие режиссерские эксперименты, да и самый метод Мейерхольда, вызывали у Станиславского резкое и безоговорочное осуждение.

Чрезвычайно сложно в эти годы отношение Станиславского к Горькому. Из его писем к Горькому той поры сохранились только два, но упоминания о Горьком и его пьесах мы находим в ряде писем. Из них можно понять, что Станиславский, как и Немирович-Данченко, как и вся труппа Художественного театра, внутренне не принял в 1904 году пьесы «Дачники», что ему остался тогда чужд новый этап горьковского социально-политического мировоззрения. Но проходит совсем немного времени, и уже летом 1905 года в черновом наброске письма к Горькому Станиславский настойчиво говорит о значении следующей его пьесы, «Дети солнца», в ближайшем репертуаре Художественного театра и именно в качестве первой постановки сезона: «В начале сезона нужно что-нибудь сильное, яркое, близкое публике». Он без каких-либо оговорок, всей душой принял эту пьесу, насыщенную атмосферой революционного предгрозья и со всей горьковской непримиримой резкостью предупреждавшую русского интеллигента об опасности социальной изоляции и духовной катастрофы, которая ждет его, если он останется слеп и глух к нарастающему в народе освободительному движению. Еще в мае 1905 года Станиславский выражает свою радость по поводу появления этой пьесы в письме к М. Ф. Андреевой, а в августе с удовлетворением сообщает М. П. Лилиной, что она «понравилась и принята труппой». Первоначально он сам собирается играть роль Протасова, а затем, передав ее Качалову, целиком уходит в работу по постановке спектакля и с увлечением пишет режиссерскую партитуру.

Но как ни сильно в эти годы тяготение Станиславского к Горькому и к его пьесе, оно парадоксально уживается в его душе с совсем иными и даже прямо противоположными увлечениями. Не случайно черновик письма к Горькому по поводу «Детей солнца» набросан Станиславским в одной из записных книжек, где разрабатывается план постановки символистической пьесы К. Гамсуна «Драма жизни». Увлеченный своими новыми открытиями в области внутренней техники актера, в поисках подлинного «творческого самочувствия» актера на сцене, Станиславский выбирает в качестве материала для создания спектакля «новых форм» произведение абстрактное, «ирреальное», в котором человеческие страсти воплощены «без теней и полутонов, одними основными красками душевной палитры» («Моя жизнь в искусстве»). В безнадежных тупиках замкнутого индивидуализма блуждает главный герой этой пьесы, философ-идеалист Карено. Стремясь вознестись как можно выше над грубой и жуткой житейской «ярмаркой», он пишет в Стеклянной Башне заветную главу своей книги «О справедливости», мечтая при помощи «оптических обманов» расширить свое «земное познание», и падает под ударами подстерегающего его мистического рока. Роль Карено играл сам Станиславский.

«Драма жизни» была поставлена вскоре после «Горя от ума» — спектакля, значение которого Станиславский определял как «экзамен по реальному переживанию в утонченной форме грибоедовского стиха». Одновременно с «Драмой жизни» на сцене Художественного театра шел «Бранд» Ибсена, и в страстных монологах Качалова — Бранда демократическая молодежь расслышала призыв отнюдь не к «новой религии», а к раскрепощению от оков буржуазного строя, призыв к стойкости и мужеству в борьбе за свободу. Еще у многих зрителей свежи были в памяти «Дети солнца». В репертуарных раздумьях основателей театра уже вырисовывались контуры новых сценических замыслов «Ревизора» и «Бориса Годунова». Но наряду со спектаклями, возвращавшими театр на его исконный путь жизненной правды, социальной содержательности и глубокой человечности, в творческой лаборатории Станиславского еще продолжали возникать призрачные химеры отвлеченно символических образов, и вместе с новыми формами вызывающе смелых режиссерских решений на сцену самого жизнелюбивого театра неожиданно проникало неверие в человеческий разум и волю, отчаяние и смирение перед неотвратимым мистическим фатумом. Между «Борисом Годуновым» и «Ревизором» вклинивалась «Жизнь Человека» Леонида Андреева. Первые опыты внедрения только еще нарождавшейся «системы Станиславского» в творческую практику Художественного театра в равной мере распространялись на репетиции величайшей русской реалистической комедии и на репетиции безысходно мрачной «ирреальной» символистической драмы.

Конечно, все это мы знали и раньше — и из истории русского театра и из мемуаров самого Станиславского. И тем не менее письма, написанные по свежим следам репетиций, спектаклей, первых отзывов прессы и горячих споров вокруг той или иной постановки, дают нам обо всем этом совсем новое и необычнее представление. И многое из того, что так удобно укладывалось в стройные историко-театральные схемы, оказывается на поверку гораздо более сложным и вместе с тем гораздо более живым.

Вглядитесь пристальнее хотя бы в письма, касающиеся той же «Драмы жизни». Оказывается, дело не только в том, что Станиславский в годы реакции ставит почти одновременно совершенно противоположные по своим идейным основам и стилю спектакли. Иногда один и тот же спектакль создается им в сложнейшем противоборстве взаимоисключающих тенденций. Мы видим, как при постановке «Драмы жизни» сквозь все заранее принятые Станиславским схемы символистически отвлеченных «страстей» настойчиво и неуклонно пробивается его инстинкт художника-реалиста, его потребность воссоздавать на сцене жизнь во всем ее богатстве и во всей полноте. В замечательном письме к О. Л. Книппер-Чеховой в Норвегию летом 1905 года он дает подробнейшую и наиреальнейшую разработку народной сцены третьего акта, где каждая фигура наделена яркой и точной характерностью, где всюду ощущается проникновенно угадываемый режиссером «местный колорит» и каждая краска говорит о стремлении создать образ живого человека, а не символическую марионетку на сцене. «Проверьте с натурой, — просит он О. Л. Книппер. — Изменяйте и дополняйте всем, что Вам представляется характерным в жизни. Зарисовывайте, как умеете, и побольше». Станиславского интересует все, что может помочь актеру в лепке внешнего образа, он жадно расспрашивает, какой покрой и цвет может быть характерен для костюма каждого из персонажей пьесы, он словно хочет ощупать руками самую фактуру подлинной одежды: «Запишите, что это за материи (сукно, кожа, войлок и проч.). Словом, все очень подробно». И тут же просит Книппер особо отмечать в своих наблюдениях «все дающее необычное, декадентское, импрессионистическое в костюмах, вещах или пейзажах». Он поручает ей задать автору пьесы ряд вопросов «общего характера». Некоторые из них прямо свидетельствуют о том, как трудно Станиславскому оставаться в пределах символистической абстракции, о том, как и здесь, в этой чуждой стихии, его внутренне тянет к родным берегам простой и всем доступной жизненной правды: «Почему название „Драма жизни“, а не „Драмы жизни“? Чья это драма жизни?» — хочет он спросить Гамсуна. — «Нужно ли играть пьесу реально (как Чехова) или как-нибудь иначе, a la Метерлинк? Важен ли местный колорит или брать из жизни всех народов те складки, контуры и линии, которые рисуют в духе пьесы жизнь человечества, его страсти и пороки?»

После премьеры «Драмы жизни» Станиславский отмечает в одном из писем к В. В. Котляревской противоречивый общественный резонанс спектакля и подводит некоторые итоги своей работы: «Драма жизни» имела тот успех, о котором я мечтал. Половина шикает, половина неистовствует от восторга. Я доволен результатом некоторых проб и исканий. Они открыли нам много интересных принципов. Декаденты довольны, реалисты возмущены, буржуи — обижены. Многие удивлены и спрашивают по телефону о здоровье. «Есть много злобствующих — чего же больше?»

Но если он еще в какой-то мере «доволен результатом некоторых проб и исканий» в «Драме жизни», то оценка в письмах «Жизни Человека» Андреева уже очень скоро после премьеры спектакля говорит о разочаровании Станиславского в символизме и о решительном повороте к реалистическому творчеству. Об этом он пишет в 1908 году С. А. Андреевскому, В. В. Котляревской, Л. Я. Гуревич.

Но особенно показательно в этом смысле его письмо к Александру Блоку, в котором он со всей искренностью и прямотой говорит о том, что мешает ему внутренне принять пьесу «Песня Судьбы», несмотря на увлечение огромным поэтическим талантом автора: «Я всегда с увлечением читаю отдельные акты Вашей пьесы, волнуюсь и ловлю себя на том, что меня интересуют не действующие лица и их чувства, а автор пьесы. Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое. Очень может быть, что я не понимаю чего-то, что связывает все акты в одно гармоническое целое, а может быть, что и в пьесе нет цельности.

…Иногда — и часто — я обвиняю себя самого. Мне кажется, что я неисправимый реалист, что я кокетничаю своими исканиями в искусстве; в сущности же, дальше Чехова мне нет пути. Тогда я беру свои летние работы и перечитываю их. Иногда это меня ободряет. Мне начинает казаться, что я прав. Да!.. Импрессионизм и всякий другой „изм“ в искусстве — утонченный, облагороженный и очищенный реализм. Чтобы проверить себя, делаю пробы на репетициях „Ревизора“, и мне представляется, что, идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения.

…Я много работал над практическими и теоретическими исследованиями психологии творчества артиста и пришел к выводам, которые блестяще подтвердились на практике. Только этим новым путем найдется то, что мы все ищем в искусстве. Только этим путем можно заставить себя и других просто и естественно переживать большие и отвлеченные мысли и чувства».

Возврат к реализму заставил Станиславского предъявить к себе новые требования и многое пересмотреть в творческом прошлом Художественного театра. Начался новый длительный этап его борьбы за реализм, очищенный от житейской прозы, от мелкого бытового правдоподобия и излишней психологической детализации, за реализм, который он называл «возвышенным». Письма 1908–1917 годов дают нам замечательный конкретный материал повседневной жизни театра, из которого воочию видно, по каким линиям, в каких различных и часто все еще извилистых направлениях шла эта борьба Станиславского, то и дело превращавшаяся в борьбу с самим собой.

Вот перед нами целая серия писем, отражающих увлечение Метерлинком и его «Синей птицей». Но в этих же письмах наряду с режиссерской увлеченностью настойчиво звучит стремление Станиславского до конца освободить свой будущий спектакль от символических туманностей и декадентской красивости, которых он не мог не видеть в талантливой сказке Метерлинка. Его страшит мысль, что поэтическая, вдохновенная, утверждающая жизнь мечта о счастье, которую он видит в основе пьесы, может утонуть в приемах грубой феерии, как будто подсказываемых автором в то же время, или в ремесленной ограниченности обычной театральной машинерии. «Ломаю голову, чтобы обойти те трудности и банальности, которых так много в новой пьесе Метерлинка, — пишет он С. А. Андреевскому. — Надо сделать из феерии красивую сказку, изобразить сон грубыми театральными средствами».

Еще большее место занимает в переписке Станиславского история совместной работы с Гордоном Крэгом над постановкой «Гамлета» в 1909–1911 годах. И снова это — история мучительной борьбы «неисправимого реалиста» со своим собственным страстным увлечением, которое на каждом шагу грозит превратить его мечту о высочайшем взлете «жизни человеческого духа» на сцене в талантливый и смелый, но внутренне узкий сценический эксперимент. В письмах к Л. Я. Гуревич, М. П. Лилиной, И. А. Сацу встречаются восторженные отзывы Станиславского о замысле и работе Крэга. Отвлеченная, символистическая трактовка духовной трагедии Гамлета, предложенная выдающимся английским режиссером-новатором, в письмах Станиславского нигде не вызывает ни осуждения, ни протеста. Зрительный и музыкальный образ спектакля, который вырисовывался в воображении Крэга, стремившегося уйти как можно дальше от бескрылой житейской правды и лживого театрального ремесла, близок Станиславскому, увлекает и манит его. И все же в других письмах к той же М. П. Лилиной или к ближайшему своему помощнику, Л. А. Сулержицкому, он не может скрыть тревоги и все возрастающего в его душе несогласия с тем, что получается из замысла Крэга на практике. В письме к Сулержицкому от 1 февраля 1911 года он резко возражает против «марионеточных приемов» Крэга. В расстановке знаменитых крэговских «ширм», которые заменили в «Гамлете» Художественного театра обычные декорации, он хочет искать реального и всегда нужного ему как режиссеру «настроения», а вовсе не самодовлеющей условности и не символических намеков. В разгар репетиций «Гамлета», в августе того же года, он с удовлетворением пишет М. П. Лилиной о том, что вся труппа с большой охотой и увлечением занимается его «системой», и особо выделяет сообщение о работе В. И. Качалова над ролью Гамлета под его руководством: «Сейчас Василий Иванович сидит в Игоревой комнате[1] и ищет „желания“ для второй сцены Гамлета».

Поиски «возвышенного» реализма, освобожденного от мелочной и будничной иллюстративности, не могли быть доведены до конца в шекспировском спектакле, который основной постановщик намеренно лишал реального ощущения времени и места, реальной психологии и полнокровного быта. Заранее сведенная к абстрактным символам философская схема Крэга (борьба духа и материи, воплощенная в навязчивом контрасте внутреннего мира Гамлета и кричащего мишурного золота Клавдиева двора) была непримирима со стремлением Станиславского и Качалова придти к высоким трагедийным обобщениям от духовной сущности подлинных человеческих переживаний. Поэтому в письмах Станиславского о «Гамлете» наряду с восторженными оценками таланта Крэга нередко слышится нота разочарования и неудовлетворенности.

Постановку «Месяца в деревне» Тургенева Станиславский прямо связывает в одном из писем к Л. Я. Гуревич 1909 года с «новым направлением театра»: «Теперь никто ничего не понимает: кто же первее — актер, режиссер; нужен ли реализм или импрессионизм?… Что же делать при таких обстоятельствах? Мы решили утроить художественные требования к себе и выбросить все, что стало пошлым на сцене. Никаких mise en s?ene, никаких звуков. Повели все на простоту, на внутренний рисунок роли. Понимаете, чего стоит повернуть всю труппу сразу на то, к чему мы шли постепенно и систематически. Нет худа без добра. Это заставило всех обратить внимание на мою „систему“, которую за эти годы я достаточно подготовил».

И снова целая серия писем рисует борьбу Станиславского, разворачивающуюся одновременно как бы на нескольких фронтах. Это борьба за Тургенева-драматурга, которого он вновь открывает для русской сцены, отбрасывая ветхую легенду о его «несценичности», и за дальнейшее развитие внутренней техники актера, которого он уводит с помощью своей «системы» от ремесла и от натурализма, и за талантливого художника Добужинского, который под его руководством проходит вместе со всем ансамблем школу Художественного театра, и за весь театр в целом, за его будущее, за цельность и ясность его творческой методологии.

Огромное значение имела для Станиславского его новая встреча с Горьким, состоявшаяся на Капри в 1911 году. 14 марта 1911 года он пишет Горькому по возвращении в Москву: «Я опять привязался к Вам всем сердцем; я опять почувствовал Вашу большую душу, обаяние Ваших чар. „Мы разные люди“, — писали Вы мне в Кисловодск. Да, в политике, которой я не понимаю, в которой я бездарен. Но в искусстве — мы близкие. Позвольте мне хоть в этой области считать Вас родным».

Эта встреча не случайно так ярко описана в ряде писем Станиславского. Она определила многое в новом подъеме всей его разносторонней дальнейшей деятельности. Горький видел в творческой активности Станиславского, в его безостановочных исканиях и буйных мечтах нечто от беспредельных просторов русского национального гения. Он восторженно принял его «систему» как новый путь воспитания актеров, горячо откликнулся на стремление Станиславского расширить обычные пределы возможностей театра, приблизить его к народу.

Читая письма Станиславского, можно уловить влияние встречи на Капри и в его дальнейшей упорной борьбе за воспитание новых молодых актерских кадров в организованной им Первой студии МХТ, и в опытах по созданию студийных спектаклей-импровизаций, сценарии которых прислал сам Горький, и в увлечении различными формами народного площадного зрелища, которые Станиславский мечтает культивировать в студии, главным образом ради дальнейшего внутреннего обогащения Художественного театра.

В общении Станиславского со студийной молодежью развивается и зреет его «система». Театральная педагогика занимает отныне все больше места в его деятельности, ибо он уверен, что «обновление дела может пройти только через молодое поколение, как это бывает и в жизни» (письмо Вл. И. Немировичу-Данченко 1915 года).

Новый прилив творческих сил Станиславского определяет в то же время новые и принципиально важные завоевания Художественного театра в области мировой драматургии. Письма 1913–1914 годов хранят немало живых свидетельств о том, как протекало в режиссерских, педагогических и актерских исканиях Станиславского последовательное раскрепощение от рутины и штампов классической западной комедии, одной из самых укрепленных цитаделей косной сценической традиции. Письма приоткрывают неосуществленные совместные замыслы Станиславского и Бенуа — поставить Мольера и Гольдони с импровизированными интермедиями, экспромтами и пантомимами в стиле commedia dell'arte. Они содержат и материал об осуществленных постановках «Мнимого больного» и «Хозяйки гостиницы», о поисках живого, а не трафаретно-комедийного самочувствия в роли Аргана, которая стала актерским шедевром Станиславского, о новом торжестве творческого метода Художественного театра в еще необычной для него тогда сфере внутренне оправданной театральности, напряженных ритмов и ярких красок. «Идет мучительнейшая работа над Мольером, — пишет Станиславский Л. Я. Гуревич в марте 1913 года. — Вот где приходится искать настоящий (не мейерхольдовский), пережитой, сочный гротеск».

Но вот наступают годы мировой войны, и ощущение острого кризиса, переживаемого в это время театром, все явственнее проникает в переписку Станиславского, окрашивая ее в тревожные, беспокойные, а иногда и тоскливые тона. Он пишет об опасности проникновения буржуазной успокоенности в жизнь Художественного театра, который вынужден заботиться преимущественно о материальных доходах, постепенно теряя перспективу развития своего искусства; о падении артистической этики; об отсутствии поддержки необходимых творческих экспериментов в студиях. Как никогда, его отталкивает все пошлое и обывательское, все, что «несерьезно по времени», несовместимо с высочайшими духовными задачами искусства в годину народных бедствий, где бы он ни встречал подобные явления — у себя ли в театре, в студийном ли «концерте-кабаре». С особенной же страстностью он отвергает бездумные развлечения, которые откровенно культивируют в это время для буржуазной публики театры Незлобина и Корша.

И чем труднее становится жизнь в искусстве, чем туже затягивается узел неразрешимых проблем — репертуарных, материально-организационных, этических, — тем более упорно отстаивает Станиславский свои принципиальные убеждения — свой идеал актера, свой репертуар, Свой путь к будущему театру. В обширном программном письме, адресованном Немировичу-Данченко 11 августа 1916 года, он пишет: «Я ведь только об этом и думаю в своей „системе“: как бы добраться до возвышенных чувств и красоты, но только не через красивость и не через сентиментальность, надрыв и штампы. Если мне на моем веку удастся положить первый камень, солидный и устойчивый, я сочту себя счастливым и поверю, что наши внуки увидят того актера, о котором я мечтаю. Но как из мухи не сделать слона, так и из нас, восьмидесятников-буржуев, не сделать героев. Техники же для подделки нет. Убежден, что мой путь единственный, но именно поэтому-то, что он настоящий, он очень долог».

Замечательна последовательность, с которой Станиславский утверждает в годы предреволюционного кризиса театра близкий демократическому зрителю репертуар. Он убежден, что лучше совсем отказаться от современного репертуара, чем ставить пьесы Леонида Андреева и Мережковского. Уже в одном из писем 1912 года он называл пьесу Андреева «Екатерина Ивановна» «ужасной» и характеризовал ее как «гнойный нарыв нашего репертуара». Теперь ему становится еще противнее вся декадентская драматургия. Вместе с Немировичем-Данченко он противопоставляет ожиданиям и запросам буржуазного зрителя, несмотря на очевидный материальный риск, абсолютно бескомпромиссный репертуар сезона 1914/15 года. «Открываем возобновлением „Горя от ума“, — сообщает он Л. Я. Гуревич. — Потом идет Щедрин….[2] И право, против Щедрина ничего нельзя сказать. Это сатира, но и в ней сказывается русская мощь. Третья постановка — Пушкин: „Каменный гость“, „Пир во время чумы“, „Моцарт и Сальери“».

После такого репертуара даже появление на афише «Осенних скрипок» Сургучева или пьесы Мережковского «Будет радость» не могло существенно изменить «лицо» Художественного театра, хотя постановка этих пьес и была, несомненно, одним из свидетельств его идейной растерянности накануне революции.

Из спектаклей, поставленных Художественным театром в годы войны, ярче всего освещен в письмах Станиславского Пушкинский спектакль 1915 года. Этот цикл писем — к М. Г. Савиной, В. А. Теляковскому, А. Н. Бенуа, Н. В. Делен-Волконской и другим — является ценным дополнением к одной из лучших глав книги «Моя жизнь в искусстве». В письме к В. А. Теляковскому Станиславский подчеркивает принципиально-общественное значение этой работы театра, плодотворность которой почти единодушно отрицала вся буржуазная пресса: «Конечно, в спектакле много недостатков и до многого мы не доросли. Но в годы войны хотелось оправдать себя большой и важной работой». Станиславский в это время мучительно переживал свою «гражданскую бездеятельность». Ему было бесконечно важно, что в годы великих народных бедствий и испытаний, наперекор мутной волне шовинистических пьес, заполнивших тогда многие театры, в противовес бесчисленным кабаре и фарсам, к которым жадно устремлялись «нувориши» и спекулянты, на сцене его театра сверкал, пусть и в несовершенной оправе, гений Пушкина, как символ духовной мощи русского народа.

Но тем не менее в недостатках Пушкинского спектакля он отдавал себе трезвый самокритический отчет. «Вероятно, виноваты мы, и нашим скромным талантам Пушкин не по плечу, — писал он Савиной через день после премьеры, — но мы работали как умели и считаем, что только теперь мы начинаем настоящую работу на публике. Думаю, что невозможно сразу пережить глубоко Пушкина и в этом глубоком переживании дойти до той легкости, которой требует воздушность стиха. То тяжелится стих — от углубления, то, наоборот, стих начинает парить, но зато и чувство лишь слегка скользит по сути. Мы, по-московски, не торопимся и не теряем надежды».

Роль Сальери — последняя новая роль Станиславского, работа над которой отражена в его письмах. В том, как он пишет о ней художнику и режиссеру спектакля А. Н. Бенуа, выразилось все существо Станиславского, вся беспредельная честность его самокритики, вся неподкупность его требований к себе. Нельзя без волнения читать описание этих мук актера-творца, не умеющего лгать в искусстве и отвергающего все легкие пути к успеху. Любимая и внутренне близкая роль, духовная сущность которой им уже нащупана и найдена, но фатально не поддается воплощению, роль, не принятая никем, ни в театре, ни в прессе, вдруг на одном из спектаклей слушается так, «как ничего и никогда не слушали». К ужасу Станиславского, это был успех самых ненавистных ему ремесленных актерских приемов, которые он от отчаяния пустил в ход: «Совершенно спутавшись во внутреннем рисунке, я с отчаяния решил пустить, что называется, по-актерски — в полный тон, благо развязались и голос и жесты. И пустил!!! Было очень легко, но я чувствовал, что только с отчаяния можно дойти до такого срама… Так можно играть раз десять на дню. Москвин и другие одобряют. (Ради ободрения?!!!) Теперь мне остается одно: это самое оправдывать настоящим жизненным чувством».

Неуспех Пушкинского спектакля был показателен для общего состояния Художественного театра накануне революции. Воплощению пушкинских трагедий мешали, очевидно, не только недостатки внутренней и внешней актерской техники, но больше всего — отсутствие ясного и цельного мировоззрения, свободы и смелости, необходимых для создания больших социальных и философских образов, «для выявления больших и мужественных идей классических драматургов», как говорил об этом позднее Вл. И. Немирович-Данченко.

Накануне великого революционного перелома Станиславский пишет о своей мечте поставить в Художественном театре Эсхила, Байрона, Тагора и Блока, он хочет вновь вернуться к «Ревизору», он думает о «Грозе» и «Преступлении и наказании». Но знакомясь с этими большими замыслами и планами, вновь и вновь убеждаясь в непоколебимости эстетических убеждений Станиславского в области актерского творчества, видя новые взлеты его режиссерской мысли, нельзя не ощутить в его письмах последних предреволюционных лет какого-то глубокого разочарования в театре и большой затаенной тоски. Это письма человека на распутье, письма художника, который обладает огромным творческим богатством, но которому тесно и душно в современном искусстве, и не только в искусстве, а и во всем окружающем его буржуазном мире, неизбежно отвергающем или разрушающем все высшие ценности близкой ему духовной культуры.

* * *

Письма Станиславского, написанные в первые годы после Великой Октябрьской революции, не дают достаточного материала, чтобы судить по ним непосредственно и в полной мере о его отношении к величайшим историческим событиям, в которых рождалась новая жизнь нашей Родины. Ясность и глубина понимания социально-политического смысла революции и ее исторических перспектив, внутренняя идейная перестройка, пересмотр накопленных ранее духовных ценностей в свете социалистического мировоззрения — ко всему этому Станиславский пришел значительно позднее, в результате постепенно складывавшегося нового жизненного и творческого опыта. Его письма так же далеки от скороспелых и громких «революционных» деклараций, как далеко все его творчество от какого бы то ни было приспособленчества.

Но нельзя не заметить, как резко меняются общий тон и самый дух его писем уже в первые революционные годы по сравнению с предшествующим периодом. В этих письмах уже нет ни горечи разочарования и одиночества, ни мучительных сомнений в будущем, ни тягостного ощущения бесперспективности дальнейшей борьбы за подлинное искусство. В них меньше всего говорится о материальных и бытовых лишениях и тяготах суровой эпохи, которых не мог не испытывать даже и окруженный особой заботой правительства Художественный театр. В театр пришел новый зритель, театр впервые обрел ту общедоступность, о которой он мечтал с самого начала своей деятельности. И Станиславский больше всего озабочен тем, чтобы хлынувший в Художественный театр народный зритель получил при своем первом соприкосновении с его искусством захватывающее и цельное впечатление.

Для него не существует в это время рядовых, будничных спектаклей, даже в старом, привычном репертуаре Художественного театра. Каждый спектакль, каждый ввод нового исполнителя на любую роль превращается для него в ответственнейший волнующий экзамен перед новым зрителем. «Вы знаете, что в спектакле халтурного характера я ни в коем случае принимать участия не буду, — пишет он В. В. Лужскому в декабре 1918 года в связи с возобновлением „Дяди Вани“. — Важно для всех нас, чтобы спектакль 21-го был не только хорош, а потрясающий».

Повышенное чувство ответственности за театр перед новой, народной аудиторией вновь возвращает Станиславскому творческую целеустремленность. Его письма 1918–1922 годов свидетельствуют о напряженной, кипучей работе, которая все возрастает в своей интенсивности и в то же время расширяется в своем диапазоне. Станиславский сообщает своим корреспондентам об осуществленных им в МХАТ новых постановках — «Каин» и «Ревизор» — и о целом ряде возобновлений старых пьес; он пишет о своих новых репертуарных замыслах и требует от ближайших помощников точного плана работ. В Оперной студии в течение одного только сезона им подготовлены два «спектакля-концерта» из произведений Римского-Корсакова и Чайковского и поставлена опера Масснэ «Вертер». Во Второй студии МХАТ под его руководством выпускается «Сказка об Иване-дураке» Л. Н. Толстого в инсценировке М. А. Чехова. Станиславский по болезни не может присутствовать на премьере, но короткая записка в студию красноречиво говорит о том, с каким волнением и жадным интересом ждет он сообщений о ходе спектакля: «Милые друзья! Телефон не звонит. Волнуюсь. Как спектакль? Как играют? Как принимают? Что говорят начальство? ординарная публика? Какое настроение у студийцев?»

Но даже самая реальная, непосредственная режиссерская и педагогическая помощь, которую оказывает в эти годы Станиславский студиям МХАТ, еще не исчерпывает его заботы о будущем Художественного театра. Перед отъездом МХАТ на гастроли за границу в 1922 году он закладывает основу школы при театре и в ряде писем разрабатывает ее конкретную программу. Обеспечить возможность притока новых свежих кадров актерской молодежи и одновременно вновь этически и творчески сплотить воедино старую гвардию МХАТ, приготовив ее к слиянию с молодежью, — вот двойная задача, в успешном выполнении которой он видит залог дальнейшего развития театра.

Письма Станиславского 1922–1924 годов связаны с гастрольной поездкой МХАТ в Западную Европу и Америку. В подробных и ярких описаниях Станиславского перед нами проходит вся жизнь театра, который своими спектаклями на деле опровергал лживую реакционную легенду о гибели культуры в молодой Республике Советов и своим триумфальным успехом утверждал мировое значение современного русского театрального искусства. Письма этого периода, иногда занимающие по пятнадцать-шестнадцать страниц, по своему характеру приближаются к дневнику, куда Станиславский заносит без особого отбора и не заботясь о стройности изложения все касающееся театра, все его радости и невзгоды, все характерное для его нового, необычного окружения. В калейдоскопической пестроте впечатлений дня мелькают бесчисленные встречи, примечательные черты американского театрального быта, спешные переезды из города в город, лихорадочные репетиции перед каждой очередной премьерой. Но ни разнообразие впечатлений, ни изнурительные материальные и организационные заботы, ни бурно возрастающая слава театра не заслоняют в письмах Станиславского того, что составляет главное содержание его стремительной внутренней жизни. Он пишет в это время мемуарную книгу «Моя жизнь в искусстве», посвященную в основном прошлому Художественного театра, но одновременно возвращается к уже давно накопленному материалу для следующих книг, в которых он хочет изложить «систему» работы актера над собой и над ролью и в которых мечтает заложить основы воспитания будущих актерских поколений. Он стремится сохранить нетленные духовные ценности, созданные Художественным театром в его старом репертуаре Чехова и Горького, А. К. Толстого и Островского, Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Он пишет друзьям и близким в Москву, что и с этим старым своим репертуаром МХАТ одерживает в Европе и Америке победы, привлекая все новых сторонников среди театральных деятелей Запада и завоевывая новые массы почитателей в переполненных зрительных залах каждой посещаемой им страны.

Откуда же неудовлетворенность и тревога, проникающие в целый ряд его писем, написанных в самый разгар заграничных триумфов?

Станиславский не хочет, не может жить прошлым, даже самым прекрасным и дорогим. Он не может не думать о дальнейших задачах театра, которые встанут перед ним сейчас же по возвращении на Родину и заставят искать иной правды жизни, не похожей на ту, которую когда-то открыл театру Чехов. Это, кажется, был единственный «краткий миг» в жизни Станиславского, когда даже Чехов вдруг показался ему ненужным для будущего, несовместимым с современностью. «Смешно радоваться и гордиться успехом „Федора“ и Чехова, — читаем в одном из его писем 1922 года. — Когда играем прощание с Машей в „Трех сестрах“, мне становится конфузно. После всего пережитого невозможно плакать над тем, что офицер уезжает, а его дама остается. Чехов не радует. Напротив. Не хочется его играть… Продолжать старое — невозможно, а для нового — нет людей». Почти не верится, что это написано Станиславским, что это жесткое, подчеркнутое принижение чеховской поэзии возникло под его пером. Но в этом-то и сказывается стремительная, страстная, неудержимая натура Станиславского. Пройдет совсем немного времени, и Чехов вновь станет для него бесконечно родным и близким, чеховская драматургия вновь обретет для него свой покоряющий общечеловеческий смысл. Но сейчас и Чехов не радует, не нужен — потому что все заслонила мечта о новом содержании искусства, о театре новой социальной идеи и могучих страстей, которым тесно в поэтике Чехова, которые требуют дальнейшего смелого движения вперед, иной темы, иных ритмов, иной музыкальности, иного «графического рисунка речи», иного актера.

В письме к Немировичу-Данченко в феврале 1923 года Станиславский сетует на холодность большинства труппы к этим новым его мечтам и исканиям: «Ни у кого и никакой мысли, идеи, большой цели — нет. А без этого не может существовать идейное дело… Мы и только мы одни можем научиться играть большие, так называемые романтические пьесы. Всем другим театрам, которые стремятся к этому, придется неизбежно пройти тот путь, который сделали мы. Без этого они не достигнут того, что так торопливо и поверхностно ищут новоиспеченные новаторы».

Часто в письмах Станиславского из-за границы явственно звучит тоска по Родине. Ни на какое заграничное «благополучие», ни на какие самые заманчивые предложения театральных антрепренеров и меценатов он не согласен променять свою родную Москву. Но о том, что ожидает там его и Художественный театр, он думает с тревогой, и будущее представляется ему туманным. Не покажется ли зрителям, увлекающимся режиссерским новаторством Мейерхольда и изощренным мастерством Таирова, безнадежно устаревшим психологический реализм Художественного театра? Как примет советская театральная молодежь его понимание героического на сцене и новый этап в развитии его «системы»? Не ждет ли его почетное, но и самое для него страшное положение «маститого ветерана» русского театра? «Быть приживалом в искусстве я не смогу, — пишет он незадолго до отъезда из Америки Немировичу-Данченко. — Сорок пять лет проработал, приобрел какую-то инерцию, которая меня несет вперед, остановиться в ней я не смогу. Буду учить, проповедовать, писать, пока не добьюсь своего, так как я наверно знаю, что оно нужно, что его ждут, что без меня его не узнают».

Из дальнейших писем Станиславского ясно видно, что он действительно вернулся на Родину отнюдь не «ветераном сцены» и не ревностным охранителем исторических ценностей прошлого. С середины двадцатых годов его письма приобретают все более отчетливый программный характер. В сложной обстановке тогдашней идеологической борьбы, захватившей и театры, он сразу занял активную, до конца последовательную и непримиримую позицию. Он только что видел воочию, на примере заграничных гастролей МХАТ, какую огромную силу воздействия имеет искусство актера, говорящего на всем и везде понятном языке искреннего, захватывающего переживания. В письмах к Эберто, Жемье, Рейнгардту, Барбюсу, Хмелеву он постоянно возвращался потом к этим мыслям, говоря о великой гуманистической миссии театра в сближении народов ради всеобщего мира. Он был непоколебимо убежден в том, что русский театр, с его вековыми гуманистическими традициями, отныне навсегда раскрепощенный новым социальным строем и свободно воплощающий идеалы своего народа, может и должен оплодотворить всю мировую театральную культуру.

Эти мысли и побуждают Станиславского бороться за будущее советского театра, от них исходит его страстная защита русской реалистической актерской школы. Его не ослепило мастерство новой внешней формы спектаклей, которое он увидел по приезде в театрах Мейерхольда и Таирова. Даже самое смелое и изобретательное режиссерское новаторство не могло вызвать у него сочувствия, если оно было оторвано от глубочайших тайников «жизни человеческого духа» и игнорировало внутреннюю, психофизическую природу актера. Конструктивизм в оформлении спектаклей, внешне подчеркнутый ритм действия, эксцентрическая или символическая острая мизансцена — все это даже в талантливых постановках оставалось для него проявлением самодовлеющего режиссерского мастерства. Он отвергал его, потому что представлял себе рождение новых сценических форм только как внутреннюю закономерность, продиктованную слиянием актера и драматурга и вырастающую из задач актера — центральной фигуры театра. Не внешним путем — от приема к содержанию, — а путем глубокого внутреннего раскрытия темы, которое осуществляет прежде всего актер — создатель образа живого человека на сцене, хотел он прийти к новым и неожиданным формам спектакля.

В обращении к Наркомпросу от 3 сентября 1924 года Станиславский горячо протестует против неправомерного выпячивания самодовлеющего искусства режиссера и художника во многих современных драматических и оперных спектаклях, в то время как «актер низведен до второстепенной роли орудия в руках режиссера». «Актер, как таковой, не вырабатывается, — пишет он далее, — и искусство его не только остановилось, но быстрыми шагами идет назад, так что русскому театру угрожает потеря его вековых традиций. Между тем актер — главное лицо в театре, и для поднятия сценического искусства следует прежде всего позаботиться о создании актера».

Режиссерская педагогика Станиславского, отчасти отраженная в его письмах двадцатых годов, раскрывает этот программный тезис в действии. Его борьба с дилетантизмом в искусстве актера, чем бы и как бы он ни прикрывался, становится все более последовательной и неуклонной. Станиславский ведет ее на основе уже давно испытанных и проверенных им принципов своей «системы» и в то же время неустанно углубляет, развивает и обогащает новым опытом самую «систему».

Его художественное учение приобретает в этот период идеологическую цельность и стройность, по которым он тосковал и которых не мог найти в прошлом. Пользуясь чеховским выражением, можно сказать, что «система» Станиславского обретает теперь «общую идею», преодолев былой эмпиризм. Такие понятия, как «сквозное действие» и «сверхзадача» сценического творчества, становятся основным стержнем, объединяющим вокруг себя все многообразные элементы и линии «системы». Как никогда прежде, становится ясен теперь социальный смысл этих основополагающих понятий. Отныне они всегда будут связаны для Станиславского с революцией, с борьбой нового и старого мира, с постоянным его стремлением «вглядеться в революционную Душу народа».

Станиславский берет на себя руководство школой при театре, «школой на ходу», в которой классы и уроки неотделимы от спектаклей МХАТ и его насущных творческих задач. С другой стороны, возобновляя старые спектакли Художественного театра и работая над новыми постановками, Станиславский часто превращает в своеобразный класс то репетицию с участниками «народной сцены», то свои встречи с исполнителями центральных ролей.

Забота о «создании актера», то есть о воспитании актерской молодежи, а в иных случаях — о перевоспитании уже сложившихся, зрелых художников, составляет, в сущности, основное содержание писем Станиславского советской эпохи. И тема эта в его письмах явно перерастает границы театральной педагогики. Характерно, что преимущественно именно в этом плане он ведет свой режиссерский разговор с участниками новых осуществляемых им спектаклей. Переписываясь с Л. М. Леонидовым в связи с его работой над ролью Отелло, он прежде всего стремится увлечь его возможностью на этой работе воспитать в себе новые качества внутренней артистической техники. Зная стихийную силу его трагедийного темперамента и вместе с тем болезненную неровность его игры, Станиславский хочет научить его сознательным путем подходить к моментам высшего артистического подъема. В дополнение к режиссерской партитуре спектакля, посылаемой Леонидову по частям, он спешит в письмах закрепить ту глубокую внутреннюю последовательность психофизической жизни Отелло, которая должна вырасти из непрерывного ряда точных и близких актеру задач.

По поводу постановки «Талантов и поклонников» он пишет в одном из писем 1933 года так: «То, что мы делаем с этой пьесой, нельзя назвать просто репетицией. Это скорее учеба, школа, проверка, выправление техники и творческой линии актеров… Репетиции, превращенные в уроки, берут много сил и времени». Задача, которую ставит перед собой Станиславский, состоит в том, чтобы в процессе этой «генеральной проверки» обновить основы искусства актеров Художественного театра и повысить их мастерство. Спектакль «Таланты и поклонники» был выпущен в то время, когда Станиславский находился на лечении за границей. Он не смог довести до конца те «лабораторные эксперименты» и реализовать те «очень важные задатки», которые обещали столь многое на репетициях-уроках, происходивших у него на квартире в Леонтьевском переулке. До него дошли критические отзывы прессы, резко подчеркивавшие недостатки результата работы (причем нередко с вульгарно-социологических позиций) и совершенно игнорировавшие положенные в ее основу замыслы. Но Станиславский в своих письмах, преодолевая горечь неуспеха, упорно и неуклонно продолжает все на том же материале «Талантов и поклонников» свою линию воспитания молодых актеров. Он вновь и вновь напоминает им, «чтобы они не выходили на сцену без предварительных упражнений по вхождению в творческое самочувствие, без проверки и упражнения схемы линии „жизни человеческого тела роли“». Он напоминает каждому актеру о свойственных именно ему штампах и привычных приемах игры и каждому указывает особый, индивидуальный путь, уводящий от «играния образа» к «действию в образе». Он стремится сызнова напитать всех исполнителей животворным трепетным ощущением «сверхзадачи» спектакля.

Постановки Станиславского в Художественном театре двадцатых и тридцатых годов редко приобретают в его переписке самостоятельное значение, редко описываются или комментируются им подробно. Из всех его новых работ только постановка «Женитьбы Фигаро» отражена в краткой, но полной глубокого социального смысла и художественного своеобразия режиссерской экспликации в письмах к А. Я. Головину. Основная масса писем этих лет посвящена более широким проблемам искусства МХАТ, и прежде всего — проблемам его будущего. В эти годы каждый новый спектакль, который он ставил, был важен и дорог Станиславскому не сам по себе, не как новое проявление его режиссерских возможностей, но прежде всего как плацдарм в борьбе за углубление идейно-творческих основ искусства Художественного театра. И это отразилось во многих его письмах, придав им масштаб и пафос творческого завещания.

Думая о будущем Художественного театра, Станиславский прежде всего обращается в своих письмах к молодежи МХАТ, к актерам нового поколения, пришедшим из его студий и постепенно занимающим ведущее положение в его репертуаре. Его больше всего волнует передача творческой эстафеты из рук «стариков» театра в руки молодежи в обстановке небывалой ответственности театра и актера перед народом, в эпоху, когда, по его излюбленному выражению, «имеет право жить в искусстве только герой». Радуясь первым успехам театра, обновленного слиянием с молодыми артистическими силами студий, он пишет в 1926 году: «Благодаря большой общей работе отцы ближе узнали детей, а дети — отцов, и вновь создалась дружная семья МХТ. Молодежь поняла, что для настоящего артиста мало одной интуиции и нутра, что нет искусства без виртуозной техники, без традиций, создаваемых веками, и что это они могли получить только от „стариков“. Мы же, „старики“, поняли энтузиазм молодежи, оценили ее талантливость и трудоспособность, и это вызвало в нас желание поделиться с нею тем, что мы знаем».

Но даже в период бурного нового расцвета искусства МХАТ, в тот период, когда благодаря слиянию молодых и старых сил театра рождались такие спектакли, как «Дни Турбиных» и «Бронепоезд 14–69», «Горячее сердце» и «Женитьба Фигаро», Станиславский неустанно предупреждал своих учеников об опасности застоя, об угрозе самодовольной удовлетворенности однажды достигнутым результатом. Он постоянно подчеркивал в своих обращениях к труппе, что эстафета подлинной традиции может быть передана не добросовестному ремесленнику, убежденному в непогрешимости своих приемов и уверенно идущему по проторенным дорогам, а только таланту, способному дерзать и искать в искусстве нового. В представлении Станиславского даже самая большая творческая победа исключает возможность остановки или повторения. «Не только побеждать, но и идти быстро вперед в своем искусстве» призывает он актеров и режиссеров Художественного театра.

«Придет время, и очень скоро, когда будет написана большая, гениальная пьеса, — пишет он коллективу МХАТ 31 декабря 1929 года. — Она будет, конечно, революционная. Большое произведение не может быть иным. Но в этой революционной пьесе не будут ходить с красными флагами. Революция будет происходить внутри. Мы увидим на сцене перерождение мировой души, внутреннюю борьбу с прошлым устарелым, с новым — еще непонятным и не осознанным всеми. Это борьба ради равенства, свободы, новой жизни и духовной культуры, уничтожения войны… Вот когда потребуются подлинные актеры, которые умеют говорить не только словами, голосом, а глазами, порывами души, лучами чувства, волевыми приказами. Новая пьеса потребует совсем новых декораций, обстановки. Не той, конечно, которую я до сих пор культивировал, которую привыкли по шаблону называть натурализмом Станиславского. Не той, которая теперь считается новой и модной, а совсем другой, которая помогает, а не мешает Актеру (с большой буквы)».

Станиславский в своих письмах не только мечтает о будущем Художественного театра. Он строит его, борется за него, защищает его со всей страстностью незнакомого с компромиссом идейного бойца. На протяжении всего последнего десятилетия своей жизни, продолжая, несмотря на болезнь, руководить Художественным театром совместно с Вл. И. Немировичем-Данченко, он выдвигает на первый план основной вопрос, решающий всю дальнейшую судьбу театра: будет ли театр развиваться дальше вширь или вглубь?

Лозунг «Театр — вширь» означает для него быстрый выпуск многочисленных недозрелых спектаклей, не имеющих права на длительную сценическую жизнь; цепь компромиссов в организации и распределении параллельных работ; трусливое и близорукое стремление удовлетворить «творческий голод» актеров разросшейся труппы театра без учета реальных возможностей каждого члена коллектива. Это путь, исключающий дальнейшее совершенствование и обновление искусства театра, путь, угрожающий творческим тупиком даже самым талантливым его деятелям. Это поверхностное понимание социально-политической роли театра, его гражданских задач и его связи с современностью. Лозунг «Театр — вглубь» означает для Станиславского мобилизацию всех сил театра на повышение идейно-художественного уровня каждого нового спектакля, курс «на понимание, углубление и развитие нашего искусства», — как он говорит в письме к А. М. Горькому 1933 года. Это количественное ограничение репертуара, дающее театру возможность «глубоко, а не поверхностно отвечать современности, смотреть в существо вещей, а не на их поверхностную оболочку». Это «театр мысли, а не театр протокольных фактов», театр, воспитывающий актера, «способного передать самые глубокие и сильные чувства и мысли человека наших дней». Это театр единой — в понимании своих творческих задач — труппы, в которой не должно быть места тем, кто заражен гастролерским эгоизмом и каботинством, кто ставит свои личные интересы выше интересов дела.

Стремление развиваться «вширь», существующее внутри самого театра, по убеждению Станиславского, так явно грозит «гибелью МХАТ», что даже рождает у него мысль о разделении театра, «чтобы основной МХАТ мог со всей последовательностью проводить принятую линию».

Но утверждая путь театра «вглубь», Станиславский был совершенно чужд какого бы то ни было консерватизма, в котором его в то время нередко упрекали в театре сторонники противоположной тенденции. Письма тридцатых годов свидетельствуют о том, как горячо, доверчиво и убежденно он поддерживал любую, подлинно творческую инициативу актерской молодежи, какое значение он придавал правильному распределению сил и органическому художественному росту молодой режиссуры, с каким интересом относился к новым произведениям советской драматургии, требуя от театра активного сближения с современной литературой. Однако, как только он видел, что театр становится на путь творческих компромиссов и что широта торопливо намечаемых планов, как будто обеспечивающая всех членов труппы работой, в то же время грозит превратить театр в ремесленное, бездушное производство, он, так же как и Немирович-Данченко, занимал непримиримую позицию, не боясь никаких упреков. Замечательно в этом смысле его письмо 1932 года в Правительственную комиссию по руководству ГАБТ и МХАТ. Поводом для этого письма был вопрос о выпуске спектакля «Слуга двух господ», который был в короткий срок подготовлен группой молодых актеров МХАТ и который Станиславский не считал возможным включить в репертуар театра. Пользуясь этим конкретным примером, Станиславский высказывается в своем письме по кардинальному вопросу, который имеет для него решающее значение в дальнейшей жизни театра:

«Я считаю, что этот спектакль опасен для искусства МХАТ, так как актеры театра наживают в нем профессиональные штампы, которые они затем, неминуемо, перенесут в другие пьесы… Я имею от Вас указания о необходимости образования Театра-Академии, о ненужности спешки в выпуске пьес за счет их качества, об углубленном содержании спектаклей, о воспитании больших, внутренне богатых актеров-мастеров… Только таким путем и может создаться театр, нужный нашей стране в наше время… Я не могу рассматривать спектакль „Слуги“ вне общего вопроса о Театре… Принятый в мое отсутствие производственный план, по существу, несбыточен. Он выдвигает мнимое накопление продукции вместо действительного художественного роста театра. Пьесы,[3] создающиеся в течение 2–4 месяцев, не могут жить как произведения искусства, так как они скользят по поверхности и наносят актеру непоправимый вред, приучая его к легкомысленному отношению к творчеству и навязывая ему ремесленный, штампованный подход к роли. Актер, одновременно работая 2–3 роли, разбрасывается и, без творческой сосредоточенности, дает набор штампованных приемов, уводящих его от жизни к самой дурной бутафории, и чем дальше, тем больше актер будет неспособен к передаче больших тем. Поэтому предложенный план неминуемо снижает актерское искусство и чужд идее Художественного театра».

В целом ряде писем последних лет Станиславский расшифровывает эту «идею Художественного театра», которую он защищает и утверждает во имя будущего. Это прежде всего нерасторжимая связь театра с жизнью народа, его гражданская совесть, гражданская воля и гражданская чуткость в выполнении своего общественного долга. Это непрерывное движение театра, движение его мастерства, определяемое самой окружающей жизнью, а не замкнутым искусственным кругом самодовлеющего сценического новаторства. Это театр-школа, в котором процесс воспитания актера-художника не прекращается ни с определенным возрастом, ни с завоеванием высокого общественного положения и где каждый новый спектакль для каждого его участника является экзаменом на дальнейшее право называться артистом. Это творческая этика театра, основанная не на правилах внутреннего распорядка, а на «взаимной художественной и товарищеской связи» единомышленников в искусстве, составляющих крепко сплоченный коллектив.

О театре как коллективе и об ответственности воспитанных им коллективов перед народом он писал в последние годы с особенным волнением, пожалуй, больше и чаще всего. Вновь и вновь он возвращался к этим мыслям и в обращениях к труппе МХАТ, и в письмах к Оперному театру, и в напутствии своему последнему детищу — Оперно-драматической студии имени Станиславского.

Воспитанию творческого коллектива посвящены самые разнообразные письма Станиславского, написанные по самым различным поводам, будничным или праздничным, значительным или случайным. Как величайшие образцы и примеры он прославляет подвиги, совершенные в искусстве Москвиным, Качаловым, Книппер-Чеховой, Леонидовым, и рядом с ними высоко возносит незаметное для зрителя, но драгоценное для театра, самозабвенно преданное, жертвенное служение искусству старейшего рабочего сцены, гримера, портного-одевальщика, концертмейстера, помощника режиссера. В своей оценке спектаклей он всегда придает исключительное значение внутренней слитности ансамбля, общности художественного языка всех его участников, единству всех составляющих его элементов. От актерской молодежи он ждет прежде всего энергичного и мужественного внедрения в театр идей и опыта советского коллективизма.

Знаменательно, что борьба за «идею Художественного театра», проявляющаяся в письмах Станиславского в самом широком социальном, творческом и этическом аспекте, полностью совпадает с программными высказываниями другого основоположника искусства МХАТ — Вл. И. Немировича-Данченко. В его статьях, беседах с актерами и письмах последних лет мы находим те же мысли об опасности отрыва театра от новой правды, подсказываемой самой жизнью, о том, что «люди театра стареют и уходят, но искусство стареть не смеет». Так же как Станиславский, Немирович-Данченко в последние годы своей жизни постоянно говорит и пишет о необходимости «повышать потолок своего искусства» путем бесстрашной самокритики и смелых поисков нового. Как и Станиславский, он требует, чтобы эти новые искания были направлены «вглубь», а не «вширь», исключая легкомысленную торопливость незрелой творческой мысли.

В этом единстве взглядов на будущее театра особенно явственно проявилась та неразрывная внутренняя связь, которая существовала между Станиславским и Немировичем-Данченко на протяжении сорока лет их совместной творческой деятельности и которая составляла основу всей жизни Художественного театра. Письма Станиславского к Немировичу-Данченко представляют в этом смысле большой интерес. Они занимают особое место в его эпистолярном наследии не только потому, что их так много и что они охватывают такой длительный период его жизни; они замечательны прежде всего по своему содержанию.

В переписке Станиславского с Немировичем-Данченко перед нами проходят все главнейшие этапы творческого пути МХАТ, начиная с организации и открытия театра и кончая его сорокалетним юбилеем. Все кардинальные вопросы жизни театра затронуты и освещены в этой переписке, каждый раз приобретая новый смысл в новой исторической обстановке. Так, на протяжении сорока лет в письмах Станиславского к его ближайшему соратнику в искусстве отражаются его воззрения на общественное предназначение театра и его гражданскую миссию, отношение к современному и классическому репертуару, формулируются принципы художественного и этического воспитания актеров, задачи коллективного творчества, наконец, выдвигаются проблемы творческого метода театра.

В письмах Станиславского разных лет мы находим глубокую характеристику Немировича-Данченко как мыслителя и художника, как режиссера и как идеолога театрального искусства. Они дают богатый материал для понимания путей и методов основателей театра в совместном руководстве всей его деятельностью. В них освещен ряд общих режиссерских работ в репертуаре Чехова и Горького, совместные постановки «Ревизора» и «Живого трупа». В них дана высокая оценка спектаклям, поставленным Немировичем-Данченко самостоятельно: «Братья Карамазовы», постановки пьес Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» и «Росмерсхольм» (которые Станиславский ценил выше, чем сам Немирович-Данченко), «У царских врат» Гамсуна.

Эти непосредственные отклики и конкретные оценки режиссерского творчества Немировича-Данченко, дополняя общеизвестную характеристику, данную ему Станиславским в книге «Моя жизнь в искусстве», позволяют нам яснее представить себе характер их творческих отношений. Но так же как в письмах Немировича-Данченко, мы не найдем и здесь, у Станиславского, идиллической картины постоянного и полного взаимопонимания, нерушимого согласия и единства взглядов по любому вопросу. Именно потому, что в их переписке не завуалированы противоречия, то и дело вспыхивают споры, звучит непримиримая требовательность друг к другу и сказывается разность их творческих натур, — становится особенно ясно видно то главное, во имя чего эти противоречия и споры преодолевались.

«Вам и мне трудно, — писал Немирович-Данченко Станиславскому в 1925 году, — потому что мы не можем ни на один шаг оставаться равнодушными к достоинствам наших работ. Но пока в нас это есть, — живо все то, что мы вкладывали в наше общее дело».

Эти разногласия порой возникали отнюдь не по частным или малозначительным поводам; они могли касаться в иные периоды и репертуара театра, и той или другой стороны его творческого метода, и его организационной структуры. Но они никогда не касались основ их единого мировоззрения и главных творческих устремлений. Их союз был основан на величайшей слитности идейных и эстетических целей, которым они беззаветно отдавали все силы своей души. Вот почему так много общего и в тех глубоких раздумьях о будущем созданного ими искусства, о «неиспользованной силе подлинного театра», которыми были наполнены последние годы их жизни.

* * *

Письма Станиславского двадцатых и тридцатых годов в основном посвящены насущным вопросам современного драматического театра и тематически преимущественно связаны с теорией и практикой искусства МХАТ. Но наряду с этим в его эпистолярном наследии значительное место занимают проблемы музыкального театра. С момента основания Оперной студии Большого театра, из которой выросла Оперная студия (впоследствии Оперный театр) имени Станиславского, и до последних дней своей жизни великий реформатор сцены вел непрерывную, упорную борьбу за реализм в опере, за художественную правду в искусстве оперного певца-артиста, за внутреннее единство в создании музыкально-драматического образа. «В опере надо не только петь, — говорил он в одном из писем 1923 года, — но и передавать произведение обоими соединенными для творчества искусствами: певца и артиста». В другом письме, написанном в 1930 году, он высказывал ту же мысль в еще более обобщенной и отточенной формуле: «Создание певца и актера на органических законах природы, правды, художественной красоты делает тот театр, который нужен народу и русскому искусству».

Начиная еще с 1915–1916 годов, когда Станиславский впервые стал заниматься с певцами Большого театра основами сценического искусства, и особенно после революции, когда он организовал и возглавил Оперную студию, он стремился создать из небольшого коллектива своих учеников и последователей передовой отряд смелых новаторов оперной сцены и в то же время обогатить оперу вечно живыми источниками реализма Щепкина и Шаляпина.

Он воспитывал в своих учениках ненависть к рутине и штампам, издавна и особенно крепко укоренившимся в опере и балете. Вместо ремесленных приемов наигранного пафоса и привычной имитации чувств он вооружал их внутренней, психофизической техникой и открывал перед ними путь органического целеустремленного творчества. От стертых и заезженных до пошлости трафаретов оперной игры и самодовлеющей заботы о «звучке» он уводил их к живым музыкально-драматическим образам, к логике их развития в спектакле. Он противопоставлял обособленному, внутренне бездейственному пребыванию на сцене поющих солистов и хора спектакль, построенный на ансамбле артистов-певцов, живущий единым сквозным действием и устремленный к идейной сверхзадаче. В его спектаклях драматическая сторона оперы существовала не в виде жалкого беспорядочно-случайного иллюстративного придатка к музыке; вырастая из музыки, драматическое действие сливалось с нею в неразрывное художественное целое и насыщало спектакль силой подлинного человеческого переживания. Последовательно внедряя свою «систему» в Оперную студию, Станиславский разрушал традиционную оперную условность, чтобы вывести своих учеников на простор поэтической одухотворенной жизненной правды, вне которой он не представлял себе никакого театра.

В то же время соприкосновение Станиславского с музыкой обогащало и самую «систему», открывая перед ним новые творческие возможности. Точность музыкальной фразы и интонации, законы музыкального ритма и темпа, виртуозно разработанная речь и постановка голоса актера — все это стало для него новым оружием в борьбе с натуралистическим житейским правдоподобием как в оперном, так и в драматическом искусстве. С новой и неожиданной стороны музыка вновь подводила его к монументальному реализму, основанному на ясном, четком и мощном сквозном действии, на строгой художественной экономии в отборе выразительных средств, на слиянии ритма слова и ритма движения, на графической точности и стройной гармонии мизансцен. Не случайно Станиславский писал в 1923 году Б. М. Сушкевичу: «Думаю, что соприкосновение с музыкой и пением откроет Вам большие горизонты в области драмы. Я через нее [музыку] понял чрезвычайно много, и планы мои расширились. Я знаю, как надо играть трагедию. Сам, может быть, не сыграю — стар и испорчен, но других научить могу. Ритм, фонетика и звуковая графика, так точно как и правильная постановка [голоса] и хорошая дикция, — одно из самых сильных и еще неизведанных средств в нашем искусстве».

Письма Станиславского к коллективу Оперной студии-театра и к его руководителям носят на себе отпечаток страстной увлеченности и горячей, но в то же время мудрой и требовательной любви. В длительные периоды болезни и вынужденной оторванности от театра он постоянно пишет студийцам, иной раз тайком от врачей, торопясь ободрить их перед ответственной премьерой, или восстановить своим авторитетом падающую дисциплину, или внушить мужество для дальнейшей борьбы, увлечь новыми смелыми и широкими планами. Станиславский издали руководит всей жизнью студии, следит за каждым ее шагом, за каждым спектаклем, за ростом каждого актера. Он учит студийцев умению справляться с ошеломляющей радостью первых успехов и с горечью непризнания и неудач. Он требует от коллектива студии в первую очередь «этических достоинств, большой работы, огромной любви, преданности делу, бесконечных жертв искусству». Если этого, самого главного, нет — лучше закрыть студию и начинать все дело заново.

Когда студия завоевывает общественное признание и становится театром, он больше всего заботится о том, чтобы в театре сохранить основные принципы «студийности», то есть коллектив равных, где сегодняшний Онегин завтра поет в хоре, где каждый талантливый и растущий артист хора может стать ведущим солистом и где все без исключения неустанно учатся своему искусству. Единство идейно-творческих целей, товарищеская сплоченность и непрерывное движение вперед — незыблемые основы, на которых он строит театр-студию.

Его стремление как можно скорее и полнее передать молодым актерам все богатство своего опыта и знаний порой опережает привычный ритм студийных работ, и тогда его охватывает беспокойство. В своих письмах он говорит с особой настойчивостью об опасности промедлений и остановок, снова и снова призывает к самостоятельности и инициативе, борется с душевной инертностью студийцев и с понижением критерия их суждений о результатах проделанной без него работы: «Для нас, мол, и это хорошо, а вот придет К. С. и все поправит. Правильно ли это теперь, когда, того гляди, старики все сойдут на покой и вам, более молодым, придется взваливать на свои плечи все дело и нести его с умением и достоинством», — пишет он Б. И. Вершилову из Ниццы в 1930 году. В целом ряде писем он развивает мысль о том, что в искусстве преемственность, умение принять, усвоить и развивать дальше однажды найденное и завоеванное — активный, а не пассивный процесс. «Я старею, моя болезнь — это первое предупреждение, — пишет он труппе Оперного театра в том же 1930 году, — и, пока мне еще возможно помогать вам, формируйтесь, вырабатывайте из самих себя руководителей, посылайте их ко мне для направления, потому что в вашей сплоченности и энергии все ваше будущее».

Этическая сторона театра-студии волнует Станиславского наравне с его творческой жизнью и всегда в неразрывной связи с ней. Он постоянно задает в своих письмах одни и те же неотступно преследующие его вопросы: не разваливается ли творческая дисциплина спектаклей и репетиций? Не распускаются ли артисты? Не заводится ли в студии деление на «белую и черную кость», то есть чванство, зазнайство, гастролерский эгоизм? Не проникает ли в труппу гниль беспочвенных сомнений, отступничества, пошлости и халтуры? «Без дисциплины нет искусства, артиста, театра! Искусство — дисциплина!» — гласит афоризм Станиславского, в котором старые, всем известные слова вдруг загораются пламенным пафосом его творческой души. Постоянное требование, которое он обращает к руководителям и режиссерам Оперного театра, охранять его от превращения в «обычное театральное предприятие» с узаконенным разделением на ранги, с кичливостью одних и пассивностью других членов коллектива, с центробежными эгоистическими устремлениями. Никакая слава не может заслонить от его всепроникающих глаз опасность перерождения артиста, остановившегося в своем развитии, но искренне считающего себя «носителем и хранителем» святых основ искусства. По отношению к таким людям Станиславский беспощаден; это о них в первую очередь гневно пишет он в одном из писем: надо «выметать тот сор, который загрязняет дело!»

Может быть, благодаря особенной любви и увлеченности, которыми насыщено все отношение Станиславского к Оперной студии, с такой удивительной легкостью возникают на страницах его писем и замечательные режиссерские эскизы новых оперных постановок. Он как будто торопится заразить, воспламенить студию своим бурным натиском на оперные постановочные шаблоны, своим новым видением давно знакомых образов и картин.

Вот он пишет, например, режиссерам «Царской невесты» о наиболее выгодных планировках будущего спектакля. Но планировки — только повод для развернутого интереснейшего постановочного замысла, в который выливается его письмо. Свободно фантазируя в предлагаемых обстоятельствах оперы, еще даже плохо помня музыку, Станиславский уже набрасывает целый поток неожиданных мизансцен для буйного пиршества опричников, контрастирующего с трагическим объяснением Любаши и Грязного, подсказывает нежные акварельные краски для образа Марфы, создает напряженную атмосферу надвигающейся катастрофы, рисуя грубое и властное вторжение Ивана Грозного в мир чистых девических грез.

В другом письме — первые наброски режиссерского плана к постановке «Золотого петушка». Станиславский хочет уйти как можно дальше от набившего оскомину оперного штампа «боярства и хором». Намечая общий художественный колорит первого акта, он словно дразнит фантазию режиссеров и актеров остротой своего замысла. Едва заговорив о декорациях, которые ему мерещатся, он незаметно тут же переходит к мизансценам и характеристике образов, одним-двумя намеками вводит в атмосферу действия: «Мне представляется первый акт не внутри дворца, а снаружи. Под какой-то клюквой. Жарища несусветная. А люди живут попросту, по-мужицки. И царь мужицкий, и бояре мужики, комичные своей необыкновенной наивностью. Так как в хоромах душно, вот и вытащили трон под клюкву, где и сами попросту расселись на траве вокруг этого трона… Царь в рубахе и короне. Трон громадный, вроде постели… Тут же вдали стоит бочка, к которой подходят бояре, пьют из ковша, утирают пот и опять ложатся на свои места. Все это заседание напоминает что-то вроде пикника. В царстве Додона царит благодушие. Он груб, строг, как всякий самодур. Недалеко от клюквы — башня. По ней сверху, с колосников, по наружной лестнице сходит Звездочет… Далее представляется мне, как приносят постель под клюкву и уносят трон, как царь раздевается и в рубашке ложится, сняв сапоги. Потом вижу, как его будят и как он в кровати спросонья облачается в военные доспехи. Как потом за забором проходит огромное количество пик и верхушек шлемов, которые по беспрерывной линии носят на палках статисты. На этих палках сделаны, конечно, чучела. Там же проезжают всадники. Человек живой, а лошадь — голова, спина и хвост — сделана. Их тоже носят люди. Видно, как за забором Додон и Полкан садятся на таких лошадей». И фантазия режиссера стремительно летит дальше, захватывая и второй и третий акты, рисуя феерические превращения, эффекты с помощью черного бархата и контржура, костюмы, краски, причудливую архитектуру, необычные планировки для шествия свиты шемаханской царицы, в котором «должно быть много сказочных чудищ и всякой персидской ерунды».

В театре идет работа над оперой «Кармен», и снова Станиславский вооружает своих учеников боевым девизом: «убить театральную романтику и дать подлинную». «Мне почувствовался только общий тон постановки, который отличит нашу „Кармен“ от сотни других, — пишет он Б. Ю. Чернявскому. — Она должна быть, так сказать, простонароднее. В первом акте нужны подлинные табачные работницы фабрики, подлинные солдаты, подлинные крестьяне, вроде Хозе и Микаэлы. Во втором и третьем актах — подлинные контрабандисты, с их трущобой, убийствами, постоянной авантюрой, романтикой и опасностью».

Немного позже, в письме к А. В. Богдановичу, Станиславский в предельно выразительном наброске дает режиссуре и актерам «ключ» к воплощению третьего акта в соответствии с намеченной ранее программой. «Ясно, что третий акт должен быть гораздо страшнее, опаснее. Мне чудятся какие-то остатки какого-то города, выдолбленного в скалах, вроде Чуфут-Кале. Там удобно скрывать контрабанду. Высоко в горах. Там — снег. Люди закутаны. Оборванные меховые испанские плащи. Одеты по-зимнему. Сурово — в противоположность яркому солнцу первых актов. Люди не маршируют с контрабандным товаром, как это делается обычно в постановках „Кармен“. Люди с огромной опасностью пробираются, крадутся. Вот этот тон большой опасности, и не театральной, а подлинной, мне представляется основным для акта. Все спрятаны. Никого не видно. Только торчит внизу из пола голова Кармен, освещенная снизу костром, да где-то в одной из дыр, заменяющих окна, веселые цыганочки. Да там и сям спрятаны сторожа. Но чуть что случится, сразу все оживет, как в разбуженном муравейнике. Тогда изо всех окон высовываются толпы народа, точно по щучьему велению. А потом опять все скрываются. Эскамильо приходит сюда не для прогулочки в блестящем костюме. Он знает, куда идет и к кому… Встреча двух соперников — страшная, фатальная, последняя… Когда я погружаюсь в эту атмосферу, тогда я начинаю как-то по-новому чувствовать оперу».

Постоянным предметом забот Станиславского было создание современного советского оперного спектакля. Эту задачу он считал настолько важной, что готов был отодвинуть на задний план даже самые заветные свои мечты в области оперной классики, как только его театру удалось бы получить талантливую современную оперу. «Я всей душой сочувствую и хочу новой, современной оперы, — писал он в 1929 году Ф. Д. Остроградскому. — Я очень ценю инициативу и труд, положенный на это дело. Я очень хотел бы сам принять в этом посильное участие». Письма свидетельствуют о том, как эти слова претворялись в реальные дела Станиславского: достаточно указать хотя бы на разработанный им с настоящим режиссерским увлечением планировочный замысел, посланный Б. И. Вершилову в связи с постановкой оперы В. Дешевова «Лед и сталь», или на горячую поддержку оперы Л. Степанова «Дарвазское ущелье», которую он мечтал поставить к двадцатилетию Октября.

В создании современного оперного репертуара Станиславский видел одну из основ творческой программы своего театра. Он хотел, чтобы этот репертуар вырастал из активнейшей взаимосвязи театра с советскими композиторами и либреттистами. В марте 1930 года он писал об этом Ф. Д. Остроградскому: «Думаю о новых операх и прихожу к такому заключению. Мы не получим хороших опер до тех пор, пока не приблизим к самой студии талантливых композиторов. Они не смогут написать для нас подходящую оперу до тех пор, пока не узнают наших принципов. Надо также помочь им и в составлении либретто на современную тему. Опера должна вырабатываться в самом же театре».

Подобные мысли можно найти в целом ряде других писем, и более раннего и более позднего периода. Они характерны для Станиславского. Участие в строительстве жизни, вырастающее в гражданский подвиг, всегда было для него главным смыслом искусства. И в оперном театре, как и в драматическом, оно требовало воспитания актера на больших темах и образах современности.

* * *

Письма Станиславского посвящены театру и адресованы главным образом людям театра. Но их значение в целом далеко выходит за пределы специальных интересов деятелей сцены. В них Станиславский являет пример такой нерушимой и неподкупной преданности своим идеалам, такой пламенной, сокрушающей все преграды целеустремленности, такого богатства духовной культуры, которые не могут не вызвать в наши дни широкого общественного отклика.

Для деятелей же современного театра ценность этих писем особая. Многие называют Станиславского учителем или чтут его как учителя своих учителей. Многие проверяют его заветами свою творческую совесть и видят в его облике свою путеводную звезду. Для многих актеров и режиссеров, независимо от их возраста и школы, от масштаба таланта и славы, облик Станиславского, его «жизнь в искусстве» олицетворяют высший смысл артистического призвания со всеми его радостями и муками. Им в первую очередь предназначены письма Станиславского, и не как исторические документы прошлого, а как призыв к непосредственному творческому действию, к движению вперед «сегодня, сейчас!» — призыв, который так часто и так волнующе звучал на его репетициях и уроках.

В. Виленкин

Письма 1886 — 1917

От редакции

В 7-м томе Собрания сочинений К. С. Станиславского печатаются его письма с 1886 по 1917 год, в 8-м томе — с 1918 по 1938 год. Порядковая нумерация писем в каждом томе особая.

Перед текстом каждого письма справа курсивом печатается редакторская дата и указывается место, откуда послано письмо (если это указание отсутствует в подлиннике). Дата, поставленная автором, воспроизводится обычно в том месте, где она находится в подлиннике; при наличии полной авторской даты перед текстом письма она помещается нами наверху слева. В датах писем дореволюционного периода сохранен старый стиль. В тех случаях, когда можно установить только год написания письма, оно помещается в конце данного года.

Большинство писем печатается по подлинникам, а при отсутствии подлинников — по копиям или по первым публикациям. Небольшая часть писем воспроизводится по черновым автографам, более значительная (в 8-м томе) — по продиктованному и обычно подписанному Станиславским тексту. Источник, по которому печатается текст, указан в комментариях. Письма № 231, 274, 275, 276, 277, 346 переведены с французского языка К. В. Хенкиным. Остальные переводы сделаны В. В. Левашовой. Письма, публикуемые впервые, отмечены звездочкой около порядкового номера; тот же знак повторяется и в соответствующих комментариях. Сведения о первой публикации ранее напечатанных писем в комментариях не даются. Сведения об адресате и о месте хранения всех направленных ему писем даны в комментариях к первому письму к данному лицу.

Письма печатаются по новой орфографии. Сохраняются некоторые индивидуальные особенности пунктуации Станиславского. Описки исправляются и не оговариваются. Некоторые неправильные грамматические обороты сохраняются, так как правка в таких случаях существенно изменяла бы целые фразы текста. Недописанные автором части слов ставятся в прямые скобки только в тех случаях, когда возможна различная расшифровка слова. Нужно иметь в виду, что Станиславский в письмах и других рукописях, как правило, многие слова писал сокращенно; поэтому обилие скобок неизбежно затрудняло бы чтение. Случайно пропущенные автором слова, имеющие существенное значение, восстанавливаются в прямых скобках.

Зачеркнутое в подлиннике нами не воспроизводится. Подчеркнутые автором слова печатаются курсивом.

Опущенные места писем обозначаются многоточием в прямых скобках […]. Если печатается только часть или части письма, перед текстом сказано: «Из письма», и каждый фрагмент текста начинается с многоточия. Фрагментарность публикации многих писем Станиславского к родным соответствует желанию адресатов или их наследников.

Названия пьес, газет, журналов, книг и т. п. всюду заключаются в кавычки.

Справки о лицах, упоминаемых в письмах, даются в комментариях, обычно при первом упоминании.

Впервые публикуемые письма предоставили для настоящего издания следующие архивы и хранилища: Музей МХАТ СССР имени М. Горького, Архив А. М. Горького при Институте мировой литературы имени А. М. Горького, Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР, Архив Академии наук СССР (Ленинград), Центральный государственный архив литературы и искусства, Центральный государственный исторический архив в Ленинграде, Центральный архив Октябрьской революции, Государственный музей музыкальной культуры, Государственный Русский музей в Ленинграде, Государственный музей Л. Н. Толстого, Музей Государственного академического театра имени Евг. Вахтангова, Государственная театральная библиотека имени А. В. Луначарского, Ленинградский государственный театральный музей, Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, Государственная публичная библиотека имени M. E. Салтыкова-Щедрина.

В подготовке комментариев 7 тома принимал участие Н. А. Солнцев.

Большую помощь при подготовке к печати 7 и 8 томов оказали С. В. Мелик-Захаров и В. В. Левашова.

1*. H. К. Шлезингеру

22 сентября 1886

Москва

Милый Николашка!

Я очень жалел, что мне не пришлось переговорить с тобою вчера в церкви. К несчастью, сегодня я не могу видеться с тобой, так как по службе должен быть в театре, чтобы подносить венок Рубинштейну 1. Завтра, во вторник, быть может, мне удастся освободиться и повидаться с тобой, но это не совсем верно, так как Мамонтов прислал мне особое приглашение на открытие своего театра 2, и в видах той любезности, которую он оказал Русскому музыкальному обществу, мне, может быть, неудобно будет не поехать к нему. Что же касается до среды, то меня уведоми, где мы можем встретиться. Хочешь, я приеду к тебе, нет — жду тебя, хотя бы для ночевки.

Любящий тебя

Кокося

2*. Е. В. Алексеевой

10 окт. 1886

10 октября 1886

Москва

Добрая мамочка!

Сегодня у нас зима, не нынче-завтра поедем на санях. Снег разбросался по крышам, по деревьям, хрустит под ногами, в то время как зимний ветер сшибает с ног проходящих; лошади спотыкаются и падают на мерзлую мостовую, отчего по всем улицам безобразие, крик, шум, руготня и никакого проезда. Словом, все старательно напоминает москвичам, что теплое время прошло и что настало время трескучих морозов, что хорошо быть в это время где-нибудь на юге, как, например, вы теперь. Смешно подумать, глядя на эти белые дома и улицы, что вы гуляете среди винограда и зелени. Так бы, кажется, и полетел туда, чтоб избавиться от московских холодов и хлопот. Так ознаменовался трижды торжественный сегодняшний день рождения и именин Зины 1 и юбилея няни 2. Жаль, что вас нет в Москве, — можно было бы отпраздновать сегодня с должным торжеством. Поздравляю тебя, милая мамочка, так точно как и Любу, Пашу и Маню 3, и крепко целую вас 3000 раз, по тысяче на каждое из торжеств. Няне я собираюсь писать отдельно и надеюсь, что это мне удастся, пока же расцелуй ее за меня от всего сердца, вырази ей мою глубокую и дружескую благодарность за те бессонные ночи, слезы, лишения, наконец, преждевременную старость, которые, вырастив нас всех, неразрывно связаны с нашими отроческими годами. Скажи ей, что слишком трудно выразить словами то чувство благодарности, которое живет во мне, и то сознание ее подвига, которое рождается у меня при мысли о ней. Пушкин, несмотря на свою гениальность, долго не решался изобразить тип русской няни, находя его слишком трудным и сложным. Лишь после многих трудов и многих неудачных попыток ему удалось олицетворить этих необыкновенных женщин, которые способны забыть свою кровную семью, чтобы сродниться с своими воспитанниками, которые отымают у них кровь, молодость и здоровье. Пушкин научил меня, с каким уважением следует относиться к почтенному труду наших первых воспитательниц, и потому я вечно буду относиться с глубокой благодарностью к нашей родной няне. Если до настоящего времени я не выказывал на деле то, что я высказываю на словах, то это происходило потому, что для этого не представлялось случая, но, быть может, няня когда-нибудь захочет отдохнуть в своем хозяйстве, и тогда настанет очередь за нами, ее воспитанниками, которые не замедлят откликнуться своим сочувствием.

В заключение несколько слов о Юре 4. Ты, кажется, беспокоишься о его здоровье, тогда как на самом деле у него ничего нет, или, вернее, с ним случилось то, что было со мной при переходе из 5 в 6 класс. Так как это состояние свежо у меня в памяти, то я его опишу в нескольких словах: занятия идут плохо, надежда на переход ослабевает, а вместе с ней отходит и энергия. Книги валятся из рук, учение не остается в голове. Неотвязная мысль блуждает в голове вместе с вопросами: «что делать? неужели я останусь? не бросить ли все это? зачем учиться? что скажут папаня и маманя? я лентяй, ничего не делаю» и т. д. и т. Д. Подобное нервное состояние влияет и на организм. Вот почему он и раскис. Следует его ободрить немного, отнюдь, впрочем, не допуская мысли, что он может бросить учение, так как в зрелых летах он будет жалеть о том, что не кончил курса гимназии, так же как я жалею об университете 5. Что за важность! Если не допустят до экзамена, в будущем году будет держать в провинции, хотя бы в Иваново-Вознесенске у Василия Ефимовича и Евгения Ивановича 6. Вся его болезнь временная, и скоро она пройдет. Знаешь, Василий Ефимович женится.

Если бы ты слышала, как бедного Колю Алексеева ругают по Москве за ряды и отъезд из Москвы, который объяснили трусостью 7.

Я посылаю сегодня в Ялту две телеграммы, одну — тебе, другую — няне.

Целую тебя крепко, а также и Любу, Пашу, Машку-тонконогую и няню. Лидии Егоровне 8, Петру и всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

3*. Е. В. Алексеевой

11 октября 1886

11 октября 1886

Москва

Милая мамочка!

Вчерашнее семейное торжество прошло самым скромным образом. К обеду собрались: Нюша с Андрюшей и Сережа 1, который все время говорил о своих кокандских похождениях. Далее следовали обычные тосты, после которых все перешли в переход 2. Во время кофе подъехали Шидловский и Данцигер с веером 3. Он ни днем ни ночью не расстается с этой японской принадлежностью и навострился в жонглировании до такой степени, что получил общее одобрение. К ужасу Шидловского, который всей душой возненавидел «Микадо» 4, после кофе было решено начать первую спевку 5 с участием кокандского баса, вновь по возвращении. Володя расцвел и с обычной энергией принялся за теноров, пустив немалое число колкостей по адресу ученых певцов 6. Данцигер, в виде личного одолжения для Володи, решил, что у него тенор, и принялся выводить высокие нотки, давился, кашлял, пыхтел, к общему смеху и оживлению. Спевка закончилась некоторыми номерами из репертуара Костеньки 7, которые он спел с особым старанием, рассмешивши до слез Шидловского. Тем не менее наш бассо-буфф остался недоволен своим голосом, который был слишком чист и мало трещал. Ввиду этого он извинился перед публикой, сказав, что он в голосе и поэтому не может петь.

Обратная противоположность с учеными певцами!

Настроившись на театральный лад, вся компания воспылала желанием посмотреть мой новый альбом 8 и с этой целью направилась ко мне вниз. Альбом произвел должное впечатление, особенно своею массивностью. Толщина его 3 1/2 вершка, а вес около двух пудов. Сис остался у меня ночевать, и мы долго проговорили, так что я сегодня опоздал в контору.

Погода у нас отвратительная. Снег лежит. Ветер дует. Хорошо, что Паши нет в Москве.

Написал бы еще, но решительно некогда.

Прощай, целую тебя, Любу, Пашу, Маню, няню, всем остальным мой низкий поклон.

Твой Кокося

4*. Е. В. Алексеевой

14 октября

14 октября 1886

Москва

Дорогая мамочка!

Сейчас я послал тебе телеграмму, в которой поздравляю тебя с новорожденной. Еще раз повторяю свое поздравление в этом письме. В Москве, по обыкновению, царит однообразие в такой степени, что не знаешь, какую тему следует выбрать, чтобы она хоть сколько-нибудь могла интересовать тебя. Дома все идет по-старому, хотя Юша перестает хандрить и занимается фотографией.

Аз, многогрешный раб, по-прежнему канителюсь с фабрикой, беспокоюсь с Русским музыкальным обществом, дела которого идут отвратительно. Мы серьезно рискуем прогореть в нынешнем году. Несмотря на то, что в эту субботу первое собрание, билетов продано вдвое меньше, чем в прошлом году. Сколько я ни думаю, ничего не могу сообразить такого, что бы поправило дело. Входил в соглашение с С. И. Мамонтовым, познакомился со всеми его итальянцами 1, пригласив некоторых на участие в концертах, надеясь хотя вокальным элементом заинтересовать публику, но нет, не выгорает.

Ездил к А. Г. Рубинштейну спрашивать его совета, но и он не может объяснить причину охлаждения публики к Русскому музыкальному обществу 2. Кстати, расскажу тебе об этом посещении знаменитости.

Признаться сказать, я трусил, входя в его номер, надеясь найти грубого нахала, который с первого же слова привык ругаться с новыми знакомыми. Однако я ошибся, Рубинштейн был на этот раз в духе и весьма любезно принял меня. Он не забыл моего участия в похоронах брата и потому с первого же слова прозвал меня «печальным рыцарем» 3.

Я просидел у него довольно долго. Он мне говорил про санкт-петербургскую консерваторию, про свои новые оперы, которые он хочет писать. Я, со своей стороны, был настолько смел, что предложил ему прекрасную тему для оперы — «Песнь торжествующей любви» Тургенева, спросив его совета: можно ли сделать из этой темы хорошее либретто. Он вполне одобрил и, как кажется, заинтересовался 4.

В воскресенье я должен был ехать в театр Мамонтова по делам Музыкального общества и пригласил с собой Сиса, который уже четыре года не был в театре. Он был ошеломлен, оглушен и ослеплен от блеска декораций, звука оркестра и хороших голосов, так что на этот раз выказал себя совершенным дикарем.

Прощай, милая мамочка. Целую тебя, так точно как и Любу, Пашу, Маню, няню, Лидии Егоровне — мой низкий поклон. Петру — тоже.

Твой сын Кокося

5*. К. К. Альбрехту

10 ноября 1886

Москва

Многоуважаемый Константин Карлович!

Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой, в надежде, что Вы мне не откажете. Вот в чем дело. В воскресенье, в 8 часов вечера, назначен концерт в консерватории в пользу наших учениц. Вчера я отправился по знакомым с визитами, имея в виду распродать хотя сколько-нибудь билетов. Моя попытка оказалась неудачной, так как только трех я застал дома.

На этой неделе нет праздников, и мне не придется повторить своей поездки. Нельзя ли поручить некоторым надежным ученикам развезти, что ли, или раздать эти билеты. Я решительно не знаю, как это обыкновенно делается. Быть может, учителя помогут нам в этом деле.

Досадно, если любезное предложение Климентовой 1 останется без удовлетворительных результатов.

Посылаю на всякий случай:

20 билетов по 5 р. (красные)

50 билетов по 3 р. (голубые).

С почтением

К. Алексеев

Я задержал посланного до 1? часа.

К. А.

6*. Н. К. Шлезингеру

12 дек. 86

12 декабря 1886

Москва

Николашка!

Как ты там знаешь, но завтра ты должен приехать на наш концерт. Я получил от Арбенина несколько даровых билетов, из которых посылаю тебе один билет.

Пророчество бедного Фифы 1 сбывается. Был период, когда наш дом переполнялся бутылочниками, потом немцами, теперь же является артистический период 2. В самом деле, разве не интересно видеть папаню среди артистов. Он будет чудесен со своими воспоминаниями о «Бойких барынях» и других отживших водевилях, которые так крепко засели у него в памяти 3.

Надеюсь, что ты останешься ночевать и тем сдержишь твое давнишнее обещание.

Твой Кокося

7* Н. К. Шлезингеру

1886 Москва

Милый Шлезингер!

Не в службу, а в дружбу прошу тебя сделать мне маленькое одолжение. Ты видишь людей, бываешь на бирже, гуляешь по городу, поэтому, вероятно, ты встретишь хотя одного человека, знакомого с семейством барона Корфа. Расспроси, что это за дом и порядочные ли это люди 1.

Дело в том, что у них в честь примирения дочерей с отцом устраивается спектакль, как кажется, с участием артистов Малого театра, так как барышня Корф служила там под фамилией Вронской.

Меня приглашают туда играть на самых выгодных условиях: «когда хочу и какую пьесу хочу». Это мне весьма странно, так как не может быть, чтоб мной так дорожили как актером 2.

Этот Корф живет у Старого Пимена, недалеко от дома H. С. Третьякова; от последнего я как-то слышал, что вблизи его есть дом, где сильно развита карточная игра. Уж не этот ли самый.

Прости, что я затрудняю своими просьбами.

Как только узнаешь, то напиши две строчки, так как я к воскресенью должен дать ответ.

Твой Коко

Дочери Корфа учились в консерватории.

8*. К. К. Альбрехту

1 мая 1887

Москва

Многоуважаемый Константин Карлович!

Если Вас может интересовать оперетка при плохом любительском исполнении, то нам было бы очень приятно видеть Вас и уважаемую Анну Леонтьевну у себя на спектакле завтра, 2 мая, в субботу, ровно в 9 часов. Идет «Микадо».

При письме прилагаю два входных билета.

С истинным почтением

К. Алексеев

9*. И. Н. Львову

13 июня 1887

Москва

Молодчинище!

Удивляюсь твоей памяти, целую и благодарю за поздравление, кроме того: так как мои письма не могут обойтись без извинений в задержке ответом, то и на этот раз я не могу изменить обыкновению и прошу простить за то, что долго не отвечал. Виною этому мой катар, который заставляет меня ежедневно таскаться на дачу, чтоб пить воды. Поездки и разные скопляющиеся дела отнимают столько времени, что не хватает часов в сутки. Остается махнуть на тебя рукой, так как, очевидно, нечего и ожидать, чтобы ты скоро решился почтить нас своим посещением. Москва надоела! Вот уж подлинно: «как волка ни корми — он все в лес бежит». И не совестно тебе было не приехать на пасху? Ты, должно быть, просто решился избегать всячески наших спектаклей; но на этот раз ты это сделал напрасно, так как, не хвастаясь, скажу, что спектакль был замечательно Удачен. Лучшее доказательство тому то, что нам пришлось повторять «Микадо» четыре раза, при битком набитой зале совершенно незнакомой публики. Мало того: после спектакля большинство просило позволения вторично приехать смотреть тот же спектакль; также много было и таких, которые не пропустили ни одного раза.

Все пения были по два и по три раза повторяемы, овации и подношения — нескончаемые. Подтверждение моих слов ты найдешь в газетах («Московский листок» No от 19 или 26 апреля), где какой-то чудак, без нашего позволения, пустил целую хвалебную статью 1.

Этого мало: были запросы еще после первого спектакля от «Русских ведомостей» и немецких газет, редакторы которых хотели поместить свой отзыв, но папаня не изъявил согласия. Однако, как ни весело было время спектакля, но оно утомило всех и в особенности меня. Мои нервы расходились, и я рад, что теперь могу отдыхать по вечерам и вести самый правильный образ жизни. Вот мои занятия: 1) утренняя прогулка после вод, 2) поездка в Москву и контора, 3) 1 час пения 2, 4) остальное время — чтение запоем и с небывалым наслаждением. В 12 час. я уже сплю. Молодчинище, приезжай! Мы все по тебе соскучились. Напиши, когда думаешь быть в Москве.

Кокося

Что у вас поделывает Мамонтовская опера, ухаживал ли за Роллой? Я рекомендовал баритону Малинину 3 обратиться к тебе, так как у него никого не было из знакомых в Харькове. Был ли он у тебя?

10*. Н. К. Шлезингеру

Ноябрь 1887

Москва

Николашка!

Не знаю, приехал ли ты или нет? Посылаю билет на наш спектакль в воскресенье, 15 ноября — ровно в 7 1/2 часов вечера в театре Мошнина 1. Рядом с тобой сидят Перевощиков и Е. В. Шидловская 2. Перед отъездом твоим я не мог приехать к тебе (это было в субботу), так как у меня была репетиция в кружке. На следующий день была свадьба Федотова в 2 часа, и я опять не успел заехать к тебе. О том, как ты успешно разыграл испанца с гитарой и шпагой, я слышал от Перевощикова и порадовался за тебя.

Твой Кокося

11*. С. М. Третьякову

20 января 1888

Москва

Милостивый государь Сергей Михайлович!

По непредвиденному обстоятельству мне сегодня не удастся быть в Консерватории на заседании дирекции 1.

Очень сожалея об этом, я прошу Вас простить мне мою сегодняшнюю манкировку и поверить уверениям моего глубокого к Вам уважения.

Всегда готовый к услугам

К. Алексеев

20 января 1888 г.

12*. Е. В. Алексеевой

Конец мая — начало июня 1888

Москва

Милая мамочка!

Прошло около трех недель, как вы оставили Москву, но она долго не утешалась, продолжая как бы грустить об уехавших коренных москвичах; по крайней мере такой невыразимо скучный вид приняла она с тех пор, не желая прекращать потоков слез проливного дождя. Было настолько холодно, что каждый бы, я уверен, с охотой надел теплое пальто, но молодые боялись прослыть неженками, старики боялись испугать лето. Откровенно говоря, мы с завистью подумывали о том, как вас греет теплый самарский луч солнца, как вас продувает прохладный ветерок, гуляющий по степям. Впрочем, не будем слишком плохого мнения о московском климате, который подарил нас в последние дни хорошей погодой. Жаль, если она не удержится. В общем, вы прекрасно сделали, что повезли Пашу в Самару, так как здесь он едва ли скоро бы поправился, теперь же пройдет месяц, другой, и он удивит всех своей переменой 1. Ты, верно, ждешь от меня каких-нибудь новостей, но, увы, таковых нет; все так однообразно, монотонно, что не знаешь, о чем и писать. Ты, конечно, не поверишь, что я, за редкими исключениями, сижу по вечерам дома, где провожу время самым нелепым, самым глупым образом, валяясь по диванам или разгуливая по пустынным комнатам. С нетерпением ждешь вечернего чая, чтобы дать волю языку с словоохотливой Елизаветой Ивановной 2, однако и это не всегда удается, так как старушка меняет свое настроение подобно хамелеону и либо грустит, либо плачет до слез, смотря по известиям из Самары. Чтобы сделать неописуемое удовольствие Елизавете Ивановне, я берусь за карты и начинаю раскладывать ее любимый пасьянс, гадая при этом на все могущие произойти случаи жизни, причем, если результат оказывается благополучным, она неподдельно, от души радуется и, наоборот, если пасьянс возвещает что-нибудь печальное, то она мешает противные карты и заставляет меня начинать сначала.

Обыкновенно гадание разрешается разными фокусами моего репертуара, которые нередко доходят до наивной простоты; так, например, недавно я взял одну карту, уверяя ее, что это целая колода. Она поверила и страшно изумилась, когда после слова «passe»[4] y меня в руках осталась та же карта. Меня не на шутку занимает показывание фокусов, так что я, от нечего делать, заранее раскладываю карты и разные предметы по углам столовой, чтобы во время вечернего чая воспользоваться наивностью старушки. «И вот моя семейная идиллия!!!» Лишь только пробьет 12 час, все расходятся, и в доме водворяется мрачная тишина, нарушаемая грозным треском полов наверху. Таинственная тишина пустого дома невольно навевает какое-то неприятное чувство, пожалуй, даже робость, так что малейший шум, заставляющий встрепенуться, — на самом деле [не] гипербола. Как раз мне пришлось недавно сделаться жертвой напрасного страха. Дело происходило в троицын день, когда папаша был в Любимовке. Приехав домой в первом часу ночи, я отправился в свой кабинет, погасив газ на парадной и не притворив вплотную дверь на лестницу. Засветив спичку, мне прежде всего бросилось в глаза, что ставни моей комнаты не заперты, тем не менее я не обратил на это большого внимания и уселся в раздумье: что мне делать? Ложиться ли мне спать или лучше взяться за книгу, чтобы почитать час, другой? Спать мне положительно не хотелось, и я почувствовал себя в духе учить роль Анания из драмы «Горькая судьбина», которую мне придется играть будущей зимой. Все располагало к выбранному мною занятию: тишина, ни одного людского уха кругом… Я принялся читать вслух ту сцену, где Ананий схватывает дубину, чтоб ею убить свою жену. Скоро я увлекся монологом и, вскочив, стал грозно расхаживать вокруг стула, который изображал мою благоверную. Я увлекся и, вероятно, громко орал и неистово жестикулировал, занося над спинкой стула обломок карандаша, который изображал тяжеловесную дубину.

Мое воображение разыгралось до того, что я забыл об открытых ставнях, не подумав также о том, что, верно, дворник неоднократно прикладывался к стеклу окна, чтоб убедиться: точно ли его барин сошел с ума?

Между тем я все продолжал свой монолог и уж дошел до страшного момента, когда я в последний раз взмахнул карандашом, чтоб им нанести смертельный удар моей супруге; но я как бы колеблюсь, не решаюсь на страшное убийство и замираю на мгновение с приподнятой рукой… Гробовое молчание… Вдруг я слышу: в соседней комнате как будто кто-то зевнул… Тут я на самом деле замер. Неужели, думалось мне, я разбудил своим криком Леона или Степана Васильевича 3; мне стало как-то конфузно. Опять кто-то зевнул, и очень крепко. Тут я убедился, что я не один, и опустился (не зная, что делать) на свою супругу, т. е. кресло. Опять тишина убийственная, а потом какой-то шопот, треск, голоса вдали. Не могу я никак понять, с улицы или сверху раздаются эти голоса! Батюшки! Кто-то сопит! Ворочается! Но где? В спальне или в сестриной классной? Не могу разобрать, потому что дождик так и бьет о стекла окна… Что-то упало?… Прощай, бедный человек! Пропал я во цвете лет! Я, не вставая с места, глядел на дверь парадной, которая освещалась полосой света моей свечки… Что это — тень или человек прошел по лестнице? Опять — третий… Вот история, думаю я. Тут трое… да человека два сопят в классной или спальне — пять человек, а я один: ловко нагреют меня, грешного! А тут, как назло, шаги на лестнице… Да, ходят, да и только. Словом, мое воображение разыгралось до того, что я всему бы поверил в эту минуту! Я делаю отчаянное движение и достаю персидский кинжал. Запираю дверь в классную и иду со свечкой в спальню — никого; в биллиардной, в спальне Юры — тоже никого. Стало быть, все пять в классной, там их засада. Приотворяю двери… слушаю… все молчат… А, примолкли, подлецы! Мне казалось, что с двух сторон стояли вооруженные мошенники, ждавшие с нетерпением моего входа, чтобы выпрыгнуть на меня из-за дверей. Нет! — думаю я себе. Я не дурак! Тут я распахнул сразу обе половинки двери, так что одна из них ударилась обо что-то пустое — верно, о голову одного из негодяев — очень рад! В два прыжка влетев в комнату, я озираюсь, как дикая серна, ожидающая нападения со всех сторон. Все молчало. Кто это там, на диване, свернулся в комок? Нет, это плед. Осмотрев всю комнату, я не нашел никого, но тем не менее зевание и хрипение не прекращались. Меня возмущала эта таинственность и в то же время навевала непреодолимое желание поскорее придти к какому-либо заключению. Будь что будет! Пан или пропал!.. Я решил итти по всем комнатам, наверх, словом, повсюду и стал готовиться к подобному подвигу. Так как более всего меня смущали двери, из которых свободно могли на меня напасть, то я благоразумно решил оградиться щитом; я взял его, посмотрев в раздумье на кольчугу. Опять что-то зашевелилось, упало… и смолкло на мгновение. Нет, довольно! Я узнаю, в чем дело! Ясно, что звуки долетали сверху. Я отворяю дверь в парадную, делаю два-три решительных шага. Ай!.. Ой! ой! ой! Вот она штука-то! Кто запрятался между столами на диван и выглядывает оттуда? Но что за странное лицо! Где же его нос? глаза? даже рта не разберешь. Он чем-то покрылся. Ничего, я его раскрою! Где же другие? Неужели они меня караулят сверху, с булыжниками в руках? Все равно, будь что будет! Я подошел решительным шагом, открыл плед, которым был покрыт неизвестный. Передо мной лежал человек большого роста, лысый! Кто тут? «А!.. О!.. Константин Сергеевич?» — «А, Савелий Иванович!» 4 Проклятье! Клянусь чем хочешь, мне было бы приятнее встретиться с самым лютым разбойником Чуркиным, чем с ним! Куда девать кинжал и щит! А Савелий Иванович, как назло, протирает глаза и встает с дивана, поясняя, что он опоздал на поезд и остался ночевать в Москве. — «Да? Очень приятно! Как Вы поживаете? Ложитесь, пожалуйста! Не беспокойтесь!» — бормотал я, совершенно уничтоженный этой встречей. Но вот он смотрит с недоумением на щит, кинжал… Надо ему объяснить, в чем дело, а то он догадается! Но что ему наврать? Тем не менее я заговорил: «А я вот возвращаюсь оттуда! Знаете, — там!.. Ну, и вот купил… вот эти штуки. Смотрите, какая прелесть! Этот вот кинжал времен Филиппа Анжуйского, а вот это филистимлянская, хорошая вещь — очень дорого заплатил! Ну, однако, прощайте, спите спокойно!» — «Нет! — возражает он, — не спится что-то на новом месте». Ладно, думаю, а кто сопел за пятерых? Мы распростились, и все мне стало ясно: храпел — он, тени, бегавшие по лестнице, происходили от дворника, который ходил по улице мимо моего окна. Вот так влетел!

Однако, усталый от треволнения, я заснул преспокойно, со сладкой перспективой, что на следующий день праздник и можно спать хоть до 12 часов. В последнем я не ошибся и проснулся как раз в это время. На дворе опять слякоть, гадость, благодаря которой папаня не выдержал в Любимовке и приехал в Москву. С этого дня дом немного оживился, и я стал не один. Сижу все время дома, даже больше, чем папаша, который в последнее время стал выезжать — в Любимовку к Нюше; вчера, например, он был у Владимира Дмитриевича Коншина. Я последовал его примеру только два раза и был раз у Шидловских, другой — у Володи в Любимовке. Там я нашел всех в полном здравии. Паша — очень любезная хозяйка, так же как и Володя. Шура — шалит, Коля старается ему подражать и делает громадные успехи в бегании 5.

Я собрался ехать к Нюше, но в тот момент нагрянула к Володе греческая семья Милиоти, так что я остался и выслушивал жалобы Константина Юрьевича о том, что у него нет аппетита 6. За все это время ему только раз захотелось есть, но Поля, как назло, ему помешала. В бульоне он находит заднюю ногу мухи, и аппетит пропадает. В другой раз ему подают перец, там он отыскивает мушиный глаз — опять проголодал. Все это он рассказывал, пока Володя наводил на него свой фотографический аппарат, но, как назло, тень от Константина Юрьевича носа портила все дело, и он тщетно вертел голову и вправо, и вверх, и вниз — ничего не помогало. В это время приехала Нюша, которая показалась мне молодцом. Она ходит до сих пор, весела и смеется над своей круглотой. Однако я слишком далеко уехал от Москвы, вернусь назад к папане.

Нельзя сказать, чтобы он хандрил. Особенно в последние дни, — он шутит, хохочет над Елизаветой Ивановной и злоупотребляет твоим отсутствием, чтобы спать после обеда в самых невозможных позах. Я ему не мешаю, так как отлично понимаю всю прелесть этого сна. Папаня склоняется на наши увещания и, вероятно, в воскресенье отправится в Самару, где лично расскажет все, что я не успел досказать.

Следя за самарской корреспонденцией, я прочитывал твои письма к папаше. С особой горечью приходилось пробегать те строчки, в которых ты пишешь обо мне, или те, где ты советуешь папаше ездить к Володе, Нюше, но только не оставаться со мной. Вероятно, ты опасаешься вредного влияния с моей стороны. Я старался объяснить эти приписки твоими расстроенными нервами, так как иначе я не могу понять, чем я заслужил так больно режущие самолюбие приписки.

Прощай, милая мамочка. Целую тебя.

К. Алексеев

Поцелуй от меня Любу, Борю, Пашу, Маню, няню, Петра, Лидии Егоровне мой поклон. Не пиши ответа на это письмо, так как все равно все твои письма к папаше я читаю. Только не пиши в них того, чего я не заслужил.

Кокося

13. З. С. Соколовой

Лето — осень 1888

Москва

Зинавиха!

Пишу тебе совершенно откровенно, почему я бы желал участия вашего в наших спектаклях.

1) Из всех артисток-любительниц, которых я перевидал, я знаю только тебя как очень талантливую, умеющую играть не тривиально, а грациозно, могущую справиться с ответственной ролью, умеющую поддержать тон и давать его тем лицам, с которыми ты играешь. Другой актрисы с этими достоинствами ни у нас, нигде нет. То же скажу и о Костеньке 1.

2) Участие ваше в первом спектакле важно для меня (кроме того, что вы хорошие исполнители) и в смысле рекламы. Ты не знаешь, насколько наши домашние спектакли популярны. Лица, которые не были в наших спектаклях, слышали о нас и знают нас всех по именам. Например, Васильев — критик, Гольцев, который спрашивал про «Микадо» 2, Котов. Далее. Наша обстановка и роскошь настолько всем известны, что мое имя, как заведующего сценой, заставляет ожидать чего-то чудесного. Теперь представь, что наша труппа, настолько популярная (особенно среди артистов Малого театра, которые у нас членами), почти полным своим составом с первого же спектакля войдет в наше Общество и пополнится серьезными и избранными артистами. Вся та масса публики, которая перебывала у нас, будет в Обществе, и плюс те лица, которые слыхали о нас, но не могли пробраться в наш дом. Алекс. Влад. будет нашим всегдашним гостем, за ней потянутся Мамонтовы, Якунчиковы, Третьяковы, Сапожниковы, Кукины, Ценкеры, Штекеры 3 и т. д. и т. д.

3) Наши спектакли у Красных ворот более не повторятся — разве не жаль из-за этого бросать столь хорошее, полезное и любимое дело, в котором мы сумели достичь блестящих результатов? Мы можем составить свою маленькую труппу, и я обещаюсь, что буду играть только с ней и нигде больше. В эту труппу войдут некоторые незнакомые лица. Но ведь и Костенька был когда-то нам незнаком, и мы дичились его. Вот эта труппа. Зина (драматические роли), Нюша (grande dame и на роли героинь александровских пьес) 4. Панечка и Перевощикова (ingenue). Алянчикова и Юлия Конст. (старухи). Федотов, Слевицкий (самаринские роли). Костенька, Алекс. Павл., Котов и Вансяцкий (который был у меня и будет играть) — комики и простаки. Юша (натаскивать на решимовские роли). Куманин — хлыщей, я — драматические роли. Остаются в резерве еще Погожев (бывший директор театров), Третьяков, Шенберги. Труппа хоть куда. Люди порядочные, относящиеся серьезно и не тривиальные любители 5. Остальное доскажу при свидании.

Твой Костя

Зинавиха, если сегодня не приедете, не беда — тем более что из дам никого не будет, Перевощикова приезжает из Петербурга завтра, Алянчикова — в понедельник. Напиши, во всяком случае, сегодня, будете вы играть или нет — мне надо дать ответ вечером.

Костя

Еще забыл: если вы будете играть во втором спектакле, это уже не то. Надо начать с места в карьер. О первом спектакле будут много говорить, а не о втором. Кроме того, наше дело поставлено так, что если мы с первого раза сумеем показать публике все наши силы — дело пойдет, если же нет — первый спектакль провалит все дело.

14. З. С. Соколовой

Лето — осень 1888

Москва

Милая Зинуха!

Спасибо тебе за твое милое письмо и за согласие. Прости, что не мог ответить тебе тотчас же. Пока ничего не выяснено относительно пьес. Знаю одно: что «Село Степанчиково» пойдет во втором спектакле. В первом не нашли удобным его играть, так как Драматическое общество должно открыться произведениями классических сценических авторов. Вероятно, «Жоржа Дандена» не минуем, по крайней мере до сих пор ничего подходящего не вспоминаем. Отчего бы тебе не попробовать роль на репетициях, так же как и Костеньке? Это тебя и Костеньку ни к чему не обязывает. Сегодня у нас первая репетиция «Рыцаря» 1. Приезжайте, если можете, переговорим лично. Выяснилось, что в наших спектаклях недостающие роли будут играть артисты Малого театра.

Целую всех.

Ваш Кокося

15*. С. В. Флерову

16 февраля 1889

Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

Вчера я не был в Обществе, так что Ваше письмо попало ко мне только сегодня. Я собирался заехать к Вам к 4 часам, зная, что в это время можно Вас застать, но внезапно назначенная репетиция, по случаю замены заболевшей актрисы, играющей одну из ролей сегодняшнего спектакля, расстроила мое намерение, и я принужден, чтобы не задержать Вас ответом, написать Вам настоящее письмо.

Вот что предполагается на нашем балу 1. В первой зале, где находится контроль в Симфоническое собрание, будет поставлен букет из искусственных цветов вышиной 1 1/2 саж. и 1 саж. в диаметре; продажа в костюмах Ватто 2 программ, цветов.

В следующей комнате павильон литературы; полураскрытый том книги, громадная чернильница с пером — продажа книг и брошюр от Вольфа и Готье; М. А. Дурново в костюме старухи-литературы 3.

3-я комната (Екатерининская).

Японская декорация (все участвующие в недавно игранной у нас пьесе «Микадо»). Продажа японских вещей и духов от Бодри и Брокара 4. Декорация Коровина. В следующей комнате мрачная картина «Царство леших». Избушки на курьих ножках, совы, змеи, лешие, грибы и пр. страсти 5.

В большой колонной зале, по четырем углам ее, следующие декорации. Малороссийский базар работы Наврозова по рисункам Богатова 6, продажа художественных произведений членов Общества. Напротив Кавказ, декорация Наврозова по рисункам Морозова 7. Здесь компания грузин продает фрукты и кавказские безделушки. Следующие две декорации работы Коровина. Одна изображает зиму, копия с рисунка, сделанного Васнецовым для «Снегурочки» 8. Берендейки 9 - наши ученицы и члены Общества — продают в костюмах, установленных С. И. Мамонтовым 10, мороженое. Напротив этой декорации сад XVIII века, где в соответствующих костюмах компания В. И. Фирсановой продает шампанское и цветы. В круглой комнате — фонтан из духов. В 12 час. по всем залам предполагается шествие жюри с герольдами во главе и подношение премий.

Для более подробных сведений заеду к Вам завтра или постараюсь прислать кого-нибудь сегодня, пока же принужден оборвать мое письмо, так как спешу в театр.

С глубоким почтением

готовый к услугам

К. Алексеев

16*. Н. К. Шлезингеру

13 апреля 1889

Москва

Николашка,

сегодня идет в последний раз «Горькая судьбина», я непременно хочу, чтобы ты меня видел и сказал свое мнение 1. Посылаю билеты.

Твой Кокося

17*. В. Д. Поленову

1889

Москва

Многоуважаемый Василий Дмитриевич!

Спешу выразить искренние сожаления по поводу Вашего отказа от должности члена Правления нашего Общества и утешаю себя надеждой, что в будущем году Ваше здоровье поправится настолько, что Вы не откажетесь снова принять эту должность. Пока же позвольте нам рассчитывать на то, что в случае надобности Вы не лишите нас своих советов, которыми мы очень дорожим. Прошу Вас взять на себя труд передать мой низкий поклон Вашей супруге от глубоко уважающего вас

К. Алексеева

P. S. Вложенные в письмо ср. 25, членский взнос, получил 1.

К. Алексеев

18*. Н. К. Шлезингеру

До 5 июля 1889

Москва

Николашка,

спешу, как с лучшим моим другом, поделиться с тобою своей радостью, которая, кажется, будет тебе неприятна. Я, против твоего желания, женюсь на М. П. Перевощиковой 1 и влюблен в нее до чортиков. Когда ты узнаешь ее поближе, то поймешь, оценишь и полюбишь, пока же придержи язык, так как мы еще не объявлены.

Кокося

19. З. С. и К. К. Соколовым

До 5 июля 1889

Москва

Костенька и Зинавиха!

Жаль, что не могу лично сообщить вам свою радостную новость, но, уверенный в том, что вы примете ее за шутку, если не услышите от меня подтверждения, я спешу уверить вас, что я влюблен и женюсь на Перевощиковой, конечно, главным образом для того, чтобы заручиться актрисой для нашей труппы.

Ваш Кокося

20*. А. Г. Достоевской

26 февраля 1890

Москва

Милостивая государыня!

В бытность мою в СПб я имел честь получить от Вас разрешение на переделку для сцены бессмертной повести Вашего покойного супруга «Село Степанчиково и его обитатели». После многих попыток мне удалось приспособить означенную повесть для сцены, сохранив, по возможности, все то, что могло уместиться в узкие сценические рамки. Позволяю себе надеяться, что вышеуказанной переделкой я не исказил произведения Вашего покойного супруга, так как не только я не позволил себе каких бы то ни было добавок, но даже связующие слова двух сцен, взятых из разных частей повести, я, по возможности, старался выбирать из самого произведения Вашего супруга, дабы тем избегнуть пестроты и шероховатости слога.

Пьеса была послана в цензуру со следующим заголовком: «Село Степанчиково и его обитатели», сцены из повести г. Достоевского в 3-х действиях. Цензура наложила на пьесу свое безусловное запрещение к представлению. Спустя несколько месяцев я предпринимаю, по совету одного из московских литераторов, вторичную попытку, чтобы добиться разрешения пьесы, и с этой целью я посылаю ее уже под другим названием, а именно: «Фома»; изменяю имена и фамилии действующих лиц 1 и с несвойственным мне нахальством подписываюсь за автора. В результате — полный успех и безусловное разрешение пьесы к представлению 2. Однако, прежде чем состоится таковое, я счел своим долгом написать Вам настоящее письмо и переслать Вам пьесу (каковая вышлется на этих днях), в надежде, что Вы не откажетесь высказать мне о ней свое откровенное мнение.

В ожидании Вашего разрешения на постановку пьесы в том виде, как она Вам послана, я спешу поставить Вам на вид, что, с своей стороны, я соглашусь на таковую постановку только в том случае, если моя фамилия не будет фигурировать на афишах. Пусть последние объявят публике следующее лаконическое название пьесы: «Фома», картины прошлого в 3-х действиях.

Не откажитесь принять от меня уверения в глубоком и истинном к Вам почтении

Вашего покорнейшего слуги

К. Алексеева

26 февраля 1890 г.

Адрес: Москва, Садовая, у Красных ворот, дом С. В. Алексеева — Константину Сергеевичу Алексееву.

21* А. Г. Достоевской

10 апреля 1890

Москва

Милостивая государыня!

Я глубоко признателен Вам за присланное любезное письмо 1, на которое спешу ответить Вам немедленно по возвращении в Москву.

Если переделка «Села Степанчикова» не исказила произведения Вашего супруга, то я мог бы счесть свой труд увенчанным успехом и постараться в будущем сезоне поставить эту пьесу в одном из императорских столичных театров. В Москве пьеса разошлась бы между следующими исполнителями: Фома — Садовский или Ленский; Егор Ильич — Рыбаков или Ленский; Сергей, его племянник — Южин; генеральша — Медведева; Ежевикин — Правдин или Макшеев; его дочь (для первых спектаклей упросил бы Ермолову); Сашенька — Лешковская; Мизинчиков — Музиль или Садовский; Обноскин — Охотин; Гаврила — Рябов; Татьяна Ивановна — Никулина или Уманец-Райская; Перепелицына — Садовская.

С труппой санкт-петербургского театра я плохо знаком, но полагал бы, что в Давыдове и Варламове нашлись бы главные исполнители ролей Фомы и Егора Ильича. Однако я предчувствую, что постановка пьесы на императорском театре будет сопряжена с большими затруднениями. Мне пришлось читать пьесу некоторым из артистов. Последние, привыкнув к современному репертуару, ищут прежде всего в пьесе действия, понимая под этим словом не развитие характеров действующих лиц, а развитие самой фабулы пьесы. Кстати сказать, наши артисты, особенно частных театров, подразумевают под фабулой пьесы движение или, вернее, беготню по сцене. Понятно, что при этих требованиях артисты, слышав[шие] пьесу, нашли ее малосценичной. Кто знает, может быть, и дирекция так же оценит эту пьесу и или забракует ее, или отнесется к ней без особого внимания, распределив роли между второстепенными артистами, или вычеркнет добрую половину пьесы. Если это так случится, то я бы предпочел, с Вашего разрешения, видеть пьесу в разумной и тщательной любительской постановке, тем более что эта пьеса прекрасно расходится между членами нашего московского Общества искусства и литературы. Там есть талантливые исполнители, которые отнесутся с должным вниманием к произведению Вашего супруга. Увидав эту пьесу на сцене, я уверен, что и пресса и артисты оценят ее лучше, чем они это сделали при чтении, и тогда, бог даст, пьеса попадет и на императорские подмостки. Давать же ее на искажение частным театрам мне было бы очень жаль. Любительский спектакль можно устроить в пользу весьма нуждающейся семьи покойного С. А. Юрьева 2. Эта благотворительная цель привлечет всю московскую интеллигенцию и обратит на себя внимание любителей театра.

Я весьма сожалею, что, поторопившись высылкой Вам пьесы до моего отъезда из Москвы, не успел переплести ее в изящный переплет. Постараюсь исправить свою ошибку, а пока прошу Вас не отказать мне принять и сохранить для Вашей библиотеки посланный мной экземпляр пьесы «Село Степанчиково».

С истинным почтением, глубокой преданностью

К. Алексеев

Москва, Садовая, Красные ворота, д. Алексеева.

22*. Из письма к С. В. и Е. В. Алексеевым

12 апр. 90

12 апреля 1890

Москва

Дорогие папаня и маманя!

Необычайный склад дня во время праздников отучил меня распоряжаться временем, вот почему на столе у меня валяются многие начатые, но не оконченные письма к вам. Одно из них, громовое, было уже в конверте и с наклеенной маркой, готовое лететь в Вену, но телеграмма предупредила его отъезд, так как оказалось, что за границей лучше помнят русские обычаи и шутки 1-го апреля, чем у нас в белокаменной. Приходится сознаться, что мы попались и что шутка удалась вполне. Ваша телеграмма произвела страшную сенсацию — тем более что, как назло нам, в этот день погода изменилась к худшему и шел мокрый снег, — возвращаться вам было бы невозможно. Однако, если вы шутите, значит, хорошее расположение духа не изменяет вам, «что и требовалось доказать». Неужели в Ницце холодно! Не верится. Сидя здесь в Москве, я бы скорее и охотнее поверил, что вы уже начали купаться в море. Так и будет, — мне кажется, что Бориска не выдержит и окунется раз-другой в волнах Средиземного. Большое и громадное спасибо за память о нас, за капоты, кофты Марусе и приданое Асе (остановились на этом уменьшительном имени) 1. Ей, так же как и нам, не дорог подарок, дорога любовь, а память о нас за тридевять земель тем более нас тронула. Пока Марусе были запрещены как чтение, так и писание и вообще всякие работы, могущие утомлять глаза, которые у нее слабы, — поэтому она и не писала к вам, но сегодня она хотела взяться за перо. Бог к нам милостив, и все идет прекрасно. Маруся терпелива и кротка и ведет себя примерно. Во все время, не сглазить бы, у нее ни разу не было жара. Девочка, слава богу, здорова и ведет себя хорошо, растет, но не хорошеет. В настоящее время Маруся уже ходит и даже обедает наверху, куда ее носят заботливые руки ее примерного супруга. Она даже начинает поговаривать о театре, куда ее притягивают мейнингенцы 2, но, увы, ей их не видать, и придется мне их посмотреть за нее. Она добрая и пускает меня иногда в театр.

…Когда вы думаете приехать? Может быть, проживете неделю или две после 1 мая; тогда встретили бы вас прямо в Любимовке. Это было бы отлично для папани. Я уверен, что он увлечется в Париже и захочет там пожить. Напомните Бориске, чтобы он привез французских пьес, которые имеют там успех. Пусть он за меня походит в Comedie, a на обратном пути, в Вене или Берлине, купит пьесу «Der Fall Clemanceau» Dumas 3. Там есть отличные роли для него, Зины и Маруси. На днях гр. Келлер приезжала просить Любу участвовать в живых картинах, которые устраиваются в большой зале Благородного собрания московской аристократией, графами и князьями. Меня звали играть в Тулу в спектакле и в новой пьесе Толстого 4, но пришлось отказаться, чтоб не покинуть Марусю на два дня. За это я получил от нее разрешение на два спектакля мейнингенцев.

Вместе с Марусей целуем вас крепко, несчетное число раз, так же как и Любу, Маню, Бориса. Ольга Тимофеевна кланяется, она уж давно переехала от нас 5. Веселитесь и поправляйтесь.

Ваш Кокося

23*. О. Т. Перевощиковой

30 июля 1890 г.

Москва

Добрейшая мамаша!

«Лучше поздно, чем никогда», — говорит пословица. «Лучше много, чем мало», — добавляю я от себя. Все это относится к настоящему моему письму, которое запоздало по многим и очень многим причинам; вот они: а) дела, б) приезд в Москву тифлисских, с. — петербургских покупателей и возня с ними, в) приезд в Москву ревизионной комиссии из С.-Петербурга и хлопоты, которые последовали, г) желание написать обстоятельное письмо, а не короткие записки. Вот первая группа таковых причин, группа, которая могла бы назваться причинами уважительными, в отличие от причин менее уважительных, к каковым могли бы причислиться: а) жара, б) дачная жизнь, в) краткое пребывание на даче, г) однообразие московской жизни, д) отсутствие материалов для письма и т. д. и т. д. Ограничусь пока сказанным, чтобы не затягивать скучной интродукции письма, тем более что чем длиннее вступление, тем более оно возбуждает дальнейший интерес читателя и повышаются его требования. Итак, скорее к делу.

Любовь Сергеевны Алексеевой не существует, а есть Л. С. Струве 1. Хорошо ли, худо ли, но роман не остался без последней главы; Исайя возликовал, и нашего полку прибыло. Конечно, это знаменательный день истекающего лета, и как не остановиться на нем при том однообразии, которое царит в Любимовке. Вдобавок этот день, 8 июля, я не скоро забуду уже потому, что он был отмечен самим богом, ниспославшим нам не жару, а пекло, которое, при суконном фраке и полном параде, оставило по себе довольно теплое впечатление.

Все произошло так, как и следовало ожидать. Еще накануне вечером стук ножей и освещение в кухне предупредили всех о предстоящих хлопотах наступающего дня; с восходом же солнца началась и безумная беготня, не прекращавшаяся вплоть до наступления темноты. Конечно, и гости были свадебные, т. е. скучные и голодные. Свезли их всех из Москвы и окрестных мест, измученных вагонной духотой, и рассадили по стенке в не менее душной зале любимовского дома. Точь-в-точь как у зубного врача в приемной. Все как-то сами по себе, друг друга не ведая, собрались ради одной цели и ждут, что вот-вот взойдет зубной врач или, в данном случае, хозяин дома и позовет их. Операция кончится, и уж они никогда более не встретятся друг с другом. Никто, конечно, и не стремится познакомиться с соседом, а если и пришлось бы перекинуться фразой, то тема для всех намечена одна и та же: у зубных врачей говорят о больном зубе, здесь, у нас — пожалуются на жару друг другу, похвалят преотменное лето и снова замолчат до следующих восклицаний в том же роде. Как и следовало быть, невеста опоздала, и долго бедные гости, чающие обеда, просидели, как у доктора в приемной. Но Мамонтов запел «Се жених грядет», и гости отправились в церковь смотреть туалеты дам. Где же разглядеть их, как не в церкви, тем более что там их скучат в один угол, а это весьма удобно для сравнения. В задних рядах, где был и я, — совсем другое дело; там стоят судьи, там-то и судят всех по косточкам. Я торжествовал. Тот ворот, который я придумал для Маруси, произвел сенсацию. Сам Мамонтов неоднократно подбегал ко мне, выражая свой восторг. Конечно, по скромности я скрыл от них имя изобретателя, так точно как скрывал и торжество последнего. Если не сама Маруся, то ее туалет был красивей свадьбы. И жаль, что Вы отсутствовали; Вы бы порадовались такой победе.

Конечно, дело не обошлось без фотографий, но, кажется, гости не особенно порадовались этому удлинению свадебной программы. Их всех притягивал заманчиво сервированный, с фонтанами из духов, стол. «Туда влекла их страсть чревоугодия!» Всему свое время, настал и давно ожидаемый момент. Покушали!!! Конечно, если бы не скучные соседи, которых надо тоже накормить, покушали бы много лучше, но, нечего греха таить, довольно и того, что было съедено и выпито. Дождь во время обеда — тоже вещь обычная, как и дирижерство оркестра Николая Алекс, после обеда за кофе. Насильственные танцы, прогулка по парку с музыкой. Виктор Николаевич с легкой, а пожалуй, даже и довольно солидной мушкой к концу вечера, все это мило, [но] все это мало достойно описания и едва ли достаточно займет Вас. Повторяю: если я и назвал день свадьбы знаменательным, то только потому, что он, несмотря на свою ординарность, выделился из тех дней, которые предшествовали и следовали ему.

В самом деле, стоит ли описывать, вот как я встаю по утрам, хожу купаться, еду в Москву, пекусь на фабрике, возвращаюсь в 5 часов в объятия жены, снова погружаюсь в волны Клязьмы, обедаю, торгуюсь с супругой из-за послеобеденной прогулки и, обыкновенно, настаиваю на том, чтобы, сидя на терраске, окончить вечер за чтением и выжиганием по дереву. Есть ли возможность описать словами тот чудный стильный стул, над которым я работаю теперь? 2 Не лучше ли оставить его в покое до Вашего возвращения. По крайней мере будет что Вам показывать, будет и что рассказать. Если же в настоящем письме я заговорю о тех переменах, которые произошли хотя бы в нашем Обществе, и о том, что Пушкинский театр сдан на выгодных условиях Охотничьему клубу, что мы переехали в новое и прекрасное помещение и т. д. — то Ваше возвращение в Москву потеряет часть интереса для Вас же самих.

Вероятнее, что Вы, как путешественница, более поинтересовались бы только что сделанной нами экскурсией на Иматру 3, откуда мы только что вернулись. Не правда ли, что это интереснее и скорее поддается описанию, чем вседневные мелочи, которые и не вспомнишь, когда в них является нужда. Поездка же на Иматру достойна не только пера скромного корреспондента, она уже неоднократно заслужила внимание и удостоилась описания наших талантливых отечественных литераторов. Вспомните Карамзина, который восхищался грозной Иматрой. Не менее сильное ощущение испытали и мы, но к нему присоединились и другие, более мягкие и красивые впечатления, сопровождавшие нас все время поездки на Иматру и обратно. Поистине, только в России подобные экскурсии и красоты природы остаются тайною для всех. Кто из нас не слыхивал о поездке по Рейну, о его водопаде, кто не мечтал об этом путешествии или не приводил его в исполнение. Напротив, много ли таких, которые поинтересовались видеть Иматру? Я уверен, что если и насчитаешь тысячи, то большую их часть составят иностранцы. В самом деле, из С.-Петербурга нас было пять путешественников на Иматру, и двое из них — иностранцы. На самой Иматре и по дороге к ней мы то и дело встречали англичан и французов, из русских же — никого. В довершение всего, как мало популярны эти прогулки, доказывает уже то, что мы тронулись в этот недалекий путь «avec armes et bagages»,[5] обвешав себя пледами и всевозможными принадлежностями «на случай», игнорируя все те удобства, которыми обставлено все это путешествие.

Одно из преимуществ последнего заключается в его разнообразии. В самом деле, путешественнику приходится совершать путь сначала по железной дороге до Выборга, далее на маленьком пароходе по озерам до Рети-Ярви, откуда быстрые лошаденки мчатся к Иматре. Здесь проводится вечер и утро следующего дня до 11 часов. Обратный путь не менее разнообразен. Начиная поездкой в экипаже до пристани, вы продолжаете путешествие на большом пароходе по Саймскому озеру до Вильманштранда и оканчиваете путешествие железной дорогой, которая мчит вас в С.-Петербург. Как видите, все путешествие берет только по два дня и, в довершение всего, стоит лишь 17 р. с персоны и оставляет самое приятное впечатление. Опоздав на утренний поезд, мы принуждены были потерять третий день и потому имели то преимущество, что совершали поездку с передышками и без всякого утомления.

Начало поездки, до Выборга, малоинтересно уже потому, что совершается самым рутинным железнодорожным способом, но через 4 часа нас уже высадили в Выборге. Против ожидания, пришлось ознакомиться с этим городом более подробно, чем мы предполагали, так как пароходы, отходящие на Иматру, уже отбыли до следующего дня. Если Вы припомните, что Выборг окружен с двух сторон водою и раскинут так, что одной стороной омывается озерами, другой же — морем, то Вы догадаетесь, что первым делом мы поспешили на берег последнего. Одно слово «море» притягивает меня как магнит, несмотря на то, что не далее как год тому назад я имел случай разочароваться в Балтийском море. И на этот раз впечатление осталось то же, недаром Балтийскому морю суждено омывать немецкие земли; оно как раз подходит к своему назначению, педантично и аккуратно исполняя свое назначение. Пунктуальные, словно рассчитанные волны доходят каждый раз до отведенной им черты, регулярно через определенный промежуток времени. Напрасно стояли мы с час, в надежде, что в этот длинный промежуток времени онемечившееся море хоть раз нарушит свою систему, хоть раз вздохнет полною грудью и размечет волны о гранитные скалы, обрызгав нас их пеною. Немцы не одобряют таких широких порывов, и море применилось к их привычкам, несмотря на то, что повисшие гранитные скалы как бы заигрывают и дразнят волну, вызывая ее хотя на минутную шутку. Несолоно хлебавши вернулись мы в длинные коридоры узких, до приторности чистых, но безлюдных улиц.

Решительно, финские города имеют свою собственную физиономию. Мужичок, оторвавшийся от сохи и добравшийся до города, мечтает о городском костюме — «спинжаке» — и сапогах с буферами. Немецкая прическа и оклад бороды не менее смущают его. Проживши год, он уже становится москвичом или питерщиком, попадая в тип людей, носящих таковое наименование. Что такое этот питерщик? Он не мужик, он и не барин. Это отдельный тип лавочников, приказчиков, трактирщиков и других выходцев из деревни. Еще курьезнее мужик во фраке и белом галстуке, изнежившийся в теплых швейцарских или барских столовых. Это тоже отдельный тип — лакеев, швейцаров и официантов. Не мужиков и не бар. Финские города производят на меня впечатление русского мужика во фраке. По-видимому, все усилия устремлены на то, чтобы придать городу европейский вид, но, увы, потраченных сил хватает только на то, чтобы перещеголять нашу российскую провинцию. Есть и вычурные здания, намекающие на стремление к изяществу и оригинальности. Жаль только, что последняя капризна и требует щедро раскрытого кошелька; вот почему не только финская, но и немецкая роскошь в большинстве случаев жалка. В конце [концов] все сводится к безупречной чистоте, к весьма сносному столу. Все эти условия весьма подходят путешественнику, которому суждено пролететь по Финскому княжеству. Мы также не отказываемся от благодарности за те удобства, которые нашли мы [в] Выборге. Мало того, заботливый антрепренер позабавил нас вечером театральным или, вернее, цирковским зрелищем.

Вы видите, я даже затрудняюсь, как назвать виденное нами представление. Приходилось ли Вам видеть такого рода грациозное зрелище? Толстая баба в красном трико с гробовой бахромкой таскает в зубах по двухаршинной ресторанной сценке троих солдат из местного гарнизона. Для финала она же ложится, на две скамейки, трое солдат с напряжением всех своих сил взваливают ей на грудь железную наковальню и изо всех сил начинают ковать на ней кусок раскаленного железа. Судите сами, к какой категории следует причислить это зрелище, если ряды публики составляются не из простолюдинов, а из, местной аристократии, беснующейся от восторга. Останавливаюсь на этой картинке так долго, так как нахожу ее крайне характерной. Смею Вас уверить, что теперь Ваша фантазия дорисует Вам выборгских жителей. Более чем достаточно для Выборга и того вечера, который мы там не без интереса проблуждали.

Конечно, мы не плакали по нем на следующее утро, отплывая на маленьком пароходе. Напротив, самое блаженное состояние посетило нас, когда пароходик, разбивая волны, помчался из одного озерка в другое. Чудное летнее утро, восхитительный полуморской, полусосновый воздух, происходящий от густых лесов, окружающих озера, довели нас до того состояния, когда человек пьянеет и перестает различать сон от действительности. Тут только я понял красоты севера, которых до того момента не признавал. Только теперь я догадался, какими разнообразными, хотя несколько суровыми красотами испещрен наш север. Сочетание гранита, сосны и зеркальной чистой воды восхитительно, мало того, оно разнообразно, особенно по тому пути, где мы ехали. Заметьте, что все время видны берега. В этих местах они даже многолюдны и украшены прехорошенькими дачками и поместьями. Это излюбленное место петербужцев-богачей. Попробуйте нарисовать себе картинку, изображающую тихое, чистое озеро. Вода в этом озере холодная, как и те скалы, которые его вмещают. Напрасно летние лучи солнца стараются согреть суровую природу. Лучи отскакивают от воды и лишь умеряют температуру воздуха. Высокие, точно гренадеры, полки сосен, построившиеся на высоком каменном берегу, оберегают тишину озера от сильного ветра, который гнет верхушки этих солидных сторожей-великанов. С другой стороны, под защитою тех же богатырей, уселась хорошенькая, чистенькая дачка, и петербургские кисейные барышни свободно могут прыгать по скалам и гулять по просеченным в них дорожкам или усесться на камни и читать новый французский роман. Счастливые, как им здесь уютно! Здесь бы и мы с Марусей с удовольствием построили бы себе дачку и, сидя как и они, поджидали бы на пароходике дорогих гостей из Москвы…

Однако я впадаю в мечтания, это будет длинно. Пожалуй, затянешь письмо до того, что Вы успеете отпить воды, отдохнуть во Франценсбаде и уехать оттуда. Какая же участь постигнет мое письмо! Будет благоразумнее послать начало его сейчас же и уже писать продолжение в следующем письме. Так я и сделаю. Маруся и я здоровы, хотя не толстеем. Поведения и благонравия необычайного. Молодые на Кавказе. Папаня как будто бы стал спокойнее. Крепко целуем и ожидаем с нетерпением. Люблю послушать новости из-за границы и повидать тех, по ком соскучился.

Целующий и любящий Вас

Костя

24. Л. Н. Толстому

1891 г. Января 21 дня

Москва

Его сиятельству

графу Льву Николаевичу Толстому.

Милостивый государь!

Пользуясь Вашим словесным разрешением на постановку Вашей пьесы «Плоды просвещения», члены Общества искусства и литературы, выражая Вам свою признательность, считают приятным для себя долгом довести до Вашего сведения, что 8, 11 и 15 февраля с. г. в помещении Немецкого клуба (Софийка, дом Захарьина) состоятся три спектакля с благотворительной целью. В этих спектаклях членами Общества искусства и литературы исполнена будет Ваша пьеса «Плоды просвещения» 1.

Ваше присутствие на означенных спектаклях доставило бы большую честь устроителям и исполнителям их, и мы позволяем себе надеяться на то, что в случае Вашего приезда в Москву Вы не лишите одного из наших спектаклей своего посещения 2.

С истинным и глубоким почтением

Директор правления

К. Алексеев

25*. Н. К. Шлезингеру

22 июля 1891

Москва

Милый Николаша!

Хотел писать тебе вчера, но должность папаши оказалась гораздо хлопотливее, чем я предполагал, так что лишь сегодня днем освобождаю минутку, чтобы поделиться с тобой нашей радостью.

Вчера, в воскресенье, бог послал нам дочку. Имя ей Кира Константиновна. Оригинальность этого имени уже вызвала всеобщие остроты, так что меня стали звать Дарием Гистаспом, а ее Кирой Дарьевной. За соль остроты не отвечаю, так как сама острота не моя. Несмотря на то, что Маруся очень долго и сильно страдала, она сегодня чувствует себя порядочно, хотя, конечно, утомлена. До девяти дней мы никого к ней не пускаем, после же этого срока будем сердечно рады тебя видеть.

Маруся тебе кланяется и очень просит либо сообщить адрес Веры Карловны 1, либо написать ей от ее имени записочку, извещающую ее о рождении будущей драматической артистки.

Маруся тебе кланяется, я крепко целую.

Твой Кокося

Письмо лежало запечатанным на столе, когда нам подали твой прелестный подарок. Маруся в полном восторге и находит твою корзинку очень практичной (видна хозяйка). Я нашел ее очень элегантной и красивой (виден артист). Так или иначе, дело не в корзинке, а в памяти. За нее-то мы особенно благодарим тебя, так как весьма растрогались твоим вниманием.

При свидании расцелуемся, а пока прими еще раз нашу самую искреннюю благодарность.

Маруся крепко жмет тебе руку, а я обнимаю тебя.

Твой Костя

Как здоровье твоих? Сообщи мамаше о нашей радости.

26. Д. В. Григоровичу

29 октября 90

29 октября 1891

Москва

Его превосходительству

Дмитрию Васильевичу Григоровичу

Ваше превосходительство!

По поручению Московского Общества искусства и литературы, я позволяю себе еще раз беспокоить Вас нижеследующей покорнейшей просьбой:

В Москве держится упорный слух о том, что Ваша пьеса «Замшевые люди» не будет исполнена в текущем сезоне на сцене Малого театра 1. Между тем московская публика с нетерпением ожидает появления на сцене произведения своего любимого и уважаемого писателя.

К нам неоднократно обращались письменно и устно некоторые лица из публики с просьбой дать им возможность познакомиться с Вашим произведением на нашей сцене. Это дало нам смелость еще раз беспокоить Вас своей покорнейшей просьбой, тем более что мы надеемся исполнить Вашу пьесу с хорошим ансамблем, — по крайней мере в тщательности ее постановки и срепетовки сомневаться не следует, так как наши члены, руководимые Гликерией Николаевной Федотовой 2, отнесутся к своему делу с полной любовью, воодушевленные тем доверием, которым Вы, быть может, захотите их почтить.

Мы могли бы, по примеру «Плодов просвещения», игранных нами в прошлом году, исполнить Вашу пьесу без публикаций, т. е. с неофициальной продажей билетов.

В настоящее время мы репетируем нигде не игранную пьесу «Фома», переделанную из повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» 3. Эта пьеса пойдет также без публикаций, и, несмотря на это, билеты уже все проданы.

Наши спектакли идут в Немецком клубе; сбор в этом помещении при возвышенных ценах достигает 2000 р., при обыкновенных ценах — 1400. Вечеровые расходы около 600 р. Мы рассчитываем на 4 сбора.

Быть может, сообразуясь с приведенными здесь цифрами, Вы найдете возможность доверить нам Вашу пьесу без материального ущерба для себя, тем более что неофициальное исполнение Вашего произведения на нашей сцене не будет препятствовать постановке ее на сценах других театров 4.

Еще раз принося извинения за причиненное беспокойство, я пользуюсь случаем, чтобы уверить Ваше превосходительство в совершенном и искреннем почтении.

Глубоко уважающий и всегда готовый к услугам

К. Алексеев

27*. С. В. и Е. В. Алексеевым

Май 1892

Париж

Дорогие папаня и маманя!

Пользуюсь утром воскресенья, чтобы написать вам несколько строчек, благо до 4-х час. у меня нет никаких свиданий. Последнее время не имею никаких известий о том, что происходит в Москве. Ходил на почту, и, кроме шлезингеровского письма, мне ничего там не выдали. Боюсь, что некоторые письма пришли в Лион после моего отъезда. Телеграфировал туда, но пока ничего нет. Утешаю себя тем, что pas de nouvelles — bonnes nouvelles.[6] Знаю также, что погода у вас хорошая. Кира гуляет, а стало быть, и папаня наконец-то вдохнул свежего воздуха. Если это так, очень радуюсь, так как это мало-помалу укрепит его.

О себе скажу, что я измучился и похудел. Давно я столько не ходил, как эти три недели. Целый день на ногах. Спасибо еще, что в Париже можно спать до 10 час, а то в Лионе просто беда, приходится вставать в 8. Все, кажется, устроилось очень хорошо, и по приезде в Москву я буду знать все, и даже больше, по интересовавшим меня вопросам золотоканительного дела. Интересного я узнал очень и очень много. Теперь меня уже не удивляют баснословно дешевые цены заграничных рынков. Папаня поймет, какого прогресса достигли здесь в золотоканительном деле: я купил машину, которая сразу тянет товар через 14 алмазов. Другими словами: с одного конца машины идет очень толстая проволока, а с другого — выходит совершенно готовая. Мастер работает на четырех машинах сразу и производит в день 40 kilo — т. е. 2 1/2 пуда, тогда как у нас он вырабатывает в день фунтов 10 при самых благоприятных условиях. Узнал также, как можно золотить без золота — и много, много других курьезов. Очень этим доволен и надеюсь, что по приезде мне удастся поставить золотоканительное дело так, как оно поставлено за границей. Надеюсь, что тогда это дело даст не 11–12 процентов, а гораздо более.

В Париже, кроме мастеров и инженеров, я видел только театры по вечерам. К сожалению, репертуар самый неинтересный. Кроме Comedie[7] — никуда не стоит ходить. Все пьесы в жанре коршевских 1. Вчера, например, я видел, как один мужчина раздевался на сцене, т. е. снимал панталоны, рубашку. Ложился в постель. К нему пришла дама и сделала то же. Занавес опустили на самом интересном месте. И все это происходило перед лучшей, т. е. фрачной, публикой Парижа.

Вчера вечером был на балу в Casino. Этого безобразия, хаоса описать не берусь. Дамы без стеснения задирают юбки и канканируют вовсю. Писки, визги, крик, шум, гам. Дерутся, валяются на полу. Падают, бегают по зале как сумасшедшие. Обо всем расскажу при свидании. Завтра пускаюсь в обратный путь. Уехал бы и сегодня, но еще не успел кончить дело утверждения этикетов. Был в Credit Lyonnais[8] — делал визит директору, который принял меня очень любезно и просил кланяться всем.

Прощайте, дорогие папаня и маманя. Целую вас крепко, так же как и всех братьев и сестер. Ольгу Тимофеевну, Кирюшку также крепко целую. Не измучилась ли Ольга Тимофеевна с нашей девицей? Еще раз очень ее благодарю.

Ваш Костя

28*. Из письма к Б. С. Алексееву

3 сентября 1892

Москва

…В нынешнем году пойдет у нас пьеса немецкого автора Фосса, под названием «Виновен» 1. В этой пьесе первый акт изображает тюрьму. Хотелось бы иметь костюмы: 1) военных (солдат и офицеров) — те формы, которые потипичнее представляют фигуру немецкого бурбона. 2) Как одевают немецких преступников? 3) Какие-нибудь формы других, не военных учреждений (например, почтамта либо других ведомств). Это нужно для трех разных действующих лиц, служащих: один — в акцизном ведомстве, другой — при думе, третий — в почтовом учреждении. 4) Костюм немецких бюргеров и рабочих фабрик (блузы, какие шляпы и т. д.). 5) Если можно, зарисовать немецкую таверну, или кабачок, или Bierhalle[9] помрачнее, где-нибудь в глуши города, с какими-нибудь лестницами, спусками, подъемами, низенькими окнами, грязным бельем, тусклым фонарем и т. д. Словом, такой кабачок, куда можно завлечь человека и убить его там, что и представляется в пьесе. 6) Костюм немецкого студента 2.

Бориска, прости, что я надоедаю тебе, но ведь я это делаю в той надежде, что ты не самолично будешь исполнять эти поручения, а предоставишь это кому-нибудь из твоих мюльгаузеновских знакомых.

Общество наняло в нынешнем году Немчиновский театр, отделало его на славу и, кроме того, будет давать публичные спектакли: 1) в Немецком клубе, 2) в Охотницком клубе (чудная сцена в помещении бывшей думы), 3) приглашено на пять спектаклей в Тулу, 4) на один спектакль в Калугу, 5) то же в Рязань, Тверь и Воронеж. Как видишь, программа обширная. Первым публичным спектаклем будет «Дело Clemanceau». В первом акте будет изображаться японская пантомима. В январе думаем возобновить «Самоуправцев». Раз сыграем в Немецком, второй раз повторим у охотников и на третий повезем пьесу в Тулу. Вторым спектаклем пойдет «Виновен» Фосса.

Целую тебя. Желаю терпения, успеха.

Твой Костя

3 сент. 92

Маруся и Кира также тебя целуют.

29. В. В. Королеву и Ф. Н. Щербачеву

5–9 августа 1894,

Москва

Многоуважаемые Владимир Васильевич и Федор Николаевич!

В дополнение к письму Правления Московского Общества искусства и литературы, где выясняются условия, при которыхмы можем взять на себя устройство семейных вечеров Охотничьго клуба в течение 1894/95 года, я, во избежание недоразумений в будущем, считаю необходимым познакомить Вас в этом частном письме с тем ответом, который я дал нашему Правлению, поручившему мне главные роли и режиссерскую часть намеченного репертуара. Некоторое знакомство с сценическими требованиями и весьма серьезное отношение к этому делу, которое я искренно люблю, заставляют меня обусловливать свое участие в Ваших спектаклях, и я позволяю себе надеяться, что Вы не припишете требований режиссера его личному капризу и тем самым откроете мне возможность откровенно высказать все то, что я считал бы необходимым установить для успеха спектаклей, устройство которых Вы поручаете нашему Обществу.

Вместе с тем, если мои просьбы, перечисленные на отдельном листе, не могут быть выполнены, я буду рассчитывать на то, что Вы объясните мой отказ от участия в Ваших спектаклях (в чем бы оно ни выражалось) тем же отношением к делу, от которого я предпочел бы совершенно отказаться, чем делать его плохо.

Если Вы знакомы с театральным делом, то Вам известно, что оно дает желательные результаты только при хорошей администрации, только при строгой дисциплине. Если не всегда возможно требовать такого отношения к делу от любителей, т. е. исполнителей спектаклей, то тем более следует облегчить себе труд введением театральной дисциплины между служащими по администрации сцены. Согласитесь, что в противном случае у меня не хватит ни терпения, ни силы, чтобы разрываться по режиссерской и по административной части. С своей стороны, я не отказываюсь от львиной доли хлопот, которые выпадут на мою долю, но ведь один в поле не воин, и потому без Вашей помощи или помощи других старшин клуба у нас не выйдет ничего хорошего и вся затея ограничится такими же жалкими результатами, какие достигались в прежние сезоны, когда я один брал на себя непосильный мне труд режиссера, актера, декоратора, сценариуса, распорядителя и проч. и проч.

Все эти обязанности, нелегкие сами по себе, осложнялись еще тем, что, не выговорив в начале сезона ни права, ни помощи со стороны старшин клуба, мне приходилось командовать людьми, которые не имели основания меня слушаться беспрекословно; они отделывались от навязываемых им мною хлопот неосновательными отговорками и в момент поднятия занавеса лишали нас необходимой обстановки, вещей и декораций, на которые весьма рассчитывали исполнители и режиссер. Какой же результат давали эти невыгодные для меня и дела условия?… Самый жалкий: расстройство нервов, вместо удовольствия — мучение и вместо одобрения публики — ее заслуженный ропот. Для того чтобы в предстоящем сезоне избежать всего вышесказанного, я решил написать Вам это письмо и предупредить Вас в следующем:

а) Я готов нести все хлопоты, но только в той сфере, которая мне поручена. Я готов быть и исполнителем и режиссером, но не более. Кто будет исполнять на этот раз обязанности декораторов, заведующего сценой и проч., до меня не касается.

б) Обязуюсь за неделю, две, три, если это необходимо, составлять подробную выписку всего, что требуется к предгенеральной репетиции; я только тогда приступлю к ней, когда все, до малейшего гвоздя, будет приготовлено. Если же об этом не позаботятся вовремя и тем самым затянут начало предгенеральной репетиции, пусть откладывают спектакль или заменяют меня, но я не буду в нем участвовать и, к глубочайшему своему сожалению, принужден буду отказаться и от дальнейшего участия в Ваших спектаклях, отказаться даже среди сезона.

Согласитесь, что об этом я должен предупредить как Вас, так и наше правление заблаговременно.

в) Необходимо также устранить еще некоторые затруднения и неудобства, мешавшие успехам спектакля. Из приложенного списка этих просьб Вы увидите, насколько они легко выполнимы. Чтобы не показаться Вам мелочным, предупреждаю Вас, что мои просьбы состоят именно из целого ряда мелочей, дающих результаты только при целом, а не частичном выполнении их. Пусть в глазах не понимающих дела я буду мелочным в своих требованиях, понимающие поймут, что это элементарные, самые насущные требования сцены. И в самом деле: возможно ли играть какую бы то ни было серьезную роль, когда в двух саженях от вдохновляющегося актера поминутно скрипит дверь, а шарканье по полу входящей публики заглушает его голос? Можно ли отдаться настроению, когда в расстоянии аршина от действующего на сцене лица топают, шепчутся или ругаются необузданные, подчас даже и пьяные декораторы? Если при таких условиях сам актер не может поверить своему чувству, то чего же ждать от публики, ничего не видящей из того, что происходит на сцене, за вереницей входящих и выходящих, ничего не слышащей от шарканья ног и скрипа двери. Артисты с крупнейшими дарованиями при таких условиях не будут в состоянии подействовать на публику, чего же ждать от нас, любителей, которые еще больше нуждаются в том, чтобы им по крайней мере не мешали хоть несколько заинтересовать и без того предубежденную против них публику. Именно потому, что я неоднократно бывал в положении публики Охотничьего клуба, я стремлюсь избавить себя и своих товарищей от положения Демосфена, пытающегося перекричать шум моря, а посетителей наших спектаклей от положения зрителя, приехавшего смотреть серьезную пьесу и вместо того попавшего на народное гулянье. Короче говоря, я желал бы избавить нашу публику от того глупого положения, в котором был не раз в качестве зрителя спектаклей Охотничьего клуба.

Итак, многоуважаемые Владимир Васильевич и Федор Николаевич, если Вы рассчитываете на мою порядочность, в чем я позволяю себе не сомневаться, Вы можете быть уверены, что не я сделаюсь виновником тех хлопот, которые доставит Вам мой отказ от участия в Ваших спектаклях. Если Вы или Ваши товарищи согласитесь взять под свое начало настоящих виновников, могущих доставить Вам столько хлопот, Ваша помощь послужит для Вас же самих лучшей гарантией Вашего спокойствия и в то же время — залогом успеха тех спектаклей, которым я, более чем кто-либо, желаю полного процветания. Прежде чем рассылать роли исполнителям и приступать к подготовительным занятиям по устройству спектаклей (которые следует начинать в возможно скором времени), я буду ожидать Вашего ответа на мое настоящее письмо, пока же прошу Вас принять уверения в глубоком и совершенном почтении

всегда готового к услугам уважающего Вас

К. Алексеева

Имейте в виду, что в конце октября или начале ноября мне, быть может, по неблагоприятно сложившимся обстоятельствам не придется участвовать в первом спектакле и хлопотать об его устройстве так, как бы мне хотелось; тем не менее я не сомневаюсь в его успехе, раз что режиссерскую часть принял на себя Иван Александрович Прокофьев 1. Боюсь задержать письмо составлением списка, посылаю его пока. Нельзя ли сговориться по телефону и позавтракать вместе в «Славянском» или, еще лучше: не соберетесь ли ко мне на дачу, там мы переговорим обо всем, что было бы слишком долго излагать письменно.

Idem

5 августа 94

[Дополнение к письму]

1) К существующему верхнему и боковому свету сцены добавить на два задних плана бокового и верхнего света.

2) Сделать электрические бережки для освещения пристановок и заднего холста снизу.

3) Сделать два переносных электрических щитка для освещения застановок.

4) Было бы желательно усилить свет передней рампы.

5) Уничтожить скрип дверей в зрительном зале.

6) В зрительном зале, в проходах между стульями, стелить мягкие ковры.

7) К дверям зрительного зала приделать замки и подобрать ключи.

8) Получая заблаговременно от режиссера списки декорации, бутафории и проч., заведующий сценой должен приготовить ко дню просмотра декораций (см. §…) все то, что режиссер найдет нужным просмотреть. В дни просмотра декораций окончательно устанавливается обстановка пьесы, составляется список, зачерчиваются планировки сцены. Ко дню предгенеральной репетиции (см. § 9, б) все декорации, бутафория и прочие вещи должны быть готовы. В дни просмотра декораций все начальствующие лица по сцене должны быть в сборе, для того чтобы режиссер одновременно мог сделать всем необходимые распоряжения по предстоящему спектаклю.

9) Для каждого спектакля клуб предоставляется Обществу, кроме дней просмотра декораций:

а) Для простых репетиций — ближайший к спектаклю воскресный день от 12 до 6 час. дня.

Приготовленные к спектаклю декорации и бутафорские вещи на простых репетициях не обязательны. Сцена обставляется лишь приблизительно имеющимися под руками декорацией, мебелью, бутафорией и проч. Ввиду этого на время этих репетиций должны быть приставлены к сцене несколько рабочих для перестановки сцены. Сцена должна быть приготовлена к назначенному для репетиции часу; к этому же времени мастера должны быть непременно на своих местах.

б) Предгенеральные репетиции должны происходить по вечерам от 7 до 2 часов ночи; без грима и костюмов, но с полной обстановкой и освещением (декораций, мебели, бутафории и прочих вещей); как и самый спектакль, в присутствии заведующего по сцене или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых). Сцена должна быть готова и все служащие должны быть на местах непременно к назначенному часу, т. е. к 7 часам, независимо от того, соберутся ли действующие лица вовремя или нет. §§… относятся также и к предгенеральным репетициям.

в) Генеральные репетиции должны происходить по вечерам от 5 час. до 2 час. ночи, с полным освещением и обстановкой сцены, в присутствии заведующего сценой или его помощника и прочих служащих по сцене (кроме вечеровых), т. е. как и самый спектакль. Генеральные репетиции могут назначаться режиссером и с гримом и в костюмах, во-первых, при постановке давно не игранных или совсем не игранных Обществом пьес, а во-вторых, в случае замены одних действующих лиц другими, новыми исполнителями более или менее ответственных ролей. Генеральная репетиция, а вместе с ней и спектакль отменяются в случаях:

1. Если уборные и проходы, ведущие к ним, не будут приготовлены к 5 час.

2. Если сцена и зрительный зал не будут готовы к 8 час, т. е. если к означенному часу все служащие по сцене не будут на своих местах, если декорации, мебель, бутафория и прочие вещи не будут заготовлены по режиссерскому списку во всех мельчайших подробностях и сцена не обставлена и не освещена к первому акту к назначенному часу.

3. Если зрительный зал не приготовлен, как указано в §… Если бы даже, по вине или неаккуратности исполнителей, начало генеральной репетиции не состоялось к назначенному часу, сцена, уборные и зрительный зал непременно должны быть готовы вовремя.

4. На время предгенеральных, генеральных репетиций и спектакля к зрительному залу следует приставить одного или двух лакеев, на обязанности которых возложить:

а) наблюдение за тем, чтобы во время репетиций не вносились чайные или закусочные столы;

б) наблюдение за тем, чтобы в зрительный зал, кроме исполнителей, никто не входил без билетов;

в) наблюдение за тем, чтобы после начала действия (во время репетиции) двери зала запирались на ключ до окончания акта;

г) наблюдение за тем, чтобы во время спектакля, перед каждым актом, по окончании музыки, двери в зрительный зал у сцены запирались на ключ. Таким образом, публика будет входить во время действия через задние двери;

д) к началу предгенеральных и генеральных репетиций расставить в зрительном зале 5 рядов стульев и осветить зал несколькими лампочками.

5. Напечатать пропускные билеты на репетиции со следующей припиской: «После поднятия занавеса двери зрительного зала запираются до окончания акта».

6. В дни генеральных репетиций и спектакля уборные артистов должны быть приготовлены и освещены к 5 час.

7. В уборные артистов поставить трюмо и приспособить освещение его.

8. Желательно было бы иметь комнату с хорошим замком для бутафорских вещей и мебели Общества искусства и литературы.

9. Желательно было бы для уменьшения шума за сценой вменить в обязанность рабочим по сцене во время спектаклей надевать валенки.

30*. Н. А. Попову

15 сентября 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

Очень благодарен за присланные макетки 1. Позвольте мне задержать их на несколько дней для того, чтобы на свободе рассмотреть и обдумать их.

Вчера у меня родился сын 2, и теперь в доме хаос. Заеду к Вам на этих днях и сговоримся: когда нам можно будет сойтись, чтобы переговорить о многих театральных делах.

До скорого свидания.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

Сентября 15-94

Посылаю письмо бог знает в каком конверте. Простите, в доме хаос.

31*. Н. А. Попову

Осень 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

Сегодня в 7 1/2 часов вечера у меня будет декоратор для принятия заказа на декорации «Акосты» 1. Не откажитесь приехать ненадолго и захватить те мотивы, по которым Вы составляли эскиз. Захватите также и картину «Еврейская невеста» и костюм Сары Бернар в «Орлеанской деве».

Исполнением моей просьбы Вы весьма обяжете.

Уважающий Вас

К. Алексеев

Суббота

32*. Н. А. Попову

5 ноября 1894

Москва

Многоуважаемый Николай Александрович!

Если Вы свободны сегодня вечером, заезжайте в Охотничий клуб к 7 час. вечера. Будет просмотр некоторых декораций «Акосты» 1.

С почтением

К. Алексеев

5 ноября 94

33*. В. В. Королеву

7 января 1895

Москва

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!

От имени участвующих, и преимущественно дам, обращаюсь с большой просьбой: нельзя ли велеть истопить к завтрашней денной репетиции (8 января 95) помещение Охотничьего клуба, так как при средневековом костюме наши голландцы 1 сильно простужаются, так точно, как и сидящая в зале публика. После репетиции 2 января захворали Мария Федоровна Желябужская 2 и двое из статистов.

Исполнением просьбы весьма обяжете.

Простите, что по поручению других еще раз беспокою Вас.

С почтением

К. Алексеев

12 января мы могли бы играть «Акосту». Думаю, что меня хватит на два дня подряд, но боюсь за студентов 3: на наши увещания они отвечали уклончиво, и большая часть из них не придет. Самое страшное это то, что те, кто придет, явятся на спектакль после студенческой пирушки и могут превратить трагедию в водевиль.

Idem

34*. Н. А. Попову

28 января 1895

Москва

Добрейший Николай Александрович!

Большая просьба. Выручайте. Сестре так мало выпадает репетиций для «Последней жертвы» 1, что завтра мне придется возиться с ней, а не с толпой. Будьте милостивы — приходите к 5-ти или 5 1/2 час. (в Охотничий клуб), чтобы срепетировать народную сцену в боковой зале, в то время как я буду репетировать с сестрой на сцене. Желябужские отказались играть 2-го февраля «Акосту», и приходится во что бы то ни стало ставить «Последнюю жертву». Играть же Тугину с трех репетиций мудрено, и сестра требует усиленной работы с ней.

Ваш К. Алексеев

Суббота 28/I-95

Репетиция в Охотничьем клубе завтра, в воскресенье, от 4 1/2 до 10 час. вечера.

35*. Г. Н. Федотовой

Воскресенье 12 февраля 1895 г.

Москва

Глубокоуважаемая Гликерия Николаевна.

Только вчера поздно вечером долетела до нас грустная новость о том, что Вы на несколько лет покидаете сцену Малого театра и уезжаете из Москвы 1.

Это печальное для нас известие тем сильнее поразило нас, что в Вашем лице мы теряем не только артистку, доставившую нам столько высокохудожественных часов наслаждения, но мы надолго лишаемся и сочувствующего и необходимого нашему Обществу искусства и литературы члена, единственного из многочисленного московского артистического мира откликнувшегося и за все время существования Общества не изменившего затеянному и горячо любимому нами делу.

Когда вся артистическая Москва помогала нам строить воздушные замки и опьяняла нас радужными надеждами и предсказаниями, Вы одна оставались в стороне и сдерживали наши порывы несбыточных мечтаний, но зато, когда та же артистическая Москва при первой неудаче отвернулась от нас с насмешками, Вы одна остались на развалинах и своим сочувственным и ободряющим словом поддержали в нас энергию, с помощью которой мы, немногочисленный кружок хорошо знакомых Вам лиц, сберегли остатки прежнего величия Общества, которое теперь вносит свет в жизнь тех людей, которым суждено проводить лучшие годы в той атмосфере, где слишком мало воздуха для дыхания и простора для души.

В довершение всего, в Вашем лице мы на несколько лет лишаемся гостеприимной хозяйки, которая в своей гостиной умела обласкать теплым словом, восхищать своим умом и помогать советом и делом многочисленным поклонникам и знакомым, нередко утомлявшим радушную хозяйку своими продолжительными визитами.

Не на страницах этого письма и не нам, слишком юным и малокомпетентным судьям, оценивать Ваши большие и многолетние заслуги русскому театру; пусть они оценятся толпой, которая, к сожалению, слишком мало хранит то, что имеет, и, лишь потерявши, плачет об утраченном.

От всей души желаем Вам прежде всего здоровья, сил и энергии в предстоящем длинном путешествии по России (может быть, и дальше?).

Дай бог, чтобы Ваш редкий талант, не менее редкое в настоящее время любовное отношение к искусству были всюду оценены и увенчаны лаврами по заслугам. Дай бог, чтобы Вы поскорее вернулись в Москву, для того чтобы мы и наши дети могли еще много лет переживать вместе с Вами те эстетические и художественные минуты, которые воспитывали нас и еще более нужны подрастающему поколению.

Пишем это письмо по возвращении из театра, где Вы поразили нас своей чудной игрой в совершенно новом для Вас амплуа 2. Не будьте строги к этому письму, оно подсказано самым искренним и свежим чувством.

Неизменные Ваши поклонники, глубоко уважающие Вас и благодарные

К. Алексеев, М. Алексеева

36*. А. П. Ленскому

19 февраля 1895 г.

Москва

Многоуважаемый Александр Павлович!

Беру на себя смелость беспокоить Вас покорнейшей просьбой: доставить мне и жене возможность посмотреть сегодняшний ученический спектакль, об ансамбле и постановке которого мне пришлось слышать столько похвальных отзывов. Если, на наше счастье, у Вас найдутся 2 билета, не откажитесь вручить их подателю.

Еще раз прошу извинения за беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас и Вашу уважаемую супругу в совершенном почтении

готового к услугам

К. Алексеева

37*. Н. А. Попову

7 сентября 1895

Биарриц, Франция

Добрейший Николай Александрович!

Пишу пока две строчки. Подробнее о театральных делах — До завтра.

Как можно скорее пришлите фотографию или просто силуэт Ваших ног прямо и в профиль, т. е.

на рисунках сделайте надпись:

Les pieds de M-eur Popoff pour maillots garnis, commandes par M-eur С Alexeeff.[10]

Послать поскорее по следующему адресу:

Paris. Rue St. Honore 98, Monsieur M. Milon Aine.

Купил кое-что для «Отелло». Вам привезу удивительную обувь и шляпу для Родриго 1.

Пишите, что делается, как дела с Несмеловым, получены ли из попечительства роли «Фомы» и «Отелло» и разосланы ли? 2

Побывайте, пожалуйста, в клубе и черкните, хорошо ли устроено электричество. Можно еще успеть исправить в случае нужды.

Вожусь с Сувориным (переделываем «Власть тьмы») 3, который находится в Биаррице. Он так заинтересов[ался] нашим Обществом, что собирается приезжать из Петербурга на новые пьесы.

Ваш К. Алексеев

Если опоздаете послать рисунок ног (для того чтобы видеть их кривизну, т. е. имеют ли они форму буквы О, или X), придется посылать [трико] прямо и платить пошлину, в противном случае — захвачу с собой.

Мой адрес:

France Biarritz Франция Биарриц

Grande plage, Maison Lefevre

M-eur С. Alexeeff

38*. H. A. Попову

Сентябрь 1895

Биарриц, Франция

Добрейший Николай Александрович!

Не получаю ответа и очень волнуюсь о Несмелове. Через два дня уезжаю из Биаррица и тороплюсь докончить начатые дела, поэтому пишу самую коротенькую записочку.

Разосланы ли роли «Отелло» и «Фомы»? Пожалуйста, эти две пьесы немедленно разошлите по получении этого письма, так как чуть ли не в день приезда придется начать репетиции одной из этих пьес. Некоторые роли в этих пьесах еще не назначены в оставленном Вам расписании.

Дожа посылайте Желябужскому,

Брабанцио — Калужский,

Грациано — (вероятно, тоже Калужский),

Людовико — Голубков,

Кассио — Конозов,

Монтано — Левитский,

Шут — Вансяцкий,

Герольд —?

Эмилия — М. А. Самарова (Грекова).

(Вот ей-то, т. е. Самаровой, надо бы свезти на дом роль и от имени Общества просить взять ее. В противном случае она может отказаться, а другой Эмилии я не вижу в Общ-ве) 1.

В «Фоме» не отданы роли 2: можно ли рассчитывать на участие Бурдиной (непременно велите узнать). Если да — роль генеральши ей передать.

Пелагея Кузьмин. (или Праск. Ильин.) — Пуаре,

Оленька — Кайзер (с специальным письмом — что «Фома» возобновляется с ограниченным количеством репетиций, поэтому посещение всех репетиций без исключения обязательно).

Пальчиков (Мизинчиков) — Митюшин,

Отребьев (Обноскин) — Прокофьев II,

Курицына (Перепелицына) — Левитская или, если откажется, — Рябова.

Ягодкин (Ежевикин) — если откажется Винокуров, послать Прокофьеву I (он же и может переговорить с Винокуровым).

Катенька (Настенька), гувернантка — послать Шидловской.

Остальные роли известны. Ради бога, к моему приезду разошлите роли, иначе будет кавардак, который отзовется на всем сезоне.

Ваш К. Алексеев

39*. А. А. Санину

1895

Москва

Добрейший Александр Акимович!

Большое спасибо за присылку Шлоссера 1, которого возвращаю сегодня.

По-моему, выясняется, что Кипр был долгое время во владычестве турок, и потому отчего бы не придать постройкам восточный характер?

Жду Вас в Любимовку, а пока жму Вашу руку.

К. Алексеев

Спасибо за карточку — моими заведует Маруся.

40*. В. В. Королеву

Конец декабря 1895-

начало января 1896

Москва

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

Обращаюсь к Вам с огромнейшей просьбой, от которой зависит не только успех народных сцен «Отелло», но даже и сама постановка ее.

Размеры сцены и особенно кулис настолько малы для толпы из 70 человек, которая фигурирует на сцене, что уместить ее и представить отдаленный шум оказывалось невозможным до тех пор, пока сегодня нам не открыли гостиную не только для склада бутафории, но и для закулисных массовых сцен. Сразу все, что не выходило раньше, пошло безукоризненно. Умоляю устроить так, чтобы на все спектакли и репетиции нам разрешили трубить и шуметь в этой гостиной, иначе я ничего не могу сделать с толпой, которая не только не может играть за кулисами при упомянутых условиях, но там нельзя передвигаться, для того чтобы солистам быть вовремя на своих местах. Я знаю, что своей просьбой вношу беспорядок в клубскую жизнь, но уверяю Вас, что я решаюсь на это по крайней необходимости. Без этого условия ставить «Отелло» по срепетованной планировке — немыслимо. Умоляю еще раз перенести на вечера репетиций всех спектаклей игральную комнату наверх. Я не бог, чтобы делать чудеса, а мало-мальски сносная постановка при той тесноте, которая портит все дело за кулисами, была бы чудом.

Остаюсь в надежде, что Вы не раскаетесь, если исполните мою просьбу, от которой, повторяю, зависит судьба «Отелло».

С совершенным почтением

К. Алексеев

41. Л. Н. Толстому

30 января 1896

Москва

Глубокоуважаемый Лев Николаевич!

Спешное дело лишает меня возможности выполнить свое намерение: завезти Вам билеты на завтрашний спектакль 1. Беру на себя смелость приложить их к настоящему письму и остаюсь в приятной надежде видеть Вас и Ваше уважаемое семейство на спектакле Общества любителей искусства и литературы, 31 января 96 года, в помещении Охотничьего клуба (Воздвиженка, д. гр. Шереметева).

С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев

30/I-96

42*. M. В. Лентовскому

20 марта 1896

Москва

Многоуважаемый Михаил Валентинович!

После вчерашней репетиции я считаю своей обязанностью заблаговременно, для избежания всяких недоразумений, предупредить Вас и Христофора Иосифовича 1 о нижеследующем. Если я, забывая серьезную болезнь жены и дочери, приношу свой посильный труд Вашему новому театру, то я делаю это ради создания серьезного дела, которое и служит мне оправданием в глазах семьи. Однако, если Вы, в свою очередь, инициатор и душа Вашего театра, не захотите принести ему маленькой жертвы, — конечно, ничего из наших стараний и хлопот не выйдет. Ввиду сказанного позвольте мне сохранить за собой право, на случай повторения такой репетиции, как вчера, удалиться из театра до окончания репетиции и совершенно устраниться от всякого участия в постановке «Ганнеле», сняв свое имя и имя Общества с афиши 2.

43. Из письма к М. П. Лилиной

Начало мая 1896

Москва

…Вчера проснулся по случаю праздника в 12 часов. Пустой дом — куда деваться? Думал, думал… поехал к Медведевой 1. Просидел с 2 до 8 часов. Обедал, чай пил и все шесть часов проговорил, конечно, о театре. Медведева была необыкновенно в духе. Все выпытывала, почему ты больна, не потому ли, что ревнуешь меня к театру. Я удивился, откуда она знает! Оказывается, что у нее с мужем всю жизнь была та же история. Прости, может, я сделал глупость, но я признался, что часть твоей болезни происходит оттого, что ты меня не видишь. Вот Медведева понимает мое состояние артиста и мужа и сознает, насколько трудно совместить эти две должности; она понимает эту двойственность, живущую в артисте. Любовь к женщине — одно, а любовь к театру — другое. Совсем два разных чувства, одно не уничтожает другого. По-моему, она очень хорошо говорила, и я решил по твоем возвращении посоветоваться именно с ней. Мне думается, что именно она поймет и тебя, как женщина, и меня, как артистка. Все время почему-то она говорила на тему, что я обязан сделать что-нибудь для театра, что мое имя должно быть в истории. Она давно это твердит в Малом театре, и после «Ганнеле» Ленский стал ее поддерживать 2. Не знаю, для чего она это говорила, но мне показалось, что она как будто догадывается о моем намерении или охлаждении к театру.

Пришел Дмитрий Феофилактович 3, и потому прерываю письмо…

Пишу на следующий день утром, за утренним чаем.

Вчера просидел с Филатычем до 11 1/2 час., и, конечно, проговорили опять о театре…

…Опять приглашали ставить «Принцессу Грезу» 4 — отказался вторично. Об этом, впрочем, не жалею, так как выйдет гадость. Откупился от Яворской декорациею из «Отелло». Думал, что Добровольский отыщет ее в сарае и перевезет в театр и обратно. Оказалось же, что Добровольский уехал из Москвы и некому искать декорацию по сараям. Спектакль же назначен на воскресенье, и я не знаю, что мне делать. Все это меня злит еще больше.

Перед тем как писать тебе, я послал с посыльным письмо к Куперник 5 о том, что декорации не найдены и что я прошу ее принять все меры на случай, если Добровольский не найдется. Около 11 1/2 час. приносят записку от Куперник, в которой она умоляет приехать по экстренному делу. Еду к Черневским 6, оказывается, она живет не у них, а напротив. Застаю несчастную девочку (ее рост на головку ниже Щепкиной из Малого театра) в ужасном состоянии. Она взяла на себя антрепризу, так как считает себя передовой женщиной, и теперь ее разорвали на клочки. Умоляет со слезами помочь ей, иначе она совершенно разорится… Конечно, просьба ее заключается в том, чтобы я приехал хотя на одну репетицию. Тут я вспомнил не столько намерение отставать от театра, которое, как назло, преследует меня, сколько твой совет: в театральных делах не связываться с такими дамами, которые в глазах публики могут впутать меня в сплетню. Среди таких дам, конечно, Яворская занимает первое место. После самых неудачных мотивов, после разного вранья, со страшными усилиями удалось кое-как отбояриться. Но все это вышло ужасно нескладно, и, конечно, я нажил теперь нового театрального врага. Удивительно всегда со мной это случается, когда нужно отказываться. В самый решительный момент, когда нужно поскорее говорить «нет», я пропускаю время, делаю паузу, во время которой стараюсь подыскать какой-нибудь деликатный мотив отказа, лицо выражает страшное смущение, тот, кто просит, пользуется этим моментом, начинает уже благодарить за согласие, а я ничего не могу придумать и еще больше начинаю смущаться; конец на меня находит туман, я начинаю говорить чушь, и в результате получается впечатление, что я хандрю, ломаюсь, словом, самое отвратительное впечатление. Так или иначе, но третий раз отказываюсь. Теперь, вероятно, оставят в покое. Сегодня утром наконец явился Добровольский. Я сдал ему — доставить декорации и теперь развязал себе руки совершенно…

44. Из письма к М. П. Лилиной

Начало мая 1896

Москва

…Было новое нападение Яворской — приезжала просить еще декорации. Я наотрез отказал за неимением их. (Начинаю; учиться отказываться.) Покупал себе шляпу, был на фабрике. Закрыли фабрику до пятницы.

Сегодня праздник, завтра также. Что я буду делать? Уж, разреши мне переговорить с Вансяцким и мечтать и составлять разные проекты… Все равно они не осуществятся 1. Я сознаюсь, что это слабость, но, ей-богу, делать нечего. Читать невозможно. Прежде в доме было слишком уныло и пусто — теперь, с приездом детей, шум и гам. Дома усидеть невозможно. С фабрики поехал к Михайловой 2. Она раза три заезжала ко мне, вероятно, нужны деньги за флаги. Я рассчитался с ней и пообедал у нее, оттуда поехал смотреть «Принцессу Грезу». Много видел на свете, но такой мерзости видеть не приходилось. Яворской, вероятно, для своих рекламных целей надо было заманить меня в уборную, поэтому она напустила на меня своих приживалок, которые после каждого акта пренахально тащили меня за кулисы, но я вспомнил твой совет и тоже пренахально увернулся. После спектакля на лестнице встретил Суворина. Он потащил меня в буфет, и там проговорили — о театре, конечно. Театр уже потушили, заперли, а мы все разговаривали. Услыхав, что Суворин в театре, Яворская и прочая компания с огарками прибежали в фойе и стали тащить к себе на квартиру (она живет при театре). И тут я устоял, с несвойственной мне холодностью отказался, а старика утащили. Похвали же меня за успехи! Вернулся домой около 12 часов…

45*. Из письма к Е. В. Алексеевой

Ялта, 30 сентября 96

…При жарком июльском солнце прибыли мы в Севастопольскую гостиницу. К сожалению, нас надули, уверив, что на пароход мы не поспеем, и мы решили остаться до следующего дня. Жара ужасная. Все в легких платьях. Обедали все под музыку в городском саду. Часов в 8 детей повели спать, а я из ресторана отправился в театр, посмотрел I действие и вернулся в гостиницу. Хвать… книжки моей режиссерской «Отелло» — со всеми заметками и пометками — нет. Я корпел над этой книгой целый месяц и захватил ее с собой, чтобы в свободное время учить Яго, так как зимой мне придется играть эту роль с Барнаем, который обратился к нашему Обществу с просьбой принять его в наш состав на несколько спектаклей 1.

Я поднял на ноги всех сторожей, всех полицейских и провозился с этим делом до 11 час, но без результата. Какова же была моя радость, когда на следующий день я получил свою книгу…

46*. В. Н. Шульцу

29 ноября 96

29 ноября 1896

Москва

Милостивый государь!

Сегодня я переговорил со всеми относительно Вашего предложения. Выяснилось следующее.

Мы можем взяться начиная с 27 декабря сыграть два раза «Акосту» с Барнаем и два раза «Польского еврея» 1. Очень было бы желательно и для нас поставить «Отелло» с Барнаем. Но относительно этой пьесы ничего положительного не обещаем, но постараемся устроить. То же самое скажу и о постановке «Самоуправцев», «Гувернера», «Бесприданницы». Если дело пойдет, приложим все старания, чтобы пошли и эти пьесы.

Итак, пока обещаем Вам только 2 «Акосты» и 2 «Польского». Никаких доходов и никаких расходов Общество на себя не принимает, точно так же как и риска в этом деле, так что театр Парадиз 2 должен быть снят на Ваш риск и счет. Для бутафории Общества должна быть отведена достаточная по размерам комната с хорошим замком. Все народные сцены должны итти по mise en scene нашего Общества.

Общество, кроме вечеровых расходов, получает причитающуюся ему часть на погашение затрат по постановке и часть платы статистам.

Вот, приблизительно, те условия, которые выяснило мне правление. От себя буду просить Вас, по возможности, подчистить уборные (особенно дамские) и отопить их, так как, если начнутся простуды, это дурно отзовется на деле.

С глубоким почтением К. Алексеев

47*. А. И. Южину

Телеграмма

11 марта 1897

Из Москвы в Варшаву

Первая телеграмма не доставлена по назначению. Вторично извещаю, что устав клуба подан губернатору 5 марта. Ермоловой, Никулиной, Климентовой, Мостовским, Алексеевым принят сочувственно 1.

Алексеев

48*. О. Т. Перевощиковой

Май (после 11-го) 1897

Париж

Добрейшая Ольга Тимофеевна!

Теперь 10 час. вечера, я сижу у себя в комнате, открытая дверь на балкончик, лунная ночь, тепло, но не очень. Маруся в двух шагах от гостиницы у Шейкевичей. Вот отличная минута, чтобы написать Вам письмо, за которое я уже неоднократно принимался, но, увы, каждый раз мне мешали. Вероятно, Вы никогда не получали писем на бумаге такого формата, нужды нет, по крайней мере больше места для писания, и под руками нет более подходящей к письму бумаги, уж не взыщите. Хотите знать общее впечатление мое от путешествия? Оно не из удачных, и виной тому — одна погода. Благоприятствуй она нам, мы бы прекрасно отдохнули. Здесь, около Etoile[11]* — не Париж. Это скорее людное дачное место. Пользуясь всеми удобствами городской жизни, мы в то же время дышим свежим воздухом и наслаждаемся природой. Смотря по настроению, мы можем по выходе из гостиницы повернуть налево, т. е. затереться в веренице экипажей и пешеходов и через несколько минут очутиться в самом водовороте парижской суеты; стоит повернуть направо — и полная противоположность: тишина, юная, только что появившаяся на свет зелень, словом… желанный и полный отдых. Чего бы, кажется, лучше, но, увы, — благодаря погоде приходилось пока всегда направляться налево, так как направо все это время было слишком холодно. (Не угодно ли! Только что расписался — приехала Маруся. Начались рассказы, и едва ли сегодня допишется это письмо.)

Маруся начала умываться. Это длинная история; напишу еще несколько строчек.

Самое интересное для Вас — поправляется ли она. Да, она посвежела, но не настолько, чтобы довезти свежесть до Москвы. Она зато бодрее духом и, что самое важное, перестала говорить о своем сердце. Этим, я думаю, мы обязаны Бушару. Он был даже удивлен, что я привез Марусю к нему. «Mais elle n'a rien»,[12] неоднократно восклицал он. И даже засмеялся, когда я его спросил, не желает ли он поговорить со мною с глазу на глаз, чтобы досказать то, чего он, быть может, не хотел высказать при жене. «Вы заставите меня повторять то же самое, что я говорил в присутствии Вашей супруги», — были его последние слова. Ту же самую фразу могу сказать и я теперь, так как описание дальнейших визитов Бушара явилось бы повторением письма Маруси, и потому обхожу молчанием главнейшую, лечебную и самую для Вас интересную часть нашего путешествия. Почему, спросите Вы, сидим мы в Париже, несмотря на отвратительную погоду, и не спускаемся на юг. О! На это причин более чем достаточно. Во-первых, судя по газетам, и там не очень-то тепло; во-вторых, переехав на юг Франции, было бы грешно не заехать к мамане, но в этом случае мы бы попали в обстановку красноворотского дома, и уж лучше было бы и полезнее — возвращаться домой. Последнего мы не делаем потому, что Маруся только что отдохнула от длинного переезда и немедленное возвращение на родину могло бы только переутомить ее. Наконец, мы все-таки надеемся на мало-мальски сносную погоду, и теперь, кажется, молитвы наши услышаны — сегодня был сносный осенний день, и мы долго гуляли в Булонском лесу.

Что же мы делали все это время? Почти ничего. Невообразимо! Скоро две недели, как я в Париже, и, судя по прежним поездкам, я должен был бы побывать в театрах свыше 25 раз, т. е. по два раза в день, а я был только, только 7 раз. Это возмутительно! Самое интересное из всего, что мне пришлось видеть здесь, — это «La Samaritaine»[13] с Сарой Бернар. Это совершенно новый и чудный жанр, которого, увы, нам не видать как ушей своих. Пьеса называется «Evangile en 3 parties».[14] Такого рода спектакли устроены для тех, кто желает молиться и очиститься душой. Несмотря на то что пьеса не бог знает как и кем сыграна, несмотря на то что действующие лица, кроме Сары и Христа, мало напоминают библейские времена, несмотря на то, наконец, что я не согласен с образом и характером Христа, представленным в этой мистерии, — я плакал все три акта и вышел из театра совершенно обновленным.

Скажите Софье Александровне, что я очень жалею, что ей не пришлось помолиться в театре; жаль, что она не могла убедиться, что мистерия, исполненная мало-мальски талантливыми людьми, имеет гораздо более прав на сочувствие и существование, чем бессмысленное ломание и хриплые орания пьяных и лохматых дьяконов и выживших из ума от старости попов. Скажите ей, что она предпочла бы чудные декорации, написанные вдохновенной кистью лучших французских художников, уродливым образам, намазанным малярами, а это «Отче наш», изложенное в чудных ростановских стихах и шопотом произносимое Сарой среди всхлипываний публики, — это художественно в высшей степени, это до слез трогает. Моя мечта теперь — поставить эту пьесу… хоть в частном доме. Пусть те люди, которые потеряли способность молиться в церквах, придут вдохновляться к нам в театр. Одним словом, идя в театр, я боялся, что пьеса и особенно Христос на сцене покажутся оскорбительными в изображении француза, а к удивлению оказалось, что даже несколько аффектированный и лишенный простоты Христос заставил меня молиться так, как я давно не молился в церквах, несмотря на их стройное пение, несмотря на орание дьяконов, блеск иконостасов, лампады, фимиамы, коленопреклонение, земные поклоны и проч. фарисейства. В противовес этому чудному настроению, не мешает рассказать вечер в Montmartre. Нас повел туда Шейкевич… там есть три кабачка: «Le ciel», «Le cabaret du neant» и «Cabaret du diable».[15]

Представьте себе, что Вы входите во второе учреждение: черное траурное сукно, скелеты, гробы вместо столов, траурные свечи вместо электричества, прислуживают гробовщики. Полутемнота. Вас встречают возгласами: «Recevez les cadavres… O! que ea pue!»[16] Подают пиво со следующей репликой: «Empoisonnez-vous, c'est le crachat des phtisiques»[17] и т. д. Вы переходите в «Ciel»: балаганно расписанные стены синей краской с белыми кругами; подобраны страшные рожи — мужчины и одеты ангелами с крыльями; карикатурный пастор в ермолке и с кисточкой на шее (кисточка из клозета). Когда Вы его спрашиваете, что у него на шее, то он отвечает, что на земле cette machine se trouvait un peu plus bas, mais ici, vous comprenez…[18]… Апостол Петр, в балаганном костюме, говорит проповедь и исповедует желающих, ангельская музыка и райские звуки, набранные из наиболее веселых опереток, два бога поставлены в двух углах комнаты — le dieu Porcus (dieu de la cochonnerie) и dieu Pognion[19] (золотой телец) и проч. и проч. Наконец, «Cabaret du diable» (мы там не были), где, говорят, еще в новом роде глумятся над церковью, духовенством и обрядами. Вот продукт того уважения к вере, которого достигли иезуиты вместе с духовенством во главе. Вот зрелища, которые больше всего оставили впечатлений во мне.

Поцелуйте покрепче мою милую дочку Кирюльку, пусть она за меня обнимет Игоречка. Скажите, пожалуйста, ей, что я потому редко пишу ей, что хочу хорошенько отдохнуть, так как в Москве мне приходится уж очень много писать на фабрике. Зато когда я приеду, то на словах расскажу ей все, что видел.

Нижайший поклон Софье Александровне, попросите, чтобы она не сердилась на меня за то, что я пристаю к ней все с религией, — это от любви и уважения к ее чистому чувству. Елизавете Георгиевне, Елене Ивановне, няне, Дуняше, Егору, Маланье, Варе и пр. всем поклоны.

Если увидите Володю, скажите, что я его крепко целую, так же как и Панечку с детишками. Ищу ноты одноактных опер, но пока — безуспешно.

Крепко целую Вас и благодарю за Ваши хлопоты о внучатах.

Любящий и благодарный

Костя

Перед тем как запечатывать письмо, вспомнил, что Вы будете в волнении: была ли Маруся в «Cabaret du neant». Успокойтесь: конечно, не была. Я ходил туда один.

49*. В. В. Лужскому

Июнь 1897 Москва

Добрейший Василий Васильевич!

Вернулся и очень желаю с Вами повидаться. Напишите, как бы это устроить. Надо переговорить о многом. Не соберетесь ли Вы с Переттой Александровной к нам? Жду письма.

Низкий поклон Вашей супруге и всем Вашим от жены и уважающего Вас

К. Алексеева

Увлечен двумя пьесами и между прочим «Сорванным колоколом». Вам придется играть там лягушку — чудная роль? Поу, читесь летом кричать по-лягушечьи. Необходимо!

50*. И. П. Киселевскому

23 июня 1897

Москва

Из уважения к большому таланту И. П. Киселевского не могу отказать ему в просьбе: дать ему пьесу «Фома» для исполнения ее на провинциальных сценах при условии его участия в ней. Последнее я добавляю от себя, вверяя, таким образом, судьбу пьесы «Фома» в провинции г. И. П. Киселевскому. Право же постановка пьесы исключительно при его участии, в моих глазах, достаточно гарантирует ее от плохого исполнения как главных, так и второстепенных ролей. Мне, как переделывателю, принадлежит скромный и кропотливый труд по сохранению как духа, так и языка бессмертного произведения Достоевского при переделке его повести для сцены. Если означенный мой труд имеет какие-нибудь достоинства, то они заключаются в том, что за исключением некоторых сцен, очень немногих, удалось сохранить целиком язык ее автора и оставить почти нетронутыми отношения действующих лиц между собой и события в последовательном порядке самой повести. Ввиду этого эта пьеса могла бы быть по справедливости названа пьесой Достоевского. Между тем цензура разрешила ее под условием, чтобы имени ее настоящего автора не было на афише. В цензурованном экземпляре значится: пьеса К. С. Станиславского. Конечно, при исполнении ее на афишах был вычеркнут мой псевдоним, и я не сомневаюсь, что и Вы, уважаемый Иван Платоныч, позаботитесь о том, чтобы на афишах провинциальных театров моей фамилии и псевдонима не выставляли, так как в противном случае я был бы справедливо осужден в ужасном преступлении: присвоении себе творений великого писателя, а это обвинение было бы незаслуженным мною наказанием за мои посильные и скромные труды переделывателя. Пока я не буду достаточно убежден в том, что повесть не искажена мной при переделке, я бы не хотел, чтобы пьеса получила широкое распространение в провинции, а потому ограничиваю его предоставлением Вам права исключительной ее постановки и при Вашем участии. Другими словами: оставляя за собой право постановки пьесы на столичных сценах, предоставляю Вам судьбу ее в провинции. Могущий получаться авторский гонорар пожертвован мною для престарелых артистов, куда и прошу Вас направлять от моего имени выручаемые деньги с пересылкой квитанций, получаемых при взносе означенных денег, — мне.

К. Алексеев (Станиславский)

23 июня 1897 г.

51. Вл. И. Немировичу-Данченко

19 июля 1897

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Получил Ваше письмо 1 только сегодня и сейчас же сажусь за ответ, но, ввиду завтрашнего праздника, у меня не будет оказии послать письмо ранее понедельника, 21 июля. Куда же, спрашивается, направлять его, в Ялту или в Павловку? Пошлю в Павловку, это вернее. Вы дали мне хороший пример: писать карандашом — это и скорее, и удобнее, и легче, особенно в такую жару, которая установилась и не покидает нас по сегодня. Итак, разрешите мне и на будущее время переписываться с Вами по деловым вопросам карандашом. Теперь к делу. Прежде всего отвечу по пунктам на Ваше письмо.

Конечно, я от души радуюсь, что наш проект вызывает всеобщее одобрение, но я стараюсь не увлекаться этими отдельными мнениями, хотя искренно сам им верю. Помня те единодушные ободрения, выражения надежды на успех и процветание, которые подбили меня на основание нашего Общества, я теперь невольно недоверчиво отношусь к доброжелателям нашего нового дела 2. Что касается письма Кошеверова 3, то это, действительно, радостная и отрадная новость; приходится верить тому, что это человек и серьезный и желающий работать. Остается только пожелать, чтобы он привел в исполнение свой план и переселился в Москву. Если он талантлив, то нельзя не согласиться с тем, что следует пользоваться его предложением и всячески стараться держать его поближе к себе. Как же облегчить его материальное положение? Я мог бы выхлопотать в Обществе — взять его на этот сезон на 100 р. жалованья или на разовую плату по 25 руб. Это оказало бы ему некоторую поддержку. При участии в спектаклях Общества он бы имел хорошую практику и мог бы хорошо и не спеша подготовить несколько ролей (при более чем достаточном количестве репетиций). Не сомневаюсь, что при этой несложной для настоящего актера работе у него останется достаточно времени, чтобы заниматься с Вами. Впрочем, к этому вопросу я вернусь еще ниже, пока же поясню только, что я определяю цифру 100 р. на следующем основании: 1) на эту цифру весной Общество искало любовника из новичков, так что этот расход находился в смете нашего Общества на предстоящий сезон; 2) Вы пишете, что Кошеверов пошел бы в наше дело и на 1200 р. в год. Конечно, при этом жалованье играет значительную роль условие годовой службы, каковой пока я бы не мог ему предложить, но раз что он собирался в Москву для занятий с Вами и отказался от всякой службы и получения гонорара, а может быть, даже предполагал, что ему придется внести плату за обучение в Филармоническом обществе, то мое предложение, по сравнению с той картиной, которую он себе рисовал, может показаться ему и интересным и заманчивым. Я мог бы обещать ему две роли, интересные для Москвы, а именно: Христа в «Ганнеле» и Генриха в «Потонувшем колоколе» (последняя в очередь со мной). Намечаются еще следующие роли: Глумов, Рыков («Самоуправцы»), граф Орсино (в «12-й ночи» — может быть), Клавдио («Много шума» — может быть), некоторые роли в новых пьесах наступающего сезона. Обыкновенно в зиму мы ставим до 10 пьес.

К сожалению, Шувалова я не видел в новом его амплуа 4. Помню его на маленьких ролях у Корша, но впечатление у меня осталось настолько невыгодное для него, что теперь я не могу себе представить, каким чудом тот робкий, вульгарный актерик сделался знаменитым трагиком Шуваловым. Судя по Вашему письму, у Вас о нем сохранились совсем другие воспоминания, и я готов и рад бы Вам верить, так как такой актер действительно необходим нашему делу. Не придавайте моим впечатлениям о Шувалове большого значения; я сам сознал, что эти впечатления могут быть ошибочны. В последние годы я сам интересовался им и расспрашивал о нем как провинциальных актеров, так и некоторых знакомых, жителей провинциальных городов. Мнения, слышанные мною, довольно схожи между собой. Говорят, что он большой труженик, отличный репертуарный актер, может играть хоть каждый день, очень приличный актер, с выдержкой, но без темперамента; как товарища кто хвалит его, кто нет… Я с ним не знаком, но усиленно наблюдал за ним на съезде 5. Мне показалось, что он актерски пошловат, и я несколько утвердился в этом мнении после его глупого и бестактного поведения во время заседаний: он в сотрудничестве Шмитгофа дурил и мальчишничал совершенно не вовремя и малоостроумно. Внешность его, казалось бы, мало обещает на сцене. Повторяю, все это лишь впечатления, которые могут бесследно рассеяться и совершенно измениться после первого же появления артиста на сцене, поэтому желательно и даже необходимо съездить во время сезона, т. е. зимой, и посмотреть его в нескольких ролях. Не будет ли он играть в октябре где-нибудь между Москвой и Севастополем? Я бы мог остановиться и посмотреть его по пути из Крыма. Если я говорил о Рощине 6, то только за неимением ничего лучшего. Это единственный из известных мне любовников, обладающий каким-то обаянием, хотя весьма и весьма незначительным. Мне по крайней мере он бывал симпатичен на сцене. А это качество теперь, и особенно в любовниках, очень редкое. Кроме того, несколько лет Рощин просит передать мне, что он желал бы служить в нашем Обществе, так как он ищет и тоскует по серьезной постановке художественно-театрального дела. Насколько он искренен в данном случае, судить не берусь и теперь объясняю только, почему при разговоре с Вами я упомянул о Рощине.

Отчего же Шувалову не взять акций? Если бы он захотел это сделать, мы не вправе и не можем помешать ему в этом. Так или иначе, я очень желаю поскорее найти подходящего для нашего дела человека в его лице или в лице другого — безразлично, лишь бы этот актер был неглуп, талантлив и не хам. Вот Азагарову 7 я бы взял в дело, конечно, на подходящих условиях — не за ее талант, а за ее порядочность и приличный тон; он так необходим и редок на сцене. Если бы коршевский Яковлев согласился на наши скромные условия (чего, конечно, быть не может), я бы взял и его; он, кажется, серьезный актер, желающий работать, и, как мне передавали, порядочный человек 8. Я удивлен скромностью требований Ваших питомцев: Москвина, Петровской и Кошеверова 9. Надо подумать, справится ли Петровская при таком окладе с городскими туалетами 10. Конечно, на первых порах нельзя требовать большой роскоши, но вместе с тем нельзя допускать и нищенской бедности.

Я охотно верю, что при месячной эксплуатации провинциального города летом можно взять на круг до 450 р., но при составлении сметы осторожнее забыть об этом — составлять бюджет на более скромную цифру. […]

Я согласен с Вами, что первую поездку лучше организовать в маленькие города. Судя по разговорам с Соловцовым 11,- Киевом особенно увлекаться не следует, там надо уметь делать дело. Может быть, Соловцов и врет или мне неточно передали мнение его (я с ним не знаком), однако актеры его труппы, с которыми я говорил по этому поводу, подтверждают слова своего антрепренера. Вы пишете дальше, что мы в случае задержки в распространении паев, могли бы повести дело за свой собственный риск. Помня наш с Вами уговор всегда прямо высказывать свое мнение, я должен остановиться на этом месте Вашего письма и высказаться определенно и ясно. Наученный горьким опытом, я дал себе слово: никогда не вести театрального дела за свой собственный риск, так как я не имею права этого делать, отчасти потому, что я недостаточно для этого богат (мой капитал равняется 300 000, которые все целиком находятся в деле 12), а во-вторых, потому что я семейный человек и считаю, что деньги принадлежат не мне одному, а всем членам семьи. Как же рисковать чужими деньгами? Я, конечно, возьму паев тысяч на 5, может быть, на 10 и в этом случае, как участник дела, буду рисковать этой суммой и при самых худших условиях могу ее потерять — убытки [же] частного предпринимателя или антрепренера неисчислимы. Кроме того, всякое частное предприятие в глазах публики получит характер антрепризы, и это придаст совсем другой характер всему делу. Товарищество на акциях — это общественное, просветительное дело, антреприза — это нажива. Вот как, мне кажется, будет рассуждать публика.

На вопрос: могут ли светские наши дамы участвовать в деле на положении актрис — готов почти с уверенностью сказать: «да». Впрочем, спрошу и поговорю об этом обстоятельно.

С одной, а именно с Пуаре, говорил. Ответ: «Куда и когда угодно поеду, буду делать все, что в моих силах. Жалованье такое, чтобы можно было скромно существовать».

Теперь, ответивши на все Ваши вопросы, позволю себе, в свою очередь, закинуть Вам несколько мыслей. Сейчас встретил на станции Лентовскую. Не пугайтесь, насколько мне известно, эта дама представляет полную противоположность своему брату, и если последний не разбил еще всех зеркал в Москве, то только потому, что он побаивается сестры. Она в оперетке была недурной актрисой и только, но я ее видел в драме и в одноактных комедиях, как-то: «Слава богу, стол накрыт», названия другой пьесы не помню. Несмотря на то что она не первой молодости, она была во всех этих пьесах мила, симпатична и бесспорно талантлива. Отношением же к делу она меня поразила. Я готов назвать это отношение идеальным. В таком деле, как наше, требования ее будут более чем скромны. Жизнь она ведет теперь почти отшельническую. Имейте ее в виду и подумайте, не пригодится ли она отчасти как тонкая, изящная водевильная актриса (их совсем нет), отчасти как исполнительница ролей в мужском костюме (отлично носит его), отчасти как ingenue dramatique.

Сегодня был у меня Шульц, антрепренер Барная, берлинского Лессинг-театра и пр. Он снимает театр Парадиз на предстоящую зиму и переделывает его, т. е. ремонтирует, чистит и освещает электричеством. С 14 по 22 октября у него играет Режан 13, с 22 по 15 ноября — театр свободен, с 15 ноября по 1 декабря играет Коклен, с 1 по 12 декабря театр свободен, с 12 по 22 декабря играет труппа Лессинг-театра. С 22 декабря и на все праздники театр свободен. Далее, тоже с промежутками, играют Матковский, Зонненталь 14 и прочие. Он предлагает нашему Обществу свой театр в указанное выше свободное от гастролей время; условия — самые выгодные для Общества; согласен вести дело или за свой риск, или предоставляет инициативу Обществу. Казалось бы на первый взгляд, что тут таится какая-то немецкая штука (Schvindel[20]), слишком он уступчив, слишком условия выгодны, уж не ловит ли он нас… Но он мне дал довольно понятные объяснения, а именно: заставлять чередоваться одну серию гастролей с другой без перерывов — опасно для дела. Можно надоесть публике. Кого же, спрашивается, я приглашу в промежутках — труппу Черепанова l5, или малороссов, или заурядную, наскоро составленную опереточную труппу? — Другого выбора нет. Но эти временные антрепризы и невыгодны и испортят реноме театра, так [как] гастрольная система интересует только чистую публику. Вот почему я предпочитаю без всякого дохода для себя предоставить Вам театр, так как Вы привлечете ко мне ту публику, которую я желаю приучить к своему театру, и с помощью Вашего Общества я придам всему делу приличную физиономию. Так рассуждает Шульц, и мне кажется, что в его словах можно найти правду. Он, между прочим, жаждет поставить с нами «Потонувший колокол» и «Ганнеле». Наше Общество хотело ставить эти пьесы, и задержка была только в миниатюрности сцены Охотничьего клуба. Очень может быть, что параллельно со спектаклями Охотничьего клуба мы будем изображать Гауптмана у Парадиза (или в «Интернациональном театре», как его назовут с нынешнего года). Подумайте, не здесь ли начало нашего дела. Не заручиться ли такими актерами, как Петровская и Кошеверов. Для того чтобы сплотить их с ядром уже существующей у нас в Обществе труппы. Не воспользоваться ли тем, что мы получаем недурной театр без обязательств давать ежедневные спектакли, что мы можем показать несколько прекрасно срепетированных и поставленных пьес в течение одной зимы и тем самым убить трех зайцев сразу: 1) увеличить ядро труппы двумя весьма важными членами ее, а именно — любовником и драматической актрисой, которых можно будет, ввиду вместимости театра, оплатить прилично; 2) заготовить некоторый репертуар постановки пьес на сцене Охотничьего клуба — для летних поездок; 3) показать всей Москве, что мы можем хорошо обставлять и играть пьесы. Мне думается, что Москву убедит такой способ больше, чем наши успехи в глухой провинции, о которых публика будет только читать краткие сообщения в газетах и, не видя самих спектаклей, быть может, отнесется к ним недоверчиво. В провинции-то они имели успех, скажет Москва, a у нас — еще вопрос… 16. По этому вопросу жду Ваших извещений в самом скором времени, так как через 10 дней я должен дать окончательный ответ Шульцу. Даже, если можно, телеграфируйте, — я могу его в случае надобности затянуть немного, чтобы иметь время списаться с Вами. Если Петровская так талантлива, лучше удержать ее здесь и не давать ей возможности испортиться в провинции. Драматическая актриса — это не шутка!

Устав написан и на днях выйдет из литографии 17. Посылаю Вам несколько экземпляров. Так как число их ограничено, то хотелось бы, чтобы те три-четыре экземпляра, которые я могу Вам прислать, познакомили бы возможно большее количество лиц. Для этого нельзя ли принять такую систему: Вы оставляете один экземпляр у себя, другой, скажем, посылаете Александру Павловичу, третий — Александру Ивановичу 18 и т. д. Свои замечания как Вы, так и другие лица пусть делают на отдельных бумажках, которые посылаются мне для дальнейшей обработки устава. По возвращении указанных выше экземпляров, без всяких пометок на их полях, Вы знакомите по своему усмотрению других лиц и т. д. Дело в том, что скупость на экземпляры проектов устава происходит потому, что, во-первых; распространять в большом количестве печатные, еще не разработанные проекты устава едва ли полезно для дела. Переписывать их очень хлопотливо и дорого, а литографировать берутся лишь в ограниченном количестве, и это тоже дорогое удовольствие. Пришлось остановиться на гектографе, что я и сделал, но гектограф — это только одно слово. Он печатает ясно не более 20, 30 экземпляров.

Пока кончаю, устал, да и поздно, третий час ночи. Жена Вам кланяется и вместе со мной просит Вас не забывать нас при проезде через Москву. Низкий поклон Вашей супруге.

С почтением

К. Алексеев

В Москве пробуду безвыездно до первых чисел сентября. В сентябре мы едем в Ялту.

52. Л. Бенару

Москва, 20 июля.

20 июля 1897

Милостивый государь г-н Бенар!

Позвольте обратиться к Вам по-русски, это даст мне возможность более пространно и свободно поговорить с Вами. Прежде всего позвольте вместе с Вами порадоваться Вашему прибавлению семьи и пожелать Вашей дочке здоровья и счастья, а Вам и Вашей уважаемой супруге — растить ее себе на радость и утешение под старость.

Лучше поздно, чем никогда… Позвольте же мне теперь исправить свою ошибку и исполнить свой давнишний долг перед Вами, а именно: ответить Вам на Ваше давнишнее письмо, отправленное Вами перед отъездом из Москвы. Тогда, в самый разгар театрального сезона, я не мог Вам ответить немедленно, по окончании же сезона, увы, я не мог найти Вашего адреса, который Вы приписали на письме. Я сердечно Вам был благодарен за то, что Вы прямо и откровенно высказали свое впечатление об «Отелло» 1. Нельзя не согласиться с Вами, что исполнение было очень и очень плохое, потому-то пьеса провалилась и едва выдержала четыре представления. Теперь «Отелло» совершенно снят у нас с репертуара. Но что же делать? За неделю до спектакля четыре главные роли были замещены второстепенными исполнителями, а именно: Яго, Брабанцио, Кассио и Эмилия. Отменять пьесу нельзя было уже потому, что мы боялись ропота среди участвующих.

Согласен с Вами, что и я провалил роль Отелло, но буду спорить против одного Вашего замечания, а именно: что мы играли и ставили пьесу не в традициях Шекспира. Я обожаю его и потому считаю своей обязанностью заступиться за него. Мое мнение таково: традиции Шекспира выражены им самим в монологе Гамлета с актерами. Эти традиции должны быть святы каждому актеру. Я преклоняюсь перед французами за их традицию, которая, к слову сказать, перешла теперь в простую, неинтересную рутину в области легкой комедии и драмы. Но традиция их в трагедии… что может быть ужаснее ее, что общего между нею и словами Гамлета? Французы называют свою манеру игры традицией, и именно так, т. е. в этих отживших условностях, играет Гамлета Муне-Сюлли 2. Откуда пришли к нам эти традиции? Говорят: так играл Тальма… 3. Но разве кто-нибудь из нас его помнит? Я не сомневаюсь, что, быть может, он и кричал, но крик его был следствием громадного артистического темперамента. Он кричал потому, что сила его выразительности была настолько велика, что и голос его сам собою, так сказать, пропорционально его темпераменту рос и расширялся. Я не слышу крика у Сальвини потому, что голос его есть правдивое и естественное следствие его темперамента. Но когда крошечный Муне-Сюлли надувается и кричит изо всей мочи, чтоб тем поднять свои нервы и нервы зрителей, я невольно вспоминаю басню о лягушке и быке и говорю: «как жаль, что этот громадный талант изуродован фальшивыми традициями, созданными не гениями, а бездарными людьми», — и это действительно так: гений вдохновляется правдой, красотой, самой жизнью, а бездарности нужна ширма для прикрытия своего убогого таланта и фантазии, для этого он и придумал традиции. Теперь напридумали так много традиций и разных правил, что Шекспир непонятен для простой публики, а Мольер совершенно перестал быть смешным. Кому он обязан этим? Я утверждаю, что традициям.

Судите сами: может ли быть доволен Шекспир исполнением Муне-Сюлли роли Гамлета, раз что автор вложил последнему следующие слова:

1) «Если ты будешь кричать, как многие из наших актеров, так это мне будет так же приятно, как если бы стихи мои распевал разносчик» (акт III, сцена II).

2) «О! мне всегда ужасно досадно, если какой-нибудь дюжий, длинноволосый молодец разрывает страсть в клочки, чтобы греметь в ушах райка, который не смыслит ничего, кроме неизъяснимой немой пантомимы и крика» (акт III, сцена II).

3) «Особенно обращай внимание на то, чтобы не переступать за границу естественного. Все, что манерно, изысканно, противоречит намерению театра, цель которого — отражать в себе природу: добро, зло, правду; время и люди должны себя видеть в нем, как в зеркале».

4) «В словах и походке они не походили ни на христиан, ни на жидов, ни вообще на людей; выступали и орали так, что я подумал: должно быть, какой-нибудь поденщик природы наделал людей, да неудачно, — так ужасно подражали они человечеству» (тот же акт и сцена) 4.

Сравните все сказанное с тем, что делает Муне-Сюлли, и Вы должны сознаться, что он заблуждается в своих ложных традициях точно так же, как заблуждаются все современные толкователи Шекспира. По отношению к последнему произошла громадная ошибка, непонятное недоразумение. Вспомните: современник Шекспира Бен Джонсон (дядя Джон), тоже театральный писатель, проповедовал слово в слово то, что теперь хотят присвоить Шекспиру. Но ведь последний с ним никогда не соглашался. Это Бен Джонсон, а не Шекспир любил пафос, вычурность, картинность и ложнотеатральный эффект или, вернее, героизм. Он смеялся над Шекспиром за то, что последний имел пристрастие к бытовым характерам. Шекспир же во всякой своей пьесе увлекался характерностью роли, но благодаря своему сверхъестественному таланту он настолько ярко обрисовывал своих героев, что они получали значение общечеловеческое. Если Островского в наше время называют бытописателем, то Шекспир был таковым в свое время. Понятно, что я не сравниваю эти два таланта, а говорю только, что по своим взглядам на искусство они несколько сходны, недаром Гамлет говорит во втором акте, в сцене с актерами:

«Они зеркало и летопись своего времени».

Наконец, сама переделка пьесы «Гамлет», как ее играет Муне-Сюлли, не есть ли это красноречивое доказательство непонимания духа Шекспира?

Самые большие враги Шекспира — это Гервинусы 5 и другие ученые критики. Они подходят к живому, художественному, вдохновенному произведению с сухой, научной точки зрения и тем самым засушивают его и делают его неинтересным. Не создайся целой громадной научной библиотеки о шекспировских героях и пьесах, все бы смотрели на них проще и отлично бы понимали их, так как Шекспир — это сама жизнь, он прост и потому всякому понятен. Если же придираться к каждому его слову и подыскивать различные мудрые значения, то Шекспир утратит свой блеск, страсть, красоту… и останется скучный философ и резонер, интересный только специалистам-ученым.

Словом, чем проще относиться к гению, тем он доступнее и понятнее. Гений должен быть прост, это одно из главных его достоинств. Итак, с одной стороны, у нас есть какие-то, неизвестно кем придуманные, традиции, а с другой — гениальные слова самого Шекспира о драматическом искусстве. Кому верить: ученым Гервинусам и компании или самому Вильяму? Как хотите, но я верю последнему и убежденно говорю: все традиции, несходные со словами самого гения, — глупости, и надо поскорее о них забыть.

Теперь несколько слов о Мольере. Я только что был весною в Париже и смотрел в Comedie «Скупого» и «Мизантропа» (не был у Вас, так как опять не имел адреса. Комиссионер искал Вас и принес мне адрес, но он оказался неверным, и я Вас не нашел). Знаете, к какому заключению я пришел? Самые большие враги Мольера — это артисты Comedie. Это не традиции, а просто глупое упрямство — сушить так великого автора, как они это делают. Помнится, Вы пишете в Вашем письме ко мне: «Традиции уже тем велики, что они помогают маленькому актеру порядочно исполнять Мольера». Этими словами Вы жестоко осуждаете традиции Мольера. Я, например, видел Коклена-младшего 6 в Москве в «Скупом» («L'Avare») в исполнении очень и очень плохой труппы, и ту же пьесу я только что видел в Comedie с Leloire 7 (кажется, так его фамилия) в заглавной роли. И что же — никакой разницы. Кто бы ни играл по традициям Мольера — все одинаково скучны. Играет ли Тартюфа Коклен-старший 8 или Febure — никакой разницы. Да, вы правы, бездарный актер не портит роли, играя по традициям Мольера. Однако не забудьте, что благодаря тем же традициям гениальный актер ничего не возвышает в роли. Почему? Потому что при существовании традиций ему нечего творить, так как все уже без него предусмотрено традицией, — ему остается только копировать своих бездарных предшественников. Гений не может играть по заказу, по раз навсегда установленной мерке, он должен творить, а для этого нужен простор для его фантазии и творчества. Артисты Comedie в ролях Мольера не живые люди, а манекены. Вот почему самый лучший Тартюф, которого я видел, это был наш русский актер Ленский, он не играл по традициям, а создавал роль и был интересен 9. Мейнингенская труппа, игравшая в Москве Мольера, имела в этих пьесах большой успех, тогда как все французские труппы проваливались в этих пьесах, начиная с Коклена-старшего и кончая Кокленом-младшим. Последний красноречиво доказал это в нынешнем году. Публика нашла, что он противен своим кривляньем, а он ли не играет по традициям Мольера? Он не возбуждал абсолютно никакого смеха, и публика не ходила в театр на Мольера… у мейнингенцев же публика умирала со смеху и переполняла театр в дни пьес Мольера 10. А ведь немцы не мастера смешить. Чем это объяснить? Французы играли по традициям, устарелым, отжившим традициям, и Мольер становился у них скучный и монотонным. Немцы как умели, но творили — и получалась жизнь и смех. Я сам от души смеялся у немцев и ни разу не улыбнулся у Коклена.

Я следую Вашему примеру и говорю откровенно все, что думаю. Не осудите. Побуждения у меня хорошие. Искусство не имеет национальности, и я одинаково люблю и русскую, и французскую, и немецкую сцену. Я глубоко грущу, что за какие-нибудь три года театры так упали в Париже. Вам не видно этого, но мне, приезжему человеку, заметно, что у вас воцарилась рутина и театр перестал двигаться вперед. Французский театр перестал говорить новое слово в искусстве, и за три недели моего пребывания у вас я не видал ничего нового, ничего оригинального, чем бы я мог интересоваться. Те же эффекты, те же приемы. Даже в легком жанре французы разучиваются смешить. Они стали снимать и надевать панталоны, ложиться в чужие кровати с женщинами и пр. и пр. Но это не смешно и не остроумно. С этим миришься только потому, что сами французы от природы милы, изящны, симпатичны, язык их приятен. Отнимите у себя это достоинство, и даже берлинцы заткнут вас тогда за пояс. Там несимпатичны сами люди, язык, но они работают, куда-то стремятся, что-то создают. За четыре дня моего житья в Берлине я видел: 1) «Потонувший колокол», 2) «Ганнеле», 3) «Кориолана», 4) «Много шума из ничего». Каждая из этих пьес меня заставила подумать. Я привез с собой груду записок, исписал целую тетрадь, зарисовал целый альбом, а в Париже я не мог написать ни одной строчки, зарисовать ни одной постановки; все показалось мне так старо и известно. Я искренно сокрушаюсь этим, так как мы, русские, привыкли прислушиваться, что делается и говорится у вас. Отрешитесь же поскорее от традиций и рутины, и мы последуем вашему примеру. Это будет мне на руку, потому что я веду отчаянную борьбу с рутиной у нас, в нашей скромной Москве. Поверьте мне, задача нашего поколения — изгнать из искусства устарелые традиции и рутину, дать побольше простора фантазии и творчеству. Только этим мы спасем искусство. Вот почему мне было больно услышать от Вас защиту того, что я признаю пагубой живого искусства, вот почему теперь я так много написал.

Желаю Вам успеха в Вашем деле.

Уважающий Вас

К. Алексеев

53*. В. П. Буренин

9/VIII 97

9 августа 1897

Москва

Многоуважаемый Виктор Петрович!

Для исполнения пьесы «Потонувший колокол» нашему Обществу необходимо заблаговременно позаботиться о снятии театра 1. Ввиду полученного от Вас ответа о том, что Вы ведете переговоры с императорским театром о постановке названной пьесы, мы принуждены были задержать ответом владельца театра Парадиз. В последнее время, судя по слухам, некоторые опереточные антрепренеры интересуются указанным театром, единственным в Москве свободным на предстоящий сезон. Вопрос о найме театра находится в прямой зависимости от постановки «Потонувшего колокола», так как, если та сцена, на которой мы играли до настоящего времени, мала для постановки пьесы Гауптмана, она является достаточной по размерам для других пьес намеченного репертуара. Осторожность требует, ввиду сказанного, предварительно снятию театра: или получить от Вас разрешение на постановку пьесы в Вашем переводе, или заручиться согласием другого лица, могущего справиться с переводом трудного стиха Гауптмана. Вот причины, заставляющие меня беспокоить Вас настоящим письмом и просить извинения за причиняемое беспокойство. Боюсь, как бы Пчельников 2 не задержал Вас ответом на Ваше письмо. Боюсь, что благодаря этой медленности мы лишимся возможности ставить интересующую нас пьесу: с одной стороны — ввиду возможности отдачи театра Парадиз другим съемщикам, с другой же — ввиду недостаточно[го] времени для нового перевода сложной пьесы. Из жизни императорских театров мне известен такой случай, который меня еще более волнует: на неоднократные письма одного из провинциальных авторов ответ последовал через полтора года.

Ввиду всего сказанного я прошу Вашего разрешения повидаться с Пчельниковым и выяснить с ним вопрос о постановке «Потонувшего колокола». Если ответ окажется утвердительным, то я вместе с Вами порадуюсь тому, что Малый театр побалует нас в будущем сезоне хоть одной интересной пьесой. К сожалению же, судя по слышанным мною отзывам о пьесе из уст артистов Малого театра, ответ может быть отрицательный, или же пьеса будет принята в принципе для сезона 98 и 99 гг. В последнем случае будет очень досадно, если Москва благодаря медлительности Пчельникова не увидит хорошей пьесы, хотя бы в исполнении наших артистов.

В приятной надежде получить от Вас в возможно скором времени ответ я прошу у Вас прощения за причиняемое беспокойство и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в моем совершенном к Вам почтении.

Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

P. S. Алексей Сергеевич Суворин, с которым я имел случай познакомиться при возникновении театра Литературно-артистического кружка, мне говорил о своих планах и задачах в новой для него театральной деятельности. Горячо сочувствую его стремлениям и очень жалею, что не мог ближе познакомиться с симпатичным для меня делом. Говорят, что в предстоящем сезоне в Вашем театре пойдет пьеса «Потонувший колокол», для декорации которой я только что окончил макетки. Быть может, при постановке пьесы у Вас мои декорации могли бы сослужить Вам некоторую службу. Не откажитесь сообщить, и [я] сделаю копии и вышлю их Вам 3.

С почтением

К. Алексеев

Москва, по Садовой у Красных ворот, д. Е. В. Алексеевой. Константину Сергеевичу Алексееву.

54. Вл. И. Немировичу-Данченко

19/VIII-97

19 августа 1897

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Наконец мне удалось видеть Марию Владимировну Петровскую-Роксанову 1. В один из праздников получаю от секретаря нашего Общества г. Шенберга телеграмму о том, что вечером того же дня Петровская играет, чуть ли не в последний раз в этом сезоне, роль Маши в пьесе «Старые годы». Жара, духота, а дорога длинная от нас до Кускова, к тому же приходилось ночевать в Москве, в неубранном доме. Перспектива неприятная. Зачем мне ее смотреть? — рассуждал я сам с собой. — Она законтрактована на будущий сезон, и Владимир Иванович сомневается в своих письмах: полезно ли ей будет остаться в Москве?… Если же, прослужив год в провинции, она с истрепанными нервами и провинциальной манерой игры вернется к нам — едва ли она сохранит свежесть своего таланта и будет интересна новому делу. Так рассуждал я сам с собой, раздумывая, ехать мне или нет. Решил ехать только для того, чтобы не упрекать себя после… Благодаря расписанию поездов я мог попасть в Кусково к 9 часам (спектакль же начинался в 8 1/2 часов). Нижегородский поезд, по каким-то необъяснимым причинам, опоздал отходом на целый час, и я, утомленный и рассерженный, добрался до театра к 10 часам вечера, т. е. к концу 2-го акта. В довершение всех несчастий Роксанова была в этот вечер больна и не в ударе. Все эти условия вместе взятые, быть может, мешают мне составить правильное понятие об игре артистки.

Мои впечатления таковы.

Прежде всего я обратил внимание на акцент артистки (вероятно, польский). К концу спектакля я привык к нему. Голос в первых актах мне показался слабым, лицо и внешность несколько вульгарными. Отсутствие репетиций и руководителя сказывалось на каждом шагу в неловких поворотах, переходах, уходах, в неумении слушать суфлера и маскировании незнания роли, вернее, нетвердости в роли (думаю, что это не недостаток, а большое качество), в нервных подергиваниях рук при подъеме тона и пр. и пр. После первых актов я, не скрою этого, был разочарован, тем более что присущего ей темперамента она в этот вечер не выказала. Мне показалось в начале спектакля, что г-жа Роксанова артистка еще не сформировавшаяся и без выдающихся данных. Странное дело, — однако к концу спектакля она завладела моей симпатией. Думаю, что у нее есть je ne sais quoi,[21] которое притягивает к ней симпатию и внимание зрителя. У нее есть обаяние. Это большое достоинство.

После спектакля я был представлен Марии Владимировне и разговорился с нею относительно ее дальнейшей деятельности в провинции. Мне от души стало ее жаль, и к концу вечера я убедился в том, что единственным спасением ее здоровья и поддержанием ее артистических данных может явиться наше Общество. Нигде она не найдет таких благоприятных для себя условий. Я не сомневаюсь в том, что Вы не припишете такого заключения тому, что Роксанова нужна нашему делу в предстоящий сезон. Вы не подумаете, что я в данном вопросе преследую эгоистические цели. Нет, это было бы слишком непорядочно с моей стороны. Судите сами: можно ли с хрупким здоровьем Марии Владимировны, при отсутствии техники, играть во время летнего сезона 30 новых, первых, драматических ролей и без отдыха начинать новый, еще более трудный, зимний сезон. Это убийство. Добавьте ко всему этому, что Мария Владимировна лишь за отсутствием настоящей сильнодраматической актрисы несет амплуа последней, тогда как настоящее ее дело (кажется, я не ошибаюсь) ingenue dramatique. Лично я убежден, что карьера ее при таких условиях кончится чахоткой. Пусть она сыграет 20, 30 хорошо подготовленных спектаклей, пусть в числе этих спектаклей она повторит по нескольку раз одни и те же роли — это ей принесет больше пользы в художественном отношении, чем безалаберный сезон в какой-то Вильне. Но что же я пишу о том, что Вы лучше меня знаете. Клянусь Вам, что я даже не пытался склонить Марию Владимировну к поступлению в наше Общество. Я ей только высказал условия такового поступления, а именно: четыре хорошие роли в сезон (так сказать, обязательные), может быть, и больше. Во всех других спектаклях она будет занята в мелких ролях и в толпе. Жалованье — 100 рублей. Большего пока мы дать не можем. Если сезон пройдет хорошо, видно будет, может быть, и удастся устроить спектакль в ее пользу, вроде бенефиса (этого я ей не говорил, конечно). Думаю, что жалованье в 100 рублей у нас окажется на деле выгоднее, чем 150 рублей в провинции, вот почему: там она добрую половину протратит на туалеты, у нас же костюмы делаются за счет Общества. Платьев же ей не придется много шить, так как светских, дорогих по костюму ролей не предвидится. Прощаясь с ней в тот вечер, я вынес следующее впечатление: она смеется над моими предложениями, думал я; ей, кажется, нужны и деньги и дешевый успех в больших, боевых ролях. Ничего в этом роде она не говорила; не знаю, почему весь разговор оставил на меня такое впечатление. Последние дни я даже перестал думать о ней, как вдруг сегодня прилетает ко мне наш секретарь Шенберг с заявлением от Марии Владимировны, что она только и мечтает теперь о поступлении в наше Общество и просит меня поскорее, не позднее сегодняшнего дня, написать Вам письмо о результате наших переговоров. Однако я должен пояснить Вам, какую роль во всем этом деле играет Шенберг: Мария Владимировна очень близка с этой семьей. Некоторое время она жила в их семье и до сих пор сохранила с ней хорошие, дружественные отношения. По словам Марии Васильевны, Вы одни можете устроить ее дело с Незлобиным 2. Забранные ею деньги вперед она возвратит ему. Контракта, как оказалось, нет. Однако словесное обещание существует. Я бы не решился хлопотать о том, чтобы способствовать артистке, тем более начинающей, нарушать свое словесное обещание. Но, во-первых, в данном случае просят Незлобина возвратить данное Роксановой обещание ввиду веских, по моему мнению, уважительных причин. Первая из них — это здоровье. Я нахожу, что вид у Марии Владимировны далеко не блестящий; во-вторых, ее нервность, скажу даже истеричность, не допускает такой сверхъестественной работы, которая ее ждет. Она давала слово Незлобину тогда, когда еще не испробовала практически своих сил, теперь же она поняла, что она не вынесет того, что ее ожидает, и действует так из чувства самосохранения. При таких условиях, мне бы казалось, я с спокойной совестью могу обратиться к Вам с просьбой: похлопотать, если Вы найдете правильными мои доводы, перед Незлобиным о возвращении Марии Владимировне данного ею обещания. Если Незлобии не исполнит Вашей просьбы — что делать — печальная судьба Марии Владимировны решена. Я пишу это с некоторым пафосом, но в то же время и искренно, так как от души жалею молодую артистку. Кроме того, мне кажется, что из нее может выработаться нечто оригинальное и интересное. Мария Владимировна высказывала мне, между прочим, свои опасения о том положении, которое она займет в Обществе в качестве платной артистки. Я понял, что она более всего боится Желябужской, о характере которой, вероятно, она что-нибудь слышала. Я не сомневаюсь, что все члены Общества отнесутся к ней самым лучшим образом, если сама Мария Владимировна не даст повода к другим, худшим отношениям. Конечно, я не могу поручиться, что Мария Федоровна не скажет ей какой-нибудь шпильки, чего я от нее не жду, так как в последний год она вела себя отлично по отношению к товарищам. Если это случится в моем присутствии, то в качестве режиссера я, конечно, должен буду вступиться за более правую. Дальнейшие же отношения артисток будут зависеть от их такта.

Не откажитесь, многоуважаемый Владимир Иванович, написать мне словечко: согласны ли Вы похлопотать за Марию Владимировну перед Незлобиным, так как в случае Вашего отказа нам придется искать другую артистку для предстоящего сезона. Мария Владимировна уверила меня, что сегодня последний день для отсылки Вам письма. Если это так, то в близком будущем я буду иметь удовольствие устно передать Вам то, что так медленно излагается на бумаге. Я уеду из Москвы не ранее 3–4 сентября.

Еще несколько слов о Шульце. Я обратился к Вам, получив это предложение, прежде всего чтобы слышать Ваше мнение: не здесь ли начало нашего дела. Я узнал теперь Ваше мнение, до некоторой степени. Польза от этих спектаклей та, что мы, будущие деятели нового дела, покажем публике несколько интересных спектаклей, и большая публика, а не горсть посетителей Охотничьего клуба, скажет (если это не увлечение с моей стороны, конечно) то же, что говорит теперь публика Охотничьего клуба, а именно: «Вам бы начать настоящее театральное дело». Если я и наше Общество заслуживаем внимания со стороны публики, если это не простое увлечение с нашей стороны, следует показать себя публике для того, чтобы она знала, кто те лица, которые в скором времени обратятся к ней за материальной помощью. Вас знает большая публика, меня знает только немногочисленная горсть посещающих наши спектакли. Познакомить Общество с большой публикой — это удовольствие дорогое и сопряженное с большим риском. В данном случае нам представляется показаться публике без всякого для себя риска… Мне кажется это соблазнительным и полезным для будущего дела. Прибавьте к этому включение в труппу драматической актрисы и любовника, ведь это большое обогащение труппы.

Наше главное недоразумение заключается, по-моему, в следующем: Вы начинаете новое дело сейчас только и начинаете его с того же, с чего начал и я 10 лет тому назад. Вы хотите собрать и заставить сыграться собранную труппу; может быть, я увлекался до сих пор, но мне казалось, что у меня уже есть хоть и очень маленькая, но сыгравшаяся труппа. В этом убеждении я продолжаю начатое дело и стремлюсь развить его здесь же, в стенах Москвы. Если я заблуждался, повторяю, то и все мои расчеты неверны, тогда, конечно, остается Ваш план, т. е. сформирование новой труппы в провинции. Нельзя не согласиться, что Ваш план, быть может, и верен, но в нем, как я уже говорил Вам, я могу принять только косвенное участие. Теперь, не имея прочно поставленного дела, мне нельзя бросить контору и уехать на всю зиму в провинцию. Для акционерного общества я могу это сделать, но для провинциальной антрепризы — нет, потому что я вооружу против себя именно тех лиц, на которых я рассчитываю для составления фонда большого дела.

Далее: скажите по совести, решитесь ли Вы отдать акционерному обществу такое частное предприятие, которое и в художественном отношении уже заслужило доверие публики, а в материальном отношении обошлось на первых порах без помощи акционеров? Хватит ли у Вас самоотвержения отдать такое дело акционерам в тот самый момент, когда Вы, посеяв зерна, готовы пожинать созревшие плоды? В этот момент Вы будете рассуждать так же, как и теперь? отдать наше детище в чужие руки, отдать в такое дело, где акционеры будут эксплуатировать наше художественное творение ради материальной наживы? отдать в такое дело, из которого, благодаря интриге, нас, создателей дела, могут выгнать? отдать те барыши, которых мы добились после крупного риска нашим личным состоянием? Признаюсь Вам откровенно, у меня не хватит гражданского мужества на этот геройский подвиг. Акционерное дело необходимо нам в самом начале, в момент риска, как поддержка материальная; то же акционерное общество необходимо и после нашей смерти, для продолжения дела по установленным нами традициям. Вот почему, мне кажется, неблагоразумно начинать дело частной антрепризой.

К тому же, как мне кажется, Москва и не поверит частному делу, она даже и не обратит на него внимания, а если и обратит, то слишком поздно, когда наши карманы опустеют и двери театра будут заколочены. Мое участие в частной антрепризе припишет Москва, подобно Мамонтовской, самодурству купца, а создание акционерного да еще общедоступного театра поставится мне в заслугу, скажут, что я просвещаю, служу художественно-образовательному делу и пр. и пр. Я хорошо знаю московского купца — все они так рассуждают. В первом случае они по принципу не будут ходить в театр, а во втором случае только из принципа отвалят кучу денег и пойдут в театр для поддержания «своего дела».

На днях узнал, что Мамонтов написал устав общедоступного оперно-драматического театра и хочет подавать его в министерство. Конечно, я не замедлил свидеться с ним, якобы случайно. На днях он обещался прислать мне этот устав. Как видно, акционерное общество — это злоба дня.

Еще один вопрос: в каком отношении Вы окажетесь к парадизовскому делу? Подробно мы можем обсудить это дело при свидании. Конечно, парадизовские спектакли являются продолжением Общества искусства и литературы, но так как само это продолжение (повторяю: по моим планам, которые мне до сих пор казались правильными) есть не что иное, как начало нового дела. Мне казалось, что оба эти дела неразрывны. В момент возникновения нового дела Общество искусства и литературы прекращает свое существование, а потому все члены Общества, не вошедшие в новое дело, не будут иметь к нему никакого отношения. Если бы даже Вы не нашли возможности принять активное участие в парадизовском деле, то мы на этом деле могли бы ближе познакомиться друг с другом и проверить наших артистов и рассортировать их.

Пока кончаю. Надо ехать на поезд, осталось 5 минут. Не успею перечитать письмо, иначе оно уйдет только завтра и не застанет Вас в имении.

Уважающий Вас

К. Алексеев

55*. И. А. Тихомирову

1 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Иоасаф Александрович!

Только на днях я узнал о том, что Вы играли или собираетесь играть в Кунцеве. Первым моим желанием было попасть туда, чтобы познакомиться с Вашим талантом 1. Я еще не теряю совсем надежды привести свое намерение в исполнение, хотя сознаюсь откровенно, что мне будет очень трудно найти для этого свободный вечер, и вот почему: начало репетиций приближается, а я далеко еще не подготовлен к сложным пьесам, с которых нам придется начинать нашу работу, мне необходимо перечитать еще до 10-ти книг, составить рисунки декораций и костюмов, чтоб с началом репетиций не отвлекаться этой скучной работой в ущерб репетициям. Ввиду отсутствия Владимира Ивановича на меня легли и хозяйственные заботы по постройке пушкинского театра для репетиций и по многим другим подготовительным делам.

В пятницу я должен проехать с художниками в Ростов, Ярославль, Троицу и Углич, чтобы познакомиться с русской стариной 2. Вернусь я только во вторник. Если после этого дня мне повезет, я увижу Вас на сцене, в противном случае мне придется отложить знакомство с Вашими силами до начала репетиций, какового времени я жду с большим нетерпением.

14-го июня (около 2-х часов) состоится молебен и раздача ролей в нашем театре (Пушкино по Ярославской ж. д., дача Архипова).

За справками в Пушкине можно обращаться к режиссеру Александру Акимовичу Шенбергу (Пушкино, главное шоссе, дача Долгорукова).

Не мог известить Вас раньше, так как потерял Ваш адрес, теперь я его внес в свою памятную книжку.

До скорого свидания.

Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

1/VI 98

56. Вл. И. Немировичу-Данченко

12 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович,

не писал Вам так долго по многим причинам: все это время был очень сильно занят, так как в двух товариществах сразу уехали в отпуск директора 1, бабушке жены делали операцию и пр. пр. Не хотел Вас расстраивать и отвлекать от работы разными мелочами по приисканию декорационной мастерской, постройке летнего театра. Теперь я очень в духе и полон энергии и потому пишу, хотя должен быть краток. Много дел, послезавтра начинаем работу.

Вот мои доклад о том, что происходит у нас.

1) Театр готов и удался великолепно, но дороже, чем предполагали 2. Навернувшие холода напугали нас. Пришлось внутри здания обивать картоном, серпянкой, а чтобы скрыть безобразие — и обоями. Снаружи от жары тес стал трескаться и давать щели, пришлось красить здание. Малярных работ мы не приняли в соображение, а они оказались очень дороги. Мы сделали их самым экономическим путем, при своем материале. Бурджалов заведовал оклейкой, Архипов закупал материал 3. Это обошлось около 200 рублей. Забыли при расчетах и драпировщика: материал для павильона (раздвижного, как в Филармонии). Занавески на террасе (без них в солнечный день нельзя было бы пользоваться ею). Занавески на окна в театре (солнце испечет нас без них). И это сделано очень расчетливо. Куплен декорационный холст, который может быть употреблен на декорации. Сшивкой и вешанием заведует Кузнецов, бутафор-сторож при театре. Покупка материи обошлась 40 рублей (покупал я сам). Обстановка — мебель, столы, диваны, шкафы — при покупке обошлась бы очень дорого (до 200 рублей), я предпочел взять ее напрокат у Геннерта за 75 рублей (20 рублей один перевоз). Щетки, гребенки, самовар, скатерти и пр. пришлось купить. Отчета Манасевича еще не видал, предполагаю, что это обойдется от 50 до 75 рублей. Против желания мы вышли из бюджета — необходимо покрыть эту сумму спектаклями в Пушкине.

2) Декорационная мастерская доставила много хлопот. Все оказалось разобранным. Пришлось взять дачу Купчинской (за 300 рублей). Однако в ней едва можно расстелить одно полотно. Необходимо устроить полати — второй этаж. К этой работе приступили (около 200 рублей). С 17 июня Симов приступает к работе 4.

3) Материалы по русской истории стоят бешеных денег, например издание Солнцева — 550 рублей. Предпочел нанять рисовальщика за 35 рублей, который уже срисовал все необходимые нам мотивы. Он же облегчит мне непосильную работу по рисованию костюмов и проч. рисунков для бутафоров и костюмеров.

4) По расчету оказалось более выгодным взять хорошего бутафора, чем заказывать вещи на стороне. Найден и взят самый лучший в России бутафор (очень дельный человек), который за 50 рублей в месяц наделает нам много прекрасных вещей. Эту статью расхода я считаю экономией, а не увеличением сметы.

5) «Шейлок» совершенно готов. Должно выйти очень эффектно. Симовские макетки — идеальны: именно то, о чем я мечтал 5.

6) Почти все макеты для «Царя Федора» готовы. Ничего оригинальнее, красивее этого я не видывал. Теперь я спокоен и могу поручиться, что такой настоящей русской старины в России еще не видывали. Это настоящая старина, а не та, которую выдумали в Малом театре.

7) Я с Шенбергом прочли и пересмотрели все, что можно. Составилась экспедиция по древним городам. Целой компанией на несколько дней мы ездили в Ростов, Ярославль, Троицу. Осмотрели московские достопримечательности. Зарисовали все, и результат, по-моему, блестящий.

8) С радостью отмечаю, что Шенберг — большой работник, а Симов талантливый человек.

9) Поездки производили все на свой счет.

10) Нашли способ производить настоящие русские материи (масляными красками, по трафарету). Жена Геннерта берется исполнять эту работу.

11) Постановка «Федора» начинает вырисовываться, и думаю, что она будет и интересной и, главное, совсем не шаблонной 6.

12) Читал с Савицкой 7 роль Антигоны. Пришел в восторг от ее голоса и темперамента. Если удастся сделать из нее гречанку — будет очень хорошо.

13) Читал с Красовским Федора — никакой надежды 8. Он даже и не интересуется ничем, кроме еды. Увы, это человек отпетый.

14) Шидловской также недоволен — продолжает ломаться, но, кажется, это происходит от домашних неурядиц.

15) Читал Шейлока с Дарским 9. Чудный голос и темперамент, но художника никакого. Это переведенный на русский язык Поссарт с примесью Южина 10. Жаль, что он трус с узкой фантазией. Он ищет в пафосе великих образов. Удастся сбить его с этой точки зрения — будет отличным актером, нет — дело дрянь… не подойдет к нашему тону. Утешает меня то, что он, кажется, чуток и скоро схватывает замечания. Пока только он им мало верит. Что-то его удерживает… Туго поддается новому влиянию.

16) Ответы на Ваши соображения:

«Тартюф»?… ненавижу пьесу 11. Тартюфа не вижу у нас. Не лучше ли заменить «Учеными женщинами»? Без очень большой подготовки я бы побоялся ставить Мольера. Я им занимался, будучи в Париже… Он очень труден, хотя и интересен… По шаблону его, по-моему, не стоит ставить, даже в клубе.

17) «Счастье Греты» 12 не знаю совершенно и не могу ее найти.

18) Ваш гигантский систематизм по составлению репертуарных таблиц требует особого внимания. Я читаю, улавливаю систему, но не готов еще, чтобы оппонировать Вам. Поэтому пока отдаю Вам книги в руки и вопрос о «Трактирщице» для клубных спектаклей откладываю 13.

19) «Между делом» 14… Я знаю пьесу. Может быть, ее стоит играть, но постановка ее обойдется больших денег. Без постановки, боюсь, пьеса будет скучна. Переговорим при свидании, так как теперь все равно нет времени на ней останавливаться, пока главные пьесы сезона не кончены.

20) «Король и поэт» очень одобряю 15. «Провинциалку», конечно, тоже 16. О последней скажу только: если я буду занят в крупных вещах (новых), при моем большом режиссерском труде, — будет ли экономно занимать лишний вечер одноактной пьесой? Ведь для кабинетной работы все равно пропадает вечер — ради ли одного акта или ради пяти. Роль в «Провинциалке» я люблю очень. А играть буду все, что нужно для дела. Поэтому мое замечание касается только экономии сил для дела.

21) Несомненно, что какой-то актер нужен. Чарский!!! Порядочный, умный, но и безжизненный человек.

Подержу еще письмо в кармане и подожду отправлять его. Материальный вопрос обсуждать не буду — у меня нет сметы, и в этом случае Вам книги в руки. Подумаю и порасспрошу… нет ли кого получше и в том же духе… а актер нужен, это правда.

22) «Меншиков» 17… Не знаю пьесы… Эпоха заманчивая, но… Знаете, что слышишь почти со всех сторон: наш театр хорош своим репертуаром. «Антигона», «Федор», «Шейлок», «Ганнеле» дают ему свою физиономию, и эти пьесы интересны и солидны. На эту физиономию театра обращено уже внимание, и с нашим репертуаром сопоставляют шелапутинский 18, где играют какие-то никому не ведомые пьесы и «Царя Бориса» обставляют старьем. Не потерять бы нам своей физиономии постановкой «Меншикова», «Между делом» и пр. Может быть, Вы и правы, без таких пьес репертуар будет скучен для массы. Говорю все это потому, что пришла в голову эта мысль.

23) Время с 16 июня очень дорого, и досадно, что нельзя сейчас же репетировать намеченные пьесы в полном составе: в «Шейлоке» не хватает Кошеверова (приедет не раньше 1 июля), в «Ганнеле» — Роксановой (она больна, и ей необходимо пожить в Крыму. Я согласился). Она вернется к 1 июля.

Рядом с «Шейлоком» и «Антигоной» начнем читать роли «Федора». Это необходимо для всех: режиссеров (окончательно установить планировки и проверить их), декораторов (утвердить и проверить планы декораций), костюмеров (чтобы знать, кому какие костюмы шить) и бутафоров. Вы правы: не проверив актеров, нельзя распределять роли. Для этого-то и надо поскорее приступить к «Федору».

24) Не только в «Федоре», но и в других пьесах буду счастлив, если Вы начнете проходить роли с отдельными актерами. Это я и не люблю и не умею. Вы же на это мастер. Только вот что мне бы хотелось: дайте мне вылить, нарисовать пьесу так, как она рисуется… самостоятельно… Потом поправляйте, если наделаю глупостей… Я всегда боюсь подпасть под чье-нибудь влияние… тогда моя работа бывает неинтересной и шаблонной. Бывает и так, что я долго не могу нарисовать, что мне мерещится. Часто случалось, что эти-то места и удавались лучше всего. Если я буду упорно на них настаивать бессознательно, по чутью, будьте терпеливы, дайте время выясниться моей мысли, принять более понятную форму. Ведь эти-то мелочи, которые подсказывает чутье, и дают колорит пьесе. Чувствую, что их в «Федоре» будет много, так как приходится отставать от рутины, к которой мы привыкли при исполнении якобы русских пьес. Эта манера их игры мне совершенно невыносима… необходимо уйти от нее подальше. На это нужно время. К Вашему приезду мы успеем только разобраться в «Федоре» и выяснить общий колорит пьесы. Не проверив актеров, подожду раздавать роли. Кто Федор?… это главный вопрос 19. Теперь мне стало казаться, что она удастся одному — Мейерхольду 20. Все остальные слишком глупы для него. Об Ирине думал и говорил много. Несомненно, Вы правы. Ирина не то, что мне бы хотелось в ней видеть. Невольно роль получает — по истории — шаблонный характер… У нас нет исполнительницы. Менее всех (в этом толковании) подходят к ней жена и Шидловская. Желябужская, по-моему, совсем не подходит — она малосимпатична, души никакой. Савицкая? — нет, ей скорее играть Бориса или Грозного. Это силища, мало женщины. По-моему, не удивляйтесь, лучше всех — Книппер 21. По истории, Ирина большая франтиха — восточного (не русского) типа (татарка). В ней было что-то манящее, что так нравилось иностранцам, которые в своих летописях воспевают ей хвалы. В ней было много женственности, царственности. По-моему, она была аристократкой среди мужиков-бояр. Все это есть у Книппер. Поскорее сообщите, согласны Вы с моим мнением? Я почитаю роль с Книппер и подожду отдавать ее.

25) Пьеса Мюссе называется «С любовью не шутят». Кажется, это та самая, о которой Вы пишете («On ne badine pas avec l'amour»).

26) В Пушкине сделает сбор «Гувернер» 22, его-то и будем готовить, как раньше решили. Что играть далее — не знаю… не «Лес» ли? В «Гувернере» придется выпустить Роксанову? Она тут очень нужна, незаменима.

27) Вивьен совершенно не нужна. Если не Шидловская, то Тульпе сыграет Шуберт на разовых (это лучше, чем Вивьен для этой именно роли).

28) Ужасно прошу оставить роль в «Самоуправцах» за Желябужской. Тут не нужно большой силы. Княгиня — скверная девчонка и не должна возбуждать особой симпатии. Если отнять у Желябужской эту роль, о которой она мечтает и знает наизусть, которую ей передавали уже два раза, она будет обделена ролями и подымется большой скандал.

Пишите скорее Ваше мнение. Пьесу надо репетировать, так как Желябужская уезжает в августе.

Кончаю, Манасевич едет — посылаю с ним письмо, не перечитывая. Простите за описки и неточности. Очень занят.

Низкий поклон уважаемой Екатерине Николаевне 23 от меня и жены. Жена шлет свое почтение. Матери лучше.

Ваш К. Алексеев

57. Вл. И. Немировичу-Данченко

26 июня 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович,

по Вашему примеру, ввиду жары, пишу карандашом. Вот что у нас делается.

Репетируем вовсю «Антигону», «Шейлока», «Самоуправцев» и «Гувернера» (для Пушкина). Со вчерашнего дня начал читать с Книппер и Мейерхольдом «Федора». Следующее чтение будет с Москвиным, Платоновым и Ланским (ничего не жду от него, но не хочу охлаждать его пыла, относясь хладнокровно к его горячей просьбе).

Вот мое мнение о труппе.

1) Дарский. На первой считке прочел роль в своем (так называемом) толковании и убил меня и всех 1. Знаете, кто такой Дарский в провинции: это прародитель Петрова 2, это тот образец, к которому тянется последний. Ничего нелепее, ничего антихудожественнее этого я не знаю. Нельзя даже по такому чтению судить о данных артиста, когда он голос заменяет свистом и шипом, темперамент — уродливыми гримасами и произношением, в котором трещат в ушах буквы рррр… ххх… щ… ц… ч… и проч. Я не спал две ночи. Он так разозлил меня, что нервы у меня поднялись на считке, и я, ударившись в противоположную сторону, стал читать роль в реальном (более, чем нужно) тоне. Результат получился благоприятный. Другие актеры, а с ними и Дарский, почувствовали правдивость моей передачи. Я знаю, что после этого чтения (его провала) Дарский очень страдал нравственно. Первое время он спорил, больше с другими, чем со мной. Он утверждал, что это упрощение роли, что нельзя снимать с пьедестала вековые образы… Он особенно терзал Шенберга, отстаивая на его репетициях каждое свое завывание, но под шумок работал, вероятно, усиленно в моем направлении… Бедный, он похудел, пожелтел, стал отчаиваться, но… одна удачная фраза, просто сказанная, затянула его в другое направление, и теперь — это не прежний Дарский. Это ученик, который не только без меня, но и без Александра Акимовича 3 боится ступить шаг на сцене. Более трудолюбивого, внимательного, работящего актера я не знаю. Он является на каждую репетицию (где он и не занят). Следит за каждым замечанием другим и, несмотря на внутреннюю боль самолюбия перед молодежью, учится с азов. Он уже восстановил потерянную было в глазах других артистов веру в него, молодец! Я им очень доволен. Успеет ли он завладеть совершенно новой для него манерой игры — трудно сказать; успеет ли он овладеть манерой настолько, чтобы явиться в ней творцом, а не простым подражателем?… трудно сказать. Но я ручаюсь, что все, кто видел Дарского в провинции, не узнают его Шейлока. Мне удалось так изломать, так исказить его прежнего Шейлока, что он его уже не восстановит. Одна забота, чтобы он поменьше умничал и разучивал роль дома. У него необыкновенная и вредная привычка все размечать, обо всякой мелочи задумываться. Ум на первом плане, а чувство заглушается. Я думаю, что избрал верную методу с ним. Я его заставил почти перереальничать… пусть он забудет свои идеальные образы. Потом найдем середину. Темперамент (когда он его не сушит) — несомненный. Может ли он играть что-нибудь, кроме Шейлока? — Да… Он будет отличный характерный актер. У него есть характерность. Надо только развить мимику (лицо застывает в двух-трех выражениях). Сократить жесты… Акосту он никогда играть не будет, но де Сильву, Акибу — сыграет отлично. В «Отелло» он — Яго, в «Гамлете» — Полоний, в «Самоуправцах» — шут, в «Бесприданнице» — Карандышев. Думаю, что (если я не ошибаюсь) работы в нашем деле найдется ему больше, чем мы предполагаем.

2) Судьбинин — милый, добродушный волжский бурлак с шепелявым и картавым выговором, вульгарным голосом и мужицким темпераментом. Может быть, ввиду жары он недостаточно изящно одевается и поэтому кажется на сцене до такой степени нелепым. Он старается быть бонтонным, а Вы знаете, что такое актерский бонтон! Пока он не будет заменен — «Шейлок» итти не может, так как благородный, царственный купец Антонио менее всего подходит к волжскому бурлаку. О Борисе смешно даже и думать, Несчастливцев-немыслимо! В «Ганнеле» — лесничего невозможно ему поручить. Он настолько безнадежен в этих ролях, что присутствие его фигуры и тона в хорошем ансамбле разрушает все. Пока не надумали другого актера, я молчу и смотрю на него как на манекен, временно замещающий другого артиста. Я не пробую даже делать ему замечаний, так как, чтобы добиться чего-нибудь, надо ему отрезать руки, ноги, язык, запретить говорить своим выговором…

Он славный малый, недалекий, и отлично рисует. О нем после. Как актер он безнадежен для меня (даже исправника в «Самоуправцах» читает очень скверно). Может быть, Вы присмотритесь и поймете, с какого конца подойти. Я не могу понять, за что ему платят деньги в провинции. Должно быть, что-нибудь да есть, хотя бы в бытовых ролях, что ли? — не понимаю.

3) Андреев — не знаю, какой он простак, но как венецианский нобиле он ужасен: это любитель (из дьячков), а не актер. Голос пономаря, разговор как у парикмахера.

4) Недоброво (Алеева) — милая, порядочная, бесстрастная (пока) птичка. Лиризм Джессики выражается в отчеканивании стихов. Темперамент в переторапливании. Но в ней нет ничего тривиального (это огромное достоинство). Все бледно, неумело. Это Шереметьевская без ее красоты. Ей нельзя играть Джессику (придется заменить ее), но какой-нибудь водевиль или комедийку, где ей придется щебетать и топать ножкой, играть можно. Может быть, она не развязалась. (На последней репетиции Александр Акимович так к ней пристал, что она разревелась и потом заиграла гораздо лучше.) Может быть, она дойдет до обморока и тогда сделается актрисой. Подожду высказываться о ней определенно 4.

Вот три черных пятна на нашем горизонте; перехожу к свету.

Савицкая — восхитительная барыня. Выйдет толк. Знаю ее по считкам, так как меня пока не пускают на «Антигону», только в воскресенье буду ее просматривать.

Иерусалимская — боготворит, молится на наше дело. Очень хорошо читает генеральшу в «Гувернере» (с темпераментом). В «Самоуправцах»- это две капли воды Федотова — пришлось менять тон. Еще не поймала.

Книппер. Ее проучили в Кунцеве, и она не может дождаться своей очереди, т. е. репетиций. Читала Ирину на общих тонах, но роль пойдет.

Стефановская пока сконфузилась. Я ожидал большего в Перепетуе («Гувернер»).

Шидловская — одумалась, помирилась с Желябужской (водой не разольешь) и опять стала прежней. Загорелась… Она очень серьезно, по-моему, больна нервами.

Желябужская — пока ничего, кроме хорошего, сказать не могу, — очень серьезное и сердечное отношение к делу, без ломаний, каприза и чванства.

Самарова прислала телеграмму, что служит. Явится к 1 июля с/г.

Мейерхольд мой любимец. Читал Аррагонского 5 - восхитительно — каким-то Дон-Кихотом, чванным, глупым, надменным, длинным, длинным, с огромным ртом и каким-то жеванием слов. Федора… удивил меня. Добродушные места — плохи, рутинны, без фантазии. Сильные места очень хороши… Думаю, что ему не избежать Федора, хотя бы в очередь.

Москвин… Какой милый… Уж у него кишки вылезают от старания. Он лишь местами вульгарен в нобиле, но это стушуется (Саларино). (Чудно читает подьячего в «Самоуправцах» 6.)

Чупров (Чириков) — отличная находка. Ужасно смешон и даже разнообразен. Выдержит ли Чупров большую роль — не знаю, но столетний Гоббо-отец (в считке) произвел фурор (за отсутствием Артема, пришлось дать ему, и я пока не раскаиваюсь). Митрич (в «Самоуправцах») понравился очень по бытовому тону (которого нет в Гоббо). Митька в «Гувернере» тоже будет смешон: у него с лица не сходит блаженное выражение (какое встречаешь на старинных образах) — уж очень он удивлен, что его пустили в чистый дом. Усиленно наблюдаю, чтоб его не захвалили 7.

Тихомиров. Пресимпатичный и серьезный актер. Переживает большие нравственные страдания, и потому с ним я особенно нежен и осторожен. Он талантлив и с темпераментом, но ради мнимых традиций, ради тонкости игры все смягчает, все стушевывает и боится выйти из шаблона. Копается в мелочах, а общего настроения не признает. Он стремится выразить какую-то тонкость, все толкует: как он понимает роль, для чего он делает тот или другой нюанс, и трусит малейшей смелости. Вот его впечатление о наших репетициях: «Я совершенно спутан, — говорит он, — мне все кажется, что все играют так резко, грубо…» И вместе с тем первый смеется, если мне удается сделать удачное указание артистам. Он показал себя в четырех ролях: страж («Антигона»), Дож (передан временно), Девочкин в «Самоуправцах» (тоже) и Иван Петрович в «Гувернере». Во всех четырех ролях мне пришлось (с болью душевной) не согласиться с его толкованием. Александр Акимович уверяет, что в «Антигоне» он набрался уже смелости. В моих пьесах не могу сказать, чтобы это было так. Все это меня нисколько не смущает. Напротив, я жду, что он увлечется и ударится в крайность, а именно: начнет говорить так просто, что всем станет скучно, будет показывать, ради смелости, только одну спину. В моей практике часто случались такие перерождения.

Я уверен, что скоро мы его переработаем, но теперь, бедный, он переживает тяжелые минуты. Ох, эта провинция и литературный кружок! Все чистенько, гладенько. Это не актеры, а какие-то Молчалины по умеренности и аккуратности!

Ланской. Глуп, но славный малый. Совсем петербургская штучка. Если он омосквичится — беда, тогда он мне напомнит хорошенькую японку в современном платье, настолько ему не пойдет московский «спинджак» мешком. Дорогой он прокутился отчаянно, но собрал последние силы и в первый день явился во всем блеске, с иголочки. Показывал свой гардероб, позировал. Теперь немного обносился. Я, например, заметил, что свою чудную сорочку он что-то долго не меняет, но тем не менее — занял хорошую комнату, ездит на извозчиках. Если он не удержится у нас, то потому, что не за кем ухаживать — все верные жены или строгой нравственности девицы. Но я влюблен в его тон, манеры и дорожу им, как дорожат негром в модном ресторане… для шика! Повторяю, он славный малый… добродушен… ни разу не слыхал, чтобы он хвалил себя в какой-нибудь роли. На сцене трус отчаянный… Но с ним я оправлюсь… он у меня совсем в руках… благоговеет и боится как огня. Когда его расшевелишь, он очень заразительно смеется. Драмы боится как огня и проклинает Аполлонского, который навязал ему какой-то ужасный слащавый и фальшивый тон 8. Играет Грациано (будет нобиле настоящий), Володю («Гувернер» — недурно), Рыкова (такого гвардейца на русской сцене не скоро увидишь). В драматических сценах возмущается немного по-петербургски, и это мне ужасно нравится и, представьте, это очень в пользу пьесы, т. е. мельчает его роман с княгиней и оправдываем[ся] поведение Платона 9.

Калужский. Очень бодр, энергичен, несмотря на тяжелую работу и жару. Говорят, отлично играет Креона. Прекрасно читает и планирует князя Сергея («Самоуправцы»). Сегодня, сейчас, в первый раз режиссирует без меня «Гувернера» (жду жену, чтобы узнать, не осрамился ли он). (Жена играет свою старую роль вместо Роксановой.) Очень будет мил в Мароккском (играет молодого тигра, пылкого, страстного и по-восточному глупого). Я им доволен 10.

Шенберг. Работает вовсю и без устали. Очень доволен… Что будет дальше?

Бурджалов. Увлечен. Целый день валяется по полу, отыскивая тон для Ланчелота 11.

Красовский. Лижет мне руки… При удобном случае льстит… Кажется, сконфужен, но боится это показать. За наказание получил протоколиста и управителя в «Шейлоке» и «Самоуправцах». Как он ни вульгарен, но он царь — в сравнении с Андреевым — на днях придется передать ему роль последнего.

Платонов. Мне он очень симпатичен как актер, за исключением одной мелодраматической нотки в голосе (по его словам, он к ней привык, потому что провинциальные барышни это очень любят). Недалек, но влиять на него можно. Полное повиновение. О нем голоса раздваиваются. Некоторым он очень нравится, другим не очень (и это меня удивляет). Я его не сравню с Рыжовым, например. У него есть обаяние, которого нет у последнего. Немного он русопет, но в Бассанио 12 он не режет. Мне кажется, что многих смущает его мелодраматическая нотка. Во всяком случае, он находка, а за 900 рублей тем более.

Суфлер — приличен, но, кажется, суфлирует неважно (это даже хорошо, чтобы учили роли).

Манасевич 13. Черт знает что! Он сам про себя говорит, что он впалый, и действительно, он нерасторопен. Хозяйство у нас в полнейшем беспорядке. У него не хватает, например, энергии, чтобы подобрать ключ к замку шкафа, или купленный сундук, драпировки поставить и повесить на место. Я бы давно с ним расстался, если бы не боялся вторгнуться в Вашу область; однако он настолько порядочный человек, что сам сознался в своем бессилии и отказался, заявив, что до Вашего приезда он согласен подождать. Узнав об его отказе, Рындзюнский изъявил желание поступить на его место 14. Теперь я в большом волнении: как поступить. Я очень плохой хозяин и боюсь в этом направлении предпринять что-нибудь решительное. Мне, например, кажется, что упустить Рындзюнского — жаль. Он, по-моему, расторопен, умен, приличен, очень предан делу и с большим темпераментом, но ведь не мне, а Вам придется с ним возиться, это раз. С другой стороны, если Судьбинин не годится как актер — нельзя ли из него сделать Вашего помощника, ибо он обнаружил большие хозяйственные способности. Кроме того, он хорошо рисует… Бог знает, может быть, все это можно совместить, так как нарушать с ним условие (на честном слове) значило бы давать повод и актерам поступать с нами так же. А зря денег платить не хочется… Вот что я решил, простите, если сделал ошибку, но я забочусь о том, чтобы она оказалась поправимой: пусть Рындзюнский заменит нам Манасевича до Вашего приезда. Мы его испытаем на деле. Я предупредил его, что ничего окончательного я не могу без Вас ему сказать. Он согласился на пробу. Если комбинация с Судьбининым удастся, то я окажусь правым, так как предупреждал его…

Общее настроение — очень повышенное. Все необычно для актеров. Общежитие (дача, которую, на свой страх, для товарищей наняли Шенберг и Бурджалов. Чудная дача, очень симпатичное общежитие), премиленькое, чистенькое здание театра. Хороший тон. Серьезные репетиции и главное — неведомая им до сих пор манера игры и работы. Вот, например, мнение Москвина: «Когда мне давали Саларино и я прочел роль — мне стало скучно, а теперь это самая любимая, но и самая трудная роль». Первые репетиции вызвали большие прения в общежитии. Было решено, что это не театр, а университет. Ланской кричал, что за три года в школе он слышал и вынес меньше, чем на одной репетиции (конечно, это не очень рекомендует петербургскую школу). Словом, молодежь удивлена… и все испуганы немного и боятся новой для них работы. Порядок на репетиции сам собой устроился образцовый (и хорошо, что без лишнего педантизма и генеральства), товарищеский. Если бы не дежурные — у нас был бы полный хаос, так как первое время мы жили даже без прислуги (взятый Кузнецов скрылся в день открытия). Дежурные мели комнаты, ставили самовары, накрывали столы — и все это очень старательно, может быть, потому, что я был первым дежурным и все это проделал очень тщательно. Словом, общий тон хороший. Репетиции, ввиду того что все новые лица, идут туго (хотя их было уже около 22). «Антигона» вся прочтена по ролям. Мизансцена сделана, и репетируют на сцене целиком.

«Шейлок» по ролям прочтен неоднократно. Мизансцена сделана четырех первых картин. Еще далеко не слажено по тонам.

«Самоуправцы» прочтены. Мизансцена сделана первых трех актов.

«Гувернер» прочтен, к мизансценам не приступали.

Перехожу к последнему и самому главному.

Чарский. Думаю, что он попадет к нам, но не будем торопиться. Он места не найдет так скоро… и не так уж он необходим.

Вишневский. Увы! — он нам нужен до зарезу, и больше всех мне как режиссеру и актеру. Без него «Шейлок» не пойдет (если не закабалять Калужского). Без него все мои силы и время уйдут на «Федора». […] По-моему, с Вишневским надо покончить теперь же, но до 20 июля молчать. Надо выслать ему все роли. […]

Merci за письмо — отвечаю на некоторые вопросы.

1) Верю Вашему знанию публики, верю и литературному чутью и боюсь вмешиваться в вопрос репертуара. Я часто ошибался в выборе пьес. Если писал свои соображения о «Между делом», то только для Вашего сведения. Буду читать и думать о пьесах.

2) Буду стараться добиваться техники для проведения «Много шума» почти без антракта, но… это очень трудно.

3) Очень люблю «Укрощение строптивой», но зачем трогать Южина. Он хороший человек и артист, а главное, получится отвратительный тон конкуренции — это будет отзываться театральной гнилью («Шейлок», «Укрощение»). Хотя жаль. Для Книппер чудная роль. Можно попросить не ставить пьесы, так как Лешковская играет ее ужасно 15.

4) Может быть, Эллида — Роксанова, но какой это удар для Книппер. Надо ей придумать что-нибудь очень эффектное. Жаль, если она отойдет на второй план 16.

5) Москвин — Федор — это очень интересно 17.

6) Буду пробовать, но ужасно боюсь Мейерхольда — старика. Не могу отрешиться для Курюкова от тона Артема 18.

7) Артем — Голубь-отец? Уж очень я сроднился с этой богатырской парочкой: Зонов и Грибунин 19.

8) Симов разрешит вопрос об Архангельском соборе 20 так же просто, как и первую декорацию «Потонувшего колокола». Конечно, нельзя уменьшать пропорции. Мы с ним час сидели в Кремле, отыскали церковь (деревянную), которая была между Успенским и Архангельским соборами. Думаю, что выйдет недурно.

Мой сердечный привет Екатерине Николаевне. Жена просит передать ей и Вам свое почтение.

Преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

Нет возможности перечитать все письмо, уж очень я расписался, воспользовавшись свободным вечером. Не взыщите за ошибки, описки, помарки и стиль. До вторника буду сильно занят репетициями.

58. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко

Конец июня — начало июля 1898

Москва

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Сознаю, что до 25 июля нам едва хватит времени для:

1) «Шейлока», «Антигоны», «Гувернера», «Самоуправцев», «Ганнеле» 1, «Федора» (еще одной пьесы для Пушкина: какой? Легче всего «Бесприданница»).

«Много шума», «Уриэль» (некоторые роли), Магда, Мальволио — едва ли будем репетировать 2. Роли пройдем между делом.

2) Итак, для репетиций пока мы обойдемся без Вас. Что может запутаться — это хозяйственная сторона, так как она совсем еще не поставлена: Манасевич не только абсолютно ничего не делает — он [поручает] другим даже мелкие покупки, не следит за отчетностью и сам путается в счетах (это может оказаться очень убыточным). Его надо как можно скорее гнать. Между тем без Вас я связан — не могу ничего предпринять. Разрешите мне поскорее переговорить с Судьбининым (с Рындзюнским я не кончал) — по общему мнению, он подойдет к этому делу, хотя бы временно, до Вашего возвращения. При всем искреннем желании у меня не хватает времени, чтобы вести хозяйственную часть, так как, с одной стороны, репетиции, с другой — декорации, портные, бутафоры, выбор материи, закупка всех мелочей для «Федора» и «Шейлока»- все лежит на мне, и надо торопиться.

3) Роксанова больна и пишет, что [на] несколько дней опоздает.

4) Сегодня, как я слышал, актеры пишут Вам петицию о том, чтобы их служба считалась с 15 июня, и о том, чтобы Якубенкам, Грибуниным и пр. делался вычет, так как они отдуваются теперь за них 3.

5) Самарова служит за 1200 рублей.

6) При переписках происходят недоразумения и задержки. От многих назначений ролей Вы бы отказались, если бы узнали ближе актеров, поэтому не будьте в претензии, если в этом случае я буду делать без Вашего согласия некоторые изменения. Это прямо необходимо, чтобы не задержать дела. Вот несколько примеров: вместо Артема в «Шейлоке» роль отдана Чупрову, вместо последнего — Бурджалову. Если бы не такое распределение, не пришлось бы репетировать их сцены и они сидели бы без дела, кроме того, я бы не имел случая познакомиться с данными Чупрова.

7) Роль Магды придется отдать Савицкой. Если будет играть ее Роксанова, то смысл пьесы потеряется, так как рядом с Желябужской она будет казаться больше эльфой (эфирнее).

8) Роль матери в «Ганнеле» даю Желябужской, так как, не зная Книппер (у которой голос слишком низок), боюсь, что она не сладит с фокусами с крыльями, превращениями и пр. Желябужская же (она должна была играть роль в первой постановке) создана для всяких фокусов и сентиментальной красоты.

9) Увы, Мейерхольд должен играть в «Ганнеле» смерть. Более подходящей фигуры нет. Судьбинин не может играть абсолютно ничего, и тем более роль с пластическими жестами. Он извозчик, да еще ломовой (но славный малый).

10) Мейерхольд попал и в «Самоуправцев», так как без него нельзя было бы репетировать пьесу, так как не хватало актеров 4.

11) Судьбинин ста раз не сыграет!!!.. Боюсь, что, посмотрев его и Андреева, Вы ни разу не пустите их на сцену (по крайней мере в костюмных ролях). Ничего отвратительнее андреевского голоса я не слыхивал [а Вы обращаете такое внимание (и очень основательно) на голоса].

12) Свое мнение о Вишневском я высказал в заказном письме. Если вы с ним согласны — кончайте, вызвав его в Ялту или письменно. Но пусть пока он молчит и напишет: куда ему высылать роли (или лучше не высылать, а то он их начитает неверно).

…Очень, очень волнуюсь, что цензурный вопрос оттягивается. Ведь «Ганнеле», «Федор», «Антигона», «Между делом» цензуры еще не прошли, а мы их репетируем и затрачиваемся на них. Вдруг выйдет недоразумение? Вдруг (как это часто бывает) Литвинов в августе месяце скажет: да… это общедоступный театр… а!.. я это упустил из виду… Тогда мы погибли 5. Вдруг переводчик не даст «Между делом»?… Ужасно неспокойно беремся за дело. Вдруг Корш или Погожев подложат нам свинью относительно «Федора»?… 6 От них все станется. Гораздо спокойнее иметь в своем портфеле разрешенный цензурой экземпляр. С «Федором» же еще затруднение. Как он вымаран? Остаются ли духовные лица? Ведь их там целый полк. Если они остаются — то одно распределение ролей, нет — вся комбинация меняется.

Кстати: Мейерхольд боится за бытовой (а не общий) тон в Курюкове. Хочу попробовать Чупрова (он большой молодец).

Федоров набралось целых три: Мейерхольд (проводит мысль, что Федор — сын Грозного), Москвин (его Федору не более года жизни), Платонов (добродушие и суетливость) 7.

Роль Андреева передал в «Шейлоке» Красовскому.

Надо посылать письмо, окончу завтра.

Теперь не перечитываю — простите.

Ваш К. Алексеев

59. Вл. И. Немировичу-Данченко

30 августа 1898

Андреевка, Харьковской губ.

Многоуважаемый Владимир Иванович.

Да, теперь я понял, что значит долго сидеть в глуши без писем. Возвращается лошадь со станции, приносят письма, выкрикивают имена и фамилии, — вот последнее письмо, и оно… не мне. Такое волнение я испытывал только в гимназии, когда читали список учеников, переходящих в другой класс. Сегодня наконец я испытал приятное волнение, подобно ученику, выдержавшему экзамен… Я получил Ваше письмо, прочел его уже раз пять. Оно вернуло меня к недавней жизни, и я опять почувствовал себя среди вас. Очень, очень благодарен Вам за каждую написанную строчку. Говорят, завтра будет оказия, отвечаю на каждый пункт Вашего письма немедленно. Кстати: оказии здесь один, много два раза в неделю.

Итак, Пушкино опустело!.. 1 Отчасти я рад… пусть актеры разбредутся по Москве. Будет меньше ссор и пересудов. Передайте Москвину, что я сердечно за него радуюсь и благодарен Вашему чутью, угадавшему настоящего исполнителя для этой роли, и Вашей работе, создавшей нам, бог даст, будущую знаменитость нашего театра 2. Как бы хорошо, если бы Вы поскорее принялись с Москвиным за последний акт, боюсь, что к моему возвращению (самое горячее время) он не сживется с ролью, а тогда трудно будет найти время, чтобы работать с ним. Радуюсь и за Волохову… Мария Александровна ленива и, обыкновенно, показывает себя на генеральной репетиции. Вот почему бывают и промахи. Неужели Раевская начинает дышать!.. Ах, уж этот мне Ланской 3!.. Боюсь я за него… Женится, пойдут дети, пожалуй, не хватит денег на костюмы, тогда он погиб… Если его свадьба официальная, поздравьте его от меня и пожелайте всего лучшего.

Вишневский… уж не актер ли он с сюрпризами… Раз на раз не приходится! Ведь это опасная манера игры… по вдохновению. Присмотритесь: нет ли у него того же, что у Дарского. Последний, когда он в духе и старается играть — выходит гадко, и наоборот. Может быть, Вишневский слишком старается — это свойство я заметил у него в «Шейлоке»… Не имея известий, я уже начал учить Шейлока. Теперь бросаю… Как актер очень жалею об этом, как отец многочисленного семейства — радуюсь. Радуюсь и за Дарского. Искренно жалею его, но о чем же он думал раньше? Я его предупреждал после первой считки, чтобы он оваций от первого сезона не ждал бы. Он мне клялся, что он их и не ищет. Как его утешить?… Трудно, если он просто актер-карьерист, и очень легко, если он артист. Четырнадцать лет он создавал карьеру. Это очень громко, но ошибочно! Четырнадцать лет он заблуждался и портил свой талант… Пора и опомниться. Он теперь дошел до геркулесовых столпов, дальше итти некуда. Весь его драматизм и вся четырнадцатилетняя техника вылились в букву Р и во все шипящие и свистящие согласные. Не сочинять же новые буквы для его дальнейшего усовершенствования. Я себя гениальным режиссером, конечно, не признаю, но, если он мне хоть немного верит, скажите ему, что его спасение — в нашем деле. Его спасение в том, что он сорок раз плохо сыграет Андрея Шуйского, что на этих тридцати разах он прислушается к человеческому тону и забудет свои животные звуки. Пусть он поверит нам, что тот Рубикон, через который мы его хотим перевезти на своих плечах, не так страшен. Пусть он только не сопротивляется. Напомните ему мои слова: Москва — странный город; кто сразу одержит здесь победу (если я не ошибаюсь, Вы мне это говорили), тот удержится недолго. Надо в Москве начать с небольшого и завоевывать публику постепенно. Пусть Дарский отвыкнет от некоторых своих недостатков, и ему откроется ряд ролей. Он энергичен и умеет работать. Он успеет в этом скоро, только бы сознал необходимость. Я еще раз без всякого колебания утверждаю: три, пять провинциальных сезонов… и Дарский будет невыносимее и комичнее Петрова. Через три года ему начнут шикать, а через пять лет он принужден будет уйти со сцены. Тогда он будет неисправим, а теперь, может быть, он встанет на рельсы. Нельзя ли ему намекнуть еще [на] одну вещь: режиссер только тогда может приносить пользу актеру, когда он уверен, что его работа не пропадет даром. Если Дарский себя поставит у нас так, что мы на каждом шагу будем ожидать его ухода, едва ли это придаст нам много энергии и охоты давать ему хорошие роли и портить на репетициях с ним свои нервы. Как бы он не охладил нас к себе, как это сделала Шидловская, под влиянием которой он, кажется, находится. Однако довольно о нем. Я так распространился о Дарском потому, что вхожу в его положение и искренно его жалею. Думаю, что все, что мы делаем, — это для его пользы.

С большим интересом прочел о «Чайке» 4. Радуюсь за Мейерхольда. А что же Платонов, Вы ничего о нем не говорите? Начинаю читать Дорна 6, но пока — не понимаю его совершенно и очень жалею, что не был на беседах «Чайки»; не подготовленный, или, вернее, не пропитанный Чеховым, я могу работать не в ту сторону, в которую следует. Роль меня интересует, хотя бы потому, что я давно не играл характерных ролей, но представьте, я не понимаю или, скорее, не чувствую: почему я — Дорн, а не Калужский, например; почему многие и в том числе Вы говорите, что я подхожу очень для этой роли. Меня волнует, что я не понимаю: чего от меня ждут в этой роли. Боюсь, что я ее сыграю только прилично. Боюсь, что я не теми глазами смотрю на роль. Я себя вижу, например, в Шамраеве, в Сорине, в Тригорине даже, т. е. чувствую, как я могу переродиться в этих лиц, а Дорна я могу сыграть выдержанно, спокойно, и только. Впрочем, как всегда при начале работы, кажется, что сыграешь хорошо все роли, только не ту, за которую взялся. У меня всегда с этого начинается. Буду читать… Вам некогда, но не может ли кто-нибудь, хотя Мейерхольд, который, как Вы говорите, пропитан «Чайкой», намекнуть мне, что говорилось на беседах о Дорне и как он сам его представляет, какая у него внешность. Он бы меня очень обязал, и тогда я бы явился подготовленным в установленном Вами тоне. По той же причине, т. е. что я не пропитан Чеховым, посланные мною планировки могут оказаться никуда не годными. Я планировал на авось… С последним актом я сел… Пока ничего не идет в голову, а выжимать насильно не хотел бы. Почитаю еще пьесу в надежде, что посланных (заказным) трех актов хватит надолго 7.

Плачу о некоторых неожиданных вымарках «Федора», а еще более об ужасных вставках. Ведь можно же исправить гениальное произведение цензора?…

Ф_е_д_о_р. «Зачем не веришь ты»… «Земля стоит на вере»… (разве? а не на трех китах?) «Верь ему!»… «Надо верить, князь»…

Это мне напоминает: лавировали корабли, да не вылавировали…

Дарский, например, скорее выговорит последнюю фразу, а не стихи цензора. Эту фразу прямо вон, пусть Федор, не слушая и не отвечая Ивану Петровичу, обратится к Ирине: «Царица, говори, что ж ты молчишь?» и т. д.

Реплика перед этим:

«И_в_а_н_ П_е_т_р_о_в_и_ч.

От сердца ли сказал ты, что-то

Не верится, чтобы от сердца».

Зачем эти слова? Я бы их тоже вон. Таким образом, Борис кончает монолог: «Чем мог бы я один».

«Ф_е_д_о_р. Царица, говори, что ж ты молчишь?»

По крайней мере не будет портить стихов Толстого.

Далее Ирина продолжает так: «Дивлюся я, что князь Иван Петрович…» и т. д.

Ради того, чтобы заполнить строку, к словам «Дивлюся я» цензор вставляет ужасную гадость: «Да что мне говорить. Одно: дивлюся я…»

Это «одно» напоминает стихи в «Московском листке» 8. По-моему, лучше пусть испортится толстовский стих, чем он исправится цензором.

Клятва остается, и с поцелуями?… Это хорошо. Следующую вымарку я бы сделал так:

«На выходе, кто с жалобой, кто с просьбой,

Все говорЯт, не разберешь порЯдком».

Этот стих — неверны ударения. Как-нибудь изменить, например:

«Кричат, галдят, не поймешь порядком».

«А здесь я рад их видеть.

Годунов.

Государь, царь,

Тебе их вздорных жалоб не избыть».

Чтобы сохранить комизм (хотя бы и значительно более грубый) сцены с медведем и хоть немного заменить Варлаама и Дионисия, я бы поставил двух бояр (советники), каждому по 150 лет (вроде членов государственного совета). Их водят от старости за руки, они подслеповаты. Когда Федор, говоря о медведе, навалится на такую руину, может быть, что-нибудь и останется; если же всю эту сцену проделать с боярином-статистом, все пропадет 9.

Конец 3-й картины с выборными — не понял по Вашему письму и ничего не могу сказать теперь.

Вместо (увы!) вымаранных слов: «Даже в пот меня он бросил, посмотри, Арина», — ничего не остается, как сделать паузу, во время которой Федор утирался бы и отдувался (или Арина его утирала? можно?).

Согласен с Вами, что «Царь всея Руси, Федор Иоаннович, прости»… — можно сказать даже еще нецензурнее, чем у Толстого.

Остальные вычерки или непоправимы, или незначительны.

Я решительно отказываюсь понимать: кто вычеркивал пьесу — столько глупостей и неожиданностей 10.

Оркестр меня очень сильно волнует, и я радуюсь, что этот вопрос скоро разрешится. Боюсь, не опоздали ли мы с набором музыкантов. Пожалуй, никого и не найдешь. По этому поводу мне приходили две мысли. В случае если музыкантов нет, не брать ли наемных учеников Филармонии и, второе, нет ли у Литвинова в оркестре полулюбителей, полумузыкантов, свободных хотя бы с 4, 5 часов, как наши статисты? 84 рубля за партитуру — это недорого. Прикажите Лангеру переписать ноты из «Царя Федора» 11 (я их передал Вам) в двух экземплярах. Один — исполнителю, а другой — в архив. Кроме того, эти ноты надо переписать по голосам.

Что до меня, то я поздравляю Судьбинина с такой женой, а Вас — с ее приездом.

Не знаю и не слыхал ничего о Тарасове, но ужасно рад ему, потому что он высок и с басом. Со 150 рублей на 60 рублей — это похвально. Меня волнуют Щукин и Мошнин! 12 Есть ли надежда, что театр будет приличен? Меня волнует и занавес. Мне не придется им заняться, пожалуй, не успею. Кому поручить поискать в Москве эффектных и дешевых материй для этого занавеса? Я бы сделал занавес или сплошной из одной хорошей материи с каким-нибудь кантом понизу, или, если такой дешевой материи нет, то что-нибудь в этом роде, чтобы сократить количество дорогой материи:

Больше всего меня беспокоит портниха. Где ее добыть — честную и порядочную? Например: я привезу много начатых вышивок для «Федора» (жена не может сделать всего, поэтому она только начинает, для того чтобы дать образец и чтобы по этому начатому образцу кто-нибудь кончал). Вещей будет много. Кто заправит это дело?… Без портнихи трудно — кто присмотрит и сбережет костюмы от губительной руки костюмеров? Кто сохранит в целости музейные вещи и другие хорошие костюмы — Мария Петровна Григорьева? 13 Не поспеет, да и мало она опытна, хотя очень старательна.

Между прочим, приходила мне такая мысль — может быть, она никуда не годна. Пишу на всякий случай. Не надо ли после утренников для молодежи устраивать танцы часов до 7 вечера? Это оживит очень утра, да и даст возможность поучиться танцам. Пусть они будут под дирижерством Шашкина или Ермолова. Повторяю, мне эта мысль мелькнула, может быть, она никуда не годится.

Больше писать нельзя, лошади уезжают. Жена шлет Вам свой поклон. Не откажитесь передать Екатерине Николаевне мой низкий поклон и поздравление с приездом.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

Вы пишете о харьковской поездке в апреле. Имейте в виду, что постом необходимо отдохнуть. Все устанут после трудного первого сезона. Гастроли начинать не ранее пасхи.

60. Вл. И. Немировичу-Данченко

10 сентября 1898

Андреевка, Харьковской губ.

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Проглотил Ваши письма с большой жадностью и спешу тысячу раз поблагодарить Вас за них 1. Итак, Вы на зимней квартире. Поздравляю Вас и всех артистов с временным новосельем в Охотничьем клубе. Охотники, чтоб им пусто было, не очень-то гостеприимно нас принимают. Скажите, какие нежности: нельзя в карты играть. Вот предлог, чтобы их лишить всех пьес с народными сценами.

Повторяю: я сам не пойму, хороша или никуда не годна планировка «Чайки». Я понимаю пока только, что пьеса талантлива, интересна, но с какого конца к ней подходить — не знаю. Подошел наобум, поэтому делайте с планировкой что хотите 2. Вместе с этим письмом отсылаю и четвертый акт. Ваше замечание о том, чтобы в первом акте, во время представления пьесы Треплева, второстепенные роли не убивали главных, я понимаю вполне и соглашаюсь с ним. Вопрос, как этого достигнуть… Я по своей привычке раскрыл каждому действующему лицу более широкий рисунок роли. Когда актеры им овладевают, я начинаю стушевывать ненужное и выделять более важное. Я поступал так потому, что всегда боялся, что актеры зададутся слишком мелким, неинтересным рисунком, а ведь по такой канве всегда выходят кукольные банальные фигурки.

Представьте, что я поместил лягушек во время сцены представления исключительно для полной тишины 3. Ведь театральная тишина выражается не молчанием, а звуками. Если не наполнять тишину звуками, нельзя достигнуть иллюзии. Почему? — Потому что кулисы (мастера, незваные посетители кулис и пр.), сама публика в зале шумят и нарушают настроение сцены. Вспомните, например, финал первого акта «Колокола». Мне казалось, что тишина природы там передана… а сколько звуков!.. Ведь пять человек в разных местах сцены — свистят, пыхтят и дуют в разные птичьи инструменты. Избрал я лягушку отчасти потому, что у меня есть машинка, которая удачно копирует этот звук, потом почему-то кажется мне, что монолог, обращенный к зверям, на фоне крика живого существа произведет большее впечатление. Может быть, это и ошибочно. Если Вы переделывали свой план из деликатности, чтобы не менять моего, это жаль. Надо было бы сравнить, какой лучше 4? По крайней мере я надеюсь, что Вы во мне не предполагаете присутствия мелкого режиссерского или тем более актерского самолюбия. В данной же пьесе — Вам карты в руки. Конечно, Вы знаете и чувствуете Чехова лучше и сильнее, чем я.

Если Фессинг и Снигирев будут играть у нас (это приятно), следует возобновить «Ольгушку» для клуба 5. А Мадаев? Я изъявлял уже свою радость по поводу приглашения Тарасова…

Итак, на пасхе играем в Харькове, потом в Одессе 6. Я уже поручил брату подготавливать публику к нашему приезду. В Харькове у него большое знакомство и некоторое влияние. Он же поможет нам и со статистами. Лучше всего их набрать из платных студентов (они привлекут публику). Относительно поста — убедительно прошу, не торопитесь. После первого сезона мы все развалимся. Не забудьте, что первые две недели поста пройдут в том, чтобы выбраться из щукинского театра, и в отыскании помещений для сохранения нашего обширного и ценного имущества.

Симов сдал 6 декораций. Не объявить ли Геннерту 7, что на следующий день [после] моего приезда назначается генеральная репетиция для декораций и костюмов, т. е. все одевают костюмы. Декорации (готовые) устанавливаются. Актеры выходят на сцену — показывают костюмы. Режиссеры делают замечания и поправки. О!.. Вот непредвиденный расход… этот оркестр! Нельзя ли их за ту же сумму как-нибудь эксплуатировать? Будет ли музыка в антрактах?

Симон 8 опять не понял меня, и как бы он не накатал музыку (симфонию) для оркестра в «Шейлоке». Я мечтаю о самом маленьком, жиденьком оркестре (преимущественно струнные инструменты, арфа, флейта, кларнет) с шестью музыкантами, не больше, — только тогда сцена Бассанио будет сентиментальна, наивна и мила, как сам Карпаччо — мил и наивен 9.

Мне представляется, что «Ганнеле» придется ставить раньше, чем мы предполагали, и, конечно, она пойдет скорее, чем, например, «Антигона». Хорошо бы, если бы ученики Филармонии поскорее принялись за разучивание хоров. Не знаю, я как-то плохо рассчитываю на аккуратность школьников — не запастись…[22] ли нотами (вторые голосовые экземпляры) и не передать ли их для просмотра Васильеву (содержатель хора) — на всякий случай?

Очень благодарю Вас за присылку репертуара (распределение репетиций) и распределение ролей «Федора». Не могу понять, кто это Загаров (Старков), уж не новый ли актер 10?

Очень благодарю также и за набросок Дорна… 11. Ох, как я его боюсь! После Вашего письма еще более. Уж очень велики и ответственны требования к этой на первый взгляд незначительной роли. Спокойствие — это, пожалуй, у меня выйдет… но умен, мягок, добр, красив, элегантен — уж очень много достоинств и оттенков, при малом количестве слов и действия… Это меня пугает. Больше же всего я боюсь остаться в этой роли самим собой, со своими индивидуальными свойствами, боюсь играть эту роль на своих, общих тонах… У меня [на]ввертывался какой-то тон, [ориг]инальный как будто бы…[23] ожиревшего, провинциального, постаревшего Дон Жуана, [го]ворящего тенором и когда-то местного любимца-певца, но этот господин уже потерял свою элегантность, за исключением Треплева и Нины — относится ко всем легко, с некоторым сарказмом. Тот мог балансировать на качалке, а Ваш Дорн, конечно, не может этого сделать… 12. Теперь ухожу от этого тона и ищу новый… Что-то будет, боюсь!..

Молодчина Вальц… 13. Надо дать роль его жене в клубных спектаклях, она мне все пишет восторженные письма. Что касается мальчиков-певчих в «Ганнеле», то их можно избежать, как мы делали и в Солодовниковском театре. Хорал пел женский хор, за сценой, а мальчики на сцене были набраны из обыкновенных статистов (по 20 к. с физиономии). Конечно, Александр Акимович 14 разошелся: 90 человек на щукинской сцене, да еще при том условии, что сцена сжата амфитеатром, да еще при классической [фее]рии. Напомните ему, что в… Солодовниковском театре в «Отелло»… в массовых сценах с солдатами — от 60 до 70 человек, и на сцене было очень тесно.

Я поправляюсь не очень хорошо, по крайней мере пока не толстею. По весам (может быть, они врут) — сбавил здесь 2 фунта. Отчего?… не знаю… Когда высыпаюсь, чувствую себя хорошо, но не всегда это удается благодаря невозможному шуму, который производят дети с раннего утра. Погода здесь все время плохая и холодная… Жена тоже чувствует себя не очень хорошо. Еще не вошли в норму. Сегодня получили телеграмму, что дядя жены брата, у которого я теперь нахожусь, умирает. Она уезжает, оставляя детей жене. Теперь я остаюсь единственный мужчина в доме. Ввиду этого до их возвращения, т. е. до 16-го, 17-го, мне не удастся уехать — ничего?… 17-го я, наверное, уеду и буду в Москве 19-го утром… Не взыщете?… Я думаю, что первые четыре дня в театре пройдут в выметании… Раньше четырех дней не войти в театр. [Если] Вы найдете необходимым, [чтобы] я приехал раньше, — телеграфируйте, приеду. Прилагаю записку [мо]их вопросов, которые пришли мне в голову.

Прошу Вас передать мой низкий поклон уважаемой Екатерине Николаевне как от меня, так и от жены.

Уважающий Вас

К. Алексеев.

Собственно говоря, посылаемый мною счет не есть тот оправдательный документ, который желателен бухгалтерии: ей нужен документ из магазинов, где покупались вещи, но… не на все статьи я мог иметь документы, так, например, все старинные вещи, купленные у старьевщика, не могут иметь счетов, так как продавцы их не умеют даже писать. Предметы для вышивания, купленные не в магазинах, а по лавочкам, у Троицы, на базаре и проч., тоже не имеют счетов. Кружева, купленные у странствующих торговок-евреек, перевозка мебели (возчик из Тарасовки, мужик) и прочие расходы тоже не могут иметь счетов. В чем грешен — это в покупках, сделанных у Яковлева (бусы) и у Сапожникова (материи). На эти статьи я должен был иметь документы (если необходимо, я их добуду). Грешен — в квитанции телеграммы Вишневскому. Я долго хранил ее, не зная, куда ее сунуть, чтобы не затерять. Куда-то ее положил, но теперь не вспомню. По приезде в Москву поищу. Вышло так, что у меня, вероятно, открыт счет по книгам, куда записывается все, что следует с меня и мне. Вот почему я представляю счет, но на нем не подписываюсь, что деньги получил сполна, так как по этим статьям денег я не получал. Когда я вернусь в Москву, мы заключим мой счет, разочтемся, и тогда я подпишу этот счет в получении по нем денег.

Отчет по 1000 рублей, выданной мне для покупки вещей в Нижнем, я готовлю и привезу с собой. Не посылаю его теперь, потому что боюсь, как бы его не так записали. Пусть бухгалтер подумает, как записать эти вещи так, чтобы я имел возможность по их стоимости купить их себе (в случае прекращения дела).

Напоминаю Вам о некоторых спешных делах, а именно:

1) Думаю о Шенберге и очень боюсь, что он измучается. Он попал во все главные пьесы, или в качестве актера или в качестве режиссера, а между тем его здоровье совсем уже не так прочно. Я бы предложил назначить ему дублеров:

а) в «Федоре» для Клешнина — Артема;

б) в «Шейлоке» для Тубана;

в) в «Ганнеле» для Матерна;

г) в «Самоуправцах» для разбойника.

2) Думаю и о Калужском, но тут ничего придумать не могу. Хотелось бы очень иметь дублера для Мароккского.

3) Заказать поскорее шапку Мономаха у Ингинен в Петербурге.

4) Заказать корону для Ирины ему же.

5) Были ли все актеры у Самарова в магазине для снятия мерок, и снята ли с них мерка для обуви?

6) Купить 10–12 шпаг у Ингинен или у Этинера в Москве (хотя если шпаги есть в Москве, то лучше их купить при мне, я знаю в них толк).

7) Передать М. П. Григорьевой, чтобы она взяла в магазине (забыл фамилию) по выданной ей квитанции корону для Ирины (из вещей, привезенных из Нижнего). Если магазин этот хорошо исправил корону, то отдать ему остальные, большие короны, для того чтобы исправить их и подшить подкладку (из атласа желтого, светло-зеленого, белого, красного, голубого).

Ни докончить, ни перечитать письма не успею, сейчас уезжают.

Уважающий и преданный Вам

К. Алексеев

По квитанции № 86, при сем прилагаемой, перед отъездом в Харьков я покупал для вышивок «Федора».

61. Из письма к М. П. Лилиной

Сентябрь 1898

Харьков

…Дорогой ничего не делал, прочел только роль Тригорина — она мне больше по душе, чем Дорн 1; по крайней мере что-то есть, а там ничего нет, а ждут — бог знает что. Я этого не люблю. Сейчас пойду на 2–3 акта в театр. Идет «Злая яма» 2, пьеса интересная, но жаль — не играет Шувалов, которого я хотел посмотреть на всякий случай… 3.

62. Из письма к М. П. Лилиной

Сентябрь 1898

Харьков

…Много писать нет времени, расскажу, что делал. Чорт меня дернул пойти в театр; «Злая яма» производит потрясающе отвратительное впечатление при полной бездарности автора. Труппа недурна. Днепрова — помнишь, брюнеточка, не бог знает что — недурна. В водевиле играл Петипа 1 очаровательно, и все-таки я вышел из театра (давно не видал спектакля) с тяжелым чувством. Все это несерьезно — не стоит посвящать такому делу свою жизнь. Неужели я делаю то же самое? Это меня очень мучает. Неужели проживешь и так и не узнаешь, что ты делал? Думал все, что это серьезное дело, а вышло пустяки. И вся жизнь, не только моя, но и чужая, ушла на это? Пошли думы опять, как устроиться иначе…

63. Из письма к М. П. Лилиной

19 сентября 1898

Москва

…Приехал домой — и там нашел целую выставку сапог «Федора». Это меня порадовало, что готово уже, я не ожидал. Во всех (или некоторых) газетах сегодня напечатано, что я возвращаюсь, поэтому, только что я приехал, уже пришла телеграмма из театра — приглашают меня на полную репетицию «Федора», устроенную специально для меня. Я сначала отказался ехать, но потом почувствовал, что мне гораздо вреднее и нервительнее сидеть дома и отдыхать. Проще поехать и убедиться, что делается, чтобы успокоиться… Первое впечатление от театра неблагоприятное: хаос полный, перестройка, чистка и прочее. Народищу, участвующих — пропасть. Первая картина мне не понравилась, и я было приуныл (я приехал к сцене Бориса и Шуйского); вторая лучше, а остальные совсем хороши. Москвин играл (хотя, говорят, он был не в ударе) так, что я ревел, пришлось даже сморкаться вовсю. Все в зале, даже участвующие, сморкались. Молодчина! Народные сцены (конечно, в грубом еще виде) все готовы. Шенберг утомлен, но, мне кажется, он усиливает, конечно, свою болезнь, чтобы его пожалели и облегчили его действительно трудную черновую работу. Я его поощрил, и он очень остался доволен и ожил. «Яуза» 1 готова — конечно, вчерне. Думаю, что с двух-трех репетиций «Федор» будет готов.

Я уехал из театра совсем бодрый, особенно когда мне рассказали о восторгах Суворина и Чехова 2. Приехал домой, поспал и вечером поехал смотреть декорации «Федора», которые ставились в последний раз, так как на полторы недели электричество останавливается для ремонта. Не все декорации одинаково великолепны, но все интересны и хороши. За исключением двух картин, весь «Федор» готов, с мебелью, бутафорией и пр. Так что теперь на генеральной репетиции не придется, кажется, мытариться, как раньше. Костюмы заказаны; говорят, тоже готовы. Завтра будет примерка. Разными разговорами и надеждами актеров, тем, что на два спектакля уже расписаны все билеты, меня очень успокоили, и я вернулся домой бодрым. В двенадцать часов был в кровати, до часу почитал нарочно какую-то книгу и моментально заснул. Сегодня проснулся в десять часов бодрым; около дела, кажется, буду себя чувствовать бодрее, чем в Андреевке. Думаю, будет так: пока не пройдет первый спектакль, волнения будут. Будут и суматохи, но значительно меньше, чем в Охотничьем клубе. Когда мы свалим эти громадины — «Федора», «Шейлока» и «Ганнеле», — все пойдет как по маслу. Так мне кажется.

64*. С. И. Мамонтову

12 октября 1898

Москва

Глубокоуважаемый Савва Иванович!

Сегодня, ровно в 7 ч., в театре «Эрмитаж» состоится генеральная репетиция «Федора». Подчеркиваю слова генеральная репетиция, для того чтобы Вы не ждали чего-нибудь совсем оконченного.

Будут шероховатости, которые нам предстоит исправлять. Ввиду этого публика на репетицию не допускается.

Вас же, как театрального человека, понимающего разницу между репетицией и спектаклем, как знатока русской старины и большого художника — мы бы были очень рады видеть на репетиции.

Помогите нам исправить те ошибки, которые неизбежно вкрадись в столь сложную постановку, какой является «Царь Федор».

В приятной надежде увидеться с Вами, остаюсь готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев

12 окт. 98

65*. С. И. Мамонтову

Октябрь (после 14-го) 1898

Москва

Многоуважаемый Савва Иванович!

Очень благодарен Вам за Ваше сердечное сочувственное письмо 1. Дай бог, чтоб Ваши пожелания оправдались. Дай бог и Вашему театру полного успеха и процветания, для того чтоб русское искусство и опера попали бы в заботливые руки любящих и хранящих свою святыню людей 2.

От души пожалел я, что Вы не были на репетиции, и еще больше пожалел, что за отсутствием места Вы не присутствовали на открытии. Отчего Вы не послали мне карточки? Вы же знаете, что для Вас всегда найдется место в нашем театре! Еще раз искренно благодарю Вас и с большим нетерпением ожидаю свидания с Вами сегодня, для того чтоб услышать Ваше откровенное мнение о спектакле.

Искренно уважающий Вас и благодарный

К. Алексеев

66*. А. П. Ленскому

1 ноября 1898

Москва

Глубокоуважаемый Александр Павлович!

Пользуюсь первым свободным вечером со дня открытия Художественного общедоступного театра, для того чтобы написать это письмо, и усердно прошу Вас передать его содержание всем молодым артистам «Нового театра», приславшим в день открытия нашего театра приветственную телеграмму, которая всех нас искренно тронула 1.

Наш театр находится в близком родстве с Вашим: тот же возраст, та же цель, многие из наших артистов — товарищи Ваши по школьной скамье, мы, подобно Вам, выросли на традициях славного Малого театра. Вот почему все хорошие пожелания Ваших молодых артистов близки нашему сердцу и мы искренно благодарим их. Дай бог Вашему театру приютить в своих стенах побольше юных талантов; дай бог силы и здоровья Вам, глубокоуважаемый Александр Павлович, для воспитания молодых артистов, надежды и славных будущих деятелей русской сцены. Дай бог, чтобы общедоступность наших театров вызвала к художественной жизни многих москвичей, лишенных до настоящего времени лучшего земного наслаждения — искусства, которым каждый человек, бедный или богатый, должен иметь возможность пользоваться на земле для поддержания своих духовных сил, истощаемых повседневной прозой 2.

С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев

1 ноября 98

67*. В. И. Сафонову

Март (до 7-го) 1899

Москва

Многоуважаемый Василий Ильич!

Прежде всего приношу Вам большую благодарность за память и внимание ко мне. Тем труднее мне отказаться от Вашего любезного приглашения: принять участие в интересном концерте. Однако набралось такое количество всяких препятствий, что я вынужден отказаться от большого для себя удовольствия: принять участие в исполнении гениального произведения 1.

В ответ на мою телеграмму я получил извещение, что на второй неделе поста меня вызовут в Петербург; в самом скором времени я должен буду побывать и в Харькове — по театральным делам; много дела накопилось и в конторе, на фабриках, в попечительстве и пр.

Лишь урывками, между делом, мне придется думать об «Эгмонте», а ведь он заслуживает гораздо большего к себе внимания, и вот я решил, что лучше не браться за то, что добросовестно выполнить мне не удастся. Я изнервлюсь, участвуя в концерте при таких условиях, а мой доктор советует мне обратить внимание на мои нервы.

Я не сомневаюсь, что Вы поверите искренности моих уверений в том, что я отказываюсь от Вашего предложения с большой грустью, тем более что я принадлежу к одним из горячих поклонников Вашего таланта.

С совершенным и глубоким почтением

К. Алексеев.

P. S. Вчера я выехал из дома очень рано и вернулся очень поздно (около 3-х часов ночи). Вот почему я распечатал пакет Ваш ночью и только сейчас мог дать Вам ответ.

Простите за невольную задержку.

68*. В. В. Котляревской

21 апреля 1899

Москва

Милостивая государыня!

Я искренно благодарю Вас за Вашу присланную мне карточку с приятной и ободряющей меня припиской. Едва ли это не первое поощрение за роль Тригорина, данный мною образ которого не признает ни пресса, ни публика. Последняя желает видеть в нем не характерное лицо, а банального jeune premier, сыгранного на общих тонах. Ввиду сказанных причин Вы поймете, что Ваше мнение меня очень порадовало и ободрило, так как я не могу изменить образа Тригорина, так полюбившегося мне.

Еще раз благодарю Вас и пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в совершенном почтении.

Готовый к услугам и уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

69*. И. А. Прокофьеву

2 июня 1899

Москва

Многоуважаемый Иван Александрович!

До сих пор я не мог выбрать времени для того, чтобы заехать к Вам и поблагодарить Вас, как председателя правления Московского Общества искусства и литературы, за оказанную мне честь: избрание меня в почетные члены нашего симпатичного дела.

Глубоко ценя память и внимание ко мне, я искренно радуюсь, что состоявшимся избранием я навсегда остаюсь связанным с моим Обществом, которое я уже давно ценю и люблю.

Не откажитесь взять на себя труд и передать всем лицам, почтившим меня своим избранием, мою искреннюю благодарность и примите уверения в совершенном и глубоком почтении к Вам готового к услугам и глубоко уважающего Вас

К. Алексеева

2/VI-99

70. А. П. Чехову

13 июня 1899

Москва

Глубокоуважаемый Антон Павлович!

Пытался узнать Ваш деревенский адрес, но не мог, так как все разъехались и не у кого справиться. Пишу на Вашу московскую квартиру и потому заранее извиняюсь в том, что письмо мое запоздает.

Приношу Вам искреннюю благодарность за присылку книг Ваших повестей и романов. Я зачитываюсь ими теперь на свободе и уж проглотил добрую половину, остальная часть заготовлена для Волги.

Предполагаю, что Мария Павловна 1 хлопотала по пересылке означенных книг, а потому очень прошу Вас передать ей мою сердечную благодарность и извинение за доставленные хлопоты; прошу Вас также передать ей и Вашей матушке мое почтение и принять таковое как от меня, так и от жены.

Готовый к услугам и глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

71*. О. Л. Книппер

24 июня 1899

Москва

Многоуважаемая Ольга Леонардовна!

Я получил Ваше письмо только вчера, по возвращении в Москву. Простите за происшедшую против моего желания задержку в ответе.

Если б я знал больше Вас, а Вы меня, я бы решился высказаться прямо по поводу роли Ганны, теперь же боюсь это сделать, и вот по какой причине.

Если Ганны других театров, т. е. Малого, Корша и приезжей труппы, понравились бы публике больше Вас, Вы будете иметь повод упрекнуть меня за данный Вам совет взяться за эту роль, так как невыгодное для Вас сравнение нежелательно после Вашего первого, удачного сезона. С другой стороны, если не Вы, то означенную роль должна играть моя сестра… 1. Положение брата в данном случае весьма щекотливое. Позвольте поставить этот вопрос на усмотрение Владимира Ивановича, тем более что без его подтверждения я не вправе передавать роли. Сегодня же я пишу ему об этом и сообщаю Ваш адрес. Я думаю, что в самом скором времени он известит Вас.

Пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам некоторые мои соображения по поводу роли Елены в «Дяде Ване». Светскость Ролей Аркадиной и Елены, их темперамент дают возможность исполнительнице, до некоторой степени, повториться. Это нежелательно… 2. Для большей разницы между обоими образами я бы придал Елене — конечно, в спокойных местах — большую неподвижность, тягучесть, лень, сдержанность и светскость и, в то же время, еще сильнее оттенил бы ее темперамент… Забрасываю Вам для проверки эту мысль, которая пришла мне после последней репетиции. Настойчиво ищу Вам роль. Но если бы Вы знали, как это трудно! Есть чудная роль в «Столпах общества» Ибсена, но подобно Аркадиной — немолодая 3. Это нежелательно — раньше времени играть два года подряд роли, неподходящие Вам по годам. Буду искать, насколько хватит времени.

Желаю Вам от души отдохнуть и поправиться за лето.

Не откажитесь передать мое почтение Вашему брату.

Жена шлет Вам свой поклон.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

72*. Е. В. Алексеевой

9/21 июля 1899, Виши

9 июля 1899

Милая маманя,

прости, что пишу тебе на простой бумаге, но оказалось, что у меня нет ни одного листа, а в гостинице прислуга очень медлительная, не дождешься, пока допросишься какой-нибудь вещи. Прежде всего поздравляю тебя со многими торжественными днями, например со днем моей свадьбы, со днем свадьбы Кукиных, с наступающим днем Володиных именин; уж очень обилен семейными праздниками июль месяц. Всех и не упомнишь. Благодарю тебя за поздравительную телеграмму. Наконец я в Виши и начал серьезно лечиться; по правде сказать, здесь и нельзя не серьезно лечиться, так как никакого другого дела и не придумаешь. Скука невообразимая, жара… Целый день музыка и гулянье, но не то гулянье, которого можно было бы ждать от французов, оживленное, веселое… нет… Все ходят понурые, важные, чопорные и сонные… Можно было бы подумать, что я в неметчине… Что сделалось [с] французами, куда девалось их оживление, не знаю. Даже 14 июля, в день национального праздника 1, я не видал ни одного веселого лица, ни одной остроумной шутки, ни одной горячей, патриотической вспышки. Сами французы пожимают плечами и говорят: это уже не то.

Здесь, в Виши, все стараются быть аристократами или казаться англичанами, а это мало идет к ним. Рядом со мной за table d'hote[24] сидит г-н префект. Это совсем опереточная фигура, он от важности не кланяется, а только моргает глазами и буквально подает только два пальца. Вчера на спектакле какой-то плохонькой приезжей труппы (в первый раз пошел в театр) мне опять пришлось сидеть с ним. Едва прослушав первый акт глупейшей пьесы «La dame de chez Maxime»[25] со всеми каламбурами, штучками и остротами, которые я слышал 10 лет назад, я решил не возвращаться в театр. Выбрав самую отчаянную кокотку, я передал ей свой билет, предупредив, что рядом с ней будет сидеть очень богатый господин; не знаю, что там было, но сегодня префект на меня сердито и презрительно поглядывал во время завтрака. Вот какими глупостями забавляешься от скуки. Сказать, что мне нечего делать здесь, было бы неправдой. Я ужасно занят, с утра и до вечера, но все ужасно скучными делами. Вставать надо в 7 час. (это ли не возмутительно!). В 8 — душ. Кладут меня, раба божьего, на мягкий стол, поливают вонючей водой, а двое жидких французиков кулаками трут все тело. Потом поливают сногсшибательной струей воды больные части тела. Не могу сказать, чтоб это было интересно и занимательно. После душа потеешь и идешь менять сорочку. Потом четверть часа ходить, дальше бежать к источнику («Hopital») пить воду, потом полчаса ходить, потом опять к тому же источнику, потом полчаса ходить, наконец к другому источнику (Source «Chomel» — для катара горла и носа). Длинный коридор, уставленный плевательницами, и толпа народа плюет, харкает, сморкается. Посморкавшись и поплевавши, бежишь завтракать, так как до этого времени куска не было в горле; конечно, оттоптав себе ноги по колена, ешь с аппетитом. Кормят, правда, очень хорошо. После завтрака кофе в кафе, и еле доплетешься до постели. Не успел отдохнуть и заняться кое-чем, как уж время идти опять два раза пить воды, плеваться и проч., потом обед, час-другой поболтаешься, и спать. Вот моя жизнь. Не дождусь, когда кончу.

Милая маманя, ради бога, береги себя. Когда же приедет этот Гетье? 2 Меня беспокоит, что никто не следит за твоим здоровьем, а это в твои годы — непорядок. Ради бога, не вздумай отвечать. Зная твою привычку писать по ночам, право, мне будет неприятно получить от тебя длинное письмо. Мне будет казаться, что ты его писала не чернилами, а своей кровью.

Если хочешь доставить мне большое удовольствие, напиши, что уместится на четверти этого листа.

Поцелуй от меня Володю, Нюшу, Маню, всю детвору. Елизавете Ивановне, Лидии Егоровне, няне, нашей Дуняше, Егору, всем — поклон.

Мысленно крепко тебя целую, благословляю.

Твой Костя

73*. Е. В. Алексеевой

Суббота 17/29

17 июля 1899

Виши

Дорогая маманя!

Я получил два твоих милых письма и ужасно благодарю тебя за них, но только в том случае, если они писаны не позднее 12 час. ночи, в противном же случае — только лишний раз жалею о том, как ты мало бережешь себя для нас всех, твоих детей, внучат и будущих правнучков, наконец, для самой себя. К сожалению, я не уверен в том, что письмо было писано не ночью, а посему на будущее время, если ты мне хочешь доставить настоящее, ничем не отравленное удовольствие, пиши письма на половинке этого листа, по крайней мере я буду сознавать, что если я и отнял у тебя частичку твоей ночи, то самую маленькую.

Поздравляю тебя с прошедшим именинником, поздравляю его и желаю ему от души на будущее время поставить себе правилом отдыхать от полутора до двух месяцев, так как это необходимо для него, для семьи и для дела. Переутомленная голова плохо работает, а энергии в человеке гораздо больше, когда он дает время накопиться ей. Вот лучшее пожелание, которое я мог бы сделать ему и… тебе.

Спасибо за сообщение относительно Феодосии. Думаю, что мы туда не попадем не по случаю карантина, а потому, что Маруся 1 мне пишет, как плохо она переносит жару. Решено так. Из Виши, с остановками в Швейцарии, Вене, я еду в Харьков, а там видно будет, как решит Маруся. Уехать же отсюда — это истинное наслаждение. Боже мой, какая тоска и полнейшее разочарование французами. Они даже не мошенники, это слишком крупно для них. Они просто мелкие жулики, карманники, бог с ними. Едва ли я вернусь сюда во второй раз. Воды хороши, но прославленное их устройство душей — это пуф, реклама. Массируют здесь какие-то мужики, и если бы я не делал в Москве массаж, то теперь не было бы никакой пользы. Я их учу, как нужно меня массировать, и обращаюсь с ними, как с извозчиками. Вдруг ни с того ни с сего обдадут тебя кипятком, а то холодной водой, и ничего сделать нельзя, чтобы избежать этих сюрпризов, так как так мило устроены души. Как ни плохо у нас на Кавказе, но думаю, что не хуже, чем здесь, так как хуже трудно и придумать. За массажем тут нет никакого присмотра, ни одного доктора, ни одного надсмотрщика, и прислуга распущена ужасно. Одно хорошо, что, сидя здесь, начинаешь больше ценить свое, а потому на будущий год, если потребуется, еду на Кавказ.

Благодаря моему собственному лечению, вероятно, польза есть. Чувствую себя хорошо и не очень утомляюсь, хотя немного худею, но это неизбежно. Очень будет жаль, если не удастся побывать у моря. Что я здесь делаю? Ничего. В театрах не бываю совсем, потому что не нам у французов, а им у нас следовало бы поучиться. Все одно и то же. Рутина и рутина. С тех пор как я понял эту красивую французскую рутину, я потерял возможность бывать в театре. Недавно я выиграл спор с одной здешней француженкой. Я взялся предсказать по первым двум актам неизвестной мне пьесы все последующие и, конечно, угадал. Это так легко. Она была поражена моим знанием французской литературы. При чем тут литература? Просто скучная рутина. Ну, прощай, милая мамочка, береги себя, крепко тебя целую, а также и Володю, Нюшу, Маню, всех племянников и племянниц.

Была ли Нюша у Калужского, или он у нее? 2

Лидии Егоровне, Елизавете Ивановне, няне, Анне Ильдефонсовне с Павлом поклоны, Егору также.

Твой Костя

74*. Е. В. Алексеевой

Вторник 1 августа н. стиля

20 июля 1899

Виши

Дорогая маманя,

получил твое милое и интересное письмо и уже раз пять перечитал его, выучив почти наизусть. Мое сообщение с Марусей прервано — потому я не получаю никаких писем. Из Андреевки я имею одно письмо, писанное в день приезда Маруси. Ты поймешь теперь, с какой жадностью я накинулся на твое милое и интересное письмо. Спасибо за поздравление с Кирюлькой 1, спасибо за память и за письмо, тем более что оно писано днем. Хотя ты хитрая, и меня берет сомнение — может быть, ты для моих только писем уделяешь день, перенося всю остальную корреспонденцию на ночь. Это было бы нечестно, так как это подтасовка. Если это так, то, как я ни дорожу твоими письмами, но не благодарю тебя за них.

Как я тебе писал, лечение мое идет недурно, хотя со вчерашнего дня я начинаю уже чувствовать некоторое утомление. Однако, слава богу, скоро все кончится. Мне осталось только шесть душей. В будущий понедельник я кончаю. Вторник — отдыхаю. Потом, по требованию доктора, перед путешествием еду в Швейцарию. Доктор желает, чтоб я пробыл 10 дней, но я этого сделать не могу и потому посижу там, чтобы передохнуть, два дня. Оттуда в Вену (Hotel «Metropole»), потом в Будапешт (вероятно, один день пробуду) и уж дальше не знаю маршрута. Конечный пункт — это Харьков. Там мы встретимся с Марусей, если за эти дни она не решит окончательно поездку в Ялту. В Феодосии, по газетам, все-таки карантин и нет никакой тени. С нетерпением жду возвращения в Москву, так как Запад со своей ложной культурой, рисовкой и ломаньем, со всеми признаками вырождения меня ужасно нервит. Нет… теперь очередь за нами, за славянами, мы будем диктовать правила.

Сегодня видел здесь чудо, на которое все французы смотрели как на нечто необычайное, — вроде того, как венецианец смотрел на лошадь. Знаешь, что это такое? Это беременная женщина. За все время, пока я во Франции — это первая. Всех детей, которые бегают на улицах и в парке, я знаю наперечет. Дай бог, чтобы их набралось несколько десятков.

Ну, прощай, милая мамочка. Поцелуй всех братьев и сестер. Остальным поклоны.

Любящий тебя Костя

75. А. А. Санину

23 июля 99, Виши

23 июля 1899

Добрейший Александр Акимович.

Благодарю Вас очень за Ваше милое и интересное письмо, которое я получил чуть не за день до отъезда в Виши. Здесь был занят корреспонденцией с Владимиром Ивановичем по спешным вопросам, с семьей, планировками сцены Замоскворечья 1 и только теперь освобождаю секунду, чтобы написать Вам. Простите за задержку.

Сцена в Замоскворечье послана третьего дня, и Вы скоро ее получите.

Послана она в конверте, по почте, заказным (квитанция заказного письма № 794 — на печати написано в квитанции (3-е/2 aout. 99 Vichy, Allier).

Сцена оказалась ужасно трудной и дающей мало материала для фантазии. Больше того, что написано в mise en scene, придумать трудно. Главное внимание при репетициях обратите на то, чтобы было поменьше крику и побольше придавленности, следов голода трясущихся от мороза голодающих. Словом, два главных настроения это — мороз и голод. Два, три места остервенения толпы требуют накоротке страшнейшей силы, которая — сейчас же, сразу — ослабевает и переходит в полный упадок нерв.

Вот в чем будет отличие от «Яузы», от «Акосты» и проч. 2. Разумеется, все это должно быть жизненно и правдиво.

Монтировку поскорее передавайте Геннерту. Там не хватает только рисунка телеги, который при сем прилагаю.

Имейте в виду, что колеса без спиц (нужно было бы сани, но — рисунка их не добудешь).

Если же добуду — тем лучше.

В Малороссии сохранились такие экипажи.

Я бы начал народные сцены с Замоскворечья и с последней картины для того, чтобы статисты успели сродниться с ними. В других картинах — напр., 1, 2, 5 (у царицы), кометы — статисты не играют почти никакой роли. Приучите их почти не давать голоса, а только играть мимически. Больше того шума и крика, которого достигали мы с одними исполнителями, ни под каким видом не надо.

Одновременно с Замоскворечьем скорее знакомьте их с «Геншелем» и «Акостой», хоть начерно 3. Сейчас же с получением письма вызовите Соловьева 4, и пусть он соберет статистов и прочтет им все пьесы (уходит много времени на то, чтобы статист отдал себе отчет в том, что он делает). Не зная пьесы, статистам трудно понять, что от них требуется. Хорошо бы, если бы перед началом репетиций Влад. Ив. почитал бы Годунова с Вишневским 5, а то за лето он наготовил много сюрпризов. Я могу вернуться в Москву даже 20 августа, это самый короткий срок курса моего лечения. Возвратясь раньше этого времени, может развиться малокровие, которого я очень боюсь при дьявольской сезонной работе. Мое отсутствие может вызвать ропот в труппе, поэтому в ответ на их ропот имейте в виду следующие доводы.

В то время как труппа отдыхала июнь месяц, я был занят костюмами, декорациями, денежными вопросами (за отсутствием Вл. Ив.), конечно, и фабриками до 29 июня, включая 10 дней поездки на [Волгу.]

Тут доктор потребовал немедленного моего отъезда за границу, и только к 20 августа могу кончить лечение. Без этого лечения, по словам доктора, я бы не провел и половины сезона. Таким образом, это является необходимостью. На самом же деле, считая 20 дней, которые я проработал в июне, я догоняю в августе, так что мой отдых не превышает двух месяцев. Этот срок мне решительно необходим, чтобы иметь силы работать так, как я работаю. В нынешнем же году, благодаря Грозному, от меня потребуется еще гораздо больше силы.

Все это, милый Александр Акимович, имейте в виду при разговорах артистов. Официально же им не объявляйте. Не хочется повторять то же самое В. В. Калужскому, дайте ему прочесть это письмо, а также Георгию Сергеевичу, Александру Родионовичу, Марии Федоровне, словом, тем, кто меня знает 6. Ради бога, не придавайте этому официальный тон и не сделайте из мухи слона. Чтобы избежать разговоров, пусть некоторые, на которых можно положиться, знают настоящую подкладку дела.

Разочек, другой пробегите «Бесприданницу».

Перехожу на другую страницу, чтобы Вы могли оторвать ее. Мне думается, что у Судьбинина не выйдет Кнуров 7. Поговорите с Вл. Иван. — не нужно ли быть готовым Калужскому? Пока ведь он не много играет. Хорошо бы с переходом в наш театр сейчас же сделать первую черновую «Грозного».

Куда еду отсюда — не знаю еще, тогда напишу. Чувствую себя недурно в смысле нервов, но утомлен лечением.

Боюсь утомиться предстоящим огромным путешествием в Крым. Такая духота!.. Как Вы себя чувствуете?

Не истратьтесь весь сразу.

Не повторите ошибки прошлого года. Это будет непростительно. Не ждите результатов сразу. Боже мой, насколько мы ушли вперед в театре сравнительно с французами. Мне эта поездка помогла в том отношении, что я еще раз почувствовал отрицательную сторону театра. Возвращаюсь теперь с твердым намерением добиваться как в трагедии, так и в пустом фарсе жизненности и самой реальнейшей действительности. Только тогда театр — серьезное учреждение, иначе это игрушка (как во Франции), и притом игрушка очень скучная.

Ну, прощайте, милый Александр Акимович, целую Вас и от души желаю успеха. Всем нашим поклон. В. В. целую.

Ваш К. Алексеев

76*. В. В. Лужскому

Воскресенье

Коней июля 1899

Виши

Добрейший Василий Васильевич!

Как живете, отдохнули ли, как Ваш брат, успокоились ли после Вашего горя? Вот вопросы, которые интересуют меня. Если хотите узнать кое-что обо мне, спросите мое письмо у Александра Акимовича 1.

Здешняя жизнь так скучна, что не хочется описывать ее и повторять то же самое. Обдумывая репертуар будущего года, мне представляется, что кроме «Завтрака у предводителя» нам надо играть еще «Безденежье» 2. Конечно, главную роль Жазикова следовало бы играть Москвину, но он очень завален работой, а Ланской ничего не делает, не попробовать ли его, — конечно, если он обещается заняться этой ролью. Поговорите с Владимиром Ивановичем, и если он скажет, что пьеса должна итти, то подготовьте планировку.

По-моему, роли распределяются так:

Жазиков — Ланской.

Слуга — Артем.

Незнакомец с громким голосом — Баранов.

Приказчик (купчик) — Грибунин.

Немец — Шенберг.

Француз — Андреев.

Девочка — Мунт.

Человек с собакой — Москвин (Тихомиров).

Дядюшка — Вы (a la Яичница).

Извозчик — Смирнов.

Конечно, всех действующих лиц надо впускать на сцену 3.

Следует сильно сократить….[26]

Декорация мне представляется следующей:

Мой поклон уважаемой Перетте Александровне, детишкам…[27]

Раньше 20 августа не удастся вернуться, так как мне прописали очень серьезное лечение. Очень обяжете меня, если поскорее вызовете к себе Нюшу 4 и почитаете и пройдете с ней mise en scene Ганны. Имейте в виду, что она из таких актрис, в которых роль откладывается очень долго, поэтому ей надо показать все заблаговременно, тем более что она так долго не играла.

Ну, будьте здоровы, от души желаю успеха. Крепко целую Вас.

Уважающий Вас

К. Алексеев

77*. А. А. Санину

Сентябрь (до 29-го) 1899

Москва

Милый Александр Акимович!

Я очень плохо себя чувствую и сейчас, после хлопотливого дня, ложусь спать с адской головной болью. Если она пройдет, приеду на репетицию, если же нет, то останусь дома, боясь совсем слечь. Я знаю важность сегодняшней репетиции и все-таки остаюсь дома. Следовательно, мне будет невозможно приехать. Если сегодня не отдохну, могу заполучить свою нервную инфлюэнцу. Порепетируйте следующее:

1) Гул и тряс нищих.

2) Без пауз, три раза отталкивание толпы лабазников.

3) Быстрое и все ожесточающееся вступление старика, ратника, опального и пр.

4) Бунт слабых голодных с воздеванием рук и шатанием полупьяных.

5) Усиливать крик до высокой ноты по выходе бунтующих из ворот на ту сторону.

6) Поскорее вступать со стуком (не сразу форте). Срепетировать самый стук и треск ломающегося дерева.

7) Поскорее и погорячее «караул» лабазника и быстрые входы городовых.

8) Тащить лабазника, он из сил выбивается и, заранее вынув деньги, трясет ими.

9) Пугание толпы (без паузы).

10) Кормление хлебом, понятное публике.

Выламывание двери и падение ее (забыл).

Выезд на лошади, выход ратников с бубнами, трубами и барабаном. Остальное — как было раньше, только Тихомирову не тянуть, а поджигать толпу, а Судьбинину поменьше пауз 1.

Ваш К. Алексеев

78*. А. П. Чехову

Телеграмма

30 сентября 1899

Москва

После молитвы перед открытием второго сезона встали прекрасные воспоминания прошлого, вновь живы прежние восторги. Вся труппа единодушно потребовала послать привет дорогому другу нашего театра с пожеланием поскорее видеть его среди нас.

Алексеев, Немирович-Данченко

79*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Февраль 1900

Москва

Милый Владимир Иванович.

Даю Вам слово, что письмо мое самое миролюбивое, но я до такой степени истрепан и чувствую себя отвратительно, что не в шутку начинаю бояться за свои умственные способности: днем я взвинчен не в меру, ночью полная бессонница и упадок сил и энергии. Живу бромом и лавровишневыми каплями. Итак, войдите в мое положение и не будьте строги. Такие письма, как Ваше последнее, мне очень хорошо знакомы. Точно такое письмо, например, я получил 12 лет назад, и это было началом распадения Общества искусства и литературы. Два месяца назад точно такое же письмо было у меня в руках из Попечительства 1. Я поспешил удалиться от него, и теперь из 50 деятельных лиц там осталось их только 6. Думаю, что Вы убедились в том, что я могу приносить всякие жертвы любимому делу. Ради него я стараюсь, как умею, спрятать свое личное я. Ради него я ставлю себя в очень странное, иногда смешное положение. Я готов делить свой труд и успех с кем угодно, лавируя между самолюбиями, стараюсь незаметно зашивать все швы; не только отказываюсь от денег, но за право заниматься любимым делом ежегодно вычеркиваю из своего бюджета 10 000 рублей, вношу последние деньги в дело, лишаю семью и себя самого необходимого и, изворачиваясь материально кое-как, терпеливо ожидаю, когда все долги дела покроются и я получу то, что мне принадлежит по праву. Когда самолюбия и амбиция пайщиков разгораются и все разговаривают о задетой чести, о своих правах и проч., я молчу и беру на себя результат этих разговоров, т. е. материальные убытки. Прокофьев разоряется — я безропотно несу последствия. Я мирюсь и с тем, что мне приходится играть и (нередко) ставить не то, чего просит моя душа, играю все, что мне нужно, а не то, что мне хочется. Словом, я разрушаю себя и нравственно и материально и не жалуюсь на это, пока мои нервы не доходят до последней степени напряжения. Должно быть, теперь эта степень наступила, и, как видите, я начинаю — жаловаться… Да, я очень огорчен и обижен, что все имеют право говорить о себе, а я лишен этого права… это несправедливо!

Итак, я готов на всякие жертвы, но на одно я не соглашусь ни под каким условием. Я не могу играть глупой роли. Теперь же я близок к тому. Морозов и Вы не можете или не хотите спеться 2. Как видно, начнутся ссоры и недоразумения, а я буду стоять посередине и принимать удары. Нет, этого нельзя, да и нервы мои не выдержат этого. Без Вас я в этом деле оставаться не хочу, так как мы вместе его начали, вместе и должны вести. Признавая за Вами, как и за всяким человеком, недостатки, я в то же время очень ценю в Вас и многие хорошие стороны, горячо ценю в Вас и хорошее отношение ко мне и к моей работе. Без Морозова (тем более с Осиповым и К 0) я в этом деле оставаться не могу — ни в каком случае. Почему? Потому что ценю хорошие стороны Морозова. Не сомневаюсь в том, что такого помощника и деятеля баловница судьба посылает раз в жизни. Наконец, потому, что такого именно человека я жду с самого начала моей театральной деятельности 3 (как ждал и Вас). Нам ворожит бабушка, и если при таком ее баловстве мы не можем или не умеем устроиться, то все равно из дела ровно ничего не выйдет. Не забудьте, что у меня нет денег, что я семейный человек и что я не имею более права рисковать этой стороной моего благосостояния. С Осиповым я рискую очень (Вы — нет, а я — да). Я не верю в их порядочность, в порядочность же Морозова я слепо верю. Я ему верю настолько, что никаких письменных условий заключать с ним не хочу, ибо считаю их лишними, не советую и Вам делать это, так как знаю по практике, что такие условия ведут только к ссоре. Если два лица, движимые одной общей целью, не могут столковаться на словах, то чему же может помочь тут бумага. Я не буду также, на будущее время, играть двойную игру: потихоньку от Вас мирить Морозова с Немировичем и наоборот. Если ссора неизбежна, пусть она произойдет поскорее, пусть падает дело тогда, когда о нем будут сожалеть, пусть еще раз мы, русские, докажем, что мы — гнилая нация, что у нас личное я, мелкое самолюбие разрушает всякие благие начинания. В нашем деле это будет доказано более чем убедительно, так как в истории театра всех стран не найдется столь блестящей страницы, какую написали мы за два года. Если это случится, я плюну на театр и на искусство и пойду крутить золотую нитку на фабрике. Чорт с ним, с таким искусством!

Приношу последнюю жертву делу, которое я начинаю ненавидеть сегодня. Если Вы находите нужным, чтобы я присутствовал при составлении условий с Морозовым, — извольте, я это сделаю, но при моем теперешнем состоянии и делах я не вытяну двух дел сразу. Если Вы найдете, как заведующий репертуаром, что «Сердце не камень» должно быть поставлено в нынешнем сезоне, отложите переговоры с Морозовым до окончания постановки пьесы. В противном случае придется отменить «Сердце не камень» 4. Я стяну свои нервы и соберу всю свою энергию, чтобы довести сезон до конца и поставить «Сердце не камень», но для этого следует распоряжаться моими силами как можно экономнее, потому что, повторяю, я очень, очень ослаб и физически и нравственно.

За последнее время моей головой распоряжались малоэкономно, и она отказывается служить, а мне еще нужно сочинить 3-й акт, самый трудный в пьесе 5. От «Пестрых рассказов» (в которые я уверовал больше чем когда-либо) я отказываюсь и ставить их не буду 6. Их умышленно тормозят, и никто им не сочувствует. Надо употребить слишком много энергии, чтобы они пошли, у меня ее нет, а для материальной стороны дела — рассказы не нужны. Докончим сезон и без них. Будет несправедливо, если Вы припишете этот отказ самолюбию или чему другому. Даю Вам слово, что поступаю так ради пользы дела, чтобы иметь силы докончить сезон. Заключаю эту часть письма скорбным восклицанием… Ваше письмо… это начало конца. Еще просьба: до тех пор пока не будет сдана пьеса «Сердце не камень», не будем много говорить об этом прискорбном деле, так как одна волнительная фраза лишает меня сна на целую ночь, а сон мне нужен очень, особенно теперь.

В инциденте с Иерусалимской я неправ, конечно, и охотно извиняюсь. Ставлю только на вид, что у меня есть смягчающие вину обстоятельства. Мне ужасно стало жаль Евгению Михайловну, которая страдает хорошо мне знакомой болезнью, т. е. тою же, которой страдает и жена. Это ужасная вещь! Мне стало жаль ее и потому, что она переживает то же мучительное чувство, какое переживал в этот последний месяц и я, волнуясь совершенно бесполезно, тратя нервы бесцельно ради никому не нужной мозговой работы — то над художником, то над «Провинциалкой», «Где тонко, там и рвется», «Калхасом». Она измоталась по нашей вине над ролью Фокерат и в награду не только не получила ни одной дельной репетиции или надежды сыграть роль, она не получила даже нашей благодарности 7. Мне стало обидно за нее, и я поторопился выказать ей свою заботливость о ней и раскаяние. Помнится, я говорил, чтобы Вам показали план перетасовок ролей. Впрочем, я был возбужден и этого-то, самого главного, может быть, и не сказал. Однако, что я думал об этом, поверьте мне на слово. Извиняюсь.

В заключение от всего сердца желаю, чтобы мы все оценили по достоинству тот редкий клад, который дала нам судьба, чтобы мы вовремя поняли, какие богатства сулит нам этот клад, и забыли бы все то мелкое, благодаря которому мы рискуем выпустить клад из рук. Со своей стороны, несмотря на ослабшую энергию, я готов принести делу те жертвы, которые ему нужны и которые я имею право приносить. То глупое положение, в которое я могу встать по отношению к Морозову и Вам, я не считаю никакой жертвой, так как оно не спасет, а только погубит дело и взвалит все незаслуженные мною последствия на мои (исключительно) плечи.

Преданный Вам

К. Алексеев

Письма я не перечитываю. Простите за неясности, описки и проч. Главное будет понятно даже при плохом писании и редакции.

80. Л. Н. Толстому

Телеграмма

21 февраля 1900

Москва

Во время последней дружеской беседы тружеников Художественного общедоступного театра по окончании сезона 1 мы не могли не вспомнить лучшие вечера нашего существования, те вечера, когда театр был осчастливлен присутствием величайшего мирового писателя 2.

От лица всех артистов шлем Вам привет от всего сердца.

Немирович-Данченко, Алексеев

81. С. В. Флерову

30 марта 1900

Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

Я очень виноват перед Вами. Каждый день собирался заехать к Вам и не мог выбраться, до такой степени я занят. По Товариществам пришло время ревизионных комиссий, смет, отчетов и общих собраний 1. По театру — усиленные репетиции как для поездки (замена артистов), так и по «Снегурочке». Пьеса необычайно трудна. Не установив правильных тонов, в которых исполнители должны укрепиться за время моего отъезда, я не могу уехать из Москвы.

Теперь выяснилось, что раньше воскресенья я к Вам не попаду. Простите меня великодушно.

Теперь выяснилось также, что мы едем в разные дни и с разными поездами 2. Это случилось отчасти потому, что многие из артистов, желая сделать сбережение с тех сумм, которые выдаются им на проезд по 2-му классу, устроили себе вагон 3-го класса и едут большой компанией в нем.

Я не могу, к сожалению, ехать с ними, так как везу семью с собой.

Ввиду большого движения в Крым трудно достать много билетов на один и тот же поезд, и потому выезжающие артисты разбились на группы.

Я с семьей едем во вторник (страстная) с курьерским, Калужский с семьей — в понедельник, Владимир Иванович — в воскресенье и т. д.

К четвергу на страстной мы должны все съехаться в Севастополе для начала репетиций.

Итак, в воскресенье постараюсь непременно заехать к Вам, а пока прошу Вас передать мое почтение Вашей супруге и дочерям

от искренно уважающего Вас

К. Алексеева

Четверг

82. С. В. Флерову

1 апреля 1900

Москва

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

Вторую неделю собираюсь к Вам, но не могу выбрать свободного часа, до такой степени я занят. Не мудрено: мне приходится теперь подгонять запущенные за время театрального сезона фабричные дела и составлять постановки на весь будущий сезон.

Мне хотелось побывать у Вас, чтоб поблагодарить Вас за Вашу любовь к нашему театру, а также чтоб напомнить Вам о Вашем намерении прокатиться с нами в Севастополь и Ялту 1. Мы выезжаем со всей труппой в четверг на страстной.

Понедельник, вторник, среду и четверг пасхи играем в Севастополе: «Дядю Ваню», «Одиноких», «Эдду Габлер» и «Чайку». В пятницу едем в Ялту и с воскресенья фоминой играем там 6 спектаклей. Из Ялты, без остановки, возвращаемся в Москву кончать репетиции «Снегурки» 2.

Чехов телеграфировал нам, что в Ялте все билеты проданы. Что делается в Севастополе, не знаю.

Остаюсь в надежде, что молодая компания и весеннее солнце согреют Ваше юное еще сердце и Вы соблазнитесь нашим предложением: составить нам компанию.

Мое глубокое почтение Вашей уважаемой супруге и дочерям от готового к услугам и уважающего Вас

К. Алексеева

Суббота

83. С. В. Флерову

Апрель (после 16-го) 1900

Ялта

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

Телеграмма после первого спектакля сбылась.

Завоевывать столичную публику не пришлось в Ялте. Она уже знакома с нами или по газетам, или по Москве. Не извещал Вас о последующих спектаклях, чтоб не повторять одного и того же. Слава богу, мы имели успех в Ялте, но сознаюсь, что публика в Севастополе гораздо интереснее.

В Ялте интересна только маленькая горсть публики, состоящая из местной интеллигенции и из приезжих писателей и музыкантов, а именно: Горький, Чехов, Мамин-Сибиряк, Елпатьевский, А. И. Шуберт (знаменитая Лиза в «Горе от ума»), Бунин, Рахманинов. Нас очень порадовало, что эти люди заинтересовались нами и что наши спектакли вызвали в них желание написать нам новые пьесы. Более всех загорелся Горький. Он ходит как шальной и все забегает ко мне поделиться нарождающимися мечтами и созревающим планом новой пьесы 1.

Жена, я, дети шлют Вам и Вере Сергеевне низкий поклон.

Не откажитесь передать мое почтение Вашей супруге и Вашим милым и симпатичным дочерям

от искренно преданного Вам и уважающего

К. Алексеева

Посылаю последнюю рецензию и билетики, которые бросали труппе при прощании.

84. С. В. Флерову

24 мая 1900 г.

24 мая 1900

Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

Большое спасибо Вам за Ваше милое и сердечное письмо, которое я распечатал только сегодня, так как его по ошибке отправили на дачу, где оно и пролежало. Теперь спешу ответить Вам по пунктам.

Подтверждаю еще раз, что после первого спектакля в Ялте я послал телеграмму в театр и 4 или 5 копий с нее разным лицам, в числе которых была копия и на Ваше имя. За исключением Вашей копии, все другие получены своевременно. Не были ли Вы в это время на даче?… Мы очень счастливы и гордимся, что Вы соскучились о нас, тем более что это чувство мы испытываем обоюдно.

Ждать жаркого дня бесполезно, так как «сердит на нас Ярило» 1. Буду выбирать свободный день, но такового не окажется до окончания наших работ (ведь мы еще репетируем), т. е. до 1 июня.

После этого времени позвольте нам воспользоваться Вашим любезным приглашением.

Владимира Ивановича я увижу сегодня и передам Ваше приглашение.

К Желябужским я еду сейчас, чтоб прощаться с ними. Завтра они уезжают в Крым. Артем и Мейерхольд уехали уже из Москвы в отпуск, Москвин пока в Москве, но, если не ошибаюсь, 1 июня уезжает на гастроли к Бородаю играть четыре спектакля «Федора» 2.

Тихомирову, Книппер, Савицкой передам Ваше любезное приглашение.

Телеграмму пришлем своевременно.

Дай бог Нелидову сил и энергии в более чем трудном, почти невозможном деле 3. Признаюсь откровенно, Нелидов смутил меня немного, и вот в чем. Когда играл Сальвини, он ходил и выражал восторги нашим, которые были очарованы не менее его. «Вот это игра, и без всякой обстановки», — говорил он всем. Что это значит?… Меня наводит на мысль, что и речи Федотова он сочувствует… Речь же его сводится к следующему: «Господа! будьте гениальны, как Сальвини» 4.

Я первый подписываюсь под тем, что в спектаклях гениального Сальвини нет нужды хлопотать о постановке, потому что гений его покроет все… А когда Южин играет Отелло, задаю я вопрос, следует подумать об общем впечатлении от пьесы?… Думаю, что да, так как, по отзывам, тот же Южин, которым так гордится Федотов, сильно портил впечатление такому гению, как Сальвини. Если Нелидов, подобно всем другим, не понял еще, что мы стремимся дать хорошую постановку в своем театре не ради роскоши и внешней красоты пьесы, а исключительно для пояснения, более наглядного изображения внутреннего содержания пьесы и мысли ее автора; если, повторяю я, Нелидов не понял этого и упорствует в устарелых, рутинных способах игры Малого театра, называя традициями то, что есть просто обветшалость; если он не видит, что такой прием сушит таланты очень крупных артистов, то надежда, возлагаемая мною на Нелидова, падает, так как он не понял главного, т. е. самой сути дела.

Вношу поправку: Ланской не наш актер. Это продукт императорских театров. Образование он получил в балетной школе, усовершенствование своего образования — в петербургском драматическом училище, по классу Давыдова. 15 лет он числится на службе в императорском театре, и даже за время, которое он служил у нас, как выяснилось, он получал жалованье, кроме нашего, от императорских театров. Почему же он наш, а не их? Не следует забывать, что императорские театры усиленно и не по-джентльменски переманивали его к себе в самое горячее театральное время, т. е. во время праздников 5.

Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и симпатичным дочерям. Желаю Вам здоровья.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

Я предполагаю при поездке к Вам соединить очень приятное с полезным. Хотелось бы осмотреть Останкинский дворец, так как там можно найти хорошие мотивы для новой пьесы Чехова 6. Быть может, Вы окажете в этом деле содействие, если у Вас есть какие-нибудь связи с управляющим этого чудного имения.

С совершенным почтением

К. Алексеев

85. Из письма к М. П. Лилиной

Июль 1900

Ессентуки

…Куда я попал? В Азию, Персию или Китай?… Я уверен, что там живут не хуже и, конечно, веселее. Если я выживу в этой дыре одну неделю, я потребую орден за многотерпение.

Представь себе, Пушкино, только населенное больными купцами, мещанами, армейскими офицерами. Представь себе, что в Пушкине улицы не мощеные, а пыль не темная, как у нас, а белая. Еще разница: там дачи довольно грязные, а здесь ужасно грязные. Там иногда видишь смеющиеся лица, здесь их совсем нет, там иногда слышны людские голоса, а здесь давящая тишина. Смело скажу, что во всех Ессентуках сегодня смеялся один человек, и это был — я. Знаешь, когда я так расхохотался? Когда открыл сундук и увидел в нем белые штаны и пиджак от Дюшара. Ничего нет смешнее, как человек в белых брюках, ходящий по улицам Ессентуков. Во что я буду здесь одеваться при наличии моего столичного гардероба? Это вопрос.

Дорожные брюки, туфли, ночная сорочка без жилета и старое пальто внакидку, на голове феска или завязанная кое-как чадра — вот самый подходящий костюм для сих стран. Представь себе и всю обстановку в том же духе, тогда ты получишь правильное представление о том, где я теперь. Надо сказать правду, ванны устроены хорошо, парк недурной, если бы не портила его публика.

Завтра поеду в Кисловодск и посмотрю, что делается там… При осмотре квартир (все переполнено) напал на одну из своих московских поклонниц. Она усиленно убеждала меня поселиться в том доме, где живет она, но и дом-то самый скверный, да и поклонница не очень… Она все мне рассказывала, что при такой игре, как наша, необходимо летом лечиться. Должно быть, и я нервный, и жена у меня нервная, и дети нервные, и все, кто меня окружает, тоже и т. д. Ужасно смотреть, как мы играем, а каково самому стоять на сцене и т. д.

Чувствуешь, что от такой поклонницы непоздоровится. Доехал я сюда хорошо. Спал, к удивлению, и много и хорошо. Сильно испытывал такое чувство, что теперь никакие телефоны не догонят. Днем читал, перечел Горького весь 1-й том. Очень хорошо. Ложился в 11 часов. Теперь 8 часов, и я, право, не придумаю, что можно здесь делать, если не итти спать?

По дороге я узнал, во-первых, что доктор Зернов живет в Ессентуках и, во-вторых, что Кисловодск дальше Ессентуков. Пришлось спрыгнуть из вагона и направляться прямо к Зернову. Конечно, он не советует пить «Ессентуки» в Кисловодске или ездить сюда, но мы посмотрим и обсудим завтра, во время разговора с ним. Сегодня он не мог принять меня, так как весь день у него расписан. Знакомых не встретил ни души…

Обедал в Казенной гостинице (вся переполнена), это лучшая здесь гостиница. Кормят хорошо. Вот и все, что могу рассказать тебе. Одна гроза уже была сегодня.

Вечером ходил по парку. Зашел смотреть, как дети бегают на гигантских шагах. Вот один, маленький клоп, занес ногу в петлю, а другой, большой верзила, в это время толкнул его. Вижу, клоп висит на веревке и летит прямо головой о столб. Я подбежал, повел рыдающего ребенка к ручью и долго смачивал ему голову, доказывая верзиле, как он глупо поступил. Словом, провел вечер с пользой, ухаживая за раненым и способствуя просвещению на Дальнем Востоке. Расскажи это Кирюльке и Игоречку — это поучительно. Хотел ехать в Кисловодск, но устал, возясь с квартирами; поеду завтра утром, чтобы достать твою телеграмму. Мой адрес пока: Ессентуки, гостиница Вигбалова. Ну, прощай, уже 8 1/2 час., пора спать.

Обнимаю тебя, детишек. Не хандри и — как наберешься сил — поезжай в Крым.

Знай, что как здесь ни скверно, а все лучше, чем в Виши.

P. S. Скучаю по Кирюльке и Игоречку. Как его ножка, которую он ушиб в день моего отъезда?

Все жалуются на здешнюю почту, говорят, она неаккуратна…

86. Из письма к М. П. Лилиной

10 июля 1900

Кисловодск

… Итак, я в Кисловодске.

Первый, кого я встретил, — это доктор Богданов. Он предлагает мне передать свою комнату в лучшем доме Ессентуков (кажется, дом Войновой). Сегодня будет осмотр помещения. Затем пошли встречи москвичей: Лоло и Редер (рецензенты), певец Власов и за ним все местные актеры. По второму слову начались приставания, что и когда я буду играть. Здесь оказался режиссером Ивановский, мой ярый последователь в провинции 1. Этот здорово пристал играть «Гувернера» или «Дядю Ваню» в его бенефис. Чуть не заплакал, когда я наотрез отказался, и тут же заявил Форкатти 2, что не будет делать своего бенефиса. Потом стал просить, чтобы я провел одну репетицию.

Не волнуйся, все приставания я отпарировал, даже и самого Форкатти, который необычайно любезен — прислал мне почетный билет и пр.

Дальнейшие встречи: бывшая Сорокоумовская, Качалов и Левестам 3 (которые только что поженились).

Тут существует обычай: летучая почта. Сидишь в ресторане, подходит мальчик, передает тебе письмо. Я получил такое письмо от компании москвичей, которые приветствуют меня и благодарят за московские наслаждения в нашем театре.

Проходит некоторое время, встречаю Александра Акимовича Шенберга. Садимся с ним пить чай; подходит компания, какой-то господин мне кланяется. Решительно не знаю, кто… Вижу, эта компания и особенно две дамы усиленно смотрят на меня… Что-то знакомое лицо у одной. Кто это? Начинаю догадываться… но боюсь поклониться. Подходит к ней какой-то незнакомый господин, называя эту даму Соней. Александр Акимович тоже всматривается и разделяет мою догадку. Это она… бывшая балерина императорского театра и моя пассия 4. Наши глаза встретились. Я в недоумении, что мне делать — подходить или нет; ведь она может мне и не поклониться. Все-таки подхожу — поклонилась, знакомый голос и улыбка. Мы обменялись общими приветствиями, и я ушел. Мне как-то не хотелось говорить с ней банальностей.

Детишкам буду писать отдельно, а пока наговори им много хорошего от меня…

87. Из письма к М. П. Лилиной

12 июля 1900

Ессентуки

…Вчера не писал, было много всякого глупого дела: всякие исследования, анализы, потом был у Зернова… Искал, квартиру и наконец нанял бывшую комнату доктора Богданова в доме Войновой, завтракал у Зернова и долго просидел там за разговором, ухаживал за его belle soeur (M. A. Богушевской, женой профессора), среднего интереса. Брал ванну, пил кумыс и вечером поехал в Кисловодск. Там актеры, обычный разговор; мельком видел свою бывшую пассию, обменялись только поклонами. Да, забыл рассказать, что третьего дня вечером приехала труппа Форкатти в Ессентуки. Спектакля я не смотрел, конечно, но после спектакля пил с артистами чай. Актеры малоинтересные. Вот и все, что было в нашей однообразной жизни.

Продолжаю письмо вечером. Теперь жизнь вошла в колею, и каждый час приносит свои маленькие лечебные заботы. Начал долбить «Штокмана». С завтрашнего дня засяду и за планировку 1 (часа два в день, больше и времени нет — вот чем хороши курорты). Сейчас прошла сильнейшая гроза и ливень, после нескольких томительных жарких дней она очень освежила воздух. Начинаю томиться без всяких известий от вас. Кроме одной телеграммы, я не имею ничего, ни одного письма! Ну, прощай, целую детишек, ничего о них не знаю и скучаю. Не боитесь ли вы жуликов?…

88. С. В. Флерову

12 июля 1900

12 июля 1900

Ессентуки

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

Пишу Вам на бумажке с картинкой, для того чтобы задобрить Вас!.. Я очень виноват перед Вами, Вы это знаете… Я искренно сожалею о том, что не мог собраться к Вам. Это, думается мне, Вы тоже знаете. У меня есть другой и более крупный проступок. Его-то Вы, вероятно, не знаете, поэтому поговорим сперва о другом, чтоб разговорить Вас и задобрить. Вернемся к тем давно прошедшим временам, когда я получил от Вас любезное письмо с приглашением в Останкино. Тогда еще кипела репетиционная работа в Москве, тогда мы еще натягивали наши ослабевшие нервы, стараясь докончить заданную нам работу. Семья была на даче, я задыхался в московском воздухе, а Вы соблазняли меня и моих товарищей разными прелестями, как-то: воздухом, зеленью, природой, симпатичной компанией, интересным разговором, хорошим обедом. Это было жестоко с Вашей стороны. Но вот, помню, репетиции кончились. В один день артисты разбрелись по разным концам России. Я остался в Москве один в компании бутафоров, костюмеров, декораторов и прочих закулисных скромных деятелей. Разные цифры на бумаге запрыгали перед глазами. Сметы, квадратные аршины полотен декораций, материй, фунты, пуды клея и красок, вычисления, объяснения, макетки, рисунки. Обливаясь потом, заваленный этими бумагами, терзался я среди московской пыли в ожидании вечера, чтоб вернуться к семье и подышать чистым воздухом, поговорить с женой, с которой во время сезона и рабочего времени нам не дают сказать двух слов. Но у меня хватало силы только на то, чтобы добраться до дома. Тут я валился на диван, и бедная жена могла только любоваться моей спящей фигурой. Так проходит целый месяц. Наконец является грозная фигура доктора. Испытующим взглядом осматривает он меня внутри и снаружи, прописывает лекарство для внутреннего и внешнего употребления и, не дав мне докончить дела, ссылает меня в места не столь отдаленные, т. е. на Кавказ, обрекая меня на одиночное заключение. Боже мой! За что же, помилуйте!! Приехал я сюда, один, на место моей ссылки и в первые дни подумал, что я в Китае. В вагоне меня предупреждали о том, что следует покрепче запираться в своем купе, а то может придти кавказский человек, который будет меня немного «резил»…

Приехал я в какой-то так называемый город, в котором с первого взгляда не заметил ни одного дома. Какие-то избушки как будто попадались на глаза. Помню, были свиньи, бегающие по улице, очень много пыли, какие-то люди очень сонные ходили по грязной тропинке, которые здесь заменяют тротуары. Во всем городе не мог разыскать ни одной квартиры. Свалил я свой багаж в какой-то, так называемый здесь, дом или гостиницу и пошел шататься по городу. Попал прежде всего в какой-то молодой лес. К удивлению, увидал там хорошо разбитые дорожки, клумбы (чтоб Вас задобрить, еще одну картинку посылаю), отлично построенные здания, фонтаны, кафе, рестораны. Наконец, среди парка нахожу веранду. Много публики, правда, средней; играет там приличный оркестр. Боже мой, да здесь живут люди, обрадовался я и сел, чтоб послушать увертюру «Князя Игоря». Кончили; длинное молчание. Толпа, человек в 500, не производила решительно никакого шума. Кто-то рискнул громко засмеяться, но сейчас же подавил в себе эту дерзкую попытку. Я удивленно осматривал всех. Молчат, еще минута! Кто-то привстал, достал платок, сморкнулся и опять сел. Молчание. «Выдыш, курица», — прошептал юношеский голос не то дискантом, не то грудным басом. Действительно, подле нас ходила курица, на которую и указывал мой сосед, гимназист тифлисской гимназии. «Вижю», — отвечает грудным контральто с каким-то носовым, горловым или ушным отзвуком. Это была армянская, очень молодая по корпусу и пожилая по лицу, девица. Если бы не казалось, что она, благодаря смуглоте, такая грязная, если бы у нее не было таких утрированно черных волос, какие делает себе Южин, играя подлецов, если бы у нее не было таких неестественно больших глаз, — она была бы хорошенькая.

«Ти курица», — шепчет ей гимназист. Девица сердито посмотрела на него и выпустила целый запас каких-то звуков, похожих на скрип летучей мыши: вероятно, это армянский язык. Гимназист начал было громко хохотать, но сейчас же задушил в себе смех.

«Конечно, ти курица, потому что у тэба перья!» — тут он показал на ее шляпу с пучком перьев. Она его ударила маленьким веером, на котором была нарисована Эйфелева башня, — и они замолкли. У меня стало щемить сердце.

Но вот два дня, как я уже здесь. Я освоился с этой тишиной и сам не разговариваю ни с кем, никогда не смеюсь и только в виде отдыха пишу симпатичным для меня людям. Разговаривать я езжу в Кисловодск. Там, действительно, разговор иной. Все это очень хорошо для лечения (т. е. я говорю про Ессентуки), если б не было так скучно.

Неужели и теперь, после всех наказаний, которые мне послала судьба, Вы не простите меня? Нет, чувствую, что Вы уже меня простили.

Благодарю Вас, жму крепко Вашу руку… Теперь признаюсь Вам, что здесь совсем не так плохо, как казалось первые дни. Я нашел отличный стол, квартиру и приятное общество. Скучаю только о жене и детях. Когда я познакомился с здешней интеллигенцией, меня закидали вопросами: читали Вы фельетоны С. В. Васильева?… — Нет, — отвечал я, не менее сконфуженно и робко, чем пишу это слово теперь… Далее следовал целый поток удивлений и восклицаний. Сегодня я бросился искать по всему городу газеты, но, увы, может ли кавказский газетчик понять, что такое «Московские ведомости» и «понедельники» С. В. Васильева? 1

Не сердитесь же на меня и за эту вторую провинность. Не интересоваться тем, что Вы пишете о нашем театре, я не могу, слишком я люблю свое дело, и Вы это знаете. Пусть этот случай будет доказательством того, до какой степени я был зарыт в дело, что, живя в Москве, я не знал о том, что творится у меня под носом. Достать требуемые номера газеты здесь невозможно, в Москве — очень трудно. Если Вы меня простите, то отложите в сторону Ваши фельетоны. Я не прошу высылать их сюда, как ни тороплюсь прочесть их, по двум причинам. Это затруднительно для Вас и опасно при плохой организации местной почты. Еще раз простите.

Мой поклон Вашей уважаемой супруге и Вашим дочерям. Что, Вера Сергеевна 2 еще не разлюбила нас?

С почтением

К. Алексеев

Простите, что так экономлю бумагу. Теперь вечер, и все лавки заперты. У меня в распоряжении только эти два листа.

Ессентуки. Дача Войновой (до 30 июля).

Ялта — до востребования (после 30 июля).

89. Из письма к М. П. Лилиной

17 июля 1900

Ессентуки

…Приходится писать через день, так много дел. Каждый час нужно что-нибудь делать: пять раз по бутылке кумыса, один раз ванна и один раз вода. Сегодня меня осматривал Зернов. Сердце, желудок и селезенка вошли в норму, а печень еще немного увеличена. Зернов говорит, что Крым и море мне полезнее, чем Кисловодск, и что, по моим описаниям, тебе лучше в Крыму, не говоря уже о детях. По-моему, в Кисловодске сыровато, и сырее, чем здесь. Да! Самое важное! Получил наконец и 1-е, 2-е и 5-е твои письма. Сегодня у меня был день чтения писем. Боюсь тебе советовать издали, но, кажется, в Любимовке ты не отдохнешь, и это меня мучает. Эти проклятые вышиванья. Я очень люблю искусство, очень хочу, чтобы удалась «Снегурочка», очень ценю тебя как художницу 1, но если успех пьесы приобретается ценой твоего здоровья — бог с ним, с успехом. Раздавай работу больше другим, сама делай поменьше. Что же делать — если не успеем, обойдемся тем, что есть. Ложись пораньше, а то и я нарушу обещание, которое пока держу, за исключением двух дней.

Теперь несколько слов о себе. Здесь, конечно, лучше, чем в Виши. Мне нравится, как меня ведет Зернов. Я думаю, что я не обмалокровлю, а напротив… Последнее письмо писал тебе со станции перед самой поездкой в Пятигорск. Это были проводы Санина. В Пятигорске всю нашу компанию встретил Красов 2.

Компания: Санин, Чинаров (от Корша), Каширин, Красов, Шателен (жена Красова), Ивановский (режиссер и мой последователь), Редер (рецензент), Лоло (поэт). Смотрели достопримечательности Пятигорска, которые оказались совсем недостопримечательными. Говорят, было очень весело, но мне этого не показалось. В начале поездки актеры стеснялись меня и сдерживались: шутили остроумно и не пошло, но потом попривыкли и стали называть все своими именами — это было уже неприятно и скучно.

Когда мы на самом верху Машука были застигнуты бурей и грозой, в ожидании конца бури был объявлен конкурс на остроумие. Гроза была очень красива: облака мчались ниже нас и потом радуга стелилась под нами (не волнуйся, дождь застиг нас уже в ресторане). Когда был объявлен конкурс, Чинаров первый сострил удачно, сильно, но нецензурно. Конечно, был фурор, но приза ему на дали, затем пошли острить все и вся. Вдруг Лоло разразился следующими стихами:

Чинаров с Редером сошлись на Машуке

И состязались в остроумье.

Бешту глядел на них в раздумье

И молвил им в тоске:

«Я тысячи веков гляжу на эти группы

И видел множество людей!

Поверьте ж мудрости моей:

Вы оба — глупы».

Он получил приз.

Я сделал тоже ужасную глупость: последнее письмо свое тебе послал не с Саниным, а по почте — вот почему ты не получала так долго от меня писем. Собирайся-ка поскорее в Крым и не пропусти компании А. А. Желябужского. Во всяком случае, помни: непременно ехать в спальном вагоне, а то в поездах большие кражи, усыпляют морфием.

Целую тебя и детей…

90*. К. К. Алексеевой

Ессентуки, 22 июля 1900

22 июля 1900

Милая и дорогая моя дочка, моя хорошая, добрая и умная девочка,

вчера ломал себе голову: когда ты новорожденная, 21-го или 22-го. Решил, что сегодня. Если ошибся, прости твоего беспамятного папу, который не помнит даже, когда он сам родился.

Благословляю я этот день 21 или 22 июля, когда бог послал мне тебя, славную мою девочку. Мы тебе особенно обрадовались после смерти нашей бедной первеницы. И маленькой росла ты и утешала нас, и теперь пока, слава богу, ты нас радуешь; конечно, бывают кое-какие грешки, но что же делать, ведь и на солнце есть пятна, а все-таки оно светит и греет.

Старайся и ты жить так, чтобы всем вокруг себя светить и согревать людей добротой своего сердечка.

Знаешь, что завещал мне мой папа, твой дедушка? Живи сам и давай жить другим. Вот и ты старайся, чтобы все вокруг тебя были счастливы и веселы, тогда и тебе будет жить хорошо. Правда ведь? Гораздо веселее живется, когда все улыбаются и любят друг друга.

А когда все ходят скучные, сердитые, не разговаривают друг с другом, тогда и самому на душе становится скучно. Правда? А знаешь ли, что для этого нужно делать? Побольше прощать другим их ошибки и нехорошие поступки.

Как-нибудь с тобой мы поговорим об этом, и я тебе вспомню из жизни много рассказов интересных, кто знает, может быть, они пригодятся тебе, а пока от души желаю, чтобы сегодняшний день для тебя, так же как и для нас, был бы радостный, веселый, чтобы ты резвилась, прыгала, танцевала, словом, делала бы все, что тебе приятно.

Поцелуй от меня покрепче маму. Смотри поцелуй ее так крепко, как я люблю ее, а ведь ты знаешь, что люблю я ее очень, очень сильно. Поцелуй и нашу добрую бабушку Лизу, и нашу хорошую бабушку Олю, если она еще у вас. Игоречка изомни в своих объятиях. Не забудь поздравить от меня mademoiselle, няню, Дуняшу, Полю, Егора, словом, всех, всех. Мысленно обнимаю тебя и целую.

Горячо любящий тебя

папа

91*. К. К. Алексеевой

Лето 1900

Ессентуки

Милая моя умница и добрая моя дочка Кирюля,

пишу тебе, но так как ты теперь ученая, то прочти громко обо всем Игоречку. Скажи ему: пусть поскорее учится читать, тогда и ему буду писать письма. Итак, я обещался тебе описать два детских праздника. Первый праздник был здесь в маленьком-маленьком театре. Давал его здешний Детский сад. Это такое общество, которое на свои деньги содержит небольшой сад. В этом саду много разных игр: лаун-теннис, гимнастика, качели, кегли, крокет, биллиард и проч. Сюда собираются дети и целый день играют под присмотром нескольких барышень и детей-распорядителей. Сами дети по очереди наблюдают за порядком, и все должны их слушаться. У них на груди есть такие значки. Если произойдет спор или драка, то распорядители должны разбирать: кто прав и кто виноват. Дети очень любят этот сад и собираются здесь в большое общество. Итак, в 5 часов сюда собрали всех детей. Построили их попарно и длинной вереницей повели в большой парк. В парке есть галлерея № 17 и в ней маленькая сцена. Сюда собралась публика. Детишки были очень оживлены и ждали спектакля. Перед спектаклем я учил одну девочку, как нужно говорить стихи, но она ничего не поняла и осрамилась. Итак, подняли занавес. Все дети, участвующие, были расставлены на сцене. Какой-то военный, офицер, начал играть, и все пели — очень мило. Они пели русские песни. Потом вышел какой-то гимназистик, начал читать стихи, но струсил, запнулся и все позабыл, покраснел и убежал. Но ничего, ему все-таки похлопали. Потом выходило много девочек и читали стихи, но они были такие трусишки, что от робости едва слышно говорили. Я ничего не слыхал. Видно, что стоит девочка, шевелит губками, а что говорит — не слышно. Наконец, выходили и по двое, и по трое, и больше. Читали разные басни, например «Квартет». Одни читают за мартышку, другие за медведя, за соловья и проч. Это было очень смешно. Потом опять вышел хор, и какая-то шустрая девочка, которую зовут Адель (она полька), отлично запевала «Ах попалась, птичка, стой». Хор ей подпевал. У нее очень хорошенький голос, и так смело она держалась, что я ей похлопал и вся публика кричала ей «Браво, птичка!» Та же самая Адель вышла и очень хорошо прочла какое-то стихотворение. Громко, все было слышно и понятно. Наконец, вышла девочка с тебя ростом и великолепно сыграла на рояле очень трудную пьесу. Вот это было очень хорошо, и она так конфузливо и мило кланялась. Была и целая маленькая пьеса, но они так плохо играли и так тихо говорили, что о ней не стоит и писать. О втором празднике напишу в другом письме. Он был гораздо интереснее.

Спасибо тебе большое за твое милое письмо. Право, ты делаешь большие успехи, и это меня очень радует и заставляет тебя еще больше любить. Пиши мне еще, но только тогда, когда тебе захочется самой. Скажи маме и mademoiselle, что я прошу не принуждать тебя писать писем. Пиши что вздумается, хоть с ошибками, все равно, мне все интересно.

Целую и благословляю тебя и Игоречка. Mademoiselle, няне, Дуняше, Поле — поклоны. Бабушку крепко поцелуй.

Папа

92. Вл. И. Немировичу-Данченко

9 августа 1900

Алупка

Милый Владимир Иванович!

Разрешите писать карандашом. Для моего здоровья это имеет огромное значение, и вот почему. Сейчас я сижу на берегу моря на камне, между тем, если я буду писать пером, приходится сидеть дома в душной комнате. Я приехал в Ялту 5 августа пароходом, после двух дней путешествия по бурному морю. 5 августа весь день ходил шальной. В воскресенье на меня нагрянули ялтинские знакомые, а в понедельник я бросился в Алупку, чтоб искать помещение и удрать от знакомых. Во вторник переезжали из Ялты в Алупку (дача Постельниковой). Сегодня наконец начинаю отдыхать. Перед самым отъездом мне удалось получить Ваши письма, за которые очень, очень благодарю Вас и спешу ответить по пунктам.

Дай бог Вам здоровья и сил к предстоящему сезону. Дай бог, чтоб занятия распределились так, чтобы Вам пришлось побольше заниматься художественным делом, более близким Вашему сердцу 1.

Итак, с начатием трудного сезона (трудного потому, что в нашем распоряжении большой театр 2)! Боюсь, что начало репетиций будет вялое. Для «Снегурочки» не хватает двух Лелей — Желябужская явится к 10 августа, а Книппер опоздает. Сестра совсем измучена болезнью ребенка и, безусловно, нуждается в отдыхе (говорю это несмотря на то, что к своим я гораздо строже, чем к чужим). В довершение всего — Самарова 3. Перед самым отъездом она поймала меня в Ессентуках и заявила, что ее доктор не выпускает ее до тех пор, пока она не возьмет известное количество переходных ванн; только в этом случае он ручается за ее здоровье, в противном же случае он пророчит ей зиму еще худшую, чем та, которую она только что пережила. Я не мог проверить слов доктора и пожалел только, что она своевременно не списалась с конторой. Не знаю, что она написала Вам. Боясь, что Вы подумаете, что я вмешался не в свое дело и дал ей какое-нибудь разрешение, пишу, что я ей ответил: «Вы спрашиваете меня: буду лично я в претензии за опоздание? — Нет, если дублерша будет на месте и ход репетиций не задержится. Согласен и с тем, что для дела лучше, если Вы пропустите несколько дней теперь и будете здоровы весь год. Жалею, что доктор не предвидел ранее замедления в лечении и не дал Вам возможности своевременно снестись с конторой. Телеграфируйте скорее в Москву, так как разрешать отпуск я не имею права». Вот мой ответ Самаровой.

Относительно Симова и его отпуска: Вам и книги в руки. Меня же смущают два обстоятельства: а) Симов действительно устал и работал это время добросовестно, б) у Симова больна жена, и желательно дать ему свободу, чтоб он не почувствовал себя в кабале и не махнул на нас рукой.

4-й акт «Штокмана» у Калужского. Москвин не уйдет!.. За это лето мы сблизились с ним, и после его гастролей в Таганроге я почувствовал, что он боится провинции. Мейерхольд под сомнением.

Пишу под большим секретом. Вчера выжал от Чехова: он завтра уезжает в Гурзуф, писать, и через неделю собирается приехать в Алупку читать написанное. Он надеется к 1 сентября сдать пьесу, хотя оговаривается: если окажется удачной, если быстро выльется и проч. Он пишет пьесу из военного быта с 4-мя молодыми женскими ролями и до 12-ти мужских 4. Знаю, что Мейерхольду, Книппер, Желябужской, Вишневскому, Калужскому будут хорошие роли. Повторяю, все это пока под большим секретом, я обещал. Вам же необходимо это знать. Думаю, что с началом сезона легче будет отпустить Вас, чем до его открытия. Надо подумать и дать возможность отдохнуть и кончить пьесу 5.

Давать ли на нашу сцену доступ только образцовым произведениям? Конечно, да, пока эти произведения не иссякнут. Отчего не поставить пьесу Федорова, но только не у нас, а в театре Парадиза или в Охотничьем 6. Относительно Вашей пьесы ничего не пишу, потому что ничего не знаю. Молю бога, чтобы Вам удалась хорошая пьеса в том направлении и с тем пониманием, кот. Вы высказывали не раз за время существования нашего театра.

Спешу перейти к самому главному, то есть к планировке «Мертвых» 7. Вы просите переменить план декораций «Мертвых»? Да, конечно, меняйте, раз что план интересен и вся постановка ведется в правильном направлении, то есть не от условностей, а от жизни. Я не считаю свои планировки непогрешимыми, тем более в «Мертвых», о которых я, в сущности, мало думал. Кстати, отвлекусь — Флеров (он в Ялте) и Чехов заинтересованы пьесой.

Окончив «Штокмана», я сказал себе: «Владимир Иванович занят своей пьесой, надо ему дать покой; к самому спешному времени, когда необходимо будет начать репетиции „Мертвых“, мы можем очутиться без составленной планировки». Ввиду этих соображений я начал первый акт, и теперь он дописан. Что с ним делать? Вышлю его Вам, и поступайте как хотите. Никакого самолюбия не может быть. Ему нет места в нашем театре. Если планировка не годится — отложите ее, но не рвите, так как я собираю свои работы, они нужны мне для моих режиссерских записок, которые я пишу 8. Прежде всего констатирую, что присланный Вами план меня очень порадовал. Он сделан с хорошей фантазией, но в нем есть некоторые непрактичности. Разрешите мне их коснуться.

1) Прежде всего мало показано горизонта — у Вас свободно на авансцене и узко сзади, сцена будет казаться душной, без воздуха. Вспомните бульвар из «Сердце не камень», там взята такая же точка зрения, так же мало открыт горизонт — и на сцене душно, сдавленно.

2) Мало мест для групп. Я вижу только два, а именно: балкон, и стол, и стул — № 8 и 9. Это самый главный недостаток. Балкон В и группы у фонтана (No№ 11, 10, 12) пропадут, если не поставить весь дом более углом к публике, но в этом случае балкон Б пропадет и горизонт еще сузится. Не скосить ли угол Д (я начертил пунктиром на Вашем плане).

3) Ели не выйдут, не лучше ли заменить их стволами сосен или (это, конечно, не то настроение) кадками с пальмами?

4) Не потребует ли висячий балкон большой механики? Если удастся, очень хорошо. Под балконом я сделал бы в каменном фундаменте ниши (есть у меня такие норвежские мотивы), в них ползучие растения и лавочки или тумбы с вазой. На фоне зелени к тумбе можно случайно поставить Ирен в белом. Это напомнит, как она позировала, и даст Савицкой случай показать свою античную позу.

5) Сцена Рубека и Майи так длинна и лишена действия, что необходимо наполнить ее и объяснить, почему они сидят так долго. Я сделал в своей планировке продолжительный завтрак.

6) Балкон В мне очень нравится, но характерен ли он для норвежской деревянной стройки?

7) Чахоточный мне нравится. Нравится толстый господин с лысиной, но я бы не сводил их вместе, чтобы не вышел грубый контраст: худой и толстый.

8) Маркизы[28] дают настроение солнца, это хорошо.

9) Восстаю против кельнеров. Лучше горничные. В Финляндии, в маленьких местечках Швейцарии эти горничные в национальных костюмах дают хорошее «настроение». Кельнеры — слишком трактирны, ресторанны. У меня набрались хорошие мотивы национальных норвежских костюмов.

10) Птичка — хорошо. Ворон тоже, но невыполним. До сих пор не нашел такого пищика.

11) Это очень хорошо — сделать группу из худосочных девиц и кавалеров, но опять этого можно достигнуть только контрастами, а то может случиться, что все будут безличны, и толпы-то и не будет. Не выйдет, думается мне, скука, если не будет 2-х, 3-х пятен веселых. С таким расчетом я делал свою толпу и впустил: французов (шумных) — велосипедистов, быстро въезжающих на велосипедах, дающих тревожные велосипедные звонки.

12) Очень настаиваю на table d'hote. Характерны для курорта: ленивый стук посуды накрывающегося стола, звонки в разных местах сцены (звук густой), сборы больных к столу и потом их говор, тихий, скучный, за столом. Далее, они лениво расходятся, и снова тишина. Настаиваю и на проходящем вдали пароходе близко у берега. Видны только двигающиеся верхушки мачт и дым из трубы. Хорошо вдали представить шум шаров при игре в крокет. Возгласы при игре в лаун-теннис.

13) Что придумать для оживления авансцены: бильбоке, фонари на столбах, которыми по вечерам освещается парк, гамак. Разных английских фасонов кресла (с ручками, на которые кладут ноги). Колодец, обложенный камнем. Pas de geant,[29] телефонный столб, сход вниз (люк) на авансцене и перила, большой зонт — грибом, на палке, вокруг палки круглая скамья.

Крокет и забытые молотки и шары. Сетки лаун-тенниса. Курганчик — горкой, вход к нему, и на возвышении лавочки. Обелиск с подножием, на которое садятся. На камне выгравирован год постройки гостиницы. Кишка на колесиках для поливки растений, бочка, куда копится вода для поливки. Бочка наполовину врыта в землю. Палатка из холста, раскинутая среди сада для тени. Столики ресторанные со скатертями и проч. и проч. Дай бог успеха. Даю полную carte blanche,[30] а то говорят, что я не позволяю режиссерам развернуться.

Роль Магды больше всех подходит к Нюше и по фигуре и по темпераменту, но как-то она будет читать стихи? Полезно было бы поиграть и Роксановой, но у нее выйдет вторая Раутенделейн 9. Нюша жаждет дублировать Купаву, но очень рекомендую дать Купаву и Григорьевой 2-й 10.

Ломоносов — Мизгирь, что ж, как дублер сойдет, а то жидковат. Я, для выручки оклада Ломоносова, должен подготовить Иоганна и показать на утверждение.

У Фейгина есть две интересные пьесы, которые он переводит для нас.

Сейчас получил два Ваших письма и отвечаю на них. Не узнаю Вашего почерка. Должно быть, Вы сильно устали. Искренно сочувствую. Из письма Вашего уж я почуял дух сезона. Да… начало печально, и приходится подтягивать. Григорьев… ой, ой, это большой скандал, я бы попросил его оставить театр. От меня передайте ему, что, если он окажется виноватым в неумении держать себя в публичном месте, он для меня больше не существует.

Чуется мне, что Грибунин скорее и легче всех уйдет из нашего театра. По-моему, он ненадежен.

Согласен, что нужно одновременно готовить и «Мертвых» и «Штокмана». Ходит слух, что Баратов очень болен. Кто же Гофстад? По-моему, Мейерхольд. Мог бы Качалов, но он сильно занят, и Кошеверов (не интересен). Мы его рисуем весьма приличным, светским человеком, с прекрасной внешностью и гнилой душонкой 11.

Чувствую, что Вы сильно въехали в «Мертвых», дай бог. Вы, судя по письму, ждете от меня ответа относительно перемены декорации 1-го акта, но ведь в первом письме Вы писали: если я ничего не имею против — молчать, если протестую, то телеграфировать.

Относительно детей — ничего также не имею, но дети-то у нас в театре уж очень нехудожественны, да и слишком в них мало детского.

Гречанинов 12 писал, что вернется к 12 августа. Я купил для него на Кавказе лиру, рыло (струнная волынка). Ее доставят к 1 сентября.

У Васильева 13 есть условие, над которым я долго сидел и много обдумывал. Может быть, напутал, и оно не годится? Если так, то, значит, я совсем не способен на эти вещи, так как, повторяю, я очень старался. Велел разыскать Калинникова 14 в Ялте и передать ему мое письмо о скорейшем выезде.

Маруся сильно рекомендует освободить от репетиций М. П. Григорьеву и Норову, иначе вышивки, по ее словам, не будут готовы своевременно.

Маруся просит также не заставлять ее репетировать генеральные ежедневно. Она надорвется сразу и испортит сезон. Нельзя ли чередовать с Мунт? Разве сезон начинается 15-го? Я думал — 20-го.

Надеюсь увидаться с Екатериной Николаевной, когда проеду из Алупки в Ялту. Мой адрес: Алупка, дача Постельниковой. Надеюсь быть в Москве 28. 29 августа (день) — у меня освящение новой фабрики и 30 (день) — общее собрание в Товариществе. «Мертвых» я оканчиваю на первом акте, высылаю его и принимаюсь долбить Штокмана.

Относительно Щербаковой я кругом виноват. Страшно извиняюсь. Оправдание мое в том, что я ничего не обещал Щербаковой, — увлекся же ею потому, что она хорошенькая, светская и хорошо поет. Вот, думаю, даровая хористка для «Снегурочки». А хористки дороги… Еще раз извиняюсь, я кругом виноват, а Вы совершенно правы. Но вот вопрос, над которым подумайте. Наша задача облагораживать звание артиста. Как доставить доступ светским барышням, которые очень желательны на нашей сцене. Ведь, откровенно говоря, им, воспитанным дома французскими гувернантками и образованным, им школа нужна лишь наполовину, и они не пойдут туда. Между тем это элемент очень для нас нужный и желательный.

Теперь я ответил по всем пунктам.

Жена кланяется Вам. Я мысленно целую.

Ваш К. Алексеев

Как можно поставить по новому способу «Мертвые души»!!! — прелесть.

93*. О. Т. Перевощиковой

Первая половина августа 1900

Алупка

Добрейшая Ольга Тимофеевна!

Наконец я с семьей, вдали от телефонов, всяких дел, сижу в Алупке, на высоком балконе, среди неба и земли. Впереди, распластавшись по земле, спит грозное море, за спиной, точно вековой сторож, навострив на самой макушке свои уши, стройно возвышается Ай-Петри. Ночь идет на нас из-за моря, а за горами борются с ней последние лучи промелькнувшего дня.

Мы среди настоящей природы, а Вы знаете, как трудно ее найти в 20-м веке, когда цивилизация испортила все углы прекрасного мира. Среди такой обстановки воскресают лучшие душевные чувства, вот почему я и начинаю свое письмо столь витиевато. Не даром дались нам эти несколько недель отдыха. Надо было проработать 10 месяцев, протомиться в Ессентуках, пережить двое суток отчаянной бури на море… Эти дни были мучительны не столько для меня, сколько для Маруси. Она, бедненькая, изволновалась. На море буря не так страшна, как смотря на нее с берега. На этот раз все время ветер дул попутный, и это значительно уменьшало качку, несмотря на величину рассвирепевших волн. После ужасной, бессонной ночи, которую я провел в вагоне по пути из Ессентуков в Новороссийск, я с восторгом ступил на пароход за 6 часов до момента его отправления. Выкупавшись в море, переодевшись, я выспался великолепно и вышел на палубу к моменту отхода парохода, когда загудел первый свисток. Море, окрашенное красноватыми лучами заходящего солнца, едва заметно дышало.

Перспектива лунной ночи еще больше манила меня в путь, а свидание с Марусей и детьми, по которым я сильно соскучился, усугубляло мое желание плыть скорее. Но, увы!.. вместе с паром, вырвавшимся из трубы при третьем свистке, сорвался с гор целый ураган, пронесся над нами и со свистом ринулся в море. Это был знаменитый новороссийский ветер: nord-ost. Сила его неописуема. Даже спящая громада вод разом встрепенулась от него, озлилась [от] неожиданного пробуждения и с ревом запенилась. Мы двое суток не переставая ныряли по грозной стихии, которая не давала уснуть. Луна осветила свинцовые ряды волн, на душе было жутко и страшно.

Все эти два дня бедная Маруся бегала к морю, страдая за меня при каждой разбивающейся о камни берега волне. Она отслужила молебен, и ей показалось, что волнение стихло. К этому времени мне удалось пробраться на сушу в Феодосии, и я послал ей успокоительную телеграмму. Все это провидение приготовило, очевидно, для того, чтобы наша встреча вышла еще любовнее, нежнее и поэтичнее. Сойдя на берег, мы поторопились уехать от людей из Ялты, в природу, и чувствуем себя теперь Винницием и Лией в финале романа «Quo vadis» 1. Встаем рано, в 8-81/2 часов и ложимся в 11 -111/2… Каково!.. По утрам, полуодетые, вдыхаем морской утренний воздух и пьем кофе. Я ухожу купаться и возвращаюсь к завтраку, простому, но вкусному. После завтрака — прогулка с детьми к морю, потом Маруся уходит брать ванну с детьми (не каждый день). По возвращении ложимся спать, потом обед, писание писем (как теперь), небольшая прогулка после обеда, укладывание детей, чтение Горького и, наконец, сон.

Вот наша семейная идиллия. Последние два дня она была нарушена легким нездоровьем Киры (конечно, желудок), которое, слава богу, теперь поправилось. Немного осталось нам времени блаженствовать здесь, так как 29-го надо быть в Москве на освящении новой фабрики и общем собрании в конторе. С большим сожалением думаем о том, что Вы терзаетесь в Москве, измученная тяжелым характером больной бабушки…

Дай бог Вам силы и здоровья, чтобы перенести посланное испытание.

Крепко целую Вас и бабашу вместе с Марусей и детишками. До скорого свидания.

Любящий и уважающий вас

Костя

94*. Е. В. Алексеевой

18 августа 1900

Алупка

Милая, дорогая моя мученица, мамочка!

Твое письмо всех нас ужасно огорчило и повергло в отчаяние и страх за тебя. Не-ет, — так нельзя. На этот раз я перестаю быть фаталистом и говорю: если судьба бьет без остановки, надо уклоняться от ее ударов. Будь же благоразумна и на этот раз почерствее сердцем. Будь просто эгоисткой, так как с одного вола не дерут двух шкур. Ты всю жизнь возилась с больными детьми, т. е. с нами, внуки уже тебя не касаются…

Если мы все, 8 человек, народим по восьми детей, то тебе под старость придется волноваться и ухаживать за 64 человеками. Не слишком ли много для твоего изнуренного сердца? Маня вернулась, и предоставь ей выполнять свой материнский долг. Бог даст, все обойдется благополучно. Ты же постарайся хоть немного отдохнуть с Нюшиными детьми, ведь они теперь здоровы. Не придумывай и не ищи новых ужасов и болезней. Не придумывай ужасов и с Нюшей, разве ты ее не знаешь? Когда она зарывается в детскую с больными детьми, она всегда доходит до острого состояния. Придет сезон, отвлечет ее мысль в другую сторону, и все пройдет… Одно только не пройдет бесследно для нас всех — это твое нездоровье. Мне оно подкосит все силы… Знай наверное, что я не выдержу. До окончания сезона театр не выпустит меня из своих клещей… Нет, избави бог, я ужасаюсь от одной мысли. Будь же хоть ради меня и Маруси благоразумнее. Нюша скоро вернется к детям. Ничто не мешает тебе куда-нибудь проехаться, хоть с Любой, хотя бы в Крым, мы подыщем тебе здесь помещение. Телеграфируй только скорее. Или к Зине? Мне бы, право, казалось, что тебе необходимо хоть на короткое время переменить атмосферу. Иначе нервы не успокоятся. Право, подумай, поговори об этом с Володей. На будущее же надо создать правило: ты для внуков не существуешь. Они должны тебя только радовать, но ни в каком случае не огорчать. Если кто заболеет, — не подпускать тебя за версту. Первое время тебе покажется это обидным, а потом ничего — привыкнешь. Навещает ли тебя Гетье или кто другой по его рекомендации? Если нет, я, ей-богу, буду ужасно обижен и рассержен. В такие минуты необходим постоянный надзор за твоим организмом.

Несколько слов о себе. Мы недовольны Алупкой: много гор, пища средняя, сильный ветер, отдаленность моря — неуютно. Мы все перехворали животами и насморком; не переезжаем в Ялту, так как не стоит собираться, 24-го выезжаем в Севастополь и 26-го трогаемся в Москву, где будем 28-го.

Маруся, дети тебя целуют. Я крепко обнимаю, как люблю. Целуй кого следует, остальным поклоны.

Твой Костя

Не перечитываю, тороплюсь, прости за описки.

95*. А. А. Санину

20 августа 1900

Алупка

Дорогой Александр Акимович!

Большое спасибо за Ваше письмо, не могу ответить Вам таким же длинным посланием, так как не совсем еще здоров. Я простудился и два дня сидел дома; Кира, Игорь тоже прихворнули; жена разнервилась; погода испортилась; словом, все гонит меня скорее в Москву. Представьте, меня Ваше письмо скорее порадовало, чем огорчило 1. Боюсь только одного, что Вы опять не соразмеряете Ваши силы, а это, право же, неблагоразумно. Или резко пессимистическая нотка, или ярко оптимистическая всегда звучит в Ваших словах. На этот раз первая звучит сильнее. Но, право же, все не так уж плохо… Меня, например, очень радует и утешает, что декоративная часть пошла вперед. Это большой плюс в деле. Впрочем, пойдемте по пунктам, быть может, я Вас утешу.

1) Подзор делается, Морозов оживлен и работает — очень хорошо 2.

2) Симов работает и талантливо и усердно — это чудо!

3) Фонари выписаны 3; прекрасно, если они будут действовать, нет — это будет большое горе, к которому надо приготовиться на всякий случай и сообразить кое-что.

4) Обуви нет — это жаль, может быть, придет один образец 4. Во всяком случае, попросите М. П. Григорьеву или кого-нибудь по ее поручению пробраться в Румянцевский музей и посмотреть племя (забыл какое. Зыряне?). Спросите у Морозова. Взять выкройку обуви.

5) Гельцер работает. 1-й акт «Штокмана» готов. Все это только хорошо 5.

6) Администрация сцены налаживается. Вы добились, чего мечтали; поделки хороши 6. Пролог — фурор; «обстановка задавит текст» — это выдумки Преображенского. Кто полчаса будет думать о сценических эффектах, тот, значит, хороший техник или машинист, но плохой зритель 7. Мимо его! «Снегурочка» будет готова и уставлена ко дню переезда в театр!!! Мало того, все трудности будут оборудованы. Все это ряд чудес!.. Ура! Но не забывайте, Вальц 8 хорошо метет, как новая метла, только вначале, а потом… Хорошо бы обратить внимание на его помощника. Он очень талантливый человек, и в будущем нам придется вести дело. Кстати, я заказал ему макет театра для постановки у кассы, при продаже билетов. Если макет хорош и готов, пусть его раскрасят художники, поговорите при случае с Симовым или Морозовым.

7) Геннерт все тот же. Да разве эти люди меняются? Добрались до Геннерта-декоратора; подождите, доберемся и до бутафора, если он не исправится. Это минус!

8) Вишневский — это тоже большой минус, но теперь он не страшен 9.

9) Костюм Лешего пусть ведает и придумывает Борис 10. Он понимает, что нужно сделать. Костюм Снегурочки и, вероятно, Весны привезу (материи).

NB. Скажите Геннерту, что бурдюков для вина достать я не мог, пусть делает.

Скажите Гречанинову, что у нас собрана коллекция инструментов народных (у Григорьева). 1 сентября ему доставят лиру (или рыло), т. е. струнную волынку. Настоящая волынка у Григорьевой.

10) Вот что Вы недовольны репетициями — вот это скверно. Что артисты не явились вовремя, это непростительно. Они все падают в моих глазах на одну ступень ниже. С этим надо бороться отчаянно. Это большой, большой минус. Это любительский минус!!!

11) Бирючи 11 — все люди с голосами, хотя бы плотники, электротехники, соловьевцы, актеры-солисты — все равно. Хор не трогайте, а то он задержит. Борис и Бурджалов срепетировали тогда. Это приблизительно то, что нужно. Тут очень важны деревянные колокола. Спросите Вишневского — готовы ли они? Ему в этом деле обещался помочь наш переписчик нот (секретарь Консерватории). Это очень важный вопрос!!!

12) Калинников выслан.

13) Рад, что Григорьева ушла 12. Узнал из верных источников, что у нее дьявольский характер.

14) Электротехник в «Снегурочке» при фонарях — вещь очень важная. Буду писать или говорить с Морозовым.

15) Если Судьбинин не сладит с Грозным, я убит 13. Штокмана, Генриха и Грозного не выдержит моя глотка.

16) На Михайловского почему-то надеюсь. А есть ли у него талант?

Отвечаю на Ваши сомнения.

В Прологе — прибавляйте народу, глядя по декорации и сообщив об этом Григорьевой для костюмов. Я ведь всегда ошибаюсь в количестве народа. Ошибся и теперь. Я назначил так мало потому, что сцена уж очень загромождена. Думаю, что двух лешенёнков достаточно, так как они будут очень объемисты и много закроют.

1 действие — два бирюча-ассистента (кажется, им заказаны костюмы) — это эффектнее. У них курьезные костюмы. Если же это будет чересчур официально для деревни, похерьте их. Нищие, слепые — непременно соловьевцы, и очень опытные.

2 акт — о бирючах писал. Мало двух отроков? едва ли, а то они так будут шнырять по сцене, что убьют весь монолог Берендея. В 3 и 4 актах еще можно больше, но имейте в виду, что этих прекрасных отроков будут изображать Самполинский и К 0. Не лучше ли их убрать подальше от сказочной фантазии и поэзии.

3 акт. Я просматривал черновой макет Симова. Больших перемен нет. Репетируйте как было, а там — придумаем. Нужны 12 жаровцев 14 для носилок. Ладно, предупредите Григорьеву. Хотя, если можете управиться с соловьевцами, тем лучше, а то для одного момента шить костюмы (12?…) — жаль Морозова 15. Волынщик и музыканты (сколько — это зависит от Гречанинова) — это те же берендеи-соловьевцы.

Оставаться дольше не могу, так как меня очень ждут на фабрику и в контору.

Морозов ретив, дай бог ему здоровья, а богу хвала за такого деятеля.

Не сердитесь, но я (может быть, хорошо так говорить издали) по Вашему письму делаю заключение, что третью сложную пьесу (стоящую двух прежних, вместе взятых) мы ставим сравнительно успешно и кое в чем сделали большие успехи, а кое в чем еще мало двинулись вперед.

Не совсем я только догадываюсь, о чем Вы начали речь в письме и тотчас умолчали, говоря, что этот вопрос не вызывал во мне сочувствия… Есть ли это вопрос о генеральстве Владимира Ивановича или о том, что я далеко стою от артистов? Не знаю. Поговорим при свидании. Вероятно, артисты некоторые ропщут, так как они мало играют. Это очень неприятно, но неизбежно, к сожалению, пока не случится двух вещей: а) пока не признают необходимость синематографа 16; б) пока наши режиссеры Калужский и Шенберг не возьмут на себя некоторую инициативу и под шумок не представят нам интересную и разнообразную для постановки пьесу для тех актеров, которые сидят без дела; рассчитывать на меня в этом случае безбожно, так как я отдаю больше сил и нервов, чем мне отпущено природой.

Будьте здоровы, энергичны и берегите себя.

Ваш К. Алексеев

Поклон всем артистам и в особенности Василию Васильевичу, Бурджалову, Артему, Александрову, Григорьевой, Самаровой, Желябужской, Савицкой и другим нашим верным друзьям.

К. Алексеев

96. С. В. Флерову

1 сентября 1900

Ялта

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

В первый раз слышу о глазной больнице Алексеевых. Учредители этого доброго дела мне не знакомы, тем не менее попытаюсь исполнить Вашу просьбу. Однако Вы поймете, что в этом деле немаловажную роль будет играть случай и что исполнить это поручение надо так, чтоб не поставить Вас в неловкое положение. Все это дело может мне и не удаться, а потому не очень на меня полагайтесь…

Получили ли Вы мое письмо, посланное из Алупки в Ялту? В нем я сообщал свой адрес и просил Вас навестить нас в нашем добровольном заточении. Не выдержав алупкинской жизни, мы вернулись в Ялту, где я напрасно Вас разыскивал; Вы уже были в Москве.

По возвращении в Ялту я получил от Екатерины Николаевны 5 статей Ваших о театре. Насколько мне известно, Вера Сергеевна хлопотала, собирая эти статьи; большое, сердечное ей спасибо. Низко кланяюсь Вам за высказанную правду, за смелые и чрезвычайно талантливые статьи. Я искренно болею душой за Ермолову, Федотову, Ленского, Макшеева, Садовскую, Никулину и немногих других, наших славных артистов, которые по воле и самодурству офицеров-чиновников принуждены читать такую правду 1. Но что же делать, иначе поступить нельзя. Пусть эта статья будет и нам предостережением. Пусть неожиданный успех нашего театра не кружит нам голову. Да избавит нас бог от генералов и чиновников, первых врагов искусства. Еще раз большое Вам спасибо за правду и предостережение.

Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и дочерям. Жена шлет Вам свой привет.

Искренно уважающий Вас

К. Алексеев

1 сент. 900

97*. С. И. Мамонтову

27 сентября 1900

Москва

Многоуважаемый Савва Иванович!

Сейчас собирался ехать к Вам, но неотложное дело по театру изменяет мой план.

У меня к Вам просьба. Вами интересуется очень Горький (писатель), который будет у меня завтра обедать.

Не соберетесь ли и Вы?

Очень обрадуете меня и жену. Если да, то ждем Вас около 4–4 1/2 час., так как в 7 час. мы, всей компанией, отправляемся в наш театр смотреть «Грозного». Может быть, и Вы присоединитесь к нам 1.

Простите, что не заехал сам. Право, очень занят.

Итак, бог даст, до завтра (в четверг), около 4-х часов.

С почтением -

глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

Среда

98. В. И. Качалову

9 октября 1900

Москва

Многоуважаемый Василий Иванович!

Сегодняшняя критика Васильева мне совершенно непонятна. Я не могу согласиться с таким толкованием Берендея.

Все то, что он осуждает, относится ко мне, а не к Вам. При свидании я сообщу ему это 1.

Повторяю, что задуманный нами образ Вы передаете очень хорошо (если не свели его на общий тон).

Пусть же эта статья не пошатнет в Вас веру в себя.

Мой низкий поклон Вашей супруге.

Уважающий Вас К. Алексеев

99*. Е. Лазареву

15 октября 1900

Москва

Милостивый государь!

Я получил Ваше симпатичное письмо, которое растрогало меня той заботливостью, с которой Вы относитесь к нашему театру.

Письма, подобные Вашему, это лучшая для нас награда за большие труды, и я берегу их для того, чтобы перечитывать их в тяжелые минуты.

Большое Вам спасибо за хорошие слова относительно «Чайки», спасибо и за указания тех неудобств, которые разрушают работу актеров.

Быть может, Вы заметили, что одно из них уже устранено — прислуге строжайше запрещено отворять двери во время спектакля (не в первый и, увы, не в последний раз).

Эта прислуга зависит не от нас, а от нашего эксплуататора Щукина, который высасывает у нас немало крови.

Отдано распоряжение, и сделаны пробки по Вашему совету для уничтожения скрипа стульев. Боюсь, что не удастся уничтожить его, так как мудрено из грязного сарая сделать приличный дом. Как мы ни стараемся наводить порядок, но нам не удается это сделать, так как из всех щелей выползают крысы. Перед поднятием занавеса в «Чайке» я видел ту дыру, о которой Вы писали. Ее заставили наскоро заклеить газетой, но, конечно, это мало помогло, так как декорации, подмокшие в дырявых сараях (при театре все сараи дырявые), требуют ежедневно ремонта. Приходится терпеть и болеть душой за все беспорядки, которые уносят столько сил. Еще раз большое спасибо.

С совершенным почтением

К. Алексеев (Станиславский)

15 октября 1900.

100. С. В. Флерову

15 октября 1900 Москва

Многоуважаемый Сергей Васильевич!

Я испытываю очень большое желание: посидеть с Вами в Вашей уютной столовой и поговорить о (блаженной памяти) «Снегурочке».

Единственное утешение после смерти близкого человека — говорить о нем с хорошими людьми, симпатично относившимися к покойному.

«Снегурочка» растаяла в тот момент, когда

Лишь только мы маленько разгулялись,

Она… вся — прикончилась 1.

Мы потеряли всякую надежду оживить ее, и наша молодежь в полнейшем унынии. Одно средство оживить их — это скорее ставить новую пьесу. Если она будет иметь успех, мы спасены, нет — дело будет очень и очень плохо, почти безнадежно.

Судите из этого, насколько я занят и нервен.

Надо спасать дело, а я сам измучен до последней степени. Мне нужно и играть огромнейшую роль (Штокмана), и режиссировать, и вести часть текущего репертуара. Вот почему я так долго не был у Вас.

Спасибо Вам большое за Ваши талантливые и обстоятельные статьи. Только они поддержали во мне энергию 2.

Как только сыграю Штокмана и отдохну после него несколько дней, поспешу побывать у Вас, а пока прошу Вас передать мое почтение Вашей уважаемой супруге и дочерям.

Жена просит Вам кланяться.

Искренно уважающий и преданный

К. Алексеев

15 октября 1900

101. С. В. Флерову

Понедельник

Ноябрь 1900

Москва

Глубокоуважаемый Сергей Васильевич!

Не найдя Вашей статьи в сегодняшнем номере «Московских ведомостей», я заволновался, уж не больны ли Вы. Решил, во что бы то ни стало, после генеральной репетиции зайти на секунду к Вам.

Увы, репетиция, начавшаяся в половине второго дня, окончилась в 11 вечера. Мои ноги подкашивались, голова не работала… Я поехал домой. Отлежавшись, встал, чтоб написать Вам эту записку и при первой возможности отослать ее к Вам и справиться о Вашем здоровье.

Завтра и послезавтра едва ли попаду к Вам, так как по утрам репетиции, разные разговоры с Чеховым ввиду его отъезда, а по вечерам играю. Не браните меня, что ни я, ни жена не были у Вас все это время.

Даю Вам честное слово, что каждый день собирался зайти к Вам и отвести душу. Но судьба сговорилась против меня.

Я играл 4 раза в неделю Штокмана, постоянные замены и болезни актеров, в конторе справляли юбилей одного из директоров, на фабрике разъехались директора и, в довершение всего, в училище, где я состою попечителем, совершена кража и две учительницы подрались. Дома, начиная с жены и детей, кончая прислугой, — все больны и лежали в кроватях. Наконец, в театре — «Мертвые» воскресают и никак не могут окончательно воскреснуть для публики.

Не сердитесь, забегу при первой возможности. Жена шлет свой поклон и будет у Вас, когда сыграет два ближайших спектакля. Мой низкий поклон Вашей уважаемой супруге и дочерям.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев

102*. Л. В. Средину

9 Дек. 1900

9 декабря 1900

Москва

Многоуважаемый Леонид Валентинович!

Получил письмо от Зины 1, в котором она пишет об ужасном положении Калинникова 2. Наш театр решился устроить, по заграничному примеру, частным образом, утренник, выпустив 100 билетов (только) по 10 р., итого — набрать 1000 р. Конечно, явится больше желающих, и тогда сумма возрастет. Если мы объявим большее количество билетов, то нас заставят брать разрешение и официально продавать билеты. Это вызовет, с одной стороны, разные расходы, с другой же, лишит Шаляпина, Собинова и других артистов казенной сцены [возможности] принять участие в концерте.

Однако теперь, до постановки новой пьесы (кстати сказать — чудной, самой удачной) Чехова, решительно нет возможности устроить названный концерт, и потому мы откладываем его на месяц, пока же, в счет будущих доходов, посылаем на Ваше имя 175 р. (полученные за билеты вперед). Когда продадим еще, вышлем.

Таким образом, на это время Калинников будет обеспечен.

Объясните ему, чтоб он не обиделся и не подумал, что деньги собраны по подписке или другим путем. Посыла[емые] деньги будут вычтены из сбора за концерт, это, так сказать, лишь аванс. Я думаю, это его не оскорбит.

Как Вы себя чувствуете?

У нас работа кипит. Все замучены, половина труппы хворает. Низкий поклон Вашей супруге и детям как от меня, так и от жены и детей.

Поклон всем ялтинским друзьям

от уважающего Вас и преданного

К. Алексеева

Перевод или денежный пакет в 175 [руб. ] будет выслан из конторы золотоканительной фабрики (вероятно, послезавтра, в понедельник).

103. А. П. Чехову

Декабрь (между 15-м и 23-м) 1900

Москва

Глубокоуважаемый Антон Павлович!

Княгиня Софья Андреевна Толстая 1, поощряемая мужем, устраивает благотворительный концерт, в котором просит меня прочесть только что написанную Л. Н. Толстым повесть «Кто прав?» Не допуская в этом концерте чтения произведений современных авторов, кроме Ваших, княгиня, конечно, мечтает о сценах из «Трех сестер».

Покаюсь, я оробел в присутствии Льва Николаевича и не решился отказать ей в этой просьбе 2. Я сказал только, что не имею права, без Вашего разрешения, допустить чтение отрывков еще не исполненной на сцене пьесы.

Теперь вся надежда на Вас: не разрешайте!.. Или дайте что-нибудь вместо «Трех сестер». Ваша пьеса, в которую я с каждой репетицией все больше и больше влюбляюсь, до того цельна, что я бы не мог выбрать отдельной сцены для чтения на концертных подмостках в Благородном собрании. Представьте себе простые, жизненные разговоры двух, трех чтецов, одетых во фраки, среди громадной залы и перед декольтированной, светской публикой. Первое впечатление от пьесы при такой обстановке будет невыгодно, и, конечно, такого чтения допускать нельзя, пока пьеса не оценена публикой и печатью. Итак, ради бога, не разрешайте и найдите какой-нибудь другой выход. Меня же простите за то, что я поступил так неловко… Оробел! Графиня ждет скорого ответа или даже телеграммы.

23-го декабря у нас состоится генеральная, очень черновая репетиция первых двух актов. Кажется, бог даст, пьеса пойдет недурно. Думаю, что будут хороши: Лужский, Вишневский, Артем, Грибунин, Москвин, жена, Мария Федоровна. Савицкая еще не отучилась от нытья. Ольга Леонардовна нашла прекрасный тон. Если займется им, будет играть прекрасно, если будет надеяться на вдохновение —? Мейерхольд еще не нашел настоящего тона и работает усиленно. Безусловно не подходят Громов и Судьбинин (даже как дублер). Шенберг юлит и понял, что он просмотрел клад, так как роль Соленого — это действительно клад для актера. Вероятно, он будет играть его. Дублером же, вместо Судьбинина, разрешите попробовать Качалова 3. Он будет приятен и благороден, Судьбинин же не годится даже в денщики к Вершинину.

Актеры пьесой увлеклись, так как только теперь, придя на сцену, поняли ее. Сегодня получили 3-й акт, и я приступаю к планировке. С нетерпением ждем 4-го акта. Не теряю надежды, что пьеса пойдет около 15 января, если не задержат инфлюэнцы, которые тормозят нам дело ужасно.

Декорация 1-го акта готова и, по-моему, удалась. На днях Симов кончает и 4-й акт; кажется, будет удачно. О Вас знаем только, что Вы в Ницце и, слава богу, здоровы. Скучаете Вы или нет — неизвестно. Мы часто вспоминаем о Вас и удивляемся Вашей чуткости и знанию сцены (той новой сцены, о которой мы мечтаем).

Когда Наташа заговорила по-французски, Калужский несколько минут валялся по полу от смеха (успокойтесь, жена не шаржирует этого места). При обходе дома, ночью, Наташа тушит огни и ищет жуликов под мебелью — ничего?

Уважающий, любящий и преданный Вам

К. Алексеев

Поздравляем с наступающим праздником и желаем провести его весело. Будьте здоровы.

104*. С. А. Толстой

22 декабря 1900

Москва

Ваше сиятельство!

Ваши поручения я исполнил, а именно:

1) Письмо г. Чехову написано и послано в Ниццу до востребования, так как его адрес еще неизвестен, он ищет себе квартиру на зиму. Как только будет известен его адрес, я пошлю ему телеграмму о том, что письмо ждет востребования на почте.

2) Мария Федоровна Желябужская, конечно, согласна читать на Вашем концерте и, возможно, написала Вам об этом. Она поняла все мои объяснения и не ждет визита с Вашей стороны, отлично понимая, как Вы заняты.

3) Я передал Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко, который заведует конторой театра, свою просьбу о том, чтобы было исходатайствовано разрешение на чтение отрывка «Кто прав?» Он собирался немедленно составить прошение и послать его Вам для подписи. На днях он получил известие о том, что его сестра за границей серьезно больна, и выехал вчера к больной. Сегодня наведу справки, в каком положении находится это дело.

4) Пересмотрел внимательно «Три сестры» и не нашел ни одной сцены, доступной для чтения в концерте. Пьеса написана разговорным языком, обрывчатыми фразами, очень характерными в целом, но не имеющими интереса взятыми в отдельности. Если бы прочесть целый акт — и тогда публика не получила бы понятия о пьесе. Быть может, у Антона Павловича есть неизданная повесть, которую он мог бы предложить для чтения. Я написал ему и об этом.

Пользуюсь случаем, чтоб просить Вас передать мое глубокое уважение Льву Николаевичу и просить Вас принять уверения в совершенном почтении.

Готовый к услугам и искренно уважающий Вас

К. Алексеев

22 декабря 1900

105*. Вл. И. Немировичу-Данченко

1900

Дорогой Владимир Иванович!

Я хотел ехать к Вам, но разговоры затянулись, я устал и знаю, что если приеду, то засижусь до утра, а мне завтра нужно сильно работать.

Мне хотелось, чтобы Вы знали, что сегодня я любовался Вашими художественными муками и вместе с Вами болел о том, о чем и у меня давно изболелась душа — о пошлости многих из наших мужчин.

Если Вы пригласите меня, чтобы бороться с этой заразой, Вы не найдете себе более верного и энергичного сотрудника.

У меня все-таки чудесное настроение после репетиции. Многое, что Вам кажется сейчас безнадежным, не так опасно — это будет чудесный спектакль 1.

Ваш К. Алексеев

106. И. А. Прокофьеву

3 января 1901

Москва

Многоуважаемый Иван Александрович!

Пишу это письмо, но куда его направить, не знаю. У меня был адрес Ел. Александровны, которой я давно уже хочу послать пропуск на репетиции, но я его затерял. Итак, посылаю письмо наугад.

Спасибо за память и поздравления. Искренно желаю, чтоб для Вас настала иная, лучшая пора. Если ее должны создать измененные условия, дай бог, чтоб они поскорее явились, если же для этого нужно исправление ошибок, дай бог, чтоб он научил Вас, как это сделать.

Мне хочется только, чтоб Вы знали, что я дорожу всеми хорошими проблесками человеческого духа, что я ценю все те моменты, когда они проявлялись, поэтому, как бы ни сложилась Ваша жизнь, я твердо помню, что Вы пришли ко мне на помощь в тот момент, когда надламывалось здание, с таким трудом выстроенное, я не забуду того времени, когда мы с Вами с любовью строили тот фундамент, который и до сих пор выдерживает настроенное на нем сооружение 1. Если когда-нибудь осуществится моя мечта, если мне удастся устроить тот театр, который мне мерещится, я не забуду тех лиц, которые помогли мне осуществить мою мечту, тех лиц, которые отнеслись ко мне с доверием и полюбили меня черненьким, тех лиц, от которых, кроме доброго и сердечного, я ничего другого не видал. Дай бог, чтобы им пришлось быть свидетелями торжества нашей общей идеи.

Будьте здоровы, и да поможет Вам господь.

Благодарный и уважающий Вас

К. Алексеев

Жена и дети шлют Вам свои пожелания и поздравления.

107. А. П. Чехову

Январь 1901

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

Конечно, я напутал. Наташа ищет жуликов не в третьем, а во втором акте. Концерт Толстой не состоится. Вы напрасно взволновались, так как я и писал-то письмо для того, чтобы найти более удобный способ отказать княгине в ее просьбе 1. Репетиции «Трех сестер» шли бы совсем успешно, если бы не инфлюэнцы и не мое сильное утомление или, вернее, переутомление. Могу с уверенностью сказать, что пьеса на сцене очень выигрывает, и если мы не добьемся для нее большого успеха, тогда нас надо сечь. Сегодня показана и прочитана планировка последнего, 4-го акта, и я сажусь за роль Вершинина. Если, бог даст, Ольге Леонардовне удастся 4-й акт, он будет очень силен 2. Декорация его готова, удалась. Судьбинин окончательно устранен, даже как дублер, так как у Качалова гораздо более данных. Соленого играет Шенберг. До сегодняшнего дня упрямился и пытался вести его в тоне какого-то калабрийского разбойника. Теперь я его убедил, и он на правильной дороге. Что сказать об исполнителях? Калужский (двигается, как всегда, медленно, но верно. Поспеет приготовить роль). Мейерхольд работает, но жесток по данным. Артем (немного туго двигается, но найдет тон, близок), Самарова (тоже), Грибунин (идеален), Родэ (весел, но играет самого себя), Тихомиров (тоже), Шенберг (рано говорить), Качалов (очень мил), Вишневский (идеален и не утрирует), Маруся (будет хорошо играть), Мария Федоровна (очень хороша), Савицкая (хороша, играет себя), Ольга Леонардовна (хворала, не видел со времени болезни).

Была генеральная репетиция 2-х первых актов и порадовала. Во всяком случае, пьеса чудесная и очень сценичная. Темпы распределяются или, вернее, выясняются так:

1 акт — весел, бодр,

2 — - чеховское настроение,

3 — - страшно нервен, быстро идет на темпе и нервах. К концу силы надрываются, и темп опускается.

4-й еще недостаточно определился.

Ольга Леонардовна обещалась подробно написать Вам о конце. Скажу в двух словах. Монологи финальные сестер, после всего предыдущего, очень захватывают и умиротворяют. Если после них сделать вынос тела, получится конец совсем не умиротворяющий. У Вас написано: «вдали проносят тело», — но у нас нет дали в нашем театре, и сестры должны увидеть мертвеца. Что им делать? Как ни нравится мне тот пронос, но при репетиции начинаю думать, что для пьесы выгоднее закончить акт монологом. Может быть, Вы боитесь, что это слишком напомнит конец «Дяди Вани»? Разрешите этот вопрос: как поступить? 3

Ваш К. Алексеев

108. С. В. Флерову

7 марта 1901

Петербург

Глубокоуважаемый

Сергей Васильевич!

Приеду я в Петербург, думал я, утром буду шляться по Невскому, а по вечерам, и то не каждый день, буду играть. Вот с какими надеждами я ехал в Петербург и, увы, жестоко обманулся.

Театр оказался ужасным 1, со сквозняками, с сыростью. Ничего не прилажено, декорации не устанавливаются, актеры расхворались, и потому все это время я ежедневно репетирую и по вечерам играю, — волнуюсь, так как петербургская мелкая пресса — ужасна. Вот почему я так долго не писал Вам, хотя с первого же дня приезда собирался это сделать и объяснить Вам, что перед отъездом я не мог побывать у Вас, как предполагал, так как тоже затормошился ввиду разных непредвиденных обстоятельств. Припев нашего пребывания здесь: «в Москву, в Москву, в Москву», как ноют у Чехова три сестры. И публика здесь интеллигентная, и молодежь горячая, и прием великолепный, и успех небывалый и неожиданный, но почему-то после каждого спектакля у меня чувство, что я совершил преступление и что меня посадят в Петропавловку 2. Суворинская клика приготовила нам прием настоящий — нововременский 3. В «Новом времени» пишет Беляев, правая рука Суворина (влюблен в артистку Домашеву из Суворинского театра). В «С.-Петербургской газете» и в «Театре и искусстве» не пишет, а площадно ругается Кугель, супруг артистки Холмской (Суворинский театр) и пайщик оного театра 4, в других газетах пишет Смоленский 5, влюбленный тоже в одну из артисток театра Суворина. Амфитеатров («Россия») 6 пьянствует и тоже женат на артистке и т. д. и т. д. Ввиду всего сказанного с прессой дело обстоит неблагополучно. Но, к счастью для нас, все эти господа очень бестактны или просто глупы. Они не стараются замаскировать подкладки, и их поведение возмущает интеллигентную часть публики, иногда даже рецензенты некоторых газет и артисты Суворинского театра приходят выражать нам негодование на поведение прессы. Особенно критикуют и возмущаются поведением Кугеля и Беляева, которые во время вызовов демонстративно становятся в первый ряд и при выходе артистов поворачиваются спиной к сцене, делают гримасы и громко бранят нас неприличными словами.

Вероятно, Кугель выкинет какую-нибудь неприличную выходку по отношению к Марии Федоровне 7. Вчера он встретился с нею на телефоне и попытался поухаживать за ней, как это принято в Суворинском театре. Она ему, конечно, дала художественный отпор. Как предсказывали нам, так и сбылось. Больше всех нападают на женщин, которые могут оказать конкуренцию для жен репортеров, стремящихся на Александринку. Всего ругать нельзя, поэтому выбрали меня, как артиста, для мишени своих похвал, а остальных стараются смешать с грязью. «Одинокие» имели среди интеллигенции очень большой успех. Кони, Михайловский 8, Сазонов, артисты Суворина в безумном восторге, но газеты устроили так, что получилось впечатление неуспеха. «Дядя Ваня» и «Штокман» принимались так, как в Москве ни разу не принимались. Конец каждого акта — это были нескончаемые овации, и, несмотря на то что «Штокман» кончился во втором часу ночи, до 2-х часов мы должны были выходить на вызовы. Афиш нет никаких — и все билеты на все спектакли распроданы. Последними были объявлены 3 благотворительных спектакля по тройным ценам (1 ряд-15 р.). Спектакли покрыли в 3 часа, и у кассы разбиты все стекла, были свалки. И все-таки «в Москву, в Москву»!!..

Напишите, как Ваше здоровье. Судя по почерку, оно поправляется, но мы все-таки беспокоимся. Спасибо за корректуры. Получаете ли вырезки газет, которые я поручил высылать Тихомирову? «Три сестры» вчера имели успех. Пьесу критикуют, исполнение хвалят. Поклон всем Вашим. Мы все кланяемся.

Ваш К. Алексеев

109. А. Д. Бородулину

11/3-1901. С.-Петербург

11 марта 1901

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

Я не писал до сих пор потому, что был очень занят: от 12 до 5 ч. — репетиции, в 6 1/2 — уже за гримировальным столом, и спектакль до 12 часов ночи. Так провожу я каждый день (не думайте, что театральные лавры даются без труда).

Ваше первое письмо 1 мне очень понравилось своею молодой искренностью, и, несмотря на большую переписку, я решил, что должен ответить на него, так как пережил и перечувствовал все то, что Вы ощущаете теперь. Я знаю, что могу дать Вам добрый и разумный совет. Не скрою от Вас, что второе письмо мне не понравилось. В нем сквозила какая-то обида провинциала. Фразы: «Если не надо, я и не навязываюсь»… «Авось я как-нибудь и сам продерусь» и т. д. Лучше было бы, если б я не читал этих слов!.. Они намекнули на то, что у Вас, совсем молодого человека, уже до некоторой степени натянуты струны самолюбия. Если это так, то это очень опасная почва для будущего актера. Я хочу забыть об этих словах, которые мешают мне говорить с Вами по-товарищески.

Знаете, почему я бросил свои личные дела и занялся театром? Потому что театр — это самая могущественная кафедра, еще более сильная по своему влиянию, чем книга и пресса. Эта кафедра попала в руки отребьев человечества, и они сделали ее местом разврата. Моя задача, по мере моих сил, очистить семью артистов от невежд, недоучек и эксплуататоров. Моя задача, по мере сил, выяснить современному поколению, что актер — проповедник красоты и правды. Актер должен для этого стоять выше толпы, талантом ли, образованием ли, другими ли достоинствами. Актер прежде всего должен быть культурным и понимать, уметь дотягиваться до гениев литературы.

Вот почему актеров, на мой взгляд, нет. Из тысячи бездарностей, пьяниц и недоучек — так называемых актеров — надо отбросить 999 и выбрать одного, достойного этого звания. Моя труппа состоит из университетских людей, техников, кончивших средние и высшие учебные заведения, — и в этом сила нашего театра.

В Вас родилась любовь к театру. Начните же приносить ему жертвы, так как служение искусству заключается в приношении ему бескорыстных жертв. Учитесь… Когда будете грамотным и развитым человеком, приходите ко мне, если и тогда моя работа будет Вам по душе. Вместе со мной и со всеми моими товарищами готовьтесь итти по тернистому, тяжелому и мучительному пути, забывая о славе и любя свое дело. Все это осуществимо, конечно, только в том случае, если у Вас есть талант… Но одного таланта мало, особенно в театре XX века — Ибсены в квадрате, по философскому и общественному значению, займут репертуар нового театра, а таковых авторов играть могут только культурные люди. Провинциальным оралам и кривлякам пришел конец, и скоро, бог даст, настанет время, когда законом не будут допускаться к служению на сцене безграмотные люди, об этом хлопочет теперь съезд артистов. Чтобы проверить мои слова, прочтите пьесы Ибсена «Строитель Сольнес», «Эдда Габлер» и сами решите, сколько Вам надо учиться еще, чтобы понимать этого мирового гения. Это только цветочки, а ягодки еще впереди. Итак: учитесь, и тогда я охотно беру Вас помощником; останетесь неучем — я буду считать Вас врагом сцены и направлять против Вас все стрелы.

Ваш доброжелатель К. Станиславский

Простите за плохое писание и за описки, нет времени перечитать. Пишу в антрактах спектакля.

110*. И. К. Алексееву

Март (до 23-го) 1901

Петербург

Милый мой, славный, ласковый и послушный сынишка

Игоречек!..

Ты сам маленький, поэтому и письмо тебе надо писать маленькое… Очень уж я соскучился в Петербурге. С каким удовольствием я бы посидел около твоей кроватки и рассказал бы тебе какой-нибудь анекдот. Жду не дождусь, когда мы вернемся в Москву. У вас гораздо лучше, чем в Петербурге, хотя здесь и улицы хорошие, и дома большие и богатые, и люди все одеты нарядно, но ты знаешь пословицу: не наряд красит человека, а человек красит наряд… Так и тут. Город-то хороший, а люди-то хоть и разодетые, да уж очень нехорошие… Вот, например, сейчас мимо нас по Невскому (это такая улица) пролетел гусар. Он весь в золоте, в соболе, усы кверху, борода книзу, красив, богат, а я его терпеть не могу, хоть и не знаю. Ты спросишь: почему я его не люблю? А потому что он ничего не делает, а целый день ест, пьет, курит хорошие сигары, катается по Невскому и больше ничего… Он красив только лицом, а душа у него некрасивая. В Москве же люди лучше, потому что у них красивая душа, а не только тело и платье. Помню, меня познакомили с одним господином, и меня чуть не стошнило, когда я посмотрел на его лицо. Такой урод, такой урод! Ужас!.. Поговорил я с ним полчаса, и такие он мне хорошие вещи говорил, такие добрые, ласковые, умные. Посмотрел я ему в глаза, и они мне показались такими хорошими, добрыми, и я забыл скоро о том, что он такой некрасивый, и очень, очень его полюбил. Попробуй познакомься с петербургским гусаром. Он сразу тебе так понравится своей красотой, своим мундиром, а попробуй поговори с ним полчаса, он наговорит тебе таких глупостей, таких гадких вещей, что ты плюнешь и уйдешь от него и забудешь о его мундире и лице. Вот видишь теперь, почему мне хочется в Москву — потому что там люди хорошие и, главное, потому что там вы, мои дорогие детишки. Будь же и ты добрый и хороший, чтобы тебя все любили, как я тебя люблю. Поцелуй крепко-крепко Кирюлю. Спасибо ей за письмо, если она написала его по собственной охоте. Боюсь, что ее заставляли писать, так как уж очень хорошо письмо написано и без ошибок.

Поцелуй бабушку Лизу, бабушку Олю, mademoiselle, няню, Дуняшу, Полю, Лидию Егоровну, словом, всех и сам себя.

Твой папа

111*. В. В. Котляревской

18/4-1901. Москва

18 апреля 1901

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Судьба представила мне прекрасный случай, чтобы написать Вам обстоятельный ответ на Ваше милое и любезное письмо. Я приехал на фабрику [на] 1 1/2 часа раньше назначенного срока, пересмотрел все накопившиеся дела и сижу в ожидании приезда других директоров. Согласитесь, что перед скучным заседанием приятно поговорить об искусстве. Спасибо Вам большое за Ваши хлопоты по изготовлению и высылке фотографий, спасибо и за сведения о Либаве и финляндском местечке, наконец, спасибо и за наложенное veto на уродливые карточки моей жены. Теперь мне хотелось бы умерить Ваши артистические волнения, которые зародились в Вас по вине нашего театра.

Что сказать Вам в утешение и ободрение? Быть может, Вас немного успокоит и то, что я, за исключением некоторых периодов артистической карьеры, постоянно испытываю то же чувство неудовлетворения, тревоги и волнений. Конечно, всякие выражения симпатий со стороны публики ободряют, но ненадолго. Например, теперь, когда приходится создавать новый репертуар будущего сезона, я чувствую себя нехорошо. Боязнь повториться, боязнь остановиться в своем поступательном движении заставляет и волноваться и страдать. Задаешь себе вопрос: о чем волнуешься?… О том, что публика не оценит твоих трудов?… Право, нет. Такие мысли для обеспеченного человека, работающего в искусстве только для искусства, были бы преступны… Волнуешься за себя, за боязнь потерять веру в свои силы и стать беспомощным перед самим собой. Разве не то же чувство испытываете и Вы? Нельзя же не сознаться, однако, что нет худа без добра. В этих волнениях артиста много приятного, интересного, наполняющего будничную жизнь. Отнимите у артиста эти волнения, эту борьбу, и он застынет в своем величии и сделается «маститым». Что может быть нелепее маститого артиста, особенно русского, толстого… Я предпочитаю остаться бледным, худым и нервным.

Искание новых горизонтов, путей, приемов для выражения сложных человеческих чувств, волнений, с ними связанных, — это и есть настоящая атмосфера артиста. Не следует ее чересчур сгущать, а то можно задохнуться и сойти с ума, но избави бог заключать свою фантазию в академические рамки, устанавлив[ать] себе раз и навсегда законы вечной (попросту — банальной) красоты и правила для их воссоздания. В такой атмосфере приходится застыть и успокоиться и… конечно, потолстеть.

Вы должны крепко уверовать в то, что Вы волнуетесь не зря, но для того, чтоб расширить суженный условностями горизонт. Чтоб пробить ту щелку, через которую человек, с неразвитой еще достаточно фантазией, выбирает из жизни материалы для своих созданий, надо много времени, нужна целая жизнь, а расширение этой щелки требует большого напряжения, труда и энергии. Что делать! Если не обладаешь силой Самсона, приходится уподобиться тому пленнику, который изо дня в день расшатывает крепкие, вековые решетки тюрьмы, отделяющие его от живых людей и божьего света, без которых он не может существовать. А какая перспектива ждет этого пленника? Новые погони, новые оковы, новые решетки. Нужды нет! Он всегда будет стремиться и к людям и к свету…

Итак, ходите с выворачиванием ног, ходите сгорбленной походкой дряхлой старухи, царственной походкой королевы, но только не на котурнах, этих бессмысленных изобретениях человеческой условности. Пусть Ваши ноги коснутся настоящей земли: сырой, влажной, живой. Если Вы наступите на грязь, не бойтесь ее, и там найдется камень, быть может, и красивый, на который можно наступить без боязни запачкать ноги. И главное… не показывайте этого письма моим врагам, а то они возненавидят Вас, а меня начнут называть символистом, декадентом и т. д.

Я, кажется, записался и зафилософствовался, а это допустимо в известной только мере, поэтому заканчиваю пожеланиями. Дай бог, чтоб Вы нашли способ переносить на сцену из жизни все правдивое и красивое. Дай бог, чтоб в исканиях этой красоты Вы не боялись бы грязи, которой люди испачкали ее; принесите на сцену, если это нужно, красоту, опутанную грязью, и на глазах у всех очистите ее.

Директора приехали, должен кончать. Продолжение (более интересное) следует. Когда?… когда кончу mise en scene 1. Поклон Нестору Александровичу, Поповым, Зарудным и всем нашим петербургским доброжелателям и не забывайте искренно преданных Вам москвичей.

Уважающий Вас К. Алексеев

Если не пошлю письмо сейчас, то завтра разорву его, оно покажется слишком глупым. Посылаю как есть, простите, если не все поймете. Совершенно испортил почерк спешным писанием mise en scene. Переписать и поправить неясно написанные слова не могу, не успею.

112*. В. В. Котляревской

20 апреля 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

Я и жена получили Ваши письма и очень благодарим Вас за них. Написал бы Вам много и длинно, но… переживаю горячее время. Репетиции двух пьес в полном ходу 1, mise en scene еще не дописаны. Надо и писать и репетировать одновременно. Вот этим-то и объясняется задержка в высылке обещанных для участников в толпе фотографий. Трудно было найти время, для того чтобы сделать 34 надписи на карточках 2. Сейчас я окончил эту работу и посылаю Вам 34 фотографии с приложенным к ним списком. Простите еще раз за беспокойство. От всей души жалею Вас, как королеву Елисавету о трех репетициях 3. Это убийственно, но что же делать. Ваша сценическая деятельность, как и у меня, разбивается на две половины. Одна — ремесленная, другая — художественная. Первую создают условия дела, вторую создаете Вы сами. Попробуйте из большей части ремесленного дела урвать маленький кусочек художествен[ной] и скучное дело немного подсластить. Облюбуйте себе кусочек сцены, некоторые штрихи роли, и это успокоит Вас и принесет долю пользы. Не понял того, что Вы пишете о кормилице в «Ипполите», ибо не знаю пьесы. Что это, старуха? Или просто маленькая роль? Если это старуха, то будьте осторожны… Если маленькая роль, это хорошо в том случае, когда Вы воспользуетесь ею для пробы новых способов выражений. Как это повлияет на Ваше положение в театре? Этого не берусь судить, не компетентен…

Кого Вам играть в «Сне в летнюю ночь»? Оберона или Титанию? или Елену? Согласитесь, что мне трудно, почти невозможно решить этот вопрос, ибо я не знаю Вас как актрису, ибо я смутно помню «Сон в летнюю ночь»; чтоб дать дельный совет, надо очень вчитаться в пьесу, и я постараюсь это сделать. Увы, сейчас невозможно.

Боюсь, что Вы захотите перевернуть все сразу — сожжете старые корабли, не заручившись новыми, и останетесь без ладьи среди волнующегося житейского моря. (Пошлее этой фразы придумать нельзя, но… не рвать же письмо!..) Низкий поклон Нестору Александровичу как от меня, так и от жены, которая очень пожалела, что не видела Вашего, симпатичного ей, мужа. С почтением, готовый к услугам

К. Алексеев

20/4-1901

113*. З. С. Соколовой

Лето 1901

Милая Зина!

Во-первых, старые счеты. Я не ответил на Ваше милое письмо в Петербург. Оно висело на доске за кулисами для сообщения его содержания всей труппе. Спасибо всем вам за хорошие слова, любовь и ласку. Я не ответил тебе, и это нехорошо, но тогда не хватило сил. Прости. Теперь… во-вторых: едем к тебе и Костеньке с большим удовольствием, так как исполняем этой поездкой давнишнее желание. Наша семья так расползлась, так пропиталась традициями Феклы Максимовны, что родственные отношения с тобой и Костенькой мне стали особенно дороги; кроме того, меня влечет ваша театральная зараза 1. Спасибо за письмо к Марусе (она очень занята, и я взялся писать за нее).

Нам грустно, что наш приезд готовит тебе много хлопот. Чтобы избавить тебя от них, лучше всего быть откровенным. Пища нам совершенно безразлична. Предпочитаем, по докторскому совету, зелень и молочные продукты, каши, не гнушаемся и мясом. Спиртных напитков не употребляем никаких и никогда. Для своего желудка Маруся привезет бутылку очень скверного портвейна. Единственно, чем мы дорожим, — это сном, так как без него мы становимся невыносимыми в обществе. Тут дело не обходится без старческой прихоти. Мы любим темноту. Питье — простая вода, квас.

Грустно, что спектакль расстраивается из-за конфузливости некоторых артистов. Скажи им, что меня, как и всякого режиссера, можно удивить хорошим исполнением, плохим же удивить невозможно. Слишком оно стало обычным. Скажи им, что можно конфузиться перед простой, мало понимающей публикой, но конфузиться режиссера никак нельзя, так как он должен знать, что можно требовать от непрофессиональных артистов; он обязан знать разницу между артистом, ежедневно выступающим перед публикой, и артистом, играющим несколько раз в год; наконец, он лучше всех должен знать трудность и сложность своего искусства. Боюсь еще одного, что ты, Костенька (он меньше всех), Зюля 2 и другие ваши артисты будут очень стараться играть, и тогда выйдет плохо. Вспомни репетиции «Трех сестер», и ты поймешь, что я не могу быть слишком требовательным.

Увы, раньше 17-го из Москвы мы никак выехать не можем, так что 18-го, ночью, будем у вас. Выезжаем мы со скорым (17-го из Москвы). Александр Акимович приехать не может 3. С Олениным 4 постараемся уладить без обиды. Скроем день отъезда и соберемся как бы экстренно. Едет ли Соня, сейчас не могу сказать.

Очень хотим видеть тебя в твоей лучшей роли, если можно в двух — тем лучше; Костеньку и Зюлю весьма желаем узреть на подмостках. Но все это под условием: без переутомления. Желаем видеть всех вас не только на подмостках, но и в жизни.

Всех целуем.

Ваш Костя

Не перечитываю (спешу).

114. Из письма к М. П. Лилиной

10 июля 1901

Ессентуки

…Случился скандал: устраивается концерт здесь, в Пятигорске, по случаю открытия памятника Лермонтову, в Кисловодске — еще по случаю чего-то. Во все места, конечно, просят меня читать или играть. Всюду отказываюсь. У Зерновых пристают, вот уже неделя. И если бы не сама Зернова-жена, которая меня отстаивает и хорошо относится ко мне, пришлось бы бежать. Я ей сказал по секрету, что связан с тобой честным словом. Но она проболталась. Ко мне пристают, чтобы я телеграфировал тебе о возвращении слова. Я отказал, и вот артисты обиделись за то, вероятно, что со мной так возятся. Я на несколько дней перестал ходить к Зерновым обедать, и теперь утихло. Третьего дня встретил на освящении санатории Н. А. Никулину и А. А. Яблочкину 1. Никулина разошлась, немного выпила и завладела мною. Шутила и говорила бог знает что. Теперь я сделался кавалером А. А. Яблочкиной и сопровождаю ее в Кисловодск. Она милая барышня…

115*. И. К. Алексееву

16 июля 1901

Ессентуки

Мой милый, добрый, мой умный мальчуган!

Узнал, что ты очень ждешь моего письма и обижаешься на то, что я не пишу тебе. Я сажусь поскорее, так как мне самому очень приятно и хочется поговорить с тобой. Но что же делать? Все нет времени. Например, вчера, 15 июля. У вас был именинник дядя Володя, а здесь, на Кавказе, это очень грустный день. 60 лет тому назад здесь убили на дуэли Михаила Юрьевича Лермонтова. Кирюля, вероятно, знает про него. Он сочинил стихи «По небу полуночи ангел летел, и тихую песню он пел…». Хочешь, я тебе расскажу про него? Жил-был маленький офицерик, Михаил Юрьевич Лермонтов. У него был друг — Александр Сергеевич Пушкин. Этого бедного Пушкина тоже убили на дуэли. Лермонтов очень любил и оплакивал его и написал стихи на его смерть. В этих стихах он очень сильно обвинял всех, кто окружал Пушкина и довел его до дуэли. Обвинял и государя и разных важных сановников. Они все и обиделись за это на Лермонтова. В это время на Кавказе была война, и Лермонтова, в наказание, послали на Кавказ и из офицеров перевели его в простые солдаты. Здесь он долго воевал и отличался своей храбростью. Во время войны он очень устал, и ему позволили поехать в Пятигорск лечиться. Вот в это-то время он и встретился здесь с офицером Мартыновым. Они с ним поссорились, а тот вызвал его на дуэль. В 5 часов дня на Перкальской скале они встали друг против друга и стали целиться [из] пистолетов. Раздался выстрел, и бедный Лермонтов упал. Он был убит совсем еще молодым, 27 лет. Если бы не этот противный Мартынов, сколько бы еще прекрасных стихов он написал, а мы бы их читали. Вот по этому-то случаю вчера в 5 часов на Перкальской скале собралось много народу, войска, говорили речи, вспоминали о том, что написал Лермонтов. На том месте, где он убит, выстроили прекрасный белый памятник с его изображением, и разные люди и учреждения подходили и клали венки на его памятник. И твой папа был там и нес венок от театра, на котором было написано: «Бессмертному М. Ю. Лермонтову». Не странно ли? Он умер, а я пишу, что он бессмертный. Отчего это? Вот отчего… Все, что он сделал, все стихи, которые он написал, — никогда не забудутся, никогда не умрут, так они хороши. Долго еще будут читать и петь его «Демона». Вот и ты постарайся учиться и сделать что-нибудь очень хорошее. Может быть, ты со временем нарисуешь такую великолепную картину масляными красками, что и тебе поставят памятник и назовут тебя бессмертным. Для этого нужно быть очень хорошим, послушным и прилежным.

Ну, милый мой мальчишка, поцелуй покрепче маму, Кирюлю, бабушку, Женю, Сережу, тетю Маню и всех, кого можешь целовать; mademoiselle Emestine поклонись пониже, няне, Дуняше, Поле, Константину тоже кланяйся.

Спасибо тебе и Кирюле за ваши милые письма. Я их перечитываю каждый день. Очень они интересны и хорошо и просто написаны. Если захочется еще написать — мне будет большое удовольствие.

Очень соскучился и хочу вернуться в Москву. Маму и Кирюлю еще раз поцелуй.

Очень любящий тебя

папа

116. Из письма к М. П. Лилиной

17 июля 1901

Ессентуки

…Как давно я тебе не писал. С того времени, как начал ездить в Кисловодск. Эта поездка отнимает много времени и разбивает весь день. Кроме того, надо было написать много деловых писем — Немировичу, Желябужской, Шаляпину, Барнаю, Игорю.

Скучаю. Зерновская дамская компания меня доконала, и я бегаю от нее. Там до того все приличны и воспитанны, что я почувствовал себя, как в пансионе благородных девиц. Сама Зернова — это Евгения Пуаре 1. Я ее люблю, но ее сестра Мария Александровна всем читает нотации и почти требует отчета, где был и что делал, и мы доводим ее до каления. На завтра готовится новая шутка. Я и еще один молодой доктор приходим к завтраку в черной паре. Во время завтрака посыльный приносит мне записку, на которой будет написано одно только слово — «свечка». Я затороплюсь и попрошу позволения встать и уехать. Через несколько времени повторится та же история с молодым доктором. Вместе мы отправимся с ним в Кисловодск и там пообедаем. Кто-нибудь из нас уронит письмо. Вся дамская компания вывихнет себе мозги о столь невероятном событии. Чтобы отвести душу, я ушел в компанию артисток А. А. Яблочкиной и Н. А. Никулиной. Последняя занятна, а Яблочкина — мила. Мы ездим каждый день в Кисловодск купаться в нарзане, но из ванны она выходит какая-то томная. Говорим много и смело, ходим на какие-то горы, лазим при луне на «Замок коварства и любви», и я бывал в духе и подавал ей хорошие реплики. Гуляли иногда до часу ночи при луне. Завтра А. А. Яблочкина уезжает, а сегодня концерт, из-за которого все это время было столько разговоров…

117. Из письма к М. П. Лилиной

26 августа 1901

Москва

…Спасибо за твою записочку. Я ужасно горд и растроган. Горд потому, что ты на моем веку в четвертый раз хвалишь меня: «Самоуправцы», «Горящие письма», Штокман и Крамер 1, и растроган потому, что письмо проникнуто заботами обо мне. Написал бы больше, но тороплюсь на репетицию. Целую тебя, детишек, маманю…

118*. З. С. Соколовой

7 сентября 1901

Москва

Милая Зина!

Как мне досадно, что я не мог тотчас же написать ответ на твое милое и сердечное письмо. Ты не из тех, с которыми надо разводить светские церемонии, ты сама человек работы и потому поймешь, что я не писал так долго потому, что не мог этого сделать. Однако я уже дохлопался. Заболел перед началом сезона и растерял все накопленное за лето здоровье. Сегодня встал с постели после жабы (теперь горло не болит, и думаю, что письмо не заразное, но все-таки разорви его). Нет худа без добра, и моя болезнь дала мне возможность написать тебе. Пишу плохо, рука не тверда. Бедная Маруся истрепалась хуже меня, но пока бодра и энергична. Она разорвана на три части. Дети — в Любимовке, где царит небывалый даже в нашем доме хаос. Я — в Москве, больной. Самый разгар генеральных репетиций — в театре. Знаю, и она каждый день тоскует о том, что не соберется написать тебе, не как обязательство, конечно, а по доброй воле, — ей хочется, как и мне, сказать тебе что-нибудь доброе, хорошее.

Сильно чувствую и ясно понимаю, какие минуты ты пережила во время припадка и первого периода болезни Зюли, одна, среди степей и лесов, не отдавая [себе] отчета в том, что происходит с дочерью. Я дважды испытал это в Москве, переполненной докторами и аптеками, и каждый час ожидания доктора казался мне томительной вечностью. Я почувствовал тогда, что от такого состояния можно поседеть. Это было при смерти Ксении и дифтерите Киры. Как жаль, что все это приключилось с Зюлей перед самой зимой. Ведь ее придется очень беречь. По твоему описанию я рисую себе картину ее припадка, как ты называешь, сердечного, и меня он не пугает. Знаешь, странность. Должно быть, это у нас в роду усиленная нервность при подъеме температуры. Сильнее всех это выражается у Киры — при начале дифтерита два доктора констатировали смерть. Пульс и дыхание остановились, она была синяя, закоченелая… И потом, при малейшем подъеме температуры сверх 39 — у нее повторялось то же, но в более слабой степени. У Игоря то же свойство в значительно меньшей степени. Как раз в эту болезнь я испытал такое же чувство — при жаре в 39,5. Бред, сердце бьется неровно, удушье, какие-то кошмары и проч. Это какой-то родимчик. Для семьи Ругон-Маккаров 1 это очень подходящая болезнь. А если бы Зюля медленно поправлялась… знаешь, что бы я решил заранее и привел бы в исполнение без всяких «но»? — уехал бы в теплый климат. Я знаю, тебя эта мысль рассердит, но я все-таки ее забрасываю. Однако зачем думать о худшем, все обойдется прекрасно, и Зюля вместе со всеми вами будет сидеть у нас в театре на «Дикой утке», «Крамере», новой пьесе Немировича (очень неглупая вещь) и пр. и пр.

Должно быть, я стал стареть (телом, но не душой). Меня пугает сезон. Как заглянешь в длинную вереницу из 200 спектаклей… ой, ой, ой! 20 раз «Штокман», 30 — «Крамер», потом — Петербург. А когда убеждаешься, что настоящего помощника еще не появляется на горизонте, знаешь, что хочется сделать? Сманить тебя, Костеньку, Зюлю в Москву. Право, я бы это сделал, если бы не был у вас в нынешнем году. Но я уехал под таким чудесным впечатлением… рука не подымается разорять это гнездышко. Остается пожалеть о том, что арена деятельности мала. Вот почему ставлю точку и не говорю ни о роли в пьесе Немировича 2, ни о других моих мечтаниях, ни о том актерском червяке, который точит тебя даже перед постелью больной, в тишине. Все это знакомые болезненные и сладкие чувства, которые рано или поздно приводят людей, всех без исключения, к своему настоящему призванию. Все там будем, брат Аркадий!.. Различны только формы, а суть одна и та же. Однако ставлю точку, а то договоришься до чего-нибудь неладного…

Какие новости?… Чехов счастлив в супружестве. Супруга его — сияет. Он пишет фарс, это под большим секретом. Могу себе представить. Это будет нечто невозможное по чудачеству и пошлости жизни. Боюсь только, что вместо фарса опять выйдет рас-про-трагедия. Ему и до сих пор кажется, что «Три сестры» — это превеселенькая вещица.

В «Дикой утке» сделано все, что можно. Если не оробеют молодые актеры, может выйти хорошо. «Крамер», 2-й акт, кажется, удастся и произведет впечатление. Все дело в 4-м, очень трудном и неловко сделанном у автора. Репетиции этого акта прервал сперва пожар 3, а потом моя болезнь. Что-то будет? Пьеса Немировича понравилась при чтении всем. О Горьком ни слуху ни духу 4. Остальное все по-старому. Газеты опять самым подлым образом начали клеветать и осмеивать. Но это перестало уже действовать и на нас и на публику. С актерами, которые почувствовали силу в предстоящем репертуаре, сладу нет. Приходится ругаться и изображать Грозного и т. д. и т. д.

Что делается дома — ты, вероятно, знаешь. Не хочется и говорить об этом. Говорю, конечно, не про свою семью, которой доволен в полной мере.

Скажи Зюле, чтоб она не унывала. Художественный театр ждет ее в самый разгар сезона. Пусть она не грустит о том, что нас будут поругивать здорово. Очень уж все озлились.

Какой ужас с Костенькой, вот совпадение! Я бы не мог доиграть акт и ушел бы со сцены. Целуй его крепко. Всех девиц (и Володю в том числе) до 12 лет целую, после 12 лет — целую их ручки. Знакомым и крестьянам жму руки и еще раз очень благодарю за спектакли.

Жду от тебя размеров сцены, тогда вышлю декорации и закажу отдельные пристановки. Напиши, какие важнее.

Однако устал, кончаю. Перечитывать не буду. Все равно, если и есть ошибки, я их просмотрю. «Забыл, все забыл, да и некогда», как говорит Чебутыкин в «Трех сестрах».

Ну, прощай, — не забывай и не сердись, если за зиму не буду писать. Будет тяжелый сезон: «Штокман», «Крамер», пьеса Немировича, «Потонувший колокол», «Дядя Ваня», «Чайка» и две новых пьесы — ужас!

Крепко обнимаю.

Твой Костя

7 сент. 901

119*. В. В. Котляревской

Воскресенье

23 сент. 1901

23 сентября 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

Нет худа без добра. Я нездоров, сижу дома и потому имею возможность без задержки ответить на Ваше милое письмо. Спасибо Вам за память, спасибо за то, что своевременно предупредили о юбилее симпатичного Петра Исаевича 1. Я не говорил еще с Владимиром Ивановичем, но думаю, что участие в юбилее будет принято единодушно. От себя лично мне бы хотелось поднести ему альбом снимков «Акосты», удобно ли это будет?

Спасибо Вам за поздравление с началом сезона, шлю Вам таковое же.

Начал я сезон плохо. После Сестрорецка у нас сгорела фабрика, потом я схватил злокачественную жабу и по сие время не могу поправиться. Здоровье, нажитое летом, уже все растрачено, и это меня очень сокрушает. Надо действовать, а руки связаны. Третьего дня играл «Три сестры» и от этой пустяшной роли опять свалился. Слабость, вялость, температура 37, грустное, чеховское настроение и т. д. «Дикая утка», несмотря на участие только молодых актеров, удалась. Публика готова была заинтересоваться пьесой, но газеты поспешили испортить дело. Прибегали к неблаговидным приемам для того, чтоб подорвать доверие. Таким образом, материального успеха пьеса не даст, и наша трехмесячная работа в этом отношении пропала 2. Надо спешить и готовить новую пьесу, а я прикован к месту и злюсь… злюсь… Думаю, что в Петербурге, где не слушают газетчиков, пьеса будет нравиться и заинтересует, несмотря на свою тяжеловесность и растянутость.

Немирович написал чудесную пьесу, которая пойдет после «Крамера» 3.

От души желаю Вам успеха в спектаклях, на новых началах. Хорош ли выбор «Втируши»? Лично я не очень люблю Метерлинка 4. Видал пьесу на любительских спектаклях при плохом исполнении. Было скучно и казалось, что автор старается быть оригинальным. Может быть, это зависело от плохого исполнения? Нет ли чего-нибудь у Гауптмана: «Перед восходом солнца», «Праздник примиренья»; трилогия Шницлера… Если придет что-нибудь в голову, напишу. У нас «Ганнеле» нельзя, потому — сорок сороков!! 5 Кроме того, есть митрополит Ханелле… Если будут нападать на нас за то, что мы не разрешили Яворской «Чайку», — заступитесь. Мы и не предполагали привозить эту пьесу, но Чехов оскорбился, когда мы хотели уступить ее Яворской. Он боится этой пьесы в Петербурге.

Низкий поклон Нестору Александровичу, Поповым и всем симпатичным петербургским знакомым. Жена шлет Вам свой привет, я целую ручку.

Уважающий Вас К. Алексеев

120*. В. В. Котляревской

7/XI-1901

7 ноября 1901

Москва

Глубокоуважаемая Вера Васильевна!

Я очень польщен тем, что П. И. Вейнберг и А. Ф. Кони оказали мне такую честь 1. Мне хотелось самому потрудиться для них, и потому я отправился сам в фотографию и заказал увеличенные фотографии, наиболее напоминающие мою физиономию. Я выслал эти фотографии сегодня на Ваше имя, и теперь очень прошу Вас взять на себя труд передать их по назначению. Простите за беспокойство. Если Петр Исаевич и Анатолий Федорович захотели бы иметь петербургские снимки фотографий, я был бы вдвойне польщен и принужден злоупотребить Вашей неиссякаемой любезностью и добротой. Не откажитесь, при случае, просить… (забыл фамилию великолепной фотографии) выслать мне для подписи фотографии с наложенным платежом. Я не помню, чтобы Петр Исаевич и Анатолий Федорович просили меня о высылке фотографий. Я бы не заставил себя просить о том же вторично. Теперь извиняюсь перед ними и с особенным удовольствием отсылаю посылку в Петербург, именно теперь, когда во мне тоска по петербургской публике и озлобление против московской.

Представьте себе. Постановка «Крамера» удалась. Я редко решаюсь признаться в этом. Пьеса чудесная, и… из 100 человек один едва понимает, что ему говорят со сцены.

Публика интересуется мещанской драмой Арнольда и не слушает совершенно самого Крамера. Я впал в отчаяние, думал, что я сам тому причиной, но меня уверяют, что роль удалась. Чехов даже танцевал и прыгал от удовольствия после 2-го акта, того самого, который не слушает публика 2.

Что писали о самой пьесе, Вы не можете себе представить! Вот я и мечтаю, чтоб окончательно успокоить себя и выяснить вопрос: кто виноват — я или публика, — играть поскорее Крамера в Петербурге. Я теперь в таком настроении, что все петербургское меня привлекает, а московское отталкивает. Вообще, против нашего театра в нынешнем году сильная, небывалая травля. Это очень беспокойно и мешает работать.

Как Ваше здоровье, как Нестор Александрович? Что поделывают знакомые, которые, больше чем когда-нибудь, кажутся мне и симпатичными и приветливыми. Всем низкий, сердечный поклон. Как Ваш спектакль? Очень интересуюсь его результ[атом]. Будут над ним глумиться, но это не беда. Хуже, когда систематически изводят, как теперь нас. Поправились ли Вы совершенно? Жена и я шлем Вам низкие поклоны, а также Нестору Александровичу.

Искренно преданный и уважающий

К. Алексеев

121*. В. В. Котляревской

20/ХII-901

20 декабря 1901

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Увы, принужден писать мало, так как разорван на части. На щеке дуется флюс, а надо играть красавца 1. Зубной врач, репетиции, спектакли, праздники, болезни актеров — все это спутало мое время, и я оказался неаккуратным по отношению к Вам, которая так любезно и много хлопотала, волновалась по поводу пьес Джерома. Последний подшутил и посмеялся над всеми нами. Я искал в нем нового Гоголя, а он оказался Мясницким 2. Увы, это бог знает что, только не пьесы. Очень грущу о том, что Ваши труды пропали даром. Сержусь на себя, что задержал Вас ответом, но теперь, когда Вы играете Господа Бога, всепрощающего… я не боюсь 3. К слову сказать… не завидую я Вам. Это новое амплуа, и как его играть… не знаю. В Париже в «Самаритянке» я видел Христа на сцене 4. Подумайте… парижанин и — Христос! Знаете, чем он подкупил меня? Тем, что он был прост, ничем не собирался удивлять публику. Может быть, и здесь это отчасти приложимо. При личном свидании, как и заочно, буду креститься и не целовать, а прикладываться к Вашим ручкам. Итак, прикладываюсь к Вашим ручкам и еще раз искренно благодарю. Простите и за причиненные хлопоты по юбилею Вейнберга. Поклон Нестору Александровичу.

Уважающий и преданный К. Алексеев

122*. А. Ф. Кони

22 декабря 1901

Москва

Глубокоуважаемый Анатолий Федорович!

Я был очень тронут, найдя Вашу карточку по приезде домой третьего дня. На следующий день после репетиции я собирался доставить себе большое удовольствие и заехать к Вам, но, увы, репетиция затянулась до 10-го часа вечера. Сегодня я проснулся больным, с легким жаром, ознобом и насморком. Ввиду вечернего спектакля и праздников, репертуар которых держится на мне, я должен быть осторожным, чтоб не поставить театр в безвыходное положение.

Утешаю себя мыслью, что Вы не скоро покинете Москву и что моя болезнь не затянется. Тогда я буду иметь возможность исполнить свой приятный долг, заехав к Вам, чтоб еще раз лично и горячо поблагодарить Вас за Ваше доброе отношение к нашему театру. Если же судьба расстроит мои планы, я буду искренно огорчен, так как ранее поста, в Петербурге, я не буду иметь возможности заехать к Вам.

Жена поручила мне передать Вам, глубокоуважаемый Анатолий Федорович, свое почтение, и прошу принять таковое же от искренно уважающего Вас и благодарного

К. Алексеева

22/XII-1901

123*. H. H. Синельникову

Декабрь 1901 — январь 1920

Москва

Многоуважаемый Николай Николаевич!

Я очень благодарен Вам за то, что Вы дали мне возможность прекрасно провести вечер в Вашем театре, на спектакле «Дети Ванюшина».

Пьеса, постановка и исполнение произвели на меня очень большое впечатление, и я любовался талантами автора, режиссера и исполнителей 1.

Зная по себе, какого труда требует борьба с театральной рутиной и шаблоном, я от всего сердца поздравляю Вас с большой победой, приветствую Вашу большую энергию и желаю дальнейших успехов. Вдумайтесь в мое счастливое и совершенно исключительное положение среди работников театра, которому я служу совершенно бескорыстно, и Вы должны будете поверить искренности этого письма 2.

С совершенным почтением благодарный

К. Алексеев

124. А. П. Чехову

14 января 1902

Москва

Добрейший и многоуважаемый Антон Павлович!

Я Вас очень благодарю за Ваше чудесное, простое и сердечное письмо. Оно меня растрогало, а жену заставило прослезиться 1. Она сама будет писать Вам, как только справится со своими нервами, которые у нее за последнее время расшатались. Как досадно и больно, что Вы хворали… Весть об этом дошла до нас, и мы все волновались, но потихоньку, чтоб еще больше не расстраивать Ольгу Леонардовну. Должно быть, весна будет ранняя, и мы скоро увидим Вас среди нас… Это для нас большой праздник, в этом Вы не должны сомневаться; да и на душе как-то спокойнее, когда _с_а_м_ — близко.

Я сконфужен и польщен тем, что таганрогская библиотека желает иметь мою карточку. Не сочтите это за наивничанье, но я совсем не знаю, как поступить в данном случае. Допустим, я вышлю простую кабинетную карточку, без рамки. Скажут: «Ишь, жадный, не мог разориться на рамку и большой портрет!» Вышлешь большую карточку в рамке… Скажут: «Обрадовался, что в музей попал!» Как быть? Не откажитесь в одном из писем к Ольге Леонардовне посоветовать мне: какую карточку выслать — кабинетную или немного побольше? В рамке или без нее? Не откажитесь поблагодарить кого следует за честь, которую мне оказывают. По получении от Вас ответа через Ольгу Леонардовну — не затяну отправки.

Ваши слова о том, что Нила должен играть я, давно уже не оставляют меня в покое 2. Теперь, когда начались репетиции и я занят mise en scene, я особенно слежу за этой ролью. Я понимаю, что Нил важен для пьесы, понимаю, что трудно играть положительное лицо, но я не вижу, как я без внешнего перевоплощения, без резких линий, без яркой характерности, почти со своим лицом и данными, превращусь в бытовое лицо. У меня нет этого тона. Правда, я играл разных мужичков в пьесах Шпажинского, но ведь это было представление, а не жизнь. У Горького нельзя представлять, надо жить… Сохранив черточки своего быта, Нил в то же время умен, многое знает, многое читал, он силен и убежден. Боюсь, что он выйдет у меня переодетым Константином Сергеевичем, а не Нилом. Певчего Тетерева мне играть гораздо легче, так как его характерность ярче, грубее; тут мне легче отойти от самого себя. Пока я нахожусь в запасе и буду играть в том случае, если роли Нила или Тетерева не удадутся одному из их теперешних исполнителей и, конечно, если одна из этих ролей удастся и мне.

Вообще предстоит много волнений с пьесой Алексея Максимовича. Всем хочется играть в ней, и публика ждет и требует, чтоб мы обставили ее лучшими силами. Между тем не все актеры, к которым публика привыкла и которым доверяет, могут играть в этой пьесе. Может случиться, что Баранов в роли певчего, например, забьет всех нас. Вот почему мы устроили двойной состав исполнителей. Оба состава репетируют по одной и той же mise en scene. Один состав работает под руководством Калужского, другой — Тихомирова. На днях будем смотреть оба состава, выберем лучшее и тогда окончательно определим основной состав. И тут могут быть замены отдельных ролей. Жена жаждет играть Полю, но, боюсь, не стара ли она для нее, а кроме того, она занята во всех пьесах, и ей не хватит сил на репетиции 3. То же и со мной. Если бы дело не обошлось без старых исполнителей, я буду умолять задержать пьесу до будущего года, но не показывать ее публике с каким-нибудь изъяном в исполнении. По-моему, это было бы преступлением перед Алексеем Максимовичем, который доверил нам свой первый опыт.

Пока все репетируют с большой охотой и нервностью. Один состав щеголяет перед другим. Что-то будет?…

Вероятно, Вы уже знаете о том, что нам поднесли доктора Ваш портрет (фотография с портрета из Третьяковской галлереи, не очень похожа) с надписью на золотой доске: «Артистам — врачи, собравшиеся на Пироговский съезд» 4. Спектакль был интересный и, кажется, произвел большое впечатление. Мы надеялись встретиться с самой образованной публикой, но, очевидно, было много таких людей, которые редко или давно не бывали в театре. Помню, например, одного лохматого старичка, который все сидел на кончике стула с очень удивленным лицом. В первых актах, при вызовах, он вставал, широко улыбался и кланялся актерам. Во втором антракте он улыбался и махал шляпой. В третьем антракте он начал пробовать хлопать, но никак не мог извлечь звука из своих ладоней. Только по окончании спектакля у него начало что-то выходить, и он увлекся так, что последним вышел из театра.

После спектакля все участвующие в «Дяде Ване» кутили в «Эрмитаже» и у Омона 5. У нас, в ложе, было очень весело, а на сцене очень скучно, так как было недостаточно неприлично. Интереснее всего было видеть, как папа Омон ходил по коридорам артистических уборных и уговаривал актрис: «Mesdames, ne vous decolletez pas trop».[31] Это было умилительно. Подробности этого вечера Вы, вероятно, знаете.

Однако я Вам надоел! Еще раз спасибо за Ваше письмо. Жена шлет Вам свой привет, поклон и благодарность, а сынишка просит кланяться тому, кто написал Чебутыкина. Это — его любимец.

Крепко жму Вашу руку. Желаю скорого возвращения в Москву.

Уважающий и преданный Вам

К. Алексеев

125*. М. Ф. Андреевой

Февраль 1902

Москва

Это третья проба письма. Может быть, она будет удачнее. Мои письма выходят жесткими, не знаю почему; между тем именно теперь я хотел бы быть мягким, чтоб Вы почувствовали настоящее мое отношение к Вам и как к человеку и как к артистке. Помогите мне и дайте слово, что Вы будете схватывать общую мысль, а не отдельные выражения, которые, знаю, будут у меня неудачны — не типичны.

Начнем с начала, с Адама, и пробежим историю нашего знакомства. Итак, мы познакомились. Вы были талантливы и красивы. Нам нужна была артистка, и я увлекся Вашими данными и не ошибся, и не раскаиваюсь теперь. Однако у Вас были, как у всякого, не одни достоинства. Были и недостатки. Как артистка Вы были избалованы похвалами и поклонниками и с большей охотой слушали комплименты, но не замечания. Это так естественно. Долго Вы не принимали моих замечаний, и это охлаждало меня. Наконец Вы переломили себя и сделались артисткой, а не актеркой… и стали расти в художественном отношении 1. Эту победу над самолюбием я очень ценил, ценю и буду ценить и любить в Вас. Когда же я почувствовал проблески идеи в Вашем деле, когда в Вас исчезла дилетантка, уступив место серьезной работнице, я привязался к Вам как к артистке и исключительные данные ее я стал считать своими, стал любовно оберегать их. Только тут я разглядел в Вас человека, так как человек и артист это одно целое. Я полюбил в Вас экспансивность, типичную черту Вашего «я». Что же такое эта «экспансивность»? Преувеличенное отношение ко всем случаям и явлениям жизни. Не всегда к хорошим и естественным, иногда и к дурным. Я тоже экспансивен и знаю, как преувеличиваю и добрые и дурные свои чувства. Экспансивный человек — всегда немного кокет с самим собой; даже тогда, когда все обстоит благополучно, его нервы придумывают новые заботы. Когда экспансивный человек искренен — его надо жалеть больше, чем другого, когда он грешит в искренности — не надо потакать ему. Все это я говорю по собственному опыту и общие некоторые свойства чувствую и в Вас. Думаю, что артист не может не быть экспансивным. Когда Вы искренни в своей экспансивности (например, при болезни детей, при сомнениях артистических), я Вас жалею и сочувствую Вам больше, чем кому-нибудь. Когда Вы в своей экспансивности неискренни, — я не всегда Вас люблю и редко сочувствую. Вопрос в том: когда Вы искренни и когда нет. Эта мерка не поддается словам, а только чувству и знанию, изучению человека. Вы говорите, что я Вас не знаю. Может быть, мое чувство обманывает меня, и это стыдно, так как Вы правы: я должен был бы знать Вас хорошо. Я очень дорожу нашими прекрасными отношениями и желаю очистить их до возможного предела. Укажите же мне мои ошибки, и я отнесусь к Вашим указаниям очень серьезно.

Однако я отвлекся от истории. Я люблю Ваш ум, Ваши взгляды, которые с годами становятся и глубже и интереснее. Я люблю Ваше доброе, отзывчивое сердце. (Но это сердце экспансивно и не всегда верно своей природе.) Я люблю в Вас настоящую женскую чистоту, пока она не переходит границы кокетства, жантильничания, не всегда хорошего вкуса. Словом, я люблю Вас — простой, в капотике, просто разговаривающей, люблю Вас в том же капотике искренно, экспансивно страдающей. Люблю Вас и в бальном платье, искренно, иногда несдержанно веселящейся, кокетничающей; но совсем не люблю Вас генеральшей, в капоте или в бальном платье, и совсем не люблю Вас — актеркой в жизни, на сцене и за кулисами. Эта актерка (не придирайтесь к слову) — Ваш главный враг, резкий диссонанс Вашей общей гармонии. Эту актерку в Вас (не сердитесь) — я ненавижу. Правда, она все реже и реже проявляется в Вас, но, увы, она не исчезла совсем. Когда появляется эта актерка, она убивает в Вас все лучшее. Вы начинаете говорить неправду, Вы перестаете быть доброй и умной, становитесь резкой, бестактной, неискренной и на сцене и в жизни. Я стараюсь побороть в себе недоброе чувство к Вам в эти минуты — и не могу. Чтобы не быть с Вами резким, я Вас избегаю в жизни и не замечаю Вашей игры на сцене. Если я ошибаюсь (дай бог), то не один, а со всей труппой, так как эту актерку не любят в Вас все, но только не говорят Вам об этом. В эти минуты я не могу заступаться за Вас и бестактно, при других, заочно казню в Вас то, чего не люблю. Поверьте, милая Мария Федоровна. Вот эта-то актерка — виной той пестроты наших отношений. Она мешает мне слепо довериться Вам. Пройдя все стадии молодых чувств, мы могли бы остановиться на хороших, дружеских отношениях. По отношению к Вам я готов и очищен для этого, но актерку полюбить я не могу… Задайте себе вопрос — может быть, я не должен полюбить и примириться с нею? Я не люблю людей, которые потакают Вам в эти минуты. Они вредят Вам, и я не хочу быть в их числе. Я ухожу подальше и молчу. Может быть, я должен был бы говорить? Да, это малодушие. Актерка появляется в Вас в период возбуждения нервов, то есть в сезоне, а в это время я не принадлежу себе и потому откладываю разговор. Но теперь позвольте мне договорить до конца и не быть малодушным.

Отношения Саввы Тимофеевича к Вам — исключительные 2. Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву, и Вы это знаете и относитесь к ним бережно, почтительно. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите в те минуты, когда Вами владеет актерка? Это так противно Вашей натуре, что, я уверен, Вы сами этого не замечаете. Вы хвастаетесь публично перед почти посторонними Вам тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет Вашего влияния над мужем. Вы, ради актерского тщеславия, рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал Ванновскому — ради спасения кого-то 3. Если бы Вы увидали себя со стороны в эти минуты, Вы бы согласились со мной.

О студенческой истории не будем говорить 4. Примиритесь с тем, что я этого не понимаю. Есть же вещи, которые и близкие люди не понимают друг в друге. Об этом поговорим как-нибудь особо.

Я обожаю, когда Вы приходите за кулисы играть и относитесь к делу серьезно, почтительно, но я не люблю Вас на 20-м представлении пьесы, когда Вы, изменяя себе, начинаете говорить актерские слова и прибаутки и говорить с Мунт актерские разговоры. В эти минуты Вы уверяете, что великий князь на Тверской обернулся, делал Вам ручкой. Ведь и кричал: «Здравствуйте, Мария Федоровна!» Это тот самый великий князь, которого Вы в другом настроении так справедливо критикуете.

В такие минуты Вы хитрите со мной. Вы уверяете, что у Вас есть дело ко мне, и очень неискусно, не скрывая белых ниток, — я узнаю, что Вы просто ревнуете какую-нибудь актрису ко мне, режиссеру. В эти минуты Вы боитесь Владимира Ивановича, ищете заступничества. Да разве при Вашем положении, Вами же созданном, Вам нужно это заступничество? Или Вы имеете основание утверждать, что я отношусь к Вам несправедливо как к артистке и выдающемуся деятелю нашего дела?

Если бы Вы просто подошли ко мне и сказали, что успех такой-то артистки волнует Вас. Разве я не понял бы, что это естественно, что это должно быть, что без этой ревности — Вы не артистка? Что эта ревность равносильна мучительным сомнениям в своих собственных силах, что без этих сомнений артист не идет вперед. Тогда я мог бы успокоить Вас, но — Вы неискренни, и я избегаю и не верю Вам, принимая Ваше чувство за мелкое самолюбие актерки…

126*. К. К. Алексеевой

Март (до 25-го) 1902

Петербург

Милая, дорогая моя, бесценная девочка, Кирюлечка!

Пишу тебе первой, а следующее письмо Игоречку. Если бы вы знали, как я соскучился без вас, как мне надоел Петербург и как хочется поскорее вас расцеловать. Но столько дела было до сих пор, что не мог не только написать, но даже побежать на телефон, чтобы поговорить с вами. Хотя говорить по телефону не большая радость. В три минуты не скажешь многого, даже голосов ваших не узнаешь. Например, когда ты говоришь по телефону, твой голосок напоминает маму в «Трех сестрах». Ты так же растягиваешь слова. Голос же Игоречка напоминает Петрушку.

Слава богу, что вы здоровы и умники. Как вы оба стали мило писать и какие ваши письма интересные. Я их перечитываю почти каждый день, перед тем как ложиться спать. Я их перечитываю, потом мысленно крещу вас и засыпаю. Спасибо вам большое, большое за письма. Но только, чур, — условие. Вы должны писать нам письма только тогда, когда вам самим захочется, если же не хочется, то и не пишите.

Теперь буду рассказывать про себя. Хотя теперь четвертая неделя 1, но приходится и утром и вечером репетировать. Приходится также часто обедать у разных знакомых. Здесь нас очень любят и балуют. Больше, чем в Москве. Недавно, например, я повез маму к доктору Бертенсону. Он долго осматривал маму, очень старался ей помочь. Сказал, что ничего опасного нет, сказал, что ей даже хорошо играть, но тогда, когда хочется самой, словом, повторил то же, что и Шуберт с Майковым. Ну, словом, говорил долго и ни за что не захотел взять денег за визит, говоря, что он лечит артистов даром и любит артистов так же, как и своих детей. Вместо денег он попросил, чтобы мы остались у него обедать. Нас повели в столовую. Там было много народу. Нас накормили. Марусе поднесли цветы и подарок. Правда, какой необыкновенный доктор?

В пятницу нам дает обед с блинами самый старый из русских писателей, Петр Исаевич Вейнберг (это тот, который перевел «Акосту»). В субботу все петербургские литераторы, как и в прошлом году, нам дают большой публичный обед. Бабушка Лиза интересуется, понравился ли спектакль государю. Скажи, что понравился, и он просил через графиню Орлову-Давыдову передать нам, что хотел бы видеть еще одну пьесу. Когда царь просит, это все равно, что он приказывает. Вот почему нам опять предоставили царский театр и мы будем играть другой спектакль, вероятно, «Мечты». «Доктора Штокмана» и «Мещан» играть перед царем опасно. «Дядю Ваню» нельзя, так как мама боится. «Дикую утку» — скучно. Делать нечего, приходится играть «Мечты». Это очень лестно, но и скучно, так как хлопотливо.

Скажи бабушке, что третьего дня была нам назначена генеральная репетиция «Мещан», по распоряжению министра Сипягина 2. Приехали все власти, чтобы смотреть пьесу и решить, можно ли ее давать или нет. Конечно, мы вычеркнули все опасные слова.

На репетиции были министр финансов Витте с женой и семьей, товарищ министра Святополк-Мирский с семьей, бывший министр Воронцов-Дашков, великий князь Владимир Александрович, весь цензурный комитет и много разных княгинь и графинь. Пьеса очень понравилась, и они не нашли в ней ничего вредного, однако разрешат ли нам ее играть — неизвестно, так как боятся, что имя Горького вызовет демонстрацию.

Баранов произвел фурор, и все княгини и министры влюбились в него. Он, нисколько не конфузясь, разговаривал с ними, как будто со своими хорошими знакомыми, и у всех дам целовал ручки. Это была великолепная картина. Мы очень хохотали 3.

Сегодня у нас первый солнечный день и запахло весной. У вас, говорят, погода лучше. Бог даст, скоро наступит лето, и мы поедем, вероятно, в Швейцарию. Кажется, доктор хочет маму отправить туда. Конечно, и вас возьмем, а то мы все живем врозь.

Поцелуй покрепче бабушку Лизу и поблагодари ее за телеграммы и письма. Скажи ей, что как ни интересны ее письма, но таких длинных ей писать нельзя, вредно. Поблагодари и m-elle Эрнестин за ее литературные письма, а бабушке Оле скажи, что мы не ждем от нее писем, так как понимаем, как она занята. Очень жалею, что я не в Москве и не могу помочь ей. Отчего она не берет себе в помощь Егора? Ему ведь нечего делать.

Целую крепко тебя, Игоречка, бабушку Лизу и Олю, дядю Володю и всех, всех, m-elle Эрнестин, Лидии Егоровне, няне, Дуняше, Поле, Егору поклонись.

Крепко любящий тебя

папа

127*. И. К. Алексееву

Понед. 25 мар. 1902. СПб.

25 марта 1902

Дорогой мой сыночек, милый и умный мой мальчик!

Сегодня, в первый раз за все время, пока я в Петербурге, я сижу дома — один весь вечер. Конечно, я пользуюсь им, чтобы написать тебе, так как Кирюле я писал на днях. Прежде всего — благодарю тебя за твои письма. Как ты мило их пишешь. Они так интересны, что я их перечитываю каждый день вместе с Кирюлиными письмами. Правда, как приятно уметь писать? Без писем мы бы не могли с тобой переговариваться из Москвы в Петербург. Ты, пожалуй, скажешь, что говорить можно и в телефон. Хорошо, что он проведен сюда, а если бы мы были в другом городе, ну, хотя бы в Харькове, Киеве или Париже, как бы мы тогда переговаривались с тобой без писем? Нет, что и говорить, это большое удовольствие уметь писать. Теперь тебя знаешь как можно назвать?… грамотным, то есть таким, который умеет читать и писать. Надо стараться сделаться образованным. Знаешь, что означает это слово? Образованный это тот, кто многому учился и много знает. Но и этого мало, надо еще быть хорошо воспитанным. А знаешь ли, что это слово означает? Хорошо воспитанный это тот, кто умеет жить с другими людьми, умеет с ними хорошо ладить, кто умеет быть внимательным, ласковым, добрым, кто умеет заставить уважать и любить себя, у кого простые и хорошие манеры. Кто не позволит обидеть себя и других, но и сам никого не обидит без причины. Ну вот, милый мой философ, мы с тобой и пофилософствовали.

Теперь расскажу о себе и маме. Мама чувствует себя лучше, хотя еще не совсем поправилась. Играть она, вероятно, не будет, хотя ей очень хочется — чтобы увериться, что она совсем поправилась. Сегодня вечером она поехала с Екатериной Николаевной Немирович-Данченко в наш театр, где в первый раз играют «Дикую утку». Я же сижу дома, так как утром играл Крамера. Нас очень много и долго вызывали, и теперь я устал и первый вечер отдыхаю. Мне надо отдохнуть, так как я все время работал без остановки. Все отдыхали на 4-й неделе, а я все время утром и вечером репетировал «Мещан». Устал я еще от обедов и гостей. Нас тут все кормят обедами. Третьего дня был ужин, который давали нам петербургские литераторы 1. Говорили много речей и очень нас все расхваливали. Я вернулся в 6 часов утра. Мама не была на ужине и спала. Вот после такого ужина я и не могу еще придти в себя и потому сижу дома. Скажи всем, кто будет интересоваться и спрашивать тебя, что пьеса Горького «Мещане» идет завтра. На последней, генеральной репетиции она имела очень хороший успех, было довольно много публики. Хлопали очень дружно.

В среду на будущей неделе мы опять будем играть для государя в его театре (в Михайловском). Пойдут «Мечты». Нас просят сыграть еще один спектакль, но, вероятно, мы откажемся, так как нет больше таких пьес, которые можно было бы показать ему. Ну, милый мой мальчик, поцелуй покрепче твою хорошую сестричку — мою милую Кирюльку. Скажи, что я и мама очень по вас соскучились. Поцелуй покрепче обеих бабушек, дядю Володю, Панечку, всех их детишек; mademoiselle Эрнестин, Лидию Егоровну; Ольге Яковлевне, няне, Дуняше, Поле, Егору — поклоны.

Крепко любящий тебя

папа

128. А. П. Чехову

Телеграмма

26-27 марта 1902

Петербург

Большой успех пьесы и исполнения. Ольга Леонардовна восхитительна 1. Шлем привет. Все здоровы.

Алексеевы

129. А. П. Чехову

Телеграмма

5 апреля 1902

Петербург

Ольга Леонардовна поправляется. Клянусь, ничего опасного. Ради полной безопасности в будущем важно вылежать должное время. Она торопится выездом, скучая по Вас, а также боясь, что Вы выедете за ней на север 1. Остановите ее телеграммой. Кланяюсь.

Алексеев

130. А. П. Чехову

Май 1902

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

Посылаю Вам и Ольге Леонардовне нижеследующие пьесы:

1. «Во тьме», 5 д. Булыгин.

2. «Помпеи».

3. «Певец». Яковлев — Павловский.

4. «Лили». Савинков (2 тетрадки).

5. «Похождения м-ра Пикквика». Нотович.

6. «В часы досуга», 4 сц. (Автор неизвестен). 2 тетради.

7. «Смерть Коркуэлло…» 2 д. Якунин.

8. «С богатой женой» — его же.

9. «Случай», 1 д. Е. Д.

10. «Гергард Грим». Тор Гедберг. Пер. А. Ганзен.

11. Щеглов — 1 том.

12. «К просвету», 4 д., ком. Кравченко. Хмельницкий.

13. «Князь Тенев», его же.

14. «Комета», 4 д. Вл. О. Трахтенберг.

15. «Половинчатые души», 4 д., И. А. Дмитриев.

16. «Ченчи». Пер. Бальмонта.

17. «Герострат», Фульда (Кожевников).

18. «Спартак». Пер. Гадмер.

19. «Иван Иванович». Псевдоним скрыт.

20. «Мученик», 4 д., Головачевского.

21. «Паоло и Франческа». Филлипс.

22. «Анна Ярославна». Воротников.

23. «Карл XII».

Для Ольги Леонардовны:

1. «Lebenshunger».

2. «Der Schleier der Beatrice».

3. «Bar. Borken».

4. «Der Weg zum Licht».

5. «Drei Buhnendichtungen».

По прочтении не откажите передать все посылаемые пьесы Тихомирову 1.

С почтением К. Алексеев

131. Из письма к А. П. Чехову

Май 1902

Москва

Многоуважаемый Антон Павлович!

…С большим нетерпением ждем Вас в Москву с Ольгой Леонардовной. Вчера я писал ей большое письмо, с которым Вы, вероятно, познакомитесь. Погода у нас приятная — свежая, но не холодно. Часто выпадают дожди. Теперь, например, 12 час. ночи, и градусник по Реомюру показывает 10 градусов. Днем — 14 градусов в тени и тепло на солнце. Снег стаял.

На днях я пошлю на Ваше имя 4-й акт «Власти тьмы» в том виде, как бы хотелось его сыграть на нашей сцене. Если б представился случай, хорошо бы показать переделку (нет, это опасное слово: приспособление…) — Льву Николаевичу 1. Если он согласится, хорошо бы, если б он написал слово: «Разрешаю. Л. Толстой». Без его согласия едва ли можно будет хлопотать в цензуре. Простите, что беспокою Вас, но не знаю, к кому обратиться. Быть может, доктор Альтшуллер выберет удобную минуту, чтобы, не взволновав графа, переговорить об этом очень важном для нас, деле. Он интересовался московскими театрами, функционирующими летом в Москве. Скажите, что в театре «Эрмитаж» играет полный состав Суворинского театра из Петербурга. В Аквариуме — опера (харьковская) с гастролерами: Тартаков, Фигнеры, Давыдов и проч. Итак, до скорого свидания. Поцелуйте ручку Ольге Леонардовне и Вашей матушке.

Мария Павловна стремится в Ялту.

В труппу принят молодой и очень симпатичный доктор с хорошими сценическими данными (фамилию забыл — Рязанцев?! 2). Стены старого омоновского театра сломаны, и стены нового здания сложены до половины 3.

Искренно уважающий и любящий Вас

К. Алексеев

132*. В. В. Котляревской

20 мая 1902

Москва

Многоуважаемая и добрейшая Вера Васильевна!

Получил я Ваше чудесное письмо, писанное в дороге, после досадного недоразумения. Знал, что Вы едете в Тамбов, играть, но адрес, конечно, Вы забыли написать. Вчера видел Н. А. Попова, который сообщил мне его. Хочется мне написать Вам много хорошего, но лишен этой возможности сейчас, так как небывало занят. Стройка, «Власть тьмы», «Столпы общества» 1, ежедневные экзамены учеников 1-го года нашей школы 2, сборы за границу всей семьей, подыскивание новой квартиры, так как хотим проститься со старой, и фабричные дела перед отъездом… Ужас. Голова не работает. Буду писать Вам (куда?) из Франценсбада (до востребования), куда выезжаю на 6 недель 1 июня. Где будем жить потом, не знаю. Хочу поделиться с Вами большой общей радостью. Первый год пробы школы дал изумительные результаты. Благодаря практическим работам ученицы в первом году играют интереснее, художественнее и опытнее любой выпускницы из последнего класса других училищ. Но радостней всего это то, что у нас появился самородок, который приводит меня в восторг. Это будущая и очень крупная знаменитость. Она никогда до школы не видала театра и, конечно, никогда не играла. То, что я видел за это время, много сыгранных отрывков, не поддается описанию. Я увлечен ею без меры и не могу удержаться от радости поделиться с Вами этой новостью 3. Работа у нас кипит, как кипела в Пушкине, до открытия театра. Вредный элемент (кроме Санина, конечно) устранен, и всем дышится легко 4. Настроение бодрое. Как-то Вы поживаете и играете? Дай бог и Вам бодрости, в которой Вы нуждаетесь как артистка. Целую Ваши ручки, низко кланяюсь Нестору Александровичу. Отдыхайте и не забывайте. Жена шлет свой поклон.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

133*. З. С. Соколовой

Конец мая 1902

Москва

Милая Зина!

Какое огромное несчастье, и как бы хотелось помочь основательно 1, но… устал! Не хватит нервов играть. К 1 августа должен начинать очень трудный сезон. В два месяца едва навинтил себя настолько, чтоб довести его до конца. Хочется помочь тебе с костюмами «Лили» 2, но и тут можно отдаваться этому делу только урывками, между репетициями. Положение таково: мест для хранения костюмов не было, и я отдал их в театр. Сейчас мы на бивуаках, и потому в бывшей комнате Елис. Ив. все театральные костюмы навалены в сундуках, взойти в комнату нельзя и надо по сундуку выносить все на двор, там разбирать сундуки и искать нужные вещи. Система такова: шерстяные вещи лежат в особых сундуках, полушерстяные — в других, шелковые — в третьих, шляпы — в четвертых, обувь — в пятых и т. д. Ввиду этого костюм разбивается на несколько частей, и потому, чтоб достать его и собрать, надо разбирать все сундуки. Костюмы, приехавшие из Петербурга, убирались наспех и в тесноте, а потому система нарушена. Дело усложняется еще тем, что я один знаю костюмы и, хотя и пользуюсь карточками для выяснения их, тем не менее мне приходится принимать активное участие, и это замедляет дело. Григорьева (заведующая костюмами) тоже занята репетициями утром и вечером, и потому дело идет не очень бойко. Боюсь, что многое растерялось. Библиотека свалена там же, и, к большому счастью, «Лили» уцелела. Вчера я нашел ее, передал Володе, который перешлет ее тебе? Поручения о парике Маруся не успела сделать, так как уезжала за границу. Я исполню его завтра. Недостающие костюмы постараюсь подешевле достать в костюмерской, но, заведя свою мастерскую, мы поссорились с нашим бывшим костюмером. Боюсь, что он будет мстить.

Через три дня мы кончаем репетиции, и тогда будет легче. Теперь же беда как замучился: репетируем две пьесы: «Власть тьмы» и «Столпы общества», идут экзамены учеников. Ежедневные совещания по постройке театра — наблюдение за постройкой сцены. Сдача (заказ) декораций, костюмов и реквизита. Отправка Маруси и детей за границу, дебюты новых артистов и, наконец, фабричные дела перед отъездом.

Сегодня получил твое письмо для Маруси, но она уехала за границу сегодня, — я распечатал его и послал письмо Морозову. С подпиской больше всех хлопотал Александр Леонидович Вишневский (Газетный, д. Лианозова, контора Художественного театра). При случае напиши ему два слова. Он может пригодиться и в будущем.

Увы, к вам не попаду. Чувствую, что надо поскорее ехать на место и лечиться, на что едва хватит времени. Очень, очень жалею, и для себя, и для «Власти тьмы». Я был в Тульской губернии и набрал недостающие мотивы 3. Планировка 4-х актов написана и срепетирована начерно. Пока идет туго. Боюсь тебя соблазнять, но если б ты захотела сыграть Анисью или Матрену (играет Помялова не очень…) — я берусь тебе это устроить. Если роли пойдут у актеров прилично, то нельзя будет устроить твоих гастролей на первые спектакли. Если же роли пойдут неважно, то будем очень рады выпустить тебя и на премьеру 4. Ты хотела, чтоб мы устроили теперь спектакль в пользу погорельцев. Если б и были силы, то это оказалось бы невыгодно. Играть уже показанную пьесу хуже, чем она шла в сезоне, нельзя, а чтоб сыграть ее так же, надо приспособить театр, освещение и проч. Я считал, что меньше 3000 не управимся, чтоб въехать в театр. Тут не считаны убытки по остановке всех репетиций и плата жалованья за это время.

Дай бог тебе сил для доброго дела. Целую Костеньку, Зюлек большую и малую, остальным поклон. Кланяйся артистам.

Твой Костя

134. Из письма к М. П. Лилиной

4 июня 1902

Москва

…Пока было много дела, я не скучал, так как торопился его кончить и ехать к вам. Теперь репетиции кончены, и второй день я делаю не много и ужасно соскучился обо всех вас.

Расскажу о себе по порядку. Поезд тронулся, я долго махал вам и остался один — эти минуты противные. Начались волнения о том, как вы доедете. Волнения продолжались до тех пор, пока я не получил телеграммы о вашем приезде во Франценсбад. Приехал в одинокую квартиру, стал писать планировку 1 и просидел до трех с половиной часов ночи. Кончал второй акт. В перерывах между писанием я отправился проведать няню и застал картину, которую не мешало бы показать Чехову. Бедная старушка разливалась слезами — ей стало скучно жить. Рядом с ней расстроенная и нервная Кубышка выла и металась, ища Киру и Игоря. Теперь няня как будто успокоилась, а Кубышка мечется до сих пор, лает при малейшем шорохе и царапает двери. Как-то был Сережа у бабушки, собака приняла его за Игоря, и радостям не было конца. Скучает ли он о ней, Игорек, так, как она о нем?

Далее пошли репетиции, переговоры о постройке и пр. Было два экзамена. Второй малоинтересный, но приличный, а третий интересный, так как в нем показали себя и выдвинулись Сафонова и особенно Косминская. Последняя идет вторым номером после Петровой, и уж за ней следует Токарская. Эти тоже играли и выказывали себя прекрасно с бытовой стороны.

В четверг показывали «Власть тьмы», и очень успешно. Бутова и Грибунин могут играть. Халютина произвела восторг 2. На репетиции были Стахович и Сергей Львович Толстой 3. Он одобрил мою переделку 4-го акта. Приехала кума из имения Стаховича 4. Это такой талант, что я не задумался бы поручить ей роль. Она ее играла всю своими словами, принимала реплики от актрис, в минуты божбы и уверений она плакала настоящими слезами. У Помяловой выйдет Матрена. Куму приглашают артисты на дом, и там она дает даровые спектакли.

Приехали Чехов и Ольга Леонардовна; у нее температура 37,5. Конечно, она в день приезда покатила на репетицию, и результатом этого было то, что сегодня ночью чуть не отдала богу душу; мучилась она, говорят, отчаянно. Сегодня утром прислали за мной, и я просидел там весь день. Очень жаль и ее и Чехова. Он тоже неважно выглядит. Решено, что Ольга Леонардовна непременно должна ехать во Франценсбад, но не раньше трех недель. Мне не придется ее провожать поэтому. Теперь Ольгу Леонардовну перевезут в больницу Штрауха. Антон Павлович некоторое время пробудет в Москве и потому до отъезда Ольги Леонардовны поживет в Любимовке, в моем кабинете. Ему нельзя жить в Москве, необходим деревенский воздух. Где же найти это под Москвой? Ему хочется писать, и в Любимовке он будет это делать. Нюша взялась присмотреть за его столом и хозяйством.

Сейчас я был на спектакле Комиссаржевской и пришел в телячий восторг. Это русская Режан по женственности и изяществу 5. Мне понравилась и вся труппа. Вера Федоровна со мной очень нежна и мила. И просила заехать завтра (праздник, все равно ничего нельзя делать по отъезду). Думаю, что она заведет разговор о переходе в наш театр. Это было бы недурно!.. 6 Особенно теперь, когда на Книппер плохая надежда в будущем сезоне.

Прощай, крепко целую тебя и детишек. Спасибо им за милые письма…

135. А. П. Чехову

Воскресенье

Июнь 1902

Франценсбад

Дорогой Антон Павлович!

Я получил Ваше грустное письмо как раз в тот день, когда начал длиннейшее письмо Ольге Леонардовне со всеми отчетами по Франценсбаду. Я уже подыскал ей квартиру (комнату)… Тем неожиданнее и больнее было получить Ваше письмо. Бедная, бедная Ольга Леонардовна, она до сих пор страдает, а Вы, бедный Антон Павлович, прикованы к Москве. Как бы помочь Вам?

Нет ли поблизости сада?… Там все-таки свободнее дышать! Ушков. Это недалеко! У него должен быть хороший сад, а его самого, вероятно, нет в Москве. Наш московский сад, конечно, в Вашем распоряжении, но, увы, — это далеко… Я и жена очень счастливы, что Любимовка Вам понравилась. Мечтая о Вашем скором переезде туда, жена пишет Вам обстоятельное письмо. Быть может, ей удастся лучше меня убедить Вас распоряжаться домом и Любимовкой по Вашему усмотрению. Если б мы почувствовали, что Вы не церемонитесь и хозяйничаете, как у себя дома, — мы бы были спокойны и счастливы. Теперь приходится забыть о Франценсбаде и мечтать о том, чтоб Ольга Леонардовна скорее переехала в Любимовку. Если тамошний воздух восстановит ее — мы будем горды. Вы могли бы поместиться с ней и не мешать друг другу. Она — внизу, в нашей спальне. Это во всяком случае, так как наверх ей ходить нельзя. Наверху поместитесь Вы (если только Вы любите жару). Взобравшись наверх, Вам никто не будет мешать. Прикажите Егору в разных уединенных уголках сада и парка поставить столы и стулья. Со свойственной ему привычкой он будет говорить, что это очень трудно сделать… что нет столов… Но вы настойте, потому что столы есть, и это не трудно. Во время Вашего пребывания я больше всего боюсь Егора. У него плохая школа и много пафоса. Если он задекламирует, гоните его и позовите Дуняшу, горничную, она поосновательнее. Словом, я жду, как праздника, того времени, когда не Вы, а сама Ольга Леонардовна напишет мне, что Вы водворились в Любимовке и чувствуете себя как дома 1. Мы посылаем распоряжение, чтоб прислуга сейчас же убирала и переезжала на дачу. Они с нет терпением ждут этого письма, так как сами рвутся на чистый воздух. Когда дом будет готов (а может, Егор приготовил его уже теперь), хорошо бы, если бы не только Вы, но и милый Александр Леонидович 2 наезжали туда отдыхать от Москвы, пока дело с Ольгой Леонардовной не наладилось совсем. Я не пишу ему об этом и предоставляю Вам передать ему приглашение потому, что боюсь, как бы он не испортил Вам одиночества в Любимовке. Какая операция предстоит еще? С нетерпением ждем ответа на посланную Вишневскому телеграмму. Бог даст, получим лучшие известия. Утешаю себя мыслью, что теперь все наладится в Москве, и операция не понадобится. Крепко жму Вашу руку и мысленно целую ручку Ольге Леонардовне. От всего сердца ее жалею. Жена, дети и мадемуазель Ernestine шлют свой привет.

Любящий Вас и преданный

К. Алексеев

136*. О. Л. Книппер-Чеховой

Понедельник

Июнь 1902

Франценсбад

Наконец, милая Ольга Леонардовна, после томительного ожидания мы получили ответную телеграмму от Вишневского, а за телеграммой пришло успокоительное его письмо. Сегодня мы вздохнули спокойно и опять мечтаем о Вашем приезде во Франценсбад. Если бы только в нас была уверенность, что Вы воспользуетесь хорошим поворотом болезни. Помните о трех днях, которые я Вам рекомендую. Если и на этот раз Вы окажетесь малодушной, я решительно меняю о Вас мнение, а как хотите, мнение режиссера что-нибудь да значит. Так, например, я буду убежден, что Вы не способны ни на какие подвиги, а знаете, чем это грозит? — Ни одной драматической роли!! Вот Вы и будете играть старушек. Да наконец, при том здоровье, которое Вы себе наживете, нельзя и рассчитывать на большее; тогда проститесь с Анной Map и учите Фокерат, а в «Дяде Ване» — няню, а уж от Занковской Вам тогда никак не отказаться 1. Тогда у Вас отлично выйдет ее легкомыслие. Нет, с режиссером не шутите! Ну вот теперь я успокоился, так как мне удалось нарисовать такую мрачную картину будущего, что Вы не задумаетесь быть благоразумнее в настоящем. Жена одновременно со мной пишет Вам письмо о Вашем предполагаемом переезде в Любимовку.

Лишнее говорить о том, что я буду счастлив, если Вы почувствуете себя уютно и как дома в нашей обители. Если Антон Павлович, со своей болезненной церемонностью и застенчивостью, будет стесняться, то надеюсь на Вас. Вы победите в нем и в себе это ненужное в данном случае чувство. Пусть Любимовка восстановит Вас поскорее, и тогда на стенах дачи мы поместим две мраморных доски. Одна из них будет гласить: «В сем доме жил и писал пьесу знаменитый русский писатель А. П. Чехов (муж О. Л. Книппер). В лето от Р. X. 1902». На другой доске будет написано: «В сем доме получила исцеление знаменитая артистка русской сцены (добавим для рекламы: она служила в труппе Художественного театра, в коем Станиславский был актером и режиссером) О. Л. Книппер (жена А. П. Чехова)». Потом в саду появятся «березка Чехова», «скамейка Книппер», и все эти реликвии будут огорожены решеткой. Если же Александр Леонидович будет с Вами, то мы напишем на купальне: «Здесь купался Вишневский (друг А. П. Чехова и сиделка при его жене О. Л. Книппер)». Мы сохраним и полотенце с надписью: «Полотенце Вишневского». Словом, все будет очень хорошо. Когда же мы провалимся с театром, мы будем пускать за деньги осматривать наши места. Как видите: большой вопрос — кто кому окажет любезность и принесет пользу. Итак, пожалуйста, распоряжайтесь Любимовкой по своему усмотрению. Прошу Вас только об одном: займите нашу спальню и сделайте из нее свою. Это прохладная комната, в первом этаже (Вам надо избегать лестниц). Антон Павлович любит тепло, он мог бы поместиться наверху. Там всегда сухо, даже в дождливую погоду, внизу же бывает иногда сыровато. Еще прошу Вас о следующем: прикажите Егору в день Вашего переезда выслать Пирожкова на резиновых шинах и в хорошем экипаже. Конечно, если доктор разрешит Вам переехать, положим, в воскресенье, Вы двинетесь в путь не раньше четверга.

Когда Вы поправитесь в Любимовке, Вы все-таки приедете на месяц во Франценсбад. С этой мыслью Вы не имеете права расставаться. Говорю это без эгоистического чувства, так как к тому времени нас не будет здесь. В надежде на Вашу поездку, я заготовил необходимые сведения. Антон Павлович на Волге? Дай бог ему отдохнуть. Вам желаю терпения и смирения.

Целую Ваши ручки, кланяюсь мамаше. Вишневского обнимаю.

Любящий Вас и преданный

К. Алексеев

137*. В. В. Котляревской

Villa Windsor, № 24

Франценсбад. Четверг

20 июня 1902

Милая Вера Васильевна!

Охотно называю Вас так, раз что прежние мои эпитеты Вас обижают.

Только сегодня я освободился от ежедневной обязательной и длинной переписки с Москвой. Писалось много и долго о всех подробностях будущей сложной конструкции сцены. Ждать нельзя, так как она строится, и то, что говорится скоро, отнимает много времени при писании. Кроме того, все это время было тревожно благодаря болезни О. Л. Чеховой. Представьте, что она все еще лежит в мучениях, и вот на днях получается от Чехова известие, что у нее перитонит и сращение кишки. Мы измучились здесь в ожиданиях, писали письма всем, кто мог бы успокоить нас, и наконец успокоение пришло. О. Л. стало лучше, и она переезжает с Чеховым отдыхать к нам на дачу под Москвой: пошли хозяйственные письма и распоряжения. Теперь я наконец могу не торопясь поговорить с Вами. Итак, Вы, бедная, играете, а я, счастливец, отдыхаю. Мы поменялись ролями. Но, должно быть, абсолютный отдых не мой удел. Мне хочется приняться за мою книгу 1, которая так туго подвигается за отсутствием во мне литературных способностей. Пока я не могу сказать, что скучаю во Франценсбаде. Для этого пока не было времени. То воды, то купанье в грязи, и, откровенно говоря, после Ибсена и разных возвышенных чувств приятно русскому человеку погрузиться в топкую грязь. Омывшись, я иду гулять туда… в горы… на высоту. Не правда ли? Прекрасный мотив для идейной пьесы с символом! Дальнейший день проходит среди целого цветника дам и барышень, и, вероятно, в эти минуты я испытываю то же чувство, которое ощущает козел, пущенный в огород. Увы, все мои молодые порывы скованы присутствием семьи и отсутствием запаса немецких слов в моем лексиконе. Их хватает только на утоление жажды, голода и других мещанских потребностей, но едва коснется речь чего-нибудь возвышенного, я становлюсь глупым и немым и испытываю муки Тантала. В самый критический момент приходится пожимать плечами и говорить: «ich verstehe nicht!»[32] И это очень глупо и малоинтересно. Так и хочется перевести предмет своего увлечения на русский язык, но это невозможно. Пробовал ухаживать за здешними русскими, но они все малокровные и говорят только о желудках, но не о сердце. Нет… это не то, что Ессентуки!!.. Здесь я себя не узнаю. Пища, домашний разговор и заботы тоже прозаичны. Он вертится вокруг вод того или другого источника и его силы, а на дворе беспрерывный дождь, холод, и иногда, для развлечения, топятся печи. Среди этой обстановки со мной свершается чудо. Я ложусь в 10 час. и встаю в 7, думаю о том, что можно было бы съесть с приятностью, и о том, чего безнаказанно есть не следует, а едва заметив красный отблеск закатывающегося солнца, потягиваюсь и говорю: «а не пора ли спать?» Так проходят дни. Но, повторяю, я не создан для такой жизни и коренным образом намереваюсь изменить ее. Скоро исправлюсь и примусь за дело.

Мне хочется попробовать составить что-то вроде руководства для начинающих артистов. Мне мерещится какая-то грамматика драматического искусства, какой-то задачник для подготовительных практических занятий. Его я проверю на деле в школе. Конечно, все это будет довольно отвлеченно, как и само искусство, и тем труднее и интереснее задача. Боюсь, что я не справлюсь с нею.

Хорошо, что Вы играете для себя, а не для публики. Вы найдете в этом большое художественное наслаждение, я бы сказал: свободу в искусстве, т. е. самое дорогое, что в нем есть. Очень жалею, что не увижу Вас в «Заза» 2. Хотел бы посмотреть пределы Вашей смелости. Спасибо большое за Ваше чудесное письмо и за открытку. Жена целует Вас. Я же мысленно целую Ваши ручки. Как жаль, что Нестор Александрович приехал как раз в тот день и час, когда жена и дети уезжали за границу. Низкий поклон ему от меня и жены.

Искренно преданный Вам

К. Алексеев

138. А. П. Чехову

1 июля 1902

Байрейт

Русские паломники в Байрейте, проникнутые величием искусства и театра, шлют искренние восторги большому таланту и гордятся своим соотечественником.

К. Станиславский Н. Рахманинова Артистка Маркова

Р. Эрлих С. Рахманинов Иос. Русс

Ф. Штадлер С. Кусевицкий Галат

Ив. Липаев

139*. Из письма к О. Л. Книппер-Чеховой

12/25 июля

12 июля 1902

Франценсбад

Если б Вы только знали, милая Ольга Леонардовна, как мы с женой рады тому, что Вы, Антон Павлович и Александр Леонидович 1 в Любимовке и чувствуете себя как дома. Только при том условии, что Вы будете считать себя дома, — можно ждать пользы от Любимовки. Все наши надежды — на Вас и Александра Леонидовича. Будьте хозяйкой и распоряжайтесь. Например: Вам нужно пива. Ежедневно брат бывает в Москве, Вам стоит только написать записочку и передать ее Егору. С первой оказией он перешлет ее в Москву, в наш красноворотский дом. Оттуда Вам пришлют с другими вещами все, что нужно. Дальше: Антону Павловичу надо удить рыбу. Чувствую, что Егор забыл про лодку. Она существует, хотя, вероятно, в жалком виде. Скажите ему, чтоб ее спустили и поправили. Убрали ли балкон цветами? Если этого не сделали, мать будет в ужасе. Это традиция в нашем доме!! А традиции священны!!

Заглядываю в будущее и волнуюсь не столько за Вас, сколько за Антона Павловича. Недели через две приедет мать. Вы ее не знаете, и поэтому ее появление может смутить Ваш покой и нарушить уютность. Спешу предупредить и сделать Вам ее характеристику. Моя мать — это маленький ребенок с седыми волосами. Она наполовину француженка и наполовину русская. Темперамент и экзальтация от французов, а многие странности — чисто русские. Ложится она спать в 6 часов утра. Кушает — когда придется. Самое большое удовольствие для нее — это хлопотать о чем-нибудь, заботиться и волноваться; не надо ей мешать испытывать это удовольствие и обращать на это внимание. Сейчас она горда и счастлива тем, что Антон Павлович и Вы живете в Любимовке. Вот, мол, какие знакомые у моего сына! Самый большой удар для нее будет, если она почувствует, что Вам рядом с ней неуютно. Первый день она будет очень усиленно улыбаться и стараться быть любезной, но скоро обживется, и вдруг Вы услышите неистовый разнос. Старушка даст волю своему темпераменту и начнет кричать на кого-нибудь. Да как! Как, бывало, кричали на крепостных!.. Через час она пойдет извиняться или баловать того, на кого кричала. Потом она найдет какую-нибудь бедную и будет дни и ночи носиться с ней, отдавать последнюю рубашку, пока, наконец, эта бедная не обкрадет ее. Тогда она станет ее бранить.

Вот еще опасность: ее страсть — ходить за больными. Если бы она могла при Вас исполнить роль горничной, она была бы счастлива. Но, увы, эта мечта неосуществимая, она это знает, — поэтому не бойтесь, она не будет приставать. Она ужасно будет бояться разговаривать с писателем и постарается заговорить об умных вещах. На втором слове перепутает «Чайку» с «Тремя сестрами», Островского с Гоголем, а Шекспира с Мольером. И несмотря на все это — она очень талантливый и чуткий человек. Ради бога, не бойтесь и не стесняйтесь ее. Верьте, что она исключительно добрый человек и искренно счастлива, когда может быть кому-нибудь полезной. Надоедать она не будет, но уж посылать фрукты и конфеты будет ежедневно. Вы их кушайте, только не очень много, а то заболеете. Вообще Антону Павловичу не мешает пожить в Любимовке. У нас много типов. Обращаю особенное внимание на старую няню Феклу Максимовну. Это штучка! Недурен тип управляющего (он никогда ничем не управлял). Все ждут, когда можно будет его отправить на пенсию, и боятся почему-то сделать это… так он и живет. Все вокруг разрушается, а он живет в свое удовольствие, никогда не следит за хозяйством, так как у него неимоверные мозоли (он так говорит), которые мешают ему ходить. Сыновья брата — удивительно славные ребята. Рисую себе картину, как Антон Павлович будет разговаривать с Микой. Это презанятный, талантливый мальчишка. Он играет роль неряхи, и потому у него всегда сваливаются панталоны. Его брат Кока, напротив, — англичанин. Они друг друга презирают, но они занятны… Если бы Антону Павловичу захотелось музыки и пения, то у брата он найдет консерваторию. Пусть Вишневский сведет его к Володе 2. Сам он по болезненной застенчивости не решится придти. И долго будет издали неловко кланяться и сопеть при свидании от конфуза. Володя — это удивительный человек, большой музыкант, погубивший свою карьеру. Однако! Зачем я все это пишу? Не то я осмеиваю своих, не то рекламирую их. Нет, это не так… Я их всех очень люблю и боюсь, что Вы, увидав их странности, будете бояться их и потеряете уютность, которая так дорога нам. Конечно, все, что я пишу, останется между нами. Люди не любят, когда замечают их странности, даже если они симпатичны.

Я только что вернулся из Байрейта и опишу свои впечатления в письме к брату 3. Сделаю приписку, чтобы он переслал письмо к Вам. Прочтите, если Вас интересует артистическое паломничество.

Погода у нас преотвратительная. Дожди и холод. Отсюда мы уезжаем в среду или четверг на будущей неделе. Пока дальнейший адрес Люцерн — Poste restante.[33]

…Очень волнуюсь за «Мещан» ввиду строгости цензуры. 3 Стахович пишет, что цензор Зверев — неронствует. Что же мы будем делать без этой пьесы?

Первые месяцы будет трудновато. За границей нет на горизонте ни одной пьесы. Потапенко пишет для нас, но… 4. Что же молчат Андреев, Найденов?…

Низко кланяюсь и жму руку Антону Павловичу. Дай бог, чтобы Любимовка подошла ему во всех отношениях. Скажите, что в августе у нас в былое время отлично шли ерши. Около церкви у Смирновской купальни в былое время их ловили сотнями. Очень кланяюсь Александру Леонидовичу. Буду писать ему, чтобы хоть как-нибудь отблагодарить за его милые письма. Смущает меня письмо Стаховича, в котором он говорит о том, что Александр Леонидович не поправился.

Целую Ваши ручки и желаю безумно Вашего скорейшего поправления.

Искренно преданный

К. Алексеев

140. А. П. Чехову

11 августа 1902

Франценсбад

Мы счастливы, дорогой Антон Павлович, что Любимовка Вам нравится, что Вы нашли в ней ту реку, которую искали, и покой, который был Вам так необходим. Но почему Вы так скоро уезжаете? Если Вы думаете, что Вы нам помешаете, — это заблуждение.

Я один пользуюсь верхней комнатой, но в нынешнем году мне не придется жить в Любимовке. Если Вам необходимо по хозяйству ехать в Ялту или для того, чтобы писать пьесу, — это другое дело. Я должен умолкнуть, так как с приездом детей и прочих обитателей Любимовки я уже не могу поручиться за полный покой. Повторяю еще раз, что Вы нам нисколько не помешаете, напротив, было бы приятно жене пожить с Вами, а мне сознавать Вас своим гостем. Не помешаем ли мы Вам?…

Ради бога, убедите Ольгу Леонардовну не трогаться с места. Ей мы нисколько не помешаем, а она нам еще менее. Стоит ей тронуться теперь в Москву, и болезнь может ухудшиться. Она успела только наладиться, но не окрепнуть. Сейчас и до 15 сентября, я почти уверен, ей не придется репетировать. Зачем жить в Москве? Умоляю ее остаться. Она сделает вторую ошибку, если и на этот раз не уважит моей просьбы. Жена писала ей о том же. Не следует ей также в наступающем сезоне жадничать (простите, это актерское выражение) ролями. Если она будет играть и у Горького и у Вас — она изведется.

Что сказать о себе?

Не люблю я заграницы. Неуютно, деланно, а здесь, на горах, холодно, сыро. Жена чувствует себя плохо, а дети хворают поочередно, окружающие нас англичане — противны, а швейцарцы тупы. Нет, в России лучше, хотя тяжелые вести доходят до нас оттуда. С нетерпением ждем возвращения домой и надеемся на свидание с Вами. Целую ручки Ольге Леонардовне, Вишневского обнимаю, а Вам крепко жму руку.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

11 авг. 1902

141*. О. Л. Книппер-Чеховой

Август-сентябрь 1902

Москва

Добрейшая Ольга Леонардовна!

Бросил все дела и сел писать Вам, так как без этой энергичной меры мне никак не удастся выполнить свое давнишнее желание.

Савва Тимофеевич горит с постройкой театра 1, а Вы знаете его в такие моменты. Он не дает передохнуть. Я так умилен его энергией и старанием, так уже влюблен в наш будущий театр и сцену, что треплюсь и не поспеваю отвечать на все запросы Морозова. Бог даст — театр будет на славу. Прост, строг и серьезен. Комната для литераторов будет 2. Фойе представит из себя галлерею русских писателей, которые будут красоваться вместо панно над дубовой панелью. В одной из стен фойе будет большая витрина со всеми подарками и адресами театра. Коридоры будут устланы мягкими коврами (как в Бургтеатре) и очень ярко освещены. Стены коридора подделаны под белый камень большими плитами. Низ сцены в зрительном зале будет отделан таким же образом. Зрительный зал очень простой, в серых тонах нашего занавеса, с широким декадентским бордюром по верху и на потолке. Ряд лож из дерева (мореный дуб) с канделябрами странного фасона под тусклую бронзу. Никаких портьер. Перед порталом, в публике, во всю ширину сцены — больших размеров стебель с цветами под старую бронзу. В этих цветах скрыто несколько десятков ламп, освещающих из публики актеров сверху. Это приспособление позволяет уничтожить рампу. Вместо люстры по потолку разбросаны какие-то лампады. Ряды дубовых кресел (как за границей, с спускающимися и поднимающимися сидениями). Читальня и библиотека для публики. Сложные вентиляции, позволяющие держать температуру театра до 14 градусов. Под всей зрительной залой — склады бутафории, мебели и костюмов. Рядом с уборными — отдельная сценка для школьных упражнений и для репетиций во время спектакля. Два фойе артистов. Каждому из артистов — отдельная уборная. Большая умывальная с теплой водой для артистов. Трехъярусная сцена (вместо одноярусной, как у Щукина). Вращающаяся сцена с громадными опускающимися и поднимающимися люками. Фотография, музей редких вещей и музей макетов. Отдельный подъезд для актеров и их передняя и проч. и проч. Думая о таком театре, становится страшно играть, особенно «Власть тьмы», с которой мы мучаемся теперь. Трудно невероятно. Первый акт уже пройден, но пока все пейзане, а не крестьяне. Как-то удастся!!! Пока роли распределены так: Петр — Судьбинин (Тихомиров), Анисья — Муратова (?), Акулина — жена (Григорьева, Халютина), Анютка — Гельцер (Халютина), Матрена — Самарова (Помялова), Никита — Грибунин (?), Митрич — я (Громов), Аким — (Артем). Пока никто еще не выделяется.

Маленькая просьба к Антону Павловичу. Нельзя ли через кого-нибудь спросить у Льва Николаевича Толстого о следующем: 4-й акт (убийство ребенка) неудобен тем, что разбит на две маленькие сцены. Как только нервы зрителя поднялись (сцена на дворе) — занавес опускается и опять с низкого тона начинается вариант. При этом публике приходится мысленно вернуться назад, так как оба варианта, происходя в одно и то же время, начинаясь с одного и того же момента, заставляют делать этот скачок во времени в фантазии смотрящих пьесу. Между тем легко слить обе сцены в одно последовательное действие (без опускания занавеса). Это возможно при особой конструкции декорации. Вот она.

Внутренность двора и избы помещены на сцене. Когда разговор на дворе прекращается и Никита с Матреной и Анисьей ушли в погреб, продолжают сцену Митрич и Анютка — в избе. Для этого, не меняя текста, надо только сделать перестановку сцен. Разрешит ли таковую перестановку Лев Николаевич? Я не сомневаюсь, что впечатление от этого удвоится, хотя бы потому, что не будет разбиваться опусканием занавеса и длинным антрактом.

Как, однако, я въехал опять в театральную жизнь. Ни о чем больше и говорить не могу. Правда, я умышленно не удерживал себя от таких разговоров, так как знаю, что они разгонят немного Вашу болезненную хандру. Я чувствую ее из Вашего милого письма. Спасибо Вам за него, спасибо, что замечаете мое отсутствие. Что касается нас — мы очень скучаем без Вас и Антона Павловича. Дай бог, чтобы он поправился. Что касается Вас, — к сожалению, Вам необходимо поскучать. Если бы теперь у Вас явилась охота выходить на воздух, бегать, то, пожалуй, результат был бы не блестящий. Вас не радует природа? Не потому ли, что Вы настоящая артистка. Я не променяю никакой пейзаж в натуре на хорошую декорацию. На сцене и жизнь и природа — красивее… Будьте добры, поправляйтесь, не спеша и, главное, не торопитесь вставать, а то все испортится.

Очень низко кланяюсь Антону Павловичу, вместе с женой. Она будет писать Вам на этих днях, пока же она Вас целует.

Целую Вашу ручку.

Уважающий Вас

К. Алексеев

142. Из письма к М. П. Лилиной

23 августа 1902

Москва

…Могу тебя порадовать тем, что сегодня (в пятницу) я приеду в Любимовку с последним поездом, отходящим из Москвы в двенадцать с половиной ночи. Пробуду в Любимовке субботу и воскресенье, а в понедельник утром уеду дня на три. Завтра приедут Симов и Клавдий Николаевич. Мы будем делать макеты 1. Вчера ходили по ночлежкам. Ужас! 2

Не забудь на вечерний поезд выслать сегодня Пирожка 3…

143. А. П. Чехову

28 сентября 1902

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Не сердитесь на меня: я не могу отказать себе в потребности высказать то, что меня мучит и волнует все это время. Мне с женой представилось, что Вы нехорошо себя чувствуете, что Вы удалились от нас или разлюбили наш театр. Говорят даже, что Вы выходите из состава пайщиков 1. Когда я думаю о возможности такого ухода, — у меня пропадает энергия для дальнейшей работы. Я отказываюсь верить тому, что материальная сторона может играть какую-нибудь роль в слиянии лучшего русского писателя с тем художественным учреждением, которое создалось и упрочилось его произведениями.

Секрет кроется в чем-нибудь другом, и Вы должны нам объяснить, за что Вы хотите нас так жестоко обидеть и дискредитировать своим уходом. Должна быть важная причина для того, чтобы создатель дела, главный виновник его успеха, вышел из состава его участников. Деньги, больший или меньший размер взноса и другие причины чисто коммерческого свойства — не могут быть основанием. Я знаю, что я касаюсь вопроса слишком прямо и смело, но я не могу иначе поступить, так как он меня изволновал за это время. Я знаю, что я не решусь послать это письмо, если перечту его, и я решил запечатать его, не перечитывая. Вы поймете мое состояние и не рассердитесь за то, что я хочу удержать наши добрые, сердечные отношения и предупредить какое-то недоразумение. Напишите два слова: «Я остаюсь», и Вы вернете мне прежнюю энергию. Не сердитесь за этот порыв, может быть, нужно было поступить иначе, деликатнее, но я не могу примириться с Вашим уходом.

Посылаю письмо, не перечитывая, и начинаю другое — более спокойное.

Уважающий, преданный и любящий Вас

К. Алексеев

28 сент. 1902

144*. И. М. Лапицкому

Август — сентябрь 1902

Любимовка

У меня плохая память на имена, и потому я забыл Ваше имя и отчество. Простите. Простите и за плохую бумагу, на которой мне приходится писать Вам письмо. Застигнутый болезнью в деревне, я не имею под рукой лучшей бумаги.

Я благодарю Вас за доверие ко мне в трудном и щекотливом деле: определении артистических способностей и данных. Но я боюсь роли судьи и прошу Вас сохранить за мной только право советчика. Кажется, мы говорили уже о том, как трудно определить скрытый талант и как легко увлечься внешними данными и надеждами на дальнейшее развитие таланта. Талант капризен и проявляется или скрывается в силу неуловимых случайностей или причин.

Из своего опыта я вывел следующее. В моем и в Вашем положении стоит итти на сцену, когда убедишься в непоборимой любви к ней, доходящей до страсти. В этом положении не рассуждаешь: есть талант или нет, а исполняешь свою природную потребность. Такие, зараженные люди должны кончить театром, и чем скорее они решат свою будущую деятельность — тем лучше, так как они больше успеют сделать в ней. Энергия и страстное отношение к делу искупят известную долю недостатка таланта. Вне сцены эти люди никогда не сделают многого и, конечно, не найдут счастья. Если Вы убедились после достаточной проверки, что Вы принадлежите к числу таких людей, советую не долго думать и бросаться, куда толкает призвание. Никто, кроме Вас самих, не может проверить страсти, и Вы одни можете быть ответственным за свой смелый шаг. В этом вопросе я ничего не берусь советовать.

Если нет непреодолимого влечения к сцене, я бы советовал Вам очень строго отнестись к себе как артисту. Ваше общественное положение можно променять на очень хорошее в искусстве, но не на посредственное — только. Для проверки, по-моему, есть только два средства: 1) остаться в Вашем теперешнем положении и проверить самому себя на любительских спектаклях или же 2) рискнуть. Взять годовой отпуск и попытать свои силы год, два (не меньше) в качестве настоящего артиста. Такой рискованный шаг, конечно, должен быть проверен опытными в деле сцены людьми. Если Вам посчастливится сразу обнаружить все хорошие данные — Ваше счастье, но если пустой случай или недостаточная чуткость Ваших советчиков помешает обнаружить желаемое — Вы будете разочарованы с первых же шагов. Никто так не ошибается и не увлекается, как артисты.

Советую Вам не доверяться моей впечатлительности и в проверке себя не отступать от той системы, которая выработалась у нас в театре за много лет. Пусть судьями будут не один я, а многие. Мы друг друга пополняем и поправляем. Для этого следует заявить о Вашем желании дебютировать Немировичу-Данченко. Вы это сделали, и мы будем говорить о Вас. Очень жаль, что Вы обратились так поздно, когда труппа и репертуар составлен и наполовину срепетирован на весь год, когда время так дорого всем лицам, занятым делом. Я отстранил себя совершенно от всех практических и хозяйственных вопросов театра и не знаю, возможно ли теперь, перед началом сезона и переходом в новый театр, найти время для дебютов. На этот вопрос ответят Вам специалисты.

Дело, однако, не в дебюте. Никогда еще дебюты не дали каких-нибудь положительных результатов. Дебютант конфузится, а актеры подают ему реплики неохотно. Это обычное правило в нашем деле. Но если б Вы могли пожить в нашей атмосфере, часто выходить перед публикой в неответственных и даже безмолвных ролях, мы бы за сезон могли с некоторой уверенностью определить пригодность Ваших данных к сцене. Наконец, Вы сами бы почувствовали, как надлежит Вам поступить. Этот способ — лучший, но позволяют ли Вам материальные и другие условия рискнуть его испробовать? — не мне судить.

Ваши светскость и внешние данные интересуют нас, и, думаю, все захотят с ними поскорее познакомиться, для того чтоб сцена получила нового образованного деятеля. В переговорах с дирекцией, думаю, мне нетрудно будет убедить сделать все, что возможно в настоящем положении.

Обо всем подробно будет Вам написано из театра, так как мне уже не удастся скоро написать Вам. По окончании моего нездоровья я погружаюсь весь в театр и не буду иметь минуты свободной. Бог даст, до скорого свидания — в новом театре. Напишите поскорее: когда и на какой срок Вы можете приехать в Москву. Меньше чем в две недели невозможно устроить и срепетировать дебют.

С совершенным почтением

К. Алексеев

145. А. П. Чехову

Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

19 декабря 1902

Москва

Пьеса, Горький и театр имели большой успех. Ольга Леонардовна прошла для тонкой публики первым номером 1. Кланяемся.

Алексеев

146. А. П. Чехову

Декабрь (после 19-го) 1902

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Не писал Вам до сих пор потому, что был (как и все товарищи) очень занят и взволнован предстоявшим спектаклем. Казалось, что вторичный провал пьесы Горького 1 погубит все дело. Теперь, как Вам уже известно, победа на нашей стороне, и, главное, — Горький доволен. Первый спектакль был мучительный для артистов, и, если бы не шумный прием первого акта, не знаю, хватило ли бы у нас нервов, чтоб довести его до конца.

Владимир Иванович нашел настоящую манеру играть пьесы Горького 2. Оказывается, надо легко и просто докладывать роль. Быть характерным при таких условиях трудно, и все оставались самими собой, стараясь внятно подносить публике удачные фразы роли. Тем более чести Ольге Леонардовне, которая одна перевоплотилась. Этого, конечно, не оценят Эфросы 3, но среди артистов она имела очень большой успех, и, как говорят в труппе: «это был номер!!!» Я не удовлетворен собой, хотя меня хвалят.

Горький присутствовал на двух спектаклях и имел очень большой успех. Все это время был мил и весел, каким я его узнал впервые, два года назад, в Ялте. Уехал довольный и с желанием писать для театра. Повторяю — это самая главная часть нашего успеха.

Сейчас поручил Егору купить все газеты и пошлю Вам, на всякий случай, вырезки (но сам их читать не буду). Присутствие Горького на спектакле превратило его в бурные овации, и потому трудно разобрать, насколько имели успех пьеса и актеры. Печать, кажется, хвалит.

Теперь наступает тяжелое время: вместо большого наслаждения начинать репетиции пьесы Чехова, приходится нести тяжелую обязанность — разучивать Ибсена. Особенно пожалейте двух артистов: Книппер и Станиславского. На их долю выпадает наиболее тяжелая работа.

Кто виноват?… Паулина! Бум!.. После спектакля у нас у всех болели губы от восторженных поцелуев Александра Леонидовича. Кажется, он уже заприходовал в своем воображении тысяч 150. Он, бедный, изнервничался за это время и перестал спать. Целую ручку Вашей мамаше и Марии Павловне. Жена собирается ей писать. Ольга Леонардовна здорова. После спектакля Горький давал ужин актерам. Торжество кончилось очень печальным скандалом Баранова. Не хочется писать. Ольга Леонардовна сообщит подробности.

Любящий и преданный К. Алексеев

Жена просит пожать руки Вам, Марии Павловне и Вашей матушке.

147*. В. В. Котляревской

26 декабря 1902

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Право, я очень скучал без известий о Вас, часто вспоминал и собирался писать. За весь сезон сегодня у меня первый вечер свободный, и я спешу поздравить Вас с праздником, поблагодарить за открытое письмо и напомнить Вам о московских друзьях, которых Вы начинаете забывать… Почему я не писал — у меня много оправданий. Приезжайте в Москву, посмотрите на наш театр, и Вы поймете, сколько пришлось поработать, чтоб водворить порядок там, где несколько месяцев тому назад царил канкан… 1.

Много было хлопот и с постановками новых пьес. Уж очень нас загрызла пресса. «На дне» выручило и, бог даст, на некоторое время поддержит наш престиж.

Ничего не знаю о Вас. Как Вы поживаете, здоровы ли теперь, много ли и хорошо играете? Слыхал об успехах Николая Александровича и неожиданно прочел о закрытии театра и очень огорчился 2. Где он теперь? Одни говорят — в Москве, другие — в имении, третьи — будто он режиссирует спектакли Комиссаржевской. Если увидите, поклонитесь и запретите ему падать духом.

Когда же Вы приедете в Москву? Неужели Вы не посмотрите театр и не опуститесь на дно, не отдадитесь во власть тьмы? У нас явился еще новый и очень интересный талант — Бутова. Странно, непривычно, жалко, что мы не приедем в Петербург 3. Пожалуй, нас там забудут, тем более что слова: «станиславщина, Станиславский» и проч., говорят, сделались чуть не бранными в петербургской печати. Петербург город изменчивый, и, пожалуй, он, проводив хлопками, встретит свистками. Не забывайте же Вы Ваших московских друзей и приезжайте навестить их. Поклон от меня и жены Нестору Александровичу, Зарудным, Кони, Поповым и всем, кто нас не забыл.

Целую Вашу ручку. Жена кланяется. Преданный и уважающий

К. Алексеев

А что, Джером-Джером ничего еще не писал по поводу сцен[ок] для нашего театра?

148. А. П. Чехову

Телеграмма

2 января 1903

Москва

Поздравляем Новым годом. Сердечно желаем будущие годы встречать вместе в Москве, с нетерпением ждем тепла, чтобы увидать Вас среди искренно любящих Вас артистов Художественного театра.

Алексеевы

149. А. П. Чехову

21 февраля 1903

Москва

Дорогой и многоуважаемый Антон Павлович!

Пишу Вам коротенькую записку только для того, чтобы Вы не думали, что я молчу, потому что забыл о Вас… Мы часто вспоминаем и ежедневно говорим о Вас с женой и Ольгой Леонардовной. Теперь времени мало. Идут генеральные «Столпов общества». Боже мой, если бы четверть тех сил, которые употреблены на эту отвратительную пьесу, были отданы Вашему «Вишневому саду», — театр бы рухнул от аплодисментов, и мы бы имели впереди отрадную перспективу: играть Вашу пьесу несколько лет подряд.[34] Теперь же, думая о непрочности «Столпов общества», мы повторяем Вашу полюбившуюся нам фразу: «Никому ж это не нужно!!!»

Я играю иностранца в английском сюртуке, и играю довольно скверно. У Ольги Леонардовны долго не шла роль, и вдруг на первой генеральной репетиции она нас поразила 1. Талант сказался. Она нашла интересный тон и… успокоилась. Теперь, немного роль остановилась, тем не менее не теряем надежды, что она будет играть хорошо. Боимся верить счастью, что 20-го марта Ваша пьеса будет у нас в руках… Если нет, придется репетировать «Эллиду» 2, хотя знаем, что «никому ж это не нужно». Два дня были у Черниговской, у Троицы 3. Там есть хорошая гостиница, с хорошим столом, в сосновом лесу. Уж не там ли Вам приютиться на время осенней сырости и первых холодов?… При первом случае мы едем туда с Ольгой Леонардовной. Будьте здоровы. Жена, дети и мать кланяются Вам. Жму Вашу руку. Получили ли Вы посланную мною карточку «На дне» и потом коллекции открытых писем: «На дне» и «Мещане»?

Преданный и уважающий Вас К. Алексеев

21/II 903

Очень благодарим за Ваши письма.

150*. Из письма к В. В. Котляревской

25 февраля 1903

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Спасибо за письмо, но не спасибо за неправдоподобные подозрения. Мы Вас забыть не могли. Вы это знаете отлично. Отчетов не сдавал Вам как заведующей петербургскими успехами потому, что сам квартальный не разберет: едем мы в Петербург или нет. Все это произошло потому, что мы связались с Сувориным. Пришлось это сделать, потому что в Панаевском трудно уставить декорации «На дне» и окупить поездку. Он просит безумную цену за спектакль или гарантирует нам 50 000 за 17 спектаклей. Последнее предложение связано с правом играть «На дне» в будущем сезоне 1. Горький, хлопотавший о том, чтобы показать в первый раз Петербургу его пьесу в нашей постановке, согласился на эту комбинацию 2. Мы же его не отговаривали, так как не хочется быть монополистами. После письма Толстой об Андрееве Горький не желает знать Суворина, и все комбинации лопнули 3. Завтра Немирович выезжает в Петербург, и чем решится дело — неизвестно. Если приедем, то на пасху и фомину (15–17 спектаклей). Привезем: «На дне» и «Дядю Ваню» (только). Спасибо Петербургу за его хорошее отношение к нам. Вы не знаете, как мы его ценим. В первый раз слышу, что Сатин — это удачная роль. Меня здесь поругивают, как и за все роли, какие бы я ни играл. Пресса очень меня травит. Вчера сыграл труднейшую и неблагодарнейшую роль Берника («Столпы общества»). Товарищи хвалят, а пресса, конечно, ругает. Я очень стал к этому безразличен, так как газет никогда не читаю, а в конце сезона, при сильной пьесе «На дне», не приходится беспокоиться о материальном успехе театра. В нынешнем году он удачен, и, несмотря на короткий сезон и позднее начало, дело даст дивиденд тысяч в 50–60 за покрытием всех расходов и вновь сделанных костюмов и декораций. Чего ж лучше, раз что мы не гонимся за барышами, а хотим только встать на ноги. Приезжайте пораньше в Москву и посмотрите «Столпы общества».

…Поклон от меня и жены Нестору Александровичу и всем петербургским знакомым и друзьям. Жена кланяется, я целую ручку.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

25/II 1903

151. А. П. Чехову

Телеграмма

25 февраля 1903

Москва

«Столпы» прошли с довольно большим успехом, газеты хвалят. Эфрос ругает 1. Ольга Леонардовна играла хорошо. Кланяемся.

Алексеевы

152. А. П. Чехову

Телеграмма

9 апреля 1903

Петербург

«Дядя Ваня» — огромный успех. Декорация первого акта изумительна 1. Все здоровы. Кланяемся.

Алексеевы

153*. И. К. Алексееву

Конец апреля 1903

Петербург

Мой дорогой и славный мальчик, Игорек!

Думал, что не удастся написать тебе, так как, только что кончил письмо, ко мне пришли по делу. Однако я скоро освободился и очень рад этому, так как с завтрашнего дня опять буду играть каждый день. Сегодня же у нас был отдых, и знаешь, что мы утром устроили?

Мы поехали на острова, откуда видно море, на автомобилях. Впереди ехали я и Вишневский, а сзади Книппер и Немирович. Мама, конечно, не захотела ехать. Ей показалось, что это страшно.

На самом деле это только неприятно. Во-первых, он раза два ломался и останавливался, пришлось долго ждать, пока его поправляют. Во-вторых, он так воняет бензином, что голова болит. В-третьих, он пылит. Таким образом, мы поехали на чистый воздух, а его-то и не нашли. Он так шипит, трещит и стучит, что кажется, будто под твоим сиденьем пыхтят какие-то львы и леопарды или работает целая фабрика. Наконец, он так трясет мелкой тряской, что становится щекотно в желудке или кажется, что у тебя началась лихорадка. Но самое неприятное это то, что нас ругали все, кого мы обгоняли или кто попадался нам навстречу. Две лошади испугались и понесли, и дамы показывали нам кулаки. Прохожие ругали нас дураками вдогонку, а мы летели как стрела по освобождавшейся от экипажей дороге. В Петербурге острова — это то же, что у нас Петровский парк или Сокольники. Там живут на дачах. Все устроено гораздо лучше, и то и дело приходится переезжать через мосты. Куда ни обернешься — все вода, море или реки, точно в Венеции. Много лодок, пароходов и кораблей.

Погода была теплая, но, как всегда в Петербурге, серая, скучная… И море туманное, скучное, холодное; не то что Черное в Крыму. Листочки, травки зазеленели, и я порадовался тому, что скоро, бог даст, можно будет везти вас в Любимовку. Не тоскуй без нас — теперь уже скоро увидимся и не скоро расстанемся. Поцелуй крепко Кирюлю, бабушек, дядю Володю; mademoiselle кланяйся. Мама и я целуем тебя, крепко прижимаем и благословляем.

Твой папа

154*. В. В. Котляревской

8/V-903

8 мая 1903

Москва

Многоуважаемая Вера Васильевна!

Опять занят настолько, что могу Вам написать только коротенькое письмо. Как здоровье Вашей мамаши и матери Нестора Александровича? Как Вы себя чувствуете? Часто вспоминаем с женой о Вас и думаем о Вашем драматическом положении. Вам нужно развлечься, и если обстоятельства позволят, приезжайте в Москву на несколько деньков, чтоб окунуться в римскую жизнь. Мы ставим «Юлия Цезаря». Остановили все репетиции и устроили из театра библиотеку, музей и мастерские. Вся труппа занята собиранием материала и изучением эпохи. Работа кипит. Интересно, но очень утомительно.

Жена кланяется Нестору Александровичу и целует Вас. Я целую Вашу ручку и жму руку Нестору Александровичу. Вашей матушке передайте мое почтение. Дай бог Вам сил и энергии, и спасибо за все.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

155. Из письма к М. П. Лилиной

21 мая 1903

Москва

…Я и забыл, что я именинник. Спасибо тебе, мамане и детишкам за нежные поздравления. Пишу тебе письмо, а сам еще не уверен в том, что не попаду в Любимовку. Ничего не разберешь, есть ли сегодня что-нибудь в театре или нет!

Сейчас сижу на фабрике. С другой стороны, меня утомляют, вызывая головную боль, утренние поездки из Любимовки в Москву. Две ночи спал плохо. Сегодня мешала мышь. Я и стучал и кричал — ничто не помогало. Наконец стал мяукать и царапать по простыне по-кошачьему. Сразу все стихло, и я заснул. Не взять ли патент на новое изобретение против крыс и мышей? Работы в театре пошли вяло… Приглашение на воскресенье начал. Пока выяснилось, что Желябужские и Чеховы не приедут. Приглашены: Немировичи двое, Вишневский, Калужские двое, Александров, Адашев, Москвины, Артем. Других приглашу завтра на экзамене 1 (в 7 часов). Следующий экзамен в субботу…

156. Из письма к М. П. Лилиной

15 июля 1903

Ессентуки

…Вчера не писал, потому что ужинал в своей комнате на террасе с дамой! К сожалению, был ее муж… Я говорю о Екатерине Васильевне Гельцер и Тихомирове 1. Вчера я встретился с ней в парке и подошел, спросил, она ли Гельцер? Познакомились. Оказалась очень милая барыня, и он славный. Вечером оказалось, что они стоят в номере напротив меня. Я думаю, больше всех будет смущена моя соседка — О. М. Купфер, услыхав женский голос в моей комнате… Вчера был в местном театре. Там было так ужасно, что я ушел после первого акта и весь вечер проговорил с Давыдовым и другими актерами. Очень может быть, что я скоро перееду в Кисловодск. Третьего дня был там у Юры с Сашей 2. В первый раз понял, что там чудный воздух, ты бы оценила его…

157. Из письма к М. П. Лилиной

16 июля 1903

Ессентуки

…Сегодня у меня приятный день, ко мне приехали гости: Горький, И. А. Тихомиров и Константин Петрович (забыл фамилию), издатель Горького 1. Дело было так. Пью № 17 и у источника встречаю Тартакова 2 с дамой. Очень ему обрадовался, но должен был их скоро оставить, так как торопился в гостиницу переодеться для вечернего спектакля. В театре шли «Мещане», и Тетерева играл Дмитриев 3. Я зашел посмотреть. Давыдов 4 уверяет меня, что Горький в театре, и показывает какого-то господина в голубой косоворотке, с короткими волосами. Я уверяю, что нет, хотя тут же вспоминаю, что сейчас, в гостинице, мне говорили, что Тихомиров И. А. 5 заходил ко мне. Я не обратил внимания, думая, что речь идет о Тихомирове — муже Гельцер. Кончается акт — И. А. Тихомиров и Горький летят ко мне. Оказывается, они все постриглись и так обкромсали волосы, что их узнать нельзя. Собралась уже толпа, но мы улизнули есть шашлык. Только что сели в отдельный сад, слышим душу раздирающий крик. Бьют ребенка в кухне. Устремились туда — спасать его. Горький вырвал ребенка, изругал мать. Произошел легкий скандал. Далее мы дружелюбно ужинали, и они рассказывали о своем прекрасном путешествии пешком по Кавказу. Сейчас проводил их и сел писать тебе. Все думаю о том, как на будущий год устроиться нам вместе на лето. Вот Горький прошелся по Кавказу и освежился настолько, что всю зиму проживет своим путешествием. А у тебя, бедняжка, одно впечатление: Любимовка и Любимовка…

158. А. П. Чехову

Новая казенная гостиница

22 июля

Ессентуки

22 июля 1903

Дорогой Антон Павлович!

Перед самым отъездом на Кавказ я успел поговорить с Вишневским. Он передал мне, что Вы просите меня вернуться домой из Ессентуков — через Крым. Кажется, Вы собирались прочесть пьесу… 1. Я был очень рад такому предложению и очень мечтал о нашей встрече, о пьесе, о море… Приехав сюда, я прежде всего простудился, пролежал в кровати 2–3 дня и потерял неделю лечения. Далее, я получил сплин и только теперь начинаю приходить в себя… Осталась неделя до отъезда в Москву, но доктор меня не пускает. Я попил воды только одну неделю, а минимальный курс лечения равняется месяцу, 6 неделям. Таким образом мои планы рушатся, мне не удастся вернуться через Крым. Тем не менее я не могу отказать себе в удовольствии повидать Вас и Ольгу Леонардовну и послушать пьесу… Мне необходимо поскорее познакомиться с нею. Владимир Иванович обещал мне освободить меня на неделю во время репетиций «Цезаря». Я воспользуюсь этим временем, чтобы съездить в Ялту. Итак, до скорого и очень приятного для меня свидания.

Ничего не знаю ни о Вас, ни об Ольге Леонардовне, Марии Павловне. Как Вы живете, как чувствуете себя? Я просил И. А. Тихомирова написать мне словечко об этом.

Здесь невозможная скука. Спасибо А. М. Горькому и его спутникам. Они оживили наше скучное существование, но они так же неожиданно скрылись, как и появились. Алексей Максимович приехал сюда бодрым, а уехал больным. Дело в том, что он простудился на Бермамуте и, несмотря на простуду, взял нарзановую ванну в день отъезда. Разговаривая с ним перед 3-м звонком, я вижу, что он бледнеет и опускается на диван. Это был маленький обморок. К счастью, в том же вагоне ехал знакомый доктор, и я успел предупредить его о болезни Горького. Он поможет им в дороге. Поезд тронулся, а Алексей Максимович сидел, охватив голову руками, бледный как полотно. Вчера послал телеграмму, чтобы узнать о его здоровье, но пока никакого ответа не имею. О себе могу рассказать в двух словах. Встаю, пью воды, хожу, завтракаю, принимаю солнечную ванну, хожу, принимаю щелочную ванну, еду в Кисловодск и там до ночи болтаю глупости с Форкатти и В. Н. Давыдовым. Так каждый день. Игорь, который болел тифом, поправился. Жена, кажется, чувствует себя недурно. Как чувствуют себя Ольга Леонардовна, Мария Павловна? Очень хочется повидать вас всех поскорее. У меня уже началась сезонная лихорадка. Хочется поскорее покончить с «Цезарем» и приняться за Чехова. Имейте в виду, что я, на всякий случай, записал в фонограф свирель пастуха. Выходит чудесно 2…

Крепко жму Вашу руку, целую ручки Ольге Леонардовне, Марии Павловне и Вашей матушке.

Искренно преданный и любящий Вас К. Алексеев

Уезжаю отсюда 1 августа в Москву.

159. Из письма к М. П. Лилиной

21 августа 1903

Москва

…Увы, не скоро удастся попасть в Любимовку. Завтра утром репетиции. Вечером решают судьбу найденовской пьесы 1, в субботу утром репетиция, вечером свободен, но в воскресенье в 11 часов утра надо быть на генеральной репетиции первого акта («Юлия Цезаря»). Вероятно, попаду в воскресенье вечером и постараюсь освободиться от репетиции в понедельник утром. Во вторник — генеральная репетиция 1-го и 2-го актов. Спасибо за твое письмо, я его получил сегодня, принес Володя 2 с объявлением, приятным для меня, о том, что он выдержал экзамен. Молодец! Я сказал ему, чтобы в воскресенье он был в Любимовке. Не может ли mademoiselle сходить с ним к С. Н. Смирнову и добиться аудиенции с ним? 3 Может быть, можно устроить Володю пансионером во 2-ю гимназию? Если нет, то не посоветует ли он, куда его определить или у кого навести справки, хотя бы и о провинции.

Работа идет не быстро, но как будто что-то обещает. Меня очень трогает, что Кирюля спрашивает и думает обо мне, Игоречек тоже. Поцелуй их крепко-крепко. Радует, что Вы отдыхаете в Любимовке. Я хоть и мытарюсь здесь, но не завидую вам. Не люблю Любимовку, особенно осенью. Крым — это другое дело… Еще мысль (эгоистичная, для моего спокойствия): Володе не мешает после трудов пожить на воздухе и не в ужасных условиях, в которых он живет теперь. Не пожить ли ему у нас? Кстати, и он постерег бы вас. Конечно, если это тебе не по вкусу и испортит отдых — ради бога, не надо…

160*. О. Л. Книппер-Чеховой

Среда

Август 1903

Москва

Дорогая Ольга Леонардовна!

Спасибо за Ваше хорошее письмо. Я его получил по приезде в Москву, где оно долго пролежало в конторе театра.

Я собирался писать Вам из Ессентуков после того, как послал письмо Антону Павловичу, и, несмотря на это, до сих пор молчал.

Вот почему это случилось.

Только что я распарился в минеральных ваннах, получаю я совершенно неожиданную телеграмму о смерти одного из главных директоров нашего товарищества (торгового), Бухгейма. Представьте себе, что Художественный театр лишился бы Немировича… Так же трудно заменима и эта потеря. Я бросил все и полетел в Москву.

Здесь меня жарили в котле, и я провел очень волнительные недели. Это совпало с началом репетиций, с переездом из Любимовки в Москву (я живу пока в «Тюрби», где Вишневский), с устройством новой квартиры (мы переезжаем от Красных ворот в Каретный ряд, д. Маркова, против театра «Эрмитаж»). Кроме всего сказанного, я простудился и пролежал несколько дней. Теперь все наладилось и в конторе, и в театре, и в квартирах, и началась для меня настоящая сезонная жизнь со всеми приятностями, неприятностями, волнениями и заботами. Владимир Иванович кипит, а я ему помогаю 1. Днем и вечером репетиции, примерки костюмов, гримы, народные сцены, словом — ад. Репетируют усердно и, пожалуй, успешно. Как будто что-то выходит, но работы еще очень много, а срок очень мал. Пока лучше всего оружие, привезенное из-за границы…

Были экзамены. Принято 10 человек. Есть интересный молодой человек, одна ученица — копия З. Г. Морозовой, одна — Роксанова, одна девочка, почти новорожденная, один — рубашечный самородок и проч. и проч.

С женой мы не видались все лето, не видимся и теперь: она в Любимовке, я — в Москве. Она очень пополнела. Скорее похожа на каплуна, чем на чайку 2. За зиму — все потеряет. Больше всего нас огорчает, что Антон Павлович не чувствует себя совсем хорошо, а иногда раскисает. Не раз помянули все недобрым словом Остроумова 3. Он наврал и сбил хорошее настроение с Антона Павловича, а ведь известно, что его здоровье зависит от внутреннего спокойствия. Не думайте дурно о нас. Мы огорчаемся за самого Антона Павловича и его окружающих, о пьесе же думаем совсем в другие минуты, когда волнуемся о судьбе театра. Как ни верти, а наш театр — чеховский, и без него нам придется плохо. Будет пьеса — спасен театр и сезон, нет — не знаю, что мы будем делать. На «Юлии Цезаре» далеко не уедешь, на Чехове — куда дальше… Дай бог прежде всего здоровья и хорошего расположения духа вам обоим. Ничего не знаем: приедет ли Антон Павлович в Москву? Будет ли жить здесь?

Все наши домашние и театральные кланяются.

Целую ручки и жму руку Антону Павловичу.

Преданный К. Станиславский

Найденов нас очень огорчил своей пьесой. Хотелось бы знать мнение Антона Павловича и Ваше 4.

Целую ручки Марии Павловне, мамаше. Всем ялтинцам — поклоны.

К. А.

161. Из письма к М. П. Лилиной

12 сентября 1903

Москва

…Пишу два словечка, так как тороплюсь на репетицию. Здоровье мое ничего себе… но бивуачная жизнь надоела. В последние дни «Цезарь» начинает подавать надежды, но Брут… в том же положении 1; очень удачна последняя декорация («Поле битвы»). Очень эффектно привидение Цезаря. Едва ли удастся быть в воскресенье в Любимовке…

162. М. П. Лилиной

Сентябрь (после 15-го) 1903

Москва

Посылаю тебе письмо Чехова 1. Интереснее всего будет репетиция в воскресенье: «Сенат» и «Форум» 2. Прости, что распечатал письмо Чехова, — надо было узнать положение дел 3.

163. А. П. Чехову

Понедельник

13 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Я сержусь на Вас? Какое же я имею на это право? Не вижу и оснований. Очевидно, Вы не знаете, насколько я Вас чту. Если б я услыхал, что Вы сделали преступление, я бы ни на секунду не усомнился в Вашей правоте.

Разве я не понимаю, что Вы не можете писать пьесу к сроку и по заказу? Для этого нужно быть бездарным Крыловым 1, а не гениальным Чеховым. Я не могу умерить своего нетерпения прочесть пьесу и начать ее репетировать… Это правда.

Меня тревожит боязнь, что Ваша пьеса появится на сцене в конце сезона и не успеет нашуметь настолько, чтоб публика, проглотив все глупости, которые о ней будут писать, составила бы себе надлежащее о ней представление… Правда и то, что со вчерашнего дня мы все затосковали о Вашей пьесе. Вчера был радостный день. Мы все ожили после «Цезаря»… Мы играли после долгого перерыва «Трех сестер». Повторилась прошлогодняя история на репетиции. Сошлись, чтобы проговорить пьесу, увлеклись и сыграли ее для себя во весь тон. Вчера играли вторично перед публикой.

Давно я не играл с таким удовольствием.

Прием восторженный и по окончании пьесы овации у подъезда. Кажется, мы вчера играли хорошо.

Один из самых неприятных для меня людей на свете, г. Любошиц (Бо — из «Новостей дня») 2, был в театре. Он не видал пьесы с первого спектакля и вчера пришел в неописуемый восторг. Я не сомневаюсь в том, что только вчера он ее понял, хотя неоднократно писал о ней глупости. Зинаида Григорьевна Морозова с компанией была также в театре. Она редко приезжает к нам, и потому ее выезд на старую пьесу меня удивил. Оказывается, она соскучилась по Антону Павловичу. Восхищалась пьесой и целый антракт вспоминала о Вашем визите к ней. Говорила умно и тонко.

Покаюсь Вам, что я недавно только пришел в себя после моего жестокого провала в Бруте. Он меня до такой степени, ошеломил и спутал, что я перестал понимать: что хорошо и что дурно на сцене. В день спектакля, ночью, я написал Вам отчет о первом представлении, но должен был разорвать его, до такой степени он был написан в мрачных тонах. Теперь настроение изменилось, хотя я не выяснил себе: в чем моя ошибка в исполнении Брута. Жизнь создалась каторжная, так как приходится играть 5 раз в неделю неудавшуюся и утомительную роль — в одной рубашке и в трико. Тяжело, холодно и чувствуешь, что «никому ж это не нужно!» Жду пьесу с большим нетерпением.

Преданный и любящий Вас К. Алексеев

164. А. П. Чехову

Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

20 октября 1903

Москва

Сейчас только прочел пьесу 1. Потрясен, не могу опомниться. Нахожусь в небывалом восторге. Считаю пьесу лучшей из всего прекрасного, Вами написанного. Сердечно поздравляю гениального автора. Чувствую, ценю каждое слово. Благодарю за доставленное уже и предстоящее большое наслаждение. Будьте здоровы.

Алексеев

165. А. П. Чехову

Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

21 октября 1903

Москва

Чтение пьесы труппе состоялось. Исключительный, блестящий успех. Слушатели захвачены с первого акта. Каждая тонкость оценена. Плакали в последнем акте. Жена в большом восторге, как и все. Ни одна пьеса еще не была принята так единодушно восторженно.

Алексеев

166. А. П. Чехову

22 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

По-моему, «Вишневый сад» — это лучшая Ваша пьеса. Я полюбил ее даже больше милой «Чайки». Это не комедия, не фарс, как Вы писали, — это трагедия, какой бы исход к лучшей жизни Вы ни открывали в последнем акте. Впечатление огромное, и это достигнуто полутонами, нежными акварельными красками. В ней больше поэзии и лирики, сценичности; все роли, не исключая прохожего, — блестящи. Если бы мне предложили выбрать себе роль по вкусу, я бы запутался, до такой степени каждая из них манит к себе. Боюсь, что все это слишком тонко для публики. Она не скоро поймет все тонкости. Увы, сколько глупостей придется читать и слышать о пьесе. Тем не менее успех будет огромный, так как пьеса забирает. Она до такой степени цельна, что из нее нельзя вычеркнуть слова. Может быть, я пристрастен, но я не нахожу никакого недостатка в пьесе. Есть один: она требует слишком больших и тонких актеров, чтоб обнаружить все ее красоты. Мы не сможем этого сделать. При первом чтении меня смутило одно обстоятельство: я сразу был захвачен и зажил пьесой. Этого не было ни с «Чайкой», ни с «Тремя сестрами». Я привык к смутным впечатлениям от первого чтения Ваших пьес. Вот почему я боялся, что при вторичном чтении пьеса не захватит меня. Куда тут!! Я плакал, как женщина, хотел, но не мог сдержать[ся]. Слышу, как Вы говорите: «Позвольте, да ведь это же фарс»… Нет, для простого человека это трагедия 1. Я ощущаю к этой пьесе особую нежность и любовь. Я почти не слышу критики, хотя актеры любят критиковать. На этот раз как-то все сразу подчинились. Если же и раздается голос критика, я улыбаюсь и не даю себе труда спорить. Я жалею критикующего. Кто-то сказал: самый лучший акт 4-й, а наименее удачный — это 2-й. Мне смешно, и я не спорю. Начинаю только припоминать сцену за сценой 2-го акта, и уже это лицо сбито с толку. 4-й акт хорош именно потому, что 2-й акт великолепен, и наоборот. Я объявляю эту пьесу вне конкурса и не подлежащей критике. Кто ее не понимает, тот дурак. Это — мое искреннее убеждение. Играть в ней я буду с восхищением все, и если бы было возможно, хотел бы переиграть все роли, не исключая милой Шарлотты. Спасибо Вам, дорогой Антон Павлович, за большое наслаждение, уже испытанное и предстоящее. Как бы я хотел бросить все, освободиться от ярма Брута и целый день жить и заниматься «Вишневым садом». Противный Брут давит меня и высасывает из меня соки. Я его еще более возненавидел после милого «Вишневого сада». Крепко жму Вашу руку и прошу не принимать меня за психопатку.

Любящий и преданный К. Алексеев

167. А. П. Чехову

31 окт. 903

31 октября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Сейчас 1 1/2 часа ночи, все спят, а я вернулся домой после 18-го спектакля ненавистного мне «Цезаря». Захотелось написать Вам, но нашелся только этот листок бумаги. Простите, пишу на нем, чтобы не будить жену розысками бумаги. Наконец с завтрашнего дня приступаем к Вашей пьесе. Мы и то непростительно потеряли целую неделю. До сих пор путаются в ролях. Сам я решил сделать так: учу и готовлю две роли — Лопахина и Гаева. Не могу сказать, какую роль хочу больше. И та и другая чудесны и по душе. Правда, Лопахина боюсь 1. Говорят, что [у] меня не выходят купцы или, вернее, выходят театральными, придуманными… Лопахин, не правда [ли], хороший малый — добродушный, но сильный. Он и вишневый сад купил как-то случайно и даже сконфузился потом. Пожалуй, он и напился поэтому. Гаев, по-моему, должен быть легкий, как и его сестра. Он даже не замечает, как говорит. Понимает это, когда уже все сказано. Для Гаева, кажется, нашел тон. Он выходит у меня даже аристократом, но немного чудаком 2.

Мы живем на новой квартире, чудесной, даже слишком хорошей и роскошной. Очень жаль мать, которую пришлось оставить у Красных ворот с сестрой. Мы, да и она сама, думали, что ей будет удобнее, а оказалось — нет. Два раза в неделю бывают сборища детей — один раз ради танцев (Манохин 3), в другой раз — лекции по естественной истории, тоже для детей. Это их очень забавляет. Жму Вашу руку и иду спать.

Ваш К. Алексеев

168. А. П. Чехову

1 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Сейчас Ольга Леонардовна говорит, что Вы не получаете от нас никаких писем. Между тем я послал Вам два больших письма (в одном из них излагал мои безумные восторги о «Вишневом саде»). Я считаю эту пьесу лучшей из всех. Люблю в ней каждое слово, каждую ремарку, каждую запятую. Кроме того, вчера я послал записочку. Неужели и Вы можете еще сомневаться в своем гении? Тогда нам — скромным труженикам — это простительно. Я переживал и переживаю такие тяжелые минуты.

Я сел писать Вам о пьесе после первого с ней знакомства. Хотел подробно разбираться в впечатлениях и кончил тем, что стал огулом хвалить все. А заключение было таково: если кто не поймет пьесу, значит, тот — идиот. В этом мнении я укореняюсь все больше и больше.

Сегодня наконец Симов спихнул «Одиноких» 1 (они нужны нам для того, чтоб освобождать некоторых, в том числе и меня, для репетиций «Вишневого сада»). Сегодня мы засели за макеты. 1-й акт труден. Ольга Леонардовна говорит, что должны быть следы прежней широкой барской жизни. Но не должен ли быть дом довольно или даже очень ветх? Лопахин говорит, что он снесет его. Значит, он действительно никуда не годится. Иначе он применил бы его к даче и сдал бы на следующее лето. Или починил бы его и продал.

Дом деревянный или каменный? Может быть, средина каменная, а бока деревянные? Может быть, низ каменный, а верх деревянный? 2 Еще одно недоразумение. В третьем акте виден зал, а в четвертом сказано: зал в нижнем этаже. Итак, их два? 3

Летом я записал фонографом рожок пастуха. Того самого, которого Вы любили в Любимовке. Вышло чудесно, и теперь этот валик очень пригодится.

Завтра, надеюсь, напишу еще, а пока до свидания. Начинаем 3-е действие «Трех сестер». Звонят. Играем сегодня хорошо и с увлечением.

Любящий К. Алексеев

169. А. П. Чехову

2 нояб. 1903 г.

Воскресенье

2 ноября 1903

Москва

Вчера и третьего дня посылал такие же записочки.

Дорогой Антон Павлович!

Кажется, только сейчас нашел декорацию первого акта. Она очень трудна. Окна должны быть близко к авансцене, чтобы всей зале, и внизу и наверху, был виден вишневый сад; три двери; хочется, чтобы был виден хоть уголок комнаты Ани, светлой, девственной. Комната проходная, но надо, чтоб чувствовалось, что здесь (т. е. в детской) уютно, тепло и светло; комната заброшена, и чувствуется легкое опустошение. Кроме того, надо, чтобы декорация была удобна и с многими планировочными местами. Кажется, теперь удастся выразить все это. Помните, в прошлом году Симов показывал Вам макет, выработанный для тургеневской «Где тонко, там и рвется». Тогда мы решили, с Вашего одобрения, сохранить декорацию для последнего акта Вашей пьесы. Я смотрю на макет теперь и нахожу, что, с некоторыми изменениями, он очень подходящ (для 4 акта). Если Вы помните макет — нет ли у Вас каких возражений? Сейчас начался 3-й акт «Дяди Вани». Прием восторженный; 89-й спектакль, и сбор 1400 р., несмотря на то, что вчера шли «Три сестры» (тоже Чехова). Итак, 140 р. Вы сегодня нажили. Это не важно. А знаете, что важно: только в нынешнем году публика Вас раскусила. Никогда не слушали так Ваши пьесы, как в этом году. Гробовая тишина. Ни одного кашля, несмотря на ужасную погоду. Бедный Василий Васильевич Калужский сегодня похоронил отца и вечером принужден играть. Пока он бодр и крепится.

Жму Вашу руку. Завтра постараюсь написать, если не очень измучаюсь после «Цезаря». Сегодня играю 7-й день сряду. «Устал, Федор Ильич!» 1

Любящий и преданный К. Алексеев

Сегодня в театре С. И. Мамонтов и Сулержицкий 2 (опять вынырнул и появился), похудел, но бодр.

170. А. П. Чехову

3 и 4 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Сегодня получил Ваше письмо по театральному адресу. Спасибо за него. На всякий случай сообщаю Вам, что мы живем теперь в Каретном ряду, против театра «Эрмитаж», в доме Маркова. Помните, желтый двухэтажный каменный дом казенного типа?

Прежде всего отвечаю Вам на письмо по пунктам. Не пойму, что делается с почтой. Вот как было дело: в субботу (допустим) получили Вашу пьесу в театре, во время репетиции «Одиноких»; меня не было. Владимир Иванович не мог удержаться, бросил репетицию и стал читать пьесу. Я пришел, когда пьеса была прочтена. В тот же день он послал телеграмму. На следующий день утром я читал пьесу и в тот же день послал телеграмму. На следующий день, т. е. в понедельник, читали пьесу актерам, вечером я послал другую телеграмму (кажется, Вл. Ив. сделал то же самое). Во вторник я написал Вам письмо. Потом был перерыв в моих письмах, так как я очень устал и чувствовал себя плохо; 5 дней тому назад я возобновил посылку таких записок. 5 дней посылал их без пропуска.

Даю Вам клятву, что я люблю все роли в пьесе и держусь исключительно одной точки зрения при распределении ролей: как будет выгоднее для пьесы, как показать публике прелесть каждой роли. Лопахин мне очень нравится, я буду играть его с восхищением, но я боюсь, пока не нахожу в себе нужного тона. Ищу же я его упорно и с большим интересом. В том-то и трудность, что Лопахин не простой купец, с резкими и характерными его очертаниями. Я его вижу именно таким, как Вы его характеризуете в своем письме. Надо очень владеть тоном, чтобы слегка окрасить лицо бытовым тоном. У меня же пока выходит Константин Сергеевич, старающийся быть добродушным. Из письма Вашего я чувствую, что Вам хочется, чтоб эту роль играл я 1. Очень горжусь этим и буду искать в себе Лопахина с удвоенной энергией. Вот Лопахина — Вишневского никак не представляю. Так, как он есть, он ни с какой стороны не подходит. […]

Ноябрь, 4,

понедельник

Когда же Вишневский пытается быть характерным, это ужасное ломанье. Я чувствую, как он будет пользоваться не мягкими чертами Лопахина, а грубыми, но эффектными для публики. О Вишневском был разговор и раньше, но я до сих пор не представляю себе такого Лопахина. Леонидова представляю: он сам мягкий и нежный по природе, крупная фигура, хороший темперамент 2. Казалось бы, все данные. Одно страшно: он не всегда бывает прост на сцене. Иногда сказывается актерщина в тоне. […] Против Вишневского говорит еще одно обстоятельство. Ему надо много работать над ролью, а, он, бедный, измучен очень сильно. Утром занят хозяйственной частью, а по вечерам — каждый день играет. С тех пор как начался сезон, он ни одного вечера не отдыхал. Сейчас он нервничает, хандрит и опять стал похож на женщину.

Вот что сильно огорчает нас всех — это то, что Вы не можете совсем оправиться. До слез обидно и очень скучно без Вас. Мы все мечтаем, что Вы будете приходить в нашу квартиру и греться на солнышке, у нас его так много.

Ну, бог даст, Вам станет лучше, и Вы скоро будете среди нас, на большую радость всех любящих Вас. На пасхе мы едем в Одессу на 20 спектаклей 3. Пора итти играть, тороплюсь.

Любящий и преданный

К. Алексеев

171. А. П. Чехову

5 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Вчера не писал Вам по Вашей же вине. Я был свободен, ко мне приехал по делу Сергей Саввич Мамонтов 1. Он уезжает на днях в Японию специальным корреспондентом от «Русского листка». Свою службу у Сапожникова 2 он бросил и делается газетным работником. Он так умолял меня прочесть ему Вашу пьесу, что я не выдержал, и мы сели за чтение. Вы простите мне мою слабость, принимая во внимание его любовь к Вам, его мольбу и продолжительную отлучку, благодаря которой он не увидит и не скоро будет иметь возможность прочесть пьесу. Впечатление огромное. Я зачитался и отмахал всю пьесу. По окончании мне пришлось уйти от него, и он, кажется, вторично прочел пьесу без меня. Он согласен со мной, что ничего подобного Вы еще не писали.

Есть одно дело по режиссерской части. Не знаю почему, мне очень хочется видеть 3-й и 4-й акты в одной декорации. В последнем акте разрушенной и приготовленной к отъезду. Это, право, не из дурной сентиментальности. Мне чувствуется, что так пьеса будет уютнее, что публика сроднится с домом. Вторая зала вносит какую-то путаницу. Может быть, она нужна Вам, чтоб еще больше оттенить былое богатство. Но это выразится, мне кажется, и так. При одной декорации для двух актов — однообразия не будет, так как опустошение дома изменит совершенно настроение 4-го акта. Мы будем продолжать вырабатывать макет, а тем временем, может быть, Вы напишете два слова… Еще вопрос: что Епиходов, Дуня — могут сидеть при Лопахине? По-моему — да 3.

Сейчас играем «Цезаря». Начинается «Форум». В театре сидят предводители 15-ти губерний. Ради «Цезаря» они отменили заседание. Сегодня ждали в театр и вел. князя, но у него умерла племянница, и они изволили отбыть из Москвы. До завтра, дорогой Антон Павлович, будьте здоровы.

Преданный и любящий

К. Алексеев

5 ноября 903

Среда

172. А. П. Чехову

5 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Перечитывал Ваши письма и исправляю в них одно недоразумение: Сергей Саввич поехал в Японию не от «Русского листка», а от «Русского слова», по просьбе Дорошевича 1. Теперь я покоен: я восстановил честь милого Сережи. Он намеревается издать книгу, если поездка его удастся.

Репетиции идут каждый день. Работают энергично. Некоторые находят интересные тона. У Ольги Леонардовны есть интересные намеки. Кажется, я нашел что-то подходящее для Гаева 2. Жена играет Аню, а нашла прекрасный тон для Шарлотты. Надо будет привить его Муратовой 3. Каждый день мысленно благодарю Вас за пьесу: такое наслаждение работать над ней. Одно горе — это «Цезарь». Хочется бросить все и только думать о «Вишневом саде». Только разойдешься вовсю, только взойдешь в настроение, а тут Брут с тяжелым, жарким плащом, голыми ногами, холодными латами и длиннейшими монологами. Играешь и чувствуешь, что никому это не нужно.

Сегодня, слава богу, 4 градуса мороза, но снега мало, и потому дорога — невозможная. Может быть, скоро увидимся. Вчера опять не писал Вам. Шли «Столпы общества». Я не схожу со сцены, а антракты маленькие. Утром была репетиция. У «Цезаря» есть только одна хорошая сторона. Есть время писать Вам эти записки, которые доставляют мне удовольствие, но едва ли очень развлекают Вас. Нет интересных тем. Жизнь однообразна. Сегодня в театре М. Е. Дарский 4 и художник Богданов-Бельский. Он жертвует нам в фойе свою картину 5.

Любящий и преданный К. Алексеев

173. А. П. Чехову

Четв. 13 н. 1903

13 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Безобразие!.. Вот уже 5 дней, как я не писал Вам. В субботу — первый спектакль возобновленных «Одиноких». Участие Качалова (за Мейерхольда) оживило весь спектакль 1. Да и старые исполнители и исполнительницы выросли как актеры. Может быть, кто знает, публика стала лучше понимать. По той или иной причине, спектакль имел очень большой успех, как художественный, так и материальный. Итак, волнения первого спектакля лишили меня возможности писать. В воскресенье первая беседа «Вишневого сада», а в 4 часа свадьба дочери того директора, который заменяет меня на фабрике. Пришлось быть и сидеть до конца, чтоб не обидеть. В понедельник и вторник утро — планировка макетов на сцене и составление новых макетов, проба и т. д. на сцене. Это очень утомительная вещь, когда надо торопиться и напрягать фантазию. По вечерам — «Цезарь», а после него — почти безжизненный труп. Вчера весь день был свободен от театра. Я должен был в один день написать планировку первого акта. Был в духе, и потому удалось. Писал не разгибаясь, и, с непривычки, так устала рука, что едва дописал спешное. Сегодня утром читалась планировка актерам, а меня услали домой, чтоб продолжать 2-й акт 2. Только что я расположился с удовольствием, меня зовут в переднюю. Оказывается, учительница детей, придя давать им уроки, упала на пол, и с ней приключился удар. Поднялся содом. К обеду ждали гостей. Все стали собираться, доктора, гости… Конечно, всем отказали, кроме близких, в числе которых остались Ольга Леонардовна и Мария Павловна. Больная в тяжелом положении лежит у нас, а я должен был ехать на «Цезаря». В антракте пишу Вам. Вот мой дневник этих дней. Репетиции начались, и очень дружно. Я пока играю Гаева. Леонидов пробует Лопахина. Это произошло отчасти потому, что я боюсь играть купцов, отчасти потому, что при Гаеве мне возможно участвовать в постановке. При Лопахине (которым пришлось бы очень много заниматься) — трудно. Ольга Леонардовна и Мария Павловна здоровы. Очень соскучились по Вас. Будьте здоровы. Жена шлет в хлопотах свой привет.

Ваш К. Алексеев

174. А. П. Чехову

15 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Вчера опять не писал, хотя не играл, а только репетировал утром. Я думал писать планировку «Вишневого сада», но вчера, в воскресенье, захворала Желябужская, и [в] воскресенье идут «Столпы общества». В понедельник же планировка необходима. Вот мне и пришлось работать вчера — залпом, до половины ночи. Все-таки написать не успел. Не писалось. Был утомлен и озабочен болезнью учительницы детей. Несмотря на наши протесты, родные увезли ее от нас, и ей стало хуже.

Спасибо за Ваше письмо. Оно меня сконфузило, но я не беру на себя так много. Дорожу и пользуюсь каждым Вашим замечанием даже и о декорациях 1. Макет 3-го акта выходит удачно. Я начинаю колебаться, так как в этой декорации даль выйдет интереснее. Из макетов опаснее всех — первый акт. Он совсем прост по планировке. Рассчитано на то, чтоб сад был лучше виден. Декорация зависит от письма. Удастся оно Симову — великолепно, нет — плохо. Из исполнителей никто еще не определяется. Разве Качалов — дает что-то интересное 2. Артем, как всегда, начал с Курюкова (из «Федора») 3. Это называется в эпических тонах… Боюсь немного за Муратову — Шарлотту. Большая, в мужском костюме — это может быть грубо… Вы пишете, что Ваш приезд зависит от Ольги Леонардовны. К сожалению, она права, что не выписывает Вас. Погода ужасная. То снег выпадет, то стаивает. Мостовые изрыты. Грязь, вонь. Поскорее бы морозы.

До свидания, дорогой Антон Павлович. Надо итти играть сцену в палатке. Вы спрашивали: почему я не люблю «Цезаря»? Очень просто: потому что не имею успеха и очень тяжело играть.

Любящий и преданный

К. Алексеев

Сегодня 25-й спектакль «Цезаря».

15 ноября 903

175. А. П. Чехову

Среда 19 нояб. 903

19 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Вчера опять не было времени написать. Был занят вторым актом и наконец кончил его. По-моему, получается очаровательный акт. Бог даст, декорация выйдет удачная. Часовенка, овражек, заброшенное кладбище среди маленького лесного оазиса в степи. Левая часть сцены и средина без всяких кулис — один горизонт и даль. Это сделано одним сплошным полукруглым задником и пристановками для удаления его. Вдали в одном месте блестит речка, видна усадьба на пригорке. Телеграфные столбы и железнодорожный мост. Позвольте в одну из пауз пропустить поезд с дымочком 1. Это может отлично выйти. Перед закатом будет виден ненадолго город. К концу акта туман; особенно густо он будет подыматься из канавки на авансцену. Лягушачий концерт и коростель — в самом конце 2. Налево, на авансцене — сенокос и маленькая копна, на которой и поведет сцену вся гуляющая компания. Это — для актеров, им это поможет жить ролями. Общий тон декорации — левитановский. Природа — орловская и не южнее Курской губернии.

Теперь работа идет так: вчера и сегодня вел репетицию 1-го акта Владимир Иванович, а я писал следующие акты. Я еще не репетировал своей роли. Все еще колеблюсь относительно декорации 3-го — 4-го актов. Макет сделан и вышел очень удачно: с настроением, и кроме того, зал расположен так, что всему театру будет виден. На авансцене что-то вроде боскетной при зале. Далее — лестница и биллиардная. На стенах нарисованные окна. Для бала эта декорация удобнее. Однако какой-то голос шепчет мне все время, что при одной декорации, измененной в 4-м акте, спектакль будет легче, уютнее. На этих днях надо решать.

Погода, увы, убийственная. Все опять стаяло, и часто идет дождь.

Ваш К. Алексеев

176. А. П. Чехову

23 ноября 1903

Москва

Дорогой Антон Павлович!

Опять перерыв, опять не дали писать целых три дня. Что же было за это время? Сейчас вспомню. 20-го не было спектакля. Утром репетировали. Потом было заседание, на котором решили ехать на пасху и весну в Киев и Одессу. Это приятно потому, что, может быть, и Вам можно будет ехать с нами. Вот было бы хорошо? Надо думать, что в это время там тепло… Повезем все Ваши пьесы (увы, за исключением «Чайки»), «Одиноких», «Дно» и «Штокмана». Вечером 20-го были у сестры (Анны Сергеевны), куда была приглашена вся труппа. Вечер не удался, и я делал наблюдения для 3-го акта «Вишневого сада». Вернулись поздно и очень устали. 21-го была репетиция 2-го акта. Вечером я не играл. Хотел писать планировку, но ничего не вышло. Был совсем не в ударе. Вчера утром репетировали 2-й акт, а вечером играли «Цезаря». Сегодня тоже репетировали 2-й акт и вечером играли «Дядю Ваню». Сбор хороший (1400 рублей); в театре сидит Ермолова и очень аплодирует.

Что сказать о репетициях? Тона не найдены, хотя во 2-м акте навертываются. Искания тонов и образов, конечно, задерживают общую репетовку. С каждым спектаклем нам становится все труднее и труднее перевоплощаться и быть разнообразными. Чудится, что и вся пьеса пойдет в каком-то ином тоне, чем предыдущие. Все будут бодрее, легче… Словом, хочется пользоваться акварельными красками.

Да! Сегодня произошел большой скандал в университете. Владимир Иванович поехал туда читать пьесу (1 акт «Вишневого сада»). Студенты, обиженные тем, что им дали мало билетов, ворвались до начала заседания, выломали двери и заняли все места. Приехавшей публике не хватило мест. Заседание отменили, и Веселовский бежал (представляю себе эту картину и невольно вспоминаю Серебрякова — Лужского) 1. Будьте здоровы.

Преданный и любящий К. Алексеев

177*. В. В. Котляревской

26 дек. 1903

26 декабря 1903

Москва

Многоуважаемая и дорогая Вера Васильевна!

Простите, что пишу на таком клочке. Вот почему: единственное время для поздравлений — это антракты между актами «Цезаря». Ими я пользуюсь и теперь.

Поздравляю Вас с праздником и с наступающим годом. Желаю Вам многого. Прежде всего, чтоб тяжелое время Ваших домашних бед поскорее миновало, чтоб бедные Ваши больные поправились. Вам желаю бодрости, душевного равновесия и большей веры в себя; желаю избавиться от артрита, желаю хороших ролей и артистического удовлетворения; желаю, чтобы Вы не забывали своих друзей, преданных Вам и любящих; желаю, чтоб Вы поскорее приехали в Москву повидать тех, кто Вас ждут, тех, кто прикованы к Москве и не могут выехать из нее. После Вашего чудесного письма я послал Вам, временно, коротенький ответ. До сих пор ожидаю свободного часа, чтоб ответить на Ваше письмо, пока же шлю благодарность за него, за память и ободрения 1. Страдания с ролью Брута поглотились волнениями о «Вишневом саде». Он пока не цветет. Только что появились было цветы, приехал автор и спутал нас всех 2. Цветы опали, а теперь появляются только новые почки. Пьеса пойдет между 7 и 14 января. Только когда сбуду эту постановку, почувствую себя человеком. Правда, буду много играть, т. е. и в «Саде» и в «Цезаре», но сей последний мой мучитель пойдет тогда реже. Пять спектаклей «Вишневого сада» легче сыграть, чем один раз «Цезаря». Было много протестов в мою пользу по поводу исполнения мною роли Брута 3. Это удовлетворило меня до известной степени. Благодаря протестам стали слушать роль, что мне и надо. Успеха внешнего (о котором я и не забочусь) — никакого. Поклон Нестору Александровичу. Целую Ваши ручки. Жена и дети шлют поклоны.

Преданный К. Алексеев

Сегодня играем «Цезаря» в 45 — и раз.

178*. О. Л. Книппер-Чеховой

12 февраля 1904

Москва

Дорогая Ольга Леонардовна!

Если интересуетесь вопросом учреждения отделений Художественного театра в провинции 1,- приходите завтра, в пятницу, на совещание, которое состоится у нас дома около 8 часов. Кажется, Антон Павлович собирался зайти.

Преданный К. Алексеев

179*. И. А. Тихомирову

16 февраля 1904

Москва

Дорогой Иоасаф Александрович!

Ходят упорные слухи, что Ваше дело, увы, продолжаться не может 1.

Напишите: правда ли это? Если это правда, к сожалению, — напишите, что Вы предполагаете делать в будущем.

У нас начинается преинтересное дело. Окончательный его план задуман очень широко, а именно:

учреждается Товарищество на акциях провинциальных театров. Правление — в Москве. Репетиции весной, часть лета и осенью — в Москве. Художественный театр оказывает делу всю ту помощь, которая в его средствах.

Набираются 3 труппы. Каждая из них готовит по 15 пьес. Итого 3 труппы, 45 пьес — разных.

Один режиссер не в силах поставить образцово такое количество пьес. Тут Художественный театр приходит на помощь. Весь его репертуар, макеты, планировки, гардероб может быть скопирован. В помощь к режиссеру труппы отпускается один из артистов или свободный режиссер, хорошо знающий пьесу. Все-таки такой артист, если он и не настоящий режиссер, может скопировать знакомую пьесу лучше, чем настоящий режиссер, плохо освоившийся с пьесой.

На долю каждого режиссера труппы выпадает самостоятельная постановка 5 пьес.

Общество снимает 3 провинциальных театра, приспосабливает их для всего репертуара 45 пьес, и труппы разъезжаются по своим местам. Сыграв свой репертуар — происходит перемещение трупп по городам и повторение каждой труппой своего репертуара. Итак, каждый город увидит 3 труппы и 45 пьес, очень хорошо поставленных. На репетиционное время все собираются в Москву — поближе к Художественному театру, чтоб от него опять набраться духа. Вот, в общих чертах, задача большого дела. К этой цели можно подойти не сразу, хотя бы потому что 3-х трупп собрать сейчас нельзя. Пока можно набрать одну труппу с очень хорошим женским персоналом и с посредственным мужским. Такую труппу мы и собираем. Если Вы окажетесь свободным — думаем поставить Вас во главе. Будущий год труппа будет сыгрываться и функционировать в Москве. Играть, конечно, другой репертуар, чем мы. Есть в виду несколько пьес — новых. Репертуар, вероятно, будет состоять из 5 пьес. Играть в Охотничьем клубе (самостоятельные благотворительные и клубные спектакли). Ездить по соседним городам на гастроли. Поездка постом по провинции с новинками сезона. Играть по фабрикам. Случись, что освободится какой-нибудь театр — взять его и гастролировать месяц там, сыграв весь репертуар.

Если бы был художественный большой успех, кто знает, может быть, удастся играть у нас утренники или играть в нашем театре, когда мы уедем в Петербург или в провинцию.

Ответьте: улыбается ли Вам этот проект? 2 Согласились ли бы Вы взять предлагаемую Вам должность — главаря такой труппы (конечно, в том случае если Ваше теперешнее дело прекратится)? Какие Ваши материальные условия?

Как посмотрят на это дело наши милые ученицы, теперь — Ваши сотрудницы? Кто им заинтересуется и кто согласился бы вступить? Какие их условия?

Деньги на новое дело есть.

Главная задержка в мужской труппе. Можно ли набрать ее?

Жду ответа как можно скорее. Дело должно решиться на этих днях.

Поклон всем.

Любящий и преданный

К. Алексеев

1904 16/II

180*. М. Ф. Андреевой

19 февраля 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

Я узнал с большой грустью о Вашем решении: уйти из своего театра 1.

С неменьшей грустью я сознаю, что мои убеждения и советы теперь — неуместны и бессильны.

Мне ничего не остается более, как сожалеть и молчать.

Не примите же это молчание за равнодушное отношение к происходящему и верьте моему искреннему желанию, чтобы предпринимаемый Вами решительный шаг не принес Вам новых разочарований.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

19/II-904

181*. М. Ф. Андреевой

Февраль (до 26-го) 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

Долгое знакомство, почти дружба в прошлом, стремление к каким-то хорошим целям, все это, может быть, дает мне право выйти из нейтральной роли, принятой мною в силу многих обстоятельств.

Я, конечно, понимаю, что Ваш последний поступок — разрыв с прошлым без предупреждения и объяснения причин — ясно указывает мне то место, которое Вы назначаете мне в происходящем грустном событии. Тем не менее я решаюсь быть назойливым, принуждаю себя не считаться с самолюбием и очень болезненным чувством обиды.

Кто знает, может быть, мне удастся сказать какое-то слово, которое заставит Вас задуматься и предотвратить большое несчастье.

Я не говорю уже о здоровье. Специалисты и близкие Вам люди знают лучше меня, как им надлежит поступать. Я говорю только об искусстве. Наша роль в нем была исключительной. Мы взялись облагородить его, вырвать его из рук торгашей и передать тем, кому оно должно принадлежать. Наша деятельность получила общественное значение, ее признало общество и наградило нас таким положением, какого не достигал еще ни один артист.

Теперь Вы отрекаетесь от этого почетного положения, которому больше всего завидуют лучшие провинциальные артисты, и добровольно становитесь в их ряды. Неужели Вы перестали поклоняться прежнему богу и отреклись от своих идеалов?

Подумайте, на что Вы меняете Ваше теперешнее служение обществу?

С десяти репетиций играть лучшие произведения литературы или с трех репетиций — произведения пошлости и бездарностей? Играть в сезон по десять новых ролей? Это ли не профанация искусства. Посвящать свою жизнь профанации хороших созданий литературы или показывать публике произведения пошлости — разве это достойная Вас деятельность?

Ваш успех будет велик, но разве он удовлетворит Вас при таком сознании? Не деньги же Вас прельщают! Правда, за тот компромисс, которым преисполнена жизнь артиста, ему платят в провинции большие деньги. Тем менее он заслуживает уважения!

Недаром лучшая часть общества отвернулась от актеров и забыла театр. Вот почему артисты принуждены создавать себе славу рекламами, подарками в бенефис, портретами в витринах и на шоколаде и прочими орудиями нехорошей славы. Так создаются имена и положения в провинции. Когда люди выбирают себе это никому не нужное и вредное ремесло по нужде — это грустно, но извинительно, но нельзя по собственной охоте служить тому, что не уважаешь.

Вы, может быть, хотите облагородить провинцию. Почетная задача, но Вы не с того конца за нее беретесь.

Или, быть может, Вы пришли к убеждению, что наше дело испортилось? Отдайте же ему половину той энергии, которую Вы бесплодно отдадите провинции… Вы принесете больше пользы, чем попыткой очищать и высушивать гнилое болото. Спасите же себя! Оставайтесь служить обществу теми средствами, которые дала Вам природа. Даю Вам слово, что, пока Вы будете служить этой почетной цели, Вы не найдете человека преданнее меня.

В противном случае мы разойдемся в разные стороны, и я с большой душевной болью прощаюсь с Вами, сохранив самые лучшие воспоминания о прошлом и заранее оплакивая Ваше будущее.

Ваш искренний доброжелатель

К. Алексеев

182*. М. Ф. Андреевой

20 марта 1904

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

Спасибо за Ваше доброе и искреннее письмо. Оно мне очень дорого. Я нуждался в нем для нравственной поддержки.

Не далее как этой ночью я воскрешал в памяти историю нашего знакомства, может быть, дружбы, и общей деятельности в театре. И много добрых воспоминаний, много хороших, благодарных чувств вызвали в душе эти думы. Но тем менее я мог мириться с тем, что Ваше последнее письмо, и особенно одна фраза в нем, завершат наше знакомство.

С этим я не мог бы примириться.

Сегодняшним хорошим письмом Вы вывели меня из того мучительного состояния, в котором я находился все это время, и я бесконечно благодарен Вам.

Теперь я буду верить в то, что Вы когда-нибудь поймете мое настоящее отношение к Вам; поймете, что мои чувства к Вам всегда были чисты и любовны и именно поэтому нередко выражались резко и страстно.

Спасибо Вам за прошлое и будьте счастливы.

До свидания.

Преданный

К. Алексеев

20/III-904.

183. Е. С. Зарудной-Кавос

23 марта 1904

Петербург

Глубокоуважаемая Екатерина Сергеевна!

Спасибо за честь и внимание. С удовольствием буду позировать и сниматься для портрета, только бы нашлось время.

Имейте в виду еще одно обстоятельство. Я сбрил усы для Брута и похож на провинциального актера или на пастора. Боюсь, что такую физиономию не примут на выставку.

До скорого свидания.

Уважающий Вас

К. Алексеев

23/III-904.

184. А. П. Чехову

Телеграмма

2 апреля 1904

Петербург

Успех «Вишневого сада» у публики очень большой, несравненно больший Москвы. С третьего акта сильно вызывали автора. Знатоки восторгаются пьесой. Газетчики мало понимают. В труппе большой подъем. Я торжествую. Поздравляю 1.

Алексеев

185. Из письма к М. П. Лилиной

Апрель 1904

Петербург

…Конечно, жду не дождусь, чтобы ты приехала, так как очень скучно и сиротливо здесь, однако торопить тебя не хочу 1. Спектаклями не руководствуйся; как ни грустно, но пусть играет Косминская 2. Главное, чтобы ты приехала здоровой.

Вчера просидел до 11 часов вечера у Донона с Качаловым, Вишневским и Стаховичем. Последний очень беспокоится о тебе и каждый день наезжает и справляется о тебе. Был длинный разговор о М. Ф. 3, и многое удалось выяснить Качалову. Разговор и он произвели хорошее впечатление 4. Сегодня днем был свободен и вел гигиеническую жизнь. Обедали у Кюба. Владимир Иванович и Екатерина Николаевна, Ольга Леонардовна и Вишневский. Вечером мы репетировали, я пробовал грим Брута в «Юлии Цезаре» — говорят, очень удачен. Голос уже сипит. Завтра обедаю у Котляревских, в воскресенье — у Чюминой 5. До скорого свидания…

186. Из письма к М. П. Лилиной

15 апреля 1904

Петербург

…Пишу тебе редко, так как ты знаешь, как проходит день на гастролях. Утром не дают одеться: 25 писем и посещений. Днем — днем сперва были репетиции, а теперь совещания о будущем театра и о будущем репертуаре; в 4 часа обед у Мухиной (кормят хорошо), потом спать, потом играть, и после спектакля чаепитие. Пока мы производим его вдвоем с Ольгой Леонардовной. Без тебя ужины прошлогодние не выходят, и все жильцы ждут тебя с нетерпением. Так тянутся дни за днями. Моя квартира вся в цветах, и я не знаю, как поддержать их до твоего приезда. Бертенсон прислал чудную огромную азалию, Бильбасовы прислали букет, Варшавские — яйцо из роз. Все это я передал Ольге Леонардовне. Успех «Цезаря» (и мой и театра) приблизительно московский. Мой грим удачен, и играл я недурно. «Вишневый сад» — успех и мой и театра гораздо больше, чем в Москве. Все очень ждут тебя и хотят итти на «Вишневый сад» для тебя — особенно интересуются тобой Бертенсоны, Зарудный, Нестор Александрович Котляревский, Чюмина и Чайковский, несколько авторов, Савина и много других. Оказывается, что здесь тебя любят и ценят гораздо больше, чем в Москве. Савина обворожила нас всех своей любезностью. Вчера смотрел ее в «Месяце в деревне». Приятное впечатление; много скрадено с нас 1. Очень рад, что Стахович едет в Москву; он расскажет тебе все про нас и театр. В общем я не устаю, но играть надоело. В последнем твоем письме ты не то обижаешься, не то тревожишься о моем молчании, — если это так, то прости. Я не знал, что мое молчание так отзовется на тебе. Когда я на холостом положении, то у меня пропадает всякая система, и время уходит бог знает на что. Встаю, то есть просыпаюсь, в 10 1/2 часов; еще не успеваю встать с постели — является кто-нибудь из населяющих мухинский дом: Качалов, Вишневский или со стороны: Немирович, Калужский и пр. Начинаются деловые разговоры. Наконец выпроваживаю их, умываюсь, одеваюсь и выхожу пить чай. Тут начинается наплыв: то письмо, то кто-то пришел по делу, или Ольга Леонардовна приходит поболтать. Так проходит до 2-х — 3-х часов. Вырываюсь, иду пешком, бреюсь или покупаю что-либо. Далее есть необходимые визиты, делаю их исподволь ежедневно, чтобы не застревать в Петербурге по окончании спектаклей. Кроме того, днем было до пяти-шести заседаний о будущих условиях пайщиков. Кроме того, идут разговоры и заказы макетов Суреньянцу для метерлинковского спектакля 2.

Так проходит время до обеда. Когда играю, обедаю в 4 часа, сплю и еду на спектакль. После спектакля сходятся посетители дома на ужин. Сперва это делалось скромно: я, Ольга Леонардовна и Раевская. Теперь заходят и Качаловы. Очень редко Вишневский и один только раз Григорьева, Бутова и Калитович. Расходимся около 2 часов ночи. Когда я не играю, то приходится обедать вне дома: у Стаховичей, у Котляревских, у Чюминой; предстоят обеды у Озаровских, у Вейнберг, Бильбасовых, Варшавских и пр. В театрах был всего три раза. Теперь пишу тебе во время 3-го акта «Вишневого сада». При всем желании не дали мне заняться письмом днем. Вчера кончил Брута — чувствую себя свободным. Не могу сказать, что я устал, чувствую себя хорошо, но очень, очень скучно…

187. Из письма к М. П. Лилиной

16 апреля 1904

Петербург

…Сегодня начинаю день с твоего письма и боюсь, что меня перервут, тем более что сегодня день хлопотливый, но не утомительный, так как без Брута все легко. В 1 час заседание у меня в большом номере — об изменении вознаграждения Владимиру Ивановичу, в 3 часа — дебют Сазонова в театре — он играет Треплева и Яшу в «Вишневом саде». В 4 1/2 часа обед, как всегда, а вечером играю «Вишневый сад». Вчера после спектакля ужинали дома. Были Москвин, Качалов, Е. В. Гельцер, Александров, Ольга Леонардовна, Раевская и Григорьева. Очень хохотали на рассказ Вишневского и Книппер при воспоминании о происшествии третьего дня. После спектакля «Цезаря» решили отпраздновать окончание моей роли — Брута. Приехали домой — никакой закуски. Что делать? Итти к Кюба? Вишневский и Качалов пошли вперед, а я жду дам, чтобы провести их домом, так как из меблированных комнат есть ход к Кюба. Дамы собрались, и мы двинулись. Я уверен, что твердо знаю дорогу, — иду впереди по совершенно темным коридорам, за мной Раевская, Книппер, Нина Николаевна Литовцева. Идем тихо, чтобы не встревожить спящих жильцов. Когда поднялись до четвертого этажа, Ольга Леонардовна настаивает на том, что надо итти направо по коридору, в конце которого и находится дверь к Кюба. Я спорю, так как убежден, что эта дверь в следующем этаже. Я говорю с таким апломбом и веду их дальше с такой уверенностью, что все повинуются беспрекословно. Идем на следующий этаж. Долго шествуем по совершенно темному коридору и в конце его обретаем желанную дверь. «Вот видите!» — говорю я торжественно, указывая в темноте на нее, и уверенно отворяю… ослепительное освещение, и мы входим в w. с..[35] Я до такой степени растерялся, что с болью глубоко вздохнул. Тут поднялся такой стон и вопль среди дам, что мы бежали вовсю по коридору, чтобы попасть скорее на лестницу и отсмеяться там. Стонали, охали, спустились в следующий этаж опять и шли по длинному коридору. Разбудили спящих. Они испуганно отворяли щелки дверей и отпускали нам вслед ругательства. Конечно, вчера вся труппа знала этот пассаж и с восторгом рассказывала знакомым и незнакомым. Этим подробным рассказом хотел повеселить и тебя в твоем одиночестве…

188. Из письма к М. П. Лилиной

17 апреля 1904

Петербург

…Получил твое письмо, которому очень обрадовался. Приезжай сюда, хотя бы на несколько деньков. Прими во внимание холодную осеннюю погоду рядом с теплыми весенними днями. Шубы не надо, но теплое и летнее пальто необходимы. Я не смел уговаривать тебя на эту поездку, так как ты нужна была детям. Рад, что доктора и ты считаете безопасным оставить их и полезным для тебя проветриться, — так в чем же дело? У тебя будет и спутник — Стахович, который 19-го или 20-го должен приехать сюда. Очевидно, твоя мама берется следить за детьми. Будешь ли ты здесь играть или нет — это зависит от твоего личного желания. На всякий случай захвати все необходимое для роли. Предупреждаю, что здесь тебе придется выдержать большую баталию: у тебя поклонников и поклонниц тьма тьмущая, и все ждут твоего дебюта 1. Они пристанут с ножами к горлу, так как уже и мне они надоедают очень усердно. Сам же я без роли Брута свободен, буду играть через день и чувствую себя помолодевшим на несколько лет. Приезжай, так как ты здорова, а чувствуешь себя не совсем бодро от скуки. Только умоляю, устрой все нужное для детей.

Наступает, так сказать, время маленькой передышки: одолевают только знакомые и особенно интервью. Вот и сейчас вернулся от Чюминой. Кому-то заказана обо мне статья для истории театра, и вот у нее несколько лиц снимали с меня показания. У меня такое впечатление, что я вернулся от судебного следователя. Еще предстоит сеанс моей биографии. Лестно, но скучно. Сегодня я иду в Александрийский театр смотреть «Чад жизни» 2 с Савиной, завтра Горький читает свою пьесу «Дачники»…

189. Из письма к М. П. Лилиной

20 апреля 1904

Петербург

…В воскресенье были в театре, так как Горький читал свою пьесу «Дачники». Он был не один, а со своими друзьями… Пьеса не произвела на нас сильного впечатления — может быть, мы ее невнимательно прослушали, буду читать ее один. Вчера я не играл и решил покончить с визитами. Поехал к Икскуль фон Гильдебранд, которые накануне поднесли мне венок с такой надписью, которую я поскорее спрятал: «Гениальному художнику, давшему сценическому искусству новую этику». Это не та Икскуль, которую ты знаешь, а какая-то шведская актриса, игравшая в Петербурге «Эдду Габлер» и потом вышедшая замуж за посланника 1. Не застал их дома. Еду к Савиной, она больна и принимает меня в таком виде. Думаю, что обстановка была не без расчета; она и кокетничала и говорила много комплиментов, но напрасно — не действует. Тем не менее я засиделся у нее, заслушавшись ее рассказов о театре. Оттуда к Варшавским, так как они в среду едут за границу…

190*. М. Г. Савиной

20 апреля 1904

Петербург

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

Вы подумайте! что я наделал! опять напутал! Сегодня случайно заглянул в свой репертуар, и, о ужас… в воскресенье, 25-го, я обещал две недели назад графине Паниной поехать в ее народный театр 1, а по окончании спектакля пить к ней чай и вести один деловой, театральный разговор. Дело касается одного нового предприятия, о котором я мечтаю 2, и потому невозможно не быть у нее. Что же делать? В понедельник, среду и четверг я играю — остается свободным один вторник. Простите, глубокоуважаемая Мария Гавриловна, мою забывчивость, надеюсь, что я вовремя спохватился и еще не доставил Вам хлопот по отмене обеда.

Надеюсь, что Ваше здоровье поправится.

Целую Ваши ручки и извиняюсь, что так плохо пишу и на такой неприличной бумаге. Нахожусь в театре, так как играю сегодня, и пишу в антракте.

Глубоко уважающий и искренно преданный

К. Алексеев

Вторник 20/IV-904

191*. В. В. Котляревской

10 мая 904

10 мая 1904

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Шлю Вам из Москвы дружескую благодарность за Ваше неизменное и доброе отношение ко мне, к жене и к театру. Нестору Александровичу тоже низко кланяемся и благодарим. Я недоволен этой поездкой потому, что глупо и неинтересно трепался. Делал совершенно ненужные визиты, а хороших друзей и знакомых почти не видал. Как избегнуть повторения той же ошибки в следующие разы — недоумеваю…

Результат этой бесцельной тормошни тот, что по приезде в Москву я захворал и по сие время сижу дома — насморк, кашель, бронхит, переутомление и проч. Тем не менее приходится много работать, так как дело в театре кипит. Материальные результаты нашей поездки оказались блестящими. Говорят, очистилась крупная сумма. Какая — не знаю… В самый день приезда, почти прямо со станции, поехал на чтение переводов Метерлинка Бальмонтом 1. Переведено хорошо, но чтение… да простит ему бог. Зато Ваш кумир говорил великолепно, почти вдохновенно. Я погружаюсь с его помощью в мрак смерти и пытаюсь заглянуть за порог вечности. Пока еще ни розовых, ни голубых чувств в своей душе не обретаю. Очевидно, необходимо какое-то опьянение. Не знаю только, к какому из средств прибегнуть: к женщине или к вину… В бальмонтовском смысле, очевидно, первое средство действительнее. Я по крайней мере был свидетелем следующего. В первый раз на беседе Бальмонт был окружен дамами и был опьянен и вдохновлен. На следующий же раз я подсел к нему с одной стороны, а Немирович с другой. С двух сторон мы его обкуривали благовонием наших папирос. Он, окруженный дымом, казалось, сам превращался в облако и отделялся от земли. Увы, это опьяняющее средство не помогло, напротив… он стал только чихать, сморкаться и скоро ушел с головной болью, не сказав ни одного слова языком вечности… Итак, я бросаю курить, пью водку, ухаживаю за женщинами и только после этого примусь за mise en scene и репетиции. Думаю, что это будет самая приятная из моих постановок. Подружусь с Мишей Громовым и с Омоном… и тогда только пойму прелесть Метерлинка.

Жена чувствует себя лучше и очень жалеет, что в Петербурге была кислой и не могла заехать к Вам. Не сердитесь на нее и на меня. Она, т. е. жена, отомстила мне за буйную жизнь в Петербурге, она, наверно, припрятала дома свой грипп и по возвращении в Москву заразила меня им, приковав меня таким образом на целую неделю дома. На днях решится моя летняя участь. Еду ли я в… как его зовут-то? Забыл то место, где Вы будете за границей. Напишите, ради бога, а то я приеду по ошибке в Читу и там с нетерпением буду ждать Вас и Нестора Александровича. Поклон Нестору Александровичу. Целую ручки.

Душевно преданный К. Алексеев

192. А. П. Чехову

3 июня 1904

Дорогой Антон Павлович!

Я опять захворал и не могу выезжать. Мне не придется Вас проводить, и я очень грущу об этом 1. Жена передаст Вам это письмо и пожмет Вашу руку за меня. Мысленно буду с Вами, постоянно буду вспоминать о Вас и желать, чтоб Вы поскорее ободрились и за лето окрепли настолько, чтоб провести всю будущую зиму безвыездно в Москве. Будьте здоровы и не забывайте

любящего и душевно преданного

К. Алексеева

1904. 3 июня

Любимовка

193*. О. Л. Книппер-Чеховой

3 июня 1904

Дорогая Ольга Леонардовна!

Опять захворал и не могу Вас проводить. Дай бог Вам доехать благополучно и великолепно провести лето.

Целую Ваши ручки.

Не забывайте

любящего и преданного

К. Алексеева

3 июня 1904 г.

Любимовка

194. Л. Я. Гуревич

9/VI 904. Москва

9 июня 1904

Многоуважаемая Любовь Яковлевна!

Получил Ваше хорошее письмо в разгар отчаянной подготовительной работы к наступающему сезону и в момент расчета с истекшим годом. В это время не остается ничего иного, как складывать всю корреспонденцию в один ящик, в надежде ответить на нее при первом удобном случае.

Дня два как я кончил работу и передохнул, и начинаю с Вашего письма, чтоб исправить мои старые грехи.

Простите великодушно за задержку — право, она произошла против моей воли.

Я искренно тронут как Вашим вниманием, так и всеми хорошими словами, и уверяю Вас, что жду и прочту Вашу книжку с большим интересом.

Буду искренен и прям в своем мнении, хотя не имею ни права, ни претензии претендовать на роль ценителя и знатока литературных произведений 1.

В этой области я дошел только до той точки, когда начинаешь понимать обширность и трудность задачи литератора, до той точки, когда начинаешь осторожно, подумавши, относиться к их произведению, а не критиковать их, не подумавши и с тоном знатока. Примите это во внимание и не придавайте большого значения моим словам.

Лучше всего прислать книгу по следующему адресу: Москва, Садовая, у Красных ворот, д. Е. В. Алексеевой для Конст. Серг. Алексеева.

Карточку вышлю, как только получу ее от фотографа. Вы знаете, как трудно иметь с ними дело, особенно теперь, летом, когда много света и они завалены работой и разными выездами из Москвы для снимков видов окрестностей и проч. Мы, актеры, в еще худших условиях. Во-первых, нами интересуются только во время сезона и по окончании его тотчас же забывают, и, во-вторых, мы не можем сделать заказа, так как фотографы считают грехом брать с нас плату и потому относятся к нашим заказам пренебрежительно. Трудно добиться от них толку, но я добьюсь и пришлю по указанному Вами адресу. Жена просит Вам кланяться, а я прошу Вас принять мой сердечный привет и лучшие пожелания на предстоящее время отдыха.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

195*. В. В. Котляревской

12. VI-904

12 июня 1904

Любимовка

Дорогая Вера Васильевна!

С неделю как выяснил почти, что я еду в Вильдунген, но не для себя, а для матери, которую мне придется туда везти. Хотел написать об этом и просить Вашего совета: где остановиться там, т. е. в какой гостинице? Нужно ли занимать там место заранее, или народу там бывает не так много, чтобы прибегать к этой крайней мере? Забыл и ближайший маршрут туда, забыл и имя доктора, к которому надо обратиться.

Мы думаем выехать в самом конце июня. Хотел обо всем этом писать по Вашему летнему адресу, но письмо осталось в Москве, а я расхворался и не могу ехать за ним в город из имения матери, где я теперь нахожусь. В надежде, что это письмо перешлют Вам по Вашему новому адресу, я и пишу Вам на Петербург.

Хочу поблагодарить от себя и сестры за Ваши хлопоты по поводу справок об учительнице. Спасибо и простите за хлопоты. Поблагодарите Сергея Митрофановича 1. Я не знаю его адреса.

Как Вы живете, что поделывает Нестор Александрович, как здоровье Ваших больных? Ничего об этом не знаю. Я переживаю реакцию переутомления после тяжелого сезона и все прихварываю и не могу взбодриться. Ровно ничего не делаю, даже гуляю мало и целые дни читаю все, что попадается под руки… нелепо, без системы, начиная с газет, детских книг и кончая философией и гастрономической книгой. Хочу писать свое руководство для молодых артистов, но рву написанное, еще раз убеждаюсь в том, что я литературная бездарность. Погода адская. Война мешает жить… Впереди, кроме Метерлинка, нет ни одной интересной новинки, и того и гляди 1/2 труппы заберут на войну. Становится стыдно, что в такое время ничего не делаешь, но не могу, устал… Метерлинк может выйти недурно, хотя играть его трудно, особенно «Слепцов». Переписываемся по поводу его с Вашим кумиром — Бальмонтом 2. Целую Ваши ручки, Нестору Александровичу жму руку и всем друзьям шлю поклоны. Не забывайте.

Преданный К. Алексеев

Если вздумаете писать, то по следующему адресу: Садовая, у Красных ворот, д. Алексеевой для К. С. Алексеева. Жена шлет поклоны.

196. А. П. Чехову

20/VI 1904 г.

Любимовка

20 июня 1904

Дорогой Антон Павлович!

Мы все и москвичи не имеем от Вас известий и волнуемся. Из открытого письма Ольги Леонардовны к жене мы знаем, что Вы хорошо доехали до Берлина, а далее… не знаем. Дай бог, чтобы Вы устроились хорошо и чтоб погода была не такая, как у нас. В Москве холод, ежедневные дожди и грозы, холодные ночи и, как Вы, вероятно, знаете из газет, был ужасный циклон, натворивший много бед. Он прошел от Подольска к Ярославлю. Задел Люблино (около Царицына), Лефортовскую часть, Сокольники, Мытищи (около нас) и т. д. От столетнего парка в Люблине не осталось ни одного дерева. Почти со всех дач сорваны крыши, а некоторые разрушены. Многие деревни срыты до основания. Лошади, коровы, экипажи, бревна, крыши летали в воздухе. В Мытищах ураган подхватил 8-летнего мальчика. Его нашли живым в Сокольниках (около 10–15 верст). Были и комические случаи. Ветер ворвался в квартиру нотариуса или судьи. Там ураган переломал всю мебель, отворил все шкафы и по всему кварталу разбросал деловые бумаги и протестованные векселя. Карету с Иверской опрокинуло, и икону доставили в ближайший полицейский участок. Там, вероятно, составлен протокол. К счастью, сравнительно мало убитых и раненых. Убитых насчитывают, около 100, a раненых немного более. Меня не было в Москве в этот день. Я был в Старой Руссе. Первые, краткие сообщения об урагане я узнал в дороге. Судя по ним, можно было предположить, что ураган задел и Любимовку и Яузский участок (где живет теперь мать)… Я провел пренеприятную ночь в вагоне и с большим трепетом подъезжал к дому. К счастью, у нас все благополучно. Была только гроза с градом, величиной в большой орех. В Москве падали куски льда весом в 1–1½ фунта.

В конце июня я выезжаю за границу с матерью. Вероятно, поедем в Contrexeville 1. Все это время я чувствовал себя очень плохо. Вероятно, реакция после сезона: слабость, плохой сон, склонность к простуде, нервность и т. д. Последнее время стал чувствовать себя лучше. Жена полнеет и очень сильно. Чувствует себя лучше. О театральных не знаю ничего. Пока, кажется, никого еще не забрали в солдаты. Собинова взяли и, говорят, отправят на войну. Стахович в Ляояне и писем не пишет, получаем только открытки. Он здоров. В Старой Руссе ожидают гастролей Марии Федоровны 2. Она будет играть «Бесприданницу», «Потонувший колокол», «Три сестры», «Мещан» (Елену), «Снег», «Звезды» (Бара), «Одинокий путь» (Шницлера), «Цену жизни», «Одиноких», «На дне» и пр. и пр.

Я с утра и до вечера читаю. Сейчас перечитываю всего Чехова и наслаждаюсь.

Жена, мать, дети шлют поклоны Вам и Ольге Леонардовне. Я целую ее ручки. Будьте здоровы и не забывайте

преданного и любящего Вас К. Алексеева

197*. М. П. Чеховой

3 июля 1904

С дороги в Контрексевиль

Многоуважаемая и дорогая Мария Павловна!

Я везу мать за границу и с тяжелыми чувствами удаляюсь от Москвы. Писать в вагоне могу только карандашом. Простите и за бумагу, другой нет. Пишу Вам не для того, чтобы высказывать соболезнования: они неуместны, так как горе слишком велико.

Оставшись один в вагоне, со своими мыслями и воспоминаниями о милом и дорогом Антоне Павловиче, у меня явилась понятная потребность говорить с теми, кто в настоящую минуту удручен потерей больше, чем я сам. Если это эгоистично, простите мою слабость, но мне неудержимо хочется пожать Вам руку так, чтобы Вы почувствовали, что я не чужд Вашему горю, что я мысленно переживаю все то, что происходит в Москве. Волнуюсь за Вашу матушку и почтительно целую ее руку, а Ивану Павловичу и другим братьям мысленно жму руки.

Утешаю себя мыслью, что те добрые отношения, которые установились между Вашей семьей и нами, еще более укрепятся памятью о милом Антоне Павловиче.

Моя мать просит меня передать Вам свое почтение.

Преданный, уважающий и душевно любящий Вас

К. Алексеев

3/VII 904

198. Из письма к М. П. Лилиной

4 июля 1904

С дороги в Контрексевиль

…Едем благополучно, так как у мамани пока все слава богу. Она стала бодрее, спала хорошо. О докторе, который едет с нами полуинкогнито, она и слышать не хочет…

Чехов не выходит из головы. Какую мерзость и пошлость написало «Русское слово» 3 июля 1.

Жара ужасная, на солнце 40R. Пыль невозможная…

Дай весточку о себе в Контрексевиль. Отдыхай, поправляйся и не ворчи на судьбу. Грешно. Бывает хуже. Поцелуй Ольгу Леонардовну и скажи, как грустно мне было уезжать. Будущность театра представляется мне в самых темно-черных красках. Это не было заметно, но авторитет Чехова охранял театр от многого.

Ну, будь здорова. Не позволяй Кире слишком много и скоро ездить на велосипеде, а Игорьку одному у реки спускать лодку…

P. S. Вот еще вопрос, на который ответь поскорей. Маманя собиралась предложить Ольге Леонардовне большую любимовскую дачу на остаток лета. Ответь поскорей, согласна она на это или нет. А также спроси Ольгу Леонардовну, получила ли она мое письмо, которое я оставил в Бресте с просьбой передать ей при ее проезде… 2.

199. Из письма к М. П. Лилиной

7 июля 1904

Контрексевиль, Франция

…Вот я и приехал. Путешествие было скучно, но все-таки лучше, чем я предполагал. Как только отъехали от Москвы, маманя стала успокаиваться и скоро пришла в благодушное состояние. Началась нежность и соболезнование по поводу того, что я тебя оставил и ломаю свой отдых. В Бресте она переволновалась из-за опоздания блюда и начала ворчать, как дома. Удалось ее уговорить, так как она еще слушалась; но с этого момента пошли капризы больной, и бедной Лидии Егоровне доставалось немало 1. Я же поражался ее терпению. Капризы мамани объяснялись тем, что она начинала поправляться. Так мы доехали до Варшавы, оставляя за собой целый хвост писем и телеграмм, разбрасываемых по дороге. Она почти все время писала, вынимая свое дорожное перо, вывинтив его. Перо брызгалось, разливало чернила. Потом требовала лимона, оттирали, отчищали, и она мыла руки в стакане, не признавая рукомойников. Все, что ей говорили, она не принимала и все делала наоборот.

До Берлина ехали спокойно. В Берлине шумная, нелепо русская встреча С. с маманей удивила смиренных немцев и очень смешила Ю. И. Гужона, который ехал с нами. В Берлине переехали в обыкновенный вагон, не спальный, и я очутился с маманей и Лидией Егоровной в одном купе. Тут на одной из станций она увидала, что я разговаривал с доктором, который ехал с нами пока инкогнито. Она разразилась слезами и упреками…

В Кельне пришлось высаживаться и ждать 2–3 часа. Против станции в ресторане мы обедали, и там повторилась та же сцена с пером, но мы ни слова не противоречили ей. Садясь в вагон, она запыхалась, и мы испугались было за сердцебиение, но все обошлось благополучно…

В Париже решили не останавливаться и ехать прямо в Контрексевиль. Переждали часа два в кафе, напротив железной дороги. Маманя все время писала письма. В 10 1/2 часов выехали в Контрексевиль и в 4 1/2 приехали. Тут я почувствовал, что часть обузы свалилась с меня. Маманя, приехав в Контрексевиль, пошла метаться по улицам, ища квартиры. Я хотел было помочь ей в поисках квартиры, но ничего не мог с ней поделать. Она добродушно делает все наоборот. Я понял, что ужиться с ней невозможно, и нанял себе чудесную комнату в великолепной гостинице около парка. Маманя непременно хотела поместиться в городе, на самой пыли и духоте. Она устроилась в какой-то нищенской конуре и очень счастлива. Удивительный чудак! Здесь она чувствует себя, по-видимому, хорошо, очень горда, что ее все помнят, и знакомит меня со всеми гарсонами, телеграфистками и пр. По приезде я великолепно вымылся и вечером сидел со всей компанией в кафе. Маманя допустила даже к столу ненавистного ей доктора. Он понимает, что с ней ничего не поделаешь, и просит отпустить его. Завтра он уезжает.

Сегодня проснулся в 6 1/2 часов утра, пил воды, гулял. Все хорошо устроено, но очень мало тени. Пожалуй, даже уютно. Просто, и потому лучше, чем в Виши…

Беспрестанно преследует одна мысль — это Чехов. Я не думал, что я так привязался к нему и что это будет для меня такая брешь в жизни. Получила ли Ольга Леонардовна мое письмо с дороги? Мария Павловна тоже? Должно быть, на днях его привезут в Москву, и я все думаю, как это произойдет. Приехал ли Владимир Иванович? Немного тревожусь, что от тебя нет известий. Напиши мне все подробно, а потом уж не утомляй себя письмами — пиши коротенькие…

200*. О. Л. Книппер-Чеховой

Телеграмма

10 июля 1904

Контрексевиль

Мысленно присутствуем на горестном акте погребения нашего дорогого Антона Павловича. Молимся богу за него и чтобы бог облегчил ваши страдания и поддержал бы мать, сестру, братьев и друзей.

Елизавета и Константин Алексеевы 1

201. Из письма к М. П. Лилиной

11 июля 1904

Контрексевиль

…К тому времени, как ты получишь это письмо, я уже кончу пить воды, а то перепьешь. Останутся ванны, но едва ли это так важно. Думаю вернуться к 23-му, 25-му. Здесь скучно очень, но спокойно. Газет стараюсь не читать и о войне на время забыть.

Бедный Антон Павлович не выходит из головы. Перечитываю его рассказы и еще больше люблю и ценю его. Меня взволновал вчера Правдин 1, который находится здесь. Он прочел в газетах, что похороны взял на себя Гольцев 2. Значим мы опять прозевали и не приняли никакого участия в похоронах. Это обидно и непростительно. Надо подумать поставить памятник Антону Павловичу за счет театра. Из телеграммы твоей понял, что ты была на похоронах, — вероятно, была огромная толпа.

Маманя начала поправляться и интересоваться жизнью других, читает, но писем своих не покидает. Доктор, сопровождавший нас, уехал вчера.

Я встаю в 6 1/2 утра (это не описка) и в 11 ночи уже сплю (это тоже не описка)… После обеда читаю, пишу письма и свою книгу 3. Около 9 часов иду в парк, гуляю с маманей ила иду в кафе. Раз был в театре. Недурная труппа и милый актер.

О похоронах Чехова не знаю ничего. Не знаю также, куда писать Ольге Леонардовне.

Мне придется ради электрического освещения пробыть денек в Париже 4. Странно! Прежде я был бы этому рад, а теперь… Должно быть, состарился. С грустью думаю о нашем театре. Недолго ему осталось жить. Представить себе жизнь без него еще не могу. Может быть, война взбодрит немного общество и удержит в нас нашу разрушительную силу. Обидно, что все хорошее так скоро погибает или вянет. Напиши при случае, пишет Владимир Иванович Немирович пьесу или нет. Иду на почту посылать письмо и потом проведать маманю…

202*. О. Л. Книппер-Чеховой

13 июля 1904

Контрексевиль

Милая и дорогая Ольга Леонардовна!

Вместо того чтоб излагать Вам поручения сестры, прилагаю при сем ее письмо. Я знаю, что оно написано со слезами, и потому чувства постороннего человека в настоящую, острую минуту вашего страдания — не оскорбят его. Кто знает, может быть, и Вы поплачете над письмом, и эти слезы на минутку принесут Вам облегчение.

Хочется писать Вам каждый день, но удерживаюсь, так как издали трудно понять, в каком Вы состоянии, как переносите горе и насколько уместны будут мои письма. К тому же я ничего не знаю о том, что происходило и теперь происходит в Москве, так как не имею никаких известий и тщетно ищу здесь русские газеты. Очень тороплюсь выехать из этой французской глуши, так как здесь, в одиночестве, труднее привыкнуть к нашему горю. Хочется говорить и быть с теми, кто его переживает, но здесь, кроме курортных кукол, никого не встретишь. К счастью, я захватил с собою два тома рассказов милого Антона Павловича, и в настоящую минуту его книги — мои лучшие друзья. Перечитываю их по второму разу и между строками угадываю то, что может быть понятно только тем, кто близко видел этого человека, самого лучшего из всех людей. Где-то Вы теперь и когда-то я увижу Вас? Потянет ли Вас в Ялту или, напротив, Вам будет там слишком тяжело? Перемените ли Вы свою московскую квартиру или, напротив, Вам захочется жить в ней?

Моя мать, слава богу, успокаивается и начинает поправляться. Скоро можно будет оставить ее здесь и спешить в Москву. Там получу ответы на все вопросы. Дай бог только встретить Вас такой, какой я ожидаю увидеть Вас. Крепкой, убежденной в том, что Вы скрасили последние дни жизни тому, кто больше всех нуждался в красоте. Самоотверженно отдав ему кусочек своей жизни, Вы удержали его на несколько лет дольше между нами, и за это мы должны быть благодарны Вам.

Душевно преданный Вам и любящий Вас

К. Алексеев

Contrexeville

13/26 904

203. Из письма к М. П. Лилиной

15 июля 1904

Контрексевиль

…Я рвусь уехать отсюда и, если бы не чувствовал пользу от ванн, не усидел бы, тем более что сейчас я не нужен мамане. Она наладила свою жизнь и, кажется, довольна. Сегодня я прозевал деревенскую мистерию «Жанна д'Арк». Это нечто вроде Обераммергау 1. Прочел объявление в 11 часов утра, когда надо было уезжать. Ни одного извозчика уже не было, а на автомобиле ехать не захотел — ты бы забранила.

Читаю Чехова, много думаю о нем, пишу свои записки. Плакал, читая в газете описание похорон, и очень взволновался за Ольгу Леонардовну, особенно после того как и ты подтвердила ее плохой вид. Уж не надорвалась ли она? Страшно и за нее и за театр. Едва ли она будет в состоянии играть, да притом в пьесах Чехова. Вот уж истинно: одна беда не ходит. Посыпались шишки на наш театр.

19 июля думаю выехать в Париж, побуду там полтора дня, чтобы посмотреть некоторые новости по электрическому освещению, и, без остановки, в Москву.

Ох, какая здесь тоска, особенно последние четыре дня, пока была свежая и дождливая погода! Теперь мне и Любимовка кажется милой и ее обитатели — ангелами. Ну, прощай…

204*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Середина июля 1904

Контрексевиль

Дорогой Владимир Иванович!

Одна беда не ходит — и на нас, как на бедного Макара, посыпались шишки.

1) Мы потеряли двух драматургов 1,

2) Саввушку 2,

3) полезную актрису 3,

4) думаю — временно, до зарезу необходимую актрису (говорю про Ольгу Леонардовну, которой понадобится много времени, чтоб поправиться) 4.

5) Репертуара никакого.

6) Вы не успеете написать пьесы.

7) Жена хворает и не поправляется.

8) Качалов смотрит в лес 5.

9) Вишневский пожинает лавры в Ессентуках и совсем отобьется от рук в художественном отношении.

10) Война и влияние ее на предстоящий сезон.

11) Все пьесы (Ярцева, Чирикова) идут в Петербурге у Комиссаржевской, и нам не будет с чем ехать гастролировать.

12) Каждую минуту можно ждать, что у нас заберут актеров на войну.

13) Я сам потерял в себя веру как в актера, а скверное здоровье убедило меня в необходимости добровольно стать во вторые ряды… 6.

В ответ на все эти минусы есть один только плюс. Дружная работа тех, кто любит и понимает дело. Нас немного. Тем более мы должны забыть все личное, борьбу из-за первенства и другие мелкие, унижающие нас страстишки и сделать невозможное, чтоб спасать сезон и дело 7.

Если это не будет сделано, — мы существуем последний год.

Мне рисуется картина сезона так:

Метерлинк (может быть некоторый художественный успех, материальный — средний) — 15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

Найденов и Ярцев (так как очень сомневаюсь, что Чирикова разрешат 8) — 15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

Миниатюры, чувствую, не пойдут опять, а если и пойдут, то для утренников и с учениками 9- 15 утренников по 900 рублей 14 000

В Чирикова не верю, пока не будет цензурованного экземпляра.

«Вишневый сад» (может быть, благодаря смерти Чехова поймут наконец пьесу) — 15 спектаклей по 1300 рублей 20 000

«Дядя Ваня» (тоже, по случаю смерти Антона Павловича) — 10 спектаклей по 1500 рублей 15 000

«Три сестры» (по той же причине) — 5 спектаклей по 1300 рублей 7000

«Чайка» (возобновленная, с великолепными новыми декорациями) — 15 спектаклей по 1500 рублей 23 000

«На дне» — 5 спектаклей по 1300 рублей 7000

«Бёрник» 10 — 5 спектаклей по 1200 рублей 6000

«Федор», говорят, запрещен 11.

«Потонувший колокол» — нет актеров.

Остальное продано или снято с репертуара.

Итого, кладя широко — 100 спектаклей на 132 000

Всех спектаклей (кажется) 180, а бюджет 210, 220 000…

Нужно 80 спектаклей — на 78 000, т. е. три пьесы, или, если разрешат Чирикова, то две.

Чириков, ничтожный в художественном отношении, может оказаться доходным — 20 спектаклей по 1300 — 26 000

«Иванов» — ставить необходимо, или мы его потеряем навсегда. Не считаю его доходным, но при хорошей постановке, каковая может удаться 12

25 спектаклей по 1300 — 33 000

? какая-то пьеса, очень интересная.

Будь это Ваша — сезон был бы готов (в горьковскую не верю, как бы он ее ни переписывал 13).

Такой пьесы на 35 спектаклей найти нельзя.

Пусть будет пьеса? на 15 спектаклей по 1300 рублей — 20000.

Тогда сезон покроется материально.

Что же это за пьеса?

Первое место отвожу — «Свыше наших сил» (Бьернсона), если можно провести в цензуре.

Второе место — «Призраки» Ибсена.

Третье место — «Отец» Стриндберга, так как очень уж будут много говорить о смелости и дерзости автора 14.

Четвертое место — «Месяц в деревне», потому что нет сил набрать мотивы и поставить ее так, как бы хотелось.

Про «Росмера» молчу, так как до сих пор пьесы не понимаю 15.

Работа ужасная — и почти невозможная. Тем не менее сделать ее надо, в три, четыре руки.

Метерлинк — новая нотка в литературном отношении.

Миниатюры — тоже новость в смысле формы.

Найденов и Ярцев — легкий компромисс, который потонет в другом репертуаре. Чириков (?) — тоже 16.

«Иванов» и «Чайка» наш долг по отношению к Чехову.

Бьернсон, Ибсен, Стриндберг — старая, но почтенная нота. Для солидности.

Я провел лето, как всегда, очень скверно, а смерть Чехова совсем пришибла меня, путешествие же доконало. Слышал, что и Вы недовольны отдыхом.

Меня тревожит то, в чем никто из нас не виноват… чего никак нельзя уже поправить. В похоронах и другой инициативе по увековечению памяти Чехова наш театр остался в стороне. Тем не менее на будущее время надо что-нибудь придумать. Hе говоря о каком-то ряде спектаклей Чехова (назову их Чеховской неделей), не говоря о специальном спектакле Чехова (забыл сказать об этом самом важном выше), составленном из миниатюр и его водевилей, например «Калхас» (не игран), «Юбилей», «Свадьба», «О вреде табака»… и проч. Не говоря обо всем этом, надо что-то придумать: либо премию за хорошую пьесу, либо стипендию куда-то…

Еще меня волнует следующее: Чехов, Немирович, Горький — дают нам свои пьесы для Москвы и Петербурга. Почему же молодежь, вроде Ярцева и Чирикова, которая гораздо более нуждается в нашем театре, уступает нам пьесу только для Москвы? Это невыгодно и даже невозможно, так как таким образом мы сами себе преграждаем дорогу в Петербург. Комиссаржевская, в довершение всего, скрадет нашу постановку, и наша роль будет очень благородная, но… глупая. Все это говорю, несмотря на отвращение к монополии.

Об этом я писал Вам и приводил смысл моего письма к Бравичу 17. Это было в середине июля.

Еще волнуюсь о Качалове. Знаю, что ему надо больше работы, но знаю также, что его требования не соответствуют его здоровью.

Он играет: 1) в «Непрошенной», 2) «Иванове», 3) Найденова и 4) Ярцева, 5) в «Росмерсхольме» или у Стриндберга. Не много ли?

После «Иванова» наступит полный разрыв с Ниной Николаевной, так как роль Сарры ее любимая 18. Что же делать? Надо подумать и о заместителе — может быть, Лось?

Из миниатюр я вычитал следующие. Перечисляю все, которые доступны сцене, и те, которые хотя не укладываются, но дают возможность подумать о них 19.

Делю их на три разряда:

I — безусловно подходящие, не всегда глубокие и значительные, но характерные, красивые или новые по форме;

II — подходящие, но требующие переделок или приспособлений режиссерских или литературных;

III — те, о которых можно поговорить, хотя они под сильным сомнением.

1) Л. Толстой — «Утро помещика» — I разряд.

2) — «Альберт» — II или III.

3) «Два гусара» (2-я часть) — II.

4) Горький — «В степи» — I или II.

5) «Каин и Артем» (с момента, когда Артем лежит избитый) — II.

6) «Дружки» — I.

7) «Кирилка» — II (скучновато?!).

8) «Хан и его сын» (для новой какой-то формы) — II.

9) «Вывод» (новая форма оживленной живой картины или картины настроения — импрессионизм) — II.

10) «Озорник» — II.

11) «Товарищи» — II.

12) Тургенев («Записки охотника») «Контора» — II (скучновато).

13) «Бежин луг» — II.

14) «Свидание» — II (скучновато).

15) «Бирюк» — II, III (?).

16) Чехов «Недоброе дело» — I (но пустовато).

17) «Ведьма» — III.

18) «Беспокойный гость» — III.

19) «На пути» — III.

20) «Враги» — III.

21) «Кошмар» (переделать священника на учителя?!) — II, III.

22) «Счастье» — II.

23) «Свирель» — III.

24) «В потемках» — III.

25) «Аптекарша» — III.

26) «Брак по расчету» — III (кажется, то же, что «Свадьба»).

27) «Заблудшие» — III.

28) «Репетитор» — III.

29) «Симулянты» — III.

30) «Гг. обыватели» (карикатура) — III.

31) «Отец семейства» — II, III?

32) «Неудача» — I (пустовато).

33) «Экзамен на чин» — II.

34) «Счастливчик» — I.

35) «Житейские невзгоды» (карикатура) — II.

36) «Хороший конец» — I (пустовато).

37) «Справка» — II (пусто).

38) «В почтовом отделении» — II (пусто).

39) «В номерах» — II (пусто).

40) «Скорая помощь» — II (для крестьянского спектакля).

41) «Длинный язык» — I (пусто).

42) «На кладбище» — I.

43) «Радость» — II (пусто).

44) «Сапоги» — III.

45) «В цирюльне» (карикатура) — I.

46) «Иван Матвеич» — III.

47) «Беззащитное существо» — III.

48) «Поленька» — I.

Мне мерещится какой-то крестьянский спектакль. Как рисуют крестьян — Толстой («Утро помещика»), Тургенев, Чехов, Горький, Григорович и прочие.

Будьте здоровы. Целую ручку Екатерине Николаевне, Ольге Леонардовне, Марии Павловне, мамаше Антона Павловича, а братьям — поклон. До скорого свидания. Погода у нас отвратительная и холодная.

Любящий Вас

К. Алексеев

Забыл Слепцова 20.

49) «Спевка» — II.

50) «Сцена в больнице» — I.

51) «Питомка» — III.

52) «Ночлег» — I.

53) «На железной дороге» — I.

54) «Мертвое тело» — I.

55) «Трудное время» (целый спектакль из коротеньких сцен) — II.

205*. В. В. Котляревской

8/VIII 904

8 августа 1904

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Чувствую, что Вы рассердились на меня, и Вы правы. Это безобразие — так долго не отвечать на письмо. Простите и не гневайтесь. У меня есть не очень веское оправдание.

Что писать? Я был в таком адском настроении все это время, что мог бы написать вопль, стон… Словом, меня хватило бы на то, чтоб на такой бумаге начертить большими буквами «караул!» и послать по Вашему адресу.

Не знаю, почему я так плохо себя чувствовал?… Впрочем, причин много… война, Чехов, жена не поправляется, репертуара нет, а главное — кругом плохо и пошло. Другая причина та, что меня потянуло писать свои записки, и эта работа отвлекала от всего другого. Вот я и накинулся… Что вышло — совершенно не знаю.

Написал на пробу несколько глав. Когда перепишут, разрешите прислать Вам, но только с одним условием: если плохо, говорить прямо и без всяких оговорок, так как я ни малейшей претензии не имею на литератора и почти уверен, что у меня нет никакого таланта. Я не переношу плохих литераторов и больше всего боюсь попасть в их число. Помогите мне избежать этой участи и лишней непроизводительной работы. Скажите свое мнение как артистка и умолите Нестора Александровича заглянуть глазком в рукопись и произнести суд — резко и беспощадно, чтобы вовремя одернуть от дурной привычки писать записки.

Жду из Петербурга г-жу Стравинскую. С радостью сделаю, что могу, чтоб помочь ей, но… не буду пускать в ход протекции. Правда?… Если талант почувствуют, то она будет принята и без нее; если же примут ее по моей просьбе, положение будет не из завидных. Я ободрю ее, а экзамен пусть течет своим порядком 1. Кажется, она была у меня в Петербурге. Я ей тогда говорил, что предстоящий год очень неудобен для поступления в театр, так как прием будет самый ограниченный, не более 5, 6 человек. Конкуренция же будет большая. Имея в виду провинциальное отделение театра, мы оставили еще на год весь 3-й курс, чтоб их подготовить на всякий случай к новому делу 2. Это сократило вакансии при вступлении.

Целую Ваши ручки. Очень рад, что они поправились. Будьте здоровы и не очень тормошитесь. Нестору Александровичу мой низкий поклон. Жена кланяется.

Преданный К. Алексеев

Попросите г-жу Стравинскую написать письмо Владимиру Ивановичу о ее желании конкурировать. Пусть пришлет адрес, по которому ее известят о времени экзамена (будет в августе). Письмо послать в Художественный театр.

206. Из письма к М. П. Лилиной

16 августа 1904

Москва

…Посылаю письмо с нарочным, так как вижу, что ты беспокоишься по пустякам, и хочется развеселить тебя. Мне скучно и одиноко, а уехать невозможно, так как дело не двигается. Кроме того, нервы. Я и боюсь, что приеду в Любимовку с заботами о Москве, которых я не в силах сбросить. Что же мне делать? Таков дурацкий характер. Пока не найду тона для Метерлинка — не могу успокоиться и овладеть своими мыслями. Хотел бы приехать тогда, когда в душе явится спокойствие относительно Метерлинка 1. Тогда я могу быть другим.

Кроме того, право, сейчас уехать нельзя. Театр мною только и держится. Если перерву работу — наступит такой упадок, который трудно будет поднять. Не думай, что я переутомляюсь. Я работаю ужасно мало. Репетиция раз в день от 7 до 101/2 часов, а в остальное время сцена занята декорацией и пр. Гнетет бедность сезона и дряблое настроение труппы. С 17-го по 19-е буду очень занят и в конторе и в театре. Завтра придется встретить маманю из Контрексевиля. Может быть, если репетиции этих дней выяснят что-нибудь, я бы мог приехать 19-го с поздним поездом…

207* Вл. И. Немировичу-Данченко

10/IX

10 сентября 1904

Севастополь

Дорогой Владимир Иванович!

Спасибо Вам за письмо. Оно меня взволновало и утешило. Взволновало потому, что стало страшно и очень жалко Вишневского 1. Успокоило потому, что такие взбучки для актеров полезны. После них начинается настоящая работа, которой до сих пор не было, если не считать нескольких репетиций «Слепцов».

Бедный, бедный Вишневский, я его душевно жалею, так как сам недавно пережил потерю веры в себя. Увы, это ему необходимо и полезно пережить. Только бы он отнесся к этому сознательно и вынес пользу, но в этом я сомневаюсь. Этот случай породил ряд вопросов, в моей голове. Я уверен, что Вы были правы, что компромиссы не удаются нам. Если так, то Лужский и Вишневский конченые актеры?… Это ужасно. Вот уже несколько лет, как мы с трудом находим им дело, и передача каждой роли сопряжена с компромиссом. Отчего это? Потому ли, что сильно растут другие актеры, или потому, что они идут по наклонной плоскости? Кроме Качалова и, пожалуй, Москвина, я не очень верю в скорый рост других актеров; значит, известная часть из нас или остановилась в своем развитии или идет вниз. Отчего это и как этому помочь? Из этого я вывожу, что в данном случае Вы, может быть, правы, но в том резюме, которое Вы сделали: «Вот что значит раздавать роли по кумовству», — Вы, может быть, ошибаетесь. Подходящие деятели нашего театра очень редки пока. С основания театра можно указать на Качалова (очень непрочный в труппе)… и только. Убылей более или менее чувствительных было больше. Неужели еще есть кандидаты, и мы отнесемся к этому хладнокровно? Не правильнее ли напрячь силы и помочь погибающим? Лишение роли Вишневского я и приветствую только с этой стороны, иначе это ошибка. Надо было заставить его играть и даже итти на компромисс художественный, чтобы спасти и сохранить театру не только актера, но и деятеля. Теперь данный ему урок может послужить ему в пользу. Мне страшно, что он совсем придет в отчаяние. Сочувствие и страх за него подталкивают меня написать ему письмо, но я боюсь, как бы оно не погрешило против известного такта по отношению к Вам. В тот момент, когда Вы его распушили, я пойду к нему с утешением. Вероятно, я сделаю так. Напишу ему письмо и пошлю на Ваше имя. Вы процензуруете его и, если найдете полезным, передадите. Не удивляйтесь же, если Вы получите такое письмо от меня.

Как же можно говорить об изгнании таланта (Грибунина) из труппы, особенно когда полуталант, вечно пьяный и безнадежный Громов, благополучно пребывает в труппе. Благоразумнее позаботиться о том, чтобы Грибунин влюбился в кого-нибудь еще. Очевидно, он пьет с горя… Надо его утешить и поругать здорово.

Еще один вопрос. Жена очень мечтает о Бабакиной 2. Она начинает поправляться, а 15-го или 16-го надо выезжать. Каждый лишний день, проведенный здесь, для нее очень важен. Не можете ли Вы назначить самый крайний срок для ее возвращения и не отнимающий у нее возможности играть в «Иванове». Она хотела сама писать Вам об этом, но я предупредил ее.

Новое объяснение Вашей болезни очень интригует нас. От души желаю успеха и сил. Был нервный кризис, теперь чувствую себя опять хорошо и надеюсь вернуться бодрым.

Жму вашу руку.

К. Алексеев

208. М. Г. Савиной

10 ноября 1904

Москва

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

Очень и очень трудно отказаться от удовольствия и чести играть с Вами и В. Ф. Комиссаржевской!

Еще труднее артисту — отказать в просьбе другой артистке, пред талантом которой он преклоняется.

Нелегко отказаться и от доброго дела 1.

Но Вы, жестокая, хотите помучить меня и заставить пережить тяжелые минуты, так как знаете, что во время сезона я завишу не от себя.

Судите сами: у нас на репертуаре только семь пьес, из них в шести я занят, а седьмая не дает сборов и идет один раз в 2–3 недели. Дублеров у меня нет в этом году, и потому я играю и буду играть ежедневно. Кроме того, нам предстоит поставить, по условиям с абонентами, еще три новые пьесы.

Могу ли я мечтать о каких-нибудь выездах из Москвы и об интересных спектаклях вне стен нашего театра?

Я принял монашество и отрешен им от жизни. Будьте же, как всегда, великодушны и напишите мне только две строчки: «Вхожу в Ваше положение, верю Вам и прощаю» 2.

Если Вы захотите сделать меня совсем счастливым, припишите еще в P. S.: «Я нарочно играла Раневскую 3 нехорошо, чтобы доказать, что пьеса мне не нравится, это было трудно, но я, как всегда, добилась своего».

Жена шлет Вам свой привет, я же повинно кланяюсь и целую Ваши ручки.

Искренно преданный и уважающий Вас

К. С. Алексеев

10/11-904, Москва

209*. В. В. Котляревской

3/I 905

3 января 1905

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Не хотел посылать телеграмму, хотел непременно написать Вам, тем более что я еще не ответил на Ваши хорошие письма. Очень уж покойник-год был суматошный, жестокий и бессердечный.

О нашем горе Вы знаете. Спасибо за сочувственное письмо.

Очень тяжело было играть во время болезни покойной матери и переговариваться перед смертью по телеграфу 1. Положение же по театру было таково, что даже в день привоза тела мне пришлось играть комическую роль. Хлопоты до и после похорон, ежедневная игра (я уже играл более 80 раз), ежедневные репетиции, отсутствие пьес… а главное — война, надежды и разочарования во внутренней политике, все это утомило всех нас ужасно.

В довершение новый конкурент — театр — заставляет нас напрягать последние силы 2. Кем-то распускаются слухи по Москве и по газетам, что у нас раскол, что дело падает, что я ухожу из Художественного театра и перехожу в петербургский дамский театр, актеров сманивают. Они народ легковерный и легко поддаются наговорам и сплетням. Литераторы нас стали презирать… […] За театр не бойтесь. Наши — молодцы. Они еще раз показали, что умеют ценить свое дело. Те, кто нужны ему, не уйдут; те, кто его не понимает, уйдут, и бог с ними… о труппе, как никогда, царит хорошее товарищеское настроение. Уход некоторых лиц очистил атмосферу; тем не менее сезон скучный, без интересных новинок, хотя удалось дать две новых нотки: Метерлинк и миниатюры. Публика отнеслась к ним или враждебно или холодно, но в теперешние времена нужны бойкие фразы, либеральный пафос и прочие несерьезные развлечения толпы в том же роде. Больше всего мы боялись, чтоб нас не выгнали из театра. На один год удалось пока удержаться в нем 3. Как Вы живете? Очень был рад на минутку видеть Нестора Александровича. Скажите ему, что мне жестоко досталось от жены за то, что я его не удержал. Будьте счастливы в новом году. Желания у нас у всех одни. Дай бог, чтоб они сбылись, хоть в известной части.

Будьте здоровы. От души желаю и Вашим больным поправления.

Целую ручки. Нестору Александровичу жму руку. Жена шлет поклон.

Преданный и любящий

К. Алексеев

Напишите Ваше мнение о театре Комиссаржевской и о том, что говорят о будущем театре Андреевой и Морозова.

210*. Л. В. Средину

29/III 905

Москва

29 марта 1905

Глубокоуважаемый Леонид Валентинович!

Обращаюсь к Вам с большой просьбой: передать прилагаемое письмо А. М. Горькому 1, который, как говорят, находится теперь в Ялте. Вероятно, Вы будете с ним видаться. Беспокою Вас, так как боюсь послать письмо до востребования, — пожалуй, оно пропадет или залежится, если Алексей Максимович остановился не в самом городе, а в окрестностях. Давно не видал Зины и потому вышел из курса ялтинских новостей. Соскучился по Вас и по Ялте и не знаю, когда судьба меня закинет туда. Думали о Вас усиленно во время погрома, но, слава богу, все обошлось благополучно. Я занят усиленно. Сезон был тяжелый, а теперь составляю новую труппу из кончивших в нашей школе учеников. Хочу образовать новое общество провинциальных театров. Соберу несколько трупп, сниму несколько театров в разных городах. Каждая труппа будет играть хорошо поставленных и срепетированных 10–15 пьес… Труппы будут чередоваться. Быть может, таким образом удастся оживить заснувшее провинциальное дело. Работы много и предстоит еще больше. Сегодня была генеральная репетиция «Привидений» Ибсена. Произвела хорошее впечатление.

Наш театр пережил в этом году тяжелую полосу жизни. Мы осиротели. Без милого Антона Павловича трудно живется. Только после его смерти мы поняли, чем он был для нас.

Его не стало, и нас заклевали со всех сторон. Горького мы тоже потеряли навсегда 2, а за ним и Найденова 3 и пр. Морозов тоже покинул нас. Словом, осиротели, но, благодаря бога, духа не теряем, и общие потери связали нас еще крепче. В материальном отношении год прошел превосходно.

Будьте здоровы, передайте сердечный поклон уважаемой Софье Петровне и всем Вашим и ялтинским знакомым.

Милому Толе крепко жму руку и скучаю о нем. Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

211. Из письма к М. П. Лилиной

Среда

13 апреля 1905

Петербург

…Доехал я хорошо, но спал мало и плохо. Дело в том, что в последнюю минуту ко мне в купе вошел Тартаков со связкой огромных крыльев для Демона 1. Мы обрадовались друг другу, долго изъяснялись во взаимной любви и болтали.

Петербург встретил нас неласково. Сырость и холод ужасные. Непременно захвати что-нибудь пуховое или ватное. За несколько дней до нас был снег, ездили на санях, и они скрипели, как зимой.

Все, кто приехал налегке, уже получили лихорадки, насморки и пр.

С квартирой я, кажется, напутал. Ольга Леонардовна остановилась у нас, и вот чего я не сообразил. Из спальни нет другого хода, как через гостиную. Чувствую, что ты будешь за это меня ругать по утрам. Постараюсь в это время никого не принимать.

Здесь очень тихо, и хозяйки не видно. Пробралась сюда одна Чюмина, и то к Ольге Леонардовне. Здесь ждут больших беспорядков на второй день праздников, который совпадает с заграничным 1 Мая.

Сегодня в «Биржевом вестнике» даже целая статья о том, что будут бить интеллигентов.

Умоляю тебя в этот день не приезжать в Петербург. Приезжай или в первый день (то есть выезжай из Москвы в субботу) или накануне, то есть выезд из Москвы в пятницу. В понедельник надо весь день сидеть дома, и может случиться, что тебя не удастся даже встретить во второй день праздника.

Мы репетируем, но не каждый день. Косминская мила, но играть будет несмело. Мало репетиций, неуверенна.

Сегодня день был теплый, а вечером свежо.

Кормят нас великолепно и много. Сегодня напечатано в газетах и ходит слух по городу о том, что Савва Тимофеевич 2 сошел с ума. Кажется, это неверно…

Детишек нежно целую. Очень жалею о том, что они поскучают. Будь здорова. Кланяйся всем и береги силы…

212 *. К. К. и И. К. Алексеевым

Апрель 1905

Петербург

Бесценная моя Кирюля и дорогой мой мальчишка Игоречек!

Христос воскресе!..

Здесь одиноко, скучно и пусто без мамы и без вас.

Думал даже выписывать вас сюда, но на квартире не разместиться. Жалко оставлять вас, бедненьких, на все праздники, но что же делать.

Такая скука репетировать все эти дни старые пьесы… уставлять декорации…

Погода здесь хорошая, а как у вас?

Читаю, что у вас забастовали мясники, — значит, вы сидите без говядины. Это даже полезно, особенно для Кирюли и Игоречка. Нам с вами это кушанье не по желудку. Самое интересное теперь в Петербурге — это выставка портретов. В огромном Таврическом дворце собраны со всей России портреты наших прапрабабушек и дедушек, и каких только там нет! Это очень мне на руку, особенно теперь, когда мы хотим ставить «Горе от ума». Можно найти на выставке и Фамусова, и Софью, и Скалозуба. Буду ездить туда каждый день и все рисовать. Есть и картины, изображающие комнаты. Можно набрать там всякие декорации для «Горя от ума».

Очень хороша и наивна одна картина. Строгий муж с плеткой уходит в дверь, а жена его и взрослая дочь стоят на коленях, среди комнаты. Очевидно, они провинились и их наказали. Вот видите, как тогда строго было. Вы, нынешние! Ну-тка! 1

Я очень рад, что остановился на квартире. Здесь тихо, спокойно, никто не надоедает, вдали от шумного Невского. Хозяйка оказалась хорошей и тоже не пристает. Только сегодня понес я ей деньги платить, она получила и вдруг достает штук пять огромных тетрадей… Оказывается, она пишет пьесы. Теперь я дрожу… ну как она постучится ко мне, рассядется и начнет читать? Тогда я убью ее пресс-папье, как у Чехова, и вместо Москвы попаду в Петропавловку.

Я нигде и ни у кого еще не был. Упорно сижу дома и читаю пьесы. Поцелуйте крепко бабушку и поблагодарите ее за то, что она согласилась стеречь вас. Сами себя расцелуйте покрепче, благословите за меня и берегите друг друга, главное любите так же, как и я вас люблю.

Прощайте, будьте здоровы и кланяйтесь mademoiselle, m-r Jean, Дуняше, Поле, Василию, словом, всем нашим.

Ваш душой

папа

213. Е. С. Зарудной-Кавос

19 апреля 1905

Петербург

Глубокоуважаемая Екатерина Сергеевна!

Уж третий год Вы оказываете мне внимание как художница. Если и на этот год мне не удастся исполнить Ваше желание, боюсь, что Вы рассердитесь на меня.

Напуган я недавним случаем, поссорившим меня с одним из художников, желавшим писать с меня портрет. Вы не можете представить, как тяжело не располагать собой. Я нахожусь в таком положении, особенно теперь. Мы привезли 10 пьес, и надо их уставить на сцене и все приладить. Это огромная работа. Кроме того, я буду играть каждый день по утрам.

На будущей неделе у нас целый ряд совещаний по репертуару будущего года.

Я буду делать все возможное, чтоб заехать к Вам, чтоб сняться и позировать, но, если это не удастся мне, припишите случившееся невозможности исполнить Вашу милую и лестную для меня просьбу. Еще раз благодарю Вас за внимание ко мне.

Относительно двух абонементов на первый абонемент, боюсь, что не удастся достать их, так как, насколько мне известно, все продано.

Передаю Вашему посланному карточку — на всякий случай прошу устроить места на другие абонементы.

Целую Вашу ручку и пользуюсь случаем, чтоб уверить Вас в моем искреннем к Вам почтении.

Уважающий Вас

К. Алексеев

19/IV-905

214*. М. Ф. Андреевой

19 мая 1905

Москва

Многоуважаемая Мария Федоровна!

Это письмо запоздало по моей вине. Меня оправдывают события последних дней.

Смерть милого Саввы Тимофеевича 1 и гибель эскадры 2 довели мои нервы до последнего напряжения. Только сегодня я пришел в себя и могу исполнить поручение Правления.

Согласитесь ли Вы с такой постановкой вопроса.

1) Ваша служба в театре начинается с момента окончания годичного отпуска, т. е. с 15 июня 1905 года.

2) Возвращаясь в труппу, Вы принимаете тот оклад, который назначался Вам в момент Вашего ухода в отпуск, т. е. 3600 р. жалованья, плюс 300 р. причитавшейся Вам прибавки. Итого 3900 р. в год.

3) Начало репетиций, как всегда, около 1 августа; к этому времени мы будем ждать Вас.

Если Вы захотите познакомиться со всеми работами по «Горю от ума», в котором просим Вас взять на себя роль Софьи, Вам пришлось бы приехать теперь, до роспуска труппы, т. е. до 1 июня, или попросить кого-нибудь из друзей познакомить Вас в общих чертах с нашими подготовительными работами. К сожалению, я не в силах взяться за это, так как очень сильно занят теперь.

4) Укажите способ, как гарантировать театр на случай Вашего отъезда из Москвы, который Вы признали возможным. Согласны ли Вы иметь дублерок для своих новых ролей и если да, то какова будет система дублерства? Правление считает этот вопрос щекотливым и просит Вас самих разрешить его.

5) Еще более щекотливый вопрос — это старые роли. От решения его Правление категорически отказалось. Сами Вы по-товарищески решите его просто… Ваши хорошие отношения с Качаловой помогут благоприятному разрешению вопроса. Установите с нею очередь для старых ролей по товарищескому обоюдному соглашению 3.

6) Рассматривая новый репертуар пока из четырех пьес («Горе от ума», «Драма жизни», «Дети солнца» и «Росмерсхольм»), мы видим работу для Вас: в «Горе от ума» — Софья и одна из ролей в «Дети солнца» 4. Что будет дальше, пока неизвестно. Отказать актрисам, которыми мы должны были запастись, — нельзя. Оставить их без работы тоже нельзя. Не будьте же требовательны и несправедливы к Правлению, если ему не удастся удовлетворить Вас вполне артистической работой.

Ожидаю Вашего подтверждения по всем этим вопросам 5.

Намерение Алексея Максимовича поручить нам свою чудную пьесу было встречено восторженно 6. Мы все радуемся и шлем ему искренний и дружеский привет.

Целую Вашу ручку, радуюсь Вашему возвращению, если оно будет не временным, а упрочит Вашу связь с театром навсегда.

Уважающий Вас и преданный

К. Алексеев

19 мая 1905

215*. В. Я. Брюсову

Май 1905

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Спешу поблагодарить Вас за Ваше согласие помочь нам в наших испытаниях 1.

Сообщаю Вам для Вашего сведения, что мы ежедневно собираемся в 8 часов для разговоров и работы по выбору репертуара и изготовления макетов 2.

Заседания эти происходят у меня на квартире в Каретном ряду, д. Маркова.

Уважающий и преданный

К. Алексеев

216 *. С. А. Попову

Май 1905

Москва

Дорогой Сергей Александрович!

Я очень виноват перед Вами, назначив заседание на вчерашний вечер.

Дело в том, что у меня неожиданно освободился вчерашний вечер и я поспешил предложить его студии, забыв о том, что вчера был праздник. Я вспомнил об этом только тогда, когда не увидел Вас на заседании. Простите мне эту неловкость. Жаль, что так случилось. Вчера было важное и дельное заседание. Подробности сообщит Вам Всев. Эмильевич 1. Пока же спешу остановить какие-нибудь шаги по заказу мебели для театра (венские стулья и кресла).

Вчера все единогласно, с Шехтелем 2 во главе, который был на заседании, решили оставить старую, существующую мебель. Егоров берется ее поправить дешево и прочно 3.

Покатость зрительного зала решили заменить по итальянскому способу, а именно: первые ряды подпилить, последующие поставить на деревянные подставки подножки скамеек. А на самые дальние ряды подкладывать на сидения толстые подушки. Зрительный зал просят покрасить в один тон.

Пока решили составить смету и справиться с контрактом.

Должны ли мы будем восстанавливать существующую живопись?

Переднюю и вход оставим без изменения.

Фойе будут декорировать хозяйственным способом и нашими художниками. Еще раз извините.

Душевно преданный

К. Станиславский

217*. В. В. Котляревской

1 июля 905

(Ессентуки, д. Войновой

до 1 августа, потом в Москве)

1 июля 1905

Ессентуки

Дорогая и многоуважаемая Вера Васильевна!

Я так виноват перед Вами, что не пытаюсь и оправдываться. Виноват, конечно, за долгое молчание. Я так устал, как никогда. В Москве работал из последних сил на оба театра 1. Миллионы всяких затруднений и неприятностей. Работаешь и думаешь о том, что все это никому не нужно в это ужасное время. Решили было ехать в Вильдунген, но испугался насмешек и глумлений. Если Вы в неметчине, — бедная, как я Вас жалею. Я в бунтующем Кавказе. Несмотря на всякие ужасы, от которых нас предостерегали, здесь спокойно и хорошо. На этот раз я здесь со всей семьей и веду жизнь праведную, не легкомысленную, как раньше. Пока во мне происходит реакция и нервы мои в ужасном состоянии, а тут еще пристают с концертами, и в воскресенье предстоит читать в концерте в день годовщины Чехова. Ведь это ужасно…

Что сказать Вам о Шарлотте 2. Роль чудесная для тех, кто хочет создавать образы. Если Вы вышли из того периода, когда хочется быть на сцене душкой или милашкой, конечно, хватайтесь за роль обеими руками.

Прежде всего живите образом, не трогая и не баналя слов роли. Запритесь и играйте что в голову придет. Представьте себе такую сцену: Пищик делает предложение Шарлотте, и она невеста… Как она будет себя вести. Или Шарлотту прогнали, и она опять поступила куда-то в цирк или кафешантан. Как она делает гимнастику, или как она поет шансонетку. Причесывайте себя на разные манеры и ищите в себе самой то, что Вам напомнит о Шарлотте. 20 раз доходите до отчаяния, но не прекращайте поисков. Найдете!.. Заставьте влюбленного в Вас немца говорить по-русски и замечайте: как он произносит слова и в чем характерность произношения. Не забудьте сыграть Шарлотту в драматический момент ее жизни. Добейтесь, чтоб она искренно заплакала над собой. Таким образом Вы найдете все нужные ноты гаммы.

Это письмо было перервано лихорадкой, которую я схватил здесь. 4 дня пролежал в постели. Неужели придется уезжать отсюда. Куда? В России теперь так неуютно и беспокойно, что найти благоприятное для отдыха место — почти невозможно.

О моих записках Вы молчите. Совершенно понимаю, что Вы их находите никуда не годными… Но… мне нужна Ваша критика, а не похвала… Ради бога, напишите самым жестоким образом Ваше мнение. Хочу сделать еще одну последнюю попытку в поисках формы 3. Очень жаль, если мой материал погибнет вместе со мной. Итак, не церемоньтесь и ругайте. Мне это и нужно… Будьте здоровы, целую Ваши ручки. Нестору Александровичу низкий поклон.

Преданный и любящий

К. Алексеев

218. С. А. Попову

Ессентуки,

д. Войновой,

4/VII-905

4 июля 1905

Глубокоуважаемый Сергей Александрович.

На Поварской стена еще стоит. Очевидно, городское управление или полиция задерживает формальностями 1.

Это страшно!..

Вот мои соображения: при хорошей погоде в Пушкине можно будет репетировать до 10–15 августа. И в это время придется позябнуть, так как августовские вечера бывают очень прохладные. Между 15–25 августа будут устраиваться и приспособляться к театру на Поварской. Около 25-го начнутся репетиции, а с 1 сентября непременно должны итти генеральные. Для пяти-шести заготовленных пьес их придется делать от 20–25, т. е. почти ежедневно.

Только при таких условиях можно будет начать сезон, как предположено — 1 октября. Если не удастся этого добиться — беда и мы провалились, так как дальше нет возможности наверстать потерянное время. Внушите это Краузе… 2.

Самый поздний срок для окончания работ в театре — это 1 августа. Для работ по проводке электричества и других сценических работ останется 2 недели (т. е. по 15 авг.). Это очень мало. Не подумайте, что я хочу учить Вас. Убежден, что в этой области Вы не нуждаетесь в моих советах. Пишу это письмо только для того, чтобы поделиться с Вами моими предположениями на распределение предстоящих работ. Эти сведения Вам необходимо знать заблаговременно, и я тороплюсь сообщить их Вам.

Как говорить с Краузе и подстегнуть его, Вы знаете лучше, и потому я сплю спокойно за Вашей могучей спиной.

Как живете и удалось ли Вам похудеть? Мне это удалось в совершенстве, так как я схватил здесь лихорадку и пока худею, но не поправляюсь. Недавно пришлось участвовать в концерте-спектакле в память Чехова вместе с Николаем Александровичем 3. Он играл премило Луку в «Медведе». Он тоже схватил лихорадку и похворал. Вид у него немного свежее, хотя худ — очень. Астмы не было.

Жму Вашу руку и прошу поцеловать за меня ручку Вашей жене. Жена кланяется Вам.

Уважающий Вас

К. Алексеев

219 *. О. Л. Книппер-Чеховой

Июль 1905

Ессентуки

Дорогая Ольга Леонардовна!

Бесконечно благодарен за оба интересных письма и за чудные пост-карты. Получив первое письмо, я поторопился составить ряд фигур для толпы, которые и посылаю при этом письме.

Так мы представляем себе здесь, на Кавказе, норвежскую толпу!..

Проверьте с натурой. Изменяйте и дополняйте всем, что Вам представляется характерным в жизни. Зарисовывайте, как умеете, и побольше. Абонируйтесь за счет театра на иллюстрированные журналы. Словом, привозите больше, снимайте 1.

Будем in corpore[36] целовать Ваши ручки, а режиссеры — и ножки, если позволите.

Но вот что самое необходимое.

1) Как одеть телеграфиста Енс Спира?

2) Как одеть инженера Бреде (хотелось бы ему характерность, в мундире ли, или просто в шляпе)?

3) Как одеть детей: Густава и Элиаса?

4) Нет ли интересного покроя и для Карено?

5) Как ходят помещики вроде Отермана? 2

На все эти вопросы ответьте очень подробно. Ради бога, зарисуйте, как умеете, не только покрой, но и цвета. Запишите, что это за материи (сукно, кожа, войлок и проч.). Словом, все очень подробно. Что касается народа, то тут Вы во сто раз более знаете, чем я.

Перечеркивайте и вносите все, что Вам покажется характерным. Изменяйте, дополняйте. Все не похожее на русское нам на руку. Все дающее необычное, декадентское, импрессионистическое в костюмах, вещах или пейзажах — тоже на руку. При выборе пост-карт не забывайте и «Эллиды» и «Росмера». Например: внутренность старинного замка для «Росмера»; внутренность комнаты в «Эллиде»… 3.

Из вопросов общего характера для Кнута Гамсуна 4:

1) Почему название «Драма жизни», а не «Драмы жизни»? Чья это драма жизни?

2) Характеристика действующих лиц и что они олицетворяют: скупость, идеализм, страсть, цинизм и проч. и проч.

Про Терезиту не пишу. Вы сами знаете, что спросить 5.

3) Нужно ли играть пьесу реально (как Чехова) или как-нибудь иначе, a la Метерлинк 6.

4) Важен ли местный колорит или брать из жизни всех народов те складки, контуры и линии, которые рисуют в духе пьесы жизнь человечества, его страсти и пороки?

5) Кто из них отрицательные и положительные лица?

6) Что, Терезита жила с горнорабочим?

7) Что, г-жа Карено превратилась в кокотку? Какая ее психология? Пустилась ли она в разгул по неудовлетворенности жизнью, потому ли, что Карено наскучил, потому ли, что она его разлюбила, или потому, что она ревнует?

8) Что значит намек на то, что Тю 7 упал (упала Справедливость)?… Что, Тю хочет что-то сказать? Что, Тю идет с вывернутыми ногами? Играть ли его реально, и тогда объяснять его поступки странностью, ненормальностью? Что, Тю — красив, приятен, добр, строг, отвратителен? Как Гамсун рисует себе Справедливость?

9) Что, Енс Спир — противен, вроде фавна на мохнатых ногах, или он приятен?

10) То же и о Бреде.

11) Что это за порыв у Терезиты в конце 3-го акта? Есть ли это безумие, жажда жизни, боязнь смерти или пир во время чумы? Или это какое-то языческое венчание?

12) Что, Терезита тянется до Карено? Или из злости и других пороков женского самолюбия хочет снять его с той высоты, куда он тянется?

13) «Дыхни на меня», — что это — сладострастие или проникновение во внутренний мир Карено?

14) Как Карено относится к своему падению и к падению жены?

15) У Гамсуна есть стремление к звукам (лай собак, топот коров, бубенцы). Что это — стремление к реализму или импрессионизм?

Принадлежит ли он к единомышленникам Художественного театра? или Малого театра?

16) Что это за склонность к противоречиям у Терезиты?

Написал бы еще много, но надо торопиться посылать письмо сейчас.

У нас забастовки железных дорог, почты и проч. Сегодня идет почта, и если пропустить день, бог знает когда придется послать его.

Живем недурно. Начинаем чувствовать себя лучше. До этого было скверно.

У нас нельзя сказать, чтоб было неспокойно, но и не очень беспокойно. Ходят слухи, чего-то боятся, но пока все слава богу.

Владимир Иванович, Екатерина Николаевна, Вишневский и Найденов здесь.

Устроили спектакль на комнату Антону Павловичу (3 июля). Собрали много денег 8. Вспоминали о Вас и о Марии Павловне.

Целую ручки, благодарю и прошу не забывать любящих Вас.

К. Алексеев

Действующие в народной толпе (3-го акта) 9

К_у_п_е_ц (мясник). Хвастун. Не старый, толстый, очень белокур, в веснушках. Жиденькие усики и бачки в виде пейсов.

Т_о_р_г_о_в_е_ц_ _с_у_к_н_о_м. Степенный, пожилой, серьезный. Длинная борода с сильной проседью. Верх подбородка обрит, без усов. Кутается в старый английский плед. На ушах наушники.

П_р_о_с_т_о_л_ю_д_и_н. Слегка прихрамывает на одну ногу. Совсем рыжий с проседью. Очень длинные баки, без усов, в очках. Крестьянин.

М_о_л_о_д_о_й_ _п_а_р_е_н_ь. Остряк. Солдат. Из крестьян.

К_а_к_о_й-т_о _ч_е_л_о_в_е_к (очевидно, доктор). Седой, темные усы, подстриженные, торчащие вперед. В очках. Ходит с палкой, мелкой семенящей походкой. Туловище наклонено вперед. Меховая шляпа крестьянского фасона с наушниками. Платье зимнее, городское. Суетлив, скромен и почтителен.

Л_е_с_т_а_д_и_а_н_е_ц. Узнать — что это-то такое? Как бы хотелось, чтоб это был монах или священник. Есть ли монахи в Норвегии, или сектанты, или еще что-нибудь в этом роде? Какой костюм? Внушительная, очень строгая фигура. Значительный грим. Неподвижен, фанатичен. Хороший голос, худ, строг, высок, торжествен.

П_ь_я_н_ы_й. Товарищ остряка-солдата. Крестьянин. Шуба внакидку. К кушаку привешена котомка. На спине горный мешок. Безусый, рыжий, довольно длинные волосы гладко прилизаны, как у финнов.

Какие крестьянские шубы (и городские тоже)? Их фасон, из какого меха они делаются (то же и для шляп и обуви). Есть ли рукавицы, как мужские, так и женские?

М_о_л_о_д_а_я д_е_в_о_ч_к_а. В старом истрепанном национальном костюме. Почти нищая. На руках спеленутый в лубках ребенок.

NB. Национальные костюмы театрального характера у нас есть. Мало современных бытовых костюмов, схожих с ними, но носящих в себе местную бытовую типичность. Хотелось бы дать толпу не театрально, оперно национальную, а в бытовом, современном смысле типичную. Эти рисунки, пост-карты очень важны. То же и в аксессуарах. Типичные корзинки для носки плодов, овощей, дичи, масла, сливок, рыбы; типичные ящики и прочие вещи, встречающиеся в крестьянской толпе и их быту, — очень ценны.

П_о_ж_и_л_а_я _ж_е_н_щ_и_н_а. Тощая, высокая крестьянка, продающая на рынке двух зарезанных гусей или поросят.

С_е_р_ь_е_з_н_ы_й_ _ч_е_л_о_в_е_к. Рыбак. Морской лев. Седой, в кожаной шляпе и куртке. Коренастый. За спиной болтается снасть или сетка с рыбой.

Т_о_р_г_о_в_е_ц_ _к_н_и_г_а_м_и. Очень маленький человечек с бесконечно длинной бородой. Вид гнома. Белокур, лыс. Остатки волос спускаются длинными прядями, очень жидкими, на плечи. Усы подстрижены. Черепаховые очки.

Б_е_р_е_м_е_н_н_а_я_ _ж_е_н_щ_и_н_а. Крестьянка, красивая, в поношенном типичном для Норвегии платье (не театральном). Большой живот (9 1/2 месяцев).

1-й _к_а_м_е_н_о_т_е_с. Худой, изможденный, бледный. Голова острижена коротко, как у арестанта. Запущенная борода, пегая, растущая в разные стороны. Через все лицо шрам, задевающий окривевший глаз. Кирка, веревка, разные инструменты ремесла.

2-й _к_а_м_е_н_о_т_е_с. Здоровый, широкоплечий. Черная борода и волосы растут в ширину. Большая связка толстых веревок, к концу которых привязаны цепи. Они шумят при ходьбе. Большой железный крючок на концах их — перекинут через плечо. За поясом две маленькие кирки.

К_в_е_н. Умоляю выяснить, что это такое. Дикарь, идолопоклонник, северный житель или южный… 10 и т. д. Конечно, хотелось бы костюм, притом зимний.

Л_о_п_а_р_и (выяснилось). Спасибо за пост-карты.

Ш_к_и_п_е_р_ Р_е_й_е_р_с_е_н. Умоляю зарисовать шкиперскую форму. Хотелось бы, чтоб это был мундир и непременно с форменным картузом (как они одеваются зимой).

1-й и 2-й _м_а_т_р_о_с_ы. Тоже умоляю зарисовать не обычную морскую форму, а что-нибудь характерное.

С_л_у_ж_а_н_к_а_ Т_е_р_е_з_и_т_ы (по автору: в белом кухонном переднике — очевидно, кухарка и горничная одновременно). Зарисуйте, это легко, — только бытовую, а не гостиничную горничную.

О_х_о_т_н_и_к 1-й. Очень длинная, белокурая с проседью борода, коротко остриженные волосы, усы. Шрам на носу и щеке. Здоровый, высокий. На шее — шарф. Ноги обмотаны шкурой, лапти или меховая обувь (?). Длинное крестьянское платье, сверх кожаная куртка с большими металлическими пуговицами; к ним привязаны убитые птицы и зверьки. Большая горная сумка за спиной, набитая дичью. Ружье. Лыжи за спиной. Теплые перчатки, драные. На горной палке тоже убитая дичь (привязана). За спиной — два зайца.

О_х_о_т_н_и_к 2-й. Маленький, горбатый. Безусый, одни жидкие бачки, торчащие в стороны. Всклокоченные волосы. Тоже увешан дичью. Ружье. Высокая горная палка. В длинном, не по росту, пальто. Подпоясан, на боку сумка с дичью. Большая, не по росту, меховая шляпа, надвинутая на уши. Меховые, с длинным мехом, рукавицы. Бледное, болезненное лицо. На ногах большие широкие сапоги (тоже не по росту). Неуклюж, уродлив, мохнат, непропорционален, мал, ну… точно кот в сапогах.

Л_а_п_л_а_н_д_е_ц и _е_г_о_ _ж_е_н_а. В шкурах, привезенных с севера для «Снегурочки» 11. Меховые чепцы. Лыжи. Лук, колчан. У нее — спеленутый и привязанный сзади ребенок. Продают оленьи рога. Малорослы. Говорят, как дети, высоким, писклявым, плаксивым, носовым звуком. (Есть ли такие типы в Норвегии?)

С_т_а_р_у_х_а_ с _м_о_л_о_к_о_м. Крестьянка, в мужской шляпе на голове, короткая подвязанная юбка, грязный фартук, шарф на шее, сабо, толстые шерстяные чулки. Мужская шуба внакидку. На коромыслах или ином приспособлении, характерном для Норвегии, носит кувшины (зарисовать характерный фасон, непохожий на наш).

М_о_л_о_д_а_я_ с _м_о_л_о_к_о_м, ее дочь. За спиной лыжи. Крестьянка. Тоже молоко на коромысле. Зимняя шляпа. Неуклюжие меховые сапоги.

С_т_а_р_у_х_а_ с _р_е_б_е_н_к_о_м. Крестьянка, ребенок в лубке. Все укачивает его и поет детскую норвежскую песнь.

П_а_я_ц_ы 1-й и 2-й — обычные костюмы паяцев, с пальто и меховой шляпой сверху.

П_а_с_т_у_х. Молодой крестьянин. Накинута на плечи шуба. Норвежский Лель. (Есть ли у них кнут, и какой? Или другой характерный атрибут.) Увешан флейтами своего производства. Продает их и играет на одной из них. (Хорошо бы достать народную флейту.)

П_р_о_д_а_в_е_ц _а_к_у_л_ы. Неуклюжий, широкие кожаные брюки вместе с курткой. Большие сабо. Кожаная широкополая шляпа. Подвязанные зубы. За спиной болтается большая акула или иная рыба, или морской зверь (смотри картины Коровина и Серова на Ярославском вокзале). Шарф на шее. Цепь с крючком. Ею он подпоясан. На крючке болтается другая рыба.

П_р_о_д_а_в_е_ц_ _л_а_п_т_е_й. Весь увешан лаптями. Большая меховая шляпа. Старик.

Е_г_о_ _в_н_у_к. Тоже увешан лаптями, мальчишка. Звонит в колокольчик, чтоб обратить внимание на товар (так ли это в Норвегии?).

Ж_е_н_щ_и_н_а, м_о_л_о_д_а_я _и_л_и_ _с_т_а_р_а_я, продающая галантерейные товары. Крестьянка в меховой шляпе, с лотком (спички, ленты, бумага и проч. Фасон лотка?). Вся увешана замочками, поясками, ленточками и проч.

Д_р_я_х_л_ы_й_ _с_т_а_р_и_к, продавец платья, брюк и шапок. На голове много шляп, надетых одна на другую. На плечах целые кипы брюк, которые он продает (эта фигура скорее из-под Сухаревки; чем ее заменить или изменить на норвежский лад?).

С_т_а_р_и_к_ _ф_о_н_а_р_щ_и_к. Шляпа форменная (?). Картуз, бляха (?). Пальто обыкновенное, городское. Высокие меховые сапоги (фантазирую про меховые сапоги, чтобы не напомнить русского). Синий фартук немецкого фасона, как куртка, без рукавов. Приставная лестница и шведские спички (единственное типичное для норвежца, по моим понятиям).

1-я и 2-я _к_о_к_о_т_к_и. Современные шляпы, ужасные по фасону, нахальству и красочным сочетаниям. Такие же платья. Шарф на шее (дешевый, для тепла). Перевязаны старым пледом по-шотландски (крест-накрест). На 2-й кокотке солдатская шинель и шляпа.

Р_ы_б_о_л_о_в 2-й. Молодой, в кожаных брюках (черных) и рыжей куртке. Кожаная черная шляпа.

Е_г_о _ж_е_н_а. Крестьянский костюм. Шляпа, как у мужа.

220*. А. М. Горькому

Июль (после 14-го) 1905

Веря тому, что Вы не чужды интересам нашего театра, я беру на себя смелость познакомить Вас с тем положением, в котором он теперь находится, и познакомить Вас с планами нашей ближайшей работы.

Все это я делаю для того, чтобы Вы глубже вникли в нашу просьбу и оценили ее с точки зрения необходимости и пользы нашего общего дела.

Начинается труднейший из всех сезонов.

С одной стороны, политические события будут преграждать доступ публике в театр; с другой стороны, со смертью милого и незабвенного Саввы Тимофеевича материальные условия театра резко изменились к худшему, подняв наш бюджет до крайних пределов.

Неудачи предстоящего года могут оказаться поэтому роковыми для нашего театра. К счастью, репертуар сезона исключителен по интересу.

1) Ваша чудная пьеса 1.

2) «Драма жизни» Кнута Гамсуна.

Это революция в искусстве. Пусть она не будет принята публикой — но она заставит о себе много говорить и даст театру ощутить новые свои шаги вперед.

3) Может быть, пьеса Найденова.

4) «Горе от ума» — для большой публики, которая перестает совершенно интересоваться театром, когда в нем нет понятной ей пьесы.

5) Возобновление «Чайки» 2.

Кто знает театральное дело и публику, тот поймет, что успех пьес зависит в большой мере не только от пьес, но и от той последовательности, в которой они показаны публике.

Если мы начнем сезон с «Горя от ума», потом дадим «Драму жизни» — сезон погиб.

В начале сезона нужно что-нибудь сильное, яркое, близкое публике. Она сразу заинтересуется театром, и тогда успех обеспечен и интерес публики, раз направленный, не изменит нам во весь год.

Пусть «Драма жизни» и «Горе от ума» имеют успех, они не произведут сенсации, и полсезона театр будет прозябать.

Для того чтоб он жил, необходима следующая последовательность:

1) «Чайка» (чтобы подготовить публику).

2) Ваша пьеса.

3) «Драма жизни».

4) Найденовская.

5) «Горе от ума» — на пост.

Предыдущие пьесы публику удовлетворят, и к посту все ее симпатии — на стороне театра. В это время она с удовольствием просмотрит и «Горе от ума».

Вот те расчеты, которые заставляют меня от имени всех товарищей обратиться к Вам с большой просьбой начать сезон с репетиций Вашей пьесы. Это сразу взбодрило бы труппу.

С отдохнувшими нервами актеры принялись [бы] с экстазом за интересную работу, а режиссер и декоратор исполняли бы свое дело без торопливости и с надлежащей подготовкой, немыслимой среди работы сезона. Как бы все приободрились и закипели сразу!

Мы мечтаем, что 7 августа вечером при собравшейся труппе Вы сами читаете Вашу пьесу. Блестящее начало, но оно может осуществиться только тогда, в том случае, если Вы здоровы, расположены и располагаете своим временем для приезда в Москву.

221. Из письма к М. П. Лилиной

12 августа 1905

Москва

…Я вернулся сюда с большой энергией и доволен работой. 8 августа Алексей Максимович читал пьесу… 1 Она понравилась и принята труппой.

Горький был очарователен и мил. Видно, он рад возвращению в Художественный театр и старается почаще ходить к нам, получше и попроще установить отношения со всеми. 8-го вечером было заседание, и Владимир Иванович был энергичен.

9-го утром устанавливали костюмы для «Горя от ума». Сделали много. 9-го вечером я мизансценировал на сцене 1-й акт «Драмы жизни», 10-го утром — был в Театре-студии, на стройке с Поповым 2.

Там все готово вчерне, и Попов работает прекрасно. Пока спокоен и не думаю об этом.

10-го опять мизансценировал 1-й акт «Драмы жизни». 11-го утром был в конторе «Т-ва Владимир Алексеев», 11-го вечером мизансценировал 2-й акт. 12-го (спутался в числах), словом, вчера — чудесный день, он был посвящен просмотру летней работы студии.

В Художественном театре репетиции были отменены, и многие из труппы поехали в Пушкино: Вишневский, Книппер, Качаловы, Муратова, М. Ф. Андреева, Горький, Косминская, Грибунин и пр. День чудный. Забрали закуски. На Мамонтовке вся труппа вышла нас встречать. Общие приветствия, оживление, трепет. Приехали и Савва Иванович Мамонтов и всякая молодежь: художники, скульпторы и пр. В 12 часов начали со «Шлюка и Яу» — свежо, молодо, неопытно, оригинально и мило. Среди молодежи Баранов играет великолепно — успех, оживление и чудесное впечатление.

Завтрак импровизированный; игра в теннис, городки, обед в старинной аллее. Горячие споры, юные мечтания.

В 6 часов «Комедия любви», это слабо, по-детски, но и тут надо было признать, что в труппе есть хороший материал. «Смерть Тентажиля» — фурор. Это так красиво, ново, сенсационно! 3 Вся труппа провожает на вокзал. Горький в ударе и говорит обаятельно. На вокзале в Москве — ужин очень оживленный. Сегодня фабрика, и вечером — распределение ролей горьковской пьесы…

222. С. А. Попову

12 августа 1905

Москва

Дорогой Сергей Александрович.

Ваша болезнь нас взволновала! Хотел навестить Вас сегодня, но не попал. Завтра тоже не удастся. Что с Вами? Говорят, инфлюэнца? Хочется хоть на бумаге поделиться с Вами хорошими впечатлениями. Вчерашний день дал мне много радости. Он удался прекрасно. Неожиданно собралась вся труппа Художественного театра. Неожиданно приехали Горький, Мамонтов. Таким образом, собрание состоялось с генералами. «Шлюк» произвел прекрасное впечатление, и я от души порадовался за Вл. Эмильевича 1. «Тентажиль» произвел фурор. И я был счастлив за Всеволода Эмильевича 2. «Комедия любви» прошла слабо, но я, кажется, понял секрет и смогу подать хороший совет. Главное же в том, что вчера стало ясно: «есть труппа» или, вернее, хороший материал для нее. Этот вопрос мучил меня все лето, и вчера я успокоился 3. Вчера пессимисты стали верить в успех и признали первую победу студии над предрассудками. Всеми этими чувствами мне хотелось поделиться с Вами, так много потрудившимся над созданием нового дела.

Преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

12 авг. 1905

223. Из письма к М. П. Лилиной

14 августа 1905

Москва

… Признаться, волнуюсь за вас…

Как бы дороги не забастовали, так как уж очень плохо принята конституция. Все может быть. Надеюсь на то, что без меня ты благоразумнее. Получил твою хорошую открытку, в которой ты пишешь, что Крым надо похерить. Как это ни грустно, но это благоразумно, и я одобряю. У меня складываются обстоятельства преглупо. Дело в том, что по всем статьям необходимо, чтобы пьеса Горького «Дети солнца» шла первой. Без этого может быть жестокий провал — материальный. От участия в пьесе я пока отказался, несмотря на то, что роль подходящая и интересная и Горький меня просил. Роль передал В. И. Качалову 1. Мне же необходимо заладить пьесу, то есть два акта, написать планировку, сделать макеты и помочь найти образы. После этого я мог бы уехать даже на две недели. При общей помощи (В. В. Калужский по макетам, Владимир Иванович Немирович-Данченко — по писанию планировок), быть может, к 21-му, 22-му удастся уладить эту работу и в этих числах выехать из Москвы за вами, так как боюсь, если вы поедете без мужчин, но… 31 августа общее собрание «Т-ва Владимир Алексеев». Мое присутствие необходимо. Перенести собрание никак нельзя.

С начала сентября вступает «Чайка», и ты нужна в Москве, если играешь эту роль 2. Есть другая комбинация: я присылаю кого-то за вами. «Чайку» ты не играешь. Тогда я до 1 сентября налаживаю горьковскую пьесу и освобождаюсь недели на две. Мы уезжаем без детей куда-то отдохнуть. Как быть? Подумай.

Спасибо Игоречку за его милое письмо. Если найду минутку, отвечу. Поцелуй его и Кирюлю. Умники ли они и помогают ли тебе?…

224. Из письма к М. П. Лилиной

Август 1905

Москва

…Очень жду вас и начинаю скучать. За твои письма и письма детей нежно целую. Работаю много, но с толком, и это бодрит и не утомляет.

В театре настроение хорошее, хотя М. Ф. Андреева немного его портит. Не пойму, в чем дело. Роль ее хорошая 1. Пьеса Горького будет иметь успех. Труппа, подстегнутая студией, работает хорошо. Два акта я уже написал. Сегодня отправлюсь к Калужским на одни сутки писать 3-й акт 2.

Погода адская, дождь хлещет… Мрак. Смотрите берегитесь очень при возвращении из теплых стран. Мне очень жаль и беспокойно, что я не могу приехать за вами.

Не скажу, чтоб мне хотелось одному ехать в Севастополь. Будет скучно. С 1 сентября все-таки я возьму отпуск на 10–12 дней, но как им воспользуюсь, не знаю.

Рассудим вместе.

Говорят, приняты две замечательные ученицы в студию, для балета и оперных отрывков; поступает Шорникова. Одно обидно — это Игоречек. Беспокоит меня его здоровье. Будьте осторожны в вагоне. Думаю, что его больной желудок происходит от мышьяка; в вспрыснутом виде мышьяк действовал дурно и на меня. Целую тебя и детей. Жду…

225. Из письма к М. П. Лилиной

19 августа 1905

Москва

…Редко пишу тебе… это против воли. Работаю много и хорошо. Поэтому бодр и не очень устаю. Утром высыпаюсь, а в 12 часов — репетиции, не успеваю написать; в 4 1/2 часа — обед с Владимиром Ивановичем и Вишневским. Заговоримся — потом надо спать, опять не найдешь времени, а вечером после репетиции по привычке клонит ко сну. Твою срочную телеграмму мне подали у Калужских на даче. Не понимаю, что тебя обеспокоило. Вероятно, нелепые слухи о Москве. Здесь пока тихо. Мир принят с радостью 1. О студии я писал тебе подробно. С тех пор не был и не знаю, что там делается. Знаю, что актеры переехали в Москву из Пушкина. За два дня пребывания у Калужских мы наработали пропасть. Сделали два макета и полтора акта мизансцен. Там отлично работается. Первый день просидели на воздухе: погода была чудная. Но зато остальные полтора дня буря, холод, дождь, и топили печи. Дача у него — восторг. Симов отличился. Все оригинально, удобно и хоть и вычурно, но талантливо. Внутренность вроде парохода. Чисто, так как все из дерева и съемных подушек. Вместо занавесок на террасе — паруса. Фонтан ударяет по колокольчикам и издает созвучие и пр. 2.

Домашними делами меня тоже завалили. Кухарка ушла — ищем новую, а также буфетного служащего. Корову все еще не перевезли и т. д. Без тебя боюсь напутать.

До сих пор был занят делом и не скучал. Спасибо Игоречку и Кирюле за письма, если они писали их от души. Целую, обнимаю…

P. S. Сегодня прошли 1-й акт Горького.

У Киры учение начинается 25 августа.

226. Из письма к М. П. Лилиной

5 сентября 1905

Севастополь

…Прежде всего благодарю тебя за телеграмму в Лозовой. Признаться, я волновался и очень опечалился, когда узнал, что телеграммы нет. Делать было нечего. Пошел ужинать. Только что проглотил последний кусок, как ко мне подходит помощник начальника станции и приносит твою телеграмму. Она меня пока успокоила. Надеюсь в будущем на твое благоразумие.

Ехал я хорошо: лежал и читал. Первую ночь спал отлично, вторую — похуже. Приехал в Севастополь в пасмурную и дождливую погоду. Как всегда, мне одному не везет. Вчера было чудесно, а сегодня ночью погода испортилась. Ветер ужасный, моросит. Волны сильные. Достал нашу обычную комнату, где мы с тобой останавливались. Благодаря погоде встреча с морем не произвела прошлогоднего впечатления. В Бахчисарае встретил поезд с матросами с «Прута», отправляемыми в Сибирь на каторгу. Картина тяжелая. Знаменитый «Потемкин» стоит на рейде, и его видно с моего балкона 1. Воздух чудесный, хотя и холодный.

Все-таки Севастополь — милый, так как хранит много хороших воспоминаний. Тут вспоминаются наши разные поездки. Пепа[37] — маленький, Игорь — большой; Кира — огромная и малюсенькая; ты — то больная, то бодрая. Особенно запечатлелась первая театральная поездка. Подходя к театру, молодеешь на семь лет, и кажется, что из-за угла сейчас выйдет Чехов. Какое славное было время! Теперь есть незначительные перемены. Нелепый памятник обороны Севастополя — готов. Он и «Потемкин» смотрят друг на друга удивленно и отвернувшись в разные стороны. Набережная вокруг тоже готова. Не скажу, чтобы красиво, но, во всяком случае, опрятно. Город на военном положении, но это касается только военных. Музыка играет, и в театре поют по обыкновению.

Поправляйся же скорее, а детишки пусть берегут тебя. Очень сильно жалею и грущу, что мы не вместе.

Сегодня именины мамани. Помолись за нее…

227*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Сентябрь 1905

Москва

Дорогой Владимир Иванович.

Недостаток третьего акта, что он может происходить и утром, и ночью, и вечером. Он вне времени и пространства. Как хотите… Мне лично — чувствуется больше всего дождливый, пасмурный день 1.

Смело утверждаю, что лучше Вашего финала придумать нельзя. Тут психология ни при чем. Сходят с ума на миллионы способов. Важно, что этот финал хорошо и очень оригинально заканчивает акт.

Я ратую за него усиленно! 2

Боюсь, что Алексей Максимович спутает и запугает Марию Федоровну, но как тут быть — уж не знаю. Он приноровил роль для нее, и образ испорчен. Я боюсь до него сильно касаться, а то потом обвинят бог знает в чем.

Написал половину 4-го акта.

Трудновато. Мало планировочных мест 3.

Не забудьте, что ворота в 3-м акте разбиваются толпой 4.

А как с разрешением? Ой — страшно 5.

Еще одно дело, о котором забыл поговорить до отъезда.

Очень мне страшно, что Мейерхольд не имеет дублера для Треплева 6.

В студии все висит на нем, и он уже надорвался. Теперь у Репмана будет родить жена и он отпадает на время, самое горячее для театра. Теперь особенно там нужен Мейерхольд. Он нужен и на всех репетициях «Чайки». Ему не с кем чередоваться. Едва ли же ему потребуется много репетиций.

Лось — Медведенко 7.

Кто же дублер? Без него никак не обойдемся.

Если работа остановится в студии — придется откладывать открытие, и тогда мне беда. Это меня материально зарежет, так как у меня запасено не больше 20 000 на убытки. Дублер необходим, особенно на первое время. Дальше, когда дела студии наладятся, Мейерхольд будет гораздо свободнее. Я ничуть не против его участия в «Чайке», напротив. Очень этому рад для Художественного театра, у которого нет Треплева, но боюсь, как бы Мейерхольд на первое время не подрезал или Художественный театр или студию. Я бы сделал так. Медведенко — Москвин или Грибунин (он похудел), Лось — Треплев — дублер.

Ваш К. Алексеев

228 *. В. В. Котляревской

29 ноября 905

29 ноября 1905

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Спасибо за письмо. Обрадован. Тронут.

Как Вам ответить, не знаю. Где остановился Нестор Александрович? — не знаю. Пока Художественный театр цел. Он несет большие убытки и, вероятно, к концу сезона растратит свой капитал. (Это между нами.)

Дела исключительно плохи. Вся публика выехала из Москвы. Бюджет исключительно велик. Отовсюду прижимают.

Действительно. Было предложение соединиться с Малым театром, основать Государственный театр. Но… Пришлось это дело отклонить до созыва Государственной думы. Пользоваться субсидией, притом очень большой, из рук чиновников — нельзя. Хлопотать об этой субсидии в период междуцарствия — неудобно. Не верю в хороший результат соединения с Малым театром 1.

Что будем делать в будущем году, неизвестно. Вероятно, уедем на весь год за границу, куда нас усиленно зовут. Может быть, устроим эту поездку постом 2.

Будущее покрыто туманом. Нужно ли будет искусство — это большой вопрос. Имеет ли будущность театр с дорогими ценами — другой вопрос.

Я обещался не распространять молвы об обращении к нам Малого театра. Говорю об этом только близким и друзьям. Не выдавайте меня! Настроение довольно подлое… Все отвлекает от работы, да никому она сейчас не нужна. Чувствуешь себя в роли клоуна… а жаль…

«Горе от ума» могло бы выйти оригинально и недурно 3.

Фабрики бастуют на каждом шагу. Получился курьез. Те фабрики, которые держали мастеров в черном теле, имеют возможность делать уступки. Там довольствуются малым. У нас уже давно уступки дошли до последних пределов, дела приносят ничтожный процент. Новых уступок делать нельзя, а у мастеров требования в 10 раз больше, чем у тех, которые привыкли к кулакам. Вот тут и вертись… Сколько я речей говорил… и ничего не выходит.

Пока чувствуем себя очень несвободными.

Получили ли Вы мое длинное письмо? Целую ручки. Жена кланяется. Авось увижу Нестора Александровича.

Преданный К. Алексеев

229 *. В. С. Алексееву

Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

Февраль (после 10-го) 1906

Берлин

Успех небывалый в Москве и Берлине 1. Цвет немецкой литературы, печати, финансовой аристократии, русский посол и посольство, Гауптман, Шницлер, Зудерман 2 присутствовали. Отзывы печати восторженны. Полная победа. Овации, подношения. Горды, счастливы. Поклоны. Наш адрес: Unter den Linden, № 27.

Алексеев

230*. В. В. Котляревской

17 февраля 1906

Берлин

Дорогая Вера Васильевна!

Теперь выяснился успех «Федора». Он для нас неожиданно колоссален.

Первый спектакль собрал такую публику, которую Берлин видит вместе не часто. Представители науки, литературы: Гауптман, Шницлер (приехал из Вены), Зудерман, Фульда 1 и пр., Haase (100-летний актер) 2, все антрепренеры театра, посольство, главные банкиры (Мендельсон и пр.), вся лучшая часть прессы, посольства, бургомистр, офицерство и пр., Барнай, Дузе 3 (проездом). Публика была на 9/10 немецкая. Вызовы такие же, как при первом приезде в Петербург. Когда в паузе, по приказанию полиции, опустили железный занавес, чтоб прекратить овации, публика не расходилась и стала хлопать еще сильнее. Нам, т. е. мне и Немировичу, пришлось выйти в ложу. Тогда весь театр поднялся, и овации возобновились. Трудно поверить, что все газеты, без всякого исключения, захлебываются от восторга. Главные критики обрушились на немецкое искусство и кричат, чтобы актеры поскорее бежали учиться к русским. Русские, — пишут они, — отстали от нас в политической жизни, но мы испуганы и изумлены тем, что они обогнали нас на 20 лет в искусстве. Стыдно, но должно признаться, — пишет самый строгий критик, ругающий всегда все, — что то, чем мы любовались у Рейнгардта 4 (здешний Deutsches Theater), есть первые детские шаги сравнительно с русским искусством, которое, судя по «Царю Федору», уже 8 лет тому назад достигло идеала.

Словом, пресса захлебывается от восторга.

Остается победить два больших препятствия:

1) Большая публика враждебно настроена к русским. Еще до появления нашего в Берлине по здешним кабачкам острили: показывали большой русский кошель и в нем 10 немецких пфеннигов. Это результат наших гастролей.

Сильно говорят о том, что немцы привыкли вывозить из России деньги, но кормить ее они не намерены. По той же причине нас обирают здесь недобросовестным, жульническим образом. Боюсь, что никаких сборов не хватит, чтоб покрыть эти невероятные расходы.

2) Публика убеждена, что мы играем по-немецки. Приходится разочаровывать ее, и тогда немцы удивленно хлопают глазами и смотрят на нас, как на безумных или на нахалов. Дузе может играть по-итальянски, так как она из культурной страны. Мы на эту смелость не имеем права. Зато интеллигенция, артистический и научный мир ухаживают за нами и засыпают нас приглашениями.

Занят безумно. Пишу пока коротко. Целую ручки. Поклоны от наших и от меня Нестору Александровичу и всем друзьям.

К. Алексеев

231*. Л. Барнаю

Февраль-март 1906

Дорогой мэтр!

Ваш роскошный венок с лестной надписью был для нас особенно дорог, ибо исходил от Вас, нашего любимого артиста и мастера, которым мы привыкли восторгаться с молодых лет.

Мы не забыли, что во время Ваших триумфальных выступлений в Москве Вы уделили внимание маленькой труппе, которая в то время из последних сил пробивала себе путь. Слова Ваши привлекли к нам внимание, помогли двигаться вперед и создать наш теперешний театр.

Выражая восхищение Вашим большим талантом и личным обаянием, мы искренно благодарим Вас за неустанное внимание и постоянное благосклонное поощрение, дающее нам энергию для дальнейшей работы.

Примите наше глубокое уважение, восхищение и благодарность.

232*. З. С. Соколовой

Февраль-март 1906

Берлин

Дорогая Зина!

Каждую минуту хочется написать тебе, так как переживаю очень значительную минуту жизни, но — работаю не только днем, но и ночью. Устал очень, а впереди еще больше дела… Приходится здесь добиваться невозможного. Среди глумления, грабежа, разврата и пьянства самого скверного захолустного театра, среди национальных препирательств и колкостей, с незнанием немецкого языка, приходится стоять за русское искусство. Это своего рода война без пушек, каждую минуту ждешь вылазки неприятеля, подкопа и мин. Немецкая пунктуальность, работоспособность, деликатность — все это миф. Таких лентяев и пьяниц, как здесь, я не знаю в России. Правда, дирекция Берлинского театра славится своей распущенностью. Теперь мы победили их, и они исполнились уважения к нам и по крайней мере не мешают. Наши мастера стали легендарны, так как они здесь работали за десятерых. Их сманивают даже в другие театры. Симова приглашают наперебой писать декорации то на императорской сцене, то на частной, но он до того возненавидел немцев и их безвкусицу, что заламывает поистине американские цены. Так, например, за 4 макета «Демона» просит 4000 руб. и т. д. Мы здесь герои дня. Успех небывалый. То, что пишут в русских газетах, это очень маленькая часть целого. Самый большой успех имел «Дядя Ваня»… И какие статьи! Таких не было в России. Какое тонкое понимание чеховского аромата!

Немцы поразили нас, — правда, маленькая группа интеллигенции здесь удивительна. Они радуются за искусство, отрешаясь от всякого национального чувства. Приглашают нас наперерыв, знакомятся все и хотят фетировать, но мы уклоняемся: во-первых, неподходящее для этого время в России, а во-вторых, не хватает сил. Самое интересное и трогательное — это наши взаимные симпатии с четой Гауптманов. Он настолько увлечен нами, что немцы не узнают его, так как он слывет за нелюдимца. Были даже выходки с его стороны. Так, например, в антракте «Дяди Вани» он вышел в фойе (все удивлялись этому), собрал толпу и во всеуслышание заявил (ни более ни менее): «Это самое сильное из моих сценических впечатлений, там играют не люди, а художественные боги». После 4-го акта «Дяди Вани» он долго сидел неподвижно, держа платок и закусив его. Потом встал и утер слезы. К нему подошел Владимир Иванович, но он ему ответил только: «Ich kann nicht sprechen».[38] Немирович говорил, что у него в эту минуту было лицо Шиллера или Гёте. После «Дна» он сказал, что не спал всю ночь и обдумывал пьесу, которую он хочет попробовать написать специально для нашего театра. Словом, Гауптман захвачен. Следующим номером следует поставить Барная. Он здесь директор императорских театров, и тем не менее бывает на всех спектаклях, подносит венки и вслух говорит, что учится у русских. Сегодня для Берлина произошло нечто необыкновенное. Здесь есть критик Норден. Он пишет критики только в исключительных случаях (местный Стасов) и всегда ругательного характера. Никогда он никого не похвалил. В сегодняшней маленькой статье написано приблизительно следующее: «В Берлине случилось событие. Приехали русские. На долю каждого поколения приходится встречать 6–8 больших художников. В этой труппе — все художники и все собраны воедино. Это гениально… и критика смолкает. Пусть идут в театр знакомиться с Россией не только артисты, но и дипломаты, политики и те, кто утверждает, что это погибшая страна. Народ, который создал такое искусство и литературу, — великий народ. У него есть культура, но мы ее не знаем. Она непохожа на нашу, но нам не мешает поближе ее узнать».

Словом, мы обожрались славой. Материальная часть — не очень. Дело в том, что Берлин совсем не театральный город, и делать здесь 30 спектаклей — безумие. Сюда ездят только для патента и скорее бегут в другие города, чтоб наживать деньги (сообщи об этом Севастьянову). Ни одна гастроль (даже Дузе) не проходила здесь без убытка. Мы в прекрасных условиях, так как покрываем расходы. Наилюбимейший здесь театр — Deutsches Theater — делает на круг 3000 марок. Мы делаем 2500. Беда в том, что по смете мы рассчитывали на большее. Сегодня нас пригласил на ряд спектаклей императорский театр в Дрездене. Это лестно и приятно. Но более трех спектаклей мы не успеем дать. Потом едем в Прагу, это бездоходная поездка, но очень приятная, так как чехи нас очень ждут. Приглашают и в Вену, и в Мюнхен, и в разные провинциальные города, и в Париж, и в Лондон, и в Бельгию, и в Амстердам. […]

Тяжелые и грустные известия из России омрачают все то приятное и интересное, что мы переживаем. О Борисе — тоже грустные известия. Дети скучают. Кира увлекается театром. Но год для них в смысле учения следует считать погибшим. Боюсь, как бы они не исшалопайничались. Они учатся, но это неправильное учение.

Крепко обнимаю тебя и всех братьев и сестер. Перешли это письмо всем братьям и сестрам. При всем желании невозможно писать всем в отдельности одно и то же. Единственное время для писем — это антракты. Остальное время все занято.

233*. В. С. Алексееву

Февраль — март 1906

Берлин

Дорогой Володя!

Никогда еще не приходилось так работать, как теперь. Не только днями, но и ночами. Приходится превращать кабак в приличное заведение.

Аккуратность немцев, их чистота, умение работать — все это миф. Ни в одной провинции я не видел такой распущенной банды, как здесь: нас не только обирают и грабят, но при этом глумятся и всячески оскорбляют. Так продолжалось до первого спектакля, и чего это нам стоило!.. не только в материальном, но и в нравственном отношении. Так продолжалось до первого спектакля. Это был триумф, какого мы не видали ни в Москве, ни в Петербурге. Весь Берлин: литературный (Гауптман, Шницлер, Зудерман, Гальбе и пр. и пр.), научный (все известные профессора и медики), финансовый (Мендельсон и все другие банкиры), Барнай, Дузе, все директора театров и 80-летний Гаазе, знаменитый артист, который никуда не выезжает, и известный критик Керр. Эти два посетителя особенно удивили берлинцев, так как они отреклись от театра. На следующий день нас завалили статьями. Здесь более 100 газет, причем приложения выходят еще и вечером. Все, без единого исключения, поместили огромные статьи, захлебываясь от восторга. Таких рецензий я никогда не видал. Точно мы им принесли откровение. Почти все кричали и заключали статьи так: мы знаем, что русские отстали на столетие в политической жизни, но, боже, как они опередили нас в искусстве. Последнее время их били под Мукденом и Цусимой. Сегодня они одержали первую блестящую победу. Bravo, Russen!..

Везде рекомендуется актерам и режиссерам идти учиться у нас. Апогея успеха (тонкого) достигли в «Дяде Ване». Гауптман ревел как ребенок и последний акт сидел с платком у глаз. В антракте он (известный своей нелюдимостью) выбежал демонстративно в фойе и громко на весь зал крикнул: «Это самое сильное из моих сценических впечатлений. Там играют не люди, а художественные боги». Здорово! Конечно, мы познакомились с ним и с женой. Он прямо влюбился в нас и остался в Берлине до конца наших гастролей. После «Дна», которое имело страшно шумный успех (но не такой тонкий, как «Дядя Ваня»), Гауптман заявил нам, что он всю ночь не спал и обдумывал пьесу, которую хочет писать специально для нашего театра. Постоянным посетителем наших спектаклей является Барнай. Он уже смотрел все пьесы по два раза, подносит нам венки с надписями «Лучшему театру» и т. д. Очень увлекаются нами Фр. д'Андраде и Шпильман.

Словом, в смысле успеха мы, как говорит Сав. Ив., обожрались.

Материальная часть для Берлина блестяща, и все диву даются, что мы делаем по 2500 марок в вечер. Самый популярный здесь театр — это Deutsches Theater, и он делает столько же. Но, увы, для нас это мало, мы едва покрываем расходы, которые, повторяю, ужасны. Мы же мечтали о том, что привезем с собой крупную сумму 1. Все в один голос говорят, что в Берлине нажиться нельзя, что здесь получают патент, а с этим патентом в других городах наживают капиталы. Пожалуй, это правда, потому что самые лучшие impressario всех стран, точно мыши на лакомство, съехались в Берлин. Каких только не перебывало у нас господ, одни просят в Австрию, другие в Америку и т. д. Не знаю, сумеем ли мы выжать пользу из наших успехов, но так ясно, что без другого города не обойтись. Все это очень трудно устроить и с московскими моими делами и с детьми. Нельзя же их таскать с собой по свету. Сознаюсь, что эти поездки редкостно интересны, так как знакомишься с интересными людьми, которых в другое время и не встретишь… но… все-таки — дома лучше. Здесь — холодно и жутко. Хорошо еще, что успех оказался выше ожиданий, а если бы провал! Страшно даже подумать, как бы нас тут заклевали и съели. Вчера Берлин нас признал окончательно. Была кронпринцесса и должен был быть и кронпринц. Весь вечер по телефону из Потсдама звонили, чтоб мы затягивали антракты, так как он после заседания непременно хотел застать хоть последний акт. Последний антракт тянули без конца и даже сказали публике о причине такой паузы; наконец-то она послала сказать по телефону, что больше тянуть нельзя. Тогда последовало разрешение начинать, так как заседание еще не кончено. Так он и не был. Его ждут в следующий раз. Говорят, будто и Вильгельм собирается. Это будет первый пример его выезда в частный театр. Сегодня из дворца просили сообщить недельный репертуар… Главная загвоздка — это незнание языка. Немцы были уверены, что мы будем играть по-немецки. Когда им объявляют, что москвичи говорят по-русски, они искренно изумляются этой дерзости: приехать в Берлин с русским языком. Боже, как народ ненавидит русских, но зато интеллигенция здесь прелесть. Она с большой верой глядит на Россию и простой русский талант искренно принимает за гениальность.

Как тяжело здесь развертывать русские газеты и читать все то, что происходит у вас. Тяжело это особенно потому, что все эти наши невзгоды в лучшем случае приведут нас к западной культуре — это ужасно. Цена этой культуры ровно 5 копеек… Здесь сердца нет — потому-то критиков больше всего удивляет сердце русского человека, при отсутствии всякого пафоса.

Покажи, пожалуйста, это письмо Сергею Ивановичу. При первой свободной минуте буду писать ему большое письмо, с тем, однако, условием, чтоб он не отвечал на него. Покажи письмо и [имя-отчество неразборчиво. — Ред. ], а потом перешли его Зине. Ее я прошу переслать по очереди всем сестрам и братьям. Целую и люблю.

Твой Костя

234 *. В. С. Алексееву

Лейпциг.

4 и 5 апреля 1906

Театр огромный. Город чудесный. Публики почти полный театр. Говорю — почти, потому что есть некоторые места, откуда ничего не видно, и они не продаются. После первой картины — уже буря, после второй крикливые вызовы. Весь партер из немцев аплодирует сидя. Раек — русские студенты — неистовствует. Так повторяется в увеличивающейся прогрессии после каждого акта. Вызовы по 10–12 раз. По окончании бесконечные крики, которые прекратить нельзя, за отсутствием железного занавеса. По окончании «Федора» подают мне и Немировичу два венка огромных с самыми патетическими надписями от русской колонии и от русского консула. Уборные как в Большом театре: много, большие, жаркие, неуютные и неудобные. Директор театра — какой-то фат и хлыщ. Ничего там не добьемся, и мастера не очень любезны. До Дрездена далеко в этом отношении. После спектакля я ужинал с Немировичем, а остальные поехали с какой-то русской компанией кутить. Там, как кажется, было чертобесие. Пели русские и цыганские песни. Немцы пришли к двери поглазеть на русских, их втянули в компанию, и они запели свои песни. То же случилось с американцами. К концу наши танцевали по-цыгански, американцы- кэк-вок, немцы — свои танцы. Получилось общее братание. На следующий день нас возили показывать дом Шиллера, картинную галлерею, кабачок Ауербаха (откуда взял Гёте свою сцену в подвале того же названия). Интересно, но не очень.

Пришлось сделать визиты консулу и каким-то другим господам, которые приезжали, с необыкновенным почтением и подобострастием, представляться мне и Немировичу. «На дне» — опять крик, шум, гам, успех огромный, шумливый. В театре сам Никиш 1 с семьей. Он прибегал на сцену и очень восторгался. Жена его — еще больше. После 3-го акта — неистовство, венки от социал-демократов, цветы Книппер и Муратовой. Никиш демонстративно аплодирует. Я передал ему поклон от Нюши. Он тотчас же вспомнил ее и долго расспрашивал. Просит кланяться. В конце крикливые овации без конца. Сбор почти полный. При выходе из театра неожиданно меня подхватывает толпа человек в 200 и на руках несет в противоположную сторону от гостиницы. С шумом и аплодисментами мы совершили таким образом прогулку по огромной площади, пока наконец добрались до гостиницы. Толпа ворвалась в гостиницу, и там едва удалось успокоить ее и вывести на улицу. Надо сознаться, что это было довольно безобразно и дико. Я поспешил в свой номер. Там ужинал и укладывался. На следующий день, т. е. сегодня, надо было встать в 8 часов и в 9 1/2 — ехать. Путаница на станции невообразимая. Переезд не длинный, но благодаря толпе ехавших — утомительный, несколько пересадок, таможня и пр. С радостью встретил детишек в Дрездене и расцеловал. Едва вышли из вагона в Праге, как нас окружила толпа. Тут и городской голова, и профессора, и президент (интендант) театров, директор, вся труппа, старухи, женщины, дети. Весь вокзал наполнен толпой. Мы шли сквозь шпалерами уставленную толпу народа. Вся улица у вокзала наполнена толпой, может быть, в несколько тысяч. Все снимают шляпы и кланяются, как царям. Можешь себе представить в эту минуту Екатерину Николаевну в роли царицы. Я испугался сначала, а потом мне до того стало смешно…

По улицам до гостиницы кучки народа — тоже кланяются. Что же делать… Мы, как цари, ехали и кланялись, хотя вид с дороги у нас не был царский. На одевание нам дали 2 часа, и в 6 мы были в каком-то дамском клубе на рауте. Чай, угощение, толпа каких-то людей. Дамы сами прислуживали, нас знакомили, за что-то благодарили. Говорили на ломаном русском. Артем ожил от русской речи и ухаживал за дамами. В 8 час. нас отпустили. Я приехал домой, пройдя через толпу, стоявшую у подъезда и кланявшуюся нам.

5 апр.

Сегодня с утра визиты. Какие-то председатели разных ферейнов и обществ. Что будет далее — не знаю.

Сегодня вечером спектакль гала в честь русских гостей, — так гласит афиша.

Опять будем играть роль царей.

Спал хорошо и бодр.

Целую. Твой Костя

Прошу Лидию Егоровну прочитать всем нашим это письмо, сообщить его Ольге Тимофеевне и Сереже Мамонтову и сохранить письмо для меня.

235*. В. Я. Брюсову

Воскресенье

Май (до 15-го) 1906

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Функции бывшей студии возрождаются в Художественном театре. Хотелось бы очень заинтересовать Вас этим делом и воспользоваться Вашими советами 1.

Я был бы очень счастлив видеть Вас завтра у себя (Каретный ряд, д. Маркова, против театра «Эрмитаж», вход с улицы) около 8 час. вечера.

Соберется кое-кто из лиц, интересующихся новым направлением в нашем искусстве.

С почтением

К. Алексеев

236*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Сентябрь (до 26-го) 1906

Москва

Дорогой и милый Владимир Иванович!

В теперешнее время нельзя ссориться. Простите меня.

Я, больше чем кто-либо, ненавижу в себе тот тон, который я не сдержал в себе вчера. Он оскорбляет и унижает прежде всего — меня.

Я искренно раскаиваюсь и еще раз извиняюсь.

У меня две причины, смягчающие мою вину.

Первая. Нельзя после самого трудного акта вызывать на объяснения артиста, у которого нервы превратились в мочалу.

Вторая. Я не могу примириться со всякой оплошностью или нерыцарским поступком театра. Когда мне бранят театр чужие люди, а я знаю, что они правы, и не могу заставить их молчать или обличить их во лжи, — я страдаю больше, чем кто-нибудь Другой, так как мне особенно важно, чтоб наш театр был не только художественным, но и в высокой степени культурным и корректным. Без этого он теряет половину цены для меня.

Когда мне кажется, что Вы в качестве директора делаете ошибку, я страдаю самым настоящим образом и не сплю ночей напролет и злюсь на Вас больше, чем на кого бы то ни было другого. Что это, признак любви или недоброго чувства?

Отвечу Вашим же примером: «Мать, которая бьет своего ребенка, сунувшегося под трамвай, выказывает высшую степень любви, а не ненависти».

Я Вас люблю, как очень немногих, и потому часто бываю слишком требователен, так как мы с Вами встречаемся только в деле, где слишком много поводов для столкновений.

Простите, но не истолковывайте мою нервность неправильно. Обнимаю и извиняюсь. Очень бы хотел, чтоб это письмо прочли те, кто были вчера свидетелями злосчастной сцены.

Ваш К. Алексеев

Плохо пишу, но и сегодня виноват второй акт «Горя от ума».

237*. В. В. Котляревской

Начало октября 1906

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Единственное время для переписки с друзьями — это антракты между актами во время спектакля. Простите за бумагу и почерк. Дюма сказал: «Когда все ругают, это еще не значит, что плохо. Когда все хвалят — это, наверно, банально. Когда одни ругают, а другие хвалят — это успех». Пресса вся поголовно ругает, публика в спорах доходит до драки. Значит — успех. Сборы [спектакль] делает полные по 5 раз в неделю. Мы сами считаем постановку весьма удачной, хотя, конечно, нельзя требовать, чтоб на все 30 ролей были в труппе подходящие исполнители. Я играю роль с удовольствием, хотя не люблю ее 1, но выхожу перед публикой с омерзением. Вы не можете себе представить, с каким злорадством и недружелюбным чувством относится к нам московская публика после заграничной поездки и успехов. Этот неожиданный результат — чисто московский. Очень маленькая группа гордится нами. Вся остальная масса жирных тел и душ ненавидит за успех и с иронией называет «иностранцами». Пресса не поддается описанию. Она нагла, нахальна и лжива до цинизма. Чтоб сильнее оклеветать, она чуть не вторгается в частную жизнь. Сборы берем потому, что каждому лестно покритиковать и блеснуть своим знанием «Горя от ума». Словом, замечаю такую ужасную перемену в публике, что начинаем подумывать о перемене города. Лучше всего в московскую дыру заезжать на десяток спектаклей и драть по 20 руб. за первый ряд. Тогда будут уважать. Меня за Фамусова, конечно, оплевали, но очень уж я стал презирать публику и русских умников 2. Глупее нет этого сорта людей.

Она — надула — на днях появилась у рампы и дьяконским голосом кричала: «Станиславский». Очень подурнела, а голос хорош. Весь секрет в том, что к ней неистово идет загар. Недаром же она по целым дням валялась на песке под солнцем. Теперь загар сошел, и я обманут 3.

Целую ручки. Нестору Александровичу низко кланяюсь.

Преданный

К. Алексеев

238. С. А. Найденову

10 октября 1906

Москва

Дорогой Сергей Александрович,

здравствуйте! Очень счастлив, что нашел Вас. Я и заскучал и уже давно заволновался о Вас. Недавно из газет узнали о Вашей пьесе и усиленно Вас искали. Первое время не знали: куда писать? К кому обратиться? В Константинополь, или в Америку, или, чего боже сохрани, в сыскное отделение, или в Петропавловку? Пропал милый и любимый нами человек, и не знаем, где его искать? Решили найти Бунина и через него узнать о Вас… Но как Вы думаете: много ли легче отыскать Бунина?

Не думайте, что мы стали интересоваться Вами только теперь и благодаря написанной пьесе. Мы давно вздыхаем и волнуемся, но не встречали решительно никого из общих знакомых. Теперь Вы поймете, почему я и мы все так обрадовались Вашему письму и почему я сейчас, во втором часу ночи, пишу после спектакля, хотя устал, как четыре собаки. Сильно радуюсь и верю тому, что Вы написали хорошую пьесу.

Мы все были бы жестоко и незаслуженно обижены, если бы Вы забыли о нас и не прислали Вашей пьесы.

Пока еще не получал посылки и жду ее с нетерпением 1.

Напишу не сразу, так как я туп при первых знакомствах с пьесой. Прочту ее несколько раз и напишу подробно, но помните, что я не литератор и не мечтаю быть критиком: могу свободно говорить глупости и жестоко ошибаться.

Спасибо Вам за любовь и память. В нашей любви к Вам Вы не должны сомневаться.

Целую ручки Вашей супруге. Мы ее так полюбили в Ессентуках, а она нас забыла! Как ее здоровье? Жена, дети кланяются Вам обоим. До приятного, хотя и не скорого свидания.

У нас чуть не ежедневно при полных сборах идет «Горе от ума». Все ругают, мы довольны, а публика валит. Ничего не поймешь!

За границей нас всех обзывали Mitterwurzer'aми (знаменитый их актер, чуть не гений) 2 - приехали домой и опять попали в такие бездарности, что хоть бросай сцену. Ничего не разберешь в этой жизни!

Крепко жму Вашу руку.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

10 октября 1906 г.

239*. Н. А. Котляревскому

27 октября 1906

Глубокоуважаемый, дорогой Нестор Александрович!

Сердечно благодарю Вас за присылку газеты и за добрые и ободрительные слова о нашем театре и обо мне. Они явились очень своевременно, так как в этом году нас здесь сильно поклевывают и обескураживают.

Спасибо большое и сердечное. Невольно должен Вам сделать большой комплимент и в конце обратиться с просьбой.

Мне присылают много газет и вырезок из провинции, когда там пишут о нас. Иные статьи лестные, но не всегда похвала доставляет удовольствие. Она должна быть талантлива.

Я привык относиться к этим присылкам довольно равнодушно. Ваша газета на первых порах испытала ту же участь. Она долго лежала на столе нераспечатанная. Потом я ее прочел на сон грядущий. Очень заинтересовался статьей. Прочел подпись и почему-то не подумал о Вас. Потому ли, что это было на сон грядущий. Через некоторое время меня опять потянуло прочесть статью, и только тут я понял, кто ее автор. Вы будете писать продолжение, пришлите мне, пожалуйста. Мне очень интересно и нужно знать то, о чем Вы будете писать.

Простите за беспокойство. Надеемся быть в этом году в Петербурге и отвести душу с друзьями.

Нет худа без добра.

В наше жестокое время научаешься чтить и дорожить хорошими друзьями и людьми.

Целую ручки Вере Васильевне.

Скажите ей, что недавно я прочел те самые записки 1, которыми я измучил ее, и так они мне не понравились, так я искренно пожалел ее. Должно быть, мне предстоит участь Пенелопы: летом писать, а зимой уничтожать написанное.

Всем милым петербургским друзьям — поклоны. Мысленно обнимаю Вас и крепко жму руку.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Жена шлет поклоны.

27 окт. 906. Москва

Простите, что так поздно отвечаю на Ваше внимание. Очень, очень был занят.

240. С. А. Найденову

Суббота

Октябрь 1906

Москва

Дорогой Сергей Александрович,

рядом лежит только что проглоченная пьеса 1.

Пишу под самым свежим впечатлением. Ничто не переварилось, не улеглось…

Пишу, потому что хочется писать от большой радости.

Чувствую, что Вы написали прекрасную пьесу.

Чувствуется в ней мастер, темперамент, талант, сила, что-то большое… и я счастлив за Вас и за русский театр.

Впечатление большое и, конечно, подавляющее. Попробую описать это впечатление.

После первого акта — увлекся пьесой. Влюбился в сводню и испугался…

Как показать на сцене весь этот реализм, доходящий до цинизма, может быть, недопустимого на сцене 2. И сейчас, не скрою от Вас, я в недоумении: как играть первый акт перед московской публикой. Скажу еще откровеннее — не знаю, для чего этот реализм необходим пьесе (может быть, это наивно, и такие сомнения происходят оттого, что я не литератор, не легко и не сразу разбираюсь в замыслах автора).

Я не люблю Вашего излюбленного героя меблированных комнат или Максима («Кто он?»). В первом акте в Артамоне я узнал старого знакомца, который опять заныл и опять носится с самим собой 3. Я не обрадовался ему… Я примирился с ним ради последней сцены со сводней 4.

В других актах я с радостью увидал, что Артамон гораздо крупнее Максима. В нем почувствовался нелепый русский богатырь, который ничего не сделает, но которого можно любить за его, хотя и бессмысленную, ширину. И он стал мне симпатичен. К концу я даже полюбил его.

В помойной яме заселенного дома много трогательной поэзии и много пошлости. Я вспомнил слова Антона Павловича, сказанные об Ибсене: «Слушайте… у него же нет пошлости. Нельзя же так писать пьесы».

Искание солнечных пятен в садике, кусок ночного неба, эта свадьба и венчание, вся роль Елены, финалы 3-го и 4-го актов и проч. и проч. — все это чудесные проявления настоящего, сочного таланта.

Пьеса закончена блестяще, а это такая редкость… Финалы первого и второго актов — не понял… Казалось, что не хватает какого-то одного слова.

Письмо сумбурно, как сумбурно бывает первое впечатление.

Пишу без всякой цели и отлично понимаю, что ничего важного не способен теперь сказать. Я рад и потому хочу поделиться с Вами моим чувством. Поздравляю, обнимаю.

Искренно преданный и любящий

К. Алексеев

241. Л. М. Леонидову

3 ноября 1906

Москва

Многоуважаемый Леонид Миронович,

я не хочу писать Вам ответ в тоне Вашего письма 1. Я беру совершенно противоположный тон.

Вместо ответа по пунктам я пишу шире и рассматриваю вопрос подробнее. Из второго письма Вы получите ответы на все Ваши вопросы, за исключением одного, а именно: как вам разделиться между «Брандом» и Метерлинком 2. Я думал, что Владимир Иванович объяснил Вам этот вопрос.

Было решено, что «Драма жизни» идет первой и потому теперь ей должны быть оказаны предпочтения. Это не значит, что Вы должны безвыходно сидеть на «Драме жизни», а значит, что перед репетицией надо ясно сговариваться с режиссером, для того чтобы он вовремя мог Вас предупреждать и вызывать на свою репетицию.

Итак, я начинаю издалека.

Я Вас очень люблю, знаю, что Вы добрый и сердечный человек; знаю, что Вы талантливый и что я когда-то мечтал помочь Вам сделаться тем актером, которого Вы могли бы выработать из себя.

Теперь я бросил эту мечту художника, так как нельзя осуществить ее без Вашего участия.

Вы сами не хотите быть этим актером, так как Вы не любите своего дела 3.

Душевно жалею об этом — так, как, вероятно, никто (особенно после последнего спектакля «Вишневого сада»).

Тем не менее продолжаю любить Вас как человека.

Ввиду сказанного я буду обращаться не к Вашему чувству артиста, а к Вашему доброму сердцу, и Вы меня поймете.

Продолжение в следующем письме, предназначенном не только для Вас, но для всех интересующихся.

С почтением

К. Алексеев

3 ноября 1906 г.

242*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Воскресенье 5 ноября 906.

5 ноября 1906

Москва

Дорогой Владимир Иванович.

Без сомнения, Вы тот человек, который должен соединять в своей руке все вожжи отдельных частей, и когда Вы их держите, в театре все идет хорошо.

Я уже извинялся за Сулержицкого, признавая себя неправым и с официальной и с этической стороны. Я пояснял, почему все это так случилось. За эту бестактность охотно извиняюсь еще раз.

Угрозы я не вижу никакой в том, что я буду давать уроки у себя дома или у Адашева 1. Напротив, это просьба, так как без этого я бы не счел себя вправе говорить с Адашевым. За эти дни я прочел так много странного и неожиданного, что искренно поверил тому, что мои уроки нежелательны. Тем лучше, если этого нет.

Уверенный, что мое участие в школе желательно не для того, чтоб делать в ней то, что делают другие, а для того, чтоб найти нечто новое, я взялся за водевиль. Сам я не мог его вести и потому пригласил Александрова за свой личный счет (об оплате мы еще не сговаривались).

В тот период, когда Вы хворали и не могли работать, я хотел поднять дух тем, что всем дам работу. Думаю, что Александров запил бы без этой новой работы, на которую, по-моему, он вполне способен. Я хотел соединить приятное с полезным. Обращаю внимание на то, что я особенно напирал при этом на то, чтобы водевиль отнюдь не мешал классам, и, когда узнал от Самаровой, что ученицы приходят в класс усталые, я просил Александрова найти другое время для своих репетиций.

И в этом я формально неправ и прошу прощения, но я сделал ошибку без дурной цели.

На будущее время прошу меня известить: должны ли прекратиться эти классы.

Относительно авторов Вы неправы совершенно.

Смешно подозревать меня в том, что я люблю читать чужие пьесы и писать о них отзывы. Всем без исключения я писал, что передам пьесы для прочтения и сообщу о результате.

Косоротов обратился прямо ко мне с просьбой высказаться об его пьесе. Аш — тоже. Пинский — тоже (кстати, эту пьесу надо возвратить) 2. Это частные просьбы, которые не касаются ни театра, ни Вас. И теперь не понимаю: как мне поступать в этих случаях иначе, чем я поступал до сих пор. Повторяю: если Вы можете избавить меня от переписки с авторами и с заграницей, я буду бесконечно благодарен, так как это берет у меня много времени. Но с заграницей, например, — театр сам не делает того, что необходимо. Так, например: ни альбома императрицы, ни портретов в театры не послано до сих пор. Мое имя связано с театром, и я вынужден заботиться если не за театр, так за себя, с соблюдением учтивости.

Что же мне делать в этих случаях?

Я, вероятно, больше всех радуюсь за себя и за театр в те минуты, когда Вы энергично работаете. В эти минуты и Вы не жалуетесь.

Когда же Вы не работаете, мне против воли приходится напрягать последние силы, чтобы поддержать падающий дух в труппе.

Если эта длинная переписка признак возродившейся в Вас энергии, я радуюсь первый и, вероятно, первый поддержу Вас и покажу пример повиновения (за исключением тех бестактностей, которые я делаю в пылу работы и за которые винюсь заранее).

Я думал и продолжаю думать, что Вы сами хотите, чтоб наш театр не был ни революционным, ни черносотенным. В этом направлении я и действовал. Не хотел бы возбуждать ни революционеров, ни черносотенцев. Значит ли это бояться их или, напротив, стоять выше всего этого? Когда к нам придираются, надо избегать придирок, чтоб не отвлекать внимания от главного, т. е. от искусства. Это не политический, а художественный вопрос.

За желание поддержать мои художественные намерения низко кланяюсь и искренно благодарю. Каюсь, что из предыдущих писем я этого не понял.

От всей души хочу, чтоб наши отношения были не только приличны, но гораздо больше, тем более что это так нетрудно устроить. Дайте мне отвести душу хоть в одной пьесе, и я буду делать все, без этого я задыхаюсь и, как голодный, думаю только о пище.

Стыдно в переживаемое время заниматься тем, чем мы занимались в эти последние дни.

Гауптман присылает нам пьесу, Метерлинк заключает контракт с Америкой при условии постановки по нашей mise en scene. Цабель выпускает книгу о нашем театре, а мы… интеллиген[ты], те, которых ставят в пример, которые, до известной степени, прославили Россию… Нехорошо и стыдно нам.

Ваш К. Алексеев

243. Л. М. Леонидову

7 ноября 1906

Москва

Дорогой Леонид Миронович,

мы, русские, любим одной рукой приносить обильные жертвы любимому делу, другой разрушать его.

То же происходит в нашем театре.

Нельзя перечесть жертв, которые приносятся артистами делу, но эти же артисты благодаря некоторым, чисто русским свойствам сами расшатывают дело.

Едва ли и Вы когда-нибудь задумывались серьезно над тем, сколько лучших душевных мыслей и чувств отдают артистам режиссеры нашего театра.

И не только в художественном деле тратится эта энергия…

Так, например, задумайтесь посерьезнее: чего стоит поддержать тот далеко не идеальный порядок, царящий в театре, на репетициях и за кулисами 1.

Этот порядок поддерживается не всей труппой и служащими in corpore, как бы должно было быть… Он поддерживается, очень небольшой группой лиц.

Уйди они или ослабь вожжи, и наше дело обратилось бы в хаос.

Задайте себе несколько вопросов, например: имеют ли эти лица должную поддержку в труппе?

Не придираются ли некоторые к каждому слову и действию тех лиц, которые борются за порядок, а ведь последний в настоящее время — все, как для нас, так и для всей России?

Мы, по-русски, одной рукой приносим жертвы, другой — уничтожаем их.

Вы никогда не узнаете, если не испытаете этого сами, сколько крови, и нервов, и здоровья, и душевных мук, и разочарований стоит сидение режиссера за его столом на репетиции.

Скажите по совести: много ли актеров найдется в труппе, которые могут или умеют работать самостоятельно? Много ли образов и созданий приносят они самостоятельно на сцену, без участия фантазии режиссера?

У нас даже стало аксиомой такое мнение, в высшей степени комичное: «в нашем театре это нормально; так и должно быть». Неправда, это ненормально, чтобы один работал за десятерых.

Трудно найти один образ для самого себя, хотя кому же, как не самому артисту, знать его сценический материал и душевные данные.

Еще труднее найти образ для другого лица, чьих данных не может чувствовать режиссер.

Каково же создать десятки образов и применить их к десяткам разнообразных артистических данных.

Но и тут: разве эти образы, найденные за других режиссерами, легко усваиваются или принимаются артистами?

Не стараются ли очень многие схватить одни верхушки, или просто — не капризничают ли при этом артисты, даже и такие, которые просто не работают дома?

Режиссеры, исполняя работу за артистов, принуждены умолять, упрашивать принять благосклонно или просто вникнуть в то, что сделано ими за самих артистов. Эти случаи нередки в нашем театре, и тогда, сидя за режиссерским столом, испытываешь обиду, злость и оскорбление, которые не всегда может сдержать в себе смертный человек.

Казалось бы, что в такие минуты усиленно нервной работы одного человека за десятерых можно было бы ждать снисхождения и если не помощи, то не помехи. Это не так.

Все, чем можно разрушить настроение при напряженном творчестве режиссера (режиссер не может шага ступить без этого настроения и без поднятия нервов), все, чем можно оскорбить его в смысле неуважения к его труду, все это получает режиссер постоянно и ежеминутно в награду за труды. И все это делается бессознательно, из-за русской привычки: презирать чужой труд.

Можно творить в тишине, при общем сочувствии. Каждый из артистов знает это отлично — и разговаривает. Можно творить при сильном напряжении нервов, но это ненормальное состояние режиссера не оправдывает в глазах артистов могущих прорваться резкостей со стороны режиссера. Режиссер говорит без устали и на весь театр, и это не мешает присутствующим говорить еще громче, заставляя напрягать режиссера все голосовые силы, чтобы перекричать толпу.

Самый трудный момент для режиссера, требующий наибольшего напряжения чуткости и фантазии, это тот, когда он в первый раз и на секунду видит картину со сцены. Он должен угадать эту картину, чтобы вести к ней артистов и всю постановку. Он уже приподнял край завесы, он готов понять все… но его отвлекли неуместной шуткой или побежали искать ушедшего артиста, и все пропало.

Нужно много репетиций, нужен новый счастливый случай, чтобы такой момент повторился. Подумайте: что испытывает режиссер в эти моменты.

И таких примеров в нашей практике — без конца.

Все, что говорится на репетициях, относится ко всем. Все мелочи постановки создают ту атмосферу, в которой артист сливается с автором и артистами и со всеми частями сложного театрального механизма.

Возможно ли у нас добровольно удержать артиста в этой атмосфере? Не скажут ли у нас: «Бесчеловечно держать на репетиции артиста, участвующего в пьесе, но не в акте»?

Режиссер должен просидеть безвыходно, и это человечно, но для артиста — это невозможно.

И вот режиссер должен десятки раз повторять одно и то же каждому порознь, и это не считается бесчеловечным, и режиссер не имеет права ни сердиться, ни упрекать артиста за его хладнокровное отношение к делу.

Не забудьте самого главного.

Режиссер работает теми тончайшими и деликатными частями организма, которые изнашиваются очень скоро.

Тут уж вопрос о здоровье и жизни. Нельзя жертвовать ни тем, ни другим ради каприза или легкомыслия других.

Возвращаясь ко мне лично, следует вспомнить, что я до сих пор нес все главные роли и был сильно занят как актер, что у меня есть большое дело, в котором я должен принимать участие, что у меня есть и общественные занятия, вроде школы, попечительства, что у меня семья и что я больной человек.

Такую работу я несу уже 20 лет — безропотно.

Я делал ее, пока мог.

Теперь — приходится себя беречь.

К счастью, я нашел для этого средство, это — прекращение репетиций в тех случаях, когда они идут недостойно для нашего театра.

Я счастлив, что сделал это открытие, и буду применять его всегда.

В одну из мучительных минут для режиссера я мог быть некорректен по отношению к Вам.

Если это так, охотно прошу извинения. Если же Вы были некорректны ко мне, не мне учить Вас, что Вам делать.

С почтением

К. Алексеев

7 ноября 1906 г.

244*. Вл. И. Немировичу-Данченко

12 ноября 1906

Дорогой Владимир Иванович!

Довожу до Вашего сведения и до сведения гг. пайщиков, что в предстоящем месяце у меня освобождается время, которое я мог бы употребить на то, чтобы обдумать и замакетировать одну из пьес, намеченных к постановке.

Позднее, когда начнутся серьезные репетиции, а затем и спектакли «Драмы жизни», я не буду в состоянии исполнять работу режиссера по новой пьесе, в смысле ее постановки.

Предупреждая об этом своевременно, я прошу Вас в возможно скором времени назначить мне указанную выше работу.

Кроме того, я обращаю внимание на то, что три художника, получающие от театра жалованье, сидят без работы. Я бы предложил теперь же принципиально решить вопрос о дальнейших постановках и назначить им немедленно работы:

Колупаеву я бы заказал эскизы и макеты найденовской пьесы 1.

Ульянову — костюмы для андреевской и для «Синей птицы».

Егорову — макеты и декорации андреевской пьесы 2. Лишь только освободится Симов — я бы обдумал теперь же пьесы для него.

Очевидно, если театр будет существовать, он захочет ставить одну из пьес классического репертуара по примеру «Горя от ума». Вот эту-то пьесу и следует поручить теперь же Симову.

Лично я поставил бы на очередь:

1) «Месяц в деревне»,

2) «Плоды просвещения»,

3) «Лес»,

4) «Ревизор».

Если не начать об этом думать теперь же, то произойдет в будущем та задержка, которая так дорого обходится театру.

Ваш К. Алексеев

12 ноября 1906 Москва

При обсуждении последующих пьес я бы рекомендовал иметь в виду петербургскую поездку. По-моему, нам не с чем ехать, если не считать «Горе от ума»; «Бранда», вероятно, не повезут? «Драма жизни» идет у Комиссаржевской (имеем ли мы право играть в Петербурге по тому же переводу?). Найденов пойдет в Александрийском, и мы не имеем права ее играть. Остается Андреев?

К. Алексеев

245 *. Я. Квапилу

Ноябрь 1906

Москва

Глубокоуважаемый господин Квапил!

Я и все мои товарищи очень счастливы представившемуся случаю оказать Вам услугу, как знак нашей бесконечной благодарности за тот братский прием, который Вы оказали нам в милой Праге.

Эти воспоминания вместе со всеми милыми и гостеприимными людьми — очень дороги нашим сердцам. Вот почему мы с особым вниманием отнеслись к Вашей просьбе и желали бы исполнить ее как можно лучше.

Тотчас по получении телеграммы от господина Шморанца я ответил ему. Надеюсь, что он получил мой ответ 1.

Во исполнение телеграммы мы отменили ближайшую репетицию для того, чтобы снять все декорации и костюмы.

Все декорации и обстановка были принесены на сцену и сняты. Актеры также надели костюмы и загримировались.

Как назло, в этот день был сумрачный день, и потому многие снимки при дневном свете, кажется, не выйдут. Эти снимки предназначались для костюмов и гримов, но и на этот случай, который мы предвидели, были вызваны художники. Они должны были зарисовать все, что они могли бы успеть сделать за день.

Надеюсь, что все вместе взятое даст хороший материал.

Однако самое важное — это mise en scene. Она у нас оказалась не записанной.

Под моим руководством все мои помощники взялись за дело и восстанавливают чертежи и описания постановки 2.

К сожалению, в их распоряжении очень мало времени, поэтому работа хоть и подвигается, но не так быстро, как бы хотелось. По мере изготовления материала мы будем высылать его Вам и будем очень торопиться; тем не менее было бы очень хорошо, если бы Вы могли хоть немного задержать постановку «Трех сестер».

Теперь отвечаю по пунктам на Ваше письмо.

1) Фотографии декорации и план сцены будут Вам высланы. Ввиду того что мы не снимались в «Трех сестрах», никаких снимков в журналах не было помещено, за исключением немецкой газеты (берлинской). Если не ошибаюсь, снимок с «Трех сестер» магнием, по окончании одного из спектаклей в Берлине, был помещен в приложении к «Lokalanzeiger».

2) Рисунки костюмов в красках готовят наши художники. Открытых писем, как уже сказано выше, нет.

Вероятно, есть издания военных форм, но я их не знаю, и они очень дороги. Думаю, что они Вам не нужны, раз что Вы получите рисунки и фотографии.

3) Постараюсь добыть и ноты.

Заказывать мундиры в России не советую по многим причинам. Мундир должен быть сшит по тому телу, на которое его будут надевать, в противном случае получится комическая фигура. Нельзя ни заказывать, ни покупать мундиров без примерки или по крайней мере без выписки размеров их выкройки. Это будет стоить очень дорого.

Фасоны и манера шитья военных мундиров, я думаю, во всех странах очень схожи. На мой взгляд, немецкие и русские выкройки военных мундиров очень схожи.

Мы очень счастливы и рады тому, что Вы нас не забыли. Я храню самые лучшие воспоминания о Вас, о Вашей очаровательной супруге, о господине Шморанце и о всех наших пражских друзьях. Мы вспоминаем о всех Вас, о Праге, как о чудном сне, который снится не часто в жизни, особенно в той задавленной и угнетенной, которая окружила нашу бедную Россию.

Нам, артистам, живется теперь очень тяжело на родине, так как искусство отошло на задний план, уступив место политике и убийствам.

Правда, наш театр всегда переполнен, но вид у публики подавленный, и она плохо реагирует на то, что дают ей со сцены.

Если б Вы или кто-нибудь из Ваших, если б г-н Рейнгардт приехали к нам, — это был бы для нас истинный праздник, так как мы получили бы возможность хоть в сотой доле отблагодарить Вас за Ваше гостеприимство.

Мы познакомили бы Вас со всем, что мы знаем и умеем 3.

У нас намечены интересные пьесы, над которыми мы работаем теперь:

1) «Бранд» Ибсена,

2) «Драма жизни» Кнута Гамсуна,

3) новая пьеса Андреева,

4) новая пьеса Найденова,

5) новая пьеса Метерлинка,

6) новая пьеса Гауптмана.

Не теряю надежды, что Вы соберетесь к нам вместе с Вашей супругой и г-м Рейнгардтом. Мне не пришлось познакомиться с ним, и я очень жалею об этом, так как высоко чту его деятельность.

Всякая помощь Вам и ему доставила бы мне большое наслаждение.

Не откажитесь поцеловать ручку Вашей супруге, передать мой сердечный привет уважаемому, милому и любезному г-ну Шморанцу и всем без исключения нашим друзьям и знакомым (без исключения), которые не забыли о нас.

Крепко жму Вашу руку и шлю Вам сердечный привет. Моя жена просит кланяться как Вам, так и Вашей супруге.

Искренно уважающий, сердечно преданный и благодарный

Константин Сергеевич

Алексеев (Станиславский)

Адрес:

Москва, Художественный театр.

Вся труппа in corpore поручила мне просить Вас передать их почтение и благодарность г-ну Шморанцу, Вам, Вашей супруге и всем без исключения знакомым и друзьям Злато-Праги.

246 *. А. Д. Бородулину

13 декабря 1906

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

Простите, что так долго не отвечал, был безумно занят.

Вероятно, Вы хотите поступить в школу, так как без школы нельзя быть теперь артистом.

Если у Вас исключительные данные, т. е. темперамент, голос, лицо, внешность, характерность и пр., Вас примут и среди сезона.

Если Ваши природные данные не ярки и более ординарны, следует ждать до августа.

К 1 августа надо написать письмо о Вашем желании принять участие во вступительных экзаменах. Экзамены бывают в середине и в конце августа. Приложите к письму Ваш адрес, по которому Вас известят об экзаменах. Надо приготовить несколько монологов или стихотворений, показывающих драматическое, трагическое, лирическое, комическое переживание.

Если Вам нужно видеть меня, то лучше всего выберите тот день, когда идут пьесы «Горе от ума» (я освобождаюсь в 9 1/2 час.) или «На дне» (я освобождаюсь около 8 1/2 час. вечера).

Показав письмо привратнику, Вас пропустят с актерского хода ко мне в уборную.

С почтением

К. Алексеев (Станиславский)

13 дек. 1906.

Москва.

Прошу пропустить подателя ко мне — за кулисы.

К. Алексеев

13 дек. 906.

247 *. Н. А. Попову

Декабрь 1906

Москва

Дорогой Николай Александрович!

Не ответил Вам тотчас же потому, что ходили слухи о Вашем скором приезде в Москву.

Слухи не оправдались, и я пишу.

Я сказал Немировичу об Урванцеве 1 в самую последнюю минуту его отъезда за границу.

Он помнит Урванцева, и эта мысль ему улыбнулась. Чтобы покончить этот вопрос, надо ждать его приезда. Владимир Иванович вернется 7 января 907 г. Тогда напишу.

Спасибо за сведения о новой книге.

Ходит слух, что у Вас [с] Малым театром разладилось? 2 Правда ли?

Еще дело. Правда, что Вы хотите ставить в Москве «Пелеаса и Мелисанду»? Неужели мы с Вами встретились?

Дело в том, что я, кажется, нашел способ играть Метерлинка.

Хотел показать это на «Пелеасе», так как это единственная более или менее светлая пьеса. Мрачных его пьес не примут пока.

Рисунки и план постановки готовы 3, и нашли даже любовника, который поступает в труппу с 1 января. Думали начать подготовительную работу.

Напишите, как поступить? Кто кому будет уступать? Буду торговаться.

С Новым годом, с новыми успехами.

Жене целую ручку. Наши шлют поклон и поздравления.

Ваш К. Алексеев

Актер, который играет у Вас Макбета 4, прислал мне свои карточки в ролях, а также и карточки какой-то красивой (по-театральному) артистки Вашего театра, с мушкой на губе.

Какого Вы мнения об этом актере и актрисе? В Вашем списке их нет.

К. Алексеев

248 *. Е. Н. Чирикову

13 января 1907

Москва

Дорогой и многоуважаемый Евгений Николаевич!

Я уже давно прочел Вашу пьесу и собирался написать Вам после того, как В. И. Немирович-Данченко скажет мне о ней свой отзыв 1.

Владимир Иванович тем временем должен был уехать за границу, где его задержали до настоящей минуты. Не могу дольше молчать и потому описываю Вам свое личное впечатление. Предварительно я становлюсь в подобающую мне позицию «одного из публики, не имеющего никакого отношения к литературе и не претендующего на звание критика». Только эта роль дилетанта, польщенного Вашим вниманием и доверием, дает мне смелость говорить откровенно о своих впечатлениях.

Первый акт мне очень понравился.

Во-первых, я очутился в своей любимой атмосфере средневекового замка, в той башне, где я когда-то прожил целые сутки, в том замке, который я так долго разыскивал когда-то по всему свету и с такой любовью зарисовывал, изучал 2.

Покаюсь Вам, что имею претензию если не на знатока, то на человека понимающего и умеющего чувствовать средние века. Я считаю себя в этом отношении учеником Федора Львовича Соллогуба 3.

В пьесе средние века почувствованы и переданы по всем актам (кроме 4-го).

Второй акт тоже живописен, но он мне показался беднее и потому понравился меньше. Третий акт опять интересен — живописен.

Четвертый акт, простите, меня привел в уныние, и я благодаря своей наивности спросил себя: зачем он нужен? Отчего красная смерть не прошла, заглянув в комнату шута в 3-м акте? 4

Зачем нужна эта постановка? Статисты, оперные эффекты 4-го акта? Теперь пьеса претендует на большую постановку, ее затяжелят статисты, декорации, лунные и другие лучи рефлектора, музыка и пр. и пр. Актеры начнут творить [с] пафосом, и тот прелестный интимный средневековый дух пьесы заменится оперной пышностью и богатством.

Как хорошо не быть литератором. Будь я им, Вы раззнакомились бы со мной, а теперь — не имеете права даже сердиться на меня. Разорвите письмо и улыбнитесь, если я написал глупость.

Душевно преданный

К. Станиславский

13. I. 907

249 *. В. Я. Брюсову

15 января 1907

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Я был очень тронут Вашим вниманием и спешу поблагодарить Вас за присылку Вами новой книги «Земная ось» 1.

Предвкушаю большое наслаждение прочесть ее.

Оказанным вниманием Вы напомнили мне мою оплошность, которую я постараюсь исправить.

Простите великодушно за задержку Вашей книги «Le roi Bombax».

С осени прошлого года я пытался найти свободный час времени, чтобы завезти Вам ее на квартиру и лично передать ее Вам… До сих пор не нашел этого часа и теперь очень сконфужен происшедшей неловкостью.

Простите.

Забыл поблагодарить Вас за хорошую надпись на Вашей книге. Я буду гордиться этим автографом.

Крепко жму Вашу руку.

Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

1907. 15. I.

Москва.

250*. Н. А. Попову

15. I. 907

15 января 1907

Москва

Дорогой Николай Александрович!

Насчет Урванцева сообщу на днях, а пока умоляю под большим секретом сообщить Ваше мнение об Уралове 1.

С ним могут начаться переговоры. Как Ваш совет: брать его или нет. Говорят, он пьет.

Запоем или нет?

Каков он во хмелю?

Может ли случиться, что он придет на спектакль в нехорошем виде?

Быть может, он любит спаивать и других; у нас есть в труппе слабые люди.

Знаю, что Вы сейчас заняты ликвидацией 2. Простите, что беспокою Вас в такое время.

Спасибо за милое письмо. Отвечу после «Драмы жизни», которая сейчас усиленно репетируется.

Ваш К. Алексеев

251*. В. В. Лужскому

Январь (после 20-го) 1907

Москва

Дорогой Василий Васильевич!

Спасибо за добрые пожелания. Здоровье поправляется туго, отчаянная слабость. Делаю все, чтоб скорее поправиться.

Поступок Назарова по отношению к театру, к артистам и режиссерам — совсем для меня необъясним 1.

Подумайте. Вы, положим, написали пьесу. Приходит человек, якобы расположенный к Вам, и просит переписать пьесу, с тем чтобы первые два экземпляра поступили к Вам (не даром, а за плату). Вдруг Вы узнаете, что Ваша пьеса поступила в печать и продается без Вашей корректуры. Вы покупаете книгу, уже напечатанную, и, о ужас, видите свое произведение в ужасном, изуродованном и испошленном виде. Книга уже распродана, и нет возможности вернуть ее обратно. Художественное произведение поступает в публику в антихудожественном виде.

И после этого непристойного поступка Вам не только не выражают извинения или сожаления, но прегрубо удивляются Вашему недовольству.

Когда все это прошло, к Вам вторично приходят с почтительной просьбой — ввиду произведенных затрат и тяжелого материального положения повторить ту же неприличную эксплуатацию, и просят это сделать немедленно, несмотря на болезнь.

Другими словами, Назаров насмеялся над нашими художественными ценностями в «Трех сестрах». Теперь он делает то же с «Горем от ума».

Неужели я должен помогать ему наживать деньги уродованием наших общих созданий?

Неужели Георгий Сергеевич сочувствует этому? 2

Не могу, это свыше сил!

До тех пор, пока мне не доставят (за деньги) две полные коллекции (для архива) «Трех сестер» — готовые, «Горе от ума» (в полном составе); до тех пор, пока не представят снимков для утверждения режиссеров — для дальнейшего права печатания их, я не могу иметь никакого дела с Назаровым.

Когда это будет сделано, я обещаюсь при первой возможности сняться в Фамусове, но не как-нибудь и где-нибудь, а в подходящем месте и в соответствующей обстановке. И тут мне придется просить какую-нибудь гарантию, так как теперь я уже не верю тому, что Назаров отнесется с почтением к той художественной работе, которой я посвятил жизнь. Всякий выпуск в свет карточек «Горя от ума» без разрешения и подписи моей как режиссера я буду считать после инцидента с «Тремя сестрами» — двойным оскорблением.

Мне очень грустно писать все это Вам, непричастному ко всей этой истории, но я думаю, что Вы мне простите и поймете это, как режиссер и художник.

Всего, что сделал наш друг театра, не делал купец-фотограф, как Павлов и Шерер.

Любящий Вас

К. Алексеев

252*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Январь 1907

Москва

Для нынешнего года предлагаю 1:

«Росмерсхольм», «Laboremus», «Прометей», «Танец семи покрывал» — для 4-й пьесы 2;

«Электра», «Юлия» — параллельные спектакли;

«Грех», 2-актная пьеса Аша «Свыше сил» — то же.

Для будущего года:

«Ревизор»

«Юлиан»

«Пер Гюнт»

«Аглавена и Селизета»

«Пелеас и Мелисанда»

«Жуазель»

«Принцесса Мален»

«Сольнес»

«Эллида» (Гзовская)

«Эдип в Колоне»

«Дон Карлос» (Горев)

«Каин» (в измененном виде)

«Земля и небо» Байрона

«Маленький Эйольф»

«Натан Мудрый»

«К звездам» (разрешено) (?) (параллельно)

«Потонувший колокол» (Гзовская)

«Эдип и сфинкс» Гофмансталя

«Месяц в деревне»

К. Алексеев

253*. О. Л. Книппер-Чеховой

Январь — февраль 1907

Москва

Милая и дорогая Ольга Леонардовна.

Пишу это письмо с самым лучшим помыслом и очень прошу не истолковывать ложно мои добрые намерения.

Вот в чем дело.

Я взялся ставить «Драму жизни» для искания новых форм.

Театр думал рискнуть этой пьесой. Выйдет — хорошо, не выйдет — другие пьесы вывезут. Дело изменилось. Репертуар сложился так, что на меня падает двойная ответственность. Первая заключается в том, что материальная сторона дела может пострадать от неуспеха пьесы. Вторая — ответственность за Вас. Первая актриса, выступающая в ответственной роли, может пострадать из-за моего, ну, назовем хотя бы — упрямства.

За первое условие я охотно отвечу. За второе — не могу. И потому считаю долгом, пока еще не поздно, отказаться от своего права режиссера и дать Вам полную свободу в трактовке роли.

Я это делаю без всякой обиды и укола самолюбия.

Я делал все, что мог, и был искренно счастлив, когда увидел тот настоящий темперамент, который я искал для театра: пока я думал, что помогаю Вам утвердиться в нем, я был полезен. Теперь же, убедившись в том, что Вы сознательно пренебрегаете этим кладом, я становлюсь вредным и потому стушевываюсь. Если позволите дать Вам совет, — обратитесь к Владимиру Ивановичу и пройдите с ним роль в том тоне, который я органически понять не могу по складу моей художественной натуры. Повторяю, все это я пишу без всякого дурного чувства 1.

Я говорил с Владимиром Ивановичем по этому поводу, и он любезно согласился. Дай бог успеха.

Любящий Вас

К. Алексеев

254*. A. A. Стаховичу

4-5 февраля 1907

Москва

Дорогой и милый Алексей Александрович!

«Драма жизни» еще не провалилась, так как я захворал и две недели не играю. Несколько дней я уже выхожу и работаю, но болезнь убила всю энергию. Я очень скоро утомляюсь, и потому репетиции непродуктивны. Пьеса надоела ужасно, и мы не можем дождаться того часа, когда мы сдадим ее. Кажется, это будет через три дня, т. е. в четверг, в день получения тобою этого письма.

Остальное в театре по-старому. Немирович ведет себя отвратительно. Демонстративно не ходит ни на одну генеральную «Драмы жизни» 1. Лужский тоже. В труппе относятся к моей пробе весьма недоброжелательно, и кто может, язвит и тормозит.

Сулера за это время совсем истрепали 2. Вчера был великий разнос. Пришлось рубить все преграды, и сегодня наконец немного подтянулись. Книппер как будто возвращается понемногу к прежнему тону. Москвин, Вишневский работают хорошо 3. Успеха не жду, но сенсаций, спора и руготни будет много. И на этом спасибо.

«Бранд» делает безумные сборы. Остальные пьесы — тоже. Но моя болезнь все-таки будет дорого стоить.

Сейчас Калужский энергично работает над «Стенами».

В нашей работе по «Драме жизни» очень много и талантливо помогает Маруся 4. Я играю, Сулер пригляделся, Немирович и Лужский не ходят на репетиции, и потому ее советы очень ценны. Спасибо ей большое. Зинаида приняла звание очень обыкновенно и с тех пор перестала и ездить и писать 5. Контракт с ней по театру заглох в нашей бюрократической конторе. Отчета заграничного — никакого. Репертуар будущего года не выяснен. С актерами даже не начинали переговоров, и они ропщут.

Нелидов предлагает свои услуги, так как он уходит из императорских театров. Об этом мне сказал мимоходом Немирович, и дело бюрократическим способом заглохло 6. Американская поездка тоже заглохла, хотя Немирович вел какие-то переговоры. Теперь захворала Екатерина Николаевна 7 воспалением легких, и второй день Немировича не видно в театре.

Я сравнительно бодр, но сил еще мало.

Бедный Качалов отдувается за всех 8.

Кажется, сообщил все новости. У нас весь дом хворает инфлюэнцей, не выключая и прислуги. Получили несколько милых открыток из Оксфорда. Очень счастливы, что уважаемая Мария Петровна и Михаил Александрович чувствуют себя хорошо.

Целую ручки Марии Петровны, Михаилу Александровичу кланяюсь. Обнимаю тебя, и очень хотелось бы поскорее увидеться, при тебе здесь гораздо спокойнее и веселее.

Любящий тебя

К. Алексеев

255*. В. Я. Брюсову

5 февраля 1907

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Я обращаюсь к Вам с большой просьбой — письменно, так как по болезни не имею возможности заехать к Вам.

Завтра[39] в 12 час. дня в Художественном театре будет генеральная репетиция «Драмы жизни».

Помогите нам Вашим советом и не откажитесь приехать и посмотреть нашу работу, перед тем как показывать ее публике.

Прилагаю пропускную карточку и прошу Вас пройти с актерского входа и там спросить меня. Ход со двора.

Я это делаю для того, чтоб избежать недоразумения, так как у другого входа дежурят билетеры, которые постоянно сменяются.

Заранее благодарю Вас и извиняюсь за беспокойство, которое причинит Вам мое письмо.

Искренно уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

5 февр. 907.

Понедельник.

256*. А. А. Стаховичу

6-7 февраля 1907

Москва

Дорогой Алексей Александрович!

Пишу два слова о генеральной репетиции «Драмы жизни». Боюсь сглазить, но она имела большой успех. Не следует забывать, что публики было очень и очень мало, притом все свои: актеры и их близкие, народ экспансивный.

Правда и то, что среди этих лиц было немало предубежденных и плохо настроенных к спектаклю. Их мы, кажется, победили.

Кажется, победили и Немировича. Он по крайней мере бросил свой легкомысленный тон. Были декаденты — писатели и художники (Балтрушайтис, Поляков 1, Средин).

Эти в большом восторге и уверены, что давно ожидаемое ими открытие — сделано.

Смешков не было. Первый акт принят хорошо, второй акт произвел на всех большое впечатление, четвертый акт — тоже и кончился аплодисментом (про него Немирович сказал, что это неизмеримо выше всего предыдущего). Третий акт — мнение раздвоилось. Одни подавлены, другие говорят, что местами скучно.

Хуже всех отнеслась Зинаида 2 (которая так заботилась о моем спокойствии). Она ругала все и вся и демонстративно вышла среди акта.

Не следует забывать, что именно такой публики будет больше всего на первом спектакле, и потому не удивляйся, если я напишу в скором времени, что спектакль провалился. Думаю, что шума, разговоров и споров он вызовет очень много.

Сейчас подали твое письмо. Благодарю за него и особенно за доброе отношение ко мне Марии Петровны 3 и твое. Верь, что это меня искренно трогает и ободряет.

Целую ручки Марии Петровны. Тебя обнимаю. Жена, дети кланяются. Скоро напишу еще.

Любящий К. Алексеев

Здоровье поправляется, но туго. Слабость и повышенная температура, 37,4.

По болезни Игоря мои письменные принадлежности в ужасном беспорядке, прости за разношерстность бумаги и конверта.

257*. В. Я. Брюсову

10 февраля 1907

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Я был очень тронут Вашим душевным письмом.

Согласен с Вами, что овации и свистки — это лучшая награда за наш первый трусливый опыт 1.

Я вполне удовлетворен результатом спектакля, хотя отлично сознаю его недостатки.

И нам придется ждать Вашего отзыва о нашей работе целых две недели. Это тоже испытание. Тем искреннее мои пожелания Вам скорого выздоровления.

Я тоже совершенно измучен инфлюэнцей.

Приходится играть и репетировать с температурой 37,5 и даже 38.

Это очень тяжело.

Мы, конечно, искренно пожалели о Вашем отсутствии на генеральной репетиции.

Жму Вашу руку.

Искренно уважающий Вас

К. Алексеев

10/2 907.

258*. В. В. Котляревской

15 февраля 1907

Москва

Дорогой друг

Вера Васильевна!

Спасибо за память. С 20 января я хвораю. Теперь лучше, но еще не совсем оправился. Была инфлюэнца, 39 1/2; две недели лежал, потом перемогался и, с жаром, выезжал на репетиции — ставить «Драму жизни». Играл в первый раз больным и с жаром. Слабость еще не прошла, но температура стала ниже, 37,3-37.

«Драма жизни» имела тот успех, о котором я мечтал. Половина шикает, половина неистовствует от восторга. Я доволен результатом некоторых проб и исканий.

Они открыли нам много интересных принципов.

Декаденты довольны,

реалисты возмущены,

буржуи — обижены 1.

Многие удивлены и спрашивают по телефону о здоровье.

Есть много злобствующих — чего же больше?

Работали мы хорошо, и, кажется, многое удалось.

Решено, что мы приезжаем в Петербург, в Михайловский театр. Очень рад, что увижу милых друзей, и Вас в первую очередь посещу по приезде.

Постараюсь искупить разговором ту скуку, которую я навеял на Вас в Ганге чтением. Целую ручки, а Нестору Александровичу кланяюсь. Наши шлют поклоны. До скорого свиданья.

Преданный и любящий Вас

К. Алексеев

15 — 2 — 907

259*. М. Г. Савиной

12 апреля 1907

Москва

Глубокоуважаемая Мария Гавриловна!

Боюсь, что Владимир Иванович, которому пайщики поручили написать Вам благодарственное письмо за новый драгоценный знак Вашего милого внимания к нам, задержит Вас своим письмом 1. Сейчас он сильно занят экзаменами школы, подготовкой поездки в Петербург, составлением труппы и репертуара будущего года. Я, потихоньку, краду у него поручение, данное ему пайщиками и труппой, и предупреждаю его своим письмом.

Еще раз полюбовался той грацией и находчивостью, с которой Вы умеете оказывать людям внимание и память. Как Ваш неизменный поклонник, не только на сцене, но и везде, я прихожу в восторг и радуюсь, что скоро буду опять любоваться Вашим талантом, который Вы разбрасываете щедро в каждый момент Вашей жизни.

Целую Ваши ручки, преклоняюсь и искренно благодарю за память.

Жена и вся труппа шлют Вам сердечные поклоны.

Неизменный почитатель Ваших талантов, сердечно преданный

К. Алексеев

12/4 907.

260*. К. К. Алексеевой

Апрель 1907 Петербург

Милая моя девочка, Кирюля,

наскоро исполняю обещание.

«Драму жизни» слушали хорошо 1. После 1-го акта полное недоумение и жидкий вызов с одним свистом. После второго — недоумение то же. Раза два вызвали, жидко. Из публики доходили хвалебные отзывы. В начале третьего акта — смеялись, но скоро притихли. Вызовы несколько сильнее, один свисток. После четвертого акта ряд вызовов небольшой кучки ценителей.

Играли удачно. Спокойно и сильно.

Серьезные ценители, вроде Волынского, Чулкова, Андреевского, — в экстазе. Остальные писаки растерялись. Даже Чюмина не знает, что сказать, и виляет. Завтра будут и ругательные и восторженные рецензии 2.

Книппер и исполнение хвалят единодушно. Пьесу ругают почти все.

По-моему — успех. Шуму будет много, это несомненно. С сегодня начались заседания, и я опять занят днем.

Мама чувствует себя хорошо.

На будущий год решили такой репертуар: «Борис Годунов» (Пушкин), «Ревизор» (Гоголь), «Синяя птица», «Каин» Байрона.

Обними бабушку, милого Игоречка и сама себя. Мама всех целует. Подбодряй нашего историка 3. Скажи, что я о нем очень соскучился. Целую, всем кланяюсь.

Твой папа

261*. И. К. Алексееву

СПб. Суббота 27/4 1907

27 апреля 1907

Милый мой и славный мальчишка — Игрушон,

ты, брат, не только историк, но и поэт. Я прочел твое письмо к Кире. Очень мило. Попробуй писать стихи. Это хорошо. Может быть, со временем ты напишешь целый курс истории — стихами. Вот легко будет зубрить гимназистам!

Итак, вы с Володей заговорились об истории и просмотрели Кремль. Пожалуй, когда вы будете смотреть дворец, выйдет такая история: вы заговоритесь и в рассеянности сядете на царский трон. Вас арестуют, поведут по улице, потом на Красной площади построят две виселицы — повесят, а вы будете болтаться на воздухе и все говорить и спорить об Ашшурбанипале. Вижу из писем, что тебя больше всего интересуют история, поэзия и Эрмитаж. Точно ты стоишь на перепутье и колеблешься: кем тебе быть — Виппером, Бальмонтом или Щукиным 1. Принимая во внимание при этом, что ты любишь деньгу, пожалуй, в конце концов ты откроешь кафешантан и там будешь ставить исторические пьесы в стихах. Не забудь меня. Я могу играть роли старых царей. Володя будет критиком, а мама — кассиром. Федорова — первой актрисой, а Дези — твоей женой. Двенадцать человек детей, благополучие, много денег. Это ли не жизнь? Счастливчик! А нас, бедных антрепренеров, здесь ругают — а публика ломится. Погода холодная. Петербург скучный. Мы забрались так высоко, что к нам в квартиру никто не доберется, и потому никто не надоедает нам.

Вчера в театр ворвалась целая толпа студентов и требовала, чтобы их посадили. Они заявляли, что театр — для всех. Кричали, стучали в запертые ложи. Чуть не произвели переполох. Хамство и распущенность царят здесь еще больше, чем в Москве.

Поцелуй покрепче бабушку и поблагодари ее за то, что она бережет тебя. Володе жму руку. Всей прислуге — кланяюсь, тебя нежно обнимаю и благословляю.

Любящий тебя крепко папа

262. М. Г. Савиной

Апрель (после 27-го) 1907

Петербург

Многоуважаемая и дорогая Мария Гавриловна!

Спешу утешить Вас. Беляева я никогда не читал и не буду читать. Про «гориллу» слышу в первый раз и не сомневаюсь в том, что если бы Вы захотели дать мне прозвище, то Вы окрестили бы меня остроумнее и талантливее.

Ю. Беляеву я очень благодарен за это прозвище. Это доказывает, что я ему не нравлюсь в Фамусове. Согласитесь, что от похвалы Беляева не станет легче на душе артиста.

Это сравнение напомнило мне, что и он похож на какую-то мандриллу. Ну и Христос с ним. Спасибо ему и за то, что он представил мне случай написать это письмо и хоть заочно побеседовать с Вами. Без Вас здесь скучно и пусто. Петербург без Савиной — то же, что Москва без Иверской. Неужели мы уедем и не приложимся к Вашей ручке? Как обидно происшедшее недоразумение. Я два раза объяснял швейцару о том, что Вы приедете к нам. Просил: «принять, просить, сказать, что дома, что очень рады». «Ослы, сто тысяч раз им повторять!» 1 Не пришлось поблагодарить лично за чудную пасху. Словом, не повезло. Был у Вас и тоже не застал. Верьте, что целый полк Беляевых и Кугелей не могут поколебать моей веры в Ваш талант и прямоту.

Неизменный поклонник

К. Алексеев

Целую Вашу ручку и вместе с женой низко Вам кланяемся.

263 *. Г. С. Бурджалову и М. Г. Савицкой

9 августа 1907

Дорогой Георгий Сергеевич и милая Маргарита Георгиевна!

Очень рад, очень счастлив за Вас обоих, наконец-то. Я так долго ждал, что, когда свершилось, уже не верил слухам.

Здесь говорили о Вашей свадьбе, но проверить слухи не мог.

Преждевременное же поздравление могло вспугнуть и испортить все дело.

С началом сезона посылались известия из Москвы и подтверждения, и потому я тороплюсь поздравить Вас обоих заочно, чтоб упрочить поздравление при личном свидании. Что вам пожелать?

Вы оба заслуживаете больших и хороших пожеланий. Прежде всего желаю Вам на первое время — поэзии. Побольше и подольше… Это на первое время… А дальше?… Одно из двух.

Или пусть Георгий Сергеевич, по-старинному, ляжет и попросит Вас, Маргарита Георгиевна, посильнее наступить на него каблучком… Иные мужья прекрасно чувствуют себя в этом положении (говорю по опыту) или… живите по-новому (только не по самому последнему фасону), т. е. на товарищеских условиях, основанных на взаимных уступках. Далее, желаю Вам и себе вместе состариться в Художественном театре и, наконец, — желаю Вам хороших ролей.

Жена будет писать Вам особо, но по своей натуре она должна прежде собраться и приготовиться, чтоб в конце концов опоздать.

Обнимаю крепко Георгия Сергеевича и целую ручки Маргарите Георгиевне.

Кира (Лилиславская), Игорь шлют Вам поздравления.

Душевно преданный,

любящий и уважающий Вас

К. Алексеев

1907 — 9/8

Кисловодск

264. M. П. Лилиной

14 августа 1907

Дорогая Маруся! Теперь 10 часов вечера. Только что ушел Петровский 1. Читал ему. Многое оспаривает. Говорит, что труд не для учеников, а для опытных актеров. Находит, что для учебника — мало систематично, форма не выдержана, но в общем — заинтересован 2. Долго говорил с профессором Хвостовым о всяких пустяках.

Здоров. Целую. Берегитесь.

К. А.

265. M. П. Лилиной

15 августа 1907

Ряжск

Дорогая Маруся! Вчера весь день работал с Петровским. Много сделали. Много поняли. Придется много переделывать, но будет хорошо. Он пришел в 11 часов утра, ушел в 8, потом вернулся в 9 1/2, [в] 11 1/2 вечера кончили. Он заинтересовался. Не успел вчера написать. Прошлую ночь спал хорошо, но мало. Эту ночь — хорошо и 7 часов. Пыль и жара — вчера. Сегодня — прохладно при солнце. Ночью было холодновато, даже в вагоне. Здоров. Театральная горячка еще не охватила, так как вчера был отвлечен работой. Опаздываем на 2 часа.

Целую. Берегите себя.

Твой К. Алексеев

266. Из письма к M. П. Лилиной

16 августа 1907

Москва

…Приехал, не устал, не заметил дороги, так как был очень занят интересным делом с Петровским. Он преумный и преинтересный. Переделать (т. е. переместить) придется все. Я упустил из виду главную психическую силу — это «волю» 1, и потому у меня пошла путаница. Теперь выйдет хорошо и не путано. Пылища дорогой ужасная. Вагон хоть и новейший, но грязно содержится. Первые два дня — жарища. Сегодня с утра ясно, но по-осеннему прохладно, а к вечеру и совсем холодно. Ночью в вагоне было прохладно, так что я надевал свою вязаную жилетку. Поезд опоздал на 3 часа. Мы приехали в 7 1/2 часов. Дорогой много болтал и сидел у Хвостова. Он преинтересный, пресимпатичный и очень говорливый. Любит шутить и хорошо шутит. На станции 3 часа ждал меня Стахович. С ним приехали домой. Он обедал. В театре ничего не было по случаю праздника, и Вишневский с Владимиром Ивановичем уехали к Федотовой. Завтра у меня дома заседание по репертуару. Дома лежало письмо от Гзовской, в котором она извинялась на 3-х страницах за то, что беспокоит меня в день приезда, но умоляет принять. В 9 час. она приехала.

Теперь идет большой секрет. Она так отравлена, что не может слышать того, что говорят и делают в Малом театре. Умоляет принять ее теперь же к нам. Этическую сторону ухода из Малого театра обещается устроить с полной порядочностью; ролей не требует, готова быть хоть статисткой 2. Так или иначе, она нарушает контракт с Малым, тем более что там она не нужна, так как «Психею» запретили 3, как и «Каина», как и все запрещают. Она была мила, но очень взволнована и не в том настроении, которое выказывает ее charme.[40] Стаховичу она понравилась, хотя он не пришел в экстаз. Завтра этот вопрос решается на заседании. Я проводил ее со Стаховичем до ее квартиры пешком, так как устал сидеть. Взял ванну и теперь пишу тебе. Настроение пока бодрое. Стахович в восторге от работы, выдержки и старания Калужского. Книппер приехала вчера и уже захандрила без ролей. Качалов вернулся, […] будет учиться языкам. Мария Петровна — жена Стаховича — не очень хорошо себя чувствует и в полухандре.

Целую, обнимаю, благословляю тебя, детей, бабушку — всех. Скоро начну тосковать, так как дом пуст и холост.

Крепко люблю.

Твой Костя

Думал найти телеграмму. Волнуюсь о здоровье.

267. M. П. Лилиной

17 августа 1907

Москва

Дорогая Маруся, вчера 16-го [спал] недурно, но проснулся рано. Был В. А. Нелидов, обсуждали известный вопрос. Он за то, чтоб это делать сейчас. Был в театре. Работают. Посмотрел сцену в корчме. Хорошо по-калужски. Много лишних подробностей 1. Знакомился с учениками и статистами. Подает большие надежды Жданова, дочь попечителя. В статистки поступила Головина, дочь председателя Думы. Школу подтягивают здорово — и идет легкое недовольство со стороны распущенной реакции.

Декорации «Синей птицы» готовы. Не видал еще. Книппер не видал. Брюзжит без ролей. Бурджаловых не видал. Вечером заседание у меня. Вопрос о Гзовской еще не решен. Все за прием, но этическая сторона очень сложна. Идет «Жизнь Человека» и «Синяя птица» — одновременно 2.

Целую, обнимаю.

Твой Костя

268*. З. И. Гржебину

Издательство «Шиповник»

Август 1907

Москва

Глубокоуважаемый Зиновий Исаевич!

Обращаюсь с очень большой просьбой. Дело касается «Синей птицы».

Метерлинк доверил пьесу русским, и потому дело идет не только о нашем театре и его порядочности — дело касается всего русского искусства.

Целый ряд знаменитых писателей, начиная с Гауптмана, Стриндберга, Шницлера и других, последовали примеру Метерлинка. Они присылают нам рукописи, не требуя от нас никаких гарантий, и просят поставить свои пьесы впервые в России. Этого мало. Без всякой с нашей стороны просьбы, они добровольно дают обещание не печатать пьесы у себя на родине до тех пор, пока она не пройдет у нас.

Метерлинк ждет второй год. Стриндберг — полгода. Такой чести мы не заслужили у себя на родине.

Теперь представьте, что пьеса появится на русском языке до ее постановки у нас. Каково наше положение? Каково мнение иностранцев о русских? Такой поступок объяснят материальными расчетами.

Представьте, что после двух лет ожидания мы принуждены будем отказаться от постановки пьесы, как мы это делали неоднократно с русскими авторами.

Это будет неизбежный, но и неприличный поступок. Повторяю — неизбежный. Это будет повторение истории «Жизни Человека». Иметь Андреева в репертуаре очень нужно, приятно и просто выгодно. Никого не обвиняя, кроме самих себя… но пьеса была напечатана и испорчена другими постановками 1. Мы не можем ее ставить, так как все плюсы незнакомой пьесы использованы, остались минусы. (Говорю, конечно, не о самой пьесе, а об условиях ее воплощения.)

Выступая впервые с таким автором, как Андреев, театр обязан иметь художественный успех. Теперь я не ручаюсь за него, так как сразу переубедить публику в ее предрассудке, укоренившемся по отношению к ложно понятой пьесе, нелегко. Реабилитировать пьесу очень трудно, это доказали постановки пьес Чехова. Не всегда такие попытки удаются. Они очень рискованны. С Метерлинком мы такого риска на себя не примем и, как это ни грустно, принуждены будем итти на скандал и отказаться от постановки, раз что пьеса появится в печати раньше первого спектакля.

Не только как артисты, но как русские граждане мы обязаны, чего бы это нам ни стоило, добиться художественного успеха Метерлинка на первых спектаклях, тем более что это послужит примером для всех других авторов за границей и поддержит авторитет русского театра (не важно, нашего или чужого).

И на будущее время мы не будем ставить тех пьес, которые появились в печати. Эта задача нам непосильна, при тех невероятных требованиях, которые к нам предъявляются.

Тот факт, что Вы обратились со столь любезным и предупредительным вопросом, когда печатать пьесу, доказывает, что Вы согласны во многом с нами. Моя обязанность определенно и ясно ответить на Ваш вопрос. Я это и делаю.

Еще одна посылка.

А что, если мы будем поставлены в такое положение: пьеса набрана в печати, а у нас она не готова? Играть необходимо скорее, даже в неконченном виде.

Я считаю это преступлением перед Метерлинком и перед русским искусством. Придется ставить на карту или существование нашего театра (мы не получаем субсидий и затрачиваем до постановки весь наш основной капитал), или — честь русского искусства и собственную порядочность. Согласитесь, что выбор труден.

Чтобы не встать в такое невозможное положение, — умоляю Вас не печатать пьесы до тех пор, пока я не напишу Вам. Когда она пойдет — угадать невозможно. Несомненно одно: она появится тогда, когда скажем себе, что сделано все от нас зависящее. Угадать это время нельзя. Кроме того, запрещение «Каина» совершенно перевернуло весь наш репертуар. Только сегодня будет заседание о том, как поправить ту жестокую пробоину, которую нанесли нам враги театра — святые отцы Синода.

Еще раз умоляю как русский гражданин (не только артист) — не печатайте пьесы до моего извещения…

269*. М. Метерлинку

Письмо мое Метерлинку

Август — сентябрь 1907

Москва

Письмо г. Биншток вместе с Вашим автографом 1, которым я очень дорожу, пришло в Москву как раз в то время, когда я покинул ее на несколько месяцев.

Следуя за мною по пятам, письмо настигло меня на Кавказе. Но и там я не мог тотчас же ответить на него, так как не владею языком настолько, чтоб дерзнуть писать Метерлинку без посторонней помощи.

Я боялся оскорбить своим стилем Ваше музыкальное ухо.

Благодаря Вас за Ваше внимание ко мне, мне, к сожалению, приходится в первом же письме к Вам извиняться за невольную задержку ответом на Ваше прекрасное письмо.

Постараюсь загладить свою вину обстоятельным докладом о нашей работе по «Синей птице».

Строгости цензуры изломали весь наш репертуар. Нам запретили пьесу, которая должна была начать этот сезон.

Весь план работ, в связи с подготовительными работами и другими условиями нашего сложного дела, изменился.

Приходилось или ставить «Синюю птицу» в первую очередь, для открытия сезона, без достаточного количества репетиций — или переносить ее на третью очередь. Я избрал последний выход и надеюсь, что вы не посетуете на меня за это.

Мы должны сделать все, что в наших средствах, чтоб оправдать Ваше доверие. Спешные репетиции испортили бы всю нашу подготовительную работу.

С другой же стороны — первые пьесы сезона много теряют от того, что публика холоднее относится к театру в начале еще не разгоревшегося и не установившегося сезона. Я предпочел перенести пьесу на конец ноября или начало декабря, тем более что одна из проб дала нам следующие неожиданные результаты. Нашим старым и опытным актерам не удастся достаточно помолодеть, чтобы передать тот чудесный аромат молодости, которым благоухает пьеса. Опыта и искусства для этого мало — нужна настоящая юность.

Мы решили, за исключением некоторых наиболее важных ролей, распределить пьесу между молодой частью труппы. От этого исполнение приобретает необыкновенную свежесть и красоту.

Вместе с тем, молодые артисты требуют усиленной работы с ними, для того чтобы добиться с ними той легкости и виртуозности, которой требует исполнение Ваших произведений.

Я думаю, что Вы одобрите и этот мой план 2.

Пробы закончены, и я считаю их удачными. Удалось добиться необыкновенно простыми средствами полной иллюзии для всех превращений, указанных Вами, почти не отступая от текста. Макеты декораций проникнуты детской фантазией и некоторые NoNo музыки, прослушанные мною, удались прекрасно. Но самое главное впереди — это актеры и исполнение. Пока могу с уверенностью сказать, что мы ждем с нетерпением начала репетиций и приступим к ним со всем пылом, чтоб оправдать Ваше доверие и получить право просить Вас оказать нам честь присутствовать при первом представлении пьесы. Со своей стороны мы сделаем все, чтоб облегчить Вам поездку в Москву. Мы вышлем кого-нибудь на границу, чтоб встретить Вас, Вы не испытаете никакого затруднения от незнания языка, мы оградим Вас от холода — настоящей русской шубой и теплой печью. Наши морозы преувеличены. 10-15R Реомюра — это нормальная температура зимой. Она знакома и Парижу. Относительно революции — не верьте газетам, на этот год все будет спокойно. Мы льстим себя надеждой, что Вы и Ваша супруга погостите в Москве довольно долго. Мы составим для Вашего приезда такой репертуар, который познакомил бы Вас с направлением и деятельностью нашего театра. В приятной надежде, что наши мечты осуществятся, я пользуюсь случаем, чтоб еще раз высказать Вам мои восторги и поклонение перед Вашим талантом…

270*. Вл. И. Немировичу-Данченко

2 октября 1907 Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Манкировки артистов без объяснения причин и без предупреждения стали обычным явлением. Так например:

Сорваны две репетиции — в очень важное время, — которых мы давно ждали для «Жизни Человека». После этого я вывесил объявление о том, что такие манкировки впредь будут считаться нарушением товарищеской этики и неуважением к нашему большому труду.

После этого вчера не явился Грибунин. Сегодня — Бутова.

Халютина отпрашивается в отпуск в самое важное время репетиций «Жизни Человека» и пр.

Труппа распускается, и ее небрежность остается без всякого взыскания с нашей стороны.

В это же самое время, ради репетиций «Иванова» 1, чтобы не пропускать их, я устраиваю с большим трудом заседания фабричные по вечерам. Думаю, что у меня больше дел и сторонних обязанностей, чем у Бутовой и Грибунина.

Несколько лет назад я уехал от умирающей матери ради театра. Я играл в тот день, когда она была привезена в Москву и лежала в церкви. Я уже месяц не могу найти времени, чтобы съездить к доктору, чтобы заказать себе платье.

Или всем дозволить дисциплинарную распущенность, или никому.

В силу всего сказанного я как член труппы выражаю протест гг. Грибунину и Бутовой и считаю себя оскорбленным ими за неуважение к моему труду и за нарушение товарищеской этики.

К. Алексеев

2 октября 1907

271*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Октябрь (до 12-го) 1907

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Подаю свой голос за «Росмера», если пьеса будет ставиться с лучшими актерами и в каких-нибудь новых тонах.

Кстати, обращаю внимание на один вопрос, который не дает мне покоя. Нам нечего везти в Петербург, без которого не прокормиться. «Борис Годунов» — неперевозим 1. «Жизнь Человека» — заиграна. «Синюю птицу» — перехватят. Благодаря отсутствию конвенции ее переделают с русского подлинника, как только она появится в печати, и тот же Мейерхольд.

Ваш К. Алексеев

272*. Вл. И. Немировичу-Данченко

24-11-1907.

24 ноября 1907

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Простите, что задержал Вас ответом.

Вернулся поздно, утомился на фабрике, болит голова.

1) Гзовская известила меня о том, что Мария Николаевна была у нее. Она не придает значения происшедшему инциденту и — удовлетворена 1.

Чтоб доказать это, она заедет к Марии Николаевне.

Хоть я и жалею о том, что Мария Николаевна выбрала домашний, а не более достойный, официальный способ для окончания конфузного для нее и театра инцидента, тем не менее эту часть моего требования я считаю поконченной.

2) Если Н. Г. Александров как пайщик и режиссер удовлетворен письмом Марии Николаевны, я считаю и эту часть моего требования выполненной.

3) От переговоров и извинений Марии Николаевны я отказался совсем не потому, что я отношусь к ней плохо.

Напротив. Не всегда добрые чувства высказываются одними одобрениями.

Я поступил так, чтобы образумить ее, пока еще не поздно. Она не знает артистической этики, а без этого знания нельзя быть актрисой.

Пока я в театре, я буду со всею строгостью относиться к ее поступкам в стенах того здания, в котором мы служим общему делу. Так воспитывались Щепкины, Федотовы, Ермоловы. Так воспитал себя и я сам. Такого же строгого отношения я прошу и для моих учениц, будь то Гзовская, Барановская и пр.

Чем строже этика, тем порядочнее отношение к искусству, в противном случае театр превращается в забаву.

Мое отношение к Марии Николаевне — отношение старшего к младшей, опытного к начинающей.

Мне бы очень хотелось, чтобы Мария Николаевна знала и задумалась об этом.

4) Остается еще одно необходимое для меня условие. Оформить поступление Гзовской, ее право посещения репетиций и спектаклей, ее право заниматься в театре (т. е. брать уроки у меня и у Александрова), конечно, постольку, поскольку эти уроки не мешают работе театра и школы.

Я убедительно прошу покончить с этой формальной стороной поступления Гзовской в ближайшие дни.

Как я уже заявлял на заседании 16 августа, Гзовская просит то жалованье, которое получает в императорском театре, т. е. 3000 рублей.

С разрешением этого последнего вопроса я согласен взять свое заявление обратно.

Для заключения — я добровольно даю Вам такое обещание, как знак уважения и доверия к Вашей деятельности в театре. Если когда-нибудь я очутился бы в Вашем положении, а одна из моих учениц в положении Марии Николаевны, я скажу ученице: «Вы совершили неприличный и оскорбительный для театра поступок и потому обязаны немедленно его исправить, согласно требованию того, кто создал это дело и составляет его душу. Вы обязаны, не выходя из этой комнаты, написать или требуемые извинения или прошение об отставке».

Буду счастлив, если заслужу от Вас такое же доверие к себе, хотя бы в те трудные минуты, когда приходится отрывать от сердца то, что приросло к нему за 10 лет, о чем мечтал всю жизнь.

Если я решился на такую операцию, значит, у меня есть серьезные мотивы, которые заслуживают внимания.

Такого отношения я не заслужил и виноват в этом — сам я.

Я плохой директор. Я слишком слаб.

Ваш К. Алексеев

273. Л. М. Леонидову

Г-ну Л. М. Леонидову

Декабрь 1907

Москва

[Замечания по спектаклю «Жизнь Человека»]

Переставил стул по приказанию режиссера. Найти повод. Например, так сердит на жену, что не хочет сидеть за одним столом.

Бегают глаза. Это одна из прежних привычек, которая может потянуть на старый тон. Когда сердитесь, старайтесь смотреть в одну точку.

«Кто не любит ветчины» — пропадает. Раньше вы этой фразой говорили, рассердясь на нее: «ты дура», и отворачивались от нее.

Как жаль, что Вы мало капризничаете и отпихиваетесь, когда сами себя браните. Хотелось бы, чтобы Вы повернулись к ней спиной.

Бросил перчатку — отлично. Напрасно после сделал излюбленный театральный жест.

Вызов хорош, так как без жеста и без крика.

«У нас бумаги нет» — хорош тон, но фраза пропадает за скороговоркой.

О замке в Норвегии — постепенно увлекаться и опьяняться стихами, поэзией и скандировкой слов. Доходить до бешеного темпа.

Тон и движения хороши.

Целая отдельная сцена (большая) — лизание шеи:

он это делает не для того, чтобы целовать и кокетничать с нею, а для того, чтобы действительно спасти лишнюю каплю 1.

Все это проделывается очень деловито и серьезно, точно операция.

274*. Айседоре Дункан

Январь (начало) 1908

Москва

Дорогой друг!

Как я счастлив!!!

Как я горд!!!

Я помог великой артистке обрести необходимую ей атмосферу!!! 1 И все это произошло во время прелестной прогулки, в кабаре, где царит порок.

Как странна жизнь! Как она порой прекрасна. Нет! Вы добрая, Вы чистая, Вы благородная, и в том большом восторженном чувстве и артистическом восхищении, которые я испытывал к Вам до сих пор, я ощутил рождение глубокой и настоящей дружеской любви.

Знаете ли, что Вы для меня сделали, — я еще не сказал Вам об этом.

Несмотря на большой успех нашего театра и на многочисленных поклонников, которые его окружают, я всегда был одинок (лишь моя жена всегда поддерживала меня в минуты сомнений и разочарований). Вы первая несколькими простыми и убедительными фразами сказали мне главное и основное об искусстве, которое я хотел создать. Это пробудило во мне энергию в тот момент, когда я собирался отказаться от артистической карьеры.

Спасибо Вам, искреннее спасибо от всего сердца.

О! Я с нетерпением ждал Вашего письма и плясал, прочитав его. Я боялся, что Вы неправильно истолкуете мою сдержанность и примете чистое чувство за равнодушие. Я боялся, что Ваше ощущение счастья, энергии и силы, с которым Вы уехали, чтобы создавать новые танцы, покинет Вас, прежде чем Вы доедете до Санкт-Петербурга.

Теперь Вы танцуете Лунный танец, я же танцую свой собственный танец, еще не имеющий названия.

Я доволен, я вознагражден.

Позвольте мне в следующем письме описать впечатление, которое Вы произвели на всех Ваших поклонников и чары которого не развеялись до сих пор.

Каждую свободную минуту, среди дел, мы говорим о божественной нимфе, спустившейся с Олимпа, чтобы сделать нас счастливыми. Целуем Ваши прекрасные руки и никогда Вас не забываем. Я счастлив, если новое творение вдохновляется моей к Вам любовью. Я хотел бы видеть этот танец… Когда же я его увижу? Увы. Я даже не знаю Вашего маршрута?!

275*. Айседоре Дункан

Январь (до 14-го) 1908

Москва

Дорогой друг и коллега!

На этот раз докучаю Вам по делу. Речь идет о Вашей школе. Директор всех императорских театров господин Теляковский (превосходительство) находится в Москве. Директор Московского театра господин Нелидов (тот самый, который должен был тогда быть у нас, но не пришел из-за болезни) говорил с ним о Вас сегодня.

Предложение заинтересовало господина Теляковского, он хочет с Вами познакомиться и поговорить о Вашей школе 1.

Завтра Теляковский будет у нас в театре, и я постараюсь еще больше его заинтересовать. Послезавтра, т. е. во вторник вечером, господин Теляковский уезжает в Санкт-Петербург. Постарайтесь повидать его в среду. Я просил господина Нелидова набросать для меня черновик письма, которое я должен был Вам послать. К несчастью, мне некогда его переписать, и я посылаю его таким, как он есть, так как очень спешу отослать это письмо. Простите.

Посылаю Вам этот черновик для того, чтобы Вам было известно мнение господина Нелидова, который хорошо знает Теляковского. Не мне Вас учить, как говорить с людьми. Ваш талант подскажет Вам это лучше, чем я.

Все же позволю себе Вам посоветовать:

1. Просите для начала 15 тысяч рублей в год. Запросив больше, рискуете испугать Теляковского.

2. Попросите какую-то сумму на переезд школы, но лишь в конце встречи или при следующем разговоре.

3. Скажите Теляковскому, что сможете вернуть ему часть суммы, если он предоставит Вам сцену императорского театра для нескольких концертов учащихся школы.

4. Прежде всего постарайтесь рассказать ему с присущим Вашему артистическому дарованию талантом, умом и обаянием о принципах Вашего искусства. (Не слишком браните старый балет.) Да помогут Вам боги…

276*. Айседоре Дункан

29 января 1908

Москва

Дорогой друг!

Я весел и рад. Во-первых, потому что Вы не забыли меня, что Вы не сердитесь. Во-вторых, потому, что получил известие от Вас. Мне пишут, что Вы много работаете, какая радость! Правда ли это?

Я должен посмотреть Ваши новые творения!!

Здесь говорят, что Ваши прелестные дети приедут в Санкт-Петербург. Правда ли это?

Так значит… дело со школой устраивается? Мечта моя сбывается, и Ваше великое искусство не исчезнет вместе с Вами! Знаете ли Вы, что я восторгаюсь Вами гораздо больше, чем прекрасной Дузе. Ваши танцы сказали мне больше, чем обычный спектакль, который я смотрел сегодня вечером.

Вы потрясли мои принципы. После Вашего отъезда я ищу в своем искусстве то, что Вы создали в Вашем. Это красота, простая, как природа. Сегодня прекрасная Дузе повторила передо мною то, что я знаю, то, что я видел сотни раз. Дузе не заставит меня забыть Дункан!

Умоляю Вас: трудитесь ради искусства и поверьте мне, что Ваш труд принесет Вам радость, лучшую радость нашей жизни.

Люблю Вас, восторгаюсь Вами и уважаю Вас (простите!) — великая и восхитительная артистка. Напишите мне хотя бы коротенькую записку, только чтобы я знал о Ваших планах.

Может быть, мне удастся приехать восторгаться Вами.

Умоляю сообщить мне заранее о дне, когда Вы дадите концерт с Вашей школой. Ни за что на свете не хочу я пропустить это несравненное зрелище и должен сделать так, чтобы быть свободным.

Тысячу раз целую Ваши классические руки, и до свидания.

Ваш преданный друг

К. Станиславский

29. I-908. Моск.

277*. М. Метерлинку

Февраль (до 12-го) 1908

Москва

Дорогой мэтр!

Хочу поблагодарить Вас за два Ваши письма. Одно из них принесло нам радостное известие о Вашем скором приезде в Москву. Надеюсь, что наш климат присоединится к нашему гостеприимному и горячему (в прямом смысле этого слова) приему. Нередко в конце марта бывает жарко, как летом. Но может, увы, оказаться, что мартовские заморозки напомнят Вам нашу зиму. Ваше второе письмо подтвердило мне, что работа наша пошла в правильном, желательном для автора направлении. Подобная уверенность для нас более чем приятна. Знайте, дорогой друг, что мы высоко ценим изящество, легкость, «юмор» пьесы и стремимся подчеркнуть ее детскую чистоту. Мы делаем все возможное, чтобы избежать какой-либо театральной «механики», способной лишь отяжелить произведение и снизить его ценность.

Признаюсь Вам, что, хотя мы и облегчили нашу постановку до предела, на сцене все это выглядит еще довольно неуклюже и грубо, и в настоящее время мы озабочены тем, чтобы сделать все более легким и изящным. Если бы нам это удалось!

Благодаря мизансценам, укрупненным размерам мебели и предметов, подбору исполнителей большого роста на роли взрослых мы сумели добиться нужного впечатления: актрисы выглядят настоящими детьми. «Лазоревое царство» 1 меня больше не беспокоит, ибо нам удалось создать удачные декорации, следуя Вашим замечаниям. Костюмы также, насколько возможно, приближаются к Вашим пожеланиям. Души предметов и животных представлены человечески (не знаю, выражает ли это слово мою мысль), чтобы избежать балета и маскарада. Иначе актер превратился бы в бутафорию, и роль потеряла бы часть своего внутреннего содержания.

Меня теперь заботит только одно — чтобы актеры играли хорошо, были бы на высоте ансамбля и чтобы спектакль шел, весело, легко, без длиннот.

Если бы Вы могли приехать в Москву за неделю до премьеры, чтобы проверить результаты нашей работы и внести необходимые изменения, мы были бы этому очень рады и души наши обрели бы покой. Но если это все же окажется для Вас невозможным, нам останется лишь следовать Вашим указаниям после первого представления. Есть еще один вопрос, причиняющий нам немало забот. Я имею в виду необходимость для наших актеров стремиться к легкости и изяществу французского языка и французского темперамента, в то время как они вынуждены пользоваться русским языком, гораздо более медленным и тяжеловесным, чем Ваш язык. Это придет, увы, лишь после многочисленных представлений, после полного слияния с пьесой и ее текстом…

278*. С. А. Андреевскому

9 марта 1908

Многоуважаемый и дорогой Сергей Аркадьевич!

Вы слишком снисходительны ко мне: мое молчание непростительно, и все-таки — простите! Я краснею, пока пишу это письмо.

Глупее всего то, что молчание произошло из-за исключительной симпатии и любви, которые я питаю к Вам. Я ценю Вас как художника и критика выше всех. Я не мог ответить Вам письмом в три строчки и потому собирался писать много. Так и прособирался, пока не получил от Вас заслуженного мною выговора. Мне очень стыдно. Простите.

Вот мои извинения, если Вы их примете…

Я должен в несколько недель [поставить] «Синюю птицу» Метерлинка так, чтобы удивить Европу. К нам едут на премьеру сам Метерлинк, директора и антрепренеры из Америки, Англии, Германии и Австрии 1. Я волнуюсь, пугаюсь длинного монтировочного списка, стараюсь работать за десятерых и ломаю голову, чтоб обойти те трудности и банальности, которых так много в новой пьесе Метерлинка. Надо сделать из феерии красивую сказку; изобразить сон грубыми театральными средствами. Работа трудная и малоинтересная, так как она чисто внешняя, постановочная.

Сегодня во что бы то ни стало я решил ответить Вам и опоздал для этого на репетицию на целый час. Теперь отвечу по пунктам на Ваше первое письмо. Спасибо за ободрение и доброе слово 2. Мы ищем, но, увы, не находим того, что нужно. «Жизнь Человека» — это понравилось рецензентам, но не нам самим 3.

Беда в том, что стихи Пушкина у нас распевают на все голоса. Ухо современного зрителя отвыкло от этого театрального пафоса. Надо найти другую манеру: красиво говорить. Мы ее не нашли, и потому пьеса, эффектно поставленная (не я ее ставил), сыграна в главных ролях посредственно 4.

Согласен с Вами во всем, что Вы пишете о «Жизни Человека». Плохая пьеса.

Знаю, что М. Ф. Андреева снималась в Джессике. В своих альбомах я ее не нахожу. Пока поручил конторе театра отыскать в магазинах ее карточки. Дело случая. Быть может, найдут, а может быть, и нет.

Ответ на второе письмо. Заказы на билеты переданы мною г. Румянцеву (наш уполномоченный). Помня, что Вы были чем-то недовольны им в прошлом году, я убедительно просил его быть особенно внимательным в этом году. Он дельный человек, и потому я надеюсь, что Ваше желание будет исполнено.

Репертуар наш в Петербурге следующий: «Жизнь Человека», «Росмерсхольм», «Синяя птица» и «Вишневый сад» 5.

Моя жена и Ваша неизменная поклонница шлет Вам низкий поклон, я — крепко жму Вашу руку и еще раз прошу простить.

Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

1908-9-3. Москва

279*. Айседоре Дункан

Апрель 1908

Москва

Вашу телеграмму я понял как отказ, очень деликатный и вежливый, и решил Вас в Петербурге не беспокоить. Увы! Мы больше не увидимся, и я спешу написать Вам это письмо потому, что скоро у меня не будет Вашего адреса. Благодарю за мгновения артистического экстаза, который пробудил во мне ваш талант. Я никогда не забуду этих дней, потому что слишком люблю Ваш талант и Ваше искусство, потому что слишком восхищаюсь Вами как артисткой и люблю Вас как друга.

Вы, может быть, на некоторое время нас забудете, я не сержусь на Вас за это. У Вас слишком много знакомых и мимолетных встреч во время Ваших постоянных путешествий.

Но… в минуты слабости, разочарования или экстаза Вы вспомните обо мне. Я это знаю, потому что мое чувство чисто и бескорыстно. Такие чувства, надоедливые порою, встречаются не часто.

Тогда — напишите мне или приезжайте сами. Я знаю, что смогу Вас поддержать, знаю, что атмосфера нашего театра оживит Вас.

Я продолжаю свои поиски для Вашей школы. Мне обещали представить несколько заинтересованных лиц. Если что-либо устроится, куда я должен Вам писать? В настоящее время я не могу сообщить господину Крэгу 1 ничего определенного, так как материальное положение театра тяжелое.

Я достал обещанные сочинения Чехова, пошлю их Вам в Берлин.

Моя жена, которая Вами очень восхищается, шлет Вам лучшие пожелания.

Прощайте или до свидания; благодарю.

Ваш преданный друг

Адреса: Москва, Художественный театр, Станиславскому.

С 10/23 апреля до 1/14 мая — Петербург. Михайловский театр.

С 1/14 мая до 15/28 августа я буду за границей.

280*. К. К. Алексеевой

СПб 3 мая 1908

3 мая 1908

Дорогая и милая моя Кирюля,

соскучился по вас, хочется поговорить, но времени нет. Устал как собака. Всю эту неделю хворал и лежал в постели, желудочная инфлюэнца. От диеты ослаб. В прошлое воскресенье с жаром 39 — играл «Вишневый сад». Это ужасно, два дня потом не мог оправиться. Вчера, после недельного сидения, играл сразу Штокмана. Вынес, но сегодня все кости болят. Нет ничего хуже, как болеть во время гастролей. Завтра предстоит играть два раза: утром «Горе от ума» (в первый раз), вечер — «Вишневый сад». А Бильбасова, как назло, шлет сиги, закуски вместе с бульоном. Хорошо одно — нигде не бываю, сижу дома. Петербург очень надоел. Кажется, никогда не кончатся гастроли. Мне еще предстоит играть восемь раз: из них два — Штокмана. Не дождусь конца. Спасибо за твои милые и хорошо написанные письма. Ведь я ими тоже пользуюсь. Очень хорошо, что ты написала Бильбасовой. Она в восторге и всем рассказывает. Как пение, как занятия?

Нежно целую и благословляю.

Твой папа

281*. В. В. Котляревской

5 мая 1908

Петербург

Дорогая и бедная Вера Васильевна!

Я прочел Ваше письмо, когда Вы уже летели в поезде между Москвой и Петербургом. Актерам не дают писем до спектакля. Я получил письмо, придя на следующий день на репетицию. Прочел, и мне стало вдвойне грустно. Во-первых, потому, что Вы так страдаете, а во-вторых, потому, что я был настолько эгоистичен, что не поборол свою хворь и не собрался раньше к Вам. Мне стыдно и обидно, хотя я мог бы найти кое-какие оправдания. Нет нужды их перебирать, так как я знаю, что Вы не сомневаетесь в моих добрых чувствах к Вам и совершенно основательно приписываете мое опоздание свойственной мне нераспорядительности.

Хотел писать Вам тотчас же по получении письма, но этого уже не мог исполнить, так как мое недомогание усилилось, и я, играя больным, так уставал, что свободное время лежал как пласт. Теперь я слег в постель и потому пишу карандашом. Простите.

Сегодня мне лучше, и я даже встаю и немного прохаживаюсь по комнатам, но слабость отчаянная, а послезавтра необходимо играть Штокмана, или все остановится. Немирович уехал по делам, и потому на меня навалились еще новые заботы. Беда, да и только.

Говорить о Вашем горе не умею. Слишком глуп, чтоб сказать важное и сильное. Бог даст, время, природа и вера (а она присуща всем, даже самым ярым атеистам) помогут Вам. Постараюсь Вас развлечь или отвлечь, хотя на время, чтением этого письма. Вот то немногое, что в моих слабых силах.

Итак, перенеситесь на секунду в тот мир кулис, который временно Вам чужд, но был недавно и будет скоро вновь опять дорог. У нас кипит борьба и жизнь. Первый взрыв революции утих, и мы подсчитываем плюсы и минусы. После больших усилий все-таки удалось сдвинуть труппу с той мертвой точки, на которой все было хотели утвердиться и почить на лаврах. Теперь уже можно свободнее говорить о стилизации, о ритме чувства и о всем том новом, что нарождается, пока еще в уродливой форме. Это плюс. Актеры поняли, что нельзя дремать, и точно проснулись. Сам я, перебирая все, что было собрано за два года среди метаний и поисков, вижу, что ничего серьезного не найдено. Это минус.

Удалось напасть на след новых принципов. Эти принципы могут перевернуть всю психологию творчества актера. Я ежедневно делаю пробы над собою и над другими и очень часто получаю преинтересные результаты. Больше всего увлекаюсь я ритмом чувства, развитием аффективной памяти и психофизиологией творчества 1. С помощью таких проб мне удается на старых ролях довод[ить] себя до значительно большей простоты и силы, мне удается усиливать свою творческую волю настолько, что я при жаре и нездоровье забываю о болезни и получаю энергию на сцене. Кажется, что труппа почуяла новое и переста[ла] подсмеиваться над исканиями и с большим вниманием прислушивается к моим словам. При свидании мы поговорим обо всем этом, так как теперь вся эта сложная тема утомила бы Вас в своих подробностях. Лучше посплетничаем.

Во-первых, маленькое поручение, которое тоже Вас отвлечет, а нам принесет пользу. В Гурзуфе должен находиться наш актер — Горев (сын Федора Петровича). Он способный, но глуповат, хвастлив, врунишка и очень влюблен в себя, но милый и славный мальчик. Не подавая и вида, что я шепнул Вам о нем такую аттестацию, заберите его в руки и, с присущим Вам умом и тактом, подсмейтесь над его недостатками. Уверьте его в том, что он только в Художественном театре может сделаться актером, что чем дольше он не будет играть большие роли красавцев-героев, тем скорее он сделается настоящим артистом. Заранее благодарю за дружескую услугу.

Что сказать о нас? Все то же самое. Ругают нас — больше уж невозможно, но сборы огромные, несмотря на то, что мы приехали без всякого репертуара. «Жизнь Человека» — это один ужас, гадость, а не пьеса. «Росмерсхольм» хоть и хорошо поставлен Немировичем, но мало сценичен. Остальное — старье. Приглашения летят со всех сторон, но у меня нет сил, чтоб на них откликаться. За этот сезон я очень устал. Старые друзья как-то поразъехались, поразбрелись, а новые малоинтересны. Живем мы замкнуто. Кроме С. М. Зарудного, который по-прежнему мил, Боткина, Стаховичей, изредка Чюминой, Гуревич, Андреевск[ого] — никого не видим. Читаем нудные, скверные пьесы запоем, но, хоть шаром покати, ничего интересного нет. Как бы нам не умереть с голоду от безрепертуарья.

Больше не могу писать, устал. Целую Ваши ручки, а Нестору Александровичу дружески жму их. Дай бог Вам сил и рассудительности, чтоб в своем большом горе разделить то, что достойно страдания, от того сентимента, что нередко лишь без нужды раздувает горе. Быть может, летом встретимся. Кажется, мы тоже будем в Шварцвальде.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

Жена просит передать, что она Вас мысленно целует и жмет руку Нестору Александровичу.

282. Л. Я. Гуревич

9 мая 1908

Петербург

Дорогая и глубокоуважаемая Любовь Яковлевна!

Прежде всего великое спасибо за Ваше откровенное письмо. Я никогда бы не догадался о таком душевном состоянии Ольги Николаевны 1.

Во время тяжелой работы человек занят сам собой. Особенно актер, на котором висит весь репертуар. Я прислушиваюсь к каждому биению своего пульса и дрожу за свое здоровье. Жду не дождусь того времени, когда мне можно будет хворать. Теперь я не имею на это права. Я должен для дела и товарищей довести сезон до конца. Но сил нет совсем. Болезнь меня утомила.

Кроме того, в театре все запоздало. Репертуар не решен, материал по «Ревизору» не собран, роли не распределены, бюджет не сделан, условия с актерами — тоже (а во вторник труппа разъезжается), отчет не готов. Общего собрания пайщиков еще не было, и мало ли еще неоконченных дел. Вот почему мой день проходит так: с 12 до 5 на заседании (в дыму папирос). В 5 ч. обед, в 6 1/2 ч. в театр, когда играю, или опять заседание. Ложусь не ранее трех, и так ежедневно, и все-таки не успеем сделать всего, и мне придется засидеться в Москве до 15 июня, так как я не имею права уехать из Москвы, не заказав всей монтировки трех пьес будущего сезона. Пока установлена только одна.

За все это время я был раз у Ольги Николаевны, раз у Бильбасова, раз у Стаховича по делу театра и вчера слушал новую пьесу, специально написанную для нашего театра. Больше я ни у кого не был. Сегодня я дрожу перед вечерним «Штокманом». Завтра я рассыплюсь и полдня буду лежать, хотя должен объехать музеи, лавки и другие места, где высмотрел материал для «Ревизора». Вечером в 10 час. я должен быть на вечере «Шиповника», так как Гржебин отказался от печатания «Синей птицы» до будущего года, чтоб не выпускать пьесу до ее появления на сцене. Если мне не удастся убежать рано оттуда, мне кажется, я буду не в силах сыграть Штокмана в воскресенье утром. В понедельник утром — общее собрание пайщиков. Вечером я играю «Горе от ума». Во вторник утром отпуск труппы и распределение занятий до 1 июня. Вечером «Вишневый сад».

Итак, остается один вечер — в воскресенье.

Жена уже условилась с Ольгой Николаевной по поводу вечера воскресенья.

Если и Вы соберетесь к нам обедать, буду счастлив. Если б О. Н. прочла свою пьесу в этот вечер, был бы очень рад.

Я боялся утруждать ее этой работой, хотя очень интересуюсь пьесой. Я думал, что это утомит ее.

Кроме самого нежного чувства к О. Н. и еще большей любви, — я ни в чем упрекнуть себя не могу.

Вполне понимаю ее чувство, оно еще больше трогает меня и привязывает к О. Н., но жаль, что она не может отдать себе отчета в той нечеловеческой работе, которую я несу через силу в конце утомительного сезона, в котором львиная часть работы пала на меня одного. Ей-богу, я едва стою на ногах. Постараюсь заехать сегодня к О. Н., но не знаю, хватит ли у меня на это сил.

Благодарю Вас за откровенное письмо и надеюсь на то, что Вы поможете мне выяснить милой О. Н. роковое недоразумение.

Сердечно преданный

К. Алексеев

283*. К. К. Алексеевой

10 мая 1908

Петербург

Дорогая Кирюля,

узнал, что в Москве эпидемия дизентерии. Советую не пить простой воды, не есть сырья и обжигать хлеб на спиртовке, как это советовал делать Владимиров. Кроме того, следить за желудками и не простужать их.

Спасибо за твои милые письма. Если не очень лень — пиши. Последние дни особенно трудно и скучно здесь. Накопилось много визитов, и много народу стало шляться к нам напоследок. Вчера сыграл Штокмана, и остался еще один раз, в воскресенье. Сборы хорошие, что пишут — не знаю. Качалова арестовали было на пять часов, но мы подняли на ноги весь Санкт-Петербург. Дело в том, что дворник ошибся годом выдачи паспорта, и полиция, сочтя паспорт за фальшивый, арестовала Качалова. Не проще ли было взять паспорт, а не человека?

Нежно целую. Ни пуха ни пера. Бог даст, до скорого.

Твой папа

Игоречка благословляю и целую. Софье Александровне поклон. Прислуге кланяюсь.

284. Из письма к М. П. Лилиной

Июнь 1908

Берлин

Дорогая Маруся.

Вчера проводили [вас] 1 и поехали в выставочный парк. […] Много публики, все молчат, военный оркестр играет марши. Потом все ринулись к выходу. Мы тоже. Проходит Fakelzug[41] студентов. Глупо, но красиво в темноте. Потом поехали в кафе «Байер» — смотрели скандал. Один немец бил другого по уху. Потом поехали в «Chat Noir» 2. Слишком пресно — для пиканта, а для приличного — слишком пикантно. Вернулись в 1 1/2 часа ночи. Спал хорошо. Утром получил телеграмму. Если получу паспорт, уеду сегодня. Адрес Rue и Hotel Scribe.

Целую нежно.

Твой Костя

Сейчас получил паспорт. Еду.

285. Из письма к М. П. Лилиной

1908, июнь

Париж

Среда

Июнь 1908

Дорогая Маруся, сейчас приехал, послал телеграмму, написал тебе телеграмму, взял ванну. Приехал Bienstock.

…К Метерлинку можно ехать только в субботу. Придется 2 дня сидеть здесь. Буду ездить в Bois de Boulogne и там — писать. Итак, в субботу в 4 часа буду в Yvetot (Hotel des Victoires). Там буду ждать Метерлинка. Он живет в расстоянии часа езды на автомобиле. Хорошо, что только один час.

…Был в банке, обедал с Шольцем 1, делал покупки и за полчаса до отъезда заехал с Шольцем в Kammerspiele. Хорошо (здание). Приняли меня с распростертыми объятиями. Встретил кое-кого из знакомых (Цабеля, Барновского).

Ехал в норд-экспрессе один в купе.

Выехал в 11 ч. ночи — приехал сюда в 5 1/2. Все время было прохладно. Теперь тоже. Вечером пойду куда-нибудь в театр. Я думаю пробыть у Метерлинка сутки. Думаю в воскресенье или в понедельник вернуться в Париж и во вторник или среду — быть у вас.

Нежно целую и благословляю — тебя, детишек. О. Л.- поклон 2.

Не забывай и люби.

Твой Костя

286. Из письма к М. П. Лилиной

Июнь 1908

Париж

Дорогая моя и милая Маруся!

Не имею никаких известий. Боюсь, что ты не получаешь моих писем и телеграмм и волнуешься. Могу писать только Furstenhof, так как другого адреса не имею.

Вчера послал тебе письмо. Теперь продолжаю его.

…Послушал Бинштока и поехал в «Водевиль» смотреть английскую труппу. По словам Бинштока, она играет такую же сказку, как «Синяя птица», с удивительными эффектами и проч. Называется эта английская ерунда «Peter Pan» 1. В детскую к детям (которым каждому лет по 60-ти) прилетает волшебник, и они едут путешествовать, конечно, к индейцам, в море — к нимфе. Потом их крадут пираты. Первую секунду, когда волшебник вдруг взлетел до потолка и сел на камин, я было испугался за свою изобретательность в «Синей птице». Но кроме этого эффекта, повторяемого в одиночку и группами всюду, где только возможно, — ничего решительно нет. Со второго же полета все становится ясно. Видно и слышно проволоки. Видно, как их прицепляют. Простота доходит до того, что для отлетания стена распахивается, как двухстворчатая дверь, причем сзади видно машинистов, гуляющих по сцене мастеров и статистов, все колосники и проч. О бездарности пьесы и актеров рассказать нельзя. Все равно не поверят. Больно за театр! Актрисы все на подбор красавицы и спортсменски ловки. Они даже грациозны, с точки зрения цирка. В этом смысле проделываются необыкновенные скачки, повороты и телодвижения. И вся эта школа имеет своим родоначальником цирк и клоуна. Дикция, комизм, психология — клоуна. Когда же наступает драма, то Вева 2 с Кирой во времена своего детства были осмысленнее и ближе к правде. Их первые актеры и гастролеры этой труппы не могли бы пройти в группу наших соловьевцев или жаровцев 3. Судя по этой труппе — в Англии театра нет. После спектакля посидел в кафе. Все точь-в-точь то же самое, что было 15 лет. Те же слова, те же шутки, те же лица. По улице ходить нельзя, до такой степени пристают.

Неужели я состарился, думалось мне, — но нет. Я помолодел, состарились и отжили французы. Все, с кем я имел дело — кошэ,[42] гарсон, кассир у театра, носильщик — в большей или меньшей степени меня уже надули. Увы! Французы меня все больше разочаровывают.

Нежно обнимаю и целую — и благословляю тебя, Киру, Игоречка. О. Л. поклон, Н. Б. также.

Нежно любящий тебя

Костя

Гостиница скверная, спал хорошо. Сегодня куплю кое-что, потом поеду в Bois. Вечером для Стаховича посмотрю Huguenet 4.

287. M. П. Лилиной

Пятница

Июнь 1908

Париж

Дорогая, бесценная моя Маруся!

Пишу только несколько строчек. Ужасная жара. Тороплюсь на воздух. В Париже невозможно жить покойно. Вчера вышел — встретил Волошина (поэта). Потащил завтракать в Bouillon. Тащил в Бальмонту, но я не поехал. Как же не посмотреть театральную выставку 1. Поехал. Так себе. Посоветовали посмотреть вновь изобретенную машину для театра. Один небольшой ящик дает всевозможные звуки (до 60 штук). Топот лошадей, поезд, бурю и пр. Поехал к чорту на кулички. Машина в Гамбурге на выставке. Там нашел хромотропы для «Синей птицы» 2. Сегодня будут их показывать. Потом нужно привести себя на парижский лад для поездки к Метерлинку. Поехал по магазинам. Из России привез Метерлинку старинный ящик (как в «Царе Федоре»). Дорогой попортился, надо починить и наполнить конфетами. Так прошло до 7-ми часов. Полежал. В 7 поехал к Ledoyen. Ел. Оттуда для Стаховича в Athenee смотреть Huguenet. Хороший актер, но я видал лучших. Пьеса, которая здесь называется литературной, — просто коршевский водевиль.

Парижане большие актеры на маленькие вещи. Вечером, в 11 1/2, пошел домой. Спал хорошо.

Целую, обнимаю, благословляю тебя, детишек, остальным поклон. Нежно любящий

Костя

Завтра уезжаю к Метерлинку. Несколько дней писать не буду, так как сам не знаю, сколько там пробуду.

Твой Костя

288*. Жоржет Леблан

Июль 1908

Ваше хорошее и дружеское письмо вместе с гостеприимным приемом, которым Вы меня почтили в фантастически прекрасном Abbaye St.-Wandrille, меня искренно трогают. Тем труднее для меня не быть в состоянии исполнить Вашу просьбу 1.

Но, увы, для этого слишком много препятствий. Первое из них то, что я дрожу при одной мысли, представляя себя играющим по-французски в такой изумительной обстановке, которую Вы рисуете, в самом центре прекрасной Франции, перед французской публикой и, что самое страшное, — в присутствии самого Maurice Maeterlinck. Я не только буду смешон, но я просто не смогу выучить монологи, чтоб произносить их хотя бы по-ученически.

Вторая причина — мое лечение. Доктор нашел сильное переутомление и настаивает на продолжительном и строгом лечении. Сейчас я только что вернулся из Баденвейлера, где открывали памятник Чехову 2. Эта поездка сократила срок лечения, и теперь доктор еще неумолимее.

Третья причина та, что мы сами еще не знаем, куда поедем — быть может, к немецкому морю, быть может, на юг — около Biarritz'a.

От Вашей идеи я в полном восторге. Вы прекрасно выбрали пьесу и, как настоящий режиссер, ее мизансценировали. От души желаю Вам полного успеха. Не смею даже мечтать, что мне удастся хотя бы в качестве зрителя посмотреть этот единственный спектакль.

Еще раз благодарю Вас за доброе отношение. Надеюсь в Москве много и долго говорить с Вами об искусстве. Прошу передать Вашему мужу мое почтение. Получил ли он посланные ему книги Чехова? 3

Целую Вашу ручку и остаюсь сердечно и дружески Вам преданным.

289*. А. Ф. Люнье-По

Июль 1908

Мне переслали Ваше письмо из Москвы, я получил его только сегодня. Простите за происшедшую задержку, в которой я не виноват. Газетные слухи — неверны. «Синяя птица» еще не сыграна. Неизвестно еще, как она нам удастся, поэтому о поездке в Париж еще не было никаких предположений. Что касается других пьес, русского репертуара, то я не думаю, чтоб он мог заинтересовать парижскую публику, имеющую свои совершенно специальные требования. Ваша деятельность, которой я уже давно любуюсь, доказывает это.

От всей души желаю, чтоб Ваша энергия не остывала и, со свойственной Вам настойчивостью и силой, пробивала устаревшие и застывшие традиции. Что касается лично меня, то я всегда буду настаивать, в случае поездки в Париж, на Вашем содействии.

Желаю Вам успеха и энергии.

290*. Вл. И. Немировичу-Данченко

15/28 -908 — Гомбург

15 июля 1908

Дорогой Владимир Иванович!

Сегодня, 15 июля, день Вашего ангела. От души поздравляю Вас, дорогую Екатерину Николаевну, Мишу и Александра Александровича 1. Посылаем Вам телеграмму, но адреса правильного, не знаем. Пожалуй, не дойдет. Посылать телеграмму по тому же адресу, как и письмо, не решаюсь, так как нарочному придется платить. От души желаю Вам здоровья и энергии, которой пропитано Ваше письмо. Вы затеяли большое и важное дело. Дай бог довести его до конца. Для меня новый сезон начинается сегодня, так как это первое письмо к Вам. Поздравляю Вас с началом нового сезона. Дай бог провести его благополучно.

До сих пор я старался не думать о театре. Почему-то в этом году вся та часть нервной системы и мозга, которая больше всего работает для театральной жизни, небывало сильно утомилась. До сих пор я даже не приступал к монтировке «Ревизора», хотя знаю, что ее надо послать в Москву поскорее 2. Тем не менее я работал много. Писал свою книгу, которую, конечно, никогда не доведу до конца. Это писание необходимо для меня самого, чтобы разобраться в своем годовом опыте и уложить все по полочкам 3.

Путешествие наше интересно, но немного беспокойно. Не дают сидеть на месте. Визит к Метерлинку 4 и открытие памятника Чехову в Баденвейлере — два события, нарушившие покой. О Метерлинке позвольте рассказать при свидании. Теперь это заняло бы слишком много времени. Деловую часть поездки сообщу ниже.

О чеховских торжествах скажу в общих чертах. Все было трогательно, не пошло, торжественно. Словом, русские не оскандалились.

Памятник простой, но приличный 5. Место — изумительное. Отношение немцев — трогательное. Эйхлер 6 — мил и с достоинством. Публики было человек 500. 1) Молебен; 2) речь Эйхлера о Чехове; 3) длинная и скучноватая лекция А. Н. Веселовского; 4) бодрая, темпераментная фельетонная речь Боборыкина; 5) о ужас! пришлось говорить мне: сказал длинную речь и почему-то не остановился (без Ахалиной-то!!! 7); 6) возложение немецких и русских венков (около 8); 7) приезд представителя правительства; 8) речь Эйхлера на немецком языке; 9) ответ немца Эйхлеру; 10) общие поздравления; в 2 часа обед для русских гостей и немецких представителей (давал Эйхлер), тосты за государей, тосты за разных лиц, 11) чтение телеграммы от баденского герцога; 12) во время обеда концерт из русских композиторов («Не шей ты мне, матушка…», «Камаринская», «По улице мостовой»). Боборыкин был душой общества. Очень в духе, подпил и острил. В 4 часа показывались на кур-концерте (садовом) из [произведений] русских композиторов. Знакомства, приятные улыбки и пр. (так до 6 часов). Полчаса полежали. В 6 1/2 обед у Эйхлера — дома, частным образом. В 8 1/2 — концерт в честь Чехова. Участвовали — москвичи Аспергер (виолончель), Живаго (скрипка). Какой-то великолепный пианист из Америки. Чудесная певица, хоть и немка, пела Чайковского и Давыдова. Трио, дуэты, квартеты. Вторая часть — местная труппа играла по-немецки «Медведя» (в русских красных рубахах) — старательно, наивно. Мы с Ольгой Леонардовной поднесли им венок. Возложили венок и на памятник от Художественного театра.

Как видите, маленькое повторение пражских дней 8 при ужасающей жаре. Ездили Ольга Леонардовна и я. Она была эффектна, проста и произвела впечатление. Я — расточал улыбки и кланялся, когда не хватало немецких слов, особенно за обедом, когда сидел рядом с немецким представителем.

Письмо Ваше получил как раз перед отъездом, т. е. около 12 часов дня 11/24 июля. Читал его в вагоне, а отвечать могу только сегодня.

Ответное письмо пишите так: Homburg v. d. H. Promenade 109. Villa Royale, M-eur Gramlich для пересылки мне. Через 4–5 дней уезжаем к морю, в Бельгию или во Францию. Сами не знаем, куда. Попрошу Грамлиха переслать туда.

Теперь, господи благослови, за дело. Отвечаю, что могу, по пунктам.

1) Будьте осторожны с Паниной. Не запугайте. Как женщина, кажется, она из таких, что может испугаться. Очень рад, что она — пайщица 9.

2) Хорошо бы поощрить на заседании Стаховича. Он сейчас расстроен болезнью жены. Пишет, что занят проектом. Пробует делать последний шаг, но думает, что ничего не сможет сделать для восстановления у нас хозяйственного порядка, и знает заранее, что, как только он уедет за границу, все опять пойдет по-старому, и тогда он уйдет. Очень советую вызвать на заседание Воробьева.

3) 3 августа — вспоминают с актерами пьесу 10. Мой режиссерский экземпляр с пометками и mise en scene находится в моей квартире. Я отдал распоряжение Дуняше передать его только по Вашему требованию.

4) Заблоцкого нет — опять год анархии в бутафорском отделе, это ужасно. Не знаю, куда обратиться и что сделать… но… делать что-то надо. Уж не немца ли выписать?… В Ивана Хрисанфовича 11 как бутафора не верю, так как нужен профессиональный опыт и особый талант. Полунин 12 — все, что хотите, но не бутафор.

5) Кириллин 13, конечно, ничего не делает и будет смахивать все на меня. Но я клянусь всеми святыми, что ему по части «Синей птицы» объяснено все до последнего гвоздя и что никаких отговорок у него не может быть. Вахтанг Леванович 14 может быть свидетелем. Не забудьте, что Мчеделов составил журнал заказов.

Кириллин будет отговариваться по части хромотропов для цветов («Кладбище») 15. Он писал сюда, что хромотропщик отказался их делать. Я ему ответил, что нужно сделать, т. е. дал определенный заказ. Пусть только они его сделают, а то Кириллин всегда хочет сделать что-то особенное, но это особенное ему нужно именно для того, чтобы ничего не сделать. Он просил меня найти хромотропы за границей. Я искал и в Берлине и в Париже. Ничего нет. (Нашел новую машину. Ящик, который производит 30 или 40 звуков для театра, как-то: шум поезда, стадо, пение птиц, езда по мостовой и т. д. Стоит 1000 франков. Адрес записал, но так как ящика в действии не мог видеть, то оставил пока без последствий.)

6) Вторгаюсь не в свою область. Знаю, что в ней я слаб, Но… не укладывается у меня в мозгах. Как можно успеть со 2 августа по 2 октября пережить «Ревизора» по-новому с такими исполнителями, как Горев и Уралов 16. Ведь «Горе от ума» пошло потому, что мы в два приема, и притом очень длинных, репетировали пьесу. Этого мало — с большим промежутком, в котором уложилась пьеса. Боюсь, что задержка выйдет большая, и открытие затянется, и «Синяя птица» еще больше затянется и истомится. Думается мне, что для открытия ничего эффектнее «Синей птицы» нет. Кроме того, в октябре Метерлинк приедет. В ноябре — нет. Он до болезни боится холодов 17.

Открытие сезона с Метерлинком — это великолепно. Чествование — триумф, если не пьесы, то общей обстановки. Через 14 дней — юбилей театра. Опять шум и гам. Третье условие: думается мне, что «Ревизора» надо начинать энергично и определенно. Вы не чувствуете сейчас «Ревизора» 18. Я его чувствую, по-своему. Декорация заказана. Думаю, что она подходяща к тому, что чудится мне. Хорошо ли или нет — покажут опыты. Если Вы будете насиловать себя и выжимать настроение и mise en, scene, a я, приехав, буду делать то же по-своему, опять начнется путаница. Я бы с «Ревизором» сделал так. Раздать роли, и пусть актеры сами найдут свои образы и найдут серьезность отношения к сценическим положениям. Пусть они научатся убеждать друг друга в том, к чему они научились относиться по-серьезному. Все это проделать за столом на самой большой неподвижности. Больше я бы ничего не делал и всю энергию употребил бы на «Синюю птицу». Я принужден приехать к 15 августа, так как 16-го у меня общее собрание в конторе. Пять дней я украду в сентябре, когда все наладится. (Итак, 15-го вечер я моюсь, 16-го утро заседание и 16-го вечер — к Вашим услугам.)

Мне чудится совсем обратное: гостиная в доме городничего непременно наведет на общий тон и mise en scene, a в столовой все выйдет случайно и ново. Так мне чудится, и этого-то именно мы и искали с Симовым 19.

Мое распределение сходно с Вашим, хотя есть но… Городничиха — конечно, Книппер (хотя пробовал бы и Медведеву).

Дочь — Лилина […].

Коренева, конечно, должна дублировать.

Осип — Лужский.

Ляпкин — Леонидов. Если хорошо пойдет роль, пусть и играет.

Я буду учить на всякий случай.

Земляника — Грибунин.

Почтмейстер — вот это вопрос… Старика он сделает, но без резких внешних черт — он не комичен. (Тут Александров вернее своей убежденностью.) Адашев будет ни барин, ни хам, а актер. Впрочем, надо пробовать.

Бобчинский — Москвин.

Добчинский — Александров (или Адашев).

Пошлепкина и другая старуха на конкурс — Медведева, Красовская, Миронова.

Хлестаков — конечно, Горев, если что-нибудь можно у него выжать из мозгов. (Жаль, если уходит — дурак.) Качалову — или играть или дублировать 20.

Квартальный надзиратель — Массалитинов.

Остальных пробовать 21.

7) При экзамене для вновь вступающих поставил бы правило: характерная и уродливая, для старух — брать. Молодые — должны быть прежде всего женщины, с женским обаянием. Брать красивых, умеющих держаться и без запаха курсистки. Брать умных и образованных. Плодить же Орловых — грешно. К мужчинам можно быть снисходительнее. Думаю, что наплыв будет большой, так как императорская школа закрывается.

8) О «Синей птице» буду думать и напишу отдельное письмо, быть может, в Москву. Имейте в виду, что Метерлинк, несмотря на мои отговоры, сам почему-то увлекся летающими головами. Он понял всю трудность задачи. Понял, что женщины во весь рост не могут произносить детские слова. Он переделал акт (но мало) и прислал его мне. Все детские сцены сгруппированы в нишах подвала, где за решетками летают еще не созревшие души. Остальные сцены идут у более зрелых душ, т. е. актрис. Письмо свое о «Синей птице» пошлю Вам или в имение (если оно созреет завтра и послезавтра) или в Москву.

9) Старый репертуар, которым мы располагаем: 1) «Борис», 2) «Федор», 3) «Штокман», 4) «Дно», 5) «Одинокие», 6) «Бранд», 7) «Чайка», 8) «Дядя Ваня», 9) «Три сестры», 10) «Иванов», 11) «Столпы общества», 12) «Драма жизни», 13) «Жизнь Человека», 14) «Горе от ума», 15) «Столпы общества» (кажется, декорация еще существует), 16) «Вишневый сад», 17) «Росмер».

Считаю сильными по сборам: 1) «Борис», 2) «Федор», 3) «Штокман», 4) «Одинокие», 5) «Бранд», 6) «Чайка», 7) «Дядя Ваня», 8) «Три сестры», 9) «Вишневый сад».

Считаю необходимым для красоты репертуара, т. е. его литературности и разнообразия: 1) «Борис», 2) «Штокман», 3) «Одинокие», 4) «Бранд», 5, 6, 7, 8), «Чайка», «Три сестры», «Дядя Ваня», «Вишневый сад» (так как Чехов должен быть всегда в чеховском театре), 9) «Горе от ума», 10) «Драма жизни» (это необходимо, чтобы совершенно не порывать с пробами. Необходимо для нас — актеров), 11) «Росмер», 12) «Дно», 13) пристегиваю «Жизнь Человека» только потому, что разнообразит форму наших постановок (а также и потому, что состав актеров весь налицо). Чтобы дать развернуться совсем Барановской и поиграть Леонидову, а главное, потому что пьеса портативна и не занимает места в сарае.

Вот из какого основного положения я исхожу: 1) Главная задержка у нас в том, что мы тратим время (в прошлом году записано 5 недель), и самое ценное, в начале сезона, на старые возобновления. Убежден, что если Вы возьмете карандаш, то распределите так, что, не задерживая «Синей птицы» и других работ, можно до начала сезона подготовить очень много, если не все старые пьесы, и сделать даже генеральные репетиции для тех, кто вводится в пьесу. Думаю, что, в конечном результате, выгоднее даже ради этого оттянуть начало открытия. По крайней мере у нас сразу образуется репертуар из целых 6-10 пьес, которые своим разнообразием подымут сборы. 2) Эта работа между 1-15 августа была бы наиболее продуктивна, конечно, в связи с «Синей птицей» (вводить новых исполнителей и репетировать народные сцены в старых пьесах). Вспомните, что на это ушло более месяца во время сезона. Этот месяц и будет употреблен на вторую пьесу целиком. Ручаюсь головой, что «Жизнь Человека» пошла бы месяцем раньше, если бы не прерывалась работа старыми пьесами. В моем дневнике это подробно записывалось после каждой репетиции.

Репертуар старых пьес я бы составил с таким расчетом, чтобы к началу было побольше готовых начисто пьес (с генеральными репетициями и установкой декораций до начала сезона). При «Синей птице» и «Ревизоре» — народ будет часто гулять. Репетировать народные сцены «Штокмана», «Бориса», «Вишневого сада», «Драмы жизни» и пр. В «Три сестры» вводить Барановскую — теперь же. «Росмера» я бы не только не снял, но освежил бы его, хоть не теперь, хоть к концу сезона. Кто знает, может быть, публика дорастет до него. «Драма жизни» не давала никаких сборов, а в прошлом году, правда, и редко шла пьеса, но сборы были.

До завтра. Рука не пишет. Обливаюсь потом от жары.

Ваш К. Алексеев

291. Вл. И. Немировичу-Данченко

16/29 июля 1908 г.

Гомбург

16 июля 1908

Дорогой Владимир Иванович!

Это ужасно! Из письма Екатерины Николаевны узнали о покушении Вас ограбить и об убийстве кондуктора, а раньше о том, что Вы тонули. От души сочувствуем и, думая обо всем, представляя в своей фантазии все детали, очень волновались за Вас. Какая мерзость. В России нельзя жить без пистолета. Обнимаю и поздравляю со счастливым исходом.

Вчера послал письмо. Сегодня продолжаю. Сегодня мне что-то захотелось возобновления «Чайки» и жаль «Иванова». Обе пьесы, пожалуй, нужны будут для Петербурга. При возобновлении старого репертуара нельзя не подумать и о гастролях.

Теперь о сотрудниках и их спектаклях.

Не хочу мешать и путать Ваши планы и потому в общих чертах высказываю свое мнение и то, что думалось об этом деле за эти несколько лет.

Эти спектакли не прихоть, а необходимость. 1) Нельзя брать милых барышень и учеников, учить их нашему искусству со всеми его утонченностями, снимать со школы сливочки для нашего театра, а остальных выбрасывать в провинцию, где вся наша наука испаряется бесследно, а то, что нужно для провинции: нахальство и наглость, быстрая работа, игра без знания роли и прочие ремесленные приемы — отсутствуют.

2) Выбрасывая из школы поодиночке, мы не достигаем никаких результатов ни в смысле пропаганды нашего искусства, ни в смысле улучшения провинциального искусства. Напротив, не провинция улучшается от наших, а наши ухудшаются от провинции. Следовательно, надо выпускать из школы не поодиночке, а целыми труппами. Первый успех такой труппы (не столько художественный, сколько материальный) вызовет подражание и даст хороший пример. Но… пока этот вопрос впереди, надо еще составить труппу.

3) Три года учения в школе направляют, но далеко не воспитывают ученика. Ему надо еще добрых три года практически и под руководством расти как артисту в подходящей атмосфере. В нашем театре им работы нет. Кроме того, нигде создать такой атмосферы, как в нашем театре, нельзя. Ergo,[43] необходимо наш состав увеличить и расширить рамки деятельности театра, т. е. открыть общедоступный театр, а пока — параллельные спектакли.

4) К этим спектаклям предъявляются такие же художественные требования, какие предъявлялись к нам при возникновении Художественного театра.

5) К нам вошли уже опытные любители и исключительно даровитые ученики. У нас в труппе были Москвин, Лужский, Бурджалов, Лилина, Самарова, Артем, Книппер, Вишневский и пр. Необходимо, чтоб и в новой труппе был кто-то, кто даст тон спектаклю.

6) Есть и еще одна цель возникновения общедоступного отделения Художественного театра 1. Не все из наших актеров удовлетворены работой. Савицкая, Книппер, Германова, Лилина, Леонидов, Вишневский нередко гуляют целые годы; не воспользоваться ими преступно и нерасчетливо. Вы скажете, что это невозможно, что это спутает репертуар, но еще невозможнее гноить актрис. Заставлять их, уже не в молодых годах, сидеть без дела, которое они могут делать хорошо, и — из боязни легкого замешательства в репертуаре — бросать то, что создано нами, и все силы нового театра посвящать тем, которые еще себя не проявили. (Я помню свои речи в защиту молодежи и так же страстно буду защищать их; но я беспристрастен и потому теперь вступаюсь за стариков.)

Из всего сказанного делаю вывод для составления репертуара параллельного отделения. Могут быть три рода постановок.

1) Молодежь играет одна. Охотно буду смотреть и прощу многое в таких пьесах, где главное в молодости. Так, например, «Снегурочка», «Юность» Гальбе, «Комедия любви», «Двенадцатая ночь».

2) Одна-две центральные роли, которые не могут играть молодые, но которые подходят для незанятых актеров; остальные — молодежь. Например, Савицкая — Альма (кстати, перечитал — недурная пьеса, хотя и реферат), остальные — молодежь, или Уралов — Шлюк («Шлюк и Яу»), остальные — молодежь. Может быть, амфитеатровская пьеса 2 с одной главной ролью — Книппер.

3) Очень постановочная, вся из средних ролей пьеса, где можно взять не мытьем, так катаньем. Тут заняты как молодежь, так и ученики, так и участвующие в народе. Например: «Разъезд после „Ревизора“», «Лагерь Валленштейна».

4) Пьеса — интересна, занимательна как пьеса. Из-за нее простят исполнение. Она не достойна Художественного театра, но автор подает надежды, не бездарен. Так, например, «Потоп» (занимателен сюжет), «Иван Мироныч», новая — Шницлера, новая — второго разряда — Гауптмана.

Исходя из таких градаций, я не совсем понимаю «Шейлока» с Вишневским (после Поссарта, Росси, Эмануэля, Барная и прочих) и Порцией — Бромлей (уж по крайней мере — Книппер, Германова, Лилина, хотя они убьют обаяние молодости спектакля).

Не понимаю «Плоды просвещения», потому что, если не будет настоящего Вово, Петрищева, Звездинцева и настоящего мужика, как Лопатин или Артем, ничего нового в пьесе дать нельзя 3.

Исходя из моих рубрик, следовало бы:

по первому разряду предложить — «Комедию любви» (Ибсена), «Снегурочку», «Двенадцатую ночь», «Сон в летнюю ночь» (Шекспира), пожалуй, «Ганнеле» (благодаря ее наивности), «Юность» Гальбе, «Лизистрату» (которая идет с большим успехом у Рейнгардта), «В царстве скуки» (? забыл пьесу), чеховские водевили и миниатюры;

по второму разряду — Минского «Альма», амфитеатровская пьеса, «Шлюк и Яу», «Коллега Крамптон», «После представления „Ревизора“» (Москвин — Щепкин), «Потонувший колокол», «Виндзорские проказницы» (Уралов — Фальстаф);

по третьему разряду — «Разъезд после „Ревизора“», «Лагерь Валленштейна», «Лакейская» Гоголя;

по четвертому разряду — «Потоп», ашевский спектакль (пьесы Аша), «В глубоких водах» Шницлера. (Не знаю пьесы, но кто-то очень хвалил для филиального отделения.) Может быть, пьеса Юшкевича.

NB. Конечно, согласен, что пьеса должна быть значительна (но в меру и по силам).

Когда начинаю думать о «Лесе» и рядом о Достоевском — какая огромная между ними пропасть. Первая — мило и почтенно, но прощу только при блеске исполнения.

Вторая — все прощу, только дайте; прощу и Дмитрия — среднего, и Алешу — Горева или Подгорного. Все прощу — только покажите. Если есть надежда на «Карамазовых» — непременно давать 4.

Как убрать сцену для акта? 5 По-моему, очень просто — из таких же занавесок, как наша занавесь (конечно, серебряный рисунок подрисовать), устроить красиво задрапированную сцену. Посреди на задней стене — большая чайка (точно наш герб). По стенам — все портреты тех людей, которые помогли возникновению театра. Тут С. Морозов, А. Чехов, Лукутин, Геннерт, Прокофьев и прочие. Посреди — стол как для заседания, кафедра, растения, цветы, гирлянды.

Вопрос труднее: кто и что будет читать. Первое отделение я сделал бы — акт (пайщики за столом, вся труппа на сцене). Второе отделение — концерт (не предоставить ли всем желающим участвовать и почтить нас, а сбор — в пользу приюта артистов).

Потом, может быть, распахнуть задний холст (стол убрать) и там, сзади, оркестр — симфония или фото-симфония.

А то еще мысль. Пусть вторую-то часть и сыграет впервые наша молодежь. Нас-то уж видали, а это, так сказать, результат десятилетней работы и начало нового театра.

Или впервые сыграть «Ревизора» 14 октября (ой, нет, не выйдет).

Или — возобновить «Чайку».

Или — чеховский спектакль из водевилей (мелко).

Буду думать.

Следующее письмо через несколько дней и даже через неделю, так как завтра укладываемся. Вероятно, поедем в Бельгию — Бланкенберг (морское купанье).

Письмо адресовать пока сюда на имя господина Грамлиха.

Низкий поклон Екатерине Николаевне от любящего и преданного

К. Алексеева

292*. Вл. И. Немировичу-Данченко

3 августа 1908

Дорогой Владимир Иванович!

Отвечаю на письмо 25 июля по пунктам.

1) Вопрос бутафора — висит. Это грозный вопрос. Плохой бутафор это дорогая штука. Он один может затянуть пьесу на несколько недель.

2) Не знаю, как Вы разрешите вопрос с фонарями и электротехниками. Семь фонарей совершенно не удовлетворяли: и на сцене было адски темно, и эффекты опаздывали. Сокращая фонари, надо придумывать новые приемы. Но самое важное не в фонарях, а в антрактах. «Синяя птица» — это пьеса электрическая. Все в руках электротехников.

Относительно начала сезона, т. е. «Ревизора» или «Синей птицы», писал свое мнение, т. е. то же, что думал и весной. На свои расчеты не надеюсь, так как у меня нет способности рассчитывать время. Если ошибаюсь, буду очень рад и ни на чем не настаиваю, а только забрасываю мысли для обсуждения. Конечно, подчиняюсь мнению большинства.

Умоляю не делать в абонементе четырех пьес. Это очень рискованно, да и нет нужды. Если будет четвертая пьеса, — предоставить право абонентам пользоваться на свои билеты правом получения разовых билетов. Очень против четырех спектаклей новых пьес (конечно, для абонемента).

«Карамазовы» — это ужасно. Отчего же «Карамазовых» должен делать один Симов? А Егоров? Он ничего не работает 1.

Да, в старом репертуаре я пожадничал, но я установил очередь по своему чутью, которому и тут не доверяю. Последние номера — лишние, вычеркиваются. «Чайку» надо иметь в репертуаре, когда явится настоящая чайка (Барановская еще не готова, да, вероятно, и не будет подходить к ней). Но не эксплуатировать «Чайки» для Петербурга — расточительно. А что мы повезем в этом году? Можно ли еще наладить «Синюю птицу» на Михайловской сцене — это вопрос, да удастся ли «Ревизор» — другой вопрос. «У царских врат» идет в С.-Петербурге. «Драма жизни» и «Жизнь Человека» — это расцветка репертуара, его разнообразие. А то опять застрянем в одном реализме и в нем будем двигаться назад, а не вперед.

О «Росмере» Вы пишете правду, но — жаль 2.

Чтобы вводить новые роли, просматривать декорации, бутафорию — не надо все время большой сцены и всех исполнителей. В прошлом году я вводил много лиц в старый репертуар у себя на дому и на малой сцене 3.

Думаю, что выгоднее даже для ремонта пьес временно взять отдельных мастеров, чем терять шесть недель в сезоне.

Согласен почти со всем, что Вы пишете о молодежи и о репертуаре нового театра. Если можно избежать Юшкевичей и КR — чего же лучше, но хватит ли пьес?

Когда Вы так упорно и долго настаиваете на своей мысли, Вы всегда правы, и потому с «Шейлоком» сдаюсь — на веру 4. То же и относительно цен на места. Радуюсь и любуюсь, когда Вы создаете Ваши проекты. Молчу и соглашаюсь со всем.

Вопросы — все.

Вот в чем я жестоко проштрафился, это в монтировке «Ревизора». До такой степени у меня устала режиссерская и актерская фантазия, и так «Ревизор» далек от той морской обстановки, в которой мы теперь находимся, что, кроме банальности, не могу ничего придумать. Дольше всего будет заготовить:

1) Стол с батареей бутылок вин в 3-м акте, у городничего.

2) Стол с массой яств в 5-м акте (чай с выпивкой и закусками).

3) Приношения купцов: вина в корзинах, рыбы — тоже, шали, платки, ковры, сахарные головы, птицы в клетках, живые гуси, утки, курицы, бусы, шляпы дамские, детские игрушки, грошовые статуэтки, бухарский халат (продает жид), окорока, поросенок, дичь, заяц, шуба и пр. — на выбор.

4) Делать пробные костюмы и толщины:

один фрак (уловить линии тела и костюма и фасон) по Боклевскому 5;

один мундир (тоже) по Боклевскому;

один — дамский с толщиной (на городничиху);

один —, — провинциальная барышня.

Теперь начинаю получать возможность думать о «Ревизоре». Сегодня помечтал о первом акте. Кое-что приходит в голову.

О «Синей птице».

Метерлинк не сказал ничего важного. Он все восхищался и поощрял. Льстил он или серьезно — не знаю. Видел у него макетки и эскизы. Очень плохо и театрально, кое-что прилично. Грешен, забыл самое важное! спросить о свете. Если сумею выразить по-французски свои сомнения, напишу, но не думаю, чтоб он ответил толком. Речь шла о Лазоревом царстве. К удивлению, ему так понравилась мысль о летающих головах с крыльями, что он решил переделать акт, но то, что он прислал, — не переделка, а маленькое добавление или повод для введения крылатых голов. Он понял, что детские речи не могут говорить женщины, и потому устроил погреб (т. е. по нашему последнему проекту), в который сажают дозревших детей, у которых отняли тело, чтоб они не убежали. Мотив неинтересный и, главное, непрактичный. Труднее всего справиться с головами при их отправлении на землю, так как приходится их вынимать из погреба, где они расположены на черном бархате. Теперь выходит так, что отправляются на землю головы, а остаются тела. В крайнем случае это можно сделать так: за «Временем» тянется длинный хвост, конец которого может перейти в густо-черный цвет, на его фоне и сгруппировать уезжающие головы.

Вначале они сидят в погребе, т. е. за решеткой. Это легко сделать. Таким образом все детские разговоры — головы, а остальные, т. е. изобретатели машин, фрукт и прочие — женщины-Дунканы.

Хорошо бы вдали дать безмолвно сидящие фигуры (т. е. ковыряющие в носу, сосущие палец и пр.) — из настоящих детей. В этой сцене, конечно, вся красота будет в красоте группировок. Влюбленные — это тоже вопрос, головы это или женщины? Две влюбленные женщины — это что-то неприличнее. Надо бы делать головы, но как их тащить из погреба?!

По поводу Вашего второго письма, частного, написал брату извинение, но еще ответа не имею. Жаль, что поздно его получил. Не смею давать советов по вопросу частного и интимного характера, но знаю, что Вы делаете ошибку, которую делают всегда в Вашем трудном положении.

Целую ручку Екатерине Николаевне и обнимаю Вас, поздравляю с новым сезоном. Как никак — с ссорами, иногда с нетерпимостью, иногда и с жестокими выходками, капризами и другими недостатками, — а мы все-таки десять лет оттрубили вместе. Для России и русских — это факт необычный. Дай бог оттрубить еще столько же и научиться любить достоинства и не замечать недостатки, от которых, увы, в 45 лет трудно, хотя и надо избавляться. Поздравляю с десятилетием.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

3/16 августа 1908. Вестенде

Выезжаю 11-го; 12-го в Берлине — в Каммершпиле 6, 13-го выезжаю в Москву, 15-го приезжаю, 16-го днем (в 10 часов) заседание в конторе, вечером свободен; 17-го, вероятно, надо будет побывать на фабрике.

293*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Вестенде. 5/18 — 908

5 августа 1908

Дорогой Владимир Иванович!

Заглядывая в будущее или в предстоящие монтировочные работы, наталкиваюсь на необходимость драпировки под наш занавес. Она нужна будет как для 2-го акта «Ревизора», чтоб убавить сцену, так и для 1-го акта «Синей птицы». Как там, так и во втором случае драпировки должны быть на третьем или четвертом плане, так как, ввиду узости павильона, на первом плане их ставить нельзя, ничего не будет видно с боков.

№ 1 — наши обычные сукна;

№ 2 — новые сукна; подделать их, как первые сукна и занавес, т. е. сукно того же типа, а рисунок подрисовать и кое-где, только для выпуклости, подшить шнур. Рисунок, как на занавесе;

№ 3 — боковые сукна того же тона и только рисованный рисунок занавеса;

№ 4 — половик черный — будет грубо, а серый — можно ошибиться; придется пробовать.

Кроме того, давно уже следовало бы сделать одну или две падуги под рисунок занавеса. Те падуги, которые у нас висят, теперь очень не сходятся с сукнами.

Скажут, что я фантазирую и впадаю в расточительность, но это не так. У меня в виду соединить четыре пользы:

1) Необходимость сукон для «Синей птицы» и «Ревизора». Они непременно должны быть под занавес, так как при этом будет понятно, что при обычном устройстве сцены и на данный случай — решили отодвинуть декорацию назад. Занавески не обратят на себя внимания, к ним привыкли. Если же делать специальные занавески, то их причислят к самой декорации и будут спрашивать: что это, собственно, означает: комната Хлестакова в каком-то фантастическом шатре из богатых материй?

2) То же необходимо и для «Синей птицы».

3) Из этих сукон я бы сделал юбилейную декорацию. Чайка — это наш герб 1. Серый занавес с рисунком — это наши национальные цвета. Все это связано с театром и уместно при юбилее точно так же, как и портреты Чехова и Морозова.

4) На будущее время как сукна, так и падуги сослужат нам службу.

Сегодня опять от одного русского, москвича, с которым здесь познакомился, слышу, что в Малом театре наверное идет «Труп» Толстого?!! 2

Поклоны всем.

Ваш К. Алексеев

294*. О. Л. Книппер-Чеховой

5 августа 1908

Дорогая Люба! 1

Напиши мне номер квитанции, по которой багаж отправлен из Вестенде. Его можно узнать по наклейке на уцелевшем сундуке, если ты его не потеряла между Берлином и Москвой. Да не поручай этого горничной Дуняше, так как она недотепа, ни Епиходову, так как он обольет чем-нибудь уцелевший на сундуке номер, — и тогда все пропало.

Ответное письмо не отдавай Фирсу — он из скупости не наклеит марки.

Присылай скорее, так как, чорт побери, желтого дуплетом в угол 2 — я без номера квитанции отправления ничего здесь сделать не могу.

Погода у нас все средняя. По утрам немного солнца, а после обеда ветер, и вечером холодно.

Целую тебя, моя дорогая Люба.

До скорого свидания.

Леонид Гаев

Вестенде -5/IX-1908 г.

295. Из письма к М. П. Лилиной

Август 1908 Берлин

Дорогая Маруся.

Ехал хорошо и все время с музыкой и пением. Арендс оказался добродушным евреем. Он увлекается старинным инструментом 17 века. Это ручная фисгармония. Преинтересный звук. Он чудесно играет и поет с аккомпанементом. Все время наше купе привлекало внимание. Я заказал ему такой инструмент для театра.

…Сегодня смотрю в Каммершпиле «Лизистрату».

Нежно целую тебя, детей. Напоминаю обещание Игорю, Кире — осторожнее купаться.

Твой Костя

296. Из письма к М. П. Лилиной

13 августа 1908 Берлин

…Был в Каммершпиле. Смотрел «Лизистрату». Чудное помещение, скверная сцена и ужаснее ужасного все на ней, начиная с лепной декорации и до последнего костюма и исполнения. Это балаган и притом очень плохой. Постановка — шенбергская (по шуму и бессмысленному гаму и резкости) и архиповская — по безвкусному новшеству 1. Кончилось в 9 1/2. Днем спал — не знал, куда деваться. Выпил чаю у Байера. В 10 часов попал в кабачок «Nachtasyl» — там меня узнали. Много открылось там секретов; […] московский кабачок «Летучая мышь», очевидно, сделан под впечатлением этого 2. И там есть музей глупостей, но не остроумный, тяжелый, нудный. В 11 часов там запирают. Попал на Unter den Linden в другой кабачок. Там выходят мужчины и женщины и очень прилично поют берлинские «вицы».[44] Скука, в 12 был дома. Спал хорошо.

…Крепко и нежно обнимаю. Будьте, здоровы и берегите друг друга. Нежно любящий и благословляющий тебя, Киру, Игоря

Костя

Среда 13 авг. 908

297. Из письма к М. П. Лилиной

22 авг. 1908

22 августа 1908

Москва

…Я, слава богу, здоров. Устаю, но не жалуюсь, так как работа идет хорошо. Однако — по порядку. Простились с заграницей и приехали в 1 1/2 часа ночи на границу. Возмутительнее и отвратительнее я ничего не видал. Имей в виду. Дело происходит так. Отбирают паспорта, загоняют всех в огромный зал и там, как школьников, запирают. Осмотр ручного багажа. Потом всех сгоняют, как баранов, в угол. Отворяется окно, и пьяная рожа жандарма показывается в нем. Начинают безграмотно выкликать имена — так, например, Вагау (Вогау), Пириворовщикова. Я кричу нарочно — на смех — басом: «Здесь». И мне выдают женский паспорт Ольги Тимофеевны. Тупость и бессмыслица. Отдают паспорта кому угодно. Получив паспорт, выгоняют на платформу. Там в тесноте расставлены сундуки. Уже 3 часа ночи. Мы с бабушкой сидим и ждем. Рядом с нами доктор Соловьев со всей семьей (фомичевский зять). Подходит к нам чиновник. Ему дают квитанцию, и он требует паспорт. Читает паспорт и нагло осматривает всю семью Соловьевых. Не по вкусу они пришлись ему, и он командует: «Валяй». Грязные солдаты выкладывают все новые платья и кладут якобы бережно, на другой сундук. Чиновник спрашивает: «Есть у вас что-нибудь?» «Нет». Находит какую-то вещь, купленную за границей. Чиновник принимает совершенно неприличный тон и начинает обличать их чуть ли не как жуликов. Тогда без всякой церемонии все из сундуков, точно назло, выкладывается на пол — белье, кружевные платья — все. Соловьев протестует. Его за это ведут чуть ли не составлять протокол. Та же история повторяется и с нашим соседом. Наши физиономии за поздним временем понравились, и у нас ничего не смотрели. Так провозились до 5 часов утра. Поезд с опозданием на 2 часа тронулся. Кондуктор нас утешает. Вчера была такая же история, и все опоздали на варшавский поезд и там ночевали. Все это делается в конституционной стране. По дури чиновника люди теряют заказанные места и опаздывают к своим занятиям. К счастью, мы не опоздали и остальную часть пути ехали хорошо. На московской станции меня встретил Стахович, и мы поехали домой (около 1-2-х ч. дня). Там пили чай, рассказывали друг другу все, что было за лето. В 5 часов брал ванну. В 6 часов приехал Немирович и вводил за обедом в то, что происходит в театре. Приехали Барановская и Книппер. Обе милы. После обеда, около 8-ми, пошли к Стаховичу.

…Возвращался пешком домой около 11 часов. За всю дорогу встретил четверых трезвых, остальное все пьяно. Фонари не горят, мостовые взрыты. Вонь. Я вспомнил и оценил заграницу. И так мне стало страшно и грустно за Россию, вспомнив рассказы одного господина, ехавшего со мной в вагоне, который был в Константинополе и рассказывал о тех чудесах, которые проделывает этот якобы дикий народ. Дикие — мы, и Россия обречена на погибель. Это должны понять и иметь в виду наши дети.

На следующий день — суббота 16-е, в 10 ч. в конторе общее собрание. Просидели до 6 часов. То же — много было русских разговоров. Вечером пришел в театр. На сцене играли 1-й и 2-й акты «Ревизора». Никак, хотя у Уралова, Горева и Москвина намечалось что-то. Не поняли серьезности отношения к роли и мои методы убеждения 1. В 10 часов репетиции прекращаются. Сулер пришел ночевать, и мы согрешили — заснули в 1 час ночи. На следующий день проснулись в 9 часов. Пили чай на кирюлиной террасе. Тепло. В 11 часов репетиции до 3 и от 7 до 10. Прошли весь первый акт и вечером повторили начисто. Многое уже выходит, и тон, кажется, найден. Может выйти хорошо, и труппа это почувствовала и оживилась. Между репетициями поехал на конке подышать в парк и попал на скачки. Побыл 10 минут, поймал на месте преступления всех наших игроков-актеров, с Москвиным во главе. Опять ночевал Сулер. В понедельник в 11 ч. утра — 2-й акт «Ревизора» — туже, не выходит. Горев может быть очень хорош. Вечером — просмотр «Леса». Маленький скандал. Егоров зазнался и уехал с репетиции демонстративно. На следующий день ходил сконфуженный. Во вторник — утро: 2-й акт «Ревизора», вечер: просмотр «Лазоревого царства» (очаровательная декорация). «Ночь» (хорошо). 2-я картина «Ночи» (хорошо) 2. Среда утро — 2-й акт «Ревизора». Вечером заседание. Решили начать с «Синей птицы». Потом «Ревизор». Все дни ночевал Сулер. В четверг утро — фабрика, вечер-1-й акт «Синей птицы» в фойе. Все забыли. Германова — Фея — никак. Сегодня пятница — утро — дельная репетиция 1-го акта. Налаживается. Германова прилична.

Вечером — «Ночь» на сцене — дельная репетиция. Никто не опаздывает. Введены штрафы. Подтягивают.

…Вот, в общих чертах, отчет. Спасибо за твои милые письма…

…Какую тебе роль готовить? У тебя их три. Фея (Германова может быть прилична). «Ревизор» (Коренева в основном составе — под большим сомнением). «У царских врат» — это роль. Я бы выбрал последнюю для души, а «Ревизор» — была бы готова для спасения театра 3.

Думаю, что у Владимира Ивановича расчет такой: если Германова не будет играть Фею, то ты запутаешься в двух маленьких ролях и тогда «У царских врат» спустят Германовой.

…Начинаю скучать, так как все это время было не до скуки. Не было времени опомниться. Нежно целую и люблю и благословляю. Кирюлю и Игоречка (спасибо ему за послушание и за раннее спанье) целую и благословляю. Н. Б. поклон.

…Почему вы так рано в Берлин? В Голландию не едете? Будь здорова, и дай бог скорей свидеться.

Твой весь Костя

298. Из письма к М. П. Лилиной

26 авг. 1908

26 августа 1908

Москва

Дорогая и бесценная!

Все эти дни был очень занят. Приставала контора. Утром и вечером репетиции. В театре работали хорошо, но третьего дня, когда взялись за 2-ю картину «Синей птицы», оказалось, что не знают ни ролей, ни мест, несмотря на то что в прошлом году репетировали акт не один десяток раз. Это меня повергло в отчаяние, и опять настроение прошлого года вернулось. Вечером был свободен. После репетиции прошелся пешком в парк и обратно. Грязь, мерзость, дикость Москвы еще больше усилили тоску по порядку и дисциплине. Мне показалось, что мы погибнем в распущенности. Нужна дисциплина. Вечером остался дома и написал, кажется, недурно, главу об этике 1. Вчера, в понедельник, на утренней репетиции прочел ее актерам. Кажется, призадумались, и репетиция была хорошая. 2-я картина налаживается. Потом приехал Володя 2, ныл о разных делах, и к вечеру я опять потерял настроение, и репетиция «Ночи» не дала ничего. Рано кончилось. Ко мне зашли Мчеделов и Сулер, и мы читали мою книгу 3. Первая половина — хорошо и понятно, а дальше опять путаница и придется переделывать. Грешным делом засиделись до часу ночи. Сегодня и утром и вечером «Синяя птица»: 1-й и 2-й акты.

…Получил милое письмо от Игоречка и открытку от Кирюли. Нежно целую их и благодарю. Успею ли я ответить на них так, чтобы вы получили ответ, — не думаю. Сегодня последний день. Игорек премило описал Брюссель. Хорошо, что он заинтересовался тем, что красиво и интересно, а не ударился в критику. Пусть приучается искать в жизни хорошее, а не скверное. Пусть приучается хвалить, а не ругать. Стиль, слог мне понравились. Спасибо ему. Жалею, что не могу ответить ни Кире, ни Игорю. Дома отвечу беседой. Погода у нас ни то ни се. Бывает и тепло, бывает и холодно. Ночи холодные. Скучаю. Надоело быть одному. Жду с нетерпением. Вот беда — 31-го свадьба дочери А. И. Шамшина, как раз в то время, когда вы приедете. Вечером свадебный обед. Мне выгодней поехать днем на свадьбу, а вечером сидеть с Вами. Может быть, не приеду встретить на вокзал.

Твой весь Костя

299*. А. А. Блоку

11 сентября 1908 Москва

Многоуважаемый Александр Александрович!

Вот уже больше двух недель, как я вернулся в Москву и не могу освободить вечера, чтоб прочесть Вашу пьесу, за присылку которой сердечно Вас благодарю 1. Читать ее теперь, в том измученном состоянии, в котором я нахожусь, я боюсь. От 10 утра и до часу ночи я занят. Разрешите мне ответить Вам по поводу Вашей пьесы через две недели, когда пройдет «Синяя птица» и мы проводим Метерлинка, который собирается приехать в Москву между 20 и 24 сентября.

Верьте, что мне самому весьма трудно удержаться от желания поскорее прочитать интересующую меня пьесу, но, зная себя, я боюсь это делать с утомленной головой.

Еще раз благодарю за присылку. Жму Вашу руку и прошу передать мое почтение Вашей супруге от сердечно преданного Вам

К. Алексеева (Станиславского)

11/IX -908

300*. Л. А. Сулержицкому

26 сентября 1908

Москва

Милый Сулер,

пишу, не отходя от режиссерского стола.

Простите, если я Вас обидел, но у меня и в мыслях не было. Орал я или нет — не помню, но я кричал с 11 часов утра и до 11 вечера, у меня больше не хватало ни голоса, ни нервов, чтобы поддержать порядок.

Справедливо Правление требует, чтоб я скорее отпускал оркестр.

Сац 1 изменил музыку, и у меня работает фантазия, чтобы охватить и связать движения с музыкой.

Вода, после полутора лет — не действует. Мне шепчут, что надо бросить то, о чем мечтал полгода 2.

Кто сидел за режиссерским столом, тот должен простить, если в эти минуты человек, отдающий и не жалеющий самого себя, неприлично ведет себя. Я один думаю и отдаю волю всем актерам, я живу за всех за своим столом.

Простите, — может быть, я виноват, но заслуживаю снисхождения.

Ваш

К. Алексеев

301*. С. И. Мамонтову

Конец сентября 1908

Москва

Дорогой Савва Иванович!

Очень бы хотел видеть Вас завтра в театре, как моего учителя эстетики 1.

Все лучшие места забрала депутация.

Остается единственный билет, не сердитесь, что он не в ближних рядах.

Сердечно любящий Вас

К. Алексеев

302. Л. Я. Гуревич

5 ноября 1908

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая Любовь Яковлевна!

Поругался с Шиком 1 (такая фамилия, что невольно выходит каламбур).

Шик уверил меня, что он послал Вам длиннейшее письме… Попробуем — подействует [ли] на него головомойка. Если нет, напишите. У меня еще два кандидата: 1) Сулержицкий — талант, но за аккуратность не поручусь, 2) Татаринова — аккуратна, но не талантлива и требует моего и Вашего контроля. Может сообщить то, что не подлежит печатанию. Пристрастна. Любит меня, не любит Немировича. Подумаю еще.

Спасибо за статьи. Читал все и нахожу, что они прекрасна написаны и очень помогают нашему театру.

Целую ручки и благодарю.

Конечно, мы вернулись к реализму, обогащенному опытом, работой, утонченному, более глубокому и психоло[гическому]. Немного окрепнем в нем и снова в путь на поиски. Для этого и выписали Крэга 2.

Опять поблуждаем, и опять обогатим реализм. Не сомневаюсь, что всякое отвлеченье, стилизация, импрессионизм на сцене достижимы утонченным и углубленным реализмом. Все другие пути ложны и мертвы. Это доказал Мейерхольд.

Целую ручку и низко кланяюсь.

Преданный и уважающий

К. Алексеев

5-11 (?) 908

303*. А. А. Блоку

Телеграмма

14 ноября 1908

Москва

В этом сезоне пьесу поставить не успеем. Подробности письмом через неделю. Приходится советовать печатать пьесу 1. Жму руку.

Станиславский

304*. И. А. Бунину

20 ноября 1908

Глубокоуважаемый

Иван Алексеевич!

Очень тронуты и польщены Вашим предложением 1. При первом случае — обратимся к Вам.

Пока репертуар будущего сезона не выяснен.

Правда, что Крэг приглашен и будет работать в театре. Для него как англичанина приятнее всего было бы поставить Шекспира. Мы думаем об этом, но, повторяю, пока еще ничего не решили. Искренно благодарю Вас за Ваше доброе письмо.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

20/XI 908 Москва

305. A. A. Блоку

3 декабря 1908

Дорогой и глубокоуважаемый

Александр Александрович!

Простите за задержку ответом. Трудный сезон потребовал больших усилий.

Я в плену у театра и не принадлежу себе.

Простите.

«Синяя птица» задержала постановку «Ревизора». «Ревизор» задержит постановку «У царских врат».

Теперь ясно, что в этом году нам придется ограничиться только тремя начатыми пьесами, тем более что сезон очень короткий.

Репертуар будущего сезона еще не обсуждался, и потому о нем говорить преждевременно.

Я прочел Вашу пьесу раза четыре.

По-прежнему люблю первые картины 1. Полюбил и новые за их поэзию и темперамент, но и не полюбил действующих лиц и самой пьесы. Я понял, что мое увлечение относится к таланту автора, а не к его произведению. Я не критик, я не литератор и потому отказываюсь критиковать.

Я не пришел ни к какому выводу и потому могу только писать то, что чувствовал и думал о Вас и Вашей пьесе.

Пишу на всякий случай, так как меня ободряет Ваше умение выслушивать чужие мнения.

Если Вы разорвете письмо, не дочитав его, — я тоже пойму, так как ничего веского и важного я не берусь сказать.

Словом, делайте как хотите, только не сердитесь на Вашего искреннего поклонника.

Я всегда с увлечением читаю отдельные акты Вашей пьесы, волнуюсь и ловлю себя на том, что меня интересуют не действующие лица и их чувства, а автор пьесы. Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое. Очень может быть, что я не понимаю чего-то, что связывает все акты в одно гармоническое целое, а может быть, что и в пьесе нет цельности.

Почти каждый раз меня беспокоит то, что действие происходит в России! Зачем? 2

В другие дни мне кажется, что эта пьеса — важная переходная ступень в Вашем творчестве, что Вы сами недовольны ею и мечетесь в мучительных поисках.

Иногда — и часто — я обвиняю себя самого. Мне кажется, что я неисправимый реалист, что я кокетничаю своими исканиями в искусстве; в сущности же, дальше Чехова мне нет пути. Тогда я беру свои летние работы и перечитываю их. Иногда это меня ободряет. Мне начинает казаться, что я прав. Да!.. Импрессионизм и всякий другой «изм» в искусстве — утонченный, облагороженный и очищенный реализм.

Чтоб проверить себя, делаю пробы на репетициях «Ревизора» 3, и мне представляется, что, идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения.

В данную секунду мне кажется, что причина непонимания Вашей пьесы — лежит во мне самом.

Дело в том, что за это лето со мной что-то приключилось.

Я много работал над практическими и теоретическими исследованиями психологии творчества артиста и пришел к выводам, которые блестяще подтвердились на практике. Только этим новым путем найдется то, что мы все ищем в искусстве. Только этим путем можно заставить себя и других просто и естественно переживать большие и отвлеченные мысли и чувства. Когда я подошел к Вашей пьесе с такими мыслями, то оказалось, что места, увлекающие меня, математически точны и в смысле физиологии и психологии человека, а там, где интерес падает, мне почудились ошибки, противоречащие природе человека.

Что это: догадка, мое увлечение новой теорией — не знаю и ни за что не отвечаю, а пишу на всякий случай. Если глупо или наивно, — забудьте, если интересно, — при свидании охотно поделюсь с Вами результатами своих исканий. В письме всего не передашь.

Не сердитесь за откровенное письмо.

Быть может, оно неуместно, но — искренно.

Жму Вашу руку и прошу передать поклон Вашей супруге от сердечно преданного Вам

К. Алексеева (Станиславского)

3/ХII — 908. Москва

Простите за спешное письмо. Пишу его за гримировальным столом, в антракте между двумя актами.

Ваш К. Алексеев

306. М. Метерлинку

Декабрь (до 9-го) 1908

Москва

г. М. Метерлинку.

На этот раз я обращаюсь к Вам по поручению моего друга, известного русского композитора и пианиста Сергея Рахманинова. Он очень известен в Англии и Германии, не только как композитор, но и как дирижер и пианист. Не знаю, интересуется ли им Франция?

Это человек совершенно исключительного таланта, серьезный, трудящийся, скромный и исключительно порядочный, и потому я беру на себя смелость горячо ходатайствовать за него. Вот в чем заключается его просьба. Он мечтает написать оперу на Вашу «Монну Ванну», с этой целью уже написал некоторые пробные номера.

1) г. Рахманинов обращается к Вам с просьбой: разрешить ему «Монну Ванну» для оперы и предоставить ему право для России и Германии, так как для Франции, кажется, это право предоставлено Вами другому лицу.

2) г. Рахманинов просит Вас прислать соответствующее письмо, разрешающее ему писать оперу на сюжет «Монны Ванны» для России и Германии.

Это письмо не откажитесь прислать мне в Москву 1 или же на имя самого г. Рахманинова по следующему адресу: Allemagne, Dresden, Sidonienstra?e, 6. Garten Willa Sergei Rakmaninoff.

Горячо ходатайствуя за г. Рахманинова, я не сомневаюсь в том, что Ваше произведение попадает в руки исключительного по таланту музыканта.

Кроме вечерних спектаклей, «Синяя птица» идет по утрам в праздничные дни для детей. Жаль, что Вы не можете видеть этой очаровательной детской публики. Это оживленные спектакли, на которых детская толпа громко обсуждает то, что происходит на сцене. «Синяя птица» сделалась мечтой всех московских детей. У меня завязалась целая переписка с детьми по этой пьесе. Целые школы и отдельные семьи присылают ко мне депутации и прошения, написанные неуверенным детским почерком, с просьбой достать им билеты на «Синюю птицу». Все это очень трогательно…

307*. В. В. Котляревской

24 декабря 1908

Москва

Дорогой друг

Вера Васильевна!

Поздравляю с праздником и Новым годом. Шлю привет и поздравления Нестору Александровичу. Чтоб судить о том, как я был занят, я расскажу Вам следующий факт. На генеральной репетиции «Ревизора» подходит ко мне Гнедич 1. Я расспрашиваю его о Петербурге, об Александринке и только тут узнаю о его уходе и о том, что Нестор Александрович сделался тоже жертвой «театролина». Это Вы его заразили. Душевно радуюсь за театр и за то, что нашего полку прибыло, но не знаю, радоваться ли за самого Нестора Александровича. Напишите, как это случилось и как Вы к этому относитесь 2.

Я не читаю газет весь этот год и ничего не знаю, что делается на свете. Пока я был глуп, читал газеты и отравлял себе ими весь день, — на свете и в театрах было плохо. Что делается у Вас теперь, с приходом Нестора Александровича — не знаю.

Сезон у нас недурной. «Синяя птица» имела успех, «Ревизор» тоже, хотя, говорят, газеты ругаются неприлично. Как режиссер я переутомлен, как актер — совсем схожу со сцены, и это меня волнует, так как сам я люблю только актерство.

Моя летняя работа принесла хорошие плоды. Новый психофизиологический метод дает хорошие результаты и заинтересовал труппу. Театр блеснул еще одной молодой артисткой — Коонен, на которую я возлагаю большие надежды 3.

Напишите, как живете, какие театральные планы у Нестора Александровича. У нас тоже обновляют Малый театр, но совсем по-другому. В минуты обновления начинают сманивать у нас актеров и набивать им цену. В обыкновенное время ругают нас за бездарность, а в минуты обновления сманивают.

Напишите, как себя чувствуете и не собираетесь ли Вы в Москву?

Помог ли Гомбург? Много ли играете?

Жена, дети шлют Вам поклоны. Я целую ручки и крепко жму руку Нестору Александровичу.

Сердечно преданный

К. Алексеев

24/XII — 908

308. Л. Я. Гуревич

Февраль (до 9-го) 1909

Москва

Глубокоуважаемая Любовь Яковлевна!

Что же мне с ними делать? Остается поговорить с Татариновой, а пока пишу на вопросы коротко, так как безумно тоже занят.

1) Поездка решена. Начинаем с пасхи. Пробудем недели три, чтоб выполнить 5–6 абонементов (из 3-х пьес). В абонемент войдут: 1) «Синяя птица», 2) «Ревизор» и 3) или «Три сестры» или «У царских врат».

2) Присылайте список абонентов. Сделаю все, удача зависит от Румянцева. Если он не спутается во всех 10 000 записей, то все пройдет благополучно. Было бы полезно на первой неделе, когда он приедет, повидаться с ним в Петербурге и проверить там, на месте.

Если пошлете Румянцеву список, все-таки копию пришлите мне. Неудача может случиться и в том случае, если толпа начнет буйствовать, как в прошлом году, и полиция своею властью уничтожит запись 1.

3) Спасибо за заметки о «Ревизоре» 2. Очень ценю и тронут Вашим длинным письмом и волнениями о «Ревизоре». Многое исправимо, но есть и неисправимое.

Так, например, нельзя исправить молодости, неопытности, недостаточной развитости темперамента и голоса Горева. Он второй год на сцене и, если не считать Сахара 3, играет первую в своей жизни большую роль, да еще какую — Хлестакова. В комедии — Хлестаков, в трагедии — Гамлет. Это роли наивысшей технической трудности. Когда играет Хлестакова опытный старик, вроде Садовского, говорят: он стар, хотя и технически совершенен. Понятно, что Горев будет технически несовершенен, но молод. Что лучше? По-моему, последнее. Горева исправит время. Насиловать опасно.

Детали с башмаками, с хохлом полового можно и убрать 4. Это не важно, но если принять во внимание, что действие происходит в 30-х годах, и вспомнить отношение барчонка к слугам того времени, то иного отношения и быть не могло. Недавно, на днях, я видел своими собственными глазами, как один известный в Москве барчонок в минуту раздражения выплеснул стакан с вином в лицо половому, который не вовремя доложил ему что-то. И половой конфузливо улыбался. Неделю тому назад в своем театре я видел такую сцену: разряженная и расфуфыренная дама (из Сибири) выла в фойе так, что ее пришлось отвести в отдаленные комнаты. Она выла именно как самая настоящая кухарка.

И этот контраст с платьем и внешним великолепием был особенно типичен для провинции. Она выла потому, что опоздала на 1-й акт и ее заставили ждать в фойе.

Я Вам рассказывал о дочке городского головы провинциального города, которая в декольте и в розовом атласном платье в тридцатиградусную жару выходила к приходу парохода, чтоб встречать негритянского короля из Негрии.

Все это происходит в XX веке, что же было во времена Гоголя?

Все эти мелочи и создают ту атмосферу наивности, в которой могла разыграться история с ревизором.

Но, конечно, если публика не доросла до смелой правды на сцене, если ее понятия об эстетичности не идут далее академичности — не стоит засорять ее трусливой фантазии мелочами, так как за ними она не разглядит главного. Поэтому спасибо большое за Ваши замечания. Вы заботливо устраняете лишнее с той же целью, и я воспользуюсь Вашими советами, поскольку это окажется возможным.

Ваша статья мне очень понравилась. Я ее перечел два раза и сохраню в той папке, куда я кладу все то талантливое и дельное, которое так редко появляется в нашей критике.

Ничего о «Ревизоре» я не читал. О статьях Кугеля — Пуришкевича даже и не слыхал. Он перешел границу в своем негодовании и потому даже на актеров, о которых он пишет, его ругательства перестали действовать. Бог с ним. Он талантлив, но к делу не пригоден 5.

Какие же новости Вам сообщить? Вот Вам одна, о которой никто еще не знает.

Десятилетняя деятельность наших актеров выработала невольно благодаря ежедневным спектаклям и утомительной актерской деятельности приемы, привычки, вредные для художника. Труппа сознала это и решила бороться с ними. Всю труппу и школу разделили на группы, и теперь каждый день мы собираемся и друг у друга исправляем то, что считаем нежелательным. Самочувствие актера на сцене бывает обманчиво и не отвечает тем результатам, на которые он рассчитывает. При такой проверочной работе можно урегулировать и проверить свое творческое самочувствие.

В будущем году решены пьесы: «Гамлет» (с Качаловым и с Крэгом) — открытие сезона; потом «Анафема» 6, потом «Месяц в деревне».

Теперь репетируем «Три сестры». Роль Ирины играет Барановская. В скором времени выступит Хлестаков — Кузнецов 7.

Будьте здоровы. Спасибо.

Сердечно преданный и благодарный

К. Алексеев

309. Л. Я. Гуревич

9 февраля 1909

Москва

Простите за опоздание — масленица.

Можно напечатать в общих чертах 1. Десятилетняя практика наложила неизбежно след ремесленности. Чтоб избавиться от него, артисты устроили под руководством Станиславского упражнения. Просматривают друг у друга роли и исправляют.

Сегодня в театре большой капустник 2.

Ваш К. Алексеев

310*. С. А. Андреевскому

17 февраля 1909

Дорогой и многоуважаемый

Сергей Аркадьевич!

Между нами, согласен с Вами относительно «Анатэмы» 1. Но…

Я ли не мечтал о Каине?! Роль была выучена, декорации и костюмы готовы, и Синод запретил, так как Авель оказался святым, а Каин, Ева и Адам — тоже что-то вроде святых?! 2 Сарданапал, Манфред!!! Нет ли у Вас актера на эти роли? Хоть какого-нибудь завалящего. На Гамлета — есть, быть может, далеко не идеальный, но Манфред, Сарданапал!.. никто из нас не может играть этих ролей 3.

А жить нужно…

Поневоле приходится брать «Анатэму».

Пожалейте нас, голодных.

Душевно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

17 — II 909 — Москва

311. Н. В. Дризену

17 февраля 1909

Москва

Глубокоуважаемый Николай Васильевич!

Позвольте прежде всего поблагодарить Вас за Ваше хорошее письмо, за внимание и доброе отношение к нашему театру.

Во-вторых, простите за задержку ответом. Она произошла по двум причинам.

Пришлось спешно вводить двух новых действующих лиц в возобновленные вчера «Три сестры». Эта скучная работа отняла у меня все свободное время 1.

Другая причина та, что я потерял свой юбилейный доклад 2 и должен был перерыть все шкафы и столы не только дома, но и в театре, в надежде найти пропажу.

Увы, я ее не нашел, а черновик уничтожен.

Эту попытку найти свой доклад я делаю вторично.

Дело в том, что после юбилея г. Рябушинский пожертвовал на общедоступный театр 1000 р. 3 Этой отзывчивостью он нас всех растрогал, и я обещался дать ему свой доклад. Бросился искать его, но среди юбилейных приветствий, среди подарков и общей праздничной суматохи не мог найти пропажи. Я бы сумел устроить теперь так, чтоб, не обижая Рябушинского, снять с себя данное ему обещание. Он вернул бы его мне, но факт пропажи неисправим. Душевно сожалею.

У нас нет никаких эскизов декораций «Синей птицы», так как мы никогда не пользуемся при наших постановках эскизами. Мы делаем только макеты. Они хранятся в архиве. Сделать эскиз по макету может только сам художник. В данную секунду Егоров уехал в Данию 4. Вероятно, у него имеются эскизы, сделанные для издания. «Синяя птица» — это пьеса сценических фокусов; между нами, она имеет не много других, более важных достоинств.

Если открыть секрет фокусов, то всякий интерес к ним теряется.

Изложить на бумаге и в рисунках сложную машинную часть постановки — это очень большая работа. Едва ли это заинтересует простого читателя.

Г. Фишер (бывший Дьяговченко на Кузнецком мосту) снял исполнителей «Синей птицы». Не скажу, чтобы снимки были удачны. Быть может, они могли бы оказать Вам услугу.

Юра приехал на днях. Он очень поправился: бодр и энергичен, но бедная Саша плохо поправилась 5. Она соскучилась о детях, бросает лечение и едет в Харьков.

Не откажитесь передать мой поклон Вашей супруге и принять уверение в моем искреннем к Вам почтении.

К. Алексеев

312. Л. М. Леонидову

Февраль (после 20-го) 1909

Москва

Дорогой

Леонид Миронович,

сегодняшнее собрание ваше я считаю очень важным, если дебаты будут направлены в ту сторону, где затаился опасный враг театра и искусства.

Этот враг — ремесло.

С ним надо бороться.

С ним надо учиться бороться.

Чтобы убедить товарищей в этой грозящей нам опасности и повлиять на дебаты в этом направлении, я хочу подкрепить свой последний протокол, написанный по поводу мнения г. Сулержицкого, дополнив его новым убедительным фактом 1.

Говорю о последнем спектакле «Ревизора». Вернее, о 1-м и 5-м актах его.

Я не только не могу упрекнуть кого-нибудь из участников спектакля в небрежном и нелюбовном отношении к своим ролям, — я могу сделать совсем обратное: пожалеть о том, что в этих актах было слишком много старания и потому — мало искусства.

Но…

Результат неутешительный.

Таких спектаклей не должно быть в Художественном театре.

Это не искусство…

Это добросовестное ремесло. Это искажение Гоголя.

Скажут, что я присмотрелся, что мои товарищи не могут меня увлекать, так как я слишком требователен к ним и слишком хорошо их знаю.

Это было бы ошибочным мнением.

Почему же в том же спектакле я краснел в 1-м и 5-м актах и хотел бежать из театра, а во 2-м я искренно наслаждался, в 3-м смотрел с удовольствием, а в 4-м лишь изредка скучал? На вопрос: почему те же лица хороши в одних актах и очень плохи в других, я берусь ответить и подтвердить свои доводы примерами.

Для этого мне нужно

1) чтобы труппа ясно сознала надвигающуюся на нее опасность. Заволновалась ею и не на шутку бы испугалась. Тогда случится

2) — то есть все захотят вооружиться против опасного врага. К счастью, я твердо убежден, что такое оружие найдено. Оно отточено долгой практикой театра и ждет, чтобы за ним пришли те, кто в нем нуждается.

Следующая моя беседа в среду — в 1 час дня.

С почтением

К. Алексеев

313*. Л. Я. Гуревич

10 марта 1909

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая

Любовь Яковлевна!

Как всегда, занят. Пишу коротко. Простите.

Спасибо за статью Бенуа. Очень интересно.

Пришлите Ваш фельетон — очень интересуюсь.

Вашу просьбу передал (и даже письменно). Румянцева умолял на коленях. Татаринова уже давно послала Вам письмо в редакцию. Ее зовут Фанни Карловна Татаринова (адрес: Москва. Художественный театр).

До скорого свидания. Целую ручку.

Вчера прошли «У царских врат» — по-моему, очень хороший спектакль (не я ставил) 1. Критика будет ругать.

Сердечно преданный

К. Алексеев

314*. М. В. Добужинскому

Телеграмма

11 марта 1909

Москва

Правление счастливо тем, что принципиальное соглашение состоялось, приветствует всех членов кружка 1. Для выяснения условий работы и общего плана постановки «Месяца в деревне» хотелось бы на один день видеть Вас в Москве 2. Если можно, приезжайте на эту пятницу или воскресенье. Поклоны. Расходы за счет театра.

Станиславский

315*. Г. Н. Федотовой

21/III 909. Москва

21 марта 1909

Глубокоуважаемая и дорогая

Гликерия Николаевна!

Ваше письмо согрело меня своей теплотой и заставило меня любоваться красотой Вашей души.

Целый ряд счастливых годов пронесся в моей памяти длинной вереницей, начиная от неудачного дебюта в Неклюжеве и экзамена в театральном училище 1 и до настоящих дней.

Мне вспоминаются Ваши материнские заботы обо мне при основании Общества искусства и литературы, Ваши мудрые предостережения, которых я не послушался и… был наказан. Потом все бросили нас… Тогда пришли Вы, без зова, без громких фраз… Вы сели за режиссерский стол и стали работать и учить.

Помню, как Вы нас ободряли, как Вы нас бранили, как Вы волновались и радовались вместе с нами.

Из маленького ядра любителей, вовремя поддержанного Вами, создался Художественный театр.

Чем я отблагодарю Вас за все добро, оказанное нам?!

Я хочу сделать все, что в моих силах.

Позвольте открыть Вам мои планы.

Ввиду того что некоторые пайщики нашего театра не могут приехать в Москву, общее собрание для распределения доходов этого года состоится в Петербурге.

Думаю, что такие лица, как Панина, Орлов-Давыдов, Стахович, Тарасов, не захотят брать того крупного дивиденда, который причитается на их долю. Я шепну им на ушко, чтоб они отдали эти доходы на покупку имения для Художественного театра 2.

Но, кто знает, они могут и не послушаться меня…

Я запасся другим планом: в мае мы снимаем постановку «Бориса Годунова» для синематографа 3. За это нам платят 15 000 р.

Я хочу внести предложение, чтоб эти деньги были пожертвованы на покупку имения.

На случай неудачи и этой комбинации я ищу покупателя на стороне. Говорил с одним фабрикантом, который ищет имение для своего сына; закинул удочку и в другое место…

Дело случая и удачи.

Если мне удастся провести один из намеченных планов, я буду бесконечно счастлив. Если же мне это не удастся, буду ждать нового случая, чтобы быть Вам полезным.

Почтительно целую Ваши ручки и шлю вместе с женой и детьми уверения в нашей сердечной любви и почтении к Вам.

К. Алексеев

316*. К. К. Алексеевой

31 марта 1909

Петербург

Дорогая и бесценная моя Кирюля!

Сижу за кулисами, в этой маленькой красной гостиной, казенного типа. Помнишь?

Идет во второй раз «Синяя птица». Вчера был первый спектакль, и сегодня утром сыграли «Трех сестер».

В театре великий князь Константин Константинович со всей своей семьей из малышей, которые гогочут на каждую реплику. Еще из знаменитостей — Леонид Андреев.

Вчерашняя премьера прошла, как все премьеры. В первом акте — похлопали, потом, после «леса», утомились. Одни сходили с ума от восторга, другие — от возмущения, третьи — умные — бранили детскую пьесу, четвертые впадали в детство и радовались. За кулисами было очень тревожно, так как сцена отвратительная, неприспособленная, и повестки, т. е. сигналы для музыки, попортились при самом начале. В публике было довольно оживленно, хотя больше говорили о Столыпине, чем о Метерлинке. Играли средне. Особенно жаль Коонен, которая струсила, переволновалась и напирала на реплики, слишком много смеялась, визжала, слишком подчеркивала детский тон. На первом спектакле ее не оценили, и больше понравилась Халютина. Вся пьеса с внешней стороны имела успех. Конечно, хулиганы-рецензенты ничего, кроме синематографа, не видят в пьесе. Другие, напротив, видят чересчур много и, чтобы показать свой необыкновенный ум, возмущаются тем, что театр не извлек из произведения того, что увидала умная голова рецензента. Словом, все старая история.

Я очень устал за это время. Пришлось всю страстную работать в театре с самого утра и до поздней ночи, а первые дни спектаклей — волноваться за первые спектакли. Накануне пасхи, пока все готовились к встрече ее, мы репетировали дома. Вдруг огромная корзина с пасхой, куличом и т. д. — от Бильбасовой. Через полчаса корзина еще больше — от Савиной. Где же нам съесть весь этот запас? Мы послали к Мухиным, где остановилась труппа, — звать голодных и бесприютных. Пришли Коренева, Косминская, Сулер, Ракитин, Балиев. Прибавь к ним нашу колонию, т. е. Леонидова, Вишневского, Коонен и меня. Было весело. Просидели до 3 часов.

Как живете? Целую бабушку, тебя, Игоречка, Софье Александровне — низкий поклон.

Твой папа

317*. И. К. Алексееву

2/1V-909

2 апреля 1909

Петербург

Дорогой мой мальчик,

Кире пишу отчет о «Синей птице», тебе — о «Ревизоре». Но прежде: спасибо за твою открытку. Очень рад каждой твоей строчке, но только при том условии, что она написана от сердца и охоты, а не по обязанности. «Ревизора» мы ожидали, как Цусимы. Вот удобный момент, чтобы смешать нас с грязью. Бой был тяжелый и противный. Все волновались отчаянно. Первый акт прошел ужасно. Уралов без голоса и зарезал нас. Мы уж хватались за вихры, тем более что Горев трусил еще больше 1. Но все-таки он талантливый дурачок и сразу захватил публику, хотя играл гораздо хуже, чем всегда. Второй акт прошел хорошо. В третьем акте, после сцены вранья, Гореву аплодировали среди акта. Четвертый акт тоже прошел прилично. Пятый — хуже, так как Уралов совсем осип. Финальная картина произвела большое впечатление. Опять одни хвалят, другие ругают, и на душе — ад, так как в душе мы сознаем, что спектакль прошел плохо.

Наутро ждем, что нас обольют грязью, и к удивлению — пресса лучше, чем можно было ждать. Горев уже ходит Хлестаковым по Невскому, и уже с ним был курьез. Сегодня утром ему при всех подают письмо. Он делает гримасу и с нетерпением говорит: «Ну! опять! началось». Т. е. намекает на то, что начали забрасывать его любовными письмами. Распечатывает письмо, все смотрят. Оказывается, ему прислали счет от портного, которому он не заплатил в Москве.

Вчера, т. е. в среду, было 1 апреля, и мама кутила. В 4 часа был шоколад и много гостей. Все Бильбасовы, Дженечка, Стахович, Коонен, Косминская, Муратова, Немирович, Григорьева, Балиев, Ракитин, Москвин, Сулер и т. д.

Вечером мы пошли в театр, а мама, Коонен, Сулер и Качалов поехали обедать в ресторан. Я вернулся домой, а их все еще нет. Вот кутилки! Ну, конечно, поволновался. Наконец в половине второго ночи вернулись.

Как Дункан?!

Поцелуй бабушку, Софью Александровну, Кирюлю и себя самого. Будь здоров и учись веселиться.

Твой папа

318*. К. К. Алексеевой

10/IV 909 СПб.

10 апреля 1909

Дорогая моя и хорошая Кирюля,

спасибо за твое милое письмо. Ценю его вдвойне, если оно написано от побуждения желания, а не по долгу. Отвечаю тебе, но не жду от тебя ответа, так как теперь ты очень занята. Сделай последнее усилие, чтоб освободиться от скучных обязательств, получить бумажку и на будущее время освободить себя для настоящего умственного и духовного развития и познания жизни и людей. Игоречек написал также чудесное письмо маме. Мы им попользовались и читали его. Молодчина, у него хорошее художественное чутье и вкус. Мы проверили его критику на Дункан и согласились почти со всем.

Здесь, в Санкт-Петербурге, было следующее. Во-первых, приехала Дункан с сердечными болями и была кислая. Пришлось ее лечить. Обратились к Боткину. Она надорвала себя бисами в Москве и кутежами с Эллой Ивановной. Последняя тоже лежала с припадками сердца, как пишут Ольге Леонардовне. Танцует Дункан лучше, но сборов здесь не делает никаких. Настроение у нее мрачное, так как ее школа не ладится. Девочки выросли, и оказалось, что природа и кровь сделали свое. Они стали разбегаться и стремиться к самостоятельной деятельности. Многие ушли в кафешантан. Кроме того, те, которые превращаются в женщин, начинают толстеть спереди и сзади и терять линию, меняя ее на вульгарные контуры. Этот сюрприз вконец расстроил мечтания Дункан. С Крэгом они занятны, но все ругаются, — т. е. ругается он, Крэг, а она пожимает плечами и уверяет всех, что он сумасшедший. Вчера Дункан в первый раз была в нашем театре и смотрела «Синюю птицу», но меня не было в Санкт-Петербурге, так как пришлось ехать в Царское село на царский спектакль. Играли «Мессинскую невесту». Был царь, играл Константин Константинович 1. Даже Вишневский не выдержал и уехал после второго акта. Мне пришлось досидеть до конца, так как мне поручили Дженни Стахович.

Сегодня Боткин и Дягилев устраивают обед у Контана. Будут Дункан, Павлова (балерина), Коралли (московская) и много художников: Бенуа, Добужинский, Рерих и др. Кроме того, будут наши артисты. Очевидно, будет «дунканиада» с танцами. Пришли мне по почте два-три экземпляра нот: «Полька» Саца из «Синей птицы». Поручи это купить и послать Дуняше или кому-нибудь другому. Обнимаю тебя, Игоречка. Нежно целую бабушку. Софье Александровне целую ручку. Остальным поклон.

«Царские врата» прошли со средним успехом. Мама была не в ударе и хоть и понравилась, но играла не так, как бы могла 2.

Нежно любящий вас

папа

319*. А. Н. Бенуа

12 апреля 1909

Петербург

Глубокоуважаемый Александр Николаевич!

Говорят, что Вы интересуетесь нашей беседой о «Месяце в деревне». Мы очень радуемся этому и были бы рады Вас видеть и завтра, и послезавтра, и всегда 1.

До скорого свиданья.

Глубоко уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

12/IV — 909

320*. И. К. Алексееву

СПб. 1909. 21 апр.

21 апреля 1909

Дорогой и бесценный мой мальчик!

Сегодня Миша Стахович начал держать экзамены, и я невольно вспомнил и о тебе. Ну… еще немного понапрись, и потом — отдых, лето, лаун-теннис. Я тебе долго не писал, потому что здесь, в Петербурге, вообще ничего дельного сделать нельзя. Люди без толку шляются друг к другу с визитами, и раз что их приняли, то они считают нужным проделывать это ежедневно. Нет никакого покоя.

Ко всему этому — Дункан и Крэг. Читал твою критику о Дункан и согласен с каждым твоим словом. Порадовался твоему чутью и уменью выражаться. Письмо написано прекрасно, но, чтобы не забыть, один совет. Если ты умеешь ясно и образно выражаться простыми словами — это самое лучшее. Иногда ты точно подсовываешь иностранные слова, желая казаться умнее, ученее. Не увлекайся этой позой и в этом отношении не бери примера с Володи. Это его недостаток. «Фактическая сторона дела»… этот высокопарный слог безвкусен в простом и искреннем письме. Остальная часть письма написана, повторяю, прекрасно. Да, Дункан выросла в Ифигении, не доделала вторую программу — и Бетховен ей не по средствам 1. За этот приезд она была гораздо серьезнее и больше говорила, чем танцевала. Мы ее часто видали; она ходила к нам и много говорила об искусстве. В последние дни она мне подробно рассказывала о своей системе, а я ей объяснил свои «круги» и «стрелы» 2. Я думал, что она будет смеяться над этой теорией, но оказалось, что ей и Крэгу эта теория, больше всех наших артистов, оказалась интересной и полезной. Это меня очень ободрило.

Произошел один курьез, над которым и до сих пор все смеются. В четверг она должна была уезжать и пригласила на прощальный обед Сулера, Крэга, Книппер и Маклакова. В последнюю минуту приходят и говорят, что до поезда осталось 15 минут. Поднялась тревога, и все повскакали и стали разбирать пакеты. Дункан просит меня проводить ее. Я сажусь в коляску и спрашиваю швейцара гостиницы — куда ехать? Он уверенно говорит — на Варшавский вокзал. Это у чорта на куличках. Мы несемся вовсю. Приезжаем за 2 минуты и там узнаем, что нам надо было ехать на Царскосельский вокзал. Вышло так, что горничная с багажом уехала в Киев, Дункан опоздала, и все друзья разъехались куда-то с ручным багажом. Возвращаемся в гостиницу — там номер Дункан убирается. Пыль столбом. Куда деваться? Едем к нам. После спектакля собираются актеры, и подымается целый содом. Наконец, все съехались, багажи нашлись, и Дункан водворили на место.

Что же тебе еще рассказать?… Спектакли идут хорошо. Все полно… Да… На гоголевские торжества 3 мне уехать нельзя, и я остаюсь здесь и буду присутствовать в Александрийском театре, а в Москву едет Немирович. Будь здоров. Обнимаю бабушку, Киру, тебя. Софье Александровне — целую ручку. Дуняше, Василию, Поле — кланяюсь. Спектакли кончаются 3 мая, так что 5-го надеюсь быть в Москве. Очень скучно здесь и без вас. Не дождемся, когда кончится сезон.

Твой нежно любящий тебя

папа

321 *. И. А. Сацу

Апрель (после 27-го) 1909

Петербург

Милый и дорогой Илья Александрович!

Я не ответил Вам тотчас же по получении письма потому, что оно пришло в самую суматошную неделю. Во-первых, в Петербурге была Дункан. Этим все сказано. Плясали до 6 часов утра каждый день. Если принять во внимание, что и Крэг в Петербурге и что мне приходится с 12 ч. до 7 ч. ежедневно говорить с ним об изгибах души Гамлета на англо-немецком языке, то станет понятно, с какой головой я ходил всю эту неделю.

Кроме того, ежедневно были разные чествования с объеданиями. То чествовали нас кадеты, то Бильбасовы, то Боткины, то Савина и пр. и пр.

В день же 100-го представления «Синей птицы» — просто-напросто кутили у «Медведя» с пением, с музыкой и танцами. Этот день сломил мои силы. Я сказался уехавшим из Санкт-Петербурга и скрываюсь от людей.

Сегодня потихоньку завтракал в «Европейской» и теперь, после завтрака, сижу в гостиной и пишу Вам. Вот сколько препятствий, чтобы написать письмо друзьям во время санкт-петербургских гастролей.

Поздравляю Вас с сотым представлением «Синей птицы». Получили ли Вы поздравление от театра? Много вспоминали о Вас, много говорили о Вас и много радовались тому, что Вы скоро выздоровеете совсем. Лишь бы эта болезнь послужила Вам в пользу и научила Вас на будущее время бережнее и систематичнее распоряжаться Вашими силами и Вашим большим талантом.

Сейчас мы усиленно заняты «Гамлетом» и, как видно по началу, там будет довольно много музыки. Вот почему отчасти я ничего не пишу Вам о «Пелеасе» — не хочу заполнять Вашу голову тем, что еще не спешно 1. Теперь я и сам ничего не знаю о «Пелеасе», так как Крэг оказался настолько талантливым и неожиданным в своей фантазии, что мне чудится, как скоро он перевернет во мне что-то, что откроет новые горизонты. Тогда «Пелеас» предстанет совсем в ином виде. Крэг ставит «Гамлета» как монодраму. На все он смотрит глазами Гамлета. Гамлет — это дух; остальное, что его окружает, — это грубая материя 2. Есть реальные сцены и есть сцены отвлеченные. К числу последних принадлежит, например, 2-я картина (речь короля). Весь двор и помпа его представляются Гамлету в виде золота и уродливых придворных лиц. Он среди своих размышлений слышит трубы, звон колоколов, то звучный, праздничный, то надтреснутый — погребальный. С этими звуками перемешиваются отголоски похоронных мотивов. Такие же звуки труб и гимнов, связанные с воем ветра, с шумом моря и с похоронными, загробными звуками, слышатся Гамлету и в сцене с отцом, т. е. в 4 и 5-й сценах 1-го акта 3. Что будет дальше, пока не знаю.

Дункан первым долгом спросила о Вас, потом потребовала обещанной польки из «Синей птицы». Пришлось выписывать ее из Москвы. Она говорила, между прочим, о том, не можете ли Вы написать ей что-нибудь для танцев, так как она отчаивается найти подходящую музыку. О материальной стороне не думайте, сделаем все, что в наших силах.

Крэг очень любит Вашу музыку из «Синей птицы». Недавно он сидел за кулисами и слушал ее. Когда запели песнь матерей 4 - он привскочил и все твердил: «Very good» (очень хорошо).

Пока, ради бога, отдыхайте, а в мае — поговорим.

Обнимаю Вас. Будьте здоровы

Ваш К. Алексеев

322. M. A. Мелитинской

Начало мая 1909

Петербург

Глубокоуважаемая

Мелитина Александровна!

Простите за продолжительную задержку ответом. Только сегодня, покончив петербургский сезон, я могу приняться за запущенную корреспонденцию. До этого дня, уверяю Вас, не было не только часа, но и минуты свободной. Будьте великодушной и простите.

Вы мне задаете трудный вопрос. Боюсь, что я Вас удивлю, и, чего доброго, собью с толку своим ответом. Я держусь того мнения, что великое художественное произведение годится для общедоступного и народного театра, так как художественная форма и поэзия очищают дурные человеческие инстинкты. При этом я обращаю [внимание] на одно очень важное «но».

Объясню на примере это «но».

Можно показать простому зрителю «Дон-Жуана», но если он будет неумно и нелитературно сыгран, зритель способен будет принять разврат за качество; если же «Дон-Жуан» будет сыгран понятно и грамотно, то нравственная сторона пьесы пересилит. Из этого следует заключить, что пьесы такого сорта должны быть сыграны образцово. В противном случае лучше их избегать и играть «Не так живи, как хочется» или «Польского еврея» Эркмана-Шатриана, где тенденция прямолинейна, понятна.

Прекрасную критику дали мне простые мастера об «Отелло» Шекспира, о «Слепцах» и «Там, внутри» Метерлинка. Это подтверждает мне мое предположение.

Вот все, что я решаюсь сказать, в общих чертах, о репертуаре, так как при теперешней моей усталости я не мог бы припомнить пьес для составления годового репертуара. Вы знаете, что эта задача нелегкая и что ее выполнить нельзя без близкого знакомства с труппой и условиями Вашей прекрасной просветительской деятельности.

Эта деятельность — самая нужная и почтенная. Ваша любовь и чистое отношение подскажут Вам все то, что другие достигают временем и опытом.

Дай бог Вам энергии, силы и веры для продолжения большого и важного дела.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. С. Алексеев (Станиславский)

1909 25/V СПб.

323*. Л. Я. Гуревич

14 мая 1909

Москва

Дорогая и многоуважаемая

Любовь Яковлевна!

Спасибо за доброе письмо и статью, за замечания. Многое приписываю Вашей доброте и счастлив, если театру удается хотя немного украсить нашу скучную жизнь 1. Спасибо.

Замечания верны, но мы так ушли в психологию и во внутреннее переживание, что стало некогда и лень заниматься внешними подробностями. Насчет лампы городничего — ошибка. Лампа стоит на сцене как раз тех времен, т. е. масляная, карселевая.

Татаринова уехала, и потому пишу наскоро ответы 2.

Цифровые данные верны. Мы взяли 160 000 р., т. е. 80 000 чистого, а в Москве 25 000 чистого. Но это деление не точное. Москва дала так мало потому, что она окупила все затраты постановок, которые числятся в 1 р. Затраты эти касаются не только декораций, костюмов, но и 2-х месяцев репетиций до начала сезона. Кроме того, Москва оплачивает годовое жалованье труппы, а в петербургских счетах значится лишь добавочное для Петербурга жалованье.

Относительно Крэга — все вздор 3. Его уже начали травить за то, что он не рутинер. Я, Немирович и театр не только не разочаровались в нем, но, напротив, убедились в том, что он гениален. Поэтому его и не признали на родине. Он творит изумительные вещи, и театр старается выполнить по мере сил все его желания. Весь режиссерский и сценический штат театра предоставлен в его распоряжение, и я состою его ближайшим помощником, отдал себя в полное подчинение ему и горжусь и радуюсь этой роли. Если нам удастся показать талант Крэга, мы окажем большую услугу искусству. Не скоро и не многие поймут Крэга сразу, так как он опередил век на полстолетия. Это прекрасный поэт, изумительный художник и тончайшего вкуса и познаний режиссер. Все, что я пишу о нем, я не скрываю от публики, если она не примет этих строк за рекламу Крэгу.

Целую Ваши ручки. Поклон друзьям от меня и жены. Жена наконец снялась, но очень неудачно.

Сердечно преданный и благодарный

К. С. Алексеев

Очень тороплюсь и потому не перечитываю. Простите за почерк.

324*. Л. А. Сулержицкому

Июнь 1909

Берлин

Милый Сулер,

сижу в берлинском банке и жду очереди. Вот прекрасный момент написать Вам. Не взыщите, что пишу на бланке.

Не имеем от Вас сведений до Виши. Если в Париже пробудем день или два, пошлем телеграмму с ответом. Если пробудем мало, то не будет времени, чтобы получить ответ.

Пока надеемся на возможное, а именно, что болезнь идет на поправку медленно, но верными шагами. Не торопитесь, только и не напортите дела преждевременным вставанием и тем более — отъездом.

Доехали мы хорошо. Опять среди культуры с ее хорошими и дурными сторонами. Самая плохая сторона ее — это автомобиль. Меня дамы наши катают на этой гадости. Вчера пришлось ехать чорт знает куда, чтобы выпить стакан скверного кофе на ночь и испортить себе сон. Все-таки усталость взяла свое, и я спал недурно. Сегодня шатаемся без дела до вечера, так как поезд в Париж идет в 9 часов. Завтра Париж и Дункан!!!..

Интересно, какая она в Париже? Интересно посмотреть и школу.

Думаю, что проеду к Метерлинку. Думаю повидать и наших русских гастролеров 1.

Ну… обнимаю Вас. Будьте бодры и здоровы. Не торопитесь, и тогда это, бог даст, случится скоро. Обнимаю.

Любящий Вас

К. Алексеев

325. М. П. Лилиной

Июнь 1909

Париж

Здравствуй, моя бесценная!

Я уже соскучился. Хотел сегодня побывать у Ландовской 1, а завтра выехать, так как Дункан я не вижу, и делать здесь нечего. Впрочем, по порядку. Вы уехали, а я отправился к Дункан на завтрак. Приезжаю. Меня встречает очень красивый мужчина, выше меня ростом. Это Зингер 2. Утрированно любезно ведет меня наверх к Дункан и уходит. Та кончает одевание в спальне. Я жду в столовой. Минут 20 проходит, не говоря ни слова. Оказывается, завтрака у нее нет и едут в ресторан. Меня везут в какой-то ресторан, переполненный кокотками и хлыщами. Мы едим рафинированные кушанья и говорим пошлости. Дункан неузнаваема. Подделывается под парижанку. Он великолепен, деловит и благовоспитан. Юра 3 — на парижский лад. Я чувствую себя дураком и не знаю, как вырваться. Кончают. Я хочу платить — не дают. Хочу ехать, но Дункан просит вернуться с ней в мастерскую. Но оказалось, что мы летим в Париж и проезжаем мимо моей гостиницы. Я прощаюсь и ухожу. Автомобиль трогается, и Дункан робко, исподтишка посылает мне поцелуй. Вся эта глупость привела меня в отчаяние. Неужели она продалась или, еще хуже, неужели ей именно это и нужно? Я решил пойти на следующий спектакль и попрощаться с ней в уборной. Погода в среду была ужасная. Я пошел в номер и лег в постель. Вечером смотрел «Le roi» в Variete 4 — пошлая, мерзкая рутина. После спектакля пил в кафе чай с Корсовым 5, который просил напомнить тебе, что он твой первый и неизменный поклонник.

Вчера утром взял автомобиль и объехал всех с визитами. Конечно, завез карточку и Зингеру. Днем погода адская — сидел в номере и писал. Вечером был на спектакле. Встретил там miss Скиппи, которая меня подробнейшим образом расспрашивала о Крэге. Говорила, что он в полном восторге от нас, что он вспомнил свое детство, как, бывало, в именины ему все делали подарки, так и у нас при отъезде его задарили. Дункан танцевала Бетховена, и на этот раз изумительно хорошо. Программа трудная. Я не пошел к ней в антракте. После спектакля за мной бегут Шульц, горничная и просят к Дункан. Оказывается, что она днем три раза звонила в гостиницу, но там меня знают под фамилией Алексеев и потому уверяли, что господина Станиславского — нет. Очевидно, произошла какая-то глупая сцена ревности с Зингером, и он уехал. Поэтому Дункан решила, что мы поедем ужинать. Она опять была проста и остроумна. Мы сидели, пока она отдыхала. Входит неожиданно Зингер. На этот раз проще, милее. Дункан делает вид, что удивляется ему, а может быть, и в самом деле удивлена. Едем ужинать в модный ресторан. Зингер с молодым и очень милым художником-шведом едут вперед, чтобы заказывать. Я, Elisabeth 6 и Дункан остаемся и втроем едем через полчаса. Дункан очень мила и проста — разрядилась в белое платье декольте. Очень эффектна. Ужин был менее мучителен. Зингер был проще и милее. Я чувствовал себя ни к чему. Дункан что-то путает, чтоб объяснить, почему она в бальном платье. Зингер отшучивается по-английски. Кончается. Я прощаюсь совсем, говоря, что уезжаю на следующий день. Тогда Дункан начинает усиленно настаивать, чтобы я приехал сегодня к 4 1/2 часам пить чай, так как она обещала Claretie и еще кому-то, что я буду у нее (Claretie — это директор Comedie Franeaise 7). Сегодня у нее будет conference 8 и демонстрация принципов ее школы. Будет якобы много народу. Зингер тоже советует мне поехать.

Я заинтересовался и решил поехать, отложив отъезд на один день.

Итак — завтра я съезжу к Ландовской, а послезавтра, в воскресенье, с поездом 11 ч. 10 м. еду в Виши. Относительно дела я узнал только, что Метерлинк пишет пьесу, якобы для нас, из современной жизни. Так как он особенно меня не приглашает и пьеса еще не готова, то я и не поеду к нему. Итак, все мое пребывание здесь — ни к чему, и я жалею, что остался. Быть может, сегодняшний день вознаградит потерянное время. Как жаль, если Дункан — американская аферистка…

Погода здесь адская. Как вы живете — устроились ли?…

[…] Протелеграфируй два слова. Нежно целую и люблю, детишек обнимаю.

Твой Костя

326*. Л. А. Сулержицкому

Июнь 1909

Париж

Милый Сулер,

я все еще еду в Виши. Застрял в Париже из-за Дункан. Расскажу о ней, но прежде хотелось бы сказать, что, не имея известий от Вас (не по Вашей вине, конечно, а благодаря нашей скитальческой жизни), я беспокоюсь о здоровье.

Вчера жена и дети уехали в Виши, а я остался исключительно из-за Дункан. Не пойму хорошенько, что ей нужно от меня, но она просила помочь ей в устройстве ее школы. Вот в чем дело: богач Зингер выстроил ей около Парижа великолепную я огромную студию. Я вошел туда во время урока детей. Таинственный полумрак, тихая музыка, танцующие дети — все это ошеломило меня. Она была искренно рада меня видеть и много расспрашивала о москвичах, о Вас, о Крэге и т. д.

Когда кончились танцы, она повела меня показывать свои комнаты — крошечные конурки. Тут я испугался. Это комнаты не греческой богини, а французской кокотки. Показывая спальню, она ткнула пальцем в кружева, которыми покрыты кокоточно-красные обои: «Это г. Зингер велел сделать», — и… она сконфузилась.

Потом она долго расспрашивала меня: может ли она принять всю эту мастерскую, дом и землю в подарок от Зингера. Потом пошли рассказы о школе. Ее сестра влюбилась в какого-то немца, и они хотят вдвоем открывать школу. Потихоньку от Изидоры 1 они заключили контракт со всеми уцелевшими детьми или с их родителями и теперь отнимают у нее всех детей, которых она 8 лет поила и кормила, и будут их эксплуатировать. У нее есть мастерская, Зингер строит рядом целое помещение для детей, — но детей-то и нет. Прежде она думала, что Зингер строит все для школы, и такой дар для школы она бы приняла, но теперь, когда нет школы, ей приходится принимать дар на свое личное имя, другими словами — продаваться. Она просит посоветовать: как ей быть. К этому примешивается ревность Зингера. Я попал в момент размолвки; он рассердился и куда-то уехал, не сказавшись. Ни она его, ни он ее — не любит. Это ясно: Дункан в моде, и, очевидно, для шика богач Зингер живет с ней. Так говорят кругом. Вчера в 12 часов дня Дункан просила меня заехать к ней: «Шпионов не будет, и мы проведем день вместе». Значит, есть какие-то шпионы!! — подумал я. В 12 часов я приезжаю. В мастерской меня встречает высокий, очень красивый господин и необыкновенно любезно и холодно приветствует меня. Он повел меня в комнаты Изидоры — она кончала туалет и пудрилась — а сам ушел вниз. Минут десять я ждал в столовой, а она рядом гримировалась. Ни я, ни она не сказали ни одного слова. Она была грустна и искоса поглядывала на меня. Потом она вышла и сказала, что дома завтракать не будет и что г. Зингер везет ее в ресторан, и она просит меня поехать с ней. Сели в автомобиль, очень роскошный, и поехали. Дорогой говорили ужасные глупости и пошлости. Он одет с иголочки, я в дорожном костюме и в грязной шляпе-панаме. Приехали в какой-то ресторан в лесу, переполненный хлыщами и кокотками. Сели. Я чувствовал себя в роли приживальщика. Зингер был необычайно внимателен. Старался занимать меня. Мило улыбался, а я конфузился и говорил глупости. Они тоже говорили глупости. Завтрак кончился. Я хотел удрать, но Изидора просила меня поехать с ней в мастерскую. Я согласился. Они поговорили по-английски, и мы очутились в городе. Почему — не знаю. Тут мы проезжали мимо моей гостиницы, и я поблагодарил и попросил спустить меня. Остановились. Любезно простились. Я вылез, и, когда автомобиль тронулся, Дункан как-то конфузливо и робко послала в мою сторону поцелуй. Мне так стало обидно, что я прослезился. Греческая богиня в золотой клетке у фабриканта. Венера Милосская попала среди богатых безделушек на письменный стол богача вместо пресс-папье. При таком тюремном заключении говорить с ней не удастся, и я больше не поеду к ней. Вечером она танцует, я зайду к ней в уборную проститься и суну ей такую записку: «Вы просили моего совета… теперь я все понял и могу говорить.

1) Бегите вон из Парижа.

2) Больше всего дорожите свободой.

3) Откажитесь от школы, если она оплачивается такой дорогой ценой.

4) Что бы ни случилось с Вами, — я все пойму и от всего сердца сочувствую Вам».

Видел танцующих на сцене детей, видел ее класс. Увы, из этого ничего не выйдет. Она никакая преподавательница. Наша Ел. Ив. 2 в один год добивается больших результатов, чем она в восемь лет. Ей надо танцевать, а школы пусть открывают другие. И тут прав Крэг.

Измучился и завтра постараюсь бежать из этого развратного Парижа.

Был в театре — это такой ужас!!.. Вероятно, брошу и Метерлинка.

Обнимаю.

Ваш К. Алексеев

Пишите о здоровье.

Vichy Hotel des Ambassadeurs.

327 *. Л. А. Сулержицкому

Июнь 1909

Париж

Милый Сулер,

а ведь я наклеветал на Зингера. Мне стало стыдно, и потому я каюсь. Вчера у Дункан был приемный день. Толпа народу. Директор Французской комедии, известные писатели, художники, политические деятели. Компания интересная, но все это ни к чему.

Зингер изображал хозяина. Он был трогателен и напомнил мне Морозова в лучшие его минуты. Он, как нянька, ухаживает за школьными детьми, расстилает ковры, суетится, бегает, занимает общество, а она, очень ловко позируя в большую знаменитость, сидит в белом костюме среди поклонников и слушает комплименты. На этот раз барометр моих симпатий совершенно перевернулся, и я подружился с ним и помогал ему расстилать ковры и причесывать детей перед тем, как выпустить их танцевать перед избранным обществом. В конце концов вышло так, что общество стало принимать меня за хозяина, и по окончании приема подходили ко мне, чтобы благодарить за удовольствие. Словом, мы все перепутались. Зингер перестал меня ревновать и поручает мне отвозить Дункан в автомобиле, а когда мы садимся, она начинает целоваться, а я начинаю убеждать ее в том, что Зингер очарователен.

Словом — все перепуталось.

После приема повезли всю школу в Luna-park. Там всякая чертовщина, например: взбираются на гору, садятся в какой-то экипаж, он летит вниз в какую-то туннель, потом по ухабам трясет так, что душа выворачивается, и в конце концов падает стремглав в озеро и по инерции плывет так, что волны заливают лодку. В другом месте — идем, и вдруг порыв сильного ветра сбивает всех с ног, и шляпы летят к чорту. В третьем — вдруг скользишь и летишь куда-то вниз по скользкой горе, потом попадаешь на какой-то ковер, который неимоверно трясет и подбрасывает. В четвертом месте идешь по лестнице и, дойдя до середины, ступени начинают прыгать и выскальзывать из [-под] ног. Можно себе представить радость детей и самой Дункан. Тут она была опять мила, как в Москве. А он был очарователен в своих заботах о детях.

Видел девочку Крэга и Дункан. Очаровательный ребенок. Темперамент Крэга и грация Дункан.

Она мне так понравилась, что Дункан завещала мне ребенка в случае ее смерти. Вот я уже в новой роли дедушки или папаши. Если она мне завещает и своих будущих детей, то я могу быть спокоен, что проведу старость среди многочисленного семейства.

Тем не менее все это мне надоело, и я простился совсем с Дункан.

Выпитое шампанское начинает отзываться в правой почке. Надо скорее полоскать ее в Виши.

Обнимаю и жду известий от Вас. Будьте бодры и тогда скоро поправитесь.

Любящий Вас

К. Алексеев

328*. Вл. И. Немировичу-Данченко

15/28 июля 909

15 июля 1909

Сен-Люнер

Дорогой Владимир Иванович!

Сегодня день Вашего рождения. От всего сердца поздравляю Вас и Екатерину Николаевну. Желаю здоровья, бодрости и вдохновений.

Не писал Вам раньше, потому что не знал наверное, где Вы, да и нечего было писать, как-то хотелось отдохнуть от театральных дел. В Виши я себя чувствовал не очень хорошо, но здесь, на море — лучше. Жили с Москвиным. Он лечился не хуже Вишневского, а это хорошая рекомендация.

От Сулера грустные известия. Белок продолжается, он нервен и очень слаб, но самое гадкое то, что его сын, которого он безумно любит, опасно заболел. Что это за болезнь — не знаю. Вероятно, менингит. Результат тот, что он хоть и остался жив, но с парализованной ногой и теперь будет ходить на костылях. Сулер пишет душераздирательные письма, и боюсь, что раньше средины сентября ему не удастся привести себя в приличный вид, если вообще он может придти в состояние работоспособного человека. Имею известие от Врасской. Письмо с двумя докторскими свидетельствами. Она больна и может выздороветь совсем, если пробудет в санатории до 15 августа или 1 сентября. Письмо пришлю Вам в Москву. Я ответил, что не могу ничего сказать ей определенного, пусть она обратится к Вам. От Качалова — Нину Николаевну все режут и вправляют 1. Он не жалуется, но, кажется, прожился и летом недоволен. Леонидов в восторге от «Гамлета» у Рейнгардта. Балиев пишет, что ему не понравилось. Крэг был там, но по его письму я не понял, хорошо это или нет.

Вчера в St. Malo (город пиратов в Бретани) встретили случайно в кафе Василия Васильевича, Перетту Александровну и двух луженят 5. У Василия Васильевича хороший вид, хоть руки холодные и есть еще следы истерического оживления. Он купается в море, уверяет, что хорошо чувствует себя, хотя не знает, насколько такое самочувствие прочно утвердилось и что будет при начале работы. Он говорил, что написал Вам большое письмо, кажется, из Москвы. Мы с Боткиным (он путешествует с нами) убедили Василия Васильевича не сидеть по 10 минут в воде и расстались. На днях он приедет в St. Lunaire, Villa goeland. Bretagne pres de Dinard (наш теперешний адрес). Жена здорова, Игорь — тоже, Кира — кислая, я — начинаю оживать на море.

Сегодня получил Ваше письмо здесь, в St. Lunaire'e. Не пойму, что с Вами! Как будто Вы не в духе — или сильно озабочены театром. Отсутствие ли пьес? Возрождающийся ли(?!) Малый театр, Незлобии? Не знаю, что Вас беспокоит. Когда Вы такой — я боюсь за театр. Сезон очень опасный, тем более что Южин не дремлет. Он проехал в Лондон с […] греком (из «Весов») 3 — смотреть новую пьесу Конан-Дойля. Говорят, будто серьезная (не Шерлок Холмс) 4. Очевидно, Вас смущает «Гамлет». Вдруг не поспеет?! Меня смущают две вещи — Качалов 5 и Крэг. Не столько когда он в Москве под руками, но когда он вдали. В Виши я получил отчаянную телеграмму. Банк не дает ему денег. «Пришлите 2000 франков». Я отписываюсь. Он умоляет. Рискнул послать 1000 франков. Он опять не дождался их в Лондоне и уехал во Флоренцию. Теперь веду переписку, чтобы вернуть деньги. Когда он под присмотром, он делен, но, кто знает — на свободе сделает ли он все картины? 6 Не сделал ли я ошибки тем, что помог ему устроить английских мастеров во Флоренции?

От души желаю успеха с пьесой, но, конечно, не смею Вас торопить. Ваша пьеса должна быть хорошей и должна иметь огромный успех 7. Я верю в то, что последнее слово будет за Вами. Играть не хочется, но в Вашей пьесе буду с удовольствием, если не состарюсь совсем к тому времени.

Целую ручки Екатерине Николаевне и мысленно обнимаю Вас. Жена и дети кланяются и поздравляют.

329*. О. Л. Книппер-Чеховой

Середина августа 1909

Сен-Люнер

Дорогая Ольга Леонардовна!

Ладно! Оттягиваю репетиции на 4 дня, то есть 22 августа в 12 ч. дня начинается работа (никаких опозданий).

За это беру с Вас слово:

1) готовиться к каждой репетиции 1;

2) на полтора месяца забыть все, кроме пьесы;

3) со второго дня приезда начать думать о костюме, о прическе и о всем прочем, чтобы поскорее увидать себя в полном виде;

4) приехать с полным знанием текста объясненных трех первых актов.

Надо умереть, но спасти боевой сезон. Пьеса должна итти 15 октября 2.

Не буду злорадствовать о Вашей подагре, напротив, душевно жалею, что Вы пропустили этот сезон: три года лечения подряд для Вас, увы, вещь необходимая; в противном случае — преждевременная старость, подагрическая походка, толщина, одутловатость и опухоли, а то и хуже. Да и нервочки Ваши — тоже подагрические.

Я отдохнул и начал было с некоторым удовольствием думать о театре, но, кажется, там опять голод и безработица.

Надо крепко взяться, чтобы взбодрить. Сезон — роковой. Борьба с Малым ожесточенная, Незлобии будет подпирать с другого бока. Нужна дружная работа. Помогайте, а то нам — крышка!

У Изидоры был, она Вам кланяется. У нее прекрасная мастерская и огромный успех, но то ли она делает, что надо, — вопрос?

Школа, кажется, переходит к Елизабет. Между ними полная ссора. Зингер — очень милый буржуй. Здесь, у моря, чудесно. Гуляю достаточно и много и пишу о том, что Вы так не любите 3.

Когда будете лечить подагру и ручки, попросите полечить их так, чтоб они не очень махали в Наталье Петровне. Пока целую их и мысленно обнимаю Вас в качестве черной жены. Все мы кланяемся и искренно любим.

Ваш К. Алексеев

Поклоны Евгении Яковлевне и Марии Павловне 4.

330 *. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко

13 авг. 909

13 августа 1909

Париж

Дорогой Владимир Иванович!

…Много думал о сезоне, и у меня есть план с хорошей работой для Марии Николаевны 1 (так как по разговору прошлого года выходило тогда, что я должен думать о ней, а не Вы. А Вы должны думать о моих ученицах). Пока не узнаю Вашего плана, должен упорно молчать. Относительно Ваших вопросов я все сказал Василию Васильевичу при свидании.

Очень хочу какой-нибудь роли для Кореневой. Аню — не вижу. Дворянская дочь… Дворянство очень важно, так как это то старое поколение, которое, подобно саду, вырубается. Аня — это будущая Россия. Энергичная, стремящаяся вперед. Этого не было у Лилиной, и это ее недостаток.

Кто же Аня? По энергии — Барановская, но и она не дворянка. Коонен могла бы, но она уже занята (если не Коренева играет в «Месяце в деревне», где я ее не вижу). Коренева — Лиза в «Горе от ума»?! Маруся очень бы хотела передать эту роль Коонен, если это не внесет много хлопот. Она мечтает о графине-внучке 2.

Лизу недурно читала на уроке и Барановская.

Я все-таки держусь того мнения: тех, кто двигается вперед, — толкать. А то у нас делают два шага вперед и три шага назад. Таким образом никогда не добьемся результатов.

Если эти избранницы — Коонен и Барановская, — кто-нибудь (я ли, Вы ли) с ними и занимается. Если это не они, а более талантливые, — пусть занимаются усиленно с ними. То же скажу и о Гореве.

Горев пошел — надо его толкать сильнее, чем других, но, может быть, он глуп, ненадежен. Надо брать другого и в первую голову толкать его.

Нам скорее нужен актер, а то Качалов стареет.

Подгорный — Трофимов — хорошо, обещано.

Дуняша — Дмитревская — очень хорошо.

«Кладбище»?! — Надо выдумывать. То превращение, которое было, никуда не годится. Очень трудно придумать, когда «Синяя птица» так далеко позади. Придумать можно, но это не должно быть сложно. Думаю 3.

Буду в Москве 19-го.

20-го утром, в час, — хорошо бы созвать всех (кроме Книппер и Москвина, который приедет 21-го). Сговориться по всем отделам (утро и вечер).

21-го утро — фабрика или контора. Вечер — что можно? Издали трудно решать. Смотреть ли декорации? Выбирать ли костюмы? В промежутках или в случае перемены занимаюсь с Беляевым и Верочкой.

22-го в 12 часов — огромная первая репетиция 4.

Ваш К. Алексеев

331. Из письма к М. П. Лилиной

15 августа 1909

Дорогая Маруся!

Вот я уже начал скучать без тебя и детишек. Настроение осеннее. Здоров. Ехал хорошо. Ел цыпленка и вспоминал твою заботливость с чувством любви. Вечером на ночь ел землянику и тоже был растроган. Дорогой все думал о Кирюле, о ее нетерпимости к чьему-нибудь чужому мнению — и сам боялся своего таланта предсказывателя. Чувствую, в какой тупик она лезет, и знаю, что за разочарование ее там ожидает 1. Все это меня очень волновало.

…В Париже мерзко, тоскливо. Хотел итти в театр, но противно вспомнить о французских актерах. Пошел сидеть в Champs Elysees. Зашел в «Ambassadeurs» и там встретил Элю Ивановну Книппер (Рабенек). Изменилась, плохой вид. Дотанцевалась до какого-то порока в сердце.

Я ей дал адрес Дункан, но ехать к ней отказался. Домой пришел около 12-ти.

Ел землянику и спал хорошо. Сегодня с утра примерки. Все сделали скверно, т. е. по-французски. Покупал кое-что для «Месяца в деревне», и все думалось о Кире. Вот то же и Эля Ивановна — фантазерка. Хотела прежде всего не самого искусства, а, главное, того, чтоб быть хоть в чем-нибудь первой в искусстве. Живопись — так живопись, танцы — так танцы. Увлеклась в этом направлении, основания не заложила никакого, и, как видно, придется бросить и танцы, если не будет лучше, и заняться опять булочной 2. Так всегда кончается, когда начинают с того, чем надо кончать.

Точно судьба подсовывает мне примеры. По всему Парижу красуется имя Ida Roubinstein 3. Знал я ее такой же, как Кира. Только кончила гимназию. Звал я ее учиться как следует. Она нашла Художественный театр устаревшим. Была любитель[ницей], училась всему и во Франции, и в Германии, и в Англии. Хотела быть немецкой актрисой. Опять пришла ко мне. Опять не послушала. Поступила в императорский театр, думала там найти новое (другими словами, старое, что якобы делается новым). Потом планы с Мейерхольдом, с Саниным, строили театр на Неве. Опять пришла в Художественный театр. Опять не послушалась. Сходилась с Дункан, та прогнала ее. И теперь эта богачка Рубинштейн, дочь тех самых архимиллионеров харьковских […], та Рубинштейн, которая считала всех и вся ниже себя, профинтив все, ломается в «Олимпии» 4. Ее знаменитое имя стоит рядом с труппой собак и Maria la Bella. Сегодня иду смотреть для назидания — к чему приводит гордость, самомнение и невежество в искусстве.

…Однако записался. Пора обедать. Будь здорова. Поцелуй детишек. Скучаю и озабочен всем, что писал, но сам телесно бодр.

Работать тоже хочу, если б и в театре не ждало меня то, что так противно в искусстве, — самомнение, невежество и высокомерие.

…Спи крепко. Завтра уезжаю. Билеты возьмут на 1 сентября.

Нежно обнимаю. Твой навек

Костя

1909 авг. Париж

332. Из письма к М. П. Лилиной

16 августа 1909

Моя бесценная и дорогая,

через полчаса я уезжаю. Грустно удаляться от вас, но несказанно рад проститься с французами. Париж сейчас ужасен. Пуст, и потому автомобили чуть не гоняются на призы. Будьте осторожны. Скучен, развратен без всякого пикана.

Вчера я был в «Олимпии» и смотрел Рубинштейн. Более голой и бездарно голой я не видал. Какой стыд! Музыка и постановка «танца семи покрывал» (Фокина) очень хороши. Но она бездарна и гола.

Неужели и Кирюля в живописи может так заблудиться? Она у меня не выходит из головы.

…После спектакля, в котором были очаровательны собаки, обезьяна и марионетки, я отправился домой. Читал и заснул часа в 2. Сегодня с утра убрался и поехал на утренник. Не могу даже [подумать] ни о Comedie, ни о Gymnase и потому я отправился в Porte St. Martin 1 смотреть трескучую мелодраму «Le Bossu» — наивно, глупо и сентиментально до последней степени 2. Двое хорошо играют. Если хотите видеть что-нибудь по-французски эффектное, со всевозможными coups de scene,[45] пойдите посмотреть.

К вашему приезду сезон начнется; с 1-го сентября открываются почти все театры.

Вчера в St. Wandrille y Метерлинка был спектакль. Шел «Макбет» en plein air 3. Я был не в духе и не поехал, хотя успел бы вернуться.

К Дунканше не поехал тоже. Протомился в Париже и рад, что уезжаю. Билеты можно получить только завтра. Во-первых, потому что сегодня праздник, а во-вторых, потому что надо дождаться телеграммы на задержанные места в Кёльне и Берлине. Прилагаю имена двух портье, которым я это поручил сделать.

…Мысленно обнимаю вас всех и благословляю. Тебя нежно целую и люблю.

Твой Костя

Париж 16/29 авг. 1909

333. Из письма к М. П. Лилиной

19 августа 1909 г.

Москва

19 августа 1909

…Пишу на блок-нотах. 11 часов. Всех отпустил спать, а бумаги нет.

Уехал из Парижа в 10 часов вечера, Gare du Nord. С купе вышла путаница. К счастью, оказалось свободное купе и хорошо устроился. Ехал один. Вечер прохладный. Спал хорошо. Утром в 8 часов вылез в Кёльне и перешел в простой вагон. Народу всегда (говорят) с этим поездом мало. Опять целый день ехал один. Было даже свежо. Все время читал Тургенева 1. В 6 часов в Берлине на Potsdammer Bahnhof взял извозчика, переехал на Friedrichstra?e, побрился, выпил кофе — и в 7 часов дальше. Обедал в вагоне. Спал хорошо. Залег в 9 1/2 часов, и в 1 1/2 ночи разбудили — граница. Повеяло Русью. Бестолковщина, крик, шум, неразбериха. Провозились до 4-х. Ничего не взяли. Спал остальную часть ночи хорошо, но мало, так как в 8 часов Варшава. Поезд опоздал, и потому прямо с вокзала — на вокзал на пароконных.

…На вокзале встретил Эмилию Карловну Павловскую (певица и сестра Фанни Карловны) с мужем и с доктором Чулковым (мой бывший товарищ по гимназии). Поезд пошел тихо; я оказался опять один в вагоне. Прохладно, но пыльно. Ничего не делал и даже не читал, а только болтал с Павловскими. Сегодня в 1 час 40 минут приехал в Москву. Меня встретил Иван. Каштанка визжала. Василий стоял у дверей и изображал радость и т. д. Пустой дом, духота и даже жара на дворе (с 5 августа жара доходила до 30–40 градусов). Вспомнил я о море и его воздухе. Немного уныло, скучно. Прямо в ванну. Потом звонил в театр. Говорил с Румянцевым. По-видимому, настроение кислое, а Южин и Незлобии горят: доход выяснился — 103 тыс. рублей (а думали — 112 тыс. рублей).

Пришел нотариус по продаже дома Александры Владимировны Алексеевой. Прочитал письма. Много глупых пьес, и ничего ни приятного, ни неприятного. Пришел к обеду Владимир Иванович. Постарел, спокоен и вял. Пошли подробные отчеты. Труппа работает добросовестно. Лужский нервится. Прошли четыре картины, но на самой главной застряли и ни с места. Очевидно, ждут меня, как подстежки. Качалов, говорят, хорошо работает и даже играет. Вишневский банален, но местами трогает. Бутова — совсем плоха, и заменить некем. Германова (по словам Владимира Ивановича) — ничего не дала еще. Горев — хорош (сын, чахоточный). Халютина великолепна (бессловесная роль) 2.

Поговорили о Германовой и об Эллиде 3. Владимир Иванович говорил хорошо и соглашался со мной. У Германовой нет обаяния, а роль вся на нем. Это дело отложено. Завтра собирают всех для «Месяца в деревне». От Барановской письмо — все лето хворала и была в санатории. В 10 часов Владимир Иванович ушел. Я проводил его пешком. Тепло. Вернулся и пишу тебе. Завтра утром, пошлю телеграмму. Боялся сделать это сегодня, так как, думаю, телеграмма придет вечером, позвонят у главного входа ночью и напугают вас.

Думаю о вас и скучаю. От тебя получил письмо в Париже (открытка) и больше ничего не знаю. Пишу наудачу в Париж — в Лувр: не условились, куда писать. Я здоров и не устал от путешествия. Надеюсь, что вы не трусите, так как теперь ночи лунные. Бедняжка, с завтрашнего дня начинается твоя мука — укладка, потом Париж… Ох!.. Даже не знаю: кто сейчас счастливее — ты или я?!

Да хранит вас бог. Обнимаю, нежно целую, благословляю, люблю. Киру и Игоречка — обнимаю.

Твой Костя

334. Из письма к М. П. Лилиной

1909 — 21/8 Москва

21 августа 1909

Дорогой и бесценный ангел — Маруся!

Начал. Вчера был на репетиции. Настроение довольно сонное. Никто не точит ножей для битвы. Работают добросовестно. Ворчат потихоньку на Лужского. Лужский нервничает, уверяет, что здоров, и ремесленно работает очень усердно 1. Симов ничего не сделал за лето. […] Добужинский прислал три акта, их подделывают 2.

Написано — судя по тому, что я видел в сарае, — прескверно, как театральный маляр. Не могу понять, в чем дело. Присланная мебель — выше всяких похвал. Кто ее делал и расписывал?! Сам ли Добужинский или новый бутафор — не знаю.

Если новый бутафор от Комиссаржевской, то он — талант. Но… ему, несмотря на все хлопоты, не разрешают жить в Москве. То немногое, что прислал Симов, — прескверно. Опять целый пол настлан. Сделана грязь и всякая ненужная лепка. Симов должен был режиссировать — ничего подобного, его и в Москве нет.

…Итак — «Анафема» не в порядке. Вчера все собрались, и была беседа с Владимиром Ивановичем. Дельная и толковая. Книппер приедет только завтра. Москвин уже здесь. Вечером ко мне приехали Москвин, Коонен, Коренева (Верочка), Болеславский и Готовцев (Беляевы) 3.

Горев болен — воспаление слепой кишки.

Прочитали 2 1/2 акта, тоже дельно.

Сегодня я освободил целый день, чтобы справить свои дела, фабрику и контору. Ничего не вышло: и Шамшин и Четвериков — заняты. Сижу на балконе, пишу письмо. Погода теплая, но то гроза, то жара. Когда жара, очень скверно, душно в городе, когда дождь при теплой погоде — хорошо.

Вечером тоже буду свободен, если не приедет Стахович и не назначат заседания.

Сегодня Москвин проходит тона с актерами.

Эти два дня спал плохо и только сегодня догадался. Оказывается, мне поставили не мою кровать из кабинета, а кровать Сулера, на которой он болел месяц. Надо признаться, кровать очень неудобная. Я разругал наших. 6 человек в доме и поленились перенести кровать сверху.

Скучаю без вас. Получил вчера твою открытку от 29-го. Спасибо, люблю, жду с нетерпением.

Как детишки? Как Кира? Обнимаю вас всех. Надежде Борисовне поклон.

Твой весь.

Костя

335*. В. В. Котляревской

4 сентября 1909

Москва

Дорогой друг Вера Васильевна!

Опять не сообразил!.. Оказывается, я и Владимир Иванович с двух сторон бомбардировали Вас телеграммами и заваливали поручениями 1 как раз в то время, когда у Вас в театре работа. Кому же, как не мне, легче понять это состояние: репетиция, тормошня, панихиды, спектакль. Жизни хватает только на театр, когда же к нему примешиваются новые заботы, тогда надо умирать. Как назло, случилось это совпадение. Мне совестно перед Вами и перед Нестором Александровичем, но тем более я ценю Вашу дружбу ко мне и к театру. Спасибо Вам большое за хлопоты, надеюсь, что эта трепотня не очень отозвалась на Ваших нервах. (Ведь я, дурак, не принял в соображение, что для Вас всякая смерть вызывает тяжелые воспоминания. Надо было отвлекать Вас от этого, а я толкал. Простите, я — безмозглый дурак!) Вчера должны были переслать Вам деньги из нашей конторы — в Петербург. (Ба!.. Я совсем дурак. Ведь я переслал Вам 55 р., а надо было 80. Только сейчас сообразил… Ради бога, простите. Вкладываю остаток долга в это письмо, краснею и бью себя по затылку.) Потерял голову… и знаете отчего? Помните, в прошлом году я говорил Вам о творческой сосредоточенности, о круге внимания? Я так развил в себе этот круг внимания, что хожу с ним денно и нощно. Чуть под электричку не попал, у Вас украл 25 р. В нашем кабаре, где в антрактах читают шутовские телеграммы, недавно было получено следующее известие: «Станиславский замкнулся в круг. Пришлите скорее Кирилина (театральный слесарь), чтобы разомкнуть. Лилина». Ходит другой анекдот про меня. Кто-то ко мне подходит и говорит: «Константин Сергеевич, за Вами 15 рублей». Я быстро оборачиваюсь — где?., и начинаю сзади, на полу, искать эти деньги. Пишу все это, чтоб Вас рассмешить.

В театре идут преинтересные пробы. Моя система делает чудеса, и вся труппа на нее накинулась. Разрабатывается целая новая система для школы. Все повернулось шиворот-навыворот. При свидании объясню. Целую ручку и благодарю за дружбу и услугу.

Ваш К. Алексеев

Ничего не пишу о бедной и милой Ольге Николаевне, чтоб не расстраивать Вас. Жму руку Нестору Александровичу. Прилагаю с благодарностью долг — 25 р.

Оказывается, что в письме деньги не пересылаются, а надо отдельно посылать их по какому-то бланку.

336*. Н. В. Дризену

12 сентября 1909

Глубокоуважаемый Николай Васильевич!

Сегодня выехал в Петербург Юшкевич 1. Он повез в цензуру свою новую пьесу с чудесным названием «Господи, помилуй нас!» В тот момент, когда театры начинают испытывать настоящий голод от полного литературного неурожая, появилась пьеса Юшкевича, — я угадываю ее на сцене и бесконечно радуюсь тому, что появился наконец писатель, который широко и как поэт взглянул на жизнь. Какие бы ни были недостатки в пьесе, в ней есть одно большое достоинство — она поэтична и молода по чувствам и темпераменту.

Если Вы поймете нетерпение голодных, Вы извините мне мое обращение к Вам.

Позвольте воспользоваться Вашей добротой и любезностью и, не злоупотребляя ими, просить Вас посодействовать скорейшему разрешению пьесы.

Если это случится скоро, Вы избавите театр от необходимости ставить другие намеченные пьесы, которые приходится играть по необходимости, а не по страсти или увлечению. За такую услугу буду бесконечно благодарен Вам; теперь же, признаюсь Вам, мне очень стыдно беспокоить Вас своей просьбой и отрывать Вас от Ваших многосложных обязанностей. В заключение письма не могу не выразить Вам моей радости и поздравлений по поводу обновления «Ежегодника». Чудесный журнал, чудесное издание 2. Дай бог Вам дальнейших успехов. Не откажитесь передать мое почтение Вашей уважаемой супруге от сердечно преданного Вам и искренно уважающего Вас

К. Алексеева

12 сентября 909

Москва

337. Н. В. Дризену

3/XI 909

3 ноября 1909

Москва

Глубокоуважаемый Николай Васильевич!

Пишу в антракте между актами. Это единственное время, когда я могу заниматься своими личными делами. От 10 [до] 12 у меня ежедневно фабрика — конторские дела. От 12 до 4 1/2 репетиции. От 4 1/2 до 5 прием в театре, от 5 до 7 обед и отдых, от 7 до 11 1/2 — вечерний спектакль или репетиция. После спектакля, до 2 час. ночи, работаю над ролью 1. По воскресеньям и праздникам — два спектакля. Когда же мне писать? Когда мне сосредоточиться и уйти в дорогие для меня воспоминания об Антоне Павловиче? Давно уже я собираюсь, хотя начерно, записать все, что сохранилось в памяти, но, увы, мне это не удалось сделать даже летом.

Моя переписка с Антоном Павловичем совершенно интимная. Все, что касалось постановки и пьесы, он писал Немировичу. Так было условлено.

Ваше письмо я передам Владимиру Ивановичу.

Еще раз пересмотрю всю переписку и, если найдется что-нибудь, пришлю, конечно, с разрешения семьи.

Года два назад я рассказывал все свои воспоминания об А. П. моему помощнику по режиссерству — Льву Антоновичу Сулержицкому. Он их записал и хотел издавать.

Сулержицкий кое-что писал в беллетристике и печатался в «Знании». Быть может, Вы поручите мне переговорить с ним или сговоритесь с ним письмом? Его адрес: Москва, Художественный театр.

Теперь о режиссерском отделе.

Право фотографирования постановок принадлежит исключительно московскому фотографу Фишеру (бывший Дьяговченко). По контракту только он владеет и распоряжается негативами и снимками. Что делать с материалом постановки? Эскизы декораций «Месяца в деревне», равно как и рисунки костюмов, принадлежат Добужинскому. Театр хранит только копии. Mise en scene не будет никакой. Скамья или диван, на кот[орый] приходят, садятся и говорят, — ни звуков, ни подробностей, ни деталей. Все основано на переживании и интонациях. Вся пьеса сплетена из ощущений и чувств автора и актеров. Как записать их, как передать неуловимые способы воздействия режиссеров на артистов? Это своего рода гипноз, основанный на самочувствии актеров в момент работы, на знании их характера, недостатков и пр. Как в этой пьесе, так и во всех других — эта и только эта работа существенна и достойна внимания. Все то, что говорит о деталях и реализме постановки, является случайно, в последнюю минуту, после первой генеральной.

«Анатэма» сложнее по mise en scene, но и там группировка действующих лиц интересна и нужна только в связи с внутренним переживанием. Как передать все те переживания, которыми оживлена сухость пьесы? Чтобы передать эту режиссерскую работу, единственную нужную и интересную, пришлось бы писать тома и забираться в дебри психологии актерского творчества.

Вот почему попытки наши всегда были неудачны. Вот почему и теперь я не знаю, как приступить к этой работе.

Общий взгляд на постановку — очень вреден и путает. В свое время мы написали такой взгляд для чеховской пьесы «Три сестры». По этим запискам поставили пьесу. Я видел эту постановку. Ужаснее ничего придумать нельзя. Поняли только, что в пьесе нужна тоска, печаль. У нас эта тоска достигается смехом, так как Ў пьесы — на смехе. Там смех отсутствовал, получилась отчаянная тоска — для публики.

Я перечитываю письмо и вижу, что по всем трем пунктам мне приходится огорчить Вас.

Поверьте, мне это очень тяжело, и я ломаю голову, как мне избежать такого результата, так как для Вас я бы всегда хотел сделать все от меня зависящее. Кроме того, Ваше новое дело мне в высокой степени симпатично. Чтобы загладить свою теперешнюю вину, я буду думать: что бы я мог написать верного и интересного. Пока у меня задумана большая работа, но она будет готова не скоро. Задумана статья: о трех родах драматического искусства (переживание, представление, доклад). Раньше лета мне не придется приступить к ней.

Словом, буду всячески стараться загладить свою вину, а Вы подождите сердиться на меня и будьте снисходительны и терпеливы. Надеюсь оправдаться в будущем. Жму Вашу руку и шлю сердечный привет Вашей уважаемой супруге.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

338*. Н. А. Попову

3 ноября 1909

Москва

Дорогой Николай Александрович!

Пишу коротко, так как очень занят.

Прежде всего спасибо за внимание, за любовь и за статью обо мне 1. Тронут и конфужусь. Относительно Вашей будущей деятельности Вы знаете мое личное мнение.

Могу сказать словами Хлестовой:

«А ты, мой батюшка… — Пора перебеситься».

(Не сердитесь. Говорю любя и уважая!)

О Дагмарове, Павленкове и Урванцеве сказал правлению и Немировичу 2.

Для того чтоб говорить за них в правлении, мне необходимы некоторые сведения, а именно:

а) на какое содержание они пойдут;

б) какие роли в нашем репертуаре они могли бы играть;

в) хватит ли у них энергии и терпения пройти нашу шлифовку, прежде чем завоевать себе прочное положение в труппе;

г) быть может, они любят много ролей и много играть?

Мне представляется, что Дагмаров мог бы в некоторых ролях заменить со временем Качалова.

Работаю до одури над «Месяцем в деревне». Пьеса до того тонка по психологии, что не допускает никакой mise en scene.

Приходи, садись на скамейку и переживай почти без жестов. Приходится разрабатывать внутренний рисунок до небывалых тонкостей.

Жму Вашу руку.

Жена и дети кланяются.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

1909 -3/XI

339. О. Л. Книппер-Чеховой

1909

Милая и дорогая Ольга Леонардовна!

Не еду к Вам сам, чтобы не причинить Вам неприятность. Я так надоел Вам, что должен некоторое время скрываться. Вместо себя — посылаю цветы. Пусть они скажут Вам о том нежном чувстве, которое я питаю к Вашему большому таланту. Это увлечение вынуждает меня быть жестоким ко всему, что хочет засорить то прекрасное, которое дала Вам природа.

Сейчас Вы испытываете тяжелые минуты артистических сомнений. Глубокие чувства страдания на сцене рождаются через такие мучения. Не думайте, что я хладнокровен к Вашим мукам. Я все время волнуюсь вдали и вместе с тем знаю, что эти муки принесут великолепные плоды 1.

Пусть не я, пусть кто-нибудь другой, быть может, Москвин, объяснит Вам то, что Вам дано от природы. Я терпеливо издали готов любоваться тем, как Ваш талант, отбросив ненужное, почувствует свободу и проявится во всей своей силе, которую временно задерживало проклятое ремесло актера.

Верьте мне: все то, что кажется Вам сейчас таким трудным, — в действительности пустяки. Имейте терпение вникнуть, подумать и понять эти пустяки, и Вы познаете лучшие радости в жизни, которые доступны человеку в этом мире.

Если моя помощь была бы Вам нужна, — я разорвусь на части и обещаюсь не запугивать Вас научными словами 2. Вероятно, это была моя ошибка.

Молю Вас быть твердой и мужественной в той артистической борьбе, которую Вам надо одолеть не только ради Вашего таланта, который я всем сердцем люблю, но и ради всего нашего театра, который является смыслом всей моей жизни.

[…] Вам так мало надо сделать, чтобы быть прекрасной Натальей Петровной, которую я уже десятки раз видел. Просмотрите всю роль и ясно определите, на какие куски она распадается 3.

Здесь — я хочу скрыть свое волнение; здесь — я хочу поделиться с другом своим чувством; здесь — я удивилась и испугалась; здесь — я стараюсь уверить его, что ничего страшного не произошло, и для этого то становлюсь нежной, то капризной, то стараюсь быть убедительной. Потом я опять сосредоточилась. Пришла Верочка, я не сразу бросаю сосредоточенность. Наконец поняла — взяла роль барыни и стараюсь убедить ее, что ей надо выйти замуж.

В каждом месте роли ищите каких-нибудь желаний для себя и только для себя и гоните все другие пошлые желания — для публики. Эта душевная работа так легко Вас увлекает.

Увлекаясь ею, вы отвлекаетесь от того, что недостойно настоящей артистки — служить, подслуживаться публике. Насколько Вы нелогичны в последнем случае, постольку Вы логичны при увлечении настоящим переживанием. Но… выходя на сцену, — приготовьтесь, сосредоточьтесь, увлекитесь настоящими переживаниями.

Вы счастливица, у вас есть сценическое обаяние, которое заставляет Вас слушать, и потому Вам легко делать на сцене все, что Вы захотите.

Нашему брату труднее, так как нам надо в каждой роли выдумать, придумать, сделать это обаяние, без которого актер все равно что роза без аромата.

Мужайтесь и сядьте раз и навсегда на Ваше царственное место в нашем театре. Я буду любоваться издали или, если нужно, работать для Вас, как чернорабочий.

Простите за причиненные Вам муки, но верьте — они неизбежны.

Скоро Вы дойдете до настоящих радостей искусства.

Сердечно любящий Вас, поклонник Вашего большого таланта 4.

К. Алексеев

340. Л. Я. Гуревич

24 декабря 1909

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Спасибо за письмо и за немецкую выписку. Спасибо немцам за то, что они нас не забывают 1.

Я знаю, что Вы нас не забыли, а Вы знаете, что мы Вас не можем забыть. Разве оазисы в пустыне забываются? Вы такой оазис в нашей артистической жизни. Боже, до чего все остальное большинство критиков тупы, узки и не вдумчивы. В этом году нас хвалят совершенно неожиданно. Это произошло потому, что Южин и Незлобии приказали хвалить их театры, неловко же ругать нас одних. Хвалят, но, пожалуй, лучше бы ругали… Как трудно доказать самые простые истины.

Внешняя сторона этого сезона — отвратительна, так как публику, которая, как Вы знаете, умнее большинства критиков, спутали, и нам приходится бороться с этим самыми решительными мерами. Южин проповедует свободу актера, другими словами: монтировочная часть дает какую угодно декорацию и обстановку; кто угодно режиссирует; на пьесу заранее определяют 15, 20 репетиций (даже на «Дмитрия Самозванца», на «Цезаря и Клеопатру» 2, причем на главные роли назначают по 2 и по 3 исполнителя. Они имеют каждый по 5, 7 репетиций. Причем часто репетируют не с теми, с кем играют. Когда молодежь обращается к Южину за советом, как пережить такое-то место роли, он отвечает: «Какое мне дело? Играйте хорошо». Все бездарные актеры в восторге, точно так же как и старики; наиболее талантливые из молодежи просятся к нам… За 4 месяца состряпали, кажется, от 8 до 10 пьес. Пресса разрывается от восторга, и публика валит (это значит вместо 700 р. на круг делают 1200). Итак, антреприза, самая провинциальная, и поощрение актерского ремесла.

Незлобии делает как раз то, в чем нас до сих пор упрекали, т. е. ни единого порядочного актера (лучший — Асланов, наш ученик, который оказался слабым для нашей труппы), — все построено на сверчках, комарах, шуточках; то играют на сукнах, то устраивают три сцены на одной, т. е. проиграют на одной, откроют другую и т. д. Надо отдать справедливость: любви и порядочного отношения — много. Скажу даже, что театр симпатичен и куда симпатичнее теперешнего Малого. Шуму и похвал много, сборов никаких. Но все-таки это путает публику. Теперь никто ничего не понимает: кто же первее — актер, режиссер; нужен ли реализм или импрессионизм?

Что же делать при таких обстоятельствах? Мы решили утроить художественные требования к себе и выбросить все, что стало пошлым на сцене. Никаких mise en scene, никаких звуков. Повели все на простоту, на внутренний рисунок роли. Понимаете, чего стоит перевернуть всю труппу сразу на то, к чему мы шли постепенно и систематически. Нет худа без добра. Это заставило всех обратить внимание на мою «систему», которую за эти годы я достаточно подготовил. Работа адская, но интересная.

Нас хвалят, но, конечно, многие даже не поняли нового направления театра. Так, например, в «Месяце в деревне» стоит посреди сцены лавка, в другом акте — диван, в третьем — скамейка. Все по парам приходят, садятся и, без единого движения, говорят. Пьеса имеет большой успех, и все-таки все сделал режиссер и обстановка, а актеры — посредственны. Публика видит перемену, пишет мне письма, просит разъяснить. Я отписываюсь… Но нельзя же частным образом объяснить толпе ту чепуху, которая происходит во всех театрах. А тут еще, с легкой руки Балиева, пошли эти проклятые кабаре!..

Тем не менее наше новое направление, по которому можно пойти только пройдя все этапы 12 лет тяжелой работы и искания, делают свое дело. Мы стоим особняком, нас не смешивают с той пошлостью, которая гнездится рядом. Дела поэтому идут пока хорошо, даже очень. До постановки «Месяца в деревне» — с одной «Анафемой», которую нельзя ставить по пять раз в неделю, как «Синюю птицу», так как актеры бы умерли от истощения, изображая чертей и богов… С «Анафемой» по два раза в неделю, а в остальные дни со старыми пьесами, мы по 9 декабря сделали на круг с утренниками (которые идут по сильно удешевленным ценам) по 2175 р. на круг. С 9 декабря по сие время — сплошные полные сборы с аншлагами.

На праздники до 7 января — все билеты проданы. Это, конечно, блестяще. Лучше, чем в прошлом году. Так что на публику жаловаться грех. На работу также. Но… что будет дальше?! Не спутают ли нам публику, которую мы 12 лет подготавливали?!..

А Вас здесь нет… ни одной живой души, чувствующей театр, здесь нет…

Вот почему с начала сезона и по сегодняшний день (первый в этом сезоне) у меня не было ни одного вечера свободного, если не считать 4–5 вечеров, которые я, по приказанию доктора, лежал в кровати от истощения и усталости. Первым свободным вечером пользуюсь, чтобы написать Вам и жене, которая с детьми уехала на несколько дней в деревню, где их неожиданно застал 25-градусный мороз.

Сижу накануне праздника один в большом доме. Скучновато, одиноко и потому с тем большим удовольствием пишу милому петербургскому другу. Вспоминаю милую Ольгу Николаевну, которой, увы, не могу уже писать.

Не сердитесь на жену. Она с ног сбилась. Дети выросли, начались выезды. Она, бедная, отдувается за меня, заглаживая все мои промахи по семье и многочисленной родне. Кажется, она, как и я, не может найти часа, чтобы одеться и поехать сняться.

С праздником! Желаю бодрости, успеха и здоровья.

Пишу 24-го, а письмо пошлю 27-го, так как сегодня, в канун праздника, оно затеряется на почте. Целую Ваши ручки.

Сердечно преданный К. Алексеев

341. М. В. Добужинскому

28 декабря 1909

Москва

Дорогой и многоуважаемый Мстислав Валерьянович!

Поздравляю Вас с праздником и наступающим Новым годом. Не писал до сих пор потому, что загнан работой, как лошадь. Играю ежедневно, часто по два раза на дню; кроме того — репетиции, составление поездки и репертуара будущего года.

С нетерпением ждем вестей от Александра Николаевича Бенуа. Искренно рады тому, что он заинтересован Мольером. Относительно Тургеневского спектакля — думаем. Нелегко сразу определить эпохи. Немирович обещал перечесть все пьесы и сообразить с литературной стороны заданный Вами вопрос.

Сам спектакль решен для будущего года, тем более что, если мы его не сыграем, у нас перехватит эту идею Малый театр.

Вернее всего он составится из следующих пьес:

1) «Нахлебник»,

2) «Где тонко»,

3) «Провинциалка»,

4) «Вечер в Сорренто» 1.

Хотелось бы знать Ваше мнение: как Вам чудится распределение эпох между этими пьесами.

Несомненно, что «Нахлебник» — самая ранняя по эпохе пьеса, а «Вечер в Сорренто» — самая поздняя.

В «Провинциалке» почему-то хочется самых широких кринолинов.

Напишите: куда Вас тянет.

«Месяц в деревне» делает полные сборы, но вне абонемента публика слушает пьесу довольно плохо. Сильно кашляют. Сегодня Книппер попробовала изменить прическу. Играла в своих волосах. По-моему, несравненно лучше и даже типичнее для ее лица. Часто вспоминаем Вас и очень жалеем, что Петербург не в Москве, а Москва не в Петербурге.

Низко кланяемся Вашей уважаемой супруге. Еще не собрался на выставку, так что не видал там эскизов «Месяца в деревне». Жена, дети шлют Вам поклоны. Жму Вашу руку и мечтаю опять поработать не только над Тургеневым, но, главное, над Метерлинком.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

28/XII 909

342*. Ф. Ф. Комиссаржевскому

Январь 1910

Москва

Глубокоуважаемый Федор Федорович!

Простите, что не тотчас же ответил, как хотелось. Вы, как режиссер, знаете, что такое праздники в театре, особенно когда исполняешь несколько обязанностей: актера, режиссера и директора.

Спасибо за то, что Вы, по старой памяти, прямо и просто обратились ко мне 1.

Позвольте и мне прямо и просто ответить Вам.

1) Нам нужен хороший и самостоятельный режиссер.

2) Хорош ли, дурен ли наш театр, — он имеет свои приобретения, свои возможности. Необходимо с ними подробно ознакомиться, для того чтобы принять их в соображение при дальнейших исканиях.

3) После целого ряда эволюции театр вернулся к простоте, — мы ищем простоты глубокого чувства и богатой фантазии и потому объявили войну простоте бедной фантазии и актерского мышечного темперамента, нередко пытающегося заменить чувство. Конечно, нам это не скоро, а может быть, никогда не удастся, но одно стремление к этой цели дает театру новую энергию.

Всякие поиски в этом направлении будут приветствоваться.

4) Как это ни удивительно, обстановочная сторона у нас никогда, а тем более теперь, не играет почти никакой роли. По крайней мере ей режиссер отдает весьма мало забот. Монтировочный отдел за время существования театра приобрел опыт и справляется с этой стороной довольно хорошо. Вся работа режиссера направлена на внутреннюю сторону пьесы и ролей. Нам нужен режиссер-психолог, режиссер-литератор, режиссер-артист. Сразу им быть нельзя, надо его готовить годами, практическим путем. Теоретическая сторона для такой подготовки у нас выработана в больших подробностях.

5) Будущность для такого режиссера в нашем театре огромна, но на первых порах труд режиссера, готовящего себя к такой деятельности, не может быть самостоятельным и хорошо оплаченным.

6) Все сказанное, конечно, не исключает необходимости для режиссера быть художником, т. е. знать эпохи, костюмы, иметь большой художественный вкус и пр.

Как видите, пишу то, что думаю, не боясь Вас запугать.

Если, несмотря на это, Вас потянет к нам, значит, выйдет толк, в противном случае лучше отказаться от пробы, которая принесет много бесцельных мучений. Если после этого письма Вам захочется написать мне, — пишите скорее. На праздниках нельзя сделать заседания правления, но после праздника оно состоится. Хорошо бы, чтобы этот вопрос можно было успеть обсудить в первом заседании, так как благодаря сезонной усиленной работе правление собирается довольно редко.

Без правления, Вы поймете, ничего решить нельзя, даже приблизительно.

Если судьба сулит мне оказать Вам в жизни услугу, хотя бы в память Вашего отца, — я буду очень счастлив. Если мое письмо Вас охладит, — не сердитесь. Мною руководили хорошие, деловые побуждения.

Напишите также минимум Ваших материальных требований. Мне надо быть в курсе Ваших желаний, чтобы не затянуть вопроса слишком долго.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

343*. М. В. Добужинскому

5 февраля 1910

Дорогой и многоуважаемый Мстислав Валерианович!

Судите, как я занят, — жена только вчера рассказала мне подробно о своей поездке в Петербург и о разговоре с Вами.

Нет, мы Вас не забыли, напротив, вспоминаем часто и это время навещали и любовались Вами на выставке 1.

Без Вас не было и не будет никаких перемен в постановке 2, в противном случае мы не имели бы права называть наш театр художественным. Идет речь об изменении с Вашей санкции некоторых платьев Книппер и о рубашке для Беляева (2-й акт). Про платья будет Вам писать Книппер, а о рубашке Беляева — черкните словечко мне.

В день 25-го спектакля мы ужинали, и второй тост был за Вас. Просили послать телеграмму — предложение принято единогласно, но административная сторона ужина оказалась ниже критики. Все понадеялись друг на друга, и потому Вы заподозрили нас в непостоянстве.

Виной всему плохая администрация ужина, а не наша неизменная к Вам любовь.

Надо приехать в Москву. Ваша комната одинока, уныла и ждет своего господина 3.

Перед Петербургом придется просмотреть декорации и подумать о том, как заменить люк (2-й акт), которого не будет в Петербурге.

Прошу передать низкие поклоны Вашей уважаемой супруге, Александру Николаевичу 4 (ждем от него радостных известий) и всем петербургским друзьям.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

Жена мне вторит, дети — также.

5 — 2 — 910. Москва

Бедный, бедный Сергей Сергеевич… 5

344*. Н. А. Попову

5 февраля 1910

Дорогой Николай Александрович!

Простите, что пишу на клочке. Пишу в антрактах спектакля, за гримировальным столом.

После Вашего отъезда Владимир Иванович ждал от Вас какого-то письма.

Приехал Стахович, и, пользуясь его приездом, был поднят вопрос принципиальный: должны ли мы сокращать труппу и дело или, наоборот, расширять их, так как теперешнее положение большой труппы, при небольшом количестве пьес, тяжело для артистов и материально невыгодно для театра.

Долго разбирали все детали нашего дела. Труппы хватило бы не только на две, но и на три пьесы, одновременно репетируемые. И режиссеры есть… тем более что в последнее время Москвин вырабатывается в очень хорошего помощника по режиссерской части.

Главной задержкой правление признало то, что, несмотря на все сказанное, постановка пьес пока не может обходиться без участия, хотя бы косвенного, Вл. Ив. и моего. Другими словами, вполне самостоятельных режиссеров — нет. Надо их создавать. Для этого первое время надо руководить ими, т. е. не давать им сразу самостоятельности. Кроме того, надо искать таких людей, которые сочувствуют нашему направлению и захотят учиться тому, что театр выработал за 12 лет.

Из разговора с Вами знаю, что эти условия не улыбаются Вам.

Приглашая режиссера, правление хочет поручить ему какое-то определенное дело, которое оправдало бы его материальное вознаграждение. Так, например: общее наблюдение за сценой и ее порядком, наблюдение за летними работами, которые в этом году будут очень [сложны] благодаря постановке «Гамлета» и проч.

Эти условия, я знаю, неприемлемы для Вас.

Марджанов принимает их с восторгом и идет на скромное содержание 1.

Правление покончило с ним.

Теперь у меня зарождается новый план. Если бы Вы согласились на условия: а) не полной самостоятельности, б) подробного предварительного ознакомления с тем, что выработано театром за 12 лет, — можно бы на первое время приглашать Вас для постановки известных пьес и с оплатой их определенной суммой.

Быть может, приняв во внимание Вашу любовь к передвижениям, это были бы наиболее подходящие для Вас условия. Можно ли думать о таком проекте, или же Вы разобьете его с самого момента его зарождения?

Напишите Ваше мнение.

Я пристаю к Вам потому, что искренно желаю соединить в одно целое всех тех лиц, с которыми приходилось работать… Театральное дело — разрозненно; надо его как-нибудь сплотить.

Жму Вашу руку.

Сердечно преданный

К. Алексеев

5 — 2 — 910. Москва

345*. M. Г. Савиной

10 февраля 1910

Глубокоуважаемая и дорогая Мария Гавриловна!

Шах и мат! Я уничтожен!!

Только одна Вы, неизменно очаровательная, умеете так бавать! 1 Что же мне теперь сделать, чтобы выйти из положения неоплатного должника?!

Начать писать свой дневник и переписать его десять раз? но… коротки руки, я не дорос еще до дневника! Переписать в нескольких экземплярах «Месяц в деревне» и послать свою кропотливую работу Вам?! Но… это глупо, раз что пьеса напечатана. Найти какую-нибудь местную достопримечательность? Какую же? Один из московских соборов? Слишком громоздко. Московский кулич? Нельзя ж об нем говорить серьезно! Больше ничего нет в Москве.

Заготовить фотографию? Какую? Большую и в роскошной раме — нескромно и самонадеянно; маленькую и в скромной раме — бедно. Придумать какую-нибудь особенную подпись? Разве это возможно, раз что все хвалебные слова, эпитеты и поэтические сравнения исчерпаны? Нет этих слов для определения всех граней Ваших неиссякаемых талантов, грации, ума и энергии.

Шах и мат! Нет выхода.

Остается исполнить Ваш приказ о фотографии 2, благодарить за честь и низко кланяться Вам за незаслуженное мною внимание, за баловства, которые я приписываю Вашей доброте ко мне и снисходительности к нашей работе.

Я бесконечно счастлив, горд, растроган и удивлен Вашей грацией и энергией.

Я познал новую грань Вашего таланта — литературную. Люблю простые слова, восторженные чувства. Они — главная прелесть Вашего дневника. Говорят, что он выходит на днях из печати. Мне хочется поскорее прочесть его 3.

Пока — храню Ваш драгоценный автограф и горжусь тем, что я его обладатель.

Нежно целую Ваши ручки, которые потрудились над дневником, и земно кланяюсь Вам. Жена удивляется и восхищается, дети ей вторят.

Ваши великолепные фотографии, как дорогие регалии, будут висеть рядом с портретом Чехова 4.

Сердечно преданный, благодарный и очарованный

К. Алексеев (Станиславский)

10 — 2 — 910 — Москва

NB. Что я Ракитин даже в жизни — это верно, но эпитет «обаятельный» приписываю Вашей доброте.

К. Алексеев

346*. Айседоре Дункан

20 марта 1910

Москва

Ваше милое письмо бесконечно тронуло Вашего верного друга и поклонника. Оно было получено в день премьеры новой пьесы, в тот самый момент, когда я собирался гримироваться 1. Роль мне удалась, и спектакль имел успех, конечно же, Вы продолжаете быть добрым гением нашего театра, где Ваше имя вспоминают беспрестанно.

Спасибо за память и за радость получить известия о Вас. Они показывают, что Вы нас не забыли. Спешу выполнить Ваши приказания и сообщаю о всем происходящем у нас. Прошлая неделя была особенно утомительной. Репетировали новую пьесу, и одновременно наш театр готовил грандиозный вечер с множеством всяких актерских шуток, примерно пятьдесят номеров. Показывали пародию на «Прекрасную Елену», где главную роль играла Книппер; были и другие пародии: на кафешантан, на глупый балет, на цирк, в котором я изображал директора и представлял публике Вишневского в роли дрессированного коня. Представление продолжалось всю ночь — до девяти часов утра. Выручили крупную сумму в пользу нуждающихся актеров (около 20000 — двадцать тысяч рублей).

Этот вечер и подготовка к нему так нас утомили, что лишь сегодня я чувствую себя в силах ответить Вам 2.

Сегодня начали серьезно работать над «Гамлетом» под руководством Гордона Крэга, который сейчас в Москве.

Все, что он делает, прекрасно. Мы стараемся выполнять его малейшие желания, и он как будто доволен нами, так же как мы им.

Наш театр создал специально для него две мастерских. В одной из них он работает, как отшельник. Никто туда не допускается. В другой помещается огромный макет сцены с целым отрядом бутафоров под командованием Сулера, выполняющим все фантазии Крэга, которые, как только их одобрят, переносятся на большую сцену. Завтра Крэг одевает в трико всех участников спектакля, чтобы изучить их тела и движения. Я с несколькими артистами работаю отдельно над сценами «Гамлета», чтобы лучше понять на этом опыте, чего хочет Крэг. Когда мы как следует усвоим его замысел, он уедет во Флоренцию, и мы будем работать одни, без него. Готовим спектакль к августу; он вернется в Москву, чтобы поправить нашу работу и дать последние указания. «Гамлет» должен быть готов к ноябрю этого года.

Напоминаем о Вашем обещании приехать на генеральную репетицию этого интересного спектакля. Это Вы рекомендовали нам Крэга, Вы велели нам довериться ему и создать для него в нашем театре вторую родину. Приезжайте же проверить, хорошо ли мы выполнили Ваше желание.

Что сказать Вам о Ваших друзьях и обо мне? После того как я покинул Вас в Париже, я через два дня уехал с семьей в Виши, а оттуда в Сен-Люнер, в Бретани. Там я много работал над моей новой теорией и написал часть будущей книги. Всю зиму я проверял на практике свои искания, и, должен признаться, результаты превзошли все мои ожидания.

Вся труппа увлечена новой системой, и поэтому, с точки зрения работы, год был интересным и важным. В этой работе Вы, сами того не зная, сыграли большую роль. Вы подсказали мне многое из того, что мы теперь нашли в нашем искусстве. Благодарю за это Вас и Ваш гений.

На днях мы выезжаем в Санкт-Петербург, как в прошлом году, и там также будем думать о Вас и жалеть о том, что Вы не с нами.

В этом году я, увы, не смогу поехать за границу, чтобы увидеть Вас и восторгаться Вашей новой программой, которую жду с нетерпением. Желаю Вам новых вдохновений. Спасибо за очаровательные открытки и, главное, за Вашу фотографию и фотографию Вашей очаровательной дочурки.

Я не могу прислать Вам красивые пейзажи, так как жизнь наша протекает среди декораций и бутафории.

Посылаю Вам нашу последнюю работу — пьесу Тургенева «Месяц в деревне», где Книппер играет главную роль, а я стареющего любовника, не имеющего успеха у своей возлюбленной.

Если время от времени Вы будете вспоминать Ваших московских друзей и захотите побаловать их весточкой о себе, то доставите им большую радость. Партитура польки из «Синей птицы», которую Вы хотели иметь, давно готова. Я отправил в Париж телеграмму, чтобы узнать, куда нужно ее послать, но, не получив ответа, не мог решиться отправить ее в Ваше отсутствие. Если эта музыка еще нужна, сообщите мне в двух словах, куда ее послать.

Книппер, моя жена, дети и Сулер кланяются Вам.

Ваш доктор Боткин внезапно умер.

Москва Вас помнит и ждет.

Целую руки Вам, Вашей очаровательной дочурке и прошу передать мой привет г-ну Зингеру, вновь поблагодарить его за гостеприимство и любезность, оказанные мне в Париже. Напоминаю ему об обещании позволить мне отплатить ему тем же в Москве.

Недавно M. Allain 3 приезжала в Москву и дала здесь вечер, не имевший никакого успеха.

347. Л. Я. Гуревич

Апрель 1910

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая Любовь Яковлевна!

Конечно, спутал! Я был убежден, что сборник Карпова и Ваш — одно и то же 1.

Конечно, дам свою статью Вам, если мне удастся ее написать, а это весьма и весьма сомнительно 2. С радостью повидаюсь с Вами и поговорю. Есть много нового. За статью спасибо. Прекрасно!

Сегодня я должен был быть в Петербурге и репетировать, а я лежу в постели с флюсом и с температурой в 37,7. Волнуюсь адски.

Раньше субботы меня не выпустят. В субботу живым или мертвым должен быть в Петербурге. Репетиции, проба грима, общая проверка — все сорвалось. Остается уповать на бога, тем более что на свои силы не рассчитываю, так как совершенно обессилел от непосильной работы. Страшно подумать. С понедельника я начинаю играть ежедневно и по два раза в день.

До скорого свидания.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Четверг

348. Из письма к М. П. Лилиной

12 мая 910, СПб.

12 мая 1910

Бесценная, дорогая Маруся.

Спасибо за телеграмму. Стало одиноко после твоего отъезда 1. Вчера ужин сошел благополучно, пожалуй, было даже тепло и уютно. Коонен задержала, и мы опоздали на полчаса, это вышло неловко.

…Я говорил, как всегда, т. е. исполнял свою обязанность 2. Благодаря кругу был сосредоточен и потому не запинался 3. Ничего особенного не говорил, но почему-то всем понравилось (вероятно, спокойствие и апломб).

Почему-то больше всех радовался Сергей Митрофанович 4 и даже прослезился, должно быть, от умиления, так как в тексте ничего не было. Он дал мне первый приз застольного оратора и составил прилагаемый протокол.

Говорила Дарья Михайловна Мусина-Пушкина 5. Говорила умно, смело и хорошо, только жаль, что подпустила театральности и ломанья.

…Вернулись домой в 6 ч.

Рассвет был чудесный.

Обнимаю тебя, бабушку, Киру, Игоречка.

Подбодри Игоречка. Осталось немного. Вот момент показать, что он мужчина и у него есть энергия 6. Сегодня чувствую себя сравнительно недурно.

Прощай, голубка.

Твой Костя

349*. О. Л. Книппер-Чеховой

13/VII. 1910 г.

13 июля 1910

Ессентуки

Дорогая Ольга Леонардовна!

Простите, что пишу на клочке. Нет бумаги. Издержался. Послал телеграмму. Отпуска от меня не зависят. Немирович в Ялте — гостиница «Россия». Он писал, чтобы, без всяких исключений, все были на местах к 1 августа.

Это надо потому, что, может быть, будут залаживать и гамсуновскую пьесу, которую он переделывает и которая пойдет, кажется, с Вами в главной роли 1.

Вы интересуетесь «Гамлетом». Если это так, — сердечно радуюсь.

Крэг все еще хочет, чтобы Вы играли королеву. Мне показалось, что это Вас не увлекает, и, по правде, не вижу в Вас нежных материнских чувств.

Хотите помочь по костюмам — буду рад.

Хотите по психологии и кругам?…

Словом, выбирайте, что Вам по душе.

Если хотите работать, — верьте, сделаю все, что от меня зависит.

Целую Ваши ручки. Не пишу много, так как нахожусь в трансах. Ни уехать из Ессентуков, ни оставаться здесь — невозможно. Игорь вторую неделю лежит в кровати. Опять желудок.

Сердечно преданный

К. Алексеев

350*. М. Г. Савиной

18 июля 1910

Ессентуки

Глубокоуважаемая и дорогая

Мария Гавриловна!

Ваше письмо пришло в момент сборов к отъезду; поэтому жена просила меня ответить за нее. Все уехали в Кисловодск и вернутся поздно вечером.

Спасибо за доставленное наслаждение. Ничто не может помешать Вашему таланту сверкать и греть. Ни глупая публика, ни нелепый театр, ни дождь, стучащий о крышу, ни даже «Ессентуки» № 17 или № 4.

Целую Ваши ручки и остаюсь навеки Вашим неизменным почитателем 1.

Сердечно преданный

К. Алексеев (Станиславский)

1910-18 июля

351*. О. В. Гзовской

27 VII. 910 г. Кисловодск

27 июля 1910

Дорогая Ольга Владимировна!

Поздравляю Вас с началом 1. Дай бог нам никогда не разлучаться. Мне очень досадно, что я теперь не в театре. При мне Вам не было бы так одиноко. Вас, конечно, пугает и то, что мы с Вами не занялись летом. Судьба почему-то не хотела этого. Когда я мог работать, у Вас был больной на руках. Когда Вы освободились, меня связал по рукам Игорь. Он с 20 июня сильно хворает. Весь мой отдых ушел на лечение, на докторов и на мелкие домашние заботы. Я фаталист и верю, что это все было нужно для чего-то. Вот почему мои телеграммы были путаны. Мы сами не знали, куда толкнет нас судьба. В день отъезда в Сочи Игорь серьезно захворал: обострившийся колит с лихорадкой, и сейчас он лежит в кровати в Кисловодске (Дундуковская улица, дом Ганешина).

Как же нам быть в будущем? Я посылаю с Вишневским разметку роли Офелии (с Коонен), конечно, она Вам не подойдет, у Вас будет другой образ 2. Этот экземпляр нужен Марджанову для общего руководства и для отметки кусков (или скобок).

Вместе с Марджановым самостоятельно размечайте куски, разметив, сверьте с моим экземпляром и недоразумения отметьте и запишите, потом начните вместе с Марджановым отмечать куски по желаниям. Марджанов, кажется, понял несложный секрет этой работы, и если будут недоразумения, то небольшие. Я бы сказал, что и Сулер может помочь этой работе. Конечно, он может, и даже очень. Но тут я осторожен. Не знаю степени остроты самолюбия Марджанова. И Вы будьте осторожны, чтобы не задеть еще не испытанного самолюбия. Выйдет складно — поговорите и с Сулером.

Конечно, могут быть и ошибки и разногласия, но разве так трудно поправить их? По приезде мы сделаем это в несколько репетиций.

До меня будет черновая работа. Запишите и поймите все.

Самое же главное — постарайтесь с первого раза найти хорошее, спокойное самочувствие на новой сцене. Важно, чтобы оно явилось с первого раза, не излишне возбужденное, а именно спокойное. Приезжайте пораньше на репетицию и несколько раз войдите в круг на самой сцене. Впрочем, до сценических репетиций еще много времени.

У актеров есть привычка внимательно следить только за замечаниями одной своей роли. Вы лучше меня знаете, что это ошибка. Было бы очень важно, чтобы Вы почувствовали всю постановку в целом, весь замысел Крэга во всем большом полотне всего «Гамлета». Тогда, сама собой, станет понятна и та часть, которая уделяется Вам. Это большая работа — проследить всю пьесу, так как она берет много времени, но Вы увидите, насколько она важна и как она помогает справиться с целым, т. е. со всем ансамблем.

Идя в театр в первый раз, не создавайте себе иллюзий — Вас ждет много разочарований. В нашем деле есть только одна хорошая сторона — у нас борьба еще возможна. Наденьте шоры и направьте взоры туда, куда Вы хотите стремиться. Все, что происходит по бокам, не касается ни Вас, ни меня. Не думаю, но могут быть и косые взгляды, и кривые улыбки — обращайте на них столько же внимания, как на рожи обезьян. Кривые рожи через месяц могут расплыться в улыбки (я начинаю говорить по-шекспировски).

Помните, что в театре есть четыре чистых отношения к самому делу: жена, Москвин, Стахович и я (отчасти Сулер, но его тянет к земле). Есть еще очень компетентный человек — Немирович. Есть порядочные, чистые люди, любящие театр, но не очень тонко понимающие его цели: в числе их Книппер, Савицкая и др. Есть и просто обыкновенно хорошие люди — ремесленники своего дела. Есть и милая зеленая молодежь, еще не определившаяся. Остальное — толпа — фон — бараны. Таких в Художественном театре — 6–7 человек. С ними можно столковаться, а с остальными надо бороться. На эту борьбу я Вас и приглашаю. Если Вы будете стремиться к настоящей, художественной цели — более ярого и энергичного, чем я, помощника Вы не найдете. Если наши цели разойдутся — тогда я сделаюсь бессильным и ненужным Вам. Войдя в театр, с первого шага не старайтесь быть скромнее, чем Вы есть, не старайтесь быть и смелее, чем Вы есть. Будьте тем, что Вы есть. Актеры — народ чуткий. Их не обманешь. Их можно взять только настоящей простотой. Весело — так весело, скучно — так скучно. В смысле этики и дисциплины — Вы молодец и подтянете других, которые очень распустились. Дай бог. Будьте спокойны и не нервитесь понапрасну. 2 и 3 августа буду усиленно думать о Вас. Целую ручки, Вл. Ал. поклоны.

Преданный К. Алексеев

352 *. Л. А. Сулержицкому

Конец июля-начало августа 1910

Кисловодск

Дорогой Сулер,

пишу Марджанову, что если ему некогда, чтоб он передал Гзовскую Вам 1. Мне не пришлось с ней заняться летом, и потому она совсем беспомощна.

Раз что Марджанов ведет общие репетиции, Вы поймете, что нельзя затрагивать его самолюбие, поэтому, чтобы приготовить Вам ход, я пишу ему.

Кроме того, подойдите как-нибудь к костюмам. Из письма Крэга Вы поймете, что он сам не имеет почвы. Чувствую, что костюмы падут в конце концов на нас. Когда я приеду, мы все должны будем, первым долгом, навалиться на костюмы. Будьте же готовы к этому, тем более что Марджанову, который в курсе костюмов, придется вести народные сцены.

После костюмов мы с Вами должны навалиться на Качалова и Гзовскую, пока Марджанов слаживает общий ансамбль.

Берегите силы. Работайте систематически и отдыхайте. Силы нужны впереди.

Игорь очень болен, и мы проводим тревожные дни.

У него обострившийся колит с лихорадкой. Изнурен, исхудал, измучен. Лежит третью неделю в кровати, не считая прежних двух недель.

Обнимаю, люблю.

Ваш К. Алексеев

353. Из письма к О. И. Сулержицкой

Август 1910

Кисловодск

…У меня время жатвы. Два месяца я сеял в свою голову целый ряд мыслей и вопросов по части системы. Они мучительно зрели все лето, не давали мне спать, и как раз теперь появились всходы — я не успеваю записывать то, что чудится, что зарождается и требует хотя бы приблизительного словесного определения. Если не успею записать теперь всего, придется в будущем году начинать все сначала, так как все еще так неясно, что скоро забудется, а с другой стороны, в этом году, кроме как здесь, на Кавказе, не удастся записать всего, что созрело… 1.

354. Л. А. Сулержицкому

Кисловодск, среда, 6-го сентября 1910 г…

6 сентября 1910

Милый Сулер, Костя лепит короля для «Гамлета» 1 (единственное занятие, разрешенное ему Васильевым), а я пишу под его диктовку, но прежде всего должна сказать Вам, что, прочитавши Ваше письмо два раза и подумавши над ним целую ночь, целиком, без пропусков, отдала его Косте, так как решила, что он должен знать все, что там написано.

Милый Сулер! Без Вас стало очень одиноко, последний Ваш приезд очень сблизил нас, как сближают людей всякие важные события в жизни 2.

Я все еще лежу, и это приводит меня и всех обитателей в ужас; если мое поправление пойдет и дальше таким же ходом, то можно будет пролежать, пожалуй, и до января (смешанный стиль: диктующего и пишущей). Я было встал, погулял по комнате, и, очевидно, преждевременно, потому что у меня начались перебои сердца и какие-то ощущения в нем, мою прыть укротили и меня опять уложили в постель, где я лежу и по сие время.

Была Муратова; записали с ней первую часть «Войны и мира» для сезона 1912 года, но теперь она уехала, работа прекратилась, и мы опять чувствуем себя одинокими, а я без дела 3.

Вчера приехал племянник Шура Алексеев, но завтра уже уезжает, такие визиты не в счет.

Единственное, что радует, — это погода, на моей террасе доходит в тени до 16-ти градусов; чувствует мое сердце, что хорошую погоду я пролежу, а как наступят морозы, меня выпустят кататься в горы, и я откажусь от этого удовольствия.

Теперь буду отвечать на Ваше письмо, за которое мы оба шлем самые горячие благодарности; Вы единственный поддерживаете наши отношения с Москвой. Что значит получать письма на чужбине — Вы знаете не хуже нас.

Начну с конца, так как он меня несколько волнует и так как я его считаю спешным, иначе могут произойти нежелательные конфликты. Речь идет о Марджанове. Вы в заблуждении; одной из целей приглашения Марджанова, с моей стороны, было учреждение параллельных спектаклей молодежи и актеров для их упражнения, так как Вы сами, как педагог, знаете, что значит актер, не видящий света рампы. При возникновении таких спектаклей с новым лицом было бы безумием надеяться на то, что эти спектакли пойдут по всем правилам моей системы, этого не удастся добиться и в Художественном театре, и еще страннее было бы рассчитывать на то, что Марджанов, после нескольких разговоров со мной, усвоит мою систему. Я обрадовался и тому, что Марджанов захотел вникнуть в мою систему и даже увлекся ею по-своему, как умел. Согласитесь, что за это я могу его только полюбить, а не возненавидеть; согласитесь, что и Вы, как поборник этой системы, должны стараться помочь ему и мне и не отворачиваться от него. Марджанов понял умом, а не усвоил чувством нашу систему — согласен. Но разве это усвоение может придти без долгой практики? Не наша ли обязанность дать ему эту практику и осторожно последить за тем, чтобы он не заблудился в ней? Но Марджанов самонадеян — пусть это будет его недостаток, но это еще не значит, что он безнадежен как режиссер; почему же, спросите Вы, мы должны так ухаживать за ним? Потому что мы любим наш театр и служим искусству.

Режиссеры театру нужны, режиссеров, кроме тех, которые находятся в нашем театре, — нет; нет даже намека на их появление; на стороне остались только два режиссера: Марджанов и Санин, их мы должны подобрать и воспитать, воспитать для себя же. Не Вы ли говорили, что с приходом Марджанова многое скучное от Вас отпадет, и это действительно так. Марджанов нужен для черной работы, и он трудоспособен. Все это, казалось, не дает еще права поручать ему параллельные спектакли, когда есть в театре более его достойный, но разве я в течение многих лет не предлагал того же самого дела Вам, Лужскому, Москвину, Александрову? Разве Лужский не показал своей несостоятельности на первой же пробе? А спектакли Румянцева и Москвина — чем они кончились? А несостоятельность Александрова разве нужно доказывать? 4 А разве Ваше здоровье позволяет Вам взяться за это дело? Кому же поручить это дело, как не Марджанову; он ищет побольше работы, он энергичен, он театральный человек.

Если Вы хотите, чтобы это, до последней степени необходимое для театра, дело было бы художественное, скорее помогайте ему при первых его шагах и, главное, относитесь к нему доброжелательно.

Говорю Вам все это с самыми теплыми и любовными чувствами; для меня, для Вас и для дела весьма важно, чтобы деятели шли рука об руку. Если Вы поссоритесь с режиссерами, будет очень трудно для меня, вредно для дела и нехорошо для Вас. Поэтому о Марджанове мы еще договоримся на следующий раз, а теперь, чтобы письмо не вышло сухо и деловито, перехожу к другим темам.

Как жаль, что Вы так быстро потеряли то здоровье, которое немного нагуляли в Кисловодске! И все-таки скажу: разбрасываетесь и напрасно, не учитесь искусству сохранять свои силы. («Кто бы говорил», — говорит Лилина.) Утверждаю, что я ему немного научился у Немировича, потому что если г-жа Лилина вспомнит, что было раньше, то зачеркнет свою ремарку. («Никогда», — Лилина.) Значит, она и теперь не ценит моего безделья — завтра же уезжаю на работу в Москву («Это не страшно», — Лилина) и нанимаюсь к Адашеву, к Халютиной и к Горичу с Горевым, если они откроют школу. (Не пугайтесь, это не бред, хотя напоминает трактир в Рогожской.) Женщину не переспоришь — к делу. Ей-богу, научитесь экономить силу, и это даст Вам лишних пять лет жизни. Раз у Вас была работа у Адашева и с «Синей птицей», надо было с болью в сердце отказаться от Гуковой 5 и написать мне о невозможности работать с Гзовской. При таких расчетах Вы меньше износитесь и принесете больше пользы театру. Я-то не умею, а Вы умеете рассчитывать с пером в руках.

Спасибо за помощь Гзовской, очень ценю Ваши труды, но жалею, что занятия происходили так поздно ночью. Напишите, как новые исполнители в «Синей птице» и почему маленькому и слабенькому Павлову дали роль большой и сильной собаки, а большому, сильному Тезавровскому роль маленького котенка?

Спасибо за переписку моих записок, высылайте их как можно скорее, так как мы начали занятия с Марусей 6.

Очень рад, что наша система проникает в недра Художественного театра; ради бога, займитесь педагогикой, у Вас к ней большие способности, Вы не можете себе представить, какую пользу Вы принесете Художественному театру и как это крепко свяжет Вас с ним 7.

Что сказать Вам о себе и о нашей жизни? Стало холодно, частые бури, туманы, балкон заставлен шкапом, духовые печки пахнут угаром. Говорят, что я поправляюсь, но я этого не чувствую или, вернее, не замечаю. Тянет в Москву отчаянно, но нет еще сил, чтоб сделать переезд. Посижу два часа — и уже устал, пройду из своей комнаты в столовую (три раза происходило это путешествие) и снова валюсь на диван от усталости. Большую часть дня лежу в кровати и слушаю чтение. Штат Красного Креста весь изменился и, конечно, к худшему, вошли бездарные дублеры; уехал главный фельдшер, которого было бы тщетно заменять, так как это невозможно 8. Страшная тайна о «Карамазовых» наконец раскрыта, и недоумеваю, почему из этого делали тайну; это — гениальный выход из затруднительного положения театра 9.

Начались ли Ваши уроки, это меня очень интересует; вообще очень жду Вашего письма, соскучился очень без известий о Вас и Ваших деяниях. За болезнь еще больше к Вам привык и привязался. А если что и порицаю в Вас, то это от любви и оттого, что очень Вас ценю, ставлю высоко и хотел бы, чтоб и все так относились. Спасибо за глину; лепил из нее короля для «Гамлета», вышел, но не очень. Посылаю Вам наш семейный снимок в углу веранды, там снят и король. А как у Вас дома, что Митя и его ножка, как его бронхит? Как Ваши почки, как здоровье Ольги Ивановны 10? Ждем также Вашей, хотя бы краткой, критики на «Карамазовых». Как, по-Вашему, играла Ольга Владимировна 11 и почему она мне ничего не пишет?

Написал бы еще много, но Маруся жалуется, что отнялась рука. Пишем Вам это письмо почти две недели. Читаю газеты, но по ним ничего не понимаю.

Обнимаю крепко, как и люблю. Понемногу узнаю о подробностях своей болезни и о том заботливом и нежном участии, которое Вы в ней принимали. Словами не сумею Вас так поблагодарить, как бы хотел; со временем попробую это сделать на деле. Привет Вашим, Митю крепко целуем. И все-таки беспокоимся, что давно ничего о Вас не слыхать. Еще раз обнимаю.

Ваш

К. Алексеев

Милый Сулер, хотела написать от себя, но, право, рука онемела. Очень без Вас скучно. Кисловодск стал совсем глухой провинцией.

Целую Вас, Митю и Ольгу Ивановну.

М. Алексеева

355 *. Г. Н. Федотовой

29/сент. 910

Кисловодск

29 сентября 1910

Дорогая и горячо любимая

Гликерия Николаевна!

Пишу потихоньку от докторов. Ваши письмо и телеграмма так растрогали меня, что я не могу не ответить Вам сам.

От Вашего письма повеяло теплом и чем-то родным, и снова захотелось видеть Вас и говорить с Вами.

Спасибо Вам за память и любовь, за чудесное письмо и за добрые пожелания жене, детям и мне 1.

Целую Ваши ручки так же крепко, как и люблю.

Жена и дети шлют Вам лучшие пожелания.

Душевно преданный

К. Алексеев

356. Вл. И. Немировичу-Данченко

Телеграмма

14 октября 1910

Кисловодск

Сегодня один из лучших дней моей жизни. Сейчас узнал непостижимое известие о превращении «Мизерере» в «Карамазовых» 1. Восхищаюсь гигантским трудом театра, читаю скрытые письма 2, знакомлюсь с прошлым и умиляюсь до слез всему, что пережито.

Хвала Вашему директорскому гению, наполеоновской находчивости, энергии. Любуюсь, горжусь и люблю Вас всем сердцем.

Слава всем дорогим товарищам за их огромный и талантливый труд. Ура! Театр еще силен, его деятели талантливы, солидарны и трудоспособны. Если только половина гигантской работы удалась, я кричу ура и рукоплещу, как психопат, и радуюсь, как ребенок. Поздравляю и люблю всех.

До слез тронут и бесконечно благодарен госпожам и господам абонентам первого абонемента, почтившим меня своим лестным и дорогим для меня вниманием 3. Хотелось бы высказать им свою благодарность, если б нашлась форма, не похожая на рекламу.

Кроме того, сегодня два юбилея. Трижды счастливый день. Обнимаю Вас, потом всех товарищей и сослуживцев, создававших, работавших и любивших наш театр. Поздравляю всех юбиляров «Федора» — нашего спасителя и кормильца. Вспоминаю с участием двести потрясений дорогого Москвина, двести надрывов Вишневского на сцене, а Бурджалова и Александрова — за кулисами 4.

Крепко обнимаю их. Да хранит всех вас господь.

Искренно преданный и братски любящий Вас

Константин Алексеев-Станиславский

357. Вл. И. Немировичу-Данченко

Телеграмма

16 октября 1910

Кисловодск

Радость безмерная. Получили Вашу вторую телеграмму-монстр 1. Бесконечно благодарны. Вчера томился впечатлениями, не мог телеграфировать. Поздравляем Вас и всех победой таланта, труда, опыта. Победа огромная, открывающая перспективы. Уже мечтаю об иллюстрации «Мира» в первой половине будущего года и «Войны» во второй половине сезона, юбилейной 2. Зачем мы не с Вами в эти знаменательные для театра дни. Рвемся к Вам. Искренно любим Вас, товарищей сослуживцев.

Константин, Мария Алексеевы

358*. Вл. И. Немировичу-Данченко

22 окт.

22 октября 1910

Кисловодск

Дорогой Владимир Иванович,

вот и я наконец пишу Вам, и то только по делу. Хочется написать Вам длинное письмо в ответ на то, которое Вы прислали жене во время моей болезни, но для этого письма нужно вдохновение, а я, как назло, ослаб за эти последние дни. Кроме того, такие письма необходимо писать самому, а мне строжайше воспрещено брать в руки перо, хотя я уже могу владеть им уверенно. Ограничусь благодарностью за это трогательное письмо и признанием в том, что оно меня растрогало до слез 1.

Перехожу к делу. Конечно, с Добужинским надо приступать к работе, не может же театр зависеть от моей болезни 2. Советую только быть осторожным с Добужинским, так как в вопросах чисто режиссерских и в вопросах сценической мизансцены его легко сбить. Уйдя от своего художественного плана, он начинает блуждать и путаться. Моя мизансцена рассчитана на неподвижность, даже при самых быстрых темпах тургеневских полуводевилей. Этот внутренний темп водевиля я надеялся достигнуть быстро сменяющимися душевными приспособлениями. А что, если мое затянувшееся поправление продержит меня на положении больного еще многие месяцы! На меня нападает отчаяние от медленности хода выздоровления. Я точно замер на одном месте, дошел до бульонной котлетки, до вставания с постели на два часа в день, и дальше этой точки поправление не двигается.

Намерение к 15 ноября вернуться в Москву кажется теперь неисполнимым, а, по словам доктора, мой организм настолько надорван и изнурен как предшествующей работой, так и самою болезнью, что он не удивится, если я к январю месяцу не приду в норму. Кто же тогда будет играть князя в «Провинциалке»? 3

Не знаю пьесы Гамсуна, не знаю Ваших условий, и мне очень трудно сказать о распределении ролей.

Страшновато за Гзовскую, если она и в этой роли так жестоко провалится. Ее песенка в нашем театре будет спета, так как и роль Тины пока не ее дело 4. Впрочем, она смела и мужественна.

Теперь следующее: не забудьте, что Бенуа расстался с нами с определенным заказом на «Жоржа Дандена» и на «Мнимого больного». Последний уже сыгран в Малом театре. Необходимо написать что-нибудь Бенуа, иначе он обидится, а его обида весьма опасна, так как весь его сплоченный кружок, состоящий из лучших и наиболее нужных для нас художников, отвернется от нас вслед за ним. За «Мнимого больного», которого, вероятно, он уже сработал, очевидно, придется ему заплатить. Заказ Бенуа — это последняя заготовленная мною постановка, поэтому пора бы уже думать и о будущем 5.

Просматривая Достоевского, я убедился, что «Униженные и оскорбленные» почти целиком укладываются в сценическую рамку следующим образом 6. В вечере первом — роман Наташи до отъезда Алеши включительно. В вечере втором — роман Нелли и заключительная сцена — примирение. Вот как распределяются эти сцены:

Чтение введения.

1) Сцена у стариков Ихменевых (уход Наташи) — 10 минут.

2) На улице (свидание с Алешей и отъезд его с Наташей) — 25 минут.

3) Опять у стариков Ихменевых (сцена с медальоном) — 25 минут.

Все эти сцены — 1-й акт.

Затем:

4) У Наташи (1-й приезд князя) — 60 минут. Это 2-й акт.

5) У Наташи (разрыв с князем) — 60 минут. Это 3-й акт.

6) У Наташи (свидание с Катей, отъезд Алеши, скандал с князем) — 25 минут. Это 4-й акт.

Три антракта по 10 минут — 30 минут. Итого 4 часа 5 минут. 2-й вечер.

1) Роман Нелли (в кондитерской; здесь же смерть Шульца) — 10 минут.

2) У Ивана Петровича (второй приход Нелли) — это 8 минут.

3) На дворе у Бубновой — 15 минут.

4) В трактире Маслобоевым (подсократить) -15 минут.

5) У Бубновой (похищение Нелли) — 8 минут. Это 1-й акт.

6) У Ивана Петровича (Ихменев предлагает взять к себе Нелли, та его оскорбляет) — 20 минут.

7) Там же (Иван Петрович болен; Нелли за ним ухаживает) — 15 минут.

8) Там же (приезд князя) — 15 минут. Это 2-й акт.

9) В ресторане (изумительная сцена с князем) — 60 минут. Это 3-й акт.

10) У Ихменевых (рассказ Нелли; примирение с Наташей) — 60 минут.

Три антракта по 10 минут — 30 минут. Итого 4 часа 13 минут. NB. можно сделать много сокращений.

Балиев пишет мне, что приедет сам Метерлинк, а жена в своем письме об этом ничего мне не пишет. Как оправдаться перед ними за пропуск «Леса» и «Кладбища»? Мне чудится такой фортель: «Синяя птица» идет по утрам для детей. Отговориться, что детей пугает эта сцена в «Лесу», а посему ее пришлось выпустить. Что касается «Кладбища», декорация которого была сделана и акт срепетирован, а музыка написана, пришлось ее выпустить потому, что она удлиняла спектакль благодаря механической трудности постановки этой картины на целых полчаса. Это происходило тогда, когда к концу спектакля пьеса должна была лететь на почтовых. Как это говорится, чтобы не показывать французам, не обижая Метерлинка, наших секретов. Сказать, что наши пайщики, которые собираются послать пьесу в Париж, запретили нам продавать эту постановку как по частям, так и в целом.

Крепко обнимаю Вас и от души желаю сил и здоровья для Вашего трудного дела.

Всем артистам и сослуживцам низкий поклон.

Сердечно любящий Вас

К. Алексеев

359*. О. В. Гзовской

Кисловодск 22 окт. 910

22 октября 1919

Дорогая Ольга Владимировна!

Простите, что пишу на клочках и своею собственною кровью. Это потому, что уцелело самопишущее перо только с красными чернилами, других же перьев у меня нет; во-вторых, потому что, лежа в кровати, гораздо удобнее писать на блокнотах.

То, что я пишу Вам собственной рукой, а не диктую — большой секрет, и вот почему: мне строжайше запрещено писать самому, и жена за это жестоко карает меня, лишая любимых кушаний и конфет (сегодня она и дети уехали в горы смотреть снег, который выпал ночью и лежит весь день на Седле-горе, нашли что смотреть!).

Если в театре узнают, что я пишу письма собственноручно, будут обижаться при получении диктованных писем. В другой же раз мне не удастся избежать бдительного взгляда моей строгой жены. Конечно, ей покаюсь сегодня и буду за это лишен яблочного пюре. Его заменят самбуком, который я ненавижу. Ох! Я это чувствую. Но мое дело к Вам настолько важно, что стоит маленькой жертвы. Кроме того, мне необходимо писать самому, а не под диктовку; едва ли Вам будет приятно сознавать, что есть третье лицо, которое слышит все художественные интимные тайны, которых я должен коснуться сейчас. Я мог бы обратиться только к жене, но мне жаль ее, она так занята и так замучилась с нами.

Еще одно предисловие: я, вероятно, не кончу сегодня этого письма, так как это мой первый опыт, и пошлю его неоконченным. А Вы разрешите ли мне в другой раз диктовать все эти художественные тайны Кире? Напишите об этом словечко.

Итак, временно забыв об успехе, обратимся к работе. Что у Вас вышло из Екатерины Ивановны 1 — не знаю, так как ровно никому не верю. Очень вероятно, что то, за что Вас бранят, достойно похвалы с педагогической точки зрения. Так, например, если Вы в драматических сценах стремитесь прежде всего к естественности, а не к вулканической силе, насильственно вызванной, это похвально для нас, специалистов, и не похвально с точки зрения профанов, т. е. критиков. Издали я могу только кое-что знать по прежним занятиям с Вами и, во-вторых, догадываться кое о чем, на что намекают критики и письма. Так, например, мне писали, что на репетициях Вы удивили нервом и проблесками настоящего темперамента. Писали также, что на спектакле было хуже. Понимаю. Во-первых, понятное волнение при исключительно неудачных для Вас условиях дебюта, а во-вторых, — привычка боевого коня, увидавшего толпу народа и услыхавшего боевые сигналы.

Это вопрос первый, о котором надо говорить, так как я уверен, что ощущение публики и показывание себя и своих чувств — было. От него отрешаются годами и притом только при условии благоприятной обстановки и атмосферы, которых у Вас до сих пор не было. Игра по ту сторону рампы, как писали где-то; некоторое отличие в тонах с нашими актерами (об этом нигде не писали, это мое предположение) и, наконец, многие старые привычки — все это результат ощущения публики.

Как бороться с этим, Вы теперь знаете не хуже меня: круг, развитие наивности, ощущение общения, ощущение близости объекта и приспособления. Вот что заставляет совершенно забывать о публике, так как некогда о ней думать. Слишком много душевных задач и без нее.

Но вот что Вы еще недостаточно цените (хотя, конечно, понимаете) — это то общее сценическое самочувствие, которое создается из всех этих служебных ощущений — сосредоточенность, ощущение общения (лучеиспускание и лучевосприятие), ощущение объекта и, как естественное следствие такого самочувствия, — подбор приспособлений 2.

Кажется, удавалось доводить Вас до правильного творческого ощущения — на репетициях за столом. Стоило Вам встать и начать двигаться — это ощущение нарушалось или совершенно заменялось актерским самочувствием. Впрочем, однажды, у меня в зале, Вам удалось немного действовать при правильном самочувствии (одна из первых репетиций «Свадьбы Фигаро»). Однако на сцене мне не удавалось еще угадывать в Вас такого правильного творческого самочувствия. Оно приобретается на самой сцене, оно требует работы не столько дома, сколько на сцене, в самый момент пребывания перед публикой. Вот при такой обстановке почувствуйте и познайте все, что Вы усвоили в теории (т. е. круг, наивность, общение, объект. Я не упоминаю аффективных чувств и приспособлений, так как и те и другие явятся, лишь только будет готова почва для них).

Поэтому каждый спектакль — это дорогой урок для Вас. Не каждый день можно собирать публику и устраивать обстановку спектакля для такого урока. Дорожите же этими спектаклями, как уроками. Все это я пишу потому, что знаю у Вас один недостаток: «Мне надо было ехать поскорее на поезд в Ярославль, — рассказывали Вы мне, — я отмахала „Цезаря и Клеопатру“, все равно публика дура, и никто ничего не понимает…».

Вот это большой вред, так как такой спектакль приносит десятеричный вред.

Получить болезнь (например, тиф) ничего не стоит, и она развивается с необыкновенной быстротой, но здоровье возвращается золотниками. Это я испытываю и сейчас. То же и в данном случае, о котором идет речь. Штамп, ремесленный прием — это болезнь, они вкореняются с быстротой заразы: один, два спектакля и, незаметно для себя, штамп уже въелся в мускулы, и в нервы, и в мозг. Чтобы вытравить этот штамп — надо не меньше 20, 30 спектаклей, а иногда и больше. Математика иллюстрирует Вам приносимый вред и трудность его исправления: как 2 относятся к 30.

Роль Кати Вам не подходит ни с какой стороны. Почему Вы достоевская женщина! Но Вы будете хорошо, логично, просто и искренно чувствовать в этой роли. Создастся образ — Ваш, не Достоевского, может быть, но он будет художествен, приятен и, главное, принесет Вам как артистке не вред, а пользу. Надо не только получить правильное творческое самочувствие на публике, но надо приучить к нему всю себя: мышцы, нервы, мышление и пр.

Только тогда, когда образуется правильная привычка (очень важная вещь во многих отделах техники и самочувствия), Вы будете считать себя вне опасности сценической заразы. Чтобы образовать и укрепить эту привычку, надо сотни правильных спектаклей с верным самочувствием. Объяснюсь на примере. Допустим, что Вы сыграли 30 спектаклей с правильным самочувствием и только один спектакль — с актерским. Какой же результат? Вы вернулись к прежнему положению и ни на йоту не двинулись вперед. Не думайте, что преувеличиваю. Именно для Вас, у которой сильно въелись штампы Малого театра, мои слова и цифры — не преувеличение. Верьте мне, что это так.

Устал, кончаю. Целую Вашу ручку. Влад. Алекс. низко кланяюсь. Будьте здоровы, терпеливы и мужественны.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Спасибо за хорошую телеграмму. Очень тронут.

360*. Н. В. Дризену

Кисловодск

8. 11. 10.

8 ноября 1910

Многоуважаемый Николай Васильевич!

Великодушно простите, что не сам пишу письмо, а лишь диктую. Нахожусь еще в Кисловодске, на положении больного, и потому писать мне воспрещено. Только недавно я получил позволение прочесть корреспонденцию за время моей болезни; таким образом, только на днях я прочел Ваше письмо, которое меня искренно тронуло. Спасибо Вам за него и за ободрение припиской о театре Рейнгардта 1.

Все-таки он молодец и единственный из западных театров ищет нового, если не считать Художественного театра в Мюнхене. Прошу передать мое почтение Вашей супруге.

Я и жена шлем Вам привет.

Сердечно преданный

К. Алексеев

361. Вл. И. Немировичу-Данченко

1910-10 — XI

Кисловодск

10 ноября 1910

Дорогой Владимир Иванович!

Вам нужно было уехать к Черниговской, чтобы написать мне великолепное письмо-монстр, а мне нужно было разделаться с накопившейся корреспонденцией разных соболезнований, пожеланий, очень трогательных для больного, но и утомительных при ответах.

Другая беда в том, что если те письма я могу диктовать, так как писание мне еще строго запрещено (сейчас пишу по секрету от жены и докторов), — то наши письма с Вами слишком интимны, чтобы прибегать к посреднику для нашей переписки. Кому довериться, кроме жены, — но она так измучилась за это время самыми прозаическими и скучными делами, что у меня не хватает духа навязывать ей роль писца.

Вероятно, придется долго и в нескольких письмах отвечать на все Ваши запросы и соображения, так как я скоро утомляюсь не столько писать, сколько думать.

Начну с того, чего требует душа. Здесь мы одни, и переносили волнения о Толстом в одиночестве, с запоздалыми на два дня известиями. Я не думал, что это так тяжело. Узнали мы о смерти Толстого только во вторник, а в среду московских газет не было. Так что только сегодня мы узнали все, что творится там, в тех местах, где совершалось великое событие. Я подавлен величием и красотой души Толстого и его смерти. Это духовенство, которое, как воры, с заднего крыльца старается пролезть к умирающему. Эта бедная, слишком земная семья, не смеющая войти в исторический теперь дом; целый полк корреспондентов, фотографов и любопытных, которые блуждают в темноте и говорят шопотом, в то время как наивный Мудрец воображает себя в одиночестве и, удивляясь приезду сына Сергея, говорит: «Как ты меня нашел?» Власти и жандармы, рассыпающиеся в любезностях, отношение крестьян и их пение, отсутствие духовенства — все это так необычно, так знаменательно, так символистично, что я ни о чем другом не могу думать, как о Великом Льве, который умер, как царь, отмахнув от себя перед смертью все то, что пошло, не нужно и только оскорбляет смерть. Какое счастье, что мы жили при Толстом, и как страшно оставаться на земле без него. Так же страшно, как потерять совесть и идеал.

Прочел о постановлении Московского Художественного театра об открытии школы 1. Доброе дело, но я боюсь его. Не говорю о средствах (не единовременных, а ежегодных). Как обеспечить школу на случай прекращения театра?

Недавно открывали в Тарасовке школу в память моих отца и матери. Беда! Пушкинские же крестьяне — поголовные разбойники. Это тот сорт людей, которых недолюбливал покойный граф. Конечно, их-то и надо направлять и образовывать, но… где эти средства? Конечно, не школа. Кроме того, теперь школ наделают много, а кто подумает о театре для крестьян, а ведь такой театр — посильнее для пушкинского крестьянина, чем школа с современной программой и направлением. Если бы такому извращенному пушкинскому крестьянину показать бы «Власть тьмы»… пожалуй, это скорее бы шевельнуло его заскорузлую душу. О таком крестьянском театре теперь сильно хлопочет кто-то. Я читал в газетах. Не помочь ли нам этому делу, тем более что мы в нем компетентнее, чем в педагогике. Я думаю, что из наших статистов можно было бы набрать труппу идейных людей — хотя бы на лето и осень. Может быть, все то, что я пишу, — глупо и непрактично, но не судите строго — я отвык заниматься делами и мыслить; кроме того, я не слыхал всех ваших дебатов и мотивов.

Мир праху величайшего из людей!!

Перехожу ко второму волнению. Сборы «Карамазовых». Ломаю голову и ничего не понимаю. Дорого? — два вечера?… 2 но ведь зато «Карамазовы»!! Как может интеллигент и просто любопытный не пойти на такой спектакль! Тут выплывает мой пессимизм и начинает шептать мне: надоели. Публика начинает отвертываться! забывает! не ценит всех тонкостей, которые дороги только нам — специалистам! А Южин! а Незлобии! Когда их не было, мы как-то направляли публику упорным и долгим трудом, а теперь она спуталась. У Незлобина чистенькие декорации, чудные углы, ракурсы, много комнат, играют все понятные или уж очень непонятные вещи (а это тоже хорошо). Говорят, и в Малом, и у Незлобина, и у Зимина 3 огромные дела, а мы без публики… Страшно и непонятно. И это переживать вдали — трудно.

Устал, надо кончать. Послезавтра начну ответ на письма, а пока несколько слов о себе. Сегодня дошел до царской площадки. Правда, очень устал, но все-таки… По-моему, я пополнел (кроме лица) и выгляжу таким, как всегда, но ужасно скоро устаю, и все новые и новые сюрпризы. То болел зуб — выдернули; потом оглох — ковырялись в ухе; потом заболели ступни — массируют и трут их. Потом случилось что-то с сердцем: перебои, спазмы, нытье. Прошло. Заболела рука (должно быть, хирагра), теперь прибавилась и нога, т. е. подагра. Если болезнь будет перебирать все части тела, — когда же я поправлюсь? Доктор, собственно говоря, не пускает в Москву, говоря, что это вредно для легких после воспаления и опасно для нервов, так как я затреплюсь в Москве, но оставаться здесь — нет возможности, а ехать за границу — дорого, так как сильно издержался. Одному ехать страшновато, раз что не совсем оправился. Вернее всего, что я приеду в Москву к 1-15 декабря и запрусь в подмосковный санаторий. Адрес будут знать только жена, Вы и Стахович.

Обнимаю. Наши все шлют поклон.

Ваш К. Алексеев

362. Вл. И. Немировичу-Данченко

Кисловодск — 1910-16 — XI

16 ноября 1910

Дорогой Владимир Иванович!

Передо мной лежат два Ваших письма. Одно — трогательное, другое — великолепное. Одно поменьше, другое — огромное.

В ответ на первое письмо мне надо и хочется излить самые лучшие чувства по отношению к Вам, которые навсегда заложены в моей душе (они-то и заставляют меня временами дуться на Вас и сердиться — от любви).

Чувствую, что я бессилен, по крайней мере в данную минуту, выразить свою благодарность и волнения, которые возбуждает во мне Ваше письмо о братской близости ко мне, написанное жене во время болезни. Просто я недостаточно окреп и силен для того, чтобы давать волю своим чувствам. При свидании обниму Вас покрепче, как и люблю. Не буду даже уверять Вас в том, что верю и знаю и всегда знал о Ваших добрых и нежных чувствах ко мне и не сомневаюсь в том, что и Вы верите и знаете о моих чувствах к Вам. Я верю также, что с годами они будут крепнуть в обоих нас, так как прежняя профессиональная зависть, тщеславие, нетерпимость и прочее должны под старость заменяться жизненным опытом и мудростью. Когда поймешь, на чем основаны успех и популярность, хочется бежать от людей, как это сделал Толстой.

Итак, шлю Вам братское спасибо за Ваше письмо к жене; оно будет храниться — в моем сердце. А при свидании — обнимемся.

Переходя к письму-монстр — я подавлен его размерами, — спрашиваю себя: хватит ли у меня физических сил, чтобы ответить на все важные вопросы, которые Вы затрагиваете и на которые нельзя отвечать кое-как, а надо ответить обстоятельно. Ведь, в сущности, разрешая эти вопросы, мы определяем будущую судьбу нашего театра.

Нет, чувствую, что слаб для такой работы. Мышление еще не наладилось, недаром оно запрещено мне, как волнение, как и писание, как и всякое увлекающее меня дело. Разрешена только скука и животная жизнь. Я думаю вернуться около 6 декабря и очень мечтаю о каком-то дне, когда мы развернем Ваше письмо и обговорим его по пунктам. Вам не придется меня убеждать ни относительно романов, ни относительно библии, ни относительно даже Платона 1. (Давно ли, кажется, и Вы и я смеялись над Крэгом. Недавно читаю о предсмертных мечтаниях Комиссаржевской — уйти в лес и там основать новую школу. Тоже идея Крэга.)

Одно новое, тоже народившееся препятствие: как быть со сборами? Ведь если публика не может раскошелиться для «Карамазовых», которые так нашумели, то с другими произведениями будет еще затруднительнее. Вы мудрый — Вам и книги в руки.

Не могу ничего писать о «Карамазовых» и вообще об инсценировке романов на сцене. Много у меня планов, много чертежей, много было намечено миниатюр, рассказов и пр. Все это — в теории. Теперь есть уже практика. Поэтому прежде всего надо увидеть.

Коснусь немного того, что Вы говорите о моей системе 2. Конечно, прежде чем приступать к роли, надо оценить ее вообще с литературной, психологической, общественной, бытовой стороны. Только тогда можно начать делить ее, сначала на физиологические куски, а потом, идя от них, и на психологические куски или желания. Я знаю теперь кое-какие практические приемы (потому что моя задача — на всякую теорию найти способ для ее осуществления. Теория без осуществления — не моя область, и ее я откидываю) для того, чтобы помочь актеру при анализе психологическом, физиологическом, бытовом, пожалуй, даже при общественной оценке произведения и роли. Но литературная — ждет Вашего слова. Вы должны ответить на это не только как литератор, критик, а как практик. Нужна теория, подкрепленная практическим, хорошо проверенным на опытах методом.

Пока я знаю только, что, прежде чем приступать к моей системе, нужно: а) возбудить процесс воли; б) начать процесс искания — с какой-то литературной беседы (за Вами это слово), а как поддержать и развить дальше процесс искания — я знаю; в) как возбудить процесс переживания — знаю; г) как помочь процессу воплощения — еще не знаю в точности, но уже ощупал почву и, кажется, близок к верному пути; д) процессы слияния и воздействия — ясны.

Мне предстоит теперь найти практический способ, как возбуждать воображение артиста при всех этих процессах. Эта часть очень слабо разработана в психологии — особенно творческое воображение артистов и художников. Все остальное у меня, кажется, не только разработано, но и проверено довольно тщательно. Кое-что, вразбивку, написано. Думаю, что Вы согласитесь со мной во всем. Теперь же многое из того, что передается Вам через посредников, понято ими умом, но, быть может, не чувством. В этом-то главная трудность. Понять и запомнить не трудно; почувствовать и поверить трудно. И об этом хотелось бы говорить, но где же время (у Вас — я же теперь бездельник), где силы?…

До болезни у меня был такой план с Гзовской. Прежде всего установить ей правильное самочувствие до выхода и на самой сцене. Потом научить ее на большой сцене — жить в узком кругу (ежедневные упражнения, нужно набить привычку.) Далее, надо ей установить наш масштаб для приспособления, т. е. короткий — со своими партнерами, а не императорский десятисаженный — для зрителей. На каждый спектакль выдумывать ей задачи, чтобы она каждый раз выходила на сцену, душевно озабоченная какой-то стороной психологии роли. Кроме того, надо научить ее, как выдергивать штампы.

В эти дни я как будто стал крепче, т. е. могу больше ходить, но нервы никак не налаживаются. Главное же — темп жизни. Все тороплюсь, все что-то надо. Послезавтра надеюсь еще написать. Завтра надо ответить Москвину.

Обнимаю Вас.

Любящий К. Алексеев

363. Л. А. Сулержицкому

Ноябрь (до 18-го) 1910

Кисловодск

Милый и дорогой Сулер!

Пишу потихоньку — не выдавайте. Хотел телеграфировать свой совет о Париже, но не выходит 1. Всего не скажешь в телеграмме.

Тороплюсь поскорее написать это письмо, чтобы оно пошло со студентом Орловым, который покидает нас сегодня (который раз мы сиротеем).

И как еще хочется, чтобы Вы приехали, но не могу придумать причины. А без настоящего делового повода — боюсь правления и еще больших колкостей Москвина.

Думаю, что вернусь к 1 декабря и что пробуду в Москве одну, две недели. Но… все — от здоровья, а я пока досадно медленно крепну. Могу взобраться на башню один. Могу даже кататься и пройти от дома до Нарзанной галлереи, но тут уже моим силам конец, и я карабкаюсь на извозчика.

Однако о деле.

Разберем, что — за Париж, что — против, но прежде всего: согласен ли? — Согласен. Почему? Во-первых, чтоб дать Вам и Егорову с Сацем что-нибудь нажить, а во-вторых, потому что мне все равно не остается ничего другого делать, как соглашаться. Ведь они видели постановку, будут ее копировать и либо рекламироваться Художественным театром, либо выдавать все, что мы сделали, за свое. Гораздо выгоднее, чтобы Париж знал о нас, чтобы ежедневно в афишах печаталась наша фирма. Такая реклама стоит больших денег. Кроме того, угодив Meтерлинку и ублажив его крашеную, но умную жену, можно будет получить от него и другую пьеску. А он пишет ее из современной жизни 2.

Что же говорит за поездку?

1) То, что наша постановка будет показана там хорошо, а не плохо.

2) Будут писать о русских режиссерах и художнике, приехавших специально из России. Это важно для театра и приятно для нашего искусства.

3) Проветритесь, а то у Вас сейчас нехорошее настроение.

4) Получите деньги, хоть и обидно мало, а все-таки — деньги.

5) В Париже не будет морозов, как у нас (тем не менее берите побольше тепла).

6) Изучите немного французский театр, а это важно для режиссера.

Что против поездки?

1) В Париже наводнение. Значит, как и в прошлом году, сырость и болезни от нее. Не простудитесь!

2) Опасно и переутомление для почек.

3) Ремесленная, а не художественная работа.

4) Противно поддаваться нахальству Режан. […] Что бы они спросили с нас, если бы мы приехали брать у них секреты?! Впрочем, французская нация дала нам много хорошего в том же искусстве. Можно и возвратить ей часть долга.

Итог:

Поговорите с доктором, посмотрите анализ, запаситесь теплом как для мороза, так и для сырости и, если здоровье позволяет, — поезжайте.

Вернее всего, что между 1-ми 15-м я буду в Москве, а к 15-му, когда начнутся сильные морозы, меня погонят (может быть, даже вместе уедем).

Кто знает, может быть, приеду в Париж на первый спектакль. Все — от здоровья.

Сегодня исключение, и я обедаю наверху на воздухе и пишу это письмо на воздухе. Очень теплый день: 20 градусов на солнце и 10 — тень. Зато все это время было холодно.

Толстой не только подавил меня своим величием, но доставил мне эстетический восторг последними днями своей жизни. Но все вместе — так прекрасно, что становится страшно оставаться без него на этом свете. Мне, перенесшему болезнь, показалось, что с ним не так страшно было бы представиться туда, куда он ушел (так как я наверное знаю, т. е. чувствую, что это «туда» существует где-то там). Как будто с ним ушла наша совесть, и мы стали бесстыдные и даже не сознаем этого. В этом еще больше убеждают меня духовенство, синод, и попы, и старцы. Какую холуйскую роль они играют. «Он» умирает и думает, что он один (sancta simplicitas[46]), а попы, чтоб выйти из глупейшего положения, заискивают, ищут задних ходов, чтобы хоть как-нибудь примириться и влить умирающему причастие. «Никаких обрядов». И двумя словами он, как великан, отбрасывает их от себя и тем кладет еще новую печать и подтверждает все, что писал. Это настоящая красота и величие.

Прощайте. Обнимаю вас и Митю, Ольге Ивановне низкий поклон.

Ваш К. Алексеев

364. Вл. И. Немировичу-Данченко

25 ноября 910

25 ноября 1910

Кисловодск

Дорогой Владимир Иванович!

Я — как без рук. Не могу еще писать. Недавно понадеялся на себя — переутомился и ослаб. Эти дни чувствовал себя хуже в нервном отношении. Вот причина моего молчания. Спасибо за последнее письмо от 16-го.

Это правда — вдали страшно за театр, когда знаешь, что он не делает сборов. Грустные и страшные мысли приходят тогда в голову. Кажется, что у Незлобина — полно, у Корша — тоже, в Малом — тоже, а что нас — забыли. Эта злоба критиков представляется страшной. Точно они сговорились нанести последний удар ненавистному им театру. И кажется, что антихрист в нашем деле родился — это Незлобии. Опаснее, в смысле художественного разврата, у нас не было врагов. Все красивенько, будуарно изящно, до хамства безвкусно, но все подлажено под вкус публики и критиков, с которыми умеют ладить. Все, в чем упрекают глупые критики, совершенно не понимающие нашего театра, относится целиком и по праву к Незлобину. Ни проблеска таланта, роскошь (на наш вкус — убогая, но для критиков — настоящая) и самый провинциальный и доступный всем трафарет. Это антихрист. С будущего года Незлобии усиляет труппу (конечно, во вкусе своей публики), и тогда будут все убеждены, что у него и таланты. А мы! Ой, как мы всегда висим на волоске. Бюджет переполнен, требования доведены до высшей точки, цены мест — также, а труппы-то все-таки нет. Качалов очень скоро подкосится. У меня сложение посильнее, и я выдержал только двенадцать лет, а он уж какой год тянет лямку. Леонидов?! — никогда он не заменит Качалова. Как бы, после мук нынешнего сезона, не пришло ему в голову: ради чего, мол, я мучаюсь… там — покойно, денег много, работы мало, гастроли, пенсия… Отнимите только одного Качалова, которого скоро на многие роли не пустят года, — и нечего играть. А когда подумаешь об Артеме, Самаровой… и видишь, что труппа огромная, играть в центре могут только два актера — Москвин да Качалов, а подыгрывать им — пять, шесть человек хорошо, а остальные — глядя по режиссерам.

Надо предпринимать решительный шаг. Надо из Художественного превращаться в общедоступный. Это больно, так как в таком театре не удержишь художества. С другой же стороны, когда подумаешь, кому мы посвящаем свои жизни — московским богачам. Да разве можно их просветить? Конечно, они променяют нас на первого Незлобина. Вспомнишь о Толстом, о серой жизни бедной интеллигенции, которой некуда деваться — ох! Надо что-то сделать, или же, напротив — надо выжать все соки из Художественного театра, обеспечить всех и уйти в маленький кружок. Собственно говоря, я повторяю Ваши же слова, но теперь, вдали и на свободе, их гораздо яснее переживаешь. Боже, как нужно, чтобы будущий сезон был трескучий в художественном отношении!

Знаете, что меня начинает волновать: поймут ли гениальность Крэга и не признают ли его просто чудаком. Мне кажется, что Малый и Незлобии так обработали публику, а декаденты так надоели ей со своими новшествами, что развращенная публика хочет спектакля с хорошими декорациями и, увидя «Гамлета», скажет: «Как жаль, что они не поставили просто, по-старинному: Уралов — король!» Мне начинает думаться, что если публика отнеслась к «Карамазовым» так холодно, чего доброго, и к «Гамлету»?!.. 1 Не надо ли (благо гамлетовские декорации готовы) рядом с «Гамлетом» пускать что-то сногсшибательное с декорациями Добужинского? Надо же ему задать работу, а то его перехватят другие театры. Вот если бы можно было добиться пропуска «Кесаря и Галилеянина» 2. «Гамлет», а потом «Галилеянин». Или — что, конечно, хуже — поставить просто русскую крепкую пьесу? Как, например, «Царь Борис» Толстого.

Опять начинаются репертуарные роды… Много, много надо говорить о будущем, хватило бы только сил! Знаю, понимаю и сердечно сочувствую тому положению, в которое Вы попали. Это ужасно. И репетировать, и старые пьесы, и администрация. Стыжусь и скорблю, что наделал столько хлопот. А все-таки это ненормально, что такой театр висит на двух только лицах. Отчего у нас не вырабатывается самостоятельных деятелей, как администраторов, так и актеров? Неужели мы их так давим? Это было бы так ужасно, что я готов застрелиться, чтобы не влиять так дурно на других. Мне кажется, что у Марджанова есть эти самостоятельность и инициатива.

Очень огорчен болезнью Марии Николаевны 3. Знаю по собственному долгому опыту, что значит нести репертуарную пьесу с драматической ролью… Жалею ее, Леонидова (тоже ведь не крепкий), Качалова, Москвина (за Федора.) А я лодырь — поневоле. Хотел бы, да не могу. Сегодня особенно стыдно думать о тружениках в холодной Москве. Целый день с 12 до 4 1/2 часов просидел на Красных камнях. Туда, конечно, доехал, а оттуда пешком. На солнце 21 градус тепла. Кругом все горы в снегу, а на деревьях — почки. Правда, стало так хорошо всего второй день, а раньше доходило до 6 и 8 градусов мороза при страшном урагане. Думаем 2-го или 4-го выезжать отсюда. Доктор посылает за границу, а мне ужасно не хочется, да и поиздержался здесь. Дорогонько болеть в Кисловодске! От души желаю Марии Николаевне поправиться без всяких последствий.

Обнимаю Вас крепко, как и люблю.

Ваш К. Алексеев

Стахович очень хвалит первые четыре картины «Miserere». А ведь пьеса-то не в его духе.

Очень остроумна приложенная табличка для сборов и убытков. Спасибо.

365 *. Л. А. Сулержицкому

Декабрь (до 5-го) 1910

Кисловодск

Дорогой и милый Сулер,

спасибо за письма. Очень рад, что Вас начинают ценить как преподавателя и что наша метода прививается.

Водевиль Вы просто затрепали. Надо себе сказать: передано все, что мог, остальное еще не укладывается. Знают все и все, что надо делать. Дальнейшая моя работа будет дрессировкой, насилием.

Остановите водевиль, дайте всем успокоиться, забыть неудачи и неприятное самочувствие, которое они вызвали на сцене.

Потом, как-то развеселившись, сыграйте водевиль не как классное упражнение, а как шутовской номер из капустника и закрепите несколькими повторениями такое веселое самочувствие. Пусть только каждый раз дают все новые приспособления. Когда им самим будет радостно играть — тогда и явится темп, а за ним и водевиль. Большего издали советовать не могу.

Спасибо за переписанные записки, но странно, в «Аффективных чувствах» самая последняя статья недописана, она кончается фразой:

«Ученик спрашивает. В чем служебная роль слуха и зрения, и как она становится главной?

Преподаватель. Вначале аффективная память и чувства являются возбудителями творческих процессов. Они, подобно ключу, отпирают тайники, где хранятся все остальные чувства и ощущения».

И все. А помнится, я эту статью дописал.

Нет, не все переписано.

Есть тетрадочка — «Приспособления» 1. Она озаглавлена черными, а не красными чернилами. Велите поскорее переписать ее и дайте почитать ученикам, которые читали предыдущие. От приспособлений станет яснее и все предыдущее.

Скоро увидимся. Под большим секретом от всех (знает об этом только Вишневский, который брал билеты на купе): мы выезжаем отсюда 5 декабря, а в Москве будем 7-го.

На вокзал не ездите, а домой приходите.

Только имейте в виду, что вегетарианского обеда не будет.

Пока обнимаю. Надо укладываться и погулять.

А грех уезжать. Мы делаем глупость. Сейчас 22 градуса на солнце и 10 — в тени. Пахнет весной, почки.

От 11 до 3 сижу на Красных камнях.

Душевно Ваш

К. Алексеев

366*. И. М. Москвину

10 декабря 1910

Дорогой и милый

Иван Михайлович!

Приехал, хотел видеть Вас, и узнаю, что Вы больны. Думал заехать, но, говорят, лучше оставить Вас в покое, так как вся Ваша болезнь — в переутомлении (как я понимаю эту болезнь). Кроме того, боюсь высокой лестницы.

Смею надеяться и уповать на то, что я привез вам всем счастье. Я так люблю вас всех и театр, что, думается, имею право на роль Маскотты 1.

Поправляйтесь, чтоб можно было крепко обнять Вас и свидеться после полугодовой разлуки 2.

Целую ручку Любови Васильевне. Целую и детишек.

Все наши Вам низко кланяются.

Сердечно любящий Вас и душевно преданный

К. Алексеев

1910 — 10 — XII. Москва

367 *. А. Е. Грузинскому

Декабрь 1910

Москва

Глубокоуважаемый Алексей Евгениевич!

Я не получил Вашего письма, быть может, потому, что Вы направили его в Пятигорск, где меня не могли найти, так как я болел и жил в Кисловодске.

Или, быть может, письмо разъехалось со мной? (Я уехал из Кисловодска 3 декабря) 1.

Сожалею о случившемся и спешу оправдаться перед Вами, спешу также ответить подробно (насколько позволяет мне мое еще не окрепшее здоровье) на все заданные мне вопросы 2.

1) Моя бабка была французская артистка Varley. Известно только, что она приехала в Петербург на гастроли и там вышла замуж за В. А. Яковлева, владельца каменоугольных копей в Финляндии (он ставил Александровскую колонну перед Зимним дворцом). Когда везли эту колонну (рассказывает предание), поднялась сильная буря, и думали, что корабль вместе с грузом пошел ко дну. Говорят, что дед поседел в одну ночь.

Моя мать была замужем за Сергеем Владимировичем Алексеевым, довольно известным в Москве коммерсантом и старшиной купечества.

Отец любил театр, и потому у нас в доме часто устраивались любительские спектакли.

Я с братом учредили домашний кружок из сестер, братьев, товарищей и знакомых.

Пришлось начать с одноактных пьес и водевилей.

Потом мы переиграли много опереток и водевилей с пением.

У меня открылся голос, и я лет 10 учился пению у Ф. П. Комиссаржевского, мечтая об оперной карьере. Но это не удалось… Параллельно с нашими домашними спектаклями я участвовал тоже в домашнем кружке известного оперного мецената Саввы Ивановича Мамонтова.

Знакомство с художниками (В. Д. Поленов, Репин, Суриков, Серов, Коровин и пр.) и, главное, с самим С. И. Мамонтовым произвело на меня как артиста большое впечатление.

В то время считалось неприличным слишком близко подходить к театру, и потому, сгорая любовью к театру, желая учиться драматическому искусству, мне пришлось потихоньку от всей родни (но не от отца с матерью) поступить в театральное училище. Ловко лавируя между конторским делом, которым я уже был занят тогда, и школьными обязанностями, мне пришлось поневоле запускать последние. Скоро выяснилось, что совмещение конторы с школой невозможно. Я вышел из театрального училища, сохранив благодарные воспоминания о Гликерии Николаевне Федотовой, с которой поддерживал знакомство, перешедшее теперь в долголетнюю дружбу.

К этому времени относится мое знакомство с покойной артисткой Малого театра Надеждой Михайловной Медведевой, и с Александром Филипповичем Федотовым (старик), и гр. Ф. Л. Соллогубом. Все эти лица, среди которых я вращался, имели на меня большое влияние. Ф. П. Комиссаржевский и А. Ф. Федотов задумали вместе со мной учредить художественный клуб (без карт), с драматическими, оперными спектаклями любителей и со школой. Задумали сборища художников по одним дням недели, сборища артистов всех театров — в другие дни, сборища музыкантов — в третьи дни.

Было нанято большое помещение (Тверская, д. Гинцбурга), где прежде помещался театр Бренко.

Здание было прекрасно отделано. Состоялось торжественное открытие, но отсутствие карт подорвало финансы кружка, и со второго года пришлось сократить задачи, ограничившись любительскими спектаклями и оперно-драматической школой. На третий год пришлось отказаться от большого помещения, тем более что и Ф. П. Комиссаржевский и А. Ф. Федотов ушли из кружка. Мы сузились в маленький драматический кружок, скитались по разным частным квартирам и играли в Охотничьем клубе, который один отнесся к нам любовно. За 7 лет скитальческой жизни у нас образовался кружок, причем за отсутствием режиссеров и артистов на героические роли мне пришлось играть героев и режиссировать все спектакли. Сложные заботы по администрации и хозяйству вела моя жена, по сцене — артистка Лилина, играя в то же время те роли, от которых отказывались любительницы или которые были им не под силу. За это время сыграли «Плоды просвещения» (в 1-й раз в Москве), «Уриэля Акосту», «Самоуправцев» и «Горькую судьбину» (Писемского), «Отелло», «Много шума», «Двенадцатую ночь» (Шекспира), «Ганнеле», «Потонувший колокол» (Гауптмана) и очень много других пьес, менее сложных по постановке. К этому времени относится увлечение мейнингенцами, которые имели большое влияние на меня и моих товарищей.

В 1898 году выпускался исключительный по подбору и качеству выпуск Филармонического училища. Из него легко было составить маленькую труппу. Вл. И. Немирович-Данченко (который имел на меня большое влияние) искал сотрудника для начала театрального дела с молодыми силами. Оказалось, что он мечтал о том же, о чем мечтал и я. Мы сошлись и основали Московский Художественный театр.

Судьба послала нам на помощь замечательного человека, бескорыстного друга искусства, Савву Тимофеевича Морозова. Он не только поддержал дело материально, но он встал в ряды его деятелей, не боясь самой трудной, неблагодарной и черной работы. Наше дело не выдержало бы и 1/2 года благодаря нападкам и злым выходкам одной части печати, которая всячески подрывала доверие к нам, еще не окрепшим в новом для нас деле.

Вскоре после возникновения театра пришел к нам наш ангел-хранитель Чехов. Его влияние на меня и театр не поддается измерению.

Дальнейшая история театра известна. Театр переживал периодически тяжелые потери и потрясения; революция едва не стерла нас с лица земли, каждые 3–4 года нас хоронят, но, благодаря бога, театр наш и школа при нем крепнут и идут вперед в своих исканиях.

2) Я пишу большую книгу, в которой хочу подробно изложить все то, чему научил меня опыт. Книга будет называться «Искусство переживания».

В эту книгу я помещаю только то, что мною лично неоднократно проверено на опыте. Театр и школа работают по этому способу, методу (не знаю, как его назвать).

Я выпущу книгу только тогда, когда каждое ее слово будет проверено мною на практике, когда брошенные семена принесут заметные плоды. Надеюсь, что это будет скоро.

Не моя вина, что биография артистов (и моя особенно) — так неинтересна. Простите за плохое писание и спешное письмо. Виной тому моя болезнь и скорый отъезд за границу. Благодарю Вас за внимание ко мне, извиняюсь за невольную задержку. Низко кланяюсь. Искренно уважающий Вас

К. Алексеев (Станиславский)

368 *. A. H. Бенуа

Начало января 1911

Москва

Глубокоуважаемый и дорогой

Александр Николаевич!

Простите за задержку ответом. Все эти дни я плохо себя чувствовал и потому не мог писать. Понадеялся на свои силы и переутомился.

Доктора придрались к этому и теперь гонят меня из Москвы. Я прошу направить мое изгнание через Петербург, — ни под каким видом.

В вагон, в Берлине меня кто-то встретит, даст передохнуть день, и прямо в Италию — на солнце.

Итак: ни Магомет к горе, ни гора к Магомету не могут подойти.

Досадно, если эта затяжка охладит Вас к работе. Рвусь к Вам всей душой, но ничего не могу сделать. Я уезжаю из Москвы 11 января, а вернусь из Рима в конце февраля. Быть может, проездом в Москву заеду к Вам, а может быть, встретимся в Риме?

Вероятно, Дягилев предполагает завоевывать в этом году Рим, так как там будет выставка?! На всякий случай сообщаю свой адрес: Trinita dei Monti 16–17 (квартира Стаховичей).

О постановке Мольера в этом году, увы, не приходится думать 1. Первую работу с Вами я никому не уступлю.

Пожалуй, это к лучшему, так как и в Малом и у Незлобина попортили и еще попортят Мольера.

Если вернусь в Москву здоровым и трудоспособным, тогда съезжу из Москвы в Петербург постом, на 4-й неделе, или же увидимся весною, во время гастролей. Боюсь только, что к тому времени Вы уже надорветесь и пресытитесь театром.

Ваше ласковое внимание ко мне меня тронуло самым искренним образом, и я душевно благодарю Вас, крепко жму Вашу руку, целую ручку Вашей обаятельной супруге и шлю поклон детям и всем нашим общим петербургским знакомым, особенно Мстиславу Валериановичу 2.

Самый восторженный Ваш почитатель и сердечно преданный

К. Алексеев (Станиславский)

P. S. A что, если инсценировать «Петра» (Мережковского)? 3

369*. В. В. Котляревской

Начало января 1911

Москва

Дорогой друг Вера Васильевна!

С Новым годом, с новыми успехами! Шлю Вам самые лучшие пожелания. Спасибо за Вашу доброту, за участие, за милые встревоженные письма во время моей болезни.

Я прочел их недавно, так как только недавно мне разрешили их читать, только недавно мне позволили писать по одному такому листу в день.

Ваши письма очаровательны и трогательны, так как они свидетельствуют о доброй душе их автора. Спасибо, целую Ваши ручки. Я поправляюсь, но очень туго. 10 января меня усылают за границу. Еду в Рим к Стаховичу. Оттуда, быть может, к Боткиным в Cannes. Когда вернусь на сцену, не знаю. Быть может, в этом сезоне постом или в будущем сезоне… Все это время было очень тревожно за театр. Подумайте: сезон был подготовлен как никогда: «Гамлет» (Крэг), Тургеневский спектакль (Добужинский), Мольер (Бенуа). 1 августа я захварываю, а 2-го съезжается труппа. Вожжи заготовленных постановок были в моих руках. Пришлось в два месяца не только поставить, найти принцип, сделать все пробы, но и создать самую пьесу «Карамазовы». Пришлось ставить «Miserere», которая была принята как упражнение для молодой части труппы, пришлось вернуть пьесу Гамсуна и т. д. Весь сезон испорчен, на радость наших врагов, которые прут во главе с Южиным и пускают все средства с помощью всей печати, чтоб как-нибудь забить ненавистного врага.

Что делается теперь в Москве в области искусства, не поддается описанию. Малый театр превратился почти в фарс и пустился во все тяжкие, только бы заманить публику. Он делает почти полные сборы с поля брани 1. Малый театр стал театром высшей пошлости. Незлобии поблагород[нел], он недурно работает с «Обнаженной» и с «Орленком» (это в XX веке, после 23 лет культивирования художественного репертуара!!). Корш играет все, что носит эффектное для афиши название. Публика спутана прессой, которая хвалит все, что ей прикажут, так как писаки подкуплены Незлобиным и зачарованы Южиным в его клубе (литературном). Разврат полный. И несмотря на это, несмотря на клеветы, инсинуации, брань, Художественный театр держится крепко. Самое большее, чего могут добиться ожесточенные враги, это того, что вместо прошлогодних 117 000 чистой пользы театр выдаст только 40–50 000 р. Не все ли это равно?

И в эту минуту я должен, как инвалид, сидеть дома и смотреть, как борются одни мои товарищи!! Это невыносимо.

Целую ручки. Низкий поклон Нестору Александровичу. Все наши Вам кланяются.

Душевно преданный и любящий Вас

К. Алексеев

370*. О. В. Гзовской

10 января 1911

Москва

Дорогая Ольга Владимировна!

У меня к Вам большая просьба. Вот в чем дело. Я вернусь к концу февраля и со всей энергией примусь за «Гамлета». Чтобы выиграть время, было бы полезно познакомить артистов с тем, что я нашел нового в нашем искусстве и что я записал в своих записках. Из присутствующих в Москве я больше всего говорил об этом с Вами. Возьмите же на себя труд познакомить с моими записками перечисленных артистов. Для этого я поручаю Вам один экземпляр записок, но беру с Вас слово в том, что Вы не выпустите этих записок из своих рук 1. Можно потерять их, забыть на извозчике, или они могут иными путями попасть в чужие руки и в печать. Тогда то, что мне так дорого, то, что еще далеко не созрело, будет измято и испошлено заправскими актерами. Я боюсь этого. Заранее благодарю Вас и за большой труд, который я взваливаю на Вас, и за охрану того, что мне так дорого.

Вот список лиц, которых хотелось бы познакомить с моими записками:

Горев А. Ф.

Знаменский Н. А.

Массалитинов Н. О.

Подгорный Н. А.

Ракитин Ю. Л.

Уралов И. М.

Готовцев В. В.

Днепров С. И.

Павлов П. А.

Хохлов К. П.

Жданова М. А.

Качалов

Павлова

Николаева

Сердечно преданный К. Алексеев

10-1-911

371. М. П. Лилиной

15 января 1911

Берлин

Дорогая Маруся!

Доехали до Берлина хорошо. Спали хорошо. На границе я не вставал, и за меня отдувалась Кира. В Берлине нас встретили Стахович с Юлиусом 1. Стахович настоял остановиться рядом с ним в «Russischer Hof», но не в «Бристоль», и действительно, я сейчас там завтракал со Стаховичем. Это такая светская шумиха!.. Итак, вчера устроились в гостинице, поболтали со Стаховичем, позавтракали, я сходил побриться, потом умылся и до 6 1/2 лежал в постели. Потом обедали втроем. Вечером — в цирке смотрели «Царя Эдипа» (Рейнгардта). Это так ужасно, что я опять застыдился своей профессии актера. Пафос, галдение народа, бутафорско-костюмерская роскошь 2. Спал хорошо. Встал поздно. Позавтракал со Стаховичем. Кира кушала дома и пошла покупать. Сейчас вернулся и жду Киру. Ложусь спать, так как вечером едем смотреть «Гамлета». Чувствую себя бодро. Обнимаю.

К. Алексеев

372. М. П. Лилиной

16 января 1911

Берлин

Дорогая Маруся.

Приехал Немирович, передал твое милое письмо, и я испытал то же, что и ты после моего отъезда.

Здоровы, пока ладим с Кирой. Сегодня не могу написать тебе обстоятельного письма, так как сегодня день совещаний. Не знаю, как будет завтра. Вчера днем лежал, а вечером были у Рейнгардта, смотрели «Гамлета». Очень хорошо играет Бассерман Гамлета. Остальные — ниже всякой снисходительной критики 1. Это опустившийся и обтрепавшийся Незлобин. Погода сегодня чудесная. Я здоров и бодр. Питаюсь бульоном и разварной курицей.

Сегодня вечером решится, когда мы едем дальше.

Обнимаю. Скучаю. Игоречка целую.

Твой Костя

373. М. П. Лилиной

Рим. Воскресенье 22 января 911, утро.

22 января 1911

Милая, дорогая и бесценная Маруся, вчера получил твое третье письмо. Ты говоришь в нем о том, что мы посылаем тебе короткие письма, но ты же сама просила об этом. Очевидно, и тут то же недоразумение, что и с телеграфом. Мне казалось, что тебе даже хочется немного забыть обо мне и отдохнуть (я это понимаю), а на самом деле не то. И это меня очень радует. Буду писать письма подлиннее. Прежде всего о Кире. Она вчера сидела дома и даже, из вящей предосторожности, лежала в кровати…

[…] Сегодня Кира сидит, конечно, дома. Вчера и сегодня у нее будет дежурить Машенька Ливен 1. Она очаровательная девица, добрая сердцем. Дженинька 2 — тоже премилая. Вчера, для того чтобы подышать воздухом (приходилось сидеть дома то из-за Киры, то из-за погоды), так как погода была хорошая, так же как и сегодня — на солнце градусов 12–15 (очень хорошо в ваточном пальто), мы поехали осматривать Рим. Ездили часа 11/2-2. Чудесный город, и совершенно не в том духе, как он рисовался мне раньше. Мне он представлялся огромным, страшно оживленным, нагроможденным. Все наоборот. Город небольшой (400 тыс. жителей), вполовину меньше Москвы. Похож на нее своим каким-то провинциализмом и отсутствием оживления. На Corso (главная улица), правда, в известные часы бывает толпа, но что это в сравнении с Парижем. А самый Корсо вполовину уже, чем наш Камергерский переулок, с весьма посредственными магазинами, продающими картины, гравюры, статуэтки и древности. Других магазинов нет, и это чудесно. Рим хорош тем, что он на каждом повороте, в каждом углу неожидан. Таких тупичков, уголков, лестниц, ниш, старых краденых колонок, вделанных в дом, неожиданно втиснутого обелиска, памятника древности среди современности и проч. — не встретишь в других городах.

Я не видал самого главного, т. е. Форума, Ватикана, Палатина и проч., но думаю, что и они не изменят первого впечатления, т. е. того, что город ласкает, интересует, но не потрясает, как я это думал. Пантеон прекрасен (времен Августа), храм Весты очарователен, но они не потрясают.

Приехали домой, пили с Кирой чай. Пришла Машенька Ливен, и потом сама старуха (которая начинает мне нравиться). Сидели долго. Потом обедал у Стаховичей, а Кира — дома. После обеда, по неотступной просьбе Алексея Александровича (который тоже болен и сидит дома — легкая инфлюэнца), пришлось прослушать записки кн. Волконского — того самого, который читал в Художественном театре. Согласился я на это чтение неохотно, но теперь не раскаиваюсь. То, что он написал, гораздо талантливее, гораздо важнее, гораздо интереснее, чем это говорили в театре. Он, как и я, преследует ту же гадость, имя которой — театральность, в дурном смысле слова 3.

Если бы мне удалось писать так талантливо и изящно по форме, как он, я был бы счастлив.

Вообще кн. Волконский мне нравится. Мне его жаль — он сгорает от жажды играть, режиссировать, томится в своем обществе, а его родственнички его держат за фалды и все прокисают от скуки в своих палаццо. Брат Волконского уже был у меня и просил Алексея Александровича, чтобы мы не сбивали с толку его артистического брата. Глупо!

Вернулся домой около 11 часов. Сейчас же заснул. Ночью, как и все эти дни, проснулся, но на этот раз вскоре заснул, тогда как в прежние дни долго ворочался, как и в Москве.

Обнимаю и нежно целую тебя, Игоречка благословляю. Бабушку обнимаю.

Твой Костя

374. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Среда 26 января 911

26 января 1911

Дорогая и бесценная.

Вчера получил твою телеграмму о том, что ты играешь Варю. Это интересно. В первый раз эта роль встанет на свое настоящее место, конечно, если тебе дадут возможность срепетировать ее как следует 1. Прочел в твоем письме о кругах (в Фее) и порадовался. Вывезут ли круги и на этот раз? Напиши 2. Немного успокоился и за Александрова. — Послал тебе, телеграмму, которые, к слову сказать, ходят безобразно медленно, чуть не сутки. В телеграмме в первый раз пишу о здоровье Киры, так как, по моим расчетам, первое письмо с нездоровьем Киры — дошло до тебя. Таким образом, телеграмма не взволнует, а, напротив, успокоит тебя, так как ты поймешь, что грипп, инфлюэнца или трахеит прошли. Остается только выдержать Киру. Надо отдать справедливость доктору: он очень осторожен.

…Теперь пишу про себя. Вчера у меня была с утра тяжесть в желудке. Я решил посидеть на диете, но у Стаховичей так великолепно кормят, что там нет возможности удержаться. Поэтому я решил не ходить к Стаховичам и питаться куриным бульоном и разварной курицей. Утром, часов в 12, зашел к Стаховичам, чтобы предупредить об этом. Алексей Александрович все еще не выходит. Он сказал мне, что Машенька меня хотела видеть, чтоб ехать куда-то. Ливены живут напротив. Я зашел в квартиру Волконского, где они живут. Великолепное палаццо с фресками, потолками и пр. Оказывается, что Волконский дает свой автомобиль и Машенька хочет меня катать по Риму. Дженечка не может. В 1 1/2 ч. дня старуха Ливен и Машенька заходят за мной, и мы едем. 1) Колизей и арка Константина. Чудесно, интересно, но я ждал большего. 2) Via Appia. — Дорога за город, в поля (Compagnie). По двум сторонам дороги хоронили знаменитых римлян. Тут и Цицерон, тут и Куриации и т. д. Все гробницы — в руинах, конечно. 3) Дворец Диоклетиана. Одно слово — ничего, кроме больших камней, не видно. 4) Форум Romanum. Очень интересно, хотя, как говорит Дункан, «c'est trop complique».[47] Каюсь, и здесь я ждал большего. 5) Форум Траяна — одни поломанные колонны торчат и валяются. 6) Новый памятник Виктору Эмануэлю — ерунда. 7) Старый цирк — кусочек стены. 8) Храм (забыл, чей) — три колонки. Конечно, все это интересно, но не столько как история, сколько как известный каше[48] для нового города. Конечно, для историков — все это важно, но я говорю как художник, которому, к слову сказать, очень надоела избитая римская колонна.

Было солнечно, но прохладно, так что в ваточном пальто и калошах — в самый раз. Приехал домой и до 9 ч. вечера сидел у Киры — пил чай и обедал дома. Вечером прислал неугомонный Стахович. Я зашел на минутку к ним. Легли спать около 12 ч. Спал недурно, конечно, просыпаясь к рассвету. Болела рука, но немного. Словом, все, как всегда.

Обнимаю, прижимаю. Скучаю, люблю, благословляю тебя и Игоречка.

Твой Костя

375. M. П. Лилиной

Рим. Суббота 29/1 — 911

29 января 1911

Дорогая и бесценная Маруся.

Вчера поздно встал, чуть не опоздал к завтраку Стаховичей. Днем возил в закрытой карете (с открытым окном) Киру по Пинчио и Villa Borgese (наш Петровский парк — рядом с нами). Вечером засиделся у Стаховичей (меня знакомили с кн. В. Барятинским или Бобринским).

Вот почему не писал.

Вчера у Киры весь день нормальная температура и даже ниже нормы. Сегодня — тоже. Сегодня Кира в первый раз вышла к Стаховичам к завтраку, но так как свежисто (только каминное отопление, по крайней мере в большой, главной комнате — гостиной, где всегда сидят), то Кира сидела там и в столовой в пальто (летнем).

Сегодня тепло, но пасмурно, так что и сегодня не решились вывозить Киру в открытом экипаже. Она поехала с Машенькой и старухой Ливен в автомобиле Волконских. Они долго ездили по городу, и Машенька объясняла те древности, которые попадались по пути.

А я поехал в карете со Стаховичем в банк, так как мне подали счет за 9 дней (350 лир). Получил деньги, и — проезжая мимо Капитолия — мы вышли, осмотрели, потом увлеклись и взяли гида, спустились к Форуму и осмотрели его. Видели место, где Брут (т. е. — я 1) говорил речь, где сжигали Цезаря и пр. Вышли к Колизею, куда отправили карету, и приехали домой. Я пошел в Пинчио — погулял немного, так как продолжаю скоро уставать от ходьбы.

Посидел на скамеечке, послушал музыку («Травиата» и «Аида») и до захода солнца вернулся в гостиницу. Кира — здесь, ставит градусник, а я в 4 шагах пишу тебе письмо.

Вечером буду читать свои записки Волконскому.

Он милый и трогательный. Третьего дня он читал «Ипполита» (пьеса) 2 — и читал плохо, совсем не так, как сам учит в своей лекции. Я это высказал, и он пришел в отчаяние и стал умолять меня, чтоб я почитал записки.

Из Неаполя приехал Чайковский 3, видел Горького и говорит, что он до такой степени волнуется о том, приеду ли я на Капри или нет, что он растрогал этим Чайковского (брат композитора — драматический писатель), и он решился придти ко мне, чтобы рассказать, чему был свидетелем.

Вот и все. Обнимаю тебя нежно. Спасибо за телеграмму. Бедняжка, ты работаешь, а я толстею. Верю, что Варя у тебя будет хороша.

Как Любовь Васильевна, говорят, что у нее — корь. Правда ли?

Игоречка благословляю, бабушку — тоже.

Нежно любящий и скучающий

Костя

376. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Понедельник, январь 911

31 января 1911

Дорогая Маруся,

Кира здорова, выезжает и выходит. Теперь больны Дженечка, Миша (лежит в кровати) и Алекс. Петров. Ливен. Стахович сам выздоровел. Вчера был путаный день — не писал.

…Продолжу прерванные описания. Третьего дня читал записки Волконскому. В самом начале и Волконский и Стахович скисли — говорят, скучно; потом, со второй главы, захватило, и до конца Волконский был внимателен и говорил, что интересно, а Стахович, как зашла речь об аффективных чувствах, пошел в другую комнату и начал постепенно раздеваться. Снимет галстук — вернется, послушает — опять уйдет, снимет куртку и т. д. Словом, на умные слова и психологию не поддается. Успех средний.

Вчера — воскресенье, чудная погода. Встали поздно. Завтракали у Стаховичей. Я пошел с Алексеем Александровичем бриться и отдавать визиты Боборыкину (застали, говорили, и все о том же) и Чайковскому (не застали). Потом поехали в Пинчио и зашли в зоологический сад. До чего страшно и интересно. Полное впечатление, что львы, тигры — на воле. Клетки нет, стены и бока — скалы, впереди же ров, через который лев перепрыгнуть не может. Когда смотришь, то этого рва не видишь, и перспектива приближает зверей. Кажется, что они совсем близко. Они прыгают по скалам. Играют пять тигров — неимоверной красоты. Рядом ягуары и пума. На днях ягуар съел другого ягуара, осталась одна голова.

Вернулся домой, отдыхал, обедал и вечером в 10 часов вернулся домой.

Кира после завтрака пошла к Ливен. Старуха еще крепилась, она слегла к вечеру. Они ездили и ходили по городу. Осматривали отдельные развалины, которые попадались по пути. Спал хорошо, хотя просыпался и рука болела, как всегда. Сегодня холодно и пасмурно. Но когда подумаешь, что вы, бедные, в 25R мороза — брр… тогда оценишь нашу римскую осеннюю погоду.

Стыдно подумать, что вы все работаете и ты заиграла, как никогда, а я… Очень интересуюсь Варей. Мне все кажется, что ты хвалишь мою систему, чтоб делать мне приятное. Но если она помогла тебе даже при таких трудных условиях игры с четырех репетиций, то я счастлив и горд.

Нежно целую тебя, Игоречка, бабушку. Всем остальным поклоны. Люблю, скучаю, хотя знаю, что, приехав в Москву, опять пойдет то же, что и раньше. Ты будешь недовольна мною и тяготиться, а я — не решусь порвать навсегда с театром, как ни охлаждаю себя к нему.

Нежно любящий

К. Алексеев

377. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Четверг, 3 февр. 911

3 февраля 1911

Дорогая и бесценная!

Вчера опять был путаный день, и потому не писал. О том, как мы проводили третьего дня, тебе писала Кирюля, т. е. осматривали Колизей, Via Appia на автомобиле.

Вечером был у Стаховича, и меня заставили читать Фамусова. Я все забыл и читал очень скверно. Вчера мы пошли с Машенькой и Кирой на здешний рынок, a la Сухарева башня. Старые вещи, материи и пр. Я ничего не купил. Не знаю, чему приписать какое-то равнодушие к старине: то ли, что она больше не нужна для обстановки театра, или то, что сама старина — не так интересна, как раньше… Особенно интересного там не было. Ни вещей, ни продавцов.

…Кира здорова и бережется. Я здоров, толстею, так как у Стаховичей такой стол, что нельзя не обжираться. Силы крепче, инициативы больше. После завтрака, опять с ангелом Машенькой, мы поехали осматривать какую-то церковь, превращенную из крепости, но, по случаю приезда сербского короля, все заперто. Потом поехали показывать Кире Святого Петра и заехали в 2–3 церкви. В 5 часов зашел Стахович, и нам пришлось ехать к Сухотиным (Татьяна Львовна Толстая 1). Там полная русская провинция. Самовар, малороссиянки в деревенских костюмах, привезенные княгиней Волконской (тетка лектора Волконского). Преинтересная дама лет 80-ти, от нее веет настоящей стариной. Пусть Стахович тебе расскажет ее интересную жизнь. Встретил там же какую-то старушку, друга Эрнесто Росси, которая вспоминала, как Росси якобы восхищался мною в «Отелло» и предсказывал мне будущность 2. Алексей Александрович встретил другую старенькую старушку, которая когда-то была прекрасная певица — примадонна. Старое — старится?!..

Вечером читал записки перед многочисленной аудиторией: М. П. Стахович (она слушала и третьего дня), Волконский (лектор), Чайковский (брат композитора и драматург), Барятинский (музыкант), Машенька, Кира, Стахович. На этот раз имел успех, и даже сам Стахович выдержал.

Сегодня встал в 10 часов. Кира пошла на Форум с книгами, а я сижу и пишу тебе. Давно не было писем. Жду с нетерпением. Крепко обнимаю, нежно целую тебя, Игоря, бабушку. Всем поклон. Скучаю без тебя и Игоречка. Жалко и несправедливо, что вы в морозах, а мы греемся на солнце. Погода — райская.

Крепко обнимаю.

Твой Костя

378 *. Л. А. Сулержицкому

Рим. Italie. Rome.

Trinita dei Monti, Hotel Hassler

1-5 февраля 1911

Вот мой адрес, милый Сулер. Приехал в Рим в четверг, а в пятницу Кира слегла в постель и лежит до сих пор с инфлюэнцей и небольшим жаром (до 37,7). Две маленькие комнаты и бестолковая прислуга, не на кого положиться, и потому сижу почти все время дома (а погода чудная) и дежурю у Киры. Только Машенька Ливен (племянница Стаховича), добрая душа, приходит меня сменять.

Напишите: что Вы и как Вы, как «Синяя птица», Крэг, Дункан, Метерлинк, Режан, Егоров, Сац 1? Очень интересуюсь и волнуюсь. Можно ли и стоит ли приехать в Париж?

Теперь дело к Крэгу. Надеюсь, что Вы знаете о том, что он в Париже сейчас. Хочется и надо бы с ним повидаться. […] Ехать во Флоренцию 2 не могу, потому что там нет подходящего стола, а это самое для меня важное. (У Горьких или у Боткиных могу пристроиться.) Кроме того, чем лучше воздух Флоренции по сравнению с воздухом Рима, да еще на такой горе, на которой я живу?

Итак, во Флоренцию мне ехать нельзя. Где же нам свидеться с Крэгом? В Канн, но там сезон и очень дорого. В Берлине. Это было бы самое лучшее, и вот почему. В Дрездене существует школа пластики и ритмических танцев Далькроза. Я туда поеду, так как говорят, что это удивительно. Это должно быть интересно и Крэгу. Сделаем так. В один и тот же день мы выезжаем из Канн или другого места, а Крэг из Парижа, съезжаемся в Берлине и едем в Дрезден. Тем временем переговорим о том немногом, о чем нам надо переговорить, т. е.:

1) Разрешает ли он искать расстановки ширм на самой сцене, ища общего настроения, а не придерживаясь пунктуально его макетов.

2) Разрешает ли он, сохранив общий замысел короля, двора, Офелии, Лаэрта, т. е. их карикатурность, изобразить или подать публике в несколько иной форме, т. е. более утонченной и потому менее наивной. Вы понимаете, что поданный «Гамлет» в том виде, в каком хочет Крэг, — опасен. Его (т. е. не самого Гамлета, который великолепен у Крэга, а трактовку других ролей) не примет Москва в том виде, в каком ее передает Крэг. Надо сделать то же, что Крэг, т. е. короля — ирода, варвара, бессмысленный двор с его нелепым этикетом, и Офелию, и Лаэрта — детьми своей среды, но только надо показать это не теми марионеточными приемами, какими делает их Крэг. Собственно говоря, вот и все, о чем пока мне надо говорить с ним, остальное относится к простому желанию видеть его и условиться относительно его приезда в Москву.

Вот мои соображения по этому поводу. Я приеду в Москву около 25 февраля. Тут будет капустник, числа 28 февраля. Потом репетиции «Дяди Вани» (новая декорация) — и прямо за «Гамлета». Чтобы не было в этом никакой задержки, я оставил Муратовой (для актеров) и Гзовской (для молодежи) мои записки. К нашему приезду их прочтут, и тогда можно будет прямо приступить к работе. Школа и сотрудники, которым надо не только читать, но и объяснять мои записки, оставлены до Вас; как только приедете, тотчас возьмитесь за это дело. Мы с Вами будем вести главных лиц, т. е. Офелию, Гамлета, короля, королеву, Полония и Лаэрта, а Марджанов поведет других. Предварительно все вместе мы будем объяснять друг другу и сговариваться об анализе, психологических кусках, желаниях и пр.

Параллельно с этим надо наладить в общих чертах установку, освещение декораций и срепетировать эту расстановку.

Наконец, костюмы.

Выясните с Крэгом, с этой программой в руках, когда ему удобнее приезжать: теперь или в мае?

Если ему надо видеть действие на сцене, то придется его выписывать на 4-ю, 5-ю и 6-ю недели поста (пост начинается 21 февраля). Пусть он имеет в виду, что к этому времени, быть может, ему придется приехать в Москву. Если же Вы решите другое время, напишите мне. Напишите мне: хочет ли Крэг и нужно ли ему приехать в Берлин? Конечно, за дорогу туда и назад ему заплатят. Скажите ему, милый Сулер, что я пробовал писать ему письмо по-немецки. Объяснить всю сложную путаницу моих предположений, изложенных в этом письме, я не мог. Вот почему я так долго молчал.

Обнимаю Вас и Крэга, Метерлинкам — поклоны. Кира кланяется Вам.

К. Алексеев

379*. Л. А. Сулержицкому

Рим, 6/II 911

6 февраля 1911

Дорогой Сулер,

не кончил о Крэге. Спросите его, можем ли мы переделывать его декорации, т. е. расстановку ширм, и, ища костюмов, уничтожить тон юга и Италии?

Что же сказать про Леблан, Метерлинка и Режан 1. Неужели все — жулье?!

Значит, надули нас, и надо взять ту пользу, которую возможно от них взять, т. е. сохранить хорошие отношения с Метерлинком, чтоб он прислал нам свою пьесу. И второе — насколько возможно, рекламировать (но благородно) постановку МХТ, на случай поездки в Париж. От […] Режан можно потребовать исполнения условия. В случае если она не исполнит, можно только (посоветовавшись с Немировичем и Стаховичем в Москве) предать гласности ее плагиат, но при этом надо быть осторожным и не задевать Метерлинков, которые нужны нам для будущих пьес. Все это надо обдумать, и очень, так как может выйти грязь и сплетня.

Не стоит мне приезжать в Париж. Это очень меня утомит, а там вся пресса куплена, и про меня задаром не напишут строчки. Смотреть же, как нас обворовывают и дурачат, — невесело.

Приехав в Москву, выясните у Немировича, Качалова, Леонидова, Гзовской — по какому переводу хотят играть? Если по старому, надо переписывать роли, так как они утеряны; если по новому, надо купить книг К. Р. 2. Это необходимо сделать к моему приезду. Потом налаживайте сцену, ширмы и освещение. Надо искать новых расстановок ширм.

380. Из письма к М. П. Лилиной

Рим, 6/II 911

6 февраля 1911

…И эти дни прошли глупо… но полезно, так как и третьего дня и сегодня я был все время на воздухе, много ходил, но ничего не осматривал.

Третьего дня после завтрака пошли на Пинчио (наш Петровский парк), сели на лавочку и раз повторили со Стаховичем роль из сцены Крутицкого 1. Стахович уехал, а я пошел ходить и писать по разным лавочкам и укромным местам свои записки (главу об анализе). В 5 1/2 — домой. Полежал. Обед у Стаховичей. Вечером смотрели здешнюю знаменитость Новелли. Похож на Коклена старшего. Хороший актер, но играет ужасную чепуху. Скучновато, не досидели. Сегодня — опять чудная погода. После завтрака поехали по городу с Дженечкой покупать старого шитья, чтобы сделать ей кику старинную (для бала). Объехали много антикваров, но ничего не нашли. Завез ее домой. Поехал на Пинчио. Опять гулял и писал. Обед у Стаховичей с Татьяной Львовной (бывшей Толстой — дочь Льва Николаевича). После обеда читали «Горе от ума» и Крутицкого. Чтение я готовил для Марии Петровны Стахович. Она очень интересуется и записками и ролями. Теперь из этого скромного чтения вырос целый концерт. Завтра чай со Станиславским у Волконских. Читаю Фамусова и Крутицкого. Пусть будет репетиция перед Москвой 2.

Нежно обнимаю и благословляю тебя, Игоря, бабушку — всем поклон.

Твой Костя

381. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Среда февраля 911 г.

9 февраля 1911

Дорогая и бесценная.

Опять 2 дня не писал и ничего не получал от вас из Москвы. Вчера стало тревожно, фантазия начала пугать, и я послал телеграмму о здоровье. Жду ответа с нетерпением.

…Что же было за это время. В воскресенье в 5 ч. в старинной гостиной римского палаццо, среди плафонов, фресок, всякой старины […] я читал с Алексеем Александровичем и другим Волконским (братом того, лектором) «Горе от ума» и 1-ю и 3-ю сцену Крутицкого. Вначале волновался, а со второго акта — разошелся. Крутицкого же, говорят, читал прилично. Кажется, понравилось. На следующий день утром ездили со Стаховичем к Абамелик-Лазареву, под Римом (из тех Лазаревых, что основали Лазаревский институт, где я учился, чорт бы его драл). Вилла, богатства, завтрак на серебре — сногсшибательные. Она от нечего делать танцует на носках, как балерины. Тем только и известна.

Нежно обнимаю.

Костя

382. М. П. Лилиной

Рим, среда, февраль 911

9 февраля 1911

Продолжаю письмо, посылаемое вместе с этим. Итак, в понедельник утром был у Абамелик-Лазарева. Чудный вид, чудное поместье. Подумай, газоны, деревья (лиственные, пиния, не теряющая листа) — все зеленое, как летом. Потом Стахович завез меня в Пинчио, и я там писал. Вообще эти дни я что-то увлекся опять записками 1. В 5 ч. в другом палаццо Киджи, у Барятинских, была лекция московского профессора Трубецкого: «О Соловьеве». Опять аристократы, комплименты за вчерашнее чтение и такие же восторги по адресу Трубецкого… Лекция — так себе. Дом — великолепный. Во вторник я, Кира и Машенька осматривали Палатин. Много ходили. Много интересного.

Погода была изумительная, летняя. В 5 ч. у Урусовых, палаццо Барберини, чай и детские танцы. Был и там, чтобы смотреть квартиру и отдавать визиты. Вчера целый день провел в саду Медичи (французская академия, Prix de Rome). Вечером сидели у Стаховичей. Да… третьего дня вечером ходили по синематографам. Живу — куда меня толкнут, туда и иду. Ни скучно, ни весело. Ем много. Крепну, толстею. Здоров. Кира тоже. Следующее письмо тебе передаст сам Стахович. Если все будет благополучно, то письмо опередит это.

Обнимаю, нежно целую, скучаю. Игоречку спасибо за письмо.

Твой Костя

383. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Пятница, 11 февраля 911

11 февраля 1911

Дорогая и бесценная.

Прежде всего нежно целую и благодарю за чудесное письмо, в котором ты говоришь, что ждешь меня и любишь. Это меня ободрило. Спасибо. Нежно люблю и ни секунды не сомневаюсь, что без тебя мне не прожить на этом свете.

…Вчера (четверг) день ходил по магазинам, хотел найти тебе и Игорю подарки. Такая все дрянь. Купил Джениньке и Машеньке на память статуэтки. Здесь не советуют покупать черепаховые гребни, так как все подделка. Говорят, что их надо покупать в Неаполе. Мы едем туда целой компанией: Машенька, Миша, горничная Ливен — немка, Кира, я. Осмотрим Неаполь и потом поживу несколько дней у Горького, если он вернется из Парижа и если мне понравится море 1.

Да, вчера читал в русском пансионе Фамусова и Крутицкого. Провалился. Напало такое безразличие, что — наплевать. Чувствовал, что проваливаюсь, и даже не захотел подтянуться. Сегодня днем у Барятинских англичанка читала лекцию о пластике. Пусть Стахович расскажет.

Нежно целую.

Твой Костя

384*. И. К. Алексееву

Рим. Февр. 911

11 февраля 1911

Дорогой мой мальчик!

Я написал тебе письмо и порвал, и сейчас не знаю, как тебе отвечать. Может быть, ты, начитавшись Толстого, придрался к философской теме, случайно написалось такое мрачное письмо с философией о смерти. Не хотелось переписывать его — послал. Если это так, то все понятно и естественно. Остается только подосадовать на то, что ты твои розовые годы тратишь, на мрачные стороны жизни 1. Но… если твое письмо убежденно и действительно выражает теперешнее состояние твоей чистой души, — тогда я удивлен, смущен и подавлен. Тогда нам надо долго и много говорить. Надо докопаться до главных причин и изменить их во что бы то ни стало, пока не поздно, пока чистая душа не отравлена гноем, который беспощадно портит молодые, еще не познавшие настоящей жизни души.

Твое письмо — письмо 50-летнего человека, уставшего жить оттого, что он все видел и все ему надоело. Но ты ничего не видал. Гони же мрак и ищи света. Он разлит всюду. Научайся же находить его. Как приеду — буду долго говорить, а пока обнимаю, благословляю и нежно люблю.

Твой папа

385*. Л. А. Сулержицкому

Рим, 12/25 — II 911

12 февраля 1911

Дорогой Сулер,

спасибо за письмо. Ради бога, берегите себя, а то будет плохо. Глупо за гроши взваливать на себя всю обузу. Я и Стахович думаем так. Если предвидится успех — печатать нашу фирму полностью 1. Если даже бы стали поругивать, то реклама делала бы свое дело. Имя Художественного театра завязнет в ушах парижан. Будет знакомое слуху имя, а то, что об этом театре говорят, т. е. рецензии, — забудется. Да и рецензии, конечно, давно написаны и куплены Режан.

Что касается Крэга, решили так. Он ни с какой стороны не прав, и посоветуйте ему не принимать с театром вызывающего тона, а то он все испортит мне. Все равно придется ему заплатить, не все, так часть. Уж лучше пусть он приезжает в Москву к началу третьей недели поста. По приезде в Москву, т. е. 16/29 февраля, Стахович вышлет Крэгу 300–500 рублей. Вот о чем я прошу театр и надеюсь, что он исполнит мою просьбу.

Окончание в следующем письме.

Продолжаю.

Объясните Крэгу, что отсюда я выслать ему денег не могу, так как у меня едва хватит на обратный путь. Телеграммой ничего не сделаешь, так как струна натянута и надо быть осторожным с правлением. Самое скорое — действовать через Стаховича, который сегодня выезжает в Москву.

Объясните Крэгу, что то, что я пишу, — мой план действия, а не обещание; он может схватиться за него и уверять, что я обещал. Выписать Крэга не мешает, так как вопрос костюм[ов] очень важен. Я не понял замыслов Крэга. Кроме того, пусть он привезет и mise en scene 5-го акта.

27-го буду в Москве. Будьте очень осторожны. Заболейте на день, чтоб отлежаться и отдохнуть вовремя, пока не поздно.

Ваш К. Алексеев

386. Из письма к М. П. Лилиной

Неаполь,

16 февр.

911

16 февраля 1911

Дорогая и бесценная.

Мы (т. е. я, Кира, Миша Стахович и Машенька Ливен) — почти в раю. Я могу сесть на свой балкон, выходящий на море, сидеть и греться на солнце целый день. Так хорошо, что никуда и не тянет, да я и не собираюсь осматривать [ничего], кроме Помпеи. В этом письме расскажу события последних дней, а в следующем вернусь к предыдущим. Накануне отъезда, т. е. в понедельник, я укладывался целый день. Перед обедом поспал и уже шел в последний раз проститься с обедами Стаховичей, как на пути меня перехватил Чайковский, говоря, что приехал Горький и очень стремится видеть меня 1. После обеда я поехал к нему, и туда же приехал Чайковский.

Горький приехал из Парижа и остановился проездом в Риме.

…Встретились долгим лобзанием. Он (т. е. Горький) мил, прост и весел. С восторгом говорит об итальянцах. Вид плохой, быть может, после дороги. Чайковский повел нас пить чай в какое-то кафе, несмотря на карнавал — там было 2 1/2 человека (Рим очень неоживленный город). Оттуда поехали в какой-то маскарад. Толпа, оживление, бросаются конфетти очень больно. Скоро там узнали Горького и стали его фетировать, пришлось удалиться.

В 12 был уже у гостиницы. Она заперта. Звонил, звонил около получаса. Отстоял все ноги и испугался. Думал, что придется ночевать на улице. Но отперли. В Риме это случается. Запрут все двери. Ночуй где хочешь. На следующий день в 12 у Ливен были блины (я, конечно, не ел). Стаховичи завтракали там же. Трогательно простились. […] Во время завтрака зашел с нами проститься Волконский (лектор). На станцию нас провожали кн. Ал. П. Ливен и Дженечка, мы уехали в 2 и в 6 ч. были уже в Неаполе (Горький уехал раньше нас). По настоянию Машеньки остановились не у Мюллера, а в Hotel du Vesuve. Оказывается, что Горький ждал нас у Мюллера и уехал с пароходом только сегодня. Я наслаждался ничегонеделанием. Заказал билеты на среду — 23 февраля. О субботе и о воскресенье (египетский экспресс) не хотят даже и разговаривать, так как сейчас большое движение. Ехать с простыми поездами боюсь, и не потому, что утомительно, а потому, что эти поезда отвратительно отапливаются. Кира уже простудилась раз, боюсь повторения того же. Третья причина — море. Я попал в свою сферу и дорожу каждым лишним днем. Бедные, как мне вас жалко, именно сегодня. Москва — холод, сырость, вонь, и Неаполь — жарко без пальто (конечно, днем); вечером и в ваточном хорошо. Морской воздух, вид. Капри от Неаполя виден весь. Трудно понять, почему пароход идет 2 1/2 часа. (Правда, он заходит в Сорренто.) Казалось бы, что в полчаса до него можно доехать на лодочке. Сегодня болтался и зашел посмотреть аквариум. Это самый известный аквариум мира. Очаровательный. Я люблю морских гадов.

Что ж тебе рассказать о последних днях в Риме. Дженечка водила меня по музеям, показывая в каждом 5–6 шедевров. Это было чудесно и не утомительно. Машенька на автомобиле возила нас в Villa Adriana (была закрыта по случаю масленой) и в Tivoli, этот город с великолепным водопадом. Чудная погода, приятная поездка. Встретился как-то с Боборыкиным, и он самым дерзким образом сделал мне выговор за то, что я не хожу к нему часто (был один раз). Он говорил так грубо, что я поклонился и ушел. Значит, скоро будет ругать в «Русском слове».

Очень тронут твоим длинным письмом и вообще твоими нежностями. Люби и не забывай.

…Сегодня молодежь ездила на Везувий. Я не поехал. Поездка не опасная, она делается Куком 2, т. е. большой компанией. Поднимаются на funiculaire.[49] Игоречкино письмо получил и ответил ему. Напишу еще, если не очень заговорят меня Горькие. Едем туда завтра. Не бойся. Ведь это не море, а залив. Следующее письмо надеюсь написать бабушке. Скоро обедать, хочу поваляться. Крепко обнимаю тебя, Игоречка. Напиши, как он выглядит и не скучает ли? Итак, до 27-го. Напиши в Берлин — «Russischer Hof». Как Александров, Стахович и Доктор (Каспарян) и Савицкая?

Нежно обнимаю.

Костя

387. Из письма к М. П. Лилиной

19 февраля

Капри

Дорогая и бесценная!

Третьего дня в дождь, рано утром, в 8 ч., я сел на пароход и поехал на Капри. Кругом туман, ничего не видно, но море спокойно.

Я поехал один, так как Машеньке не позволено знакомиться с Горьким, Миша, у которого недавно была инфлюэнца, бережет себя, и я ему не советовал рисковать ехать в сырость. Кире же пришлось бы целый день сидеть с большими и слушать разговоры о политике. Лучше остаться с молодежью и смотреть музей.

Горький и Мария Федоровна встретили меня на лодке у парохода. Я сел к ним, и поехали; дорогой пошел дождь.

Они только что переехали на новую виллу, и не все еще там в порядке. Мне приготовили там чудесную и удобную комнату, но, так как она без отопления, я предпочел гостиницу.

Живут они хорошо, не то что богато, но и не бедно. Едят хорошо. Удобные два маленьких домика. Первое время как-то не клеилось, не могли найти тона. К вечеру разговорились. Опять Горький очаровал и завладел моей душой. Он очень изменился во взглядах, пропасть читает, пропасть работает и стал гораздо скромнее. Здесь, и в Неаполе и во всей Италии, его не только любят, но им гордятся. Когда он идет по улицам, можно подумать, что он владетельный герцог. И хорошо то, что он не популярничает, не очень дорожит этой ролью и мило смеялся, когда я ему сказал, что он из социалист[ов] попал в феодалы.

Ушел от Горьких рано, так как устал. Но по пути, в кафе, увидал оживление: танцевали тарантеллу; вошел. Там познакомился с музыкантом Нугеc (знакомый Володи Алексеева, который написал для Зимина «Quo vadis?») 1. Утром вчера — опять к Горьким. Погода прескверная. Был даже град. Сегодня разговор клеится лучше.

В 12 часов подали от Киры записку. Оказывается, она приехала с немкой (ливенской). Привели ее к Горьким. После завтрака все пошли в горы. Там танцуют тарантеллу и пьют чай. Потом пришли к Горьким Нугесы. Он решил писать нам мимодраму 2. Вечером Горький чудесно говорил. Я читал ему Фамусова (удачно) и Крутицкого (неудачно). Первый понравился, второй — не очень. Горький очень понравился Кире.

…Обнимаю. Сегодня ветер и солнце. Качает. Не поедем в Неаполь. До завтра остаемся здесь. Нежно люблю.

Костя

388*. Л. А. Сулержицкому

19 февраля 1911

Капри

Дорогой Сулер,

спасибо за Ваше письмо. Теперь, раз что Крэг от всего отрекается, то мне и нет нужды с ним видеться теперь же 1. Не говорите ему об этом. Я затяну вопрос и уеду якобы экстренно, не повидавшись. Он сейчас настроен по-западному и думает только о том, чтобы получить с театра деньги за то, что ничего не делал. Готов ему помочь, если б он действовал не нахальством, а мягкостью. Таким, как он теперь, — я его не люблю. Не говорите ему и об этом, но от себя, при случае, скажите, или объясните, что театр, еще ничего не видя, уже заплатил за «Гамлета» (с пробами) около 25 000 рублей. Можно ли требовать большего от иностранцев и чужих ему людей? Вы теперь знаете, как иностранцы относятся к нам — русским. Если б мы нашли за границей таких щедрых людей, как мы, директора Московского Художественного театра, — мы бы кричали и прославляли их. Пусть Крэг это поймет. Это нужно для него же… Напомните ему: я устроил ему годовое жалованье, гарантированное — 6000 рублей. Он закапризничал и все испортил. Теперь сам чорт не знает — сколько он получает. Осенью он заболел — не мог приехать; от костюмов, от постановки он отмахивается. Понятно, что правление пристает ко мне и просит объяснить, за что платят жалованье Крэгу. Он же начинает нахальничать. Что же я могу сделать? Кончится тем, что правление от него откажется. Говорите от себя — не ссорьте меня с ним.

Ваш К. Алексеев

Словом, струна натянута, и одно неловкое движение ее оборвет.

389*. О. В. Гзовской

Рим. 27. II-911 г.

27 февраля 1911

Дорогая Ольга Владимировна!

Спасибо за письмо. Не откажите и в будущем и разрешите мне не быть очень аккуратным в ответах, и вот почему. В свободное время я хотел бы написать за это путешествие главу об анализе 1. Здесь ее можно обдумать, так как, хоть с трудом, но я могу найти одиночество, но в Москве это не удастся, и очень важную главу придется откладывать до будущего года. Это жаль. Не правда ли? Но тем не менее, если из-за моей неаккуратности в ответах Вы перестанете мне писать, — не согласен и предпочитаю отложить анализ и быть пунктуальным в ответах.

Счастлив, если мне удалось помочь Вам. Будьте только очень строги и требовательны к своему сценическому самочувствию. Больше всего проверяйте мышцы (и особенно мышцы лица), которые у Вас натружены. Постоянно учитесь на публике ослаблять их.

Второе — объект. (Будьте безумно требовательны к нему.) Третье — неожиданность приспособлений. Они удивляют и тем поднимают тон в публике.

Будьте очень строги в выборе приспособлений.

Кроме того, все яснее и определеннее передавайте и чеканьте внутренний рисунок роли. Рад, что чтения идут успешно.

Скажите, ради бога, Знаменскому и Уралову, что я их умоляю к моему приезду (первая неделя поста) хорошо познакомиться с записками. Начнутся репетиции «Гамлета», тогда уже поздно будет заниматься теорией. Если они не подготовятся, мы совершенно не будем понимать друг друга.

Отвечу на поставленные вопросы. 1) Как развивать наивность? В записках сказано, но, должно быть, не очень ясно. Надо отгонять сомнения, критику и все прочее, что мешает наивности. Добавлю, надо с большой верой относиться ко всем другим приемам системы, т. е. к кругу, к объекту, к приспособлениям. Общее, совместное действие всех этих приемов также увеличивает наивность (пожалуйста, пометьте на полях и напомните мне развить эту часть об общем воздействии приемов на усиление наивности).

2) Пока я знаю только одно упражнение для аффективной памяти — писание истории и природы любви, ревности, страха и пр., а также деление разных ролей на куски и определение желаний. Вы пишете, что это трудно. Не слишком усложняйте эту работу, не бойтесь первое время наивности и глупых писаний. Дело не в форме, а в процессе самоанализа и чувственных воспоминаний.

Целую ручки, кланяюсь мужу. Жду статьи о Сальвини.

Искренно преданный, сердечно любящий Вас

К. Алексеев

390. A. E. Крымскому

Февраль 1911

Москва

Дорогой Агафангел Ефимович!

Я пишу Вам это письмо в ответ на Ваше прекрасное письмо, в день 50-летия со дня смерти Т. Г. Шевченко 1. Великий сын украинского народа поднялся на сверкающие вершины поэзии, его горячее сердце билось удар в удар с сердцами лучших людей России, мечтавших о золотых, счастливых днях для народа. Произведения Шевченко переживут века и вечно будут будить в сердцах людей благородные великие чувства.

Я вспоминаю, с каким благоговением впервые прочитал на русском языке «Кобзарь», трудно было без волнения читать это изумительное по своей художественности, яркости и сочности языка и патетике произведение. В нем была вся душа Шевченко, его мысли, его идеи, его сердце. Я преклоняюсь перед Шевченко — поэтом, последовательным борцом за счастье человека.

В Шевченко я вижу и осязаю всю красоту человеческой души, это подлинный певец своего народа.

Мы, русские люди, глубоко сочувствуем страданиям украинского народа и верим, что солнце новой счастливой жизни засияет над Украиной и ее истерзанное сердце раскроется во всей своей прелести, шелесте золотых украинских полей, в могучем народном творчестве, в талантах его прекрасного свободолюбивого народа.

Я горячо люблю украинскую музыку. Если Чайковского мы называем чародеем русской музыки, то Лысенко 2 — этого чудесного и пленяющего красотой своей музыки композитора — мы смело можем назвать солнцем украинской музыки.

Такие украинские актеры, как Кропивницкий, Заньковецкая, Саксаганский, Садовский — блестящая плеяда мастеров украинской сцены, — вошли золотыми буквами на скрижали истории мирового искусства и ничем не уступают знаменитостям — Щепкину, Мочалову, Соловцову, Неделину. Тот, кто видел игру украинских актеров, сохранил светлую память на всю жизнь.

Да живет долгие века народ, который дал миру бессмертного Шевченко.

Вот, дорогой Агафангел Ефимович, вкратце то, что я сегодня мог высказать для Вашего литературно-рукописного альманаха о Шевченко.

Жму крепко вашу руку.

С глубоким уважением

К. Станиславский

391. A. M. Горькому

1911-14-III. Мскв.

14 марта 1911

Дорогой Алексей Максимович!

В Берлине я захворал и пролежал 5 дней. Пробовал писать Вам оттуда, но не писалось; бросил.

Приехал в Москву; здесь на меня накинулись все, кто ждал меня 8 месяцев.

Сколько дел, разговоров, объяснений, писем, рукописей!!!

Сижу перед огромным мешком с письмами и другими присланными бумагами, развожу руками и чувствую свою беспомощность.

Телефоны звонят, люди приходят и уходят, а большая и интересная работа («Гамлет» и ряд школьных лекций) ждет меня в театре.

Я уже играл новую пьесу: «Дядя Ваня» 1.

Ничего. Выдержал, хотя и волновался за голос, за походку и за другие изъяны после тифа.

Когда разберусь в делах, буду писать Вам подробно, а пока хочется сказать Вам много хороших слов.

Я опять привязался к Вам всем сердцем; я опять почувствовал Вашу большую душу, обаяние Ваших чар. «Мы разные люди», — писали Вы мне в Кисловодск. Да, в политике, которой я не понимаю, в которой я бездарен, но в искусстве — мы близкие.

Позвольте мне хоть в этой области считать Вас родным.

Последнее свидание опять приблизило меня к Вам. Спасибо за хорошие часы, проведенные с Вами, спасибо за гостеприимство, за простоту и ласку. Спасибо за хорошее письмо и за присылку рукописей: а) сцена пьяного, б) «Встреча», в) два экземпляра «Почти святой» 2.

Сцену пьяного прочел. Думаю, что из этого можно что-то сделать. Буду пробовать, когда освободится время.

Остальные еще не читал, так как жду подходящего настроения.

Все это время меня замотали. Пишу и Марии Федоровне, которой прошу поцеловать ручки и поблагодарить за дружбу и внимание ко мне и к Кире.

Жму Вашу руку. Жена, Кира и Игорь кланяются Вам и Марии Федоровне.

Сердечно преданный

К. Алексеев

392. Л. Я. Гуревич

14 марта 1911

Дорогая и многоуважаемая

Любовь Яковлевна!

Спасибо за Ваши хорошие письма. Я недавно добрался до них. Дело в том, что за 8 месяцев моего отсутствия накопилась огромная корзина писем. Как быть, как прочесть, как ответить? Сижу перед ней и беспомощно развожу руками. Хочется ответить каждому, откликнувшемуся на мое горе 1. Приходится много писать. Вот почему это письмо такое короткое и такое неинтересное.

Прочел Вашу статью о Рейнгардте[50] 2 и только что видел в Берлине «Эдипа» и «Гамлета». Рейнгардт стал неузнаваем. Это еврейский антрепренер, не художник, и я с большой грустью признаюсь в этом и отрекаюсь от него. Увы, жаль! Еще одним меньше!!! 3

Пишу записки и, если позволите, прочту их при скором свидании в Петербурге.

Будьте только здоровы и Вы и Ваша милая барышня 4, которая очень тронула меня своим вниманием.

Нам предстоит большое сражение в Петербурге. Ругать будут — как никогда. Заступитесь, если стоим.

Целую Ваши ручки и желаю успеха.

Душевно преданный

К. Алексеев

1911-14-III. Москва.

393*. А. А. Стаховичу

1911. Март 27. Понедельник

27–28 марта 1911

Москва

Дорогой друг Алексей Александрович.

Не писал тебе так долго, потому что сразу окунулся в рабочую жизнь. Был капустник (на днях вышлю рецензии, так как вовремя не собрали их, и теперь приходится доставать газеты). Потом начали «Гамлета» и лекции 1. И, наконец, смерть милой Маргариты Георгиевны 2. О ней-то я тебе и буду писать сегодня, так как все остальное отходит на второй план.

Извиняюсь и перед Евгенией Алексеевной. За мной хорошее, длинное письмо. Я должен хорошо поблагодарить ее за то, что она была ко мне и к Кире так мила и сердечна. Я должен объяснить ей, как мне досадно, что мы не виделись при моем проезде мимо Рима.

Сейчас не могу найти подходящего настроения для бодрого письма, так как смерть Савицкой — покрыла все.

Я был у нее за неделю до смерти, отвез ей подарок и цветов. Она была ясная, милая, веселая и даже здоровая на вид. Она кокетничала со мной с той неловкостью, которая так подходит к се чистой, не знающей грязи душе. Она была мне очень рада, и я был доволен тем, что слухи, ходившие по театру о ее болезни, не оправдались. Доктора говорили, что обойдется и без операции. Рассосется. Потом стали говорить о том, что операция будет, но легкая. Потом я встречал Бурджалова, и он мне говорил: «Ничего, все хорошо». Потом я случайно видел, как Бурджалов зарыдал невзначай, но все говорили: ничего, обойдется. В пятницу звонил мне по телефону Румянцев. «Сегодня ночью сделали операцию Савицкой, так как благодаря непрохождению пищи боялись воспаления кишок или брюшины. Найден рак — в сильнейшей степени, покрывший все кишки. Пришлось отрезать около желудка кишки и вывести пищу через живот. Боли прекратились, но положение безнадежное». К Савицкой не пускали.

В субботу я был на фабрике, и репетировали «Дядю Ваню» без меня, так как вводили Муратову вместо Раевской, которая заболела бронхитом. Во время репетиции Румянцев пришел и объявил, что Маргарита Георгиевна скончалась. Прекратили репетицию, поехали в больницу, но оказалось, что фельдшерица по неопытности ошиблась. Савицкая была жива, приняла всех, была очень бодра, с силой жала всем руку, жестикулировала и говорила звонким голосом. Наши уехали, и Маргарита Георгиевна вскоре впала в беспамятство и не приходила в себя. Ночью, часа в 3–4, она скончалась — тихо. Ее смерть соединила и сблизила всех товарищей. Панихиды многолюдны. Как всегда, только теперь мы поняли, какой пример и элемент чистоты и благородства являла собой покойная.

За 13 лет ни одного резкого слова, каприза, ни одной сплетни, ни одной неприятности. Завтра утром ее хороним.

Кончаю письмо после «Дяди Вани» (4-й абонемент). Тороплюсь итти спать, так как завтра в 10 час. вынос. Ее пронесут мимо театра. Лития перед театром и потом в Ново-Девичий монастырь (где похоронен Чехов).

Вечером все сходятся в театр (спектакль отменяется). Спектакль перенесен на четверг утро, так как «Лапы» 3 делают удивительные сборы. Думают, что днем, в будни, никто не вернет билетов. Сбор в память покойной.

Низко, почтительно и дружески кланяюсь Марии Петровне, Евгении Алексеевне, Ольге Петровне, Михаилу Александровичу, Марии Ивановне и всем римским знакомым.

Жму твою руку.

Больны: Горев (его дело плохо), Александров (поправляется), Бутова (стрептококковая жаба), Татаринова (воспаление обоих легких), Раевская (бронхит), Врасская (тиф — лучше).

Что же это такое?!

Твой К. Алексеев

394*. М. Ф. Андреевой

2/IV 911

2 апреля 1911

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

Не объясняйте неправильно моего молчания. Смерть Савицкой, первые выступления, капустник, конец сезона, залаживание будущего сезона, куча дел, накопившихся за 8 мес. моей болезни и отдыха, сбили меня с толку. Я спутался и всюду опаздываю.

Среди суматохи и телефонов вспоминаю Капри, и он представляется мне раем, Алексей Максимович — херувимом, а Вы — шестикрылым серафимом.

У нас холод, дождь со снегом, гадость.

Прочел «Встречу» 1 и пришел в восторг. Разрешите ставить, или в Художественном, или в театре одноактных пьес, кот[орый] я думаю с будущего года наладить.

До Вашего перевода еще не могу добраться — простите. Целую Ваши ручки, а Ал. Макс, низко кланяюсь.

Благодарю Вас за доброту, внимание и гостеприимство. Без конца обласкан — доволен.

Кира погуляла на свободе в Сицилии только неделю, а через неделю старуха княгиня Ливен вызвала дочь, а с нею и Киру, в Рим. Из Рима Кира приехала с Ливенами в Москву. И постыдил ее за то, что она ни слова не написала Вам. Должно быть, боится писать Вам, так как письмо может попасться в руки Ал. Макс. (писателю!).

Мне остается только поворчать из приличия. Все равно нашего брата не слушают.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Жена и дети шлют поклон.

Не пишу о Савицкой — слишком это грустно.

395*. Л. А. фон Фессингу

Михайловская, 2

«Английский пансион» Шперк

23/IV 1911

23 апреля 1911

Петербург

Глубокоуважаемый Леонид Александрович.

Прежде всего искренно благодарю Вас за поздравление. Прошу принять таковое же от меня и жены и поздравить от нас обоих Вашу уважаемую супругу.

Во-вторых, у меня к Вам большая просьба, рассчитанная на Ваше доброе и отзывчивое сердце.

Прилагаю два письма Горева и доктора Чернорук 1.

Из них Вы узнаете суть дела.

Не откажитесь познакомить Гриневского с содержанием этих писем и попросить его высказать свое мнение. Если же он ничего определенного не скажет, то поговорите с Уманским 2. Отсюда ничего нельзя решить.

Дело в том, что было решено так:

1) Не везти Горева в Крым, так как он наотрез отказывается от этого.

2) Не везти его в Сухум, так как там очень сыро после снежной зимы, а также потому, что через месяц больному надо ехать на кумыс в Уфимскую губернию. От Кавказа до Уфы далеко и потому не стоит забираться в такую даль.

3) За границу отказался тогда ехать и сам больной (теперь же он просит).

4) Вот почему его решили свезти к Вырубову в санаторий. Но Вырубов, очевидно, не очень-то рад иметь у себя опасного больного — желает от него избавиться. Ради этого он подстрекает и самого Горева.

Если поездка неизбежна и может принести пользу, я найду денег для отправки, но надо знать -

1) куда его отправят,

2) сколько это будет стоить и

3) запастись местом в заграничном санатории заранее.

Без Ф. А. Гриневского мы не сумеем разрешить этих вопросов.

Простите, что беспокою, но к кому же мне обратиться? Притом бедный Горев так жалок и беспомощен, что нужно доброе сердце, чтоб его пожалеть.

Зная Вашу доброту, я пользуюсь ею ради хорошего, гуманного дела.

Извиняюсь и сердечно благодарю заранее.

Сердечно преданный

К. Станиславский

396*. О. В. Гзовской

21 мая 1911

Дорогая Ольга Владимировна!

Спасибо за Вашу хорошую телеграмму и за добрую память. Спасибо и Владимиру Александровичу. Очень был тронут. Жаль, что Вы не приписали о художественных и материальных результатах первого вечера. Будет ли второй? Когда думаете вернуться в Москву?

Напишите коротенькую записку на все эти вопросы. Мы уезжаем 31 мая. Я — на три недели в Карлсбад, а жена с детьми в St Lunaire, villa Goeland.

Вчера Сулер показывал перестановку ширм и освещение 1.

Великолепно, торжественно и грандиозно.

Если удастся угадать замысел Крэга и в костюмах — получится нечто большое. Теперь все дело в актерах.

От души желаю отдохнуть, так как предстоящий сезон обещает быть интересным и трудным.

Целую Вашу ручку и жму руку Владимиру Александровичу.

Сердечно преданный

Ваш К. Алексеев

21-V-911 Москва

397*. Г. С. Бурджалову

28 мая 1911

Дорогой Георгий Сергеевич!

Спасибо за поздравление, спасибо за теплое хорошее письмо.

Я опоздал ответом, так как искал такой минутки, когда можно, забыв о делах, отдаться жизни чувства. Ведь только в эти минуты можно говорить от сердца.

Хочется помочь и ободрить Вас.

Попробуйте-ка крепко взяться за работу, но знаете как? не очень критикуя условия работы, а, напротив, с полным желанием и верой устранить все мелкое и ненужное и отстоять чистое в искусстве. Давайте сделаем это в память нашей милой, чистой Маргариты Георгиевны 1. Она любила молодежь, она занималась с ними. Поможемте же и мы им.

Устроим параллельно спектакли — одноактных, двухактных пьес, иллюстрации рассказов, миниатюр и проч.

Если эта мысль Вас заинтересует, постарайтесь за лето подыскать и составить репертуар. Конечно, произведения должны быть литературные. Намечены, между прочим, «Белые ночи» Достоевского, «Униженные и оскорбленные» (роман Наташи) Достоевского. Миниатюры Чехова, Мопассана. Рассказы Слепцова и т. д. Хорошо бы просмотреть Щедрина (Салтыкова), Григоровича, Успенского.

Право, увлекитесь-ка этим делом, и как актер, и как инициатор, и как администратор.

Лучшее лекарство от тоски и горя — работа. Как бы хотелось помочь Вам!

Крепко обнимаю Вас, благодарю и люблю. Жена Вам кланяется.

Любящий Вас

К. Алексеев

28-V-911-Москва

398. В. С. Врасской

30 мая 1911

Дорогая Варвара Степановна!

Все понимаю, искренно Вам сочувствую, люблю, как и раньше, и желаю успеха.

Тяжело и жалко, что все так случилось, но «нет худа без добра».

Если Вам дадут дело в Александринке, то Вы найдете практику. Постарайтесь на практике осуществить то, что Вы полюбили, и поддержите доброе имя и принципы Художественного театра. Жду, что Теляковский будет благодарить нас за Вас, как он благодарил за Лаврентьева, Петрова 1.

Служите искусству, не личному успеху.

Подчините себя строгой этике. Терпеливо проводите новое, не обижая и не оскорбляя старого, и… все будет хорошо.

Если среди года напишете словечко о себе, о здоровье и о дебютах, буду искренно благодарен. Мысленно благословляю Вас, жму руку и прошу передать почтение Вашим родителям от сердечно преданного Вам

К. Алексеева (Станиславского)

1911-30-V-Москва

399. М. П. Лилиной

Июнь 1911

Карлсбад

Дорогая и бесценная.

Не знаю, куда писать. Едва ли ты получишь это письмо — пишу на риск, так как соскучился. Доехал я хорошо и плохо. Хорошо, потому что было удобно, плохо — так как скверно спал. Не знаю почему! Устроился с Немировичем в «Rudolfsnof». Он очень мил и внимателен. В первый день приезда не лечился. Устал. Вчера пил горячие воды. Пока никакого действия. Здесь сравнительно хорошая погода. Устройство, место, прогулки — очаровательны. Жизнь скучная. Знакомых, слава богу, не очень много. Брат Попова, Козлов, Потапенко.

Крепко обнимаю, благословляю. Стремлюсь к вам.

Нежно любящий

Костя

Сегодня нашел конфеты и был тронут твоей неизменной заботой и памятью. Есть конфеты не буду, а вспоминать буду.

400. Из письма к М. П. Лилиной

12/VI 911, воскресенье

12 июня 1911

Карлсбад

… Сегодня немного волнуюсь. Нет телеграммы. Вчера, понимаю, не могло быть, так как вы поздно приехали.

…А сегодня? Праздник? Может быть — заперто. До завтра подожду, а то буду запрашивать. И сегодня жара. Утром брал ванну натощак (а то закрывались ванны). Потом взял ванну для одних ступней (Moorbad). Ванна натощак и жара разморили меня, и я сонный. Гулял мало. Лениво сидел и глазел на воскресную толпу. Никаких прогулок не было. Однообразие отчаянное. Никаких тем.

Немирович прочел записки и долго говорил 1. Одну вещь сказал дельную, а остальное, как всегда у него — мудрено; от жары не понял.

Очень ценю, люблю и хочу сблизиться, как Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Обнимаю, благословляю.

Костя

401. Из письма к М. П. Лилиной

21/VI 911

21 июня 1911

Карлсбад

…Пока лечусь. Встаю в 7 час, пью воду горячую, но не крепящую (Kaiserbrunnen) — слабая; через час в кафе — кофе, потом гуляю и по всем лавкам пишу записки (т. е. материал) 1. В 1 ч. я, Владимир Иванович и Потапенко завтракаем в ресторане. Потом болтаемся по городу, в 4 ч. второй стакан того же. Через день — ванна (то же, что нарзан, только щелочной). Потом лежу, потом пишу дома и говорю с Немировичем. В 8 час. ужин, в 10 спать. Нежно обнимаю всех.

Твой навсегда Костя

Еще день не наладился, много неожиданных встреч. Погода была прекрасная, сегодня испортилась.

402*. А. А. Стаховичу

Июнь 1911

Карлсбад

Дорогой друг Алексей Александрович.

Напиши, как твои больные… Каждый день говорим с Козловым о Марии Петровне и о тебе. Мы оба — ее горячие почитатели, и потому напиши мне, так как Козлов уезжает завтра. Твоя приписка в письме Немировича взволновала нас.

Что сказать о Карлсбаде и о себе? Живем мы с Немировичем в одном отеле («Rudolfshof»). Рядом стоит в «Koburg» Потапенко. Обедаем в «Kaiserhof-Hotel'e», завтракаем — ins Grume.[51] Я — в «Freundschaftssaal», там пишу свои записки часов до 3-31/2. Потом опять воды, ванна и т. д. Знакомых, слава богу, мало. Степан Алексеевич Протопопов, Ермолова, Сабуров с Грановской и M. M. Ковалевский — местный поп. Погода была прекрасная и только два дня как испортилась. Сегодня получил письмо от наших из St. Lunaire'a, Они приехали туда только в субботу. Качалов и Эфросы — довольны, а Нина недовольна и ворчит. Очень поволновались с Немировичем относительно пожара и до сих пор не понимаем, что сгорело. Если шкаф со всеми моими костюмными пробами и выдумками за все 13 лет — это очень жаль. Что попорчено дымом — тоже непонятно. Если мои музейные шугаи — тоже обидно.

С Немировичем говорим о театре, но мало. Он подробно рассказывал о Париже и еще больше охладил меня к нему 1. По-моему, надо ехать по России. Театру нужен триумф в противовес всем московским конкуренциям.

Почтительно и дружески целую ручку Марии Петровны. Евгении Алексеевне низко кланяюсь, так же как и Марии Ивановне. Мише — жму руку, а тебя обнимаю.

Твой К. Алексеев

Забыл, что еще есть страница. По русской привычке, хочется исписать все. Я потерял уже 4 фунта. Сбываю, что нажил в Риме благодаря твоим и твоей семьи милым и незабываемым заботам. Так много поездок и впечатлений от этого необычного для меня года, что мне кажется, что с прошлого лета я прожил два или три года. Кавказ, Москва, Берлин, Рим, Неаполь и Капри, Москва, Петербург, Москва, Берлин, Карлсбад. Это целый маршрут большого путешествия.

Пишу мало и лениво по двум причинам: 1) никаких тем благодаря курортному однообразию жизни и 2) каждую свободную минуту, а их мало, отдаю запискам. Ты не знаешь, как надо поскорее привести их в приличный вид. Только летом и можно работать.

Твой Константин

403*. О. В. Гзовской

St. Lunaire

1911 — 5/18 июля

5 июля 1911

Сен-Люнер

Дорогая Ольга Владимировна!

Не дождался письма и пишу Вам, так как очень мы Вас все жалеем и волнуемся. Правда, Владимир Александрович предупредил эти волнения, но Вам так не идут болезни, что мы хотим поскорее узнать, что Вы готовы опять прыгать и скакать. Конечно, не вздумайте это делать. Что можно сказать Вам издали, не зная даже, в чем дело? Чем можно помочь Вам? Теплотою участия и попыткой Вас развлечь. Прежде всего просьбой: беречь себя до смешного, так как три четверти последствий операций — от неблагоразумия самого больного. Чем придать Вам энергии? Знаете, всякая хорошая взбучка в жизни сначала утомляет, но, если помочь природе не только справиться с ней, но и очень хорошо отдохнуть после нее, — природа, тем более молодая, обновляется и закаляется. Совсем другое дело, когда на одно утомление нагромождают другое утомление, тогда бывает нехорошо, но так как Вы, умная, то и не стоит говорить об этом.

Попросите Владимира Александровича написать, какие Ваши дальнейшие планы? Нужно ли хлопотать о продлении Вам отпуска? Я напишу ему сам по получении его письма; первое письмо — Вам, как даме и больной. Впрочем, муж и жена — едино… Я не знал, где Вы находитесь. Косминская писала, что Вы были в Наугейме, но куда уехали — неизвестно.

Другая причина молчания та, что я пишу записки. Усердно, но… начинаю писать об одном и совершенно незаметно перескакиваю на другое — нужное, но не то, что я хотел писать в первую очередь. Это меня бесит. Пишу о ремесле и штампах. Хорошо, что начал об этом в Карлсбаде, где воды предохраняли разлив желчи (от злости). Кроме того, в Карлсбаде был сам генерал-штамп — Южин. Можно ли придумать лучший материал для исследований?

В Карлсбаде много говорили с Немировичем, и он прочел записки. Очень хвалил все разрушающее старое, но ничего еще не может сказать о созидательной части (которая еще и не написана). Сделал дельные замечания.

В Люнере я уже две недели. Погода чудесная, и компания оказалась покладистой. […] Димка оживляет и смешит. Эфрос — хлопочет. Недаром его зовут Астрюком 1 (с тросточкой он гораздо симпатичнее, чем с пером). Качалов купается в чепце жены и в полосатом костюме, молчит, улыбается и ровно ничего не делает (он заслужил это вполне). Меньше всех поправляется Игорь. Ради бога, берегите себя и поправляйтесь. Ведь в первый раз мне придется как следует заняться с Вами! Очень этого хочу 2.

Целую ручки. Жена целует Вас и вместе с детьми шлет лучшие пожелания. Вл. Ал. крепко жму руку.

Искренне преданный и любящий

К. Алексеев

404. Из письма к М. П. Лилиной

1911

2 августа

2 августа 1911

Москва

Неоцененная!

Приехали. Как ехали? От Люнера — было очень жарко, душно, шумно и неудобно, хотя все время ехали одни в купе. Поговорили о Гамлете с Василием Ивановичем, и он говорил хорошо. По-моему, попал на верную колею. В Париже брали ванны, обедали у Ledoyen, гуляли по Champs-Elysees. На следующий день выехали неожиданно с Nord-Express. Обо всем этом я писал. До Берлина купе чудесное, было жарко и главное — пыльно. Василий Иванович, который сидел около окна, скоро превратился в араба; говорили о Гамлете довольно подробно и кое-что выяснили 1.

Приехали в Берлин рано — утром в 8 часов. Нас встретил Юлиус. Он достал нам купе. И хорошо, что я это сделал за месяц. Иначе ничего нельзя было бы достать. (О Юлиусе — потом.) Взяли ванны, выпили кофе. Получил телеграмму в «Russischer Hof» (спасибо). Побрились, закусили. Я прочел в ресторане, что вечером у Рейнгардта идет 2-я часть «Фауста» 2. Что делать, как ни лень, а надо итти. Начало в 6 1/2, с 10 до 11 большой антракт и в 11–12 окончание. Наш поезд в 11 ч. 25 м. Значит, я мог успеть просмотреть первую часть спектакля. Василий Иванович отказался итти. Он пошел по покупкам. Я поехал домой, полежал и в 61/2 — в театр. Я очень был сердит на Рейнгардта за его «Эдипа» и шел неохотно, думая, что 2-я часть «Фауста» — скука. Но… я, ничего не понимая, смотрел с захватывающим интересом. Все-таки Рейнгардт — молодец. Спектакль мне доставил большое удовольствие, хотя сыгран он неважно, поставлен с фантазией, хотя выполнен план средне. В 10 пришел домой, застал Василия Ивановича в гостинице. Прибрал вещи, и в 11.25 тронулись. Ехали чудесно до границы. Граница в 6 ч., как всегда, отвратительно позорна. В Берлине встретили Лужских и ехали с ними до Варшавы. Но в Варшаве оказалось, что у Лужских никаких билетов нет — и у кассы толпа. Бедным пришлось окольными путями, чорт знает как, ехать с пассажирским поездом. Они приехали только сегодня, на сутки позднее.

…Шлю тебе и детям всякие нежности. Об остальном завтра. Поздно, и сегодня и завтра — 2 репетиции.

Твой любящий Костя

Нежно целую и благословляю. Нет еще телеграммы о возвращении Кирюли. Беспокоюсь.

405. М. П. Лилиной

Август 1911 Москва

Дорогая Маруся!

Почему пишу так редко и так лениво. Занят… очень сильно. Приехал в понедельник в четыре. Поехал в баню, в 7 ч. был в театре на заседании по распределению ролей административных между пайщиками. На следующий день в 12 ч. — «Гамлет» (до 41/2-5); потом 7 000 шагов по шагомеру. В 7 ч. репетиция «Живого трупа» до 101/2-11. Домой пешком (итого 10 000 шагов). Фрукты, арбуз — спать. И так — каждый день. Работы интересны. Все с большой охотой и добросовестностью изучают систему и искренно хотят играть по ней. Владимир Иванович идет в первую голову и как ученик проделывает все упражнения 1. Сейчас Василий Иванович сидит в Игоревой комнате и ищет «желания» для второй сцены Гамлета 2. Он уже понял главное и, кажется, начинает любить работу. Сегодня экзамен сотрудников. Я свободен до 7 ч. В 7 ч. показывают отрывки наши сотрудники, желающие перейти в школу. Завтра я тоже свободен. Что сказать об актерах? Грибунин вчера уехал в Ессентуки. У него разболелась печень. Вид у него ничего себе, но похудел и изменился до неузнаваемости. Бутова — плохой вид. Не знаем, как убедить ее уехать на всю зиму. Горев, говорят, поправляется. Гзовская — вид ничего себе, но не так свежа, как всегда. Александров молодцом. Москвин — недурен. Пока Бурджалов грустен.

Скучаю о вас сегодня, а те дни не было времени. Погода, слава богу, прохладная (10 градусов).

Сегодня дома и пишу записки. Приятный результат. Сулеровские ученики во главе с Вахтанговым играли в Новгороде-Северском. Забили всех, огромный успех 3. Другая молодежь наша играла в Чернигове — огромный успех, овации, проводы и пр. 4 Готовцев ставил спектакли в деревнях. Благодарственные телеграммы со съезда деревенских деятелей, огромный успех и проч. 5

Нежно обнимаю и благословляю тебя и детей. Нине Николаевне целую ручку, Николаю Васильевичу и Рею кланяюсь.

Нежно любящий

К. Алексеев

406. М. П. Лилиной

1911

августа 13

13 августа 1911

Москва

Дорогая, нежно любимая.

Сегодня утро я отдыхаю и могу сидеть дома и писать тебе. Пожалуй, это последнее письмо, которое успеет дойти в Lunaire. Все эти дни нежно тебя люблю — благодарной любовью, так как невольно, аффективно вспоминаю прошлый год, вдумываюсь в закулисную жизнь в Кисловодске и нежно люблю тебя за твою энергию, терпение и кротость.

Что сказать о себе. Живем мы с Василием Ивановичем дружно; жаль, мало видимся, очень оба заняты. Как идет работа?… По тому, что сделано, — мало. По тому, что заложено в артистов, в смысле моей системы, — кое-что сделано. Идет все, как всегда идет. Немирович принялся за так называемое изучение системы очень хорошо и очень горячо. Я говорил 2 дня и 2 ночи — только главным участникам «Гамлета». Немирович уверял, что большему количеству лиц нельзя объяснять сразу. В конце концов Немирович проделал все упражнения, и проделал их недурно. На 3-й день созвали всю труппу и Немирович сам, в моем присутствии, объяснял мою систему 1. Говорил толково, но общо. Думаю, что поняли с пятого на десятое. Тем не менее решили, что систему знают все. Потом разметили 1-ю картину «Гамлета» (2-я часть), и актеры даже сыграли ее при мне. Конечно, все это жидко, но важно то, что все сразу зажили. Мало того, все сразу, по моим заданиям, сыграли разные внешние образы. Гамлетовцы, кажется, убедились в системе и, начиная с Василия Ивановича и Лужского, кончая вновь вступившим Нелидовым, все делают упражнения. Но с тех пор уже давно не репетировали «Гамлета», так как за это время мне пришлось быть и в конторе, и на фабрике, и помогать в «Живом трупе» 2. Тут дело обстоит по-старому. Владимир Иванович объяснил. Все (и особенно Москвин) якобы поняли. Так это и осталось только якобы. Немирович целый час доказывал, что он все это давно уже говорил и далеко не со всем согласен. […] Потом он уже в тоне повышенном, т. е. в генеральском тоне, начал говорить, что по моей системе мы не только в этом, но и в будущем году не кончим анализа. Я доказал ему, что каждый должен научиться делать этот анализ дома для себя, что это очень просто. После этого пришлось выдержать новую канонаду. Все меня убеждали, что я ребенок, доверчив, что все мне врут, а я верю, что система хоть и хороша, но далеко не разработана. Что надо годы и годы ежедневных упражнений и лекций, чтобы понять всю сложность, которая только мне одному кажется простой. Словом, полились трафареты и штампы, которые отравляют мне жизнь в театре. Я в один день так устал от этих убеждений и этой борьбы с тупыми головами, что плюнул, замолчал и перестал ходить на «Живой труп». За это время просмотрели декорации «Трупа» и «Гамлета».

Декорации «Трупа», кроме некоторых, — неудачны, т. е. неинтересны, стары 3. Не снимаю с себя вины, так как весной мне показывали макеты и я не был достаточно энергичен для того, чтобы настоять на переделке. Удивительно и достойно всякой похвалы, что все декорации до мелочей — готовы, прилажены и показаны. С «Гамлетом» также все готово — и декорации и костюмы. Эта часть благодаря Марджанову, Третьякову, Сапунову 4 и главным образом Немировичу — выше всяких похвал. Сапунов с Марджановым — молодцы. Сделали прекрасные костюмы. Быть может, пестрее, чем надо по Крэгу, но тем не менее — по Крэгу и прекрасно. 2-я картина, т. е. царь на троне и все сплошное золото — выше всяких похвал. В первый раз наши тупицы поняли гений Крэга.

Я сейчас увлекаюсь новой сценой, которая мне мерещится. Словом, суетня началась, а я не худею.

Теперь о наших больных. Видел Грибунина. Он уехал в Ессентуки. Вид у него неузнаваемый, так похудел. Теперь у него прибавилось воспаление печени. Он все-таки пока — вне опасности. Видел Бутову. Краше кладут в гроб. Она, бедная, плоха. Нет никакой возможности уговорить ее уехать из Москвы. Горева не видал, но говорят, что он неважен. Татаринова в Финляндии и, говорят, так плоха, что не может двинуться с места (Ганге, Паркгатан, 3). Александров — пока молодцом. Больше всего порадовали меня сулеровские ученики: Вахтангов, Дейкун и др. Они уже сжились и лучше актеров знают, что такое переживание и анализ. Гзовская — бледна, немного (не очень) слаба (не забудь, что ты ничего о ней не знаешь).

Обнимаю тебя крепко. Детей обнимаю и целую, если они меня еще помнят. Нине Николаевне целую ручку. Вадимку целую. Николаю Васильевичу, Рею (уехал?) поклоны.

Ни от Игоречка, ни от Кирюли не имею карточек фотографических для женских курсов.

Нежно люблю и скучаю — обнимаю, думаю.

Стахович стал бодрее и веселее, но вид у него неважный.

Леонидов злится на систему. Москвин иронизирует. […]

Твой Костя

Было свежо, теперь стало тепло. Сегодня 16 градусов в тени.

407*. А. А. Санину

14 сентября 1911

Дорогой Александр Акимович!

Ежедневно хочу Вам написать, так как очень благодарен за письмо и за то, что изредка даете о себе весточку.

Так занят, так занят!!

Режиссирую «Гамлета», прохожу отдельные роли в «Живом трупе», играю в нем кн. Абрезкова, заправляю Тургенева 1. И все это одновременно. Как только освобожусь — напишу.

Обнимаю и низко кланяюсь супруге и сестре как от себя, так и от всех своих.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

14/IX 911 Москва

408*. Н. Ф. Скарской

Сентябрь (до 16-го) 1911

Москва

Глубокоуважаемая Надежда Федоровна!

От себя и от имени жены шлю Вам и уважаемому Павлу Павловичу сердечный привет и благодарность за память и внимание. Очень интересуюсь Вашим симпатичным делом. Много слыхал о нем хорошего. Рвусь к Вам в театр 1, хотя сам я сильно занят.

До скорого свидания.

Разрешите зайти за кулисы 2.

Жму руку Павлу Павловичу и шлю самые лучшие пожелания.

Сердечно преданный

К. Алексеев (Станиславский)

409. Л. Я. Гуревич

4 октября 1911

Дорогая Любовь Яковлевна!

Где Вы? Не имею от Вас никаких известий.

Вы обещались приехать в августе и не приехали. Вы обещались приехать на премьеру «Живого трупа» и тоже не приехали.

Я не писал Вам потому, что с приезда в Москву занят и утром, и днем, и вечером. Теперь ежедневно играю, а днем ежедневно репетирую «Гамлета».

Что сказать про себя? Система моя принята в театре и, пожалуй, даже — в Москве. Понимается она довольно грубо (за исключением 2–3 лиц).

Летом писал много, а написал — мало.

«Гамлет» будет интересен, по крайней мере та его часть, которая дана Крэгом.

Пишу в антракте.

Звонок. Кончаю. Целую ручку. Жена кланяется.

Сердечно преданный

К. Алексеев

1911-4 окт. Москва

Не имею никаких известий от петербургских друзей. Вера Васильевна загордилась и знать не хочет 1.

410*. В. Ф. Грибунину

4 ноября 1911 Москва

Дорогой Владимир Федорович!

И сегодня вспоминаем и нежно любим Вас и как артиста и как человека.

Приходите же скорее и отбирайте все свои старые и новые роли. Впрочем — нет! Шучу! Не торопитесь и прежде всего совсем, совсем поправьтесь.

Потом мы вместе с Вами поставим две огромные свечи, я — за свою жену, которая выходила меня, а Вы — за свою, которая натерпелась и исстрадалась с Вами 1.

Нежно и с почтением целую ее целительные ручки и искренно благодарен ей за то, что она сохранила нам милого товарища и любимого артиста.

Вас обнимаю.

К. Алексеев (Станиславский)

4/XI

411*. Я. Квапилу

16 ноября 1911

Москва

Глубокоуважаемый г-н Квапил!

Поздравляю Вас, г. Шморанца и артистов с успехом 1.

Мы сердечно признательны за присланные фотографические карточки.

Наши артисты шлют Вам свои поздравления и приветствия.

С почтением

К. Станиславский

16 ноября 1911

412*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Декабрь (до 15-го) 1911

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Странная у меня роль. Меньше всего я хотел бы кого-нибудь сбижать и думаю, что, больше чем кто-нибудь, я забочусь о судьбе тех, с кем проработал жизнь.

Сам я обеспечен настолько, чтоб прожить жизнь… Больше работать нельзя, чем я работаю… И что же… Кроме обид, недоверий и спиц в колесницы — ничего не получаю. Никакого поощрения, или оно приходит слишком поздно. Не хочу обвинять других… 1. Очевидно, я сам чего-то не могу и не умею.

Но отчего же мне не скажут прямо: бросьте, ваши хлопоты лишни, они не нужны и не ценятся. Я бы никого не мучил и жил бы в свое удовольствие. Теперь же получается дурацкая роль. Работаю для тех, которые в этом и не нуждаются.

Я очень, очень устал. Я отказался от личной жизни. Моя жизнь проходит на репетиции, на спектакле, и, как сегодня, в свободный вечер — я лежу, как будто после огромной работы, почти больной.

Так жить тяжело.

Приносить ненужные жертвы — глупо, и отравлять другим жизнь — грешно. Надо предпринять что-то решительное, но что — не знаю.

Пусть научат меня…

У меня всей моей жизнью выработан план — ясный, определенный.

Очевидно, он не подходит. Другого у меня нет. Пусть предлагают другой. Никто не предлагает.

Слышу противоречивые, случайные, бессистемные, вялые предложения.

Пусть кто-нибудь предложит что-нибудь цельное, крепкое, ясное, определенное, но пусть не толкутся на одном месте, желая, чтоб все шло по-старому.

Все и всё запрещают, и никто ничего не предлагает, никто ничего не предпринимает, чтоб облегчить нашу тяжесть, и мы играем, играем, стареем, сгораем… И все предчувствуют катастрофу, и никто не старается ее отвратить.

Пусть я неправ… Я охотно отойду в сторону со своими планами, и пусть действуют другие…

Но только пусть действуют, а не собираются, не сердятся, не ревнуют друг друга и не заседают так долго. Я на все готов, и больше всего на то, чтоб уступить дорогу тем, кто хочет действовать. Ни на кого не сержусь и никого не хочу обижать. Только дела, дела.

Ваш К. Алексеев

413. Л. А. Сулержицкому

1911 г. 22 декабря

22 декабря 1911

Москва

Милый Лев Антонович!

Сегодня Вы не были в театре, вчера не поехали к нам…

Или Вы захворали, и тогда напишите словечко о состоянии здоровья, или Вы демонстративно протестуете и сердитесь, и тогда мне становится грустно, что работа, начатая радостно, кончается так грустно.

Когда я стою перед такими догадками, я чувствую себя глупым и ничего не понимаю. Чувствую, что мне надо что-то сделать, что-то понять, и не знаю и не понимаю, что происходит. Вы рассердились на Крэга за перемену освещения? Не верю и не понимаю. Ведь декорацию и идею создавал Крэг… Казалось бы, ему лучше знать, что ему мерещилось… 1. Как смешон Ганзен, считающий «Бранда» своим произведением 2, так был бы смешон и я, принимая ширмы и идею постановки «Гамлета» за свое творение. Победителей не судят, а ведь «Мышеловка» имела вчера наибольший успех 3.

Кроме того. Разве Вы не почувствовали третьего дня, когда Качалов пробовал играть в темноте, только что установленной Крэгом, что в ней-то (т. е. в темноте) и спасение всего спектакля. И действительно, вчера темнота закрыла все недоделанное. И боже, как выступили недостатки Болеславского 4, когда свет осветил его всеми рефлекторами! И последняя картина сошла именно потому, что свет скрыл всю оперность костюмов.

Есть предположение, что Вы обиделись за афишу. Но при чем же я? 5

Крэг закапризничал, отверг все предложения. Театр требует, чтобы было имя Крэга, так как сделанный им скандал стал известен в городе. Крэг требует на афишу мою фамилию, так как боится ответственности и запасается мной, как козлом отпущения. Среди всех этих хитросплетений я должен примирить Крэга с Вами или Вас — с Крэгом, так как не могу стоять один на афише. Я ничего не соображаю в такие минуты. Иду за советом к Вам, а Вы мне говорите о «Синей птице». И я уже тогда ничего не понимаю. Неужели этим закончится так хорошо, дружно начатая работа? Если да — тогда надо бросать лучшее, что есть в жизни, — искусство и бежать из его храма, где нельзя больше дышать.

Нельзя же жить, жить — и вдруг обидеться, не объяснив причины. Что Вы обижены на Крэга — понимаю, хоть и жалею. Но… Крэг большой художник, наш гость, и в Европе сейчас следят за тем, как мы примем его творчество. Не хочется конфузиться, а учить Крэга — право, неохота. Не лучше ли докончить начатое, тем более что остался всего один день.

Смените гнев на милость и не портите хорошего начала дурным концом.

Завтра в 2 часа устанавливаем появление призрака в спальне 6.

Обнимаю Вас.

К. Алексеев

414. Г. Н. Федотовой

8 января 1912

Глубокоуважаемая, дорогая и искренно любимая

Гликерия Николаевна!

Вечером, при официальном публичном чествовании, мы будем иметь радостный случай приветствовать Вас как одну из самых замечательных артисток нашего времени 1.

Теперь же, днем, пока Вы у себя дома, хочется, потихоньку от всех, интимно, сказать Вам много теплых слов и передать самые чистые чувства благодарности, накопившиеся за много лет в наших сердцах.

В важные минуты нашей артистической жизни Вы являлись то в роли заботливой матери, то в роли мудрой советницы, то друга и товарища по искусству с молодой и увлекающейся душой.

Вы провели меня на сцену, когда я постучался в Ваш класс при императорском Театральном училище.

На развалинах Общества искусства и литературы Вы пришли без зова к небольшой, всеми брошенной группе любителей, Вы сели за режиссерский стол и сказали: «Теперь давайте работать».

Вы поддержали в нас веру в будущее и научили нас служить искусству.

Теперь, перенеся свою деятельность в большое дело, мы часто вспоминаем наши маленькие репетиционные квартирки, где Вы учили нас не только искусству, но и тому, как надо приносить жертвы и труд любимому делу.

Низко кланяемся Вам за то добро, которое Вы сеяли вокруг себя так, что левая рука не знала о том, что творила правая.

В ознаменование сегодняшнего важного для русского искусства, общества и нашего Художественного театра дня — позвольте мне, при личном свидании с Вами сегодня вечером, передать Вам от себя и жены чек на тысячу рублей, которые мы просим Вас употребить на добрые дела, так как Вы, лучше чем кто-либо, сумеете употребить их для настоящего добра — нуждающимся.

Мысленно и с любовью вспоминая милого и незабвенного Сашу 2, мы еще раз шлем Вам нашу искреннюю любовь и благодарность за все добро, которое Вы сделали для нас, для Общества искусства и литературы, для Художественного театра, для русского искусства и общества 3.

Душевно и навсегда преданные и почитающие Вас

М. Лилина (Алексеева)

К. Алексеев (Станиславский)

8/I 912.

Москва

415*. M. П. Чеховой

28 января 1912

Дорогая Мария Павловна!

Мы самым искренним образом тронуты Вашим вниманием, памятью и присылкой первого тома писем милого Антона Павловича.

Великолепное издание, трогательное благоговение к памяти покойного, чудесный текст, очаровательные письма.

Спасибо, спасибо, спасибо.

У меня есть еще несколько писем Антона Павловича, которые я пришлю Вам на днях.

Сердечно преданные и любящие Вас

М. Алексеева

К. Алексеев

1912-28-I Москва

416*. В. Э. Мейерхольду

10 февраля 1912

Москва

Глубокоуважаемый Всеволод Эмильевич!

Я искренно тронут Вашим милым письмом, продиктованным хорошим чувством, и очень благодарю Вас и г-на А. Головина 1.

Где работа и искания — там и борьба. Мы боремся, но так, что я не смею жаловаться на противников. Напротив — я их уважаю. Больше же всего приходится страдать от самого «театра».

Боже, какое это грубое учреждение и искусство! Я совершенно изверился во всем, что служит глазу и слуху на сцене. Верю только чувству, переживанию и, главное, — самой природе. Она умнее и тоньше всех нас, но…!!?

Жму Вашу руку.

До скорого свидания.

К. Станиславский

1912 февр. 10

417*. И. К. Алексееву

15 мая 1912

Варшава

Дорогой мой мальчик, нежно любимый друг!

Ты получишь это письмо накануне экзаменов. Я уверен, что все пойдет хорошо, что твои большие труды не пропадут даром и увенчаются успехом. Тем не менее наступает один из моментов твоей жизни, когда необходимо с твоей стороны мужество. Я хочу издали помочь тебе добыть его в себе. Не словами и поучительными фразами возбуждается оно, а кое-какими мыслями. Слабый человек теряется в решительную минуту и ничего не находит лучше, как горевать или раскаиваться о прошлом, или мечтать о будущем. «Отчего я вовремя не подготовился!» «Поскорее бы проходило это испытание!» Так вздыхает слабый, как раз тогда, когда надо действовать. Сильный человек говорит себе так: «Не время рассуждать о том, чему не поможешь! Хорошо ли, дурно ли я подготовился — сейчас не важно. Важно — возможно лучше воспользоваться тем, что есть. Для этого надо 1) быть бодрым и свежим, насколько это возможно. Поэтому буду особенно правильно питаться, спать, гулять и не переутомляться. 2) Надо устранять все, что мешает энергии. Поэтому буду во что бы то ни стало избегать всяких пессимистических предположений, вроде: „а что будет, если я провалюсь“, „а что, если я выну такой-то билет“».

Это все равно что читать ругательные рецензии как раз перед выходом на сцену. Надо делать так, как делает Немирович. Затеял ли поездку он или начал сезон — он никогда не справляется о том, кто что предсказывает или какие сборы; их он считает потом, когда подводится итог сезона, а во время кампании он только заботится, чтобы как можно лучше воспользоваться минутой и тем, чем располагают он сам и театр.

Ложась спать, старайся думать о том, что клонит к подушке, а не толкает от нее. Коли суждено выдержать, так выдержишь экзамен, не суждено — ничего не сделаешь.

Да, неприятно провалиться, потому что — скучно, но беды в этом нет никакой, так как это случай, и, по-моему, ты сделал все, что нужно и что должен был сделать. Итак, в решительную минуту думай о том, что близко и прямо относится к делу, и ни о чем другом. А когда экзамены пройдут, мы будем думать, что они принесут. Итак, делай, что надо, и ничего лишнего.

Кончаю на следующий день, перед самым отъездом в Киев 1. Вчера, не успев докончить письма, я пошел доигрывать последний акт. Сыграл, разгримировался, акт кончился. Бегут ко мне (Немирович уже уехал). Что делать, публика скандалит. Скалой (губернатор) со всей свитой — стоит, хлопает и ждет выхода артистов. Пока советовались, пока разгримировались, пока оделись — прошло добрых 15 минут, а публика все скандалит. Пришлось в пиджаках, с едва стертым гримом выходить раз 10–15. Фурор был страшный. Сегодня не дают покоя польские артистки. Все хотят переходить на русскую сцену. Привезем с собой целую труппу и будем кричать в России: «Еще Польша не сгинела!»

Обнимаю крепко-крепко тебя и Кирюлю. Мысленно благословляю и от души желаю, чтобы время экзаменов для тебя и Киры прошло быстро и неутомительно. О Кириных экзаменах ничего не знаю, а спросить боюсь — она девица строгая, но вумная и добрая, поэтому напишет, когда будет нужно.

Бабушку обнимаю, Кирюлю — нежно целую, тебя благословляю, Володе жму руку, а всем кланяюсь.

Нежно любящий тебя

папа

418*. О. В. Гзовской

15/VII-912. Ессентуки

15 июля 1912

Дорогая Ольга Владимировна!

11 июля мы написали Вам телеграмму, но не послали ее. Вспомнилась история такой поздравительной телеграммы, посланной Чехову. Ее послал Тихомиров, наш бывший, а теперь покойный артист. Чехова разбудили, он взволновался, с него взяли рубль, а когда он увидал измокшего нарочного, который привез верхом ненужную телеграмму, Чехов от себя прибавил ему другой рубль. Распечатали — «Приношу сердечное поздравление». Антон Павлович бросил телеграмму и заявил: «Напишите же ему, что я его роль в пьесе вычеркнул, а ему дам другую роль — почтальона, который привозит телеграмму и сейчас же уезжает».

Я испугался такого же пассажа. Нет, в далекое имение не следует посылать телеграмм. Решил написать письмо, но с лечением, с поездкой всех наших на Бермамыд (в восторге; я не был, так как беру теплые ванны), с переездом жены из Кисловодска в Ессентуки, с именинами матери жены, с болезнью Базилевского (он стер ногу, засорил рану, и у него сделалось заражение; теперь сделали операцию и стало лучше), с приставаниями принять участие в одном спектакле и пр. и пр. — только сегодня собрался написать, как раз в день ангела другой Вашей половины, т. е. супруга. Поздравляю же Вас с прошедшим и Владимира Александровича — с настоящим днем ангела. Чего Вам пожелать?… Много у меня заветных желаний припасено для Вас, но боюсь, что Вы от них будете отмахиваться, — при свидании поговорим. Получил подробное и восторженное письмо о Вас от Шморанца 1. Все собираюсь ответить ему на французском языке, но никак не соберусь. Когда отвечу, пришлю письмо его. Спасибо за Ваше письмо. Прочел с большим интересом. Сегодня жена переехала сюда, в Ессентуки, а я через три-четыре дня еду в Кисловодск (д. Ганешина). Там дети, Бравичи, Качалов, Базилевский, Эфрос, Смирнова. Погода у нас адская. Я похудел. Очень много пишу 2. Стахович пишет мне, что театр нанял помещение для студии 3. Об остальном, что делается в театре, ничего не знаю. Грибунину лучше, Муся начинает приходить в себя. Вот и все новости. Письмо очень скучное и глупое, так как я ничего не вижу и все пишу, пишу. Напишите и Вы мне еще…

Сердечно любящий Вас

К. Алексеев

Целую ручки, мужу поклон, наши кланяются.

К. Алексеев

419*. Вл. И. Немирович-Данченко

Июль 1912

Дорогой Владимир Иванович!

Я очень тронут и благодарен Вам и театру за то, что мне поверили на этот раз и помогли сделать то, без чего, по моему глубокому убеждению, наш театр должен замереть на месте и зайти в тупик. Разве кто-нибудь из нас знает, что нужно теперь делать, куда нужно теперь вести актеров, какие пьесы играть? Тяжелое и трудное время. Надо искать и искать… Чего? Не знаю, или, вернее, только предчувствую. Если же ничего из этих поисков не выйдет, значит, устарел, пора на покой, пора давать другим дорогу.

По-видимому, квартира великолепна 1. Такой роскоши, по размерам, я и не ожидал. Как разместиться? Что надо, что будет происходить в этой квартире:

1) Прежде всего — репетиции Мольера, которые сначала пойдут за столом (т. е. могут и в маленькой комнате), а уже потом перейдут на большую сцену.

2) Ежедневные упражнения с теми, кто знает теорию (актеры, ученики). То я, то Сулер.

3) Теория для актеров и учеников, которые не знают ее (вновь вступившие — Чехов, Вырубов, ученики вновь принятые, те из старых, кто поверил и захотел познакомиться с пропущенным). То я, то Сулер.

4) Сотрудники старые и новые — Вахтангов и, быть может, еще кто-нибудь, кто обнаружит свои знания. Это все надо выполнить и наладить в первую очередь.

5) Когда это наладится, нужно будет думать о том, чтоб тем, кто совсем понял систему и овладел ею, дать применение. На первое время в спектаклях для себя (не для публики). Тут надо принять два способа: 1-й — отрывки или миниатюры, для проверки на деле воспринятого (т. е. под присмотром моим и Сулера). Другие отрывки или миниатюры — самостоятельная работа.

Конечно, желательно не один раз, а несколько раз давать упражняться и показывать публике (своей) то, что сделано. Хорошо бы поэтому отрывки подбирать с известным расчетом. На это у меня есть свой план, но пока я подожду говорить о нем.

6) Надо наладить мастерскую для режиссеров, чтоб искать новых возможностей сцены, освещения, народных спектаклей бродячих трупп, петрушек, марионеток, новой архитектуры театра, спектаклей в больших залах, цирках, передвижных театрах и пр. и пр. Часто эти поиски в самых разнообразных областях нужны не для того, чтобы заниматься петрушками и народными театрами, а для того, чтоб, распустив щупальца в разные стороны, найти новые пути для нашего театра.

7) Пробы по новому способу писания пьес и по новому виду искусства… 2. О других мечтаниях пока умалчиваю. Как же приспособить квартиру для этих целей?

Итак, надо: а) Комната со сценой, с освещением, где можно было бы давать спектакли. Помостьев — не надо. Как приспособить потолок и перемещающийся занавес, я объяснил Базилевскому. В этой же комнате нужен складной стол для бесед, два покойных кресла и венские стулья. Освещение той части комнаты, где публика (т. е. пока проводка). Освещение сцены — подвесное, передвижное (объяснил Базилевскому).

б) Нужна комната для занятий Сулера или моих — за столом.

в) То же для занятий Вахтангова.

г) Для работ режиссеров.

д) Сборная.

е) Передняя.

ж) Курильня.

з) Стол для хозяйственного отдела,

и) Кабинеты для меня и Сулера.

Я распределяю так:

???? Здесь д.б. рисунок (в книге стр. 544)

Не видя квартиры, можно сделать ошибки. Но пока важно запастись тремя пунктами для репетиций и провести освещение. Тогда без потери времени можно будет начать работу с 1 сентября.

Что же надо для этого?

1) Сделать так, чтобы в трех комнатах можно было заниматься одновременно. Если стены тонки и пропускают звук, обить их чем-нибудь. Если двери тонки, сделать войлочные занавески с одной или с двух сторон. Из таких стен надо обратить внимание на стены А — В — С и Е — FH. Что касается перегородки В — D, то ее пока подождать делать. Боюсь, что комнаты будут малы и одна из них выйдет без окон.

Еще вопрос о том, куда девать сторожа и женщину-сторожиху, которых, вероятно, придется иметь. Последняя, быть может, приходящая, а для первого надо будет найти место (может быть, переносная койка).

420. Л. Я. Гуревич

3 августа 1912

Кисловодск

Дорогая и многоуважаемая

Любовь Яковлевна!

Я виноват несказанно, но Вы меня простите. У меня только 2 месяца для моей работы, без которой я не могу итти дальше в исканиях, во время сезона.

Я гоняюсь целый месяц за вновь ощупанным ощущением при творчестве и не могу ни на один день перервать эту работу, чтобы не потерять следов. Устал, а не отдохнул. Единственная поддержка: воздух и горы. Простите поэтому за эту бумагу. Только с блокнотом на коленях можно писать, сидя в горах, переходя с лавки на лавку, смотря по направлению лучей солнца.

Постараюсь ответить по пунктам. Пока в общих чертах, так как очень тороплюсь, чтобы продолжить работу и не упустить пойманных следов.

1) Не думаю, чтоб в архивах театра Вы нашли много интересного 1. Там его собирают какие-то нелепые барышни, нехотя, кое-как. Самое важное я им не даю, так как знаю, что они затеряют. Во всяком случае, я всегда могу взять из архива, что Вам нужно, и передать Вам, помимо Владимира Ивановича. Важно, чтоб Немирович-Данченко дал свои данные и пояснения для общей эволюции театра 2.

2) Если будете находить автографы в папках, очень прошу их откладывать и отдельно передать мне при свидании.

3) Конечно, лучше поместить все в отдельную большую книгу. Не дай бог, когда в библиотеке заведется книжонка с биографией актера Южина, Самарина, Федотовой и т. д. Жизнь актера не нужна и не интересна. А жизнь целой полосы и этапов искусства нужна и важна. При ней нужна и биография того, кто участвовал в эволюциях искусства.

4) Соображения о книге сейчас не могу написать (хотя они меня и очень интересуют), так как голова переполнена другим. Если вкладывать в нее новые мысли — все спутается. 1 сентября приезжаю в Москву. Первые дни — чтоб заладить работу, а с 7–8 сентября могу говорить.

5) Статью Эфроса 3 пришлю со следующим письмом, сейчас боюсь рассеиваться и уходить в воспоминания прошлого. Пока скажу только, что статья неприятна, так как носит какой-то рекламный характер. Эфрос забыл, что я его умолял о некоторых вещах не писать совсем, например о французской консерватории 4, и, кроме того, не писать от моего имени, а рассказывать со слов третьего лица. До чего противно, когда человек сам говорит о себе. Сейчас же он становится не то Вишневским, не то Южиным.

6) Без конца виноват перед Лапшиным 5. До сих пор не ответил ему. Если будет писать, скажите, что меня мучает совесть, но что я так запутался в своей корреспонденции, что успеваю только справляться с текущими делами и не могу никак вернуться к прошлому, к неотвеченным письмам, сложенным стогами.

7) Про Вас не говорю, Вы меня так балуете… и я без конца Вам благодарен за поддержку и одобрение (кажется, Вы одна поощряете меня по части книги).

Г-н Ильин меня очень трогает, и я, кажется, решусь обратиться зимой к его помощи. Студия открывается, и, если б он посещал ее в свободное время, само дело определило бы, какую большую помощь он мог бы там принести в разработке многих теоретических вопросов. Пока сердечно благодарю его, а Вас без конца.

8) Запишите и при свидании расскажите про спор с Ильиным 6 о выражении «логика чувства» (Лопатин 7, который здесь, принимает этот термин) 8.

9) В политических вопросах, конечно, Вы правы. В них я ничего не понимаю и говорю так, как дилетант.

10) Относительно Ваших личных дел — я очень думаю. Есть такая тонкость в Вашей психологии, которая меня очень манит и интересует. Но пока как-то ничего определенного у меня не созрело. Боясь сказать общую фразу, которая всегда оскорбительна в важных делах, я пока молчу. Не думайте, что от равнодушия. Вижу и чувствую, что Вы переживаете важный вопрос и момент жизни. Хотел бы очень помочь, но смогу ли?!

11) Вы хотите, чтоб я Вас эксплуатировал?

Когда вы читаете что-либо об искусстве — отмечайте синим или красным карандашом то, что Вы считаете важным и нужным для книги (моей). Прочтя и отметив новую книгу — дайте мне ее просмотреть. Это была бы огромная помощь. Вы можете не хуже меня судить о том, что важно, так как Вы очень сильны «в течении современного направления в искусстве». Начать хотя бы с книги Лосского и с книги, присланной Лапшиным 9. Что скрывать? Ведь все равно у меня не найдется ни на Кавказе, ни в Москве одного часа свободного, чтоб просмотреть книгу. А перелистать Ваши отметки — да. Это я успею и буду очень благодарен. Есть и другая просьба — но об этом в другой раз, так как очень утомлена рука и не пишет.

Сердечно преданный и благодарный

К. Алексеев

Поклон дочке, братьям и сестре.

421*. Л. А. Сулержицкому

Август 1912

Ессентуки

Дорогой Сулер!

Долго не писал, потому что во время гастролей не мог найти минуты; по приезде в Москву — затрепался разными мелкими заботами настолько, что пришлось неделю прожить в Кисловодске, чтоб отдохнуть. Там набросился на записки, точно голодный, и теперь дорожу каждой минуткой, чтоб освободить голову от застрявших в ней мыслей. Живу в «Азау» — Ессентуки.

В Кисловодске жил в доме Ганешина (где сейчас находятся все наши). Знакомые места, вспомнилась болезнь, вспомнились Вы, и опять теплое благодарное чувство ожило во мне.

Лежа в Москве на покойном диване, я подумывал о том, как я поеду в Крым смотреть имение. Но теперь, когда нервы осели, я что-то начинаю сомневаться — поеду ли теперь, когда так жарко, когда дорога к участкам еще не готова? Кажется, что не хватит энергии, так хочется по-стариковски сесть на место и отдыхать. Как я ни разглядываю участки, ничего понять не могу. Надо их видеть. Вы знаете их, Вы знаете и свои и мои желания, Вы справедливый — решайте сами: менять или оставлять и как правильнее разделиться. Как-никак, иметь в России участки у моря, да еще и с пляжем — заманчиво. А может быть, на них и строиться нельзя, а может быть, они так малы, что нельзя будет отгородиться и уединиться от соседей… Возьмите решение этого вопроса на себя 1.

Обнимаю Вас. Жене шлю сердечный привет, Москвиным также, Нине Николаевне, Вадиму и Кореневой, если она там, также.

Ваш К. Алексеев

Не забывайте, что Кисловодск Вам помог. Если захотите подлечиться — приютим.

422. Из письма к М. П. Лилиной

1912

Сент. 2

2 сентября 1912

Москва

Дорогая и любимая.

Я уже в гуще всяких дел. Погода хорошая, но холодная, с морозами по ночам. Ехали хорошо, но жарко в первый день, с духотой ночью и с проливным дождем и свежим утром в день приезда.

…Вчера, в субботу, в 12 был в театре. Все двери заперты. Слоняются по коридору. Скука, уныние, хотя работают усердно. Почувствовал себя совсем чужим и лишним. Немирович позвал на репетицию наверх 1. Холодно встретились (сам Владимир Иванович старался быть милым). Посидел полчаса в чайном фойе. Пришли Сулер, Базилевский и др. по студии. Пришла Зина (которая поступила в Художественный театр) 2. Долго заседали в большом фойе по вопросам студии.

Вернулся домой, спал. Вечером был Владимир Иванович. В хорошем настроении. Старался сгладить и объяснить ту холодность, которая царит в театре по отношению ко мне. Делал всякие авансы по студии. Был очень мил, а на душе стало холодно, пусто и одиноко.

Обнимаю, люблю, благословляю. Спасибо за телеграмму. Обнимаю детей. Берегитесь, одевайтесь по-осеннему.

Твой Костя

423. Л. Я. Гуревич

12 сентября 1912

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Я виноват без конца, каюсь, но знаю, что Вы меня простите.

Все лето на мне были шоры. Давно я так не работал. Все лето внимание было направлено в творящую душу актера, и потому я не понимал, плохо сознавал то, что происходило кругом.

Теперь, оторвавшись от этой работы, от которой можно свихнуться, я начинаю оценивать Вашу доброту ко мне, и верьте, что я искренно тронут, ценю и хочу работать с Вами. В чем будет заключаться эта работа? Если б Вы жили в Москве, работа была бы большая. Но и с Петербургом можно общаться.

Когда Вы прочтете то, что я написал летом (немного, хотя работал неустанно, и не очень удачно!), все выяснится. Пока скажу в общих чертах 1.

Я утверждаю, что время, народы и история приносят нашему искусству только обветшавшие формы — ремесло. Настоящее искусство создают гении, которые родятся в веках, народах и истории. Но уметь понимать суть традиций — трудно. Например: поняты ли традиции Щепкина, Гоголя, Шекспира?…

Далее идет подробный разбор того, что принесли эти традиции и как ложно они поняты. Вот на этой работе я и застрял, потому что надо собрать все важнейшие традиции как сальвиниевского, так и кокленовского направления, Гёте, Шиллера, Лессинга, Дидро и т. д. — всех надо было рассмотреть и закончить главу выводом: существуют два основных направления: а) искусство переживания и б) искусство представления.

Теперь о деле ближайшем. Я работаю в студии и не бываю в театре. Поэтому не знаю, что там делают. Думаю, что Немирович очень занят. Я одинаково могу работать с Вами как теперь, так и после. Теперь, пожалуй, немного больше, так как еще не начались спектакли.

Хотите, я спрошу Немировича, когда Вам приезжать? Хотя знаю, что мне он ответит ни да ни нет. Пожалуй, лучше, если бы Вы сами запросили его. Не зная во всех подробностях Вашего разговора с ним, я буду ждать Вашего приказа, как мне поступить. Говорить с Немировичем или же лучше Вам самой писать?

С 14-го начинаем Мольера с Бенуа 2. Он приезжает на несколько дней. Придется посвятить ему почти все время.

Крепко жму Вашу ручку. Низко кланяюсь, благодарен.

Шлю привет всей Вашей милой, избаловавшей меня семье.

Будьте здоровы и не забывайте.

Сердечно преданный и благодарный

К. Алексеев

1912. 12/IX.

Беда! Надорвал письмо. Простите. Должен послать так, и даже не перечитывая. Замотали!

424*. В. В. Лужскому

14 сентября 1912

Москва

Дорогой Василий Васильевич!

Вчера не мог ответить Вам, так как письмо Ваше пришло как раз в тот момент, когда приехал Бенуа. Отвечаю сегодня. Я очень благодарен за письмо. Всякое внимание и интерес, направленный к тому делу, которое я считаю важным для театра, мне очень дороги 1. Вы должны поверить, что я теперь дорос до того возраста в искусстве, который побеждает однажды и навсегда мелкое самолюбие и самомнение. Я становлюсь несносным и, как меня называют, чудаком или капризным, когда не могу убедить людей в том, что я считаю важным, нужным или опасным. Тогда я злюсь на себя — за свое бессилие или на других — за их косность.

Теперь о деле. На мне лежат следующие обязанности по театру.

1) Ввести Дувана и Чехова (ввел одного и ввожу другого) 2.

2) Повторить «Гамлета». Исправить кое-что. Пока боюсь приниматься за это, чтоб не отвлекать актеров работой от «Пер Гюнта» и «Екатерины Ивановны» 3 и других важных дел. Жду репертуарных назначений для «Гамлета» и очень боюсь, что эту работу назначат в последнюю минуту. Ведь «Гамлету» суждено еще играть важную роль в этом сезоне. Хотелось бы переменить Лаэрта (между нами), подправить и короля, и королеву, и Горацио и пр.

3) Заменить Книппер. Кем? В труппе нет решительно никого. По собственной инициативе я потихоньку пробую сестру 4. Но… дебютировать в королеве сразу, без подготовки! Сидя на одном месте, пережить такую картину, как «В спальне», — это очень и очень трудно для новичка. Быть может, даже невозможно, хотя бы потому, что голос еще недостаточно развит для тонких модуляций на большой сцене. Тем не менее и эта работа залажена — на всякий случай. Итак, по «Гамлету»:

жду с нетерпением разрешения слегка изменить некоторые костюмы (короля и королевы);

указания королевы;

пробы с Берсеневым и Вырубовым в Лаэрте (пока потихоньку от Болеславского) 5;

репетиций с Качаловым;

общих репетиций.

4) Мольер. Но… до вчерашнего и нынешнего дня о нем нельзя было говорить. Тем не менее я два раза пробовал работать с Гзовской 6.

5) Студия не была еще готова 7. Театр занят. Пришлось перенести работы домой.

Единственно, что мне оставалось делать по вечерам, — залаживать студию. Мы торопились запастись какими-нибудь миниатюрами, но не для спектакля, а для упражнений. Их откладывать в долгий ящик не хочется, так как, если не начать их сейчас, не успеем дать к концу года какие-нибудь результаты. Взялись за Чехова только потому, что он больше всего дает материала, потому что он лучше всего знаком 8. Это не значит, что мы стремимся дать чеховский спектакль в первую голову. Совершенно с Вами согласен, что именно Чехов меньше всего желателен в Художественном театре 9.

Благодаря тому что мы воспользовались свободным временем от текущих дел, нам удалось выяснить многое, так как записи уже производятся; нам удалось заладить литературные поиски материала. Теперь уже в несколько рук готовят: а) Толстого, б) Щедрина, в) Банга, г) античных драматургов, д) Альтенберга 10.

Вахтангов свободен. Сулер не будет все время занят. Часы, вечера будут выскакивать и у меня. Но подумайте, какой прилив энергии даст молодежи первый же сеанс практических упражнений. Это подымет энергию театра в самый нужный момент.

Кажется, ответил на все вопросы.

Любящий и благодарный

К. Алексеев

1912 14/IX

Сейчас, однажды и навсегда, составляются такие списки. При «Пер Гюнте» (такой-то картине) — в студии репетируют такие-то миниатюры, с такими-то лицами. При 1-м или 2-м, 3-м, 4-м действии «Екатерины Ивановны» — такие-то миниатюры и пр.

Все будут по этим спискам знать: что и когда может репетироваться в студии.

Составление таких списков — большая работа.

425*. В. В. Лужскому

Сентябрь-октябрь 1912

Москва

Дорогой Василий Васильевич,

хорошо, — не будем вводить дублеров.

Я скажу Массалитинову, что переделать костюм нельзя.

Мои предположения были вызваны словами Владимира Ивановича в Петербурге о том, что «Гамлет» в этом году нужен и что его следует привести к одному знаменателю, исправить и даже довести до конца идею Крэга — о перемене декорации на глазах зрителей, без опускания занавеса.

Мольер очень сильно подвинулся, и, пожалуй, даже все выяснено, кроме деталей.

Бенуа оказался очаровательным. Он слушает, охотно идет на всякие пробы, переделки и, видно, хочет понять секреты сцены. Он прекрасный режиссер-психолог и великолепно и сразу схватил все наши приемы и увлекся ими 1. Очень трудолюбив. Словом — он театральный человек.

Работы в студии временно остановились, так как лопнул котел отопления. Мы работаем в квартире милейшего Дувана.

Всегда рады Вас видеть в студии, дома или где бы то ни было.

Ваш К. Алексеев

426. Л. Я. Гуревич

20/Х 912

20 октября 1912

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Научите, как поступить?

Дело в том, что Лоло (Мунштейн), издатель «Рампы и жизни», обещал своим подписчикам историю Московского Художественного театра и теперь пристает ко мне, чтоб я как можно скорее дал ему материал для статьи и для иллюстраций. Пока я отделался от него тем, что уверил его, что у меня нет материала, что он отдан (кому — не сказал) и находится не в Москве, что это лицо взялось привести в порядок материал и что я сам не знаю, что у меня есть.

Не дать ничего — не удастся, так как он пристанет с ножом к горлу. Кроме того, это единственный журнал, прилично относящийся к нам. Отказом мы поставим его в очень затруднительное положение, так как премия уже обещана 1. Надо дать то, что Вам не нужно.

В каком положении дело книги? Что можно дать и чего нельзя: а) из материала, б) из иллюстраций?

Работаю очень много в студии. Только что устроились. Пока уютно и приятно работать. Жаль, что Вас нет с нами.

Был Ильин. Сговорились. Он хотел написать Вам о нашем свидании.

Спасибо, получил статью Ярцева. Спасибо и ему за помощь 2.

Какая Ваша роль в «Речи»? Какая роль Ярцева?

Целую Вашу ручку и ждем в Москву, в студию. Надо Вам переехать в Москву… По-моему, Вы московская, а не петербургская.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Жена, дети шлют поклоны.

427*. Из письма к Л. Я. Гуревич

21 октября 1912

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

…Бог даст, Ваша книга и в малом размере вознаградит Вас за все жертвы и волнения. Буду Вам помогать, как и чем только могу. Пока сообщаю, что узнал. У меня были два молодых человека для переговоров о книге, и я им сказал, что у меня все в полном беспорядке, что какой-то X взял у меня мой архив, чтоб разобрать его (Ваше имя не упомянуто), что я сам не знаю, что у меня есть. Словом, удалось отбояриться от них и ничего не давать, но они многое достанут, во-первых, из архива театра, из Румянцевского музея (статьи недостающие), у разных фотографов, куда я им не могу закрыть хода, фотографии, выставленные в фойе, разговоры с актерами, и, главное, Эфрос пишет то, что я ему говорил в бытность в Бретани — в 1911 году 1.

Все остальное я сохраню для Вас. Многие иллюстрации, все тома до Общества искусства и литературы. Первый год Художественного театра, которого нигде нет (даже в театре). Весь мой архив и все режиссерские экземпляры, которые прежде мы писали.

В первый год «Рампа и жизнь» выпускает только первые 5–7 лет Художественного театра.

Очень смущает меня Ваше нездоровье. Ради бога, берегите себя. Зачем Вы живете так высоко? Лучше жить дальше, где квартиры дешевле, а воздух лучше, но ниже, чем ближе к центру и высоко.

Злит меня эта глупость. Для чего это нужно было судьбе лишать Вас того, что принадлежит Вам по праву. Говорю о театральном отделе «Речи».

…Сочувствую Вам. Какая скука писать фельетоны о бездарных авторах. Если б Вы были в Москве, я бы постарался украсить Ваш досуг занятиями для души в студии, но издали — бессилен.

Целую ручку и всем Вашим кланяюсь.

Ваш К. Алексеев

Возобновили «Гамлета» и Тургенева. В этом году то, что ругали, имеет самый большой успех. Правда, я за лето нашел одно средство, как естественным образом ускорять темп переживания. Это очень оживило актеров. При свидании расскажу. Папки остаются в Вашем распоряжении, и, конечно, я никому, кроме Вас, не доверю интимных писем; если есть такие интимности, которые надо уничтожить, очень обяжете, если положите отдельно.

428*. А. А. Стаховичу

9 ноября 1912

Москва

Дорогой друг Алексей Александрович.

Сегодня, 9 ноября, идет пятый акт «Мудреца». Я только что сдал свою сцену и бросился писать тебе. Вот уж могу по чести сказать: с момента твоего отъезда это первый свободный момент, который я отдаю другу. Так фатально столкнулись все обстоятельства: за 2 1/2 недели мы возобновили девять старых пьес, так как «Пер Гюнта» хватает с натяжкой на два спектакля в неделю. Плюс опасная, очень опасная и тревожная болезнь сестры (заражение крови), плюс частая игра (на будущей неделе я играю 7 раз), плюс начавшиеся занятия в студии, плюс репетиции, плюс сацевский концерт в Благородном собрании 1.

Ты, блаженствуя в Меране, назвал меня эгоистом — раскаялся бы в этом слове, если б увидал, как мы здесь мытаримся. Ты неправ и потому, что в тот самый момент, как ты катил из Москвы (т. е. около 11 1/2 час. утра), — я говорил с твоим лакеем и в первый раз узнал о том, что ты уехал. «Не по-товарищески», подумал я, кладя трубку, и целый день вспоминал, что могло тебя обидеть. Но вспомнить не мог.

Теперь о деле: заболела Гзовская, и репетиции «Мнимого больного» пошли путаные. Пришлось их прекратить. Распределяя дальнейшее время, я вижу, что мы едва-едва успеем сладить Мольеровский спектакль. В самом деле, около 10 декабря пойдет «Екатерина Ивановна». Между 10–20 она пройдет чуть ли не ежедневно. Репетиции «Тартюфа» немыслимы 2. Потом, до 7 января, праздники. Только 7-го мы приступим к полным репетициям «Тартюфа» (с Качаловым, если Гзовская не сможет, и с Германовой).

Необходимо делать заготовки «Тартюфа» заранее и по частям. Вот почему пришлось в вечера «Пер Гюнта» начать «Тартюфа» (сцены). Пока была только одна репетиция-беседа. Завтра будет вторая.

Обещаю тебе повторить все важное, что будет говориться на этих репетициях, — и войди в положение и пойми, почему против желания и предположений пришлось начать их раньше, чем думали.

Не сердись.

Тебя дублирует Хохлов, так как Вишневский отказался 3.

Еще вопрос о том письме, которое ты писал Москвину и Немировичу. Меня тронули твоя добрая забота и расположение к театру. Это очень важно, и дай подумать, предугадать, что будет и как надо поступить. Позволь при свидании поговорить.

«Мудрец» идет лучше и, кажется, имеет успех у публики 1-го абонемента.

«Гамлет» и «Провинциалка» тоже идут лучше. То же скажу и про «Вишневый сад». «Три сестры» и «Дно» возобновлены плохо. Гзовской — лучше, Грибунин — лучше, Бравич — ой, ой, ой!

Пора бежать на сцену.

Обнимаю, будь здоров. До скорого свидания.

Поклоны и сердечные приветы Марии Александровне, Мише, Марии Ивановне и знакомым.

Твой К. Алексеев

429*. А. Н. Бенуа

Ноября 30

1912

Москва

30 ноября 1912

Дорогой и многоуважаемый

Александр Николаевич!

Смешно сказать, что я за целый месяц в первый раз нахожу полчаса времени, чтобы сосредоточиться и написать Вам письмо. Трудно поверить этому, а между тем это так. Очень уж сильно я занят все это время.

Еще смешнее то, что я занят, а Мольер, т. е. главное мое дело теперь, — не подвигается.

Репетиции остановились совершенно.

Почему? Пропасть причин. Начать с того, что больные и умирающие смущают, опечаливают нас и заставляют отвлекаться от дела то для того, чтобы спасать их, то для того, чтобы хоронить мертвых, то для того, чтобы устраивать осиротевшие семьи, то для того, чтобы делать грандиозный концерт для их обеспечения.

Другая беда та, что «Пер Гюнт» никак не оправдал надежд, и, вместо того чтобы выдерживать пять спектаклей в неделю, он идет один раз в неделю. Все остальное время театр питается старьем и, особенно, Тургеневским спектаклем и «Гамлетом». Пришлось за это время возобновить и ремонтировать чуть не весь репертуар — 12 пьес. Но и тут беда! Заболела в два приема Гзовская, а с нею пришлось временно снять с репертуара «Гамлета» и Тургенева, т. е. самые хлебные пьесы. Вместе с этим пришлось остановить только что начавшиеся репетиции «Мнимого больного». Они и так шли кое-как, без многих действующих лиц. Коонен занята в «Пер Гюнте» и в репетициях «Екатерины Ивановны», Базилевский — тоже, Бакшеев и Павлов — тоже. Однако с грехом пополам можно было репетировать. Но когда заболела Гзовская, нам решительно нечего было делать.

Тогда я перешел к «Тартюфу», но Стаховича не было (он недавно приехал). Лужский и по сие время занят в «Екатерине Ивановне», Дамис и Эльмира 1 — тоже, Бравич болел и умер 2. Проделали несколько репетиций с Книппер, Кореневой и Валером. Теперь и они остановились, так как ничего больше с этим трио делать нельзя. Хотел репетировать интермедию, но не было музыки. Теперь она (клавир) в наших руках. Оркестровка выслана из «Одеона». Нужно свидеться с Вами, прежде чем начинать репетиции. Следующий Ваш приезд нужен для: а) костюмов и материй, б) бутафории (объяснить и сдать), в) распланировать «Тартюфа» и сделать общую беседу, г) заладить интермедию.

На этот раз актеров показывать не стоит, так как ничего не сделано. Тем не менее хотелось бы поиграть перед Вами commedia dell'arte 3. Могут быть какие-нибудь недоразумения.

Вся эта работа потребует дней четырех-пяти (утро и вечер) и освобождения некоторых из актеров (Качалов, Германова, Лужский, Коонен, Берсенев). Кроме того, освобождения портных, куафера и бутафоров. Все они освободятся, когда пройдет ужасная «Екатерина Ивановна» — этот гнойный нарыв нашего репертуара 4. Это случится скоро — около 10-го декабря. К этому времени ждем Вас, только запасайтесь шубой — холодно. Хорошо бы, если б Вы остановились у нас, в пустующей комнате изменника Добужинского. Что сказать Вам еще. Замирайло мил, доволен, мы его ублажаем, и сейчас он основался и пишет 5.

Все рисунки костюмов, гримов и вещей мы получили. Спасибо за точность, ясность. Наслаждение работать при таких условиях. Не хватает только костюмов обойщиков. Простите за долгое молчание и за плохое писанье.

Окружен красками, гримом, так как пишу в антрактах спектакля. Жму Вашу руку. Кланяюсь всем Вашим.

К. Алексеев

От моих низкие поклоны.

430*. A. H. Бенуа

9 декабря 1912

Москва

Дорогой и глубокоуважаемый

Александр Николаевич!

До первого спектакля «Екатерины Ивановны» — костюмеры, бутафоры и проч. — заняты.

Только сегодня выяснилось, что премьера состоится 15 декабря. Таким образом, 16-го мы можем уже начать что-то делать. Ждем Вас 16-го утром, в час дня, в студию.

До этого времени едва ли решится вопрос о Каратыгине 1. Вы даете тон спектаклю и потому можете выбирать, кого Вам нужно. Но следует принять во внимание одно обстоятельство, а именно: музыку придется приноравливать к перемене декорации. Это выяснится на многих репетициях. Придется то удлинять, то укорачивать отдельные части пантомимы, в зависимости от закулисных работ. Для этого надо непременно быть на самых репетициях, смотреть и применяться, т. е. надо жить в Москве. Есть и еще одно обстоятельство. Пока мы искали музыку Шарпантье 2, пришлось, на всякий случай, заказать многим музыкантам пробы. Большинство провалило, но один, до известной степени, выдержал пробу. Хотелось бы, чтобы Вы его прослушали и либо приняли, либо отвергли. Фамилия композитора — Поль. Он родственник Саца и следил и знает принципы работы покойного, хорошо применившегося к нашему делу. Кроме Поля, у нас нет никого, и мы с распростертыми объятиями примем Каратыгина.

Итак, до скорого свидания. Кланяюсь всем Вашим. Наши шлют Вам поклоны. Крепко жму Вашу руку.

Сердечно преданный

К. Алексеев

1912 9/XII

431*. А. Н. Бенуа

19 февраля 1913

Дорогой Александр Николаевич!

Простите за торопливое письмо. Спасибо за Ваше милое и подробное.

1) Bonnet de nuit[52] — восхитителен. Заказан и будет надеваться там, где Вы указали 1.

2) Не лучше ли сделать какую-то выходную накидку Белине. Ведь между 1-ми 2-м актами (очень короткими) антракта не будет. Успеет ли актриса, кончающая 1-й акт, переодеться к середине 2-го? Ради этого удлинять антракт нежелательно.

3) По-моему тоже, оливковый цвет невыгоден для улицы и костюма Сганареля. О том же, что Мольер носил костюм этого цвета, никто не знает. Не есть ли это деталь старинного театра?

4) Указания об амурах чудесны и будут исполнены в точности 2.

5) Красная переносная занавеска — совсем не complique![53]

Ею очень увлечен Мордкин 3, и она вырастает очень скоро, легко и красиво. Думаю, что герб, поднимающийся в складку, будет менее импозантен и более труден и дорог, и вот почему. Нельзя сделать декорационным способом, т. е. на грунтованном холсте, который не дает складки. Нельзя делать и из простого холста, так как он после первой пробы так сомнется, что будет жеваный, некрасивый холст. Надо делать из материи, а это дорого и тяжело. Кроме того, на поднимающихся штангах очень трудно прикреплять разные веревочки для сборок и подъемов. От этого штанги качаются.

О горшках не очень грущу. Как бы эта шутка не стала на сцене грубовата.

6) Очень тревожусь и я о Замирайло. Сегодня говорил с ним. Он легкомысленно уверяет, что поспеет, и не без раздражения уверяет, что успеет сделать «Брак поневоле» и все 4.

Боюсь рассердить его — тогда он не кончит апофеоза. Теперь масленая. Все равно, при двух спектаклях много не сделают, если передать работу другим. Замирайло же уверил нас, что он за эту неделю отделает комнату больного и сделает арки апофеоза. Посмотрим. Тогда на 1-й неделе можно будет с Вашими указаниями передать работу нашим. Они сказали, что выполнят ее в неделю-две.

Всего апофеоза Замирайло не кончит, это ясно, тем более что бока (кулисы) не выяснены. У него какое-то недоразумение с колоннами (какие-то своды, идущие на публику; нужны ли две колонки или одна?).

За Замирайло следят ежедневно, но осторожно, так как у него уже заострилось лицо, а это предвещает бурю.

Арапчонок — чудесно (не страшно, что Мейерхольд их очень использовал) 5.

Мы репетируем усердно и ежедневно, и думаю к понедельнику представить Вам начерно два с половиной акта. Сам я боюсь заниматься ролью. Если она входит в меня, то незаметно, помимо моей воли. Тона еще нет, так как отвлечен режиссерством (Стахович уехал, Москвин занят Федором, Немирович — «Федором» и «Браком»).

У Мордкина выясняется. Придумать па он, кажется, может, но не знаю, сможет ли он выучить всю ораву. Кажется, придется в конце концов помочь ему.

Все это мешает мне как-нибудь приблизиться к «Браку». Да и сам Немирович меня не зовет. Эти репетиции меня очень волнуют, тем более что все вместе столкнулось с «Федором», который должен итти на 2-й неделе в абонемент 6.

Ну, до скорого и приятного свидания.

Ждем Вас с нетерпением, так как любим Вас и очень хотим с Вами работать.

Целую ручки Анне Карловне, которую также с нетерпением ждем в Москву.

Детям и добрым знакомым — поклон.

Сердечно преданный и уважающий

К. Алексеев

1913-19-II Москва

432. Л. Я. Гуревич

14 марта 1913

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Вы меня и нас забыли. Не приезжаете и не пишете.

Знаю, что заняты.

И я смертельно занят и потому не пишу, но часто вспоминаю.

Идет мучительнейшая работа с Мольером. Вот где приходится искать настоящий (не мейерхольдовский) — пережитой, сочный гротеск 1. Смертельно боюсь провала.

Всем поклоны. Все кланяются.

Целую Вашу ручку.

К. Алексеев

433*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Март 1913

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Дело, конечно, не в большой и малой сцене. Раз что пьеса репетируется правильно и систематически — не все ли равно, где ее репетировать? Большая сцена нужна только тогда, когда надо наскоро натаскать актеров. Дело в самих актерах, которых за весь год я не мог собрать, если не считать двух недель до масленой. Пока репетировали «Пер Гюнта», приходилось ждать Павлова и Бакшеева. Когда они освободились, ушел Базилевский; когда он освободился, ушла Коонен.

Потом пришлось остановить все работы и целый месяц возиться со старьем. Потом стали репетировать «Екатерину Ивановну». Стали ждать или заменять Коонен, потом ушел от нас Массалитинов и т. д. До последних двух недель нельзя было собрать состава исполнителей. Когда репетировали «Пер Гюнта» и «Екатерину Ивановну» — весь театр, т. е. вся труппа, был в зависимости от репетируемой пьесы.

Спектакль Мольера не имеет этого необходимого преимущества. По утрам — да, но утр слишком мало, и 15 репетиций для постановки Мольера недостаточно.

Позвольте приложить другой список:

со времени начала репетиций «Мнимого больного» через мои руки прошло три Белины (Книппер, Соколова, Лилина),

4 Анжелики (Коонен, Соловьева, Крестовоздвиженская и Барановская),

2 Беральда (Массалитинов и Дуван),

3 Клеанта,

2 Фомы (Массалитинов и Бакшеев),

2 Флерана,

2 нотариуса,

2 Туанет.

Спросите себя: достаточно я терпелив, или нужны еще новые испытания? В довершение всего — спектакль Мольера, о котором мечтал три года, будет поставлен с 15 репетиций, по-дягилевски.

Еще одна изуродованная мечта, еще один незлобинский спектакль. Еще раны «Гамлета» и Тургеневского спектакля не зажили — и новая обида.

Вот причина моего нервного тика. Очень извиняюсь и сожалею о том, что не сумел сдержать себя.

Ваш Алексеев

Я никого не обвиняю, ничего не доказываю; я сожалею только о том, что мне так не везет в нашем театре.

434. А. Н. Бенуа

6 апреля 1913

Москва

Дорогой и многоуважаемый

Александр Николаевич!

До сегодняшнего дня я не мог написать Вам, так как носился со своей личностью как с писаной торбой. Пришлось это делать, потому что едва хватало сил на вечер и нельзя было хворать. Вчера, как гора, свалилась с плеч огромная обуза: сдали 8-й абонемент и закрыли московский сезон. Только сегодня могу дать Вам отчет об истекших спектаклях. Но все они слились в одно, и впечатление от них какое-то пестрое. Ясно, что роль еще не освежилась и все еще есть больные места; ясно, что и темп еще не раскатился вовсю 1. Отчего это происходит? Или от большой затрепанности роли и пьесы, или же от невыносимой нервной и физической усталости. Играли на каплях и валерианках! Не жду большего от первого петербургского спектакля. Очевидно, не удастся прорепетировать пьесу на сцене, чтобы вспомнить акустику театра. Первый спектакль пойдет на приспособление к условиям театра. Пьеса до известной степени раскатилась. Определилось то, что хорошо перелетает за рампу, и это дает отчетливость и уверенность. В хорошем настроении делаешься наивным, и тогда все смешно, но при обязательной ежедневной игре, когда искусство превращается в ремесло, хорошее настроение бежит. Были хорошие спектакли, когда публика стонала от хохота, но были и менее удачные спектакли, когда душа становилась картонной. Более основательный отчет сообщит Вам Мстислав Валерианович 2, который был на вчерашнем (5 апреля) спектакле, последнем в этом сезоне.

Часто думаем о Вас и об Анне Карловне и Владимире Николаевиче. Вспоминаем и любим.

До скорого и приятного свидания. Мне разрешают не приезжать к репетиции «Церемонии» 3 в пятницу вечером, на страстной.

Не откажитесь просмотреть ее и тем дать мне возможность передохнуть от большой усталости.

Если встретите Гессена и будете говорить с ним по телефону, не откажите объяснить, что я с радостью и благодарностью принимаю его приглашение, но может случиться, что мне придется задержаться в Москве до первого дня пасхи 4. Это выяснится только среди наступающей недели. Обнимаю Вас. Целую ручку Анны Карловны, кланяюсь детям и Владимиру Николаевичу.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Простите за путаное письмо. Третий час ночи. Голова не работает.

435*. О. В. Гзовской

6 и 7 апреля 1913

Дорогая Ольга Владимировна!

Христос воскресе!

Только вчера получил Ваше письмо с адресом (San Remo Royal Hotel). Спасибо за это письмо и за предыдущее. На первое ответил в Monte Carlo описанием публичной генеральной Мольера. Боюсь, что Вы не получили его, и потому теперь повторяю, с добавлением последних впечатлений, но прежде хочется просить Вас по чести и по дружбе написать относительно лейкоцитов (сколько в поле зрения). Когда Вы умалчиваете об их количестве, то мне кажется, что их не одно, а целых три поля зрения.

Вчера сыграли восьмой спектакль Мольера для восьмого абонемента. Таким образом, пронесло благополучно. Что сказать? Успех, и очень большой. В театре настроение какого-то обновления. Публика очень смеется, даже аплодирует. (Вчера даже Коля Ларионов ушел с аплодисментами 1. Благодаря Вам очень хорошо играет и имеет большой успех. Начинает это сознавать, а потому ничего не пишите ему о вчерашних аплодисментах.) Не могу сказать, чтобы постановка и успех меня удовлетворили. Моя роль, которую хвалят, не дает еще мне радости. Слишком она забита (мне с «Больным» пришлось проходить и давать реплики с восемнадцатью исполнителями). Далеко не все играют хорошо. Прекрасен Знаменский в обеих ролях — Диафуаруса и председателя (особенно в последней). Массалитинов прекрасен, хотя хуже, чем обещал быть на репетициях. Прекрасен Колин — Флеран. Павлов на сцене пропал. Базилевский выиграл, красив, но посредствен как актер. Коонен не играет, ее заменила в несколько репетиций Барановская — прилична и только. Жену — хвалят. Бенуа — хорош (но суховат). «Церемония» всем нравится, а мне не очень. Постановка была мучительна. Все довели до последней минуты. Ставили наскоро и на четвертой неделе, репетируя днем и вечером, до четырех часов ночи. Были минуты полного отчаяния. Даже дошло до того, что на одной репетиции (собрались у меня) я заставил себя репетировать, но роль стала до того ненавистной и безнадежно истрепанной, что я среди первого монолога разрыдался (о стыд!) и убежал наверх, не мог репетировать. Собрал Вам все критики, а сейчас (о ужас!) вижу, что остались от них лишь бренные остатки, кто растащил — не пойму. Раньше же не посылал, так как не знал адреса. Как только выйдут открытки — пришлю, только держите меня в курсе Вашего адреса. Я уезжаю либо 11 апреля, либо 14 апреля (в первый день пасхи). Адрес: Михайловская, дом Дворянского собрания, «Английский пансион» Шперк.

Студия сыграла десять спектаклей. Оставался одиннадцатый, но приехала пожарная комиссия и запретила публичные спектакли. Поэтому последний спектакль, который был благотворительным, пришлось перенести в Охотничий клуб. 4 апреля состоялась публичная генеральная репетиция «Праздника мира» Гауптмана, под режиссерством Вахтангова 2. Спектакль прошел хорошо, но сама пьеса тяжела, нудна и этой нудностью — устарела. Все-таки молодцы, — несмотря на «Федора» 3 и Мольера (ежедневные репетиции и спектакли), сотрудники сумели приготовить два хорошо срепетованных и поставленных спектакля. Оба спектакля поедут в Петербург и Одессу 4. И к концу сезона студия окупит себя. Для первого года результат блестящий. Сейчас ищем помещение. Нашли чудесное на Малой Дмитровке. Зал такой же ширины, как теперешний, т. е. 13 аршин, но длина его не 19, как теперь, а 40 аршин, причем расположение комнат точно по заказу: два фойе, четыре комнаты уборных, прекрасный вход и триста мест для публики. Теперь весь вопрос в пожарной комиссии. Если разрешат, то мы торжествуем. Плата сравнительно недорогая, тысяч пять-шесть, но при этом не сто, а триста рублей сбора. Если же принять во внимание, что у нас уже две пьесы есть, которые, при рублевой цене за место, пройдут по нескольку десятков раз, — можно будет в двадцать спектаклей окупить помещение. Студию признали, и ее сильно побаиваются. Немирович демонстративно повторяет мне неоднократно, что он ждал результатов через три года, но что результаты уже есть теперь, выше его ожидания. Теперь, в Петербурге, будем вырабатывать репертуар будущего года. Напишите, что бы Вы хотели сыграть в студии, т. е. что внести в репертуар ее будущего года?

На будущий год я объявил, что ставлю «Трактирщицу», и Бенуа думает о второй пьеске для пополнения спектакля. Сегодня Немирович подходит ко мне и говорит: «А что, Ольге Владимировне не лучше будет взять Сусанну в „Свадьбе Фигаро“? Спектакль вышел бы капитальнее». Я ему ответил так: «В этом спектакле я хочу дать театру не пьесу, а артистку. В нашем положении это теперь важнее пьесы. Мне нужна роль, которая бы показала артистку. Думаю, что „Трактирщица“ удобнее для этого. В ней больше блеска, а блеск убеждает сильнее. Вот почему я, противник всякого фаворитизма, предпочитаю „Трактирщицу“, хотя понимаю, что спектакль значительнее был бы с пьесой Бомарше». Прав я или нет? На всякий случай почитаю Бомарше, а Вы подумайте 5.

Шестого числа в студии была еще публичная генеральная репетиция. Бебутов сдавал пьесу (забыл название) 6 с участием Хмары, Афонина и Кемпер. Совсем сыро, ничего еще нельзя судить. Сегодня был экзамен-молния. Экзаменовались: Барановская, Коренева, Дмитриевская, Соловьева, Попова, Хмара, Дикий и пр. Душа моя Марджанов добыл откуда-то бешеные деньги и […] сыплет их направо и налево, переманивает всех, кого может 7. Санину — 15 тысяч (и уже поссорился, и не разговаривает, и не кланяются друг с другом). Коонен — шесть тысяч, портнихе Марье Фроловне — 4 тысячи, Леонидову предлагал чуть ли не 25 тысяч. Недавно он завтракал с кем-то, кого он переманивал, и ему подали счет на 30 рублей, он вынимает две сотенных бумажки, чтобы расплатиться 30 рублями, до того руки его привыкли к радужным бумажкам.

Ну, пересказал все слухи, вести и сплетни; нежно думаю о Вас и мысленно целую Ваши ручки. Спасибо за письма. Рад, если мои записки пригодились. Да, вот Вам задача: развейте и привыкните в ролях и при творчестве к той простоте, которую мы называем «в капоте». Ищите ее в себе больше всего. Найдите себя такой простой, непосредственной и детски искренней, какой Вы были в своей ночной кофточке, когда лежали, поправляясь после болезни. Вл. Алекс, низкий поклон.

Искренно любящий и преданный

К. Алексеев

Стахович все в хандре. Он в Германии (Homburg. Poste restante). Напишите ему словечко.

436*. M. Ф. Андреевой

9 апреля 1913

Москва

Дорогая Мария Федоровна!

Простите за задержку ответом. Знаю, что это очень нехорошо, но я не рассчитал своих сил и не одолел всей непосильной работы, которая в последний месяц свалилась на меня. Не хватает не столько времени, сколько жизненной энергии, чтоб исполнить все, что надо и что хочется сделать.

Вы не должны сомневаться в моей полной готовности придти Вам на помощь. Мне нетрудно будет это сделать в студии, где я пользуюсь авторитетом, и потому там я весь к Вашим услугам, насколько мне позволят время и текущая работа. Я с радостью поделюсь с Вами всем, что знаю и умею.

В театре — другое дело. Там многое изменилось для меня. Я уже не пользуюсь авторитетом, хотя и прикрываются моим именем, я не имею ни юридических прав, ни голоса, от которого мне самому пришлось отказаться по чисто внешним и случайным причинам.

В театре я могу ходатайствовать, но не решать. И я ходатайствовал, но — пока безуспешно. Враждебного отношения к Вам я не заметил и думаю, что его нет. Нет ролей, нет свободных денег; некоторое недоверие к тому, что Вы расстаетесь с прежним амплуа и помиритесь с более скромной ролью в театре; вот реплики, которые мне пришлось слышать при разговоре о Вашем возвращении на нашу сцену. Должен быть справедливым и констатировать, что все эти возражения делались с каким-то недоумением, с какой-то беспомощностью и как бы извиняясь.

Как быть и как действовать на будущее время? Для этого необходимо увидаться и переговорить. И я надеюсь на это — в Петербурге или в Одессе. Только при личном свидании можно договориться, главное, почувствовать все детали сложного вопроса, который стоит предо мной. Если наше свидание в Петербурге невозможно, то, быть может, Вы укажете мне, с кем из Ваших близких я могу совещаться по этому делу 1. Мой адрес в Петербурге: Михайловская, «Английский пансион» Шперк (комната № 9).

Что касается до Вашего долга мне, предоставляю распорядиться так, как Вам удобнее. Я нисколько не тороплю Вас уплатой. Хотите — рассчитаемся со временем, по продаже земли, хотите — передайте мне долг землей, хотите — изберите иной способ. Словом, предоставляю Вам распорядиться по Вашему усмотрению и так, как Вам удобно.

Виноват я и перед Алексеем Максимовичем в том, что не держал его в курсе наших проб по commedia dell'arte.

Сулер, который занимался подготовительными работами по этим пробам, написал уже подробно Алексею Максимовичу 2.

Но секрет в том, что самой сути мысли Алекс. Макс, т. е. того, что так прекрасно выражено им в его статье, переданной мне Румянцевым, никто еще не знает 3. Я никому не показывал этой статьи, боясь, что она попадет в газеты. Пока же идут упражнения, подготовка учеников 1-го курса (так как старики не годятся на эту работу; они слишком заражены штампами и актерскими привычками, чтоб отдаваться непосредственности аффективного переживания).

То, чего хочет Ал. Макс, не так просто. Теперь, после года работы, мы начинаем подходить к тому, что нужно. Но вот беда. Невозможно удержать в тайне то, что происходит в студии, и наши пробы попали в газеты. Ко мне пришел Эфрос и заявил, что не нынче-завтра появятся статьи о тех упражнениях, которые мы делаем 4. Лучше, чтоб он деликатно написал об этом, чем другие сделают это кое-как, наскоро. Я просил его написать об этом Алексею Максимовичу. Но Эфрос боялся, что на это уйдет много времени. Каюсь, он убедил меня, и я рассказал в общих чертах, через каждые три слова упоминая, что мысль не моя, а принадлежит Ал. Макс. Статья вышла не очень удачна и не очень точна. Возражение, дополнение придадут всему делу рекламный характер. Лучше всего молчать пока, тем более что никто, кроме наших учеников, не сможет делать это трудное дело — совместного творчества. Когда я еще соберусь написать обо всем этом Алексею Максимовичу? Не откажитесь, при случае, пока, сообщить ему суть этих строк. Очень хочу повидать Вас. Буду ждать этого свидания. Надеюсь, что оно состоится в Петербурге, куда я уезжаю в пятницу на страстной.

Целую Вашу ручку и шлю Вам сердечный дружеский привет от себя, жены и детей.

Искренно любящий и сердечно преданный

Ваш К. Алексеев

1913-9-IV.

437*. О. В. Гзовской

16 апреля 1913

Петербург

Дорогая и милая Ольга Владимировна!

Воистину воскресе!

Разрешите мне написать Вам на блокноте. Почему? Психологическая тонкость. Когда хочешь писать письмо, вынимаешь конверт, но торжественность обстановки пугает: «приступаем к важному делу писания». Если же случайно открываешь, как сейчас, блокнот и без приготовления пишешь, то меньше готовишься. Если меньше готовишься, чаще будешь собираться, т. е. посылать письма, а мне бы хотелось, чтобы связь с театром и тоска по нем не остывали в Вас, чтобы Вы чувствовали, что о Вас и думают и вспоминают.

Спасибо Вам за Ваши милые, теплые, сердечные письма. Верьте, они мне очень дороги, и я очень сильно ценю их, особенно теперь, когда я тяжело переживаю обиду, нанесенную мне Коонен. После четырех лет работы (хоть неудачно, но тем не менее от всего сердца) она пришла и довольно легкомысленно и жестоко объявила мне: я ушла из Художественного театра 1. Каюсь, я разревелся и ушел из комнаты. С тех пор мы и не виделись.

Будьте покойны: идет «Трактирщица» в Художественном театре и «Эльга» в студии 2. Я прочел «Свадьбу Фигаро», и мне не очень понравилось, и Бенуа говорит, что суховато.

Это отлично и важно. Ищите себя такой простой, какой Вы бываете в капоте, в ночной сорочке, с мамой, братом, и замечайте это самочувствие. Владейте им, чтобы оно всегда было связывающим Вас с жизнью, источником правды.

Встречал пасху один, в Москве, а наши были в Петербурге. Почему? Потому что я задержался в Москве с квартирой студии. Не помню, писал я Вам или нет, это важно, и потому я повторяю: из старого помещения нас погнали, и, кажется, удастся снять на Малой Дмитровке (угол Страстного монастыря), где была постоянная выставка картин. Прекрасное помещение. Два фойе, хорошие уборные для артистов, зал на 260 человек.

Вчера прошел «Пер Гюнт» — сносно, будут ругать, но не очень. Первый акт — с большим успехом, последующие — слабо. Сегодня «Екатерина Ивановна». Первые два акта — с успехом. После второго вызывали без протеста автора, подали венок от «Шиповника». После третьего — аплодисменты с шиканьем. После последнего — друзья вызывали, было и шиканье.

Бедная Дункан. Вспомнить жутко 3.

Где будем летом — бог весть. Если за границей, конечно, повидаемся. Из Одессы поеду в Крым, в Батилиман — строить дачу и комнату для Вас и для Владимира Александровича. Боюсь сглазить и радоваться насчет лейкоцитов. Дай бог, вот было бы славно, гора с плеч, и впереди надежды. Чудо!

Вчера был в Александрийском. Меня пригласили за кулисы и с почетом принимали. Аполлонский выражал свою преданность системе. Юрьев, Судьбинин, Брагин, Корвин-Круковский поддакивали. Просили заходить и разговаривать с ними?!.. А играли они «Обрыв». Господи, да простит им господь эту безграмотность и кощунство 4. Да, забыл совсем. В первом спектакле «Мнимого больного» я получил цветы с Вашей милой запиской. Я был очень, очень тронут и, свинья, не поблагодарил. Спасибо! Целую Ваши ручки и, если муж позволит, то и в лобик. Польщен и счастлив за поддержку энергии относительно моих записок, а то у меня охота остывает. Никто не читает, кроме Вас и Владимира Александровича. Спасибо ему за его милое письмо. При первом случае напишу ему. Пусть переводит «Трактирщицу» и пока держит в секрете, инкогнито, до поры до времени. Как переведет акт или два, пусть высылает. Мне надо за лето зубрить слова. Бенуа интересуется «Трактирщицей». Новость! Кажется, Бенуа будет служить в театре как заведующий художественной частью. Это большое приобретение.

Целую ручки. Помню, люблю, думаю и радуюсь за Вас, заглядывая в артистическое будущее.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

Жму руку Вл. Ал.

438*. О. В. Гзовской

18 апреля 1913

Петербург

Дорогая Ольга Владимировна!

Вчера, 17-го, прошел Мольер. «Брак поневоле» (видел из-за кулис на сцене кусочек) шел неважно, но публика смеялась. Аплодисменты жидкие. «Мнимый больной» начался с овации при поднятии занавеса. Не поймешь, к кому она относилась: к Бенуа или ко мне. Смеялись очень. После первого акта аплодировали жидко. Во втором акте смеялись на все и особенно на Массалитинова, который прекрасно играет. По уходе Коли Ларионова — гром аплодисментов. Мальчишка горд, и я ему уже давал объяснение, что аплодируют не ему, а Вам, так как Вы действительно здорово его выучили. Крепко. Роль его растет, и он отлично понимает, что делает. (Спасибо Вам.)

По окончании второго акта — сильные аплодисменты. В третьем акте смеются еще сильнее. Местами приходилось долго ждать. В «Церемонии» — сильный смех. По окончании треск, крик, выпускают несколько раз Бенуа, потом пришлось выйти и мне. Получился большой успех.

А я в душе думал о Вас. Впрочем, еще наиграемся. Целую ручку. Мужу жму руку.

Любящий Вас К. Алексеев

18 апр. 913

Немирович ставит «Обрыв» Гончарова 1. Декорации Добужинского. Германова — Вера. Чувствую, что будут говорить о Вас как о Марфиньке. Как мне поступать?!

439*. А. А. Блоку

19 апреля 1913

Петербург

Глубокоуважаемый и дорогой Александр Александрович!

Как я рад Вашему письму!

Спасибо за память, за честь и доверие. Смогу ли я оправдать его?…

Хочу ли я слушать Вашу пьесу? 1

Хочу ли видеть Алексея Михайловича 2 и говорить с Вами? Конечно, очень хочу.

Беда в том, что на этой неделе я уезжаю во вторник в Москву и вернусь лишь в субботу.

Другая беда, что в воскресенье вечером с 7 час. я занят, а завтра вечером — играю. Таким образом, в моем распоряжении:

1) 21 апреля воскресенье с 2 час. до 5–6.

2) 22-го понедельник — весь день и до 11 час. вечера (с часу дня).

Буду беречь воскресенье с часу дня и приеду к Вам, если не получу извещения об отмене.

Очень бы хотел видеть Вас у себя, но беда в том, что в меблированных комнатах мне не дают покоя, и нам не удастся скрыться от людей и сохранить в секрете цель нашего свидания.

Мой адрес: Михайловская, 2, «Английский пансион» г-жи Шперк (телеф. 420-73).

Дома я бываю или в 12 1/2 ч. дня или в 5 час. вечера.

Сердечно и искренно преданный Вам

К. Алексеев (Станиславский)

1913-19 апр. СПб.

440*. О. В. Гзовской

25 мая 1913

Одесса

Здравствуйте, моя милая, дорогая и добрая Ольга Владимировна! Спасибо Вам за телеграмму, за милое письмо и за ласковые, добрые чувства. Очень дорожу Вашим добрым отношением и искренно люблю Вас. Если не писал долго, то потому, что одно нагромождалось на другое. К концу сезона становится трудно, теряешь энергию, но главное — мое неумение распределять время. С сегодняшнего дня стало полегче, так как вчера сдали последний экзамен (Тургенев) и теперь по утрам стало свободнее. Хотел написать утром, но приехали дети (Кира и Игорь, который выдержал экзамен и перешел в восьмой класс), и я их возил на Малый Фонтан. Сейчас играю в 4-й раз здесь «Вишневый сад». Идет третий акт, и я наскоро пишу Вам эти несколько строк только для того, чтобы успокоить Вас по всем вопросам. Начну по порядку письма. Радуюсь за здоровье, но тем не менее умоляю быть осторожной, так как все доктора — Пургоны 1, и особенно курортные. Не проверивши себя как следует, не переводите себя на совсем здоровое самочувствие. Дайте окрепнуть и — что делать! — до конца лета повозитесь со здоровьем. И на будущее время в каждом письме пишите о лейкоцитах.

И я скучаю о Вас, и мне хочется заниматься с Вами. Никакой у меня ученицы нет и, вероятно, не будет. Коонен — изменила и предала. Коренева — не слушается и не работает. Муся 2 — не пришла в себя (у нее, бедной, на ее глазах застрелился ее родной брат в Петербурге, 21 года, студент. Она вынесла удар хорошо, пожалуй, даже слишком спокойно). Она все еще толстая, с хриплым голосом.

Жена не хочет меня слушаться и не занимается. Одна надежда на Вас.

Отлично — ставьте, работайте в студии, играйте самостоятельно, я буду смотреть и следить только за тем, чтобы Вы не сходили с рельс.

Напишите, кто нужен для Шоу 3. Надо распределить всех действующих лиц по всем репетирующимся пьесам. «Коварство» идет (Немирович хотел, чтобы Вы играли Луизу, но помните — Вы сами поручили мне устроить так, чтоб Вам не играть) 4.

«Трактирщица» идет. Бенуа уже готовит. С нею пойдет или пантомима (быть может, Вам придется играть и в ней!), или пойдет «Слуга двух господ» Гольдони. (Перевода настоящего нет. Хорошо бы, если бы Вл. Ал. приготовил на всякий случай.) И в этой пьесе надо было бы Вам играть. Как заговорим с Бенуа о распределении ролей, так непременно говорим о Вас.

«Бесы» не решены, но о них мечтают 5. И здесь говорят — Лиза, конечно, Гзовская. Вероятно, возобновят «Горе от ума»; и там говорят: Софья или Лиза — Гзовская.

Кроме того, Туанет 6. Словом, как по нотам — происходит то, что я Вам предсказывал. У нас кризис на женские роли, и я боюсь, как бы Вам не пришлось слишком много играть. Это совершенно испортит мой педагогический план.

Теперь, когда увидимся? Сейчас я очень сильно устал и должен отдохнуть… В Одессе очаровательно. Я дышу морским воздухом и не могу даже думать о том, что есть город. После спектаклей я посижу здесь. Боюсь, что не оторвусь от моря и очутюсь на Кавказе. После Кавказа едва ли решусь садиться в вагон. (Берлин!!! Гостиницы!! Ой!) Как мне хочется повидаться с Вами, но боюсь, не удастся. Вернее всего, что после Кавказа поеду в Крым.

Успех здесь большой. Публика хорошая, а пресса дурацкая, хотя отчаянно хвалят. Жена добросовестно играет Ваши роли и бережет их для Вас. Напишите ей ласковое письмо, она его заслужила. Пока объявлен съезд на 15 августа, но я справлюсь официально еще и тогда напишу Вам еще. Сегодня или завтра напишу Вл. Ал. Жму его руку. Привет. Перевод, в общем, хорош. Кое-где Бенуа нашел отступление от итальянского текста 7.

441*. Н. А. Попову

Май (после 27-го) 1913

Одесса

Милый Николай Александрович!

Пять минут назад распечатал Ваше письмо и тотчас же сажусь ответить хотя несколько строк, так как большого письма не успею написать в эти два, три последних дня кончающегося сезона. Начинаются разъезд, прощания и наставления.

Я лично от души приветствую Ваше намерение 1. Не знаю, как отнесутся к нему пайщики (я не пайщик), как бюджет, будет ли режиссерская работа.

Все это подлежит обсуждению правления Художественного театра. Будут спрашивать моего мнения, оно будет благоприятное. Но решать будет администрация, в которой я не состою теперь. Поэтому пишу Вам от имени студии. Мы все к Вашим услугам и приветствуем Вас. Не забывайте, что мы с Вами расстались более 15 лет. В это горячее рабочее время сделано очень, очень много из той области, которую, быть может, Вам не приходилось разрабатывать. Очень советую внимательно просмотреть и догнать нас в этой работе.

Без этого Вам ничего не удастся сделать в Художественном театре.

Пока я могу сделать определенно только это предложение. Об остальном буду хлопотать.

Пока обнимаю.

Ваш К. Алексеев

442. Л. Я. Гуревич

Севастополь, 1913-13-VI

13 июня 1913

Дорогая Любовь Яковлевна!

Где Вы? Я по Вас соскучился, так как в Петербурге мы не видались совсем, а в Одессу Вы не приехали.

Сообщаю Вам, на всякий случай, свои планы. Я сейчас в Севастополе, так как не могу оторваться от моря. К 25 июня я буду в Ессентуках (санаторий «Азау»). Пробуду там три недели — месяц. Оттуда поеду на одну, две недели в Кисловодск. Из Кисловодска — на берег Черного моря и опять через Севастополь вернусь в Москву к 25 августа.

Свидимся мы или нет за это время? Следовало бы Вам для сердца пожить в Кисловодске. Ведь это почти тот же Наугейм, и для девочки Вашей — благодать.

Я так измотался за зимний сезон и в Петербурге и так работал в Одессе, что только теперь в силах разобраться в своей корреспонденции. Начинаю эту работу с этого письма к Вам и с большой благодарности за адрес, поднесенный при отъезде. Я начинаю только теперь по-настоящему ценить внимание и поощрения, оказанные мне за студию 1.

Мне очень дорого, что мое детище, которым я так увлекаюсь, принято Петербургом.

Я начинаю свою благодарность с Вас. Знаю, что Вы главная инициаторша. Научите, кого мне благодарить еще. Знаю, что я опоздал, но что же делать? Тогда я был в дурмане и едва сознавал, что мне нужно делать; тогда я не поспевал делать все, что нужно, и только теперь, придя в норму, я могу исполнить приятный долг. Мне хочется поблагодарить тех, кто думал обо мне и хлопотал с адресом. Научите же, кого благодарить. Не забудьте имен, фамилий и адресов. Заранее благодарю.

В Одессе успех был огромный. Он напомнил нам наш первый приезд в Петербург и закончился грандиозными проводами, сначала овациями в театре, а потом и уличной демонстрацией с протоколами, полицией и переписью демонстрантов, которые из театра провожали нас по всему Приморскому бульвару до гостиницы. Эта огромная процессия в несколько тысяч была встречена полицией и кончилась маленькой свалкой и участком. Это высшая форма успеха у нас в России.

Так я и не поговорил с Вами о моих записках. А надо бы выслушать Вашу критику.

Целую ручку. Братьям и сестрам — низкий поклон и благодарность.

Сердечно преданный

К. Алексеев

443*. H. E. Эфросу

13 июня 1913

Дорогой Николай Ефимович!

В Одессе был большой успех, который можно сравнить с первыми годами деятельности театра. Этот успех важен потому, что он относится к самой важной стороне наших артистических достижений, которые больше всего дороги мне.

Одесская публика почувствовала именно эту сторону сценического творчества, и это очень важно. Это случилось в большой мере благодаря Вашим прекрасным статьям, предшествовавшим гастролям и указавшим верный путь критике и публике.

За эту большую и важную помощь, которую Вы не в первый раз оказываете театру и мне, хочется искренно и сердечно поблагодарить Вас 1.

Жму Вашу руку и целую ручку Надежде Александровне.

Сильно надеюсь на то, что остаток лета мы проведем, как всегда, вместе. Опасно нарушать традиции. Вы хотели это сделать, и бог наказал Вас. Ваша дача сгорела именно для того, чтоб Вы вернулись к прежним добрым традициям: проводить лето — вместе.

Сердечно преданный и благодарный

К. Алексеев

Севастополь. 13-VI-913

К 25 июня буду в Ессентуках. «Азау».

444*. A. H. Бенуа

Ессентуки (гостиница «Азау»)

Кисловодск, д. Ганешина (с 25 июля)

26 июня 1913

Дорогой Александр Николаевич!

Я опоздал с приездом в Ессентуки. Скитался из Одессы по берегу Черного моря, устал очень от сезона, и не хотелось приниматься за лечение. По правде говоря, я мог бы написать Вам неделей раньше, но это требовало насилия, так как я залаживал леченье и еще не мог с охотой и любовью говорить о театре. Теперь начинаю мочь. Простите за задержку. И за дело. Нелидова перевод я получил в исправности 1. Еще не просматривал. Вам легче с ним списаться, так как Нелидов с Гзовской находятся сейчас на Lago Maggiore, Stresa, Hotel «Regina» (до 10 августа нов. стиля).

Итак, «Трактирщица» налаживается, а по ней ничего нет… Знаете что? Когда мы в театре идем слишком уж осторожно, бывает хорошо, но скучновато. Когда делаем смелые шаги и даже проваливаемся — всегда хорошо. Давайте — махнем! Решим пантомиму с экспромтом commedia dell'arte. Решить и баста, что выйдет — то и выйдет. Но сюжет? Вот тут нужна Ваша помощь и помощь Ваших друзей. Пусть вы, итальянцы, столь ученые, разносторонние и сведущие, решите, какая тема наиболее типична для Италии и для ее театра. Наберите и музыку. Если будете столь милостивы, напишите в самых общих чертах тему и действующих лиц, с приблизительной их характеристикой. Я буду думать.

Играть commedia dell'arte гораздо легче, чем кажется, и я нисколько не боюсь за наших актеров, если только мы сами не отнимем у них радость и свободу чрезмерными требованиями (бросаю камень в свой собственный огород). Я даже предлагаю так. Заготовить несколько тем и играть их по выбору публики. Ведь срепетировать одну или три темы — почти одно и то же. Только бы найти образы и задачи.

Abgemacht?!..[54]

Увы, в Швейцарию я не попаду, так как хочу быть здоровым и лечусь. Это Вы — неблагоразумны и не думаете о своей печени. Очень сильно подумываю о том, чтобы в будущем году устроить так: вместе с Вами лечиться, а потом — в Montagnola, если только там не очень душно.

Имею сведения, что Свободный театр усиленно работает. Настроение бодрое, приподнятое. Словом, повторится то, что десятки раз повторялось. Начнут с помпой, как Незлобии, а на второй год сядут, если только они не перейдут определенно на оперетку и комическую оперу. Тем более в этом году надо что-нибудь не ординарное. Давайте же пантомиму и commedia dell'arte! Помещение студии все еще не устраивается, но, бог даст, устроится. Я живу здесь жизнью Аргана и часто вспоминаю о «Мнимом больном», так как целые дни занят желудком. У Вишн[евского] родился сын. У Самаровой был легкий паралич.

Обнимаю Вас от всего сердца, кланяюсь и целую ручку Анне Карловне. Очень мы все полюбили Вас и скучаем о Вас обоих. Детям низкий поклон и душевный привет.

Ваш К. Алексеев

О Добужинском ничего не знаю.

445*. О. В. Гзовской

1913, Ессентуки

13/VII

13 июля 1913

Милая и дорогая Ольга Владимировна!

Спасибо, спасибо за Ваши письма. Я искренно тронут, благодарен и, право же, люблю Вас искренно, предан Вам сердечно и не думаю ни о какой другой ученице, кроме как о Вас. Не писал же я это время потому, что не знал Вашего адреса, и даже в знаменательный день 11 июля должен был послать поздравление в Москву, чтобы Вы не подумали, что мы Вас забыли. Я приехал сюда с большим опозданием. Пока устроился, пока разобрался, сходил к доктору, наладил лечение, поговорил с женой, с Кирой, дал отчет об Игоре, который теперь у Сулера (Киевской губ. город Канев, Княжа гора, хутор Беляшевского, Сулержицкому для Игоря) набирается самостоятельности, — прошло некоторое время, а в письме, которое застало меня здесь, было сказано, что Вы уезжаете. Я ждал адреса. Сейчас получил и между водами и ванной пишу Вам коротенькую записочку. На будущее время напишите заблаговременно — куда писать. Здесь Вы до 10 августа, а после куда? Имейте в виду, что являться в Москву всем сказано — к 15 августа. Я буду к 25 августа. Если хотите — можете приехать к этому дню, а с 26-го начнем большую работу: Туанет, Мирандолина и «Горе от ума». Не отвертеться Вам от него. Но вот в чем дело: хотите, я устрою вам Лизу вместо Софьи, если она Вам так противна? Кроме того, Вы хотели играть в студии Нору. Я сказал об этом. Массалитинов, кажется, мечтает о Ранке, а Берсенев — о муже. А Саломею 1? Кроме того, Ваш спектакль. А Вы жалуетесь, что в Художественном театре Вам нечего будет делать!

Относительно сквозных действий 2 забудьте и думать — никаких новостей нет. Вы уже все знаете. Главное, ищите себя «в халате». Приучитесь поскорей быть простой, совсем простой на сцене, такой, какая Вы были во время болезни. Это камертон Вашего самочувствия. На днях буду писать. Сейчас бегу в ванну и целую Вашу ручку.

Сердечно преданный

К. Алексеев

Поздравляем с прошедшим ангелом, дай бог здоровья и много ролей. Вл. Ал. [с] именинницей. Жму руку Вл. Ал. Хорошо бы, если б он прислал сюда, в «Азау», остальные акты «Трактирщицы».

446*. А. Н. Бенуа

19 июля 1913

Ессентуки

Дорогой Александр Николаевич!

Сейчас пишу всего несколько строчек, так как завтра переезжаем в Кисловодск — продолжать или заключать лечение.

И меня взволновало —!! Как, Вы не получали моего письма? В нем я благодарил и извещал, что «Хозяйка гостиницы» I акт получен. Предлагал Вам решать: идет пантомима и commedia dell'arte? 1 Попробуем. Молодежь это сделает. Только бы сюжет. Взывал к Вашим необычайным и многочисленным познаниям, чтобы найти сюжет и музыку. Предлагал еще больше сдружиться с итальянскими друзьями, чтобы побудить и их искать на всех полках архивов какой-нибудь завалявшейся темы.

Вот это будет проба, может быть, начало нового искусства.

Кажется, приблизительно все, что я писал Вам.

Теперь отвечаю на последнее письмо (первое с благодарностью и низким поклоном получил, но поздно, и не по вине почты, а по собственной, так как сам задержался в Крыму).

Интересно поговорить о Вашей поездке по северу Италии. Это до личного свидания.

«Трактирщица» в Венеции? 2 Что ж — преображусь в венецианца, мне все равно, так как я ни тех, ни этих не знаю.

Два возражения или предупреждения по этому поводу.

Не надо забывать, что рано или поздно у нас пойдет «Шейлок».

Не знаю, может быть, там как раз и не потребуются гондолы?!..

Видел какую-то картину постановки у Незлобина пьесы Амфитеатрова «Дон-Жуан». Там тоже лодки на первом плане. Впрочем, все это пустяки, и делайте так, как Вас зажигает.

Поцелуйте ручку милой Анне Карловне. Мы здесь с Боткиными часто говорим о всех вас. Детям низкий поклон. Вас обнимаю. Сейчас приехал в Ессентуки Д. В. Философов. Где Добужинский — не знаю.

Сердечно преданный

К. Алексеев

447*. И. К. Алексееву

1912 — 20/VI, суббота

Ессентуки

20 июля 1913

Здравствуй, моя душка, мой дорогой

друг Игоречек!

Спасибо за твои очаровательные письма, которыми и я попользовался. Они интересны, искренни, сердечны и правдивы. Ты писал их с доверчиво распахнутой душой, а это, ты знаешь, больше всего радует папашу и мамашу, которые особенно дорожат и гордятся детской дружбой и откровенностью. Не скрою от тебя, что без привычки — все время испытываешь волнение, тревогу благодаря твоему отсутствию. Точно присел на кончик стула и ждешь: когда же начнется настоящий отдых, все вместе… Но тот настоящий отдых уж кончился. Я душевно рад, если самостоятельная жизнь даст тебе бодрость и здоровье и научит тебя управлять твоей природой. Душевно этого хочу и искренно благодарен милому Льву Антоновичу за его добрые чувства к нам и к тебе 1. Я понимаю, что сами мы никогда не решились бы на то, что так просто и ясно кажется менее заинтересованному человеку. Постарайся отблагодарить тех, кто тебе дал кусочек своего сердца и устроил тот отдых, который нельзя было бы получить здесь, на Кавказе. А чем ты можешь отблагодарить? Прежде всего тем, что выскажешь свои чувства и не будешь из глупой застенчивости и деликатности прятаться и скрывать то, что надо учиться показывать и возвращать по принадлежности.

Нет горше обиды, как доброе чувство попадает на холодную, каменистую почву человеческого сердца. Кроме того: если можно, чем можно — постарайся оказать услугу тем, кто тебе ее оказывал.

Итак, не уезжай, не расплатившись со всеми не только деньгами, но и чувствами. Кстати, о деньгах. Хватит ли их? Будет скандал, если тебе придется занимать у Сулера, который и без того едва сводит концы. Рассчитай же хорошенько. И не стыдись свести счеты толком. Меня волнует, что мы не сумели внушить тебе и Кире большую аккуратность в деньгах, особенно — чужих. Между тем, что может быть вульгарнее, грубее, неделикатнее и хамоватее, когда люди относятся к чужим деньгам, как к своим собственным. Молодежь обыкновенно не понимает этого. Она не умеет поклоняться деньгам, и это, конечно, очень хорошо, но тотчас же от этой крайности бросается в другую, в презрение к деньгам и не только к своим, а и к чужим. Презрение к чужим деньгам равносильно любви к ним, скаредности, нечистоплотности. Беда быть нечистоплотным в деньгах. Чтоб этого не случилось, лучше быть чрезмерно аккуратным.

Поэтому и на этот раз — со всем вниманием вспомни, догадайся, что и где и кому ты должен за все это время. Ведь обязанность лежит на том, кто должен платить, а не на том, кому должны платить. Последний не обязан напоминать и помнить.

Я, точно Полоний, читаю тебе наставление: как жить. Это потому, что мне очень хочется, чтобы ты воспринял свободу и самостоятельность не с внешней — глупой и эгоистичной стороны (что так часто бывает в молодых годах), а с другой — важной, внутренней, альтруистической стороны. Чтобы быть свободным, надо заботиться о свободе другого. Итак: уезжай джентльменом не только по фасону платья a la […], но и по складу души a la Чехов Антон Павлович. Когда же и как ты поедешь? Мы (о ужас!) благодаря слепоте бабушки остаемся на Кавказе, т. е. в Кисловодске.

Тебе комнаты не снимали, сами переезжаем туда 28 июля (Кира раньше). Напиши, во-первых, к какому числу записать тебе комнату, а во-вторых, запиши заранее место из Киева на Минеральные воды. Сюда идет один вагон-микст I и II кл. Это очень мало, и надо заблаговременно послать письмо. О себе ничего не пишу. Ты так все хорошо знаешь. Я целый день пишу, но на этот раз не записки, а письма, — сколько их!! боже мой, и все неотложные. Часа по три сижу за столом ежедневно. Половина времени уходит на переписку о студии, по вопросам квартиры. Это такая сложная переписка, в которой надо и чертить планы и предвидеть то, что было, что есть, что может случиться.

Ужаснее всего то, что квартиры нет, что со старой нас гонят, что некуда свалить имущество, и я ломаю голову, как вывернуться из положения, сидя здесь, вдали. Скоро все съезжаются, и о квартире — нет помина. Вот это темная сторона жизни. Другое облако — это Кирин романтизм. Она по-детски понимает самостоятельность и хочет ради нее ездить вдвоем с каким-то сукиным сыном проводником, гулять одна в степи по ночам. Не только я, но и все здешние дивятся, зачем надо ходить в стаю волков без пистолета. И тут сижу точно на кончике стула…

Погода у нас дивная. Хотя бывают и холодки с дождями. В Кисловодске Бравичи, Третьяковы, Качалов (видел Вострякову, она спрашивала о тебе), Балиев, Ракитин; здесь Книппер, Муся Жданова и т. д. Все та же компания, все то же ресторанное настроение.

Получил письмо от Володи Сергеева 2. Прежде всего, его задержали в Москве и хотели судить по-военному за то, что он обругал частного пристава. Это его испугало и взволновало. Он прислал телеграмму, и я должен был писать письма всем знакомым властям. Удалось затушить дело.

Вторая беда: именно потому, что он кончил в этом новом педагогическом институте, — его никуда не принимают в Москве и предлагают ехать в провинцию. Он и отказаться не может, так как обязан за ученье служить 3 года, где прикажут.

Очень волнуюсь и за него и за тебя. Как же ты останешься без него в последние годы?! Опять надо писать и думать, как выкручиваться.

Ну, пока кончаю. Обнимаю тебя нежно, любовно. Скучаю, но терпеть могу. Мама начала сильно волноваться и просыпается по ночам. Ей все что-то представляется. Думаю часто и много о тебе. Обними крепко Сулера и поцелуй обе ручки Ольге Ивановне. Я им обоим бесконечно обязан и буду писать на днях. Вахтангову поклон и объятья. И в другом доме — обнимаю Москвина (очень он меня беспокоит), Массалитинова.

Нежно любящий

папа

Митю и Алешу поцелуй. Не перечитываю — скучно — прости. С наступающей именинницей Кирой, завтра, в воскресенье!

448*. Вл. И. Немировичу-Данченко

1913 -20 — VI. Ессентуки.

20 июля 1913

Дорогой Владимир Иванович!

Помнится, что при составлении условий с Бенуа был разговор о том, что он должен заведовать какой-то мастерской, макеточной, где будут происходить постоянные искания. Помнится, что эту мастерскую хотели устроить в студии, когда мы еще надеялись получить ту замечательную квартиру, которую, увы, теперь окончательно запретили попы 1.

Меня взяла тревога: быть может, театр рассчитывает на эту мастерскую — в студии, а у нас все дело меняется. Квартиры нет. То, что есть, мне не по средствам. Если ничего не будет к 1 августа, мы остаемся на прежней квартире, где и в прошлом году нельзя было двигаться при разгаре работы. Как и где будут происходить студийные спектакли — не знаю пока.

Вспомнив о Бенуа, я счел долгом Вам написать, чтобы не сломать неожиданно Ваших планов. Это единственная цель письма, и очень прошу не объяснять его иначе.

Впрочем, есть и другое дело, которое я сообщаю Вам потому, что обещал, а совсем не для иных, коварных целей.

Будучи в Севастополе, я бывал в театре. Никулин за мной очень ухаживал и специально для меня поставил какую-то пьесу, в которой его пасынок, молодой актер Шейн (сын покойного знаменитого Шейна, провинциального актера, а потом Александрийского) играл главную роль. Об этом Шейне мне много говорили, тоже в Севастополе, Грибунин и Пашенная. Шейн играл jeune premier'a, несмотря на свою фигуру и лицо русопетистое, очень напоминающее Москвина, каким он пришел в театр. Это было удивительно хорошо по необычайной простоте и разговорности, которыми известен Шейн.

Это было холоднее, чем нужно. Это было обаятельно, и я не заметил ни русопетистости, ни его вульгарности, несмотря на довольно бедный гардероб. Потом Никулин просил, чтоб я с ним занялся и поговорил. И он был у меня в гостинице Киста и читал (по своей инициативе) Треплева.

Он может его играть, и, кроме того, он мне показался очень милым и порядочным молодым человеком.

Может быть, он не нужен сейчас, но в будущем это один из немногих, которых надо бы принять 2.

Говорят, за ним охотился Свободный театр. Может быть, было бы полезно, чтобы Вы ему пока написали строчку, чтобы он знал, что с ним готовы разговаривать, и он приехал бы постом и не заключил бы долгих контрактов с другими театрами.

Сейчас его можно взять дешево (я думаю, 1200–1500). Скоро он очень сильно подымется в цене. Право, пишу не для того, чтоб его брали сейчас, а потому, что болит душа: актеров много, а играть некому.

Еще к сведению. Здесь и в Кисловодске много актеров. Странно, в этом году, как никогда, кричат о Тарханове 3 (брат Москвина). Говорят, что он исключительно талантлив, второй Москвин. Сейчас он без места?! Тоже пишу по тем же резонам, из трусости и без всякой задней цели.

По аффективным воспоминаниям мне кажется, что мое последнее письмо могло носить неправильный характер: желание свалить вину перерасхода на воров и нежелание признать виновным себя, нежелание сознаться, что и нас, режиссеров, надо обуздывать 4. Если это могло показаться, то это ошибка. И нас надо обуздать, но только не за счет воров.

А третьей пьесы нет! И вот что бы я сказал. Не сделаем новой ошибки. Если нет хорошей пьесы русской, не надо ее выдумывать. Все равно ничего не выйдет, а надо ставить хорошую иностранную. Иначе опять будет компромисс, ерунда.

Жму Вашу руку и целую ручку Екатерине Николаевне.

Ваш К. Алексеев

Адрес Константина Сергеевича Шейна — Воронеж, Городской театр. С 15 сентября — Новочеркасск, Городской театр.

449*. О. В. Гзовской

22/VI — 913

Ессентуки

22 июля 1913

Дорогая Ольга Владимировна!

Еще раз благодарю за Ваши письма. Я очень их ценю, очень прошу не забывать меня; и если не пишу Вам чаще, то только потому, что, с одной стороны, завален перепиской, особенно по делам квартиры студии (с планами, размещениями, предупреждениями, догадками; знаете, как трудно заочно нанимать квартиру!); а с другой стороны, каюсь, — записками. Вы с мужем, кажется, одни поощряете эту мою мучительную работу, и потому я и решаюсь Вам одним выставить эту незаконную для других причину — своим оправданием. За это молчание я постараюсь поскорее дать Вам то, что написал, так как теперь уже, впервые, книга принимает какой-то настоящий вид 1. Только не показывайте ее Константинам Константиновичам. Он прекрасный гран дюк, но какое же он имеет отношение к нашему искусству 2.

Сегодня я забеспокоился о Вас в том смысле, что боюсь, как бы Вы не приехали к 1 августа, когда Вам можно быть и гораздо позже. Участвующих в «Коварстве» вызывают к 15 августа. Я приеду к 25-му и начну к этому времени репетиции. Таким образом, Вы нужны к 25-му. Если принять во внимание всякие приготовления перед началом по домашним делам, — самое раннее надо приехать к 15 августа. Постараюсь составить телеграмму, боясь, что Вы не знаете этого, хотя, кажется, я Вам писал.

Теперь, господи благослови, за дело.

Насколько хватит у меня умения и терпения, я бы хотел на будущее время повести дело с Вами так:

а) Я должен заботиться только об одном — чтобы Вы творили в правильном самочувствии, т. е. чтобы Вы в роли чувствовали себя, свою природу такою, какая она есть, а не такой, какой ее выломали жизнь и актерство (себя «в капоте»).

б) Я должен следить, чтобы выбираемые Вами задачи соответствовали общему замыслу автора и режиссера.

в) Чтобы эти задачи были действительно задачами, настоящей целью стремления, а не простым поводом, канвой для представления. Т. е. я должен сидеть и говорить Вам: верю или не верю.

В остальном — полная свобода и самостоятельность, т. е. такая же, какая у Вас была в Праге. Помогите мне в этом, так как я очень нетерпелив и хочу добиться сейчас того, что может вырасти только через неделю. Напоминайте мне, когда я начну слишком наседать со своими требованиями и насиловать творческую природу.

Как же Вам подходить к роли. Начнем с Туанет. Сквозное действие роли: «осмеять, дискредитировать медицину в глазах Аргана», конечно, для того, чтобы спасти Анжелику.

Вот и постарайтесь не принципиально, а на деле поверить этой цели. Что значит принципиально и на деле?

Принципиально — умом, холодно, без увлечения, для того чтобы сказать: да, это так, и успокоиться.

На деле — поверить и почувствовать себя в этом положении. Сказать себе: вот это действительно случилось. Сидоров, Иванов, брат, муж, не все ли равно кто, не все ли равно для чего, стал маньяком болезни, или учености, или религии — не все ли равно, каким маньяком. Что бы я сделала вот сейчас, в данном состоянии, на Lago Maggiore или в Москве, не все ли равно где. Вот он подходит и просит меня уступить ему место. А если б это место нужно было, подобно Аргану, для его маньячества, что бы я сделала, или какую бы пользу я извлекла для того, чтобы дискредитировать докторов и посадить его, дурака, в лужу? Вот Вы и придирайтесь к каждому событию, которое встречается в Вашей теперешней действительной жизни, и объясняйте его в направлении сквозного действия с помощью наивности и фантазии, которая внутри Вас, никому не видна, и потому нечего ее стыдиться. От такой игры Вы привыкнете верить сквозному действию, Вы привыкнете с этой точки зрения встречать события и окружающие Вас факты.

Во-первых, Вам будет легче с тем же чувством правды и веры встретить факты самой пьесы, т. е. пережить их, а с другой стороны, эти упражнения раздразнят, оживят в Вашей душе настоящие жизненные задачи, к данному случаю относящиеся, или приспособления, наиболее пригодные для данных задач или положения.

Когда Вы поверите сквозному действию — внимательно проверьте, нет ли наигрывания, подчеркивания, обманывает ли это настоящего собеседника, близко, когда смотришь друг другу в глаза. Потом проверяйте постоянно, можете ли Вы это все проделывать не в том немного приподнятом состоянии подогретого возбуждения и энергии, которое дает Вам в жизни деланность, а в том спокойствии и простоте, какой Вы бываете дома со своими, когда нет никаких зрителей и слушателей: т. е. проделывайте все это в том состоянии, которое мы называем «в капоте». Не понимайте только это слово в смысле лени и апатии. Боже сохрани!!! В таком состоянии гораздо лучше и энергичнее делаешь задачу, но только без прикрас и подрисовки, без напора, без подчеркивания, а ровно столько, сколько нужно для того, чтобы делать (а не представляться делающей для себя или других) задачу.

Когда Вы и к этому себя приучили, тогда вспомните, что главная душевная характерность Туанет в том, что она каждую вещь делает с шутовством, с радостью. Все ей доставляет удовольствие. Теперь скажите себе: ведь и я бываю в таком состоянии. А что, если б я была в этом состоянии и вокруг происходило бы то же, что сейчас вокруг меня происходит на этом Lago Maggiore? Как бы я действовала? Пробуйте встречать для упражнения сотни таких задач, которые встречаются или могут встретиться в жизни и настоящей действительности. Когда привыкнете, тогда — упражняйтесь, чтобы связать это состояние шутовства и веселья Туанет (которое есть зерно роли) с сквозным действием, которое равняется — препятствовать медицинской мании Аргана.

Совершенно независимо от этого. Пока отнюдь не связывая со всем предыдущим, — напротив, старательно отделяя только что описанные упражнения от тех, которые я сейчас опишу.

Начните искать внешний образ Туанет, т. е. француженку, кухарку, деревенскую девицу, как она ходит, говорит, бегает, смеется, сидит. Какой у нее голос, костюм, как она убирает комнаты, моет горшки и прочее.

Пока отдельно от сквозного действия и зерна чувства, а только для того, чтобы приучать свои мышцы к походке и движениям, которые им придется выполнять со временем механически.

Как связывать первую часть, духовную, со второй, физической, — поговорим при свидании.

Да, забыл прибавить к первой части, психологической: вот хороший прием, чтоб заставить себя поверить сквозному действию или, в частности, задачам. Вспомните аналогичные положения в жизни, когда Вам приходилось, так или иначе, ухаживать за скучным господином или госпожой, проводить его.

Скажите себе: ведь могло бы быть, чтобы этот человек был здесь, в этой комнате, в которой Вы читаете это письмо, что он, допустим, приставал бы ко мне, — что бы я тогда сделала? А если бы он погнался за мной — что бы я сделала? А если бы мне надо было ругаться с ним, чтобы защитить мужа, брата или сестру? Ищите и другие аналогичные случаи из жизни, т. е. схожие с положением роли в пьесе. Переносите их на себя, и на сквозное действие, и зерно роли. Вот пока и все.

Боже! Как это просто в действительности (непременно помните и знайте, что это ужасно просто на самом деле — то, что Вы, в разное время и по разным случаям, тысячи раз делали в жизни). И боже — как это все сложно выходит на бумаге в описании.

Ну, рука больше не работает. Пишу целые дни.

Я должен Владимиру Александровичу письмо — даже несколько, за его мнение о записках, за его описание пьесы Шоу. Если не удастся написать, пусть он простит меня. Очень уж дорожу каждой минутой, чтобы выполнить заданную себе работу по запискам.

Ну-с, до скорого свидания. Целую Вашу ручку. Жму руку мужу.

Относительно Шоу — очень интересуюсь, всячески буду помогать, но сейчас не пишу, так как надо было говорить о другом. Да, в Мирандолине думайте об одном. Какой, Вам присущей, женственностью Вы могли бы укротить такого субъекта, как Кавалер 3. Женственность и женская сила в самом широком смысле, но только естественная, искренняя, а не деланная — напряженная.

Сердечно любящий Вас

К. Алексеев

450. Из письма к М. П. Лилиной

1913 -27/VIII

27 августа 1913

Москва

Дорогая, милая моя Маруся!

Не писал тебе вчера и третьего дня, так как, по расчету, письмо не дошло бы до 30 августа, предполагаемого дня твоего отъезда. Вчера получил телеграмму, а сегодня вечером — пишу. Ехал я хорошо. Все время читал «Бесов» 1. Прочел если не все, то главное. Немного занялся и записками. Теперь они выскочили из головы, и я стал лучше спать. Меня встретили Стахович и Иван. На извозчике [Стахович] рассказал в общих чертах все новости и сплетни. Москвин болен и не хочет лечиться. Театр выдает дивиденд — 60 000, несмотря на панаму (ужасные расходы по декорациям). Репетиции еще не начинались, а идут беседы. Экзамены начнутся 30-го, и я председательствую.

…Дома застал все в порядке. Володя принужден уехать в Орел. Как теперь быть с Игоречком? У нас Добужинский с бородой. Бенуа обедает, а по вечерам — втроем (Бенуа, я и Гзовская) планируем «Трактирщицу». Студия — в полном разгроме. Помещение хорошее 2. Настроение бодрое. Начали репетиции двух пьес: «Калики перехожие» (Волькенштейн) — режиссер Болеславский и «Сверчок на печи» Диккенса — режиссер Сушкевич. Скоро начнут еще две: «Шоколадный солдатик» Шоу (Болеславский) и оперетка (Оффенбаха или другую) — Вахтангов 3.

…Сейчас ко мне приходила Вера Викторовна Иванова — помнишь нашу ученицу, на которую я возлагал такие надежды? Поступает в студию. Леонидов тоже играет в студии…

Завтра большое общее собрание от 10 до 6 ч. в Т-ве «Владимир Алексеев». Послезавтра длинный экзамен, 30-го общее собрание в театре. Вот все новости.

…Обнимаю, волнуюсь о бабушке, боюсь, что тебе много хлопот. Люблю, целую тебя и детей.

Твой Костя

451. Из письма к М. П. Лилиной

1913-31/VIII

Москва

31 августа 1913

Милая и дорогая.

Что у тебя за мысли. Неужели ты думаешь, что я способен мучить тебя молчанием. Телеграмма опоздала, вероятно, по небрежности наших театральных сторожей. Я ее сдал около 2 ч. дня.

…Относительно роли и Немировича — ничего не знаю. Ты просила ничего не говорить с ним, и я ничего и не говорил, ничего не знаю, что делается в «Бесах». Думаю, что Немирович хочет, чтоб ты играла 1. Относительно «Горя от ума» ничего не говорят. Я буду всячески избегать этой постановки, так как без тебя, без Качалова ставить опасно 2.

…У нас все по-старому. Студия строится, помещение роскошное, оживление и полная вера в дело. Начали репетировать две пьесы: «Калики перехожие», «Сверчок на печи» Диккенса. Леонидов ставит «Отелло» (в студии). Я буду играть «Гувернера» для фонда 3. Готовится еще «Шоколадный солдатик» Шоу. Что делается в театре — не знаю. Там все подчистили, был капитальный ремонт.

Я работаю с Бенуа над «Трактирщицей» и над пантомимой. С будущей недели репетиции. Как бы выяснить, можешь ли, будешь ли ты играть актрису 4. Если ты играешь в «Бесах» — тогда происходит совпадение, так как пьесы репетируют одновременно и постановки (ввиду болезни Москвина и Германовой) делаются спешно. На этот вопрос телеграфируй свое мнение, как поступить (м. б., и тут дублершу ввести). Вчера был экзамен сотрудниц. Удивительно убогий материал. Приняли двух женщин (Валя Алексеева и Ребикова, племянница композитора). Мужчин приняли порядочно, но все средние.

Обнимаю, люблю нежно, скучаю, томлюсь в одиночестве… Благословляю. Детей крепко обнимаю.

Твой Костя

452*. К. К. Алексеевой

8 октября 1913

Москва

Дорогая моя девочка Кирюля,

сегодня в 1 час дня была генеральная репетиция «Сорочинской ярмарки» в Свободном театре. Я, мама, Бенуа поехали туда. Впечатление великолепное. Санин молодец. Опера и музыка Мусоргского — чудесные. Молодежь выучена очень хорошо. И несмотря на конкуренцию — на душе было весело и отрадно. Театр превосходный. Занавес Сомова из лоскутьев — прекрасный 1. Успех большой и освежающий. Опять веришь в театр и в его силу. Обедал Сулер. Делились впечатлениями. «Бесы» идут медленно. Генеральной репетиции еще не было.

Поклон дружеский Марии Ивановне, Александру Георгиевичу и Москвиным.

453*. К. К. Алексеевой

10 октября 1913

Москва

Дорогая и бесценная Кирюля,

два дня не писал — запутался. Третьего дня была длинная репетиция, потом обед в «Эрмитаже». Давал Стахович. Были Машенька Ливен, Игорь, двое Нелидовых, Маруся и я, Качалов. Оттуда я с Гзовской поехали к Незлобину на «Сердце не камень», смотреть декорации Кустодиева 1. Очень хороши. Играют отвратительно. Вчера была фабрика с очень длинным и бурным заседанием, вечером — репетиция. Сегодня днем репетиция «Трактирщицы» (кажется, может пойти хорошо). Чудные декорации Бенуа. Вечером вводил Дурасову в Митиль и Чехова в Кота 2. Тепло.

Скучаем о тебе. Нежно целуем.

Твой папа

454*. В. Я. Брюсову

17 октября 1913

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Спешу поблагодарить Вас за присылку Вашей пьесы, которую я прочту с большим вниманием и интересом. Ваша надпись, свидетельствующая о добрых чувствах ко мне, меня искренно растрогала, хотя и знаю, что не заслужил оказанной мне чести 1.

С глубоким почтением и сердечной преданностью Ваш неизменный и восторженный почитатель

К. Алексеев (Станиславский)

1913-17-Х. Москва

455*. Из письма к Л. Я. Гуревич

Середина октября 1913

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Спешу известить Вас, что Ваши выписки Мольера я сейчас получил 1. Как интересно! Я бесконечно благодарен и вместе с тем сконфужен Вашей добротой. Спасибо, спасибо.

…Я забыл статью в «Дневнике писателя» Достоевского. Письма Шуберт 2 куплю, если не найду — напишу. Записки Щепкина дополненные, конечно, куплю. Все, что касается Щепкина, мне сейчас очень нужно, так как я подробно разбираю его словесные заветы. Если услышите что-либо интересное по этой части, — напишите. Буду бесконечно благодарен.

Ждем в студию Вас и милого Петра Михайловича 3. Помещение — чудесное, работают усердно:

1. «Калики перехожие» Волькенштейна,

2. Диккенса — «Сверчок на печи»,

3. доканчивают «Праздник примирения» Гауптмана.

4. «Шоколадный солдатик» Шоу,

5. «Отелло» (с Леонидовым) 4,

6. пьеса Уайльда,

7. «Шемякин суд» (для детей),

8. «Нора» Ибсена.

Видите, какая работа! Теперь студия признана, и все ею интересуются. Настроение в театре такое дружное, какого давно уже не было. Все приведены к одному знаменателю.

Целую Вашу ручку и всем кланяюсь.

Яков Яковлевич прислал мне свою пьесу 5. Поблагодарите его. Как прочту — напишу. Но беда в том, что прочесть удастся после открытия сезона, каковое очень опаздывает; театр несет поэтому огромные убытки, и мы все волнуемся и сильно работаем.

Сердечно преданный

К. Алексеев

456*. К. К. Алексеевой

24–26 октября 1913

Москва

Дорогая и нежно любимая моя девочка,

я совсем отбился от рук и бог знает сколько времени не пишу тебе. Причина — начало запоздавшего сезона. Пришлось репетировать во всех углах. На мою долю выпала самая ужасная работа — репетировать старые пьесы, вводить дублеров на место заболевших и потихоньку помогать тем ставрогинцам 1, до которых не успевает дотянуть руки Немирович. За это время произошло много. Даже не упомнишь всего. Писал ли я тебе, что Свободный театр открылся «Сорочинской ярмаркой»? Несмотря на много дефектов, там было немало хорошего и было очень приятно. Потом была и «Прекрасная Елена» 2 в постановке Марджанова. Это такой ужас, о котором вспомнить страшно. Это кошмар, дом умалишенных. Безвкусица, пестрота, богатство ослепительных декораций Симова, занавес Сомова, рыночные остроты, вроде: Елена Лебединовна (прекрасная Елена родилась от лебедя). Наконец, наступило время генеральных репетиций «Ставрогина» и сопряженных с ними волнений.

Спектакль вышел важным, значительным, не для большой публики, а скорее для знатоков. Играют хорошо. Декорации Добужинского, многие — хороши, но разговоры умных людей о том, что Добужинский тяжел, а роман — не пьеса и проч. Спектакль не имел шумного успеха, но слушали хорошо, рецензии хорошие 3.

Сегодня, т. е. сейчас, сдал еще один экзамен. Гзовская играла Туанету. Очень хорошо, весело, с брио, имела успех, и это очень приятно мне. Да, забыл сказать, что в «Ставрогине» первым номером прошла мама 4. Она всем очень нравится.

Что сказать о твоем пребывании на Кавказе. Мое мнение — если тебе приятно, нечего делать в Москве (а это уж на твою личную ответственность — в будущем), я бы ничего не имел против, но беда в том, что как быть с Васильевыми?… 5

Опять меня оторвали, и письмо пролежало два дня. Кончаю сегодня. За это время от тебя я получил твое милое письмо, из которого узнал, что Васильевы берут с тебя деньги хотя бы за еду. Спасибо им. Это развязывает руки. Мое мнение — оставайся, раз что тебе приятно в Кисловодске. Душевно радуюсь тому, что ты рисуешь и поешь (счастлив, если в одном из этих искусств ты найдешь свое призвание). Нежно обнимаю и благословляю. В следующем письме опишу впечатление «Ставрогина».

Скучаем, часто думаем о тебе, любим.

Сердечно твой

папа

457*. Г. Н. Федотовой

7 ноября 1913

Дорогая, многоуважаемая и нежно любимая

Гликерия Николаевна!

Вчера, на юбилее Щепкина Михаила Семеновича, я думал увидеть Вас, почтительно поцеловать Вам ручку и поздравить Вас с знаменательным для Малого театра днем 1. Но меня ждало большое разочарование. Вы не приехали. Думал после юбилея проехать к Вам, но побоялся и не смог. Мне остается написать это письмо, хотя и с большим опозданием, чтобы сказать Вам, что я часто думаю о Вас, люблю Вас нежно и храню самую искреннюю благодарность к Вам за все прекрасные впечатления, которые живут во мне о Ваших сценических созданиях, и также и за все то добро, которое Вы постоянно оказывали мне и нашему театру.

Низко кланяюсь Вам от себя, жены и детей, целую Вашу ручку и остаюсь неизменно и сердечно преданным

К. С. Алексеев

1913 -7 — X — Москва

Поздравляю с прошедшим юбилеем незабвенного Михаила Семеновича. Спасибо за чудесные записки 2.

К. Алексеев

458*. Театру Народного Дома гр. Паниной в Петербурге

Т_е_л_е_г_р_а_м_м_а

22 ноября 1913

Москва

Московский Художественный театр шлет к десятилетию Вашего прекрасного художественно-воспитательного дела сердечный привет и искренние пожелания сил для дальнейших работ.

Немирович-Данченко,

Станиславский

459*. А. Н. Бенуа

Ноябрь 1913

Москва

Как быть — опасная репетиция для О. В. Гзовской. Попала на свой самый едкий штамп?

XI 1913

460*. A. H. Бенуа

10/I — 1914 г.

10 января 1914

Москва

Дорогой Александр Николаевич!

Простите мою слабость и верьте, что я отлично понимаю, что во всей этой истории — виноват я 1.

Я удивляюсь Вашему терпению, и в качестве режиссера давным-давно наскандалил в 10 раз сильнее, а вы скромно заявили, что больше не в силах. Верьте, понимаю — стыжусь за себя. Не пойму, что со мной делается. Простите.

Ваш К. Алексеев

461*. Л. Я. Гуревич

Февраль (между 3-м и 24-м) 1914

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Целый месяц ежедневно хочу написать Вам много и обстоятельно, но если прежде бывали свободные минуты, то теперь и их не находишь. Труднее же всего освободить свою голову от набитых в ней дум и забот, чтоб отдаться жизненным, а не театральным чувствам и делам. Сегодня, во второй картине «Хозяйки гостиницы», в которой я не участвую, нашлось это время для написания нескольких страниц. Пользуюсь этим для того, чтоб узнать: чем мы провинились и почему от Вас нет никаких вестей?

Знаю, что и Вы, как всегда, очень заняты. Напишите же открытое письмо, хотя бы только о здоровье. Как сердце?

Что сказать о себе? Похвастаться не могу.

В прошлом году, после трех лет занятий, ушла Коонен. Теперь, после четырех лет работы, уходит Гзовская 1. Не пойму, почему от меня ученицы разбегаются. Во мне ли есть какой-то недостаток, или так и полагается, чтоб все, или большинство, доходили до врат искусства и, дойдя до самой сути, изменяли ему?

Работа становится все труднее и невозможнее. Опять нарождаются два театра, расколовшиеся из Свободного 2, и оба с помощью денежного соблазна сманивают тот недозревший материал, который начинает подавать надежды, а после ухода не оправдает их. Через год, испорченные, они опять начнут стучаться в двери театра. Подумайте — Коонен, которую сманили на жалованье в 6000,- теперь, после провала театра, остается на сто руб. в месяц. Это ужасно, что делают с бедной молодежью!

Картина кончается, и я прекращаю писание и жду коротеньких известий.

Целую Ваши ручки и шлю приветы дочке, сестре и братьям

от душевно преданного К. Алексеева

1914. Понедельник февраля?

462. М. П. Лилиной

7 июня 1914

Одесса

Дорогая Маруся!

Настроение кислое от реакции. Лежу на берегу моря, тепло, жарко. Много сплю. Сегодня приехала Любовь Яковлевна и привезла замечательный материал. Читаю его 1. По вечерам грозы. Море покойное, вероятно, ждет моего отъезда.

Обнимаю тебя, бабушку, детей.

Твой Костя

463*. Л. А. Сулержицкому

11 июля 1914

Мариенбад

Дорогой Лев Антонович!

Только что отправил Вам письмо, как получил от Вас пьесу «Зеленое кольцо» 1. Спасибо. Жму руку.

Завтра уезжают в Италию Эфросы и Санины, а мы остаемся с В. И. Качаловым и Гуревич.

Мои работы с Гуревич подвигаются. Мы выкопали необыкновенный материал.

Обнимаю Вас, детей, Ольге Ивановне целую ручку.

Благодарный К. Алексеев

464*. Вл. И. Немировичу-Данченко

15 июля 1914

Мариенбад

Дорогой Владимир Иванович!

Пишу от имени всех, а не телеграфирую, так как телеграммы не доходят, а письма — доходят.

Поздравляем Вас от всего сердца, любим, желаем всего самого лучшего. Екатерине Николаевне шлем низкие поклоны, поздравляем с именинником и шлем самые прекрасные пожелания.

Мы здесь живем очень тревожно по случаю войны. Надо бы ехать е Россию, но там, кроме Каретного ряда, решительно деваться некуда, и боимся сесть на мель.

Жена смотрит на все очень легкомысленно, а я, напротив, мрачно, и не могу унять свою разыгравшуюся фантазию и потому не сплю по ночам…

Наша колония здесь очень уменьшилась. Остались Качалов В. И., Гуревич и мы с женой. Где-то встретимся! Дети у Сулера на Княжей Горе, около Канева в Киевской губернии, а бабушка — на Кавказе.

Напишите Бенуа обещанное письмо. Он очень обижается, что никто его даже не уведомил о перемене первого спектакля («Коварство») на Мережковского и не прислали ему пьесы для прочтения 1. Я виноват, тоже не написал. Он поэтому пишет кислые слова и боится за режиссуру «Коварства», которого никак почувствовать не может.

Обнимаю Вас крепко за себя, жену, Качалова и Гуревич.

К. Алексеев

465*. Из письма к Л. А. Сулержицкому

15 июля 1914

Мариенбад

Дорогой и милый Лев Антонович!

Как бы я хотел сейчас быть с Вами, около детей 1 и в России. Здесь отвратительно. Погода — 4-10 градусов. Седьмой день дожди, так что пришлось прекратить лечение. Маруся перелечилась, и у нее, должно быть, временное малокровие, сильные головные боли… Кажется, бежать скорее, но если бежать домой — в Россию, то нет билетов по направлению к границе, так как здесь мобилизуют войска. С другой стороны, говорят, что забастовщики останавливают поезда и что теперь не проедешь и надо переждать; что войны никакой не будет; что Россия не может воевать. Во всяком случае, отсюда надо уезжать — до такой степени здесь стало скверно русским. Долгое время даже не было газет, так что мы даже не ориентируемся, что у Вас происходит. Фантазия разыгрывается вовсю, и потому на душе — скверно.

Сидим и ждем известий от своей компании, так как в такие минуты надо съехаться и решать сообща. Санины (он, жена и сестра), двое Эфросов, Нина и Дима Качаловы уехали на юг не то Франции, не то Италии и там решают, где утвердиться для отдыха после лечения. Жена, Качалов, Гуревич и я кончаем лечение и ждем от них известий. Как только мы разыщем их, тотчас списываемся и съезжаемся. Будем телеграфировать о каждой новой остановке. Кроме того, выписываю денег сюда и жду их присылки, так как боюсь, что у многих из нашей компании деньги на выходе.

От Киры было письмо, обстоятельное, спасибо ей и Вам за Ваше — тоже обстоятельное.

…Фантазия, перебирая все возможности, все время витает вокруг Вас. Как вам поступать в случае войны или революции? Ничего отсюда понять нельзя, но казалось бы, что лучше всего пока сидеть на месте и не двигаться. Даже если б была революция, все-таки в деревне, пожалуй, лучше, чем в Москве. В случае войны? — вот тут я начинаю теряться. Во всяком случае, условимся. Если б мы потерялись, где нам найтись? Три места: 1) Художественный театр, 2) Каретный ряд и 3) контора Т-ва «Владимир Алексеев». Вот где мы будем узнавать друг о друге и одновременно в три места и будем посылать письма.

Я знаю, Вы улыбнетесь моей предусмотрительности, а дети будут смеяться. Но… они тоже смеялись, когда я в своей обостренной фантазии предполагал то, что случилось теперь, благодаря тому, что мы все разъехались.

Еще забота — бабушка на Кавказе. Как быть с нею в случае…?!!!

Благодаря той же предусмотрительности я прилагаю письмо к Василию Петровичу Телепневу в Москву Т-во «Владимир Алексеев» (Ильинка, против Купеческого банка, дом Северного страхового общества). В нем я пишу, чтоб он по приказу Киры или Игоря выслал сколько нужно из моих денег.

При сложившихся обстоятельствах надо иметь кое-что про запас. В случае каких-либо недоразумений обращаться можно за советом: Владимир Сергеевич Алексеев, Александр Иванович Шамшин, Николай Васильевич Егоров (Т-во «Вл. Алексеев»), Стахович, Немирович-Данченко. Адрес Стаховича: Елец. Пальна. Адрес Немировича: Екатеринославской губернии, почтовая станция Больше-Янисоль, имение «Нескучное», Немировичу-Данченко.

Если не удастся проехать сушей, придется ехать морем. В случае всеевропейской войны — думается, легче будет проехать югом, чем северными морями.

Внутри себя — я не верю тому, что все, что я пишу, осуществится, так что не очень смейтесь надо мной.

Боюсь сыграть и дурака, поверив первым слухам, бросив все и прискакав сейчас же в Москву, в Каретный ряд, чтоб там и засесть, так как деваться некуда. Даже на Кавказе не сыщешь теперь такой квартиры, которая дала бы возможность отдохнуть и питаться, не говоря уже о подмосковных. Если после такого сезона, после щелочения, которое на этот раз, при холодах, нас так обмалокровило, просидеть в Москве, вместо того чтоб прожариться на солнце на юге, — пожалуй, и не вытянешь сезона до конца.

Пока обнимаю Вас нежно и любовно, и люблю, и обязан больше, чем когда-нибудь. Вы поймете, что в том настроении, в котором мы сейчас находимся, наши благодарность, надежда и вера в Вас удесятеряются. Низко кланяюсь и Ольге Ивановне за ее гостеприимство и заботы, которые теперь особенно дороги. Нежно обнимаю Кирюлю с Игорьком. В случае серьезного поворота жизни — вот случай показать и мужество и самостоятельность, которой они справедливо добиваются. Как только выяснится положение — телеграфирую. И если дело повернется в благоприятную сторону, сейчас же телеграфирую детям о выезде за границу.

Нежно обнимаю еще раз детей своих и Ваших, Вас, целую ручку Ольге Ивановне и Вахтангова — обнимаю.

Ваш душой К. Алексеев

Почему я пишу Вам, а не детям — понятно. Но кроме того, может быть, Вы не захотите и показывать им моего письма, чтоб не ронять хорошего настроения.

Может быть, ничего серьезного и нет, и все преувеличено моим обостренным воображением. Обнимаю.

Autriche, Marienbad. Hotel «Casino» Alexeeff.

15 июля / 28июля 1914

Всякое мое слово не принимайте как какое-нибудь определенное указание. Я издали могу очень ошибаться. Вам виднее, что делать, на месте. Вам и книги в руки.

А вернее всего, что все это — нервы. Не скрою, они в плохом состоянии, и я очень волнуюсь. Примите это во внимание, читая письмо.

466*. Вл. И. Немировичу-Данченко

8/VIII 914

Берн

8 августа 1914

Дорогой и милый Владимир Иванович!

Только что приехали в Берн после немецкого пленения и всевозможных романтических и мелодраматических приключений, которые следует изобразить на экране синематографа.

Л. Я. Гуревич так стремится к своим, что решилась рискнуть жизнью и пролететь через Италию и море в Россию. Ее двоюродный брат — философ Ильин — обещал ей устроить билет. Но мы не можем попасть на пароход, во-первых, потому что надо задолго записывать билеты, а требование огромное, а во-вторых, потому, что нет денег, хотя у всей собравшейся здесь русской колонии аккредитивов хоть отбавляй. Ничего не платят по аккредитивам и, мало того, не меняют никаких денег, даже французских франков (по 100 ф. каждому лицу меняют). И у нас и у вас создается положение отчаянное. Посольство хоть и отправляет русскую бедноту, но нам советует ждать, пока владычество на море не перейдет совсем в руки Англии и пока не выяснится, как теперь враги будут относиться к Италии, которая не вошла в тройственный союз. Чего доброго, на Адриатике начнут палить в итальянские корабли. Все другие пути безусловно отрезаны, и надолго.

Как же быть с театром!!! Вся труппа здесь. Качалов, Массалитинов, Подгорный, Халютина, Лилина, я — здесь. Раевская только что уехала в Италию, Леонидов — тоже, кажется, в Италии. Быть может, настал тот момент, когда надо радикально изменить весь строй театра?! т. е. переходить на студийно-гастрольную систему? Издали могу только сочувствовать Вам и болеть за Ваши волнения. Здесь же, после всего пережитого гонения, пленения и унижения, ни о чем нельзя думать, как только о средствах вырваться из этой дикой Европы.

В Москву, в Москву 1.

Дай бог Вам сил и мудрости. Рад бы помогать и быть около Вас, но когда и как увидимся?! Спасибо за телеграмму из Севастополя. Мы много раньше усиленно думали, как выбраться, но поезда уже не ходили благодаря потихоньку начавшейся мобилизации.

Обнимаю Вас и всех товарищей, которых люблю на чужбине еще больше. Целую ручку Екатерине Николаевне и умоляю нашу милую Маскотту понатужиться и особенно постараться в этот критический момент нашей жизни 2.

Пока до свидания. Обнимаю.

К. Алексеев

Адрес: Берн, Швейцария. Poste restante.

467*. В. С. Алексееву

Суббота 9 авг.

Берн

9 августа 1914

Дорогой и милый Володя.

Кому мне писать, как не тебе. Хотя я знаю, что твое положение еще ужаснее, чем наше. Твои дети на войне, а мои — одни, в пространстве. Что с ними — не знаю, а быть в неизвестности в нашем положении — ужасно. Мы попали в такую западню, из которой один выход — броситься на верную смерть, которую мы только что чуть было не встретили. Мы были в Германии арестованы и объявлены в Линдау военнопленными. Потом смилостивились, отправили нас в Швейцарию, которая не хотела нас принимать, и 3 дня мы жили в полуплену и думали, что нас отправят назад в крепость немцев (Линдау). После усиленных хлопот нас выпустили, и мы добрались до Берна, где посол и прочие власти. Но… несмотря на аккредитивы — денег не выдают. Я был запаслив и при первых слухах о войне забрал по аккредитивам 3000 франков. Но и их не меняют на швейцарские деньги. Здесь мы будем хлопотать о том, чтобы нас отправили в Россию на пароходе, или, когда так или иначе добудем денег, попробуем через Италию выбраться в Россию. Но — понять пока ничего нельзя. Сегодня, допустим, с уверенностью говорят, что есть путь через Дарданеллы, а завтра оказывается, что они заперты и минированы. То же и относительно пути через Румынию, которая, оказывается, теперь уже заперла границы для России. Здесь оставаться тоже нельзя, так как Швейцарию могут запереть и ждут голодовки.

Сегодня Качалов уезжает отсюда, так как его семья, Санины, Эфросы (которые делали нахкур в Италии) давно уже запасли ему билеты на пароход. Выедут ли они или нет, доедут или погибнут — неизвестно. Мы очень тоскуем, что не можем ехать со своей компанией и придется ехать с чужой, но — что же делать — сейчас выбраться невозможно. Кроме того, наши трагические происшествия последних дней (о них расскажут тебе податели письма) до такой степени переутомили нервы, что необходимо передохнуть, чтобы понять положение и выработать новый план.

Я понимаю, что у вас происходит. Ты разорван на 10 частей, Шамшин — тоже, особенно если Тихон Александрович взят в солдаты. Николай Васильевич Егоров тоже разорван, но к кому же мне обратиться, кроме него или Василия Петровича Телепнева, для того чтобы как-нибудь устроить материальные и другие дела детей. Прежде всего, казалось бы, надо вытребовать детей в безопасное место. До сих пор мне казалось, что Киевская губерния — безопасна, но с объявлением войны Австрией она двинется по направлению к Киеву, и я больше всего боюсь, что они, не следя за политикой, дождутся последнего момента, то есть бегства, паники. И потому главная моя забота — заблаговременно укрыть их в безопасном месте. Куда? Казалось бы отсюда, что в Москву. Я думаю, что неприятель не решится проникнуть туда и повторить наполеоновскую ошибку. Очень прошу Николая Васильевича или Василия Петровича переслать им денег на переезд. Сколько? Если путь свободен, то поменьше (но с запасом), если путь не свободен — побольше; 1000, что ли! Если и пересылка затруднена, тогда надо будет послать с нарочным. Прошу также Николая Васильевича и Василия Петровича вызвать в контору мою горничную — Дуняшу и условиться с ней о том minimum'e для их прожития и содержания квартиры. Пусть она попросит Маркова (домохозяина) отсрочить плату за квартиру до моего возвращения (ведь найду же я какой-нибудь исход из критического положения и выберусь отсюда!) Главное, чтобы была квартира, где дети, бабушка и семья Сулержицких могли бы жить… Ну, а если банки выдают деньги по рублям, как здесь у нас — по франкам? Тогда приходится только думать о голодной смерти и предупреждать ее… и в этом случае полагаться на совесть и практический опыт твой, Николая Васильевича или Василия Петровича.

Если б Игоря стали забирать в солдаты и потребовали бы от него бумаг по воинской повинности, — они лежат в моем столе и в канцелярии университета. Точный адрес детей: Киевская губерния, город Канев, Княжа Гора — хутор Беляшевского, Сулержицкому Леопольду Антоновичу (для Киры или Игоря).

Очень прошу Николая Васильевича или Василия Петровича вызвать Киру и Игоря и помочь им в устройстве их бюджета, то есть объяснить, что они могут получить за это время и на какие средства в месяц они могут жить…

Надо, чтобы бабушка (Ольга Тимофеевна) переехала к нам, если удалось ее перевезти с Кавказа.

Это письмо надо бы как-нибудь дать прочесть детям, Сулержицкому, в театре (Немировичу-Данченко), дома, то есть Дуняше (но на Кавказ Ольге Тимофеевне не посылать).

Теперь какие наши планы, как вернуться в Россию. Для этого мы сидим здесь, так как в Германии ничего понять нельзя. Лучше всего можно иметь сведения в Милане, но еще вопрос, можно ли переехать ее границу, которая сейчас укрепляется, а во-вторых, по выезде в Италию — можно ли будет вернуться в Швейцарию, если там нас будут гнать. Сейчас Качалов хлопочет и о том и о другом, то есть и о праве выезда и о возвращении, но неизвестно, удастся ли ему это и будут ли осуществимы и действительны все эти бумаги, визы и проч. формальности здешних русских, швейцарских и других властей. Пока будем выяснять положение вещей здесь, так как здесь административный центр. Беда в том, что сейчас еще ничто не выяснилось и мы абсолютно ничего не знаем о том, что происходит в России и других странах. Здесь ведь та же Германия, и мы ее враги. Конечно, нас теперь не гонят, как паршивых, загнанных, затравленных собак, как это было в Мюнхене, Линдау; но… здесь нас не любят, и это очень тяжело. Но плюс здесь тот, что мы понимаем друг друга, а в Италии мы ничего говорить не можем и лишаемся языка. Кроме того, здесь два санкт-петербургских юриста — Раппопорт и Исайченко. Они лучше меня разбираются в положении. Корабли, на которые будут отправлять бесплатных русских, — очень дешевенькие и плохенькие. Для дорогого и хорошего надо достать деньги. Временно ли прекратили выдачу по аккредитиву и размену денег, или нет — вот вопрос первенствующей важности для нас. Прикажи телеграфировать сюда, можно ли перевести (и есть ли деньги для перевода сюда). Адрес для телеграмм лучше всего такой: Suisse, Berne, Pension Eden-pour, m-r Rappaport — для меня. Пока мы живем в плохеньком пансионе Montanо (на Ziegler-stra??? Опять эта буква!e) и платим 4 1/2 франка с персоны (tout compris[55]). Но… скоро цены будут возрастать… Сейчас говорят, что Америка организует перевозы русских под интернациональным флагом. Вот это было бы солидно, так как теперь при всех других комбинациях — 90 % вероятности попасть в руки неприятеля и быть высаженными на турецкий берег, что и произошло на этих днях. Бедные Качаловы и другие принуждены решиться на такую опасную авантюру, а я с женой должны сидеть пока здесь, до нового (быть может, еще более опасного) случая. Это письмо я посылаю с Качаловым. Тороплюсь кончить его, так как он скоро уезжает. Не откажись приказать кому-нибудь сказать по телефону в театр Немировичу-Данченко, в контору — Шамшину, ко мне домой — Дуняше. Пусть приедут к контору те, кто интересуются моей судьбой, и прочтут письмо. После этого письмо надо отправить Сулержицкому для прочтения детям (направить ему, а не прямо детям, так как я не знаю их состояния и боюсь взволновать).

Благословляю тебя, люблю, заранее благодарю, и, если ты осиротел благодаря войне в своей семье, — дай возможную частичку ума и опыта моим детям до нашего возвращения, которое мы будем ускорять и форсировать по мере наших физических и материальных сил. Обнимаю тебя, Панечку, бедных и милых детей и молю бога о том, чтобы мировой ужас и безумие стали в конце концов невозможными для всех и прекратились, хоть на время, чтобы вернуться домой. Здесь не проживешь, такая тяжелая атмосфера среди полувражеского лагеря.

Если увидишь детей, скажи, что они, больше чем когда-нибудь, являются целью всей нашей жизни. Мы рвемся к ним, но чтоб они были спокойны, — от экстаза и безумия мы себя охраняем и зря не бросимся, зря рисковать жизнью не будем, тем более что не мы теперь владеем своей судьбой, а она нами. Всем родным, театральным друзьям и знакомым шлем самые теплые, любовные чувства и от всей души любим и жалеем. Страдаем за всех.

Горячо любящий тебя

Костя

Сейчас опять совещались. 1) Без денег отсюда не выбраться. 2) Пока по аккредитиву ничего не дают. 3) Меняют только франки французские на швейцарские, и то не больше 100–200 франков на человека. 4) Кое-кто здесь получал деньги.

Если возможно, прислать из моих денег тысяч 5-10 франков (хорошо бы швейцарских).

Адрес: Suisse, Berne, Poste restante.

Если на P. R. нельзя, то по следующему адресу: Suisse, Berne, Zieglerstra??? опять буква e, Pension Montano.

Как тут понять?! Вчера еще в посольстве уверяли, что итальянские корабли ходят с математической точностью, а сегодня секретари посольств предупреждали, что Адриатика в опасности, а Родичев прислал отчаянную телеграмму о том, что в Италии до 4000 человек ждут пароходов, которые не отходят. И не к кому обратиться. Попасть же второй раз в плен — неохота. Ведь если Италия мобилизирует и нарушит нейтралитет, и, как говорят, снова вступит в тройственный союз, мы будем ее врагами. Если же, напротив, Италия останется врагом Австрии — нельзя ехать на итальянском пароходе, так как в него будут стрелять!! Как же быть?

468*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Телеграмма

16 августа 1914

Беатенберг

После Вашей телеграммы в Мариенбад 1 бесконечные препятствия мешают возвращению в Россию. Если бог поможет, вернемся в конце нашего сентября. Телеграфируйте Ваши планы. Сегодня открытие сезона 2. Мыслями, душой со всеми вами.

Станиславский

469. Л. Я. Гуревич

16 сентября 1914

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Пишу два слова из Москвы. Приехали. Живы, относительно здоровы, если не считать истрепавшихся нервов.

От Вас не получали никаких известий и потому через каждый час вздыхали и говорили: «бедная, бедная Любовь Яковлевна!»

Слава богу, все обошлось.

Душевно болеем за Вас, узнав о судьбе Вашего бедного брата. Это временно, по случаю войны.

После Вашего отъезда было самое нудное и невыносимое время. Хождение по банкам, консульствам, телеграфам. Собирание по крупинкам денег, хлопоты по получению билетов. Обсуждение и выбор маршрута. «Дарданеллы закрыты!», «Дарданеллы открыты!» Туман на горах, тоска на сердце. Я ослаб и захворал, пролежал с неделю. Прыскали мышьяк, накачивали бромом. Немецкие газеты врали, пугали и доводили до отчаяния. С переездом в Женеву стало сразу легче. В Лионе было жутко и очень чувствовалась близость войны. В Марселе — беспечный Париж, жара, солнце. До Мальты сильно покачало. Потом ехали хорошо. В Турции было очень страшно. Особенно эпизод со встречей «Гебена» 1. На Черном море ждали бури, так как было равноденствие, но проехали без всякой качки.

Напишите о себе. Кланяемся, помним, любим.

Ваш К. Алексеев

Вторник

470. Л. Я. Гуревич

2/Х 914

2 октября 1914

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Спасибо за письмо. Репертуар наш изменился, насколько возможно.

Открываем возобновлением «Горя от ума» (Добужинский исправляет прежнюю постановку) 1.

Потом идет Щедрин. Не ставить его нельзя, так как все уже готово, а бросать готовую уже постановку — нет денег и времени. И, право, против Щедрина ничего нельзя сказать. Это сатира, но и в ней сказывается русская мощь 2.

Третья постановка — Пушкина: «Каменный гость», «Пир во время чумы» и «Моцарт и Сальери» 3.

Очень может быть, что «Калики» перенесутся на большую сцену Художественного театра.

«Осенние скрипки», вероятно, останутся в студии 4.

В студии скоро пойдет «Сверчок на печи» Диккенса.

Забыл написать. Весь наш багаж нашелся. Он был разыскан в Мюнхене — гостиница «Roter Hahn», a потом переслан в Линдау экспедитору, у которого он пока и застрял. Хлопочем получить багаж, но, пожалуй, до окончания войны это не удастся. Жена подробно пишет Вам об этом.

Я должен был оставить все свои записки, материал и все Ваши выписки в Женеве у Эрнестины (гувернантки детей). Но мне так тоскливо без этих выписок. Нельзя ли велеть переписать их за мой счет и выслать мне? Напишите, сколько это будет стоить, и я тотчас же вышлю деньги.

Что сказать о себе? Война так давит меня и всех, что приходится из последних сил напрягаться, чтобы работать в искусстве, которое стало таким лишним, ненужным.

Целую Вашу ручку, и всем Вашим душевный привет.

Ваш К. Алексеев

Очень понимаю Вашу боль за брата и не нахожу слов, чтобы утешить Вас. Вспоминая все муки, которые переживают теперь миллионы людей из-за Вильгельма Преступника, начинает казаться, что судьба Вашего брата сравнительно терпима. А пройдет война, и надо думать — его вернут. Все это, конечно, плохо утешает…

471*. Л. А. Сулержицкому

27 октября 1914

Москва

Дорогой Сулер.

Избави бог кого-нибудь насиловать. В сегодняшней помпе прославляют не войну (неужели я похож на воина?) 1.

Так понятно, что Художественный театр хочет иллюстрировать мощь России, для чего и нужны единение, золотые ширмы, большая толпа, мощный звук и гений Грибоедова. Художественный театр славит союзника, который, подобно Бельгии, воюет ради идеи мира и международных законов, которые только одни могут уничтожить в будущем войну.

Если прославлять войну, то надо играть не «Марсельезу» и бельгийский гимн, а прусский «Wacht am Rhein».[56]

Ваш К. Алексеев

472*. M. E. Пятницкому

3 декабря 1914

Москва

Многоуважаемый Митрофан Ефимович!

Очень тронут Вашим вниманием и присылкой карточки на концерт крестьян. Если мои дела освободят меня на указанные Вами дни, доставлю себе огромное удовольствие побывать на Вашем концерте. Желаю Вам искренно полного успеха в Вашем симпатичном деле.

С совершенным почтением

К. Станиславский

3-го декабря 1914 г.

473*. К. К. Алексеевой

12 декабря 1914

Москва

Дорогая моя, милая, нежно любимая умница Кирюля.

Залаживал Пушкина 1, много играл; вот почему не писал эти дни. О чем тебе интересно знать? Во-первых, о войне; во-вторых, как прошел «Пазухин» 2; в-третьих, о кукольной выставке. Вот, кажется, и все, что было интересного за это короткое время. О войне говорят много и без толку. Решили, что Варшаву отдают, и очень волновались этим. Потом ходили сплетни, что уже там учреждена милиция. Оказалось, что милиция уже давно разрешена, а не по случаю сдачи Варшавы, которую и не намерены сдавать. Теперь оказывается, что о милиции хлопочут, но что ее еще нет. Сегодня говорили в театре, что какой-то важный военный, приехавший только с войны, говорил, что это время ничего сообщать не будут (или, вернее, будут сообщать пустяки), так как боятся разглашения тайн, даже среди самого штаба, но что будто надо ждать в скором времени радостных известий и что наша тактика — гениальна будто бы.

Про «Пазухина» скажу коротко. Публика и пресса приняли пьесу сухо, немного скучали. Конечно, говорили приличные сему случаю банальности:

— Зачем изображать на сцене негодяев? Надо изображать только прекрасных людей… и т. д.

Выставка вышла большой, а вернисаж — многолюдным. Я был только в кукольном отделе, а картин не видал. Слышал, что был внизу, где картины, какой-то скандал. Какой-то художник-футурист опоздал со своей картиной следующего содержания:

???? тут д.б. рисунок (в книге стр.604)

Я не видел картины, но по рассказам понял так. Переплетчиков не хотел допустить картины, и поднялся скандал, причем публика потребовала, чтобы картину повесили, что и было исполнено. Идея кукольной выставки мне очень нравится. Это может оказать чудесное влияние на детей. Много ерунды, но есть кое-что не без таланта. Лучше всего куклы, сделанные Художественным театром с Андреевым (скульптором), т. е. моя карикатура в Фамусове, Вишневский в «Хозяйке гостиницы» (очень хорошо), Леонидов в Скалозубе (очень хорошо), Книппер в «Царе Федоре» (так себе) 3, Смирнова в «Макбете» 4 (очень хорошо). Все эти куклы начали со 125 р., и теперь за них дают уже по 250. Очень милы куклы Фаберже с фарфоровыми головами, руками и ногами… (Должен кончать, зовут на сцену.) Обнимаю тебя нежно и крепко.

Твой папа

Жму руку и обнимаю Александра Георгиевича. Целую ручку Марии Ивановне. Очень сконфужен, что не простился с ней.

474. Л. Я. Гуревич

11/XII

914

11 декабря 1914

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Верю, что Вы не забыли нас и сильно заняты, и мы не писали Вам по той же причине. Простите, что до сих пор не известил Вас о двух вещах.

1) Получил посылку с копиями выписок Риккобони и К 0 1. Вспоминал, как мы хорошо с Вами работали и как все плохо кончилось. Спасибо, и простите за хлопоты.

2) Простите, что задержал высылку денег.

Если особа, которая занята была выписками, свободна, быть может, она могла бы продолжить начатую работу по изысканию материала в историческом порядке? Это могло бы помочь и ей в трудную минуту и принести большую пользу книге, которая никак не может появиться на свет божий.

Может быть, и Вам не мешало бы на месяц, другой переселиться в Москву и передохнуть от тяжелой жизни. Условия на сей случай у нас выработаны, а комната (так называемая Добужинского) Вас ждет…

Работается очень тяжело. Во-первых, нервы в отвратительном состоянии. Сна нет, играть трудно, все время тревожные состояния и кошмары наяву. Сильно я себе попортил нервную систему за это лето. Но, конечно, я не смею жаловаться и считаю себя счастливцем, когда думаю о том, что переживают другие, почти все.

В искусстве работа идет. Выработали много нового. Особенно в области подсознания и сверхсознания и в приемах питания и работы этих внесознательных чувств.

Относительно багажа только что получили сведения от экспедитора нашего товарищества, который принялся за порученное ему дело со всем пылом, так как он делает большие дела с нами. Багаж цел и находится в Линдау. Экспедитор советует перевезти его до окончания войны в его швейцарское отделение (в Базеле). Отправлять немедленно он не советует по двум причинам:

а) большая дороговизна пересылки во время войны; б) большой риск пропажи багажа. Как Ваше мнение?

Читал Ваше описание наших заграничных мытарств (1-ю часть) и сегодняшнюю статью в «Русских ведомостях» 2 (и то и другое — понравилось).

Целую Вашу ручку. Жена шлет приветы с детьми.

Сердечно преданный

Ваш К. Алексеев

Целую ручку Вашей матушке, а братьям и сестрам шлю поклоны.

Простите, что так плохо пишу. Начал в антрактах спектакля, а кончил после спектакля в 3 ч. ночи — дома.

475*. Н. Ф. Скарской

11 декабря 1914

Москва

Дорогая Надежда Федоровна,

посылаю целый ряд неудачно выбранных стихов и лист, в котором расписывались артисты, оповещенные о Вашем поручении 1. Пусть это служит доказательством того, что я исполнил Ваше желание. Отзовутся артисты или нет — уж не от меня зависит.

Целую Вашу ручку. Жму руку мужу и желаю успехов и всего лучшего.

Душевно преданный

К. Алексеев (Станиславский)

1914 11/XII

476*. А. Н. Бенуа

14 декабря 1914

Москва

Дорогой Александр Николаевич!

Я хотел сделать лучше, а вышло — хуже.

Мне остается извиняться, что я и делаю.

Я думал распахать душу Гейрота, т. е. размять воск для лепки, растереть краски для писания картины.

Эту черную работу я умею делать только своими, долгими годами выработанными средствами. Если это Вам мешает, готов еще больше сузить свою роль до обязанностей простого репетитора 1. Но для этого мне надо иметь точные Ваши указания.

Я прекращаю репетиции — до Вашего извещения. Желательно было бы, чтобы Вы назначили репетицию с Вами завтра, в понедельник, так как со вторника я присяжный заседатель, а там уже и праздники, и, таким образом, до 7 января мы можем очутиться в воздухе, не зная, как и над чем нам работать.

Не знаю, как звучит мое письмо, но прошу Вас верить тому, что оно лишено всякой обиды и дурного чувства.

Ваш К. Алексеев

1914-14-XII

Если Вы решите сделать репетицию завтра, то позвоните по телефону Дмитрию Лубенину (27–84) и велите вызвать Гейрота и меня. Куда? Или ко мне на квартиру (не раньше 1 1/2 ч. дня), или в театр, или в студию (тоже в это же время (1 1/2 ч. Дня)).

К. Алексеев

477*. Вл. И. Немировичу-Данченко

9 января 1915

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Я всегда очень рад говорить с Вами и, как мне казалось, бываю откровенным в этих свиданиях и переговорах 1. Поэтому я не очень понял Ваш упрек относительно недоверия. Если это касается моего заявления о том, что я не верю в возможность полного перерождения наших стариков и дела, то ведь это не ново для Вас, так как и сами Вы уже давно высказываете ту же мысль. Я думаю, что обновление дела может пройти только через молодое поколение, как это бывает и в жизни. И эта мысль не нова, так как я ее уже проповедую годами. В остальном мне решительно нечего ни скрывать, ни сомневаться. Поэтому, повторяю, я не очень понимаю Ваше письмо и Ваше отношение ко мне в течение всего года.

Даю Вам слово, что я, больше чем когда-нибудь, стараюсь держать себя в руках, отворачиваюсь от того, с чем не мирится моя душа, запираюсь в своей уборной, стараюсь безропотно исполнять все, что мне предписывают, и не даю распускаться своим нервам, которые, как никогда, пришли в отвратительное состояние. Все это я делаю под впечатлением войны, т. е. стараюсь делать именно то, о чем Вы писали в телеграмме. Очень огорчен тем, что, очевидно, мне это не удается.

Когда свидание? Каждый вечер (кроме 15 января, когда у меня назначено одно деловое свидание) я играю или участвую в концерте. Значит, можно говорить только о дне. Завтра — уже поздно, в воскресенье утром я играю, а вечером в концерте 2. В понедельник я мог бы быть свободен, но так как накануне у меня очень тяжелый день и я буду плохо спать, хотелось бы назначить свидание не очень рано, в 1 1/2 или в 2 часа дня. Буду ждать Ваших извещений.

Искренно любящий Вас

К. Алексеев

9/I-1915

478*. К. М. Бабанину

23 марта 915

23 марта 1915

Москва

Милый и дорогой Константин Михайлович!

Воистину воскресе!

Спасибо за память и за письмо. Теперь каждая весточка о своих особенно дорога. Жена, Игорь, Кира шлют Вам приветы. Часто мысленно думаем о Вас и о других товарищах, а теперь, кроме того, и наших защитниках 1. И все наши театральные горести при мысли о вас всех становятся маленькими, не важными.

Пушкинский спектакль обложили с особой злобой и ядом, а меня даже освистал какой-то футурист, очевидно. Публика, перед которой я играю уже 25 лет, даже и не протестовала. Было очень больно, но я тотчас вспомнил о вас всех, и всю обиду как рукой сняло. Что сказать Вам о Пушкинском спектакле. Много красивого и хорошего. Громоздки декорации. Спектакль тяжеловат. Не у всех удачны роли и образы. Еще тяжело переживается, отчего лишние паузы и стих пропадает. Моя роль Сальери совсем сырая, и даже рисунок не определен. В один спектакль я его играю в одном гриме — доброго борца за искусство и бессознательно завидующего. В другом играю с новым гримом — ревнивца с демонизмом, вызывающего бога. Работа была большая, трудная.

Ну, да хранит Вас господь. Здесь настроение бодрое и вера в победу непоколебимая. Дай бог только, чтоб она пришла поскорее.

Обнимаю Вас, а семья шлет приветы.

Ваш К. Алексеев (Станиславский)

479. М. Г. Савиной

28 марта 915

28 марта 1915

Москва

Глубокоуважаемая и дорогая Мария Гавриловна!

Христос воскресе! Во время первого звона думали о Вас и о Вашем всегдашнем внимании к нам. Помните, за полчаса до первого петроградского звона — подают милое письмо и большой пакет? Во все эти годы это было первым пасхальным приветствием. Мы ценим и помним Ваше всегдашнее внимание, но, как добрые старые москвичи-полупровинциалы, не находим настоящей формы и пропускаем удобные случаи высказать то, что постоянно просится из души. Вот и теперь, не вовремя расписался, так как у меня к Вам дело. Я исполняю свою обязанность и отдаю Вам отчет о Рустейкисе, которого Вы поручили нам 1. Прежде всего — спасибо Вам за него. Думаю, что из него выйдет большой толк. Он прошел хорошо. Рецензий я сам не читал (уж очень ругаются), но мне говорили, что в главных газетах его похвалили и приняли, ну, а что пишут уличные листки — не все ли равно? И публика его приняла и очень хорошо слушала, несмотря на акцент (в Пушкине). Он волновался, но хорошо владел собой. Во втором спектакле ему стало так уютно на сцене, что он от удовольствия отдался целиком своему чувству и начал купаться в своем приятном самочувствии, отчего получились огромные паузы, лишние и томительные, разбивающие стих; и тем не менее публика молча и очень внимательно слушала. Обаяние его несомненно и всеми признано. Он туго поддается дисциплине, но понемногу сдается и подчиняется. Недавно, на первой черновой генеральной, у нас была большая стычка. Он плакал, но очень скоро сдался, понял свою ошибку и сознался в ней хорошо, просто, без будирования. У него хороший характер, хотя он и не без литовской хитрости. В труппе он также принят. Материальное его положение урегулировано. Он получает теперь около 160–170 руб. в месяц при окладе в 12 мес., т. е. при годовой службе. Пришлось прибавить ему на содержание родных.

Пушкинский спектакль очень сильно изруган. Публика слушает хорошо и как будто не скучает. Вероятно, виноваты мы, и нашим скромным талантам Пушкин не по плечу, но мы работали, как умели, и считаем, что только теперь мы начинаем настоящую работу на публике. Думаю, что невозможно сразу пережить глубоко Пушкина и в этом глубоком переживании дойти до той легкости, которой требует воздушность стиха. То тяжелится стих — от углубления, то, наоборот, стих начинает парить, но зато и чувство лишь слегка скользит по сути. Мы, по-московски, не торопимся и не теряем надежд. Приедем в Петроград, там нас хорошенько обольют помоями. Дело совсем привычное, даже скучно было бы без этих помоев. Потом вернемся в Москву и, бог даст, к будущему году кое-чему научимся. Простите, что так заболтался. Вы, вероятно, разорваны на десять частей. Передайте мое почтение Вашему мужу и примите самые лучшие чувства от Ваших неизменных поклонников и почитателей

Марии, Константина, Киры и Игоря Алексеевых

480. А. Н. Бенуа

1 апр. 915

1 апреля 1915

Москва

Дорогой Александр Николаевич!

Спасибо большое и за присланную статью (очень понравилась), и за рисунок костюма Сальери 1, и за письмо на обороте его.

Спасибо за то, что вошли в положение актера с придурью.

Удивительная вещь!

Покаюсь Вам.

Все эти дни я чувствовал себя настолько ужасно, что решил итти лечиться гипнозом к Далю. Просыпаясь по утрам и вспоминая о вечернем спектакле, я сразу краснел и замирал от какой-то жгучей и острой тоски. В таком состоянии я оставался до того момента, когда приходили будить. Ночью я играл, пока меня томила бессонница, и чем больше я повторял слова, тем больше забывал их. Днем, на улице и на извозчике, я поминутно ловил себя на том же постоянном, тупом повторении текста. Днем я, разбитый, ложился и не спал, постоянно твердя роль. Приезжал в театр совсем разбитый. Мне нужно было что-нибудь поправить в гриме, чтобы убедить себя в том, что сегодня я нашел что-то, и тем ободрить себя. Я глотал двойную порцию капель и (о ужас!) потихоньку пил вино, чтобы взбодрить себя. Но стоило мне надеть белые штаны и почувствовать себя в них толстым, как тотчас моя намалеванная худоба лица становилась карикатурной; все в душе опускалось, и я впадал в полное отчаяние и чувствовал себя неуклюжим, ненужным, комичным и, главное, ридикульным.[57] Что я играл… бог ведает, запинался в словах, почти останавливался… Чем больше я старался разбудить свою апатию, тем больше кашляла публика. Вчера я пришел в уборную с целым адом в душе и почувствовал, что не смогу надеть белых брюк, или, вернее, не решусь выйти в них на сцену. Пользуясь Вашим принципиальным разрешением, я послал принести какие-нибудь черные брюки и чулки. Одел их и почувствовал себя освобожденным. Явилась уверенность, жест. Совершенно спутавшись во внутреннем рисунке, я с отчаяния решил пустить, что называется, по-актерски — в полный тон, благо развязались и голос и жесты. И пустил!!! Было очень легко, но я чувствовал, что только с отчаяния можно дойти до такого срама. Слушали как ничего и никогда не слушали. Даже пытались аплодировать после первого акта. В антракте забежал Москвин, говор[ил], что именно так и нужно играть. Ничего не понимаю!..

Второй акт играл так же. На этот раз шипения не было, а был какой-то общий шорох по окончании и попытки аплодировать. Так можно играть раз 10 на дню. Москвин и другие — одобряют. (Ради ободрения?!!!) Теперь мне остается одно: это самое оправдывать настоящим жизненным чувством 2.

Сегодня получаю Ваш рисунок. Именно та перемена, которую я себе позволил сделать. Спасибо Вам еще раз.

Обнимаю Вас, целую ручку Анне Карловне и всему дому — поклон.

Ваш К. Алексеев

481*. В. А. Теляковскому

7 апреля 1915

Глубокоуважаемый Владимир Аркадьевич!

Ваше прекрасное, теплое письмо, еще раз свидетельствующее о Ваших добрых чувствах к нашему театру и ко мне в частности, меня очень и очень растрогало, и я Вам очень и очень благодарен 1. В наше жестокое время порывы доброго и чуткого сердца особенно редки и дороги. Я не забыл Вашего внимания и доброго порыва во время моей болезни, не забуду его и теперь. Буду ждать случая, чтобы в свою очередь на деле быть Вам полезным.

Чехов говорит про прессу и публику: «Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то два дня чувствуешь себя не в духе» 2 И мы два дня чувствовали себя не в духе, тем более что публика была очень навинчена, вооружена против спектакля и демонстративно кашляла и не слушала. Теперь все входит в норму, публика отлично слушает и начинает хвалить спектакль. Первое время, вероятно, рецензии отразятся на сборах, как это всегда бывает в нашем театре, но к будущему сезону — надеемся — спектакль полюбится публике и утвердится в репертуаре.

Конечно, мы привезем Пушкинский спектакль в Петроград, где нас ждет еще большая ругань.

Но на этот раз мы будем чувствовать себя не в духе лишь один день. Конечно, в спектакле много недостатков и до многого мы не доросли. Но в годы войны хотелось оправдать себя большой и важной работой и, если мы пострадали за это, — ничего, и даже хорошо пострадать в тяжелые годы всеобщего бедствия.

Тем более дорого мне Ваше письмо, которое я сохраню на память. Питаю надежду увидеть Вас в Петрограде, лично поблагодарить и за письмо и за гостеприимство, а пока прошу Вас передать мой почтительный привет Вашей уважаемой супруге и принять и поверить моим уверениям в моем глубоком и искреннем почтении к Вам.

Готовый к услугам

К. Алексеев (Станиславский)

1915 -7 — IV Москва

NB. Я получил ваше письмо только сегодня утром, т. е. с большим опозданием.

482*. Н. В. Делен-Волконской

11-IV -915 Москва.

11 апреля 1915

Глубокоуважаемая Наталия Викторовна!

Не зная Вашего адреса, шлю письмо через Любовь Яковлевну, чтобы поблагодарить Вас и Михаила Николаевича за новые доказательства Вашей сердечности, внимания и постоянного ободрения 1. Чехов сказал: «Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе». И я чувствовал себя два дня, как полагается, не в духе после потока ругани. Конечно, временно мне трудно играть Сальери с прежним жаром, так как приходится бороться с предубежденной, навинченной прессой публикой, которая демонстративно кашляет и часто не дает говорить, чтоб показать, что и она понимает в искусстве. Однако, слава богу, постепенно публика начинает забывать рецензии и становится внимательнее. Удержится ли спектакль на репертуаре — пока неизвестно, так как предубеждение против спектакля очень велико и все хотят видеть в Пушкине только звучные стихи, совершенно не интересуясь и даже не подозревая о тех недосягаемых глубинах, которые волнуют тех, кто заглянул глубоко в душу Пушкина.

Ожидаем новой большой битвы и поражения в Петербурге. Но в теперешнее ужасное время приятнее пострадать хоть как-нибудь, чем просто благоденствовать. И мы не ворчим, а волнуемся лишь за театр, который переживает трудное время благодаря всяким случайностям исключительного времени.

От всего сердца шлю самые лучшие пожелания Вам и Михаилу Николаевичу. Благодарю Вас обоих и верю в то, что больной заставит себя поправиться как можно скорее. Дай бог Вам всего доброго.

Сердечно преданный

К. Алексеев (Станиславский)

483. Из письма к М. П. Лилиной

3 июля 1915

Евпатория

Милая и дорогая Маруся!

Написал вчера длинное письмо ко дню свадьбы, но сегодня решил не посылать его. Вышло не то, что чувствую, какая-то философия, притом с грустью, и это не подходит к дню.

Поэтому нежно обнимаю тебя, благодарю за все красивое, что было, за все доброе и сердечное, за умное, за жертву, за заботу и мучения во время тифа.

…Я редко пишу тебе. Это нехорошо. Но так бывает всегда — когда хочешь писать много и хорошо, тогда долго собираешься и ничего не посылаешь. Кроме того, здесь так складывается время, что нельзя выбрать место и время, чтобы уединиться. Это очень хорошо для безделья, но очень плохо для писем и моих записок, которые не двигаются, в которые я перестаю верить, к которым я охладеваю, так как не хватает сил преодолевать все препятствия. Жизнь получается пустой — хотя нет ни секунды свободной — и неинтересной. Но здесь очаровательно. Все то, что мне нужно. Жарко очень (45R). Чувствуешь море. Никогда жарко не бывает. Совсем не так, как в Ялте. Здесь всегда есть движение воздуха то из степи на море, то обратно. В гостинице хорошо, но вдруг стол изменился и стал плох, не говоря о том, что он совсем не подходящ для лечения (мясо, рыба, и жирно).

…Все это время были очень заняты. Во-первых, с колонией. Надо было развязать руки Сулеру и решить его участок, чтоб он мог начать строиться. Для этого приходилось собираться всем присутствующим пайщикам (Бурджалов, Подгорный, Калантаров, я, Сулер, Сац и прочие) в самой Евпатории; в другой день — поехал туда, и там размеряли и планировали на месте. Пробыли целый день. Ходят все там (мужчины) в одних штанчиках. Женщины — босые. Все делают сами, т. е. и уборка и стройка. Сложили из камней стены, сами покрыли бетоном, в окнах вместо рам — полотно; и там, в таких шалашах, живут. Премило устроились, уютно. Болеславский с Ефремовой — в одной комнате, Тезавровский с художником Либаковым — в другой комнате, Сулер с семьей, Соловьева и Бирман живут рядом на очень приличной даче. Там пробыли до ночи.

Потом начались подготовки к концерту. В среду 1-го июля был концерт: 1) пела Сац (мило) из произведений мужа, 2) играл чудесный скрипач из Одессы, 3) читала Полевицкая (отвратительно), 4) я читал сцену Фамусова и Скалозуба. Последнего не мог найти в Евпатории и потому читал обе роли, потом читал на бис: «Вот то-то, все вы — гордецы», потом монолог с Петрушкой на второй бис (хлопали, но не думаю, чтоб очень восторгались). Гзовская — мелодекламация («Лебедь», еще что-то, тарантелла). 2-е отделение — кабаре (?!!!), Вахтангов за Балиева (плохо); Гзовская — какую-то шепелявую дуру и мямлю (экзамен), потом в том же экзамене русскую шансонетку «Диван»; Ефремова — цыганку-испанку (ужасно, даже конфузно), какую-то ученицу экзаменующуюся (плохо); Бирман — ученицу с лирическим кривляньем и лилией в руках (очаровательно). Потом Соловьева и Тамара Дуван — танец прачек; Дуван и Тезавровский — ресторан (армянин — Дуван); Вахтангов иллюстрировал музыкой несуществующий синематограф (который якобы испортился) — мило; Вахтангов — восточную песенку (мило). Он же — разговор профессора по телефону. Профессор путает, вроде меня, все имена (мило). Дейкарханова — куплеты по-французски, по-русски и по-английски (сконфузила нас). Длинно, сально, нехорошо. Потом пошел Дуван во всех видах, и все, кроме лакея-армянина, было так пошло, что я краснел до пят.

И весь кабаре вышел очень нехорошо. Все это было скучно, неталантливо, пошло и нехорошо, несерьезно по времени. Целый вечер и день после я чувствовал себя нехорошо, и те, кто понимает что-нибудь, избегали встречаться со мной. А в газетах — местных, конечно, — расхвалили 1. Обрываю письмо, так как боюсь, что оно залежится.

Обнимаю, люблю нежно. Думаю много, благодарно и горестно.

Твой Костя

484. Из письма к М. П. Лилиной

Июль 1915

Евпатория

…Итак, еще 2–3 недели мы не увидимся. К Стаховичу я тебе ехать не советую. Надо докончить лечение и беречься, а в Пальне 1, говорят, страшный холодина. Я набираю тепло…

…Здесь можно бы было заниматься, особенно когда разъедутся все, но я стал бояться одиночества и потому не остаюсь здесь.

С записками моими — туго, почти ничего не сделал, и хоть и хочется докончить работу, но уже прежней веры нет, и это очень тяжело для меня. Мы запоздали выездом отсюда отчасти и потому, что на 21 июля был назначен концерт в пользу беженцев, которые здесь мрут с голоду. Отказаться — не хватает духу. Участие в концерте дает хоть какую-то иллюзию оправдания своего бездействия в военном деле. Но концерт не разрешили… В связи с этим концертом были оставлены и железнодорожные билеты. Вот почему запоздание. Все время проходило здесь однообразно. Только раз еще проехали к Сулеру и провели весь день. Было очень хорошо. Начиналась буря, и мы помогали рыболовам вытаскивать баркас. Потом все вместе на вороте тащили свою лодку. Поздно ночью при луне Сулер доставил нас на своих лошадях-крысах в город.

Обнимаю тебя, очень люблю и искренно нежно тоскую. Играть и репетировать совсем не хочется еще. Нежно целую.

Твой Костя

Письмо посылаю с Кирой, хоть не знаю, придет ли оно от этого раньше.

485. Из письма к М. П. Лилиной

30 VII 915

Пальна

30 июля 1915

Дорогая, бесценная Маруся.

Спасибо за письмо и телеграмму о приезде Киры. Я послал тебе отсюда 2 или 3 письма и 1 телеграмму. У нас холодно, дождь. Вчера нельзя было выходить, а сегодня — в пальто и калошах. Тем не менее русская деревня — хорошая вещь. Пальна — очаровательная красавица. Я здесь высыпаюсь, так как в 10 ч. все расходятся и в 11 ч. я уже тушу свечу, а встаю в 9 ч. утра. Под утро, правда, час, другой не сплю, как всегда.

…Здесь гостят Берсенев, Мчеделов, Коренева. Леонидов уехал опять на просмотр к воинскому начальнику. Но просмотр будет в сентябре. Он хотел вернуться сюда, но в Москве попал под конку; ушибся и теперь лег, говорят, на 2 недели. День мой проходит так: в 9 будят, в 9 1/2 приходит болтать Алексей Александрович. Я умываюсь, облачаюсь в пижаму и пью с ним кофе на балконе или в комнате. Он уходит часов в 11. Я одеваюсь и иду ходить, когда нет дождя. Хожу и записываю кое-какие мысли по системе. В 12 1/2 — обед, после — разговор иногда полчаса, и потом все разбредаются или собираются у Алексея Александровича в кабинете и читают (от обеда до чая в 4 ч. запрещено звать прислугу, она отдыхает). В 4 ч. чай. Потом прогулка, час, 1 1/2. Умывание, переодевание. В 6 1/2 — ужин. Небольшая прогулка. Почта, газеты и телеграммы. (Самый страшный момент дня.) Все читают, молодежь поет, играет на биллиарде… в 9 ч. чай. В 10 ч. все расходятся.

Были раз у соседей, т. е. у вдовы Александра Александровича Стаховича и у Софьи Александровны Стахович (не люблю ее). И так протекает мирная жизнь. Скучно, но очень полезно. Для здоровья я не раскаиваюсь, что приехал сюда, но на душе — так тоскливо и одиноко… Каждый раз довожу письмо до последней минуты — оказии и потому забываю написать всякие нежности Ольге Тимофеевне. Как ей не грешно сомневаться в моей сыновней любви к ней. Нежно ее целую и советую подольше прогостить в Ессентуках, раз что она там, переехать в Кисловодск, так как в Москве с беженцами и всей суматохой войны теперь прескверно. Обнимаю и нежно люблю тебя и Кирюлю. Поклон Качалову, Васильевым, Зерновым.

Тоскующий и любящий

Костя

486. Из письма к М. П. Лилиной

2 августа 1915

Пальна

2 августа 1915

Дорогая Маруся.

…Я почти совсем не работаю над записками. Много читаем — вслух. Выбираем материал для чтения в концертах, так как, вероятно, в этом году придется много выступать для беженцев и хоть этой работой оправдать свою гражданскую бездеятельность. Ну, бог даст, до скорого свидания. Жду телеграммы: когда мне выезжать (езды одна ночь). Нежно обнимаю, люблю, грущу. Бабушку также нежно обнимаю. Милую Кирюлю — тоже.

Твой Костя

487. А. Е. Молчанову

13 сентября 1915

Глубокоуважаемый Анатолий Евграфович!

Смерть дорогой незабвенной Марии Гавриловны — новое общее наше горе среди неисчислимых бедствий, нами переживаемых 1.

В такие минуты все возрастающей нужды не хочется пользоваться обычными формами воздаяния почестей умершим. Поэтому я и жена моя позволяем себе заменить традиционный надгробный венок каким-нибудь добрым делом, связанным с памятью покойной. Вы лучше всех знаете, что может доставить радость отлетевшей от нас доброй душе Марии Гавриловны.

Поэтому обращаюсь к Вам с почтительной просьбой: передать на доброе дело, по Вашему усмотрению, нашу маленькую лепту в размере двухсот рублей (200 р.), которые будут, с Вашего разрешения, переданы Вам отделением моей конторы в Петрограде.

С чувством глубокой печали и уважения к Вашему большому горю я прошу Вас поверить искренности наших соболезнований и моего почтения к Вам.

К. Алексеев (Станиславский)

1915 -13 — IX. Москва

488. Ф. И. Шаляпину

Телеграмма

Сентябрь 1915

Художественный театр шлет вам самый искренний, самый горячий привет. Посланные всем нам в эти трудные дни испытания за честь и славу родины не только не заслоняют наших чувств к великому артисту, но еще согревают их, потому что истинная любовь к родине питается гордостью всем тем, что отмечено ее гением.

Преклоняясь перед талантами, какими одарил вас гений России, мы несем вам и чувства благодарности за огромный настойчивый 25-летний труд для процветания русского искусства.

Немирович-Данченко, Станиславский

489*. В. А. Теляковскому

16 декабря 1915

Глубокоуважаемый Владимир Аркадьевич!

Прежде всего я хочу поблагодарить Вас за доверие и доброе отношение ко мне. Кроме того, мне хочется извиниться за задержку этого письма; она произошла потому, что я ждал первых бесед с Вашими оперными артистами, для того чтобы выяснить себе: что я могу сделать и как я могу воспользоваться Вашим разрешением, чтоб оправдать хоть часть надежд, которые Вы на меня возлагаете. Не ждете ли Вы от меня более того, что я могу дать?! Не ожидаете ли Вы результатов скорее, чем они могут придти?! Чтоб избежать недоразумений и разочарований, позвольте прежде всего установить, как было дело.

Я задумал устроить целый ряд благотворительных концертов в пользу жертв войны, чтоб хоть как-нибудь откликнуться на события. Концерты обычного типа — надоели; надо обновить программу, без чего не будет сборов. Делались опыты и в вокальной части программы. Ими заинтересовался П. С. Оленин 1 и просил пустить его на репетиции. Потом ему пришла мысль — распространить занятия на молодые силы Вашего театра. Боясь недоразумений, я предварительно просил достать от Вас разрешение. Оно любезно дано Вами, и я познакомился с молодыми певцами оперы. Была назначена первая беседа, на которую, неожиданно для меня, пришли многие свободные премьеры и премьерши. На второй беседе к ним присоединились еще некоторые. Должен признаться, что я был умилен вниманием, интересом и простотой, с которыми все отнеслись к делу. Но из этого нельзя еще делать многообещающих выводов. Очень многие возьмут то, что им придется по душе, и отойдут. Одним из них уже поздно переучиваться, другим — нет времени, третьи — поняв умом, подумают, что они уже усвоили все, что нужно. Но в нашем деле понять — значит почувствовать, а это и трудно и долго. Наконец, многие не захотят усложнять обычную работу новой, психологической. Ведь актеры очень прилежны на всякую механическую работу на сцене и очень ленивы на душевную — волевую. В конце концов, я думаю, останется несколько человек. Это будут немногочисленные, но ярые поклонники нового направления. Их-то и можно будет довести до конца. Но результаты скажутся не скоро — через 2, 3 года. Как распорядиться в будущем с этим ядром, решать теперь преждевременно.

Как видите, мои задачи скромны. Не ждите же и Вы слишком много от моих опытов, тем более что я могу уделять этому делу лишь часть досуга, которого у меня мало 2.

Еще раз благодаря Вас за доверие, я прошу Вас поверить моему искреннему уважению и сердечной преданности.

Готовый к услугам

К. Станиславский (Алексеев)

1915 -16 — XII — Москва

490*. А. Н. Бенуа

5/I — 916

5 января 1916

Москва

Дорогой Александр Николаевич!

С Новым годом. Шлю привет и поздравление многоуважаемой Анне Карловне, Коке, Вашим милым барышням, а Вас крепко обнимаю. Вы о нас забыли, а мы о Вас помним и часто говорим. Я все ждал, что Вы соберетесь в Москву, как обещали. Сколько раз спрашивал у Мстислава Валериановича 1, но он никогда не мог ответить о том, что Вы делаете, и о Ваших намерениях. У нас год — бешеный в смысле материальном (против всех ожиданий), но совершенно мертвый — по художественной части. Ожидание призыва делает артистов совершенно нетрудоспособными, а все планы и предположения — гадательными. Мережковский скоро пойдет 2. «Волки и овцы» заделаны и временно оставлены, так как они столкнулись в действующих лицах с теми актерами, которые усиленно заняты в репертуаре 3.

Теперь увлеклись «Селом Степанчиковым» Достоевского, из которого выходит прекрасная пьеса (не переделка). Чехов играет Фому, я — дядюшку, Берсенев — племянника, Мизинчиков — Шахалов (принят в труппу), Гейрот — Обноскина, Сашеньку — Дурасова, Татьяну Ивановну — Коренева, гувернантку — Сухачева или Крыжановская, генеральшу — Бирман, Пе-репелицыну — Успенская 4.

В студии прошел «Потоп». Играют недурно, и очень хорошо играет Чехов 5. Пьеса — неважная. Скоро пойдут в студии два спектакля Чехова: все его водевили и, кроме того, миниатюры: «Ведьма», «Налим», «Поленька», «Переполох», «Жена», «Мертвое тело» и пр. 6. Сейчас вернулся с большого концерта в студии — для солдат. Играли наши водевиль «Пишо и Мишо» и «Неизлечимый» Успенского, потом девицы плясали, пели и пр.

Я даю уроки (так называемой системы) в Большом театре?!! Вышло совершенно неожиданно. Мне нужны были певцы для обновленной программы концертов, над которой мы работаем. Предложил, с разрешения дирекции, молодежи Большого театра. К удивлению, на первый же урок собрались все премьеры и так увлеклись, что теперь не выпускают меня. Не думаю, чтобы увлечение продлилось долго. Большинство отпадет, и останутся 2–3 человека, с которыми, быть может, удастся сделать что-нибудь.

Играю жестоко много, очень устаю. Еще больше устают нервы от войны и ожидания призыва Игоря. Он зубрит усиленно, Кира серьезно работает и, по-моему, делает успехи в живописи. Я, жена, дети шлем Вам и всему Вашему дому поклон. Все мы помним и любим и скучаем о Вас.

Душевно преданный

К. Алексеев

491. Л. Я. Гуревич

5 — I — 916. Москва

5 января 1916

Дорогая и милая

Любовь Яковлевна!

Пока пишу два слова. Играю днем и вечером.

С Новым годом.

Спасибо за письмо. Часто думаю о Вас. Вспоминаю Мариенбад. Тоскую о начатой вместе работе.

В искусстве живется тяжело. Сезон — мертвый.

Ждем больше призывов. Не знаем, с кем и что ставить. В материальном отношении — сезон бешеный. Полные сборы, но это не радует. В студии работа идет. Сыграли «Потоп». Готовят два спектакля Чехова (водевили и миниатюры). Принимаемся за «Село Степанчиково» Достоевского. Фому — Чехов, я — дядюшку. Выходит чудесная пьеса.

Приедем ли в Петроград, не знаю. Напишите, какое настроение. Ждут ли наступления, и думаете ли Вы, что будет весенний сезон?

Целую ручку. Всем кланяюсь — маме, дочери, сестре, братьям. Душевно преданный

К. Алексеев

492*. В. Я. Брюсову

31 января 1916

Москва

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Приветствуя Вас в Вашей новой роли — друга и советчика артистов, я льщу себя приятной надеждой, что Вы приглядитесь к той трудной душевной работе, которой мы захвачены 1.

Кроме того, спешу сообщить Вам, что я сделаю невозможное и добуду несуществующий билет на премьеру, которую к слову сказать, мы считаем лишь одной из неудачных публичных проб. И чем сложнее внутренний план роли, тем труднее выполнить его, тем неудачнее публичная репетиция.

Примите уверение в моем глубоком почтении к Вам.

К. Алексеев (Станиславский)

31 — I — 916 Мскв.

493. Л. Я. Гуревич

12 апреля 1916

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Спасибо за Ваше милое письмо. Не сразу мог ответить, так как я нахожусь в таком же ненормальном состоянии неврастеника, в котором был в Берлине.

Призывают Игоря, и у меня в мозгах не могут соединиться эти два представления — полубольного ребенка и безжалостного к врагам воина. Живу надеждой, что доктора поймут эту нелепость подобного соединения и освободят его, так как он действительно никуда не годится по здоровью. Оказывается, что у него и сердце слабо, и в легких выдыхи, и желудок никуда не годится, и расположение к аппендициту. Какой же это воин? Пока живем и ждем.

В Петроград мы не едем. И на этот раз говорим: слава богу! — хотя материальные потери от этого громадны. В Москве сборы падают, а в провинцию тоже ехать нельзя. Почему не едем? Потому что, во-первых, поездка не художественная, а чисто материальная. Это торговля, а не искусство. В этом году мы ничего не могли делать при постоянных призывах. Все пьесы спутаны, ансамбль нарушен, нервы истрепаны. При таких условиях нельзя играть. Лучше мы останемся дома и будем работать над «Селом Степанчиковым», над «Розой и Крестом» 1 и пр. Теперь Вы должны приехать сюда. Только таким способом можно будет возобновить прерванную работу по выпискам. Вторая причина, почему мы не едем, та, что идет разговор: вот, мол, Художественный театр едет наживать деньги, как и все купцы теперешние; он занимает вагоны, которые нужны для перевозки снарядов. Конечно, 20 вагонов при 1500 ежедневной отправки — ровно ничего, и нам их дают охотно, без всяких оговорок и подкупов, но толпу нельзя разубеждать, и потому уж лучше понести убыток и не бросать тени на театр.

Итак, ждем Вас сюда. В самом деле, приезжайте. Посмотрите «Потоп», «Будет радость» и сговоримся о выписках.

Еще просьба. Помните эту милую барышню, которую я встретил у Гессена (она ученица его сына) на вечере и ужине? Она прислала мне премилое письмо с просьбой ответить ей два слова на моей посткарте с портретом. Я хотел ей послать свой большой портрет и выписал его из Киева с большим трудом. Портрет пришел, а письмо я опять потерял. Выручите. Напишите ее имя, отчество, фамилию и адрес.

Напишите еще несколько слов о своем здоровье, оно нас очень беспокоит. Знаете, ведь одно из лучших средств для невроза сердца — переменить обстановку… Приезжайте же в Москву.

Да, забыл главное. Давно я убеждал кое-кого из наших (задолго до разговора с Вами) о том, чтобы издавать сборник «Круг чтения для актера» 2. Моя идея не прививалась, и я стал убеждать Вас.

В этом году Леонидов ничего не делает и отдыхает без работы, по болезни. Он, как недавно оказалось, принялся за эту-работу. Читает, собирает. Всего того, что Вы достали, он не знает, и я, конечно, ему не говорю, но теперь у Вас и у него намерения сошлись, и я спешу Вас предупредить об этом вовремя, чтобы самому не оказаться перед Вами в ложном положении. Я вернусь к этому вопросу, когда мозги придут в порядок после волнений с Игорем. Очень хочу и мечтаю о нашей совместной работе. Знаю, что без Вашей помощи изучение истории актерского искусства не удастся произвести, и потому еще раз от души желаю, чтоб Вы скорее приезжали бы в Москву.

Поклон Вашей маме, братьям, сестре и милой дочери от

душевно преданного Вам

К. Алексеева

1916-12-IV

Жена и дети мне вторят.

494*. Л. А. Сулержицкому

15 мая 1916

Москва

Милый Сулер!

Я сейчас получил письмо от Владимира Ивановича, в котором он извещает меня о двух постановлениях Совета.

Первое: признание Ваших заслуг художественно-этическо-идейных, как в театре, так и студии (словом, признание Вашей победы).

Второе: Совет просит Вас принять на лечение 500 рублей, которые я должен Вам послать, — но как? Я знаю Ваш ящик на почте, и туда я только что послал чек на 500 с чем-то рублей (моя часть по содержанию имения). По этому чеку надо получить в банке по моему текущему счету (у меня текущий счет в Евпатории). Чек послал заказным письмом. Получите ли Вы его? Напишите. Мой адрес: Ессентуки, санаторий доктора Пржисецкого (с 13 июня), до этого времени — в Москве.

Мы все играем и играем. Невыносимо, особенно во время жары. Сборы почти все полные — у нас и совершенно полные — в студии.

Студию признали и в правлении театра и хорошо относятся к ней. Студийцы нормировали свое жалованье. Чего недостает до нормы, сравнительно с тем, что они получают в театре, будет ими получаться из доходов студии.

Кончаю письмо недоконченным. Третий звонок. Пишите скорее, как пересылать деньги.

Ваш К. Алексеев

Может быть, послать с Хмарой чек?

495*. И. К. Алексееву

30/VI 916.

Ессент.

30 июня 1916

Дорогой Игорек!

Прости, что так долго не писал. Не потому что не думал и забыл, а потому что — изленился. Ничего не делаешь, и все некогда, все куда-то надо спешить, то к доктору, то в аптеку, то с анализом, то за газетами.

От Кирюли имели известие из Судака. Вот текст ее телеграммы: «Судак доехали хорошо. Остановились Морской уголок. Целую». От Сулера имею также длинное письмо, но оно какое-то странное и напугало меня. Бурджалов, который приехал оттуда, говорит, что он неважно себя чувствует, плохо выглядит и не поправляется.

Куда ты и что ты будешь делать после 1 августа, когда Алексей Александрович 1 тронется на Кавказ? В Евпаторию? А не страшно? Появление «Гебена» — это неприятная новость… 2. Конечно, ты во всякое время можешь приехать сюда, на Кавказ, и поместиться временно ко мне в комнату, пока не найдется помещение. Я этому буду только рад. Но, конечно, веселья не обещаю. Белла Роман (так, кажется?) вспоминала о тебе и шлет тебе поклон.

Вчера из Ессентуков в Кисловодск уехал Рахманинов, а с неделю назад уехал в Крым Шаляпин. Мы с ними отлично проводили время. Гуляли, пили воду. К нам присоединялись Кусевицкий, Кошиц (от Зимина), Софья Федорова, Санины. Вся эта компания возбуждала внимание, это злило Рахманинова и радовало Шаляпина. Последний был в хорошей полосе и потому очень занятен и мил.

Я теперь увлекаюсь Еврипидом. Какой он настоящий!! По вечерам мы его читаем (мы — это мама, Книппер и я). Сегодня первый жаркий день, а до того был дождь и прохладно. Я здесь провожу часто время с детьми Зернова. Они все подросли, с ними премилая молодежь, и они почему-то меня полюбили, а я все приглядываюсь к подросткам. Странные и милые люди. Одного не понимаю в вас… Приходилось часто ездить в Кисловодск и обратно. Вагоны переполнены. Занимаю место заблаговременно, а в последнюю минуту вагон переполняется. Дамы стоят. По инстинктивной привычке уступаешь им место и торчишь посреди вагона, а тут же сидящие мальчишки не только не двигаются, но еще бравируют тем, что и я и женщины стоим. Объясни мне, что это такое?

Обнимаю тебя нежно, как и люблю, поклонись Мише, Евгении Алексеевне, Алексею Александровичу, Марии Ивановне поцелуй ручку. Начинаем скучать по тебе.

Твой папа

496*. Вл. И. Немировичу-Данченко

11 августа 1916

Ессентуки

Дорогой Владимир Иванович!

Отвечаю. Но прежде — к Вашему сведению.

Я получил билет только на 17 августа и потому только 19-го приеду в Москву. 20-е, 21-е на устройство своих дел. Надеюсь с 22-го начать работу. Но беда в том, что я уже третью неделю хвораю желудком. Первое время перемогался на ногах, но дней пять-шесть лежу на балконе. Остановилось лечение, ванны, и это немного истощило накопленные силы. Делаю все, чтобы поправиться; мало того, вероятно, придется выехать больным, так как билет достать невозможно. Лишь бы только на ослабший организм не захватить простуду или заразу. Говорят, в Москве бог знает что делается. Со мной приедет Книппер. Жена приедет в первых числах сентября. Коренева — мечется с билетом.

П_о _а_д_м_и_н_и_с_т_р_а_ц_и_и.

Это очень приятно и ободрительно, что нас зачли во вторую группу по топливу 1.

Очень приятна и похвальна щедрость наших пайщиков в благотворительных вопросах 2. Они не скупы. Щедро тратят, но зато и лениво наживают (когда дело идет о повышении доходности).

Мой индиферентизм и проч. имеет свои причины. Не всегда же я был таким. Было время, когда и я горел. Но есть, прежде всего, коренное разногласие — и много других причин. У меня и у пайщиков — разные цели, разные дороги и разная (как бы это назвать?) этика, воспитание, культура, взгляды, привычки, натура.

Вопрос материальный. О нем и приходится говорить — материально. Лучше всего можно нажить деньги, устроив прочное, солидное, хорошее дело, которое сильно тем, что оно одно умеет выпускать всегда только хороший товар. Мало того, всегда приятно, удобно, радостно иметь с этим делом деловые отношения. Там властью пользуются, чтобы разрешать, облегчать, а не чтобы запрещать, затруднять. Там все проникнуты одной мыслью упрочения дела — своего кормильца. Поэтому всякая новость, всякое нововведение хватается на лету и выполняется скоро, быстро. То, что в других делах прививается в десятки лет, тут усваивается сразу. В таком деле есть идея, план, стремление, проведена линия, ведущая вверх. Там и выгода.

Но бывают другие дела. Они гораздо меньше заботятся о самом деле, о его постоянном усовершенствовании, они боятся временного убытка переходного времени, так как их внимание не смотрит далеко вдаль и не идет дальше ближайшего операционного года. Стоит ли писать дальше, когда все понятно и сто раз уже говорено? У театра много достоинств сравнительно со всеми театрами не только России, но и всего мира, и то, что отличает его от других театров, то и удерживает меня у театра; но там, где расходятся наши цели и пути, там у меня единственное средство — закрывать глаза, не смотреть и проходить скорее мимо, умышленно развивать в себе тот индиферентизм, который дает мне возможность работать в разном по целям деле. Есть и еще причина, усиляющая все сказанное. Я обеспечен, другие — нет. Мне легко рисковать, другим — нет. Я как будто бы материально не рискую в деле, а другие как будто бы и рискуют. Я ношу очень опасный в данном случае ярлык — непрактичного, гениального путаника и пр. И правда, я непрактичен — для данного сезона и очень практичен — для будущего доходного дела. Понятно, что при таких условиях я не имею голоса (я его и не ищу, не думайте, что это намек). Между тем я понесу наибольшую ответственность в материальном отношении, так как я наиболее обеспеченный плательщик и завишу от банков и биржи. Для меня солидность и прочность дела важнее дохода ближайшего года. И тут наши интересы и задачи радикально расходятся со всеми другими пайщиками. Кроме того, мне, как коренному москвичу, окруженному традиционными предрассудками известной группы людей, от которых я и семья материально и иным образом зависим, — приходится быть щепетильным и в другой области так называемого общественного мнения: «que dira-t-on».[58] A ведь этическая сторона стоит теперь в театре очень низко, и нередко приходится болеть, краснеть и попадать самому в отвратительное положение. Нигде не пьют и не кутят так, как у нас, нигде нет такого самомнения и презрения к другим и таких оскорбительных выходок. В казенных театрах это сглаживается бюрократизмом, а у нас этого, слава богу, нет, но нет и благородных традиций благородного дома. А вместе с тем — нами гордится Москва, и отдельным лицам приходится поддерживать престиж. И опять ряд компромиссов. То тут, то там выскакивают наши темные стороны, и надо нам затыкать эти дыры. В Ростове выпустили антрепренерскую афишу, которая ввела публику в заблуждение, и вот шерстяники пишут оттуда: «Скажите Алексееву, как же он позволяет своим актерам такое шарлатанство!» Опять конфликт. В конце концов создается глупое положение. 1) Фактически у меня никаких прав нет — ни голоса, ни административного и этического авторитета, ни власти, я могу просить и капризничать, а отвечаю — я, во мнении общества и Москвы. 2) Полное отсутствие времени, потому что я играю и режиссирую и тогда, когда нужно искать и работать для будущего (тогда я работаю на два, три фронта), и тогда, когда надо наживать деньги. 3) Я отвечаю и материально, что бы ни говорил Вам юрист. 4) По мнению и внешнему смыслу договора, я не несу никакой ответственности, и потому мне неловко распоряжаться чужим. 5) Когда нужно — меня выставляют, моим именем пользуются; когда не нужно — я даже не знаю о том, что делается за кулисами вразрез с моими обычаями, привычками, взглядами. Я часто прикрываю то, против чего борюсь. 6) Когда нужны подписи в банке — я их должен давать. Словом, я должен давать свое имя и на риск дела и на прикрытие того, чему я не сочувствую. 7) Когда же дело коснется того, что мне дорого, ради чего я отдаю свою жизнь, — тысячи невидимых нитей сковывают мои движения на каждом шагу. Так было с системой, так было с двумя студиями (не теперь, а прежде), так будет и с новой студией теперь 3, так будет и при новых моих планах. И это естественно. То, что полезно для будущего, о котором я пекусь, — в большинстве случаев невыгодно в настоящем.

Возможно ли все это сочетать? — Нет! Это невозможно. Надо или переубедить всех, или уступить и отойти в сторону. Я не умел сделать первого, приходится сделать второе. Единственный возможный выход (повторяюсь) в следующем. Я сижу в Каретном, и у меня есть своя студия (общая или с самостоятельной труппой). Ко мне приходят из театра и говорят: «Поставьте то-то, сыграйте то-то, или помогите в том-то». — «Хорошо… Вот мои условия» (не материальные, конечно). (Все эти условия знают наизусть.) Сладилась у меня хорошая пьеса в моей студии — отлично! Я со всей труппой иду в театр играть ее на 10 сезонов. Освободились актеры в Художественном театре и хотят играть у меня — отлично! — «С участием таких-то — такая-то пьеса!» Все ясно, все знают, что я отвечаю за студию, а Вы — за театр, и нет ложного положения. Случился крах — пожалуйте ко мне. Нужен вам актер — вы пришли ко мне.

Резюме. По-моему, у Вас две ошибки, откуда и все недоразумения.

1) Вы насильно хотите соединить то, что не соединяется, — Польша и Остзейские провинции не соединяются с Россией. Нужна автономия для того, чтоб они близко сошлись и полюбили друг друга 4.

2) Вы боитесь выпустить власть из своих рук и хотите держать все большие и малые вожжи.

Время пришло. Созовите всех пайщиков. Они должны управлять сами всем (кроме вопросов представительства и художественных) (конечно, утверждения), а мы с Вами должны быть в стороне и плотно вместе. (Только Вы и я, без всякого третьего.) Они, т. е. вся группа лиц, хотят ставить скверную пьесу. Ставьте и покажите. Если стоит — докончим и будем помогать. Нет — учитесь на ошибках. Непременно и во всем-вновь скорее возбуждать к жизни уснувшую инициативу. И не бояться одного — большого сезонного убытка. Иначе — беда, крах, которого я боюсь и от которого буду всячески ограждаться.

Об этом давно и честно предупреждал и, если бы не война, то принял бы и свои меры.

Перечитываю письмо и замечаю тот противный тон, которого я не терплю ни в других, ни в себе. Тон какой-то обиды, ворчанья. Что же мне делать? Он является помимо моей воли. Я хотел писать в самых дружеских деловых тонах и прекрасно настроен.

Многих очень люблю, но не со всеми и не со всем согласен.

Еще беда — не умею убеждать.

О новом репертуаре поговорим при свидании, а кое о чем допишу завтра, очень устал сегодня.

Ваш К. Алексеев

11 августа 1916

Новые постановки.

О «Селе Степанчикове» я писал Вам. Жаль, если мне не удастся посмотреть заблаговременно, что сделал Добужинский.

Когда пойдут репетиции (публичные) «Села Степанчикова», не знаю, но сомневаюсь очень, чтобы это случилось через полтора месяца. Месяц уйдет, как всегда, на введение старого репертуара, особенно теперь, когда стольких надо вводить, когда нет ни одного приличного спектакля. Потом надо залаживать новые постановки. Потом надо шесть заседаний по уставному вопросу (ведь это целая неделя), потом надо будет каждый день играть, не меньше, чем в прошлом году, потом роль — почти как Штокмана, только без его 4-го акта, но с одной сценой такого же напряжения 5. Плюс расширение сердца и аорты, плюс проклятая старость… и будет понятно, почему я так волнуюсь с реорганизацией дела и ищу выхода из тяжелого положения, которым я придавлен. У меня нет прежних сил, и они с каждым годом уменьшаются.

Если б от меня зависело, я бы пустил немедленно «Розу и Крест» — студийным порядком. Пока без Василия Ивановича, и с окончанием «Иванова» — с ним 6. И объявил бы, что спектакль в нынешнем году идет там, в студии. Вот пьеса, из которой можно сделать что-нибудь только через студийные пробы, поправки и опыты.

«Чайку» залаживать немедленно и без особых претензий, если не считать нескольких новых исполнителей и введения дублеров там, где исполнители, как, например, Лужский, отвлечены другой работой (Лазарев как дублер).

Рядом с этим залаживал бы и «Маринку» 7: Гзовская, Вишневский, Бакшеев (так как Массалитинова не дождемся, а Кудрявцев 8 — не поэтичен) найдут время. У Гзовской хорошая роль и у Вишневского — тоже.

О «Романтиках» 9 не имею никакого мнения, так как совершенно не чувствую и не живу пьесой.

Умоляю только не трогать Крыжановскую.

Коренева, кажется, мечтает о Ксандре (поет?!) 10.

Брать Качалова в эпизодическую роль гусара 11 в пьесе, в которой Вы сами сомневаетесь, — это расточительство не только артистическое, но и материальное. Ведь из-за этого станут «Роза и Крест», «Чайка».

Насколько я чувствую, роль Самсона 12 Качалов ненавидит, а пьесу считает никуда не годной и говорит о ней с раздражением и отвращением. Я не имею решительно никакого представления о пьесе и потому не могу сказать ничего. Не читал, не знаю даже содержания.

То, что Вы говорите о Мережковском, очень интересно, верно и великолепно выражено. Я читаю это место часто и с удовольствием. Но тут звучит жестокий приговор и пьесе и Мережковскому. Его нужно в студию, и там переработать все. Если он на это согласен — чего же лучше? Есть надежда и артистический интерес. Относительно сезонных пьес и успехов — так точно как и относительно перекрашивания собак в енотов — Вы мое мнение знаете. Я считаю это очень невыгодным и для театра и для кассы. Но говорят, что без нового мы будем стары. Может быть. По моему внутреннему чувству, я бы предпочел и Андрееву и Мережковскому (повторяю, не знаю ни той, ни другой пьесы) «Волшебный корабль» сербского автора 13. Эта пьеса хоть и не очень увлекает меня, а чем-то все время мучает. Хотя это и опера и мелодрама. А может быть, я так говорю, потому что очень хочу какой-то новой пьесы?! (Не затеряйте экземпляр и передайте его мне. Я хочу, чтобы в студии ее прочитали. Студийцы могли сыграть «Гибель „Надежды“», а мы бы не могли этого сделать. Думается, что и эту пьесу могут сыграть они, а не мы. Нужно ли и полезно ли им ее играть — это вопрос другой.)

К слову: скоро придется ехать в Англию, Францию, Италию, Сербию и Бельгию 14. Надо иметь это в виду при составлении репертуара. Не время ли для «Снегурочки», «Грозы», «Смерти Грозного»?!..

Люблю беседовать об искусстве, особенно с Вами, но — время, время, проклятое время: А надо, очень надо, но для этого прежде надо что-то повернуть во всем нашем деле. Заладить общую работу, и тогда можно будет в феврале ездить на один, два месяца в Кисловодск, репетировать там, иметь свою маленькую студию и разговаривать на воздухе об искусстве. Когда придет это время? Хоть бы дождаться.

Я ведь только об этом и думаю в своей «системе»: как бы добраться до возвышенных чувств и красоты, но только не через красивость и не через сентиментальность, надрыв и штампы. Если мне на моем веку удастся положить первый камень, солидный и устойчивый, я сочту себя счастливым и поверю, что наши внуки увидят того актера, о котором я мечтаю. Но как из мухи не сделать слона, так и из нас, восьмидесятников-буржуев, не сделать героев. Техники же для подделки нет. Убежден, что мой путь единственный, но именно поэтому-то, что он настоящий, он очень долог.

Рабиндранат, Эсхил — вот это настоящее. Мы этого играть не можем, но пробовать надо 15. Здесь авторы помогут.

К_о_н_ц_е_р_т_ы. Из этого может выйти толк. Я заинтриговал Рахманинова, а Рахманинов очень советует пригласить Метнера, он будто может многое подсказать. (Кстати, Рахманинов очень рекомендует Метнера 16 для «Розы и Креста».)

Глубокое убеждение продолжает сидеть во мне. Поставить «Ревизора», «Грозу», «Лес», «Бешеные деньги», Метерлинка, «Преступление и наказание» и прочее старье несравненно выгоднее, чем Мережковского, Андреева и пр. Старье будет итти всегда, по 20 раз в год, а новости пройдут по одному году и по 50 раз. На протяжении десяти лет — что выгоднее? Тогда у нас не произошло бы такого банкротства в репертуаре 18-ти лет. Ведь нечего играть после восемнадцатилетней работы. Где же Андреевы, Чириковы и проч.? А сколько труда они стоили?

Сухачева с норовом, т. е. может так растеряться, что одеревенеет. По-моему, с ней надо очень мягко, осторожно и, главное, ясно и определенно. Она боится страшных слов. (Все это к Вам не относится, конечно, но другие помощники сладят ли с ней — не знаю 17).

Относительно Асланова — Львова — поговорите с ним 18. Мне чудится, что ему хочется оглядеться. Неудачный и столь поспешный дебют может погубить его, и не для публики, а в самой труппе. Впрочем, я, говорят, слишком осторожен.

П_р_и_е_м_н_ы_е_ _и_с_п_ы_т_а_н_и_я.

Одной из самых больших ошибок была бы отмена испытаний. Если не нуждаетесь в новых, необходимо хоть для проформы делать их. Что создавало традицию долгими годами, что постепенно проникало в сознание толпы, то должно признаваться одним из важных завоеваний. Огромная наша привилегия в том, что к нам идут, стремятся, что мы первые отбираем лучший материал, и этот наладившийся прилив нельзя обрывать. И то мы делаем слишком мало. Суворин, в оно время, публиковал очень усердно, и в результате у него всегда был прекрасный материал в школе. Даже у нас немало его учеников (хотя и перепорченных) — Чехов, Сухачева, Рустейкис. Теперь же нет (увы, большая ошибка театра) такого прекрасного питомника, как массалитиновская школа 19. Театр поступил чрезвычайно легкомысленно, отнесясь невнимательно к возникающей студии. Во всех театрах открываются студии, а мы хотим уничтожить то малое, что делаем и что обязан делать наш театр в области заготовления новых сил на место слабеющих инвалидов. (Студии я не считаю, так как это моя инициатива.) В этом сказывается одна из главных причин падения театра и моего отчуждения. Но об этом в другом месте.

Мое мнение: приемы, и самые официальные, торжественные, громогласные — необходимы именно в этом году, хотя заранее можно сказать, что из женщин никто не будет принят. Их больше, чем нужно, у нас и в студии Массалитинова. Но мужчины нужны. Мотив о том, что принимать больных во время войны неприятно, — я не понял. Все наши, которым я читал, — также.

П_р_и_з_ы_в_н_ы_е.

По сведениям из Москвы, Массалитинов не очень-то уверен в своем освобождении. А без него — беда! Ходят слухи, что приказано брать всех, кого можно.

Гейрот — мямля и все прозевает. Вы забыли, что он играет Моцарта, которого тоже придется заменять. Кем?… Шахалов? (тогда Леонидов — в «Пире»?!) 20.

«Хозяйка гостиницы»… Асланов?! Мечта Асланова — осмотреться. Он так растерялся, так проверяет себя, что едва ли мечтает о ролях. Скорее пока избегает их. Поговорите с ним. Кроме того, в нем нет крепкого, здорового мужчины. Кто же? У меня нет под рукой списка; кроме того, не поговорив с Вами и студийцами, боюсь сказать необдуманно. Кандидаты: Готовцев, Хмара… Задайте этот вопрос студийному Совету, пусть и они скажут свои соображения. Они хорошо распределяют роли. Не забудьте, что в октябре призыв белобилетников (Хмара, Мчеделов, Колин…).

Сулер. Я имею сведения о нем от доктора. Сулер может еще быть работником, но при условии долгого и систематического лечения, до конца. Если он приедет сейчас — через неделю или месяц он никуда не будет годиться. Повторится старое в гораздо худшей форме, и тогда наступит полная и непоправимая инвалидность. Вопрос жизни и смерти. Поэтому я взял на себя, на свою ответственность, и написал ему, что он не смеет возвращаться до тех пор, пока не получит на это соответствующее разрешение. Пока, до января, на Сулера рассчитывать нельзя.

С_т_а_р_ы_й_ _р_е_п_е_р_т_у_а_р.

Относительно старого репертуара не могу изменить своего прежнего укоренившегося мнения. Вводить Кудрявцева с пяти, шести репетиций — значит еще больше расшатывать пьесу. Надо заказать Кудрявцеву показаться в сценах Яши 21 в студии. То же велеть сделать и другим — Готовцеву, Чехову. Пока же Александров, даже еще более постаревший, полезнее в ансамбле, чем Кудрявцев — молодой. Идея Кудрявцева мне нравится, но боюсь, что он тяжел, фарсоват, грубоват для Чехова. (Вот Кривой Зоб — это уже наверное Кудрявцев.)

«На дне». Я очень жалею Филиппову и готов ей всячески помочь. Но у нас есть свои Настеньки. Сколько хотите — и в студии и в труппе. Такие неожиданные, необъяснимые и немотивированные исключения производят на всех, и старых и молодых, удручающее впечатление. С одной стороны, мы твердим и Кореневой, и Гзовской, и Лилиной, и другим, что они — характерные. И вдруг попадается в кои-то веки такая роль — но… берут новую актрису. Может быть, она нужна в труппе, как Сухачева, Крыжановская, Тарасова? или, подобно тому как за неимением мужчин взяли Асланова и Шахалова, Филиппову берут на освобождающееся место? Нет. Она определенно не нужна, хотя данные хорошие, за исключением истерии. Встаньте в положение Гзовской, Кореневой, Сухачевой, и Вы признаете, что это будет ошибка. У нас труппы нет, она неполна. Теперь надо брать с большой осторожностью и разбором (за исключением истинных талантов). Кроме того, роль уже отдана; значит, вопрос идет об отнимании.

Очень бы хорошо, если б в «Федоре» и «Горе от ума» при репетициях вводили и наших массалитинцев.

«Синяя птица». Или ничего не делать, или делать очень много. Немедленно призвать Совет студийцев и поручить им в возможно скором времени показать пьесу в студии. (По секрету скажу, что я бы нанял двух лилипутов: одну, которая играет у Солодовникова в «Мадам Батерфляй», а другого подыскал). Если узнают, что в центре пьесы новые исполнители, да еще дети, — «Синяя птица» сделается сезонной пьесой. Пока же пусть репетируют.

Боюсь говорить о распределении, не имея ни списка в руках, ни всех соображений сезона театра и студии. Если же скажу наобум, будут говорить, что я же сам назначил то или иное распределение.

Хорошо бы вернуть Леонидова в Скалозуба, и хорошо бы Леонидова попробовать в Репетилове, а Лужский идеален в Гориче. Гейрот не может Репетилова? 22.

497*. К. К. Алексеевой

Август 1916

Москва

Дорогая моя Кирюля,

спасибо за твои письма. Они получены среди суматохи приезда и первых дней предстоящего долгого и тяжелого сезона. В Москве, после Кавказа, очень зябнется. Холодно, сыро, неприветливо. Я очень мерзну и уже простудился, заполучив солидный ларингит. Температура небольшая. Сижу дома, завидую тебе. Трудно прожить год без моря. Сезон предстоит неприятный потому, что опять придется пробавляться старьем. Одних забрали, другие сами пристроились на железных дорогах, [в] организациях и проч. С 6 ч. утра до 7 вечера они заняты и могут поспевать только к спектаклю. Когда же репетировать? Опять большая тяжесть сезона падет на нас, стариков. Но мы не жалуемся, так как время военное. Боимся только, что начнут брать и стариков, как, например, Москвина, Качалова. Ходят такие слухи. Но что же делать! Военные дела как будто бы идут недурно, но война продлится еще год и даже полтора. Опять, далеко в душе, начинаю волноваться за Игоря. Он до 8 сентября у Стаховича. Приехал было в Москву, собирался ехать в Евпаторию, а Дженечка Стахович уговорила его пожить с ней, и он, как говорит, с радостью согласился. Мама завтра утром приезжает в Москву. Бабушка, кажется, 7 сентября выезжает из Ессентуков. О Сулере плохие вести. Мало поправляется. Ольга Владимировна суетится. От брата в больнице, где она дежурит, в синематограф, а оттуда на репетицию. У Володи Гзовского оторвало его же собственной разорвавшейся пушкой локоть левой руки. Сейчас ему лучше, но начиналось гнилокровие.

У нас работают усиленно (но половина — с дублерами) десять пьес: «Село Степанчиково», «Роза и Крест», Рабиндраната — «Король темного покоя», «Маринка» Волькенштейна, «Флорентийская трагедия», «Двенадцатая ночь» (в студии), «Дочь Иорио» (тоже), «Росмерсхольм» (тоже), «Зеленое кольцо» (Вторая студия), «Жар-птица» (тоже), «Том Сойер» (тоже) 1 и т. д.

Нежно обнимаю. Скучаю без тебя.

Напиши, когда приедешь. Одевайся в дорогу теплее. Заранее запасись билетом. Не выслать ли тебе теплого — очень холодно, особенно в вагонах, которые не топятся. Поклон Штуцер.

Дуняша хотела послать тебе одеколон, но его не принимают на почте, так как это спирт.

498*. Л. А. Сулержицкому

18 сентября 1916

Москва

Милый, дорогой Сулер!

Погода адская, я немного простужен. Посылаю Дмитрия Лубенина с шубой. Он позвонит мне со станции; если поезд не очень опоздает, я, быть может, успею съездить на станцию и повидать Вас.

Но главное вот в чем: боюсь, что у Вас дома холодно и что Вы простудитесь. Быть может, лучше, чтобы Вы приехали к нам. Не смущайтесь временем и звоните, хотя бы все огни были потушены. Лучше маленькая ночная интермедия, чем Ваша простуда.

Хотел выслать за Вами автомобиль, но теперь его нельзя заранее заказывать, а можно вызвать и сейчас же ехать. В случае холода пошлите за каретой и подождите на станции.

Обнимаю и очень хочу видеть Вас. Постараюсь на минуту заехать завтра, если позволит погода.

Вечером играю без репетиции в первый раз «Трактирщицу».

Обнимаю и нежно люблю.

Ваш К. Алексеев

499*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Сентябрь 1916

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Теперь надо мудро решить, какую из пьес надо гнать в первую очередь: «Степанчиково» или «Розу и Крест» 1.

Мое мнение Вы знаете, я не откажусь встать во вторую очередь, — с удовольствием; но, так как наша пьеса посажена раньше и должна раньше созреть, я не вправе отказываться и от первой очереди. В последнем случае — придется прислушиваться больше к нашим требованиям и иные Ваши репетиции переносить на вечер. Так, например, Качалов на предстоящей неделе свободен четыре раза. Шахалов по вечерам свободен, а если и нет, то ничего не стоит его освободить. В противном случае — нам надо переносить свои репетиции на вечер. Но тогда работа сильно затормозится. Я готов (как это ни грустно) и на замену Шахалова у нас, лишь бы только параллельные работы не останавливались и не стали бы опять говорить: «Вот видите, мы говорили, что невозможно…» и т. д. Все возможно, хотя бы ценой уступок…

Пишу, что нам нужно: понедельник 3-го, вторник 4-го, среда 5-го — планировки на сцене «Чайной» (Шахалов необходим. Асланов и Берсенев — можно обойтись).

6-го сцены Мизинчикова и Сережи, Насти и Сережи (Асланов. Желателен Берсенев).

8-го «Превосходительство» — Москвин, Сережа и я 2.

П_р_и_м_е_ч_а_н_и_е.

Вахтангов. В числе моих условий этого года была студия с необходимым штатом ее. В числе необходимых лиц был Вахтангов. Он хотел в начале года — 100 р. Но я заявил ему, что прежде он должен показать себя в студии. Его жалованье осталось 75 р.

В этом году он прекрасно работал. Отдался студии, и для этого ему пришлось отказаться от постороннего, довольно значительного заработка. Необходимо ему прибавить. Его труд большой, хотя и незаметный. Польза, приносимая им незаметно театру, также большая не только в педагогическом, но и в этическом смысле.

Ходатайствую о прибавке за два года до 1500 р. в год.

К. Алексеев

К Дейкун несправедливы. Она играет не свое дело, а в «Гибели „Надежды“» (для молодой) я считаю ее исполнение удачным. У нее есть темперамент и теплота. Во всяком случае она одна оказалась годной для Манефы 3 и, как-никак, смогла довольно прилично, без протестов, играть в абонемент. Это много. Кроме того, она исполняет обязанность старосты.

Успенской, которую я очень люблю, но которая пока еще ничем себя не проявила, прибавили 50 % жалованья. По-моему, к Дейкун несправедливы. Надо прибавить.

К. Алексеев

500*. К. К. Алексеевой

1916 21/IX

21 сентября 1916

Москва

Дорогая, бесценная Кирюля,

скучаем по тебе и… спасибо матери Штуцер, которая по телефону дает нам сведения о тебе. Тем не менее понимаю твой юный романтизм и радуюсь, если ты чувствуешь себя хорошо, особенно в это невыносимое время.

У нас одни разговоры: о мобилизации. Сейчас опять огромный набор. Кроме сотрудников, мастеров и пр. у нас берут Москвина, Массалитинова, Готовцева, Трушникова, Чехова (опять осмотр) 1.

В октябре забирают белобилетников до 1910, а в ноябре — остальных белобилетников, т. е. всю студию, которую, вероятно, придется закрыть. Кроме того, Леонидов опять отказался играть (но жалованье получать — не отказался). Стахович тоже вышел и дурит, чем наказал не театр, а меня, так как мне придется играть за него Тургенева 2. У нас сезон в полном разгаре. В этом году такое впечатление, как будто сезон и не прекращался, а так, был великопостный перерыв. Трудно играть все одно и то же, а новое не с кем репетировать. И «Степанчиково» остановилось из-за Москвина.

Игорек вернулся и уже принялся за работу. Вид у него — неважный. По-моему, он мало поправился и провел лето нескладно. Покашливает, особенно по утрам. Приходится опять показывать его доктору.

У меня вышел маленький инцидентик на фабрике, и я отказался и от невероятных доходов и от жалованья. Это, правда, бьет по карману, но не марает душу. (Это между нами.) Говорил сегодня по телефону с Шаляпиным. Он рассказывал о своем случае. «Напрасно», — сказал он, когда я рассказал то немногое, что знаю о твоей жизни. Ничего не знаю о твоей работе, кроме того, что ты писала о nature morte.

Сулер приехал совсем больной. Он стосковался обо всех, и вокруг его дачи стали пошаливать. Убили какую-то барыню, и трупная вонь доносилась до их дачи. Все вместе заставило его бежать в Москву. Но, бедный, бедный — он очень, очень плох. Говорил, что много думал в Крыму о тебе как художнице, что написал тебе какое-то письмо… От тебя они получили письмо, когда садились, чтоб ехать в Москву.

Нежно обнимаю тебя, люблю, скучаю, волнуюсь.

Твой всей душой любящий

папа

501*. В. В. Лужскому

Октябрь (до 21-го) 1916

Москва

В качестве охранителя старых пьес обращаюсь с просьбой. Мы репетируем третий день «Горе от ума» для того, чтобы наладить его на весь сезон. Очень жалеем, что Лидия Михайловна больна 1. Но тем более ей надо поправляться, так как на ней лежит огромная ответственность. На ней и текущий и будущий репертуар. Бюджет огромный, и надо думать о том, чтобы спектакли не срывались. Мы репетировали все три дня с Дмитревской. Она и должна играть. И никаких возражений и тем более обид по этому поводу быть не должно. Напротив. Если, не принимая во внимание нашей работы, экспромтом, без репетиций, будут входить лица без репетиции, зачем же мы работаем? Мы можем тоже обидеться.

К. Алексеев

502*. А. Н. Бенуа

5/I 916

Москва

5 января 1917

Дорогой Александр Николаевич!

Спасибо за Ваше хорошее письмо, которое я передам жене Сулера — Ольге Ивановне. Я не мог ответить Вам сразу, так как захлопотались с разными делами (посмертными) бедного Сулера; кроме того — праздники.

Еще в прошлом сезоне, во время генеральных репетиций «Потопа», Сулер занемог. С тех пор припадки уремии повторялись периодически через несколько месяцев, и не было возможности уговорить его уехать из Москвы. Ему советовали ехать к Батдаеву в Петроград, другие говорили, чтобы он ехал а тепло. Но Сулер был упрям и твердил, что через неделю после приезда в Евпаторию он будет совершенно здоров и посмеется над докторами. Однако его ожидания не оправдались. Летом он был очень нервен и чувствовал себя плохо. Припадки повторялись, как и зимой. И в августе был разговор о переезде в Кисловодск, так как море неблагоприятно отражается на здоровье больного. В сентябре Сулер стосковался по Москве, по театру и бежал из Евпатории под предлогом показаться докторам. Он явился в театр, потом в студию и через два дня уже вызвал припадок; наконец уговорили его сидеть дома, но он вызывал к себе из студии разных лиц и мечтал о постановке одной пьесы, хотя уже не мог ясно выражать своих мыслей: язык путал слова. Доктора потребовали строгого и систематического больничного лечения. Бедного Сулера перевезли в Солдатенковскую больницу, и он был этому даже рад первое время, так как дома его темпераментные дети не давали ему покоя. Но скоро терпение изменило ему, и он потребовал, чтобы его перевезли домой, где снова повторился припадок. И снова его отвезли в больницу. После этого припадка силы изменили ему, и он не мог долго вставать с постели. Мы устроили дежурство, и его навещали и развлекали актеры и студийцы. Сулер стал поправляться. Стал выходить на воздух и даже съездил домой повидать своих. Это было его последнее прощание с домом. Через несколько дней я поехал в больницу, чтобы его навестить; подошел к его комнате, а там — возня, суетня, пускали кровь, вся кровать и стена — в крови. Оказывается, что у него был жесточайший припадок. Это был — роковой и последний. После этого припадка, собственно говоря, Сулера уже не было. Лежал исхудалый, измученный полутруп, который не мог сказать ни одной фразы. Говорили только его выразительные глаза. И днем и ночью при нем дежурили его жена (неотлучно), студийцы, моя жена, жена покойного Саца, Москвин и я. Он все время и всем хотел что-то сказать и не мог. Призывали (для очистки совести) разных докторов, которые прыскали мускус и другие средства (для продления агонии!). Скончался он тихо. Сердце перестало биться, но он дышал еще около двух часов. Ночью, в 12 часов, его перевезли в студию и поставили в фойе. Эти два дня, которые он стоял там, были трогательны. Все точно сразу поняли — кто был Сулер и кого лишилась студия (и театр). Студийцы на руках несли его по всей Москве в польскую церковь. Там был целый концерт, так как певцы из Большого театра захотели принять участие в похоронах и пели целый ряд концертных церковных номеров. Все время на руках несли его обратно через всю Москву и похоронили на русском кладбище, где Чехов, рядом с Савицкой, Сапуновым и Артемом. В сороковой день мы устраиваем в студии гражданские поминки. Многие будут читать воспоминания о Сулере и петь его любимые музыкальные произведения 1.

Еще раз благодарю за письмо, за то, что посочувствовали нашему горю. Часто вспоминаем о Вас и надеемся увидеть Вас в Москве, так как в Петроград нам ехать не придется. Почти вся труппа призвана и по утрам, до 6 часов, занята в полках и канцеляриях. Уехать из Москвы невозможно.

Поцелуйте ручку Анны Карловны и передайте поклон Коке и всем дочерям от искренно любящего Вас

К. Алексеева (Станиславского)

503*. H. A. Котляревскому

3 марта 1917

Глубокоуважаемый Нестор Александрович!

Я спешу высказать Вам мою искреннюю радость по поводу Вашего решения включить театр в разряд изящной словесности при Академии наук, так как этот акт является официальным признанием культурно-просветительной деятельности сценических артистов.

Если Вы и глубокоуважаемый Анатолий Федорович 1 сочли нужным предложить меня в кандидаты на получение звания почетного академика, — я не могу отказываться от предлагаемой мне чести.

Благодаря Вас и глубокоуважаемого Анатолия Федоровича за внимание к моей сценической деятельности, я очень прошу Вас выставить мою кандидатуру, конечно, в том случае, если великие и радостные события последних дней не изменили Вашего намерения.

Примите мои горячие поздравления с чудесным освобождением России и уверения в моем глубоком к Вам почтении.

К. Алексеев (Станиславский)

1917 — 3 марта.

Москва

504*. H. A. Котляревскому

28 марта 1917

Москва

Дорогой и глубокоуважаемый

Нестор Александрович!

Вернувшись в Москву из санатория, где я был у больного сына, я прочел любезно присланный Вами доклад, в котором Вы вместе с Анатолием Федоровичем Кони предлагаете избрать меня в академики по разряду изящной словесности. Высокую оценку моей деятельности и оказанную мне честь я не приписываю своим заслугам. Они преувеличены Вашею добротой и хорошим ко мне отношением. От всего сердца благодарю Вас и глубокоуважаемого Анатолия Федоровича. Не знаю его адреса и потому пока прошу Вас взять на себя роль посредника.

Я очень, очень счастлив, что культурная работа деятелей сцены наконец признана Академией 1.

И это произошло благодаря Вашему старанию и инициативе. И за это земно Вам кланяюсь, дружески жму руку и шлю сердечный привет от душевно преданного и искренно уважающего Вас

К. Алексеева (Станиславского)

1917 — 28 — III

505*. А. А. Шахматову

10 апреля 1917

Глубокоуважаемый Алексей Александрович!

Я очень взволнован оказанной мне высокой честью избрания меня в почетные академики по разряду изящной словесности при отделении русского языка и словесности Академии наук.

Принимая возложенное на меня звание, я чувствую себя награжденным выше заслуг.

Прежде всего, мне хочется высказать как Вам, так и всем Вашим товарищам по Академии, почтившим меня избранием, мою большую, идущую из глубины сердца благодарность. Усердно прошу Вас быть моим посредником для передачи моих чувств.

Второе мое желание в том, чтобы высказать свою радость за театр и его служителей, культурная и просветительная деятельность которых получила высокое признание.

Поощренный вниманием Академии к моей деятельности, я с удвоенной энергией отдамся работе.

С совершенным и глубоким почтением к Вам

К. С. Алексеев (Станиславский)

1917 г. 10 апреля

Москва

506. А. Ф. Кони

11 апреля 1917

Глубокоуважаемый

Анатолий Федорович!

По вине почты я только вчера получил Ваше доброе и ласковое письмо от 20 марта с/г., в котором Вы извещаете меня об избрании в почетные академики по предложению, внесенному Вами и Нестором Александровичем. Таким образом, против моего желания, произошла обидная для меня задержка, которую Вы могли ошибочно объяснить отсутствием внимания, почтения и благодарности к Вам. Поэтому теперь я спешу уверить Вас в том, что я тем более польщен и тронут моим избранием, что оно произошло по Вашему и Нестора Александровича предложению.

Мне хочется от всего сердца поблагодарить Вас за Ваше неизменное доброе внимание к моей деятельности, не только теперь, но и в далеком прошлом, когда нашему театру приходилось с большим трудом завоевывать себе право существования. Ваше авторитетное слово давало нам веру, бодрость и защиту, а Ваши доброта и ласка поощряли нас к дальнейшей работе. И теперь новое доказательство Вашей доброты и Вашего внимания ко мне переполнило мое сердце чувством большой и искренней благодарности.

Еще важнее и трогательнее Ваша неизменная любовь и вера в театр, который так часто подвергается справедливым и несправедливым нападкам. Вы как верный друг театра и артистов поддержали и почтили их в моем лице высоким признанием самой Академии в важный момент освобождения и обновления нашей жизни. За это Вам еще более низкий поклон, еще большая сердечная благодарность.

Извиняясь за задержку этого письма, я пользуюсь случаем, чтоб высказать Вам лучшие пожелания и уверить Вас в моем большом, искреннем уважении, почитании и душевной Вам преданности.

К. Алексеев (Станиславский)

Москва

11-IV-917

507*. В. В. Котляревской

23 мая 1917

Москва

Дорогая Вера Васильевна!

Жду высланных сундуков, хотя волнуюсь вопросом: пройдут ли они в двери. Что же мне делать, если они не пройдут? Сам я уезжаю из Москвы в Уфу 2-го июня 1.

Сердечно сочувствую Вам. Чувствую, что Ваши нервы совсем истрепались. Да и понятно, Вы были в самой гуще революции и сидите в ней и по настоящее время. До сих пор не забыл, что было пережито мною в 1905 г. Не желая умалять важности и грозности времени, не желая утешать Вас, скажу, что я таю в себе хорошие надежды. Перерождение народов не может совершиться без потрясений. Конечно, Вы наблюдаете события близко, а мы лишь издали, и потому Вам виднее. Но… атмосфера, в которой Вы живете, делает Вас болезненно чуткой. У нас спокойнее. А потому хорошо, что Вы уезжаете из Петрограда. Приезжайте сюда, передохните, и тогда Вы лучше разберетесь в том, что происходит, и оцените события.

Что делать — в материальном отношении придется временно съежиться. Но это ненадолго. И меня тоже почистили и почистят порядком. И я тоже ищу новую квартиру, и не только потому, что нас гонят с этой квартиры, но и потому, что она стала не по средствам. Целую Вашу ручку, мужу жму руку. Мужайтесь. Все обойдется.

Ваш преданный К. Алексеев

508*. О. В. Гзовской

27 мая 1917

Москва

«Поколебалась!.. Что на земле незыблемо теперь!»

Несчастливцев — «Лес».

Желаю Вам скорее, раз и навсегда, определить свои цели в искусстве, чтоб неуклонно стремиться к ним и успеть достигнуть хотя бы ничтожной их части.

Желаю Вам найти счастия в страданих искусства. Желаю Вам от души найти в будущем таких же искренних и любящих Вас друзей, которых Вы бросаете теперь.

Будьте счастливы. Да поможет Вам господь!

Feci quod potui, — faciant meliora potentes[59] 1.

Сердечно любящий Вас К. Алексеев

509*. Вл. И. Немировичу-Данченко

13 сентября 1917

Дорогой Владимир Иванович!

Не знаю, что вызвало Ваше письмо. Я ничего не предпринимал и ничего особенного никому не говорил, тем более что я никого и не вижу. Я переживаю очень тяжелое время; мне очень тяжело и нестерпимо скучно. Но я борюсь с тем, что во мне, молча.

Что касается до самолюбия и, в частности, до «Села Степанчикова», то беда в том, что я очень рад, что не играю, и теперь мечтаю только об одном: забыть обо всем, что было, и больше не видеть ничего, что относится к злосчастной постановке 1.

Относительно будущих ролей я и не думаю, так как я ничего больше не смогу сделать, по крайней мере в Художественном театре. В этом направлении, после полного краха моего плана, моя энергия совершенно упала. Может быть, в другой области и в другом месте я смогу воскреснуть. Я говорю, конечно, не о других театрах, но — о студиях. Otello — free!..

Ваш

К. Алексеев

1917-15/IX

510*. В. В. Лужскому

Сентябрь 1917

Дорогой Василий Васильевич,

«Дно» могу смотреть, когда Вы назначите. Два часа — очень неудобное время. Пропадает репетиция. Хорошо бы в один из дней (кроме 20-го — у меня общее собрание) назначить репетицию часа в 4 — тогда не пропала бы репетиция «Чайки» 1. Имейте в виду, что жена волнуется о следующем: если придется ехать в Крым, тогда можно будет отсрочить поездку; если же на Кавказ, то 28 сентября идет последний в этом месяце поезд на Кисловодск. Я не понял хорошо — последний ли вообще, тогда отъезд 28-го неизбежен, если же только в этом месяце, тогда…

Дело в том, что прошел слух, что 1 октября солдаты бросают ружья и уходят с фронта. Жена, по-видимому, поверила слуху и боится попасть в волну людского потока. Я советую Вам сговориться или пусть она Вам позвонит, я ей скажу.

Ваш К. Алексеев

511. Вл. И. Немировичу-Данченко

5 октября 1917

Москва

Дорогой Владимир Иванович!

Сегодня день тридцатипятилетия Вашей литературной деятельности 1.

Мы знаем, что она прервалась для театра, всех нас. Мы всегда помним эту жертву.

Хотелось дружески обнять Вас.

К. Алексеев (Станиславский)

[Далее следуют многочисленные подписи артистов Художественного театра.]

512*. В. В. Лужскому

Октябрь (до 11-го) 1917

Москва

Дорогой Василий Васильевич!

Репетиция «Вишневого сада» нужна будет, по-видимому, только для того, чтобы подсказать какой-то прием, чтобы говорить естественно — громко. Все неохотно откликаются на признание этого спектакля исключительно важным. Насиловать общую волю теперь трудно. Поэтому, если все не придут к искреннему убеждению, что спектакль «Вишневый сад» необходимо освежать, и не приступят к этому делу охотно и сознательно, — надо будет только собраться, ненадолго, чтобы сговориться о строжайшей дисциплине на этот спектакль и для опытов громкой речи 1. Это займет немного времени, и довольно будет одного раза. Другой день можно будет посвятить Поповой.

11-го в 4 часа буду в театре.

11-го вечером буду дежурить.

Насчет обстановки «Вишневого сада» — я не понял того, что Вы пишете.

Если удастся вырваться из заседания, буду сегодня в 4 часа в Солодовниковском театре.

Ваш К. Алексеев

Комментарии

1*

Письма к H. К. Шлезингеру печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив К. С. Станиславского).[60]

Шлезингер Николай Карлович (1857–1929) — друг К. С. Алексеева (Станиславского). Изредка участвовал в любительских спектаклях Алексеевского кружка.

1 Станиславский занимал пост одного из директоров Русского музыкального общества и Консерватории с 1886 по 1888 г.

Чествование А. Г. Рубинштейна состоялось в день сто первого представления его оперы «Демон», шедшей в Большом театре в бенефис К. Ф. Вальца 22 сентября 1886 г. Станиславский вспоминает об этом вечере в книге «Моя жизнь в искусстве» (см. Собр. соч., т. 1, стр. 56–58)

2 23 сентября 1886 г. начался второй сезон Русской частной оперы С. И. Мамонтова.

2*

Письма Станиславского к родителям печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Письмо № 2 послано в Ялту.

Алексеева Елизавета Васильевна (1841–1904) — мать Станиславского. См. о ней в книге «Моя жизнь в искусстве» (Собр. соч., т. 1, стр. 7).

1 Зина — Зинаида Сергеевна Алексеева, в замужестве Соколова (1865–1950), сестра Станиславского. Участница спектаклей Алексеевского кружка, впоследствии актриса и режиссер-педагог.

2 Няня — Обухова Фекла Максимовна (ум. в 1909 г.).

3 Люба — Любовь Сергеевна Алексеева, в замужестве Струве (1871–1941) — сестра Станиславского.

Паша — Павел Сергеевич Алексеев (1875–1888), младший брат Станиславского.

Маня — Мария Сергеевна Алексеева (1878–1942), сестра Станиславского. В начале 900-х годов, во время гастрольных поездок своего мужа, тенора В. С. Севастьянова, выступала в операх и опереттах.

4 Юра — Георгий Сергеевич Алексеев (1869–1921), брат Станиславского; участвовал в спектаклях Алексеевского кружка, впоследствии вел режиссерскую работу в Харьковском народном доме.

5 Станиславский окончил шесть классов гимназии при Лазаревском институте восточных языков. «Костя умолил отца не заставлять его оканчивать Лазаревский институт. Отец согласился, и через несколько месяцев Костя стал работать в конторе на золотоканительной фабрике», — вспоминает З. С. Соколова. (Золотоканительная фабрика принадлежала отцу Станиславского.)

6 Василий Ефимович — Макашев, репетитор Г. С. Алексеева.

Евгений Иванович — Венсан, гувернер братьев Алексеевых.

7 Алексеев Николай Александрович (1852–1893) — двоюродный брат Станиславского. С 1885 по 1893 г. — московский городской голова.

Торговые ряды на Красной площади в Москве были построены архитектором О. И. Бове в 1814 г. В 1886 г. по распоряжению Н. А. Алексеева ряды были закрыты, так как они пришли в ветхость. На их месте в 1893 г., по проекту архитектора А. М. Померанцева, были выстроены Верхние торговые ряды в стиле, имитирующем русскую архитектуру XVII века.

8 Лидия Егоровна — Гольст, сначала гувернантка детей, а потом компаньонка Е. В. Алексеевой. Прожила в доме Алексеевых около тридцати лет.

3*

Послано в Ялту.

1 Нюша — Анна Сергеевна Алексеева, в замужестве Штекер (1866–1936), сестра Станиславского. Играла главные роли в Алексеевской кружке. В Обществе искусства и литературы и в МХТ (1899–1903) выступала под псевдонимом Алеева.

Андрюша — Андрей Германович Штекер, муж А. С. Алексеевой, тогда — служащий торговой фирмы. Участвовал в хоре Алексеевского кружка.

Сережа — Сергей Алексеевич Кашкадамов (по прозвищу Сис), приятель Станиславского. Полк, в котором служил Кашкадамов, очевидно, стоял в Коканде (отсюда встречающиеся далее выражения: «кокандские похождения», «кокандский бас»).

2 «Переходом» в семье Алексеевых называли помещение, соединявшее главный дом у Красных ворот с флигелем. Во флигеле находились сцена и зрительный зал на триста человек.

«Хорошая большая сцена имела газовое освещение, шелковый малиновый занавес с золотом вытканным рисунком и с золотой в четверть аршина бахромой внизу», — вспоминает З. С. Соколова (см. «К. С. Станиславский. Материалы. Письма. Исследования», М., изд. Академии наук СССР, 1955, стр. 380).

Семья Алексеевых располагала также летним театром в Любимовке. На его сцене исполнялись первые любительские спектакли Алексеевского кружка.

3 Шидловский Э. А. - друг братьев Алексеевых.

Данцигер Андрей Андреевич — сын известного в то время биржевого нотариуса, впоследствии сам занимал эту должность.

Данцигер не расставался с веером, так как ему была поручена роль японского «министра на все руки» Пу-Ба в оперетте А. Сюлливана «Микадо, или Город Титипу».

4 Об увлечении постановкой «Микадо» С. В. Алексеев рассказывал в письме к Е. В. Алексеевой: «У нас, надо тебе сказать, микадное помешательство, слово „Микадо“ не сходит с уст, начиная с Елизаветы Ивановны и кончая, кажется, Мишуткой, а упражнения с веером обуяли всех. Приходим к Нюше — веера, приходим домой — веера, наконец, вчера вечером приехал Данцигер, тоже с веером, — одним словом, ветру много» (Музей МХАТ, архив КС).

На репетициях «Микадо» исполнители старались подражать японским жонглерам, их жестам, походке, манере носить и завязывать кимоно и т. д. Настоящие японские кимоно и веера были куплены в Париже. Декорации писал художник К. А. Коровин.

5 Хоровые спевки начались за семь месяцев до премьеры «Микадо», что свидетельствует о серьезной постановке дела в Алексеевской кружке.

6 Володя — старший брат Станиславского, Владимир Сергеевич Алексеев (1861–1939), впоследствии режиссер-педагог.

…по адресу ученых певцов — речь идет о Станиславском и его сестре, бравших в то время уроки пения у Ф. П. Комиссаржевского.

7 Костенька — Константин Константинович Соколов (1857–1919), врач-хирург, муж З. С. Алексеевой. Талантливый актер-любитель. Участвовал в Алексеевской кружке. В то время разучивал партию Коко, обер-палача города Титипу («Микадо»).

8 Этот альбом хранится сейчас в Доме-музее К. С. Станиславского. В нем собраны программы и фотографии спектаклей Алексеевского кружка.

4*

Послано в Ялту. Год устанавливается по связи с письмами к матери от 10 и 11 октября 1886 г.

1 В оперном театре С. И. Мамонтова гастролировали известные итальянские певцы.

2 А. Г. Рубинштейн был основателем (1859) и руководителем Русского музыкального общества, а с 1862 г. — Петербургской консерватории, первого в России высшего музыкального учебного заведения.

3 В 1881 г. Станиславский был распорядителем на похоронах Н. Г. Рубинштейна. Его рассказ об этом см. Собр. соч., т. 1, стр. 413–414 и т. 5, стр. 69–71.

4 Опера «Песнь торжествующей любви» была написана композитором А. Ю. Симоном и поставлена Немировичем-Данченко и Станиславским в 1898 г. (любительский спектакль во дворце великого князя Сергея Александровича, в Москве).

В 1898 г. А. Ю. Симон был приглашен Станиславским для работы в Художественном театре.

5*

Письма к К. К. Альбрехту печатаются по подлинникам, хранящимся в Государственном центральном музее музыкальной культуры (рукописный отдел, фонд Альбрехта, № 1400-5).

Альбрехт Константин (Карл) Карлович (1836–1893) — музыкант, помогавший Н. Г. Рубинштейну в организации Московской консерватории. С открытием консерватории вошел в состав ее преподавателей и занял место инспектора.

Переписка Станиславского с Альбрехтом касается разных сторон консерваторской жизни. В одном из писем Станиславский напоминает Альбрехту, что в газетах нет извещения о приемных экзаменах и начале занятий в консерватории, в другом советуется с ним об окраске консерваторского зала, о рисунке ширм для оперного класса и т. п.

1 Известная артистка Большого театра, певица M. H. Климентова (Муромцева) выразила желание выступить в благотворительном концерте в пользу учениц консерватории.

6*

1 Фиф — Федор Алексеевич Кашкадамов, любимый друг Станиславского. Умер от туберкулеза в 1886 г., двадцати лет от роду.

2 «…Наш дом часто менял свою физиономию в зависимости от происходивших в нем событий, — вспоминал Станиславский. — Так, например, отец — известный благотворитель — учредил лечебницу для крестьян. Старшая сестра влюбилась в одного из докторов лечебницы, и весь дом стал усиленно интересоваться медициной…Скоро вторая сестра заинтересовалась соседом — молодым немцем-коммерсантом. Наш дом заговорил по-немецки и наполнился иностранцами. Увлекались верховой ездой, бегами, скачками, всевозможным спортом. Мы, молодые люди, старались одеваться по-европейски, и, кто мог отпустил себе небольшие бачки и перечесался по-модному. Но вот один из братьев влюбился в дочь простого русского купца в поддевке и в длинных русских сапогах, — и весь дом опростился» (см. Собр. соч., т 1, стр. 41–42).

3 Родители Станиславского не только поощряли увлечение детей сценическим искусством, но и сами участвовали в семейных спектаклях и вечерах, а также в любительских спектаклях Мамонтовского кружка.

7*

Год устанавливается по данным биографии M. H. Корф (см. А. И. Южин-Сумбатов, Записи. Статьи. Письма, М., 1951).

1 Речь идет о семье известного педагога Н. А. Корфа. Его дочь Мария Николаевна Корф (по сцене Вронская) была артисткой Малого театра с 1883 по 1886 г. В 1887 г. вышла замуж за А. И. Южина. Младшая дочь Н. А. Корфа, Лидия Николаевна, в том же году стала женой А. П. Ленского.

2 К двадцати трем годам артист-любитель Станиславский пользовался уже большой популярностью в Москве. Сам он оценивает свои сценические успехи с присущей ему скромностью.

8*

Год устанавливается по «Художественным записям» Станиславского. 2 мая 1887 г. состоялось четвертое представление оперетты «Микадо».

9*

Письма к И. Н. Львову печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Дата письма № 9 устанавливается по почтовому штемпелю. Послано в Харьков, где И. Н. Львов находился тогда на военной службе.

Львов Иван Николаевич (1857–1922) — репетитор в семье Алексеевых. Львов был инициатором и режиссером первого спектакля Алексеевского кружка в Любимовке.

«Иван Николаевич Львов сыграл в нашей жизни большую роль. Это был превосходный, нравственный, трудолюбивый и знающий человек. Скоро он сделался нашим другом и близким человеком в нашей семье», — вспоминал В. С. Алексеев (сб. «О Станиславском», М., изд. ВТО, 1948, стр. 51).

1 «Стройность и осмысленность хоровых масс, состоявших из образованных исполнителей, были замечательны… Что касается солистов, то все они были так жизненны и остроумны, что и опереточным нашим артистам можно бы многому у них поучиться. Первое место занимал по красивому голосу, осмысленной фразировке К. А-в» («Московский листок» от 3 мая 1887 г.).

Станиславский играл в «Микадо» роль принца Нанки-Пу.

2 8 апреля 1886 г. Станиславский писал И. Н. Львову о своем первом дебюте в опере: «Ученики Комиссаржевского устраивают в нашей зале спектакль, в котором я изображаю Мельника и Мефистофеля» (Музеи МХАТ, архив КС).

3 Малинин Михаил Дмитриевич — оперный певец (баритон). В Русской частной опере Мамонтова исполнял партии Мизгиря («Снегурочка»), Валентина («Фауст»), Петра («Вражья сила»).

В Русскую частную оперу М. Д. Малинин пришел из любительского Мамонтовского кружка.

10*

Дата устанавливается по фразе письма: «в воскресенье 15 ноября… в театре Мошнина».

1 Станиславский приглашал Н. К. Шлезингера на премьеру спектакля «Майорша» И. Шпажинского, в котором он исполнял роль арендатора мельницы Карягина. Этот спектакль Московского музыкально-драматического любительского кружка состоялся 15 ноября 1887 г. в помещении театра К. В. Мошнина.

2 Перевощиков Дмитрий Петрович — брат М. П. Перевощиковой (Лилиной).

Шидловская (Шиловская) Евгения Викторовна — участница любительских кружков, приглашенная Станиславским в Общество искусства и литературы.

11*

Печатается по подлиннику Государственного центрального музея музыкальной культуры (архив РМО, № 2, инв. № 201).

Третьяков Сергей Михайлович (1834–1892) — известный коллекционер живописи, один из основателей Третьяковской галереи, член дирекции московского отделения Русского музыкального общества.

1 В московском отделении РМО было пять директоров: П. И. Чайковский, С. И. Танеев, С. М. Третьяков, К. С. Алексеев (Станиславский) и П. И. Юргенсон.

12*

Послано в Самару.

Год устанавливается по содержанию письма («Горькая судьбина» была поставлена в Обществе искусства и литературы 11 декабря 1888 г.). Дата уточняется по словам: «недавно… в троицын день».

1 Вскоре болезнь младшего брата Паши приняла угрожающий характер, и Станиславский вместе с З. С. Соколовой выехали на Висячий хутор (дача под Самарой). Члены семьи поочередно дежурили у постели больного. В письме к В. С. Алексееву от 7 июня 1888 г. Станиславский рассказывает: «Я, в мою очередь, входил на минутку к Паве, но, каюсь, не мог долго оставаться там, мне слишком ясно вспомнился Фифа [Кашкадамов]. Однако не заключай из этого, что я раскис… я не растеряюсь в серьезную минуту.

…Меня сейчас оторвали от этого письма фальшивой тревогой: думали, что Паша отходит… должно быть, до утра не доживет» (Музей МХАТ, архив КС). Смерть наступила 10 июня 1888 г.

2 Елизавета Ивановна — Леонтьева, в молодости была гувернанткой матери Станиславского. Жила в доме Алексеевых до самой смерти.

3 Степан Васильевич — Тараканов, управляющий домом Алексеевых у Красных ворот.

4 Савелий Иванович — служащий в имении Алексеевых в Любимовке.

5 Владимир Сергеевич был женат на Прасковье Алексеевне Захаровой. Шура и Коля — их дети.

6 Милиоти Константин Юрьевич — друг отца Станиславского. Его жена — балерина Большого театра Полина Михайловна Карпакова.

13

Письма к З. С. Соколовой печатаются по подлинникам, хранящимся в личном архиве ее дочери З. К. Васнецовой.

Письмо № 13 относится ко времени организации Общества искусства и литературы; устав Общества был утвержден 7 августа 1888 г.

1 «Брат много раз приглашал меня и Константина Константиновича [Соколова] войти активно актерами в их Общество, но я не могла: у меня была маленькая дочь… муж мой занялся хирургией и, хотя был очень талантлив как актер, считал, что годится лишь для любительских спектаклей», — вспоминала З. С. Соколова («К. С. Станиславский. Материалы. Письма. Исследования», стр. 402).

2 Васильев — Флеров (Васильев) С. В.- см. письма к С. В. Флерову-Васильеву и прим. к ним.

Гольцев — по-видимому, Гольцев Виктор Александрович, публицист и критик, редактор журнала «Русская мысль».

3 Алекс. Влад. — Александра Владимировна Алексеева, родственница Станиславского.

Далее перечислены московские семьи, большей частью близкие Алексеевым по родству и по общим театральным интересам.

4 Александровские пьесы — пьесы Виктора Александрова (псевдоним В. А. Крылова).

5 Станиславский называет любителей из Алексеевского кружка и других любительских трупп: сестры Зинаида и Анна (Нюша), брат Георгий (Юша), увлекавшийся актером Малого театра М. А. Решимовым, П. А. Алексеева (Панечка) и др. В труппу Общества из перечисленных Станиславским лиц вошли: Анна Сергеевна Штекер (псевдоним — Алеева), Мария Петровна Перевощикова (по сцене Лилина), Анна Михайловна Алянчикова (Лордина), Юлия Константиновна Деконская, Александр Александрович Федотов (Филиппов), врач Александр Павлович Деконский, редактор-издатель журнала «Артист» Федор Александрович Куманин (Карелин), Дмитрий Феофилактович Вансяцкий (Неволин), Петр Васильевич Погожев (выступал под фамилией Молчанов), Николай Сергеевич Третьяков (псевдоним Сергеев), Александр Акимович Шенберг (выступал в спектаклях Общества под фамилиями Бежин и Санин).

14

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 «Скупой рыцарь» А. С. Пушкина и «Жорж Данден» Мольера были сыграны в Обществе искусства и литературы 8 декабря 1888 г.

В «Скупом рыцаре» Станиславский исполнял роль Барона, в комедии «Жорж Данден» — Сотанвиля.

15*

Письма к С. В. Флерову печатаются по подлинникам, хранящимся в Государственном центральном театральном музее имени А. А. Бахрушина.

Подлинник письма № 15 предоставлен для данного издания мемуарной комиссией Всероссийского театрального общества.

Дата устанавливается по репетиции «Каменного гостя», которую провел Станиславский 16 февраля 1899 г. с новой исполнительницей роли Лауры — О. А. Поздняковой (Фосс).

Флеров (Васильев) Сергей Васильевич (1841–1901) — театральный критик.

1 Костюмированный бал и художественный праздник Общества искусства и литературы состоялся 18 февраля 1889 г. в залах Благородного собрания (ныне помещение Дома Союзов). Станиславский был одним из организаторов этого бала.

2 Ватто Антуан (1684–1721) — французский живописец.

3 Вольф М. О. - издатель и книготорговец.

Готье — издатель иностранной литературы, владелец книжного магазина в Москве.

Дурново Михаил Александрович (1837–1914) — артист Малого театра, преподавал дикцию, декламацию и сценические упражнения в училище при Обществе искусства и литературы.

Павильон литературы был оформлен по рисункам Н. А. Богатова.

4 Бодри и Брокар — владельцы фирм парфюмерных товаров.

5 Декорацию к «Царству леших» писали художники К. А. Коровин, Ф. Л. Соллогуб, В. В. Переплетчиков, А. С. Степанов.

6 В программе бала указывалось, что декорация «Сельской ярмарки» была сделана по рисункам Н. А. Богатова.

7 Декорация «Кавказа» была выполнена по рисункам Н. А. Богатова.

8 Декорации В. М. Васнецова к опере Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка», поставленной в Русской частной опере С. И. Мамонтова.

9 Берендейки — действующие лица в опере «Снегурочка».

10 Мамонтов Савва Иванович — см. письма к нему.

16*

Дата устанавливается по «Художественным записям», где говорится о последнем спектакле сезона, сыгранном 13 апреля 1889 г.

1 «Вернувшись в уборную, я нашел уже там Шлезингера, который смотрел пьесу в первый раз. Он был в восторге…» (Собр. соч., т. 5, стр. 113).

17*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Государственной Третьяковской галерее (отдел рукописей, фонд В. Д. Поленова, № 54/1180). Дата помечена на письме неизвестным лицом.

Поленов Василий Дмитриевич (1844–1927) — художник, входивший в объединение «передвижников», наряду со станковой живописью широкой известностью пользуются его театральные декорации. Народный художник РСФСР.

Знакомство с Поленовым состоялось еще в юношеские годы Станиславского, когда они выступали в спектаклях Мамонтовского кружка. Поленов писал декорации к спектаклям кружка. «Обыкновенно, — вспоминал Станиславский, — спектакли происходили во время рождественских праздников. Тогда на целую неделю или на две весь дом превращался в театральные мастерские и швальни. В одной из комнат расстилалось полотно для Василия Дмитриевича Поленова, и он со своим молоденьким помощником К. А. Коровиным готовил декорацию своего акта» («Воспоминания о С. И. Мамонтове», Собр. соч., т. 6, стр. 98).

1 Выйдя из состава правления Общества искусства и литературы, Поленов остался членом Общества и прислал членский взнос (25 руб. серебром).

18*

Дата устанавливается по году женитьбы Станиславского.

1 Перевощикова (Лилина) Мария Петровна (1866–1943) — в то время артистка Общества искусства и литературы, позднее — Московского Художественного театра.

Дочь нотариуса, классная дама Екатерининского института для благородных девиц, Лилина тайком от начальства участвовала в любительских спектаклях. Ее первое совместное выступление со Станиславским состоялось 29 февраля 1888 г. в пьесе В. Крылова «Баловень».

День их венчания — 5 июля 1889 г.

19

Дата устанавливается по связи с предыдущим письмом.

20*

Письма к А. Г. Достоевской публикуются по подлинникам, находящимся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина (шифр Дост/II, 9/3).

Достоевская Анна Григорьевна (1846–1918) — жена Ф. М. Достоевского.

1 «Фому Опискина назвал Фомой Оплевкиным, Обноскова — Отрепьевым, Мизинчикова — Пальчиковым и т. п. В таком виде пьеса была разрешена цензурой почти без помарок», — рассказывает Станиславский (Собр. соч., т. 1, стр. 138). На рукописи инсценировки было указано, что «сюжет заимствован».

2 Станиславский поставил спектакль «Фома» в Обществе искусства и литературы в 1891 г. и исполнял роль Костенева (Ростанева). Главу «Моей жизни в искусстве», в которой описано исполнение роли Ростанева, Станиславский назвал «Успех у себя самого». Эта его работа была высоко оценена критикой. «В роль Ростанева он вложил такую массу таланта, был так прост, так естествен… Верхом совершенства была у него сцена изгнания Фомы… Я смело заявляю, что русское общество теряет очень много от того, что такой художник, как г. Станиславский, подвизается на частной сцене» («Развлечение», 1891, 1 декабря).

Сохранились зарисовки декораций к «Селу Степанчикову», сделанные Станиславским (Музей МХАТ, архив КС). Художниками спектакля были К. А. Коровин и В. В. Гурнов.

21*

1 Прочитав инсценировку повести «Село Степанчиково и его обитатели», сделанную Станиславским, А Г. Достоевская писала ему 28 марта 1890 г.: «Вы чрезвычайно умело справились с Вашею задачею. В таком виде вещь непременно должна иметь успех на сцене» (Музей МХАТ, архив КС).

2 Юрьев Сергей Андреевич (1821–1888) — переводчик Шиллера, Лопе де Вега, Шекспира. Редактор журнала «Русская мысль».

22*

1 Свою первую дочь К. С. Станиславский и М. П. Лилина назвали потом Ксенией. Через три месяца она умерла от воспаления легких.

2 В это время в Москве гастролировала немецкая труппа придворного театра герцогства Саксен-Мейнинген (см. «Моя жизнь в искусстве», глава «Мейнингенцы»).

В марте 1890 г. Станиславский писал родителям: «По большей части мы читаем с нею (М. П. Лилиной) Шекспира, так как я готовлюсь к приезду Росси и мейнингенцев. Бедная Маруся, ей не удастся познакомиться с приезжими гостями» (Музей МХАТ, архив КС).

3 «Дело Клемансо» — драма в 5 действиях Армана д'Артуа по роману Дюма-сына. Перевод с французского К. С. Станиславского. Станиславским уже были собраны «мотивы и эскизы декораций», но постановка осталась, неосуществленной.

4 «Плоды просвещения».

5 Ольга Тимофеевна — Перевощикова, мать М. П. Лилиной.

23*

Письма к О. Т. Перевощиковой печатаются по подлинникам (Музей МХАТ, архив КС).

1 8 июля 1890 г. праздновалась свадьба сестры Станиславского — Любови Сергеевны Алексеевой.

2 В детстве братьев Алексеевых учили столярному делу, резьбе по дереву и т. д.

3 Иматра — водопад в Финляндии.

24

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Государственном музее Л. Н. Толстого (отдел рукописей, КП 9390, 131/37).

Письмо № 24 написано на бланке Общества искусства и литературы переписчиком, подписано Станиславским.

1 Станиславский был режиссером спектакля «Плоды просвещения» и играл в нем роль Звездинцева (см. Собр. соч., т. 1, глава «Первая режиссерская работа в драме „Плоды просвещения“»).

2 Был ли Л. Н. Толстой на спектакле «Плоды просвещения», установить не удалось.

25*

Датируется по содержанию письма.

1 Вера Карловна — сестра Н. К. Шлезингера.

26

Печатается по подлиннику, принадлежащему Институту русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом), архив Д. В. Григоровича, из собрания И. А. Шляпкина, ф. 82, оп. 1, ед. хр. 90.

Год устанавливается по ответному письму Д. В. Григоровича от 1 ноября 1891 г. Дата, указанная Станиславским, ошибочна.

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899) — писатель. С 1891 г. председатель петербургского Театрально-литературного комитета.

1 «Замшевые люди» («Заноза») — комедия в 5 действиях. Была поставлена в Александрийском театре 25 октября 1891 г. В Москве не шла.

2 Федотова Гликерия Николаевна (1846–1925) — артистка Малого театра. Станиславский называл Федотову «вдохновительницей первых шагов». «Еще в те далекие дни, — писала Федотова об Обществе искусства и литературы, — когда кружок молодых людей, охваченных любовью к искусству… дружной сценической работой посеял то зерно, из которого вырос Московский Художественный театр, я всей душой участвовала в этом деле, помогая, по мере сил моих, любовью и советом» (из письма Г. Н. Федотовой Художественному театру от 14 января 1912 г. Музей МХАТ).

3 Посмотрев спектакль «Фома», Григорович «прибежал в экстазе за кулисы, крича, что после „Ревизора“ сцена не видала таких ярких, красочных образов», — вспоминал Станиславский (Собр. соч., т. 1, стр. 139).

4 Отвечая Станиславскому 1 ноября 1891 г., Григорович писал: «Я буду весьма польщен видеть [пьесу], разыгранную на сцене Общества искусства и литературы теми артистами-любителями, о даровании которых я уже много слышал» (Музей МХАТ, архив КС).

Однако пьеса «Замшевые люди» в Обществе искусства и литературы поставлена не была, так как автор, связавший себя переговорами с Дирекцией императорских театров, не имел возможности предоставить Обществу право первой постановки в Москве.

27*

Год устанавливается предположительно, по содержанию письма. Не ранее 21 июля 1891 г. — года рождения дочери Киры. Не позднее 17 января 1893 г. — года смерти отца К. С. Станиславского, С. В. Алексеева.

1 Имеется в виду репертуар московского частного театра Ф. А. Корша.

28*

Печатается по подлиннику (Музей МХАТ, архив КС).

Алексеев Борис Сергеевич (1871–1906) — младший брат Станиславского, в то время жил в Мюльгаузене (Германия). В Обществе искусства и литературы выступал под псевдонимом Борин. Один сезон, под псевдонимом Полянский, играл в Художественном театре.

1 Пьеса Рихарда Фосса «Виновен» в Обществе искусства и литературы поставлена не была.

2 Характерно, что уже для своих первых режиссерских работ Станиславский искал «натуру», полагая, что без хорошего знания эпохи и быта режиссеру трудно постигнуть внутреннюю сущность пьесы. Так, в письме к матери от 3 августа 1896 г. он просит передать его поручение старшему брату В. С. Алексееву: «Нет ли в Крейцнахе карточек эльзасских национальных костюмов и национальных песен, а также карточек эльзасской внутренности избы? Мы ставим пьесу из эльзасской жизни „Польский жид“. Если собирание этих мотивов может доставить развлечение в скуке Вовосе — очень прошу его заняться. Если же это скучно — пусть забудет, я выпишу как-нибудь из Москвы» (Музей МХАТ, архив КС).

29

Печатается по подлиннику (ГЦТМ имени А. А. Бахрушина).

Письмо начато 5 августа 1894 г., послано, судя по почтовому штемпелю, 9 августа.

В. В. Королев и Ф. Н. Щербачев — «старшины», администраторы Охотничьего клуба.

Первые два сезона (1888/89 и 1889/90) Общество искусства и литературы давало спектакли в помещении на Тверской улице. Затем вынуждено было из-за недостатка средств передать это помещение Русскому Охотничьему клубу, взяв на себя обязательство ставить спектакли для семейных вечеров этого клуба.

С сезона 1894/95 г., особенно после постановки «Уриэля Акосты», начинается новый расцвет Общества, возглавляемого Станиславским. В заключительный период работы Общества искусства и литературы (1895–1898) Станиславский завоевал широкое признание как актер и выдающийся режиссер-новатор.

Требования Станиславского, выдвинутые в этом письме, предвосхищают некоторые преобразования театрального дела, осуществленные в Художественном театре.

1 Прокофьев Иван Александрович — актер и режиссер Общества искусства и литературы. Впоследствии был пайщиком Художественного театра.

30*

Письма к H. A. Попову печатаются по подлинникам, хранящимся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР, ф. 837, оп. 1, ед. хр. 325.

Попов Николай Александрович (1871–1949) — театральный деятель, режиссер, драматург, историк театра, заслуженный артист РСФСР. Принимал участие в режиссерской работе Станиславского по спектаклю «Уриэль Акоста» в Обществе искусства и литературы и исполнял роль Бен-Акибы (см. воспоминания Н. А. Попова о К. С. Станиславском в сб. «О Станиславском», М., ВТО, 1948, стр. 185–222).

1 Точно установить, о каких макетах идет речь, трудно, так как почти одновременно Станиславский выпускал два спектакля: «Светит, да не греет» (премьера 15 декабря 1894 г.) и «Уриэль Акоста» (9 января 1895 г.)

2 Алексеев Игорь.

31*

Датируется по связи со следующим письмом.

1 Художником спектакля «Уриэль Акоста» был Ф. Н. Наврозов, работавший в то время на императорской сцене. В Обществе искусства и литературы Станиславский осуществил вместе с Наврозовым постановки: «Отелло», «Двенадцатая ночь», «Много шума из ничего», «Польский еврей».

32*

1 Просмотр декораций «Уриэля Акосты» проходил за два месяца до премьеры, состоявшейся 9 января 1895 г. Это свидетельствует об исключительном по тем временам внимании к оформлению спектакля. Станиславский вникал во все подробности постановки. 4 января 1895 г. он послал, например, Н. А. Попову такую записку: «Завтра мне принесут фонари для 5-го акта, нужно будет их раскрашивать. Можно будет заняться этим во время репетиции… Ваш К. Алексеев» (ЦГАЛИ СССР, ф. 837, оп. 1, ед. хр. 325).

33*

Печатается по подлиннику (ГЦТМ имени А. А. Бахрушина).

1 Действие трагедии К. Гуцкова «Уриэль Акоста» происходит в Голландии.

2 Желябужская (Юрковская), по сцене Андреева, Мария Федоровна (см. далее письма к ней) в «Уриэле Акосте» исполняла роль Юдифи.

3 Сцена отречения Уриэля Акосты требовала огромного напряжения душевных сил как от исполнителя центральной роли — Станиславского, так и от студентов, приглашенных для участия в массовых сценах.

3 января 1895 г. мать Станиславского писала З. С. Соколовой: «В понедельник, 2-го, была репетиция „Акосты“, продлилась она до 4 часов ночи… Жаль, что ты с мужем не увидишь Костю, он удивительно хорош, артист великий он. Так моментами за сердце хватает, за него страшно становится, например, когда он свое отречение читает и перед проклятием во время монолога» («К. С. Станиславский. Материалы. Письма. Исследования», стр. 405).

По свидетельству H. E. Эфроса, в тот момент, когда разъяренная толпа религиозных фанатиков с ревом бросалась на Акосту, было «жутко сидеть в театре», казалось, что она «разорвет Акосту в клочья» («Артист», 1895, № 45).

34*

1 Возобновление «Последней жертвы» состоялось 2 февраля 1895 г. Роль Юлии Тугиной исполняла сестра Станиславского Анна Сергеевна Штекер (Алеева).

Газетные отзывы дают известное представление о результатах работы Станиславского с Алеевой: «В ее исполнении не было ничего искусственного, театрального, условного, профессионально-актерского. Она играла, что называется, от души» («Московские ведомости», 24 апреля 1895 г.).

35*

Письма к Г. Н. Федотовой печатаются по подлинникам, хранящимся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

1 Г. Н. Федотова взяла двухлетний отпуск и уехала на гастроли в провинцию. «Еду учиться играть старух», — объясняла она причину своего отъезда. В то время Федотова переходила на новое амплуа. Так, в «Волках и овцах» она играла уже не Глафиру, а Мурзавецкую.

2 12 февраля 1895 г. Федотова исполняла роль старухи Шелковкиной в пьесе Вл. И. Немировича-Данченко «Золото».

36*

Письма к А. П. Ленскому печатаются по подлинникам, хранящимся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

Ленский Александр Павлович (1847–1908) — крупнейший театральный деятель, выдающийся актер и режиссер Малого театра. Станиславский с большим интересом следил за педагогическими и режиссерскими исканиями А. П. Ленского.

37*

На почтовом штемпеле указана дата получения письма.

1 В Париже у поставщиков французских театров Станиславский покупал материи для костюмов Отелло и Дездемоны, подбирал серьги для Отелло, пряжки для его плаща и т. д. Он покупал также старинное оружие, гобелены, книги по истории костюма, заказывал обувь для Родриго и других действующих лиц «Отелло» (см. записную книжку К. С. Станиславского за 1895 г., Музей МХАТ, архив КС).

Роль Родриго исполнял Д. Ф. Неволин (Вансяцкий).

2 Несмелов — по-видимому, переписчик ролей.

3 «Власть тьмы» Л. Н. Толстого в 1895 г. была включена в репертуар театра петербургского Литературно-артистического кружка. А. С. Суворин был владельцем этого театра. По-видимому, Станиславский участвовал в подготовке сценической редакции текста.

У Л. Н. Толстого было два печатных варианта четвертого акта. Встретившись с Л. Н. Толстым в Туле (1893), Станиславский предложил ему соединить эти два варианта, «чтобы помешать досадной остановке действия в самый кульминационный момент драмы» (см. Собр. соч., т. 1, стр. 142). Для спектакля МХТ 1902 г. Станиславский соединил, с согласия Л. Н.Толстого, два авторских варианта четвертого акта пьесы (рукопись Станиславского хранится в его архиве).

38*

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 Окончательное распределение ролей в «Отелло» во многом не совпадает с этой предварительной наметкой.

Роль дожа Венеции исполнял А. В. Добровольский, потом — В. В. Лужский (Калужский). Брабанцио играл И. А. Прокофьев, Грациано — А. М. Вечорин, Лодовико — С. П. Ростовцев, Кассио — П. С. Ленин, Монтано — А. М. Левитский, шута — Г. С. Бурджалов, герольда — А. В. Дмитриев. Роль Эмилии была поручена Е. Я. Михайловой-Пуаре.

2 Предполагавшееся возобновление спектакля «Фома» не состоялось.

39*

Письма к А. А. Санину печатаются по подлинникам (ГЦТМ имени А. А. Бахрушина).

Дата письма № 39 устанавливается по режиссерской работе Станиславского над «Отелло».

Санин (Шенберг) Александр Акимович (1869–1955) — режиссер и актер, ближайший помощник Станиславского в Обществе искусства и литературы; в Художественном театре с 1898 по 1902 г. и с 1917 по 1919 г. Был режиссером в Александрийском театре (с 1902 по 1907 г.), Старинном театре (1911), Свободном театре (1913), Малом театре (с 1919 по 1923 г.). В 30-50-х годах ставил оперные спектакли в Америке и Европе.

1 Шлоссер Фридрих-Христофор — автор «Всемирной истории» в 18 томах.

40*

Дата устанавливается по премьере «Отелло» (19 января 1896 г.).

41

1 Станиславский приглашал Л. Н. Толстого на спектакль «Отелло».

42*

Публикуется по черновому автографу (Музей МХАТ, архив КС).

Дата помечена Станиславским на ответном письме М. В. Лентовского от 21 марта 1896 г.

Лентовский Михаил Валентинович (1843–1906) — актер и крупный театральный предприниматель. Станиславский высоко ценил его как «человека большого таланта, интуиции, опыта», но не прощал ему антрепренерских замашек. По приглашению Лентовского Станиславский ставил «Ганнеле» Гауптмана (премьера 2 апреля 1896 г.).

1 Христофор Иосифович — Петросян, актер и антрепренер (ум. к 1915 г.).

2 Поводом для данного письма послужил случай, описанный Станиславским в «Моей жизни в искусстве»: «…удалось наладить репетиции и в самом театре. Но беда в том, что антрепренер на радостях запил и стал себя держать более, чем надо, развязно. Появился и еще один нетрезвый; под сомнением у меня был еще и третий. И снова дело начинало накреняться и сползать вниз… Пришлось снова прервать репетицию, извиниться перед актерами за погубленный вечер и уехать домой. Молчаливая обида всегда таинственнее и страшней. В тот же вечер я послал антрепренеру решительный отказ от той чести, которой он меня удостоил, и категорически заявил, что при таких условиях, т. е. при допущении пьянства самим антрепренером, я ни в каком случае не могу продолжать дела» (Собр. соч., т. 1, стр. 159).

На это Лентовский отвечал: «Уважаемый Константин Сергеевич! Я понял все и сознаю мою виновность, будьте уверены — вчерашнее не повторится. Прошу меня извинить, если я не найду удобным быть на сегодняшней репетиции. Электротехник и декораторы мной вызваны к 9 часам в Ваше распоряжение. Искренно меня извините». И в другом письме, от 18 апреля 1896 г.: «Что бы то ни было — я считаю за счастье остаться Вашим поклонником» (Музей МХАТ, архив КС).

43

Письма к М. П. Лилиной с 1896 по 1905 г. печатаются по подлинникам личного архива К. К. Алексеевой-Фальк. Нами использованы примечания М. П. Лилиной и Е. Н. Семяновской к публикации этих писем в сб. «О Станиславском», изданном ВТО.

Даты установлены М. П. Лилиной.

1 Медведева Надежда Михайловна (1832–1899) — артистка Малого театра. H. M. Медведева высоко ценила талант Станиславского, а он считал ее не только замечательной артисткой, но и «интересным человеком-самородком». «Она была до некоторой степени моей учительницей и имела на меня большое влияние», — писал Станиславский (Собр. соч., т. 1, стр. 37). В архиве Станиславского есть несколько вариантов его воспоминаний о H. M. Медведевой.

2 После постановки «Потонувшего колокола» (1898) режиссерская работа Станиславского получила еще большее признание среди актеров Малого театра. Г. Н. Федотова восхищалась режиссерской фантазией Станиславского.

3 Дмитрий Феофилактович (Филатыч) — Вансяцкий.

4 Ставить «Принцессу Грезу» Э. Ростана Станиславского приглашала актриса петербургского театра Литературно-артистического кружка Л. Б. Яворская.

5 Куперник — Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874–1952) — писательница, автор многочисленных переводов. Правнучка актера М. С. Щепкина.

6 Черневские — Сергей Антипович, режиссер Малого театра и его жена Александра Петровна (урожденная Щепкина), артистка Малого театра.

44

1 Станиславский в это время намеревался придать работе Общества искусства и литературы профессиональный характер. Для спектаклей Общества он предполагал снять помещение театра в «Эрмитаже». Д. Ф. Вансяцкий помогал ему составлять сметы и проекты.

2 Михайлова — Михайлова-Пуаре Евгения Яковлевна, участница спектаклей Общества искусства и литературы. В некоторых программах Общества указывалось, что «художественные аксессуары исполнены членом Об-ва Е. Я. Михайловой-Пуаре».

45*

1 Спектакли, в которых знаменитый немецкий актер Л. Барнай должен был играть Отелло, а Станиславский — Яго, не состоялись.

Режиссерский экземпляр «Отелло» («Вычерки, mise en scene, режиссерские указания, планировки») хранится в Музее МХАТ (архив КС). Особенно интересен раздел «Роли и режиссерские указания для участвующих в толпе».

46*

Печатается по подлиннику (Музей МХАТ, архив КС).

Шульц В. Н. - антрепренер, организатор гастролей иностранных артистов.

1 Роли Уриэля Акосты и бургомистра Матиса («Польский еврей») принадлежали к основному репертуару Барная.

Приехав в Москву, Барнай посетил спектакли Общества искусства и литературы. Под впечатлением «Польского еврея» он писал Станиславскому: «Ваше мастерство в области режиссуры так велико, что оно ставит Вас в ряды художников первого ранга… Ваша постановка „Польского еврея“ восхитила меня… Режиссура этого спектакля, исполнение Вами и Вашими товарищами главных ролей, жизненная правда, прозвучавшая в спектакле, — массовые сцены во втором акте, выглядевшие такими жизненно правдивыми, все это вместе взятое создало из ряда вон выходящий спектакль» (Музей МХАТ, архив КС).

Через десять лет, ставя «Уриэля Акосту» в Берлине, Барнай просил Станиславского прислать ему фотографии спектакля Общества.

2 Театр «Парадиз» (построен артистом петербургской немецкой труппы Георгом Парадизом) сдавался гастролерам, преимущественно иностранным. Ныне в этом здании помещается Московский театр имени Вл. Маяковского.

47*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 878, оп. 1, ед. хр. 1905.

Дата устанавливается по телеграфному штемпелю.

Южин (Сумбатов) Александр Иванович (1857–1927) — выдающийся театральный деятель, актер, драматург. В Малом театре — с 1882 г. до конца своей жизни. С 1909 г. — управляющий труппой. После Великой Октябрьской социалистической революции — директор и руководитель Малого театра. Народный артист республики.

1 По инициативе Южина создавался клуб Литературно-художественного кружка. Южин привлек Станиславского в состав комиссии, выработавшей устав клуба. Открытие клуба состоялось 9 октября 1899 г.

48*

Датируется 1897 г., когда в Париже была поставлена «Самаритянка» Э. Ростана с Сарой Бернар в главной роли (см. «Вестник иностранной литературы», Новинки французского драматического театра, Спб., 1897, май). Месяц устанавливается по связи с письмом к Е. В. Алексеевой от 6 мая 1897 г.

49*

Письма к В. В. Лужскому печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Дата письма № 49 устанавливается по упоминанию «Сорванного [потонувшего] колокола» (премьера 27 января 1898 г.) и по возвращению Станиславского из Парижа.

Лужский (Калужский) Василий Васильевич (1869–1931) — актер и режиссер Общества искусства и литературы и Художественного театра. В течение тридцати трех лет ближайший помощник Станиславского и Немировича-Данченко. Был режиссером во Второй студии МХАТ и в Музыкальной студии МХАТ.

50*

Печатается по тексту, написанному Станиславским на титульном листе экземпляра пьесы «Фома» (Музей МХАТ, архив КС).

И. П. Киселевский просил у Станиславского пьесу для исполнения ее на провинциальных сценах. Начало письма носит характер официального разрешения, и потому обращение к Киселевскому находится в середине письма.

Киселевский Иван Платонович (1839–1898) — известный актер столичных и провинциальных театров. Первый исполнитель роли доктора Штокмана в России (1892). Л. М. Леонидов считал его «лучшим Скалозубом».

Станиславский в юности подражал Киселевскому в роли старого холостяка Бородавкина («Денежные тузы» М. Балуцкого, перевод с польского и переделка А. Крюковского).

51

Письма к Вл. И. Немировичу-Данченко печатаются по подлинникам, находящимся в Музее МХАТ (архив КС). Дата письма № 51 устанавливается по связи с письмом Немировича-Данченко к Станиславскому от 12 июля 1897 г.

1 Письмо Немировича-Данченко от 12 июля 1897 г. из Ялты опубликовано в «Ежегоднике МХТ» за 1949–1950 гг. Оно написано вскоре после встречи со Станиславским в Славянском базаре (22 июня 1897 г.), положившей начало Художественному театру. В переписке 1897–1898 гг. обсуждаются вопросы репертуара, состава будущей труппы, изыскания средств, найма помещения и т. д.

2 …нашего нового дела — то есть проекта организации Художественного театра в Москве.

3 Кошеверов Александр Сергеевич (р. 1874 г.) окончил музыкально-драматическое училище Филармонии по классу Немировича-Данченко в 1894 г., работал в провинциальном театре, в 1898 г. вошел в труппу МХТ, где пробыл до 1902 г.

4 Шувалов (Егоров) Иван Михайлович (1865–1905) учился в Петербургском театральном училище. Не окончив курса, в 80-х годах уехал в провинцию. В 1894 г. был приглашен в московский театр Ф. А. Корша, пробыл там два сезона. С 1896 по 1902 г. снова играл в провинциальных театрах. В 1902 г. был принят в Александрийский театр, где выступил в ролях Тезея («Ипполит» Еврипида), Тригорина («Чайка» А. П. Чехова) и др.

5 Станиславский и Немирович-Данченко были участниками Первого Всероссийского съезда сценических деятелей (март 1897 г.)

6 Рощин-Инсаров (Пашенный) Николай Петрович (1861–1899) — известный артист, играл в провинции и в Москве, в театре Корша (1884–1889). Считался одним из лучших исполнителей роли Чацкого. Н. П. Рощин-Инсаров в труппу Художественного театра не вошел.

7 Азагарова Анна Яковлевна, начав сценическую деятельность в 1886 г., играла в Петербурге в клубах и в театре Панаева, затем в провинции и в театре Корша в Москве. В 1899 г. вернулась в провинцию. С 1914 г. вновь вступила в труппу Корша.

8 Яковлев Александр Михайлович — артист московского театра Корша с 1887 по 1905 г.

9 О своих учениках по Филармонии, начавших работу в провинциальном театре, — Москвине, Роксановой (Петровской), Кошеверове — Немирович-Данченко писал: «Лучшие из моих питомцев продолжают подтверждать, что пойдут к нам за полцены».

10 В пьесах современного репертуара артисты играли в костюмах, сшитых за свой счет («городские туалеты»); в пьесах же исторических, фантастических им выдавали костюмы из театрального гардероба. Это правило первоначально сохранялось в Художественном театре.

11 Соловцов Николай Николаевич (1857–1902) — актер, антрепренер, режиссер, создатель постоянного русского театра в Киеве, славившегося своей труппой.

12 К. С. Алексеев-Станиславский был пайщиком и одним из директоров фабрики Товарищества «Владимир Алексеев».

13 Режан Габриэль-Шарлотта (1856–1920) — французская актриса.

14 Матковский Адальберг (ум. в 1909 г.) — драматический актер Берлинского королевского театра.

Зонненталъ Адольф (1834–1908) — артист венского Бургтеатра. Одно время был режиссером и директором этого театра.

15 Черепанов А. А.- антрепренер «народного» театра «Скоморох». Репертуар этого театра был самый низкопробный. Критика отмечала «балаганно-халтурный характер постановок». Однако 26 октября 1895 г. в этом театре с большим успехом была поставлена пьеса Л. Н. Толстого «Власть тьмы».

16 Немирович-Данченко предполагал, что, пока Художественный театр не имеет своего здания в Москве, он часть сезона будет проводить в провинции, а затем снимать одно из московских театральных помещений.

17 Устав «Акционерной компании общедоступных театров и аудиторий».

18 По-видимому, Александр Павлович — Ленский; Александр Иванович — Южин.

52

Черновой автограф (гектографическая копия) письма хранится в Музее МХАТ (архив КС).

Год устанавливается по упоминанию «Потонувшего колокола» Гауптмана (Станиславский видел впервые эту пьесу в Берлине весной 1897 г.) и по ответному письму Бенара от 7 января 1898 г.

Бенар Люсьен — французский театральный критик и драматург, издатель журнала «Revue d'art dramatique» («Обозрение драматических театров»). В 1896 г. Бенар видел спектакли Общества искусства и литературы «Самоуправцы» и «Отелло». О «Самоуправцах» Бенар писал Станиславскому: «Я был в восхищении от Вашего вчерашнего спектакля. Прежде всего я очень симпатизирую Вашему большому личному таланту. Наконец, ансамбль, законченность Вашей интерпретации заслуживают самых горячих похвал Вам и Вашим друзьям» (Музей МХАТ, архив КС).

В другом письме Бенар снова возвращался к своим впечатлениям от этого спектакля: «…Вы уже доказали мне в „Самоуправцах“, что Вы истинный артист, способный к прекрасным творениям» (там же).

1 В отзыве об «Отелло» Бенар критиковал исполнение партнеров Станиславского, а самого Станиславского упрекал в отступлении от общепринятых традиций: «…пьеса поставлена замечательным образом, с совершенством, превосходящим все, что я когда-либо видел во Франции или в Германии. Несмотря на то, что Вы хорошо поняли душу Отелло, Вы не играли его в шекспировских традициях… Двадцать раз по ходу пьесы Ваши очень интересные находки в роли Отелло меня порадовали, и все-таки я был огорчен, видя нервический, слишком нынешний, слишком „внетрадиционный“ облик Вашего персонажа. Я не сомневаюсь, что, если бы Вы поработали с Ирвингом или Сальвини, Вы бы создали прекрасного Отелло…».

2 Муне-Сюлли Жан (1841–1916) — французский трагический актер, игравший Эдипа, Гамлета, Отелло и ряд ролей в трагедиях Корнеля и Расина. Исполнение его отличалось напевностью декламации, картинностью жестов, приподнятостью тона, свойственными в те годы искусству старейшего французского театра «Comedie Franeaise» («Французская Комедия»),

3 Тальма Франсуа-Жозеф (1763–1826) — выдающийся трагический актер и реформатор сцены эпохи Французской буржуазной революции.

4 К. С. Станиславский цитирует «Гамлета» по переводу П. Вейнберга.

5 Гервинус Георг-Готфрид (1805–1871) — немецкий историк и литературовед, автор четырехтомного труда о Шекспире, переведенного в 1877 г. на русский язык.

6 Коклен-младший, Александр-Оноре (1848–1909) — французский комедийный актер. Гастролировал в Москве в 1895 и 1897 гг.

7 Лелуар Луи-Пьер (1860–1909) — известный французский актер.

8 Коклен-старший, Бенуа-Констан (1841–1909) — крупнейший французский комедийный актер, часто приезжавший на гастроли в Россию.

9 «Тартюф» Мольера с А. П. Ленским в заглавной роли был впервые поставлен в Малом театре 6 декабря 1884 г.

10 Во время гастролей в Москве, в 1885 г., Мейнингенская труппа играла «Мнимого больного» Мольера.

53*

Печатается по подлиннику ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив В. П. Буренина, ф. 36, оп. 2, ед. хр. 9.

Буренин Виктор Петрович (1841–1926) — критик, драматург, переводчик. С 1876 г. — сотрудник реакционной газеты «Новое время». Один из руководителей Суворинского театра (театра Литературно-артистического кружка).

1 Станиславский поставил «Потонувший колокол» Г. Гауптмака в переводе В. Буренина 27 января 1898 г. (в помещении Охотничьего клуба).

2 Пчельников Павел Михайлович был управляющим Московской конторой императорских театров.

3 Первое представление «Потонувшего колокола» в Суворинском театре состоялось 13 ноября 1897 г. В рецензиях и программах спектакля художник не указан. Судя по фотографиям, спектакль был оформлен ремесленно и не походил на новаторскую художественную постановку Станиславского. Очевидно, макеты своих декораций Станиславский Суворинскому театру не посылал.

54

Ответ на письмо Вл. И. Немировича-Данченко от 2 августа 1897 г.

1 Станиславский по ошибке называет Марию Людомировну Роксанову (Петровскую) Марией Владимировной и далее — Марией Васильевной.

Роксанова была принята в труппу МХТ в 1898 г. и пробыла в ней до 1902 г. Первая исполнительница роли Нины Заречной в «Чайке».

2 Незлобин (Алябьев) Константин Николаевич (1857–1930) — провинциальный антрепренер, артист и режиссер, в то время антрепренер Виленского театра. С 1909 по 1918 г. имел свой театр в Москве (театр Незлобина).

55*

Печатается по подлиннику (Музей МХАТ, архив КС).

Тихомиров Иоасаф Александрович (1872–1908) — ученик Немировича-Данченко по Филармонии (выпуск 1895 г.) Артист и режиссер МХТ с 1898 по 1904 г. В первом спектакле МХТ «Царь Федор Иоаннович» исполнял роль князя Туренина, в «Чайке» — роль учителя Медведенко. По инициативе А. М. Горького в 1903 г. был приглашен режиссером в театр Народного дома в Н. Новгород. В 1904 г. поставил «Дачники» Горького в Драматическом театре В. Ф. Комиссаржевской в Петербурге.

1 В тех случаях, когда ученики Немировича-Данченко, рекомендованные им в труппу МХТ, выступали в летних театрах под Москвой, Станиславский ездил смотреть их игру.

2 В древних русских городах Станиславский собирал материалы для постановки трагедии А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» (об этой поездке см. Собр. соч., т. 1, стр. 193–196). В архиве Станиславского хранятся «Альбомы К. С. Алексеева. Русская старина. Костюмы, бордюры, узоры, виды, типы, утварь, вооружение. Нижегородский и Ростовский музеи».

56

Ответ на письмо Вл. И. Немировича-Данченко от 5 июня 1898 г. Послано в Нескучное Екатеринославской губернии.

Дата устанавливается по фразе письма: «Послезавтра начинаем работу» (сбор труппы МХТ в Пушкино и раздача ролей состоялись 14 июня 1898 г.)

1 В это время происходило слияние Товарищества «Владимир Алексеев» с Товариществом «Шамшин и Вишняков».

2 Помещение для репетиций в дачной местности Пушкино под Москвой.

3 Бурджалов Георгий Сергеевич (1869–1924) — инженер по образованию, актер и режиссер MXАT. До Художественного театра участвовал в спектаклях Общества искусства и литературы.

Как и Станиславский, он понимал значение народного театра, говорил о необходимости создания театра для крестьянства. Бурджалов принадлежал к тем деятелям МХТ, которые сочувственно относились к революционному движению. «Когда я вспоминаю разные большие хорошие дела, какие творились в России, — рассказывал о нем Немирович-Данченко, — я наблюдаю, что ни одно хорошее дело не может состояться без участия в нем людей такого типа, к какому принадлежал Георгий Сергеевич… Это энтузиаст в самом настоящем смысле слова, энтузиаст с бодростью, с глубокой верой в это дело, отдающий всю свою любовь, всего себя до самопожертвования… Чрезвычайная простота и совершенно беспредельная скромность» (Музей МХАТ, архив Г. С. Бурджалова, № 835).

Из публикуемого письма видно, что Бурджалов не сторонился самой «черной», будничной работы в театре.

Архипов Николай Николаевич (1868–1926) — член правления и участник спектаклей Общества искусства и литературы, впоследствии известный режиссер Арбатов. На даче Архипова репетировались первые спектакли МХТ.

4 Симов Виктор Андреевич (1858–1935) — выдающийся театральный художник. Был привлечен Станиславским в Общество искусства и литературы, принимал участие в создании МХТ, где до 1913 г. оформлял большинство спектаклей. Вновь вернулся в Художественный театр в 1926 г. Оформлял «Бронепоезд 14–69» и «Мертвые души». Заслуженный деятель искусств РСФСР.

5 Репетиции «Венецианского купца» («Шейлока») начались 17 июня 1898 г., премьера состоялась 21 октября 1898 г. За пять дней до начала репетиций у Станиславского уже был готов режиссерский план постановки. На первое чтение пьесы он принес макеты Симова.

В письме В. Э. Мейерхольда к Е. М. Мунт от 22 июня читаем: «Репетиции идут прекрасно, и это исключительно благодаря Алексееву. Как он умеет заинтересовывать своими объяснениями, как сильно поднимает настроение, дивно показывая и увлекаясь. Какое художественное чутье, какая фантазия.

…Будет соблюдена историческая и этнографическая точность. Старая Венеция вырастет перед публикой, как живая. Старый „жидовский квартал“, грязный, мрачный, с одной стороны, и полная поэзии и красоты площадь перед дворцом Порции с видом на ласкающее глаз море — с другой. Там мрак, здесь свет, там подавленность, гнет, здесь блеск и веселье. Одна обстановка сразу вычерчивает идею пьесы. Декорация работы Симова» (цит. по книге: Н. Д. Волков, Мейерхольд, т. I, М.-Л., Academia, 1929, стр. 103.)

6 В письме В. Э. Мейерхольда к Е. М. Мунт от 8 июля 1898 г. говорится: «На декорации можно смотреть по часам и все-таки не надоест. Какое не надоест, их можно полюбить, как что-то действительное… Из оригинальных декораций — „Сад Шуйского“, „Мост на Яузе“. „Сад Шуйского“ по замыслу принадлежит Алексееву… Деревья тянутся по сцене на самом первом плане вдоль рампы. Действие будет происходить за этими деревьями. Можешь себе представить этот эффект. За деревьями видно крыльцо дома Шуйского. Сцена будет освещена луной».

7 Савицкая Маргарита Георгиевна (1868–1911) — одна из любимейших учениц Немировича-Данченко по Филармонии, артистка МХТ с 1898 г. до конца своей жизни.

8 Красовский (Кровский) Иван Федорович в 1898 г. пришел в Художественный театр из Общества искусства и литературы. В «Царе Федоре Иоанновиче» играл роль Красильникова. В 1899 г. Красовский перешел в Малый театр и пробыл в нем до конца жизни (ум. в 1938 г.).

9 Дарский (Псаров) Михаил Егорович пришел в МХТ, будучи уже известным провинциальным актером, и прослужил там сезон 1898/99 г. В 1902 г. ставил «Чайку» в Александрийском театре по мизансценам Художественного театра.

«А как, спросишь ты, ведет себя на репетиции Дарский, этот гастролер, пробывший в провинции лет восемь… Не только подчиняется внешней дисциплине, а даже совсем переделывает заново ту роль (Шейлока), которую он так давно играет. Толкование роли Шейлока Алексеевым настолько далеко от рутины, настолько оригинально, что он не смеет даже протестовать, а покорно, хотя и не слепо (на это он слишком умен) переучивает роль, отделывается от условщины, от приподнятости. А если бы ты знала, как это трудно!.. Нет, Дарский заслуживает большого уважения. Алексеев будет эту роль играть, конечно, лучше. Роль им отделана дивно» (из письма В. Э. Мейерхольда к Е. М. Мунт от 22 июня 1898 г.).

10 Поссарт Эрнст (1841–1921) — известный немецкий актер, гастролировавший в России. С успехом выступал в роли Шейлока. Приподнятость тона, декламационный пафос, свойственные исполнению Поссарта, были присущи и А. И. Южину в ролях романтического репертуара.

11 Со временем отношение Станиславского к «Тартюфу» изменилось. «Тартюф» был включен в репертуар МХТ в сезоне 1912/13 г., но постановка осталась неосуществленной. В 1936–1938 гг. Станиславский вернулся к «Тартюфу». Это была его последняя экспериментально педагогическая работа. После смерти Станиславского «Тартюф» был поставлен в MXAT M. H. Кедровым.

12 Вл. И. Немирович-Данченко советовал ставить драму Э. Мариотта «Счастье Греты». Выбор этой пьесы был ошибкой Немировича-Данченко. После трех представлений Художественный театр снял ее с репертуара.

13 «Трактирщица» К. Гольдони была поставлена Станиславским 2 декабря 1898 г. Станиславский играл роль кавалера ди Рипафратта, О. Л. Книппер — роль Мирандолины.

14 «Между делом» — двухактная пьеса Д. Роветта, из репертуара Филармонического училища. В МХТ не шла.

15 «Король и поэт» — историческая пьеса в одном действии Теодора де Банвиля. Поставлена в МХТ не была.

16 «Провинциалка» И. С. Тургенева была поставлена Станиславский только в 1912 г. Он играл в этой пьесе роль графа Любина.

17 «Меншиков» — историческая пьеса В. Величко.

18 Шелапутинский театр — театр в Москве, называвшийся по имени владельца; обычно сдавался приезжим труппам.

19 Цензура придирчиво следила за тем, как исполняются роли царей на русской сцене. Судьба спектакля МХТ зависела от того, какому актеру будет поручена роль царя Федора. Шесть актеров — И. М. Москвин, A. И. Адашев (Платонов), В. А. Ланской, И. Ф. Кровский (Красовский), B. Э. Мейерхольд, И. А. Тихомиров — читали роль Федора Станиславскому. Лучшим исполнителем был признан И. М. Москвин.

20 Мейерхольд Всеволод Эмильевич — пришел в МХТ из музыкально-драматического училища Филармонии (класс Немировича-Данченко) и пробыл в нем до 1902 г. Роль царя Федора не играл. Был исполнителем роли Иоанна Грозного в трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Играл также в пьесах А. П. Чехова, Г. Гауптмана и др.

21 О. Л. Книппер, только что окончившая драматическое училище Филармонии, создала замечательный образ царицы Ирины. Второй исполнительницей этой роли была М. Г. Савицкая.

22 «Гувернер» — комедия В. Дьяченко, из репертуара Общества искусства и литературы.

23 Екатерина Николаевна — жена Вл. И. Немировича-Данченко (урожденная Корф).

57

Ответ на письмо Вл. И. Немировича-Данченко от 21 июня 1898 г.

1 Дарский читал роль Шейлока.

2 Петров (Краевский) Евгений Алексеевич в 1898 г. окончил драматическое училище Филармонии по классу Вл. И. Немировича-Данченко. В труппу МХТ принят не был. Работал в провинциальных театрах.

3 Александр Акимович — Санин.

4 Л. В. Алеева (Недоброво) репетировала и исполняла роль Джессики в «Венецианском купце».

5 В. Э. Мейерхольд играл в «Венецианском купце» роль принца Арагонского.

6 И. М. Москвин исполнял в «Венецианском купце» роль Саларино. В «Самоуправцах» играл подьячего.

7 Чупров (Чириков) Сергей Владимирович пробыл в МХТ сезон 1898/99 г. Сыграл в «Венецианском купце» роль Гоббо-отца, в «Самоуправцах» — роль старого садовника Митрича, в «Трактирщице» был вторым исполнителем роли слуги Кавалера.

8 Аполлонский Роман Борисович (1865–1928) — артист Александрийского театра с 1881 г.

9 Ланской (Соляников) В. А. учился в Петербургском императорском театральном училище. В МХТ служил с 1898 по 1900 г. Исполнял роль Грациано в «Венецианском купце» и роль офицера Рыкова в «Самоуправцах».

10 В. В. Калужский (Лужский) играл роль Креона в «Антигоне» и роль принца Мароккского в «Венецианском купце».

11 Ланчеллот Гоббо — шут, слуга Шейлока.

12 Платонов (Адашев) А. И. репетировал и исполнял роль Бассанио в «Венецианском купце».

13 Манасевич Александр Федорович в 1898 г. был секретарем дирекции МХТ.

14 Рындзюнский Григорий Давыдович (1873–1937) — секретарь дирекции МХТ с 1898 по 1910 г.

15 Комедия Шекспира «Укрощение строптивой» шла в Малом театре с участием А. И. Южина (Петруччио) и Е. К. Лешковской (Катарина).

16 Роль Эллиды в драме Ибсена «Женщина с моря» (в дальнейших письмах часто «Эллида») Немирович-Данченко хотел поручить Роксановой. «Женщина с моря» поставлена не была.

17 19 июня 1898 г. Немирович-Данченко писал Станиславскому о Москвине, который был его учеником по Филармонии: «Федор — Москвин, и никто лучше него… Он и умница и с сердцем, что так важно и чего, очевидно, нету у Красовского, и симпатичен при своей некрасивости. Расспросите у филармоничек, как он играл Ранка в „Норе“, труднейшую роль, и как всех трогал. Москвин, Москвин. Заберите его, почитайте с ним, и Вы услышите и новые и трогательные интонации» («Избранные письма», М., 1954, стр. 118).

Немирович-Данченко угадал в молодом Москвине талантливейшего исполнителя царя Федора. Эту роль Москвин играл на протяжении сорока семи лет.

18 Роль Богдана Курюкова в «Царе Федоре Иоанновиче» была одной из лучших в репертуаре А. Р. Артема. Мейерхольд эту роль не играл.

19 В. Ф. Грибунин играл Голубя-сына, А. П. Зонов — Голубя-отца.

20 Речь идет о декорации к последней картине спектакля «Царь Федор Иоаннович».

58

Ответ на письма Вл. И. Немировича-Данченко от 24 и 25 июня 1898 г.

Датируется по содержанию письма и по ответному письму Немировича-Данченко от 4 июля 1898 г.

1 Пьеса Г. Гауптмана «Ганнеле» была доведена до генеральной репетиции, но не была допущена к постановке духовной цензурой.

2 Роль Магды — в пьесе Г. Гауптмана «Потонувший колокол»; роль Мальволио — в комедии Шекспира «Двенадцатая ночь».

3 В. К. Якубенко и В. Ф. Грибунин опоздали к началу репетиций.

4 В. Э. Мейерхольд играл в «Самоуправцах» роль дворецкого.

5 Литвинов И. М. - цензор. К народным и общедоступным театрам цензура была особенно придирчива.

6 Станиславский опасался, что театр Корша и Малый театр выпустят спектакль «Царь Федор Иоаннович» раньше, чем Художественный. В театре Корша трагедия А. К. Толстого не ставилась, а в Малом театре в 1899 г. шла вторая часть трилогии — «Царь Борис».

Погожее В. П. - управляющий делами Дирекции императорских театров.

7 Платонов (Адашев) исполнял роль царя Федора лишь четыре раза в сезоне 1899/900 г.

59

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

Станиславский уехал в Андреевку Харьковской губернии — имение брата, Г. С. Алексеева, чтобы писать режиссерский план — «мизансцену» «Чайки». Немирович-Данченко в это время продолжал в Москве работу по подготовке первого сезона МХТ.

Написано в ответ на письмо Вл. И. Немировича-Данченко от 24 августа 1898 г.

1 Репетиции МХТ в Пушкино закончились 23 августа. 3 сентября они были возобновлены в Москве в помещениях Охотничьего клуба и Филармонического училища.

2 Немирович-Данченко писал Станиславскому: «В „Федоре“ Москвин растет с каждой репетицией и теперь так сжился с ролью, что может начать виртуозничать. Не перестает работать, всякого свежего человека очаровывает!» («Ежегодник МХТ» за 1949–1950 гг., стр. 137).

3 Мария Александровна — Самарова; играла роль свахи Василисы Волоховой в «Царе Федоре Иоанновиче».

Е. М. Раевская была второй исполнительницей этой роли.

Немирович-Данченко писал, что роль Волоховой, которая трудно давалась М. А. Самаровой, «вдруг пошла лучше и лучше. Будет даже отлично. Она, очевидно, из тех, которые идут вперед медленно, но твердо. Я таких люблю. И Раевская репетировала несколько раз. И лучше, чем можно было ожидать. Не клеилось дело с Шаховским — Ланским».

4 О «Чайке» в письме Немировича-Данченко говорилось: «Все постепенно влюбляются в пьесу. Отлично читает Вишневский — Шамраев. Очень хорошо Мейерхольд — Треплева. С тоном Книппер — Аркадина. Недурно, но сбиваясь на Ганнеле, Петровская — Чайка. Без тона — Гандурина, Тихомиров и Раевская. Бились, говорили».

5 Платонов репетировал роль Тригорина.

6 Над ролью Дорна Станиславский начал работать по просьбе Немировича-Данченко, полагавшего, что эта роль требует большой «сценической опытности и выдержки». «Поэтому-то я и поручаю эту роль такому удивительному технику-актеру, как сам Алексеев», — сообщал он А. П. Чехову («Избранные письма», стр. 138).

7 Прочитав три акта режиссерского плана «Чайки», Немирович-Данченко писал Станиславскому 2 сентября 1898 г.: «Многое бесподобно, до чего я не додумался бы. И смело, и интересно, и оживляет пьесу. Но кое-что, по-моему, должно резать общий тон и мешать тонкости настроения, которое и без того трудно поддержать». В письме от 12 сентября 1898 г.: «Ваша mise en scene вышла восхитительной. Чехов от нее в восторге. Отменили мы только две-три мелочи, касающиеся интерпретации Треплева. И то не я, а Чехов… Он быстро понял, как усиливает впечатление Ваша mise en scene».

8 «Московский листок» — реакционная газета.

9 Царь Федор, рассказывая о том, как Красильников запорол медведя, забывшись, обращается к митрополиту Дионисию: «Медведь к нему так близко подошел, так близко — вот как ты теперь, владыко, ко мне стоишь, а он шагнул вот этак, да изловчил рогатину, да разом вот так ее всадил ему в живот!» Комизм этой сцены пропадал, так как цензура вычеркнула роли духовных лиц — Варлаама и Дионисия (они были восстановлены лишь на гастролях МХТ в Европе в 1906 г.). Духовных лиц Станиславский заменил двумя столетними боярами. С одним из них и вел эту сцену царь Федор.

10 О цензурных сокращениях в пьесе см. в книге Б. Ростоцкого и Н. Чушкина «Царь Федор Иоаннович» на сцене МХТ, изд. ВТО, 1940, стр. 215–219.

11 Сперва Станиславский начинал спектакль «Царь Федор Иоаннович» увертюрой А. А. Ильинского. Вскоре он от этого отказался, так как пришел к заключению, что музыка в драматическом спектакле должна быть органически и непосредственно связана со сценическим действием. Например, в восьмой картине — «На мосту через Яузу» — исполнялась «Песня гусляра» А. Т. Гречанинова.

12 Щукин Я. В.- антрепренер, арендовавший в то время театральное здание в Каретном ряду («Эрмитаж»), где начиналась деятельность МХТ; Мошнин — владелец этого здания.

13 Об участии М. П. Лилиной в создании костюмов для «Царя Федора Иоанновича» упоминается в дальнейшей переписке и в «Моей жизни в искусстве» (Собр. соч., т. 1, стр. 192, 216).

Григорьева (Николаева) Мария Петровна (1869–1941) — участница спектаклей Общества искусства и литературы, артистка МХТ с основания театра до конца своей жизни. Одновременно с 1898 по 1925 г. была заведующей костюмерной МХТ. Заслуженная артистка РСФСР.

60

В подлиннике на 5-й и 8-й страницах вырваны куски текста.

1 Письма Вл. И. Немировича-Данченко от 2 и 4 сентября 1898 г. (см. «Избранные письма», стр. 132–137).

2 Немирович-Данченко оценил режиссерский план «Чайки» такими словами: «Вот поразительный пример творческой интуиции Станиславского как режиссера. Станиславский, оставаясь все еще равнодушным к Чехову, прислал мне такой богатый, интересный, полный оригинальности и глубины материал для постановки „Чайки“, что нельзя было не дивиться этой пламенной, гениальной фантазии» (см. «„Чайка“ в постановке Московского Художественного театра. Режиссерская партитура К. С. Станиславского», Л.-М., «Искусство», 1938, стр. 47–48).

3 «Я только боюсь некоторых подробностей, — предостерегал Немирович-Данченко в письме от 2 сентября 1898 г. — Ну, вот хоть бы кваканье лягушек во время представления пьесы Треплева. Мне хочется, как раз наоборот, полной таинственной тишины».

4 Это ответ на признание Немировича-Данченко: «Мне трудно было вообще переделать свой план, но я уже вник в Ваш и сживаюсь с ним».

5 А. Л. Фессинг (Загаров), Б. М. Снегирев и упоминаемый далее Д. С. Мадаев — ученики Немировича-Данченко по драматическому классу Филармонии. «Ольгушка из Подьяческой» М. К. Северной — экзаменационный спектакль учеников Немировича-Данченко, состоявшийся 12 марта 1898 г. Можно предположить, что Станиславский видел этот спектакль.

6 Гастроли МХТ в Харькове и в Одессе в 1899 г. не состоялись.

7 Геннерт Иван Иванович — заведующий сценой МХТ с 1898 по 1905 г.

8 Музыка к спектаклю «Венецианский купец» была написана А. Ю. Симоном.

9 Карпаччо Витторе (1455?-1525) — итальянский художник, мастерски изображавший быт Венеции своего времени. Произведения Карпаччо послужили материалом для постановки «Венецианского купца».

10 Загаров (Фессинг) Александр Леонтьевич — актер МХТ с 1898 по 1904 г. В спектакле «Царь Федор Иоаннович» исполнял роль Старкова.

11 …набросок Дорна — см. письмо Немировича-Данченко от 4 сентября 1898 г. («Избранные письма», стр. 135–136).

12 Станиславский наметил первоначально в режиссерском плане следующую мизансцену для Дорна: «Потягивается, потом от нечего делать становится на доску и с одного конца, балансируя, качаясь, проходит на другой конец качалки».

13 Декоратор К. Ф. Вальц нашел мастерскую для художников МХТ.

14 Александр Акимович — Шенберг (Санин).

61

Станиславский останавливался в Харькове по пути из Андреевки в Москву. Послано в Андреевку, где оставалась семья Станиславского. Дата, указана М. П. Лилиной.

1 Роль Тригорина была передана Станиславскому по желанию А. П. Чехова. Роль Дорна перешла к А. Л. Вишневскому.

В письме к Станиславскому от 12 сентября 1898 г. Немирович-Данченко писал: «Затем [Чехов] начал просить, чтобы Тригорина играли Вы. Я сказал, подойдет ли Тригорин крупный к его положению. Чехов ответил — „даже лучше“. Вот видите, как я перед Вами виноват, что все отклонял от Вас эту роль. И вся труппа, оказывается, ждала, что Тригорина будете играть Вы» («Избранные письма», стр. 141).

2 «Злая яма» — комедия в 3 действиях К. И. Фоломеева.

3 Об И. М. Шувалове см. прим. 4 к письму № 51.

62

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 Петипа Мариус Мариусович (1850–1919) — комедийный актер.

63

Датируется по хроникальной заметке в газете «Новости дня» от 19 сентября 1898 г.

1 Речь идет о знаменитой «народной сцене» спектакля «Царь Федор Иоаннович» («На мосту через Яузу»).

2 Чехов смотрел репетиции «Чайки» 9 и 11 сентября, репетицию «Царя Федора» — 15 сентября 1898 г. «Он нашел, что у нас на репетициях приятно, славная компания и отлично работает», — сообщал Немирович-Данченко Станиславскому 12 сентября 1898 г.

«У Немировича и Станиславского очень интересный театр», — писал A. П. Чехов Л. С. Мизиновой 21 сентября 1898 г. В тот же день он советовал П. Ф. Иорданову: «Если случится быть в Москве, то побывайте в театре „Эрмитаж“, где ставят пьесы Станиславский и Вл. Немирович-Данченко. Mise en scene удивительные, еще небывалые в России» (А. П. Чехов, Полн. собр. соч. и писем, т. XVII, стр. 310, 311).

«Царь Федор Иоаннович» одновременно ставился в петербургском театре Литературно-художественного общества (театр Суворина). А. С. Суворин был на репетиции «Царя Федора Иоанновича» в МХТ вместе с П. Н. Орленевым, который готовил роль Федора, и К. И. Дестомб — исполнительницей роли Ирины в Петербурге.

«Все они с ума сошли от того, как Вы поставили „Федора“, — рассказывал Немирович-Данченко Станиславскому. — Суворин называет Вас „гениальным“.

…Вчера Суворин навязался придти на репетицию „Чайки“ и удивился, как могла эта пьеса возбуждать насмешки в Петербурге. От сцены пьесы Треплева он прямо пришел в восторг, как и от всей mise en scene» («Избранные письма», стр. 141–142).

64*

Письма к С. И. Мамонтову печатаются по подлинникам, хранящимся в ЦГАЛИ СССР, ф. 799, оп. 1, ед. хр. 236.

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) — крупный промышленник, меценат, знаток театра, музыки и живописи, сыгравший видную роль в развитии русского национального искусства. Горький находил, что Мамонтов «исключительно, завидно даровит». См. воспоминания Станиславского о С. И. Мамонтове в Собр. соч., т. 6, стр. 96-103. О Мамонтовском кружке, Мамонтовской опере, самом Мамонтове см. также «Моя жизнь в искусстве» (Собр. соч. т. 1, стр. 83–86).

65*

Датируется месяцем открытия МХТ.

1 С. И. Мамонтов поздравлял Станиславского 15 октября 1898 г. с открытием Художественного театра: «Горячо и искренне рад вчерашнему успеху и верю твердо, что дело, в которое кладешь душу и любовь, не может не иметь благотворного результата. Надо спокойствие, выдержку и настойчивость» (Музей МХАТ, архив КС).

2 В эти годы в Русской частной опере Мамонтова исполнялись оперы композиторов «Могучей кучки», пел Ф. И. Шаляпин, дирижировал С. В. Рахманинов. Спектакли оформляли В. Д. Поленов, К. А. Коровин, B. М. Васнецов, М. А. Врубель и другие.

66*

Подлинник — в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

Написано в ответ на приветствие молодежи Малого театра в день открытия Московского Художественно-общедоступного театра.

1 Приводим текст приветственной телеграммы: «Искренно сочувствуя высоким задачам искусства и неутомимому стремлению к осуществлению его идеалов, мы приветствуем Вас и всю труппу и от души желаем, чтобы истинно художественное знамя Вашего театра всегда привлекало заслуженное внимание и горячие симпатии всех любящих искусство. Молодежь Малого театра».

Новый театр, руководимый А. П. Ленским, был открыт в 1898 г. В труппу Нового театра вошли ученики Ленского — артистическая молодежь Малого театра.

Якубенко, Грибунин и некоторые другие артисты МХТ были выпускниками Театрального училища при Малом театре.

2 Новый театр входил в систему императорских театров, поэтому осуществлять там задуманные им преобразования драматической сцены Ленскому было нелегко. Об этом он сам писал В. П. Погожеву 5 августа 1898 г., сопоставляя творческую атмосферу, в которой создавался Художественный театр, с условиями своей работы в Новом театре: «Алексеев — несомненно очень талантливый режиссер, человек с хорошим вкусом, воображением и солидными познаниями в этом деле. Я считаю себя тоже не вовсе обделенным ни способностью, ни вкусом и чутьем, ни даже некоторыми познаниями по истории внешнего быта народов, почему и чувствую себя в силах бороться даже с таким выдающимся человеком, как Алексеев. Далее. У нас обоих в распоряжении молодые, неопытные люди, люди с именами, ничего или очень мало говорящими нашей публике. И в этом смысле наши шансы на успех более или менее равны. Но вот в чем он неизмеримо сильнее меня. 1) Для своей постановки „Венецианского купца“ он делает все… все, что только ему понадобится, все, что подскажет ему его знание, талант и воображение. Мало того — он одно и то же по нескольку раз переделывает, меняет, подгоняет, примеривает и исправляет неизбежные в таком деле ошибки и выходит перед публикой во всеоружии. Я же пользуюсь только тем, что имеется налицо. Имеются же намозолившие глаз костюмы и декорации, вместо таких же новых, еще невиданных на императорской московской сцене, какие я и предполагал показать…» (А. П. Ленский, Статьи. Письма. Записки, «Искусство», 1950, стр. 238).

67*

Печатается по подлиннику Центрального музея музыкальной культуры, РМО, п. 5, № 983.

Датируется по упоминанию концерта, который состоялся 7 марта 1899 г.

Сафонов Василий Ильич (1852–1918) — дирижер, пианист, педагог, с 1889 г. один из директоров Московской консерватории.

1 В письме от 1 марта 1899 г. Сафонов просил Станиславского прочитать монолог из «Эгмонта» Гёте в симфоническом концерте из произведений Бетховена.

68*

Письма к В. В. Котляревской печатаются по подлинникам, хранящимся в ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Н. А. Котляревского, ф. 135, № 1059.

Котляревская (Пушкарева) Вера Васильевна (ум. в 1942 г.) — артистка Александрийского театра с 1898 по 1918 г., жена историка литературы, академика Н. А. Котляревского, с 1903 г. управляющего труппой и позднее — заведующего репертуаром Александрийского театра. С 1920 г. жила в Софии, где преподавала художественное чтение.

В. В. Котляревской написаны статьи и воспоминания о Станиславском и Художественном театре. Котляревская прислала Станиславскому свою визитную карточку, на которой под печатным текстом: «Вера Васильевна Пушкарева, артистка императорских театров», приписала: «очень маленькая и начинающая, была проездом на „Чайке“ и очень удивлена и восхищена тем, как задуман и исполнен Тригорин, позволяет себе высказать благодарность за „Чайку“ вообще и за Тригорина в частности». В письме от 25 октября 1899 г. В. В. Котляревская более подробно рассказывает о своих впечатлениях: «Сначала Вы меня озадачили, и я просто растерялась. Кругом хвалили и порицали, а я могла только молчать и ждать, что дальше? Но чем дальше, тем лучше я понимала Вас. Тригорин стал ясен. Вы, как настоящий артист, ни себя, ни его не жалели и дали такой яркий (к Тригорину, пожалуй, этот эпитет неприменим) образ, что у меня дух захватило — как можно так тонко и законченно дать лицо» (Музей МХАТ, архив КС).

69*

Печатается по подлиннику (Музей МХАТ, архив КС).

70

Письма и телеграммы к А. П. Чехову печатаются по подлинникам, хранящимся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

1 Мария Павловна — Чехова (1863–1957), сестра А. П. Чехова, педагог, основательница и директор Дома-музея А. П. Чехова в Ялте, первый издатель его писем, заслуженный деятель искусств РСФСР.

71*

Письма к О. Л. Книппер-Чеховой печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959) — актриса Художественного театра со дня его основания, замечательная исполнительница центральных ролей в пьесах Чехова, Горького, Тургенева, Гауптмана, Ибсена, Гамсуна; народная артистка СССР.

1 Роль Ганны Шель в драме Г. Гауптмана «Возчик Геншель», поставленной Художественным театром 5 октября 1899 г., исполняла сестра К. С. Станиславского А. С. Штекер (по сцене Алеева) и М. Л. Роксанова.

2 Весной 1899 г. Художественный театр приступил к репетициям «Дяди Вани» Чехова. О. Л. Книппер, с успехом сыгравшая в «Чайке» Аркадину, получила роль Елены Андреевны. Предостережение Станиславского вызвано его постоянной заботой о творческом росте артистов Художественного театра.

3 В «Столпах общества» О. Л. Книппер была поручена роль Лоны.

72*

1 Во Франции ежегодно празднуется день взятия Бастилии (14 июля 1789 г.) — начало Французской буржуазной революции.

2 Гетье Федор Александрович — известный московский врач, профессор-терапевт.

73*

1 Маруся — М. П. Лилина.

2 Нюша — А. С. Алеева. См. далее письмо № 76, в котором Станиславский просит В. В. Лужского пройти с А. С. Алеевой роль Ганны Шель в драме Г. Гауптмана «Возчик Геншель».

74*

Год устанавливается по связи с письмом к матери от 17/29 июля 1899 г. (Музей МХАТ, архив КС).

1 Дочери Станиславского Кире 21 июля 1899 г. исполнилось восемь лет.

75

1 В Виши Станиславский разработал режиссерский план народной сцены «Площадь в Замоскворечье» из трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного» (подлинник хранится в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина. Опубликован в книге «К. С. Станиславский», изд. Академии наук СССР, 1955, стр. 13–57).

Спектаклем «Смерть Иоанна Грозного» в постановке Станиславского (режиссер — А. А. Санин) открылся второй сезон Художественно-общедоступного театра.

2 Так же как в картине «Берег Яузы» (в спектакле «Царь Федор Иоаннович»), в сцене «Площадь в Замоскворечье» Станиславский делал главным действующим лицом «народ, страдающий народ».

Новизна режиссерского решения (по сравнению с массовыми сценами «Царя Федора» и «Уриэля Акосты») заключалась в приеме контраста: безмолвие, неподвижность — и внезапные короткие вспышки ярости, гнева. «Старательно избегать возмущения, как в „Федоре“, „На Яузе“, т. е. крика и большого движения. Нужен тон придавленности… Вспыхнут и от бессилия сейчас же присмиреют», — так характеризует Станиславский «настроение» первой части сцены. «Нищие, как вкопанные, потеряв всякую надежду, остолбенели. Ни одного звука, ни единого жеста».

«Форте», «шум», «крик», которых Станиславский сознательно избегает, возникают лишь в финале, когда режиссер стремится передать стихийный гнев народа.

3 «Возчик Геншель», драма в 5 действиях Г. Гауптмана, в Художественном театре шла под названием «Геншель». Режиссеры К. С. Станиславский и В. В. Лужский. Н. К. Крупская вспоминала, что спектакль этот очень понравился В. И. Ленину (сб. «Ленин о культуре и искусстве», «Искусство», 1956, стр. 505).

«Уриэль Акоста» в МХТ не шел.

4 Соловьев Алексей Степанович (1869–1950) — помощник режиссера в МХТ с 1898 по 1903 г. Ведал наймом статистов и руководил ими еще в Обществе искусства и литературы. Участники массовых сцен в МХТ в первые годы жизни театра так и назывались — «соловьевцы».

5 Влад. Ив. — Немирович-Данченко.

А. Л. Вишневский был первым исполнителем роли Бориса Годунова в пьесах «Царь Федор Иоаннович» и «Смерть Иоанна Грозного» А. К. Толстого.

6 Георгий Сергеевич — Бурджалов.

Александр Родионович — Артем.

Мария Федоровна — Андреева.

7 «Бесприданница» А. Н. Островского была поставлена Станиславским в Обществе искусства и литературы.

Судьбинин Серафим Николаевич — актер и скульптор, в МХТ с 1898 по 1904 г.; предполагалось, что при возобновлении «Бесприданницы» Судьбинин будет исполнять роль Кнурова. «Бесприданница» в МХТ не шла.

76*

Дата устанавливается по связи с письмом к А. А. Санину от 23 июля 1899 г.

1 Александр Акимович — Санин.

2 «Завтрак у предводителя» и «Безденежье» И. С. Тургенева не были поставлены в МХТ.

3 В пьесе Тургенева «Безденежье» слуга не впускает в комнату кредиторов, одолевающих молодого дворянина Жазикова. Разговор слуги с ними ведется, по ремарке автора, за сценой.

4 Нюша — А. С. Алеева.

77*

Печатается по подлиннику (Музей MX AT, архив КС).

Написано до премьеры спектакля «Смерть Иоанна Грозного» (29 сентября 1899 г.). В письме речь идет о репетиции народной сцены этого спектакля «Площадь в Замоскворечье». См. также письмо № 75.

1 И. А. Тихомиров репетировал и играл роль Кикина, С. Н. Судьбинин — роль Битяговского.

78*

Телеграмма хранится в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Шифр Чех. п. 53/37.

79*

Ответ на письмо Вл. И. Немировича-Данченко. Дата устанавливается по содержанию письма. Сезон 1899/900 г. закончился 20 февраля 1900 г.

1 Попечительства — благотворительные организации. Станиславский был членом Рогожского попечительства о бедных и попечителем второго Рогожского начального мужского училища.

2 Морозов Савва Тимофеевич (1862–1905) — крупный фабрикант. Став пайщиком МХТ, финансировал театр. «…С того времени, — рассказывает Станиславский, — фактическими владельцами дела стали только три лица: С. Т. Морозов, В. И. Немирович-Данченко и я». На средства С. Т. Морозова было построено и оборудовано новое здание театра в бывш. Камергерском переулке.

Первое время Немирович-Данченко был недоволен вмешательством Морозова в художественные дела театра: «Начинал с Вами наше дело не для того, чтобы потом пришел капиталист, который вздумает из меня сделать… как бы сказать? — секретаря, что ли?» (из письма к Станиславскому, февраль 1900 г., Музей МХАТ, архив Н-Д, № 1571). Но уже в августе 1900 г. отношение к Морозову как директору театра меняется: «…Он приносит сейчас так много пользы», — сообщает Немирович-Данченко Станиславскому.

Ценно более позднее признание Немировича-Данченко (1921): «Я очищаю имя Морозова… для того чтобы история русского искусства, история того наследства, которое получил теперь пролетариат, рисовалась в глазах нового хозяина земли русской в правильной исторической перспективе» (Музей МХАТ, архив Н-Д, № 7740/1-3).

3 «И когда я вижу Морозова за кулисами театра, — писал А. М. Горький, — в пыли и в трепете за успех пьесы, — я ему готов простить все его фабрики, — в чем он, впрочем, не нуждается, — я его люблю, ибо он — бескорыстно любит искусство, что я почти осязаю в его мужицкой, купеческой, стяжательной душе» (из письма к А. П. Чехову, октябрь 1900 г., Собр. соч., т. 28, 1954, стр. 133).

4 Пьеса А. Н. Островского «Сердце не камень» готовилась к постановке в МХТ в сезоне 1899/900 г. Станиславским и Лужским. Состоялось 33 репетиции, но спектакль выпущен не был.

5 Речь идет о режиссерском плане третьего акта «Сердце не камень».

6 Станиславский искал в те годы новую форму спектаклей, составленных из инсценированных коротких рассказов русских и иностранных писателей. Им был изобретен принцип быстрой смены портативных декораций, который он называл условно «синематографом». Для первого такого спектакля он инсценировал «Пестрые рассказы» А. П. Чехова. Инсценировки «Пестрых рассказов» хранятся в его архиве («Пассажир 1-го класса», «Ну, публика», «Хирургия». «Злоумышленник»). Спектакль из инсценированных чеховских рассказов — «Хирургия», «Злоумышленник», «Унтер Пришибеев» — был отложен и состоялся 21 декабря 1904 г.

7 Е. М. Иерусалимской (Раевской) первоначально была поручена роль г-жи Фокерат в «Одиноких» Гауптмана. Играла эту роль М. А. Самарова. Е. М. Раевская исполняла роль г-жи Леман.

80

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Гос. музее Л. Н. Толстого.

1 Сезон 1899/900 г. был закончен 20 февраля в связи с подготовкой к предстоящим весенним гастролям в Крыму.

2 Л. Н. Толстой смотрел в МХТ «Дядю Ваню» (24 января 1900 г.) и «Одиноких» Гауптмана (16 февраля 1900 г.)

81

Год устанавливается по гастролям МХТ в Севастополе и Ялте, месяц и число — по вечному календарю.

1 Речь идет о фабрике Товарищества «Владимир Алексеев».

2 Художественный театр отправлялся на гастроли в Крым, чтобы показать свои спектакли А. П. Чехову.

82 *

Дата устанавливается по фразе: «Мы выезжаем со всей труппой в четверг на страстной», и по помете — «суббота» в конце письма.

1 С. В. Флеров был одним из немногих критиков, с самого начала поддержавших эстетическую программу молодого Художественного театра. Он ездил с Художественным театром в Крым и писал рецензии о его гастрольных спектаклях.

2 Репетиции «Снегурочки» А. Н. Островского продолжались также летом 1900 г., после гастролей театра в Крыму.

83

Дата устанавливается по первому спектаклю МХТ в Ялте (16 апреля 1900 г.)

1 Пьеса «На дне жизни», по совету Немировича-Данченко названная Горьким «На дне».

84

1 Слова из пьесы «Снегурочка» А. Н. Островского.

2 Бородай Михаил Матвеевич (1853–1929) — известный организатор театральных товариществ в Казани, Саратове, Харькове, Екатеринославе и других городах.

М. М. Бородай приглашал И. М. Москвина для исполнения роли царя Федора.

3 Нелидов Владимир Александрович — чиновник особых поручений при Московской конторе императорских театров (с 1892 по 1911 г.). В 1899 г. был назначен заведующим репертуаром Малого театра.

4 Спектакли итальянского трагика шли на сцене Малого театра. Т. Сальвини исполнял роль Отелло, А. И. Южин — роль Яго. В связи с окончанием гастролей, 17 апреля 1900 г., А. А. Федотов от имени Малого театра обратился к Томазо Сальвини с приветственной речью, в которой Станиславский почувствовал скрытую полемику с режиссерскими принципами Художественного театра.

5 См. о нем прим. 9 к письму № 57.

С 1900 по 1905 г. Ланской играл в Малом театре.

6 Станиславский не знал точно, где будет происходить действие новой (еще неизвестной ему) пьесы Чехова.

85

Датируется по связи с последующими письмами к М. П. Лилиной.

86

1 Ивановский Павел Петрович (1866–1929) начал режиссерскую деятельность в Москве в 1886 г. в театре М. В. Лентовского. Работая в провинции (Херсон, Николаев, Одесса, Ростов), следовал репертуару Художественного театра (ставил «Одинокие», «Три сестры», «Доктор Штокман»). В 1910 г. был приглашен в Болгарию, где осуществил постановку пьес: «Плоды просвещения», «Власть тьмы», «Живой труп», «Братья Карамазовы». После революции — организатор рабочих и красноармейских драмкружков и режиссер Замоскворецкого театра в Москве.

2 Форкатти Виктор Людвигович (1846–1906) — артист, известный антрепренер. Обычно труппы Форкатти в летние месяцы выступали на курортах Северного Кавказа.

3 Качалов Василий Иванович вступил в труппу Художественного театра в феврале 1900 г., его жена, Левестам (по сцене Литовцева) Нина Николаевна, — в 1901 г.

4 Софья Витальевна Черепова — артистка балета Большого театра с 1881 г.

87

1 Планировки — режиссерский план спектакля «Доктор Штокман» Г. Ибсена.

88

1 Обычно по понедельникам в газете «Московские ведомости» печатались театральные рецензии и фельетоны С. В. Флерова (Васильева).

2 Младшая дочь С. В. Флерова.

89

1 Под наблюдением и при участии М. П. Лилиной в Любимовке изготовлялись костюмы для «Снегурочки».

2 Красов (Некрасов) Николай Дмитриевич в молодости выступал вместе со Станиславским в спектаклях Общества искусства и литературы. Впоследствии стал актером-профессионалом.

90*

Письма Станиславского к дочери — Кире Константиновне Алексеевой — печатаются по подлинникам, хранящимся в ее личном архиве.

Алексеева-Фальк Кира Константиновна (р. 1891 г.) — в настоящее время директор Дома-музея К. С. Станиславского.

91*

Дата устанавливается по связи с предшествующим письмом.

92

Год устанавливается по содержанию письма; число и месяц — по письму A. П. Чехова к О. Л. Книппер от 9 августа 1900 г.

1 Обязанности директора МХТ мешали тогда Немировичу-Данченко всецело отдаться режиссерской работе.

2 Зрительный зал театра «Эрмитаж», где шли спектакли МХТ, был несколько расширен к новому сезону.

3 М. А. Самарова готовила в «Снегурочке» роль Бобылихи.

4 В это время А. П. Чехов заканчивал работу над пьесой «Три сестры».

5 Речь идет о пьесе Немировича-Данченко «В мечтах» (первое представление состоялось 21 декабря 1901 г.).

6 Станиславский предполагал включить пьесу А. М. Федорова «Старый дом» в репертуар выездных спектаклей МХТ в театре «Парадиз» и на сцене Охотничьего клуба. Пьеса поставлена не была.

7 Немирович-Данченко в это время писал режиссерский план пьесы Г. Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», которая должна была идти в начале сезона (поставлена 28 ноября 1900 г.). Судя по переписке, план постановки был намечен Станиславским и Немировичем-Данченко еще до отпуска, весной. Тогда же были проведены беседы с будущими исполнителями спектакля.

«Все последние дни занимаюсь „Мертвыми“, — писал Немирович-Данченко в конце июля 1900 г.,- и по первому абцугу прошу у Вас разрешения на перемену первой декорации. Прилагаю ее…В этом виде она меня очень удовлетворяет, поддерживает настроение и удобна для mise en scene» («Избранные письма», стр. 193).

В Музее МХАТ хранится режиссерский план первого действия, написанный Станиславским. В нем — 24 чертежа мизансцен, один рисунок и текст режиссерских замечаний.

8 Здесь упоминаются режиссерские записки Станиславского. В его архиве сохранились заметки по разным вопросам режиссерского и актерского искусства, относящиеся к 1899–1902 гг.

9 Роль Магды в «Потонувшем колоколе» исполняла М. Г. Савицкая.

10 Роль Купавы в «Снегурочке» играла М. Л. Роксанова.

11 Гофстад — действующее лицо в пьесе «Доктор Штокман». Эту роль играли П. Г. Баратов и А. Л. Вишневский.

12 Гречанинов Александр Тихонович (1864–1956) — композитор, дирижер, педагог. Написал музыку к спектаклям МХТ «Царь Федор Иоаннович», «Смерть Иоанна Грозного», «Снегурочка». А. М. Горький писал, что музыка Гречанинова в спектакле МХТ «Снегурочка» «колоритна до умопомрачения». «Милый он человек! Любит народную песню, знает ее и прекрасно чувствует» (Собр. соч., т. 28, стр. 131).

13 Васильев Леонид Сергеевич — содержатель церковного хора, приглашенного для участия в «Снегурочке».

14 Калинников Виктор Сергеевич (ум. в 1927 г.) — брат композитора

B. С. Калинникова, преподаватель училища при Филармонии, первый дирижер МХТ (сезон 1898/99 г.).

93*

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 «Quo vadis?» («Камо грядеши?») — роман Г. Сенкевича из жизни древнего Рима.

94*

Датируется по почтовому штемпелю.

95*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив KС). Датируется по почтовому штемпелю.

Ответ на письмо А. А. Санина от 10 августа 1900 г. (Музей МХАТ, архив КС).

1 Санин сообщал Станиславскому о неполадках в подготовке к сезону.

2 Речь идет о декорациях «Снегурочки».

Подзор — первое от зрителя верхнее портальное сукно, закрывающее ход занавеса. «О подзоре не заботьтесь, — писал Санин. — Проект с крашеной дерюгой лопнул… Измышляют новый род подзора. Занимаются этим ретиво Симов и Морозов. Он же совершенно детски увлекается окраской театра, опущением пола сцены, переделкой рампы и оркестра, размещением стульев. Все это симпатично и трогательно.

Симов в отпуск ехать не желает, сам кончает на этих днях всю „Снегурочку“ и уже сделал макет для 2-го акта „Мертвых“. За ним же еще некоторые рисунки по бутафории для „Снегурочки“».

3 О том, что выписаны фонари и стекла для изображения облаков и восходящей луны, сообщал Станиславскому С. Т. Морозов 21 июля 1900 г.: «Сначала она (лука) красная, а потом становится серебряной» (Музей МХАТ, архив КС).

4 Обувь для действующих лиц «Снегурочки» Морозов предполагал привезти из Перми (потом пришлось ее выписывать из Архангельска).

6 Декоратор А. Ф. Гельцер приготовил павильон первого акта «Доктора Штокмана».

6 Поделки — все вспомогательные работы по изготовлению декораций.

7 Санин имел в виду банальные толки о том, что в спектаклях МХТ обстановка подавляет «текст, поэзию, полчаса будут думать, как они это все соорудили».

8 Санин писал об известном декораторе К. Ф. Вальце, приглашенном в МХТ на должность заведующего сценой: «Торжествую и радуюсь. Абсолютным машинистом вступил Вальц, у него штат в 16 рабочих и помощник от себя. Свел Вальца с Симовым. Один мастер своего дела, академик, другой — отъявленный художник, прекрасного таланта человек. Из этого единения хочу создать порядок и толк».

9 Санин был недоволен излишней мягкостью А. Л. Вишневского, исполнявшего обязанности дежурного на репетициях и спектаклях.

10 Борис — Б. С. Алексеев, брат К. С. Станиславского; был помощником декоратора, в сезоне 1900/901 г. играл в спектаклях МХТ под псевдонимом Полянский.

11 Ознакомившись с режиссерским планом Станиславского, Санин должен был вести репетиции сцены бирючей.

«Сцена у Вас так набросана эскизно, бирючи не назначены, так что моя работа будет совсем некстати… Когда Вы приедете и назначите бирючей и расскажете, как Вам эту сцену хочется поставить, ее отделаем» (из письма Санина от 10 августа 1900 г.).

12 А. Н. Григорьева, окончившая императорское театральное училище, поступила в труппу МХТ, а затем перешла в Малый театр.

13 Судьбинин не был дублером Станиславского в роли Иоанна Грозного («Смерть Иоанна Грозного»). Роль Грозного в очередь со Станиславским играл Мейерхольд.

14 Жаровцы — участники массовых (народных) сцен, которыми руководил Жаров.

15 «Морозов просит передать, что никаких экономии по постановке „Снегурочки“ не признает — дело идет о конкуренции, о полноте и красоте картины», — писал Санин. Одновременно с Художественным театром А. П. Ленский осуществлял постановку «Снегурочки» в Новом театре. Большой театр готовил оперу Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка».

16 О «синематографе» — см. прим. 6 к письму № 79.

96

1 В серии статей под названием «В чем дело» («Московские ведомости», 1900, № 153, 160, 167, 174, 181) С. В. Флеров (Васильев) поставил вопрос «способен ли к художественному обновлению наш Малый театр?» и подверг резкой критике систему управления императорскими театрами: «Художественным делом управляют люди, не имеющие никакого прикосновения к искусству»; «наш Малый театр, всегда выезжавший на актерах, не выработал у себя режиссерскую часть, а следовательно, художественную организацию дела»; «впервые создался в России театр (МХТ — Л. Ф.) в смысле вполне сознательного и систематического художественного института, который ясно понимает свои цели и способы, какие ведут к их достижению». Критикуя организацию художественного дела в Малом театре, предостерегая артистов, «потерявших перспективу», Флеров возлагал надежды на режиссерские начинания А. П. Ленского.

Говоря о «самодурстве офицеров-чиновников», Станиславский, должно быть, имеет в виду П. М. Пчельникова, бывшего гвардейского офицера — управляющего Московской конторой императорских театров.

97*

Датируется сентябрем 1900 г., по времени пребывания А. М. Горького в Москве. Число устанавливается по содержанию письма.

1 28 сентября 1900 г. в Художественном театре шел спектакль «Смерть Иоанна Грозного» с участием В. Э. Мейерхольда в роли Грозного. В начале октября 1900 г. Горький писал Чехову: «Я только что воротился из Москвы, где бегал целую неделю, наслаждаясь лицезрением всяческих диковин, вроде „Снегурочки“ и Васнецова, „Смерти Грозного“ и Шаляпина, Мамонтова Саввы и Крандиевской» (Собр. соч., т. 28, стр. 132).

98

1 С. В. Флеров писал о В. И. Качалове в роли Берендея: «Что мне делать с г. Качаловым, когда он олицетворяет передо мной царя Берендея бледным, худым, изможденным стариком, настолько дряхлым, что его водят под руки, а сам он весь застыл в какой-то гиератической позе, напоминающей эпоху гораздо более близкую к нам, нежели то время, в которое веселые берендеи вместе со своим царем поклонялись солнцу?» («Московские ведомости», 9 октября 1900 г., № 279).

По режиссерскому замыслу Станиславского царство Берендея — «Царство красоты и искусства: музыки, живописи и красноречия. Все во дворце Берендея — светлые, благообразные, улыбающиеся старцы, жизнерадостные, мягкие… Все говорят нежно, мягко, походки степенные, почтительные». А сам Берендей — «поэт», «умный и сердечный человек», «чудная улыбка озаряет его лицо». Так писал Станиславский в режиссерском экземпляре пьесы «Снегурочка», так и играл Качалов Берендея.

Исполнение Качалова очень понравилось Горькому: «Великолепен царь Берендей — Качалов, молодой парень, обладающий редкостным голосом по красоте и гибкости» (Собр. соч., т. 28, стр. 132).

99*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Е. Лазарев, земский врач из Тулы, посмотрев в МХТ «Чайку», писал Станиславскому 6 октября 1900 г.: «Зная, насколько Вам дорог Ваш театр и его репутация, я позволю себе указать Вам на несколько недостатков его, которые следовало бы устранить; эти недостатки касаются не сцены, не игры, не постановки пьесы; там, на сцене, все так ново, оригинально, художественно и истинно, что кажется, присутствуешь не в театре, а видишь все это наяву в жизни! Вы отреклись, за малым исключением, от традиционных условностей старой сцены, и зритель жадно следит за каждым словом…».

Е. Лазарев указывал на то, что слишком скрипят стулья в зрительном зале, что капельдинеры входят и выходят во время действия и т. п. (Музей МХАТ, архив КС).

100

1 В Художественном театре состоялось всего 21 представление «Снегурочки».

2 Не соглашаясь с трактовкой роли Берендея (см. прим. к письму № 98), С. В. Флеров восторженно писал о Снегурочке — Лилиной и высоко оценивал режиссерскую работу Станиславского.

101

Дата устанавливается по генеральным репетициям пьесы Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемая» (премьера 28 ноября 1900 г.).

102*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 470, оп. 1, ед. хр. 11.

Средин Леонид Валентинович (1860–1909) — врач. Художник М. В. Нестеров вспоминал о доме Средина в Ялте: «Кто только не шел к милому, спокойному Леониду Валентиновичу! Часто бывал там и Горький, любил бывать и Чехов. M. H. Ермолова говорила мне, что она „на срединском балконе отогревается от московской стужи“ (М. Нестеров, Давние дни, М., „Искусство“, 1959, стр. 288).

1 Зины — по-видимому, Зинаиды Сергеевны Соколовой.

2 Речь идет о бедственном положении композитора В. С. Калинникова (1866–1901), болевшего туберкулезом.

103

Датируется по фразам письма „Вы в Ницце“ и „23 декабря у нас состоится генеральная, очень черновая репетиция первых двух актов“. А. П. Чехов приехал в Ниццу 14 декабря 1900 г.

1 Толстая Софья Андреевна — жена Л. Н. Толстого (1844–1919). Станиславский по рассеянности называет в письме графиню С. А. Толстую княгиней.

Концерт, который упоминается в письме, не состоялся.

2 Эта встреча Станиславского с Л. Н. Толстым произошла в московском доме Толстого в Хамовниках.

3 В „Трех сестрах“ роли исполняли: Андрея Прозорова — В. В. Лужский. Ольги — М. Г. Савицкая, Маши — О. Л. Книппер, Ирины — М. Ф. Андреева, Кулыгина — А. Л. Вишневский, Наташи — М. П. Лилина, Вершинина — К. С. Станиславский и В. И. Качалов (с 9 февраля 1901 г.), Чебутыкина — А. Р. Артем, Тузенбаха — В. Э. Мейерхольд (после ухода Мейерхольда из театра роль Тузенбаха перешла к В. И. Качалову), Соленого — M. А. Громов, Родэ — И. М. Москвин, Федотика — И. А. Тихомиров, Анфисы — М. А. Самарова, Ферапонта — В. Ф. Грибунин. Премьера „Трех сестер“ состоялась 31 января 1901 г.

104*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого, архив С. А. Толстой, № 3931.

105*

1 После какой репетиции Станиславский послал эту записку Немировичу-Данченко — установить не удалось (возможно, речь идет о репетициях пьесы Ибсена „Когда мы, мертвые, пробуждаемся“),

106

Датируется по почтовому штемпелю. Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

1 И. А. Прокофьев был не только актером и режиссером Общества искусства и литературы, но и деятельно участвовал в его административной работе.

107

Дата устанавливается по ответному письму А. П. Чехова.

1 См. письмо № 103 и прим. к нему.

2 О. Л. Книппер играла в „Трех сестрах“ роль Маши.

3 Чехов отвечал Станиславскому: „Конечно, Вы тысячу раз правы, тело Тузенбаха не следует показывать вовсе; я это сам чувствовал, когда писал, и говорил Вам об этом, если Вы помните“ (Полн. собр. соч. и писем, т. XIX, стр. 20). 20 января 1901 г. Чехов напоминал Книппер: „Я же говорил тогда, что труп Тузенбаха проносить неудобно по Вашей сцене, а Алексеев стоял на том, что без трупа никак нельзя. Я писал ему, чтобы труп не проносили…“ (там же, стр. 24).

108

Год устанавливается по первым петербургским гастролям МХТ, число и месяц — по фразе письма: „Три сестры“ вчера имели успех» («Три сестры» шли впервые в Петербурге 28 февраля 1901 г.).

1 Художественный театр играл в Петербурге в помещении Панаевского театра на Адмиралтейской набережной.

2 Александр Блок писал в своем дневнике 1913 г., после встречи со Станиславским: «И мы вспоминали вместе ту первую весну (11 лет назад), когда Художественный театр впервые приехал в Петербург, как я орал до хрипоты, жал руку Станиславскому, который среди кучки молодежи садился на извозчика и уговаривал разойтись, боясь полиции» (Александр Блок, Соч. в двух томах, т. 2, М., Гослитиздат, 1955, стр. 456).

3 «Суворинской кликой» Станиславский называл рецензентов, группировавшихся вокруг А. С. Суворина — издателя реакционной газеты «Новое время» и владельца театра Литературно-художественного общества.

4 Кугель Александр Рафаилович (1864–1928) — театральный критик, издавал журнал «Театр и искусство» (1897–1918); в 1909 г. основал театр пародий «Кривое зеркало»; автор книг: «Театральные портреты», «Профили театра», «Русские драматурги» и др.

Об эстетических взглядах Кугеля, о его отношении к Художественному театру см. Собр. соч., т. 5, стр. 645.

5 Смоленский — псевдоним критика и беллетриста А. А. Измайлова (1873–1921).

6 Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1923) — журналист и беллетрист. С 1921 г. — белоэмигрант.

«Россия» — ежедневная газета, издававшаяся Г. П. Сазоновым в Петербурге с 1899 г. Выходила без предварительной цензуры.

7 Мария Федоровна — Андреева.

8 Кони — см. далее письма к А. Ф. Кони.

По-видимому, Михайловский В. А. (1862–1923); печатался в «Русской мысли», «Ежегоднике императорских театров».

109

А. Д. Бородулин (Денисов), гимназист 5-го класса Рыбинской гимназии, просил принять его в труппу Художественного театра: «Неужели Вам не надо помощника, который будет верен и послушен Вам, как сын (да, духовный сын)?»

«Вновь с большой силой мне захотелось попасть в Художественный театр в 1906 г.,- вспоминал Бородулин, — и на мое письмо Константин Сергеевич ответил вторым письмом…

Несколько раз я беседовал с К. С.- в школе Адашева, где я учился в 1910 г. и куда приезжал К. С.; на генеральной репетиции „Жизни Человека“;… никогда не напоминал я К. С. о том рыбинском гимназистике, которого так очаровало и утвердило в святости театрального искусства письмо Станиславского» (из пояснения А. Д. Бородулина (Денисова) к его переписке со Станиславским. Музей МХАТ, архив КС).

110*

Письма к И. К. Алексееву печатаются по подлинникам, хранящимся в его личном архиве.

Дата устанавливается по петербургским гастролям МХТ 1901 г.

111*

1 В это время Станиславский работал над режиссерским планом пьесы Г. Гауптмана «Микаэль Крамер».

112*

1 В апреле 1901 г. одновременно репетировались «Дикая утка» Г. Ибсена и «Микаэль Крамер» Г. Гауптмана.

2 Станиславский обещал прислать свои фотографии участникам массовых сцен гастрольных спектаклей МХТ в Петербурге.

3 За три репетиции В. В. Котляревская должна была приготовить роль королевы Елизаветы в пьесе Ф. Шиллера «Мария Стюарт».

113*

Год устанавливается по почтовому штемпелю. Время года — по содержанию письма.

1 З. С. и К. К. Соколовы переехали в 1893 г. в село Никольское Воронежской губернии, где К. К. Соколов работал врачом. В Никольском Соколовы организовали любительский кружок из местной интеллигенции и крестьян.

2 Зюля — Зинаида Константиновна, дочь З. С. и К. К. Соколовых (p. 1887), в замужестве Васнецова. Ныне хранительница Дома-музея В. М. Васнецова.

3 Александр Акимович — Санин.

4 Оленин Петр Сергеевич (1874–1922) — оперный певец (баритон). С 1900 по 1903 г. пел в Большом театре. За ним была замужем сестра Станиславского — Мария Сергеевна.

114

1 Никулина Надежда Алексеевна (1845–1923) и Яблочкина Александра Александровна (р. 1868 г.) — артистки Малого театра.

115*

Дата устанавливается по фразе письма: «60 лет тому назад здесь убили на дуэли Михаила Юрьевича Лермонтова».

116

1 Пуаре (Михайлова) Евгения Яковлевна строго придерживалась этикета, принятого в светском обществе.

117

1 В августе 1901 г. М. П. Лилина могла видеть Станиславского на репетиции «Микаэля Крамера» (Станиславский исполнял заглавную роль).

118*

1 Станиславский в шутку сравнивает семью Алексеевых с семьей Ругон-Маккаров, о которой идет речь в серии романов Э. Золя — «Ругон-Маккары».

2 Какую именно роль в пьесе Немировича-Данченко «В мечтах» Станиславский предназначал З. С. Соколовой, установить трудно.

3 Пожар был на фабрике Алексеевых.

4 МХТ ждал от Горького пьесу «Мещане». «Я за это время был поглощен Шаляпиным, а теперь на всех парах пишу драму», — сообщал А. М. Горький К. П. Пятницкому 13 сентября 1901 г.

119*

1 Петр Исаевич — Вейнберг (1830–1908), журналист, переводчик, поэт, принадлежал к петербургским друзьям и поклонникам МХТ. Станиславский ставил «Уриэля Акосту» Гуцкова и «Отелло» Шекспира в переводе П. И. Вейнберга. В 1901 г. исполнилось пятьдесят лет его литературной деятельности.

2 «Дикая утка» Г. Ибсена недолго удержалась в репертуаре МХТ, она прошла всего двадцать раз.

3 Премьера пьесы Немировича-Данченко «В мечтах» состоялась 21 декабря 1901 г. К. С. Станиславский и А. А. Санин были режиссерами спектакля.

4 Вскоре отношение Станиславского к М. Метерлинку изменилось. В 1904 г. пьеса Метерлинка «L'intruse» — «Непрошеная» (в другом переводе — «Втируша») шла на сцене МХТ в один вечер с двумя другими его пьесами: «Слепые» и «Там, внутри». В 1908 г. Станиславский осуществил постановку «Синей птицы». В его архиве хранятся также режиссерские заметки сделанные на экземпляре пьесы Метерлинка «Аглавена и Селизета».

5 Намек на духовную цензуру, запретившую постановку «Ганнеле» в МХТ. «Сорок сороков» — множество церквей в Москве.

120*

Дата помечена на письме карандашом.

1 Кони Анатолий Федорович (1844–1927) — известный судебный и общественный деятель. В 1878 г. петербургский суд под председательством Кони вынес оправдательный приговор по делу Веры Засулич, вызвав негодование правительства и реакционных кругов. С 1900 г. Кони — почетный академик, после Великой Октябрьской социалистической революции — профессор Ленинградского университета. Известны мемуары А. Ф. Кони «На жизненном пути». Кони был другом МХТ и Станиславского.

2 А. П. Чехов смотрел «Микаэля Крамера» на генеральной репетиции, в канун своего отъезда из Москвы, 25 октября 1901 г. «Вообще „Крамер“ идет у вас чудесно, Алексеев очень хорош, и если бы рецензентами у нас были свежие и широкие люди, то пьеса эта прошла бы с блеском», — писал он Книппер 7 ноября 1901 г. (Полн. собр. соч. и писем, т. XIX, стр. 162).

Арнольд Крамер — талантливый молодой художник, одинокий среди филистеров и консерваторов. Эту роль играл И. М. Москвин. В газетах возник спор: что важнее в пьесе Гауптмана — судьба Арнольда или трагедия его отца Микаэля Крамера.

121*

1 Письмо написано в канун первого выступления Станиславского в роли Костромского в пьесе Немировича-Данченко «В мечтах».

2 Джером К. Джером (1859–1927) — английский писатель-юморист. Его комедия «Мисс Гоббс» (в другом переводе «Женская логика») шла в Александрийском театре.

Мясницкий — псевдоним И. И. Барышева (1854–1911), автора незначительных комедий-фарсов, преимущественно из быта купечества.

Пьесы Джером К. Джерома при первом чтении разочаровали Станиславского.

Позднее, читая книгу Джером К. Джерома «Театр», Станиславский встретил в ней ироническое описание наивных сценических условностей, которые он сам всю жизнь высмеивал. Страницы книги, хранящейся в библиотеке Станиславского, испещрены его одобрительными пометками. Подчеркнуты карандашом характерные сценические курьезы, например снег на сцене «падает сильнее на том месте, где находится героиня… Не раз случалось нам видеть героиню, сидящую среди сильнейшей метели, ослепленную и всю засыпанную хлопьями снега, между тем как рядом, через дорогу, было совершенно сухо…Луна светит исключительно для героев и героинь… может случайно уронить луч на комика, но… она всегда исчезает перед приходом злодея. Поразительна также быстрота, с какой театральный месяц может исчезать». Подчеркнуты также шаблонные фразы из пьес, которые приводит Джером-Джером: «Присядьте, я расскажу вам историю моей жизни» или «Пойдемте-ка, выпьем рюмочку, другую».

Станиславский обращает внимание на то, как Джером-Джером вышучивает сценические штампы в изображении адвокатов, лакеев, горничных. Много пометок на страницах главы «Пейзане», где говорится о всегда счастливых на сцене крестьянах, их улыбках, танцах («они не могут не танцевать, они так счастливы»).

Вторая часть книги «На сцене и за кулисами» испещрена карандашными заметками Станиславского- «бесправие актера», «актеры сами лезут в петлю», «положение женщины на сцене», «положение обманутого актера» и др.

3В. В. Котляревская в «Фаусте» Гёте, поставленном в Александрийском театре, исполняла роль Первого светлого духа (картина «Небо»).

4 О «Самаритянке» Э. Ростана см. в письме Станиславского к О. Т. Перевощиковой (май 1897 г.).

122*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

123*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

Дата устанавливается по премьере пьесы «Дети Ванюшина» С. А. Найденова в театре Корша (14 декабря 1901 г.).

Синельников Николай Николаевич (1855–1939) — актер, режиссер, театральный педагог, антрепренер. Народный артист РСФСР. В течение десяти лет был режиссером в театре Корша. См. его воспоминания «Шестьдесят лет на сцене», изд. Русского театра драмы в Харькове.

1 В «Детях Ванюшина» были заняты M. M. Блюменталь-Тамарина, Н. В. Светлов, Л. М. Леонидов, А. А. Остужев и другие.

На это 6 января 1902 г. H. H. Синельников отвечал: «Дорого еще и то, по крайней мере лично для меня, что Вы сознаете свое „исключительное, счастливое положение“ — между нами, людьми, стремящимися к лучшему на сцене, но все стремления которых разбиваются о грубую действительность. Вы, значит, понимаете, что при всем желании добиваться совершенства на сцене мы подчинены заботе о дне, а потому должны мириться со многим и только „бродить“ около настоящего искусства.

Многие не понимают Вас, но я не принадлежу к их числу. Дай Вам бог силы и энергии на прекрасную работу, которую до сих пор Вы несете с честью, а также чтобы Ваш трезвый взгляд на деятельность людей, поставленных не в такое „счастливое“ положение, как Вы, был всегдашним Вашим взглядом» (архив КС).

124

1 В письме от 4 января 1902 г. Чехов просил передать Марии Петровне Лилиной привет, поздравление с Новым годом, сердечное пожелание здоровья и успехов: «Я благодарен ей бесконечно, она и вообразить себе не может, как я ей благодарен и как я ее люблю» (Полн. собр. соч. и писем, т. XIX, стр. 214).

2 Нил в «Мещанах» Горького был первым художественным образом пролетария в русской драматургии. Примечательно отношение к нему Чехова: «Центральная фигура пьесы — Нил сильно сделан, чрезвычайно интересен!..Только роль Нила, чудесную роль, нужно сделать вдвое-втрое длинней, ею нужно закончить пьесу, сделать ее главной» (из письма А. П. Чехова к А. М. Горькому от 22 октября 1901 г. Полн. собр. соч. и писем, т. XIX, стр. 150). Чехов считал, что Нила должен играть Станиславский: «Мне кажется, что Нил — это Ваша роль, что это чудесная роль, лучшая мужская роль во всей пьесе» (там же, стр. 214). «Это роль главная, героическая, она совсем по таланту Станиславского» (из письма к О. Л. Книппер. Там же, стр. 215).

Роль Нила предназначал Станиславскому и сам Горький: «Если Нила будете играть Вы, это будет превосходно. Кроме Вас — никого не вижу. Судьбинин еще. Но я его не знаю и не могу судить, каков он может явиться в этой роли» (Собр. соч., т. 28, стр. 221).

Роль Нила исполнял С. Н. Судьбинин.

3 Роль Поли играла не М. П. Лилина, а О. П. Алексеева.

4 11 января 1902 г. в первом антракте спектакля «Дядя Ваня» Художественному театру был поднесен портрет Чехова работы Браза с надписью: «Художникам — врачи. На память о спектакле для врачей, приехавших на VIII Пироговский съезд, 11. I. 1902 г.».

5 Омон Шарль — владелец московского театра фарсов и кабаре.

125*

Подлинники писем к М. Ф. Андреевой хранятся в Музее МХАТ (архив КС) и в Архиве А. М. Горького.

Письмо № 125 печатается по черновому автографу (архив КС). Письмо не окончено. Год и месяц устанавливаются по связи с письмами М. Ф. Андреевой к Станиславскому, хранящимися в Музее МХАТ.

Андреева (Желябужская) Мария Федоровна (1872–1953) — актриса и общественный деятель. В Художественный театр пришла из Общества искусства и литературы и пробыла в нем с 1898 по 1906 г., с перерывом в один год. С 1904 г. — член РСДРП(б). После Великой Октябрьской социалистической революции — один из организаторов Большого драматического театра в Петрограде. С 1931 по 1948 г. — директор московского Дома ученых.

1 М. Ф. Андреева сыграла в МХТ ряд ведущих ролей: Эдду Габлер в одноименной пьесе Ибсена, Раутенделейн в «Потонувшем колоколе» Гауптмана, Леля в «Снегурочке», Порцию в «Венецианском купце», Наташу в «На дне»; играла в пьесах Чехова — Ирину («Три сестры»), Варю («Вишневый сад»), Нину Заречную («Чайка»); в «Одиноких» Гауптмана она исполняла роль Кетэ.

2 Савва Тимофеевич — Морозов.

3 Ванновский Петр Семенович (1822–1904) — генерал, военный министр с 1881 по 1898 г. Во время студенческих волнений 1899 г. возглавлял комиссию по расследованию причин «беспорядков» в высших учебных, заведениях. В 1901 г. был назначен министром просвещения. В «Искре» от 10 марта 1902 г. в статье «Правительственные бесчинства в Москве» говорилось о том, что Ванновский исключил из университета четыреста студентов и отдал их под арест.

4 В 1902 г. происходили студенческие волнения. М. Ф. Андреева не могла посвящать Станиславского в свою партийную нелегальную работу. Оттого ее поступки, связанные со «студенческой историей», казались ему непонятными.

М. Ф. Андреева оказывала помощь арестованным студентам. По ее просьбе С. Т. Морозов закупал меховые куртки для студентов, ссылаемых в Сибирь. (Рукопись статьи С. Щириной «Общественно-политическая деятельность артистов МХТ в дореволюционные годы», предназначенная для «Ежегодника МХТ».)

126*

Год устанавливается по репертуару петербургских гастролей МХТ в 1902 г.; месяц — по связи с письмом к И. К. Алексееву от 25 марта 1902 г.

1 четвертая неделя — в четвертую неделю поста все театральные представления отменялись.

2 Эту генеральную репетицию «Мещан» Станиславский описывает в книге «Моя жизнь в искусстве» (Собр. соч., т. 1, стр. 253–254).

Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853–1902) — министр внутренних дел. По его поручению генеральную репетицию «Мещан» просматривал начальник Главного управления по делам печати кн. Шаховской. Пьеса была допущена к исполнению только в дни абонементов.

3 Баранов Николай Александрович — ученик школы МХТ, в прошлом певчий из церковного хора — исполнял в «Мещанах» роль певчего Тетерева. Пробыл в МХТ с 1899 по 1903 г. (см. о нем Собр. соч., т. 1, стр. 252. 254).

127*

1 На ужине в честь МХТ присутствовал Горький. Артисты получили в подарок жетоны с надписью «Спасибо за правду».

128

Телеграмма послана после первого представления «Мещан» М. Горького в Петербурге (26 марта 1902 г.).

1 О Л. Книппер играла роль Елены.

129

1 Во время гастролей в Петербурге О. Л. Книппер серьезно заболела. Станиславский спешил успокоить Чехова, здоровье которого в это время резко ухудшилось.

130

1 Пьесы посылались обычно пайщикам Художественного театра, имевшим право решающего голоса в выборе репертуара.

Ни одна из перечисленных в письме пьес в Художественном театре не шла. «Записки Пиквикского клуба» Ч. Диккенса были инсценированы Н. А. Венкстерн и поставлены в МХАТ 1 декабря 1934 г.

131

Дата устанавливается по содержанию письма.

1 О четвертом акте «Власти тьмы» см. письмо № 37 и прим. к нему.

2 Станиславский имеет в виду Н. А. Румянцева, врача, а затем актера и члена Правления МХТ. С 1902 по 1925 г. Румянцев заведовал административно-финансовой частью театра. В 1925 г. уехал в Америку.

3 Нынешнее здание МХТ строилось в 1902 г., по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля, на месте театра Шарля Омона.

132*

Дата получения помечена на письме неизвестным лицом.

1 В «Столпах общества» Г. Ибсена Станиславский репетировал и играл роль Карстена Берника.

2 Школа при Художественном театре была открыта в сезоне 1901/902 г.

3 Эти слова могут относиться к В. А. Петровой (в МХТ с 1901 по 1906 г.) или к Н. С. Бутовой (в МХТ с 1900 г. до конца своей жизни — 1921 г.).

4 Весной 1902 г. из труппы МХТ ушла группа актеров (Мейерхольд, Мунт, Роксанова), недовольных своим положением в театре. Одновременно А. А. Санин перешел в Александрийский театр.

133*

Дата устанавливается по репетициям «Власти тьмы», месяц — по фразе письма: «Через три дня мы кончаем репетиции».

1 Художественный театр организовал сбор средств по подписке в помощь погорельцам Воронежской губернии.

2 З. С. Соколова намеревалась поставить в сельском любительском кружке комедию-оперетту Ф. Эрве «Лили» из репертуара Алексеевского кружка и просила прислать театральные костюмы, парики и т. д.

3 Во время работы над спектаклем «Власть тьмы» Станиславский вместе с помощником В. А. Симова художником К. Н. Сапуновым и заведующей костюмами М. П. Григорьевой ездили в Тульскую и Орловскую губернии для изучения деревенского быта.

Станиславский предполагал, что летом в селе Никольском Воронежской губернии он сможет наблюдать «строй каждодневной жизни» крестьян.

4 Эти гастроли не состоялись. Роль Анисьи исполняла Н. С. Бутова, роль Матрены — А. И. Помялова.

134

Дата устанавливается по связи с предыдущим письмом.

1 Станиславский переписывал режиссерский план пьесы «Власть тьмы».

2 В. Ф. Грибунин исполнял роль Никиты, С. В. Халютина — Анютки.

3 Стахович А. А.- см. далее письма к Стаховичу; Толстой С. Л.- старший сын Л. Н. Толстого.

4 Кума из имения Стаховича — крестьянка, которая на репетициях «Власти тьмы» была живым образцом для исполнителей пьесы, стремившихся без идеализации и театральной фальши изобразить типы русской деревни (см. Собр. соч., т. 1, стр. 260–261).

5 В 1902 г. спектакли с участием В. Ф. Комиссаржевской шли в московском театре «Аквариум». 4 июня 1902 г. Станиславский смотрел пьесу Г. Зудермана «Бой бабочек», в которой Комиссаржевская исполняла роль Рози.

Станиславский сравнивает Комиссаржевскую с французской актрисой Режан.

6 Станиславский и Немирович-Данченко неоднократно приглашали В. Ф. Комиссаржевскую в труппу Художественного театра.

Летом 1902 г. В. Ф. Комиссаржевская писала Станиславскому: «Я окончательно решила, Константин Сергеевич, уйти с императорской сцены. Прежде всего спешу исполнить данное Вам слово — сообщить Вам об этом не кончив еще никуда. Не откажите в моей просьбе ответить мне прямо на следующие вопросы: 1) Если бы я пошла к Вам, могу ли я рассчитывать сыграть не менее пяти интересных ролей в сезоне; 2) решено ли у Вас окончательно играть пост в Петербурге (эти два вопроса для меня самые важные). Меньше десяти тысяч я согласиться не могу. Буду в Вашем распоряжении с сентября до страстной недели. Об остальных подробностях я говорить не буду, так как уверена, что сойдемся с Вами на почве нашей любви к делу. Мне не надо Вам говорить, Константин Сергеевич, какой большой и важный шаг я делаю, а потому Вы понимаете, как точно и ясно я должна знать, могу ли я рассчитывать на то, что сейчас представляется необходимым моему артистическому я. С протестом всего моего существа против своей деятельности я жить не могу. Оттого я и ухожу из импер[аторского] театра; поймите же, как важно мне знать, чем я утолю свой нравственный голод» (Музей МХАТ, архив КС).

135

Ответ на письмо А. П. Чехова от 12 июня 1902 г.

1 Прочитав потом «Вишневый сад», Станиславский узнал в некоторых действующих лицах пьесы обитателей Любимовки. В Епиходове он нашел сходство с лакеем Егором, в Дуняше узнал горничную Авдотью Назаровну Копылову и т. д.

2 Александр Леонидович — Вишневский.

136*

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 О. Л. Книппер исполняла роль Анны Map в пьесе Гауптмана «Одинокие». Старая госпожа Фокерат — действующее лицо той же пьесы. Занковская — персонаж из пьесы Немировича-Данченко «В мечтах».

137*

Дата получения помечена неизвестным лицом.

1 «Настольная книга драматического артиста», о которой идет речь здесь и далее, — первые наброски будущей «системы» Станиславского.

2 Заза — действующее лицо в драме П. Бертана и Ш. Симона «Заза».

138

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

Написано на открытке, изображающей сцену из оперы Р. Вагнера «Летучий голландец» (поставлена в Байрете в дни традиционных вагнеровских торжеств). Рядом с подписью Станиславского подписи композитора С. Рахманинова, его жены Н. Рахманиновой, дирижера и контрабасиста С. Кусевицкого, виолончелистов Р. Эрлиха и И. Штадлера, тромбониста Ив. Липаева, скрипача Большого театра И. Русса, балерины Большого театра Н. Галат и оперной певицы А. Марковой.

139*

1 Александр Леонидович — Вишневский.

2 Володя — Владимир Сергеевич Алексеев.

3 Письмо к В. С. Алексееву не сохранилось.

4 Пьесы И. Н. Потапенко в МХТ не ставились.

140

Ответ на письмо А. П. Чехова от 18 июля 1902 г.

141*

Дата устанавливается по репетициям «Власти тьмы» и по времени пребывания О. Л. Книппер в Ялте после болезни.

1 Работы по постройке театра выполнялись под руководством С. Т. Морозова и были осуществлены за несколько месяцев.

2 Чехов мечтал, чтобы в новом помещении Художественного театра была специальная комната для драматургов.

142

Дата устанавливается по фразе письма: «Вчера ходили по ночлежкам».

1 Клавдий Николаевич — Сапунов (ум. в 1915 г.), художник-декоратор, в МХТ работал в 1902–1903 гг. и с 1909 по 1915 г. Станиславский клеил макеты для пьесы Горького «На дне» вместе с Симовым и Сапуновым.

2 «Рассказы Горького разожгли нас, и нам захотелось видеть самую гущу жизни бывших людей. Для этого была устроена экспедиция, в которой участвовали многие артисты театра, игравшие в пьесе, В. И. Немирович-Данченко, художник Симов, я и др. Под предводительством писателя Гиляровского, изучавшего жизнь босяков, был устроен обход Хитрова рынка…

Экскурсия на Хитров рынок лучше, чем всякие беседы о пьесе или ее анализ, разбудила мою фантазию и творческое чувство. Теперь явилась натура, с которой можно лепить, живой материал для творчества людей и образов… Главный же результат экскурсии заключался в том, что она заставила меня почувствовать внутренний смысл пьесы» (Собр. соч., т. 1, стр. 256, 258).

3 Крестьянин Пирожков обычно привозил Алексеевых со станции Тарасовка в имение Любимовку.

143

1 1 октября 1902 г. Чехов писал Станиславскому: «Ничего подобного даже не снилось мне, ни о чем подобном я не мог подумать даже в шутку!..О какой-либо перемене отношений к театру, вообще к делу, которое я люблю чуть ли не со дня рождения, не могло быть ни речи, ни мысли» (Полн. собр. соч. и писем, т. XIX, стр. 356).

144*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина. Дата устанавливается по фразе письма: «Возможно ли теперь, перед началом сезона и переходом в новый театр…».

Лапицкий (псевдоним — Михайлов) Иосиф Михайлович (ум. в 1944 г.) — режиссер оперного театра. В марте 1903 г. Лапицкий пытался поступить в Художественный театр. Для дебюта он выбрал заглавные роли в пьесах «Микаэль Крамер» и «Царь Федор Иоаннович». Дебют был закрытым, в спектаклях Художественного театра Лапицкий не играл. С 1906 по 1908 г. — режиссер Большого театра. С 1908 по 1911 г. ставил оперные спектакли в Перми, Самаре и т. д. В 1912 г. возглавил петербургский Театр музыкальной драмы. Под влиянием Художественного театра Лапицкий стремился к реалистическому решению оперного спектакля. После Великой Октябрьской социалистической революции работал режиссером в оперных театрах периферии. Заслуженный артист РСФСР.

145

Телеграмма послана в ночь на 19 декабря после премьеры «На дне».

1 О. Л. Книппер исполняла роль Насти.

146

Дата устанавливается по второму спектаклю «На дне», состоявшемуся 19 декабря 1902 г.

1 Станиславский писал так, имея в виду неудачное исполнение С. Н. Судьбининым роли Нила в «Мещанах».

2 Немирович-Данченко сообщал Чехову 13 декабря 1902 г.: «Для всей пьесы выработали мы тон новый для нашего театра — бодрый, быстрый, крепкий, не загромождающий пьесу лишними паузами и малоинтересными подробностями. Зато ответственности на актерах больше» («Избранные письма», стр. 232).

3 С годами, как известно, Станиславский изменил свое отношение к H. E. Эфросу. После премьеры «На дне» Станиславский опасался, что театральные критики, H. E. Эфрос и другие, не оценят спектакля. Что касается H. E. Эфроса, то в корреспонденции «Из Москвы» о спектакле «На дне», напечатанной в журнале «Театр и искусство», № 1 за 1903 г., он заявлял, что лишь по недоразумению считается «в театральной Москве врагом Художественного театра».

В этой статье, высказывая отдельные критические замечания об исполнении роли Насти, H. E. Эфрос писал: «Госпожа Книппер вообще мастерица на характерные фигуры, умеет меняться почти до неузнаваемости. И замысел ее не банален, ясно стремление уйти подальше от дешевой идеализации погибшего создания».

В 1923 г. была издана монография Николая Эфроса: «„На дне“, пьеса М. Горького в постановке Художественного театра».

147*

Дата помечена неизвестным лицом.

1 Станиславский имеет в виду театр Омона, на месте которого было выстроено новое (нынешнее) здание МХТ.

2 Николай Александрович — Попов, в 1902 г. был режиссером театра Василеостровского общества народных развлечений («Василеостровский театр»).

3 Гастроли МХТ в Петербурге состоялись в апреле 1903 г.

149

1 Станиславский в «Столпах общества» играл роль консула Берника; О. Л. Книппер репетировала и играла роль Лоны.

2 Пьеса Ибсена «Женщина с моря» («Эллида») несколько раз включалась в репертуар МХТ, но поставлена не была.

3 Гостиница при мужском монастыре в обиходе называлась «Черниговской» (гостиница находилась недалеко от Троице-Сергиевской лавры).

150*

1 Суворин добивался, чтобы пьеса «На дне» шла на сцене его театра. К Суворину, его театру и его газете «Новое время» Горький относился резко отрицательно. «…Между мною и Сувориным не может быть никаких соглашений… Пьесу мою театру, в котором ставят „Сон Услады“, „Контрабандистов“ и прочую мерзость, — на исключительных условиях — не дам. Дать так — все равно что пойти в сотрудники „Нового времени“» («Архив А. М. Горького», т. IV, письма к К. П. Пятницкому, М., Гослитиздат, 1954, стр. 120).

2 Станиславский был неверно информирован. Горький предоставил право постановки «На дне» в Петербурге Александрийскому театру, но императорскому театру запретили играть пьесы Горького.

3 Письмо С. А. Толстой о рассказе Л. Андреева «В тумане» было напечатано в суворинской газете «Новое время» 7 февраля 1903 г.

151

1 Видимо, речь идет о рецензии без подписи в газете «Новости дня» от 25 февраля 1903 г. (H. E. Эфрос был сотрудником газеты «Новости дня»).

152

1 «Сегодня Симов поставил написанную заново декорацию для 1-го действия „Дяди Вани“. Декорация очаровательная, — писал Чехову Немирович-Данченко. — Тот легкий, прозрачный сад поздней осени и та тишина, когда от малейшего ветерка падают отсохшие листья и когда слышно, как сухой листок падает на землю» («Избранные письма», стр. 241).

153*

Дата устанавливается по гастролям МХТ в Петербурге.

155

1 В это время проходили весенние экзамены в школе Художественного театра.

156

1 Гельцер Екатерина Васильевна — балерина Большого театра; народная артистка РСФСР. Тихомиров Василий Дмитриевич — артист балета и балетмейстер Большого театра; народный артист РСФСР.

2 По-видимому, у брата, Г. С. Алексеева, и его жены.

157

1 Константин Петрович — Пятницкий (1864–1938), один из основателей и управляющий издательством «Знание».

2 Тартаков Иоаким Викторович (1860–1923) — оперный певец (баритон), артист Мариинского театра.

3 Дмитриев (Шенберг Д. А.) — брат А. А. Санина, играл в Обществе искусства и литературы и в МХТ с 1901 по 1904 г.

4 Давыдов Владимир Николаевич (1849–1925) — выдающийся русский драматический актер. Народный артист республики.

5 Тихомиров Иоасаф Александрович — артист МХТ.

158

Год устанавливается по связи с предшествующими письмами.

1 Чехов, писавший в это время «Вишневый сад», отвечал Станиславскому: «Пьеса моя не готова, подвигается туговато, что объясняю я и леностью, и чудесной погодой, и трудностью сюжета…Пьесы своей я читать Вам не буду, ибо не умею читать; я только дам Вам прочесть — конечно, если она будет готова» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 121).

2 Свирель пастуха была введена в финал первого действия «Вишневого сада». Чехов согласился со Станиславским: «Ваш пастух [в Любимовке] играл хорошо. Это именно и нужно» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 177).

159

1 В Художественном театре решался вопрос о постановке пьесы С. А. Найденова «Деньги» (поставлена не была).

2 Володя — Сергеев Владимир Сергеевич, друг И. К. Алексеева. Впоследствии профессор Московского университета.

3 Смирнов Сергей Николаевич — преподаватель русского языка и литературы во 2-й гимназии; родственник К. С. Станиславского.

160*

Дата устанавливается по репетициям «Юлия Цезаря». Послано в Ялту.

1 Вл. И. Немирович-Данченко ставил тогда «Юлия Цезаря», вовлекая в эту работу весь состав театра.

2 M. П. Лилина готовила роль Нины Заречной в «Чайке» (в связи с возобновлением спектакля). «В минуты поэтичного настроения в лунные ночи читала „Чайку“, — писала она Чехову. — Знаю 1-й и 2-й акт и слегка почитывала 4-й. Но думаю, что двойкой подбородок и неимоверно толстые бока — непреодолимые преграды. Все-таки жду Вас, чтобы прочитать Вам свою роль, без этого не стану репетировать» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 237).

3 Остроумов А. А. - клиницист-терапевт, профессор Московского университета, лечивший А. П. Чехова.

4 В письме к Вл. И. Немировичу-Данченко от 22 августа 1903 г. Чехов писал: «Пьеса Найденова хороша, только нужно, чтобы главное действ[ующее] лицо — Купоросов был переделан в человека хорошего, ясного, более определенного, чтобы обстановка была поскромнее, без телефона и прочей пошлости (обстановка в пьесе возбуждает ожидания, которые не сбываются), и чтобы герои — Теплов и учительница в конце IV акта не говорили о деньгах и не писали писем. В обстановке скромной, не кричащей, не режущей глаз и ушей, в покойных, очень покойных, скромных тонах пьеса может пройти с большим успехом. Вот тебе краткое мнение о пьесе» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 126). Немирович-Данченко отвечал на это: «Ты предлагаешь Найденову слишком капитальную переделку» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 160).

161

1 Как известно из писем и мемуаров, работа Станиславского над ролью Брута была необычайно мучительной и напряженной.

162

Дата устанавливается по репетициям «Юлия Цезаря».

1 Письмо Чехова к Лилиной от 15 сентября 1903 г. опубликовано в Полн. собр. соч. и писем А. П. Чехова, т. XX, стр. 131–132.

2 Сцены в Сенате и на Форуме — наиболее ответственные в «Юлии Цезаре».

3 В Художественном театре с нетерпением и волнением ждали новую пьесу Чехова «Вишневый сад».

163

Год устанавливается по упоминанию роли Брута; месяц и число — по фразе: «Вчера… мы играли после долгого перерыва „Трех сестер“» (этот спектакль состоялся 12 октября 1903 г.)

1 Крылов (псевдоним — Виктор Александров) Виктор Александрович (1838–1906) — драматург, переводчик, театральный рецензент. По количеству сочиненных пьес занимал одно из первых мест среди драматургов-ремесленников 90-х годов. Станиславский не раз говорил о вреде, который нанесла крыловская драматургия русскому театру.

2 Любошиц Семен Борисович — журналист, театральный критик, писавший в газете «Новости дня» под псевдонимами «бо», «-б-», «-бо» и др.

164

1 Речь идет о пьесе «Вишневый сад».

165

Дата устанавливается по связи с письмом Станиславского к Чехову от 3 ноября 1903 г. (№ 170).

166

Датируется по почтовому штемпелю.

1 «Когда читали пьесу, многие плакали, даже мужчины, — писала А. П. Чехову М. П. Лилина 11 ноября, — мне она показалась жизнерадостной, и даже на репетицию этой пьесы весело ездить, а сегодня, гуляя, я услыхала осенний шум деревьев, вспомнила „Чайку“, потом „Вишневый сад“, и почему-то мне представилось, что „Вишневый сад“ не пьеса, а музыкальное произведение, симфония. И играть эту пьесу надо особенно правдиво, но без реальных грубостей; так мне все кажется!» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 238).

167

1 Чехов просил, чтобы роль Лопахина играл Станиславский: «Купца должен играть только Конст[антин] Серг[еевич]. Ведь это не купец в пошлом смысле этого слова, надо сие понимать» (из письма к О. Л. Книппер от 28 октября 1903 г.; Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 167).

2 Роль Гаева принадлежала к лучшим сценическим созданиям Станиславского и исполнялась им в течение двадцати четырех лет. Последний раз Станиславский выступил в этой роли 6 июля 1928 г.

3 Манохин Н. Ф.- артист Большого театра, преподаватель танцев.

168

Дата устанавливается по упоминанию спектакля «Три сестры», шедшего 1 ноября 1903 г.

1 В 1903 г. МХТ возобновил спектакль «Одинокие» Г. Гауптмана. «Одинокие» шли в декорациях В. А. Симова.

2 Чехов ответил 5 ноября: «Дом должен быть большой, солидный; деревянный (вроде Аксаковского, который, кажется, известен С. Т. Морозову) или каменный, это все равно. Он очень стар и велик, дачники таких домов не нанимают; такие дома обыкновенно ломают и материал пускают на постройку дач. Мебель старинная, стильная, солидная; разорение и задолженность не коснулись обстановки» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 177).

3 Станиславский предполагал вести третий и четвертый акты в одной декорации. Чехов не возражал. Потом было решено, что четвертый акт пойдет в декорациях первого акта. При первом издании «Вишневого сада» А. П. Чехов зачеркнул ремарку, обозначавшую место действия: «Зала в нижнем этаже», и написал: «Декорация первого акта».

169

1 Фраза Кулыгина в первом акте «Трех сестер».

2 Сулержицкий — см. далее письма к Л. А. Сулержицкому.

170

1 В письме Чехова к Станиславскому от 30 октября 1903 г. говорилось: «Когда я писал Лопахина, то думалось мне, что это Ваша роль. Если она Вам почему-либо не улыбается, то возьмите Гаева. Лопахин, правда, купец, но порядочный человек во всех смыслах, держаться он должен вполне благопристойно, интеллигентно, не мелко, без фокусов, и мне вот казалось, что эта роль, центральная в пьесе, вышла бы у Вас блестяще» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 170).

2 Л. М. Леонидов вступил в труппу Художественного театра 18 февраля 1903 г. (до этого он был артистом театра Корша). 25 марта того же года Леонидов с большим успехом выступил в роли Васьки Пепла в «На дне», «Я старался, — рассказывал Л. М. Леонидов, — понять и почувствовать сущность спектаклей [MXT], мне хотелось разгадать секрет слаженности спектаклей, мне хотелось войти целиком в этот замечательный ансамбль» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 458).

«После одной из последних генеральных репетиций „Вишневого сада“, — вспоминал Л. М. Леонидов, — зашел ко мне Антон Павлович. Я очень обрадовался. Предложил ему сесть. Сел. Молчит. Но по глазам видно, что доволен. И тихо, глядя поверх пенсне, баском: „Послушайте, теперь же совсем хорошо…“. Я был очень счастлив, услышав его одобрение, тем более что на похвалу Антон Павлович был скуп» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 463).

3 Гастроли МХТ в Одессе в 1903 г. не состоялись.

171

1 Мамонтов (псевдоним — Матов) Сергей Саввич (1867–1915) — сын С. И. Мамонтова, литератор, сотрудник журнала «Русский артист» (1907–1909). Написал предисловие к рукописи Станиславского, появившейся в «Русском артисте» под названием «Художественный театр. Начало сезона. Записки К. С. Станиславского» (1907 г., № 9, 12–13, 1908 г., № 1 и 11).

2 Сапожников Владимир Григорьевич — фабрикант, двоюродный брат Станиславского.

3 «Дуня и Епиходов при Лопахине стоят, но не сидят, — пояснил Чехов. — Лопахин ведь держится свободно, барином, говорит прислуге ты, а она ему — вы» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 181).

172

Дата устанавливается по упоминанию спектакля «Столпы общества»; он шел 7 ноября 1903 г.

1 Дорошевич Влас Михайлович (1864–1922) — журналист, работал в редакции газеты «Русское слово».

«Русский листок» — реакционная газета из так называемой «мелкой прессы».

2 «Станиславский будет очень хороший и оригинальный Гаев», — писал. Чехов О. Л. Книппер 30 сентября 1903 г. (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 169).

3 Муратова Елена Павловна (1874–1921) — артистка МХТ с 1901 г. до конца жизни; первая исполнительница роли Шарлотты.

4 Дарский M. E. - см. о нем в письмах № 56 и 57 и прим. к ним.

5 Богданов-Бельский Николай Петрович (1868–1945) — художник, член Товарищества передвижных художественных выставок (с 1895 по 1918 г.). Написал портрет А. Р. Артема и подарил его Художественному театру.

173

1 Возобновление «Одиноких» с В. И. Качаловым в роли Иоганнеса было крупным событием в жизни Художественного театра.

2 Режиссерский план «Вишневого сада», написанный Станиславским, хранится в Музее МХАТ (архив КС).

174

1 10 ноября 1903 г. Чехов писал Станиславскому: «Вообще, пожалуйста, насчет декораций не стесняйтесь, я подчиняюсь Вам, изумляюсь и обыкновенно сижу у Вас в театре разинув рот. Тут и разговоров быть не может; что Вы ни сделаете, все будет прекрасно, во сто раз лучше всего того, что я мог бы придумать» (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 180–181).

2 В. И. Качалов репетировал и играл роль Пети Трофимова.

3 До того как А. Р. Артем создал оригинальный и верный образ старого лакея Фирса в «Вишневом саде», он на репетициях невольно повторял краски ранее сыгранной роли древнего старца Курюкова из спектакля «Царь Федор Иоаннович».

175

1 «Если поезд можно показать без шума, без единого звука, то — валяйте», — соглашался Чехов в письме от 23 ноября 1903 г. (Полн. собр. соч. и писем, т. XX, стр. 190). В спектакле этой постановочной детали не было.

2 «Дорогой Константин Сергеевич, сенокос бывает обыкновенно 20–25 июня, в это время коростель, кажется, уже не кричит, лягушки тоже уже умолкают к этому времени. Кричит только иволга», — отвечал Чехов (там же, стр. 189).

176

Год устанавливается по упоминанию «Вишневого сада», число и месяц — по спектаклю «Дядя Ваня», который шел 23 ноября 1903 г.

1 Веселовский Алексей Николаевич (1843–1918) — профессор, историк литературы; В. В. Лужский делал профессора Серебрякова в «Дяде Ване» несколько похожим на Веселовского.

177*

1 Еще не видев Станиславского в роли Брута, В. В. Котляревская писала ему: «Вы играете в тех тонах и теми приемами, которыми будут играть, но которыми пока играете Вы один, первый: пройдет 20 лет, и все заиграют по-Вашему, а теперь это ново, чуждо и непонятно… Вы прокладываете новую дорогу (м. б., иногда оступаясь и спотыкаясь)… Вам суждено в каждом Вашем новом шаге вперед быть временно не понятым» (Музей МХАТ, архив КС).

2 Чехов спорил с театром о трактовке пьесы: «С чем он [А. П. Чехов] до самой смерти примириться не мог, — писал Станиславский, — это с тем, что его „Три сестры“, а впоследствии „Вишневый сад“ — тяжелая драма русской жизни. Он был искренно убежден, что это была веселая комедия, почти водевиль» («А. П. Чехов в Художественном театре», Собр. соч., т. 5, стр. 348–349).

После просмотренных репетиций, накануне премьеры, Чехов писал: «Пьеса моя пойдет, кажется, 17 января: успеха особенного не жду, дело идет вяло». Так воспринимал автор еще не готовый спектакль, который стал одним из лучших созданий Художественного театра.

«Антон Павлович умер, так и не дождавшись настоящего успеха, своего последнего благоуханного произведения», — сожалел К. С. Станиславский.

3 В газетах появились статьи, в которых пересматривалась первоначальная отрицательная оценка исполнения Станиславским роли Брута; так, например, Матов (С. С. Мамонтов) писал: «Теперь… Станиславский играет Брута во всеоружии своего недюжинного ума и дарования, и играет превосходно. О созданном им образе Брута прежде всего надо сказать знаменательными словами его врага — „это был человек!“» («Русское слово» от 27 октября 1903 г.).

Положительный отзыв Валерия Лясковского появился в «Русском слове» 11 декабря 1903 г.

Глубже всех проник в замысел Станиславского Л. А. Сулержицкий: «Вы, Вашей игрой, превратили эту прекрасную, но холодную античную статую в живого человека, облекли его в плоть и кровь, согрели его страданием и заставили его сойти со своего недосягаемого каменного пьедестала в сердца людей. Вы сделали его достоянием жизни… Пишу это не Алексееву, которого совсем не знаю, пишу не как знакомый, а как зритель, которому хочется слиться с актером… Пишу тому Станиславскому, который уже не раз поддерживал и укреплял людей в вере в „человека“» (Музей МХАТ, архив КС).

Через несколько дней, 17 ноября 1903 г., посмотрев еще раз спектакль, Сулержицкий писал: «Прекрасно и прекрасно… Не верьте, дорогой К. С., никому, кто не в восторге от исполнения Брута… Эту игру, Вашего Брута, люди не успевают оценить в театре. Там слишком много блеску, света, „настоящего Рима“, слишком много шума и движения, увлекательного, красивого движения, за что великое спасибо Владимиру Ивановичу; но когда человек придет домой и будет ложиться спать, тогда только выплывет у него… Брут, трогательный, чистый Брут. Он не даст покоя и будет живым упреком для совести всякого… А сбило Вас то, что ожидали большего одобрения… А то иногда чувствуется, что Вы не то что робеете, а не доверяете себе. Этого у Вас в Бруте не должно быть!» (там же).

В 1943 г., возвращаясь к воспоминаниям о «Юлии Цезаре», Немирович-Данченко говорил: «В то время как все другие исполнители от спектакля к спектаклю становились трафаретнее, ограничиваясь нажитой техникой, он, Константин Сергеевич, наоборот, как бы старался преодолеть неуспех и продолжал работать…» (Из дневника О. С. Бокшанской. Музей МХАТ, архив Н-Д).

178*

Дата устанавливается по связи с письмом к И. А. Тихомирову от 16 февраля 1904 г., по словам «завтра, в пятницу» и по времени пребывания А. П. Чехова в Москве.

1 О том, как К. С. Станиславский представлял себе организацию филиальных отделений МХТ в провинции, рассказывает С. А. Попов: «Мне хочется, — говорил К. С. Станиславский, — по крайней мере для начала, хоть в некоторых больших городах устроить театры наподобие нашего Художественного.

Будем дело развивать постепенно. Надо создать целый ряд как бы отдельных трупп с репертуаром в восемь-десять пьес, с полной обстановкой и со штатом необходимых работников. Сообразно количеству трупп арендуются в стольких же городах театры. Каждая труппа играет в городе один месяц, после чего переезжает в другой город, ее заменяет другая труппа, со своим репертуаром и так далее. В Москве будет, конечно центр, где все это будет готовиться… Надо будет создать со временем… ну, скажем, так: „Всероссийское общество провинциальных антреприз“. Построить здание с театром, с отдельными помещениями с малыми сценами для работы каждой отдельной труппы, с гостиницей для артистов, там же завести собственные костюмерные и бутафорские мастерские» (сб. «О Станиславском», стр. 337–338).

179*

1 …Ваше дело — театр Народного дома в Нижнем Новгороде, который открылся по инициативе А. М. Горького в декабре 1903 г. на одной из рабочих окраин города. Народный дом в Нижнем Новгороде был построен в 1903 г. архитектором П. П. Малиновским. А. М. Горький принимал активное участие в сборе средств. В сентябре 1903 г. он писал Е. П. Пешковой: «Нар[одный] дом. Мы его не хотим сдавать Басманову, а думаем образовать паевую компанию, составить труппу и — ставить пьесы. Мы — это я, Чириков, Малиновские, Михельсон, Нейгардт — думаем пригласить в пайщики Шаляпина, Мороз[ова], Алексеева, Панину. Артистов, полагаю, найдет Тихомиров и Андреева» (Собр. соч. и писем, т. 28, стр. 287). Об этом же Горький писал 20 октября 1903 г. К. П. Пятницкому: «В Народном доме мы устраиваем театр: мы — С. Морозов, Шаляпин, Станиславский, Тихомиров, я с женой, Малиновский и прочая — даже Бунин и Андреев. Тихомиров взял из театра отпуск на год и будет режиссером» (там же, стр. 290).

Труппу составили актеры-профессионалы, ученики школы МХТ и др. Намеченный репертуар был сильно урезан цензурой. Ни одна из пьес Горького не была разрешена, в то время как Городской драматический театр ставил «На дне». Административные власти чинили театру Народного дома всяческие препятствия, из-за которых он нес крупные убытки. 17 мая 1904 г. театр был закрыт.

2 Из письма В. В. Лужского к И. А. Тихомирову от 14 февраля 1904 г. выясняется, что указанный проект был выдвинут Станиславским: «У Константина Сергеевича есть деньги на это дело, по его словам, тысяч сто».

Немирович-Данченко, Качалов, Москвин и другие приняли проект «с большой охотой и интересом». Лужский приглашал в новое дело Тихомирова и через него других сотрудников нижегородского театра: «С Горьким уладим, ей-богу, уладим — валяйте! У нас редко за последнее время так горел Константин Сергеевич, как загорелся в этом проекте» (Музей МХАТ, архив В. В. Лужского).

180*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Архиве А. М. Горького.

1 М. Ф. Андреева в 1904 г. взяла отпуск на год, возвратилась в МХТ в 1905 г. и пробыла в нем до 1906 г.

181*

Дата устанавливается по ответному письму М. Ф. Андреевой от 26 февраля 1904 г., в котором она объясняла причины своих разногласий со Станиславским. «А если бы Вы обращали внимание на мои слова, Вы не решились бы упрекнуть меня в том, что я нанесла Вам обиду, не предупреждая Вас о своей просьбе об отпуске», — писала она.

182*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Архиве А. М. Горького.

183

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Е. C. Зарудной-Кавос, ф. 445/71.

184

1 Об успехе спектакля «Вишневый сад» в Петербурге Чехова извещали многие его корреспонденты. Немирович-Данченко телеграфировал Чехову: «Общий тон исполнения великолепен по спокойствию, отчетливости, талантливости. Успех в смысле всеобщего восхищения огромный и больше, чем на какой-нибудь из твоих пьес» («Избранные письма», стр. 264).

185

Дата устанавливается по петербургским гастролям МХТ и по свидетельству М. П. Лилиной.

1 Из-за болезни детей М. П. Лилина не смогла выехать на гастроли в Петербург одновременно с театром.

2 Л. А. Косминская была второй исполнительницей роли Ани в «Вишневом саде».

3 М. Ф. — М. Ф. Андреева.

4 Станиславский опасался, что В. И. Качалов перейдет в новый театр, который намеревалась открыть М. Ф. Андреева.

5 Чюмина Ольга Николаевна (1862–1909) — поэтесса и переводчица, друг Художественного театра.

186

Дата устанавливается по фразе письма: «Вчера кончил Брута» (последний раз роль Брута на гастролях в Петербурге Станиславский играл 14 апреля 1904 г.).

1 «Месяц в деревне» Станиславский мог видеть не 14-го, а 13 апреля 1904 г. Пьеса И. С. Тургенева была поставлена в Александрийском театре 18 ноября 1903 г. А. А. Саниным.

Станиславский осуществил постановку «Месяца в деревне» в МХТ через шесть лет. Поэтому в письме речь идет не о прямом заимствовании, а об ощутимом влиянии режиссерско-постановочных принципов Художественного театра.

2 Суреньянц Вардкес Яковлевич (1860–1921) — живописец и театральный художник. В 1904 г. оформлял в МХТ спектакль из одноактных пьес Метерлинка.

187

Дата уточняется по содержанию письма: 16 апреля 1904 г. Станиславский играл в Петербурге роль Гаева в «Вишневом саде».

188

1 …все ждут твоего дебюта — то есть первого выступления М. П. Лилиной в роли Ани («Вишневый сад») в Петербурге.

2 «Чад жизни» — драма реакционного писателя Болеслава Маркевича.

189

1 Альберг (Икскуль-Гильдебранд) Ида Андреевна (1858–1915) — известная финская драматическая артистка.

Через год, снова побывав на спектаклях Художественного театра, Альберг писала Станиславскому: «Я только что вернулась к себе, совершенно подавленная впечатлением от „Трех сестер“. Сколько красоты в этом дивном произведении! Это трагедия нашей души — такая интимная и нежная. В ее щемящей боли, в ее пессимизме столько веры, тепла и безграничного идеализма!

Не откажите, пожалуйста, передать мадам Книппер мое глубокое восхищение. Я плакала сегодня вместе с ней. И с какой удивительной тонкостью, с какой глубиной, с какой гениальностью воссоздаете Вы само произведение! Сердечное спасибо. Это были незабываемые минуты» («Иностранная литература», 1956, № 10).

190*

Письма к М. Г. Савиной печатаются по подлинникам, хранящимся в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде, ф. 689, д. 1210.

1 Общедоступный театр при Литовском народном доме в Петербурге существовал на средства графини С. В. Паниной. Был открыт в 1903 г. Труппу возглавляли П. П. Гайдебуров и Н. Ф. Скарская.

2 См. письма № 178 и 179.

191*

1 Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) — поэт-символист. Пьесы Мориса Метерлинка «Слепые», «Непрошеная», «Там, внутри» шли на сцене Художественного театра в 1904 г. в переводе Бальмонта.

192

1 Письмо послано в день отъезда А. П. Чехова в Германию.

194

Письма к Л. Я. Гуревич печатаются по подлинникам, хранящимся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина. Исключения оговариваются особо.

Гуревич Любовь Яковлевна (1866–1940) — писательница, литературный и театральный критик, автор многочисленных статей о Художественном театре и Станиславском. Близкий друг Станиславского, Гуревич впоследствии готовила к изданию его книги.

1 В письме от 24 мая 1904 г. Гуревич сообщала Станиславскому, что в июле должны выйти в свет ее рассказы, и просила его «на свободе» прочитать книгу: «…и этот приговор — именно от Вас — мне нужен и важен, потому что Вашим мнениям по художественным вопросам я верю гораздо больше, чем мнению всех профессиональных современных критиков, больше, чем мнению большинства близких мне людей» (Музей МХАТ, архив КС).

Свою книгу «„Седок“ и другие рассказы» (изд. М. В. Пирожкова, 1904) Гуревич прислала Станиславскому с надписью: «Бесподобному художнику сцены Константину Сергеевичу Станиславскому от благодарного зрителя, автора. 17 июля 1904 г.» (находится в библиотеке Дома-музея Станиславского).

195*

Дата на письме обозначена карандашом.

1 Сергей Митрофанович — Зарудный, юрист (ум. в 1940 г.). Друг Художественного театра, состоял в переписке с актерами МХТ. В последние годы жизни — сотрудник Государственного Эрмитажа в Ленинграде.

2 Бальмонт писал Станиславскому из Парижа о своих встречах с Метерлинком.

196

Последнее письмо Станиславского к Чехову.

1 Contrexeville — курорт во Франции.

2 Мария Федоровна — Андреева.

197*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в архиве М. П. Чеховой.

198

1 Горького, как и Станиславского, возмущала пошлость газетных откликов на смерть Чехова: «Газеты полны заметками о Чехове — в большинстве случаев — тупоумно, холодно и пошло. Скверно умирать для писателя — всякая тля и плесень литературная тотчас же начинает чертить узоры на лице покойника» (из письма к Е. П. Пешковой от 7 июля 1904 г., Собр. соч. и писем, т. 28, стр. 309).

2 Это письмо Станиславского к О. Л. Книппер-Чеховой не сохранилось.

199

1 Лидия Егоровна — Гольст.

200*

Телеграмма подписана Станиславским и его матерью.

201

1 Правдин (Трейлебен) Осип Андреевич (1849–1921) — артист Малого театра с 1878 г. до конца жизни.

2 Гольцев Виктор Александрович (1850–1906) — литератор-публицист, с 1885 г. — редактор журнала «Русская мысль». Чехов был в дружеских отношениях с Гольцевым.

Редакция «Русской мысли» взяла на себя организацию похорон А. П. Чехова.

3 В это время Станиславский продолжал работу над «Настольной книгой драматического артиста».

4 Станиславский интересовался техникой театрального освещения по французских театрах.

203

1 В местечке Обераммергау (юг Германии) под открытым небом, на фоне гор разыгрывались мистерии, привлекавшие множество туристов.

Мистерия «Жанна д'Арк» исполнялась, очевидно, в окрестностях Контрексевиля.

204*

1 Станиславский пишет это под впечатлением недавней смерти Чехова и размолвки с Горьким из-за его пьесы «Дачники».

«Что касается Горького, то если он напишет пьесу — она будет у нас — я в это верю», — отвечал Немирович-Данченко в конце июля 1904 г. (Музей МХАТ, архив Н-Д).

2 Весной 1904 г. С. Т. Морозов вышел из состава пайщиков МХТ и отказался от должности директора театра. Однако осенью 1904 г. он изменил решение, согласившись оставить свой паевой взнос. При этом он отказывался от дальнейших денежных обязательств и от права решающего голоса в делах театра.

3 Имеется в виду временный уход из МХТ М. Ф. Андреевой.

4 В ответном письме Немирович-Данченко писал об О. Л. Книппер-Чеховой: «Теперь она вся отдастся сцене, и очень скоро. Она уже рвется играть и рвется в Москву».

5 Станиславский опасался, что Качалов уйдет из Художественного театра: «Качалов не уйдет», — успокаивал Станиславского Немирович-Данченко в том же письме.

6 «Вы напрасно теряете в себя веру как в актера, и если плохое здоровье удержит Вас во вторых рядах, то Вы и там будете блестеть, как бы в первых рядах» (там же).

7 «Дружная работа будет без всякого сомнения, — отвечал Немирович-Данченко. — Насчет „первенства“ мы уже с Вами обстреляны вконец. Все, что может быть вредного в этом смысле, уже пережито… Знаете, как супруги. Если прожили 5 лет, значит, проживут 15. Всю честь нашей стойкости отдаю Вам, но уже и воспользуюсь тем, что пережито». Подбадривая Станиславского, Немирович-Данченко заканчивал свое письмо: «Не падайте духом и берите от театра то, что он может дать радостного… Я очень надеюсь удержать общий тон уверенный и деятельный. В этом, в сущности, теперь вся моя забота. Пусть все лица улыбаются!»

8 В пьесе Е. Чирикова «Иван Мироныч» изображался верноподданный обыватель. Цензура формально могла придраться к тому, что на сцене критикуется должностное лицо — инспектор гимназии.

9 Инсценированные рассказы Чехова «Злоумышленник», «Хирургия», «Унтер Пришибеев» были поставлены 21 декабря 1904 г. В главных ролях выступили В. Ф. Грибунин, И. М. Москвин, В. В. Лужский, А. Л. Вишневский.

10 «Консул Берник» — первоначальное название пьесы Ибсена «Столпы общества» в русском переводе.

11 «Царь Федор Иоаннович» не шел на сцене МХТ с 16 февраля 1903 г. до 6 ноября 1905 г. Данных о цензурном запрете спектакля не имеется.

12 «Иванов» был поставлен в МХТ 21 октября 1904 г.

13 Речь идет о пьесе Горького «Дачники».

14 Пьесы Бьернсона и Стриндберга в МХТ не шли; «Привидения» Ибсена были поставлены Станиславским и Немировичем-Данченко 31 марта 1905 г.

15 Премьера «Росмерсхольма» Ибсена состоялась в МХТ 5 марта 1908 г. Режиссер Немирович-Данченко.

16 Пьеса С. Найденова «Блудный сын» шла в один вечер с пьесой Е. Чирикова «Иван Мироныч» (первое представление — 28 января 1905 г.); драма П. Ярцева «У монастыря» в то время готовилась к постановке (премьера 21 декабря 1904 г.).

17 Письма Станиславского к заведующему репертуаром Драматического театра В. Ф. Комиссаржевской, артисту К. В. Бравичу, не сохранились.

18 H. H. Литовцева была второй исполнительницей роли Сарры в «Иванове».

19 Станиславский предполагал инсценировать рассказы («миниатюры») Толстого, Тургенева, Короленко, Чехова, Горького, Мопассана. В его архиве помимо инсценировок чеховских рассказов сохранились наброски инсценировок «Затишья» Тургенева и рассказа Мопассана «Оливковая роща», который ему очень нравился.

20 Произведения В. А. Слепцова изображают, по преимуществу, жизнь русской деревни. В записных книжках 1904–1907 гг. Станиславский дает оценку выбранных им для инсценировки повестей Слепцова. Там же — характеристики рассказов Мопассана, Короленко и других (Музей МХАТ, архив КС).

205*

1 И. А. Стравинская не была принята в школу МХТ.

2 Выпускники школы вошли потом в труппу «Студии на Поварской».

206

Послано в Любимовку. Дата указана М. П. Лилиной.

1 Станиславский напряженно искал новую сценическую форму для символистских пьес Метерлинка («Непрошеная», «Слепые», «Там, внутри»). Письма к Лилиной этой поры полны упоминаний о Метерлинке: то Станиславский сообщает, что беседа о Метерлинке с Маныкиным, Сулержицким, Бурджаловым затянулась до половины второго часа ночи, то о том, что на репетициях «Слепых» «как будто начинает немного выясняться необходимый тон», то снова о своих сомнениях: «Волнуюсь еще и как художник, так как не нахожу тона для Метерлинка». «Очень измучился усиленной работой, вернее же, тем, что генеральная прошла слабовато» (сб. «О Станиславском», стр. 99-100). Об этом же — в письме к В. В Котляревской от 20 августа 1904 г.: «Мы работаем вовсю. Приходится очень туго с „Слепцами“. Надо сделать несценичное сценичным. Пока дело подвигается туго. Ждем на днях Бальмонта на подмогу» (ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Н. А. Котляревского, ф. 135, № 1059).

207*

Ответ на письмо Немировича-Данченко (сентябрь 1904 г.).

1 Немирович-Данченко, репетировавший в отсутствие Станиславского «Иванова», снял Вишневского с роли Боркина и передал эту роль Леонидову.

2 Роль Бабакиной в «Иванове» играла Н. С. Бутова.

208

Ответ на письмо М. Г. Савиной из Одессы от 2 ноября 1904 г.

1 Савина писала: «Опять я „по Вашу душу“, Константин Сергеевич! Наш вице-президент придумал поставить в пользу Театрального общества „Чайку“ с Вами, Комиссаржевской и со мною. Есть ли на сей раз надежда сдвинуть Вас с места?» (Музей МХАТ, архив КС).

Савина предлагала взамен выступления Станиславского в Петербурге свое выступление в только что поставленном МХТ спектакле «Иванов», в роли Сарры.

2 «Я великодушна, дорогой Константин Сергеевич! — ответила Савина 18 ноября 1904 г. — Вполне понимаю, прощаю и была уверена, что мне придется писать Вам именно эти слова, и без Вашей диктовки… Дела Общества очень плохи в этом году, и надо выхитрить „чего-нибудь особенного“, как говорят у нас в Одессе, а уже особеннее Вас мы ничего придумать не могли» (Музей МХАТ, архив КС).

3 В письме от 2 ноября 1904 г. М. Г. Савина жаловалась на то, что во время гастролей в Одессе она не имела успеха в роли Раневской в «Вишневом саде»: «Сыграла я здесь Раневскую и, вопреки всеобщим надеждам, очень скверно. Постановка была скопирована до смешного с Вашей, и играли весьма не плохо» (там же).

209*

1 Мать К. С. Станиславского умерла в ночь на 13 октября 1904 г. в имении дочери Л. С. Каргановой (село Спасское, Воронежской губ.).

2 Видимо, речь идет о театре, который намеревалась открыть М. Ф. Андреева.

3 В 1904 г. истекал срок договора о найме помещения Художественного театра. С. Т. Морозов, арендовавший театр у Г. М. Лианозова, продлил аренду на один год (письмо С. Т. Морозова к Вл. И. Немировичу-Данченко, Музей МХАТ, архив Н-Д).

210*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 470, оп. 1, ед. хр. 11.

1 Письмо к А. М. Горькому не сохранилось.

2 Вскоре Горький передал Художественному театру для постановки свою новую пьесу «Дети солнца» (премьера состоялась 24 октября 1905 г.).

3 2 апреля 1907 г. в МХТ была поставлена пьеса С. А. Найденова «Стены».

211

1 И. В. Тартаков исполнял партию Демона в опере Рубинштейна «Демон» в Мариинском театре.

2 Савва Тимофеевич — Морозов.

212*

Датируется по связи с предшествующим письмом и по письму к В. В. Котляревской от 14 апреля 1905 г., в котором Станиславский упоминает «Историко-художественную выставку русских портретов»: «Сегодня днем я на выставке портретов».

1 Фраза из комедии «Горе от ума».

213

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Е. С. Зарудной-Кавос, 445, ед. хр. 71.

214*

1 С. Т. Морозов застрелился в Ницце 13 мая 1905 г.

2 14–15 мая 1905 г. в сражении при Цусиме, в боях с японским флотом, погибла 2-я Тихоокеанская эскадра.

3 Качалова — H. H. Литовцева.

4 От роли Софьи в «Горе от ума» Андреева отказалась. В «Детях солнца» она играла Лизу Протасову.

5 «Без всяких пунктов хочу быть Вашим товарищем, помогать Вам сколько только в силах и буду рада, если мое возвращение в Художественный театр будет Вам приятно», — писала в ответ Андреева от 29 мая 1905 г. (Музей МХАТ, архив КС).

6 Горький из Куоккала сообщал Станиславскому, что «Дети солнца» будут готовы через неделю, и приглашал его приехать вместе с Немировичем-Данченко послушать пьесу (приписка Горького к письму Андреевой).

215*

Письма к В. Я. Брюсову печатаются по подлинникам личного архива В. Я. Брюсова, хранящимся в его семье.

Дата письма № 215 устанавливается по первому месяцу работы Театра-студии (Студии на Поварской). Первое заседание сотрудников и пайщиков нового театра состоялось 5 мая 1905 г.

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) — поэт, переводчик, литературовед.

Призывы теоретиков символизма, влияние модернистских течений в искусстве не прошли бесследно для Станиславского. Ему казалось, что символизм может помочь Художественному театру найти новые пути в искусстве. В 1905 г. при Художественном театре возникает Театр-студия — «лаборатория для опытов». К этим опытам Станиславский привлекает В. Я. Брюсова, критиковавшего МХТ за «ненужную», натуралистическую правду и поощрявшего символистские спектакли Мейерхольда в провинции. В. Я. Брюсов был приглашен Станиславским на должность заведующего литературным бюро Театра-студии.

2 В течение всего мая шли пробы по изготовлению макетов на квартире Станиславского и в макетной мастерской МХТ. 7 июня 1905 г. в Пушкино начались репетиции.

216*

Письма к С. А. Попову печатаются по подлинникам, хранящимся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

Письмо № 216 написано между маем и августом 1905 г.

Попов Сергей Александрович (1872–1942) принимал участие в спектаклях Общества искусства и литературы. В 1905 г. был директором-администратором Театра-студии.

См. воспоминания С. А. Попова о работе Станиславского в Театре-студии (сб. «О Станиславском», стр. 337–346).

1 Всеволод Эмильевич — Мейерхольд.

2 Шехтель Ф. О. - архитектор.

3 Художник В. Е. Егоров заведовал бутафорской мастерской Театра-студии.

217*

1 …оба театра — МХТ и Театр-студия.

2 В. В. Котляревской (Пушкаревой) была поручена роль Шарлотты в спектакле Александрийского театра «Вишневый сад».

3 В архиве Станиславского хранится несколько вариантов его рукописи «Настольная книга драматического артиста», свидетельствующих о непрерывных и упорных поисках доступной для читателя, ясной литературной формы.

218

1 По-видимому, стена, стоявшая во дворе дома № 33/1 на Поварской улице, мешала строительным работам Театра-студии.

«Константин Сергеевич имел основание волноваться вопросом перестройки театра — он знал волокиту городской управы и канцелярии градоначальника… И только 29 сентября городская управа разрешила строительные работы», — вспоминал С. А. Попов (сб. «О Станиславском», стр. 339).

2 Под наблюдением архитектора В. И. Краузе происходила перестройка помещения для Театра-студии.

3 Николай Александрович — Попов, брат С. А. Попова.

219*

Послано в Норвегию, где проводила свой отпуск О. Л. Книппер-Чехова.

Дата устанавливается со слов Книппер-Чеховой.

1 Станиславский просил Книппер-Чехову собрать в Норвегии материалы для постановки пьесы Кнута Гамсуна «Драма жизни».

К этой символистской, декадентской пьесе Станиславский подошел первоначально как режиссер-реалист. Он искал психологического объяснения образов-символов, олицетворяющих «страсти и пороки» человечества, он пытался соединить «необычное, декадентское, импрессионистическое в костюмах» с «бытовою типичностью», чуждой духу пьесы.

2 Здесь и в дальнейшем — имена персонажей «Драмы жизни».

3 «Росмерсхольм» и «Эллида» («Женщина с моря») — драмы Г. Ибсена, намеченные к постановке в Художественном театре.

4 Станиславский рассчитывал, что Книппер-Чехова встретится с Гамсуном, но встреча не состоялась, так как Гамсун был в отъезде.

5 Роль Терезиты в «Драме жизни» была поручена Книппер-Чеховой.

6…a la Метерлинк — то есть в приемах символистского театра.

7 Тю — нищий, прозванный Справедливостью, таинственная, зловещая символическая фигура.

8 В санатории «Яузляр» была комната, где больные туберкулезом содержались за счет семьи Чеховых.

9 По ремарке автора, в третьем акте среди толпы на ярмарке встречаются купцы, моряки, лопари, квены; группа музыкантов из первого акта; горнорабочие.

10 Квены — по скандинавским преданиям, финское племя квенов в древние времена жило по всей Финляндии, позднее квены селились по берегам Ботнического залива.

11 В феврале 1900 г., в связи с постановкой «Снегурочки» А. Н. Островского, художник В. А. Симов и его помощники К. Н. Сапунов и Б. С. Алексеев ездили на север и привезли оттуда вместе со множеством зарисовок и эскизов утварь, одежду, деревянные резные изделия и т. п.

220*

Печатается по черновому тексту из записной книжки 1905–1908 гг. (Музей МХАТ, архив КС, № 762).

Дата устанавливается по связи с письмом Немировича-Данченко к Станиславскому от 14 июля 1905 г. («Избранные письма», стр. 270).

1 Речь идет о пьесе «Дети солнца».

2 Премьера возобновленной «Чайки» состоялась 30 сентября 1905 г.

221

Дата уточняется по связи с письмом к С. А. Попову от 12 августа 1905 г.

1 Горький читал труппе МХТ свою пьесу «Дети солнца»; в тот же день он сообщал К. П. Пятницкому первоначальное распределение ролей.

2 Попов Сергей Александрович.

3 Вскоре студия, возглавляемая Мейерхольдом, принесла Станиславскому глубокие разочарования. Он рассказал о них позднее в книге «Моя жизнь в искусстве»:

«Я просмотрел эту показную репетицию с большим интересом и уехал с нее успокоенный.

Студийцы продолжали свою работу в Пушкино…

…Наконец была назначена генеральная репетиция „Смерти Тентажиля“ Метерлинка, „Шлюка и Яу“ Гауптмана и одноактных пьес разных авторов. Все стало ясно. Молодых, неопытных актеров хватило на то, чтобы с помощью талантливого режиссера показать публике свои новые опыты лишь в небольших отрывках, но когда потребовалось развернуть пьесы огромного внутреннего содержания, с тонким рисунком, да притом в условной форме, юнцы показали свою детскую беспомощность. Талантливый режиссер пытался закрыть собою артистов, которые в его руках являлись простой глиной для лепки красивых групп, мизансцен, с помощью которых он осуществлял свои интересные идеи.

…К тому времени я уже разочаровывался и в сценической работе художников, — и в полотне, и в красках, и в картоне, и во внешних постановочных средствах, и в трюках режиссеров. Все мои надежды стремились, к актеру и к выработке прочных основ для его творчества и техники» (Собр. соч., т. I, стр. 285–286).

222

1 Владимир Эмильевич — Репман (по сцене Владимиров), член Общества искусства и литературы, актер и режиссер Театра-студии. Вместе с художником Н. П. Ульяновым работал над постановкой Театра-студии «Шлюк и Яу» Г. Гауптмана. В 1907 г. поступил в труппу МХТ и пробыл в нем до 1910 г.

У В. Э. Репмана была большая библиотека по истории костюма, которой пользовался Станиславский.

2 Всеволод Эмильевич — Мейерхольд.

3 «В конце сентября, — вспоминает С. А. Попов, — на одной из генеральных репетиций „Смерти Тентажиля“ Константин Сергеевич отводит меня в сторону и говорит:

— Все это не то! Это, правда, прекрасная постановка, но в таком виде она не нужна.

— Что же, по-вашему, нужно?

— На переднем плане нужен просто светлый занавес, и на этом фоне в темных костюмах, как силуэты, актеры должны разыгрывать пьесу.

— Об этом надо было думать раньше! Зачем же мы убивали столько денег, перестраивая сцену?

Но у самого Станиславского за его критикой постановки чувствовалось уже какое-то общее неудовлетворение делом, те серьезные сомнения в нем, о которых он говорит в своей книге» (сб. «О Станиславском», стр. 345).

223

1 Роль передал В. И. Качалову — роль Протасова в «Детях солнца».

2 Лилина исполняла роль Нины Заречной в возобновленном спектакле «Чайка».

224

1 Роль Лизы в «Детях солнца».

2 На даче у Калужских Станиславский писал режиссерский план спектакля «Дети солнца».

225

1 Мир с Японией после русско-японской войны официально был заключен через несколько дней, 23 августа 1905 г. в Портсмуте.

2 Дача Калужских в деревне Иваньково была выстроена по проекту В. А. Симова и называлась «Чайка».

226

1 Революционное восстание на «Пруте» и на броненосце «Потемкин» происходило в июне 1905 г.

227*

Ответ на письмо Немировича-Данченко от 5 сентября 1905 г.

1 По ремарке Горького, третье действие происходит в «пасмурный день».

2 Немирович-Данченко сделал небольшое добавление к тексту «Детей солнца», о котором Горький пишет: «Хорошо. Автор» (Музей МХАТ, архив Н-Д, № 59). Можно предположить, что это добавление относится к финалу пьесы.

3 Уезжая в отпуск, Станиславский оставлял разработанный им режиссерский план (три акта). Репетиции вели Немирович-Данченко и Лужский. Работу над режиссерским планом четвертого акта Станиславский продолжал в Севастополе.

4 …ворота в 3-м акте разбиваются толпой — описка: не в 3-м, а в 4-м.

5 Художественный театр, как и Горький, опасался, что «Дети солнца» будут запрещены цензурой. «Дорогой мой друг, — писал Горький 20–21 сентября Пятницкому, — Вы очень обрадовали меня хорошей вестью, — признаться, я не рассчитывал, что пьеса пройдет без „поправок“ со стороны цензуры. После первого посещения Вами Бельгарда я написал и послал ему небольшое письмо — он говорил Вам о нем? Я только указал на то, что за последнее время „высшая власть“ в такой мере опошлила, загрязнила и изнасиловала народ и страну в глазах Европы, что усиливать всю эту работу еще такими неумными выходками, как запрещение моей пьесы, — излишне» (Собр. соч., т. 28, стр. 385).

6 При возобновлении «Чайки» роль Треплева исполнял Мейерхольд. С 14 ноября 1905 г. роль Треплева перешла в В. В. Максимову.

7 Лось Антон Потапович — актер МХТ с 1904 по 1906 г. В «Чайке» исполнял роль учителя Медведенко.

228*

1 Проект объединения Художественного театра с Малым остался неосуществленным.

2 МХТ гастролировал в Германии, Чехословакии, Австрии, Польше с 10 февраля по 2 мая 1906 г.

3 После премьеры «Детей солнца» (24 октября 1905 г.) в Художественном театре началась усиленная работа над комедией А. С. Грибоедова «Горе от ума».

229*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в личном архиве З. К. Васнецовой.

1 Первые заграничные гастроли МХТ начались в Берлине 10 февраля 1906 г. (по старому стилю).

«Шапку долой перед вами, москвичи! — писал критик газеты „Tagliche Rundschau“ после первого представления „Царя Федора Иоанновича“. — Вы выросли на почве современности и на почве исторического прошлого, но есть в вас нечто, что принадлежит завтрашнему и послезавтрашнему дню, что принадлежит грядущему» (цит. по статье Вл. И. Немировича-Данченко «Художественный театр за границей», «Русские ведомости», 8 декабря 1913 г.).

2 Гауптман Гергарт (1862–1946) — немецкий беллетрист и драматург. В МХТ шли его пьесы: «Потонувший колокол», «Возчик Геншель», «Одинокие», «Микаэль Крамер».

«Гауптман часто бывал на наших спектаклях. Любовь его к русской литературе и ее влияние на него достаточно известны.

…Гауптман сказал, что он всегда мечтал для своих пьес о такой игре, какую он увидал у нас, — без театрального напора и условностей, простую, глубокую и содержательную» (Собр. соч., т. 1, стр. 291, 292),

Шницлер Артур (1862–1931) — австрийский прозаик и драматург.

Зудерман Герман (1857–1928) — немецкий романист и драматург.

230*

Ответ на открытку В. В. Котляревской от 13 февраля 1906 г.: «С восторгом читаю об умопомрачающем успехе дорогих друзей».

1 Фульда Людвиг (1862–1939) — немецкий драматург и переводчик.

2 Гаазе (Хаазе) Фридрих (1827–1911) — немецкий актер, неоднократно гастролировал в России. Семидесятидевятилетний ветеран сцены дал в своей квартире банкет в честь Художественного театра, на котором присутствовал весь театральный Берлин.

Гаазе относил Станиславского к художникам, оставляющим незабываемые впечатления (см. записку Гаазе в архиве КС).

3 Дузе Элеонора (1859–1924) — выдающаяся итальянская трагическая артистка (см. Собр. соч., т. 1, стр. 300, 335, 433).

В 1908 г., во время своих гастролей в Москве, под впечатлением спектаклей Художественного театра, Дузе писала Станиславскому: «Вчера у Вас я вновь обрела Правду и Поэзию — Поэзию и Правду, эти два глубоких родника нашего искусства и души артиста.

Поверьте, поверьте, что я поняла, я достойна понять Ваши устремления, понять всю возвышенность, которую они излучают.

Как радостно… быть снова у Вас для того, чтобы любоваться и наслаждаться той же чистой и глубокой радостью» (Музей МХАТ, архив КС).

В последние годы жизни Дузе проявляла большую симпатию к Советскому Союзу, интересовалась советским искусством.

4 Рейнгардт Макс (1873–1943) — выдающийся театральный деятель, актер, режиссер, реформатор немецкого театра. Руководил несколькими крупными театрами в Берлине. Один из первых поставил в Германии пьесы Л. Н. Толстого, М. Горького. После захвата власти фашистами вынужден был эмигрировать в США.

231*

Печатается по рукописной копии, хранящейся в Музее МХАТ (архив КС).

Копия снята неизвестным лицом. На ней пометка карандашом, сделанная рукою Станиславского: «Директору Имп[ераторских] театров Людв. Барнаю».

232*

Письмо могло быть написано не позднее 15 марта 1906 г., так как 15 марта начались спектакли МХТ в Дрездене.

233*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в личном архиве З. К. Васнецовой.

Датируется по связи с предыдущим письмом.

1 Театру необходимо было покрыть долги: перед отъездом за границу Московский литературно-художественный кружок дал МХТ заимообразно крупную сумму.

234*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Год устанавливается по гастролям МХТ в Лейпциге и Праге. О гастролях в Лейпциге, Праге, Вене, Карлсруэ и Висбадене (с 20 марта по 12 апреля) есть записи в дневнике Станиславского (Музей МХАТ, архив КС).

1 Никиш Артур (1855–1922) — знаменитый венгерский дирижер, пропагандист русской музыки (см. о нем Собр. соч., т. 3, стр. 228–229).

235*

Дата устанавливается по ответному письму Брюсова от 15 мая 1906 г.: «Мне очень жаль, что я не могу быть сегодня на Вашем собрании, так как должен присутствовать на собрании директоров нашего Лит[ературно]-Худож[ественного] кружка, — что давно обещал. Но — готов от всей души, по мере сил и умения, способствовать Вашим начинаниям в духе бывшей Студии. Очень и очень прошу Вас, если мне есть место в этой работе, сохраните его за мной. Уважающий и преданный Валерий Брюсов» (Музей МХАТ, архив КС).

1 После ликвидации Студии на Поварской Станиславский полагал, что Художественный театр должен «разумно воспользоваться результатами юных брожений». Он искал (по выражению его в дневнике 1906 г.) «новой идеи» и, экспериментируя, хотел привлечь в театр Брюсова, Волошина, Балтрушайтиса. «Опять поблуждаем и опять обогатим реализм», — говорил он позднее в письме к Л. Я. Гуревич от 5 ноября 1908 г.

Вскоре он пришел к выводу, что «отвлечение», «стилизация» не раскрывают внутренней сути пьесы и поэтому являются ложными путями в творчестве.

236*

Дата устанавливается по репетициям «Горя от ума» (первый спектакль — 26 сентября 1906 г.).

237*

Датируется по первым спектаклям «Горя от ума» в МХТ.

1 Станиславский согласился играть роль Фамусова, подчиняясь интересам общего дела. Вначале он был неудовлетворен результатами своей работы и в течение многих лет настойчиво совершенствовал исполнение роли. Во второй (1914) и третьей (1925) редакции спектакля он создал подлинно грибоедовский, сатирический образ Фамусова, ставший общепризнанным достижением его творчества.

2 Рецензент «Московского листка» 28 сентября 1906 г. писал, например: «Неудача с изображением центральной фигуры комедии отразилась на всем и обусловила то, что многие из-за нее забыли о всем том хорошем, что дала постановка „Горе от ума“ Художественным театром».

По-другому оценивал работу Станиславского H. E. Эфрос: «Любят спорить — барин Фамусов или не барин. Блестящая традиция Малого театра узаконила барина. Станиславский был больше чиновником, выбравшимся в баре, с департаментскою внешностью, с напускною грозностью, с самодовольством глупости, почитающей себя высшим умом. Несомненно, можно рисовать Фамусова и таким» (Н. Эфрос, «Горе от ума» в Художественном театре, «Новый путь», 28 сентября 1906 г.).

3 К кому относится эта шутка — неизвестно.

238

Письма к С. А. Найденову печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Найденов (Алексеев) Сергей Александрович (1869–1922) — драматург, примыкал к группе писателей, объединившихся вокруг издательства «Знание», которым руководил А. М. Горький. Автор одной из популярнейших пьес начала века — «Дети Ванюшина».

1 9 октября 1906 г. Найденов выслал Немировичу-Данченко пьесу «Стены», которая была поставлена в МХТ Немировичем-Данченко и Лужским. Премьера -2 апреля 1907 г.

2 Миттервурцер Фридрих (1844–1897) — немецкий актер, в 1888 г. гастролировал в Москве, в 1890 и 1892 гг. — в Петербурге.

239*

Письма к Н. А. Котляревскому печатаются по подлинникам, хранящимся в рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Н. А. Котляревского, ф. 135, № 137.

Котляревский Нестор Александрович (1863–1925) — литературовед, академик.

1 Летом 1906 г. на курорте Ганге (Финляндия) Станиславский читал В. В. Котляревской рукопись своей «Настольной книги драматического артиста».

240

1 «Стены». Натуралистически подробно Найденов воспроизводил быт и обстановку «гостеприимного ночлежного дома Ольги Ивановны»: на первом плане — двуспальная «красивая» кровать, покрытая шелковым одеялом, зеркала в простенке между окон, запыленные искусственные бумажные цветы, дешевые олеографии…

К хозяйке притона (которую Станиславский в письме называет «сводней»), «тщедушной, со сморщенным личиком, набеленным и нарумяненным», приходил, «стыдясь и робея», герой пьесы Артамон Суслов — молодой человек лет 27–28. По ремарке, он «задумчив, сумрачен. В нем где-то глубоко сидит детская, наивная, доверчивая душа».

3 Станиславский сравнивает здесь Артамона Суслова (в пьесе «Стены») с персонажами других пьес Найденова. Максим Коптев — действующее лицо пьесы «Блудный сын» (первоначальное название «Кто он?»).

4 В ответном письме Найденов благодарил Станиславского за то, что он «пощипал» первый акт, и объяснял: «Первый акт мне нужен был, чтоб показать хаотическое состояние души Артамона, в которую уже запала искорка веры… на горизонте светит уже маяк…». По замыслу автора в последней сцене происходило «просветление, раскаяние» Артамона, начинался его «нравственный рост» (письмо С. А. Найденова к К. С. Станиславскому, Музей МХАТ, архив КС).

241

Письма к Л. М. Леонидову печаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

1 «Многоуважаемый Константин Сергеевич! — писал Л. М. Леонидов. — Ввиду того, что после вчерашнего инцидента мне неудобно с Вами объясняться лично, обращаюсь к Вам письменно. Дело заключалось в следующем: я пришел в театр по двум повесткам, к 12.30 на „Драму жизни“ и к 1 ч. на „Бранда“. Я получил уведомление от режиссеров „Бранда“, что вечером 7-ю картину репетирую я, я с народом, поэтому мне нужно знать картину наизусть. Я и отправился к себе в уборную, где и занимался ролью. Единственная моя вина в том, что я не предупредил помощника режиссера, где я нахожусь.

Мой возбужденный тон относился отнюдь не к Вам, а к Вишневскому…».

2 Здесь описка, следует читать: Гамсуном, так как Леонидову была поручена роль 2-го рабочего в «Драме жизни» Гамсуна. Одновременно он репетировал роль Бранда, которую должен был играть в очередь с Качаловым.

3 К этим упрекам Станиславский прибегал как к средству педагогического воздействия. Леонидов благоговейно относился к Станиславскому, считая его своим учителем и другом, а Станиславский позднее сравнивал Леонидова с Сальвини.

242*

1 Станиславский давал уроки в частной театральной школе артиста МХТ А. И. Адашева (Платонова). Одновременно он вел занятия в школе МХТ (трехгодичные драматические курсы). Заведовал курсами Немирович-Данченко.

2 А. И. Косоротов предлагал Художественному театру свою пьесу «Коринфское чудо»; Шолом Аш прислал Станиславскому драму «Бог мести». Трагедия Д. И. Пинского называлась «Семейство Цви».

243

1 Считая вопросы этики чрезвычайно важными, Станиславский предназначал это письмо «для всех интересующихся».

244*

1 Колупаев Николай Антонович — художник, помощник декоратора, в МХТ с 1899 по 1907 г. Вместе с Симовым оформлял спектакли «Иван Мироныч» и «Горе от ума» (в редакции 1906 г.). При возобновлении «Чайки» в 1905 г. вместе с В. Я. Суреньянцем делал новые декорации.

«Стены» Найденова шли в декорациях Симова.

2 Н. П. Ульянов и В. Е. Егоров — художники спектакля «Драма жизни» К. Гамсуна. «Жизнь Человека» Л. Андреева и «Синяя птица» М. Метерлинка шли в декорациях и костюмах В. Е. Егорова.

245*

Печатается по фотокопии, присланной из Праги Музею MX AT (архив КС). Дата устанавливается по письму Квапила от 13 ноября 1906 г. и по записи в дневнике Станиславского от 11 ноября 1906 г.: «Сижу сегодня до двух часов ночи и пишу план декораций для Праги».

Квапил Ярослав (1868–1950) — видный деятель чешского театра, режиссер Пражского Национального театра.

1 Шморанц Густав — директор Пражского Национального театра. В телеграмме Станиславскому он просил прислать фотографии, рисунки костюмов, декораций и мизансцен «Трех сестер» для постановки этой пьесы в Праге.

2 Режиссерский план первого акта «Трех сестер» считался утерянным; недавно Музей МХАТ получил из Праги фотокопию режиссерского плана Станиславского, переписанного рукою В. Л. Мчеделова.

3 Квапил писал 13 ноября 1906 г., что он и Рейнгардт собираются поехать в Москву, «чтобы иметь возможность чему-нибудь научиться», «что-нибудь позаимствовать» у Станиславского.

При постановке на чешской сцене «Горькой судьбины» (1907) и «Живого трупа» (1911) Квапил также обращался к Станиславскому за творческой помощью.

246*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

247*

Дата устанавливается по фразе письма: «Владимир Иванович вернется 7 января 1907 г.». Поставив «Бранда», Немирович-Данченко в декабре 1906 г. уехал в Берлин.

1 Урванцев Николай Николаевич — актер Нового Василеостровского театра в Петербурге; Н. А. Попов рекомендовал его в труппу МХТ.

2 Н. А. Попов работал в Московском Малом театре с 1907 по 1909 г.

3 План постановки «Пелеаса и Мелисанды» Метерлинка не сохранился.

4 Роль Макбета в постановке Н. А. Попова играл В. Р. Гардин, впоследствии известный киноактер и режиссер, народный артист СССР.

248*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, архив Н. В. Дризена, № 408.

Чириков Евгений Николаевич (1864–1932) — беллетрист и драматург. Под идейным воздействием М. Горького примкнул к писателям, группировавшимся вокруг «Знания». Автор пьес «Иван Мироныч», «Мужики», «Евреи». В годы реакции сотрудничал в либерально-буржуазных журналах. В 1917 г. эмигрировал.

1 Немирович-Данченко, прочитав драматическую фантазию Чирикова «Легенда старого замка», писал Станиславскому 12 ноября 1906 г.: «Пьесу Чирикова прочел. Очень слабо».

В марте 1907 г. пьеса Чирикова была опубликована в XV сборнике издательства «Знание» и, по словам Горького, очень не понравилась ему и огорчила его (см. Собр. соч., т. 29, стр. 17).

2 В ремарке первого акта: «Старый замок. Комната шута Фрога: сводчатый потолок, одно готическое окно с цветными стеклами».

В молодые годы Станиславский интересовался средневековьем. Он оставил описание средневекового замка под Виши (Франция) и средневекового Туринского замка (Италия) (см. Собр. соч., т. 1, стр. 108, 171–173).

3 Соллогуб Федор Львович (1848–1890) — художник и поэт, хорошо знавший историю, быт и искусство средних веков.

4 В четвертом акте «Легенды старого замка» символическая фигура Краевой смерти внезапно появлялась среди пирующих: «Музыка… вдруг резко обрывается, сменившись тревожным гулом толпы. Из зеленого зала медленно движется призрак Красной смерти и направляется в „Комнату черного молчания“, где он сливается с белым мрамором часов… Гости в смятении».

249*

1 Валерий Брюсов прислал свою книгу «Земная ось» (рассказы и драматические сцены) с надписью: «Константину Сергеевичу Станиславскому в знак глубокого уважения».

250*

1 Уралов Илья Матвеевич (1872–1920) — в то время артист театра В. Ф. Комиссаржевской. Был приглашен в труппу МХТ в 1907 г. Первый исполнитель роли городничего в МХТ (премьера «Ревизора» — 18 декабря 1908 г.) В 1911 г. перешел в Александрийский театр.

2 Н. А. Попов был занят ликвидацией Нового Василеостровского театра.

251*

Дата устанавливается по времени болезни Станиславского, начавшейся 20 января.

1 Станиславский был недоволен тем, что Назаров пустил в продажу фотографии спектаклей МХТ, не получив на это разрешения руководителей театра.

2 Георгий Сергеевич — Бурджалов.

252*

Год устанавливается по двум ответным письмам Немировича-Данченко, на которых стоит помета «1906/1907»; месяц — по болезни Станиславского.

1 Из пьес, намечаемых Станиславским, в репертуар МХТ вошли: «Росмерсхольм» и «Пер Гюнт» Ибсена, «Ревизор» Гоголя, «Месяц в деревне» Тургенева.

«Каин» был сыгран лишь в 1920 г., так как до революции постановку этой мистерии Байрона запретил синклит синода. Работа над «Прометеем» длилась с 1925 по 1927 г., но осталась незавершенной.

В своих репертуарных исканиях Станиславский всегда учитывал творческие интересы актеров Художественного театра. Для молодого актера А. Ф. Горева Станиславский намеревался включить в репертуар трагедию Шиллера «Дон Карлос»; в связи с приглашением О. В. Гзовской возникает мысль о «Женщине с моря» («Эллиде»), о новой редакции «Потонувшего колокола».

2 …для 4-й пьесы — в сезоне 1907/908 г. руководители театра предполагали выпустить четыре спектакля.

253*

Дата устанавливается по репетициям «Драмы жизни».

1 Станиславский и Немирович-Данченко по-разному понимали задачи исполнения роли Терезиты (см. Вл. И. Немирович-Данченко, Избранные письма, стр. 274–275).

Немирович-Данченко «поощрял Ольгу Леонардовну играть Терезиту (1-й акт) в тонах кающейся Магдалины, что ей не подходит», — записал Станиславский 15 февраля 1907 г. в своем дневнике (Музей МХАТ, архив КС № 746).

У самой Ольги Леонардовны толкование роли не во всем совпадало с режиссерским замыслом Станиславского, отчего и возникали на репетициях творческие споры.

254*

Письма к А. А. Стаховичу печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Дата устанавливается по генеральным репетициям «Драмы жизни».

Стахович Алексей Александрович (1856–1919) — с 1907 по 1919 г. член правления и актер МХТ. С 1902 по 1919 г. — пайщик и вкладчик театра. До поступления в Художественный театр был адъютантом московского генерал-губернатора.

1 Немирович-Данченко не поддерживал режиссерских исканий Станиславского в «Драме жизни», во многом не принимал их, как не принимал он и опытов Студии на Поварской.

Сознавая опасность «художественной розни» между ним и Станиславским в этот период жизни театра, Немирович-Данченко писал Книппер-Чеховой летом 1907 г.: «…и мы постоянно будем обвинять друг друга, потому что мы стоим в центре всех вихрей. Когда я или он теряем философское настроение, мы начинаем обвинять друг друга. А если бы мы были только философами, мы бы закисли, заснули, застыли» («Избранные письма», стр. 276).

2 Л. А. Сулержицкий (Сулер, как его звали друзья) был режиссером «Драмы жизни».

3 И. М. Москвин репетировал и играл роль Отермана, А. Л. Вишневский — роль телеграфиста Енса Спира.

4 Маруся — М. П. Лилина.

5 Дирекция и пайщики Художественного театра предложили З. Г. Морозовой (жене Саввы Морозова) принять звание почетного члена дирекции.

6 Предполагалось, что В. А. Нелидов займет в Художественном театре одну из административных должностей.

7 Екатерина Николаевна — жена Вл. И. Немировича-Данченко.

8 В. И. Качалов часто выступал тогда в труднейшей роли Бранда.

256*

1 «Драма жизни» шла на сцене МХТ в переводе С. А. Полякова.

2 Зинаида — вероятно, З. Г. Морозова.

3 Мария Петровна — жена А. А. Стаховича.

257*

Ответ на письмо В. Я. Брюсова от 9 февраля 1907 г. (Музей МХАТ, архив КС).

1 Во время спектакля «Драма жизни» зрительный зал разделился на два лагеря. Одни упрекали театр в измене его реалистическим принципам, другие приветствовали «новые формы».

258*

1 Оценки спектакля в прессе были разноречивы. Декадентская критика говорила о пессимистической философии спектакля, о «неумолимом карающем роке», как об откровениях нового искусства. Декаденты восхищались условными декорациями, написанными в манере художников-модернистов, барельефными мизансценами, мистическим колоритом музыки И. Саца.

Критики реалистического исправления доказывали, что нарочитая стилизация исключает художественную правду. «К чему это?… Почему выпуклость менее художественна, чем плоскость, и почему надо сплющиться и омертветь, чтобы говорить воображению и мысли?» — писал H. E. Эфрос в газете «Парус».

Сам Станиславский писал позднее: «…Привыкнув относиться к себе с чрезвычайной требовательностью и не боясь оголять до корней причины всяких явлений, я не обольстился мнимым успехом и результатами спектакля. Для меня он носил отрицательный характер, так как моя лабораторная работа и только что утвержденные основы внутренней техники оказались совершенно скомпрометированными в моих собственных глазах» (Собр. соч., т. 1, стр. 309).

259*

1 Владимир Иванович — Немирович-Данченко. М. Г. Савина прислала подарок к Пасхе.

260*

1 «Драма жизни» была включена в репертуар петербургских гастролей Художественного театра.

2 Как и в Москве, в Петербурге спектакль вызвал споры и разногласия. Волынский (А. Л. Флексер) — один из теоретиков символизма, искусствовед и критик.

Чулков Г. И. - писатель и критик, символист.

Андреевский С. А. - критик и переводчик (см. далее письма к нему).

3 Шутливый намек на увлечение тринадцатилетнего Игоря Алексеева историей.

261*

1 Виппер Р. Ю. - историк; Бальмонт К. Д. - поэт; Щукин С. И, — основатель картинной галлереи западной живописи; Щукин П. И. - создатель музея русских древностей.

262

Дата устанавливается по рецензии Юр. Беляева «Горе от ума» («Новое время», 1907, 26 апреля).

1 Перефразировка реплики Фамусова из второго акта «Горя от ума».

263*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

264

Все письма к М. П. Лилиной с 1907 по 1915 г. печатаются по подлинникам, хранящимся в личном архиве К. К. Алексеевой (Фальк).

Даты писем № 264, 265 устанавливаются по почтовому штемпелю. Письма написаны в дороге (Станиславский возвращался из Кисловодска в Москву).

1 Петровский Андрей Павлович (1869–1933) — в то время артист Александрийского театра.

На фотографии, подаренной Петровскому, Станиславский написал: «Большому художнику сцены Андрею Павловичу Петровскому от искреннего поклонника его прекрасного таланта и благодарного ученика по гриму».

2 Станиславский познакомил Петровского со своей рукописью «Настольная книга драматического артиста». На полях рукописи Станиславский записал отдельные критические замечания А. П. Петровского.

266

Дата устанавливается по связи с предшествующими письмами и по письму Вл. И. Немировича-Данченко к Е. Н. Немирович-Данченко от 17 августа 1907 г. Заседание по репертуару, упоминаемое в письме, состоялось 17 августа.

1 Эта тема получила развитие в «Работе актера над собой»: «Ум, воля и чувство. Они являются двигателями нашей психической жизни» (Собр. соч., т. 2, гл. XII, «Двигатели психической жизни», стр. 296–306).

2 Главный режиссер Малого театра А. П. Ленский писал директору императорских театров В. А. Теляковскому 17 августа 1907 г.: «Вчера, 16 августа, на репетиции комедии „Много шума из ничего“ ко мне подошла г-жа Гзовская, играющая центральную роль в пьесе, и заявила, что бросает службу в Малом театре и переходит в Художественный, мотивируя свой уход тем, что все пять лет (три в школе и два на сцене) она бесплодно томилась, тосковала и рвалась неудовлетворенной душой сама не зная куда и почему. И только в это лето благодаря Станиславскому, проходившему с нею роль Психеи, она наконец прозрела и поняла, что такое настоящее искусство. Станиславский в свою очередь видит в ней тот идеал, которому он может с полным успехом передать свои художественные принципы» (А. П. Ленский, Статьи. Письма. Записки, М., 1950, стр. 273–274).

3 «Эрос и Психея» Ю. Жулавского — неосуществленная постановка Ленского. В архиве Гзовской сохранились записи советов, замечаний, указаний, сделанных Станиславским в то время, когда он на Кавказе проходил с ней роль Психеи.

267

1 Сцена в корчме — «Корчма на литовской границе», седьмая сцена трагедии Пушкина «Борис Годунов». Калужский (Лужский) ставил этот спектакль вместе с Немировичем-Данченко.

2 «Жизнь Человека» Л. Андреева была впервые сыграна 12 декабря 1907 г. Постановка «Синей птицы» затянулась (см. письмо к Метерлинку, № 269) и была осуществлена 30 сентября 1908 г.

268*

Печатается по черновому автографу, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС). Датируется по связи с письмом Гржебина к Станиславскому от 11 августа 1907 г. и по упоминанию запрещения «Каина» «святыми отцами синода» (август 1907 г.)

Гржебин Зиновий Исаевич (ум. в 1929 г.) — один из учредителей и руководителей издательства «Шиповник». Позднее основал «Издательство З. И. Гржебина».

1 «Жизнь Человека» была поставлена В. Э. Мейерхольдом в театре В. Ф. Комиссаржевской в феврале 1907 г.

269*

Печатается по черновому автографу, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Дата устанавливается по фразе письма: «Строгости цензуры изломали весь наш репертуар. Нам запретили пьесу, которая должна была начать этот сезон» («Каин» Байрона).

Метерлинк Морис (1862–1949) — бельгийский писатель, символист.

1 Биншток Владимир Львович (1868–1933) — журналист, перевел для Художественного театра «Синюю птицу».

К письму Бинштока прилагалось письмо Метерлинка от 10 мая 1907 г.

2 Метерлинк писал Станиславскому: «Г-н Биншток передал мне чудесные страницы, в которых Вы изложили Ваше понимание постановки „Синей птицы“. Я, пожалуй, мог бы опасаться, что Ваше стремление столь изобретательно воплотить это сновидение уведет Вас порой за пределы возможностей сцены, — если бы мои большие друзья не заверили меня, что Московский Художественный театр никогда не ошибается. Поэтому, полный доверия, жду осуществления этого чудесного замысла» (Музей МХАТ, архив КС).

Речь Станиславского о постановке «Синей птицы», произнесенная перед труппой МХТ, была опубликована во французском журнале «Mercure de France» (1907, 15 июня) и вызвала отклики крупных деятелей европейского театра. Так, Люнье-По писал Станиславскому 11 июля 1907 г.: «Я познакомился с Вашей превосходной речью перед началом работы над „Синей птицей“. Я завидую Вам и поздравляю Вас. Мадам Дузе разделяет мои чувства. Вот уже двадцать лет, как я кричу: долой театральность. Ваш собрат Люнье-По».

270*

1 «Иванов» А. П. Чехова был возобновлен Станиславским и Немировичем-Данченко. Первое представление — 6 ноября 1907 г.

271*

Написано до 12 октября 1907 г., так как в этот день Немирович-Данченко читал «Росмерсхольм» труппе Художественного театра.

1 Сложность декорационного решения не позволила везти спектакль «Борис Годунов» в Петербург.

272*

1 Станиславский нетерпимо относился ко всяким нарушениям этики театра. Его гнев в данном случае вызвало поведение M. H. Германовой по отношению к Н. Г. Александрову, проводившему занятия по «системе» с О. В. Гзовской.

273

Дата устанавливается по генеральным репетициям пьесы Л. Андреева «Жизнь Человека», в которой Леонидов исполнял центральную роль Человека (первое представление — 12 декабря 1907 г.). Режиссерские замечания Станиславского относятся ко второй картине спектакля («Любовь и бедность»).

1 Чтобы подчеркнуть предел бедности Человека и его Жены, Л. Андреев вводил такую подробность:

«Жена Человека садится к нему на колени, и так они едят… Он поит ее молоком из бутылки.

Ж_е_н_а. У меня молоко течет по шее и подбородку. Ой, щекотно!

Ч_е_л_о_в_е_к. Дай, я его выпью. Не нужно, чтобы капля пропадала».

274*

Письма к Айседоре Дункан печатаются по черновым автографам (на французском языке), хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

Дункан Айседора (1878–1927) — известная танцовщица, противопоставившая искусству классического балета так называемый «свободный танец» — непосредственную пластическую импровизацию на музыку Бетховена, Брамса, Шопена, Вагнера, Глюка, Чайковского, Скрябина. Традиционный балетный костюм Дункан заменила античной туникой. Считая, что обувь и пуанты мешают естественным движениям «раскрепощенного тела», она танцевала босая.

В режиссерском дневнике Станиславского 24 января 1905 г. появилась запись: «Вечером смотрел Дункан. Об этом надо будет написать. Очарован ее чистым искусством и вкусом» (Собр. соч., т. 5, стр. 255).

Впоследствии Станиславский по-другому относился к искусству Дункан и основанной ею школе.

1 Дункан писала Станиславскому из Петербурга, где проходили ее гастроли: «Вчера вечером я танцевала. Я думала о Вас и танцевала хорошо… У меня новый, необычайный прилив энергии. Сегодня я работала все утро.

Я вложила в свой труд множество новых мыслей. Опять — ритмы. Эти мысли дали мне Вы. И мне так радостно, что я готова взлететь к звездам и танцевать вокруг луны. Это будет новый танец, который я думаю посвятить Вам» (Музей МХАТ, архив КС).

275*

Дата устанавливается по телеграмме Дункан Станиславскому от 14 января 1908 г.

1 Школа-студия танца, о которой мечтала Дункан, была открыта в Москве в 1921 г. После отъезда Айседоры Дункан за границу в 1924 г, студией руководила ее приемная дочь Ирма Дункан.

276*

Дата устанавливается по телеграмме Дункан Станиславскому от 28 января 1908 г. из Гельсингфорса: «Еду с пятницы до воскресенья на Иматру. Хотите приехать?».

В публикуемом письме Станиславским вычеркнут абзац: «Какое искушение! Фея на берегу водопада Иматры. Великолепная картина, я же лишен возможности все это видеть, я — бедный труженик».

277*

Печатается по неоконченному черновику, переписанному рукой А. А. Стаховича.

Дата устанавливается по связи с письмом А. А. Стаховича к М. П. Лилиной.

1 «Лазоревое царство» — одна из картин «Синей птицы».

278*

Письма к С. А. Андреевскому печатаются по подлинникам, хранящимся в ЦГАЛИ СССР, ф. 26, оп. 2, ед. хр. 2.

Андреевский Сергей Аркадьевич (1847–1918) — адвокат-криминалист. Поэт, переводчик, критик, сотрудник «Вестника Европы». Писал статьи о Художественном театре.

1 Станиславскому сообщали, что в Америке и Европе хотят ставить «Синюю птицу», повторяя оформление и мизансцены спектакля MX Г.

2 Андреевский писал Станиславскому 16 января 1908 г.: «Ваши горизонты широки и заманчивы. Вы не утомляетесь и не хотите знать пределов» (Музей МХАТ, архив КС).

3 «Пьеса и постановка имели большой успех. И на этот раз говорили, что театр открыл новые пути в искусстве. Но они, против желания, не шли дальше декораций, которые и в этой постановке отвлекли меня от внутренней актерской сути, — а потому в нашей области мы не прибавили этим спектаклем ничего нового. Оторвавшись от реализма, мы — артисты — почувствовали себя беспомощными и лишенными Почвы под ногами», — пишет Станиславский в книге «Моя жизнь в искусстве» (Собр. соч., т. 1, стр. 322).

4 «Борис Годунов» Пушкина был поставлен Немировичем-Данченко и Лужским. Станиславский участвовал в репетициях «польских сцен».

5 На гастролях в Петербурге были сыграны: «Жизнь Человека», «Росмерсхольм», «Вишневый сад», «Доктор Штокман», «Бранд» и «Горе от ума».

279*

Дата устанавливается по гастролям МХТ в Петербурге.

1 Крэг Гордон (р. 1872) — известный английский актер, режиссер, художник.

В одном из писем Дункан к Станиславскому говорилось: «Я написала Гордону Крэгу и рассказала ему как о Вашем театре, так и о Вашем собственном великом искусстве. Но не хотите ли Вы сами написать Крэгу? Если он сможет с Baми работать, это было бы для него идеально. Я от всего сердца надеюсь, что это удастся» («Иностранная литература», 1956, № 10).

О работе Крэга в МХТ — см. далее.

281*

Дата помечена неизвестным лицом. Возможно, что это дата получения письма.

1 Аффективной памятью Станиславский называл «память на чувствования», способность актера воспроизвести ранее прочувствованное, пережитое. Этот термин, заимствованный у французского ученого Т. Рибо, Станиславский позднее заменил более точным термином «эмоциональная память» (см. соответствующую главу во 2-м томе Собрания сочинений и комментарий к ней).

«Мы натолкнулись на новые принципы, которые, быть может, удастся разработать в стройную систему, — говорил Станиславский в день десятилетия МХТ 14 октября 1908 г. — …Этот период будет посвящен творчеству, основанному на простых и естественных началах психологии и физиологии человеческой природы» (Собр. соч., т. 5, стр. 414–415).

282

Дата устанавливается по программам гастрольных спектаклей МХТ в Петербурге.

1 Ольга Николаевна — Чюмина, поэтесса и переводчица, просила Станиславского прочитать пьесу, переведенную ею.

283*

Дата устанавливается по фразе письма: «Вчера сыграл Штокмана, и остался еще один раз, в воскресенье».

284

Дата устанавливается по связи с последующими письмами к М. П. Лилиной.

1 Семья Станиславского выехала на курорт Гомбург (Германия).

2 «Chat Noir» — название одного из кабаре в Берлине.

285

1 Шолъц Август Карлович переводил на немецкий язык пьесы и рассказы Горького, вел переписку с Горьким по поводу постановки его пьес в театре Рейнгардта. Во время гастролей МХТ в Европе (1906) ведал литературной частью театра.

2 Ольга Леонардовна Книппер-Чехова проводила лето 1908 г. в Гомбурге.

286

1 «Питер Пэн, или Мальчик, который не желал стать взрослым», пьеса в 5 актах Дж. М. Барри.

2 Племянница Станиславского — Вера Владимировна Алексеева.

3 Исполнители народных сцен в МХТ.

4 Югене — французский актер, выступавший в театре «Атеней» («Athenee»).

287

Дата устанавливается по связи со следующим письмом.

1 На этой выставке было представлено собрание экспонатов по истории театра, от античных масок до современных макетов декораций («Театр», 20 апреля 1908 г.)

2 В театральной практике хромотропом называют прибор, состоящий из рамки, внутри которой, совпадая центрами, двигаются в разные стороны два одинаковых по размерам диска. На диски наносят цветные рисунки. При проекции рисунков, на сцене возникают декоративные орнаменты.

288*

Публикуется по черновику (на французском языке), сохранившемся в записной книге Станиславского за 1908 г. (Музей МХАТ, архив КС, № 774).

Леблан Жоржет — французская артистка, жена Мориса Метерлинка.

1 Когда Станиславский находился в гостях у Метерлинка в бывшем аббатстве St.-Wandrille, «было решено устроить спектакль, в котором зрители вместе с актерами будут переходить с одного места аббатства к другому, чтобы смотреть мизансценированную в природе пьесу» (Собр. соч., т. 1, стр. 325).

В письме к Станиславскому Жоржет Леблан предлагала ему участвовать в этом «небывалом зрелище, где сама природа будет служить самой точной декорацией», и просила сыграть роль Старика в пьесе Метерлинка «Там, внутри».

2 Открытие памятника А. П. Чехову в Баденвейлере состоялось 12/25 июля 1908 г.

3 В одном из своих писем Метерлинк благодарил Станиславского за присланные сочинения Чехова.

289*

Публикуется по черновому автографу (на французском языке), сохранившемуся в записной книге Станиславского за 1908 г. (Музей МХАТ, архив КС, № 774).

Год устанавливается по фразе: «„Синяя птица“ еще не сыграна», месяц — по фразе: «Мне переслали Ваше письмо из Москвы».

Люнье-По А.-Ф. (1869–1940) — известный французский актер, режиссер и театральный деятель. В 1892 г. основал театр «L'Œuvre» в Париже.

290*

Ответ на письмо Немировича-Данченко с пометой Станиславского: «6 июля из Екатер. губ. в Гомбург. Получено 11/24 июля».

1 Александр Александрович — Юргенс, репетитор приемного сына Немировича-Данченко, Михаила Владимировича.

2 Монтировка — в данном случае режиссерские указания для художников, электроосветителей, бутафоров, реквизиторов.

3 В 1908 г. Станиславский разрабатывал основные положения своей будущей «системы». Термин — «моя система» — появляется в 1909 г. (см. вступительную статью Г. Кристи ко 2-му тому Собр. соч.).

4 Описание поездки к Метерлинку см. Собр. соч., т. 1, стр. 322–325 и т. 5, стр. 371–375.

5 Памятник (бюст) Чехову работы Н. Шлейфера был открыт 12/25 июля 1908 г.

6 Эйхлер Дмитрий Адольфович — русский посланник при Баденском дворе.

7 Речь Станиславского на открытии памятника Чехову в Баденвейлере — см. Собр. соч., т. 5, стр. 376–382.

…без Ахалиной — то есть без суфлера МХТ.

8 Воспоминание о теплом и дружеском приеме МХТ в Праге во время гастролей 1906 г.

9 Графиня С. В. Панина стала в 1908 г. пайщицей МХТ. В письме к Немировичу-Данченко от 29 июня 1908 г. она писала: «От души благодарю Вас за это выражение величайшего доверия, которое Вы могли мне оказать, и постараюсь впредь заслужить его» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

10 Немирович-Данченко сообщал: «3 августа назначу монтировочный осмотр „Синей птицы“, а Сулер в фойе 3-го и 4-го будет припоминать пьесу с актерами» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

11 Немирович-Данченко предлагал взять на должность бутафора Хрисанфова Ивана Хрисанфовича, старого билетера и вахтера.

12 Полунин Иван Михайлович — бутафор, талантливый изобретатель в области сценической техники. Симов называл его самородком. Работал в МХТ с 1902 по 1916 г.

13 Кириллин — описка: Кириллов Василий Сергеевич, электроосветитель. В МХТ работал с 1900 по 1910 г.

14 Вахтанг Леванович — Мчеделов (1884–1924), помощник режиссера и затем режиссер МХТ. Один из основателей Второй студии МХТ.

15 «Кладбище» — сцена из «Синей птицы» (в спектакль Художественного театра не вошла).

16 А. Ф. Горев был тогда еще совсем молодым, неопытным актером, а И. М. Уралов недавно вступил в труппу МХТ.

17 Метерлинк в Москву не приезжал.

18 Ответ на слова Немировича-Данченко: «4-го начну „Ревизора“. Этого больше всего смущаюсь. Я так беден по части „Ревизора“! Не знаю просто, в чем найти тот внутренний толчок, который окрыляет фантазию. Уж я и читаю пьесу, и хожу — думаю о ней, и пробую играть, — кроме театрального шаблона ничего не нахожу. Все у меня выходит нарочно. „Не смешно“. Хотел начать писать мизансцену — не успею» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

19 Немирович-Данченко хотел, чтобы первое действие «Ревизора» шло в маленькой гостиной, а не в столовой.

Художник Симов поддержал замысел Станиславского и сделал для спектакля декорацию столовой.

Качалову не довелось сыграть роль Хлестакова, о которой он мечтал много лет.

20 Роли в спектакле «Ревизор» исполняли: городничего — И. М. Уралов, Анны Андреевны — О. Л. Книппер-Чехова, Марьи Антоновны — Л. М. Коренева, Осипа — В. Ф. Грибунин, Ляпкина-Тяпкина — Л.М.Леонидов, Земляники — А. И. Адашев, Шпекина — В. В. Лужский, Бобчинского — И. М. Москвин, Добчинского — П. А. Павлов, Хлестакова — А. ф. Горев, Уховертова — Н. О. Массалитинов, Пошлепкиной — Е. А. Красовская, жены унтер-офицера — Н. А. Миронова.

291

1 В 1908 г. Станиславский и Немирович-Данченко снова добивались открытия общедоступного театра или общедоступного отделения МХТ.

2 Пьеса А. В. Амфитеатрова «Княгиня Настя» в МХТ не шла. Она была напечатана в XXIV сборнике «Знание» (1908).

3 «Второю пьесой я рекомендую „Плоды просвещения“. Тут роли и ученицам», — писал Немирович-Данченко Станиславскому в июле 1908 г.

В. М. Лопатин (позднее по сцене Михайлов) играл в «Плодах просвещения» роль 3-го мужика. А. Р. Артем исполнял роль старого повара (спектакль Общества искусства и литературы, 1891 г.).

4 Немирович-Данченко инсценировал роман Достоевского «Братья Карамазовы». Спектакль был поставлен в 1910 г.

5 Здесь говорится о праздновании десятилетнего юбилея Художественного театра. «Задал Симову задачу: как убрать сцену 14 октября на чтении отчета, а может быть, и реферата. Подумайте и Вы», — писал Немирович-Данченко в том же письме (Музей МХАТ, архив Н-Д).

292*

Ответ на письмо Немировича-Данченко от 25 июля 1908 г.

1 Станиславский сожалел, что «Братья Карамазовы» не пойдут в сезоне 1908/909 г. Это ответ на слова Немировича-Данченко: «„Карамазовы“ в этом году немыслимы. Симову надо написать 20 сцен».

2 Немирович-Данченко не был удовлетворен своей постановкой «Росмерсхольма».

3 «Малой сценой» в это время называлось репетиционное помещение МХТ, в котором находилась небольшая сцена.

4 Немирович-Данченко предлагал включить в репертуар филиального отделения МХТ «Венецианского купца» Шекспира, распределяя роли главным образом среди молодежи: Порция — Бромлей, Джессика — Коонен, Антонио — Хохлов, Лоренцо — Готовцев. Роль Шейлока предназначалась Вишневскому.

5 Боклевский Петр Михайлович (1816–1897) — художник-иллюстратор, карикатурист. Большой известностью пользуются его альбом иллюстраций к «Ревизору», вышедший в 1863 г. под названием «Бюрократический катехизис», и иллюстрации к «Мертвым душам».

6 «Kammerspiele» — «Камерный театр», которым руководил Макс Рейнгардт. 12 августа 1908 г. Станиславский смотрел там «Лизистрату» Аристофана.

293*

1 Изображение чайки стало эмблемой Художественного театра: Оно появилось впервые на занавесе Художественного театра в 1902 г., когда МХТ переехал в новое здание.

2 Пьеса Л. Н. Толстого «Живой труп» была поставлена в Малом театре лишь после революции. Право первой постановки (в 1911 г.) было предоставлено Художественному театру.

294*

Месяц указан Станиславским ошибочно. Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Станиславский в шутку называет О. Л. Книппер-Чехову «Любой» и подписывается «Леонид Гаев» (он исполнял эту роль в «Вишневом саде»). Происшествие с потерянными багажными квитанциями напомнило ему беспечность Любови Андреевны Раневской (роль Раневской играла «Вишневом саде» Книппер). Упоминаемые в письме Дуняша, Епиходов, Фирс — действующие лица «Вишневого сада».

2… желтого дуплетом в угол — любимое выражение Гаева.

295

Дата устанавливается по фразе письма: «Сегодня смотрю в Каммершпиле „Лизистрату“», и по связи с письмом № 296.

296

1 Шенберг (Санин) А. А. — см. примечания к п. 39.

Архипов (Арбатов) H. H. — см. примечания к п. 56.

2 Театр-кабаре «Летучая мышь» был основан актером Художественного театра Н. Ф. Балиевым в 1908 г.

297

1 «Все внимание Станиславского было устремлено на психологическое углубление, искренность переживания и простоту выразительности», — говорил Немирович-Данченко 8 ноября 1908 г. («Постановка „Ревизора“» (беседа с Вл. И. Немировичем-Данченко), «Русское слово»).

2 «Лес», «Лазоревое царство», «Ночь» — картины в «Синей птице».

3 Станиславский верно угадал в Лилиной замечательную исполнительницу роли Элины в драме Гамсуна «У врат царства»; Марью Антоновну в «Ревизоре» играла Л. М. Коренева; роль феи в «Синей птице» первые десять спектаклей исполняла M. H. Германова. Начиная с одиннадцатого М. П. Лилина играла в очередь с M. H. Германовой.

298

1 Глава об этике — имеется в виду глава «Этика» в «Настольной книге драматического артиста» — см. записную книгу Станиславского 1908 г. (Музей МХАТ, архив КС, № 774).

2 Брат Станиславского — В. С. Алексеев.

3 Рукопись «Настольная книга драматического артиста. Практические сведения и добрые советы начинающим артистам и ученикам драматического искусства». Два раздела этой теоретической работы опубликованы в Собр. соч., т. 5, стр. 422–428.

299*

Письма А. А. Блоку печатаются по подлинникам, хранящимся в ЦГАЛИ СССР, ф. 55, оп. 1, ед. хр. 412.

Пьеса А. Блока «Роза и Крест» в 1915–1918 гг. репетировалась в Художественном театре (постановка осталась неосуществленной).

Блок восторженно относился к Станиславскому. 9 декабря 1908 г. он писал Константину Сергеевичу: «Вы лично и дело Ваше всегда были и есть для меня — пример строжайшего художника. В Вас я чувствую и силу, и терпение, и жертвенность, и право строжайшего суда. Верю Вам глубоко…» (А. Блок, Соч. в двух томах, т. 2, М., Гослитиздат, 1955, стр. 617–618).

Посмотрев 27 марта 1912 г. «Живой труп», он записал в своем дневнике: «Все — актеры, единственные и прекрасные, но — актеры. Один Станиславский — опять и актер и человек, чудесное соединение жизни и искусства» (там же, стр. 438).

1 «Песню Судьбы» Блок читал Станиславскому в мае 1908 г. в Петербурге. В письме к отцу Блок сообщал, что Станиславский «пленился пьесой». В дневнике от 3 мая 1908 г. он записал: «Увлечение Станиславского и Немировича-Данченко». Позднее Блок добавил: «Станиславский страшно хвалил, велел переделать две картины, и я переделал в то же лето в одну…» (там же, стр. 444).

300*

Письма к Л. А. Сулержицкому печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее МХАТ (архив КС).

На письме № 300 рукой Сулержицкого написано: «После предпоследней генеральной репетиции „Синей птицы“».

Сулержицкий Леопольд Антонович (1872–1916) — режиссер МХТ с 1905 по 1916 г., ближайший помощник Станиславского. При его участии поставлены «Драма жизни», «Жизнь Человека», «Синяя птица», «Гамлет». Руководил Первой студией МХТ (см. «Сулер. Воспоминания о друге», Собр. соч., т. 5, стр. 532–538).

1 Сац Илья Александрович — см. далее письмо к нему и примечания.

2 Речь идет о сценическом эффекте, который сопровождает в спектакле «Синяя птица» появление актрисы, исполняющей роль Воды.

301*

Написано на визитной карточке. Дата устанавливается по помете адресата.

1 Станиславский приглашал С. И. Мамонтова на генеральную репетицию «Синей птицы».

302

Авторская дата неразборчива: 5 февраля 1908 или 5 ноября 1908 г. Дата уточняется по связи с письмом к Дункан (апрель 1908 г.).

1 Станиславский поручил секретарю дирекции М. Я. Шику и Ф. К. Татариновой давать информации петербургским газетам о планах и намерениях МХТ.

2 Английский режиссер Гордон Крэг был приглашен в Художественный театр для постановки «Гамлета».

303*

Дата устанавливается по телеграфному штемпелю.

1 До постановки пьесы на сцене Художественного театра автор не имел права печатать ее. О «Песне Судьбы» Блок писал 29 ноября 1908 г.: «Если бы Вы ответили мне, что пьеса пойдет в будущем году наверное, я бы не стал ее печатать сейчас и ждал бы постановки» (Музей МХАТ, архив КС).

304*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 44, оп. 1, ед. хр. 206.

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) — прозаик, поэт, переводчик.

1 5 ноября 1908 г. Бунин писал Станиславскому: «В газетах много пишут о том, что Художественный театр задумывает ставить Шекспира. Если в этом есть хоть доля правды, будьте добры иметь меня в виду как переводчика, — равно как и при постановке „Сарданапала“ Байрона, буде таковая осуществится — перевод у меня наполовину готов» (Музей МХАТ, архив КС).

305

1 В письме от 29 ноября 1908 г. Блок спрашивает Станиславского о пьесе «Песня Судьбы»: «Разочаровались ли Вы в ней после переделки? Или она представляет слишком большие трудности для театра? Ведь сам я тут — совсем не судья. А, между тем, душа моя просит сцены для этой пьесы, — в противуположность всем остальным, какие я до нее писал».

2 В черновом варианте этого письма Станиславский так пояснил свою мысль: «…мне мешает то, что действие происходит в России — я ее не чувствую» (архив КС, № 545).

3 В 1908 г. на репетициях «Ревизора» Станиславский применял свою систему воспитания актера.

306

Печатается по черновому автографу.

Дата устанавливается по ответному письму Метерлинка от 9/22 декабря 1908 г. и по письму Рахманинова к Станиславскому из Дрездена 9/22 декабря 1908 г. (см. С. В. Рахманинов, Письма, М., Музгиз, 1955, стр. 358).

1 Метерлинк отвечал Станиславскому: «Дорогой друг! Поскольку Вы горячо рекомендуете Вашего друга Рахманинова, я уверен, что „Монна Ванна“ не найдет лучшего музыкального воплотителя. Если бы я был свободен, то Ваш выбор, которому я абсолютно доверяю, был бы достаточен, чтобы я без колебаний доверил ему мое произведение.

К сожалению, как принято во Франции, я должен был заключить договор с музыкальным издателем Хёгель, безусловно запрещающий мне разрешать любому композитору, кроме Фюрье, писать оперу на сюжет моей пьесы, и это для всех стран, где признаны авторские права.

… Прибавлю, что он будет иметь для России мое полное принципиальное согласие и что мои пожелания будут сопровождать его в работе, тем более что он ею интересуется. Еще раз прошу верить, что я искренне сожалею о невозможности доказать Вам мою огромную признательность, дав всецело полное разрешение, которое Вы просили у меня для Вашего друга. Он не мог бы выбрать ни лучшего, ни более авторитетного посредника, но я, как уже Вам сказал, связан материальными обязательствами.

Сохраняя лучшие воспоминания, прошу верить, дорогой друг, моей искренней преданности.

Метерлинк».

Копия письма Метерлинка, сделанная рукой К. С. Станиславского, хранится в Музее МХАТ (архив КС).

307*

1 Гнедич Петр Петрович (1855–1925) — беллетрист, драматург, переводчик, искусствовед. С 1901 по 1908 г. был управляющим труппой Александрийского театра и пытался, под влиянием спектаклей МХТ, реформировать там режиссерское искусство.

2 Н. А. Котляревский занял место управляющего труппой Александрийского театра по уходе Гнедича.

3 Коонен Алиса Георгиевна — ученица школы и артистка МХТ с 1905 по 1913 г. После того как Коонен сыграла Митиль в «Синей птице» (1908), Станиславский подарил ей медальон с изображением синей птицы и надписью «Elle vous porte mes véux» («Она несет вам мои пожелания»). Наиболее значительные роли Коонен в МХТ — Маша в «Живом трупе» и Анитра в «Пер Гюнте». В дальнейшем Коонен связала свою артистическую судьбу с Камерным театром. Ныне — народная артистка РСФСР.

308

Дата устанавливается по связи со следующим письмом.

1 Речь идет о предварительной продаже билетов на спектакли МХТ в Петербурге.

2 Л. Я. Гуревич писала о «Ревизоре» дважды: «Московский Художественный театр. „Ревизор“» («Слово», 22 декабря 1908 г.) и «Возрожденный „Ревизор“» («Слово», 7 января 1909 г.)

3 Роль Сахара в «Синей птице».

4 В спектакле Художественного театра Хлестаков во втором акте таскал за волосы трактирного слугу и швырял в Осипа штиблетами. Л. Я. Гуревич возражала против этих «утрированных деталей».

5 В статье «Возрожденный „Ревизор“» Л. Гуревич писала о Кугеле: «Homo Novus. талантливый человек, но — вопреки своему псевдониму — неисправимый реакционер в вопросах искусства, еще не видав постановки, разражается в своем журнале „Театр и искусство“ ужасающим воплем о попрании священных классических традиций, о „вандализме“ и „нигилизме“ Станиславского, о режиссерском самодурстве».

6 «Анафема» — пьеса Л. Андреева «Анатэма». Поставлена в МХТ 2 октября 1909 г.

7 Кузнецов Степан Леонидович (1879–1932) был приглашен в МХТ в 1908 г. и пробыл в нем два сезона. Сыграл Хлестакова, Фирса («Вишневый сад»), Ферапонта («Три сестры») и другие роли. С 1923 по 1925 г. — артист театра МГСПС. С 1925 г. до конца жизни играл в Малом театре. Народный артист РСФСР.

309

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Станиславский сообщает Л. Я. Гуревич сведения для печати о первых занятиях по «системе» в труппе МХТ.

2 Капустники — вечера пародии и шутки.

Программа капустника, состоявшегося 9 февраля 1909 г., хранится в Музее МХАТ (архив КС).

310*

Ответ на письмо С. А. Андреевского от 2 февраля 1909 г.

1 Андреевский высказывал недовольство по поводу включения в репертуар МХТ пьесы Л. Андреева «Анатэма».

2 Немирович-Данченко писал Станиславскому 19 июня 1907 г.: «…Начнем сезон „Каином“. Мне все кажется, что раз принцип постановки найден и уже давно Вами пережит, работа сведется к актерской, а их тут всего 5–6 человек. Месяца будет совершенно довольно…Если бы удалось вызвать в Леонидове трагизм, а Качалова взвинтить на огневого, мечущего молниями Люцифера, то эффект был бы удивительный» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

3 Трагедии Байрона «Сарданапал» и «Манфред» в МХТ не шли. В 1920 г. Станиславский поставил мистерию Байрона «Каин» с Леонидовым в заглавной роли. Несколько ранее Качалов включил в свой концертный репертуар монологи и сцены из «Манфреда».

311

Письма к H. В. Дризену печатаются по подлинникам, хранящимся в рукописном отделе Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (архив Н. В. Дризена, № 277).

Дата уточняется по возобновлению «Трех сестер» — 16 февраля 1909 г.

Дризен Николай Васильевич — историк театра, цензор Главного управления по делам печати. В 1907 г. вместе с H. H. Евреиновым основал «Старинный театр». Автор книги «Сорок лет театра. Воспоминания. 1875–1915» и др. С 1909 г. — редактор «Ежегодника императорских театров».

1 Станиславский вел репетиции с В. В. Барановской, получившей роль Ирины, и с А. Г. Коонен, исполнявшей роль певицы.

2 Отчет о десятилетней художественной деятельности Московского Художественного театра (см. Собр. соч., т. 5, стр. 405–415).

3 Рябушинский Николай Павлович — крупный капиталист, издатель журнала «Золотое руно».

4 Художник В. Е. Егоров ездил в Данию в связи с первоначальным замыслом постановки «Гамлета».

5 Речь идет о Г. С. Алексееве и его жене.

312

Датируется по связи с записью Станиславского в журнале спектаклей МХТ от 20 февраля 1909 г. Л. М. Леонидов в это время был представителем труппы в Правлении театра.

1 20 февраля 1909 г. в журнале спектаклей МХТ Л. А. Сулержицким была сделана запись по поводу 78-го спектакля «Синей птицы» (полностью опубликована в «Ежегоднике МХТ» за 1944 г.). Обращаясь к труппе МХТ, Сулержицкий писал: «Сотрудники, так жаждавшие играть в „этой“ пьесе „хоть что-нибудь“, играют уже в очередь, да и в очередь-то приходится притягивать протоколами, замечаниями, корпоративной порядочностью… Надо подумать об этом, надо выработать какие-нибудь способы, которыми можно было бы поддерживать художественность исполнения пьесы… За немногими исключениями (почему-то выпадающими на маленькие роли) актеры от спектакля к спектаклю мало-помалу становятся не „творцами“, а „докладчиками“ роли, как определяет такой род исполнения Константин Сергеевич. И, должен сказать, — очень плохими докладчиками. …Реплики хватаются раньше окончания предыдущих слов; переходы делаются раньше, чем случилось то, что должно вызвать тот или другой переход… Роли теряют рисунок и расплываются в каком-то кисло-сладком сентиментализме — этой язве театра… От этого и темп вместо бодрого, живого получается затяжной, нудный. В ролях появляются пустые места…».

Рядом с обращением Сулержицкого 20 февраля 1909 г. появилась запись Станиславского: «Протокол прекрасно выражает мои муки и опасения. Очень будет жаль, если товарищи отнесутся к этому протоколу холодно или недружелюбно.

…И странно… Лев Антонович ни одним словом не упрекает в нерадении, в отсутствии дисциплины, в нежелании. Напротив. Значит, кроме дисциплины и порядка есть что-то другое, что может подтачивать художественное дело.

Есть ремесло актера — представление, и есть искусство переживания.

Никогда наши и вообще русские актеры не будут хорошими ремесленниками. Для этого надо быть иностранцем. Наши артисты и наше искусство заключаются в переживании.

Каждую репетицию, каждую ничтожную творческую работу нужно переживать. Этого мало. Надо уметь заставить себя переживать.

И этого мало — надо, чтоб переживание совершалось легко и без всякого насилия.

Это можно, это достижимо, и я берусь научить этому искусству каждого, кто сам и очень захочет достигнуть этого.

Согласен с Л. А.: в этом и только в этом — будущее театра.

Без этого — я считаю театр лишним, вредным и глупым.

Теперь я свободен. В будущем сезоне буду очень занят.

Впредь я отказываюсь работать по каким-нибудь иным принципам.

Приглашаю всех, кто интересуется искусством переживания, подарить мне несколько часов свободного времени. С понедельника я возобновляю занятия.

В 1 час дня я буду приходить в театр для того, чтобы объяснять ежедневно то, что театр нашел после упорных трудов и долгих поисков.

Организацию групп и порядка и очереди я на себя не беру.

К. Алексеев».

313*

Дата устанавливается по упоминанию спектакля «У врат царства» Гамсуна, первое представление которого состоялось 9 марта 1909 г.

1 Спектакль «У врат царства» был поставлен Немировичем-Данченко и Лужским.

314*

Письма и телеграммы к М. В. Добужинскому печатаются по подлинникам, хранящимся в научном архиве Государственного Русского Музея, ф.115, ед. хр. 1036.

Добужинский Мстислав Валерианович (1875–1957) — живописец, график, театральный художник. МХТ поставил в декорациях Добужинского тургеневские пьесы: «Месяц в деревне», «Где тонко, там и рвется», «Нахлебник», «Провинциалка»; инсценировки произведений Достоевского: «Николай Ставрогин», «Село Степанчиково»; «Горе от ума» (возобновление 1914 г.); «Будет радость» Мережковского (1916).

1 М. В. Добужинский писал Станиславскому: «Мои друзья, которым я передал о Вашем предложении совместной работы, с радостью соглашаются. Театр Ваш мы все давно любим и уважаем, и это то, о чем только можно бы мечтать. Вопросы, которые Вам хочется разрешить, так же близки и нам, но кажется, что искать то или иное решение можно было бы при непосредственной уже работе в театре. Что касается „Месяца в деревне“, то Бенуа, Бакст и Сомов, которые могли, по-моему, заинтересоваться этой постановкой, убедили меня взять на себя эту работу — их же интересуют теперь иные вещи…» (Музей МХАТ, архив КС).

2 Соглашаясь оформлять спектакль «Месяц в деревне», Добужинский знакомил Станиславского со своим подходом к пьесе: «Как я Вам уже говорил, меня привлекает уютность, провинциальность в эпохе „Месяца в деревне“. Последнее время я был в иных сферах. Мои постановки исходили из примитива или лубка, но именно после них мне так хочется подобной пьесы, полной прелести, старомодности и уюта… Летом я хочу побывать в уголках, сохранивших остатки старой жизни (Грабарь укажет), если тот материал, который надеюсь найти в Петербурге и Москве у собирателей, мне покажется недостаточным» (Музей МХАТ, архив KС).

315*

1 В 1886 г. Станиславский поступил в Московское театральное училище. Экзамен вела Г. Н. Федотова. Первую полученную в школе роль — Неклюжева (в пьесе А. И. Пальма «Наш друг Неклюжев») — Станиславский не мог сыграть, так как был занят делами на фабрике Товарищества «Владимир Алексеев».

2 Федотова просила найти покупателя для ее имения на Оке. Проект Станиславского не осуществился.

3 Съемка спектакля «Борис Годунов» в кино не состоялась.

316*

Год устанавливается по связи со следующим письмом, месяц и число — по фразе: «Идет во второй раз „Синяя птица“» (31 марта 1909 г.).

317*

1 И. М. Уралов исполнял роль городничего, А. Ф. Горев — Хлестакова.

318*

1 Об этом «царском спектакле» см. воспоминания Л. М. Леонидова («Ежегодник МХТ» за 1944 г.).

2 В пьесе К. Гамсуна «У врат царства» Лилина исполняла роль Элины. Александр Блок восторженно отзывался о ее игре.

319*

Письма и телеграммы к А. Н. Бенуа печатаются по подлинникам, хранящимся в научном архиве Государственного Русского музея в Ленинграде, ф. 137, ед. хр. 36.

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) — художник, критик, историк искусства, вместе с С. П. Дягилевым возглавлял объединение художников «Мир искусства». С 1913 по 1915 г. Бенуа ставил и оформлял в МХТ «Брак поневоле», «Мнимого больного», «Хозяйку гостиницы», «Пир во время чумы», «Каменного гостя», «Моцарта и Сальери».

1 Весной 1909 г. М. В. Добужинский писал Станиславскому, что «Бенуа прямо мечтает о такой работе, где бы он мог быть не только декоратором, но и участвовать в самой постановке — что именно Вам и желательно» (Музей МХАТ, архив КС).

320*

1 В «Ифигении в Авлиде» Глюка Дункан стремилась восстановить античную хореодраму — соединение танца, музыки и пантомимы. В программу ее концерта входили также танцы, исполняемые под музыку Седьмой симфонии Бетховена.

2 «Круги» и «стрелы» — термины «системы» Станиславского. Умение актера сосредоточить, мобилизовать, направить свое внимание («отыскать круг внимания и круг сосредоточенности») Станиславский считал непременным условием творчества.

От первоначального термина «стрелы» Станиславский отказался. В записной книге 1908–1913 гг. сохранилась запись, позднее перечеркнутая и отвергнутая Станиславским: «Трудно и долго излагать письменно душевные и физические ощущения человека. Чтоб сократить эту работу, я предлагаю применить знаки, иллюстрирующие физиологические ощущения и психологические переживания человека: стрела, направленная вверх — развитие, повышение энергии, бодрости, интенсивности переживания; стрела, направленная вниз — понижение энергии, бодрости и интенсивности переживания» (Музей МХАТ, архив КС, № 545).

3 Гоголевские торжества были приурочены к 100-летию со дня рождения Н. В. Гоголя.

321*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС). Дата устанавливается по упоминанию сотого представления «Синей птицы».

Сац Илья Александрович (1875–1912) — композитор и дирижер. Им написана музыка к спектаклям МХТ «Драма жизни», «Жизнь Человека», «Синяя птица», «Анатэма», «Miserere», «У жизни в лапах», «Гамлет».

Станиславский писал о И. А. Саце в своей книге «Моя жизнь в искусстве» (Собр. соч., т. 1, стр. 311–312).

1 Постановка пьесы Метерлинка «Пелеас и Мелисанда» не была осуществлена.

2 Вскоре в непосредственной работе над спектаклем обнаружились противоречия между реалистическим методом Станиславского и идеалистическим замыслом Крэга.

3 В начале спектакля, еще при закрытом занавесе, женский хор пел гимн без слов, сливающийся с воем ветра и шумом моря. Чтобы скрыть «натуралистическую природу» человеческого голоса и создать иллюзию «гармонического ветра», мелодия исполнялась под аккомпанемент первого и второго альта, виолончели и контрабаса. Доносился печальный и заунывный звон гонга (там-тама).

Перед началом второй картины («Парадная комната в замке») раздавались фанфары, «дерзкие, зловещие, наглые фанфары с невероятными созвучиями и диссонансами, которые кричат на весь мир о преступном величии и надменности вновь взошедшего на престол короля». Фанфары врывались также в финал второй картины и звучали среди размышлений Гамлета.

Наибольшей драматической силы достигала музыка в теме одиночества Гамлета. Мелодия без слов исполнялась мужским и женским хором. Она возникала также в сцене клятвы.

Трагическая, мрачная, подчас жуткая музыка первого акта сменялась легкими, изящными, игривыми фанфарами в стиле старинной музыки Люлли и Рамо, возвещавшими приближение бродячих актеров. В сцене «Мышеловка» музыка отвечала действенным психологическим задачам актерской игры. Тупой и грубый марш, в котором как бы слышался топот сапог, сопровождал появление Клавдия и придворных (марш назывался «Держава»). Пантомима, уличающая Клавдия в злодеянии, также была построена на музыке. В финале спектакля, когда Гамлет лежал распростертый на черном плаще, на словах: «Пусть ему окажут все почести военные», в оркестре возникал величавый похоронный марш.

4 «Песнь матерей» была написана Сацем для картины «Лазоревое царство» в «Синей птице».

322

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина. Дата устанавливается по фразе: «Только сегодня, покончив петербургский сезон» (последний спектакль в Петербурге состоялся 3 мая 1909 г.). Станиславский, по-видимому, поставил в конце письма дату отправления.

Мелитинская Мелитина Александровна двенадцать лет руководила драматическим театром при Сергиевском Народном доме в Москве.

Письмо М. А. Мелитинской не сохранилось.

323*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 «После Вашего отъезда… — писала 9 мая 1909 г. Л. Я. Гуревич, — сразу словно опустела петербургская жизнь. Вы сами не можете измерить всей глубины влияния Художественного театра, влияния не в театральной только, но и в иной сфере. На себе я чувствую это влияние с такою силою и отчетливостью, что, по совести, никто и ничто не сравнится с ним для меня — ни один из писателей, когда-либо изученных мною, ни один художник, ни один мыслитель.

…Здесь, как и везде на Руси, есть немало непочатых сил, но они задыхаются, потому что, правда, нам нечем дышать в современной жизни, и только Художественный театр несет с собою атмосферу, полную животворного кислорода» (Музей МХАТ, архив КС).

Отношение петербургской интеллигенции к гастролям Художественного театра раскрывается также в письме А. Блока к матери (13 апреля 1909 г.): «…А вечером я воротился совершенно потрясенный с „Трех сестер“. Это угол великого русского искусства…Чехова принял всего, как он есть, в пантеон своей души и разделил его слезы, печаль и унижение…» (Соч. в двух томах, т. 2, стр. 624–625).

2 Л. Я. Гуревич писала Станиславскому: «Вы уехали, а газеты продолжают писать о вас — правду или неправду, не разберу. И вот я беспокою Вас опять просьбою передать г-же Татариновой прилагаемые вырезки из „Биржевых ведомостей“ и „Речи“ и попросить ее написать для „Слова“ заметку по вопросам, затронутым этими газетами» (Музей МХАТ, архив КС).

3 В Петербурге распространились слухи о разладе между Г. Крэгом и Художественным театром.

324*

Дата устанавливается по пребыванию Станиславского в Берлине.

1 Речь идет, вероятно, об участниках так называемых «Сезонов русского балета» в Париже, организованных С. П. Дягилевым.

325

Дата устанавливается по связи с предшествующим письмом к Л. А. Сулержицкому.

1 Станиславский высоко ценил игру Ванды Ландовской на клавесине, посещал ее концерты в Москве, любил беседовать с нею об искусстве.

2 Зингер — владелец известной фирмы швейных машин.

3 Юра — брат Станиславского, Г. С. Алексеев.

4 В театре «Variete» Станиславский смотрел комедию «Король» А. Кайаве, Р. де Флера и Эм. Арена.

5 Корсов Богомир Богомирович (1845–1920) — оперный певец (баритон), артист Большого и Мариинского театров.

6 Elisabeth — сестра Айседоры Дункан.

7 Кларети Жюль (1840–1913) — французский романист и драматург. С 1885 г. до конца жизни возглавлял театр «Комеди Франсэз».

8 Conference (франц.) — публичная лекция, беседа. Судя по дальнейшим письмам, у Дункан состоялся просто прием гостей, интересующихся ее школой.

326*

Дата устанавливается по пребыванию Станиславского в Париже, по описанию встречи с А. Дункан.

1 Изидора — Айседора Дункан.

2 Ел. Ив. — Рабенек-Книппер Элла Ивановна. Вела уроки танца в МХТ с 1907 по 1910 г.

327*

Дата устанавливается по связи с предыдущим письмом.

328*

1 Нина Николаевна Литовцева (Качалова) перенесла в тот год тяжелую операцию.

2 Семья Лужских.

3 «Весы» — московский литературно-критический журнал, орган символистов.

4 Конан-Дойль Артур (1859–1930) — английский писатель. Пьеса Конан-Дойля в Малом театре не ставилась.

5 «Пугает немного Качалов, и сам он пишет, что плохо себя чувствует, и все театральные, от кого получила письма, говорят, что он ужасно бледен и нехорошо выглядит. Вытянет ли он „Анафему“ и „Гамлета“? (из письма Лилиной к Станиславскому, август 1909 г.).

6 Во Флоренции Крэг делал макеты для „Гамлета“ и разрабатывал режиссерский план.

7 Пьеса, которую Немирович-Данченко писал летом 1909 г., осталась незаконченной.

329*

Дата устанавливается по пребыванию Станиславского в Сен-Люнере.

1 О. Л. Книппер репетировала и играла центральную роль Натальи Петровны в пьесе Тургенева „Месяц в деревне“.

2 Премьера „Месяца в деревне“ состоялась 9 декабря 1909 г.

3 Очевидно, рукописи по „системе“.

4 Мать и сестра А. П. Чехова.

330*

1 M. H. Германова.

2 Л. М. Коренева играла Аню в „Вишневом саде“ в сезоне 1912/13 г. В 1909 г. она исполняла роль Верочки („Месяц в деревне“).

Лилина была первой исполнительницей роли Лизы в „Горе от ума“. Затем играла графиню-внучку и позднее Хлестову. Роль Лизы перешла к Л. А. Косминской и Л. М. Кореневой.

3 Художественный театр намеревался включить в спектакль „Синяя птица“ картину „Кладбище“, но так и не сделал этого.

4 Первая беседа Станиславского с участниками спектакля „Месяц в“ деревне» состоялась 20 августа 1909 г.

331*

Дата уточняется по связи со следующим письмом к Лилиной.

1 Станиславского беспокоило увлечение дочери «левыми» течениями в живописи.

2 Родители Э. И. Рабенек были владельцами булочной в Москве.

3 Рубинштейн Ида — танцовщица и драматическая актриса.

4 «Олимпия» — парижский театрально-концертный зал.

332

1 Парижские театры: «Comedie Franeaise», «Gymnase», «Porte Saint-Martin».

2 Драма А. Буржуа по роману Поля Феваля «Горбун».

3 Трагедия Шекспира «Макбет» в переводе М. Метерлинка с Жоржет Леблан в роли леди Макбет была сыграна в бывшем аббатстве, где жил Метерлинк. Участники спектакля и зрители (их было 50 человек) переходили из одного зала в другой, из одного подземелья в другое; некоторые сцены шли на лоне природы — en plein air, как говорится в тексте письма. (См. «Ежегодник императорских театров», 1910, вып. 3, стр. 119–124).

333

1 Станиславский в это время готовился к репетициям пьесы Тургенева «Месяц в деревне».

2 Речь идет о репетициях пьесы Л. Андреева «Анатэма».

3 Эллида — главная роль в пьесе Ибсена «Женщина с моря».

334

1 Лужский вместе с Немировичем-Данченко вел репетиции «Анатэмы».

2 Симов должен был за лето сделать декорации к «Анатэме». 3 августа Немирович-Данченко отклонил представленный им макет первого действия.

По эскизам и макетам М. В. Добужинского изготовляли деревянные части декораций к спектаклю «Месяц в деревне».

3 Роль Беляева в «Месяце в деревне» на премьере играл Р. В. Болеславский; А. Г. Коонен вошла в спектакль позднее. Первой исполнительницей роли Верочки была Л. М. Коренева, В. В. Готовцев в спектакле не участвовал.

335*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Поручения и телеграммы были связаны с похоронами поэтессы О. Н. Чюминой.

336*

1 Юшкевич Семен Соломонович (1868–1927) — беллетрист и драматург, печатавшийся в сборниках «Знание». В 1910 г. в МХТ была поставлена его пьеса «Miserere» (первоначальные названия: «Господи, помилуй нас!», «К небу!»).

2 Н. В. Дризен был назначен в 1909 г. редактором «Ежегодника императорских театров».

337

1 Станиславский готовил роль Ракитина («Месяц в деревне»).

338*

1 Статья Н. А. Попова «Станиславский, его значение для современного театра (опыт характеристики)» появилась в «Ежегоднике императорских театров», 1909, вып. 2, стр. 71–85. Это был первый монографический очерк о Станиславском.

2 Проработав два сезона, Н. А. Попов ушел из Малого театра. М. П. Дагмаров, Е. Ф. Павленков, H. H. Урванцев, которых рекомендовал Н. А. Попов, в труппу МХТ не вошли.

339

Печатается (с некоторыми сокращениями) по подлиннику, предоставленному для публикации О. Л. Книппер-Чеховой. Год устанавливается в связи с работой над «Месяцем в деревне».

1 Ролью Натальи Петровны в «Месяце в деревне» Книппер-Чехова овладела с огромным трудом. В своих воспоминаниях она рассказывает: «И вот, когда мои страдания и ужас перед невозможностью схватить всю тонкость переживаний тургеневской женщины так овладели мной, что заслонили от меня всю прелесть, весь аромат этого образа, я во время одной из репетиций разрыдалась, решительно сказала, что не могу играть, и уехала домой, — вот тогда-то и сказалось все необыкновенное отношение Константина Сергеевича к изнемогающему и растерявшемуся актеру. На другой день пришло письмо Константина Сергеевича, которое меня поразило, взволновало необычайно и доставило еще больше страданий уже не за себя, а за него» (сб. «О Станиславском», стр. 264).

2 Научные слова — специальные термины «системы» Станиславского.

3 Работу над ролью в то время Станиславский начинал с того, что намечал в тексте пьесы «куски» действия и соответствующие «задачи». Намечая конкретные психологические задачи каждого куска, он разрабатывал партитуру роли. Так, во взаимоотношениях Натальи Петровны с Верочкой устанавливались различные стадии, связанные с внутренним развитием роли: «Она искренно любуется Верочкой, ее молодостью, свежестью — никакого намека на подозрение и ревность. Ей приятно, что Вера говорит о Беляеве… Словом: в доме все благополучно, уютно — много жизни и семьи. В 1-м акте Наталья Петровна любуется молодостью Веры. Во 2-м акте она будет раздражаться этой молодостью, а в 3-м акте она будет ненавидеть эту молодость» (режиссерский экземпляр «Месяца в деревне», Музей МХАТ, архив КС).

4 «Дорогой, любимый Константин Сергеевич! — отвечала О. Л. Книппер-Чехова, — не могу Вам передать, как глубоко тронуло меня Ваше письмо и Ваши нежные цветы… Мои глаза еще не совсем высохли после этой ночи…

…Мне хочется сыграть Наталью Петровну так, чтоб не стыдно было перед Вами. В тяжелые минуты буду перечитывать Ваше письмо. Простите меня за все, и спасибо Вам за все» (Музей МХАТ, архив КС).

340

1 В своем письме от 22 декабря 1909 г. Л. Я. Гуревич привела цитату из книги немецкого историка театра и критика Юлиуса Баба «Kritik der Buhne». В этой книге автор вспоминает свои впечатления от спектаклей МХТ в Берлине в 1906 г.

2 Драматическая хроника А. Н. Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» была возобновлена в Малом театре 31 августа 1909 г.; первое представление «Цезаря и Клеопатры» Б. Шоу состоялось 19 октября 1909 г.

341

1 Премьера Тургеневского спектакля («Нахлебник», «Где тонко, там и рвется», «Провинциалка») состоялась 5 марта 1912 г. Пьеса «Вечер в Сорренто» поставлена не была.

342*

Печатается по подлиннику, предоставленному для настоящего издания бывшим актером Драматического театра В. Ф. Комиссаржевской, А. А. Ставрогиным.

А. А. Ставрогин устанавливает дату этого письма по данным биографии Ф. Ф. Комиссаржевского.

Комиссаржевский Федор Федорович (1882–1953) — режиссер, заведовал монтировочной частью Драматического театра В. Ф. Комиссаржевской с 1904 г., а с 1907 по 1909 г. был режиссером этого театра. Его постановкам, оперным и драматическим, как в этот период, так и в дальнейшем было присуще стилизаторство. В 1917 г. вышла книга Ф. Комиссаржевского «Творчество актера и теория Станиславского», содержащая полемику с «системой» Станиславского. В 1919 г. Комиссаржевский эмигрировал.

1 Комиссаржевский просил принять его в Художественный театр на должность режиссера.

343*

1 Очередная выставка объединения «Мир искусства».

2 «Месяц в деревне».

3 Комната в квартире Станиславского, где Добужинский останавливался, приезжая в Москву.

4 А. Н. Бенуа.

5 Доктор С. С. Боткин. На его похороны М. П. Лилина ездила в Петербург.

344*

1 Марджанов Константин Александрович (Котэ Марджанишвили; 1873–1933) был режиссером Художественного театра с 1910 по 1913 г. Участвовал в постановках: «Братья Карамазовы» — по роману Достоевского, «Гамлет» Шекспира, «Miserere» Юшкевича, «У жизни в лапах» Гамсуна, «Пер Гюнт» Ибсена. Был одним из основателей Свободного театра в Москве (1913). Подлинного расцвета творчество Марджанова достигло после Великой Октябрьской социалистической революции. Его постановка «Овечьего источника» Лопе де Вега в Киеве в годы гражданской войны была большим общественным и художественным событием. В 1922 г. Марджанов возглавил театр имени Руставели в Тбилиси, в 1928 г. основал в Тбилиси новый драматический театр, который сейчас носит его имя. В 1933 г. Марджанов поставил трагедию Шиллера «Дон Карлос» в Малом театре. Марджанову было присвоено звание народного артиста Грузинской ССР.

345*

Ответ на письмо М. Г. Савиной от 7 февраля 1910 г.

1 Савина прислала Станиславскому записную книжку в темно-красном сафьяновом переплете. На обложке тиснением было воспроизведено факсимиле «М. Савина». На первой странице — автограф: «Обаятельному „Ракитину“ К. С. Станиславскому „Наталья Петровна“ М. Савина. 1910 г.».

В книжку Савина переписала свои воспоминания «Мое знакомство с Тургеневым». «Когда я гостила в Спасском у Ивана Сергеевича, он показал мне дагерротип симпатичной брюнетки с правильным овалом лица (прическу этой брюнетки я взяла, когда играла Нат. Петр.) и сказал: „Это мой роман — Наталья Петровна“. Потом, после легкой паузы, добавил: „А я — Ракитин! Знайте, душа моя, что во всех моих романах неудачные любовники — Санин, Ракитин et С 0 — это я“. М. Савина» (Музей МХАТ, архив КС, № 4899). Публикация воспоминаний в журнале «Театр и искусство» (1900, № 2, стр. 31–32) несколько расходится с данным текстом.

2 «Надеюсь, что хоть теперь-то Вы пришлете мне Вашу фотографию, Константин Сергеевич (!!!!!!!!)», — писала Савина (Музей МХАТ, архив КС).

3 Отрывки из воспоминаний Савиной о ее поездке в Берлин и Прагу печатались в 1910 г. в журнале «Обозрение театров». См. также «Русское сценическое искусство за границей» (изд. А. Е. Молчанова в пользу РТО), 1909.

4 Савина прислала Станиславскому свои фотографии (Верочка и Наталья Петровна в «Месяце в деревне», Сарра в «Иванове») с автографами.

346*

Дата устанавливается по репетициям «Гамлета».

1 Письмо Дункан Станиславский получил, очевидно, 11 марта 1910 г., в день премьеры комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты», в которой он играл роль Крутицкого.

2 Капустник, о котором пишет Станиславский, состоялся 8 марта 1910 г.

3 M. Allain — Мод Аллен, английская танцовщица, гастролировавшая в Москве и Петербурге.

347

Дата устанавливается по программам петербургских гастролей МХТ 1910 г.

1 В 1910 г., после смерти В. Ф. Комиссаржевской, были задуманы два сборника: «Сборник памяти В. Ф. Комиссаржевской» под редакцией Евт. Карпова и сборник «Алконост» (памяти В. Ф. Комиссаржевской), изд. Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. Л. Я. Гуревич готовила к печати сборник «Алконост» (в нем напечатана ее статья «На путях обновления театра»).

2 Статью о В. Ф. Комиссаржевской Станиславский так и не написал.

348

1 Лилина уехала из Петербурга до окончания гастролей МХТ.

2 Станиславский выступил с речью на банкете, устроенном в честь Художественного театра.

3 Круг — см. прим. к письму № 320.

4 Сергей Митрофанович — Зарудный.

5 Д. М. Мусина-Пушкина — актриса Александрийского театра, в прошлом участница спектаклей Общества искусства и литературы.

6 Речь идет об экзаменах Игоря Алексеева.

349*

1 Репетиции пьесы Гамсуна «У жизни в лапах» начались осенью 1910 г. (режиссеры — Немирович-Данченко и Марджанов). Премьера — 28 февраля 1911 г. О. Л. Книппер играла роль фру Гиле.

350*

1 В какой пьесе Станиславский и Лилина видели Савину в Ессентуках, установить не удалось.

19 июня 1910 г. Савина писала А. Е. Молчанову из Ессентуков: «Со Станиславским я вижусь каждый день: лекции об искусстве» (архив А. Е. Молчанова).

351*

Письма к О. В. Гзовской печатаются по подлинникам, хранящимся в личном архиве О. В. Гзовской.

1 Поздравляю Вас с началом — то есть с началом работы Гзовской в Художественном театре.

2 Начав работу над ролью Офелии, Гзовская писала Станиславскому осенью 1910 г.: «Пока все еще спутано, трудно разобраться… Уже за столом одну сцену мы все вместе разобрали по кускам, сцену Полония, Офелии, Лаэрта, но приспособление и вообще более подробное личное толкование каждой из нас мы будем делать завтра, пока у нас с Коонен общего в толковании мало» (Музей МХАТ, архив КС).

Роль Офелии Коонен не играла.

«Гамлет» был поставлен в МХТ в 1911 г. Впервые на сцене МХТ Гзовская выступила в роли Катерины Ивановны в «Братьях Карамазовых».

352*

Дата устанавливается по связи с письмом к Гзовской от 27 июля 1910 г.

1 Станиславский просит Сулержицкого пройти с Гзовской роль Офелии.

353

Дата установлена О. И. Сулержицкой.

1 Записи по «системе», сделанные летом 1910 г., Станиславский читал А. М. Горькому в феврале 1911 г. Позднее Станиславский говорил, что это были «начальные строки и пробы пера по созданию подобия „грамматики драматического искусства“».

354

1 Письмо написано Лилиной под диктовку Станиславского.

Болезнь Станиславского (брюшной тиф) задержала его в Кисловодске и помешала постановке «Гамлета».

Выздоравливая, Станиславский лепил из глины статуэтки главных персонажей трагедии.

2 Сулержицкий пробыл в Кисловодске весь опасный период болезни Станиславского.

11 сентября 1910 г. Горький писал Сулержицкому: «Огорчен и встревожен нездоровьем К. С. Не схожи мы с ним, но люблю и уважаю в нем одного из талантливейших русских людей, редки у нас люди, влюбленные в свое дело! Свято и нежно и страстно влюбленные!

Прочитай прилагаемое письмо и, если оно его не взволнует, передай ему» (Архив А. М. Горького).

3 Художественный театр направил в Кисловодск артистку Е. П. Муратову для помощи в уходе за больным.

МХТ хотел поставить к столетию Отечественной войны 1812 г. инсценировку романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Над ней работал Станиславский. Первые три части романа он разбил на акты и картины, установив длительность каждой из них. В инсценировке было около восьмидесяти действующих лиц. В архиве Станиславского хранятся собранные из журналов и газет иллюстрации: военная форма солдат 1812 г. и т. п.

4 В других письмах Станиславский чрезвычайно высоко оценивает режиссерскую деятельность Лужского и с благодарностью отзывается об участии Москвина и Александрова в режиссерской работе МХТ.

5 В это время Сулержицкий был педагогом школы Адашева, вел режиссерскую работу в МХТ, помогал оперной артистке Большого театра М. Г. Гуковой в работе над ролями.

6 Сулержицкий увез рукопись Станиславского для перепечатки на машинке. Станиславский с нетерпением ждал возможности продолжить начатую работу (см. письмо к О. И. Сулержицкой).

Занятия со Станиславским по «системе» помогли Лилиной стать ее великолепным знатоком и последователем. В конце жизни Лилина с увлечением занималась театральной педагогикой.

7 H. H. Литовцева свидетельствует: «Иногда гениальные мысли К. С. (Станиславского) доходили до актеров яснее и понятнее через интерпретацию Сулера, как мы его звали, и К. С. ощущал это и очень ценил» (H. H. Литовцева, Из прошлого Московского Художественного театра, «Ежегодник МХТ» за 1943 г., стр. 396).

8 «Штат Красного креста», «главный фельдшер» — шутливые наименования Сулержицкого и других, ухаживавших за Станиславским во время его болезни.

9 «Моя болезнь для театра явилась жестоким ударом, — рассказывал Станиславский в письме к С. А. Андреевскому от 31 декабря 1910 г. — Были залажены три пьесы: „Гамлет“ (по Крэгу), Тургеневский спектакль (с Добужинским) и Мольер (с Бенуа). Вожжи всех трех спектаклей были у меня в руках. 1 августа я захворал, а 2-го съехалась труппа для работы. Представьте положение театра и их состояние. Но театр поборол все трудности и выполнил невероятную работу. В два месяца поставить пьесу из „Карамазовых“, найти форму и срепетировать два вечера — это невероятное по трудности дело».

Ставил и инсценировал «Братьев Карамазовых» Немирович-Данченко, режиссеры спектакля — Лужский и Марджанов. «Братья Карамазовы» шли два вечера подряд.

10 Ольга Ивановна — жена Л. А. Сулержицкого. Митя — сын.

11 Ольга Владимировна — Гзовская.

355*

Ответ на письмо Г. Н. Федотовой от 11 сентября 1910 г. (Музея МХАТ, архив КС).

1 «Дорогой, несравненный друг мой… — писала Г. Н. Федотова, — теперь все ужасы миновали! Вы с новыми силами, с новой энергией начнете Ваше любимое дело, и снова Москва увидит художественные, незабываемые образы, а меня, убогую старушку, утешите беседой с Вами. С радостью ожидаю слышать от Вас о новых сценических исканиях, хотя я не все понимаю, не все могу уяснить себе из Ваших новых теорий, но слушать Вас и видеть Вас всегда было для меня и радостью и большим удовольствием».

356

Ответ на телеграмму Немировича-Данченко от 14 октября 1910 г.

Дата устанавливается по фразе письма: «…сегодня два юбилея» (14 октября 1898 г. был открыт МХТ; 14 октября 1910 г. шла в двухсотый раз трагедия А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович»).

1 Вместо намечавшейся постановки «Miserere» сезон 1910/11 г. был открыт 12 октября спектаклем «Братья Карамазовы».

Первое представление «Miserere» состоялось 17 декабря 1910 г.

2 Письма, накопившиеся за время болезни Станиславского, были переданы ему, когда миновал кризис.

3 В антракте спектакля «Братья Карамазовы» кто-то из публики предложил послать Станиславскому телеграмму; зрительный зал ответил овацией.

4 Москвин сыграл роль царя Федора около двухсот раз (изредка роль царя Федора исполнял А. И. Адашев); Вишневский двести раз выступал в роли Бориса Годунова; Александров и Бурджалов вели спектакль.

357

1 Телеграмма-монстр — громадная телеграмма на шести телеграфных бланках. В ней сообщалось о колоссальном успехе «Братьев Карамазовых», об игре Леонидова, Качалова, Москвина и других: «Пишут о победе небывалой даже в нашем театре… В течение всех двух месяцев весь театр работал изумительно добросовестно. Всех репетиций моих, Лужского и Марджанова было больше 150… Я в течение всей работы душою жил с Вами, и Вы, как никогда до сих пор, поддерживали во мне честный дух и художественную энергию» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

2 Инсценировка «Войны и мира» в МХТ поставлена не была.

358*

Письмо продиктовано и подписано Станиславским.

1 «Я 50 лет брат своего брата и сын своей матери, но разве было между нами столько духовной близости хоть один год, сколько у меня с К[онстантином] С[ергеевичем] за 10 лет было, — писал Немирович-Данченко Лилиной 5 сентября 1910 г. — Он в моей жизни и в моей душе, как я сам. Этого нельзя сравнивать ни с кем.

…Усиливая заботу о театре, о его детище, я беспрерывно руководствовался мыслью делать так, чтобы, встав с постели, он одобрил наш труд» («Избранные письма», стр. 290–291).

2 В октябре 1910 г. Немирович-Данченко писал: «Теперь мы приступаем к параллельным репетициям Гамсуна и „Мизерере“, но недельки через две приедет Добужинский, у которого макеты готовы. Так вопрос вот какой: можем ли мы, даете ли Вы разрешение приступить к Тургеневу без Вас? Пока, конечно, только с Добужинским. Но чтоб он готовил все» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

3 Роль графа Любина в «Провинциалке» Станиславский сыграл лишь в сезоне 1911/12 г.

4 Гзовская играла роль Тины в «Miserere» С. Юшкевича.

5 «Мы окончательно остановились с ним (А. Н. Бенуа) все-таки на „Тартюфе“ и „Мнимом больном“, — отвечал Немирович-Данченко.-…А что касается „Мнимого больного“ в Малом театре, то это прошло до того незаметно… Ну, как бы Вам сравнить? Как какой-то водевиль „Из-за мышонка“, возобновленный для Щепкиной 87-й… С этим совершенно нечего считаться».

Первое представление Мольеровского спектакля («Мнимый больной» и «Брак поневоле») в МХТ состоялось 27 марта 1913 г.

Режиссерские заметки по «Мнимому больному» хранятся в Музее МХАТ (архив КС).

6 Станиславский составил план инсценировки романа Достоевского «Униженные и оскорбленные». Рукопись хранится в Музее МХАТ (архив КС).

359*

1 Катерина Ивановна — роль Гзовской в спектакле «Братья Карамазовы».

2 Добиваясь внимания актера к «объекту» (актер — «субъект», а все то, что на сцене вне его, люди, вещи — «объект»), стремясь к тому, чтобы на сцене у партнеров было обостренное внимание друг к другу (общение), Станиславский говорил о «лучеиспускании» и «лучевосприятии». Эти термины он взял из книги Рибо «Психология внимания» (см. Собр. соч., т. 2, стр. 417).

360*

1 «В Мюнхене я был в театре Рейнгардта, — писал Дризен Станиславскому 30 августа 1910 г., — и должен сознаться, что репутация его выше настоящей его стоимости. После Вашего театра там нечего смотреть. Это факт».

361

1 Для увековечения памяти Л. Н. Толстого Правление МХТ намеревалось построить в Пушкино под Москвой народную школу.

2 Спектакль «Братья Карамазовы» шел два вечера подряд.

3 Частный оперный театр С. И. Зимина был открыт в Москве в 1904 г.

362

1 Немирович-Данченко писал Станиславскому, что после постановки «Братьев Карамазовых» перед театром открываются новые, небывалые возможности в инсценировке эпических произведений. Перечисляя произведения русской и мировой литературы, он упоминал затем библейские сюжеты и диалоги древнегреческого философа Платона.

2 «Мне кажется, что то, как я занимаюсь „Карамазовыми“, очень приблизит актеров к теории Константина Сергеевича, — писал Немирович-Данченко М. П. Лилиной 9 сентября 1910 г. — …Все сцены и роли сначала делятся на куски, на хотения, потом переводятся на чувства, и отыскиваются круги. Заучиваются сначала куски („скобки“), а потом уже слова. И т. д.

Я думаю, что после этой работы у очень многих сразу приемы придвинутся к К. С. Лично я делаю это очень искренно и убежденно. И так как я, вероятно, не все усвоил и много еще не принимаю, хотя и понимаю, то, конечно, не веду репетиций так точно, как вел бы К. С, но думаю, что я близок и привношу кое-чего своего» («Избранные письма», стр. 295).

В октябре 1910 г. в письме к Станиславскому Немирович-Данченко снова говорит о «коррективе», который он вносит в «систему» Станиславского, о том, что необходимо найти пути для слияния актера с индивидуальностью автора.

«Вот я приступил к „Miserere“ и начал по-своему. Начал с отыскания внутреннего образа путем заражения. С этого именно надо начинать. А уж когда это схвачено, тогда пожалуйте Вашу теорию кусков и приспособлений. Тогда она оказывает колоссальные услуги актеру. И до чего душа актера радуется покоем и уверенностью при таком пути!» («Избранные письма», стр. 302).

363

Дата устанавливается по другому письму Станиславского к Сулержицкому от 18 ноября 1910 г.

1 30 октября 1910 г. французские артистки Габриэль Режан и Жоржет Леблан смотрели «Синюю птицу» в МХТ. Восхищенная постановкой, Режан просила Станиславского воспроизвести спектакль в ее театре в декорациях В. Е. Егорова, с музыкой И. А. Саца. С этой целью в Париж были посланы Л. А. Сулержицкий, Е. Б. Вахтангов, В. Е. Егоров. Премьера состоялась 2 марта 1911 г.

2 Метерлинк писал Станиславскому 25 ноября 1910 г. о впечатлениях Жоржет Леблан от «Синей птицы» в МХТ: «Моя жена вернулась из Москвы совершенно ослепленная тем, что ей пришлось там увидеть. Со слезами восхищения на глазах она рассказала мне о том несравненном чуде, в которое Вы сумели превратить мою скромную поэму. Я знал, что обязан Вам многим, но не знал, что обязан всем. И мне остается одно: склониться до земли перед самым чистым и самым великим художником театра нашего времени, благодаря его от глубины того лучшего, что заключено в моем сердце» («Иностранная литература», 1956, № 10).

364

Ответ на письмо Немировича-Данченко от 16 ноября 1910 г.

1 В «Гамлете» не было декораций в обычном смысле этого слова. Станиславского беспокоило, что публика не примет ширм, лестниц, площадок, игры света и тени в оформлении Крэга.

2 Пьеса Г. Ибсена «Кесарь и Галилеянин» в МХТ не шла.

3 Мария Николаевна — Германова.

365*

Дата устанавливается по содержанию письма. 5 декабря 1910 г. Станиславский выехал из Кисловодска.

1 Рукописи «Аффективные чувства» и «Приспособления» хранятся в архиве Станиславского. В книге Станиславского «Работа актера над собой» (Собр. соч. т. 2), есть глава «Приспособление и другие элементы, свойства, способности и дарования артиста».

366*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

1 Маскотта (приносящая счастье) — персонаж музыкальной комедии Одрана того же названия.

2 Москвин писал Станиславскому: «Девизом нашего театра теперь можно поставить: „Один за всех и все за одного“. Нашей работой без Вас мы это доказали. Вы, Константин Сергеевич, очень часто работали почти за всех, но теперь мы все работаем за Вас за одного, и этим, сколько могли, отплатили Вам за то, что Вы отдали нашему театру» (письмо, без даты, Музей МХАТ, архив КС).

367*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, шифр Н. С. 8/50 Дата устанавливается по содержанию письма.

Грузинский Алексей Евгеньевич (1858–1930) — историк литературы, профессор. С 1909 по 1921 г. был председателем Общества любителей российской словесности.

1 Станиславский уехал из Кисловодска 5 декабря 1910 г.

2 А. Е. Грузинский просил Станиславского написать автобиографию для «Словаря членов Общества любителей российской словесности при Московском университете».

В статью, помещенную в Словаре в 1911 г., были включены биографические сведения, сообщаемые в данном письме.

368*

Дата устанавливается в связи с поездкой Станиславского в Италию.

1 В письме от 21 декабря 1910 г. Бенуа предлагал Станиславскому поставить в МХТ «Тартюфа» или «Мнимого больного».

2 Мстислав Валерианович — Добужинский.

3 По поводу инсценировки романа Д. Мережковского «Петр и Алексей» Бенуа писал: «Но кто Петр? Признаюсь, только Вас я и вижу в этой роли, но не уверен, улыбается ли она Вам? Роль дивная, единственная, но величайшего напряжения, доходящая часто до какого-то грандиозного гротеска, и т. д.» (Музей МХАТ, архив КС).

Инсценировка романа Мережковского в МХТ не шла.

369*

Дата устанавливается по отъезду Станиславского в Италию.

1 «На поле брани» — пьеса И. Колышко. Далее упоминаются «Обнаженная»- пьеса французского драматурга Анри Батайя; «Орленок» — Эдмона Ростана.

370*

1 Записки — рукопись «системы» (вариант 1910 г.).

7 февраля 1911 г. Гзовская сообщала Станиславскому: «…Чтения идут хорошо: Уралов уже прочел со мной все, осталась одна глава — „Приспособления“, скоро будем читать по второму разу, все заинтересованы и посещают хорошо» (Музей МХАТ, архив КС).

Чтение рукописи происходило также на квартире у Е. П. Муратовой: «Муратова сообщила по телефону, что первый, кто пришел к ней читать сегодня, это Грибуша [Грибунин], и когда пришел срок уходить, то он упросил Муратову позволить ему еще посидеть. А сейчас я звонила Ольге Владимировне, и она мне сказала, что читала сегодня 1-ю часть твоих записок у себя в студии. Она говорит, что слушали очень внимательно, записали вопросы, кто что не понимал, и очень горячо спорили. Прочли одну часть, и теперь будут пробовать на сцене и проверять, кто что понял» (из письма М. П. Лилиной от 13 января 1911 г.).

371

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Юлиус — агент по поручениям.

2 «Царь Эдип» Софокла в переводе Гофмансталя был поставлен Рейнгардтом в 1910 г. В 1912 г. спектакль был показан на гастролях в России.

372

На открытке помета Лилиной — 16 января 1911 г.

1 Станиславский смотрел третью сценическую редакцию «Гамлета». Впервые «Гамлет» был поставлен Рейнгардтом в мае 1909 г. в Будапеште, затем был перенесен в Мюнхен и, наконец, в берлинский Deutsches Theater. В первых двух редакциях роль Гамлета исполнял Александр Моисси, в третьей — Альберт Бассерман.

373

1 Племянница А. А. Стаховича.

2 Дочь А. А. и М. П. Стаховичей, Евгения.

3 Волконский Сергей Михайлович — с 1899 по 1902 г. директор императорских театров; автор книг «Человек на сцене», «Художественные отклики», «Выразительное слово», «Законы живой речи и правила чтения» и др. Подробнее о нем см. Собр. соч., т. 3, стр. 12.

374

1 «Сегодня должна играть Варю в „Вишневом саде“, не чувствую себя уверенной, пробовала делить на куски, и это очень облегчает запомнить роль, но желания подвожу я всегда бестолковые, потому что у меня совсем нет логики, придумаю дома желания, а приду на сцену, вижу, что они не вяжутся с положением дела. Репетиций было только четыре…Потом взялась играть эту роль потому, что ты говорил, что я должна ее играть» (из письма Лилиной к Станиславскому от 25 января 1911 г.)

2 Лилина писала 16 января 1911 г.: «Вчера с довольно легким сердцем играла Фею, все наши хвалили. Благодаря темноте мне легко было замкнуться в круг и не думать о публике, я ни капли не волновалась… По-моему, и аффективные чувства приходили, и было легко и приятно играть».

«Пустила в ход все, что поняла из твоей теории, — писала Лилина 26 января об исполнении роли Вари в „Вишневом саде“, — и главным образом мне помогли две вещи: круг внимания (публика не существовала для меня) и второе — всячески цеплялась за объект общения, что помогало мне быть „жизненной“».

375

1 Станиславский играл роль Брута в трагедии Шекспира «Юлий Цезарь».

2 «Ипполит» — трагедия Еврипида.

3 Чайковский Модест Ильич (1850–1916) — драматург, переводчик, автор оперных либретто.

376

Дата устанавливается по связи с письмом к Лилиной от 29 января 1911 г.

377

1 Старшая дочь Л. Н. Толстого, была замужем за М. С. Сухотиным.

2 Лаврентьева Софья Ивановна, автор книги «50 лет артистической деятельности Эрнесто Росси», СПб, 1896.

378*

1 Письмо адресовано в Париж, где Л. А. Сулержицкий ставил «Синюю птицу».

2 Во Флоренцию Станиславского приглашал Крэг.

379*

1 Сулержицкий был не согласен с Режан и Метерлинком, которые требовали от постановки «Синей птицы» прежде всего внешней занимательности. Он протестовал против того, что в спектакль вносятся «примитивность», «вульгарный комизм», эффектные сцены, вроде танца почти нагой балерины. В интервью о постановке «Синей птицы» («Русское слово», 1911, 23 февраля) Сулержицкий говорил о Метерлинке: «Сам автор собственными руками проделал тяжелую операцию изувечения собственного детища».

Посмотрев «Синюю птицу» в Париже, А. М. Горький писал И. А. Бунину в апреле 1911 г.: «Сейчас, после постановки „Синей птицы“ в театре Режан, герои дня в Париже — Станиславский и Сулержицкий: все газеты кричат о них, все их хвалят, но — поставили „Синюю птицу“ отвратительно, исказив постановку Художественного театра. Этот восторг законодателей изящного вкуса пред испорченной вещью — печальное явление» (цит. по кн. Б. Бялика «О Горьком. Статьи», М., «Советский писатель», 1947, стр. 260–261).

2 К. Р. — К. Романов, поэт, переводчик «Гамлета». В МХТ «Гамлет» шел в переводе А. И. Кронеберга.

380

1 Станиславский впервые сыграл роль Крутицкого в комедии «На всякого мудреца довольно простоты» 11 марта 1910 г.

2 Станиславский должен был выступить в ролях Фамусова и Крутицкого после большого перерыва.

381

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

382

1 Лилина писала Станиславскому об интересе труппы Художественного театра к «системе»: «Раевская читала записки, но поговорить о них не успела. В пятницу приедет к нам Лужский читать их, а потом обещала дать их Артему, а потом Книппер. Она, по-моему, начинает что-то понимать. В Маше и Раневской многое переделывает» (из письма от 8 февраля 1911 г.).

383

1 О встрече с Горьким см. письма № 386, 387.

384*

1 Игорю Алексееву было тогда семнадцать лет.

385*

1 О постановке «Синей птицы» в театре Режан см. письма № 363, 379 и прим. к ним.

386

1 Горький приглашал к себе Станиславского еще в конце 1910 г.: «Хочется видеть Вас, великий мятежник, говорить с Вами, хочется передать Вам кое-какие мысли — подложить горючего материальца в пылающее Ваше сердце, огнем коего всегда радостно любовался и впредь буду.

И впредь, до конца дней, любоваться буду, что б Вы там ни делали, сударь мой!» (Собр. соч., т. 29, 1955, стр. 152).

2 Кук — туристское агентство.

387

Дата устанавливается по связи с предыдущим письмом.

1 Нугес Жан — французский композитор. Одна из его опер — «Quo vadis?» по одноименному роману польского писателя Г. Сенкевича шла в театре С. И. Зимина. Перевод либретто был сделан братом Станиславского — В. С. Алексеевым.

2 Вскоре Горький прислал Станиславскому наброски сценариев, которые должны были стать основой для импровизации актеров.

«20 лет тому назад, — рассказывал Горький в апреле 1930 г. в письме к М. Чумандрину, — я предлагал К. С. Станиславскому организовать студию, в коей молодежь, изучая театральное искусство, пробовала бы вместе с этим создавать коллективно и пьесы, как это делали „бродячие“ труппы артистов до Мольера» (Собр. соч., т. 30, 1955, стр. 163).

388*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 О своей встрече с Крэгом Сулержицкий писал Станиславскому в феврале 1911 г.: «На все Ваши вопросы по отношению к постановке „Гамлета“ и трактовке ролей отвечает, что во всем этом он доверяет Вам, что как это сделать, чтобы было хорошо. Вы знаете лучше его. Поэтому делайте, как найдете лучше. Приехать в Москву ему кажется лучше в мае.

Вот ответы на Ваши вопросы. По правде сказать, я думаю, что лучше, чтобы он приехал попозже, когда хоть что-нибудь будет найдено. Иначе он будет тормозить работу и выдумывать ширмы из бронзы, из дуба и т. д.» (Музей МХАТ, архив КС).

389*

1 В записных книжках Станиславского начиная с 1911 г. появляются заметки для главы об анализе (процессе познания пьесы и роли).

390

Печатается по тексту, опубликованному в сборнике «МХТ и украинская театральная культура», изд. Академии наук УССР, Киев, 1949 г.

Крымский Агафангел Ефимович (1871–1941) — востоковед, заслуженный деятель науки.

1 26 февраля 1911 г. исполнилось пятьдесят лет со дня смерти Т. Г. Шевченко (1814–1861).

2 Лысенко Николай Витальевич (1842–1912) — украинский композитор, пианист, педагог и этнограф, автор вокального цикла «Музыка к „Кобзарю“ Т. Г. Шевченко». Наибольшей известностью пользуются его оперы «Наталка-Полтавка», «Тарас Бульба», «Утопленница».

391

1 Роль Астрова в спектакле «Дядя Ваня» Станиславский исполнял с 1899 г. Его первый выход в «Дяде Ване» после болезни был встречен овацией зрительного зала. В печати говорилось о театральном празднике и т. д.

После отъезда Станиславского Горький писал ему дважды, в марте- апреле 1911 г. (см. М. Горький, Собр. соч., т. 29, 1955); в одном из этих писем он говорил: «У меня в душе, дорогой Константин Сергеевич, встреча с Вами оставила впечатление четкое, радостное и — успокаивающее: видя таких людей, как Вы, и веришь крепче в будущее родины и любишь ее горячей».

Из упомянутых рукописей известна пьеса «Встреча», вышедшая в свет под другим названием («Дети»). «Сцена пьяного» опубликована в книге Б. Бялика «О Горьком. Статьи» («Советский писатель», 1947, стр. 288–291).

392

Ответ на письма Л. Я. Гуревич от 29 октября 1910 г. и от 11 февраля 1911 г.

1 Станиславский имеет в виду свою болезнь.

2 Статья Л. Гуревич «Рейнгардт или Станиславский», резко критикующая Рейнгардта, была опубликована в петербургской газете «Речь» 8 мая 1911 г. Можно предположить, что Станиславский читал эту статью в рукописи. Посмотрев в Берлине спектакли, поставленные Рейнгардтом, Гуревич писала Станиславскому 16 февраля 1911 г.: «…Чем больше я смотрела Рейнгардта, тем более убеждалась, что Художественный театр — единственный в Европе, что весь театр будущего пойдет от Вас…».

3 Временное разочарование в Рейнгардте прошло после того, как Станиславский летом 1911 г. посмотрел в Берлине постановку «Фауст II» — см. письмо № 404.

4 Дочь Л. Я. Гуревич — Е. Н. Гуревич.

393*

Письмо начато Станиславским в воскресенье, 27-го, а закончено 28 марта 1911 г.

1 В МХТ начались регулярные занятия по «системе» Станиславского.

2 Маргарита Георгиевна Савицкая скончалась 27 марта 1911 г.

3 «У жизни в лапах» К. Гамсуна.

394*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Архиве А. М. Горького.

1 См. письмо № 391 и прим. к нему.

395*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Фессинг Леонид Александрович — инспектор Художественного театра.

1 Молодой актер Художественного театра А. Ф. Горев был болен туберкулезом. М. П. Лилина, зная, что Станиславского беспокоит состояние здоровья Горева, постоянно писала о нем мужу в Италию. Горев умер в 1912 г. двадцати трех лет от роду.

2 Ф. А. Гриневский и другие упоминаемые наряду с ним лица, — врачи.

396*

1 Речь идет о декорациях «Гамлета».

397*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС):

1 Маргарита Георгиевна — Савицкая, жена Г. С. Бурджалова.

398

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив С. Б. и В. С. Врасских, ф. 454, оп. 2, ед. хр. 28.

Врасская Варвара Степановна (псевдоним — Стахова) — ученица школы и артистка МХТ с 1905 по 1911 г.; в 1911 г. перешла в Александрийский театр.

1 Лаврентьев Андрей Николаевич (1882–1935) — ученик школы и артист МХТ с 1902 по 1910 г. С 1910 по 1917 г. — артист и режиссер Александрийского театра; с 1919 г. до конца жизни — режиссер и актер Большого драматического театра имени М. Горького. Заслуженный деятель искусств.

Петров Николай Васильевич (р. 1892) был учеником школы и артистом МХТ с 1909 по 1911 г. С 1911 по 1917 г. — артист и режиссер Александрийского театра. Был режиссером Государственного академического театра драмы имени А. С. Пушкина (бывш. Александрийского театра), Московского театра сатиры и др. Народный артист РСФСР.

399

Дата устанавливается по связи с письмом Вл. И. Немировича-Данченко к жене из Карлсбада (Музей МХАТ, архив Н-Д).

400

1 После одной из встреч со Станиславским в Карлсбаде Немирович-Данченко писал жене (15 июня 1911 г.): «В Станиславском силен дух движения. Вперед!..И во мне тоже большая нелюбовь к стоячему болоту. Вот у нас в театре и бродят молодые, передовые вкусы». И в другом письме: «Система возбуждает мысли» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

401

1 Во время летнего отпуска и лечения Станиславский продолжал работу над главой о ремесле и штампах (книга «Три направления в искусстве»).

402*

Дата устанавливается по связи с предшествующими письмами.

1 В 1911 г. Художественный театр получил приглашение на гастроли в Париж. В связи с этим в мае в Париж ездил Немирович-Данченко. Гастроли не состоялись.

403*

1 Астрюк Габриэль — французский антрепренер.

2 О. В. Гзовской была поручена роль Офелии в «Гамлете».

404

1 В. И. Качалов в это время работал над ролью Гамлета. Первое представление «Гамлета» состоялось 23 декабря 1911 г.

2 «Фауст II» (вторая часть «Фауста» Гёте) был поставлен Максом Рейнгардтом в берлинском Deutsches Theater.

405

Датируется по упоминанию репетиций «Живого трупа».

1 «Спасибо за новости о товарищах, меня очень тронуло и обрадовало, что твою систему так охотно принимают. И отношение Владимира Ивановича очень трогательное. Я тоже занимаюсь, кажется, по системе, проверяю все время желания, расширяю их, т. е. одно желание проходит почти через целую сцену, остальное является приспособлением. Чувствую, что самое важное — это объект, от ясности объекта является и верное приспособление, т. е. верная интонация…» (из письма М. П. Лилиной от 11 августа 1911 г.).

2 В. И. Качалов на время поселился в квартире Станиславского, чтобы работать с ним над ролью Гамлета в часы, свободные от репетиций.

…ищет «желания» — то есть определяет действенные задачи роли Гамлета («желание» — один из ранних терминов «системы» Станиславского).

3 Сулеровские ученики — ученики Л. А. Сулержицкого по школе А. И. Адашева — Е. Б. Вахтангов, С. Г. Бирман, Л. И. Дейкун — играли приготовленный ими водевильный спектакль в Новгороде-Северске.

4 Вторая группа молодежи играла в Чернигове под руководством Н. В. Петрова пьесы Чехова, Горького и др.

5 В. В. Готовцев поставил летом 1911 г. трагедию А. С. Пушкина «Борис Годунов» силами сельских учителей и крестьян села Бурмакино Ярославской губернии. Спектакль состоялся в бурмакинском Народном доме для съезда представителей драматических кружков губернии.

406

1 Об этом выступлении Немировича-Данченко Станиславский вспоминал в книге «Моя жизнь в искусстве» (в главе «Опыт проведения „системы“ в жизнь»): «В. И. Немирович-Данченко… на одной из репетиций обратился ко всей труппе с большой речью, в которой настаивал на том, чтобы мои новые методы работы были изучены артистами и приняты театром для дальнейшего руководства… Я был искренно растроган помощью, которую мне оказывал мой товарищ, и по сие время храню за это благодарное чувство к нему» (Собр. соч., т. 1, стр. 349).

2 Об участии Станиславского в репетициях «Живого трупа» см. в книге: Б. М. Сушкевич, Семь моментов работы над ролью (Л., изд. Государственного академического театра драмы, 1933, стр. 9-10). «Живой труп» — постановка Немировича-Данченко и Станиславского.

3 Станиславский, увлеченный Крэгом, недооценил тогда оформление В. А. Симова, отличавшееся глубоким проникновением в замысел и стиль пьесы Л. Н. Толстого.

4 Сапунов Клавдий Николаевич был художником по костюмам в спектакле «Гамлет».

407*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

1 В это время в Художественном театре началась работа над пьесами И. С. Тургенева «Нахлебник», «Провинциалка», «Где тонко, там и рвется».

408*

Письма к Н. Ф. Скарской печатаются по подлинникам, хранящимся в Музее MX AT (архив КС).

Дата устанавливается по ответному письму Скарской от 16 сентября 1911 г.

Скарская Надежда Федоровна (сестра В. Ф. Комиссаржевской) была в труппе МХТ с 1899 по 1900 г.

1 Передвижной общедоступный театр П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской в 1911 г. гастролировал в Москве.

2 Станиславскому не удалось осуществить свое намерение. «Искренно жалею, что не виделась с Вами до сих пор и, особенно, что Вы не посмотрели меня на сцене», — писала Н. Ф. Скарская Станиславскому 16 сентября 1911 г.

409

1 Вера Васильевна — Котляревская (Пушкарева).

410*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС). Год устанавливается по болезни Грибунина.

1 Жена В. Ф. Грибунина — артистка Малого театра В. Н. Пашенная.

411*

Печатается по фотокопии с оригинала (Музей МХАТ, архив КС).

1 11 ноября 1911 г. Ярослав Квапил писал Станиславскому об успехе «Живого трупа» Л. Н. Толстого на сцене Пражского театра, благодарил его за ценную помощь и советы и просил передать привет всей «незабвенной» труппе (Музей МХАТ, архив КС).

412*

Дата устанавливается по ответному письму Вл. И. Немировича-Данченко.

1 В 1911 г. отношения Станиславского с группой пайщиков театра осложнились.

413

1 «Крэг большой художник и таким для меня остается и останется навсегда, — отвечал Л. А. Сулержицкий 23 декабря 1911 г. — …Что за ним следит Европа, мне решительно все равно, от этого мое отношение ни к нему, ни к кому бы то ни было измениться не может. Освещать он может как ему угодно — это его право, и я ничего не имею против этого и помогал ему и буду сегодня работать над освещением „спальни“, потому что в „спальне“, как и во всей пьесе, не одни ширмы, а есть и Ваша и моя работа и работа театра, и раз нужно что-то переделать, то буду переделывать, раз этого хочет главный режиссер пьесы — Вы» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 316).

2 Ганзен Петр Готфридович — переводчик «Бранда» и других пьес Ибсена.

3 «Мышеловка» — сцена третьего акта «Гамлета», в которой Гамлет уличает короля Клавдия в убийстве своего отца.

«Когда он говорит о линиях, рисунке, композиции и даже освещении, я чувствую, что это — Крэг, — отвечал Сулержицкий, — но когда вопрос касается режиссуры, то тут я не уверен: может ли он быть безусловно прав — слишком мало он интересуется актером. И с этой точки зрения нахожу, что „Мышеловка“ освещена неудачно. И если она имела успех на генеральной, то не благодаря освещению, а несмотря на это освещение. …Мне обидно, что Вы так скоро уступили мнению всех, так как сами спорили с Крэгом минут 10 о том, что в такой темноте играть нельзя, что ширмам хорошо, а актерам и спектаклю плохо» («Ежегодник МХТ» за 1944 г., стр. 316).

4 Р. В. Болеславский играл в «Гамлете» роль Лаэрта.

5 В первых программах «Гамлета» указывалось: «Постановка Г. Крэга и К. С. Станиславского. Режиссер Л. А. Сулержицкий. Художники Гордон Крэг, К. Н. Сапунов (костюмы)». Позднее текст программы изменился: «Постановка Гордона Крэга. Режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий».

6 Речь идет о монтировочной репетиции «Гамлета».

414

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

1 8 января 1912 г., в день пятидесятилетия сценической деятельности Г. Н. Федотовой в Малом театре, после семилетнего перерыва, вызванного болезнью, артистка в последний раз выступила на сцене, исполнив роль царицы Марфы в драматической хронике А. Н. Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». После юбилейного спектакля состоялось чествование Федотовой.

2 Саша — А. А. Федотов, сын Г. Н. Федотовой, друг Станиславского и его товарищ по работе в Обществе искусства и литературы. Умер в 1909 г.

3 «Не нахожу слов, как благодарить Вас за Вашу неизменную любовь ко мне и покойному Саше; ей приписываю я то значение, которое Вы придаете моей помощи Вам в нашем общем и дорогом нам деле…» (из письма Г. Н. Федотовой от 14 января 1912 г., Музей МХАТ, архив КС).

415*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, шифр Чех. 3/15/2.

416*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 998, ед. хр. 2092.

1 Письмо, написанное рукой В. Э. Мейерхольда и подписанное им и А. Я. Головиным, было послано из Петербурга в Москву 1 февраля 1912 г. «Здесь в Петербурге распространился слух о том, — писали они, — что Вы несете на себе одном всю тяжесть мучительного кризиса борьбы двух течений в Московском Художественном театре: старого, представителем которого является группа сторонников натуралистического театра, и нового, представителем которого являетесь Вы вместе с молодежью, ищущей для сценического искусства выхода на новые пути. В борьбе Вашей всей душою с Вами!» (Музей МХАТ, архив КС).

417*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 С 3 по 14 мая 1912 г. Художественный театр гастролировал в Варшаве, с 17 по 31 мая — в Киеве.

418*

1 Шморанц — см. письмо № 245 и прим. к нему.

Летом 1912 г. О. В. Гзовская сыграла в Праге 17 гастрольных спектаклей, в ее репертуаре были пьесы «Много шума из ничего», «Нора», «Саломея», «Живой труп» и др.

2 Очень много пишу — Станиславский продолжал работу над «Вступлением» к книге «Три направления в искусстве» (см. Собр. соч., т. 5, стр. 470–494).

3 В июле 1912 г. Немирович-Данченко, поддерживая Станиславского в его режиссерских и педагогических исканиях, снял помещение для Первой студии МХТ.

419*

1 Для Первой студии была снята квартира, помещавшаяся на углу Тверской и М. Гнездниковского пер.

2 Пробы по новому способу писания пьес… — то есть по способу, подсказанному А. М. Горьким: импровизация актеров на основе сценария драматурга.

420

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Л. Я. Гуревич просила предоставить ей материалы архива МХТ для монографии о Станиславском и книги о Художественном театре.

2 Вскоре Немирович-Данченко прислал Л. Я. Гуревич письмо, в котором обещал свою помощь.

3 Статья H. E. Эфроса «У порога Художественного театра» была напечатана в газете «Русские ведомости» 28 июня 1912 г.

4 В юности Станиславский посещал уроки дикции и декламации в драматическом классе Парижской консерватории, и, хотя был разочарован и неудовлетворен этими занятиями, не хотел, чтобы в статье H. E. Эфроса «огульно и без фактов осуждалось все французское искусство, тем более что не представляется возможность перечислить хорошие стороны этого искусства» (из письма к H. E. Эфросу; ГЦТМ им. А. А. Бахрушина).

5 Лапшин Иван Иванович — философ.

6 Ильин Иван Александрович — профессор Московского университета, неогегельянец. В 1910 г. Станиславский посылал Ильину свои лекции по «системе». Ответное письмо Ильина от 10 февраля 1910 г. хранится в архиве Станиславского.

7 Лопатин Лев Михайлович — редактор журнала «Вопросы философии и психологии».

Психологи и философы идеалистического направления И. И. Лапшин, И. А. Ильин, Л. М. Лопатин, к которым в то время Станиславский обращался за помощью, нередко лишь осложняли его теоретические искания.

8 В ответ на это Л. Я. Гуревич писала, что она получила книжку Т. Рибо «Логика чувств»: «Но в ней речь идет о „логике чувств“ в ином смысле: книга говорит об отражении чувств на логических процессах. А все-таки я стою на своем и рада, что Лопатин признает законность Вашего термина, хотя и не строго научного, но совершенно понятного всякому, как выражение „логика событий“, „логика фактов“ и т. п.»

9 Лосский Николай Онуфриевич — сторонник теории интуитивизма, направленной непосредственно против материалистической теории отражения. О какой книге Лосского идет речь, установить не удалось.

В сборнике, присланном Лапшиным, была интересовавшая Станиславского статья Альфреда Бинэ «Размышления о парадоксе Дидро». В архиве Станиславского хранится машинописная копия статьи Бинэ.

421*

Дата устанавливается по пребыванию Станиславского в Кисловодске и Ессентуках (1912).

1 Письмо послано в Крым, где Сулержицкий искал земельные участки на берегу моря для «земледельческой колонии» Первой студии.

Сулержицкий, испытавший на себе влияние Л. Н. Толстого и толстовства, не раз возвращался к своей мечте: «Купим вместе землю, поедем пахать ее, будем сами строить дома на черный день». Станиславский писал Сулержицкому летом 1909 г.: «Ваши социальные вопросы — прекрасны, близкое общение с землей и природой нужно, но и это даже слишком материально, сравнительно с тем, что может дать искусство. Поверьте в него крепко, и Вы, именно Вы, найдете в нем то, что наполняет жизнь возможным на земле блаженством» (Музей МХАТ, архив КС).

В 1914 г. Станиславский купил землю близ Евпатории и предоставил ее Первой студии. На деньги, вырученные от спектаклей, были выстроены склады для сельскохозяйственных орудий, небольшой дом и т. д. Колония эта просуществовала недолго.

422

1 В Художественном театре начались репетиции пьесы «Пер Гюнт» Ибсена. 1 сентября Вл. И. Немирович-Данченко работал с Л. М. Леонидовым, С. В. Халютиной, Л. М. Кореневой и другими.

2 З. С. Соколова, сестра К. С. Станиславского.

423

1 Далее излагается содержание вступительной главы книги «Три направления в искусстве», над которой Станиславский работал с 1912 по 1916 г. Существует несколько вариантов «Вступления».

2 А. Н. Бенуа был режиссером и художником спектакля, состоявшего из двух пьес Мольера: «Мнимый больной» и «Брак поневоле».

424*

1 Лужский опасался, что Станиславскому не удастся распределить время репетиций в МХТ и занятий в студии без ущерба для того и другого дела (письмо Лужского к Станиславскому от 11 сентября 1912 г., Музеи МХАТ, архив КС).

2 И. Э. Дуван был вторым исполнителем роли Ступендьева в «Провинциалке». М. А. Чехов вводился в спектакль «Нахлебник» на роль Васьки.

3 Пьеса Г. Ибсена «Пер Гюнт» была поставлена в Художественном театре Немировичем-Данченко, Марджановым и Бурджаловым (премьера — 9 октября 1912 г.). «Екатерину Ивановну» Л. Андреева ставили Немирович-Данченко и Лужский (премьера — 17 декабря 1912 г.).

4 З. С. Соколова играла роль королевы в «Гамлете» в нескольких спектаклях сезона 1912/13 г. Основной исполнительницей роли оставалась О. Л. Книппер.

5 Берсенев (Павлищев) Иван Николаевич (1889–1951) в «Гамлете» исполнял роль Фортинбраса. В МХТ — с 1911 г. Был одним из ведущих актеров Первой студии МХТ и МХАТ II. В последние годы жизни И. Н. Берсенев возглавлял Московский театр имени Ленинского комсомола. Народный артист СССР.

А. А. Вырубов играл в «Гамлете» Вольтиманда. Роль Лаэрта исполнял Р. В. Болеславский.

6 Роль Туанет в «Мнимом больном» предназначалась вначале Гзовской. В связи с ее болезнью эту роль начала репетировать Лилина.

7 Учебная работа в студии началась 6 октября 1912 г.

8 9 сентября 1912 г. у себя на квартире Станиславский читал студийцам пьесу А. П. Чехова «На большой дороге».

9 В письме к Станиславскому Лужский писал: «…У вас „опять Чехов“ и „только Чехов“, это тоже, пожалуй, так же страшно, как и „опять лекции“ и только лекции и теория!»

Мысль о том, что работа с молодежью над чеховскими пьесами может привести к повторению уже достигнутого Художественным театром в искусстве актера, первоначально беспокоила и самого Станиславского. Между тем обращение Станиславского к Чехову для занятий по «системе» было закономерно и вскоре дало превосходные результаты. Инсценированные рассказы Чехова «Ведьма», «Егерь» и др. исполнялись на студийных вечерах. Был создан также Чеховский спектакль из миниатюр: «Предложение», «Ведьма», «Юбилей», «О вреде табака» (см. далее письмо к А. Н. Бенуа от 5 января 1916 г.).

10 Банг Герман (1858–1912) — датский писатель.

Альтенберг Петер (1859–1919) — австрийский писатель.

425*

Дата устанавливается по связи с предыдущим письмом и по репетициям, которые вел А. Н. Бенуа в Художественном театре.

1 Дальнейшая совместная режиссерская работа с Бенуа принесла Станиславскому известное разочарование — см. письмо № 476 и прим. к нему.

426

1 Очерки по истории МХТ вышли приложением к журналу «Рампа и жизнь» в 1914 г. под названием «Московский Художественный театр. Исторический очерк его жизни и деятельности», т. 1 (1898–1905) и т. 2 (1905–1913).

2 В статье под названием «Театральные очерки. Постановочное время» П. Ярцев писал о Станиславском: «…В нем спасение, в нем если не вся, то главная надежда театра. Потому что перестанут же скоро на театрах только „ставить“ — и станут играть» («Речь», 13 октября 1912 г.).

427*

Датируется по почтовому штемпелю.

1 Тетрадь Н. Е. Эфроса, в которой записаны беседы со Станиславским о Художественном театре, хранится в Музее МХАТ (архив КС).

В первой и второй книгах о Московском Художественном театре (издание журнала «Рампа и жизнь») были напечатаны статьи H. E. Эфроса: «Детство Художественного театра», «Два силуэта (Станиславский и Немирович-Данченко)», «Пятнадцать лет».

428*

Год устанавливается по репертуару сезона 1912/13 г.

1 …сацевский концерт в Благородном собрании — концерт памяти композитора И. А. Саца.

2 Начавшаяся работа над «Тартюфом» вскоре была приостановлена.

3 А. А. Стахович должен был играть роль Клеанта («Тартюф»).

4 Бравич Казимир Викентьевич (1861–1912) — актер и член дирекции театра В. Ф. Комиссаржевской. После ликвидации театра Комиссаржевской поступил в Малый театр. В 1912 г. был приглашен в Художественный театр, но в этом же году умер, не сыграв в МХТ ни одной роли.

429*

1 Дамис, Эльмира и упоминаемый ниже Валер — действующие лица комедии Мольера «Тартюф».

2 После смерти К. В. Бравича роль Тартюфа, по предложению А. Н. Бенуа, должна была перейти к В. И. Качалову: «Он сумеет обольстить публику, а это очень важно…» (письмо Бенуа к Станиславскому, ноябрь 1912 г.; Музей МХАТ, архив КС). Качалов участвовал в 24 репетициях «Тартюфа».

3 …хотелось бы поиграть перед вами commedia dell'arte — то есть показать на репетиции импровизацию актеров (импровизация — отличительная особенность итальянской комедии масок, commedia dell'arte).

4 Не только Станиславский, но и вся труппа отговаривала Немировича-Данченко ставить пьесу Л. Андреева «Екатерина Ивановна» (Немирович-Данченко считал, что это «колючая пьеса», которая «будет обнажать язвы современной жизни»). Уже первое представление «Екатерины Ивановны» подтвердило правоту труппы и справедливость оценки Станиславского.

5 Замирайло Виктор Дмитриевич — художник, помогал Бенуа в постановке пьес Мольера. В штате МХТ не состоял.

430*

1 Бенуа рекомендовал Станиславскому Вячеслава Гавриловича Каратыгина как даровитого композитора и знатока музыки.

2 Шарпантье М.-А… — французский композитор, современник Мольера, написавший музыку для «Мнимого больного»; она исполнялась в спектакле МХТ.

431*

1 Свое письмо от 15 февраля 1913 г. об оформлении и костюмах «Мнимого больного» Бенуа иллюстрировал рисунками. Так, Бенуа сделал акварельный рисунок ночного колпака для Аргана (роль Аргана исполнял Станиславский). Бенуа писал: «Среди своих материалов я нашел вот этот bonnet de nuit de l'epoque Louis XIV. Я думаю, что он явится чрезвычайно кстати на Вашей голове к моменту появления докторов. В суматохе приготовлений перед их приходом Вы снимете с себя платок, коим Вы будете повязаны до того момента, и наденете вот этот колпак, чем еще раз будет подчеркнута рачительность события, а Ваша наружность получит новый оттенок комизма».

2 «Амуры, — писал Бенуа, — являются одновременно с Эскулапом, который, по-моему, должен выйти из-за задней занавески с ними и начать апофеоз. Они образуют группу [здесь у Бенуа рисунок мизансцены. — Л. Ф.], a затем, после того что Эскулап Вас обнял и Вы пошли по облакам, они Вас сопровождают и образуют как бы Ваш хвост и прямо так могут нести Ваш шлейф. [Здесь снова рисунок Бенуа. — Л. Ф.]. В конце Вы стоите на коленях перед Минервой, а они около Вас обоих на коленях же, причем опять-таки те, что позади Вас, могут играть со шлейфом».

3 Мордкин Михаил Михайлович — артист балета императорских театров. Ставил танцы в спектакле МХТ «Мнимый больной».

4 «Брак поневоле» репетировался одновременно с «Мнимым больным» Мольера.

5 Бенуа писал, что в «Мнимом больном» «одна из дам среди гостей будет с длинным шлейфом, который будет нести арапчонок».

В «Дон-Жуане» Мольера, поставленном Мейерхольдом в Александрийском театре (1910), арапчата зажигали свечи в люстрах, возвещали начало действия, собирали разбросанные по сцене вещи и подавали их персонажам комедии, то есть были «прислужниками сцены», которые подчеркивали условную зрелищную природу спектакля.

6 Немирович-Данченко вел репетиции «Брака поневоле». Одновременно он возобновлял спектакль «Царь Федор Иоаннович».

432

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Станиславский искал в гротеске социальных и философских обобщений, внутренне пережитых и оправданных. Позднее он говорил: «Шутка сказать, гротеск! Неужели он так выродился, упростился, опошлился и унизился до внешней утрировки без внутреннего оправдания? Нет, настоящий гротеск — это внешнее, наиболее яркое, смелое оправдание огромного, всеисчерпывающего до преувеличенности внутреннего содержания. Надо не только почувствовать и пережить человеческие страсти во всех их составных всеисчерпывающих элементах, — надо еще сгустить их и сделать выявление их наиболее наглядным, неотразимым по выразительности, дерзким и смелым, граничащим с шаржем» (см. об этом подробнее: Собр. соч., т. 6, стр. 255–258).

433*

Дата устанавливается по связи с фразой предыдущего письма: «Идет мучительнейшая работа с Мольером».

434

Дата устанавливается по фразе письма: «Вчера… закрыли московский сезон» (5 апреля 1913 г.).

1 «Я играл Аргана в „Мнимом больном“ Мольера. Вначале мы подошли к пьесе очень элементарно и определили ее сверхзадачу: „Хочу быть больным“. Чем сильнее я пыжился быть им, чем лучше мне это удавалось, тем больше веселая комедия-сатира превращалась в трагедию болезни, в патологию.

Но скоро мы поняли ошибку и назвали сверхзадачу самодура словами: „Хочу, чтобы меня считали больным“. При этом комическая сторона пьесы сразу зазвучала, создалась почва для эксплуатации глупца шарлатанами из медицинского мира, которых хотел осмеять Мольер в своей пьесе, и трагедия сразу превратилась в веселую комедию мещанства» (Собр. соч., т. 2, стр. 336–337).

2 Мстислав Валерианович — Добужинский.

3 В заключительной сцене спектакля «Мнимый больной» происходила церемония посвящения Аргана в доктора.

4 Гессен Иосиф Владимирович, редактор петербургской газеты «Речь», приглашал Станиславского на банкет в честь МХТ, устроенный в связи с петербургскими гастролями театра.

435*

Дата устанавливается по фразе письма: «Вчера сыграли восьмой спектакль Мольера для восьмого абонемента» (5 апреля 1913 г.). 7 апреля Станиславский заканчивал письмо.

1 Н. Ларионов играл в «Мнимом больном» роль Луизон.

2 В дневниках Е. Б. Вахтангова запись о генеральной репетиции относится к 3 апреля 1913. г.

«После репетиции К. С. делал свои замечания. В общем одобрил то, что сделано до сих пор, и дал направление для дальнейшей работы» (Е. Б. Вахтангов, Записки. Письма. Статьи, стр. 37).

3 Репетиции, связанные с возобновлением трагедии А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович».

4 Спектакли Первой студии — «Праздник примирения» Гауптмана и «Гибель „Надежды“» Гейерманса — были включены в репертуар петербургской гастрольной поездки Художественного театра.

5 «Трактирщица» («Хозяйка гостиницы») Гольдони с О. В. Гзовской в роли Мирандолины была поставлена Станиславским в 1914 г. Спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше был осуществлен Станиславским в 1927 г.

6 Пьеса Мак Мелля «Беррианский цирюльник».

7 В это время К. А. Марджанов создавал в Москве Свободный театр.

436*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ.

1 Возможно, Станиславский знал, что М. Ф. Андреева нелегально вернулась в Россию, где действовал циркуляр департамента полиции от 18 июня 1907 г. о ее аресте. 9 апреля 1913 г. Н. А. Румянцев от имени группы артистов МХТ ходатайствовал перед товарищем министра, внутренних дел В. Ф. Джунковским о том, чтобы Андреевой разрешили въезд в Одессу и Киев для участия в гастрольном спектакле «Одинокие».

2 Л. А. Сулержицкий писал А. М. Горькому 9 марта 1913 г.: «Еще в прошлом году в школе я завел упражнения [со] своими словами…Это упражнение всегда давало интересные краски, и слова бывали иногда так хороши, что мне хотелось их записать» (Музей МХАТ, архив Л. А. Сулержицкого, фотокопия).

3 А. М. Горький дал Н. А. Румянцеву «несколько листиков для передачи Константину Сергеевичу». В сентябре 1912 г. Горький писал ему: «В данное время я лишен возможности быть полезным делу, затеваемому Константином Сергеевичем. Утопаю в работе, очень спешной, очень нужной. Если б он затеял это летнею порой, когда я сравнительно свободен!

Само собою — пусть он делает „опыты“, но я боюсь, что он не вполне меня понял и что актеры, участники опытов, начнут действовать не от самих себя, а от литературы: вспомнят наиболее выигрышные роли старых пьес и выдвинут их, а не свои представления о любящем, ненавидящем, скупом, злом, ленивом, добром и т. д.

Тем — не может быть, и, конечно, я не могу дать их. Тема пьесы — действие ее — развивается из противоречий тех образов, которые создадут лица, участвующие в опытах» (М. Горький, Собр. соч., т. 29, стр. 258).

Подробно об этом Горький писал Станиславскому 29 сентября 1912 г. (там же, стр. 259–270).

4 Статья «В Студии Художественного театра», напечатанная в газете «Русские ведомости» 6 апреля 1913 г. без подписи, была, по-видимому, написана H. E. Эфросом.

437*

Дата устанавливается по первому представлению пьесы Л. Андреева «Екатерина Ивановна» в Петербурге — 16 апреля 1913 г.

1 А. Г. Коонен перешла в Свободный театр, а затем в 1914 г. — в Камерный театр.

Коонен, по ее словам, была многим обязана Станиславскому как режиссеру и учителю, как старшему другу. В молодые годы в доме Станиславского и Лилиной она часто находила гостеприимство и поддержку. Объяснение со Станиславским, о котором идет речь в письме, Коонен переживала глубоко и тяжело.

2 «Эльга» — драма Г. Гауптмана, не была включена в репертуар студии.

3 Узнав о том, что при автомобильной катастрофе погибли дети Айседоры Дункан, Станиславский послал телеграмму в Париж: «Если чувство скорби далекого друга не ранит Вас в Вашем чрезмерном страдании, разрешите выразить отчаяние перед невероятной, поразившей Вас катастрофой. Вся моя семья присоединяется» (черновой автограф на французском языке; Музей МХАТ, архив КС).

4 В 1913 г. в записной книжке Станиславский писал:

«Какая разница между исполнением Гончарова, или Гнедича, или Виктора Александрова в Александрийском и других театрах? Тот же ритуал актерских действий. Поэтому — не было и помина о Гончарове, как не было помина о Тургеневе (в „Месяце в деревне“) в том же театре. Никаких партитур, кусков, задач жизни, смысла, а только манеры Савиной, Ходотова, Петровского и других — быть веселым, злым, простым и проч.

Беда, когда всякую роль, всякого автора подминают под себя, приспособляют к себе, переваривают для себя. Тут смерть искусству и ремесло» («Музей МХАТ», архив КС № 781).

438*

1 Инсценировка романа Гончарова «Обрыв» в Художественном театре не шла.

439*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 55, оп. 1, ед. хр. 412.

Ответ на письмо А. А. Блока, написанное в тот же день, 19 апреля 1913 г.

1 Пьеса «Роза и Крест», которую Блок закончил 19 января 1913 г.

2 Алексей Михайлович — Ремизов (р. 1877 г.), писатель-символист; с 1921 г. — эмигрант.

440*

Ответ на письмо О. В. Гзовской из Германии от 21 мая 1913 г.

Год устанавливается по гастролям МХТ в Одессе, число и месяц — по фразе письма: «Сейчас играю в 4-й раз здесь „Вишневый сад“» (25 мая 1913 г.).

1 Пургон — врач Аргана в «Мнимом больном» Мольера.

2 Муся — M. A. Жданова.

3 Должно быть, речь идет о пьесе Б. Шоу «Шоколадный солдатик». «Я очень, очень думаю о работе зимой и приготовила комедию для студии. Постановка, весь план — все готово, так что прямо можно, как осень придет, начать… Комедия Бернарда Шоу, чудесная и очень изящная и веселая, высмеивает в оригинальных тонах и очень сильно нравы высшего света и прессу», — писала О. В. Гзовская.

4 Постановка трагедии Ф. Шиллера «Коварство и любовь» осталась неосуществленной.

5 Первое представление «Николая Ставрогина» (инсценировка романа Ф. М. Достоевского «Бесы») состоялось 23 октября 1913 г. Роль Лизы исполняла Л. М. Коренева.

6 Роль Туанет — в «Мнимом больном» Мольера.

7 «Хозяйка гостиницы» Гольдони шла в МХТ в 1914 г. в переводе В. А. Нелидова.

441*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 837, оп. 1, ед. хр. 325.

Дата устанавливается по письму Н. А. Попова к Станиславскому от 27 мая 1913 г.

1 Н. А. Попов просил предоставить ему режиссерскую работу в МХТ или в Первой студии.

442

1 Спектакли Первой студии МХТ получили признание в Петербурге. После гастролей Станиславскому поднесли адрес: «Ваша заслуга перед искусством двойная: Вы сами — большой, подлинный художник, светлый и воодушевленный, в то же время Вы — художник-учитель, научающий будущих артистов отыскивать подлинные формы художественного воплощения правды» («Русское слово», 16 мая 1913 г.).

Об «истинно прекрасных» впечатлениях от спектакля «Гибель „Надежды“» А. А. Блок писал в письме к Станиславскому 7 мая 1913 г. (Музей МХАТ, архив КС).

443*

1 H. E. Эфрос помещал статьи о Художественном театре в газете «Одесские новости».

444*

Ответ на письмо Бенуа от 14 июня 1913 г.

1 А. Н. Бенуа прислал Станиславскому пьесу Гольдони «Хозяйка гостиницы» в переводе В. Нелидова, с собственноручными исправлениями текста.

445*

1 Доктор Ранк и Хельмер — роли в пьесе Ибсена «Кукольный дом» («Нора»). Саломея — главная роль в одноименной пьесе О. Уайльда.

2 Сквозное действие — термин «системы» Станиславского (см. Собр. соч., т. 2).

446*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 См. письмо к Бенуа от 26 июня 1913 г. (№ 444).

2 Бенуа предлагал перенести действие комедии Гольдони «Трактирщица» из Флоренции в Венецию.

447*

Дата, указанная Станиславским, не точна.

Год устанавливается со слов И. К. Алексеева. Месяц изменяется по связи с письмом Станиславского к сыну от 25 июня 1913 г. из Ялты (личный архив И. К. Алексеева). Суббота, по вечному календарю, приходилась на 20 июля 1913 г.

1 Лето 1913 и 1914 гг. Игорь Алексеев провел вместе с Л. А. Сулержицким в Каневе бывш. Киевской губернии. «Это было в то лето, когда Иван Михайлович [Москвин] был адмиралом, сам он [Сулержицкий] капитаном, Николай Григорьевич [Александров] помощником капитана, а Пров Михайлович Садовский министром иностранных дел и начальником „моторно-стопной“ команды. Это было в то лето, когда Николай Осипович [Массалитинов], Игорь, я, Володя и Федя Москвины… Митя Сулержицкий были матросами и вели каторжную жизнь подневольных, с утра до сна занятых морским учением на трех лодках, рубкой и пилкой дров, раскопками, косьбой, жатвой, поездками на бочке за водой» (Е. Б. Вахтангов, Записки… Письма. Статьи, стр. 39).

2 Володя Сергеев — друг Игоря Алексеева.

448*

Месяц указывается Станиславским ошибочно. 20 июня 1913 г. он находился еще в Ялте.

1 Духовные власти не хотели, чтобы рядом со Страстным монастырем находился театр.

2 Никулин Вениамин Иванович — известный провинциальный антрепренер. Шейн Константин Сергеевич в труппе МХТ не состоял.

3 Тарханов Михаил Михайлович (1877–1948) с 1898 г. играл на провинциальной сцене, в 1922 г. поступил в МХАТ, где сыграл роли Градобоева («Горячее сердце» А. Н. Островского), хозяина булочной Семенова («В людях» по М. Горькому), Собакевича («Мертвые души» по Н. В. Гоголю), Фурначева («Смерть Пазухина» M. E. Салтыкова-Щедрина) и многие другие. Талантливый педагог, Тарханов был художественным руководителем ГИТИСа. Народный артист СССР.

4 Немирович-Данченко писал Станиславскому о том, что нужно сократить расходы на новые постановки.

449*

«22/VI» — описка, так как 22 июня Станиславский еще находился в Ялте.

1 …Книга принимает какой-то настоящий вид — книга «Три направления в искусстве».

2 Grand-duc (франц.) — великий князь Константин Константинович Романов.

3 Мирандолина и кавалер ди Рипафратта — роли в «Хозяйке гостиницы» Гольдони

450

1 «Бесы» — роман Ф. М. Достоевского

2 Помещение бывшего кинематографа «Люкс» на Тверской улице

3 Из перечисленных пьес в Первой студии шли: «Сверчок на печи» (ноябрь 1914 г.) и «Калики перехожие» (декабрь 1914 г.).

451

1 «Будет ли меня ждать Немирович до 10-го и удобно ли взять роль у Халютиной», — писала Лилина Станиславскому 26 августа 1913 г. На другой день после возвращения Лилиной в Москву, 11 сентября, состоялась ее беседа с Немировичем-Данченко о роли Марьи Тимофеевны Лебядкиной («Хромоножки») в спектакле «Николай Ставрогин» (инсценировка романа «Бесы»). Роль Лебядкиной — одна из больших творческих удач М. П. Лилиной.

2 «Горе от ума» было возобновлено 27 октября 1914 г. в декорациях М. В. Добужинского. Роль Чацкого по-прежнему исполнял В. И. Качалов; М. П. Лилина играла уже не Лизу, а Хлестову.

3 Проект постановки «Отелло» в Первой студии под руководством и с участием Л. М. Леонидова не осуществился. Леонидов сыграл Отелло только в 1930 г., в спектакле МХАТ.

Мысль о постановке комедии В. Дьяченко «Гувернер» (с благотворительной целью) возникла потому, что Станиславский блестяще исполнял роль Дорси в Обществе искусства и литературы. Спектакль не состоялся.

4 Роль актрисы Ортензии в «Хозяйке гостиницы» М. П. Лилина не играла.

452*

Открытка. Послана в Кисловодск. Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Сомов Константин Андреевич (1869–1939) — живописец и театральный художник, один из видных представителей объединения «Мир искусства».

453*

Открытка. Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 «Сердце не камень» — пьеса А. Н. Островского.

Кустодиев Борис Михайлович (1878–1927) — живописец, график и театральный художник. Входил в объединение «Мир искусства». В сезоне 1913/14 г. был приглашен в Художественный театр. «Смерть Пазухина» Салтыкова-Щедрина и «Осенние скрипки» Сургучева шли в декорациях и костюмах Кустодиева. Он написал также эскизы и сделал макет к неосуществленному спектаклю «Волки и овцы» (сезон 1915/16 г.).

2 Митиль и Кот — роли в пьесе Метерлинка «Синяя птица»; Михаил Чехов роль Кота не играл.

454*

1 Письмо и экземпляр пьесы с надписью В. Я. Брюсова не сохранились. В 1913 г. Брюсов написал трагедию «Протесилай умерший».

455*

Дата устанавливается по фразе письма: «Прочесть удастся после открытия сезона, каковое очень опаздывает» (сезон 1913/14 г. открылся 23 октября 1913 г.).

1 Л. Я. Гуревич сообщала Станиславскому в письме от 19 июня, что она переводит для него «чудесные выписки из Мольера и его биографии» (Музей МХАТ, архив КС).

В архиве К. С. Станиславского хранятся отрывки из «Воспоминаний о Мольере» аббата д'Алленваля и фрагменты из книги К. Манциуса о Мольере.

2 В 1913 г. вышло первое издание книги «Моя жизнь» А. И. Шуберт.

3 Петр Михайлович — Ярцев, театральный критик.

4 См. прим. к письму № 451.

5 Яков Яковлевич — брат Л. Я. Гуревич (псевдоним — Крюковской), прислал Станиславскому пьесу «На большую дорогу» (шла в 1913 г. в Передвижном театре П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской).

456*

Дата устанавливается по содержанию письма: «Сегодня, т. е. сейчас, сдал еще один экзамен. Гзовская играла Туанету» (24 октября 1913 г.); «Опять меня оторвали, и письмо пролежало два дня».

1 Ставрогинцы — участники спектакля «Николай Ставрогин» («Бесы» Достоевского).

2 «Прекрасная Елена» — оперетта Ж. Оффенбаха.

3 Станиславский писал это письмо до того, как была напечатана статья Горького «Еще о „карамазовщине“» («Русское слово», 27 октября 1913 г.), в которой он протестовал против постановки: «Не Ставрогиных надобно ей [современной молодежи — Л. Ф.] показывать теперь, а что-то другое. Необходима проповедь бодрости, необходимо духовное здоровье, деяние, а не самосозерцание, необходим возврат к источнику энергии — к демократии, к народу, к общественности и науке». Буржуазно-либеральная пресса выступила в защиту спектакля.

В течение октября и ноября большевистская газета «За правду» печатала отклики рабочих, ставших на сторону Горького в его споре с Художественным театром.

4 М. П. Лилина исполняла роль Марьи Тимофеевны Лебядкиной («Хромоножки»).

5 Васильевы — семья врача в Кисловодске, в доме которой жила К. К. Алексеева.

457*

В подлиннике — описка. Письмо написано не 7 октября, а 7 ноября.

1 6 ноября днем состоялось торжественное заседание труппы Малого театра под председательством M. H. Ермоловой. Выступали: А. И. Южин, Вл. И. Немирович-Данченко и другие; К. С. Станиславский возложил у бюста Щепкина венок от МХТ. M. H. Ермолова прочитала отрывки из воспоминаний Г. Н. Федотовой о М. С. Щепкине.

Вечером состоялся спектакль. Были исполнены: третий акт «Ревизора», третий акт «Горя от ума», «Школа мужей» Мольера; в заключение шел апофеоз: «Щепкин и созданные им образы» и «Щепкин среди труппы Малого театра».

2 Г. Н. Федотова подарила Станиславскому рукопись своих воспоминаний.

9 ноября 1913 г. Г. Н. Федотова отвечала Станиславскому; «Моя любовь к Вам умрет вместе со мною, а Вы, мой беспокойный художник, наверно, уже променяли меня на одну из Ваших новых систем» (Музей МХАТ, архив КС).

458*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Одновременно с приветствием Художественный театр отправил в подарок Передвижному театру П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской декорации спектакля «Пер Гюнт».

459*

Записка, посланная Станиславским А. Н. Бенуа во время репетиции «Хозяйки гостиницы».

Дата помечена неизвестным лицом.

460*

1 Написано после одной из репетиций «Хозяйки гостиницы» Гольдони. Дата, очевидно, помечена адресатом.

461*

Дата устанавливается по премьере «Хозяйки гостиницы» и по ответному письму Л. Я. Гуревич от 26 февраля 1914 г. (Музей МХАТ, архив КС).

1 О. В. Гзовская ушла из театра 1 июля 1914 г., но выступала в отдельных спектаклях МХТ. С 15 июня 1915 г. она снова была зачислена в труппу Художественного театра и пробыла в нем до 1917 г.

2 Свободный театр был закрыт из-за разногласий между режиссурой и владельцами театра Е. П. и В. П. Суходольскими. В декабре 1914 г. был создан Камерный театр. А. Я. Таиров, возглавивший его, в Свободном театре ставил пантомиму «Покрывало Пьеретты». А. Г. Коонен перешла в Камерный театр.

Проект второго театра остался неосуществленным.

462

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Л. Я. Гуревич привезла выписки из книг немецких, французских, английских, итальянских актеров и драматургов о сценическом искусстве. «Всего несколько дней пробыли мы в Люстдорфе, но они были полны глубокого содержания, — вспоминала она. — Ходили с привезенными мною материалами на пляж и, выискав такое место, где меньше было народу и не мешали работать, читали вслух. Иногда Константин Сергеевич отрывался от чтения и, прищурив глаза, задумывался. Потом подолгу обсуждали прочитанное…» («О Станиславском», ВТО, 1948, стр. 138).

463*

Открытка. Пьеса З. Гиппиус «Зеленое кольцо» была поставлена во Второй студии МХТ в день ее открытия, 24 ноября 1916 г.

464*

Год устанавливается по фразе письма: «…живем очень тревожно по случаю войны», месяц и число — по дню именин Вл. И. Немировича-Данченко — 15 июля.

Империалистическая война 1914 г. застала семью Станиславского, Л. Я. Гуревич, В. И. Качалова в Мариенбаде, где они отдыхали после гастролей в Одессе.

1 Постановка трагедии Ф. Шиллера «Коварство и любовь» осталась неосуществленной. В то время внимание театра привлекла пьеса Мережковского «Будет радость».

465*

1 Послано в Канев Киевской губернии.

466*

1 Вернувшись на родину, Станиславский опубликовал свои воспоминания «Из пережитого за границей» («Русские ведомости», 1914, № 211, 212, 216, 220; то же в Собр. соч., т. 5, стр. 499–513).

2 Маскотта — так в шутку называли в Художественном театре Е. Н. Немирович-Данченко, так как считалось, что она приносит театру счастье (mascotte — амулет (франц.).

467*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

468*

1 Телеграмма Немировича-Данченко не сохранилась.

2 Сезон 1914/15 г. открылся 27 октября 1914 г.

469

Датируется по почтовому штемпелю.

1 «Гебен» — немецкий крейсер. См. прим. к письму 495.

470

1 М. В. Добужинский был художником спектакля «Горе от ума» в новой сценической редакции 1914 г.

2 Премьера «Смерти Пазухина» M. E. Салтыкова-Щедрина состоялась 3 декабря 1914 г.

3 Пушкинский спектакль МХТ был впервые показан 26 марта 1915 г. Режиссер и художник — А. Н. Бенуа. Станиславский, репетировавший роль Сальери, одновременно вел репетиции «Пира во время чумы». Немирович-Данченко работал над «Каменным гостем».

4 Спектакль Первой студии «Калики перехожие» (пьеса В. М. Волькенштейна) не был перенесен на сцену МХТ. Первое представление «Осенних скрипок» И. Д. Сургучева состоялось 14 апреля 1915 г.

471*

Датируется по программе первого по возобновлении спектакля «Горе от ума».

1 В день открытия нового сезона, перед началом спектакля «Горе от ума», в Художественном театре были исполнены национальные гимны России и ее союзников — Франции, Англии, Японии, Бельгии, Сербии и Черногории. Сулержицкий усматривал в этом невольное прославление войны.

472*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ СССР, ф. 2001, оп. 1, ед. хр. 39.

Пятницкий Митрофан Ефимович (1864–1927) — собиратель и пропагандист русских народных песен. В 1911 г. организовал хор из крестьян. После революции хор вырос в серьезный профессиональный коллектив. В 1925 г. Пятницкому было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР. Ныне Государственный русский народный хор носит имя M. E. Пятницкого.

473*

1 …залаживал Пушкина — с 14 ноября 1914 г. в МХТ начались беседы о Пушкинском спектакле, в который были включены «Пир во время чумы», «Каменный гость» и «Моцарт и Сальери».

2 Премьера «Смерти Пазухина» Салтыкова-Щедрина в МХТ состоялась 3 декабря 1914 г.

3 Некоторые из этих кукол хранятся в Музее МХАТ

4 Н. А. Смирнова исполняла роль леди Макбет в трагедии Шекспира «Макбет» (Малый театр).

474

1 Станиславский называл «выписками из Риккобони и К 0» фрагменты сочинений и писем крупнейших актеров мира, собранные для него Л. Я. Гуревич.

2 Воспоминания Л. Я. Гуревич о пережитом за границей под названием «Возвращение домой» были напечатаны в «Русской мысли» (1914 г., кн. 10 и 11). Статья «Война и петроградские артисты (письмо из Петрограда)» напечатана в «Русских ведомостях» 11 декабря 1914 г.

475*

1 «Мы устраиваем вечер и концерт в пользу солдат от Союза артистов частных петроградских театров, под названием „Артист — солдату“… Между прочим, предлагаем публике автографы артистов с несколькими словами от них; и, конечно, безразлично, будет ли это пожелание, или фразы из любимых авторов, или даже их взгляды на войну» (из письма Н. Ф. Скарской к Станиславскому; Музей МХАТ, архив КС).

476*

1 Репетируя в театре и у себя дома, Станиславский проходил с А. А. Гейротом роль Моцарта («Моцарт и Сальери» Пушкина). Очевидно, это вызвало недовольство Бенуа. Бенуа как режиссер требовал полной самостоятельности, но помочь актеру в работе так, как это делали Станиславский и Немирович-Данченко, он не мог. Возникали обиды. Бенуа писал Немировичу-Данченко 25 января 1915 г.: «Вы, невольно для себя, в силу своего авторитета, в силу того, что артистам привычно с Вами работать, заместили меня у режиссерского стола совершенно» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

Спорили также по поводу трактовки пьес (Бенуа видел, например, в «Пире во время чумы» символическую трагедию).

Пушкинский спектакль был последней работой Бенуа в Художественном театре.

477*

1 В письме от 9 января 1915 г. Немирович-Данченко предлагал Станиславскому встретиться перед собранием пайщиков и вкладчиков Товарищества МХТ для того, чтобы обсудить предварительно насущные вопросы жизни театра.

2 11 января Станиславский утром играл Фамусова, а вечером выступал в Большом зале консерватории, в концерте «в пользу жертв войны».

478*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в Музее МХАТ (архив КС).

Бабанин Константин Михайлович — артист Художественного театра с 1906 по 1924 г., затем с 1932 г. Один из инициаторов Четвертой студии МХАТ.

1 К. М. Бабанин был в это время на фронте.

479

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГИАЛ, ф. 689, дело 1210.

1 Рустейкис Алексей Андреевич — артист МХТ с 1914 по 1916 г. и с 1917 по 1918 г. Ученик школы петербургского Малого театра (Суворинского), рекомендованный в МХТ М. Г. Савиной. Играл роль Моцарта в «Моцарте и Сальери» Пушкина.

480

1 Черновик статьи А. Н. Бенуа «Пушкинский спектакль», где он полемизирует с отрицательными отзывами рецензентов (см. «Речь» от 31 марта и 7 апреля 1915 г.).

Бенуа прислал Станиславскому рисунок нового костюма Сальери.

2 О работе Станиславского над ролью Сальери см. Собр. соч., т. 1, стр. 365–371.

481*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

Теляковский Владимир Аркадьевич (1860–1924) с 1898 по 1901 г. был управляющим Московской конторой императорских театров, с 1901 по 1917 г. — директором императорских театров.

1 3 апреля 1915 г. Теляковский писал Станиславскому, что он возмущен «тоном и критикой так называемых знатоков театра», выступивших против Пушкинского спектакля МХТ.

2 Здесь Станиславский по памяти цитирует слова Тригорина из второго действия «Чайки» Чехова.

482*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГАЛИ, ф. 98, оп. 1, ед. хр. 62.

Делен-Волконская Наталья Викторовна и Волконский Михаил Николаевич — петербургские друзья МХТ и Станиславского.

1 Любовь Яковлевна — Гуревич.

В письме от 6 апреля 1915 г. Волконские писали о своем интересе к предстоящим гастролям Художественного театра, к Пушкинскому спектаклю МХТ и пренебрежительно отзывались о рецензентах, критиковавших игру Станиславского в роли Сальери.

483

Дата устанавливается по фразе письма: «Написал вчера длинное письмо ко дню свадьбы» (5 июля 1915 г. исполнилось 26 лет со дня свадьбы К. С. Станиславского и М. П. Лилиной).

1 «Евпаторийские новости» от 3 июля 1915 г.

484

Дата устанавливается по связи с предшествующим письмом.

1 Пальна — имение А. А. Стаховича в Орловской губернии.

485

Послано в Ессентуки.

486

Послано в Кисловодск.

487

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ЦГИАЛ, ф. А. Е. Молчанова, № 678, ед. хр. 1182.

Молчанов Анатолий Евграфович с 1892 г. был чиновником особых поручений при Дирекции императорских театров, а с 1897 по 1900 г. — заведующим монтировочной частью Александрийского театра. С 1915 г. — вице-президент Русского театрального общества.

1 Мария Гавриловна Савина была женой А. Е. Молчанова.

488

Печатается по тексту, опубликованному в журнале «Рампа и жизнь», 1915, № 40.

Приветственная телеграмма, подписанная Станиславским и Немировичем-Данченко, была послана Ф. И. Шаляпину в связи с 25-летием его сценической деятельности. В этот день, 26 сентября 1915 г., в Большом театре шла «Хованщина». Ф. И. Шаляпин исполнял партию Досифея. Телеграмма была оглашена в антракте, когда происходило чествование артиста.

489*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ГЦТМ имени А. А. Бахрушина.

1 Оленин Петр Сергеевич (1874–1922) — оперный певец, впоследствии участвовал в спектаклях Оперной студии при Большом театре.

2 В этих беседах Станиславского с оперными артистами Большого театра зарождалась реформа оперного искусства. Через три года, в 1918 г., Станиславский стал руководителем Оперной студии при Большом театре, из которой вырос Оперный театр имени К. С. Станиславского.

490*

1 Мстислав Валерианович — Добужинский.

2 Речь идет о пьесе Мережковского «Будет радость» (первое представление — 3 февраля 1916 г.).

3 Комедия А. Н. Островского «Волки и овцы», как уже указывалось, не была поставлена Художественным театром.

4 Инсценировка повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» была поставлена в МХТ 26 сентября 1917 г. Постановка Станиславского и Немировича-Данченко. Художник — Добужинский.

Станиславский в этом письме сообщает первоначальное распределение ролей. В спектакле играли: роль Фомы Опискина — И. М. Москвин, дядюшки (Ростанева) — Н. О. Массалитинов, племянника (Сергея Александровича) — В. Г. Гайдаров, Обноскина — А. Э. Шахалов, Сашеньки — Е. И. Корнакова, Татьяны Ивановны — Л. М. Коренева, генеральши — Е. М. Раевская, Перепелицыной — С. Г. Бирман, Н. А. Соколовская. Роль Мизинчикова в окончательный вариант инсценировки не вошла.

5 «Потоп» Г. Бергера (первый спектакль — 14 декабря 1915 г.). Режиссер — Е. Б. Вахтангов. М. А. Чехов исполнял роль Фрезера.

6 «Вечер А. П. Чехова» в Первой студии состоялся 26 марта 1916 г. (см. прим. к письму 424).

492*

1 29 января 1916 г. В. Я. Брюсов просил Станиславского предоставить ему билет на премьеру пьесы Мережковского «Будет радость»: «Решаюсь обратиться к Вам с небольшой просьбой. Дело в том, что я, впервые за 26 лет моей литературной деятельности, согласился выступить как театральный критик. Именно, я согласился вести театральный отдел в „Утре России“, давая отчеты (свои и других рецензентов под моей редакцией) о всех новых театральных постановках в Москве. В дальнейшем, если работа мне придется по душе и удастся, я не ограничусь, конечно, этой газетой, но буду писать о театре и в других изданиях».

493

1 «Роза и Крест» А. Блока — неосуществленная постановка Художественного театра.

2 Сборник «Круг чтения для актера» не был издан.

494*

Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

Послано в Евпаторию, где в это время жил тяжело больной Сулержицкий.

495*

1 Алексей Александрович — Стахович.

2 «Гебен» — немецкий военный крейсер. В начале войны «Гебен» находился в Средиземном море. Вместе с другим военным кораблем, «Бреслау», «Гебен» ускользнул от британской эскадры и ушел 9 августа 1914 г. из Мессины в Дарданеллы, где вошел в состав турецкого флота. Оба судна действовали в Черном море (обстрел Новороссийска, Феодосии и др.).

496*

Ответ на письмо Немировича-Данченко от 8 августа 1916 г.

1 По снабжению топливом МХТ был включен «в группу просветительных учреждений» вместе с университетом. Остальные театры находились в шестом разряде.

2 Немирович-Данченко приводил в своем письме «выборку из отчета», в котором указывались суммы, предназначенные для «помощи жертвам войны».

3 Вторая студия МХТ открылась в 1916 г.

4 Немирович-Данченко хотел слияния студий с театром и возражал против их автономии. Это и порождало принципиальные разногласия между ним и Станиславским в данном вопросе.

5 Роль Ростанева в «Селе Степанчикове», которую репетировал Станиславский.

6 Немирович-Данченко вел тогда репетиции по возобновлению пьесы Чехова «Иванов». Василий Иванович Качалов исполнял заглавную роль.

В драме «Роза и Крест» Качалову была сначала поручена роль Бертрана, а потом, в 1917 г. — Гаэтана.

7 «Маринка» В. Волькенштейна в МХТ не шла.

8 Кудрявцев Николай Павлович (ум. в 1920 г.) — актер МХТ с 1909 по 1920 г.

9 Немирович-Данченко, характеризуя пьесу Д. Мережковского о Бакунине («Романтики»), писал Станиславскому: «Я не могу отделаться от привкуса спекуляции возвышенными идеями. Это какая-то особенная спекуляция, не просто, откровенно шарлатанская, не грубая, но липкая, изворотливая… От большой начитанности, от своих религиозно-философских споров он [Мережковский] хочет демонстрировать через театр свои временные взгляды…» (Музей МХАТ, архив Н-Д). Пьеса не была принята Художественным театром.

10 Ксандра — роль в пьесе Мережковского «Романтики».

11 Немирович-Данченко предполагал, что роль улана Митеньки, «самого умного и самого чуткого человека» в пьесе «Романтики», мог бы играть Качалов (из письма Вл. И. Немировича-Данченко к К. С. Станиславскому).

12…роль Самсона — в пьесе Л. Андреева «Самсон в оковах».

О художественных и идейных разногласиях МХТ с Л. Н. Андреевым см. письмо Вл. И. Немировича-Данченко и Л. Н. Андрееву от 6 октября 1916 г. («Избранные письма», стр. 336–337).

13 Драма Иосипа Косара называлась «Непобедимый корабль» (поставлена не была).

14 Эти гастроли не состоялись.

15 «Король темного покоя» Р. Тагора репетировали Вл. И. Немирович-Данченко и Н. С. Бутова в 1916–1917 гг. С 1925 по 1927 г. в Художественном театре шли репетиции «Прометея» Эсхила. Эти постановки остались неосуществленными.

16 Метнер Николай Карлович (1879–1951) — композитор и пианист, был профессором Московской консерватории.

17 Сухачева Елена Георгиевна была актрисой Первой студии и позднее МХАТ.

18 Немирович-Данченко хотел поручить Н. П. Асланову роль Львова в пьесе А. П. Чехова «Иванов».

19 Из «массалитиновской» театральной школы выросла Вторая студия МХАТ. Школа была основана Николаем Массалитиновым, Николаем Подгорным и Николаем Александровым — ее так и называли в театре «школа трех Николаев».

20 Л. М. Леонидов и А. Э. Шахалов не были введены в Пушкинский спектакль.

21 Н. П. Кудрявцеву хотели дать роль лакея Яши, которую исполнял Н. Г. Александров («Вишневый сад»).

22 Репетилова в «Горе от ума» Леонидов не играл. До возобновления спектакля в 1925 году основным исполнителем этой роли оставался Лужский. Гейрот сыграл ее значительно позже — в новой постановке 1938 г.

497*

Дата устанавливается по связи с предшествующим письмом.

1 «Флорентийская трагедия» О. Уайльда, «Том Сойер» по М. Твену не были поставлены. На сцене Первой студии шли «Росмерсхольм» Ибсена (апрель 1918 г., при участии О. Л. Книппер-Чеховой и Л. М. Леонидова), «Дочь Иорио» д'Аннунцио (январь 1919 г.), «Двенадцатая ночь» Шекспира (декабрь 1917 г.).

498*

Дата устанавливается по фразе письма: «Вечером играю без репетиции в первый раз „Трактирщицу“» (впервые в сезоне 1916/17 г. «Трактирщица» шла 18 сентября 1916 г.).

На подлиннике этого письма Станиславский сделал помету о Сулержицком: «Последний приезд в Москву из Евпатории. 1916 г., сентябрь».

499*

Дата устанавливается по ответному письму Немировича-Данченко, на котором стоит помета Станиславского: «1 октябрь 916» (Музей МХАТ, архив Н-Д).

1 Станиславский вел в это время репетиции «Села Степанчикова», Немирович-Данченко одновременно репетировал «Розу и Крест» А. Блока.

2 «Чайная», «Его превосходительство» и др. — названия отдельных сцен спектакля «Село Степанчиково».

3 Роль Манефы — в пьесе А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

500*

1 «Москвин призывался — оказалось плохое сердце — не взяли. Массалитинову — отсрочка на месяц» (из письма Станиславского к Гуревич от 16 октября 1916 г.).

2 В это время роль графа Любина в «Провинциалке» Тургенева Стахович исполнял в очередь со Станиславским.

501*

Дата устанавливается по первому исполнению Л. И. Дмитревской роли Лизы в «Горе от ума» (21 октября 1916 г.).

1 Лидия Михайловна — Коренева. В «Горе от ума» играла Лизу.

502*

В подлиннике год указан ошибочно (Л. А. Сулержицкий умер 17 декабря 1916 г.).

1 К. С. Станиславский читал свои воспоминания о Сулержицком на гражданских поминках 25 января 1917 г. (см. «Сулер. Воспоминания о друге», Собр. соч., т. 5, стр. 532–537).

503*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в архиве Академии наук СССР (Ленинград), ф. 9, оп. 5, № 4.

1 Анатолий Федорович — Кони.

504*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Н. А. Котляревского, ф. 135, № 138.

1 20 марта 1917 г. К. С. Станиславский был избран почетным академиком по разряду изящной словесности.

505*

Печатается по подлиннику, хранящемуся в архиве Академии наук СССР (Ленинград), ф. 9, оп. 5, № 4.

Шахматов Алексей Александрович (1864–1920) — известный ученый-лингвист, академик.

506

Печатается по подлиннику ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив А. Ф. Кони, ф. 134, оп. 3, ед. хр. 32.

507*

Печатается по подлиннику ИРЛИ (Пушкинский дом) Академии наук СССР, архив Н. А. Котляревского, ф. 135, № 1059. Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

1 Станиславский уезжал с семьей на курорт — в Шафраново бывш. Уфимской губернии.

508*

Дата устанавливается по последнему спектаклю, сыгранному О. В. Гзовской в МХТ.

1 Эта записка (на визитной карточке) была приложена к цветам, которые Станиславский послал Гзовской в день ее ухода из Художественного театра.

509*

1 Станиславский играл Ростанева («Село Степанчиково») еще в 1891 г. в Обществе искусства и литературы. Этот образ, по его словам, был близок его «человеческой природе»: «У меня с ним естественно произошло полное слияние, и были одни и те же взгляды, помыслы, желания» (Собр. соч., т. 1, стр. 138). Ростанев считался одной из лучших ролей Станиславского; сам он причислял ее к своим удачам.

Во время репетиций «Села Степанчикова» осенью 1917 г. пайщики МХТ во главе с Немировичем-Данченко посоветовали Станиславскому отказаться от роли Ростанева и передать ее Н. О. Массалитинову. Это было вызвано тем, что работа Станиславского над Ростаневым шла чрезвычайно медленно и мучительно. Он стремился к органическому рождению образа, а не к простому повторению ранее игранной роли. К тому же ему как режиссеру приходилось одновременно вести репетиции нескольких пьес: «Роза и Крест», «Село Степанчиково», «Чайка» (с новыми исполнителями).

Между Станиславским и Немировичем-Данченко наметились существенные разногласия в трактовке Ростанева. Положение Художественного театра становилось все более и более серьезным. Сезон 1916/17 г. открылся старым спектаклем «Горе от ума». Все задуманные и начатые постановки («Король темного покоя», «Чайка», «Роза и Крест») оставались неосуществленными. Невозможно было продолжать репетиции «Села Степанчикова» до тех пор, пока роль Ростанева дозреет у Станиславского. Надо было во что бы то ни стало выпускать спектакль. Понимая все это, Станиславский все же тяжело переживал расставание с любимой ролью.

510*

Дата устанавливается по упоминанию репетиций «Чайки» и спектакля «На дне» (27 сентября 1917 г.).

1 В 1917 г. Станиславский вел репетиции «Чайки». Роли были распределены следующим образом: Аркадина — О. Л. Книппер-Чехова, Треплев — М. А. Чехов, Нина Заречная — О. В. Бакланова, Сорин — В. В. Лужский, Дорн — А. Л. Вишневский и А. А. Стахович, Тригорин — Л. М. Леонидов, Шамраев — П. А. Бакшеев, Шамраева — В. Н. Павлова, Маша — М. П. Лилина и В. В. Соловьева, Медведенко — А. Д. Попов.

Протоколы репетиций хранятся в Музее МХАТ (архив КС). Возобновление «Чайки» не состоялось.

511

1 В 1882 г. Немирович-Данченко написал свою первую пьесу «Шиповник».

512*

Дата устанавливается по упоминанию репетиции «Вишневого сада» в помещении Солодовниковского театра.

1 «Вишневый сад» Чехова шел в помещении театра Совета Рабочих Депутатов (бывш. Солодовниковский театр) 12 октября 1917 г.

Станиславский опасался, что актеры МХТ, выступая в непривычно большом театральном зале, не смогут сохранить тонкость и обаяние чеховского спектакля. Поэтому он настаивал на том, чтобы была назначена репетиция «Вишневого сада» «для опытов громкой речи», «чтобы подсказать какой-то прием, чтобы говорить естественно — громко».

Станиславский намеревался «освежить» чеховские спектакли МХТ. Когда после Октябрьской революции «Вишневый сад» был сыгран в новой, народной аудитории, Станиславский предложил «сделать обращение ко всем участвующим в „Вишневом саде“ (а может быть, и других пьесах?!)». Он писал: «Все въигрались в пьесу и роли. Всем уютно, хорошо, и они начинают жить для себя, своей личной жизнью. Многое в этом уюте ценно и хорошо. Но, живя для себя, они забывают о пьесе, о Чехове, его мыслях и чувствах, которые передают другим, забывают о сквозном действии и идут не по его начертанному пути. Вот и получается: в то время как один артист ведет важную сцену, говорит важную мысль — другие разыгравшиеся артисты очень хорошо и жизненно пестрят деталями, мелочами, вновь введенной mise en scene. Одно убивает другое. Получается общая пестрота, правдивая, жизненная, как в жизни нагроможденная, а не ярко и просто выявленная жизнь духа, очищенная от лишнего, как должно быть в искусстве. Надо избегать наигрывания, надо помнить главные вехи пьесы и сквозное действие» (протокол спектакля «Вишневый сад» 26 ноября 1917 г. Музей МХАТ).

Указатель имен

Абамелик-Лазарев

Август, имп.

Адашев А. И.

Азагарова А. Я.

Алеева Л. В.

Александр Георгиевич — см. Васильев А. Г.

Александров Н. Г.

Алексеев А. В.

Алексеев Б. С.

Алексеев В. С.

Алексеев Г. С.

Алексеев И. К.

Алексеев М. В.

Алексеев Н. А.

Алексеев Н. В.

Алексеев П. С.

Алексеев С. В.

Алексеева А. В.

Алексеева А. Г.

Алексеева В. В.

Алексеева В. Г.

Алексеева Е. В.

Алексеева К. К.

Алексеева Ксения

Алексеева (Струве) Л. С.

Алексеева M. С.

Алексеева П. А.

Алексей Максимович — см. Горький А. М.

Алексей Михайлович — см. Ремизов А. М.

Алёша — см. Сулержицкий А. Л.

Аллен (Allain) Мод

Альберг (Икскуль-Гильдебранд) И. А.

Альбрехт А. Л.

Альбрехт К. К.

Альтенберг П.

Альтшуллер И. Н.

Алянчикова (Лордина) А. М.

Амфитеатров А. В.

Андраде (д'Андраде) Франческо

Андреев А. И.

Андреев Л. Н.

Андреев Н. А.

Андреева М. Ф.

Андреевский С. А.

Анна Ильдефонсовна — см. Волковитская А. И.

Анна Карловна — см. Бенуа А. К.

Анна Леонтьевна — см. Альбрехт А. Л.

Анна Сергеевна — см. Штекер А. С.

Аполлонский Р. Б.

Арбатов (Архипов) H. H.

Арбенин Н. Ф.

Аргутинский-Долгоруков В. Н.

Аренде А. Ф.

Артём А. Р.

Архипов — см. Арбатов (Архипов) Н. Н.

Асланов Н. П.

Аспергер О.

Астрюк Г.

Афонин Б. М.

Ахалина П. Н.

Аш Ш.

Ашшурбанипал

Бабанин К. М.

Бадмаев П. А.

Базилевская-Крестовоздвиженская Н. В.

Базилевский-Болтин В. П.

Бакшеев П. А.

Балиев Н. Ф.

Балтрушайтис Ю. К.

Бальмонт К. Д.

Банг Г.

Баранов К. Н.

Баранов Н. А.

Барановская В. В.

Баратов П. Г.

Барберини

Барнай Л.

Барновский В.

Барятинские

Барятинский В. В.

Бассерман А.

Бебутов В. М.

Белла Романовна — см. Вострякова И. Р.

Беляев Ю. Д.

Бенар Л.

Бенуа А. К.

Бенуа А. Н.

Бенуа Н. А.

Бернар С.

Берсенев И. Н.

Бертенсон Л. Б.

Бетховен Л.

Бильбасов В. А.

Бильбасова О. А.

Бильбасовы

Биншток В. Л.

Бирман С. Г.

Блок А. А.

Боборыкин П. Д.

Богатов Н. А.

Богданов

Богданов-Бельский Н. П.

Богушевская М. А.

Бодри

Боклевский П. М.

Болеславский Р. В.

Бомарше

Борис, Боря — см. Алексеев Б. С.

Бородай M. M.

Бородулин (Денисов) А. Д.

Боткин С. С.

Боткины

Бравич К. В.

Бравичи

Брагин С. В.

Бренко А. А.

Брокар

Бромлей H. H.

Брут Марк Юний

Брюсов В. Я.

Бунин И. А.

Бурджалов Г. С.

Буржаловы

Бурдина Н. В.

Буренин В. П.

Бутова Н. С.

Бухгейм Э. К.

Бушар

Бьернсон Б.

В. В., Василий Васильевич — см. Лужский В. В.

Вадим — см. Шверубович В. В.

Вальц К. Ф.

Ванновский П. С.

Вансяцкий Д. Ф.

Варламов К. А.

Варле М. И.

Варшавские

Варя

Васильев — см. Флёров С. В.

Васильев А. Г.

Васильев Л. С.

Васильева М. И.

Васильевы

Васнецов В. М.

Васнецова З. К.

Ватто А.

Вахтангов Е. Б.

Вейнберг П. И.

Венсан Е. И.

Венсан П. Е.

Веселовский А. Н.

Вивьен

Виктор Николаевич — см. Мамонтов В. Н.

Виктор-Эмануил II

Вильгельм II

Винокуров С. М.

Виппер Р. Ю.

Витте С. Ю.

Вишневский А. Л.

Владимир Александрович — см. Нелидов В. А.

Владимир Александрович, вел. кн.

Владимир Иванович — см. Немирович-Данченко Вл. И.

Владимир Николаевич — см. Аргутинский-Долгоруков В. Н.

Владимиров Г. Е.

Власов С. Г.

Вогау

Волковитская А. И.

Волконская (Рахманова) Е. С.

Волконские

Волконский А. М.

Волконский М. Н.

Волконский С. М.

Волошин М. А.

Вольф М. О.

Волынский А. Л.

Воробьев А. А.

Воронцов-Дашков И. И.

Вострякова И. Р.

Врасская (Стахова) В. С.

Вырубов А. А.

Вырубов Н. А.

Гаазе Ф.

Гайдебуров П. П.

Галат Н. П.

Гальбе М.

Гамсун К.

Ганзен П. Г.

Гауптман Г.

Гейрот А. А.

Гельцер А. Ф.

Гельцер Е. В.

Гельцер Л. В.

Геннерт А. И.

Геннерт И. И.

Гервинус Г.-Г.

Германова M. H.

Гессен И. В.

Гёте И.-В.

Гетье Ф. А.

Гзовская О. В.

Гзовский В. В.

Гизико М.

Гнедич П. П.

Говердовский Е. А.

Гоголь Н. В.

Головин А. Я.

Головина О. Ф.

Голубков П. И.

Гольст Л. Е.

Гольцев В. А.

Горев А. Ф.

Горев Ф. П.

Горич H. H.

Горькие

Горький А. М.

Готовцев В. В.

Готье В. И.

Грамлих (Gramlich)

Грановская Е. М.

Гречанинов А. Т.

Гржебин З. И.

Грибоедов А. С.

ГрибунинВ. Ф.

Григорович Д. В.

Григорьев М. Г.

Григорьева А. Н.

Григорьева (Николаева) М. П.

Гриневский Ф. А.

Громов M. A.

Грузинский А. Е.

Гужон Ю. И.

Гукова М. Г.

Гуревич Л. Я.

Гуревич (Крюковской) Я. Я.

Давыдов А. М.

Давыдов В. Н.

Давыдов С. П.

Дагмаров М. П.

Даль Н. В.

Далькроз-см. Жак-Далькроз Э.

Данцигер А. А.

Дарий Гистасп

Дарский (Псаров) M. E.

Дези — см. Гизико М.

Дейкарханова Т. X.

Дейкун Л. И.

Деконская Ю. К.

Делен-Волконская Н. В.

Демидов Н. В.

Демосфен

Джером К. Джером

Джонсон Б.

Дидро Д.

Дикий А. Д.

Дима — см. Шверубович В. В.

Диоклетиан Гай Аврелий Валерий

Дмитревская Л. И.

Дмитриев (Шенберг) Д. А.

Днепров С. И.

Днепрова Э. Ф.

Добровольский А. В.

Добужинский М. В.

Домашева А. П.

Дорошевич В. М.

Достоевская А. Г.

Достоевский Ф. М.

Дризен Н. В.

Дуван И. Э.

Дуван Т. И.

Дузе Э.

Дункан А.

Дункан Е.

Дуняша — см. Копылова А. Н.

Дурасова М. А.

Дурново М. А.Дьяговченко И. Г.

Дюма А. (отец)

Дюпон Э.

Дягилев С. П.

Евгения Алексеевна — см. Стахович Е. А.

Еврипид

Егор — см. Говердовский Е. А.

Егоров В. Е.

Егоров Н. В.

Ел. Александровна — см. Левитская Е. А.

Елизавета Георгиевна — см. Кузмина Е. Г.

Елпатьевский С. Я.

Ермолов И. А.

Ермолова M. H.

Ефремова М. А.

Жак-Далькроз Э.

Жаров Н. В.(жаровцы)

Жданова М. А.

Jean — см. Рамель Ж.

Желябужские

Желябужский А. А.

Женя — см. Оленин Е. П.

Живаго P. B.

Заблоцкий

Загаров (Фессинг) А. Л.

Замирайло В. Д.

Заньковецкая М. К.

Зарудная-Кавос Е. С.

Зарудные

Зарудный С. М.

Зверев Н. А.

Зёрнов М. С.

Зёрнова С. А.

Зёрновы

Зимин С. И.

Зинаида Григорьевна, Зинаида — см. Морозова З. Г.

Зингер

Знаменский Н. А.

Зонненталь А.

Зонов А. П.

Зудерман Г.

Зюля — см. Васнецова З. К.

Ибсен Г.

Иван — см. Сафонов И. И.

Иванов С. И.

Иванова В. В.

Ивановский П. П.

Иерусалимская — см. Раевская Е. М.

Измайлов (Смоленский) А. А.

Ильин И. А.

Исайченко

Кайзер Н. А.

Калактаров

Калинников Василий С.

Калинников Виктор С.

Калитович И. Ф.

Калужская (Лужская) П. А.

Калужские — см. Лужские

Калужский В. В. — см. Лужский В. В.

Карамзин H. M.

Каратыгин В. Г.

Карпакова П. М.

Карпаччо В.

Карпов Е. П.

Каспарян К. И.

Качалов В. И

Качалова — см. ЛитовцеваН. Н.

Качаловы

Каширин А. И.

Кашкадамов С. А.

Кашкадамов Ф. А.

Квапил Я.

Келлер

Кемпер М. К.

Керр А.

Кириллов В. С.

Киселевский И. П.

Клавдий Николаевич — см. Сапунов К. Н.

Кларети Ж.

Климентова (Муромцева) M. H.

Книппер-Рабенек Э. И.

Книппер-Чехова О. Л.

Ковалевский М. М.

Козлов

Кока-см. Бенуа Н. А.

Коклен-младший, А.-О.

Коклен-старший, Б.-К.

Колин Н. Ф.

Колупаев H. A.

Коля, Кока — см. Алексеев Н. В.

Колядов П. Е.

Комиссаржевская В. Ф.

Комиссаржевский Ф. П.

Комиссаржевский Ф. Ф.

Конан-Дойль А.

Кони А. Ф.

Конозов

Константин — см. Кулибин К. М.

Константин Великий

Константин Константинович, вел. кн.

Коншин В. Д.

Коонен А. Г.

Копылова А. К.

Коралли В. А.

Корвин-Круковский Ю. В.

Коренева Л. М.

Коровин К. А.

Королев В. В.

Корсов Б. Б.

Корф Л. Н.

Корф Н. А.

Корф (Вронская) M. H.

Корш Ф. А.

Косминская Л. А.

Косоротов А. И.

Котляревская (Пушкарева) В. В.

Котляревские

Котляревский Н. А.

Котов

Кошеверов А. С.

Кошелева С. А.

Кошиц Н. П.

Красов (Некрасов) Н. Д.

Красовская Е. А.

Красовский (Кровский) И. Ф.

Краузе В. И.

Крестовоздвиженская — см. Базилевская-Крестовоздвиженская Н. В.

Кропивницкий М. Л.

Крэг Г.

Крыжановская М. А.

Крылов (Александров) В. А.

Крымский А. Е.

Кугель А. Р.

Кудрявцев Н. П.

Кузмина Е. Г.

Кузнецов

Кузнецов С. Л.

Кукины

Кулибин К. М.

Кулибина П.

Куманин Ф. А.

Купфер О. М.

Кусевицкий С. А.

Кустодиев Б. М.

Лаврентьев А. Н.

Лаврентьева С. И.

Лазарев Е.

Лазарев И. В.

Лангер Э. Л.

Ландовская В.

Ланской (Соляников) В. А.

Лапицкий (Михайлов) И. М.

Лапшин И. И.

Ларионов Н. Н.

Леблан Ж.

Лев Антонович — см. Сулержицкий Л. А.

Лев Николаевич — см. Толстой Л. Н.

Левитан И. И.

Левитская Е. А.

Левитский А. М.

Лелуар Л.-П.

Ленский А. П.

Лентовская А. В.

Лентовский М. В.

Леон

Леонидов Л. М

Леонтьева Е. И.

Лермонтов М. Ю.

Лессинг Г.-Э.

Лешковская В. В.

Либаков М. В.

Ливен А. П.

Ливен М. А.

Ливены

Лилина М. П.

Липаев И. В.

Литвинов А. А.

Литвинов И. М.

Литовцева H. H.

Лоло — см. Мунштейн Л. Г.

Ломоносов — см. Лучинин П. П.

Лопатин — см. Михайлов В. М.

Лопатин Л. М.

Лосский Н. О.

Лось А. П.

Лубенин Д. М.

Лужские

Лужский В. В.

Лукутин Н. А.

Лучинин П. П.

Львов И. Н

Лысенко Н. В.

Любовь Васильевна — см. Гельцер Л. В.

Любовь Яковлевна — см. Гуревич Л. Я.

Любошиц С. Б.

Люнье-По А.-Ф.

М. Ф. — см. Андреева М. Ф.

Мадаев Д. С.

Майков С. Ф.

Макашев В. Е.

Маклаков В. А.

Макшеев В. А.

Малинин М. Д.

Мамин-Сибиряк Д. Н.

Мамонтов В. Н.

Мамонтов С. И.

Мамонтов С. С.

Мамонтовы

Манасевич А. Ф.

Манохин Н. Ф.

Марджанов (Марджанишвили) К. А.

Мария Александровна — см. Богушевская М. А.

Мария Александровна — см. Стахович Мария А.

Мария Ивановна — см. Васильева М. И.

Мария Петровна — см. Стахович М. П.

Мария Фроловна — см. Михайлова М. Ф.

Марков А. Д.

Маркова А. М.

Мартынов Н. С.

Массалитинов Н. О.

Матковский А.

Машенька — см. Ливен М. А.

Медведева М. В.

Медведева H. M.

Медичи

Мейерхольд В. Э.

Мелитинская М. А.

Мендельсон Франц фон Мозес

Мережковский Д. С.

Метерлинк М.

Метерлинки

Метнер Н. К.

Милиоти К. Ю.

Миронова Н. А.

Миттервурцер Ф.

Митюшин Т. В.

Михаил Александрович — см. Стахович Мих. Ал-др.

Михайлов В. М.

Михайлова М. Ф.

Михайлова-Пуаре Е. Я.

Михайловский В. А.

Михайловский H. H.

Миша — см. Стахович Мих. Ал-ев.

Молчанов А. Е.

Мольер

Мопассан Г.

Мордкин M. M.

Морозов Д. В.

Морозов С. Т.

Морозова З. Г.

Москвин И. М.

Москвины

Мостовский М. С.

Мочалов П. С.

Мошнин К. В.

Музиль Н. И.

Мунт Е. М.

Мунштейн Л. Г.

Муне-Сюлли Ж.

Муратова Е. П.

Мусина-Пушкина Д. М.

Мусоргский М. П.

Муся — см. Жданова М. А.

Мчеделов В. Л.

Мясницкий (Барышев) И. И.

Н. Б., Надежда Борисовна — см. Рагозина Н. Б.

Наврозов Ф. Н.

Надежда Александровна — см. Смирнова Н. А.

Назаров В. В.

Найденов С. А.

Наполеон

Неделин Е. Я.

Незлобии (Алябьев) К. Н.

Нелидов В. А.

Нелидовы

Немирович М. В.

Немирович-Данченко Вл. И.

Немирович-Данченко Е. Н.

Немировичи-Данченко

Несмелов

Нестор Александрович — см. Котляревский Н. А.

Никиш А.

Николай Александрович — см. Попов Н. А.

Николай Васильевич — см. Демидов Н. В.

Никулин В. И.

Никулина Н. А.

Нина Николаевна — см. Литовцева H. H.

Новелли Э.

Норден Ю.

Норова О. П.

Нугес Ж.

Нугесы

Обухова Ф. М. (няня)

Озаровские

Оленин Е. П.

Оленин П. С.

Оленин С. П.

Ольга Владимировна-см. Гзовская О. В.

Ольга Ивановна — см. Сулержицкая О. И.

Ольга Леонардовна, О. Л. — см. Книппер-Чехова О. Л.

Ольга Николаевна — см. Чюмина О. Н.

Ольга Петровна — см. Урусова О. П.

Ольга Тимофеевна — см. Перевощикова О. Т.

Ольга Яковлевна — см. Суслова О. Я.

Омон Ш.

Орлов В. А.

Орлов-Давыдов А. А.

Орлова Е. А.

Орлова-Давыдова M. M.

Осипов К. В.

Островский А. Н.

Остроумов А. А.

Оффенбах Ж.

Охотин (Гайдуков) В. А.

Павел — см. Венсан П. Е.

Павел Павлович — см. Гайдебуров П. П.

Павленков Е. Ф.

Павлов П. А.

Павлов П. П.

Павлова А. П.

Павлова В. Н.

Павловская Э. К.

Павловские

Панечка, Паша — см. Алексеева П. А.

Панина С. В.

Парадиз Г.

Пашенная В. Н.

Перевощиков Д. П.

Перевощикова М. П. — см. Лилина М. П.

Перевощикова О. Т.

Переплетчиков В. В.

Перетта Александровна — см. Калужская (Лужская) П. А.

Петипа M. M.

Петр — см. Колядов П. Е.

Петров Н. В.

Петров (Краевский) Е. А.

Петрова В. А.

Петровский А. П.

Петросян X. И.

Пинский Д. И.

Пирогов Н. И.

Пирожков Г.

Платон

Платонов — см. Адашев А. И.

Погожев В. П.

Погожев П. В.

Подгорный Н. А.

Полевицкая Е. А.

Поленов В. Д.

Полунин И. М.

Поль В. И.

Поля — см. Кулибина П.

Поляков С. А.

Помялова А. И. (жена Вальца)

Попов Н. А.

Попов С. А.

Попова А. И.

Поповы

Поссарт Э.

Потапенко И. Н.

Правдин (Трейлебен) О. А.

Преображенский В. П.

Пржисецкий А. Р.

Прокофьев И. А.

Прокофьев (Прежнев) С. А.

Протопопов С. А.

Пуаре — см. Михайлова-Пуаре Е. Я.

Пуришкевич В. М.

Пушкин А. С.

Пчельников П. М.

Пятницкий К. П.

Пятницкий M. E.

Рагозина Н. Б.

Раевская Е. М.

Ракитин Ю. Л.

Рамель Ж.

Раппопорт З. Л.

Рахманинов С. В.

Рахманинова Н. А.

Ребикова А. В.

Редер Г. М.

Режан Г.-Ш.

Рей

Рейнгардт М.

Ремизов А. М.

Репин И. Е.

Репман В. Э.

Рерих Н. К.

Решимов М. А.

Риккобони Л.

Родичев Ф. И.

Роксанова М. Л.

Росси Э.

Рощин-Инсаров (Пашенный) Н. П.

Рубинштейн А. Г.

Рубинштейн И. Л.

Румянцев Н. А.

Русс И.

Рустейкис А. А.

Рыбаков К. Н.

Рыжов И. А.

Рындзюнский Г. Д.

Рябов П. Я.

Рябова Е. Г.

Рябушинский Н. П.

Сабуров С. Ф.

Савва Тимофеевич, Саввушка — см. Морозов С. Т.

Савелий Иванович — см. Иванов С. И.

Савина М. Г.

Савицкая М. Г.

Садовская О. О.

Садовский М. П.

Садовский (Тобилевич) Н. К.

Сазонов Г. П.

Сазонов Н. Ф.

Саксаганский А. К.

Салтыков-Щедрин M. E.

Сальвини Т.

Самарин И. В.

Самарова М. А.

Самполинский

Санин (Шенберг) А. А.

Санины

Сапожников В. Г.

Сапожниковы

Сапунов К. Н.

Сафонов В. И.

Сафонов И. И.

Сафонова Е. В.

Сац А. М. (жена Саца)

Сац И. А.

Святополк-Мирский П. Д.

Севастьянов В. С.

Сергеев В. С.

Сергей Александрович, вел. кн.

Сергей Иванович — см. Зимин С. И.

Сережа — см. Оленин С. П.

Серов В. А.

Симов В. А.

Симон А. Ю.

Синельников H. H.

Сипягин Д. С.

Скалон Г. А.

Скарская Н. Ф.

Скиппи

Слевицкий

Слепцов В. А.

Смирнов Н. А.

Смирнов С. Н.

Смирнова Н. А.

Снигирев Б. М.

Собинов Л. В.

Соколов К. К.

Соколова (Алексеева) З. С.

Солдатенков К. Т.

Соллогуб Ф. Л.

Солнцев Ф. Г.

Солонцов H. H.

Соловьев

Соловьев А. С. (соловьевцы)

Соловьев В. С.

Соловьева В. В.

Соловьевы

Солодовников Г. Г.

Сомов К. А.

Соня — см. Штекер С. А.

Сорокоумовская

Софья Александровна — см. Кошелева С. А.

Софья Петровна — см. Средина С. П.

Средин А. В.

Средин Л. В.

Средина С. П.

Стасов В. В.

Стахович А-др. А.

Стахович Ал-ей А.

Стахович Е. А.

Стахович Мария А.

Стахович М. П.

Стахович Мих. Ал-др.

Стахович Мих. Ал-ев.

Стахович С. А.

Стаховичи

Стефановская

Столыпин П. А.

Стравинская И. А.

Стриндберг А.

Суворин А. С.

Судьбинин И. И.

Судьбинин С. Н.

Сулержицкая О. И.

Сулержицкие

Сулержицкий А. Л.

Сулержицкий Д. Л.

Сулержицкий Л. А.

Суреньянц В. Я.

Суриков В. И.

Суслова О. Я.

Сухачева Е. Г.

Сухотина-Толстая Т. Л.

Сухотины

Сушкевич Б. М.

Тагор Р.

Тальма Ф.-Ж.

Тараканов С. В.

Тарасов Н. Л.

Тарасов С. М.

Тарасова А. К.

Тартаков И. В.

Тарханов M. M.

Татаринова Ф. К.

Татьяна Львовна — см. Сухотина-Толстая Т. Л.

Тезавровский В. В.

Телепнев В. П.

Теляковский В. А.

Тихомиров В. Д.

Тихомиров И. А.

Тихон Александрович — см. Шамшин Т. А.

Токарская М. А.

Толстая С. А.

Толстой А. К.

Толстой Л. Н.

Толстой С. Л.

Траян

Третьяков В. В.

Третьяков Н. С.

Третьяков С. М.

Третьяковы

Трубецкой Е. Н.

Трутников С. А.

Тургенев И. С.

Уайльд О.

Ульянов Н. П.

Уманец-Райская И. П.

Уманский С. Я.

Уралов И. М.

Урванцев H. H.

Урусова О. П.

Урусовы

Успенская М. А.

Успенский Г. И.

Ушков К. К.

Фаберже

Фанни Карловна — см. Татаринова Ф. К.

Фебвр (Febvre) Ф.-А.

Федоров А. М.

Федорова 2-я, С. В.

Федотов А. А.

Федотов А. Ф.

Федотова Г. Н.

Фейгин

Фекла Максимовна — см. Обухова Ф. М.

Фессинг — см. Загаров (Фессинг) А. Л.

Фессинг Л. А.

Фигнеры

Филипп Анжуйский

Филиппова Е. В.

Философов Д. В.

Фирсанова В. И.

Фишер К. А.

Флеров С. В.

Флерова В. С.

Фокин M. M.

Фомичев

Форкатти (Людвигов) В. Л.

Фульда Л.

Халютина С. В.

Ханелле

Хвостов В. М.

Хмара Г. М.

Холмская З. В.

Хохлов К. П.

Хрисанфов И. X.

Цабель Е.

Цезарь — см. Юлий Цезарь

Ценкеры

Цицерон

Чайковский М. И.

Чайковский П. И.

Чарский В. В.

Черепанов А. А.

Черепова 2-я, С. В.

Черневские

Чернорук Г. С.

Четвериков С. И.

Чехов А. П.

Чехов И. П.

Чехов М. А.

Чехова Е. Я.

Чехова М. П.

Чеховы

Чинаров Р. З.

Чириков Е. К.

Чулков Г. И.

Чулков И. П.

Чупров (Чириков) С. В.

Чюмина О. Н.

Шаляпин Ф. И.

Шамшин А. И.

Шамшин Т. А.

Шарпантье М.-А.

Шателен М. А.

Шахалов А. Э.

Шахматов А. А.

Шашкин В. А.

Шверубович В. В.

Шевченко Т. Г.

Шейкевич А.

Шейкевичи

Шейн К. С.

Шейн П. X.

Шекспир В.

Шенберги

Шереметьевская

Шерер Е.

Шехтель Ф. О.

Шидловская (Шиловская) Е.В.

Шидловские

Шидловский Э. А.

Шик М. Я.

Шиллер Ф.

Шлезингер В. К.

Шлезингер Н. К.

Шлоссер Ф. X.

Шмитгоф А. М.

Шморанц Г.

Шницлер А.

Шольц А. К.

Шорникова Т. Г.

Шоу Б.

Шпажинский И. В.

Шпильман Ю.

Штадлер Ф.

Штекер А. Г.

Штекер (Алексеева) А. С.

Штекер С. А.

Штекеры

Штраух М. А.

Штуцер Н. И.

Шуберт А. В.

Шуберт А. И.

Шуберт Г. Д.

Шувалов (Егоров) И. М.

Шульц В. Н.

Щеглов (Леонтьев) И. Л.

Щепкин М. С.

Щепкина А. П.

Щепкина-Куперник Т. Л.

Щербакова Н.

Щербачев Ф. Н.

Щукин П. И.

Щукин С. И.

Щукин Я. В.

Эйхлер Д. А.

Элла Ивановна — см. Книппер-Рабенек Е. И.

Эмануэль Д.

Эрлих Р.

Эрнестина (Mademoiselle) — см. Дюпон Э.

Эсхил

Эфрос H. E.

Эфросы

Югене (Huguenet)

Южин А. И.

Юлий Цезарь

Юлиус

Юргенс А. А.

Юрьев С. А.

Юрьев Ю. М.

Юшкевич С. С.

Яблочкина А. А.

Яворская Л. Б.

Яковлев А. М.

Яковлев В. А.

Якубенко В. К.

Якунчиковы

Ярцев П. М.

Указатель драматических и музыкально-драматических произведений

«Аглавена и Селизетта» М. Метерлинка

«Аида» Дж. Верди

«Акоста» — см. «Уриэль Акоста» К. Гуцкова

«Альма» К. М. Минского (Виленкина)

«Анатэма» («Анафема») Л. Н. Андреева

«Анна Ярославна, королева Франции (1051–1060)» А. П. Воротникова

«Антигона» Софокла

«Безденежье» И. С. Тургенева

«Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше

«Берник» — см. «Столпы общества» Г. Ибсена

«Беррианский цирюльник» Мак Мелля

«Бесприданница» А. Н. Островского

«Бесы» — см. «Николай Ставрогин», инсценировка романа Ф. М. Достоевского

«Бешеные деньги» А. Н. Островского

«Блудный сын» («Кто он?») С. А. Найденова

«Бог мести» Ш. Аша

«Бойкая барыня» Г. Турбина

«Борис Годунов» А. С. Пушкина

«Брак поневоле» Мольера

«Бранд» Г. Ибсена

«Братья Карамазовы», инсценировка романа Ф. М. Достоевского

«Будет радость» Д. С. Мережковского

«В глубоких водах» А. Шницлера

«В мечтах» Вл. И. Немировича-Данченко

«В царстве скуки» Э. Пальерона

«В часы досуга»

«Ведьма», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Венецианский купец» В. Шекспира

«Вечер в Сорренто» И. С. Тургенева

«Виндзорские проказницы» В. Шекспира

«Виновен» Р. Фосса

«Вишневый сад» А. П. Чехова

«Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть» Л. Н. Толстого

«Во тьме» Булыгина

«Волки и овцы» А. Н. Островского

«Волшебный корабль» — см. «Непобедимый корабль» И. Косара

«Встреча» — см. «Дети» М. Горького

«Втируша» М. Метерлинка — см. «Непрошеная» М. Метерлинка

«Гамлет» В. Шекспира

«Ганнеле» Г. Гауптмана

«Где тонко, там и рвется» И. С. Тургенева

«Геншель» («Возчик Геншель») Г. Гауптмана

«Гергард Грим» Т. Гедберга (перевод с шведского А. Ганзен)

«Герострат» Л. Фульда

«Гибель „Надежды“» Г. Гейерманса

«Горе от ума» А. С. Грибоедова

«Горькая судьбина» А. Ф. Писемского

«Горящие письма» П. П. Гнедича

«Господи, помилуй нас!» — см. «Miserere» С. С. Юшкевича

«Грех» Ш. Аша

«Гроза» А. Н. Островского

«Грозный» — см. «Смерть Иоанна Грозного» А. К. Толстого

«Гувернер» В. А. Дьяченко

«Дама от Максима» («La dame de chez Maxime»), пер. Л. Л. Пальмского

«Дачники» М. Горького

«Двенадцатая ночь, или Что вам угодно» В. Шекспира

«Дело Клемансо» А. д'Артуа, по роману А. Дюма (сына)

«Демон» А. Г. Рубинштейна

«Деньги» С. А. Найденова

«Дети» М. Горького

«Дети Ванюшина» С. А. Найденова

«Дети солнца» М. Горького

«Дикая утка» Г. Ибсена

«Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» А. Н. Островского

«Доктор Штокман» Г. Ибсена

«Дно» — см. «На дне» М. Горького

«Дон-Жуан» Мольера

«Дон-Жуан в Неаполе» А. В. Амфитеатрова

«Дон Карлос» Ф. Шиллера

«Дочь Иорио» Г. д'Аннунцио

«Драма жизни» К. Гамсуна

«Дядя Ваня» А. П. Чехова

«Екатерина Ивановна» Л. Н. Андреева

«Жанна д'Арк» (деревенская мистерия)

«Жар-птица» В. О. Трахтенберга

«Жена», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Женитьба» Н. В. Гоголя

«Женщина с моря» Г. Ибсена

«Живой труп» Л. Н. Толстого

«Жизнь Человека» Л. Н. Андреева

«Жорж Данден» Мольера

«Жуазель» М. Метерлинка

«Завтрак у предводителя» И. С. Тургенева

«Заза» П. Бертана и Ш. Симона

«Замшевые люди» («Заноза») Д. В. Григоровича

«Звезда» Г. Бара

«Зеленое кольцо» З. Н. Гиппиус

«Земля и неби» Дж.-Г. Байрона

«Злая яма» К. И. Фоломеева

«Злоумышленник», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Иван Иванович»

«Иван Мироныч» Е. Н. Чирикова

«Иванов» А. П. Чехова

«Ипполит» Ж. Расина

«Ипполит» Еврипида

«Ифигения в Авлиде» Х.-В. Глюка

«К звездам» Л. Н. Андреева

«К просвету» Кравченко и Хмельницкого

«Каин» Дж.-Г. Байрона

«Калики перехожие» В. М. Волькенштейна

«Калхас» — см. «Лебединая песня» («Калхас») А. П. Чехова

«Каменный гость» А. С. Пушкина

«Карамазовы» — см. «Братья Карамазовы», инсценировка романа Ф. М. Достоевского

«Карл XII»

«Кесарь и Галилеянин» Г. Ибсена

«Князь Игорь» А. П. Бородина

«Князь Тенев» Кравченко

«Коварство и любовь» Ф. Шиллера

«Когда мы, мертвые, пробуждаемся» Г. Ибсена

«Коллега Крамптон» Г. Гауптмана

«Колокол» — см. «Потонувший колокол» Г. Гауптмана

«Комедия любви» Г. Ибсена

«Комета» В. О. Трахтенберга

«Коринфское чудо» А. И. Косоротова

«Кориолан» В. Шекспира

«Король и поэт» Т. де Банвиля

«Король темного покоя» Р. Тагора

«Крамер» — см. «Микаэль Крамер» Г. Гауптмана

«Кто он?» С. А. Найденова — см. «Блудный сын» («Кто он?») С. А. Найденова

«Кукольный дом» («Нора») Г. Ибсена

«Лаборемус» («Laboremus») Б. Бьернсона

«Лагерь Валленштейна» Ф. Шиллера

«Лакейская» Н. В. Гоголя

«Лапы» — см. «У жизни в лапах» К. Гамсуна

«Лебединая песня» («Калхас») А. П. Чехова

«Легенда старого замка» Е. Н. Чирикова

«Лес» А. Н. Островского

«Лизистрата» Аристофана

«Лили» С. А. Савинкова (Шевиль)

«Лили» Ф. Эрве

«Мадам Баттерфляй» («Чио-Чио-Сан») Дж. Пуччини

«Майорша» И. В. Шпажинского

«Макбет» В. Шекспира

«Маленький Эйольф» Г. Ибсена

«Манфред» Дж.-Г. Байрона

«Маринка» В. М. Волькенштейна

«Мария Стюарт» Ф. Шиллера

«Маскотта» Э. Одрана

«Медведь» А. П. Чехова

«Между делом» Д. Роветта

«Меншиков» В. Л. Величко

«Мертвое тело», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Мертвые» — см. «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» Г. Ибсена

«Мертвые души», инсценировка поэмы Н. В. Гоголя

«Мессинская невеста» Ф. Шиллера

«Месяц в деревне» И. С. Тургенева

«Мечты» — си. «В мечтах» Вл. И. Немировича-Данченко

«Мещане» М. Горького

«Мизантроп» Мольера

«Miserere» С. С. Юшкевича

«Микадо, или Город Титипу» А. Сюлливана

«Микаэль Крамер» Г. Гауптмана

«Мнимый больной» Мольера

«Много шума из ничего» В. Шекспира

«Монна Ванна» М. Метерлинка

«Моцарт и Сальери» А. С. Пушкина

«Мудрец» — см. «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского

«Мученик» Д. Гарина-Виндинга и С. Головачевского

«На большой дороге» А. П. Чехова

«На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского

«На дне» М. Горького

«На поле брани» И. И. Колышко

«Налим», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Натан Мудрый» Г.-Э. Лессинга

«Нахлебник» И. С. Тургенева

«Наш друг Неклюжев» А. И. Пальма

«Не так живи, как хочется» А. Н. Островского

«Неизлечимый», инсценировка рассказа Г. И. Успенского

«Неклюжев» — см. «Наш друг Неклюжев» А. И. Пальма

«Непобедимый корабль» И. Косара

«Непрошеная» М. Метерлинка

«Николай Ставрогин», инсценировка романа Ф. М. Достоевского «Бесы»

«Нора» — см. «Кукольный дом» («Нора») Г. Ибсена

«Ну, публика», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«О вреде табака» А. П. Чехова

«Обнаженная» А. Батайя

«Обрыв», инсценировка романа И. А. Гончарова

«Одинокие» Г. Гауптмана

«Одинокий путь» А. Шницлера

«Ольгушка из Подьяческой» М. К. Северной

«Орлеанская дева» Ф. Шиллера

«Орленок» Э. Ростана

«Осенние скрипки» И. Д. Сургучева

«Отелло» В. Шекспира

«Отец» А. Стриндберга

«Пазухин» — см. «Смерть Пазухина» M. E. Салтыкова-Щедрина

«Паоло и Франческа» С. Филлипса (перевод с английского Л. и В. Андрусон)

«Пассажир 1-го класса», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Певец» И. Я. Яковлева-Павловского

«Пелеас и Мелисанда» М. Метерлинка

«Пер Гюнт» Г. Ибсена

«Перед восходом солнца» Г. Гауптмана

«Переполох», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Песнь торжествующей любви» А. Ю. Симона

«Песня Судьбы» А. А. Блока

«Пестрые рассказы» А. П. Чехова — см. «Пассажир 1-го класса», «Ну, публика», «Хирургия», «Злоумышленник», «Унтер Пришибеев»

«Петр и Алексей», инсценировка романа Д. С. Мережковского

«Пир во время чумы» А. С. Пушкина

«Питер Пэн, или Мальчик, который не желал стать взрослым» Дж. М. Барри

«Пишо и Мишо» — см. «Полюбовный дележ, или Комната о двух кроватях»

«Плоды просвещения» Л. Н. Толстого

«Пляска семи покрывал» А. И. Радошевской

«Покрывало Беатрисы» А. Шницлера

«Полинька», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Половинчатые души» И. А, Дмитриева

«Польский еврей» Эркмана-Шатриана

«Полюбовный дележ, или Комната о двух кроватях», пер. А. Н. Андреева

«Помпеи»

«После представления „Ревизора“» — см. «Развязка „Ревизора“» Н. В. Гоголя

«Последняя жертва» А. Н. Островского

«Потонувший колокол» Г. Гауптмана

«Потоп» Г. Бергера

«Похождения мистера Пикквика», инсценировка О. К. Нотовича романа Ч. Диккенса «Записки Пикквикского клуба»

«Праздник примирения» Г. Гауптмана

«Прекрасная Елена» Ж. Оффенбаха

«Преступление и наказание», инсценировка романа Ф. М. Достоевского

«Привидения» Г. Ибсена

«Призраки» Г. Ибсена — см. «Привидения» Г. Ибсена

«Принцесса Греза» Э. Ростана

«Принцесса Мален» М. Метерлинка

«Провинциалка» И. С. Тургенева

«Прометей» Эсхила

«Психея» — см. «Эрос и Психея» Ю. Жулавского

Пушкинский спектакль — см. «Пир во время чумы», «Каменный гость», «Моцарт и Сальери»

«Развязка „Ревизора“» Н. В. Гоголя

«Разъезд после „Ревизора“» — см. «Театральный разъезд после представления новой комедии» Н. В. Гоголя

«Ревизор» Н. В. Гоголя

«Роза и Крест» А. А. Блока

«Романтики» Д. С. Мережковского

«Росмерсхольм» Г. Ибсена

«Рыцарь» — см. «Скупой рыцарь» А. С. Пушкина

«С богатой женой» И. Н. Захарьина (Якунина)

«С любовью не шутят» А. де Мюссе

«Саломея» О. Уайльда

«Самаритянка» («La Samaritaine») Э. Ростана

«Самоуправцы» А. Ф. Писемского

«Самсон в оковах» Л. Н. Андреева (Самсон)

«Сарданапал» Дж.-Г. Байрона

«Свадьба» А. П. Чехова

«Свадьба Фигаро» — см. «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше

«Сверчок на печи», инсценировка Б. М. Сушкевича рассказа Ч. Диккенса

«Светит, да не греет» А. Н. Островского

«Свыше наших сил» Б. Бьернсона

«Село Степанчиково» — см. «Фома», инсценировка К. С. Станиславского повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели»

«Село Степанчиково», инсценировка Вл. И. Немировича-Данченко и В. М. Волькенштейна повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели»

«Семейство Цви» Д. И. Пинского

«Сердце не камень» А. Н. Островского

«Синяя птица» М. Метерлинка

«Скупой» Мольера

«Скупой рыцарь» А. С. Пушкина

«Слава богу, стол накрыт» (по Голцану) К. Бодраго

«Слепые» М. Метерлинка

«Слуга двух господ» К. Гольдони

«Случай» Е. Д.

«Смерть Иоанна Грозного» А. К. Толстого

«Смерть Коркуэлло» И. Н. Захарьина (Якунина)

«Смерть Пазухина» M. E. Салтыкова-Щедрина

«Смерть Тентажиля» М. Метерлинка

«Снег» С. Пшибышевского

«Снегурочка» А. Н. Островского

«Снегурочка» Н. А. Римского-Корсакова

«Сольнес» — см. «Строитель Сольнес» Г. Ибсена

«Сон в летнюю ночь» В. Шекспира

«Сорванный колокол» — см. «Потонувший колокол» Г. Гауптмана

«Сорочинская ярмарка» М. П. Мусоргского

«Спартак», инсценировка Е. Гадмер (Головой) романа Р. Джованьоли

«Ставрогин» — см. «Николай Ставрогин», инсценировка романа Ф. М. Достоевского «Бесы»

«Старые годы» И. В. Шпажинского

«Стены» С. А. Найденова

«Столпы общества» Г. Ибсена

«Строитель Сольнес» Г. Ибсена

«Счастье Греты» Э. Мариотта

«Там, внутри» M. Метерлинка

«Танец семи покрывал» — см. «Пляска семи покрывал» А. И. Радошевской

«Тартюф» Мольера

«Театральный разъезд после представления новой комедии» Н. В. Гоголя

«Тентажиль» — см. «Смерть Тентажиля» М. Метерлинка

«Том Сойер», инсценировка романа М. Твена

«Травиата» Дж. Верди

«Трактирщица» — см. «Хозяйка гостиницы» К. Гольдони

«Три сестры» А. П. Чехова

«Труп» — см. «Живой труп» Л. Н. Толстого

«У врат царства» К. Гамсуна

«У жизни в лапах» К. Гамсуна

«У монастыря» П. М. Ярцева

«Укрощение строптивой» В. Шекспира

«Униженные и оскорбленные», инсценировка романа Ф. М. Достоевского

«Унтер Пришибеев», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Уриэль Акоста» К. Гуцкова

«Ученые женщины» — см. «Школа жен» Мольера

«Фауст» И.-В. Гёте

«Федор» — см. «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого

«Флорентийская трагедия» О. Уайльда

«Фома», инсценировка К. С. Станиславского повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели»

«Фрекен Юлия» А. Стриндберга

«Хирургия», инсценировка рассказа А. П. Чехова

«Хозяйка гостиницы» К. Гольдони

«Царские врата» — см. «У врат царства» К. Гамсуна

«Царь Борис» А. К. Толстого

«Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого

«Царь Эдип» Софокла

«Цезарь» — см. «Юлий Цезарь» В. Шекспира

«Цезарь и Клеопатра» Б. Шоу

«Цена жизни» Вл. И. Немировича-Данченко

«Чад жизни» Б. М. Маркевича

«Чайка» А. П. Чехова

«Ченчи» П.-Б. Шелли

«Шейлок» — см. «Венецианский купец» В. Шекспира

«Шемякин суд» Н. А. Попова

«Шерлок Холмс», инсценировка по А. Конан-Дойлю

«Школа жен» Мольера

«Шлюк и Яу» Г. Гауптмана

«Шоколадный солдатик» Б. Шоу

«Штокман» — см. «Доктор Штокман» Г. Ибсена

«Эгмонт» И.-В. Гёте

«Эдда Габлер» Г. Ибсена

«Эдип» — см. «Царь Эдип» Софокла

«Эдип в Колоне» Софокла

«Эдип и сфинкс» Г. Гофмансталя

«Электра» Софокла

«Эллида» — см. «Женщина с моря» Г. Ибсена

«Эльга» Г. Гауптмана

«Эрос и Психея» Ю. Жулавского

«Юбилей» А. П. Чехова

«Юлиан» — см. «Кесарь и Галилеянин» Г. Ибсена

«Юлий Цезарь» В. Шекспира

«Юлия» — см. «Фрекен Юлия» А. Стриндберга

«Юность» М. Гальбе

«Bar. Borken»

«Der Fall Clemenceau» — см. «Дело Клемансо» А. д'Артуа, по роману А. Дюма (сына)

«Der Schleier der Beatrice» — см. «Покрывало Беатрисы» А. Шницлера

«Der Weg zum Licht» («Путь к свету») G. Herschfeld

«Drei Buhnendichtungen» («Три стихотворения для театра»)

«Evangile en 3 parties» — см. «Самаритянка» («La Samaritaine») Э. Ростана

«Lebenshunger» («Тоска по жизни»)

«Le Bossu» («Горбун») А. Буржуа, по роману П. Феваля

«Le roi» («Король») А. Кайаве, Р. де Флера и Эм. Арена

«Quo vadis?» («Камо грядеши?») Ж. Нугеса

Примечания

1

То есть в комнате сына К. С. Станиславского в их московской квартире.

2

«Смерть Пазухина» M. E. Салтыкова-Щедрина была поставлена в МХТ 3 декабря 1914 года.

3

Станиславский имеет в виду спектакли. — В. В.

4

Здесь — движение рук фокусника (франц.).

5

— с оружием и багажом (франц.).

6

— отсутствие вестей — добрая весть (франц.).

7

Comedie Franeaise — театр «Французская комедия».

8

«Лионский кредит» — название одного из крупнейших банков Франции.

9

— пивная (нем.).

10

Рисунок ног г. Попова для трико, заказанного г. К. Алексеевым (франц.).

11

Площадь Этуаль.

12

Но она же совершенно здорова (франц.).

13

«Самаритянка» (франц.).

14

«Евангелие в трех частях» (франц.).

15

«Небо», «Кабаре небытия», «Кабаре дьявола» (франц.).

16

«Принимайте трупы… О, как смердят!» (франц.).

17

«Отравляйтесь, это плевки чахоточных» (франц.).

18

эта штука висела несколько ниже, но здесь, сами понимаете… (франц.).

19

бог Поркюс (бог свинства) и бог Поньон (франц.).

20

надувательство (нем.).

21

нечто неопределимое (франц.).

22

Часть страницы вырвана в подлиннике. — Ред.

23

Часть страницы вырвана в подлиннике. То же и дальше. — Ред.

24

совместная трапеза в гостинице, пансионе (франц.).

25

«Дама от Максима» (франц.).

26

Верх второго листа оборван. — Ред.

27

Верх третьего листа оборван. — Ред.

28

Маркиза — навес из материи, защищающий от солнца. — Ред.

29

гигантские шаги (франц.).

30

свобода действий (франц.).

31

Медам, не надо чересчур оголяться (франц.).

32

не понимаю (нем.).

33

До востребования (франц.).

34

Выходит так, что нам пришлось бы играть на развалинах! (Примечание К. С. Станиславского.)

35

ватерклозет.

36

в полном составе; здесь — все (лат.).

37

Пепа — так прозвал себя Игорь Алексеев, когда ему был год. — Ред.

38

«Я не могу говорить» (нем.).

39

Во вторник. (Прим. К. С. Станиславского.)

40

обаяние (франц.)

41

факельное шествие (нем.)

42

кучер (le cocher — франц.)

43

следовательно (лат.).

44

В данном случае — шуточные песенки (нем.).

45

сценические эффекты, трюки (франц.).

46

святая простота (лат.).

47

«это слишком сложно» (франц.).

48

Le cachet — здесь: характер, колорит (франц.).

49

канатная железная дорога (франц.).

50

Она мне нравится, и я с Вами согласен. (Примечание К. С. Станиславского.)

51

за городом (нем.).

52

ночной колпак (франц.).

53

сложно (франц.).

54

решено (нем.).

55

за полный пансион (франц.).

56

«Стража на Рейне» (нем.).

57

Ridicule — смешной, нелепый (франц.).

58

«что люди скажут» (франц.).

59

Я сделал все, что мог, — кто может, пусть сделает лучше (лат.)

60

При дальнейших ссылках на материалы, хранящиеся в архиве К. С. Станиславского в Музее МХАТ, указываем только шифр архива: КС.

Content

Константин Сергеевич Станиславский
Письма 1886-1917

Письма К. С. Станиславского Вступительная статья

Письма 1886 — 1917

От редакции

1*. H. К. Шлезингеру

2*. Е. В. Алексеевой

3*. Е. В. Алексеевой

4*. Е. В. Алексеевой

5*. К. К. Альбрехту

6*. Н. К. Шлезингеру

7* Н. К. Шлезингеру

8*. К. К. Альбрехту

9*. И. Н. Львову

10*. Н. К. Шлезингеру

11*. С. М. Третьякову

12*. Е. В. Алексеевой

13. З. С. Соколовой

14. З. С. Соколовой

15*. С. В. Флерову

16*. Н. К. Шлезингеру

17*. В. Д. Поленову

18*. Н. К. Шлезингеру

19. З. С. и К. К. Соколовым

20*. А. Г. Достоевской

21* А. Г. Достоевской

22*. Из письма к С. В. и Е. В. Алексеевым

23*. О. Т. Перевощиковой

24. Л. Н. Толстому

25*. Н. К. Шлезингеру

26. Д. В. Григоровичу

27*. С. В. и Е. В. Алексеевым

28*. Из письма к Б. С. Алексееву

29. В. В. Королеву и Ф. Н. Щербачеву

30*. Н. А. Попову

31*. Н. А. Попову

32*. Н. А. Попову

33*. В. В. Королеву

34*. Н. А. Попову

35*. Г. Н. Федотовой

36*. А. П. Ленскому

37*. Н. А. Попову

38*. H. A. Попову

39*. А. А. Санину

40*. В. В. Королеву

41. Л. Н. Толстому

42*. M. В. Лентовскому

43. Из письма к М. П. Лилиной

44. Из письма к М. П. Лилиной

45*. Из письма к Е. В. Алексеевой

46*. В. Н. Шульцу

47*. А. И. Южину

48*. О. Т. Перевощиковой

49*. В. В. Лужскому

50*. И. П. Киселевскому

51. Вл. И. Немировичу-Данченко

52. Л. Бенару

53*. В. П. Буренин

54. Вл. И. Немировичу-Данченко

55*. И. А. Тихомирову

56. Вл. И. Немировичу-Данченко

57. Вл. И. Немировичу-Данченко

58. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко

59. Вл. И. Немировичу-Данченко

60. Вл. И. Немировичу-Данченко

61. Из письма к М. П. Лилиной

62. Из письма к М. П. Лилиной

63. Из письма к М. П. Лилиной

64*. С. И. Мамонтову

65*. С. И. Мамонтову

66*. А. П. Ленскому

67*. В. И. Сафонову

68*. В. В. Котляревской

69*. И. А. Прокофьеву

70. А. П. Чехову

71*. О. Л. Книппер

72*. Е. В. Алексеевой

73*. Е. В. Алексеевой

74*. Е. В. Алексеевой

75. А. А. Санину

76*. В. В. Лужскому

77*. А. А. Санину

78*. А. П. Чехову

79*. Вл. И. Немировичу-Данченко

80. Л. Н. Толстому

81. С. В. Флерову

82. С. В. Флерову

83. С. В. Флерову

84. С. В. Флерову

85. Из письма к М. П. Лилиной

86. Из письма к М. П. Лилиной

87. Из письма к М. П. Лилиной

88. С. В. Флерову

89. Из письма к М. П. Лилиной

90*. К. К. Алексеевой

91*. К. К. Алексеевой

92. Вл. И. Немировичу-Данченко

93*. О. Т. Перевощиковой

94*. Е. В. Алексеевой

95*. А. А. Санину

96. С. В. Флерову

97*. С. И. Мамонтову

98. В. И. Качалову

99*. Е. Лазареву

100. С. В. Флерову

101. С. В. Флерову

102*. Л. В. Средину

103. А. П. Чехову

104*. С. А. Толстой

105*. Вл. И. Немировичу-Данченко 1900

106. И. А. Прокофьеву

107. А. П. Чехову

108. С. В. Флерову

109. А. Д. Бородулину

110*. И. К. Алексееву

111*. В. В. Котляревской

112*. В. В. Котляревской

113*. З. С. Соколовой

114. Из письма к М. П. Лилиной

115*. И. К. Алексееву

116. Из письма к М. П. Лилиной

117. Из письма к М. П. Лилиной

118*. З. С. Соколовой

119*. В. В. Котляревской

120*. В. В. Котляревской

121*. В. В. Котляревской

122*. А. Ф. Кони

123*. H. H. Синельникову

124. А. П. Чехову

125*. М. Ф. Андреевой

126*. К. К. Алексеевой

127*. И. К. Алексееву

128. А. П. Чехову

129. А. П. Чехову

130. А. П. Чехову

131. Из письма к А. П. Чехову

132*. В. В. Котляревской

133*. З. С. Соколовой

134. Из письма к М. П. Лилиной

135. А. П. Чехову

136*. О. Л. Книппер-Чеховой

137*. В. В. Котляревской

138. А. П. Чехову

139*. Из письма к О. Л. Книппер-Чеховой

140. А. П. Чехову

141*. О. Л. Книппер-Чеховой

142. Из письма к М. П. Лилиной

143. А. П. Чехову

144*. И. М. Лапицкому

145. А. П. Чехову

146. А. П. Чехову

147*. В. В. Котляревской

148. А. П. Чехову

149. А. П. Чехову

150*. Из письма к В. В. Котляревской

151. А. П. Чехову

152. А. П. Чехову

153*. И. К. Алексееву

154*. В. В. Котляревской

155. Из письма к М. П. Лилиной

156. Из письма к М. П. Лилиной

157. Из письма к М. П. Лилиной

158. А. П. Чехову

159. Из письма к М. П. Лилиной

160*. О. Л. Книппер-Чеховой

161. Из письма к М. П. Лилиной 12 сентября 1903

162. М. П. Лилиной

163. А. П. Чехову

164. А. П. Чехову

165. А. П. Чехову

166. А. П. Чехову

167. А. П. Чехову

168. А. П. Чехову

169. А. П. Чехову

170. А. П. Чехову

171. А. П. Чехову

172. А. П. Чехову

173. А. П. Чехову

174. А. П. Чехову

175. А. П. Чехову

176. А. П. Чехову

177*. В. В. Котляревской

178*. О. Л. Книппер-Чеховой

179*. И. А. Тихомирову

180*. М. Ф. Андреевой

181*. М. Ф. Андреевой

182*. М. Ф. Андреевой

183. Е. С. Зарудной-Кавос

184. А. П. Чехову

185. Из письма к М. П. Лилиной

186. Из письма к М. П. Лилиной

187. Из письма к М. П. Лилиной

188. Из письма к М. П. Лилиной

189. Из письма к М. П. Лилиной

190*. М. Г. Савиной

191*. В. В. Котляревской

192. А. П. Чехову

193*. О. Л. Книппер-Чеховой

194. Л. Я. Гуревич

195*. В. В. Котляревской

196. А. П. Чехову

197*. М. П. Чеховой

198. Из письма к М. П. Лилиной

199. Из письма к М. П. Лилиной

200*. О. Л. Книппер-Чеховой

201. Из письма к М. П. Лилиной

202*. О. Л. Книппер-Чеховой

203. Из письма к М. П. Лилиной

204*. Вл. И. Немировичу-Данченко

205*. В. В. Котляревской

206. Из письма к М. П. Лилиной

207* Вл. И. Немировичу-Данченко

208. М. Г. Савиной

209*. В. В. Котляревской

210*. Л. В. Средину

211. Из письма к М. П. Лилиной

212 *. К. К. и И. К. Алексеевым

213. Е. С. Зарудной-Кавос

214*. М. Ф. Андреевой

215*. В. Я. Брюсову

216 *. С. А. Попову

217*. В. В. Котляревской

218. С. А. Попову

219 *. О. Л. Книппер-Чеховой

220*. А. М. Горькому

221. Из письма к М. П. Лилиной

222. С. А. Попову

223. Из письма к М. П. Лилиной

224. Из письма к М. П. Лилиной

225. Из письма к М. П. Лилиной

226. Из письма к М. П. Лилиной

227*. Вл. И. Немировичу-Данченко

228 *. В. В. Котляревской

229 *. В. С. Алексееву

230*. В. В. Котляревской

231*. Л. Барнаю

232*. З. С. Соколовой

233*. В. С. Алексееву

234 *. В. С. Алексееву

235*. В. Я. Брюсову

236*. Вл. И. Немировичу-Данченко

237*. В. В. Котляревской

238. С. А. Найденову

239*. Н. А. Котляревскому

240. С. А. Найденову

241. Л. М. Леонидову

242*. Вл. И. Немировичу-Данченко

243. Л. М. Леонидову

244*. Вл. И. Немировичу-Данченко

245 *. Я. Квапилу

246 *. А. Д. Бородулину

247 *. Н. А. Попову

248 *. Е. Н. Чирикову 13 января 1907

249 *. В. Я. Брюсову

250*. Н. А. Попову

251*. В. В. Лужскому

252*. Вл. И. Немировичу-Данченко

253*. О. Л. Книппер-Чеховой

254*. A. A. Стаховичу

255*. В. Я. Брюсову

256*. А. А. Стаховичу

257*. В. Я. Брюсову

258*. В. В. Котляревской

259*. М. Г. Савиной

260*. К. К. Алексеевой

261*. И. К. Алексееву

262. М. Г. Савиной

263 *. Г. С. Бурджалову и М. Г. Савицкой

264. M. П. Лилиной

265. M. П. Лилиной

266. Из письма к M. П. Лилиной

267. M. П. Лилиной

268*. З. И. Гржебину

269*. М. Метерлинку

270*. Вл. И. Немировичу-Данченко

271*. Вл. И. Немировичу-Данченко

272*. Вл. И. Немировичу-Данченко

273. Л. М. Леонидову

274*. Айседоре Дункан

275*. Айседоре Дункан

276*. Айседоре Дункан

277*. М. Метерлинку

278*. С. А. Андреевскому

279*. Айседоре Дункан

280*. К. К. Алексеевой

281*. В. В. Котляревской

282. Л. Я. Гуревич

283*. К. К. Алексеевой

284. Из письма к М. П. Лилиной

285. Из письма к М. П. Лилиной

286. Из письма к М. П. Лилиной

287. M. П. Лилиной

288*. Жоржет Леблан

289*. А. Ф. Люнье-По

290*. Вл. И. Немировичу-Данченко

291. Вл. И. Немировичу-Данченко

292*. Вл. И. Немировичу-Данченко

293*. Вл. И. Немировичу-Данченко

294*. О. Л. Книппер-Чеховой

295. Из письма к М. П. Лилиной

296. Из письма к М. П. Лилиной

297. Из письма к М. П. Лилиной

298. Из письма к М. П. Лилиной

299*. А. А. Блоку

300*. Л. А. Сулержицкому

301*. С. И. Мамонтову

302. Л. Я. Гуревич

303*. А. А. Блоку

304*. И. А. Бунину

305. A. A. Блоку

306. М. Метерлинку

307*. В. В. Котляревской

308. Л. Я. Гуревич

309. Л. Я. Гуревич

310*. С. А. Андреевскому

311. Н. В. Дризену

312. Л. М. Леонидову

313*. Л. Я. Гуревич

314*. М. В. Добужинскому

315*. Г. Н. Федотовой

316*. К. К. Алексеевой

317*. И. К. Алексееву

318*. К. К. Алексеевой

319*. А. Н. Бенуа

320*. И. К. Алексееву

321 *. И. А. Сацу

322. M. A. Мелитинской

323*. Л. Я. Гуревич

324*. Л. А. Сулержицкому

325. М. П. Лилиной

326*. Л. А. Сулержицкому

327 *. Л. А. Сулержицкому

328*. Вл. И. Немировичу-Данченко

329*. О. Л. Книппер-Чеховой

330 *. Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко

331. Из письма к М. П. Лилиной

332. Из письма к М. П. Лилиной

333. Из письма к М. П. Лилиной

334. Из письма к М. П. Лилиной

335*. В. В. Котляревской

336*. Н. В. Дризену

337. Н. В. Дризену

338*. Н. А. Попову

339. О. Л. Книппер-Чеховой

340. Л. Я. Гуревич

341. М. В. Добужинскому

342*. Ф. Ф. Комиссаржевскому

343*. М. В. Добужинскому

344*. Н. А. Попову

345*. M. Г. Савиной

346*. Айседоре Дункан

347. Л. Я. Гуревич

348. Из письма к М. П. Лилиной

349*. О. Л. Книппер-Чеховой

350*. М. Г. Савиной

351*. О. В. Гзовской

352 *. Л. А. Сулержицкому

353. Из письма к О. И. Сулержицкой

354. Л. А. Сулержицкому

355 *. Г. Н. Федотовой

356. Вл. И. Немировичу-Данченко

357. Вл. И. Немировичу-Данченко

358*. Вл. И. Немировичу-Данченко

359*. О. В. Гзовской

360*. Н. В. Дризену

361. Вл. И. Немировичу-Данченко

362. Вл. И. Немировичу-Данченко

363. Л. А. Сулержицкому

364. Вл. И. Немировичу-Данченко

365 *. Л. А. Сулержицкому

366*. И. М. Москвину

367 *. А. Е. Грузинскому

368 *. A. H. Бенуа

369*. В. В. Котляревской

370*. О. В. Гзовской

371. М. П. Лилиной

372. М. П. Лилиной

373. М. П. Лилиной

374. Из письма к М. П. Лилиной

375. M. П. Лилиной

376. Из письма к М. П. Лилиной

377. Из письма к М. П. Лилиной

378 *. Л. А. Сулержицкому

379*. Л. А. Сулержицкому

380. Из письма к М. П. Лилиной

381. Из письма к М. П. Лилиной

382. М. П. Лилиной

383. Из письма к М. П. Лилиной

384*. И. К. Алексееву

385*. Л. А. Сулержицкому

386. Из письма к М. П. Лилиной

387. Из письма к М. П. Лилиной

388*. Л. А. Сулержицкому

389*. О. В. Гзовской

390. A. E. Крымскому

391. A. M. Горькому

392. Л. Я. Гуревич

393*. А. А. Стаховичу

394*. М. Ф. Андреевой

395*. Л. А. фон Фессингу

396*. О. В. Гзовской

397*. Г. С. Бурджалову

398. В. С. Врасской

399. М. П. Лилиной

400. Из письма к М. П. Лилиной

401. Из письма к М. П. Лилиной

402*. А. А. Стаховичу Июнь 1911

403*. О. В. Гзовской

404. Из письма к М. П. Лилиной 1911

405. М. П. Лилиной

406. М. П. Лилиной

407*. А. А. Санину

408*. Н. Ф. Скарской

409. Л. Я. Гуревич

410*. В. Ф. Грибунину

411*. Я. Квапилу

412*. Вл. И. Немировичу-Данченко

413. Л. А. Сулержицкому

414. Г. Н. Федотовой

415*. M. П. Чеховой

416*. В. Э. Мейерхольду

417*. И. К. Алексееву

418*. О. В. Гзовской

419*. Вл. И. Немирович-Данченко

420. Л. Я. Гуревич

421*. Л. А. Сулержицкому

422. Из письма к М. П. Лилиной

423. Л. Я. Гуревич

424*. В. В. Лужскому

425*. В. В. Лужскому

426. Л. Я. Гуревич

427*. Из письма к Л. Я. Гуревич

428*. А. А. Стаховичу

429*. А. Н. Бенуа

430*. A. H. Бенуа

431*. А. Н. Бенуа

432. Л. Я. Гуревич

433*. Вл. И. Немировичу-Данченко

434. А. Н. Бенуа

435*. О. В. Гзовской

436*. M. Ф. Андреевой

437*. О. В. Гзовской

438*. О. В. Гзовской

439*. А. А. Блоку

440*. О. В. Гзовской

441*. Н. А. Попову

442. Л. Я. Гуревич

443*. H. E. Эфросу

444*. A. H. Бенуа

445*. О. В. Гзовской

446*. А. Н. Бенуа

447*. И. К. Алексееву

448*. Вл. И. Немировичу-Данченко

449*. О. В. Гзовской

450. Из письма к М. П. Лилиной

451. Из письма к М. П. Лилиной

452*. К. К. Алексеевой

453*. К. К. Алексеевой

454*. В. Я. Брюсову

455*. Из письма к Л. Я. Гуревич

456*. К. К. Алексеевой

457*. Г. Н. Федотовой

458*. Театру Народного Дома гр. Паниной в Петербурге

459*. А. Н. Бенуа

460*. A. H. Бенуа

461*. Л. Я. Гуревич

462. М. П. Лилиной

463*. Л. А. Сулержицкому

464*. Вл. И. Немировичу-Данченко

465*. Из письма к Л. А. Сулержицкому

466*. Вл. И. Немировичу-Данченко

467*. В. С. Алексееву

468*. Вл. И. Немировичу-Данченко

469. Л. Я. Гуревич

470. Л. Я. Гуревич

471*. Л. А. Сулержицкому

472*. M. E. Пятницкому

473*. К. К. Алексеевой

474. Л. Я. Гуревич

475*. Н. Ф. Скарской

476*. А. Н. Бенуа

477*. Вл. И. Немировичу-Данченко

478*. К. М. Бабанину

479. М. Г. Савиной

480. А. Н. Бенуа

481*. В. А. Теляковскому

482*. Н. В. Делен-Волконской

483. Из письма к М. П. Лилиной

484. Из письма к М. П. Лилиной

485. Из письма к М. П. Лилиной

486. Из письма к М. П. Лилиной

487. А. Е. Молчанову

488. Ф. И. Шаляпину

489*. В. А. Теляковскому

490*. А. Н. Бенуа

491. Л. Я. Гуревич

492*. В. Я. Брюсову

493. Л. Я. Гуревич

494*. Л. А. Сулержицкому

495*. И. К. Алексееву

496*. Вл. И. Немировичу-Данченко

497*. К. К. Алексеевой

498*. Л. А. Сулержицкому

499*. Вл. И. Немировичу-Данченко

500*. К. К. Алексеевой

501*. В. В. Лужскому

502*. А. Н. Бенуа

503*. H. A. Котляревскому

504*. H. A. Котляревскому

505*. А. А. Шахматову

506. А. Ф. Кони

507*. В. В. Котляревской

508*. О. В. Гзовской

509*. Вл. И. Немировичу-Данченко

510*. В. В. Лужскому

511. Вл. И. Немировичу-Данченко

512*. В. В. Лужскому

Комментарии

1*

2*

3*

4*

5*

6*

7*

8*

9*

10*

11*

12*

13

14

15*

16*

17*

18*

19

20*

21*

22*

23*

24

25*

26

27*

28*

29

30*

31*

32*

33*

34*

35*

36*

37*

38*

39*

40*

41

42*

43

44

45*

46*

47*

48*

49*

50*

51

52

53*

54

55*

56

57

58

59

60

61

62

63

64*

65*

66*

67*

68*

69*

70

71*

72*

73*

74*

75

76*

77*

78*

79*

80

81

82 *

83

84

85

86

87

88

89

90*

91*

92

93*

94*

95*

96

97*

98

99*

100

101

102*

103

104*

105*

106

107

108

109

110*

111*

112*

113*

114

115*

116

117

118*

119*

120*

121*

122*

123*

124

125*

126*

127*

128

129

130

131

132*

133*

134

135

136*

137*

138

139*

140

141*

142

143

144*

145

146

147*

149

150*

151

152

153*

155

156

157

158

159

160*

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177*

178*

179*

180*

181*

182*

183

184

185

186

187

188

189

190*

191*

192

194

195*

196

197*

198

199

200*

201

203

205*

206

207*

208

209*

210*

211

212*

213

214*

215*

216*

217*

218

219*

220*

221

222

223

224

225

226

227*

228*

229*

230*

231*

232*

233*

234*

235*

236*

237*

238

239*

240

241

242*

243

244*

245*

246*

247*

248*

249*

250*

251*

252*

253*

254*

256*

257*

258*

259*

260*

261*

262

263*

264

266

267

268*

269*

270*

271*

272*

273

274*

275*

276*

277*

278*

279*

281*

282

283*

284

285

286

287

288*

289*

290*

291

292*

293*

294*

295

296

297

298

299*

300*

301*

302

303*

304*

305

306

307*

308

309

310*

311

312

313*

314*

315*

316*

317*

318*

319*

320*

321*

322

323*

324*

325

326*

327*

328*

329*

330*

331*

332

333

334

335*

336*

337

338*

339

340

341

342*

343*

344*

345*

346*

347

348

349*

350*

351*

352*

353

354

355*

356

357

358*

359*

360*

361

362

363

364

365*

366*

367*

368*

369*

370*

371

372

373

374

375

376

377

378*

379*

380

381

382

383

384*

385*

386

387

388*

389*

390

391

392

393*

394*

395*

396*

397*

398

399

400

401

402*

403*

404

405

406

407*

408*

409

410*

411*

412*

413

414

415*

416*

417*

418*

419*

420

421*

422

423

424*

425*

426

427*

428*

429*

430*

431*

432

433*

434

435*

436*

437*

438*

439*

440*

441*

442

443*

444*

445*

446*

447*

448*

449*

450

451

452*

453*

454*

455*

456*

457*

458*

459*

460*

461*

462

463*

464*

465*

466*

467*

468*

469

470

471*

472*

473*

474

475*

476*

477*

478*

479

480

481*

482*

483

484

485

486

487

488

489*

490*

492*

493

494*

495*

496*

497*

498*

499*

500*

501*

502*

503*

504*

505*

506

507*

508*

509*

510*

511

512*

Указатель имен

Указатель драматических и музыкально-драматических произведений

Примечания