Картленд Барбара

Охотник за приданым

Барьара Картленд

Охотник за приданым

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1817 год

Проснувшись, Прунелла сразу же начала думать о сестре, как будто опасения, терзавшие девушку весь вечер, терпеливо ждали ее пробуждения. Вместо обычной утренней молитвы она повторяла: «Что же делать?» — но отчаяние подсказывало, что она уже перепробовала все средства. Прунелла снова и снова перебирала в памяти события последних месяцев. Идея представить Нанетт, такую прелестную и обаятельную в свои семнадцать лет, ко двору казалась ей естественной: большинство девушек из общества дебютировали в свете именно в этом возрасте. Кроме того, письмо от крестной матери Нанетт, леди Карнуорт, в котором она предлагала представить свою крестницу королеве на приеме в Букингемском дворце в конце апреля, пришло в марте, когда девушки как раз сняли траур по отцу. Такое совпадение показалось Прунелле счастливым предзнаменованием. Прунелла быстро сообразила, что у Нанетт как раз будет время, чтобы заказать себе элегантные наряды для лондонского сезона и подготовиться к представлению королеве, и она, не сомневаясь, приняла приглашение леди Карнуорт. Вскоре Нанетт была готова к поездке в Лондон в сопровождении камеристки и специального лакея, которому она всецело доверяла.

— Не понимаю, почему бы тебе самой не поехать, — твердила Нанетт.

Подобная мысль Прунелле и в голову не приходила, но слова сестры заставили ее подумать о том, что леди Карнуорт, безусловно, не захочет выводить в свет двух девушек, да и время для ее собственного дебюта безвозвратно миновало.

— Для представления ко двору я слишком стара, — ответила Прунелла, смягчая улыбкой горечь своих слов.

— Ну что ты такое говоришь, — возразила сестра, однако больше к разговору об этом не возвращалась.

Прунелла понимала, что Нанетт неприятно вспоминать о том, какой скучной и однообразной была жизнь ее старшей сестры в последние три года, и была готова на все, чтобы избавить свою любимицу от подобной участи.

Нанетт вернулась домой на второй неделе июня, когда принц-регент переехал из Карлтон-хауз в Брайтон и сезон был закрыт.

— Расскажи мне все-все, дорогая, — обратилась к сестре Прунелла в первый же вечер после ее возвращения из столицы.— Мне хочется знать о твоем пребывании в Лондоне все, до мельчайших подробностей. Нанетт говорила много и охотно, однако Прунелла хорошо знала свою сестру и догадалась, что у нее появилась какая-то тайна, но она пока не стала ничего допытываться, надеясь, что Нанетт расскажет ей сама. И через несколько дней, еще до того как Нанетт открыла сестре свое сердце, тайное стало явным: пришло письмо от леди Карнуорт:

«Мне не нужно Вам рассказывать, дорогая Прунелла, что дебют Нанетт прошел с необыкновенным успехом. Все восхищались ее красотой, нарядами и, разумеется, ее милым характером и прекрасными манерами.

Не буду скрывать от Вас, Прунелла, что, поскольку Нанетт — наследница большого состояния, это немало способствовало ее успеху в светском обществе и открыло перед ней много дверей, которые открываются далеко не для всех. Однако богатую молодую девушку подстерегают и определенные опасности. Об одной из таких опасностей, которая носит имя Паско Лоуэс, я и собираюсь Вам рассказать. Разумеется, это письмо совершенно конфиденциально.

Паско Лоуэс — это сын лорда Лоуэстофта, с детства избалованный обожающей его матерью и испорченный тем, что его красота может вскружить голову любой женщине. Когда он начал ухаживать за Нанетт, у меня упало сердце: я делала все, что было в моих силах, чтобы держать его на расстоянии, и пыталась ей втолковать, что он известен как охотник за приданым и наименее желательная для нее партия во всех отношениях. Я могу только надеяться, что теперь, когда Нанетт покинула Лондон и вернулась домой, Паско забудет о ней, однако считаю своим долгом предупредить Вас, что он был очень настойчив, и из-за него Нанетт очень холодно приняла двух во всех отношениях достойных джентльменов, которым, я уверена, достаточно было бы небольшого поощрения с ее стороны, и они сделали бы ей предложение. Вы должны извинить меня, дорогая Прунелла, за то, что мне не удалось избежать самого возникновения этой ситуации, так как я не представляю, что еще можно было сделать, чтобы разлучить их после того, как они встретились. Я совершенно уверена, что Вам удастся убедить сестру, что она могла бы достичь больших успехов в этом сезоне, если бы не предпочитала бесполезно тратить свое время на этого недостойного молодого человека». Прунелла вновь и вновь перечитывала письмо, и в душу ее закрадывалась тревога. Но любовь к сестре вооружила ее мудростью и терпением: она ни о чем не расспрашивала и ждала момента, пока Нанетт не признается ей во всем. Нанетт вынуждена была открыться старшей сестре, когда почтовый дилижанс из Лондона доставил ей огромный букет и письмо. Естественно, Нанетт была потрясена таким экстравагантным знаком внимания.

— Ты представляешь, какой длинный путь проделали эти цветы из Лондона? — воскликнула она.

— Должно быть, твой поклонник очень богат, — заметила Прунелла. Тут уж Нанетт пришлось изложить сестре подробности знакомства с блестящим лондонским кавалером.

—Крестная считает Паско охотником за приданым, — добавила Нанетт, — но это неправда. Он честно признался мне, что у него нет денег, и поклялся, что любил бы меня, даже если бы у меня не было ни пенса.

— Но, дорогая, ты ведь на самом деле очень богата, — осторожно заметила Прунелла. — И я абсолютно уверена, что с твоей стороны было бы большой ошибкой выйти замуж за необеспеченного человека.

— Он сможет тратить мои деньги, — легкомысленно ответила сестра.

— Если он достойный человек, ему будет крайне неловко оказаться в подобном положении, — отрезала Прунелла. Она спокойно и рассудительно убеждала сестру до тех пор, пока не заметила, что Нанетт ничего не слышит и то смотрит сияющими глазами на огромный букет, то нежно гладит письмо, полученное из Лондона.

Неделей позже в их краях объявился и сам достопочтенный Паско Лоуэс: он остановился в доме, расположенном всего в пяти милях. Вначале Прунелла была удивлена, что у него нашлись знакомые в их графстве, но затем вспомнила, что его мать является старшей дочерью покойного лорда Уинслоу. «Я просто не обратила внимания на его имя, — подумала Прунелла, — ведь леди Анна вышла замуж за лорда Лоуэстофта и носит фамилию — Лоуэс. Как глупо с моей стороны, что я сразу этого не сообразила». И Прунелла погрузилась в воспоминания. Она слышала сама, как граф, бывший близким другом ее отца, называл своего зятя очень скучным, а общение с ним — утомительным, и, видимо, поэтому лорд и леди Лоуэстофт так редко гостили в здешних краях. Наверное, это случалось, когда она была еще ребенком. Позже говорили, что лорд Лоуэстофт прикован к постели тяжелой болезнью. К тому же во время войны граф не устраивал приемов, и ее отец был единственным из соседей, постоянно его навещавшим. «Как жаль, что граф уже умер», — часто думала Прунелла с тех пор, как она узнала, что Нанетт неравнодушна к его внуку. Она была уверена, что старый граф, человек с крутым и решительным характером, никогда не позволил бы своему внуку вести себя недостойно джентльмену в любом отношении, а что же может быть хуже, чем прослыть в свете «охотником за приданым».

Когда вслед за объявившим о его приходе слугой в зал вступил Паско Лоуэс, Прунелла с первого взгляда поняла, насколько трудно будет убедить Нанетт, что за его необыкновенной красотой и изысканной элегантностью скрывается пустота. Прунелла никогда не бывала в Лондоне и не имела ни малейшего представления о том, как выглядят франты, денди и щеголи, но сейчас перед ней был человек, сочетающий в себе худшие черты всех трех разновидностей. Его облик настолько поразил Прунеллу, что она на какое-то время лишилась дара речи.

— Счастлив познакомиться с вами, мисс Браутон, — проговорило это живое воплощение элегантности, словно сошедшее с картинки модного журнала. — Ваша сестра столько рассказывала о вашей красоте и ваших достоинствах, что было трудно поверить в реальное существование подобного совершенства, но теперь я сам вижу, что она абсолютно ничего не преувеличила. «Ко всему прочему он хороший актер. Он безукоризненно разыгрывает свою роль», — сокрушенно подумала Прунелла. Но в то же время достопочтенный Паско говорил с такой очевидной искренностью и неотразимым обаянием, что она не смогла не ответить улыбкой на его комплимент. Было совершенно ясно, что его не интересует ее ответ: он томно смотрел на Нанетт, и его взгляд был настолько полон нежности и восхищения, что, без сомнения, мог вскружить голову любой девушке, особенно такой неискушенной и простодушной, как ее сестра.

После этого первого визита, который Паско благоразумно сделал кратким, Прунелла крайне встревожилась. Она была абсолютно убеждена, что в этом юноше сочетались все качества, которые ей не хотелось бы видеть в муже своей сестры, и не сомневалась, что Нанетт будет с ним глубоко несчастна. Разве может здравомыслящая девушка, получившая воспитание в провинции, быть счастлива с мужем, который, должно быть, проводит часы, завязывая галстук таким сложным и изощренным способом и только для того, чтобы вызвать зависть остальных щеголей? Концы его воротника с геометрической точностью занимали предписанное положение, а его прическа была идеально выдержана в стиле «ветреный день», введенном в моду принцем-регентом. Блеск его ботфортов, если верить рассказам Нанетт, достигался с помощью шампанского. «Шампанское!» — Прунелла с трудом подавила возмущенное восклицание. Использовать шампанское для мытья сапог — в то время как сам сидит без денег и, без сомнения, все глубже влезает в долги к жадным ростовщикам. Когда Паско удалился, сказав еще несколько витиеватых комплиментов Прунелле и задержав руку Нанетт в своей намного дольше, чем это было необходимо, не осталось никаких сомнений, что он произвел на юную девушку впечатление, которое не так легко будет рассеять. Весь вечер глаза Нанетт сияли, как звезды, и Прунелла прекрасно понимала, что сестра просто не услышит ее страстных речей, развенчивающих ореол лондонского денди. «Что же мне делать?» — спрашивала она себя, ложась спать этим вечером, и повторяла этот вопрос снова и снова в течение всей недели.

Прунелла услышала, как только открылась дверь спальни. Конечно, это была Чарити, служанка, которая нянчила ее, когда она была еще ребенком. Чарити тихо подошла к окну. Получившая свое имя, означающее «милосердие», в сиротском приюте, где она воспитывалась с малых лет, Чарити уже начинала сдавать. Однако, благодаря тому, что она была прекрасно вышколена, ее шаги были такими же неслышными, как тогда, когда она в роли самой младшей горничной вступила в Мэнор, затем возвысилась до положения горничной в детской, а после рождения Нанетт сделалась няней. Теперь же Чарити была и камеристкой, и экономкой, а после смерти сэра Родерика сама назначила себя дуэньей Прунеллы и Нанетт. Прунелла подумывала о том, чтобы пригласить в дом пожилую даму, но, во-первых, она не знала никого, кто бы подходил на эту должность, а во-вторых, она понимала: это повлечет сложности и ограничения, которые ей придутся не по вкусу. «Мы живем очень уединенно, — говорила себе девушка, — и в любом случае немногое можно добавить к тем сплетням, которые уже ходят о нашей семье». В такие моменты в ее глазах появлялась жесткость, а в изгибе губ — горечь, пока мысли ее не переходили на другой предмет, не дававший ей покоя ни днем, ни ночью. Это, конечно же, была Нанетт. Чарити раздвинула шторы, и солнце залило комнату. Затем старая служанка повернулась к кровати, и по ее взволнованному виду Прунелла сразу догадалась, что ей не терпится о чем-то рассказать.

— Ну что, Чарити? — спросила Прунелла, инстинктивно чувствуя, что новости будут плохими.

— Сегодня утром мисс Нанетт получила еще одно письмо, — ответила Чарити, — и все выглядело так, будто она знала, когда его принесут. — Ее голос дрожал от едва сдерживаемого негодования. — Она оказалась у входной двери раньше Бэйтса!

— Неужели Нанетт была уже одета в такую рань? — удивилась Прунелла.

— Она была в халате, вот в чем она была! — с возмущением воскликнула Чарити. — Я ей говорю: «Знаете, мисс Нанетт, вам должно быть стыдно спускаться вниз в таком виде, в каком леди не ходят по дому!»

— И что же она ответила? — спросила Прунелла.

— С таким же успехом я могла говорить со стенкой! — горячилась Чарити. — Эта негодница промчалась мимо меня, прижимая письмо к груди, влетела в спальню, и я слышала, как она закрылась на ключ. Прунелла вздохнула.

— О, Чарити, что же нам с ней делать?

— Ума не приложу, что мы можем сделать, мисс Прунелла, — сокрушенно покачала головой Чарити. — Не знаю, что сказал бы ваш отец, если бы видел ее, как она бежит к входной двери в ночном туалете, когда кругом слуги-мужчины! Было совершенно очевидно, что Чарити в высшей степени шокирована происшедшим, и то же самое испытывала Прунелла. И дело тут было совсем не в слугах: Бэйтс служил семье почти так же давно, как и Чарити, а его внук — единственный лакей в доме — был довольно простым парнем и вряд ли обращал внимание на то, как одеты его хозяйки. Были нарушены правила приличия, и Прунелла решила, что ее долг отчитать Нанетт и добиться, чтобы сестра пообещала никогда не повторять сегодняшнего недостойного поведения. Чарити пошла к двери, чтобы внести поднос, на котором стоял чайник с прекрасным китайским чаем и тонкий ломтик хлеба с маслом. Она поставила свой поднос на столик рядом с Прунеллой со словами: — Миссис Гудвин рассказывала сегодня удивительные вещи! Прунелла наливала чай, ожидая продолжения без особого интереса. Она недолюбливала миссис Гудвин. Это женщина, которая приходила помогать по хозяйству, но тратила больше времени на сплетни, чем на работу.

— Она сказала, мисс Прунелла, — продолжала Чарити, — что вчера вечером вернулся мистер Джеральд. Прунелла поставила чайник.

— Мистер Джеральд? — переспросила она.

— Наверное, теперь надо говорить «его светлость», но раньше-то мы его всегда звали мистер Джеральд. Глаза Прунеллы расширились от удивления.

—Не хочешь же ты сказать... Ты ведь не имеешь в виду...

— Ну да, мисс Прунелла, новый граф рода Уинслоу вернулся в родовой замок, если верить миссис Гудвин. И это после четырнадцатилетнего отсутствия!

— Этого не может быть! — воскликнула Прунелла. — Я считала, что Джеральд никогда не вернется в родной дом.

— Что ж, он все-таки вернулся, — сказала Чарити, — и если вы хотите знать, что я думаю, он приехал посмотреть, что можно будет продать.

— Не может быть! — Прунелла едва слышно выдохнула эти слова, но, казалось, они вырвались из глубины ее души.

Когда Чарити направилась к гардеробу, чтобы достать хозяйке платье, Прунелла сказала, как бы говоря сама с собой:

— Граф — родственник Паско Лоуэса и... Фраза оборвалась, но Чарити ее услышала и покачала головой:

— Если вы думаете, мисс, что Джеральд вам поможет прекратить ухаживания этого разряженного щеголя за мисс Нанетт, уверена, вы ошибаетесь. Он такой же, как его племянник, если не хуже.

К сожалению, это утверждение не нуждалось в доказательствах: всю жизнь Прунелла слышала о недостойном поведении мистера Джеральда, единственного сына графа Уинслоу. Когда он еще жил дома, то в имении, в деревне и в графстве ни о чем столько не говорили, сколько о его приключениях, разнузданных вечеринках, многочисленных друзьях и роскошных женщинах, которых он домогался и которые, если верить молве, уступали ему.

Во время перемирия между Францией и Англией в 1803 году интерес к мистеру Джеральду достиг кульминации. Прунелле в то время было всего семь лет, и она была не в курсе происходящего, но ей так часто рассказывали эту историю, что девушка ее помнила не хуже, чем «Отче наш». С тех пор легенда постоянно менялась и обрастала новыми подробностями, и человеку, слышавшему ее впервые, было бы трудно поверить в такую невероятную историю.

Характер старого графа Прунелла изучила очень хорошо: как многие аристократы, он был властным и нетерпимым, и таким же вырос его сын и наследник. Оба они были упрямыми, своевольными и нетерпеливыми, и, наконец, старый граф возмутился и потребовал, чтобы сын прекратил свои эскапады, перестал транжирить деньги, женился и повел достойную жизнь. Однако Джеральд ответил, что не собирается делать ничего подобного.

— Они напоминали двух боевых петухов! — рассказала Прунелле одна из старых сплетниц. — Никто не хотел уступать, а когда его светлость понял, что ему не удастся настоять на своем, он окончательно вышел из себя. Прунелла не раз видела графа в гневе: зрелище было не из приятных. Однако и у Джеральда характер был не из легких. Оба они были в равной степени раздражены, но кульминация наступила, когда» старый граф пригрозил сыну лишить его содержания, сопроводив это многочисленными оскорблениями. Джеральд весьма грубо и недвусмысленно сообщил отцу, что он предлагает сделать с этими деньгами.

— Пустые слова! — взорвался граф. — Когда ты окажешься на улице без средств к существованию, ты немедленно прибежишь ко мне за помощью!

— Скорее умру, чем сделаю это! — ответил Джеральд. — Можешь оставить при себе свои проклятые деньги, советы и вечное недовольство всем, что бы я ни сделал. А что касается моего наследства и этого поместья, то пусть этот дом развалится, я и пальцем не пошевелю!

Нельзя было оскорбить старого графа сильнее, но Джеральд ушел раньше, чем отец нашел для него достойный ответ.

Вскоре стало известно, что молодой мистер Уинслоу покинул Англию вместе с хорошенькой молодой женой одного из соседей, сбежавшей от престарелого мужа, который грозился «застрелить Джеральда как собаку!». После этого в течение долгого времени никаких известий не поступало.

Через месяц Франция нарушила перемирие, но о Джеральде было известно только то, что он покинул Англию и, как все думали, отправился в Париж. Не вернулась также и дама, уехавшая с ним. Несколько человек сбежали из французских тюрем, в которые Наполеон заключил всех английских путешественников, однако Джеральда среди них не было.

Прошло пять лет, и совершенно случайно дошли слухи о том, что дама, покинувшая Англию вместе с Джеральдом, умерла на Востоке от холеры. Умер ли и сам Джеральд от этой странной болезни, никому не было известно, но Прунелла помнила, что четыре года назад граф говорил ее отцу, что он получил письмо от своего друга, в котором сообщалось, что Джеральда видели в далекой Индии. Даже если бы молодой Уинслоу подумывал о возвращении домой, желание это было бы осуществить достаточно сложно: в то время попасть в Англию можно было только на военном корабле, но хотя Британия и «правила морями», путь из Индии был и далек, и опасен. Единственные корабли, отправляющиеся в это полное опасностей шестимесячное путешествие, перевозили военных.

За год до смерти отца Прунеллы со старым графом Уинслоу случился удар. Во время одного из обычных для него приступов ярости он упал без сознания, потерял дар речи и был частично парализован. После этого удара граф проболел еще два или три месяца и умер, никого не узнавая. Прунелла часто думала, что потеря старого друга ослабила и без того непрочную привязанность отца к жизни. Она ухаживала за ним днем и ночью, так как он не выносил присутствия посторонних. Отец был без нее совершенно беспомощен, во время его болезни у Прунеллы практически не было ни одной свободной минуты, она абсолютно себе не принадлежала. Как только Прунелла выходила из его комнаты, он тут же посылал за ней. И даже ночью отец вызывал ее по нескольку раз, только потому что ему хотелось видеть ее. Сильная привязанность к дочери не мешала отцу быть придирчивым и раздражительным, каким может быть только инвалид, и он так измучил дочь, что к моменту его смерти Прунелла была на грани физического истощения. Добрая Чарити уложила ее тогда в постель, и девушка почти двое суток спала, не просыпаясь.

— Я должна встать, — сказала Прунелла, осознав, что два дня вычеркнуты из жизни.

— Оставайтесь в постели, мисс Прунелла! —приказала Чарити.

— Но...

— Мы с мисс Нанетт прекрасно справимся без вас. Ложитесь и спите, мисс Прунелла, когда нужно будет, я вас разбужу. Прунелла была так слаба и измучена, что не имела сил спорить. Позже девушка поняла, что забота Чарити спасла ее от нервного расстройства. Сначала Прунелла никак не могла привыкнуть к тому, что она может жить своей собственной жизнью, не ожидая постоянно вызова к отцу и не думая каждую минуту о его нуждах и облегчении его страданий. Потом она обнаружила, что существует множество домашних дел, с которыми лучше ее никто не справится. В настоящий момент, встав с постели и одеваясь, Прунелла размышляла о том, как живет в своем поместье новый граф Уинслоу. Пошли ли ему на пользу долгие годы скитаний по дальним краям. Конечно, после столь длительного отсутствия он предаст прошлое забвению и займет подобающее ему место главы славного рода. Покойный граф имел множество всяких достоинств, и хотя Прунелла едва ли могла помнить его сына, она все же была уверена, что он будет продолжать традиции предков, которые всегда жили в Уинслоу-холле, и замок снова станет не только родовым гнездом семьи Уинслоу, но и центром графства. Застегивая платье, она вдруг вспомнила слова Чарити, как будто кто-то повторил их прямо ей в ухо:

— Я думаю, он приехал посмотреть, что можно продать. Эти слова звучали в ее голове снова и снова, но Прунелла знала, что в таком случае нового графа Уинслоу ожидает весьма неприятное разочарование. Два часа спустя Прунелла села в старомодную карету, запряженную двумя прекрасно вышколенными лошадьми, и отправилась прямо в Уинслоу-холл. Старый кучер, правивший лошадьми, не удивился, когда она сказала ему, куда хочет ехать. Ей было интересно, знает ли уже слуга о том, что вернулся граф. Скорее всего новость о его возвращении разнеслась по округе со скоростью лесного пожара, ведь все, что известно миссис Гудвин, быстро становилось достоянием каждого. Прунелла со вздохом откинулась на спинку сиденья. Ей предстояла нелегкая встреча. Как бы ей хотелось иметь кого-нибудь рядом для поддержки в трудную минуту. Однако Прунелла знала, что присутствие Нанетт скорее повредит, чем принесет пользу, особенно сегодня утром, когда она только что получила письмо от Паско. Кроме того, Прунелла собиралась поговорить с графом о таких вещах, которые младшей сестре лучше было бы не слышать. Она могла бы взять с собой Чарити, но та настолько враждебно относилась к «мистеру Джеральду» и не скрывала своих чувств, что вряд ли могло послужить к улучшению положения дел. Было трудно предвидеть, как новый граф Уинслоу отнесется ко всему, что происходило в замке в последний год, и к роли Прунеллы в этом.

Карета проезжала по деревне мимо трактира, расположенного на другой стороне лужайки, мимо небольшого пруда, в котором всегда плавали утки, мимо старых домов, построенных для бедняков покойным графом в дни процветания поместья. Карета свернула в ворота Уинслоу-холла с каменными сторожками по обе стороны. В сторожках жили привратники, которые из-за старости и слабости не могли уже как следует выполнять свои обязанности и предпочитали держать ворота открытыми. Затем они поехали по длинной аллее, окаймленной рядами старых дубов, давно нуждающейся в уходе. Заболоченные берега озера заросли ирисами. Наконец показался Уинслоу-холл. Здание, построенное знаменитым Ини-го Джонсом, с точки зрения архитектуры было прекрасно, однако штукатурка кое-где осыпалась, а в окнах верхнего этажа не хватало стекол. Впрочем, два первых этажа имели более ухоженный вид, а недавно вымытые окна сверкали на солнце. Карета остановилась у лестницы, ведущей к парадному входу, который, против обыкновения, был сегодня открыт. Не ожидая, пока старый кучер слезет с козел, чтобы помочь ей, Прунелла сама вышла из кареты и отправилась наверх.

— Подождать вас здесь, мисс Прунелла? — спросил слуга. — Или отъехать на задний двор?

— Поставь карету за домом, Доусон, и разузнай, что здесь происходит и как дела у Картеров. Боюсь, что их огорчило неожиданное возвращение его светлости.

— Я так и сделаю, мисс Прунелла.

Ничего больше не говоря, она поспешила вверх по лестнице и вошла в распахнутую дверь. Как Прунелла и ожидала, в главном холле никого не было. Поколебавшись, она направилась к библиотеке, где скорее всего должен был находиться граф. Однако в библиотеке также никого не оказалось, как, впрочем, и в большой гостиной, окна которой были по-прежнему закрыты ставнями, а мебель оставалась в чехлах. Прунелла поднялась по лестнице с изящной решеткой семнадцатого века в картинную галерею. Она почувствовала боль в сердце, когда поняла, что найдет графа именно в картинной галерее и с какой целью он там находится. Прунелла не ошиблась. В галерее, протянувшейся на всю длину центральной части здания, действительно был мужчина. Он стоял к ней спиной, смотрел на картину кисти великого Ван Дейка! Она была так взволнована, что не заметила ни высокого роста, ни широких плеч графа. Губы Прунеллы сжались. Она медленно пошла по галерее, и он, видимо, услышал ее шаги, потому что повернул голову. С первого взгляда Прунелла поняла, что Джеральд, шестой граф рода Уинслоу, совершенно не похож на того человека, которого она себе представляла. Прунелла столько слышала о его приключениях, что ожидала увидеть перед собой лощеного денди, напоминающего Паско Лоуэса. Темноглазый мужчина, который с некоторым удивлением наблюдал за ее приближением, одет был весьма небрежно, и это сильнее всех слов Чарити убедило Прунеллу, что он вернулся, чтобы отобрать ценные вещи, оставшиеся в родном доме, на продажу. Его сюртук был недурно скроен, но слишком свободен, панталоны ладно сидели на его стройных бедрах, но не отличались ни дорогой тканью, ни модным кроем, а его сапоги определенно нуждались в чистке. Что касается галстука, Прунелла была уверена, что Паско при его виде пришел бы в ужас, потому что даже ей он показался скорее данью традициям, чем элегантным украшением. Лицо графа покрывал темный загар, и Прунелла не сразу вспомнила о том, что он был в Индии и, видимо, там и загорел.

В то время как она изучала графа, он делал то же самое по отношению к ней. Джеральд пытался сообразить, кем может быть эта женщина, и вспомнить, видел ли он ее когда-либо раньше. Когда Прунелла подошла ближе, граф понял, что она слишком молода, чтобы он был с ней знаком. Вначале его ввели в заблуждение простой покрой ее скромного серого платья и жемчужного цвета ленты на шляпке, которые скорее подошли бы женщине среднего возраста. Затем он рассмотрел ее лицо, самой примечательной чертой которого были огромные серые глаза, глядящие на него критически, с явным выражением неодобрения. Когда девушка подошла, граф обратился к ней:

— Могу я узнать о цели вашего визита? Вы приехали побеседовать со мной или имеются другие причины вашего появления в Уинслоу-холле?

Прунелла сделала реверанс.

— Милорд, я — Прунелла Браутон. Мой отец — сэр Родерик, который, к сожалению, умер год назад, был очень близким другом вашего отца.

— Я помню сэра Родерика, — ответил граф, — и, мне кажется, я вспоминаю маленькую хорошенькую девочку, которая обычно приходила с ним, — видимо, это и были вы.

— Мне очень приятно, милорд, что вы вспомнили меня, — сказала Прунелла, — так как мне нужно рассказать вам многое, что, как мне кажется, вам необходимо узнать.

— Я буду счастлив выслушать вас, мисс Браутон, — ответил граф. — Как вам, наверное, известно, я приехал сюда только вчера вечером и сразу занялся возобновлением знакомства со своими предками. Говоря это, он указал на портрет второго графа Уинслоу, и хотя Прунелла обещала себе оставаться спокойной, что бы ни произошло, она не смогла сдержать восклицания.

— О, прошу вас, — взволнованно заговорила она, — если вы собираетесь продавать свои картины, сохраните эту. Это самое лучшее полотно этой коллекции, и ваш отец любил повторять, что, когда гениальный Ван Дейк закончил портрет, он сказал вашему предку: «Я никогда не писал лучшего портрета, теперь мне и смерть не страшна!» За ее страстной речью последовало долгое молчание. Затем граф спросил:

— Вы считаете, что я собираюсь продавать эти картины?

— Я боялась этого, ваша светлость, — просто ответила Прунелла. — И если вы позволите, я покажу вам список предметов, имеющихся в замке, за которые можно выручить весьма значительную сумму, однако их потеря не будет так ужасна для следующих поколений, как картины этой галереи.

— Я не совсем понимаю, мисс Прунелла, — сказал граф, причем голос его звучал довольно сухо, — почему вы взяли на себя труд так глубоко вникать в мои личные дела? У Прунеллы перехватило дыхание, — Для этого я и приехала... Чтобы объяснить вашей светлости. Граф осмотрелся, как бы собираясь предложить гостье сесть, однако все кресла в галерее были накрыты чехлами, предохраняющими их от солнца и пыли. И Прунелла сказала вслух то, о чем он, видимо, подумал:

— Может быть, нам лучше перейти в библиотеку, я всегда держала ее открытой.

— Вы держали ее открытой? — удивился граф.

Она слегка покраснела и застенчиво проговорила:

— Это еще одно обстоятельство, которое я должна вам объяснить...

— Думаю, что мне будет весьма небезинтересно вас выслушать.

Прунелле показалось, что голос его прозвучал довольно резко, как будто он начал испытывать по отношению к ней некоторое раздражение. Они молча прошли по галерее, спустились по лестнице и вошли в холл. В холле они встретили слугу, которого Прунелла приняла за графского камердинера.

— А, вот вы где, ваша светлость! — слишком фамильярно для слуги, по мнению Прунеллы, обратился он к графу. — Я тут подумал, что, раз в доме нечего есть, я, пожалуй, куплю чего-нибудь в деревне.

—Отлично — так и сделай, — согласился граф.

Камердинер уже повернулся, чтобы идти, но тут быстро вмешалась Прунелла:

— Я боюсь, что в Литл-Стодбери вы почти ничего не сможете купить, но, если вы отправитесь на ферму Хоум Фарм, миссис Габриэль продаст вам прекрасную ветчину, которую она готовит сама, кроме того, вы можете попросить ее, чтобы когда они будут резать скот, то оставили бы баранью ногу для его светлости.

— Благодарю вас, мисс, — сказал камердинер.

— Кроме того, миссис Габриэль может предложить вам яйца, молоко и масло, но боюсь, что за все это нужно будет заплатить наличными. Она с опаской посмотрела на графа и прибавила:

— Соглашение на поставку продуктов, которое они заключили с вашим отцом, перестало действовать после его смерти, и, поскольку арендаторы с трудом сводят концы с концами, они не смогут снабжать вас без оплаты.

— У меня и не было намерений просить их об этом, — резко ответил граф и повернулся к камердинеру. — Заплатите за все, что вы купите, Джим.

— Слушаю, милорд.

После ухода Джима Прунеллу не переставал занимать вопрос о том, откуда у слуги возьмутся деньги. Ей показалось странным, что камердинер не попросил их у своего хозяина, и не означало ли это, что он будет тратить свои собственные средства, пока граф не продаст что-либо из дома и не рассчитается с ним. Прунелла опять почувствовала боль при мысли о расставании с сокровищами, которые она знала и любила с детства.

Когда с началом войны жизнь в графстве практически замерла, так как лошади были реквизированы армией, и визиты соседей друг к другу почти прекратились, а молодые люди либо воевали под командованием генерала Веллингтона или прожигали жизнь в столице при веселом дворе регента, старый граф затосковал в своем поместье. Он предлагал Прунелле пользоваться его библиотекой, чтобы она могла пополнить свои знания, но на самом деле ему просто нравилось беседовать с девочкой, ведь никто, кроме слуг, не приходил в его замок. Граф мог бы многое рассказать ей о картинах или о предметах антиквариата, украшавших его дом, но, поскольку был одержим семейными преданиями, его истории чаще касались предков, которые были солдатами, политиками, открывателями новых земель, игроками и повесами. И теперь, думала Прунелла, еще один повеса вернулся домой, чтобы разорить сокровищницу, которая была для нее частью истории и даже в каком-то смысле частью ее самой.

Они подошли к библиотеке, и граф остановился у двери, пропуская ее вперед. Непонятно почему, но ей показалось, что в его галантном обращении сквозила насмешка. Когда они вошли, Прунелле вдруг бросилось в глаза, насколько убого выглядела библиотека. Она никогда не замечала этого раньше, но теперь увидела все новыми глазами: протертый до основы ковер, выцветшие чехлы на креслах, обтрепавшуюся подкладку портьер, которую невозможно больше штопать... Прунелле неприятна была сама мысль, что граф посчитает, будто в его отсутствие порядком в доме пренебрегали. Она села в кресло у камина, в то время как граф остался стоять, облокотившись о книжный шкаф, сунув руки в карманы сюртука и насмешливо глядя на нее.

— Итак, я вас слушаю.

Все это время с момента появления в Уинслоу-холле Прунелла держала в руке записную книжку. Теперь она положила книжку на колени и заговорила:

— Мне... Мне кажется, что я должна первым делом приветствовать ваше возвращение в родной дом, хотя и несколько неожиданное... Однако лучше поздно, чем никогда!

— Не ошибаюсь ли я, улавливая оттенок неодобрения в вашем приветствии, мисс Браутон? — осведомился граф.

— Вам следует понять, милорд, что после кончины вашего отца положение сложилось непростое...

— Отчего же?

— Во-первых, никто не знал, где вы, а во-вторых, не было никого, кто мог бы следить за поместьем.

— Что же случилось с Эндрюсом? Я всегда считал его идеальным управляющим.

— Четырнадцать лет назад так и было, — ответила Прунелла, — но вот уже полтора года он прикован к постели, да и до этого последние несколько лет у него уже не было сил объезжать имение даже в коляске. Граф некоторое время усваивал услышанное, а затем с презрительной улыбкой сказал:

— Безусловно, на его место наняли кого-то другого.

— И чем бы ему стали платить? — спросила Прунелла.

Последовало продолжительное молчание. Затем граф спросил:

— Вы что же, хотите мне сказать, что на это не было денег?

— Если говорить откровенно, милорд, то именно об этом я и хочу вам сказать.

—Но как же так? Я представлял себе... Я всегда считал отца богатым человеком.

— Так и было, когда вы уезжали. Но либо его капитал был не так велик, как вы думали, либо деньги были плохо помещены, в любом случае, милорд, многих разорила война, и такие имения, как Уинслоу-холл, перестали приносить доход.

— Но почему же? — спросил граф. — Как могло подобное произойти?

— Арендаторы постарели и не могут больше хорошо вести хозяйство, они также не могут себе позволить нанять достаточное количество людей, даже если бы такие люди нашлись. Многие мужчины вернулись с войны калеками, и это тоже ухудшает дело. Такие новости привели графа в шоковое состояние, и Прунелла поняла по выражению его лица, что все это было совершенно неожиданно для него: он нахмурился, и его губы плотно сжались. Затем граф снова спросил:

— Я готов поверить вашему рассказу, но хотел бы все же узнать, какое отношение ко всему этому имеете вы сами, мисс Браутон?

Прунелла посмотрела вниз на свою книжку, лежащую на коленях, как бы обращаясь к ней за помощью, и ответила:

— Когда мой отец был жив, он помогал вашему... так или иначе.

— Не хотите ли вы сказать, что мой отец занимал у вашего деньги? — осведомился Джеральд Уинслоу.

Прунелла кивнула.

— Я хотел бы узнать размер долга. Не беспокойтесь, мисс Браутон, я полностью возмещу его.

— Не нужно этого делать. Это был скорее подарок, а не заем.

— Я предпочитаю рассматривать это как долг! — В голосе графа послышалась непреклонность. Поскольку Прунелла ничего не отвечала, графу показалось, что он был груб с девушкой, и он быстро добавил: — Поверьте, я искренне благодарен сэру Родерику за поддержку. Просто я удивлен, что моему отцу пришлось обращаться за помощью в таком вопросе.

— Что беспокоит меня, —  заметила Прунелла, — это то, что будет в вашем имении в настоящее время.

— Что вы имеете в виду?

— В имении живут старики и инвалиды, единственным средством существования которых является скромный пенсион; если им не платить, то они умрут с голоду, потому что больны, не могут работать и им некуда идти.

— Кто же платил этим людям до моего приезда? Последовало молчание, затем граф сказал еще требовательней:

— Я желаю знать правду, мисс Браутон!

— После смерти моего отца я... — отвечала она.

Прунелла наконец осмелилась поднять на него глаза и проговорила:

— Я не вмешиваюсь в ваши дела... просто этих людей я знаю всю свою жизнь... Те, кто еще может, работают здесь в доме, правда, совсем немного, но это спасает их от голодной смерти, а я не могу равнодушно смотреть, как все здесь ветшает, разрушается и приходит в упадок.

— Таким образом, вы платите моим служащим, чтобы держать мой дом в порядке? — холодно уточнил граф.

— Я понимаю, что это выглядит очень странно, — сказала Прунелла, — но я так часто приходила сюда, когда ваш отец был жив, и я всегда любила Уинслоу-холл, а он для меня значил не меньше, чем мой родной дом...

—И что же еще вы делали?

— Я записывала все в эту книжку, — просто ответила девушка. — Всех, кто получал небольшие суммы каждую неделю, чтобы не умереть с голоду. И тех, кто может работать и немного зарабатывать, в меру своих сил. И ренту, которая поступает более или менее регулярно. Прунелла бросила быстрый взгляд на лицо графа и неуверенно добавила:

— В некоторых случаях... Я совсем отменяла плату за аренду ферм...

— И почему вы это делали?

— Вы не понимаете... — ответила Прунелла, и ее голос зазвучал чуть громче. — После окончания войны цены на продукты ужасно упали. И если бы только это! За последний год многие банки графства обанкротились и люди лишились сбережений всей своей жизни.

Граф молчал, и девушка продолжила:

— Это настоящая трагедия: тысячи людей уволены из армии и флота без всякой пенсии и компенсации за увечья, в то время как стоимость жизни так выросла, а найти работу практически невозможно. Я должна была взять на себя заботу о людях этого имения — ведь больше некому было о них позаботиться! Граф подошел к окну и посмотрел на озеро и парк, окружавший его.

— Примите мои искренние выражения благодарности, мисс Браутон, — сказал он. — Меня только удивляет подобная щедрость с вашей стороны.

В его тоне не слышалось искренней признательности, а похвала совсем не напоминала комплимент, однако Прунелла ответила:

— Если вы действительно благодарны мне... Мне бы хотелось вас кое о чем попросить.

Граф повернулся к ней, и теперь на его лице была улыбка.

— Значит, вы все-таки человеческое существо! — воскликнул он. — Я уже начинал считать вас загадочной филантропкой, которая делает добро во имя спасения если не своей души, то моей, но раз у вас есть человеческие слабости, я готов, в конце концов, поверить в вашу реальность. Прунелла смотрела на него, онемев от удивления. Затем она начала довольно резко:

— Уверяю вас, я совершенно реальна милорд, и одолжение, о котором я прощу, поможет мне избавиться от вполне реальной заботы.

— Я весь внимание, — сказал граф. И снова Прунелле показалось, что он, непонятно почему, смеется над ней.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Граф сел в кресло по другую сторону камина, напротив Прунеллы. Он облокотился на спинку, закинул ногу за ногу и смотрел на нее, как ей казалось, с легкой улыбкой. Так как Прунелла чувствовала себя неловко во время этого визита в Уинслоу-холл, она стеснялась открыто смотреть на графа. Теперь она отметила проницательный взгляд его глаз, таких выразительных на темном от загара лице, обратила внимание на легкое движение губ, придававших ему время от времени циничное выражение. В этом поведении было что-то неуловимое, вызывающее у нее протест. Прунелла подумала, что ничего другого она и не могла бы чувствовать по отношению к человеку, который сбежал из дома при таких недостойных обстоятельствах и вернулся, чтобы критиковать все, что делалось в его отсутствие. После небольшого молчания граф повторил с насмешливой ноткой в голосе:

— Я жду, мисс Прунелла. Вы можете быть уверены, что, будучи обязанным вам, я постараюсь исполнить любую вашу просьбу, если только это в моих силах. Прунелле захотелось ответить на скрытую насмешку, но, подавив свое желание, она просто сказала:

— Я хотела бы попросить вас, милорд, запретить вашему племяннику ухаживать за моей сестрой.

Граф в недоумении поднял брови, и Прунелла поняла, что он не ожидал услышать ничего подобного.

— Моему племяннику? — переспросил он.

— Речь идет о Паско Лоуэсе, старшем сыне вашей сестры, леди Лоуэстофт.

Граф улыбнулся.

— Боюсь, я и забыл о его существовании, — ответил граф. — Как вам, наверное, известно, во время моего пребывания за границей родственники не поддерживали со мной никаких отношений. Однако мне хотелось бы знать, отчего мой племянник, если он действительно имеет такое намерение, не должен оказывать внимание вашей сестре. Спина Прунеллы напряженно выпрямилась, а голос стал жестким:

— Я буду с вами откровенна, милорд. Паско Лоуэс имеет репутацию охотника за приданым, и я имею основания полагать, что это совершенно заслуженно. Кроме того, он настоящий денди!

Прунелла произнесла последнюю фразу пренебрежительным тоном, но, к ее изумлению, граф рассмеялся.

— Видимо, он не нашел к вам подхода, мисс Прунелла. Если честно, мне его искренне жаль.

— Вам незачем его жалеть, — резко сказала девушка. — Речь идет о моей сестре, которой всего семнадцать лет. Она очень молода и впечатлительна.

— Но где же она встретила моего племянника?

— В Лондоне. Год назад умер мой отец, а в марте закончился траур, и я организовала представление Нанетт ко двору.

— Вы организовали это? — удивился граф. — Я вижу, мисс Прунелла, что вы ведете очень напряженную и деятельную жизнь. Вы занимаетесь не только моими делами, но и делами своей сестры. Безусловно, вам кто-нибудь помогает?

— После смерти отца мы с сестрой живем в Мэноре уединенно, — объяснила Прунелла, — а поскольку мы живем очень тихо и скромно, то ни в ком не нуждаемся.

— Вы говорите о «тихой и скромной» жизни, — произнес граф, — это меня удивляет. В нашем графстве всегда было очень весело, здесь так много богатых домов и гостеприимных хозяев. Он говорил как бы для себя, вспоминая прошлое, и ответ Прунеллы прозвучал для него неожиданно.

— Я уверена, что теперь, после окончания войны, вы, милорд, без особого труда найдете много людей, с которыми можно весело провести время. Прунелла имела в виду, что неженатый граф Уинслоу, даже если он не сможет вновь сделать гостеприимным свой дом, вызовет большой интерес в округе, и многие соседи, особенно обладатели дочерей на выданье, будут стремиться увидеть его у себя.

— Вы хотите сказать, мисс Прунелла, что я смогу развлекаться, в то время как вы лишены такой возможности? — заметил граф.

Прунеллу смутила его проницательность, после продолжительной паузы она объяснила:

— В течение года я носила траур по отцу.

— А до этого?

— Мне бы не хотелось обсуждать мою личную жизнь, милорд, — сдержанно ответила Прунелла.

— Это ' поразительно! — воскликнул граф. — Вы вникаете в мои личные дела, вы управляете моим домом и даже моим поместьем, а как только я проявляю интерес к вам, захлопываете дверь перед моим носом. Прунелла чувствовала, что только ее нежелание говорить о себе задело Джеральда. Он явно не был удовлетворен ходом разговора, и все же она попыталась вернуться к интересующей ее теме:

— Я хотела поговорить о вашем племяннике, милорд.

— Я это уже понял. В то же время я бы хотел воссоздать общую картину происходящего, но, к сожалению, мисс Браутон, вы отказываетесь помочь мне в этом.

— Уверена, — быстро сказала Прунелла, — что теперь, когда вы вернулись, ваш племянник обратится к вам за финансовой поддержкой.

— Почему вы в этом так уверены?

— Во-первых, он является вашим наследником и, кроме того... — Она смутилась и замолкла.

— А во-вторых? — Ему хотелось полной ясности.

Прунелла не ответила, и граф продолжил:

— Вы совершите ошибку, если не выскажетесь откровенно и скроете от меня что-либо.

— Хорошо, — согласилась Прунелла. — Вчера я узнала, что неделю назад, когда мистер Лоуэс гостил в нашем графстве, он нанес визит адвокатам вашего отца. Он пытался выяснить, какие шаги можно предпринять, чтобы вас признали умершим ввиду вашего многолетнего отсутствия, а он, в свою очередь, мог бы предъявить тогда права на дом со всем имуществом, что в нем находится. Граф не проронил ни слова, выслушивая ее, и Прунелла продолжила:

— Вы, безусловно, понимаете, это означает, что все пошло бы с молотка. У него нет ни малейшего желания жить здесь, он явно предпочитает Лондон, и в любом случае ему это не по карману... И портреты кисти великого Ван Дейка покинут эти стены первыми! В ее голосе было столько горячности и боли, что одержимость девушки даже позабавила его. Граф проговорил, почти растягивая слова:

— Я вижу, мои картины очень много значат для вас, мисс Браутон, однако это всего лишь картины.

— Как вы можете это говорить, ведь они двести лет переходили в вашем роду от отца к сыну? Ведь на многих полотнах изображены ваши предки, а галерею для них построил сам Иниго Джонс?

— Вы, безусловно, прекрасно информированы, мисс Браутон.

В реплике графа звучал сарказм, но Прунеллу уже ничто не могло остановить.

— Как и ваш отец, я рассматриваю эти портреты как святыню, передаваемую потомкам, а не как полотна, пусть даже имеющие огромную художественную ценность, которыми может распорядиться любой искатель приключений, нуждающийся в деньгах на игру и женщин! Ее голос звенел от возмущения, но граф опять рассмеялся.

— Замечательно сказано, мисс Браутон! Я вас прекрасно понял, поскольку в свои молодые годы тысячи раз выслушивал подобные тирады, пока уже не смог этого больше выносить и не уехал из Англии, чтобы их не слышать. Прунелла почувствовала, что мужество ее покинуло. Какой смысл продолжать разговор с этим человеком? Все, что говорили о графе, скорее всего было правдой, и сейчас он ничуть не лучше, чем был, когда бросил отца и увез чужую жену. Прунелла решила, что самое лучшее в этой ситуации — достойно уйти и оставить графа поступать как ему заблагорассудится. Но она помнила, сколько людей зависит от нее. Привратники, живущие в сторожках у ворот, которые были так слабы, что зимой ей приходилось самой доставлять им продукты. Арендаторы, которым хватало продуктов только для собственного пропитания. У большинства из них не было средств ни на ремонт дома, ни на починку обветшалых хозяйственных построек. И многие другие. Даже Картеры уже совсем старые, но, поскольку для них нет; свободного коттеджа, они пока остаются я Уинслоу-холле и делают что могут, чтобы поддерживать в нем порядок.

Пока эти мысли пробегали в ее голове, граф наблюдал за ней с насмешливой улыбкой, которая так ее раздражала.

— Продолжим нашу беседу, — сказал он через некоторое время. — Вы негативно говорили о моем племяннике и совершенно ясно дали понять, что не потерпите его в качестве своего зятя. Я правильно вас понял, мисс Браутон?

— Я сделаю все, чтобы предотвратить это, милорд!

— Вы даже обратились за помощью ко мне, хотя и уверены, что мы с ним «одного поля ягоды», как говорила моя нянька.

Прунелла подумала, что это абсолютно верно отражает ситуацию, и не знала, что ответить. Она просто ждала, глядя графу в глаза.

— Из ваших слов я делаю вывод, что ваша сестра богатая наследница, как и вы сами, — наконец произнес он с задумчивым видом.

— Нет, милорд. — Нет?

—Моей сестре была оставлена значительная сумма денег...

Она поколебалась и закончила:

— ...моей матерью.

— Я, кажется, помню вашу мать, — сказал граф. — Да, я помню ее, она была очень красива. Как жаль, что ее больше нет.

Прунелла ничего не ответила, и когда он посмотрел на нее, то заметил, что девушка опустила глаза и плотно сжала губы.

— Я сказал, что сожалею о смерти вашей матери, — с искренним сочувствием повторил он.

— Я слышала это, милорд.

— Где она умерла?

— Мне это неизвестно, — сухо ответила Прунелла.

— Вы должны понимать, что возбуждаете мое любопытство, мисс Браутон, — заметил граф.

— Я не желаю говорить об этом, милорд.

Я обратилась к вам в связи с Нанетт и вашим племянником.

—Это может подождать, —  ответил граф. — Что это за тайна, связанная с вашей матерью?

Прунелла поднялась с кресла и подошла к окну, так же как это сделал граф некоторое время назад. Она смотрела в сад, а граф с интересом рассматривал ее стройную изящную фигуру, освещенную сейчас лучами солнца, которую до этого скрывало унылое серое платье. Через некоторое время, которое понадобилось ей, чтобы принять решение, Прунелла сказала, не поворачиваясь к графу лицом:

— Я полагаю, что, раньше или позже, вы все равно узнаете об этом, так что пусть это случится сейчас. Граф услышал, как она перевела дыхание и продолжила:

— Моя мать... сбежала из дому... шесть лет... назад.

— Похоже, это довольно распространенное развлечение в наших краях, — заметил граф.

— Я не собираюсь над этим смеяться, милорд, и теперь, когда вы узнали, что хотели, я буду вам очень признательна, если мы оставим эту тему. Имя моей матери не    упоминалось в нашем доме после ее исчезновения. Последовало продолжительное молчание. Прунелла отошла от окна и снова села в кресло.

— Очевидно, что так же, как и я сам, ваша мать не могла более мириться с окружающей ее атмосферой, — сказал граф. — Вы скучаете по ней?

— Я не хочу говорить о моей матери, милорд, — отрезала Прунелла.

— Но мне это интересно, — настаивал граф, не желая проявить душевной чуткости и сострадания. — Теперь я вспомнил, какой она была красавицей и насколько старше ее был ваш отец. Он фактически был ровесником моего отца, которому было уже около пятидесяти, когда я родился. Прунелла ничего не ответила, и граф насмешливо продолжил:

— Значит, прекрасная леди Браутон последовала моему примеру и сменила нудную респектабельность на то, что все ханжи называют «жизнь во грехе»!

Он увидел, что Прунелла изменилась в лице, и закончил:

— Безусловно, за это положено наказаные, адский огонь и вечное проклятие, но я думаю, что даже оно намного приятнее и уж во всяком случае веселее, чем то, от чего и я, и ваша матушка сбежали.

— Я не должна выслушивать все это, милорд.

— Но вы выслушаете меня, потому что я так хочу, — ответил граф. — Совершенно ясно, что вы приговорили вашу мать к вечному проклятию, как, впрочем, и меня, и моего племянника, но мне было бы интересно узнать, по какому праву вы позво-ляете себе судить нас.

— Я никого не сужу, милорд, — возразила Прунелла. — Я просто прошу вас понять то положение, в каком вы оказались, возвратившись домой, и стараюсь объяс- нить, почему после смерти вашего отца я пыталась помогать людям, страдающим безо всякой вины.

— Весьма похвально! — воскликнул граф, но это не прозвучало как комплимент.

— Ваша личная жизнь совершенно меня не касается.

— Но вас возмущает то, что вы о ней знаете или предполагаете, что знаете, — настаивал граф. — Так же, как вас возмутил поступок собственной матери.  На это она не смогла не ответить:

— Конечно, я была возмущена... Возмущена, испугана и шокирована. Как может женщина бросить своего мужа и свою...  свою семью?

— Свою семью, — тихо повторил граф. — Удобное слово, не так ли? Вы хотели сказать, что она бросила вас! Он увидел боль, промелькнувшую в глазах Прунеллы, и добавил уже другим тоном:

— Когда вы будете в моем возрасте, мисс Браутон, вы поймете, что для каждого поступка существуют смягчающие обстоятельства и человек с добрым сердцем и тонким умом всегда сможет найти и понять их. Теперь наступила ее очередь удивляться. Прунелла внимательно посмотрела на него и проговорила:

— Возможно, вы... правы. Возможно, я воспринимала все только со своей стороны... И мне казалось, что это чудовищный эгоизм!

— Ваша мать уехала одна? Прунелла снова потупилась, и в его

душу закралась жалость к этой девушке. Она еле слышно прошептала: — Нет.

— Я думаю, она была влюблена, — сказал граф. — А любовь, дорогая мисс Браутон, — это чувство, которому невозможно противиться, хотя впоследствии можно испытать разочарование. То, как он это говорил, заставило Прунеллу вспомнить о его любви к женщине, с которой он бежал. Рассказывали, что она была очень красива и сначала они тайно встречались на прогулках верхом, а затем вместе исчезли, шокировав и возмутив своим поступком всю округу. Теперь Прунелла поняла, что не только ненависть к отцу заставила Джеральда спешно покинуть Уинслоу-холл, но и неукротимая любовь к женщине, такой же несчастной в своей семье, каким он был в своей. И она подумала, что то же самое наверняка случилось с ее матерью, которая действительно была намного моложе мужа: она вышла замуж, как только закончила свое образование, и скорее всего не испытывала нежных чувств к своему супругу. Отец Прунеллы на свой лад любил жену, но, видимо, никто не понимал, насколько несчастна и разочарована была ее мать, пока она не встретила... Прунелла остановилась. Она поклялась никогда больше не думать об этом человеке, которого безоговорочно осудила за то, что он соблазнил мать и отнял ее у семьи. Он всегда был очень мил и внимателен с Прунеллой, и она сама, будучи в то время подростком, влюбилась в него. Она считала его идеалом джентльмена, считала лучшей на свете его манеру ездить верхом, он говорил ей первые в жизни комплименты, и Прунелла бережно хранила их в сердце, а в ожидании его приезда серьезно занималась своей внешностью. А он предал не только отца, но и ее, убежав с матерью. Это было настолько ужасно, так непростительно, что Прунелла возненавидела не только его, но и мать, причем с такой яростью, что временами желала им смерти. Когда ее отец умер, она сказала: «Это мама убила его!», хотя хорошо знала, что он заболел задолго до ее побега. Правда, возможно, из-за этого он и не пытался выздороветь и потерял желание жить. Прунёлла знала, что отец сделал ее своей опорой, пытаясь заменить предавшую его жену. Она так стремилась загладить преступление матери, что ее преданность отцу изумляла всех, даже докторов. Но в глубине души девушка знала, что ею в первую очередь двигала не любовь к отцу, а ненависть к матери.  Теперь же этот граф, который вел такую недостойную жизнь, предлагает ей не только простить, но, что еще труднее, понять мотивы, которые двигали ее матерью и им самим.

Так как Прунелла почувствовала, что он своими словами создал хаос в ее сознания и она не может ясно мыслить, девушка предпочла перейти к той теме, ради которой и приехала:

— Мне бы хотелось, милорд, вернуться к разговору о вашем племяннике. Вы обещали с сочувствием выслушать мою про сьбу, а я весьма обеспокоена его ухажива нием за Нанетт.

— Я готов побеседовать о Паско, — ска зал граф, — но сначала хотел бы выяснить одну вещь: ваша мать оставила наследство, и, насколько я понимаю, это значительное состояние, вашей сестре, обойдя вас?

— Мне непонятно, каким образом это может вас касаться, милорд, — резко ответила Прунелла, — однако могу вам сообщить, что она разделила его между нами поровну и каждая из нас должна была бы получить его, когда ей исполнится двадцать один год. Она замолчала, и тогда граф высказал свое предположение:

— И когда вы достигли совершеннолетия, то передали свою часть сестре.

— Да.

— Но у вас все еще достаточно собственных денег, чтобы тратить их на мое имение и моих слуг?

— Достаточно, милорд. Однако Нанетт всего лишь семнадцать лет, и богатство в этом возрасте — не только большая ответственность, оно может таить опасность.

— Вы имеете в виду такую ситуацию, когда молодой человек, похожий на моего племянника, заинтересуется вашей сестрой с корыстными намерениями?

— Именно так, милорд.

— Я полагаю, деньги находятся под присмотром опекунов?

— Опекуном был мой покойный отец совместно с адвокатами, которые также занимаются и вашим имением. Но как только Нанетт выйдет замуж, деньги по закону будут полностью переданы в распоряжение ее мужа.

— А она хотела бы выйти за моего племянника?

— Как я уже говорила вам, — продолжала Прунелла с заметным раздражением в голосе, — Нанетт очень молода и абсолютно неопытна. Ваш племянник считается необыкновенно интересным мужчиной. Он ведет себя весьма экстравагантно: посылает букеты и письма с почтовым дилижансом и делает ей такие изощренные и витиеватые комплименты, которые, на мой взгляд, никак не могут быть искренними.

— А вы, конечно, можете быть авторитетным судьей, когда речь идет о поведении влюбленного мужчины, — усмехнулся ее собеседник.

Граф снова подшучивал над ней. «Я его ненавижу», — сказала себе Прунелла.

Но так как на карту было поставлено много больше, чем ее личное отношение к графу, она продолжила:

— Прошу вас, милорд, взгляните на ситуацию с разумной точки зрения и помогите мне, если сможете.

— Я считаю, что гораздо важнее посмотреть с точки зрения вашей сестры, — сказал граф. — Если вы не будете возражать, мисс Браутон, я желал бы иметь удовольствие в ближайшее время навестить вас — как для того, чтобы обсудить проблемы вашей сестры и встретиться с ней, так и для того, чтобы заняться и моими собственными делами. Он протянул руку и попросил: — Не дадите ли вы мне вашу записную книжку, в которой, как вы сказали, учтены расходы, касающиеся моего имения? Я ознакомлюсь со всем этим на досуге, если, конечно, мне удастся разобраться в ваших записях, а позже мне, безусловно, понадобятся пояснения. Прунелла могла бы передать книжку, протянув руку, однако она встала и подошла к нему. Граф, не поднимаясь с кресла, взял книжку, открыл ее и увидел записанные ее изящным почерком имена старых слуг, а также место проживания каждого и характер его службы до ухода на покой. Здесь же указывалась сумма, которую получал пенсионер, и даты выплат.

Граф молча переворачивал страницы, и Прунелла забеспокоилась:

— Я боюсь, что сумма покажется вам довольно значительной, милорд. Именно поэтому я составила список предметов, которые можно... продать, — нерешительно закончила она.

— Хотя вам и жаль, что они покинут Уинслоу-холл?

— Да, конечно, но я понимаю, что дом требует серьезного ремонта, а для этого также понадобятся деньги.

— К моему удивлению, все, что я видел до сих пор, было в прекрасном состоянии, — возразил граф.

— Нам пришлось вставить много стекол после весенних штормов, — ответила Прунелла, — кроме того, в прошлом месяце обвалился потолок третьего этажа.

— Я желаю иметь полный отчет о сделанных вами расходах, мисс Браутон.

— Да, конечно, но гораздо важнее продолжить выплату пенсий.

Граф снова обратился к записной книжке, и Прунелла неуверенно добавила:

— Многие из выплат предстоят на следующей неделе, и я думала, что вы, может быть, не сможете так быстро найти средства и тогда я могла бы... вам их одолжить... Граф поднял на нее глаза, но она побоялась посмотреть ему в лицо.

— Как я понимаю, мисс Браутон, вы абсолютно убеждены, что я не могу самостоятельно справляться со своими делами.

Прунелла молчала, и, подождав немного, граф продолжил:

— Поскольку вы относитесь ко мне с таким очевидным неодобрением — я чувствую, как вы его излучаете, — мне совершенно непонятно, почему бы вам не позволить мне идти в ад своей собственной дорогой. Прунелла снова почувствовала, что он смеется над ней, и почти против своей воли парировала его выпад:

— Я не собираюсь мешать вам отправляться в ад, милорд, или куда вам будет угодно, но я не могу стоять в стороне и наблюдать, как вы захватите туда с собой ни в чем не повинных людей! Граф резко захлопнул книжку. — Должен признаться, — заметил он, поднимаясь с кресла, — что когда я вернулся вчера домой, то не ожидал, что так быстро наступит Судный день. Все почти так же, как при отце, мисс Браутон. Он всегда готов был бранить меня за все, что бы я ни сделал. Прунелла вздохнула: — Я не хотела этого, милорд. Я только боялась, что когда вы вернетесь домой, то неправильно поймете мотивы моих поступков. Я делала то, что мне казалось наилучшим.

— Неужели вы верили в мое возвращение?

— Вашему отцу сообщили пять лет назад, что вы живы и вас видели в Индии, — пояснила Прунелла.

— Какова была его реакция?

— Я думаю, хотя и не могу быть уверена, — ответила Прунелла, — что он обрадовался этому известию. Он был очень одинок в последние годы войны, когда мой отец был слишком болен, чтобы навещать его, и никто не приезжал в Уинслоу-холл.

— Значит, вы считаете, что он был бы рад даже моему возвращению? — Прунелле показалось, что она уловила волнение в голосе графа.

— Я так думаю, и мне кажется, что он был бы рад помириться с вами перед смертью.

Прунелла немного помолчала и добавила:

— Когда я приезжала сюда навестить его, мы часто вместе ходили по этому дому, и он рассказывал о вас и о том времени, когда вы были еще ребенком. Однажды мы даже заходили в детскую и смотрели ваши игрушки.

— По-видимому, вы рассказываете мне об этом, чтобы я устыдился и раскаялся, — предположил граф. Прунелла ничего не ответила.

— Если бы не война, я, может быть, вернулся домой раньше, — сказал граф. — Я не уверен в этом, но так или иначе эта дорога была открыта только для армии.

— Я понимаю, — кивнула Прунелла.

— Что ж, теперь ничего нельзя изменить, — продолжил граф. — Мне остается только читать вашу книжку, мисс Браутон, и еще раз поблагодарить вас за все, что вы делали.

— Мне не нужно благодарности, милорд. Все, что я делала, я делала для вашего отца и отчасти для собственного удовлетворения. Я люблю Уинслоу-холл, а также знаю и люблю всех людей в поместье, ведь большинство из них я знала еще ребенком.

— Сколько же вам лет? — неожиданно спросил граф.

— Мне почти двадцать два года.

— А вы так говорите, как будто посвятили свою жизнь служению людям, — сказал граф. — Почему вы не поехали в Лондон, как ваша сестра, и, главное, почему вы не замужем?

— Я была лишена возможности думать о замужестве, милорд.

— Предполагается, что я должен в это поверить? — осведомился граф.

— Однако это так, видите ли... Прунелла остановилась, сказав себе, что она не обязана никого посвящать в свои личные дела.

— Я полагаю, что вы собирались сказать мне, — заметил граф, — что имя вашей матери связано с таким скандалом, что вы до сих пор страдаете от этого.

Это было правдой, но Прунеллу рассердила догадливость графа.

— Последние три года я ухаживала за отцом, — ответила она уклончиво. — Он был очень болен.

— Вы не были бы так нужны ему, если бы ваша мать была рядом с мужем.

— Я довольна своей жизнью, — решительно заявила Прунелла.

— Это неправда, и вы это знаете!

— Меня волнует не мое положение, а дела Нанетт, милорд. Однако мне никак не удается заставить вас понять, о каком одолжении я прошу вас. Умоляю вас, остановимся на этом, не отвлекаясь на посторонние темы, — с настойчивостью обратилась к хозяину дома девушка.

— Когда я увижу вашу сестру Нанетт, — ответил на это граф, — я, без сомнения, окажусь вовлеченным в ее проблемы независимо от моего желания. А в данный момент, мисс Браутон, я интересуюсь вашими делами, которые, по моему мнению, требуют срочного вмешательства.

— Срочного вмешательства? — растерянно повторила Прунелла почти против своей воли. — Но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Это же очевидно: мы должны найти вам мужа, пока ваша филантропия не зашла слишком далеко и ваша душа не начала волновать вас больше, чем ваше сердце, — любезно объяснил граф.

Когда три дня спустя Чарити зашла утром к Прунелле, было видно, что она полна новостями. Хотя девушка чувствовала себя неважно, она заставила себя терпеливо слушать болтовню старой няни.

— Миссис Гудвин говорит, — объявила Чарити, — что в Холле царит страшная суета, там снимают со стен картины и складывают их на полу.

Прунелла резко села в постели.

— Из галереи? О, Чарити, только не из галереи!

— Миссис Гудвин не знает откуда,— ответила Чарити, — но в галерее этих картин больше всего.

— Да, я знаю, — вздохнула Прунелла, — но я же просила его не продавать их.

Она сказала это почти беззвучно, и Чарити ее не услышала.

— Миссис Гудвин говорит еще, что его светлость послал за людьми из Лондона и некоторые уже вчера приехали. Торговцы или вроде этого.

«Скупщики картин», — в ужасе прошептала Прунелла.

Она ожидала графа вчера, рассчитав, что один день ему потребуется на то, чтобы ознакомиться с положением дел. Но, несмотря на все ее нетерпение, от графа не было никаких известий, и теперь Прунелла поняла причины такого молчания.

Несмотря на то, что она ему говорила, не обратив внимания на составленный ею список предметов, которые можно было бы продать, не причиняя существенного ущерба коллекции, он продавал картины Ван Дейка! Конечно, они могут принести больше денег, чем все остальное, но как он мог быть таким бесчувственным и расстаться с ними после всего, что она сказала ему? Кроме того, Прунеллу беспокоили старые слуги и арендаторы. Что, если граф будет настаивать, чтобы Джексоны вносили арендную плату? Они не смогут делать этого и будут выброшены на улицу. Но ведь миссис Джексон была так больна этой зимой, а двое их детей постоянно хворают. «Почему он не приехал, как обещал?» — снова и снова задавала себе вопрос Прунелла. Вчера ей стоило большого труда не отправиться в Холл, чтобы своими глазами посмотреть, что же там происходит.

— Я уверена, что Паско захочет навестить своего дядю, — сказала вчера Нанетт.

— Откуда же он узнает о возвращении графа? — недовольно спросила Прунелла.

— Потому что я написала ему об этом, как только граф приехал, — простодушно ответила Нанетт.

— Что ж, если мистер Лоуэс возлагает на него какие-то надежды, его ждет серьезное разочарование. — В голосе Прунеллы слышалось злорадство.

— Ты всегда думаешь только о деньгах, Прунелла, — обвинила ее сестра. — Бедный Паско ничуть не виноват в том, что имение его отца не приносит доходов, так же как имение Уинслоу.

— Я согласна, что он ничего не может поделать с этим, — ответила Прунелла, — но не обязательно быть таким расточительным. Ты должна сказать ему, Нанетт, чтобы он не посылал тебе больше цветов и писем с почтовым дилижансом.

— И не подумаю! — обиделась Нанетт. — Я считаю, что это мило с его стороны и очень-очень романтично.

И она глубоко вздохнула:

— Ах, Прунелла, мне так тоскливо.

Здесь совершенно нечего делать. Я целыми днями жду писем от Паско, — пожаловалась Нанетт. — Может, ты напишешь крестной, чтобы она пригласила меня к себе хотя бы ненадолго?

— Совершенно бесполезно ей писать: ведь ты хочешь поехать в Лондон только для того, чтобы встречаться там с мистером Лоуэсом. Твоя крестная уже писала мне, что она не одобряет его ухаживаний. Кроме того, она абсолютно убеждена, как, впрочем, и я, что он интересуется не тобой, а твоим приданым.

— Это неправда! — возмутилась Нанетт. — Это настоящая клевета! Паско говорит, что он любил бы меня, даже если бы у меня не было ни пенса, и я верю ему!

— Может быть, он и любил бы тебя, — настаивала Прунелла, — но он, конечно, не сделал бы тебе предложения.

— Откуда ты знаешь? Как ты можешь быть такой бессердечной, такой жестокой к Паско!

Нанетт вскочила со слезами на глазах. Она побежала к выходу, но у самой двери повернулась и сказала:

— Все дело в том, Прунелла, что ты никогда не нравилась ни одному мужчине и ничего не знаешь о любви. Ты умрешь старой девой и будешь горько жалеть о том, что потеряла! И дверь за Нанетт захлопнулась. Огорченная Прунелла подумала, что сделала серьезную ошибку, высказав то, что было у нее на сердце. Она понимала, что должна была вести себя более дипломатично. Нанетт бродила по дому со скучающим и несчастным видом и оживлялась, только когда приходили письма из Лондона, а поскольку в округе практически не было никаких развлечений, Прунелла не переставала ломать голову над тем, как отвлечь сестру от мыслей о Паско Лоуэсе. Она где-то прочитала, что лучшее средство от любви — другая любовь. Но где найти для Нанетт интересного молодого человека в таком изолированном от мира месте, как Мэнор? Здесь они могли рассчитывать только на приглашение на чай к местному священнику или на участие в благотворительном базаре. Граф абсолютно верно угадал, что дочери пострадали от скандального бегства матери.

Но на Нанетт это отразилось лишь в этом году. Пока она училась, у нее была гувернантка и ее посещали преподаватели из ближайшего городка, так как сэр Родерик считал, что его дочери должны получить хорошее образование, и не жалел на это средств. После смерти отца, понимая, что период траура будет очень тоскливым для юной жизнерадостной сестрички, Прунелла отправила ее в модное учебное заведение в Челтнеме. Поэтому, только вернувшись из Лондона, Нанетт столкнулась с одиночеством и однообразием жизни в Мэноре, и это оказалось невыносимым для нее. Прунелла смирилась с тишиной в доме, хотя порой ей не хватало голоса отца, зовущего ее, или суматохи, которая всегда поднималась во время визитов докторов. Тогда нужно было заботиться о покупке лекарств и тысяче других вещей, необходимых для больного, и в доме постоянно царили суета и волнение. А теперь дни стали похожи, как две капли воды, и проходили медленно и однообразно. И только возвращение графа в Уинслоу-холл внесло свежую струю в их тягучее течение.

Он не заехал вчера. «Конечно, продавая картины, а также, без сомнения, гобелены и серебро, он не имеет времени для светских визитов», — с горечью подумала Прунелла. Она спустилась вниз и встретила в столовой сестру. Нанетт растерянно посмотрела на нее, затем подбежала и горячо обняла, раскаиваясь во вчерашнем поведении:

— Прости меня! Прости, сестричка! Как я могла быть такой грубой! — говорила она сквозь слезы.

Прунелла прижалась щекой к нежной щеке сестры.

— Конечно, я тебя прощаю, — сказала она мягко, — да мне и нечего прощать. Мы с тобой всегда понимали друг друга.

—До сих пор.

Нанетт снова поцеловала Прунеллу и добавила:

— Милая Прунелла, ты должна мне помочь.

Я очень люблю Паско, и каждый день без него кажется мне вечностью.

— Это потому, что тебе нечем себя занять, — сказала Прунелла. — Я уже думала о том, чтобы написать одной из наших кузин в Бат. Там прекрасный театр, и ты немного развлечешься.

— Но я хочу поехать в Лондон! — нетерпеливо воскликнула Нанетт.

— Я не думаю, что мы можем просить твою крестную так часто принимать тебя, — спокойно сказала Прунелла. — Может быть, тебя пригласит кто-нибудь из твоих лондонских друзей? Она твердо решила, что Нанетт не должна ехать в Лондон и встречаться там с Паско Лоуэсом, но не хотела повторять вчерашнюю ошибку. «Нужно притвориться, что я согласна, и выиграть время, — подумала Прунелла, — может быть, Нанетт отвлечется и перестанет так хандрить».

— Не могу ничего придумать, но попробую, — сказала Нанетт.— Вряд ли кто из знакомых пригласит меня. Одни не захотят обременять себя дебютанткой, другие имеют своих дочерей и будут рассматривать меня как потенциальную соперницу.

Она заметила удивление Прунеллы и рассмеялась.

— Не будь такой наивной, сестричка! Я красавица, — по крайней мере, так считает Паско, — и к тому же я богата! На моем фоне остальные девушки проигрывают и у них остается немного шансов.

— А что ты скажешь о других джентльменах, которых ты встречала в Лондоне? — спросила Прунелла. — Твоя крестная писала, что двое из них могли бы сделать тебе предложение при небольшом поощрении с твоей стороны.

Нанетт презрительно рассмеялась.

— Если б ты их только видела! Один из них — баронет, старый и толстый, а другой — маркиз, которого в обществе прозвали «великосветским болваном» за его глупость. Разве я могла бы выйти замуж за кого-нибудь из них?

— Нет, конечно, — согласилась Прунелла.

—Когда придет пора выходить замуж, — сказала Нанетт мечтательно, — я хочу выйти по любви. И я уже люблю.

«Разговор всегда возвращается к той же теме», — подумала Прунелла, накладывая себе яичницу с беконом. Она твердо решила не противоречить Нанетт, чтобы неповторилась вчерашняя история, и, стоически выслушивая восторги сестры, описывающей красоту, ум и обаяние Паско Лоуэса, билась в поисках выхода. После завтрака Прунелла предложила:

— Мне кажется, что мы могли бы прогуляться верхом. Я заметила, что ты не выводила вчера из конюшни свою лошадь, а ведь это нужно делать регулярно.

— Хорошо, поедем, — согласилась Нанетт без особого энтузиазма.

Тут ей в голову пришла идея, и она оживилась:

— Давай поедем в парк?

Нанетт имела в виду парк в поместье Уинслоу, в котором они обычно катались верхом, потому что, во-первых, он был намного больше их собственного, а во-вторых, там была прекрасная ровная аллея, как нельзя лучше подходящая для галопа, на которой дедушка нынешнего графа тренировал скаковых лошадей. Прунелла очень любила скакать по этой аллее, там можно было разогнаться как следует и не бояться, что копыто коня попадет в кроличью нору, и она согласилась:

— Мы поедем на скаковую аллею.

Если граф так занят, распродавая свое имущество, он не узнает, что происходит в другой части поместья, да ему это и неважно.

Прунелле было так больно представлять себе, чем он сейчас занят в Холле. «Уж лучше прогуляться с Нанетт, чем сидеть дома, как вчера, и напрасно ждать его», — решила она. Через полчаса переодетые в костюмы для верховой езды девушки сели на лошадей и отправились на прогулку.

— Паско считает, что мне нужно купить себе лошадей в Таттерсоле, — доверчиво рассказывала Нанетт, — и мне кажется, что Стрекоза уже стареет и становится слишком медлительной для меня.

Прунелла понимала, что это всего лишь еще один предлог, чтобы поехать в Лондон, и ничего не ответила.

Стрекоза по всем статьям была прекрасной лошадью и стоила значительную сумму, когда полтора года назад она приказала своему старшему груму купить ее для сестры.

— Паско прекрасно разбирается в лошадях, — продолжала Нанетт. — Он даже хотел стать жокеем-любителем, но он и так лучше всех правит лошадьми.

— Ты ездила с ним кататься, когда была в Лондоне? — удивилась Прунелла. — Я думала, что ты никуда не выезжала одна.

Нанетт засмеялась:

— В фаэтоне хватает места только для двоих. Представляю себе крестную, примостившуюся на заднем сиденье! Всем девушкам разрешают кататься в Гайд-парке, но фаэтон Паско самый роскошный! Когда я каталась с ним, мне все завидовали.

Прунелла, едва сдерживаясь, слушала болтовню младшей сестры и была очень рада, когда они наконец подъехали к скаковой аллее. Здесь не нужно было пришпоривать лошадей: они сами знали, что от них требуется. Это был дикий потрясающий галоп. Прунелла чувствовала, как поток встречного ветра, омывая ее тело, снимал с души тяжесть. Она знала, что Нанетт старается обогнать ее, поэтому пришпорила кобылу, и сестры пришли к концу аллеи одновременно. Когда девушки, разгоряченные скачками, натянули поводья, чтобы замедлить бег лошадей, они увидели за деревьями всадника, направлявшегося в их сторону. Это был граф Уинслоу. Прунелла отметила, что он превосходный наездник, а затем обратила внимание на огромного черного жеребца под ним, которого она никогда раньше не видела. «Этот конь явно не из пустой конюшни Уинслоу-холла», — подумала Прунелла.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Граф подскакал к девушкам и снял шляпу.

— Доброе утро, мисс Браутон, — сказал он и перевел взгляд на Нанетт.

Но прежде чем Прунелла успела представить сестру, непосредственная Нанетт воскликнула:

— Вы, должно быть, новый граф! Мне так хотелось поскорее познакомиться с вами!

— Весьма польщен, — ответил граф, — я также много слышал о вас, мисс Нанетт.

Нанетт задорно посмотрела на него и сказала:

— И ни одной похвалы, я уверена! Граф рассмеялся.

— Я надеюсь, милорд, — сказала Прунелла, — что вы не против нашей прогулки по скаковой аллее парка?

— На самом деле, — вмешалась неугомонная Нанетт, прежде чем граф успел ответить, — мы думали, что вы будете слишком заняты, чтобы заметить нас тут.

— Я всегда скакал здесь с тех пор, как сел на лошадь, — сказал граф, — и я решил, что Цезарю нужно размяться.

— Значит, его зовут Цезарь! — воскликнула Нанетт. — Это самый красивый конь, которого я когда-либо видела!

— То же самое подумал и я, как только увидел его, — с улыбкой ответил граф.

Не справившись с любопытством, Прунелла спросила:

— Откуда он у вас? Мне трудно поверить, что вы привезли его из Индии!

— Честь этой находки принадлежит Джиму, — сказал граф. — Когда мы прибыли в Саутгемптон, он узнал, что неподалеку проходит конская ярмарка, и настоял, чтобы мы посмотрели, нет ли там подходящих лошадей, на которых мы добрались бы до Холла быстрее, чем в карете.

— И он нашел Цезаря, — заметила Прунелла.

Ей показалось странным, что камердинер может быть прекрасным знатоком лошадей, особенно если дело касалось такого выдающегося животного, как Цезарь.

— Джим очень хорошо разбирается в лошадях, — объяснил граф, — и стремится заполнить стойла, которые, к сожалению, я нашел опустевшими.

Прунелла с трудом удержала слова, которые рвались с ее губ. Она слишком хорошо понимала, что происходит. Видимо, граф продал несколько картин и вместо того, чтобы использовать полученные деньги на необходимый ремонт в доме и на фермах, а также выплатить пособие нуждающимся, он предпочел истратить их на лошадей и, несомненно, на женщин. В ее сознании эти две статьи расходов были неотделимы. Прунелла вспомнила все истории, которые она слышала о лошадях и каретах, за которые денди платили огромные суммы, а затем дарили куртизанкам или просто легкомысленным женщинам, вскружившим им головы.

Ее всегда поражало, что на этих женщин, о которых Чарити говорила, что они приносят только вред, тратились такие деньги, в то время как дети в трущобах голодали, а мужчины, доблестно служившие своей стране во время войны, просили милостыню на дорогах.

Граф посмотрел на нее так, будто почувствовал ее молчаливое неодобрение, и сказал:

— Вы, видимо, не собираетесь комментировать наши с Джимом планы, мисс Браутон?

— Ваши соображения о лошадях меня абсолютно не касаются, — ответила Прунелла.

— Я думаю, что эта прекрасная идея! — воскликнула Нанетт. — Непонятно, почему Прунелла не поддерживает вас, она ведь обожает лошадей.

— Я и сам отметил, какие у вас ухоженные и вышколенные лошадки, — сказал граф.

— Я как раз говорила, что собираюсь в Таттерсол, чтобы купить себе новую лошадь, — щебетала Нанетт. — Стрекоза не слишком быстрая и совсем не такая норовистая, как ваш Цезарь.

— Мне кажется, вы не справились бы с Цезарем, — ответил граф, — но как только в моей конюшне появятся другие лошади, я буду счастлив предложить их вам, мисс Нанетт. Нанетт вспыхнула от удовольствия.

— Спасибо, большое спасибо! И прошу вас не откладывать покупку лошадей, чтобы я могла воспользоваться вашим предложением.

— Вам придется приехать в Холл и поговорить  об  этом  с Джимом, — сказал граф, — а я буду надеяться, что вы нанесете визит и мне. Нанетт тихо засмеялась.

—Можете быть уверены, что я только и мечтаю об этом. Вы такой интересный человек. Мы с Прунеллой были вчера очень разочарованы, что вы не заехали к нам.

— Вы ожидали меня? — спросил граф. Говоря это, он смотрел на Прунеллу, но она намеренно отвернулась, чтобы граф не видел ее лица.

— Прунелла думала, что вы захотите встретиться с ней, чтобы обсудить все эти дела, связанные с вашим имением, — сказала Нанетт. — Дело в том, что она постоянно суетилась вокруг него после смерти вашего отца и тратила все свои деньги на ремонт дома и на помощь вашим людям, так что вы должны быть ей очень благодарны.

Пальцы Прунеллы сжали поводья. Она чувствовала себя очень неловко, но не знала, как остановить сестру. Нанетт повернула лошадь, и теперь и граф, и она скакали рядом с Прунеллой.

— Я, безусловно, очень благодарен вам, мисс Браутон, — ответил граф, — и это большое упущение с моей стороны, что я не заехал к вам, как собирался, но, к сожалению, меня задержали люди, которые специально прибыли из Лондона. «Торговцы картинами... ювелирных дел мастера... и продавцы антикварной мебели», — подумала Прунелла, но сдержалась и ничего не сказала вслух. А Нанетт продолжала свою болтовню:

—Я думаю, это замечательно: вернуться домой после такого долгого отсутствия и найти все таким же, каким оно было много лет назад.

— Не совсем таким же, — сказал граф. — Сад пришел в запустение, а оранжереи, в которых мы выращивали персики и виноград, почти развалились. Прунелла побледнела от негодования, а ее лошадь, словно почувствовав состояние хозяйки, заволновалась. «Как он может! — гневно подумала Прунелла. — Он еще смеет жаловаться! «Сад пришел в запустение»! Если бы я не платила бедному старику Ивсу, и он, и его семья умерли бы с голоду, а что касается этих оранжерей...» Если бы Прунелла говорила вслух, ей бы не хватило слов, чтобы выразить свое возмущение. Но она плотно сжала губы, стараясь не проронить ни звука, иначе высказала бы графу все, что думала о нем.

— Мне хотелось бы загладить свою неучтивость и пригласить вас с сестрой завтра ко мне на обед, — говорил в этот момент граф.

— Мы с радостью придем, правда, Прунелла? — как всегда, первой откликнулась Нанетт.

— Я не уверена, что мы сможем принять ваше приглашение, — холодно произнесла Прунелла.

— Ну конечно, сможем! — настаивала Нанетт. — Ты прекрасно знаешь, что у нас нет других планов, и прошла тысяча лет с тех пор, как я последний раз была в гостях

в Холле. Это просто замечательно, что дом снова обрел хозяина.

И Нанетт подарила графу кокетливый взгляд, который, как она усвоила в Лондоне, прекрасно действовал на мужчин среднего возраста.

— Что ж, с нетерпением буду ждать возможности доставить вам удовольствие, мисс Нанетт, — сказал граф. — Но я думаю, что, поскольку наши семьи знакомы очень давно и, если я не ошибаюсь, мы с вами были представлены друг другу, когда вы лежали в колыбели, разрешите мне называть вас «Нанетт».

— Конечно! — радостно согласилась Нанетт. — И я хочу вам сказать, что вы гораздо симпатичнее, чем я ожидала.

— Благодарю вас, — улыбнулся граф. Будучи не в состоянии больше выносить

этот обмен любезностями, Прунелла пришпорила лошадь.

Воспользовавшись тем, что они остались наедине, Нанетт повернулась к графу и тихо сказала:

—Мне нужно поговорить с вами.

— О моем племяннике? — сразу же догадался граф.

— Да, — ответила Нанетт, — но откуда вы знаете?

Прежде чем он успел ответить, она добавила:

— Я думаю, Прунелла все рассказала вам за моей спиной и настроила вас против Паско. Это подло!

— Прежде чем совершенно напрасно обижаться на сестру, позвольте мне сказать, что я всегда полагаюсь на свое собственное суждение о людях.

— Я уверена, Паско вам понравится. Нанетт улыбнулась графу, и он подумал, что Прунелла была совершенно права, когда рассказывала о красоте сестры.

Кудрявые рыжеватые волосы, голубые глаза, белоснежная кожа и нежный румянец — классический тип молодой англичанки, воплощенная мечта любого мужчины, стосковавшегося по Родине. Ее костюм для верховой езды цвета молодой листвы и шляпа с высокой тульей, обрамленная газовой вуалью, довершали пленительную картину.

Так как Нанетт не хотела, чтобы сестра догадалась о ее разговоре с графом о Паско, она поскакала догонять Прунеллу. Граф же повернул назад и поехал через парк в направлении замка.

— Как весело будет обедать с ним! — сказала Нанетт, поравнявшись с Прунеллой. — И я совсем не понимаю, почему ты так недовольна этим.

— Потому что граф будет тратить на этот обед деньги, которых у него нет.

— О Господи, Прунелла, не будь такой занудой! — воскликнула Нанетт. — Ты не можешь простить ему даже небольшое развлечение, а ведь он так долго не был дома! В любом случае, я хочу его увидеть и поговорить с ним. — О его племяннике?

— Почему бы и нет? — В голосе Нанетт слышался вызов. — Если граф так же ограничен в средствах, как Паско, он, может быть, будет нам еще больше благодарен.

— Ты не должна говорить такие вещи, — быстро сказала Прунелла.

— Почему? — удивилась Нанетт. — Граф должен на коленях тебя благодарить за все, что ты сделала для поместья Уинслоу. Я бы хотела, чтобы Паско был мне благодарен за что-нибудь. Если бы это зависело только от меня, он мог бы истратить все мои деньги до последнего пенса, а я бы только радовалась, глядя на это!

— Нанетт, ты не должна говорить такие вещи! — сердито повторила Прунелла. — Любой мужчина, у которого есть чувство собственного достоинства, не позволит себе жить на средства жены.

— Папа никогда не жаловался на то, что мама была богата, — возразила Нанетт, руководствуясь своей собственной логикой.

— Папа имел достаточно своих собственных денег, — ответила Прунелла.

— Но не столько, чтобы ты тратила на усадьбу Уинслоу, сколько тебе хочется, — уколола сестру Нанетта. — Надеюсь, ты сказала графу, что купила новую плиту для его кухни и перекрасила большой зал после наводнения?

— Я предпочла не говорить об этом.

— Ну и прекрасно, если тебе нравится тратить свои деньги, не получая от них никакого удовольствия, никто тебе в этом не мешает, — заметила Нанетт. — Но я должна сказать тебе одну вещь, Прунелла, что, если ты собираешься пойти на обед к графу, тебе нужно надеть что-нибудь нарядное.

— Мои платья меня вполне устраивают, — возразила старшая сестра.

Нанетт рассмеялась.

— Ты, наверно, сумасшедшая! С самого возвращения из Лондона я не перестаю удивляться, насколько ты старомодно одета и, несовременно выглядишь, но мне не хотелось ничего тебе говорить, чтобы не обидеть тебя. Слова сестры поразили Прунеллу, и хотя ей очень хотелось возразить, в глубине души она знала, что Нанетт совершенно права. На самом деле со времени болезни отца девушка совсем перестала обращать внимание на то, как она выглядит, а после его смерти купила себе несколько черных платьев в ближайшем городке, а через полгода на вторую половину траура добавила к ним два серых платья и одно лиловое. Прунелла понимала, что, хотя ее приобретения и были лучшим из того, что можно было найти в их графстве, они не выдерживали никакого сравнения с обширным и нарядным гардеробом, который Нанетт привезла из Лондона. К тому же Прунелла заметила, как изменился фасон и покрой одежды. Простые, прямые платья в древнегреческом стиле, которые в начале века ввела в моду жена Наполеона Жозефина, уступили место более изощренным нарядам. Теперь юбки платьев расширялись книзу, линия талии осталась высокой, а лиф и юбка обильно украшались кружевами, вышивкой, рюшами или бахромой. Наряды Нанетт были женственными, элегантными и самыми красивыми из всех, которые Прунелла когда-либо видела. Кроме того, вечером женщины носили шляпки без полей, декорированные перьями и драгоценными камнями, а их дневные наряды украшались золотыми галунами, пуговицами и даже эполетами, пока не начинали блестеть так ослепительно, как драгунские мундиры на параде.

— Наверное, я действительно выгляжу слегка старомодной, — смущенно согласилась Прунелла. — Когда у меня будет время, мы поедем по магазинам, и ты поможешь мне выбрать несколько более современных платьев, но завтра вечером я надену черное или серое.

— Тогда я категорически отказываюсь идти с тобой! — заявила Нанетт. — Если судить по тому, что я слышала о графе, он ценит хорошеньких женщин. И мне очень нравится легкомысленная атмосфера, окружающая его. Графа Уинслоу легко себе представить в роли флибустьера или благородного разбойника.

— Что ты забиваешь себе голову всякой ерундой! — возмутилась Прунелла.

— Кто бы он ни был, он настоящий мужчина! — сказала Нанетт. — А ты, хотя и постоянно об этом забываешь, женщина!

— Эту проблему совсем не трудно разрешить, — нашла выход Прунелла. — Я пошлю сказать графу, что мы не придем.

— Если ты это сделаешь, я отправлюсь одна, — пригрозила Нанетт. — Я хочу обедать у графа, и ты не смеешь быть такой злой и упрямой, чтобы лишить меня этого маленького удовольствия.

Прунелла ничего не ответила, и сестра продолжила:

— Я знаю, почему ты с ним так нелюбезна. Это все из-за того, что он сто лет назад сбежал с этой леди «Как-там-ее?» и ты до сих пор не можешь ему этого простить.

— Откуда ты знаешь такие вещи? — Прунелла была поражена.

—Откуда? — повторила Нанетт. — Чему ты удивляешься? Как я могу не знать об этом, когда на каждом углу только и говорят о побеге мистера Джеральда, сколько я себя помню? Да у него была не одна женщина, а дюжины. И она тихо рассмеялась.

— По-моему, когда я была маленькой, то вместо сказок мне рассказывали о приключениях молодого наследника Уин-слоу-холла, и, честно говоря, пока я не встретила Паско, я считала мистера Джеральда прекрасным принцем из моей мечты.

— Нанетт, ты, наверное, шутишь! — воскликнула Прунелла.

— Нет, говорю серьезно! Так что давай обе приоденемся и будем выглядеть как можно лучше. А поскольку размеры у нас почти одинаковые, ты можешь надеть одно из моих платьев, пока мы не купим тебе что-нибудь приличное. Прунелла не смогла удержаться от улыбки.

— Нанетт, это ведь ты дебютантка в свете, а не я.

— Сейчас я себя чувствую пожилой

дамой, которая пытается ввести «мисс Провинцию» в высший свет, — поддразнивала сестру Нанетт, — и бог знает, утонешь ты или выплывешь.

— Я никогда не слышала такой возмутительной... — начала Прунелла, но пока она говорила, Нанетт ускакала, смеясь над собственной шуткой. Единственное, что Прунелле оставалось, — последовать за сестрой.

В тот же день, в то время как Нанетт писала письмо, которое, Прунелла была уверена, предназначалось Паско, она решила навестить старую женщину, нянчившую графа, когда он был ребенком. Еще во время своего визита в Уинслоу-холл девушка собиралась попросить его обязательно заехать к няне Грэй, которая со дня его отъезда непрерывно молилась о его благополучном возвращении домой. Прунелла хотела бы сказать графу о том, что старушка очень слаба и он должен навестить ее, не откладывая свой визит на далекое будущее. Она надеялась, что он сдержит свое обещание. Но поскольку у нее не было возможности поговорить с ним об этом после первого визита в Уинслоу-холл, она решила поехать к няне Грэй сама. Няня, конечно, уже узнала о возвращении графа и наверняка с большим волнением ждет «своего мальчика», как она всегда звала графа. На этот раз дорога к коттеджу няни заняла больше времени, чем обычно, так как Прунелла приказала Доусону ехать не коротким путем, через парк, а воспользоваться проселочной дорогой. Поскольку граф сегодня уже застал их с Нанетт в своем парке, ей не хотелось, чтобы он считал их бесцеремонными соседями. Поэтому лошади везли ее по пыльной проселочной дороге, пока они не приехали в маленькую деревеньку, которая называлась Лоуер-Стодбери, в отличие от Литл-Стодбери и Грэйтер-Стодбери. Деревня состояла из трактира, церкви, маленькой лавки и дюжины коттеджей, в которых жили работники усадьбы Уинслоу. В окрестности деревни стояло несколько домов, хозяева которых были обеспечены немного лучше, среди них выделялся один побольше, теперь заброшенный и обветшалый, входящий во вдовью часть поместья Уинслоу. Поскольку две последние графини Уинслоу умерли раньше своих мужей, этот дом никак не использовался, и Лрунелла часто думала, что его можно восстановить и сдать в аренду, чтобы новые люди оживили общество. «Такие идеи не заинтересуют графа, — подумала она с горечью, — даже если у него найдутся на это деньги». Она вздохнула и мысленно продолжила: «Если он продал Ван Дейка, он, безусловно, поедет в Лондон и станет там охотиться за приданым, как и его племянник». Прунелла была убеждена, что найдется немало женщин, которые будут счастливы отдать все, что имеют, за то, чтобы надеть графскую корону в день церемонии открытия парламента. Когда это случится, у графа будет достаточно денег для восстановления Уинслоу-холла, но картины Ван Дейка уже нельзя будет вернуть. Прунелла так глубоко задумалась, что не замечала ничего вокруг. Неожиданно она обнаружила, что карета остановилась у дома няни Грэй. Та жила на краю деревни немного на отшибе. Дом выбрал для няни отец нынешнего графа, когда отправлял ее на покой, потому что этот дом был более просторным и садик при нем был побольше, чем у остальных. Сначала няня очень гордилась своим новым домиком, хотя и сильно скучала по Уинслоу-холлу. Когда Прунелла навещала ее, дом всегда сиял чистотой, а няня была вполне довольна, хотя иногда и чувствовала себя одинокой. С годами у няни появилось много недугов, и ей стало трудно добираться даже до деревенской лавки. Прунелла видела, что няня живет воспоминаниями, оживляя образ маленького Джеральда Уинслоу. Следовали бесконечные рассказы о «ее мальчике» с его рождения до момента, когда она со слезами проводила его в школу. Кроме того, раньше ей никогда не приходилось покупать себе продукты и заботиться о пропитании — она жила в Холле на всем готовом, — и ей было нелегко делать это. Прунелла приезжала в этот маленький коттедж почти каждый день, так как она знала, что няня не сможет ни приготовить себе еду, ни сходить в лавку. Теперь она вышла из кареты и пошла к дому по выложенной камнями дорожке. Садик перед домом пестрел цветами, но Прунелла заметила среди них и сорняки, и крапиву. Она постучала в дверь и вошла, не ожидая ответа. Девушка знала, что няне трудно вставать с ее кресла.

— Это вы, мисс Прунелла? — послышался негромкий голос няни.

— Да, няня. Как вы себя чувствуете сегодня?

Прунелла поставила привезенную корзинку на кухонный стол, вынула пирог, который нужно было только разогреть, бисквит, свежеиспеченный хлеб, большой кусок масла и горшочек с домашним клубничным вареньем.

— Это правда, мисс Прунелла? Неужели правда, что дорогой Джеральд вернулся домой? — взволнованно спросила няня.

— Да, няня, и я уверена, что он вас скоро навестит.

— Мой мальчик! Мой мальчик снова дома, после стольких лет! — воскликнула няня.

Она была очень старая и слабая, но в этот момент в ее голосе было такое молодое волнение, какого Прунелла не ожидала от нее услышать.

— Вы сказали ему, что я здесь? Вдруг он думает, что я уже умерла?

— Нет, конечно, нет, няня, — успокаивала ее Прунелла.

— Он скоро приедет, — с надеждой сказала няня. — Этой ночью мне снилось, что меня забирают из этого дома, это знак. Я не переживу еще одну зиму.

— Не надо так говорить, няня, вы же знаете, как нам будет вас не хватать.

— Я готова к смерти, мне бы только еще раз увидеть моего мальчика, — ответила няня. — Все эти годы я жила только ради того, чтобы встретиться с ним.

— Милорд очень огорчится, если вы умрете, едва он вернулся домой.

— Он женат? — Нет.

— Ничего удивительного. Я никогда не думала, что он женится на этой леди, с которой он уехал, — покачала головой няня.

— Говорили, что она умерла, — холодно сказала Прунелла.

— Я думаю, это и к лучшему,— заметила няня. — Она не должна была бросать мужа и убегать с мальчиком, который был слишком молод, чтобы понимать, что делает.

— Я всегда думала, что он достаточно хорошо знал, что делает. — Голос Прунеллы звучал резко. — В конце концов, никто не заставлял его убегать с чужой женой.

— Может, оно и так, мисс Прунелла, но я-то знаю, что его отец всегда придирался к мальчику. Если бы графиня была жива, она бы его поняла, я сама часто ему говорила: «Не обращайте внимания, мистер Джеральд, на то, что говорит ваш батюшка». Но он был своевольный и не хотел подчиняться. Прунелла подумала, что вот это уж, безусловно, правда. В то же время, зачем становиться добровольным изгнанником и скитаться по чужим краям, когда можно оставаться дома и заботиться об имении. Няня пустилась в воспоминания о старых временах, и мысли Прунеллы унеслись к графу и к женщине, с которой он уехал. Ей было интересно, какую жизнь он вел в другой части света. Вдруг за спиной девушки отворилась дверь. Она вздрогнула от испуга, так как не слышала шума колес подъезжающей кареты. Но Прунелла сразу поняла, кто приехал, услышав радостный крик няни:

— Мистер Джеральд! Мой мальчик! Неужели это вы?

—Да, няня, я вернулся, — ответил граф. Он наклонился и поцеловал старушку, слишком большой и сильный для этой крошечной кухоньки.

— Я знала, что вы приедете! — Няня была счастлива. — Я всегда верила, что вы живы, даже когда они сказали, что вы умерли; я как раз говорила мисс Прунелле, что после того, как я вас повидаю, мне не страшно и умереть.

— Зачем говорить о смерти, няня? — мягко сказал граф. — Да еще когда я только вернулся домой? Мне нужно поговорить с тобой, ты должна дать мне совет.

— Я нужна вам, мистер Джеральд? Я должна теперь звать вас «милорд», раз ваш отец умер, упокой Господи его душу.

— Зови меня, как раньше, «мистер Джеральд», — сказал граф, улыбаясь. — Конечно, ты нужна мне, няня. Я думаю, мисс Прунелла уже рассказала тебе, что я совсем ничего не знаю о здешних делах, поскольку очень долго отсутствовал.

Говоря это, он бросил на девушку взгляд, который вывел ее из себя. Прунелла поднялась.

— Теперь, когда приехал милорд, я вас оставлю, няня. — И она протянула руку

для прощания.

— Подождите немного, мисс Прунелла. — Няня задержала ее руку в своей. — Я хочу поговорить с мистером Джеральдом о вас и рассказать ему обо всем, что вы для нас сделали, после того как умер старый хозяин и некому было о нас позаботиться. Если бы не вы, на кладбище было бы намного больше могил.

— О, пожалуйста, не говорите таких вещей, — быстро перебила ее Прунелла. — Графу это совсем неинтересно.

— Нет, я должна все рассказать, — возразила старушка, продолжая крепко держать девушку за руку. — Вы были для нас ангелом милосердия, вы приносили старикам еду зимой и платили врачу, когда он не соглашался нас лечить из милости. Запомните мои слова: однажды вам за все воздастся сторицей.

— Я уверена, что это будет еще не скоро, — смутилась Прунелла. — Но теперь, няня, я должна идти. Доусон не любит, когда лошади застаиваются.

— Это самый старый предлог в мире, — сухо сказал граф. — Мне бы хотелось сказать вам несколько слов, и я надеюсь, что лошади выдержат еще несколько минут.

Прунелле очень захотелось заявить графу прямо в лицо, что дело не в лошадях, а в ней самой. Но девушке показалось неудобным ссориться в присутствии няни, поэтому она высвободила свою руку, но вместо того чтобы снова сесть, подошла к окну и выглянула на дорогу. Граф, сидящий рядом с няней, сказал:

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что нужно сделать в твоем доме. Те дома, в которых я уже побывал, требуют серьезного ремонта.

— У меня все в порядке, мистер Джеральд, мисс Прунелла об этом позаботилась. Наверху немного протекает потолок, но я туда и не поднимаюсь, так что это неважно.

— В любом случае нужно все починить, — не согласился с няней граф.

Он достал из кармана маленькую записную книжку и сделал в ней пометку. Затем сказал:

— Я принес тебе деньги, здесь немного больше, чем обычно, но скоро ты будешь получать втрое больше.

— Спаси вас бог, мистер Джеральд! Спасибо за вашу доброту, — расчувствовалась няня. — У вас всегда было щедрое сердце. Вы как ваша покойница-мать, она тоже была из тех, кто дает от чистого сердца.

— В этом все дело, правда, няня? Ты меня всегда учила, что подарок, сделанный с любовью, стоит в десять раз дороже, чем тот, который сопровождается неодобрением или раздражением. Хотя Прунелла по-прежнему стояла к нему спиной, она была уверена, что он смотрит в ее сторону и говорит все это специально для нее. «Я даю от всего сердца», — эти слова просились на язык, но не прозвучали. Девушка знала, что в каком-то смысле он прав. Она любила людей, которым помогала, но ненавидела графа за его равнодушие, за то, что он оставил их на произвол судьбы на много лет, когда он должен был быть дома, с ними. Ее маленький подбородок непроизвольно поднялся выше, когда она слушала, как граф тепло прощался со своей старой няней, и она говорила себе, что это всего лишь игра, предназначенная специально для нее. «Он пытается показать мне, какой он добрый и внимательный», — подумала Прунелла. Она говорила себе, что сколько бы он ни раздал денег, все это делается только для успокоения его нечистой совести, но чтобы получить такую возможность, он продал сокровища, которые должен был передать будущим поколениям.

— Я скоро снова к тебе приеду, няня, — пообещал граф. — А если тебе что-нибудь понадобится, пошли кого-нибудь ко мне в Уинслоу-холл сказать об этом.

— Я счастлива, что вы снова здесь, — растроганно проговорила няня. —  Как будто вернулись старые времена и я сбросила с плеч десяток лет.

— Мне нравится дома, — просто сказал граф.

Когда он уходил, няня взяла его руку в свои, говоря:

— Перед смертью, мистер Джеральд, я бы хотела подержать на руках вашего сына, и пусть он будет похож на вас. Каким же хорошеньким ребеночком вы были!

— Но сначала мне придется найти себе жену, — сказал граф с улыбкой.

— Ну, это нетрудно сделать, — ответила няня. — Вы всегда умели найти подход к дамам, и я думаю, что и сейчас не разучились.

Граф засмеялся:

— Ты еще помнишь мою репутацию, няня!

— Вряд ли кто в наших краях ее забыл, — в тон ему сказала старушка, и граф снова засмеялся.

— До свидания, няня, — попрощалась Прунелла.

Няня проводила их до порога, но Прунелла чувствовала, что все ее мысли после их ухода будут заняты только графом.

— Вы не подвезете меня домой? — спросил он.

— А как же ваш конь? — удивилась Прунелла, глядя туда, где Джим, сидя верхом на другом прекрасном животном, держал Цезаря.

— Джим приведет его.

— Хорошо, милорд.

Прунелле было интересно, что же хочет сказать ей граф, и когда они устроились в экипаже и Доусон тронул лошадей, граф начал:

— Всюду, где я успел побывать, я только и слышу, что похвалы в ваш адрес, мисс Браутон. Я все больше осознаю, насколько у вас в долгу, я имею в виду не только деньги.

— Простые люди любят преувеличивать, — скромно заметила Прунелла. — Мне не нужна благодарность, но я очень рада, что вы не забыли няню Грэй.

— Я бы вспомнил ее, — ответил граф, — даже не заглядывая в записи в вашей маленькой черной книжке. Правда, книжка тоже оказалась полезной, хотя в ней кое-что и упущено.

— Что же там упущено? — недоверчиво спросила Прунелла.

— Например, те две вещи, о которых сегодня рассказала няня.

— Ах, это!

— Именно это, — подтвердил граф, — и, конечно, Картеры все время говорят о том, что вы сделали в доме. У меня появляется не очень приятное чувство, будто Уинслоу-холл уже больше ваш, чем мой.

— Все, что вы говорите, меня только огорчает, — сказала девушка расстроенно. — Я уже объясняла вам, почему мне пришлось кое-что починить, и не нужно больше к этому возвращаться. Встречались ли вы с арендаторами?

— С некоторыми, — ответил граф. — И меня потрясло состояние, в котором оказались фермы.

— Пожалуйста, не выгоняйте их... Оставьте хотя бы Джексонов. Они очень стараются... Я знаю, что нужно вложить много средств, чтобы привести их ферму в нормальное состояние, но, умоляю вас, позвольте им остаться.

Граф повернулся к девушке и внимательно посмотрел на нее.

— Интересно, откуда у вас такое мнение обо мне и что это вы, любопытно знать, вообразили о моем поведении?

— Разве обязательно притворяться, что ничего не знаешь о том, что вы вернулись без денег, а ваше родовое имение разорено? — резко сказала Прунелла.

— Это звучит так, как будто вы обвиняете меня в том, что имение разорено, — удивился граф.

— В некотором смысле это так. Если бы вы были здесь, мне кажется, имение не пришло бы в такое запустение.

— Мой отец не желал моей помощи, он всегда считал, что Эндрюс достаточно компетентен. Отец всегда держался замкнуто: хотя он был близким другом сэра Родерика, я сомневаюсь, что он в чем-либо был с ним откровенен.

— В этом вы совершенно правы. Когда ваш отец заболел, дела пришли в упадок, а когда он умер, адвокаты сказали мне, что граф Уинслоу не оставил денег. Так что я делала, что могла, но считаю, что вы должны были быть здесь.

— Вы говорите слишком откровенно, мисс Прунелла, — сухо сказал граф.

Она обратила внимание на то, что он назвал ее по имени, и сочла это за дерзость. Однако, вспомнив, что он получил разрешение так обращаться к Нанетт, поняла, что естественно обращаться к двум сестрам одинаково, хотя это и явилось для нее неожиданностью. Некоторое время они ехали в молчании.

Затем, не выдержав напряжения, Прунелла сказала уже другим тоном:

— Я понимаю, конечно, что не имею права спрашивать, но думаю, что я все-таки должна знать... Вы продали картины Ван Дейка? А если да, то сколько?

Граф опять повернулся, чтобы посмотреть на нее, но она не посмела встретиться с ним взглядом и родолжала изучать выцветшую подушку переднего сиденья.

— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, — сказал он после паузы. — Гадайте, если хотите, как я поступил. Может быть, мы обсудим это завтра на обеде в Уинслоу-холле.

— Не понимаю, к чему загадки в таком вопросе, — сердито сказала Прунелла.

Девушка чувствовала, что граф поддразнивает ее, и злилась, считая, что продажа картин Ван Дейка не такой предмет, который допускает легкое к нему отношение.

— Есть и другие вещи, о которых я хочу поговорить с вами, — продолжал граф. — Однако самый главный вопрос — это: чем вы планируете заняться теперь, когда вы освободились от ответственности за Уинслоу-холл. А также, что вы собираетесь делать с Нанетт. Она затоскует в Мэноре без светских развлечений, если, конечно, не считать опьяняющего веселья на чаепитиях у священника.

— С кем вы говорили об этом? Кто вам это все рассказал? — посыпались на него вопросы Прунеллы.

Граф небрежно повел рукой.

— Все и каждый, с кем я говорил, с тех пор как приехал.

— Я попросила бы вас ограничиваться собственными делами! — Прунелла вышла из себя. — Что мы с Нанетт будем делать, вас абсолютно не касается, милорд. И мы здесь совершенно счастливы.

— Если это правда, то я готов также поверить в то, что вы жирные коровы, пережевывающие свою жвачку! Не понимаю, зачем вам обманывать меня!

Граф заметил, что Прунелла обиженно поджала губы, улыбнулся и продолжал:

— Я абсолютно убежден, что Нанетт найдет, что Литл-Стодбери очень плохая замена Лондону, и даже если вас устраивает эта жизнь, то наступит такой момент, когда вы должны будете оставить свой иллюзорный мир, который ничего не сможет вам дать, кроме сна наяву!

— Вы осветили тему очень красноречиво, милорд, — ядовито сказала Прунелла.

— И вы не можете утверждать, что меня это не касается, после того как сами попросили меня о помощи, — невозмутимо продолжал граф. — Я совершенно уверен, что мой племянник, что бы он из себя ни представлял, покажется Нанетт прекрасным принцем из волшебной сказки после нескольких одиноких и тоскливых недель в Мэноре.

— Я не позволю вам говорить о моем доме в таком тоне! — возмутилась Прунелла.

— Я просто говорю правду, и вы знаете это! Мы с вами должны решить, Прунелла, как внести веселье и смех в жизнь двух одиноких девушек.

— Я думаю, что у вас, милорд, достаточно дел, чтобы занять себя и не беспокоиться о нас, — отрезала Прунелла. — Когда вы вернетесь в Лондон, то быстро забудете Литл-Стодбери.

— А кто сказал, что я собираюсь в Лондон?

— Я не могу поверить, что, отзываясь таким образом о моем доме, вы найдете жизнь в своем более привлекательной.

— Напротив, я чувствую, как Уинслоу-холл поглощает все мое время, — возразил граф — И, как вы сами знаете, и в доме, и в поместье многое нужно сделать.

К этому времени они уже проезжали через деревню и были недалеко от Мэнора.

— Вы собираетесь помогать мне, как предлагали раньше, — спросил граф, — или предпочитаете воевать со мной?

— Вы хозяин в собственном поместье и делайте там, что вам вздумается.

—Я начинаю уставать от того, что вы меня постоянно втягиваете в военные действия, — вздохнул граф.

Прунелла повернулась и удивленно посмотрела на него.

— Военные действия? — переспросила она.

— Я не настолько туп, чтобы не заметить, что я вам не нравлюсь и вы меня презираете, — продолжал граф. — Вы просто ждете, чтобы я совершил какой-нибудь непростительный грех, чтобы вы могли излить на меня свой праведный гнев.

— Это неправда! — воскликнула Прунелла. — И если вы будете разговаривать в таком тоне, это не улучшит отношения между нами.

— Значит, вы признаете, что между нами все-таки существуют отношения! Это меня удивляет!

Девушка почувствовала себя так, как будто открылась во время дуэли и противник не упустил случая и нанес удар.

— Я считаю, милорд, что вы все преувеличиваете. Я хочу помочь вам выполнить ваш долг по отношению к людям, много лет отдавшим служению вашей семье, и я хочу, чтобы вы, в свою очередь, помогли мне отделаться от вашего племянника Паско. Мы же можем справиться с этими делами без всякой войны?

— Это означает, что мы будем продолжать находиться в состоянии вооруженного перемирия, — сказал граф, — как раз так, как вы, гордая маленькая Прунелла, ведете себя с момента моего возвращения.

Она хотела что-то возразить, но граф жестом остановил ее.

— Может быть, в молодости я совершил какой-то поступок, который вы не можете оценить, потому что были совсем юны, и с тех пор относитесь ко мне недоброжелательно. И если посмотреть на вещи беспристрастно, то вы должны признать, что прибавили к моим грехам грехи своей матери, а я считаю это несправедливым.

Пока он говорил, голова Прунеллы опускалась все ниже, и он продолжал уже спокойнее и более мягким тоном:

— Предположим на минуту, что мы зароем топор войны? Мне нужна ваша помощь, и я постараюсь помочь вам. Это, по меньшей мере, основа для того, чтобы наши отношения не были такими неприязненными, как до этого момента. Вы согласны?

Говоря это, граф протянул руку, и, не найдя ответа, почти против воли, Прунелла подала ему свою. Еще на кухне у няни она сняла перчатки и, будучи слишком взволнована появлением графа, а потом его предложением вместе возвращаться, так их и не надела. И теперь, когда пальцы графа обхватили руку Прунеллы и она почувствовала их силу, у нее возникло очень странное ощущение. Девушка не смогла бы объяснить, что с ней происходит. Никогда в жизни Прунелла не находилась в такой волнующей близости с молодым малознакомым мужчиной, и она никогда не испытывала ничего подобного.

— Мне... очень жаль... если я была... несговорчивой, милорд.

С трудом подбирая слова, она чувствовала, что говорит, как Нанетт, и была уверена, что если посмотрит графу в лицо, то увидит, как он смеется над ней, думая, что одержал очередную победу.

Но он мягко сказал:

— Что ж, мне тоже жаль, что я не такой, каким вы хотели бы меня видеть, Прунелла.

Карета как раз повернула на дорогу к Мэнору. Граф поднес руку Прунеллы к губам и поцеловал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Сидя рядом с Нанетт в карете, которая везла их в Уинслоу-холл, Прунелла испытывала очень странное чувство. Девушке казалось, что ей будет неловко увидеть графа после вчерашнего разговора, и ее, кроме того, смущал непривычный наряд. Хотя Прунелла протестовала изо всех сил, Нанетт заставила ее перемерить кучу своих платьев, чтобы выбрать самое подходящее.

— Я никуда не пойду одетой в белое, как какая-то дебютантка, — твердо заявила Прунелла. — Мне почти двадцать два, и очень скоро я буду считаться старой девой, как ты мне напоминаешь, когда сердишься.

— Я так сказала один раз и то только потому, что ты меня сильно расстроила, — ответила Нанетт. — Хотя тебе и больше лет, но иногда я чувствую себя старшей из нас. Наверное, потому, что я ездила в школу и провела сезон в Лондоне.

Прунелла подумала, что в словах сестры есть доля истины. Иногда Нанетт рассуждала с таким знанием жизни, что Прунелла просто поражалась, слушая ее. В такие моменты старшая сестра робко вспоминала, как мало она знала о том огромном мире, который лежал за пределами Литл-Стодбери. Новые платья Нанетт были элегантны и очаровательны, но за них были заплачены, как казалось Прунелле, астрономические суммы.

— Я так и думала, что тебя поразит такая расточительность, но крестная упорно твердила, что первое впечатление самое важное, и что она никуда со мной не поедет, пока я не буду одета, как, по ее мнению, подобает богатой наследнице из хорошего рода.

— Мне кажется, что воспитанные дамы не должны говорить подобные вещи, — сказала шокированная Прунелла. — Мама всегда говорила, что леди и джентльмены никогда не говорят о деньгах.

Нанетт ехидно рассмеялась:

— Если это правда, то в Литл-Стодбери нет ни леди, ни джентльменов!

И с усмешкой продолжила:

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что с тех пор, как я дома, все разговоры вертятся вокруг отсутствия денег в Уинслоу-холле. Да и в Лондоне, хотя об этом говорят и не в полный голос, но постоянно обсуждают, сколько у кого денег.

— Я предпочитаю интересоваться характером человека, — неосторожно сказала Прунелла. Нанетт вскрикнула и радостно захлопала в ладоши.

— Как раз об этом я и прошу тебя, когда

речь заходит о Паско. У него очаровательный характер: добрый, милый, внимательный, но ты всего этого и замечать не хочешь, потому что в его кармане не звенят гинеи.

Прунелла поняла, что попала в ловушку! Это было больше похоже на словесную дуэль с графом, чем на милую болтовню с младшей сестрой. Она почувствовала, что утратила влияние на Нанетт, которое всегда было довольно сильным, и решила, что уж точно не наденет белое, чтобы они с сестрой не выглядели ровесницами.

— Что ты думаешь о белом платье с серебром? — спросила Нанетт, с серьезным видом рассматривая свои роскошные наряды, висящие в гардеробе. — Прунелла отрицательно покачала головой.

— Я надену мое черное платье, а как дополнение — мамино бриллиантовое колье, — твердо сказала она.

— И будешь похожа на ворону, — грубо заявила Нанетт. Затем она радостно воскликнула:

— Я знаю, что нужно! У меня есть отличное платье для тебя!

Она открыла другой шкаф, в него Чарити поместила те туалеты, которые не смогла втиснуть в большой гардероб Нанетт. Прунелла ждала без особых надежд.

Как и всякая женщина, она мечтала иметь такие же красивые наряды, как у Нанетт, но дело было в том, что она истратила больше денег на ремонт зала в Уинслоу-холле, чем могла себе позволить. «Можно бы взять деньги из основного капитала», — подумала она, но сразу же представила, как возмутила бы отца эта идея. Нанетт приблизилась к ней, держа в руках еще более изысканное платье, чем те, которые они рассматривали до сих пор, но оно было не белое, а дымчато-синее.

— Это платье мы с крестной выбрали, чтобы я его надевала в официальных случаях, но оно мне не идет, и я ни разу не выезжала в нем.

Это было как раз то, что хотела Прунелла. Синий цвет был такой мягкий, а вечером он должен выглядеть чуть-чуть темнее и будет напоминать небо в туманный день. Когда она примерила платье, оно подошло ей почти идеально. Прунелла выглядела в нем не только по-новому, но и намного привлекательнее. В то время как у Нанетт были белокурые волосы оттенка спелой кукурузы и голубые глаза, локоны Прунеллы отливали каштаном, а цвет серых глаз напоминал облачное небо. Но ее кожа, как и у младшей сестры, была ослепительно белой и такой нежной, что отсвечивала наподобие жемчуга. Черные и серые туалеты, которые Прунелла носила больше года, приглушали блеск ее глаз, а их покрой не позволял заметить изящество ее фигуры. Теперь, в платье с облегающим лифом, с изогнутой линией от высокой груди к подолу, она выглядела очень элегантно, и одновременно в облике девушки было что-то классическое, почти античное.

— Ты замечательно выглядишь! — одобрила Нанетт, когда Прунелла зашла в ее комнату узнать, готова ли она.

Нанетт оглядела старшую сестру с ног до головы и добавила:

— Знаешь, Прунелла, если бы тебя сейчас видели лондонские портные, они бы сказали, что ты «рождена для этого платья», и это на самом деле так.

— Я думаю, это фигуральное выражение, но что мне действительно интересно, так это сколько стоит такое платье наличными. Нанетт засмеялась.

— Сколько бы это ни стоило, я собираюсь позаботиться о том, чтобы ты оделась прилично, и я заплачу за все, что ты не сможешь себе позволить, ты ведь отдала мне все мамины деньги.

Прунелла помрачнела и ничего не ответила. Нанетт посмотрела на сестру и сказала:

— В Лондоне говорят о маме без всякого возмущения. Все старые светские дамы рассказывали мне, какой красивой она была, и, хотя я думаю, что вряд ли они стали бы ее принимать, если бы она была жива, они ни разу не сказали ничего неприятного в моем присутствии.

Прунелла предпочитала не говорить с сестрой о матери, поэтому она быстро перевела разговор на другое:

— Нам нужно поторопиться, иначе мы опоздаем. А ты не хуже меня знаешь, какая неважная повариха из миссис Картер, а если она будет волноваться, обед получится совсем несъедобным.

— Я готова, — сказала Нанетт. — Я неплохо выгляжу?

«Неплохо» — это было совсем неподходящее слово.

В своем белом платье, присборенном и спадающем мягкими складками, с юбкой, отделанной кружевной каймой, она выглядела как принцесса из сказки. Картину дополняли маленький венок из синих незабудок, приколотый к волосам, и бирюзовое ожерелье того же оттенка. Прунелла была уверена, что незабудки имеют какой-то скрытый смысл, но ничего не сказала о них, а лишь заверила сестру, что та выглядит восхитительно. Она уже повернулась, чтобы выйти, когда Нанетт спросила:

— А что ты накинешь сверху?

— Мой бархатный плащ внизу.

— Это старье! — недовольно воскликнула Нанетт. — Ты должна надеть одну из моих накидок. Вот очень милая, украшенная перьями, в ней тебе будет тепло и уютно. Говоря это, Нанетт одевала сестру, потом тихо вздохнула:

— Как бы мне хотелось, чтобы обед с графом был в Лондоне, а потом мы поехали на бал и я танцевала там с Паско.

Прунелла решила, что это замечание сестры лучше оставить без ответа, и направилась к лестнице. Ее наряд был такой непривычно элегантный и дорогой, что она чувствовала себя красивой и воздушной. Ей казалось, что она в нем скорее плывет, чем идет. У крыльца девушек ждал Доусон с закрытой каретой. Заходило солнце, сгущались тени, грачи на дубах парка устраивались на ночлег.

— Ты волнуешься, Прунелла? — неожиданно спросила Нанетт. — Хотя ты и относишься к графу неодобрительно, он все-таки привлекательный мужчина, и уж, конечно, разговор с ним больше волнует, чем общение со старым священником, единственным мужчиной в нашей деревне. Прунелла думала примерно то же, что и сестра. Ради Нанетт она собиралась быть с графом любезнее, чем при прежних встречах. Наконец они приехали. Поднимаясь по старым каменным ступеням, так хорошо знакомым ей с детства, она с удивлением посмотрела на незнакомую внушительную фигуру у дверей. Прунелла ожидала увидеть Картера, старого дворецкого, страдавшего ревматизмом, которому из-за болей в ногах приходилось носить просторные домашние тапочки. Вид слуги, ожидавшего их у распахнутой двери, производил сильное впечатление. Он был с бородой, в экзотическом наряде и в тюрбане. Прунелла решила, что это сикх. Он вежливо приветствовал девушек, и Нанетт с удивлением прошептала:

— Наверное, граф привез его из Индии.

— Да, конечно, — ответила Прунелла, — но здесь он выглядит очень странно.

Слуга-индиец шел впереди и, к удивлению Прунеллы, открыл двери в зал.

Она ожидала, что, поскольку граф один, он примет их в библиотеке, где они разговаривали в первый раз.

Теперь, войдя в Золотой зал, как его всегда называли, она увидела, что голландские чехлы убраны, занавеси закрыты, зажжены свечи в люстре и канделябрах и восстановленные ею стены предстали во всем блеске своей красоты. Это была самая главная комната в доме. Иниго Джонс проектировал ее с помощью своего ученика, Джона Уэбба. Прунелла считала, что это самая красивая комната, которую только можно себе представить. После того как она была испорчена в результате прорыва трубы на верхнем этаже, Прунелла нашла все старые проекты и рисунки самого Иниго Джонса, и по ним мастера расписали стены по белому фону фруктами, цветами и лиственным орнаментом. К счастью, не пострадали ни картины, ни росписи потолка с порфирными деталями, созданные Уильямом Кентом. Занавеси малинового бархата как нельзя лучше подходили к мебели, и теперь комната, по мнению Прунеллы, приняла свой первозданный вид. Она так сосредоточилась на самой комнате и росписях на потолке с их богами и богинями, изображенными на фоне голубого неба, что на некоторое время забыла о хозяине дома. Когда Прунелла обратила свое внимание на графа, идущего приветствовать девушек, она заметила рядом с ним еще одного мужчину и была поражена, узнав в нем Паско Лоуэса. Но даже если бы Прунелла его и не узнала, она поняла бы, что это он, по радостному восклицанию, которое сорвалось с губ Нанетт.

— Паско! — восторженно шепнула Нанетт.

Затем Прунелла услышала, как граф говорил:

— Позвольте мне, Прунелла, приветствовать вас в своем доме и выразить свое удовольствие, что моими первыми гостями после возвращения домой стали вы с Нанетт и мой племянник Паско. С усилием Прунелла заставила себя сделать реверанс. И прежде чем она смогла что-либо ответить, ее опередила Нанетт:

— Благодарю вас! Я уверена, это будет замечательный вечер!

Нанетт так смотрела на графа, как будто он преподнес ей бесценный подарок.

И затем, словно не могла больше сдерживаться, она поспешила к Паско, и ее руки оказались в его руках.

Глаза графа не отрывались от лица Прунеллы, и он сказал так тихо, что только она могла его слышать:

— Прежде чем вы начнете меня обвинять, позвольте мне сказать, что у меня была причина пригласить моего племянника на этот обед.

— Я надеюсь, это достаточно веская причина! — сказала Прунелла с нажимом.

— Достаточно веская, — ответил граф. — Но позвольте мне вначале сказать вам, что вы прекрасно выглядите. Я первый раз вижу вас модно одетой, и, коль скоро мы с вами откровенны друг с другом, должен признать, что вы совершенно преобразились.

Прунелла сердито посмотрела на него, думая, что сказанное им и дерзко, и неуместно. Затем, заметив огонек в его глазах, она поняла, что граф дразнит ее, и она не должна позволять себя провоцировать и вести по-детски.

— Нанетт заставила меня понять, что я деревенская мышь, милорд.

— Если это и так, то у этой мышки прекрасный вкус, — сказал граф.

Прунелла взглянула на него с удивлением, думая, что он говорит о ее платье, но он спокойно добавил:

— Я счел, что будет уместно расположиться сегодня в этой комнате, с учетом того, сколько вы сделали, чтобы привести ее в надлежащий вид.

Прунелла не ожидала услышать ничего подобного. Она смотрела вокруг, думая, что он осуждает ее за то, что она истратила на одну комнату столько денег, которые он вряд ли когда-нибудь сможет вернуть. Затрудняясь в выборе слов, Прунелла ответила:

— Я думала, что этот зал... Он один из самых красивых среди созданных Иниго Джонсом... Этот зал... Он принадлежит не только Уинслоу-холлу, милорд, он принадлежит потомкам.

— Вы, наверное, правы, Прунелла, но в данный момент я очень рад, что он принадлежит именно мне. В голосе графа явственно слышалась искренность, но Прунелла не смогла ответить ему, так как именно в этот момент Паско оторвался от Нанетт, которая продолжала что-то горячо ему говорить, и обратился к ней:

— Прошу прощения, мисс Прунелла, что прерываю ваш разговор, но мне не терпится поздороваться с вами. Очень приятно снова видеть вас.

— Благодарю вас, — сказала Прунелла, но заметно было, как она напряглась при его приближении, и тон ее был холоден.

— Поскольку сегодня мы празднуем «возвращение блудного сына», — сказал граф, — я предлагаю выпить шампанского в мою честь.

Как только он произнес это, в зале появился слуга-индиец с серебряным подносом, на котором стояло серебряное ведерко с бутылкой шампанского.

Когда каждый получил бокал с пенящимся вином, граф провозгласил:

—За Уинслоу-холл! И за ангела-хранителя, который берег его до моего возвращения и которому я бесконечно благодарен!

Этот тост явился для Прунеллы полной неожиданностью, она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, когда все пили за нее. В разговор вступила Нанетт:

— Видишь, Прунелла, все потраченное тобой на Уинслоу-холл время и усилия оценены по достоинству. Не правда ли, милорд?

— Я действительно очень благодарен мисс Прунелле, — ответил граф, — и каждый день обнаруживаю все новые проявления щедрости вашей сестры.

Прунелла снова покраснела, так как испугалась, что графа раздражают эти доказательства ее постоянного вмешательства в его дела, и, чтобы сменить тему, девушка обратилась к Паско в более доброжелательном тоне, чем прежде:

— Узнали ли вы своего дядю, которого не видели столько лет?

— Конечно, я узнал его! — ответил Паско. — Как я мог забыть человека, который всегда казался мне настоящим героем и о котором все вокруг говорили с таким восхищением?

— Напротив, Прунелла скажет вам, что обо мне говорили с ужасом, — заметил граф.

— Только потому, что им было не о чем больше говорить! — поспешно сказала Прунелла. — А теперь, когда вы возвратились домой, вам будет совсем нетрудно завоевать хорошую репутацию, и прошлое будет забыто.

Граф засмеялся:

— Вы меня очень ободрили, Прунелла, и я обращусь к вам, чтобы вы помогли мне вступить на праведный путь, что, должно быть, непросто для блудного сына.

— Мы вам поможем, — сказала Нанетт с улыбкой. — Правда, Паско? Говоря это, она протянула ему руку, и он нежно взял ее в свои. Прунелла так резко отвернулась, что всколыхнулись оборки ее юбки. Она подошла к столу, который находился между двумя окнами, и стала рассматривать расставленные на нем безделушки. Девушка в очередной раз залюбовалась коллекцией табакерок, принадлежащих отцу и деду графа. Она реставрировала их, сменила выцветший и пыльный бархат, которым был обит столик, на новый, синего цвета. Граф подошел к ней и спросил:

— Вы проверяете, не спустил ли я уже самые ценные?

Прунелла была потрясена, вспомнив, что табакерки были в составленном ею списке вещей и могут быть проданы без особого ущерба для коллекции. Ей было бы очень жаль расстаться с ними. Но в то же время они не были так ценны и уникальны, как некоторые другие вещи в доме.

— Я просто любуюсь ими, — ответила Прунелла.

— В то же время вы были готовы с ними расстаться, ~ продолжал он, будто пытаясь заставить ее признать это.

— Все, что связано с личными воспоминаниями, драгоценно для человека, — сказала Прунелла, — поэтому я понимаю, как трудно вам делать выбор.

— Вы действительно принимаете во внимание мои чувства?

— Конечно! Это ваша собственность, и вы знали все эти вещи всю свою жизнь. Естественно, вам тяжело расстаться с любой из них.

— Приятно слышать, что вы так думаете обо мне, — сказал граф. — Мне казалось, что вы считаете меня готовым продать все ценное и потратить вырученные деньги на легкомысленные удовольствия, к которым я привык. Это было очень близко к тому, что Прунелла действительно думала о графе. Скрывая замешательство, Прунелла подошла к окну.

— Я вижу, вы начали заниматься садом, — заметила девушка. — Вам удалось найти кого-нибудь в помощь старому Ивсу?

— Иве сказал, что ему уже пора на покой, — ответил граф. — И мне показа-

лось, что он не может работать больше чем один-два часа в день.

— Это правда, — согласилась Прунелла. — Но он делал все что мог.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил граф, — и я нашел для него неплохой коттедж.

— Нашли коттедж? — спросила девушка. — А чем плох дом, в котором он живет сейчас? Иве прожил там двадцать лет, с тех пор как стал главным садовником, и, наверное, не захочет уехать оттуда.

— Я уже обсудил этот вопрос с Ив-сом, — объяснил граф. — И он понимает, что его дом мне потребуется для человека, который займет его место. Я уверен, что Иве прекрасно устроится, как только в его коттедже будет закончен необходимый ремонт. С большим трудом Прунелла удержалась, чтобы не спросить, о каком коттедже идет речь. У нее было неприятное чувство, что граф намеренно дразнит ее, рассказывая о нововведениях, которые он произвел, и не сообщая при этом деталей. «Он хочет пробудить мое любопытство, — подумала девушка. — Он хочет, чтобы я начала задавать вопросы, и тогда он мне ответит, что собирается решать свои проблемы без моего участия». Прунелла отвернулась от окна и посмотрела на Нанетт, тихо беседующую с Паско. Они стояли слишком близко, и любой, кто бы их ни увидел, заметил бы, что они влюблены друг в друга.

— Мой племянник приехал сегодня, — спокойно сказал граф. — Как вы мне и описали, он красивый и обаятельный молодой человек.

— Только внешне, — ответила Прунелла.

— Он без утайки описал мне свое положение, — продолжал граф, — и мне трудно понять, как моему зятю удалось настолько запутать свои дела. Я всегда считал его богатым человеком и рачительным хозяином.

— Ваш отец думал то же самое.

— Запутанные денежные дела семейства моей сестры огорчают меня не меньше, чем моего племянника.

— Я просила вас о помощи, — тихо добавила Прунелла.

— Которую я и собираюсь вам оказать, — ответил граф, — если вы докажете мне, что

их следует разлучить ради счастья вашей сестры и, конечно, моего племянника.

Прунелла непонимающе посмотрела на него.

— Не хотите ли вы сказать, — спросила она, — что собираетесь поощрять этого щеголя в его намерении жениться на моей сестре ради ее денег?

— Конечно, нет, если дело будет обстоять именно таким образом, — твердо сказал граф.

— Тогда скажите ему, чтобы он оставил

Нанетт в покое.

— В ее жизни есть другой мужчина?

—В настоящий момент нет. Но если вашего племянника не будет рядом, я уверена, что такой человек появится.

— Как же вы это устроите? — насмешливо спросил граф.

— Отправлю ее обратно в Лондон и, если понадобится, даже буду ее сопровождать, — с пылом ответила Прунелла.

Граф улыбнулся:

— Мне кажется, что эта идея довольно оригинальна для вас. Впрочем, вам не помешает побывать в Лондоне. Возможно, это расширит ваш кругозор.

—Я забочусь не о себе, милорд, — отрезала Прунелла. — Я думаю о сестре.

— В то время как я, — ответил граф, — хотя вы, может быть, и не верите мне, думаю о вас, так же как о Нанетт и о Паско. Обед был гораздо вкуснее, чем ожидала Прунелла, и принес много сюрпризов. Во-первых, их обслуживали два слуги-индийца, а как только еда была подана на стол, Прунелла поняла, что ее готовила не миссис Картер. Блюда были не только вкусными, но сопровождались превосходными тонкими винами, некоторые из которых девушка никогда не пробовала. Граф позаботился и о том, чтобы общение за обедом было настолько же интересным, насколько обед вкусным. Прунелла уже поняла, что он умнее и интеллигентнее, чем она ожидала, слушая рассказы Джеральда Уинслоу о его путешествиях, о жизни загадочной Индии и о долгом унылом возвращении домой. Он говорил так оживленно, что Паско, забыв на время о модных в кругу снобов с Сент-Джеймс-стрит манерах, попытался перещеголять дядю, и ему удалось заворожить Нанетт и даже, вопреки желанию, заставить смеяться Прунеллу. Время летело незаметно, и после обеда девушки поднялись из-за стола, чтобы, как это полагалось, оставить мужчин за портвейном. Как только сестры вышли из столовой, Нанетт взяла сестру за руку и сказала:

— Ах, Прунелла, как было весело! Я не знала, что Паско может быть таким остроумным. Даже ты смеялась над его шутками. Они вошли в холл, и, когда Нанетт направилась к залу, Прунелла сказала:

— Я хочу ненадолго подняться наверх. Если ты не хочешь, необязательно идти со мной.

— Конечно, я составлю тебе компанию, — ответила Нанетт.

Они поднялись по лестнице, но вместо того чтобы, как ожидала Нанетт, пойти в одну из гостиных, Прунелла направилась в другую сторону, и через некоторое время девушки оказались в картинной галерее. Прунелла замерла на пороге. Она оглядела галерею, и ее охватило такое чувство, будто ее ударили кинжалом в грудь. Миссис Гудвин сказала правду! Картины были сняты со стен, и Прунелла видела, что некоторые из них сложены на полу. Ни один портрет кисти Ван Дейка не висел на своем месте. Прунелла ничего не сказала, резко повернулась и пошла обратно в зал, чувствуя себя так, как будто дом обвалился и его развалины лежат у ее ног.

— Я вижу, что ты расстроена, — воскликнула Нанетт. — Но ты же должна понимать, что граф вынужден был что-нибудь продать, чтобы купить лошадей, заплатить жалованье этим слугам и сделать ремонт в коттеджах.

Она помолчала и добавила:

— Ты, во всяком случае, должна быть рада тому, что граф взял теперь эти расходы на себя. Ты всегда так глупо расстраивалась из-за этих стариков и сама тратила на них кучу денег. Прунелла ничего не могла ответить сестре. Ей казалось, что в некотором смысле граф предал ее, попросив ее совета и пообещав помочь в отношении Паско. Она наивно полагала, что он собирается пойти ей навстречу и продать намеченные ею вещи, а не полотна Ван Дейка. «Это его собственные картины, — говорила она себе, — и решать их судьбу должен он, а не я». И все равно она чувствовала себя обманутой, преданной, и снова ненависть к графу, немного утихшая за последние дни, всколыхнулась в ее душе.

— Прунелла, не расстраивайся так из-за этого, — уговаривала ее Нанетт. — Ты испортишь нам вечер. Мне было так хорошо. Так чудесно, что приехал Паско. Я целый день думала о нем и о том, как я несчастна без него.

— Я знаю, что мы сделаем, — неожиданно объявила Прунелла.

Наконец-то она смогла говорить, хотя с трудом узнавала свой голос.

— Мы отправимся в Лондон! Хотя сезон подходит к концу и многие уже разъехались по своим поместьям и курортам, но балы еще продолжаются и в театрах бывают премьеры. Ты поможешь мне обновить гардероб и сможешь повидать друзей. По крайней мере, мы уедем отсюда! Нанетт посмотрела на сестру с удивлением. Прунелла готова была убежать не в Лондон, а на край света от невыносимой боли, терзающей ее душу. Она не могла остаться и молча мириться с происходящим. Но протестовать против действий графа — законного владельца Уинслоу-холла — она не имела права.

На следующее утро сестры отправились в Лондон. Нанетт была очень недовольна их скоропалительным отъездом.

— Я не понимаю, к чему такая спешка, Прунелла, — говорила она. — Паско останется у дяди до завтра, а мне так хотелось его увидеть.

— Я уезжаю! — отрезала Прунелла. — А поскольку я не могу оставить тебя одну в доме, ты едешь со мной.

— Конечно, я поеду с тобой, я и сама стремлюсь попасть в Лондон, — ответила Нанетт, — но зачем так торопиться?

Чарити вторила Нанетт:

— Боже милостивый! Мисс Прунелла,

вы сидели безвылазно в Мэноре год за годом, а теперь летите в Лондон, как на пожар! Прунелла была непреклонна, а поскольку ее сборы были несложными, это позволило всем остальным совместными усилиями быстро справиться с упаковкой гардероба Нанетт в несколько сундуков, и еще до полудня девушки были в пути.

Когда накануне вечером сестры вернулись со званого обеда у графа, Прунелла не смогла заснуть. Когда девушка закрывала глаза, она видела перед собой длинную галерею с пустыми стенами, с залегшими в углах комнаты угрюмыми тенями, на сердце давила боль утраты. Продажу картин она рассматривала как вероломное предательство графа. Вслух он благодарил ее за все, что она сделала для Уинслоу-холла, а за ее спиной сделал именно то, чего она боялась больше всего. Прунелла чувствовала себя так, будто портреты предков рода Уинслоу взывали к ней о помощи, а она не смогла спасти их. «Я думаю, что остальные ценности вскоре последуют за портретами, — с горечью подумала она. — Их придется продать, чтобы платить слугам, покупать лошадей и ремонтировать теплицы». Ей хотелось плакать от отчаяния и чувства собственного бессилия. «Как он может быть так глуп,— яростно шептала она в ночную темноту, — и не понимать, что из вещей принадлежит истории, а что представляет собой просто дорогие безделушки?» Когда вчера вечером мужчины присоединились к ним в зале, она пережила яростный приступ гнева. Прунелла хотела тут же, невзирая на присутствие двух молодых людей, высказать хозяину дома, как его потомки, оглядываясь в прошлое, будут обвинять его за растрату их достояния. Но она сказала себе, что именно так вел себя его отец и от этого «мистер Джеральд» покинул родной дом много лет назад. Девушка сознавала, что ни Нанетт, ни Паско не поймут, как много для нее значат эти картины, и они будут просто возмущены нарушением правил приличия и испуганы ее несдержанным поведением. Поэтому она сидела, напряженно выпрямившись в кресле, и не улыбалась, пока остальные шутили и смеялись, и намного раньше, чем хотелось бы Нанетт, поднялась, чтобы отправиться домой.

— Куда ты так рано, Прунелла! К чему нам торопиться?

— Старый Доусон не привык задерживаться так поздно. — Это был первый попавшийся предлог, который пришел Прунелле в голову.

— Я позаботился об этом, — сказал граф. — И отправил вашего кучера в Мэнор еще до обеда, а вы поедете домой в моей карете.

— В вашей карете? — повторила Прунелла.

— К своему удивлению, я обнаружил, что у отца не было достойного таких дам, как вы, экипажа, — ответил граф, — но вскоре я обязательно приобрету современный кабриолет с отличными рессорами. А сегодня Джим отвезет вас домой, и я обещаю, что он доставит вас целыми и невредимыми.

— Как замечательно, что вы подумали об этом! — воскликнула Нанетт. — Я обещала показать Паско библиотеку. Мы ненадолго отлучимся.

И они исчезли раньше, чем Прунелла успела возразить. Как только влюбленная парочка удалилась, граф спросил:

— Что вас так огорчило?

— Ничего, — солгала Прунелла. — Я просто не хотела бы, как вы хорошо знаете, чтобы отношения Нанетт и вашего племянника продолжали развиваться.

— Нанетт — прелестная девушка, — задумчиво сказал граф.

— Тем легче вам будет понять, что я не желаю, чтобы она растратила свою жизнь на человека, который ее недостоин. Граф иронически улыбнулся.

—Если бы браки заключались только в случае равных достоинств жениха и невесты, было бы очень мало свадеб.

— Это вы так считаете, — презрительно сказала Прунелла. — Но вам следует понять, что Нанетт — сирота, и я несу за нее ответственность.

— Вы просто одержимы страстью — нести чужую ношу, — заметил граф, но эти слова в его устах не звучали как похвала.

—Я должна делать то, что считаю своим долгом, — возразила Прунелла.

Граф засмеялся.

— Долг! Как я ненавижу это слово! Оно звучит у меня в ушах с самого детства: «мой долг» сделать это и «мой долг» сделать то. Это любимое слово моего отца и, по-видимому, ваше тоже, Прунелла.

— Многие люди, милорд, весьма серьезно относятся к своим обязанностям.

— А некоторые несерьезно, — ответил граф. — Счастье там, где его найдешь. Может быть, я не прав, но мне кажется, что в жизни есть кое-что, еще неведомое вам. И очень жаль...

Прунелла посмотрела на него с удивлением.

— Почему вы считаете, что я несчастна?

— А вы как считаете?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — рассердилась Прунелла.

— Я бы предпочел, чтобы вы ответили на него не мне, а себе. Поверьте, что истинное счастье, Прунелла, это наслаждение жизнью во всей ее полноте. Это вам пока недоступно, и вы не знаете, с чего надо начать, — сердито произнес граф. Прунелла надменно вскинула голову.

— У меня создается впечатление, милорд, что вы пытаетесь пробудить во мне недовольство моей жизнью, — сухо произнесла она, — но я не совсем понимаю, какими мотивами вы при этом руководствуетесь.

— Может быть, я просто пытаюсь открыть вам путь к новым интересам и новым радостям, — сказал граф. — Мне бы хотелось, Прунелла, показать вам совсем другой мир, не похожий на ваш привычный уклад маленькой улитки, забившейся в свою раковину.

— Мне непонятно, что вы имеете в виду, — отрезала Прунелла. — Я думаю, милорд, что нам с сестрой пора отправляться домой. Говоря это, она встала. В это время в комнату вошли Нанетт и Паско. У них были счастливые лица, и Прунелла подумала, что они только что целовались. Ей было трудно поверить, что ее сестра может вести себя так легкомысленно, тем не менее это подозрение мучило Прунеллу всю дорогу домой. Вместо того чтобы, как обычно, щебетать, Нанетт сидела в углу кареты молча. Ее глаза сияли, на губах блуждала улыбка. Только после того как Прунелла заявила, что они завтра утром отправляются в Лондон, сестра принялась возражать и уговаривать не торопиться с отъездом. Но это было бесполезно.

Приехав в Лондон, сестры отправились в тихий старомодный отель, в котором всегда останавливался их отец, приезжая на встречи полковых друзей по делам графства. Когда Прунелла объяснила, кто они, управляющий радушно приветствовал их и выразил глубокие соболезнования по поводу смерти сэра Родерика. Сестер проводили в большой мрачный номер с мебелью красного дерева и с двумя безликими и довольно унылыми спальнями. Нанетт уселась в кресло и заявила:

— Ладно, мы приехали в Лондон, хотя для меня это стало полной неожиданностью. Я никак не могу понять, что у тебя на уме, Прунелла.

— Почему ты считаешь, что у меня что-то «на уме»? — спросила Прунелла. — Мне это выражение не нравится.

— Потому что я слишком хорошо тебя знаю, — ответила Нанетт. — Ты ненавидишь Лондон и обожаешь сидеть в Мэноре, командуя всеми подряд...

Она неожиданно остановилась.

— Я знаю, почему ты уехала! — воскликнула Нанетт. — Тебя злит, что граф отнял у тебя полномочия и ты больше не можешь изображать из себя «леди Щедрость».

— Это неправда, — возразила Прунелла.

— Конечно, это правда! — не сдавалась Нанетт. — Ты все делала по-своему и управляла в Уинслоу-холле так же, как в Мэноре, и все в поместье низко кланялись и называли тебя «ангел милосердия». Теперь все они подлизываются к графу. Да, бедненькая Прунелла, конечно, тебе это не нравится!

— Ты говоришь глупости, Нанетт! Мне это совершенно безразлично! Все это неправда! Но, говоря это, Прунелла чувствовала, что сестра правильно поняла истинную причину их поспешного отъезда в Лондон.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как только граф увидел Паско, входящего в столовую, он сразу понял, что произошло что-то неприятное.

— Что случилось? — спросил граф.

— Сегодня утром они уехали в Лондон! — с досадой воскликнул Паско.

—Откуда ты знаешь?

— Я только что получил записку от Нанетт, которую она передала мне с грумом. Нанетт пишет, что сестра неожиданно решила ехать в Лондон. Конечно, это придумано для того, чтобы отделаться от меня.

Граф улыбнулся.

— Думаю, что я тоже внес свой вклад в последний отъезд этих милых сестер из родного гнезда.

— Вы? — удивился Паско.

— Вчера я сказал Прунелле, что ей недурно было бы расширить свой кругозор.

— Меня не интересует, что делает мисс Прунелла, я думаю о ее сестре.

— Это очевидно.

Паско подошел к буфету, где целый ряд серебряных блюд ожидал его. Он рассеянно открывал и закрывал

крышки, затем положил себе немного холодной ветчины и сел за стол.

Затем Паско взглянул на дядю и спросил:

— А что мешает нам тоже поехать в Лондон?

— Лично мне ничего, — ответил граф.

Лицо Паско посветлело.

— Выезжаем немедленно! И первое, что мы сделаем, это обновим ваш гардероб.

Граф засмеялся.

—Я прекрасно понимаю, на что ты намекаешь, Паско.

— Вам необходимо одеться по последней моде! Если вы играете роль блудного сына, то вам следует есть объедки, но не обязательно ходить в обносках.

Граф снова засмеялся.

— Я ношу лучшее из того, что можно было купить в Калькутте, — возразил он.

— Тогда мне жаль всех живущих в Индии, — ответил племянник.

— Я не так серьезно отношусь к одежде, как ты, мой мальчик, но согласен с тобой, что нуждаюсь в новом гардеробе. Я не хочу, чтобы старые друзья стыдились меня.

Паско лукаво посмотрел на него: - Если вы говорите о дамах, за которыми ухаживали когда-то, боюсь, что они уже не первой молодости.

— Я всегда могу переключиться на их дочек, — сказал граф.

Некоторое время Паско в молчании жевал ветчину, затем отодвинул тарелку.

— У меня не было возможности поговорить с вами, дядя Джеральд. Вы знаете, что я хочу жениться на Нанетт?

— У меня уже сложилось такое впечатление, — спокойно ответил граф.

— Все дело в том, что ее сестра, которая, по-моему, является еще и ее опекуном, настроена почему-то против меня. Я старался заслужить ее расположение изо всех сил, но сомневаюсь, что мне удалось хоть немного поколебать ее убеждение, что я не кто иной, как вульгарный «охотник за приданым».

Граф откинулся на спинку кресла:

— Это и в самом деле так?

— Сначала так и было, — честно признался Паско. — С тех самых пор как я окончил Итон, и отец, и мать прожужжали мне все уши, что, если я хочу поправить дела имения и жить в Кастле, я должен жениться на богатой невесте.

— И теперь ты собираешься это сделать?

— Я хочу жениться на Нанетт, и деньги здесь ни при чем, — объяснил Паско. — Никто мне не поверит, а меньше всего ее сестра, но я бы все равно женился на ней, даже если бы у нее не было ни пенса. Я люблю ее! Такой очаровательной девушки я не встречал никогда в жизни.

Граф на минуту задумался, затем сказал:

— Если это так, то тебе придется ждать до тех пор, пока Нанетт не исполнится I двадцать один год.

— Я готов на это, но для нас обоих это будет адом, — ответил Паско, — а особенно для меня. Я буду знать, что все это время сестра будет настраивать ее против меня, да и вы, наверное, тоже.

— Я тебя не осуждаю, — мягко сказал граф. — Как я могу тебя осуждать? Я был очень похож на тебя в этом возрасте.

— Правда? — оживился Паско. — У вас действительно была репутация ловеласа, но вас никогда не называли «охотником за приданым».

— Мне кажется, все дело в том, что мой отец был достаточно богат, поэтому я и избежал этого клейма, — объяснил граф, — но я вел веселую жизнь и наслаждался этим.

— И в результате стали своего рода изгнанником на четырнадцать лет, — сказал Паско. — Мне бы не хотелось, чтобы подобное случилось со мной.

— Тебе может понравиться в Индии, — усмехнулся граф.

— Нет! Я хочу жить в Англии, часть времени в Лондоне, а часть — в поместье, если я смогу позволить себе держать лошадей для охоты и скачек и развлекаться.

Но Паско сразу же разочарованно добавил:

— Но что толку попусту рассуждать об этом? Я в долгах и ничего не могу предложить Нанетт, кроме моего сердца, которое, конечно, на рынке будет стоить недорого.

— Я думаю, что оно будет стоить столько, во сколько его оценит сама Нанетт, — спокойно заметил граф.

Паско поднялся из-за стола и заходил по комнате.

— Если бы я мог уговорить ее проклятую сестру дать мне шанс, мы могли бы пожениться на Рождество, и я клянусь вам, что был бы Нанетт прекрасным мужем.

Граф наблюдал за племянником, думая, что он мог бы понять любую молодую девушку, увлекшуюся Паско.

Паско был, без сомнения, хорош собой, но, что еще важнее, у него было честное и открытое лицо, и когда он улыбался, доброта светилась в его глазах.

Граф хорошо разбирался в людях. Он решил, что его племянник, хотя и немного испорченный излишним вниманием представительниц прекрасного пола, обладает всеми качествами, необходимыми настоящему мужчине.

Вслух же он произнес:

— Я хочу сказать тебе, что если ты действительно любишь Нанетт, то должен бороться за нее. Если ты не готов к борьбе, оставь ее и найди себе другую девушку.

— Мне никто больше не нужен, — вскинул голову Паско.

— Тогда ты должен бороться!

— Но как? Как я могу жениться на Нанетт, когда между нами стоит этот дракон в юбке?

Паско снова сел за стол и обратился к дяде:

— Помогите мне, дядя Джеральд. У вас такой опыт общения с женщинами! Убедите мисс Прунеллу, что я не так плох, как

обо мне говорят. Может быть, я прошу слишком много?

— Когда ты приехал сюда, я думал, что ты собираешься просить денег, — признался граф.

Паско успокаивающе улыбнулся.

— Я сначала подумал об этом, когда узнал, что вы вернулись из Индии. Но когда я увидел ваш гардероб и услышал о состоянии поместья Уинслоу, то понял, что о финансовой помощи лучше забыть.

И он снова наклонился к графу:

— Но вы можете помочь мне по-другому и в гораздо более важном деле. Вы попробуете?

— Я должен обратить твое внимание на то, что дама, о которой идет речь, питает ко мне глубоко укоренившееся отвращение, — ответил граф. — Всю жизнь ее шокировало то обстоятельство, что я покинул эту страну в обществе чужой жены. Кроме того, она обвиняет меня в том, что наше имение пришло в упадок, а теперь еще и подозревает в продаже картин Ван Дейка.

— А вы их действительно продали? — спросил Паско. — Что ж, вас не за что винить. Эти стариканы, изображенные на портретах, когда были живы, развлекались

от души, и нет никаких оснований, почему бы им не послужить к вашему удовольствию теперь, когда они умерли. Граф засмеялся.

— Если бы Прунелла это слышала, у нее был бы удар, и тогда тебе уж точно не видать Нанетт.

— Но это же правда! Как я хотел бы иметь несколько собственных Ван Дейков, но вы помните, какие скверные картины в  Кастле.

— Кстати, о поместье твоего отца, — сказал граф. — Мне кажется, что при правильном управлении дела там могут наладиться, ведь в Хантингдоншире плодородные почвы.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Почему бы не разобраться? Паско удивленно посмотрел на графа:

— Вы предлагаете мне управлять поместьем?

— Почему бы и нет? Твой отец, как ты вчера сказал, не может этим заниматься, и я совершенно уверен, что мать будет рада, если ты проявишь интерес к тому, что, в сущности, является твоим наследством. Паско серьезно обдумывал услышанное.

— Теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что в нашем поместье все делается по старинке, и отец не желает и слышать о каких-то новшествах.

— Но когда он умрет, ты будешь отвечать за все, — сказал граф. — Подумай над этим, Паско. Мне кажется, что существует многое, о чем мы с тобой пока не имеем понятия.

— Я скажу вам, что я уже обнаружил, — мрачно ответил Паско. — Это разваливающиеся фермы, сломанные коттеджи, арендаторы, которые слишком стары, чтобы работать, и отсутствие денег для найма рабочей силы.

— Ты нарисовал безрадостную картину, — заметил граф.

— Я не знал бы, с чего начать. Нужны большие деньги, чтобы наладить хозяйство, — сказал Паско.

— Это возвращает нас к милой Нанетт, — с иронией произнес граф.

— Проклятие! Я женюсь на ней, как бы ее сестра ни пыталась мне помешать! — воскликнул Паско. — И более того, если она выйдет за меня, мы вместе восстановим старое поместье. Оно всегда много значило для меня, ведь это мой родной дом.

— Я желаю тебе удачи.

— А вы поможете мне договориться с мисс Прунеллой? — с надеждой посмотрел на Джеральда его племянник.

— Я подумаю об этом, — ответил граф. — В данный момент, если мы едем в Лондон, я прикажу приготовить фаэтон. Я думаю, что ты захочешь ехать так быстро, как только смогут скакать мои новые лошади?

— Ну конечно, — согласился Паско, и его глаза загорелись.

Прунелла сидела в темной и довольно мрачной гостиной номера в отеле, когда Нанетт вышла из своей спальни.

— Я чувствую себя такой эгоисткой, оставляя тебя одну, — сказала она, — но мне было неловко просить крестную, чтобы она пригласила тебя во второй раз. Ты же знаешь, как она не любит, когда на приеме слишком много одиноких дам.

— Конечно, я понимаю, — ответила Прунелла, — а твои друзья были очень добры ко мне. Вчера был просто замечательный ленч с леди Добсон, и мне понравился вечер, который мы провели с кузинами.

— По-моему, там было очень скучно. И они только и мечтали поговорить о маме, если бы ты им разрешила.

— Я понимала это, — сказала Прунелла. — Со стороны кузины Сесилии было очень бестактно постоянно упоминать о ней.

— А мне кажется, что она такая старая, что просто ничего не соображает, — заявила Нанетт. — Во всяком случае, я бы не хотела провести с ними еще один вечер.

Прунелла улыбнулась.

С тех пор как сестры приехали в Лондон, стараясь развлечь Нанетт, она пыталась вспомнить всех — даже самых дальних родственников их семьи и друзей отца, с которыми он поддерживал связь.

К счастью, Нанетт встретила много оставшихся в Лондоне знакомых, с которыми она общалась во время своего первого приезда в столицу. Они отнеслись к девушке очень приветливо и приглашали то на обеды, то на вечера.

Трудность была лишь в том, что две девушки без кавалеров не вписывались в состав гостей, а Прунелле очень не хотелось быть обузой для сестры.

Первое, что сделали они, как только приехали в Лондон, было посещение Бонд-стрит — улицы модных магазинов. Нанетт твердо решила, что ее сестра должна быть одета не хуже ее самой, и, не обращая внимания на все протесты Прунеллы, выбрала для сестры столько нарядов, что Прунелла потеряла им счет.

—Я не собираюсь за тебя краснеть, — решительно заявила Нанетт, — значит, придется раскошелиться! Неважно, кто будет платить, я или ты, главное, чтобы ты хорошо выглядела.

И теперь Прунелла действительно выглядела хорошо в вечернем платье цвета первой зелени, которое придавало яркость ее серым глазам и оттеняло перламутр ее кожи.

Нанетт с сожалением сказала:

— Я не должна оставлять тебя одну, сестричка, но что я могу сделать?

— Мне не будет скучно, — ответила Прунелла. — Я надела это платье только потому, что Чарити хотела убедиться, что оно мне идет. Я побуду в нем немного, чтобы привыкнуть к новому наряду и чувствовать себя естественно, когда я куда-нибудь отправлюсь в нем.

— Ты выглядишь так замечательно, что мне обидно оставлять тебя обедать в одиночестве, — сказала Нанетт. — Но завтра мы обязательно придумаем с тобой что-нибудь веселое.

Она поцеловала Прунеллу в щеку, и старшая сестра спросила:

— Кто-нибудь заедет за тобой?

— Да, конечно, — небрежно ответила Нанетт, — но крестная сказала, что меня подождут внизу. Ой, я уже опаздываю!

И она поспешила выйти из комнаты, прежде чем старшая сестра успела спросить что-нибудь еще. Девушка с легким вздохом встала с кресла и подошла к столику, на котором стояла ваза с цветами. Они напомнили ей о доме, и она почувствовала боль в сердце при мысли о цветах в ее саду, зеленых лужайках, спускающихся к ручью, и ее лошади, ждущей хозяйку в стойле. «Как бы я хотела быть там», — подумала она. Прунелле стало интересно, скачет ли граф по утрам по аллее парка, которую они называли «скаковой», и будет ли у нее когда-нибудь лошадь достаточно быстрая, чтобы обогнать Цезаря. Это казалось невероятным, но ей не хватало общества графа, их словесных баталий и даже того чувства неприязни, которое поднималось в ней, как только они встречались. Интересно, что он сейчас делает? Сколько картин уже продал? Неужели к ее возвращению галерея опустеет? Было невыносимо думать о потерях, но, вместо того чтобы представлять себе дорогие ее сердцу сокровища, она видела перед собой самого графа с его насмешливым взглядом и изгибом губ, небрежно одетого и смахивающего на флибустьера. «Я ненавижу его!» — подумала Прунелла. И в то же время она хотела его видеть. Она хотела бы спорить с ним и победить его своими аргументами. «Он разрушает все, что я люблю, все, что мне дорого», — говорила она себе. У нее возникла неприятная мысль, что гораздо лучше быть рядом с ним, и сердиться, и негодовать, чем сидеть одной в унылом отеле в городе, который ей совсем не нравится. Прунелла не понимала, как кого-то может привлекать Лондон. Здесь может быть хорошо Нанетт, окруженной вниманием молодых людей, но Прунелле не нравились узкие и грязные улицы, ей не хватало свежего воздуха и прогулок верхом. Но больше всего она скучала по повседневным делам, таким привычным и необходимым. Ей нравилось быть хозяйкой Мэнора, помогать людям в деревне, а больше всего — управлять поместьем соседей и Уинслоу-холлом. В прошлом году после смерти отца вряд ли был хотя бы один день, когда она не ездила в Уинслоу-холл, чтобы проверить, не нужно ли что-нибудь сделать. Большей частью она бродила по дому, наслаждаясь красотой его убранства и изяществом обстановки, росписью потолков, обилием прекрасных картин и чувствуя гордость оттого, что многое спасено ее руками, и, если бы не она, многое могло бы погибнуть от небрежного обращения или запустения, неизбежных в старом доме. «Я хочу уехать домой», — сказала она тихо и неожиданно для себя, но представляла себе при этом не Мэнор, а Уинслоу-холл. Безотчетная грусть охватила Прунеллу, и на глаза навернулись слезы. Она стала часто моргать, пытаясь избавиться от слезинок и стыдясь своей слабости. Девушка, погруженная в свои мысли, даже вздрогнула, когда неожиданно открылась дверь и слуга объявил:

— К вам джентльмен, мисс. Прунелла подняла голову и посмотрела

на вошедшего сквозь слезы, застилавшие ее глаза, и в первый момент не смогла узнать графа.

Он совершенно преобразился, она даже сначала не поняла, в чем дело. Граф был одет в элегантный вечерний костюм, который разительно отличался от того, который он надевал в тот вечер, когда Прунелла и Нанетт обедали у него в Уинслоу-холле. Теперь фрак на шелковой подкладке облегал его стройную фигуру, словно вторая кожа, его галстук был завязан по последней моде, как и тот, который так поразил Прунеллу у его племянника, а уголки воротника точно занимали предписанное положение.

— Добрый вечер, Прунелла!

После небольшой заминки, вызванной столь неожиданным визитом и новым обликом графа, Прунелла вспомнила о вежливости.

— Добрый вечер... милорд.

— Я вижу, вы одна. Я боялся, что не застану вас дома. Мне казалось, что вы с сестрой отправились в столицу, чтобы развлекаться на балах и светских приемах...

— Нанетт обедает сегодня у своей крестной матери, графини Карнуорт, — поспешно ответила Прунелла.

— А вас не пригласили? — удивился граф.

— Ее светлость была так добра, она принимала меня три дня назад.

— Так что сегодня Золушку оставили дома. Ну что ж, я могу предложить вам провести вечер гораздо приятнее, чем грустить в одиночестве в четырех стенах.

— Вы очень добры, милорд, но я здесь... совершенно... счастлива... Благодарю вас.

— Я думаю, это неправда, — сказал граф, — но раз вы так гостеприимны, я не отказался бы от бокала хереса.

Прунелла немного пришла в себя.

— Прошу   прощения, —   извинилась она. — Я сама должна была бы предложить вам что-нибудь из напитков, но я очень удивилась, увидев вас.

— Вы  считали,  что  я   в  Уинслоу-холле? — спросил граф.

— Да, конечно! Я думала, что у вас слишком много дел и вы не сможете оставить поместье.

— Я пришел к выводу, что не смогу справиться со своими делами, когда вас нет рядом, чтобы помогать мне.

Граф заметил, что глаза Прунеллы радостно блеснули, затем она сказала:

— Я сомневаюсь, что это... правда.

— Уверяю вас, это чистая правда. Мне не хватало вас, Прунелла, но я достаточно наблюдателен и могу сказать, что вы также скучали по мне, а вернее, по моему дому.

Прунелла отвернулась и позвонила в колокольчик, затем села в кресло и указала рукой на другое, стоящее рядом:

— Не угодно ли присесть, милорд?

— Благодарю вас.

Граф удобно устроился в кресле, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, и Прунелла заметила, что он чувствует себя совершенно свободно, в то время как она без всяких на то причин отчего-то напряжена и беспокойна. На звонок пришел слуга, и она заказала херес для графа и мадеру для себя.

— Хватит ли у вас решимости забыть об условностях и поужинать со мной? — обратился к ней граф.

— А это не будет... неправильно? — спросила Прунелла.

Граф понял, что девушка действительно не знает ответа на этот вопрос, и сказал:

— Не то чтобы «неправильно», но слегка неблагоразумно. К сожалению, я не знаю никого, кто мог бы присоединиться к нам в этот поздний час, поэтому я предлагаю сначала отправиться в Королевский театр на Друри-лейн, в котором я уже заказал ложу, а затем поужинать в каком-нибудь тихом месте, где мы могли бы спокойно поговорить. Все это показалось Прунелле таким соблазнительным, особенно по сравнению с перспективой провести скучный вечер в отеле, и ей захотелось сразу же ответить, что она только об этом и мечтала. Однако девушка сдержанно сказала:

— Очень любезно с вашей стороны, милорд, что вы подумали обо мне, когда так много старых друзей ожидает встречи с вами после вашего возвращения в Англию после такого долгого... отсутствия.

— Вы осуждаете меня?

— Нет, конечно, нет!

— Я же слышал напряжение в вашем голосе, когда вы говорили о моем долгом отсутствии. Мне уже так надоело извиняться и ссылаться на войну, что, может быть, нужно наконец сказать откровенно, что у меня были более важные дела, чем заниматься приходящим в запустение хозяйством и играть роль, как Паско это называет, «блудного сына».

— Для него, по крайней мере, закололи жирного тельца, — сказала Прунелла, не думая, что говорит.

И она тут же пожалела о сказанном, потому что граф неожиданно рассмеялся.

— Вы совершенно правы, Прунелла, теперь не осталось никого, чтобы заколоть тельца, жирного или какого-нибудь еще, кроме вас самих.

Наступило молчание, затем Прунелла сказала:

— Я не хотела, милорд, говорить так, как будто я постоянно... не одобряю ваши поступки. Мы с вами обещали помогать друг другу, но я не уверена, что вы держите свое обещание.

— Это покажет время, — ответил граф,

но для Прунеллы осталось непонятным, что это должно было означать.

Когда принесли херес, она заметила, что граф сделал всего один небольшой глоток, и решила, что он попросил вина лишь для того, чтобы указать на ее негостеприимное поведение. В то же время ей очень не хотелось ссориться с ним, и вопреки своему убеждению, что она должна отказаться от приглашения графа, Прунелла направилась, чтобы взять накидку к зеленому платью. К счастью, Нанетт решительно настояла, чтобы к каждому вечернему платью приобрести соответствующую накидку или шарф, отороченный перьями или мехом. Вечер был теплым, и длинный шарф Прунеллы из легкого шифона мягко обрисовывал изящные линии ее фигуры. Сама этого не осознавая, девушка напоминала весну в самом ее расцвете. Она бегло взглянула на себя в зеркало — новая прическа была ей к лицу, в глазах горел огонек, на губах играла нежная улыбка — и присоединилась к графу. У отеля графа ожидала модная закрытая карета, запряженная двумя породистыми лошадьми. Кучер и лакей в красивых ливреях были очень предупредительными, и Прунелла невольно подумала о том, на какие средства граф нанял этих новых слуг. Карета, которую они с Нанетт наняли в Лондоне, была скромным одноконным экипажем, и они пользовались только услугами кучера, но, по мнению Прунеллы, это стоило кучу денег. Карета поехала по Пиккадилли, а девушка тем временем вспомнила, что Королевский театр, вторично сгоревший в 1809 году, был отстроен заново три года назад. Она читала об этом в газетах, а отец рассказал ей о Самуэле Уитбреде, пожертвовавшем на восстановление театра четыреста фунтов. Прунелла читала о великолепии нового здания и хотела его увидеть. Кроме того, было очень интересно посмотреть новое газовое освещение, о котором столько писали. Вопрос графа прозвучал для нее неожиданно:

— О чем вы думаете? Одно я могу сказать точно: не о вашем спутнике.

Прунелла покраснела, в очередной раз пораженная проницательностью графа.

— Извините меня, я не хотела быть невежливой. Я думала о Королевском театре, который я так давно мечтала увидеть. Будет ли сегодня играть Эдмонд Кин?

— Да, — ответил граф. — Его называют величайшим актером нашего времени, и я надеюсь, что вам будет интересно увидеть его в роли Отелло.

Граф увидел на лице Прунеллы радостное возбуждение, а когда они устроились в ложе одного из красивейших театров Лондона, она смотрела вокруг с выражением ребенка, впервые стоящего перед нарядно украшенной рождественской елкой. Эдмонд Кин был рожден для того, чтобы гореть, его блеск ослеплял, и сам он сгорал на огне своего гения. Когда он впервые выразил желание сыграть роль Отелло, все предсказывали ему провал. Но драматический талант не имел границ, и его Отелло был признан самым совершенным воплощением венецианского мавра на сцене. В этой роли Кин превзошел самого себя, и лорд Байрон воскликнул:

— Великий боже, какая душа!

Для Прунеллы спектакль стал настоящим откровением, она была целиком захвачена блестящей игрой Кина и магией театра. Девушка впервые попала на блестящий спектакль в столичный театр. Прежде ей приходилось довольствоваться только представлениями, которые давала любительская труппа в соседнем городке. Теперь она чувствовала себя так, будто сама участвовала в трагедии. Она страдала, наблюдая агонию Дездемоны и безутешное горе Отелло, словно не просто смотрела на них, а испытывала те же чувства. Только когда в конце спектакля упал занавес, она вернулась в реальный мир из волшебной сказки, куда ее перенесли неизвестные ей силы. Прунелла не знала, что все это время, пока она была захвачена пьесой, за ней наблюдали внимательные и понимающие глаза графа. Ей было трудно вернуться к обыденности, и банальные слова благодарности казались недостаточными, они не выражали той гаммы чувств, которую она испытывала. Прунелла молча направилась к поджидающей их карете.

Только когда экипаж тронулся, девушка тихо сказала:

— Я не знала... что я могу... так чувствовать.

Но графу не нужны были объяснения. Со свойственной ему чуткостью и знанием жизни он ясно видел все, что происходило в нежной душе этой девушки. Поэтому он мягко ответил:

— Я знал, что вы чувствительная натура, но хотел убедиться в этом.

Прунелла была слишком озадачена своими переживаниями и не спросила, что он имел в виду. Но когда они уютно устроились за столиком маленького ресторана недалеко от театра и граф предложил ей меню, она сказала:

— Мне кажется, что я... никогда больше не смогу... ни есть, ни пить.

— Сможете, — успокоил ее граф. — Я сам сделаю выбор, и надеюсь, что вы его одобрите.

Прунелле совсем не хотелось спорить с ним, и когда официант налил ей шампанского, она рассеянно отпила глоток. Ей казалось, что в ушах все еще звучит страстный голос Кина.

Но когда принесли еду, девушка, к своему удивлению, обнаружила, что в ней проснулся аппетит. Слегка утолив чувство голода, она обратилась к графу:

— Спасибо за доставленное удовольствие. Я никогда прежде не видела ничего подобного... столь волнующего и прекрасного...

Граф молчал, и Прунелла продолжила:

— Я говорила вам, что я деревенская мышь.

— Мне остается только порадоваться, что история Отелло, которая всегда волновала меня, так же глубоко тронула вас.

— Это очень грустная история.

— Как и все женщины, вы предпочитаете, чтобы истории любви имели хороший конец? — улыбнулся граф.

— Как же он мог не понять, что она любит его?

— Теперь вы немного больше узнали о любви? — спросил граф.

При этом вопросе Прунелла быстро взглянула на него и сказала:

— Мне кажется, что нужно... полюбить... чтобы узнать что-то... о любви.

— А вы никогда не любили?

— Нет... конечно, нет!

— Зачем такая горячность? Если бы на свете существовала справедливость, вы к такому возрасту были бы уже много раз влюблены, Прунелла.

Неожиданно Прунелла вспомнила человека, с которым сбежала ее мать.

Это не было любовью, по крайней мере настоящей любовью. Девушка ничего не знала о подлинных чувствах матери к этому мужчине, но все же она испытала потрясение от его предательства, и что-то хрупкое и драгоценное было сломано в ее душе.

— Кто это был, Прунелла? — Вопрос графа неожиданно прервал поток ее мыслей.

Девушка озадаченно посмотрела на графа и отвела взгляд.

— Я не понимаю, о чем вы...

— Это неправда! Я видел, как вы пережили и перестрадали это снова.

— Вы говорите чепуху, — быстро сказала она, не желая продолжения этого разговора.

— Наоборот, это вы говорите неправду, что я всегда нахожу довольно утомительным, но это, к сожалению, свойственно большинству женщин, — вздохнул граф.

— Я всегда говорю правду! — резко возразила Прунелла.

— Тогда расскажите мне, в кого вы были влюблены и что случилось?

Она начала говорить, словно бы против воли:

— Это было давно... Я им так восхищалась... Он сказал, что я очаровательна.... говорил и другие приятные вещи... Я стала часто думать о нем... и мечтать тоже... — Признание давалось ей с большим трудом.

Девушка замолчала, и граф мягко сказал:

— Вы были разочарованы? Почему?

— Я не могу... все объяснять... но, наверное, я стала от этого подозрительной... и начала плохо думать о мужчинах.

— Вам пора стать взрослой, Прунелла, — сказал граф. — Это была мечта ребенка, сказка, созданная вашим воображением. А дети часто разочаровываются. Теперь вы стали старше и должны понять, что идеальных людей не существует, как и вы сами несовершенны.

Прунелла молча смотрела на него, и он продолжил:

— Как женщины бывают нерешительны и не уверены в себе, так же это свойственно и мужчинам. Они совершают глупости, чтобы доказать, что они храбрее, чем на самом деле. Они даже решаются на сомнительные поступки, чтобы избавиться от недовольства собой.

— Я даже не представляла, что мужчины могут чувствовать что-либо подобное, — призналась Прунелла.

— Мне кажется, вы считали, что мужчины всегда сильные, всемогущие, властные — именно так ребенок представляет себе отца, — улыбнулся граф. — Но вы должны понять, что они могут быть слабыми, чего-то бояться и очень нуждаются в ласке.

Слова графа так поразили Прунеллу, что она смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Подумайте немного, и вы поймете, что я прав. Ваш отец был властным человеком, как и мой, и я отчаянно сопротивлялся его тирании.

На его губах появилась грустная улыбка.

— Теперь я понял, что отец был человеком, разочарованным в жизни, который все время пытался показать свою твердость и играть роль героя-завоевателя, которым он никогда в действительности не был.

— Я никогда не думала ничего подобного о нем или о своем отце, — сказала Прунелла.

То, что она услышала сейчас, стало для нее откровением, но ей казалось, что граф скорее всего прав. Его отец всегда пытался настоять на своем, неважно, прав он был или нет, и распоряжаться жизнью всех окружающих его людей. Граф наблюдал за выражением ее лица и после недолгого молчания добавил:

— Я вижу, что вы начинаете понимать. А теперь подумайте о себе и о своих собственных реакциях.

Застигнутая врасплох, Прунелла неожиданно вспомнила сцену из прошлого: ее мать, такая молодая и красивая, с кудрявыми волосами и голубыми глазами, смеется и играет на залитой солнцем лужайке с ней и маленькой Нанетт. Затем мать, взяв девочек за руки, направилась по дорожке между деревьев к озеру за лилиями, но вдруг неожиданно появился отец, идущий им навстречу, тяжело опираясь на свою трость. Прунелла совершенно точно вспомнила, как внезапно наступило молчание, они с матерью резко остановились, Нанетт, которая только училась ходить, села на траву. Мать подошла к отцу и сказала, пытаясь поправить непослушные пряди волос, выбившиеся из прически:

— Я играла с девочками, — и ее голос почему-то слегка дрожал.

— Я это вижу, — отвечал сэр Родерик. — Вы нужны мне, Люси. Прошу вас вернуться со мной в дом.

— Да, конечно, Родерик.

Голос матери звучал кротко и покорно. Она повернулась к Прунелле:

— Беги к Чарити, дорогая, и возьми с собой Нанетт.

— Но, мама, ты обещала с нами поиграть! — закапризничала Прунелла.

— Я нужна папе, дочка. Попозже я приду к вам в детскую.

И мама замедленным шагом пошла рядом с отцом, который уже тогда передвигался с большим трудом.

Это воспоминание детства было таким Живым и неожиданно принесло боль. Прунелла почти сердито сказала графу:

— Мы углубились в прошлое, но какая же от этого польза? Ведь невозможно изменить то, что уже прошло.

— Конечно, невозможно. Но не нужно жить в тени, отбрасываемой прошлым. Нужно освободиться и выйти на солнце.

— И вы хотите, чтобы я это сделала?

— Да, — сказал граф. — Вместе со мной, Прунелла!

Ее глаза расширились от удивления.

Она смотрела на него, ожидая объяснений, но выражение его глаз заставило ее похолодеть. Прунелла понимала, что происходит, но внезапно сердце сильно забилось, и ее охватило незнакомое чувство. Именно это она чувствовала, слушая Эдмонда Кина, говорящего о своей любви в роли Отелло, но сейчас ощущение было более сильным.

— Я.. не понимаю... что вы... говорите, — прошептала она.

— Я думаю, что вы понимаете, — нежной сказал граф. — Видите ли, Прунелла, я очень долго искал вас.

— Я... не понимаю...

У Прунеллы появилось странное ощущение: хотя граф не двигался, он стал каким-то непонятным образом ближе к ней. Она почувствовала себя слабой и безвольной, одновременно хотела бы и убежать, и остаться. Прунелла заставила себя отвести глаза от его взгляда и увидела входящую в зал ресторана молодую красивую пару. Официант провожал их к уединенному столику: это была Нанетт в сопровождении Паско!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Как она могла? Как она могла мне солгать?» — снова и снова спрашивала себя Прунелла всю дорогу от ресторана до отеля. Нанетт и Паско, целиком поглощенные друг другом, не заметили, что Прунелла с графом были в том же ресторане и видели их. В первом приступе ярости из-за обмана сестры Прунелла чуть не бросилась к ней, но граф помешал ей сделать это. Она уже приподнялась со своего места, но почувствовала, что он взял ее за руку.

— Нет! — сказал граф. — Вы не должны здесь устраивать сцену!

— Я только хочу, чтобы она знала, что я

ее видела и знаю о ее лжи и предательстве! — горячо сказала Прунелла.

—И чего вы этим добьетесь?

Рука графа продолжала удерживать девушку, он почти силой усадил ее обратно в кресло.

— Я поверила ей, когда она сказала, что сегодня едет в гости с крестной, — сказала Прунелла, как бы разговаривая сама с собой, — теперь я думаю, что во все другие вечера, когда Нанетт говорила, что меня не пригласили, она встречалась с вашим племянником.

— Что же в этом предосудительного, ведь она много раз встречалась с ним и раньше? — удивился граф.

— Она лгала мне! — возмутилась Прунелла.

— Я думаю, что ей пришлось солгать, иначе вы подняли бы шум и не позволили видеться с человеком, который ее любит и которого любит она, — попытался остудить ее гнев Джеральд Уинслоу.

— Неужели вы оправдываете их поведение? — недоверчиво спросила Прунелла.

— Не оправдываю, а пытаюсь понять, почему Нанетт поступила именно так, как

она поступила. Когда вы так агрессивны, Прунелла, с вами очень трудно.

Прунелла посмотрела ему в глаза, и он заметил, что она удивлена, как будто не ожидала услышать от него подобных слов.

— Я не хотела быть нетерпимой, — помолчав, сказала девушка. — Я просто старалась поступать правильно.

— То, что правильно для одного, необязательно правильно для другого. И кто вправе решать, что правильно и что неправильно, когда речь идет о любви?

— Я не верю, что Нанетт по-настоящему любит вашего племянника, — резко сказала Прунелла. — Она еще слишком молода, чтобы понимать что-то в истинной любви, любви на всю жизнь.

— В то время как вы, конечно, много знаете об этом, — насмешливо заметил граф.

Прунелла не ответила, но он увидел, что ее губы сжались, и добавил:

— Не нужно так сильно огорчаться, для этого совсем нет причин. Уверяю вас, хотя со стороны Нанетт, возможно, и предосудительно ужинать наедине с мужчиной, с ней ничего плохого не случится. Паско любит ее. Прунелла поняла, что имел в виду граф и к ее щекам прилила кровь:

—Я... ни о чем... таком... и не думала.

— Но ваше поведение говорило об обратном.

— Нет, конечно, нет! — повторяла смущенная Прунелла. — Я просто была очень раздражена и обижена тем, что Нанетт так дерзко лгала мне.

— Я вас понимаю, — сказал граф. — Но вам придется поверить мне на слово, Прунелла, что когда человек влюблен, то все остальные люди, даже самые близкие и дорогие, теряют на него всякое влияние.

— Но что же мне делать? — в отчаянии воскликнула Прунелла. — Как я могу запретить Нанетт встречаться с вашим племянником и портить тем самым свою репутацию, ужиная с ним наедине?

— Если вы действительно думаете, что ее репутация разрушена, то что вы скажете о своей репутации? — с иронией спросил граф.

Прунелла снова покраснела и начала объяснять:

— Но меня ведь никто в Лондоне не знает, и вы... это совсем другое дело.

— В каком смысле?

Девушка не ожидала такого вопроса и не знала, что сказать в ответ.

Пока она с трудом собиралась с мыслями, граф насмешливо спросил:

— Может быть, вы и меня считаете «охотником за приданым»?

— Нет, конечно, нет! — быстро сказала Прунелла.

— А вы уверены в этом? В конце концов, даже если вы не так состоятельны, как ваша сестра, вы владеете Мэнором и его окрестностями и имеете приличный доход, правда, большую часть которого вы все это время тратили на мое имение.

— У меня нет никакого желания говорить о себе, — сказала Прунелла после секундного колебания, — но вы обещали мне, что постараетесь, чтобы ваш племянник перестал ухаживать за Нанетт, а вместо этого я вижу, что вы только подлили масла в огонь!

— Я предложил ему остаться со мной, чтобы я сам мог судить о том, насколько верно вы оценили ситуацию.

— Но теперь вы убедились в том, что я была права?

— Я считаю, что он не представляет

собой той опасности, которую вы себе вообразили.

— Конечно же, представляет! — Прунелла вышла из себя. — Он делает все, чтобы жениться на Нанетт, а она увлечена им! И как она может устоять, если Паско красив и, как говорит Чарити, «у него медовый язык».

Она и не думала шутить, но, когда граф засмеялся, на ее губах появилась слабая улыбка.

— Ваш племянник совершенно неотразим, — огорченно сказала Прунелла, — и он заворожил Нанетт, как удав маленького глупого кролика.

— Мне кажется, что в своих сравнениях вы смешали зоологию и кулинарию, но должен сознаться, что я тоже считаю, что мой племянник обладает многими неоспоримыми достоинствами.

— Он вас обманул, и вы верите, что он любит Нанетт, а не ее деньги?

— Я думаю, что кому-либо, даже вам, Прунелла, очень непросто меня обмануть, — сказал граф. — И правда состоит в том, что, хотите вы этого или нет, Паско любит вашу сестру так сильно, как он

только способен любить, и она чувствует то же самое по отношению к нему.

— Если это все, что вы можете сказать мне по данному вопросу, то я думаю, что лучше прекратить этот разговор, — холодно заявила Прунелла. — Я хотела бы вернуться в отель.

— Как вам будет угодно, — склонил голову граф.

Он попросил счет, поднялся и обратился к Прунелле:

— Я бы хотел, чтобы ваша сестра вас не видела.

Секунду девушка колебалась, затем неохотно кивнула и, завернувшись в шарф, вышла из ресторана, стараясь держаться подальше от столика, за которым сидели Нанетта и Паско. Граф проследовал за ней. Они сели в карету и некоторое время ехали в полном молчании. Затем Прунелла, чувствуя, что ведет себя невежливо, обратилась к графу:

— Я должна поблагодарить вас, милорд, за то, что вы предоставили мне возможность посмотреть этот прекрасный спектакль. Мне трудно выразить словами, как он мне понравился. И не ваша вина, что

вечер был для меня испорчен тем, что случилось... потом.

— Я предполагал, что хотя бы эта пьеса научит вас не делать поспешных выводов.

— Вы не можете сравнивать то, что я думаю о вашем племяннике, с тем, что Отелло думал о Дездемоне.

— Если вы задумаетесь над этим, вы найдете аналогию, — сухо сказал граф.

Прунелла находила очень глупым то, что граф заступался за Паско и Нанетт. Впрочем, ее больше занимало то, что она скажет сестре при встрече.

Нанетт не догадывалась, что Прунелла ее видела с Паско и ее обман раскрыт.

Для любящего сердца девушки обман Нанетт был страшным ударом: она поняла, что сестра лгала ей с самого их приезда в Лондон. Где она была в среду вечером, когда говорила, что едет на обед с друзьями, которых встретила накануне в гостях? А в другой раз, когда Нанетт нарядилась, как на бал, и уехала якобы на ленч? Конечно, Нанетт встречалась с Паско, но почему же она не сказала правду? Прунелла знала ответ на этот вопрос, но продолжала твердить себе, что если бы Нанетт была честной, то она разрешила бы ей встречаться с Паско. Теперь она понимала, что, будучи в Лондоне, он приходил бы к ним отель, если бы не виделся с Нанетт где-нибудь еще. «Я должна была подозревать, что они действуют за моей спиной», — мучила себя Прунелла, когда неожиданно для нее карета остановилась у дверей отеля. Погруженная в собственные мысли, она вышла и поднялась по лестнице в номер, не замечая сопровождающего ее графа. Они вошли в гостиную, которая сохранила свою мрачную атмосферу, несмотря на зажженные свечи. Предательство сестры причиняло девушке боль, но ее деятельный характер не позволял мириться с происходящим. Прунелла бросила шарф и перчатки на стул и повернулась к графу:

— Вы должны помочь мне! Я поговорю с Нанетт, но вы должны побеседовать со своим племянником.

— О чем же?

— Пусть он оставит Нанетт в покое. Мы поставим условие, чтобы они не виделись в течение года, тогда у меня будет шанс найти кого-нибудь, кто мог бы ей понравиться, и она забыла бы Паско.

— Не думал, что вы столь жестокосердны, Прунелла, — сказал граф. — Вы действительно верите, что любовь Нанетт так быстро пройдет и что вы, имея такие «обширные» знакомства, сможете найти такого же привлекательного и достойного молодого человека, как Паско? Его вопрос звучал скептически, и в голосе слышалась насмешка, но Прунелла не помнила себя от ярости:

— Вы должны мне помочь, должны! — настаивала она в отчаянии. — Я никогда не позволю своей сестре вступить в брак, в котором она будет несчастна. Нанетт же не виновата, что у нее есть деньги!

— И вы совершенно уверены, что этот брак будет несчастным?

— Конечно! Ваш племянник выбирал из множества богатых наследниц, которые ускользнули из его нечистых жадных рук, и я уже устала вам повторять, что, если бы Нанетт не была так юна и неопытна, она тоже разобралась бы, что скрывается за его эффектной наружностью денди и сладкими речами.

— Вы слишком горячитесь, Прунелла. Но самое трогательное в этом то, что вы боретесь с явлением, которое намного сильнее вас. Она посмотрела на графа с непониманием, и он спокойно добавил:

— Любовь. Это чувство, о котором вы ничего не знаете и которому, как я уже вам говорил, невозможно противостоять. Мы видели с вами сегодня, что любовь подчиняет себе даже самых сильных людей и ею нельзя управлять.

— То, что разыгрывается на сцене, отличается от обычной жизни, — возразила Прунелла.

—Откуда вам знать?

— Это общеизвестно. То, что мы видели, было очень талантливо, но это были всего лишь литературные персонажи. Они страдали из-за своих эмоций, но таких вещей не бывает в реальной жизни.

— Откуда вы это знаете? — настойчиво повторил граф.

— Потому что их не бывает.

— Если бы вы когда-нибудь любили, Прунелла, вы бы знали, что при этом все ваше существо превращается в поле битвы противоположных эмоций и любовь может поднять вас до облаков или низвергнуть в ад. Прунелла саркастически рассмеялась:

— Теперь вы играете, но не так талантливо, как Эдмонд Кин!

— Ваши слова, Прунелла, я расцениваю как вызов. — Граф говорил медленно и спокойно. — Я бы отдал многое, чтобы разбудить ваши дремлющие чувства.

— О чем вы?

Она посмотрела графу в глаза.

Прунелла была так захвачена мыслями о Нанетт, что не обращала на него внимания с того самого момента, как они покинули ресторан, а в театре она была поглощена пьесой. Сейчас граф предстал перед ней в новом облике, и она поразилась, как его изменила новая одежда и как привлекательно он теперь выглядит. Джеральд Уинслоу не был таким красавцем, как его племянник, но, как с первого взгляда заметила Нанетт, у него был вид флибустьера или благородного разбойника, что выделяло его из шеренги манерных денди и особенно стало заметно в этот момент. Его глаза потемнели от сдерживаемого волнения, взгляд их, казалось, пронизывал девушку, и теперь, когда они стояли так близко друг от друга, особенно были заметны его высокий рост, широкие плечи и мужественность его фигуры. Никогда в жизни ей не приходилось оставаться наедине со сколько-нибудь привлекательным мужчиной, и у нее появилось странное ощущение непонятной опасности, от которой нужно бежать. Девушка хотела отступить назад, но за ее спиной был камин, и она продолжала стоять, глядя в глаза графа, и все ее прежние мысли и чувства, казалось, унесло ураганом и осталось только ощущение его близости.

— Я хотел, чтобы вы покинули свою раковину и поехали в Лондон, Прунелла, чтобы увидеть жизнь такой, какова она на самом деле, а не такой, какой она кажется на чаепитии у викария. Но и в Лондоне такая упрямица, как вы, может видеть только то, что захочет сама, и, возможно, нужно попытаться найти другой путь.

— Я... не понимаю... о чем вы... говорите...

— Я говорю о любви, — сказал граф, — И о вашем невежестве в этой области.

— Я не стыжусь такого невежества, милорд, если любовь заставляет людей терять над собой контроль, забывая о долге и чести...

— А как вы повели бы себя в подобных обстоятельствах?

— Я всегда буду вести себя как подобает, — решительно ответила Прунелла.

Граф мягко рассмеялся:

— Вы так уверены и так агрессивны, но я нахожу ваше поведение весьма привлекательным: я никогда не встречал никого, похожего на вас, — признался он.

— Видимо, вы встречали очень странных людей.

— Конечно, они были странными, но в них не было ни вашей прелести, ни вашей гордости, Прунелла.

Граф не двинулся с места, но ей почему-то показалось, что расстояние между ними сократилось.

— Я думаю, милорд... — начала она. Вдруг, к удивлению Прунеллы, его руки обняли ее, он прижал ее к себе, и его губы; прижались к ее губам.

Секунду она была так изумлена, что просто не могла пошевелиться. Затем девушка попыталась оттолкнуть его, но руки графа крепко держали ее, а губы стали еще требовательнее. Прунелла была совершенно беспомощна в его руках, а его губы непонятно каким образом сделали ее пленницей. И хотя Прунелла говорила себе, что он ведет себя возмутительно и она не потерпит такого обращения, девушка чувствовала, как странное незнакомое ощущение растет в ней, наполняет ее тело, поднимается к горлу и достигает губ. Это было похоже на теплую волну, которая прошла сквозь нее, не встретив сопротивления, наполнив нежностью и сердце, и душу. Это было так странно, невыразимо и так прекрасно, что вопреки своему желанию Прунелла прекратила сопротивляться, и ее тело, и ее губы отдались в его власть. Она чувствовала в его поцелуе страсть и желание, его губы были жадными и настойчивыми, и это должно было казаться ей страшным и отвратительным, но вместо этого она с радостью подчинялась ему. Вдруг мир перестал для нее существовать и почва ушла из-под ног, и он поднял ее над облаками в безоблачный мир, соединив их губы. Внезапная боль была такой резкой, что пронизала ее существо, как удар молнии. Прунелла знала только, что на минуту прикоснулась к звездам и прижимала их к своей груди. И когда напряженность ощущений стала почти невыносима, граф поднял голову. Какое-то время Прунелла не могла думать ни о чем, кроме пережитых ощущений, она что-то прошептала и спрятала лицо на его плече. Он также молчал, крепко обнимая ее, а его губы касались ее волос. Сколько времени они так стояли, Прунелла не могла бы сказать. Она знала только, что все ее воспитание, взгляды, принципы и моральные обязательства восставали против тех чувств, которые он возбудил в ней. Ее сердце пело, ее глаза были еще ослеплены внутренним светом или светом тех звезд, которые были в том мире, в который она заглянула. И пытаясь вернуться со звезд на Землю, она услышала мягкий голос графа:

— Теперь ты поняла, дорогая, о чем я говорил тебе?

Он нежно поцеловал ее в лоб и продолжал :

— Как скоро ты выйдешь за меня замуж, чтобы я мог продолжать учить тебя искусству любви?

У Прунеллы прервалось дыхание.

Ей показалось, что она не слышала этих слов, а только вообразила их.

Затем с невероятным усилием она вырвалась из его объятий.

— Что... вы... сказали?

— Я просил тебя выйти за меня замуж, — ответил он. — В конце концов, моя дорогая, если подумать, что может быть лучше? Ты ведь уже полюбила Уинслоу-холл как свой родной дом.

— Вы... действительно... думаете, что я... выйду за вас замуж?

— Можешь ли ты привести хотя бы одну причину, по которой тебе не следует этого делать? — спросил граф.

Он не двигался, но Прунелла подняла руки и выставила вперед ладони, словно бы защищаясь.

— Конечно, я не могу... сделать... ничего подобного!

— Почему нет?

— Если я сделаю это, Нанетт сразу решит, что я могу оправдать ее поведение, — растерянно произнесла Прунелла, сама не очень хорошо понимая, что говорит.

— Мне нет дела до Нанетт, — ответил граф. — Я говорю о нас, обо мне и о тебе, Прунелла. Может быть, сейчас ты со мной и не согласишься, но мы можем быть очень счастливы вместе.

Прунелла опустилась в кресло, чувствуя, что ноги не держат ее.

— Прошу вас, не будем говорить... об этом сейчас.

Граф не сводил с нее восхищенного взгляда. Она и не подозревала, как была прекрасна в платье цвета весенней зелени, с широко раскрытыми глазами, потрясенная новыми эмоциями, которые он пробудил в ней, с румянцем на щеках и яркими и влажными после поцелуя губами.

— Мы поговорим об этом завтра, — сказал он спокойно. — Иди спать, и пусть тебе приснится то, что я заставил тебя почувствовать.

Он наклонился, взял ее руку, поднес к губам, нежно поцеловал, перевернул и коснулся губами мягкой, почти детской ладони.

Граф почувствовал, как дрожь пронизала ее, посмотрел ей в глаза и сказал тихо и проникновенно:

— Я люблю тебя! Не беспокойся ни о чем, просто помни, как это было прекрасно.

Он отпустил ее руку и вышел, не оборачиваясь. Когда дверь за ним затворилась, Прунелла закрыла лицо руками и заплакала.

Она заснула только на рассвете и пробудилась намного позднее привычного времени. Чарити почему-то не разбудила ее.

Все, о чем она думала и что чувствовала накануне вечером, сразу нахлынуло на нее, и снова девушка повторяла себе, что все, что случилось с ней и графом, немыслимо и невероятно, это просто плод ее фантазии! И все-таки это случилось на самом деле. Он поцеловал ее и разбудил чувства, о существовании которых она даже не подозревала, прекрасные и недоступные воображению. «Это было нечто, что никогда не должно повториться, — говорила она себе, — а предложение графа слишком поразительно, чтобы в него поверить». Он знал о ее чувствах к нему еще до отъезда в Лондон! Он знал, что ее шокировало его поведение в прошлом и его позорное бегство из дома на четырнадцать лет, и если граф и не был уверен в том, что она презирала его за продажу картин, то он еще более туп, чем кажется! Нет, он знал и, наверное, нарочно сделал это, потому что она просила не продавать их. Но все это касалось только ее и ничего не значило в сравнении с тем фактом, что, если она выйдет замуж за графа, не будет никакой возможности избежать свадьбы Нанетт и этого «охотника за приданым», племянника графа, и жизнь сестры будет загублена. «Я не должна его больше видеть», — сказала себе Прунелла, не понимая, как можно забыть о том, что он заставил ее почувствовать. Это было неземное блаженство. Бессознательно Прунелла пыталась вооружиться против этого посеянного в ее душу чувства. «Я должна немедленно уехать из Лондона вместе с Нанетт», — шептала она себе, не понимая, почему губы, помнящие поцелуй графа, с таким трудом выговаривают эти слова.

Когда первые утренние лучи стали пробиваться сквозь портьеры, она сказала себе, что должна быть сильной. Во-первых, она объяснится с Нанетт по поводу ее поведения накануне вечером и ее лжи, затем поищет выход из создавшегося положения: нужно сделать так, чтобы Нанетт не смогла встречаться с Паско, а она сама — с графом. Следовало спешить, и Прунелла быстро встала с постели. Надев красивое платье из тяжелого шелка, отделанное кружевами и бархатной тесьмой, которое Нанетт заставила ее купить, она подошла к окну, чтобы раздвинуть занавеси. На улице шел дождь, и ей казалось, что это серое небо как нельзя лучше отвечает ее целям. Прунелла причесалась и прошла в спальню Нанетт. Сестра сидела в постели и заканчивала завтракать.

— Доброе утро, Прунелла! — обрадовалась она. — Чарити сказала мне, что ты еще не проснулась. Не похоже на тебя так долго спать. Ты не заболела?

— Я не заболела, — ответила Прунелла сухо, — но очень расстроена.

Нанетт удивленно подняла брови, и Прунелла продолжила:

— Где ты была вчера вечером... и с кем?

— Я же говорила тебе... — начала Нанетт, но выражение лица сестры сказало ей обо всем. — О, ты знаешь!

— Я видела тебя!

— Видела меня? Каким образом? — удивилась Нанетт.

— Я ужинала в том же ресторане, — коротко объяснила Прунелла.

— Боже мой! Я не видела тебя. С кем ты была там? — Любопытство в этот момент пересилило все остальные чувства Нанетт.

— С графом. Я с трудом поверила своим глазам, когда увидела, что ты входишь с его племянником, и поняла, что ты предала меня и лгала мне!

— Мне очень жаль, дорогая, — просто ответила Нанетт, — но только представь, что бы ты сделала, если бы я сказала тебе, что встречаюсь с Паско, а я просто должна была его видеть! Знаешь, мне ужасно надоели все эти скучные вечера с нудными родственниками и претит бесконечно выслушивать одни и те же сплетни крестной об одних и тех же людях. Я уже успела выучить их наизусть.

— Не увиливай, Нанетт! — резко остановила ее Прунелла. — Мы говорим сейчас о твоем поведении и о твоей лжи!

— Я знаю, что ты сердишься, но попытайся понять, Прунелла, что я люблю Паско и собираюсь выйти за него замуж.

— Через мой труп! — отрезала Прунелла. — Я говорю это тебе раз и навсегда, Нанетт. Ты не выйдешь замуж за Паско или выйдешь только после того, как тебе исполнится двадцать один, то есть через три года.

Она видела, как побледнела сестра, и безжалостно продолжила:

— Я очень сомневаюсь, что он пожелает ждать так долго, для него найдутся и другие богатые наследницы задолго до того, как он сможет завладеть твоим состоянием.

— Как ты можешь быть такой жестокой? — спросила Нанетт.

— Хотя ты в это и не веришь, но я думаю исключительно о твоем счастье, — сказала Прунелла.— И Паско, и его дядя просто бездельники, с этого момента мы прекратим всякое общение с ними.

— И как ты предлагаешь это осуществить? — скептически спросила Нанетт. — Как мы сможем избежать встреч с графом, нашим ближайшим соседом, или с Паско, если он приедет погостить к дяде?

— Мы не поедем домой!

— Не поедем домой? — изумилась Нанетт.

— Вот именно. Я приняла решение, — ответила Прунелла. — Я повезу тебя в Бат, в это время туда съезжаются многие семьи из высшего общества, так что будут неплохие шансы встретить порядочного человека, который тебя заинтересует и будет достоин тебя.

— Это просто невозможно! — воскликнула Нанетт, но Прунелла продолжала так, будто не слышала сестру:

— Если Бат нас разочарует, можно будет подумать о поездке во Францию. Давай отправимся в Париж.

Нанетт недоверчиво смотрела на сестру.

— По-моему, ты сошла с ума! Стоит ли таскать меня по всему свету просто потому, что ты считаешь, будто я смогу забыть Паско? Я никогда его не забуду! Никогда! Я люблю его и выйду за него замуж, что бы ты ни делала и что бы ни говорила!

— За три года может произойти очень многое, — сказала Прунелла и вышла из комнаты сестры, хлопнув дверью. Закончив свой туалет, Прунелла послала Чарити за управляющим отелем. Он вошел в комнату и вежливо поклонился, ожидая распоряжений.

— Я хотела поговорить с вами, мистер Мэйхью.

— Большая честь для меня, мисс Браутон, — ответил управляющий. — Позволю выразить надежду, что у вас нет жалоб на обслуживание.

— Нет, благодарю вас, мистер Мэйхью. Мы с сестрой вполне довольны обслуживанием, — сказала Прунелла. — Я желала бы нанять сопровождающего и экипаж для нашего путешествия в Бат.

—Вы собираетесь ехать в Бат, мисс Браутон? — удивленно воскликнул мистер Мэйхью. — Для меня это полная неожиданность.

— Мы решили ненадолго поехать туда, — объяснила Прунелла. — У меня не было возможности сделать приготовления, и я хотела бы, чтобы сопровождающий привез нас в спокойный респектабельный отель, похожий на ваш.

— Конечно, мисс Браутон. Я выполню ваши пожелания с большим удовольствием.

Мистер Мэйхью немного помолчал и добавил:

—Я надеюсь, что нам удастся найти сопровождающего, экипаж и карету достаточно быстро, и уже завтра в десять утра вы сможете отправиться в путь.

— Большое спасибо, мистер Мэйхью, —• искренне поблагодарила Прунелла. — Это так любезно с вашей стороны. Я уверена, что, если бы отец был жив, он был бы вам очень благодарен за вашу заботу о нас с сестрой.

— Я глубоко тронут вашими добрыми словами, — ответил управляющий и, поклонившись, вышел.

Прунелла отправилась на поиски Чарити. Когда она сообщила старой служанке о своих планах, Чарити недовольно всплеснула руками:

— Помилуй бог, мисс Прунелла! Что это на вас нашло? От всей этой беготни и спешки у меня уже все в голове перемешалось! Бат — вот еще придумали! Почему домой-то не поехать, вам что, плохо было дома?

— Ты прекрасно понимаешь, в чем дело, — сердито сказала Прунелла. — Там мисс Нанетт будет встречаться с мистером Лоуэсом, а я этого не хочу.

На минуту ей показалось, что Чарити собирается возразить, но старушка ушла, бормоча что-то себе под нос, а Прунелла направилась к гардеробу, чтобы выбрать себе шляпку, вуаль и перчатки. Не все ее новые туалеты были еще доставлены из магазинов, нужно было позаботиться о том, чтобы их привезли сегодня, а затем взять их с собой в Бат. Прунелла решила, что Нанетт, вероятно, уже одета, и прошла в ее комнату, но застала там только Чарити.

— Где мисс Нанетт? — спросила Прунелла.

— Она внизу.

—Это значит, что она отправляет письмо мистеру Лоуэсу, — недовольно сказала Прунелла. — Почему ты не остановила ее, Чарити? Ты знаешь, что я это запрещаю!

— Мисс Нанетт уже взрослая, — сказала Чарити, — и с ней нельзя обращаться, как с маленькой девочкой, мисс Прунелла. Она хочет поступать по-своему, и если вы будете ее слишком опекать, как бы вам не пришлось пожалеть об этом!

— Не говори ерунду, Чарити! — рассердилась Прунелла. — Мисс Нанетт плохо ведет себя, и я не собираюсь это терпеть! В то же время она не представляла, что же ей делать, если теперь Паско, зная, куда они уехали, последует за ними в Бат. В этом случае их бегство не принесет никакой пользы. Вдруг ей в голову пришла великолепная идея. Прунелла даже удивилась, что не подумала об этом раньше. Она сказала Нанетт, Чарити и управляющему отелем, что они поедут в Бат. В последний момент она изменит план, и вместо Бата они отправятся в Челтнем. Прунелла читала в газетах, что в это время года многие едут в Челтнем на скачки и на лечебные воды Спа. Это совсем не означало, что приезжающие по большей части были больными. А если верить газетам, то местные балы посещал сам герцог Веллингтон, а в театре выступала миссис Сара Сиддонс. «Мы поедем в Челтнем, — подумала Прунелла, победно улыбаясь, — и пройдет много времени, прежде чем Паско нас разыщет, особенно если проследить, чтобы Нанетт ему не писала». Граф говорил о вызове. «Прекрасно, — подумала Прунелла, — посмотрим, кто выйдет победителем из этой борьбы!» Ее пронзило воспоминание о его поцелуе и странных, ни на что не похожих ощущениях, родившихся в ней. Затем она строго приказала себе, что никакие собственные чувства не должны приниматься во внимание, когда речь идет о долге по отношению к Нанетт. Прекрасно, она спасет сестру и без помощи графа. Уверенность Прунеллы в том, что Челтнем решит все ее проблемы, росла с каждой минутой. Эта идея была настоящей находкой. «Я докажу графу, что умнее его», — шептала она. И Прунелла погрузилась в размышления о том, сколько картин Ван Дейка он продал, чтобы приобрести новую одежду, в которой так великолепно выглядел вчера.

Прунелла и Нанетт были приглашены на ленч к судье, старинному другу их отца.

Как только они приехали в Лондон, Прунелла вспомнила о нем и пригласила сэра Симеона Ханта навестить их в отеле. Как она и ожидала, он ответил, что будет счастлив принять их в своем доме, на Парк-стрит. Нанетт была бледна и молчалива, но ничего не сказала, когда Прунелла вернулась в отель, посетив модные магазины на Бонд-стрит.

— Я думаю, дорогая, что ты совсем не помнишь сэра Симеона Ханта, — сказала Прунелла, когда они ехали по направлению к Парк-стрит. — Он представитель древнего аристократического рода, а папа всегда говорил, что он один из умнейших, людей в Королевском суде.

— Это просто захватывающе. — Тон Нанетт ясно давал понять, что ей все это абсолютно неинтересно. Но в гостях было совсем не так скучно, как ожидала Нанетт, так как сэр Симеон пригласил, кроме них, не только своего сына с его женой, но и трех внуков — молодых людей — симпатичных и холостых. Она смеялась и флиртовала с ними, пока Прунелла слушала воспоминания старого судьи об их отце и о том, как они развлекались, когда вместе учились в Оксфорде. После ленча сестры занимались покупками, а когда подошло время переодеваться к обеду и Прунелла приготовилась выслушать, какую ложь преподнесет ей Нанетт на этот раз, чтобы отправиться обедать с Паско, сестра неожиданно сказала:

— У меня болит голова, Прунелла, я хочу пораньше лечь спать. Мы можем пообедать часов в семь?

— Конечно, дорогая, это будет очень правильно, если мы все ляжем пораньше, ведь завтра нам предстоит далекий путь.

После легкого обеда в их гостиной Нанетт сказала:

— Мне очень жаль, что ты сердишься на меня и я разочаровала тебя. Я знаю, что ты всегда меня любила и старалась, как могла, заменить мне маму, и я от души благодарна тебе за все! Прунелла была так тронута словами сестры, что к ее глазам подступили слезы.

— Я люблю тебя, Нанетт, — сказала она, — и все, что делаю, я делаю потому, что хочу видеть тебя счастливой.

— Я знаю это, — ответила Нанетт, — и я тоже люблю тебя. Она поцеловала Прунеллу и ушла в свою спальню. Готовясь ко сну, Прунелла думала, что Нанетт, конечно, сумела сообщить Паско, что они едут в Бат, а он, видимо, ответил, что поедет туда за ними. «Этого «охотника за приданым» ждет сюрприз, когда он не найдет Нанетт в Бате», — шептала себе Прунелла. Потом она стала вспоминать то, что говорил ей граф в тот вечер. Неужели он и в самом деле предлагал ей стать его женой? Она не могла поверить, что это правда и что граф действительно произносил эти слова. Прунелла вспомнила его поцелуй, и неожиданно ей пришло в голову, что она могла бы быть счастлива, став женой графа. Но девушка заставила себя отвлечься от сладостных воспоминаний, заставляющих учащенно биться ее сердце. «Я должна... думать только о Нанетт...» Она повторяла это себе, пока не забылась беспокойным сном, в котором пыталась, но не могла убежать от графа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прунелла раздвинула занавеси в спальне еще до того, как Чарити пришла будить ее. На улице сияло солнце, но на душе у девушки было тревожно. У нее было такое чувство, как будто она делает шаг в неизвестность. Что ожидает ее в будущем? Неужели им с Нанетт придется метаться по свету, убегая от этих двух мужчин?

Но девушка твердо сказала себе, что должна делать то, что правильно, и не допустить, чтобы Нанетт вышла замуж за «охотника за приданым». Она начала быстро одеваться, каждую секунду ожидая стука Чарити в дверь. Но Чарити все не приходила. Прунелла подумала, что, возможно, испортились ее часы, в последнее время они несколько раз останавливались. Прунелла закончила свой туалет и, не остановившись полюбоваться на новое платье перед зеркалом, поспешила в спальню Нанетт. Войдя, она увидела, что занавеси на окне задернуты, а в кресле сидит Чарити и плачет.

— В чем дело? Что случилось? — глядя на пустую постель сестры, воскликнула Прунелла.

— Она убежала, мисс Прунелла, — всхлипывала Чарити, — я никогда себе этого не прощу, никогда!

— О чем ты говоришь?

Тут Прунелла заметила, что на подушке лежит записка. Девушка развернула ее, уже догадываясь, что она в ней прочитает.

«Дорогая Прунелла!

Прости меня! Я знаю, что ты рассердишься, но мы с Паско уезжаем, чтобы обвенчаться. Мы едем во Францию: Паско говорит, что там не задают неудобных вопросов о разрешении на брак. Медовый месяц мы проведем в Париже. Мы скоро вернемся, пожалуйста, прости меня, потому что я люблю тебя.

Нанетт».

Закончив читать, Прунелла некоторое время стояла, словно окаменев. Затем она повернулась к Чарити и заявила:

— Ты знала об этом!

— Я должна была сказать вам, мисс Прунелла, но она уже уехала, а как бы вы ее остановили, когда еще не были одеты? Прунелла сделала глубокий вдох, пытаясь унять сердцебиение, и спросила уже спокойным голосом:

— В котором часу она уехала?

— Около семи. Я услышала, что Нанетт встала, и пошла к ней, а она уже была одета по-дорожному и вызвала портье, чтобы он снес вниз ее багаж.

— Семь часов, — повторила Прунелла. Она вычисляла в уме, сколько времени

потребуется Паско и Нанетт, чтобы добраться до Дувра.

Неожиданно Прунелла поняла, что только один человек может помочь ей — это граф.

«Он мог бы догнать их», — подумала девушка.

Вдруг Прунелла ощутила болезненный удар: она не знала, где искать графа.

— Чарити, ты не знаешь, где его светлость остановился в Лондоне?

— В Уинслоу-хаузе, мисс Прунелла.

— В Уинслоу-хаузе! — недоверчиво воскликнула Прунелла. — Как же это возможно? И откуда ты знаешь?

— А мне сказал тот слуга, что приносил мисс Нанетт каждое утро записки. О, мисс! Вы меня никогда не простите! Я должна была все вам рассказать, но бедная девочка была влюблена и так счастлива! Голос Чарити прервался, и слезы побежали по морщинистым щекам. Прунелла вернулась в свою спальню. Она быстро надела шляпку, схватила сумочку и заспешила к выходу из отеля.

— Мне нужен наемный экипаж, — сказала она портье, — и прикажите ему ехать на Беркерли-сквер.

— Слушаю, мисс.

У отеля ожидала наемная карета, и через несколько минут Прунелла была уже в пути. Ей было трудно поверить, что граф остановился в Уинслоу-хаузе, закрытом с тех пор, как старый граф перестал ездить в Лондон из-за болезни и слабости. Она никогда не бывала в столичной резиденции графа и неожиданно поймала себя на мысли, что переживает о том, не осталось ли там старых слуг, которым не платили, и не обветшал ли дом без присмотра. Но она строго сказала себе, что единственное, что ее должно сейчас волновать, это Нанетт. От отеля до Беркерли-сквер было совсем недалеко, и вскоре Прунелла вышла из кареты и позвонила у парадного входа в Уинслоу-хауз. Двери открыл слуга, очень удивленный таким ранним визитом.

— Мне немедленно нужно видеть графа.

— Милорд ожидает вас, мадам?

— Нет, скажите графу, что приехала мисс Браутон по очень срочному делу.

— Прошу вас пройти, мисс.

Слуга, к ее удивлению, одетый в ливрею дома Уинслоу, провел ее через отделанный мрамором холл в приемную. Комната была обставлена прекрасной мебелью из дерева дорогих пород, на стенах висели полотна старых мастеров в золоченых рамах, однако занавеси выгорели как и обивка на софе и креслах. «Здесь столько сокровищ, имеющих огромную ценность. Интересно, граф и это все продаст?» — подумала Прунелла. Ее размышления прервал звук отворяемой двери, и когда граф вошел в комнату, ей показалось, что сердце подпрыгнуло у нее в груди. Он замечательно выглядел, а выражение победителя в его глазах немедленно заставило ее вспомнить о том, что она чувствовала, когда он целовал ее.

— Доброе утро, Прунелла. Вы ранняя пташка.

Прунелла приложила все усилия к тому, чтобы ее голос звучал как можно холоднее, и, протягивая ему письмо Нанетт, обвиняющим тоном сказала:

— Ваш племянник — отъявленный негодяй!

Граф взял у нее письмо, прочел его и с улыбкой заметил:

— По крайней мере Паско борется за свою любовь!

— Это все, что вы скажете по этому поводу? — взорвалась Прунелла. — Я нахожу ваше замечание исчерпывающим!

— Я так и знал, что вы рассердитесь, — ответил граф. — Но пора понять, что Нанетт и Паско хотят сами распоряжаться своей жизнью, и мы ничего не можем с этим поделать.

— Лично я знаю, что делать! — возмутилась Прунелла. — Но мне нужна ваша помощь.

— Какая же именно?

— На тех лошадях, которые может себе позволить Паско, дорога до Дувра займет не меньше шести часов и даже больше. Я где-то читала, что во Францию ежедневно отплывают два судна: одно утром и одно днем.

— И вы хотите попытаться помешать им сесть на корабль? — догадался граф.

— Совершенно верно.

— И вы хотите, чтобы я отвез вас в Дувр?

— Я думаю, что вы сделаете это намного быстрее, чем почтовая карета, сколько бы я ни заплатила наемному кучеру.

— Хорошо, — сказал граф. — Я прикажу через час подать мой фаэтон к вашему отелю.

— Почему надо ждать целый час? — огорченно воскликнула Прунелла.

— Я должен отдать некоторые распоряжения до того, как покину Лондон, — ответил граф. — А кроме того, я еще не завтракал.

Несмотря на крайнее раздражение, Прунелла поняла, что она ничего не выиграет, если будет спорить, и ей не осталось ничего другого, как согласиться на условия графа:

— Хорошо. Я вернусь в отель и соберу саквояж на случай, если нам с Нанетт придется где-нибудь остановиться на ночь.

На губах графа показалась насмешливая улыбка, но он молча пересек комнату и открыл дверь перед девушкой. Только когда они проходили по холлу, он спросил:

— Вы не хотите подождать, пока я пошлю за своим экипажем?

— Я буду ждать вас в отеле с большим нетерпением, милорд, — ответила Прунелла. — Как вы понимаете, мы должны попасть в Дувр до отплытия дневного корабля.

— Я не забуду об этом, — сказал граф. Лакей остановил наемный экипаж, а граф, стоя на крыльце, наблюдал за отъездом Прунеллы. Она сидела в карете прямо, не опираясь на спинку сиденья, и смотрела перед собой. Когда экипаж скрылся из глаз, граф вернулся в дом и начал отдавать приказания.

Прошел час и еще десять минут, прежде чем экипаж графа, запряженный прекрасными гнедыми лошадьми, остановился у отеля, в котором его с большим нетерпением ожидала Прунелла. В другом случае девушка не только полюбовалась бы лошадьми, но и подумала бы о том, откуда у графа такие средства. Но он опоздал, каждая минута казалась Прунелле вечностью, и она не могла думать ни о чем, кроме того, что они должны были быть уже в пути, ведь им нужно попасть в Дувр раньше, чем Нанетт ступит на борт корабля, отплывающего во Францию. Если они не успеют, тогда уже не останется никакой возможности спасти сестру от ужасной участи стать женой человека, которому нужно только приданое Нанетт и которого Прунелла презирала всем сердцем. Маленький саквояж Прунеллы, собранный Чарити, был погружен в фаэтон, и портье помог Прунелле занять место рядом с графом. В дверях отеля с потерянным видом стояла Чарити. Она прощально махала рукой, но не получила ответа от своей хозяйки.

— Что же мне делать? Куда мне деваться, мисс Прунелла? — спрашивала она у девушки, нервно меряющей шагами гостиную в ожидании графа.

— Ты будешь ждать здесь с моим багажом, пока я не вернусь, — ответила Прунелла.

Больше она ничего не сказала: хотя ей очень хотелось отругать Чарити за то, что она помогала Нанетт обманывать ее, но все же ей было жаль старую няню. Граф мастерски правил лошадьми, и именно этого она от него и ожидала. Лошади были свежими, они быстро несли экипаж все дальше от Лондона, и вскоре фаэтон катился по открытой местности. Довольно долго они ехали в молчании, которое прервала Прунелла:

— Здесь не такое оживленное движение, как я ожидала.

— Когда спешишь, лучше избегать главные дороги, — ответил граф.

Прунелла ничего больше не сказала, да и разговаривать при такой скорости было непросто. Кроме того, ей не хотелось отвлекать внимание графа от управления лошадьми, когда время было так дорого.

В полдень граф въехал во двор небольшого почтового трактира.

— Почему мы остановились? — спросила Прунелла.

— Я проголодался, — объяснил граф, — полагаю, что и вы тоже. Кроме того, здесь мы сменим лошадей.

—У вас здесь собственные лошади? — удивилась Прунелла.

— Да, — ответил граф.

По его голосу чувствовалось, что он не расположен к беседе, но Прунелла все же отметила это как еще одно проявление его экстравагантной расточительности. Конечно, ей было хорошо известно, что очень модно держать своих лошадей на почтовых станциях всех главных дорог. Прунеллу проводили наверх, где она могла привести себя в порядок с дороги. А когда она спустилась, ввели в небольшую отдельную комнату, где ее ожидал граф. Ленч, поданный в одно мгновение, оказался прекрасным. Она так спешила, что не стала отказываться, когда граф предложил ей стакан вина. Некоторое время они ели в молчании, затем граф неожиданно заметил:

— Я прошу прощения за то, что не сказал вам раньше, как вы сегодня прекрасны.

Девушка посмотрела на него с удивлением: она совсем не ожидала комплиментов, но когда их глаза встретились, кровь прилила к ее щекам.

— У меня нет... времени... думать о себе, — сказала она растерянно.

Ее ответ должен был прозвучать холодно и решительно, но получился тихим и робким, и Прунелла отвела глаза, потому что не смогла больше смотреть на графа.

— Но у меня было время подумать о вас, — возразил он, — и позже, когда вы немного успокоитесь, я хотел бы поговорить о нас: о вас и обо мне.

— Нет... пожалуйста... — умоляюще проговорила Прунелла.

— Отчего же нет? — настойчиво продолжал граф. — В конце концов, хотя я и хочу видеть вашу сестру счастливой, но волнует меня не она, а вы.

— Это... то, что вы.. это не должно...

— Почему?

— Я должна заботиться о Нанетт... а это значит, что мы... не должны оставаться в Мэноре...

Она испуганно оборвала свою речь и со вздохом продолжила:

— Все это произошло оттого, что я вчера сказала Нанетт, что мы едем в Бат, а затем, возможно, и в Париж. Должно быть, она немедленно написала Паско, и они вместе придумали этот побег.

— Именно так все и было. Прунелла вскинула глаза и с подозрением посмотрела на графа:

— Вы знали... что они собираются... так поступить?

— Должен признаться, что я это предполагал.

— Почему вы не помешали им? Почему вы не сообщили об их планах мне?

— Потому, Прунелла, — ответил граф, — что Паско — мужчина. Он должен сам принимать решения в своей жизни, и еще должен заметить, что он всего лишь племянник, а не мой сын.

— Но вы же могли... подумать и обо мне.

— Я думал о вас, и позже я расскажу

вам, как много я о вас думал, но сейчас нам пора продолжать наш путь.

— Да, конечно, — согласилась Прунелла.

Она надела шляпку и завязала ленты под подбородком, думая при этом, что граф поступил недостойно, потакая действиям своего племянника. Но каким-то непонятным образом злость и раздражение, которые она чувствовала, рассеялись как дым. Прунелла думала только о выражении его глаз и ироничной улыбке на губах — губах, которые вчера целовали ее. Свежие породистые лошади скакали так же быстро, если не быстрее гнедых. «Где только граф достал таких замечательных лошадей?» — недоумевала Прунелла. Но они скакали слишком быстро, чтобы задавать вопросы, и наконец въехали на узкую пустую дорогу, где граф неожиданно остановил фаэтон в тени большого каштана. Прунелла удивленно посмотрела на него:

— Почему мы остановились?

— Мне нужно кое-что сказать вам.

В голосе графа слышались странные нотки, которые заставили Прунеллу внимательно посмотреть на него.

Он переложил вожжи в правую руку и повернулся к ней лицом.

— Вы думаете, что мы с вами находимся на пути в Дувр, — сказал он спокойно, — но на самом деле мы в двух часах езды от дома.

На секунду Прунелле показалось, что все это ей послышалось.

— От дома? — пролепетала она.

— Я говорю о нашем с вами доме, я говорю об Уинслоу-холле.

— Но мне нужно в Дувр... к Нанетт! Как вы посмели... не выполнить своего обещания!

— Я ничего вам не обещал, — ответил граф. — Вы отдали мне приказ и решили, что я ему подчинился.

— Но я должна остановить Нанетт! — В голосе Прунеллы слышалось отчаяние.

— Если бы вы это сделали, я думаю, что это было бы большой ошибкой.

— Как вы можете говорить такие вещи? — возмутилась Прунелла.

— Я говорю это, потому что от всего сердца верю, что Нанетт и мой племянник

прекрасно подходят друг другу. Они будут вместе восстанавливать имение Паско так же, как сейчас борются за свое счастье. Их брак будет очень удачным, Прунелла, вы сами вскоре убедитесь в этом.

— Вы не знаете, что говорите!

— Знаю, — ответил граф. — Так же хорошо, как я знаю, что лучше для вас, дорогая, хотя вы можете не согласиться со мной.

Несмотря на испытываемые ею отчаяние и раздражение, глубокое чувство, прозвучавшее в словах графа, нашло отклик в ее сердце.

— И более того, — продолжал граф, — мы с вами на пути к Уинслоу-холлу, но я не могу ввести вас в свой дом без компаньонки, поэтому я решил, что сначала нам следует пожениться.

— Поже...ниться?

Прунелла с большим трудом выговорила это слово.

— В полумиле отсюда в церкви нас ждет священник. Не спешите возражать, Прунелла. Я люблю вас, и хотя вы можете это отрицать, я знаю, что вы любите меня. У меня есть разрешение на брак, и мы немедленно обвенчаемся.

На какое-то время Прунелла лишилась дара речи, но граф терпеливо ждал, и способность говорить вернулась к девушке снова:

— Конечно я... никогда... не выйду за вас! Как вам могло... прийти это в голову? Свободной рукой граф взял Прунеллу за подбородок и поднял голову так, чтобы видеть ее лицо.

— Дорогая, посмотри мне в глаза и скажи, ради всего святого, что ты не любишь меня и мой поцелуй ничего для тебя не значил, а только усилил твое презрение ко мне, которое ты так часто выражала раньше. Прунелла хотела сопротивляться ему, но отчего-то это сделалось совершенно невозможно. Его пальцы крепко держали подбородок девушки, и вопреки ее воле их глаза встретились. После этого она не могла ни отвести взгляд, ни сопротивляться дальше. Она чувствовала, что весь мир исчез, остались только эти глаза, и странное волнующее чувство заполнило все ее существо, как это было в тот вечер, когда он поцеловал ее впервые. Долгое время оба они не двигались. Затем граф тихо сказал:

— Ты моя, дорогая, как я и мечтал об этом. Он отпустил девушку и тронул лошадей. Растерянная, с таким ощущением, будто она оказалась в каком-то другом мире, Прунелла не шевелилась, и вскоре они подъехали к небольшой каменной церкви. У ее ворот стоял человек, в котором она узнала Джима. Граф остановил лошадей, и Джим подбежал принять их. Прунелла сидела неподвижно до тех пор, пока граф не подошел к экипажу с ее стороны и не предложил ей руку. Не думая о том, что она делает, девушка взяла графа за руку, как бы ища поддержки, и спросила шепотом:

— Вы действительно... собираетесь... это сделать?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — ответил он. Граф взял ее руку в свои, и она почувствовала, что у нее нет больше собственной воли. Прунелла неспособна была больше думать о том, что следует и чего не следует делать, она полностью подчинилась графу. И он повел ее по узкой дорожке и ввел в церковь. Храм был очень старый и тихий, и их шаги по вымощенному плитами полу гулко раздавались под куполом, пока они шли к алтарю, где их ждал священник, облаченный в торжественный наряд.

Прунелле казалось, что это не она, а кто-то другой отвечает на вопросы священника во время свадебной церемонии, кто-то другой стоит на коленях рядом с графом после того, как их благословили и объявили мужем и женой. Когда церемония была окончена, не говоря друг другу ни слова, они снова прошли по залитому солнцем церковному двору. Джим уже приготовил лошадей, и они отправились дальше. Прунелла смотрела вокруг и изумлялась, как она могла не узнавать родные места и думать, что едет в Дувр, а не домой. Домой! Теперь это слово звучало для нее по-другому, ведь отныне ее домом был не Мэнор, а Уинслоу-холл. Всю свою жизнь Прунелла подсознательно мечтала о том, что в один прекрасный день именно он станет ее домом, и о том, как она будет любить его и заботиться о нем и, хотя это казалось невозможным, восстановит его в прежней красе. И думая о доме графа, она в то же время ощущала его присутствие — присутствие мужчины, чье имя она носила отныне, который только что поклялся ей в вечной любви. Она знала, что он прав, говоря, что она любит его, хотя все это время боролась с собственными чувствами и обманывала себя. Непонятно, как он похитил ее сердце, оно уже давно принадлежало ему, хотя Прунелла скорее согласилась бы умереть, чем сознаться в этом. Это любовь заставила ее ненавидеть Лондон и скучать по дому, и любовь рисовала перед ней его улыбку и странный блеск в глазах, который появлялся, когда граф смотрел на нее. «Я люблю его, — говорила она себе, — но он... не должен был жениться на мне... так!» Но протестовал только ее разум, а сердце замирало и пело от счастья всякий раз, когда она бросала на графа беглый взгляд. И наконец, намного быстрее, чем она ожидала, появились знакомые окрестности Литл-Стодбери. Они миновали деревенский луг, дорогу, ведущую к Мэнору, въехали в открытые ворота каменной ограды Уинслоу-холла, и перед ними встал замок, окна которого сияли, отражая лучи заходящего солнца. Граф остановил фаэтон у широких каменных ступеней крыльца. Двое слуг стояли в дверях, будто ожидая их. Граф передал вожжи груму, обошел фаэтон и, помогая Прунелле выйти, неожиданно поднял ее на руки и внес по ступенькам в дом. Опустив ее в холле, он нежно сказал:

— Добро пожаловать домой, дорогая! Эти слова заставили ее пережить почти то же ощущение, что и его поцелуй. Прунелла смутилась и робко направилась к винтовой лестнице.

— Для тебя приготовлена комната, которая называется у нас «королевской» спальней, — сказал граф. Глаза Прунеллы широко раскрылись от удивления. Она хотела спросить графа, как ее смогли приготовить, откуда слуги могли узнать, что они поженятся. Но они были не одни, поэтому девушка сдержалась и начала молча подниматься по лестнице, чувствуя себя так, будто все происходит во сне, от которого невозможно проснуться. Прунелла прекрасно знала «королевскую» спальню, и ей очень нравилась эта комната. Эта была одна из тех комнат, которые она всегда держала открытыми и чистыми, потому что они были очень красивы. Спальня примыкала к покоям хозяина, а ее окна выходили на озеро и розарий. Прунелла открыла дверь и обнаружила, к своему удивлению, что эта комната с ее огромной кроватью, полог которой поддерживали четыре столбика с вырезанными купидонами, и драпировками синего шелка не была пуста. В ней находилась Чарити, распаковывавшая ее чемоданы, стоявшие открытыми на полу.

— Чарити! — изумленно воскликнула Прунелла. — Как ты здесь оказалась? Старушка распрямилась и сказала:

— Что вы так удивляетесь, мисс Прунелла? Или теперь я должна называть вас «миледи»? Прунелла продолжала смотреть на нее с недоумением.

— Ты... знаешь? Каким образом?

— Как только вы уехали, за мной приехали слуги милорда. В карете шестерней! Вы только подумайте, миледи! В жизни не ездила в таких каретах!

— Чарити... Чарити! Я даже не знаю, что сказать.

— Некогда разговаривать, когда нужно переодеваться, — заворчала Чарити, как когда-то в далеком детстве. — Поторопитесь, снимите это пыльное дорожное платье и наденьте что-нибудь понаряднее, не то милорд пожалеет, что не женился на ком-нибудь другом. Прунелла нервно рассмеялась, хотя была недалека от того, чтобы заплакать. Как все это могло случиться с ней? Как она оказалась здесь, в «королевской» спальне, вместе с Чарити, которая называет ее «миледи»? Пока Чарити помогала ей снять платье, граф прислал сказать, что она может отдохнуть до обеда, который будет в половине восьмого.

— Что ж, это разумно, — одобрила Чарити. — Вам нужно отдохнуть, миледи. Вы же всю ночь почти не спали, все волновались из-за мисс Нанетт.

— Я и сейчас из-за нее волнуюсь, — ответила Прунелла. — Она не должна была убегать во Францию, чтобы выйти там замуж за мистера Лоуэса! Наступило молчание, потом Чарити сказала:

— Я знаю, что вы мне не поверите, миледи, но если я хоть раз в жизни видела двух людей, которые любят друг друга, то это и были мисс Нанетт и племянник милорда.

— Она любит его, в этом я уверена, — с горечью ответила Прунелла.

— И он ее любит. Клянусь надеждой на вечное спасение, что это правда, мисс Прунелла, то есть миледи.

— Ты правда так думаешь, Чарити?

— Зачем я бы стала вам врать, разве я не желаю счастья нашей девочке?

На это ответить было нечего, и Прунелла легла в постель и, как только Чарити задернула портьеры, закрыла глаза. У нее было такое чувство, что когда она проснется, то окажется, что все это ей просто приснилось и она находится не в Уинслоу-холле, а в своей собственной постели в Мэноре. Но, засыпая, она думала не о Уинслоу-холле и не о Мэноре: она видела перед собой графа, с любовью глядящего ей в глаза. Обед закончился. Это был странный обед, сопровождаемый минутами напряженного молчания, смехом невпопад и робкими улыбками, когда Прунелла заставляла себя поднять глаза на своего мужа. Ей казалось, что он никогда еще так не напоминал искателя приключений и одновременно не был так элегантен. Она заметила, что слуги-индийцы украсили стол лучшим фамильным серебром рода Уинслоу. Свечи освещали их обоих мягким трепещущим светом, и Прунелла чувствовала себя так, будто они находятся на сцене и она играет в этой пьесе главную роль, но не знает, чем закончится третий акт. Когда слуги бесшумно покинули столовую, Прунелла спросила:

— Что вы делали в Индии? Пауза перед этим была такой напряженной, что ей казалось: он должен был слышать, как громко стучит ее сердце.

— Я работал, — громко ответил граф.

— Работали?

— Когда-нибудь я подробно расскажу тебе об этом, но сейчас я могу думать только о тебе. Эти слова заставили Прунеллу покраснеть. Вид его милой юной жены показался графу лучшей картиной из всех, какие он когда-либо видел.

— Ты такая юная, любимая, — сказал он ласково, — такая нежная и неиспорченная, что мне трудно поверить, что ты действительно существуешь в этом равнодушном холодном мире, а не мираж и не мечта.

— Вы знали светских дам, и боюсь, что я покажусь вам скучной и неинтересной по сравнению с ними, — робко заметила Прунелла.

— Я мечтаю научить тебя тому, что знаю сам... Граф увидел вопрос в глазах Прунеллы, и добавил:

— Я говорю о любви, дорогая. Прунелла снова покраснела, и граф поднялся из-за стола.

— Вы не хотите, чтобы я оставила вас за стаканом вина?

— Мне не нужно ни вина, ни чтобы ты оставляла меня ни сейчас, ни когда-либо еще! Он предложил ей руку и почувствовал, как ее тонкие пальцы задрожали в его руке. Они вышли из столовой, и Джеральд Уинслоу повел ее по коридору, затем через холл и вверх по лестнице. На площадке она поняла, куда они направляются, и ей захотелось умолять его не портить очарование их первого совместного вечера вместе. Прунелла догадалась, что он хочет показать ей картинную галерею, объяснить, почему он продал картины Ван-Дейка, и попросить у нее за это прощения. «Я должна ему сказать, что... понимаю его поступок... и что... это неважно», — убеждала она себя. Хотя девушка и не замечала этого, ее пальцы сжали его руку, а все тело напряглось, как натянутая струна.

Дверь в картинную галерею была закрыта, и, когда граф протянул руку, чтобы открыть дверь, Прунелле захотелось закрыть глаза и не видеть опустевших стен этой залы. Почему он намерен так ее огорчить в их первый же вечер в Уинслоу-холле? Зачем он хочет все испортить, отнять у нее это ощущение счастья, которое она почувствовала за обедом, которое как бы наполняло воздух вокруг них и становилось все сильнее, пока она не поняла, что это ее любовь к нему. Любовь, которая росла помимо ее воли с каждой минутой, проведенной Прунеллой рядом с графом.

— Вот что я хочу тебе показать, моя дорогая, — сказал граф.

Неохотно, мечтая оказаться сейчас в другом месте, Прунелла заставила себя обвести глазами помещение. На секунду ей почудилось, что она не в картинной галерее, а где-то в другой части дома, которую она никогда раньше не видела. У нее вырвался восхищенный вздох, и Прунелла почувствовала, что граф наблюдает за ней с легкой улыбкой на губах. Три огромные бронзовые люстры сияли зажженными свечами и озаряли стены, которые Прунелла видела оголенными и покрытыми многолетней пылью и которые теперь были искусно выкрашены и создавали идеальный красновато-коричневый фон для картин Ван Дейка в золотых рамах. Это был тот самый изысканный тон, в который, как Прунелла знала по рисункам Иниго Джонса, стены были покрашены первоначально. Бордюры, карнизы и фронтоны выделялись белым на золотом, а портьеры на окнах были из бело-золотой парчи. В таком обрамлении каждая картина смотрелась как драгоценность в оправе, и Прунелла могла только смотреть, затаив дыхание, и не верить в реальность происходящего.

— Это один из моих подарков тебе, любимая, — нежно сказал граф.

Она повернулась к нему и, непонятно как, оказалась в его объятиях.

— Я... Я не понимаю... как вы это сделали? Это так прекрасно... — шептала пораженная Прунелла.

— На самом деле ты хочешь спросить меня, на какие средства сделано все это? — улыбнулся граф.

И он приподнял голову своей юной жены, чтобы видеть ее сияющие глаза.

— Почему ты не веришь мне? Почему ты так убеждена с самого первого мгновения нашей встречи, что я нищий бродяга, который готов поживиться всем, что плохо лежит?

— Я... Я думала, что вы... вернулись в Уинслоу-холл, чтобы найти что-нибудь, что можно продать, — честно призналась Прунелла.

— И когда ты увидела, что я смотрю на картины, ты тут же решила, что я начну с них.

— Вам не придется... сделать это? Граф улыбнулся:

— Видишь ли, я очень богат, моя дорогая, у меня с избытком хватит денег для нас обоих, и я совсем не охочусь за твоим приданым.

— Я... Я никогда... не думала ничего подобного.

— Да, я знаю, — сказал граф,— но ты считала, что я растрачу все семейное достояние на лошадей и лондонские развлечения. Прунелла спрятала пылающее лицо на его плече.

— Простите меня... — прошептала она едва слышно.

Его руки еще крепче обвились вокруг ее нежного стана, и он сказал:

— Я прощу тебя только тогда, когда ты пообещаешь простить мне все те прегрешения, которых я не совершал, а также и те, которые я совершил, любимая.

— Я... обещаю... Это было сказано очень тихо, но граф услышал ее слова и, рассмеявшись, заметил:

— Я думаю, что тебе следует поблагодарить меня за этот первый свадебный подарок. Еще один ждет тебя в спальне, а другие скоро будут доставлены из Лондона, но этот я считаю самым главным. Прунелла медленно подняла голову и ощутила губы мужа на своих губах. В этом поцелуе была вся сила его зрелой страсти, и хотя она и не пыталась противостоять ему или бороться с ним, но была не готова к тому сладостному ощущению, которое охватило ее: и губы, и тело больше не принадлежали ей, она слилась в одно с этим сильным, таким любимым ею мужчиной, который сегодня стал ее мужем. Его губы становились все более страстными и более требовательными, затем она почувствовала ту волну счастья и восторга, которая уже однажды вознесла ее к звездам. «Это любовь», — подумала она. Любовь сильная, неудержимая, прекрасная в своем совершенстве, и ничто в целом мире никогда не сможет сравниться с ней или победить ее. И Прунелла подумала, что если бы ей предложили выбирать между любовью и всеми сокровищами мира, она бы знала, что выбирать. Это была любовь, о которой она мечтала! Граф и его любовь! И никакие картины, деньги и ничто другое никогда не сравнятся с этим счастьем.

— Я люблю... вас! — сказала Прунелла то, что давно таила в своем сердце.

—И я люблю тебя, моя маленькая дорогая недотрога! — шепнул граф, отрываясь на мгновение от ее губ. — Ты увлекла, заинтриговала и очаровала меня с первого момента нашей встречи. Твой полный негодования голос и презрительный взгляд все перевернули во мне...

— Наверное, вы... смеетесь... надо мной.

— Я не смеюсь, я люблю тебя, — продолжил он. — Я искал тебя по всему миру и уже не надеялся встретить.

— Это... правда?

— Разве я мог не полюбить тебя, дорогая, и не только за твою прелесть, но и за то, что ты во всех отношениях не похожа на меня такого, каким я был когда-то.

— Это... неважно, каким... вы были.

— Ты говоришь правду?

Прунелла подняла на него глаза, и они подтвердили ее слова своим счастливым сиянием.

— Я... люблю вас... таким, какой вы есть... и вы правы... любовь... не знает преград... И это прекрасно! Она увидела улыбку на его губах, и он притянул ее к себе и нежно поцеловал. Он целовал ее до тех пор, пока картинная галерея не начала кружиться вокруг них и не исчезла, пока они не остались вдвоем среди мерцающих звезд. И они владели драгоценным сокровищем, о котором мечтают все женщины и все мужчины, — любовью, которую нельзя купить, ибо ее дает Бог!

.

Content

Картленд Барбара Охотник за приданым

Барьара Картленд Охотник за приданым