Дик Френсис

Смертельная скачка

Глава 1

Серая холодная вода сжимала борта ненадежной лодчонки. Я вздрогнул при мысли, что под нами пятьсот футов этой воды. И потом скалистое морское дно.

Мы отошли на час пути от Осло, и тогда мой друг Арне Кристиансен, выключив мотор, приготовился отвечать на мои вопросы.

Пасмурный мглистый день обещал дождь. Пронизывающий ветер свистел в ушах. Ноги у меня даже в теплых ботинках через четверть часа одеревенели. И немудрено: здесь, в фьорде, уже в октябре температура падает до сорока градусов по Фаренгейту[1]. Из нас двоих только Арне не замечал холода. Потому что я был без шляпы, без свитера, в легком плаще, надетом на обычный костюм. А Арне хорошо подготовился к нашей прогулке: красная двойная вязаная шапка с завязками под подбородком, закрывавшая уши, голубые штаны на теплой подкладке, всунутые в короткие, обтягивающие ногу резиновые сапоги, и красная парка, застегнутая впереди на серебристые кнопки. Выглядывавшие на шее черные и желтые полоски толстого свитера говорили о том, что и под паркой Арне одет тепло.

Арне отклонил приглашение прийти ко мне в «Гранд-отель», где я остановился, и назначил по телефону место встречи у памятника на Радхусплассен, огромной площади перед портом. Даже на этой открытой всем ветрам площади он все время бормотал о том, что нас могут подслушать с помощью аппаратуры, улавливающей звук на больших расстояниях. Поэтому Арне настоял, чтобы мы беседовали в лодке посередине фьорда. Прошлый опыт подсказывал, что лучше смириться с его вечной манией преследования. Это будет кратчайший путь к цели. Пожав плечами, я последовал за ним к набережной, где рядом со ступеньками, ведущими к воде, покачивалась на волнах бледно-зеленая плексигласовая лодка. Почти игрушечная.

Я совсем забыл, что на воде всегда гораздо-гораздо холоднее. И теперь, всунув замерзшие руки поглубже в карманы плаща, повторил последний вопрос:

— Как можно контрабандой вывезти из страны шестнадцать тысяч крон?

Прошло с десяток секунд, и никакого ответа. Арне выдавал слова с такой же щедростью, с какой налоговый инспектор предлагает скидку.

Он поморгал, потом опустил веки, будто обдумывая очередной ход в похожей на шахматы игре мыслей. Не то чтобы он сомневался, нет. Арне, как всегда, взвешивал все возможные последствия: ответ А может вызвать одну из пяти предполагаемых реакций, но ответ Б поведет к шести дополнительным вопросам, не будет ли разумнее предложить ответ В? Хотя в таком случае...

Эта особенность иногда делала разговор с ним невыносимо медленным.

Я попытался чуть подтолкнуть его:

— Ты говорил, что украденные деньги были в монетах и мелких купюрах. Сколько они занимали места? Могли бы уместиться в обычном кейсе?

Он снова несколько раз моргнул.

— Ты считаешь, он мог пройти с таким кейсом через таможню? Арне моргнул.

— Или ты думаешь, что он все еще где-то в Норвегии?

Арне открыл рот и ворчливо проговорил:

— Кто же знает.

— Когда иностранец останавливается в отеле, — сделал я еще одну попытку, — он должен заполнить анкету и показать паспорт. Анкету отправляют в полицию. Полиция проверяла эти анкеты?

Молчание.

— Да, — словно нехотя немного спустя проговорил он.

— И?

— Роберт Шерман не заполнял анкеты.

— Вообще не заполнял? Даже когда прибыл из Англии?

— Он не останавливался в отеле.

Терпение, подумал я. Боже, дай мне терпения.

— А где?

— У друзей.

— Каких друзей?

Арне задумался. Я понимал, что он знает ответ. Понимал и то, что он, очевидно, собирается ответить. По-моему, Арне просто не мог ускорить работу своего мозга. Боже, помоги нам, тем, кто берется за расследование.

Да ведь я и сам когда-то внушал ему: «Подумай, прежде чем отвечать». Вот он и думает.

За те три месяца, когда Арне Кристиансен в Англии изучал, как работает отдел расследований Британского жокейского клуба, мы хорошо узнали друг друга. Какое-то время Арне даже жил у меня в доме, мы постоянно вместе ездили на скачки. Он задавал вопросы, слушал и моргал, когда думал. Это было три года назад. Двух минут хватило, чтобы восстановить старое доброе чувство и вспомнить о терпении. Он мне нравился. И, наверное, именно своими эксцентрическими заскоками.

— Шерман останавливался у Гуннара Холта, — наконец выдал Арне. Я ждал.

— Холт — тренер, — добавил он через десять секунд.

— Боб Шерман выступал на его лошадях? Этот детски простой вопрос погрузил его в новый длительный процесс выбора хода в мысленной шахматной партии, но не прошло и полминуты, как ход был выбран.

— Боб Шерман выступал на одной из его лошадей, которая участвовала в скачках с препятствиями, когда Боб Шерман был в Норвегии. Ja. Он не скакал на лошадях Гуннара Холта, которые участвовали в гладких скачках, а не в стипль-чезе, когда он был в Норвегии.

Боже, дай мне силы. Но Арне еще не кончил.

— Роберт Шерман работал с лошадьми на ипподроме.

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил я. Арне опять посоветовался со своим внутренним Я, которое, видимо, согласилось, что ничего страшного не произойдет, если он объяснит.

— Ипподром тоже платит некоторым иностранным жокеям, когда их приглашают в Норвегию. Это делает заезды более интересными для зрителей. Так что ипподром платил Роберту Шерману за выступление.

— Сколько организаторы скачек платили ему? Поднявшийся бриз взболтал вокруг лодки воду и напустил мелкие волны. Этот фьорд был вовсе не похож на узкие каньоны, которые изображают на открытках с надписью: «Добро пожаловать в живописную Норвегию». На широком морском просторе, окаймленном разползшимися пригородами Осло, точками торчали маленькие скалистые островки. Ближайший из них казался чертовски далеко. Прибрежный пароходик прошел в полумиле от нас, и теперь мы слегка покачивались на пущенной им волне.

— Давай вернемся, — внезапно решил я.

— Нет, нет. — У Арне не хватило терпения обдумывать такое неразумное предложение. — Они заплатили ему пятнадцать тысяч крон.

— Я замерз, — пояснил я.

— Но ведь еще не зима, — удивился Арне.

— Но уже и не лето. — Я хотел засмеяться, но от холода начал стучать зубами, и губы не слушались.

— Роберт Шерман шесть раз приезжал на скачки в Норвегию. — Арне недоуменно посмотрел вокруг, словно только здесь понял, что и вправду уже не лето. — Это был его седьмой визит.

— Послушай, Арне, расскажешь мне об этом по дороге в отель. Ух-хух-ух.

— Что случилось? — Он озабоченно поглядел на меня.

— Я не люблю глубину.

Арне непонимающе вытаращил глаза. Я вытащил из кармана замерзший палец, поболтал им в воздухе и затем показал вниз. На лице у него засветилось понимание, и обычно сжатые губы растянулись в широкую ухмылку.

— Дэйвид, прости. Для меня вода — родной дом, так же, как и снег. Прости. — Он повернулся и придвинулся к корме, потом после паузы сказал:

— Роберт Шерман мог просто переехать в Швецию. Таможня... они не ищут кроны.

— В какой машине? — спросил я.

— Ах да. — Он задумался. Немного поморгал. — Может быть, друг подвез его.

— Включи мотор, — бодрым тоном попросил я. Он пожал плечами и несколько раз покачал головой, но все же склонился над мотором и нажал нужные кнопки. Я был почти уверен, что мотор останется таким же безжизненным, как мои пальцы, но он сразу же затарахтел. Арне резко развернул лодку, и мы направились к горячему кофе и радиаторам центрального отопления.

Маленькая лодка деловито прыгала на волнах, и встречный ветер обдавал брызгами левую щеку. Я втянул голову в воротник плаща и сделался похожим на черепаху.

Рот у Арне двигался, будто он что-то говорил, но из-за шума мотора, плеска волн и закрытых воротником ушей я ничего не слышал.

— Что? — закричал я.

Он, видимо, принялся повторять сказанное, но уже громче. До меня долетали только обрывки фраз, вроде «неблагодарная свинья» и «грязный вор». Я их воспринял как личный взгляд Арне на Роберта Шермана, британского жокея-стиплера. Арне переживал плохие времена с того дня, как ему сообщили, что исчез Роберт Шерман, потому что он был не только официальным следователем Норвежского жокейского клуба, но и отвечал за безопасность на ипподроме.

Вор, как под пыхтение мотора убеждал меня Арне, нанес оскорбление, во-первых, ему и, во-вторых, Норвегии. Гостям в чужой стране не полагается воровать.

— Норвежцы — честные люди, говорил он, приводя в доказательство статистику числа правонарушений в расчете на тысячу человек населения. Когда британцы приезжают в Норвегию, им следует помнить об этом.

Из сочувствия я не стал напоминать ему о набегах, которые совершали его соотечественники на Британию. Да потом и было это, наверное, больше тысячи лет назад. Современные викинги более склонны делать мирные фотографии Букингемского дворца, чем жечь города, насиловать женщин, мародерствовать и грабить. Из-за Боба Шермана мне стало стыдно за британцев, и слова извинения сами вырвались изо рта.

Но Арне продолжал негодовать — к несчастью, когда он затронул эту тему, его уже не приходилось подталкивать. Фразы вроде «поставил меня в невыносимое положение» так и соскальзывали у него с языка, словно он часами упражнялся в их произнесении. По крайней мере мысленно. После кражи прошло три недели и четыре дня. А сорок восемь часов назад председатель Норвежского скакового комитета позвонил и попросил меня направить в Норвегию расследователя от Британского жокейского клуба, чтобы тот на месте посмотрел и решил, что он может сделать. Как вы, видимо, догадались, я направил самого себя.

Я еще не встречался с председателем комитета, не видел скачек, фактически не был еще в Норвегии. Я болтался посредине фьорда с Арне, потому что Арне был единственным человеком, кого я здесь знал.

Три года назад, когда Арне был в Англии, его волосы, сейчас аккуратно убранные под теплую красную шапку, отливали золотом. Теперь на висках они чуть серебрились. Глаза остались такими же ярко-голубыми, но морщинки вокруг них углубились, и он сильно раздался в поясе. Брызги летели ему на кожу, обветренную, но не загорелую, желто-белую кожу, с оврагами и буграми, оставленными сорока с чем-то зимами.

Арне все еще бурчал себе под нос обиженный монолог, галопируя по утоптанной дорожке негодования. Я перестал слушать. Слишком холодно. Вдруг он на полуслове замолчал и, вскинув брови, уставился куда-то поверх моего левого плеча. Я оглянулся. Большой катер, тоже направляясь к берегу, недалеко от нас скользил по фьорду, его нос стремительно разрезал воду, и высокие волны взлетали вверх, будто тяжелые серебряные крылья. Я поглядел на Арне, он пожал плечами, и казалось, катер не заинтересовал его. Но тут, будто выбрав подходящий момент, мотор зашипел, закашлял и замолчал.

— Прекрасно, — громко сказал Арне, хотя я не находил ничего прекрасного в нашем положении. — Эти люди помогут нам, — объявил он, показывая на приближавшийся катер. Потом без колебаний встал в утлой лодке, широко расставил ноги и замахал над головой руками в ярко-красной куртке.

Съежившись на лавке, я наблюдал за приближением катера.

— Они возьмут нас на борт, — пообещал Арне. Но катер вроде бы не собирался сбрасывать скорость. Я видел его сверкающий черный корпус и острый, разрезавший воду нос, а серебряные крылья волн взлетали так же высоко, как и раньше.

Если не выше. Я начал тревожиться и посмотрел на Арне.

— Они не видят нас, — сказал я.

— Должны увидеть. — Арне еще энергичнее замахал руками, опасно раскачивая неустойчивую лодку. — Эй! — закричал он в сторону катера. И потом что-то еще по-норвежски.

Ветер относил его слова в море. Рулевой на катере не слышал и не видел. Тяжелый сверкающий черный корпус с острым носом направлялся прямо на нас.

— Прыгай! — крикнул Арне и прыгнул сам. Красная молния прорезала серую воду.

Я медлил. А вдруг невообразимое не случится? Вдруг острый нос отшвырнет лодку, и хрупкий плексиглас легко отскочит в сторону и, будто птица, запрыгает по волнам.

Я перевалился через борт секундой раньше, чем острый нос раздавил стекловолокно, словно яичную скорлупу. Что-то колоссальное ударило меня по плечу, когда я еще не очухался от шока, и я камнем пошел вниз навстречу ревущей вязкой мгле.

Упавшие в воду так же часто погибают от лопастей винта, как и тонут. Но я не вспомнил об этом, пока два лемеха, вспенив воду, не мелькнули над головой, не задев меня. Отплевываясь и жадно хватая ртом воздух, я всплыл на дневной свет и увидел катер, беззаботно уходивший к берегу.

— Арне! — закричал я, что было так же бессмысленно, как нырять за жемчугом в Темзу. Волна шлепнула меня по открытому рту, и я сглотнул двойную порцию соленой воды. Море оказалось гораздо неспокойнее, чем когда я смотрел на него из лодки. Я барахтался в высоких порывистых волнах с белыми барашками на гребнях. Когда я звал Арне, брызги били меня по глазам, но я продолжал кричать все с большей озабоченностью за него и со страхом за себя, но ветер, разрывая слова, разносил их по сторонам.

От лодки не осталось никаких следов. Мое последнее впечатление, что катер раздавил ее на мелкие кусочки, которые, без сомнения, теперь, медленно кружась, опускаются на дно. Я вздрогнул скорее от представленной картины, чем от холода.

И нигде никаких следов Арне. Ни головы в красной вязаной шапке, ни красных рук, взлетающих над волнами, ни бодрой улыбки, говорящей мне, что море для него — родной дом и что путь к спасению и к горячим оладьям один — плыть к берегу, только к берегу.

В сером тумане со всех сторон меня окружала земля. Но не близко. Мили две, насколько я мог видеть. Осторожно, чтобы не уйти под воду, я начал освобождаться от одежды, все еще в отчаянии высматривая Арне, все еще надеясь увидеть его.

Но на поверхности воды не было ничего, кроме высоко взлетающих волн. Я подумал о винте катера и вспомнил резиновые сапоги, обтягивающие ноги Арне. Они наполнились водой в первые же секунды. Еще я подумал, почему мне не пришло в голову, что Арне мог поплыть к берегу, и если я не собираюсь утонуть на этом месте, то мне тоже пора приниматься за дело. Я сбросил ботинки и теперь боролся с «молнией» на плаще. Потом расстегнул пуговицы на пиджаке и вспомнил о бумажнике и, хотя это казалось безумием, влез в карман, достал бумажник и засунул его под рубашку. Потом вытащил руки из рукавов и одним движением освободился от плаща и пиджака. Они быстро напитались водой, волны отнесли их в сторону, и вскоре два темных пятна скрылись из вида, уйдя в глубину. Я выскользнул из брюк, и они последовали за пиджаком. Жаль, подумал я, хороший был костюм.

Вода оказалась на самом деле очень холодной. Я поплыл. К берегу. В Осло. Куда же еще?

Глава 2

Мне было тридцать три, я считал себя выносливым и помнил только то, что меня интересовало. К примеру, я знал, что при температуре воды тридцать три градуса по Фаренгейту[2] средний человек может прожить в ней меньше часа. Я старался плыть не спеша, делая спокойные широкие гребки, чем отодвигал момент наступления усталости. Вода во фьорде Осло была, конечно, теплее, но ненамного — видимо, градусов на пять выше точки замерзания. Наверное, такая же, как в этот момент на курортах Брайтона в Англии. Сколько может прожить обычный человек в такой холодной воде? Нда-а, этих цифр я не знал. Придется проверить на собственном опыте. Плыть долго. Две мили, а может, и больше. Но другого ничего не остается.

Обрывки знаний, полученных в детстве на уроках географии, совершенно бесполезны. «Теплое течение Гольфстрим омывает берега Норвегии...» Гольфстрим, старина, куда же ты свернул?

Прежде холод не казался мне реальной силой. По-моему, я раньше никогда не мерз, хотя иногда мне бывало холодно. Теперь холод глубоко забирался в каждую мышцу, и от него саднило кишки. Руки и ноги ничего не чувствовали, кроме страшной тяжести. У лучших пловцов на длинные дистанции всегда есть защищающий от холода слой подкожного жира. А у меня его нет. Кроме того, они покрывают себя водоотталкивающей мазью, и рядом с ними плывут лодки сопровождения, с которых рекордсменов по первому требованию поят через специальные трубочки горячим какао. Чемпионы долго тренируются, прежде чем ставить рекорды. Не помню, чтобы я когда-нибудь хотел быть пловцом на длинные дистанции.

Моим разъеденным солью глазам казалось, что ближайшая земля все время уходит вдаль. И, по-моему, по фьорду Осло лодки должны бы так же сновать, как машины по площади Пиккадилли. Но я не видел ни одной.

Проклятие, подумал я, чертовски хорошо бы не утонуть. Мне совершенно не хочется отправиться на корм рыбам.

Я продолжал плыть.

* * *

Дневной свет медленно угасал. Море, небо и горы вдали — все стало темно-серым. Начался дождь.

Я продвигался страшно медленно, земля совсем не приближалась и, казалось, никогда не приблизится. Мелькнула мысль, нет ли какого-нибудь течения, которое относит меня назад, но, когда я оглянулся, островок позади меня совсем скрылся из вида. Механически я выбрасывал вперед руки и отталкивался от воды ногами, а усталость наваливалась все сильнее.

Время шло.

Долгое плавание осталось позади, а впереди в наступающих сумерках мерцали булавочные точки огоньков. Каждый раз, когда я смотрел на берег, их становилось больше. Город готовился к вечерней темноте.

Слишком далеко, подумал я. Огни слишком далеко. Земля и жизнь совсем рядом, но мне не добраться до них.

Подо мной ужасно много воды, а я никогда не любил глубину.

Утонуть... Какая холодная одинокая смерть.

Я плыл. Другого выбора не было.

Когда еще один огонек засиял слева в высоте, понадобилась, наверное, минута, чтобы мои заторможенные мозги восприняли новость. Я как мог высунулся из воды, стараясь стереть с глаз капли дождя и моря и понять, откуда идет свет и как до него добраться. Солидная серая линия земли была ближе, гораздо ближе, чем когда я смотрел в последний раз. Дома, свет, люди. Все где-то там, на скалистом холме.

Поблагодарив судьбу, я взял курс на пятнадцать градусов левее и быстро поплыл, будто раскаявшийся скупец, транжиря сбереженные запасы жизненных сил. Какая глупость. Впереди лежал вовсе не обжитой берег. Долгожданная земля, когда я достиг ее, оказалась отполированной волнами, отвесной скалой, перпендикулярно уходящей в воду. Ни выступа, ни трещины, чтобы, уцепившись, отдохнуть, оставаясь в воде. Я мог бы потрогать землю, если бы захотел, но это ничего бы не дало. Конечно, где-нибудь была расселина, если я бы проплыл чуть дальше, но у меня уже не оставалось сил.

Хуже всего пришлось в последние четверть мили. Я из последних сил продвигался вперед навстречу бьющим в лицо волнам, словно в бреду мечтая о теплой спокойной воде, в которой чемпионы ставят рекорды. Ведь там можно постоять на дне или подержаться рукой за устойчивый, твердый бортик. А я просто лежал на животе и вяло хлопал руками по воде, стараясь восстановить дыхание, которое потерял, не знаю когда. Какие-то тонны навалились на грудь, я закашлялся.

Здесь не темнело так, как на юге. Постепенно наступили обычные норвежские сумерки. Я бы не удивился, если бы мне сказали, что сейчас три часа ночи. И вдруг холодный мокрый бетон коснулся моей щеки и показался таким теплым и приветливым, как пуховая перина.

Тяжелые шаги ритмически мерили причал вокруг эллинга и вдруг остановились. Я высунул повыше голову и помахал рукой.

Он что-то спросил по-норвежски. Я издал звук, похожий на карканье, он отошел от эллинга и осторожно приблизился ко мне. Чуть видный силуэт в пелене дождя. Он повторил вопрос. Но я опять не понял.

— Я англичанин, — с трудом выговорил я. — Можете помочь мне?

Несколько секунд прошло, и ничего не случилось. Потом он ушел. Вот так, устало подумал я. По крайней мере, выше пояса я был в Норвегии и в безопасности. У меня не осталось сил вытащить ноги из воды и выбраться на набережную. Но я это сделаю. Через минуту или две. Сделаю, дайте только время.

Человек вернулся и привел друга. А я, неблагодарный, не понял его. Вновь пришедший, вглядываясь сквозь дождь, спросил:

— Вы англичанин? Вы сказали, что вы англичанин? — Его тон предполагал, что если я англичанин, тогда вполне объяснима странная причуда — купаться в октябре в рубашке и нижнем белье, а потом лежать, отдыхая, на слипе эллинга.

— Да, — ответил я.

— Вы упали с корабля?

— Что-то вроде. — Я почувствовал, как его рука обхватила меня под мышками.

— Пойдемте. Надо выйти из воды.

Я пополз по наклонной плоскости слипа и с их помощью взобрался наверх. На причале громоздились рельсы и шпалы. Я сел на землю и прислонился спиной к штабелю шпал. Только бы хватило сил встать.

Они о чем-то посоветовались по-норвежски. Затем говоривший по-английски сказал:

— Мы отведем вас ко мне домой, чтобы высушить и согреть.

— Спасибо, — проговорил я, и только бог знает, как был им благодарен.

Один из них снова ушел и скоро вернулся на обшарпанном старом грузовике. Они устроили меня на сиденье рядом с водителем, хотя я собирался залезть в кузов, и, проехав с четверть мили, привезли в маленький деревянный дом, стоявший рядом с двумя или тремя другими. Кругом ни деревни, ни магазина, ни телефона.

— Это остров, — объяснил мой спаситель. — Один километр в длину и три сотни метров в ширину. — Он сказал мне свое имя, что-то вроде Гоурз.

В маленькой, ярко освещенной гостиной было тепло от огромной плиты, занимавшей, наверное, шестую часть комнаты. Теперь я разглядел его: невысокий, дружелюбный человек средних лет, с руками, привыкшими к работе. Он посмотрел на меня, покачивая в ужасе головой, сначала достал одеяло, потом после недолгих поисков толстую шерстяную рубашку и брюки.

— Вы не моряк, — уверенно определил он, глядя, как я сбрасываю мокрую рубашку и трусы.

— Не моряк, — согласился я.

На пол шлепнулся бумажник. Удивительно, что он не утонул, я и забыл про него. Спаситель, говоривший только по-норвежски, любезно поднял бумажник и вручил мне, широко улыбаясь. Он был очень похож на своего друга.

Меня все еще трясло, зубы стучали, но мне все же удалось рассказать, что случилось, и спросить, как я могу попасть в город. Они несколько раз покачали головой, потом переговорили между собой и наконец кивнули.

— Когда вы согреетесь, мы отвезем вас на лодке, — сказал говоривший по-английски. Он взглянул на бумажник, который теперь лежал на полированном сосновом столе. — Мы просим только, чтобы вы заплатили за горючее, если можете.

Мы вместе достали промокшие деньги и расправили их на столе. Я предложил, чтобы они взяли, сколько хотят. Посоветовавшись, мои спасители выбрали купюру в пятьдесят крон. Я настоял, чтобы они взяли две такие банкноты. Они запротестовали, мол, горючее не стоит так дорого. Но в конце концов отложили две бумажки в сторону, остальные быстро высушили для меня на плите, их края загнулись, будто у засохшего сыра. Потом они снова посоветовались и извлекли из буфета бутылку со светло-золотистой жидкостью и маленький стаканчик. Эту скромную порцию спиртного они с улыбкой протянули мне.

— Skal, — сказали они.

— Skal, — повторил я. Они с интересом наблюдали, как я пью. Летучее пламя обожгло горло, потом согрело желудок, и вскоре тепло побежало по замерзшим мышцам и сосудам.

Мои спасители удовлетворенно улыбались.

— Akevitt, — сказал хозяин и спрятал драгоценную бутылку для следующего незнакомца, который приплывет к его порогу.

Они предложили, чтобы я пока посидел в уютно выглядевшем кресле. Все мышцы у меня еще дрожали от слабости, и я с удовольствием устроился в кресле и наблюдал, как мои спасители достают клеенчатые непромокаемые плащи. К тому времени, когда они закончили приготовления, отвратительный синевато-багровый цвет кожи поблек, и я снова превратился в белого человека.

— Вам лучше? — улыбаясь, спросил хозяин.

— Гораздо лучше.

Они довольно кивнули, и не говоривший по-английски протянул клеенчатый плащ, чтобы я надел его. Они посадили меня на корму большой, пахнувшей рыбой лодки, и мы заскользили по мерцающему огнями фьорду к городу. Дождь не переставая стучал по клеенчатому капюшону. По дороге я прикинул, что пробыл в воде около двух часов, что абсолютно ничего не говорит ни о силе течения в фьорде, ни о моем мастерстве пловца, ни о расстоянии, которое я преодолел. Единственный вывод, какой можно с уверенностью сделать: температура воды была выше точки замерзания больше, чем на один градус.

Глава 3

Мои спасители доставили меня в «Гранд-отель» и подождали, пока я переоденусь, чтобы вернуть им одолженную рубашку и штаны. Мы расстались, пожав друг другу руки с чувством теплоты и товарищества. И только когда они ушли, я сообразил, что не знаю их имен.

Больше всего мне хотелось забраться под одеяло и проспать полстолетия. Но мысль о жене Арне, ждавшей его дома, не давала покоя. Поэтому часа два я потратил на объяснения с различными норвежскими властями, рассказывая, что произошло.

Полиция, собрав все сведения, решила послать кого-нибудь сообщить миссис Кристиансен о случившемся. Я полагал, что мне следовало бы поехать тоже. Полицейские согласились. Мы отправились на их машине и позвонили в квартиру "С" на втором этаже большого деревянного дома в престижном районе недалеко от центра.

Дверь открыла женщина лет тридцати с четко очерченным приветливым лицом и ясными серыми глазами, которые теперь вопросительно смотрели на нас. Из теплой, уютной квартиры доносились звуки бетховенской сонаты.

— Миссис Кристиансен дома? — спросил я.

— Да, я миссис Кристиансен.

Меньше всего я ожидал, что у Арне такая жена. Увальням, подобным Арне, на мой взгляд, не подходила стройная молодая красавица с густыми золотистыми волосами, небрежными локонами спадавшими на плечи. Теперь уже чуть испуганно она перевела взгляд на полицейского.

— Я Дэйвид Кливленд, сегодня после обеда я был с Арне...

— Ох, это вы! — воскликнула она. — Входите, я так рада... — Она широко распахнула дверь и, обернувшись, позвала:

— Арне, иди посмотри, кто пришел. Он появился на пороге. Абсолютно живой. Остолбенев, мы разглядывали друг друга. Наверное, мое собственное лицо отражало то же удивление и шок, что и его. Затем он кинулся ко мне, вскинув руки, будто для объятий, и самая радостная улыбка, какую я еще никогда у него не видел, осветила холл.

— Дэйвид! Не могу поверить. Я уже сообщил, что ты утонул. — Он заграбастал мои руки и с жаром сжимал их. — Проходи, проходи, дружище, расскажи, как ты спасся. Я был так огорчен... Я рассказывал Кари.

— Кажется, мистер Кристиансен не утонул, — заметил полицейский за моей спиной. Это «кажется» прозвучало так забавно, что мы с большим чувством облегчения засмеялись. Даже полицейский улыбнулся.

— Меня подобрали рыбаки недалеко от Несоддена, — объяснил ему Арне. — Там же я сообщил об инциденте в полицию. Они сказали, что пошлют катер на поиски мистера Кливленда, но не надеялись найти его. Пожалуй, надо позвонить им.

— Спасибо, — сказал полицейский. — Это нам поможет. — Он улыбнулся еще раз и ушел.

Кари Кристиансен закрыла за ним дверь и пригласила:

— Проходите же, такое событие надо отпраздновать. — Она провела меня в гостиную, где по-прежнему гремел Бетховен. Кари выключила проигрыватель и сказала:

— Арне всегда ставит громкую музыку, когда расстроен.

Из холла доносился голос Арне, разговаривавшего по телефону. Из его быстрого объяснения на норвежском я выхватил только свое имя, произнесенное с удивлением и облегчением.

— Это удивительно, — повторял он, входя в комнату и потирая руки. — Удивительно. — Он жестом показал на широкую удобную софу у ярко горевшего камина. — Полиция в Несоддене сказала, что они посылали на поиски катер, но шел дождь, и быстро стемнело, они ничего не увидели.

— Сожалею, что принес столько хлопот, — вздохнул я.

— Дорогой мой, — Арне развел руками, — это пустяки. Выпьешь? Эх! Отпразднуем. — Он наполнил бокалы красным вином из уже открытой бутылки, стоявшей на столе.

— Арне весь вечер был так подавлен, — сказала Кари. — Это истинное чудо, что вы оба спаслись.

Каждый из нас по очереди рассказал историю своего спасения. Арне сразу же сорвал красную куртку и моментально сбросил сапоги. (Я подумал, что мне следовало бы знать, что человек, для которого море — родной дом, не станет носить тесные резиновые сапоги.) Несколько минут он выкрикивал мое имя, искал меня, но так и не увидел никаких следов.

— Когда я прыгнул в воду, — извиняющимся тоном объяснил он, — ты все еще сидел на корме лодки, и я подумал, что катер, должно быть, ударил тебя, и решил, что ты уже погиб, раз нигде в море тебя не видно.

Он поплыл, продолжал Арне свой рассказ, но, зная о приливах и отливах и розе ветров гораздо лучше, чем я, выбрал прямо противоположное направление. Недалеко от берега его подобрала маленькая, спешившая домой рыбачья лодка, у которой уже почти не оставалось горючего, чтобы снова идти в фьорд искать меня. Рыбаки доставили его в небольшой городок, где он сразу же сообщил о моем исчезновении. Там же он нанял лодку, на которой вернулся в Осло.

Моя история была настолько похожей на его, что могла быть рассказана в двух предложениях. Я доплыл до острова, и два человека на лодке помогли мне добраться до Осло.

Арне долго рылся среди бумаг, в беспорядке наваленных в шкафу, и наконец с торжествующим видом вытащил карту. Разложил ее на столе и показал на самую широкую часть фьорда, где катер раздавил нашу маленькую лодку.

— Худшее из всех возможных мест! — воскликнула Кари. — Почему вы так далеко забрались?

— Ты же знаешь меня. — Арне свернул и спрятал карту. — Люблю движение.

— Ты хочешь сказать, что не любишь, когда за тобой следят. — Кари снисходительно улыбнулась.

Арне воспринял ее слова с озадаченным видом, но мания преследования так и выпирала из него, будто Гулливер из толпы лилипутов.

— В полиции меня спрашивали, не заметил ли я название катера, — сказал я.

— Ты заметил? — удивился Арне.

— Нет, — я покачал головой. — А ты?

Арне начал моргать, как обычно, когда простейший вопрос вызывал безумную паузу и будто отправлял его на дно фьорда за консультацией. Наконец он нашел ответ:

— Я тоже не заметил.

— По-моему, на катере вообще не было названия, — решил я.

Они оба с удивлением взглянули на меня.

— Там должно быть название, — возразила Кари.

— Нда-а? У меня такое впечатление, что не было. Ни названия, ни регистрационного номера, ни порта приписки. Вероятно, у вас в Норвегии это и не требуется.

— Нет, почему же? — Кари явно недоумевала. — У нас все это тоже есть.

Арне ненадолго задумался, но не моргал, потом пояснил:

— Катер шел слишком быстро и прямо на нас. Конечно, на нем было название, мы просто не успели разглядеть. — Он словно бы поставил точку, дескать, тема исчерпана и больше не представляет интереса. Я кивнул в знак согласия, хотя остался абсолютно убежден, что на черном корпусе, кроме черной краски, никаких знаков не было. Неужели в этой части Северного моря такое раздолье контрабандистам, подумал я, но вслух сказал:

— Жаль. Ты мог бы потребовать компенсацию за лодку.

— Она застрахована, — ответил Арне. — Пусть это тебя не тревожит.

— Позор, что катер не остановился. — Кари не могла успокоиться. — Они должны были почувствовать удар. Даже большой тяжелый катер, как Арне описывал его, не может раздавить лодку и не заметить.

Сбил и удрал, мелькнула беззлобная мысль. Так бывает на дорогах, а почему не может случиться на воде?

— Арне боялся, что вы не умеете плавать.

— В бассейне, от бортика до бортика, — усмехнулся я. — На такие длинные дистанции раньше я и не пытался.

— Вам повезло, — серьезно заметила она.

— Арне тоже. — Я задумчиво разглядывал его: ведь он лет на десять старше меня, ему же пришлось тяжелее.

— Ох, нет, Арне прекрасный пловец. Он спортсмен, и во многих видах. Он сильный, выносливый. — Кари иронически улыбалась, но гордость жены явно чувствовалась. — Он постоянно выигрывает лыжные кроссы через всю страну.

В нише холла я заметил несколько пар лыж, теннисные ракетки, рыболовные снасти, горнолыжные ботинки и с полдюжины теплых курток вроде той красной, что утонула. Полная экипировка для человека, любящего движение.

— Вы ели? — вдруг спросила Кари. — Я имею в виду, после плавания. Подумали, что надо поесть? Я покачал головой.

— Я беспокоился об Арне.

— У Арне тоже не было аппетита. — Она, улыбаясь, встала и посмотрела на часы. Без десяти десять. — Сейчас я принесу что-нибудь вам обоим.

Арне откровенно любовался ею, пока она не скрылась в кухне.

— Что ты думаешь о ней, охо-хох? Какая красивая! Обычно мне не нравятся мужчины, которые приглашают повосхищаться своими женами, будто это их собственность, вроде машины или дома. Но я многое прощал Арне в, тот вечер.

— Да, — подтвердил я гораздо искреннее, чем во многих подобных случаях. И Арне понимающе подмигнул.

— Еще вина, — предложил он, резко встал и наполнил наши бокалы.

— У тебя и дом красивый, — заметил я. Он удивленно окинул взглядом гостиную.

— Это Кари. Она... Это ее работа. Она дизайнер по интерьерам. Квартиры. Офисы. Отели. Ну и все такого рода.

Их гостиная была отделана натуральным деревом на белых гладких стенах. Большие лампы с пергаментными абажурами окрашивали в теплый золотистый цвет обивку мебели, стилизованную под рогожу, и разбросанные, будто небрежно, яркие подушки. Смешение продуманности и случайности каждой детали обстановки создавало уют и впечатление наполненности жизни. Чересчур аккуратные квартиры всегда подавляли меня, в доме у Кристиансенов все было так, как мне нравилось.

Арне принес мне наполненный бокал и сам устроился напротив, поближе к пылающему камину. Вязаная шапка больше не скрывала волосы, и я заметил, что он поседел и стал выглядеть очень представительно.

— Завтра, — сказал я, — если возможно, мне хотелось бы встретиться с председателем комитета.

Арне недоумевающе взглянул на меня, будто забыл о настоящей цели моего визита.

— А-а-а. — Он немного поморгал. — Завтра суббота. В воскресенье Большие национальные скачки. Он будет на скачках в воскресенье.

Слова Арне означали, что нельзя портить человеку день из-за какого-то проворовавшегося жокея. Я пожал плечами и согласился перенести встречу на воскресенье.

— Тогда, может быть, завтра мне съездить к Гуннару Холту?

По какой-то причине мое предложение отнюдь не вызвало у Арне радости, он долго не отвечал, что-то бормоча. По отдельным словам я догадался, что он хотел завтра на весь день отправиться на рыбалку и боялся, что я попрошу его поехать со мной.

— Гуннар Холт говорит по-английски? — спросил я.

— О-о, да.

— Я поеду к нему сам.

Он одарил меня сияющей улыбкой и тут же вскочил, чтобы помочь Кари, которая появилась с нагруженным подносом. Она принесла кофе и сандвичи с креветками, сыром и ананасом. Мы их съели до последней крошки.

— Вы должны прийти к нам еще, — сказала Кари, — я приготовлю настоящий обед.

Арне горячо поддержал ее приглашение и открыл еще одну бутылку вина.

— Великий маленький повар, — с чувством собственника заранее оценил он кулинарное искусство жены.

Великий маленький повар откинул назад густые светлые волосы, и они рассыпались по длинной элегантной шее. У нее был благородный овал лица и на щеке три маленькие коричневые родинки, будто небрежно брошенные веснушки.

— Приходите в любое время, — еще раз пригласила она.

* * *

Я вернулся на такси в отель и только через час с трудом заснул. Утром проснулся в семь, чувствуя себя как боксерская груша. Принимая ванну, я заметил в зеркале на левом плече темно-малиновый кровоподтек размером с тарелку — воспоминание о столкновении с катером. Вдобавок от вчерашнего чрезмерного напряжения ныла каждая мышца. Дэйвид Кливленд явно не годился в чемпионы по плаванию.

Ванна, завтрак и костюм не улучшили настроения, не добавил бодрости и звонок Гуннару Холту.

— Приезжайте, если хотите, — проворчал он. — Но мне нечего вам сказать. Вы напрасно потратите время.

Как и все следователи, которые тратят уйму времени, слушая людей, которым нечего сказать, я, разумеется, поехал. У него была конюшня, примыкавшая к скаковой дорожке, и агрессивные манеры.

— Вопросы, вопросы, — сердито бормотал он, — а говорить-то не о чем.

Я расплатился с водителем такси.

— Не надо было отпускать такси, — заметил он, — вы же скоро поедете назад.

— Я могу вернуться поездом, — улыбнулся я.

— Вы не похожи на официального представителя Жокейского клуба. — Он с ухмылкой разглядывал меня.

— Буду очень признателен, если вы покажете мне своих лошадей, — сказал я. — Арне Кристиансен говорил, что у вас хорошие скакуны, и они в этом году выиграют много призов.

Естественно, он сразу расслабился и жестом показал на большое строение, расположенное на противоположной стороне утопающего в грязи двора, куда мы и направились. Он в высоких резиновых сапогах, я в начищенных ботинках. Всем своим видом он показывал, что мне не стоило приезжать без соответствующей экипировки. Гуннар Холт, маленький крепыш средних лет, был типичным тренером, который прекрасно ладил с лошадьми и, как я догадывался, гораздо хуже с их владельцами. На английском он говорил с ирландским акцентом.

Конюшня состояла из двух рядов стойл, повернутых «лицом» к широкому проходу посередине. Больше чем из половины дверей выглядывали лошадиные морды, и три или четыре конюха несли ведра с водой и корзины с сеном.

— Лошади только что вернулись с тренировки, — объяснил Гуннар Холт. — Мы тренируем их на песчаном покрытии скаковых дорожек. — Он открыл дверь первого в левом ряду стойла. — Этот парень завтра будет участвовать в Больших национальных. Видите его плечи? Великолепный экземпляр.

— Боб Шерман победил на нем в тот день, когда исчез, — заметил я.

Гуннар Холт без слов сердито взглянул на меня и вошел в стойло. Он осмотрел ноги лошади, в ней была не столько порода, сколько сила и характер. Крепкий орешек. Гуннар вернулся ко мне, вроде бы удовлетворенный осмотром.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

Вряд ли я кому-нибудь поврежу, если отвечу.

— Арне Кристиансен дал мне список последних скачек Боба Шермана в Норвегии. Он считает, что на этой вашей лошади Боб мог бы выиграть Большие национальные скачки, и, если бы у Шермана была хоть капля здравого смысла, он бы приехал на эти скачки и украл бы их денежный фонд, то есть самый большой из всех.

— Да, это правда. — Холт разрешил себе чуть усмехнуться.

Мы продолжали обход конюшни, восхищаясь каждым ее обитателем. Там было лошадей двадцать, три четверти из них участвовали в гладких скачках, а не в стипль-чезе. И хотя все они прекрасно выглядели, ни одна не победила бы в Англии на более-менее приличных соревнованиях. Но по их виду и порядку в конюшне я сделал вывод, что Холт знает свое дело.

В дальнем конце здания, отделенном от конюшни, жили конюхи. Холт решил показать мне и это помещение. Спальню, умывальную, кухню.

— Боб много раз останавливался здесь, — сказал Холт.

Я окинул взглядом большую комнату: полдюжины двухъярусных коек, дощатый пол без ковра, грубо сколоченный деревянный стол и такие же стулья. Большая коричневая кафельная плита и окна с двойными рамами, завешанные похожими на одеяла занавесками, обещали защитить от будущих морозов. Несколько календарей с фотографиями девушек и детей украшали стены. Ничего похожего на номер в «Гранд-отеле».

— Боб останавливался здесь?

— Он считал, что здесь вполне прилично, — пожал плечами Холт. — И он экономил, не тратя на отель. Ведь правильно? И в этом нет никаких нарушений.

— Все правильно, — подтвердил я. Холт помолчал.

— Иногда он останавливался у владельца.

— У какого владельца?

— Ну-у... у того, кому принадлежит Уайтфайер. У Пера Бьорна Сэндвика.

— И много раз?

— Какое это имеет значение, сколько раз? — рассердился Холт. — Ну, может, два раза. Да, точно, два раза. Но не в последний приезд, а раньше.

— А вообще часто Боб приезжал?

— Раз шесть. Или семь... Или восемь.

— Этим летом?

— В прошлом году он не приезжал, если вы это имеете в виду.

— Ему нравилось работать здесь?

— Конечно, нравилось. Всем британским жокеям, которых приглашают, нравится. Понимаете, здесь хорошо платят.

— Что значит хорошо?

— Ну, им оплачивают проезд, жилье и другие расходы. Призовые деньги. Кроме того, гонорар за участие в скачках.

— Комитет платит за участие в скачках?

— Не совсем так. Ну-у... комитет платит жокею, но собирает эти деньги у владельцев, с чьими лошадьми жокей работает.

— Получается, что владелец оплачивает все: проезд, жилье, участие в скачках, процент от выигрыша и так далее. Правильно я понял?

— Правильно.

— А что делают, если, получая все это, жокей мухлюет в своем заезде?

— Владелец больше никогда не пригласит его работать, — с убийственной серьезностью ответил Холт.

Мы вышли из конюшни и снова пошлепали по грязи. Сегодня дождя не было, но казалось, он вот-вот начнется, и в воздухе висел туман.

— Зайдемте в дом, — предложил Холт. — Выпейте кофе перед тем, как пойдете на станцию.

— Великолепно, — согласился я.

Дом, маленькое деревянное бунгало, украшали тюлевые занавески и горшки с геранью на каждом подоконнике. Плита уже топилась, сбоку стоял оранжевый эмалированный кофейник. Гуннар взял на полке, висевшей над столом, две глиняные кружки и пакетики с сахаром.

— А Боба Шермана владельцы стали бы снова приглашать работать? — спросил я.

Он наливал кофе, помешивая его белой пластмассовой ложкой.

— Пер Бьорн Сэндвик пригласил бы. И Свен Ван-ген. Это владелец гнедой кобылы, что в дальнем конце конюшни. — Он помолчал. — Есть еще Рольф Торп. Боб проиграл скачки в тот день, когда приехал. А Рольф Торп считал, что лошадь могла бы победить.

— А он бы пригласил?

— Лошади не машины. — Пожал плечами Холт. — Понимаете, я не тренирую лошадей Рольфа Торпа. Поэтому откуда мне знать, пригласил бы он или нет.

— А кто их тренирует?

— Пол Сандби.

— Рольф Торп будет завтра на скачках?

— Естественно, — ответил Холт. — Он выставил фаворита на Большие национальные.

— А вы? Вы пригласили бы Боба опять работать для вас?

— Конечно, — без колебаний ответил он. — Боб хороший жокей. Он прислушивается к тому, что говорят ему о лошади. Он работает головой. Его бы столько раз не приглашали, если бы он был плохим жокеем.

Дверь без стука приоткрылась, и один из конюхов всунул голову. Светловолосый парень лет двадцати пяти в вязаной шапке с помпоном.

— Гунни, — сказал он, — не посмотрите кобылу, которая кровила, вроде она собирается рожать.

Тренер пообещал, что через минуту придет, и голова с помпоном скрылась.

— Он ирландец? — удивился я.

— Конечно. У меня три ирландца и один из Йоркшира. А трое местных. На норвежских скачках работает много британских конюхов.

— Почему?

— Здесь у них есть возможность стать жокеями, понимаете? Больше шансов, чем дома.

Мы допили кофе, хорошо сваренный и крепкий.

— А на чем Боб ездил? Он брал напрокат машину?

— Нет, не думаю. Когда он останавливался здесь, мы вместе ездили на скачки.

— Он когда-нибудь брал у вас машину? Или у кого-нибудь другого?

— У меня никогда не брал. По-моему, он ни у кого не брал, когда приезжал сюда.

— Вы куда-нибудь возили его в тот день, когда он исчез?

— Нет.

Из протоколов показаний свидетелей, которые ждали меня в день прибытия в отеле, я знал, что сразу после соревнований Боб Шерман собирался на такси ехать в аэропорт, чтобы успеть на последний самолет, вылетающий в Лондон. Но он к такси не пришел. Нанятый заранее водитель, не дождавшись пассажира, взял возвращавшихся в город после скачек зрителей.

Шерман мог уехать на общественном транспорте, на другом такси, водитель которого не знал его в лицо, или в машине своих знакомых. Я, кроме того, еще добавлял и его собственные две ноги. И вообще, очень легко уехать со скачек не замеченным теми, кто знал его, в особенности когда последний заезд кончился в темноте, как сообщалось в протоколах показаний свидетелей.

Я поставил пустую чашку на стол, и вдруг Гуннар Холт спросил:

— Вы можете что-нибудь сделать для жены Боба?

— Для жены? Я встречусь с ней, когда вернусь в Англию. Конечно, если найду что-нибудь полезное для нее.

— Нет. — Он покачал головой. — Она здесь.

— Здесь?

— Да, в Осло. И она не хочет ехать домой.

— Арне мне ничего не сказал.

— Она преследует его, как собака, — засмеялся Холт. — Она вроде вас, все время задает вопросы. Кто видел, как Боб уходил, кто ушел вместе с ним, почему никто не ищет Боба. Она приходит на каждые соревнования и спрашивает, спрашивает, спрашивает. Все уже устали от нее.

— Вы знаете, где она остановилась?

Он энергично кивнул и взял с полки листок бумаги.

— "Норсленд-отель". Второсортная гостиница. Далеко от центра. Вот ее номер телефона. Она дала его мне на случай, если я придумаю, чем могу ей помочь в поисках Боба. — Он пожал плечами. — Все очень жалеют ее. Но лучше бы она уехала.

— Вы не позвоните ей? Скажите, что я хотел бы задать несколько вопросов о Бобе. Допустим, сегодня во второй половине дня.

— Я забыл, как вас зовут, — заявил Холт, даже не подумав добавить «к сожалению» или «простите».

Я улыбнулся и протянул ему свое служебное удостоверение. Он прочел написанное там, потом недоверчиво посмотрел на меня, но все же набрал номер «Норсленд-отеля». Миссис Эмма Шерман взяла трубку.

— Мистер Дэйвид Кливленд приехал из Англии и старается найти вашего мужа, — сказал Холт в трубку и стал читать написанное в удостоверении, — он руководитель отдела расследований Британского жокейского клуба, Портмен-сквер, Лондон. Он хочет встретиться с вами сегодня во второй половине дня. — Холт выслушал ответ, потом взглянул на меня и спросил:

— Где?

— В ее отеле. В три часа.

Он повторил мои слова.

— Она будет ждать вас, — сообщил он, кладя трубку.

— Хорошо.

— Скажите ей, чтобы ехала домой.

Глава 4

Эмма Шерман ждала меня в маленьком вестибюле отеля, сидя на краешке стула и озабоченно вглядываясь в лицо каждого проходившего мужчины. Прежде чем войти, я немного понаблюдал за ней через стеклянные двери. Маленькая, бледная и очень, очень нервная. Дважды она вскакивала и, когда человек проходил мимо, не обратив на нее внимания, медленно возвращалась на место.

Толкнув двери, я вошел в вестибюль, где едва ли было теплее, чем на улице, — явное свидетельство того, что власти в городе с центральным отоплением плохо справляются со своими обязанностями. Эмма Шерман, быстро окинув меня взглядом, снова уставилась на дверь. Я не соответствовал ее представлению о человеке, которого она ждала. Следом вошел мужчина лет шестидесяти, похожий на отставного военного, и она снова вскочила.

Он прошел к портье, не взглянув на нее, и взял ключ от своего номера. Еще больше нервничая, она снова медленно села.

Я подошел к ней.

— Миссис Шерман?

— Ох! — Она медленно встала. — Вы с сообщением от мистера Кливленда?

— Я Дэйвид Кливленд.

— Но... — начала она и замолчала. На усталом, измученном лице медленно проступало удивление, но тревога и озабоченность не исчезли. В ближайшие полчаса такое нервное возбуждение может перейти в состояние, близкое к обмороку. Кожа казалась почти прозрачной от истощения, а черные круги под глазами будто подчеркивали, какой у нее потухший, мутный взгляд. Ей было года двадцать два, и она могла бы быть хорошенькой, черты лица и волосы еще напоминали о былой привлекательности, но теперь это ее не интересовало. И в довершение всего, по-моему, она ждала ребенка.

— Где мы можем поговорить? — спросил я. Она беспомощно обвела глазами вестибюль, где стояли три стула и пластмассовое дерево. Совсем не уединенный уголок.

— В вашем номере, — предложил я.

— Ох, нет! — поспешно воскликнула она и потом уже спокойнее объяснила:

— Он очень маленький. Неуютный. Негде присесть.

— Тогда пойдемте, — сказал я, — найдем где-нибудь кафе.

Она вышла со мной на улицу, и мы направились в сторону «Гранд-отеля».

— Вы найдете его? — спросила она. — Пожалуйста, найдите Боба.

— Я сделаю все, что смогу.

— Он никогда не крал этих денег, — продолжала она. — Никогда.

Я взглянул на нее. Дрожь сотрясала ее с головы до ног, и она стала еще бледнее, чем раньше. Я остановился и взял ее под руку, она взглянула остекленевшими глазами, хотела что-то сказать и упала прямо на меня в тяжелом обмороке.

Хотя она весила не больше девяноста восьми фунтов[3], от неожиданности я еле удержал ее. Двое прохожих с сочувствием посмотрели на нас, но они не понимали по-английски. Третий понимал язык, но только что-то проворчал, мол, какой позор напиться в три часа дня, и, не задерживаясь, заспешил дальше. Обе руки у меня были заняты, и я попросил проходившую женщину подозвать такси. Она тоже неодобрительно посмотрела на нас и быстро скрылась в подъезде дома, но парень лет шестнадцати, проводив ее испепеляющим взглядом, подошел к нам.

— Она больна? — спросил он, тщательно выговаривая слова, как учат в школе.

— Больна. Вы можете найти такси?

— Ja. Я буду возвращаться. Вы будете, — он задумался, потом вспомнил слово, — ждать.

— Я буду ждать, — согласился я.

Он с серьезным видом кивнул и побежал к ближайшему перекрестку. Стройная фигура в повсеместной униформе молодежи: голубые джинсы и теплая куртка. Как и обещал, он очень быстро вернулся с такси и помог мне уложить в него девушку.

— Большое спасибо, — сказал я.

Он поклонился.

— Я изучаю английский.

— Вы говорите очень хорошо.

Когда такси отъехало, он помахал мне рукой: обе стороны расстались довольные друг другом.

Эмма Шерман еще в машине стала понемногу приходить в себя, что, кажется, успокоило водителя. Он не говорил по-английски, но по меньшей мере раз десять очень выразительно повторил одно слово. Это слово было «доктор».

— Ja, — согласился я. — Ja. В «Гранд-отель».

Он пожал плечами, но доставил нас к отелю, помог мне довести миссис Шерман до вестибюля и, когда мы усадили ее в кресло, получил причитавшуюся плату. «Доктор», — сказал водитель, уходя, и я согласился: «Ja».

— Нет, — прошептала жена Боба Шермана. — Что... случилось?

— У вас был обморок, — коротко сообщил я. — К доктору или не к доктору, но вам нужно полежать. Пойдемте. — Кое-как я поставил ее на ноги, довел до лифта, и мы поднялись на один этаж в мой номер. Не задавая вопросов, она опустилась на кровать и закрыла глаза.

— Вы не возражаете, если я пощупаю пульс? — спросил я.

Она ничего не ответила, я обхватил пальцами ее запястье и нашел замедленный, еле слышный пульс. Рука была липкая от пота, хотя и холодная. Она выглядела пугающе хрупкой.

— Вам надо поесть, — решил я.

Эмма Шерман покачала головой, не поднимая ее с подушки, но у меня мелькнула догадка, что обморок вызван не только нервным напряжением — видимо, она голодала. Жена Боба Шермана так беспокоилась о нем, что совсем не думала о себе. И к тому же еда в Норвегии очень дорогая.

Я позвонил в ресторан отеля, и они пообещали принести бульон, хлеб и сыр.

— И бренди, — добавил я.

— Бренди нельзя, сэр. По субботам и воскресеньям запрещено, такое правило.

Меня предупреждали, но я забыл. Удивительно, оказывается, есть страна с еще более безумными законами, чем в Британии. В номере стоял холодильник, где рядом с апельсиновым соком и минеральной водой лежала маленькая бутылка шампанского. Я всегда считал, что разливать шампанское по таким крошечным сосудам значит просто переводить хороший продукт, но хозяева отеля наполняют холодильники своих постояльцев на все случаи жизни. Эмма заявила, что она не может, не будет, однако выпила шампанское и через пять минут выглядела как увядавший цветок, вовремя поставленный в воду.

— Простите, — сказала она, опершись на локоть в постели и потягивая золотистые пузырьки из стакана, который я принес из ванной.

— Ничего страшного.

— Вы считаете, что я дура.

— Нет.

— Это потому, что они не хотят его искать... где он исчез. Они только говорят, мол, не могут найти... Но они даже и не искали.

— Они искали, — начал я, но она не готова была слушать, пока не выговорится.

— Потом Гуннар Холт сказал, что Норвежский жокейский клуб направил своего сотрудника для раследования... и я так надеялась, целые дни надеялась, что наконец кто-то найдет его... и теперь... вы...

— Я не то лицо, какое вы ожидали встретить, — заметил я.

— Я не думала, что вы такой молодой.

— Что вы предпочитаете, — спросил я, — доброго папашу или человека, который найдет Боба?

Но прошло слишком мало времени, и она еще не успела понять, что эти два качества необязательно совмещаются в одном лице. Она хотела найти Боба, но сама нуждалась в покое и поддержке.

— Он не крал этих денег, — твердо заявила она.

— Откуда вы знаете?

— Он не мог украсть. — Она говорила с убежденностью, но хотел бы я знать, не себя ли она пыталась убедить.

Раздался стук в дверь, и появился официант с подносом. Эмма чувствовала себя настолько лучше, что села за стол и медленно принялась за еду, то и дело отдыхая от слабости. Но когда она съела суп, стало ясно — моя догадка была справедлива: Эмма упала в обморок от голода.

— Через три часа мы пойдем обедать, — объявил я, когда она доела последний кусок хлеба.

— Ох, нет!

— Ох, да. Почему же нет? У вас будет много времени рассказать мне о Бобе. Несколько часов. И не надо спешить.

Она взглянула на меня, и впервые в ее взгляде мелькнуло понимание, затем почти в то же мгновение она обвела глазами номер, и тревога от того, что она находится в моей спальне, вспыхнула на лице, будто северное сияние на полюсе.

— Вы предпочли бы местный полицейский участок? — улыбнулся я. — Сидеть за столом напротив друг друга в комнате для допросов?

— Ох! Думаю, что нет. — Эмма чуть вздрогнула. — Я провела там много времени, понимаете? В неприятном положении. Конечно, все были со мной очень любезны, но они считают, что Боб украл деньги, и они относились ко мне как к жене жулика. Это... это ужасно — Понимаю, — сказал я.

— Понимаете?

Бледность не исчезла после еды, темные круги тоже, а глаза по-прежнему воспаленно глядели на меня, и нервное возбуждение вибрировало в каждом движении. Нужно что-то гораздо большее, чем бульон и шампанское, чтобы развязать эти узлы.

— Почему бы вам немного не поспать? — предложил я. — Вы выглядите очень усталой. Здесь вам будет спокойно, а мне надо написать кое-какие отчеты. Пока я отделаюсь от них, вы отдохнете.

— Я не могу спать, — автоматически вырвалось у нее, но, когда я решительно достал из кейса бумаги, разложил их на столе и включил настольную лампу, она встала, немного помешкала и наконец снова легла. Через пять минут, когда я подошел, чтобы взглянуть, она уже глубоко спала. Щеки впали, и бледно-голубые жилки проступили на веках.

Эмма лежала в расстегнутом пальто из верблюжьей шерсти и в платье в коричнево-белую клетку. Теперь, когда пальто распахнулось, выпирающий живот стал безошибочно заметен. Месяцев пять, наверное, подумал я.

Собрав бумаги, я снова уложил их в кейс. Протоколы допросов свидетелей и полицейские донесения, связанные с исчезновением ее мужа. Мне нечего было добавить к ним, потому и нечего было писать. Вместо этого я уселся в удобное кресло «Гранд-отеля» и стал размышлять, почему исчезают мужчины.

Главным образом, они бегут к чему-то или от чего-то. Иногда встречается соединение обоих поводов. К женщине или от женщины. К солнцу и морю. От полиции. К политически предпочитаемому обществу или от политических репрессий. К анонимности. От шантажа.

Иногда беглецы прихватывают чужие деньги, чтобы обеспечить себе будущее. Шестнадцать тысяч крон на первый взгляд не такое богатство, на которое мог бы польститься Боб Шерман. Каждый год он зарабатывал раз в пять больше.

Так к чему он бежал?

Или от чего он бежал?

И что я сумею сделать до понедельника, когда мне надо возвращаться в Лондон?

Эмма тревожно спала более двух часов, но иногда успокаивалась. Потом она начала метаться на постели, капельки пота выступили на лбу, что-то явно мучило ее во сне, и я решил разбудить несчастную женщину.

— Эмма, просыпайтесь. — Я тронул ее за руку. — Просыпайтесь, пора уже. Эмма.

Она открыла глаза, и в них еще застыли кошмарные сны. Ее начало трясти.

— Ох, — проговорила она. — Ох, боже мой...

— Все хорошо. Вы немного подремали. Это был всего лишь сон.

Наконец она совсем проснулась, но не окрепла и не успокоилась.

— Мне приснилось, что он в тюрьме... там были решетки, и он старался вырвать их... как сумасшедший... Я спросила, почему он хочет бежать, а он ответил, что утром его собираются казнить... Потом я разговаривала с кем-то из обвинителей и спросила, что Боб сделал, за что собираются казнить его? И этот человек ответил, что Боб украл скачки, а есть такой закон, если кто-то украдет скачки, то его казнят.

Она провела рукой по лицу.

— Это глупость, но кажется такой реальной.

— Ужасно, — сказал я.

— Но где он? — в отчаянии воскликнула она. — Почему он не напишет мне? Как он может быть таким жестоким?

— Возможно, письмо ждет вас дома в Англии.

— Нет. Я звоню... каждый день.

— Вы жили дружно, счастливы были вдвоем? — спросил я.

— Да, — не колеблясь, ответила она. Но, подумав секунд пять, предложила более правдивую версию:

— Иногда мы ссорились. В тот день, когда он приехал сюда, мы цапались целое утро. И подумать только, из-за такого пустяка. Боб провел ночь вне дома, хотя не должен был... Я плохо себя чувствовала и сказала, что он эгоистичный и невнимательный. А он взорвался и сказал, что я чертовски требовательная... А я сказала, что раз так, то не поеду с ним в Кемптон. Он замолчал и надулся, потому что он должен был работать с фаворитом на важных скачках, и ему нравилось, когда я где-то рядом, особенно потом, после заезда: это помогало ему расслабиться. — Она будто вернулась в прошлое и старалась изменить случившееся. — Ну, и он поехал один. А оттуда, как обычно, в Хитроу, чтобы успеть на самолет в шесть тридцать, который летит в Осло. Только обычно я ездила с ним, чтобы проводить его и отвезти машину домой.

— И встретить его вечером в воскресенье?

— Да. В воскресенье вечером, когда он не прилетел с обычным рейсом, я ужасно забеспокоилась, потому что подумала, что он здесь, в Норвегии, упал и получил травму. Я позвонила Гуннару Холту... Но он сказал, что Боб не падал, что он победил на фаворите и участвовал еще в двух заездах. Гуннар считал, что Боб, как и планировал, успел на самолет. Тогда я снова позвонила в аэропорт. Когда я звонила им раньше, они сообщили, что самолет приземлился вовремя. Я попросила их проверить, и они проверили. Шермана в списке пассажиров не было. — Она замолчала, потом с новым взрывом отчаяния продолжала:

— Неужели он не понял, что я несерьезно грозилась оставить его? Ведь я люблю его. Не мог же он бросить меня, не сказав ни слова?

Похоже, что именно так он и сделал.

— Давно вы женаты?

— Около двух лет.

— Дети?

Она посмотрела на свой коричнево-белый клетчатый живот и показала на него, взмахнув тонкими длинными пальцами:

— Это наш первый.

— Финансы?

— О, с этим все в порядке.

— Что значит в порядке?

— Прошлый сезон для Боба был удачный, мы немного отложили. Конечно, он любит хорошие костюмы и красивую машину... Но ведь это все жокеи любят, правда?

Я кивнул, хотя и больше знал о заработках ее мужа, чем она, потому что заранее проверил их доходы в отделе, который занимался сбором и распределением гонораров жокеев. Боб Шерман зарабатывал прилично, но недостаточно для образа жизни, какой они вели.

— Боб любил сочинять планы, как быстро заработать большие деньги, но мы никогда много не теряли. Я вечно отговаривала его, потому что я совсем не игрок, понимаете?

Я решил сделать паузу после этого откровения, а потом спросил:

— Политика?

— Что вы имеете в виду?

— Интересовался ли он коммунизмом?

— Боже милостивый, нет. — Она вытаращила на меня глаза.

— Был ли он борцом за мир, за экологию, за права сексуальных меньшинств, ну что-то в таком роде? Она даже засмеялась.

— Боб гроша бы ломаного не дал за политику или политиков. Он считал, что все они одинаковые: мыльные пузыри и лицемеры. Почему вы задаете такой необычный вопрос?

— У Норвегии общая граница с Россией, — пожал я плечами.

Ее удивление открыло мне, что она не знает ни географии, ни собственного мужа. Боб не такого сорта человек, чтобы променять хорошие костюмы, красивую машину и увлекательную работу на тусклое существование в тоталитарном государстве.

— Он упоминал о друзьях, с кем познакомился здесь?

— Я встречалась почти с каждым, о ком, насколько помню, Боб говорил. Я все спрашивала и спрашивала у них... у Гуннара Холта и его конюхов, у мистера Кристиансена, у владельцев... Единственный, кого я так и не нашла, это сын одного из владельцев. Мальчик по имени Миккель. Боб упоминал о нем раза два. Он сейчас куда-то уехал, вроде учиться.

— Были ли у Боба перед этим какие-нибудь неприятности?

— Какого рода? — Она выглядела несколько ошарашенной.

— С букмекерами?

Она отвернулась, и я дал ей время решить, как отвечать. Жокеям не разрешалось делать ставки на лошадей, участвующих в скачках. А я все же работал в Жокейском клубе.

— Нет, — нерешительно проговорила она.

— Вам лучше сказать мне, потому что я все равно узнаю, но вы можете ускорить дело.

Теперь она опять повернулась ко мне лицом и взволнованно, будто защищаясь, заговорила:

— Обычно он делал ставки только на ту лошадь, на которой сам выступал. В большинстве стран это считается законным.

— Меня его игра в тотализатор интересует только с одной точки зрения: имеет ли она какую-либо связь с исчезновением Шермана. Угрожал ли ему кто-нибудь?

— Ox! — безнадежно воскликнула она, будто только сейчас поняла, что это и есть причина, по какой Боб украл сравнительно небольшую сумму и сломал себе жизнь. — Он никогда не говорил... Да он никогда бы и не сказал мне. — Она сглотнула. — Полиция спрашивала меня, не шантажировал ли кто-нибудь Боба? И я ответила, что нет, конечно, нет... Но он бы скрыл от меня, чтобы не тревожить... Поэтому как я могу с уверенностью ответить? О господи, хоть бы он написал мне.

Глаза наполнились слезами, капельки скатывались по щекам вниз, она не замечала и не вытирала их, и через несколько секунд слезы высохли. За последние три недели, подумал я, она наплакалась на всю оставшуюся жизнь.

— Вы сделали здесь все, что могли, — сказал я. — А теперь вам лучше вернуться вместе со мной в Англию. Я вылетаю в понедельник во второй половине дня.

— Вы так быстро уезжаете? — В голосе прозвучало удивление и разочарование. — Но вы же не найдете Боба до понедельника.

— Вероятно, не найду. Но у меня во вторник встреча, которую я не могу пропустить. Наверно, будет разумнее, если я вернусь позже. Но вам лучше ждать результата поисков дома.

Она долго молчала и наконец тихим, усталым, безнадежным тоном произнесла:

— Хорошо.

Глава 5

Из-за мании преследования у Арне постоянно возникали ненужные трудности. Он то и дело оглядывался, путал следы, чтобы никто не догадался, куда он идет. Чего он боялся в веселой, румяной от холода толпе, спешившей на Большие национальные скачки, знал, наверно, только его психиатр. Но, как всегда бывает, страдали от этого комплекса его друзья.

К примеру, он не захотел выпить стакан вина в уютном приветливом баре, где в камине горели королевской красоты бревна. Вместо этого в тонких кожаных ботинках и с посиневшими ушами Пер Бьорн Сэндвик, Арне и я маршировали взад-вперед по холоду, причем Арне чуть не вывихнул шею, выглядывая машины с аппаратурой прослушивания. Непонятно только, какую пользу мог кто-нибудь извлечь, подслушав наш разговор. Но Арне, видимо, лучше знал неприятеля. Зато есть надежда, философски подумал я, что в этот раз нас не раздавит катер.

Как и тогда, в фьорде, Арне прекрасно подготовился к прогулке на свежем воздухе: к голубой пуховой куртке он пристегнул теплый капюшон. У Пера Бьорна Сэндвика была фетровая шляпа. У меня — собственная голова. Может быть, со временем я тоже научусь готовиться к прогулкам.

Сэндвик, один из стюардов-распорядителей скачек, теперь сам рассказывал мне то, что я уже читал в его показаниях: каким образом Боб Шерман мог получить доступ к деньгам.

— Деньги приносят в служебную комнату, где их подсчитывают и регистрируют. Эта комната находится в том же здании, что и раздевалка жокеев, понимаете? Боб Шерман зашел в служебную комнату, так? Задал какой-то вопрос. А деньги лежали сложенными прямо у двери. Арне сам видел, как он входил туда. И Шерман, должно быть, сразу придумал план, как их взять.

— Как были деньги упакованы? — спросил я.

— В брезентовые мешки. Тяжелый двойной брезент.

— Какого цвета?

— Коричневого. — Сэндвик удивленно вскинул брови.

— Сваленные прямо на пол?

— В Норвегии очень мало преступников, — усмехнулся он.

— Да, я уже слышал. Сколько было мешков?

— Пять.

— Тяжелых?

— С деньгами, — пожал он плечами.

— Как они были завязаны?

— На кожаных шнурах с висячим замком.

Арне налетел на блондинку, которая шла навстречу. Она что-то сказала, и, судя по выражению его лица, таких слов трудно было ожидать от леди. Но и это не убедило нашего богатыря смотреть вперед. Некий враг притаился сзади и подслушивал. В этом Арне ни минуты не сомневался.

Сэндвик снисходительно улыбнулся. Высокий, любезный, неторопливый человек лет пятидесяти, властность, исходившая от него, не давила, а казалась легкой, как пушинка. Арне предупредил меня, что «этот человек стоит во главе норвежской нефти». Но в Сэндвике не чувствовалось обычного духа большого бизнеса, скорее напротив: ему будто доставляло удовольствие не создавать впечатления мощи и агрессивности. Воображаю, каким искусным оппонентом он бывал на заседаниях своего правления, словно капкан, спрятанный среди маргариток.

— Где хранились бы мешки, если бы Шерман не улучил момент, чтобы забрать их?

— Их бы заперли в сейф в служебной комнате, а в понедельник отвезли бы в банк.

— Под охраной, — вставил свое слово Арне, переводя взгляд с меня на Сэндвика, — ночного сторожа.

Но я знал, что к тому времени, когда сторож принял дежурство, мешки уже исчезли.

— Как случилось, что все служащие одновременно вышли из комнаты, так беспечно оставив деньги? Сэндвик всплеснул руками в толстых перчатках.

— Мы без конца задаем себе этот вопрос. Случайно. Комната оставалась пустой не больше пяти минут, даже, наверно, меньше. Нет никакого разумного объяснения, почему они все одновременно куда-то пошли. Но факт есть факт.

У него был высокий голос с красивым четким произношением. Но его почти совершенный английский звучал не так, как у человека, выросшего в Британии. Я долго размышлял почему и наконец понял: из-за его И, то есть буквы Ай. Англичане произносят И, втянув язык к горлу, норвежцы — прижимая к зубам. Норвежское И придавало акценту Сэндвика легкость и ясность, все, что он говорил, казалось логичным и понятным.

— В тот вечер никто не догадался, что мешки украдены, каждый из служащих считал, что кто-то другой спрятал их в сейф, раз они не стоят на полу. Только на следующий день, когда открыли сейф, чтобы отправить деньги в банк, обнаружили пропажу. И затем от Гуннара Холта мы услышали, что Шерман тоже исчез.

С минуту я подумал.

— По-моему, Гуннар Холт говорил, что Шерман раза два останавливался у вас?

— Да. — Сэндвик на мгновение поджал свой хорошо очерченный рот. — Два раза. Это правильно. Но я рад, что не в тот день, когда он украл деньги.

— Он нравился вам?

— О, да, — подтвердил он. — Я приглашал его не из любезности. Он завоевал для меня несколько побед, и я знаю, как выглядит спальня для конюхов у Гуннара. — Сэндвик чуть усмехнулся. — И дважды он гостил у меня. Но, кроме лошадей, у нас мало общих интересов. И мне казалось, что на самом деле ему у Гуннара удобнее.

— Вы могли предположить, что Шерман способен украсть?

— Мне никогда это не приходило в голову. Но я не очень хорошо его знал.

Арне не мог вынести тесного соседства зрителей на трибунах, поэтому мы смотрели первый заезд недалеко от последнего препятствия, ближе к линии финиша. Скаковая дорожка проходила по небольшой аллее, окруженной холмами, поросшими елью и березой, почти перпендикулярно устремленными к небу. Стройные темно-зеленые ели стояли бесконечными зубчатыми пирамидами, окаймленные сухими желтыми листьями и серебристыми стволами берез. А задником в этих декорациях служили нависавшие над горизонтом низкие облака, будто пушинки, гонимые легким ветром.

Несмотря на холодный серый свет и промозглый сырой воздух, настроение у зрителей было солнечное, средиземноморское. Английский жокей под бурные одобрительные крики толпы выиграл на фаворите первый заезд.

И в этот момент Сэндвик сказал, что пора идти на встречу с председателем комитета, который не мог увидеть нас раньше, потому что принимал за ленчем посла. Мы направились к зданию секретариата скачек, примыкавшему к трибунам, поднялись по лестнице, заполненной зрителями, и попали в большую комнату, где, кроме председателя, нас ждали еще пять-шесть стюардов. Пер Бьорн Сэндвик вошел первым, за ним я и потом Арне, откинувший назад свой капюшон. Председатель продолжал вопросительно смотреть на дверь, ожидая следователя из Британии. Иногда я думаю, помогало ли бы мне в работе, если бы я был толстый, лысый и в очках? Неужели рыхлый пожилой человек вызывает больше доверия и уважения, чем худощавый, шести футов ростом с густыми каштановыми волосами? Я вполне прилично зарабатывал тем или другим способом, но это почему-то упрямо не отражалось на моей внешности.

— Дэйвид Кливленд, — представил меня Сэндвик, и глаза собравшихся выразили привычное разочарование.

— Добрый день, — вежливо проговорил я и протянул председателю руку.

— Э-э-м-м, — он прокашлялся, но быстро справился с удивлением. — Рад познакомиться с вами.

Я говорил обычные любезности о том, как мне приятно увидеть Норвегию, такую живописную страну, а сам думал о том, знают ли они, что Наполеон стал генералом в двадцать четыре года.

Председатель, Ларе Бальтзерсен, оказался похожим на свои письма ко мне в офис: краткий, вежливый, энергичный. Ему хватило примерно десяти секунд, чтобы понять — меня бы не назначили на такой пост, если бы не знали, что я с работой справлюсь. Поэтому я решил, что нет необходимости объяснять ему, что мой босс внезапно умер восемнадцать месяцев назад и поставил стюардов перед выбором, который они собирались сделать несколько позже.

— По телефону вы казались мне старше, — просто заметил Бальтзерсен, и я согласился, сообщив, что так говорят многие.

— Вы можете посмотреть, у нас здесь все, — продолжал он. — Попросите кого-нибудь... Арне будет переводить для тех, кто не говорит по-английски.

— Спасибо.

— Вам что-нибудь нужно еще? Значит, вторая встреча не предполагается, мелькнула мысль, но я сказал:

— Если возможно, я хотел бы встретиться с вами в конце дня, прежде чем уеду.

— Разумеется, безусловно. Мы хотим услышать, что вам удалось найти. Давайте соберемся здесь после последнего заезда.

Стюарды в сомнении покачали головой, и я полагал, что полностью оправдаю их невысокое мнение о своих способностях. Торопясь или заскучав, они потянулись к дверям, и в комнате остались только Арне и председатель.

— Пиво? — предложил Бальтзерсен. Арне сказал да, а я — нет. Несмотря на огромную печь, от которой тянуло жаром, для пива было холодно.

— Далеко ли граница со Швецией? — спросил я.

— По дороге километров восемьдесят, — ответил Бальтзерсен.

— Много формальностей?

— Не для скандинавов на собственных машинах, — покачал он головой. — Там несколько пропускных пунктов. Но ни один из пограничных постов не помнит, чтобы в тот вечер англичанин пересекал границу.

— Да, знаю. И даже как пассажир в норвежской машине. Могли бы его заметить, если бы он скорчился на полу рядом с водителем и накрылся половиком?

Они задумались, потом Бальтзерсен решил, что скорей всего его бы не заметили, и Арне согласился с ним.

— Не вспомните ли вы кого-нибудь, кто бы мог увезти его в своей машине? Из деловых соображений или по дружбе. Из тех, кто близок к скачкам?

— Я не очень хорошо знаю Шермана, — с сожалением сказал Бальтзерсен. Арне немного поморгал и добавил, что это мог бы быть Гуннар Холт или кто-то из его конюхов.

— Холт говорит, что отвез его только на скачки, — заметил я, но подумал, что до звонка Эммы Шерман у него было достаточно времени, чтобы съездить в Швецию и вернуться.

— Гуннар может сказать не правду, если она ему больше подходит, — возразил Арне.

— Боюсь, что Арне прав, — вздохнул Ларе Бальтзерсен, человек с аккуратно причесанными седоватыми волосами, приятным лицом и в лишенном индивидуальности костюме. Я начинал привыкать к норвежской манере поведения, и Бальтзерсен принадлежал к самой распространенной категории норвежцев — рассудительных, иногда слишком серьезных, приветливых, исполнительных, но немного заторможенных. Звезд с неба они явно не хватают, но работа будет точно выполнена. Они участвуют в крысиных гонках, но ходят шагом. Очень цивилизованно.

Естественно, встречались и другие типы.

— Кого я здесь ненавижу, так это пьяниц, — рассказывала Эмма Шерман. Вчера вечером я пригласил ее пообедать в отеле и потом несколько часов слушал подробности ее жизни с Бобом, ее тревоги и впечатления о Норвегии.

— Когда я приехала первый раз, — вспоминала она, — я ходила обедать в зал для постояльцев гостиницы, и всегда эти мужчины подходили и спрашивали, можно ли им присесть за мой стол. Они были очень вежливы, но и очень, очень настойчивы. Они никогда не отступали, пока не добьются своего. Метрдотелю обычно приходилось просто гнать их от меня. Он мне объяснил, что все они были пьяные. Но они совсем не выглядели пьяными. Не шатались и ничего такого.

— Учитывая здешнюю цену на спиртное, — засмеялся я, — трудно предположить, что они могут напиться до потери координации.

— Конечно, — согласилась она, — но, во всяком случае, я перестала ходить обедать. Мне нужно как можно дольше продержаться на тех деньгах, что у меня отложены, и я терпеть не могу есть одна.

Арне хлопнул меня по плечу.

— Куда ты хочешь пойти сейчас? Арне принадлежал к третьей группе: люди с заскоками. Их тут встречаешь на каждом шагу.

— Наверно, в весовую.

Они оба согласно кивнули. Арне накинул на голову капюшон, и мы направились вниз, к выходу на ипподромное поле. Зрителей еще прибавилось, и Арне считал, что их «очень много», но все равно не создавалось впечатления битком набитых трибун. На мой взгляд, одно из величайших преимуществ жизни в Норвегии — малонаселенность. Ни разу в их медлительной столице я не видел очереди, ни толпы, ни машин, никто не толкался, не рвался вперед, чтобы получить первым. Они знали, что пространства хватит на всех, так зачем утруждать себя?

Билеты в воротах, ведущих в различные секции ипподрома, разглядывали крепкие парни лет двадцати, в большинстве блондины, все с повязками на рукавах курток. Несомненно, они знали Арне, но, хотя я шел с ним, все равно тщательно проверяли мой пропуск. Их серьезные лица освещались чуть заметной улыбкой, когда они возвращали пропуск и разрешали пройти. Ларе Бальтзерсен выдал мне картонную карточку, испещренную печатями: вход в паддок, вход в весовую, вход на трибуны, и еще с двумя или тремя «вход в...», похоже, что если бы я потерял пропуск, то так и остался бы за воротами.

Весовая — здание с темными деревянными стенами, белыми наличниками, красной черепичной крышей — располагалась на дальней стороне парадного круга, на который уже вышли жокеи для второго заезда. Все выглядело аккуратным, организованным, приличным. И хотя глаза у меня были натренированы замечать беспорядок в густом тумане на расстоянии пятиста шагов, тут я ничего не обнаружил. Добродушный характер наложил отпечаток даже на скачки.

Некоторые конюхи, одетые в цвета владельцев, такие же, как и у жокеев, выводили лошадей. Хороший и полезный способ сразу же демонстрировать, кому принадлежит лошадь, но раньше я этого нигде не видел, о чем и сообщил Арне.

— Ja, — подтвердил он. — Многие владельцы теперь одевают конюхов в свои цвета. Это помогает зрителям запоминать, кому принадлежит лошадь.

Здание весовой походило на букву П, на вершине этого П была зеленая зона с декоративными кустами, образующими причудливый орнамент. Путь из весовой в паддок пролегал по относительно узким тропинкам, огибающим кустарник. Этот зеленый уголок после вида скучных бетонных трибун радовал глаз, но зато отнимал лишнее время на дорогу.

В весовой Арне вдруг забыл о подслушивающей аппаратуре и, ни разу не оглянувшись, быстро представил меня официальным лицам вроде секретаря скачек и двух клерков. Я пожал всем руки и немного поболтал, но не заметил, чтобы кто-нибудь испытывал беспокойство в моем присутствии, хотя все они знали, что я разыскиваю Боба Шермана.

— Теперь сюда, Дэйвид. — И Арне повел меня по коридору, в конце которого виднелась открытая дверь, ведущая на скаковую дорожку. Не доходя двух шагов до этой двери, Арне резко повернул направо, и мы оказались в служебной комнате, из которой были украдены деньги. Обыкновенная канцелярия: деревянные стены, дощатый пол, деревянные столы, используемые как письменные, деревянные стулья. (У них столько лесов, из чего же еще им делать мебель?) Комнату украшали симпатичные красные клетчатые занавески и первоклассные радиаторы центрального отопления. В углу стоял вполне солидный сейф.

Кроме нас, в комнате никого не было.

— Все произошло здесь, — принялся объяснять Арне. — Мешки стояли на полу. — Он показал где. — Отчеты о собранных деньгах мы положили, как всегда, на этот стол. Эти отчеты у нас хранятся и теперь.

Уже в который раз меня поразило, что Арне не чувствует ответственности за пропажу денег, и, насколько я мог заметить, никто и не упрекает его. Между тем в данном случае он проявил элементарную халатность, не позволительную сотруднику, отвечающему за безопасность.

— У вас все та же система хранения мешков с деньгами? — спросил я.

Во взгляде Арне отразилось что-то среднее между удивлением и обидой.

— Нет. После того дня мы немедленно кладем мешки в сейф.

У кого ключи?

— Один у меня, один у секретаря скачек, один у клерка, ведущего бухгалтерию.

— И каждый из вас троих думает, что кто-то другой безопасно спрятал деньги?

— Правильно.

Мы вышли на ипподромное поле. Несколько жокеев, накинув пальто, ждали следующего заезда, вместе с ними мы с Арне поднялись по наружной лестнице на маленькую площадку, примыкающую к зданию весовой. Она находилась в одной восьмой мили или чуть больше от финишной черты, и отсюда мы наблюдали второй заезд.

Арне снова начал озабоченно оглядываться, хотя теперь на пустой площадке никого не было. Я поймал себя на том, что тоже постоянно оглядываюсь. Неужели такая мания заразна? Но болезнь прошла, когда я увидел Ринти Рэнджера, английского жокея, который знал меня. После финиша все направились к двери, ведущей в весовую, и я пошел навстречу Ринти. Арне спустился по лестнице раньше меня и ушел вперед, а я тронул Рэнджера за руку, он обернулся и удивленно воскликнул:

— Привет! Фантастика увидеть вас здесь.

— Приехал по делу Боба Шермана, — объяснил я. Я давно понял, если прямо говорю о том, что хочу узнать, то добиваюсь лучших результатов. Человек не тратит времени, размышляя, не подозреваю ли я его. А если он не занимает оборонительную позицию, то больше рассказывает.

— Понятно. Ну и как, нашли несчастного подонка?

— Нет еще.

— А почему бы вам не позволить ему исчезнуть? Ринти Рэнджер так же хорошо знал Боба Шермана, как и любой жокей, кто работал рядом с ним последние пять лет. Но они не были близкими друзьями. Его замечание я понял как абстрактное выражение симпатии к коллеге и спросил, не считает ли он кражу денег самой величайшей глупостью, какую можно сделать.

— Правильно, — согласился он. — Держу пари, что уже через пять минут он пожалел, что влез в такую грязную историю. Но в этом весь Боб, сначала попробовать, а потом подумать.

— Что и делает его хорошим жокеем, — заметил я, вспомнив, как он, сливаясь с лошадью, с недрогнувшим сердцем бросается на барьеры.

Ринти усмехнулся, его худое острое лицо посинело от холода, несмотря на теплую дубленку.

— Охо-хох, лучше бы он не брал этого препятствия.

— Он всегда поступал так импульсивно?

— Не знаю... Вечно строил планы, как быстро разбогатеть. То, мол, надо купить землю на Багамах, то поддерживать какого-то чокнутого изобретателя, то решил рекламировать египетские пирамиды. Мы всегда говорили ему, не будь таким идиотом. Понимаете, нам не так легко даются бабки, чтобы бросать их коню под хвост.

— Вы удивились, когда узнали, что он украл деньги? — спросил я.

— Господи боже мой, еще как удивился. Но больше всего меня поразило, зачем он убежал? Почему бы ему не прихватить добычу и не продолжать по-прежнему работать?

— Для этого нужен кураж. — Но кураж как раз у Боба Шермана был. — Кроме того, деньги лежали в тяжелых брезентовых мешках, и понадобилась бы уйма времени, чтобы переложить их. Он бы не успел на свой самолет.

Ринти немного подумал, но ничего полезного в голову ему не пришло.

— Идиот, — воскликнул он, — симпатичная жена, скоро будет ребенок, хорошая работа — неужели вы думаете, что у него нет ни капли здравого смысла?

Да, именно об этом я и думал.

— Но в любом случае мне он оказал любезность, — усмехнулся Ринти, — я получил его лошадь на Больших национальных здесь. — Он чуть распахнул дубленку, чтобы показать мне цвета владельца на его жокейской форме. — Владелец, парень по имени Торп, вообще не очень доволен Бобом. По его расчетам, лошадь должна была выиграть в тот последний день, когда Боб был здесь. Он говорит, что Боб засиделся на старте, потом слишком рано рванул вперед, не нашел места на внешней стороне скаковой дорожки, не правильно взял препятствие с водой, ну, сами понимаете, в общем, во всем виноват Боб.

— Но все же он опять нанял английского жокея.

— О, конечно. Знаете, сколько наших жокеев-стиплеров здесь? Человек пятнадцать. И конюхи в основном англичане или ирландцы. Не так уж много парней, которые, как мы, свободны и могут сами предлагать себя. Но для постоянной работы здесь мало скачек. Некоторые по субботам ездят в Швецию. Там скачки в субботу, а здесь по четвергам и воскресеньям. Тогда все нормально.

— Вы часто приезжали сюда вместе с Бобом?

— По-моему, в этом году три или четыре раза, но я приезжал и в прошлом году, а он нет.

— На сколько дней?

— Обычно только на один день. — Мой вопрос удивил его. — В Англии у нас скачки в субботу в полдень. В шесть тридцать вечера самолет. И в воскресенье мы здесь. Вечером последним рейсом домой или в крайнем случае в понедельник в восемь пятнадцать утра. Иногда мы прилетаем сюда в воскресенье утром. Но тогда приезжаешь весь взвинченный, потому что боишься любой задержки.

— Вы хорошо узнали людей за это время?

— А почему вы спрашиваете?

— Как вы считаете, мог ли Боб тут с кем-то подружиться?

— Господи боже мой, нет. Насколько я знаю, нет. Если он с кем и подружился, то мне это неизвестно. Конечно, он знаком с тренерами, владельцами. Вы имеете в виду девушек?

— В частности, тоже. А были у него девушки?

— Не думаю. Он любит свою миссис.

— Вы не будете возражать, если я попрошу вас вспомнить, с кем Боб был особенно близок?

— Если хотите, пожалуйста. — Его опять удивил мой вопрос.

Ринти задумался и по-настоящему сосредоточился. Я ждал, не торопя его, а сам рассматривал зрителей. По британским стандартам, в основном молодежь, лет до тридцати, половина из них блондины, все в ярких куртках, голубых, красных, оранжевых, желтых — своего рода бессистемная униформа, будто дизайнер придумал ее для хора на сцене.

Ринти поднял голову, и его взгляд словно бы вернулся из прошлого в нынешний день.

— Не могу вам точно сказать... Он останавливался раза два у мистера Сэндвика и говорил, что ему легче с сыном хозяина, чем с самим хозяином... Я видел однажды сына... Они с Бобом стояли рядом и болтали. В перерыве между заездами. Но я бы не сказал, что они были большими друзьями или что-нибудь в таком роде.

— Сколько сыну примерно лет?

— Сыну? Шестнадцать-семнадцать. Может, восемнадцать.

— Кто-то еще?

— Ну... Один из конюхов Гуннара Холта. Ирландец. Падди О'Флагерти. Боб хорошо его знал, потому что Падди работал у старого Тэскера Мейсона, где Боб учился. Когда-то они даже вместе были конюхами, понимаете? По-моему, Боб любил останавливаться у Гуннара Холта из-за Падди.

— А вы не знаете, у Падди есть машина?

— Понятия не имею. А почему бы вам не спросить у него? Он где-то здесь сегодня.

— Вы были тут в тот день, когда Боб исчез?

— Нет.

— Ну... М-м-м... Не можете ли вы вспомнить чего-то такого, что вас поразило?

— Какой чертовски хитрый вопрос! Дайте подумать... Вроде бы ничего такого... разве что... он оставил здесь свое седло.

— Боб?

— Да. В раздевалке. И шлем. Он, должно быть, знал, несчастный идиот, что больше нигде в мире ему не разрешат участвовать в скачках. Иначе бы он никогда не оставил седло и шлем.

Спускаясь по лестнице, я размышлял о том, что Ринти не много мне добавил, но, если бы было достаточно фактов, полиция этой или другой страны уже давно нашла бы Боба Шермана. Рэнджер проводил меня вниз, и я пожелал ему удачи в Больших национальных скачках.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Но не могу пожелать вам того же. Оставьте несчастного подонка в покое.

Внизу Арне беседовал с Пером Бьорном Сэндвиком, они с улыбкой повернулись ко мне, приглашая включиться в их разговор. Мне предстояло задать обидный вопрос, и я постарался сформулировать его как можно тактичнее:

— Мистер Сэндвик, ваш сын Миккель... как вы думаете, он мог отвезти Боба Шермана после скачек? Разумеется, не зная, что у того с собой деньги?

Реакция Пера Бьорна была не такой возмущенной, как могла бы быть у многих отцов, когда их сыновей впутывают в некрасивую историю: связь с вором, хотя бы и невольную. Но Сэндвик остался таким же невозмутимым, только легкая тень пробежала по лицу.

— Миккель еще не может водить машину, — спокойно ответил он. — Семнадцать ему исполнилось шесть недель назад. Он еще школьник.

— Хорошо, — извиняющимся тоном проговорил я и подумал, что это и вправду хорошо.

Пер Бьорн извинился и без заметного раздражения отошел. Арне яростно поморгал и потом спросил, куда я хочу пойти теперь. Я сказал, что хочу встретиться с Падди О'Флагерти. Мы нашли Падди возле конюшен, когда он выводил готового к участию в Больших национальных скачках скакуна Гуннара Холта. Падди, парень в вязаной шапке с помпоном, прежде всего сообщил нам свое нелицеприятное мнение о кобылах вообще и потом представил себя как главного конюха Гунни.

— Что я делаю после скачек? — повторил он мой вопрос. — Что я обычно делаю? Отвожу скакунов домой, привожу их в порядок, смотрю, чтобы они хорошо поели.

— И потом?

— Потом, как всегда, иду в деревню в местный паб. Понимаете, там есть хорошенькая маленькая птичка.

— А машина у вас есть? — спросил я.

— Вообще-то есть, конечно. Но шины у нее стерлись, как зубы у старой лошади. На ней нельзя ездить. Да и зима скоро. Так что сейчас моя машина стоит на кирпичах, понимаете?

— Давно?

— Из-за этих шин меня даже полиция останавливала... Они совсем лысые, если ближе приглядеться... Ну, значит, шесть недель назад я и поставил ее на кирпичи.

Потом мы немного походили, чтобы я получил общее представление об ипподроме, затем направились к башне. Высотой в два этажа с застекленной площадкой на крыше, она чуть-чуть напоминала контрольный пункт для диспетчеров на аэродроме. Здесь сидели двое служащих и, не отрывая глаз от больших полевых биноклей, следили за происходившим на скаковых дорожках. Своеобразный контроль, от которого не ускользало ни одно движение жокея.

Арне представил меня. Чувствуйте себя как дома и приходите когда хотите, улыбаясь предложили они. Я поблагодарил и решил посмотреть следующий заезд отсюда. Прямо внизу открывался овал ипподрома, сейчас двухлетки начинали скачки на тысячу шестьсот метров. Они стартовали почти на уровне башни, устремившись вперед по длинной скаковой дорожке, которая в противоположном от нас конце резко поворачивала и дальше опять шла по пути к финишу. Регистрирующий победителя пост находился как раз внизу под нами. Там был фотофиниш. Всевидящие Глаза только теперь оторвались от биноклей, счастливо кивнули и сообщили, что они вернутся на свои места к следующему заезду.

Спускаясь вслед за ними по лестнице, я попросил Арне объяснить маршрут Больших национальных скачек, потому что мне показалось, будто препятствия стоят не так, как в Англии.

— В каждом круге восемь барьеров. — Он неопределенно помахал рукой в воздухе. — Надо пройти три круга. Вы увидите, когда дадут старт.

Арне метался по ипподрому и, казалось, хотел побывать всюду одновременно, но, когда мы заспешили к паддоку, выяснилось, что он просто хотел есть и рассчитывал что-нибудь перехватить до главного заезда. Его зачаровал огромный сандвич около фута[4] длиной: французская булка, разрезанная вдоль и с одного конца наполненная креветками, потом селедкой, дальше сыром, яйцами и с другого конца холодным мясом. И все это посыпано маринованными огурцами, чем-то хрустящим, но чем, я не понял, и залито майонезом. Арне решил съесть сандвич во время заезда, но я проглотил его сразу.

Мы выпили полбутылки вина, и Арне сказал, что придем потом, чтобы допить ее. Это была та большая теплая комната, которую он отверг вначале из страха быть подслушанным. Но теперь почему-то он перестал бояться.

— Дэйвид, если ты собираешься завтра домой, то приходи к нам сегодня вечером ужинать, — предложил он.

— А Эмма Шерман? — неуверенно произнес я.

— Эта девушка! — воскликнул он и встревоженно огляделся, хотя в комнате было всего человек шесть. — Где она? Обычно, она ходит за мной по пятам.

— Вчера я разговаривал с ней, убедил ее не приезжать сегодня на скачки и завтра вернуться в Англию.

— Великолепно, великолепно, друг мой. — Он довольно потирал руки. — С ней ничего не случится. Мы поедем ужинать к нам. Сейчас я позвоню Кари.

Я вспомнил волосы и фигуру Кари. Все в ней было так, как мне нравилось. Потом я представил ее в постели. Конечно, мне не следовало позволять себе такие мысли, но нельзя запретить рыбе плавать. Жаль, что она жена Арне. Но я уеду, и будет легче забыть ее.

— Поедем, — настаивал Арне.

— С удовольствием, — сказал я и подумал о себе:

«слабак».

Он тут же вскочил, побежал звонить и вскоре вернулся, сияя.

— Она очень рада. Кари говорит, что мы угостим тебя морошкой. Она как раз вчера купила.

Мы вышли в сырой туманный полдень и вместе посмотрели заезд с беговыми лошадьми, здесь скачки и бега чередовались, как и говорил Ринти. Потом Арне заспешил по своим служебным делам, и я слонялся по ипподрому один. Хотя организация дела и содержание поля были явно первоклассными, обстановка совсем не напоминала крупные соревнования в Британии. Обширные пространства, но мало зданий. Все хорошо видно. Никто не толкается, не пробивается вперед, ничего не ломает. Пространство — это высшая роскошь, подумал я, прогуливаясь возле маленького продолговатого декоративного пруда, рядом с которым военный духовой оркестр в полной форме дул во всю силу легких. Дети сидели на краю маленького подиума у ног музыкантов и по очереди с интересом заглядывали в отверстия труб и тромбонов.

Мне кто-то рассказывал, что этот ипподром совсем новый и единственный в Норвегии, где проводятся гладкие скачки, стипль-чез и бега. Правда, большинство соревнований, как и в Германии, — это рысистые бега, на двуколках.

Для того чтобы посмотреть главный заезд Больших национальных скачек, я снова вернулся к башне, которая, как я теперь понял, располагалась в верхней, меньшей части цифры восемь, а скаковая дорожка извивалась по контурам восьмерки. Двадцать участников три с половиной раза огибали ее. Поэтому служащие с биноклями вихрем крутились на своих местах. Сразу после старта лошади прошли мимо башни, потом появились с другой стороны, затем преодолели барьер с водой, препятствия, расположенные на дистанции, и, взяв последнее, вернулись к линии старта. В этой части маршрута, недалеко от башни, темнел большой пруд, и в нем неустанно плавали два лебедя и возле них влюбленные: белая утка и черный селезень. Ни та ни другая пара не обращала ни малейшего внимания на топот лошадей, проносившихся в нескольких футах от их дома.

Ринти Рэнджер победил в главном заезде, захватив лидерство с самого начала и продержавшись на первом месте до последнего круга, все остальные претенденты остались позади. Я видел, как триумфально сверкали его зубы, когда он промчался мимо финишной черты.

Уже начинало темнеть, и света не хватало для безопасных прыжков через препятствия, но прошло еще два заезда — правда, не в стипль-чезе, а в гладких скачках, первый в серых сумерках, второй в полной темноте. Прожекторы с башни освещали только финишную черту, чтобы мог действовать фотофиниш. Одиннадцать лошадей мчались по темной дорожке. Ясно видимые всего несколько секунд, они будто вспыхивали, когда проносились по освещенной полосе, но публика все равно шумно подбадривала жокеев, и толпа совсем не поредела.

Значит, они проводили скачки буквально в темноте. Я направился к комнате, где в сейфе хранили деньги, чтобы встретиться там с Арне. Да, когда Боб Шерман закончил свой последний заезд, тоже было совсем темно.

В служебной комнате меня встретили суета и довольные усмешки, и заверения, что нынешний день прошел абсолютно безопасно. Арне напомнил, что председатель пригласил всех к себе, если они хотят послушать, что нашел следователь из Англии. Арне говорил по-английски, чтобы и я понял, и они отвечали на английском, что обязательно придут. Только двое остались, чтобы дождаться ночного сторожа, который сейчас как раз проверяет, как заперты двери конюшен.

В кабинете председателя, на мой взгляд, собралось слишком много слушателей. Кроме меня, человек пятнадцать. Были заняты все стулья, разносили кофе и вино, лица выражали ожидание. Ларе Бальтзерсен вскинул брови, увидев меня, и, чуть помахав рукой, сразу же прекратил приглушенный гул голосов.

— Думаю, вы все сегодня в разное время встречали мистера Кливленда. — Он повернулся ко мне и улыбнулся, будто заранее прощая меня. — Понимаю, что мы просим невозможного. Шерман не оставил ни следов, ни улик. Но что, по-вашему мнению, мы еще не сделали, но должны были сделать?

Он так удобно поставил вопрос.

— Поискать его труп.

Глава 6

Видимо, этого они не ожидали.

— Мы знаем, что он вор. Когда же он успел умереть? — раздраженно воскликнул Пер Бьорн Сэндвик на своем изысканном английском.

— А по-моему, он загорает на юге Франции, — пробормотал кто-то.

— Мне не понятен ваш ход мыслей, — зажигая сигару, заявил Рольф Торп, владелец лошади, победившей в Больших национальных скачках.

Арне качал головой и моргал так, что, казалось, он не может остановиться.

Ларе Бальтзерсен долго глядел на меня и потом попросил объяснить, что имеется в виду.

— Хорошо, — начал я. — Давайте сначала рассмотрим механизм кражи. Все согласны, что служебная комната опустела всего на несколько минут и что никто не мог предвидеть, когда она опустеет и опустеет ли вообще. Все согласны, что Боб Шерман лишь увидел деньги, лежавшие у двери, и, поддавшись внезапному искушению, стянул их. Простите, — уточнил я, будто заметив их непонимание, — украл.

Слушатели согласно кивали головами, ведь пока мы шли по хорошо протоптанной тропинке.

— Но потом, — продолжал я, — возникают определенные трудности. Деньги находились в увесистых, м-м-м, тяжелых брезентовых мешках, затянутых кожаными шнурами с висячим замком. Первый вопрос. Может ли жокей, весящий сто тридцать три фунта[5], спрятать у себя под пальто такой груз? Даже более крупный человек вряд ли смог бы поднять одновременно все пять мешков. На мой взгляд, если у Шермана и появилось искушение украсть, то он сразу же отбросил его как неисполнимое. К тому же ему негде было узнать, сколько в мешках денег, и он не мог определить, имеет ли кража смысл. Но фактически вообще нет оснований для предположения, что у него возникло искушение украсть, хотя он и видел на полу мешки, когда заглянул, чтобы задать какой-то вопрос. И нет никаких свидетельств, доказывающих, что Боб Шерман украл деньги.

— Свидетельство, безусловно, есть, — перебил меня Рольф Торп. — Он исчез.

— Как? — спросил я.

Одни сосредоточенно нахмурились, другие просто ждали, но никто не высказал никаких предположений.

— Это импульсивная кража, совершенная под влиянием момента, — продолжил я свои объяснения, — и он не готовился к ней. Допустим, Шерман взял эти мешки: вот он стоит у всех на виду, пошатываясь под тяжестью добычи, украденного добра. Что он будет делать? Даже если у него есть острый нож, то понадобится немало времени, чтобы разрезать мешки и переложить деньги. Но мы можем отбросить предположение, что он разрезал мешки на территории ипподрома, потому что они так и не были найдены.

Кое-кто кивнул, но большинство просто потрясенно таращили на меня глаза.

— Боб Шерман накануне вечером взял с собой маленький саквояж, со слов его жены я понял, что в него не влезло бы пять брезентовых мешков, даже если бы Шерман выбросил все вещи. Но вещи тоже не были найдены. Таким образом, мы отбрасываем предположение, что Шерман сложил деньги в саквояж.

Ларе Бальтзерсен сидел в глубокой задумчивости.

— Теперь рассмотрим транспорт, — продолжал я. — Шерман заказал такси, чтобы после скачек сразу отправиться в аэропорт Осло, но не пришел к машине. Полиция не нашла ни одного водителя такси, который в тот вечер куда-нибудь возил англичанина. Гуннар Холт говорит, что в середине дня привез его на скачки, но вечером никуда не отвозил. Поскольку кража не была обдумана заранее, нанятая машина не ждала Шермана у ворот, и полиция не нашла следов такого нанятого водителя. Шерман не украл машину, чтобы увезти деньги: ни одна машина не была украдена в тот день. Остаются друзья... — Я помолчал. — Друзья, которых можно попросить отвезти, допустим, в Швецию и сохранить путешествие в тайне.

— Но они разделили бы с ним вину, — недоверчиво проговорил Рольф Торп.

— Да. Но идем дальше... Шерман приезжал в Норвегию семь раз, но всегда лишь на день или два. Я смог найти только двух человек, которые, предположительно, знали или любили его настолько, чтобы согласиться ради него впутаться в историю. Это главный конюх Гуннара Холта, Падди О'Флагерти, и, вероятно, если вы простите меня, сэр, Миккель Сэндвик.

Теперь это упоминание вызвало гораздо более сильное раздражение у отца, но он не возразил, а лишь мрачно взглянул на меня.

— Но Падди О'Флагерти поставил машину на кирпичи шесть недель назад, — закончил я свое предположение, — а Миккель Сэндвик не имеет права водить машину по возрасту. Следовательно, ни у одного из них не было тачки, м-м-м, подготовленного транспорта, чтобы выполнить неожиданную просьбу Шермана.

— То, что вы сказали, доказывает, что Шерман, украв деньги, не мог увезти их отсюда, — заметил Бальтзерсен. — Но он мог спрятать мешки и вернуться за ними позже?

— Но остались бы все те же проблемы с транспортом плюс ночной сторож, которого надо было бы как-то убрать с дороги. Но... думаю, если бы он украл и спрятал деньги, то не стал бы возвращаться за ними, а оставил бы их там, где они лежат. Победил бы здравый смысл. Тут есть еще одна трудность. Для вас — это деньги. Для Боба Шермана — иностранная валюта. У всех британских жокеев, работающих за границей, много хлопот с обменом валюты. Никому из них и в голову не придет тащить в Англию мешки с чем-то, что им никогда не удастся потратить. И не забывайте, что большая часть суммы была в монетах, которые вообще нигде невозможно обменять на купюры, кроме как в Норвегии.

Пер Бьорн Сэндвик со скучающим видом разглядывал пол. Арне наконец перестал моргать и теперь сидел с закрытыми глазами. Рольф Торп возбужденно попыхивал сигарой. И только Ларе Бальтзерсен выглядел огорченным.

— Но все это не объясняет, почему вы считаете, что Шерман умер, — первым заговорил он.

— С того дня, как он исчез, не найдено никаких его следов... Никто даже не предполагает, что может встретить его. Нет ни одного сообщения, что его где-то видели. Его беременная жена не получила от него ни слова в успокоение. Все это очень не похоже на случай бегства из-за кражи, но полностью подходит к человеку, который уже мертв.

Бальтзерсен закусил нижнюю губу.

— Это довольно распространенный способ объяснять исчезновение человека кражей и бегством... Но в ходе расследования всегда ярко проступают мотивы преступления. Что же касается Боба Шермана, то в его жизни не было факторов, которые бы толкнули его на импульсивное и неотвратимое бегство. Никто не станет менять успешную карьеру на неизвестную, но явно не громадную сумму в иностранной валюте, если какие-то внешние силы не оказывают давления. Но ни ваша полиция, ни британская, ни его жена, ни Арне Кристиансен, ни я не нашли никаких оснований, хотя бы слабых или невероятных, для предположения, что действовали такие силы.

Арне открыл глаза и покачал головой.

— Предположим, — продолжал я, — что кто-то другой украл деньги, а Боб Шерман заметил кражу.

Стюарды и служащие секретариата скачек ошеломленно смотрели на меня и становились все более мрачными. Им не надо было объяснять, что некто, схваченный на месте преступления, терял очень многое. Воображению оставалось сделать крохотный шаг, чтобы представить картину, как в отчаянии вор убивает Боба Шермана, чтобы сохранить преступление в тайне.

— Убийство, — медленно выговорил Бальтзерсен, будто слово с трудом сошло с его языка. — Вы предполагаете, что совершено убийство?

— Возможно, — ответил я.

— Но необязательно.

— Если бы остались явные следы убийства, ваша полиция уже бы обнаружила их, — пояснил я. — В этом деле вообще нет ясности. Но если нет ответа на вопросы, куда он уехал, почему уехал и на чем уехал, то, естественно, возникает вопрос: уехал ли он?

Натянутый тон Бальтзерсена отражал общее настроение: они не хотели, чтобы моя точка зрения подтвердилась.

— Вы уверены, что он еще здесь? На ипподроме? Рольф Торп нетерпеливо покачал головой. Раздражительный и вспыльчивый, он был полной противоположностью спокойному и выдержанному Бальтзерсену.

— Разумеется, его здесь нет! — воскликнул Торп. — Тут каждый день проходят тренировки лошадей, и после исчезновения Шермана состоялось восемь соревнований. Если бы тело было здесь, его бы уже давно нашли.

Все закивали в безмолвном согласии, и Бальтзерсен огорченно произнес:

— Скорей всего его увезли отсюда в бессознательном состоянии или мертвым, а потом спрятали, похоронили где-то в другом месте.

— В Норвегии много глубоких мест, чтобы утопить человека, — заметил я.

Мысленно я представил нашу маленькую лодчонку посреди фьорда и не заметил, кто из находившихся в комнате болезненно отреагировал на мое замечание. Я почувствовал, что кто-то заерзал, но из-за того, что расслабился, теперь не мог сказать кто. Идиот, обругал я себя, рыба схватила наживку, а ты вовремя не подсек, и даже уверенность, что рыба здесь, в комнате, не порадовала меня.

Молчание продолжалось довольно долго, пока наконец Пер Бьорн Сэндвик не заговорил, перестав сосредоточенно изучать пол:

— Похоже, что теперь уже не докопаться до правды. По-моему, теория Дэйвида вполне правдоподобна. Она объясняет все факты, вернее, отсутствие фактов лучше, чем версия, которую мы обсуждали раньше.

Они опять согласно закивали.

— Мы расскажем о вашем предположении полиции, — заговорил Бальтзерсен теперь уже тоном председателя, подводящего итоги собрания, — но я согласен с Пером... Прошло уже столько времени, столько бесплодных расследований... Видимо, нам уже никогда не узнать, что же случилось с Шерманом или с деньгами. Мы все глубоко признательны вам за то, что вы взвалили на себя эту ношу и приехали сюда, и после размышлений я так же, как и большинство из нас, понимаю, что ваше объяснение очень близко к истине.

Все собравшиеся смотрели на меня, еще сохраняя озабоченный вид, но уже чуть улыбаясь и согласно кивая. Рольф Торп резко прижал к пепельнице сигару, остальные ерзали на стульях, ожидая, когда встанет Бальтзерсен.

Я вспомнил двух грациозных лебедей, утиную парочку, как спокойно они плавают недалеко отсюда в тени, отбрасываемой башней.

— Вы могли бы поискать его в пруду, — сказал я.

* * *

Встреча закончилась через полчаса после того, как они, не скрывая ужаса, согласились, чтобы на следующее утро было прочесано дно мирного маленького пруда.

Арне предстояло проверить, все ли заперто на ночь, что он и делал с раздражающей медлительностью, а я бесцельно слонялся вокруг, слушая норвежскую речь последних зрителей, расходившихся по домам. После финального заезда прошло больше часа, а все еще горели фонари и на всех дорожках встречались люди. Здесь не так много уединенных мест, где могло быть совершено убийство.

Я подошел к весовой и стоял между рядами декоративных кустов... Да-а, здесь было темно, и кусты настолько густые, что в них можно временно спрятать тело, пока опустеет ипподром. Спрятать жокея, его саквояж и пять мешков украденных денег. В кустах хватило бы места для всего. Из весовой падал яркий свет, но кусты отбрасывали густую тень, и, что лежит среди корней, разглядеть было бы невозможно.

Тут и нашел меня Арне, со страстной убежденностью заявивший:

— Ну что ты, здесь его не может быть. Здесь бы уже давно увидели.

— И почувствовали запах, — добавил я. Арне потрясение охнул и воскликнул:

— Боже милосердный!

— Ты закончил свою работу? — Я направился к выходу.

Он кивнул, половина лица освещена, половина в тени.

— Уже пришел ночной сторож, и все в порядке. Он проверит еще раз, все ли ворота заперты на ночь. Мы можем ехать домой.

Он повез меня на своем надежном норвежском «Вольво» по шоссе в город и потом по улицам, усыпанным опавшими листьями. Кари встретила нас пылающими дровами в камине и высокими бокалами утоляющего жажду охлажденного белого вина. Арне, словно бык за тореадором, без отдыха метался по квартире, включив на полную громкость Бетховена.

— Что случилось? — прокричала Кари. — Ради бога, сделай потише.

Арне подчинился, но эта жертва явно нанесла вред его эмоциональной безопасности.

— Сделай, как тебе нравится, — предложил я. — Пять минут мы можем потерпеть.

Кари мрачно взглянула на меня и скрылась в кухне. Арне совершенно серьезно поймал меня на слове. Я безропотно сидел на софе, пока стереофонические раскаты сотрясали фундамент, и восхищался терпением его соседей. У человека, который жил подо мной в Лондоне, уши были точно стетоскоп, и он стучал мне в дверь, даже если я ронял булавку.

Стереофонический грохот продолжался не пять, а целых двадцать минут, потом Арне перестал бегать по квартире и выключил проигрыватель.

— Великая вещь! Великая вещь! — повторял он.

— Несомненно, — согласился я: действительно, это произведение соответствовало бы величине помещения, равного «Альберт-холлу».

Кари вернулась из своего убежища в кухне, снисходительно покачивая головой. Она была ослепительна в шелковом брючном костюме цвета меди, фантастически гармонировавшем с волосами, кожей и глазами и отнюдь не портившем остальное. Она наполнила бокалы и села на подушки, декоративно брошенные на пол возле огня.

— Вам понравились скачки? — спросила она.

— Очень.

Арне немного поморгал, сказал, что ему надо позвонить, и вышел в холл. Кари объяснила, что смотрит интересные соревнования по телевизору, но редко ездит на ипподром.

— Я человек комнатный, — продолжала она. — Арне считает, что жизнь на свежем воздухе здоровее, но я не люблю холода, сырости и резкого ветра, поэтому разрешаю ему заниматься всеми этими ужасными делами вроде лыж, плавания и гребли, а сама жду его дома в теплой комнате.

Она усмехнулась, но у меня возникло чуть ощутимое впечатление, что, какой бы преданной женой она ни старалась быть, в ее сердце нет страстной любви к Арне. Где-то глубоко в сознании у нее таится совсем не восторженное отношение к так называемым мужским занятиям. А мой опыт говорит, что подсознательная антипатия к деятельности почти всегда переносится и на лицо, которое этой деятельностью занимается.

Из холла донесся голос Арне, говорившего по-норвежски.

— Он объясняет, что завтра надо проверить дно пруда, — удивленно перевела Кари. — Какого пруда? Я рассказал ей, в чем дело.

— Боже, бедная его жена... Надеюсь, что его нет там. Как она перенесет это?

Легче, подумал я, чем ее теперешнее состояние, когда все думают, что он вор и что бросил ее.

— Это только предположение, — успокоил я Кари. — Но надо проверить пруд, чтобы убедиться.

— Арне очень высокого мнения о вас, — улыбнулась она. — Я верю, что ваше предположение правильно. Когда Арне вернулся из Англии, он говорил, что не хотел бы попасть под ваше расследование. По его мнению, вы угадываете, что люди думают. Когда председатель попросил, чтобы прислали кого-нибудь из английского Жокейского клуба на поиски Боба Шермана, и Арне услышал, что приедете вы, он очень обрадовался. Я была в соседней комнате, когда он кому-то говорил по телефону, что у вас глаза, как у ястреба, и ум, как бритва. — Кари иронически усмехнулась, и зубы чуть сверкнули в мягком свете. — Вы польщены?

— Да. Хорошо, если бы это было правдой.

— Конечно, правда. Вы так молоды, а занимаете такой пост.

— Мне тридцать три, — вздохнул я. — В эти годы Александр Македонский завоевал полмира от Греции до Индии.

— Вы выглядите на двадцать пять, — заметила Кари.

— Это ужасная помеха.

— Что?

— Недостаток.

— Женщины так не считают.

Арне вернулся из холла, все еще погруженный в свои мысли.

— Все в порядке? — спросила Кари.

— А, м-м-м, ja. — Он несколько раз моргнул. — Все устроено. Завтра в девять утра проверят дно пруда. — Арне помолчал. — Ты будешь там, Дэйвид?

— Да. — Я кивнул. — А ты?

— Ja. — Перспектива увидеть труп совсем не обрадовала его. Но я и сам без особого возбуждения ждал завтрашнего утра. Если Боб Шерман действительно там, он будет выглядеть так, что каждый бы желал никогда не сталкиваться с этой картиной. А моя частная галерея и так уже слишком обширна.

Арне помешал дрова в камине с таким видом, будто отгонял злых духов, а Кари предложила садиться за стол.

Она приготовила оленью ногу в густой темной подливке, а потом пообещала морошку, которая оказалась желто-коричневой ягодой, по вкусу напоминавшей карамель.

— У нее совсем особый вкус, — объяснил Арне, очевидно, радуясь, что может угостить меня такой редкостью. — Ягоды растут на болотах, и сезон всего три недели. Есть специальный закон, устанавливающий сроки, когда можно их собирать. Человек получает строгое наказание, если собирает ягоды раньше разрешенного срока.

— Морошку можно консервировать, — добавила Кари, — но вкус, конечно, совсем другой, чем у свежей. Мы ели ягоды в почтительном молчании.

— И до будущего года их уже не будет, — вздохнул Арне, кладя ложку. — Теперь кофе?

Кари принесла кофе и с веселым изумлением отклонила мое не вполне искреннее предложение помочь ей убрать посуду.

— Вы хотите убирать посуду? Честно?

— Не хочу, — признался я.

Она засмеялась. Не чуждая духу феминизма, Кари не собиралась размахивать знаменами равенства в кухне. Безмолвное соглашение между ней и Арне, что все в доме — ее владение, а вне дома — его, на мой взгляд, вело к полной гармонии. У моей сестры отсутствие такого соглашения привело к сопротивлению, ссорам и в конце концов к разбитому браку. Кари меньше требовала, меньшего ждала и большего добивалась.

Я долго не засиживался. Мне нравилось смотреть на Кари, но и этим нельзя злоупотреблять. Арне при всех его странностях все же был следователем. Сам я научился определять, куда на самом деле люди смотрят, потому что часто их мысли совсем не там, куда глядят глаза. Некоторые мужчины чувствуют себя польщенными, когда другие жадными глазами оглядывают их жен, но у многих вспыхивает ревнивая злость. Я не знал, как будет реагировать Арне, и не ставил себе целью узнать.

Глава 7

Утро понедельника пришло серым и тусклым. Моросило. Однако постепенно день нехотя прояснился, и антрацитовые облака стали похожими на серую фланель. Темно-зеленые ели и желтые березы тихо сочились тысячами капель, и ветер гонял по мокрому асфальту бумажный мусор, оставшийся от воскресного дня.

В дальнем конце скаковой дорожки лошади Гуннара Холта и двух других тренеров поочередно прыгали через препятствия, но ближняя к нам часть, примыкающая к линии финиша, временно была отгорожена барьером.

Дрожа скорее от хандры, чем от холода, я сидел вместе с Ларсом Бальтзерсеном на застекленной площадке смотровой башни и наблюдал, как внизу прочесывают пруд. С обвисшими от дождя полями шляпы, сгорбившись и засунув руки в карманы, Арне и рядом с ним двое полицейских стояли у самой воды, угрюмо уставившись на маленькую лодку, которая медленно и методически плавала взад-вперед от берега к берегу.

Пруд был более-менее круглый, приблизительно тридцать ярдов в диаметре и футов шесть в глубину. В лодке сидели двое полицейских с крюками. Третий, в прорезиненном комбинезоне, с дыхательным аппаратом для подводного плавания, в ластах, перчатках и водозащитных очках с прикрепленным к ним фонариком, был готов в любую минуту опуститься на дно. И дважды, когда полицейские что-то зацепляли крюками, он уже нырял в воду, и оба раза, возвращаясь в лодку, отрицательно качал головой.

Лебеди и утки, черная и белая, возбужденно описывали вокруг лодки круги. Вода становилась все грязнее и грязнее. Лодка медленно двигалась, завершая исследование. Ларе Бальтзерсен мрачно заметил:

— Полиция считает это напрасной тратой времени.

— Но все же приехала.

— Конечно, они должны.

— Конечно, — согласился я. Мы молча продолжали следить за рейсами лодки. Крюк за что-то зацепился. Ныряльщик соскользнул в воду, исчез на полминуты, всплыл и покачал головой. Полицейские помогли ему снова забраться в лодку. Он поднял весла вверх, полицейские каждый со своей стороны опустили в воду трезубцы крюков и медленно волокли их по дну.

— Вначале предполагали осушить пруд, — объяснил Бальтзерсен. — Но возникли технические трудности. Вода хлынула бы на скаковую дорожку. Поэтому решили прочесать дно.

— Полицейские проверили каждый дюйм, — сказал я.

— Если они не найдут Шермана, — он уныло взглянул на меня, — вы поверите, что его здесь нет?

— Да.

— Разумно, — кивнул он Так мы просидели еще час. Ныряльщик несколько раз опускался на дно и возвращался ни с чем. Лодка закончила свою работу, не продвинув расследование ни на дюйм. Тело не нашли. Боба Шермана в пруду не было.

Бальтзерсен встал, сдерживая зевоту, и чуть потянулся, отодвигаемый стул громко заскрипел на деревянном полу.

— Все, — проговорил он.

— Да, — подтвердил я.

Я спустился следом за ним по наружной лестнице, внизу нас ждали Арне и полицейский офицер.

— Ничего здесь нет, — сказал полицейский по-английски таким тоном, будто другого результата и нельзя было ожидать.

— Да, и я благодарю вас, что вы помогли убедиться в этом.

Он, Бальтзерсен и Арне поговорили по-норвежски, и Бальтзерсен пошел, чтобы лично поблагодарить полицейских в лодке. Они кивали, улыбались, пожимали плечами, потом принялись грузить лодку в машину.

— Не огорчайтесь, Дэйвид, — сказал Арне, — это была полезная мысль.

— Еще одна теория пошла ко дну, — философски заметил я, — не первая и не последняя на долгом пути.

— Вы будете продолжать искать?

Я покачал головой. Фьорды были слишком глубоки. Кто-то в кабинете председателя остро отреагировал на мое упоминание о воде, и если Боб Шерман был в пруду, то его переместили в более глубокое место.

Бальтзерсен, офицер, Арне и я зашагали по скаковой дорожке к паддоку, направляясь к машинам, оставленным у главного входа. Бальтзерсен сердито смотрел на мусор, валявшийся повсюду, главным образом это были входные билеты и квитанции тотализатора, и что-то сказал Арне, тот ответил на норвежском и потом перевел для меня:

— Директор ипподрома решил, что будет лучше, если уборщики не увидят, как полиция прочесывает пруд. Понимаете, такой случай... Но они придут завтра.

Бальтзерсен кивнул. Утром у него были дела на лесопильном заводе, и, похоже, он жалел, что попусту потерял время.

— Сожалею, что отнял у вас утро, — извинился я. Он чуть покачал головой в знак того, что я более-менее прощен. Усилившийся дождь вынудил нас быстрее искать укрытия. Молча мы миновали трибуны, декоративный пруд (такой мелкий, что проглядывалось дно), секретариат и, наверно, потому, что тишину нарушал только звук наших шагов, услышали плач ребенка.

За углом здания тотализатора стоял мальчик и рыдал. Лет шести, промокший до костей, с волосами, прилипшими ко лбу, и с острыми, как гвоздики, глазами. Офицер направился к нему, заранее наклонившись, и ласковым голосом произнес что-то, видимо, означавшее «Пойди сюда».

Мальчик не двигался, но сказал несколько слов, от которых мои спутники остановились, будто пораженные молнией. Они буквально остолбенели, точно все их рефлексы перестали действовать. Лица потеряли всякое выражение.

— Что он сказал? — спросил я.

Мальчик повторил то, что сказал раньше, и мои спутники, казалось, сейчас потеряют сознание. Бальтзерсен с видимым усилием первый овладел собой и перевел:

— Он сказал: «Я нашел руку».

* * *

Когда мы направились к нему, мальчик стал испуганно озираться, словно искал, куда бы убежать. Но слова полицейского, похоже, успокоили его, и он ждал нас мокрый, испуганный, дрожащий.

Офицер присел на корточки рядом с ним, и они долго тихо разговаривали. Потом взрослый протянул руку, и ребенок схватился за нее. Держа мальчика за руку, полицейский выпрямился и передал нам на английском содержание их беседы:

— Мальчик пришел поискать деньги. Зрители после скачек, особенно в темноте, часто теряют монеты и даже купюры. Он говорит, что всегда пролезает в дырку в заборе до того, как приходят уборщики мусора, и обычно находит несколько монет, а иногда и бумажные деньги. Этим утром он нашел двадцать крон до того, как пришли люди. Он имеет в виду до того, как пришли полицейские. Но ему не полагалось быть здесь, поэтому он спрятался. Он спрятался за трибунами, вон там. — Полицейский кивнул головой в сторону асфальта. — Он говорит, что за трибунами нашел руку, лежавшую на земле.

Офицер взглянул на мальчика, который хватался за его руку, будто за спасательный круг, и попросил Арне пойти позвать сюда тех полицейских, которые уже уложили свое оборудование и собирались уезжать. Арне, выглядевший совершенно убитым, тоже посмотрел на мальчика и отправился выполнять поручение. Бальтзерсен постепенно приходил в себя и уже снова казался спокойным и деятельным.

Офицер с большим трудом передал ребенка на попечение одного из своих подчиненных, мальчик никак не хотел отпустить его руку. Потом он, двое полицейских, Бальтзерсен, Арне и я обошли трибуны, чтобы увидеть руку, лежавшую на земле.

Ребенок не ошибся. Восковая, бледная и ужасающая, она лежала на асфальте, вяло вытянув пальцы навстречу дождю. Но рука лежала там не одна. О чем мальчик не сказал. В углу между стеной и асфальтом возвышался небольшой бугорок, накрытый черным брезентом. Из-под брезента примерно посередине и выглядывала кисть руки до запястья.

Без слов младший полицейский откинул угол брезента и тут же набросил его снова. Арне только взглянул, согнулся над ближайшим кустом и вернул все, что Кари дала ему на завтрак. Бальтзерсен посерел и дрожащей рукой закрыл рот. Даже полицейские выглядели так, будто их сейчас вырвет. А я добавил к нежелательным воспоминаниям еще одно.

Фактически он был неузнаваем: следствию предстоит нелегкая работа, прежде чем в законном порядке будет установлена личность убитого. Но рост и одежда соответствовали данным о Бобе Шермане, и его саквояж с четкими черными инициалами «Р.Т.Ш.» все еще лежал рядом.

Обрывок нейлоновой веревки прочно охватывал грудь и ноги, из обоих узлов, на ребрах и под коленями, торчали обтрепанные концы.

Один из полицейских что-то сказал своему шефу, и Бальтзерсен любезно перевел мне:

— Это тот парень, который нырял. Он объяснил, что крюк на дне пруда задел за цементный блок, но он не обратил на это внимания. Вокруг блока тоже торчали обтрепанные концы веревки, и он считает, что веревка та же самая.

Арне стоял в нескольких ярдах, вытирая лицо и рот белым платком, и, не отрываясь, смотрел на черный брезент. Я подошел и спросил, не плохо ли ему. Дрожь сотрясала его с головы до ног, но он с несчастным видом покачал головой.

— Тебе надо выпить, — предложил я. — И лучше поехать домой.

— Нет-нет. — Он пожал плечами. — Такая глупость с моей стороны. Но сейчас все в порядке. Прости, Дэйвид.

Мы вместе пошли к выходу и вскоре догнали Бальтзерсена и офицера, которые разговаривали с мальчиком. Бальтзерсен ловко отвел меня в сторону шага на два и тихо проговорил:

— Я не хочу снова расстраивать Арне... Ребенок объяснил, что руки не было видно. Он поднял брезент, чтобы посмотреть, что под ним. Знаете ведь, какие дети любопытные. Он увидел что-то бледное и попытался вытащить наружу. Это и была рука. Когда он разглядел, что это такое, то испугался и убежал.

— Бедный маленький мальчик, — вздохнул я.

— Он не должен был пролезать в дыру на ипподром. — Тон Бальтзерсена свидетельствовал, что он считает — мальчик получил урок.

— Если бы не он, мы бы не нашли Боба Шермана, — заметил я.

Бальтзерсен задумчиво разглядывал меня.

— По-видимому, тот, кто вытащил его из пруда, собирался вернуться с транспортом и отвезти тело в другое место.

— Нет, не думаю, — возразил я.

— Но он должен был бы так сделать. Если бы он не боялся, что тело найдут, то оставил бы его в пруду.

— О, естественно. Я только хотел сказать, зачем отвозить тело в другое место? Почему с наступлением темноты не бросить его обратно в пруд? Теперь там уже никогда больше не будут искать Боба Шермана.

Бальтзерсен опять долго изучающе смотрел на меня и потом неожиданно первый раз за все утро улыбнулся.

— Мда-а... Вы сделали все, о чем мы просили, — сказал он.

Я тоже чуть улыбнулся и подумал, понимает ли он значение проделанной утром работы. Но ловить убийц — это забота полиции, а не моя. А мне надо успеть на самолет, в два ноль пять вылетающий в Лондон, и у меня времени в обрез для еще одного дела.

— Всегда к вашим услугам, — вежливо, но равнодушно сказал я, пожал руки ему и Арне и оставил их решать свои проблемы. Под моросящим дождем.

* * *

Я забрал Эмму из ее отеля, как мы и договаривались, и привез к себе в «Гранд-отель». Я собирался покормить ее завтраком в аэропорту, но вместо этого позвонил в ресторан и распорядился, чтобы принесли в номер горячий суп. Бренди опять нельзя. Только с трех часов, объяснил официант. В следующий раз я привезу с собой целый литр.

Шампанское эмоционально не подходило для новости, которую мне предстояло ей сообщить. Поэтому я смешал его с апельсиновым соком и заставил ее выпить. Потом со всей осторожностью, на какую был способен, я рассказал, что Боб умер, а не исчез. Он не вор и не бросил ее, а его убили.

На лицо вернулось то пугающее выражение отчаяния, что было раньше, но в обморок она не упала.

— Вы... вы нашли его?

— Да.

— Где он сейчас?

— На ипподроме.

— Я должна поехать и увидеть его. — Она встала и несколько раз сглотнула.

— Нет, — твердо сказал я, держа ее за локоть. — Нет, Эмма, вы не должны. Вы должны помнить его живым. Сейчас он не так выглядит, каким вы его помните. Ему было бы неприятно, что вы увидели его таким. Он бы попросил вас не смотреть:

— Я должна его увидеть... Конечно, я должна. Я покачал головой.

— Вы имеете в виду, — постепенно до нее стало доходить, — что он выглядит... ужасно?

— Боюсь, что да. Он умер месяц назад.

— О боже!

У нее подогнулись колени, она села и заплакала. Я рассказал ей о пруде, о веревке, о цементном блоке. Она должна знать. Ничего не может быть хуже той душевной агонии, в которой она прожила четыре долгие недели.

— Ох, бедный мой Боб, — причитала она. — Дорогой мой... ох, бедный мой дорогой мальчик...

Будто горе открыло шлюзы, и она плакала и плакала, слезы бежали буквально ручьем. Но наконец-то это была естественная печаль, без унизительного стыда и сомнений.

Немного спустя, все еще вздрагивая от рыданий, она проговорила:

— Мне надо позвонить, чтобы не занимали мой номер в отеле.

— Нет. Сегодня вы полетите домой в Англию вместе со мной, как мы и планировали.

— Но я не могу.

— Нет, можете и полетите. Здесь вам совершенно нечего делать. Вы должны вернуться домой, отдохнуть, поправиться и позаботиться о ребенке. Здесь все необходимое сделает полиция, а я посмотрю, что могут сделать Жокейский клуб и Жокейский фонд, и попробую организовать что нужно с английской стороны. Самое меньшее, чего мы добьемся, так это привезем Боба домой в Англию, если ради этого вы собираетесь оставаться здесь. Но если вы останетесь в Осло, вы заболеете.

Она слушала и, по-моему, половину пропускала мимо ушей, но не возражала. Может быть, полицию и не слишком обрадует ее отъезд, подумал я, но она целый месяц билась во все двери и задавала вопросы, и уже не осталось того, чего бы она не сказала им.

Мы успели на самолет, всю дорогу домой она смотрела в окно, и слезы непрерывно бежали по щекам. В Хитроу, лондонском аэропорту, Эмму встретил дед, которому я позвонил из Осло. Худощавый, сутулый и добродушный, он поцеловал ее и все время ласково похлопывал по плечам. Эмма рассказывала, что ее родители умерли, когда она училась в школе, и они с братом, пока выросли, курсировали между родственниками. Она больше всех любила вдового отца матери и посвящала его почти во все свои заботы.

Симпатичный человек с манерами учителя, дед Эммы пожал мне руку.

— Я прослежу, чтобы все было устроено, — сказал я и дал ему свой домашний адрес и телефон на случай, если им понадобится помощь, помимо официальных каналов.

Глава 8

Утро вторника, с девяти до десяти, я провел у себя в офисе и обнаружил, что без меня все сотрудники прекрасно справлялись с делами и несомненно продолжали бы в таком же духе, если бы я исчез навсегда. На столе лежали исчерпывающие отчеты о законченных расследованиях: наши подозрения насчет человека, якобы использовавшего имя ушедшего в отставку жокея-стиплера в корыстных целях, подтвердились, и теперь его ждало наказание за мошенничество; и претендент на тренерскую лицензию из Мидлендса оказался абсолютно лишенным данных для этой работы.

Обычное мелкое жульничество, от которого волосы не встают дыбом и не холодеет спина. Никаких трупов, утопленных в норвежских глубоких водах.

Остальную часть дня я провел с двумя коллегами из Нью-йоркского скакового комитета. Мы обсуждали возможность создания специализированной службы, охватывающей весь мир, что-то вроде Интерпола в мире скачек. Это была одна из многих в ряду встреч, которые я провел с представителями разных стран. Идея очень медленно, но все же приближалась к осуществлению. Я полагал, что мой моложавый вид, как обычно, и был тем камнем преткновения, который тормозил дело. Интересно, когда мне стукнет шестьдесят и из меня посыплется песок, тогда они будут поддакивать любым моим словам?

Я убеждал их, пока у меня не пересохло в горле, подарил горы литературы, повел обедать в ресторан «Индиго Джонс» и очень сомневался, что семена упали на удобренную почву. Прощаясь, старший из двух Нью-Йоркцев задал вопрос, к которому я тоже давно привык:

— Если вам удастся организовать эту службу, вы надеетесь стать ее шефом?

Я улыбнулся, потому что заранее знал, если этот ребенок родится, то окажется, что он вовсе и не мой.

— Когда мы все организуем, я уйду.

Он с любопытством взглянул на меня.

— Куда?

— Пока не знаю.

Нью-Йоркцы чуть недоверчиво переглянулись, но, когда мы садились в такси, отвозившие нас по домам, сердечно пожали мне руку. Я жил на Бромптон-роуд и только к полуночи добрался к себе, но, как всегда, в квартире подо мной во всех комнатах горел свет. Дверь парадного, если ее не придержать, хлопала так, что дрожали стены, может быть, это и объясняло сверхчувствительность моего нижнего соседа, человека лет пятидесяти, седого, замкнутого, очень аккуратного и точного. За шесть месяцев, что я жил в этом доме, наше знакомство ограничивалось его регулярными приходами ко мне с требованием уменьшить звук телевизора. Однажды я пригласил его на стакан вина, но он вежливо отклонил предложение, предпочитая одиночество в своей квартире. В нынешнем веке трудно достичь сердечного согласия.

Я осторожно закрыл дверь парадного, тихо поднялся к себе и также беззвучно открыл и закрыл свою дверь. Резкий телефонный звонок, внезапно нарушивший эту благородную тишину, заставил меня тигром кинуться к аппарату.

— Мистер Кливленд? — Голос торопливый, взвинченный. — Слава богу, что вы наконец вернулись... Это Уильям Ромни, дедушка Эммы. Она не позволяла мне так поздно беспокоить вас, но я должен. Двое мужчин обыскали ее дом и, когда она вошла, избили ее. Мистер Кливленд, ей нужна ваша помощь.

— Подождите минутку, — перебил я, — прежде всего вам нужна полиция.

Вроде он чуть-чуть успокоился.

— Полиция уже была. Они только что уехали. Я позвонил сначала им.

— И доктору для Эммы?

— Да, да, он тоже был.

— Когда все случилось?

— Часов в семь вечера. Эмма оставалась у меня, а сегодня мы приехали, чтобы взять кое-какие вещи, и увидели свет в окнах... Она пошла первой, и они кинулись на нее. Они избили нас обоих... Я бы хотел... Ладно, скажу вам правду. Мне кажется, мы оба все еще напуганы.

— Где вы находитесь? — вздохнул я.

— Еще в доме у Эммы.

— Да, но...

— Ах, понимаю. Недалеко от Ньюбери. Вы поедете по М4... — Он подробно объяснил, как к ним проехать, уверенный, что я немедленно поспешу на помощь. Теперь невозможно было отделаться советом принять успокоительное и пообещать приехать утром. И, судя по голосу, только полная анестезия могла бы ослабить его тревогу.

Ночью по крайней мере не мешали светофоры, и я доехал за пятьдесят минут. Дом Шерманов представлял собой два соединенных и перестроенных деревенских коттеджа, стоявших посередине обширного необитаемого луга. Хорошее место для отдыха нервов. Но в лучшие времена.

Свет горел во всех окнах, и при шуме машины озабоченная фигура Уильяма Ромни появилась на пороге.

— Слава богу, слава богу, — возбужденно повторял он, идя мне навстречу по короткой дорожке. — Не знаю, что бы мы и делали, если бы вы не приехали.

Я еле сдержался, чтобы не сказать, мол, лучше всего было бы вернуться в его дом или снять номер в отеле, но когда вошел, то порадовался, что ничего не сказал, потому что это только бы огорчило их. Шок не позволяет людям добровольно оставить место катастрофы. И с первого взгляда ясно, что они оба в глубоком шоке.

Дом был разгромлен. Картины сорваны со стен, занавеси с окон, ковры с пола. Мебель не просто перевернута, но и поломана. Лампы, вазы, безделушки — все разбито и растоптано. Вырванные страницы книг и листы бумаги, будто осенние листья, шелестели на полу.

— Везде так, — сказал Ромни. — Во всем доме. Кроме спальни для гостей. Они как раз рылись в ней, когда мы помешали... Полиция говорит...

Эмма, будто посыпанная сажей от костра, лежала в спальне для гостей с открытыми глазами. Обе щеки потемнели и распухли, кровоподтеки показывали, куда попадали удары. Нижняя губа разбита, бровь заклеена пластырем.

— Привет, — сказал я бодрым тоном, явно не соответствующим обстановке, взял стул и сел возле кровати. Дед ходил вокруг и что-то бормотал, очевидно, еще сильнее встревожившись теперь, когда увидел, как потемнело от побоев лицо Эммы. Он совсем сник, когда я попросил его оставить нас наедине. Но в конце концов, страшно огорченный, спустился вниз.

Я взял ее руку.

— Дэйвид...

— Подождите немного. Потом мне расскажете. Она едва заметно кивнула. Эмма лежала на одеяле непостланной постели все еще в том же платье в коричневую и белую клетку, голову поддерживали две подушки без наволочек, ноги прикрыты цветастым платком.

В газовом камине горел пульсирующий огонь, в комнате было жарко, но я тоже встревожился, почувствовав, какая холодная у нее рука.

— Я сказала полиции, что, по-моему, они норвежцы, — чуть слышно заговорила Эмма.

— Эти двое мужчин? Она кивнула.

— Такие огромные... В толстых свитерах и резиновых перчатках... И говорили они с акцентом.

— Начните сначала, — попросил я.

— Мы приехали, чтобы взять для меня какие-нибудь платья. Я уже чувствовала себя лучше... Наверху горел свет, но я подумала, что миссис Стрит, она присматривает за нашим домом, забыла выключить... Но когда я открыла входную дверь и вошла в холл, они кинулись на меня... Потом они включили свет внизу, и я увидела этот разгром... Один ударил меня кулаком в лицо, я застонала и позвала дедушку. Когда он вошел, они сразу сбили его с ног... так легко. Это ужасно... Они пинали его ногами... Один спросил, где Боб прячет бумаги, и, когда я не ответила, он подошел и стал бить меня кулаками. Я ему не ответила, потому что не знала. Боб никогда ничего не прятал... никогда... О боже...

Ее пальцы сжали мне руку.

— Все хорошо, все хорошо, Эмма, — повторял я, не вкладывая в свои слова никакого значения. — Успокойтесь.

Мы молча подождали, пока ее перестало трясти, потом она сглотнула и попыталась продолжить рассказ:

— Зазвонил телефон, и это вроде бы напугало их. Они поговорили друг с другом, потом вдруг швырнули меня в кресло и быстро ушли... через парадную дверь. Дедушка встал с пола, но телефон уже замолчал, когда он подошел... Тогда он позвонил в полицию.

Усталый голос затих. Я спросил:

— Они были в масках, закрывали чем-то лица?

— Нет.

— Вы сможете узнать их?

— Полиция спрашивала... Офицер хотел, чтобы я посмотрела фотографии... Не знаю... Я старалась защитить руками лицо, чтобы они не изуродовали меня... Я закрывала глаза...

— А ваш дедушка?

— Он говорит, что узнает их. Но все было так быстро...

— Разумеется, они не сказали вам, какие бумаги ищут?

С убитым видом она покачала головой.

— Полиция тоже без конца спрашивала, какие бумаги.

— Не беспокойтесь, это неважно. Как вы себя сейчас чувствуете?

— Ужасно саднит лицо. Доктор Уэст дал мне таблетки. Он собирается завтра приехать снова.

— Сюда?

— Да. Я не хочу переезжать к дедушке. Это... это мой дом.

— Не хотите ли постелить постель?

— Нет, спасибо. Мне и так удобно. Я слишком устала, чтобы двигаться.

— Я спущусь вниз и помогу вашему дедушке.

— Хорошо. — Внезапно на лице снова появилось встревоженное выражение. — Но вы не уедете, не уедете?

Я пообещал ей и действительно прилег в гостиной на софе, в единственном расчищенном оазисе среди всеобщего разгрома. Уильям Ромни почти сразу заснул и тихо похрапывал (под действием сильного снотворного) на широкой кровати Шерманов в спальне. И с трех до пяти в коттедже было темно и тихо.

Я внезапно проснулся от тихого стона, будто блеяние ягненка в метель.

— Дэйвид...

Голос Эммы сверху, настойчивый и дрожащий. Я выпутался из пледа, вскочил и бросился наверх. Ее дверь оставалась открытой и свет включенным, поэтому я сразу увидел непередаваемый ужас, хлеставший из ее больших темных глаз.

— Дэйвид... — В голосе невыносимое отчаяние. — Дэйвид, у меня кровотечение.

Эмма потеряла ребенка и чуть не умерла. Через три дня после того, как ее увезла «Скорая помощь», я навестил вдову Боба в больнице. Три дня врачи не разрешали приходить к ней. Меня удивило, что она стала еще бледнее, чем в Осло, ведь тогда казалось, что бледнее уже быть невозможно. Кровоподтеки и синяки с лица еще не сошли, но кое-где их закрывал пластырь. Глаза затуманенные, наверное, от обезболивающих лекарств.

Это был пятиминутный визит вежливости.

— Как мило, что вы пришли, — сказала она.

— Я принес вам грейпфруты.

— Спасибо.

— Сочувствую.

Она чуть кивнула, обезболивающим наркотикам, видно, подвластна не всякая боль.

— Надеюсь, вскоре вам будет лучше.

— О да, я тоже надеюсь.

* * *

Уильям Ромни, дрожа от гнева, буквально ворвался ко мне в офис.

— Вы понимаете, что завтра уже неделя, как на нас напали в собственном доме, и никто ничего не делает. Люди не растворяются в воздухе. Эти двое должны где-то быть. Почему полиция не может их найти? Разве это правильно, что головорезы врываются в дом к беззащитной девочке, ломают мебель, избивают ее до полусмерти, ведь она чуть не умерла, и безнаказанно уходят... Это же позор, что полиция еще не нашла двух подлых подонков.

Произнеся слово «подонков», Уильям Ромни сам удивился, он никогда не употреблял таких сильных выражений, но это ясно показывало, как он возмущен.

— Думаю, что ни вы, ни Эмма не увидели этих двух на фотографиях, которые вам показывали в полиции, — сказал я, потому что уже проверил через своих друзей в полиции, что громил не опознали.

— Их там не было. Там не было фотографий налетчиков. И должен сказать, что меня это не удивило... Почему полиция не может запросить в Норвегии снимки их преступников и показать нам?

— Вероятно, вам придется поехать в Норвегию, — предложил я. — Эмма в таком физическом и эмоциональном состоянии, что не сможет этого сделать.

— Тогда я поеду! — страстно воскликнул он. — Поеду за собственные деньги. Я готов на все, на все, чтобы увидеть, как накажут бандитов за то, что они сделали с Эммой.

От негодования его худое лицо покраснело, и у меня мелькнула мысль, не вызван ли его беспредельный гнев отчасти чувством невольной вины за то, что он уже не так молод и силен и не смог защитить Эмму от двух агрессивных мужланов. Теперь он хотел сделать то, что в его силах, решив поехать в Норвегию, чтобы самому помочь найти налетчиков. Я не видел причины, почему бы надо отговаривать его от путешествия, которое может принести полезные результаты.

— Если вы хотите, я все устрою, — сказал я.

— Что?

— Чтобы вы могли поехать в Норвегию и посмотреть фотографии подозреваемых.

Он твердо и решительно взглянул на меня, расправил сутулые плечи и встал. Теперь на ковре Жокейского клуба стоял человек, сбросивший десяток лет.

— Да, пожалуйста, устройте. Я тут же выеду.

— Садитесь. — Я кивнул. — Вы курите? Как Эмма? Он сел, отодвинул предложенную коробку с сигаретами и сказал, что, когда он видел ее вчера вечером, она выглядела гораздо крепче.

— Эмма собирается выйти из больницы через два-три дня, — добавил он.

— Хорошо.

Судя по его виду, он не считал, что это хорошо. Негодование снова так и рвалось из него.

— Ради бога, скажите, что бедная девочка должна делать? Муж убит, дом разгромлен... Я предлагаю ей жить со мной, но...

— Я уверен, что ей лучше жить в своем доме, — возразил я. — По крайней мере, первое время. Так будет для нее лучше. Она должна спокойно пережить свою печаль.

— Какие странные вещи вы говорите.

— Когда вы можете выехать? — спросил я, потянувшись к телефону.

— Сейчас же.

— Правильно.

В секретариате меня соединили с директором ипподрома, который дал домашний и служебный телефоны Ларса Бальтзерсена. Я нашел его в офисе и объяснил ситуацию. Безусловно, пообещал он, с полицией он договорится сам. Завтра? Да, обязательно встречу. Бедная миссис Шерман. Передайте ей мои соболезнования. Я заверил, что передам, и спросил, есть ли какой-нибудь прогресс в расследовании убийства.

— Боюсь, что никакого, — ответил он и, немного помолчав, продолжал:

— Я подумал... Если полиция не раскроет преступления, возможно ли, чтобы вы приехали еще раз и посмотрели, что нужно сделать?

— У меня нет опыта в раскрытии убийств, — ответил я.

— Должно быть, по сути это то же самое, что и другие преступления.

— М-м-м, мои хозяева могут не согласиться на такую трату времени.

— А если я попрошу их сам в качестве интернациональной любезности? И потом, Боб Шерман ведь был британским жокеем.

— Не предпочтет ли Норвегия отправить тело домой и забыть об этом гнусном инциденте?

— Нет, мистер Кливленд, — жестко возразил он. — Убийство совершено, и наказание должно последовать.

— Согласен.

— Следовательно, вы приедете?

— Подождите еще неделю. — Я немного подумал. — Если ни ваша, ни наша полиция не найдет никаких новых следов и вы все еще будете настаивать, чтобы я приехал, ну... тогда может быть... Но не ждите от меня слишком многого, хорошо?

— Не больше, чем раньше, — сухо заметил он и положил трубку.

Уильям Ромни с одобрением воспринял сообщение, что лететь можно завтра, и начал ворчать о хлопотах с билетами, валютой и отелем. Но я не предложил свою помощь, потому что все это он мог сделать сам, а у меня было много работы, и, кроме того, мне предстояло высвободить время для вторичного визита в Норвегию. Хотя я надеялся, что полиция быстро докопается до истины сама и избавит меня от необходимости демонстрировать всему миру, что я бессилен найти преступника.

Уильям Ромни полетел в Норвегию, провел там полных два дня и вернулся разочарованным. У норвежской полиции не было фотографий налетчиков, или, может быть, они были, но Эммин дедушка не узнал этих типов.

Эмма вышла из больницы и поехала домой, чтобы привести все в порядок. Мое предложение о помощи она отклонила, но приняла приглашение вместе позавтракать.

— В воскресенье? — спросил я.

— Прекрасно.

В воскресенье я нашел ковры на полу, картины на стенах, осколки и обрывки бумаг были убраны и занавеси приготовлены для отправки в химчистку. И все же дом выглядел холодным и нежилым, но его хозяйка уже вступила на длинный путь возвращения к жизни. Первый раз за все время, что я ее знал, она чуть подкрасила губы. Только что вымытые волосы пушисто рассыпались по плечам, платье было аккуратным, манеры спокойными. Она снова стала хорошенькой девушкой, если не замечать чрезмерную бледность и несчастные глаза.

— В четверг похороны, — сказала Эмма.

— Здесь?

— В деревенской церкви. — Она кивнула. — Спасибо за все, что вы сделали. Без вас его бы не привезли домой.

— Я только проследил, чтобы все было выполнено, — объяснил я, потому что действительно лишь распределил между сотрудниками поручения.

— Все равно... спасибо.

Октябрьский день был солнечным и холодным, воздух бодрящим и прозрачным. Я повел ее в паб на набережной Темзы, где ивы роняли желтые листья в медленно текущую серую воду и рыболовы на хитроумные насадки ловили снулую рыбу. Мы медленно шли вдоль берега, потому что она еще не набралась сил после потери крови.

— Какие у вас планы? — спросил я.

— Не знаю... Я много думала, когда лежала в больнице, и решила пока пожить в коттедже. Мне кажется, это правильно. Может быть, потом я продам его, но не сейчас.

— Как у вас с финансами?

— Фантастически. — Слабая улыбка чуть блеснула на лице. — Все были так добры. И вправду, просто чудесно. Знаете, все владельцы, для которых Боб работал в Норвегии, сложились и прислали мне чек. Какие добрые люди.

Дали деньги, чтобы заглушить угрызения совести, мрачно подумал я, но ничего не сказал.

— Эти двое мужчин, которые ворвались в ваш дом... Вы не возражаете, если мы поговорим о них?

— Не возражаю, — вздохнула она.

— Опишите их.

— Но...

— Да, да, я читал то, что вы сказали полиции. Вы не глядели на них, закрыли глаза и только видели свитеры и резиновые перчатки.

— Все правильно.

— Нет, не правильно. То, что вы сказали полиции, это воспоминания, которые вы могли вынести. Ничего другого вы бы и не вспомнили, даже если бы полиция и не давила на вас вопросами.

— Это какая-то чепуха.

— Попытайтесь пойти другим путем. Который из них ударил вас?

— Такой огромный с... — Начала она, но вдруг остановилась в удивлении.

— С чем?

— Я собиралась сказать — с рыжими волосами. Как странно. До этого момента я не помнила, что один из них был рыжий.

— А другой?

— Шатен. Темно-русые волосы. Он пинал дедушку.

— Тот, кто бил вас, что он говорил?

— Где твой муж прячет секретные бумаги? Где он прячет свои вещи? Скажи нам, где он прячет вещи?

— На хорошем английском?

— Да-а. На довольно хорошем. Но с акцентом.

— Какие у него были глаза, когда он бил вас?

— Яростные... Пугающие... как у орла... светлые, желтые... очень злые.

Она немного помолчала, потом добавила:

— Да, я вспоминаю, как вы и сказали. Я выбросила это из памяти.

— Теперь снова посмотрите на его лицо.

— Он совсем молодой, почти такой же, как вы, — сказала она через несколько секунд. — А рот такой тонкий-тонкий... Губы сжаты... Лицо очень жесткое... очень злое.

— Высокий?

— Примерно как вы. Но шире и гораздо тяжелее. Плечи широкие, вздутые.

— Широкие плечи и толстый свитер. Какого рода толстый свитер? С рисунком?

— Ну да. А-а-а, вот почему... — Она снова замолчала.

— Что почему?

— Почему я сразу подумала, что он норвежец, раньше, чем он заговорил. Из-за рисунка на свитере. Там все свитера двухцветные и рисунок белый, хотя у него, по-моему, свитер был коричневый. Я видела дюжины таких в витринах в Осло. — Она выглядела озадаченной. — Почему я не подумала об этом раньше?

— Воспоминания часто всплывают потом. Своего рода отложенное действие.

— Должна признаться, что гораздо легче вспоминать здесь, спокойно, на берегу реки, — она улыбнулась, — чем когда у меня горело от боли лицо, и полицейские со всех сторон задавали вопросы, а вокруг суета и беспорядок.

Мы вошли в паб, здесь хорошо готовили, и, когда пили кофе, я спросил:

— Вы сказали, что Боб никогда не прятал бумаги. Вы уверены?

— О да. Он не умел секретничать. Никогда. Из всех, кого я знаю, это был самый беспечный человек в отношении бумаг, документов и всего такого. Правда.

— Это же чрезвычайный случай, чтобы из Норвегии специально прислали двух налетчиков искать в вашем доме бумаги.

— Да, вы правы. — Она нахмурилась.

— Искать так грубо, так разрушительно, так жестоко.

— И они были очень злые.

— Естественно, злые. Они столько поработали и не нашли, ради чего приезжали.

— А ради чего они приезжали?

— Давайте подумаем, — медленно проговорил я. — Ради чего-то, связанного с Норвегией. Были ли у Боба какие-нибудь документы, имеющие значение для Норвегии?

— Вроде бы нет. — Она покачала головой. — Квитанции для отчета. Иногда карточки тотализатора. Вырезки из норвежских газет с его фотографиями. Вправду ничего интересного для других.

Размышляя, я допил кофе.

— Давайте теперь взглянем с другой стороны. Возил ли Боб какие-нибудь бумаги в Норвегию?

— Нет. А что он мог возить?

— Не знаю. Это только предположение. Эти два типа могли искать что-то, что он не привез в Норвегию или что он вывез из Норвегии.

— Вы имеете в виду что-то запрещенное?

— М-м-м...

Расплатившись, я повез Эмму домой, всю дорогу она молчала и, казалось, сосредоточенно думала. И вдруг выдала изюминку:

— А если... Но это и вправду глупость. А вдруг этот налет связан с фривольными картинками?

— Какими фривольными картинками?

— Не знаю. Я их не видела. Боб только сказал, а здесь, мол, у меня фривольные картинки.

Я подъехал к воротам коттеджа, но даже не шевельнулся, чтобы выйти из машины.

— Он привез их из Норвегии?

— Ох, нет, — удивилась она. — Все было, как вы и говорили. Он вез их туда. В коричневом конверте. Они попались мне под руку в тот вечер, когда он уезжал. Боб сказал, что парень в Осло попросил, чтобы он привез эти картинки.

— Он не сказал, какой парень?

— Нет. — Она покачала головой. — Да я и не слушала. Я совсем забыла об этом разговоре, пока вы не спросили.

— Вы видели конверт? Какой он? Большой?

— Должно быть, я видела его. Ведь я помню, что он коричневый. — Она нахмурилась, задумавшись. — Довольно большой. Не такой, как для обыкновенного письма. Размером примерно с журнал.

— Были ли на нем штампы? Фото? Или что-нибудь в этом роде.

— По-моему, нет. Но я не помню. Ведь прошли уже недели и недели. — Глаза у нее вдруг наполнились слезами. — Он сразу же положил конверт в свой саквояж, чтобы не забыть. — Эмма два раза шмыгнула носом и нашла платок. — Он увез их с собой в Норвегию. Эти люди не там искали. Напрасно все перерыли. — Она поднесла платок ко рту, сдерживая рыдания.

— Боба самого интересовала порнография?

— Как и любого мужчину. Так мне кажется, — проговорила она через платок. — Он рассматривал их.

— Но для себя не собирал?

Она покачала головой.

Я вышел из машины, открыл дверь с ее стороны и вошел вместе с ней в коттедж. Она остановилась перед фотографиями Боба на скачках, которые висели на стенах.

— Они вырвали все фотографии из рамок, — сказала Эмма. — Некоторые даже испортили.

Большинство снимков были размером десять дюймов на восемь и легко бы поместились в коричневом конверте величиной с журнал.

Я пробыл у нее еще час, просто чтобы составить ей компанию. Эмма уверяла меня, что чувствует себя нормально и может провести предстоящий вечер одна. Она окинула взглядом казавшуюся нежилой гостиную и улыбнулась. Очевидно, она любила свой дом, и, может быть, Боб еще был там с ней.

Когда я уходил, она дружески поцеловала меня в щеку и сказала:

— У меня нет слов, чтобы отблагодарить вас... — И вдруг она вытаращила глаза, будто что-то увидела. — Боже, ведь это было второй раз.

— Что?

— Порнография. Он уже возил ее прежде. Ох... месяц назад. Летом. — Глаза опять наполнились слезами. — Не могу вспомнить. Помню только, что он говорил об этом.

Я тоже поцеловал ее в щеку.

— Берегите себя.

— Вы тоже.

Глава 9

На следующий день мне предстояло ехать в Суссекс, на скачки в Пламптон, по небольшому делу: победитель прошлых соревнований подозревался в допинге. Но я не видел вреда в том, чтобы провести подготовительную работу к другому расследованию. Ринти Рэнджер, занятый во втором и пятом заездах, между третьим и четвертым оказался свободным, и мне относительно нетрудно было найти его.

— Что? Что вы сказали? — с подчеркнутым изумлением повторял он. — Возить порнографию в Скандинавию? Господи боже мой, это такая же пустая затея, как жалеть букмекеров. Старина, у них хватает своей порнографии. У них чертовски много своей.

— Боб Шерман сказал жене, что он возит в Норвегию фривольные картинки.

— И она поверила?

— Вопрос в том, что он возил?

— Мне он ни слова не говорил об этом.

— Сделайте мне любезность, — сказал я. — Спросите сегодня у всех жокеев в раздевалке, не обращался ли кто-нибудь к одному из них с предложением быть курьером, возить какие-нибудь бумаги из Британии в Норвегию?

— Вы серьезно?

— Боба Шермана убили.

— Да-а. — Он задумался. — Договорились. Он дружески помахал мне рукой, когда шел на пятый заезд, который провел ярко, жестко, тактически правильно, но был побит лучшей лошадью, которая обошла его на полкорпуса. Выйдя из раздевалки, где он переоделся, Ринти прямо направился ко мне и разбил в пух и прах мою скороспелую версию.

— Никого из них, кто работает на скачках в Норвегии, никогда не просили привезти бумаги, фотографии, картинки, ну и все такого рода.

— Они признались бы, если бы возили?

— Зависит от того, сколько заплатили, — усмехнулся он.

— А что вы сами думаете?

— Трудно сказать. Но все страшно удивлялись вопросу. Ни у кого не дрогнули глаза, не мелькнуло что-то такое, почти незаметное, понимаете, что я имею в виду?

— Продолжайте спрашивать, хорошо? Завтра и потом тоже. Объясните, что, если хотят, они могут сказать мне по секрету. Если какие-то нарушения с валютой, меня это не касается.

— Странный вы полицейский, — опять усмехнулся Ринти. — Тасуете правила, будто карты.

Вечером я позвонил Бальтзерсену домой, он сообщил, что никаких новостей нет. Еще он сказал, что посоветовался со своими друзьями в полиции, и у них нет возражений, чтобы я присоединился к охоте на убийцу, напротив, как и прежде, полиция готова предоставить все свои данные, чтобы мне не пришлось пахать по второму разу.

— Итак, мистер Кливленд, вы приедете к нам?

— Думаю, что да.

С лестным для меня облегчением он воскликнул:

— Хорошо, очень хорошо. Приезжайте завтра.

— Боюсь, что завтра не смогу. Завтра я должен давать показания в суде, и дело может продлиться два дня. Так что раньше, чем в четверг, не удастся.

— Тогда приезжайте прямо на ипподром. В четверг соревнования и потом в воскресенье, но боюсь, что они будут в этом году последними. Уже холодно, у нас мороз.

«Теплая одежда» — крупными буквами записал я в дневнике-календаре и пообещал встретиться с ним на скачках.

— Кстати, — добавил я, — помните, я говорил вам, что люди, которые ворвались в дом Шермана, искали бумаги. Миссис Шерман сейчас вспомнила, что у Боба было поручение отвезти в Норвегию конверт, в котором, как он считал, находилась порнография. Кто-нибудь упоминал во время предварительного расследования в разговоре с вами или в полиции, или Арне о том, что Шерман привез конверт или должен был кому-то его отдать?

Бальтзерсен неожиданно надолго замолчал и наконец с сомнением проговорил:

— Порнография? Понимаю. — Он опять помолчал. — Пожалуйста, объясните немного.

— Если пакет достиг получателя, — начал я, — тогда в доме Шермана искали что-то другое. И я перестал бы гадать, что это за картинки, и начал бы поиск в другом направлении.

— Ja, понимаю. — Он прокашлялся. — Я не слыхал о таком пакете, но не исключено, что Арне или полиция знают. Я спрошу. Но, разумеется, вы сами понимаете, очень не похоже, чтобы кому-то пришло в голову тайно ввозить в эту страну порнографию.

— Может, какую-то особенную, — заметил я, закончив на этом разговор.

* * *

Весь вторник и утро среды я провел в суде, давая показания против одного мошенника из страховой компании, который, в частности, с мрачной жестокостью убивал лошадей. Вторую половину дня в среду я просидел в офисе, занимаясь, подобно многорукому Шиве, сразу шестью делами. Расследование убийства Боба Шермана на неделю отрывало меня от основной работы, а времени и без того всегда в обрез, и, запирая в семь вечера кабинет, я ругал себя, что не отложил поездку в Норвегию хотя бы до понедельника.

Я шел домой, мечтая о ванне и об ужине, и, вспомнив о большой бутылке виски у себя в баре, направился в ближайшее кафе за бифштексом. Потом очень осторожно закрыл дверь парадного, чтобы она не хлопнула, тихо переставляя ноги, поднялся по покрытой ковром лестнице, беззвучно отпер свою дверь и включил свет. И в этот момент распорядок дня вышел из расписания.

Я услышал, вернее, почувствовал, наверно, включился инстинкт, за спиной в воздухе — опасность. Ничего определенного, никаких звуков, движения. Но несомненная угроза.

Все эти полезные первобытные ощущения пронеслись раньше, чем заработал разум и скомандовал, что делать. И я уже повернулся лицом к лестнице и закрывал свою дверь, когда на меня бросился мужчина с ножом и очень умело чуть не отправил на кладбище.

У него не было ни рыжих волос, ни желтых злых орлиных глаз, ни норвежского свитера. У него были резиновые перчатки, крепкое мускулистое тело, неколебимая решимость и очень острое лезвие.

Удар, который должен был отправить меня к праотцам, прорезал весьма приличный ирландский твид, голубую рубашку под ним и несколько дюймов кожи у меня на груди.

Он удивился, увидев свою неудачу, и решил повторить попытку. Оттеснив меня в глубь прихожей, он вошел в квартиру и занес нож для второго удара. А я пятился через маленький холл в гостиную, не в силах оторвать глаз от сверкающего лезвия, чтобы найти какой-нибудь хозяйственный предмет и кинуть в него.

Мне вовремя удалось отскочить в сторону, поэтому нож довольно вяло проскользил чуть выше диафрагмы и прорезал пиджак еще в одном месте, зато я близко увидел сузившиеся глаза убийцы.

Следующий удар он попытался нанести в прыжке, так, чтобы острие ножа поддело жертву снизу вверх. Я бросился ему навстречу, зацепился за ковер и упал на спину, и тут моя рука нащупала основание массивного светильника, стоявшего на полу. Дикий рывок, и я швырнул в него лампу как раз в тот момент, когда ему казалось, что наконец-то он достал меня. Лампа со страшным грохотом стукнулась об него и полетела на пол, и, пока он приходил в себя, я обеими руками обхватил запястье руки, в которой был нож. И обнаружил, что у него мускулы похожи на камни и, к несчастью, он обеими руками действует более-менее с одинаковой силой.

Со скоростью молнии он перекинул нож из правой руки в левую, и я избежал завершающего удара только каким-то заячьим прыжком за кресло, используя его правую руку как рычаг. Нож врезался в подушку, и перья полетели вверх, будто снежинки.

Я бросил в него портсигар и промахнулся, швырнул вазу, она ударила его, но это не произвело никакого впечатления. Пока я использовал кресло как щит, он не мог дотянуться до меня. Но и не было шанса, минуя его, выскочить во все еще открытую дверь на лестницу.

У меня за спиной на широкой полке стоял портативный телевизор. Если попаду, то, может быть, успею проскочить на лестницу. А может... Не спуская глаз с ножа, я нащупал рукой кнопку и включил громкость на максимум.

Начавшийся страшный шум просто ошеломил его, и это дало мне маленький шанс. Я резко двинул вперед кресло и ударил его по ногам. Он потерял равновесие и весь изогнулся, пытаясь устоять на ногах, но все же упал на одно колено. Он быстро выпрямился и уже вставал, когда я снова ударил его креслом. Но мой успех был очень недолог. Он перекатился на спину и, будто кошка, снова вспрыгнул на ноги, прежде чем я успел двинуть тяжелое кресло и еще раз сбить его.

До сих пор он не сказал ни слова, а теперь если что и говорил, то я не слышал. Телевизор буквально вибрировал от силы звука, с какой поп-звезда развлекала нас. Если этот грохот не приведет сюда всю кавалерию Соединенного Королевства, тогда уж и не знаю, как ее вызвать.

Он пришел. Очень сердитый. Готовый выплеснуться, словно гейзер. И стоял, оцепенев, в открытых дверях.

— Вызывайте полицию! — закричал я, но он не услышал. Тогда я ударил по кнопке. — Вызывайте полицию! — снова закричал я, и мой голос странно отразился от стен в наступившей тишине.

Человек с ножом оглянулся, чтобы посмотреть, с кем я разговариваю, и отдал себе новый приказ. Он направился к моему соседу с первого этажа. Я сделал что-то вроде подката, как в футболе, бросившись ему под ноги. Он споткнулся об мои ботинки и лодыжки и упал на бок. Я выгнул ногу и по счастливой удаче пнул его в запястье. Нож выпал из руки, отлетел футов на десять и упал ближе ко мне, чем к нему. И только в этот момент он решил, что пора бежать.

Он вскочил на ноги, первый раз нерешительно посмотрел на меня, чуть подумал, потом решимость вернулась к нему. Оттолкнув от двери соседа, он двумя гигантскими прыжками одолел лестницу, парадная дверь хлопнула за ним так, что закачалось здание, и когда я выглянул в окно, то в свете уличных фонарей увидел его бегущим, точно олимпиец.

Тяжело дыша, я смотрел на разгром в гостиной и на своего спасителя с первого этажа.

— Спасибо, — сказал я.

Он нерешительно переступил порог гостиной.

— У вас кровь, — заметил он.

— Но все-таки я жив.

Я поднял с пола массивный светильник.

— Это был грабитель? — спросил он.

— Убийца, — ответил я. — Налетчик и убийца. Мы разглядывали друг друга, и оба, несомненно, с профессиональным любопытством, потому что он сказал:

— Садитесь, у вас шок.

Я вспомнил, сколько раз сам давал такой совет пострадавшим, и улыбнулся. Но сосед был прав, колени у меня дрожали, так что я подчинился и сел.

Он оглядел комнату, увидел нож, все еще лежавший там, где упал, и спокойно поднял его.

— Следует ли мне выполнить ваши инструкции или они принципиально изменились?

— Гм-м?

— Вызвать полицию.

— А-а... Это может немного подождать.

Сосед кивнул, немного подумал, затем спросил:

— Если вы простите мой вопрос, почему он пытался убить вас?

— Он не сказал.

Фамилия соседа была Стирлинг. Чарльз Стирлинг — как написано на аккуратной белой карточке рядом с кнопкой его звонка. Он тщательно зачесывал назад седеющие волосы, и подвижные ноздри придавали лицу негодующее выражение, когда он чувствовал плохой запах. Его руки удивляли исключительной чистотой и прекрасно обработанными ногтями, и даже в таких странных обстоятельствах весь его вид выражал подчеркнутое терпение. Человек, привыкший быть самой яркой личностью в своем кругу, подумал я, и в нем есть сила, чтобы заставить других понять это.

— Вы хотели бы, чтобы он сказал?

— Это могло бы помочь.

Он сделал еще шаг в гостиную.

— Если хотите, я осмотрю рану. Я посмотрел на голубую рубашку, она уже стала красной, напитавшись кровью.

— Я хирург, — объяснил он. — Ухо, горло, нос, другие области по необходимости.

— Тогда зашейте, — засмеялся я.

Он кивнул, спустился к себе и вернулся с небольшим плоским кейсом, где лежали его инструменты. Сосед использовал не иглы, а скобки. Нож оставил на моей коже рану неглубокую, но сильно кровоточащую, как при порезе во время бритья. Когда операция закончилась, осталась тонкая красная полоска, которую он заклеил пластырем.

— Вам повезло, — заметил он.

— Да.

— И часто вам приходится так? Я имею в виду, бороться за свою жизнь.

— Очень редко.

— Мой гонорар за профессиональные услуги включает и несколько большую разговорчивость. Я сухо улыбнулся.

— Хорошо. Почему этот тип напал на меня, не знаю, хотя, наверно, есть кто-то, не желающий, чтобы расследовали его проделки.

— Святые небеса! — Он с любопытством смотрел на меня. — Частный детектив? Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро?

— Ничего особенно романтичного. Я работаю для Жокейского клуба, на скачках. Большей частью расследую мелкие мошенничества.

— Это, — он показал рукой на мою грудь, на нож и на перья из подушки, летавшие по комнате, — не похоже на мелкое мошенничество.

Не похоже. И даже не похоже на строгое предупреждение. Скорее это бескомпромиссный и окончательный приговор.

Я переоделся, и мы пошли в кафе поужинать. Он попросил называть его Чарльз, и домой мы вернулись друзьями. Когда я поднялся к себе и немного привел в порядок квартиру, то вспомнил, что так и не позвонил в полицию.

Глава 10

На следующее утро в одиннадцать двадцать пять я вылетел в Норвегию. Среди бритвенных приборов в черном кожаном несессере лежал завернутый в полиэтилен нож. Обычный охотничий нож с двусторонним лезвием, которым снимают шкуру и разделывают тушу. Обе стороны лезвия были заточены, как бритва, и острие можно было бы использовать вместо иглы. Профессиональная работа: любитель не сумел бы так наточить нож с помощью обычного бруска.

Роговая рукоятка тоже не того сорта, какие продают в сувенирных ларьках для туристов, ее делали, как говорится, по руке владельца. Между рукояткой и лезвием выступала короткая серебряная полоса, еще один рычаг для пальцев. Но нигде не было ни крови, ни отпечатков пальцев. На лезвии ближе к рукоятке виднелись слова:

"Norsk Stab.

Его владелец, разумеется, собирался оставить в квартире не нож, а мертвое тело за закрытой дверью, которое никто бы не обнаружил минимум в течение двадцати четырех часов.

Он не выслеживал меня на улице, он ждал в доме, поднялся по лестнице на этаж выше и терпеливо сидел, пока я не пришел.

Во время завтрака я обошел трех остальных жильцов дома, спрашивая, не видели ли они моего визитера на лестнице и не впускали ли его в парадную дверь? Я ждал, что они с неприязнью встретят мой вопрос, но они охотно пустились в предположения. Один из них сказал, что визитер мог войти, когда кто-то из жильцов уходил, и что вряд ли его стали бы останавливать. Никто из них его не помнил, но жилец с первого этажа объяснил, что в среду приезжает машина из прачечной, и визитер мог войти вместе с посыльным, когда тот привез белье и, оставив его в вестибюле, забрал там же узлы с грязным.

Во внешности визитера с ножом не было ничего подозрительного или примечательного. Лицо как лицо, волосы темно-русые, глаза карие. Возраст — лет тридцать. Темно-серые брюки, хорошо сшитый синий пиджак, похожий на морской китель, из-под него выглядывает чистый воротничок и даже галстук. Вполне внушающий доверие соседям вид. Немного даже слишком официальный.

Самолет приземлился вовремя, и я взял такси, чтобы ехать на ипподром. За две с половиной недели после моего отъезда ничего не изменилось: ни погода, ни участники скачек, ни зрители. И в первые же полчаса я увидел все знакомые лица: Гуннара Холта, Падди О'Флагерти. Пера Бьорна Сэндвика, Рольфа Торпа и Ларса Бальтзерсена. Арне весь просиял, увидев меня, и пригласил почаще приезжать к ним. Я провел с ним почти всю вторую половину дня, отчасти по собственному выбору, отчасти потому, что Бальтзерсен как председатель был занят. Арне рассказал, что, хотя он сам лично очень рад видеть меня, многие члены комитета возражали против предложения Бальтзерсена снова пригласить следователя из Англии.

— Ларе сообщил нам на заседании комитета во вторник, что ты точно пообещал приехать сегодня, и это вызвало шумные споры. Если бы ты их слышал! Ларе сказал, что комитет оплатит вам дорогу и все расходы, как в прошлый раз, и половина стюардов заявили, что непростительно тратить такие большие деньги.

Он внезапно замолчал, будто решив не повторять то, что в действительности было сказано.

— Меня легко было убедить остаться дома, — вздохнул я и подумал: убедить словом, а не ножом.

— Несколько членов комитета рассердились, что Ларе принимает такие решения без голосования, мол, он не имеет права.

— И Ларе?

Арне пожал плечами.

— Он хочет, чтобы смерть Боба Шермана получила объяснение, остальные хотят просто забыть.

— А ты?

Арне немного поморгал.

— Понимаешь, для меня бы тоже лучше забыть. И совершенно ясно, почему. — Он усмехнулся. — Ларе — председатель комитета, ты главный следователь, а я всего лишь чиновник, отвечающий за безопасность, у которого из-под носа украли деньги.

Никто тебя не упрекает, — улыбнулся я.

— Вероятно, упрекают.

При своей нетерпимости к ротозейству я подумал, что они определенно должны упрекать, но покачал головой и переменил тему разговора.

— Ларе говорил тебе о нападении на Эмму Шерман и о том, что она потеряла ребенка?

— Да. Бедная женщина. — В его тоне было больше формальной вежливости, чем искреннего сочувствия. Наверно, те, кто не видел ее в таком состоянии, как я, не смогут понять, как она страдала. И я сознавал, что в основном из-за Эммы приехал в Норвегию второй раз. Нельзя позволить, чтобы преступник, нанесший такой вред другому человеческому существу, остался безнаказанным. Как это ни странно, но тот факт, что какие-то люди убили Боба и пытались избавиться от меня, был как бы на втором месте. Возможно, удастся спасти будущие жертвы. Если не вырвать сорняки вокруг цветочной клумбы, они полонят весь сад.

Рольф Торп в плохом настроении ходил взад-вперед. Оказывается, его лошадь сегодня утром подвернула ногу, а тренер не предупредил его, что она не сможет участвовать в скачках. Он уехал после обеда из своего офиса, хотя его присутствие было обязательно, а без него сотрудники ничего конструктивного не достигли.

Выплеснув возмущение в адрес тренера, он переключился на меня.

— Я был против вашего приезда и хочу сказать вам об этом сам. Я убеждал комитет, что это напрасная трата денег.

Когда Эмма получила чек, она показывала мне список норвежских владельцев лошадей, которые внесли деньги в пользу вдовы убитого жокея. В этом списке был и Рольф Торп. Если он считает бесполезным тратить деньги, на восстановление справедливости, ну что ж, вероятно, это приемлемая точка зрения. Но ведь Торп не оплачивает мои расходы из своего личного кармана.

Рольф Торп был упрямым, будто буйвол, ниже среднего роста и выше средней агрессивности. Носил усы, скорее утверждающие независимость, чем украшающие лицо. Ему трудно понравиться, и его трудно любить, подумал я, но у него такой же острый глаз и мозги, как и язык.

Его низкий голос гудел, точно выпь в камышах, и хотя он прилично владел английским, как и большинство хорошо образованных норвежцев, но говорил на нем с неприязнью, словно ему не нравился вкус чужих слов.

— Как шахтовладелец, вы, конечно, понимаете, что расходы на исследования вполне законны, хотя и не приносят золота, — спокойно заметил я.

— Как шахтовладелец, — он окинул меня тяжелым взглядом, — я понимаю, что не буду финансировать исследование мути, выпавшей в осадок.

Бам. Удар в голову Дэйвида Кливленда. Я одобрительно усмехнулся, и у него медленно, нехотя уголки губ тоже дернулись в улыбке. Я решил воспользоваться подвернувшимся шансом.

— Могу ли я приехать и увидеть вас в офисе? — спросил я. — Всего несколько вопросов. Я мог бы попытаться получше отработать то, что вы платите мне, раз уж я приехал сюда.

— Ничего из того, что я скажу вам, не поможет, — с абсолютной убежденностью отрезал он.

— Но...

— Хорошо. Завтра. Во второй половине дня. В четыре часа. — И он зашел в своей любезности так далеко, что рассказал, как к нему проехать.

Когда он ушел, Арне спросил:

— Какие вопросы ты собираешься ему задать?

— Еще не знаю. Я просто хочу увидеть его в рабочей обстановке. Нельзя понять, что из себя представляет человек, если встречаешь его только на скачках.

— Но... — Арне яростно заморгал, — почему именно Рольфа Торпа?

— Не только Рольфа Торпа. Каждого, кто знал Боба Шермана.

— Дэйвид, — он ошеломленно и недоверчиво смотрел на меня, — но на это же уйдут месяцы.

— Всего несколько дней, — возразил я. — Ведь Боб знал здесь человек пять-шесть.

— Но его мог убить вообще совершенно неизвестный тип. Я имею в виду, когда Шерман увидел, как кто-то ворует деньги, а он не знал...

— Это возможно, — перебил я и спросил, не слышал ли Арне, чтобы Боб рассказывал, будто он привез из Англии в Норвегию какую-то посылку.

Арне сморщил лоб и несколько раз встревоженно оглянулся. Но никого, естественно, рядом не было.

— Во вторник вечером на заседании Ларе упомянул об этой таинственной посылке. Но никто не знал, о чем идет речь.

— Что буквально спросил Ларе?

— Он только сказал, что ты хотел бы знать, не получал ли кто-нибудь от Шермана пакет.

— И никто не получал?

— Никто из тех, кто был на заседании.

— Можешь составить для меня список, кто там был?

— Да, — удивился он. — Если хочешь. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к смерти Боба.

— У меня страсть собирать бесполезную информацию, — улыбнулся я.

Скачки проходили так же, как и в прошлый раз, только зрителей было гораздо меньше, чем в день Больших национальных. Желтые листья с берез уже облетели, и деревья теперь казались совсем серебряными, дни стали еще холоднее и серее, и резкий ветер пронизывал до костей. Но в этот раз я хорошо подготовился к норвежской погоде: лыжная шапка закрывала уши, и только нос, впрочем, как и у всех, совсем посинел.

Гуннар Холт седлал двух лошадей для стипль-чеза и деловито перебегал от одной к другой, озабоченно и ловко отбиваясь от вопросов двух владельцев. Одна из лошадей, гнедая в яблоках кобыла с непредсказуемым характером, принадлежала Свену Вангену, который тоже был в Эммином списке. Арне подтвердил, что крупный молодой человек, отскакивавший в сторону всякий раз, как кобыла поднимала ногу, это и есть Свен Ванген, а брюнетка, ворчавшая на него с безопасного расстояния, его жена.

Жокей осторожно поднялся в седло, а кобыла лягалась и брыкалась каждый дюйм пути до старта. Арне заметил, что, как все особы женского пола с плохим характером, она может выкинуть все, что угодно, и даже победить, поэтому он пошел сделать на нее небольшую ставку в тотализатор.

Мудрый шаг. Кобыла выиграла. Арне сиял и все время повторял, я же, мол, говорил, когда гнедая выходит на старт капризничая, то всегда побеждает. «А вообще, эта кобыла послушная?» — спросил я, и Арне уверил, что очень послушная, но, когда у нее «женские дела», сладу с ней нет. Мы посмотрели, как ее расседлывали на площадке для победителей и как Гуннар Холт и Свен Ванген, будто в танце, отскакивали от нее.

Я сказал Арне, что хотел бы встретиться со Свеном Вангеном, потому что Боб в последний день победил на его лошади. Арне неодобрительно отнесся к моим словам, и я спросил почему.

— Не люблю его. — Арне презрительно скривил губы. — Вот почему.

— А чем он тебе не нравится?

— Слишком много денег, — осуждающе проговорил Арне. — Он ведет себя так, будто каждый должен стоять на коленях, разговаривая с ним. Сам он ничего не сделал. Деньги у него от отца. Отец был богатым человеком. Слишком богатым.

— Что значит слишком богатым?

Арне вскинул брови, показывая, что для него очевидна бессмысленность такого вопроса, потому что быть очень богатым аморально.

— Он был миллионером.

— В Норвегии нет миллионеров?

— Очень мало. Они непопулярны.

Но все же я убедил Арне представить меня непопулярному Свену Вангену, чей отец заработал миллион, владея кораблями, и тотчас же понял, почему Ванген не нравился Арне.

Хотя, по-видимому, он был всего дюйма на два выше меня, но смотрел свысока, будто забравшись на крышу. И в этом выражалась не просто случайная манера, а выпячивание собственной значимости. Думаю, что ему не было и тридцати, но, уже полный и рыхлый, он использовал чрезмерный вес как еще один показатель своей важности. Мне тоже не понравились его манеры, маленький рот и недружелюбное выражение янтарных глаз, но особенно его жена, которая выглядела так, точно могла обогнать корпуса на два кобылу с непредсказуемым характером.

Арне представил меня, и Свен Ванген не увидел смысла в том, чтобы я приехал к нему и задавал вопросы. Его густые ржаво-русые волосы свисали над ушами, а маленькая плоская кепка делала большую голову еще больше.

Я возразил, что, насколько мне известно, он член Скакового комитета, пригласившего меня приехать и провести расследование.

— Ларе Бальтзерсен попросил вас, — резко бросил он. — Я был против. И во вторник сказал, что я против.

— Чем скорее я получу ответы на вопросы, — объяснил я, — тем скорее уеду. Но не раньше.

— Чего вы хотите? — Он смотрел на меня с неприязнью.

— Полчаса в вашем доме. В любое подходящее для вас время, кроме второй половины дня завтра.

Он раздраженно назначил встречу на воскресное утро. Его элегантная худая жена демонстративно зевнула, они оба повернулись и ушли, совсем не заботясь о вежливости.

— Поняли, что я имел в виду? — спросил Арне.

— Да, вот уж действительно. Очень необычно, вы не находите?

— Необычно?

— Богатые обычно не ведут себя так.

— Ты знаешь так много богатых людей? — В вопросе Арне явно звучал сарказм.

— Я встречаюсь с ними каждый день. Они владеют лошадьми, которые участвуют в скачках.

Арне признал, что не все богатые обязательно чудовища, и ушел по своим служебным делам. Я отправился искать Падди О'Флагерти и нашел его во время пятиминутного перерыва между двумя заездами.

— Коричневый конверт с порнографией? — повторил он. — Боб никогда не говорил мне об этом. — Он усмехнулся, и вдруг неясное воспоминание вынырнуло на поверхность. — Постойте, я соврал. Тогда летом он говорил, что ухватил лакомый кусочек, понимаете? Боб всегда придумывал, как заработать легкие деньги. Такой он был. И вот в тот день он мне вот так подмигнул и показал уголок конверта в своем саквояже. Он сказал, что там такое, что волосы встанут дыбом. Ну, я говорю: покажи, а он говорит конверт так заклеен, что не открыть, а то останутся следы. Вот интересно, а ведь я только сейчас вспомнил.

— Когда Боб приезжал в последний раз, он ничего не говорил, дескать, опять привез конверт?

— Нет, ни слова. — Падди покачал головой.

— Из аэропорта он приехал прямо сюда? — спросил я, немного подумав. — К примеру, он приехал вовремя?

— Вот что я вам сейчас скажу. Нет. — Падди сдвинул брови, сосредоточенно вспоминая. — Он опоздал. Я даже подумал, что он пропустил самолет и приедет утром. Но потом подкатило такси, и он тут как тут. Сияющий. Он в самолете купил бутылку бренди, и, уверяю вас, в ней немного оставалось, когда мы пошли спать.

— О чем вы говорили?

— Боже ж мой, разве я помню. Столько времени прошло.

— Вы, должно быть, часто вспоминаете ту ночь?

— Ладно, подумаю. — Он вздохнул, наверное, проклиная мою настойчивость, но попытался вспомнить. — О лошадях, конечно. Мы болтали о лошадях. Не помню, чтобы он объяснил свое опоздание или чего-то такое... Точно, я тогда подумал, что опоздал самолет. Вот и все.

— Я проверю, — заметил я.

— Постойте, есть еще одна вещь, которую он сказал... Позже, когда мы уже набрались до бровей, тут-то он и брякнул: «Падди, кажется, я засветился». Да, так он и сказал. «Падди, кажется, я засветился». Ну, я спросил, о чем это он, а Боб не ответил.

— Вы настойчиво спрашивали?

— Настойчиво? Боже ж ты мой, конечно, нет. Ох-хо-хох... Боб прижал палец к губам и покачал головой. Понимаете, он был какой-то будто связанный. Ну, я тоже прижал палец к губам и покачал головой. В тот вечер он вроде как бы чувствовал какую-то опасность, понимаете?

Я понимал. Чудо, что Падди вообще вспомнил тот вечер.

* * *

День иноходью приближался к вечеру. Лошадь, что тренировал Гуннар Холт, выиграла стипль-чез: жеребец Пера Бьорна Сэндвика, Уайтфаер, пришел первым, что разозлило Рольфа Торпа, скакун которого занял второе место. Пера Бьорна не было на соревнованиях, он вообще редко приезжал по четвергам, потому что его отлучки подавали бы плохой пример сотрудникам.

Об этом мне тоном, выражающим полное понимание и одобрение, сообщил Ларе Бальтзерсен. Самому Бальтзерсену приходится уезжать с работы, потому что он председатель, и служащие понимают, что это его долг. Он вынужден всю жизнь играть роль прогульщика, потому что обязан видеть, как стартер махнет флагом. Я считал такие благородные правила немного обременительными, но он восхищался ими.

Ларе и я пересекли скаковую дорожку, поднялись на башню и смотрели на пруд внизу. От легкого бриза по поверхности шла рябь, и он теперь не казался таким мирным, как в первый раз, когда я увидел его. Сейчас он был такой же мутный и грязный, как в тот день, когда нашли мертвое тело. Лебеди и утки исчезли.

— Скоро наступят морозы, — заметил Ларе Бальтзерсен, — и снег покроет ипподром на три-четыре месяца.

— Сегодня похороны Боба Шермана, — сказал я. — В Англии.

— Мы послали соболезнующее письмо миссис Шерман, — кивнул он.

— И чек, — добавил я, потому что его имя тоже было в Эммином списке. Он чуть махнул рукой, мол, не стоит об этом упоминать, но, по-моему, был искренне доволен, когда я рассказал, как высоко Эмма оценила их доброту.

— Боюсь, что мы не очень по-доброму относились к ней, когда она была здесь. Миссис Шерман так настойчиво требовала найти мужа. Но, вероятно, отчасти благодаря ее настойчивости мы попросили вас приехать. В любом случае, я рад, что у нее не осталось горечи от того, как мы пытались избежать ее бесконечных вопросов. У нее есть право упрекать нас.

— Она не такой человек.

— Вы хорошо ее знаете? — Он остановился и посмотрел на меня.

— С тех пор, как началась эта история.

— Сожалею, что мы так относились к ней, — продолжал он. — Я часто об этом думаю. Послать деньги — еще не значит искупить вину.

Я согласился с ним и не стал утешать. Он печально смотрел вдаль, куда уходили скаковые дорожки. Может, больная совесть и подтолкнула его пригласить меня приехать второй раз.

После следующего заезда мы вместе пошли в весовую.

— Вы были в служебной комнате в тот момент, когда Боб Шерман всунул в дверь голову и мог увидеть мешки с деньгами, лежавшие на полу, — сказал я.

— Правильно, — согласился Ларе.

— Хорошо... Какой был вопрос?

— Какой вопрос? — Он озадаченно взглянул на меня.

— Присутствовавшие в комнате утверждали в полиции одно и тоже. Вы все заявили: «Боб Шерман заглянул в дверь и задал вопрос». Так какой был вопрос?

— Разве это имеет отношение к его исчезновению? — Бальтзерсен выглядел искренне удивленным.

— Какой был вопрос?

— Не помню. Уверяю вас, совершенно пустяковый, иначе, безусловно, мы бы в полиции сказали о нем.

К нам присоединился Арне, и Ларе спросил у него, не помнит ли он случайно, чего хотел Боб, когда всунул голову. Арне тоже страшно удивился и ответил, что не имеет ни малейшего представления, к тому же он был занят и, вероятно, даже и не слышал слов Боба. И тут директор ипподрома сказал, что попытается вспомнить, ведь именно он и ответил на вопрос Боба.

— Та-а-к, дайте подумать. — Директор сдвинул брови. — Шерман вошел... нет, только всунул голову и плечи, посмотрел вниз на мешки с деньгами, которые лежали прямо перед ним. Я помню картину очень хорошо и в полиции говорил об этом. Но вопрос... нет, не помню, ерунду какую-то.

— Скажите мне, если вспомните, — пожал я плечами.

Он пообещал, но уверял, что вряд ли сможет вспомнить, однако час спустя директор ипподрома нашел меня.

— Боб Шерман спросил, уехал ли уже Миккель Сэндвик домой, и я ответил, что не знаю.

— О-о-о!

— Ну мы же говорили вам, что ничего важного, — засмеялся он.

— И были правы, — огорченно вздохнул я. — Но вдруг...

В конце дня Ларе привел меня в свой кабинет и вручил копии дела, которое полиция завела по случаю убийства Роберта Шермана. Ларе стоял возле большого камина, подтянутая значительная фигура в теплом темно-синем пальто с каракулевой шапкой в руках.

— Сегодня холодно, — заметил он.

У меня мелькнула мысль, что его я знаю лучше, чем любого, кого встречал в Норвегии, но все равно спросил:

— Могу ли я встретиться с вами в вашем офисе? Он слышал о том, что я назначаю встречи всем, кто знал Боба Шермана, и сухо улыбнулся, поняв, что и он включен в этот список.

— Если вам удобно, в субботу. Я буду в офисе до двенадцати.

* * *

Отклонив настойчивое приглашение Арне пообедать с ним и Кари, я рано поел в «Гранд-отеле» и поднялся к себе в номер, чтобы изучить полученные документы. Полиция очень старалась, но, как и говорил Ларе, результат был нулевой.

Длинное и чрезмерно подробное заключение о вскрытии, полное медицинских терминов, которое я понял едва ли наполовину, заканчивалось выводом, что причиной смерти послужили три частично совпадающие травмы черепа. Жертва немедленно потеряла сознание, смерть наступила несколько минут спустя. Точный интервал не может быть определен. Погружение в воду последовало после смерти.

Нейлоновая веревка, найденная на теле, также была исследована дюйм за дюймом, и анализ показал, что она принадлежит к партии, выпущенной прошлой весной и закупленной летом магазинчиками и корабельными лавками в Большом Осло.

Как показал анализ, нейлоновая веревка, найденная на цементном блоке в пруду ипподрома, принадлежит к той же партии.

Сам цементный блок представлял собой разновидность балласта, используемого для строительства дамб. Эта разновидность настолько широко распространена, что никто из подрядчиков, занимающихся таким строительством, не мог вспомнить, отмечалась ли кража одного из блоков. Составитель отчета добавил и свое личное мнение, дескать, какой же подрядчик способен заметить кражу одного блока из сотен.

Тщательное обследование показало, что никто не видел и не слышал никакого движения вокруг пруда ни в ту ночь, когда покойный исчез, ни в ту ночь, когда его тело вытащили из воды. Ночной сторож подтвердил, что на территорию ипподрома посторонние в эти две ночи, как и во все остальные, не проникали. В деле я нашел список предметов, обнаруженных в карманах и саквояже Боба Шермана. Пижама, часы, ключи — все, что и должно быть. Меня интересовали бумаги, но они после месячного пребывания в воде, конечно, превратились в окаменевший комок.

Следствие идентифицировало паспорт и авиабилет. Денежные купюры были только английские, пятнадцать фунтов стерлингов. Никаких норвежских денег, не говоря уже о пяти брезентовых мешках.

В отчете не упоминалось ни о каких документах или комках размокшей бумаги, обнаруженных в саквояже. И ни о каких фотографиях, хотя фотобумага лучше сохраняется под водой, чем любая другая.

Я дважды перечитал все листы дела, заведенного полицией, и понял только одно: Боба Шермана три раза ударили по голове, потом привязали к цементному блоку и утопили в пруду. Кто — неизвестно.

Я вытащил из несессера нож и положил его возле настольной лампы, и сразу же заныл шов на груди. Почему, с раздражением подумал я, все раны ноют только по ночам?

Впрочем, это хорошо, потому что напомнило мне, что нельзя доверчиво входить в любой номер отеля или брать первое же подъехавшее такси. Если это могло случиться в Лондоне, то чем безопаснее Осло?

Я иронически улыбнулся своей мнительности: скоро буду, совсем как Арне, оглядываться и испуганно моргать.

Но у того, кому принадлежал этот нож, могло быть еще много ножей.

Глава 11

Утром я принес в полицию нож и рассказал, как он попал ко мне. Дело об убийстве Боба Шермана вел тот же офицер, который наблюдал за прочесыванием дна пруда. Он смотрел на меня со странной смесью страха и удивления.

— Мы постараемся выяснить, если вы просите. Но такой нож не редкость. Здесь много подобных ножей. По-английски эти слова на лезвии — «Norsk Stal» — означают просто «Норвежская сталь».

Фамилия офицера была Лунд, а весь его вид говорил о том, что он очень давно служит в полиции: осторожный, наблюдательный, дружелюбный, сдержанный. Мне всегда казалось, что многие полицейские чувствуют себя непринужденно только с преступниками. И отставные полицейские, которые работали в следственном отделе Жокейского клуба, говорили о мелких мошенниках с большей теплотой, чем об остальной публике.

Обязанные ловить преступников, полицейские часто восхищаются ими, используют их жаргон. Опыт убедил меня, что если незнакомые друг с другом полицейский и мошенник встретятся на каком-нибудь сборище, то безошибочно определят, кто из них чем занимается. И если им доведется минуту или две поболтать вдвоем, то стражу порядка и нарушителю порядка вместе будет хорошо. Этот факт, который вызвал бы скандал в прессе, объясняется, в частности, и тем, что каждый из них радуется моменту отдыха, когда не надо быть начеку.

Лунд обращался со мной со скрупулезной предупредительностью, как с временным коллегой. Я тепло поблагодарил его за разрешение использовать отчеты полиции, и он заверил, что я могу в любую минуту рассчитывать на его помощь.

Я сказал, что мне нужна машина с водителем, которому можно доверять, и не порекомендует ли он кого.

Лунд разглядывал нож, лежавший перед ним на столе.

— Полицейскую машину я не могу вам предоставить. — Немного подумав, он снял трубку и что-то приказал по-норвежски, потом просто сидел и ждал. — Я хочу попросить брата, чтобы он возил вас, — пояснил Лунд. — Он писатель, но его книги дают мало денег. Он рад будет немного заработать и к тому же любит водить машину.

Раздался телефонный звонок, и Лунд, очевидно, объяснил свое предложение, которое писатель принял, потому что Лунд спросил, когда бы я хотел начать.

— Сейчас, — ответил я. — Хорошо бы он сразу приехал сюда.

Лунд передал мои слова и положил трубку.

— Брат приедет через полчаса. Он хорошо говорит по-английски, потому что работал в Англии, и будет полезен вам.

Я провел полчаса, разглядывая фотографии преступников из полицейского досье, но моего лондонского визитера среди них не было.

* * *

Брат Лунда Эрик оказался просто кладом. Высоченный богатырь лет пятидесяти пяти с лохматыми, светлыми волосами в старой потерявшей форму куртке встретил меня чуть заметной рассеянной улыбкой. Он, не скрывая, презирал любую организованность и, как я вскоре открыл, водил машину так, будто уличного движения не существовало.

Мы обошли здание полиции, и за углом нас ждал маленький кремовый «Вольво». Вмятины и царапины на его кузове свидетельствовали о долгой и отважной службе, и крышка багажника была прикручена проволокой. Когда Эрик открыл дверь, я обнаружил, что большую часть машины занимает очень крупный датский дог.

— Один, ложись, — приказал Эрик, но огромный дог не понимал по-английски и продолжал стоять, слюнявя мордой мне шею.

— Куда теперь? — спросил Эрик. Английский у него оказался великолепным, как и говорил брат. Он устроился на месте водителя и с ожиданием смотрел на меня.

— Что вам сказал брат? — спросил в свою очередь я.

— Объехать здание вокруг и посмотреть, не висит ли кто на хвосте. — Он говорил таким тоном, будто Лунд просил его не опоздать на поезд.

— Какая же профессия вам больше по душе? — Я с любопытством разглядывал норвежского писателя.

— Вождение, бокс и сочинение сказок, которые не читают в школе.

Глубокие морщины окружали глаза, но вокруг рта и на подбородке кожа осталась почти гладкой: следствие характера. Эрик, видимо, больше любил смеяться, чем злиться. В течение следующих нескольких дней я понял, что, если бы не его высоко развитое чувство смешного, он стал бы фанатичным коммунистом. Брат Лунда придерживался леворадикальных взглядов, но приходил в отчаяние от полного отсутствия юмора у своих единомышленников. В молодости он вел колонки слухов в газетах, два года провел на Флит-стрит (в нашей лондонской газетной Мекке) и столько рассказал о людях, к которым возил меня, сколько бы я не накопал и за шесть недель.

— Пер Бьорн Сэндвик? — повторил он, когда я назвал нашу первую цель. — Опорный столб нефтяных полей?

— Наверно.

Он перестроился, не обращая внимания на другие машины. Я открыл было рот, но тут же закрыл его. Ведь брат доверил ему мою жизнь, и мне остается только не вмешиваться и не дергаться. На двух колесах срезая углы на волосок от фонарных столбов, со страшным скрежетом, но невредимые, мы добрались к главному офису «Норск ойл импорте». Дог облизывал свою огромную морду и казался абсолютно неподвижным.

— Тут, — Эрик показал на впечатляющие двойные ворота, ведущие во внутренний двор. — Как войдете, налево, большой подъезд с колоннами.

— Вы знаете эту компанию?

— Я знаю в Осло почти все, — кивнул он. — И почти всех. — Вот тут Эрик и сказал о том, что работал в газетах.

— Тогда расскажите о Пере Бьорне.

— Он добродетельный, скучающий, потому развлекает себя большим бизнесом, — улыбнулся Эрик. — Он привык командовать во время войны. Когда мы все были молодыми, Сэндвик считался главным борцом с нацистами, великим изобретателем акций и саботажа. Но годы прошли, и он затвердел в унылую глыбу, будто вулканическая лава вылилась и превратилась в сухую серую пемзу.

— Но какой-то огонь остался, если он стал главой нефтяной компании, — возразил я.

Эрик раздул ноздри, сдерживая смех.

— Все нефтяные компании в Норвегии связаны по рукам и ногам правительственными установлениями. Так и должно быть. У них нет возможностей для частных манипуляций. Пер Бьорн может принимать решения только в очень небольшой области. На любой проект, ну кроме разве такого, как поменять пепельницы в офисе, он должен просить разрешения у правительства.

— Вы одобряете такой порядок?

— Естественно.

— Что вы знаете о его семье? Глаза у Эрика засверкали.

— Он женился на скучной, бесцветной девушке по имени Рагхильд, чей папа в то время как раз был главой «Норск ойл импорте».

Я усмехнулся, вылез из машины и пообещал, что вернусь самое большее через полчаса.

— У меня с собой книга, — успокоил меня Эрик и достал из кармана куртки «Труды и дни» Гесиода в потертой обложке.

* * *

В середине аккуратно замощенного двора, окруженного желтыми зданиями, помещалась обложенная камнями клумба с тронутыми морозом цветами. Напротив импозантного главного входа слева от ворот виднелся точно такой же справа, но только поменьше. В стенах вокруг главного входа белели полосы жалюзи, закрывавших высокие окна. И весь этот богатый квадратный двор больше походил на государственное учреждение, чем на офис нефтяной компании.

Но как я вскоре понял, это было и то и другое.

Секретарь Пера Бьорна встретила меня у главного входа, провела на второй этаж по покрытой ковром лестнице и оставила в его кабинете, сказав, что мистер Сэндвик еще на заседании, но оно скоро кончится.

Хотя здание с двойными рамами окон, выходивших во внутренний двор, казалось старинным, кабинет главного человека в компании выглядел современным, функциональным и очень скандинавским. На стенах висели схемы морского дна в разрезе с прикрепленными табличками, какие работы там ведутся, а рядом три цветные карты Северного моря, на каждой из которых показано, где и в какой стадии идет бурение скважин. Все море на картах покрывали маленькие пронумерованные квадраты, на некоторых из них было написано «Шелл», «Эссо» и так далее, и хотя я внимательно искал, но нигде не нашел пометку «Норск ойл импорте».

Дверь за моей спиной открылась, и вошел Пер Бьорн Сэндвик, как всегда любезный и независимый, создавая впечатление, что его не втолкнули на вершину власти, а он постоянно пребывал на ней.

— Дэйвид, — проговорил он своим высоким четким голосом, — простите, что заставил вас ждать.

— Я разглядываю ваши карты, — сказал я. Он кивнул и подошел ко мне.

— Мы бурим тут... и вот здесь. — Он показал на два квадрата, на которых виднелось совершенно другое название. Я удивился, и он объяснил:

— Мы часть консорциума. В Норвегии нет частных нефтяных компаний.

— А чем занималась «Норск ойл импорте» до того, как в Северном море нашли нефть?

— Импортировала нефть, разумеется.

— О-о-о, разумеется. — Я улыбнулся и сел в квадратное кресло, на которое он показал.

— Начинайте обстреливать меня вопросами. — Пер Бьорн тоже улыбнулся.

— Привозил ли вам Боб Шерман из Англии какие-нибудь бумаги или фотографии?

— Нет. — Он покачал головой. — Ларе уже спрашивал нас во вторник. Шерман никому не привозил никаких бумаг. — Он протянул руку к звонку на письменном столе. — Не хотите ли кофе?

— Очень хочу.

Он кивнул и попросил секретаря принести кофе.

— Мы предполагаем, — начал я, — что, вероятно, он привез некий конверт и передал его кому-то. Если бы этот кто-то признал, что получил конверт, мы могли бы отбросить в расследовании этот момент.

Пер Бьорн, задумавшись, уставился на свой стол.

— Допустим, — продолжал я, — он привез особого рода порнографию, скорее всего она не имела бы никакого отношения к его смерти.

— Понимаю. — Сэндвик перестал разглядывать стол и посмотрел на меня. — И поскольку никто не признался, что получил конверт, вы делаете вывод, что в конверте была не порнография.

— Я не знаю, что было в конверте, — вздохнул я, — но хотел бы знать.

Принесли поднос с кофейником, и Сэндвик аккуратно налил кофе в две темно-коричневые толстые кружки.

— Вы отбросили мысль, что Боба Шермана убил тот, кто украл деньги?

— Она в резерве. Не могли бы вы передать ваше впечатление о Бобе Шермане как человеке?

Он вытянул губы, будто оценивая Боба на вкус.

— Не очень умный, честный, но легко попадает под влияние. Безусловно, хороший наездник. Он всегда удачно выступал на моих лошадях.

— Я слышал, что Рольф Торп считает, будто его лошадь проиграла в последний день по вине Боба. Сэндвик пожал плечами.

— Рольфу иногда трудно угодить, — сдержанно заметил он.

Мы выпили кофе (я отказался от предложенных сливок и сахара), поговорили о Бобе, и, уже уходя, я вскользь заметил, что хотел бы встретиться с сыном Сэндвика Миккелем.

— И задать ему вопросы? — нахмурился Пер Бьорн.

— Да... Всего один-два. Он знал Боба сравнительно хорошо, и он единственный, с кем встречался Боб и кого я еще не видел.

— Конечно, я не могу не позволить вам. — Мое намерение ему очень не понравилось. — Вернее, не должен. Но сына так огорчило это дело, сначала думали, что его друг вор, потом он узнал, что друга убили.

— Я постараюсь не расстраивать его. Я читал его краткие показания в полиции и не жду большего.

— Но зачем тогда вообще беспокоить мальчика? Я немного помолчал, обдумывая вопрос Пера Бьорна, потом ответил:

— Думаю, мне нужно увидеть его, чтобы создать полную картину пребывания Боба здесь.

Сэндвик медленно облизал нижнюю губу, но больше не возражал.

— Сейчас он в школе-пансионе. Но будет дома завтра во второй половине дня. Если вы приедете в три, то застанете его.

— Здесь, у вас в офисе?

— Нет. — Он покачал головой. — У меня в доме. Здесь же, с другой стороны внутреннего двора.

Я встал и поблагодарил его за то, что он нашел для меня время.

— Я ничем не помог вам, — сказал он. — Мы заставляем вас делать много бесполезной работы.

— Ничего, — вздохнул я и подумал, если долго бить в одно место, то предмет может и расколоться. — Я стараюсь полностью отработать ваши деньги.

Он проводил меня до лестницы, и мы пожали друг другу руки.

— Дайте мне знать, если я могу быть чем-нибудь полезен.

— Хорошо, — ответил я. — Спасибо.

Я беззвучно спустился по лестнице в просторный пустой вестибюль. Единственное движение жизни ощущалось за дверью в глубине напротив входа, я подошел и открыл ее.

Там оказалась еще одна дверь в помещение, не похожее на парадные кабинеты, но где, видимо, обрабатывались текущие бумаги. Даже тут работа шла неспешным шагом, служащих никто не подгонял, никто не давил на них. В небольших кабинетах, двери которых были открыты, стояли в свободных позах мужчины в свитерах и разговаривали, другие пили кофе, курили. Совсем не создавалось впечатления, что коммерческая жизнь кипит ключом.

Я закрыл дверь, прошел двор и вернулся к Эрику Лунду. Когда я садился в машину, он поднял глаза от своих «Трудов и дней» и удивленно посмотрел на меня, будто не понимая, откуда я взялся.

— Ах да. — Наконец он узнал меня и словно бы проснулся.

— Теперь ленч? — предложил я.

Эрик придерживался строгих взглядов, где надо есть. Но когда мы устроились в приличном ресторане, он не терял времени и заказал блюдо, которое называл «gravlaks». Я содрогнулся от цены, пожалев комитет, но у меня были и свои деньги. Блюдо оказалось изысканно приготовленным лососем, не копченым, а будто полежавшим в вулкане.

— Вы из Скотланд-Ярда? — спросил Эрик, когда последний кусок нежно-розовой пищи богов исчез с тарелки.

— Нет, из Жокейского клуба. Это удивило его, и я объяснил, из-за чего приехал в Норвегию.

— Почему же они тогда хотят вас убить?

— Чтобы остановить расследование того, что случилось.

— Почему мой брат Кнут, этот безголосый петух, не ведет расследование? Никто и не пытался избавиться от него.

— Уберите одного полицейского, и на его место встанут шесть других.

— А шести таких, как вы, нет? — сухо спросил он.

— Штат Скакового комитета довольно ограничен. Эрик молча задумчиво пил кофе.

— А почему вы не бросите это дело, пока целы?

— Из чертова природного упрямства, — ответил я. — Что вы знаете о Рольфе Торпе?

— О Рольфе Торпе, который наводит ужас на лыжных склонах, или о том, который строит стеклянные дома для пигмеев?

— О Рольфе Торпе, который владеет скаковыми лошадьми и что-то добывает в шахтах.

— А-а, о нем. — Эрик насупился, фыркнул, состроил гримасу. — Еще один проклятый капиталист, который эксплуатирует природные богатства страны в личных целях.

— Вы знаете что-нибудь о нем лично?

— А в нем есть что-то личное?

— Нет?

Эрик засмеялся.

— Вы не находите, что охота за деньгами всегда что-то говорит о душе человека?

— Все, что делает человек, говорит о его душе.

— Но капиталист — это не человек, а капитал, — сказал Эрик.

— Но и о нем кричит каждая вещь, ему принадлежащая.

— Ладно, — улыбаясь, сказал Эрик. — Но я ничего не могу рассказать вам о Рольфе Торпе, во-первых, потому, что я с ним никогда не встречался, и, во-вторых, пока капиталиста не застанут в постели с секретаршей без пижамы, это самая скучная тема для колонки слухов.

Фотографии для шантажа, невольно мелькнула у меня мысль. Почему бы нет?

— Вы знаете человека, которого зовут Ларе Бальтзерсен? — спросил я.

— Конечно. Председателя Скакового комитета? Каждый в этой стране считает его респектабельной опорой общества. Он встречает послов, вручает награды. Постоянно на страницах спортивных газет и всегда рядом с человеком момента. Но можете себе представить, наш Ларе когда-то сам бывал героем дня. Известный мотогонщик, главным образом в Швеции. Естественно, до того, как банкирство окончательно пригладило его.

— Семья?

— Жена-датчанка, много приличных детей. Я заплатил по счету, и мы направились к машине. Один смотрел вперед, прижавшись огромной головой к ветровому стеклу. Несколько человек окружили машину и восторженно сюсюкали: «Посмотри, какой симпатичный мальчик». Дог реагировал на звуки, широко открывая в зевке свою гигантскую пасть.

Эрик потрепал собаку по голове и сказал: «Fanden ta dig». Дог без обиды перекинул объемное тело на заднее сиденье, и путешествие продолжалось.

— Что Ларе делал во время войны?

— Из Лондона читал по радио новости для Норвегии.

— Он не говорил мне, что жил в Лондоне.

— Сейчас он успокоился. Еще один потухший вулкан. Но больше пемзы.

Эрик пересек перекресток три секунды спустя после того, как дали красный свет, и, кажется, искренне не слышал страшного скрипа тормозов, когда шесть других водителей остановили машины у светофора. Один дружески ткнулся мокрым носом Эрику в шею, и тот, бросив руль, обернулся и погладил огромный мокрый нос.

Машина проехала с милю от центра города и остановилась перед современным квадратным строением из стекла и бетона, совсем не напоминавшим архитектурное изящество штаб-квартиры Сэндвика.

— Адрес тот, который вы мне дали. — Эрик с сомнением смотрел на чудовище в стиле модерн.

— Прекрасно, — сказал я. — Не хотите подождать в помещении?

Он покачал головой, хотя день был холодный и быстро темнело.

— Один излучает тепло, будто атомный реактор, и я не люблю сидеть в синтетических вестибюлях, точно экспонат на выставке.

— Ладно.

Я оставил их наслаждаться обществом друг друга, а сам поднялся в офис Рольфа Торпа, где, как и у Сэндвика, меня попросили подождать. На этот раз я сидел не в кабинете Торпа, а в небольшой приемной, завешанной таблицами и рисунками, рассказывающими о «Торп-Норд ассоциации». Здесь тоже были схемы земли в разрезе, диаграммы, свидетельствующие об успехах, карты районов, где ведутся работы. Но карты не Северного моря, а суши к западу от Осло, там, где горы.

Кто-то мне рассказывал, что Рольф Торп добывает серебро, но, судя по диаграммам, теперь он занимался не серебром или, вернее, не только серебром. Он и его ассоциация включились в гонку за титаном.

Рольф Торп был похож на свой товар по прочности, но отнюдь не по легкости. Он не затруднял себя вежливостью и не скрывал, что считает мой визит дурацкой выдумкой. Он ворвался в приемную с криком: «Проходите, проходите, у меня для вас только десять минут». И, не дожидаясь меня, прошел к себе в кабинет. Я последовал за ним.

Формой мебели, рисунком обивки, ковра его кабинет очень походил на офис Сэндвика и отражал скорее принятый стиль, чем характер хозяина. На стенах висели фотографии с изображением разных изделий из титана и карта, усыпанная точками, показывающими, где ведутся работы.

— Как вы добываете титан? — спросил я и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло для визитеров. Он раздраженно занял свое место за аккуратным столом размером в пол-акра и закурил.

— Курите? — Он толкнул ближе ко мне коробку с сигаретами.

— Нет. Благодарю вас.

Он спрятал зажигалку и глубоко затянулся.

— Титан не лежит прямо под носом, как уголь. Вы хотите использовать ваши десять минут на такие вопросы?

— И на такие тоже.

Он озадаченно взглянул на меня, и его большие черные усы еще больше ощетинились. Но вроде бы он нашел, что эта тема не такая вздорная, как мои предполагаемые вопросы.

— Титан занимает девятое место среди наиболее распространенных на земле элементов. В горных породах содержится девяносто девять процентов титана, также он есть в нефти, угле, воде, растениях, в животных и человеке.

— Но едва ли вам удается получать титан из людей?

— Нет. В основном его добывают из минерала, который называется ильменит, он на одну треть состоит из титана.

— Ваша фирма занимается непосредственно добычей минерала в шахтах?

— Нет. Мы проводим изыскания, пробную добычу, консультируем и закладываем шахты.

Я рассеянно окинул взглядом фотографии на стене.

— Кроме скоростных самолетов, на что еще используется титан?

Он без запинки перечислил, где применяется титан, будто уже много раз отвечал на такой вопрос. И только в конце назвал краски, губную помаду и дымовые завесы. Казалось, не оставалось предметов, которые можно было бы сделать, не используя силу титана.

— Боб Шерман привозил вам какие-нибудь фотографии? — небрежно спросил я, не глядя на него прямо, но так, чтобы от меня не ускользнуло любое невольное движение, быстрый жест или тень в глазах.

— Нет.

— Он просил у вас совета по какому-нибудь вопросу?

— С чего бы вдруг?

— Люди иногда нуждаются в совете.

Он засмеялся, и в смехе чувствовался сарказм.

— Он не просил, но я дал ему совет — лучше работать с лошадью на скачках или оставаться в Лондоне.

— Он не нравился вам?

— Он должен был выиграть на моей лучшей лошади. А он проспал. Уже на полпути отказался от борьбы за победу и занял второе место. И все потому, что он не работал с лошадью так, как я говорил ему. Он никогда не прислушивался к советам.

— Вы думаете, что кто-то подкупил его, чтобы он проиграл?

Торп ошеломленно вытаращил глаза. При всем скверном характере такая мысль не приходила ему в голову. И надо отдать справедливость, он не клюнул на эту приманку.

— Нет, — твердо ответил он. — Боб Шерман хотел работать с этой лошадью на Больших национальных скачках. Лошадь — фаворит, и она их выиграла.

— Я видел этот заезд, — кивнул я.

— Правильно. Боб Шерман хотел работать с ней. Но я бы все равно нанял кого-то другого. Он очень плохо прошел в тот последний день.

Я понимал, что всякий раз, когда лошадь Рольфа Торпа не выигрывает, жокей в его глазах автоматически становится плохим. Я встал, чем снова озадачил его, и пожал ему руку.

— Приехав сюда, вы впустую потратили время, — сказал он.

— Ну что вы! Конечно же, не впустую. Я проверяю версии.

Он не провожал меня, я закрыл дверь и провел небольшую разведку. Больше кабинетов. Больше суеты, чем у Сэндвика. Впечатление, что делается работа, но никаких самородков.

Эрика не оказалось там, где я оставил его. Я вышел в большие стеклянные двери и тут же очутился в кромешной тьме. Потом позорно отступил в освещенный вестибюль. Случилось то, чего я не планировал: ночная прогулка в одиночестве, чтобы облегчить убийце его задачу.

Прождав минут десять, я решил, что Эрик просто забыл обо мне и уехал домой. Но он не забыл. Маленький кремовый «Вольво» примчался на огромной скорости и остановился на своем месте. Его владелец выскочил из машины и устремился к стеклянному входу.

— Привет, — сказал он, увидев меня. — Надеюсь, вам не пришлось ждать. Мне надо было покормить бдина обедом. Я совсем забыл вам сказать.

В машине Один облизал мне голову. Хорошо, что его уже покормили, подумал я.

Эрик на сверхзвуковой скорости вернулся в «Гранд-отель» и казался разочарованным, что больше мы никуда не поедем.

Глава 12

Безусловно, администрация «Гранд-отеля» принимала меня за сумасшедшего, потому что каждый день я требовал новый номер. Но они вообще отправили бы меня в клинику, если бы узнали, почему я каждый день меняю комнаты. Утром я просил зарезервировать последний освободившийся номер, если же их освобождалось несколько, то просил разрешить мне выбрать, в каком буду ночевать вечером. Они вежливо выполняли мое требование, опустив глаза, чтобы не выдать свое изумление, а я благодарно переносил свои вещи в номер, который сам выбрал минуту назад.

Когда Эрик высадил меня у дверей отеля и вместе с догом отправился домой, я позвонил Арне и пригласил их с Кари на обед.

— Приезжайте к нам, — ласково приказала Кари, но я возразил, что теперь моя очередь отплатить за их доброту, и после долгих препирательств они согласились приехать в «Гранд-отель». Ожидая их, я сидел в баре, читал газету и размышлял о том, что старею.

Странно, но, вырванная из своей домашней обстановки, Кари показалась мне совсем другим человеком. Не такой молодой, не такой уютной, не такой спокойной. Новая Кари уверенно прошла по бару в длинной черной юбке и белой плиссированной блузке, деловая женщина, дизайнер интерьеров. Новая Кари умело использовала грим, носила высокую прическу и в ушах бриллианты. Она выглядела и более холодной, и более зрелой, чем милая женщина, любящая дом. Когда она подставила нежную, приятно пахнувшую щеку для поцелуя и лукаво посмотрела из-под ресниц, я с изумлением понял, что она нравится мне меньше, но хочу ее я больше. Каждое из этих чувств не делало мне чести и огорчало.

Арне оставался прежним Арне, в полную противоположность хамелеону. Его личность так зацементировалась, что ее очертания не менялись ни в каких обстоятельствах. В баре тотчас же лоб у него покрылся потом, и он быстрым подозрительным взглядом окинул помещение, чтобы убедиться, что никто за спиной не подслушивает.

— Привет, Дэйвид. — Он энергично пожал мне руку. — Как ты провел день?

— Попусту тратил время, — улыбнулся я, — и гадал, что делать дальше.

Мы устроились в уютном уголке и выпили (наконец я дождался разрешенного часа и разрешенного дня) виски.

Арне хотел узнать, как у меня продвигается работа.

— Не очень продвигается, — вздохнул я. — Могу даже сказать: стоит на месте.

— Задача очень трудная, — постаралась утешить меня Кари, и Арне согласно кивнул головой. — Какой у вас метод работы?

— Смотрю. Слушаю. Думаю.

— Так просто? — иронически улыбнулась она. — Откуда вы знаете, на что надо смотреть?

— Я редко смотрю на материальные предметы. Меня интересует общая атмосфера.

— Все детективы разглядывают материальные предметы. Ищут улики, следы...

— Упираются в тупик и находят красную селедку, — закончил я ее перечисление.

— Селедка не бывает красной, — удивилась Кари. Надо же, пятьдесят шесть сортов селедки в Норвегии, и среди них нет ни одной красной.

— Красная селедка — это то, чего не существует, — сказал Арне, но потом еще долго объяснял ей по-норвежски.

Кари засмеялась, но продолжала задавать вопросы.

— Как вы раскрываете преступление?

— М-м-м... Предполагаю, что бы я сделал, если был бы жуликом, и потом смотрю, а что сделал он. Иногда совпадает.

— Никто так точно не раскрывает преступления, как Дэйвид, — заметил Арне.

— Поверьте мне, еще как раскрывают, — возразил я.

— А что, по-вашему, сделал преступник в этот раз? — продолжала расспрашивать Кари.

Я взглянул в ее ясные серые глаза. Невозможно ответить на ее вопрос, не заморозив нынешний вечер.

— Преступник не один, — равнодушно проговорил я. — Эмма Шерман видела двоих.

Мы немного поговорили об Эмме. Арне встречал ее дедушку во время его короткого пребывания в Норвегии и слышал, что тот не увидел налетчиков на фотографиях, показанных ему в полиции.

— Никто так и не знает, что они искали? — задумчиво спросила Кари.

— Они знали.

Арне вдруг вытаращил глаза и совсем перестал моргать.

— Так они знали, что ищут? — удивился он.

— Конечно, знали, — уверенно подтвердила Кари. — Иначе нет смысла в их налете.

— Смысл несколько в другом. Только кто-то один знает, что именно пропало. Или что пропавшее теперь могут найти.

Кари долго переваривала мое замечание и наконец спросила:

— Как, по-вашему, почему они не стали обыскивать дом сразу, как только убили Шермана, а целый месяц ждали?

Арне опять быстро-быстро заморгал, но резко остановился, ожидая моего ответа.

— Я думаю, потому, что Боба Шермана нашли, но при нем не оказалось того, что считалось пропавшим. — Я помолчал. — Допустим, мистер Икс убил Боба и утопил его в пруду по причине пока неизвестной. Предположим, что это случилось после того, как Боб вручил ему пакет, привезенный из Англии. Далее предположим, что, прежде чем вручить, Боб открыл пакет и вынул из него часть содержимого, но мистер Икс в тот момент, когда убивал Боба, еще не догадывался об этом. Когда же он это обнаружил, то появилось несколько возможностей: пропажа находится в карманах или саквояже Боба и безопасно лежит на дне пруда, или же он передал ее кому-то другому, или оставил у себя дома в Англии. Короче говоря, до того, как Боба вытащили из пруда, мистер Икс не знал наверняка, где находится пропажа, но склонялся к мысли, что она вместе с Бобом покоится в пруду. Правильно? Потом Боба нашли, а пропажа так и осталась пропавшей. Тогда поисковая группа посылается проверить, не оставил ли Шерман вынутое из пакета у себя в доме в Англии. А Эмме так не повезло, что она выбрала именно этот момент для того, чтобы приехать домой за чистыми платьями.

Кари слушала с открытым ртом.

— 0-о-у. А казалось, такой простенький вопрос.

— Я же говорил тебе, дай ему один факт, и он вытащит за ниточку все остальные, — сказал Арне.

— Это всего лишь предположение, — улыбнулся я. — На самом деле я не знаю, почему месяц ждали, прежде чем совершили налет. Понимаете?

— По-моему, правильное предположение. Оно звучит вполне правдоподобно.

— Так же правдоподобно, как то, что земля плоская.

— Что?

— Правдоподобно до тех пор, пока вы не знаете другого объяснения.

Для обеда мы перешли из бара в ресторан. Там играл оркестр, танцевали пары, и, когда мы пили кофе, появился певец. Для Арне это было слишком, он резко встал, сказал, что ему нужно глотнуть свежего воздуха, и просто рванулся к дверям.

Мы проводили взглядом его быстро исчезнувшую спину.

— Он всегда был такой? — спросил я.

— С тех пор как я его знаю. Хотя с годами, видимо, стало хуже. Раньше он не боялся подслушивающей аппаратуры.

— Наверно, не знал ее существовании.

— А-а, правда.

— С чего это началось? Его мания преследования.

— Ох... с войны. Так я думаю. С детства. Меня еще не было на свете, но Арне в войну был ребенком. Его дедушку расстреляли как заложника, а отец участвовал в Сопротивлении. Арне вспоминает, что ребенком он жил в постоянном страхе, даже не понимая, чего боится. Иногда отец посылал его с сообщениями как курьера и велел проверять, не следят ли за ним. Арне рассказывает, что с тех пор его не оставляет ужас, вдруг он обернется, а сзади огромный мужчина преследует его.

— Бедный Арне, — вздохнул я.

— Он лечится у психиатра, — продолжала Кари. — Потому что знает... о своей мании, но пока ничего не помогает. — Она задумчиво смотрела на пары, медленно кружившиеся на полированном паркете. — Арне не выносит танцев.

Несколько секунд спустя я спросил:

— Не хотели бы вы потанцевать?

— Наверно, Арне не будет возражать.

Она танцевала с природным чувством ритма. И, конечно, Кари понимала, что мне приятно прижимать ее к себе, я это видел по глазам. Тут мне пришла мысль: интересно, изменяет ли она Арне и хочет ли изменить? Все-таки разница в возрасте. Здесь уж ничего не поделать.

Кари улыбалась и, танцуя, все теснее прижималась ко мне. И с этого момента танец превратился в сексуальный акт: мы были одеты, выполняли в такт музыке нужные па, кругом танцевали другие пары, и все же, несомненно, это был сексуальный акт. Теоретически я знал, что женщина может достигнуть сексуальной кульминации без прямого соития, фактически это может случиться, даже когда она мысленно представляет эротические сцены. Но мне прежде никогда не доводилось быть свидетелем такой кульминации.

Теперь это случилось с Кари, потому что она так хотела Потому что она прижималась и терлась об меня при каждом движении танца. Потому что я не ожидал этого. Потому что я не отталкивал ее.

Дыхание у нее становилось медленнее и глубже, глаза затянула пелена, рот открылся в полуулыбке, голова чуть откинулась назад. Чем сильнее ее охватывала страсть, тем более отчужденной и далекой она казалась. Затем совершенно неожиданно горячая волна пробежала по ее телу, глаза еще больше помутнели, и почти двадцать секунд я с тревогой чувствовал, как ее сотрясает идущая из самого нутра дрожь.

Потом она несколько раз глубоко вздохнула, будто легкие у нее съежились, рот открылся, улыбка стала шире, и Кари отклеилась от меня. Теперь глаза у нее сверкали, как звезды, она ласково глядела на меня и смеялась.

— Спасибо, Дэйвид.

Ей больше не хотелось танцевать, она высвободилась из моих рук и со светским видом направилась к столу, будто ничего не случилось. О, благодарю, подумал я, а в каком состоянии ты бросила меня? С неудовлетворенным желанием и даже без возможности получить то, что получила она, потому что меня никогда не привлекало такое сомнительное удовольствие.

— Еще кофе? — спросил я, потому что надо же что-то говорить в таких обстоятельствах, не мог же я сказать ей: «Будь ты проклята, маленькая эгоистичная свинья».

— Спасибо, — согласилась она.

Официант принес кофе. Сегодня побеждала цивилизация.

Вернулся Арне с разрумянившимся от ветра лицом и более счастливым видом. Кари ласково положила свою руку на его, словно показывая, что она понимает и прощает маленькие слабости мужа. Мысленно я иронически усмехнулся, вспомнив, как гадал, не изменяет ли она мужу? Изменяет и не изменяет — изощренный рецепт, как изменять и оставаться верной.

Вскоре они ушли, уговорив меня до отъезда провести вечер с ними.

— Увижу вас в воскресенье на скачках, — сказал Арне. — Если не раньше.

Проводив их, я забрал у портье в холле свой чемодан и пошел в регистратуру. У них было пять пустых номеров, я выбрал наугад ключ и оказался в двух просторных комнатах с балконом, выходившим к зданию парламента. Распахнув двойные, плотно закрытые двери, я впустил к комнату арктический ветер, который ненадолго одолел жар центрального отопления. Потом закрыл балкон и лег в холодную постель. Я долго лежал без сна, размышляя о многом, но ни разу не вспомнив Кари.

На следующее утро к завтраку пришел Эрик. Насмешливо улыбаясь, он набрал в буфете с полтонны разной маринованной рыбы и смел ее так, будто завтра начинался голод.

— Куда? — спросил он, добавив к рыбе две булки, четыре куска сыра и несколько чашек кофе.

— На ипподром.

— Но сегодня нет скачек.

— Знаю.

— Хорошо. Если хотите, поедем.

Один в хорошем настроении расположился посередине, упираясь спиной в заднее сиденье, а лапы и огромную голову опустив на ручной тормоз. Когда Эрик чуть толкнул дога локтем, тот приподнял подбородок и позволил хозяину передвинуть ручку тормоза. Вот образец взаимопонимания, мысленно усмехнулся я.

Путешествие походило на игру в прятки со смертью, однако мы благополучно прибыли на ипподром. Главные ворота оказались открытыми, на площадке стояли большие грузовики с кузовами, затянутыми брезентом, так что мы свободно проехали и остановились возле весовой. Эрик и Один вышли размять ноги, а я направился выполнять свою короткую и наверняка неудачную миссию.

В здании весовой мужчина и две женщины делали уборку, и никто из них не говорил по-английски. Я вышел и нашел Эрика — самый легкий способ поговорить с уборщиками.

Он задал вопрос, выслушал и сообщил плохую новость:

— Они говорят, что седло Боба Шермана долго висело в раздевалке на вешалке возле двери.

Я оглядел раздевалку, никаких следов седла на вешалке не осталось.

— Они говорят, что седло висело, когда тело было найдено в пруду. Но кто взял его, они не знают.

— Тогда все, — вздохнул я.

Мы вышли и бесцельно побрели вдоль трибун. Утро было холодное, ветер пронизывающий, деревья замерзшие. Зима стояла на пороге, а снег чуть задержался в пути.

Внизу на песчаной скаковой дорожке лошади Гуннара Холта перешли на легкий галоп, и мы смотрели, как они промчались мимо линии финиша, минуя пруд, вокруг смотровой башни. Впереди летел Падди О'Флагерти в своей великолепной вязаной шапке с помпоном, вот он натянул поводья, его скакун и остальные перешли на шаг. Перед завтрашними скачками это была всего лишь легкая пробежка, чтобы выпустить пар, и теперь лошади медленно направлялись к конюшне.

— Следующая остановка у Гуннара Холта, — сказал я.

Мы въехали в ворота, когда лошади уже вернулись, их прогуливали по двору, прежде чем завести в стойла, и над чепраками поднимался пар, как из кипящего чайника. Сам Гуннар Холт соскочил с Уайтфайера, фаворита, принадлежавшего Сэндвику, ласково потрепал его по холке и теперь ждал меня, чтобы продолжить надоевшую игру.

— Доброе утро. — Я сделал первый ход.

— Доброе.

— Можем мы поговорить?

Весь его вид выражал, что говорить не о чем, он отвел Уайтфайера в стойло, вернулся, мотнул головой в сторону своего бунгало и открыл дверь. На этот раз Эрик предпочел остаться в машине, и Гуннар Холт, заметив Одина, кажется, был доволен его решением.

— Кофе?

Тот же самый оранжевый кофейник стоял на плите, тот же самый кофе. Ну, теперь можно и спросить, решил я.

— Я ищу седло Боба Шермана.

— Седло? Разве он не оставил его в раздевалке? Я слышал, что оно там.

— Может быть, вы знаете, кто забрал его. Я бы хотел найти седло... Оно принадлежит его вдове.

— И седло стоит денег, — добавил он, кивнув. — Но я понятия не имею, кто забрал его.

Я косвенно задавал этот вопрос еще несколько раз и в конце концов убедился, что он и вправду не знает.

— Тогда спрошу Падди, — сказал я. Но и Падди не знал.

— Оно было там, когда бедного парня выловили из воды. Клянусь, седло висело в день Больших национальных скачек. Но в следующий раз, в четверг, его уже не было.

— Вы уверены?

— Так же уверен, как в том, что я стою перед вами.

— Почему? — вяло спросил я. — Почему вы так уверены?

— Ну, понимаете. — Глаза у него сверкнули. — Это самое, оно...

— Падди, давайте начистоту.

— Ух...

— Вы взяли седло?

— Нет, — твердо возразил он. — Я не брал. — Сама мысль вроде бы обидела его.

— Что произошло?

— Ладно, вот послушайте, ведь Боб был мне настоящим другом. Боб был... Понимаете, я уверен в глубине души, что Боб сам бы хотел, чтобы я это сделал... — Падди замолчал.

— Сделал что?

— Понимаете, это не кража и ничего такое.

— Падди, что вы сделали?

— Ну, понимаете, мой шлем и его шлем висели рядом с его седлом. Ну, мой шлем поцарапанный, с трещиной, а его новенький и целехонький. Вот так это было. И я поменял их местами. Его забрал, а свой повесил.

— И сделали это в день Больших национальных скачек?

— Точно. А в следующий раз, в четверг, когда уже Боба нашли, седло исчезло. И мой шлем вместе с ним.

— Так что шлем Боба здесь?

— Ага. У меня в чемодане под койкой.

— Вы не одолжите мне его на несколько дней?

— Одолжу? — Падди явно удивился. — Я думал, вы хотите забрать его, потому что шлем по праву принадлежит его миссис.

— По-моему, она будет рада, если шлем останется у вас.

— Да, это хороший шлем. Правда хороший. Он ушел и вскоре вернулся и передал мне шлем. Обыкновенный, соответствующий правилам жокейский шлем с завязками под подбородком. Я поблагодарил Падди и пообещал вскоре вернуть его, попрощался с Гуннаром Холтом и отправился в опасное путешествие к центру Осло.

Подскакивая на крутых поворотах, когда Эрик срезал углы, я прощупал подкладку и даже заглянул под нее. Ни фотографий, ни бумаг. Ничего. Я отложил шлем в сторону.

— Нехорошо? — сочувственно проговорил Эрик, чуть отодвинув морду бдина, чтобы посмотреть на меня.

— Надо перевернуть все камни.

— И какой следующий камень?

— Ларе Бальтзерсен.

По пути к его банку мы проезжали мимо главного входа в «Гранд-отель». Я вышел и оставил шлем Боба Шермана у портье в холле, который уже хранил мой снова упакованный утром чемодан. Я дал портье три десятикроновых банкноты, и он, уставясь на щедрые чаевые, пообещал не спускать глаз с моих вещей. Ларе уже почти и не ждал меня.

— Я думал, что у вас поменялись планы, — заметил он, вводя меня в свой кабинет.

— Пришлось сделать круг, — извиняющимся тоном объяснил я.

— Ну раз уж вы здесь... — Он достал из незаметного бара бутылку красного вина и два маленьких бокала и налил нам обоим.

Его кабинет так же, как у Сэндвика и Торпа, был выдержан в современном скандинавском стиле. Конечно, подумал я, коммерция должна идти в ногу со временем, но никакой информации о личности хозяина эта стандартная обстановка не давала.

Вместо карт и диаграмм на стенах висели фотографии домов, фабрик, портов, учреждений. Когда я спросил, Ларе объяснил, что его банк главным образом занимается финансированием промышленных проектов.

— Это коммерческий банк, — сказал он. — Мы руководим планированием строительства почти так же, как в Англии строительная ассоциация. Но, конечно, мы даем не такие большие ссуды, и кредиты у нас дешевле.

— Инвесторы не жалуются?

— Они получают со своих вкладов столько же, сколько и английские инвесторы. Дело в том, что норвежское общество не платит больших налогов.

Затем Бальтзерсен рассказал, что в Норвегии много мелких частных банков, которые тоже занимаются финансированием строительства, но его крупнейший.

— Вокруг Осло мучительно не хватает земли для строительства. Молодым парам очень трудно найти и купить дом, — говорил Ларе. — В глубине страны много пустых заброшенных ферм. Старые владельцы умерли или уже не могут работать в поле, а молодых не привлекает такая тяжелая жизнь, и они переезжают в город.

— Как и везде, — сказал я.

— Мне больше нравятся деревянные дома, — заметил Ларе. — Они дышат.

— А как насчет пожара?

— Угроза пожара всегда остается, — согласился он. — Бывало, что сгорали целые города. Но сейчас у нас пожарная служба такая быстрая и опытная, что, если человек захочет поджечь дом, чтобы получить страховку, ему придется облить его бензином с крыши до фундамента. Иначе пожарники потушат огонь, едва появится первая струйка дыма.

Мы допили вино. Ларе закурил, и я спросил о годах работы в Лондоне, о мотогонках, но тема не заинтересовала его.

— С прошлым покончено, — вздохнул он. — Банк и скачки — это все, чем я теперь занят.

Потом он спросил, знаю ли я уже, кто убил Боба Шермана? И такая вера в мою способность все знать прозвучала в его словах, что мне стало не по себе.

— Нет еще, — разочаровал я его. — Какой лимит в моих расходах?

Из его ответа я понял, что, если мне удастся найти убийцу, лимита нет, но если я потерплю поражение, то лимит уже исчерпан.

— У вас уже есть подозреваемые?

— Подозрений недостаточно.

— Понимаю, вам нужны доказательства.

— М-м-м... Мне придется действовать как браконьеру.

— Что вы имеете в виду?

— Поставить капкан, но успеть выдернуть свои ноги из капкана других браконьеров.

Я встал и начал прощаться. Он тоже встал и сказал, что я напрасно потратил время, потому что он не сообщил мне ничего полезного.

— Как знать, — успокоил я Ларса Бальтзерсена.

* * *

Эрик и я пошли на ленч в кафе недалеко от штаб-квартиры его брата, потому что мне хотелось встретиться с ним, а по телефону Кнут Лунд сказал, что его дежурство кончается в два и мы можем поговорить до того, как он уйдет домой.

За ленчем Эрик объяснял, подкрепляя свои слова афоризмами и строчками стихов, что все революционеры в конце жизни потому впадают в пессимизм, что начисто лишены чувства юмора.

— Если бы вожди умели веселиться, — уверял он, — рабочие уже давно бы правили миром.

— Шуткам надо бы учить в школе, — заметил я. Эрик подозрительно взглянул на меня.

— Это шпилька?

— Я понял так, что революционеры не умеют шутить, и в этом беда.

— Ах, боже мой, вы правы. — Он расхохотался. — Не умеют. А что заставляет вас тратить жизнь на роль детектива?

— Любопытство.

— Быть убитым, как кошка.

— Ай-яй-яй.

— Простите. — Он усмехнулся. — Во всяком случае, пока вы еще живы. А где вы учились? Есть специальная школа для детективов?

— Не думаю. Я учился в университете. Потом поработал в промышленности. Не понравилось. Читал лекции. Не понравилось. Нравились мне лошади, и я нашел место на скачках.

— Суровое место, как говорят. А когда я вел колонку слухов, я много чего наслушался. А что вы читали и в каком университете?

— Психологию в Кембридже.

— 0-ох, — воскликнул он. — Абсолютное о-ох! Мы направились к Кнуту, оставив Одина на посту в машине. Когда мы вошли, он зевал, тер покрасневшие глаза и выглядел очень усталым после изнурительного дежурства.

— Простите, — сказал он, — я сутки не спал, — и потряс головой, чтобы прогнать сон. — Но это неважно. Чем могу помочь вам?

— Сегодня не в деталях. Только общее направление. Скажите, насколько широки ваши возможности? К примеру, позволяют ли вам границы ваших полномочий схватить кролика, которого я выгоню из норы? — Я обернулся к Эрику:

— Объясните Кнуту. Если я поставлю капкан, может ли он помочь мне поймать добычу? И если полномочия позволяют, хочет ли он лично участвовать в таком щекотливом деле?

Братья посоветовались на своем языке. Кнут, подтянутый, сдержанный, очень усталый, и Эрик, с раскованными жестами, в небрежной одежде, с всклокоченными волосами. Эрик был старший, но жизненные силы еще энергично бурлили в нем.

Наконец оба брата согласно кивнули, и Кнут сказал:

— Во всем, что не противоречит закону, я буду помогать.

— Очень вам благодарен.

— Вы выполняете мою работу, — устало улыбнулся он.

Взяв свой плащ и фуражку, он вышел вместе с нами, и выяснилось, что его машина стоит там же, где и «Вольво» Эрика, — на обочине дороги, ведущей к небольшому огороженному общественному саду.

Машина Эрика почему-то оказалась в центре внимания.

Шагах в десяти от нее, выстроившись полукругом, стояли дети и неуверенно выглядевший полицейский. Увидев Кнута, он обрадовался, что может разделить свою тревогу с кем-то другим, отдал честь и быстро заговорил. С недоумевающим видом Эрик переводил мне.

— Девочка говорит, что какой-то мужчина велел ей не подходить к моей машине и побыстрей бежать домой.

Я взглянул на «Вольво». Один смотрел не в переднее стекло, как обычно, а в заднее. Дог уставился куда-то вниз, не обращая внимания на толпу. Огромной собаке что-то в окружающем мире казалось не правильным. И проволока теперь не держала крышку багажника.

— О боже! — воскликнул я. — Уберите детей — и подальше.

Кнут, Эрик и полицейский вытаращили на меня глаза и не двигались. Но они не были в Лондоне 8 марта 1973 года. Возле здания Олд-Бейли.

— Там может быть бомба, — объяснил я.

Глава 13

Дети поняли слово «бомба», но, конечно, не поверили. Жители Лондона тоже не поверили, пока разлетевшиеся стекла не посыпались им в лицо.

— Объясните детям, что надо бежать, — обратился я к Кнуту.

Он решил серьезно отнестись к моим словам, даже если тревога ложная. Кнут негромко приказал что-то полицейскому и схватил за руку Эрика, поймав его в тот момент, когда тот, выдохнув одно слово «Один», сделал первый шаг к машине. Кнут хорошо знал брата и, наверно, сильно любил.

Это была почти драка: Кнут держал, а Эрик яростно вырывался. Потом Кнут быстро надел себе на руку кольцо, второе защелкнул на запястье Эрика, эти наручники удержали бы боксера весом в двести восемьдесят фунтов и еще полный мех вина. Эрик в отчаянии все еще вырывался, и так шаг за шагом они оба удалялись от машины.

Полицейский отвел детей на безопасное расстояние и движением руки предупреждал прохожих не подходить близко к «Вольво». На меня никто не обращал внимания. Я незамеченным проскользнул по тротуару, протянул руку, открыл дверь машины, а сам отпрыгнул в сторону.

Но несчастный пес не шевельнулся. Только когда Эрик свистнул ему, он вылез и пошел за мной, будто мы собирались поиграть.

Когда Один отошел шагов на двадцать от машины, сработала бомба. Взрывом нас обоих бросило на землю, обломки машины яростно заколотили по спине. Ошеломленные, слабые и трясущиеся, мы кое-как отползли в сторону.

По стандартам Ирландской республиканской армии совсем небольшая бомба. По-видимому, она не должна была повредить окружающим. Только тем, кто в машине. Двум мужчинам и собаке.

Кнут помог мне встать, а Эрик опустился на колени и заботливо ощупал бдина, нет ли на нем раны. Один слюнявил его, будто ничего и не случилось.

— Не ожидал от вас такой глупости, — проворчал Кнут.

— Бывает, — вздохнул я.

— Вы не ранены?

— Нет.

— Вы заслужили боевое ранение.

— Она могла взорваться и через час.

— Но могла взорваться, и когда вы были рядом. От кремового «Вольво» мало что осталось. Стекла выбиты, сиденья искорежены, вместо багажника — обгорелая пустота. Вытаскивая осколки стекла из волос, я спросил, застрахована ли машина.

— Не знаю, — равнодушно бросил Эрик и, потирая руку, где был наручник, продолжал:

— Кнут хотел, чтобы я дождался, пока придет эксперт и проверит, есть ли там бомба, а если есть — пока обезвредит ее.

— Кнут был прав.

— Но вас он не остановил.

— Я не его брат. К тому же рука у него была прикована к вашей, и бомба скорей всего предназначалась мне.

— Какая ужасная кровавая смерть. — Он встал с колен и вдруг засиял, счастливо улыбаясь. — Во всяком случае, спасибо. — Учитывая состояние его «Вольво», это был безусловно щедрый жест.

Как только огонь спал, сразу же вернулись дети и, выпучив глаза, смотрели на обломки машины. В мрачноватом доме недалеко от дороги вылетели стекла, но ни ограда, ни дрожавшие на ветру кусты в маленьком общественном саду, возле которого стоял «Вольво», вроде бы не пострадали. Машины, припаркованные впереди и сзади, слегка поцарапало осколками, но других повреждений было незаметно. Если бы бомба взорвалась, когда мы проезжали по узкой улице с оживленным движением, пострадавших могло бы быть больше.

Маленькой блондинке, выглядевшей очень важной в капюшоне и красной куртке, застегнутой на «молнию», что-то выговаривала старшая девочка лет тринадцати. Видно, ей поручили следить за малышкой, а она потеряла ее из виду и теперь старалась оправдаться. Кнут быстро завоевал доверие младшей девочки. Как и в случае с мальчиком на ипподроме, нашедшим руку, Кнут опустился на корточки, чтобы не давить на ребенка сверху, и спокойно беседовал.

Прислонившись к ограде, я наблюдал, как Эрик непрестанно поглаживает желтоватую шерсть бдина, словно этими простыми жестами он успокаивал себя и снимал страшное напряжение, еще не оставившее его. Один вроде бы тоже наслаждался лаской хозяина. Мне стало холодно.

Кнут выпрямился, держа за руку маленькую блондинку.

— Ее зовут Лив, — объяснил он. — Ей четыре года. Она живет в полумиле отсюда. Лив играла в саду со своей старшей сестрой, потом вышла в ворота и пошла вдоль дороги сюда. Сестра не велела ей, но Лив говорит, что никогда не делает, что велит сестра.

— Сестра любит командовать, — неожиданно вмешался Эрик. — Настоящая фашистка.

— Лив говорит, что человек отрезал проволоку сзади машины, а собака смотрела на него в окно. Лив остановилась, чтобы поглядеть. Она стояла сзади мужчины, он ее не видел и не слышал. Она говорит, что он вынул что-то из кармана пальто и положил в багажник, но она не видела, что это было. Лив говорит, что мужчина пытался захлопнуть багажник, но тот не закрывался. Тогда он стал снова прикручивать проволоку, как было раньше, но проволоки не хватало, потому что он отрезал ее. Он положил проволоку в карман, в этот момент увидел Лив и велел ей скорей бежать домой, но, по-моему, в ней сильно чувство противоречия и она все делает наоборот. Лив говорит, что она подошла к машине и рассматривала в окно собаку, но собака все время смотрела на багажник. Тогда мужчина схватил девочку и велел не играть возле машины, а сейчас же бежать домой. После этого он ушел.

Кнут посмотрел на маленькую толпу ребят, снова собравшихся вокруг Лив.

— Лив такой ребенок, за которым тянутся дети. Как сейчас, — продолжал Кнут. — Они пришли за ней из парка, и она рассказывала им, как мужчина отрезал проволоку и пытался закрыть багажник. Это, по-моему, заинтересовало ее больше всего. Потом полицейский, который шел принимать дежурство, заметил толпу ребят и спросил, почему они здесь собрались.

— И тут подошли мы.

— Точно так.

— Лив сказала, как выглядел мужчина?

— Большой, сказала она. Но для маленькой девочки все взрослые большие.

— Она не заметила, какие у него волосы? Кнут спросил, девочка ответила.

— Лив говорит, что на нем была вязаная шапка, как у моряка.

— А какие глаза?

Кнут опять спросил. Лив отвечала чистым высоким голосом и очень уверенно, все дети слушали ее.

— Глаза желтые, острые. Как у птицы.

— Он был в перчатках? Кнут перевел, она кивнула.

— А какие у него были ботинки?

Она четко описала ботинки: большие, мягкие, похожие на лодку.

Дети — лучшие на земле свидетели. Они ясно видят, точно запоминают, их впечатление не зависит от убеждений или предрассудков. Поэтому, когда Лив что-то добавила, а дети, Кнут и Эрик засмеялись, я попросил перевести ее слова.

— Должно быть, она ошибается, — улыбнулся Кнут.

— Что она сказала?

— Она сказала, что у него на шее бабочка.

— Спросите у нее, какая бабочка?

— Сейчас уже поздно для бабочек, — терпеливо пояснил Кнут. — Слишком холодно.

— Спросите у нее, на что была похожа эта бабочка, — настаивал я.

Он пожал плечами, но спросил. Ответ удивил его, потому что Лив точно описала ее, при каждом слове уверенно кивая головой. Она знала, что видела бабочку.

— Она говорит, — начал переводить Кнут, — что бабочка была на шее сзади. Лив увидела ее, потому что он наклонил голову вперед. Бабочка была между его шерстяной шапкой и воротником и не двигалась.

— Какого цвета?

— Темно-красного, — перевел Кнут.

— Родимое пятно?

— Может быть, — согласился Кнут, спросил о чем-то Лив и кивнул мне. — Да, видимо, вы правы. Она говорит, что бабочка раскрыла два плоских крыла, но одно было больше другого.

— Так, — усмехнулся я, — теперь нам нужен большой мужчина с желтыми глазами и родимым пятном в форме бабочки.

— Или маленький мужчина, — возразил Эрик, — с солнцем в глазах и грязной шеей.

— Солнца в глазах нет, — засмеялся я. — Металлически-серое небо давит, как армейское одеяло, но не дает тепла. У меня даже кишки замерзли, нельзя ли отменить этот холод?

Кнут отправил полицейского за специалистами по отпечаткам пальцев и по взрывам, переписал имена и адреса половины детей, толпа зрителей постепенно росла, и Эрик раздраженно спросил, может ли он уже идти домой.

— Надо закончить здесь, — наставительно заметил Кнут, когда мы больше часа протоптались на тротуаре возле взорванной машины.

С наступлением темноты мы вернулись в офис Кнута, он снял пальто и фуражку и показался мне еще более усталым, чем раньше. Я попросил разрешения и позвонил Сэндвикам, чтобы извиниться за то, что не приехал в назначенный час. Я поговорил только с миссис Сэндвик, которая объяснила, что мужа нет дома.

— Миккель ждал вас, мистер Кливленд, — сказала она по-английски с сильным норвежским акцентом, — но, прождав час, ушел со своими друзьями.

— Пожалуйста, передайте ему мои извинения.

— Передам.

— В какой школе он учится?

— В Голе, в колледже, — ответила она и, будто спохватившись, добавила:

— Не думаю, что мужу понравится...

— Я только хотел узнать, смогу ли я увидеть его сегодня вечером, прежде чем он вернется в пансион, — перебил я.

— Ох, он собирался, прямо не заходя домой, отправиться туда с друзьями. Сейчас они, наверно, уже в пути.

— Тогда неважно.

Я положил трубку, Кнут занимался приготовлением кофе.

— Где в Голе колледж? — спросил я.

— Гол в горах, на пути в Берген. Маленький городок, куда зимой ездят в отпуск кататься на лыжах. Колледж — это школа-пансион для богатых мальчиков. Вы собираетесь отправиться в такую даль, чтобы увидеть Миккеля Сэндвика? Он ничего не знает о том, как убили Боба Шермана. Когда я видел его, он был расстроен смертью друга, вот и все. Если бы он что-то знал, то обязательно бы помог.

— Как расстроен? Плакал?

— Нет, не плакал. Бледный. Совершенно подавленный. Дрожавший. Расстроенный.

— Сердитый?

— Нет. Почему он должен быть сердитым?

— Людям свойственно приходить в ярость, когда убивают их друзей. Они испытывают такую злость, что готовы сами задушить убийцу, разве нет?

— А-а, — он кивнул, — вы это имеете в виду. Не помню, чтобы Миккель был как-то особенно сердит.

— Как он выглядит?

— Обыкновенный мальчик. Лет шестнадцати. Нет, уже семнадцати. Умный, но не выдающийся. Среднего роста, худощавый, светло-русые волосы, хорошие манеры. Ничего примечательного. Приятный мальчик. Возможно, немного нервный.

Мы сидели вокруг стола и пили кофе. Один тоже получил свою порцию и много сахара. Эрик постепенно отходил от ужаса, что чуть не потерял своего друга, и вспомнил о машине.

— Наверно, мне придется взять напрокат, — решил он, — чтобы возить Дэйвида.

— Ты больше не будешь возить Дэйвида, — твердо заявил Кнут.

— Конечно, буду.

— Нет, это опасно, — объяснил Кнут.

Ненадолго сгустилось многозначительное молчание. Любой, кто будет возить меня в будущем, должен быть предупрежден о рискованности этой работы. Что делает меня весьма непопулярным в качестве пассажира.

— Я что-нибудь придумаю, — успокоил их я.

— Куда вы планировали поехать еще? — спросил Эрик.

— Завтра заехать к Свену Вангену, потом на ипподром. В понедельник... еще не знаю.

— Я подъеду к завтраку в «Гранд-отель», — как о деле решенном заявил Эрик.

— Нет, — запротестовал Кнут, и они весьма бурно заспорили, но Кнут сдался. Мрачный, с поджатыми губами, он повернулся ко мне:

— Эрик говорит, что никогда не бросает дело, не закончив.

Эрик усмехнулся и пригладил рукой свои светлые лохматые волосы.

— Бросаю, если очень скучное.

— Полагаю, вы понимаете, что одна из этих попыток может оказаться успешной? — официальным тоном сказал Кнут. — Две провалились, но...

— Три, — перебил я. — Кто-то пытался утопить меня в фьорде в первый же день, как я приехал в Норвегию. — И я рассказал им о черном катере.

— Но это могла быть случайность, — нахмурился Кнут.

— В то время я тоже так думал, — кивнул я. — Но теперь картина выглядит по-другому. — Я налил себе крепкого горячего кофе. — Но я согласен с вами, рано или поздно капкан захлопнется, но что с этим делать — не знаю.

— Бросить и вернуться в Англию, — сказал Кнут.

— Вы бы бросили?

Он не ответил. И Эрик тоже. На этот вопрос не было ответа.

* * *

Кнут отправил меня в «Гранд-отель» на полицейской машине. Я пообедал в ресторане, бар был закрыт (воскресенье), выбрал наугад один из свободных номеров, забрал у портье свой чемодан и шлем Боба Шермана и провел вечер, сидя в кресле и обдумывая неприятные факты.

К примеру, такие, что удача и девушки совсем не надоедали мне в этом деле.

Или что в следующий раз могут использовать ружье, потому что снайперский выстрел — надежнейший способ поставить в споре точку.

Если завтра я поеду на скачки, то целый проклятый день буду ждать выстрела в спину.

Немного утешения в надежде, что человек с желтыми глазами и родимым пятном на затылке окажется паршивым стрелком.

На смену этим пришли другие мысли: конечно, есть особый путь, раскрывавший, кто убил Боба Шермана и почему. Если бы такого пути не существовало, то никому бы не понадобилось убивать меня. Кнут не нашел этого пути. Может быть, он видел разгадку в лицо, но не узнал ее, потому что она казалась слишком легкой.

Может быть, я тоже прошел мимо, но будем надеяться, что пойму позже, когда больше услышу и увижу.

Желтые Глаза, должно быть, следил за машиной Эрика, подумал я. Но Эрик так акробатически водил усопший «Вольво», так любил пролетать под красный свет, что, когда мы ездили на ипподром, кроме пожарников, вряд ли кто-нибудь рискнул бы сидеть у нас на хвосте. Но потом я надумал вернуться в «Гранд-отель», чтобы оставить шлем, и наблюдателю ничего не стоило проследить за нами.

Ни я, ни Эрик не заметили преследователя, но наше путешествие к Бальтзерсену и от него к тому месту, где мы оставили машину, было очень коротким и почти без нарушений правил движения. Так что преследователь, рискуя не больше двух раз, мог не выпускать нас из виду.

Мужчина с желтыми глазами бил Эмму, и похоже, что мой визитер с ножом — тот человек, который пинал ее дедушку. Но скорей всего они оба наемники, которым платят за грязную работу и которые не сами придумывают себе задания. Они получали приказы, а не отдавали.

По моему мнению, там должно быть еще по меньшей мере двое. Одного я знал, а другого или других не знал. Чтобы вывести на свет неизвестного, мне надо обмануть известного. Но главная загвоздка в том, что, когда я поставлю капкан, туда надо положить приманку. А в настоящее время самая аппетитная приманка — это я сам. Так что сыр может быть съеден, если не будет исключительно осторожен.

Нетрудно сообразить, что надо временно вывести из игры сильных парней: Желтые Глаза и Карие Глаза. То есть их надо выманить куда-то из города. Но ситуация требует, чтобы приманка оставалась в Осло, то есть действовала одновременно в нескольких местах. Как это устроить — уже другой вопрос. Я изучил ковер в номере вдоль и поперек, но ничего не придумал.

Как бы я хотел знать, что Боб Шерман привозил в Норвегию. Вряд ли это была порнография, потому что Боб сказал Падди О'Флагерти, что «засветился». Допустим, он открыл конверт и обнаружил, что там вовсе не обыкновенная порнография. Это могло его напугать и насторожить.

Теперь предположим, что он открыл конверт, увидел содержимое и понял, что ему мало платят за такой риск.

Предположим, что он вынул часть содержимого конверта, надеясь сыграть этим в дальнейшем как козырной картой.

Но Боб не успел сыграть своими козырями, потому что, если бы он их уже использовал, враг бы, естественно, узнал, что у Боба в руках часть содержимого конверта, и не стал бы убивать его, не забрав прежде опасные бумаги.

Предположим еще один, простейший вариант: Боб открыл конверт, увидел содержимое и до смерти испугался. А враг убил его только за то, что Боб узнал содержание бумаг. И уже потом обнаружил, что часть бумаг Боб спрятал.

Так что же, черт возьми, было в коричневом конверте?

Каждое предположение буксует на этом месте.

Начнем с другого конца.

Когда он открыл конверт?

Вероятно, не дома. Эмма видела, как он положил его в саквояж, чтобы не забыть. Желтые Глаза и мой визитер с ножом методически разломали все, но ничего не нашли. Резонно предположить, что Боб вынес из дома конверт, не открывая его.

Весь день саквояж и конверт в нем были с ним на скачках в Кемптоне. Времени достаточно, если ему уж так хотелось открыть конверт. Но если бы его жгло любопытство или нетерпение, он мог бы его открыть и ночью дома.

Потом он выехал из Кемптона в Лондон на аэродром Хитроу и там сел в самолет. Можно согласиться, что во время этого путешествия у него не нашлось минуты открыть конверт. Вряд ли в автобусе импульсивным движением он заглянул в доверенный ему пакет.

Боб приехал к Гуннару Холту на час позже, чем его ждали. Значит, он мог сделать шаг к смерти — всунуть нос в чужой секрет или в самолете, или в первый час после приземления.

Пожалуй, больше похоже, что в самолете, подумал я.

Час или больше он сидел в кресле, пару раз взял что-то выпить, а конверт с порнографией так соблазнительно лежал под рукой.

Открыл конверт и увидел — что?

Предположим, примерно за полчаса до приземления он пришел к мысли, что надо потребовать дополнительную плату за такие рискованные услуги. Предположим, он вынул что-то из конверта и спрятал... Где он мог спрятать?

Ни в карманах, ни в саквояже. Может быть, в седле? Очень сомнительно. Во-первых, седло крошечное, и, во-вторых, на следующий день он на нем участвовал в трех заездах.

И не в шлеме: никаких бумаг или фотографий, спрятанных под подкладкой, я не нашел.

После приземления оставался целый час, в течение которого он мог оставить разыскиваемый объект в регистратуре любого отеля Осло с просьбой сохранить до его возвращения.

В течение часа он мог спрятать что угодно в бесчисленном количестве мест.

Я вздохнул. Поиск был безнадежен.

Я встал, потянулся, достал пижаму, разделся, почистил зубы.

Шлем Боба лежал у меня на постели. Я взял его, подергал за завязки, потом снова кинул на одеяло. Взбил подушки, чтобы почитать перед сном. Потом сел на постели и стал лениво вертеть шлем в руках, едва ли глядя на него и думая о Бобе и последнем дне, когда он носил этот шлем.

Я всерьез размышлял о том, что надо бы надеть шлем, когда поеду на ипподром, и надо бы купить пуленепробиваемый жилет. В какое же дело влез муж Эммы, если я тоже могу умереть из-за него?

Я снова прощупал мягкую черную подкладку. Ничего. Ничего под нее не подсунуто.

На макушке черной подкладки помещалась маленькая круглая шишечка, вделанная в защитную часть шлема, к которой крепились завязки. Великолепный образец инженерной мысли, придуманный для того, чтобы защитить человека, если он упадет на голову с лошади, несущейся галопом со скоростью тридцать миль в час. Маленькая шишечка, предотвращающая серьезные травмы черепа.

На макушке шлема подкладка собиралась в складки, но под ними не было места ни для фотографий, ни для бумаг, ни для конверта размером с журнал. Я всунул туда руку просто так, чтобы еще раз убедиться.

И там, на макушке шлема, Боб оставил ключ.

Буквально ключ.

Я с недоверием ощупал его.

Засунутый под подкладку под две идущие накрест полоски завязок, он был совершенно незаметен.

Я вытащил его из шлема и держал за металлическое колечко. Это был ключ от автоматического «американского» замка с маленькой черной биркой, на которой t-виднелись белые буква и цифра: «С 14». Эта маленькая пластмассовая бирка прилегала к стенке шлема, и ключ ни с первого, ни со второго, ни с третьего взгляда нельзя было увидеть. Так что Боб мог спокойно работать с лошадьми, зная, что ключ в безопасности.

«С 14».

Похоже, что это ключ от шкафчика. И вполне возможно, от автоматической камеры хранения в аэропорту или на большом вокзале в любой стране мира. На бирке не было ничего, чтобы указывало на город, страну или континент.

Я надолго задумался.

Если именно ключ должен был привезти Боб, значит, для кого-то он имел исключительное значение. Такое жизненно важное, что ради него можно и утопить человека в пруду. Или обыскать дом в Англии. Когда выяснилось, что ключ пропал.

Но Желтые Глаза и мой визитер с ножом, обыскивавшие дом в Англии, упоминали бумаги. Их послали искать бумаги, а не ключ.

Тогда предположим, что Боб оставил бумаги где-то в камере хранения, и это ключ от нее.

Задача становится легче. Отбросим Нью-Йорк, Найроби или Внутреннюю Монголию и сузим поиски до Южной Англии и Осло.

Безобидно выглядевший ключ обещал разгадку. Я инстинктивно закрыл его рукой, чтобы спрятать, сохранить в безопасности.

Наверно, Боб испытывал такие же чувства. Осторожность, с какой он спрятал ключ, выдавала силу его инстинкта. Хотя когда он искал надежное место для ключа, то не понимал, как точно инстинкт предупреждал об опасности.

Я улыбнулся: надо прислушаться к голосу инстинкта.

В чемодане у меня лежал новый неоткрытый пластырь для раны на груди, предусмотрительно положенный моим нижним соседом, Чарльзом Стирлингом. Но до сих пор я его не использовал.

Положив ключ на столик рядом с кроватью, я отлепил старый пластырь, под ним был темный, сухой и выглядевший здоровым рубец. Я приклеил новый пластырь, прижав им бесценный ключ Боба к коже.

Глава 14

Эрик пришел к завтраку такой же унылый, как морозный сырой день за окном. Он пронесся, словно опустошительный вихрь, мимо стойки буфета и вернулся ко мне с двумя тарелками. Уселся напротив, и через десять секунд, будто в мультфильме, тарелки опустели.

— Вы хорошо спали? — спросил он. — Не очень.

— Я тоже. Все время слышал взрыв этой проклятой бомбы. — Он взглянул на копченую рыбу, лежавшую почти нетронутой у меня на тарелке. — Почему вы не едите?

— Не успел проголодаться.

— Синдром приговоренного к смерти? — Он вскинул брови и усмехнулся.

— Спасибо, — сказал я.

Эрик вздохнул, прислушался к своему желудку, видимо, такому же большому, как и его глаза, и отправился за второй порцией. Очистив еще две тарелки, он вытер рот салфеткой и теперь был готов начать опасное воскресенье.

— Вы серьезно собираетесь на скачки? — спросил он.

— Еще не знаю.

— Сегодня Один не поедет с нами. Я оставил его у соседа. — Эрик допил кофе. — Я взял напрокат большой «Вольво». Чтобы было просторнее. Вот счет. — Он покопался в кармане и извлек квитанцию.

Я достал бумажник и отдал деньги. Он не предложил рассчитаться потом, наверное, не верил, что я Переживу нынешнее воскресенье.

Группа англичан, известных в мире скачек, вошла в ресторан, они сели за столик у окна. Я знал большинство из них: один — жокей-любитель в стипль-чезе, другой — профессионал в гладких скачках, третий — помощник тренера, затем владелец лошадей и его жена. Когда они набрали на стойках еду и принялись есть, я подошел к ним, подвинул стул и сел.

— Привет, — удивились они. — Как дела? Дела в их понимании могли быть только одни — их перспективы в сегодняшних соревнованиях. Поболтав немного о лошадях и тренерах, я задал вопрос, ради которого подсел к ним:

— Помните тот уик-энд, когда исчез Боб Шерман? Никто из вас не летел случайно на том же самом самолете?

Летел жокей-любитель. Слава тебе господи.

— Вы не сидели рядом?

Жокей-любитель деликатно объяснил, что он летел первым классом, а Боб — туристским.

— Но я довез его в Осло в своем такси.

— Где вы его высадили?

— О-о-о... здесь. Я остановился в «Гранд-отеле», а он поехал к тренеру, у которого работал. Боб поблагодарил меня и, кажется, сказал, что ему надо на поезд в Льордет и что он не уверен, не опоздал ли на последний. Я помню, как он стоял на тротуаре с саквояжем и седлом... Но какое это имеет значение? Ведь на следующий день он участвовал в скачках целый и невредимый.

— Самолет не опоздал?

— Не помню, чтобы мы говорили об опоздании. Я задал еще несколько вопросов, но жокей-любитель не вспомнил больше ничего, имеющего значение.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Надеюсь, вы поймаете убийцу. — Он улыбнулся. — Я верю в вас.

Если убийца не поймает меня. Я мысленно саркастически усмехнулся и вернулся к Эрику.

— Куда сначала?

— Все железнодорожные вокзалы.

— Все, это значит какие?

— Ближайший вокзал, — уточнил я.

— Зачем?

— Хочу посмотреть расписание.

— Спросите в регистратуре отеля.

— Какой вокзал ближайший? — повторил я.

— Наверно, Восточный, — неуверенно произнес он.

— Тогда поехали.

Эрик сердито покачал головой, но все же мы отправились на Восточный вокзал. Оказалось, что оттуда идут поезда на Берген через Гол. Оттуда же шли поезда в Лиллехаммер, Тронхейм и за Полярный круг. Вообще это был главный вокзал Осло для поездов дальнего следования.

Там стоял целый ряд автоматических камер хранения, и я нашел среди них «С 14», но ключ не подходил, даже не влезал в замочную скважину.

Я взял расписание поездов, которое включало и Гол, где была школа Миккеля Сэндвика. Никогда нельзя знать, что понадобится.

— Куда теперь? — спросил Эрик.

— На другой вокзал. — Мы поехали, но там я вообще не нашел металлических шкафов камер хранения.

— Где еще могут быть камеры хранения с автоматическими замками?

— Кроме вокзалов? В аэропорту. На фабриках, в учреждениях, в школах. Мало ли где. — Эрик явно злился.

— Доступные иностранцу в восемь тридцать вечера в субботу?

— А-а-а. В аэропорту. Где же еще? — И в самом деле, где еще? — Едем в аэропорт? — спросил Эрик.

— Позже. После Свена Вангена.

— Он живет в противоположном направлении, — возразил Эрик. — За ипподромом. Только еще дальше.

— Все равно. Сначала Свен Ванген.

— Вы — босс.

Эрик то и дело поглядывал в зеркало заднего вида и потом объявил, что уверен, «хвоста» за нами нет. Я поверил. Ничего бы не ускользнуло от внимания Эрика, если он действительно хотел видеть.

— Расскажите мне о Свене Вангене, — попросил я. Он неодобрительно скривил рот так же, как когда-то Арне.

— Его отец был коллаборационист, — фыркнул Эрик.

— И все помнят об этом?

— Официально прошлое есть прошлое. — Эрик хмыкнул. — Но если какой-то город захочет, к примеру, построить мост или школу, то выйдет так, что архитектор или подрядчик, которые сотрудничали с нацистами, контракта не получат.

— Но отец Свена Вангена был уже богатый... Эрик покосился на меня, делая резкий поворот налево, мы едва ли за миллиметр обогнули фонарный столб.

— Мне сказал Арне Кристиансен.

— Унаследованное богатство аморально, — объявил Эрик. — Все состояния надо распределить среди масс.

— Особенно состояния коллаборационистов.

— Думаю, да, — усмехнулся Эрик.

— Отец был такой же, как и сын? — спросил я.

— Меднолобый жадный бизнесмен, — покачал головой Эрик. — Он выкачал из нацистов много денег.

— Конечно, с патриотической целью, — предположил я.

Но Эрик так не считал.

— Он ничего не сделал для своих соотечественников. Он наживал деньги только для себя.

— Отец подавил сына, — заметил я.

— Подавил? — удивился Эрик. — Свен Ванген — сверхмощное сверло, он всюду проложит себе путь. Вот уж кто совсем не подавлен.

— Он — как пустой орех, без сердцевины. По-моему, из-за отца его никто никогда не любил, а люди, которых отвергают не за собственную вину, а за чужую, становятся ужасно агрессивными.

Эрик немного подумал.

— Может быть, вы и правы, но Ванген все равно мне не нравится.

Свен Ванген жил там же, где и родился. Огромный деревенский дом, построенный из камня и дерева, даже в сырое зимнее утро выглядел безукоризненно чистым и процветающим. В саду все растущее было резко зажато в геометрически точные прямые и окружности. Такой скучный порядок абсолютно не соответствовал порывистой, щедрой и несобранной натуре Эрика. Он оглядывался с презрительным недоумением, и на лице его ясно читалось — «все раздать массам».

— И все только для двух, — возмущался он. — Это не правильно.

Когда я постучал, средних лет женщина открыла парадную дверь и показала рукой на маленькую гостиную с окнами, смотревшими на аллею, ведущую к дому. И я видел Эрика, под дождем маршировавшего взад-вперед вдоль машины, излучая марксистское негодование на незаслуженное богатство буржуазии. Он сердито поворачивался на каблуках, и песок жалобно скрипел, озвучивая его революционное возмущение.

Свен Ванген вошел в гостиную с пирожным в руках и с высоты своего роста холодно поглядел на меня.

— Я забыл о вашем приезде, — пробормотал он. — Разве вы уже не все раскрыли? — Он фыркнул. Ни капли дружелюбия.

— Не все.

В надменных глазах сверкнула искра раздражения.

— Мне нечего вам сказать. Вы напрасно тратите время.

Любопытно, что они все говорят одно и то же, и все ошибаются.

Сейчас Свен Ванген, естественно, был без шапки, и оказалось, что он преждевременно лысеет. Рыжевато-русые волосы остались густыми только на затылке и над ушами, но на макушке, почти как у Эрика, лежали всего несколько прядей. Он откусил большой кусок пирожного, жевал, глотал и добавлял еще фунт к своему лишнему весу.

— В последний день, когда Боб Шерман работал с вашей лошадью, говорил ли он вам что-нибудь неожиданное?

— Нет. — Ванген не утруждал себя желанием вспомнить.

— Вы пригласили его выпить, чтобы отпраздновать победу, которую он завоевал для вас?

— Определенно нет. — Он снова откусил пирожное и теперь отвечал с полным ртом.

— А вообще, вы говорили с ним до или после заезда? Ванген жевал. Глотал. Скосив глаза, близко разглядывал островки крема, примеряясь, где откусить в следующий раз.

— В парадном круге я отдал ему приказ. Я сказал, что жду от него лучших результатов, чем он принес Рольфу Торпу. Он ответил, что понимает. — Ванген откусил пирожное. Облизал губы. Прожевал. Проглотил. — После заезда он расседлал лошадь и пошел взвешиваться. Больше я его не видел.

— Пока расседлывал лошадь, Шерман не рассказал вам, как вела себя кобыла, как она прошла маршрут?

— Нет. Я говорил Холту, что она нуждается в хорошей порке для собственного успокоения. Холт не согласился. С Шерманом я не разговаривал.

— Вы поздравили его? — Из чистого любопытства спросил я.

— Нет.

— Теперь жалеете?

— Почему я должен жалеть?

Вам бы надо поменьше есть, хотел я сказать, но удержался. В конце концов, его психологическая инвалидность не мое дело.

— Боб Шерман упоминал о пакете, который он привез из Англии?

— Нет. — Теперь Ванген засунул в рот все оставшееся пирожное и тщетно пытался соединить губы.

— Вы просили его в следующий раз, когда он приедет, работать с этой кобылой?

Ванген непонимающе уставился на меня, а когда заговорил, вязкая слюна и крошки вылетели у него изо рта.

— Но он же больше не приехал.

— Я имею в виду тот последний день, вы просили его работать для вас снова?

— А-а. Нет. С жокеями договаривается Холт. Я только говорю ему, кого я хочу.

— Вы никогда лично не звонили Шерману в Англию, чтобы обсудить его работу с вашими лошадьми?

— Конечно, нет.

— Некоторые владельцы разговаривают со своими жокеями, — заметил я.

— Я плачу Холту за то, что он выполняет эту часть работы.

И как много теряете, подумал я. Бедный, толстый, нелюбимый, искалеченный, богатый молодой человек. Я поблагодарил его за то, что он нашел время для встречи, и вернулся к Эрику. Свен Ванген смотрел на нас в окно, слизывая крем с пальцев.

— Ну? — спросил Эрик.

— Он может отдать приказ, но сам никогда не убьет.

Эрик вел взятый напрокат «Вольво» к воротам и ворчал.

— Куда теперь?

— Вы промокли. Почему вы гуляли под дождем? — спросил я.

Эрик смутился.

— М-м-м... Я подумал, что лучше услышу, если вы закричите.

Мы молча проехали миль пять, и на развилке Эрик притормозил.

— Здесь вы должны решить. Эта дорога на ипподром. А эта в аэропорт. Ипподром гораздо ближе.

— В аэропорт.

— Правильно.

Эрик с такой скоростью понесся к Форнебу, будто сам хотел взлететь.

— Они не смогут нас выследить, — заявил он.

— Вы шутите.

Тридцать с небольшим миль мы одолели за полчаса.

Нас никто не преследовал.

* * *

«С 14» была заперта, а «С 13» открыта, и в ней торчал ключ с точно такой же черной биркой, как и на ключе «С 14». Две вместительные автоматические камеры хранения в нижнем ряду трехэтажных шкафов.

— Это то, что вы искали? — спросил Эрик.

— Кажется, да, — кивнул я.

— И что теперь будем делать?

— Немного погуляем вокруг и убедимся, что здесь нет знакомых лиц.

— Разумная мысль.

Мы походили, постояли у стены, где кончались ряды камер хранения, но, насколько я мог судить, все люди в аэропорту были мне совершенно незнакомы. Потом не спеша подошли к шкафам, Эрик встал спиной к «С 13», готовый в любой момент мужественно отразить атаку врага, а я спокойно выудил из кармана ключ и вставил его в замок «С 14».

Ключ без труда влез в замочную скважину. Ошибки не было. Замок щелкнул, и дверь открылась. В камере могло бы уместиться два больших чемодана, но на нацарапанном дне, будто забытый и бесхозный, лежал листок бумаги.

Я нагнулся, достал его и спокойно положил во внутренний карман пиджака. Выпрямляясь, спросил у Эрика:

— Кого-нибудь заметили?

— Ни души из тех, кого мы знаем.

— Давайте выпьем кофе.

— А что с камерой?

Я поглядел на «С 14» с ключом, торчавшим из замка открытой двери.

— Она нам больше не нужна.

Мы направились к буфету, Эрик купил кофе для нас обоих и пару сандвичей для себя. Потом мы устроились за грязноватым пластмассовым столом среди пассажиров с раздутыми сумками, детьми, бегавшими вокруг, и родителями, запрещавшими им бегать. Чуть ли не с трепетным чувством ожидания я вынул листок, который оставил в камере хранения Боб Шерман.

Я предполагал, что это должно быть что-то, дающее повод для шантажа. Интимное письмо или фотография, которую никто не рискнет показать жене. Но оказалось, ни то и ни другое. Боб Шерман оставил в камере хранения нечто, вообще непонятное мне.

Лист бумаги, казавшийся толстым, потому что был сложен в несколько раз. Когда я его развернул, он вытянулся в ленту почти три фута длиной и около шести дюймов шириной. Эта полоска бумаги была разделена на три колонки, которые, похоже, надо читать снизу вверх. Но ничего прочесть я не смог, потому что каждая колонка шириной в полтора дюйма[6] состояла из квадратов и прямоугольников, а не из цифр и букв. Квадраты и прямоугольники отличались друг от друга только более сильным или слабым затемнением. Вдоль левого края листа с правильными промежутками стояли цифры, начиная с тройки наверху и кончая четырнадцатью внизу. В верхней части ленты от руки было написано «Сводка данных».

Я сложил лист и снова спрятал в карман.

— Что это? — спросил Эрик.

— Не знаю.

— Кнут разгадает. — Он допил кофе.

Я полагал, что это дело не имеет отношения к Кнуту.

— Нет, — сказал я, — бумага привезена из Англии. И, по-моему, ее надо отвезти туда и там узнать, что это такое.

— Это дело ведет Кнут, — со спокойной настойчивостью возразил Эрик.

— Но я тоже веду это дело. — Немного помолчав, я нерешительно продолжал:

— Скажите Кнуту, если считаете необходимым. Но я бы предпочел, чтобы вы не упоминали вообще о нашей находке, потому что мне бы не хотелось, чтобы новость распространилась в Осло. Если вы скажете Кнуту, он должен будет написать рапорт, а вы не знаете, к кому попадет этот рапорт. Я бы хотел сказать ему сам, когда вернусь. В любом случае мы не можем составить план кампании, пока не узнаем, с чем имеем дело. И мы ничего реально не достигнем, сказав ему о бумаге сейчас.

Похоже, что мои слова не убедили Эрика, он упрямо молчал, но потом вдруг спросил:

— Где вы нашли ключ от камеры хранения?

— В шлеме Боба Шермана. Его упрямство медленно таяло.

— Хорошо, — наконец согласился Эрик. — Я ничего не скажу Кнуту. Он мог бы и сам первым найти этот ключ.

Его вывод едва ли можно было оценить как образец логики, но я поблагодарил Эрика, посмотрел на часы и сказал:

— Я могу успеть на самолет в два пять.

— Прямо сейчас? — удивился Эрик. Я кивнул.

— Не говорите никому, что я улетел в Лондон. Не хотелось бы, чтобы мой друг с желтыми глазами встречал меня в Хитроу.

— Дэйвид Кливленд? Не знаю такого, — усмехнулся Эрик. — Я передам от вас поклон бдину.

Я смотрел, как его взлохмаченная фигура, возвышаясь над толпой, пробиралась к дальнему выходу с аэродрома, и внезапно почувствовал себя без него незащищенным. Но ничего непредвиденного не случилось. Я успел на самолет, благополучно приземлился в Хитроу и, немного подумав, оставил свою машину там же, где она и была, — на стоянке возле аэродрома, а сам поездом поехал в Кембридж.

Воскресный вечер в середине семестра — удачное время, чтобы найти бородатых профессоров в их норах. Но первый же, кого я нашел, разочаровал меня. Он читал лекции по компьютерному программированию, но моя «Сводка данных», по его мнению, никакого отношения к компьютерам не имела. «Почему бы не попробовать у экономиста?» — посоветовал он. Я попробовал у экономиста. «Почему бы не попробовать у геолога?» — предложил экономист.

Хотя было уже десять вечера, я попробовал у геолога. Он, едва взглянув на мою полоску с прямоугольниками и квадратами, воскликнул:

— Господи, где вы достали такую сводку, ведь эти данные охраняются, как золотые слитки!

— Что это? — спросил я.

— Самое главное. Схема. Данные бурения. Видите эти цифры с левой стороны? Я бы объяснил так: они показывают глубину каждой секции. Может быть, в сотнях футов. Может быть, в тысячах.

— А вы можете сказать, где производилось бурение? Он покачал головой, молодой энергичный человек с рыжеватыми прядями, торчавшими из неухоженной бороды.

— Это может быть в любой точке мира. Нужно иметь ключ, чтобы догадаться по затемненности фигур, ради чего проводили бурение, что искали.

— И нет никакой возможности узнать, откуда получена эта «Сводка данных»? — огорченно вздохнул я.

— Конечно, есть! — убежденно воскликнул он. — Все зависит от того, насколько это важно.

— Это долгая история. — Я поглядел на часы, висевшие у него на стене.

— Сон — напрасная трата времени, — с убежденностью истинного ученого возразил он, и я более-менее подробно объяснил, почему надо узнать, откуда получена эта схема.

— Хотите пива? — предложил он, когда я кончил.

— Спасибо.

Он достал из-под груды каких-то рукописей и книг две банки и сорвал кольцо.

— За знакомство, — сказал он, разливая пиво по бокалам. — Вы убедили меня. Я свяжу вас с людьми, которые проводили это исследование.

— А откуда вы знаете, кто проводил? — удивился я.

— Это все равно что угадать почерк коллеги, — засмеялся он. — Наверно, любой геолог, занимающийся исследованиями, скажет вам, где получены эти данные. Это лабораторная работа. Утром я позвоню директору, объясню, в чем дело, и посмотрим, сможет ли он вам помочь. Они ужасно щепетильны в таких вопросах. — Он задумчиво поглядел на полоску с тремя колонками. — Не удивлюсь, если там начнется ужасный скандал, потому что, судя по вашему рассказу, эти данные были украдены.

И вправду, полоса бумаги с тремя колонками посеяла семена ужасного скандала. Я это сразу понял по лицу доктора Уильяма Лидса, директора исследовательской лаборатории «Уэссекс-Уэлл». Приветливый человек, невысокий, спокойный, решительный, он страшно встревожился, увидев мою находку.

— Садитесь, мистер Кливленд, — сказал он.

Мы сели друг против друга за его директорский стол.

— Расскажите, как к вам попала эта сводка? Я рассказал. Он, не перебивая, внимательно выслушал и потом спросил:

— Что вы хотите знать?

— Что это значит? Кто может получить выгоду, владея этими данными и каким образом?

— Совершенно разумные вопросы. — Он улыбнулся и посмотрел в окно, доходившее до пола, на ивы, окаймлявшие большую лужайку, с которых теперь падали листья. Лаборатория располагалась в самом сердце графства Дорсет в старинном парке. Сельское поместье в викторианском стиле не портили современные низкие здания лабораторий с плоскими крышами. Окно доктора Лидса выходило на главную аллею, соединявшую весь комплекс.

— Выгоду от этих данных может получить любой человек, если они будут расшифрованы, — ответил он. — Эта полоска бумаги стоит примерно полмиллиона фунтов.

Я слушал, открыв рот. Он засмеялся.

— Разумеется, вы знаете, что буровые платформы невероятно сложные и дорогие сооружения. Нельзя проникнуть в глубину Земли, выкопав ямку тросточкой. Это, — он поднял над столом бумажную ленту и снова положил, — всего пять дюймов в диаметре, но четырнадцать тысяч футов в глубину. Бурение на глубину четырнадцати тысяч футов стоит огромных денег.

— Понимаю, — протянул я.

— Конечно, эти данные нельзя продать любому, но если есть покупатель или известен рынок, то, думаю, схема участка в пять дюймов в диаметре стоит не меньше ста тысяч.

Я попросил, если можно, объяснить более подробно.

— Такая схема — это информация. Информацию всегда можно незаконно продать, если известен покупатель, готовый ее купить. Допустим, схема показывает месторождение никеля, которое в данном месте не предполагалось, и точно известно, где конкретно производилось бурение, следовательно, можно определить, стоит ли вкладывать деньги в компанию, производящую изыскания. К примеру, во время никелевого бума в Австралии, известного под названием «Посейдон», человек мог заработать буквально миллион на бирже ценных бумаг, безошибочно наперед зная, какая из дюжины перспективных компаний ведет бурение на самом богатом участке.

— Кто-то, наверно, и заработал.

— Но информация бывает полезна и в другом случае. Если владелец акций узнает, что взятое в концессию месторождение, которое считали очень богатым, на самом деле не перспективно, он может заранее продать акции, пока цена на них еще высока.

— Значит, не только предприниматели, занятые в добывающей промышленности, готовы будут купить такую информацию.

— Любой может заработать на этой информации, даже если понятия не имеет, что такое бурение.

— Но зачем же продавать кому-то эту схему? Почему самому не заработать на продаже акций миллион? — спросил я.

— Гораздо безопаснее анонимно положить кругленькую сумму в хороший швейцарский банк, чем самому вступать в биржевую игру, — улыбнулся доктор Лидс. — Любой геолог, имеющий дело с такой информацией, может раскрыть, каким образом заработан миллион.

— Значит, есть люди, которые ищут подходы к геологам и просят их продать информацию?

— Мы пытаемся защитить наших сотрудников, скрывая от них, с какого участка поступила информация, которую они обрабатывают. Но, очевидно, мы не добились успеха. — Он помрачнел. — Из прошлого опыта мы знаем, что с геологами завязывают знакомство не бизнесмены, а обыкновенные служащие, которые покупают информацию, а потом продают ее крупным боссам, оперирующим на мировых рынках.

— Ас кем же имею дело я — с обыкновенным служащим или с крупным боссом?

— Не могу сказать. — Он улыбнулся и покачал головой. — Но поскольку вы нашли эту схему, следовательно, есть обыкновенный служащий, который близок к источнику информации.

— Что означают эти колонки?

— Первая колонка — это литология, то есть распределение пород, вторую можно рассматривать как прогноз содержания в них полезных ископаемых. Третья... — Он сжал губы, очевидно, утечка этой информации огорчила его больше всего. — Третья — новый и абсолютно секретный процесс — послойное изучение пород с помощью электронного микроскопа. Наши клиенты будут ужасно возмущены, что произошла утечка этого открытия. Они немало заплатили за него. Лаборатория будет успешно работать только в том случае, если клиенты убеждены, что данные, за которые они заплатили, не попадут на глаза другим лицам.

— Эта схема не будет особенно полезна без ключа, раскрывающего значение окраски каждой фигуры, — сказал я.

— Да, вы правы. — Доктор Лидс помолчал. — Если моя догадка справедлива, то схему собирались использовать как своего рода затравку, то есть с ее помощью обыкновенный служащий хочет доказать, что у него есть реальный товар для продажи. Обычно мы не делаем схемы в такой форме. Эту я бы назвал аббревиатурой. Сжатый сводный вариант. Сделанный специально.

— Но остальные бумаги в конверте Боба Шермана могут быть использованы без этой схемы?

— Да, конечно. Хотя это зависит и от того, что там было. Письменное описание анализа так же ценно, как и схема. Если у них есть письменное описание, то не так уж и важно, что схема потерялась.

Я поблагодарил его за помощь.

— Не могли бы вы мне сказать, где проводилось бурение и для чего?

— В общем плане я могу ответить, просто поглядев на схему. Но вы хотите знать конкретно, с точностью до полумили?

— Да, пожалуйста.

— Тогда пойдемте.

Он повел меня по широкому коридору, мы миновали несколько дверей-маятников и попали в современное крыло, примыкающее к тыльной части старинного дома. Видимо, это был отдел, где хранились документы, но, чтобы попасть туда, даже директору пришлось назвать себя, только тогда электронный замок открылся изнутри.

Доктор Лидс улыбнулся, заметив мое удивление.

— Мы гордимся нашей системой безопасности. И скоро здесь начнется настоящий переворот, когда мы будем перетасовывать сотрудников, чтобы выявить тех, кто продает информацию. — Он внезапно замолчал, будто его осенила неожиданная мысль. — Полагаю, вы не будете возражать против того, чтобы поработать вместе с нами?

Я бы, конечно, не возражал, но пришлось объяснить свое положение в Жокейском клубе.

— Жаль, — сказал он.

Мистер Лидс безошибочно вытащил нужную папку из тысячи, стоявших в ячейках бесчисленных шкафов, потому что точно знал, какая компания заказывала этот анализ и на каком участке проводилось бурение. Он пролистал несколько страниц, сравнивая схему с написанным там.

— Здесь, — наконец проговорил он, указывая пальцем. — Вот координаты, интересующие вас.

Я поглядел поверх его руки. Прочел координаты. Прочел название компании.

Я никогда о ней не слышал.

— Спасибо, очень вам благодарен, — сказал я.

Глава 15

Я заехал навестить Эмму. В холодный полдень коттедж мне показался теплым и гостеприимным. В камине весело потрескивали дрова, в вазе красовались бронзовые хризантемы. Мебель еще не была расставлена и занавеси не вернулись из химчистки. Но сама Эмма за прошедшую неделю немного ожила. Кожа больше не пугала ужасающей бледностью, и в глазах чуть поблескивали искры интереса к жизни. Постепенно она снова становилась хорошенькой женщиной.

— Дэйвид! Как я рада, что вы приехали! Есть горячие лепешки. Только из духовки.

Мы сели перед огнем и ели горячие лепешки с маслом и джемом.

— Боже, вы, должно быть, здорово проголодались, — сказала она чуть позже, взглянув на почти пустое блюдо. — Вообще-то я испекла их, чтобы отвезти дедушке. — Она засмеялась. — Ну ничего, я сделаю еще.

— Они были восхитительны. — С этими бомбами и преследованиями мне было некогда или не хотелось есть. У Эммы первый раз за последние дни мои нервы расслабились, и желудок дал себе волю.

— Не знаю, удобно ли спрашивать, — тихо проговорила Эмма, — но вы нашли что-нибудь о Бобе?

— Немного. — Я посмотрел на часы. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

Я позвонил биржевому маклеру, владельцу скаковых лошадей, которого знал, и спросил у него о движении акций компании, заказывавшей анализ.

— Это легко, — ответил он. — Два месяца назад они стремительно взлетели. Кто-то здорово погрел руки, купил, когда они были внизу, и получил контрольный пакет.

— Кто? — спросил я.

— Это невозможно узнать. Но, вероятно, синдикат, располагающий гигантскими суммами. Все было сделано через подставных лиц и главным образом на иностранных рынках.

Я поблагодарил его и положил трубку. Потом позвонил в шведскую авиакомпанию и забронировал место на рейс в шесть тридцать в Осло. Все во мне сопротивлялось, мелькнула мысль, что существуют и другие рейсы, утренние, и что вдовы нуждаются в утешении. Ладно, может быть, позже, не в этот раз. Пока еще не время.

На прощание я поцеловал ее.

— Приходите, — сказала она.

И я пообещал:

— Приду.

* * *

В Хитроу я сдал машину, которую брал утром напрокат в Кембридже, и успел на самолет в последнюю минуту. Когда мы стали приближаться к Осло, напряжение сковало меня с головы до ног, и я ничего не мог с этим поделать. Но безобидное такси без приключений привезло меня в «Гранд-отель», где клерк в регистратуре, не скрывая раздражения, позволил выбрать номер. Я позвонил Эрику.

— Где вы? — спросил он.

— В «Гранд-Отеле».

— Ради бога, что случилось, вы не поехали в Лондон?

— Слетал и вернулся.

— Что-нибудь выяснили?

— Не все. Я знаю, что это такое, но не знаю, кому принадлежит. У меня просьба, не могли бы вы дать домашний телефон Кнута?

Он назвал номер, а потом спросил:

— Вы еще собираетесь ездить?

— Боюсь, что да, если вы можете выдержать такой риск.

— Рассчитывайте на меня, — ответил Эрик. Я позвонил Кнуту, и он, зевая, сказал, что только что вернулся с дежурства и не будет на работе до двух часов завтрашнего дня.

— Вы знаете место, которое называется Лиллехаммер?

— Ja. Конечно.

— Что это такое?

— Что вы имеете в виду? Это большой город, летом там много туристов, зимой лыжников, но в октябре и ноябре приезжих почти нет.

— Если бы вам нужно было секретно встретиться с кем-то в Лиллехаммере, на одинокой прогулке, но недалеко от вокзала, что бы вы предложили?

— Там, где никого нет?

— Да, где пустынно и тихо. Он помолчал, потом сказал:

— Наверно, лучше всего выйти из города и спуститься к озеру. Там есть дорога, идущая по мосту через озеро. Это главная дорога на Гьовик, но движения по ней почти нет, и есть тропинки, отходящие к домам на берегу. Это то, что вы хотите?

— Просто прекрасно.

— С кем вы собираетесь встречаться?

Я подробнее рассказал о своем плане. Уже после первых фраз он забыл об усталости, и, когда заговорил, голос звучал энергично и даже с воодушевлением.

— Ja. Понимаю. Я все устрою.

— Тогда до встречи завтра утром.

— Ja. Согласен. И... будьте осторожны, Дэйвид.

— Вашими молитвами, — усмехнулся я. Я снова позвонил Эрику, и он твердо заявил, что приедет к завтраку, отвезет меня в офис Кнута, а потом на вокзал, чтобы успеть на десятичасовой поезд в Лиллехаммер.

— Все? — спросил Эрик.

— Нет... Не встретите ли вы меня, когда я вернусь? Видимо, в четыре тридцать.

— Обязательно. — Голос прозвучал почти разочарованно.

— Захватите с собой кастет. — Мои слова явно развеселили его.

Следующий звонок Ларсу Бальтзерсену.

— Разумеется, я слышал об этой компании, — сказал он. — На их акции сейчас бум. Я сам купил несколько недель назад, и они уже принесли хорошую прибыль.

— Вы знаете, кто еще купил эти акции, пока цена была невысокой?

— Рольф Торп, — подумав, ответил он. — Кажется, что именно Рольф и сказал мне, но я не уверен. — Ларе прокашлялся. — До меня доходили неприятные слухи, что главные покупатели акций на Ближнем Востоке. Но этого нельзя доказать. В таких делах много секретности. Хотя слухи очень правдоподобны.

— Почему слухи неприятные? — спросил я, и он объяснил.

Последним я позвонил Арне. Трубку взяла Кари, голос теплый, обрадованный и полный воспоминаниями о нашей последней встрече.

— Мы не видели вас с пятницы, — с упреком сказала она. — Почему бы вам не приехать к нам завтра обедать?

— Очень заманчиво, но боюсь, что не смогу.

— Жаль. Как идет дело?

— Собственно, об этом я и хотел поговорить с Арне. Она передала трубку Арне, и он тоже обрадовался моему звонку.

— Дэйвид, — воскликнул он, — сколько дней я тебя не видел? Что ты делал?

— Охотился, — ответил я. — Понимаешь, Арне, наконец мне улыбнулась удача. Какой-то человек из места, которое называется Лиллехаммер, позвонил и сказал, что он хочет сообщить, как был убит Боб Шерман. Он говорит, что видел, как это случилось. По телефону он рассказывать не стал, но я должен встретиться с ним завтра. Дело в том... Не оказал бы ты мне любезность... не поехал бы со мной? Я так был бы рад твоему обществу, конечно, если ты найдешь время. К тому же он плохо говорит по-английски, ты мог бы переводить.

— Завтра?

— Да. Я поеду утром, десятичасовым поездом.

— Где в Лиллехаммере ты встретишь этого человека?

— На дороге в Гьовик, недалеко от моста через озеро. Он придет туда в полдень.

— Наверно, я смогу, — неуверенно пробормотал он.

— Пожалуйста, Арне, поедем вместе, — попросил я. Наконец он принял решение:

— Ja. Я поеду. Ты еще в «Гранд-отеле»?

— Да, но ты ближе к вокзалу, я встречу тебя там — Хорошо. — Но он снова засомневался. — Надеюсь, это не какой-то лунатик, который устроит скандал.

— Я тоже надеюсь.

Я спал, придвинув кровать поперек к двери, но никто и не пытался войти.

Эрик снова привел Одина, чтобы тот помогал ему охранять меня, но после почти недельного знакомства я понял, что дог кажется свирепым только с виду, под песчано-желтой шерстью скрывается мягкая, добрая душа.

Тем не менее вдвоем они благополучно отконвоировали меня в полицейский участок, где уже ждал Кнут, вышедший на свое дежурство часов на пять раньше, чем ему полагалось по службе. Вверху в кабинете я отдал ему геологическую схему, которую он стал с любопытством разглядывать.

— Не потеряйте, — сказал я.

— Только вместе с жизнью, — улыбнулся он.

— Можете сделать копию?

— Сделаю прямо сейчас, — кивнул он.

— Тогда до вечера.

Мы пожали друг другу руки.

— Будьте осторожны, Дэйвид, — сказал он.

* * *

Эрик и Один закрывали меня, пока я покупал билет и шел к платформе. Ужасное утро для разгулявшихся нервов. Я даже переплюнул Арне в способности озираться. Мелькнула мрачная мысль, что сегодня вечером я буду или мертв, или уже в безопасности. Но до вечера еще так много времени.

Арне ждал на платформе и, радостно улыбаясь, приветствовал меня.

— Какой номер в твоем билете?

Я не знал, что на каждом билете напечатан номер сиденья.

— Сейчас схожу в кассу и постараюсь поменять свой билет, чтобы сидеть рядом, — сказал Арне и тут же исчез, помчавшись менять билет. Пока его не было, я нашел свое место. Оно оказалось у окна посередине еще пустого вагона, лицом в сторону движения поезда. За несколько минут до отправления половину мест заняли респектабельно выглядевшие граждане, и я ухитрился только дважды оглянуться.

Арне вернулся с удовлетворенным видом, успешно поменяв билет.

— Так-то лучше, — сказал он и, прежде чем сесть, строгим взглядом изучил пассажиров сзади и сбоку. — Мне надо было ждать тебя у кассы, я вовремя не сообразил.

Эрик, все еще с Одином, вдруг появился на перроне у окна и стуком старался привлечь мое внимание, настойчиво жестикулируя, мол, надо поговорить. Я показал назад, извинился перед Арне и подошел к двери выслушать, что хочет сказать Эрик.

— Я его видел. — Он так спешил, что проглатывал слова. — Скорей выходите, вместе уйдем отсюда.

— Кого?

— Поезд тронется, если вы не поспешите. Мужчину, который подложил бомбу. Высокий, с родимым пятном бабочкой. Я видел бабочку. Он покупал билет и выронил мелочь. Когда наклонился поднять, я увидел его шею. И глаза. Они и вправду какие-то желтые. Очень светлые, блестящие и странные. Скорей, Дэйвид, выходите. С ним был и второй. Они сели в этот же поезд. В последний вагон. Третий от вашего.

Раздался свисток. Эрик чуть ли не танцевал от отчаяния.

— Ну выходите же, выходите! Я покачал головой.

— Постараюсь не попасться им в лапы. — Поезд тронулся. — Встретимся после четырех. Вы придете?

— Конечно.

Поезд набирал скорость, секунда за секундой мои телохранители отдалялись от меня, вот уже и не видно возбужденного лица Эрика и терпеливых, все понимающих глаз Одина.

— Кто это? — спросил Арне, когда я вернулся на свое место.

— Парень, которого я нанял как водителя.

— Экстравагантно выглядит этот шофер, не согласен?

— Он и машину водит так, что мурашки по спине бегают.

— Расскажи об этом человеке, с которым мы встретимся.

— Я и сам не очень-то много знаю. Он назвал себя Иоганном Петерсеном.

— Здесь сотни Иоганнов Петерсенов, — проворчал Арне.

— Он сказал, что был на скачках в тот день, когда исчез Боб Шерман, и что хочет мне рассказать о том, что видел. Еще он сказал, что живет в Лиллехаммере и работает на лесном складе. Я попросил его приехать в Осло, но он объяснил, что не может уйти с работы, а готов встретиться со мной во время ленча. Его трудно было понять, он почти не говорит по-английски. Я так рад, что ты поехал со мной.

Арне кивнул и, как обычно, немного поморгал. Поезд шел ровно, в характерной норвежской неспешной манере минуя пригороды, и постепенно набирал скорость.

— Как ты его узнаешь?

— Он сказал, что видел меня. Я должен идти по дороге к мосту и держать в руках английскую газету.

— Ты взял?

— В кармане пальто, — кивнул я.

В поезде становилось жарко, ближе к дверям вагона была предусмотрена вешалка, где пальто Арне и мое висели рядом.

Дорога шла на север мимо ферм и лесов над растянувшимся озером. В другое время я бы радовался путешествию, но просто поразительно, как даже несильный страх полностью подавляет сознание. Старый знакомец с желтыми глазами и его напарник были слишком близко, чтобы спокойно любоваться пейзажами. И у меня началось что-то вроде своеобразного тика — я то и дело оглядывался, потому что пассажиры ходили через наш серединный вагон не переставая. И каждый раз, когда хлопала дверь, я нервно вздрагивал.

Женщина в голубом переднике провезла по вагону тележку с горячим кофе, молоком, печеньем и сладостями. Арне купил мне кофе. Тележка подъехала к дверям, и они громко захлопнулись за ней.

Мы остановились в большом городе, видном из окна вагона. Гамар, узловая станция, много путей, открытых грузовых платформ, но мало людей и никакой вокзальной суеты. Потом поезд снова тронулся, набрал скорость, до Лиллехаммера остановок больше не будет. Два с половиной часа в вагоне я в относительной безопасности.

— Я скучал без тебя на скачках в воскресенье, — сказал Арне.

— Да, я хотел поехать, но было слишком холодно. Он взглянул на меня с дружеским упреком.

— Скоро я поеду домой.

— Домой? — удивился он. — Я думал... Ты никогда не бросишь нас, не найдя убийцу.

— Надеюсь, после сегодняшнего путешествия мы будем знать немного больше. Если повезет. И потом, у нас есть ключ.

— Какой ключ?

— Я нашел ключ от камеры хранения, засунутый в жокейский шлем Боба Шермана.

— Что ты говоришь!

Я кивнул и рассказал о том, как вышел на Падди О'Флагерти.

— Так что видишь, хотя я скоро уеду домой, но мы получим ответы на большинство вопросов.

— Великолепно! — Арне весь так и лучился энтузиазмом. — Нам остается только открыть камеру хранения и посмотреть, что там спрятано. — Неожиданная мысль пришла ему в голову. — Возможно, там деньги. В брезентовых мешках, понимаешь, деньги, которые украли.

— Это мысль, — согласился я и не стал спешить с объяснениями по поводу того, что на самом деле лежало на дне металлического шкафа. Впереди еще много времени". К тому же пассажиры уже вставали, надевали пальто. Все признаки, что мы подъезжаем. Поезд шел по берегу озера Мьоза, и вдали я увидел лесной склад с сотнями сосновых бревен, плававших в воде.

Арне помог мне надеть пальто, а я помог ему. Он печально улыбался.

— Кари и мне будет не хватать тебя.

— Как-нибудь я обязательно приеду. Мне очень нравится Норвегия.

Он кивнул. Поезд проехал мимо моста, ведущего в Гьовик, потом медленно взобрался на холм, притормозил, въехав на вокзал в Лиллехаммере, вздохнул и остановился. Мы вышли на пронизывающий ветер под серое, затянутое облаками небо. Слишком много серого, подумал я, совсем не то, что на этих радостных праздничных открытках, где солнце, снег и веселые лыжники, показывающие свой темный загар и белые зубы. Странно, но ни один из этих северных промерзших вокзалов не оборудован крышей над платформами. Вероятно, никто не стоит на перроне, ожидая поезда, поэтому крышу посчитали излишеством. Эти норвежские перроны вообще чем-то напоминали последнюю сцену в «Анне Карениной».

— Ты идешь, Дэйвид? — спросил Арне.

— Ox. — Я остановился, рассеянно огляделся и последовал за ним через главный вход в кассовый зал. В дальнем конце платформы два человека обогнули здание вокзала и направились скорым шагом к дороге, ведущей к мосту. Один из них был очень высокий, а другой фигурой походил на моего визитера с ножом. Но они ушли уже далеко, и в суде я бы не поклялся, что узнал их.

Но сам был уверен.

В маленьком кассовом зале, казалось, были предусмотрены все удобства: вдоль стен кресла, двери в туалеты, окошечки касс, но пассажиры томились, дожидаясь своих поездов, с выражением заключенного, подгоняющего медленно текущее время. Арне сказал, что ему надо позвонить, прежде чем мы пойдем на встречу с нашим незнакомцем.

— Понимаю, — дружески улыбнулся я. Через стеклянную стену будки я видел, как он опустил монеты в отверстие и горячо начал убеждать в чем-то невидимого собеседника. Он говорил довольно долго и вышел, улыбаясь.

— Все сделано. Пойдем, — сказал он.

— Арне, — нерешительно начал я, — понимаю, что сейчас скажу глупость, но я не хочу идти. Он окаменел, будто его ударило током.

— Но почему? Ведь этот человек мог видеть, кто убил Боба Шермана.

— Знаю. Не могу объяснить. У меня врожденная способность к предчувствию. Я уже убеждался в этом, раньше... Не могу не прислушаться. Что-то говорит мне: не ходи. Вот я и не пойду.

— Но, Дэйвид, это какое-то безумие.

— Ничего не могу с собой поделать. Не пойду.

— Но как же с этим человеком?

— Не знаю, — беспомощно вздохнул я.

Арне терял терпение. Он пытался оскорблять. Он пытался убеждать. Но не сдвинул меня с места.

— Давай мне газету. Я пойду и встречусь с ним сам, — наконец предложил он.

— Но, — возразил я, — если предчувствие говорит, что на дороге есть какая-то опасность, то ведь она угрожает и тебе. У меня как-то было предчувствие насчет улицы... И я не пошел по ней. И через несколько секунд несколько тонн строительных лесов рухнуло на то место, где я стоял. И с тех пор, если во мне сильное сопротивление, чего-то я не хочу делать, то и не делаю.

Он поморгал.

— Если я увижу строительные леса, то перейду на другую сторону. Но нам нужно встретиться с Иоганном Петерсеном и услышать его историю. Дай мне газету.

Очень неохотно я вручил ему вчерашний «Экспресс».

— Буду ждать тебя здесь, — сказал я.

Он кивнул и ужасно недовольный ушел один. Я выбрал кресло в углу: с двух сторон меня защищала массивная стена, а рядом сидела девочка-подросток в потертой дубленке и шумно ела сандвич с селедкой.

Прибыл поезд, несколько человек вошли в зал, но большинство ожидавших, в том числе и моя соседка, уехали на нем. Время тянулось страшно медленно.

С момента нашего приезда и до отхода поезда в Осло ждать полтора часа. Девяносто минут на то, чтобы убить. Не правильно, сухо упрекнул я себя. На то, чтобы остаться живым. Как жаль, что я не курю, не грызу ногти, не занимаюсь йогой. Как жаль, что каждый раз, когда мимо окна проходит какая-нибудь пара, сердце падает в коленки. Как жаль, что я не знаю привычек Желтых Глаз и его напарника: будут ли они убивать на публике. Если бы я был уверен, что они не рискнут действовать на глазах у людей, я бы, пожалуй, собрал толпу. А пока я сидел, ждал, потел и надеялся, что правильно оценил лимит их прав.

Когда появились пассажиры на поезд в Осло и стали покупать билеты, я тоже купил билеты себе и Арне и попросил два места, откуда видно весь вагон, и, хотя кассир почти не говорил по-английски и трудно было объяснить, что мне надо, места оказались такие, как я хотел.

Когда я вернулся в свой тщательно выбранный угол, то оказалось, что незащищенный фланг прикрывает пожилой мужчина в шапке, закрывающей уши и часть широких скул. Он слышал, как я говорил по-английски в окошко кассы, и теперь горел желанием рассказать, что год назад с сыном и невесткой он ездил в отпуск в Англию. Я сделал радостно-удивленный вид, и это воодушевило его. Минута за минутой он пересказал весь туристский маршрут от башни Тауэра через Вестминстерское аббатство к Национальной галерее. За четверть часа до прихода поезда, когда вернулся Арне, мы уже болтали, как старые друзья.

Арне выглядел очень озабоченным. Я встал навстречу ему и, показывая на пожилого мужчину, сказал:

— А мы говорили о Лондоне... Арне посмотрел на моего собеседника, но явно не увидел его и резко бросил:

— Он не пришел.

— Не может быть, — не поверил я.

— Я ждал. Я дважды прошел мост от начала до конца. Я махал газетой. Никто не заговорил со мной. И никто из прохожих не выглядел так, будто кого-то ищет.

— Проклятие! Какая ерунда! — Я еще немного огорченно поохал. — Прости. Ты даром потерял целый день... Но он так определенно сказал. Может быть, ему пришлось отложить встречу и он не смог предупредить? Может быть, нам позвонить на лесной склад?

— Я звонил, — перебил меня Арне. — Иоганн Петерсен у них не работает.

Мы смотрели друг на друга.

— Я так много поставил на него, — подавленно пробормотал я, — надеялся получить настоящую живую информацию.

Арне с сомнением изучал мое лицо.

— Выходит, мое предчувствие оказалось не правильным.

— Я говорил тебе, — буркнул Арне.

— Да, ты говорил.

Он начал доставать бумажник.

— Я уже купил билеты, — сказал я, показывая ему. — Два места рядом.

— О-о, хорошо.

Пришел поезд, темно-красный с серебристой полосой, мы вошли в вагон. Места оказались такими, как я хотел: спиной к гардеробу, где висели пальто, лицом к двери в противоположном конце вагона и к сиденьям напротив. И еще одна удача. Мой пожилой друг, ездивший в отпуск в Лондон, занял место у прохода через три ряда от нас. Ему было хорошо видно Арне и меня, он, улыбаясь, помахал нам рукой. Я сказал Арне, какой это симпатичный человек. Как все норвежцы, добавил я. Арне без конца оглядывался, но сзади висели только пальто, правда, от этого он не стал счастливее.

Две молоденькие девушки с ярко-голубыми глазами сели лицом к нам. Я подвинул ноги, чтобы им было удобнее, и улыбнулся. Они тоже улыбнулись и сказали что-то на своем языке.

— Я англичанин, — пояснил я, и они повторили «англичанин», и кивнули, и снова улыбнулись. — А это мой друг Арне Кристиансен. — Они восприняли мои слова как эксцентричность иностранца и, хихикая, поздоровались с ним. Арне ответил на их приветствие, но он годился им в отцы, и его не интересовала их девичья болтовня.

Поезд вез нас назад в Осло. Мы с Арне обсудили, почему мог не прийти Иоганн Петерсен, и я сказал, мол, надеюсь, он позвонит еще раз.

— Ты дашь мне знать, если он позвонит?

— Конечно, — ответил я.

Снова появилась леди в голубом переднике, толкая перед собой по проходу тележку. Я сказал, что теперь моя очередь покупать кофе, и купил, несмотря на протесты Арне. Девушкам я тоже предложил кофе, они посчитали это остроумной шуткой и покраснели до корней волос, а потом попросили Арне узнать, прилично ли будет, поскольку они не любят кофе, взять апельсиновый сок. Леди в голубом переднике выслушала перевод Арне и с улыбкой отдала ему мою сдачу.

У Арне постепенно появился взгляд затравленного зверя, как всегда в толпе.

— Давай пойдем куда-нибудь, где поспокойнее, — предложил он.

— Иди, — сказал я, — мне нравится здесь.

Он покачал головой, но остался.

К его облегчению и моему сожалению, в Гамаре девушки, хихикая, попрощались и, то и дело оглядываясь, ушли. Никто не занял освободившиеся места, но, когда поезд тронулся, мой пожилой друг встал и подошел к нам.

— Разрешите, я сяду с вами? Это так интересно — поговорить об Англии.

Для Арне это было уже слишком. Он вскочил и отправился в соседний вагон, дверь хлопнула за его спиной.

— Я огорчил вашего друга? — с озабоченным видом спросил пожилой путешественник. — Простите.

— У него неприятности, — объяснил я. — Но не вы их причина.

Успокоившись, он пустился в воспоминания, которые наскучили мне до смерти, но похоже, что спасли жизнь. Он все еще неутомимо рассказывал о Лондоне, когда мы приехали в Осло. На платформе, сопровождаемый бдином, стоял, как и обещал, Эрик и высматривал меня в окнах.

У них оставалось мало времени. Если эти двое захотят выполнить задание сейчас, им придется действовать на глазах у всех.

Я вышел из вагона и направился к Эрику. Дорогу к нему мне перегородили с тошнотворно деловитым видом два человека, которых я меньше всего хотел бы видеть.

Глава 16

Битва не состоялась.

Эрик заметил их в тот же момент, что и я, и закричал во всю силу легких:

— Полиция! — Все, у кого были уши, остановились и оглянулись. — Полиция! — вопил Эрик, показывая на Желтые Глаза и его напарника. — Эти двое воры! Хватайте их! — Он повторял эти слова по-норвежски и по-английски. И крик его разносился по всему вокзалу.

Нервы у них не выдержали. Желтые Глаза и мой лондонский визитер посмотрели на растущий круг пассажиров, вытаращивших на них глаза, и вдруг бросились бежать. Никто не попытался задержать их. У всех прохожих было одно и то же выражение — глубочайшего изумления.

Эрик подошел и довольно потряс мне руку.

— Я применил вашу теорию на практике, — сказал он.

Я непонимающе взглянул на него.

— Кнут сказал, мол, вы считаете, что они не будут убивать на глазах у публики. Вот я и собрал публику.

— Спасибо.

— Назовем это расчетом. — Он усмехнулся и потрепал бдина по загривку.

Неприятно признаваться, но у меня вспотели ладони, и всего колотило.

— Мне нужен телефон, — сказал я.

— Вам нужен хороший глоток виски.

— И это тоже. Я вернулся. Звоню с вокзала, — сказал я Кнуту.

— Слава богу.

— Сработало? — спросил я, и сам удивился своей горячности, но ведь я почти семь часов продрожал, рискуя своей шкурой, а после этого трудно быть спокойным.

— Да. — Голос прозвучал со странной сдержанностью. — Во всяком случае... ja.

— Что случилось?

— Вам лучше приехать в полицейский участок. Легче объяснить.

— Хорошо.

Я вышел из будки и почти упал на Одина, который лежал поперек двери, как средневековый паж. Дог с упреком взглянул на меня, не спеша встал и зевнул.

— Вы не видели где-нибудь Арне Кристиансена? — спросил я Эрика.

— Кого?

Я поискал глазами в толпе Арне, но без успеха.

— Неважно. Наверно, он поехал домой. В сгущавшихся сумерках Эрик спокойно вел машину (всего один раз нырнул под красный свет), и мы благополучно добрались до полицейского участка. Я поднялся наверх, где Кнут в одиночестве сидел за столом и жевал карандаш. Он жестом показал мне на стул для посетителя, и что-то вроде улыбки мелькнуло у него на лице.

— Ну... Мы сделали все, как вы предложили. Положили схему в камеру хранения в аэропорту и всунули ключ от нее в шлем, который лежал в вашем номере в «Гранд-отеле». Мы обсыпали угольной пылью все поверхности, которых мог коснуться вошедший. Потом ждали в Форнебу, кто придет за схемой. Кнут провел карандашом по зубам.

— Он пришел.

— Кто?

Кнут вздохнул.

— Пойдемте лучше посмотрим, и вы увидите. Он повел меня вниз, потом по коридору с непокрытым ковром полом и остановился у покрашенной в кремовый цвет двери. Яркий свет из комнаты бил в «глазок», устроенный в двери на высоте головы.

— Посмотрите, — сказал Кнут.

Я посмотрел.

Комната была маленькая и пустая, только стол и три стула. На одном сидел молодой полицейский в форме, старавшийся солидно выглядеть. На другом спокойно курил, будто на заседании правления своей компании. Пер Бьорн Сэндвик.

* * *

Я отпрянул от глазка и вытаращил глаза на Кнута.

— Давайте вернемся ко мне в кабинет, — сказал он. Мы поднялись в кабинет и сели: он за стол, я на стул для посетителя.

— Мистер Сэндвик приехал в Форнебу и открыл шкаф камеры хранения. — Кнут поглядел в блокнот. — Это было точно в четырнадцать тридцать пять. Потом вынул схему из шкафа и положил во внутренний карман. Я и двое других офицеров подошли к нему, когда он отходил от ряда шкафов камеры хранения, и попросили отправиться с нами в этот полицейский участок. Он казался удивленным, но... совершенно не взволнованным. Мне приходилось арестовывать многих... Пер Бьорн Сэндвик не вел себя, как человек, знающий за собой вину.

Кнут потер подушечкой пальца нос.

— Не знаю, что с ним делать, Дэйвид. Там, в аэропорту, он пожал плечами и сказал, мол, пожалуйста, он поедет, если мы хотим. Но больше он не сказал ни слова, пока мы не приехали сюда. Он был абсолютно спокоен. Никаких признаков волнения. Ледяное спокойствие. Он здесь уже около полутора часов и все это время вежлив, выдержан, холоден.

— Как он объяснил свой приход за схемой?

— Мы вошли в комнату для допросов, сели, констебль приготовился записывать. Мистер Сэндвик предложил мне сигарету. Он сказал, что всего лишь пытался помочь в расследовании смерти Боба Шермана, поскольку Арне Кристиансен сообщил ему, что вы нашли ключ, который может привести к необходимой информации. Поэтому он поехал в отель, взял ключ, сразу догадался, что он от камеры хранения в Форнебу, так как в прошлом сам часто пользовался этими шкафами. Тогда он поехал в аэропорт посмотреть, что оставил Боб Шерман. Он сказал, что подумал, может, это пропавшие деньги, но там был только лист бумаги. Он даже еще не взглянул, что это такое, когда мы остановили его.

— Сэндвик привел какую-нибудь причину, почему все это делал сам, а не подождал Арне или меня или не обратился за помощью к полиции?

— Ja. — Кнут чуть улыбнулся, будто поддразнивая меня. — Он сказал, что его попросил Арне, который хотел доказать Комитету по организации скачек, что он как следователь заслуживает своей зарплаты. Поэтому Арне позвонил Сэндвику как члену комитета и сказал ему о ключе. Арне, в частности, считал, что если он и мистер Сэндвик сами раскроют это дело, то не только вам достанутся лавры победителя.

— Что вы думаете?

— Пер Бьорн Сэндвик — лидер нашей промышленности. — Вид у Кнута был явно неуверенный. — Он уважаемый человек. Он вед себя очень разумно, но, если мы продержим его тут дольше, он начнет сердиться.

— А ваши начальники начнут давить на вас?

— М-м-м. Ja.

— Не беспокойтесь, Кнут, — немного подумав, сказал я. — Мы напали на правильный след.

— Но он так уверен.

— Он опирается на ошибочное предположение.

— На какое?

— Он думает, что я мертв.

* * *

И в самом деле Пер Бьорн Сэндвик получил ужасный удар, когда я вошел в комнату для допросов. Мышцы вокруг глаз и рта непроизвольно сжались, иссиня-бледная кожа покрылась капельками пота. Но он поразительно умел держать удар, как говорят боксеры. Уже через три секунды Пер Бьорн приветливо улыбался с обманчивым спокойствием, которое так смущало Кнута.

— Дэйвид! — воскликнул он, будто радуясь моему приходу, но все же я услышал, или, вернее, почувствовал, с какой панической силой билась в нем тревога.

— Боюсь, это не самая счастливая встреча, — заметил я.

Он с таким напряжением пересматривал ситуацию, что мышцы вокруг глаз дергались в мелких ритмических спазмах. И это вымело из меня последние крохи самодовольства. Потому что у людей, которые умеют быстро и целенаправленно думать в таких неблагоприятных обстоятельствах, хватит ума, чтобы без потерь выйти из них.

Вслед за мной в комнату вошел Кнут и приказал молодому полицейскому принести еще один стул. Пока тот ходил за стулом, я наблюдал, как Пер Бьорн мысленно закончил перегруппировку сил. И даже чуть-чуть, совсем капельку, расслабился. Слишком скоро. Мне нельзя позволить себе ни одного неверного шага, подумал я.

Стул прибыл, и мы все сели вокруг пустого стола, будто для обыкновенных деловых переговоров.

— Должно быть, вам теперь ясно, что в Лиллехаммере не было никакого Иоганна Петерсена, — начал я.

— Не понимаю, о чем вы, — любезно сказал он своим высоким голосом с подчеркнуто четкой дикцией. — Я полагал, что мы говорим о ключе от камеры хранения в Форнебу.

— Мы говорим об Арне Кристиансене, — уточнил я.

Молчание. Я ждал. Но теперь он был слишком осторожен, чтобы сделать шаг, не прощупав заранее почву. Немного подождав, я предложил ему пройти еще пару шагов.

— Вам не следовало полагаться на Арне, — заметил я. — Арне глубоко завяз, по самую шею. Молчание.

— Стоит только немного подумать, — продолжал я. — По самую шею и даже с головой, если вспомнить заплыв, который он совершил.

Никакой реакции.

— Вся эта кутерьма в фьорде. Тогда я думал, что Арне утонул, а он прекрасно себя чувствовал в резиновом надувном костюме под красной паркой. С удобным капюшоном, черным резиновым капюшоном с желтыми полосками, который можно натянуть на голову и не замечать холода.

Эти черные и желтые полоски я заметил сразу, но только через несколько дней догадался, что это костюм для подводного плавания. Когда лодка в фьорде перевернулась, я еще не был уверен, что Арне работает для противной стороны.

— Прекрасный пловец Арне, — продолжал я. — Сильный многосторонний спортсмен. Он храбро встал в утлой лодке и махал руками, будто подзывая катер на помощь, потому что у нас заглох мотор. А на самом деле он давал сигнал, мол, да, это та самая лодка, которую надо утопить. Та самая лодка, а не какая-то другая невинная посудина, на которой отправились половить рыбу. Арне доплыл до берега, сообщил о несчастном случае, о том, что я утонул. Молчание.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — после долгой паузы сказал Пер Бьорн и терпеливо вздохнул.

— Я говорю об Арне, который надел свой костюм для подводного плавания и нырнул в пруд ипподрома, чтобы вытащить Боба Шермана.

Молчание.

Арне вырвало, когда он увидел мертвое тело, месяц пролежавшее в воде. Ночью, когда он выловил Боба и завернул в брезент, это не казалось таким ужасным. Но при свете серенького дня того, что он увидел, — уже вынести не смог.

— Я говорю об Арне, единственном человеке, который мог быть уверен, что никто не увидит, как он бросает тело в пруд, вытаскивает его из пруда и потом снова опускает на дно. Арне — руководитель службы безопасности ипподрома. Он может входить на его территорию в любое время, когда захочет. Никто не увидит ничего странного, если он придет первым, уйдет последним или проведет там всю ночь. И Арне мог быть уверен, что ночной сторож ничего не заметит, потому что ночной сторож будет выполнять отвлекающую его внимание работу, которую поручил ему Арне.

Никакой реакции.

— Это все предположения, — сказал Пер Бьорн. Кнут сидел тихо и спокойно, выполняя обещание не вмешиваться, что бы я ни сказал. Молодой полицейский делал какие-то пометки в блокноте, лежавшем перед ним.

— Арне украл деньги сам, чтобы появилась причина исчезновения Боба Шермана.

— Глупости.

— У большинства людей, находившихся в служебной комнате, осталось впечатление, что деньги спрятаны в сейф. И они были спрятаны. Как обычно, Арне сам и положил их туда. По своей должности он имеет ключи. Ключи от каждых ворот. От каждого здания. От каждой двери. Он взял деньги не в течение тех пяти минут, когда комната оставалась пустой. Для этого в его распоряжении была целая ночь.

— Не верю. Арне Кристиансен уважаемый сотрудник Скакового комитета.

Пер Бьорн сидел и слушал меня с видом страдальческой вежливости, будто я назойливый гость, от которого он не может отделаться.

— Боб Шерман привез с собой из Англии пакет бумаг.

— Да, вы уже спрашивали об этом. И я ответил, что ничем не могу помочь.

— К несчастью для него, Боб Шерман был любопытен. Он открыл конверт и увидел то, что не полагалось видеть. Вероятно, он заглянул в конверт во время перелета из Лондона в Осло, потому что часть содержимого конверта оставил в камере хранения Форнебу.

Пер Бьорн не спеша повернул свою красивую голову и теперь смотрел на Кнута, а не на меня. Он что-то сказал Кнуту по-норвежски. Тот беспомощно развел руками и ничего не ответил.

— Боб Шерман к тому же любил строить планы, как быстро разбогатеть, — продолжал я. — Ему платили за то, что он привозил бумаги. Но, увидев, что это за бумаги, он решил, что может потребовать больше. Конечно, это его смертельная ошибка. За нее он расплатился, получив удар по голове. Пока он мертвый лежал в пруду, никто не спохватился, что часть содержимого конверта он вынул.

Пер Бьорн бесстрастно ждал, когда надоедливая мошка перестанет жужжать вокруг него.

Я пожжужал еще немного.

— Потому что то, что он взял, было своего рода дубликатом того, что оставалось в конверте.

Удар попал в цель. Мышцы глаз дрогнули. Он понял, что я это заметил. Но Пер Бьорн продолжал улыбаться.

— Боб Шерман из предосторожности спрятал ключ в свой жокейский шлем. К тому времени, когда его вытащили из пруда, было обнаружено, что он взял из конверта одну бумагу. Но после поисков в его пропитанной водой одежде и саквояже выяснилось, что там никаких следов документа нет. Тогда решили обыскать его дом в Англии. К этому времени я уже понимал, какой будет следующий шаг противоборствующей стороны, и пришел к мысли, не спрятал ли Боб исчезнувший документ в жокейском седле или шлеме. Но и другим пришла в голову та же идея. Его седло, которое после исчезновения Боба в течение месяца висело в раздевалке, вдруг куда-то делось.

Пер Бьорн сидел. Спокойно.

— Но к этому времени в раздевалке висели уже седло и шлем не Боба Шермана, а Падди О'Флагерти. О происшедшей замене я сказал Арне, а потом сказал и о найденном ключе.

Пер Бьорн закинул ногу на ногу, достал сигареты и предложил всем нам. Никто сигарету не взял, тогда он положил портсигар в карман и закурил сам. Рука, державшая газовую зажигалку, была твердая, как скала.

— Но я не сказал Арне, что мы уже открывали шкаф камеры хранения и видели, что там лежит. Мы хотели узнать, кто, кроме Арне, заинтересован в исчезнувшей бумаге, и дать ему возможность найти ее.

— Гениально, — проговорил Пер Бьорн. — Как жаль, что вы сделали фундаментальную ошибку, поверив, будто Арне Кристиансен имеет отношение к смерти Боба Шермана. Если бы он действительно был виновен, лучше капкана трудно и придумать. Но, разумеется, только в случае, если он виновен...

Пер Бьорн чуть пожал плечами. Вид у Кнута стал еще более озабоченным.

— Трудность заключалась в том, что есть два человека, которые обыскивали дом Боба Шермана в Англии. Если бы нам не удалось увезти их из города, они бы получили ключ и открыли шкаф камеры хранения. Поэтому нам пришлось изобрести важную причину, чтобы они уехали из Осло. И мы придумали возможного свидетеля убийства Боба Шермана. Я сказал только Арне Кристиансену, что собираюсь в Лиллехаммер для свидания с ним, и попросил Арне поехать со мной. В поезде я рассказал ему о ключе и о том, что, вернувшись, собираюсь передать его полиции. Я также сказал Арне, что полиция ждет моего возвращения с тем, что я сообщу им о результатах встречи со свидетелем убийства. Таким образом Арне понял, что если я не вернусь, то немедленно начнутся поиски и уже не будет возможности войти в мой номер за ключом. Ключ должен быть взят сейчас. Пришлось рискнуть.

Я помолчал.

— Ключ взяли вы.

— Не отрицаю.

— Вы поверили, что никто не знает о существовании ключа, кроме Арне и меня. И ошиблись. Вы поверили, что существует свидетель смерти Боба, и послали двух своих убийц расправиться с ним. Вы также ожидали, что они расправятся и со мной. Но им не удалось. Вам надо уводить их.

— Весьма забавные сказки.

— Я предупредил регистратуру «Гранд-отеля» не отказывать, если кто-нибудь попросит ключ от моего номера.

А они посчитали меня законченным психом: сначала я каждую ночь прятался, меняя номер, а потом разрешил кому угодно входить к себе.

Пер Бьорн молчал.

Кнут обсыпал всю комнату угольной пылью, которая незаметно проникает в одежду и кожу и под воздействием сильных ультрафиолетовых лучей начинает флуоресцировать. Таким образом, если человек, побывавший в номере, будет отрицать это, можно доказать, что он лжет. Но Пер Бьорн предусмотрел возможные последствия и не отрицал, что он входил в мой номер Он, должно быть, очень быстро все просчитал, пока молча ехал из аэропорта в полицейский участок. Вряд ли он заметил угольную пыль, но, видимо, догадался, что в такой сложной ловушке для наивных просчетов нет места.

— Бумага, которую вы искали, — это карта участка в Северном море, зона двадцать пять — шесть.

Он выдержал и этот удар, будто был сделан из сверхтвердого композита.

Тогда я добавил еще:

— Схема была украдена из исследовательской лаборатории «Уэссекс-Уэллс» в Дорсете, в Англии. Она содержит информацию, которая является собственностью «Интерпетро ойл компани». На схеме показано исключительно богатое месторождение нефти на глубине четырнадцати тысяч футов с высокой пористостью и хорошей проходимостью.

Мне показалось, что он перестал дышать. Он сидел абсолютно неподвижно, дым от сигареты, зажатой между пальцами, поднимался вверх столбиком. Таким же прямым, как честь.

— "Интерпетро ойл компани" не входит в консорциум, к которому принадлежит ваша компания, но это главным образом норвежское владение и в норвежской зоне Северного моря. Тотчас после того, как Боб Шерман привез в Норвегию пакет, акции «Интерпетро» на всех мировых биржах резко пошли вверх. Хотя скупка акций окружена завесой секретности, мне было сказано, что главные покупатели на Ближнем Востоке. Вы лучше меня понимаете, что отнюдь не в интересах Норвегии, если одно из ее самых перспективных месторождений будет в основном скуплено конкурентами. Ни искры волнения.

— Норвежцы до сих пор так и не простили некоторым своим гражданам сотрудничество с нацистами. Как они отнесутся к очень уважаемому бизнесмену, который ради личной выгоды продал информацию о богатейшем в перспективе нефтяном месторождении Норвегии на Ближний Восток?

Пер Бьорн опустил левую ногу и закинул на нее правую, стряхнул на пол пепел и глубоко затянулся.

— Я хочу позвонить моему адвокату. И жене, — сказал он.

Глава 17

Кнут и я вернулись в кабинет и опять сели за стол.

— Вы можете доказать свою версию?

— Мы можем доказать, что он входил в номер «Гранд-отеля», взял там ключ и открыл шкаф камеры хранения.

— Что еще?

— Это косвенные улики, — мрачно пробормотал я. — Хороший адвокат перевернет все с ног на голову. Кнут грыз карандаш.

— Скандал погубит его, — сказал он.

— Держу пари, он отдал бы состояние, лишь бы исчезнуть где-нибудь в безопасном месте, — подтвердил я.

— Он больше заботится о своей репутации, чем о деньгах, — возразил Кнут. — Иначе он бы просто уехал из страны и не стал бы убивать Боба Шермана.

— Вы правы. Мы помолчали.

— Вы устали, — сказал Кнут.

— Ох-хо-хох, как и вы.

Он усмехнулся и вдруг стал очень похож на Эрика.

— Ваш брат рассказывал, что Пер Бьорн во время войны был в Сопротивлении, — вспомнил я.

— Ja. Был.

— Нервы у него в порядке. И тогда были в порядке. И сейчас, — заметил я.

— И мы не гестапо, — возразил Кнут. — Он знает, что здесь пытать не будут. Мы, должно быть, кажемся ему ничтожествами, после того как он рисковал в молодости. Он ни в чем не признается. Ни за что.

Я согласился.

— Эти двое, — вспомнил я. — Желтые Глаза и его напарник. Они слишком молоды, чтобы участвовать в Сопротивлении. Но... есть ли вероятность, что участвовали их отцы? Отец Арне был в Сопротивлении. Можете ли вы проверить, кто входил в группу Пера Бьорна и не было ли среди них человека с желтыми глазами?

— Вы ставите такие невозможные задачи.

— Да, в самом деле, это слишком дальний прицел, — вздохнул я.

— Завтра начну, — успокоил меня Кнут. Принесли кофе с молоком. Я приготовил себе тройную порцию виски и доел Эммины лепешки.

— Знаете, — сказал я после долгого молчания, — есть что-то еще. Какой-то другой путь... Должен быть.

— Что вы имеете в виду?

— Ведь это чистая удача, что мы нашли ключ. Если бы Падди не поменял шлемы, мы бы так и не узнали про схему. — Я допил кофе, слишком слабый, только утоляющий жажду, но не прибавляющий бодрости Но... они пытались убить меня еще до того, как узнали, что схема не ушла на дно вместе с телом Боба Шермана. Значит, должно быть что-то еще, что они не могли позволить мне найти.

Я сморщился и поставил чашку на стол.

— Что? — спросил Кнут.

— Бог знает.

— То, что я упустил, — мрачно сказал он.

— Почему они решили, что я увижу, если вы не увидели?

— Потому что вы умеете смотреть. И Арне знает об этом.

Арне... Мой друг Арне.

— Почему он сам не убил вас после неудачи в фьорде? — спросил Кнут. — Почему в фьорде он просто не ударил вас по голове и не сбросил за борт?

— Это не так легко — ударить человека по голове, когда сидишь напротив него в маленькой лодке. И кроме того, сдать быка на бойню или самому зарезать — тут большая разница.

— Не понимаю.

— У Арне хватало жестокости желать моей смерти, но он не собирался убивать меня сам.

— Откуда вы знаете?

— Потому что он не убил. В течение последних нескольких недель у него было больше возможностей, чем у любого другого. Но он этого не сделал.

— Вы не можете быть уверенным, что он не пытался.

— Арне сложная личность, но его отношения к людям очень устойчивы... Если он чего не сделал в первый раз, то не будет делать и потом.

В молчании прошло еще несколько минут. Я пытался сосредоточиться на том, что же упущено. Вчера я не знал, кто манипулирует информацией «Интерпетро ойл». Сегодня знаю. Ну и что из этого?

— Бог мой! — воскликнул я и чуть не упал со стула.

— Что случилось? — вздрогнул Кнут.

— Я безмозглый дурак.

— Что вы имеете в виду?

— Помните бомбу?

— Конечно.

— Такой нерасчетливый способ убийства. Она могла взорваться раньше, чем мы пришли... Бомба не убила нас, и мы решили, что их план провалился. Но он не провалился. Ни капельки. Это был потрясающий успех. Бомба выполнила свою задачу.

— Дэйвид...

— Вы помните, куда я собирался во второй половине дня? И не пошел, потому что помешала бомба... Проклятый тупица... Я должен был встретиться... С кем?

Кнут недоуменно вытаращил на меня глаза.

— С Миккелем Сэндвиком!

Я позвонил в Гол и поговорил с директором колледжа.

— Миккеля нет. В воскресенье утром позвонил его отец и сказал, что умирает тетя и хочет с ним проститься. Так что Миккель поехал к тете.

— Где живет тетя?

— Не знаю. Мистер Сэндвик сам разговаривал с Миккелем. — Директор поговорил с кем-то в комнате и добавил:

— Моя жена помнит, как Миккель сказал ей, что умирает тетя Берит, и что он спешил, чтобы успеть на поезд в Берген. С тех пор мы ничего не знаем о нем... Почему бы вам не спросить у мистера Сэндвика?

— Хорошая мысль, — согласился я.

— Что теперь? — спросил Кнут.

— Думаю, надо поехать к миссис Сэндвик, не знает ли она, где Миккель.

— Хорошо. А я пойду все устрою, чтобы продержать здесь ночь мистера Сэндвика. — Кнут вздохнул. — Ведь нельзя такого человека... посадить в камеру.

— Не позволяйте ему уйти, — сказал я.

— Ox, нет.

Эрик уже давно уехал домой, но Кнут решил, что я выполняю работу полиции и отправил меня в дом Сэндвиков на полицейской машине. Я прошел под аркой, повернул направо и нажал кнопку звонка хорошо освещенного импозантного подъезда. Дверь открыла полная женщина средних лет в старомодном платье и без косметики на лице. У нее были уверенные, немного отстраняющие посетителя манеры.

— Ja? — вопросительно произнесла она.

Я объяснил, кто я, и сказал, что хотел бы видеть миссис Сэндвик.

— Я миссис Сэндвик. Я разговаривала с вами по телефону несколько дней назад.

— Правильно. — Я проглотил удивление и подумал, наверное, она знает, что муж задержан в полицейском участке. Хотя, может, он еще не сделал свои два звонка. Когда я уходил, Кнут говорил, что надо перенести телефон в комнату для допросов и включить его там, а на это понадобится время. Вряд ли они сломя голову кинутся выполнять желания подозреваемого, даже если это Пер Бьорн Сэндвик.

Но, как бы то ни было, мне это облегчало задачу.

— Войдите. В открытую дверь идет холод, — сказала миссис Сэндвик.

Я перешагнул порог, дальше она не пригласила.

— Миккель? — удивилась миссис Сэндвик. — Он в школе. Я же говорила вам.

Пришлось объяснить про тетю Берит.

— У него нет тети Берит. У-у-у.

— Но он знает кого-нибудь, кого зовут Берит?

— Это важно? — Она удивленно вскинула брови.

— Простите, но я не могу вернуться в Англию, не встретившись с Миккелем.

Она пожала плечами и надолго задумалась.

— Берит имя старой няни мужа, — после паузы неуверенно произнесла она. — Не знаю, есть ли у Миккеля другие знакомые, которых зовут Берит. Не знаю.

— Где живет няня вашего мужа?

— Не знаю.

Миссис Сэндвик не могла вспомнить фамилию няни и не была уверена, что она еще жива. Она заверила, что муж все объяснит, когда вернется домой, и открыла дверь, показывая, что мне пора уходить. И я трусливо ушел, ничего не сказав ей о муже. Пер Бьорн разрушил ее благополучный мирок, пусть он сам и сообщит ей об этом.

* * *

— Миккель может быть у старой няни отца, — сказал я Кнуту, — а может и не быть.

Он задумался.

— Если он сел на поезд в Берген, наверно, кассир в Голе помнит его, — решил Кнут.

— Стоит спросить. Но сейчас он может быть где угодно. В любой точке мира.

— Ему только что исполнилось семнадцать.

— В наши дни это взрослый человек.

— Как миссис Сэндвик восприняла новость об аресте мужа?

— Я не сказал ей. Решил, пусть Пер Бьорн сделает это сам.

— Но он же сообщил ей!

— Она не знала, — вяло возразил я.

— Но я точно знаю, что он сделал свои два звонка полчаса назад, — удивился Кнут.

— Черт возьми! — Других слов у меня не нашлось. Кнут пулей выскочил из кабинета и в коридоре закричал что-то своим несчастным подчиненным. Он вернулся с озабоченным, извиняющимся и мрачным видом одновременно, держа в руках лист бумаги.

— Этим парням, хотя они и в форме, трудно было не подчиниться распоряжению человека с таким престижем, — виновато объяснил Кнут. — Он велел им подождать за дверью, пока переговорит с женой и адвокатом, потому что оба звонка носят личный характер. И они выполнили приказ. — Кнут взглянул на лист бумаги, который держал в руках. — Слава богу, что у них хватило ума зарегистрировать и записать номера телефонов. Это телефоны в Осло. — Он протянул мне листок.

Один из номеров мне ни о чем не говорил, другой говорил слишком много.

— Он разговаривал с Арне, — сказал я.

* * *

Я нажал кнопку звонка в квартиру Арне и довольно долго прождал, прежде чем Кари открыла.

— Дэйвид. — Непохожая на себя, какая-то опустошенная, она вроде бы не удивилась и не обрадовалась моему приходу. — Проходите.

И квартира казалась холоднее, бесцветнее, тише, чем бывало.

— Где Арне? — спросил я.

— Ушел.

— Куда?

— Не знаю.

— Опишите все, что он делал после того, как вернулся домой.

Кари окинула меня невидящим взглядом, молча повернулась и пошла в гостиную. Я последовал за ней. Она села на полосатую софу и вздрогнула. Камин больше не лучился теплом и уютом, и стереопроигрыватель не гремел на всю квартиру.

— Он вернулся домой очень расстроенный. Вообще-то... он все время ходил расстроенный. С тех пор, как началась эта история с Бобом Шерманом. Но сегодня он был особенно встревоженный, растерянный. Просто убитый. Он прослушал две долгоиграющие пластинки, а сам маршировал по комнате. Потому что не мог усидеть на месте.

Кари говорила спокойно, размеренно. Это от шока, подумал я. Суть того, что произошло, еще не вызывала в ней злобы, страха, отчаяния. Но завтра эти три чудовища разом накинутся на нее.

— Арне два раза звонил домой Перу Бьорну Сэндвику, но там отвечали, что его нет. И от этого, по-моему, он совсем расклеился.

Рядом с ней на кофейном столике стоял полный поднос с сандвичами. Поглядев на них, я почувствовал зверский голод, ведь после птичьего завтрака в «Гранд-отеле» я фактически ничего не ел. Кари безразлично скользнула взглядом по бутербродам и пояснила:

— Он даже не притронулся. Сказал, что не может. «Предложи мне», — подумал я. Но ее мысли были далеки от обычного гостеприимства.

— Потом сюда позвонил Пер Бьорн Сэндвик. Совсем недавно, но кажется, с тех пор прошли долгие-долгие часы... Арне сначала вроде бы вздохнул с облегчением, но потом он стал таким неспокойным... Я сразу поняла: что-то случилось.

— Что Арне говорил Перу Бьорну? Можете вспомнить?

— Он говорил «ja» и «по» и долго слушал. По-моему, Арне сказал, да, точно, он сказал: «Не беспокойтесь, я найду его».

— И все? Она кивнула.

— Потом он пошел в спальню и сидел так тихо, что я решила посмотреть, что там происходит. Арне сидел на кровати и смотрел в пол. Когда я вошла, он поднял на меня глаза... не знаю... глаза у него были... мертвые.

— И потом?

— Он встал и начал укладывать в кейс вещи. Я спросила... И он сказал: «Не беспокойся обо мне». Я просто стояла... А он бросал вещи в кейс и все время бормотал и больше всего про вас.

Кари в упор посмотрела на меня, но пока еще без эмоций.

— Арне бормотал: «Я говорил ему, я говорил ему, Дэйвид разгромит его, с самого начала я говорил... А он сказал, никто не разгромит меня, и Дэйвид не разгромит, а он разгромил, разгромил». Я спросила, о чем это он. Но Арне вряд ли даже слышал меня. — Кари прижала пальцы ко лбу и потерла гладкую, без морщин, кожу. — Арне говорил: «Дэйвид... Дэйвид знал... весь день... Он поставил капкан и себя сделал приманкой. Весь день он знал». Потом Арне говорил про каких-то девушек и старика, которыми вы воспользовались, и еще про апельсиновый сок... Про выдуманное вами предчувствие. Арне все время повторял: «Я знал, знал, он найдет все концы». И вправду, он сразу это сказал, как только вы приехали.

Кари взглянула на меня с внезапно проснувшимся чувством тревоги и враждебностью.

— Что вы сделали? — спросила она.

— Мне очень жаль, Кари. Я предоставил Арне и Перу Бьорну Сэндвику возможность показать, что они знают о смерти Боба Шермана больше, чем им бы следовало. И они воспользовались этой возможностью.

— Больше, чем им бы следовало, — в недоумении повторила она, и тут же ее ошеломило страшное понимание:

— Ох, нет. Нет! Нет! Не Арне! — Кари резко вскочила с софы. — Не верю! — Но она уже поверила.

— Я еще не знаю, кто убил Боба Шермана, — объяснил я. — Но думаю, что Арне должен знать. Я хотел спросить его.

— Он сюда не вернется. Он сказал, что напишет, куда мне приехать. Через несколько недель. — Она посмотрела в окно. — Он взял машину. — И, помолчав, добавила:

— Он поцеловал меня.

— Как я хотел бы... — беспомощно начал я и замолчал, но она поняла по голосу, хотя слова и не были сказаны.

— Да, — проговорила Кари. — Несмотря на все, Арне тоже любит вас.

* * *

Еще не было и восьми вечера и Пер Бьорн еще сидел в комнате для допросов, когда я вернулся в полицейский участок.

— С ним адвокат, — мрачно сообщил Кнут. — Теперь мы не добьемся от него ни слова.

— До сих пор мы тоже немногого добились.

— Да. — Кнут посмотрел на листок с телефонными номерами, лежавший на столе. — Второй номер не адвоката.

— А чей?

— Большого второсортного отеля недалеко от доков. Сотни звонков, там не могут вспомнить один из них. Я послал туда полицейского с описанием человека с желтыми глазами.

— М-м-м. Видимо, он поговорил с кем-то в отеле, а тот позвонил адвокату.

— Ja. Должно быть так. Или Арне позвонил.

— Не думаю, судя по тому, что говорила его жена.

— Его не было?

— Он уехал на машине. Кнут положил руку на трубку.

— Сейчас узнаем номер его машины и объявим розыск. А также предупредим пограничников в аэропорту и на границе со Швецией.

— Я знаю номер. — Кнут недоверчиво взглянул на меня. — Я ездил с ним в машине, а у меня память на номера. Сам удивляюсь.

Кнут позвонил и объявил розыск Арне и его машины, а потом сидел и постукивал карандашом по зубам.

— Теперь остается только ждать, — сказал он.

Ждать пришлось ровно пять секунд. Кнут схватил трубку со скоростью, которая выдавала его внутреннее напряжение, и жадно слушал.

— Ja, — несколько раз повторил он, потом:

— Takk Спасибо.

Положив трубку, Кнут передал новость:

— Это звонил полицейский, которого я послал в отель. Человек с желтыми глазами останавливался там на неделю, но сегодня вечером оплатил свой счет и ушел. Адреса не оставил. Его в отеле знали как Л.Горгена. Полицейский говорит, что, к несчастью, в комнате уже сделали уборку, потому что отель переполнен. Но он распорядился, чтобы ее не занимали, пока мы не сделаем обыск и не поищем отпечатки пальцев. Извините, я должен послать туда команду.

Он вышел и минут через пять вернулся со свежей новостью.

— Мы нашли машину Арне Она стояла на набережной, недалеко от причала Нансенского пароходства. И один из их кораблей час назад ушел в Копенгаген. Мы связались по радио с кораблем и с Копенгагеном, чтобы там задержали его.

— Не позволяйте расслабиться в Форнебу. Он взглянул на меня. Я вяло усмехнулся.

— Если бы я хотел улизнуть на самолете, то оставил бы машину возле причала пароходства, взял такси и махнул в аэропорт. Три года назад мы с Арне обсуждали разные возможности бегства подозреваемых, в том числе и такую.

— Значит, он знает, что вы догадаетесь.

— Я бы больше поставил на корабль, если бы машину нашли в аэропорту.

Кнут покачал головой и вздохнул:

— Слава богу, что вы не мошенник. Молодой полицейский постучал, вошел и сказал что-то по-норвежски. Кнут перевел:

— Адвокат мистера Сэндвика хочет встретиться со мной в присутствии своего клиента. Я пойду в комнату для допросов... Вы хотите?

— Пожалуйста.

Маленькая комната для допросов, в которой собрались Пер Бьорн и его адвокат, Кнут, я и полицейский, ведущий протокол, казалась переполненной темными костюмами и торжественностью. Четверо сидели на жестких стульях за пустым столом, а я стоял, прислонившись к притолоке, и слушал долгий разговор, в котором не понимал ни слова.

Пер Бьорн отодвинул назад стул, закинул ногу на ногу и прикурил сигарету. Почти совсем так, как и прежде. Его адвокат, массивный человек с властными, но вежливыми манерами, говорил повелительным тоном, от которого Кнут с каждой минутой все сильнее и сильнее нервничал. Но брат Эрика выдержал, не согнулся и хотя отвечал дружелюбно, будто извиняясь, но беседа закончилась, когда он сказал: «Нет».

Это «нет» рассердило адвоката больше, чем клиента. Он встал, нависая над Кнутом своей массой, и, видимо, чем-то угрожал. Кнут тоже встал с озабоченным видом и покачал головой. После этого молодого полицейского послали с поручением, он вернулся с сержантом и конвоем.

— Мистер Сэндвик, — сказал Кнут и молча ждал, пока Пер Бьорн не спеша встал, потушил сигарету, бесстрастно взглянул на конвой и спокойно направился к дверям.

Поравнявшись на пороге со мной, он остановился, повернулся и несколько секунд смотрел мне в лицо.

Но в его глазах ничего не отразилось, и он не сказал ни слова.

Кнут поехал домой, а я остался в его кабинете и спал на полу на одеялах и подушках, собранных в камерах, и держу пари, что в менее комфортабельных условиях, чем подозреваемый, помещенный внизу — А почему вы не хотите в «Гранд-отель»? — удивился Кнут, когда я попросил у него разрешения переночевать в полицейском участке.

— Желтые Глаза где-то затерялись. И кто знает, какие инструкции дал ему Пер Бьорн, — ответил я.

— Вы думаете, случится что-то еще? — Кнут задумчиво посмотрел на меня.

— Пер Бьорн продолжает борьбу.

— Ja. — Он вздохнул. — Я тоже так думаю. Кнут послал полицейского, чтобы тот принес мне горячий ужин из ближайшего ресторана, а в восемь утра пришел с бритвой. Сам он, будто кожу, сбросил вчерашнюю усталость и явился в наглаженной форме, со сверкающими глазами, готовый встретить новый день. Я брезгливо поморщился на свой мятый костюм и почувствовал себя бродягой, выгнанным утром из ночлежного дома.

В восемь сорок пять зазвонил телефон. Кнут выслушал сообщение с довольным видом.

— Ja. Ja. Takk, — приговаривал он.

— Что случилось? — не вытерпел я.

— Мы получили сообщение из Гола. Кассир, который работал в воскресенье, помнит, что мальчик из колледжа покупал билет в Финсе.

— Финсе? — Я посмотрел в свое расписание поездов. — Это на Бергенской линии.

— Ja. Финсе на этой линии — самая высокая точка. Высоко-высоко в горах. Я узнаю, помнит ли его кто-нибудь на станции в Финсе. Я узнаю, видели ли его на улицах и где он остановился.

— Сколько это займет времени?

— Кто же знает.

— Нет, — решил я. — Насколько я помню, поезд в Берген уходит в десять. Я поеду на нем. Если вы узнаете, что Миккель в Финсе или его там нет, то пошлете мне сообщение на одну из станций. Это возможно?

— Вы забыли про Желтые Глаза?

— К сожалению, не забыл.

— Договорились. — Кнут улыбнулся. — Я отвезу вас на вокзал в полицейской машине. Хотите, чтобы с вами поехал констебль?

— Вероятно, мне будет легче найти общий язык с Миккелем, если я буду один, — взвесив все «за» и «против», решил я.

В поезде я сел рядом с совершенно незнакомым цветущим молодым человеком и всю дорогу смотрел в окно на мирные поля и яркие, будто кукольные, домики, разбросанные по склонам холмов.

До Гола я доехал без приключений, а там меня ждало письменное сообщение: «Молодой человек в воскресенье вышел из поезда в Финсе. Пока никто не знает, куда он пошел. Расспросы продолжаются».

Поезд медленно взбирался к верхней границе распространения лесов, теперь в окружавшем дорогу ландшафте преобладали серо-голубые скалы и серо-зеленая вода. На земле лежал снег, сначала редкими пятнами, но чем выше мы поднимались, тем пятен становилось больше, и под конец толстый белый ковер покрывал все склоны, только острые скалы, будто топоры, торчали из-под снега.

— Мало снега, — посетовал мой цветущий сосед. — Зимой в Финсе снег два метра глубиной.

— Два метра глубиной? — не поверил я.

— Ja. Для лыж хорошо.

Теперь железная дорога шла мимо пугающе холодного на вид озера с серо-зеленой рябью волн, поднятых ветром, потом озеро кончилось, и состав со вздохом облегчения остановился в Финсе.

— Жаркое лето, — сказал мой цветущий сосед, удивленно оглядываясь. — Снег ушел. — Его английский оставлял желать лучшего.

Жаркое лето или нет, но снег действительно тонким слоем покрывал землю, и с каждой крыши, словно грозящие пальцы, свисали длинные сверкающие сосульки. Едва я вышел из натопленного вагона, как холод, несмотря на шапку, закрывавшую уши, и на пальто с теплой подкладкой, тут же забрался в каждую клеточку тела. Я обхватил руками грудь в тщетной попытке спрятаться от пронизывающего ветра.

Меня встретила сильнейшая часть полицейских сил Финсе в лице широко улыбавшегося громадного офицера, своей фигурой загородившего весь перрон.

— Мистер Кливленд. — Он пожал мне руку и, строя фразы, как в школе, отрапортовал:

— Мы не знаем, где этот мальчик, Миккель Сэндвик. Мы не видели его в деревне. Сейчас здесь мало приезжих. Летом и зимой очень много приезжих. У нас большой отель. Для лыжников. Но сейчас мало. Мы искали старую женщину, которую зовут Берит. Их две. Одна не подходит, потому что она в постели в доме своего сына, и она, — м-м-м... она очень-очень старая.

— А другая Берит?

— Она живет в доме у озера. Полтора километра от Финсе. Она оттуда уезжает зимой. Скоро. Теперь. Она сильная старая женщина. Летом она пускает на квартиру людей, которые приезжают ловить рыбу. Но сейчас они все уехали. Обычно по средам она приходит за едой, поэтому мы не пошли к ней. Но она сегодня опаздывает. Она приходит утром.

— Я пойду к ней, — сказал я и выслушал долгое объяснение, как найти дом. Но путь к дому Берит оказался просто тропинкой, которая шла между железной дорогой и берегом озера, она угадывалась по мелкой гальке, потому что кругом лежали огромные валуны. Скользя по шершавой поверхности, уже покрытой свежим ледком, я легко представил, как тропинка совсем потеряется, когда выпадет снег.

Глава 18

Я оглянулся.

Посмотрел вперед.

Полное безлюдье, лишь чуть заметная тропинка, терявшаяся среди запорошенных снегом камней, да видневшаяся справа железная дорога свидетельствовали, что эта земля обитаема. И больше ничего и никого, только скалы впереди и позади. Потом берег повернул налево, и я остался игрушечной фигуркой на окоченевшем беспощадном ландшафте, фигуркой, которая, нарушая вечный покой, холодным неприветливым утром билась в одиночку с ветром, валившим ее с ног.

Тропинка обогнула две маленькие бухточки и два маленьких мыса, и чем дальше я шел, тем круче поднимались справа скалы, и потом совершенно неожиданно я увидел впереди дом, стоявший в одиночестве на плоской каменистой площадке, будто фартук, плававшей в озере.

Дом был красный. Почти малиновый. Крыша, стены, двери — очень яркие. Красный дом резко выделялся на фоне серо-белого берега и темной серо-зеленой воды, он будто замыкал озеро вместе с темными скалами и упирался крышей в северное низкое небо.

Наверное, это был величественный, необычный, вызывающий благоговейный трепет пейзаж. Наверное, мне следовало затаить дыхание и воспарить душой. Но на самом деле он не вызвал во мне ничего более благородного, чем непобедимое желание бежать.

Я остановился.

Вряд ли Сэндвик послал своего сына в такое богом забытое место, даже если очень хотел его спрятать. Наверняка Миккель где-то в другом конце мира с Арне в роли пастуха, сломя голову кинувшимся за ним по пятам, чтобы не упустить ягненка.

Господи, что за идиотизм построить дом в таком месте, подумал я. Всю жизнь ползать по скалам, которые начинаются прямо у порога.

Я подошел ближе. Возле дома был маленький причал с моторной лодкой, привязанной на берегу, как на американском Западе привязывают лошадь. На окнах тюлевые занавески и горшки с геранью. Красной геранью. Естественно. Я взглянул на крышу, из трубы не вился дым, а из окон никто не рассматривал меня. На веревке возле двери висел деревянный молоток. Я ударил несколько раз. Дверь тотчас же открылась, и на пороге стояла прямая, как палка, старая женщина пяти футов ростом, с живыми глазами, спокойная и совсем-совсем не умирающая.

— Ja? — сказала она.

— Я бы хотел поговорить с Миккелем. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы переменить язык, и потом на чистом английском, с легким шотландским акцентом, она спросила:

— Кто вы?

— Я ищу Миккеля.

— Все ищут Миккеля. — Она осмотрела меня с головы до ног. — Заходите. Холодно.

Она пригласила меня в гостиную, где явно шла подготовка к переезду, все лежало в ящиках и коробках. Женщина обвела вокруг узкокостной рукой:

— Я на зиму уезжаю отсюда. Здесь очень красиво летом, но не зимой.

— У меня сообщение от отца Миккеля.

— Еще одно?

— Что вы имеете в виду?

— Один уже приходил сегодня утром. За ним второй. И оба говорили, что у них сообщение от отца. Теперь вот вы. — Она прямо посмотрела мне в глаза. — Так много сообщений.

— Да. Мне надо найти Миккеля. Она склонила набок голову.

— Я сказала тем двоим. Мне трудно судить, кому из вас не надо бы говорить. Поэтому скажу вам тоже. Он здесь. На горе.

Я посмотрел в окно на скалу, отвесно поднимавшуюся над озером.

— Там?

— Ja. Там маленький коттедж, который я сдаю приезжим летом. Но зимой все покрывает снег. Миккель пошел в коттедж, чтобы взять вещи, которые я не хочу оставлять там. Он добрый мальчик.

— А кто те двое, что приходили до меня?

— Не знаю. Первый сказал, что его фамилия Кристиансен. И они оба говорили, что поднимутся на гору, чтобы помочь Миккелю спуститься вниз с вещами. Хотя я и объясняла, что в этом нет нужды, потому что там не так много вещей и он взял с собой санки.

— Санки?

— Ja. Очень легкие. Их можно тянуть за веревку.

— Наверно, мне тоже лучше подняться на гору.

— У вас неподходящие ботинки.

Я посмотрел на свои ноги. Легкомыслие горожанина. Ботинки и вправду не подходили для снежных гор, и носы уже намокли и потемнели.

— Что же делать, — вздохнул я. Она пожала плечами.

— Я покажу вам тропинку. Это лучше, чем идти вокруг озера. — Она чуть улыбнулась. — Я не хожу в Финсе пешком, я езжу на лодке.

— А второй? — спросил я. — Вы не заметили, что у него странные желтые глаза?

— Нет. — Она решительно покачала головой. — Он самый обыкновенный. Очень вежливый. Вроде вас. — Она улыбнулась и показала в окно. — Тропинка начинается прямо за той большой скалой. Ее не занесло снегом, потому что ветер дует с озера, а возле скалы заворачивает. Вы легко ее заметите.

Поблагодарив старую няню Сэндвика, я вышел и вскоре почувствовал справедливость ее слов насчет ботинок. Мне без труда удалось найти тропинку, потому что это была утоптанная дорога в снегу, своего рода главное шоссе со следами лыж по обочинам. Я скользил, то и дело скатываясь вниз, воюя с пронизывающим ветром, потом догадался подниматься по снегу на склоне, потому что гора спускалась вниз в форме латинского U, и тропинка шла посередине. Но коттедж оказался не так далеко, как я боялся. Гораздо раньше, чем я ожидал, он начал постепенно вырастать передо мной, и вот уже до него осталось всего несколько ярдов. Крепкий маленький бревенчатый дом, построенный в традиционном норвежском стиле, он походил на коробку с высокой крышкой, поставленную на маленький постамент.

Было уже поздно прятаться, чтобы незаметно подойти, я стоял в полный рост, прекрасно видимый из маленького окна. Ничего не оставалось, как заглянуть в него. Внутри в коттедже было темно, и сначала мне показалось, что там никого нет. Но потом я увидел его: человек сидел на полу в углу, свесив голову между колен, и раскачивался из стороны в сторону, будто от боли.

В доме была только одна маленькая комната и одна дверь. Я потянул за щеколду, и дверь открылась.

Это движение привело фигуру в углу в немедленное действие, будто включили ток. Полуувидев, полупочувствовав, я резко отпрянул в сторону, меня так обдало жаром, что потеплели даже замерзшие ноги. Выстрел из дробовика проревел в дверном проеме. Я прижался к массивным бревнам наружной стены и надеялся только на бога. Хорошо, если бревна задержат дробь.

Из дома что-то истерически прокричали.

Но голос не Арне. Молодой. Срывающийся.

— Миккель, — сказал я, — у меня нет намерения вредить вам. Я Дэйвид Кливленд.

Молчание.

— Миккель...

— Если вы войдете, я застрелю вас. — Высокий от природы, как у отца, голос от напряжения стал еще на октаву выше.

— Я хочу только поговорить с вами.

— Нет! Нет! Нет!

— Миккель, вы же не можете остаться здесь навсегда.

— Если вы войдете, я выстрелю.

— Ладно. Буду говорить с вами отсюда. — Я дрожал от холода и мысленно проклинал его.

— Убирайтесь, откуда пришли. Убирайтесь. Не буду разговаривать с вами.

Я не ответил. Прошло пять минут в полной тишине. Слышалось только завывание ветра. Затем донесся его голос, дрожащий и напуганный:

— Вы еще там?

— Да.

— Убирайтесь.

— Когда-нибудь нам надо поговорить. Почему бы не сейчас?

— Не буду говорить.

— Где Арне Кристиансен?

В ответ послышался отчаянный высокий вопль, от которого у меня мурашки пробежали по спине. И потом просто рыдания.

Я опустился на корточки и рискнул быстро заглянуть в дверь. Рука с дробовиком лежала на полу, а другой он размазывал по лицу слезы. Миккель поднял глаза, заметил меня и тут же начал целиться. Я быстро вскочил и прижался, как и прежде, к стене.

— Почему вы не отвечаете? — спросил я. Молчание длилось несколько минут.

— Можете войти.

Я еще раз быстро заглянул в комнату. Он сидел, вытянув на полу ноги, в руках ружье, наведенное на дверь.

— Входите, — сказал он. — Я не буду стрелять.

— Положите ружье на пол и отодвиньте в сторону.

— Нет.

Прошло еще несколько минут.

— Я буду говорить при одном условии, — не вытерпел он. — Вы войдете, но я буду держать ружье.

— Хорошо. — Я сглотнул и перешагнул порог. Посмотрел на сдвоенные дула. Миккель сидел, опершись на стену, и в руках крепко держал дробовик. Открытая коробка с патронами лежала рядом, два или три валялись на полу.

— Закройте дверь, — приказал он. — Сядьте на пол. У противоположной стены.

Я сделал, как он сказал.

Он был по-мальчишески худой, хотя и высокий. Русые волосы, темные напуганные глаза. Щеки еще не потеряли детской округлости, но линия челюсти взрослого человека. Полумальчик, полумужчина, со слезами, размазанными по лицу, и с пальцами на курке дробовика.

Все, что можно унести, лежало связанным в аккуратные узлы недалеко от двери. Остались только тяжелый стол и два массивных стула. Ни занавесок на единственном маленьком окне, ни половиков на голом деревянном полу. Две раскладушки, сложенные и связанные, стояли прислоненные к стене рядом с лыжами.

Никакой еды и ни поленца в холодной печи.

— Скоро стемнеет, — сказал я. — Через час.

— Мне все равно. — Горящие глаза смотрели на меня. Лицо у него сводило от нервного напряжения.

— Надо спуститься в дом Берит, пока еще можно разглядеть тропинку.

— Нет.

— Мы тут замерзнем.

— Мне все равно.

Я поверил, что ему все равно. Состояние Миккеля я бы определил как безумие, и мыслям о холоде или гибели не нашлось места в его сознании, и хотя он разрешил мне войти, но ток высокого напряжения еще не был выключен. От возбуждения легкие судороги пробегали у него по телу, и время от времени ноги подергивались на полу. В такие минуты и дробовик подрагивал в руках. Я старался отмести мрачные мысли.

— Надо идти, — предложил я.

— Сидите тихо! — в ярости выкрикнул он, и правый указательный палец конвульсивно сжался на курке. Я не спускал глаз с этого пальца. И сидел тихо.

Постепенно темнело, и холод неумолимо вкрадывался в бревенчатый дом. За стенами ветер непрестанно вопил и визжал, будто испорченный ребенок. Я подумал, ну что ж, придется выдержать и это: по сравнению с предстоящей ночью в промерзшем доме, плавание в фьорде казалось мне приятным купанием в нагретом пруду. Я всунул руки в теплых перчатках в карманы пальто и пытался убедить себя, что пальцам тепло. Я допустил только маленькую промашку, пальто оказалось не таким длинным, чтобы сидеть на нем, укрыв ноги.

— Миккель, — сказал я, — говорите что-нибудь. Вы взорветесь и разлетитесь на куски, если не выговоритесь. А я все равно здесь. Так расскажите мне. Все, что хотите.

Он неподвижно уставился в сгущавшиеся сумерки и молчал.

— Я убил его, — проговорил он после долгой паузы. Бог мой.

Опять молчание. И уже на более высокой ноте он повторил:

— Я убил его.

— Кого? — спросил я. Молчание.

— Как?

Вопрос удивил его. Миккель на мгновение перевел взгляд с моего лица на дробовик.

— Застрелил.

— Вы застрелили Арне? — набравшись духу, спросил я.

— Арне? — У него опять началась истерика. — Нет! Нет! Нет! Не Арне. Я не убивал Арне. Не убивал!

— Верю, Миккель, — твердо сказал я. — Верю. А теперь подождите немного, пока не сможете спокойно рассказать мне все. Пока не почувствуете, что пришло время рассказать. — Я помолчал. — Договорились?

— Ja. Договорились, — после паузы ответил он.

Мы ждали.

Стало совсем темно, казалось, что остался только свет его горящих глаз, в которых отражалось окно. Теперь я видел только глаза, остальная фигура бесформенно утонула в тени. Только глаза сигнализировали, как отчаянно нужна его разуму помощь и как отчаянно он боится ее.

Очевидно, ему пришла в голову та же мысль, что и мне: в полной темноте я могу прыгнуть и отнять ружье. Он без конца ерзал по полу и что-то бормотал по-норвежски и наконец гораздо более нормальным голосом сказал:

— Там, на вещах, сверху лампа. В коробке.

— Вы хотите, чтобы я ее нашел и зажег?

— Ja.

Я так закоченел, что с трудом встал, радуясь возможности подвигаться, но тут же заметил, что он поднял дробовик, указывая, куда мне можно идти.

— Я не собираюсь отнимать у вас ружье.

Он ничего не ответил.

Вещи были сложены от меня справа, ближе к окну, я осторожно приближался к ним, стараясь побольше шуметь, чтобы он слышал, где я, и не всполошился. По крайней мере, с памятью у него все в порядке. Наверху я нащупал коробку, в ней лампу и рядом спички.

— Лампу нашел, — сказал я, — можно зажечь спичку?

Молчание. И наконец: «Ja».

Это оказалась маленькая газовая лампа, рассеивавшая слабый белесый свет во все углы комнаты. Миккель дважды моргнул, когда появился свет, но еще крепче ухватился за ружье.

— Есть тут какая-нибудь еда?

— Я не хочу есть.

— Но я хочу.

— Садитесь, — велел он. — Там, где стоите. Я сел. Дула переместились ниже. Теперь при свете я видел их чересчур хорошо.

Время шло. Я засветил лампу в четыре тридцать дня, и только в восемь он начал говорить. Я совсем закоченел без движения, но и он тоже. На нем не было перчаток, и руки посинели. Но Миккель по-прежнему сжимал ружье, и замерзший палец обхватывал курок. Он не сводил с меня глаз, следя за каждым движением. Весь как натянутая тетива. И вдруг он произнес:

— Арне Кристиансен сказал, что мой отец арестован. Он сказал, что отец арестован из-за вас.

Голос опять стал ненормально высоким, и дыхание на холоде превращалось в узорные струйки пара. Но теперь Миккелю было легче продолжить свой рассказ, потому что он уже начал.

— Арне сказал, что отец хочет, чтобы мы поехали в Берген... и потом на лодке в Стовангер... и на самолет... — Он замолчал.

— И вы не поехали. Почему? — спросил я. Ружье задрожало.

— Пришли они. Я ждал.

— Мы разговаривали. Возле дома. О том, что надо уехать. — Пауза. — Они спустились сверху. На лыжах. В темных очках. — Снова пауза. — Один велел Арне отойти от меня. — Теперь Миккель надолго замолчал.

Его колотило мелкой дрожью от ужаса воспоминаний. — У него был нож.

— Ох, Миккель! — воскликнул я. Мальчик говорил быстро, захлебываясь, стараясь поскорей вытолкнуть из себя пережитый кошмар.

— Арне закричал: «Вы не можете! Не можете! Он не мог послать вас убить собственного сына. Не Миккеля!» Арне загородил меня собой. Он кричал: «Вы с ума сошли! Я сам разговаривал с отцом. Он велел мне приехать сюда и увезти Миккеля».

У Миккеля сузились глаза, он смотрел будто сквозь меня, снова переживая происшедшее.

— Они сказали, что отец переменил решение после того, как Арне уехал. Они сказали, что отец прислал их увезти меня на пароходе в Данию и там ждать от него денег и распоряжений. Арне сказал, что это не правда... Они сказали, что это правда... Еще они сказали, что Арне отсюда уже никуда дальше не поедет... Он не поверил. Он сказал, что даже мой отец такого не сделает. Арне следил только за тем, у которого был нож. Но второй взмахнул лыжной палкой и ударил его по голове. Арне упал в снег. Я пытался остановить их... Но они оттолкнули меня, положили его на сани, связали и потащили вверх по тропинке.

Отчаяние, которое он пережил тогда, снова исказило его лицо. Он сморщился, как от боли, и продолжал:

— Я вспомнил, что в коттедже есть дробовик. Побежал и зарядил его... Потом встал на лыжи и помчался за ними, чтобы остановить их... Но когда я догнал их, они уже возвращались за мной... Без саней. И я подумал... я подумал... они столкнули... столкнули сани... — Миккель с всхлипом втянул воздух. — Я выстрелил... тот, что с ножом, упал... Я выстрелил снова... но второй быстро повернулся и... Я побежал к дому перезарядить ружье, потому что думал, он вернется, чтобы убить меня. Но он не вернулся... Не вернулся... Когда вы пришли, я решил, что это он. Миккель замолчал.

— Вы знаете этих двоих? Видели их когда-нибудь прежде? — спросил я.

— Нет.

— Они пришли намного раньше меня?

— Не знаю. Прошло много времени.

— Часы?

— Наверно.

Я не встретил никого из них, когда поднимался вверх.

— Убивать нельзя, — сказал Миккель.

— Это зависит от обстоятельств.

— Нет.

— Если вы защищали свою жизнь или жизнь другого человека, суд не считает это преступлением.

— Я... Я убежден, я знаю, что убивать нельзя. И все же... когда испугался, — его высокий голос почти невыносимо зазвенел, — я это сделал. Сделал, хотя я презираю убийство. Я убил человека. И вас бы тоже убил, если бы вы не отскочили.

— Забудем об этом, — заметил я, но ужас застыл в его глазах. Чтобы помочь ему расслабиться и чуть успокоиться, я задал уводящий в сторону вопрос:

— Вы давно знаете Арне Кристиансена?

— Что? — Голос прозвучал на более низких нотах. — Года три.

— Вы хорошо его знали?

— Не очень. Только по скачкам. И все.

— А ваш отец давно его знает?

— Не думаю... Наверно, так же, как я. Познакомился на скачках.

— Они близкие друзья?

— У отца нет близких друзей, — сказал он с неожиданной горечью.

— Вы не хотите положить на пол ружье? Он взглянул на дробовик, кивнул и положил его рядом с собой. Ну хоть маленькое облегчение — не смотреть в эти два темных отверстия.

Лампа несколько раз мигнула, показывая, что газ на исходе. Миккель перевел взгляд от меня на стол, но сигналы гаснущей лампы вроде бы не пробились в его смятенное сознание.

— Лампа сейчас потухнет. Есть запасной газовый баллон? — спросил я.

Он медленно покачал головой.

— Миккель, здесь холодно, и скоро будет темно. Если мы хотим пережить ночь, нам надо сохранить тепло. Никакого ответа.

— Вы слышите меня?

— Что?

— Нам надо пережить ночь, понимаете?

— Я... не могу...

— Есть тут одеяла?

— Есть одно.

Я попытался встать, и он тут же схватился за ружье.

— Не валяйте дурака. Я не собираюсь вредить вам. И вы не застрелите меня. Так что давайте оба успокоимся. Понятно?

— Из-за вас арестовали отца, — неуверенно произнес он.

— А вы знаете почему?

— Нет... и вправду не знаю.

Я рассказал ему о краже нефтяных секретов и о нелояльности (чтобы не употреблять более сильных выражений), которую Пер Бьорн проявил к своей стране. Нет, в основном с мозгами у Миккеля было все в порядке. Он внимательно меня выслушал, потом немного помолчал, с лица постепенно сходило напряжение, отпуская мышцу за мышцей.

— Раз это раскрылось, он потеряет работу, — подвел итог Миккель. — Потеряет уважение. И тогда он не сможет жить. Отец не сможет. Престиж для него все.

Наконец-то голос звучал нормально, но, к сожалению, слишком поздно. Лампа уже еле тлела.

— Одеяло в раскладушках, — сказал он и попытался встать, но ноги у него одеревенели, как и у меня, если не больше. Они его не слушались, и он буквально упал на спину.

— Я замерз, — пожаловался он.

— Я тоже.

Он огляделся и впервые осознал наше незавидное положение.

— Вставайте, — приказал он. — Надо походить. Легко сказать, но трудно сделать.

— Можем мы растопить печь? У нас осталось четыре спички, есть картонные коробки, стол, стулья, если мы сумеем разбить их.

Мы стояли друг против друга и топали ногами. Лампа печально светила в силу одной свечи.

— Но нет топора, — вздохнул Миккель. Лампа потухла.

— Простите, — сказал Миккель.

— Ничего.

Мы продолжали прыгать в полной темноте. Забавная, наверно, была картина, если бы холод не подавлял чувство юмора. Но кровь снова зашевелилась в жилах, и через полчаса мы уже так согрелись, что могли позволить себе немножко отдохнуть.

— Сейчас я найду одеяло, — пообещал Миккель и нашел. — Мы сможем оба завернуться в него?

— Должны.

На нас обоих были теплые пальто, и Миккель, когда вспомнил, куда положил, нашел шапку и перчатки, такие же теплые, как и у меня. Он поставил брезентовую раскладушку, и мы, завернувшись, будто в кокон, в одно одеяло, сидели, тесно прижавшись другу к другу, сберегая тепло. В темноте было трудно понять, о чем он думает, но время от времени по телу еще пробегала судорога, и мальчик вздрагивал.

— Я вчера уже отвез остальную постель в дом Берит. На санках.

— Жаль.

Это слово будто включило его мысли.

— Вы думаете, Арне разбился насмерть?

— Не знаю, — ответил я, но полагал, что разбился.

— Что мне будет за то, что я убил человека?

— Ничего. Вы только расскажите все, как мне. И никто даже не упрекнет вас.

— Вы уверены?

— Да.

— Я такой же негодяй, как всякий, кто убивает, — сказал он, но в этот раз в голосе не было истерии. Только взрослое признание своей вины и отчаяние. Я размышлял о том, возможно ли для мальчика его возраста за одну ночь постареть на десять лет. Ему стало бы легче, если бы он смог.

— Расскажите мне о Бобе Шермане, — попросил я и почувствовал, как он вздрогнул при этом имени.

— Я... не могу...

— Миккель, я знаю, что Боб привез из Англии для вашего отца украденные документы...

— Нет, — перебил он меня.

— А что же?

— Боб должен был передать их Арне. Я не знал, что они были для отца, когда... — Он остановился, будто испугавшись.

— Когда что?

— Я не должен вам говорить. Не могу.

Я спокойно сидел в темноте, почти дремал.

— Боб сказал вам, что привез пакет?

— Да, — неохотно ответил он. Я зевнул.

— Когда?

— Когда я встретил его в Осло. В тот вечер, когда он прилетел.

Интересно, почувствовал ли Миккель, как поразила меня эта новость?

— Где в Осло? — равнодушно спросил я.

— Он стоял возле «Гранд-отеля» с седлом и саквояжем, а я был у друга и возвращался домой. Я его увидел и подошел. Он сказал, что сейчас поедет на вокзал, а я предложил ему сначала вместе выпить кофе, и мы пошли к нам домой. Я нес его седло. — Миккель помолчал. — Мне Боб нравился. Мы были друзьями.

— Знаю, — сказал я.

— Отца не было. Обычно в это время он дома. Мать смотрела телевизор. Мы пошли в кухню. Я сварил кофе. Порезал кекс, который испекла мать.

— О чем вы говорили?

— Сначала о лошадях, с которыми он будет работать завтра... Потом он сказал, что привез из Англии пакет и там оказалось совсем не то, о чем он говорил. Боб сказал, что должен передать пакет Арне Кристиансену на скачках и что он собирается попросить больше денег, чем они договаривались раньше.

Его тело начала бить под одеялом дрожь.

— Боб смеялся, потому что ему говорили, что это порнография, а он не знает, что привез, даже когда увидел. Он вынул из саквояжа конверт и показал мне. — Миккель опять замолчал.

— А вы, когда увидели содержимое конверта, поняли, что это такое?

— Я видел такие схемы раньше. Я... знал, что это описание нефтяных месторождений.

— Вы сказали Бобу?

— Да. Мы немного поговорили об этом.

— И потом?

— Боб опаздывал. Не успевал на поезд. Тогда он взял такси и поехал к Гуннару Холту, а я пошел спать.

— Что произошло на следующий день?

— Я обещал... Обещал, что никому не расскажу. Я не сказал в полиции. Я не должен говорить вам. В особенности вам. Я знаю.

Время шло. Было слишком холодно, чтобы думать.

— Я рассказал отцу по дороге на скачки о пакете Боба Шермана, — неожиданно продолжил Миккель. — Отец взял меня к себе в машину. Я рассказал просто так, чтобы о чем-то поговорить, а вдруг отец заинтересуется. Но он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорит. Я никогда не знаю, о чем он думает.

— Я тоже, — вздохнул я.

— Я слышал, люди рассказывали, что он кажется очень добрым, когда собирается сделать ужасно жестокую вещь. Когда я был маленький, то первый раз услышал.

— К вам он тоже жестокий?

— Нет. Только... холодный. Но он мой отец... Мне хочется рассказать вам... Но я не могу.

— Ладно.

Прошло очень много времени, но Миккель не спал: мрачные мысли не давали ему покоя. Дыхание и постоянное ерзанье внутри кокона выдавали состояние мальчика.

— Мистер Кливленд? Вы не спите?

— Дэйвид, — поправил я.

— Дэйвид, вы думаете, он послал этих людей убить меня?

— Нет. Так я не думаю.

— Он сказал им, куда ехать. Он послал их в Финсе. Он велел Арне Кристиансену поехать в Финсе. И этим двоим тоже.

— Да, — подтвердил я, — он прислал их сюда. Но скорее всего они сказали правду. По-моему, он велел им вывезти вас из страны после того, как они разделаются с Арне. Но у них больше силы, чем мозгов, и они грубо сработали: позволили вам увидеть, как расправляются с Арне. Арне — единственный, кто мог бы в суде дать решающие показания против вашего отца. Я полагаю, что Пер Бьорн Сэндвик достаточно безжалостный человек, чтобы приказать им убить Арне.

— Но почему? Почему вы так считаете?

— Потому что он посылал этих двоих убить меня тоже.

Я рассказал Миккелю о катере в фьорде, визитере с ножом в Лондоне и бомбе в машине Эрика.

— Они ужасные люди! — воскликнул Миккель. — Я испугался, едва увидел их.

Он снова погрузился в молчание. Я почти чувствовал, как он страдает и мучается, обдумывая случившееся.

— Дэйвид?

— Да?

— Боб умер по моей вине.

— Конечно, нет.

— Но если бы я не сказал отцу, что Боб знает, что привез описание нефтяного месторождения...

— Ему бы сказал Арне, — спокойно возразил я. — Этих «если» можно придумать сколько угодно. Если бы Боб не открыл конверт. Если бы ваш отец не был таким безжалостным, чтобы тут же избавиться от Боба. Но все это случилось. И случилось потому, что ваш отец жадный и гордый одновременно, а это сочетание всегда смертельно опасно. К тому же в молодости он впитал правила подпольной жизни. Против нацистов это действовало хорошо. Он вызывал у окружающих восхищение. Вероятно, у него до сих пор сохранилось чувство, что все, направленное против властей, рискованно, а значит, справедливо. Мне кажется, что на место нацистов он ставит полицию и видит в ней врага, которого надо перехитрить. Он мыслит со скоростью света. Отбрасывает все сомнительное. С величайшим спокойствием идет на любой риск. Он устраивает свои дела без милосердия к людям, которые ради этих дел должны умереть. Он до сих пор поступает так, как привык, когда ему было двадцать. И эта привычка останется с ним до конца дней.

Время шло. Мы молчали.

— Дэйвид.

— Да?

— Я расскажу вам, — решил Миккель. Я глубоко вздохнул, и легкие будто наполнились льдом.

— Давайте, — сказал я.

Но Миккель снова замолчал. Потом все-таки начал:

— На скачках мы встретились с Бобом. Он был очень веселый и радовался, что все устроено. Арне отвезет его в аэропорт и заплатит больше, чем они договаривались. — Миккель замолчал.

Я ждал.

Он снова заговорил, очень неуверенно, но потом все же решился:

— Когда скачки кончились, уже совсем стемнело. Я пошел к машине, чтобы дождаться отца. Он часто опаздывал, потому что был членом комитета. Я сел в машину и ждал его. На скачках я не разговаривал с ним и не видел его, как и всегда, потому что он вечно занят.

Миккель опять замолчал и тяжело дышал, я чувствовал, как отчаяние возвращается к нему.

— Почти все машины уехали. Потом вышли два человека, прошли под фонарем, и я узнал Боба и Арне. Я хотел окликнуть их. Господи, почему я этого не сделал? Понимаете, мне не удалось быстро открыть окно... Они уже были далеко, возле машины Арне, и стояли лицом друг к другу, разговаривали. Я мог видеть их только время от времени. Только при свете фар отъезжавших машин. Но я заметил, как еще один человек подошел, встал сзади Боба и поднял руку. Он держал что-то блестящее... И опустил руку.

Миккель замолчал. Несколько раз сглотнул и снова продолжал:

— Когда проехала машина, я увидел, что там стоят только двое. Я подумал... я не мог поверить... Один из них повернулся и пошел к нашей машине. Я был в ужасе.

Он сильно вздрогнул.

— Этот человек открыл багажник нашей машины и бросил туда что-то тяжелое, затем сел за руль. Дэйвид, он улыбался.

Долгое молчание.

— Тут он увидел, что в машине сижу я, и страшно удивился. Он сказал... Он сказал: «Миккель! Я совсем забыл, что ты был на скачках».

Его голос дрожал от боли.

— Он забыл обо мне. Забыл.

Миккель опять несколько раз сглотнул, стараясь не заплакать.

— Мой отец, — сказал он, — мой отец убил Боба Шермана.

Глава 19

Едва рассвело, мы спустились в Финсе. Миккель легко скользил на лыжах, я кое-как скользил в своих городских ботинках. Бессонная ночь не оставила на нем таких следов, как на мне. У меня под глазами выступили сине-серые круги, морщины вокруг рта углубились, и весь вид говорил о крайней усталости.

Ночью Миккель рассказал еще немного, но ближе к утру положил голову мне на плечо и уснул, сморенный усталостью. Зато утром он проснулся спокойный, и в глазах больше не было страха, будто он переложил весь ужас последних восьми недель на мои плечи и наконец почувствовал освобождение.

Я оставил его у симпатичных людей в Финсе, а сам снова поднялся в гору с местными мужчинами. Теперь я тоже был на лыжах и неумело взбирался по склону. Подшучивая, они поджидали меня. У всех веселые лица, заботливые улыбки. И солнце наконец пробилось сквозь облака. Первый раз я увидел в Норвегии солнце.

Мы поднялись к коттеджу и пошли выше, туда, где тропинка упирается в плоское снежное поле. Здесь остались следы двух лыжников, которые тащили сани. Поднявшись чуть выше, мы увидели одного из них, как сказали мои спутники, похожего на приходившего к старой Берит.

Мой лондонский визитер лежал лицом вниз на снегу.

Мертвый.

Он умер не от выстрела, или, вернее, не только от полученной раны. Он умер от потери крови и холода.

Мужчины из Финсе в молчании смотрели на следы, оставленные его телом, он, видно, долго полз, стараясь уйти отсюда. Темный от крови снег показывал его путь.

Тело завернули в брезент, положили на сани. Мои спутники повезли его в Финсе.

— Я пойду туда, — сказал я, показывая вверх, откуда пришел мой лондонский визитер.

Мои опекуны кивнули, посоветовались и, не доверяя моим рудиментарным лыжным способностям, дали мне сопровождающего.

По отлогому склону мы поднялись по следу вверх на своего рода плато, дальний конец которого на горизонте сливался со светло-серым небом. След привел нас к вытоптанной в снегу площадке. Мой сопровождающий, которому я рассказал, что произошло вчера, быстро объяснил, что тут случилось.

— Здесь в него стреляли. Рядом был другой человек. — Мой спутник показал на углубление, оставленное лыжами в девственном снегу. — Второй человек — очень хороший лыжник. Он пошел быстро. Он оставил раненого на снегу и не вернулся с помощью Если бы он вернулся, мы бы видели следы.

Значит, убийца с желтыми глазами поднялся на гору и ушел. Но Кнут в конце концов все равно найдет его.

— Два человека пересекли плато, — продолжал мой сопровождающий, — они шли на лыжах легко и быстро. Вот их следы.

Он повернулся направо и показал рукой в теплой перчатке.

— Давайте посмотрим, — предложил я. Мы подошли ближе.

— Два человека тянули нагруженные сани.

Хотя я ожидал этого, но меня что-то ударило в грудь.

— Они шли оттуда. — Я показал на дорогу к коттеджу. Мой сопровождающий кивнул. Мы пошли по следу, пока не увидели полосы от лыж Миккеля.

— Парень подошел сюда. Остановился. Затем повернулся и пошел назад. Видите по следам, что он был очень взволнован. Он убежал в панике. Посмотрите, какие глубокие и резкие полосы от лыж, но в то же время частые.

— Поищем гильзы, — попросил я. Он кивнул, мы огляделись и почти сразу заметили ярко-оранжевые цилиндры на белом снегу.

— И теперь... — Я показал вперед на след двух лыжников и нагруженных саней.

Две лыжни и полосы от саней шли через плато к горизонту.

Горизонт оказался не краем света, а выступом холма. Снизу поднимался противоположный склон, невысокий, крутой, с острыми скалистыми ребрами. А за ним на мили и мили простиралась гряда снеговых вершин. Мы стояли на высокой скале, которая нависала над озером, где жила Берит.

Две лыжни кончались прямо у края скалы и поворачивали назад. Следы от саней от края бежали вниз.

— Я хочу здесь спуститься, — сказал я и отстегнул лыжи.

Моему гиду это не понравилось, но он размотал веревку, накрученную у него вокруг пояса, и привязал меня к себе. Потом встал на краю скалы, широко расставив ноги, и фут за футом начал спускать меня вниз.

Я медленно сползал в одолженных ботинках с ребристой подошвой и, к своему удивлению, обнаружил, что снег очень скользкий и надо быть осторожным, чтобы не сорваться. Спуск оказался труднее, чем я думал: нельзя отвлекаться, нельзя смотреть вниз, чтобы не закружилась голова, все эти правила я постигал на собственном опыте.

Когда я достиг выступа, на котором мог встать в полный рост, то увидел все озеро и слева маленькую темно-красную точку — домик Берит. Следы от саней здесь казались легче и четче, потому что скорость стала больше. И они безжалостно взлетели прямо в воздух. Сани упали с высоты шестьсот футов. Зеленая вода поглотила их. И ничего не осталось. Никаких следов. Та же легкая рябь.

Арне, подумал я, пролетел в воздухе на санях и там нашел свою смерть.

Арне один раз не оглянулся, но именно тогда, когда враг притаился за спиной.

Арне, мой друг-предатель.

Могу поклясться, что в завывании ветра между заснеженных скал слышались бетховенские удары судьбы.

Примечания

1

Примерно +4° С.

2

+33°F=+1°C

3

98 фунтов — чуть меньше 45 кг.

4

Фут — 0, 3м.

5

Около 60 кг.

6

1 дюйм — около 2, 5 см.

Content

Дик Френсис
Смертельная скачка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания