ГЛАДКИЙ Виталий  Дмитриевич

"ЗОЛОТОЙ КАПКАН"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Худощавый мужчина в годах, одетый в штормовку, серый свитер ручной вязки, джинсовые брюки и резиновые болотные сапоги, с трудом преодолел крутой подъем и остановился, чтобы отдышаться. Он был далеко не молод и путь по колымской тайге его сильно утомил. Мужчина (или, если быть точным, старик) хватал напоенный весенними запахами чистый и удивительно свежий воздух открытым ртом словно рыба, выброшенная паводком на берег. На его худом, костистом лице, обветренном и загорелом, отчетливо просматривалась печать смутных времен. Так видятся искушенному исследователю клинописные знаки древнего народа на обожженной глиняной табличке.

Видно было, что старик прожил нелегкую жизнь, которая не отличалась ни целомудрием, ни высокой нравственностью. В его внешнем облике была какая-то ущербность, отличающая людей недобрых и злых. Злые импульсы оставили свои глубокие следы-морщины везде, где только можно, и сконцентрировались в глазах, которые блестели остро и злобно – как у хищного зверя, вышедшего на охоту.

Старик настороженно прислушивался и всматривался в заросли.

На Колыму пришла весна, наполнившая тайгу птичьей разноголосицей, а пустынное в зимний период небо – стаями уток, гусей и лебедей, возвращающихся в родные края. Деревья уже стали оживать под ярким весенним солнцем, зазеленела трава, но в распадках местами лежал снег, а наледи на реках и ручьях еще и не начинали таять.

Старик стоял на пригорке недолго. Отдышавшись, он начал споро спускаться к звонко журчащему внизу ручью, берега которого были лишены растительности. Похоже, он устал продираться сквозь заросли и решил облегчить себе путь.

Действительно, вдоль берега можно было идти как по плохой проселочной дороге. Старик приободрился и зашагал быстрее – почти побежал, перепрыгивая через бугорки и рытвины. Он явно куда-то торопился. Только теперь стало заметно, что старик сутулится и прихрамывает. И тем не менее, ни возраст, ни хромота не мешала ему двигаться с приличной для пересеченной местности скоростью. Несмотря на годы, старик был подвижен и достаточно крепок. Через плечо у него висело ружье, старенькая двустволка, а за спиной бугрился солдатский вещмешок.

Вскоре ручей повернул налево, в речную долину, а старик снова начал преодолевать подъем. Похоже, он стремился побыстрее добраться к густым зарослям стланика, ярко зеленеющим на пологом боку зализанной временем невысокой сопки. В зарослях он снял ружье и зарядил его патронами с картечью. На смуглом лице старика появилась жестокая циничная ухмылка. Устроив из камней и веток стланика бруствер, он лег, и направил ружье в сторону низменности. Там была проплешина, поросшая невысокими, редко расположенными лиственницами.

Ждал он недолго, не более получаса. Наверное, глаза у старика до сих пор были зоркими, потому что он заметил движущуюся цель не на проплешине, где она была бы видна, как на ладони, а рядом с нею, в густом подлеске. Это была скорее тень, нежели какой-то определенный объект. Похоже, человек (или зверь) не рискнул выйти на открытое пространство, а пробирался через заросли. Старик вполголоса пробормотал ругательство и, припав щекой к прикладу, затаил дыхание, стараясь прицелиться точней. В его взгляде сквозила холодная, расчетливая злоба, а тонкие сухие губы кривил нервный тик.

Выстрел грянул неожиданно громко, разбудив таежную тишину. Грохот выстрела унесся к заснеженным вершинам далекого хребта, разбудив многократно повторяющееся эхо. Стрелять со второго ствола старик не стал. Он сразу понял, что промахнулся. Цель исчезла, растворившись среди деревьев. Но по движущимся верхушкам молодых невысоких лиственниц старик определил, что объект жив и уходит вглубь тайги.

Старик отбросил ненужное ружье в сторону и в ярости начал месить кулаками ни в чем неповинный бруствер. При этом он рычал, как затравленный зверь, и что-то бессвязно выкрикивал. Но в состоянии аффекта старик пробыл не более минуты. Ему в голову вдруг пришла какая-то мысль – скорее всего, не очень приятная. Он перестал стенать, встрепенулся, подхватил ружье и, вскочив на ноги, побежал.

Теперь он несся, не выбирая дороги. Страх исказил его лицо, глаза округлились, дыхание стало хриплым, прерывистым. Ружье болталось у него за спиной, но в руках старик держал пистолет. Он остановился отдохнуть только раз, когда упал, споткнувшись о корневище. В горячке старик хотел сразу встать, но земля держала его одеревеневшее от усталости тело как магнит железный гвоздь. Перевернувшись на спину, он задышал быстро-быстро, держась левой рукой за грудь в области сердца. Над головой старика раскинулся пронзительно голубой небесный шатер с круглой каплей расплавленного золота посредине.

Старик смотрел на солнце, почти не мигая и не щурясь. В этот момент по-весеннему яркое светило показалось ему черной космической дырой…

Он перевалил невысокий скалистый гребень и побежал вниз. Там была речная долина, где и начиналась самая настоящая колымская тайга: с высокими деревьями, густыми кустарниками и непуганой дичью, охотиться на которую – одно удовольствие. Там, в таежных дебрях, было спасение. Старик почему-то верил в это. Ноги уже отказывались ему повиноваться, но железная воля заставляла мышцы сокращаться и совершать нужные движение. Еще немного, еще несколько шагов… Вот они, заросли, совсем близко. Близко…

Уставшее от долгой жизни сердце уже не стучит, а колотится в груди, словно хочет вырваться наружу. В обезумевших глазах мерцают радужные круги. Может, остановиться и передохнуть?

Нет, нет! Ни в коем случае! Где-то неподалеку, в засаде, таится смерть. Старик это не предполагал. Он знал…

Звук выстрела старик не услышал. Он просто понял, что умирает. Ужасная боль, взорвавшая грудную клетку, продолжалась долю секунды. А потом она превратилась в сладостную муку. Старику показалось, что предсмертная агония длилась целую вечность…

Глава 1

Тревожная осень 1922 года. Северо-восток России. В двух из шести уездов колчаковские войска, в Гижиге – отряд есаула Бочкарева, в Охотске и Аяне – генералы Пепеляев и Ракитин. В Колымском районе – поручик Деревянов.

«Бабье лето» все еще баловало Колыму в дневные часы прозрачной глубиной небосвода и жаркими солнечными лучами, но поутру холодные росные туманы подолгу застаивались в распадках и поймах рек, зависая рваными клочьями на пожелтевших иголках лиственниц. Поручик Деревянов, высокий, чуть сутуловатый, с длинными волосатыми руками, которые почти по локти выглядывали из рукавов потертого американского френча, зябко передернул плечами, нервно зевнул, и хриплым спросонку голосом позвал вестового:

– Христоня! Спишь, с-сукин сын!

– Никак нет, вашскородие! Здеси я…

На ходу подвязывая узеньким сыромятным ремешком видавшие виды казацкие шаровары, из густого подлеска выскочил кряжистый Христоня. Изо всех сил стараясь придать опухшему с глубокого похмелья лицу приличествующее моменту выражение бодрости и готовности выполнять приказы, он подбежал к Деревянову, вытянулся в струнку и принялся преданно «есть» начальство глазами, поблекшими от постоянных возлияний до голубовато-сивушного цвета.

– Как стоишь!? Поручик не сильно ткнул вестового кулаком в живот.

– Обленился… мать твою. Приготовь чай.

– Слушаюсь! – Христоня хитровато сощурил глаза. – А может, енто, того… И он выразительно поскреб пятерней давно не бритую шею.

– Поговори у меня! – рявкнул Деревянов. – Р-разболтался…

Лагерь просыпался. Досадливо морщась при виде своих солдат, обмундированных настолько разношерстно, что их можно было принять за кого угодно, только не за воинов–освободителей от большевистской заразы, Деревянов торопливо пересек длинную, узкую поляну и с размаху пнул покосившуюся дверь приземистой хижины. Здесь разместился его начальник штаба и по совместительству начальник контрразведки, бывший жандармский ротмистр Кукольников.

– Нельзя ли поосторожней… – недовольно поморщился Кукольников.

Он, как всегда, был гладко выбрит и аккуратно причесан. Но самое удивительное: от ротмистра разило дорогим французским одеколоном. Где он достал парфюмерию в этой глухомани, для Деревянова было загадкой.

– М-м… – невразумительно промычал Деревянов, усаживаясь напротив.

Кукольников вызывал у него противоречивые чувства. Как кадровый русский офицер, он презирал полуштатских ищеек из Жандармского корпуса. Несмотря на то, что ему волею обстоятельств пришлось связать свою судьбу с жандармом, Деревянов так и не смог до конца побороть в душе неприязнь к Кукольникову. Но в то же время он восхищался его необычайной работоспособностью, выносливостью и хладнокровием. И даже побаивался. Когда невозмутимый и неулыбчивый Кукольников изредка поднимал от бумаг восково-желтое, с пятнами редких веснушек лицо, и его темно– коричневые глаза на какой-то миг ловили взгляд поручика, тому казалось, что сотни невидимых иголок впиваются в кожу.

В такие моменты Деревянов терялся и чувствовал себя не в своей тарелке. Кукольников был жесток к врагам и беспринципен. Иногда поручику казалось, что жандармский ротмистр примкнул к белому движению только ради удовлетворения своих садистских наклонностей.

– Ну, что там у вас… кгм… новенького? – спросил Деревянов. И зашарил по карманам в поисках табакерки.

– Все то же, – коротко бросил Кукольников. Он что-то торопливо записывал бисерным почерком в свою неизменную записную книжку в переплете тисненой кожи. Ротмистр всегда держал ее при себе, и поручику очень хотелось прочитать его записи. Это было детское желание, но Деревянов ничего не мог с собой поделать.

– Впрочем, каюсь, есть… кое-что, – какое-то мгновение поколебавшись, сказал ротмистр, не глядя на Деревянова. Он нагнулся и вытащил из небольшого сундучка, служившего ему походным сейфом, кожаный мешочек, туго схваченный завязками.

– Вот, прошу-с…

Подозрительно поглядывая на безукоризненный пробор Кукольникова (тот снова принялся за свою записную книжку), Деревянов, распустив плетеный кожаный шнурок-завязку, вытряхнул содержимое мешочка на стол. И застыл, ошеломленный: на шершавых не строганных досках грубо сколоченного стола маслянисто желтели крупные золотые самородки!

– Г-где?.. К-как?.. – с трудом ворочая языком, спросил пораженный до глубины души Деревянов. И умолк, не в силах оторвать взгляд от невзрачных на вид, но поистине бесценных металлических кусочков.

– Бирюлев! – позвал Кукольников. – Давай сюда голодранца. Он закрыл записную книжку и ледяным взглядом уставился на дверной проем.

Скрипнула дверь, и помощник ротмистра, тоже из бывших жандармов, сухопарый Бирюлев, втолкнул в избушку невысокого черноволосого мужичка в изодранной заячьей безрукавке, под которой виднелась застиранная до дыр рубаха голубого ситца в ржавых пятнах крови. Ступив два шага к столу на негнущихся кривоватых ногах, мужичок мягко завалился на чисто выметенный пол. Похоже, он потерял сознание.

Кукольников брезгливо кивнул Бирюлеву:

– Подними. Перестарался… черт тебя дери.

– Прикидывается… Злобно оскалившись, Бирюлев встряхнул мужичонку за шиворот.

– Стой смирно, стер-рвец! – рявкнул он.

Мужичок стоял, шатаясь, и глядел на Кукольникова, в котором признал большого начальника, обезумевшими со страху глазами.

– Ну? – забарабанил по столу тонкими пальцами Кукольников.

– Не признается, – потупился под взглядом ротмистра Бирюлев.

– Та-ак… Работать разучились? Ладно, иди. Бирюлев поторопился покинуть избушку. Он был давно знаком с ротмистром, а потому знал, что когда Кукольников гневается, с ним лучше не спорить.

– Нуте-с, милейший, – обратился ротмистр к мужичку, – что прикажете с вами делать?

– Господин начальник, Христом-Богом прошу – отпустите! Мужичок, как подкошенный, рухнул на колени перед бывшим жандармом.

– Я все сказал, верьте мне! Только Макарка знает эти места. Он меня туда водил. Не найду я без него. Не губите невинную ду-у-шу-у… Мужичок жалобно взвыл, елозя жидкой бороденкой по начищенным до блеска сапогам ротмистра.

– Как зовут? – резко спросил Кукольников.

– Бориска я, Бориска, – заторопился мужичок. И с тоскливой надеждой попытался заглянуть в глаза бывшему жандарму.

– Точнее! – властно приказал ротмистр, недобро глянув на мужичка. Тот отшатнулся под его взглядом, будто увидел приготовившуюся к броску змею.

– С-сафи, Сафи Шафигуллин… – выдавил Бориска. Он заикался и дрожал всем телом.

– Татарин? Нехристь, а Христом-Богом клянешься.

– Крещенный я, вот… Бориска-Сафи начал торопливо креститься.

– Крест носишь?

– В тайге… потерял.

Бориска безнадежно склонил голову. Из его глаз сами собой потекли слезы. Похоже, он начал прощаться с жизнью.

– Понятно, – сказал Кукольников брезгливым тоном. – Поди, врешь, сволочь. Кто такой Макарка?

– Макар Медов, якут.

– Где он живет?

– В Гадле… далеко отсюда. Только Макара трудно застать на месте. В летний сезон он пропадает в тайге.

– Кто еще может провести в те места?

– Не знаю. Разве что Колыннах… Живет там же. Только шибко старый он.

– Ничего. У нас помолодеет, – хищно покривил тонкие губы Кукольников.

– Бирюлев! Накормить. И пусть отдыхает…

Христоня принес закопченный чайник. Пили чай вприкуску, молча, избегая смотреть в глаза друг другу. У Деревянова слегка дрожали руки. Кукольников внешне казался спокойным, только еле приметные глазу пятна лихорадочного румянца испещрили тугие скулы.

После чаепития, по обоюдному согласию, пошли к реке, подальше от любопытных глаз и ушей. Долго молчали, с деланным усердием проверяя поставленные с вечера удочки-донки на налима. Это была единственная страсть, в какой-то мере сближавшая такие разные натуры.

Первым не выдержал затянувшейся игры в молчанку Деревянов.

– К черту! Он со злостью отшвырнул в сторону банку с мальками для наживки и полез в карман за портсигаром.

– Покурим…

Несколько раз глубоко затянувшись, Деревянов с неожиданной вежливостью спросил:

– Что надумали, ваше благородие?

Кукольников сосредоточенно набивал папироску душистым турецким табаком, изрядный запас которого выменял на пушнину еще во Владивостоке у американского коммерсанта. Деревянов, который курил какую-то китайскую гадость, только вздыхал, с вожделением вдыхая ароматный дым турецкого табака. И втихомолку злился. Но просить ротмистра поделиться куревом принципиально не хотел. А сам Кукольников успешно делал вид, что не понимает, о чем думает поручик, когда наступало время перекура. Ротмистр, не торопясь, закурил, задумчиво выпустил несколько дымных колец и усталым бесцветным голосом сказал:

– Бежать нужно, поручик, бежать.

– Как… бежать? – поперхнулся дымом от неожиданности Деревянов.

– Ножками. И не как, а куда, вот в чем вопрос. И с чем.

– Не понял, – с угрозой выдохнул поручик, багровея.

– Да будет вам, Деревянов… Бывший жандармский ротмистр с нескрываемым пренебрежением выпустил в сторону поручика дымное кольцо.

– Чай, не в лапту играем, – сказал он несколько раздраженно. – Все, кончилась «великая и неделимая». Атаман Семенов – тупица. Поставить на него может только законченный идиот. Японцы? Игра в дипломатию! Его высокопревосходительство командующий японскими экспедиционными войсками генерал Маримото признали-с правительство Семенова. Ха-ха-ха! Калиф на час, очередной экспромт! Желтомордые решили под шумок отхватить себе кусочек пожирнее. Да как бы не подавились. Американцы тоже не промах, туда же метят. Передерутся друг с другом союзнички да и уберутся восвояси, несолоно хлебавши. И какое им дело, поручик, до нас с вами?

Кукольников, гипнотизируя вконец растерявшегося Деревянова своими змеиными глазами, высказывал накопившееся:

– …Вандерлипп, миллионер американский, Камчатку приезжал у Советов покупать. Это у япошек-то под носом! Да плевать им на наши идеи! Торговать Россией оптом и в розницу – вот что у них на уме. Все остальное – не более чем красивые словеса. Не-ет, господин поручик, песенка наша спета. По крайней мере, сейчас. Дай Бог ноги да счастье за пазухой, чтобы не попасть на мушку какому-нибудь голодранцу-большевичку.

Ротмистр судорожно сжал кулаки, скрипнул зубами. Только теперь Деревянов наконец осмыслил до конца задумку бывшего жандарма. «Гад! Ну, гад! Бежать вздумал. Россию… коту под хвост, жандармская морда…» Его рука непроизвольно потянулась к кобуре. И застыла на полдороги: глаза Кукольникова наполнились злобой, нервный тик покривил узкие губы, длинные пальцы беспокойно зашевелились. «А золото?!» – вдруг обожгла душу Деревянова новая мысль.

Поручик медленно опустил руку, тряхнул головой, прогоняя навязчивое видение золотых самородков, рассыпанных по столу. Золото… Золото! Одному ему туда не добраться – колымская тайга шутить не любит. Да и стрелял Кукольников отменно. Его врасплох не захватишь.

«Что ж, придется повременить для пользы дела… господин жандарм. Я тебе еще припомню «великую и неделимую», – подумал Деревянов. И натянуто улыбнулся ротмистру. Тот облегченно вздохнул и присел рядом, чтобы обсудить задуманное…

Через два дня, ранним утром, колымский старатель Сафи Шафигуллин, по прозвищу Бориска, бежал из-под стражи. Разыскать его не удалось.

В начале февраля 1923 года есаул Бочкарев, к тому времени ходивший в звании полковника по милости белогвардейского правительства Меркулова, предпринял попытку через Марково выйти к Средне– или Нижнеколымску и соединиться с отрядом Деревянова.

23 февраля штаб Охотско-Камчатской военной экспедиции телеграфировал в Анадырь:

«… Первое. Срочно произведите концентрацию в районе Марково достаточного количества сил для задержания отступающих банд. Второе. Ни в коем случае не давать возможности белым бежать за границу. Третье. О принятых мерах донесите…»

13 апреля 1923 года банда Бочкарева во главе с есаулом и его помощником генерал-майором Поляковым была ликвидирована. Кольцо окружения вокруг отряда поручика Деревянова замкнулось.

Глава 2

Старший оперативный уполномоченный уголовного розыска капитан Савин был расстроен и зол. Во-первых, долгожданный отпуск на побережье Черного моря был испорчен ливневыми дождями. Во-вторых, ему пришлось почти сутки прослоняться по аэропорту в ожидании летной погоды. А в-третьих, по приезду домой его лучший друг, начальник угрозыска майор Саша Кудрявцев, преподнес «сюрприз»: спихнул ему отдел в связи с длительной служебной командировкой, а заодно и дело № 108/51К, будь оно неладно.

Савин поморщился при виде тощей казенной папки, будто ему на зуб попало что-то очень кислое. Нельзя сказать, что капитан не соскучился по работе. Долг есть долг. Назвался груздем – полезай в кузовок. Но Савин чувствовал, что ему предстояло распутывать практически заведомо «дохлое» дело (а если честно, то в этом он почти не сомневался, исходя из личного опыта). Это предположение будило в нем органическое отвращение и к Сашкиному кабинету, который казался вызывающе просторным по сравнению с его комнатушкой (где кроме капитана ютились еще два сотрудника), и к идеально гладкой полировке письменного стола, на котором лежала тощая папка с данными предварительного следствия.

Савин нехотя раскрыл папку. И, наверное, в четвертый раз перечитал довольно скудные исходные данные: протокол осмотра места происшествия, свидетельские показания и прочая.

«…Охотники Рябов Н.Ф. и Синицын Л.В. в верховьях ручья Горбылях обнаружили обглоданный таежными хищниками труп. Документы отсутствуют. Опись вещей…»

Заключение экспертов: «…Потерпевший – мужчина, рост 175 – 177 см, волосы на голове седые, возраст примерно 70 – 75 лет. Убит выстрелом из охотничьего гладкоствольного ружья. Пуля самодельная…» Фотографии места происшествия, карта местности… Да-а, глухомань даже по колымским меркам. Ближайший населенный пункт – поселок городского типа С. в 120 километрах. С другой стороны, примерно в десяти километрах – хребет, практически непроходимый горный массив. Дороги – автомобильная трасса в четырнадцати километрах от поселка и зимник в полусотне километров от места происшествия. По предположениям экспертов, потерпевший убит примерно год назад, скорее всего, ранней весной. (А если два или три года назад? Догадки, что мыльные пузыри. Вечная мерзлота и не такие сюрпризы преподносит).

Шел от автомобильной трассы?

Ну, это, допустим, довольно сомнительно: два перевала, река, мари, ручьи, тайга – тут молодому и выносливому впору дать обратный ход в самом начале пути, не то что пожилому, пусть и довольно крепкому человеку. Значит, у старика была веская причина заняться экстремальным туризмом. Дань моде? Не исключено, однако, вряд ли. Это у нынешней молодежи не хватает перца в крови, вот и выдумывают городские придурки, и те, у кого денег не меряно, разнообразные и отнюдь не безопасные приключения на свою задницу. Впрочем, покойник мог быть не городским жителем, а старым таежником, охотником. Такие деды и молодым фору дадут. Однако, было одно «но»: таежные охотники практически никогда не удаляются на большие расстояния от своих зимовий. Максимум на один дневной переход, что составляет примерно двадцать километров. А охотничьих избушек в этом районе нет и в помине. Уж больно глухие, гиблые места.

Выходит, старик – не охотник? Скорее всего, ведь ни ружья, ни патронов возле трупа не нашли. Не говоря уже о документах – в карманах куртки не оказалось ни единой бумажки, которая помогла бы идентифицировать его личность.

Кто он? Может, бывший зэк, который приехал на Колыму, чтобы вспомнить молодость? Такое случалось. Но лагеря были расположены в основном вдоль Колымской трассы, а до нее от места происшествия не менее ста верст. Нет, у погибшего была какая-то цель! Что-то очень важное, из-за чего он рискнул отправиться в такое опасное путешествие.

А почему в единственном числе? Может, старик путешествовал в компании… или вдвоем. Ведь кто-то же его грохнул. На самоубийцу он не похож. Не похож?

Опять-таки, чтобы убить человека, не нужно тащить его за тридевять земель. Напарник (или напарники) старика мог это сделать гораздо ближе от обжитых мест. Что-то не поделили? Если это так, то явно не шкуру неубитого медведя, а, скорее всего, золотишко. Его в этих местах хватает, так же, как и свободных – «диких» – старателей, моющих драгоценный металл на свой страх и риск.

Правда, в той местности, где был найден скелет старика, золотоносных месторождений как будто не наблюдалось. Если, конечно, судить по справке областного управления геологии. И все-таки, как старик добрался в этот медвежий угол? В век технического прогресса почему-то не очень верилось, что на своих двоих…

Итак, вариант первый: он мог долететь туда на вертолете. Дорого, но быстро. Нужно проверить маршруты. Задачка, которую не решишь и за месяц. А если учесть, что пилоты «вертушек» нередко левачат, забрасывая сановных охотников и братву на охоту в дикие места, то она и вовсе не имеет решения. Вариант второй: вездеходы старательских артелей и прииска поселка С. Чтобы опросить бесшабашных старателей и чтобы они были искренни в своих ответах, нужно десять ящиков водки – как минимум. При его мизерной зарплате это нереально. Хотя… чем черт не шутит, вдруг кто-нибудь отвяжет язык по доброй воле. Любая тайна вызывает нездоровый зуд, от которого хочется побыстрее освободиться. Тем более, если тайна не твоя, а чужая.

Вариант третий: покойник сплавился по реке. Измерим расстояние по карте… Вполне может быть. Сплавлялся на плоту? Вряд ли. Он человек в годах, а для того, чтобы править плотом на стремнинах, нужны крепкие руки и хорошее здоровье. С лодкой тоже немало проблем, даже если она и с мотором. Река коварна и непредсказуема. Всплывет топляк по курсу лодки – и пиши пропало. Вода в реке ледяная. Пока доплывешь до берега, кондрашка хватит. Молодой закаленный парень свободно может загнуться, а что говорить про старика.

Опять-таки, нужно опрашивать местное население. Поселков по реке немного, но мимо них проскочить незаметно трудно, чтобы не сказать – невозможно. На реке всегда кто-нибудь есть – или рыбачат, или свиданьичают, или ваньку валяют, бросая камешки в воду. Запишем… Вариант четвертый: топал своими ногами. Он наиболее вероятный, если была причина пробраться в этот район не замеченным. Идти по тайге очень трудно, особенно человеку городскому. Но будем считать, что покойник – старый колымчанин, охотник, таежный следопыт. Проверить, не исчез ли кто-нибудь из стариков за этот период. Вариант пятый… Стоп! Пока хватит. И на первые четыре нужно пахать сутками, без сна и отдыха, что совершенно нереально. У него, кроме этого дела, есть еще два десятка, правда, без скелетов. Конечно, над ними работают и другие оперативники, но он ведь заменяет начальника угрозыска. Так что все разработки должны быть у него на контроле. Следующее – фоторобот. Увы и ах! Судя по всему, росомаха постаралась – кости черепа изломаны, даже раскрошены. Так что ни о каком компьютерном изображении и речи не может быть. Правда, есть маленькая зацепочка – нижняя вставная челюсть. Золото… Довольно скромно. А вдруг? Проверить протезистов. Идея… Срочно на дополнительную экспертизу. Это, чтобы экспертам жизнь медом не казалась.

Так, далее. Это уже кое-что… Осколочное ранение. Левая нога. Прихрамывал? Возможно. Вот тебе факт. Хромому и увечному в тайге вообще делать нечего. Разве что грибы и ягоды вблизи поселка собирать. Думай, дорогой, думай! Запишем…

Что еще? Одежда и обувь. Клочочки-пуговки. Хорошо, что резиновые болотные сапоги росомахе не пришлись по вкусу. Штормовка (между прочим, не самопальная, фирменная, таких в нашем районе не видывал), свитер ручной вязки, брюки…

Ладно, бельишко пока оставим. Перечень вещей, обнаруженных у потерпевшего… М-да, тут призадумаешься. Часы фирмы «Пауль Бурэ», серебряные, с боем. Мечта, кто понимает. Почистить механизм, положить в жилетный карман – и к девкам на свидание. Шик. Портсигар с вмонтированной бензиновой зажигалкой. Немецкий, довоенный. Большая редкость. В неплохом состоянии. Трофейный? Лупа в латунной оправе (а это еще зачем?) с литой рукояткой, на которой изображены всякие зверушки и растительный орнамент. Антиквариат. Сомнительно, чтобы такую вещь имел житель Колымы, проживающий в глубинке. Тут все люди временные (или считают себя таковыми), а потому ценные предметы обычно держат на «материке». А лупа, судя по всему, стоит немало. Старинное кожаное портмоне с массивной серебряной застежкой и каким-то гербом; что изображено – разобрать трудновато. Еще один камешек в огород экспертам… Ставим птичку. Платиновое колечко. И тоже старинное. На внутреннем ободке едва просматривается гравировка. Отдадим науке… Все. Постой-постой, дружище, вот еще клочок целлофана, найденный в кармане штормовки. Не Бог весть что, но и это отправим шефу экспертов КаВэ Мышкину. Вот это уже точно – все. Не густо. Темно. Пустота.

Нельзя сказать, что абсолютный нуль, но близко к этому. По крайней мере, в голове…

А шеф, между прочим, уже справлялся. Ему сроки подавай, а тут не до жиру, быть бы живу. Понятно, что шефу лишний «висяк» ни к чему. Их и так хватает. То бандитская разборка с трупами, то кого-нибудь на «заказ» оформят со всеми вытекающими из этого последствиями, то утечка золота на прииске обнаружится. А тут еще этот скелет… дедушки Мазая нарисовался, чтоб ему было пусто. Ну лежал бы себе в тайге до судного дня – и лады. Там бы разобрались, по какой причине он в таежную глухомань забрел, как зовут, кто нашпиговал его свинцом по самое некуда… И вообще – не хрен за зайцами бегать в таком возрасте!

Ага, звонят… Опять шеф!?

– Савин у телефона… Наташа? Конечно, узнал! Когда приехал? Вчера, поздним вечером. Почему не объявился? Да понимаешь, устал с дороги, а с утра дела… (Ах, как умненько, болван!). Нет-нет! Ну что ты. Вспоминал. Каждый день. Почему только одно письмо? Наташенька, ну о чем писать-то: море, пляж, дожди – скука… Звонил. Сколько раз – не помню, но звонил. Почему не дозвонился? Линия перегружена. Ты-то знаешь, как в наши края… Ей Богу звонил! Вот те крест! Наташа, Наташа, алло! Алло!

Приплыл, огорченно думал упавший духом капитан. Две недели исправительного срока – это как пить дать. Эх, Савин, Савин… Экий ты болван. Что ж тебе так с женщинами не везет?

Ну почему они так категоричны? Мужчина может быть только хороший или только плохой. И точка. А если я средний! Самый что ни есть обычный. С полным набором мужских причуд и недостатков.

И, кстати, письма писать не люблю, не умею… – и вообще, кто дал Наташке право разговаривать со мной таким тоном?! Подождала бы записи в паспорте что ли. Жена, судя по опыту друзей, для того и создана, чтобы учить мужа, как нужно жить. Там не сядь, туда не стань, с тем не дружи, в ту сторону не смотри, зарплату – до копеечки, после работы – домой…

Думай, Савин, думай! А что думать? Вон лежит на столе папочка, любовь ненаглядная (и, судя по всему, весьма продолжительная). Да-а, любовь… И к тому же пока безответная. А к Наташке зайду, решил он не без внутреннего трепета. Сегодня же. Вечером. Упаду на колени. Простит?..

Глава 3

Тайга дышала вечерней прохладой. Солнце лениво скатывалось за дальние сопки, уступая место прозрачным сумеркам. Короткая летняя ночь исподволь выползала из распадков на речной плёс. Небольшой костерок выпускал дымные клубы навстречу легкому ветерку, изредка залетавшему сквозь густой частокол листвяка на речную отмель. У костра сидели двое: старый якут Макар Медов, щуплый, но все еще быстрый в движениях, и широкоплечий бородатый мужчина с обветренным загорелым лицом таежного скитальца. Макар энергично помешивал окоренной веткой наваристую уху в закопченном котелке, а бородач чистил новенький винчестер. Якут изредка поглядывал с легкой завистью в сторону бородача, который сноровисто орудовал шомполом. И потихоньку вздыхал, щурясь, когда его взгляд останавливался на своей видавшей виды берданке, неразлучной спутнице каюра-охотника, висевшей на корневище вывороченной паводком лесины.

– Ц-ц-ц… Макар зацокал языком, не сумев удержать восхищение, когда мелодично звякнул хорошо смазанный затвор винчестера.

– Хорошо… – сказал он с завистью. – Мериканка новый. Шибко хорошо. Много деньга, однако, стоит… Якут тяжко вздохнул.

– Доведешь до места, получишь винчестер в подарок, – сказал бородач.

– Ай, тойон[1]! Хана барда?[2]. Дорога нету. Кушать нету. Тойон пропадай, Макарка пропадай.

– Да не тойон я, Макар. Зови меня Владимиром. Мы ведь с тобой договорились.

– Ла-ди-мир… Ла-ди-мир… Макар даже побагровел от натуги, пытаясь правильно выговаривать имя бородача.

– Уф-ф! Шибко тяжело, однако… Он виновато улыбнулся.

Из котелка плеснуло в костер; ароматный пар приятно защекотал ноздри изголодавшихся путников, и вскоре оба усердно орудовали самодельными деревянными ложками, изредка смахивая обильный пот со щек.

– Хлебца бы… – сказал бородач. Он хмуро взглянул на тощий вещмешок, где хранились остатки муки – фунтов сорок, не больше.

– Симбир…[3] – ответил Макар.

Он выловил из котла кусок налимьей печенки и от блаженства сощурил свои и так узкие глаза.

– Мясо кушай, рыба кушай, ягода кушай – помирай нету.

– Я русский, Макарка. А у русских хлеб – всему голова. Без хлеба сыт не будешь, – вздохнул бородач. – Сейчас бы ржаного, с корочкой, из русской печи… Эх! Помирать буду – вспомню.

– Зачем помирай? Нюча[4] улахан[5], крепкий, однако. Много живи надо…

Чай пили далеко за полночь. Река закуталась в легкий туман, блеклые звезды робко выглядывали из серых туч, – они неторопливо обволакивали ночное небо.

– Дождь, однако, будет, – тревожился Макар.

– Поживем – увидим… – смачно прихлебывал крепкий чай бородач. – Не раскиснем. Не впервой.

– Чай кут[6], – протянул кружку Макар. – Ла-ди-мир…

Не спалось. Терпкий запах стланика (его ветки служили ему в эту ночь постелью) разбудил глубоко упрятанные в тайниках души воспоминания…

Сосновый бор, прелестный летний день. На лужайке трава как дорогой персидский ковер – густая, шелковистая, в узорочье цветов. Аромат разогретой жаркими солнечными лучами живицы. До солнца рукой подать; оно запуталось среди зеленых иголок, на какое-то время покинув свою голубую небесную обитель. Пикник, море шампанского, веселые друзья-офицеры и шикарные юные дамы, затеявшие игру в пятнашки. Он объезжает коня, подаренного ему матерью. Это тракененский вороной жеребец, полукровка, резвый и горячий сверх всякой меры. «Вольдемар! Душка, где вы? Ау-у!» Графиня Дашкова. Она мила, обворожительна и чересчур настойчива. Большая любительница флирта и верховой езды.

«Мон шер, куда вы запропастились? – заворковала графиня, томно вздыхая и похлопывая узкой ладошкой по мускулистой шее буланой кобылки англо–арабских кровей – последний крик моды в высшем свете. – Мы ждем вас уже битый час. Нехорошо, – кокетливо погрозила она пальчиком. – Дамы скучают». А он врос в седло, оцепенел, не в силах оторвать взгляд от лица девушки, которая старалась совладать со своей норовистой лошадкой – золотистым карабахом-когланом, из-за близорукости, присущей этой породе, очень пугливой и нервной.

«Боже мой, я… я, кажется, сейчас сойду с ума! Она прекрасна! Как фея из сказок…» С ним творилось что-то непонятное; он не владел ни своими эмоциями, ни своим телом – будто его околдовали.

«Граф, что с вами? Вы меня не слушаете?» – капризно надула губы Дашкова. И вдруг поскучнела, нахмурилась – женская интуиция приоткрыла ей тайну странного поведения бравого кавалергарда. «Ах, да, пардон, вы незнакомы, – небрежно, с холодком, кивнула графиня в сторону своей попутчицы. – Моя подруга Малахова. Из провинции… Ну, пшла!..» – Она зло хлестнула кобылу.

«Венчается раб Божий Владими-и-и-р и раба Божья Александра-а-а…» Густой бас протоиерея волнами накатывался на раззолоченную толпу, запрудившую собор, и, отражаясь дробным эхом от массивных каменных стен, таял под расписным куполом. «…Вы согласны взять мужем раба божьего Владимира?» И гулкое эхо повторило многократно: «Согласна, согласна, согласна…»

Ноябрь 1913 года. Тяжелый густой туман, снежное крошево в волнах Невы, обледеневшие мосты. Печальные фонари Дворцовой площади кажутся маяками, а редкие экипажи, неспешно плывущие по туманному морю, напоминают полузатонувшие корабли, оставленными командами на милость волн. Раннее утро, серое и почему-то тоскливое. И строгий взгляд седого генерала генерального штаба, сухо чеканящего фразы:

«…Вам предписывается по получении соответствующих инструкций немедля отправиться во Францию в распоряжение военного агента графа Игнатьева. С Богом!»

Париж. О, Париж…

Город беззаботных бонвиванов[7], продажной любви, высокой моды и дорогих ресторанов, в которых за ночь можно прокутить целое состояние. Феерия красок, иллюминация, балы, приемы. Модные шансонье нежно и проникновенно воркуют с подмостков: «Лямур-р, лямур-р…» Небывалый подъем патриотизма.

Трехцветный французский флаг гордо полощется над ратушей, у входа в здание Парижской оперы, пестрит с обложек журналов, приколот к лацканам мужских фраков и к шляпам дам. «Последние новости, последние новости! Император Вильгельм отбыл на курорт!» На Монмартре столпотворение в любое время дня и ночи. Последние месяцы, недели, дни мира…

«Поздравляю Вас сыном…» Срочная телеграмма. Упоительная нежность, умиление, безграничная радость, ностальгия по России. «Милая Александра, Сашенька, где ты? Как ты там? Как сын?» Сын, наследник…

1914 год, первые дни января. Гадалки и астрологи словно взбесились, наперебой предрекая человечеству неисчислимые беды, голод, мор и падение большого метеорита. Покушение в Сараево на эрцгерцога Фердинанда. Лето, июль месяц. Австро-Венгрия под прямым давлением Германии объявила войну Сербии. Спустя несколько дней Германия начала военные действия против России. Наступление русских войск в Восточной Пруссии. Командировка на фронт. Русский экспедиционный корпус во Франции. Ранение во время Марнского сражения, госпиталь в монастыре бернардинок. В конце декабря четырнадцатого года, как раз под Новый год, его отправили в краткосрочный отпуск – чтобы поправить здоровье.

Россия. Белая, заснеженная, в бриллиантовых блестках инея, – словно только что сошла с новой рождественской открытки. Заставы, перекладные, унылые полупьяные ямщики, глухой надтреснутый звон колоколов, снежные заносы. И серые лежалые шинели со складов Главного интендантского управления его императорского величества, дождавшиеся своего часа и запрудившие перроны вокзалов.

Праздничный Питер. Залитый огнями Невский проспект. Массовые гуляния, фейерверки. Полночь. В ресторанах играет музыка, пьяного купчишку, побившего зеркала, выбросили на мостовую. Все, как было раньше. О войне напоминают лишь вооруженные патрули. Крепкий морозец обжигает скулы, забирается под мундир. Выпито много, но хмель уже выветрился.

«Господин военный, вам не скучно?» «Господин хороший, ну куда же вы, идите к нам. Ха-ха-ха!» Это резвятся курсистки или дамы полусвета.

К черту! Всех к черту! Забыться, раствориться в темноте, излить свою боль, свою горечь… Кому? И зачем? Все! Все кончено…

Военно-полевой суд. Отупляющее безразличие, каменные скулы, невидящий взгляд. «…И лишил жизни барона фон Типпельскирха посредством двух выстрелов из огнестрельного оружия, сиречь пистолета системы «браунинг». Скрипучий въедливый голос судьи с трудом пробился сквозь глухие стены подсознания, и стон вырывается из груди помимо его воли: «Ах, Александра! Что же ты натворила?! Я не сожалею ни о чем, я убил бы его снова. Он ласкал твои волосы, целовал твои губы, твои глаза… Твои глаза! Как ты могла?! Я не проклинаю тебя, у меня нет ненависти к тебе, но моя любовь угасла, осыпалась пеплом на сердце. А огонь в груди горит. Адский огонь! Он горит, выжигая незаживающие раны…»

Молитвами и помощью святого старца Григория Распутина смертную казнь заменили каторгой – императрица лично соизволила поинтересоваться судьбой боевого офицера. Имение матери, вопреки настоятельным просьбам сына обивавшей пороги приемных великого князя, сенаторов и кельи Распутина, пополнило реестр приобретений бывшего конокрада Гришки.

«Посторонись! Ходу наддай!» Клак, клак, клак… Вереница кандальников, угрюмых, обросших, выползает на Сибирский тракт с очередной ночлежки – полуразваленного барака на семи ветрах – и исчезает в густом тумане. Его пристроили на одну из повозок. В дороге открылась не до конца зажившая рана, и вахмистр, начальник конвоя, снизошел к страданиям неразговорчивого «полублагородия», как окрестили опального графа конвоиры…

По весне, вместе с тремя товарищами, он бежал из подземного рудника – перспективе сгнить заживо в душных и смрадных норах предпочел смерть на воле.

По совету более опытного политкаторжанина Василия Петухова они бежали по звериным тропам, в глухомань, к далекому и страшному своей неизвестностью Северо-Восточному морю. Оттуда беглецы хотели перебраться в Америку, а затем вернуться в Россию. Там назревали события, в которых его товарищи по побегу мечтали непременно принять участие. И только ему было безразлично, куда бежать, – кто его ждал в России? Лишь бы подальше от отупляющего животного существования.

Дошли он и Василий, коренной уралец. Два их товарища не выдержали тягот пути: один, больной туберкулезом, чтобы не быть обузой остальным, ушел ночью с привала в лесную чащобу, где его и разыскали после двухдневных поисков, холодного и недвижимого; второго подвело сердце. Василий нанялся матросом на американскую торговую шхуну фирмы «Свенсон и Кo». А он остался на Колыме – пусть окраина, но все же земли русской…

К утру, как это иногда бывает в колымской тайге даже среди лета, пошел снег, теплый и пушистый.

Глава 4

– Поручик, послушайте… – Кукольников теребил за плечо Деревянова.

– Ну, что там еще? – сонным голосом спросил Деревянов Он проснулся и тяжело заворочался на оленьих шкурах, сваленных в углу избушки.

– Дурные вести, – коротко ответил ротмистр.

– А когда были хорошие? Деревянов наконец выкарабкался из-под мехового одеяла и зашарил вокруг себя в поисках торбасов.

– Христоня! – позвал он вестового. – Христоня, мать твою, ты где!?

– Туточки я… Христоня не вошел, а ввалился в избушку.

От него разило, как из пивной бочки. Придерживаясь за дверной косяк, он хмуро уставился на поручика.

– Надобно чаво? – спросил вестовой и неожиданно икнул.

– Торбаса подай.

– Да они ж, енто, перед вами.

Казак снова икнул, но уже в ладонь.

– Ладно, иди… – закряхтел Деревянов, пытаясь надеть распаренную в тепле обувку. – Нет, постой! Неси водку!

– Нетути, – с сожалением ответил Христоня. – Ишшо третьего дня, енто, в расход пустили.

– Поищи! – рявкнул Деревянов. Он вышел из избушки и долго тер лицо сухим морозным снегом.

– Ты еще здесь?! – вызверился Деревянов на Христоню. Вестовой, словно утопающий за соломинку, держался обеими руками за дверь.

– Ей богу, нету, вашскородие, – перекрестил живот Христоня. – Спирт.

– А, черт с тобой, тащи спирт!

– Господин поручик, – официально напомнил о своем присутствии ротмистр Кукольников. – Сегодня, думаю, нужно воздержаться от спиртного. Причина довольно веская.

– Там, – ткнул пальцем Деревянов в заплеванный пол, – не дадут, ротмистр. И на все дурные вести, с вашего позволения, мне чихать. Что там у вас?

– Пепеляев разбит, – ровным, бесстрастным голосом сказал Кукольников, привыкший к черной меланхолии Деревянова. – Ракитин застрелился. Боеприпасы и продукты от Свенсона захватили большевики. Обоз с пушниной и зимним обмундированием якуты-каюры тоже привели к ним.

– Ну!.. – взъярился Деревянов. – Перестреляю всех!

– Поздно, поручик, слишком поздно. По данным разведки, на расстоянии двухнедельного перехода от нас сильный отряд красных. Они направляются в нашу сторону.

– Все. Крышка… Деревянов грузно ухнул на колченогий табурет и застыл, уставившись невидящим взглядом на Кукольникова.

– Отряду – да… – сказал Кукольников.

Неожиданно ротмистр быстро шагнул к двери и резко рванул ее на себя. Согбенный Христоня, который стоял, прислонив ухо к двери, буквально впорхнул в избушку, но, зацепившись за порог, едва не грохнулся на пол. При этом казак выронил флягу со спиртом и немудреную закуску.

– Подслушивал? – с угрозой спросил Кукольников.

Зловещая темень холодных глаз бывшего жандарма парализовала обычно разбитного вестового. Христоня, судорожно зевая открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег, замычал что-то невразумительное.

– Подслушивал… – ответил за него Кукольников. Он неожиданно резко и точно ударил Христоню в солнечное сплетение, и вестовой беззвучно рухнул на пол.

– Расстрелять мерзавца! – резко сказал Кукольников.

Он брезгливо вытер руку носовым платком.

– Большие уши и длинный язык всегда сокращают путь к праотцам, – добавил бывший жандарм назидательно.

– Господин ротмистр! – зло вскинулся Деревянов. – Здесь пока командую я! Прошу об этом не забывать. За Христоню я ручаюсь.

– Добро… – после недолгого раздумья молвил Кукольников. Какая-то новая мысль пришла в голову ротмистру, и он рывком поставил обеспамятевшего Христоню на ноги.

– Выйди вон и карауль у входа, – приказал он вестовому. – Никого не пускать.

– Слушаюсь! – прохрипел казак и поторопился исчезнуть.

– Так что, господин поручик, пора… – плотно прикрыв дверь за Христоней, негромко сказал Кукольников, обращаясь к хмурому Деревянову.

– Похоже, что действительно пора… – кивнул тот хмуро.

Нагнув голову, до синевы бледный Деревянов зашагал по избушке.

– Возьмем Бирюлева и Христоню, – продолжил ротмистр. – Бирюлев ждет в пяти верстах отсюда. В охотничьем зимовье. Запас продуктов вполне достаточен. Три оленьих упряжки и десяток запасных оленей. Уходим сегодня ночью.

Кукольников словно швырял слова в сторону поручика, бездумно мерявшего шагами избушку из угла в угол.

– Проводник?.. – поднял глаза на ротмистра Деревянов.

– Проводник под охраной доставлен позавчера. Он находится у Бирюлева.

– Вести согласен?

Кукольников презрительно покривил губы.

– В случае отказа я приказал перестрелять всю его семью, – сказал он жестко. – Это самый надежный способ укрощения строптивых туземцев. Побежал, как молодой.

– Найдут по следам.

– Сомневаюсь. Уйдем через перевал. Путь длиннее, зато надежней. В той стороне нас искать не будут. Прикроем следы снежными лавинами, если метель не поможет.

– Нужно предупредить остальных о приближении отряда красных.

– Зачем? Кукольников криво ухмыльнулся.

– На алтаре мучеников белого движения еще достаточно места, – сказал он цинично. – Пусть потреплют большевиков наши господа офицеры. В плен сдаваться им как-то не с руки, наследили немало, такое не прощается. А после боя красным будет не до нас, поручик.

– Но все-таки…

– Уже распорядился, – понял ротмистр Деревянова. – Наши пластуны[8] в полном составе встретит красных у входа в долину. Так что отряд врасплох не застанут…

Когда трое суток спустя красноармейцы вылавливали прорвавшихся сквозь кольцо оцепления белогвардейцев, на вершине перевала тяжело ухнул взрыв, и снежная лавина, набирая скорость, устремилась в ущелье, заметая следы небольшой группы во главе с поручиком Деревяновым.

Глава 5

Костя Мышкин, начальник экспертно-криминалистического отдела милиции, слегка располневший лысоватый блондин, с многозначительным видом тер куском фланели стекла очков. Савин терпеливо ждал – этот ритуал КаВэ, перед тем, как преподнести очередной сюрприз своих научных экспериментов ошалевшему от недосыпания и суматохи сыскных мероприятий оперативнику, выполнял неукоснительно.

«У-у, инквизитор!» – ругался про себя Савин. Но виду не подавал, по-прежнему спокойно и выжидающе поглядывая в сторону КаВэ.

– Смотрел я, кхм… – прокашлялся Мышкин, – твои вещдоки. Смотрел…

– Ну ладно, Костя, не томи душу, выкладывай, – взмолился Савин, умильно заглядывая в глаза Мышкину. Это был последний пункт ритуала, после чего КаВэ опускался с вершин своего научного величия к низам черновой работы угрозыска.

– Кусок целлофана – это остатки пакета из-под московского жареного картофеля. Можно предположить (если, конечно, штормовка не с чужого плеча), что потерпевший – москвич, потому как такой картофель на Колыму не завозится…

КаВэ понесло; он полез не в свои сани, принявшись за составление версий преступления. (Впрочем, чем черт не шутит – вариант «житель Москвы» и, добавим, «ее окрестностей», не исключен, вынужден был согласиться с ним Савин).

– Константин Венедиктович! Савин постарался придать голосу стальные интонации своего начальника, подполковника Седлецкого.

– Мне, между прочим, через час к шефу на ковер. Уяснил? Так что, будь добр, давай по существу.

– Савин, ты хам, но я тебя прощаю, – обиженно сказал Мышкин. И, уже не фантазируя, продолжил:

– Платиновое кольцо. Проба, вес – все указано в заключении. Прочтешь. Но с гравировкой нам пришлось повозиться. Вот что у нас получилось… Он положил на стол перед Савиным фотографию. А рядом – еще одну.

– Это, – Мышкин ткнул желтым от химикалий пальцем в глянцевую поверхность фотобумаги, – гравировка на колечке. А это – тиснение на кожаном портмоне.

«Гр. В. В.-В.» Пять букв. Судя по всему, инициалы владельца вещей, подумал Савин. Владельца ли?

– Думаю, что «Гр.» обозначает граф или графиня. Подтверждением этому предположению служит сей герб на портмоне, – сказал Мышкин.

– С чего ты решил, что он графский?

– В геральдике я не силен, сознаюсь честно, – огорченно покривился Мышкин. – Просто интуиция. А материалов у меня по этому вопросу, увы, нет.

– Ты предлагаешь мне совмещать полезное с приятным?

– То есть?..

– Получается так, что я должен искать преступника, выполняя свои непосредственные обязанности, и изучать каноны геральдики. Так сказать, в порядке самообразования, коль уже твой отдел не в состоянии решить эту проблему, что, кстати, входит в ваши функции, – не удержался Савин от колкости, чтобы немного сбить спесь учености с непробиваемого КаВэ.

И он добился своего. Мышкин сник, засуетился, принялся что-то невразумительно объяснять, доказывать…

– Ладно, химик, с тобой все ясно, – сжалился над ним Савин. – «Гр.» и прочее беру на себя. Что там у тебя на очереди?

– Зубы… – буркнул Мышкин, подозрительно поглядывая на Савина.

– Ну-ну, – заторопил его капитан.

– Зубной протез нижней челюсти, судя по степени износа, изготовлен примерно года два-три назад, – начал Мышкин своим обычным менторским тоном. – Между прочим, высококлассным специалистом – подгонка и обработка идеальны. Но главное заключается не в этом. Золотой сплав, из которого изготовлен протез, в настоящее время не применяется в зубоврачебной практике. Вот его компоненты.

Он протянул Савину распечатанные на лазерном принтере данные.

– Костя, для меня это темный лес, – помахал капитан листком с данными экспресс-анализа. – Что из этого следует?

– Что специалист, изготовивший протез, далеко не молод. И практиковать начал примерно в пятидесятые годы. Об этом говорит техника обработки и химический состав сплава.

– Может, ты и адресок его подскажешь?

– Может быть… – многозначительно сощурился Мышкин. – Но не все сразу.

– Шутишь?

– Только не с тобой, Савин, – отпарировал Мышкин и выудил из папки очередной печатный лист. – А вот здесь сюрприз, Боря. И масса вопросов.

– Спасибо, Костя, их в этом деле и так хватает.

– Извини, не я их тебе задал. Так вот, при осмотре, – весьма тщательном осмотре, подчеркиваю, – уже известного тебе портмоне в одном из отделений нами были обнаружены крупинки золотого песка.

– Эка невидаль на Колыме…

– Не иронизируй, Савин. В том-то и дело, что этот песок и есть один из вопросов, на который тебе придется отвечать. А именно: по данным анализа и картотеки в России, а тем более на Колыме, золотоносное месторождение, откуда взят драгметалл, нигде не значится. То-то!

– Ну, удружил! – схватился за голову Савин. – Вот теперь точно мне крышка. Седлецкий с меня не слезет, пока я не отыщу ему это месторождение. Впридачу к стрелку, отправившему на тот свет нашего подопечного.

– Не сомневаюсь, всегда рад вам служить, – церемонно склонил голову Мышкин. – Но и это еще не все.

– Добивай, изверг, – насторожился Савин.

– Серебряная застежка портмоне имела с внутренней стороны гравировку. Она читается довольно отчетливо, правда, с помощью лупы.

– Что там? – почти шепотом спросил Савин.

– И сказал Господь: «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую я укажу тебе».

– Всего-то… – разочарованно вздохнул Савин.

– Савин, попомнишь меня, в этих словах скрыт какой-то смысл. Возможно, ответ на вопросы, над которыми ты сейчас ломаешь голову.

– Не преувеличивай, Костя.

– И не думаю… Все дело в том, уважаемый сыщик, что вышеозначенная гравировка выполнена совсем недавно. От силы два-три года назад. С какой стати? Почему с внутренней стороны застежки? И наконец, почему церковнославянским шрифтом?

– Неисповедимы пути твои, Господи. Аминь. Да мало ли кому что в голову взбредет? Конечно, тебе более привычны выражения типа: «Не забуду мать родную», «Дуся плюс Гриня – любовь до гроба» и тому подобное. Не скрою – мне тоже. А если портмоне принадлежало какому-либо священнику или верующему? Вполне возможный вариант.

– Эх, Савин, Савин, недооцениваешь науку. Тогда ответь мне на такой вопрос: почему этот «святоша» хранил в портмоне пистолет?

– Как… пистолет?

– А вот так. На сафьяновой подкладке мы обнаружили свежее пятно оружейной смазки, а при более детальном исследовании с помощью специальной аппаратуры получили оттиск, соответствующий пистолету неизвестной системы. Можно предположить, что это дамский «бульдог», а возможно, «браунинг». Уловил?

– Сдаюсь… Все. Добил. Сознаю свои заблуждения. Значит, Богу – Богово, а кесарю – кесарево?

– В яблочко, Савин. Так что, Боря, держи бумаги и во-от здесь распишись в получении.

– Это все?

– Пока да.

– Почему – пока?

– Потому как надеюсь, что и остальные вещи убитого ты передашь в наше временное пользование. Авось, что-нибудь еще сыщется.

– Но вы ведь с ними уже работали.

– Плохо работали, Савин, – нахмурился Мышкин. – Плохо. Нужно все перепроверить. Я тут сегодня кое-кого продраил с песочком…

– Небось, Лебедянского?

– А кого же еще? Оболтус! День до вечера – и поминай, как звали. От сверхурочной работы бежит, как черт от ладана.

– Да брось ты, Костя. Не наезжай на него. Парень молодой, оботрется, гляди, тебя, старичка, обскачет. Не все сразу.

– Не наш он, Боря, случайный попутчик. Поверь мне. Свое дело нужно любить всеми фибрами души, отдаваться ему до конца без каких-либо скидок. А он…

В этот момент зазвонил телефон.

– Слушаю, Савин. Да… У меня. Сейчас? Есть! Уже бегу… Капитан положил трубку на рычаги и принялся торопливо собирать разбросанные по столу бумаги.

– Костя, шеф кличет, – сказал он Мышкину. – И тебя тоже…

Глава 6

Узкое и глубокое ущелье хмурилось морщинистыми скалами, испещренными оспинами мха и лишайников. Лишь у порогов, где широкий и глубокий ручей – скорее, небольшая речушка – выплескивал пенные пузыри, скалы раздвигались, и глубокий распадок уходил к дальним сопкам, уже припорошенным первым снегом. Добротно срубленная избушка с окошком, затянутым хорошо вычиненным сохачьим пузырем, притаилась у входа в распадок. Сложенная из обломков дикого камня, она выпускала через отверстие в крыше клубы серого дыма. Свиваясь в причудливые спирали, дымное облако медленно поднималось к предутреннему небу, уже окрашенному на востоке оранжевыми красками зари.

Макар Медов стряпал немудреный завтрак – жарил на сковородке серебристых хариусов. Он ловил рыбу в ручье при помощи специальной ловушки, так называемой «морды». Это нехитрое сооружение представляло собой плетеный из тонкой лозы параллелепипед с двумя небольшими конусообразными отверстиями – на входе и на выходе. Одно из них – на выходе – закрывалось крышкой.

Макар ставил «морду» посреди ручья, перегораживая остальное пространство «крыльями», тоже сплетенными из лозы, напоминающими примитивный забор. Мигрирующий в верховья ручья хариус, наталкиваясь на крылья, заплывал в ловушку. За сутки таким образом можно было поймать тридцать-сорок жирных рыбин, которые имели удивительно приятный запах свежего огурца. Часть улова шла на сковородку и в котел, а остальную рыбу Макар вялил – про запас. Под небольшим навесом рядом с избушкой уже висели несколько связок хариусов, но рачительный якут неустанно продолжал запасаться вяленой рыбой, так как на носу была зима, а путь домой не близок, и кто знает, как будет в этом году с охотой. Брызги медвежьего жира щедро кропили камни очага, изредка обжигая руки каюра. Он недовольно бормотал что-то по-якутски и лизал языком обожженные места, причмокивая и кряхтя.

Макар все-таки привел своего бородатого товарища в верховья ручья. Привел, получил в подарок заветный винчестер – и остался вместе с Владимиром.

«Моя здесь живи, однако. Твоя помогай, Ладимир», – сказал Макар, смущенно потупив голову. Бородач в душе радовался – лучшего товарища в тайге, чем якут Макар Медов, не сыщешь.

Короткое колымское лето удачи не принесло – золото было рядом, но в руки не давалось. Изредка крохотные крупинки посверкивали на дне промывочного лотка, но это было далеко не то, на что он надеялся. Неужели Сафи-Бориска обманул? – думал раздосадованный Владимир.

Нет, не мог он обмануть – сколько вместе таежных троп проложено, сколько раз в глаза голодной смерти заглядывали… Но почему тогда Бориска не явился в условленное место, чтобы вместе отправиться к ручью? Почти месяц ожидал его Владимир в Среднеколымске – и впустую. Он уговорил Макара Медова провести в эту глухомань – старательский сезон на Колыме короткий, того и гляди прикроет льдом золотую удачу. Жди тогда месяцев восемь-девять свой фарт впроголодь – купцы в долг давали неохотно и с такими процентами, что лучше в петлю, чем в их кабалу.

Владимир вяло прожевал опостылевшую рыбу, хмуро посмотрел на маленькую иконку у изголовья постели, и, небрежно перекрестившись, взял лоток, кирку и шагнул за порог избушки.

Ночью выпал первый снег. К утру хорошо прогретая за лето земля вобрала в себя его пушистую белизну, и только стланик под тяжестью снежных комьев да северные склоны сопок запустили седые космы в редколесье распадков.

Сегодня путь предстоял неблизкий. Бородатый старатель решил пройти вверх по ручью на кромку наледи, укрытую за нагромождением огромных валунов. Солнце уже давно разогнало утреннюю дымку, когда Владимир, подтянув повыше голенища рыбацких сапог, ступил на сланцевую щетку – дно ручья. Наклонился и замер, боясь вспугнуть увиденное: крупные самородки усеяли дно, словно кто-то небрежно разбросал фасоль! Все еще не веря в свою удачу, он рухнул на колени в мелководье и принялся торопливо выхватывать из обжигающих струек драгоценные камешки.

Мощную золоторудную дайку[9], которая пересекла русло ручья чуть повыше наледи, он обнаружил только под вечер. Упав перед ней на колени, как перед иконой, Владимир долго и истово молился, с благодарностью целуя нательный крест. Мрачные скалы впитывали эхо слов и в злом бессилье на его удачу пытались укрыть золотые блёстки длинными вечерними тенями…

– Макарка, пляши! – Владимир швырнул тяжелый мешочек на стол.

И сам пустился в пляс, тяжело и неуклюже притопывая натруженными ногами.

– Эхма! Наша взяла, Макарка! Эх, погуляем! Винчестеры сыновьям купишь, патроны! Хлеб купишь, сахар! Ну, что же ты молчишь, не рад?

Макар бросил хмурый взгляд на рассыпанные по столу самородки и сказал:

– Учугей сох…[10]

– Почему, Макарка? – оторопел Владимир, уставившись на погрустневшего якута.

– Учугей сох… Плохой место. Уходи надо, однако.

– Зачем уходить? Я золото намыл, понимаешь, золото! Много золота! Ведь ради этого мы сюда и пришли. Богатым станешь, Макарка. Тебя в долю возьму. Не веришь? Честью клянусь!

– Якута золото нет! Нюча – улахан-тас[11], якута – сопкачан[12]. Нюча приходи, золото бери; звери уходи, рыба подыхай, якута помирай – охота нет, кушай нет, однако. Улахан-тас дави сопкачан.

И Макар, отвернувшись, начал раскуривать свою трубку.

– Большая гора задавит маленькую… – вздохнул Владимир, виновато отводя взгляд в сторону.

Уж ему-то были хорошо знакомы обычаи дикой старательской вольницы, которая в погоне за золотом не останавливалась ни перед чем. Впрочем, купцы и царские чиновники были не лучше – жизнь якута ценилась дешевле собачьей. А если к тому же запахнет большим золотом…

Гулкое рваное эхо далекого выстрела всколыхнуло ночное безмолвие распадка. Некоторое время Макар и бородач прислушивались в полной неподвижности, затем, не сговариваясь, подхватили оружие и выскочили наружу. Злая искорка нежданного костра трепыхались верстах в двух от избушки…

Их было трое: старый Делибаш, мордатый Гришка Барабан, нахальный и пронырливый, и китаец Ли, коротконогий и приторно вежливый.

– Ба-а, Граф нас опередил! – куражливо запрыгал вокруг бородача Гришка.

– Приветик! В пай примете?

– Помолчи! – Делибаш зло прищурился на Владимира-Графа. – С каких пор ты стал, это, по чужим участкам прыгать?

– А с каких пор, Делибаш, мы с тобой на «ты»? Владимир говорил спокойно, но его взгляд не предвещал ничего хорошего. Делибаш, воровская душа, уловил скрытую угрозу в словах Графа, своей силой и бесстрашием завоевавшего большой авторитет среди старательской братии, и взял карабин наизготовку.

– Но-но, я с тобой, это, не шучу! – истерически взвизгнул Делибаш. – Убирайся отсюда подобру-поздорову! А не то…

Мягкий щелчок затвора винчестера заставил всех вздрогнуть. Делибаш быстро обернулся. И застыл, боясь шевельнуться. Он стоял и таращился мутными глазами на Макарку, который держал его на прицеле.

– М-ма… Макарка? Т-ты как… здесь?.. – пролепетал, заикаясь, Делибаш.

– Твоя карабина бросай, – решительно сказал Макар. Каюр шагнул вперед.

– И твоя тоже… – заметил он судорожное движение Гришки – у того карабин висел на плече.

Два карабина покорно улеглись у ног пришельцев – меткость Макара ни у кого не вызывала сомнений. Делибаш дрожал от страха и злобы, Гришка про себя матерился, хищно поглядывая в сторону Макара, только китаец Ли все так же слащаво улыбался и часто-часто кивал, словно заведенный.

– Делибаш! Граф подошел вплотную к компании, брезгливо отшвырнул ногой карабины подальше и продолжил:

– Здесь участок Бориски, и ты знаешь это не хуже меня. Мы с ним в паре работаем – и это тебе известно. Так что мой вам совет – держитесь подальше от этих мест. Понятно?

– Да-да, я… конечно… п-понял. Вы меня, это… извините. Бес попутал… Во, крест… – истово закрестился Делибаш, подкатывая глаза под лоб. – Все, уходим… Уходим. Это…

– Так-то оно лучше, – сказал граф. Он поднял карабины и присоединился к Макару.

– Вы нам, это, карабины верните, – жалобно заскулил Делибаш. – Все же тайга, харчей мало, помрем с голодухи. Не дойдем…

– Ладно… – поколебавшись, Владимир швырнул один карабин к ногам Делибаша. – Одного вам хватит.

– Вот спасибочки, – поклонился Делибаш. – Дай вам Бог… это…

И он засеменил по поляне вслед за Гришкой – тот почти бегом направился к их стоянке собирать вещи. У края поляны Делибаш обернулся, хищно блеснул белками глаз и, криво ухмыльнувшись, исчез в зарослях…

На другой день неожиданно задождило. Хмурое небо сеяло мелкую морось, прозрачная вода в ручье замутилась, и якут решил «морду» не ставить. Впрочем, ему было не до рыбной ловли. Несмотря на уговоры Владимира, Макар хорошо смазал винчестер и до вечера рыскал по распадкам. Он не верил в покорность Делибаша, на совести которого была не одна невинная старательская душа.

– Ушли, однако… – коротко бросил якут Владимиру – тот помогал ему снять насквозь промокшую одежду.

Больше в этот вечер и все последующие дни о Делибаше и его компании не говорили. Такие стычки не раз случались между колымскими старателями и прежде. Нередко доходило даже до стрельбы. Поэтому конфликт не был чем-то из ряда вон выходящим. А значит, и обсуждать было нечего.

Найти богатое месторождение считалось большой удачей. Но еще большей удачей было взять золото и остаться в живых. Разговоров о стычке с компанией Делибаша не было, но тревога осталась. Казалось, что она зависла на поляне перед избушкой как дымное облако в безветренную погоду. Дело в том, что и Владимир, и якут хорошо знали воровскую натуру Делибаша. Он был очень мстительным и подлым человеком. Старатели и раньше обходили Делибаша стороной, а когда он нашел себе дружков, – китайца Ли и Гришку Барабана – то и вовсе стали бояться. И у китайца, и у Гришки было темное прошлое. Конечно, среди старателей добропорядочных обывателей почему-то не наблюдалось, но даже на таком босяцком фоне эти двое были, что называется, оторви и выкинь. Владимир знал, что за поимку Ли власти Харбина назначили солидную премию. Притом, им неважно было, в каком виде его доставят; китайцы согласились бы и на голову своего соотечественника.

Что касается Гришки Барабана, то и он был не лучше своих приятелей и подельников. Сын приходского священника, ушлый Гриня еще в отроческом возрасте умудрился запустить руку в церковную копилку. А когда стал старше, то проиграл в карты шитое золотом и серебром облачение своего отца, передававшееся из поколения в поколение. Последним его «подвигом» (из тех, что стали известны старательской братии) была кража драгоценностей у генеральской вдовы, которая приютила Гришку в надежде выйти замуж за молодого. Когда она поняла, что ее мечты рассеялись как дым, а вместе с неблагодарным любовником исчезла и ее заначка на черный день, бедная женщина не нашла ничего лучшего, как полезть в петлю. После этого Гришка Барабан счел невозможным свое дальнейшее пребывание в центральных районах Российской империи. И не потому, что его заела совесть. А по той причине, что друзья генерала поклялись найти мерзавца-альфонса где бы он ни был и отрезать под корень его мужские принадлежности.

Гришка знал этих людей, и ни на йоту не усомнился в том, что так оно и будет. Боевые офицеры царской армии слов на ветер не бросали. Поэтому сын приходского священника сначала сбежал в Сибирь, пристроившись поваром в какую-то экспедицию. А затем, когда его начали искать и там, Гришка рванул на Колыму, которая многим казалась краем света. Зная все это, благоразумный Макар настоял на том, чтобы, отправляясь в очередную вылазку к заветной дайке, Владимир брал с собой карабин – плечам тяжело, зато душе спокойно. И сам якут постоянно был настороже.

Так прошла неделя, затем вторая. Взбурлив последний раз перед долгой зимней спячкой ручей, дождь, который шел, не переставая, три дня, прекратился; ударил крепкий морозец. Добротный кожаный мешок Владимира уже вмещал в себя фунтов семьдесят золотого песка и самородков. А ведь он еще не начинал работать с самой жилой, в основном подбирал то, что намыл ручей.

Но, несмотря на обуявшую его золотую лихорадку, прагматичный Владимир понимал, что еще день-два – и нужно возвращаться в места обжитые. Тем более, что и соль, и сахар были на исходе, не говоря уже о муке. Последнюю лепешку они съели, как самое дорогое лакомство, в тот вечер, когда Владимир отыскал золотоносную жилу.

В ночь перед новолунием они легли спать поздно: Владимир долго читал Библию, купленную по случаю года два назад (в последнее время он стал очень набожным), а Макар подшивал прохудившиеся торбаса.

Дверь скрипнула неожиданно громко. Макар (как и все старики, он спал чутко) проснулся первым и, вскочив на ноги, схватил винчестер. Однако выстрелить якут не успел – сильный толчок свалил его на пол. Владимир, на которого навалились сразу двое, почувствовал резкую боль от раны в плече. Но низкий потолок, темень и теснота в избушке помешали бандиту рассчитать удар ножом вернее, и клинок вонзился неглубоко. Боль словно добавила Владимиру сил; взревев медвежьим рыком, он вмиг расшвырял убийц по сторонам. Задребезжала посуда, послышался хруст сломанной кости и кто-то вскрикнул, попав под кулак Владимира. Затем затрещала дверь, которую сорвали с петель, и три темные фигуры одна за другой промелькнули в дверном проеме и исчезли в темноте.

Простоволосый, страшный в гневе, Владимир выскочил вслед за Макаркой. Якут тут же вскинул винчестер и выпалил по бандитам, не задумываясь и почти не целясь – тощего Делибаша он узнал сразу. Тот охнул и упал, но затем быстро поднялся и заковылял в спасительные заросли стланика. И в этот миг резко и гортанно закричал китаец Ли. Молниеносно взмахнув рукой, он выпустил в воздух маленькую серебристую рыбку – остро отточенный нож. Макар охнул, выронил винчестер и начал медленно валиться на землю.

– Макарка-а! – в отчаянии закричал Владимир, подхватив на руки бесчувственное тело якута.

Глава 7

С продуктами вышла неувязка. Их стало катастрофически не хватать. Взрыв на перевале, уничтоживший следы главарей белогвардейского отряда, напугал оленей, и две упряжки со съестными припасами свалились в пропасть. Но беда не ходит в одиночку: примерно через две недели после случая на перевале, ночью, а точнее – под утро, волчья стая разогнала ездовых оленей. Хищников с седой, почти белой, шкурой, которые были высотой с доброго теленка, казалось, родила метель. Бесшумные, как сама смерть, северные волки не боялись ни криков, ни выстрелов. Обезумевшие от страха ездовые олени порвали упряжь и умчались в ночь. Когда полностью рассвело, удалось разыскать только двух оленей. Остальные или присоединились к своим диким сородичам, или стали волчьей добычей.

Почерневший от мороза Деревянов рычал, словно затравленный зверь. На одной из утраченных упряжек хранился запас спирта, и вынужденное трезвое существование бесило его больше, чем значительное ограничение дневного пайка.

Молчаливый Кукольников к потере оленей отнесся со странным безразличием. Он проявлял чудеса выносливости, прокладывая лыжню практически бессменно. Казалось, что его бледно-желтые щеки вовсе не чувствительны к свирепому морозу; может, потому, что каждое утро он подолгу втирал в кожу вонючий нерповый жир, от которого Деревянова тянуло на рвоту.

Безразличный ко всему Христоня, закутавшись в башлык так, что виднелись только его блудливые похмельные глаза, прислуживал, как всегда, безотказно и сноровисто. Если и появлялась какая-нибудь мысль в его чубатой голове, так это, пожалуй, всего лишь одна: как перехватить лишний кусок с пайки господ офицеров.

Бирюлеву приходилось тяжелее всех. Пытаясь остановить оленей, взбесившихся от страха перед волками, бывший жандарм, а затем палач белогвардейской контрразведки, свалился в расщелину и подвернул ногу. Теперь Бирюлев хромал с каждым днем все сильней и сильней; он с превеликим трудом тащился позади, налегая на самодельный костыль. Больная нога Бирюлева распухла, стала толстой и неуклюжей, не влезала в торбас. Пришлось обмотать ее огрызками оленьих шкур – остатками пиршества волчьей стаи.

Проводник, старый якут Колыннах (его силой заставили вести всю гопкомпанию на поиски золотой жилы, обнаруженной Сафи-Бориской), шел вслед за Кукольниковым. Казалось, что он не знает усталости. Посасывая потухшую трубку, каюр шагал и шагал, словно заведенный. Он даже не глядел вниз – только вперед, за линию горизонта. Создавалось впечатление, что его ноги сами находят наиболее удобную тропу, несмотря на то, что снег скрывал все колдобины, бугорки и камни, встречающиеся на пути.

Морщинистое лицо Колыннаха с реденькой седой бородкой и коричневой обветренной кожей было непроницаемо спокойно. Его узкие глаза, несмотря на преклонные годы, смотрели молодо и остро. Поутру, перед очередным выходом на тропу, якут подолгу молился, стоя на коленях перед крохотным амулетом – искусно вырезанной из моржового бивня фигуркой какого-то якутского божества. Его он носил на кожаном гайтане под кухлянкой. Вспыльчивый Деревянов однажды попытался прервать этот языческий обряд, но Колыннах с невозмутимым видом уселся на снег и отказался идти дальше даже под угрозой расстрела. Пришлось всем битый час ползать по сугробам в поисках костяного идола, выброшенного Деревяновым. С той поры каюра оставили в покое.

Последнего оленя прирезали уже на полпути к цели. Везти было практически нечего, а желудки все чаще и чаще давали о себе знать голодными спазмами. Ноги дрожали, подкашивались, привалы участились; теперь за день они проходили ровно треть того расстояния, что в начале пути.

Как ни старались экономить, но вожделенное мясо исчезло уже к концу второй недели после забоя последнего оленя. Съели даже кости, заставив Христоню истолочь их в муку. Казак, дабы не мучиться от голода, всю дорогу жевал лоскут оленьей кожи, очищенный от волосяного покрова. На ночь он посыпал его солью – наверное, чтобы было вкусней.

Выручал старый Колыннах, опытный охотник и следопыт. Поколебавшись, ему все-таки вручили карабин, обойму патронов и приставили Христоню в качестве надзирателя – кто его знает, что у этого туземца на уме. Какое-то время им везло. Старик мог найти дичь там, где, казалось, ее просто не могло быть. Воспрянувший духом Деревянов даже разрешил каюру в качестве награды за усердие есть похлебку вместе со всеми – из одного котелка. Но вскоре они поднялись на плоскогорье, дичи оказалось там еще меньше, и добыть ее даже для такого многоопытного охотника, как Колыннах, стало весьма трудной задачей. А иногда – просто невыполнимой. И снова над ними замаячил призрак голодной смерти. Стужа и снежная целина в пояс буквально высасывали жизненные силы путников. Последние силы.

Даже на лыжах идти было тяжело, так как снег, сухой от мороза, словно порох, не слеживался, и они проваливались почти до самой земли. Первым сдал Бирюлев. Он упал, как бревно, и скатился по склону в промерзший до дна ручей. Бирюлев только слегка постанывал, когда Кукольников попытался поставить его на ноги. Тогда бывший жандармский ротмистр, покривив тонкие шершавые губы, что должно было означать сожаление и печаль, вынул маузер и выстрелил в рот своему ближайшему сподвижнику.

– Нужно идти. Уже недолго. Неподалеку склад. Дойдем, – сухо чеканил Кукольников. – Господин поручик – замыкающий… Он исподлобья посмотрел на Деревянова взглядом потревоженной змеи. Наверное, ожидал возражений. Но поручик лишь вяло кивнул. Абсолютное безразличие ко всему происходящему овладело Деревяновым, и он даже не одернул, как обычно, ротмистра, постепенно оттеснившего его, своего командира, на второй план…

К тайному продовольственному складу, загодя оборудованному предусмотрительным Кукольниковым, добрались только на четвертые сутки после смерти Бирюлева. Кукольников, которого в последнее время стала мучить одышка, долго стоял, прислонившись к двери длинной приземистой избушки, не решаясь зайти внутрь, – а вдруг кто-нибудь их опередил? Но все оказалось в целости, сохранности и в нужном количестве, – как и было согласовано с фирмой «Олаф Свенсон и Кo», поставившей припасы в обмен на пушнину, награбленную белогвардейским отрядом Деревянова у туземцев.

Отъедались и отсыпались в парной теплыни избушки почти месяц. Мороз временами опускался за отметку – 60 град.С, и густой неподвижный туман покрывал речную долину и распадки. А до цели оставалось еще добрых две сотни верст.

Глава 8

Итоги прошедшей недели особой радости, как и предполагал Савин, ему не принесли. В актив можно было занести только временное перемирие с Наташкой и прибытие из служебной командировки старшего лейтенанта Петрищева. На его широкие плечи и.о. начальника ОУР и взвалил дела о квартирных кражах. Мышкин, пробегая по коридорам управления, при встрече виновато отворачивал взгляд и на немой вопрос Савина скорбно кривился, а капитан сокрушенно вздыхал ему вслед.

И все же папка с надписью «Дело № 108/51К» постепенно приобретала вполне приличный упитанный вид. Впрочем, вместо определенной ясности ее содержимое принесло такой водоворот новых пунктов и подпунктов в плане розыскных мероприятий, что впору было подключать к расследованию весь отдел. Поэтому Савин, повздыхав и поплакавшись в жилетку коллегам, пригласившим его на открытие охотничьего сезона, ранним воскресным утром поплелся на работу и принялся систематизировать накопившиеся за эти дни материалы.

Пуля. Выпущена из охотничьего ружья 16 калибра со сверловкой ствола «парадокс». Редкое ружьишко. В районе и окрестностях приграничных, увы, официально не числится. Проверено. Значит, можно предположить, что убийца из местных жителей, старых колымчан. Они еще хранят ружья с такой сверловкой, преимущественно американского производства, попавшие на Колыму контрабандным путем через Чукотку. Хранят их чаще всего в зимовьях, где оборудуют тайники. Такие стволы – мечта каждого охотника (особенно браконьера). Убойная сила и дальность полета пули почти соответствуют нарезным штуцерам. В советские времена за «американку» 16 калибра можно было схлопотать срок.

Итак, предположим… Стоп, Савин, стоп! И здесь вариантов хватает: убийца купил ружье у кого-то по случаю, нашел в тайге, в тайном зимовье (где обычно прятали незарегистрированное оружие, большей частью нарезное, старые охотники-колымчане), украл у кого-нибудь, наконец, каким-то образом ухитрился переправить из центральных районов страны. (Что весьма проблематично; однако, возможно). Достаточно? Вполне. С лихвой. Отставим предположения, законспектируем как факт.

Болотные сапоги. Изготовлены в Московской области, на одном из заводов резинотехнических изделий. Модель… Партия… Год выпуска – 2001. Хорошо, что сапоги новые, все буквы и цифры на подошве видны. Рубашка, брюки… Размер 50, рост 4. Производство… Москва! Опять Москва. Похоже, что вариант «москвич» наиболее вероятен. Очень похоже…

Срочный запрос в Государственный исторический архив. Ответ: «На ваш исходящий…» и тэдэ, и тэпэ». Обычная шапка.

Но бланк с державным орлом: «Сообщаем, что вышеозначенный герб принадлежит графской фамилии Воронцовых-Вельяминовых. Граф, генерал-лейтенант Николай Воронцов-Вельяминов… погиб в 1905 году. Жена графа, Анастасия Воронцова-Вельяминова, урожденная Тучкова, 1865 года рождения, умерла в 1922 году. Дочь Наталья, 1889 года рождения, эмигрировала во Францию в 1918 году… Сведений не имеется.

Сын Владимир, 1884 года рождения, подполковник, осужден в 1915 году за убийство барона фон Типпельскирха, полковника Генерального штаба. Каторжные работы… Сведений не имеется. Жена Владимира Воронцова-Вельяминова, Александра, урожденная Малахова, из мелкопоместных дворян Тверской губернии, 1895 года рождения. Сведений не имеется».

Размашистая подпись… кандидат исторических наук… Дата.

Архив министерства обороны. (Как всегда, под грифом «Секретно»). Вчерашняя почта. Спецсвязь.

«…Сын графа Владимира Воронцова-Вельяминова, Алексей, 1914 года рождения. Участник войны с финнами, награжден… Отмечен… Призван в действующую армию в 1941 году. Пропал без вести… Сведений не имеется».

Все. Не густо. Спросить Гр.В.В.-В., каким образом его вещички оказались в колымской тайге, явно не удастся.

Но кто же, все-таки, черт возьми, почил вечным сном!? Увы и ах. К сожалению, и запросы в архивы ничего не добавили к общей безрадостной картине расследования. Как ни обидно это сознавать, но дело с места не сдвинулось. По крайней мере, до поры, до времени. (Савин, в тебе заговорило профессиональное самолюбие?) Значит, единственно возможный правильный вариант – сосредоточиться на личности потерпевшего. Кто «за», прошу поднять руки. Савин – раз, Мышкин – два, Седлецкий… Горячо любимый шеф, как всегда, имеет особое мнение.

– Мечтаешь?

Савин от неожиданности вздрогнул и оторвался от бумаг. На него, приветливо улыбаясь, смотрел КаВэ Мышкин. Он всегда отличался тем, что появлялся в кабинетах оперативников, словно призрак.

– Ба, товарищ Мышкин! Каким ветром? – удивленно спросил капитан.

– Здравствуй, Боря. Не ветром, а ножками.

– Почему не на природе? Ты как будто собирался…

– Обстоятельства, – коротко ответил Мышкин, не вдаваясь в подробности.

– Что нового на вашем научном фронте?

– Зайди ко мне в лабораторию.

– Удивишь?

– Возможно…

Стараниями неутомимого Мышкина лаборатория криминалистического отдела приобрела вполне современный вид. И не только вид. Оборудование, на зависть коллегам из других райотделов области, которые тщетно пытались выведать у КаВэ секреты его снабженческих «подвигов», тоже было первоклассным. Мышкин открыл сейф, извлек оттуда часы и лупу убитого и молча положил их на стол перед Савиным.

– Предлагаешь отремонтировать? – не удержался Савин, усаживаясь на стул-вертушку.

– Предлагаю тебе еще одну задачку.

С этими словами Мышкин осторожно открыл крышку часов, пододвинул их поближе к Савину и ткнул ему в руки лупу.

– Смотри внимательно. Не там, левее. Видишь, фирменная гравировка орнамента ограничена лентой? Сейчас я включу лампу. Присмотрись к ленте.

– Костя, это же… какой-то план!

– Не ори, гений сыска. План. И текст. Вот фотография гравировки. Увеличение стократное.

– План местности. Координаты! Это же здорово, Костя!

– Не очень, Савин, не очень здорово…

– Почему?

– Потому что текст – сплошная белиберда, набор букв, а координаты… Они или зашифрованы, или придется тебя командировать в Центральную Африку, чтобы лично познакомился с местностью, на которую эти координаты указывают.

– Значит, шифр?

– Очень похоже.

– Ключ?..

– Увы, нам он неизвестен. Текст расшифровке не поддается. Я уже пытался. Правда, мои познания в этом деле довольно скромны…

– Не прибедняйся, Костя, здесь все свои. Слушай, а что если ключ к шифру – гравировка на застежке портмоне?

– Проверял. Не получается. Думаю, что нужно все это отправить в Москву. В Магадане тоже нет спецов по шифрам.

– Время, Костя, время! У меня его в обрез. А если именно в шифре кроется разгадка всей этой истории?

– Все равно я сомневаюсь, что у меня что-либо получится. Не тот уровень, Боря, честное слово. В центре люди гораздо опытней по этой части.

– М-да… Может, ты и прав. А жаль.

– Мне тоже, однако выше головы не прыгнешь…

– Костя, а если попробовать сопоставить план на гравировке с картой на местности, где найден убитый?

– Идея хорошая, но для большой ЭВМ. Моему компьютеру на это и года не хватит. Сам знаешь, сколько ручейков и речушек сплетено в кружево на этой местности. А если учесть, что на гравировке все это изображено довольно условно, и главное, видимо, заключено в тексте, то суди сам, насколько нам подходит этот вариант.

– Согласен, – уныло кивнул Савин.

– И все же из этого плана мне удалось кое-что выцарапать.

– Ну!

– Техника, Боря… Нам удалось установить тождество почерков гравера на крышке часов и на застежке портмоне.

– Значит, все-таки, на застежке ключ к шифру?

– Ключ не ключ, это еще требуется доказать. Но то, что гравер – умелец, каких поискать, можно сказать с уверенностью. Так тонко и чисто выполнить гравировку, да еще в таком микроскопическом масштабе и вдобавок ко всему искусно замаскировать, под силу только незаурядному специалисту граверного дела. А таких профессионалов в нашей стране, поверь мне, Боря, немного.

– Думаешь, ниточка?..

– Не просто думаю, а уверен.

Глава 9

Рана Владимира затянулась по истечении второй недели. Но Макар Медов выздоравливал трудно. Дни и ночи напролет сидел возле него Владимир, прислушиваясь к тяжелому хриплому дыханию старого каюра. Сидел до тех пор, пока не стали подходить к концу продукты, загодя запасенные якутом. Он растирал Макара мазями, хранившимися у якута на такой случай в котомке, поил целебными настоями трав и медвежьим жиром, прикладывал к ране толченную в порошок кору деревьев, смоченную спиртом. А дни шли своим чередом. Шальной разгул октябрьских метелей утихомирил звонкий и веселый ноябрьский мороз, которому на смену пришел хмурый, туманный декабрь.

После Рождества Владимир впервые вышел на охотничью тропу. Продуктов у них осталось всего ничего. Подходила к концу даже вяленая рыба, хотя поначалу казалось, что ее хватит до весны. Макару полегчало. Рана затянулась, и якут, придерживаясь за стенки избушки и при этом пошатываясь и кряхтя, пытался в его отсутствие ходить, за что не раз получал нагоняй. Но дело явно шло на поправку. Может быть, причиной тому были вкусные и питательные бульоны из глухарей и рябчиков, добытых Владимиром, или лечебные процедуры наконец дали желанный результат, а возможно и то, что зима медленно и уверенно скатывалась к весне, но как бы там ни было, а в начале февраля Макар стал на широкие охотничьи лыжи и отправился ставить петли на зайцев…

Олень ринулся напролом через кустарник, но пуля оказалась проворнее.

Отшвырнув в сторону ненужные лыжи, Владимир, зарываясь по пояс в сугробы и царапая лицо и руки о ветви, полез к добыче.

Второй выстрел не понадобился – когда он добрался до оленя, тот дернулся в последний раз и затих.

Быстро и сноровисто освежевав оленя, Владимир разрубил тушу на куски и принялся перетаскивать мясо поближе к лыжне.

Неясный, приглушенный густым частоколом молодого подлеска говор и шорох лыж заставили его прервать свое занятие. Опрометью нырнув в заросли, Владимир дослал в ствол карабина патрон и, сдерживая бурное дыхание, затаился под корневищем вывороченного бурей сухостоя. «Неужели опять Делибаш с компанией?!» – подумал Владимир. Недобро прищурив глаза, он поднял карабин и взял на прицел неширокую просеку, откуда должны были появиться с минуты на минуту незваные гости…

На этот раз впереди шел Колыннах. Заметив лыжню, Кукольников зло выругался и на всякий случай решил обезопасить себя и остальных, спрятавшись за спиной старого якута. Держа карабины наизготовку и осторожно посматривая по сторонам, они медленно скользили по просеке. Все еще зоркие глаза Колыннаха не подвели и на этот раз. Свежие оленьи следы и пар освежеванной туши, зависший легким облачком в прозрачном неподвижном воздухе, подсказали ему, что удачливый охотник где-то поблизости. А хорошо зная таежные обычаи, он не сомневался, что вот-вот может заговорить и его карабин.

– Твоя не стреляй! – вскричал каюр. – Моя якута! Моя Ко-лын-нах!

Владимир уже и сам видел, что это не Делибаш с напарниками. Но при этом он не мог не отметить, как человек с определенным военным опытом, что попутчики старого якута отнюдь не новички в военном деле. Как только Колыннах прокричал первую фразу, они словно по мановению волшебной палочки исчезли с лыжни, и только желтый дождь сухих лиственничных иголок указывал, что пришельцы тут же расползлись по сторонам, охватывая просеку полукольцом.

Поколебавшись какое-то мгновение и решив, что прятаться нет смысла, Владимир поднялся на ноги и подошел к Колыннаху – его он знал с давних пор, – не выпуская при этом из виду попутчиков якута, затаившихся в засаде.

– Ладимир! – радостно закричал Колыннах. – Улахан Ладимир… – Старый якут прослезился.

И начал звать своих попутчиков:

– Ваша ходи сюда! Бойся нету! Ладимир – хороший человека! Кукольников исподлобья всматривался в спокойное, мужественное лицо бородача. Жандармский ротмистр (а ему никак нельзя было отказать в проницательности) сразу смекнул, что перед ним человек незаурядный, не какой-нибудь таежный бродяга, варнак, личину которого он надел на себя. Впрочем, такая маскировка не вызывала удивлений: сколько их благородий скрывалось в колымской глухомани после разгрома белого движения на северо-востоке России. Не всем удалось укрыться в Китае или перебраться в Америку.

Поэтому Кукольников неожиданно вежливо спросил:

– С кем имею честь?..

Офицерская выправка ротмистра была видна даже под меховой одеждой, и Владимир понял, что перед ним один из защитников «единой и неделимой», которые не очень то стремились воевать, а в основном занимались грабежом местного населения и факторий. Симпатий к этому сброду он не питал. Впрочем, как и к большевикам, о которых имел весьма смутное представление по той простой причине, что слухи о них доходили в колымские дебри разноречивые, да и те пресекались белогвардейцами самым жестоким образом.

Но, зная, с кем предстоит иметь дело, Владимир решил схитрить, поскольку численный перевес был явно не на его стороне, а замыслы пришельцев ему были неизвестны. С горькой иронией в душе он назвался:

– Подполковник граф Воронцов-Вельяминов.

– Ротмистр Кукольников! – мгновенно подтянулся бывший служака Жандармского корпуса. Чинопочитание в царской России всегда было на должной высоте, а тем более – в офицерской среде.

– Поручик Деревянов! – выпучил глаза в сторону графа и поручик, не столько от рвения, сколько от неожиданности.

– Прошу за мной, господа! Приглашаю вас отдохнуть с дороги и перекусить, чем Бог послал.

– Спасибо, господин подполковник! – ответил Кукольников. Он был явно не похож сам на себя, и Деревянов едва не почесал затылок, глядя, как ротмистр угодничает перед этим графом-подполковником, невесть откуда свалившимся на их головы.

– Полноте, господа, не за что. Долг гостеприимства…

Прихватив с собой охотничью добычу графа (то есть, взвалив ее на плечи непривычно грустного и унылого Христони), все двинулись вниз по распадку, стараясь приноровиться к легкому размашистому шагу графа…

Макару Медову и старому Колыннаху поставили палатку неподалеку от избушки – господа офицеры не пожелали делить ложе с туземцами. Владимир и не настаивал на обратном – в избушке и впрямь было тесновато, а морозы уже пошли на убыль. Якуты жгли в палатке с вечера костерок, разогревая едва не докрасна несколько гранитных обломков. Камень долго отдавал накопленное тепло, и в их очень хлипком жилище до утра было жарко, как в хорошо протопленной бане.

Вскоре на наружной поверхности палатки появился ледяной панцирь, от чего образовался кокон со свойствами термоса. Христоня тоже решил присоединиться к якутам – лишь бы подальше от глаз господ офицеров. Он страдал безмерно: и от присутствия под боком туземцев, и по той причине, что его использовали в качестве тягловой лошади. Владимир в душе хвалил себя за предусмотрительность – кожаный мешок с добытым золотом он хранил после ночной стычки с компанией Делибаша в потайном месте, в скалах. А судя по разговорам и многочисленным намекам и выпытываниям, вновь прибывшие именно за этим сюда и пришли. Конечно, скрыть то, что он занимается старательским промыслом, ему не удалось – промывочный лоток и кирку незаметно спрятать он не мог. Да и не хотел.

Но так как в избушке оказалось совсем немного золота – четверть фунта, добыча последней недели, – Владимир показал его Деревянову и ротмистру и посетовал на фатальное невезение. Поверили ему или нет, неважно – нужно было выиграть время, чтобы убраться подобру-поздорову и подальше от этих пришельцев. За Макара Владимир был спокоен: якут не отличался болтливостью, а предупрежденный им, тем более. То, что господа офицеры не обладая старательским опытом, в скором времени доберутся к золотоносной дайке, тоже было маловероятным, да еще в зимний период. На это потребуется не один месяц и то при условии, что им знаком метод пробных промывок. Или нужно, чтобы они знали точное местонахождение золотоносной жилы.

Но Владимир Воронцов-Вельяминов не учел одно обстоятельство, а именно: ему противостоял человек иезуитской изворотливости и проницательности, которому удивлялись даже в Жандармском корпусе, – ротмистр Кукольников. Не обладая громкими титулами и даже не имея чести называться дворянином, что в царской России было отнюдь немаловажным в продвижении по служебной лестнице, худой и болезненный с виду делопроизводитель, мелкая жандармская сошка, архивная крыса, неожиданно для всех своих коллег сделал стремительную карьеру по части политического сыска. Способность к анализу, хорошая память, невероятное самообладание и сильно развитое честолюбие единственного сына рано овдовевшего мещанина за сравнительно короткий срок службы в Жандармском корпусе позволили ему подняться вровень со старыми титулованными служаками и даже обойти их.

Агентурная сеть ротмистра его стараниями стала одной из самых разветвленных и мобильных. Людей для этих целей он умел подбирать, как никто другой, в самых разных слоях общества. Плоды его деяний не замедлили сказаться на внутриполитической арене предвоенной России. Были разгромлены большевистские центры в Туле, Пскове, Новгороде, захвачены склады оружия и подпольная типография эсеров в Петрограде, и сам Савинков с трудом сумел ускользнуть из ловушки, сооруженной для него Кукольниковым. Одесские анархисты, организацию которых он вырубил под корень, пытались устроить на него покушение. Но самодельная бомба, изготовленная в мастерской Яшки Менделя, что само собой служило гарантией безотказности, неожиданно (для анархистов) взорвалась в руках боевиков.

Кукольников был инициатором и обширного рапорта на высочайшее имя самодержца всея Руси. Уже в конце 1915 года он предвидел грядущую революцию и всеми силами стремился оградить русскую армию от большевистских агитаторов, которых партия направляла для подрывной работы среди солдат. Кукольников предлагал создавать из политически неблагонадежных, в основном рабочих и мастеровых, специальные воинские подразделения смертников и направлять их в самые опасные места. Мало того, для страховки – чтобы смертники не разбежались или не взбунтовались – он выдвинул идею заградительных отрядов, состоящих из казаков и черкесов. К глубокому сожалению Кукольникова, эта затея не выгорела. И разгневанный шеф жандармов, который не был уведомлен о затее с рапортом, отправил самонадеянного выскочку с понижением в должности во Владивосток.

Революционные события в Петрограде застали Кукольникова на Камчатке, где ротмистр с обычными для него упорством и предусмотрительностью создавал еще одну агентурную сеть. На Камчатке он оказался по самой, что ни есть, прозаической причине: шеф опального жандарма, не желая иметь под боком весьма опасного заместителя, явно метившего на руководящее кресло, постарался заслать его подальше. Впрочем, и сам Кукольников не горел желанием ежедневно выслушивать сентенции недалекого служаки, мнившего себя гением политического сыска.

Камчатка оказалась для него идеальным местом для налаживания связей с американцами и японцами. К первым Кукольников благоволил больше. Янки были прагматиками, так же, как и он, а потому ротмистр точно знал, чего они хотят. С японцами все оказалось сложней. С этими хитрецами нужно было держать ухо востро. Их сладкие речи и неизменные улыбки Кукольникова не убаюкивали. Он им не верил. Правда, приятелей среди японцев завел. На всякий случай. И нередко пользовался их услугами. Несмотря на то, что Кукольников принимал самое активное участие в белом движении, особых иллюзий на предмет победы он не питал – чересчур уж хорошо ему были известны те подспудные силы, что привели к краху русскую монархию.

Можно сказать, что все эти годы он плыл по течению, потому что иного пути для него не было. А оставаться в бездействии не позволяла его энергичная и целеустремленная, несмотря на внешнюю инертность и холодность, натура. Особо не надеялся он и на интервенцию, так как сразу раскусил далеко идущие намерения и американцев, и японцев. События в центре России интересовали интервентов поскольку постольку. Сорвать пожирнее куш и отхватить кусок земли русской побольше – вот все, о чем они мечтали, по мнению ротмистра.

Свободно владеющий тремя языками (немецким, французским и английским), и довольно сносно изъяснявшийся по-японски, хорошо начитанный, как для жандарма, Кукольников тешил себя примером Французской буржуазной революции, потерпевшей поражение. Конечно, твердил он себе, и время иное, и условия не те, но гниющей ране примочки извне мало помогут, если организм сам не сумеет перебороть хворь. Пока народ не поймет, что его обманули, сладу с ним не будет. Рано или поздно, но это должно случиться, в чем Кукольников был твердо убежден. Он хорошо знал тех, кто возглавлял революционное движение. Многие из них были агентами царской охранки; некоторых Кукольников вербовал лично.

Этих людей прельщали не мифические свобода, равенство и братство, а маниакальная жажда власти. Их поступками управляла самая примитивная месть. Они не могли простить богатым – за их богатство, предприимчивым – за их предприимчивость, умным – за их ум. Им нельзя было отказать в настойчивости при достижении цели, – настойчивости, граничащей с самопожертвованием. Но она была направлена на разрушение, а не на созидание. Когда-нибудь этот молох обернется против них, утешал себя Кукольников. Это как в артиллерийской пушке: выстрел – отдача. Нельзя вытоптать хлебное поле и ждать потом урожая. Все в мире имеет свое начало и свой конец.

Поэтому, нужно было набраться терпения и ждать.

Но ждать где-либо на заграничных задворках и, вдобавок ко всему, без гроша в кармане, – этого ротмистр позволить себе не мог. Кое-какие сбережения у него имелись в одном из швейцарских банков, где он завел себе счет во время заграничных командировок. Немалую сумму удалось переправить и в Харбин – выручку от проданной фирме «Свенсон и Кo» тайком от Деревянова пушнины. Но это были крохи. Нужен был запас денежных средств посолиднее. И тут подвернулся случай с татарином Сафи Шафигуллиным, Бориской, который Кукольников, конечно же, упустить не мог. Богатая золотая жила, открытая старателем в колымских дебрях, сулила бывшему жандарму безбедное существование в ожидании грядущих перемен в России. И этот случай, эту удачу ротмистр не хотел делить ни с туповатым Деревяновым, ни тем более с графом Воронцовым-Вельяминовым. Намерения графа, конечно же, не составляли трудной загадки многоопытному ловцу человеческих душ из Жандармского корпуса. Он видел его насквозь.

Глава 10

Подполковник Седлецкий, высокий, рано поседевший брюнет, нервно потирал руки, вслушиваясь в крепкий звонкий голос Савина – тот, не глядя в бумаги, докладывал ему о ходе расследования «Дела № 108/51К». В кабинете начальника райотдела, кроме них, сидел и майор Кудрявцев, усталый и раздраженный. Он прилетел утренним рейсом и не успел даже позавтракать, как звонок шефа заставил его сломя голову мчаться на работу.

– Ты мне, Савин, не фантазируй! Седлецкий пристукнул ребром ладони по столу.

– Сроки поджимают, мне прокурор продыху не дает, а у тебя все белыми нитками шито, – выговаривал он капитану.

– Товарищ подполковник! Я уже вам докладывал, что дело не простое.

– Меня это не интересует! – отрезал Седлецкий. – Поэтому и поручил его именно тебе, капитан.

– Спасибо за доверие, – буркнул Савин. – Стараюсь. Но у меня только одна голова и две руки.

– Ох, влеплю я тебе выговор, – остывая, вздохнул Седлецкий. – Попляшешь ты у меня…

Савин покорно склонил голову, при этом подмигнув Кудрявцеву. Тот только крякнул: и чем только Борька шефа ублажил? Другого Седлецкий уже давно разнес бы в пух и прах.

– Ладно, Савин, что там еще у тебя? Давай в темпе. Подполковник нетерпеливо посмотрел на часы.

– Я получил запрос МУРа по золоту, – ответил Савин.

И достал из папки бумажный лист.

– А причем здесь уголовный розыск? – спросил недоумевающий Седлецкий.

– Золотом занимаются совсем другие структуры.

– Боюсь, это по нашей части. Дело в том, что МУР просит дать координаты прииска. И прислал нам данные химического анализа золота, которое там добыто. Обычная процедура. Такие запросы рассылаются во все районы области, где идет золотодобыча. Вам это известно.

– Ну и?..

– Нет в нашем районе ни такого прииска, ни разведанного и законсервированного месторождения. Я уже справлялся у геологоразведчиков. А вот золото – есть.

– Как это?

– Согласно экспресс-анализу, проведенному нашей лабораторией, в портмоне убитого обнаружен золотой песок с химическим составом, который идентичен указанному в запросе МУРа.

– Срочно запросите дополнительные данные.

– Уже сделано, товарищ подполковник. Вот ответ. Савин протянул Седлецкому распечатку.

«На ваш запрос… исходящий №… от… сообщаем… Вышеозначенный драгметалл весом 935 гр. изъят при обыске у гражданина Красильникова Иннокентия Семеновича, 1940 года рождения, кличка Батон. Проживает по адресу: г. Москва… улица… дом… квартира… Судим… Статья… Показаний не дал. Просим сообщить…»

– Что еще за Батон? – спросил Седлецкий.

– По нашей картотеке он не числится.

– Вот что, Борис, введи в курс дела Кудрявцева и поезжай-ка ты в Москву, – несколько раздраженно приказал подполковник.

– Я об этом и хотел просить. С заездом в Магадан.

– Зачем?

– На предмет консультации по поводу гравировки. По нашим данным, там живет один человек, очень сведущий в этом вопросе.

– Решено. Все свободны…

– Ну, Сашка, удружил ты мне с этим дельцем. Век буду помнить, – обиженно бубнил Савин на ухо Кудрявцеву в коридоре райотдела.

– Да брось, Борька, дело как дело.

– Это ты теперь кроликам расскажи. А у меня за год второй «висяк» образовался. И что мне теперь с ним делать?

– Работать.

– А я что, балду гоняю? Или мне больше нечем заниматься, как разыскивать дырку от бублика?

– Между прочим, не забывай про сроки.

– Мне твое напоминание нужно как зайцу стоп-сигнал, – обиженно сказал Савин.

– Не заводись, Боря. Честное слово, я не предполагал, что заварится такая каша. Думал, что все будет как обычно, по накатанной схеме. Мало ли прежде находили безымянных покойников в тайге?

– Хочешь сказать, что во всем виноват Мышкин со своими экспертными заключениями?

– Ну.

– Сукин ты сын, Сашка!

– Не ругайся. Виноват, когда-нибудь исправлюсь.

– Учти, я злопамятный, выбьюсь в начальники, отплачу тем же.

– Давай. Буду рад.

– Будешь. Погоди…

В Магадане штормило. Злой промозглый ветер врывался в бухту и волнами накатывался на берег. От его порывов трудно было удержаться на ногах.

Чертыхаясь и пытаясь поплотнее запахнуть плащ, Савин перебежками от столба к столбу наконец добрался к подъезду дома, где жил старый гравер Журавлев. Дверь открыл сам хозяин.

– Входите… Из милиции? Прошу, сюда… Лысый грузный старик провел его в гостиную. Его круглое добродушное лицо не покидало приветливое выражение. Похоже, он был из славной когорты старых колымчан, которым любой гость в любое время дня и ночи не в тягость, а в радость. К сожалению, подумал Савин, таких людей с каждым годом становится все меньше и меньше.

– Паша! – позвал Журавлев жену. – Накрывай на стол. Заметив протестующий жест Савина, Журавлев улыбнулся.

– У нас обед, – сказал он, – уж не побрезгуйте… На обед у супружеской четы Журавлевых был украинский борщ, жареная и копченая рыба, красная икра, маринованные грибы и овощной салат.

– А по рюмашке? – спросил старый гравер.

– Под такую закуску сам Бог велел, – весело ответил Савин. В уютной квартире Журавлевых капитан сразу почувствовал себя уютно и непринужденно. Как будто он вернулся в родной дом, на «материк», где его ждали старики.

Борщ был потрясающе вкусным. Капитан съел свою порцию без остатка и даже хотел попросить добавки, но постеснялся. Он неожиданно для себя набросился на еду с такой жадностью, словно не ел, по меньшей мере, два дня. Впрочем, в его холостяцкой жизни такие обеды случались не часто. Это чтобы не сказать – очень редко.

– Так что там у вас, Борис Викторович? – спросил Журавлев, когда они уединились.

Старик раскурил трубку, и запах душистого импортного табака наполнил небольшую комнатушку, переоборудованную в мастерскую гравера.

– Да понимаете, Григорий Кузьмич, тут такое дело… – принялся объяснять Савин.

– Понятно… Паша, дай мне оптику. Журавлев сел за свой рабочий стол и взял лупу.

– У вас фотографии… – сказал он несколько разочарованно. – Это хуже. Впрочем, не суть важно. Я, знаете ли, сейчас на пенсии, уже не работаю. Выполняю иногда заказы, в частном порядке. Не ради денег – руки к работе сами тянутся. Сорок лет просидел с резцом – это немало. И тридцать – на Севере. Вот дочь зовет к себе, в Питер, а я не могу. Прикипел душой к Магадану – и все тут. Ну-ка, взглянем…

Журавлев долго всматривался в фотографии, недовольно хмуря кустистые брови. Наконец отложил лупу и задумался, поглаживая длинными пальцами гладко выбритые щеки.

– М-да… Талант… – сказал он с ноткой ревности в голосе. Еще раз просмотрев фотографии, Журавлев вернул их Савину.

– Редкий талант, – подтвердил старый гравер свой вывод. – И почерк своеобразный. Но сказать определенно, чья это работа, не могу.

Заметив разочарование на лице Савина, он сконфуженно прокашлялся:

– Кх, кх… И все-таки, думаю, это кто-то из троих – Григориади, Лоскутов и Меерзон. Больше некому. Старая гвардия. Из молодых, возможно, Пасечник… Впрочем, нет! Не та школа. Так красиво сейчас не работают. Что поделаешь – план, деньги, давай-давай, жми-дави. Машинка под рукой, включил – вжик, вжик – и готово. А здесь сработано резцом, да не простым, – алмазным, с подчисткой. Каждый штрих выверен…

В тот же вечер Савин вылетел в Москву.

Глава 11

Огонь в очаге постепенно разгорался. В избушке было жарко, и дверь отворили. Снаружи по-весеннему ярко сияло солнце, кое-где пробивалась первая зелень, а внутри царил полумрак. Связанный по рукам и ногам, до пояса оголенный, граф Воронцов–Вельяминов лежал на полатях. У стола сидели Кукольников и Деревянов, а Христоня время от времени подбрасывал в очаг сухие поленья.

Не успел уйти Владимир с добытым золотом, нашел все-таки его тайник Кукольников. Граф сговорился с якутами бежать, как только сойдет снег – чтобы скрыть следы. Но жандармский ротмистр не дремал и, устроив засаду в скалах, выследил всех троих.

– Как же так, господин подполковник? – спрашивал Кукольников. – Зачем вы нас так долго за нос водили? Где же ваша дворянская честь? И наконец, куда подевалась ваша христианская мораль? Разве делиться с ближним не одна из христианских заповедей? Он небрежно похлопал ладонью по мешку с золотом, который лежал на столе.

– Ну-ну, я не настаиваю на подобной формулировке… Кукольников с иронией сделал полупоклон в сторону графа, который пробормотал «подонки» и отвернулся к стене.

– Допустим, мы с вами не столь близки, чтобы рассчитывать на ваше великодушие, – сказал Кукольников. – Но поскольку мы попали в довольно затруднительное положение, как вам это известно, то имеем полное право рассчитывать на определенную компенсацию за заслуги перед Отечеством и монархией. Не так ли? Ротмистр впился своим змеиным взглядом в бесстрастное лицо графа.

– Молчите… – процедил Кукольников сквозь зубы.

Ротмистр стал мрачнее грозовой тучи.

– Тем хуже… для вас, – сказал он с угрозой. – Думаю, что мы все-таки договоримся, и вы нам подскажите, где находится ваш Клондайк, так как здесь, – он еще раз похлопал ладонью по мешку с золотом, – для всей нашей компании явно маловато. Я жду, граф. Не испытывайте мое терпение.

– Вы негодяй, ротмистр. Владимир с презрением посмотрел на Кукольникова.

– Впрочем, не буду метать бисер перед свиньями, – сказал он с нажимом. – Компенсацию за ваши… «подвиги» во имя монархических идеалов вы, естественно, получите. Только свинец чересчур благородный металл для вас, уж поверьте мне. А вот пеньковая веревка – в самый раз.

– Но-но, ты, мать твою!.. – выматерился, зверея, Деревянов. – Поговори у меня, сволочь. Я с тебя шкуру сдеру.

– Успокойтесь, поручик, – миролюбиво сказал Кукольников. – Уважьте графское достоинство. Все-таки голубая дворянская кровь… – Он хищно осклабился. – Господина подполковника можно понять. Не так ли, граф? Думаю, что именно так. Поэтому во избежание недоразумений и насилия (поймите меня правильно), вы нам подскажете, где находится золотая жила. Мы в свою очередь гарантируем вам жизнь… и определенную долю в добыче. В этом я ручаюсь словом русского офицера. Условия, я считаю, вполне приемлемы.

– С каких это пор ищейки Жандармского корпуса стали считать себя русскими офицерами? – с издевкой спросил граф. – Право, смешно – слово жандарма…

– Значит, мирные переговоры закончились полным фиаско. Плохо. Для вас плохо, господин подполковник. Христоня! Положи-ка в печку шомпола. Придется вас, милостивый сударь, слегка подогреть, дабы освежить память и сделать более покладистым. Уж не обессудьте…

Пытка продолжалась не менее получаса. Граф скрипел зубами от боли, глухо стонал, но на вопросы Кукольникова упрямо не хотел отвечать. В конце концов он потерял сознание. В избушке отвратительно пахло паленым, и Кукольников вместе с Деревяновым вышли наружу.

– Христоня! Освежи графа, – приказал Деревянов, закуривая.

Поручик готов был лично разрезать графа на кусочки. Он ненавидел всех, кто был умнее его. А в особенности Деревянов не любил тех, кто имел большой чин, что у армейских считается признаком незаурядного ума или серьезных связей в верхах, что почти одно и то же. Деревянов всегда стремился к власти и чинам, но как-то так получалось, что он успевал только к шапошному разбору. Даже война с германцами застала его в диком захолустье.

Ах, как он мечтал попасть на фронт, чтобы заработать звание георгиевского кавалера и повышение по службе! Но все рапорты, в которых поручик просил отправить его в действующую армию, так и остались лежать под сукном до самой революции. И не потому, что он по каким-то параметрам не подходил командирам маршевых батальонов, формировавшихся на северных окраинах России. Просто Деревянова не любило и не жаловало начальство. Он всегда и со всеми был на ножах. Поэтому поручика и отправили не на фронт, а в самую, что ни есть, глухомань, где он должен был выполнять чисто гражданские обязанности. Начальство знало, на какую мозоль ему наступить, чтобы поручику было больней…

Но при всем том, Деревянову никак нельзя было отказать в храбрости. Что он и доказал не раз, когда примкнул к «белому» движению. Правда, потом он об этом иногда сожалел, но дело было сделано, и отступить он уже не мог.

Его командирами оказались те же самые начальники, что изгалялись над ним до революции. Однако, теперь поручик, уже не связанный присягой, мог наплевать на их указания и команды. Что он и сделал, сколотив свой личный отряд, от которого за версту несло анархией.

К нему шли те, которым не было места среди офицеров, готовых, не задумываясь, сложить головы за монархические идеалы. По большинству его подчиненным давно веревка плакала; многие из них были патологическими убийцами, которые только прикрывались лозунгами «белого» движения.

Нередко отряд Деревянова занимался откровенным грабежом. Но этому не мог помешать даже Кукольников, которого поручику навязало штабное начальство (ротмистр, кроме своих непосредственных функций, был в отряде чем-то наподобие большевистского комиссара). И поручик, и бывший жандарм знали точно, что их подчиненные, если не дать им возможности проявить свои злодейские натуры, тут же разбегутся. Поэтому, и тот, и другой смотрели сквозь пальцы на бесчинства казаков и офицеров отряда. Так обычно поступали начальники в древние времена, отдавая свои воинам захваченные города на разграбление.

– Крепкий орешек, – сплюнул Деревянов в досаде. – Держится за эту жилу, как черт за грешную душу. Не могу понять, почему он не согласен на наши условия?

– Все очень просто, поручик… Кукольников присел на чурбан у входа.

– Граф умный и мужественный человек, – сказал он, скверно ухмыляясь. – Он прекрасно понимает, что нужен нам до тех пор, пока мы не доберемся до золотой жилы. Вот и весь сказ.

– Ничего, скажет, уж мы постараемся…

– Ошибаетесь, господин поручик. Не скажет. Были уже на моей памяти такие твердокаменные. Правда, большевички, краснопузые, борцы за идею. Этот, вроде, должен быть послабее, голубая кровь, но поди ж ты…

– Так что же тогда делать?

– Все, что было до этого, – прелюдия к основным событиям, поручик.

– Как это?

– Очень просто. Жаль, что вы не изучали психологию. Занятная и полезная наука, смею вас уверить. Сейчас мы сыграем на самой слабой струне подобных твердокаменных типов – острому сочувствию к страданиям других. Тем более, когда страдать по его вине должен близкий ему человек, товарищ…

Макара Медова ввели в избушку, когда Христоня с помощью нескольких ведер воды привел Владимира в чувство.

– Ладимир! – в страхе закричал якут, увидев вздувшуюся и почерневшую от ожогов спину графа.

– Как видишь, твой «Ладимир» оказался больно несговорчивым, – с издевкой сказал Кукольников. Он придержал старого каюра за рукав, когда тот со слезами на глазах бросился к полатям, где лежал его товарищ.

– Поэтому во избежание дальнейших недоразумений, – продолжал Кукольников, – ты нам скажешь, где находится золотоносная жила. В противном случае мы продолжим эту вынужденную экзекуцию. Непонятно? То есть, еще больше подрумяним господина графа.

– Он не знает… – прохрипел с натугой Владимир. И выразительно посмотрел в глаза якуту.

– Тойон, моя не знает! Отпусти Ладимира! Каюр упал перед Кукольниковым на колени.

– Врешь, немытая морда! – пнул его ногой Деревянов.

– Христоня! Займись графом, – приказал Кукольников. Он поднял Макара за шиворот с пола и усадил на табурет.

– Смотри сам, до чего доводит упрямство, – злобно прошипел жандармский ротмистр над ухом якута.

Снова пошли в дело раскаленные шомпола. Владимир, прикусив губы до крови, молчал. Макар при виде такого изуверства потерял сознание и завалился на пол.

– Отставить! – прикрикнул Кукольников на Христоню. В этот момент вестовой достал из печки очередной шомпол, раскаленный докрасна, и, нехорошо ухмыляясь, направился к графу.

– Приведи туземца в чувство, – приказал ему Кукольников, кивнув в сторону якута.

– Значит, не скажешь, где золотая жила? – потеребил он за плечо каюра.

– Тогда пеняй на себя.

– Не знает он… – вновь захрипел Владимир, ловя взгляд Макара.

Тот давно все понял: Ладимир, товарищ, друг, не хочет раскрыть тайну, а значит, и он не вправе это сделать. И Макар прикрыл глаза, со свойственным якутам стоицизмом приготовившись к самому худшему, что бы ни выпало ему вынести в этот день. Но Кукольников не зря слыл одной из лучших ищеек Жандармского корпуса. Казалось, что он угадывает мысли графа. Иронично покривившись, ротмистр показал Христоне на Макара Медова. Казак сноровисто сдернул с него кухлянку, оголив якута до пояса.

– Придется и тебя слегка пожарить, друг ситцевый, – сказал ротмистр. – Не хотелось бы, однако ты не оставляешь нам выбора. Дождавшись, пока Христоня связал якуту сзади руки, Кукольников неторопливо вытащил из печки раскаленный шомпол и сунул его каюру подмышку.

Тот дернулся, вскрикнул, а затем тихо застонал.

– Оставьте его в покое! Не знает он, не знает! Изверги! – заворочался Владимир, скрипя зубами от боли в обожженной спине.

– Знает, дорогой граф, все он знает… Кукольников наотмашь хлестнул якута шомполом по обнаженной спине.

– Остановитесь! Довольно! Я покажу вам… это место…

– Вот так бы и давно… Кукольников самодовольно ухмыльнулся и бросил шомпол к печке.

– Развяжи графа, – приказал он Христоне.

– Только якутов вы отпустите, – сказал Владимир. Морщась от боли в спине, он растирал затекшие руки.

– Э-э, нет граф. Так не выйдет. До тех пор, пока вы нам не покажете…

– Ротмистр, – перебил Кукольникова граф, – я все сказал. Иначе мы с вами не сговоримся. Можете мне поверить.

– Какие гарантии вы дадите нам, что все будет без обмана?

– Мое честное слово.

– Что ж вполне подходит… – поколебавшись некоторое время, согласился Кукольников.

– Отпустите якутов сейчас же, сию минуту, – твердо отчеканил граф. – И без сопровождающих.

– Но ружья они не получат, – твердо отчеканил ротмистр.

– Согласен, – после небольшого раздумья сказал Владимир. – Но тогда обеспечьте их провиантом на пару недель.

– Это можно. Собирайся… Кукольников брезгливо кинул Макару его засаленную кухлянку.

– Ладимир! Моя не ходи! Моя оставайся!

– Нет, Макар, так надо. Уходите. Жив буду – свидимся. Уходите!

– Возьми это. Моя не надо… – совал якут Владимиру мешочек с остатками целебных мазей и трав. – Твоя спина лечить будет…

Якуты ушли. Но вылазку к золотой жиле пришлось отложить до тех пор, пока хотя бы немного подживет обожженная спина Владимира. На этом настаивал граф. Пришлось Кукольникову с Деревяновым согласиться почти на все его условия. В том, что он их не обманет, Кукольников был твердо убежден, – не такой это человек. Но факт времени, неумолимый своей неотвратимостью, настойчиво поторапливал новоявленных золотоискателей. Из личного опыта ротмистр знал, что якуты рано или поздно возвратятся (если, конечно, дойдут в обжитые места), и не одни, а со своими соплеменниками. Обычно туземцы были безропотны и податливы. Но если кто-то затронет их гордость или честь, тогда этому человеку не позавидуешь. Опытные охотники и следопыты, великолепные стрелки, они могут месяцами выслеживать в тайге врага. И редко кому удавалось уйти от них безнаказанным. Поэтому, решил Кукольников, пока туземцы вернутся, они, нагруженные добытым золотом, должны быть вдалеке от этих мест.

Воронцова-Вельяминова стерегли денно и нощно. Христоня стал его тенью, всегда с карабином в руках. Кукольников рисковать не хотел: слово словом, а меры предосторожности не помешают.

Но граф о побеге и не помышлял; отупляющее безразличие ко всему происходящему погрузило его в меланхолию. Он днями сидел под избушкой, благо дни были теплыми и солнечными, уносясь мыслями в прошлое, которое казалось ему сном. Израненная спина зажила быстро благодаря мазям Макара. И примерно через неделю после ухода якутов он повел всю троицу к золотоносной дайке.

Увиденное ошеломило Кукольникова, а в особенности более простодушного Деревянова. Самородки буквально валялись под ногами, а первые промывки показали, что и на самом деле золотоносное месторождение чрезвычайно богатое. Опьяненные неожиданно привалившим богатством, новоявленные старатели ковырялись в ручье с раннего утра до ночи. Граф не захотел участвовать в добыче и сидел в избушке под присмотром все того же Христони. Решение его судьбы отложили на неопределенный срок по настоянию Кукольникова. У ротмистра были свои виды на графа. Деревянова так и подмывало пустить пулю в лоб строптивому гордецу. Но Кукольников в этом вопросе был непреклонен – граф должен жить, он им еще нужен. И поручик, скрепив сердце, согласился до поры до времени подождать с выяснением отношений, хотя и не понимал, куда гнет хитроумный ротмистр. От этой неопределенности Деревянов временами зверел и бил, чем ни попадя, несчастного Христоню за малейшую провинность – настоящую или мнимую, без разницы. Бедный казак не знал куда от него спрятаться.

А все было очень просто – Кукольников про себя уже давно решил судьбу Христони и Деревянова. По замыслу ротмистра, им суждено было вечно охранять золотую жилу, – чересчур уж ненадежными были его «друзья».

Графу же ротмистр мог верить, заручившись его словом. К тому же, только он способен был вывести Кукольникова из тайги, потому что обратную дорогу ротмистр и Деревянов, не говоря уже о Христоне, успели основательно подзабыть – когда их вел Колыннах, никто особо не присматривался к таежным приметам. Ко всему прочему, одно дело идти по тайге зимой, другое – летом, когда она изменяется до полной неузнаваемости.

Христоня сидел у избушки на древесном стволе и что-то строгал ножом, время от времени бросая свирепые взгляды в сторону Владимира. Казак почему-то считал его виновником всех своих бед. Тут в самый раз покопаться бы в ручье, так нет же, сиди и сторожи этого недожаренного графа, с ненавистью думал вестовой.

«Убежал бы ты, что ли, сволочь дворянская…» – размечтался Христоня, с тоской поглаживая затвор карабина, прислоненного к стене. Зажмурившись от удовольствия, он представил на миг, как ловит на мушку своего врага, как плавно нажимает на спусковой крючок, и как граф дергается в конвульсиях, испуская дух. А еще лучше шашкой, да со всего размаху, да чтобы до пояса…

Додумать казак не успел. Аркан змеей взвился в воздухе и упруго захлестнул туловище Христони.

Казалось, что свитая из тонких кожаных ремешков веревка упала прямо с неба. Вестовой дернулся, охнул с испугу, и в следующий миг валялся на земле, опутанный ремешками с ног до головы.

– Ладимир! Моя приходи, однако…

Широко улыбаясь, Макар Медов забил кляп в рот казаку и поднялся на ноги.

– Макарка?! Владимир мигом подскочил к якуту и обнял его.

– Ты как здесь очутился? Он никак не мог прийти в себя от изумления.

– Пришел, – не вдаваясь в подробности, коротко ответил каюр. – Твоя выручай хотел, однако.

– Ну, спасибо, дружище! Не знаю, как и благодарить тебя.

– Уходи надо, Ладимир. Колыннах ждет…

Собрались быстро. Владимир взвалил на плечи добытое золото и часть продуктов. Остальное забрал Макар. Связанный Христоня лежал, цепенея от страха за свою жизнь. Но Макар лишь проверил надежность ремней и пошел вслед за Владимиром. У края поляны он вдруг остановился, повернул обратно и, плюнув в физиономию помертвевшего от страха Христони, заспешил вверх по распадку.

Мешок с золотом был чересчур тяжелым, чтобы можно было уйти от погони (что она будет, в этом Владимир не сомневался), и граф спрятал его на перевале, хорошо приметив место, где был оборудован тайник. В последний раз окинув взглядом мрачные скалы и узкую, кипящую расплавленным серебром ленту ручья, Владимир Воронцов-Вельяминов быстро зашагал по гребню перевала среди чахлого редколесья к пестрой каменной осыпи – безопасному спуску в речную долину.

Глава 12

Красильников с тоскливой миной на постном лице пялил глаза на капитана Володина. Длинный, чуть сплющенный на кончике утиный нос Батона шевелился, морщился, багровел, когда очередной вопрос оперуполномоченного МУРа заставлял его напрягать хитросплетение мозговых извилин. Он защищался с отчаянной решимостью хорька, попавшего в западню. Время от времени Батон смахивал с трудом выдавленную слезу, при этом украдкой поглядывая в сторону Савина, сидевшего сбоку, возле окна. Присутствие незнакомого ему человека в штатском заставляло видавшего виды пройдоху нервничать. Он никак не мог понять, какое ведомство представляет Савин. И панически боялся, что на этот раз его угораздило каким-то макаром перебежать дорогу всесильной «конторе» – ФСБ.

В свое время служба безопасности, тогда еще КГБ, немало потрепала нервы Батону, который сначала занимался фарцовкой, а затем, погнавшись за большими деньгами, однажды дернул у одного из своих клиентов-иностранцев портмоне с двумя тысячами долларов. Наверное, кражу спустили бы на тормозах, как это случалось не раз. Тем более, что потерпевший почему-то не спешил заявлять о пропаже в милицию. Но оказалось, что за этим иностранным гражданином вели наблюдение. А в портмоне находились, кроме денег, еще и какие-то бумаги, весьма интересующие комитет безопасности.

Красильникова взяли с поличным спустя полчаса после кражи. И сидеть бы Батону в зоне лет пять, не подвернись ему счастливый случай. Оказалось, что он должен лично вернуть портмоне иностранцу. Дело облегчалось тем, что во время кражи иностранный гражданин был на хорошем подпитии, а потому мало что помнил.

Ознакомившись с содержимым портмоне, сотрудники КГБ отдали его Батону, и он, изобразив честного советского гражданина, всучил свою «находку» иностранцу, который от радостного умиления тут же отвалил ему сотню «зеленью». К сожалению, и эти деньги Красильникову пришлось отдать комитетчикам. Но взамен он получил желанную свободу с наказом никогда больше не посягать на имущество гостей страны Советов.

С той поры Батон панически боялся службы безопасности и зарубежных граждан обходил десятой дорогой.

В этот раз Красильников-Батон попался случайно. Оперативники шли по следу известного вора-домушника Пикулина, по кличке Карамба, – тот за последний месяц немало наследил в Москве и окрестностях, – а наткнулись на Батона, вопреки своим принципам приютившего у себя такого опасного квартиранта. Карамбу, к глубокому сожалению оперативников, на этот раз упустили – ушел через чердак и проходные дворы, но Батон влип. При обыске квартиры, кроме вещей, украденных Карамбой в разное время и сданных Батону на «комиссию», была обнаружена металлическая коробочка из–под медицинского шприца, доверху заполненная золотым песком. Когда ее вытащили из вентиляционной трубы и показали Батону, тот охнул и схватился за сердце: сидеть за шмотки куда ни шло, но за «рыжевье» – врагу не пожелаешь. Уж больно статья уголовного кодекса крутая.

И Красильников на допросах вертелся вьюном: был себя в грудь, рвал рубаху, божился, крестился, плакал – утверждал, что золото принадлежало Карамбе.

– … Гражданин начальник! Не мое это, не мое! – хлюпал он носом. – Де–еток не губи-те-е…

Деток и впрямь было у Батона добрый десяток. Правда, от двух жен и нескольких сожительниц – Савин сбился со счета, просматривая солидное досье на Красильникова И.С.

Не меньше, чем детей, было у Батона и судимостей: за кражу, за фарцовку и даже за попытку изнасилования, которая тоже значилась в богатой биографии недоучившегося служителя муз (в девятнадцать годков Кеша Красильников подвизался на театральных подмостках, а в глубоком детстве его даже снимали в кино). Красильникова подвела неуемная страсть к слабому полу. Однако ему нравились девушки, которые почему-то не обращали на него никакого внимания. Возомнив себя великим артистом, он попытался взять одну из таких гордячек силой, пригласив ее в гостиничный номер, но у него вышел облом, закончившийся большим скандалом и соответствующей статьей. И с той поры пошло-поехало по статьям и параграфам уголовного кодекса. Зона не исправила порочные наклонности Батона, а лишь усугубила.

– …Ладно, Красильников, допустим и впрямь золото принадлежало Пикулину. – Володин устало откинулся на спинку стула. – По твоим заверениям, ты о нем даже не подозревали, так? Так… Тогда подпиши вот здесь… и здесь. Вопрос и ответ. А теперь ознакомься с заключением экспертов. Прошу…

Батон, деревенея лицом, читал данные лаборатории дактилоскопии. Володин вяло подмигнул Савину, который в ответ понимающе улыбнулся: это был последний шанс расколоть хитроумного Батона.

– Вопросы есть? – спросил Володин. И пододвинул к Батону начатую пачку "Мальборо".

– Кури… И постарайся объяснить, каким образом отпечатки твоих пальчиков очутились на крышке коробки. Правда, слабоватые, – небось фланелечкой тер, а?.. Нам пришлось с ними повозиться, но, как видишь, не впустую. Так я слушаю.

– …Это самое… Кгм! Кх, кх… – прокашлялся Батон, собираясь с мыслями.

– Ну, в общем, показывал он мне… эту коробку.

– И содержимое?

– Само собой…

– С какой это поры Карамба стал таким доверчивым? Показал, дал пощупать – и в тайник заложил. До лучших времен? И почему именно в твоей квартире?

– Купить предлагал… Я отказался – с «рыжевьем» дела иметь не желаю.

– А если точнее? Красильников, это на тебя не похоже – упустить такой «навар»…

– Да оно… конечно… Ну, хотел я… купить. Сознаюсь. Только бабок таких у меня не было. Я ж не олигарх и на «мерсах» не катаюсь… Батон поднял голову и вдруг выпалил:

– Гражданин капитан! Как чистосердечное запишите?

– Придется, – благодушно ответил Володин. – Только давай, Красильников, договоримся: если в твоем «чистосердечном» мы обнаружим фальшь, то подобную формулировку сразу же предадим забвению. Бесповоротно.

– Честное слово! Батон сложил лодочкой ладони на груди.

– Да чтобы я… Да ни в жизнь не обману! Как на духу.

– Посмотрим. Рассказывай.

– Приходит, значит, ко мне Карам… извините, Пикулин…

– Когда?

– Примерно недели три назад – точно не помню, какого числа. Говорит, дело стоящее есть. Ну, это к тому, чтобы я барахлишко… того… толкнул. Тут я виноват! Уговорил он меня. Соблазнил, змей подколодный. Выпивши я был… Батон сокрушенно вздохнул, припоминая, и поправился:

– То есть, с похмела. Голова вообще ничего не соображала.

– Наверное, Пикулин пришел с «лекарством», – подсказал, улыбаясь, Володин.

– Ну… Договорились мы. Принес он, значит, два чемодана – в воскресенье, утром. А там два свитера английских, новых, кожан заграничный, клевый, дубленка – поношенная, но продать можно, две чернобурки… И по мелочам кое-что. В основном недорогой антиквариат. В общем, улов так себе. Я, конечно, был недоволен. Риску много, а навар… тьху! Батон достал носовой платок, высморкался и продолжил:

– А Карамба… Ох, извините, гражданин начальник, язык сам мелет черт те что.

– Это мелочи, – благожелательно сказал Володин. – Говори, как привык. Батон приободрился.

– В общем, сказал я Карамбе, что все это барахлишко он мог бы снести какому-нибудь ханурику, начинающему барыге. А он развеселился, паразит, скачет козликом, говорит: ставь пузырь, обрадую тебя. Коробку мне эту под нос тычет. Бери, говорит, по сходной цене отдам. Удача, говорит, жмотов не любит. Позарился я на золотишко – эх, думаю, лафа привалила! А где деньги взять? Значит, нужно искать надежного клиента. Лучше этих… из Кавказа. У них бабок не меряно. Оговорил я свой процент от продажи, а «рыжевье» до поры до времени мы решили припрятать. Куда спешить? Золото – не бумажки, оно всегда в цене. Вот и все, гражданин капитан. Вину свою признаю.

– Понятно. А вот адрес дома, где Пикулин разжился золотишком, он тебе не сообщил? Не спеши с ответом, Красильников, хорошо подумай, это в твоих интересах. Моя мысль, думаю, тебе понятна.

– Еще бы, – хмуро кивнул Батон. – Факт нужен… Адрес я не знаю, а вот где находится дом, покажу. Обрисовал он мне как-то, а я и запомнил. Да и места мне те знакомы…

Дом по улице Лосиноостровской разыскали довольно быстро. О том, что здесь случилась кража, не знали ни соседи, ни участковый – хозяин не обмолвился ни единым словом.

Долго стучали в высокую, ажурной ковки калитку. Наконец где-то в глубине двора послышались шаркающие шаги, калитка со скрипом отворилась, и седенький благообразный старичок с удивлением воззрился на сотрудников угрозыска.

Глава 13

Старый, отощавший за зиму медведь бредет вдоль берега широкого и бурного ручья. Свалявшаяся темно-коричневая шерсть зверя пестрит рыжеватыми проплешинами, одно ухо изодрано в клочья, на левой передней лапе ясно просматривается давний шрам от пулевого ранения – медведь хромает. Изредка он останавливается и, уставившись на быстрые прозрачные струйки, надолго замирает, наблюдая за резвящейся стайкой хариусов, преодолевающих очередной перекат. В глубоко посаженных глазах зверя вспыхивают голодные искры, морда беззвучно щерится в хищном оскале длинными клыками.

Но вот короткий, стремительный удар лапой, неожиданный для грузного и неповоротливого с виду зверя, вверх поднимается фонтан брызг, словно от взрыва выметнувшийся из темной глубины промоины, и злой, хриплый рык разочарованного неудачей медведя вырывается из его пасти: в который раз желанная добыча оказывается проворней подрастерявшего к старости ловкость и сноровку хищника.

Неожиданно медведь, будто наткнувшись на невидимую глазу преграду, резко останавливается; высоко подняв морду, он несколько раз шумно вдыхает влажный от испарений воздух. Неуклюжая фигура зверя вдруг подтягивается, под шерстью взбугрились литые мышцы. Медведь мягкими, стелющимися прыжками взбирается по осыпи на каменистый обрыв, бесшумно проскальзывает сквозь кустарник и затаивается среди бурелома на небольшой возвышенности.

Внизу, метрах в тридцати от хищника, ручей разливался в неширокий плес, густо усеянный каменными глыбами. Две человеческие фигуры копошились там, на песчаной косе, намытой паводками. Это были Кукольников и Деревянов. Ротмистр набрасывал лопатой золотоносный песок поближе к воде, где поручик Деревянов сноровисто орудовал промывочным лотком.

Оба значительно подрастеряли свой офицерский лоск и теперь больше смахивали на попрошаек, одетых в обноски с чужого плеча, нежели на недавних руководителей белого движения на северо-востоке России. Но если обветшалая одежда Кукольникова все же была чисто выстирана и в аккуратно наложенных заплатах, а запавшие щеки выбриты до синевы, то мундир и брюки поручика превратились в лохмотья, которыми побрезговал бы и старьевщик, сквозь прорехи виднелось давно не мытое тело, а огрубевшее смуглое лицо укрывала жидкая неухоженная поросль.

Как-то Кукольников намекнул, что поручику следовало бы получше следить за своим внешним видом. И получил в ответ от озлобившегося от непривычно тяжелой старательской работы Деревянова такой набор ругательных выражений, где «вшивый чистоплюй» было, пожалуй, самым мягким. Только годами отработанное профессиональное самообладание позволило ротмистру придержать палец на спусковом крючке небольшого, с виду игрушечного пистолета. О его существовании осторожный и мнительный Деревянов даже не подозревал. Пистолет хранился вместе с табакеркой в правом кармане брюк, в специальном отделении. Несмотря на размеры, оружие было надежным и безотказным. В свое время его изготавливали по специальному заказу Жандармского корпуса для секретных агентов. Пистолет был оснащен патронами с усиленным пороховым зарядом.

После этого инцидента, одного из самых бурных с тех пор, как они занялись золотоискательством, между ними воцарилось тревожное перемирие. Кукольников, и до этого не страдающий излишней разговорчивостью, вовсе стал немногословен и подчеркнуто официален, что изредка вызывало невольную улыбку у хмурого и отрешенного Воронцова-Вельяминова, со свойственной ему проницательностью не преминувшего отметить про себя разлад между своими тюремщиками и палачами. Деревянов тоже играл в молчанку, что давалось ему с превеликим трудом и зубовным скрежетом втихомолку от еле сдерживаемой ненависти к Кукольникову, а особенно к графу, к которому, неизвестно почему, благоволил ротмистр.

Впрочем, отдушину для злобы поручик все же находил: не было дня, чтобы он не распекал, вплоть до зуботычин, своего верного пса Христоню, безвольного, вконец отчаявшегося и растерянного.

Не раз и не два казак подумывал (правда, не без внутренней дрожи – а присяга?! или внушенное с младенчества – Бог на небе, а командир на земле?!) о том, что господа офицеры вполне могут без него обойтись. Но дальше мыслей дело не шло. И вовсе не потому, что Христоню страшил длинный и тяжелый путь через тайгу, – кто вырос не на городской брусчатке, а среди станичного приволья, того не испугаешь непроторенными тропами и возможными опасностями.

Не убегал казак по той причине, что питал надежду на долю в добыче: война войной, а дома жонка с малыми, да и хозяйство, поди, порушено, тут золотишко в самый раз пригодилось бы…

– Все! – сказал Деревянов. Бросив промывочный лоток, он распрямил натруженную спину.

– Перекур, – буркнул поручик Не глядя в сторону Кукольникова, он уселся на камень, достал табакерку и задымил самокруткой, смачно сплевывая. Ротмистр примостился неподалеку; тоже вытащил табакерку, но почему-то курить не стал – повертел ее в руках и сунул обратно в карман. Устроившись поудобней, он задумался, глядя на сегодняшнюю добычу – горсть золотого песка на донышке старой офицерской фуражки. Оба молчали, тщательно скрывая мысли под маской безразличия.

Наконец Деревянов докурил и, зачерпнув ладонями студеной воды, жадно глотнул два раза, затем плеснул себе в лицо. Вытираясь рукавом, обратился к ротмистру:

– Не мешало бы перекусить. Солнце вон уже где. Обед.

Кукольников молча кивнул, соглашаясь, поднялся и, прихватив топор, направился за сушняком для костра.

Но не успел отойти и на десяток шагов, как его окликнул Деревянов:

– Ротмистр!

Кукольников оглянулся, вопросительно посмотрел на поручика. Тот стоял, широко расставив ноги и, набычившись, с вызовом глядел на него.

– Поручик?..

– Ротмистр! Хриплый, каркающий голос Деревянова подрагивал, клокотал.

– В конечном итоге мне плевать на наши взаимоотношения. Придет время, и мы помашем друг другу ручкой. Я готов… да, я готов принести извинения за свою несдержанность, но! – Он сорвался на крик. – Но я не желаю больше терпеть выходки вашего графа! Не желаю, черт меня дери!!!

– Смею вас уверить, что граф в такой же мере мой, как и ваш, – поняв, куда гнет Деревянов, внутренне расслабился ротмистр.

– Как бы не так! – вскинулся Деревянов. Но затем немного поуспокоился и продолжил:

– Ладно, не в этом дело. Мне надоело ковыряться здесь, в грязи, в ледяной воде, тогда как их благородие граф, голубая кровь… – Он скверно выругался, – изволят косточки на солнышке парить. Надоело! Да еще и под присмотром Христони, который здесь был бы гораздо нужней.

– Что вы предлагаете?

– Ай-яй, вы не поняли, ротмистр? – съехидничал Деревянов. – Или пусть помогает нам, или!.. Он резко рубанул ладонью сверху вниз.

Кукольников засмеялся. Странно было слышать этот смех, напоминавший квохтанье наседки и вырывавшийся сквозь плотно сжатые губы. При этом лицо ротмистра оставалось неподвижным, и только рябь морщин пробежала по щекам и скопилась возле глаз.

Деревянов опешил. Он ожидал чего угодно, только не этого. За время их довольно продолжительного знакомства поручик ни разу не видел даже подобия улыбки на безжизненной, словно не раскрашенная маска из папье-маше, физиономии ротмистра. Поэтому, вместо того, чтобы успокоиться при виде гримасы добродушия, которую пытался изобразить его бывший начальник контрразведки, Деревянов едва не потянулся к нагану, лежавшему во внутреннем кармане мундира. С ним он не расставался даже ночью (впрочем, так же, как и ротмистр со своими маузером) – от Кукольникова с его иезуитскими замашками (а о них поручик знал не понаслышке), можно было ждать любого подвоха.

– Всего-то… – добродушно сказал Кукольников.

Ротмистр заметил непроизвольное движение поручика к карману, где лежало оружие, и резко оборвал смех. Он видел Деревянова насквозь и понял причину его замешательства и недоумения.

– Всего-то… Согласен. Вы правы, поручик. Так будет лучше.

И, поудобней перехватив топор, он зашагал к кустарникам, не оборачиваясь на вздохнувшего с облегчением Деревянова.

Медведя ротмистр увидел лишь тогда, когда тот вымахнул ему навстречу из–за поваленного бурей древесного ствола, заваленного ветками и обломками сухостоя. Мгновенно сообразив, что достать маузер он не успеет, Кукольников метнул в зверя топор и со всех сил припустил обратно, на отмель. Лезвие топора только скользнуло по голове хищника, оставив лишь неглубокую кровоточащую царапину, что еще больше обозлило зверя. В несколько прыжков медведь настиг ротмистра и обрушил многопудовую тушу на тощую спину Кукольникова.

Дико закричав и обхватив голову руками, бывший жандарм, пожалуй, впервые в жизни познал страх перед неминуемой и такой страшной кончиной. Уже теряя сознание, он почувствовал, как когти хищника рвут его тело, но от смертельного ужаса даже не ощутил боли. А еще ротмистр услышал яростный вопль Деревянова и грохот выстрелов.

Глава 14

Абрам Меерзон лежал в постели, укутавшись до подбородка пуховым одеялом. Болезни в преклонном возрасте – дело само собой разумеющееся. И по идее, человек должен бы смириться с такой, не очень приятной, неизбежностью. Но подвижный, несмотря на годы, как ртутный шарик, старый гравер переживал свое беспомощное состояние очень остро.

Савин заявился к нему под вечер, после того, как навестил граверов Григориади и Лоскутова, которые ничего не добавили к тому, что было известно о таинственных гравировках на застежке портмоне и крышке часов «Пауль Бурэ».

– Гравировки, гравировки… Бог мой, я столько их сделал за мою жизнь. Вы хотите, чтобы я узнал ее? Ха! Нашли эксперта. Смешно… Мирра, где ты запропастилась?! Дай гостю порядочный стул. Да не тот, что с рваной обивкой!

А на том наша собачка обычно сидит. Нет, ты меня точно в гроб загонишь… Не буду я пить эту пакость! Свари нам кофе. Ах, врачи, ах запретили! Они все знают, а старый Абрам выжил из ума…

Жена Меерзона, полная, медлительная Мирра, сокрушенно кивала, и отправлялась на кухню выполнить очередное желание неугомонного мужа.

– Эти женщины, они нас в гроб загонят… – ворчал Абрам. – А, что вы можете знать, молодой человек, об этих женщинах? Ну, что же вы сидите?! Покажите мне гравировки. Мирра, включи свет! Бог мой, что ты включаешь? Торшер включи. А очки? Где мои очки?! Что такое, ты забыла, где они лежат? Ха, у тебя склероз. Оставь меня в покое с этим кофе!

Меерзон мельком взглянул на фотографии и ту же вернул их Савину. Прикрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно и безмолвно. Наконец он закряхтел и, с трудом приподнявшись, сел, опираясь на спинку кровати.

– Я так и знал… Я так и знал! Где была твоя голова, Абрам? Бог мой, старый болван… На старости лет тобой милиция интересуется. Это моя работа, молодой человек. Что вы хотите знать?

В гостиницу Савин возвратился поздним вечером. Словесный портрет человека, заказавшего Абраму гравировку, лежал у него в кармане. У старого гравера оказалась хорошая память. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – заказчик не поскупился на оплату, удивив своей щедростью даже видавшего виды Меерзона.

Слоняясь по гостиничному холлу (сосед по номеру выдавал такой «художественный» храп, что даже крепкие нервы Савина возмутились), капитан пытался сложить воедино пеструю мозаику командировочных впечатлений.

Похоже, Батон и впрямь не соврал. Оказалось, что благообразный старичок – профессор-педиатр, который живет в этом доме всего ничего, вторую неделю. А бывший хозяин, продав дом и мебель за бесценок, исчез в неизвестном направлении. Хитер, ох, хитер… Сразу учуял, чем пахнет пропажа золотишка. Видимо, Карамба случайно зацепил драгоценную коробочку из-под шприца; при обыске дома обнаружили несколько тайников. Естественно, они были пустыми. Когда в работу включились эксперты-криминалисты, оказалось, что в двух из них хранился золотой песок. Так кто же этот неуловимый Христофоров Ян Лукич, 1925 года рождения, холост, не судим? Не судим ли? По крайней мере, картотека МУРа отрицала знакомство шустрого Яна Лукича с органами правосудия. А жаль, объект весьма подходящий, чтобы пополнить алфавитный каталог на букву «Х». Оставалась слабая надежда на фоторобот, смонтированный при помощи соседей.

Уже, кстати, светает, Савин. Не пора ли на боковую?

Спать, спать, спать… Завтра – нет, уже сегодня! – дел невпроворот.

Глава 15

На поляне возле хижины, где лежит ротмистр на грубо сколоченном из жердей топчане, по-летнему тепло и солнечно. Сквозь неплотно прикрытые веки Кукольников наблюдает за печальным Христоней, тачающим торбаса из сохачьего камуса для ротмистра Деревянова. Изредка казак оставляет свою работу, чтобы подбросить в костер зеленые ветви стланика. Пряный густой дым – единственное спасение от назойливых и кровожадных комаров и мошкары – медленно расползался по поляне, растворяясь в таежных зарослях. В горле Кукольникова першит от дымной горечи, но ротмистр усилием воли давит в себе эти позывы: при кашле начинают болеть раны, оставленные когтями медведя.

Кукольникову повезло. Спасла его от страшных увечий и, как следствие, от неминуемой смерти меховая телогрейка – он носил ее под мундиром, опасаясь простуды, к которой был склонен с малых лет. Крепкая дубленая кожа телогрейки на спине была изодрана в клочья рассвирепевшим от голода и боли хищником, но поистертые когти старого медведя смогли оставить на теле Кукольникова только глубокие царапины.

Конечно, если бы не своевременная помощь Деревянова, который с поразительным бесстрашием и хладнокровием и на удивление метко выпустил пять пуль прямо в сердце зверя, лежать бы косточкам ротмистра на берегу безымянного ручья до Страшного суда. Впрочем, Кукольников особой набожностью не отличался и в Святое Писание не верил, хотя церковь посещал регулярно, а одно время состоял членом масонской ложи – больше из соображений эгоистических, карьеристских, нежели религиозных, благо среди масонов было много аристократов, имеющих немалый вес при дворе самодержца Николая II.

Но как бы там ни было, а ротмистр остался в живых. Когда Деревянов дотащил Кукольникова, обеспамятевшего, окровавленного и изрядно помятого медвежьей тушей, к избушке, поручика ожидало известие о побеге графа, напрочь выбившее его из колеи. Уставший до отупения, он молча освободил едва живого Христоню от пут (тот при виде почерневшей, с безумным взглядом, физиономии поручика мысленно простился с родными и близкими), так же безмолвно выслушал бессвязный рассказ вестового об утренних событиях, и, не говоря ни слова, ушел по следам беглецов, оставив ротмистра на попечение Христони.

Возвратился Деревянов ни с чем только к вечеру следующего дня и сразу же завалился спать. А поутру снова отправился мыть золото.

Раны Кукольникова затягивались быстро. В его худом, жилистом теле, с виду хилом и болезненном, был неиссякаемый запас жизненных сил, к тому же поддерживаемых незаурядной волей. Вскоре ротмистр мог даже ходить, что, впрочем, тщательно скрывалось от Деревянова и Христони, которого поручик стал брать к золотоносной дайке. На то имелись у Кукольникова определенные соображения. И он, конечно же, не стал делиться ими с поручиком.

Появились они после того, как профессионально недоверчивый и осторожный Кукольников, обретя возможность двигаться, внимательно осмотрел свой маузер. Высыпав патроны из магазина на кусок холстины, он сразу же обратил внимание на узкий темно-коричневый ободок у основания пули. А когда, вынув пулю, попытался высыпать порох, сомнений не осталось: старый, испытанный трюк, он сам не раз им пользовался в начале своей жандармской карьеры. Стоило опустить патроны в кипяток на несколько минут, как сыпучий пороховой заряд превращался в твердую безобидную лепешку и оружие, снаряженное такими патронами, можно было использовать разве что в качестве молотка, чтобы колоть орехи.

Проделав это, следовало зачистить или протравить до блеска кислотой темный налет, неизбежный после подобной процедуры. Но Деревянов или не знал этого, или понадеялся на незавидное состояние Кукольникова, которое должно было, по мнению поручика, ослабить бдительность бывшего жандарма. А возможно, что вероятнее всего, Деревянову было просто наплевать на ротмистра – он уже не принимал его всерьез.

Запасных патронов к маузеру не оказалось – то ли граф прихватил с собой весь боезапас, то ли Деревянов постарался. Впрочем Кукольников и выяснять это не стал, удостоверившись, что его заветный пистолет находится при нем и оружия никто не касался – тщательно обыскать ротмистра в бессознательном состоянии у Деревянова не хватило сообразительности.

Золото, добытое офицерами, хранилось вместе с золотом графа. Уходя, Воронцов-Вельяминов забрал только принадлежащую ему лично часть драгоценного металла, считая ниже своего достоинства воспользоваться чужим добром, пусть даже таких проходимцев и бандитов, как эти белогвардейцы. Теперь мешок с золотым песком и самородками прибрал к своим рукам Деревянов, пользуясь беспомощностью ротмистра, и припрятал его подальше, о чем, естественно, не спешил поставить в известность Кукольникова, продолжавшего весьма успешно играть роль тяжелораненого.

Это только забавляло бывшего жандарма. Видимо, поручик полагал, что доля ротмистра как раз и составляет ту сумму, в которую оценил Деревянов спасенную ему жизнь.

Затаившись, Кукольников терпеливо выжидал. Он умел ждать…

Сегодня Деревянов отправился на охоту – продуктов, в основном вяленого мяса и сушеной рыбы, было мало. Похоже, отметил про себя Кукольников, поручик готовится покинуть золотоносный ручей: уже третий день Христоня приводит в порядок одежду и обувь…

Задумавшись, ротмистр не услышал шагов Деревянова. Краем глаза он только успел заметить, как вскочил, словно, подброшенный невидимой пружиной Христоня, и поспешил навстречу поручику. Переложив на плечи вестового выпотрошенную, но не освежеванную тушу молодого оленя, Деревянов протер руки пучком травы, зачерпнул ковшиком воды из ручья и, не отрываясь, выпил до дна. Крякнув, пытливо посмотрел в сторону Кукольникова и, поколебавшись немного, размашисто зашагал вдоль ручья в сторону каменистой гряды.

«К тайнику…», – понял ротмистр и насторожился. Знакомая нервная дрожь, обычная для него в минуты опасности, поползла по спине. Он сначала пошевелил одной рукой, потом другой. Затем незаметно для Христони – вестовой тем временем принялся снимать шкуру с добычи Деревянова – улегся поудобней.

Как и предполагал Кукольников, поручик возвратился с заветным мешком.

– Поторапливайся! – прикрикнул он на Христоню. Вестовой в это время рубил тушу на небольшие куски и густо пересыпал их солью.

Кукольников приподнялся на локте и позвал слабым голосом:

– Поручик… Поручик!

Деревянов, направившийся к хижине, от неожиданности вздрогнул и резко обернулся на зов.

– А-а, ваше благородие изволили подать голос, – оправившись от временного замешательства, с иронией сказал поручик. Он подошел к полатям, где лежал ротмистр.

– Как самочувствие?

– Оставляет желать лучшего, – словно не замечая насмешливого тона, едва прошелестел Кукольников. И покривился, как бы от сильной боли.

– Вы куда-то собрались, поручик? – спросил он, остро глядя на Деревянова. Деревянова этот вопрос смутил; он замялся, избегая взгляда ротмистра, и затоптался на месте, словно застоявшийся конь. Но только на короткий миг; запрокинув голову, поручик вдруг рассмеялся, хрипло и торжествующе.

– От вас, ротмистр, ничего не скроешь. Пришла пора походная…

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что уже сказал. Продолжая ухмыляться, Деревянов пренебрежительно смотрел на ротмистра.

– И мы расстаемся без горечи и сожалений – или как там поется в романсе? – сказал он игриво.

– Вы… оставляете меня?

– Экий вы непонятливый человек, ротмистр. Разумеется.

– Но ведь я без вашей помощи погибну…

– Мне-то какое до этого дело? Я к вам в сиделки не нанимался. Сами понимаете, что сестра милосердия из меня никудышняя.

– Это подло, господин поручик!

– А мне чихать на мораль! – Деревянов побледнел от ярости. – Моралист выискался. Интересно, как ваше благородие поступили бы на моем месте? Сильно сомневаюсь, что по-иному. Уж мне известны ваши принципы. Вспомните Бирюлева.

Кукольников почувствовал, как волна холодной ненависти уколола сердце острыми льдинками, поднялась к горлу. Крепко стиснув зубы, он твердил себе: «Успокойся, еще не время… Еще не время…» Придав лицу выражение покорности неминуемому, он, запинаясь, тихо спросил:

– Простите, а как… Кгм!.. Как моя доля… в добыче?

Деревянов, ожидавший чего угодно – брани, угроз, наконец, попытки пустить в ход оружие, которое было под рукой у ротмистра, – и следивший за ним с интересом естествоиспытателя, проводившего опасный эксперимент с подопытным хищником, сначала опешил. А потом, недоверчиво всматриваясь в бледное с желтизной лицо Кукольникова (потому что в покорность бывшего жандарма он поверить не мог при всем своем желании), ответил небрежно, криво осклабившись:

– О какой доле может идти речь? Помилуй Бог… Зачем вам золото, ротмистр? Если выздоровеете, у вас будет время намыть необходимое количество. Там, – показал он в сторону золотоносной дайки, – хватит вам с лихвой. Ну, а если не повезет, – вы понимаете, о чем я говорю, – то в том мире вас ждут райские кущи.

Деревянов довольно хохотнул.

– Кстати, там этот презренный металл и вовсе ни к чему. Если только вам по привычке не захочется совратить какого-нибудь ангела, сделав его своим платным осведомителем.

– Что ж, коли так… Ротмистр бессильно откинулся на постель и тяжело вздохнул.

– В моем положении спорить не приходится. Ваша взяла, поручик…

– Вот и добро, – немного успокоился Деревянов при виде жалкого состояния ротмистра. – Харчишек мы вам оставим… И, обернувшись спиной к полатям, шагнул в сторону хижины.

– Деревянов! Неожиданно резкий и сильный голос «доходяги» Кукольникова буквально пригвоздил поручика к земле.

Взглянув на ротмистра, Деревянов едва не потерял равновесие. Кукольников стоял в трех-четырех шагах от него, широко расставив ноги, по-прежнему уверенный в себе и с виду невозмутимый. Только лицо его, исхудалое донельзя, напоминало череп обезьяны, туго обтянутый хорошо вычиненной тонкой кожей. И в черепе, на месте пустых глазниц, бушевало холодное коричневое пламя.

Деревянов не отличался медлительностью: заметив в руках у ротмистра пистолет, он вряд ли успел понять, как искусно разыграл его бывший жандарм, но за рукоять нагана схватился молниеносно. И все же опоздал: на поляне раздались глухие хлопки выстрелов, и Деревянов, как-то боком, неловко, упал, беззвучно зевая широко открытым ртом.

Кукольников подошел к нему, носком сапога повернул голову поручика на бок, и с холодным безразличием посмотрел в еще открытые глаза, уже подернутые смертельной поволокой.

– Ну-с… – бросил он коротко, заметив, что поручик силится что-то сказать. И добавил – для ясности:

– Я так понимаю, у вас есть последнее желание. Говорите, это очень интересно.

– Я тебя… спас… В груди Деревянова хрипело.

– Жандарм… гнида… Надо было оставить в тайге… Будь ты проклят! Пожалел, дура-а-а… хр-р…

Он попытался втянуть в себя воздух, но не смог. Голова поручика дернулась несколько раз, и он затих.

– Глупец… – сказал Кукольников.

И цинично ухмыльнулся.

– Похоже, вы, господин Деревянов не знали прописной истины: не делай людям добро, потому что оно обернется злом, – молвил он, обращаясь к уже мертвому поручику. – До встречи на небесах… боевой товарищ. Вдруг Кукольников нервно вздрогнул, что-то вспомнив, и резко обернулся. Но тут же успокоился и засунул пистолет в карман. Обеспамятевший и помертвевший с испугу Христоня стоял возле костра и, дрожа всем телом, мелко-мелко крестился.

Глава 16

Коренастый мужчина в потертом кожаном пальто красно-коричневого цвета вышел из вагона электрички на перрон Рижского вокзала и неторопливо зашагал к выходу на привокзальную площадь. Его изъеденное мелкими оспинками лицо хмурилось, глубоко посаженые глаза беспокойно оглядывали толпу. Он был немного бледен и помят с дороги. Из вещей мужчина имел при себе всего лишь небольшую сумку.

Не останавливаясь, он прошел мимо стоянки такси, подошел к киоску и купил пачку сигарет. Все также внимательно и настороженно посматривая по сторонам, он закурил и, несколько раз глубоко затянувшись, бросил сигарету и на ходу вскочил в отъезжающий троллейбус. На четвертой остановке вышел, некоторое время плутал по улицам и переулкам, затем долго стоял в ожидании свободного такси, но притормозил только третью по счету машину с зеленым огоньком. Расплатился с водителем щедро и долго дожидался, пока таксомотор потерялся из виду.

Мужчина шел через проходные дворы, легко и бесшумно ступая, несмотря на немолодые годы. Иногда он таился в подворотнях, внимательно вслушиваясь в вечернюю московскую разноголосицу и пристально всматриваясь в голубовато-серые сумерки.

К дому на окраине Москвы, с красивой, ажурной ковки, калиткой, он подошел уже в одиннадцатом часу вечера. Пустынный переулок не вызвал у него никаких подозрений, и мужчина в кожаном пальто, вынув из кармана связку ключей, вставил один из них в замочную скважину калитки.

Свет в доме был потушен. Внимательно осмотрев дверь, мужчина решительно шагнул на крыльцо, отомкнул замок и зашел в прихожую. Легкий щелчок – и оранжевый плафон осветил обитые вощеными деревянными рейками стены.

– Ян! Ты спишь?

Хрипловатый басок мужчины потревожил сонную тишину комнат. В спальне скрипнули диванные пружины, и на пороге прихожей появился взъерошенный старик. Подслеповато щурясь, он с испугом уставился на пришельца.

– В-вы, в-вы… как? В-вы… кто?.. – заикаясь, спросил старик. Спросил и принялся дрожащими старческими руками застегивать пуговицы пижамы.

Пораженный не менее, чем старик, мужчина быстро сунул руку за пазуху и отступил к двери. Некоторое время он пристально вглядывался в старика (тот никак не мог справиться с непослушными пуговицами), затем, видимо, приняв какое-то решение, вынул руку из-за обшлага пальто и, широко улыбнувшись, сказал:

– Извините, пожалуйста, за мое неожиданное вторжение. И объясните, куда девался хозяин этого дома? Я, знаете ли, из отпуска приехал. Квартировал здесь, ну и, естественно, у меня есть второй комплект ключей.

– Уф-ф… Старик бессильно прислонился к дверному косяку.

– Напугали вы меня. Хозяин съехал… неделю назад. Он продал дом. А я не успел замки поменять. Минуту, я сейчас… И он скрылся в глубине дома.

Мужчина тут же последовал за ним. Но, увидев в приоткрытую дверь, как старик отсчитывает валериановые капли в фужер с водой, успокоился.

Неторопливо расстегнув пальто, он снял его, повесил на вешалку и прошел в гостиную.

– Все. Уф-ф… – сказал, возвратившись в гостиную, старик.

Он положил ладонь на грудь.

– Сердечко пошаливает, – сказал старик. – Годы…

– Понимаю… Еще раз прошу меня простить. Виноват, не знал…

– Ах, Бога ради, чего уж там… Да вы проходите, проходите. Садитесь. Небось, с дороги проголодались? Вижу, вижу, что так оно и есть. Сейчас я организую перекусить. У меня есть сыр, масло… Попьем чайку.

– Чай – это хорошо… – Мужчина загадочно улыбнулся. Но глаза его остались холодными, а улыбка вышла кривой и неестественной…

Хмурый Володин протянул Савину листок.

– Проморгали… У-у… Он постучал себя кулаком по лбу.

– Можно было ожидать нечто подобное, – сказал Володин сокрушенно. – Даже не можно – должно.

– В чем дело?

– А ты читай…

Савин торопливо пробежал глазами заключение судмедэксперта и с недоумением уставился на коллегу.

– Профессор-педиатр? Это… тот самый, который купил у Христофорова дом?

– Он…

– Умер, приняв чрезмерно большую дозу снотворного… Бывает. Да еще в таком преклонном возрасте – сердечко не выдержало.

– Бывает, Борис. Только у нас случай не тот. Кто-то зашел к нему в гости и избавился от профессора довольно нехитрым способом. Вот и вся недолга.

– Не может быть! Зачем, кто? Христофоров? С какой стати?

– Еще как может быть… Кто? Даю рубль за сто, что не Христофоров. Суди сам – его отпечатки пальцев у нас есть, и это само собой разумеется. В этом доме он жил довольно долго и уничтожить все следы, конечно же, было задачей невероятно сложной и даже невыполнимой, что Христофоров и не подумал сделать. Да и зачем? И все равно кто-то протер дверные ручки так тщательно, что даже отпечатки пальцев покойного профессора не остались. Старик что, в окно лазил?

– Зачем?..

– Зачем подсыпал ему такую дозу снотворного? Володин криво улыбнулся.

– А чтобы старик не нарисовал нам его физиономию, – ответил он на вопрос Савина. – Элементарная логика. Логика бандитская, но тут уж ничего не поделаешь. Так кто же этот убийца?

– Матерый зверь – это точно, – задумчиво сказал Савин.

– Несомненно. Жестокий и хладнокровный. На «мокрое» дело пошел, не задумываясь.

– Значит, профессор знал его, коль чаи с ним гонял, – предположил Савин.

– Возможно, – сказал Володин. – Только теперь и это нужно доказать. А как? Ну почему, почему я не оставил ребят подежурить в доме профессора!? Я уже не говорю о том, что можно было задействовать наружное наблюдение. Вполне официально. Не хватило ума… Эх!

– Кто мог знать?

– Я, ты, мы! – вскинулся Володин. – А он нас обставил, как мальчишек. Стыдно! И больно – хороший человек погиб из-за нашей нерасторопности. Профессор – заслуженный человек, его труды весь мир знает. А тут какая-то сволочь, бандитская морда, пришла и потушила Божью искру. Проклятое время…

– Да-а… Неважные дела… Савин сокрушенно покрутил головой.

– Что-то у меня последний месяц все идет через пень, да через колоду, – сказал он уныло. – Ни единого просвета. Даже в личном плане… Ладно, бывай. Пойду навестить криминалистов. Хочу узнать, что там у них с моим планом и святым изречением получается.

– Погоди, – остановил его Володин. – Вчера Карамбу взяли с поличным. Сейчас приведут на допрос. Желательно твое присутствие. Тип, я тебе доложу, редкий. Впрочем, сам увидишь, что это за фрукт.

Глава 17

В конце августа 1924 года по тропинке вдоль левого берега Колымы, верстах в пяти от города Нижнеколымска, шел человек. Широкая и полноводная в этих местах река неторопливо несет свои воды через таежную глухомань и бескрайние болота к уже близкому Восточно– Сибирскому морю. Ее темная – почти черная – зеркальная синь отражает и бездонное аквамариновое небо, и уже побелевшие сахарные спины высоких хребтов, и яркую, пеструю палитру ранней осени. Противоположный берег реки теряется за небольшими островками, густо поросшими кустарником и лиственницами. Кое-где на речной глади, пребывающей в вечном движении, проглядывают узкие серые отмели – бастионы незыблемости и покоя. На них в беспорядке громоздятся очищенные от коры и отполированные до белизны весенними паводками стволы деревьев, вырванные с корнями грозной стихией.

Богатая, щедрая осень пришла на необъятные колымские просторы. Она покрыла позолотой таежные разливы, густо рассыпала по болотам и распадкам смородину, голубику, бруснику; а на полянах грибные шляпки местами сливаются в сплошной ковер. Привольно жирует лесное зверье и птица в эти последние погожие дни перед первыми снегопадами, нередко начинавшимися в середине сентября, а иногда и раньше.

Но буйство осенних красок в природе, ее величавый торжественный пир, который она задавала перед долгим зимним сном, вряд ли волновали человека, с трудом пробирающегося через завалы на тропинке, проложенной невесть кем и непонятно с какой целью в этих глухих и необжитых местах, по тропинке, то и дело теряющейся среди марей и топей, а иногда уводящей путника далеко вглубь тайги, удлиняя и без того неблизкий путь. Его унылое, изрытое оспой лицо хранило отпечаток отчаянной борьбы за жизнь – прокопченное дымом костров, изможденное, оцарапанное, в шрамах старых и недавних, еще не подживших как следует.

Одежда одинокого путника представляла собой невообразимую смесь. На нем были изодранные казацкие шаровары, чиненные не раз и не два, полуистлевшая рубаха, подпоясанная узким ремнем (поверх нее была наброшена куртка из облезлой оленьей шкуры мехом наружу) и уродливые опорки на ногах, некогда называвшиеся сапогами. Теперь от них остались только рыжие голенища без подошв, вместо которых были приспособлены широкие полоски прочного оленьего камуса, туго схваченные выше щиколоток сыромятными ремешками.

Человек был простоволос, давно не чесан и лохмат. Верхнюю губу закрывали неухоженные усы медно-ржавого цвета, а на овальном подбородке росла клочками жидкая рыжая бороденка. Его блекло-голубые глаза смотрели настороженно, в них таилась смертельная усталость и печаль. За плечами путника болтался тощий вещмешок, в руках он держал длинную окоренную и обожженную на костре для крепости дубинку. Из оружия у него был только нож-сапожник; его самодельная деревянная рукоять выглядывала из голенища.

Трудно было узнать в нем бравого вестового поручика Деревянова казака Христоню, но, тем не менее, именно он вышагивал вдоль берега реки Колымы, пробираясь к обжитым местам.

В Нижнеколымск казак добрался к вечеру. Он долго стоял возле приземистого амбара на окраине города, видимо, не решаясь ступить на шаткий и скрипучий дощатый тротуар, ведущий к центральной части. Немногочисленные прохожие с удивлением посматривали в его сторону. Уж слишком необычен был вид этого путника даже для невозмутимых, немало перевидавших на своем веку северян, охотников и золотоискателей, первопроходцев и таежных скитальцев.

Тем временем прозрачные сумерки опустились на город. В окнах домов зажглись керосиновые лампы – у тех хозяев, кто побогаче; плошки, свечи – эти все больше в жалких развалюхах окраины. Впрочем, Нижнеколымск человеку цивилизованному вообще мог показаться сплошной окраиной какого-нибудь затрапезного уездного городишка. Христоня принюхался. По узким, путаным переулкам потянуло дымком из печных труб, аппетитно запахло вареной снедью – наступило время ужина.

Сглотнув голодную слюну, Христоня наконец решился двинуться дальше. Отмахиваясь от многочисленных и не в меру любопытных северных дворняг, которые на этих задворках России мало походили на тощих и юрких шавок центра страны (в жилах здоровенных лохматых псов текла кровь и чистопородных сибирских лаек, и свирепой волчьей вольницы, и невесть какими путями попавших в эти места кавказских волкодавов, и восточно– европейских овчарок), казак вскоре остановился возле открытой настежь двери кабака. Это был старый, уродливый барак, утонувший в землю почти по крохотные оконца, с битыми перебитыми стеклами, проклеенными полосками ржаво–рыжей бумаги.

Дряхлую развалину, подпертую бревнами, венчала внушительных размеров, немного выцветшая от времени дореволюционная вывеска. Похоже, это было творение местного художника. Он не пожалел на вывеску ни красок, ни своей буйной фантазии. Остолбеневший Христоня рассматривал ее минут пять. На пронзительно-желтом фоне вывески парил царский орел с жирным индюшиным туловищем. На нем почему-то было очень мало перьев; наверное, бедную птицу, перепутав с гусем, ошпарили кипятком для того, чтобы ощипать и насадить на вертел, да так и запечатлели для истории. Орел неодобрительно косил одним глазом на частокол взлохмаченных лиственниц, переплетенных синей лентой реки в нижней части вывески, и на крупные черные буквы, составляющие слово «КАБАКЪ», лихо галопировавшие по вершинам ядовито-зеленых сопок.

На месте второго глаза двуглавого державного орла зияло пулевое отверстие – единственное напоминание о революционных событиях в Нижнеколымске, где ни до семнадцатого года, ни после не знали, что такое власть – какая бы она ни была. Скорее всего, по вывеске пальнул какой-нибудь восторженный и пьяный до изумления старатель, когда в эти Богом забытые края дошла весть о свержении царя. И не потому, что он не любил монархию или исповедывал революционные принципы. Отнюдь. Просто любое известие с Большой земли – «материка» – вносило разнообразие в монотонную, серую и пьяную жизнь старательской вольницы.

Христоня тряхнул головой, словно прогоняя наваждение, осторожно, будто крадучись, шагнул на крыльцо кабака и зашел внутрь. Длинный и неожиданно просторный зал полнился народом. Кого только нельзя было встретить на этой окраине земли русской!

За одним из столов сидели татары – потомки племен, по которым в свое время прошелся харалужным железом славный русский витязь Ермак. Бросив разоренные улусы, их деды-прадеды ушли на север, в дикие места, куда не доставала загребущая рука «белого» царя. Рядом с ними гужевали дикие горцы. Эти вообще непонятно как попали на Колыму. Скорее всего, сюда их привезли в кандалах, да так и оставили на свободный выпас, потому что для казны кормить этих джигитов было накладно, а убежать на «материк» мог только человек, имеющий крылья.

Еще за одним столом о чем-то шушукались и пили свою любимую ханку вежливые до приторности китайцы. Сыновья Поднебесной, пронырливые, как хорьки, пожалуй, не доходили только до Чукотки. Они собирали какие-то корешки, били пушных зверей, а попутно искали золото. За другими столами, вперемешку, сгрудились православные и мусульмане, удмурты и хакасы, якуты и чукчи, украинцы и русские, которых было большинство. Но никто из собравшихся в кабаке не обращал внимания на вероисповедание и национальности. Здесь все были равны. Старательская вольница признавала только силу и фарт. Пять, может, шесть керосиновых фонарей, привешенных к почерневшим от копоти балкам перекрытия, сеяли тусклую желтизну на грязный, истоптанный пол, на шаткие колченогие столы, уставленные нехитрой снедью. Табачный дым, густой, сизый, вышибающий слезу даже у привычных к этому зелью заядлых курильщиков, висел под низким, некогда крашеным зеленой краской потолком, словно грозовая туча, готовая пролиться сильным дождем. Дым обволакивал плотной туманной пеленой керосиновые фонари. Их свет, и так не отличающийся особой яркостью, с трудом пробивался к стенам барака и в углы (там царил полумрак и были свободные столы). Потому все тянулись поближе к стойке, где посветлей. Там восседал на высоком круглом табурете сам хозяин заведения, вовсе не похожий с виду на кабатчика.

Это был худой, костистый, с постной миной на лице и черными гнилыми зубами мужичок, откликавшийся на прозвище Авдюшка. Но Христоня, стараясь не привлекать к своей особе пристального внимания, направился именно туда, к противоположной стене, в дымный полумрак, с явным намерением отгородиться им от всех остальных. Он пристроился на гладко отполированной посетителями кабака скамейке у края длинного стола. На другом конце расположилась компания из трех человек – этих тоже, видимо, больше устраивала полутьма.

Скосив глаза в их сторону и убедившись, что его появление оставило троицу равнодушной, Христоня поерзал на скамейке, устраиваясь поудобней, положил вещевой мешок под стол, и принялся шарить глазами по залу, пытаясь высмотреть полового. Почти невидимый в полутьме казак прислушивался к болтовне своих соседей, уже изрядно нагрузившихся неразбавленным спиртом, – им был наполнен объемистый жестяной чайник.

– …Гриня, ты мне скажи – за что?! – с истерическими нотками в голосе спрашивал один из них, тощий и взъерошенный. При этом он, словно дятел клювом, быстро-быстро тыкал костлявым пальцем в широкую грудь второго, круглолицего и губастого.

– За что?! Меня, Делибаша, потомственного пролетария, этот… ик!.. дворянская морда! Молчишь? Нет, ты скажи, Гриня, скажи!

– Пошел ты… – слабо отмахивался губастый Гриня. Он задумчиво обгрызал здоровенную кость, по-волчьи отхватывая от нее большие куски.

– Ты меня не гони, Барабан, – обиделся тощий. – Я – Делибаш! Пра… ик!…льно я говорю, братишка?

Тощий обнял за плечи третьего, с нерусским узкоглазым лицом. Тот сладко заулыбался, закивал, но промолчал.

– А, слова из тебя не вытянешь… чертов хунхуз[13], – махнул рукой тощий.

– Но он мне за все, слышишь, Барабан, это, за все заплатит. Во! Делибаш перекрестился.

– Я ему сердце вырву, – процедил он сквозь зубы, потянувшись к чайнику.

– Тябе чаво надыть, парнишка? Голос раздался над самым ухом и Христоня от неожиданности вздрогнул. Расслабившись, он не заметил, с какой стороны вынырнула толстощекая румяная девица с таким разворотом плеч, которому позавидовал бы и портовый грузчик.

– Да мне… в общем, енто… – замялся Христоня. И принялся суетливо поправлять свою невзрачную одежонку.

– Ты мне здеси не мямли, соколик… Девица оценивающим взглядом окинула казака с головы до ног.

-Ежели карман пустой, так и гутарь. Мне тут с тобой рассусоливать недосуг.

– Да вот, енто, какое дело… Христоня жалобно сморщился, пытаясь правильно сформулировать свою мысль.

– Понимаешь, так получилось, что я не при деньгах… – начал он издалека.

– Милостыню не подаем, – холодно бросила девица. И отвернулась с намерением уйти.

– Постой! – схватил ее за руку Христоня. – Погодь чуток… Он тревожно оглянулся и спросил шепотом:

– Послушай, а золотом… можно?

– Так бы ить сразу и сказал… – подобрела девица. – А то как же. Она хихикнула в кулак и многозначительно подмигнула.

– За золото, – девица подошла вплотную и игриво толкнула Христоню пышным бедром, – все можно, касатик. Ну-ка, покажь… Она вдруг посмотрела на него с подозрением.

Христоня полез за пазуху, покопался там и вытащил наружу самородок величиной с воробьиное яйцо.

– Во, смотри…

– Ой! – невольно вскрикнула девица. И жадно схватила самородок пухлой шершавой рукой.

– Какой упитанный красавчик… – прошептала она благоговейно.

Девица попробовал желтый камешек на зуб, и быстро сунула его в карман засаленного передника.

– Будет тебе, милок, все, что душа пожелает, и даже больше, – сказала она заговорщицким голосом.

И исчезла, словно ее ветром сдуло, оставив Христоню с давно забытым из-за невзгод томлением в чреслах.

Увлеченный разговором с девицей казак не заметил, что компания на другом конце стола вдруг притихла. Все трое, как по команде, повернули головы к Христоне, внимательно прислушиваясь к переговорам. Когда же в руках девицы зажелтел самородок, тощий даже подпрыгнул на скамейке от возбуждения и больно толкнул острым локтем своего узкоглазого товарища.

– Карась! Привалило… Берем? – перегнувшись через стол, жарко зашептал Барабан на ухо тощему.

– Ш-ш-ш! – зашипел на него мигом протрезвевший Делибаш. – Заткнись!

Девица долго не задержалась, и вскоре Христоня жадно набросился на еду, больше не обращая внимания на кабацкую суету.

Тем временем кабатчик Авдюшка запустил граммофон, и чей-то грустный, чуть надтреснутый голос – трудно было разобрать из-за шума, мужской или женский – затянул песню, похоже, цыганский романс. Впрочем, Христоню этот вопрос ничуть не волновал. Еды, наконец, было вдоволь, и он уплетал с каким-то остервенением все подряд, что ни приносила ему возбужденная девица, будто это был последний ужин в его жизни.

– Во разогнался! – сказал Делибаш наигранно веселым голосом.. И с размаху опустил свое тощее тело рядом с Христоней.

– Куда так торопишься, братишка? – Делибаш открыл в широкой добродушной улыбке щербатый рот.

– М-м… – замычал казак. И недоверчиво зыркнул исподлобья на незваных гостей – вместе с Делибашем к нему подсели Гришка Барабан и китаец Ли.

– Почему посуху катишь? – спросил Делибаш. Он шумно пододвинул к Христоне медную кружку и налил ее почти доверху спиртом из притащенного с собой чайника.

– Глотни за наше здоровье. Да ты, это, не сумлевайся, мериканский, как слеза, – по-своему истолковал Делибаш отрицательный жест казака.

– Не пью… – почему-то испугавшись, буркнул Христоня.

– За наше здоровье… не хочешь? – с угрозой спросил Гришка.

Он набычился и положил на стол здоровенные кулачищи.

Делибаш укоризненно взглянул на него и заворковал над ухом казака сизым голубем:

– Что ты, в самом деле, обычай наш, это, старательский нарушаешь. Не хорошо так. Не обижай нас. Тяни, касатик… И он ткнул кружку в руку Христони, обескураженного неожиданной осадой.

Казак снова заупрямился, но тут давно забытый запах спиртного шибанул в нос, и Христоня не выдержал такого испытания…

На столе уже появился второй чайник, когда старатели, находившиеся поближе к выходу, вдруг заволновались, зашумели больше обычного. Раздались приветственные крики, и по узкому проходу между столов к стойке (из-за которой, словно выметенный метлой, вылетел подобострастно улыбающийся Авдюшка), прошел крепко сбитый, рослый мужчина с коротко подстриженной темно-русой бородкой. Он был одет в добротную куртку коричневый замши и брюки цвета хаки, заправленные в американские ботинки на толстой кожаной подошве.

– Граф… – прошептал внезапно побледневший Делибаш. От нежданного видения он едва не свалился со скамейки. Крепко зажмурив глаза, Делибаш помотал головой – видимо, он принял появление бородача за приступ белой горячки.

– Граф… Точно, он… – выдавил из себя Гришка. Он съежился и спрятал руки под стол, как нашкодивший школяр. Только китаец Ли промолчал. Но свою неизменную слащавую улыбку он спрятал в уголках тонких губ, да глаза прищурил так, что они и вовсе превратились в длинные узкие щелки.

Первым пришел в себя Делибаш.

– Хи-хи-хи… – деланно рассмеялся он, глядя на Гришку. – Чего испугались-то? Радоваться, это, надо. На ловца и зверь бежит. Слышь-ко, а где этот оборванец? Он завертел головой.

– Гришка, куда подевался наш карась!? – насел Делибаш на приятеля. – Ты чего зенки вылупил? Где!? Но Христони и след простыл.

Глава 18

Карамба, высокий угловатый субъект с длинными светлыми волосами, собранными сзади в косичку, церемонно раскланялся с сопровождавшим его милиционером и, небрежным жестом смахнув с куртки джинсового костюма воображаемую пылинку, подошел к столу Володина.

– Здравия желаю, гражданин начальник! Арестованный по собственному скудоумию Карамба явился в ваше распоряжение.

– Пикулин, являются только черти, – улыбнулся Володин. – А тебя доставили, надеюсь, с комфортом. Садись.

– Ах, гражданин начальник, где вы увидели комфорт? В камере яблоку негде упасть, «воронок» давно пора в утиль, а конвоиры – очень невоспитанные люди. Вы заметили, мой сопровождающий даже не поблагодарил меня за приличную компанию?

– Ничего, думаю, в следующий раз он исправит свою оплошность.

– Если к тому времени не уйдет на пенсию.

– Почему так мрачно, Пикулин?

– Моя бедная мама имела несчастье родить меня с выдающимися математическими способностями. Так вот, если взять все статьи глубокочтимого мною Уголовного кодекса, по которым у меня были «ходки», и сложить их совместно с последней (заметьте, часть вторая!), которая мне светит, как раз и получается, что при следующей нашей встрече мне придется поздравлять вас с чином подполковника, а тот невоспитанный милиционер будет пожинать плоды своего неустанного труда на ниве сохранения законности где-нибудь в Подмосковье на собственной «фазенде». Как видите, все просто. И отнюдь не мрачно – солнце светит и в местах не столь отдаленных.

– Логично, Пикулин. Даже очень. Но поскольку вступительную речь ты уже изобразил – талантливо и, главное, к месту – давай приступим сразу к делу, без раскачки.

– Согласен. Каюсь, виновен, пишите протокол, за подписью не постою.

– Ну что же, тогда все по порядку… Квартира под номером сорок три на проспекте Мира, дом номер сто пять – твоих рук дело?

– Э-э, нет, гражданин начальник, мы так не договаривались. Вы меня зашухерили на Коломенском? Да, признаю. Поднимаю руки, сдаюсь. Но чужие обноски мне перешивать не нужно.

– Надеюсь, Пикулин, ты со своими «выдающимися» математическими способностями науку уважаешь?

– Высокообразованный специалист моей квалификации просто обязан уважать.

– Тогда ознакомься с заключением экспертов.

Карамба неторопливо прочитал заключение и, изобразив на своей, довольно симпатичной, физиономии величайшее почтение, возвратил его Володину.

– Что ни говори, а век электроники и компьютерной техники для людей моей «профессии» явление весьма неприятное… Карамба тяжело вздохнул и элегантным жестом поправил прическу.

– Моя работа, гражданин начальник, куда денешься… – сказал он уныло. –

Сгорел, как дешевый фраер. А ведь как чисто было сделано, а? Уверен был, что не наследил. Но поди ж ты…

– Так и запишем… Поехали дальше… Ленинградский проспект, дом восемьдесят три, квартира шесть.

– Что, вы и здесь меня подозреваете!?

– Да или нет, Пикулин?

– Извините, а как насчет науки? Она-то, что говорит?

– Пикулин, ты интеллигентный человек, а о правилах хорошего тона забываешь. Здесь вопросы я задаю. Ну, это так, к слову… Итак, я слушаю.

– Гражданин начальник, что я забыл на этом Ленинградском?

– Значит, опять темнишь?

– Упаси Бог! Я весь, как на ладони.

– Тогда прочитай вот эту бумагу.

– Нет-нет, зачем! Я вам верю. Вспомнил. Было. Знаете, в последнее время что-то с памятью… моей стало. Видите ли, работа у меня вредная, профсоюз мы еще не организовали, путевку на курорт выписать некому…

– Выпишем, Пикулин, обязательно.

– О-о! В этом я не сомневаюсь. Грязевые ванны на этапе, закалка организма морозом на лесоразработках, диетическое питание без мяса и прочих плохо усваиваемых продуктов…

– Не наша вина в этом, Пикулин. Что посеешь, то и пожнешь. Так гласит народная мудрость. Поэтому, оставь эмоции при себе, и продолжим…

Савин внимательно наблюдал за допросом, в душе восхищаясь высоким профессиональным мастерством Володина, окончательно загнавшего в угол неглупого и весьма изворотливого вора-рецидивиста Карамбу. Тот нервничал, путался, хотя и пытался не подавать виду, что все вопросы капитана точно бьют в цель. Карамба по-прежнему пытался балагурить и хохмить, стараясь смешочками и шутками прикрыть свою растерянность, но было видно, что он чувствует себя непривычно скованно. Володин поддерживал этот тон, что еще больше сбивало с толку Карамбу. В конце концов вору стало казаться, что капитану все известно, и допрос ведется только ради проформы. Это, конечно же, было далеко не так. Карамба действительно был крепким орешком, одним из самых ловких и опытных воров-домушников Москвы. Но грамотно построенный план допроса позволил капитану создать определенный запас прочности перед, пожалуй, главным вопросом, который предстояло прояснить: каким образом Карамба вышел на Христофорова с его золотым запасом?

– …Так что же, все-таки, случилось в ресторане двадцать второго декабря? Вспомни, Пикулин, будь добр. Ты был тогда таким элегантным…

– Ну что ты скажешь! От вас ничего не скроешь, гражданин начальник. Это точно, люблю красивую одежду и хорошее общество.

– Особенно женское… Так кому ты сплавил шубку прелестной француженки?

– Как, она и впрямь оттуда? Из-за кордона? А я-то думаю, что за клевая телка – фигура, ножки, походка…

– И шубка… Она ведь норковая, дорогая. На двадцать штук «зеленью» тянет.

– Что вы говорите!? Ай-яй-яй… Вот беда-то какая. А я думал, что это дешевая подделка. Какой-нибудь стриженый и окрашенный кролик. У них там за бугром техника на грани фантастики. М-да… Карамба сокрушенно покрутил головой.

– Нечаянно получилось, гражданин начальник, – сказал он проникновенно. – Сдуру. Пьяный был. Слово даю, век свободы не видать! Да если бы мне кто–нибудь намекнул, что эта шмара из Парижа!.. Чтоб у меня руки отсохли!

– Конечно, конечно, ты ведь джентльмен, Пикулин. Кстати, чтобы не забыть, скажи-ка мне адресок, куда ты отправил заграничный товар.

– Это можно, чего теперь скрывать. Да вы, похоже, в курсе…

– Знаешь, Пикулин, формальности. Мы ведь чуточку бюрократы. Начальник требует. Закон. Так я весь внимание.

– Калинка пригребла.

– То есть, Панкратова.

– Ну… За копейки, можно сказать. А я-то, лох ушастый, думаю, чего это Калинка в эту пальтоху так вцепилась? Унюхала фирменный товар. Вот зараза…

– Опыт – большое дело, Пикулин. Панкратова в заграничных шмотках знает толк. Не говоря уже о мехах. Послушай, а кто тебе подсказал провернуть дельце на Лосиноостровской?

Карамба от неожиданности поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся, наклонив голову. Когда он поднял глаза на Володина, лицо его заметно побледнело, а фигура как-то обмякла, потеряла угловатость.

– Батон… Стукач плюгавый, сука… Карамба заскрипел зубами.

– «Рыжевье» нашли? – спросил он с нотками безнадежности в голосе. – Я так и думал. Раз в жизни повезло, такую лафу поимел, завязать хотел… Надо же мне было с этим придурком связаться. Запишите – Калинка навела…

Глава 19

– Глафира, Глашка! Где ты там, ядрена корень! – звал кабатчик Авдюшка свою помощницу. Он суетливо бегал вокруг стола, где присел Граф – убрал одну скамейку (чтобы никто больше не сел за стол), смахнул со столешницы крошки, быстро собрал пустые кружки и миски.

На зов хозяина прибежала плечистая Глафира. Она сноровисто застелила стол чистой скатертью, поставила серебряную солонку, принесла пышный пшеничный каравай на расписном деревянном блюде.

– Ишь, как старается Авдюшка. Дорогой гостюшка пожаловал в шалман… – бормотал вполголоса Делибаш. Он с ненавистью всматривался в задумчивое лицо Воронцова-Вельяминова.

– Их благородие откушать изволили, – заводя себя, бубнил Делибаш. – Хлеб только что из печи, по запаху чую. А нам, за наши кровные… потом и мозолями заработанные… Авдюшка, это, черняшку сует черствую. Делибаш до хруста сжал худые кулаки.

– Погоди ужо… – сказал он с угрозой.

При этих словах Делибаша китаец Ли насмешливо хмыкнул, отрезал острым, как бритва, ножом кусок вареной оленины и не спеша принялся жевать.

– Кишка т-тонка… – выразил вслух то, о чем промолчал китаец, Гришка Барабан. Он боялся даже посмотреть в сторону Графа и, низко нагнувшись над столом, дрожал всем телом, словно побитый пес. Это его челюсть в памятную для всех троих ночь в избушке возле безымянного ручья испытал на прочность кулак Графа, после чего Барабан носил ее подвязной больше двух месяцев.

– У меня… кишка тонка!?.. Ах ты!.. У Делибаша не хватило слов и он, покрутив головой, заскрипел зубами и начал скверно ругаться…

Воронцов-Вельяминов ел нехотя, словно его в этот кабак привела не надобность отужинать, а некая, не весьма приятная, повинность. Всегда приветливый и внимательный к людям, готовый не раздумывая прийти на выручку любому в трудном положении, Владимир, тем не менее, избегал общества, а если и попадал в многолюдье, чувствовал себя неуютно. Годы скитаний по таежным просторам приучили его к одиночеству, затворничеству. Он всей душой полюбил северную тишину, таинственную и неповторимую, до звона в ушах, когда мысли текут плавно, просторно, когда житейская суета отходит на задний план, растворяется, как горькая соль в прозрачной струе, незамутненной нелепыми условностями, мелкими дешевенькими радостями и страстишками цивилизованного бытия.

Свою прошлую жизнь он теперь вспомнил все реже и реже. Иногда ему казалось, что ее прожил кто-то другой, совершенно незнакомый ему, чужой человек, возможно, его товарищ, в долгие зимние вечера при свете коптилки нашептывавший ему на ухо странные, смешные, нелепые истории о никогда не существовавшем полусказочном мире.

И только одно воспоминание, в реальности которого сомневаться не приходилось, бередило душу Воронцова-Вельяминова, ярким, осязаемым всплеском прорезая глубокий, полуобморочный сон едва живого от усталости старателя и охотника: крохотные пухлые пальчики, выглядывающие из рукавов кружевной ночной рубашечки, а над розовыми после сна щечками – круглые от удивления глазенки; в них таились и испуг, и удивление, и любопытство. Сын. Алексис, Алексей, Алешенька…

После того, как в колымскую глухомань дошли слухи о свержении царя и революционных событиях в теперь уже бывшей Российской империи, Воронцов-Вельяминов в конце 1918 года попытался навести справки о судьбе своего сына. Но письма, посланные матери и сестре, остались без ответа, что, впрочем, не было для него удивительным и непонятным: почта работала из рук вон плохо, да и кому было дело до клочка бумажки, когда в жестоком, бескомпромиссном противостоянии политических убеждений и человеческих страстей решалась судьба всей нации. И все же страстное желание узнать о судьбе сына Алексея его не покидало.

Воронцов-Вельяминов подумывал и о возвращении в родные края, но с опаской, внутренним трепетом: что собой представляет новая власть, он понятия не имел. Те скудные сведения о большевиках, об их борьбе с царизмом, почерпнутые им в разговорах со своим товарищем по побегу из рудников, политкаторжанином Василием Петуховым, за давностью как-то выветрились из головы Владимира. Что было немудрено – кадровый военный, отпрыск старинного дворянского рода, он был далек от политики. Рассуждения Василия на эту тему, рассказы о стачках, восстаниях и подполье тогда воспринималось им, как забавное, не лишенное драматизма театрализованное представление, – нечто вроде «Бориса Годунова» в исполнении не профессиональных артистов, а фанатично настроенных простолюдинов. Правда, убежденность и целеустремленность большевика Петухова вызывали в нем уважение, потому, как выходец из рабочей среды уралец Василий оказался натурой одаренной, сильной. Петухов был на удивление начитанным, грамотным человеком, что, конечно же, способствовало их сближению, а затем и дружбе.

Но между последней их встречей пролегли годы. И теперь Воронцову–Вельяминову, вдоволь насмотревшемуся на бесчинства белогвардейских и других банд, политические лозунги которых сводились в основном к грабежам коренного населения северо-востока и междоусобицам, казалось, что в России воцарилась анархия, и что не за горами то время, когда ее территорию раскроят на куски другие государства. Как истинный русский патриот, он думал об этом с содроганием и отчаянием. Но его политическое сознание было настолько зыбко и неопределенно, что примкнуть к какому-либо противоборствующему лагерю он не решался.

После того, как он и Макар Медов бежали с добытым золотом от Кукольникова с Деревяновым, Воронцов-Вельяминов неожиданно начал ощущать нечто вроде опасения за свою жизнь. Нет, смерти он не боялся – слишком часто в своих скитаниях доводилось ему встречаться с нею лицом к лицу. Но мысль о сыне, о его будущем, которое он, отец, обязан обеспечить, особенно в такие смутные, тяжелые времена, заставила Владимира позаботиться о том, чтобы тайна запрятанного им золота не умерла вместе с ним…

Граф вынул из кармана куртки портмоне – единственную памятную вещь, не считая обручального кольца из платины, оставшуюся от той, полузабытой жизни, и долго в задумчивости разглядывал его с грустной затаенной улыбкой. Спустя какое-то время он щедро расплатился с Глафирой, успевшей нарядиться в лучшее свое платье и вылить на себя флакон духов, и, дружелюбно распрощавшись со старателями, коротавшими ночь в кабаке, пошел к выходу.

– Ну! – Делибаш схватил за рукав Гришку Барабана. – Гриня, слышь-ко, пойдем! Отплатим за все сполна.

Гришка угрюмо зыркнул на него и, высвободив рукав, молча отвернулся.

Тогда Делибаш затеребил китайца – прикрыв глаза, Ли продолжал жевать мясо все так же размеренно, отрешенно, не спеша, будто и не слышал его слов, напоминая своей позой бронзового буддийского божка с подвижной нижней челюстью.

– Ли, братишка, сколько раз вместе… а? Момент подходящий. Граф при деньгах – портмоне видел? И золотишко у него. Наше золотишко! Двинули? Ну, что ты молчишь?! Боишься?

– Моя боись нет, – не меняя позы, медленно проговорил Ли. – Моя не хосет.

– Трусливые собаки! Мать вашу!.. – матерно ругался Делибаш; он бесился так, словно сошел с ума. – Ну, вы еще пожалеете… Делибаш подхватился на ноги и поспешил к двери…

Ранний рассвет окунул тайгу в густой молочно-белый туман. Только над водой туманная пелена оставила узкую светлую полоску дрожащего воздуха, в котором, казалось, парит большая, тяжело груженая лодка. Весла бесшумно вспарывают темную речную гладь, мощными мерными толчками разгоняя деревянную посудину – видно, что гребцы знают толк в своем деле.

На корме лодки, кутаясь в просторный плащ-дождевик, сидит большевистский комиссар Василий Петухов. Его курносое круглое лицо хмуро и озабоченно. Под коротко подстриженными усами цвета лежалой пшеничной соломы посверкивает огонек самокрутки, высвечивая свежий сабельный шрам, пересекающий подбородок наискосок. Глаза Петухова глубоко запрятаны под кустистыми бровями, будто выгоревшими на солнце, глубокая вертикальная складка, прочертившая лоб, упирается в черную кожаную фуражку с длинным козырьком.

Василию Петухову есть от чего призадуматься: партия направила его и еще нескольких товарищей в город Нижнеколымск, где до сих пор верховодят эсеры и недобитые белогвардейские ставленники. Ему известно и то, что в тайге скрываются остатки банд, тайком наведывающиеся в город, – для того, чтобы раздобыть продуктов. Обстановка на северо-востоке, несмотря на убедительные победы Красной Армии, все еще остается тревожной и опасной. Предстояла трудная, беспощадная борьба за становление Советской власти, за умы и сердца коренного населения Крайнего Севера, неграмотного, отсталого и запуганного белогвардейщиной…

Поймав спокойную воду, гребцы затянули песню, тихую, с русской грустью, от которой поневоле заплачет душа и забьется сердце сильнее и чаще. Странно было слышать ее здесь, в туманной таежной глухомани, за тысячи верст от деревушек, где певали песню бабушки и матери этих крепких молодцев в матросских бушлатах, судьбой заброшенных в такую немыслимую даль утверждать рабоче-крестьянскую власть.

Комиссар Василий Петухов любовно оглядел свою немногочисленную гвардию и принялся подпевать низким, чуть глуховатым голосом…

К пристани Нижнеколымска они добрались, когда солнце уже показалось из– за горизонта. Туман уполз на дальние болота, оставив крупную росу и запах свежескошенной травы. Несмотря на довольно раннее время, на площади у пристани толпился народ. Петухов с удивлением и настороженностью прислушивался к этому шумному сборищу, матросы приготовили оружие.

Впрочем, на них никто не обратил особого внимания. Взгляды всех собравшихся были направлены к центру площади, где валялся, глухо стеная, тощий, невзрачный человечишко в изодранной одежде. Здесь же с десяток угрюмых бородачей о чем-то совещались.

Наконец один из них что-то сказал, указывая на тощего. Его подхватили под руки и поволокли к закрепленной на высоких окоренных столбах перекладине, предназначенной для разделки оленьих туш. Только теперь Петухов заметил веревку с петлей на конце, свисавшую с перекладины, и ящик под ней.

«Самосуд!» – обожгла мысль. И комиссар, не задумываясь, начал прокладывать себе дорогу туда, где с поросячьим визгом извивался в руках дюжих мужиков тощий. За Петуховым поспешили и матросы.

– Стойте! Что вы делаете?! – закричал Петухов. Толпа глухо заволновалась, заворчала, смыкаясь за спиной комиссара.

Один из бородачей, седоволосый и кряжистый, как столетний дуб, подошел к Петухову.

– Чего кричишь? Ты кто? – спросил он. И внимательным, настороженным взглядом окинув ощетинившихся матросов.

– Я большевик, комиссар. Что это за человек, и кто вам дал право устраивать самосуд?

– Это гад ползучий, гнида, а не человек. Зовут его Делибаш. А вот убил он действительно человека. Такого человека…

Петухов с удивлением заметил, что у бородача подозрительно заблестели глаза.

– Все равно его нужно судить по закону, – сказал твердо Петухов.

– Комиссар, у нас тут свои законы, – жестко ответил ему седоголовый бородач. И нахмурился. Его синие глаза вдруг потемнели, словно на них упала тень.

– Мы его осудили по справедливости и единогласно, – продолжил он, указав рукой на стоявших позади него старателей. – Всем миром осудили.

– Поймите, это самосуд. Я не могу позволить такое самоуправство, – твердо сказал Петухов, глядя прямо в глаза седоголовому.

– А мы и не будем спрашивать твоего позволения, комиссар, – хмуро улыбнулся тот. – Начинай! – крикнул он, оборачиваясь.

– Остановитесь! Я вам приказываю! – Петухов выхватил наган, матросы защелкали затворами винтовок.

– Вон ты какой… – неодобрительно, с удивлением воззрился на него бородач. – Я же тебе говорил, у нас тут свои законы. И комиссаров разных мастей до тебя было уйма. Где они теперь? То-то… Или пожалел эту тлю поганую? Не лезь на рожон, комиссар. Не понятно? Эй! – поднял вдруг он руку.

Петухов не успел глазом моргнуть, как очутился вместе с матросами в плотном кольце карабинов и ружей всевозможных марок и калибров.

– Не доводи до греха, комиссар… Седоголовый бородач мягко положил свою широченную, заскорузлую ладонь на руку Петухова, в которой тот держал оружие.

– Собаке собачья смерть, – сказал он и сплюнул.

Вскоре все было кончено. Злость на свою беспомощность кипела в груди Петухова. Он боялся посмотреть в глаза матросам, сгрудившимся позади него с теми же чувствами, что обуревали и их командира.

Подошел седоголовый бородач.

– Пойдем… – коротко бросил он.

Толпа расступилась, и Петухов направился вслед за ним к дому с резным крыльцом, над которым уныло повис при полном безветрии флаг – до такой степени выцветшая тряпка, что не представлялось возможным определить, при какой власти его туда водрузили.

Внутри дома их встретил невысокий худощавый старик с бородкой клинышком и в старомодном пенсне, одетый в белый халат не первой свежести.

– Бандурин, фельдшер, – представился он Петухову и пропустил его в неожиданно светлую и просторную комнату. – Прошу-с…

На узкой кровати, застеленной белоснежной накрахмаленной простыней, лежал человек могучего телосложения. Кто-то успел сложить ему руки на груди; тонкая зажженная свеча была воткнута между пальцев, и запах плавленого воска наполнял комнату.

Петухов подошел поближе и не поверил своим глазам. Не может быть! И неожиданно для окружающих опустился на колени у изголовья покойника.

– Владимир, Володя… Вот как довелось встретиться… – шептал он, глядя на строго очерченный профиль своего друга, товарища по побегу с каторги, графа Воронцова-Вельяминова. – Вот как…

В угрюмой задумчивости стояли бородатые простоволосые старатели, безмолвно прощаясь со своим товарищем…

– …Понимаете какое дело, гражданин-товарищ… э-э… комиссар… Фельдшер Бандурин мялся, подыскивая нужные слова.

– Вы, как я разумею, были… э-э… знакомы…

– Это был мой друг, – ответил, не колеблясь, Петухов.

– Тем лучше, тем лучше! – чему-то обрадовался фельдшер. – Умирая, он просил разыскать его сына. И передать ему вот это… Он протянул Петухову портмоне и часы фирмы «Пауль Бурэ».

– Там внутри… э-э… адресок. И записка. Вот только дописать ее он не успел…

Петухов молча кивнул, сунул портмоне и часы в карман, и тяжелой поступью, низко склонив голову, пошел к выходу.

Глава 20

Калинка, длинноногая накрашенная девица двадцати лет, кокетливо, с вызовом, смотрела на Володина. В ее больших серых глазах можно было утонуть. Несмотря на обилие краски и разгульную жизнь, ее лицо еще не утратило свежести, присущей девушкам ее возраста. Она была очень даже симпатичной, о чем с непонятной досадой подумал Савин.

И невольно сравнил Калинку с Наташкой. Сравнение оказалось не в пользу его пассии, и капитан почему-то расстроился. Взяли Калинку вечером, в ресторане «Арагви», чем вызвали явное недовольство жгучего брюнета не первой молодости с солидным брюшком, заказавшего своей «возлюбленной» поистине царский ужин с черной икрой, лангустами и прочими деликатесами. Разбушевавшегося гражданина кавказской национальности с трудом привели в чувство только в отделении милиции. Но, принимая во внимание южный темперамент, разбитые надежды и энную сумму зря потраченных денег, его в конце концов отпустили с миром – дожевывать холодные шашлыки и допивать французское шампанское. Тем более, что в противозаконных деяниях, по данным угрозыска, он участия не принимал.

Допрос шел ни шатко, ни валко благодаря стараниям невозмутимой Калинки. Она вела себя так, словно ужин из «Арагви» был перенесен в МУР. И в который раз Савин позавидовал коллеге, его умению найти правильный, выверенный до мелочей тон в таком весьма сложном и важном деле, как допрос.

– Ну, Панкратова, тебе бы на сцену, в Большой театр. – Володин был вежлив и галантен. – Такие таланты пропадают…

– Ой, не говорите. А вы знаете, я пыталась поступить. В театральное училище.

Калинка приняла эффектную позу.

– И за чем вышла остановка? – спросил, посмеиваясь, Володин.

– За малым – не сообразила подыскать хорошего репетитора. Желательно кого-нибудь из приемной комиссии.

– Не может быть!

– Еще как может… Молодая была, глупенькая.

Калинка стрельнула глазами в сторону Савина и как бы нечаянно поддернула свою и так короткую юбку еще выше. Капитан несколько смущенно перевел взгляд на окно. Несмотря на то, что Калинка не могла похвалиться упитанностью, коленки у нее были вполне аппетитные.

– Нужно было еще раз попытаться, – сказал Володин.

– Я пыталась и второй раз.

– Ну и как? Нашла репетитора?

– Естественно.

– Так в чем тогда дело?

Калинка сладко зажмурилась и не ответила, а проворковала:

– Все очень просто – проспала экзамен.

– И репетитор не помог?

– К сожалению, нет. Потому как тоже проспал. Он оказался таким проказником… – Калинка хихикнула. – Так что в тот день приемная комиссия без него работала.

– Сочувствую, Панкратова. Ну, ничего, не все еще потеряно.

– Я тоже так думаю. Разрешите, я закурю.

– Конечно… Пожалуйста, зажигалка.

– Спасибо.

– А скажи, Панкратова, когда ты в последний раз видела Пикулина?

– Карамбу? Калинка глубокомысленно наморщила лоб.

– Давно… – ответила она после недолгого раздумья. – Месяца два назад. А что, он влип?

– Да как тебе сказать… В общем, да.

– Такой миленький… – печально вздохнула Калинка и, грациозно выгнув спину, потянулась к пепельнице. – Жаль…

– Не очень, – ответил ей в тон Володин.

– Это по вашему мнению, – лукаво улыбнулась Калинка и снова томно посмотрела на Савина.

– Возможно… Кстати, вспоминал он и о тебе.

– Да ну? Вот что значит настоящий мужчина – не забыл…

– Еще бы. Когда даришь девушке такой подарок, как норковая импортная шуба…

– Ох, Карамба, опять прихвастнул! Дождешься от него подарков… Как бы не так. Купила я у него эту шубу. Не верите? Честное слово!

– Да ладно, аллах с ней, с этой шубой. Верю. Насколько я тебя знаю, ты честная девушка, Панкратова, и тебе на слово можно верить.

– Конечно, – гордо выпрямила спину Калинка. – Милицию я никогда не обманывала. Мужчин – да, но они такие наивные…

Она опять стрельнула глазами в сторону Савина, который делал вид, что его совсем не интересуют Калинкины «прелести».

– Ну, а тот самый адресок на Лосиноостровской ты ему подкинула? – спросил Володин.

– И это Карамба выложил? Вот трепло… Ну да, я. А что здесь такого?

– Да ничего особенного. Послушай, откуда ты узнала, что там кое-что водится?

– У Янчика? О-о! Кто же об этом не знает! И Сильва, и Панечка… Была и я у него… в гостях. Несколько раз. Щедрый. Обходительный. Не хамит, не ругается матерно. Редкий мужчина.

– Поэтому ты и подсказала Карамбе, что у него можно поживиться?

– Что вы, что вы! Просто был разговор… Когда именно, точно не помню. В общем, говорили мы о том, о сем… Нас было трое: Сильва, я и Карамба. Ну и вспомнили о Янчике: шикарно живет, одевается, как король, записи новейшие и все такое прочее. Я даже не могла подумать, что Карамба… Честное–пречестное слово!

– Верю, верю, – улыбнулся Володин взволнованной Калинке.

Она изобразила благодарную улыбку.

– Расскажи-ка нам поподробнее об этом… Янчике, – попросил Володин.

– Что именно? Раджа был таким скрытным…

– Как… как ты сказала!? Раджа? – даже привстал Володин.

– Раджа… – округлила удивленные глаза Калинка. – Так называли Янчика его друзья…

Когда по окончании допроса Калинку увели, Володин взволнованно сказал:

– Раджа! Боря, это удача! Неуловимый Раджа!

– Кто такой Раджа?

– Раджа – это король московских валютчиков! При советской власти его не могли поймать на горячем ни милиция, ни КГБ. Это был какой-то фантом.

– Я так понимаю, сейчас он отошел от дел…

– Хочешь сказать, что Раджа проедает накопленное?

– Что-то в этом роде.

– Сомневаюсь. Это очень деятельный тип. Он большой любитель ловить рыбку в мутной воде. А сейчас таким проходимцам открыта широкая дорога. Лозунг революции «Грабь награбленное» в нынешние времена очень даже актуален. Есть сведения – правда косвенные – что Раджа толкает за кордон большие партии контрабандного золота. Кроме того, он занимается антиквариатом.

– Он что, создал какую-то фирму?

– Как бы не так. Раджа светиться не любит. Скорее всего, он работает через подставных лиц. Собственно говоря, как и в былые годы.

– Тогда надо бы этого Янчика хорошенько прижучить. Факты у нас уже есть.

– И прижучим, и раскрутим. Эта старая хитрая сволочь теперь не спрыгнет. Зуб даю. Все, Боря, бегу к шефу! Ну и закрутится теперь карусель…

Глава 21

Ульвургын покрикивает на собак, и упряжка, набирая ход, мчится по первому снегу у самой кромки морского прибоя. Снег еще не успел слежаться. Невесомый, пушистый и белоснежный, как лебяжий пух, он покорно ложится под полозья нарт, безжалостно кромсающих его белизну и оставляющих позади серые глянцевые бороздки.

Ульвургыну весело. Ему хочется петь, но встречный ветер бросает в лицо снежинки, и каюр только довольно смеется. Сегодня, наконец, сбылась его мечта – в нартах лежит новенький винчестер и патроны к нему.

Ульвургын уже не молод, однако он до сих пор лучший охотник в стойбище. А что за охотник без хорошего безотказного оружия? Долго Ульвургын собирал шкурки песцов и горностаев, чтобы сторговать себе в фактории американца Олафа Свенсона винчестер. Очень долго.

Сколько плиток чая, сколько муки, сахара и соли можно было выменять за эти меха, но Ульвургын стоически преодолел искушение и теперь радуется своему приобретению, как маленький умка, впервые в своей жизни вышедшей из берлоги.

Неожиданно каюр схватил остол и воткнул его с размаху между полозьев нарт. Собаки в азарте рванули раз, другой, затем смешались в кучу и с яростным лаем и рыком сцепились друг с дружкой. Но Ульвургын и не подумал восстановить мир и порядок в упряжке: вытаращив глаза, охотник с удивлением уставился на мужчину в изодранной меховой парке, казалось, вынырнувшего из-под снега. Мужчина стоял молча, слегка пошатываясь, и смотрел куда-то поверх головы каюра. И это был человек с белой кожей.

«Может, он напился той воды, что веселит?» – подумал Ульвургын. При особо удачных сделках помощник Свенсона, рыжий Макларен, заправлявший делами фактории, угощал охотников-чукчей такой чудесной водой. Она хранилась у него в металлических запаянных банках и стоила очень дорого. Но, присмотревшись, Ульвургын заметил то, что на первых порах упустил из виду: чуть поодаль, за пригорком, стояли нарты, и в них были запряжены всего четыре отощавших пса. Они лежали на снегу обессилевшие, тяжело дыша, безучастные ко всему происходящему. А их хозяин был вовсе не пьян, только голодный, обмороженный и смертельно уставший…

В яранге Ульвургына тепло и уютно. Сам каюр сидит у входа на оленьих шкурах, сложенных стопкой, и неторопливо курит трубку. Посреди яранги горит костер. В котелке, подвешенном на длинной палке с крюком на конце, варится оленина. Ленивый дым медленно уползает через отверстие в конусообразной крыше.

Жена каюра, толстая Рынтынэ, чинит одежду, ловко орудуя костяной проколкой. Возле нее примостилась дочь, совсем еще юная Вуквуна, первая красавица в стойбище. Она чему-то улыбается, изредка украдкой посматривая в сторону гостя, белого господина, – укутавшись в меха, он спит, чуть слышно посапывая.

Ульвургын тоже время от времени бросает на него взгляд, при этом, замечая улыбку Вуквуны, хмурится – ему не нравится легкомысленное поведение дочери.

Проснувшись, Кукольников некоторое время не мог сообразить, где он находится. Только услышав покашливание каюра, ротмистр вдруг ясно и отчетливо припомнил события последних недель. И даже чуть слышно застонал: его, одного из лучших сыскных агентов Жандармского корпуса, обвел вокруг пальца (да еще как ловко!) простой и недоумковатый казак Христоня! Он ушел вечером на одном из привалов, выкрав часть золота, разложенного предусмотрительным Кукольниковым по небольшим мешочкам из замши; ротмистр связал их ремешком и пристроил вместо пояса под рубаху.

Вестовой Деревянова подстерег момент, когда Кукольников, педант и чистюля, раздевшись догола, решил искупаться в неглубоком озерке. Христоня подкрался незамеченным к одежде ротмистра, оставленной на берегу, и подменил содержимое трех мешочков обыкновенным песком и мелким галечником. А затем был таков.

Когда Кукольников хватился казака, уже стемнело, а потому искать в потемках беглеца, да еще в дикой нехоженой тайге, не имело смысла. Только спустя сутки, нечаянно обнаружив подмену, понял Кукольников хитроумный замысел Христони, который рассудил на удивление мудро, прихватив с собой только часть золота. Забери он все, ротмистр сразу же обнаружил бы пропажу, а значит, шанс замести следы, оторваться от неминуемого преследования, у казака был мизерный.

«Кончать надо было его, сразу кончать! Экий негодяй… Ну, попадешься ты мне…» – Кукольников нащупал рукоять нагана, крепко сжал.

Отпустило. Мысли постепенно очистились от мутной пены неприятных воспоминаний, приобрели необходимую ясность, стройность и последовательность.

«Надо уходить за границу. Пора. Рядом фактория. По словам этого туземца, скоро туда должна прийти шхуна. Нужно не прозевать. Иначе северные ветры пригонят к берегу льды, и тогда придется ждать до весны или пробираться на Аляску через пролив. Не хотелось бы…»

Море волновалось; похоже, близилось штормовое ненастье. Олаф Свенсон, дюжий русоволосый детина, озабоченно всматривался в недалекий берег и прикидывал, как скоро шхуна укроется от непогоды в небольшом заливчике, где располагалась одна из его факторий. Он недавно сбрил бороду, повинуясь очередному своему капризу, и теперь ежеминутно тер на удивление белую, женственную кожу щек, под пронизывающим насквозь ветром казавшуюся ему голой. Длинное, с квадратным подбородком лицо Свенсона не портил даже чересчур крупный нос с чувственными, широкими ноздрями. Он был красив, как древний викинг, покоритель морей и океанов, в представлении современных художников.

Наконец, основательно иззябнув, – сильный, холодный ветер подхватывал водяную пыль и густо кропил палубу и надстройки шхуны, – он прошел в свою каюту. Сбросил длинный прорезиненный плащ и, потирая руки, Олаф присел к столу. Он открыл вместительный сейф, привинченный к полу, достал бумаги, аккуратно подшитые в кожаную черную папку, и стал читать, неторопливо переворачивая листы.

Одна из бумаг – шершавый ломкий лист грязно-желтого цвета с едва различимым машинописным текстом, видимо, второй или третий экземпляр, – надолго приковала его внимание. Свенсон читал ее и перечитывал несколько раз, нервно постукивая крепкими пальцами по столу.

«Протокол № 6 заседания Дальконцесскома от 15 октября 1923 года… …2. Слушали: О фирме «Олаф Свенсон и Кo».

Постановили:

а) признать, что фирма «Олаф Свенсон» подставная, в которой участвует и русский капитал;

б) признать несомненным, на основании имеющихся документов, что у фирмы существует связь с белогвардейской контрреволюцией;

в) признать, что подставная фирма «Свенсон» никакого исключительного экономического значения не имеет и носит хищнический характер;

г) просить Дальревком направить дело Свенсона прокурору…»

– Черт побери! – отшвырнув папку, Олаф разразился проклятиями. – Эти Советы имеют наглость угрожать мне, американскому подданному!

Грохнул огромным кулаком по столу, выругался, на этот раз почему-то на русском языке, смешно глотая окончания слов.

Задумался. Большевики, судя по всему, и впрямь решили заняться Свенсоном всерьез. Недавно открытую факторию в Усть-Чауне пришлось в срочном порядке ликвидировать. И не по той причине, что Олаф не выдержал конкуренции с факториями коммерсантов из Аляски – недалекого тугодума Линдона и прожженного ловкача Райта; куда им тягаться с ним, не тот размах. А потому, что теперь Советы начали усиленно создавать свои скупочные пункты, где чукчам платили за меха и оленей в три-четыре раза больше, чем он. И, конечно же, туземцы на факторию Свенсона стали наведываться гораздо реже, чем раньше, и в основном за спиртным.

Это бесило его, доводило буквально до белого каления, но противопоставить что-либо такой политике большевиков он был не в состоянии. Оставалось только плюнуть на все и свернуть дела, что он и сделал.

Не лучшее положение складывалось и на других факториях американцев, разбросанных по всему Чукотскому полуострову. За исключением, пожалуй, фактории, где управляющим был Макларен. Рыжий лис умел завоевать доверие туземцев…

Но этот протокол… Олаф Свенсон в раздражении бросил папку в сейф и, упав ничком на койку, закрыл глаза, стараясь вспоминать что-либо приятное. И тщетно. Похоже, подумал Олаф, если так будет все продолжаться и дальше, то и впрямь его компания в скором времени пойдет ко дну, как старая, потрепанная штормами баржа. Нужно было что-то предпринимать. Что?!

Макларен, нескладный, угловатый малый с хитрыми глазами-пуговками на неподвижном узколобом лице, встретил хозяина сдержанно.

– Хелло, Макларен! Свенсон крепко, до хруста в костях, сжал руку своего агента.

– Как успехи? – спросил он доброжелательно.

– Так себе, мистер Свенсон… Макларен потупился, хмуря невыразительные жидкие брови.

– На складе еще осталась пушнина… с прошлого охотничьего сезона, – сказал он с грустными нотками в голосе, – а как будет в эту зиму – трудно сказать.

– Товаров мало?

– Товары есть. Вполне достаточно. Но… Макларен, поджав полные обветренные губы, заколебался.

– Что значит – «но»?

– Закупочные цены. Их пришлось повысить. Простите, мистер Свенсон, я не согласовал с вами… Макларен виновато посмотрел на Свенсона и отвел глаза в сторону.

Похоже, он боялся нагоняя, а то и зуботычины – хозяин со своими агентами был крут и скор на расправу.

– Ну-ну, Макларен, – благодушно потрепал его по плечу Свенсон. – Ты поступил правильно. Повышай, но только в разумных пределах.

– Конечно, мистер Свенсон! Макларен воспрянул духом и заулыбался, отчего его перебитый нос – до службы у Олафа он был в одном из боксерских залов Филадельфии «мальчиком для битья» – смешно зашевелился.

– Хорошо. Веди, показывай. И Свенсон, размашисто ступая, пошел впереди Макларена к складу…

После того, как тюки с пушниной заняли свои места в трюме шхуны, Макларен пригласил Свенсона отобедать. Хозяин приглашение принял. И вскоре, нагрузившись под самую завязку не претендующим на особый изыск, но хорошо, со вкусом, приготовленным обедом, состряпанным женой агента, худенькой опрятной чукчанкой с простодушным детским личиком, прилег немного отдохнуть на узком диванчике в просторной светлой избе Макларена.

Но отдохнуть ему так и не пришлось – в избу, невзирая на уговоры Макларена, решительно вошел худощавый человек с бледным лицом в редких веснушках.

– Здравствуй, мистер Свенсон, – приветствовал он Олафа на чистейшем английском языке. И кольнул американца непроницаемо-коричневыми глазами, в глубине которых таились льдинки настороженности.

– С кем имею честь, черт побери!? – выругался в ответ Свенсон, уже успевший прикорнуть.

– Ротмистр Кукольников, – слегка склонил голову незваный гость.

– Что вам нужно? – бесцеремонно спросил Свенсон. Он до смерти не любил русскую привычку сыпать извинениями, любезностями и прочими интеллигентскими вывертами там, где требовались краткость и полная ясность в духе истинно американского практицизма.

– Мне нужно как можно скорее оказаться по ту сторону пролива, – неожиданно для Свенсона, не стал словоблудить русский.

Такое начало американцу понравилось. Но раздражение, вызванное внезапным и нахальным вторжением русского в спальню Макларена, все еще не улеглось.

– А мне какое до этого дело? – буркнул Олаф.

– Прошу… Ротмистр протянул ему сложенный вчетверо листок плотной бумаги с ясно различимыми водяными знаками, немного потертый на сгибах.

Время от времени подозрительно поглядывая на Кукольникова, американец начал читать:

– Подателю сего… Так… Интересно. М-да… Оказывать… всемерную помощь и поддержку. Подпись – Колдуэлл, консул Соединенных Штатов Америки. 10 января 1920 года, Владивосток.

Свенсон вернул бумагу ротмистру.

– И все же я сомневаюсь, – сказал он холодно, – что могу вам чем-то помочь в этом вопросе. Я не вмешиваюсь в политику, господин Кукольников. И не хочу из-за вас ссориться с большевиками. Это опасно. Не только для бизнеса, но и для жизни.

– Понимаю ваши сомнения и опасения. Вы коммерсант, мистер Свенсон, и вас больше удовлетворят иные верительные грамоты, – слегка растянул губы в снисходительной улыбке Кукольников. – Сколько я должен заплатить за ваши услуги?

Нет, русский определенно начинал нравиться Свенсону – какая хватка! Но он не был бы Гризли Олаф, как его прозвали друзья за буйный и противоречивый нрав, а также за недюжинную силу, чтобы не покуражиться всласть над этим чересчур самонадеянным и ушлым русским, неизвестно за какие заслуги попавшим в милость к самому Колдуэллу. И американец, не моргнув глазом, заломил такую цену, что стоящий за спиной русского Маклерен поперхнулся от изумления.

– Согласен, – спокойно сказал в ответ Кукольников. И достал из внутреннего кармана чековую книжку.

– Чек на отделение Американского банка в Харбине вас устроит? – спросил он ровным голосом.

– Вполне… – ответил остолбеневший американец.

Наглый и самонадеянный Свенсон был смят, раздавлен такой напористой манерой ведения переговоров. «А не предложить ли русскому пай в компании? – думал Олаф. – Деньги у него есть, и, похоже, немалые. С обстановкой в России он знаком. Ценный кадр. Не зря Колдуэлл ему бумагу такую выправил, не зря… Я бы с этим ротмистром горы свернул. Силен мужик. Нужно подумать…»

Баркас подпрыгивал на волнах, словно застоявшийся скакун, и матросы с трудом удерживали его возле берега. Свенсон, отдавая последние указания Макларену, с любопытством поглядывал на Кукольникова, одетого в новую парку, расшитую бисером. Ротмистр прощался с каюром и миловидной чукчанкой, приехавшей вместе с ним. Каюр – это был Ульвургын – стоял чуть в стороне, хмурый и какой-то растерянный. Молодая чукчанка, его дочь Вуквуна, что-то тихо лепетала прямому, сдержанному Кукольникову, преданно заглядывая ему в глаза. Ротмистр отвечал односложно, явно нехотя, с нетерпением ожидая, когда Свенсон подаст знак к посадке в баркас.

Неожиданно он резко отстранил Вуквуну и подошел к Олафу.

– Мистер Свенсон! Лицо Кукольникова странно подергивалось, глаза блестели от с трудом сдерживаемого внутреннего волнения, как показалось американцу.

– Мне нужна банка спирта и плиток тридцать чая, – сказал ротмистр. – Я заплачу, сколько вы скажете.

– Конечно, конечно, мистер Кукольников, – расплылся в улыбке Свенсон.

– Понимаю, понимаю… Он заговорщицки подмигнул ротмистру.

– Чертовски хороша эта туземка… – Американец заржал. – С чем вас и поздравляю. Он обернулся к Макларену.

– Макларен, ты слышал? Принеси-ка сюда все, что просит мистер Кукольников. Кстати… Свенсон покопался в кармане меховой тужурки, вынул оттуда красивые бусы из разноцветного стекла и протянул их ротмистру.

– Возьмите. Туземки от этих безделушек без ума. Нет, нет, какие деньги!? Это мой подарок…

Шхуна, затарахтев мотором, медленно развернулась, вышла из залива и взяла курс в открытое море. Кукольников, вцепившись побелевшими от напряжения руками в фальшборт, пожирал глазами удаляющийся берег. Свенсон, намеревавшийся было пригласить ротмистра в свою каюту, так и застыл с открытым ртом, – столько тоски и обреченности выражало перекошенное, до синевы бледное из-за ранних сумерек лицо его пассажира…

Едва фактория скрылась из виду, Ульвургын резко остановил нарты. Он молча достал банку со спиртом и плитки чая, всученные ему Кукольниковым, и зашвырнул все это богатство в сугроб без малейшего сожаления и даже без злости, как могло показаться со стороны. Туда же последовали и бусы, которые каюр сорвал с шеи рыдающей Вуквуны.

– Хак! Хак! – закричал Ульвургын, на ходу запрыгивая в нарты. – Ра-а! Хак!

Вскоре разгулявшаяся поземка замела следы от полозьев, перечеркнув их острыми лезвиями сугробов. Уже невидимое в сумерках море вздыхало шумно и мерно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Октябрь 1930 года выдался в Ленинграде на удивление теплым и сухим. Поутру редкие облака медленно выплывали из-за горизонта со стороны Финского залива, собирались в плотный бугристый вал, и казалось, что привычного для этой поры дождевого ненастья не миновать. Но к обеду по-осеннему неяркое солнце превращалось из тусклой никелированной десятикопеечной монетки в тщательно начищенный медный пятак. Тучи как-то незаметно, исподволь, опускались все ниже и ниже к свинцово–серой глади залива, растворялись в нем, от чего он светлел, голубел, и в конечном итоге становилось трудно отличать линию соприкосновения двух стихий – воздушной и водной.

В такой вот день, где-то около трех часов пополудни, старый дребезжащий трамвай, несмотря на свой почтенный возраст, лихо подкатил к конечной остановке, расположенной на самой что ни на есть окраине Ленинграда и, коротко звякнув, остановился. Единственный пассажир, любезно распрощавшись с кондуктором, молодящейся девицей лет тридцати пяти в фуфайке ручной вязки, по-кошачьи мягко спрыгнул со ступенек трамвая на щербатую брусчатку и зашагал по узкой улочке вдоль уже тронутых холодным дыханием осени палисадников. В руках он нес объемистый портфель, который никак нельзя было назвать легким.

Кондукторша долго провожала его взглядом, чему-то улыбаясь, затем вздохнула с явным сожалением и, достав бутерброд с сыром, принялась задумчиво жевать, углубившись в свои мысли.

Тем временем пассажир петлял по переулкам окраины, часто посматривая на измятый бумажный листок – похоже, что-то разыскивал. Лицо его, обветренное, загорелое, с белой полоской шрама на подбородке, было взволнованно-настороженным. Серые с голубизной глаза, быстрые и молодые, несмотря на возраст хозяина (ему явно перевалило за сорок), сосредоточенно всматривались в номера на заборах, вырисованные белой краской. Крепко сбитая, коренастая фигура, затянутая в новый суконный френч полувоенного образца, выражала ту зрелую мужскую силу и уверенность, которая отличает людей бывалых, много повидавших и попутешествовавших на своем веку, от засидевшихся в мягких удобных креслах ответственных и полуответственных обывателей мужского пола. Немного кривоватые ноги в хромовых сапогах ступали легко, мягко и без особых усилий несли литое, упругое тело. Казалось, что мужчина идет, пританцовывая. Нужный объект мужчина отыскал не скоро. А когда он, наконец, отворил калитку и ступил на вымощенную кирпичом дорожку, которая вела к небольшому дому с мезонином, от его живости не осталось и следа. Было заметно, что мужчина очень волнуется.

Он поднялся по ступенькам к входной двери, осторожно поставил портфель на чисто отмытые доски крыльца, некоторое время в нерешительности топтался на месте, а затем робко, словно чего-то опасаясь, постучал…

Алеша Малахов, высокий и по-юношески гибкий парень, сидит на кухне и с упоением читает Майн Рида. Впрочем, в его возрасте – весной ему исполнилось шестнадцать – это было неудивительно. Кого в юные годы не манили дальние страны, кто не мечтал о захватывающих приключениях или с открытым ртом не слушал рассказы о спрятанных сокровищах, кому не хотелось быть сильным и бесстрашным первопроходцем, защищать угнетенных и порабощенных, или, на худой конец, хотя бы часок постоять на капитанском мостике пиратского брига? Но загляни кто-нибудь, не знакомый с Алешей, через плечо юноши, то, скорее всего, этот человек здорово удивился бы – книга в добротном темно– зеленом переплете была на английском. И, судя по беглости чтения, этот язык Алеша знал в совершенстве.

Еще большее удивление и восхищение, случись кому сойтись с Алешей Малаховым поближе, можно было испытать, узнав, что он так же свободно владеет французским и немецким.

Нельзя сказать, что Алеша был полиглотом. Например, английский язык ему на первых порах давался с трудом. Чего нельзя сказать об остальных двух: на французском он начал говорить почти с пеленок, а немецкий выучил постепенно, годам к десяти. Пожалуй, если бы не мать, свободно владеющая пятью европейскими языками и работающая переводчицей Торговой палаты, английским Алеша заниматься не стал бы. Но мама, с виду хрупкая и слабая, обладала железной волей. И пришлось ему, скрепив сердце, корпеть по вечерам и в выходные дни над учебниками, спрягая глаголы и до ломоты в языке отрабатывая правильное произношение.

В небольшой, но уютный домик с мезонином и палисадником на окраине Ленинграда они переселились в конце двадцать девятого года. Из разговора матери с бабушкой Анастасией, нечаянно подслушанного Алешей в детстве, он узнал, что до революции их семья жила в большом красивом особняке неподалеку от центра города (там теперь детский приют). В восемнадцатом году в особняке располагался штаб анархистов, которые вытолкали мать на улицу в одном пальто, а все семейные документы и фотографии сожгли в камине. Впрочем, этот разговор по прошествии времени стал казаться Алеше сновидением. Когда однажды он попытался расспросить мать об этих событиях подробней, она посоветовала, смеясь, не читать на ночь тоненьких книжиц в обтрепанных бумажных переплетах, где рассказывалось об «удивительных, невероятных, смертельно-опасных» приключениях знаменитого американского сыщика Ната Пинкертона.

Эти книжонки (так же, как и сочинения Майн Рида), которые были изданы еще до революции, доставал ему знакомый букинист, почти друг. Звали его Альфред и поговаривали, что когда-то он подавал большие надежды как ученый-энциклопедист. Все изменилось после того, как в девятнадцатом его забрали в ЧК. Через месяц Альфреда выпустили, но с той поры он время от времени страдал слабоумием – никого не узнавал, часто и бессмысленно смеялся, а по ночам, забившись в угол комнаты, начинал ухать словно филин.

Альфред, у которого не было за душой лишней копейки, одевался в обноски, как нищий с паперти, а при виде человека в военной форме начинал дрожать мелкой дрожью, а то и плакать. Но страсть к книгам у него осталась. Большая страсть. Наверное, в чтении Альфред находил отдушину, позволявшую ему хотя бы на некоторое время мысленно перенестись в иной мир, где нет НКВД, нет доносчиков и стукачей, нет застенков и палачей, которые бьют по голове табуреткой, чтобы выбить показания.

Свою библиотеку держать ему было негде, так как он жил в коммунальной квартире, поэтому Альфред занялся книжной торговлей.

Он сочетал приятное с полезным – коротал время за чтением книг, дожидаясь клиентов, и получал небольшой доход с торговли, позволявший ему не умереть с голоду. Альфред имел неподалеку от Исаакиевского собора лоток, – а точнее, книжный развал – где можно было найти очень много интересного. Его хорошо знали, ему доверяли, потому что Альфред не был способен на обман, а потому приносили на комиссию настоящие раритеты. Всем библиофилам было известно, что только Альфред может правильно и честно оценить любую книгу. И только у Альфреда можно было купить из-под полы запрещенные советской властью издания. Альфред знал двенадцать или четырнадцать языков – Алеша так и не смог уточнить, сколько именно.

Но об этом несостоявшийся ученый-энциклопедист нигде не распространялся. Однако, с Алешей, когда они оставались наедине, Альфред разговаривал с большой охотой, чаще всего на английском, ставя мальчику верное произношение. До двадцать второго года мать и Алеша жили вместе с бабушкой Анастасией, которая снимала две комнаты у одной из своих подруг в деревне. (Дом бабушки Анастасии сожгли в семнадцатом мародеры). После смерти бабушки они возвратились в Ленинград, где семь лет прожили в коммунальной квартире. Жилье дали матери, так как она поступила работать секретарем-машинисткой в какую-то контору. Что собой представляло это учреждение, Алешу тогда не интересовало. Его больше волновал скудный паек, который мать приносила домой каждую субботу. В качестве машинистки она пробыла недолго. Уже в двадцать пятом ее приняли в Торговую палату. На новом месте заработок матери стал гораздо выше, и они могли позволить себе раз в неделю сходить в кафе, чтобы полакомиться мороженным и пирожными.

Год назад умерла бездетная родственница бабушки Анастасии, завещавшая им домик на окраине, куда они и не замедлили перебраться.

Алеша, не глядя, нащупал чашку с уже успевшим остыть чаем, отхлебнул глоток, перевернул очередную страницу… И в это время кто-то постучал в дверь. Мельком взглянув на старые ходики, у которых вместо гири висел амбарный замок, Алеша в удивлении передернул плечами: кто бы это мог быть?

Если мать, то он, кажется, дверь на засов не закрывал. Кто-то из соседей? Вряд ли. К ним обычно никто не хаживал. Немногочисленные знакомые и друзья, как его, так и матери, жили на другом конце города и навещали их очень редко, да и то в основном по праздникам. А новыми друзьями они еще не успели обзавестись, потому что мать, сколько ее помнил Алеша, отличалась замкнутым характером, с людьми сходилась очень трудно, и старательно избегала шумного общества.

– Входите, не заперто! – чуть помедлив, уже на повторный стук отозвался Алеша. И быстрым движением поправив свои густые черные кудри.

Дверь отворилась, и через порог переступил уже знакомый нам пассажир трамвая. Алеша, с удивлением, хмуря густые черные брови, почти сросшиеся на переносице, воззрился на него и встал из-за стола.

– Извините… вы к кому? – спросил Алеша. Юноша силился вспомнить, знакомо ли ему это круглое добродушное лицо с небольшими, аккуратно подстриженными усами. Но, похоже, Алеша видел мужчину впервые.

– Кхм… – смущенно прокашлялся незнакомец. – Малаховы… здесь живут?

– Да-а… – протянул в недоумении Алеша. – Но если вы к маме, то ее сегодня, наверное, не будет. Она в командировке.

– Послушай… Незнакомец приглядывался к юноше, видно было, что он очень волнуется.

– Ты – Алеша? – спросил он неуверенно. – Алексей Владимирович?

– Да, Алексей… Владимирович, – запнулся в растерянности Алеша. Еще никто и никогда не называл его по отчеству.

– Алеша… Незнакомец выронил из рук портфель, порывисто шагнул к юноше, обнял его за плечи, крепко прижал к груди. Затем отстранил и, любовно глядя в большие зеленые глаза Алеши, опять заговорил негромко, словно сам с собой:

– Ну да, конечно, Алеша… Алексей… И ямочка на подбородке, как у Володи. И родинка на левой щеке… Вылитый отец. Эх, не дожил!..

Глаза незнакомца вдруг увлажнились, затуманились слезой.

– Ты, это, не обращай внимания, сынок… Быстро отвернувшись, он провел широкой огрубевшей ладонью по лицу.

– Вы… вы знали отца?! Голос Алеши неожиданно сорвался почти на крик.

– Вы знали?!..

– Мы были друзьями, Алеша, – справившись с волнением, ответил незнакомец. – Да, – спохватился он, – я ведь тебе, так сказать, не представился. Моя фамилия Петухов, Василий Емельянович. А вообще, зови меня просто дядя Василий. Договорились?

Алеша кивнул, не в состоянии вымолвить слово. Юноша не мог поверить своим глазам, все происходившее казалось настолько нереальным, что ему захотелось ущипнуть себя: не спит ли он? Этот незнакомый мужчина – друг его отца!

Алеша не видел отца даже на фотографии. Мать об отце не вспоминала никогда, по крайней мере, в присутствии сына. Если он приставал к ней с расспросами, она отвечала коротко и неохотно: погиб на войне. И все. Никаких подробностей, будто мать знала о своем муже только понаслышке. Когда Алеша становился чересчур настойчивым в своем желании выведать об отце хоть что-нибудь, лицо матери становилось мертвенно-бледным. Она резко обрывала его и надолго уходила из дому. А после, ночью, если ему случалось проснуться, он слышал ее плач – тихий, безысходный, до самой утренней зари. Однажды утром ее забрала карета «Скорой помощи» – что-то случилось с сердцем. И с той поры Алеша никогда об отце даже не заикался. Не по-детски самостоятельный, он понял, что здесь кроется какая-то тайна. Так разговоры об отце в семье стали запретной темой.

Но теперь, когда в их доме появился человек, который хорошо знал отца, его друг, Алешу словно прорвало. Вопрос следовал за вопросом: кто? когда? где?

– Погодь, погодь, Алеша, – взмолился Петухов. – Ты меня с дорожки хоть чаем угости.

– Извините, я сейчас! – метнулся Алеша к примусу.

А Василий Емельянович принялся тем временем выкладывать на широкий кухонный стол содержимое своего огромного портфеля: пакеты с колбасой, красную рыбу, зернистую икру в стеклянных банках, конфеты, шоколад, тонкие пластины темно-коричневого вяленого мяса, какие-то коробки и металлические банки с иностранными наклейками…

– Угощайся, сынок! У вас тут с харчами, поди, не густо. Оно и видно – больно ты худой, Алеша. Но – мосластый. Широка кость, как у бати. Ну, а то, что отощал, дело поправимое. Была бы стать крепка, да кровь – не прокисший квас…

Петухов пил чай вприкуску с рафинадом, изредка тихо крякая от удовольствия. Алеша к подаркам даже не притронулся – сидел, словно на иголках, с нетерпением ожидая, когда дорогой гость насытится, чтобы поговорить об отце.

– Спасибо, Алеша… Петухов достал папиросы.

– Закурить у тебя тут можно? Ну и добро…

Прикурив, Петухов надолго задумался, вздыхая и глядя на Алешу грустными глазами. Видимо, он что-то вспоминал. Затем Петухов начал тихо, не спеша:

– Бежали мы с твоим отцом с каторги вместе в пятнадцатом…

Алеша слушал, широко раскрыв глаза. Рассказ Петухова потряс юношу. Он – сын графа Владимира Воронцова-Вельяминова! Его отец – подполковник царской армии! Каторга… Побег… Якутия и Колыма… Восточно-Сибирское море… Американский коммерсант Олаф Свенсон… Старатели… Золото…

– В двадцать третьем партия направила меня в Колымский район… – продолжал свой рассказ Василий Емельянович. Город Нижнеколымск, старатели… Отец…

– Вздернули старатели гада, звали его Делибаш. Каюсь, я пытался спасти этого Иуду. Не знал, что он убил твоего отца… Из-за угла стрелял, подлая его душа. Оно, конечно, не по закону, без суда и следствия с ним так обошлись, да только вернись теперь тот час, я бы его и сам… своею рукой… Эх, Алеша, каким человеком был твой отец! – Голос Петухова дрогнул.

Василий Емельянович снова закурил, затем достал из кармана френча сверток и протянул его Алеше.

– Вот возьми. Память об отце. Умирая, он просил разыскать тебя и передать эти часы, кольцо и портмоне. Там внутри записка. Дописать он не успел…

«Сынок, Алешенька! Мой любимый! Прощай, и прости меня за все. Будь счастлив. Ключ…» На этом записка обрывалась. Кроме записки, в портмоне лежал плотный кусок картона, тщательно завернутый в лоскут просмоленного шелка.

Алеша, не сдерживая слез, долго всматривался в план какой-то местности, прорисованный черной китайской тушью на картоне. Прочитал он и надпись с обратной стороны: «И сказал Господь: «Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую я тебе укажу». А ниже – пять букв: «Гр. В.В.-В.»

Значит он – Алексей Воронцов-Вельяминов. Графский сын. Дворянин… Алеша, прикусив губу, метнул быстрый взгляд на комсомольский значок, прикрепленный к лацкану пиджака, который он, придя со школы, повесил на спину стула, и потупился. Лицо его вдруг побледнело, над верхней губой проступили мелкие капельки пота.

Петухов заметил его состояние и встревожился:

– Что с тобой, Алеша? Тебе плохо?

Алеша не отвечал. Не будь рядом Василия Емельяновича, он, пожалуй, впервые в жизни разрыдался бы, как девчонка, – дворянский сын, белая кость! И – комсомолец…

– Постой, постой… Петухов наморщил лоб, собираясь с мыслями.

– Разве… разве мать ничего тебе не рассказывала об отце? – спросил он с тревогой.

Алеша по-прежнему молчал, только голову склонил еще ниже.

– Та-ак… Ну и дела… Петухов начал кое-что соображать.

– Малахов, Малахов… – пробормотал он себе под нос. – Вот оно, значит, что. А я сдуру, не подумав, со своими откровениями… Он нахмурился; лицо его вдруг стало жестким и немного виноватым.

Глядя на поникшего юношу, Василий Емельянович почувствовал угрызения совести. Он только теперь понял, какую бурю вызвал в еще не зрелой юной душе. Но как поправить положение, Петухов не знал…

Мать должна была приехать к вечеру следующего дня. Петухов не стал ее дожидаться, торопился на поезд – он опять уезжал на Крайний Север. Срок командировки заканчивался, а ему нужно было еще заехать в Москву, в наркомат. Прощание получилось тягостным; оба чувствовали себя почему-то скованно, неловко. Алеша проводил гостя к трамвайной остановке, где неожиданно для Петухова расцеловал его. Порыв юноши растрогал старого большевика до слез; они договорились писать друг другу.

Тонкая, высокая фигура юноши, стоявшего на пустынной остановке, напоминала Петухову одинокую лиственницу на макушке сопки, невесть как забравшуюся туда и теперь обдуваемую всеми ветрами. Остановка уже давно исчезла за поворотом, а Василий Емельянович все еще стоял у заднего окна трамвая, задумчиво и отрешенно глядя на убегающие полоски рельсов. Он ощущал непривычную для него душевную опустошенность. Вместо удовлетворения от сознания честно выполненного долга перед памятью погибшего друга Петухов вдруг почувствовал себя виноватым. Но спроси его кто-нибудь в этот момент, почему, он ответить не смог бы…

Вещи отца мать заметила сразу, как только переступила порог комнаты. Алеша положил их на виду, посреди письменного стола. С мгновенно застывшим лицом она подошла к столу, осторожно, словно боясь обжечься, протянула руку, взяла обручальное кольцо, прижала его к груди и, теряя сознание, беззвучно упала Алеше на руки…

Глава 2

Букет увядших роз сиротливо торчал в стеклянной банке из-под вишневого компота. Опавшие лепестки усеяли стол, вызывая тягостные ассоциации. На кушетке лежал небритый капитан Савин и, бездумно уставившись в потолок, страдал: последняя, довольно продолжительная командировка в Москву окончательно разрушила робкие попытки Бориса покончить с холостяцким образом жизни. А если короче – о, эти коварные женщины! – Наташка вышла замуж, даже не позаботившись известить его о таком важном социальном свершении.

Когда он субботним вечером, едва отряхнув дорожную пыль и, побрившись как никогда тщательно, появился возле ее квартиры с многострадальным букетом роз, и, изобразив на лице улыбку, позвонил, дверь открыл широкоплечий, спортивного вида малый и ехидно осведомился: «Вы к кому? К Наташе? Простите, вы Савин? Вот и хорошо. Знаете, Наташа, моя жена, просила вам передать, что ее нет дома». «А когда будет?» – сдуру ляпнул ошеломленный капитан. Ему в этот момент неожиданно изменила вся его профессиональная проницательность. «Для вас – никогда…» – с легким сожалением, как на умственно недоразвитого, посмотрел на него удачливый соперник и закрыл дверь.

Розы Савин не выбросил. Неизвестно почему. Наверное, по той причине, что букет стоил столько, сколько капитан зарабатывал за неделю.

Он принес цветы в свою крохотную комнатушку, и даже поставил их в банку с водой. Как монумент своей глупости и фатального невезения.

В управление Савин не звонил, ночью выпил чашек десять круто заваренного чаю, и уснул только под утро.

Капитан страдал. И вовсе не потому, что его невеста ушла к другому. Просто в нем взыграло уязвленное самолюбие. По крайне мере, он так думал, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Это же надо так – его опрокинули, как дешевого фраера! С этой мыслью Савин и забылся сном без сновидений – будто провалился в бездонную пропасть. Только спускался он в нее медленно, кругами – как опавший древесный лист темной осенней ночью.

Проснувшись, Савин подкрепился банкой тушенки, которая каким-то чудом завалялась в холодильнике, погрыз закаменевший сухарик, запил свой «завтрак» водой из-под крана и снова забрался на кушетку.

Забывшись в полудреме, капитан, чтобы избавиться от назойливых мыслей, начал вспоминать дни, проведенные летом на побережье Черного моря. И неожиданно понял, что это более интересное занятие, нежели стенания по поводу несостоявшейся любви, которая так и не завершилась записью в ЗАГСе. Когда он уже почти уснул, расслабленный приятными воспоминаниями, в дверь неожиданно постучали – настойчиво и сильно.

Звонок сломался года два назад, и Савин, уходя на работу, клятвенно обещал себе почти каждый день, что уж сегодня вечером он починит его обязательно.

Но к вечеру (а нередко и к ночи) капитан вспоминал только об одном – что в очередной раз не успел купить в киоске свежего хлеба. «А вдруг Наташка!» – стукнула ему в голову шальная мысль.

Савина словно ветром сдуло с постели. Даже не пытаясь анализировать это дикое предположение, он заячьим скоком заметался по комнате, запихивая подальше с глаз разбросанные вещи. Смахнул в мусорное ведро остатки завтрака, и на ходу застегивая рубаху, Савин подошел к двери.

– Минуту! Открываю… – сказал он, волнуясь.

– Ну ты силен поспать… Здорово. С приездом, – затопал унтами на пороге, стряхивая снег, КаВэ Мышкин.

– А-а, это ты… – разочарованно буркнул Савин. – Привет… Проходи.

– Что, не рад?

– Почему, рад… – вяло пожал ему руку Савин. – Как узнал?

– Земля слухом полнится… Мышкин покопался в бездонном кармане полушубка и положил на стол большую пачку дефицитного индийского чая. С другого кармана он достал бутылку водки.

– По случаю приезда, скромный презент… – сказал Мышкин, улыбаясь. – Чай натуральный, не морские водоросли, такую прелесть теперь днем с огнем не сыщешь. И водка точно не поддельная, лично проводил химанализ. Закусить найдется?

– А кто его знает. Сухари, кажется, есть. И сахар.

– Подходит. У меня тут еще кое-что имеется, посущественней… Мышкин вытащил из-за пазухи сверток.

– Что это? – спросил Савин, принюхиваясь.

– Нет, у тебя точно нюх отшибло. Запах вяленого хариуса ни с чем не спутаешь.

– Клево! – обрадовался капитан. – Давно мечтал…

– То-то. Наливай…

Выпили, похрустели сухарями, затем принялись за рыбу. Мышкин вытер руки о газету, исполнявшую роль салфетки, и похлопал Савина по плечу:

– Не горюй, Боря. Все что ни есть, то к лучшему.

– Ты о чем? – безразлично поинтересовался капитан.

– Да ладно, не темни. В райотделе уже в курсе… Неплохая девка Наташка, но знать не судьба тебе с нею.

– Да пошли вы все!.. Судьба, не судьба… Гадатель нашелся. Сам разберусь, что к чему.

– Не горячись, Боря. Поздно уже разбираться. Что, морду бить ее мужу пойдешь? Он-то при чем?

– Послушай, Костя, имею я право хоть в этом случае быть не милиционером, а простым человеком, мужчиной?! Да не полезу я в драку, можешь не сомневаться. Если, конечно, не придется сдачи дать… А вот с Наташкой я должен поговорить. Обязательно должен!

– Как хочешь, дело твое. Только о чем ты будешь говорить? Просить, чтобы вернулась к тебе?

– Не знаю… Просить не буду. Просто поговорить хочу.

– Ну-ну, давай… Мышкин скептически ухмыльнулся.

– Как рыбка? – спросил он, после того, как они выпили еще по одной.

– Хороша, ничего не скажешь, – ответил Савин.

– Между прочим, твой шеф Саша Кудрявцев угостил. Он и для тебя рыбки припас – осеннюю путину ты ведь по столицам прокатал. Слушай, Борька, а как там наши дела? Что нового привез?

– Долгий разговор… А в общем-то, дело дрянь.

– «Хоронить» придется?

– Не знаю. Что шеф скажет.

– Ну, а твое мнение?

– Не хотелось бы… Да вот беда – не знаю теперь, с какой стороны к этому делу подступиться. Все настолько запуталось и осложнилось, что просвета никакого не видно. Впрочем, возьми папку – вон там, в секретере, – и ознакомься с последними данными.

Пока Мышкин, устроившись на кушетке, занимался бумагами, Савин побрился, переоделся в свежую рубаху и подмел в комнате.

– Значит, Христофоров-Раджа лег на дно? – спросил Мышкин.

– Похоже. Он объявлен в федеральный розыск, но пока безрезультатно. Ребята из МУРа сейчас его связи отрабатывают, да, боюсь, толку из этого будет мало – хитер, старый лис. Савин присел рядом с Мышкиным.

– А как с шифровкой? – спросил Мышкин.

– Никак. Отыскали только источник, откуда взято изречение. Вот здесь, сам смотри. Бытие, первая книга Ветхого завета, двенадцатая глава. Жизнеописание праотца Авраама и его жены Сарры. Читай, здесь полный текст.

– «И сказал Господь: «Пойди из земли твоей, от родства твоего в землю, которую я укажу тебе; и я произведу от тебя великий народ и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословении, и злословящих тебя прокляну, и благословятся в тебе все племена земные». Уф!.. Мышкин перевел дух.

– Интересно, что хотел сказать тот, кто преподнес нам эту загадку? – задумчиво спросил Савин.

– Послушай, Борис, а что если это не шифровка?

– Как это не шифровка? Ты сомневаешься в этом?

– Не то, чтобы сомневаюсь, но предпосылки к этому есть. Суди сам: над этим текстом работают лучшие шифровальщики уже не одну неделю – и все впустую. Неужели граф Воронцов-Вельяминов – если это и впрямь его вещи – был такой дока по части шифров? Да еще в те времена, когда шифровальное дело было, образно выражаясь, в колыбели?

– Ну, не скажи, Костя. Методика шифровального дела, разработанная русским Генштабом перед первой мировой войной, по сей день считается одной из лучших.

– Не спорю. Но в нашем случае это еще требуется доказать. А то мне кажется, что мы в трех соснах заблудились… Впрочем, Боря, давай пока оставим в покое твои московские изыскания. У меня тут тоже кое-что есть, и довольно интересное.

– Очередная загадка? – хмуро поинтересовался Савин, складывая бумаги в папку.

– Нет, просто стоящий шанс покончить со всеми загадками по этому делу.

– Блажен, кто верует…

Капитан скептически ухмыльнулся.

– Борис, я тебя не узнаю, – с укоризной сказал Мышкин. – Где твой хваленый оптимизм?

– Взрослею, Костя. А значит, по пути в мир потусторонний шишки набиваю. И представь себе, это больно даже оптимисту.

– Спасибо за откровенность. Понял. Может, оставим на завтра?

– Да чего там, продолжай…

– Ты помнишь дело Нальгиева?

– Нальгиева? Нальгиева… Что-то не припомню.

– Впрочем, ничего удивительного. Он проходил по линии ОБХСС еще в советские времена. Скупка золота в крупных масштабах. Большими деньгами ворочал. В подробностях сам покопаешься, это не суть важно, по-моему. Главное другое: в этом деле фигурировал некий Скапчинский, зубной техник. Неплохой специалист своего дела – я имею в виду не торговлю золотишком. Эдакий симпатичный дедок, но, несмотря на преклонный возраст, любитель острых ощущений и дензнаков.

– А его каким боком к Нальгиеву привязали? Тоже золото скупал?

– Куда ему… Нет, Скапчинский занимался другими делами. По просьбе Нальгиева он отливал из золота корпуса часов, различные сувениры, детали к автомашинам и прочее. Все это потом покрывалось маскировочной краской и преспокойно вывозилось на «материк».

– Теперь припоминаю. Он что, на надгробие денежки копытил?

– Сие дедуля не соизволил объяснить. Он в зале суда концерты устраивал: падал в обморок, плакал, закатывал истерики, изображал из себя невинную жертву. Короче говоря, все эти проделки списали на старческий маразм. Но срок он, естественно, схлопотал. Правда, учитывая его душевное и физическое состояние и первую судимость, дали ему по минимуму. (Что с такими «способностями» – посмотришь в деле, если тебе интересно – весьма странно и подозрительно).

– Слушай, Костя, давай ближе к делу. Какое отношение имеет этот… Собчинский…

– Скапчинский… – поправил приятеля Мышкин.

– …Дедушка Скапчинский к убийству?

– Я не сказал, что он имеет отношение к убийству. А вот то, что потерпевшему золотую вставную челюсть изготовил именно Скапчинский, могу поручиться, чем хочешь.

– Фантазируешь?

– Не подвержен.

– Хо-хо, Костя, старо предание…

– Ну, ладно-ладно, бывает иногда, грешен, но не в этом случае.

– Верю, только не падай на колени, – улыбнулся Савин. – Давай его величество факт.

– Читай. Электронная почта из областного управления внутренних дел. Аппаратура у них сейчас новейшая, вот я и отправил на всякий случай перепроверить данные экспресс-анализа по вставной челюсти убитого. И вот результат: найденный у Скапчинского при обыске золотой сплав идентичен материалу зубов потерпевшего.

– Это уже серьезно, дружище… Вот так новость! Неужели след?

– Не знаю, не знаю… Вообще-то я предполагал нечто подобное. Помнишь, я говорил тебе, что челюсть изготовил незаурядный мастер?

– Конечно, помню.

– Так вот, в свое время по просьбе ОБХСС я занимался клиентами Скапчинского на предмет определения, чьи руки поработали над нелегально изготовленными зубными протезами из золота, потому как дедок упрямо отрицал свою причастность к этому. И теперь, сравнив материалы тех лет с новыми, могу со всей ответственностью заявить: вставная челюсть потерпевшего – его работа. Официальное заключение я уже подготовил, завтра получишь.

– Спасибо, Костя!

– Да брось, Боря, это моя работа.

– Ну что, еще по единой? – спросил Савин, указывая на бутылку.

– Извини, не могу. Мне нужно на работу. Срочный заказ. Ты уж сам тут без меня… Бывай… После ухода Мышкина капитан долго стоял возле старинного трюмо – единственной стоящей вещи непритязательного интерьера его холостяцкой квартиры. Трюмо подарила Наташка ко дню его рождения, привезла с «материка». Высокий парень с длинными волосами темно-каштанового цвета и правильными чертами смуглого, чуть скуластого лица грустно смотрел карими глазами на Савина. Судя по морщинам, избороздившим лоб, он был явно расстроен и опечален. Чтобы подбодрить его, капитан изобразил гримасу из набора трагедийных масок, затем тяжело вздохнул и отправился по соседям-сослуживцам в поисках масла, чтобы поджарить картошку; ее он тоже собирался взять взаймы.

Сухари к чаю у него были.

Глава 3

Воздух был горяч и упруг. Хлопья сажи вперемешку с пылью кружились над окопами. Небольшая деревенька в тылу догорала. Вернее, догорали развалины – то, что осталось от вчерашнего артобстрела. Только колокольня старинной церквушки, на месте которой теперь чернела воронка, обнесенная валом из битого кирпича и вывороченных взрывом гранитных глыб фундамента, все еще высилась над скорбным пепелищем, закопченная, изгрызенная осколками, невесть каким чудом устоявшая под бешеным разгулом стальной стихии.

– Командир! Товарищ лейтенант!

Алексей Малахов покрутил головой, стараясь унять неумолчный шум в ушах и, стряхнув рассыпчатые комья земли, медленно встал на четвереньки.

– Командир… По траншее, пригнувшись, спешил к нему ефрейтор Никашкин – маленький, юркий и улыбчивый.

– Во шандарахнуло… – беспечно сказал Никашкин.

Он помог Алексею перебраться под защиту уцелевшего бруствера.

– Снарядов не жалеет, паразит… – Никашкин выругался. – Выковыривает нас из окопов, как лиса сусликов из норы. Ефрейтор приподнял голову над бруствером и тут же упал на дно траншеи. Над их головами просвистела пуля.

– Вот сука! – разозлился Никашкин. – Снайпер. Этот гад уже троих уложил. Не могу понять, где он прячется. Хитрая сволочь…

Никашкин отцепил флягу с водой и протянул ее лейтенанту.

– Хлебните чуток. Вы не ранены?

Алексей припал сухим ртом к горлышку, отпил немного, вернул флягу Никашкину.

– Цел… Кажется, цел.

Он пощупал колено и поморщился – саднило. Похоже, левую ногу чем-то ушибло при взрыве.

Рота, в которой Малахов командовал взводом, вторые сутки держала оборону возле деревушки, защищая правый фланг стрелкового полка. Линия окопов и траншей упиралась одним концом в неглубокую илистую речушку. Противоположный берег представлял собой поросшее осокой и камышами непроходимое болото с редкими кучками деревьев, разбросанными до самого горизонта в полном беспорядке. Левый фланг оборонительных рубежей полка располагался в редколесье, оканчивающимся яром с обрывистыми склонами. На штабном языке полк прикрывал танкоопасное направление. Потому приказ командира дивизии, в распоряжение которого высшее командование, вместо ожидаемых после слезных запросов трех-четырех противотанковых батарей, предоставило только резервный стрелковый полк, почти сплошь укомплектованный необстрелянными новобранцами, был категоричен и недвусмыслен: стоять насмерть. Танки противника ни в коем случае не должны были прорваться к железнодорожному узлу километрах в двадцати от деревеньки. Там в это время полным ходом шла эвакуация рабочих и погрузка на платформы оборудования военного завода. Полк должен стоять, пока не будет получено распоряжение отойти на следующий оборонительный рубеж, который теперь спешно оборудовали саперы и добровольцы из местного населения.

Эти двое суток для обороняющихся прошли на удивление спокойно. Если, конечно, не считать одной бомбежки, двух артналетов – вчерашнего, вскоре после обеда, и сегодняшнего, начавшегося с истинно немецкой педантичностью, минута в минуту, опять-таки, пополудни, как в прошлый раз, – и двух атак пехоты, отбитых с большим уроном для врага. Видимо, что-то не заладилось в немецкой военной машине. Ожидаемых танков пока не было, чему многие бойцы втайне радовались. Что ни говори, а уж лучше огненный шквал орудий, к которому успели привыкнуть, чем впервые встретиться лицом к лицу с бронированными чудищами. О них новобранцы уже немало слышали от бывалых бойцов.

– Сейчас попрут, – сказал Никашкин. Он снова осторожно приподнялся над бруствером.

– Немцы порядок любят: покропили стальным дождиком, пора и в лес с кузовком за грибочками… Ефрейтор сделал характерный жест рукой:

– А вот вам болт, господа фрицы. Мы еще покувыркаемся. Алексей невольно улыбнулся. Он уже не удивлялся шуточками Никашкина, которые на первых порах принимал за браваду. Ефрейтор и в бою посмеивался, только смех его был злым, нехорошим, а глаза загорались, как у хищной ласки. Он чем-то и походил на эту зверюшку – стремительными, ловкими движениями, молниеносной реакцией и удивительным бесстрашием. Во время атак Никашкин, словно маленький вихрь, метался между бойцами своего отделения, успевая подбодрить новичков очередной шуткой, подсказать, как поприцельнее вести огонь, при этом и сам стрелял, казалось, не переставая. А уж стрелять ефрейтор умел отменно. Сливаясь в одно целое с автоматом (его он добыл непонятно каким образом при формировании полка; у остальных красноармейцев были видавшие виды трехлинейки), – Никашкин бил короткими смачными очередями так, что почти ни одна пуля не пропадала зря.

Войну Никашкин встретил на границе. Когда от заставы остались развалины, он вынес на плечах тяжело раненого командира в так называемый тыл – добрался к наспех сколоченной части из бывших пограничников, которая, не успев принять бой, оказалась в окружении. Больше месяца они пробивались к линии фронта, наводя панику на гитлеровцев своими стремительными, неожиданными ударами. После таких партизанских наскоков отряд растворялся в лесах, просачиваясь под носом у карательных отрядов СС, рьяно охотившихся за пограничниками.

При переходе линии фронта Никашкин был ранен. Однако в госпитале он долго не задержался. Никашкин покинул госпиталь не потому, что вылечился. Он просто сбежал, хитростью выманив у сестры-хозяйки свои документы и обмундирование. Ефрейтор до такой степени заговорил бедной женщине зубы, что она опомнилась только на третий день после его ухода. А опомнившись, постаралась спустить дело на тормозах. Уж больно понравился ей смешливый балагур-пограничник…

Никашкин долго мытарился по кабинетам тылового начальства, закатывая там проникновенные речи. Он просился к своим, в специальную бригаду, созданную из пограничников. Однако все его упражнения в риторике пропали впустую. Скорее всего, новое воинское подразделение отправили выполнять какое-нибудь специальное задание, учитывая уже немалый боевой опыт бойцов-пограничников и их специфическую подготовку. Так ефрейтор ничего и не узнал о судьбе своих боевых товарищей. С горя Никашкин напился и едва не попался в руки военного патруля, но вовремя дал деру. Тем самым он избежал «прелестей» штрафбата, за что горячо благодарил отца и мать, спроворивших ему такие быстрые ноги. В конце концов, Никашкина едва не под конвоем препроводили в резервный полк, где и дали отделение молодых, необстрелянных солдат.

Поговаривали, что где-то в штабе на него лежит наградной лист, медаль или орден – никто толком не знал. Но Никашкин, когда заходила речь о награде, только беспечно, со смешочками отмахивался: медаль – дело наживное, а война закончится не за один месяц, так что не к спеху…

Наконец Алексей окончательно пришел в себя. Он поднялся на ноги и сел рядом с Никашкиным на специальный выступ в траншее, заменяющий собой скамью. Над выступом была ниша, где хранились противотанковые гранаты и цинки с патронами – чтобы не валялись под ногами.

– Как ребята? – спросил Алексей ефрейтора.

– Орлы. Держатся, – беззаботно ответил тот, внимательно прислушиваясь к обманчивой тишине, воцарившейся после артналета.

– Убитые во взводе есть?

– Сегодня Бог миловал. У пятерых ранения, да и те курам на смех – царапины… Никашкин вдруг весело рассмеялся.

– Один только Бирюков схлопотал посерьезней. Короче говоря, осколок попал ему в заднее место. Выдернули, как занозу.

– Оружие он может держать?

– А то как же, – ответил Никашкин. – И винтовку держит, и стоять ему можно, а посидеть или поваляться на боку этому лентяю и прощелыге в ближайшем будущем не придется, фрицы не дадут…

И вдруг умолк на полуслове, нахмурился. Алексей удивился этой перемене, но в следующий миг понял ее причину: из–за пригорка, щетинившегося позади немецких окопов унылым, искромсанным пулями редколесьем и скрывавшим неглубокую лощину, послышался гул. Он нарастал, усиливался, постепенно наполняя изрытое воронками пространство впереди окопов. Казалось, воздух пришел в движение, завибрировал, от чего земная твердь дрогнула, заходила под ногами ходуном, начала стекать в траншею струйками распушенного солдатскими лопатами и осенним суховеем чернозема.

– Танки… – сказал Никашкин.

Его голос, немного осипший, а из-за этого необычно тихий, слегка дрогнул.

– Дождались, маму их немецкую… – добавил он с матерком.

– Дождались… – повторил Алексей.

Стряхнув внезапно вспотевшей ладонью застрявшие в волосах стебельки травы и земляную крошку, он надел каску.

– Ничего, выдюжим, – с наигранной бодростью сказал Никашкин. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и вымученной.

– Который раз встречаюсь с этими железяками, а вот привыкнуть никак не могу, – все таким же сиплым голосом вдруг пожаловался он Малахову. – И вроде не боязно, а внутри холодок… Надо к ребятам, командир. Им-то каково – впервые…

– За мной! – скомандовал Алексей. И, не оглядываясь на ефрейтора, в полный рост побежал по траншее.

Танки, выползая из лощины по одному, вскоре миновали немецкие окопы и, разворачиваясь веером, двинулись к боевым порядкам роты. Вслед за ними высыпали и фашистские солдаты, которые до поры, до времени старались укрыться за бронированными туловищами «тигров».

– Приготовить гранаты! – скомандовал Малахов. Пехотинцы, до этого, как завороженные, в полной неподвижности, наблюдавшие за танками, засуетились, потянулись к подсумкам, к выдолбленным в стенах окопов нишам и принялись доставать оттуда гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

– Спокойней, ребятки, спокойней! – прокричал Никашкин. Его голос снова обрел звонкость.

– Ты что, трактор никогда не видел!? Он подскочил к молоденькому бойцу, который никак не мог вставить дрожащими руками запал в гнездо.

– Ну нацеплял на него фриц пушек и пулеметов – что с того? Больше шума, чем толку. Подожди, пока подползет поближе, да «зажигалку» ему в зубы – запылает, как миленький. Главное – не торопись. Затаился – и жди. Дошло? То-то…

– Никашкин! – позвал его Малахов.

– Здесь я! – ефрейтор подскочил к лейтенанту.

– Возьми двух бойцов и пулеметчика. Нужно отрезать пехоту от танков. Пройдешь незаметно со стороны реки под прикрытием берега вон к тому пригорку. Понял?

– Так точно! Сделаю в лучшем виде.

– Поторапливайтесь – время поджимает.

– Есть! – Никашкин убежал.

Томительно тянулись последние минуты. А танки подкрадывались неторопливо, как бы с ленцой, раскачиваясь на ухабах и воронках, катили вперед с уверенностью сытых хищников, которые перед тем, как вонзить клыки в тело очередной жертвы, смакуют ожидание неизбежной агонии предназначенной к закланию жертвы. Уж, наверное, высмотрели немецкие корректировщики с высоты, что противотанковых пушек на позициях роты нет и в помине, подумал Малахов. «Рама» зудела над головой с утра до ночи.

«Эх, людей маловато! – окинув взглядом позиции роты, вздохнул лейтенант. – Но ничего, лишь бы не дрогнули, не ударились в панику. Тогда конец…»

Удивительное дело: страх, помимо воли зашевелившийся где-то в глубине души при виде танков скользким, холодным червем, страх, который он изо всех сил старался скрыть от своих бойцов, а особенно от Никашкина, куда-то исчез.

И не только от того, что ему доводилось встречаться с танками в боях еще в финскую войну – правда, там они были и оснащены похуже, да и броня потоньше, чем у немецких, – а больше потому, что им овладел злой азарт, заглушивший все остальные чувства. Боязни за свою жизнь он сейчас совершенно не ощущал. Глядя на неуклюжие стальные махины, Алексей исступленно шептал побелевшими губами: «Ну быстрее же, быстрее…» – и судорожно сжимал рукоятку противотанковой гранаты.

Впереди вздыбились черные, рвущиеся к нему султаны вывороченной земли – это ударили танковые орудия; выбравшись на простор, бронированные чудовища прибавили ходу.

Снова сверкнули оранжевыми огоньками стволы орудий, и снаряды, взвыв, со свистом и грохотом врезались в землю где-то позади позиций.

– В «вилку» берут! – испуганно вскричал кто-то из бойцов. Чей-то голос принялся ему вторить, но тут же растворился, захлебнулся в громыхающей лавине стали и огня, обрушившейся на окопы.

Следующий залп был намного точнее. Земля вдруг стала жесткой, чужой; она рвалась из-под ног, пучилась, пытаясь вытолкнуть наружу, под огненный шквал, слабые, беззащитные человеческие тела.

– Бра…а…цы! А-а-а! – крик заглушил рокочущее эхо. Ужас, смертельный страх вырвался из этих булькающих, ломких звуков, вонзился занозой в дрогнувшие сердца.

Холодея, Алексей увидел, как из окопов соседнего второго взвода выметнулась нелепая и, возможно, в другое время смешная фигурка солдата и, не в такт размахивая руками, побежала в сторону деревеньки. За ней появилась вторая фигура, третья…

– Стоя-а-ать!! – закричал, что было мочи, Алексей, бросаясь к своим бойцам. – Не высовываться! Перестреляют к чертовой матери всех! Приготовить зажигательные!

Малахов яростно бранился, в запале выкрикивал совсем уж непечатное. Он сознавал, что таких команд не найдешь ни в одном уставе – из его уст срывалась сплошная нелепица, – но молчать было нельзя. Только так он мог предотвратить беду – паническое бегство солдат с позиций под огонь пушек и пулеметов врага.

Краем глаза он заметил, как наперерез бегущим выскочил взводный, розовощекий и курносый лейтенант Гусаков, совсем еще юный, только из училища, и такой же неопытный, как и его подчиненные. Он тоже что-то кричал, размахивая пистолетом; что именно – Алексей, конечно же, не мог услышать.

Но вот Гусаков пальнул вверх раз, второй, третий… На него не обращали внимания. Тогда с отчаянной решимостью он вытянул руку с пистолетом и выстрелил в спину первому паникеру; страх сковал движения бойца и он не успел отбежать достаточно далеко. Паникер упал. Бежавшие за ним солдаты в растерянности остановились.

Гусаков догнал их, схватил одного за рукав гимнастерки и потащил за собой к окопам; за ним потянулись и остальные, все убыстряя бег.

«Успели… – с облегчением вздохнул Малахов, бессильно привалившись к брустверу. – Фу-у… Успели!» Залпы взорвали землю в глубине обороны на пустыре. К счастью, немецкие наводчики поторопились, взяв прицел чересчур высоко, – бойцы Гусакова в это время уже были в укрытиях.

Зачастили автоматы немецких пехотинцев. Пользуясь паникой и неразберихой в боевых порядках красноармейцев, они осмелели, оставили свои бронированные самодвижущиеся щиты и рассыпались цепью.

«Где же Никашкин? Почему он молчит? Что случилось?» – встревожено думал Малахов, поглядывая на часы. По времени ефрейтор уже должен был выйти на указанный ему рубеж…

– Оружие к бою! Голос Малахова от большого напряжения стал каркающим.

– Стрелять по моей команде! Приготовились!..

И в это время заговорил пулемет Никашкина.

Со свойственной ему выдержкой и хладнокровием таежного следопыта, ефрейтор дождался, пока немцы минуют его позицию, и ударил с тыла.

– Пли! – со злой радостью скомандовал Алексей.

Гулко откликнулись трехлинейки, дробно раскатились пулеметы. Мышиного цвета фигурки гитлеровской солдатни засуетились, забегали, стараясь найти укрытие от перекрестного, жалящего насмерть огня.

Но вот снова, будто опомнившись от временного замешательства, загремели орудия танков, снова начали противно зудеть над окопами пули танковых пулеметов – бронированные махины уже на предельно возможной скорости мчали к окопам.

– Гранаты!.. То-овсь! – прокатилась команда по оборонительным порядкам красноармейцев.

Первым вступил в бой взвод Гусакова: навстречу танкам полетели связки противотанковых гранат. Вот один танк завертелся на месте с разорванной взрывом гусеницей, затем второй; вскоре оба запылали, подожженные бутылками с горючей смесью.

«Есть!» – с удовлетворением отметил про себя Малахов. И тут же перевел взгляд на танки, идущие на позиции его взвода. Их было четыре. Один вырвался далеко вперед; остальные, неуязвимые и самоуверенные, с виду похожие на ископаемых хищных ящеров, немного сбавили ход, маневрируя среди воронок.

«Ну, держись, гад!» – Алексей наметил себе цель.

Легко перекинув тело через бруствер, он пополз навстречу танку, прячась за бугорками и в высоком сухостое.

Лязг гусениц постепенно заглушил все звуки боя. Танк стремительно вырастал в размерах, надвигаясь на лейтенанта, как гора на маленькую букашку.

– Ближе, еще ближе!.. – уже не шептал, а кричал Алексей, затаившись в глубокой воронке. – Получи!!! Бросок оказался мощным и точным. Граната легла под левую гусеницу.

Взрыв застал Малахова на дне воронки; на голову посыпалась земля, запахло гарью. Немного помедлив, он выглянул наружу. Взрывом танк столкнуло в глубокую колдобину, и теперь он напоминал старую, пятнистую, замшелую черепаху, которую мальчишки, забавляясь, опрокинули на спину, и ей осталось только беспомощно шевелить лапами.

Вскоре над танком заклубился черный, едкий дым – кто-то из бойцов добавил ему бутылкой с зажигательной смесью.

Возвратившись в траншею, Алексей первым делом осмотрелся. И от радости едва не задохнулся: «Горят, еще как горят! Хорошо горят!»

А танки не только пылали факелами. Они пятились, разворачивались и спешили вслед за своей пехотой. Немецкие солдаты без оглядки припустили обратно, уже не помышляя об атаке. Они мечтали побыстрее укрыться в своих окопах, подальше от кинжального огня пулемета Никашкина, который бил, не переставая.

Алексей считал: один, подбитый им, горит, второй, разутый на обе стороны, пока только чадит, но еще продолжает зло огрызаться пулеметными очередями («Добить!», – приказал он тут же; и сразу две бутылки с зажигательной смесью звякнули о броню, которая сначала масляно заблестела от жидкости, затем полыхнула), а третий (экая жалость!), с дымным шлейфом сзади, уже мчится на полной скорости к своим, пытаясь сбить пламя.

Что творится на позициях Гусакова и дальше, Алексей разобрать не мог. Дымная жаркая пелена заволокла поле боя; даже дышать стало трудно, першило в горле до кашля, до спазмов в груди. А видимость была не больше двадцати метров.

Прихватив на всякий случай красноармейцев из отделения Никашкина с запасом гранат, Алексей поспешил в соседний взвод.

– Отбили, товарищ лейтенант! Отбили! – встретили его радостными криками бойцы Гусакова. – Деру дал фриц!

– Где командир взвода? – спросил у одного из них, щербатого и немного растерянного, Алексей.

– Там, – блаженно улыбаясь во весь рот, махнул боец рукой.

Гусакова лейтенант нашел в полуразрушенном блиндаже, оборудованном наспех в один накат. Он сидел за сколоченным из шершавых досок столом, уронив простоволосую голову на руки.

На припорошенной землей и древесной трухой крышке стола стоял керосиновый фонарь с разбитым стеклом, покореженный осколками жестяной чайник, и латунная кружка без ручки, изготовленная взводным умельцем со снарядной гильзы.

Каска младшего лейтенанта валялась возле его ног, рядом с коробкой папирос, рассыпанных по полу. Плечи Гусакова как-то странно вздрагивали.

«Что с ним? Неужели ранен?» – встревожился Малахов.

– Гусаков! – окликнул он взводного. – Сережа, что случилось? – спросил Алексей уже тише.

Младший лейтенант молчал; только его плечи вдруг заходили ходуном. И тогда Алексей понял – Гусаков плачет.

– Ну-ну… – Алексей ласково обнял его за плечи и присел рядом. – Все в норме, старина. Фрицам дали по шее, мы пока живы. Ты-то чего? От радости, небось?

– Алеша! – порывисто вскинул покрасневшее и припухшее от слез лицо Гусаков. – Понимаешь, я сам… своей рукой… человека… Не врага! Нет, своего… русского, советского…

– А, вон ты о чем… – понял Малахов. Взводный говорил о паникере.

– Он трус, Сережа, – твердо сказал Алексей.

– Постой, – перебил его Гусаков. – Я понимаю… все понимаю. Трус, паникер, военное время, под трибунал… Но я ведь знаю… знал его, как хорошего, честного парня. Ему ведь еще и восемнадцати не было – пошел на фронт добровольцем, почти полгода себе прибавил. А я… я убил! Убил его, Алеша! Человека убил… Своего…

– Но ведь иного выхода не было. Понимаю, тебе тяжело… Но идет война.

Сережа, беспощадная, страшная война. И не случись так… кто знает, удержали бы мы позиции или нет.

– Как я теперь буду смотреть в глаза… своим ребятам? Как?! Гусаков резко повернулся к Малахову.

– Алеша! А ты… ты смог бы?.. – спросил он тихо.

– Не знаю… – глядя прямо в глаза младшему лейтенанту и чуть помедлив, честно признался Алексей. – Не знаю…

Оба умолкли и задумались каждый о своем. Тишина, неожиданно густая, до горечи терпкая, вместе с легким порывом ветра впорхнула в блиндаж и притаилась под расщепленными взрывом бревнами наката.

Глава 4

Скапчинского капитан Савин разыскал без труда. В городе старого дантиста знали как облупленного. Видимо, он имел обширную практику даже теперь, когда ему давно пора было сидеть на пенсии.

После отбытия срока наказания Скапчинский обосновался неподалеку от Магаданского аэропорта, в поселке Сокол, у разбитной бабенки, по возрасту годившейся ему в дочери. Капитан не стал вдаваться в подробности, кем она доводится старому зубному технику. Но то, что Скапчинский был явно не на правах квартиранта, Савин про себя отметить не преминул.

Просторная трехкомнатная квартира, где жил Скапчинский со своей молодой пассией, была похожа на выставку-продажу ковровых изделий; на полу ковры лежали даже в два слоя. Только две стены в гостиной выпадали из пестро-пыльного колорита комнат. Одна была заполнена ажурными искристыми кружевами хрустальной посуды, выставленной за стеклами огромного, на всю стену, буфета, а вторая – новенькими, тисненными золотом, корешками подписных изданий, солидно поблескивающих в импортном книжном шкафу. Савин скептически ухмыльнулся – судя по нарядному и не потертому внешнему виду, книги никто и никогда не читал. Казалось, что квартира Скапчинского перенеслась в двадцать первый век прямо со времен застоя, когда ковры, хрусталь и книги считались признаком благосостояния и больших связей среди торговых и партийных работников.

Дорогая и просто огромная японская люстра с висюльками – настоящий монстр, которому самое место в каком-нибудь общественном здании, – подтверждала это предположение. Скапчинский, невысокий и довольно крепкий для своих лет дедок, вовсе не удивился и не обеспокоился появлением сотрудника уголовного розыска. Извинившись за свой вид (он предстал перед Савиным в стеганом теплом халате на атласной подкладке и с кистями у пояса), Скапчинский ушел в спальню и минут через десять возвратился, одетый в строгий темный костюм, белую рубашку и галстук, завязанный английским узлом. «Ай да, дедушка! – развеселился про себя Савин. – Как на дипломатическом приеме…»

Скапчинский, не торопясь, раскурил трубку, привычным жестом небрежно поправил галстук и спросил у Савина:

– Вы ко мне по какому вопросу, осмелюсь спросить?

– Лев Максимилианович, я к вам с большой просьбой… Савин положил на стол сверток, в котором была вставная золотая челюсть убитого.

– Мне нужно у вас проконсультироваться вот по этому поводу, – сказал капитан. Развернув бумагу, он пододвинул зубной протез поближе к Скапчинскому.

Тот мельком взглянул на стол, скептически ухмыльнулся и отрицательно покрутил головой.

– Я уже старый человек и в консультанты не гожусь. Тем более – для милиции.

– Ну зачем вы так… – миролюбиво молвил Савин. Он вытащил из портфеля папку.

– Я хочу вам напомнить, – сказал капитан, – что являюсь сотрудником уголовного розыска, а не другого ведомства, которое всегда имело к вам большие претензии…

– Это не имеет значения, – перебил его Скапчинский.

– Имеет, да еще какое. Уж вы-то об этом знаете не понаслышке.

– Не нужно говорить со мной намеками, – резко сказал Скапчинский. – Я не желаю иметь дело с милицией, повторяю. И отвечать на ваши вопросы не нахожу нужным, пока мне не будут предъявлены соответствующие документы, предоставляющие вам на это право.

– За документами дело не станет, Лев Максимилианович. Савин почувствовал, что начинает злиться. Усилием воли заставив себя улыбнуться, он продолжил:

– А впрочем, как знаете. Если вам не подходит уютная домашняя обстановка, мы можем перебраться в казенные стены. Чтобы все было по форме. У вас телефон есть?

– Да, но…

– Вот и отлично. Сейчас я вызову дежурную машину, а вы пока собирайтесь.

– Простите, но я не думал, что это для вас так важно. К тому же вечер, и мы могли бы поговорить завтра…

– Лев Максимилианович, я думаю, нелишне вам еще раз напомнить, что уголовный розыск не занимается теми деяниями, из-за которых вы, мягко выражаясь, были не в ладах с законом. У нас несколько другие функции, и поэтому вы могли бы давно сообразить, что я здесь не для того, чтобы чаи гонять, а тем более выслушивать сентенции по поводу законности моего появления в ваших апартаментах, теряя драгоценное время.

– Согласен, согласен, гражданин капитан. Вы уж извините меня за бестактность…

– Для вас я пока не гражданин, а товарищ капитан, прошу это учесть. И мне бы очень не хотелось, чтобы по окончании нашего разговора вы начали меня так официально величать.

– Понимаю, понимаю, к вашим услугам…

– Вот так-то лучше, Лев Максимилианович. А теперь, коль вы так любезны, мы здесь расположимся удобней и внимательно посмотрим на этот зубной протез. Ваша работа, Лев Максимилианович? Пожалуйста, лупа…

– Не нужно. Моя работа. Скрывать нет смысла – если вы пришли ко мне, значит небезосновательно.

– Это точно, Лев Максимилианович. И мне теперь нужно выяснить, кому вы поставили этот протез.

– После освобождения я очень нуждался в денежных средствах – надеюсь, меня можно понять…

– Вполне. Продолжайте.

– Понемножку подрабатывал на дому. Конечно, это незаконно… но учтите, с золотом я дела не имел! И всегда отказывался самым категоричным образом, даже если клиент мне предлагал хорошую плату и свой материал.

– Но до поры, до времени. Не так ли?

– Да, вы правы… Он пришел ко мне года два назад, если не ошибаюсь, в конце февраля. Ему отказать я не мог…

– Почему?

– Дело в том, что я знал этого человека еще до суда и не раз лечил ему зубы. Это был хороший знакомый Нальгиева. Думаю, вам не нужно рассказывать, кто такой Нальгиев… В свое время я пообещал этому человеку изготовить зубной протез из золота, но увы, не успел. По известной вам причине… А через пять лет он мне напомнил об этом обещании. Сказал, что терпеливо ждал меня, потому как никому другому доверить такую важную работу не мог.

– И вы согласились.

– Обещания нужно выполнять…

– Материал он свой принес?

– Конечно! Я не занимаюсь скупкой золота.

– Что это было – золотой лом или песок?

– Ни то, ни другое. Самородки. Довольно крупные.

– Значит, вы изготовили сплав…

– Да… Со сплавом легче работать.

– Само собой… Так кто же этот человек?

– Фамилию я не знаю. Не счел нужным интересоваться. Мне известно только то, что живет он в Магадане, где-то в районе бухты Нагаево. И зовут его Григорий Фомич.

– Скажите, он случаем не хромает?

– Да, хромает. Правда, не очень заметно.

– Ясно… Савин почувствовал, что волнуется: неужели появился свежий след?!

– Опишите, пожалуйста, его внешность поподробнее, – попросил он Скапчинского.

– Словесный портрет?

– Вам это понятие знакомо? Тем лучше. Тогда я сейчас буду задавать вопросы, а вы постарайтесь ответить на них как можно точнее…

Когда со словесным портретом было покончено, Савин, торжествуя в душе от предчувствия несомненной удачи, широко улыбнулся значительно потерявшему свой «дипломатический» лоск Скапчинскому.

– Лев Максимилианович! Большое вам спасибо за помощь. Пора прощаться… Савин встал.

– Да, кстати, – сказал он, – едва не забыл: верните мне тот остаток драгметалла, что получился в результате работы над зубным протезом для Григория Фомича. Уверен, что в память о таком шикарном заказе, вы его храните где-нибудь неподалеку.

Скапчинский некоторое время сидел безмолвно, потупившись. Затем, безнадежно вздохнув, поднялся со стула и, цепляясь ногами за ковры, поплелся куда-то в глубь квартиры. Через несколько минут он возвратился с металлическим цилиндриком – упаковкой из-под валидола. Дрожащими руками Скапчинский открыл колпачок, вынул ватку, прикрывавшую содержимое, и вытряхнул на скатерть два небольших самородка.

Глава 5

Густая, черная жижа цепко хватала за ноги, с жадным ворчанием пыталась засосать в свою ненасытную утробу. А когда ненадолго, до следующего шага, отпускала, то казалось, удивлялась, что у двух человек, забравшихся в болото, все еще хватает сил преодолевать гнилую коварную топь. Впереди шагал простоволосый ефрейтор Никашкин в изодранной гимнастерке. Подсохшие брызги болотной грязи испещрили его одежду, лицо, только тугая марлевая повязка вокруг головы на сером безрадостном фоне топкой равнины отсвечивала первозданной белизной. Впрочем, при ближайшем рассмотрении повязку вовсе нельзя было назвать стерильно-чистой. Но для идущего позади Малахова она служила в сгущающихся сумерках путеводной звездой.

Сам лейтенант выглядел не лучше Никашкина. Его лицо было в ссадинах, левая рука на перевязи – хорошо, осколок не задел кость. Вывихнутая правая нога, вправленная ефрейтором, распухла так, что пришлось разрезать голенище, чтобы снять сапог. Гимнастерка, поверх которой была наброшена шинель Никашкина, превратилась в лоскуты. Алексея знобило и поташнивало, сильно болела голова. Похоже, сказывалась контузия.

Немцы прорвали оборону к вечеру третьего дня, когда от роты осталось не больше двух десятков красноармейцев. Обеспамятевшего лейтенанта ночью откопал Никашкин. Снаряд тяжелой артиллерии разворотил бруствер траншеи и присыпал землей Алексея и пулеметчика; не приходя в сознание, солдат умер на руках ефрейтора.

Как они перебирались через речку, Алексей вспомнить не мог. В памяти остались лишь яркие большие звезды, такие близкие и осязаемые, что он все время силился дотронуться до них здоровой рукой, но от этого снова и снова терял сознание.

Очнулся Алексей к обеду, в камышах возле речки. Там они пролежали, затаившись, остаток дня и почти всю ночь, пока лейтенант не почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться. Возвратиться обратно, на земную твердь, не было никакой возможности. И днем, и ночью противоположный берег полнился криками фашистской солдатни, рокотом танковых моторов, тарахтеньем мотоциклов. Судя по наблюдениям и обрывкам фраз, изредка долетавшим к ним, Алексей определил, что вдоль речки идет в прорыв танковая дивизия СС «Мертвая голова».

Нужно было уходить подальше от этих мест, и единственный путь лежал через гнилое болото. Что ждет их в непроходимой трясине, они могли только догадываться. Но хуже плена нет ничего, в этом они были твердо уверены, а потому иного выхода, как брести через болото, у них не было. Алексей надеялся только на Никашкина, выросшего среди болот, в лесах. В той, прежней, довоенной жизни, ему приходилось бродить по лесам и болотам. Но этот небольшой опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что им предстояло…

Алексей едва не наткнулся на ефрейтора. Тяжело опираясь на длинную жердь, Никашкин стоял, согнувшись, и по-звериному шумно втягивал в себя неподвижный сырой воздух.

– Что там, островок? – обрадовался Малахов. Надвигается ночь, и нужно во что бы то ни стало отыскать сухое место, небольшой клочок земли, где обычно росли чахлые деревца и густой высокий кустарник; там можно отдохнуть и обсушиться.

– Дым, командир… – тихо ответил Никашкин, не оборачиваясь.

«Неужели они пересекли болото? Так скоро? Но если дым, значит, там человеческое жилье, и люди, и еда…»

Алексей почувствовал, как ноги, до этого переступавшие как бы сами собой, помимо его воли, и у которых неизвестно откуда бралась сила, чтобы тащиться через жидкую грязь по колено, а местами и по пояс, вдруг стали ватными, чужими. Он едва не сел в холодную жижу, но вовремя удержался за жердь.

«Но если там люди, то это могут быть и гитлеровцы…» – вдруг подумал Алексей.

– Рискнем! – словно подслушав его мысли, сказал решительно Никашкин. И со вздохом сожаления погладил автомат. Он упрямо тащил нелегкое оружие через болото, несмотря на то, что диск давно уже был пуст.

– Рискнем, товарищ лейтенант? – вдруг вспомнив о субординации, переспросил Никашкин смущенно.

– Придется… – с сомнением ответил Алексей.

Он расстегнул кобуру и дотронулся до рукояти пистолета; на душе стало спокойней.

Теперь они шли, стараясь, насколько это было возможно, не шуметь.

Запах дыма стал различаться явственней. Затем впереди, совсем близко, сверкнул огонек и сразу же потух.

Жидкая болотная грязь постепенно уступила место водной глади, которая поросла жесткой, высокой травой. Вскоре пологое твердое дно привело их в камышовые заросли, скрывавшие белесый дым, с трудом различимый в сгустившихся сумерках. Похоже, где-то там, на суше, (что это было – островок или край болота – пока определить не представлялось возможным), горел костер.

– Пойду разведаю, – сказал Никашкин. Он поправил ножны с финкой, передвинув их на живот, и, для чего-то пригладив свои светло-русые волосы, осторожно и бесшумно скользнул в камыши.

– Вместе… – тоном, не допускающим возражений, шепотом сказал Малахов, и последовал за ним с пистолетом наготове.

Никашкин широко улыбнулся и подмигнул в темноту…

Метрах в двадцати от воды, в густых зарослях, стоял шалаш, сооруженный из веток и вязок камыша, образовавших толстую двускатную крышу, непроницаемую для дождя. Вход в шалаш, овальное, непроницаемое отверстие в половину человеческого роста, был занавешен плащ-палаткой. Внутри горел маленький костерок. Топливом ему явно служил сушняк, а потому дыма было мало, и он легкой, почти невидимой глазу струей исчезал в дыре, проделанной в крыше. Только снаружи, уплотняясь при полном безветрии, дым разрастался в призрачный гриб, и медленно растекался по кустарникам, как утренний туман.

Никашкин, бесшумно ступая, подобрался к шалашу, слегка потянул на себя край плащ-палатки, служившей пологом, и заглянул внутрь.

У костра сидели трое, судя по одежде, красноармейцы, но без знаков различия. Один из них, с длинным лошадиным лицом, на котором прилепился на удивление маленький нос ноздрями наружу, задумчиво жевал ржаной сухарь и с голодным нетерпением поглядывая на второго, круглолицего коротышку с короткопалыми ладонями. Коротышка с сосредоточенным видом вскрывал ножом банку тушенки, чтобы бросить ее содержимое в котелок, где булькало аппетитно пахнущее варево. Третий, значительно моложе своих товарищей, черноволосый и смуглый, смахивающий на цыгана, но с правильными тонкими чертами лица, сидел чуть поодаль на охапке сена, под стенкой, и, прикрыв глаза, курил, пуская дым кольцами, – забавлялся. В дальнем конце шалаша лежало сваленное как попало оружие: автомат, две винтовки, карабин, подсумки с патронами и гранатами, пистолетная кобура на добротном командирском ремне.

Повинуясь жесту Малахова, ефрейтор резким движением сорвал плащ– палатку и проскочил внутрь шалаша, выставив вперед бесполезный автомат – попугать. Сзади стоял Алексей, держа палец на спусковом крючке пистолета. Эти трое, неизвестно отчего, не понравились ему с первого взгляда, и лишняя предосторожность, пока не выяснится, кто они, не помешает.

– Наше вам с кисточкой, отшельнички! – не удержавшись, по привычке сбалагурил Никашкин. Ефрейтор был, как обычно, уверен в себе и зорок, словно ястреб.

– Э-э, дядя, убери лапы! – сказал он резко, заметив движение длиннолицего. Не сводя с Никашкина больших и круглых, как у совы, глаз, длиннолицый медленно тянул руку к поясу, где торчала рукоятка нагана, сразу не замеченного ефрейтором.

Длиннолицый нехотя убрал руки и скверно выругался сквозь зубы.

– Кто вы такие и что вам нужно? – нахально спросил он резким и скрипучим голосом.

– Скитальцы, – коротко ответил Никашкин, зло щурясь. Он внутренне подобрался, стараясь не упустить из виду никого из этих странных «отшельников». Никашкину сразу не понравилась их злобная настороженность. Когда эта троица преодолела минутный испуг, вызванный внезапным вторжением в шалаш непрошеных гостей, она явственно проступила на их лицах.

– Ну и… скитайтесь дальше, – проворчал длиннолицый. При этом он метнул быстрый многозначительный взгляд на смуглого. Тот сидел, не меняя позы, будто происходящее его не касалось, только глазом косил, да курить перестал.

Момент броска Алексей уловить не успел – сказалась нечеловеческая усталость и контузия; нож с широким лезвием будто сам выпорхнул из-за спины смуглолицего.

Как Никашкин среагировал, объяснить было трудно. Резким, коротким движением он рванул автомат в сторону, и нож, направленный ему в сердце, вонзился в приклад.

В следующий миг почти не целясь – навскидку, Малахов выстрелил в длиннолицего, который выхватил из-за пояса наган. Схватившись другой рукой за простреленную кисть, тот охнул, а затем, согнувшись пополам, разразился отборной руганью.

– Ах, ты… гад! – с нервным смешком сказал Никашкин. Он быстро шагнул вперед, пнув по пути ногой коротышку, все это время сидевшего неподвижно, словно истукан, и почти без замаха, даже, как могло показаться со стороны, небрежно, не ударил, а просто ткнул своим сухим кулаком смуглолицего в челюсть.

Громко икнув, будто подавившись, смуглолицый опрокинулся навзничь и затих.

– Шутник… – подумав чуток, сказал ефрейтор. И подул на сбитые в кровь костяшки пальцев. Затем он собрал оружие хозяев шалаша и возвратился к Малахову, все еще держащему на прицеле коротышку и ухающего от боли длиннолицего.

– Встать! – негромко скомандовал Малахов. Едкая, до дурноты, злость подкатила к горлу. Он с трудом сдерживался, чтобы не пристрелить длиннолицего, а за ним и двух других. Такого с ним никогда не было.

– Больше повторять не буду, – процедил он сквозь зубы. Никашкин с удивлением покосился на лейтенанта, но промолчал. Наверное, он уловил настроение обычно сдержанного Алексея и пока не знал, как на это реагировать. Длиннолицый даже не вздумал пошевелиться. Но коротышка вскочил, будто его ткнули в задницу шилом, и вытянулся в струнку; смуглый все еще лежал без памяти.

Наконец и длиннолицый нехотя поднялся и стал рядом с коротышкой, однако глаз на Алексея не поднимал. Похоже, на этот раз он все-таки испугался, хотя виду не подал: тихий, но зловещий голос Малахова не сулил ему ничего хорошего.

– Вы кто? – спросил Алексей, глядя на трясущегося коротышку.

– М-мы? Я-я? – дрожащим, сиплым голосом выдавил тот из себя, заикаясь.

– Да, я спрашиваю тебя.

– Окруженцы мы, гражданин начальник, окруженцы! Немец попер, ну мы и… сюда. Схоронились. Чтобы в плен, значит, тово… Коротышку словно прорвало, он сыпал словами, как горохом о стенку:

– Немец, он мотоциклом да на машине – как убежишь, куда? Сверху бомбят, пушки стреляют, танком фриц куда хошь доберется… А вот в болото ему хода нет. Ну, мы тут и…

– Понятно, – оборвал его Малахов. – Документы есть?

– Испугались мы… – коротышка сморщил жалобную мину. – Попрятали, где кто мог. Виноваты…

– Испугались, говоришь? Что-то верится с трудом.

– Да вы, я вижу, тоже вроде того… В общем, как и мы… Коротышка хитро блеснул мутно-серыми глазками; и добавил:

– Драпанули… Он гаденько ухмыльнулся. Видно было, что коротышка немного успокоился и осмелел.

– Но-но, ты, болтун! – не выдержал Никашкин. – Говори, да не заговаривайся. И стань, как следует – перед тобой командир, лейтенант. Живот подбери.

– И давно вы здесь… хоронитесь? – спросил Малахов.

– Давно… то есть не очень, гражданин… товарищ лейтенант! Блудливые глазки коротышки спрятались под выгоревшими ресницами.

– Почему за оружие схватился? – обратился Малахов к длиннолицему. Тот с напряженным вниманием прислушивающемуся к ответам приятеля.

– Кабы знал, кто вы… – сквозь зубы процедил тот. – Бродют тут всякие… На них не написано – свои они или чужие.

– Ладно… Есть бинты и йод? – спросил Алексей.

Странное дело, Малахов, глядя на страдания длиннолицего, на его все еще кровоточащую рану, совсем не ощущал к нему сочувствия. И где-то в глубине души подивился – он никогда не был таким черствым, как сейчас. Что с ним случилось? Неужели и впрямь своя рубаха ближе к телу? Неужто война успела выцедить из него по капле душевную щедрость и человеколюбие?

– Да, есть. Вот там… – ответил длиннолицый.

Он кивком указал на сумку, висевшую возле входа.

– Никашкин, перевяжи… – приказал лейтенант.

Примерно через сорок минут, подкрепившись, они легли спать. Никашкин, наконец раздобывший патроны к своему автомату (он реквизировал четыре диска у хозяев шалаша), остался на часах. Доверия к этим троим ни у Малахова, ни у него не было. Посоветовавшись, они решили отложить более детальный разговор с окруженцами до утра – лейтенант чувствовал себя неважно. Все оружие и боеприпасы Никашкин завернул в шинель и, присыпав сверток сеном, уселся на него у выхода из шалаша. Алексей приказал разбудить его через два часа, чтобы он мог сменить ефрейтора, тоже порядком уставшего.

Смуглый,– тот, который получил от Никашкина по зубам, – очнувшись, не произнес ни слова. Он лишь курил и, как показалось ефрейтору, с любопытством и даже одобрением посматривал в его сторону.

Ужинать смуглолицый не стал. Видно, болела челюсть, – он изредка ощупывал ее крепкими длинными пальцами. При этом его горбоносое лицо кривила сдержанная улыбка.

«Чему радуешься, шустряк? – злился про себя Никашкин, сжимая-разжимая пальцы правой руки, которые опухли и ныли. – Дать бы тебе еще разок… чтобы до утра не проснулся…» – И нежно поглаживал приклад автомата, спасший ему жизнь.

Утром, после завтрака (как оказалось, окруженцы припасли продуктов как минимум на два месяца), Алексей все же решил точно выяснить, что представляют собой эти люди, и что они думают делать дальше. Но ничего нового для себя, по сравнению со вчерашним вечером, он не услышал: попали в окружение, наткнулись на разбомбленный склад, запаслись продуктами и, благо коротышка был местным жителем и хорошо знал болото, решили отсидеться на островке, куда добраться, не зная единственной тропы, было практически невозможно.

Когда же Малахов спросил их о планах на будущее, то невразумительные ответы только подтвердили его подозрения в том, что эти трое вовсе не окруженцы, а дезертиры. Впрочем, категорически утверждать, что это именно так, Алексей не мог – в душу ведь не заглянешь. Но пробираться вместе с ними к линии фронта они отказались наотрез.

– Может, в расход их, а, командир? – спросил Никашкин, когда они уединились. – Гады ведь, нутром чую.

– Сам будешь расстреливать, или помочь? – насмешливо посмотрел на него Алексей.

– А если и впрямь они говорят правду? Тогда как?

– Да я что… – смешался ефрейтор. – Ляд с ними.

– То-то… Мало ли, что нам не по душе. А они ведь люди.

– Люди бывают разные… – проворчал Никашкин. – Только вот боеприпасы, думаю, им ни к чему. По крайней мере, пока не отойдем подальше. Что-то мне не хочется схлопотать пулю в спину.

– В этом ты прав, – подумав, согласился Малахов. – А теперь пора собираться…

Часть боеприпасов, поддавшись на слезные уговоры коротышки, решили все же оставить, только на соседнем островке, на что длиннолицый недобро и угрюмо ухмыльнулся. Провожатого не понадобилось. Оказалось, что тропа, выводившая из болота, обозначена вешками. Коротышка сам показал начало тропы. И они опять, окунувшись в грязь, побрели к виднеющемуся вдалеке лесу. За плечами у обоих висели туго набитые вещмешки с продуктами – ими пришлось, скрепив сердце, поделиться обитателям островка.

Вместо рваных обносок, теперь на них была надета старая, не раз стиранная, но добротная форма, которую им выдал из своих запасов, неожиданно для Никашкина, смуглолицый.

До первого островка добрались быстро, хотя Никашкин все же осторожничал, не доверяя чересчур говорливому и подхалимистому до омерзения коротышке. Он шел впереди, прощупывая тропу жердью, неторопливо и обстоятельно, каким-то особым чутьем угадывая коварные бездонные ямины.

Отдохнув чуток и оставив обещанные боеприпасы, они двинулись дальше. Теперь тропа стала тяжелей, запетляла по болоту причудливо, иногда уводя их в сторону от кратчайшего пути на десятки метров. Глубина грязного месива порой была выше пояса. Малейшее отклонение от вешек грозило гибелью – жердь возле тропы не доставала дна. Они шли как бы по узкой седловине, по обеим сторонам которой были пропасти.

На следующем островке отдыхали подольше – сил на переход было потрачено много. Заодно решили пообедать – день стоял солнечный, и по-осеннему не яркое светило уже переползло полуденную черту.

– Тихо! – вдруг схватил за руку Алексея ефрейтор.

Прислушались. С той стороны, откуда они пришли, доносились хлюпающие звуки. Сомнений не оставалось: кто-то шел за ними следом. Не сговариваясь, они затаились, приготовив оружие.

Минут через двадцать к островку подошел смуглолицый «крестник» Никашкина. Ефрейтор и Алексей переглянулись в недоумении: тот на ходу выдергивал вешки, обозначающие тропу, и зашвыривал их подальше.

– Эй, где вы там? – остановившись в десяти шагах от островка, негромко окликнул их смуглолицый.

– Тебе что нужно? – поднявшись, Никашкин грозно сдвинул свои редкие рыжие брови.

– Начальник нужен, – коротко ответил смуглолицый. Сильным резким движением подтянувшись за ветки кустарника, он выскочил на сухое место.

– А ты злопамятный, ефрейтор, – миролюбиво сказал смуглолицый. – У меня, кстати, больше причин для обиды имеется. И показал в широкой улыбке крупные белые зубы.

– По челюсти будто молотком схлопотал. – Он осторожно прикоснулся к синяку.

– Что-то случилось? – подошел поближе Алексей.

– Пока ничего. Но могло случиться, – ответил смуглолицый.

– А именно?

– С этого островка вам ходу нет.

– Как это нет? – Малахов сурово сдвинул брови.

– Очень просто. Дальше тропа вешками не обозначена. Тут бы вам и амба.

– Ты хочешь сказать, что нас направили в западню? – спросил Алексей.

Он пристально вглядывался в черные жаркие глаза смуглолицего, словно пытаясь найти в них правдивый ответ на свой вопрос.

– Но ведь мы могли возвратиться… – сказал он с угрозой.

– Сомневаюсь. Меня послали, а если точнее, я сам напросился убрать вешки. Так что мои кореша хотели вас эдак через недельку тепленькими взять для разговора по душам – Сыч на вас большой зуб заимел.

– Сыч? Кто это? – спросил Алексей.

– Ну да, вы ведь не познакомились… Длинный – это Сыч, второй, пузатая гнилушка, толстяк, – Фонарь.

– Значит, они не красноармейцы? – начал кое-что соображать Малахов.

– Ворье, – коротко ответил смуглый.

– А ты? Кто ты?

– Тоже… в некоторой степени… – чуть поколебавшись, медленно проговорил смуглолицый. – Тюрьму разбомбили немцы, ну мы и…

– Почему на островке ничего не сказал?

– Я не стукач, гражданин начальник. Да и на кой они вам?

– Зачем ушел от них?

– А дороги у нас разные.

– Где взяли форму и оружие?

– Думаете, убил кого-то? Нет, тут все чисто. Я не «мокрушник». На складе взял. Там этого добра хватало.

– И куда ты теперь?

– Если возьмете – с вами. Нет – выведу из болота и разойдемся, как в море корабли.

– Опять возьмешься за старое?

– Все-то вы знаете, гражданин начальник… – с неожиданно прорвавшейся горечью проговорил смуглолицый. – Могу сказать, не секрет. Если доберусь… к своим, вернусь на нары. Проситься на фронт буду. Слышал, что вроде берут… таких, как я.

– Хорошо. Веди. – сказал Малахов. И искоса глянул на Никашкина – при последних словах смуглолицего ефрейтор посветлел лицом.

– Зовут-то как? – спохватился Алексей.

– Грант, – ответил смуглолицый. – Извините… – смутился он. – По паспорту я Георгий Фасулаки. Жора… И Георгий подкупающе улыбнулся.

Вскоре островок опустел. Какая-то болотная птичка подала голос, но тут же умолкла, словно прислушиваясь к затихающим шагам.

Глава 6

«Ахутин Григорий Фомич, 1923 года рождения, уроженец города Саратова, холост, беспартийный, участник Великой Отечественной войны. Награжден медалями «За отвагу», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», воинское звание – сержант. Пенсионер, в районах Крайнего Севера с 1957 года. Проживает по адресу: г. Магадан, ул. Портовая, дом №… До приезда на север жил по адресу: г. Москва, ул. Симоновский вал, дом №… квартира…»

Ахутин работал снабженцем, затем водителем автотранспортного предприятия. Последние три-четыре года в Магадане появлялся редко. Со слов соседей, как он сам им объяснил, Ахутин хотел окончательно перебраться на «материк», где строил себе дачу в Подмосковье.

Установить место жительства Григория Фомича и фамилию труда особого не составило: уже к обеду следующего дня после разговора со Скапчинским оперативная группа милиции во главе с Савиным была на Портовой.

Дом-барак на двух хозяев с давно не беленым ободранным фасадом удалось разыскать только после многочисленных консультаций с местными жителями. Этот приземистый урод сталинских времен совершенно затерялся в хитросплетении безымянных переулков и хозяйских пристроек.

Когда милиционеры вместе с понятыми вошли в квартиру Ахутина, то первое, что им бросилось в глаза, был невообразимый беспорядок. Платяной шкаф был раскрыт, часть одежды валялась на полу и на диване. Самодельный стол, окрашенный в коричневый цвет, был заставлен посудой, осколки битых тарелок и чашек усеяли пол. Кухонный шкаф явно передвигался с места на место – глубокие царапины испещрили окрашенный пол. И везде лежал толстый слой пыли.

Обыск ничего не дал. Кроме уверенности в том, что кто-то уже успел побывать в квартире Ахутина раньше их примерно на полгода. Не удалось отыскать даже исписанного клочка бумаги, не говоря уже о каких-либо документах, письмах или фотографиях. Единственной вещью, по мнению Савина, достойной внимания, была крупномасштабная карта Магаданской области, которую нашли в кладовой под ворохом рабочей одежды.

К глубокому недоумению работников отдела кадров предприятия, где прежде работал Ахутин, в его личных документах почему-то не оказалось фотографии. Пришлось довольствоваться портретом и фотороботом, изготовленным с помощью Скапчинского и соседей Ахутина.

Что человек, найденный в верховьях ручья Горбылях мертвым, это Ахутин, капитан Савин уже не сомневался. Слишком много доказательств он имел на руках. Но этот факт особой радости ему не принес. И, вопреки ожиданиям, ни на шаг не приблизил следствие к разгадке главных пунктов в плане расследования: мотивы убийства, кто убийца и где находится золотоносное месторождение, самородки из которого были изъяты у Скапчинкого. А как ответить на другие вопросы, возникшие в процессе следствия? Их накопилось больше, чем нужно – хоть пруд пруди.

Каким образом вещи графа Воронцова-Вельяминова оказались у Ахутина? Что означают гравировки на застежке портмоне и на крышке часов «Пауль Бурэ?. Как могло золото из этого месторождения оказаться у Христофорова-Раджи? Какая взаимосвязь между Христофоровым, убийцей профессора-педиатра и Ахутиным? И вообще, существовала ли такая связь? Ведь возможен вариант промежуточных звеньев. А если так, то кто является этим промежуточным звеном? И наконец, кто заказывал гравировки Меерзону, если данные словесного портрета заказчика вовсе не соответствуют внешности ни Ахутина, ни Христофорова?

Над всеми этими вопросами ломал голову капитан Савин в крохотной комнатушке, которую уступили ему на время коллеги из областного управления в качестве кабинета.

Зазвонил телефон, оборвав нить размышлений, и Савин нехотя поднял трубку:

– Алло…

– Капитан Савин? Дежурный по управлению. Вас вызывает Москва. Соединяю…

– Савин, ты? Здравствуй, Боря. Володин. Как твое ничего?

– Бывало хуже, но реже. Что с моим запросом?

– По этому поводу и звоню. Хочу тебя «обрадовать».

– Чувствую. Давай, выкладывай.

– Согласно архивным данным, житель Москвы Ахутин Григорий Фомич умер в 1958 году. И в районах Крайнего Севера отродясь не бывал.

– Что-о?!

– А то, Боря, что все возвращается на круги своя. И что в тайге убит не Ахутин, а кто-то другой.

– Послушай, ты уверен в этом?

– На все сто. Необходимую документацию только что отправил спецпочтой, по получении ознакомишься детально.

– Ну, и что теперь?

– Если бы я знал, дружище, честное слово, подсказал бы. Понимаю тебя и сочувствую – последняя нить оборвалась. И представь себе, я по сравнению с тобой тоже не лучше выгляжу: убийца профессора до сих пор не обнаружен, и пока нет даже намека на близкое знакомство с ним в скором времени. А наш милый Янчик-Раджа, судя по всему, зарылся так глубоко, что придется, видимо, всю Россию перелопатить, чтобы вытащить этого ловкача на свет ясный.

– Слушай, а как обстоит дело с дачей, построенной этим лже-Ахутиным?

– Это пока единственный шанс. Работаем, Боря. Что из того получится, трудно сказать. Дача нам, утопающим, – соломинка, как ни грустно это сознавать. Короче говоря, поживем – увидим. Мне здесь в помощь ребят дали – все легче.

– Конкретно по Христофорову у вас есть что-нибудь?

– Отрабатываем его связи. Кое-кого из друзей Янчика мы уже прихватили. Но тебе эта публика, думаю, хорошо знакома: молчат, как в рот воды набрали. Дрожат за свою мошну, а посему готовы сожрать собственный язык, но не сболтнуть лишнего. Им подавай только факт, притом документально подтвержденный. В противном случае от матери родной откажутся, скажут – инкубаторские. У меня все. Будь здоров!

– Буду, – мрачно пообещал Савин.

Глава 7

Пули крошили кору, косили пожелтевшие листья, со свистом вгрызались в землю, выбрасывая пыльные фонтанчики, – кольцо окружения стягивалось все туже. Никашкин, морщась, бинтовал полоской от исподней рубашки левую руку – ее зацепило осколком гранаты. Малахов и Фасулаки отстреливались, экономя патроны: целились тщательно, били только наверняка. Когда в поле зрения попадал Георгий, лейтенант про себя дивился: на лице парня сиял восторг, по мнению Малахова, совершенно неуместный в данной ситуации. Стрелял Фасулаки довольно неплохо. При каждом удачном попадании он радостно улыбался во весь рот, и что-то тихо приговаривал на незнакомом Алексею языке.

На немцев они наткнулись случайно, через два дня после выхода из болота на лесной опушке. Их заметил повар эсэсовской части, здоровенный толстомордый битюг, который хотел набрать в термос воды из обложенного деревянным срубом родника. Томимые жаждой, они набрели на этот холодный прозрачный ключ двумя–тремя минутами раньше, чем немец, и не успели спрятаться, уйти в спасительную лесную чащу. Повара снял Фасулаки метким броском ножа. Но тот успел издать предсмертный крик, переполошив расположившихся на привал эсэсовцев. Началась погоня. Обученные охоте на людей, солдаты зондеркоманды действовали слаженно и цепко; оторваться от них так и не удалось…

Алексей отполз за тонкий деревянный ствол и, приподнявшись, посмотрел в сторону неглубокой лесной лощины в их тылу. На её дне, скрытый кустарником, журчал ручей. Только оттуда их еще эсэсовцы не кропили огнем, – видать, не успели обойти, замкнуть оцепление. Немного подумав, он позвал Никашкина. Тот понял его мысль с полуслова.

– Попробуем. Это шанс… Я вас прикрою, – сказал он решительно.

– Почему ты? – К ним подполз Фасулаки. – Разрешите мне, – обратился он к Алексею.

– Нет, – отрезал лейтенант, не вдаваясь в объяснения. У ефрейтора опыта в таких делах гораздо больше, мельком подумал Алексей.

– Уходим! – приказал лейтенант. – Долго не задерживайся, – повернулся он к Никашкину. – Минут пять, не больше.

– Понятное дело… – весело оскалился ефрейтор. Он даже в такой сложной и опасной обстановке не унывал.

Фасулаки и Алексей кубарем скатились в лощину и побежали по дну ручья, продираясь сквозь низко нависшие над водой ветви. Автомат Никашкина бил короткими очередями с равномерностью маятника.

Лощина почти под прямым углом поворачивала на северо-запад в сторону болота. Под высоким глинистым обрывом Алексей заприметил промоину в виде пещерки. Над ней свисал козырек из густо переплетенных корней и сухой травы.

– Туда! – показал он Фасулаки, и полез первым.

Места хватило обоим с лихвой. Отдыхали, дожидаясь Никашкина. Мимо Алексея тихо прошуршал уж, не очень довольный тем, что непрошеные гости нарушили его покой. Он словно штопор ввинтился в ручей и уплыл по течению.

Алексей прислушался. Автомат ефрейтора умолк, только обрывисто и сухо трещали немецкие «шмайсеры». Значит, Никашкин жив, если стреляют, с надеждой подумал Алексей.

Неожиданно Фасулаки крепко сжал плечо лейтенанта и кивком указал вниз по течению ручья. Но уже и Алексей услышал шлепки шагов. И тут над обрывом у самого края лощины, как раз напротив того места, где они затаились, показалась каска, к которой были прикреплены ветки для маскировки.

Немецкий солдат с совсем еще молодым бледным лицом, вытянув по–гусиному шею, смотрел вниз, настороженно прислушиваясь к неумолчному говору ручья. Алексею в какой-то миг показалось, что глаза эсэсовца различили две фигуры в пещерке, – чересчур уж пристально и долго немец вглядывался в кусты возле их убежища – и он стал медленно поднимать пистолет. Но в это время гитлеровец повернул голову и, взмахнув рукой, приглашая кого-то невидимого следовать за собой, исчез, зашуршав опавшей листвой.

Едва Алексей и Фасулаки успокоились, как затихшие было шаги зазвучали вновь, и через минуту два эсэсовца, рослые, дюжие, подошли к пещерке. Одна мысль мелькнула у лейтенанта и Фасулаки – Никашкин! Вот-вот появится ефрейтор – и наткнется на этих громил.

Алексей глазами указал Георгию на переднего, рыжего и потного, как загнанная лошадь, и беззвучно шевельнул губами. Фасулаки прикрыл веки: понял – без лишнего шума…

Малахов прыгнул на спину второму, длиннорукому и прыщавому, в тот момент, когда Георгий, коротко выдохнув, метнул нож. Захватив шею гитлеровца на изгиб руки, Алексей резким рывком швырнул его через бедро и попытался рукояткой пистолета нанести удар в висок. Но эсэсовец был обучен отменно: извернувшись, он резкой подсечкой сбил лейтенанта с ног и, выхватив кинжал, ударил, целясь в горло. Перекатившись, Алексей ушел от смертоносного клинка, но немец опять взмахнул кинжалом…

И, застонав, медленно опустился в воду рядом с Малаховым: тяжело дыша, Никашкин с сожалением посмотрел на расщепленный приклад своего автомата. Алексей без сил привалился к обрыву и перевел взгляд на Фасулаки – тот всем телом придавил рыжего эсэсовца, в агонии дрыгающего ногами. Георгий засунул голову немца в воду (нож только ранил немца) и не давал ему продохнуть…

Они шли почти до полуночи, стараясь замести следы. Утром, наскоро перекусив, двинулись дальше на восток. Из-за погони им пришлось накинуть добрый крюк, и теперь нужно было торопиться, наверстывая упущенное. Осенний лес был тих и уныл, несмотря на свой красочный наряд. Солнце не показывалось – по небу ползли низкие серые тучи.

Следующую ночь они провели на лесной заимке: спали, зарывшись в прошлогодний стог сена, почерневший от дождей и весь в мышиных норах. Несмотря на это, в стогу было тепло и уютно – как в детской колыбели. К утру задождило, но ненадолго – холодный тусклый рассвет поднимался над лесом, кутая заимку в туманную морось.

Близкий гул моторов застал их врасплох. Сырой плотный туман, словно губка, вбирал в себя звуки, и когда на узкой лесной дороге, ведущей к заимке, показался бронетранспортер в сопровождении мотоциклистов, Алексею показалось, что немцы выросли из–под земли. Бежать было поздно – вокруг заимки открытое пространство, и проскочить его незамеченным мог разве что человек-невидимка. Поэтому, едва успев захватить вещмешки, они поспешили зарыться поглубже в тот самый стог, служивший им ночью постелью.

Алексей с нервной дрожью прислушивался к голосам немцев. Судя по всему, они расположились здесь надолго. Он мысленно поблагодарил осторожного Никашкина за его совет провести ночь не в добротно срубленной избушке с нарами, на которых лежали туго набитые сенники из рогожи, и где была печка с запасом дров, а в стогу, сложенном неподалеку от заимки.

Будь они в избушке, их уже затравили бы, как зайцев. Хотя, кто знает, что будет дальше…

Алексей слушал. Громче всех разговаривали трое. Видимо, они стояли почти возле стога – два немца и один русский.

– Отшень красиф, отшень… Немец сильно коверкал русские слова, но понять его речь можно было.

– Ви знайт, господин Бобкофф, эта… при-ро-да мне напоминаль Бавария.

– О да, герр полковник: места здесь отменные. Подобострастный голос русского таял, как воск на сковородке.

– Изволю-с заметить, сам царь Петр хвалил эти края, бывал тут не раз.

– Пиотр? Император… Вспоминаль, вспоминаль… Питерсберг, кароши город. Вилли! – обратился полковник по-немецки. – Ружья готовы?

– Яволь, герр оберст! – раздался в ответ молодой крепкий баритон.

– Гут, – сказал полковник и вновь перешел на русский: – Господин Бобкофф, ви зваль этот мужик, егерь.

– Слушаюсь, герр полковник! Кузьма! Кузьма-а! Ты что не слышишь, олух царя небесного! Поди сюда.

– Иду… – ответил ему чуть хрипловатый, прокуренный бас. – Чаво надобно?

– Как стоишь перед господином офицером!? Шапку сними, дубина.

– Ну, снял…

– Кусьма, ви нас проводить… как это… охот. Паф, паф! Понималь?

– Что ж здесь непонятного. На охоту, так на охоту…

– Господи полковник хочет поохотиться на диких кабанов, – объяснил Бобков. – Вот ты ему и покажешь, где тут и что. Да смотри мне, чтобы все было в лучшем виде!

– Дикий кабан чай не заяц… – проворчал Кузьма вполголоса. – От него самому впору деру дать.

– Ты что-то сказал? А шомполов не хочешь!? Голос Бобкова, визгливый, бабий, захлебнулся от наигранного рвения.

Кузьма что-то буркнул невразумительное в ответ и умолк.

– Герр полковник, – опять залебезил Бобков. – Не имеете желания перед охотой откушать?

– Кушаль? Зер гут. Карашо. Только мальо…

– Конечно, конечно, мы скоренько. У меня тут колбаска домашняя, сало, разносольчики… И водочка – хе, хе! – отменная-с…

Немцы удалились. Алексей облегченно вздохнул и подумал о Бобкове: «Каков подлец! Предатель…»

Но тут раздались шаги, тяжелые и неторопливые, зашуршало сено, и в нору, куда забился Алексей, хлынул свет. На него глянуло крупное бородатое лицо с припухшими веками, под которыми глубоко запрятались острые буравчики глаз. У стога с охапкой сена в руках стоял широкоплечий, чуть сутуловатый Кузьма. На мгновение их взгляды столкнулись. Затем Кузьма, ни единым движением или звуком не выдав своего удивления, положил охапку на место и теперь осторожно принялся дергать сено рядом.

– Давай, давай, рус мужик! Шнель! Шнель! Бистро! – закричал кто-то из гитлеровцев; и добавил по-немецки: – Готлиб, Курт и ты Вольфганг, помогите этому старому увальню. Иначе он будет там полчаса ковыряться, а в костер подбросить уже нечего.

«Вот не везет… – почему-то спокойно подумал Алексей, слыша гогот немецких солдат, направившихся к стогу. – Ну что же, попробуем прорваться. Сколько их там? Впрочем, какая разница…»

Не колеблясь, он разрушил тонкую преграду из сена, отделявшую его от немецких солдат, и нажал на спусковой крючок трофейного «шмайсера».

Стрельба ошеломила гитлеровцев; расположившись вокруг костра, они завтракали, нанизывая на длинные прутики кусочки сала и подрумянивая их на огне. Солдаты бросились врассыпную и попрятались кто куда: за бронетранспортером, в рытвинах, за избушкой, под мотоциклами.

Мельком взглянул на Кузьму – егерь при первых выстрелах упал, обхватив голову руками – Алексей скомандовал Георгию и Никашкину:

– Прижимайте их к земле!

Ефрейтор и Фасулаки открыли огонь.

В несколько прыжков перескочив открытое пространство между стогом и мотоциклами, выстроенными с чисто немецкой любовью к порядку в ряд, он вскочил в седло одного из них, на ходу пригвоздив очередью солдата, попытавшегося помешать ему.

Мотоцикл завелся с первой попытки. Дав полный газ, Алексей, круто вывернул руль и подъехал к стогу.

– Быстрее! – крикнул он. Никашкин и Фасулаки не заставили себя долго ждать, и, взревев мотором, мотоцикл помчал по дороге от заимки…

Обозленные гитлеровцы настигали – Алексей водил мотоцикл неважно, чего нельзя было сказать о немецких солдатах. Они стреляли вдогонку, почти не переставая. Солдаты старались если и не попасть, что на ходу было довольно трудно, то, по крайней мере, пощекотать нервы беглецам, вывести их из равновесия.

Никашкин, который отстреливался, сидя в коляске, неожиданно охнул и затих.

– Жора, что с ним? – крикнул Алексей, заметив, как ефрейтор поник головой, выронив автомат. – Ну, что ты там копаешься?!

– Все, нету Никашкина… – с горечью в голосе сказал Фасулаки. Он обернулся и погрозил кулаком в сторону немцев.

– Ну, мать вашу немецкую, суки позорные! – выругался он. – Вы у меня еще попляшете…

И затеребил Малахова:

– Товарищ лейтенант! Чуток притормозите! Вдвоем нам не уйти. Я с ними тут… потолкую… Георгий с ненавистью скрипнул зубами.

– Сиди! Уйдем… – крепче сжал руль Алексей.

И почувствовал, как вдруг стало трудно дышать будто грудь сдавило тисками: эх.

Никашкин, Никашкин, товарищ верный… Как же так, Евграф Никашкин, как теперь… без тебя?

Наконец выскочили на широкий, искромсанный танковыми гусеницами тракт. Неподалеку виднелся мост через реку, но Алексей не рискнул ехать в ту сторону. Мост охранялся, и встревоженные пальбой, устроенной преследователями, солдаты охраны уже забегали, занимая оборону в окопах на обочине.

На малой скорости перевалив тракт, мотоцикл углубился в редколесье. Ветки больно стегали по лицу, но Алексей не обращал на это внимания.

Дороги здесь не было, и теперь приходилось пробираться сквозь кустарники, лавировать с опасностью для жизни среди деревьев. Скорость мотоцикла резко упала, но все равно им удалось немного оторваться от преследователей.

Однако Алексею вскоре пришлось остановиться. Путь преградил топкий ручей, приток реки, а на его противоположной стороне высился густой сосновый бор, где и вовсе было не проехать. Оставив мотоцикл, Малахов и Фасулаки перебрели ручей и, на ходу огрызаясь короткими очередями – немцы были уже в сотне метров – скрылись среди деревьев…

Фасулаки, кусая губы, сдерживал стоны: наспех перебинтованная грудь Георгия вздымалась неровно, при этом издавая хрипы. Изредка Алексею казалось, что Фасулаки уже не дышит, и лейтенант прикладывал ухо к окровавленным повязкам, чтобы услышать стук сердца.

Малахов нес его на спине около получаса, иногда переходя на бег. Сухое гибкое тело Георгия было легким, и в другое время при других обстоятельствах такая ноша Малахова особо не затруднила бы. Но теперь, после тяжких испытаний, выпавших ему за последнюю неделю, окаменевшие мышцы ног сводила судорога, а временами они просто отказывались повиноваться. Когда уже совсем становилось невмоготу, и когда даже неимоверные усилия воли пропадали втуне, Алексей не опускался – падал на землю, неизменно стараясь при этом не уронить Фасулаки, смягчить своим телом неизбежный при этом удар.

Отдыхал он недолго. Минуты две, может, чуть больше. Едва острая боль в мышцах тела становилась назойливо ноющей и дыхание приходило в норму, Малахов опять подхватывал Георгия и спешил уйти подальше, в спасительную лесную чащу.

Преследователи потеряли их след, но, усиленные охранниками моста, прочесывали лес со злобной настойчивостью легавых псов, постреливая время от времени и перекликаясь. Немцы шли, особо не таясь, уверенные в успехе.

Очередной короткий привал Алексей устроил на берегу реки, раскинувшей петли по лесному разливу причудливо и неожиданно для путников. Теперь дорогу им преграждала темная водяная гладь, небыстрая, но с коварными воронками водоворотов. Идти вдоль берега не имело смысла. Это означало сознательно лезть на рожон без надежды благополучно избежать встречи с преследователями – рассыпавшись длинной цепью, немцы спешили прижать их к реке. Оставалось одно – переплыть на ту сторону. Но как? Алексей чувствовал, что он просто не сможет тащить на себе Георгия через реку – не хватит сил. Фасулаки очнулся. Скосил глаза на обессилевшего Алексея, он пошевелился. Боль исказила черты его лица; он снова прикрыл веки, задумался. Наконец, Фасулаки принял какое-то решение – грустная, немного виноватая улыбка тронула его губы, и он сказал:

– Товарищ… лейтенант. Со мной вы далеко не уйдете.

– Уйдем, Жора, уйдем. Не сомневайся, – обрадовался Алексей, завидев, что Фасулаки пришел в себя. – Передохнем чуток и…

– Не будет «и», – медленно проговорил Георгий – он теперь отчетливо слышал недалекие выстрелы гитлеровцев. – Мне все равно крышка. Не хочу вас тянуть за собой на дно.

– Держись, Георгий, держись. Без тебя я все равно отсюда не двинусь. И хватит об этом! – решительно отрезал Алексей.

– Спасибо, лейтенант… Фасулаки нащупал руку Малахова, сжал.

– Спасибо… что поверил. Мне поверил, Гранту. Сукин я сын был. Паразит.

Жаль только, что мало я их… Знать, не судьба. Ничего, не я, так другие… Все равно им будет амба. Всем.

– Конечно, Жора, я в этом ничуть не сомневаюсь. Алексей помассировал мышцы ног, встал, посмотрел в просветы между деревьями, пытаясь определить, как далеко немцы. Все равно нужно плыть, подумал он. Иного выхода нет. Авось, сдюжу… И тут он услышал короткий хриплый вскрик Фасулаки.

Малахов стремительно бросился к Георгию, перевернул его на спину – и застонал от горечи: в груди Фасулаки торчал нож.

– Зачем, Жора, зачем?! Что ж ты… так…

Но Фасулаки молчал, а в его широко раскрытых глазах, устремленных в небо, застыли удивление и боль…

На противоположный берег реки Алексей выбрался с трудом. Его едва не затянул на дно коварный водоворот. Он отполз в чащу и долго лежал, собираясь с силами. Затем поднялся и медленно, с трудом переставляя ноги, побрел дальше…

Схватили его в какой-то деревне, где он попросился переночевать. Немцы производили реквизицию скота и хлеба для нужд вермахта, и чересчур ретивый служака нашел замаскированный вход в погреб, где хозяева спрятали Алексея.

Несмотря на приказ командования (за укрывательство красноармейцев расстрел), хозяев – столетнего деда с бабкой и молодую женщину с грудным ребенком – все же пощадили. Может, потому, что женщина сообразила назвать Алексея своим мужем, попавшим в окружение и прибившимся домой, а возможно оттого, что в погребе, который солдаты основательно почистили, нашлись и сало, и масло, и солонина, и мед.

И в тот же день лейтенанта Алексея Малахова, который успел спрятать документы, зарыв их в погребе, определили в колонну военнопленных, как раз бредущую через деревню.

Глава 8

Ресторан «Центральный» был забит до отказа. Савину с трудом удалось уговорить дежурного администратора подыскать ему свободное место. Пришлось даже «козырнуть» своим удостоверением. В этот воскресный вечер ему впервые за время командировки захотелось забыть хотя бы на несколько часов изнуряющую гонку по пунктам и подпунктам розыскных мероприятий по «Делу № 108/51К». Он просто устал.

Небольшой уютный ресторанный зал гудел, словно пчелиный улей. Музыканты, пожалуй, пятый раз подряд исполняли знаменитую песню колымских старателей «Лопаточку», а желающих услышать ее в шестой раз было пруд пруди.

Невнимательно поглядывая по сторонам, Савин блаженствовал над ароматным лангетом. После столовских «деликатесов» этот кусок пережаренного мяса показался ему верхом кулинарного искусства.

– Молодой человек! Разрешите… пригласить… вас… на танец. Он поднял голову и увидел довольно симпатичную крашеную блондинку с пышным бюстом и большими коровьими глазами. Она была уже на хорошем подпитии, а потому говорила медленно, пытаясь обуздать непослушный язык.

Блондинка улыбалась ему с такой фальшивой нежностью, что Савину ничего другого не оставалось, как с огромным сожалением отложить на некоторое время свои гастрономические упражнения и безропотно подать ей руку.

Ему повезло: играли танго, а в нем он кое-что смыслил. Блондинка что-то томно ворковала капитану на ухо, прижимаясь так тесно, что капитану стало жарко. Савин, который был еще трезв, а потому танцевал без настроения, едва дождался последнего аккорда, чтобы побыстрее спровадить партнершу на ее место.

В другое время и при других обстоятельствах он вел бы себя совсем не так. При всем том, блондинка была достаточно аппетитна, а он, кстати, не давал монашеский обет.

Но сегодня ему почему-то хотелось насладиться одиночеством и покоем.

Столик блондинки стоял в нише. Савин провел ее туда и раскланялся. Кроме нее, там сидели еще две девицы и унылый полусонный хлюст в фирменном дорогом костюме.

«Моя лопаточка меня заездила…» Снова заиграли «Лопаточку», и Савин с содроганием в душе кинул вороватый взгляд из-за плеча в сторону белокурой нимфы. Заметив, что блондинка поднимается со стула и опять направляется в его сторону, капитан сломя голову ринулся в фойе, на ходу вынимая пачку сигарет. Перекур – дело святое, понятное даже дамам. В дверях он нечаянно толкнул невысокого худощавого мужчину в темных очках, и, извинившись, закурил. Савин мельком бросил взгляд в его сторону – тот, недовольно что-то бормоча себе под нос, поправлял галстук перед зеркалом, – и едва не поперхнулся сигаретным дымом. Неужели?! Стоп, стоп, Савин, не горячись… Профессиональная память капитана заработала на полных оборотах: рост средний, голова малая, волосы короткие, редкие, светло-русые, лицо овальное, бледное, лоб широкий, нос длинный, глаза (экая жалость, за очками не видно!), рот… губы… подбородок… Возраст – явно не менее семидесяти лет.

Словесный портрет Христофорова! Правда, борода и очки изменяют внешность… Походка! Понаблюдать за походкой…

Мужчина наконец справился с узлом на галстуке и, слегка раскачиваясь со стороны в сторону и энергично размахивая руками, направился к своему столику.

Походка Христофорова!

Савин почувствовал легкий озноб: мужчина (Христофоров?) скрылся в нише, где расположилась компания его партнерши по танцам. Что делать? Проверить документы? А если документов нет? – в ресторане удостоверение личности не обязательно. Задержать! Смысл?.. Думай, Савин, думай! Что это Христофоров, капитан уже почти не сомневался. Почти. Он еще и еще раз раскручивал словесный портрет Раджи и все больше убеждался в том, что худощавый мужчина в темных очках – тот самый человек, который значится в федеральном розыске. Ах, как он ему нужен… Это кончик ниточки, который может привести к клубку. В этом Савин почти не сомневался. Проследить! Если это Христофоров, взять его никогда не поздно – Магадан не Москва, где человек, как иголка в стоге сена.

Срочно вызвать оперативную группу наружного наблюдения! Савин торопливо набрал номер по телефону-автомату, висевшему в фойе…

Коренастый мужчина в дорогом вечернем костюме-тройке темно–коричневого цвета вышел из туалета и, окинув острым настороженным взглядом фойе, направился к двери ресторанного зала. И тут же остановился в напряженной позе, услышав обрывки разговора Савина с дежурным по управлению внутренних дел. Какой-то миг он постоял, словно в раздумье, оценивающим взглядом окинул крепко сбитую фигуру капитана, и торопливо направился к столику, где веселилась компания блондинки.

Прошел, не останавливаясь мимо, незаметно для посторонних мигнул глазом мужчине в темных очках, и тут же, лавируя среди танцующих, направился к выходу. За ним поспешил и худощавый, подозрительно косясь по сторонам. В дверях он догнал коренастого; тот, пропустив его вперед, что-то тихо шепнул ему на ухо…

Савин на мгновение растерялся: худощавый мужчина в темных очках торопливо надел пальто и шапку-пирожок и заспешил вниз по ступенькам к выходу из ресторана. На второго, скрывшегося за дверью туалета и оттуда через щелку наблюдавшего за ним, капитан не обратил внимания. Долго раздумывать не приходилось – опергруппа явно не успевала, и Савин, не попадая в рукава полушубка, ринулся вслед за Христофоровым (он, конечно, он! – все сомнения исчезли).

Христофоров-Раджа торопливо пересек улицу и быстро засеменил в сторону бухты порта. Штормовой ветер хлестал по лицу снежной крупой, норовя столкнуть в сугробы вдоль тротуаров.

Почему он так торопится? – думал Савин. Что случилось? Неужели я засветился? Но ведь Христофоров меня не знает… Тогда в чем причина столь необычного поведения Раджи? Такие мысли не давали покоя Савину, пока он, умело маскируясь, следовал за Христофоровым. «Если будет оборачиваться, значит, он знает, что есть «хвост», – решил капитан. – А если знает, нужно брать – иного выхода не вижу. Жаль, очень жаль…»

Но Христофоров не оборачивался. Все такими же семенящими шажками он свернул в переулок, а затем скрылся в подворотне одного из домов. Не раздумывая, Савин поспешил за ним.

Краем глаза он успел заметить, как из-за угла к нему метнулась темная фигура, но вовремя уйти в сторону не успел, поскользнувшись на обледеневшем тротуаре. И в следующее мгновение страшной силы удар швырнул его на снег.

Глава 9

Охранник остановился, прислушался. Тихо. Только шелест дождевых струй нарушал угрюмое безмолвие осенней ночи. Широкое, затуманенное дождем лезвие прожекторного луча безжалостно вонзалось в скопище человеческих тел по другую сторону колючей проволоки. Воронки и рытвины полнились водой, капли мерно барабанили по спинам пленных, но тяжелый сон намертво сковал измученных людей, для которых этот дулаг[14] – просторная, утрамбованная ногами площадка с вышками и ржавой колючей проволокой по периметру – был всего лишь очередной ночлежкой страшного пути на запад.

Охранник перевел дыхание, поправил автоматный ремень, плотнее закутался в плащ-палатку и неторопливо зашлепал вдоль колючей проволоки к дощатой караулке.

Грязное месиво набилось за пазуху, в рваные ботинки, обжигало холодом отощавшие тела. Ползли гуськом, плотно прижимаясь к земле, такой родной и такой по-осеннему неприветливой.

Израненные до крови о немецкую колючку руки сводило судорогой, от напряжения мучила жажда. Ее некогда было утолить, несмотря на обилие луж по пути – только вперед, только быстрее, только подальше от зловещих вышек…

Серое промозглое утро застало беглецов в густых зарослях терновника. Забравшись поглубже в кустарник, они уснули мертвецким сном. Дождь по-прежнему неустанно полоскал озябшие голые ветки и редкие кустики пожелтевшей травы. Казалось, что он никогда не закончится. Алексей проснулся первым. Проснулся от говора и топота ног. Дождя уже не было, из-за лохматых серых туч изредка проглядывало солнце, оживляя изрядно подмоченный пейзаж.

Алексей встал на колени, затем на ноги… – и тут же рухнул обратно: из-за усталости и ночной темени они не заметили, что расположились в полусотне шагов от дороги!

А по дороге шел немецкий обоз. Огромные, с коротко подстриженными гривами и хвостами гунтеры тащили прикрытые брезентом повозки. Ездовые беспечно болтали друг с другом и конвоирами, сопровождавшими небольшую группу пленных.

– Что там? – проснулся и Дато.

– Ц-с-с… – приложил палец к губам Алексей. – Буди остальных. Только тихо… Беглецов было пятеро: грузин Дато, украинец Гриценко, Сергей, Никифор и он – русские.

Обоз прополз мимо них толстой, перекормленной змеей и исчез за косогором. Над полем воцарилась тишина. Беглецы осмотрелись. Широкая лента кустарника, приютившая их, тянулась вдоль дороги до самого горизонта. Он была кое-где разрезанная яругами. А дальше, сколько видел глаз, тянулись голые поля.

Идти по светлому не было никакой возможности, нужно ждать ночи; так все и решили.

А то, что дорога рядом, может, и к лучшему: кому взбредет в голову искать беглецов в таком месте? И дождь, спасибо ему, выручил, все следы смыл, никакая ищейка не отыщет, столько ручьев да оврагов переходили вброд.

Лежали, тесно прижавшись друг к другу; ждали вечера. Предприимчивый Гриценко где-то раздобыл несколько охапок перепревшей прошлогодней соломы, и теперь они, согревшись, блаженствовали.

– Оцэ якбы ще кусочок хлибця… – с тоской сказал Гриценко. Он сглотнул слюну и тяжело вздохнул.

– А сала не хочешь? – съязвил Никифор, подмигнув Дато.

– Та чого ж, можно…

На лице Гриценко появилось мечтательное выражение.

– А и вправду, ребята, поесть не мешало бы, – простужено прохрипел Сергей.

– Деревню искать нужно. Иначе помрем от голода, – сказал Алексей.

– Да уж лучше дуба врезать, чем немецкую баланду хлебать. Гады… – скрипнул зубами Никифор.

– Ану пидождить, хлопци… Гриценко вдруг вскочил на ноги и, пригибаясь, полез напролом сквозь терновник.

– Ты куда? – встревожился Алексей.

– Та я тут, нэдалэчко… То я пиду? – спросил он Алексея.

– Иди, – немного поколебавшись, разрешил лейтенант. Похоже, Гриценко решил преподнести товарищам какой-то сюрприз. И Алексей решил не препятствовать благим намерениям украинца. Тем более, что вокруг не было ни души. А значит, увидеть Гриценко никто не мог.

Алексей Малахов был у беглецов за старшего. И по званию – лейтенант, и по возрасту – ему было двадцать семь лет. Конечно, о человеке судят не по званию и не по прожитым годам, а по его душевой силе и уму. Но и тем и другим Алексея природа не обделила. Высокого роста, широкоплечий, с открытым русским лицом, он сразу же располагал к себе мягкой ненавязчивой манерой разговора и умением выслушать собеседника, а когда того требовали обстоятельства, и суровой собранностью, прямодушием, целеустремленностью.

В лагере к нему тянулись многие, но он почему-то выбрал этих четверых. Может, потому, что они оказались самыми ершистыми и были настроены очень решительно. Гриценко возвратился примерно через час. Тяжело дыша, он тащил на плечах свое исподнее, чем-то туго набитое и завязанное кусками бинта.

– Хай йому грэць… Он устало плюхнулся на сено.

– Ось, прынис… – сказал Гриценко, указывая на свою ношу.

– Это когда же ты успел столько?.. – хохотнул Никифор.

Развеселился и Дато:

– Вай, послушай, дарагой, зачем нам нэ доверяешь? Сказал бы: Дато, гэнацвале, памаги…

– От бисови балаболкы! – разозлился Гриценко. – И в могыли хахоньки будуть справлять.

И принялся зубами развязывать намокший узел завязки.

– Жуйтэ… Он вытряхнул содержимое узла на солому.

– А пидштаныки постираю… якщо фрыцы нэ спиймають.

– Что это? – удивленно спросил Алексей.

– Та чи вы рипы зроду не бачылы? Сказано, городськи…

Крупная, сладковатая на вкус репа после вонючей немецкой болтушки показалась изысканным лакомством.

Когда начало темнеть, пробрались на заброшенную грядку репы, которую посеяли над самым оврагом. Она была целехонька; никто и не думал ее убирать. Видимо, хозяин грядки ушел на войну, а семья отправилась в эвакуацию.

Овраг зарос высоким бурьяном, и только зоркий крестьянский глаз украинца мог заприметить на таком расстоянии поникшие под первыми заморозками стебли с поржавевшей зеленью листьев.

Запаслись репой, кто сколько мог унести. Пусть и не сытный харч, а все–таки желудки не пустые.

Утро застало их на опушке обширного лесного массива. Они шли ночь напролет, почти без остановок, стараясь убраться подальше от лагеря и от дороги.

На лесной хуторок беглецы наткнулись случайно, после двухдневных скитаний в лесных дебрях. Питались они в основном найденными по дороге грибами, ягодами рябины и желудями. Беглецы отощали настолько, что временами теряли сознание. В лагере их кормили раз в день, чаще всего отходами. От такой еды у многих были рези в желудке и понос с кровью, что не добавляло узникам ни сил, ни здоровья. Несколько добротно срубленных, почерневших от времени построек, обнесенных обветшалым плетнем, вынырнули перед ними из густого липняка настолько неожиданно, что идущий впереди Алексей даже глазам своим не поверил. Стараясь унять голодную дрожь в коленях, он обхватил молодое деревцо руками, и жадно вдыхал терпкие запахи навоза, вырывающиеся в клубах теплого воздуха сквозь приоткрытую дверь хлева, и горьковато-пряный запах дыма, который струился над печной трубой избы…

Картошка «в мундире», рассыпчатая, с кулак величиной, исчезла из чугунка с молниеносной быстротой. Ее ароматный пар кружил головы и еще больше возбуждал аппетит исхудавших, оголодавших беглецов. Кроме картошки, на столе был хлеб, репчатый лук и соленые огурцы. Хозяйка, сухонькая старушка в черном цветастом платке, глядя на них, украдкой смахнула слезу. Поколебавшись некоторое время, она сходила в сенцы и принесла кусок толстого, розоватого на срезе, сала. Хозяин лесного хуторка, лесничий Никанор Кузьмич, костистый седобородый старик, неразговорчивый и медлительный в движениях, чуть слышно крякнул при виде такого расточительства и раскурил огромную «козью ножку». Затянувшись несколько раз густым махорочным дымом, он неторопливо поднялся с лавки, вышел во двор и вскоре возвратился в избу, держа в руках две пузатые кринки с молоком.

– Холодное… Горло не простудите. Кх, кх… Никанор Кузьмич сконфужено закашлялся и снова уселся на лавку.

– Спасибо вам, отец, – растроганно поблагодарил Алексей.

– За спасибо ничего не купишь… – пробормотал Никанор Кузьмич. И выпустил дымное облако, укрывшись за ним от гневного взгляда жены.

– Ешьте, ешьте, сыночки… – сказала старушка.

Она положила сало на дощечку и аккуратно порезала его на ломтики.

– Война проклятая… – сказала старушка с горечью. – Людей сгубила столько… Ох, грехи наши тяжкие…

Неожиданно в сенцах что-то загрохотало. Беглецы насторожились. Старушка опрометью выскочила за дверь. Но тут же, пятясь, вернулась обратно: здоровенный верзила, небритый, в рваной шинели, держа автомат на изготовку, стал в дверном проеме.

– Игнат! Что тебе здесь нужно? Старик решительно шагнул к пришельцу.

– Постой, батя, постой… Ты кого тут угощаешь, а? Большевиков? Забыл, как лес для них в тридцать втором пилил в Сибири, как кровью харкал в ГэПэУ?

– Господь с тобой, Игнат! Какие это большевики – солдаты они, не видишь, что ли? – вцепилась старушка в рукав верзилы.

Тот небрежно стряхнул ее руку и шагнул вперед.

– А мне все едино, одним миром мазаны. Отойди, мать! Теперь наш черед пришел. За все рассчитаемся. Сполна.

– Игнат! – Старик грозно нахмурил брови. – Опомнись! Они наши, русские. Не время теперь обиды считать. Что было когда-то, уже быльем поросло.

– Быльем, говоришь, поросло? Э-э нет, батя, такое не забывается. Не бойся, я их кончать не буду. Я их в немецкую комендатуру сдам. Там разберутся, кто они и откуда. Ты что, объявлений не читал? Хочешь, чтобы и нас немцы в расход пустили из-за этих вшивых бродяг? А ну, пошли! Давай-давай, шевелись!

– Сволочь! Иуда! – рванулся к нему Никифор.

– Но ты, потише, большевистская падла! У меня тут полный диск, на всех хватит. Выходи по одному!

– Сыноче-ек! – заголосила старушка. – Что же ты делаешь?! Не губи невинные души-и… О, Господи, за что же нам такое наказание-е-е…

– Поплачь, мать, поплачь. Скоро радоваться будешь. Немцы народ башковитый, порядок наведут, жить будем припеваючи.

– Игнат, последний раз тебя прошу, отпусти их с Богом… Никанор Кузьмич проговорил негромко и вроде спокойно, но верзила, который хорошо знал своего отца, отшатнулся в сторону и зло прищурился.

– Но-но, батя, не дури! Это не твое дело. Не хочешь помочь, так не вмешивайся. Ну, что стали, пошли! Руки за спину! Ежели что – стреляю без предупреждения…

Узкая лесная дорога петляла по буеракам, бежала через мостки, мимо беззащитных в своей наготе березок и тополей.

Шли молча. Порывистый, горячий, Никифор попытался было приотстать, чтобы сократить дистанцию между собой и верзилой, идущим позади. Но тот угадал этот нехитрый маневр и угрожающе щелкнул предохранителем. Дато скрипел зубами и шепотом ругался по-грузински.

Cергея знобило, и он изрядно постанывал, когда неловко подворачивалась раненная в последнем бою нога.

Гриценко тяжело вздыхал при виде аккуратно сложенных штабелей пиленого леса возле дороги. Он прикидывал, какую хату можно было построить из этих бревен, не будь войны.

Алексей шел впереди и мысленно казнил себя: как мог он не предпринять никаких мер предосторожности? Что стоило оставить кого-нибудь на часах – гляди, не застал бы их врасплох этот гад. Он мучительно искал выхода из создавшейся ситуации и с горечью убеждался: бежать невозможно. Лес просматривался на добрую сотню метров, а пуля куда быстрее, чем их ноги. Что предатель будет стрелять, Алексей не сомневался. Конечно, можно было рискнуть – впереди их ждал неминуемый расстрел, от фашистов пощады ждать не приходилось. Но тонкая нить надежды удерживала его на месте: а вдруг?

Дорога круто повернула влево, огибая косогор, поросший молодыми сосенками. Дальше простиралась открытая местность, кое-где поросшая кустарниками. Она плавно переходила в болотистую низменность.

Выстрел ударил неожиданно гулко. Но никто из пленников Игната не упал. Не сговариваясь, все они бросились врассыпную, еще не успев осознать случившегося.

– Постойте! Куда вы! Из-за придорожных кустов на дорогу вышел, тяжело дыша, Никанор Кузьмич со старенькой берданкой в руках.

Первым опомнился Алексей. Он мигом подскочил к ошеломленному Игнату, тупо смотревшему на раздробленный пулей берданки приклад автомата, и, вложив в удар всю свою ненависть, опрокинул его на землю.

Подбежали и остальные.

Все еще не веря в свое спасение, они сгрудились вокруг предателя; брызгая кровавой слюной, он ползал у их ног.

– Еле успел напрямик. Годы уже не те… Старик с трудом перевел дух.

– Отец… Слова застряли в горле, и Алексей, крепко обняв Никанора Кузьмича, поцеловал его.

– Что будем делать с ним? – когда улеглось радостное возбуждение, спросил Алексей у своих товарищей.

– В расход гада! – резко сказал Никифор. Он с ненавистью смотрел на окровавленную физиономию предателя.

– Сынки… Никанор Кузьмич, сгорбившись, низко склонил голову.

– Сынки, отдайте мне его. Один он у меня… беспутный. Родная кровь.

Пожалейте старика. И вас матери ждут. И его… ждала. Простите, Христа ради. Может, человеком станет, поймет, что на чужом горе счастья не построишь… Скупая слеза хрустальным ручейком прочертила щеку старика и запуталась в бороде.

Хмуро стояли, потупившись, беглецы, думая каждый о своем.

– Пойдемте, – наконец решительно сказал Алексей. – Пусть живет… Он крепко пожал руку старому лесничему.

– Будь по-твоему, отец. Прощай. И низкий поклон тебе от наших матерей, от всех нас.

– Погодите! Тут старуха на дорогу вам харчей подсобрала… Никанор Кузьмич вытащил из кустов туго набитый вещмешок.

– Возьмите, сынки, спаси вас Бог…

Глава 10

Голова раскалывалась от боли, и Савин, морщась, изредка ощупывал под марлевой повязкой здоровенную шишку на темени. К счастью, удар железным прутом смягчила меховая шапка. Он пролежал без памяти минут двадцать, пока на него не наткнулись ребята из техникума,– их общежитие находилось неподалеку.

А вообще ему здорово повезло: и то, что он споткнулся во время падения, и удар пришелся вскользь, и то, что не замерз на леденящем ветру.

Правда, пальцы на руках и ногах пришлось долго растирать, и теперь они ныли и болели. Но это был пустяк по сравнению с душевной болью, испытываемой капитаном.

Упустить преступника! Бездарно, глупо потерять возможность проникнуть в тайну лже-Ахутина! И как мог он, опытный оперативник, не предусмотреть возможность западни? Куда девалась его молниеносная реакция мастера спорта по дзю-до во время нападения?

Увлекся, как мальчишка, преследованием, забыл об элементарной осторожности.

Но как бы там ни было, а заниматься самобичеванием не позволяла обстановка: по городу была объявлен план «Перехват», предполагающий повышенную боевую готовность опергрупп, перекрывших все дороги и аэропорт – возможные пути бегства преступников. Что они попытаются исчезнуть из города, можно было предположить практически со стопроцентной долей вероятности. Из предыдущего опыта Савин знал, что хитроумный Янчик-Раджа привык действовать без промедления, тем более, что его адрес в Магадане уже был известен угрозыску.

А сообщила его та самая блондинка из ресторана, разыскать которую удалось довольно быстро; ее хорошо знали и администратор, и почти все официантки. Белокурая «нимфа», признав Савина, выложила оперативнику кучу всяких подробностей о своих несбывшихся надеждах и чаяниях, о своей несчастной любви и неимоверной дороговизне на рынке, присовокупив и некоторые пикантные подробности из жизни Янчика; теперь он подвизался под именем Виктор с ударением на втором слоге. Вот тут и выяснилось, что вместе с Виктором в ресторане должен был присутствовать его друг, но он к назначенному времени почему-то не явился. К сожалению, блондинке этот человек был незнаком, так же, как и остальным ее приятелям. Мало того, видела она друга Янчика всего раз и то мельком, так что более–менее детальных сведений о его внешности сообщить Савину блондинка не смогла. Только рост, примерный возраст, во что одет. Его имя она тоже не вспомнила.

Теперь капитану не составляло большого труда представить себе последовательность развития событий в ресторане и после…

Конечно же, по указанному блондинкой адресу Христофорова не оказалось. Квартирная хозяйка, пожилая рыхлая женщина с растрепанной «химкой» на голове, оказалась немногословной: Виктор Петрович квартиру снял недавно, недели две-три назад, заплатил за полгода вперед; щедро заплатил, не торгуясь. Его фамилию она не знает, не интересовалась. А зачем? Виктор Петрович – человек приличный, сразу видно. Да и украсть у нее нечего.

Почему не прописался? – площадь не позволяет, к тому же обещал подыскать в скором времени себе домик. Кто направил к ней? Сам пришел. Кто к нему приходил? – не видела.

Чем занимался? – не знает. Ну, разве что изредка готовил себе обеды. А так больше читал книги и газеты.

Сегодня с постояльцем не встречалась – была у подруги в гостях, пришла после полуночи.

Обыск в квартире тоже ничего не дал. По словам квартирной хозяйки, у Виктора Петровича был только один чемодан искусственной кожи, коричневый, довольно вместительный, с ремнями. Это была зацепка, но капитан радовался недолго: чемодан разыскали в кладовой под мешками с картофелем; в нем лежало пальто и каракулевая шапка-пирожок.

В гостиницу Савин решил не возвращаться. Он чувствовал, что уснуть все равно не сможет, а события могут повернуться таким образом, что его присутствие будет необходимо. Поэтому он, не долго думая, направился в управление.

Расположившись в оперативном зале на узкой тахте, капитан, прикрыв глаза, снова и снова пытался восстановить в памяти свои действия и обстановку в ресторане. Где был допущен промах? В зале, в фойе? В какой период времени? Мешала сосредоточиться головная боль, и Савин проглотил таблетку анальгина; стало легче.

Фойе… Кто был в фойе? На диване сидели парни, курили… Молодые. Двое… Нет, трое. И девушка. Швейцар у входа. Его опросить еще не успели – домашний адрес оказался неточен. Гардеробщицы не было, заболела. Администратор несколько раз выходил… Кто-то зашел в туалет. Мужчина? Да, мужчина. Невысокого роста, коренастый. Постой, постой… Этот же мужчина, помнится, прошел в зал мимо него, когда он звонил дежурному по управлению по поводу опергруппы наружного наблюдения. Он? Он, точно! Мог услышать разговор? Мог! Значит… Нет, пока ничего не значит. И все-таки вспомни: похож он по описанию блондинки на друга Виктора Петровича, то бишь Христофорова, или нет? Очень похож… Неужели это был он? Подслушал разговор, предупредил Раджу, опередил их, встретил в заранее обусловленном месте… Все как будто складывается… Скорее всего, так и было.

Вспомни его лицо, Савин, вспомни! Нет, ничего не выходит. Картина получается расплывчатой, неопределенной. Костюм, кажется, темно-коричневый. И все… Все?

– Кто? Когда? Почему только сейчас доложили?! Громкий голос разгневанного дежурного по управлению прервал мысли Савина.

– Что случилось? – спросил капитан у дежурного, майора, который кого-то отчитывал.

– Из гаража угнали машину «Скорой помощи»! Обнаружили в районе аэропорта почти час назад и только сейчас об этом сообщили. Черт знает что! Майор включил селекторную связь:

– Оперативная группа – на выезд! Район аэропорта, улица…

Угнали машину «скорой»! Аэропорт… Неужели проморгали Христофоров?! В этом Савин был уверен. Дерзко, молниеносно и не без ума. Даже если дороги будут блокированы, машину «Скорой помощи», спешащую на вызов, вряд ли остановят. А если и остановят, то долго задерживать не будут. Соответствующие документы и одежда у преступников, конечно же, были, в этом Савин почти не сомневался. Христофоров не зря столько лет был неуловим.

– Еду с опергруппой! Предупредите… – на ходу бросил Савин дежурному и выскочил в коридор. По пути в аэропорт Савин узнал подробности угона. Примерно через полчаса после того, как его оглушили в подворотне дома, в гараж областной больницы проникли двое неизвестных. Они связали сторожа и укатили на машине в сторону аэропорта. Судя по всему, «Скорая помощь» успела проскочить посты ГАИ до объявления тревоги.

Машину обнаружили патрульные в переулке, неподалеку от промтоварного магазина. И не придали этому факту особого значения. Да и кто мог предполагать?

Обнаружили «скорую» в три часа ночи. Но сообщили об этом только в начале шестого утра, после того, как несколько раз проехали мимо машины. Старший патруля заподозрил неладное, подстегнутый неоднократными напоминаниями о повышенной бдительности. Чересчур уж долго «скорая» задержалась на вызове, а свет не горел ни в одном из близлежащих домов.

Водителя на месте не оказалось, в машине были обнаружены только два белых халата, впопыхах брошенные на пол. Связались с гаражом, где в конце концов удалось разыскать сторожа. Преступники затолкали его под скамейку в аккумуляторной.

Осмотр «Скорой помощи» ничего не добавил к тому, что было уже известно. Руль, рычаг переключения скоростей, дверные ручки были тщательно протерты. Пес Буран след не взял: пол машины и площадка, где они стояли, были усыпаны махоркой. Если преступники улетели, то куда, каким рейсом? Савин вместе с коллегами из управления терпеливо опрашивал кассиров, контролеров, дежурных…

Не могли они улететь в район Чукотки. Это явно. В ту сторону за это время ушли три борта, и все билеты были куплены заранее. Значит, северные окраины явно отпадают.

Два самолета улетели на Москву. Вариант вроде самый обнадеживающий – перед отлетом продано четырнадцать билетов, из них восемь – мужчинам. Конечно же, Виктора Петровича и тем более Яна Христофорова в списках пассажиров не значилось – судя по всему, у Раджи на такой случай была не одна «ксива». Значит, Москва? Связались, предупредили, дали ориентировку, поскольку лайнеры были еще в воздухе.

Но Савин и на этот вариант особых надежд не возлагал. Слишком примитивно – лететь прямым рейсом на Москву. Фактор времени (и Христофоров это уже доказал оперативникам) – немаловажный фактор. Опередить, упредить действия противников – вот кредо Раджи.

Савин мысленно пытался влезть в шкуру старого пройдохи. Лучший и самый надежный вариант – это перекладные. Два-три часа лету (а это как раз то время, на которое преступники могли рассчитывать, время, в течение которого должен быть обнаружен факт угона «Скорой помощи»), а затем пересадка, возможно, с новыми документами, и опять небольшой временной скачок… «Только так и не иначе!» – решил Савин.

И такой вариант был – за это время улетел самолет на Хабаровск. Перед вылетом продано одиннадцать билетов, из них девять – мужчинам. Но пока будут проверены паспортные данные, ох, как много времени пройдет! Самолет уже совершил посадку в Хабаровске полчаса назад. Срочно предупредили отдел милиции в аэропорте и дежурного городского управления внутренних дел, обещавшего немедленно выслать в аэропорт оперативную группу. И на железнодорожный вокзал – этот вариант никак нельзя было не принять во внимание, тем более, что поезд на Москву должен отправиться в семь утра. Тем временем Савин сосредоточил свои усилия именно на хабаровском рейсе, предоставив коллегам заниматься Москвой. Что преступники могли затаиться в поселке Сокол, было маловероятно – чересчур много наследили…

Дежурный сотрудник милиции на контрольно-пропускном пункте, высокий худой старший лейтенант сокрушенно качал головой, избегая смотреть в глаза Савину. Рядом стоял его начальник, майор, багровый от злости. Только присутствие капитана удерживало его от крупного разговора со своим подчиненным.

– Но он был без очков и бороды, – робко оправдывался старший лейтенант.

– Опишите мне еще раз его внешность – как можно подробней, – попросил Савин обескураженного дежурного по КПП.

Впрочем, попросил больше для проформы – все было и так ясно. Ах, эти борода и очки! Старый и избитый прием маскировки, но поди ты – сработал безотказно. Лейтенант знал словесный портрет Христофорова почти наизусть и, тем не менее, несмотря на свой немалый опыт, дал маху. Что поделаешь, разбирается Янчик в человеческой психологии очень даже неплохо… А если учесть, что значительно «помолодевший» Христофоров весело подшучивал над какой-то женщиной, помогая ей тащить сумки, то и вовсе можно понять лейтенанта. По идее, преступник должен держать себя, как можно тише, волноваться (пусть незаметно, но для профессионального глаза вполне достаточно даже мелких, незначительных признаков) и ни в коем случае не вести себя так вызывающе свободно, как этот субъект в лохматой барсучьей шапке и добротной дубленке.

Значит, все-таки Хабаровск! Второго, коренастого, внешность которого Савин пытался обрисовать опрашиваемым, никто не признал, что, в общем-то, было немудрено – покажись он в верхней одежде, сам капитан его не узнал бы.

Первым же утренним рейсом капитан Савин вылетел в Хабаровск.

Глава 11

Фронт был близок. Шли преимущественно по ночам, с надеждой и тревогой вслушиваясь в близкую канонаду. Теперь их было четверо. Измотанного болезнью и не утихающей болью в открывшейся ране на ноге Сергея пришлось по его просьбе оставить на попечение сердобольной старушки в одной из деревень.

Светало. Крепкий морозный ветер вышибал слезу, упрямо норовил забраться сквозь прорехи в одежде, вызывая озноб. Алексей с тревогой посматривал на небо с блеклыми звездами, прикидывая, сколько еще осталось до ближайшей деревеньки, где они надеялись найти ночлег.

Теперь их вел Никифор; это были его родные места.

– Недалеко уже… Километра два. Вон там за пригорком лесок, а за ним – деревня. Тетка родная живет. Пойдемте быстрей, – в лихорадочном возбуждении торопил Никифор товарищей.

Деревенька встретила их черными щербатыми оскалами печей на сожженных подворьях. Печные трубы, словно надгробья, застыли в горестном раздумье вдоль улицы, измочаленной гусеницами танков и колесами бронетранспортеров.

Никифор, обхватив руками ствол обгоревшей березы, рыдал по-детски, взахлеб. Алексей, Гриценко и Дато стояли молча рядом, не находя слов, чтобы утешить товарища. Ветер подхватывал посеревший от пепла снег и зло швырял его в изможденные лица…

Их взяли на следующий день возле железнодорожного переезда, совсем рядом с деревней Никифора, разведчики 464 немецкого полка, возвращавшиеся после неудачного поиска из-за линии фронта. Это и спасло жизнь беглецам: немцы решили компенсировать неудачу, доставив в расположение батальона «партизан», за которых приняли Алексея и его товарищей. Что они были безоружные, немцев не удивило. Геббельсовские пропагандисты все ушли прожужжали, что русские бандиты-партизаны воюют вилами и дубинками, а огнестрельное оружие только у комиссаров.

– Ви есть русски партизан?

Плюгавый обер-лейтенант, ростом по плечо Алексею, с брезгливой миной смотрел на оборванных, исхудалых пленников.

– Отвечайт! Ви есть бандит! Болшевик! Руссише швайне…

– Господин офицер! Алексей ступил вперед и обратился к обер-лейтенанту на чистом немецком языке.

– Мы не партизаны, – сказал он. – Мы русские солдаты. И, как вы знаете, нас взяли безоружными.

– О-о, вы говорите по-немецки? – от неожиданности округлил глаза обер– лейтенант. – Вы немец?

– Нет, я русский.

– Тогда откуда у вас берлинское произношение? Вы меня не обманете! Вы – немец!

– Язык Гете и Шиллера, господин офицер, в России знают многие. Знают и любят.

– Такого языка нет! У немцев теперь один язык, на нем говорит наш великий фюрер!

Дверь блиндажа, где допрашивали Алексея и его товарищей, отворилась, и вместе с облаком морозного воздуха на пороге появился высокий грузный офицер, одетый в собачью доху.

– Господин капитан! – вытянулся в струну обер-лейтенант. – Наши разведчики взяли в плен русских партизан.

– Нельзя ли потише, обер-лейтенант… – поморщился капитан и устало присел у стола. – Если это партизаны, почему они здесь? Вас знакомили с приказом генерал-фельдмаршала фон Рейхенау?

– Так точно, господин капитан!

– И за чем задержка? Отвести их подальше от позиций и расстрелять.

– Я думал, господин капитан…

– Вам не нужно много думать, Шнитке. Предоставьте это своим командирам. И приготовьте рапорт на имя командира полка, почему до сих пор вы не соизволили предоставить в распоряжение штаба русского «языка».

– Но господин капитан, третий поиск на этой неделе и безрезультатно. Русские закрыли все проходы, а через минные поля пробраться невозможно. Вчера снова пытались. Погиб ефрейтор Ганс Фольпрехт – подорвался на мине.

– Меня эти подробности не интересуют! В следующий раз разведчиков поведете лично вы, Шнитке. Это приказ.

– Слушаюсь, господин капитан!

– А этих – убрать.

– Господин капитан! – Алексей выступил вперед. Он почувствовал, как бешено заколотилось сердце в груди: неужели все? Неужели смерть? Так близко быть у заветной цели и так глупо погибнуть. А так хочется жить… Жить!

– Господин капитан! – сказал Алексей. – Вас неправильно проинформировали. Мы не партизаны.

– Вы хорошо говорите по-немецки, – как будто и не удивившись, молвил капитан, впервые внимательно посмотрев на пленников. – Так кто же вы тогда?

– Мы русские солдаты.

– Русские солдаты в тылу немецкой армии? Разведчики?

– Нет, военнопленные.

– Тогда каким образом вы оказались в расположении полка? Без конвоя?

– Мы отстали от колонны.

– Попросту говоря, сбежали. Не так ли? Молчите… Так что же вы хотите?

– Чтобы с нами обращались, как с военнопленными. Согласно конвенции…

– На русских конвенция не распространяется, к вашему сведению. Тотальная война. И мне, поверьте, жаль: я всего лишь выполняю приказ. А в немецкой армии приказы не подлежат обсуждению. Все, разговор закончен. Увести!

Капитан запахнул доху и направился к выходу из блиндажа. Неожиданно у порога он остановился в раздумье, а затем скомандовал:

– Отставить! Шнитке, вы мне тут сетовали на минные поля. Ну, что же, это, пожалуй, выход… Саперы есть среди вас? – глядя в упор на Алексея, спросил немец.

– Саперы? Нет.

– Жаль… Впрочем, не суть важно. Дадим вам шанс… Шнитке!

– Слушаю, господин капитан!

– Хорошо покормить их и пусть приведут себя в порядок. В теплый блиндаж под охрану. Зайдите ко мне, обер-лейтенант, завтра, в половине восьмого утра…

– Не пойду! Лучше пуля, чем так! – кричал в исступлении Никифор.

– Я нэ прэдатель, – коротко отрезал Дато. И застыл неподвижно, как изваяние, в углу блиндажа, где беглецов под стражей держали уже вторые сутки.

Гриценко, как обычно промолчал, только вздохнул тяжело. Но видно было, что он тоже поддерживает своих товарищей.

– Вы меня считаете предателем? – глухо спросил Алексей.

Дато и Никифор молчали. Лишь Гриценко, поерзав на березовом чурбаке, заменявшем ему стул, ответил:

– Та хватэ вам, хлопци, скубтыся… И вновь завздыхал:

– Ох, и вмыраты нэ хочэться…

На допросе Алексей не сказал немецкому капитану правду: среди них был сапер, Никифор. Кроме него, в этом деле неплохо разбирался и Гриценко, служивший оружейным мастером авиаполка, не говоря уже об Алексее: во время боев с финнами он был включен в отряд особого назначения, где доскональное знание военной специальности минера было делом само собой разумеющимся.

Лейтенант Шнитке объяснил ситуацию предельно кратко: или немедленный расстрел, или они пойдут впереди разведгруппы через минные поля. В случае удачного исхода поиска им будут сохранена жизнь.

Накормили их досыта. Кроме того, пленников снабдили вонючими румынскими сигаретами и теплым шерстяным бельем, бывшим в употреблении. Оно было здорово изношено, все в дырках и заплатах, но вполне пригодно для того, чтобы легко одетые пленники могли продержаться на морозе хотя бы час.

Когда озадаченный таким необычным обхождением немцев Никифор спросил у Алексея, чем все это вызвано, вот тут-то и разразилась настоящая буря внутри блиндажа: Никифор и Дато засыпали Алексея упреками за то, что он раньше не объяснил им причины странных милостей фашистов.

– Выслушайте и поймите меня… Голос Алексея срывался от волнения.

– Умереть мы всегда успеем. Большого ума для этого не нужно. Конечно, лучший и желанный вариант – остаться в живых, добраться к своим, и снова, с оружием в руках, бить фашистов. Но коль уж так получилось, что мы не вольны осуществить свои замыслы, как нам хотелось бы, приходится выбирать из двух зол меньшее.

– Алеша! – перебил его Никифор. – Неужели ты расчистишь им дорогу и будешь прикрывать своим телом этих выродков от пуль только ради того, чтобы снова очутиться в лагере?

– А разве я так сказал? Алексей перешел на шепот:

– У меня есть план, только верьте мне, друзья…

Заминированное поле клином врезалось в молодую березовую рощицу. Нетронутая белизна снежного покрова, казалось, отражала крупные звезды, усеявшие небосвод.

Ползли цепью. Вслед за каждым из них метрах в двадцати полз немецкий разведчик, держа в руках тонкую, но прочную пеньковую веревку, привязанную к ноге пленника замысловатым узлом. Малейшее отклонение от маршрута – смерть. Неповиновение приказам немецких разведчиков, которые передавались с помощью страховой веревки (одно подергивание – стоп, два – вперед), – смерть.

До минированного поля шли на лыжах. Хорошо тренированные немцы, одетые в маскхалаты, казались бестелесными призраками, так бесшумно и уверенно скользили они среди сугробов. Такие же маскхалаты напялили и на пленников.

«Неужели немцы так просто взяли и пошли в поиск? Неужели они до такой степени наивны, чтобы понадеяться на нас? – Мрачные мысли не давали покоя.

Алексею. – С какой стати немцы так уверены, что ради того, чтобы остаться в живых, мы готовы пойти на предательство?»

Он прикидывал пройденное расстояние, и все больше убеждался, что до переднего края чересчур далеко. Несмотря на затишье на их участке, ночное небо слева и справа изредка прочерчивали светящиеся нити ракет.

Судя по направлению траекторий (как знал Алексей из своего боевого опыта, их обычно пускали ночные дозоры немцев), передовые охранения врага были, по крайней мере, в двух-трех километрах от минированного поля.

«А что если это проверка?» – лихорадочно соображал Алексей, сознавая, что если это так и он не сможет предупредить товарищей, весь их план пойдет насмарку.

То, что немецкие разведчики провели их мимо наспех отрытых в глубоком снегу окопов, где расположились солдаты, усердно изображающие стойкость арийского духа перед коварными морозами русской зимы, еще больше укрепило его во мнении, что этот ночной поиск не больше, чем хитро задуманный балаган, экзамен для пленников.

Этот вариант был предусмотрен в их замыслах, и Алексей тихо прокашлялся. Через несколько минут условный сигнал повторил Дато, затем Гриценко и Никифор.

«Поняли!» – радовался Алексей, когда увидел, что немцы расставили их у кромки поля цепью на приличном расстоянии друг от друга. Он знал, что фронтовая разведка так не ходит. Но оттого, что это проверка, опасность не уменьшилась – уже через полсотни метров Алексей нащупал тонкой деревянной палочкой-щупом первую мину. Значит, поле и впрямь было заминировано…

Взрыватель последней мины Алексей вынул с трудом – пальцы в тонких нитяных перчатках совершенно закоченели. Он дополз к роще и, повинуясь подергиванию веревки, неподвижно застыл, уткнувшись лицом в чахлые кустики опушки.

Хохот и шутливая перебранка заставили его оторвать отяжелевшую голову от земли; из рощи высыпали немецкие солдаты и окружили пленников.

«Вот гады!» – ярился Никифор, шепотом матерясь и растирая снегом побелевшие кончики пальцев.

– О, рус Иван, карашо! Сапер… Сигаретен, битте… – тыкали немцы курево пленникам.

Дато, до предела измотанный физически и морально, упал возле Алексея словно мертвый. Ему пришлось тяжелее всех. Наскоро обученный немцами тонкостям саперного дела, он прошел весь маршрут с превеликим трудом. Только неуемная жажда выжить помогла ему собрать всю свою волю и доползти к опушке… В настоящий поиск пошли через сутки. Дул легкий ветерок и поземка шуршала по сугробам, заметая следы. На этот раз разведчиков вел сам обер-лейтенант Шнитке, что доказывало серьезность намерений немцев.

По старому следу, обозначенному вешками, вышли к уже знакомой роще, затем по дну глубокой балки миновали передний край. Нейтральная полоса представляла собой перепаханное авиабомбами и снарядами кукурузное поле. Вокруг припорошенных снегом воронок щетинились изгрызенные осколками стебли, на которых лохматилась тонкая кожура початков.

Теперь ползли гуськом. Впереди Никифор, затем, с интервалами примерно по десять метров, Дато, Гриценко и Алексей; передний, привязанный за ногу веревкой, следующий за ним – вокруг пояса. Конец веревки, прикрепленный к ноге Алексея, держал сам Шнитке.

Вскоре вдоль борозды, проложенной пленниками, зачернели первые мины, противотанковые и противопехотные, обезвреженные Никифором. Их тут же забрасывали снегом немецкие разведчики.

Советский передний край неумолимо приближался. Все чаще в порывах ветра прорывался запах дыма, а однажды чей-то звонкий смех, подхваченный поземкой, раздался так близко, что осторожный Шнитке держал их в полной неподвижности минут десять.

Кроша зубы, раздирая в кровь губы и десна, Алексей с остервенением грыз неподатливую пеньку веревки. Он знал, что то же самое делают Дато и Гриценко. Когда Гриценко подал условный сигнал – дернул за веревку три раза – ее измочаленный конец был уже крепко зажат в руках Алексея.

Не разряженную противопехотную мину, тщательно присыпанную снегом, он заметил по засечке, сделанной Никифором в твердой корке наста. Сняв засечку локтем, чтобы не вызвать подозрений у Шнитке, Алексей, затаив дыхание и напрягая все силы, приподнялся на руках и проскользнул, как до того сделали его товарищи, над смертоносной ловушкой.

Алексей полз по борозде, считая в горячечном возбуждении метры пути. Только бы ничего не заметил, не заподозрил Шнитке. Только бы…

Взрыв взметнул на поле снежный султан и вмиг разбудил кажущееся дремотное спокойствие переднего края; дробно раскатились звуки автоматных очередей, хлестко защелкали винтовки, взахлеб залаяли пулеметы. Взлетели в небо ракеты, безжалостным мертвым светом освещая каждую пядь земли на нейтральной полосе, наперебой заговорили минометы.

Ответили и немцы – на всю мощь заработали средства огневой поддержки разведки.

Кромешный ад заполыхал над кукурузным полем, когда ударила артиллерия. «Чья»? – Алексей уже не прислушивался: сжавшись в комок, он попытался поглубже втиснуться в небольшую воронку. Последнее, что он запомнил, был огромный алый цветок. Разметав по сторонам снежное крошево вперемешку с комьями земли, он раскрыл огненные лепестки, и начал стремительно расти ввысь, к взвихренному небу.

Глава 12

Вертолет покачивало на невидимых глазу воздушных волнах. Внизу проплывали речные долины, укрытые снегом, щетинилась деревьями тайга, окружая лысые сопки.

Оранжевое солнце выкрасило снег во все цвета радуги. Казалось, что внизу расстелен огромный холст, над которым поработал гениальный художник– абстракционист. Прильнув к иллюминатору, Савин залюбовался картиной, которая открылась его взору.

– Эй, капитан! – стараясь перекричать шум винтов, позвал Савина один из пилотов. – Тебя вызывают… Он подал Савину наушники рации.

– Савин слушает! – прижимая покрепче пластмассовую чашечку к ушной раковине, заорал, что было мочи, капитан.

– Вы чего кричите? Я не глухой, – раздался чистый и звонкий голос в наушниках. – Вызываю Магадан. Как слышите меня? Прием… Говорите.

– Савин, ты меня хорошо слышишь? – раздался в наушниках немного искаженный мужской голос.

– Слышу отлично. Кто говорит?

– Кудрявцев. Не узнал?

– Саша, ты!? – удивился и обрадовался Савин. – Какими судьбами?

– Шеф срочно отфутболил тебе в помощь. К сожалению, я опоздал на час. Слушай, бумага и ручка у тебя есть?

– Конечно.

– Записывай.

– Минуту… Давай.

– Колпин Сергей Петрович, 1927 года рождения; паспорт: серия… номер…

– Саша, не торопись…

– Повторяю… Записал? Оверченко Олег Максимович, 1959 года рождения; паспорт: серия… номер… Боря, все это «липа». Оба вылетели в Хабаровск ночным рейсом, как ты и предполагал. У меня все. Как у тебя?

– Похоже, что есть след.

– Удачи тебе, Боря! До скорого свидания!

– Спасибо. Бывай…

Савин вернулся в салон, где подремывали два сотрудника Хабаровского уголовного розыска, которых дали ему в помощь. «Крепкие ребята…» – позавидовал их спокойствию Савин и снова начал смотреть в иллюминатор. Спустя полчаса он радостно воскликнул: «Есть!» и разбудил своих помощников. Внизу по левому борту, неторопливо по сравнению с вертолетом, через заснеженные таежные просторы ползла длинная черная гусеница скорого поезда Хабаровск – Москва…

По прилету в Хабаровск капитана ждали обнадеживающие новости – оперативные группы в аэропорту и на железнодорожном вокзале проделали поистине титаническую работу. Человек в дубленке и барсучьей шапке покинул самолет одним из первых. Удалось разыскать водителя таксомотора, доставившего его на железнодорожный вокзал. По его словам, пассажир имел при себе вместительный саквояж из черной искусственной кожи; попутчиков с ним не было. Похоже, что второй, если он летел этим рейсом, остался в городе. Или добрался другим транспортом. Этот вариант, решил Савин, более достоверный – Янчик и тут остался верен себе.

На вокзале след Христофорова снова был утерян, и оперативникам пришлось изрядно постараться, чтобы вновь его отыскать. Помог им дежурный по автоматическим камерам хранения багажа, молодой практикант школы милиции, которому показали фоторобот Христофорова, переданный из МУРа. Оказалось, что Христофоров появился в помещении автоматических камер хранения рано утром и некоторое время ожидал свободную ячейку, стараясь не выделяться из толпы пассажиров, стоявших в очереди. Это ему не очень удавалось, так как он был одет явно не по сезону – в легкий кожаный плащ и меховую шапку из шкуры нерпы.

Вскрыв вместе с понятыми автоматические боксы, оперативники изъяли туго набитый саквояж, где нашли дубленку, барсучью шапку, смену белья, механическую бритву, банку растворимого кофе и бутылку коньяка.

Значит, Христофоров опять, сменив, словно змея, свою шкуру, – приметную верхнюю одежду – скорее всего, решил уехать из Хабаровска по железной дороге. Его заметил дежурный по вокзалу на перроне среди отъезжающих.

Но как далеко он решил ехать? А если это был всего лишь отвлекающий маневр? От Раджи можно было ожидать любого подвоха. Если он все-таки в поезде, то его конечной целью явно будет не Москва. В этом Савин не сомневался.

Как бы там ни было, а проверить поезд Хабаровск – Москва нужно обязательно. И Савин немедля вылетел ему вдогонку.

Интересно, с какой стати Христофоров-Раджа так упрямо заметает следы? Скрывается от милиции? Этот вопрос не давал покоя Савину.

Причина для этого должна быть веская. В самом деле, какие обвинения ему может предъявить следствие? Валютные операции?

Это еще как сказать, за руку его никто не поймал, а доказательства собрать невероятно сложно. Торговля золотом? Опять таки, нужны доказательства и надежные свидетели. А в том подпольном мирке, где вращался Христофоров, вряд ли кто согласится выложить милиции все, как на духу. Этим хитрым жукам подавай только документальный факт, да и то на откровенность и чистосердечное признание с их стороны надеяться трудно.

Единственная зацепка – украденная Карамбой коробка из-под шприца с золотым песком.

Но и здесь нюансов хоть отбавляй. Христофоров – зверь стреляный и на такой случай найдет отговорок целую кучу. Поди, разберись, где правда, а где ложь. Суду нужна полная определенность – закон есть закон.

Тогда почему, почему Христофоров ударился в бега?! Неужели он каким-то образом причастен к убийству лже-Ахутина? Или старика-профессора? Какая существует взаимосвязь во всех этих событиях? Вертолет приземлился в аккурат напротив небольшого домика станции; скорее, полустанка. В вагон Савин вскочил вместе с оперативниками буквально на ходу, так как упрямая проводница долго не хотела открывать дверь. Поэтому пришлось прибегнуть не только к демонстрации удостоверений, но и к достаточно крепким выражениям. Нужно было успеть проверить состав до прибытия на ближайшую узловую станцию, где Христофоров и его попутчик, если, конечно, он был здесь, могли затеряться среди пассажиров. Поэтому капитан принял решение не мешкать и встретил скорый на одном из полустанков, где состав останавливался на несколько минут.

Проверку начали с головы поезда под видом контролеров. Савин переоделся в форму железнодорожника (что было нелегкой задачей при его телосложении – нужный размер одежды нашли с трудом), а два других сотрудника перекрывали входные двери с обоих концов вагона.

Савин, начальник поезда и пожилая женщина-контролер прошли уже шесть вагонов состава, а результаты были пока неутешительными: ни Христофорова, ни коренастого в них не оказалось. Повязку с головы капитан снял, и теперь изредка незаметно прикасался к ране, – она все еще давала о себе знать легким зудом. В вагоне-ресторане свободных мест оказалось немного; он был десятым по счету от головы поезда. Cавин, пропустив вперед женщину-контролера, быстро окинул взглядом обедающих и почувствовал, как его лицо обдало жаром. Стараясь справиться с волнением, он наклонил голову, не выпуская из поля зрения предпоследний столик с правой стороны. У окна, покуривая сигарету, сидел Христофоров!

Это была удача. Но Савин боялся верить даже своим глазам. Ему казалось, что сейчас он мигнет, и Христофоров в очередной раз испарится – как нечистый дух.

– Товарищи, проверка билетов! Прошу предъявить… Женщина-контролер уверенно принялась за работу.

Христофоров дернулся в кресле, видимо, собираясь покинуть ресторан. Но быстро сообразил, что такое поведение будет явно подозрительным. Стараясь выглядеть уверенным и спокойным, он снова задымил сигаретой и, улыбаясь, что-то сказал молоденькой девушке, сидевшей напротив – рядом место было свободно.

Савин, проверяя билеты, незаметно для окружающих подал знак оперативнику, который с беззаботным видом балагурил с официанткой.

«Где же второй?» – думал Савин. Медленно продвигаясь вперед, он внимательно всматривался в лица пассажиров. Но ни один из них даже отдаленно не напоминал коренастого.

Тем временем начальник поезда, тоже предупрежденный капитаном, вышел из вагона-ресторана в тамбур, где находился еще один оперативник. Теперь все пути отступления Христофорову были отрезаны.

Убедившись, что попутчика Христофорова в ресторане нет (опять Раджа подстраховался, отметил про себя Савин; вот сволочь!), капитан подошел к столику и сел на свободное место рядом с «неуловимым» Янчиком.

– Вот мы и встретились, Христофоров, – негромко сказал Савин. И неожиданно по-мальчишески задорно подмигнул.

Христофоров долго сидел неподвижно, провожая взглядом бегущие вдоль окон перелески, затем неторопливо потушил окурок, и повернулся к Савину.

– Я весь внимание. В словах Христофорова прозвучала незамаскированная ирония.

– А нам везет на встречи в ресторанах.

– Что-то не припоминаю. И позвольте спросить: с кем имею честь?

– Прошу, – показал ему удостоверение Савин. – Следуйте за мной. И, пожалуйста, без ненужных эмоций.

– Ну что же, – пожал плечами Христофоров, – если вы так настаиваете… Официант, счет! Сдача не нужна. Идемте…

Оперативная группа во главе с капитаном самым тщательным образом проверила остальные вагоны состава. Но попутчика Христофорова в поезде не нашли.

Из вещей у Христофорова был только небольшой портфель, в котором находились махровое полотенце, мыло, зубная щетка, паста, электробритва и сигареты. В его туго набитом бумажнике была крупная сумма денег, около трех тысяч долларов, и двенадцать тысяч рублей. И паспорт на имя Христофорова Яна Лукича, 1925 года рождения.

Глава 13

Шталаг[15] VIIВ, Ламсдорф, Верхняя Силезия. Март 1943 года. Рассвет.

Хмурое утро неутомимо выплескивает на безмолвные шеренги военнопленных все новые и новые порции дождя. Чужое небо беспощадно к бывшим солдатам, оно опустилось так низко, что кажется плитой гигантского пресса, готовой в любой момент размозжить им головы. Люди молчат. Ни единого слово нельзя услышать от них, даже находясь вблизи. Кажется, что на плацу стоят не живые существа, а зомби, которых подняли из могил. Изможденные лица, отрешенные взгляды, прохудившаяся до дыр одежда. А перед ними, за колючей проволокой, денно и нощно дымят трубы крематория. Дождь усиливается. Взъерошенные овчарки жалобно скулят и стараются укрыться под плащ-палатками эсэсовцев. Охранники злобно поглядывают на военнопленных, считая русских виновниками того, что им приходится торчать под дождем уже битый час.

Только пулеметчик на вышке, который находится под крышей, доволен и даже радостен. Ему перепала утром рюмка шнапса, в животе приятная сытость, и эсэсовец мурлычет под нос какую-то песенку. Алексей, исхудалый, обросший, стоит в первой шеренге, понуро уставившись на грязное месиво под ногами, – думает. Мысли были мрачные, как небо над головой, и путаные, как его судьба. Вспомнилось…

Контуженный, оглохший и онемевший, он полз, полз, полз… Куда? Думал, что к своим. Наконец он свалился в траншею и потерял сознание. А очнувшись, безмолвно заплакал: над ним склонился немецкий солдат, пытаясь напоить его горячим эрзац-кофе. И впервые за все свои скитания в плену, он увидел в глазах врага сострадание…

Почему его не пристрелили, до сих пор непонятно. Солдаты отпоили Алексея кофе и вонючим шнапсом, накормили и пристроили к колонне военнопленных. Контузия оказалась легкой, и крепкий организм быстро справился с немощью – несколько осколочных царапин были и вовсе не в счет. Сколько за эти полтора года он сменил дулагов и шталагов – не счесть. Как выжил – одному Богу известно. И вот этот шталаг VIIВ, наверное, последний – силы на исходе…

Черный забрызганный грязью «майбах» медленно катил к трибуне. Начальник лагеря, капитан I-го ранга Гилек, перепуганный внезапным визитом, выбросил руку в нацистском приветствии.

Из машины вышли трое: высокий гестаповец в очках, сухопарый мужчина в штатском с болезненной морщинистой кожей лица, напоминающей старый потертый пергамент, и юркий толстяк, одетый в какую-то неизвестную воинскую униформу. Сопровождаемые Гилеком, они прошли под тент, натянутый для них в центре плаца, и долго беседовали, просматривая бумаги, которые дал им начальник лагеря.

Наконец сухопарый в штатском с брезгливой миной небрежно махнул рукой и, накинув на плечи плащ-палатку, предложенную Гилеком, неторопливо зашагал вдоль шеренги военнопленных, присматриваясь к лицам. Толстяк семенил рядом, держа в руках папку.

– Начинай, – коротко бросил ему сухопарый.

– Кого буду называть – выйти из строя! Номер-р!.. С раскатистым «р» толстяк принялся зачитывать список, вынутый из папки.

Когда он закончил, около сотни пленных, и среди них Алексей, сгрудились неподалеку от тента.

– Постр-роиться! – скомандовал толстяк. И эсэсовцы принялись подгонять прикладами замешкавшихся.

Алексей посмотрел на сурово застывший строй товарищей по несчастью и, заметив сочувствие во взглядах некоторых, вздохнул с горечью: похоже, конец пришел раньше, чем он думал. Скольких они вот так мысленно провожали к воротам крематория, закопченные трубы которого дымили в полукилометре от лагеря. Но почему их отбирают с такой помпой? Раньше этим занимались надзиратели и охрана, а теперь – эти трое…

Долго раздумывать не пришлось. Последовала команда, и отобранные заключенные, понукаемые окриками эсэсовцев и собачьим гвалтом, зашагали к выходу из лагеря.

Спустя месяц Алексея вызвали к начальнику спецзоны, примыкавшей к крематорию. Их не расстреляли и не бросили в огнедышащее нутро сводчатой печи. Наоборот, помыли в бане, переодели в добротную чехословацкую униформу и досыта накормили.

«С чего бы?» – часто думал Алексей, наблюдая за товарищами, повеселевшими и обнадеженными неожиданным поворотом судьбы. На работу в каменоломню их теперь не гоняли, кормили сносно, а по меркам концлагеря просто отлично. Они занимались в основном починкой одежды, – ее было вдоволь на складах спецзоны, – да разнашиванием новых сапог для солдат вермахта. Изредка, поочередно, их посылали помогать специальной команде из военнопленных, обслуживающей крематорий. Заключенные приходили оттуда задумчивые, неразговорчивые, хмурые больше обычного. Свои мысли таили друг от друга тщательно, слова роняли скупо, нехотя, с опаской.

Вскоре их начали по одному вызывать в кабинет начальника спецзоны. Некоторые уже не возвращались на свои места в бараке. А другие – их было больше – начинали и вовсе сторониться товарищей, виновато отводя взгляды. Один из таких (его нары были рядом с нарами Алексея), подолгу не мог уснуть, ворочался, вздыхал, а как-то он услышал даже плач – безысходный, мужской, похожий на стон. И вот теперь пришел черед Алексея…

В кабинете было двое: толстяк и штатский, отбиравший военнопленных. Толстяк сидел за столом, копаясь в бумагах, а сухопарый стоял, глядя в окно.

– Дни большевистской России сочтены…

Толстяк говорил мягко, доверительно, тщательно подыскивая нужные слова.

– Комиссары издали приказ, где сказано, что все без исключения сдавшиеся в плен – изменники Родины. А значит, вас в любой момент ждет расстрел. Поэтому, пока у вас есть право выбора, решайте – или вы заживо сгниете в концлагере, или…

Заметив, как Алексей с презрительной улыбкой отрицательно качнул головой, он поторопился закончить:

– Или поможете германскому командованию навести порядок в освобожденной от большевиков местности. Этим вы облегчите участь ваших сограждан. Вермахт не в состоянии пресечь мародерство, грабежи и насилие, процветающие благодаря бандитствующим элементам из местного населения, подстрекаемыми большевистскими агентами. Вы просто будете служить в милицейских формированиях российской освободительной армии – РОА. Ну, как?

– Нет, – просто и твердо ответил Алесей. Он почувствовал, как внутри все сжалось: это был приговор самому себе.

– Послушайте, милейший… К Алексею повернулся сухопарый вербовщик. Похоже, в вербовке он исполнял роль орудия главного калибра.

У Малахова этот человек вызывал нервную дрожь. Было в нем что-то такое… такое – нет, этого Алексей объяснить не мог, как ни пытался. Одни глаза вербовщика чего стоили. Малахову казалось, что на него смотрит голодная потревоженная змея, у которой брачный период. А в это время змеи самые опасные и непредсказуемые.

Вербовщик явно был сильной, незаурядной личностью. И, как показалось Алексею, он ни во что не ставил ни гестаповцев, ни начальника лагеря. Это было удивительно, потому как Малахов не сомневался, что вербовщик – русский. Тогда откуда у него такая власть и тяжеловесная, жесткая уверенность?

– Послушайте… – продолжал вербовщик. – Мы не посягаем на ваши убеждения. Это ваше личное дело. Но, как истинный патриот, вы не вправе отказать в помощи уставшим от войны, разрухи и насилия людям, соотечественникам.

Он подошел к Алексею, и тяжелым гипнотизирующим взглядом уставился ему в лицо. Малахов почувствовал, как к горлу подкатил ком. Только большим усилием воли Алексей подавил страх, зародившийся где-то в глубинах подсознания.

И вдруг тощий вербовщик резко отшатнулся. Сильное удивление, быстро перешедшее в испуг, изломало морщины его лица; он побледнел до синевы. Какое-то время вербовщик стоял неподвижно, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь что-то сказать. Затем, опомнившись, он быстро схватил со стола личное дело Алексея и принялся торопливо читать…

Комната смахивала на больничную палату: светло-серой окраски стены, узкая кровать с жесткой металлической сеткой, стул, тумбочка, возле двери плетеная проволочная урна. Только небольшое окно, забранное прочной чугунной решеткой, да массивная дверь с амбразурой глазка посередине разрушали иллюзию мирного больничного покоя.

Уже вторую неделю Алексей томился в этой комнате, в полном неведении причины, побудившей лагерное начальство заточить его в комфортабельную одиночную камеру. Алексея заставили помыться в бане, переодели в добротный серый костюм, кормили досыта. Каждое утро к нему заходил седой согбенный человек в белом измятом халате – парикмахер. Сноровисто взбив мыльную пену в фаянсовой чашке с потускневшей позолотой на стенках, он мягкими вкрадчивыми движениями накладывал помазком белые хлопья на подбородок и щеки. Затем парикмахер с минуту колдовал над золингеновской бритвой, подправлял лезвие на ремне-точилке. А потом молниеносными, выверенными взмахами узкой полоски сверкающей стали с неимоверной быстротой уничтожал растительность на лице Алексея.

Несколько раз Алексей пытался заговорить с ним, благо охранник оставлял их наедине, замкнув дверь. Но парикмахер, казалось, был глух и нем – бесстрастное лицо, отсутствующий взгляд, ни одного лишнего движения.

Кроме парикмахера, три раза в день его одиночку посещала миловидная особа лет двадцати пяти с судками с пищей, такая же неразговорчивая, как и брадобрей.

По истечении второй недели, вечером, в комнату вошел сухопарый вербовщик РОА в сопровождении все той же девицы. Она несла в руках поднос с бутылкой «мартеля», двумя рюмками и бутербродами с ветчиной и сыром. Оставив все это на тумбочке, девица бесшумно удалилась, плотно прикрыв дверь.

– Удивлены? – спросил вербовщик. Он присел на стул и закурил.

– Что вам от меня нужно? – резко спросил Алексей.

– Пейте… Вместо ответа вербовщик наполнил рюмки.

– Чудесный напиток… Концентрированная энергия солнечных лучей. – Он отхлебнул глоток. – Бодрит. Ну, что же вы? Не стесняйтесь.

– Спасибо. Я не пью.

– Компания не устраивает?

– Я этого не сказал.

– Но подумали. Впрочем, это не столь важно… Вербовщик поискал глазами пепельницу, не нашел, и, поморщившись, стряхнул пепел на пол.

Некоторое время он пристально рассматривал Алексея. Затем, осушив рюмку до дна, вербовщик спросил:

– Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– Завидую. Молодость. Да-да, по сравнению со мной вы еще юнец…

– Если вы хотите завербовать меня в РОА, то не стоит тратить времени попусту.

– С чего вы взяли? Отнюдь. Я бы мог предложить вам кое-что получше.

– Представляю… Хочу вас уверить, что моя кандидатура вовсе не подходит на роль изменника Родины.

– Слова, все это слова, молодой человек! А что касается кандидатуры… Ваша фамилия Малахов?

– Допустим.

– Зачем вы меня обманываете?

– Я сказал правду.

– Хорошо, пусть так… Сухопарый вербовщик достал из внутреннего кармана записную книжку, раскрыл ее, полистал.

– Малахов, значит… А вот по моим данным, молодой человек, вы – потомственный русский дворянин, граф Алексей Воронцов-Вельяминов!

Алексей побледнел: откуда у этого человека такие сведения!? Кто он?

– Почему вы молчите? Да-да, вы – граф Воронцов-Вельяминов. Надеюсь, вы не будете это отрицать.

– Ну и что из этого? Алексей с трудом справился с волнением и взял себя в руки.

– А то, что вы скрыли от большевиков принадлежность к дворянскому сословию, свое знатное происхождение. Конечно, ничего зазорного в этом нет. Совдепы дворян не жаловали. Кому хотелось гнить в лагерях? Не так ли? Так!

– Давайте оставим этот разговор, – Алексей упрямо мотнул головой. – В данный момент мое происхождение никакой роли не играет. Я солдат. Советский солдат. Я дрался с оружием в руках против немцев. Я пролил свою кровь за Россию.

– И зря, совершенно зря! – воскликнул вербовщик. – Россия – это не большевики. Они сражаются за надуманные казарменные идеалы всеобщего равенства, в конечном итоге, за свою жизнь и свои привилегии. Но вы дворянин, какое вам дело до этой камарильи? Почему вы стали в строй тех, кто вас ненавидит, считает врагом?

– Вы не правы!

– Нет, прав! Я понимаю, всеобщая мобилизация; в военное время этого избежать нельзя. Но почему, попав в плен, вы даже не сделали попытки изменить свою судьбу?

– Моя судьба – защищать родину от захватчиков.

– Все это не более чем риторика! Может, вы не знаете, но немцы к русскому дворянству относятся благосклонно. И это тоже понятно: большевистская система рухнет (в скором времени, подчеркиваю!), и таким, как вы, молодым, энергичным, умным представителям дворянского сословия придется стать у руля России. Тогда напрашивается вопрос: о какой измене идет речь? Кому? Большевикам – нет, будущей великой и могучей Российской державе – да, если вы откажетесь внести свой вклад в святое дело освобождения родины от большевизма. Подумайте. Я вас не тороплю. Это разговор мы продолжим. До свидания!

Такой внутренней опустошенности Алексей не знал даже в дни тяжелых испытаний, выпавших ему за эти полтора года. Он жил надеждой, которую не могли уничтожить ни побои охранников, ни подневольный труд, ни полуживотное существование в концлагерях. Алексей надеялся возвратиться домой с незапятнанной совестью и снова драться с врагами. А этот вербовщик РОА в пятиминутной беседе срубил под корень все его мечты, на поверку оказавшиеся иллюзией. Он сумел найти самое уязвимое и больное место…

Вспомнилось… Мать пролежала в больнице до середины января 1931 года. За это время Алексей получил от Петухова два письма и посылку с продуктами, отправленную кем-то с ленинградского Главпочтамта, – видно, случилась оказия. В письмах Василий Емельянович был скуп на слова и избегал упоминаний об отце. Он описывал природу Колымы, обычаи и нравы населения, рассказывал про охоту и рыбалку, к чему явно был не равнодушен.

Затем Петухов словно в воду канул. В последнем письме он намекнул, что едет в длительную командировку, и предупредил Алексея, что писать ему не нужно.

О Петухове ничего не было известно до тридцать седьмого года. Однажды вечером, в ноябре, к ним постучался в окно какой-то мужчина. Он хотел видеть Алексея.

Спрятавшись за углом дома от пронизывающего ноябрьского ветра, он торопливой скороговоркой сообщил юноше, что Петухов арестован как враг народа. И передал просьбу Василия Емельяновича никогда и никому не говорить, что он приезжал к ним в гости, а также о том, что отец Алексея был его другом.

Мужчина исчез в ночи, словно призрак, оставив недоумевающего юношу с целым ворохом вопросов, на которые некому было отвечать. Подумав, Алексей решил не говорить об этой встрече даже матери. Он лишь не мог понять, как случилось, что Петухова обвинили в таком тяжком преступлении. Алексей был твердо убежден, что Василий Емельянович – честный человек, настоящий большевик, который просто не мог пойти против народа. Но свои мысли и сомнения он оставил при себе. В стране творилось что-то непонятное, людей арестовывали пачками. Взяли и нескольких преподавателей института, где он учился на юридическом факультете.

Алексей знал их всех, и снова, как в случае с Петуховым, он не мог поверить, что эти умные, глубоко порядочные люди способны свершить те злодеяния, что им приписывали…

Выздоровев, мать с головой окунулась в работу, часто ездила по командировкам, была несколько раз и за границей. В их отношениях появилась отчужденность и даже сухость.

От этого страдали оба, особенно Алексей. Впрочем, кто знает, что творилось в душе матери: она и вовсе замкнулась в себе, начала курить, хоть врачи категорически запрещали, дома появлялась редко, переложив заботу о сыне на свою родственницу Анфису Павловну, по ее просьбе перебравшуюся к ним из Твери.

Предоставленный фактически самому себе, так как Анфиса Павловна, старушка болезненная и очень богомольная, днями просиживала у окна за чтением священных писаний, Алексей как-то незаметно сдал в учебе, особенно в точных науках – математике и физике. Может, этому способствовало еще и увлечение спортом – сразу после уроков он спешил на теннисный корт, где и пропадал до вечерней поры.

В теннисе ему прочили большое будущее. Многие тренеры положили глаз на крепкого, быстрого парня, основным коньком которого была мощная подача и не по годам развитая тактическая мудрость. Но Алексея лавры чемпиона не прельщали, к великой досаде и недоумению тех, с кем он был дружен. Дружен, однако не откровенен до конца – никто не мог хотя бы на миг заглянуть в тайные уголки души с виду спокойного до флегмы юноши с мягкой застенчивой улыбкой.

Впрочем, тех, кто мог с полным основанием считаться его друзьями, было очень мало. Особенно Алексей почему-то сторонился девушек, что еще больше влекло их к этому красивому статному молчуну – все его поступки, как в школе, так и за ее стенами, были окружены ореолом таинственности. На самом деле этот ореол был плодом их фантазии, и не соответствовал действительности.

Если и было что удивительным, так это то, с каким стоицизмом Алексей переносил страдания, так внезапно привнесенные в его жизнь Петуховым. Неожиданно для всех, кто его знал, Алексей перешел в другую школу. И вовсе не потому, что та, в которой он учился, находилась далеко от дома. Ему до сердечной боли стыдно было смотреть в глаза своим товарищам, в особенности тем, кто его рекомендовал в комсомол. Но признаться, что он сын графа, у него не хватало мужества. И если сначала Алексей боялся, что подвергнется обструкции со стороны товарищей, то после тридцать седьмого года он вполне обоснованно начал остерегаться стукачей НКВД. А их хватало везде. В том числе и в институте. Алексей придумывал множество оправданий на этот счет, чтобы успокоить себя и, следуя житейской логике, во многом был, конечно, прав – дворян в Советской России не жаловали. Но обостренное чувство собственного достоинства и совестливость восставали против такого двойственного существования. И от этого он еще больше терзался сомнениями и занимался самобичеванием.

И все же, самым непонятным и временами тягостным для него было то, что он, вопреки здравому смыслу (по его мнению), все чаще думал об отце. Думал с любовью, с душевным трепетом, а иногда, уединившись, беседовал с ним, как с живым, поверяя свои тайные мысли и чаяния. И – странное дело – находил в этом утешение.

По настоянию матери он поступил на юридический факультет института, хотя к юриспруденции относился довольно прохладно. Годы учебы в институте пролетели незаметно и быстро. Учился Алексей далеко не блестяще (хотя с его способностями мог бы), но вполне сносно, получал стипендию. Почти как все студенты тех времен, он подрабатывал, в основном на разгрузке вагонов и барж, хотя мать и противилась этому.

Еще и тогда их отношения оставляли желать лучшего. Нельзя сказать, что они стали совсем чужими, но былого слияния душ и чувств не осталось и в помине. И кто его знает, насколько бы далеко зашло это взаимное охлаждение друг к другу, не случись войны с финнами.

Провожая его, мать была как всегда спокойной и сдержанной, но в последнее мгновение вдруг упала ему на грудь со словами: «Если можешь – прости меня, сынок, прости, прости!..» Алексей так до конца и не понял, что она хотела этим сказать. Но ее исступленный порыв вновь оживил в его сердце былую любовь к ней и примирил эти две по-своему сильные натуры.

Сражался Алексей отменно, был легко ранен и награжден медалью. Он с нетерпением ждал, когда его выпишут из госпиталя, но когда выздоровел, война окончилась.

В сорок первом, уже на второй день войны с Германией, он пошел в военкомат и двадцать седьмого июня снова надел офицерскую форму. С матерью Алексей так и не попрощался – она была в очередной заграничной командировке. На письма ему отвечала Анфиса Павловна, которая каждый раз сетовала, что от матери нет ни единой весточки. Так он и оставался до сих пор в полном неведении о судьбе матери.

И теперь вербовщик РОА заставил Алексея заново пережить в мыслях самые трудные моменты его жизни.

Глава 14

Христофоров в молодости был красив. Даже теперь, когда ему перевалило за семьдесят, черты его лица не утратили привлекательности. Широкий лоб мыслителя в сочетании с аристократической бледностью, точные выверенные движения, грамотная речь и недюжинный изворотливый ум – все это, вместе взятое (не считая расточительной щедрости), привлекало к нему женщин определенного сорта с силой и постоянством хорошего магнита.

Свои любовные связи Янчик не скрывал, а даже в какой-то мере афишировал. У каждого есть слабости, говорил он приятелям. У меня – женщины, но не более того, внушал он любопытным знатокам чужих тайн, которые всегда и везде окружают нас. Но сведения о мире валютных и иных махинаций он оберегал с рвением, по достоинству ценимым не только его присными, но и сотрудниками соответствующих органов.

Савин был в незавидном положении. Цель достигнута – Христофоров взят. Что дальше? Уворованный Карамбой золотой песок – предлог к задержанию. Необъяснимые путешествия по России? Каждый российский гражданин имеет полное право на это, не согласуя с органами милиции. Поддельные паспорта? Это еще нужно доказать. Как? Маскировка с переодеванием: сбрил бороду, снял очки, оставил в камере хранения до поры до времени ненужные вещи – что в этом предосудительного? Попутчик с поддельным паспортом на имя Оверченко О.М.? Помилуй Бог, откуда? Кто? Сном и духом не ведаю. Угон автомашины «Скорая помощь»? Где доказательства?

Вопросы, вопросы… А вот как на них будет отвечать Христофоров, капитан Савин знал наперед. Поэтому и не торопился с первым допросом. Нужно – обязательно нужно! – найти в обороне Раджи серьезную брешь, чтобы лишить его равновесия, заставить метаться со стороны в сторону, заставить усомниться в своей непробиваемости, сбрить налет великосветского лоска и неприкрытой иронии.

Был единственный вариант прижать Христофорова, заставить его говорить – связь с лже-Ахутиным. Что такая связь существовала, Савин чувствовал интуитивно. Только это заставляло Раджу метаться по Союзу, маскировать свои следы – тут капитан практически не сомневался. Но для этого нужно было работать, работать и работать – доводить до конца линию лже-Ахутина. И только тогда можно будет выяснить причины странного поведения Христофорова, раскрыть тайну убийства лже-Ахутина и истинную фамилию коренастого бандита.

А пока Савин решил оставить Христофорова в покое. В относительном покое, конечно: камера вовсе не смахивала на пансионат у моря, и поразмыслить заставляла о многом, в том числе и о бренности бытия.

После разговора с Кудрявцевым они решили разделить свои усилия: майор будет заниматься отработкой связей Раджи в Магадане и выяснением обстоятельств, связанных с его бегством в Хабаровске, а Савин отправится в Москву, чтобы вплотную заняться лже-Ахутиным.

– Кого я вижу! Боря, ты? Вот так сюрприз! – Володин крепко пожал руку коллеге. – Почему не позвонил из Магадана? Мы бы тебе транспорт организовали.

– Да ладно, Олег, чего там… Всего час езды, и шоссе – блеск, не то, что у нас.

– Скромничаешь. Приедь я, наверное, сам в аэропорт припылил бы?

– А то как же. Столичный гость, – хохотнул Савин. – Слушай, ты меня чаем угостишь, а?

– Узнаю провинциалов из магаданской глубинки. С чаем у меня напряженка, забыл купить. Сейчас я кофе тебе организую. Такой вариант устраивает?

– Вполне.

– Вот и лады.

– Мне бы покрепче.

– Будет сделано…

Кофе и впрямь оказался отличным. Прихлебывая ароматную горечь (Савин по примеру Володина решил пить кофе без сахара – мол, и мы не лыком шиты), капитан внимательно слушал коллегу.

– … Операции Христофорова с золотом уже не представляют для нас большой тайны – ребята из УБОП порадовали. Они тут одно дело раскручивали, а наш Янчик возьми да и всплыви.

– Доказательства?..

– Вполне хватит Радже для того, чтобы отпраздновать свой очередной день рождения в глубоком унынии и в местах не столь отдаленных. Можно сказать, что он, наконец, угодил в золотой капкан.

– Не считая наших обстоятельств?

– Увы…

– Что с дачей лже-Ахутина?

– Работаем. Без особых успехов. Иголка в стоге сена.

– Как с установлением личности лже-Ахутина?

– Особых сдвигов пока нет. Но ты приехал очень кстати: мне еще одно дело подкинули, срочное, между прочим, на контроле у генерала, так что я сейчас в запарке, сам понимаешь. А потому Ахутиным ты займешься сам, благо появился кое-какой просвет в наших поисках.

– Что именно?

– Детально тебе объяснит мой помощник, который занимался этим вопросом. А если вкратце, то с большими трудами удалось разыскать родственницу Ахутина. Это его родная тетка по отцу.

– И все?

– К сожалению, других близких родственников у Ахутина нет: отец где-то сгинул в гражданскую; мать умерла в тридцать девятом; а жена и дочь погибли в сорок первом во время эвакуации – эшелон, в котором они ехали, попал под бомбежку…

Тетке Ахутина было уже за восемьдесят, поэтому Савин решил не вызывать ее в МУР, а съездить самому в Загорье, где Агафья Ниловна Пеунова жила в небольшом домике с палисадником.

– А ты отведай, голубчик, отведай… Агафья Ниловна подсовывала Савину поближе розетки с вареньем.

– Вот клубничка, это малина, а вот это «королевское» варенье – крыжовник. Откуда? Из самого Магадана? Еще дальше? Ах ты, господи, и куда тебя судьба закинула-то. Холодно, чай? А то как же, конечно, холодно… Постой, постой, что же это я тебя чаем да вареньем потчую? Вот голова садовая, совсем из ума выжила. Погоди чуток…

Старушка выскочила в коридор и спустя несколько минут внесла в комнату огромное сито с краснобокими яблоками.

– Угощайся, – сказала она. – У вас там, поди, яблоки не растут.

– Спасибо, большое спасибо, Агафья Ниловна.

– Да ты бери, бери, не сумлевайся, яблоки не покупные, свои. Вон у меня какой сад. А мне много ли нужно?! До лета хватит.

– Спасибо. Вкусные… Агафья Ниловна, у меня есть к вам несколько вопросов.

– А чего ж, спрашивай.

– Скажите, вы хорошо знали Ахутина Григория Фомича?

– Гришаню? Ну как же, конечно. Вместе жили. После войны я к нему перебралась из Саратова. Один-одинешенек остался он, горемыка… Агафья Ниловна беззвучно всплакнула.

– И пожил недолго – раненый шибко был, и опять таки один, как перст.

Семью германец загубил, вот он и запил с горя-то. Ну и, это, в аварию попал, шоферил, значит. Оно, конечно, если б поздоровше был, гляди, и выдюжил бы, у нас в роду народ крепкий, жилистый.

– У вас нет его фотографии? – спросил Савин.

– Была, была, а как же… Старушка порылась в комоде и вытащила из-под груды белья старинный альбом в потертой обложке.

– Сейчас найду… Вот. Эту с фронта в сорок четвертом прислал, а это он после войны фотографировался.

Широкоплечий, лобастый, с грустными усталыми глазами – это уже послевоенный снимок. Фронтовой – вместе с двумя товарищами; судя по всему, Ахутин среднего роста. Среднего? Лже-Ахутин был высок…

– Это все? – спросил Савин, указывал на фотографии.

– Да были еще, много. Куда девались – ума не приложу. Наверное, при переезде потерялись.

«При переезде? Очень странно… Значит, кто-то не хотел оставлять их в альбоме. Кто? Похоже, этот человек был вхож в дом Ахутина…» – подумал Савин.

– Агафья Ниловна, вы не вспомните, у Григория Фомича был друг или товарищ, может быть, знакомый, где-то его возраста или чуть постарше, высокого роста, примерно как я? Савин положил перед Агафьей Ниловной фоторобот лже-Ахутина.

– Посмотрите на фотографию, – сказал он с надеждой. – Возможно, здесь кое-что и не соответствует подлинному изображению. Это… как бы вам объяснить?.. вроде рисунка плохого художника. Так что иногда кое-какие черты лица искажены. Посмотрите внимательно. Этот человек прихрамывал на левую ногу…

Агафья Ниловна надела очки, долго всматривалась в фоторобот, пришептывая губами, затем медленно и как бы нехотя положила фотоснимок на стол. Некоторое время она молчала, разглаживая на белой скатерти невидимые глазу складки своей морщинистой рукой. А затем как-то виновато посмотрела поверх очков на Савина и тихо сказала:

– Ахутин это…

Глава 15

Алексей неожиданно заболел.

На второй день после разговора с вербовщиком РОА у него поднялась температура до сорока градусов, голова раскалывалась от нестерпимой боли, сухой жар и озноб трепали тело. Временами он терял сознание, бредил. Ему разрешили встать с постели только через десять дней. Все это время возле него дежурил врач из заключенных, француз по национальности, и санитарка – немка…

Алексей стоял у окна, с удивлением всматриваясь в картину, представшую перед ним: густой, ухоженный парк с аллеями, робкая зелень весенних газонов, окрашенные в белый цвет скамейки возле фонтанов. Только сейчас он заметил, что находится не в палате с зарешеченным окном, а в просторной светлой комнате с гобеленами на стенах и коврами на паркетном полу. Видимо, во время болезни его перевезли сюда из шталага VIIIВ.

– Как самочувствие?

Бесшумно ступая по коврам, к нему подошел тощий вербовщик и положил ему руку на плечо. Алексея передернуло от этой фамильярности. Ничего не ответив, он опустился в кресло с высокой резной спинкой.

– Та-ак… Уже явно лучше… – с удовлетворением констатировал вербовщик. Он словно не заметив гневных искорок в глазах Алексея и с беспечным видом уселся в кресло напротив.

– Вы зря на меня тратите время, – упрямо поджал губы Алексей.

– Значит, вы того стоите, – спокойно парировал вербовщик выпад Алексея.

– Кстати, я до сих пор вам не представился, прошу меня извинить. Кукольников Александр Венедиктович.

– Очень приятно… Алексей с иронией склонил голову.

– И что вы все ершитесь? Поверьте, я на самом деле хочу вам добра. Возлюби ближнего – одна из библейских заповедей. А я человек верующий.

– Готт мит унс – с нами Бог, так написано на бляхах немецких солдат, оскверняющих русские церкви и расстреливающих священников. Интересно, какой заповеди они придерживаются?

– Издержки военного времени. Тевтонский дух, прусский национализм… В конечном итоге, бросая камень в толпу, можно ли быть уверенным, что попадешь именно туда, куда нужно? Все это прискорбно, но высшая цель оправдывает средства.

– Девиз иезуитов в ваших устах звучит куда доходчивее, чем глуповато–патриархальное «возлюби ближнего».

– Ладно, оставим этот философский спор. Мы ведь не на вселенском соборе, я не ваш духовный пастырь, а вы не заблудшая овца. Нужно смотреть на вещи реально. И я хочу, чтобы мы, настоящие русские интеллигенты и дворяне, были по одну сторону баррикад.

– Боюсь, что у нас с вами это не получится. Если вам нравится лизать пятки фашистам – воля ваша. Но меня такой вариант не устраивает. Я – русский! И к этому мне больше к этому нечего добавить.

– Молодо-зелено… – сказал Кукольников. И хищно покривил тонкие губы.

– Раскаяние о содеянной глупости приходит к каждому – к одному раньше, к другому позже, – добавил он назидательно.

– Я раскаиваюсь только в том, что в свое время утаил настоящую фамилию и графский титул, когда меня принимали в институт. Это было, по здравому размышлению, вовсе не важно. Сейчас я это понимаю.

– Значит, вы отказываетесь сотрудничать с лучшими умами земли русской на благо родины?

– Зачем так высокопарно? Какое отношение имеют ваши лучшие «умы» к родине? Да, я отказываюсь иметь что-либо общее с вами и подобными вам людьми, почему-то считающими себя русскими.

– И это говорите вы, граф Воронцов-Вельяминов, отпрыск одной из древнейших дворянских фамилий?!

– Вам повторить?

– Жаль… Оч-чень жаль… Кукольников неожиданно успокоился и, обнажив вставные фарфоровые зубы, сделал попытку улыбнуться.

– Впрочем, и в этот раз не будем считать наш разговор законченным. – Он поднялся. – Я хочу дать вам еще один шанс. А пока выздоравливайте…

На этот раз Кукольников не появлялся в течение месяца. Алексей выздоровел полностью, и приставленный к нему в качестве охраны унтершарфюрер СС Поль, высокий, угрюмый детина, разрешил прогулки в парке возле виллы. Его постоянно сопровождали два охранника в штатском – один рядом, метрах в десяти, другой поодаль, маскируясь за кустами и деревьями.

Вскоре Алексей выяснил, что он не является единственным жильцом особняка постройки девятнадцатого века. Территория парка была разбита проволочной сеткой на участки, и Алексею изредка удавалось видеть, как по аллеям прогуливались мужчины самых разных возрастов, но только поодиночке и без охраны.

Территорию парка окружал высоченный каменный забор, увенчанный поверху колючей проволокой. Скорее всего, она была под напряжением, так как крепилась на белых фарфоровых изоляторах.

Насколько тщательно охранялась эта таинственная вилла, Алексей однажды сумел проверить. Воспользовавшись сменой охранников, которые за время прогулки несколько раз менялись местами, он незаметно подобрал с земли камень и перебросил его через забор. И тут же, буквально через полминуты, раздался собачий лай, топот ног, тревожные окрики часовых.

Кукольников пришел поздним вечером, после ужина. Его лицо было бледнее обычного.

– Устал… Чертовски устал… – сказал он, плюхнувшись в кресло. – Рад вас видеть в полном здравии. У меня хорошие новости. Наш человек недавно возвратился из-за линии фронта. Был в Питере. Риск, прямо скажем, немалый. И учтите, из-за вас. Прошу, читайте… Кукольников протянул Алексею сложенный вчетверо тетрадный листок.

Алексей, волнуясь, развернул его, и едва не задохнулся от волнения: мамин почерк!

– Читайте, читайте… – многозначительно сказал Кукольников. Он закурил и развалился в кресле.

«Сыночек, Алешенька, здравствуй, мой ясноглазый! Я уже и надежду потеряла увидеть тебя когда-нибудь. Все глаза выплакала, когда получила извещение, что ты пропал без вести. Боже, как я обрадовалась, когда мне показали твою фотографию! Только почему ты такой худой? Где ты сейчас?

Твой товарищ, который принес от тебя весточку, сказал, что это военная тайна. Я понимаю, время такое. Главное, ты жив. Алешенька, почему ты не написал мне хотя бы несколько строчек? В следующий раз напиши обязательно. Я очень, очень жду. Как я по тебе соскучилась! У меня сейчас со здоровьем неважно, но это ничего, теперь я обязательно поправлюсь. Тетя Анфиса умерла, наш дом разбомбили, я живу у Вавиловых. С продуктами стало лучше, а дров уже не нужно, весна. Вот такие у меня новости. Целую тебя, мой любимый, жду писем. Жду тебя живым и здоровым. Возвращайся поскорее. Твоя мама».

Тугой ком застрял в горле, и слезная поволока затуманила глаза. Алексей отошел в угол комнаты и долго стоял неподвижно, стараясь унять волнение.

– Зачем все это? – наконец глухо спросил он у Кукольникова.

– Вы не рады?

– Какое это имеет значение?

– Алексей Владимирович, неужели вы даже не поблагодарите меня за все мои заботы о вас? Чтобы доставить вам это письмо, человек рисковал жизнью.

– Что вы от меня хотите?

– Вот это другой разговор. Ничего особенного. Вы, насколько мне известно, в совершенстве владеете немецким и английским языками. Не так ли?

– Так.

– Это как раз то, что в данный момент меня больше всего интересует. Я предлагаю вам работать в качестве переводчика-аналитика. Будете переводить статьи из английских и американских газет, а также (не скрою) некоторые другие материалы – конфиденциального характера. Естественно, вы будете на полном довольствии. Плюс приличный оклад. Кстати, не в рейхсмарках, а в английских фунтах. Итак, вы согласны?

– Нет!

– Вы хорошо подумали?

В голосе Кукольникова прозвучала неприкрытая ирония.

– Да!

– Тогда я вам кое-что расскажу…

Кукольников встал. Его лицо вдруг стало угловатым и жестким. А в коричневых глазах вспыхнули опасные искры.

– Но сначала мы еще раз вернемся к нашим баранам. Я повторюсь: вы мне нужны, – сказал он неприятным скрипучим голосом. – А я не привык отступать.

– И все-таки я вас разочарую. Я не буду работать на немцев.

– А вас не пугают последствия вашего отказа?

– Вы отправите меня обратно в концлагерь? Голос Алексея помимо его воли дрогнул.

– Надеюсь, для такого героя, как вы, это мелочи, – с издевкой сказал Кукольников и ухмыльнулся. – Насколько я понимаю, вам не важно, где и как умереть: на поле боя с оружием в руках, защищая Россию от большевистской заразы, или сгореть в печи крематория, как скотина, заболевшая сибирской язвой. Алексей крепко стиснул зубы и промолчал. Пусть изгаляется, сволочь, подумал он с ненавистью. Чему быть, того не миновать.

– Но позвольте объяснить вам одну тонкость, – продолжал говорить Кукольников вкрадчивым голосом. – Предположим, смерти вы и впрямь не боитесь. По крайней мере, не испытываете перед вечностью робости и панического страха. Что ж, это мне знакомо. Был у меня случай с одним человеком… давно… Лицо Кукольникова неожиданно покривил нервный тик, а в глазах полыхнула злоба. Заметив удивленный взгляд Алексея, он нахмурился, но тут же надел на лицо маску невозмутимости.

– Но про то ладно… как-нибудь потом, – сказал Кукольников наигранно беспечным голосом. – А что касается серых равнин, то все мы там будем, – раньше или позже. Не так ли? Малахов встретил его змеиный взгляд с каменным выражением на лице. В этот миг он прощался с жизнью. Алексей был уверен, что с этой виллы, скорее всего, принадлежащей абверу или гестапо, он никогда и ни при каких условиях не выйдет живым.

– Конечно, так. – Кукольников утвердительно кивнул. – Это говорит о том, что в жилах ваших течет не кисель, а горячая, живая кровь дворянина. Честь и гордость, дворянская спесь, впитанная с молоком матери… В голосе Кукольникова вновь зазвучала злая ирония.

– Все эти сказочки хороши тогда, когда бравые кавалергарды сидят в тепле и уюте возле праздничного стола, пьют пунш или шампанское и ухаживают за дамами… Кукольников немного помедлил, сверля непроницаемое лицо Алексея иезуитским взглядом, а затем продолжил:

– Представьте себе вариант: в руки НКВД попадает информация, в которой говорится, что некий Алексей Малахов, лейтенант Красной Армии, добровольно перешел на сторону немцев. Информация будет подтверждена соответствующими документами, возможно, конфиденциального характера. А также фотографиями – например, Малахов в компании офицеров вермахта распивает бутылку шнапса, или Малахов обучается в разведшколе абвера. Как вам нравится такой кунштюк?

– Вы не посмеете… – У Алексея перехватило дыхание. – Это низко, подло!

– Ах, милый вьюнош! Кукольников скептически ухмыльнулся.

– Как вы молоды и наивны… Идет тотальная война, в которой человеческая жизнь стоит дешевле пистолетного патрона. Кто такой Малахов для системы НКВД? Не более чем мелкая букашка, которую можно раздавить походя. На всякий случай. Тем более, имея на руках такой компромат. Вы обречены, молодой человек. На вас вечно будет стоять клеймо предателя родины. Вы уже покойник: или вас расстреляют сотрудники НКВД, – это если вам удастся каким-то чудом упорхнуть от меня, или пойдете в печь крематория. Кукольников помедлил немного и добавил:

– Если, конечно, мы не договоримся…

– Вам не поверят! Меня знают многие, я воевал с финнами, я был ранен и получил награду…

– Еще как поверят, – уверенно сказал Кукольников. – И не таких орлов, как вы, Малахов, отправляли в Бутырку. А потом и дальше – за облака. Все эти Тухачевские, Косиоры, Каменевы, Зиновьевы… – где они теперь? Молчите? То-то.

– Все равно я не буду работать на фашистов! Алексей подобрался, как перед прыжком.

– Вы можете замарать мое доброе имя. Но перед своей совестью и Богом я чист.

– Ба, да вы верите в Бога! Это ново. В досье насчет вашей набожности не сказано ни слова. Вы очень скрытный и осторожный человек, Малахов. Это хорошо. Вам самое место в разведке. А если учесть знание языков… Нет, я просто не могу отправить в печь такой талант. Алексей угрюмо молчал. Он чувствовал себя опустошенным и выжатым, словно лимон.

– Значит, смерть вам не страшна и навет тоже? Тэ-эк-с… Кукольников смотрел на Алексея как воспитатель на неразумное дитя.

– А как насчет матери? – спросил он язвительным тоном.

– Причем здесь мать? – напряженным голосом спросил Алексей.

– Ну, не скажите. Очень даже причем… Кукольников ехидно покривился.

– Ведь она родила предателя, врага народа, – сказал он с издевкой. – А как с такими отщепенками поступают? До Алексея слова Кукольникова долетали как бы издалека. Все происходящее казалось ему дурным сном.

– Верно – ее заберут в кутузку и будут допрашивать, чтобы госпожа Малахова выдала всех сообщников сына. Подчеркиваю – всех! Кукольников резко взмахнул рукой – словно саблей.

– Ей много вопросов зададут, – продолжил он вкрадчиво, с иезуитской настойчивостью. – А поскольку сказать ей нечего, вашу маман будут пытать. Взгляд Кукольникова казалось проникал в мозг и Алексей опустил глаза.

– Долго будут пытать. Долго и изощренно. Спецы НКВД в таких вопросах могут дать фору сотрудникам гестапо… В глаза смотрите мне, в глаза, милейший граф! Вам неприятно то, о чем я говорю? Но это правда. Голая правда, черт возьми! Алексей вдруг понял, что Кукольников и впрямь не лжет. Если такая информация попадет в НКВД, матери несдобровать. Он уже был далеко не мальчиком и мог реально смотреть на вещи. Тем более, что под молот репрессий попало много ни в чем не повинных людей. Это Алексей знал наверняка. Война с финнами открыла ему глаза на многое. Понятно, что свои соображения он держал при себе. Воспитанный в патриотическом духе, Алексей был уверен только в одном: НКВД и Родина – совершенно разные вещи… Алексей какое-то время медлил, собираясь с мыслями. Письмо матери жгло ладонь, неприятная слабость вдруг вступила в тело. Ему дается шанс выжить. Но какой ценой? Лучше смерть! Смерть…

Но если посмотреть с другой стороны, какой толк от того, что его превратят в горстку пепла?

Нет, он должен сражаться! Если засыпать горсть песка в буксы паровоза, то через какое-то время состав может сойти с рельс. Вот он и будет крупинкой песка в механизме фашистского локомотива. Алексей наконец принял решение. В этот момент ему почудилось, что он летит в бездну. Алексей даже прикусил нижнюю губу до крови, чтобы вернуть себя к реальности. «Я ему наработаю… – справившись с волнением, подумал он с мстительной ненавистью. – В первую голову я должен узнать, чем занимаются на этой вилле, кто здесь живет. И нужно – обязательно нужно! – связаться с нашими…»

– Согласен… – не сказал, а скорее выдохнул Алексей.

Внешне он казался спокойным, но был неестественно бледный и какой-то заледеневший.

Глава 16

Савин от неожиданности растерялся.

– Простите, как это – Ахутин? – спросил он, глупо вытаращив глаза на старушку.

– Весь наш род опозорил… Агафья Ниловна тяжело поднялась со стула и прошла на кухню.

– Погодь маленько… – сказала она на ходу.

Савин потер виски, тряхнул головой – час от часу не легче: Ахутин – не Ахутин…

Агафья Николавна принесла с собой перевязанный шпагатом пакет, обернутый в порыжевшую от времени газету и перевязанный шпагатом.. В пакете были сложены облигации Государственного займа 1947 года, какие–то квитанции, старые открытки и письма, несколько выцветших фотографий.

– Вот он, антихрист окаянный, Влас Ахутин… Агафья Ниловна подала Савину небольшую любительскую фотографию.

– Старшего брата моего, Серафима, сын, – молвила она неприязненно. – Яблоко от яблони далеко не падает…

– Фотография довоенная? – спросил Савин, сравнивая фоторобот с изображением Власа Ахутина.

– Кажись, в тридцать восьмом… Да, точно, летом. В армию его не забрали.

– Серафим бумагу где-то выправил, что квелый он.

– Агафья Ниловна, а почему вы так, прямо скажем, не очень лестно, отзываетесь о своем родственнике?

– Леший ему родственник… Старушка принялась взволнованно перебирать бумаги на столе.

– Весь в Серафима, – сказала она с горечью. – Тот, почитай, всю жизнь деньгу копил правдами и неправдами, кубышки в огород по ночам таскал, закапывал, да жену свою Дарью, царство ей небесное, золотой души была, куском хлеба попрекал, пока она, голубка, на тот свет не сошла. И Власу все свое вложил. Такой же мазурик, как Серафим, вырос. Все норовил приглядеть, что где не на месте лежит… Да сколько веревочке ни виться, а узелкам счет точный всегда выйдет. Вот его в начале сорокового года и посадили; за что? – я уже и не помню. Глаза Агафьи Ниловны увлажнились и она достала носовой платок.

– С той поры и пошло у них все через пень да колоду: Серафим в сорок первом, весной, повесился, а Влас из тюрьмы бегал, да не шибко долго…

– Простите, я перебью вас, Агафья Ниловна. Я вот смотрю на фотографии Григория Фомича и Власа, и мне кажется, что они очень похожи. Не так ли?

– В детстве их даже соседи путали. С годами Влас вверх вытянулся, а Гришаня в плечах стал пошире, но ростом не вышел.

– Когда вы видели Власа последний раз?

Старушка ненадолго задумалась, а затем ответила:

– Давно. Помнится мне, в пятьдесят пятом… или в пятьдесят шестом, весной… да, в пятьдесят шестом, зашел он к нам: худой, заросший, в обносках с чужого плеча. И показалось мне, что до крайности напуганный – все в окно поглядывал; а ежели кто в дверь постучит, скукожится весь, да на кухню шасть. Сидит там, как мышь в загнетке, нос не кажет… Агафья Ниловна сокрушенно вздохнула.

– Мы, знамо дело, обрадовались, что он объявился – все-таки родная кровь, да и злобы, как у некоторых сродственников водится, промеж нас отродясь не было; каждый жил по своему уразумению, свою дорожку по жизни прокладывал, делить тоже было нечего. Пожил Влас в нашей квартире недолго, как потеплело, мы и распрощались. С тех пор о нем ни слуху, ни духу. В какую сторону подался, жив ли? – не ведаю…

– Агафья Ниловна, – Савин пристально посмотрел в глаза старушке. – Извините, пожалуйста, может я не прав, но мне кажется, что вы чего-то не договариваете…

Агафья Ниловна смутилась и ответила не сразу. А когда заговорила, в ее голосе проскользнули виноватые нотки:

– Оно, конечно… забыть могла… Времени вон сколько прошло. И память уже не та, что прежде. Старею…

– Тогда с вашего позволения, я напомню кое-что. Почему вы мне не рассказали, каким образом документы Григория Фомича очутились у Власа Ахутина? Агафья Ниловна, нам это очень важно знать, чтобы отыскать и обезвредить опасных преступников. Дело в том, что Влас убит.

– Влас… убит? Почему убит? Влас… Старушка подалась вперед, вцепившись руками в край стола.

– Это правда? – спросила она, пытливо заглядывая в глаза Савину.

– Правда. В таких делах, Агафья Ниловна, лгать нельзя.

– Ох, ты, господи. Влас… Агафья Ниловна пригорюнилась.

– Пропащая душа… – сказала она с горечью. – Царство небесное…

– Ну, так как насчет документов?

Старушка колебалась недолго.

– Скажу, теперь все скажу. Как на духу. Гришаня умирал – слово ему дала: пока будет жив Влас, никто не должен об этом знать. Вот оно и случилось… Она обернулась к иконам и перекрестилась.

– Прости мня, Господи… Пришел он к нам тогда, на колени перед Гришаней упал, плакал, свою жизнь проклинал – страшно было слушать. Гришаня мягкий по характеру был, как воск – лепи, что кому вздумается. Вот и выпросил Влас у него документы: по возрасту почти погодки, лицом схожи, а рост какой, в паспорте не видать. Бежал, сказывал, из Сибири, к жене и детям – двое у него их. Жить без них, говорил, невмоготу, руки на себя наложу, если опять попадусь. Фотокарточки показывал. Оно понятно, Гришане это знакомо; свою семью, почитай, каждый день вспоминал, вот и расчувствовался… Агафья Ниловна всплакнула.

– Ох, грехи наши тяжкие… Она промокнула слезы носовым платком и спрятала его в карман фартука.

– А документы Гришаня опять справил, – молвила Агафья Ниловна. – Сказал, где нужно, что потерял, дескать…

«Ахутин Влас Серафимович, 1923 года рождения, русский, уроженец города Саратова, холост. Кличка Хлюст. Приметы…

В 1940 году осужден за кражу, статья…

В марте 1941 бежал из мест заключения…

В мае 1941 года был задержан при попытке вооруженного ограбления. Осужден, статья…

В сентябре 1941 года вторично бежал из мест заключения, при этом убил конвоира…

Сведений не имеется…».

– Вот тебе и таежный покойничек… – пробурчал капитан Володин. Он листал архивную папку бережно, словно библиографическую редкость.

– Да уж… – тоскливо откликнулся Савин.

– Интересно, – сказал Володин задумчиво, – чем он занимался с сентября 1941 года до того времени, как проглотил свинцовую пилюлю?

– Умгу… – отозвался Савин. – Интересно…

Он в это время дожевывал бутерброд с колбасой, который прихватил по пути в МУР.

– Кстати, ты обедал? – оторвавшись от бумаг, спросил Володин.

– Конечно. Позавчера. А у вас что, если сотрудник не пообедает, к работе его не допускают?

– Наоборот, – ухмыльнулся Володин. – Допускают, и даже с повышением по службе. Ну, а если серьезно, то три года сухомятки, и твоей настольной книгой станет «Популярная медицинская энциклопедия».

– Олег, у меня есть идея.

– Осчастливь.

– Ты понимаешь, какая штука: судя по всему (по крайней мере, со слов Пеуновой), у Власа Ахутина есть (или была) семья…

– Ну и что? Попробуй, отыщи соломинку в стогу сена.

– Ты дослушай. Возможно, – и, пожалуй, наиболее вероятно – что из известных соображений он не регистрировал этот брак. А если регистрировал, то мог взять фамилию жены.

– Для него это было чересчур большим риском.

– Несомненно. Но жить под своей фамилией еще опасней. По крайней мере, в центральных районах страны. Ведь то, что он взял документы у родственника, могло всплыть при тщательной проверке.

– Это верно. Ты хочешь сказать, что у него было два паспорта? – догадался Володин.

– Скорее всего. Один – для разных сомнительных делишек, а второй – для легализации.

– Может быть… Но даже если твои предположения верны, нам от этого ни холодно, ни жарко.

– Не скажи… По нашим данным (конечно, весьма относительным), Влас Ахутин должен был обретаться где-то в районе Москвы или в Подмосковье. Так?

– Ну… – Володин в раздумье наморщил лоб. – Постой, постой, Боря. Ты предлагаешь проверить…

– Вот именно! Влас Ахутин для семьи пропал без вести. Это факт. Что он мог жить под чужой фамилией – вариант. Почти факт. Значит, нужно проверить заявления граждан на розыск без вести пропавших за последние два года. Может, за два с половиной – три. Москва и Подмосковье. Это, думаю, будет не очень сложно. Нужно лишь сопоставить приметы разыскиваемых и фотографии, если они есть, с нашим фотороботом и фотографией из альбома Пеуновой. Всего-то.

– Великолепно! Боря, ты – голова!

– Пока радоваться рано.

– Согласен. Но все равно – это шанс…

В Мытищи они добрались поздним вечером. Состав оперативной группы был подобран, словно по заказу, – за всю дорогу никто не проронил ни единого слова. Молчали и Савин с Володиным. Им не верилось, что вот-вот может приоткрыться завеса тайны Власа Ахутина.

За двухметровой высоты забором захлебывался лаем огромной кобель, которому звонко вторила шавка. Свет в окнах двухэтажной дачи не горел, но два окна первого этажа мерцали голубоватыми отсветами от экрана телевизора. На кнопку звонка у калитки нажимали минут пять, но никто не откликался. Похоже, хозяева были чересчур увлечены телепередачей.

– Эй, кто-нибудь! – больше не уповая на звонок, закричал Володин и пнул несколько раз массивную железную калитку ногой.

– Иду, иду! – раздался женский голос. – Рекс, место! Пушок, замолчи! Кто там?

– Открывайте, милиция!

– Одну минуточку. Место, место, Рекс!

Громыхнул засов, калитка бесшумно отворилась, и невысокая худенькая женщина спросила:

– В чем дело?

– Здесь проживает Бусыгина Зоя Петровна? – шагнул вперед Володин.

Он смотрел на нее с некоторым сомнением. Женщина явно была моложе Власа Ахутина – эдак, лет на двадцать.

– Да, это я. Что вы хотели?

– Можно пройти в дом? А то здесь разговаривать не очень удобно; простудитесь – зима…

– Пожалуйста, проходите. Я сейчас закрою Рекса… Пушок не кусается.

Под потолком просторной гостиной полыхнула хрустальным светом старинная антикварная люстра. Интерьер комнат впечатлял: дорогие ковры, мраморный камин, белая с позолотой арабская мебель, картины – явно подлинники, цветной телевизор новейшей марки, японская стереосистема…

– Вы… вы не по поводу мужа? – с робкой надеждой спросила Зоя Павловна. – Он… нашелся?

– Это его фотография? – спросил Савин.

Он прошел вглубь гостиной, где в массивной позолоченной раме висел хорошо выполненный маслом портрет Власа Ахутина. Конечно, это был он, сомнений уже не оставалось!

– Да, его… Что с ним, скажите?

– Бусыгин Григорий Фомич, 1923 года рождения… Так?

– Ну конечно!

– Бусыгин – ваш муж? – спросил немного удивленный Володин.

– Да… Женщина потупилась, словно в смущении.

– Это вы подали заявление о розыске? – показал ей бумагу Володин.

Савин чувствовал, что радость переполняет его (и все-таки Ахутин рискнул сменить фамилию! – довольно смелый, неожиданный ход).

– Я, я! – воскликнула женщина. – Ну что, что с ним случилось!?

– Пожалуйста, не волнуйтесь. И сначала ответьте на наши вопросы… Савину почему-то стало жалко худенькую издерганную женщину, которая как-то ни своим внешним видом, ни манерами не вписывалась в эту роскошную обстановку.

– Хорошо… Я постараюсь… Спрашивайте.

– Бусыгин – подлинная фамилия вашего мужа?

– Нет. Подлинная – Ахутин.

– Когда он сменил фамилию?

– В 1968 году.

– Чем это было вызвано?

– Я… я не знаю. Он сказал, что так нужно. Я никогда не интересовалась его делами. Он запретил…

Тайник нашли только к утру. Уставшие понятые мигом сбросили сонную вялость при виде содержимого сейфа-тайника, который был хитроумно спрятан за сдвигающимся простенком. В сейфе находились золотой песок и самородки в полиэтиленовых мешочках, золотые монеты царской чеканки, а также шкатулка из красного дерева, инкрустированная цветной эмалью и серебром; она оказалась почти доверху заполнена драгоценностями. Кроме этого, в сейфе была и валюта – английские фунты, западногерманские марки и американские доллары, сложенные в полиэтиленовые пакеты.

Но Савина больше интересовало содержимое другой шкатулки, самой что ни есть заурядной, ширпотребовской, – ее извлекли первой.

Не веря своим глазам, он молча протянул ее Володину; тот, заглянув внутрь, на миг онемел.

А в углу гостиной, прижав кулаки к груди, безмолвно застыла Зоя Павловна. И только ее большие черные глаза полнились криком, который за столько лет так и не вырвался наружу.

Глава 17

Свой кабинет Кукольников не любил. Он почему-то напоминал ему фамильный склеп польского князька, который Кукольникову довелось увидеть, когда он был в Варшаве: угрюмые стены, сводчатый потолок, окно, забранное решеткой. От массивных стен всегда тянуло прохладой, и он, иззябнув, иногда даже в жаркие летние дни кутался в пушистый плед – давали о себе знать годы. Стылая кровь, стылые и опостылевшие мысли…

Кукольников слушал радио. Сквозь треск и шум мощно прорывался голос диктора Совинформбюро:

«…Вчера, двадцать третьего июля тысяча девятьсот сорок третьего года, успешными действиями наших войск окончательно ликвидировано июльское немецкое наступление из районов южнее Орла и севернее Белгорода в сторону Курска…»

Кукольников, тяжело вздохнув, прибавил громкости.

«Немцы бросили в наступление против наших войск свои главные силы. Это новое наступление не застало наши войска врасплох. Они были готовы не только к отражению наступления немцев, но и к нанесению мощных контрударов…»

Кукольников в раздражении хотел было выключить приемник, но пересилил себя – разведчик абвера его ранга должен знать истину, не приукрашенную и не затушеванную геббельсовской пропагандой. Поэтому он только зябко передернул плечами, словно ему снова стало холодно, покосился на плед, – он лежал, небрежно брошенный в кресло, – но встать поленился, лишь быстро и сильно потер сухие жилистые руки.

«…Таким образом, немецкий план летнего наступления полностью провалился. Тем самым разоблачена легенда о том, что немцы летом в наступлении всегда одерживают успех…»

Кукольников вскочил, ломая спички, долго прикуривал. Затем схватил плед, подержал его в руках, словно прицениваясь, и аккуратно положил обратно.

А диктор продолжал, торжественно и победно:

«За время боев с пятого по двадцать третье июля противник понес следующие потери: убито солдат и офицеров более семидесяти тысяч, подбито и уничтожено две тысячи девятьсот танков, сто девяносто пять самоходных орудий, семьсот сорок четыре полевых орудия, уничтожено самолетов тысяча триста девяносто два и автомашин свыше пяти тысяч…»

Кукольников со злостью повернул рукоятку настройки новенького «Телефункена». Ненавистный голос советского диктора растворился в эфире, и кабинет наполнили звуки бравурного фашистского марша.

Сталинград, Питер, теперь вот Курская дуга… Где же хваленый блицкриг, черт побери!? Вместо победного «Дранг нах остен» – кровавая мясорубка. Русские стоят насмерть, что, впрочем, и не удивительно, подумал не без некоторого злорадства Кукольников. Кто в Россию с мечом придет, тот от меча и погибнет…

Годы борьбы с Советами, которые он провел за рубежом, в чуждой ему среде, так и не смогли вытравить из его души славянское начало. Несмотря на свой высокий чин в абвере, Кукольников продолжал оставаться тайным патриотом-русофилом. Гитлер рвет и мечет, думал он мрачно, меняет генералов, как куртизанка перчатки на балу. И потихоньку сходит с ума в своем бункере. Геббельс брызжет пеной, вещая по радио, как оракул, пытаясь выдать желаемое за действительное. Борман кропает циркуляры руководящим работникам нацистской партии об ужесточении отношения к русским военнопленным и усилении надзора над поведением партайгеноссе. А Канарис втихомолку ищет контакты с английской разведкой под благовидным предлогом контригры – хвала Господу, еще остались у Кукольникова в РСХА[16] друзья, соратники по Испании…

Все летит к свиньям собачьим! Столько лет копаться в дерьме, таскать каштаны из огня голыми руками, образно говоря, для этих заносчивых сверх всякой меры «белокурых бестий».

Столько долгих лет ждать, надеяться, сжигать свои лучшие годы в бесплодных попытках возвратиться в Россию. И не как блудный сын, а как победитель. Чтобы въехать в Москву пусть не на белом коне (дурацкая мечта выживших из ума белогвардейских генералов!), но чтобы увидеть фонари, увешенные ненавистными большевиками, очистить Россию от красной скверны – огнем и мечом! – и воссоздать Русское государство. И пусть оно будет до поры до времени с фашистской свастикой, а там посмотрим; пережили татаро-монгольское иго, только крепче стали, и сейчас дали бы через несколько лет пинка под зад бесноватому ефрейтору… Ан, нет!

Кукольников зло бросил на пол сломанную сигарету и в раздражении заходил по комнате, стараясь успокоиться – в последние годы даже его железные нервы стали сдавать. Старость подходит, незаметно, исподволь выхолащивая желания, помыслы, обливая помоями цинизма все его надежды… Проклятая старость!

Кукольников подошел к карте: вот она, Россия, близко, стоит только протянуть руку, схватить, сжать! Он положил сухую костлявую ладонь на лощеную бумагу и тут же, наколов палец о флажок – указатель линии фронта, отдернул ее назад, словно обжегся. Ругнулся в сердцах, возвратился к письменному столу, сел в кресло, закурил, начал просматривать донесения агентов, делая пометки на полях. Ну и людишки пошли – трусы, негодяи, извращенцы, откровенные бандиты. С кем приходится работать?! Поставить бы их всех к стенке… А где других сыщешь? Для борьбы с большевиками нужны идейные исполнители, но таких раз, два – и обчелся. Даже бывшие белогвардейцы в основной своей массе не хотят сотрудничать с немцами. Твердолобые наци! Ведь он предупреждал руководство абвера еще до начала войны: русских одним кнутом не проймешь, только раздразнишь. Это вам не сытые, самодовольные европейцы, большие любители порядка и демократии, записные болтуны, которым довольно одного вида палки, чтобы выстроить их во фрунт.

Русские сделаны совсем из другого материала. Они мечтатели и лентяи, готовые за дармовым куском хлеба бежать на край света. Но если русский упрется, то стоит, как скала, и нет таких сил, чтобы сдвинуть его с места. Или остановить, когда он в гневе, с матерщиной, начинает крушить и правых и виноватых. Пряничком нужно было русских приманивать, пряничком со сдобной начинкой, как это сделали большевики в семнадцатом, и кричать об этом на всех углах, а кнутом охаживать втихомолку, да по головам. По крайней мере, вначале. Так куда там – размахались арийцы не на шутку. Беда одна: замах пудовый, да удар… – тьфу, прости Господи!

Звякнул телефонный звонок.

– Слушаю… Да, вызывал. Пусть проводят ко мне в кабинет.

Агент по кличке Барс. Этот, пожалуй, из лучших. Правда, не из «идейных», уж больно молод, не старого дореволюционного замеса, но за деньги и родную мать вздернет на первом попавшемся суку.

Хитер и удачлив, смел, но осторожен до трусости. И опасен, весьма опасен: за ним нужен глаз да глаз.

Неровен час, почуяв запах паленого, может попытаться и его, Кукольникова, отправить к праотцам, лишь бы свою шкуру сберечь. Нужно держать его в ежовых рукавицах – как ядовитого гада, чтобы не выскользнул и не ужалил.

– Здравия желаю!

– Здравствуй, здравствуй, Барс. Почему приветствуешь не по уставу?

– Так если я забудусь, и на той стороне фюрера когда-нибудь упомяну, боюсь, что тогда свидимся с вами только на том свете.

Кукольников поднялся из-за стола и с торжественным видом подошел к Барсу, застывшему по стойке «смирно».

– Властью, данной мне фюрером, и по моему ходатайству за большие заслуги перед Великой Германией разреши поздравить тебя с внеочередным воинским званием гауптшарфюрера и с вручением медали Железный крест третьей степени.

– Хайль Гитлер! – заорал, что было мочи, Барс.

– По русскому обычаю это дело нужно отметить, – усаживаясь обратно в кресло, растянул губы в змеиной улыбке Кукольников.

– А как же, господин штурмбанфюрер! Такая радость, такая радость… Я вам так благодарен!

– Не за что. Заслужил.

– Господин штурмбанфюрер, а как насчет этого… Барс выразительно потер двумя пальцами и слащаво заулыбался.

– Поиздержался малость. Уж больно хороши здешние фрау… Он сладострастно захихикал.

– А без денег – сами знаете… – Барс скромно потупился.

– Как же, как же, конечно… – понимающе кивнул Кукольников. Он открыл сейф и бросил на стол четыре пачки.

– Прошу-с, – сказал Кукольников. – И расписку, будь добр…

– Рейхсмарки? – как-то вяло спросил Барс и скорчил кислую мину. Но тут же, словно опомнившись, мигом рассовал деньги по карманам.

– Да, – ответил Кукольников. Он поднял на Барса тяжелый взгляд. Агент беспомощно замигал выгоревшими на солнце ресницами и виновато уставился в пол.

– Рейхсмарки уже не устраивают? – хищно покривившись, спросил Кукольников.

– Что вы, что вы, господин штурмбанфюрер! Как можно…

– Так в чем дело?

– Понимаете, тут… такая штука… На черном рынке… Барс замялся, подыскивая нужные слова.

– Ну, в общем, там все можно достать. Но только за фунты и доллары. А сейчас с продуктами, сами знаете, – не того… Он поднял глаза на Кукольникова и торопливо добавил:

– Конечно, это временно! Так ведь и мы на этом свете временные, под Богом ходим почти каждый день. А пожить хочется на всю катушку! Вы мне простите… ежели что не так. Это я с дурной головы брякнул…

– В твоих словах есть доля правды… – помедлив, сказал Кукольников. Что-то прикидывая в уме, он задумчиво глядел на оробевшего Барса.

– Да, именно так, – сказал Кукольников тихо, соглашаясь со своими собственными мыслями. Он открыл потайное отделение сейфа и вынул оттуда тоненькую пачку, перевязанную крест-накрест узкой лентой.

– Возьми. Английские фунты. Расписка не нужна. Это мой подарок. Но смотри, держи язык за зубами! Чтобы потом не пришлось сожалеть.

– Господин штурмбанфюрер! Агент преданно вытаращил глаза на Кукольникова.

– По гроб жизни не забуду вашей доброты! Век свободы не видать! Он чиркнул ребром ладони по своему горлу.

– Вы мне… как отец родной!

– Ладно, ладно, – похлопал его по плечу Кукольников. – Веселись. Отдыхай. Но с немецкими фрау я бы тебе не советовал шашни заводить.

– Это почему? – деловито спросил Барс.

– Неровен час, пронюхают о твоих похождениях агенты СД – беды не миновать. У них разговор короткий: спецобработка и пуля в затылок – это, чтобы ты на чистоту арийской расы не покушался.

– Спасибо, учту, господин штурмбанфюрер.

– То-то… Все, хватит болтать. Отчет составил?

– Так точно! – уверенно ответил Барс. – Все по форме.

– Дата и способ заброски… – начал читать Кукольников. – Задание… срок исполнения… График выполнения задания, отчет по графику… Кукольников медленно переворачивал листы в скоросшивателе: особые замечания, дата и время возвращения, номер части, фамилия и звание командира, на участке которого был совершен переход линии фронта, примечания, подпись, дата составления отчета…

– Отлично, – сказал он, закрывая папку. – Еще раз поздравляю. Ответ на письмо нашего дворянчика при тебе?

– Нет ответа.

– Почему?

– Преставилась старушка.

– Как… преставилась? Когда?

– Да умерла себе спокойно. Болезнь какая-то. За неделю до моего прихода.

– Ну и?..

– Поплакался я в платочек перед соседями, на могилку с ними прогулялся, горсть земли для отвода глаз зачерпнул – сыну передать. Выбросил по дороге. Если потребуется, я ему и здесь хоть мешок нагребу. Земля, она везде одинаковая.

– Да-а, не вовремя… – нахмурился Кукольников. – Не вовремя ушла госпожа Малахова в мир иной.

– Мне тут передали вот это… Барс вытащил из кармана сверток, перевязанный суровой ниткой.

– Старушка перед смертью сыну наказывала доставить, – сказал он брезгливо.

Кукольников развернул плотную бумагу, взял в руки потертое портмоне, которое было в свертке, открыл его и вытряхнул на стол содержимое: серебряные часы фирмы «Пауль Бурэ», невзрачное на вид колечко и кусок картона с планом местности. На обратной стороне картона надпись. Кукольников прочитал ее, глянул на буквы внизу. Гр.В.В-В! Он едва не вскрикнул от неожиданности. Быстро перевернув картонку, Кукольников впился глазами в план местности. Он долго рассматривал, даже щупал поистершиеся от времени линии, затем откинулся на спинку кресла и застыл, словно изваяние, невидящим взглядом уставившись в окно. Агент сидел тихо, испуганно вытаращившись на него, как кролик на голодного удава.

Кукольников чересчур хорошо знал местность, указанную на плане…

Глава 18

Христофоров явно нервничал, хотя и довольно успешно пытался это скрыть. Он изображал оскорбленную невинность, и едва его привели в кабинет для допроса, сразу же пошел в наступление.

– Вы передали мою жалобу прокурору?! – резко спросил он Савина.

– Конечно, Ян Лукич.

– Почему я до сих пор не получил на нее ответ? По закону…

– Ян Лукич, – перебил его Савин, – садитесь. И не волнуйтесь, в отношении вас закон не нарушен. Больше того, нам пришлось потратить массу времени и усилий, чтобы законность наших с вами отношений не вызывала сомнений не только у прокурора, но и у вас. Поэтому вам придется вначале ответить на наши вопросы, а затем мы уделим внимание вашим претензиям.

– Я не желаю отвечать на ваши вопросы! – резко ответил Христофоров.

– И все-таки, Ян Лукич, вам придется на них ответить. В противном случае мы все равно будем вынуждены ждать ваших откровений с не меньшим нетерпением, чем вы дальнейших разъяснений по поводу законности ваших нынешних житейских неудобств. И пусть я повторяюсь и, возможно, это останется для вас пустым звуком, но вы-то должны знать, что чистосердечное признание будет учтено судом.

– При чем здесь суд!? – возмутился Христофоров. – Я ни в чем не виновен.

– Если это так, то мы вам, – Савин придвинул стул поближе к столу, – принесем свои глубочайшие извинения…

– Мне от этого легче не станет.

Христофоров демонстративно отвернулся и стал глядеть в сторону.

– Станет, Ян Лукич, еще как станет. Так вы будете отвечать?

В голосе Савина явственно послышалась угроза. Христофоров невольно поежился. Наверное, в этот момент ему вспомнились прошлые времена, которые виделись ему с высоты прожитых лет дурным сном. В те далекие годы с ним так миндальничать не стали бы.

– Спрашивайте… – буркнул он мрачно.

Христофоров полез в карман, но тут же, спохватившись, вынул руку обратно.

– Разрешите закурить? – несколько заискивающе обратился он к Кудрявцеву, признав в нем старшего по званию. Кудрявцев тоже присутствовал на допросе и дымил сигаретой возле приоткрытой форточки.

– Пожалуйста, Ян Лукич, – любезно ответил Кудрявцев. И положил на стол сигареты и зажигалку.

– Ваши любимые, – сказал он не без рисовки. – Не так ли?

– Спасибо, да… По лицу Христофорова мелькнула тень. Он неторопливо раскурил сигарету и сделал несколько глубоких затяжек.

– Ну что же, начнем… – Савин раскрыл папку. – Надеюсь, вы не будете отрицать, что были в ресторане «Центральный»?

– Нет, – помедлив, коротко ответил Христофоров.

– Почему вы так срочно улетели в Хабаровск?

– Дела…

– Конкретнее.

– Личные проблемы.

– Ян Лукич, это не ответ.

– Ну, допустим, мне нужно было срочно увидеться с одной женщиной.

Савин и Кудрявцев весело переглянулись. Любвеобильности Яна Лукича можно было только завидовать и удивляться. Это в его-то годы…

– Допустим, или так оно и было? – спросил Савин.

– Да, так и было.

– Кто эта женщина?

– На этот вопрос я отвечать отказываясь.

– Почему?

– Как мужчина вы должны меня понять. Она – как бы выразиться поточнее – не совсем свободна.

– Ладно, пока оставим этот вопрос. Каким транспортом вы добирались в аэропорт?

– На такси.

– Номер не помните?

– Нет.

– Ян Лукич, у нас есть сведения, что к аэропорту вас подвезла машина «Скорой помощи».

– Я ехал на такси!

– Допустим. Посмотрите на этот саквояж. Вы узнаете его?

– Да. Это мой саквояж.

– И вещи ваши?

– Несомненно.

– А эта механическая бритва?

– Похожа на мою. Определенно ответить не могу.

– Тогда скажите, каким образом в машине «Скорой помощи» оказались остатки вашей бороды?

– Не понял…

– Вот заключение эксперта. Ознакомьтесь. Найденные на сиденье и в футляре бритвы волосы идентичны. Зачем вам понадобилась бриться на ходу и как вы попали в машину «Скорой помощи»?

– Я не хотел подвести человека, – сказал, сокрушенно вздыхая, Христофоров. – Теперь поневоле придется… Он закурил еще одну сигарету.

– Дело в том, что я был вынужден воспользоваться «Скорой помощью». Мне требовалось срочно попасть на нужный мне самолет, а такси поймать никак не удавалось. Я просто не хотел подводить водителя «Скорой помощи» – все-таки, «левый» рейс, незаконно…

– Предположим. Но вы брились в машине?

– Да.

– Зачем?

– Боялся, что не успею побриться в аэропорту. Моя женщина не любит, когда я ношу бороду.

– Логично. Водитель вам знаком?

– Нет.

– А все-таки?

– Я же сказал – нет!

– Хорошо. Тогда почему ваша фамилия не фигурирует в списках пассажиров?

– Купил билет с рук, а переоформить не успел.

– Там значилась фамилия… не подскажите?

– Забыл.

– Ладно, это неважно. И как же вас пропустили на посадку?

– Этот человек дал мне свой паспорт.

– Вы его вернули? И когда?

– Сразу же, как только прошел досмотр. Он, во-первых, немного похож на меня, а во-вторых, этот человек был знаком с женщиной, которой я помог нести вещи. После досмотра она под предлогом, что ее ребенку срочно понадобился туалет, вышла в зал и вернула паспорт. А при посадке в самолет документы не проверяют.

– Ну что же, все сходится. Почти все – будем так считать. Скажите, почему в Магадане вы всем представлялись как Виктор Павлович?

– А вы всегда женщинам говорите свое имя, фамилию и место работы?

– Вопрос – ответ… Так и запишем. По Магадану пока все.

– Ян Лукич, каким образом в вашем московском доме оказался золотой песок? – спросил теперь уже Кудрявцев.

– Впервые слышу.

Христофор сделал удивленное лицо.

– Нами доказано, что вы для каких-то своих целей оборудовали в этом доме тайники, – веско сказал Кудрявцев. – Вот показания предыдущих хозяев – тех, у кого вы купили дом, показания человека, кому вы его продали, и заключение экспертов, где указано примерное время оборудования тайников. Это случилось в период вашего проживания в доме. Вы подтверждаете, что тайники оборудованы вами?

– В общем… Кгм! – Христофоров прокашлялся, чтобы выиграть время. – Надеюсь, в этом нет ничего предосудительного?

– Конечно, нет. Ваше право. Так вы не ответили на мой вопрос.

– Да, тайники – это моя работа.

Кудрявцев, испытующе глядя в глаза Христофорову, пододвинул к нему несколько машинописных листов.

– В обнаруженных тайниках нами были найдены крупинки золотого песка. Согласно экспертизе, они идентичны похищенному у вас золотому песку в коробке из-под медицинского шприца. Вот показания человека, похитившего у вас эту коробку, и заключение экспертов. Сформулирую вопрос по-иному: вы хранили у себя золотой песок?

Христофоров напрягся, словно перед прыжком: черты лица его еще более заострились, в глазах появился хищный блеск.

– Нет!

– Ян Лукич, это несерьезно. Вот документы, подтверждающие факт хранения золота. Я уже не говорю о похищенной коробке…

– Повторяю, слышу об этом впервые!

– Значит, вы отказываетесь от дачи правдивых показаний?

– Я сказал правду.

– Ян Лукич, судя по всему, у нас с вами разговор не получается… – Кудрявцев посмотрел на Савина и кивнул.

Капитан понял его намек – нужно идти с козырей.

– Чистосердечное, к сожалению, у нас не вышло… – сказал он с наигранным сожалением. – Ну что же, ответьте нам еще на несколько вопросов и на сегодня покончим с нашими разговорами. Ян Лукич, вы знали Ахутина Григория Фомича?

Христофоров на какой-то миг растерялся. Он суетливо сунул руку в карман, пошарил там и, опомнившись, потянулся к сигаретам на столе.

– Вы слышали вопрос? Ахутина Григория Фомича знали?

– Да… вопрос слышал… Руки Христофорова задрожали, и он положил их на колени.

– Слышал… Нет, такого не помню. Не знаю…

– Тогда, может быть, он вам знаком, как Ахутин Влас Серафимович?

– Я с ним не знаком.

– Или же Бусыгин Григорий Фомич?

– Такого не знаю.

– В определенном обществе он еще именовался Хлюстом.

– Я действительно не имею понятия, о ком речь!

– Неужели этот человек вам не знаком? Савин показал Христофорову фотографию Власа Ахутина.

– Приглядитесь внимательней, – сказал он, пристально наблюдая за реакцией Христофорова.

– Н-нет… Нет, никогда не видел.

Христофоров мельком взглянул на фотографию и сразу же отвел взгляд в сторону.

– Значит, вы не узнаете? Или не хотите узнать?

– Не знаю… Этого человека я не знаю!

– Тогда объясните, каким образом вы оказались на этом снимке рядом с Ахутиным? Надеюсь, себя вы узнаете. Правда, тогда вы были очень молоды… Это была фотография, найденная в тайнике дома Ахутина, в той самой ширпотребовской шкатулке – рядом с самодовольно улыбающимся Власом Ахутиным, одетым в форму РОА, стоял совсем юный Ян Христофоров.

Побледневший Христофоров не мог оторвать взгляд от фотографии. Казалось, что его глаза остекленели. Неожиданно лицо старого валютчика перекосилось, дыхание прервалось и, беспомощно замахав руками, словно отгоняя страшный призрак, он свалился со стула.

Глава 19

Кукольников был, как никогда, сух и зол.

– Господин Воронцов-Вельяминов! Вы обманули мое доверие! Он швырнул на стол пачку бумажных листков.

Алексей похолодел – это были копии секретной документации одного из отделов абвера, к которой он в последнее время получил доступ благодаря покровительству Кукольникова. Обладая исключительно развитой зрительной памятью, Алексей, возвращаясь в свою комнату после работы в архиве, находившемся в полуподвале виллы, далеко за полночь просиживал у письменного стола с потайным фонариком, мелким, убористым почерком записывая на этих листках самые ценные сведения. Листики он прятал в импровизированный тайник, оборудованный в камине.

«Все… Все кончено, – с тоской подумал Алексей. – Не успел. Не смог передать нашим. Не повезло…»

– Впрочем, это уже не суть важно… – устало молвил Кукольников. С брезгливой миной он собрал листки и положил их в карман.

– У меня, конечно, будут неприятности, но вам я и вовсе не завидую… Кукольников смотрел на Алексея с холодной злобой.

– Вами займется гестапо, – сказал он мстительно. Кукольников направился к двери, но вдруг остановился.

– Все это так глупо! – воскликнул он неожиданно высоким голосом. – Неужели вы могли подумать, что отсюда можно как-то передать ваши записки красным? Или бежать? Запомните: вы потому были допущены к секретной документации, что обладали двумя очень ценными качествами. Какими? Догадаться не трудно. Первое – отличные, я бы даже сказал, гениальные аналитические способности. Ту работу, что вы один делали за день, целый отдел не мог выполнить и за неделю. А в разведке это многое значит. Ну, и второе – ваш незаурядный ум с массой секретных сведений, для нас ценность представлял только в этих стенах. А иначе – вы стали потенциальным покойником, как только вошли в помещение архива.

Кукольников внимательно наблюдал за реакцией Алексея на его слова. Тот молчал, со спокойным и отрешенным видом глядя в окно.

– Кстати, почему вы так и не спросили меня, как я вас разыскал среди этой серой массы полумертвецов? Молчите… Не интересно? Тогда я вам скажу. На его бледно-желтом лице неожиданно появились красные пятна.

– В свое время я имел… честь знать вашего батюшку. – Лицо Кукольникова перекосила гримаса ненависти. – Наша первая и, к глубокому сожалению, последняя встреча закончилась в его пользу. Признаю. Но все в жизни имеет продолжение. Вот вы – продолжение вашего отца; вы очень похожи на него. Поэтому я и узнал вас сразу. Но у вас уже не будет продолжения. Я об этом позабочусь. Кукольников победно ухмыльнулся.

– Не люблю оставаться в долгу, ничья меня тоже устраивает, господин граф Воронцов-Вельяминов-младший. Прощайте. И передайте привет вашему батюшке там… Кукольников показал пальцем на потолок.

– Амбарная крыса… – Алексей улыбался. – Старая облезлая крыса, возомнившая себя благородным соболем.

– Ты!.. У Кукольникова не хватило слов, и он беззвучно зашевелил губами.

Наконец, опомнившись, он взял себя в руки. Кукольников открыл входную дверь и сказал уже с порога:

– Между прочим, вам кланялась ваша матушка. Она приказала вам долго жить… Хе-хе… А чтобы вы иногда вспоминали ее и еще кое-кого, она передавала вам вот эти вещицы. Кукольников показал Алексею картонку с планом из портмоне, часы и кольцо.

– Но поскольку все это вам уже без надобности, – продолжал он, – я оставлю их себе… на память. Тем более, что я нашел ключ к шифру и прочитал все, что здесь написано. Весьма интересно, доложу я вам. Еще раз – прощайте.

Кукольников криво ухмыльнулся и закрыл дверь. Щелкнул замок.

Алексей стоял, как истукан, стараясь собрать, закрутить мысли в тугой узел. «Мама умерла… Мама умерла… Умерла…» Он на мгновение прикрыл веки, стараясь воссоздать в памяти ее облик. Но лишь огненные кольца кружили в глазах, да сердце стучало глухо и часто, отдаваясь в голове барабанной дробью. Тум-тум, тум, тум-тум, тум… Где он слышал такую дробь? Фильм… Какой– то фильм… Ведут на казнь – и барабаны… тум, тум, тум-тум… Барабаны… Все нелепо… Так и не удалось увидеть маму. Это конец…

Алексей упрямо тряхнул головой, прогоняя безволие, и бросился к камину. Тайник, конечно же, был пуст. Но рядом, в узкой глубокой щели, лежал добытый с невероятными ухищрениями острый кухонный нож. Потянув за веревочку, замаскированную сажей, Алексей вытащил его наружу и спрятал в рукав.

Дверь он отомкнул без особого труда. Замок с виду был внушительным, но открыть его можно было даже гвоздем, что Алексей выяснил давным-давно.

Он еще не знал, что может предпринять. Но его сильная натура воспротивилась той участи, которую ему уготовил Кукольников. Умереть без борьбы, как бездумное животное на бойне, Алексей не хотел.

Конечно, прорваться наружу сквозь тщательно продуманную охрану виллы было практически невозможно, и это Алексей знал наверняка. Тем более безоружным – нож был не в счет. Значит, нужно найти возможность завладеть оружием, а там будет видно…

Главным препятствием был пост охраны второго этажа, где постоянно находились два эсэсовца – у самой лестницы. Раньше Алексей имел право пройти на первый этаж, но теперь Кукольников мог предупредить охрану. Оставалось одно: попробовать спуститься через окно туалета второго этажа на первый.

Окно было открыто. Закрыв кабинку на задвижку, Алексей засунул нож за пояс, не колеблясь ни минуты, перевалил через подоконник, и, придерживаясь за выступ в стене, ступил на карниз. Шаг, второй, третий… И он едва удержал равновесие, ухватившись за ржавую пожарную лестницу.

В окно туалета на первом этаже он пролез с большим трудом, разорвав одежду и изрядно оцарапавшись; ему удалось открыть только более узкую половину оконной рамы. Теперь оставалось самое трудное – незамеченным проникнуть в полуподвал, где находилось караульное помещение взвода охраны виллы.

Маленький аппендикс коридора, в конце которого были ступеньки вниз, к запасному выходу, Алексею показался бесконечным – только возле двери он перевел дыхание и оттер дрожащей рукой холодный пот с лица.

Дверь оказалась запертой на висячий замок. Алексей, покрепче упершись ногами в стену, дернул его изо всех сил, и со всего размаху сел на ступеньки – обитая железным листом деревянная дверь на поверку оказалась трухлявой внутри…

Дневальный по взводу охраны, белобрысый короткошеий эсэсовец, что-то мурлыча себе под нос, елозил шваброй по полу. В помещении находились еще два охранника; они сладко посапывали на скамейках, укрывшись шинелями. Алексей стоял за дверью, до судороги сжимая в руке нож, – ждал. Наконец дневальный ополоснул грязную тряпку в ведре, отжал ее и неторопливо направился к выходу.

Удар ножом был страшен по силе и точности – эсэсовец захрипел и, подхваченный Алексеем, осел у порога. Стараясь не смотреть на хлынувшую фонтаном кровь, Алексей заскочил внутрь караульного помещения; три автомата, полсумки с патронами и гранатами висели у входа на деревянных колышках.

Схватить автомат, воткнуть рожок в гнездо и передернуть затвор было делом нескольких секунд. И в этот миг душераздирающий вой сирены наполнил здание. Тревога! Значит, его исчезновение уже обнаружили…

Эсэсовцы подхватились со скамеек, словно ошпаренные; короткой очередью почти в упор он уложил их обратно.

Мгновенно перекинув через плечо все три подсумка, он ринулся в коридор, и побежал в глубь полуподвала к архиву. Уже почти у двери архива он едва не столкнулся с бежавшим навстречу начальником охраны штурмшарфюрером СС Гессельбахом, выскочившим из-за поворота вместе с охранниками. Со злой радостью нажимая на спусковой крючок автомата, Алексей увидел на лицах эсэсовцев смертельный ужас.

Перескочив через тела охранников, Алексей с разбегу ударил ногой в дверь архива, и полоснул очередью вдоль стеллажей, где помертвевший от страха начальник секретной части безуспешно пытался вытащить непослушными руками пистолет из кобуры…

Сухой щелчок затвора среди грохота выстрелов Алексей не услышал. Он еще и еще раз нажимал разогретый металл спускового крючка, и только когда непривычно мертвая тишина воцарилась под низкими коридорными сводами полуподвала, Алексей вдруг понял, что патронов больше нет. Оставался только пистолет начальника архива и граната. Оттащив в сторону тело одного из солдат охраны, пытавшегося выкурить его дымовой шашкой, Алексей закрыл дверь, придвинул к ней тяжеленный письменный стол, и почти без сознания свалился рядом – левое плечо горело огнем, и струйки крови стекали на пол.

Некоторое время он сидел неподвижно, собираясь с силами, затем поднялся и, придерживаясь за стеллажи, пошел вглубь архива, где в металлическом шкафу хранились керосиновые фонари и бидон с керосином. Побросав на пол архивные папки, он сложил их в кучу, и облил горючим. Не торопясь, Алексей зажег спичку и с видом человека, который сделал очень нужное и нелегкое дело, бросил ее вниз. Пламя полыхнуло с гулом, и огненные языки побежали по полу, жадно облизывая нижние полки стеллажей…

Сильный взрыв разнес дверь вдребезги. Взрывная волна опрокинула Алексея навзничь – он нес новую порцию папок в кострище. Эсэсовцы в противогазах, похожие на вурдалаков, хлынули в помещение архива.

Алексей, пытаясь улыбнуться окровавленным ртом, тихо прошептал: « Мама…» – и выдернул чеку гранаты.

Глава 20

С высоты птичьего полета Кенигсберг напоминал развороченное гнездо огромного грифа-стервятника. Мрачные крепостные башни еще плевались огнем и свинцом, еще грозно щетинились бетонные надолбы в ворохе колючей проволоки, но кольцо окружения сжималось все туже и туже. Пышные султаны пыли, поднятые артобстрелом, все чаще и чаще кромсали молнии реактивных минометов, уничтожающих последние опорные пункты врага. После залпов «катюш» казалось, что горели даже камни.

Эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков, прикрытые истребителями, волна за волной накатывались на Кенигсберг и густо кропили его смертоносным дождем авиабомб. Земля пучилась, со стоном бросая в почерневшее от копоти небо каменные глыбы, битый кирпич и искореженную сталь. Почти непроницаемая глазу серая пелена укрыла город. Лишь в коротких перерывах между бомбежками можно было увидеть искалеченную, израненную твердь, – скелеты обглоданных взрывами и пожарами домов, поклеванные воронками мостовые, провалы и ямины на месте блиндажей и дотов.

Гитлеровцы защищались упорно, с яростью обреченных, памятуя приказ фюрера: любой ценой удержать Кенигсберг. Они цеплялись за каждый клочок земли. В крепости свирепствовали фельджандармы и эсэсовцы, расстреливая солдат вермахта за любую провинность, а в особенности за пораженческое настроение.

– Господин штурмбанфюрер! Господин!.. Барс пытался привести в чувство Кукольникова, заваленного обломками стены.

– Где мы? – прошептал Кукольников, когда Барс усадил его на пол разрушенного дома.

– Да в Кенигсберге, чтоб он провалился! – зло выругался Барс.

Наконец Кукольников начал кое-что соображать; устроившись поудобней на каких-то тряпках, он послал Барса разведать обстановку. Грохот артиллерийских залпов, еле слышимая на их фоне трескотня пулеметов, вой пикирующих бомбардировщиков, вызывающий чувство панического ужаса, смолянисто-черные клубы дыма вперемешку с едкой пылью рушившихся укреплений, щелчки случайных осколков и пуль по стенам дома… – одна из главных цитаделей гитлеровцев в Восточной Пруссии доживала свои последние часы.

Кукольников попал в этот ад, конечно же, не по своей воле. С трудом избежав (не без помощи высокопоставленных друзей из РСХА), сурового наказания за уничтоженный Алексеем архив, он со значительным понижением в должности был направлен в Восточную Пруссию, где в связи с наступлением германских войск абвер широко развернул разведывательные операции. Но потуги лучших профессионалов германской разведки оказались тщетными. Советская Армия своими стремительными действиями сводила на нет все их хитроумные планы.

И вот Кенигсберг.

Срочная эвакуация архивов абвера задержала здесь Кукольникова и Барса, с некоторых пор ставшего его самым доверенным лицом…

Барс возвратился часа через два. В руках он нес туго набитый вещмешок и русский автомат с запасным диском.

– Все… Амба, – сказал Барс в отчаянии. И тяжело рухнул рядом с Кукольником.

– Наши… – тьфу! – красные в крепости, – доложил он Кукольникову.

– Уходить нужно. Как можно быстрее.

– Куда? Под пули советского трибунала? Некуда уходить, мышеловка захлопнулась.

– Значит, нужно отсидеться в укромном местечке до поры, до времени, а там…

– Не выйдет. Найдут. А жрать что будем? Сапоги?

– Но что-то же нужно предпринимать!?

– Вот, – полоснул ножом по завязке вещмешка Барс. – Советская форма. Документов у нас хватает. Он похлопал ладонью по офицерской сумке, лежавшей возле Кукольникова.

– Авось, проскочим, – сказал он без особого оптимизма. – Одевайтесь.

Кукольников попытался встать на ноги, и тут же, со стоном ухватившись за бок, опустился обратно на тряпье.

– Болит… Наверное, ребра сломаны.

– Ах, черт! – Барс сноровисто натягивал на себя гимнастерку. – Этого только не хватало…

– Помоги…

– Сейчас… Все. Вот брюки…

Кукольников, переодетый в форму пехотного капитана, выглядел настолько комично, что Барс совершенно неожиданно заржал во весь голос.

– Ну и вид… Да нас на первом же перекрестке хапнут. Не-ет, господин штурмбанфюрер, так дело не пойдет. Я не хочу из-за вас пулю схлопотать. Будем выбираться порознь.

– Барс! Что это за тон?! – повысил голос Кукольников. – Я приказываю!..

– Тихо, тихо, шеф! Раскомандовался! Хана Великой Германии. И плевать я хотел на твои приказы. Когти рвать нужно отсюда и поскорее. Покеда! Я пошел.

– Барс, голубчик, погоди! Не бросай меня!.. Кукольников едва не плакал. За какое-то мгновение он состарился как минимум на два десятка лет. Перед Барсом стоял, едва держась на ногах, глубокий старик с сумасшедшим блеском в глазах.

– Уйдем, вместе уйдем… – торопливо говорил Кукольников, брызгая слюной. – На запад уйдем. Там американцы, мы им еще сгодимся. Еще повоюем! Советы им, как кость в горле. Союзники они до поры до времени.

Поверь мне, я старый человек, я многое видел на своем веку и много знаю. Что ты молчишь?

Удивленный такой неожиданной переменой в облике всегда подтянутого, холеного и моложавого с виду шефа Барс сокрушенно вздохнул и сказал скептически:

– Эх, господин хороший! На что надеешься? Если германец не справился с Россией, то куда этим… А на запад – чего же, можно. Да вот туда нам как раз дорожка заказана. В петле сидим. На восток нужно.

– Ну, хорошо, сначала на восток, потом повернем…

– На тот свет, – перебил Кукольникова Барс. – Ходил я по советским тылам, знаю. Там СМЕРШ шустрит, не приведи Господь. Так они нас и пропустят на запад. Держи карман шире… В Расею-матушку, домой нужно пробираться. Документы справные добыть, и живи да радуйся в платочек. Ну, ладно, хватит трепаться, мне пора.

– Постой! Я согласен на восток. Куда угодно, только подальше от этих мест. Смотри, что у меня есть… Кукольников вытащил из-за пазухи портмоне.

– Здесь тайна, хранящая в себе горы золота, – сказал он с дрожью в голосе.

– Тысячи, миллионы! Фунтов, долларов, все равно миллионы! Помнишь Воронцова-Вельяминова?

– Помню.

– Это ты мне принес портмоне из Питера от его матери.

– Ну, я… Какие там еще миллионы? Вшей, что ли?

– Послушай, вот план, здесь шифровка… И Кукольников принялся торопливо и сбивчиво объяснять Барсу содержание зашифрованной надписи.

Тот с неожиданно проснувшимся интересом внимательно стал прислушиваться к словам Кукольникова.

– Там золото под ногами валяется! – почти кричал Кукольников.

Его лицо от возбуждения пошло красными пятнами.

– Я сам это видел! И спрятано графом столько, что на наш век с лихвой хватит. Места те я хорошо знаю. Возьмем золото и через китайскую границу махнем. А там – куда душа пожелает! Ну что, договорились?

Барс некоторое время раздумывал, с каким-то странным выражением посматривая на жалкого, трясущегося Кукольникова, затем согласно кивнул:

– Договорились…

Кукольников, морщась от боли, выпрямился и спрятал портмоне за пазуху. Барс, ухмыльнувшись, нагнулся за сумкой с документами… и тут же резко, снизу, ударил ножом Кукольникова в живот.

– Аа-а-а! За-а-чем… – упал и забился в агонии бывший жандарм.

– Подыхай, падла… – пнул его ногой Барс. – Чтобы не тявкнул когда-нибудь лишнего. Тоже мне – великий патриот… мать твою. Все, кончился Барс, весь вышел. Снова воскрес Влас Ахутин. А что касается обещанных мне золотых гор… что ж, все может быть. Если, конечно, старый пердун не соврал, спасая свою шкуру. Барс вытащил из-за пазухи холодеющего Кукольникова портмоне и положил себе в карман. Оттуда же он достал изящный никелированный пистолет, повертел его в руках и заткнул за брючный пояс, под ватник.

Закинув за плечи вещмешок, в котором было немного продуктов – остаток абверовского пайка, – и сменив пустой диск в автомате на запасной, Барс, он же Влас Ахутин, еще раз глянул на мертвого Кукольникова и, пригибаясь пониже, выскочил из пролома в стене на улицу.

Глава 21

Архив Магаданского областного управления внутренних дел. Из протокола допроса Христофорова Яна Лукича:

«…Следователь. Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Власом Ахутиным?

Христофоров. В 1934 году мы переехали в Саратов. Семья Ахутиных жила через квартал от нас. Примерно в это время я с ним и познакомился.

Следователь. Настолько близко вы были знакомы?

Христофоров. Ну, как вам сказать… Я тогда был пацаном, а Влас старше на несколько лет. У нас была своя компания, где верховодил Ахутин, – пацаны, от тринадцати до семнадцати лет. Я был самый младший. Меня звали Малек…

Следователь. Продолжайте, продолжайте…

Христофоров. В 1939 году меня впервые взяли на «дело». Мы обворовывали продовольственные ларьки, а однажды небольшой промтоварный магазин на окраине города. В 1940 году Ахутина взяли с поличным – тогда он и еще, помнится, трое или четверо ребят постарше пытались ограбить ювелирный магазин. Когда в процессе следствия стали всплывать и другие наши дела, и мой отец узнал, что и я тоже к этому причастен, меня тут же отправили к бабушке в Псков. А вскоре, примерно через месяц-другой, и вся семья переехала туда же.

Следователь. Когда вы встретились с Ахутиным снова?

Христофоров. После того, как немцы захватили Псков, я зарегистрировался на бирже труда. Я должен был зарегистрироваться! Нас заставляли под угрозой расстрела…

Следователь. Успокойтесь, нам это известно. Продолжайте.

Христофоров. Где-то в декабре 1941 года меня включили в списки для отправки в Германию. На сборном пункте возле железнодорожного вокзала, когда производился досмотр вещей, я увидел Ахутина и позвал его. Он был в гражданской одежде и о чем-то беседовал с немецким офицером. Ахутин меня узнал, мы с ним поговорили минуты две, затем он ушел. Через полчаса меня вычеркнули из списков на отправку и без объяснений отправили домой… Можно воды?

Следователь. Пожалуйста…

Христофоров. На следующий день к нам пришел Ахутин, принес немного продуктов. Жили мы тогда впроголодь: отец на фронте, мать больная, а бабушке было за семьдесят. Ахутин предложил мне работу… если это можно так назвать… Я должен был менять продукты, которые он приносил, на золото и драгоценности. Я согласился… Виноват…

Следователь. Расскажите о фотографии.

Христофоров. В марте 1942 года Ахутин заявился к нам поздним вечером веселый и пьяный. Он хвалился, что пошел на повышение и должен уехать из Пскова. Конкретно ничего не говорил, но мне наказал продолжать заниматься обменом продуктов на золото и камешки. А также собирать картины старинных мастеров и антиквариат. Мы с ним оборудовали в подвале дома тайник для продуктов, которые Ахутин доставил мне в большом количестве. На следующий день Влас повел меня в городскую фотографию, там же он переоделся в форму РОА, и мы с ним сфотографировались.

Следователь. Странный поступок для такого осторожного человека, как Ахутин…

Христофоров. Ничего странного. Он был весьма предусмотрительным. Фотография ему нужна была для того, чтобы держать меня на крючке.

Следователь. В годы войны вы еще встречались с Ахутиным?

Христофоров. Да. Зимой сорок третьего года. Он пробыл у меня сутки. Привез несколько ящиков консервов и пару мешков муки для обмена и забрал все драгоценности, которые мне удалось выменять.

… Следователь. Как сложились ваши отношения после войны?

Христофоров. Ахутин разыскал меня в 1955 году. Тогда я уже жил в Москве. Я испугался и сказал, что будет лучше, если мы никогда больше не будем встречаться. Ахутин по натуре очень вспыльчив, и тогда он меня избил. А также показал эту фотографию. Сказал, что если он попадется, то и мне пули не миновать.

Следователь. Золото вам Ахутин привозил?

Христофоров. Да. Он жил в Магадане и где-то там его доставал.

Следователь. А вы, соответственно, превращали золото в валюту, драгоценности, приобретали картины?

Христофоров. Да. Поверьте, у меня просто не было выбора!

… Следователь. Что побудило вас приехать в Магадан?

Христофоров. Дело в том, что мне пришлось из-за пропажи коробки с золотым песком срочно продать дом и убраться из Москвы. Я пытался связаться с Ахутиным, но он словно в воду канул, – как уехал в Магадан года два с половиной назад, так с той поры я от него ни одного письма не получил. Пришлось разыскивать его. Но в магаданской квартире Ахутина тоже не оказалось…

Следователь: Это вы обыскивали его квартиру?

Христофоров: Да, я.

Следователь: Что вы искали?

Христофоров: Эту фотографию.

Следователь: Вы знали, что у Ахутина есть дом в Мытищах?

Христофоров: Нет, не знал. Влас всегда был очень скрытен…»

Оперативная группа ОМОНа окружила дом на окраине Хабаровска. Савин, Кудрявцев и сотрудник хабаровского уголовного розыска, стараясь не шуметь, осторожно открыли калитку и подошли к крыльцу…

Все-таки коренастый бандит, помощник Христофорова и, как оказалось, особо доверенный подручный Власа Ахутина, не уехал из Хабаровска вместе с Раджой, а, по его совету, затаился у своих знакомых.

«Чалый Леонид Степанович, он же Скребылев, он же Валатин, он же Аверченко, 1961 года рождения, уроженец города Харькова. Кличка Гриб…

Вор-рецидивист, в 2001 году совершил побег из мест заключения. Приметы…»

Выписку из картотеки Савин помнил наизусть. Адрес дома, где скрывался Гриб, дал в своих показаниях Христофоров. Когда приметы Гриба-Чалого сравнили со словесным портретом заказчика гравировок у Меерзона, сомнений не оставалось – это был он…

Тихий зимний вечер кружил над Хабаровском вместе со слабой метелью. Окна дома, где затаился Гриб, были плотно зашторены. К дому прошла соседка, которую попросили позвать хозяев. Савин и Кудрявцев затаились по обе стороны входной двери.

Соседка, худощавая пятидесятилетняя женщина, стараясь унять волнение, постучала.

– Кто там? – раздался женский голос.

– Анюта, это я, Васильевна…

Звякнула щеколда, и на крыльцо вышла дородная женщина в махровом халате.

Кудрявцев молниеносно зажал рот хозяйке дома носовым платком:

– Тихо! Милиция…

Савин с пистолетом наготове быстро проскользнул за спину хозяйки. Она попыталась закричать, но только тихо промычала – у Кудрявцева хватка была железной.

Савин осторожно открыл дверь в комнату и тут же отпрянул назад; выстрел на какое-то мгновение оглушил его. Пуля отколола щепку от двери и, срикошетив, впилась в стену. Тут же грохнул и второй выстрел, но Савин уже стоял за простенком. Все– таки не удалось застать Гриба врасплох…

– Чалый, сдавайся! Дом окружен! Сопротивление бесполезно! – прокричал Кудрявцев.

В ответ раздался еще один выстрел и хриплый от ярости голос Гриба:

– Попробуй возьми, легавый! Суки позорные, всех порву…

Подъехала машина оперативной группы и фарами осветила палисадник за домом.

Савин стоял, плотно вжимаясь в стену. Свет в доме Гриб потушил, горела только маломощная лампочка в коридоре. Капитан потянулся к выключателю, но тут же оставил эту затею. Для этого нужно было выступить на какой-то миг из-за простенка, и он, подсвеченный сзади лампочкой, был бы как на экране – хорошая мишень для Гриба. А бандит, конечно же, держал дверь под прицелом.

В комнате загромыхало, звякнуло битое стекло. «Дверь баррикадирует, – сообразил Савин. – Судя по всему, в спальню».

Прицелившись, выстрелил в лампочку; она разлетелась вдребезги. В коридоре стало темно. Некоторое время Савин стоял, не шевелясь, – старался привыкнуть к темноте.

– Чалый, сдавай оружие! Тебе не уйти! – снова раздался голос Кудрявцева, уже усиленный мегафоном.

Гриб отмалчивался, усиленно двигая по полу что-то тяжелое. Наконец Савин стал различать предметы в комнате, угол которой и одно окно ему были видны с того места, где он стоял. Капитан пошарил по стене, нащупал вешалку с рабочей одеждой, снял ватник.

«Нужно, чтобы его отвлекли…» – подумал он. И как бы в ответ на его мысли в дальнем конце комнаты задребезжали оконные стекла. Видимо, омоновцы попытались забросить в дом дымовую шашку.

Выстрел не заставил себя долго ждать. Но дыма не было. Похоже, Гриб успел закрыть немногочисленные окна внутренними ставнями. А, была, не была! Савин опрометью ринулся в комнату и тут же, споткнувшись о стулья, стоявшие возле двери, упал. Падая, он успел бросить фуфайку в сторону Гриба, – его фигура чернела на фоне побеленной стены. Два выстрела слились в один: Савин, мгновенно откатившись в сторону, выстрелил, целясь в ноги бандита, а Гриб, которому фуфайка попала в грудь, на какой-то момент опешил и машинально нажал на спусковой крючок.

Савин не попал, но это уже было не важно. Кувыркнувшись, он сбил Гриба на пол и, попытался вырвать пистолет. Но тут же, получив сильный удар в челюсть, отпрянул назад. Гриб выстрелил, и капитан почувствовал резкую боль, словно ему вылили кипяток на левое плечо. Рванувшись вперед, Савин одним ударом правой выбил оружие из рук бандита, а вторым – ребром ладони, вложив всю свою силу, – нанес удар в висок…

ЭПИЛОГ

День казался бесконечным. Яркое весеннее солнце заглядывало в кабинет, и капитан Савин, щурясь от удовольствия, потягивался на стуле, как кот на завалинке: наконец долгая колымская зима сдала свои позиции, и звонкая капель возвестила об этом чрезвычайно важном и желанном для северян событии.

КаВэ Мышкин, как всегда озабоченный и серьезный, неслышно вошел в кабинет и хлопнул Савина по плечу.

– Витаешь в эмпиреях? – спросил он снисходительно. – Привет.

– Угу… Наше вам, – ответил Савин.

– О чем мечтаешь?

– О весне, о ней, родимой… Как командировка?

– Привез микроскоп, реактивы. – Мышкин довольно ухмыльнулся. – Что нового?

– Пока ничего, слава аллаху. Редкий случай, но факт.

– Слушай Боря, у меня есть один вопрос…

– Грузи, не стесняйся. Я сегодня добрый.

– Кто убил Власа Ахутина?

– Увы… Это так и осталось тайной. Гриб не признался в этом, и, похоже, не врал. Да и какой ему резон? Что убийство профессора-педиатра – его рук дело, заявил сразу, без обиняков; терять ему, сам понимаешь, нечего. «Вышку» отменили, а на пожизненное он заработал и так.

– Интересно, зачем Ахутину понадобилось делать гравировки?

– Наверное, блажь какая-то… Гриб не в курсе. Ему приказали – он выполнил поручение. А вообще, я думаю, Ахутин хотел иметь подлинник шифровки под рукой. Золотую жилу он нашел, разобравшись в плане, оттуда и брал золотишко, а вот тайник графа Воронцова-Вельяминова так и не сумел отыскать. И ключ к шифру был, а ума не хватило. Но отыскать тайник он мечтал: жила-то вглубь ушла, что было сверху – выбрал, а в скалах ковыряться не так-то просто и легко.

– Похоже, так оно и есть… Ну, ладно, Боря, мечтай. Пойду. Да-а, с шифром пришлось повозиться… Савин порылся в ящике и положил на стол конверт, в котором хранились фотографии портмоне, часов и гравировок; он оставил их себе на память.

Ключ к шифру нашли в той шкатулке, где лежала фотография Власа Ахутина и Христофорова. Это была тонкая квадратная пластина, изготовленная из моржовой кости, в которой просверлили окошечки. Там же находился и потертый кусок хорошо вычиненной кожи размером чуть больше пластины. На нем был написан текст – бессистемный набор букв, выгравированный вместе с планом местности на крышке часов. Когда наложили костяную пластину на текст, в окошках прочитали – «двадцать». «Ключевое слово!» – обрадовались шифровальщики. И зря: гравированный текст на застежке портмоне все равно расшифровке не поддался, получалась бессмыслица. И только когда разыскали Библию издания 1887 года, а в ней двадцатую страницу, дело сдвинулось с мертвой точки. Правда, не без помощи одного из старейших шифровальщиков Генштаба. Оказалось, что Воронцов-Вельяминов применил шифр, который использовал в своей работе граф Игнатьев, русский атташе во Франции времен империалистической войны 1914 года. Шифр был довольно редким и сложным. Мало того, что для прочтения шифровки нужно было иметь экземпляр шифровальной книги, название которой обуславливалось заранее (в данном случае ею оказалась первая часть Библии – Ветхий завет, на что указывала удачно подобранная по смыслу выдержка из двенадцатой главы), нужно было знать и так называемую формулу шифра. Специалисты шифровального дела нашли ее благодаря выдержке из Ветхого завета…

Савин повертел в руках листок с расшифрованными координатами местности и текстом и положил в письменный стол. Текст он знал наизусть. Это было местонахождение тайника: «… Восемнадцать шагов к северу от головы моржа, в расщелине между двух братьев».

Координаты оказались не очень точными. И только благодаря хорошо выполненному плану поисковая группа вышла к ручью, находившемуся в горном массиве, примерно в тридцати километрах от ручья Горбылях, где был обнаружен труп Власа Ахутина.

Но тайник нашли сразу: еще на подходе к перевалу увидели мрачную голую скалу, чем-то напоминающую клыкастую голову моржа, а рядом – два высоких каменных столба. Расщелина между ними была завалена камнями, заросла мхом и лишайниками. Там и лежал полуистлевший кожаный мешок, а в нем около сорока килограммов самородного золота.

Савин сложил фотографии в конверт, посмотрел на часы: конец рабочего дня. Он быстро собрал бумаги, разбросанные по столу, положил их в сейф, закрыл его и опечатал.

И тут включилась селекторная связь.

– Савин! – раздался недовольный голос дежурного по райотделу.

– Слушаю.

– Здесь один человек принес заявление… Короче говоря, Кудрявцева сейчас нет, направляю к тебе.

– Давай, – тяжело вздохнул Савин – надо же, в конце рабочего дня…

В кабинет вошел высокий, еще довольно крепкий с виду старик в поношенном полушубке. Он степенно поздоровался, снял лохматую собачью шапку и, покопавшись в рюкзаке, который принес с собой, вытащил разобранное на части ружье. Быстро собрав его и положив на стол перед Савиным, он вынул из кармана сложенные вчетверо тетрадные листы, исписанные корявым почерком, и протянул их Савину.

– Вот… Там все.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – вежливо сказал Савин. Он с недоумением прочитал первые строки заявления Балабина Евсея Тарасовича – и почувствовал, как в голову хлынула горячая волна. Вытаращив глаза, Савин уставился на ружье – 16 калибр! Одноствольное магазинное пятизарядное ружье центрального боя со скользящим цевьем системы «Кольт»! Сверловка ствола «парадокс»!

– Так это… вы!? Савин быстро вытер о брюки мгновенно вспотевшие ладони.

– Я… Вот пришел. Может, заявление не по форме?

– Да нет… почему же… Все правильно.

– Грех на душу взял, гражданин начальник. Не хочу в могилу уносить. Жить осталось всего ничего…

Евсей Тарасович поднял рюкзак с пола, надел шапку, встал.

– Вызывайте конвой, – сказал он мрачно, глядя в пол.

– Не торопитесь. С конвоем… успеется. Расскажите, как все было… своими словами.

– Для протокола?

– Это потом. Просто расскажите.

– Рассказывать особо нечего. Ну, если вы так хотите… Евсей Тарасович снова уселся на стул.

– В сорок первом под Псковом я попал в плен, – начал он свой рассказ. – Согнали нас немцы в лагерь… Тыщ двадцать, не меньше. Люди всякие были:

кто покрепче, а кто и с червоточинкой. Побыл я в лагере с полмесяца, отощал, дальше некуда… Нас кормили помоями, да и то через день. Ну, и разговоры всякие шли промеж нас: как же так, говорили, писали, что войны не будет, а ежели что случится, воевать будем на территории врага… Ругали мы – не все, конечно, – командиров, комиссаров. Ну и я тоже… случалось… Евсей Тарасович тяжело вздохнул.

– Его к нам с очередной партией пленных пригнали… где-то в начале октября. Через месяц семь человек бежали из лагеря, среди них был и он. Вскорости шестерых поймали и на наших глазах повесили. А его среди них не было…

Евсей Тарасович достал носовой платок, вытер потное лицо и продолжил:

– В первых числах ноября меня и еще четверых забрали из лагеря и привезли в Псков. Накормили, переодели, дали отдохнуть два дня. А потом появился и он, Влас Ахутин, – это я уже опосля узнал его имя. Уговорил, гад, к немцам пойти служить в полицию. Видно, подслушал наши разговоры и подобрал таких же болтунов, как я…

Евсей Тарасович расстегнул полушубок.

– Жарко…

– А вы снимите верхнюю одежду, – посоветовал Савин.

– Ничего, пар костей не ломит… Ну так вот, в январе сорок второго нам приказали расстрелять трех военнопленных. До этого я нес в основном караульную службу, а тут… Он покрутил головой, будто отгоняя навязчивые видения.

– Повели мы этих солдатиков к скотомогильнику. Оборванные, исхудалые, у одного руки нет, культяпка замотана тряпками. Не мог я их… Жалко стало. Такие же, как и я когда-то был… Евсей Тарасович смахнул ладонью пот со лба.

– Уговорил остальных полицейских – меня за старшего назначили – отпустили мы их. Ну и кто-то донес начальству… Хотели нас в расход пустить, да выручил меня Влас Ахутин – все-таки его выкормыши, сам подбирал. Сам он и порол меня нагайкой из проволоки. Всю спину ободрал до мяса… сволочь. На обветренном лице старика появилось выражение ненависти. Но только на миг. В следующее мгновение он уже был спокоен и продолжал говорить размеренно и без особых эмоций.

– Провалялся я почти месяц в лазарете, а когда выписали, домой сбежал. Всю войну отсиживался в погребе, боялся даже по ночам выходить на улицу. А в сорок шестом пришел с повинной…

Видно было, что он начал волноваться, хотя и старался не подавать виду. Наверное, воспоминания были не из приятных.

– Срок дали, – понятно, по заслугам, – попал на Колыму. Здесь и остался, как амнистия вышла. Жена приехала, дети, так и жил на севере, хозяйством обзавелся, работал. Выбросил из памяти все. Да, видно, судьба у меня такая, по-своему распорядилась…

Евсей Тарасович надолго задумался, хмурясь. Затем поднял глаза на Савина и продолжил свой рассказ.

– Два года назад, весной, задумал я присмотреть себе охотничье зимовье подальше от мест обжитых. На ручье тогда и встретил Власа Ахутина. Я его сначала не признал – ну идет себе человек, да и ладно, наверное, охотник. Это потом уже я сообразил, что на охотника он не больно схож, да и ружья нет, и хромает, а куда хромому в тайге? Старик поерзал на стуле, устраиваясь поудобней, и продолжил:

– Но Ахутин меня узнал сразу, как только к костру подошел. «Здорово, – говорит, – Евсей! Со свиданьицем. Обедом угостишь?» Вроде вчера мы с ним расстались… Смутил он меня сильно, но делать нечего, пригласил его почаевничать.

Посидели мы часок, о том, о сем поговорили, – все больше о погоде да охоте, ну и о житейских мелочах, – а потом распрощались. Ушел он… Евсей Тарасович потер руки, будто его зазнобило.

– А я себе думаю: «Ох, неспроста он здесь появился, надо быть настороже, я его волчью натуру знаю…» И как в воду глядел. Собрался я, ружье на плечо и дальше пошел, но скрадком, по зарослям. Не успел я забраться на косогор, как раздался выстрел.

Понятное дело, я сразу скумекал, откуда ветер дует, скатился вниз и по распадку вышел к нему навстречу. Ходок он никудышный, а я по тайге брожу сорок лет, все места знаю, вот и подстерег его…

Старик побледнел, а в его несколько поблекших от прожитых лет глазах появился хищный блеск.

– Сижу в засаде, руку правую бинтую, – попал он все-таки в меня, гад, – жду. Снег еще не стаял, тишина кругом; слышу, сухостой хрустит, бежит Влас. Ружье за плечами, а пистолет в руках, и все оглядывается – боится, значит. Подпустил я его поближе, хотел живым взять. А потом такое зло взяло, как вспомнил все… Ну, я и… порешил его… одним выстрелом.

Евсей Тарасович крепко, до хруста, сжал кулаки. Теперь он уже и не пытался скрыть волнение.

– Потом документы Власа посмотрел (они были в нагрудном кармане), вижу – чужие.

Дальше я не обыскивал его – противно стало. Паспорт и еще какие-то бумажки и удостоверения я сжег – уж не знаю, зачем. А пистолет, ружье и патроны к нему бросил в ручей. Его ни хоронить, ни прятать не стал – в те места редко кто заходит, а медведи да росомахи лучше всякой могилы тайну сохранят…

Уже совсем стемнело, когда Савин собрался уходить домой. Он еще раз вытащил конверт с фотографиями, взял в руки снимок портмоне.

Тайна длиною почти в столетие. Тайна, которую до конца так и не удалось разгадать. Историю человеческих судеб, кипение страстей, радость и боль, надежду и горе много лет хранит этот кусок выделанной кожи. Хранит надежно: один из секретов портмоне удалось разгадать только после того, как нашли ключ к шифру. Оказалось, что костяная пластинка и кусок кожи с буквами служили подкладкой серебряной застежке; кто-то сменил их на медную пластинку, оклеенную замшей…

Вечер окунул улицы в густой туман. Савин неторопливо шагал по мостовой, на которую падали последние в этом году снежинки. Наверное, подумал он весело, матушка-зима свои горницы подметает. Капитан вдохнул полной грудью свежий весенний воздух и невольно улыбнулся. В его душе царили покой и безмятежность.

Примечания

1

Тойон – начальник (якут.)

2

Хана барда – куда пойдем (якут.)

3

Симбир – все равно (якут.)

4

Нюча – русский (якут.)

5

Улахан – большой (якут.)

6

Чай кут – чаю налей (якут.)

7

Бонвиван – человек, любящий жить в свое удовольствие, богато и беспечно; кутила, весельчак (фр.)

8

Пластуны – в дореволюционном казачьем войске военнослужащие особых пехотных частей, несших сторожевую и разведывательную службу.

9

Дайка – золотоносная жила (геол.)

10

Учугей сох – нехорошо (якут.)

11

Улахан-тас – большая гора (якут.)

12

Сопкачан – малая гора (якут.)

13

Хунхузы – китайские бандиты, разбойничавшие в Манчжурии со средины 19 века по 1949 год.

14

Дулаг – пересыльный лагерь для военнопленных (нем.)

15

Шталаг – постоянно действующий лагерь военнопленных для рядового и сержантского состава (нем.)

16

РСХА – главное имперское управление безопасности (нем.)

Content

ГЛАДКИЙ Виталий  Дмитриевич
"ЗОЛОТОЙ КАПКАН"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЭПИЛОГ

Примечания