Журнал Наш современник

Журнал Наш Современник 2009 #2

У Ч Р Е Д И Т Е Л И:

Союз писателей России ООО "ИПО писателей"

Международный фонд славянской письменности и культуры

Издается с 1956 года

Главный редактор Станислав КУНЯЕВ

О б щ е с т в е н н ы й с о в е т:

В. И. БЕЛОВ,

Ю. В. БОНДАРЕВ,

В. Г. БОНДАРЕНКО,

A. В. ВОРОНЦОВ,

B. Н. ГАНИЧЕВ,

Г. Я. ГОРБОВСКИЙ,

Г. М. ГУСЕВ,

Т. В. ДОРОНИНА,

C. Н. ЕСИН,

Д. А. ЖУКОВ,

Л. Г. ИВАШОВ,

С. Г. КАРА-МУРЗА,

B. Н. КРУПИН,

А. Н. КРУТОВ,

A. А. ЛИХАНОВ,

М. П. ЛОБАНОВ,

C. А. НЕБОЛЬСИН,

И. И. ПЕРЕВЕРЗИН,

B. Г. РАСПУТИН,

A. Ю. СЕГЕНЬ,

C. Н. СЕМАНОВ,

B. В. СОРОКИН,

C. А. СЫРНЕВА,

А. Ю. УБОГИЙ, Р. М. ХАРИС, М. А. ЧВАНОВ

Альберт ЛИХАНОВ

Слётки. Роман …6

Владимир БОГОМОЛОВ "Там, на Чукотке…"

Главы из 4-й книги романа "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?" …71

Сергей ДУРЫЛИН

Сударь кот. Семейная повесть …96

Дмитрий ИГУМНОВ

Выборы. Рассказы …123

Евгений СЕМИЧЕВ

Народную волю творя…3

Владимир БАЛАЧАН

Во имя будущих судеб…68

Борис СИРОТИН

О том, что жизнь необозрима…93

Лев КОТЮКОВ

И разлуки не знает Господь…121

Владимир БЕРЯЗЕВ

Соглядатай. Поэма …130

Александр ПОШЕХОНОВ Краснословные песни пою…156

Юрий МАНАКОВ

Я рос в бараках коммунизма…159

Игорь ШАФАРЕВИЧ

Народ и власть…162

Михаил КОДИН

Украли не только деньги,

но и душу народа…171

Олег ОСЕТИНСКИЙ

Здесь был крест…181

Ольга СВЕРДЛОВА

"Колыбель качается над

бездной"…192

© "Наш современник", 2009

М О С К В А

Михаил КАЗАКОВ

Мадам Фемида, одолжите

весы!…204

Александр ГНЕСЬ

"Страна, где всё работает"…213

А. И. Казинцев -

зам. главного редактора -

625-01-81

Е. В. Шишкин - зав. отделом прозы - 625-30-47

С. С. Куняев -

зав. отделом критики -

625-41-03

Отдел поэзии -

625-41-03

Отдел публицистики -

625-25-31

Н. С. Соколова - зав. редакцией - 621-48-71, факс 625-01-71

Сергей КУНЯЕВ

"Ты, жгучий отпрыск

Аввакума…"… 136

Альберт УСТИНОВ

Последние из СССР… 239

К ПП (lt d

Григорий КАЛЮЖНЫЙ

"Сокровенное видеть в

поэте…"…252

Юрий ПАВЛОВ

Жёлтый сборник на русскую

тему… 256

Тамара КАЛЁНОВА,

Сергей ЗАПЛАВНЫЙ

Скандальный "памятник"… 262

Валерий СДОБНЯКОВ

Яблоки русского сада… 269

Г. В. Мараканов - зав. техническим центром -

621-43-59

М. А. Чуприкова - гл. бухгалтер - 625-89-95

Редакция внимательно знакомится с письмами читателей и регулярно публикует лучшие, наиболее интересные из них в обширных подборках не реже двух раз в год. Каждая рукопись внимательно рассматривается и может, по желанию автора, быть возвращена ему редакцией при условии, что объем рукописи по прозе - не менее 10 а. л., поэзии - 5 а. л., публицистике - 3 а. л. Срок хранения рукописей прозы 2 года, поэзии и публицистики - 1,5 года. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с точкой зрения редакции.

Компьютерная верстка: Г. В. Мараканов Операторы: Ю. Г. Бобкова, Е. Я. Закирова, Н. С. Полякова Корректоры: С. А. Артамонова, С. Н. Извекова Зарегистрирован Мининформпечати Российской Федерации 20.06.03. ПИ N 77-15675. Сдано в набор 11.01.2009. Подписано в печать 27.01.2009. Формат 70х108 1/16. Бумага газетная. Офсетная печать. Усл. печ. л. 25,2. Уч.-изд. л. 22,9. Заказ N242. Тираж 8500 экз. Адрес редакции: Москва, К-51, ГСП-4, 127051, Цветной бульвар, д. 32, стр. 2. Адрес "НС" в Интернете: www.nash-sovremennik.ru E-mail: n-sovrem@yandex.ru (Рукописи по e-mail не принимаются). Отпечатано в типографии ФГУП "Издательский дом "Красная звезда", 123007, г. Москва, Хорошевское шоссе, 38.

ЕВГЕНИЙ СЕМИЧЕВ НАРОДНУЮ ВОЛЮ ТВОРЯ…

ЕВГЕНИЙ СЕМИЧЕВ НАРОДНУЮ ВОЛЮ ТВОРЯ…

Уснул я у самого края В раю и упал с небеси. Но нет ностальгии по раю, А есть только боль по Руси.

Ушибся я шибко башкою И вывихнул крепко мозги. Как жить мне с болезнью такою? Господь, вразуми, помоги!

Зачем мои выбрали ноги Такую лихую юдоль?… Ужель дураки и дороги - России извечная боль?

И Бог мне ответил тревожно: "Мой агнец небесный, прости, Россию спасти ещё можно. Тебя невозможно спасти!

•к ~к ~к

СЕМИЧЕВ Евгений Николаевич родился в 1952 году. Окончил Куйбышевский государственный институт культуры и Высшие литературные курсы по творческому семинару Юрия Поликарповича Кузнецова. Переводчик, поэт, автор книг "Заповедный кордон", "Свете Отчий", "От земли до неба", "Российский развилок", "Соколики русской земли", "Небесна крепь" и многих публикаций в московских и региональных изданиях России. Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийской литературной премии им. М. Ю. Лермонтова за 2004 год. В журнале "Наш современник" печатается с 1996 года. Живёт в г. Новокуйбышевске Самарской области

Заснул ты у самого края В раю и упал с небеси…Коль нет ностальгии по раю, То боль за Россию неси".

* * *

Марине Ганичевой

Городская ласточка - воронок Поутру срывается с каланчи. К полотну небесному, как челнок, Пришивает солнечные лучи.

О, моя божественная швея!

Без тебя бы мир стал уныло сер.

Льётся песня ласковая твоя

Ручейком жемчужным с небесных сфер.

На лету подхватишь ты Божью нить (В вышиванье золотом знаешь толк), Чтобы этой нитью соединить Грубый холст земной и небесный шёлк.

Помогаешь Матери Божьей ты Плащаницу Господу Сыну шить. Без тебя весной небеса пусты, А с тобою солнечно в мире жить.

Без тебя я был бы - рогожный тать, Наломал бы для ада немало дров. А с тобой - небесная благодать, Богородицы золотой покров.

Вышиваешь Господу ты венок. Яснокрылым ангелам ты родня. Городская ласточка - воронок, От небесных дел не отринь меня!

* * *

Заметался по рекам Синий пламень воды. Небеса звёздным млеком Окропили сады.

Вишни млечными стали, Всем явив свою стать. И на цыпочки встали, Чтобы небо достать.

Красным девкам на зависть Шепчут в сладком бреду: "Наши ветви плескались В небесном пруду…"

С благодарною дрожью Сообщают кусты, Что на них млечный дождик Снизошёл с высоты.

И чему тут дивиться, Коль на Млечном пути Даже малая птица Пьёт с небесной горсти.

У небесной державы Порядок таков. Пьют деревья и травы Молоко облаков.

Кто-то скажет: "Из лужи!" - И будет не прав. Взгляд добрее и глубже У деревьев и трав.

Разливанною трелью Разошлись соловьи Над земной колыбелью Вселенской любви.

Потому-то сегодня И мне не до сна… Колобродит, как сводня, За окошком весна.

* * *

А люди, как в лучшее время, В хорошего верят царя. Он вступит в звенящее стремя, Народную волю творя.

Плащом небеса занавесит, Щитом остановит раскол. Продажных и лживых повесит, А подлых посадит на кол.

От хвори, напасти и порчи Избавится русский народ, Когда ему царские очи Сверкнут у Кремлёвских ворот.

И праведный мир воцарится На отчей земле на века. И вдосталь родная землица Накормит тогда мужика.

А если лихие бояре Народ не желают любить?…На то и даны государи, Чтоб головы пёсьи рубить.

/Г/ГУ/

АЛЬБЕРТ ЛИХАНОВ СЛЁТКИ

РОМАН

Слёток, слёточек и слётыш - молодая птица, уже слетевшая с гнезда… Одна птица слётчивее другой бывает, раньше гнездо покидает.

Владимир Даль

Часть первая ХМУРОЕ ДЕТСТВО 1

И так бывает.

Не материнское лицо он запомнил первым в жизни своей, а братово. Может, оттого, что Бориска, из любопытства, наверное, то и дело к нему в младенческий кулек заглядывал? Смотрел на крохотного Глебку, и тот, если, к примеру, ревел, хандрил, ежился от малых своих и первых неудобиц, сразу, будто суслик в поле, замирал, даже и глазенками шевельнуть не желал - моргнуть там или скособочиться, а глядел на человеческое существо

ЛИХАНОВ Альберт Анатольевич родился в 1935 году в г. Кирове. Окончил Уральский государственный университет им. Горького. Автор многих книг. Лауреат государственной премии России, премии Ленинского комсомола, международных премий им. Я. Корчака, М. Горького, многих других отечественных и зарубежных наград. Удостоен премии Президента РФ в области образования. Председатель Российского детского фонда, президент Международной ассоциации детских фондов. Академик Российской академии образования. Живёт в Москве

старшего возраста с удивительной радостью, с доверием и непонятной готовностью внимать и радостно подчиняться.

Хотя чему он мог подчиняться, младенец-то?

Бориска тоже испытывал странное, до сих пор с ним небывалое. Интерес? Нет, это ощущение было посложней всякого любопытства, оно и обреталось где-то в глубине - разве же не забавно разглядывать это толстое пузичко, крохотные ручки, которые, напоминая бутоны маленького, нераспустившегося пиона, заканчиваются сжатыми кулачками. А кривоватые ножонки с нежной, из шелка сшитой кожицей крохотных ступней? А озорной петушок, всегда неожиданно, даже по-хулигански, пускающий напористые, спешащие фонтанчики? А ушки, розовые на просвет, наверное, еще безо всяких хрящиков, Божьи крендельки, слепленные волшебным мановением, чтобы внимать голосам взрослых, воробьеву чириканью за форточкой, опасному гулу толстой, случайно залетевшей мухи?

Но еще и чмоканью большого создания, склонившегося над кульком в старенькой кроватке, - а чего чмокать-то? - хмыканью, странным звукам человеческой речи, пока что не имеющей содержания, но уже доносящей смысл. А смысл этот - приветливость, доброта, желательство хорошего.

Улыбчивое большое существо заглядывает на Глебку, чмокает зачем-то - впрочем, это ведь и есть смысл, заменяющий пока что содержание, потому что достаточно и одобряющего чмоканья, чтобы передать этому будто бы несмышленому существу, этой новой капельке жизни привет из мира любящих людей, из взрослого, пока что еще невидимого, не предполагаемого, непонятного человеческого океана.

Капельке? Ха, неразумные взрослые! Да эта капелька еще в мамином животике слушала музыку ее тихих песен. Еще там научилась улыбаться. Но и огорчаться, если огорчалась мама, - а разве же она не огорчалась? Эта капелька, конечно, зависит от всех и от всего - от пищи, вкусной или дурной, от сквозняков, инфекций всяких, если налетят микробы на малое существо по вине ли взрослых, или же без их всякой вины, - в общем, зависит от всего и всех, и борони-то Бог капельку такую от немладенческих страстей, когда остается это зависимое творение в забытии, врожденной боли, покинутости, в чем всегда виновны взрослые.

Ну, а ежели все слава Богу, и дитя явлено к любви и заботе, то ведь и от него все окружающее зависимо! Заплакала капелька, уж и не улыбается старший брат: что случилось, как помочь? Заболела она, пусть младенческой, простенькой болестью - все вокруг толкутся, а если и некому шибко толкаться, все равно изо всех сил помогают и в полную душу тревожатся - среди взрослых и старший брат, сам-то еще дитё. Как же, капелька ведь наша хворает, и зачем ей эти тягости, когда лучше бы улыбалась да таращилась во все стороны, вслушиваясь в звуки, привыкая к миру, куда и явлена-то - для радостей и для бед.

Первые взрослые руки, которые помнит всякий человечек, - руки матери, если они есть. Первые глаза, которые устремлены на него, - ее глаза, рассматривающие не привередливо, а любовно, с великой осторожностью даже взора самого, будто бы и робкого, и деликатного, и осторожного разом, боящегося нанести ущерб, - хотя какой ущерб дитяти от любящего материнского взгляда? Но так уж устроена природа, Божий мир и благодать земная - ведь дитя-то выношено матерью! В утробе ее, самой чистой надземной печи взошло это тесто, и выпекся колобок человеческий, хлебушек, кормящий собою неиссякаемое, пока что, человечество…

И никто не может, не смеет оспорить права материнского первенства на ее единственное, самоличное и самое счастливое прикосновение к плоду своему, да и хлебушек этот, розоватый этот караваюшка ей первой по принадлежности и дается.

Но вот - и это уж человечья натура - тут же по сторонам таращится. Мол, ты, матушка, первей всего, и это дело ясное, а что окрест-то обретается?

Вот потому, пожалуй, и помнил Глебка первым в жизни своей не матушкин облик, а братца своего Бориски, старшего аж на целых девять годков.

Девять лет - это вам не хухры-мухры! В девять лет свободный человек мужеского роду уж много чего познал - и хорошего, и дурного, много чему поупражнялся и немало набил ссадин да синяков, как свойства внешнего, так и внутреннего. По новым свободолюбивым российским временам Боря Горев к поре, как мама поднесла ему братишку, не только наполучал в школе колов и двоек, перекрытых, впрочем, трояками, а то аж и четвериками, не только обучился самостоятельно разрешать с разнохарактерным учительством свои личные ученические трудности, чтобы никакие огорчения не выбирались за школьный порог и не достигали мамкиного знания, но и прошел первый мальчишеский ликбез: выпил полную бутылку пива, так шустро рекомендуемого народу в мерцающем окне бесстыжего "ящика", тайком потягивал сигаретки, одалживаясь, правда, у старших пацанов, любивших подначить младших, испытать их на взрослость, взять на понт. Однако ни разу еще не купил ни единой пачки на свои, то есть на мамкины деньги. Даже водочки он уже клюкнул, и не где-нибудь, а дома, когда мать и бабушка отсутствовали, что случалось очень даже редко, - так вот, исследуя мир, познавая себя в этом мире, он отвинтил пробку початой бутылки, налил себе полрюмки, ахнул разом, ожегся, побежал к крану и из него закусил сырой водицей щенячью свою отвагу познания. Посидел, вернувшись в комнату, перед распахнутой тетрадкой - голова затуманилась, закружилась, он пошел к кровати, забрался на нее и тут же уснул, а, очнувшись, ощутил пакость во рту и неприятную головную боль. Во, зар-раза!

Умел к тем годам он уже и драться. И не то чтобы вражда какая, или азарт, или норов дурной его к тому подвигали, а, можно сказать, простое географическое положение. Домик их деревянный, одноэтажный, с палисад-ничком, где росли золотые пушистые шары летом, сооружение вполне деревенское, по правде-то сказать и было самым деревенским, а просто невелик городок, коптивший по соседству, постепенно разрастаясь, постепенно же и проглотил бывшую деревеньку с домом, где жили Горевы, а школа, где учился Бориска, располагалась в старой городской черте. Деревенские, ходившие на ученье в город, были когда-то людьми второго сорта; еще в далекие, отсюда уже не видные времена деревенских поколачивали городские, и эта традиция, продравшись через революции, войны, победы и обратно же всякие контрреволюции, поразительно сохранилась, забыв первоначальные причины и следствия, но сохранив в генах подрастающих новых сопливых поколений эту дурацкую привычку - вдруг остановить ученика с дальней улицы и надавать ему по первое число без всяких объяснений. Что, понятное дело, взывало к ответным действиям.

Вот так и жили дети окраины захолустного, закоптелого, хорошенько подзапущенного городка: обучаясь помаленьку пить пиво, пробовать водку, получая двойки, превращаемые к концу учебного года - не без помощи самого же учительства - в обоюдобезопасные трояки, поколачивая друг дружку, без всякого, впрочем, зла и осатанения, достигая, наконец, радостного возраста расставания со школой и с домом, которое одних одаривало крыла-ми - и, растопырив их, молодняк улетал в дальние края. Другие так никуда и не убирались, привязанные к дому теми самыми безопасными слабенькими троечками, никому не нужными аттестатами без пристойных знаний, да еще помноженными на доступное пиво и водочку, всегда находящуюся в любом ближнем магазине. Да плюс к этому невнятное, смурное состояние пьющих мамань да папань, да хроническое отсутствие денег, да еле живой, опустевший, жалкий заводишко, когда-то опору всего городка, - этот завод особенно осаживал нерадивых: если, мол, даже у нас тут все невпопад и неладно, дак кому мы нужны в далекой, неведомой стороне?

Городишко бедствовал, помалу спивался, несмотря на отсутствие зарплат - видать, за счет старух-пенсионерок, старики-то на улицах встречались все реже, вымирали послушными рядами. Нигде в городе уж давно очередей не было - ни за пивом, ни за водкой, ни за копченой колбасой, и только в одном месте она, эта очередь, никак не кончалась.

Очередь эта единственная, правда, не на весь день, а по утрам, до обеда, собиралась в городском морге на территории местной больнички - бывшей при проклятом царизме барской конюшней. Но как же жаловал барин коней своих, если одноэтажное сооружение с толстенными стенами, будучи переустроенным в заведение для нездоровых людей, покрашенное, правда, неоднократно, но капитально так ни разу и не отремонтированное, спокойно выдержало семьдесят лет советской власти, да и еще готово, несмотря на крайнюю свою обшарпанность, выстоять невесть сколько и при наступившем "капитализьме".

Так вот, при нищей больничке, где кони когда-то уступили место людям, было отдельное, такое же нищее и убогое заведение, метров на пятьдесят отстоящее, без окон, предназначенное в прошлом, наверное, для хранения хомутов да сбруй, а потом преобразованное в морг.

Там по утрам каждоденно собирался люд, чаще всего потрепанный, немолодой: правда, детей да и внуков своих они всё же приводили - и перед квадратным этим бесхитростным сооружением, в мороз ли, в дождь ли, в ярую ли летнюю духоту, слева и справа от всегда распахнутой двери, приставленные к опаршивелым стенам, выставлялись крышки гробов. Были они синие, фиолетовые, с крестами из серебряной, а то и вовсе золотой фольги, наклеенными на цветную материю, а иной раз красные, безо всяких крестов - крышки эти последние не всегда означали мировоззрение покойных, скорее уж мировоззрение хоронивших их родственников. Да и не в том дело. А в очереди.

В зданьице том несчастном, видевшем немало слез, теперь отпевали православных, и это занимало время, а и тут же устраивали гражданские, без священников, панихиды, на что тоже уходило времени совсем не меньше. Так что одни покойники невозмутимо ждали, когда освободится место для прощания с ними, а пришедшие проститься живые молча терпели, когда выкликнут знакомое имя.

Тут же толпились полупьяные оркестранты из двух местных похоронных оркестриков. Опечаленные провожающие частенько бывали свидетелями, когда - нет, не конкурирующие, а почти родственно связанные трубачи, тромбонисты, и как их еще там, переходили вдруг из одной команды в другую просто потому, что то один, то другой из этих мужичков, уронив свой музыкальный струмент оземь и привалясь к нелицевой стороне морга, закатывал глаза и задавал, не смущаясь особости места, такого храпака со вчерашнего устатку и утрешнего опохмелия, что звук этот вполне заглушал негромкие голоса, доносившиеся из нутра печального пристанища.

3

Познавая мир, Бориска отчего-то особенно любил старый тенистый парк с толстенными размашистыми липами - наверняка до семнадцатого года рождения, увенчанными великим множеством грачиных гнезд.

По весне птицы орали во весь голос, возвращаясь с юга, ремонтировали свои дома, подавая людям бесполезный пример для подражания, демонстрируя силу и радость жизни, потом притихали, высиживая птенцов и самим этим фактом опять же укоряя людей; птенцов выкармливали, налётывая сотни вёрст в окрестные поля - за червем, гусеницей и всем прочим, что не противно малышовому птичьему вкусу, и далее - ставя детей на крыло, давая им опыт птичьего лёта.

Особенно любил Борис наблюдать за судьбами слёток, маленьких грачи-шек, не вполне еще оперившихся, но сумевших спланировать с высокого гнезда, да не способных еще подняться обратно и потому оказавшихся беззащитными на земле.

О! Слётки - это целый мир, полный страстей, трагедий, но и великих радостей…

Их охраняли родители. Дежурили по очереди, и если, к примеру, отец улетал за червями, чтобы накормить неслуха, - а от этого зависела его жизнь (наедаясь, птенец скорей оперялся, укреплял свою подъемную силу),

то мать ходила рядом, черным оком проглядывая пространство: вверх - нет ли ястреба или злостного воронья, готового растерзать дитятю, и по сторонам - не крадется ли хищница-кошка или блудливая непутевая собачонка, которая есть добычу не станет, но поглумиться и погубить малыша способна.

Отгоняя врагов, подтаскивая пропитание, грачи все же добивались желаемого, и нетерпеливые их чада через день-другой, а то и вовсе через считанные часы вдруг, яростно хлопая короткими крылышками, взлетали - пусть не на самый верх, не в безопасное гнездо, а всего лишь на нижнюю ветку, где их уже не достанет хотя бы собачье-кошачья опричнина. А там и до вершины недалеко!

Так вот, Бориска бегал в старый парк, вовсе не обращая внимания на тяжкое уханье похоронного барабана и пуки тяжелой трубы, гонял кошек и собак, если те направляли свои стопы к слёткам, помогая взрослым птицам оградить, оберечь малое беззащитное птичье детство.

4

Деревянный домик матери Бориса и Глеба, Ольги Матвеевны, стоял по самой середине деревни Горево, все почти жители которой носили общую фамилию - Горевы. Дед Матвей умер до рождения Бориса, про Глебку и говорить нечего - это дитя уж совсем нового времени.

Из материных рассказов выходило, что бабушка Макаровна, которую по имени Елена звали редко даже знакомые и соседи, а вослед за ними и самые близкие родственники, даже внуки, жила с дедом дружно, а потому как он был работник справный, крестьянин лошадный, то и появился у них этот дом. Потом Макаровна держала пару коров, поросят, ясное дело, курей и гусей, но лукавый город все это, можно сказать, постепенно украл и сожрал, потому что наполз на деревню, затоптал ее, затопил пятиэтажными серо-блочными хрущевками, матом, пьянью, пустыми банками да бутылками не только на улочках, но и в окрестных полях, постепенно превращаемых в лужайки. А живность, особенно такая серьезная, как корова, состязания с цивилизацией не выдержала и из хозяйства пропала. Отказались и от поросят, но еще раньше исчезли гуси и куры, потому как на асфальтовой, пусть и плохо укатанной, с промоинами и лужами во всю ширину, улице жить им стало невмоготу.

Не шибко заметно, но твердо деревенское семейство превращалось в городское. По утрам бабка Макаровна теперь не коров доила, а шла до ближнего магазина, размещенного в трехкомнатной квартирёшке недальней хру-щобы, и волокла в дом пару пакетов растворенного местным молзаводом заокеанского молочного порошка, чертыхаясь поначалу, но с годами привыкая к тому, что подает не природа, а власть.

Ей, Макаровне, казалось, что жизнь, ее окружающая, как-то очень уж сильно выцвела. Оставаясь в одиночестве, она изредка разглядывала себя в зеркало и с удивлением, замешенным на тоске, убеждалась, что глаза ее собственные тоже выцвели. Когда-то ярко-васильковые (за что, видать, и была приголублена немногословным, статным и работящим Матвеюшкой), теперь в помутневшем от времени старом, на свадьбу подаренном комодном зеркале отражались зрачки, будто вырезанные со старых блеклых обоев. Васильковый цвет обратился в серо-беловатый, а слезящийся взор, как она ни старалась, не превращался в былое сияние.

Это уж так от Бога устроено: печаль женская - это допрежь всего печаль материнская. И хоть дочь Макаровны Ольга, ее единственная крови-нушка, ни разу ее не обидела, ни разу в сторону не качнулась, никуда обочь не глядела и с первого своего мгновения на белом свете обреталась в скромном родительском дому - об ней только и болело материнское сердце, потому как Ольга оказалась страдалицей, никак не выладилась у нее вся последующая жизнь.

Когда она росла и училась, город уже наползал на деревушку Горево, и хоть старики не знали, как к этому относиться и каково им придется в городе жить, молодые глупо радовались, что больше они не деревенские, что

даже само название печальное - Горево стирается с карты района, а сами они становятся жителями хоть и затрапезного, грязного, убогого, но все-таки города. А название-то какое: Краснополянск!

Ну и требовалось найти себя, в городе-то. Оля нашлась. Пошла на курсы массажисток, потом пристроилась на работу в военный санаторий, на другом краю Краснополянска, тоже в бывшей деревне, где сохранилось каменное двухэтажное здание каких-то старых купцов; там отдыхали то боевые соколы, то танкисты с артиллеристами, никогда, правда, не воевавшие.

- Жисть, она и есть жисть! - вздыхала Макаровна, стараясь лишь согнуться, но не сломаться под тяготами этой "жисти". Да и чего ломаться, ежели ничего поделать нельзя… Слаб человек, чтобы против жисти бунтовать.

И все-таки не здесь таилась материна тоска.

Оля выросла вполне ничего себе. Росточку, правда, невеликого, но все при ней - и грудка, и гузка, и характер покладистый, без сбоев, и нрав покойный. Работящая же отменно! Весь дом на ней, и с малых лет - только готовка бабкина, да и та с годами отходила к Оле.

Без стонов, без причитаний, без модного в других семьях нытья о тяжкой бабской доле, о скудном заработке и отсутствии надежд, волокла Оля дом, и мать ждала, что приведет доченька мужа; вот тогда "жисть" и направится. Но она только понесла…

Всякие попытки материны пробиться сквозь стену молчания, сложенную Ольгой, оказались бесполезными. Даже слез дочериных она не дождалась - та все молчит да улыбается. Ни кто отец, ни как это случилось, ни почему Ольга даже не попыталась связать чадо своё с именем мужчины, ставшего отцом Бориски, - ничего этого мать не узнала. В метрику сына - ведь полагается же вписывать отцово имя! - она и вписала отца своего собственного - Матвея Макаровича. Получился Борис Матвеевич Горев.

Когда мать недоуменно возвращала дочери внукову метрику, та со смехом перекрестилась:

- Прости, батюшка родный!

Ох, и сколько дум перекатала в себе Макаровна по этому поводу. И что Олюшка влюбилась в случайного лихача, а тот ее бросил. И что был этот, может, летун, а пусть даже из бронетанковых войск, люб ей, но женатый однако ж. И что вовсе снасильничали ее, от безделья своего и разврата, эти майоры да капитаны мирных времен. И даже такое приходило в голову: сама дочка и набедокурила - попросила какого ни то приезжего красавца просто обрюхатить ее, потому как местная пьянь - сплошные, почитай, выродки, и от здешнего мужичонки ничего путного родить нельзя, кроме такой же непутевой пьяни. Тогда ведь, если задуматься, то и молодец, доча-то! Теперь ведь какой мужик пошел? До полудня спит, до полуночи бродит, пьянствует да дерется. И если родится от такого какой-никакой приплод, то надежд на отца не только в каком-то там незнамом воспитании, но и в простом прокормлении чада - никаких! Всё баба, жена то есть! Как уж она управится, так оно и выйдет.

Так что, порой с недоумением думала Елена Макаровна, дочь её, может быть, и права, что сына своего родила по строгому и душевному, пусть тайному, выбору, и род их от такой женской самоотверженности только укрепится новой кровью, иной, может быть, даже очень высокой породой. Вон сколько в санатории-то видных красавцев, умниц, а грянь война, так, наверно, и героев!

А уж если принять в расчет, что сейчас не то что каждая вторая, а чуть ли уж и не всякая подряд семья непременно разводится, - то выходит, что Олюшка-то кругом права!

Не все ли едино, рожден ли ребенок в браке, который обязательно должен рассыпаться в самый что ни на есть прах, или явлен, этот самый нестойкий брак обойдя вовсе - без лишних криков родительских, слез и оскорблений, которые, дело тут ясное, ни в каком положительном значении действовать не могут, а только губят, сбивают с пути неокрепших духом отпрысков.

И понемногу успокаивалась Макаровна, утихала с годами, лелея внучонка-первенца.

Миновало целых девять лет, когда Ольга, совсем взрослая женщина, снова вдруг округлилась. И снова родила мальчишку, смеясь и ни в чем не признаваясь.

5

В родственных чувствах немало скрытых таинств, неспроста ведь родня некоторая хуже стаи бродячих собак, только и грызутся между собой, и так бывает, что совсем посторонние люди зачастую благородней и снисходительней близких по крови. О братстве тоже немало различных суждений произнесло человечество, и среди них едва ли не самыми удивительными звучат слова: брат мой - враг мой. Действительно, чего только не бывает в людском мире, но немало же и верности, и памятливости, и почтения к родным по крови, так что истинно: всякое, всякое есть посреди нас, грешных.

Но вот братство Бориски и Глеба, рожденных от разных отцов, но одной ведь матерью-то, ею, ее тихой любовью и скрытым от всех, но сильным желанием родить, видать, и детей ее одарило каким-то поразительным чувством взаимного влечения.

Пока Глебка был маленьким, Борис радостно таскал его на закорках, изображая лошадку, чем бесконечно радовал малыша. Он даже приспособил как-то бельевую веревку - сплел из нее что-то вроде простенького сидень-ица и ходил с братом по городу, удобно усадив его за спиной - не зная даже намеком про восточную традицию, по которой женщины, да и мужчины по необходимости, носят малышей за спиной, исполняя тем еще и важную защитную функцию. Ведь прижатое к спине взрослого человека дитя согревается его теплом, и многие болезни минуют его потому, что впереди, защищая его от ветра, дождя, холода, движется надежное, теплое, родное тело. И Глебка отвечал на братову готовость быть его личной лошадкой всем существом своим: обнимал, как мог, Борискину спину нешироким малышовым объятьем, подпрыгивал в седёлке своем, будто справный казачина, и, не умея еще кричать, пищал в восторге, исполненный самого невинного счастья и преданной любви.

Это лошадку подгоняло, вело вперед. Она то рвалась бегом, то замедляла ход, и тем, и другим вызывая равно восторженный писк за спиной, который Бориску удивительно вдохновлял. Будто года смыкались, и он приближался искренней этой радостью к несмышленому своему братцу. Откатав Глеба по дому, огороду и ближним окрестностям, Боря в какой-то момент решил ознакомить наездника с пространствами дальними и понес его в старый парк.

Глебке уже стукнул годик, стало быть, Бориске десять. Он был увесистый, развитой, крепкий паренек, которому, на иной взгляд, не ребенка за спиной тащить было бы сподручнее, а прогуливаться, допустим, с девочкой или хотя бы гонять на велосипедах в мальчишечьей безоглядной стае, а то и, по нынешним временам, пивко посасывать, возлежа на солнцепеке.

А Бориска шел по улице, туманно улыбаясь, нес за спиной брата, и о чем-то они кратко перемалвливались, вполне довольные друг другом и отлично друг друга понимающие.

Борис, как молодой жеребчик, проскакал в парк и начал знакомить малыша с тамошними особенностями, показывая грачиные гнезда, может быть, даже объясняя, кто такие слётки и в чем трудности грачиного воспитания. Впрочем, пожалуй, он просто поворачивался и так, и сяк, понимая ограниченность братниного взгляда из-за собственной спины - обращал его внимание на древние липы, на густые кусты и скачущих в них птиц, на стоящие обочь приземистую больницу и морг - просто так, без всякого умысла, как на топографические объекты. И ничем это путешествие не было бы отмечено в их судьбах, кабы не группка ребят из Борькиной школы, которой со временем предстоит стать и школой Глеба.

В небольшой той группке, человек из шести-семи, были не только мальчишки, но и девочки, что определяло общую температуру их компании,

слегка подогретую все тем же вездесущим пивом: у кого прихваченная за горлышко меж пальцев, у кого зажатая всей ладонью полуотпитая темная бутыль. Компании такие почти всегда опасны - желанием каждого выказаться друг перед другом, мальчишечьим стремлением быть достойней и смелей других в девчоночьих глазах; девчоночьим, порой весьма глупым, желанием подначить пацанов, подтолкнуть их к тому, чтобы повыпендривались они перед ними просто так, без смысла и толку.

Все ребята в той компашке были постарше Бориски, всякому лет по три-надцать-четырнадцать, и они, конечно, хорошо знали Горева по школе.

В ином месте и в иной час, особенно каждый порознь, они бы, эти ребята, может, и улыбнулись двум братьям, скачущим по парку, но теперь они были кучкой, пусть немногочисленной, но единодушной даже и не во зле, а в желании поёрничать, поиздеваться, поизмываться над добром, захваченным врасплох.

Столкнулись они на узенькой тропке - дорожек-то прогулочных в парке не имелось, никак не разойтись: Бориска с Глебкой за спиной, молчаливо и понимающе притихшим, и рогочущая, малость хмельная и задиристая кучка старших.

- Ой, умора-то, умора! - визжала долговязая некрасивая девчонка, на которую, как хорошо знал Бориска, в школе парни внимания не обращали, а была она всегда частью толпы. И, наверное, оттого, словно бы всем в отместку, восполняла свою некрасивость липучей настырностью и громкоголосой хамоватостью. Вечно она норовила в первые ряды - и за партой, и на собраниях, и руку всегда первой тянет, и орет на переменках оглушительнее всех. А если кучка собирается - эта тут как тут.

Вот и сейчас заорала:

- Ой, умора, глядите, в штанах, а нянька! Эй, Горев, глотни-ка лучше пивка!

Да уж! Во всякой собачьей стае непременно есть шавка, которая лает громче всех, раньше всех бросается к объекту нападения, правда, потом дает другим псам обогнать себя, отстает, и гавкает уже чуть сыздали, блюдя личную безопасность. Такой же была и эта долговязая.

Из-за нее выскочили два или три паренька, протягивая Бориске свои бутылки, и ничего уж такого они обидного не крикнули, просто кривлялись, хохотали, повторяли вслед за долговязой:

- Нянька! Нянька!

Много разных чувств всколыхнулось в Бориске. Первое среди главных - беспокойство за Глебку, но оно первым же и отступило: нет, не могли эти ребята, хоть бы и напились они пьяным-пьяны, что-нибудь гадкое маленькому сделать; речь явно шла только о посрамлении Бориного достоинства, а это уж другая песня.

И вообще, неизвестный батяня наградил сына стойким, терпеливым характером и холодным расчетом. Боря и в других положениях сначала мучительно думал, отсекая возможные погрешности, перебирал варианты, а выбрав нужный, действовал споро и без оглядки на последствия.

Будто раздумывая, внешне даже лениво и неуверенно, он ссадил Глебку со своей спины, прислонил его к толстому стволу столетней липы, наказав несмышленышу, чтоб сидел и не шевелился (тот понял и нахмурил брови), а потом намотал на правый кулак бельевую веревку, из которой свил для брата наспинное сиденье.

Быстро подскочил к парню, ближе всего к нему стоявшему.

Тот все еще лыбился, глупец, не понимал, что за кривлянья и издевательства, пусть даже ему одному лишь из всей толпы, причитается оплата в довольно твердой валюте. Бориска схватил левой рукой бутылёк, который ему протягивал этот парень, переступил с ноги на ногу, заняв удобное положение, и рукой, обмотанной бельевой веревкой, двинул кривляке в челюсть.

Парень был как минимум на голову выше Борьки, но послушно свалился безмолвным мешком, убедительно поразив своим падением остальных. А Борька не терял мгновений. Пока задиры ошалело осмысливали происшедшее, он подлетел к дереву, саданул по нему бутылкой, отбил дно, как все

они, нынешние дети, не раз видели в кино и, повернув к врагам горлышко с острыми зубьями, кинулся на толпу.

Девчонки завизжали, и громче всех Дылда, а парни кинулись врассыпную. Как толпились они впереди той некрасивой и длинной, когда наступали на Борьку, когда дразнили его и протягивали свои бутылки, так и сейчас мчались сломя голову, обгоняя ее, и тут уж горластой никто не мог помочь. Борис, не церемонясь, сбил ее с ног, занес над ней левую руку с острым своим оружием.

- Ну, что, визглявая, - спросил он как-то спокойно и совсем не по-детски, - будешь еще голосить?

И пивной дух, и природная крикливость куда-то враз делись, она не говорила, а шептала:

- Мальчик! Горев! Прости! Пожалуйста!

Бориске очень хотелось оставить ей какую-никакую память об этой ее неправедной выходке - может, чиркнуть острием по тощей, цыплячьей какой-то груденке, даже и титек-то у ней не видно? Или, может, кофтенку разрезать? Но стало вдруг отчего-то жаль эту беспутную деваху - и кофтенка на ней не новая, бедная, да и джинсы какие-то уж шибко затертые, хоть это и модно, да тут, ясно что секонд-хэнд, ношеное да брошенное кем-то барахло…

- Что ж ты, дура, нарываешься? - спросил он уже без всякого азарта или злости, по-взрослому жалеючи, встал, даже руку протянул, почтобы помочь.

Но Дылда руки не приняла, вскочила, побежала, бутылку свою не бросила.

Когда отодвинулась на безопасное расстояние, к своим, жалко скученным у кустов, крикнула оттуда:

- Гад! Ну, погоди! Ты еще получишь!

И отхлебнула пива, высоко задрав голову - утешаясь, видать.

Бориска размотал веревку, усадил в сиденье маленького Глеба и пошел домой. Глебка за спиной подпрыгивал и смеялся, глупышка. Праздновал победу по-своему, по-малышовски. Не понимал, что такие дела просто не сходят.

6

Через пару дней Бориску отвалтузили. Довольно обидно - прямо возле школы. Обычные, ничем не отличимые от других семиклассники, человек десять, не меньше, вдруг оборотились в злобных собак. Побросав сумки, окружили Бориса и начали его лупцевать. Кто норовил заехать кулаком, а кто и ногой.

Он уворачивался как мог, одному-другому неслабо съездил в ответ, но сила солому ломит; его-таки сбили с ног. Вскочив, он резко кинулся вперед, прорвался сквозь окружение и рванул в сторону дома под оскорбительное улюлюкание и всякие унижающие слова. Это было самым обидным.

Дома Борис долго обливал лицо и всю голову холодной водой, морщась, утирался, потом сидел напротив Глебки. Что тут скажешь? Да и такому-то мальцу. Проговорил только:

- Мы это так не оставим! - И, меняя тон, усмехаясь, прибавил: -

Сэр!

Зато маленький будто того и ждал. Засмеялся, закатился, будто и в самом деле уловил тонкую иронию и смысл высокого обращения. Ну и Бори-ска захохотал. А отсмеявшись, пошел на улицу. Глеб, конечно, братан, но малый, с ним не посоветуешься, а требовалось придумать что-то посерьезнее.

Борис не строил внятных планов, но подрастающих огольцов всегда ведет интуиция, а когда против тебя выступает целая куча противников, неписаное тайное знание подсказывает: надо объединяться. Но с кем?

В каждом малом селении, а то и на каждой улице небольших городов - про большие лучше смолчать, - живут и переливаются из поколения в поколение свои стайки, стаи или даже стаищи, меняясь с годами, то мельчая, а то расширяясь. Малый народ этих сообществ чередуется, пребывая в пол-

ной зависимости от жизни улицы, а значит, своей державы, от целей ее и высот, побед и поражений. Бывают времена, когда стайки эти злобны и слабы от голода и безделья, бессмысленны от бессмысленности взрослых, с которыми они обретаются по домам да квартирам. И злобность эта редко когда утихает сама по себе, всякий раз стараясь отыскать выход и назначить виноватых. Слабые поодиночке, злые дети, сбившись в стаи, становятся опасны, как свора бездомных собак.

Однако коренные горевские жители примерно Борискина возраста, пусть и было их немного, отличались отменным здоровьем и ловкостью. Может, молоко коров, давно уже отогнанных на мясокомбинат, но все же испитое в самые малые, нежные лета, тому причина, может, свежий воздух, все еще натягивающий по вечерам с удаляющихся от людей лесов и полей, - кто знает? Но одно неоспоримо: были они покрепче, посильнее, повыше, поплотнее не только своих городских сверстников, хиляков и слабаков. Жаль только, маловато было крепышей этих…

Витек вот, Горев тоже, по прозвищу Головастик, данному за громадную просто, профессорскую какую-то башку, которой он, правда, задачки раскалывал с трудом, но если бил кого-то в живот широким лбом - валил с ног запросто. А потому даже Бориска, разговаривая с дружбаном Головастиком, по мере накала спора ли, простого ли какого расхождения, предпочитал от него отступать на шаг-другой, - не в целях личной безопасности, а просто так, на всякий случай.

Васек Горев, кровный и старший брат Витьки, странным образом на него не походил ни чуточки. Наверное, энергия, потраченная на создание Вить-киной башки, в Ваське оказалась направленной в его непомерный рост: числясь семиклассником, по высоте своей он был не то что на выпускника похож, но и вообще на взрослого дядьку, только тощеват. Ясное дело, это не беда, и такой Васька к концу-то школы, если, конечно, выдержит сильное умственное напряжение, подотъестся, наберет мясной массы, станет просто могучим мужиком, позабыв к той поре свою отроческую и внешне обидную кличку Аксель - сокращенно от иностранского слова акселерат, произнесенного кем-то из учителей-умников, потом переделанного в более понятное, правда, слегка техническое - акселератор, а потом уж и вовсе в Акселя, будто имя какое-то немецкое.

Еще одно семейство других Горевых - в самом конце бывшей деревенской, ныне городской улицы, грело и пестовало под крышей старинного пятистенка аж трех крепышей, которых звали Петя, Федя и Ефим. Были они погодки, похоже, родители их, тетя Аня и дядя Паша, когда-то позволили себе отвязаться и не крепко задумались о том, как станут жить такой оравой. Пока парни были совсем малы, родители изнурялись, валились с ног от трудов тяжких, но, не имея образования, связей, достойной работы, спасались одним лишь огородом да жалкой живностью. Потом тетя Аня пристроилась в кафе, поварихой, кажется, и не за счет денег, а, наверное, за счет продуктов с кухни зажили эти Горевы чуть получше, а потом и совсем даже ничего.

Женщины-соседки замечают все всегда первыми, и пошел по бывшим деревенским деревянным домишкам слух, будто Петька, Федя и Ефим, достигши возраста частичной уголовной ответственности, за нее, уголовщину, и принялись. В местных газетках и по городскому радио стали сообщать, что завелись откуда-то бандиты, которые то подломят уличный киоск, а то и мелкий магазинчик, где не установлена сигнализация.

Потом стали сообщать, что грабанули магазинчик и с сигнализацией, и охрана скоро прибыла на место происшествия, да никого не нашли. Грешили на приезжих из большого города, который подымливал, пошумливал, по-ухивал в двадцати верстах от своего малого, никому не нужного, умирающего спутника. Но меткий женский глаз заприметил, что Петя восьми лет, Федя - девяти лет и Ефим - десяти чего-то вдруг жуют недешевую жвачку и оплевали ею весь транзитный асфальт, и вовсю курят сигареты "Мальборо" в красных с белым коробках, а это не всякому взрослому-то по карману. И вообще сыто рыгают! "Откуда дровишки?" - напрашивался извечный

русский вопрос, непроизносимый, впрочем, вслух. Однако вполне несовершеннолетние Петя, Федя и Ефим наивно таращили свои невыразительные серые шарики, хлопали белесыми ресницами, ерошили свои белобрысые

"бошки" и молчали.

А зачем говорить, если ни о чем не спрашивают?

7

Был, конечно, и еще народец в Гореве, но те еще мелюзга, будущий, конечно, кадровый резерв, но это предстоящее из десяти-то с немногим лет проглядывает невнятно и туманно. В общем, слаба была в ту пору горевская детвора, и Бориска не велик шиш, в атаманы никакие не годился, скорей уж Витька Головастик да Васька Аксель могли на это претендовать, хотя бы и по возрасту - были они все-таки постарше, - но той порой и братаны-то гляделись еще мирными телятами, хотя и помыкивающими уже юношескими, с хрипотцой, голосами, сбиваясь с фальцета на баритон и крякая при том, да и охотно уже матерясь.

Подумавши, Бориска направил свои стопы к братанам Горевым. О приключениях последних дней рассказал прямодушно, не таясь. Братьев возмутило подлое коллективное нападение, а ведь и они в той же школе учились, вот, знай бы заранее, на троих-то, небось, рахнулись полезть, а если б еще прибавить Петю, Федю и Ефима…

Принялись соображать: шестеро против десяти, это как? Слабовато? Или в самый раз? Нет, ну, ясное дело, против шестерых не поперли бы, каждый Горев хоть куда, - а один на один все котомки отдадим, - но все же и преимущества никакого. Надо бы еще землячков - поболе или поумелее.

Была осень, сидели они на бревнышках возле Витьки-Васькиного дома, крутили пальцами в собственных носах.

- Надо чему-то научиться такому, - сказал Бориска.

- Боксу, что ли? - спросил Головастик.

- А есть еще карате, - поддержал Аксель, - джиу-джитсу, еще что-то там такое, вон даже президенты не брезгуют, а мы чё?

- Президенты президентами, - протянул Бориска. - Они люди ученые, образованные, им можно на ковриках, на этих самых татами. А мы…

- Ну и что?

- А вот что: раз - и в нос, и с копыт долой, понимаешь? В нос, и с копыт! Дважды два.

- Значит, бокс? - догадался Аксель.

- Бокс, - кивнул Бориска. И все вздохнули. Никакого бокса в их городке и в помине не было…

Расходились с бревнышек тяжеловато. Навстречу попалась троица: Петя, Федя и Ефим. Обрадовались, встретив однофамильцев, разглядев Бори-ску, предложили притырить из дому пивка. Витька с Васьком согласились, но Борис уперся - не хотелось ему этого проклятого пива, хотя забыться, просто от всего отключиться он бы и не возражал.

А от угощенья все же ушел. Дома его ждал Глебка. Прибежал и прижался всем своим хлипким тельцем, будто к отцу.

Вот тут Бориска всхлипнул. Он и сам не знал, как можно к отцу прижаться, припасть, потому что не знал отца, но вдруг к нему, еще мальчишке, припадает младший братик, и в нем совсем нежданно вздрагивает, просыпаясь, какое-то новое, совсем не детское чувство. Не только любви к Глебке, не одно только желание прижать братика к себе и обнять, но и еще что-то посерьезней, повзрослей. Какой-то такой груз привалил на плечи. Это была внезапная, тяжелая о Глебке печаль - как он вырастет, кто его защитит, каким станет?

Как просыпается отцовское чувство? Вот уж истинно серьезный вопрос, на него и ответишь-то не сразу.

Но спросим попроще: не есть ли чувство братства, чувство любви мальчика постарше к младшему, одной крови, человеку, желание его защитить

от бед и злых сил - предчувствие своего отцовства, пролог к будущей взрослости и страха за другую жизнь? Пожалуй, да.

И Бориска всхлипнул от небывалой новизны чувства, которое нахлынуло на него, как нежданная высокая и теплая волна. И две маленькие слезинки выкатились из его глаз.

Слезы были легкие, светлые, даже, может быть, радостными их можно назвать. Со слезами мальчишечьими выходила горечь поражения, незнания, что делать и как быть дальше, а их место - место скупых, почти мужичьих слез - занимала теплая и добрая радость за этого малыша, беззащитную эту и наивную маленькую жизнь.

Боря чувствовал, как вливается в него с любовью еще и сила, но это вовсе не физическая была сила-то, а уверенность, успокоение, обретение твердого знания, что делать, если его братишке нанесут обиду.

8

Бориска не сразу понял, что мать и бабушка с удивлением и даже вроде как с непониманием вглядываются в ласку и тепло братских отношений. Он это почувствовал. Но постепенно, догадками, предположением.

Мама и бабка как-то стали затихать, когда Бориска входил в дом, а Глебка, едва научась ходить, несся ему навстречу. Но даже ушибов на торопливом пути к брату Глебка не замечал, боль пропускал мимо - так захватывала его всепоглощающая радость.

Борис становился на коленки, чуточку отводил в сторону лицо, чтобы Глебка не стукнулся головой о его подбородок, а мог беспрепятственно припасть к братовой груди, широко распахивал объятия и с улыбкой, чаще молчаливой, прижимал его к себе.

Вот это-то молчанье мальчика, уже одиннадцати лет от роду, больше всего и поражало родных женщин. Что-то было в нём не по летам взрослое, неправдоподобное, чего-то таинственно обещающее. Но чего?

Мама и бабушка примолкали, глядели на встречи братьев украдкой, иногда и слезы смахивали, но никак рассуждать об этом себе не позволяли, как и хвалить братьев. Боялись сглазить?

Взрослые женщины оберегали братишек, не вмешивались в их привязанность, и в этом заключалась нежданная мудрость: детские чувства ничуть не слабее взрослых, и если их не подхваливать, не корректировать, не оценивать, они сами разовьются и укрепятся во что-то важное и сильное, способное пройти самые трудные испытания.

Глебка набегал на Бориску, они обнимались, это была традиция, почти церемония, любимая обоими, и сколько бы раз, даже неподалеку, во двор или огород ни выходил Бориска, переступив порог избы, он падал на колени перед маленьким братцем, и тот несся ему навстречу, даже, бывало, прямо с горшка соскочив, и бухался в молчаливые объятия.

При этом малыш обладал какой-то пронзительной интуицией.

Когда Борис уходил в школу, младший брат относился к этому как важной необходимости и провожал старшего, помахивая ладошкой. Или же, помня уроки бабушки, ладошку свою целовал, а потом дул на нее изо всех сил - чтобы воздушный поцелуй сопроводил старшего брата на труды незримые.

Таким же манером он провожал его и на какие-то деловые отлучки. К тем же братьям Горевым на бревнышки, где молодые бойцы могли держать совет. Однако, если в намерения Бориса входил свободный полет, пусть даже с промежуточной посадкой на тех же бревнышках для пары глотков пива, притараненных из неведомых закромов Петей, Федей и Ефимом, Глебка или начинал строго сверкать очами, подозревая Борю в отступлении от братства, или без всякой причины начинал подвывать, сначала весьма сдержанно, что означало мягкое предупреждение. А если Борис молча глядел в сторону, отводил взор, то завыть мог наподобие пожарной сирены. Старший все это уже знал, заведомо чуял и глаз чаще всего не отводил, сознавая, что,

2 "Наш современник" N 2

17

похоже, надо делиться с младшими не только хлебом, водой, но еще и свободой.

Итак, всё чаще они рассаживались на этих бревнышках, смешной семерик: Глебка непременно в серёдке, как бесспорный центр мироздания, рядом Борис, а вокруг, уже без всякого расчета и всякий раз по-разному (три плюс два или два плюс три) - братья Горевы из разных однофамильных семей, возможно, все дальние родственники, что, в общем-то, сей момент никого не беспокоило: в детстве дружба важней родства.

Они болтали о всякой разности, попивали пивко, притом Глебка, бывало, тянулся неразумной ручкой к бутылю, что вызывало легкий, вполне понимающий смех братства. Потом кто-то из трех погодков спускался в домашние погреба, откуда малышу доставлялась или кола или банка фанты, а то и просто газвода. Складывалась весьма забавная картина: у всех семерых, включая крошечного Глебку, в руке по бутылке, а лица серьезные, сосредоточенные.

Посидев на бревнышках, семерик отправлялся на прогулку - просто так, от нечего делать. Чаще всего они шли единственной дорогой бывшей деревни на самый край города. Асфальт кончался, начинался глинистый проселок с неглубокими, долго не высыхающими лужами. К краю своему бывшее Горево словно редело, выдыхалось, между деревянными старыми домишками шли прогалы - кто-то съехал, а дом разобрали, а то и просто сожгли, и улица напоминала щербатый, с выпавшими зубами рот то ли старика, то ли ребенка.

Самый последний дом в этом ряду был совсем мал, походил на игрушечный, от силы четыре на четыре метра, да еще и со стеклянной верандой в том же метраже, а рядом сарай, где жила последняя в Гореве корова с человеческим именем Машка. У Машки была, понятно, хозяйка, владелица игрушечного домика по отчеству Яковлевна, имя ее, похоже, все забыли.

С Яковлевной Бориска был хорошо знаком, по поручению мамы или бабушки он часто прибегал сюда за настоящим, а не магазинным молоком для Глебки, и старушку серьезно уважал по причине, не им, а взрослыми объявленной. Была она не просто последней хозяйкой последней коровы, по крайней мере, в бывшем Гореве, а и на всем этом конце города. Её упорное сопротивление городскому наступлению все признавали особенным, осознанным и, значит, идейным. Хотя старуха ни с какими флагами не ходила, лозунгов не выкидывала и интервью не давала по той простой причине, что ее мнение никого, кроме горевских, не интересовало, но уж они-то передавали слова Яковлевны из уст в уста и из дома в дом. А старуха всего-навсего и говорила-то:

- Я как этого растворённого казённого молока попью, так и помру. Смерть ее никого сильно не волновала, давно уж ей срок пришёл, но она

все жила и жила, забыв счёт своим годам, и одно приговаривала:

- Казённое молоко хуже смерти.

Есть такие слова и темы, которые у понимающих людей смеха не вызывают. У непонимающих - да, но горевские к ним не относились. Да и носила Яковлевна общую всем фамилию - Горева. А жила совсем одинёшенька, и уже никто вокруг не помнил, была ли у нее какая родня…

Вредно, однако, так заживаться.

Селение с этого краю оканчивалось березовой рощицей, и сквозь редкие столбики светлых, как свечи, дерев, привязанная к одному из них, всегда паслась Машка - корова как корова, замечательная, однако, тем, что была она, как сказано, последней в деревне и даже на целой городской окраине, но кормила исправно своим молоком хозяйку Яковлевну да редких совсем горевских младенцев.

Увидев Яковлевну, ребятня недружно, но вежливо здоровалась с ней, и та улыбалась, кивая, ощеривая почти беззубый рот. А проходя мимо Машки, мальчики всякий раз поворачивали головы к ней и тем, хоть и не равняясь в строю, все же отдавали честь добродушной знакомой животине.

Березовая рощица перебегала дорогу, окружала со всех сторон, но ненадолго, потом обрывалась, и за ней сразу начиналось поле, разрезанное извилистым рвом, по дну которого текла меленькая, по колено, речка с необыкновенным названием Сластёна.

Дорога сползала в ров и на другом берегу речки этой взмывала вверх, довольно круто, так что не всякая машина могла тут проскочить, и потому путь этот считался тупиковым. Горевский семерик полагал, что обладает неким правом собственности на кусок речушки от дальней излучины слева до столь же дальней излучины справа. Вот там пусть лезут в воду все кому не лень, а здесь право первости, и не просто так, но по наследству, принадлежит им.

Всякие нарушения своего права на кусок речки остро переживали не только ребята, но и вся бывшая деревня, но поделать с этим ничего не могла. Время от времени, хотя и нечасто, по дороге мимо состарившихся деревянных домишек, разбрызгивая лужи, проносились кавалькады из двух-трех, а то и четырех автомобилей со включенной на всю мощь музыкой, и из-за рощицы чуть не до глубокой ночи доносился ор и пьяные крики взбесившихся пришлецов. Вместо того чтобы, по здравому разумению, утихнуть, услышать тишину и птиц, они продолжали орать, прыгать под яростные звуки оглушительной музыки, крушить орешник на берегу речки, ломать деревья, жечь костры - одни для шашлыков и кебабов, а другие просто для дыма, чтобы отогнать комарье, и после этого сущего погрома не день и не два приходила в себя речка и ров, по которому она протекала, и берега, до того цветшие и ромашкой, и васильком, и чебрецом, после нашествия вытоптаны были до простой бедной грязи.

Бориска, бывало, и в одиночку, а чаще с братками и Глебкой за спиной, сторожко подходил к краю речки после таких чуждых наездов. И хотя они не разговаривали между собой о человеческом паскудстве вообще и о природе в частности, души их бунтовали и страдали. Тихая, не объяснимая словами ненависть поднималась откуда-то снизу. И хотя ни у кого нет прав на эту общую речку, - дело ясное, несмотря на все их детские фантазии, - чувство они испытывали такое, будто кто-то чужой без спросу вошел в их дома с грязными ногами и все истоптал, испакостил, оставив им непроизнесенный вопрос: зачем, почему? По какому праву?

В тот день, еще разогретый для Бориски недавней стычкой в парке и совсем свежей возлешкольной расправой, не утихшими желаниями отомстить обидчикам и душевной смутой незнания, как это осуществить, они нежданно застали там того высокого парня, которого еще в парке уронил, ударив в подбородок, Борис.

Странно, но парень был один, сидел на берегу, опустив голову, а когда поднял ее, увидел целый семерик и в центре его Бориску все с тем же малышом за спиной, и в глазах его мелькнул ужас.

Но только мелькнул. Он отвернул лицо, снова опустил голову. Сидел же неловко, как-то сжавшись, положив руки на длинные колени, а на руки - голову.

Бориска клокотал. Все в нем перемешалось - и хорошее, и дурное. Из хорошего, хотя и не вполне справедливого - уязвленное чувство собственности на этот отрезок речки, куда лезут всякие там… А из плохого - чувство безнаказанности: ведь что бы ни сделал Боря этому длинному сейчас, все в его воле и праве…

Однако вот что было самым нечестным: в парке он врезал длинному как следует, но не помнил его среди тех, кто валтузил его возле школы. О какой такой мести можно думать… Но ссадив Глебку, передав его на руки Акселю, Борис подошел к парню. Тот все так же, будто и забыв об угрозе, подступившей к нему, молча сидел на краю рва, положив на руки голову.

Борису послышалось, будто парень плачет, да и плечи его мелко вздрагивали. Мельком подумалось, что лучше бы остановиться, но на него смотрели пятеро. А Глебка сверкал своими восторженными глазенками, которые всегда ожидают чуда.

2*

19

Он подошел к парню со спины и, слегка разогнавшись, толкнул его. Тот коротко вскрикнул и кубарем полетел вниз. Сначала стукнулся о берег, потом плюхнулся в воду.

Горевский народ восторженно заорал, заметался по берегу, норовя добавить, если не кулаком, то словом, но Бориска рукой остановил мстителей.

А парень в джинсовом костюме стоял по колено в воде, трясся, плакал уже не таясь, и вдруг крикнул, обращаясь к Бориске:

- Фашист!

А потом всем крикнул:

- Фашисты!

Народ от неожиданного ругательства обомлел. Парень, хватаясь руками за землю, соскальзывая и срываясь, выбрался на крутой берег, отбежал в сторону и, оборотясь, крикнул изо всех сил:

- Что вы за люди!

Он бежал к роще, к городу и громко, навзрыд уже, никого не сторожась, плакал, а троица свистела ему вслед. Глебка радостно прыгал на руках у

Васьки Акселерата. А Головастик вдруг сказал:

- Это Глебов из восьмого. У него вчера и отец, и мать накрылись. Бориска обмер:

- Как это?

- А так… Ехали на "Жигулях", пьяный шоферюга самосвалом сбил и раздавил…

Борьку будто в поддых кто-то ударил. Ноги ослабли, стали просто ватными. Он опустился на колени, свесил голову, спросил, едва слышно:

- Что же ты… Раньше-то…

10

Каждый из нас, пусть порой и нечаянно, совершает неправедные поступки. Одни рано или поздно стираются, исчезают вовсе. Но другие неотвязно скребут память, нежданно напоминают о себе и, смыкаясь с другими событиями жизни, вдруг оказываются чем-то вроде греховных отметин, за которые однажды - так или иначе - неминуемо приходит расплата…

Вырастая, становясь старше, а потом приняв на себя неизбежные тяжкие испытания, Борис то и дело возвращался к детскому своему греху, когда толкнул с обрыва такого же, как он сам, бедолагу.

Бориска сразу приготовился к этому: понести наказание. Пусть бы снова налетела на него толпа, пинала по бокам и в спину, целила в лицо - он бы и не пикнул, и жалиться никому бы не стал - виноват, получи!

Но никто его не трогал, никто даже слова не произнес, и оттого душе было очень больно, будто кто-то снова и снова скарябывал коросту. Не мог он простить себе подлость, пускай нечаянную. Пытался себя представить на месте Глебова. Ну, отца у него, предположим, не было и нет, но исчезни вдруг разом мать и бабушка… Жутко даже вообразить!

Сердце сжималось, весь он обмирал, покрывался холодной испариной: да это же конец жизни, конец всему. Куда он с Глебкой денется? Кому нужен? Как сумеет жить дальше?

Будто страшную явь какую, отмахивал он руками это наваждение. Вскакивал, бежал куда-нибудь в сторону, если не на уроке сидел. Старался обратно в жизнь включиться, потому что такие вот мысли были ведь из жизни-то выпадением. Какой-то обволакивающей хмарью, ужасом…

А Глебов в школе больше не появлялся. Все от того же Головастика Бо-риска узнал подробности, рвавшие душу в клочья: погибших родителей похоронили, а Глебова увезла дальняя родня, куда - неизвестно.

- Может, сбагрят в детдом, - нахмурился Витька.

- Почему? - спросил Бориска. - Родня-то есть…

- Вроде есть. Да кому он теперь нужен. Разве только квартира его… Спорить дальше на такую взрослую тему никто не решился, еще пока не

по летам оказалось, но Боря совсем скуксился, и Головастик его понял, точно так же, как и Акселерат.

- Ладно тебе, не переживай! - хлопнул по плечу Витька. - Ведь ты же не знал!

- Все мы дураки, - обобщил Васька.

Тем собеседованием все будто и завершилось.

11

Жизнь двинулась дальше, ни шатко, ни валко, а все же еще одним сотрясением закончилось лето.

В каникулы Бориска обретался дома, с бабушкой и малышом. Лагеря старых времен, когда-то окружавшие Краснополянск, или растащили на стройматериалы местные дачники, а кое-что и прямо на дрова, или, напротив, застроили двухэтажными коттеджами, расквадратили заборами один другого выше, распродав предварительно ранешнюю пионерскую землю, на сотки, пока не шибко драгоценные, как при столицах и больших городах, но все же и не дешевые уже, нараставшие ценой год от года. Взрослые поговаривали, что и главный, в двадцати верстах, город не просто заглядывается на земельные краснополянские возможности, но и уже делает первые финансовые вложения.

Словом, толковали всякое, и довольно охотно, лишь изредка вспоминая, что всё это ребятне принадлежало когда-то да организациям, обязанным об этой ребятне хлопотать и заботиться. А теперь уж ничего из того доброго и почти совсем бесплатного, чего и вообразить нельзя, не осталось в помине.

Не для них лес рядом, и речка, и лагеря бывшие - едва не в каждой роще. Детям оставался ныне один только двор, хорошо еще, если не общественный, да дороги - асфальтированные или мощеные. И превеликое множество ларьков, киосков, магазинчиков, которые, как в каком-то диковатом и уж вовсе не русском городе, заняли все площади, все первые этажи, подъезды, подворотни - только и знают, что завлекают всякой ерундой - от китайских дрековых тряпок, обувок, магнитофонов до все заполонившего пива. Пей, молодняк, жри, одевайся, тырься в телевизор и ни об чем не думай: рай, да и только…

Так что перед Бориской, выходящим со двора, было только два пути - или в город, залепленный грошовыми магазинными вывесками, будто больной цветными пластырями, или от города - к речке, к березовой рощице, за которой начиналось другое поле, а там и новая, незнакомая, но чудная своим светом, высотой непорочно белых березовых стволов и шелестом листвы роща.

И вот в самой ближней роще, где паслась корова Яковлевны Машка, снова настигло Бориску что-то…

Как будто известие о чем-то неведомом.

Еще накануне, возвращаясь к вечеру из пробежки по дальним полям, ясное дело, с Глебкой за спиной, Борис услышал частое и тревожное мыканье Машки. Он, однако, значения коровьим возгласам не придал, мало ли чего не бывает.

Но утром, когда они еще завтракали, мыкающий коровий голос послышался снова - в открытую форточку. Бабушка, расставляя тарелки с пшенкой да вареные яички, заметила тоже:

- Видишь, чего-то неладно, с Машкой-то. Ты уж погляди, Боря. Да и молоко кончилось, загляни к Яковлевне.

Выйдя из дому, Бориска сразу легкой рысцой отправился в рощицу поглядеть на корову. Та мыкала часто, хрипло и горько как-то, а потом вдруг затихла. Боря подумал, что Машка, привязанная к березе, может быть, запуталась своей веревкой, и хотя корова слыла животиной умной и покладистой, мало ли в какие грехи впадает всякая сущая тварь. Борис был готов взять ее за большие рога, обвести не спеша вокруг дерева, распутать петли. Он уже представлял себе, как сделает это, и вдруг встал, как вкопанный.

На полянке, среди берез, стояла Машка. Вымя ее походило на переполненный до отказа, на странный и страшный мешок - никогда такого вымени Борька у коров не видел. И сиськи торчали в разные стороны, торчком.

Их, похоже, распирало молоко, которого, видимо, накопилось в корове сверх всякой меры.

Борька споткнулся и застыл от изумления. Уткнувшись в вымя, под Машкой стояла на задних лапах лохматая и рыжая беспородная собачонка и, торопясь, облизывала разбухшие коровьи соски.

Рядом суетились еще две такие же беспризорные дворняжки. Они радовались дармовой еде, но не обучила их нищая, беспутная жизнь сосать коров прямо из вымени, и они толклись возле других сосцов, становясь на задние лапы, а балансируя, опирались лапами на вымя, видать, доставляли беспокойство Машке, а то и оскребали ее пусть тупыми, но все же костяными ногтями.

Машке, наверное, было больно, но она терпела, потому что боль от молока, которое распирало ее вымя, была еще сильней. Вот отчего она мычала! Но ведь еще с вечера! Со вчерашнего дня! И теперь ей, выходит, стало легче, раз эти три жалких собачонки лижут ее, точно чужепородные телята.

- Ну, Яковлевна! - возмутился Бориска и кинулся к игрушечному домику, предварительно шуганув шавок.

Торопливо уговаривая Глебку не волноваться, терпеть и все запоминать, Бориска подбежал к хлипкому заборчику, проник сквозь такую же хлипкую заднюю калитку, вбежал в дом и крикнул:

- Хозяюшка! Яковлевна! Яковлевна!

Отворил дверь и, ничего дурного не ожидая, подбежал к старушке. Она спала, сложив ладошки на животе, и словно совсем забыла о своей работящей корове.

- Яковлевна! - еще раз крикнул Борька. - Ваша Машка не доена и ревет!

Тревога была обоснованна, голос громок и уверен, глухой проснется, но Яковлевна, видать, снотворное приняла, что ли? Такое бывает на старости лет, Бориска слыхивал.

Он подскочил совсем близко и схватил ее за руки, но тут же дернулся.

И вдруг понял: старуха была не живая. Померла. А Машка, хоть про свою беду мычала во весь голос, и про Яковлевну трубила. Но никто ее не услышал. А если и услышал, так не понял.

Бориска стремглав кинулся домой. Бабушка заахала, побежала по горев-ским, но мужчины, да и женщины рабочего возраста дома отсутствовали, одни старухи дряхлые.

Главное ведь обиходить покойницу, думал Борис. Бабушка и объяснила ему, к кому именно он должен сбегать, призвать к Яковлевне, а сама почти бегом побежала к Машке.

Борис бабушкины наставления исполнил бегом, старухи из домов выходили на край деревни без проволочек, почти тотчас, а он застал бабушку возле Машки.

Корова стояла смиренно, помахивала хвостом, по-своему радуясь, что наконец-то услышана и благодарствуя бабушку, которая освобождала ее от молока.

А бабушка тихо причитала и плакала, не утирая слез, - руки-то заняты. В ведро вместе с молоком струилась коровья кровь.

Надоив полведра розоватого молока, бабушка слила его на землю и снова принялась доить. И тогда, указав пальцем на маячивших в отдалении бездомных собачонок, Бориска рассказал ей, как они лизали вымя.

Бабушка стояла на коленях над ведром, а когда Борис рассказал про собак, доить перестала, всплеснула руками и прошептала:

- Да что же это! Неужто свету конец? Собаки корову лижут! Никогда не слыхивала!

Потом Яковлевну отпели в морге и похоронили. А через день пришла скотовозка с мясокомбината.

Машка упиралась, не шла по крутому взъему в расхлябанную автофуру. Дело было к вечеру, и собрался народ.

Все смотрели на Машкин отъезд тоскливо: мужики набычась, женщины со слезами. Когда мясокомбинатские умельцы принялись корову хвостать

вожжами, которые, видать, им часто пригождались в их грязной работе, мужики молча отодвинули их и окружили корову. Похлопывая по бокам, приговаривая ласковые слова, подвинули ее к машине.

Машка обернулась к людям, глянула на них недоуменным, жалостным глазом, взмыкнула, не то укоряя, не то прощаясь, и вдруг сама резко и прямо вступила на подъем, прядая ушами и взмахивая хвостом.

Скотовозка взвизгнула, фыркнула горьким выхлопом в лица горевских жителей и скоро пропала за поворотом.

Поразило, кольнуло Борьку: на проводы Машки, живой еще пока, народу пришло куда больше, чем на прощание с покойной ее хозяйкой…

12

Быстро отмахало время, и хотя Глебка уже изготовился в первый класс, главной фигурой его жизни, теперь уже вполне осознанно, был по-прежнему старший брат.

А Борис вымахал, превратился в широкоплечего крепыша. Конечно, ростом до Васьки Акселерата он все равно не дотягивал, но ведь тот и постарше был, так что перспектива оставалась за Борисом, а он получался шире и выглядел основательней.

Однажды за ужином, ни к кому не обращаясь в частности - ни к бабушке, ни к сыновьям, мама поведала о санаторных новостях, которые, похоже, и ее удивляли. А дело заключалось в том, что появился у них откуда-то новый заместитель начальника санатория по хозяйственной части, южный человек, по званию майор, а по имени-фамилии Хаджанов Махмут Гарее-вич. Правда, был у его настоящего имени русский перевод: Михаил Гордеевич, видать, для удобства здешнего уха.

И вот Михаил Гордеевич этот все в санатории перевернул. Достал в Москве деньги и завернул основательный ремонт, но санаторий закрыт не был. Поступило новое медицинское оборудование, о котором раньше и не слыхивали. Уже привезли силовые снаряды, как в кино показывают, и будет тренажерный зал. Для этого делают пристрой, совершенно новое здание, которое со старым соединит стеклянный переход на бетонных ножках.

Внизу - тяжелые тренажеры, наверху - физиотерапия и массажисты.

Но и это еще не все.

За санаторским забором майор делает тир! Да, да! Вообще-то он когда-то там и существовал, построили его в стародавние послевоенные годы, но, как известно, все течет, все изменяется. ДОСААФ, который там хозяйничал, накрылся медным тазом, замены хозяину не нашлось, и в тир городская власть навалила всякое барахло - метлы, ведра, запасы соли и даже мешки песку для гололедицы. Совсем пропало старое сооружение, и так-то приземистое, неказистое, на отшибе, всеми, в общем, забытое.

А вот шустрому Гордеичу оно попало в поле его деятельного зрения. Хотел было выкупить у властей, те уж и обрадовались - но передумал и выход-то какой выдумал! Восстановил в городке эту умершую организацию, РОСТО, кажется, теперь называется, сам ее каким-то макаром возглавил и себе же поручил тир починить, раздобыв для этой цели казенных денег.

Мама аж выдохнула. Рассказ ей дался непросто - не каждый день попадались такие хитросплетения жизни, ведь дело-то у нее самой - простое и ясное.

Этим рассказом Бориска заинтересовался и даже весьма. Через пару дней вместе с Глебкой, которого теперь он, понятное дело, не носил уже на себе, а водил за руку, по-прежнему никого не стесняясь, явился на работу к маме, умышленно ее не предупредив.

Санаторские вахтеры, люди местные, детей сотрудников знали, Бориса и Глеба пропустили без затруднений, тем более что дело было уже после обеда, к концу рабочего дня.

Массажное отделение представляло собой несколько узеньких комнатушек, устроенных в ряд и переделанных из большого когда-то барского зала. Стены, их разделявшие, до потолка не доходили, так что разговоры, которы-

ми обменивались пациенты и массажистки, были слышимы всем, часто превращаясь в публичные обсуждения разных разностей.

Едва войдя в массажное отделение, Бориска и Глебушка с ходу услышали мамин голос. Она похохатывала, говорила громко, совсем не так, как дома, и Бориса это неприятно зацепило. В оправдание ее он тут же подумал, что разговор тут идет вроде как для всех, потому и говорить приходится громко.

Сначала кто-то четким мужским голосом произнес:

- Да, насквозь пуля прошла, сквозь легкое, хорошо хоть под правую лопатку, а то бы конец!

- А где это было-то? - воскликнула мама.

- Да в Чечне!

- В каких войсках служили-то, Михаил Гордеевич? - спросил молодой голос из другой кабинки.

- Десантник я, из Псковской дивизии.

- О, знаменитая Псковская! - откликнулся еще кто-то.

- Гвардейская, Краснознаменная, прославленная! В ту еще, большую войну, отличалась, и сейчас - надежда армии!

- По ранению комиссовали? - спросила мама.

- Еле уговорил! - отвечал тот, кого называли Михаилом Гордеевичем. - Командование-то меня изо всех сил держало. Понимаете, нужны в войсках наставники, всякие там замкомполка, зэнээши, замы начштабов и вообще старье, которое уже хлебнуло лиха! Раненые вот, например! Понимаешь, - повысил он голос, обращаясь, видно, к мужской части этого застенного собрания, - мы, старики то есть, нужны как пример, как наглядное пособие: что с вами, молодыми, может быть.

- И будет! - совсем не радостно добавил молодой голос.

- Ой, что вы, Михаил Гордеевич, - громко и даже игриво воскликнула мама, - да таких мужчин, как вы! С таким сложением! Еще поискать! А рана вас, извините, только украшает.

- Но шкура ценнее, Ольга Матвеевна, когда она не дырявая! - возразил бодрый Михаил Гордеевич.

- Ха-ха-ха, - залилась мама, - это уж не мне судить!

Сеанс закончился, стукнула дверца, и перед ребятами возник невысокий мужчина, вполне еще молодой, черноволосый, чернобровый, с черными же, щеточкой, усами. А главное, он был в камуфляжной форме - настоящий боец. На куртке едва видны майорские погоны. И еще он был поразительно белозубый. Улыбка эта, белоснежная и открытая, сразу располагала, и каждое слово, вылетавшее из этих уст, казалось, тотчас склоняло к согласию.

- Это что ещё за бойцы? - воскликнул он, радостно улыбаясь и внимательно оглядывая братьев. Бориска смутился, молчал, и его опередил Глебка.

- Мы братья Горевы! - крикнул он громко, почти отчаянно, и мужчина засмеялся, а тут и мама подоспела:

- Это мои сыны!

- О-о! - воскликнул он. - Понятно! Майор Хаджанов! К вашим услугам, господа юнкера! Не хотите ли потренироваться?

Он всерьез, без снисхождения, как равным, крепко пожал руку и Борису, и Глебке, кивнул на выход, махнул рукой их матери, попросил не беспокоиться и, ступая в шаг с ребятами, принялся на ходу рассказывать про перемены в санатории.

Сначала Борис не понял, зачем их ведут куда-то на стройку - всюду носилки из-под раствора, какие-то ведра, лестницы, деревянные козлы, хотя рабочих уже не было видно. Потом они вошли в широкий коридор, и майор включил свет.

Вдоль стен стояли новенькие, сверкающие черной кожей тренажеры, укутанные пластиком.

Хаджанов небрежно освободил от упаковки один из них, сел в кресло и взялся обеими руками за вертикальные штыри, торчавшие по бокам. С напряжением, но все-таки легко, свел их друг с другом. Круглые грузы, под-

вешенные к металлическим тросам, нехотя поднялись вверх, а когда майор отпустил рукояти, громко звякнули за спиной.

- Попробуй! - сказал он Борису. - Тренировка рук, укрепление пресса!

Боря, смущаясь, устроился на его месте, взялся за рукояти, напрягся изо всех сил, но - они не стронулись с места. Он даже вспотел от стыда. Какой слабак, оказывается! Но майор и не улыбнулся даже.

- Постой-ка, - сказал он, присел на корточки и снял плоские круглые грузы сначала с одной стороны, потом с другой.

- Давай!

Бориска напрягся снова. С трудом, с напряжением он свел перед собой эти черные оглобли. Отпустил. Сзади брякнуло. Свел еще. Получилось! Он уже улыбался, был счастлив, а Глебка требовал предоставить место ему.

- Погоди! - сказал, добродушно улыбаясь, Хаджанов. - Не торопись! Бегай и прыгай пока! Придет и твое время. А сейчас время Бориса, понимаешь, брат!

Глебка согласно кивнул. Он ведь уже и ревануть, было, собрался, но с ним никто еще так серьезно и понятливо не говорил. Никакой мужчина, хоть бы и завалящий какой, никудышний.

Подумать только: белозубый крепыш, офицер, майор, присел перед ним на корточки и без всяких церемоний говорил почти как с равным, будто заранее рассчитывал не на детские пузыри восторга, но на здравый смысл настоящего мужчины. Как тут было не восхититься и не принять протянутую сильную, мужскую руку?

Эх, безотцовщина…

13

Про Бориску же и говорить нечего. Никак не мог он высвободиться от майорского гипноза.

Во-первых, впечатляла в майоре какая-то мужская собранность, определенность: офицерская куртка с распахнутым воротом, а там - треугольник тельняшки. Во-вторых, поведение: не то чтобы напористость, а твердость, уверенность. И прямота - вот, пожалуй, самое точное. Ничего особенного Хаджанов не сказал и не сделал, но то, что он уже и сказал, было принято до последнего звука и, будто неумолкающее эхо, все звучало, повторяясь, все дрожало в ушах Бориски.

Сказать по правде, объяснялось это очень просто. Ведь никогда возле мальчишек не было отца. Все разговоры - только с бабушкой и мамой. И все дела решаются с ними, и разные короткие замечания тоже от них. Рассуждения их - конечно же, справедливы, разумны, но они - женские. Не такие, как у этого майора.

С мамой и бабушкой всегда есть какое-то пространство для обсуждений, рассуждений или хотя бы молчаливого, про себя, спора. А тут какая-то странная, очень резкая, но зато и понятная прямота. Не приказ, не давление, - разве эта встреча, такая добродушная и открытая, могла бы заподо-зриться хоть в каком-нибудь давлении? Но напряжение, внутренняя натянутость, непонятно откуда всплывающее требование подтянуться, сжаться, быть четким и ответно ясным - это чувство оказалось совершенно новым, мужским и нежданно приятным.

Когда, уже простившись с Хаджановым, ребята вместе с мамой вышли в глубокой задумчивости из проходной санатория, сзади раздались быстрые шаги. Не оборачиваясь, они посторонились, продолжая идти. Их догнал майор. Он остановился, совершенно не запыхавшийся, и сказал, обращаясь к мальчикам и приветливо им улыбаясь:

- Вот догнал! Хочу подарочек вам сделать! От имени десантных войск! Ребята ахнули. Майор протягивал им две тельняшки. Бориска замер,

словечка не мог выговорить, да и Глебка молчал завороженно, только что-то тихо под нос промурлыкал, ровно котенок. Одна мама громко воскликнула:

- Михаил Гордеевич! Да как же это! Чем же вас отблагодарить!

Майор ее не слушал. Перебив, сказал:

- Конечно, на таких бойцов, как Глебушка, тельняшки в армии не рассчитаны. Но вы перешьёте, Ольга Матвеевна! Пусть гуляет себе! Пусть воинский дух в себе воспитует!

Так и сказал: не воспитывает, а воспитует. Уже потом, не один год спустя, Бориска скажет себе: удивительно - ведь нерусский человек, а говорит лучше и красивее, чем другой русский! Хаджанов никогда не ошибается в ударениях и порой избирает такие оттенки русских слов, которые не всем даже учителям литературы известны.

Воспитует! Как возвышенно, как прекрасно и торжественно прозвучало тогда это слово в его устах. Одно всего словечко, а как много чувств добавляло оно к облику человека с отменной военной выправкой. Как достойно завершало образ новой силы и новой цели, вдруг властно вступившей в жизнь мальчишек.

Весь ужин только и разговаривали о майоре. Мама прибавляла подробности, ранее не сказанные или пока никому в семье не известные.

Хаджанова откуда-то прислали, хотя и не из Москвы. Про семью его ничего не слышно, хотя человек он не молодой. Снимает комнатку неподалеку от санатория и говорит, что хотел бы осесть тут насовсем. Непонятно, чем так понравился ему закопченный Краснополянск, наверное, просто еще не огляделся, не успел разочароваться.

- Но кто-то ему помогает, - говорила мама, - без того не может быть!

Вот раньше денег на ремонт не давали, а теперь даже и на пристрой нашлись. А это серьезные суммы. И всюду первое лицо - Хаджанов. Часто неожиданно куда-то уезжает, а возвращается всегда с чем-то: то оборудование получит, то еще что-нибудь полезное. Однажды прибыли два автобуса солдат из областного города. Они раскинули палатки прямо возле стройки, стали рыть какие-то канавы, а командовал ими опять же майор Хаджанов. Командовал необычно: вместо того чтобы погонять да указывать, сам каждый день махал лопатой часа по два, а то и дольше, и всем становилось неловко отлынивать, так что двигалось дело на удивление споро.

- Вот такой у нас десантник, - улыбалась мама, а через пару дней улыбалась еще веселее, потому что за стол уселись еще два малых десантника, ее сыновья в подшитой, а для Глебки так и вовсе переделанной тельняшке.

Ах, эти тельняшки! Какую жгучую зависть вызвали они у Борискиных друзей. Особенно завелись три погодка. Петя, Федя и Ефим наперебой предлагали ему любые свои богатства: от ящика пива, кучи шоколадок и жвачки вплоть до нового, правда, взрослого костюма, который, как они уверяли, запросто переделать можно.

Но Борька только смеялся: ну куда ему костюм? А тельник - вот он, всегда на тебе. Однако ж все-таки смутили его эти отчаянные братья предложением вовсе уж небывалым: махнуть тельняшку на велосипед. Новенький, купленный в местном универмаге, он был их коллективной гордостью, Борька слишком хорошо знал, что ему такого пока что не заиметь… Сильно он закручинился, даже голову свесил, так что их компания мигом сообразила - колеблется парень! - может, и уступит. Но он не сломался, однако.

Не устоял перед иным, когда другие братья, Витька Головастик и Васька Аксель вдруг попросили:

- А ты дай нам поносить. Напрокат. Временно. Раз в неделю. Борис аж весь вздёрнулся от неожиданности: вот это да! Но как не дать

корешам попользоваться тельняшкой хотя бы на время? И, подумавши, он спросил:

- Сегодня какой день?

Быстро вычислили: вторник. Тогда он стянул с себя рубаху, из-под нее тельник и протянул Головастику:

- Ты первый. Кому следующий вторник, кидайте жребий. Только, чур: в среду тельняшку честно возвращаете мне в восемь утра, постиранную и поглаженную.

О Глебкиной тельняшке речь, само собой, не шла, ведь ее перекроили на малыша, не растянешь.

Напоследок Бориска спросил корешей, хотя и ответ знал заранее:

- Парни, но они же продаются, тельняшки эти!

- Э, - ответил Головастик по справедливости. - Продаются, да не те! Так обрела горевская команда первую свою тельняшку, не покупную, не

магазинскую, а настоящую, десантскую!

14

При очередном полном горевском сборище на бревнышках Бориска рисовал новые возвышенные планы. Вот заканчивается ремонт в санатории, точнее, доделывают там пристройку, и по вечерам, а это значит после школы, майор позволит ребятам заниматься на тренажерах. А еще за забором делают тир!

Хотя Михаил Гордеевич пока ни слова о тире не произнес, в Борисовой голове уже утвердилось: непременно научусь стрелять!

Все, что говорил Борис, дружбаны слушали со вниманием, штрихи, набросанные по первому впечатлению, напрасными не казались, все складывалось надежно, и даже слишком, чтобы быть вероятным.

Головастик с Акселем сомневались: тир - это здорово, но это ещё когда, а к тренажерам Борьку, конечно, допустят, раз мать у него служит в санатории, а им-то с какого боку проникнуть? Петя, Федя и Ефим сомневались меньше, но по практичности своей не верили, что хоть в тир, хоть в тренажерный зал пустят забесплатно.

- Денег, конечно, за вход потребует, но сколько? Да и откуда они! - усомнился расчетливый Фима.

Бориска жмурился в ответ, даже злился - так хотелось ему, чтобы все получилось по-евонному. Уж больно крепко засел в него этот Гордеевич.

Вскорости Борис столкнулся с майором в городе. Бабушка послала внука за сахаром да в хозмаг за шурупами. Тут и заприметил его майор, сразу же громко заговорил, уважительно обращаясь, да так, что все, кто в магазине бродили, тут же остановились и стали мальчика внимательно разглядывать.

- О, Боря! Как я рад тебя видеть! Как мне повезло, что мы встретились именно тут! Мне без твоего совета не обойтись, а я один, не с кем посоветоваться! Подойди, пожалуйста, сюда! Вот выбираю шарниры. Для нашего с тобой тренировочного зала! Для дверей. Какие лучше, как ты думаешь? Двери-то легкие, да и хочется покрасивее!

Майор говорил громко, точнее - восклицал, выпаливая слова целыми очередями, будто вовсе и не военный человек, тем более десантник, а болтун из телевизора, из всех этих шутейных программ, где болтают незнамо о чем самыми громкими и пустыми словами, да так, что кажется, будто ничего важней больше не существует.

С Борисом никто и никогда так не говорил, никто и никогда не обращался к нему так открыто и вежливо, и он зарделся румянцем, заполыхал жарким пламенем под взглядами посторонних людей. Будто по горячим плитам, подошел к майору, и тот пожал ему руку, не прерывая своей громкой речи:

- Хочется латунные! Это красиво, правда? Ну, не эти же, железные! Может, они и прочнее, зато никакого виду!

А требовалось-то этих шарниров, как выяснилось, сотня, не менее! И продавщицы частного магазинчика забегали по подсобкам, оставляя без внимания других покупателей, потому что как не обслужить вне всякой очереди такого уважаемого оптового приобретателя?

Удивительным даром обладал Михаил Гордеевич! Ничего такого не сказал, выпустил десяток словесных очередей, пожал Борису руку на глазах у чужих людей, приобнял его за плечи, сделал вид, что советуется, какие шарниры купить, будто Боря был спецом по этим самым шарнирам, - только и всего! - но сразу и окончательно завоевал Борисово сердце. И хотя даль-

ше-то, накупив еще всяких железок, Гордеевич попросил юного друга помочь ему подтащить тяжести до санатория, Боре даже в голову не пришло, что его просто используют как носильщика.

Он ликовал, разгораясь все более и более, он был сердечно благодарен, что этот коренастый человек идет с ним вместе, говорит про какие-то пустяки, но говорит доверительно, так, как разговаривают между собой давно знакомые и хорошо друг друга знающие взрослые мужчины.

Майор, по сути, ставил Борю на одну с собой ступеньку и тем самым совершал великое чудо перехода подростка из отрочества во взрослость, минуя юность. И сравнить это можно только с перескакиванием через школьные классы. Скажем, из восьмого - сразу в десятый! За особые заслуги перед этим кареглазым, громкоголосым и мужественным - мужественным же, ведь его ранили! - учителем.

По какому-то чудесному стечению обстоятельств Борис в тот раз был один, Глебка оставался дома, и, таким образом, после прощания у санаторских ворот с Михаилом Гордеевичем у Бори была уйма времени, чтобы осмыслить происшедшее.

Ничего вроде бы не произошло. Но и произошло чудесным образом!

К нему обращались как к равному, как к взрослому. И на все вопросы, которые толпились в Борькиной голове, ответы даны. И что ребят в санаторий, конечно же, пустят! Понятное дело, бесплатно! Только надо секцию организовать, да и ребят-то подсобрать побольше - человек до пятнадцати - двадцати. А еще следует обдумать, что за секция, ведь тренажеры - это только часть тренировок. Надо выбрать вид спорта. Борьба? Тогда какая? Бокс?

Ну, а стрельба в тире - нескорое дело. Переделать из руин, - шутка ли? Сколько денег надо. И вообще!

Так майор впервые сказал про тир. Мимоходом, будто про планы дальние. На прощанье предложил Бориске:

- Если хочешь, будь моим главным помощником по молодежной секции! Назначаю! Я ведь никого, кроме тебя, не знаю. Готовь ребят! Подбирай кадры! Проверяй их достоинства! Думай, но громко пока не объявляй! Еще рано!

На том и разошлись.

Борис побежал к дому, забыв про сахар и шурупы, - столько в нем было прыти после разговора. У парка все же притормозил. Зашел туда. Сел под вековую липу, перевел дыхание.

До чего чудесный встретился ему человек!

15

На маму он тоже влиял, этот майор. Сначала-то Борис не очень разглядел перемены, в ней происходящие, да вглядчивая бабушка на них навела.

Прежде мама возвращалась уставшая, бывало, подолгу лила холодную воду на руки, и бабушка всегда ругалась, велела, напротив, горячую включать, потому что от холодной-то артрит образуется, а при такой работе, как у мамы, особенно.

Сколько за день-то она людей перемнет да разотрет! Сколько сил истратит и руки свои как натрудит. Конечно, с поднятием тяжести, какой-нибудь штанги или там гирь каких, сравнивать нельзя, но то, что руки гудят, плечи устают - это факт. Бывает, человек много бегает или ходит - кто станет спорить, какая это большая нагрузка? А вот массажистка или массажист подобны бегуну или ходоку, только он не ногами, а руками бежит! Мнет и мнет, да еще и по науке надо - одни мышцы так, а другие этак, да и до костей еще пробрать, снять, скажем, отложение солей в шейном отделе, а это требует и навыков, и, что говорить, силы.

Все это Борис с детства от мамы слышал, а потому и привык, что, вернувшись из санатория, подержав руки под струей воды, она усаживалась на лавку или в старое, с плюшевой обивкой кресло и полусидела - полулежала так, раскинув руки и ноги, с полчаса.

Иногда она задремывала, даже всхрапывала, случалось, и в эти полчаса, так повелось издавна, все двигались на цыпочках, говорили шепотом, берегли мать, признавая ее безусловное право на краткий отдых после перетруженного дня.

Но с появлением майора мама отдыхать перестала. Руки под водой держала, но потом, с шутками да прибаутками, сразу принималась за уборку, стирку, глажку и прочие простые, но обязательные женские дела, без которых ни один дом не стоит.

Бабушка поначалу советовала, чтобы она не нарушала традицию, присела в кресло, но мама отговаривалась тем, что дел слишком уж много накопилось, и бабушка ворчала в ответ, что в них, в делах-то домашних, и прежде не было недостатка, но она отчего-то валилась с ног, а теперь…

Теперь, выходило, сил прибавилось, и бабушка недолго искала причину: ведь мама только и говорила про Михаила Гордеевича - он, мол, и такой, и сякой, и улыбчивый, и работящий, и скромный, и деловой.

Слушая маму, можно было с точностью до дня установить, когда закончили класть стены санаторского пристроя, крыть крышу, стлать полы и навешивать батареи. Она рассказывала, как, когда и в каком разнообразии завозили оборудование для физиопроцедур, какие-то ванны и души, и из ее рассказов следовало, что санаторием вообще управляет только майор - личность почти что легендарная, пробойная, с невидимыми миру связями, но вдобавок еще и обаятельнейший, достойный, кристально чистый и честный человек. Так что полковник медицинской службы, начальник санатория, немолодой уже человек по фамилии Коротов, теперь уже ни в чем не перечит своему заму, на все согласен, вслух удивляется способностям майора и скрытым, как оказывалось, возможностям каких-то военных медико-снабженческих служб, вдруг ни с того ни с сего решивших так основательно обновить забытое и в общем скромное заведение, превратив его в настоящий оазис.

- К войне это все, прости Господи, - ворчала Елена Макаровна.

- Да уж идет она, война-то, - посмеивалась ее дочь.

И впрямь, разве не война все эти афганистаны, чечни, дагестаны и Бог весть еще какие места и местечки, вплоть до самой до матушки до Москвы, где то рванет, то бабахнет, то просто хлопнет выстрел, нацеленный в живую чью-то плоть. И во всех этих побоищах гибнут люди - офицеры, солдаты - молодые совсем ребятишки, которых шлют то в одну сторону, то в другую, и всегда под удар, под разрыв снаряда или под пулю.

Есть, конечно, и просто при сем присутствующие - им-то и достаются, раньше других, санаторские путевки. Всякие там военные столоначальники - их тоже хватает - снабженцы, штабисты, кадровики и всякий прочий разводящий люд.

Правда, попадаются и настоящие бойцы, войной меченные. Эти сильно неразговорчивы, не больно приветливы, редко и нешироко улыбаются. И попивают сильно, внахлест, будто норовят забыться, что-то в себе вымыть, выскоблить, отстирать.

Мама таких людей всегда примечала, говорила, что санаторий к ним старается поласковей быть, и она в том числе. Ведь не сразу разберешь, кто откуда и с чем здесь оказался. Чаще всего под конец срока отдыха, да когда еще подопьет, вдруг усадит ее возле себя такой отдыхающий да расскажет такое, что лучше бы и не знать…

Разговор вполголоса, чтобы Бориска не расслышал, бабушка с мамой завели на кухоньке, отделенной от комнаты побольше лишь дощатой переборкой, где стояли кровати ребят да бабушкин диван. Сперва Боря подумал, что женщины, как часто случалось, перебирают что-то свое, только им интересное, но когда бабушка помянула майора, насторожился.

- …да он, поди, и моложе будет, твой майор-то, а? - хихикнула бабушка.

- Ой, да брось ты, - отвечала мама. - У нас вообще одни мужики, ты знаешь, и что теперь, каждого остерегаться надо?

- Да где уж! - Бабушка явно сердилась. - Разве старуху-мать следу-

ет слушать да почитать? А ведь ты сама уж немолода, гляди! Седина в голову, бес в ребро.

- О-о! - воскликнула мама. - Это не про нас, это про мужиков! Мы же все грехи свои в подоле несем, никуда не бросаем.

- Твой героизм мне известен! - бурчала бабушка. - Только, думаешь, одна будешь тащить свои грузы-то? А я и не в счет?

- В счет, мама, в счет, да только не убивайся, третьего случая не будет. Да и молод он, майор-то этот, вроде младшего братишки! Однако почему ж не позволено порадоваться-то? Да хоть бы и за ребят?

- Позволено - не позволено, - стучала бабушка мисками, - черт вас поймет, нынешних. Как хочу, так ворочу, никакого вам укороту.

Мама хихикала в ответ, утишала голос, чего-то они там вдвоем шуршали, шептались, потом смеялись, а у Бориса холодная льдина опускалась в низ живота.

Всё уже понимал. А про мужчин и женщин всё давно показали им по телику, в кино, да и так, сами образовывались в разговорах на бревнышках. А теперь вот вдруг он узнает что-то про мать!

Она, конечно, женщина, но никогда он про нее не думал в том, гадском смысле. А тут сама про майора разговоры завела. Значит, что-то есть, к чему-то клонится дело… Не дай Бог!

И он тогда, для себя нежданно, спросил громко:

- Мам, у тебя что, с майором - роман?

Она выскочила из кухоньки растерянная, покрасневшая, с испуганными, округлившимися глазами.

- Ты что? - крикнула. - Да как ты смеешь? И обернулась к кухне.

- Вот видишь, мама, чего стоят твои глупые подозрения? Как оно оборачивается?

Снова вскинулась на Бориску:

- Не смей! Слышишь, не смей! Никогда! Никого! Оскорблять! Подозрением!

И заплакала, ушла. А Бориска улыбался. Слава Богу, отлегло. Хорошо, что вот так: разом! И все ясно!

16

Тем временем детский мир предместья, бывшей деревушки, а ныне городской окраины менялся в соответствии с переменами возраста, вкусов и пристрастий его юных обитателей, которые были по-прежнему не очень разнородны, скорее даже сильно похожи. Не внешне, конечно, а, так сказать, конструктивно.

Внешне акселерат Васька, к примеру, как был жердью, так и остался, только еще вырос, под метр девяносто ушел, в поднебесье, и в других обстоятельствах мог бы защищать цвета какой-нибудь баскетбольной лиги, опять же бабки клепать за вкинутые мячи, но в угарном Краснополянске ничего такого и в помине не предвиделось. Даже единственное баскетбольное кольцо в школьном спортзале по причине старости, а также попыток повисеть на нем рослых школяров сначала провисло, а потом и вовсе загнулось вниз.

Аксель тоже повисел пару-тройку раз на этом кольце и понял, что спорту этому, как, впрочем, и любому другому, подходит мало. Со временем грудь его каким-то странным образом втягивалась внутрь, плечи опускались, и стал он все больше походить на старика молодого возрасту, который ходит тихо, медленно, осторожно, будто боится надломиться, разрушить своё членистоногое построение. При этом ноги, руки, да и рёбра Акселя, даже таз его, были страшно худы, безмышечны, сквозь тонкую и белую кожу проглядывали голубые змейки вен, так что он порой казался прозрачным и выглядел явно нездоровым.

Вид и состояние Васи Горева обсуждались в семье, вызывали беспокойство учителей, но легкое - в одно касание; посмотрят, скажут что-то друг дружке, покачают головой, в лучшем случае посоветуют родителям у врача

проконсультироваться, да и все. Врачи же, рассказывал уже Васькин брат, Головастик, ничего неправильного в Акселе не отмечали. Говорили, чтобы побольше ел, что у него масса тела, то есть мясо, отстает от роста костей - этакий костлявый ёрш! Но Васька и ел от пуза, брат Витька пояснял, что в него ведро влезть может, без напряга. Аксель ухмылялся, пугал, что разорит семью, если в еде себе не будет отказывать.

В общем, всем ребятам на военкоматовском медосмотре в десятом классе на что-нибудь намекали - коренастым на флот или в авиацию, тем, кто пожилистее - в десант, кто тренируется - всякие училища предлагали, одному Акселю - ничего. Поцокали языками военкомовские врачи, покачали головами: худ, длинен, неповоротлив… Вроде ни на что и не годится.

Все над Васькой посмеивались, но, в общем, жалели акселерата. За что ему такая напасть? Отчего каким-то прихотливым образом сошлись в нем все эти маленькие атомы, клетки или гены - как их? А дальше что? Где он невесту себе найдет? Какую профессию получит? Как над ним потешаться станут во взрослой и, ясное дело, несладкой жизни?

Ведь вон кровный брат его, Витька Головастик! Прямая перпендикулярность! Башка молотобойная! Сколько врагов снес он одним простым, но бычьим ударом - в поддых, в грудь, а уж в лицо, в нос - просто страшное дело. После трех-четырех случаев в дискотеках, на улицах и просто так, по баловству, когда старшие парни, а то и взрослые мужики пробовали приструнить, оттянуть, наказать Головастика и начинали злоупотреблять силой ли, числом ли, возрастом, Витька поражал энтузиастов с такой сногсшибательной яростью и силой, что после первого же пролома взрослой стаи никто более испытывать этот бронеголовый снаряд не желал, и заводилы бодро, под Витькин свист, разбегались.

Вот ему, Головастику, военкоматовские предлагали многие царства, среди них аж морскую пехоту, но он кочевряжился, в хомуты не желал и тянулся вслед за Акселем в школе, хотя и отставал по возрасту на два года.

Тянулся - это слово относилось ко всем к ним, ко всей команде. Учиться в школе было не то чтобы неинтересно, а нудно, тоскливо, пасмурно.

Похоже, не попались этой кучке озорные учителя, которые были способны раскачать слабые, еще не проснувшиеся умы, завести, раскрутить потенциальные двигатели. И получилось так, что тела их росли и развивались, а вот серое вещество в черепной коробочке всё еще подремывало, ворочалось, как медведь в берлоге, и всё не приходила весна, чтобы озарить эту берлогу ясным чистым светом открытия самого себя.

Нет, свет прорывался - разве не знали они, что такое простая радость, хорошая погода, дружеская улыбка? Много чего постигали они среди простейших чувств и открытий. Но к сложным так и не подступились.

Петя, Федя и Ефим, по возрасту бывшие ближе к Глебке, чем к Бори-ку, разумеется, тоже переменились в соответствии с летами. Слухи о том, что семейка тихо шарит, пригасли. С возрастом постепенно втягивались они в семейный бизнес. Мама открыла продовольственную лавочку на другом конце города, торговали, судя по рассказам сынов, всем, что съедобно, и ребята по очереди помогали родителям на работе, потому что по мере расширения дела отец и мать стояли за прилавком, а несовершеннолетние сыновья, которым, по закону, вход за прилавок был запрещен, колготились на подхвате. Организовывали завоз товара, перетаскивали его, распечатывали, томясь родительским приказом, чтоб ничего - ни-ни! - ни в рот, ни, Боже мой, в карманы, потому что в магазинчике все не чужое, свое. Да и то! Разве это не глупость воровать самим у себя?

И трое братишек, шибко, видать, пораженные этой новой практикой, присмиревшие, загрустившие, угасшие, от родительских трудов в восторг не приходили. Напротив, через несколько длительных месяцев беспрерывного, после уроков, приторгового труда Петя, Федя и Ефим вдруг, ни с того, ни с сего, начали проявлять сперва робкий, но все-таки явный интерес к учебе. Домашние задания выполнялись усерднее, пусть и в ущерб процветанию родительского магазинчика; после уроков братья оставались в разных кружках - по химии, по математике, даже по литературе, участвовали в допол-

нительных детских массовках, от которых, например, Витька и Аксель отлынивали. Как и Борис.

В общем, прав классик: бытие определяет сознание. Магазинчик родительский, товар, деньги и снова товар, вовсе не увлек горевскую троицу, братьев-погодков, а медленно, но верно отторгал от себя.

Однако же не сильно все они разошлись. Веерного такого разброса не получалось. Все летели близко друг от друга, хоть в разных классах, но в соседстве, диктуемом, видать, всей прочей близостью - домов деревянных, деревенских, в общем, одинаковой или совсем похожей историей ближних предков, душевной одинаковостью и простотой родительской жизни.

А в общем - все они росли, не ведая как про высоты духа, так и про низины страстей. Жили негромко, бесцельно, куда кривая вывезет, да и учиться слишком особой охоты не было.

Тянулись - вот подходящее слово.

17

Глебушка теми годами подрастал, наполняя свою малую душу знаниями не только практическими, земными, но и вполне воздушными, которые принято считать детским баловством, а никак не серьезным стремлением - впрочем, считать так, призадумавшись-то, как раз и есть непростительная ошибка.

В каждом, даже самом несуразном детском желании надобно бы отыскивать звездочку, сияние мечты, вполне, может быть, осуществимой. А если и не осуществимой, то уж наверняка возвышающей, поднимающей душу на крыло, вдохновляющей на новые фантазии, хотя фантазии - это что-то неисполнимое. Но ведь и неисполнимое, всякая мечта, если она благая в сути своей, сиречь важный шаг в движении души. Значит - шаг в развитии. Рост.

А Глебка предложил почти невозможное.

Дело было в начале июня, горевский клан, весь семерик, опять, хотя это и часто случалось, выбрался на околицу своей бывшей деревни, бродил по полям. И припозднились: тихо подкатили сумерки.

Как красив он оказался, этот конец дня! Над долиной, полной простых луговых цветов, вдруг потянулся туман. Сперва тонкие прозрачные ленты, слоясь, неслышно разрастались, заволакивая луг, и скоро оказалось, что видны лишь вершины елей и сосен по ту сторону веселой речки Сластёны, и видна луговина прямо под ногами, а середина между землей и небом затушевана светло-серой ватой, рыхлой, неосязаемой, но застилающей взгляд, таинственной, способной, наверное, человека, если он войдет в нее, запутать, принудить его потерять ориентиры, заблудиться.

Но туда ребята не стремились. Любовались, усевшись прямо в разнотравье на опушке березовой рощи.

Любуясь туманом, они умолкли, что, в общем, весьма нехарактерно для теперешнего городского молодняка, - обычно ходят по лесу, врубив музыку на всю катушку и даже не догадываясь, что всякий лес, даже худенький лесок, интересен своими собственными звуками - жужжанием шмеля, постуком дятла, наконец, просто тишиной.

Ну, а если тишину вдруг разорвет соловьиная трель? Метрах буквально в десяти?

У горевских переносная музыка, конечно, была к тому времени в каждой семье, но они никогда ее в прогулки окрестные не брали, и все дело, наверное, в том, что сильно еще в каждом из них, помимо их воли, бродила деревенская кровь. Ведь всякий селянин любит и слышит тишину, звуки близкой ему природы - речки или ручья, леса, луговины. Беден тот, кто лишен этого, пусть на плече у него самый богатый радиокомбайн с наимодной, чаще всего громкоголосой и вполне дурацкой музыкой.

Так что горевский семерик, как только в ближних кустах грянул страстный соловьиный пощелк, не заорал дико и не заматюгался, как принято, дабы подчеркнуть свое радостно-независимое состояние. Напротив, парни сразу умолкли, и лица их разгладились.

Ах, как пел тот соловушка! И цокал, и трещал, и разливался чистой флейтой. Оказалось, он еще и дирижер, потому что совсем неподалеку, и справа, и слева, и чуточку в глубине березовой рощи, обитали еще три солиста, но и без всякого музыкального слуха было ясно, что те еще не такие мастеровитые, как этот, может, они еще совсем молодые, что, конечно же, не беда - пройдет неделька, и обучатся у опытного маэстро.

Нет, это невозможно передать словами - как они пели тогда! Четверо в самой близости, и еще несколько голосов издали, в лесу по ту сторону луговины, за туманной кисеей.

Будто волшебный театр перед мальчиками. Занавес запахнут, но не до конца, верх и низ ясны, хотя и угасают в сумерках, и наверху, прямо над ними - тоненький ясный блескучий серп, его и луной-то не назовешь, ведь даже в самом слове "луна" заключается что-то округлое и полное, а тут - золотая скобочка, половинка девичьего колечка, обточенного с краев, знак всемирной новизны и детского удивления - как же все это совпадало с ликованием соловьиного оркестра!

И тут Глебушка поставил задачу. Обращаясь не только к Борису, но и к остальной умолкшей братве, он прошептал, чтобы не спугнуть птиц:

- Хочу увидеть соловья!

Будто ветерок прокатился, и все головы разом закачались. Первым ответил Акселерат, как самый старший и, значит, знающий. Он прошептал:

- Его никто не видел!

- Это невозможно, - подтвердил Головастик, человек, способный все сокрушить на своем пути.

- Нельзя!

- Не бывает!

- Не получится!

Это три шелеста братьев-погодков. Один Борис возразил:

- Кто-то же видел! Какие-то ученые! Есть же, как их? Птицеведы! Один из погодков легонько фыркнул, но другие его укоротили: слушай,

мол, балда!

А Глебушка повторил:

- Хочу посмотреть!

- Не капризничай, - шепнул ему Головастик.

Но Глебка ведь не капризничал, кто как не Бориска знал это лучше всех, а потому пригреб к себе маленького братишку, придвинул к себе, шепнул:

- Молчи! И слушай!

Бориска даже вообразить не мог, какой урок себе назначил - не только себе, но и Глебке, конечно, и всем остальным.

На другой же день он отправился во взрослую библиотеку, благоразумно захватив паспорт. Их ведь теперь выдают аж в четырнадцать лет, так что человек рано может считать себя взрослым и ответственным. По крайней мере, во взрослую библиотеку с паспортом его записали без всяких возражений, да только запрос нового читателя показался не вполне взрослым.

Когда его спросили, что бы он хотел почитать, Борис попросил:

- Про соловьев!

- Про кого? - удивилась библиотекарша, тетка пожилая, невзрачная, серенькая на вид и маленькая ростом, по внешней видимости больше подходившая для торговли в какой-нибудь продуктовой лавчонке.

- Про птиц, - твердым голосом повторил Борис, - соловьи называются!

И тут, вывернув из-за книжного шкафа, появилась еще одна книжная служительница - Боря сразу ее узнал - Дылда из старого парка, та самая, что кривлялась с пивной бутылкой в руке, которую он тогда, много лет назад, повалил и вроде как наказал - да разве таких накажешь?

Он знал, она училась в их школе, была старше класса на два, кажется, потом исчезла, и если он видел ее пару раз на улицах городка, то лишь мельком, издалека. Да и вообще, разве могла она вызывать у него хоть какой-то интерес? И вдруг она - библиотекарь! Увидела его, смутилась, посерела лицом, глаза отвела…

3 "Наш современник" N 2

33

- Соловьи! Птицы! Орнитология? - закудахтала пожилая уже осмысленнее. Воскликнула: - Господи, да это же Брем! - И обернулась к дылде: - Ну-ка, ласточка, принеси том Брема про птиц! Ты знаешь, где Брем

лежит?

- На "бэ", - сумрачным эхом откликнулась Дылда. Тут бы и рассмеяться, но не то, видать, это было место.

- Не только! А еще и в естественных науках! - уточнила тетка. Борис продолжал удивляться: как эта Дылда, известная крикуша, вдруг

оказалась при тихом деле, в библиотеке, здесь ведь все-таки надо что-нибудь особенное уметь и быть хотя бы слегка культурной. Черт-те что!

Как ни странно, Дылда вернулась скоро, обеими руками несла толстый и, наверное, дорогой, нового издания том, а лицо ее озарилось нежданно застенчивой улыбкой.

- Вот Брем, - сказала она, обращаясь к Борису, минуя маленькую свою начальницу. - И про соловьёв тут есть. Много!

Он покивал головой, поблагодарил, взял книгу подмышку и уже отправился, прощаясь, да тетка окликнула его: оказывается, он забыл паспорт. Осклабилась:

- Значит, придешь еще!

Экая глупость, думал Борис, конечно, приду, книгу-то придется сдавать, или они не надеются?

В библиотеку он отправился один, от Глебки отделался по той причине, что не знал точно, запишут ли его в эту библиотеку, уже взрослую, а не детскую, да и не хотел спрашивать при Глебке о соловьях. Тот-то помалкивал, будто забыл. А если при нем спросишь, опять заведется.

Так что и читал он томину ученого Брема с чудным именем Альфред в одиночестве, опять у подножья древней липы в барском парке. Главку о соловьях проглотил споро, читая бегом, впадая в восторг, а, едва закончив, кинулся домой, к брату.

18

Глебка крутился дома, то путался на кухне у бабушки, то вертелся в ограде или тосковал на завалинке и, едва заслышав братов голос, рванулся к нему. Стул уронил.

- Смотри во все глаза, - призвал, усаживая малыша рядом, старший. - Вот какой соловей, гляди, картинка.

- Не цветной! - огорчился Глеб.

- Книжка писана давно, да и красить нечего - он серенький. Послушай, - велел Бориска, - как ученые пишут: "Цвет перьев на верхней части тела красновато-буро-серый, темнее лишь на темени и на спине, - рукой Борис шлепал Глебку по темени и спине, указывая, о чем именно идет речь, - нижняя часть тела светлого желтовато-серого цвета, середина груди и горло самые светлые, - Глебка смеялся, оттого что щекотно было, когда Боря горло его трогал. А тот продолжал: - Глаза красновато-карие, клюв и ноги красновато-серо-бурые".

- Значит, - делал вывод Глебка, - этот дяденька соловья видел?

- Еще как! - смеялся Бориска. - Во всех подробностях! Это только мы в нашем Краснополянске ничего не видим и не знаем.

- А я хочу! - не требовал, а скорее радовался Глеб.

- Кто хочет, тот добьется, кто весел, тот смеется, кто ищет, тот всегда найдет! Слыхал такую песню? - улыбался старший брат. Прибавлял всерьез, о себе подумывая: - Только хотеть да искать не ленись!

- Я не ленюсь! - осердился Глеб.

- Ну, и здорово! - ответил старший. - Так слушай дальше. И запоминай!

Он читал:

- "Там, где этот чудный певец пользуется некоторым покровительством человека, он селится в непосредственной близости от его жилища, вовсе не выказывает пугливости, скорее, наоборот, бывает даже смел, и потому жизнь и действия его нетрудно наблюдать".

- Вот! - восхищался Глебка, - а Васька говорил, что его нельзя увидеть. Значит, можно?

- Слушай дальше! "Нрав соловья может быть назван строгим и рассудительным. Движения его размеренны и исполнены достоинства, осанка благородная, и в этом отношении он превосходит всех других птиц нашего отечества. Обыкновенно соловей сидит на ветке, невысоко над землей, довольно прямо, приподняв хвост и опустив крылья так низко, что кончики их расположены ниже основания хвоста. Соловей редко прыгает по веткам. Если же это случается, то не иначе, как большими скачками… Соловей летает быстро и легко, поднимаясь в воздухе дугами, маленькие же расстояния перелетает, порхая с куста на куст и покачиваясь из стороны в сторону. Днем никогда не носится над открытым полем… "

- Боря, - остановил чтение Глебка. - Я люблю соловья. Он очень умный.

- Да уж не дурак, - пошутил Борис. - Но ты, похоже, устал?

- Нет, не устал, - серьезно ответил Глебка, слезая со стула. - Но мне надо постепенно, понимаешь. Вот ты мне принес торт, вкусный-превкусный. И потчуешь изо всех сил, хочешь, чтобы я его съел за один присест. Но я не могу, извини. Мне надо маленькими кусочками. Головка-то у меня - видишь? Совсем маленькая! Все сразу не входит. Так что прости, я погуляю, подумаю, хорошо? А потом ты почитаешь дальше!

И не обратив внимания на Борисов смешок, пошел к выходу, приборма-тывая:

- Это надо же! Никогда не носится над открытым полем!

Бориска глядел в спину братцу, переступающему порог, и опять небывалая нежность сжала его совсем не взрослое сердце. И радость окатывала его - радость, что правильную книжку нашел и что господин этот Альфред Брем оказался таким простым и понятным даже им с Глебкой.

Какое-то будто бескрайнее и радостное пространство открывалось перед ним самим - облака над головой, кучевые, нарядные, окрашенные в розовый цвет солнцем, а впереди - а он стоит на высокой горе - поле, усыпанное цветами, река, отражающая небеса, и прозрачный ясный воздух, полный стрижей и других прекрасных птиц. Только тут соловьев нет. Верно же приметил Глебка фразу из книги: днем он никогда не носится над открытым полем, а в Борькином видении и пространстве ясный день, пронизанный солнцем - пригашенным, неярким, отчего пространство, видимое с горы, прозрачно, далеко различимо и поразительно неразмывчато, четко…

Такие видения вообще стали зачем-то являться к Борису в последние годы. Ни с того ни с сего. Кто-то что-нибудь скажет, или сам он задумается - и вдруг словно перелетит в иной мир, перескочит в чудесные, никогда не виданные дали. Они были разными и в то же время одинаковыми. В них никогда не было людей, хотя животных и птиц великое множество. И всегда - величественная, какая-то вселенская красота. Виделись вдруг ему неведомые, нетронутые леса, да такие близкие, что хотелось потрогать бабочку, пролетавшую там на расстоянии вытянутой руки.

Он видел и горы, озаренные боковым солнцем, и склоны вершин казались ярко-фиолетовыми, как у какого-то знаменитого художника, картину которого он видел в журнале.

И моря ему млились, да такие, что и придумать невозможно - все в айсбергах, очень ярких, синих и белых, цветах, немыслимой красоты, с голубизной, неоглядные ледяные поля…

Будто он летал над землей в эти мгновенья. Хотя никогда при этом не спал, вот что удивительно.

Мало ли какие людям снятся чудеса, ему так почти ничего не снилось, разве что какие-нибудь мелкие разговоры с мамой, бабушкой, ребятами из горевской компашки, а сцены эти вселенские, феерические, великие дали и пространства возникали вдруг, ни с того ни с сего, посреди бела дня. Будто душа его отделилась от тела, вознеслась на недосягаемую высоту и оттуда обозревает мир, то ли прощаясь с чем-то, то ли что-то познавая и к чему-то

необыкновенному приготовляясь.

3*

35

Есть в русском языке слова, обозначающие такое состояние, - почудилось, померещилось, примлилось, приблазнилось. Вот и Бориске блазнились какие-то непонятные, но яркие миры, и не сразу он приходил в себя, возвращаясь из этих странных путешествий духа.

В тот раз его вернул в избу Глебка. Он тронул старшего за руку, легонько прикоснулся - и, похоже, не в первый раз, - бережно всматриваясь в брата, сидевшего с открытыми глазами, но в странной, нездешней какой-то задумчивости.

- Ты чего, Боря? - спрашивал Глеб и смотрел на него взрослым, будто все понимающим взглядом. - Ты чего?

Бориска часто дышал, и пульс у него учащался, когда блазнились ему невиданные просторы. Наверное, так же часто бьются сердца у птиц, вьющихся там, в безмерном пространстве - их скорость велика, крылья трепещут, а значит, и кровь должна перетекать очень быстро.

Борис вздохнул, душа его спланировала с горних высот обратно в тело, он взглянул на Глебку с прежней радостью за него, да и за себя, за книжку, которая подарила это чувство, спросил:

- Ну что, еще кусочек торта?

- Нарезай! - понимающе откликнулся братец.

- Читаю. Хотя тут большой кусок из Тургенева.

- Что это? Тоже торт?

- Ещё какой!

- Попробуем!

- "Хороший соловей должен петь разборчиво и не мешать колен, а колена вот какие бывают:

Первое: Пульканье - этак: пуль, пуль, пуль, пуль.

Второе: Клыканье - клы, клы, клы, как желна.

Третье: Дробь - выходит примерно, как по земле дробь просыпать.

Четвертое: Раскат - трррр.

Пятое: Почти понять можно - плень, плень, плень. Шестое: Лешева дудка, этак протяжно го, го, го, а там короткое: ту! Седьмое: Кукушкин перелет - кукушка как полетит, таким манером кричит. Сильный такой звонкий свист. Восьмое: Гусачок: га, га, га, га.

Девятое: Юлиная стукотня: как юла - есть птица, на жаворонка похожая, - или как вот органчики бывают, такой круглый свист: фюиюию-июию.

Десятое: Почин - этак: тин-вить, нежно, малиновкой.

Это по-настоящему не колено, а соловьи обыкновенно так начинают. У хорошего нотного соловья оно еще вот как бывает: начнет - тин-вить, а там - тук! Это оттолчкой называется. Потом опять тин-вить… тук! Тук! Два раза оттолчка - и в пол-удара, этак лучше, в третий раз: тин-вить - да как рассыплется вдруг с… с… дробью или раскатом - едва на ногах устоишь - обожжет!" Уф!

- И я на ногах не стою, - утешил брата Глебка. - Еще бы не "уф"! Я, правда, ничего не понял. И не пойму, если мы с тобой, только без ребят, это еще раз не перечитаем. Там! В кустах! На опушке, где они поют!

Снова поразился Борис совсем недетскому желанию Глебки. А отвертеться не мог. И хотя книгу в сумеречное путешествие на природу они все-таки не взяли, сидя в том же месте, где сидели несколько дней назад всем гуртом, однако что-то припоминали, так написал Тургенев: и раскат - трррррр, и плень, плень, плень, плень, и клы-клы, и пуль-пуль… И круглый свист, еще совсем недавно непонятно почему так называемый, в самом деле оказывался круглым, а как еще иначе: фюиюиюиюию…

Глебка при том заметил Тургеневу, что дробь звучит, будто рассыпанная не по земле, а по полу - это больше похоже. Еще жаловался Борису, что не знает, какая это птица юла. Зато слово "оттолчка" сразу полюбил и к себе приспособил. Даже научился подражать, конечно, совсем не по-соловьиному, а по-человечески и по-детски:

- Тин-вить, тук! Тин-вить, тук!

Но результат Борисовых стараний оказался негожим. Глебка не успокоился, повторил:

- Хочу увидеть! Еще и удивился:

- А ты, Боря, разве не хочешь увидеть соловья? Особенно теперь! Когда мы так много уже про него знаем?

Подвигнул на новые розыски.

19

Много дней шерстил Борис книжку Брема, все искал рецепт, как поймать соловья, но ничего подобного не обнаружил, только срок в десять дней, отведенный библиотекой, сильно превзошел, явился туда хотя и с просьбой, но не уверенный, что будет понят. Так и вышло. Библиотечная начальница нахмурилась сразу, как только он порог переступил. А достав карточку, куда книга вписывалась, принялась отчитывать:

- Что же вы, молодой человек! Разве можно так задерживать? Книжка-то, сами видите, непростая, в одном экземпляре, дорогая. Мы вам, как новому читателю, одолжение сделали, выдав на дом, а вы…

- Извините, - покаялся Борис. - А что - её спрашивали?

- Кого её? - не поняла библиотекарша.

- Книгу.

- Ну, - смутилась, - допустим, и не спрашивали, но дорогая же, говорю вам, а за пропажи кому отвечать? Нам! Боимся!

Выдвинулась из-за стеллажей Дылда. Смотрела молча, с интересом, как конфузят её врага. Срамиться за так не хотелось, Борис ответил дерзковато:

- Ну, оштрафуйте меня, сколько я вам должен? Теперь уже книжная начальница охолонулась.

- Да надо бы, надо бы, но на первый раз простим, ладно.

Кому нравится, когда его прижимают? И хотя грешок в наличии имелся, Борис не считал его существенным, достойным наказания, а потому полез в пузырь, то есть в задний карман джинсов, вытащил пару неразменных, на всякий случай, десяток, протянул библиотекарше.

Та занервничала. Ну, в самом деле, чего это она так: чуть что - и сразу застращала парня, заугрожала, одним словом, не на того принялась управу искать.

Руками замахала, указала на Глебку - он за спиной стоял, всему внимал оттопыренными своими ушонками.

- Вот лучше брату мороженое купи. - Придумала, заулыбалась. - От имени нашей библиотеки. Верно, Марина?

Вот, значит, как ее зовут, Дылду-то! Ни разу за долгие школьные годы не поинтересовался Борис ее именем - Долговязая да Дылда.

Выходило, Борису уступали, как бы прощали невелик его грех, малость подумав, он деньги убрал, всё не решаясь задать вопрос про новый свой интерес. Так что Глебка его выручил - этот смущения не имел.

- А дайте нам теперь книжку, - проговорил он, - как соловья поймать.

- И зажарить? - молвила Марина.

Настала краткая пауза. Глебка просто подивился ее вопросу, но вовсе не смутился.

- Почему зажарить? - спросил он. - Посмотреть, а потом отпустить.

- Зачем вам смотреть? - опять вскинулась хмурая маленькая книжная начальница. Похоже, она такой и в детстве была - маленькой и хмурой, да такой и состарилась, ничему не радовалась, ни с кем не шутила, все понимала всерьез. - Вы просто их слушайте! Разве этого мало?

- Ему мало, - вступился за младшего Борис. - Может, он хочет стать, как это… птицеведом, в общем.

- Орнитологом! - поправила Дылда.

- Ну!

- Таких книг у нас нет, - решительно ответила заведующая. - И вообще! Снова говорю! Слушайте! А не ловите! Лучше мороженое брату купи!

На том и расстались. Без новой книжки, как Глебка желал, но с новой, вполне радостной мыслью полизать мороженое по дороге домой. Ну, а Борис шел слегка умытый. Его и отчитали, и вроде даже воспитывали. Такие речи были уже не по нутру. Ему, по крайней мере. Глебка-то что, с него как с гуся вода - купи ему поскорее мороженое.

Добрались до дому не скоро. Глебка долго примеривался к мороженому в маленьком магазинчике: шоколадное ему не нравилось, пломбир тоже, на красивое, с фруктовыми добавками у Бори не хватало денег, так что после долгих препирательств и уговоров сошлись на фруктовом эскимо, но едва вышли из лавочки, освободили от обертки, как Глебка уронил мороженое наземь, да в самую пыль! Ясное дело, разревелся, потому что, как ни пробовал Борис, очистить от налипшего сора эскимошку никак это не удавалось. Пришлось отдать тотчас набежавшей своре маленьких голодных бедолажек, одинаковых собачушек, дежуривших у магазинчика, похоже, весь световой день.

Глебка всхлипывал и шмыгал носом. Борис отдал ему свое эскимо. Шли, пыхтели, сетовали и на судьбу - не повезло! - и на себя - эх, криволапые!

Долизав по очереди мороженое, добрались до дому и, умывшись, отправились дальше с глупой, в общем-то, целью: спрашивать у людей, в основном старых, как словить соловья.

Отвечали по-разному. Даже не отвечали, разве это ответами назовешь. Удивлялись. Не понимали. Удивлялись и не понимали по-разному. Женщины, так те, три или четыре, не очень старые, руками махали: делать, мол, вам нечего, покололи бы лучше дрова, или попололи бабушке огород, - ведь ребята к знакомым обращались, к остаткам деревни Горево.

Пожилые дядьки и старики тоже терялись. Один, правда, совсем не дед, а просто мужчина навеселе, бодро откликнулся:

- Знаю! На мормышку!

- Да на мормышку же рыбу удят! - засмеялся Борис.

- А ты и соловья попробуй!

В общем, все то смеялись, то отмахивались. Только, подумал Борис, дурачками перед народом выставились. Глебке - что, а я-то не малыш.

И тогда они снова наткнулись на Хаджанова, на несказанное его, прямо сказочное предназначение. Просто забрели в санаторий, снова проведали мать, она была еще занята, велела им подождать на скамеечке у роскошной санаторской клумбы, а мимо шел Михаил Гордеевич. Не шел, а почти бежал, но ребят увидел и будто споткнулся. Каким-то макаром сразу разглядел, что им неймется, чего-то недостает, хотя эта мысль - соловья-то словить - не такая уж и главная была, беспокойством своим не мучила, не съедала. Но, видать, был у майора какой-то такой рентгеновский взгляд, а может, странное, звериное чутье на всякое такое, что в человеке скрыто, упрятано под ровный взгляд и беспечную улыбку.

Он остановился перед ребятами, на их бодрые приветствия не ответил, а недолго разглядывал их, будто утверждался в своем мнении, в деталях разбирался, как бы вроде окончательный диагноз ставил. Потом и вовсе их приветливые улыбки отмел, спросил исподлобья:

- Что случилось?

- Да ничего, - растерянно протянул Бориска, - вот маму ждем… Но Глебка откликнулся враз:

- Не знаем, как соловья поймать, понимаете? Все изучили, всех спросили! Никто не знает!

- Хо! - ответил Михаил Гордеевич. - Спросили бы сразу меня! Я их ловил! Не раз!

Братья со скамейки скатились. Чудеса, да и только. Вот уж про кого не думали - ни тот, ни другой. Военный человек и соловьи, что тут общего? Если бы про оружие какое спросить, это - да, дело понятное. А про птицу, да еще такую особенную? Но оказалось, где-то там на югах, где жил майор, когда никаким майором не был, а был таким же, как, к примеру, Боря, пареньком, соловьев этих, наверное, просто на каждом кусту.

- Голова, - рассказывал майор, - трещит от их звона, засыпать тяжело, и так всю ночь! Ну, вот мы, пацанами, и ловили их.

Он будто позабыл, куда торопился, спешил скоростным своим, коротким шагом. Сел на скамейку, а ребята по обе от него стороны.

- Кто-то рассказал нам, - сказал Гордеевич, сияя белоснежной доброй улыбкой, - что в древние-древние времена, в Италии, кажется, их ловили, жарили и подавали на королевский пир!

Ребята аж отпрянули. Но он не заметил:

- Вкуснятина, наверное. Но не для нас. Ведь мы не короли! Да и тогда-то мы ловили просто так, из любопытства. Поймаешь, подержишь в руке и отпустишь.

- Ну, так как? - не терпелось Глебке.

- Он не ловится, как обычная птица, - сказал, хмурясь, майор, - ни на прикорм, под сеть, ни западней. Самая это умная птица. Аристократ. Солист великой оперы жизни, я бы сказал. Певец любви, не только птичьей. А осторожный - сравнить не с кем. Потому мы слышать его слышим, а увидеть трудно. Почти нельзя…

А Гордеевич рассказывал просто чудесно. Нигде, наверное, такое не прочитаешь.

Итак, у дивного певца есть великое достоинство - голос. И великое умение - осторожность. Но есть, оказывается, и великий же недостаток: любопытство. Кто и когда это открыл, неизвестно, но этого человека, без сомнения, можно тоже назвать великим. Великий наблюдатель.

И вот что он придумал.

В землю надо врыть зеркальце. Небольшое, но и не очень маленькое. Среднее. А чуть повыше закрепить два стекла, оставив между ними щель.

Соловей любопытен и, увидев в зеркале свое отражение, хочет познакомиться с другим соловьем. Может, подружиться, а скорее всего, поссориться из-за молчаливой соловьихи, которая сидит где-то в гущине кустарника и тихо высиживает птенцов. И вот ее голосистый муженек, защищая честь и интересы семьи, увидев свое отражение, стремится к нему, прозрачные стекла перед зеркалом не мешают ему видеть соперника, он прыгает вниз, ближе к нему - и все! Щель между стеклышками неширока, а чтобы взлететь, надо ведь крылья распахнуть, но как их ни расправляй, взлететь нельзя, потому что сверху - стекло. И он остается между зеркалом и стеклами. Зеркально-стеклянная ловушка.

- Хотите, - радостно спросил Хаджанов, - я вам ловушку эту сделаю?

- Хотим! - радостно крикнул Глебка, и Борис кивнул, хотя на душе у него сразу сделалось холодно. Наверное, от этих ледяных стенок - снизу зеркало, сверху стекло. На секунду почувствовал себя крохотной птицей.

Тысячу раз спрашивал потом себя выросший Борис, зачем уж так старался Хаджанов, почему так усердно, и ведь не только на словах, хотел помочь им с Глебкой в самой малой малости, даже в таком детском и, в общем, глупом стремлении поймать соловья - и всякий раз бывали у него разные предположения.

Но тогда он ни о чем плохом не думал. Поражался этому майору. Все больше и глубже захватывал он Бориса своими неподражаемыми знаниями и умениями. А главное, такой невзрослой готовностью все бросить, чтобы прийти на выручку.

Глебка ликовал. Соскочил со скамейки, скакал вокруг клумбы. И очень скоро, минут через десять, Хаджанов явился с маленькой лопаткой и чем-то плоским, обернутым грубой желтой бумагой.

Они даже маму предупреждать не стали, зашагали вместе с майором в сторону предместья, березовой рощи, попросив только вахтеров ей передать, мол, не дождались.

Михаил Гордеевич и впрямь походил на мастера соловьиной ловли. Быстро и сметливо оглядел заросли, точно, без колебаний отыскал местечко - малую горку, под одним из кустов, самым кудрявым и непролазным, в десяток скорых движений железной лопаткой отрыл ямку; установил в дно зеркало, следом, одно к другому, куски стекла, земляные отходы собрал горстями и отнес, не ленясь, в сторону; конечно, тут и ребята помогли.

- Ну, вот, - сказал им, - набирайтесь терпения. Ловушку желательно по утрам осматривать.

Потом раздумчиво, уже не так оживленно, как на скамейке, оглядел ребят и добавил:

- Но я вам советую… Если попадется, достаньте, поглядите, погладьте и отпустите. Вообще это грех - соловья ловить.

Ответил на незаданный вопрос шуткой:

- Мы же не короли, чтобы их жрать! Еще не докатились!

20

Как долго тянулась соловьиная история, а как быстро кончилась! Будто жизнь человеческая.

Рождается человек, растет, учится, страдает, наконец, становится взрослым, добивается какой-нибудь своей цели - важной или не очень, и вдруг - р-раз…

В первые дня три или четыре они бегали на березовую опушку по нескольку раз в день. Стеклянная клетка была пуста, а зеркало сияло в тени, будто посмеивалось над ребятами, удивлялось их наивности.

Потом заленились - так часто случается с детьми, даже и подросшими. А когда пришли Борис и Глеб через два дня поутру - оба на колени упали.

Под стеклами, на сияющей зеркальной пластине, будто на операционном столе, лежала, раскинув крылья, мертвая незнакомая птица. Не похожая на синиц, мухоловок, зорянок - кого ни называй, ни на кого не похожая. Сразу понятно - соловей.

И подпалинки на голове и спине, и сам серенький, в общем, неприметный. И еще кровь на крыльях и клюве - видно, бился о стеклянную крышу, пытался вырваться и не смог.

Глебка ревел в голос, горевал неистово, качался из стороны в сторону, да и у Бориса слезы капали, будто дождик, едва кулаком поспевал их стирать, чтобы взрослым остаться, почти мужчиной.

Ничего они не говорили, только плакали, только винились за глупость свою, за нелепую настойчивость увидеть то, что увидеть нельзя.

Молча разобрали ловушку, и не просто так, а с какой-то глупой злобой - Глебка ломанул ногой, обутой в кеды, стеклянную их постройку, стекло осыпалось со звоном, но и зеркало лопнуло, раскололось. В это крошево сложили соловушку, обернули лопухом, засыпали сверху землей.

Шли домой, не оборачиваясь, и снова в молчании.

Бориска с горечью думал про дурную примету - разбитое зеркало. Глебка про свою глупую настойчивость - он еще не знал про сломанные зеркала и ломаную дружбу.

Часть вторая ЗАВЛЕЧЕНИЕ 1

В детстве кажется, что время не скачет, не бежит, а просто волочится. Это только потом, выбывая из детства, как солдат из воинской части, понимаешь ясно, что все, в самом деле-то, наоборот, и детство не просто быстро проходит, а пролетает, проскакивает, пробегает стремглав…

Единственное, что способно удержать его ход, сократить шаг, приостановить, хоть это и печально признавать, - беда.

Беда не должна настигать человека в детстве. Это несправедливо. Слишком слаба душа, почти невесом опыт, малы силы и ничтожны знания, чтобы собрать в кулак все свои возможности и беду одолеть. Так что не дай Бог никому беды в слабую и славную детскую пору. Пусть уж детство скачет, бе-

жит, прыгает, в общем - летит и не думает ни о чем печальном. Даже если печаль эта уже стоит за углом…

Глебка время торопил, как все. Ему хотелось Бориску поскорее догнать. Тот вон вымахал здоровым парнем, бреется уже, пусть не каждый день, а только раз в неделю, плечи раздались - и вообще давно уже стал шире и выше майора Хаджанова, и зубами белоснежными сияет не хуже, чем тот. У майора же и научился - без конца всем улыбаться. Всем и даже без всякой особой причины, такова майорова наука.

Он повторял и Борису, и Глебушке:

- От вас ведь не убудет! Вот и улыбайтесь всем подряд. Это располагает.

- Даже врагам? - спрашивал Борис.

- А им - особенно, ведь вам их обмануть надо, ввести в заблуждение. Улыбаясь, прикидывайтесь другом.

Сложная это была арифметика: прикинуться другом врага, и не сразу обучались такому братья, но постепенно усваивались ими аксиомы майора Хаджанова.

Санаторий завершил свою двухлетнюю стройку, сиял новым великолепием: тренажерный зал, целый этаж физиопроцедур. Все, как предсказывал энергичный майор.

Но любимым местом его обитания стал тир. В какие-то мгновенные полгода за санаторским забором, на месте старой развалины, о которой и ребята-то не знали, разлегся продолговатый, утопленный в землю, серый прямоугольник с редкими, в нужных местах, узкими горизонтальными окнами, зато освещенный внутри особыми лампами, которые защищались спецстеклами. И стрелять здесь можно было из всех видов оружия, даже из автоматов Калашникова.

Но никаких автоматов здесь не было, только штук пять мелкокалиберных винтовок, хранимых в особом помещении за бронированной дверью (и дверь-то Хаджанов где-то раздобыл!), которую майор всякий раз не только запирал на сейфовый дверной замок, а и запечатывал пластилиновой печатью и ключи сдавал под расписку охране.

Тир посменно, по договору сторожили те же мужики, что сидели на вахте в санатории, на стенке висела под стеклянной рамочкой разрешительная бумага. Все чин чинарем!

Здесь, при тире, располагался и кабинетец Хаджанова, да и не какой-нибудь, а построенный специально "под заказ", как любил говаривать он - за столом, который почти перегораживал кабинет, под длинными, до полу, шторами в углу была дверь в заднюю комнату - для отдыха, подчеркивал он, с туалетом и душем, отделанными по всем правилам и даже, утверждал майор, получше, чем в кабинете начальника санатория. И рядом с дверцей в туалет, там, за кулисами кабинета, была еще одна дверца, которую он никогда и ни при ком не отворял. Даже при Борисе и Глебушке, которых все в санатории звали "майоровы сыны".

Те, кто постарше и подольше работал там, над этим выражением посмеивались безобидно, признавая, что ребята и впрямь прикипели к Гордеевичу покрепче, чем к родному отцу. Другие же и впрямь считали майора их родителем, до того братья, особенно старший, походили на него: та же черная, просто смоляная, масть.

Подвыучив уроки - Глебка учился во втором классе, Борис в одиннадцатом, - они, как всегда, взявшись за руки, - топали в конце рабочего дня к санаторию, но мать тут уже была совершенно ни при чем. Иногда они ее встречали по пути, останавливались на минутку-другую, чтобы обменяться мелкими сообщениями, и шли дальше своими путями: мама - домой, а братья к Хаджанову.

Они попробовали было укрепить свои силы на тренажерах, и Борик добросовестно хлопотал о "молодежной секции". Основу ее составили горев-ские братишки. Прибилось и несколько школьных дружков. Но все это быстро закончилось. В "качки" они не годились, для этого требовалось осознанное упорство и время, но ни того, ни другого школярам недоставало, с борь-

бой и боксом не вышло у Хаджанова, так что оставалась стрельба: именно там ожидался некий результат.

К вечеру деловая жизнь санатория утихала, отдыхающие расползались по палатам, удалялись на прогулки, вообще бездельничали, потому что все процедуры заканчивались до обеда. Хаджанов удалялся в тир, туда к вечеру почти никто не заходил, и майор закрывал двери изнутри, так что мальчишки научились еще и условному стуку: два коротких подряд, третий - после паузы. Так, на всякий случай.

Включались софиты, мальчики навешивали мишени, стреляли из разных положений - стоя, лежа, с колена. После серий - так называется группа выстрелов - бегали к мишеням, считали очки, радовались или огорчались, а вместе с ними майор, который почти что каждый день повторял им, сверкая улыбкой, что сделает из них мастеров спорта по пулевой стрельбе.

Это грело, тешило мальчишечьи мечты. Они совсем близкими стали. И Борис, и Глебка наперебой рассказывали Хаджанову о своих делах и делишках, впрочем, совсем ясных, простых, еще вполне детских, и майор никогда не оборвал ни того, ни другого, ни разу не рассмеялся, даже не очень улыбался, когда слушал очередную новость, всякий раз ободрял ребят, удивительно тем вдохновляя и поддерживая.

Вообще-то он был многословен, и многословие его носило, заметил Борис, немножко базарный характер. Как торговец на базаре, и в этом ведь нет ничего плохого, он пересыпал свою речь всякими простецкими, но удивительно утешающими словами.

- Ах, какая ерунда, - например, приговаривал он, - разве можно это принимать всерьез. Ты понимаешь, учительница не виновата в твоей двойке, значит, ты недоучил, сам подумай, но и это не беда. Когда сегодня придешь домой, сядь за стол, три раза прочитай материал, после уроков завтра подойди к ней, улыбнись вот так широко, как я, видишь, во весь рот, опусти голову, повинись, скажи ей: "Пожалуйста, Марьванна, - или как там ее? - простите, виноват, но не могу жить с двойкой по вашему предмету, будьте милостивы, снимите камень с сердца, выслушайте меня, а я попробую исправить отметку".

Уже на середине этого исповедного монолога Боря улыбался, подставляя себя вместо Хаджанова, только не здесь, а в школе, и не сейчас, а завтра, и выяснялось, что, если строго следовать майорским советам, все происходило в точности. Да еще и так иной раз оборачивалось, что сразу за двойкой, например, по русскому, следовала пятерка, а это не было распространено в учительском мире - вот так сразу взять да и признать отличными знания, которых еще два дня назад не было вовсе. Действовала хаджановская режиссура, льстило поведение, слегка подслащенное подчеркнутым раскаянием, - и, да, многословием, выражавшим смирение, покорность. Вот именно! Своей покорностью, оказывалось, можно было купить благорасположение учителя и на эту монету обменять двойку. Значит, ее продать! Выручить пятерку!

Борис смеялся, рассказывая Хаджанову, как, следуя его правилам, он добивался успеха, но майор останавливал. Серьезно объяснял, что смеяться и радоваться тут особенно нечему. Надо правило такое заучить: старших уважать. Да и равных себе - тоже. И младших заодно.

- Значит, и меня! - вставлял Глебка.

- Значит, и тебя, - кивал майор, - и всех, всех, всех. Понимаете, если вы подчеркиваете - слышите это слово? - подчеркиваете ваше уважение к глухой старушке, к старцу, к малышу или учителю, не говоря про бабушку и мать, - вы сами становитесь уважаемыми. Если вы хорошо и вежливо говорите, а это лучше делать громко, чтобы все слышали, то и вам грубить не будут. Ответят так же. Вежливо!

И это получалось.

Но главная причина, по которой Глебка и Борис совсем уж близко сошлись с майором Хаджановым, заключалась все-таки в соловье.

Похоронив птицу и наревевшись, они пошли к майору и сперва несмело, а потом - перебивая друг друга, рассказали ему, как все было.

Он опустил голову.

Когда поднял вновь, в глазах стояли слезы. Но он сказал очень твердо:

- Забудьте.

Больше они никогда не говорили об этом.

2

Боря тренировался в самом детском, как говорил Хаджанов, упражнении: три по десять. Это значит, десять выстрелов надо сделать из положения стоя, десять - лежа и десять с колена. А каждые десять выстрелов - сто возможных очков, если считать, что каждый выстрел попадет в десятку.

Не таким-то это легким делом оказалось - стрелять в спокойном тире, один на один, ты и мишень. Сперва вообще руки тряслись, винтовка ходила ходуном, но постепенно майор обучил самым простым навыкам, как выце-ливать десятку, как корректировать огонь, если прицел сбит, и как этот самый прицел регулировать, то есть по-настоящему подгонять винтовку. Он выбрал оружие ребятам, по отметинам на прикладе удалось свои "винтари" запомнить. Хаджанов каялся, что днем, когда по заблаговременной заявке приходят отдыхающие, ему приходится давать и ребячьи винтовки, ведь в тире всего пять стволов, ну, и неумелые мужики, хоть почти всегда офицеры, тут же прицелы сбивали, стреляли безобразно плохо, все напирая на несерьезность оружия, мол, привыкли к "калашам" или, на худой конец, карабинам, а здесь, видите ли, детские хлопушки. По мишеням мазали, лупили "в молоко", а это значит, вообще владели оружием кое-как.

Так что по вечерам, когда ребята появлялись на тренировке, начинать едва ли не всякий раз приходилось с пристрелки, с возвращения мелкашкам их спортивной точности.

Месяца через три Борис стал выбивать из положения лежа около 90 очков, стоя - твердых 60 и с колена 70. В общей сложности 220. Но дальше дело не двигалось, и Хаджанов начал причитать, что теперь из такого старья, конечно, не стреляют, что нужны винтовки иностранного производства, с особым прикладом, но настоящая спортивная винтовка стоит дорого, да и пока ему неизвестно, где можно купить такую тонкую и ценную вещь, почти музыкальный инструмент.

- Слыхали, - спрашивал он, - про скрипку Страдивари - это такой старинный мастер?

Они не слыхали. Тогда он кивал, соглашаясь сам с собой:

- Бесценная вещь. Так же и хорошее оружие!

К тому времени городок Краснополянск неожиданно начал оживать. Закрытое производство "калашей" планировалось восстановить, потому что государство вроде получило небывалый заказ из-за границы, и дело требовалось расширять. Откуда эти секретные сведения тут же становятся известными народу, неизвестно, но горевские мужики вдруг оживились, загалдели, принялись спрашивать друг у друга, кто из старых начальников возглавит это возрождение, к кому идти наниматься и сколько станут платить.

Среди этих обсуждателей оказался и Аксель. Школу он закончил почти как два года, мечтал податься на сторону, но дальше областного города не угреб, да и там на строительный факультет, самый вроде простой, не попал, потому как спрос на строителей вдруг взлетел до небес. Все, кто при деньгах, захотели строиться - дома и дачи вокруг вырастали словно грибы, и совсем неплохо доставалось мастерам-строителям, не говоря уж, наверное, про инженеров.

Во второй год Васек вообще никуда не поехал, шатался, повесив голову на впалую грудь, соглашался на любую, кроме физической, работу, но никто и никуда его не брал, принимая, наверное, в расчет гиблый вид, но откуда-то именно Аксель и принес первым весть о возобновлении "калашного" дела.

Хаджанов узнал эту новость от ребят, да и то в случайном разговоре.

- Доброе известие, - проговорил он и задумался. Пока ребята стреляли, звонил куда-то из своего кабинетика. Вышел оттуда, сияя зубами.

- Похоже, ребятки, - сказал радостно, - на недельку придется пре-

рвать тренировки. Вызывают наверх. Сперва в город, а потом, может, в Москву. Тир придется опломбировать, таков закон, понимаете? Они понимали.

До чего же зеленой оказалась тоска!

Наверное, правильнее было бы заметить, что майор Хаджанов просто им отца подменял, и не абы какого, а внимательного, дружелюбного, деликатного. Ведь он ни в чем им не отказывал, с ним про всякое говорить хорошо было, даже про любые мальчишечьи глупости - ни к чему он не относился снисходительно, как к мелочи, недостойной его взрослого внимания.

С ним было легко, ясно и четко. И он учил. Не только стрельбе, не только, прости Господи, как соловья поймать, - хоть и горько это закончилось, - он всему-превсему учил, чего от других, даже от матери, не дождешься.

И вот теперь - зелень полосатая! Тоска и скука!

Борис потолковал порознь с Головастиком и Акселератом: Витек готовился к призыву по осени, а у безработного Акселя только и разговору, что про хорошую зарплату на сборке этих самых "калашей", там о здоровье его и осанке разговору нету, главное, зацепиться, быстренько слесарный разряд схватить, и - ништяк, жить можно. Три братца-погодка тоже уже не дети - один шире другого, все пока в школе, но и в магазинных полуприказчиках тоже: одеты хорошо, в карманах водятся полусотенки, сотенки тож, но в глазах тоска - что дальше, не видать.

Самый сумеречный возраст - пока не понял сам, чего тебе надобно.

И Бориска ведь из таких. Что делать, куда двигаться? Учиться дальше, неясно - где? Ведь выбор на всю жизнь. Инженеры теперь не шибко нужны, разве что строительные, дачи богатым клепать. А про что еще он думать мог? В педагогический, чтобы в школе потом жизнь мытарить? Не для него это, даже смешно: такой боец, и в школьные учителя? Медицина? Серьезное дело, но слаб внутренне, можно не выдержать - операций всяких и особенно чужой боли. Не подходит. Последнее и самое простое - плыть по течению, как Витька Головастик. Призовут в армию - и айда, а там видно будет. Это тоже серьезная вещь - подождать, пока житуха хоть малость обкатает, подучит, подрессирует. Вот тогда и пойдешь, куда поведет.

Не зря же есть такое дело - то ли ворожба, то ли искусство: ходят некоторые умельцы с лозой, попросту говоря, ивовой веткой. Ходят в местах жарких, а то и пустынных, эту лозу перед собой несут в свободной руке, не прижимают сильно. И вдруг лозинка эта начинает беспокойно шевелиться, двигаться. Значит, тут можно рыть колодец, и обязательно воду найдешь. Большая мудрость.

Опять же Хаджанов рассказал. И Боря запомнил. А теперь, в долгое майора отсутствие, все к себе прилагал, думал про себя: ну, живи себе, учись, призывайся, служи, вдруг твоя лозинка закачается - тому, значит, и быть, там и закопано твое призвание.

Там твой живоносный источник.

3

Без нужды ребята в санаторий не ходили. Только Бориска спрашивал мать каждый вечер:

- Не приехал?

Хаджанова все не было. И неделю. И другую. Потом мама явилась с выпученными глазами:

- У нас такой скандал!

Оказывается, вернулся майор, и не один, с ним бригада человек десять, он говорит, строители. И вот эту бригаду он разместил в тире. Взял со склада старые - давно списать пора - матрацы, положил их в ряд и, никого не спросясь, устроил людей на ночевку. Однако кто-то настучал, прилетела милиция, оказывается, тир - это что-то вроде режимного заведения, подвал опечатали, Хаджанова с рабочими выгнали. Майор побежал по начальству.

В домике Горевых уже собирались спать, как в окно раздался стук -

громкий и непривычный, никто и никогда им в окно не стучал: брякали кольцом на воротах. В окно могли стучать только чужие.

Открыла мама, запричитала непонятно - с радостью и страхом. На пороге появился майор. И хотя зубы, как всегда, сияли даже в полумраке, речь его не была, по обычаю, четкой, да и выглядел он неуверенным, слегка под-растерявшимся.

- Як вам как к друзьям! - говорил он торопливо. - Извините, у меня кроме ваших ребят здесь друзей нет. Знакомых - уйма, а друзья только вы. Ольга! Мальчики! Мне дали людей. Здесь славные дела намечаются, вот я и привез работников. День-другой, я их устрою, но подлые люди настучали! Пришлось отступить. Прошу Аллахом - позвольте переночевать. Одну ночь! Век не забуду!

Бабушка растерянно схватилась за голову, ребята, наоборот, глядели с интересом, внутренне не только согласные, но и обрадованные: стало быть, не только они майору, но и он им доверял, надеялся на них, верил, что в трудную минуту может на них рассчитывать. Мама обернулась на бабушку, на ребят, улыбнулась как-то по-озорному и ахнула:

- Где же я места на десятерых-то найду? Майор уже переменился, стал прежним:

- Об этом не волнуйтесь! Гляньте в окно!

Все, кроме бабушки, припали к стеклам, и, не сговариваясь, захохотали.

В сумерках, уже довольно густых, возле дома стояла немаленькая толпа мужиков разного роста. Лиц их разглядеть было нельзя, да и не требовалось. Просто у каждого на плече - свернутый матрац.

Хаджанов потом объяснил: списанные эти матрацы он занял в санатории. В санатории голову ломали, куда их девать: жечь - дыму много, бросить просто так - некуда, а на свалку везти - дорого; теперь ведь за все платить надо, за каждый пук.

Мама и бабушка насобирали старых одеял, пальто и зимних шуб, подкинули несколько старых подушек без наволочек. И десять мужиков разлеглись на своих матрацах во дворе, даже в дом не вошли - хорошо, что еще тепло.

Наутро, когда Борис и Глебка проснулись, мужчин уже не было. Так и не успели мальчишки их разглядеть.

Когда Боря пошел умываться, услышал приглушенный разговор матери и майора. Он о чем-то просил, просто уговаривал. А она изо всех сил, жарко, хотя и негромко, чтоб не разбудить ребят, отказывалась.

Борис толкнул дверь и увидел, что майор держит в одной руке толстую пачку денег, а другой протягивает маме несколько бумажек. Она качала головой, прятала руки за спину.

Хаджанов, заметив Бориса, не смутился, не испугался. Не спеша спрятал деньги в карман, улыбаясь, сказал:

- Какие же вы странные, русские. Бедные, а денег не берете. А закончил удивленно:

- Прямо такие же, как мы! Бессребреники!

Мама молчала, оглядывалась на Бориса, а он не знал, что сказать. И вот тут-то майор сообщил им:

- А Борю я записал на соревнования. В областном городе. Подал заявку. Но это все ерунда, друг! Знаешь, что я тебе сейчас скажу: слушай сюда!

И произнес раздельными словами:

- Я - привез - настоящую - спортивную - винтовку! А к ней оптический - прицел!

4

С этого дня и началась настоящая Борина жизнь.

Будто майор Хаджанов не спортивную винтовку привез, а лозинку, и не успел Боря в руки ее взять, как она заволновалась, затрепыхалась, словно и не говорила, а кричала: копай свой колодец, он - здесь.

Никогда еще так не торопился Борис в своей жизни. Едва выпил чаю,

побежал следом за майором, думал, догонит, но не вышло. Еще и Глебка тормозил: то ему камушек в сандалету попал, то на вывеску загляделся, то заканючил, что жвачка кончилась.

Первый раз молча подумал про брата: не понимает, тормозит, тянет назад! Хоть бы отстал, что ли? Тут же мелко, как бабушка, перекрестился - больно уж плохо подумал, грех. А когда ворвался в тир, про все забыл!

Майор стоял спиной к ребятам, а в руках у него сияла масляным цветом и вправду похожая на скрипку легкая винтовочка. Даже на вид определялось, именно - легкая. Сверху - отливающая вороненой сталью надстройка, сложный инструмент - оптический прицел.

Майор замирал, делал выстрел, быстро передвигал затвор, снова стрелял, будто торопился, и правда, когда закончил серию, глянул на часы.

- Ну-ка, молодцы! - крикнул, не оборачиваясь - узнал по шагам и несдержанному дыханию. - Притащите мишень! И начинаем механизацию этого процесса! Я уже договорился! - теперь он обернулся уже только к Боре, Глебка убежал вперед. - Будет механизм подачи мишени, представляешь! Недешево, но наш завод чего хочешь сделает! Только хорошенько заплати!

Он смеялся как никогда! И как никогда любил и уважал Бориска этого человека. Странно даже представить: было время, когда он не знал майора. Хаджанов Михаил Гордеевич жил где-то в других, неизвестных, невидимых краях, и не было ему никакого дела до двух мальчишек Горевых - Глебушки и его, Борьки. Как это вообще могло быть? И как бы все сложилось, если никогда бы они так и не встретились в этой жизни?

Майор медленно шел навстречу Борису и протягивал ему его скрипку. А что? Одни водят смычком, извлекая прекрасные нежные звуки, а другие… то ж, разве это не умение, достойное мужчины?

Вернулся Глебка с мишенью Хаджанова: никогда раньше майор не стрелял так кучно! Часто говаривал: какой я стрелок, так, служащий тира, обслуга, и вот - на тебе!

Боря невольно восхитился:

- Ого! Это вам надо на соревнования! Гордеевич то ли всхлипнул, то ли пропел, хохотнув:

- Отстрелял! Я свои! Хризантемы в саду!

Боря улыбнулся: слыхал как-то этот цветочный романс.

- Сейчас твое время! - строго уже заявил майор. - Вот увидишь! Это твоя судьба, как солдат в строю, делает шаг вперед. Твоя. Понял?

Боря смеялся - разве спорят в такие минуты?

- Ну, бери! Заряжай… Целься…

Он взял винтовочку - желтенькую, легкую, словно поющую, заглянул в оптический прицел и сам едва не запел от восторга: оптика удивительно приблизила десятку, мушка застыла, он едва прикоснулся к спуску, как раздался хлопок. Посмотрел в прицел - пуля ушла на три часа, куда-то в район семерки. Причину он уже знал - слишком легок спуск, не ожидал. Второй выстрел был точнее: девятка, на те же три часа, сказал об этом Хаджа-нову, чуточку поправили прицел.

Оставшиеся восемь патронов изрешетили центр.

Когда оценили сумму, довольный майор задумчиво проговорил:

- Ну вот, есть у нас с тобой и скрипочка, дружок. Для твоего первого концерта. - Вздохнул. - Но соревнования-то проводятся с прицелом диоптрическим.

Рассказал, как еще по дороге в Москву зашел в областной спорткомитет, узнал, бывают ли тут соревнования по стрелковому спорту, встретился с каким-то дядькой. Выяснилось, что он отставной полковник, спец по стрелковому оружию и помогает этому комитету устраивать разные соревнования, бывает на них главным судьей.

Фамилия у полковника была смешная и ласковая - Скворушкин, да и сам он, утверждал Хаджанов, был ласковый и мягкий. Они зашли в кафешку, заказали по сто грамм поддельного коньячку, и Скворушкин с радостью обещал включить Бориса Горева на соревнования юниоров, которые будут

проходить в сентябре параллельно со взрослыми стрельбами. Даже записал фамилию, имя и отчество Бориски на обрывке газеты, сложил в бумажник. Да и выдвигает-то его серьезное заведение - районное отделение РОСТО, да и военный санаторий не какой-нибудь там любительский кружок.

После таких известий Борис стрелял по три раза в день: с утра, днем и под вечер. Делал до десяти серий за тренировку. Гильзы только летели. И не приходил ему на ум, уже взрослому парню, вопрос, откуда же деньги-то на патроны? Ведь он расстрелял их только в августе не сотни, а целые тысячи.

Хаджанов об этом даже не заикался. Для него, как казалось ребятам, все теперь сошлось на Борисе, а отдыхающие офицеры в штатском, порой заходившие небрежно попалить, вызывали плохо скрытое раздражение.

Как всегда, с неизменной улыбкой, провожая из тира кого-нибудь из них, он подмигивал ребятам и шепотом, смеясь, припечатывал:

- Тебя бы, теля, не командиром, а в детсад. В лучшем случае, воспитателем.

- А что это - теля? - спрашивал Глебушка.

- Не знаешь? - смеялся майор. - Да просто теленок!

Они хохотали хором. Иногда подсобрав троих-четверых таких вот "телят", Хаджанов любил "макнуть их в шашлычный соус" - как деликатно он прибавлял.

- А теперь, товарищи офицеры, можно показать вам, что такое достойная стрельба?

Мужичков всегда это заводило, получалось, что они стреляли недостойно, но делать в санатории им было все равно нечего, так что они обычно с вызовом заявляли:

- Ну, ты тут живешь, похоже, в этом тире! Чего тебе не насобачиться!

- Я-то живу, - отвечал покладисто Хаджанов, - но покажу-то не я. А - вот! Мальчик!

Борис вставлял обойму, выпускал ее с предельно возможной скоростью, мишень подъезжала на специальных рельсиках, уже сделанных на тутошнем заводе, и офицеры разных родов войск всегда, без сбоев, бывали посрамлены.

Единственное, что им оставалось, это восхищаться винтовкой, просить, чтобы им тоже дали пострелять из такого забугорного винтаря - это-то, мол, и дурак сможет! Но тут начиналось главное. Настоящее шоу!

Хаджанов пояснял, что школьник Борис Горев действительно хороший стрелок, и его винтовку передавать никому нельзя, потому что он готовится к соревнованиям.

- Это как скрипка, понимаете, господа? Ее держит в руках только один исполнитель. Например, Паганини!

- Ну, Паганини! - усмехались уязвленные офицеры. А один так вовсе унизился: - Сравнил жопу с пальцем!

Но майор пропускал такие реплики мимо ушей, подступал к главному, выпускал на сцену Глебку, говорил:

- Но вот у нас еще один школьник. Совсем маленький, видите. Во второй класс ходит. И ему скрипка не положена. Он на обычной играет. Глебка! Стрельни!

И Глебка, правда, всегда из положения лежа, чтобы упор был, потому что детские руки еще слабы, прижимал к уху приклад обычной винтовки, разбрасывал ноги в сандаликах и палил, по-взрослому перебрасывая затвор, набирая, конечно, меньше, чем старший брат, но все же не хуже, чем эти взрослые дядьки в погонах.

- Ну, - говорили мужики, смягчаясь и сдаваясь, - если ты во втором классе так стреляешь, быть тебе снайпером! Или чемпионом!

В общем, выходило, что майор как бы воспитывал Бориным примером взрослых офицеров, а Глеб, когда они заводились, ссылаясь на спортивную винтовку, их приземлял окончательно.

Но однажды какой-то отдыхающий с неприветливым взором, поучаствовав в хаджановском представлении, чуть подзадержался, отстал от других, хлопнул Гордеича по плечу и сказал ему негромко, но твердо:

- А ведь давать оружие такому малышу, - он кивнул на Глебку, - против закона! Слыхал об этом? Да и паренек твой, - он указал пальцем

на Бориса, - тут находится на каком основании? У тебя есть лицензия на эту работу?

- О, конечно, товарищ прокурор! - воскликнул Гордеевич, хотя откуда видно, что прокурор.

И ухватив неприветливого мужчину под руку, повел в свой кабинетик, где висела в стеклянной рамочке и лицензия, и решение о создании юношеской спортивной школы при районном отделении РОСТО.

Хмурый, поглядев на рамочки, вышел из кабинетика умытым и перевернувшимся. Говорил на ходу:

- Это правильно! Это хорошо! Военно-патриотическое воспитание как-никак! Это у нас приветствуется.

Железная дверь в тир глухо ухнула, и можно было бы рассмеяться, но майор стоял, весь сжавшись, глядя отрешенным взглядом в пол. Какая-то новая, раньше невиданная и злая тень бродила по его лицу - даже не злость, а ненависть.

5

Август и начало сентября, кажется, слились для Бори в один непрерывный день. Даже еще однообразнее - в одну непрерывную стрельбу.

Может быть, потому, что он почти не выходил из тира, а жизнь наверху шла своим ходом, им не замечаемым. Глебка долго не выдерживал, маленький все-таки, и убегал, придумав для себя какие-нибудь неотложные хлопоты, но потом приходил опять, тоже тренировался. Изредка Боря спрашивал его:

- Ну что там, на улице?

Глебка перебирал всякую малышовую ерунду - что он мог знать? Боря вообще многое тогда как-то пропустил. Например, еще в августе

Головастик спросил просто так, без всякого подъелдыка, скорее, любезно осведомился:

- Ну что, надрался вчера ваш майор? Борис, как и Глебка, не понял.

- Да как же! - сказал Витек. - Вчера все десантники напились, телик-то смотрите? В Москве так вообще - в фонтанах тонули по пьяни. Вся милиция на бровях! День десантника… Пьют до полусмерти. В тельняшках да голубых беретах.

Борис, само собой, за майора вступился:

- Не все же алкаши!

- Алкаши не все, - легко согласился Витек, - но в этот день все десантники пьют. И, выходит, можно догадаться, десантник ты или нет!

Боря помотал головой, будто от комара отмахнулся, из головы эту мелочь выкинул.

Не очень большое значение придал он и событию довольно важному.

После той ночевки хаджановской бригады у них во дворе эти десять мужчин как бы рассыпались, будто стая комаров, когда дует ветер. Но на несколько дней всего лишь.

Хаджанов из тира по вечерам исчезал несколько раз, все в том же августе. Ребята оставались в тире одни, грешным делом Борис давал тогда пострелять из своей "скрипки" Глебушке, и у того получалось очень даже неплохо. Так что когда дядя Миша удалялся, строго-настрого наказав ребятам закрываться изнутри и никому не открывать, они, в общем-то, радовались.

Во-первых, прибавлялось немного свободы. И не какой там нибудь ерундовой детской самостоятельности, а свободы настоящей, вооруженной. И пусть она была ограничена этим тиром, этой железной дверью, и никуда они с этой своей вооруженной свободой выйти не могли, как-то само собой наваливалось на душу что-то новое, очень взрослое, непонятное и вовсе не легкое.

И не сразу, лишь постепенно отступало это ощущение. Проходило несколько десятков минут, они увлекались своим занятием, бесконечной

стрельбой - когда взгляд сосредотачиваешь на мишени, останавливаешь дыхание, когда наливаются металлом руки.

Если подумать, какое это удивительное занятие - приготовить тело, дух, мозг, даже принудить их к тому, чтобы соединить одним промельком, мгновением две точки - мушку и мишень. Сами по себе они почти ничто, но, обретая дух, силу, власть, переданные им человеком, они сливаются во что-то подобное совершенству.

Странному совершенству. Даже страшному, потому что только прикажи своей воле, и пуля полетит в избранную тобой, не обязательно бумажную, мишень. То, что зовется тренировкой - отвори только дверь! - станет опасным делом, наказанием кого-то, над кем-то насилием, болью, даже смертью! Какая же опасная власть может быть дарована им, Борису и Глебу, только направь их ум в кому-то нужную сторону. Только обучи. Только внуши. Подтолкни, сказав, что это надо…

Неосознанно, не вполне внятно, но чувство тяготы от собственного умения держать в руках вот эти легкомысленные и вроде неопасные мелкокалиберные винтовочки обладало какой-то самостоятельностью. Даже независимостью.

Но пока эта независимость сходилась в черный кругляш десятки на бумажной мишени. А мысль о живой цели, слава Богу, не приходила. Может, сказывалась муштра Хаджанова, ведь все, что касалось стрельбы, всякие, даже мелкие разговоры, простые реплики ни разу не выбирались за пределы тира. Кроме обсуждения возможных соревнований в областной столице.

Вечерние исчезновения майора между тем скоро закончились. Вернувшись однажды слегка подшофе, он радостно сообщил, что инцидент с милицией, опечатавшей было тир из-за какой-то глупости, окончательно замят и что он добился своего и купил дом и землю покойной Яковлевны.

Мальчишки поначалу не сразу сообразили, о чем он говорит. Первым очнулся Борис, напомнил Глебушке про корову Машку, которая мычала два дня, а ее вымя, истекающее молоком, лизали собаки.

Вся эта старая картина мигом выскочила из запасов памяти: и маленькие ободранные собачонки, стоящие на задних лапах под Машкиным выменем, и коровий стон, ее выпученный, налитый болью глаз, и уснувшая навсегда в своей постели старуха - такое не исчезает, не стирается.

Борис даже винтовку отложил - руки затряслись, едва вспомнил.

- А зачем? - спросил он майора.

- Дом построю! - весело ответил Хаджанов. - Хозяйство-то выморочное, наследников у бабушки не было. Если не я, так другой купил бы, какая разница?

Последнюю фразу добавил, вглядевшись в Бориса, в его переменившееся лицо. Потом перешел на интонации особенно доверительные, совершенно дружеские, такие Боря особенно ценил. Сказал:

- Помнишь бригаду, которая у вас ночевала? Это все мои родные… Не близкие, но мы все одного рода-племени, двоюродные там, четырехюродные братья, дядья, зятья - сам черт ногу сломит.

При этом он внимательно следил за Борисом. Глядел, как тот становится внимательнее, расслабляется, как прежние мысли его отступают назад. И еще доверительнее становился голос Хаджанова.

- Ну, так вот… У каждого из них большая семья, понимаешь… Маленькие дети, иногда штук по пять-шесть, жены, старики, всем кушать хочется, а работы нет. Совсем никакой. Хоть иди разбойничать на большую дорогу. Некоторые идут. А я против. И написал им: приезжайте сюда, здесь завод опять запыхтел, будет работа, заработаем деньги. Не пропадут ваши семьи.

Теперь Борис уже вполне соглашался с покупкой домика и куска земли на горевской улице, хотя никто его и спрашивать не собирался. Раз она осиротела, эта избушка, оказалась, как сказал майор, выморочной… Пусть лучше дядя Миша, добрый человек майор Хаджанов, настоящий друг и учитель, ее купит, чем кто-то еще.

И ведь он ничего не скрывает. Сказал вдобавок:

4 "Наш современник" N 2

49

- У нас родня трудолюбивая. Что хочешь сотворят. А дом новый еще до зимы построят.

6

В первые дни сентября, когда и сами учителя еще не пришли в себя от своих долгих отпусков, а уроки двигались с некоторыми послаблениями, не раз вслух и с учительским участием обсуждалось - что же дальше, в конце этого учебного года, в конце всей их школьной наивности?

Так бывало всякий раз, начиная, пожалуй, с девятого класса, и если прежде разговоры эти и выводы были слегка легкомысленны, - ведь все еще впереди, мало ли что случится, - то теперь в них все явственнее звучала тревога.

Все повзрослели, вот что. И почти все понимали свою обреченность.

Городок был беден, немощен, разговоры о восстановлении завода как будто переходили в дела, но о богатстве, о том, что чьи-то родители нашли деньги на платную учебу в институте, слышно не было, а техникум, то есть колледж… Ну да, в него-то проще было попасть, хотя зачем было учиться до одиннадцатого класса, ведь и после девятого можно?

Ребята спрашивали учителей, точнее, учительниц: но чему можно выучиться в колледже всего-то за один год? В ответ они пожимали плечами. Одна только Раиса Степановна, классная в Борином классе, предполагала:

- Наверное, на заводе доучат?

А если на завод не пойдешь - или не попадешь? И тут все умолкали. А потом вдруг, как лучший ответ молодости новых лет, звучал бесшабашный клич:

- Кто идет за "клинским"?

И хохот, оживление, будто бы освобождающие от нелегких дум о будущем…

И вот тут Борис стал отрываться от школьной стаи. Однажды майор встретил его восторженным воплем:

- Завтра едем! Все! Готовь обмундирование!

Душа Бориса затрепыхалась, он пролепетал:

- А школа?

Хаджанов даже на секунду не задумался:

- Сейчас схожу, договорюсь, а ты не забудь: нужен паспорт.

Утром они выехали чуть свет, майор даже машину выхлопотал у начса-натория. Боря не выпускал из рук винтарь, упакованный по бедности в чехол для удочек; в багажнике, он знал, был чемоданчик с патронами и вещмешок майора со всяким полезным барахлом.

Городской тир был вообще-то местом не вполне городским и не очень открытым и находился на территории бывшего вертолетного училища. Его расформировали, и полуразрушенный курсантский городок напоминал обиталище отступившего войска: многие окна в казармах выбиты, тут и там сновали одичавшие беспородные собачонки, размножившиеся без присмотра в неимоверном числе. На улице воняло чем-то кислым - может, заело канализацию. А флажки, жалко трепыхавшиеся над одним из корпусов, в подвале которого и располагался тир, лишь подчеркивали бедную третьеразрядность предстоящих соревнований.

Хаджанов сразу заметил полковника Скворушкина - тот стоял в группе из трех-четырех не очень ухоженных мужиков. Впрочем, ходить мохно-рылым, с пятидневной щетиной, нынче в моде, так что поди угадай - может, это знаменитые чемпионы?

Майор ринулся вперед, вежливо, но решительно раздвинул окружение полковника. Кстати, ничем полковничьим Скворушкин не отличался: серый мятый пиджак, голубая сорочка, - в общем, просто высокий и седоволосый пожилой человек, правда, начисто выбритый и пахнущий одеколоном.

- Вот, привез, товарищ полковник!

- Чего привез? - не понял тот.

- Своего выученика. Представителя санатория.

- Какого санатория? - старик, похоже, ничего не понимал.

- Да минобороновского! - тихо наливался злостью Хаджанов. - Крас-нополянского. Мы же с вами встречались! Говорили! Я вам про мальчика рассказывал!

- Так бы и говорил! - возрадовался Скворушкин, вспомнив, наконец. - Я даже где-то записывал. - Он хлопал себя по карманам. Потом негромко матюгнулся. - Я же в другом костюме!

- В другом! - подтвердил майор. - Но Горева-то вы в списки внесли?

- Внес, внес, - успокоил Скворушкин и потащил майора за рукав в сторону от лишних ушей. Потом, уже один на один, тихо и покаянно проговорил: - Конечно, не внес. Всё забыл!

- Ка-ак же так, товарищ полковник, - чуть не взвыл Хаджанов, - мы же… Я же!

- Ничего, ничего! - хлопал крыльями старый ворон. - Сейчас поправим! Еще не поздно. Все же здесь я главный судья. У тебя бумага какая-никакая есть? Нужна заявка! Справка медицинская! Заплатить надо - за участие!

И вот тут Боря увидел Хаджанова в действии. Опять восхитился им - его четкостью, предусмотрительностью, жесткой и точной хваткой.

Ни слова не говоря, майор выхватил у Бори из рук чемоданчик с патронами, вынул из-под крышки плотную папочку, раскрыл ее. В ней лежали чистые бланки, с печатями. И медицинская справка - тоже!

- Сойдет? - спросил полковника.

- По всем правилам!

- Ничего, что от руки? Диктуйте!

Скворушкин продиктовал слова, облегченно затягиваясь сигаретой. Бумаги потребовались даже две. Одна - потому что Борис участвовал в соревнованиях для юношей. Вторая, на всякий случай, заявка на участие во взрослой стрельбе.

- Это как получится, - говорил Скворушкин. - Уж не обессудьте. Но скорей всего получится. Потому что мало, ох, мало участников. Пулевая стрельба угасает. Можно сказать, умирает! Некому стрелять, потому что стрелять негде, понимаешь, майор? Тиров и было-то здесь немного - три, четыре. Так теперь сдали под склады! Склад - знаешь, сколько торгашам приносит? Не миллионы, так сотни тысяч! А тир? Стрельба эта? Час стреляют - месяц простой.

И Скворушкин огорченно мотал головой, печалился, сыпал сигаретный пепел на рукава не нового пиджака.

Наконец Скворушкин поглядел на Борю. Дошла очередь. Спросил:

- Ну, и чего же ты хочешь?

Боря уже давно обдумывал, как вступит в разговор, и показал хаджа-новскую выучку. Встал по стойке смирно, точнее, просто подобрался, подтянулся, улыбнулся во все тридцать два зуба и вежливо, с оттенком вкрадчивости, спросил:

- Простите, как ваше имя-отчество, товарищ полковник? Тот даже глаза вытаращил:

- Павел Николаевич!

- Павел Николаевич, - не переставая улыбаться, четко проговорил Боря. - Я хочу всерьез заниматься пулевой стрельбой. Меня тренирует майор Хаджанов Михаил Гордеевич, но я приму любые ваши указания.

Скворушкин даже всхлипнул от удовольствия.

- Ишь ты, какой вежливый! Ты по какому уставу обучен? У тебя что, военные в семье?

- Нет, - помог Боре майор, - он сын полка. Нашего, санаторского! Министерства обороны Российской Федерации!

Скворушкин помотал головой, обнял их обоих за плечи, и они двинулись к обтерханному зданию, внутри которого, на некоторой глубине, таился неновый тир, нуждавшийся в сильном ремонте, но достаточно освещенный и, сразу видно, обстрелянный и профессиональный, на семь мишеней. При этом оказалось, что они умеют и поворачиваться для скорострельных упражнений, и двигаться - для стрельбы по движущейся цели. В хозяйстве Хаджанова такого не было, и он цокал языком, озирался, громко восхищался, вообще очень быстро освоился, располагая еще минуту назад незнакомых мужчин

4*

51

своей улыбкой, четкой и подчеркнуто правильной речью и абсолютной вежливостью, которая никогда не забывает слов "пожалуйста", "будьте так добры", "будьте любезны", "я вас благодарю" - и тому подобных бесплатных, но таких полезных выражений.

Через полчаса Хаджанов был со всеми знаком, оказываясь уже чуть ли не представителем Минобороны, - слово "санаторий" как-то не усиливалось, а, напротив, угасало, хотя и произносилось. А через час он уже был любимцем публики - от стрелков до судей. И еще через час настал миг его тренерского триумфа.

7

Борис странно чувствовал себя. Прошлым вечером, когда Хаджанов сказал ему, что директор школы спокойно дал согласие на двухдневное Борино отсутствие и окончательно уверившись, что едет, он сообщил об этом маме, бабушке и Глебке.

Как и следовало ожидать, Глебушка стал подвывать - нет, не то чтобы реветь, а просто так, и радуясь за брата, и горюя, что не станет свидетелем его успеха. Мама шутливо шлепнула его, а сама захлопотала: мол, надо какую-нибудь еду захватить. Боря возразил: мол, брось ты, мама, там накормят, майор говорил.

И отключился. Это у него получалось.

Когда майор учил его стрельбе, то советовал простые команды самому себе отдавать. Например, лежишь и перед тобой цель: нельзя просто целиться и стрелять. Следует собраться, выцелить, остановить дыхание, то есть замереть, нажать спуск, расслабиться - всем телом, на короткое мгновение, потом снова собраться, выцелить, замереть, выстрелить…

За многие дни стрельбы - а он же не просто так все-таки палил, а до упражнения МВ-6 дошел, настоящего, мужицкого, олимпийского, где много сил требуется, - Боря вытренировал в себе не только терпение, но и нелегкое умение управлять собой.

Ведь МВ-6 - это сорок выстрелов лежа и час времени на стрельбу, сорок - стоя, еще час, и сорок с колена - час с четвертью по государственным правилам. Три пятнадцать только стрельбы, а с пристрелкой да перерывами? Почти рабочий день. Борис в шутку думал даже, ни с кем это не обсуждая, что прикажи он себе между такими сериями закрыть глаза и заснуть, у него бы это запросто получилось.

Впрочем, может, получилось бы от усталости?

Он так не считал. Был уверен: умеет собой управлять, обучился воловьему терпению, и что ни прикажет себе, все выполнить в состоянии.

Вот и вчера с вечера он приказал себе: отключиться от всего, ни на что не реагировать, экономить себя только для стрельбы. Его даже забывчивость полковника Скворушкина из себя не вывела. Будто знал: все закончится как надо.

На старт он шел спокойно, не озираясь по сторонам, получая по жребию линию стрельбы, почти равнодушно выслушивая судейские предупреждения.

Начиналось все с соревнований юношеских. Участников оказалось только семь, на один поток, рубеж установили в 25 метров, упражнение элементарное - 10 выстрелов из положения лежа.

Обозначили: это упражнение МВ-2. Те, кто серию произведет успешно, получат, с зачетом этого результата, еще 20 патронов, и исполнят упражнение МВ-8, где, при хорошей стрельбе, можно выполнить норму II, I разрядов и даже норму кандидата в мастера спорта.

Всякий раз, когда на домашних тренировках Хаджанов заводил с Борей речь о всяких там разрядах, он в общем-то отмахивался, стесняясь таких обсуждений. Он даже толком не знал, сколько и для какого разряда надо выбить очков, главная цель, о которой и Хаджанов всегда хлопотал, - все десять пуль вложить в пятисантиметровый центр мишени. Девятка, это уже минус очко, восьмерка - минус два. Вот что его задевало - минусы. А точное попадание - просто норма, и радоваться тут нечему.

Когда Боря шел на старт, он уже ничего не видел, в том числе и жалостливых на себе взглядов. Ведь он нес в руке рыбацкий, несуразный какой-то чехол, и что там могло храниться, у этого паренька из занюханного Крас-нополянска?

Но когда достал из чехла легкую свою "скрипочку" немецкого происхождения, свой спортивный "шмайсер", с диоптрическим, по правилам, прицелом, в негустой толпе наблюдателей пронесся негромкий и недолгий шорох. Не видел он и удивленных взглядов, обращенных уже не на него, а на майора - пробойный, видать, мужик, недаром от Минобороны.

Свою десятку Борис отстрелял быстро и уверенно. Знал, что в районе 98, не меньше.

Лежал с закрытыми глазами, глядя, когда стрельбу закончат остальные. Быстро сменили мишени, подошел линейный судья, положил коробочку с патронами, сказал:

- Вам разрешается МВ-8, еще двадцать выстрелов! - и шепнул: - Ты уже чемпион!

Но Боря был давно закрыт своим прозрачным козырьком, не ответил, даже не кивнул. Краем глаза отметил, что большинство ребят стрельбу продолжают, но кто-то уже поднимается, собирает манатки. Двое или трое.

Мишень сменили еще раз, после второй десятки. О результате не сказали, просто дали команду на продолжение. И он что-то стал путаться: то ли две, то ли три получалось девятки. Дрогнул. Сбилось дыхание, как ни велел себе успокоиться. И вышло - сам знал - три минуса.

Стрельба завершилась, участники поднялись по команде, забрали оружие, вышли к тренерам. Какое-то время ушло на подсчет. Потом Скворуш-кин взял в руки допотопный мегафон. Долго щелкал, повторял на пробу - "раз, два!" - наконец, объявил:

- По итогам юношеской части соревнований победу в упражнении МВ-1 одержал Борис Горев (Краснополянск) с результатом 98 очков, что превышает второй взрослый разряд.

Послышались хлопки, Борис тоже пару раз свел ладоши, не очень-то поняв, что это про него.

А Скворушкин говорил дальше.

- Упражнение МВ-1 было продолжено до уровня упражнения МВ-8. Победу опять одержал Борис Горев, ученик одиннадцатого класса. Общая сумма 293 очка, что соответствует нормативу кандидата в мастера спорта.

Тут уже захлопали пошумнее.

- Таким образом, Борис Горев объявляется дважды чемпионом области в стрельбе для юношей. Вручение дипломов на торжественной церемонии - в конце соревнований.

Хаджанов рядом только что не подпрыгивал. А как он восклицал и охал! К нему подошли двое незнакомых Борису мужчин и не столько поздравляли, сколько восхищались "шмайсером" да выспрашивали цену - где и за сколько купил.

- Не знаю, - валял дурака майор, - это мне из Минобороны прислали! У них там свои поставки!

Один оказался понастырнее, спросил:

- А ведь в накладной-то цена указывалась?

- Может быть, - хитрил Хаджанов, - а я и внимания не обратил, дали, да и все тут! Это ведь бухгалтерские дела…

Скворушкин объявил в хрипевший мегафон, что начинаются соревнования мужчин, а упражнение все то же МВ-8, тридцать выстрелов, на 25 метров.

- Хочу пояснить, - сказал он, - что правилами разрешается соединять результаты юношеских стрельб со взрослыми. Приглашаются на старт…

Взрослых стрельцов оказалось ненамного больше, чем юношей, всего шестнадцать. Майор и Боря сначала толкались среди зрителей, но с дальнего расстояния результаты не видны, а электронными табло, как объяснили какие-то подходившие люди, тир оборудовать невозможно - слишком дорого, да к тому же и невыгодно, ведь соревнования устраиваются редко.

В общем, много было всяких разговоров о нелегкой доле пулевой стрельбы, уж очень она оказалась непрактичной, не то что стендовая. О! Там палят из охотничьих ружей богатые местные люди, кичатся своими игрушками, которые безумно дороги, да и патроны там - не то что для мелкаш-ки. Плюс на стенде настоящий клуб для тутошних олигархов, ресторан, девочки и все прочее. Подвыпьют и палят, выставляясь друг перед другом до поздней ночи - там и прожектора, и музыка, в общем, шоу.

Пулевики, выходило, были стрелковым пролетариатом, бедняками, забытыми и жизнью, и властью, а аристократия обреталась при ружьях охотничьих и при стенде со всеми удовольствиями для жирных.

Это все обсуждалось уже на улице, куда выбирались зрители, освободившиеся стрелки и их тренеры. Почти все курили и все до одного жаловались

на судьбу.

Хаджанов и Борис не курили и не жаловались, были совсем неизвестными тут людьми, и время от времени к ним обращались надежды стрелков. Майора спрашивали:

- Ну, как там Минобороны? Когда соревнования военного округа? Почему молодежью не занимаются? Кто служить-то в армии будет - одни неумехи?

- Почему неумехи? - удивлялся Хаджанов. - Вот вам один из них!

- Один в поле не воин! Но молодец!

Вышел из тира какой-то замызганный мужичок, сразу подошел к ним, сказал Борису, разминая дешевую папироску:

- Поздравляю. Тебе вроде светит призовое место и во взрослом зачете. Хаджанов на радостях стал обнимать захудалого мужичонку, хлопать его

по плечу. Ему объяснили, когда тот отошел:

- Это мастер спорта международного класса. Судья первой категории. Заместитель Скворушкина. Хороший был стрелок…

- Почему - был? - удивился майор. - Стрелок, он навеки стрелок. Как соловей - всегда поет.

- Ты прав, - усмехнулся в ответ объяснявший. - Только знаешь, в чем разница между стрелком и соловьем?

- Нет!

- Соловей поёт, а не пьёт! - и щелкнул себя по горлу.

Еще часто поминали какого-то Ершова. Говорили: "Результаты низкие! Вот Ершова нет! Он бы показал!" Потом кто-то сказал:

- Он нервы бережет. Завтра наверняка явится. Завтра ведь шестерка и девятка. А к вечеру вообще одиннадцатый номер.

Боря знал, что шестерка - это МВ-6, трехчасовая девятка - МВ-9, шестьдесят выстрелов лежа. Одиннадцатый же номер - две серии из двадцати выстрелов по движущейся цели - одна будет двигаться медленно, другая быстро. Он такого не умел. Даже никогда не видел, как это делается.

Выходит, первый день был для организаторов не самым главным, немножко народным. Где-то часам к четырем все закончилось, из подвала выбрался Скворушкин, потянулся, освобожденно матюгнулся и радостно закурил. Видать, это было для него тяжелое испытание - столько часов подряд, без курева-то.

Обменявшись короткими репликами с множеством взрослых, добрался до краснополянской команды: один стрелок и один тренер. Сказал, обращаясь к майору:

- Ну, ты удивил! Как же ты его тренировал? По программе ДЮСШ?

- По программе собственного наития, товарищ полковник. Плюс физические упражнения. Плюс один ученик, - расплылся в улыбке Хаджанов.

- Всего один? - удивился Павел Николаевич.

- Точнее полтора! У него еще маленький братишка, во втором классе. Скворушкин рассмеялся, сказал, что малышу сподручнее было бы ружье

пневматическое, покачал головой, поудивлялся, что какой-то там малыш палит из мелкокалиберки.

- Ну, куда вы теперь? - спросил, оглядывая опустевший двор, где бродили голодные собаки. Заметил: - Вот власть предлагает нам собачат этих

перестрелять, да ведь рука не поднимается. Грязное дело - стрелкам, можно сказать, профессионалам, такой грех на душу брать. - Вскинулся на Ха-джанова. - А ты бы не взялся?

- Да чего тут, - бойко ответил майор. Но тут же осекся: - Зачем мне это?

- Денег заработать, зачем… Теперь за деньги все на всё готовы… Но вот стрелки собачат отстреливать отказались. Все как один. Да и какие там деньги?

Спросил опять:

- Ну, что вы теперь? Домой? Ведь завтра уже вручение.

Хаджанов ответил, что машину ему давали только сюда доехать, возвращаться надо на автобусе, Борю растрясет, ведь завтра же опять старты, да и поутру - достанет ли машину, неизвестно.

- А какая завтра у него стрельба? - удивился Скворушкин. - Юноши закончили, он областной чемпион, кстати, поздравляю!

- Ка-ак, товарищ Скворушкин! - воскликнул майор. - Павел Николаевич! А МВ-6? Он же готов для серьезной стрельбы!

- Так это ж для мужиков. Для совсем взрослых! Три часа! А ты что - можешь? Стрелял?

Теперь он спрашивал только Бориса.

- Многократно! - ответил Боря, опять улыбаясь во все свои ослепительные зубы.

- И многодневно! - подтвердил Гордеевич. - Уж поверьте! - И убедил: - Он же единственный серьезный стрелок на весь наш тир! Стреляет у меня день и ночь!

- Но, но, - поправил Скворушкин, - если стрелок ночью не спит, утром не метко стреляет!

Они отправились со двора втроем, дошли до автобусной остановки и все обсуждали, как же получится у Бори такая взрослая стрельба. Скворушкин больше улыбался, чем хмурился. Потом снова спросил:

- Ну, так вы куда?

- Искать гостиницу. Или какой дом колхозника. Если, конечно, еще колхозники остались.

- С оружием-то? - удивился тот. И вдруг предложил: - А давайте-ка ко мне. Все мои на даче, я один, айда! Не оставлять же вас на улице!

Немаленький ведь чин был у Скворушкина, все-таки полковник, а квар-тирёшка оказалась у него убогая, хоть и двухкомнатная, в блочном, облупленном старом доме. Взрослые шустро принялись готовить ужин, ведь Хад-жанов по дороге заскочил в магазин и набрал там всяких банок - вот они теперь, в раскрытом виде, громоздились на столе, придвинутом к дивану в комнатке побольше - в зале, по определению майора.

- Да уж, в зале! - усмехался Скворушкин. - Эту-то едва выбили, служил я не здесь, ясное дело, а в группе войск, в ГДР - где теперь эта группа войск, где эта ГДР? Стыдно сказать, уезжали - почти бежали. Точно какое-то безумное отступление! Кутузов бы от сраму помер. Ну, и всех рассовывали по разным карманам - меня сюда.

Он мотал головой, матюгался, не обращая внимания на Борю, а вернее ровняя его к себе, раз уж он стрелок. А стрельба - дело мужское, значит, привыкай ко всему мужицкому, если еще не привык.

Потом они допоздна сидели, полковник смолил старинный, давно вышедший из моды "Беломор" и рассказывал про свою жизнь, перемежая отступлениями о нынешней стрельбе.

Когда старшие стали говорить о завтрашних соревнованиях, Борис старался все запомнить, но ничего особенного полковник так и не сказал, кроме разве пояснения про Ершова.

- Это совсем молодой парень, всего-то старлей, недавно закончил общевойсковое училище, сунули сюда, на собачью работу, замначкомендатуры, рвется на перевод, но потерпеть надо, первое назначение отстучать "от" и "до". Вот он на стрельбу и налег. Мастером спорта стал еще в училище, теперь, похоже, через стрельбу и хочет убраться. Как? Да выиграть сперва на-

до округ, потом попадет на всероссийские. А там выиграешь - заберут в ЦСКА. Они всемогущи!

Вдоль одной стены, противоположной от балкона, до потолка высились застекленные книжные полки. Между ними была подставка, на ней освещенный аквариум, в нем медленно плавали красивые красные рыбки. По полу бегал маленький котенок - смешно изгибался, ложился на спину, подставляя брюшко Боре, потом цеплялся за рукав или вспрыгивал на спинку дивана и носился там, будто радуясь этому скромному мужскому застолью.

- Ну, хорошо, - вдосталь наговорившись с Хаджановым, обратился полковник к Борису, - ты все-таки выдержишь завтра трехчасовую стрельбу? Все же - сто двадцать выстрелов!

Боря небрежно пожал плечами.

- Стрелял много, - ответил, - но один на один. Не на соревнованиях.

- Ты хоть сегодня и удивил, - задумчиво сказал Скворушкин, - и даже порадовал… Но должен знать, что все это, - он обвел руками комнату, хотя, конечно, имел в виду другое, - теперь совсем все иначе, понимаешь! Стрельба как спорт, это - ох, как непросто! На тебя должны глаз положить. И не такие, как я. Протащить, выставить, оснастить, помочь. Но никакой и ни в чем гарантии не будет, знай это. Провалишься - и выкинут, в лицо не узнают. Спорт теперь - это профессия, большие деньги, даже политика, вышел в тираж или просто сломался - гуляй, Вася.

Полковник помолчал, глотнул своего вонючего "Беломора" и продолжил разговор:

- Стрелять умеешь, кандидата в мастера выбил - иди по военной стезе, поступай в училище, надевай погоны. А то в солдаты забреют - не слаще. И там, и сям дерьма, конечно, хлебнуть придется. Но одно дело два года отслужить рядовым, - да еще и под пули есть шанс попасть, - и совсем другое через пять лет звездочки, хоть и маленькие, нацепить. Ну, а в Краснополянске своем дудеть - велика радость? Кем? За какие гроши? С каким образованием?

Этот Скворушкин за три минуты всю будущую Борискину жизнь разобрал и по полочкам разложил. Все ему понятно было как дважды два. Не зря говорят: чужую беду - руками разведу, а свою…

Борис внимал каждому слову. Глядел на Скворушкина не мигая. Непонятно было, чего добивается этот дородный старый полковник с пухом седых волос на голове?

Скорее ничего не добивается, просто рассуждает вслух и скорее про себя, чем про Борю, но выходило так, что он, новый человек, по чудесной случайности обучившийся неплохо стрелять, никому, в сущности, не нужен, и никто ему никакого места не приготовил в этой смутной, неизвестно к чему движущейся жизни.

Не думал он об этом раньше? Думал, и не раз! И все ребята рядом - тоже думали. Но вот сейчас будущее перед ним распахнул человек чужой, многое повидавший и, в общем, по-доброму настроенный. От всего от этого слова полковничьи как-то особенно тяжко слышались, будто были окончательными, как судебный приговор.

Взрослые еще долго говорили, приглушая голоса, и до него доносились обрывки слов, из которых понять было можно, что оба печалятся о своем житье-бытье, горюют о Советском Союзе, когда жить было дружно и нестрашно и никто не думал о том, как сложится все дальше.

- Всю жизнь жалел, - проговорил громко Скворушкин, - что у меня нет детей. А теперь вот радуюсь! Страшно за них!

8

Ох, как же прихотливо вяжет свои узелки судьба! Сколько всякого свалится на Борю чуть позже - и радостного, и горького, - а эту полусонную ночь на чужой постели в случайном доме почти случайно встреченного полковника, словами своими не только предсказавшего, но почти скроившего,

как умелый портняжка, Борину судьбу, он долгие годы будет считать чуть ли не главным перекрестком своей судьбы.

Наутро Борис ощутил внутри себя глухое, нежданное волнение, которое никак не удавалось защитить незримым тайным козырьком. Потом все промелькнуло, как в ускоренной киносъемке: и Ершов, веселый пижонистый парень, самоуверенный везунчик - он выбил тысячу сто семьдесят очков из тысячи двухсот, подтвердив норму мастера спорта международного класса; полный, на удивление публики, Борин провал, не набравшего и тысячи очков, хотя он был единственный стрелок юношеского возраста, за что ему полагался диплом и звание чемпиона области, и церемония награждения, где ему помогал стоявший позади Хаджанов, который принял целых три диплома и три же дешевеньких кубка, которые свободно продаются даже в их краснополянском магазине, торгующем сувенирами…

Потом - ликование и восторг, с которым Глебушка встретил чемпиона. Но даже это не вывело Борю из какого-то нового, очень странного напряжения, вполне при этом полусонного, хотя Глебкина радость - он это знал - была совершенно искренняя и беззаветная.

Школа тоже встречала восторженно. В класс нарочно пришел директор перед началом уроков, чтобы поздравить Бориса публично, вручил ему толстую книгу, конечно, о видах оружия, правда, всякого, включая танки и пушки.

На Борю поглядывали, улыбаясь, и прохожие, а районная газетка вскоре напечатала его большой портрет на самой первой странице.

Он не противился ничему. С терпением переносил славу, а она, эта слава, спасибо ей, несла его вперед своей ласковой и широкой дланью.

Однажды его вызвали в военкомат. Боря сказал об этом Хаджанову, и тот сразу сообразил, что Бориса надо сопроводить - ведь вызывали не повесткой по месту жительства, а телефонным звонком директору школы. Так что не вызывали, скорее - приглашали.

Совершилось то, что Боря тайно предполагал. Ему предложили поступить в военное училище. На выбор - в общевойсковое, десантное и даже военно-морское.

Майор, представившийся тренером и усаженный с почетом за приставной столик райвоенкома, светился как начищенный самовар - есть такое выражение.

Военком, тоже майор, сразу сообщил, что Борины успехи в районе известны, и не только в районе, потому что ему позвонил даже облвоенком и предоставил квоты: пусть выбирает, талантливый мальчик!

Квоты, как разъяснил военком, вроде такая бронь, специальные места, куда, хотя экзамены сдавать и придется, но обязательно зачислят. Внеконкурсное преимущество. Ясно, что кандидаты в мастера среди призывников, да еще и по стрельбе, на дороге не валяются.

Хаджанов сиял, попутно сообщив, что Борис - первый выпускник детско-юношеской спортшколы со специализацией по стрельбе, и попросил денёк-другой на размышления.

Но первый раз Борис с Хаджановым не согласился:

- А чего раздумывать? - сказал он. - Я выбираю десантное.

Часть третья ЛЕТО СВОБОДЫ

1

И Глебушка остался один.

Нет, не сразу уехал, отдалился Бориска, немало недель еще ушло, полных больших и малых хлопот, в общем-то радостных и уж, во всяком слу-

чае, совершенно новых и небывалых для синего домика на краю городка. Но Глебка всегда знал и точно чувствовал: он рухнул с обрыва в тот самый день, когда старший брат вернулся из военкомата.

Что-то такое с ним враз случилось. Он даже улыбаться стал совсем по-взрослому, по-мужичьи: сдержанно, лишь уголками губ, будто боясь обнажить зубы. И говорил, по-мужичьи расставляя слова - без всякой детской скороговорки, когда половина произнесенного теряется по дороге, а все равно понятно, про что ты толкуешь, захлебываясь от радости или, допустим, от горя.

Нет. Боря словно уже ушел.

Надо же! Вот он, тут, на лавке, сидит прямо, по-новому напряженно, совсем не так, как в детстве, не развалясь, а строго выпрямив спину, говорит не торопясь, улыбается краешками губ, но смотрит уже мимо, в какую-то незнаемую даль, где другие улицы, иные дома, а главное, совершенно новые люди - может, потому он и говорит-то так сдержанно, словно общается с другими людьми, а не с ним, Глебкой, и не с мамой, не с бабушкой…

Вот ведь как получается: он вроде здесь, а его уже нет. Он говорит тебе, но слова, по его странному желанию, предназначены другим.

И для Глебки это - обрыв… Брат ушел, удалился, он уже ходит, дышит, говорит там, в невидимом отсюда городе, где находится это десантное училище - его новая жизнь и судьба.

Глебку утешали, особенно бабушка. Наверное, она лучше всех поняла его и согласилась с ним, а он, точно околдованный, не утихал, плакал, убегая из избы, не мог себя одолеть, и тогда Борису пришлось подойти к младшему, расцепить жесткие свои губы и белые свои молодые зубы приоткрыть, сказав при этом совсем не детское и твердое, что и могло единственно утешить:

- Но ведь ты сам этого хотел!

Хотел - не хотел, но не детский и не взрослый, скорее - животный, утробный какой-то рев рвался, поднимался из Глебкиного нутра, с самого донышка его существа, будто мнилось ему в Борисовом отъезде какое-то грозное предсказание или предупреждение, которого ни он сам, и никто другой, распознать, услышать и понять совершенно не мог. Все удивились, все обеспокоились, но как только Глебка все-таки утих, тотчас об этом забыли. Так всегда и бывает - не понимаем мы вещих предсказаний. Но ведь незнание того, что с тобой случится в будущем, и есть не что иное, как тайная и спасительная благодать. Знай мы все наперед, что с нами произойдет - остановилась бы, наверное, жизнь…

Однако предчувствия дарованы нам как высшее предупреждение. Надо только еще уметь отличать предчувствия от обид, боли и всего другого, что тоже вызывает слезы. Но то слезы облегчения. Эти же - предчувствие грядущего.

2

Так что Глебка первым испытал это предупреждение, отревел горько и даже по-своему страшно, но когда настала пора действительного прощания, он только беспомощно улыбался старшему брату.

Тот же отгулял выпускной, вызывая зависть окружающих, - пожалуй, он единственный из всех мальчишек твердо знал, что будет с ним дальше, да к тому же оказался уже овеян ранней славой меткого стрелка, этакого Тиля Уленшпигеля, который в яблоко, поставленное на голову человека, попадал без всяких сомнений, и был не просто призван в военное училище, но и обласкан не ощутимой из детства казенной властью, которая, хочешь - не хочешь, вершит жизнью.

Не забыл Бориска распить прощальную "чекушечку", кока-колой, правда, разбавленную, на исторических, давно пересохших бревнышках вместе с товарищами по детству, теперь сильно изменившимися внешне, но в душе-то все теми же ребятишками, с повадками, оставшимися от прошлого.

Витька Головастик раздался в плечах, кули мучные мог бы играючи грузить, отпустил усы - не усы, правда, а усишки, как у монгола - жидень-

кие, хоть и длинные, свисающие прямо на рот. Васька Аксель, все никак не идущий вширь, но растущий по-прежнему в высоту, окончательно подтянулся к двум метрам, однако все еще был слаб - не поспевала мускулатура за костью, может быть, все-таки действительно по причине никудышной, слабой и не по-настоящему мужской, без обилия мяса, еды. Но теперь он чаще улыбался, потому как прочно закрепился на ожившем заводе: что-то там обрабатывал для "калашей" и получал не просто сносную, но вполне даже приличную зарплату.

Однако заметнее других переменились сероглазые погодки. Петя, Федя и Ефим были в похожих и недешевых джинсах, ведь мода на них не проходит никогда, одеты все в приличные куртки с яркими лейблами известных фирм. И хотя все знали, что денежки у них водились, и всяких там лизу-чек-сластюлек и жвачек всегда полно в их карманах, вели они себя не как дети торговых родителей, а скорее интеллигентов - акционеров каких ни то или ещё кого в том же роде. Во всяком случае, они предпочитали не говорить о родительских делах и магазинных заботах, потому что уже давненько, после шумного объяснения с родителями, полностью освободились от торговых забот под залог хорошей учебы и непременного будущего попадания хоть в какой институт. А на не попавшего в этот самый институт, хотя бы и с третьего раза, должно было лечь родительское хозяйство, и это означало бесконечные, с утра до ночи, хлопоты, погрузки и разгрузки, касса, деньги, налоги и все прочие, вовсе даже непростые заботы.

Глебка сидел на бревнышках сбоку, молчаливый, задумчивый, Бориска же, напротив, оказался в центре горевской стайки, отмахивался от предложения троицы не чекушкой отметить его отъезд, а посолиднее, да хоть бы и фуфырём дорогого виски, вежливо разъясняя, что стрелки никогда не пьют, а то руки у них затрясутся, и все на это не смехом отзывались, но робким смешком уважительности, понимания и признания Борькиных достижений.

- А помните, мужики, - совсем по-взрослому проговорил Витька, - ведь Борик звал нас всех в этот его тир! Но никто не сподобился. Холодно нам показалось. Неуютно.

- Терпения не хватило, вот что, - всерьез добавил средний из братьев, Федя.

- А и правда, - восхитился Аксель, - сколько ж ты на полу там пролежал, в мишени целясь? Часов? Дней?

- Тыщу! - усмехаясь, ответил Бориска.

- Вот-вот! - опять врезался Головастик. - Тыщу, и - на тебе! - всяческий чемпион, но главное, едешь-то куда, в армию, в десант!

Он и не старался скрыть своей зависти, этот Витька, друг детства, однофамилец, а может, даже родственник. У самого-то ничего не получилось, добрался до конца школы ни шатко, ни валко, и оставалось у него последнее лето - осенью предстоял призыв. Армия - вроде всё как у Бориса, да совсем не всё - будут у них на плечах разные погоны: у Витьки просто солдатские, а у Бориса - с широким рантом вдоль них да буквой "К", курсант, значит. И хотя курсант, особенно младших курсов, тот же солдат, а может, даже солдат еще больше подчиненный, все же от солдата отличается в принципе - он скорый офицер и в сравнении с простым солдатом сразу - элита.

Так и сидели они на куче пересохших бревнышек - птенцы подросшие, оперившиеся (кроме Глебки, конечно), пора уж слетать с этих бревнышек, из своего горевского гнезда, так что они - слётки.

Кто из них раньше встанет на крыло?

Аксель вроде уже встал - в армию его не возьмут, пока по крайней мере отложили, уж больно длинен и худ, и что-то в нем за чем-то не поспевает, так что ему пыхтеть на заводишке, да и слава Богу, ясно, что остается дома, и родители тому рады.

У братьев-погодков все начнется еще не скоро, и все - посыплются как горох, одним за другим, и все в институты. Да выдержат ли? Туда ли попадут? Найдут ли себя во взрослой жизни? Головастику же все ясно - осень, а там куда судьба направит, или в какую тихую солдатскую дыру, это бы лучше всего, или на непонятный Кавказ - и что там ждет, одному Богу известно.

Вот и выходит, один только Борис встал на край гнезда своего уверенно, завтра широко расправит крылья, взмахнет ими и полетит. Куда - ему и самому не очень понятно, но приятно, потому что он твердо знает - его ждут, уже позвали, выдав в новый путь казенную бумагу: только лети.

А все равно - слёток.

3

Стал Глебка свидетелем и еще одного прощания брата - с Хаджановым. Удивительное дело, что человек этот пришлый, совсем с другими правилами житья, оказался вдруг почти как отцом. Да что там - он превосходил многих из отцов, которых знали братья, и дело вовсе даже не в том, что отцы те, едва ли не все подряд, были людьми сурово пьющими, и все заключалось только в мере этой суровости - до полного бессознания, изо дня в день, или же все-таки хоть с малыми, но просветами в бурном своем уничтожении всяческого пойла, - а в том, что беспробудное пьянство убивало в этих мужчинах, может, главный их человеческий признак - отцовство.

Семьи с пьянствующими отцами существовали кое-как - с криком, гамом, драками, плачем, и, подрастая, Борис и Глеб не раз чувствовали свое преимущество, ведь в их семейной телеге мужика не было! Без отца, получалось, жили они понятнее и яснее, и не нужно им было такого, каких вокруг полно: ползают по земле, орут, матюгаются на чем свет стоит, бегают с батогами за собственными детками да женами - хозяева, называется, мужики, кормильцы!

Михаил Гордеевич был решительно другим. Никогда не пьющим. Переполненным делами. Доброжелательным ко всем. У родных отцов к кровным сыновьям интереса нет, а он с Борисом возится почище ста таких отцов!

Ведь если подумать, он Борика и сделал человеком. Еще до окончания школы. Старался для чего-то изо всех сил, учил. Потом потащил на соревнования. А винтовку заграничного производства достать - это же не фунт изюму!

И вот они пришли в тир вдвоем - старший и младший. Пришли попрощаться, завтра Борис убывал. Не в каком-то неизвестном направлении, а со всеми и всякими гарантиями, будто швейцарские часы. Адрес училища, направление облвоенкома, чемпионские грамоты, свернутые в рулон и обтянутые тонкой резинкой. Все. Он пришел пожать руку учителю - почище отца! Сказать спасибо. Обняться на прощание. И на прощанье же сделать десять выстрелов из шмайсера, "скрипочки Страдивари", как говорил Хад-жанов, чудесный майор, добрая душа. Ведь он за все это время ни разу даже голоса не повысил на Бориса, не говоря уж о маленьком Глебке. Что за человек! Да таких мужчин сейчас не бывает.

Хаджанов сидел в своем кабинетике, при появлении ребят встал. Но вперед не шагнул. Глядел на Борю непривычно строго, не улыбаясь. Потом протянул ему металлическую сверкающую штучку - мобильный телефон. Сказал:

- Вот тебе мой подарок! Не забывай! Звони!

А дальше вообще чудо совершилось. Майор повернулся чуть вбок, к Глебке, и протянул ему точно такой же телефон:

- И ты возьми, младший брат! Перезванивайтесь! Друг друга не забывайте! Понимаете?

Они стояли обмершие, оба не в силах найти слова благодарности, а Ха-джанов помолчал и сказал не очень понятное:

- У вас тут с народом что-то происходит. Забываете все. А забывать нельзя. Ни мать, ни отца, ни брата, ни сестру. У нас, у горцев, это священный закон. Почему же русские его позабыли?

4

А потом был вокзал. Мама и бабушка, - каждая то засмеется, то заплачет, - пятеро горевских дружбанов, на лицах которых улыбки сменяют-

ся растерянными гримасами, и Глебка, который не смеется и не плачет - он все выплакал тогда, только узнавши про Борин выбор.

Был он сух как вобла, что ли - все в нем сжалось, ссохлось уже давно и не осталось хотя бы капельки влаги на вокзальное прощание.

Случилась на вокзале и маленькая досада - в тот же, что и Боря, вагон села та длинная по кличке Дылда; оказалось, она тоже куда-то ехала. Глебка, знавший ее с младенческой, можно сказать, поры, поёжился, даже по-стариковски головой покачал, считая ее появление если и не приметой, то каким-никаким неудобством, но Боря… Боря-то его как раз и удивил. Он отчего-то зарделся, вежливо с Дылдой поздоровался, может, повлияло, что она теперь в библиотеке работает, и та доброжелательно кивнула в ответ. Но рассуждать особо было некогда, скоро все заколготились, парни стали Борю обнимать, жать ему руку, даже мама с бабушкой едва успели его расцеловать, а Глебка так просто замирал от страха до самой последней минуты прощания, ожидая, когда же брат обнимет его.

Они так и не сказали друг другу чего-то важного, что обязательно говорят братья при расставании. Вагон медленно поплыл перед ними, и Глеб сначала пошел, а потом побежал. Борис улыбался над плечом пожилой проводницы и торопливо говорил, будто спохватился, что не сказал этого раньше:

- Глебка, не горюй! Я тебе писать стану! Учись! Ходи к Гордеевичу, он поможет! Маму береги, слышишь! И бабушку!

Ничего старался не забыть, будто прощался навсегда! И Глебка снова зарыдал.

Опять из нутра его вырвался какой-то отчаянный вопль. Даже пожилая проводница, видевшая, наверное, на своем веку не одно прощание, похоже, поразилась и крикнула Глебке:

- Что ты, мальчик! Не плачь! Все будет хорошо!

Он сначала шел, потом легонько побежал, а когда вагон набрал скорость, изо всех сил помчался рядом и отчаянно кричал на ходу что-то бессмысленное и пустое.

И вот прибежал: край платформы, огражденный барьером, обрыв метра в полтора высотой, за краем ползут, переплетаются рельсы, сходятся в один путь. Куда он ведет?

Глебушка глядел туда с немым вопросом, с отчаянием, с тяжким предчувствием, и боялся обернуться, чтобы там, за спиной, не увидеть самое страшное: свое одиночество.

5

Отъезд Бориса переменил Глебку до самого основания.

Он притих, стал неразговорчив. Даже в школе вел себя странно - не дурил на переменах, не толкался, не бегал сломя голову, не кричал глупые детские слова, как остальные.

Он избегал споров, хотя все слышал, имел свое мнение, правое или не правое - другой вопрос, но держал его при себе, никому не высказывал, никого не поддерживал.

Учился ровно, не любя ни один предмет и ничем не вдохновляясь, однако, не в пример окружению, много читал, так что ему пришлось записаться в библиотеку.

Правда, это была пока еще не та библиотека, для взрослых, где работала дылда Марина, а детская, и Глебка совсем скоро и для себя нежданно стал любимцем тамошних разновозрастных женщин. Одним, тем, что постарше, он нравился просто постоянством, верностью книгам, жадным желанием проглотить все подряд - и классику, и цветные журналы, и даже немногие детские газеты, а тем, что помоложе, - интересом ко всему новому. Одну за другой проглатывал он книги о природе, даже новое издание рассказов по истории Древней Греции осилил. Позже, подрастая, он не изменил библиотеке, жадно читал про компьютеры, осваивая их сперва теоретически. Но когда библиотека получила четыре компьютера и организовала кружок для верных своих друзей, Глебка оказался самым первым и вне всякой конкуренции.

Это было уже позже, в пятом классе. Пока же он был еще мал, и, наверное, это объясняло, что к Хаджанову он заходил лишь изредка, - или стесняясь появляться тут без брата, или на что-то обидевшись, или чего-то испугавшись. Спроси его об этом, Глебка растерялся бы - смутное, непонятное неудовольствие свое он и сам себе объяснить не мог: ну не было у него причин ни обижаться, ни, тем более, пугаться Михаила Гордеевича! Ведь благодаря ему он сам отлично, не по возрасту, владел мелкашкой, много раз стрелял, и хотя не обладал Бориным терпением, но навык-то имел, и захоти только, мог бы в будущем и повторить путь в мастера спорта и в десантное училище. И все-таки…

Встречая Глебку на улице или увидев его на пороге тира в редкие его визиты вежливости, Михаил Гордеевич опять белозубо улыбался, широко раскидывал руки, готовый принять в объятия младшего брата своего выученика, но тот к учителю не бросался. Как-то умело и по-взрослому смиренно опускал голову, лишь прикасаясь к руке учителя слабыми и тонкими своими пальчиками, а разговаривая, все чаще отводил от Хаджанова глаза.

И это майора удручало. Он чаще всего повторял, что "Страдивари" в простое, что великий шмайсер ждет своего нового слугу и хозяина, и очень жаль, что Глебушка, младший брат чемпиона, не хочет повторить его славный путь.

Глебушка взор свой опускал, уши у него краснели. Да, он желал бы повторить Бориса, разве плохо стать чемпионом? Он соглашался с учителем, что заблуждается, не ценит предоставляемой возможности, упускает удачу. Обещал на той же неделе прийти и - не приходил.

6

Он вернулся в тир бедным оруженосцем всадника на белом коне. Через несколько месяцев, зимой, приехал в свой первый зимний отпуск Борис, и первое, что пожелал после праздничного обеда, - пойти в тир к Хаджанову.

Глебка это понимал, не противился. Борис надраил ботинки, застегнул китель на все пуговки, шинель, и они двинулись по улице. Поравнявшись с входом в старый парк, где перекрикивались вороны, Боря смешливо глянул на братца и, словно в детстве, взял его за руку. Наконец-то они облегченно засмеялись, и Глебке показалось на минуту, что встретились они с братом только сейчас, когда Борис так знакомо улыбнулся ему и совсем как раньше взял его за руку.

Правда, прошли они так недолго, всего несколько шагов - ведь город глядел на братьев во все глаза, прохожие оборачивались - не мог не привлекать их взгляд молодой человек в погонах, для городка этого вовсе непривычных, с большой таинственной буквой "К" посредине.

Переменился ли Борис? Совершенно! Рядом с Глебкой широко шагал молодой, уверенный в себе человек, на лице его блуждала легкая улыбка. Он "оторвался от ветки родимой" - вдруг пришли Глебу на ум лермонтовские стихи, которые он вычитал в библиотеке. Оторвался, но ему не страшно - он летит и уверен, что летит правильно.

Хаджанов был на месте, и восторгу его не было конца. Чего он только не налопотал, лучезарно улыбаясь! И что это - лучший день его жизни, и что он испытывает к Боре такие же чувства, как к кровному сыну, и что Боря в грядущем - он, Михаил Гордеевич, это чувствует всем сердцем - прославит своей службой и подвигами родной город Краснополянск, а уж тир, теперь юношескую спортивную школу, прославит в веках. Борис смеялся, перебивал старшего, они совсем не замечали Глеба, который, впрочем, совершенно против этого не возражал. Ему хватало того, что он купался в лучах братовой славы - ведь на него во все свои карие шары пялились черноволосые мальчишки, пришедшие на тренировку. На Бориса пялились и на него! Получалось, Бориного жара хватало на двоих, никак не меньше!

Когда Борис с Хаджановым вдоволь нахлопали друг друга по спинам и плечам, тренер новых учеников распустил, и втроем они уселись за чай. Чай у Гордеевича был разный, но сам он предпочитал черный, байховый. Глебка

все хотел узнать, почему он так называется. Они принялись прихлебывать его из забавных стаканчиков, округлых, с широким горлышком, которое оканчивалось широкой же и загнутой манжеткой.

Майор спрашивал, курсант отвечал, Глебка слушал, и здесь выяснилось: еще до присяги Борик совершил четыре парашютных прыжка, один из них был ночной, изучает технические основы десантирования, конечно же, научился укладывать парашют, штудирует и многое другое, без чего в армии не прожить, - уставы разные, тактику, ну и всякое оружие, не считая, конечно же, общеобразовательных предметов, например, той же истории.

то же касается лично Бориса и его стрельбы, то тут дело швах. Из мелкокалиберки в училище не стреляют. Культивируются автомат и пистолет, боевые, конечно. Так что речь идет о выработке навыков, умения, привычности, что ли. Среди курсантов все больше говорят про АКМ, автомат Калашникова, его различные модификации, ведь десантника мелкокалиберное оружие не спасет - вся тактика боя с десантированием основана на автомате да на гранатомете. Боря при этом не огорчался, не кручинился, ни о чем не сожалел - просто выкладывал все как есть.

- И такого оружия, как ваш "шмайсер", там, Михаил Гордеевич, нет! - сказал Борис, ставя точку.

Майор вздохнул, удалился за свою знаменитую занавесочку, дальше которой никто, кроме него, не ступал, вынес "страдивари" - чистенькую, сияющую масляным цветом, протянул:

- Хочешь, постреляй!

И где-то с час они палили. Сначала Борис, стрелявший малый стандарт, а потом и Глебка. Старший брат запросто повторил мастерский норматив, а Глебка лупил даже в молоко, и выходило, что он не просто подтверждал свое неумение, но будто бы и вообще отказывался от этого спорта.

Это все придет ему в голову гораздо позже, а тогда он глупо мазал, глупо улыбался своим промахам, и даже спрашивал себя: зачем жжешь патроны, они ведь недешево обходятся майору Хаджанову! А тебе все эти стрельбы совсем не понадобятся! Не могут два брата делать одно и то же - стрелять!

Стрелять - это не из жизни, а из спорта, а в жизни если где и стреляют, так только на войне.

7

После тира они пошли домой, но Глеб почувствовал, что Борис ведет себя как-то нервно: поглядывает на него, ускоряет шаг, потом останавливается, задумавшись, точно что-то забыл, но где - в санатории? Или - вообще?

Когда они поравнялись со взрослой библиотекой, Борис, отвернувшись, сказал Глебу, чтобы тот шел домой, а он заглянет сюда. Все в Глебке оборвалось: вот оно что! Верно, ведь когда старший брат уезжал в училище, Дылда садилась в тот же вагон. Но мало ли… Оказалось - достаточно.

Глеб оглядывал своего брата, слегка удивляясь: выше среднего роста худощавый красивый курсант, без скольких-то там кратких лет офицер, и - вот! Да за ним эти девицы - одна другой краше - табуном ходить должны, а он к какой-то там Дылде собрался, старше его, пусть даже библиотекарша теперь. Но они-то, оба причем, знавали ее вульгарной школяркой, предводилой с пивной бутылкой в руке.

Все это вертелось в голове и на языке Глебки, и во взоре его удивленном увиделось бы внимательному глазу, но взгляд Бориса не то что невнимательным был, он бродил где-то в стороне - по кронам дерев, по кустам и невзрачным городским строениям: устремления их расходились в разные стороны.

Глебка кивнул и пошел домой, не оборачиваясь. Сперва он просто шел, тяготясь своими мыслями, потом вздохнул, отпустив заранее все Борькины грехи, даже если они и были, - ведь взрослый же он человек, в погонах, мастер спорта, самостоятельная, взрослая личность - какое он, младший, имеет право на его, старшего брата, решения?

Да и вообще - в чем дело, Глебушка? Живи сам!

Он побежал. Ветер летел ему навстречу, что-то уж слишком острый и крепкий, просто слезы выбивал из глаз! К чему бы это? К непогоде, к снегопаду? Или даже к буре?

Глебка, пока к дому бежал, ясный для себя вывод сделал: Борис имеет все права, и он ему ничего про Дылду не скажет. Все!

Но когда встретил их и раз, и два, по городским улицам прогуливающихся, поразился все же неверности старшего: приехал на несколько буквально дней, и все с ней да с ней, вместо того чтобы с братом время провести, поговорить всерьез или хотя бы с горевской командой снова сойтись - разве мало вещей, которые обсудить следует во всяких важных подробностях? Да и вообще! Разве мало в городе других девчонок - в тыщу раз симпатичней, чем эта?

Брат вообще странно жил в те первые свои каникулы, по-военному - отпуске. Не ходил в тир, не валялся дома, не торопился встретиться с горев-скими, даже Глебки избегал. Вставал поутру, одевался в гражданское и исчезал. Глебушка, стыдясь самого себя, даже пару раз в библиотеку днем заскакивал - но Дылда была на месте, о Борисе ничего не знала.

Однажды Глебка увидел его выходящим из автобуса, который ходил в областной центр. Борис не смутился, обнял брата и сказал ему, что ездил по делам, встречался со старым полковником Павлом Николаевичем Скворуш-киным, обедал с ним в ресторане и беседовал о жизни.

О жизни? Глебка тогда втайне удивился: чего о ней беседовать, и так все ясно - живем себе да живем! Учись, потом работай, вырастай, наверное, женись как все! Однако Борис вздыхал, крутил головой, о чем-то своем раздумывал, затем словно стряхивал с себя незримый груз, смеялся, плечи расправлял, спрашивал Глебку о чем-то, но эти расспросы были какие-то пустые, неискренние, слова, сказанные всуе, а не от сердца, и через разок-другой Глеб научился пропускать их мимо души, давая на пустые вопросы пустые же и ответы.

Что-то остывало между ними. Будто остывают угли в отгорающем костре. И все объяснялось-то очень просто - Борис стал взрослым, а Глебка еще бултыхался в чувствительном детстве.

Борик, будто оправдываясь перед братом, как-то сказал Глебу:

- Понимаешь! Я просто хочу побалдеть! Помнишь, в школе я стрелял и стрелял. Из тира не вылезал. В училище все по команде: просыпаться, обедать, спать! Даже по надобности, и то по команде. А как стану офицером, совсем свободу потеряю! Другими командовать придется, куда уж там? Так что, может, для меня все эти отпуска - последняя воля. Лето последней свободы! Я еще никто, я еще принадлежу себе сам, хотя бы сейчас! Дай я погуляю!

Это он говорил, пока они от остановки к дому шли. И эта просьба старшего брата к младшему Глебку просто подломила. Он, конечно, не заплакал, хотя едва удержался. Он схватил Борика за руку, невольно прижался к нему и неожиданно тихонько заскулил.

Вырвался из него этакий сдавленный звук, сразу выражавший и счастье, и горе.

8

В тот первый Борин приезд произошло одно маленькое, почти незамеченное событие. Впрочем, его и событием-то назвать трудно, потому что всего-навсего привезла бабушка из большого города каждому из братьев по яркой цветастой книжечке, которая называлась "Святые Борис и Глеб".

Бабушка вообще-то давно просила маму съездить с ней в областной центр, в церковь, потому что в Краснополянске церкви никогда не было, ведь этот городок построили во времена безбожные. Так что народ пожилой и верующий ездил по церковным праздникам в город главный, большой, где и храмы имелись, когда-то обносившиеся и обветшавшие, а теперь вновь воспрявшие и благолепием, и колокольным звоном, и стремлением народным под купола их.

Бабушка выбиралась туда редко-редко, бывало, и не всякий год, а тут, раз Борик вернулся домой, пусть только на время отпуска, но в полном своем благополучии, уговорила Елена Макаровна дочь свою сесть в автобус, отпросившись с работы, и на полдня оставить дом на попечение внуков.

Вернулась бабушка с лицом просветленным, едва переступив порог, объявила, что были они с мамой в храме Бориса и Глеба - Борисоглебским называемом - и молились, она за внуков, мать за сыновей. И вручила эти две книжечки.

Борис, конечно, тут же унесся, слегка женщин поблагодарив, а Глебка уселся за стол и минут за двадцать книжечку одолел, спросив себя про себя: "Ну и что?"

История выглядела если не сказкой, то былиной, хотя в ней указывались конкретные исторические даты, да и персонажи ведь не были выдуманы.

Ему хотелось с бабушкой поговорить, но она с мамой хлопотала на кухоньке, - а разве в суете поговоришь о древней истории? Глеб вышел на улицу. Ноги отчего-то понесли его в рощу, на поляну, где когда-то мычала день и ночь недоеная корова Машка. И коровы давно нет, и старушки нет, и домика голубого приветливого тоже нет - здесь теперь аж трехэтажный, внешне совсем неуютный какой-то, дом не дом, дворец не дворец, - скорее, общежитие, где обретается орава кареглазых черноволосых мальчишек, пришлецов, родственников Хаджанова, во главе, конечно, со взрослыми, которые однажды, когда им деться некуда было, ночевали у них во дворе. Теперь эти взрослые люди даже с Глебкой здоровались первыми.

Время от времени мама и бабушка ходили на рынок, и вот, вернувшись, то та, то другая говорили, что какой-то чернявый мужчина, а потом и черноволосая женщина, со ртом, полным золотых зубов, но не цыганка, вдруг скидывали для них цену на овощи, а то даже и на мясо, на рыбу - без всяких объяснений. Однако все попытки других женщин купить что-либо по такой же цене тут же отвергались. Черноволосые свои улыбки прятали, качали головой, говорили что-то непонятное на своем языке и тут же повторяли на ломаном русском:

- Эта толька има!

Ни мама, ни бабушка не требовали объяснений, не старались выяснить причину, а в домашних беседах приходили к выводу, что это все заботы майора, который обладал самым неоспоримым влиянием на своих земляков. Ведь он не только оказался первым в этом хиреющем городке, но и устраивал на постоянное жительство все новые группы приезжающих.

Местный народ причитал, почему-то боялся и сторонился чернявых людей, может быть, потому, что те как-то быстро, точно по мановению волшебной палочки, вдруг оказались в большинстве на рынке и не сразу, но постепенно подняли цены, хотя они же и превратили этот захолустный базар чуть ли не в ежедневную праздничную ярмарку. Во множестве ларьков, лавочек, палаток на прилавках возлежали ныне не только жалкие пучки редиски, выращенной на здешних скудных огородах, - продавались невиданные раньше заморские фрукты, а главное, на всяческий вкус одежда, обувь, всякая косметика для женщин и разнообразное, с иностранными наклейками, пойло для мужчин. Частенько поговаривали, правда, что все это подделка, но кто станет все это подделывать и где - было неясно. Так что разговоры крутились, мутились, как воронки в несвежей, но глубокой речке. Черноголовые граждане и гражданки были покладисты, в меру вежливы, и при полном непротивлении местного люда рынок захватили в прямом и переносном смысле слова.

И зажили они повсюду, тихо, постепенно скупая домики и домишки, сносили их и быстро сооружали новое жилье, и не сильно вроде бы отличное от местного, а все же было в этих постройках что-то не здешнее, чужое…

Глебка смело прошел на заснеженную поляну, по краям которой уже врыты были новые столбы для забора, - видать, новые хозяева расширяли свои владения, - и зачем-то именно здесь, под березками остановился, рассчитывая, видимо, задуматься над историей Бориса и Глеба, поразмышлять, почему же этих братьев нарекли первыми святыми русской церкви и зачем они - и тот, и другой - погибли без всякого сопротивления?

Ведь как было?

Правил тогда Русью ее креститель Владимир Красное Солнышко. И было у него несколько сынов. Любимый и самый надежный - Борис. Самый маленький, еще дитя, вернее, подросток - муромский Глеб, тоже, ясное дело, князь. А был у знаменитого князя еще и старший сын с именем-то прекрасным - Святополк, а с душой мохнатой и черной от коварства.

Стал стар и немощен князь Владимир, а в это время печенеги пошли валом на русские княжества, и послал он тогда надежу своего князя Бориса против ворога. Принял решение старый отец: как только Борис воротится, передать ему княжение в Киеве.

Печенеги разбежались, узнав, что на них идет войско Борисово, и он домой стал возвращаться. На ночь разбил шатер, а перед тем войско свое распустил: был он в горе-горьком, ведь получил известие, что отец не дождался его и отдал душу Богу.

Ближние его соратники тщетно уговаривали идти прямо на Киев и брать власть, но он не согласился, утверждая, что власть эта по праву принадлежит старшему из братьев - человеку с мохнатой душой и с ложно достойным именем Святополк. В ту же ночь Святополковы убийцы ворвались в шатер Борисов, который в тот миг молился, и убили его. Уже израненный весь, Борис успел прошептать:

- Господи, не вмени им во грех!

Самый младший, Глеб, княжил во городе да в Муроме. Святополк, хотя отец уже умер и похоронен был, послал младшему братцу ложное известие о болезни князя Владимира. Глеб снарядил ладьи и кинулся по рекам в Киев.

И вновь, как Бориса, упредили Глеба добрые духи: Святополк его убить намеревается, а Бориса уже и убил.

Не поверил мальчик Глеб в такое бессмысленное коварство - да не кого-нибудь, а брата братом, продолжил путь свой в Киев, а навстречу ему - струг с дружинниками Святополка. Только когда воины со струга спрыгнули в Глебову ладью и мечи свои над ним занесли, понял он, что предупреждения, ему, духами посланные, были не напрасны, что Святополк затеял невиданное преступление.

Впрочем, убили его не вражьи дружинники, а предатель повар, который, выслужиться желая, полоснул мальчика-князя по горлу кухонным ножом. И тело его бросили в кусты прибрежные, даже в землю не закопав.

Был еще один брат в этом семействе - Ярослав. И его хотел погубить Святополк, но Ярослав собрал крепкое войско. И была битва, а шатер свой Ярослав поставил в том же месте, где был шатер Борисов. И была битва войск братских за справедливость во имя братьев, братом же погубленных. Когда Ярославовы бойцы победили вчистую, Святополк бежал, но брат-победитель велел не гнаться за ним, сказав:

- Господь Сам свершит над ним суд Свой.

Тот скитался по разным землям, но молва о братоубийстве опережала его, и был он презираем всеми. Так и сгинул на чужбине, а в землю закопан без отпевания.

Борис же и Глеб прославлены как Святые второго мая 1072 года, так что это никакая не сказка, а самая что ни на есть правда.

А еще есть история отыскания тела Глебова. По слову Ярослава, стали разыскивать его по всему пути. Долго искали. Но вот ночью увидели: над непроходимым лесом столб света стоит. Двинулись туда, с трудами через препятствия пробрались и увидели на поляне нетленное, не тронутое ни смертью, ни зверями тело невинно убиенного князя-мальчика.

И есть у братьев еще одно имя - Страстотерпцы.

Терпели, выходит, страсть, и не какую-нибудь чужую, постороннюю, а от кровного старшего брата своего, до последнего мига веруя в невозможность братоубийства лишь во имя власти одной.

Все это представлял себе Глебка, стоя на взгорке заснеженном, под двумя сросшимися березами, как вдруг обмер.

Откуда-то возникли перед ним четыре разнокалиберных мальчика с угольными глазами, глядели на него не враждебно, а пусто - будто бы он тут был, но как бы и не было его. И один, постарше, сказал вполне вежливо:

- Уходи, пожалуйста! Это наша земля!

- Нет, - не сразу сообразил Глебка, - это наша земля!

И улыбнулся, глупенький. Черноволосый мальчик нисколько не смутился.

- Мы знаем, - сказал он, - что твоя земля вон там, - и указал на крышу Глебкиного дома.

Глеб посмотрел туда, куда он показывал.

За крышами маленьких избушек виднелась знакомая кровля родного дома, и он прекрасно знал это, но ведь - посмотрел.

Что-то ложилось ему на плечи, какая-то темная тяжесть. Он хотел возразить, но не знал, какие должен произнести слова. В общем-то их не было.

Он поднялся и пошел.

Только не к дому, а в обратную сторону, на опушку березовой рощи, где когда-то они с Борей похоронили соловья.

(Продолжение следует)

ВЛАДИМИР БАЛАЧАН

ВО ИМЯ БУДУЩИХ СУДЕБ…

ПОЭТ И ВЛАСТЬ

Мой лучший друг живёт в Кремле.

Евг. Евтушенко

Когда поэт с властями ладит, То власти эти чувства чтут: И по головке часто гладят, И часто премии дают.

Живёт вольготно он и сыто: Есть что одеть, засунуть в рот, И все пути ему открыты… А у меня - наоборот:

Мой лучший друг - он землю пашет, Живёт землёй и на земле И слова лишнего не скажет, Поскольку твой живёт в Кремле.

Он бережёт родные корни, Чтоб ветви добрые росли: И всю страну, и тех он кормит, Чтоб те в Кремле сидеть могли.

БАЛАЧАН Владимир - член Союза писателей России, автор многих поэтических сборников, живёт в г. Омске

Он верит: шельму Бог накажет

И не допустит, чтоб во мгле

Жила страна…

И - землю пашет,

А твой опять живёт в Кремле!

Твой друг мозги народу пудрит, Творит не то, что говорит… Но люди ведают, что мудрый - По воле Божьей - не мудрит.

А мой - он пашет и боронит, Он знает: людям нужен хлеб!… Он честь и совесть не уронит - Во имя будущих судеб.

СЧАСТЬЕ

Владимиру Якушеву

Я всё о том же - о любви! - Пишу

Единой страсти ради: Живи, Отечество, живи! - В труде, как будто на параде.

Я вспоминаю школьный класс Теперь в особенности часто, Учитель спрашивает нас: - В чём человеческое счастье?

И мы решаем: званье? Чин?

Добротный дом, где лампы светят?

Работа? Деньги?…

Но - молчим -

Не знаем, что ему ответить.

Однако - выручил звонок:

Конец уроков.

Мы - свободны.

И мы бежим, не чуя ног -

Куда душе твоей угодно.

Она к воде бежать велит,

Где солнца блики, рыбы всплески…

Ничто её не тяготит -

Ну, может, кроме тонкой лески.

Всего - одеть, обуть, поесть - Полно!

Живи, души не чая… А счастье? В том оно и есть, - Когда его не замечаешь.

* * *

Мы жили так, как с братом брат, Сестра с сестрой - народом были… Сегодня мы - электорат - Друг друга будто позабыли.

Найти бы путь - народ бы сам Прошёл любым Вселенским бродом - По тверди или небесам, - Чтоб снова стать одним народом.

Поздравляем известного сибирского поэта с 70-летием! Желаем ему здоровья, новых книг и новых публикаций в его любимом журнале.

/Г/ГУ/

ВЛАДИМИР БОГОМОЛОВ

"ТАМ, НА ЧУКОТКЕ…"

ГЛАВЫ ИЗ ЧЕТВЕРТОЙ КНИГИ РОМАНА "ЖИЗНЬ МОЯ, ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ?…"

"ХОТЬ МАТУШКУ-РЕПКУ ПОЙ…"

1. ДОКУМЕНТЫ

Из поденного журнала:

Январь 1946 г.

Продолжительная сильная пурга в течение семи дней (4.1 -11.1) сменилась морозами до -45 гр., с сильным ветром до 9-10 баллов. В период снегопадов видимость сокращалась до 0 метров… дороги занесены снегом… доставка угля и продовольствия из порта Провидения прекратилась… запас некоторых продуктов близится к концу.

В результате продолжительных ветров каркасно-засыпные постройки подверглись выветриванию, у 30% - снесло крыши… опилки и дерн между стен осели, обшивка из сырых досок дала большие щели… снег через щели, проемы окон проник внутрь помещений. Автотранспорт встал.

Несмотря на усиленную топку печей, в жилых помещениях очень холодно… расход угля чрезвычайно большой.

Плотный снег толщиной 40-70 см накрыл весь строительный материал. Личный состав целиком занят на хозяйственных работах: расчистке палаток, землянок, казарм, складов от снежных заносов, ремонтом кровли, укреплением построек, расчисткой дорог… все строительные материалы -

Продолжение. Начало в N1 за 2009 г.

кирпич, доски, дранку, растворы - носили на себе, двигаясь через сугробы по пояс в снегу.

За месяц - 25 неблагоприятных дней с пургами и снегопадами. Пургу личный состав переносит без особых затруднений… значительно хуже - холод в помещениях.

Февраль 1946 г.

Установилась тихая морозная погода. Обильные снегопады сменились поземкой. Средняя температура -25 градусов, ветер северный и северо-восточный силой 2-6 баллов, видимость днем до 1,5 км, в бухте Эмма - дымка… День значительно удлинился до 6-6,5 часов.

Прошла поверка частей по боевой подготовке и впервые за зиму проведена пристрелка оружия… Итоги посредственные: холодный порывистый ветер и низкое давление отрицательно влияют на стрельбу.

Март 1946 г.

Во всех батальонах проведены учения… 2-й батальон получил хорошую оценку.

ИЗ ПРИКАЗА

22.1.46 г. Штаб бригады пос. Урелик

О перерасходе топлива

Несмотря на мой приказ N… от 15.10.45 г. об экономии топлива и приказ по тылу N… от 25.11.45 г. о порядке и норме выдачи угля, к его исполнению отнеслись халатно, не был организован жесткий контроль за расходом топлива, вследствие чего только во 2-м батальоне в декабре месяце произошла пережога угля - 9,5 тонн, а за 19 дней января - 16,7 тонн, в результате в батальоне не оказалось топлива и пришлось уголь выдавать из резерва.

ПРИКАЗЫВАЮ:

…2. Установить норму выдачи - 5 кг на одну топящуюся печь во всех жилых помещениях.

…4. За перерасходованный уголь в декабре и январе с. г. командиру 2-го ГСБ-на капитану Кузнецову объявить выговор и арестовать на 5 суток домашним арестом с удержанием 50% денежного содержания за каждые сутки ареста.

5. Удержать 75°% стоимости перерасходованного угля с пом. командира батальона по МТО капитана Северюххина и 25% с интенданта батальона мл. л-та Рындина.

…7. Предупреждаю командиров частей и подразделений о персональной ответственности за экономию топлива. Командир 56 ОГСБр

полковник Фомин

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНЖ

Военному прокурору

24-26 января 1946 г. был сильный буран с большим снегопадом, сила ветра достигала 21,8 м/сек. Стихией была разрушена телефонная связь и электроосветительная сеть, имелись сильные обвалы.

Личный состав не выходил из землянок, естественные нужды отправляли тут же, в землянках.

Установить наличие и отсутствие людей в указанные сутки не было возможным.

После стихания бурана утром 26.1 выявлено отсутствие ст. л-та и/с Су-хина Александра Григорьевича - начальник финансовой части 4-го отдельного стрелкового батальона, кандидат ВКП(б), 1919 года рождения, русский, образование 7 классов, в РККА с 1941 года, с октября 1945 г. - в резерве; адрес - Приморский край, ст. Пограничная.

Как установлено расследованием и показаниями ординарца, ст. л-т Сухин 25.1 в 13.00 самовольно вышел из своей землянки с целью пойти в землянку хоз. части, которая находилась в 50 метрах. Идя по расположению части по страховочному канату, заблудился и в расположении части не появился.

К концу дня 26.1 после стихания бурана ст. л-т Сухин был обнаружен замерзшим в трех километрах от расположения батальона на берегу пролива. Он не дошел до хоз. землянки несколько метров, на страховочном канате осталась закрепленная рукавица.

Нач. политотдела

майор Попов

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Начальнику политотдела майору Попову

23 февраля 1946 года после праздничного обеда военнослужащие 3-й стрелковой роты рядовые Кутихин Павел Егорович и Соседов Сергей Антонович, оба беспартийные, 1926 года рождения, в войне с Германией и Японией не участвовали, проживали на оккупированной немцами территории с октября 1941 года по февраль 1943 года, земляки, уроженцы села Мясоедо-во, Белгородского р-на, Курской области, будучи в нетрезвом состоянии, порознь совершили самовольную отлучку в поселок, где почти в одно время оказались в яранге у старухи-эскимоски Мани Тевлянто*, 1897 года рождения, страдающей открытой формой туберкулеза и, как теперь обнаружилось, венерическим заболеванием типа "хроническая гонорея", о чем Кутихин и Соседов если достоверно и не знали, то не слышать не могли.

Оба они пришли к Мане Тевлянто с целью удовлетворения своих низменных половых потребностей, для чего Кутихин принес ей банку сгущено-го молока, а Соседов кулек с яичным порошком (примерно 300 грамм), украденным им во время дежурства на пищеблоке в составе суточного наряда 19 февраля с. г. Они стали договариваться, кто из них будет первым, заспорили, по предложению Мани Тевлянто бросили жребий, и он выпал Кути-хину, однако Соседов не согласился и затеял дебош. Сначала он нанес несколько ударов ногами по печке, отчего повредил вытяжную трубу и большой медный чайник, а затем бросился на Кутихина и, сбив его с ног, пытался задушить. Последний в ответном ожесточении выдавил Соседову левый глаз, после чего, вытолкнув его из яранги, использовал заразную эскимосскую старуху в своих личных половых интересах.

Находившимися в поселке дежурными патрулями Соседов, а затем и Ку-тихин были задержаны и доставлены в батальон, где Соседову была оказана медицинская помощь. По заживлении раны он, как потерявший глаз, подлежит комиссованию и последующей демобилизации.

Кутихин по приказу командира батальона арестован и содержится в землянке батальонной гауптвахты. Предварительное расследование ведет военный дознаватель, начфин батальона старший лейтенант Лупанов.

В тот же вечер я посетил Маню Тевлянто, беседовал с ней и сказал, что поврежденная во время драки дымовая труба, на что она пожаловалась, как и чайник, будут отремонтированы. Она настроена мирно, заявила, что никаких претензий к кому-либо из военнослужащих, посещавших ее в этот день, как и в предыдущий период, она не имеет, все происходило по взаимному согласию, о чем мною у нее была взята расписка, а сгущенка и порошок не изъяты, а оставлены ей, чтобы она никуда не жаловалась.

* Так в документе. Судя по фамилии, М. Тевлянто - чукчанка.

Нами с рядовым и сержантским составом проведена активная политико-воспитательная работа с разъяснением и категорическим предупреждением о недопустимости половых связей с М. Тевлянто и остальными местными женщинами, среди которых имеются больные туберкулезом, трахомой и другими венерическими болезнями*.

Одновременно нами предупрежден председатель поселкового совета и перед ним поставлен вопрос о необходимости немедленного выселения Мани Тевлянто из погранзоны особого режима для предотвращения заражения военнослужащих батальона хронической гонореей и открытой формой туберкулеза, лечить которые в условиях отдаленной местности нет возможности из-за отсутствия лекарств.

Зам. командира 1-го горно-стрелкового батальона

капитан Утяшкин

ДОНЕСЕНИЕ

О проведенной работе по боевой и политической подготовке

В соответствии с директивой ВС ДВВО, несмотря на тяжелые бытовые и жилищные условия, малую продолжительность светового дня (от трех до пяти часов), большую занятость на хозяйственных работах, с личным составом систематически проводились занятия:

1. С офицерским составом проведены лекции и практические занятия по усовершенствованию знаний на основе изучения опыта Отечественной войны и войны на Дальнем Востоке.

2. В учебных частях и подразделениях с декабря начаты занятия по подготовке сержантского состава.

3. На тактических учениях отрабатывались слаживание и взаимодействие подразделений (отделение, взвод, рота, батальон).

4. Большое внимание уделено усовершенствованию одиночной подготовки бойцов.

5. Осуществлялись мероприятия по физической закалке всего личного состава и обучению мерам предупреждения несчастных случаев в период снежных бурь, заносов, низких температур.

6. С 22 по 26 марта с. г. прошла поверка боевой подготовки на стрельбах из всех видов оружия.

7. 31 марта с.г. проведены тактические батальонные учения с совершением марша.

Итоги инспекторской поверки стрельб и учений показали хорошую боеспособность личного состава частей и подразделений бригады.

Вся партийно-политическая работа была направлена на воспитание личного состава в духе преданности и беззаветного служения Родине, мужества в преодолении создавшихся трудностей службы, сбережения и сохранения матчасти, оружия, боевой техники и транспорта, экономии топлива.

Нач. штаба

2. БОЛЕЗНЬ: СОСТОЯНИЕ "АТОНАЛЬНОЕ"

В жизни вокруг происходили непонятные истории: ну зачем, например, при отсутствии топлива в бригаде закладывать в государственный резерв низкокалорийный, открытой выработки чукотский уголь? В жизни было немало непонятного, необъяснимого, но если это непонятное и необъяснимое исходило от государства, я всегда был убежден, не сомневался: есть высшие соображения, недоступные пониманию простых смертных.

В жестокие чукотские пурги, когда жизнь в части фактически замирала, я, продрогший до кишок, целыми днями лежал в землянке под несколькими одеялами. Тускло светила коптилка. Угля для печурок выдавали нам в обрез, поскольку командованию на Чукотке стало известно неофициальное истори-

* Так в документе.

ческое высказывание товарища Сталина: "Экономия - основной закон послевоенного периода". Правильное, мудрое изречение, если бы оно еще не задело нас самым неожиданным образом. Относительно чего он это сказал, при каких обстоятельствах, где и когда, никто толком не знал, однако началась ожесточенная кампания по экономии под девизом "Помни: советское государство не дойная корова! Экономь во всем ночью и днем!", и худо бы нам пришлось, если бы не случай обыкновенного местного подхалимного перегиба.

Начальник политотдела бригады майор Попов, заметив, что бойцы не съедают полностью котловое варево, в порядке личной инициативы, через голову корпусного начальства, дал шифровку Военному Совету округа с рационализаторским предложением: сократить суточные пайковые нормы для отдаленной местности примерно вдвое. Как сообщил нам по секрету лейтенант из шестой части, предложение было сделано от имени личного состава бригады, хотя никто из нас об этом не просил.

Мы было приуныли, однако в ответной шифротелеграмме член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов разъяснил майору, что норма суточного пайка для отдаленной местности определена постановлением, подписанным лично товарищем Сталиным, и любые иные толкования этого вопроса исключаются. Затем за обращение не по инстанции, минуя Военный Совет округа, последовал втык майору и от корпусного начальства; несколько дней после этого он ходил, как нашкодившая, побитая собачонка, осознавшая свою вину перед собратьями: от столь тяжкой политической промашки он даже осунулся и постарел.

Однако постановления высокого начальства насчет угля не было, и его теперь стали давать строго в обрез - по пять килограммов на сутки; мы мерзли жестоко, нещадно, и страдали от простудных заболеваний, особенно неприятно - от фурункулеза и карбункулов.

Помню отчетливо: с огромным, размером с кулак, карбункулом на виске и ангинозными нарывами в горле, с температурой свыше сорока и чудовищной болью под черепом, в полушубке поверх трофейных неопределенного цвета рубашки и кальсон, в валенках, с перебинтованной головой, обернутой поверх повязки трофейным одеялом, обливаясь потом, я в полубессознательном состоянии сижу на топчане. Мой верный ординарец Вася Сургу-чев и двое взводных держат меня под руки и пытаются поить теплым, крепким и очень сладким чаем, но я не могу глотать, даже слова вымолвить - и то не могу.

Печка раскалена докрасна и жара непереносимая: узнав, что я погибаю, все землянки и палатки - великая армейская солидарность! - прислали по котелку угля, чтобы хоть перед смертью мне было тепло. С утра, чтобы поднять мне настроение, в палатку принесен ротный патефон, и с невероятным шипением крутится заезженная пластинка:

Спите, бойцы,

Спите спокойным сном,

Пусть вам приснятся нивы родные,

Отчий далекий дом…

Вальс "На сопках Маньчжурии" * - нарочно не придумаешь! Маньчжурия - с сопками и без сопок, - стоившая жизни Володьке и Мишуте… И крутится, не кончается пластинка, и никто не догадается остановить, снять, заменить ее… Мне поднимают настроение…

Ночь, тишина, Лишь гаолян шумит. Спите, герои, память о вас Родина-мать хранит!

* Слова и музыка И. А. Шатрова, вальс написан в 1906 г., первоначальное название "Мокшанский полк на сопках Маньчжурии", в котором служил автор, с 1918 г. - "На сопках Маньчжурии".

Как офицер, я не имею права выказывать слабость при подчиненных, но я не в состоянии удержаться - рыдания душат меня. Они стоят передо мной, беспомощные, растерянно-убитые, в глазах у одного из взводных и у Сургучева - слезы. Мне-то невдомек, а они знают точно, достоверно, что я обречен, и убеждены, что рыдания мои - предсмертные, и я прощаюсь со всеми. Лейтенант медслужбы Пилюгин, военфельдшер, исполняющий обязанности врача и представляющий в батальоне мировую медицину, осмотрел меня ночью: сжав запястье, долго считал пульс, заговорщицки подмигивал всем, что-то для себя определил и доложил утром командованию, что мне уже не выкарабкаться - "гной прошел в мозг и состояние агональное".

Коль так, все делается по порядку. Согласно приказа НКО N 023 меня, как офицера, положено похоронить обязательно в гробу. Пока я был в забытьи, меня предусмотрительно обмерили, и, дабы не тянуть потом время, солдаты из моей роты с помощью клея и сотен гвоздей изготовили из тонкой ящичной дощечки - в три слоя - домовину размером сто восемьдесят на пятьдесят пять сантиметров, чтобы, чуть подогнув ноги в коленях, меня можно было туда поместить (спустя неделю мне покажут это сооружение на складе ОВС*, покажут и выкрашенную красным фанерную пирамидку с пятиконечной звездочкой - в скором времени они пригодились для другого).

…Я не умираю, мне суждена еще довольно долгая жизнь, и плачу я не от боли или из-за своей незаладившейся судьбы - просто при упоминании о Маньчжурии я не могу не думать о Володьке и Мишуте…

3. СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ПЛАН

Воспрял я только в марте сорок шестого, когда после известной фултон-ской речи Черчилля**, в которой он призвал к войне с Советским Союзом, впервые появились слова "железный занавес" и вновь запахло войной, причем для нас, находившихся на границе с Америкой, запахло не только "холодной", но и горячей: вскоре после этой воинственной с угрозами речи на сопредельном материке, в северных районах Аляски, начались сосредоточение и нескончаемые маневры американских войск, в проливе стали появляться американские военные корабли и подводные лодки.

В разведбюллетенях вместо трудно произносимых немецких наименований замелькали другие, благозвучные и красивые, иностранные слова: "Блэкфин", "Каск", "Бэкуна", "Диодин", "Кэйман", "Чаб", "Кэйбзон" - названия больших американских подводных лодок.

Они приплывали летом из Кодиака на Аляске, возникали со стороны островов Диомида в надводном положении, по четыре-пять в группе, сопровождаемые крейсером типа "Орлеан" или своей плавучей базой - транспортом "Нереус", - медленно проходили Берингов пролив, по-хозяйски крейсировали на траверсе расположения бригады и стопорили машины. Американские моряки, различимые даже с берега в полевые бинокли, появлялись на палубе; в оптические приборы они часами рассматривали нас, фотографировали; на крейсерах же игралось учение: броневые орудийные башни разворачивались в нашу сторону, одновременно на воду спускались катера, полные вооруженных американских матросов.

Все это было явным вызовом - в бригаде каждый раз объявлялась боевая тревога.

Нас отделяли от Америки, точнее от Аляски, какие-то шестьдесят километров; Берингов пролив, который к зиме замерзал, покрывался толстым льдом, способным выдержать тяжесть не только людей и автомашин, но и танков.

С весны сорок шестого мне снились кошмарные сны: вооруженные до зубов американские солдаты в меховых комбинезонах на джипах, "доджах" и

* ОВС - отдел вещевого снабжения.

** Уинстон Черчилль, экс-премьер-министр Великобритании, произнес речь 5 марта 1946 года в американском городе Фултон (штат Миссури).

бронетранспортерах катили по льду через пролив, двигались и пешим ходом, как саранча, как татаро-монголы, несметными полчищами, спешили, лезли, перли на нашу территорию.

Самым тяжелым в этих снах было то, что мы не могли их остановить: моя рота погибала до последнего бойца, я же непременно оставался живым и весь израненный, с оторванными ногами или руками, с вывалившимися на лед внутренностями, корчился в крови на льду, к презрительному торжеству шагавших мимо без числа рослых, сытых, наглых, веселых американских солдат - я повидал их год назад в Германии и представлял себе вполне отчетливо.

Снилось мне и такое: выбив американцев с советской земли, мы, в свою очередь, высаживались за океаном и мчались куда-то по гладким, широким шоссейным дорогам, в точности напоминавшим автостраду Берлин - Кёниг-сберг: по сторонам мелькали чистенькие, аккуратные, ухоженные, точь-в-точь как в Германии, поля и леса, так же, как и весной сорок пятого, светило солнце и густо пахло сиренью, а похожие на немок молодые толстозадые женщины обрадованно, приветливо махали нам руками - трудящиеся Соединенных Штатов приветствовали нашу высадку.

Я кричал во сне от бессилия, но чаще - от отчаяния: американцы лезли через Чукотку на Колыму, расползались по всей Сибири, двигали через Урал к Москве, к родной Кирилловке, где мучили и всякий раз выгоняли на мороз и убивали мою старенькую бабушку, а избу, в которой я вырос, да и всю деревню, сжигали дотла.

Нет, нас не застигнешь врасплох! Сорок первый год больше не повторится!

После глубокого текстуального изучения интервью товарища Сталина корреспонденту "Правды" относительно речи Черчилля, в котором по всем швам был разделан Черчилль и ему подобные господа-мерзавцы, невозможно было допустить, что Верховный мог в чем-либо ошибиться. Очевидно, существовали высшие, недоступные нашему пониманию соображения, знать которые нам не полагалось. Однако лично мне с каждым днем становилось все более ясным и очевидным: порох надо держать всегда сухим и этих так называемых союзников в мае сорок пятого надо было долбануть и шарахнуть до самого Ла-Манша.

После нескольких политинформаций "Черчилль бряцает оружием!" с призывами к повышению бдительности и боевой готовности волна энергии и личной инициативы захлестнула, подхватила меня. Хотя я был всего лишь командиром роты, у меня зародился и принял довольно отчетливые формы план поистине стратегического значения: заманить американцев в глубь Сибири, поближе к полюсу холода, и заморозить там всех вместе с их первоклассной техникой. Я спал по 5-6 часов в сутки и гонял роту безжалостно, наверно даже не до седьмого, а до семнадцатого пота. Гонял так, что уже в июне начсанбриг майор медицинской службы Гельман сделал представление командиру бригады о переутомлении людей в моей роте. Я получил замечание, но нагрузки не сбавил, настолько был убежден в своей правоте.

А после отбоя ежедневно при свете трофейных плошек-коптилок на основе обобщенного уже опыта уличных боев в Сталинграде, Берлине и Бреслау я составлял уникальнейшую разработку "Уличные бои в условиях небоскребов".

Я старался не зря. На учебном смотре моя рота - одна из полусотни стрелковых рот - заняла первое место и была признана лучшей не только в бригаде, но и в корпусе.

По итогам смотра я был награжден именными серебряными часами (персональные благодарности получили полковой и батальонный командиры).

Однако сны мои не сбылись, американцы напасть на нас не решились, и побывать за океаном, в Соединенных Штатах, мне в своей достаточно долгой жизни так и не пришлось…

К американцам у меня было личное, особое неприязненное отношение (я относился к ним, наверное, хуже всех в бригаде): если бы тогда, в июне сорок пятого, они не вывезли документы, то Астапыча не сняли бы с дивизии, мы бы тоже остались в ней, и поехали бы не на Восток, а в академию, и тогда бы Володька и Мишута остались бы в живых, и я бы не мучался на Чукотке…

"ГОВОРИТ СТАРУХА ДЕДУ…"

1. ЗАСТОЛЬЕ 9 МАЯ 1946 ГОДА

Девятого мая сорок шестого года, в годовщину Победы над Германией, мы - девять офицеров - собрались после ужина в большой палатке-столовой. Для этого праздничного вечера заранее было припасено несколько фляжек спирта, лососевый местный балык, сало, рыбные консервы и печенье из дополнительного офицерского пайка. Командир батальона болел - лежал в своей палатке простуженный с высокой температурой; замполит, видимо опасаясь возможных разговоров о коллективной пьянке, по каким-то мотивам уклонился; парторга, младшего лейтенанта, не пригласили, как не позвали и командиров взводов, но были командиры шести рот - трех стрелковых, минометной, пулеметной, и автоматчиков, зампострой*, начальник штаба и его помощник - кроме двух последних все воевали на Западе, нам было что вспомнить и о чем поговорить.

Застолье двигалось без задоринки и происшествий, я, по обыкновению, выпил немного, но некоторые приняли хорошо и, подзаложив, разошлись, раздухарились, впрочем в меру, и настроение у всех было прекрасное. Командир минометной роты капитан Алеха Щербинин играл на тульской трехрядке, и мы пели фронтовые песни и частушки, находясь в стадии непосредственности, от избытка чувств стучали алюминиевыми мисками и ложками по накрытой клеенкой столешнице и даже, несмотря на ограниченность места в палатке, плясали - я на Чукотке это делал впервые и своим умением, особенно же различными присядками, впечатлил всех, меня не отпускали, просили еще и еще. Повар и дневальный, прибравшись за легкой перегородкой, где размещалась кухня, ушли, и, кроме офицеров, в палатке находился и обслуживал нас - прибирал на столе, приносил посуду и под конец разогревал на плите чай - ординарец начальника штаба батальона, молоденький солдат с Украины по фамилии Хмельницкий, темноволосый, с ярким девичьим румянцем, улыбчивый, предупредительно-услужливый паренек.

Все собравшиеся офицеры, кто раньше, а большинство в настоящее время, командовали ротами, и, может, потому раза четыре в палатке под аккомпанемент тех же мисок и ложек - их намеренно не убирали со стола - оглушительно звучало:

Выпьем за тех, кто командовал ротами, Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград прорывался болотами, Горло ломая врагу!

Выпьем за тех, кто неделями долгими В мерзлых лежал блиндажах, Дрался на Ладоге, дрался на Волхове, Не отступал ни на шаг!…**

Выпил я меньше других и чувствовал себя отлично, хотя в конце вечера, когда спирт кончился и вынужденно перешли на чай, неожиданно случился разговор, на какое-то время испортивший мне настроение: вспоминали Германию, прекрасные послепобедные месяцы жизни.

Мое настроение было замечено, и Алешка Щербинин, чтобы развеять наступившую грусть, начал духариться, напевая веселые и озорные частушки, среди которых была и с такими словами:

* Зампострой - заместитель командира по строевой подготовке. ** Песня "Волховская застольная" (слова П. Шубина, муз. И. Любана) впервые была исполнена по радио в сентябре 1945 г.

Говорит старуха деду,

Я в Америку поеду,

Только жаль, туда дороги нет.

Эта смешная песенка понравилась не только мне, и по нашей просьбе Лехе пришлось ее повторить, и я еще подумал о ее справедливости и достоверности: до Америки, точнее до Аляски, было менее ста километров, а дороги туда действительно не было.

Расходились мы после полуночи. Я и командир второй стрелковой роты Матюшин, проваливаясь в глубоком талом снегу, вели начальника штаба под руки и крепко держали, а он, не воевавший и дня, как мы его ни уговаривали не шуметь в ночи, все время выкрикивал: "а я умирал на снегу" и при этом повисал или валился в стороны, норовя улечься в грязный тающий снег.

2. НА ДОПРОСЕ У СЛЕДОВАТЕЛЯ

А на другой день к вечеру меня вызвал прибывший из бригады следователь. Поместился он в землянке, именуемой в то время "кабинетом по изучению передовых армий мира", то есть американской и английской. Позднее на это определение обратили внимание бдительные поверяющие из штаба округа, усмотрев в слове "передовые" низкопоклонство и восхваление, командованию бригады и батальона влетело за политическую близорукость, после чего землянка стала называться "кабинетом по изучению армий вероятных противников".

Малорослый, худенький старший лейтенант с высоким выпуклым лбом над узким скуластым лицом, в меховой безрукавке и трофейных финских егерских унтах сидел за маленьким столом между двух коптилок и внимательно рассматривал меня.

Я ожидал, что он станет угрожать, будет кричать, как орал на меня, командира взвода автоматчиков, под Житомиром в ноябре сорок третьего года другой допрашивавший меня старший лейтенант, наглый подвыпивший малый: "…Я тебя, вражий сучонок, расколю до ж…, а дальше сам развалишься!… Выкладывай сразу - с какой целью! - Быстро!!!". Я попал как кур в ощип, именно этого - с какой целью? - я не знал и представить не мог, и не понимал, потому что случилось несуразное, совершенно невообразимое. При переброске дивизии после взятия Киева в рокадном направлении на юг под Житомир двое автоматчиков из моего взвода втихаря запаслись американским телефонным проводом. Нашими соседями на марше оказались военнослужащие корпусной кабельно-шестовой роты, они и заметили тянувшийся вдоль шоссе этот отличный, оранжевого цвета особо прочный провод и, располагая кошками для лазанья по столбам, вырезали свыше двадцати пролетов - он был им нужен про запас, для дела, ну а моим-то двум дуракам зачем он понадобился?… Однако, поддавшись стадному чувству, они выпросили себе по нескольку метров. Как выяснилось, это была нитка высокочастотной, так называемой правительственной линии, и несколько часов штаб соседней армии не имел связи ни со штабом фронта, ни с Генеральным штабом; предположили, что совершена диверсия, и шум поднялся страшенный. Когда на ночном привале в хату, где разместились остатки взвода, ввалился командир роты с двумя незнакомыми мрачноватого вида офицерами, вооруженными новенькими автоматами, и, присвечивая фонариками, стали шмонать вещевые мешки, я, естественно, не мог ничего понять. А когда обнаружили и вытащили мотки ярко-оранжевого заграничного провода, я только растерянно-оторопело спросил бойцов, зачем они его взяли. Один из них, убито глядя себе под ноги, проговорил: "Уж больно красивый… " Наверно, я сгорел бы там, под Житомиром, как капля бензина, но меня и обоих солдат не отдал Астапыч, заявивший, что накажет нас своей властью, а двое офицеров из корпусной кабельно-шестовой роты и четверо рядовых и сержантов попали "под Валентину"…

Был я тогда начинающим командиром взвода, робким желторотым фен-дриком, и потому принял и ругань, и угрозы как должное, как положенное… Однако с той поры я прошел войну и уже более года командовал ротами - разведывательной, стрелковой и автоматчиков, - я был теперь не тот, совсем другой, и заранее решил, что в самой резкой форме поставлю следователя на место и дам ему понятие о чести и достоинстве русского офицера, как только он начнет драть глотку. Но этого не произошло: он говорил тихо и вежливо, обращался ко мне исключительно на "вы" и ни разу не повысил голос.

С полчаса, как бы доверительно беседуя, он расспрашивал меня о моей службе и жизни, о родственниках, интересовался, с кем я переписываюсь, кому и на какую сумму высылаю денежный аттестат. Я говорил, а он все время делал заметки на листе бумаги.

Поначалу я решил, что он из контрразведки, но когда расписывался, что предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний, прочел, что он - следователь военной прокуратуры бригады, старший лейтенант юстиции Здоровяков; ни его щуплое телосложение - соплей перешибешь, смотреть не на что, - ни его болезненно-бледное лицо никак не соответствовали этой фамилии.

Он неторопливо задавал мне вопросы и записывал мои показания в протокол, разговаривали мы в полном согласии и взаимопонимании, пока не добрались до главного - до текста злосчастного частушечного припева. Когда я, глядя в некую точку на его лбу - пальца на два выше переносицы, - сообщил, что Щербинин пел "в Андреевку", он, отложив ручку, с интересом посмотрел на меня, а затем спросил:

- Вы что, были в состоянии алкогольного опьянения?

- Никак нет! - доложил я и для убедительности добавил: - Чтобы опьянеть, мне надо выпить литра полтора-два!…

Я крепенько приврал и тут же испугался своей наглости и того, что он уличит меня во лжи.

- Может, у вас плохо со слухом? - продолжал он. - Вы не ослышались?

- Никак нет! Ослышаться я не мог.

- И вы утверждаете, что Щербинин пел "в Андреевку", а не "в Америку"?

- Так точно! "В Андреевку"! - подтвердил я, фиксируя взглядом все ту же точку над его переносицей.

Он некоторое время в молчании, озадаченно или настороженно рассматривал меня - я ни на секунду не отвел глаз от его лба, - а затем спросил:

- Вы, Федотов, ответственность за дачу ложных показаний осознаете?

- Так точно!

- Не уверен, - усомнился он и раздумчиво повторил. - Не уверен… Мне доподлинно известно, что Щербинин пел "в Америку", и свидетели это подтверждают, а вы заявляете "в Андреевку". С какой целью?

Насчет "свидетели подтверждают" я не сомневался, что он берет меня на пушку, я знал, что все восемь офицеров должны показать одинаково - "в Андреевку", - но следователь об этом не подозревал, и в душе у меня появилось чувство превосходства над ним.

- Вы последствия для себя такого лжесвидетельства представляете?… - продолжал он. - В лучшем случае вас сразу же уволят, выкинут из армии. Подумайте, Федотов, хорошенько - вам жить… О себе подумайте, о своей старенькой бабушке, о том, кто ей будет помогать… Образования у вас… - он посмотрел в лежавшие перед ним бумаги, - восемь классов, специальностью, профессией до войны не обзавелись, вы же на гражданке девятый хрен без соли доедать будете, а уж о бабушке и говорить нечего… Подумайте хорошенько, Федотов, трижды подумайте…

Он понял, что бабушка самый близкий и самый родной мне человек, уловил, сколь она мне дорога, и бил меня, что называется, ниже пояса… Но я этого не ощущал, я не боялся ни его самого, ни последствий, о которых

он меня предупреждал - я не сомневался, что их и быть не может, поскольку им, как и следователю, противостояло неодолимое единство офицерского товарищества.

Когда он предложил мне хорошенько подумать, я опустил глаза и, глядя на его коричневые трофейные унты, изобразил на своем лице напряженную работу мысли; с каждой минутой я все более презирал этого "чернильного хмыря", как называл следователей и военных дознавателей старик Арнаутов, и желание у меня было одно - скорее бы все это кончилось! Но допрос продолжался, он разговаривал со мной еще не менее часа, и походило все это на сказку про белого бычка.

После некоторого молчания он снова спрашивал, как пел Щербинин: "в Америку" или "в Андреевку", и я убежденно повторял: "в Андреевку". И при этом преданно смотрел ему в центр лба, пальца на два выше переносицы, и тогда он опять осведомлялся, сознаю ли я ответственность за дачу ложных показаний, и я вновь заверял, что сознаю, а он снова спрашивал, представляю ли я себе последствия лжесвидетельства, а я твердо заявлял, что представляю, и тогда он в который раз предлагал мне хорошенько подумать. Опустив глаза, я демонстративно и упорно рассматривал его новенькие меховые унты и изображал на своем лице сосредоточенное мышление - так повторялось три или четыре раза, после чего он огорченно заметил:

- По кругу мы идем, Федотов, по кругу!

- А как же еще идти? - изображая непонимание, вроде бы удивился я. - Вы же сами сказали, что я должен говорить правду и только правду… Зачем же я буду говорить то, чего не было?…

- Было, Федотов, было! - вздохнул он, сдерживая приступ зевоты, отчего у него задрожали сжатые челюсти. - Только, к сожалению, вы, советский офицер и к тому же комсомолец, не желаете помочь советскому государству в установлении истины! Тем хуже для вас… Но я не теряю надежды, что на суде вы скажете правду… У вас есть время подумать! Я надеюсь, что вы наш, советский человек, и делом докажете это…

А через три дня я был вызван в большую утепленную палатку, где заседал прибывший из штаба управления бригады военный трибунал.

3. ЗАСЕДАНИЕ ТРИБУНАЛА

- Подождите, капитан юстиции, - недовольно сказал зампострой подполковник Степугин, по прозвищу "Кувалда", прокурору бригады Пантелееву.

"Капитан юстиции" он произнес с величайшим презрением, словно по смыслу это означало: "капитан ассенизации" или "капитан спекуляции".

- Попрошу меня не перебивать! Я боевой офицер, гвардии подполковник, а не попка и не хер собачий! Сейчас свидетель доложит мне не меньше, чем вам!… Скажи, Федотов, как на духу, что пел Щербинин? Припомни точно: куда намылилась старуха - в Андреевку или в Америку? Как на духу! Что она говорила деду?

- "Я в Андреевку поеду"! - доложил я, глядя на звездочку над козырьком фуражки подполковника и радуясь в душе тому, как он отбрил прокурора бригады.

- Это точно? Как на духу?

- Так точно! - вытянув руки по швам, выкрикнул я и повторил по слогам: - В Ан-дре-ев-ку!

- Это сговор! - негромко, но убежденно сказал прокурор председателю трибунала. - Явный сговор!

Он посмотрел в бумаги, лежавшие перед ним на тумбочке, и, усмехаясь, спросил:

- У меня вопрос к свидетелю и трибуналу: как это так, что в нашу советскую деревню Андреевку - и нет дороги?

- Обычное бездорожье, - напористо продолжал Степугин.

- Товарищ подполковник, - обратился к нему председатель трибунала.

- Я уже четвертый год подполковник! - перебил его Степугин. -

И хочу сказать прокурору, что он всю войну просидел в тылу, во Владивостоке, ходил по тротуарам и мостовой, а мы в это время всласть, досыта на… с бездорожьем (он употребил крепкий глагол) на Западном и на Калининском фронтах, да и на Украине в сорок четвертом! Грязи по колено! И вся техника засела! И не только в Андреевку - в тысячи наших деревень не было и нет дорог! К тому же, может, она намылилась в самую распутицу? Может, у нее там были внуки? - предположил он.

- Товарищ подполковник, - опять вступился председатель. - На вопрос прокурора относительно дороги все-таки пусть ответит свидетель.

Он посмотрел на меня:

- Давайте, Федотов!

- Старуха намылилась в Андреевку, - твердо произнес я. - Возможно, у нее там остались внуки. Почему действительно там не было дороги, я точно не знаю, об этом и в частушке ничего не сказано. Может, действительно, это было в самую распутицу. Но ни в какую Америку малограмотная старуха и не собиралась, она даже и не знает, где она находится, - повторил я за подполковником.

- Это сговор! - убежденно сказал прокурор. - И котенку слепому ясно, что это сговор и все шито белыми нитками!

- Прошу занести показания свидетеля в протокол, - продолжал подполковник. - В Андреевку! Никаких Америк там не было! Записывай! - приказал он лейтенанту-секретарю.

- Еще вопросы к свидетелю Федотову есть? - спросил председатель трибунала.

- Павел Семенович, это сговор! - не повышая голоса, упрямо повторил прокурор председателю трибунала, но тот снова промолчал.

- Перед нами не только расследование поступка старшего лейтенанта Щербинина, перед нами - организованная антисоветская группа, которую так рьяно защищает и покрывает подполковник, и потому я настаиваю на необходимости дополнительного и более тщательного дознания.

- Идите, Федотов, - не глядя в мою сторону и тяжело вздохнув, разрешил мне майор, председатель трибунала.

Уже выходя из тамбура палатки, я услышал твердый голос подполковника:

- Если в его показаниях будет записано "в Америку", я напишу особое мнение! Я вам всем мозги раскручу! Я гвардии подполковник, а не попка и не хер собачий!

Я пробыл на заседании трибунала минут двадцать, а может и полчаса, и все, естественно, я не запомнил, но самое существенное осталось в памяти. Спустя многие годы я вспоминал эту историю как нелепый бред, как фантасмагорию. В самом деле, мало ли что говорила какая-то старуха и почему за ее высказывания я должен был отвечать.

* * *

В расположении меня окликнул и подозвал майор Попов - начальник политотдела.

- Ну что там, Федотов? - спросил он. - Ты мне не козыряй и не тянись! Вольно! Я к тебе не по службе, а по-товарищески, - вполголоса сказал он и быстро оглянулся.

Я чувствовал и был уверен, что все это дознание, расследование с угрозами было затеяно не без его прямого участия. Майора Попова в бригаде не любили, даже побаивались, а жесткие и даже жестокие методы его работы офицеры-дальневосточники в разговорах сравнивали с майором госбезопасности Дрековым, основоположником знаменитой "дрековщины", о которой и после войны на Дальнем Востоке ходили страшные легенды. Во второй половине тридцатых годов Дреков был на Сахалине начальником областного управления НКВД и одновременно командиром погранотряда. В тридцать седьмом году, чтобы не отстать от других краев и областей и в стремлении

превзойти в бдительности всех своих коллег, он арестовал и расстрелял полностью обком партии и облисполком - от руководства до уборщиц, всех без исключения, уничтожил и остальных больших и маленьких начальников и большинство коммунистов, - за такое рвение он был награжден орденом Ленина. Он установил на острове неограниченную абсолютную власть своего ведомства, при которой он, его заместители и их подчиненные безнаказанно присваивали ценные вещи арестованных и расстрелянных, забирали без денег в магазинах, в том числе и в ювелирном, и в меховом, все, что хотели, принуждали к сожительству молодых женщин и совсем юных, даже несовершеннолетних девушек. Если бы о "дрековщине", продолжавшейся несколько лет, с ошеломительными подробностями и деталями не рассказывали очевидцы - офицеры, служившие в те годы взводными или ротными на Сахалине, - поверить во все это было бы просто невозможно. Конец "дрековщины" был внезапным, удивительным и позорным: узнав, что в Хабаровск из Москвы прибыла комиссия, заподозрившая в показателях его работы очковтирательство или подлог, и на другой день прилетает к нему на остров, Дреков с портфелем, набитым золотом, бриллиантами и какими-то секретными документами, пытался бежать к японцам, на Южный Сахалин, сумел миновать контрольно-следовую полосу, однако в последний момент был застрелен рядовым пограничником, сообразившим побежать и перетащить труп и портфель обратно на советскую территорию, за что был награжден медалью.

- Аллес нормалес! - бодро ответил я майору.

Как выяснилось впоследствии, стукачом и осведомителем майора оказался веселый, румяный и такой услужливый рядовой Хмельницкий. Спустя двое суток командир роты старший лейтенант Щербинин под каким-то предлогом был вызван в штаб бригады и там арестован. Спетую им по пьяной лавочке на день Победы частушку: "Говорит старуха деду, я в Америку поеду, только жаль, туда дороги нет… " расценили как изменческое намерение - прокурор не поленился и подсуетился, и Леша попал "под Валентину": ему отмерили 8 лет с отбытием наказания в исправительно-трудовых лагерях, лишением воинского звания "старший лейтенант" и трех боевых орденов. Единственно, чего его не лишили - нескольких ранений, полученных в боях: он воевал с первого дня войны, с июня сорок первого года…

Мне же, благодаря подполковнику, его твердости и настойчивости, а возможно, и председателю трибунала, не увидевших в моем поведении ничего антисоветского, а только демонстрацию хмельного офицерского острословия, что и было на самом деле, вчинить ничего не смогли…

"ВСЕ ПРОЙДЕТ, И МЫ ПРОЙДЕМ, А РОССИЯ ОСТАНЕТСЯ!…"

1. ДОКУМЕНТЫ

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Анадырь, штаб 126 ГСК подана 30.5.46 9.00

Всем командирам частей и подразделений

По данным разведбюллетеней ДВВО и постов ВНОС на участках расположения бригады действуют американские самолеты. Для сведения и руководства высылаю силуэты действующих американских самолетов. Обеспечьте тщательное их изучение всем личным составом. Обратить особое внимание на обеспечение наблюдения в районе бухты Провидения.

6* 83

О всех замеченных самолетах передавать вне всякой очереди по паролю "Воздух" по телеграфу и на волне оповещения 168 по радио и доносить в Штакор шифром, указав конструкцию самолета, высоту полета, время, место и курс полета.

При вынужденных посадках американских самолетов экипажам оказывать всемерную помощь.

Нач. штаба

Приказ

20.6.46 г. Штаб бригады Бухта Провидения

О подготовке частей и подразделений к штабным учениям и смотру ВС ДВВО

Инспекторская проверка и учебный смотр, проведенные штабом корпуса в соответствии с директивой ВС округа в мае месяце, показали, что офицерский состав всех категорий плохо знают тактику и организацию иностранных армий, в частности Америки.

Командир корпуса приказал:

1. До 28 июня 1946 г. всему офицерскому составу досконально изучить тактику и организацию американской армии, для чего провести ряд занятий и лекций с обязательным охватом всего офицерского состава.

2. До 1 июля от всего офицерского состава принять зачеты по знанию организации пехотной дивизии, дивизии морской пехоты американской армии.

3. 13 июля командирам частей лично провести тренировку по строевой, боевой и тактической подготовке по-ротно и побатальонно перед предстоящими штабными учениями.

4. Нач-ку РО бригады на период прохождения учений в районе прекратить всякое передвижение не задействованного транспорта, выставить маяки.

Нач. штаба

2. НАКАНУНЕ УЧЕНИЙ

Разведывательные американские самолеты стали регулярно появляться над расположением нашей бригады, совершая облеты территории.

Если всего год назад я требовал от своих бойцов мгновенного распознавания в воздухе "мессершмитов" и "фокке-вульфов", то теперь я изучал с личным составом силуэты и опознавательные знаки "боингов", "либерейто-ров", "лайтингов" и "мустангов": они базировались на аэродромах в городе Ном, полуострове Сьюард (Аляска) и острове Большой Диомид.

В мае это были легкие двухмоторные разведывательные самолеты, сопровождавшие подлодки, они нагло, на предельно низкой высоте в шестьсот метров - мы даже могли рассмотреть лицо пилота - кружили над нашими головами и проводили аэрофотосъемку.

К концу лета, когда надводным кораблям уже трудно было проходить в Берингов пролив, в воздухе стали появляться четырехмоторные бомбардировщики типа Б-19, Б-24 и Б-34.

Со времени учебного смотра мы находились в состоянии повседневной боевой готовности. В соответствии с директивой ВС ДВВО все части и соединения корпуса усиленно готовились к проведению в районе Анадыря и бухты Провидения двусторонних больших тактических учений. Тема для одной стороны - "Высадка десанта на самоходных баржах через пролив на морское побережье с целью захвата плацдарма". Задача, которая стояла перед нашей бригадой, - "Организация обороны морского побережья, отражение и уничтожение десанта противника". Этим учениям придавалось большое значение: надо было определить степень и уровень готовности передо-

вых сухопутных отрядов на случай внезапного нападения на нас американцев - высадки морского, а, возможно, одновременно и воздушного десанта.

Наблюдать за учениями должны были прибыть сам командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев, член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов с группой генералов и офицеров штаба округа.

Люди были подняты в пять утра и уже более двух часов томились в траншеях, дрожа в ватниках под холодным дождем.

Взводом, а затем ротой я уже командовал четвертый год и знал, как плохо, вредно, перед боем, перед смотром или учением передерживать людей, особенно в непогоду - они перегорают и действуют потом значительно хуже.

Я обратился к командиру батальона по уставу и, отдав честь, попросил разрешения до прибытия поверяющих укрыть в палатках от дождя не только штаб, но и людей. Он посмотрел на меня как на чокнутого и с возмущением закричал:

- Ты что, ханура интендантская или боевой офицер? Иди отсюда!… Я вышел из палатки, остановился снаружи и позвал старшину:

- Оттяжки отпусти. Могут лопнуть. Палатка завалится. Начальство останется в стороне, а тебе отвечать!

Майор выскочил ко мне с багровым лицом и опять сорвался на крик:

- Раскомандовался тут! Шлепай отсюда, щенок бесхвостый! И чтобы я тебя больше не видел!

Я посмотрел на него спокойно и с внутренним презрением, повернулся и пошел к роте.

…Оскорбляли меня и раньше. Так, замполит второго батальона в Пятнадцатом Краснознаменном стрелковом полку в сорок третьем году, вызвав к себе в землянку в связи с представлением меня к награде - медали "За отвагу" - и беседуя со мной мирно и доброжелательно, правда, будучи выпивши, вдруг доверительно, с радостным озарением сообщил:

- Знаешь, Федотов, твоя рожа и моя ж… - два бандита! Выставить в окошки - никакой разницы!

Погибший спустя месяц в бою на Правобережье, был он человек незлой и не дурак и настроение у него в тот вечер было приподнятое - одновременно со мной он был представлен к ордену Отечественной войны - и зачем, почему он на ровном месте и с явным удовольствием оскорбил и унизил меня (быть может, чтобы продемонстрировать свое остроумие?), я сколько ни размышлял, понять так и не смог.

Грубость людей, ничем не оправданная и ничем не вызванная, и в последующей армейской жизни нередко меня удивляла. Щенком меня считали или называли тоже не в первый раз, невероятно обидело другое: как известно, люди не имеют хвостов, почему же это вчинили только мне? А главное, за что так несправедливо майор облаял меня в присутствии младших по званию?

Я увидел подъехавших на двух "доджах" и приближавшихся к берегу, где был оборудован ротный участок обороны, людей в офицерских плащ-накидках, достававших им до пят. Они медленно преодолевали разделявшую нас полосу болота.

- Встать! Смирно! Товарищи офицеры! - крикнул я и, выпрыгнув из траншеи, побежал им навстречу, высматривая и определяя, кто из них старший по должности и званию.

Внимание мое привлек - я его выделил интуитивно - шагавший ближе к середине высокий плечистый человек с большим носом на широком, властном, начальственном лице. И я решил, что это - командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев. Не добежав до него уставных восьми метров, я вкопанно остановился, кинул ладонь к уже набухшей водой пилотке, щелкнул каблуками набрякших сапог и громко, четко доложил:

- Товарищ генерал армии, рота автоматчиков второго горно-стрелкового батальона к проведению учения на тему "Оборона ротного участка побережья по урезу воды" готова. - Докладывает командир роты старший лейтенант Федотов.

В этих тщательно заученных фразах я пропустил одно слово. И, четко, оторвав ладонь от пилотки, кинул ее вниз, к ляжке. Получилось это у меня весьма эффектно - в строевой подготовке офицерского состава меня, как правило, выделяли среди лучших. Этому шику я был обязан Арнаутову, который меня наставлял:

- Во время доклада, Василий, не мямли, как брюхатая баба… Руби дружно, в такт, с расстановкой… Головой не верти и к пустой голове руку не приставляй… Гляди весело и прямо в глаза… Ноги прямые и плотно сдвинуты: носок к носку, каблук к каблуку, колено к колену. Перед начальством не переступай с ноги на ногу и не выделывай антраша, - что такое "выделывать антраша", я не представлял, только ощущал, что для офицера оно означает что-то неприличное. - К начальству подходи на прямых ногах, четко печатая шаг, а не как корова на корде…

Я еще не закончил, только начал докладывать, как почувствовал, что командующий чем-то возмущен. Лицо его исказилось негодованием, он буквально задохнулся и спустя мгновение в ярости закричал:

- Отставить!!! Ты что - жертва аборта?!! На пятом месяце из мамочки вывалился?!!

Это было оскорбительно и несправедливо. Я не был недоноском, а даже, наоборот, - весил при рождении двенадцать фунтов, и волос, как рассказывала мать, на голове у меня было не меньше, чем у годовалого ребенка. Уже в зрелом возрасте я пришел к выводу, что, очевидно, еще в утробе матери, интуитивно чувствовал, что меня ничего хорошего в жизни не ждет, и не спешил, не торопился на свет божий.

Как и в других случаях, когда жизнь внезапно и неожиданно, незаслуженно и необоснованно ставила меня на четыре кости или когда меня несправедливо, но грубо и злобно ругало начальство, у меня сразу возникало неприятное ощущение в животе и чуть ниже, и, хотя я не мог сообразить, в чем дело, за что, я собрался с силами и пробормотал:

- Виноват, товарищ генерал армии…

- Ма-а-ал-чать!!! - закричал он так оглушительно, что я вздрогнул. - Ты что, дубина, ослеп? - Бешенство душило его, выкатив ставшие страшными глаза и вытянувшись перед стоящим справа от него невысоким человеком с черными усиками на невыразительном, бесстрастном лице, уже без крика, но громким, возбужденным голосом доложил:

- Товарищ генерал, это провокация!

Я уже сообразил, что произошло: принял за командующего кого-то другого, а он, поворотясь к стоявшему сзади командиру бригады, жестким тоном спросил:

- Полковник, он что у вас, пьян или больной на голову? Объясните! Какой дурак доверил ему роту?

Как оказалось, генерала армии Пуркаева среди приехавших сюда на берег к ротному участку в этот час не было, хотя двое генералов находились. А принял я за командующего округом начальника отдела боевой подготовки, по званию - полковника. Но вины моей в том не было: они прибыли на Чукотку с Южного Сахалина в добротных генеральских и полковничьих фуражках и, чтобы не попортить их под мокрыми капюшонами, им вместе с плащ-накидками выдали со склада одинаковые офицерские шапки-ушанки - температура в этот дождливый день была около нуля, - так что никаких знаков или признаков различия на виду не было.

Почему полковник на мое к нему обращение как к генералу армии отреагировал с такой яростью и почему расценил мою ошибку как провокацию, я не понял и так и не узнал - не за капитана же или за майора я его принял.

3. ПОДПОЛКОВНИК МАКЕДОН

Наутро выяснилось, что, когда генерал Пуркаев и еще десяток прибывших с ним из штаба округа генералов и полковников осматривали расположение бригады, случился неприятный инцидент.

Поскольку командир бригады после контузии заикался и недостаток этот в присутствии начальства усиливался, начальник политотдела был человек новый, а зампострой - косноязычен, вышло так, что пояснения Военному Совету в основном давал заместитель командира бригады по тылу подполковник Ма-кедон, красивый и представительный офицер, с быстрой и бойкой речью, как поговаривали, в молодости служил конферансье в Ростове, откуда был родом.

Показывая высокому начальству жилые и служебные землянки, утепленные на дощатых каркасах палатки, капониры-аппарели с боевой и транспортной техникой, укрытые двойными брезентами штабеля с продовольствием, склады, неприкосновенный запас угля и другое бригадное хозяйство, он говорил: "Мы построили… Нами отрыто… Мы соорудили… Нами запасено… Мы заложили… Нами заготовлено… "

- Кто вы такой? - поворачиваясь к нему, вдруг резко и настороженно спросил командующий.

- Заместитель командира бригады по тылу подполковник Македон! Как рассказывали потом очевидцы, Пуркаев с ненавистью посмотрел на

Македона и, указывая на него генералам и полковникам, зло вскричал:

- Вот из-за таких мерзавцев-златоустов в сорок третьем году товарищ Сталин отстранил меня от командования фронтом!

Он резко повернулся и, не оглядываясь на сопровождавших его лиц, быстро пошел к машине.

Позднее со слов одного майора, воевавшего под Великими Луками, стало известно, что генерал Пуркаев в апреле сорок третьего года за перебои в снабжении войск продовольствием и фуражом во время весенней распутицы действительно был отстранен от командования Калининским фронтом, а несколько непосредственно повинных в том офицеров и генералов попали под суд трибунала. Так, фактически из-за интендантов, он угодил под колесо истории и был отправлен на Дальний Восток, что для боевого генерала во время войны было равнозначно ссылке. И если его однокашники и генералы его поколения за два последующих года победного наступления на западе многажды награждались, стали знаменитыми полководцами, маршалами, Героями и дважды Героями Советского Союза, он все это время провел в глубоком тылу в Хабаровске, в роли безвестного военачальника, и очередное воинское звание - "генерал армии" - получил с отсрочкой более чем на год.

Разговоров об эпизоде с подполковником Македоном среди офицеров батальона было немало, и, сопоставив, я сообразил, что именно тогда вместе с Пуркаевым весной сорок третьего оказался под колесом истории и генерал-лейтенант Лыков, назначенный затем командиром Сто тридцать шестого стрелкового корпуса, в состав которого входила наша дивизия. Только, в отличие от Пуркаева, он, пониженный в должности до командира корпуса, был оставлен в Действующей армии и воевал последующие два года весьма успешно, хорошо и со славой.

Естественно полагать, что, как и Лыков, а может, в еще большей степени, генерал Пуркаев не любил интендантов, возможно, тыловик-подполковник Македон остро напомнил ему о несостоявшейся полководческой судьбе, чем крайне его раздражил. Испортило настроение командующему и то обстоятельство, что усиливающийся с каждым часом сильный ветер с дождем разогнал шторм, из-за чего часть боевых кораблей была выведена из бухты Провидения, а выявившийся недостаток надежных плавсредств не позволил в полной мере провести посадку и высадку подразделений на корабль и на берег с него и продемонстрировать взаимодействие с военно-морскими силами, поэтому основной упор был сделан на проведение сухопутной части оперативно-тактического учения.

4. "АДНАПАЛЧАНА"

Генерал Пуркаев оказался человеком среднего роста, поджарым, плечистым, на смугловато-бледном, широком, тщательно выбритом лице выделялся крупный, правильной формы нос с горбинкой; карие умные глаза и очки

в металлической оправе придавали его облику суровый вид. Во всей его наружности, в жестах и голосе чувствовалось сознание своей силы и власти над людьми.

Подведение итогов учения и "разбор полетов" состоялся на берегу, где выстроился весь батальон. В меховой куртке, в сапогах, в которые были заправлены бриджи с широкими, защитного цвета лампасами, генерал с мрачным видом и в полном молчании быстро шел вдоль строя, вглядываясь в лица. Я об инциденте с Македоном в то время еще не знал, и мрачность командующего и неулыбчивость остальных генералов и полковников расценил как недовольство подготовкой и действиями батальона и командиров рот, приняв их молчание за неудовлетворительную оценку проведенных учений.

Он резко остановился, и следовавший за его правым плечом на расстоянии положенных двух шагов командир бригады чуть с ним не столкнулся.

- Зачем вы здесь, на Чукотке, находитесь? С какой целью? - глядя вдаль в подернутую сырой холодной дымкой тундру, спросил меня командующий и уточнил: - Какая задача поставлена перед бригадой?

Вопрос этот был не для ротного, а тем более не для взводных командиров, но ответ я знал наизусть: на прошлой неделе начальник штаба бригады полдня специально наставлял нас, и теперь, опережая взводных, я вытянулся перед командующим Пуркаевым, как говорится, "до разрыва хруста позвоночника", преданно, не мигая фиксировал точку у него на лбу и уверенно заговорил:

- Товарищ генерал армии, докладываю… Перед бригадой поставлены следующие задачи: прикрытие, оборона полуострова со стороны Аляски, обеспечение морских коммуникаций вдоль побережья Берингова пролива, изучение и освоение Чукотского полуострова в военном отношении, как сухопутного тэвэдэ*, а также… выявление, изучение и освоение важнейших операционных направлений, - с облегчением закончил я.

Генерал Пуркаев еле заметно кивнул в знак согласия или просто нагнул голову и, не оборачиваясь, спросил полковника:

- Это кто?

- Товарищ генерал, это же старший лейтенант Федотов, командир роты автоматчиков, лучшей в бригаде и корпусе по итогам стрельб и летнего корпусного смотра. Боевой офицер! Как вы могли убедиться, товарищ генерал армии, Федотову с его орлами не то что провести показательные учения, но даже форсировать Берингов пролив, если придется, не составит труда. Он давно заслуживает присвоения звания "капитан".

- Посмотрим, - слегка улыбнулся Пуркаев на смешное заикание полковника ("ка-ка-капитан"), прозвучавшее как кваканье, и стал задавать мне вопросы, проверяя мою сообразительность:

- Ваши конкретные действия: танки сзади, вы окружены, два командира взводов убиты, левый фланг смят, боеприпасы на исходе, роту атакуют с ранцевыми огнеметами? Каким будет ваше решение: прорываться на север или отходить в тундру?

Я погибал не от условных танков и огнеметов, а от устремленных на меня глаз худощавого, сутуловатого члена Военного Совета генерал-лейтенанта Леонова, напряженных взглядов еще пяти генералов и командира бригады. Я отвечал четко и, как мне показалось, с каждым моим ответом суровость на лице командующего исчезала, уменьшилось и напряжение в стане генералов. Полковник, командир бригады, выпятив грудь и с гордостью поглядывая на всю свиту, как бы говорил: "Вот какой у меня орел!"

И в эту минуту где-то сзади на некотором расстоянии послышались странные непонятные возгласы, командующий невольно обернулся, посмотрели в ту сторону и другие генералы и офицеры, оглянулся и я и, к великому удивлению и растерянности, увидел метрах в тридцати торопливо спешившего к нам от лимана низкорослого, явно пьяного эскимоса или чукчу лет сорока, а может, и старше, с черными волосами над темным обветренным лицом; он широко улыбался, на нем была длинная старая кухлянка с отки-

* Тэвэдэ - театр военных действий.

нутым назад капюшоном, а на ногах высокие резиновые сапоги. При виде его меня охватила оторопь: как он сюда попал? Как он мог здесь оказаться?!. Уму непостижимо!…

Когда генерал и офицеры повернулись к нему, он выхватил из кармана грязной рваной кухлянки фляжку и, победно подняв ее, потряс над головой и с сильнейшим акцентом, перевирая слова, хриплым голосом закричал:

- Ией, гинирала!… Мая ифрейтор! - он ткнул себя в грудь. - Мая вайна… пронт хадила! Мая брала Растов, брала Киив и Выршава! Аднапал-чана!… Давай!

И он снова радостно потряс поднятой высоко фляжкой, таким образом, очевидно, предлагая командующему и члену Военного Совета округа, в которых по обмундированию и, надо думать, прежде всего по папахам определил генералов, распить с ним содержимое фляжки, должно быть, прямо из горлышка. В ту же секунду у меня за спиной кто-то властно крикнул: "Убрать!!!", и сразу четверо офицеров - командир нашего батальона майор Гущин, два его заместителя и недавно прибывший с материка подполковник, назначенный начальником политотдела бригады (вместо майора Попова), - словно ожидавшие этой команды, прозвучавшей отрывисто, как удар кнута, стремглав бросились к пьяному эскимосу или чукче, и он, остановясь, громко испуганно закричал: "Таваричи!… Аднапалчана!…", но они набросились на него, при этом выбили, или он сам выронил фляжку; и вдруг он начал яростно сопротивляться и что-то выкрикивать по-эскимосски или по-чукотски вперемешку с русскими матерными словами, однако офицеры уже крепко ухватили его за верхние и нижние конечности, подняли и быстро, чуть ли не бегом, потащили прочь, ногами вперед, а он, видимо не в силах стерпеть обиду или утрату фляжки, рвался у них из рук, бился, как пойманный зверь, выгибался всем телом, верещал, как резаный, и, дергаясь головой, пытался их укусить, что ему и удалось: как выяснилось позднее, он до кости прокусил запястье начальнику политотдела Краснознаменной, орденов Александра Невского и Красной Звезды бригады гвардии подполковнику Васильченко.

За девять месяцев офицерской службы на Чукотке я неоднократно бывал в расположенном поблизости поселке, заходил в яранги или в чумы, я не знал точно, как они называются, как не знал, кто их хозяева: эскимосы или чукчи, хотя народности эти разные, как говорили, с противоречиями, раздорами и даже враждой, но я не интересовался, кто есть кто: в батальоне и в отстоящем от нас на тридцать километров штабе бригады всех нерусских местных жителей называли одинаково - чучмеками. Общались мы с ними редко и в их жизнь не вникали; как справедливо говорил майор Гущин: "А нам что чукчи, что эскимосы, одна… " Весьма неприятное впечатление на меня произвели грязь и вонь в их жилищах: пахло затухлой рыбой или ворванью, и не только… Рассказывали, что все они, якобы для здоровья, умываются мочой, и брезгливость была основным чувством, которое я к ним испытывал.

Проживавшие на Чукотке эскимосы имели соплеменников на Аляске и по какой-то конвенции, подписанной с Америкой еще при царском правительстве и действовавшей до сорок восьмого года, в отличие от чукчей, имели право беспрепятственного пересечения границы, что и делали после досмотра пограничниками: летом на баркасах и даже лодках, а зимой, когда пролив замерзал, по льду на собаках. На политзанятиях нас неоднократно предупреждали, настоятельно призывая к бдительности, что среди них полно агентов, завербованных американской разведкой на Аляске, и потому в каждом эскимосе следовало предполагать вероятного шпиона, а так как от чукчей мы их не отличали, ко всем нерусским местным жителям мы относились с неослабным, напряженным подозрением.

При появлении здесь, в районе учения, этого пьяного оборванца на какое-то время я буквально оцепенел. Хотя он безбожно перевирал слова, я разобрал и понял, что он - демобилизованный ефрейтор, воевал на Западе, освобождал Ростов, Киев, Варшаву и, наверное, ощущая свою причастность к войне и армии, полагал всех военных своими однополчанами и теперь, будучи хорошо поддатым, он при виде живых генералов в радостном возбуждении захотел угостить их и выпить с ними. Конечно, это было ди-

ким, недопустимым панибратством, объяснимым только сильным опьянением, и его надо было немедленно увести отсюда, но когда четыре здоровенных офицера - а они были как на подбор рослые и дюжие - набросились и сгребли этого маленького нелепого человека, не вызвавшего у меня поначалу, естественно, никаких симпатий, а наоборот - брезгливость и неприязнь, я испытал потрясение, чувство стыда и даже некоторую жалость к нему, хотя, безусловно, понимал, что ему здесь не место.

Однако не только мне картина эта показалась невыносимо неприглядной. Когда, опомнясь, я обернулся, то увидел, как командующий и член Военного Совета, а малость поотстав от них, и все другие прибывшие из штаба округа генералы и офицеры стремительно уходили к ожидавшим их по ту сторону болота автомашинам "додж"; за ними, отстав еще метров на десять, с убитым, как мне показалось, видом спешили командир бригады, его зам-построй и начальник штаба. На месте, где какую-то минуту назад находились генерал армии Пуркаев, генерал-лейтенант Леонов и полтора десятка сопровождавших их начальников, теперь, кроме меня, стояли с растерянными и виноватыми лицами трое взводных командиров.

Я понимал, сколь все это нелепо и чрезвычайно получилось: прибытие Военного Совета округа на Чукотку держалось в строжайшей тайне, местность в радиусе полутора километров от участка обороны, где проводились учения, была оцеплена двумя стрелковыми ротами, знал я и о договоренности с пограничниками о том, что их сторожевой катер с ночи патрулирует в проливе, чтобы не допустить сюда и к прилегающим участкам побережья ни одно плавсредство. И вот, несмотря на все предосторожности, пьяный эскимос или чукча, быть может, и скорее всего агент американской разведки, оказался рядом с командующим, рядом с генералами и старшими офицерами, видеть которых ему здесь, вблизи границы с Аляской, никак не полагалось, и, более того, своим разнузданным панибратством - приглашением в собутыльники, приглашением распить с ним содержимое фляжки, очевидно прямо из горлышка, - чудовищно их оскорбил. Я понимал, сколь все это невероятно и чрезвычайно, но как же они могли уйти, не сказав ни слова?… Не последовало от них даже четко предусмотренного Уставом в тех случаях, когда начальник покидает воинскую часть или подразделение: "До свидания, товарищи!"

Взводные стояли в растерянности, подавленные, ничего не понимая и не скрывая этого. В отличие от них, даже в эти минуты душевного отчаяния я не забыл, что и на службе, как и в бою, офицер не имеет права на эмоции и не смеет поддаваться настроению. Я был воспитанником незабываемой Четыреста двадцать пятой стрелковой дивизии, был воспитанником Астапыча, то и дело напоминавшего подчиненным командирам: "Хорошее слово и кошке приятно!" И как бы со мной ни обошлись вышестоящие начальники, что бы ни произошло, я должен был следовать не их внезапному поведению, а полуторавековой, еще со времен Суворова, традиции русского офицерства и, прежде всего, принципу армейской или воинской справедливости. Я велел построить роту и, став перед людьми в центре, стараясь держаться "бодро-весело" и пытаясь через силу улыбнуться, поблагодарил всех за службу и самоотверженные, как я выразился, действия во время учения, что вообще-то соответствовало истине, а затем приказал командиру первого взвода вести людей в расположение, кормить обедом и отдыхать.

Я не мог это сделать сам: после шести часов нервного перенапряжения я был совершенно измучен, разбит и при всей своей физической крепости и выносливости ощущал слабость в ногах и полную опустошенность. Мне хотелось остаться одному и все осмыслить, ну а главное - я чувствовал, что не смогу идти целый час по тундре на виду у сотни подчиненных, посматривавших на меня с интересом и сочувствием или сожалением. Что я мог сказать или объяснить этой сотне человек, считавших меня строгим, требовательным, но справедливым командиром роты?

Рота ушла, а я в тяжком раздумье стоял возле траншей и смотрел, как равномерно, одна за другой, обрушивались на прибрежную гальку морские волны. Слева, примерно в полукилометре, на воде был виден пограничный катер - он по-прежнему патрулировал в проливе.

Услышав в отдалении голоса, я обернулся и увидел Уфимцева с тремя подчиненными: из палатки для высокого начальства, где на двух столах - и для генералов, и для полковников - были растянуты белоснежные, ни разу не стиранные простыни, они уносили к машине, стоявшей у края болота, коробки со съестным, две канистры, большой эмалированный чайник, стулья и другое армейское имущество. Командующий ни разу и ни на минуту не заглянул в эту палатку согреться и перекусить, отчего сделать это не могли или не решились остальные генералы и полковники. Как я узнал позднее, он, возвратясь с берега в батальон, будучи в дурном расположении духа, отказался и от с великими хлопотами специально приготовленного обеда и тотчас вместе с сопровождавшими его лицами убыл на трех "доджах" в штаб бригады. Никто из прибывших в батальоне не ел и даже чая не пил, а уж алкоголя тем более и капли в рот не взял, что, однако, не помешало интендантам, как впоследствии выяснилось, списать на Военный Совет округа только в нашем батальоне одного спирта сорок девять с половиной килограммов… "Россия-матушка!… " - как, вздохнув, сказал бы старик Арнаутов.

Я видел, как Уфимцев вместе со старшиной и двумя сержантами уложили все в "додж", сели сами и уехали, а я, подумав, пошел в палатку, где, кроме голого стола и смятой картонной коробки, уже ничего не было.

Чтобы не тянуло холодом понизу, я опрокинул стол на бок, ближе к входу и лег вплотную к столешнице с подветренной стороны, подложив под голову оставленную старшиной роты сухую плащ-накидку. Метрах в трех от меня спускался полог палатки, невдалеке от него на земле белел раздавленный окурок папиросы.

Отринутый и забытый, казалось, всем человечеством, я, офицер великой армии-победительницы, поставившей на колени две сильнейшие мировые державы, подобно этому окурку никому не нужный, лежал на краю света, на берегу Берингова пролива и не мог понять и осмыслить того, что произошло. Ради этого дня, ради успешного проведения показательного учения я четыре месяца, без преувеличения, выворачивался наизнанку, я сделал все, что мог, и люди выкладывались в отделку, без остатка, но не последовало ни разбора действий роты, ни какой-либо оценки, не последовало даже положенного "До свидания".

Что могло меня утешить, кроме слов из старинной офицерской молитвы и мольбы, произносимой когда-то перед боем: "Нас много, а Россия одна!… Смерти нет! Все пройдет, и мы пройдем, а Россия останется!… " Донельзя удрученный, буквально убитый произошедшим, я повторял ее как магическое заклинание, но легче не становилось, и единственное, что мне хотелось, - забыться…

…И снова мне снился Ибрагимбеков из костромского госпиталя. Я бежал за ним по уходящему вдаль светлому бесконечному коридору, где, кроме нас, никого не было, и спрашивал, умолял сказать: как мне быть? как жить дальше? - а он, как и всегда, даже не оборачиваясь, уходил от меня. Наконец, догнав, я ухватил его за рукав бязевого госпитального халата, и в то же мгновение послышалось неизменное, правда произнесенное совсем другим, жестким начальственным голосом и вроде без кавказского акцента: "Два раза джопам хлопам - пыздусят рублей даем!" На сей раз эта фраза прозвучала властно, грубо и, пожалуй, угрожающе. И тут вдруг, к моему ужасу и отчаянию, обнаружилось, что ухваченный мною за рукав отнюдь не рядовой Ибрагимбеков, симулянт и дезертир, откупленный родственниками от фронта и от армии, а принятый мною за командующего, скорый на расправу и беспощадно свирепый начальник отдела боевой подготовки штаба округа полковник Хохлачев, и был на нем вовсе не госпитальный халат, а новенький китель с золотистыми погонами и орденскими планками на груди, а на голове - не замеченная мною сзади великолепная, прямо как у генерала, папаха из серого каракуля. Взбешенный моей наглостью и неуставным обращением (более всего, очевидно, тем, что я ухватил его за руку), он выкатил ставшие от гнева страшными темные глаза и закричал, а точнее, оглушительно заревел: "Как жить?! Ты что - службы не знаешь?!! Я тебя живо унасекомлю!!!"

- За что?!! - в голос застонал я.

От волнения, от ощущения чего-то горячего на лице и какого-то тормошения, от странных непривычных звуков я очнулся и открыл глаза. Гессе-новская палатка была полна эскимосских лаек; невысокие, приземистые, с длинной грязной шерстью и стоячими ушами, провонявшие рыбой или ворванью, они, повизгивая, возились и прыгали около меня, лизали мое лицо, хватали зубами полы куртки и рукава. Другие в стороне с охотничьим азартом выискивали у себя в шерсти и щелкали блох. Там же, около смятой картонной коробки, две псины отнимали, рвали друг у друга из пасти мою суконную офицерскую пилотку: выдернутая красная звездочка валялась возле них на земле. Более других мне запомнилась с оторванным левым ухом собака, радостно лизавшая мое лицо и после того, как я открыл глаза.

Это были ездовые лайки из эскимосского поселка. Зимой они ценились как тягловая сила, их кормили и обихаживали, а три бесснежных месяца - ненужные людям и потому предоставленные самим себе - они стаями бегали по округе в поисках пропитания, часами с лаем клубились близ расположения батальона, на огороженной помойной площадке, куда бочками оттаскивали отходы пищеблока.

Здесь, на Чукотке, я уже слышал, что если где-нибудь в тундре в пургу, заблудившись, человек засыпает и может замерзнуть, ездовые собаки начинают хватать его зубами за кухлянку и меховые торбаза, лают, визжат, покусывают и горячими языками лижут ему лицо.

Все это они проделывали сейчас со мной, видимо решив, что я погибаю, впрочем, в тот час и мне так казалось. Поняв их побуждение и действия, я, растроганный, обхватил двух или трех псин руками, прижал к себе и, не удержавшись, заплакал… Возможно, не только от их соучастия и стремления спасти меня, но и от очередного осознания своего несовершенства и слабоволия или мыслительной неполноценности уже в который раз за последние полтора года, пусть во сне, я, офицер-фронтовик, бывалый окопник, имевший ранения, контузии, боевые ордена и медали, унижался, обращаясь за помощью, за советом, как мне жить дальше, к симулянту и дезертиру рядовому Ибрагимбекову, хотя не мог не понимать, что, кроме неизменного "Два раза джопам хлопам - пыздусят рублей даем", я от него ничего не услышу.

…Оцепление местности и обеспечение секретности присутствия здесь Военного Совета округа было за пределами моих обязанностей, и никакой моей вины в произошедшем не было - отвечало за это командование бригады и батальона.

По молодости я не знал, что не следует представлять себе неприятности, которые еще не произошли. И словно позабыл, что жизнь, как погода: сегодня холодно - и ты дрожишь, а завтра тепло - и ты снова согрет, и судьба улыбается тебе лично, и как - в тридцать два зуба!

…Чукотка запомнилась мне не только снежными бурями, пургами, холодом, трудностями службы, но и обмороженными пальцами рук и ног. Удивляло, как удалось выжить в таких условиях? На Чукотке, когда тебя окружали ледяная неподвижность и безмолвие, сохранить оптимизм было в десятки раз сложнее, и впервые там в мое железобетонное, ортодоксальное мышление проникли бациллы сомнения и нигилизма. Впрочем, в жизни моей Чукотка оказалась лишь цветочком, ягодки же были - впереди…

5. ИЗ ИСТОРИЧЕСКОГО ФОРМУЛЯРА

…11 августа 1946 года бригаду на Чукотке посетили командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев, член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов с группой генералов и офицеров штаба округа.

За отличную зимовку 1945-1946 гг. в районе пос. Анадырь и бухты Провидения Чукотского полуострова генерал армии Пуркаев объявил благодарность всему личному составу бригады.

…Ознакомясь на месте с чрезвычайными условиями зимовки личного состава бригады, командующий округом участник трех войн генерал армии Пуркаев не смог сдержаться и заплакал…

^ $

БОРИС СИРОТИН

о том, что жизнь

НЕОБОЗРИМА…

* * *

Я закопал себя в провинции - от лени? Иль от любви к блистающей реке?… Но не встаю, как прежде, на колени Перед Москвой, что брезжит вдалеке.

Конечно, там все главные святыни, Но… русское ущемлено в правах, И тянется душа к степи, к пустыне, Где прадедов витает зов и прах.

Прости меня, великая столица,

Вовек я до тебя не дорасту,

Но в сельской церкви слаще мне молиться

Простому деревенскому Христу.

КРАСНОТАЛ

О гибких прутьях краснотала За Волгой в солнечной глуши Моя душа всегда мечтала И причитала: напиши!

СИРОТИН Борис Зиновьевич родился в 1934 году в оренбургской деревне. Автор многих стихотворных сборников, постоянный автор журнала, Лауреат Всероссийской премии им. А. Фета. Член Союза писателей России. Живёт в г. Самаре

И вижу я, как не без форса Стою за Волгой на лыжне Средь краснотала с голым торсом, И солнце марта светит мне.

И снег уже слегка подплавлен, И тени синие кругом, И мысли все мои о главном, О недоступно-дорогом.

О трепетном соединенье Вот с этим миром белизны И сини… о стихотворенье Из первых признаков весны.

О том, что жизнь необозрима, В ней светится ядро любви, Которая проходит мимо, Но требует - останови!

О том, что сердце не устало Творить прекрасную игру, О гибких прутьях краснотала, Посвистывающих на ветру.

* * *

Мне увиделось: Кожинов жив! С неизменной своей сигаретой Весь он к истине дерзкий прорыв, К потаённому древнему свету.

Средь громоздких сидим стеллажей, Он со мною беседует строго, За промашки не гонит взашей, Ибо он не судья, но подмога.

Вот стоим на вершине горы, Отдаваясь полдневному жару. И влюбился он с этой поры Навсегда в Жигули и Самару.

В Жигулях спрессовались века, И пронзали нас древние токи, А под нами сияла река, И всё слышался голос далёкий.

Он так нежно и тонко звучал

Из воздушной таинственной сферы, -

Может быть, о начале начал,

О стяжании правды и веры.

Мне увиделось: Кожинов жив, Он не сломлен болезнью смертельной, Словно лопнул зловещий нарыв - И опять мой наставник на Стрельной*.

* Стрельная - самая высокая гора в Жигулях. Служила для Волжской вольницы местом наблюдения за торговыми судами.

…И, тяжёлой клонясь головой, Я шепчу заклинание на ночь: Вы не умерли, нет, Вы живой В моём сердце, Вадим Валерьяныч!

* * *

Вот опять оглушительно жарко, Жар идёт из казахских степей… Пролетевших годов мне не жалко, Как сказал бы Есенин Сергей.

Пролетели они, пролетели, Не заметил - дожил до седин. Были женщины рядом в постели, А сейчас я в постели один…

С кем такого, скажи, не бывало, Я смирился давно с сединой… Только вот ощущенье обвала, Пустоты, тишины за спиной.

Далеко и свободно смотрелось В годы те, чьё прозванье "застой", Но засыпана пылкая зрелость Камнепадом, породой пустой.

В эти годы вседневной мороки, Где святое идёт на распыл, Я забыл свои лучшие строки, Не себя ль самого и забыл?…

Технологий всемирная свалка, На лице безобразном - вуаль… Пролетевших годов мне не жалко… Ах, как жалко, как жалко, как жаль.

Поздравляем известного русского поэта Бориса Сиротина с 75-летием! Здоровья Вам, дорогой друг, телесного, здоровья духовного, новых книг для самых верных читателей и почитателей русской поэзии и "Нашего современника"!

/Г/ГУ/

Проза Сергея

Дурылина

Сергей Николаевич Дурылин (1886-1954) - писатель, богослов, театральный и литературный критик - одна из самых загадочных и трагических фигур русской культуры первой половины ХХ столетия.

В 1915 году Сергей Дурылин впервые посещает Оптину пустынь и становится корреспондентом и духовным чадом оптинского старца Анатолия (Потапова), затем - активным участником общины "московского старца" Алексия (Мече-ва), в 1920 году принимает сан священника, которому остается верен до конца своих дней.

В 1922 году происходит первый арест С. Н. Дурылина и ссылка. В конце 1924 года Сергей Дурылин приезжает в Москву, а в 1927 году следуют новый арест и ссылка в Томск, затем - в Киржач, и только в 1934 году С. Н. Дурылин вновь возвращается в столицу, а с 1936 года поселяется в своем доме в Болшеве.

Сам Сергей Дурылин считал себя прежде всего писателем. Прозаическое наследие его обширно - начиная от раннего цикла "Рассказов Сергея Раевского" (1915-1921), повестей "Хивинка", "Сударь кот" (1924, вторая редакция - 1939 год) до хроники "Колокола" (1928-1929, вторая редакция - 1951 год). Эти произведения, за исключением рассказа "Жалостник" из "Рассказов Сергея Раевского", вышедшего в 1917 году, не были и не могли быть опубликованы при жизни автора.

Пожалуй, одно из самых совершенных прозаических произведений С. Н. Дурылина - повесть "Сударь кот".

Мы представляем главы 1-3 повести по экземпляру из архивной коллекции Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина в Болшеве: Дурылин С. Н. Сударь кот. Семейная повесть. 1924 // МА ДМД. Фонд С. Н. Дурылина. КП-261/21. Машинописная рукопись с рукописной правкой автора (1939-1940 гг.). Рукопись сброшюрована. Черновой автограф находится в РГАЛИ: Дурылин С. Н. Сударь кот. Семейная повесть // РГАЛИ. Фонд 2980. Оп. 1. Ед. хр. 190. В архиве музея сохранились также различные варианты повести как 1924-го, так и 1939-1940 годов и заметки С. Н. Дурылина, поясняющие текст:

"…В Ирине-Иринее я слил черты трех дорогих мне людей: Бабушки Надежды Николаевны, Мамы и Ариши. Ее имя дал я и Ирише моей.

В прадеде есть черты моего отца, но это не мой кот.

Сударь кот - это челябинский желтый Васька, умерший в 1927, от разлуки и тоски ко мне.

Няня - это наша няня Пелагея Сергеевна.

Дом прадеда - это наш в Плетешках, наш же и сад.

Первая глава - поездка к бабушке внучат - это наша поездка к бабушке Надежде Николаевне, в день Ивана Предтечи, я - я, брат ‹-› Георгий, няня - Пелагея, мама ‹-› мать"*.

В настоящее время готовится к выходу Собрание сочинений С. Н. Дурыли-на. Но уже и первых глав повести достаточно, чтобы почувствовать силу и обаяние "открытого вновь" писателя.

* Мемориальный архив. Дом-музей С. Н. Дурылина в Болшеве. Фонд С. Н. Дурылина. КП-261/24.

/Г/ГУ/

СЕРГЕЙ ДУРЫЛИН

СУДАРЬ КОТ*

Семейная повесть

Михаилу Васильевичу Нестерову

1

К бабушке, к матери Ирине, в монастырь, мать ездила несколько раз в году на повиданье и на прощенье ее иноческих молитв всему нашему купеческому дому, но нас, детей, к ней брали не всегда, а непременно на Ивана Постного, двадцать девятого августа, на храмовый монастырский праздник. К этому дню готовились и мать, и мы. Мать вынимала из комода замшевую книжку с белым генералом** на скале, вышитым шелками, и сверялась, что наказывала ей привезти к празднику мать Иринея. Купленное она вычеркивала, а некупленное подчеркивала двумя чертами и ездила по лавкам все сама, чтобы все купленное шло в монастырь из собственных, из родных рук, с доброхотством, а не из чужих, из наемных: "из своей руки и то же яблочко - да наливней, и тот же мед - да сахарней". Покупки все складывались в диванной, что была возле спальной, но в эти дни, перед Иваном Постным, "диванной" не бывало. "Куда нести?" - спросит няню артельщик с кульком. "В матушкину комнату!" - и все понимали уж, что нести в диванную. Мать входила в "матушкину комнату" и, оглядывая зорко кульки, коробки и "штуки", справлялась с "белым генералом": все ли припасено к завтрашнему. Мы, брат и я, присутствовали при этом. Иногда мать обращалась ко мне:

* © Публикация Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина в Болшеве.

** Речь идет о Михаиле Дмитриевиче Скобелеве (1843-1882), одном из самых ярких военачальников второй половины XIX в. Скобелев участвовал в подавлении польского восстания 1863 г., в присоединении Средней Азии, в русско-турецкой войне 18771878 гг. (во взятии Плевны). Воевал только в белом мундире и на белом коне.

- Сережа, не помнишь, - у тебя память помоложе, - в прошлый раз, как были мы у тетушки, отвозила я репсу на воздухи*? Что-то я запамятовала?

Репс - это шелковая материя, рубчиками, я его знал - у меня продавался он в игрушечной лавке. Мой репс был лоскуток от того, что отвезли в монастырь, и я твердо отвечал:

- Отвозили, - и ждал, что еще спросят, а брат, щуря глаза и заводя свои крупные карие кругляшки в сторону, что строго запрещалось, прибавлял:

- Еще кот бабушкин когтем тогда в шелку увяз!

Мать улыбалась на его слова, не отрываясь от книжки, но, заметив, куда ушли его карие кругляшки, - "вишенки! вишенки! Вася, дай съем твои вишенки?" - строго сдерживала его:

- Пойдешь в угол, если будешь глаза заводить! И не возьму к бабушке. Не смей!

В угол - было не страшно, не очень страшно, только бы не в зале, где пусто и в углах - зелень, сегрень и нечисть, - но "не возьму к бабушке" - это было так страшно, что брат сразу останавливал зрачки посередине, будто они застыли у него, и около "вишенок" делалось что-то мокро.

Но мама опять смотрела в книжку:

- Что не припомню, то не припомню: сколько тетушка просила шафрану*, фунт ли, два ли?

Шафран не продавался в моей лавке; я равнодушно молчал и подбрасывал, подхватывая в горсть, толстое и крепкое, как маленький арбуз, яблоко, которое мне подарили в фруктовой лавке.

- Переели сегодня яблок, - замечала мать. - Это не игрушка. Или убери на послезавтра, или съешь сегодня. А завтра нельзя есть.

- А почему? - спрашивал брат. Я знал, почему нельзя, но молчал, потому что мне хотелось еще раз услыхать все. От этого рассказа всегда возникала жалость на сердце, а жалеть так сладко, и так грустно замирает тогда сердце. Я уже знал эту сладость и грусть, хотя и не знал, что это называется сладостью и грустью.

- Завтра у бабушки спроси.

- Нет, мама, скажите.

- Бабушка лучше скажет. Я еще фрукты не проверила, - но брат уж охватывал ее лицо руками, и она сажала его на колени, а я садился у ее ног, на синий коверчик, и она рассказывала. Я не все помню из ее рассказа, но что помню - точно и ясно, как шахматные клеточки синего с желтым ко-верчика, на которые смотрел, когда слушал ее рассказ.

- …Ударили в бубны, пришли плясавицы, пляшут, а царь скучен. Пляшите веселей. Отвечают плясавицы: не можем плясать веселей. Пусть заиграют во свирели. Заиграли во свирели…

- Как пастух? - прерывает брат.

- Нет, не как пастух, а по-другому. Заиграли во свирели. Плясавицы пляшут, а царю скучно. Пляшите веселей. Не можем плясать веселей: забейте в барабаны!

- Как солдаты? - опять спрашивает брат.

- Нет, не так. Молчи; слушай. Забили в барабаны. Пошли плясавицы в пляску. А царь скучный. Почему царь скучный? Плясавицы, пляшите веселей! Не можем плясать веселей. Не знаем, подо что плясать.

- Под трубу! - отвечает брат.

- Тебя не спросили. Был пир не весел. Встает тут девица, Иродиадина дочь, говорит: "Буду я плясавицей. Развеселю царя". И стала девица пляса-вицей.

На этом прерывается моя память. Оживает на другом.

* Репс - шелковая или шерстяная рубчатая ткань. Воздухи: покровы на священные сосуды в алтаре.

** Шафран - растение, дает окраску желтого цвета. Использовалось также как пряность.

- …И приходят к царю и говорят: "не гневайся, царь. Нет в твоей казне блюда, что бы вместило Предтечеву голову. Все малы". "Ищите лучше", - отвечал царь. Искали слуги, не нашли блюда под Предтечеву главу. "Не нашли, царь, блюда: твои легки, не выдержат Предтечевой главы". Молчит царь в страхе. Встает плясавица, оком ярым на слуг посмотрела и говорит: "Найду я под ваши головы, под каждую, а под Иванову главу не далеко ходила - нашла. Вот вам мое блюдо", - и подает им блюдо золотое, что пред нею на столе, для яств, стояло. "Принесите мне на нем Иванову главу"…

Опять прерывает тут память мамин рассказ. А брат не прерывал его уже никакими вопросами. Он теснее прижимался к маме и хватался рукой за ее руку, и уже не отпускал ее, и жался к ее плечу.

- …Ангелы Предтечеву главу в землю скрыли, пустыня ее травою зеленой прикрыла и украсила алыми цветами. В Предтечев день алые цветы не рвут: кто сорвет, тому цветок алой кровью капнет. В Предтечев день круглого не вкушают; как принесли плясавице честную главу, пир в конце пира был: пред всеми гостями, на серебряных блюдах, плоды круглые лежали из царских садов наливные, а перед плясавицей, на пустом на золотом ее блюде, честную главу положили. Царь в пущем страхе сидит; гости молчат; остановился пир при самом конце. Говорит плясавица: "Что ж вы, гости, сладчайших плодов из царских садов не вкушаете? Аль не сладки?" А глянула: на блюдах у гостей не круглые плоды, а мертвые главы…

Тут молчали мы все трое.

Мама спускала брата с колен, целовала в лоб его и меня и говорила:

- Ну, идите в детскую, и не надо вам в нынешний день и завтрашний ссориться. День этот - страсти Предтечевой. Страшный это день. У бабушки будьте тихи. Бабушку не беспокойте.

Мы шли в детскую, а мать оставалась в "матушкиной комнате" и проверяла покупки. Отец приезжал вечером из городу и, перед всенощной, заходил в диванную вместе с матерью.

- Все в порядке? - спрашивал он.

- Кажется, что так, - а не поручусь, что чего не забыла.

- Ну уж, матушка, вспомни. Иван Постный один в году бывает.

- Вспомнить-то вспомнила, да придется завтра, перед монастырем, в лавку заезжать.

"Лавка" - это был наш оптовый магазин в городе, а если говорили: "лавки", "поехать в лавки" - то это про чужие.

- А что?

- Да сегодня только вспомнила, - мать улыбалась широкою и долгою своею улыбкой: она была долгая, потому что, раз появившись на ее некрасивом, умном лице, долго оставалась на нем и делала его привлекательным и грустным. - Тетушка, в прошлый раз, наказывала мне, даже удивила меня: привези ты, говорит, мне, матушка Аночка, палевых* лоскуточков шелковых всяких поболее, что к канарейке ближе. - На что же, спрашиваю, вам, тетушка, канареечных? - Я палевый узор подбираю из шелков: чайную розу хочу шить по стальному фону, на пелену к Феодоровской Владычице. Удивила она меня. В шестьдесят пять лет - палевую розу! Ведь на это надо глаза мышиные.

Отец увязывал какой-то развязавшийся кулечек и отвечал:

- Сколько она этими мышиными глазами слез-то молодых и старых пролила! Нет, не глаза, а корень у них, старозаветных, крепок, корень без пороку. Дубы и кедры были, а ныне - осинки да ельничек. Нет, не глаза. Кедры да кипарисы были.

Он пробегал глазами замшевую книжку.

- И все это, что у тебя, матушка, здесь писано, все, как в сказке, по тетушкиным усам потечет, а в рот не попадет.

- Сама знаю. Все раздаст, рассуёт Пашам и Дамашам. Ей-то самой что бы такое привезть?

* Палевый - соломенного цвета, желто-белесоватый. 7* 99

Отец махал рукой, левым плечом подталкивая дверь из диванной:

- Я тридцать лет над этим голову, матушка, ломаю - да так и не придумал ничего. Разве коту на печёнку оставить, так и от той тетушка кота отучила и на монастырский стол его перевела. Матушка, я есть хочу. Скоро ко всенощной ударят*, - доканчивал он уже за дверью.

Мать приказывала подавать обед.

На самого Ивана Постного мать и отец ходили к ранней обедне в свой приход, но молебна не стояли, отец, попив чаю с черными сухариками, посыпанными крупною солью, уезжал в город, а мать принималась за сборы к бабушке. С кульками, сверточками, баночками, ящичками отправляли, раньше всех, няню Агафью Тихоновну. Мы с братом, одетые в русские рубашки из синего шелку с вязаными серебряными поясками бабушкиной работы, выбегали на двор усаживать няню в пролетку, в которую Андрей-кучер запрягал самую смирную лошадь - каурую Хозяйку, и за кучера садился второй дворник Степан, молчаливый, вдовый мужик, который в этот день и в кухню не заглядывал, чтобы не замарать новую кубовую рубаху**, и на кухаркины требования принести в кухню то, другое, отвечал неизменно:

- Сами принесите-с. Я сегодня под нянюшку.

Няня, с помощью Степана, горничных и нашею, усаживалась в старинную, "вторую" пролетку, в которой ни отец, ни мать уже не ездили, - и ее со всех сторон обкладывали поклажей для бабушки. Мать выходила на крыльцо и поминутно опрашивала няню:

- Тихоновна, дюшес не тряско поставили?

- Тихо будет-с, - отвечал Степан.

- Банки-то не перебить бы с грибками, с рыжиками, с дынным вареньем.

Но горничная Стеша уже совала няне старую шаль, и банки, поставленные в задок пролетки, окутывали шалью, чтобы не бились бок о бок. Няня заботливо все озирала, сидя в пролетке, и шептала Стеше:

- Слава Богу, дынь не беру, по нонешнему дню, а то дыни-то ведь бью-ны бьюнучие: живо перебьются.

- Довезете все, даст Бог, в целости.

А в это время брат тянул из корзинки веточку лилового винограда; няня его хлопала не больно по руке:

- У бабушки поешь. Запылится виноград. А брат передразнивал ее:

- Запылится вино и град! - подбегал с другой стороны пролетки и запускал руку в пузатый кулек, но тотчас же выдергивал и тер о нянин фартук. Няня ахала от ужаса:

- Гляди, что делаешь! Фартук замараешь! Что бабушка скажут? Ведь руку-то в семужьем жире обрыбил, бесстыдник… Стеша, вымой Васеньке.

Мама недовольно позвала с крыльца:

- Поди сюда, Василий. Няня, живее, этак до вечерни не собраться. Готово, что ли, там? Ничего не забыли? Поди, Сережа, сбегай в бабушкину комнату, посмотри: не забыли ли чего?

Я взбегал в дом, мигом оглядывал пустую комнату и еще с лестницы кричал:

- Все взяли!

- Ну, тогда несите! - не оборачиваясь на меня, приказывала мать. Няня неподвижно сидела в пролетке. Степан уже восседал на козлах, а брата мать держала за руку. Тогда из кухни показывалась "белая кухарка", Марья Петровна, в черном шелковом повойнике***, сопровождаемая Стешей, и на блюде, высоко перед собою, на широко расставленных ладонях, медленно несла огромный пышный пирог: пирог был тщательно прикрыт и увязан сал-

* Скоро ко всенощной ударят. - Перед началом службы полагается благовест (одиночные удары в большой колокол). ** Кубовый - синий.

*** Повойник, повой - русский женский головной убор, повязка, полотенце, обвитое вокруг волос.

фетками, но и через салфетку от него развевался по воздуху приятный пар. Довезти пирог в полнейшей сохранности и красоте и было главною задачею няни, ради которой, главным образом, и снаряжалось ее особое посольство. Пирог пекли с начинкою о четырех концах, так что начинки сходились к середке пирога острыми углами: был угол самый постный, с одними мелко рубленными рыжиками, были углы средние: с мясистыми белыми грибами и рисом, был угол "соленый": с осетровой вязигой. А посередине пирога из золотистого теста были выведены инициалы: "М. И." - "Мать Иринея".

Няня принимала пирог, опирала блюдо о колени и всю дорогу поддерживала его руками. Степан оглядывался с козел: хорошо ли уселась няня с пирогом, и делал два-три замечания, как лучше сесть и приладить руки к блюду: было делом его чести благополучно довезти нянюшку и пирог. Стеша застегивала кожаный фартук у пролетки, мама еще раз оглядывала няню, Степана и пролетку и, наконец, громко говорила:

- Ну, с Богом! Час добрый! Тетеньке передавай, что мы следом будем, да келейницам скажи, что я говорила: чтоб все было в порядке: архимандрит будет… Нас осудят, ежели что не так подадут.

Няня уж ничего не отвечала, не сводя глаз с пирога, а только кивала головой в ответ.

- Трогай, Степан!

Няня крестилась торопливо, боясь поднять руку от пирога. Пролетка с няней и с пирогом уезжала, и тотчас же начинались вторые сборы, наши с мамой.

Старший кучер, Андрей, ловко подал парадную пролетку к крыльцу, остановив ее у самой нижней ступеньки. Мама села с братом, придерживая его рукой, а я поместился на маленькой скамеечке перед ними. В верхе пролетки лежали "штуки" материй и продолговатые картонные коробки с галантереей и платками.

- В город! - приказала мама обернувшемуся Андрею. - В лавку.

Мать любила быструю езду. Она была взята из семьи, где все были лошадники и, по выражению отца, недолюбливавшего шурьев, порастратили отцовское состояние на "сивку-бурку, вещую каурку". Андрей любил ездить с матерью: отец ему не давал показать на всем ходу нашу отличную пару в яблоках, сдерживая его кучерской пыл, и Андрей поварчивал на отца потихоньку: "На лошадях, как на клячах, я ездить не согласен", а выпивши, прибавлял: "Я на клячах и то, как на лошадях, езжу. Меня барыня понимает".

Мы ехали быстро; мелькали дома, магазины, лавки с вывесками: "мужественный парикмахер Козлов с дамским залом", - и улыбался нам длинный турок с закрученными усами, китайцы, сидя на цыбиках с чаем, дружественно двигали и водили косами, толстый арбуз с фруктовой лавки сокрушенно раскачивался: "я - круглый, я - круглый: меня нельзя есть", - "а нас можно!" - отвечали румянобокие груши с той же вывески. Мать крестилась на церкви и снимала с брата картузик, и он начинал креститься, когда церковь была от нас уже далеко.

Лавка была в гостином ряду. Мальчик в суконной серой куртке выбегал из лавки и высаживал первым брата, помогал сойти маме. Мама здоровалась с Анисимом Прохоровичем, седым заслуженным приказчиком, в долгополом сюртуке, с холеными крупными руками. На шее у него висела золотая большая медаль на малиновой ленте: он, по закрытии лавки, тоже заезжал поздравить бабушку и был в полном параде. Он почтительно, но с достоинством здоровался с мамой, усаживал ее на стул, возле прилавка, предварительно устелив стул листом белой бумаги, - и не спрашивая, что нужно из товару, - вел разговор:

- День сегодня, сударыня Анна Павловна, торжественный и печальный-с: Усекновение честные главы пророка и предтечи Господня Иоанна. - Он четко и по-церковнославянски, словно вязь, выводил-выговаривал полное церковное название праздника, особенно ясно отчеканивая: И-о-а-н-н-а. - Где у обедни изволили быть?

- У себя в приходе, - отвечала мать, оглядывая куски шелкового товару, лежавшие на полках: белые, голубые, розовые, синие, фиолетовые,

оранжевые, черные, желтые края их нежно вырисовывались в тускловатом освещении "лавки".

- Я так и предполагал-с. В монастыре преосвященный владыко Нафа-наил служат.

- Я всегда в приходе обедню стою, а к тетушке на молебен.

- Потрафите в самый раз. Преосвященный в служении медлителен и служит истово и благолепно: в первом часу, не ранее, полагаю, обедня отойдет. Облачения крестовые: золотые кресты по лиловому бархату. Бархат в черни*.

- Я что-то не упомню его. Должно быть, не бывала на его служении. Давно он у нас?

- Менее года, как на покой присланы, в Вышатьев монастырь, что в десяти верстах от города. Постники, вина никакого; никогда не ужинают, но рыбу очень любят-с, красную-с. Были на Крайнем Севере, а прежде викарием в Привислянском крае-с. Магистр богословия.

Анисим Прохорович так же тщательно, как название праздника, выводил географические названия.

Он был одинок, жил с старушкой - двоюродной сестрой, и читал "Московские ведомости". На столе у него лежал крестный календарь и "Список архиереев". Он больше ведал продажей парчи. Покупщиков - церковных старост, архиерейских экономов, кафедральных протоиереев - он уводил в особую темную дощатую комнату с зелеными шелковыми занавесками, где всегда горела лампа, усаживал в кресло и говорил:

- У меня рост архиерейский. Наш духовный портной, по моему росту, многие облачения уже шил, на мне и примеривал, потому что на человеке пожилом это пристойнее, чем на бездушном манекене. Вы не сомневайтесь. Парча эта не тяжела, златовидна и умилительных тонов. В западном крае были случаи обращения униатов после служения владыки Пахомия в кафедральном соборе в облачении из вышереченной парчи. Благолепие, изволите знать, много способствует возвышению религии. В "Московских ведомостях" была корреспонденция.

Солидные покупщики любили покупать у Анисима Прохоровича, и если парча покупалась для какого-нибудь городского прихода или монастыря, он всегда приходил на первое служение, при котором облачались в облачение из новой парчи, и по окончании службы, умиленный и растроганный, подходил к протоиерею или эконому, брал благословение и, почтительно улыбаясь, говорил:

- Ну, вот видите, ваше высокоблагословение, - был ли я прав, когда смел предлагать Вашему высокоблагословению подобную парчу?

- А что, - спрашивал протоиерей, - разве величественно было?

- Небеси подобное украшение, - отвечал Анисим Прохорович и, вновь взяв благословение, откланивался.

Он был любитель и художник парчового дела.

Про парчу, - осторожно и медленно разворачивая тяжелую, блестящую золотом, пышную ткань, - он говаривал: "Это - для Бога. Царь царём"; про шелк говаривал: "Это - одеяние князей земных", и раскидывал перед покупателем, холеными руками своими, кусок шелковой материи быстрее, небрежнее и вольнее, чем парчу; а шерстяные товары сам никогда не показывал - и шерстяные и бумажные ткани определял: "Это - одеяние от на-готы-с, не более того: наги, по грехам нашим, родимся и получаем бренное прикрытие. Не красоте, а наготе-с". А шелк, и еще более парча - это была для него красота, ради которой он берег и свои руки, - и с усмешкой говаривал про себя: "Я белоручка-с: ни к чему не прикасаюсь".

Решив, что разговор с матерью достаточно веден так, что приличествовало началу, Анисим Прохорович осведомлялся:

* В Православной церкви священники служат в облачениях разных цветов. В Господские праздники - в белых, на Пасху и память мучеников - в красных, в Богородичные - в голубых, а Великий пост и постные дни - в лиловых.

- А чем, сударыня, можем служить? Время - деньги, говорят англичане, хоть мы в том, русские, им и не верим: у нас деньги особо, а время - особо.

- Вот что надо, Анисим Прохорыч: задала мне тетушка задачу - подобрать ей шелковой материи, желтого цвету, все оттенки: канареечного, палевого, лимонного. Какие только есть…

- Можем служить, - отвечал Анисим Прохорыч, - а количество-то, по всему вероятно, требуется не малое: по десяти аршин цвета, - и правая бровь, седая и чуть подстриженная, опустилась у него слегка над глазом.

Мать улыбнулась:

- Вы знаете тетушку. Пелену шьет к Федоровской. Надо по лоскутку каждого цвета.

- То-то я и говорю: количество не малое: наберем ли? - и Анисим Прохорович приподнял бровь и покачал головою. Я засмеялся, забежав за прилавок. Он повернул ко мне голову и повторил: "Наберем ли, молодой хозяин? а? товару-то больно много требуется!" - и тут же, другим голосом, приказал:

- Иван Никифоров, достань-ка образцы. Есть там желтые. Молодой приказчик кинулся искать, но, порывшись в картонах, принес

только два-три отрывка образцов желтой шелковой материи со словами:

- Больше нету-с желтой.

Анисим Прохорович нахмурил брови.

- А у нас палевые были - фай-франсе и саржа - и канареечные - фуляр? *

- Где-с?

Анисим Прохорович встал со стула, повернулся к нам спиной, крикнул сердито с раздражением:

- Ты сыщи, а я укажу! - опять присел на стул около мамы и, покачав головой, молвил сокрушенно, как будто и не кричал только что:

- Дивлюсь я, сударыня: мы, старые люди, на рубли помним, а у молодых людей - на полушку памяти не хватает! Отчего это?

Мать ничего не ответила, а протянула ему кусок желтого атласу:

- Вот такого бы цвету еще кусочек, Анисим Прохорович.

- Все это возможно, все это возможно, - отвечал он с тем же сокрушением в голосе.

Принесли еще отрезков, и мать отобрала из них целый подбор кусков желтого шелку всех оттенков. Я тоже выпросил для своей игрушечной лавки лоскут желтого атласу.

- Смею спросить, сударыня, - заговорил старший приказчик. - Мать Иринея какой узор шьют?

- Розан.

- Ну, тогда вам и зеленого канаусу* надлежит взять - на шипы-с и на листья.

- Тетушка не просила.

- А мы их не послушаем да присовокупим. Убытку не будет. А молодой хозяин перечить не станет.

Он погладил меня по голове. Мама хватилась брата.

- Сережа, сбегай, посмотри, где Вася.

Я уже знал, где Вася: он был в подвале, под лавкой, где стояли ящики, пустые и с товаром, валялись огромные круги с бечевкой, пачки картону, целые головы рогож. Мальчики и артельщики паковали товар.

* Фай (от франц. faille) - дорогая тонкая плотная шёлковая ткань, выделывался однотонным и имел различные оттенки, характерные для того или иного места первоначального производства. Популярностью пользовались фай-де-шин ("китайский фай") жёлто-коричневых оттенков и особенно фай-франсе ("французский фай") различных оттенков синего цвета. Судя по цвету, у Дурылина речь идет все же о фай-де-шине. Саржа - тип переплетения, характеризуемый рядом мелких диагональных полосок или рубчиков. Фуляр - легкая мягкая шелковая ткань, распространенная с XVIII в.

** Канаус - шелковая ткань из сырца или полусырца.

Горела подвешенная под потолком лампа. Брат сидел на ящике и пил чай с обколотого блюдечка, в которое ему наливал из огромного белого трактирного чайника краснощекий Филя, городской мальчик, лет четырнадцати, живший, как и все мальчики, у нас в доме, в "молодцовской". Здесь брат был общий любимец. Все его величали: Василий Николаевич. Василий Николаевич, сидя на ящике, устланном белой бумагой, раздавал направо и налево заказы: нужно было, пользуясь кратким пребыванием в подвале, заготовить для дому, для военных и строительных нужд, новые запасы веревок, картону, олову от пломб и товара, бумаги, мочалок и др‹угих› припасов для вооружения оловянных солдатиков, для постройки крепости и сооружения великолепных воздушных змеев с трещотками. Весь нужный материал был уже обозрен и отобран братом. Мальчик увязывал все это, а Филя, поя брата чаем, беседовал с ним. Брат говорил ему:

- У бабушки будет сегодня генерал, - а артельщик Иван Семеныч, пакуя ящик, возражал:

- У монахинь не бывают генералы, Василий Николаевич.

- Бывают, - отвечал брат, - но без оружия. Бабушка важная. Генерал поздравит - и уедет. Больше ничего.

- А я, Василий Николаевич, читал про "белого генерала", - сообщает брату потихоньку Филя, - у нас тут книжка есть.

И вот уже в руках брата замусоленная, исчерканная, перечитанная от скуки по многу раз всеми "подвальными" книжка про Скобелева. Брат не умеет читать, но делает вид, что читает ее, листая. Лицо у него серьезно.

- Под "белым генералом" бомбой лошадь убило, - с восторгом шепчет брату Филька.

- А он? - еще тише спрашивает брат, и лицо его становится еще серьезнее.

- Он уцелел, - отвечает Филька. Брат облегченно вздыхает и молча, не спеша, листает книжку.

Я зову его наверх, к маме, но нам обоим не хочется уходить. Брат показывает мне сверток со своими припасами, и, чтобы мама не забранила, мы решаем положить его потихоньку в пролетку, послав Фильку на это опасное дело. Филька уходит и через две минуты возвращается и громко объявляет:

- Мамаша идут садиться! - Мы прощаемся и бежим по лестнице, а Филька на ходу сообщает брату на ухо: - Готово дело.

Мать в дверях прощалась с Анисимом Прохоровичем и говорила нам торопливо:

- Садитесь, садитесь, дети. Мы опоздаем.

Андрей трогал, и через четверть часа мы были у святых ворот монастыря.

2

Монастырь был на окраине города. Одноглавый древний собор был почти не виден за высокой стеной; только золотой крест с золотыми цепями, прикреплявшими его к синей главе, сиял в осеннем небе четко и празднично.

У святых ворот мы выходили из пролетки, а Андрей въезжал внутрь монастыря с переулка, в черные ворота. У святых врат, на столике, покрытом голубой пеленой, стояла праздничная икона - Глава Иоанна Предтечи на блюде, в медном окладе. Перед иконою горел пук свечей, оплывавших на ветру; их было так много, что пламя свечей сливалось в один густой, плотный, красный язык, который колебался в разные стороны. Возле иконы стояла чаша со святой водой, и две монахини продавали и ставили свечи. Мама дала на свечку, мы приложились к иконе. Это было начало праздника. Мы с братом, сняв шапки, прошли в святые ворота. К собору вела дорожка под кленами, которые все еще были густы, все в золотом и красном. На дорожке, лицом к собору, на коленях стоял мальчик и молился, беспрестанно кладя поклоны.

Увидав маму, он встал под кленом и молча улыбался. Мальчик оказался не мальчик, а худенький мужичок, весь в белом, босой, безбородый, с редкими белыми волосами.

- Молись, молись, Егорушка, - сказала мама, поклонившись ему. - Мы тебе не помеха.

Мужичок наклонял голову и взмахивал ею кверху, обхватывая ее руками, и сокрушенно качал ею. Потом, не говоря ни слова, позади нас, стал опять на колени и стал молиться на собор.

- Мама, что он? - спросил брат. - Ему больно?

- Не ему больно, - отвечала мама, - а он показывает, как Крестителю в сей день было больно. Он праведный человек.

С этими словами: "праведный человек" - мы вошли в собор; с этих пор я знаю это слово: оно в этот день, как свеча, зажглось в моей душе и горит неугасимо.

В соборе только что кончилась обедня и начался молебен Предтече перед древним его образом, где он изображен с крыльями, - огромными золотыми крыльями, - худой и изможденный, с чашей в руке, а в ней младенец Христос*. Мы стояли в толпе. Было душно и жарко. Стены, покрытые древними фресками, были мокры. Свечи в паникадилах горели тускло и тревожно, и иногда тяжелые восковые капли капали на молящихся. Когда молебен кончился, к нам подошла монахиня, поклонилась маме, подняла брата на руки и понесла прикладываться к иконе. После прикладывания к образу она надела на голову брата тонкий серебряный обруч:

- Проси, милый, Предтечу: не будет головка болеть.

Начался новый молебен.

Когда мы отошли от иконы, мама обдернула на нас костюмчики и повела к окну. Там стояла монахиня в длинной мантии, застилавшей своим низом широкий черный круг на полу. Все монахини, кто проходил мимо нее, низко кланялись, а она еще ниже кланялась им в ответ, - и когда мы подошли к ней - мы с братом вперед, мама позади, - монахиня обернулась, и маленькое, все в морщинках, личико глянуло на нас с такою улыбкою, с таким приветом, что мы в два голоса воскликнули:

- Бабушка!

Мама поцеловала у нее руку и нам приказала сделать то же. А она наклонилась и сказала тихо-тихо, еле слышно:

- С праздником, Аночка. Иди с детками ко мне, а я у матери игуменьи не замешкаюсь и скоро буду домой.

Бабушкина келья была в глубине монастырского двора: серый домик в три окошка с зеленой кровлей, над которой торчал шест со скворешником; перед домиком был маленький палисадник, в котором доцветали малиновые мохнатые астры и крупные оранжевые настурции. На крылечке нас встретила Парасковеюшка, бабушкина келейница.

В домике бабушки было всего три комнатки с прихожей и кухонкой. В прихожей увидели мы няню Агафью Тихоновну. Она принялась нас раздевать, а мама ее спросила про пирог.

- Довезла. На столе-с, - с гордостью отвечала няня.

- Удался, матушка Анна Павловна, удался, - подхватила Параскевуш-ка. - Пышен - будто пухом набит.

- Ну, слава Богу! - сказала мама и вышла в светлицу.

Скворец заворошился в зеленой клетке и стал покрикивать дружелюбно и зазывно.

- Ну, с праздником, с праздником, Мишка! - улыбнулась мама. - Дам сухарика тебе, как чай будем пить. Не забудь, Сережа, дать ему.

Скворец был стар, и шубка у него была линюча.

Нас посадили на высокие бабушкины стулья у окон. Ноги у нас не доставали до полу. Нужно было тихо и чинно сидеть до прихода бабушки. Комнатка была мала, низка, тесна, но я не видывал никогда комнаты более белой. Все было в ней белое: подоконники казались белого мрамора по чистоте; потолок и стены были выбелены чисто-начисто: по стенам будто снег прошел липкий и новый; пол был некрашеный, но вымытый до такой чистоты, что хотелось поджать ноги и сидеть неподвижно, чтобы только не дотронуть-

* Речь идет об иконе "Иоанн Предтеча - Ангел пустыни".

ся до него и не загрязнить. На окнах висели полотняные занавески, вышитые гладью фестонами. В красном углу на полке, устланной узорным полотенцем, была огромная древняя икона в шитой жемчугами ризе - Нерукотворный Образ. Перед нею висела хрустальная лампада на цепи из граненых хрусталиков.

Посреди тесной светлицы стол с белоснежной камчатой скатертью* был уставлен постными закусками, окружавшими привезенный няней пирог. Брат шепнул мне: а где кот?

- Не знаю, - тихо отвечал я.

- Он обедает, - предположил брат, - мышиной ветчинкой.

- Такой не бывает, - отвечал я.

- Бывает и крысиная, - сказал брат.

- Молчите, - окликнула нас мать, смотря в окно. - Бабушка идет. Что надо сделать, когда она войдет?

- Поздравить с праздником, - отвечал я.

- И ручку поцеловать.

- Спрошу про кота, - шепнул мне брат.

Я посмотрел в окно: бабушка шла от собору с двумя молодыми монашками, поддерживающими ее под руки. Широкая ее мантия застилала дорожку во всю ширину. Через минуту бабушка вошла в домик. Маменька сняла с нее мантию - и она вошла в светличку маленькой сгорбленной старушкой, подошла к образу и помолилась. Мать поставила нас сзади нее, и когда бабушка обернулась к нам, мы оба в голос сказали:

- Бабинька, поздравляем вас с праздником! - и поклонились, шаркнув ножками.

- И вас также, миленькие мои соколики, - отвечала бабушка, улыбаясь. Она была такая маленькая, сухонькая, с детскими ручками, разрисованными голубыми черточками жилок, с впавшими ямочками у височков, перечерченными толстыми синими жилками, с желтыми, слегка будто порозовевшими, щечками, такая хрупкая, такая легкая, такая тоненькая, что брат вздохнул и, ластясь к ней, простодушно и громко - у него был детский веселый бас - сказал:

- Ах, бабушка, какая ты маленькая!

- К земле, детка, расту, к земельке: маленьким меньше местечка надобно и лежать теплее.

Но брат упрямо допытывался:

- Ты, бабушка, в церкви больше была…

- Нет, милый, это тебе так показалось: в церкви-то я самая маленькая из всех бываю. Так Господь велит.

И она обернулась к Параскевушке, стоявшей у нее за спиной:

- Ну, Параскевушка, матушка, самоварчик бы нам.

Бабушка усадила нас за стол с мамой - и потчевала чаем из синих чашек с золотыми донышками. Брат подставлял ей чашку и просил:

- С твоим молочком, бабушка, налей, с красным.

- С моим, милый, с моим, - и она вливала ему в чай густого вишневого морсу и, улыбаясь тихою улыбкою, а слезящиеся глаза ее были в паутинках из морщинок, спрашивала: - У вас, верно, нет такого молочка, как у бабушки?

- Нету, - серьезно отвечал брат. - Откуда оно у тебя, бабушка?

- От вишневой коровки.

Морщинки расходились сеточкой от глаз - и бабушка улыбалась и гладила маленькой ручкой по голове Васю и меня. Брат большими своими карими глазами смотрел на бабушку, а потом переводил на маму.

- Кушай, кушай, - говорила мама, - и благодари бабушку.

Потом бабушка потчевала всякими постными закусками: их было множество, но всего понемногу, на фарфоровых блюдечках: грибки, огурчики, оладушки, моченые яблоки.

* Камчатый, камковый: - сделанный из камки. Камка - шелковая китайская ткань с разводами.

- Отчего, бабушка, у тебя такие маленькие огурчики? - спрашивает брат.

- Оттого, батюшка, что я и сама маленькая: мне больших-то и не поесть.

- А у нас - большие.

- Да ведь и ты, батюшка, большой. И опять погладила по голове.

Кукушка на часах прокуковала один раз - и скворец в клетке уморительно передразнивал ее. Мы с братом весело смеялись, а мать забеспокоилась.

- Тетушка, надо бы, я чаю, стол приготовить для гостей. Будет вам: небось уж сыты, - остановила она нас, видя, что брат просит оладушка, а я просил перцовых огурчиков. Но бабушка вступилась за нас:

- И, матушка Аночка, оставь их: пусть кушают. Дело молодое: ешь, покамест естся, пей, покамест пьется. Придет время, сами перестанут. Я посижу с ними.

- Не обременили бы они вас, тетушка, - сказала мать, вставая и молясь на образ, - покорно благодарю. Я велю фрукты принести.

Она вернулась с няней, несшей корзину с грушами; они принялись обтирать фрукты и укладывать их в плетеную корзинку. Мать вытащила оттуда яблоко и изумленно проговорила:

- Яблоко-то откуда же?

Яблоко было большое, краснощекое, круглое, из сорта "добрый крестьянин".

- Вот искушение-то! - ахнула в дверях келейница Параскевушка. - Во всем доме у нас круглого сегодня нет. Грех какой!

Брат густо покраснел и принялся усиленно, со звоном, размешивать ложечкой сахар в чашке. Мать строго на него посмотрела.

- Василий, твои штуки! Не звони: не звонарь!

Брат оставил ложечку, и в глазах у него навернулись слезы. Но бабушка сказала:

- Что ты на него, матушка? Это он на завтра меня, старуху, яблочком захотел побаловать. Ишь, яблочек-то какой румяный, будто Васенька. Дайка мне его сюда, Прасковьюшка: я его к себе в комод уберу.

Она приняла яблоко от Прасковьи и унесла в свою келейку.

- Ну, дети, идите с няней, - сказала мать. - Вон к бабушке гости идут.

Няня отвела нас в келейницкую. Это была маленькая комнатка в два окна, упиравшиеся в монастырскую стену. Угол возле окон был уставлен весь иконами в киотцах, в золотых рамочках, в фольговых украшениях; вербы, с умильными херувимами из воску, были заткнуты за иконами. Горели три лампадки - синяя, зеленая, розовая; к ним подвешены были вощеные яйца в серебряных блестках. На иконах были блеклые венчики из бумажных цветов. К простенкам были стоймя прислонены пяльцы с вшитыми в них одеялами для стеганья - и простыней для строчки. Пяльцы были обернуты в простыни, прикрепленные булавками. Посреди комнаты стоял стол, за которым сидели две монашки в апостольниках*, старичок монах в полинялой рясе, с редкими седыми волосами, рядом с ним высокий чернобровый мужчина в поддевке из синего сукна. Параскевушка разливала чай, стоя у большого самовара, поставленного подле стола, на табуретке, а другая келейница, молоденькая Марьюшка, подавала чай гостям и обносила их едой с печеньем, вареньем, соленьем, установленной на подносе с рыцарским замком и дамою. Гости потеснились и дали место няне с нами. Помолчали.

- Приехали поздравить бабушку с праздником? - осведомилась у меня старшая монахиня, с тремя длинными волосками на подбородке, росшими из родимого пятна.

Я потупился.

- Отвечай же матушке, - шепнула мне няня.

* Апостольник - плат, которым монахи покрывают грудь и шею; куколь.

- Да, - сказал я. - Мы бабушку любим.

- И подобает, - отозвался седой монах, - и подобает не только любить, но и почитать… И почитать, и почитать! - повторял он, точно обрадовавшись, что напал на это слово. - И почитать! Мед у вас, мать Параскева, - прервал он сам себя, - дивный: благоухает.

- Кушайте на здоровье!

- В этом году меду благоухание, - ответила монахиня с волосиками. - Травы цвели превосходно. Мать игумения посылала меня на хутор, на покос. Открою я, бывало, окно, как к утрене вставать, а из окна, от трав, благоухание, будто ладаном росным окажено.

- А я возвращаюсь к слову своему: и почитать! Мать Иринея - дивная старица.

- Мало ныне уж таких, мало, - откликнулась вторая монахиня, худая серая старушка в медных очках.

- Воистину - молитвенница! - сказала няня. - Васенька наш, - она погладила брата по спине, - родился болезненный. Почти ничего не ел. Плачет, бывало, плачет, а доктор рукой машет: ничего, мол, не могу, и, наконец, сказал: вы, дескать, денег мне не давайте: я ездить езжу, но в пользу не верую, а для своего, докторского, любопытства: как конец обернется. И порешили мы с барыней под образа Васеньку положить: не мучить боле, а на волю Божию. Доктор это увидел, махнул рукой и больше не приезжал. Только мы его проводили, а матушка Иринея к нам.

- Никуда не ездит, а тут приехала, - отрезала значительно Параске-вушка.

- Приехала - и прямо к Васеньке идет. Мы за нею. Нет, говорит, я одна побуду. Вы устали, небось.

- Ну, это не спроста. Не "устали", а не спроста, - сказала монахиня в очках.

- Простое ли дело? - сказала няня. - Мы за дверь отошли. А она подле него, на колени стала и так-то молилась, так молилась. Мы видим, а она нас нет…

- Ну, это кто знает? - сказала Параскева. - Видит, нет ли.

- А потом встала, нас позвала, кажет нам личико Васенькино. Видите, говорит, к здоровью этот сон у него. А у него носик худой, будто у птичон-ка. - Боюсь, матушка, умрет: барыня это говорит. - Ах, мать, мать! - отвечает, - плохо ты смотришь; говорю тебе: видишь, улыбка у него во сне: к здоровью это. Жестко ему здесь лежать, перенесите-ка в детскую, в кроватку. Ишь он ручку откинул. - А мы было, тетушка, нарочно его под Богом положили здесь… - А я что же говорю: мать, мать, плохо слушаешь: и я говорю: отнеси в кроватку, под Богом - Бог несть бог мертвых, но бог живых… И будто все по-нашему она говорит, а все не наше выходит, не как у нас… Собралась тетушка уезжать и говорит: привозите, говорит, его через неделю в монастырь причащать, к Ивану Предтече. - Хорошо, - а мы думаем: как повезем? Не пришлось бы в монастырь на кладбище нести…

- Неверие ваше, - сказал монах.

- И что ж, действительно, целый день Васенька спал, а проснулся - кушать попросил. И пошло, и пошло: по фунту, по два в день здоровье вливалось. И причастили мы его в воскресенье, в монастыре, - и вот он у нас, молодец какой! Чтобы не сглазить.

Няня поцеловала Васю. Помолчали.

- Старица! - сказал монах.

В это время за дверью мягкою скороговоркой произнес кто-то:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

- Аминь, - отвечала Параскевушка, и вошел тот белый мужичок, который клал поклоны подле собора, на кленовой дорожке.

- Егорушка, здравствуй, - сказала Марьюшка.

Все ему обрадовались. Монах стал тесниться - и вытеснил ему местечко возле себя. Но Егорушка не сел, а только рукой дотронулся до места, а сам весело заговорил, потряхивая волосами:

- Я с ним, я с ним! - и указывал на брата.

Брат не сразу привыкал к чужим людям и молчал при них долго, и няня опасливо посмотрела было на Егорушку. Но брат, сидевший с краю, ближе всех из нас к Егорушке, стал тесниться к ней, - и около него очистилось местечко. Егорушка - и занял его не все. Он полез в карман и, вытянув оттуда кусочек воска, подал брату:

- На-ко птичку, на-ко птичку, малец, - вот поет, вот поет!

- Замечайте, - шепнула няне Параскева, - он неспроста.

А брат, взяв "птичку", - взял со своей тарелки пряник, облитый сахаром, - и подал Егорушке:

- А я тебе пряник!

Монах рассмеялся тут - добрым, старым смехом, удивленным каким-то, и развел руками:

- Ну, что за дитя! Прямо сердце! Простое сердце! На тебе, говорит, пряничек! Это блаженному-то, блаженному…

А Егорушка встряхнул волосами и сказал:

- Блажен, блажен, а Господь Преображен.

- Сегодня не Преображенье, Егорушка, а Усекновенье, - сказала монахиня с волосиками.

- И усекновен, и блажен! - мотнул головой два раза.

- Это он про Предтечу, - шепнула монахиня.

А Егорушка опять полез в карман и, достав оттуда медную пуговку, - протянул ее мне. Я взял и, смутившись, встал, не выходя из-за стола, и низко поклонился ему:

- Благодарю вас.

Сказал я это так, как учили нас говорить старшим. Монах опять развеселился.

- Господь посреди нас…

Егорушке налили чаю, и он пил его, откусывая маленькие кусочки сахару и макая их в чаю.

- Хорошо ли молился сегодня, Егорушка? - спросила монахиня с волосиками.

И впервые тут заговорил мужик в армяке, все время молчавший. Он покачал головой и сказал:

- Господь знает, хорошо ли, плохо ли. Не вопрошай. - И замолчал опять. Мать Параскева, словно вспомнив о нем, обратилась к мужику:

- Чем еще попотчевать вас, Демьян Иванович? Ничего не кушаете. Он отвечал:

- Бог напитал, никто не видал, а кто и видел, тот не обидел… Матушку увижу ль?

- Увидите, увидите! Скажу матушке.

Параскевушка ушла к бабушке, а мужик, выйдя из-за стола, три раза перекрестился на образа и поклонился нам всем со словами:

- За чай, за сахар, за беседу.

Мы с братом оба взглянули на него, и брат заблестел глазами и, изогнувшись из-за няниной спины, шепнул мне:

- Дядя Сарай!

В самом деле, мужик был огромного роста, - такого огромного, что он, видно, привык сгибаться - и уже не разгибался, должно быть, и в высоких комнатах. Правая рука у него была желта, как шафран, а левая - белая, в черной бороде были правильные белые полоски, как снегом напушенные, от губ до конца бороды, и брови седоваты, а волосы на голове, в скобку, совершенно черные, а глаза - большие, темно-серые, с синеватыми, крупными белками.

Нам с братом он не понравился, и мы глядели на него исподтишка, а на Егорушку улыбались: он, чмокая как ребенок, ел сухарик, на кончик которого положил крошечный кусочек сахару, - и мы следили, слетит кусочек с сухарика или нет. А мужик в поддевке снял со стены чистый холщевый мешок и вынул оттуда что-то - нам показалось: книгу, - завернутое в чистый кусок полотна, и держал в руках, прижав к груди.

В это время вошла бабушка. Тут все выскочили из-за стола и все ей враз поклонились, и обе монахини тронулись было к бабушке, а Егорушка кивал ей

беспрестанно головой, но мужик всех отстранил, раскрыл на груди тряпицу - и показывая на писанный красками образ, удерживаемый на груди, сказал:

- Благое Молчание тебе принес, старица честная. Принимай с любовию. Бабушка метнула земной поклон и приложилась к образу, приняла его

из рук мужика и высоко приподняла над головою, всем указуя на него:

- Сколь прекрасен Ангел Тишайший! - смотрите, милые!

Брата приподняла няня, и мы с ним смотрели на образ и радовались.

Я после узнал, что это был за образ: это было изображение Спаса - Благое Молчание: Ангел с светлым ликом, в белых одеждах и с белыми крыльями, а руки - в великом мире покоятся крестообразно на груди. Молятся этому образу об умирении сердец, о тишине душ смятенных, о покое божественном, о молчании горнем. А тогда - мы с братом - видели не образ: будто сам Ангел прилетел в этот печально-торжественный день - и обнял нас всех, старых и малых, мудрых и буйих, своим благим молчанием. И было это молчание сладко и нашим детским сердцам, и измученным в тревогах житейских сердцам старых и старших. Егорушка стал на колени и поник головой до земли.

Наконец, бабушка опустила образ ниже и тихо сказала нам:

- Приложитесь, дети.

И, когда мы приложились, она удержала нас около иконы и чуть слышно сказала:

- А знаете ли, милые, как на земле и мы, грешные, сладостно поем Тихому ангелу, - слышали ли: "Свете Тихий, святые славы!"

Она приподняла опять икону и благословила нас ею, - и сказала другим:

- Ну, приложитесь, приложитесь! Какой лик прекрасный!

Когда все приложились к образу, бабушка передала образ Параскевушке, стоявшей возле нее, и поклонилась мужику.

- Спаси тебя Господи, Демьян Иванович. Обрадовал ты меня, грешную. Дивен лик и тихостен! Благослови тебя Господи. Долго ли писал?

- На Третий Спас* начал, матушка, - отвечал Демьян Иванович, и лицо его посветлело, - отслужил молебен Нерукотворному Образу - и водою святой доску окропил, - и писалось с легкостию, по новгородскому переводу. По твоим молитвам легкота была в письме. Не запомню, чтобы так было.

- Господь дал! Все ли у тебя в здоровьи добром?

- Спаси тебя Бог, матушка, все здоровы. Сыты, обуты, одеты. Работа есть. В Прохушево в часовню Деисус заказали, и Ивана Воина в полк. А ты мне, матушка, работу задай; без того не уйду: твоим заказом моя работа спорится.

- Закажу, закажу, - бабушка улыбнулась: - Я ровно как помещица немилостивая, на всех работу накладываю.

- Какая ты помещица, матушка! - с досадою даже проговорил мужик. - Ты молитвенница. Легкая у тебя рука.

- Рука-то легка, да сама белоручка: без работы сижу, - быстренько проговорила бабушка и, поглядев на нас, обратилась к мужику:

- Внуков-то моих узнал ли, Иваныч?

- Добрые детки, - отвечал тот.

- Ну, вот тебе и заказ: напиши ты малые две иконы - Сергия чудотворца да Василия блаженного на охре, на кипарисе. Благословить их хочу. Это их ангелы.

- Благослови, матушка.

Бабушка перекрестила его - и он стал собирать свой мешок, а бабушка совала ему в руки пряников, конфет и еще чего-то, что он не брал и отстранял от себя, заваливая на себя мешок, - но она строгонько посмотрела на него и молвила:

- А вот и неслух выходишь; борода, а неслух! - и он покорно принял из ее руки и пряники, и конфеты, и груши, и еще что-то, чего больше всего не хотел принять. Она перекрестила его, он поцеловал у нее руку и ушел,

* Третий Спас - 29 (16) августа. В народе Третий Спас - Ореховый, Хлебный, Холщовый.

пригибаясь еще ниже. А Егорушка уже охаживал вокруг бабушки, и улыбался на нее, и протягивал к ней горсточку, приговаривая:

- И мне дай! Дай, дай, маминька!

- Чего ж дать-то? - спрашивала бабушка.

- Сама знаешь, чего! - белая знайка, а не знаешь, у Высокого спроси, с крыльями…

- Про Предтечу он это! - шепнула няне монахиня с волосиками.

- Ну, помолчи, Егорушка, помолчи. Видел, видел: Ангел-то Тихой, Ангел-то Молчаливый… Он молчать велит.

Егорушка сел на пол и пригорюнился.

- Матинька, д-а-а-й! - вдруг жалобно протянул он.

И бабушка, ничего не говоря, вынула из кармана ризы деревянный крестик и благословила им Егорушку, который быстро стал на колени, поцеловал крест и молча спрятал его, а сам подал бабушке маленькое китайское яблочко.

- Да сегодня нельзя, Егорушка, что ты! - замахала на него Параске-вушка, а он сердито мотнул на нее головой и затянул:

- О-о-о-о-о…

- Это он говорит, что отнял у кого-то, - догадалась бабушка. - Отнял, что ли?

Егорушка вскочил и радостно затрясся, а монашки-гостьи проговорили, робея:

- Матушка, это он что сделал: у торговок на базаре все яблоки и арбузы по земле покатал: не дает никому, катит - да и все, матушка, в пыль, в пыль, в мусор… Воют торговки-то.

Егорушка радостно улыбался и головой кивал.

- Опять ты, Егорушка, шумишь, - сказала бабушка. - Ты не шуми. В мире и без твоего шума шумно. Тихому ангелу молись.

Егорушка покорно обернулся к образам и стал истово креститься.

- Сереженька, дай ему грушку, - приказала мне бабушка, и я, робея, подал ее юродивому. Он положил ее перед собою на стол и оглядывал ее со всех сторон, ворочая головою, и гладил рукою по ее розовому пушку.

Мы с Васей не боялись и угощали его, наливали ему на блюдечко чай, а бабушка, смотря на нас троих, слушала, - все стоя, - что ей говорил седой монах. Он жаловался на что-то, чего я не понял, и лицо у бабушки стало другое: разорвалась сеточка морщинок под глазами, лицо будто помолодело, но и построжало. Монашки отодвинулись к пяльцам, а няня вышла. Только Параскевушка по-прежнему стояла подле бабушки, горбатенькая, с головой немного на левый бок, - с нетерпением смотря на монаха.

Вдруг бабушка властно остановила монаха, рукой коснувшись его плеча.

- Помолчи, отец Евстигней. Все поняла. Не надо больше. Его Бог будет судить, - бабушка резко подчеркнула голосом это "Его", будто хотела показать, что понимает, как много значит это слово для монаха, - а ты суд в своем сердце зачеркни, все Богу передай: там лучше нашего с тобой разберут.

- Матушка, - прервал бабушку монах, седые косички у него на затылке жалко зашевелились, - матушка, передал бы, все передал бы, да тяжело мне. Сляк(5хся до конца*.

- Не говорю, что легко, - сказало бабушка, - мы с тобою монашествуем, а не легкотуем. В мире легко, - да легко и в трудность геенскую навеки впасть. На труд шел, когда рясу надевал.

- Матушка, - опять прервал ее монах, и слезы были у него на покрасневших глазах, - послушаюсь, по-твоему сделаю, потерплю, а ты помолись… Не мирно мне.

- Помолюсь, - отвечала бабушка, - а ты отдохни у нас сегодня. К вечерне сходи. Параскевушка, покорми его. А его, - опять обратилась она к монаху, опять выделяя слово, - его Господь сердцем переменит. К тебе же придет.

* Слякохся до конца - Пс. 37.7.

- Ну, спаси тебя Господи! - сказал монах, отираясь рукавом и виновато посмотрев на всех, стоя посреди келии.

- Сядь-ка за стол, отец Евстигней, послушание исполни, - сказала ворчливо Прасковья, - матушка гостить тебе приказала, а то под ногами вертишься.

- Да, да, погости у Спасова Крестителя: Он у нас хозяин, - поддержала ее бабушка, - вон внукам моим что-нибудь душеполезное расскажи: как ты зверя тихого в пустыне видел. Ты где ведь не бываешь! Не нам чета, кочкам, недвигам лесным.

Монах, усевшись за столом, заулыбался, а мы стали смотреть на него и ждать. Но он молчал, а бабушка обратилась к монахиням:

- Матери мои, матери! Какие вы труды подняли: я чаю, все ноги притомили, издалеча идучи.

- К тебе, матушка, дорога недальняя, - сказала старая монахиня в медных очках.

- Не ко мне, а к Предтече Господню, - поправила бабушка. - Молились ли в соборе?

- Обедню, матушка, отстояли, - отвечала монашенка с воловиками. - Дивное служение!

- Владыка - молитвенник: наши худые молитвы в охапку взял да к Предтече Господню понес…

- А тот Спасу Милостивому предоставит, - весело и неожиданно подхватил монах. Бабушка ласково обернулась на него:

- Хорошо ты сказал, отец Евстигней.

- Я, матушка, по пословице: скажи Николе, а Он Спасу скажет…

- Это еще лучше, коли не от своего ума. Вот и прошу тебя: внукам моим расскажи что либо умилительное.

- Благослови, матушка.

- Бог благословит. - И она опять обернулась к монахиням. - Ну, спаси вас Господи, что пришли, не забыли и меня старуху.

- Подарочки прими, матушка, - сказала монахиня в очках. - Не взыщи. Я тебе паглиночки* теплые связала: когда, может, на руки наденешь.

- Спаси Господи.

- А я - салфеточку; угодила ли, не знаю.

- Спаси Господи, за труды, за любовь. Параскевушка, хорошо ли их покоила?

Обе монахини поклонились враз:

- Много довольны, матушка. Благословите к вечерне сходить.

- Бог благословит.

И бабушка зашептала на ухо Параскевушке, а та молча кивала головой.

На минуту подсела бабушка к столу, и Егорушка, улыбаясь широкою, не сходящею с лица улыбкой, подвинул к ней блюдце, до краев наполненное чаем, в котором плавали размоченные кусочки сухариков. Монашка с волосиками всплеснула руками:

- Что ж ты это, Егор, делаешь? Тебе от матушки угощение принимать, а не тебе ее угощать!

- Ан, не так, - сказала бабушка, - я к ним, к малым, в гости пришла. Чем-то они меня угостят?

Брат подал ей половинку груши и просто сказал:

- Покушай, бабушка. Ты какая-то неедучая: ничего не ешь!

А Егорушка подбавлял в блюдечко с чаем сухариков и кусочков груши и придвигал к бабушке, ласково причмокивая языком. Бабушка наклонилась и сделала глоток из блюдца:

- Вкусный у тебя чай, Егорушка! Он в ответ закивал головой.

Бабушка отведала и от братниной груши, и от тонкого пшеничного сухарика с медом, который я предложил ей.

- Сладкие же у вас сласти, - сказала бабушка, - и не едывала я таких…

* Паглиночки (пагленок, паголенок) - голень чулка.

- Бабушка, ты еще попробуй! - крикнул радостно брат, предлагая ей смокву. - Ты, бабушка, у нас побудь.

И мы все трое - Егорушка, брат и я - принялись угощать и бабушку, и Параскевушку, и монаха и монахинь - нашим чаем, нашими сухариками, нашими дулями. Брат совсем разошелся.

- Бабушка, ты гостит у нас! - сказал он, обняв ее рукой. - Я тебе что расскажу…

Я знал, что брат хочет рассказать бабушке. Это были две вещи: первая - в том, что он строит теперь в саду крепость и войску приготовлены ружья - стволы высоких подсолнухов; и другая - спросить самое бабушку - про кота… Это было самое важное. Брат говорил мне, что сам спросит бабушку. Об этом был у нас с ним "уговор, лучше денег".

- Гощу, гощу у вас, милые, - отвечала бабушка. И брат раскрыл уже рот, чтобы спросить про кота. Это было важнее, чем рассказ про вооружение подсолнухами…

Но в это время вошла мама и чуть не всплеснула руками, завидев бабушкин чай, которым угощал ее Егорушка, и сообразив сразу, что уж не мы у бабушки в гостях, а она у нас, и хозяйничаем мы…

- Тетушка, - сказала мама, - отец протоиерей вас ждет, и Митрофа-на Егорыча сын, и дама какая-то…

- Иду, иду, матушка Аночка, - виновато заторопилась бабушка, вылезая из-за стола, но тут же поклонилась нам и сказала ласково:

- Ну, спасибо вам, добрые хозяева, за чай, за сахар, за привет - за совет…

Мама с бабушкой ушли, и вышла к ним Параскевушка, а Марьюшка скоро прибежала за няней.

- Будьте умники, - сказала няня, уходя, и боязливо посмотрела на Егорушку. Но он достал из кармана еще кусочек воску - и лепил из него что-то. Что будет? Мы смотрели с братом.

- Монах, - шепнул я брату.

- Монашка, - отвечал он. Отец Евстигней глянул через стол на воск и сказал:

- Схимник*.

- Что такое схимник? - спросил я.

- У бабушки спросите! - сказала монашка с волосиками.

- А вы не знаете? - сказал я.

- Знает, батюшка, знает, - сказала старшая монахиня, - да мы не ответливы.

- А я не хочу про схимника, - внезапно и решительно объявил брат, - я хочу про тихого зверя…

- Ах, ты, мой кормилец, - обрадовался монах, - вспомнил, бабинь-кино послушанье мне напомнил. Ну, изволь, изволь.

Брат придвинулся к нему ближе, а монашки посторонились и сели поодаль и сначала слушали, а потом задремали. Егорушка же все лепил свое.

- Видишь, разумный, что матушка вспомнила. Я тридцатый год в монастыре живу, а тогда только жить начинал, молод был, только подрясник надел…

- А у вас были дети? - вдруг перервал брат.

- Нету, милый, нету, у монахов детей не бывает.

- Они неженатые?

- Вот, вот, милый, неженатые.

- Им скучно?

- Они с Богом, с Богом, милый, весело.

- И вам весело?

- Я грешный, милый: грехов у меня много.

Я дернул брата незаметно за рубашку. Мне хотелось слушать.

* Схимник - монах, принявший схиму: великий ангельский образ, монашеский чин, налагающий самые строгие правила.

- И вот, летнее время, выпросился я у отца игумена на богомолье, в Соловецкий монастырь, к окиян-морю.

- Там монахи на лодках плавают?

- На кораблецах малых…

Я опять дернул брата, и он замолчал.

- И вот иду я долгие дни, то с мужичками по пути, то с богомольцами, то один. Леса пошли дремучие. Птицы поют, и всякий цветок на своем месте, где ему положено Богом, цветет: иной при дороге, другой на болотце, третий на луговинке, - синий, белый, желтый: кто покрасил? И все благоухают, каждый с своего места. И птички поют: и тоже, каждая с своего места Бога хвалит: иная на виду человеческом, другая в лесной глубине, а третья в синем небе высоко, человеку незримо. Всякое дыхание да хвалит Господа! Без слов оно это слово Божье разумеет и исполняет. Иду это я дорожкой узенькой - и вдруг примечаю: на дорожке - лапотки лежат новешеньки. Чьи? думаю. Кто забыл? Поглядел, а в стороне стоит туесок пустой.

- Что такое туесок? - спросил я.

- А это, милый, с обрубка березового бересту цельную снимают да днище и крышку к ней приделают - и служит вместо ведра… Увидал я туесок - подумал: неспроста это. Поглядел вокруг - и примечаю, что будто трава, как тряпочкой, примята. Пошел я в гущину лесную по примятой траве и шел долго. Лес потемнел, и стал я, милые, бояться зверя. Медведи в той стороне лютые: выходят на дорогу и медвежат выводят, и играют на страх человекам. И боюсь, боюсь: ноги подгибаются, и куда, думаю, иду? Вернусь назад! Обернусь и не вижу, где трава примята, где нет: всюду густота. Присел я около сосны, на мху, и заплакал. Вдруг - затрещало вокруг меня, захрустело; лесолом пошел. Понял я, кто идет. Упал я лицом в мох, зарылся лицом до ушей, не дышу, творю молитву, лежу, яко мертв. А зверь надо мной наклонился, дохнул на меня теплым дыханьем своим, лизнул в затылок - и прочь удалился, и слышу: далеко уж ломит свой лесо-лом. Встаю я. "Господи! - думаю, - зверь мимо прошел, не тронул. Нет, что я! Тронул - языком лизнул: дескать: "на вот тебе: знай, что знаю я, зверь дикий, что ты - человек, и тебе знать даю, но мимо иду и не врежу тебе". Понял я, милые, звериную эту думу, благодарю Бога, слезы в глазах стоят, а сам вопрошаю себя: "Откуда же это здесь зверь тихий? Откуда зверь милостивый?" А сам все иду в чащобу - и не вижу, что пришел уж: стою на полянке, иван-чай розовый, точно сеянный, колышется ласково, а посреди - избушка, а перед ней пень выкорчеванный, а на пне - старец сидит и с улыбкою меня к себе манит. Пал я на колени, благословился у него - молчу, смотрю в лицо его: светел лик и тих… И сказал он:

- Как ты, раб Божий, дошел доселе? Зверь тебя не потревожил ли? А я думаю: "Смею ли сказать: потревожил! Не обласкал ли он меня,

трусливого и глупого?"

- Нет, - отвечаю, - отче, не потревожил меня никто. Зверь у вас тихий.

Он улыбнулся мне, и еще подобрело его лицо:

- Это ты хорошо сказал, раб Божий: у нас зверь тихий весь.

И - зорко так на меня посмотрел, и я смутился, а он спрашивает:

- А видал ли ты его?

- Кого, батюшка?

- Тихого зверя.

И вижу я, что все ему ведомо. Не смею на него смотреть. Потупил голову. А он опять спрашивает и будто смеется:

- А туесок видел? а лапотки?

- Видел, - говорю.

- Глупый ты. Удивление какое нашел! Туесок да лапотки нас кормят: сплетем их здесь, сготовим, на дорогу положим - придут боголюбцы, возьмут что кому надо, а нам хлебца оставят.

- Да ведь хлеб-то, батюшка, зверь съест.

- Глупый ты какой, непонятливый. Говорю тебе: зверь у нас тихий. Никого не съест.

И поверьте, милые, обернулся я на поляну - и никогда я столько птиц не видал: всем в охотку, видно, здесь гнезда вить. И поют, поют. Ввел меня старец в келейку, а там на лавке другой старец - еще старей первого - лежит, будто дитя малое, - и четки перебирает, а глаза закрыты. Ужаснулся я.

Посадили меня старцы за стол, дали хлеба с солью, да воды ключевой, да морошки лесной, я ем, а в окно кто-то торк, торк. Обертываюсь: вижу голова лосиная. Приподнял старец окошко - и подал сохатому ломоть хлеба… А я молчу. Дивлюсь. Опять тихий зверь, думаю.

И пробыл я у старцев час, - благословили меня оба, указал дорогу младший, поклонился низко и сказал:

- Теперь ступай. Никто тебя не тронет. Тихий ангел тебе в путь.

И ушел от меня. А я на дорогу вышел, к лапоткам и туеску, а их уж нет: вместо них лежит круглый хлебец ячменный да кошелка стоит, а в ней сот два меду, пук свечечек восковых да щепотка ладану. Нагнали меня богомольцы - и пошли мы на Сию, к угоднику Божию Антонию.

Монашки обе дремали возле пяльцев, брат, оперши щеку рукою, не отрываясь, смотрел на монаха, а мне Егорушка совал в руки восковую фигурку.

- Вот, милые, - сказал отец Евстигней, - исполнил я бабинькино послушание: рассказал вам про тихого зверя. Больше ничего не знаю.

Егорушка поднялся с своего места, перекрестился на образ и, бормоча что-то про себя, вышел было из комнаты, показался опять на миг, сделал земной поклон - и ушел…

Брат спросил:

- А медведь был большой?

- Не видал, милый, - отвечал отец Евстигней. - Трусоват был Ваня бедный.

- Какой Ваня?

- Да я был Ваня. Я же и трусоват. Такой стих есть.

В это время вошла няня с Параскевушкой, а монашки у пялец очнулись от липкой дремоты и всполохнулись:

- К вечерне, гляди, скоро зазвонят, а мы еще у матери Надежды не были. У нас к ней от матери казначеи поручение.

- Ну, что ж, подите, - сказала Параскева, - а после вечерни зайдите - на путь матушка благословит.

Монашки вышли, няня принялась прибирать на столе, перекидываясь изредка словами с монахом, а Параскевушка, присевшая было на минутку, вдруг встала со стула и заахала:

- Батюшки мои, образ-то "Благое Молчание" не утвердила я у матушки, да и лампадки надо бы поправить.

Она хотела идти в бабушкину комнату. Я робко попросил, как о великом и невозможном счастье:

- А нам можно с вами?

Просил Параскевушку я, а не брат, потому что я чувствовал, что она меньше любит брата. Я решил это потому, что слышал, как она раз говорила няне про брата:

- Боек, нянюшка, больно боек, - и хоть няня защищала брата: "Дитя, мол, что с него взять!" - Параскевушка нашлась, что сказать: - Все, нянюшка, дети, а одно бывает - дитя тихое, а другое - бой боем. ‹…›

Я думаю, что брат чувствовал, что Параскевушка больше любит меня, и при ней больше помалкивал. А мне было стыдно, если я замечал, что брата любят меньше меня, потому что нас отец, ни мать не "делили", и мы жили дружно, и большинство игрушек - у нас были "общие": когда кому-нибудь из нас дарили новую игрушку на рождение или именины, то или и другому, не-имениннику, - тоже что-нибудь дарили, или получивший игрушку заявлял: "эта будет общая!" - и самые веселые игрушки были общие.

- Можно, - отвечала на мою просьбу Параскевушка, и мы пошли с братом за нею в бабушкину комнату. Оба мы притихли.

8*

115

Бабушкина келья была еще тесней, чем "светлица" и келейницкая. Она казалась еще меньше оттого, что в ней всегда стоял полумрак: единственное окно было занавешено сплошь частой кисеей, а пониже еще и темно-зеленой занавесочкой; даже одна из ставень, за окном, была закрыта.

В переднем углу у бабушки стояла дубовая божница, а в ней, при свете трех лампад, двух висячих и одной стоячей, на деревянной подставке, - тускло сверкали серебряные и золоченые оклады икон и темнели лики. Перед божницей стоял аналой, покрытый пеленою из синего шелка, вышитого белыми розами, а нем лежала толстая, закапанная воском, псалтырь; открытую страницу пересекала широкая закладка из бумажной канвы, шитой шелками, с концами из малиновых лент. Перед аналоем был раскинут маленький, шитый тюльпанами коврик. По стене, примыкая к божнице, были еще две дубовые полки, устланные белыми строчеными полотенцами.

Мать Параскева положила поклон перед аналоем и нам приказала положить, приняла с аналоя лежавшую на книге икону - и принялась уставлять ее на нижней полке. А мы смотрели и дивились. Чего только не было на двух этих полках! Был деревянный, пятиглавый с золочеными крестами, храм, непонятным образом вмещенный в обыкновенную стеклянную бутылку, - а пробка была у нее в виде синего купола с крестом. Подле стояла вытесненная из дерева фигура сидячего монаха: весь в черном, с белыми крестами на куколе и на епитрахили, опустив глаза, сложив руки, сидел он, и нельзя было понять, мертв ли он, или спит, или погружен в молитву…

- Он умер? - шепнул мне на ухо брат.

- Спрошу, - еще тише отвечал я, но долго не решался спросить. Все-таки спросил.

- Нет, он не умер, - ответила мать Параскева. - Нил Преподобный - это столобенский угодник. На озере, на острове, подвизался. Угодники Божии не умирают. Они уснут смертным сном, а Господь их в царстве небесном разбудит. Со ангелами, со архангелами.

- Ангелы не спят, - вздохнув сказал брат.

Я с тревогой посмотрел на келейную, но она похвалила брата:

- Вот верно сказал. Ангелы сна не знают. Умник.

- Они нас хранят, - сказал я.

- Да, нас хранят. В молитве как сказано: "Ангеле Божий, хранителю мой святый… " Значит, когда же ангелу спать?

… А рядом с деревянным черным старцем стояло деревянное же распятие. Мы долго смотрели на него. У креста стояли, раскрашенные яркими красками, Божия Матерь и апостол Иоанн, и воины в касках, со злыми лицами и раскрытыми широко ртами, в которых виднелись белые и крупные, как камешки, зубы. На Спасителе был терновый венец, а из боку у него текла кровь - алой, острой струйкой по белому, как снег, телу. Гвозди черными большими выпуклыми точками крупнели на ладонях и ступнях Спасителя. От лампады на Распятие падал свет - бледный, аловатый, грустный, - и нам было страшно и жутко смотреть на Господню муку.

- Мух бьешь, небось? - внезапно обратилась к брату Параскева, приметив, что он не отрывает глаз от Распятия.

Он ничего не ответил, - и нам стало еще страшнее.

- А вот и нельзя! - резко сказала Параскева. - Нельзя! Бить нельзя. Знаешь, что было? Видишь, коими гвоздями Господа пригвоздили ко кресту? Страшные, черные, ржавые. Пригвоздили ручки и ножки, а злобе все мало: "Давайте, - первосвященники, собор сатанин, говорят, - давайте в грудь Ему, в самое сердце, гвоздь вобьем самый ржавый: Ему больней будет, и крепче ко кресту прибьем". И велели принести гвоздь. А мушка это услыхала - черная мушка, большая, жужжалка крупная - пожалела Спаса Господа, и к Нему на тело пречистое, о то самое место, где сердце, и села - и сидит недвижно, не шелохнется. Пришли воины с гвоздем, видят: шляпка от гвоздя у Господа на груди видна, - и говорят первосвященникам: "Что ж вы зря нас гоняете? Злоба ваша, видно, ослепла: смотрите, и так в то са-

мое место, куда хотите, гвоздь уж забит: вот и шляпка торчит!" Смотрят первосвященники - и правда: шляпка видна. Воины гвоздь закинули за гору, за Голгофу, а мушка-жалостница, пока Господь на кресте висел, все время на груди у него просидела. Так гвоздь в сердце Господу и не вбили. Вот и нельзя мух бить… Понял? Нельзя! Мы молчали.

Она сняла букет засохших трав, тщательно перевязанный лентой, и показала его нам: будто бусинки желтели на увядших стеблях:

- Это - плакун-трава*. Когда мать - Пресвятая Богородица шла в горести с Голгофы и капали у нее слезки на землю, - ни одной слезы мать-земля не пропустила, все до одной сохранила, и выросла плакун-трава, будто от горя к земле пригибается, - и слезки пречистые на ней окаменели.

Она провела нам по лицу пучком сухой травы - и сказала, убирая пучок на полку:

- Это для здоровья. Чтобы глазки не плакали. Господь всякую слезу на небо берет, а ангел им счет ведет. Ни одной слезы несчитанной нет.

- А животные плачут? - спросил я.

- А ты думаешь: нет? Конечно, плачут. Только их слезы другой ангел, чем людские, считает - и не в людской счет они вписаны, а в особый.

- А зачем? - спросил я.

- А затем, что в оный день ангел их Господу представит.

- Какой оный?

- Оный - судный. На Страшном Суде Господу весь звериный счет покажет, сколько какой зверь от человека потерпел и слез пролил, и с человека того Господь каждую слезу звериную взыщет…

Брат положил мне руку на плечо.

- И Васька плачет? - сказал он и покраснел.

- Плачет, - сказала Параскева, - только не от горести, - бабинька его любит, обидчиков ему нет, - а стареет - оттого и плачет… А вы попомните мое, старухино слово: никакого зверя не обижайте: звериная слеза тяжелая. Она с человека взыщется. Зверь молчит, а плачет: в слезе его слово, и ангел слово это слышит…

Параскева присела на скамеечку возле бабушкиной постели. А мы сидели возле, на горбатом тряпичном коврике.

Еще давно мы заприметили: на высокой скамеечке, стоявшей поодаль от кровати, спал большой, рыжий с белым, кот: голову положил на вытянутые передние лапы, а хвост свесил с скамейки; морда рыжая, только на лбу белое пятно в грецкий орех, - волосат: усы длинные, как две белые струйки, бегут в разные стороны, и на щеках кустики волос торчат, и в бровях волос, как фонтан, бьет, а нос - розовый и свежий, как лепесток розана. Видели мы: не поднимая головы, повел глазами - крупные, желтые, как желтый топаз с изумрудными вставочками, с изумрудной гранью, - повел на нас глазами недовольно и сонно и опять заснул. А когда Параскевушка уселась на другой скамейке, близ его, котовой, скамьи, он поднял голову, повел носом, зевнул, слез со скамьи, потянулся в самую долгую растяжку - перед матерью Параскевой - и, мурлыча, вспрыгнул - с осторожностью - ей на колени.

- От кого же это мне, сударь кот, денежки получить? - промолвила она ему. - Ну, говори, от кого?

Она водила рукой по шерсти, а он пел долгую, тягучую, как старое доброе вино, песенку, и то жмурил, то приоткрывал умные свои янтарные зрачки, сверкавшие в полутьме изумрудами.

- Не считаны еще те денежки, которые нам с тобою получать, сударь кот! Верно тебе говорю, верно, Василий Иваныч…

Никогда не слышали мы таких разговоров с котами. Наш домашний Васька попросту ловил мышей, ел печенку, бегал с нами в прятки, пел нехитрые песенки - и никто с ним никогда не разговаривал. Мы, дивуясь, слушали Параскевушкин разговор.

* Плакун-трава - трава, от коей плачут бесы и ведьмы; корень ее собирают в Иванову ночь, и он хранит от соблазна.

А Параскевушка продожала:

- Без денег хороши, сударь Василий Иваныч, - деньги в мир ход, а к монахам теход: в миру денежка звенит, а в монастыре, как тля, тлит…

- Урлы, урлы, урлы-рлы-лы - у-рлы! - отвечал кот, - правда, отвечал, потому что он притишал, а то и вовсе сводил на нет свою песенку, пока Параскевушка с ним говорила, а только что она умолкала - он заводил тягучей и громче покойную свою песенку - умную песню. И спина у него изгибалась приятною мягкой волною.

- Прожили без денег, сударь Василий Иваныч, и, Бог даст, доживем без денег. Будут добрые люди - будет и молочко тебе, - будут, будет, - она ласково и размеренно водила по спине кота худой своею рукою.

А мы, не сводя глаз, присев на корточках, смотрели на кота. Изумрудные огни в глазах у него то еле мерцали, то наливались острым, глубоким светом. А рыже-белая спина все выгибалась и опускалась, опускалась и выгибалась, как гребень вечной волны. И вдруг кот закашлял, вытянув морду, закашлял сухим, старческим кашлем, с передышками, сменявшимися новым кашлем, - и глаза его сделались еще умнее, и весь он вытянулся от напряжения.

- Старики мы стали с тобою, кот Василий Иваныч, - сказала грустно Параскева, - копеечки за нас не дадут. Что на меня глядишь? Стар, сударь, стар.

Кот свернулся в клубок и затих.

- Ишь, и поседел…

Тут мы с братом ахнули от удивленья и нагнулись на корточках над котом.

- Как поседел?

- А вот, изволь, гляди, батюшка, - сказала Параскевушка и указала на темя кота. Оно было густо-рыжее в коричнету и лоснилось, но там и сям виднелись на коричнете - белые волосы, котова седина. Параскевушка погладила кота по голове и сказала со вздохом:

- Зима-то для всех равно, батюшки мои, приходит: и для человека, и для зверя. Всех снег серебрит, а посеребрит, посеребрит, полежит снежок на головушке, - и в могилку.

Она пригорюнилась на минутку, встала со скамейки и перенесла кота на его скамейку.

- Ступай-ка полежи, сударь, а я тебе поесть принесу. Но удивлениям нашим не был еще конец.

Параскевушка открыла ящик бабушкина комода и вынула оттуда тяжелый серебряный портсигар. На крышке портсигара, под слюдою, была миниатюра; на слоновой кости был изображен большой рыже-белый кот; он лежал на всех четырех лапках и смотрел чуть прищуренными желтыми глазами.

- Вот какой молодец был сударь-то наш кот! - сказала Параскевуш-ка, показывая нам портсигар. - Молодец был и красавец.

- Это Васькин портрет? - сказал брат.

Он смотрел то на Ваську, то на портсигар и не верил глазам.

- Портрет. Художник писал. По заказу.

- А почему?

Но Параскевушка спрятала портсигар и отрезала:

- Долга песня. Вырастешь - узнаешь.

Ах, это "вырастешь - узнаешь!" Часто мы это слышали - и не было ничего хуже - слышать это от папы, от мамы, от няни, от всех старших.

Почему снят был с Васьки портрет? почему на портсигаре? почему портсигар у бабушки? "Вырастешь - узнаешь!"

Няню мы спрашивали обыкновенно после этих слов: "А когда я вырасту?" - и она отвечала: ‹"›Когда будешь большой". - "А когда буду большой?" - "Когда вырастешь". Ничего из спрашивания не выходило, но тут было так интересно, так все таинственно: кот седой; кот кашляет - и он же молодой, красками, на портсигаре - что я уж хотел задать Параскевушке вопрос, когда совсем неожиданно отворилась дверь из светлицы, и вошла сама бабушка. Завидев ее, кот осторожненько слез со скамейки и пошел к ней,

тихо мурлыкая. Подойдя к бабушке, он потерся мордочкой о нее, поджал лапки и лег на полу.

- Куда приплелся? Лежал бы, - сказала бабушка. Но тут же заторопилась:

- За вами я пришла, милые, - пойдемте-ка: отец архимандрит благословит вас.

А нам не хотелось идти из бабушкиной комнаты. Столько вопросов хотели мы задать бабушке, а главное, главное - спросить о коте. Но бабушка зорко оглядела нас обоих с ног до головы, оправила на Васе рубашку, провела гребнем по моему непокорному вихру на макушке, посмотрела на наши руки: чисты ли, - и повела нас с собою в светлицу, а кот поплелся недовольно на свою подстилку.

В светлице за столом было полно народу. Тут были мама, отец в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, Анисим Прохорыч с золотой медалью на шее, две-три важных монахини, игуменья с золотым крестом на груди, а поодаль от всех, - с промежутком, - на кресле сидел важный седой монах с длинною бородою, в выпуклых очках, с несколькими крестами на цепочках и на лентах на груди.

К важному монаху подвела нас бабушка, сперва меня, потом Васю, и сказала:

- Вот, отец архимандрит, внуки мои! Благословите. Архимандрит привстал с кресел, благословил нас белою пухлой рукой и

дал ее поцеловать. Мы, получив благословение, стояли перед ним, брат рассматривал его ордена, а он, обернувшись к отцу, сказал:

- Божие благословение, Вам ниспосланное, вижу в сих чадах, почтеннейший Николай Иванович…

Отец был простой человек и отвечал просто:

- Бога благодарю, ваше высокопреподобие: ребятки хорошие.

- По молитвам матушки, - продолжал архимандрит, - Бог поможет, и возрастите, и образуете, и утешение получите, яко Иосиф. Чада утешительны к старости…

А брат, любитель и знаток военных отличий и орденов, жаловавший ими щедро своих оловянных и деревянных генералов, смотрел на архимандричьи кресты на орденских лентах, - смотрел и думал и, насмотревшись, прямо и просто спросил архимандрита:

- Вы - генерал?

Я видел, как отец улыбнулся и спрятал улыбку, игумения покачала головой, мама недовольно посмотрела на брата, а бабушка - маленькая и тихая - зашептала что-то брату, и голова у нее тряслась от старости и усталости хлопотного дня.

Архимандрит спокойно и вразумительно отвечал брату:

- Ордена даются, милый мой, не одним тем, кто воинствует оружием, но и тем, кто подвизается в духовной брани…

Брат ничего не понял из этого объяснения и, вероятно, запомнив из всего только одно слово "оружие", простодушно спросил:

- Вы были на войне?

- Не был, милый, не был, - несколько уже досадливо отвечал архимандрит. - Я не генерал, - и обратившись к матери, сказал: - Простота детская!

Не помню, что ответила ему мать.

Брату было неинтересно дальше спрашивать, и он не любил быть среди незнакомых взрослых, и не знал, можно ли идти ему, или нет; и я не знал, - но пока мама отвечала что-то архимандриту, а тот ей, брат вдруг что-то вспомнил, глазки у него заблестели и, подбежав к бабушке, он громко заговорил:

- Бабушка, бабушка, а что я вас хочу спросить!

- Что, милый?

Старушка с любовью смотрела на него и ждала, а он на минутку потупился и притихшим голоском сказал:

- Бабушка, вы - старица?

Взрослые переглянулись и улыбнулись, старшая монахиня что-то шепнула с довольным видом игуменье, а та - матери, бабушка же закивала головою, с ласковым упреком глядя на брата:

- Нет, милый, я не старица, - я простая старуха, - больная, да старая, да грешная.

Она была смущена и подавлена.

Мама обернулась к нам из-за стола и сказала:

- Поклонитесь, дети, поблагодарите за внимание и идите к няне. А няня была уже в дверях.

В это время - гулко и весело полоснул воздух первый удар монастырского колокола, звавший к вечерне. Все перекрестились.

Гости встали из-за стола. Все пошли в церковь. После вечерни бабушка провожала нас до святых ворот. Она перекрестила нас дрожащею рукою и поцеловала в лоб, и когда брат крикнул ей с пролетки:

- Бабушка, ты приезжай к нам! Она ответила с грустью:

- И, милый, бабушка сидячая стала - камешком на месте лежит. Ты-то к бабушке приедешь ли?

- Приедем! - крикнули мы с братом. Нам стало ее почему-то жаль.

- Приедем! - повторили мы.

Долго мы оглядывались на монастырь. Бабушка стояла в воротах и крестила нас.

А в верху нашей пролетки - мы ехали с няней и со Степаном на второй пролетке, - уже заветный "бабушкин кулечек".

Кулечек позволялось развязать лишь на другой день, - "а то и так вас бабушка залакомила", - но мы знали, что там было: были всякие сласти и еще какие-нибудь бабушкины особые подарочки: либо бисерный кошелек, либо бисерная же вставочка для перьев, либо рамочка, оклеенная золотой бумагою и раковинками.

Нас рано уложили спать, раньше обычного. Нам велено не разговаривать в постелях и скорее заснуть. Мы устали за день. Сами слипаются веки, они тяжелы, налиты усталостью и падают одна на другую. Сон ходит совсем близко. Беспрестанно заглядывает он в кроватки, а Дрема уж и заглянула и осталась в кроватках. Но есть кое-что и посильнее их, - и вот брат явственно выговаривает из своей кроватки:

- А бабушка курит!

Нам обоим - и ему, сказавшему, и мне, слушающему, - страшно этих слов, но он говорит, а я слушаю. Я молчу, но он чувствует в моем молчании самый настоятельный, нетерпеливый вопрос и отвечает:

- Оттого у нее портсигар. Она курит.

Но все это так невозможно, так странно, так ужасно думать и сказать так про бабушку, что я, в слезах, говорю торопливо, давясь словами и слезами:

- Неправда, неправда! Монашки не курят! Портсигар - так. Он - просто. Нельзя… про бабушку… Неправда!

Я всхлипываю, пряча голову под подушки.

Брат молчит. Он долго молчит. И я знаю, что он этим молчаньем не только отказался от своих слов, но ему жалко и меня, и бабушку, и он сам, наверное, заплачет…

Но мы - свое, а Сон и Дрема - свое. Они не мешкают. Дрема совсем подобралась к нам под бочок, и от нее идет такое тепло, что не хочется больше ничего, кроме тепла и покою. А Сон наклонился над нами, и тихо пальцами, - а пальцы у него длинные, мягкие, невидимые, - закрывает нам веки, и дышит на нас, а в его дыхании - покой, нега, темнота.

И мы засыпаем.

ЛЕВ КОТЮКОВ

И РАЗЛУКИ НЕ ЗНАЕТ ГОСПОДЬ…

СЕВЕРНЫМ ЛЕТОМ

Эта жизнь, как северное лето, Как осколок льдинки в кулаке. И уходит молодость до света Лунною дорогой по реке.

А любовь у края белой ночи Всё молчит над берегом одна. И напрасно кто-то там бормочет, Что любовь без старости нужна.

И душа с мечтою молодою Прозревает дальние века. И нисходят с Севера грядою В седине громовой облака.

И дорога лунная пропала. Но не стоит плакать оттого, Что душе и молодости мало, Что любви не надо ничего…

КОТЮКОВ Лев Константинович - известный русский поэт, уроженец Орловщины, автор многих поэтических книг, член Союза писателей России

* * *

Не ведаю: где нынче быль и небыль. Стою во тьме у замерших ракит. Снежинкою с невидимого неба - В огонь времён душа моя летит.

А время - в бесконечном невозможном, И время до рождения - во мне… Душа-снежинка на ладони Божьей Не тает в грозно-яростном огне.

В ГЛУШИ РЕЧНОЙ

В речной извилистой глуши Печальны тёмные растенья. Печаль мирская - смерть души, Печаль о Боге - свет спасенья.

И росы падают с небес, И сердце в трепетной остуде… Но слышу я: наперерез Спешат неведомые люди.

Во мне - небесная роса Преобразится в кровь Господню. Я выхожу на голоса Из дня грядущего - в сегодня.

И смотрит в душу мир иной, Забывший в водах отраженье. И никого передо мной, Лишь в травах смутное движенье…

/Г/ГУ/

ДМИТРИЙ ИГУМНОВ

ВЫБОРЫ

РАССКАЗ

Давно это было - в советское время…

Был у меня закадычный друг Игорь Соломин. Вечерами, особенно в субботу или в канун праздников, собирались у него на квартире. Травили анекдоты, пели полувоенные и полублатные песни, спорили… Всё это, конечно, под водочку. Нет, не пьянствовали, но в подпитии находиться случалось. Больше, конечно, рассуждали о девчонках. Но не только о них. Затевались иной раз споры политические.

Жил Игорь в то время со своей матерью и старенькой тётушкой Марией Ивановной. Тихая и наивная Мария Ивановна самозабвенно любила своего единственного племянника. Кроме того, она очень почтительно относилась к военным. Это обстоятельство давало повод племяннику подшучивать над тётушкой-старушкой.

- Вот представь, тёть Мань. Останавливается у нас перед домом чёрная "Чайка". Выходит из неё сам маршал Будённый… - В такие моменты поддатенький племянник старался не только интонациями, но и жестами красочно дополнить воображаемую картину. - Входит к нам Семён Михайлович, опускается на одно колено и, крутя усы, говорит: - Дорогая Мария Ивановна, предлагаю вам руку и сердце!

Мы хихикали, а бедная старушка чуть ли не со слезами на глазах махала на племянника руками:

- Ты что! Ты что, Игорёк? Разве можно такое представить!

ИГУМНОВ Дмитрий Васильевич родился в Москве в 1937 году. Служил на Балтийском флоте. Окончил Всесоюзный заочный энергетический институт. В настоящее время преподаватель Московского института радиотехники, электроники и автоматики. Автор книги прозы "Рыжий". Живёт в Москве

Так вот, однажды, в канун выборов в Верховный Совет СССР, возник у нас "политический спор" - о существующей системе народного волеизъявления. Я на хмельную голову горячился и утверждал:

- Если кому-то не нравится кандидатура депутата - вычеркни. И предложи другую кандидатуру!

- Ну вот и попробуй, - возражал мне наш общий с Игорем приятель Борька Березкин.

- И попробую! - не унимался я. - Вот пойду завтра и сделаю, как хочу!

- Флаг в руки, - иронично поддержал Игорь и, ударив по гитарным струнам, с надрывом запел:

Держась за Раю,

Как за ручку от трамвая…

На следующее воскресное утро моя решимость проявить гражданское волеизъявление не пропала. Часов в десять я уже был на избирательном участке. Зарегистрировался, взял бюллетень.

Как на всяких свободных выборах, у нас в то время были предусмотрены специальные кабинки. В такую кабинку мог зайти каждый избиратель и втайне написать в бюллетене, что хочет. Но желающих практически не было. Зачем? Проще сразу пройти от регистрационного стола избирательной комиссии к урне и бросить в неё бюллетень. Все ведь всё понимали…

Так вот, я взял бюллетень, повертел в руках - и шмыг в кабинку. Сразу закрыл в ней шторки, а в небольшую щелку между шторками решил понаблюдать. Смотрю, в зале все присутствующие замерли. Прямо-таки немая сцена из "Ревизора". Небось, думают: "Во псих! Чего бы не натворил!"

В кабинке на столике лежала шариковая ручка, привязанная бечёвкой к стойке. Но я подготовился к выборам основательно - имел свою. Я здорово волновался, и всё же… Всё же вычеркнул из бюллетеня фамилию какого-то претендента на депутатский мандат. Вычеркнул, но тут же стал колебаться. Сам-то я колебался, а рука моя взяла, да и написала имя нового претендента: "Мария Ивановна Соломина".

Вышел я из кабинки, подошёл к урне. Тишина в зале гробовая. Все глядят на меня настороженно. Рядом с урной стоит милиционер и смотрит подозрительно - готов в любую минуту арестовать. Тут мне по-настоящему стало страшно. Но пути назад нет.

Как очутился на улице - не помню. Отошёл от избирательного участка метров на пятьдесят и решил проверить: нет ли за мной слежки. Нагнулся, якобы завязываю шнурки на ботинках, а сам гляжу за спину. Вроде всё спокойно, народ идёт по своим делам. Ну, слава Богу, пронесло!

Пришёл домой. Хотел заняться делами - не могу. Все мысли, все чувства только о выборах. Вот угораздило! Похандрил я немного, душевно помучился, а потом махнул рукой, пошёл в магазин, купил бутылку водки и поехал к Игорю.

В квартире Соломиных - уже застолье. Собрались друзья, пели под гитару:

А мне мерещится, Что водка плещется…

Мария Ивановна хлопочет у стола. Игорь угощает друзей. Атмосфера сердечная. О вчерашнем разговоре все и забыли.

Но я не забыл! Посидел, выпил стопашку-другую водки и сказал:

- Я слов на ветер не бросаю!

Тут все вспомнили мои вчерашние заявления. Стали расспрашивать, что да как.

- Неужели решился? Вычеркнул? - удивлялся Игорь.

- И вычеркнул и вписал! - гордо отвечал я. Все загалдели:

- Кого? Кого вписал?

Я держал паузу. А когда нетерпение достигло предела, голосом диктора Левитана торжественно произнёс:

- Мария Ивановна Соломина! Тишина за столом повисла враз.

- Значит, моя тётя Маня может стать государственным человеком? - как-то сдавленно, не то смеясь, не то ужасаясь, произнёс Игорь.

Опять - оглушительная тишина.

Тут бац - послышался глухой удар об пол. Все вскочили из-за стола. В дверном проеме лежала Мария Ивановна. Вероятно, моё известие она услышала тогда, когда входила в комнату.

Началась суета, поднялся шум. Побежали на улицу к телефону-автомату вызывать неотложку. "Скорая помощь" приехала быстро и после краткого осмотра забрала Марию Ивановну в больницу.

Сколько уж лет прошло, а сирена той "Скорой помощи" до сих пор звучит у меня в ушах!

На другой день я стал названивать в справочную службу больницы. Совесть жгла - как там здоровье Игоревой тётки? Но и тут вышла закавыка: Марию Ивановну положили в реанимацию, а оттуда информацию могли получить только ближайшие родственники. Так я и промучился несколько дней, проклиная наши выборы.

К счастью, Марию Ивановну вскоре выписали из больницы. Но душевное спокойствие, как потом мне рассказывали, вернулось к ней не скоро.

Я уже больше не бывал в квартире Соломиных. Несколько раз встречал Игоря на улице, но даже поговорить не находилось о чём.

Давно это было - в советское время.

Теперь у нас другие выборы. Демократические.

КУКУЙ

РАССКАЗ

Светлой памяти Валентины Сергеевны

Был вечер. Из плотного серого тумана выступали чёрные крыши изб и кроны деревьев, а остальное - не видать. Из печных труб вылетали искорки: наступивший в то лето холод понуждал селян топить печи. Из нескольких изб деревни не топилась печь лишь в одной. Я уже знал, что это дом Клавки Кукуихи, но ещё не знал, почему хозяйка не разводит огонь.

Было жутковато. Но я всё же решил не поддаваться всякой чертовщине и возле плетня продолжал путь в направлении леса. Очень хотелось доказать, прежде всего самому себе, что рассказы местных жителей о всякой нечисти, ютящейся поблизости, есть сущая ерунда, и не более того.

Сразу за огородами, отделяя их от леса, проходила грунтовая дорога. В то гнилое лето дорога превратилась в грязную канаву, так что перейти её можно было только в высоких резиновых сапогах. Кое-как преодолев эту преграду, я вышел на знакомую мне лесную тропку и с замиранием сердца углубился в чащу.

Ещё утром мы с женой шли по этой тропке. Поскольку в это лето грибов и ягод почти не было, мы решили запастись хотя бы корневищами калгана, или лапчатки. Отвар из них хорошо помогает при желудочных хворях. Возле тропки росло множество кустиков калгана, и корневища некоторых из них приятно поражали своими размерами.

Дорога вроде бы была знакома. Но - это днём. Сейчас же, в густых сумерках, показалось, что я сразу сбился с пути. Прошёл ещё немного, и всё,

дальше - не могу. Какая-то неведомая сила заставила остановиться. Стою, смотрю, слушаю.

Ждать пришлось недолго. Со всех сторон засветились и замельтешили точки-огоньки. Перемещались они по замысловатым траекториям и, как мне показалось, общались между собой. При этом слышался то ехидный смех, то недовольное ворчание, то нечто похожее на хрюканье.

Ну, хватит с меня! Твёрдо знаю, что всего этого быть не может! Но ведь вижу, ощущаю! Видимо, материалист я хренов. Понемногу начал пятиться, а вскоре кинулся прочь из леса. Всё время казалось, что за мной кто-то гонится.

У кромки леса я заставил себя оглянуться. Вакханалия мерцающих в туманной мгле существ продолжалась. Всё же хватило мне духа отчитать себя напоследок: "У страха глаза велики". Ну, и всё. Быстрей в дом. Хватит с меня этих экспериментов.

В деревенской горнице, освещённой тусклым светом керосиновой лампы, за столом сидели женщины и играли в карты.

- Ну, что? Подурили тебя малость? - очень буднично спросила одна из них, которую звали тётей Дуней. - Седай лучше к нам, целее будешь.

.Вообще-то я самый настоящий городской житель. И в детстве, и в юности, да и всегда жил и сейчас живу в городе. Помню, еще подростком завидовал ребятам, у которых в деревнях жили бабушки. Туда, на деревенское раздолье, уезжали многие из них на все лето. Вот это действительно каникулы: купайся, сколько хочешь, загорай, отсыпайся, ходи в лес за грибами. У меня тоже была любимая бабушка, но она была коренной москвичкой и знала о деревенской жизни не больше моего.

И вот я стал взрослым человеком. И даже женился. Моя жена Валя в детстве не раз гостила в далёкой деревне, откуда родом её бабушка. Правда, теперь бабушка жила в городе, но в деревне остались две её сестры.

- Нас примет тётя Дуня или тётя Нюша, - сказала Валя, зная о моей мечте детства. - Вот в отпуск и поедем.

.После мытарств долгой дороги - поезд, автобус, пеший путь, переправа через реку - наконец-то, околица нашей деревни.

У крайней избы стояла высокая старуха, прикрывающая рукой глаза от солнца. Это оказалась одна из сестер Валиной бабушки - тётя Дуня. Как она могла догадаться не только о дне, но и о часе нашего приезда?!

- А так, - незамысловато ответила она на мой вопрос. Что ж, пришлось удовлетвориться.

В первые дни нашего пребывания в деревне стояла солнечная погода, или, как говорила тётя Дуня, "вёдро". Потом небо затянули свинцовые тучи, и пошли дожди. Такое состояние природы тётя Дуня называла "погода".

Несмотря на солидный возраст, тётя Дуня выглядела статно: высокая и худая, с волевым выражением лица и уверенными движениями. Обладала она жёстким и колючим характером, была крайне самоуверенна и изрядно жадновата. Её младшая сестра тётя Нюша ростом была почти вдвое ниже. Суетливая, но при этом тихая, наивная, добрая-предобрая. Обе сестры были вдовицы. Муж тёти Нюши погиб на фронте, а муж тёти Дуни, хоть и вернулся с войны, но вскоре умер от перенесённых ранений и контузий.

Всего в деревне осталось семь домов. Жили в них преимущественно старухи. Лишь в самом центре высился добротный двухэтажный дом, в котором жила "полная" семья Кокиных: муж, жена, трое детей и мать-старуха. Имелись у них две коровы, тёлка, овцы, домашняя птица. В общем, жили они зажиточно. А ещё все местные считали, что старуха в семье Кокиных настоящая колдунья. Впрочем, и помимо этой старухи, Насти, сверхъестественного в деревне было предостаточно.

Меня очаровала здешняя речка: чистейшая вода, отмели, перекаты и омуты.

- Чего ты всё полощешься в воде? Нашёл себе дело, - недовольно говорила тётя Дуня. - Да и ходишь потом без порток. Не робёнок ведь. Срамота, да и только.

- Так я же купаюсь! А как иду в избу, так сразу и оденусь, - отвечал я.

- Действительно, тётя Дуня, не купаться же в одежде, - поддерживала меня Валя.

- Купаться, купаться… Можно и не купаться. Ведь мужик уже. От реки до избы рукой подать!

- Ну а зачем тогда река, если в ней не купаться?

- А затем! - Тут наступила пауза, после которой тётя Дуня въедливо спросила: - А тебя ишо никто в реке не покусал?

- Кто меня должен покусать?

Тут вступила в разговор тётя Нюша:

- Ой, а ты ишо не знаешь? Ведь у нас в реке нечисть водится - молокосос. Дуняш, расскажи!

Тетя Дуня опять строго держала паузу. Мы терпеливо ждали.

- Узнала я об нём ишо до войны. Стала наша корова приходить каждый вечер пустая, без молока. Мы к пастуху, мол, кто смеет её доить? А он божится, что никто. Стали мы тогда все следить за коровой, - окая, рассказывала тётя Дуня. - Пастуха звали Егором. Он и углядел. Когда стадо шло через реку по броду, наша корова остановилась посередке и ласково так замычала. Егор уверял, что до брода вымя коровы было полное, а опосля - пустое. У него глаз намётан. Ну а сам мужик он был ничаго, видный.

- Всё к тебе, Дуняша, приставал, - заметила тётя Нюша.

- Тебе на зависть, - строго обсекла младшую сестру тётя Дуня. - Углядел Егор, что какая-то сволочь в воде вытягивает молоко из нашей коровы. Чего делать? Пошли к катюхиному Ефиму. Рыбак он был ловкий. Говорим, мол, так и так. Помоги. Ефим, похоже, уже слыхал, что завёлся у нас в реке оборотень-молокосос. Обещал изловить эту нечистую рыбину. С неделю, наверно, он охотился. Не одну курицу извёл на приманку. И вот однажды перехитрил Ефим молокососа. Тот цапнул курицу, а в ней большой крючок. Стал Ефим тащить за веревку свою добычу, а сил не хватает. Заорал: "Помогите!" Прибегла Катюха. Тянут вместе, а всё никак. Тут как вода забурлит, а из неё явилась голова как у сома, но с рогами. Ефим и сам не рад: чего связался с нечистой силой. Рыбина вся извивается и жутко кричит. Бросились Ефим с Катюхой наутёк.

- Ну, а что потом? - поторапливала рассказчицу Валя.

- А то! - Только матом его надо покрывать, только матом. В ентих случаях только матерщина помогает.

Но старшая сестра и тут урезала её:

- Кто был, говорить нельзя! Поняла?

- Куда потом делись и крючок, и веревка, и курица? - с насмешкой поинтересовался я.

- Куда, куда? Небось, сожрал всё. Зато вот корова образумилась.

- А вот прошлым летом на Казанскую прихватил он лодку, на которой мы с бабами плыли, - сказала тётя Нюша.

- Ой, тётя Дуня, расскажите, пожалуйста, - Вале понравились такие рассказы.

Тётя Дуня неспешно повела речь об очередной встрече с нечистью.

- Плывём, значит, мы с бабами. Праздник престольный - Казанская. Все в праздничном состоянии… Только минули поворот у Филиппова ручья, а лодка раз - и осела, и никак. Гребём-то в две пары вёсел, а всё ни с места. Бабы заволновались, закричали. А ему хоть бы что! Вцепился сзади и держит лодку. Ладно бы озоровал молча, а он-то всё по-козлиному ещё блеет. Бабы голосят, а всё без толку. Все от страха враз забыли, чего делать надобно.

- И что в таких случаях надо делать? - не утерпел я.

- А то! Только матом его надо покрывать, только матом. В ентих случаях только матерщина помогает.

Хочу сказать, что первое, чем удивила меня эта деревня - полное отсутствие сквернословия. Бранной речи здесь никто не использовал. Ни стар, ни млад, ни мужчина, ни женщина, ни пьян, ни трезв. Говорили, конечно, на особый деревенский манер. Но чтоб матом - никогда!

- И вы ругались матом? - изумилась Валя.

- А то! Заорал он дурниной, да и отпустил лодку-то. Против русского мата он не устоит. Истинное средство против всякой нечисти.

Скромница тетя Нюша покраснела и при этом согласно кивала головой.

Унылыми тусклыми вечерами все садились за стол и играли в карты. Как назло, начались проблемы с электричеством: частенько гас свет. Приходилось спасаться керосиновой лампой. В сумраке деревенской избы рассказы тети Дуни о встречах с нечистью звучали жутковато.

- Были как-то на ярмарке. А вот на обратном пути получилась лихая встреча.

- С ним? - спрашивала Валя, уже поднаторелая "в дьявольщине".

- С кем же ишо? - Тетя Дуня глубоко вздохнула и немного помолчала. - Припозднились мы малость, но ночь, слава Богу, была светлая. Ехали прытко. Лошадь бежала проворно.

- Лошадь-то Мальчиком звали, - добродушно вставила тетя Нюша. Тетя Дуня ее будто и не услышала.

- Едем, значит, мы, едем. Уже приехали к оврагу, и с того края виден дом Катюхи. И тут как вцепится он в задок телеги - и всё. Лошадь, бедная, ржёт, бьётся, а всё на месте. Чего тут не понять, всё ясно. Полютовать ему захотелось. А меня злость такая взяла: и так поздно едем, а он ишо вздумал озоровать.

- А вы бы матом! - в один голос выкрикнули мы с Валей. Тётя Дуня строго взглянула на нас.

- То-то и верно. Тогда понесло меня изрядно. Порассказала ему про матушку всё, что знала. При том хлещу его кнутом, хлещу. Тут он перестал орать блажью, захрюкал по-свинячьи и убёг куда-то.

Хотя я сомневался в правдивости рассказа, всё же шепнул на ухо жене:

- Какое чудо вершит русское слово против нечисти.

Уже подходил к концу наш отпуск. Теперь мы не знали, как выбраться из нашего деревенского заточения. Всё кругом было затоплено, даже по единственной деревенской улице приходилось передвигаться с трудом. В отдельных местах грязная жижа доходила почти до колен. Машины и в погожее лето приезжали сюда редко, а сейчас не ходили и подавно. Оставалась единственная транспортная артерия - река. Приходилось надеяться на оказию; бывали случаи, когда приходили по реке моторные лодки в нашу деревню.

- В воскресенье должон заехать Михаил, егерь с района, так что вас и захватит, - с радостью, что может нам помочь, уверяла тётя Нюша.

В последний наш деревенский вечер мы с Валей, невзирая на хляби, решили прогуляться. Тётя Дуня с тётей Нюшей неожиданно для нас согласились составить компанию. Дорога деревенская мало подходила для пеших прогулок, но в некоторых местах между избами лежали деревянные мостки. Мы не спешили. Шли под аккомпанемент разговоров на случайные темы.

Когда оказались против дома Клавки Кукуихи, моя Валя громко вскрикнула. Вскрикнула и обеими руками указала на небо над лесом. По тёмному небу летел огненный шар. Был он ярко-оранжевого цвета и в диаметре не меньше футбольного мяча. Когда он оказался над деревенскими крышами, тут и я вскрикнул. Тётя Нюша тоже замерла. Правда, без страха. А тётя Дуня буднично и спокойно сказала:

- Кукуй прилетел к своей Клавке.

Оказывается, муж Клавки Кукуихи, стало быть, сам Кукуй, как большинство деревенских мужиков, был убит на фронте во время Великой Отечественной войны. Однако, в отличие от погибших земляков, не канул в вечность, а стал прилетать в деревню в таком необычном виде. Огненный шар сделал небольшой полукруг над избой Клавки и юркнул в печную трубу.

- Под утро должон улететь восвояси, - добавила тетя Дуня. - Это щас он как шар, а войдёт в горницу и станет как человек. Нинка Кокина видала, как он выходил на крыльцо - в гимнастёрке, в сапогах.

- А что, он даже разговаривает с Клавкой? - в смятении спросил я.

- Стал бы он для разговоров прилетать. Спит он с Клавкой как с женой. Мужик, он и есть мужик. Только вот сколько лет он наведывается, а Клавка так и не брюхатела.

- А почему?

- А потому!

Я больше не стал задавать вопросов. Даже не узнал, откуда взялось это слово - Кукуй? Похоже, и Валя была так изумлена, что не нашлась, о чём спросить непреклонную тётю Дуню.

В воскресенье приплыл в деревню на моторке егерь Михаил. Мы перенесли свои пожитки в лодку, стали прощаться с гостеприимными хозяйками.

- Тётя Дуня, почему в вашей местности чудеса творятся? Существа какие-то, сила нечистая? Чертовщина разная. В городе такого нет.

- В городе люди хуже чертей! - отрезала тётя Дуня. А тётя Нюша улыбнулась и покивала головой.

Когда мы забрались в лодку, тётя Дуня и тётя Нюша вошли в воду и помогли сдвинуть лодку с прибрежного мелководья. Я сел за вёсла, стал выгребать на середину реки, а Михаил возился с мотором.

Валя сзади прислонилась ко мне и тихо спросила:

- Ну как, доволен? Посмотрел на глухую русскую деревню?

- Как в русской сказке побывал, - искренно ответил я. - Да, я вот посчитал число жителей в деревне, и, представляешь, получилось тринадцать. Опять мистика!

Михаил, наконец, завёл мотор. Нас оглушил рёв. И Валя почти в самое ухо прокричала мне:

- Не тринадцать, а четырнадцать! Кукуя не посчитал.

Лодка сделала полукруг и легла на курс. На берегу, у околицы деревеньки, затерянной среди русских просторов, остались две фигурки: высокой и властной тёти Дуни и маленькой доброй тёти Нюши.

h()}ll',{

СОГЛЯДАТАЙ

ПОЭМА

I

Кто мраку отхлебнул, тот о себе Узнал поболее иных непосвящённых…

Не пей до дна… А тени холодны. А за тенями тени, снова тени.

Кто наблюдал рожденье родника

в толкании, в биении сердечном,

тот помнит эту тайну тишины -

из тьмы сырой земли, из тла, из почвы -

ток жидкокристаллический. В нём дух

живой. В нём только истина и холод -

БЕРЯЗЕВ Владимир Алексеевич родился в Кузбассе в 1959 году. Поэт, эссеист, переводчик, публицист. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор книг "Окоём", "Могила Великого Скифа" и других, а также сборников стихов, книг очерков и эссе. В настоящее время - зам. гл. редактора журнала "Сибирские огни". Секретарь правления Союза писателей России и сопредседатель Ассоциации писателей Сибири. Живёт в Новосибирске

течёт, течёт… А ты - давным-давно лежишь на кочке дёрна мальчуганом, вниз головёнку свесил, всё глядишь на дно, следишь былинки и песчинки, что родничок тихонечко клубит, ключ что-то говорит тебе… Ледышка под ложечкою тает, и щемится от страха сладко сердце.

Больший страх - распахнутый колодец. Или погреб. Иль пыльное мерцанье чердака.

Повсюду кто-то есть. Повсюду кто-то… Повсюду - кто?…

Лишь взрослые дела закрыли эту чакру ожиданья, ты более уже не духовидец, из света в тень забыл перетеканье, забыл полёта дрожь и свист паденья… Но не совсем.

II

В античной простоте так много было детских откровений, был мир прозрачен, перенаселён соседними твореньями - дриады и нереиды мирно хлопотали; в священных рощах мудрые кентавры хранили эпос древних теогоний, сатиры виноградную лозу оберегали для дионисийских веселий необузданных. Сулили для смертных эти праздники свободу от тесных уз телесных…

Но, увы, Ирония - безверия сестрица - и эллинов сгубила. Голоса природы отступили, замолчали, лес и ручей, гора и луговина - всё перестало быть одушевлённым, пенаты отвернулись от своих былых любимцев.

Но осталось место, верней, страна - отдельная планета: в горах от Иртыша и до Байкала ещё живут герои древних саг. И каждый камень там вочеловечен, и дерево, и горная вершина, над очагами молятся хозяйки и тёсей* не пускают на порог. Там всё точь-в-точь, как было при Гомере, там я встречался и с его потомком, там за тобой всё время наблюдает через своих посланцев Хан-Алтай.

* духов (алт.)

В глуши дремучих гор, у Карагема, чей вал грохочет, как сарлычье стадо, чей вал быком ревёт в теснине моста, биваком стали мы у тополей прибрежных. А над нами нерушимо, как гребень звероящера зубчатый, отрог хребта пролёг, в его подоле, в семидесяти метрах от реки, на высоте пологой возвышаясь, как два щита, две каменные чаши, торчали гордо груди богатырши, что в гору погрузилась с головой, а ноги ей река замыла щебнем, по бёдрам же дорогу проложили, и только два сосуда полновесных нам старый миф оставил напоказ.

Те груди были местом поклоненья

и почитанья. Предки завещали,

что попусту нельзя здесь появляться,

кричать, шуметь и бражничать - ни-ни,

табу! Но наша цель была - рисунки,

петроглифы, творенья неолита:

быки, олени, тамги, человечки…

Татуировок каменный ковёр

покрыл два скальных выступа. Неясно,

кто и зачем оставил эти знаки?

О чём поведал? Почему алтайцы

Сосцы Хатун обходят стороной?

IV

Тиха была погода.

Серой ватой клочкастых облаков перетянуло небесной юрты купол. На вершинах белёсой мглы курились очаги, струя по складкам дымные косынки туманов… и по ходу невозможно мне было, ковыляя по долине, вот сей момент, навскидку угадать, где солнца диск болтается. Шумела река, подобно шелесту сухому осенней рощи под широким ветром. Я возвращался в лагерь по тропе или, точнее, по тропы подобью, гигантские окатыши гранита непроходимо заполняли пойму, меж ними рос шиповник, можжевел, акации колючие сплетенья щетинились у валунов подножий. Я думал: "И какому же потоку под силу было так вот обкатать в овалы многотонные каменья?" Похоже, лишь Всемирному…

Гнев Божий Перепахал планету. Как же, как же пред этой мощью жалок человек!

С трудом я обогнул нагроможденья Потопных жерновов и вновь увидел и мост, и лагерь у хребта подножья, дымок костра, палатки, склон горы, где две скалы священные. Как странно издалека следить за копошеньем стоянки человеческой: немое кино про лилипутов… Из кустов

мне под ноги Кумай, наш сторож верный, любимый пёс начальника, метнулся: и хвост поджат, и уши на затылке, скулит, зовёт кобель.

"Куда, куда меня ты тянешь? Что такое, братец? Где, что стряслось? По виду - всё спокойно. Ну погоди, дай огляжусь"… Я вынул Измятый "Честерфилд" и, прикурив, Уселся на валун.

"Однако тихо. Вон, погляди, Павлуша варит ужин, а твой хозяин ползает букашкой по выпуклым поверхностям, опять рисунки инспектирует, снимает на фото, в эстампажи переводит… а кто с ним рядом? за спиной? похоже - водитель, без бинокля не видать, весь в сером? Ну, чего ты так извёлся? Не чёрта же средь бела дня увидел? Хотя местечко - Господи, помилуй, споткнёшься и - ау, ищи-свищи!"

VI

- А с кем ты на скале работал нонче? С Кумайкою мы долго наблюдали за вами из-за речки…

Я прервался на полуслове - рыжий черемис, начальник, что провёл полжизни в поле, вдруг замер, поперхнувшись и смурнея, и долго на меня в недоуменье смотрел: "Ни с кем, один".

Из-за плеча Этнограф Ира громко зашептала, перекрывая шум реки: "Ты тоже, ты тоже видел? Я с горы спускалась вон там по склону, он за ним ходил след в след, он был всё время за спиною, весь серый, будто бы в комбинезоне, как будто сторожил, следил, шпионил… Ведь до меня лишь в лагере дошло, что это здешний дух, хранитель места, алтайцы говорили, что недавно Амырка-тракторист сюда припёрся, придумал спьяну парочку сколоть рисунков, мол, продам американцам,

ну, в самом крайнем случае, полякам

(они ж не все на сплаве насмерть бьются,

которые доходят до конца

маршрута) - вот и будут сувениры

о скалах близ кошмарного Аргута,

где гиблый перевал Верблюжье Ухо*,

где Карагемский мост. Ну, в общем, он

едва успел примериться зубилом,

как тут же и на щебне поскользнулся,

упал, короче, выродок и ногу

вот сей момент, прямёхонько, сломал".

VII

Давно - уже в ином тысячелетье со мной всё это было, до дефолта примерно за неделю и задолго до новой лжи кромешной, до войны…

Уж нет ни Югославии, ни Башен, умолк Шамиль, невесело Саддаму**, и, может, только белые медведи не знают об Аль-Каиде и о глобальном потеплении… Но скоро их, как и нас, проверят на лояльность, ни мыса не останется, ни льдины без бдительного ока CNN.

Дверь заперта, мы смотрим на творенье

сквозь щель замочной скважины, мы смотрим

сквозь объективы теле или фото

глазами соглядатаев чужих.

Тень репортёра, проданного в рабство

за лживый долг свободы и комфорта,

маячит за спиною непокорных -

он серый, он навеки пригвождён

к подобью ремесла, к лукавой страсти

пустого знанья… Ни любви, ни смысла

не создаёт зависимое племя,

и - шумно на невольничьих торгах!

И все молчат о подлинном владыке, не выдавят ни знака, ни намёка, а кто и проболтается по пьяни, Бжезинский или Гибсон - на того найдут управу…

Павич, Солженицын, Джон Фаулз, Маркес, Брэдбери, Мисима - последние обломки Атлантиды - пучиною почти погребены.

И у меня - не крылья за плечами - два спутника за левым и за правым - один свистит, другой поёт и плачет, один толкает, а другой хранит.

* Непроходимое для сплавщиков ущелье, участок реки Аргут.

** Уже после написания этой вещи произошло событие, после которого строчка, видимо, должна завершиться словами "повесили Саддама".

И только купол неба и вершины незыблемы пока и лучезарны, и не подвластны воле и веленью Вселенских наблюдателей. Пока. Пока, мой друг,

нам до второго раза, похоже, не дожить. Оно, быть может, и к лучшему.

Финал у этой фильмы не голливудским будет, видит Бог.

Декабрь 2006 г., Новосибирск

ЖАЛЯЖЪ

СЕРГЕЙ КУНЯЕВ

"ТЫ,

ЖГУЧИЙ ОТПРЫСК АВВАКУМА…"

2. "Социалист-революционер"

Пока Николай путешествовал, то возносясь духом, то проваливаясь в срамные низины, то вновь воспаряя ввысь - его родные устраивали свою земную, обыденную жизнь. Сестра Клавдия по окончании гимназии работала учительницей в Суландозёрском земском училище Кондушской волости, начиная с 1898 года. К началу 1905 года она, как свидетельствует Василий Фир-сов, "как видно, окончательно рассталась с учительской работой". Брат Пётр служил по почтовому ведомству сначала в селе Вознесенье Оштинской волости Лодейнопольского уезда, а затем - в Федовском почтово-телеграфном отделении в деревне Федово Каргопольского уезда. Он и прожил жизнь скромного почтового работника.

Николай же, вернувшись домой, жил на иждивении отца - сидельца казённой винной лавки в Желвачёве. Помогал по хозяйству, но, видно, больше времени проводил за чтением книг - старых и новых, был погружён в себя, о чём-то непрестанно размышлял. Время от времени уходил из дома и отправлялся в путешествия по Вытегорскому уезду и за его пределы. Обзаводился новыми знакомствами - уже из среды ссыльных в Олонецкую губернию, в том числе и с Кавказа. С земляками-вытегорами ездил в Санкт-Петербург, где они - охотники и рыболовы - сбывали свой товар, а он налаживал первые связи с литературной средой, показывал свои робкие стихотворные опыты.

Неизвестно - как и когда вышел Клюев на издателя Н. Иванова, который поместил два его стихотворения в сборнике "Новые поэты" в 1904 году. Во всяком случае, первая публикация двадцатилетнего поэта отнюдь не выделяется на общем фоне многочисленных стихотворений того времени - ни сентиментальной жалостливой интонацией, ни словарём, в котором преобладают общеупотребительные "поэтизмы". Видно, что Клюев только-только начинает нащупывать свою дорогу и, естественно, начинает с повторения уже отработанных мотивов одиночества "среди житейской суеты", гибели "идеалов красоты" и "юных стремлений". Впрочем, одна строфа обращает на себя внимание:

Мне нужно вновь переродиться, Чтоб жить, как все, - среди ст Я не могу душой сродниться С содомской злобою людей.

среди страстей.

Продолжение. Начало в N 1 за 2009 г.

"Мне нужно вновь переродиться…" Это уже предощущение собственной протеевской сущности и свойства менять облик, как позже сформулирует Клюев, "быть в траве зелёным, а на камне серым…" Ему уже не единожды приходилось "перерождаться" - из монастырского послушника - в хлыста, из хлыста - в "отреченного", из послушного сына - в непокорную "тварь"… Теперь предстоит новое "перерождение", - "чтоб жить, как все, - среди страстей…" Только его "страсти" - иной природы, чем общечеловеческие. И невозможность для него сродниться "с содомской злобою людей" - для него, в результате чужих манипуляций познавшего содомский грех, узревшего подлинный содом в человеческих взаимоотношениях в "миру" и осудившего его в своей душе, - уже как бы провозвестие грядущей судьбы: он будет со многими - и до конца не будет ни с кем, он будет менять социальные роли (отнюдь не маски!) на противоположные тем, в которых выступал ранее, - и останется, по сути, лишь с самим собой.

…Поэтический дебют совпал с дебютом революционным. Русская деревня бурлила, как перекипевший котёл. Клюев был не просто захвачен этой волной - он мечтал о революции, как о свободном развитии духа. О революции, творимой "всёвыносящим народом", который "факел свободы зажжёт", и исчезнет "кошмар самовластья", и земля, и леса станут Божьими и принадлежать будут народу - Божьему телу… И он сам, "не раб, а орёл", готов вместе с "братьями" петь "новые песни" и слагать "новые молитвы".

"Безответным рабом Я в могилу сойду, Под сосновым крестом Свою долю найду".

Эту песню певал Мой страдалец отец И по смерть завещал Допевать мне конец.

Но не стоном отцов Моя песнь прозвучит, А раскатом громов Над землёй пролетит.

Не безгласным рабом, Проклиная житьё, А свободным орлом Допою я её.

Чисто кольцовский размер, и кажется, что для Клюева Кольцов и стал поначалу поэтическим ориентиром… Так, да не так. В стихах 1905 года Клюев использует образы и мотивы и Леонида Трефолёва, и Петра Якубовича (а источник стихотворения "Безответным рабом…" - трефолёвская "Наша доля - наша песня", посвященная памяти Ивана Захаровича Сурикова, на что указал Сергей Субботин). Использует, не подражая, а вплетая в свой текст, подобно тому, как древнерусские книжники вплетали в свои тексты скрытые цитаты из Писаний и псалтири.

О "Велесовом первенце" Кольцове Клюев вспомнит позже, как о насельнике поэтического вертограда - наравне с Пушкиным, Меем и "яровчатым Никитиным"… Но пройдёт ещё ряд лет, и для "Велесова первенца" найдутся уже совсем другие слова - слова отчуждения.

"Кольцов - тот же Венецианов: пастушок играет на свирели, красна девка идёт за водой, мужик весело ладит борону и соху; хотя от века для земледельца земля была страшным Дагоном: недаром в старину духу земли приносились человеческие жертвы. Кольцов поверил в крепостную культуру и закрепил в своих песнях не подлинно народное, а то, что подсказала ему усадьба добрых господ, для которых не было народа, а были поселяне и мужички.

Вера Кольцова - не моя вера, акромя "жаркой свечи перед иконой Божьей Матери".

…Вольнолюбивые и ещё не самостоятельные по интонации и подбору слов стихи появляются в сборниках, выпускаемых "Народным кружком", - "Волны" и "Прибой". "Народный кружок" возглавлял участник "Суриковского литературно-музыкального кружка" П. А. Травин, которому Клюев посылал эти свои первые стихотворения. Позже Иван Белоусов, близкий к "суриков-цам", вспоминал, что клюевские стихотворения предназначались также для сборника "Огни", который был изуродован цензурой и так и не вышел в свет. В частности, цензорский карандаш погулял и по стихам Клюева.

Пусть я в лаптях, в сермяге серой, В рубахе грубой, пестрядной, Но я живу с глубокой верой В иную жизнь, в удел иной!

Века насилья и невзгоды, Всевластье злобных палачей Желанье пылкое свободы Не умертвят в груди моей!

Наперекор закону века, Что к свету путь загородил, Себя считать за человека Я не забыл! Я не забыл!

Средняя строфа и последняя строчка были вымараны, а из стихотворения "Мужик" цензор удалил четыре строфы из пяти.

К этому же времени относятся и первые стихи, в которых явятся образы волн и морской пучины. Навеяны они были и гибелью "Варяга" и "Корейца" (стихотворение "Плещут холодные волны…" о матросе молодом, "замученном братской рукою", так прямо и воспроизводит мотив знаменитой песни Я. Репнинского, посвященной "Варягу", и первая строка оттуда), и известием о восстании на броненосце "Потёмкин" и о матросских бунтах на кораблях в Балтийском море. Стихотворение "Матрос", впервые опубликованное лишь в 1919 году во втором томе "Песнослова", и по интонации, и по словарю относится именно к этому времени, - времени первых собственно стихотворных опытов.

Недвижно лицо молодое, Недвижен гранитный утёс… Замучен за дело святое Безжалостно юный матрос.

Рыдает холодное море, Молчит неприветная даль, Темна, как народное горе, Как русская злая печаль.

Не только в стихах отдавался Клюев революционным порывам. Обходя Олонецкую губернию, он раздавал прокламации, произносил зажигательные речи - но и этим не ограничивались его действия, в полном смысле этого слова преступные по критериям тогдашней власти. 1 мая 1906 года жандармский ротмистр Павлов писал помощнику начальника Московского жандармского управления в Московском и Звенигородском уездах: "Из переписки с исполнителем Московского охранного отделения видно, что в минувшем году, по требованию вашему от 12 апреля 1905 года за N 771, был подвергнут обыску и привлечён к дознанию по делу о распространении среди служащих станции "Кусково" прокламаций революционного содержания некто Клюев. В данное время мною привлечён в качестве обвиняемого крестьянин Новгородской губернии Николай Клюев. Прошу сообщить, имеются ли у вас сведения о Клюеве для выяснения, не есть ли это одно и то же лицо".

Ответ Московского жандармского управления неизвестен, и, вполне возможно, речь идёт об однофамильце. Однако естественно предположить, что Клюев, бывая в Москве, не только устраивал свои стихи в печати, но и раз-

давал нелегальную литературу. О связях его в московских революционных кругах мы ничего не знаем, о своей же подпольной деятельности в Олонии Николай отчитывался в живописных подробностях в письме "Политическим ссыльным, препровождаемым в г. Каргополь Олонецкой губернии":

"Я отдал всё, что имел, не пожалев себя и бедных старых родителей - добиться удалось: обложить Пятницкое общество Макачевской волости сбором в 5 коп. с души (немаленькая сумма по тем временам! - С. К.) в пользу Кр‹ес-тьянского› союза, постановить приговор с требованием Учредительного собрания (приговор отослан Царю), отменить стражников, отобрать церковную землю и все сборы отменить, приобрести 9-11 ружей, сменить старшину, писаря, место которого заменял я - только 2 месяца. Всё дело велось больше года, и я успел за это время раздать больше 800 прок‹ламаций›, получен‹ы› все от бюро содействия Кр‹естьянскому› союзу… " Если ещё учесть, что далее следует упоминание об известии "о том, что в Петербург благополучно провезены из Финляндии 400 ружей и патроны, это известие я получил 17 февраля (1906 г. - С. К.)", то вырисовывается портрет форменного активного заговорщика против самодержавия, готового действовать с оружием в руках… Впрочем, тут всё не так однозначно, если учесть, что начинается это письмо фразой "Я, Николай Клюев, за Крестьянский союз и за все его последствия", а заканчивается подписью "С‹оциалист› - Р‹еволюционер›".

Это была весьма загадочная организация, и исследователи долго не могли прийти к однозначному выводу - кто стоял у её истоков, кто вёл агитацию на местах и кто созывал и финансировал её съезды. Естественнее и проще всего было бы напрямую связать происхождение Всероссийского крестьянского союза с партией эсеров, тем паче что эсеры, создавая свои организации в многочисленных губерниях Российской Империи, делали себе всевозможную рекламу и создавали собственные "крестьянские союзы". Сам же Всероссийский крестьянский союз был создан неонародниками для решения совершенно конкретных, локальных задач, стоящих пред крестьянским миром, в его создании принимали участие и земство, и часть бюрократии, и определённые силы от либеральной оппозиции - соответственно, Всероссийский крестьянский союз не предполагал ни аграрного, ни какого-либо иного террора, что составляло смысл всей деятельности эсеров. Тем не менее, все "насущные задачи" в процессе создания этой организации перекрыла одна-единственная: требование "земли и воли". Причём если социал-демократы требовали вернуть крестьянам часть земли, что была отрезана у них в ходе реформы 1861 года, дабы не произошло насильственной ликвидации всех помещичьих землевладений, что, по их мнению, ослабляло развитие капитализма на селе и архаизировало сельское хозяйство, - то эсеры настаивали на социализации - передаче земли в распоряжение земельных обществ. И Клюев, подписавшийся "Социалист-революционер", был, безусловно, на их стороне, хотя и не входил формально в саму эсеровскую партию.

18 февраля 1905 года был издан указ Сенату, повелевающий возложить на совет министров "рассмотрение и обсуждение поступающих на имя наше от частных лиц и учреждений видов и предположений по вопросам, касающимся усовершенствования государственного устройства и улучшения народного благосостояния". "Усовершенствование государственного устройства" позволяло требовать созыв того же Учредительного собрания, а под видом "улучшения народного благосостояния" вполне можно было "отобрать церковную землю и все сборы отменить" - вплоть до конфискации всех помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам.

Этот указ стал одним из документов власти, направленных против неё же самой, разрушающих основы самодержавия.

Тогда, в тот роковой год, одно провиденциальное событие сменяло другое - наплыв их друг на друга был неостановим.

Кровавое воскресенье… Уже 8 января Петербургскому гарнизону и солдатам, прибывшим из провинции, раздали боевые патроны. Великий князь Владимир Александрович приказал стрелять по усмотрению. Министр внутренних дел П. Д. Святополк-Мирский, будучи с докладом в Царском Селе у Николая II, нагло обманывал императора, утверждая, что рабочие ведут себя "спокойно". А 9 января пролилась кровь.

На что рассчитывал Гапон, "священник-сицилист" и агент Охранки, "по всем своим наклонностям и складу ума… социалист-революционер, хотя он

называет себя социал-демократом" (как вспоминал один из его современников), составляя петицию, содержащую, в частности, требования "немедленного освобождения и возвращения всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки", "немедленного объявления свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собрания, свободы совести в деле религии" и "отделения церкви от государства", - он сам сформулировал в беседе с В. Поссе.

- Если бы царь принял делегацию, я упал бы перед ним на колени и убедил бы его при мне же написать указ об амнистии всех политических. Мы бы вышли с царём на балкон, я прочёл бы народу указ. Общее ликование. С этого момента я - первый советник царя и фактический правитель России. Начал бы строить Царство Божие на земле…

- Ну, а если бы царь не согласился?

- …Тогда было бы то же, что и при отказе принять делегацию. Всеобщее восстание и я во главе его… Чем династия Романовых лучше династии Гапона? Романовы - династия Голштинская, Гапоны - хохлацкая. Пора в России быть мужицкому царю, а во мне течёт кровь чисто мужицкая, притом хохлацкая.

И не один Гапон лелеял подобные тщеславные планы…

"Мадемуазель Клейгес говорила, что в бумагах покойного Трепова нашли документы, из которых ясно, что он собирался уничтожить царскую семью с царём во главе и на престол посадить великого князя Дмитрия Павловича, а регентшей великую княгиню Елизавету Феодоровну". (Запись в дневнике генеральши А. В. Богданович в декабре 1906 г.)

Член Государственного совета Алексей Павлович Игнатьев после поражения России в русско-японской войне собирался устроить военный переворот и посадить на трон "сильного царя" с неограниченной самодержавной властью, способного возродить "старинные русские формы управления".

Яков Драбкин (то бишь Сергей Гусев), один из видных большевиков, впоследствии вспоминал, как в апреле 1905 года в петербургском ресторане "Контан" состоялась встреча социал-демократов и гвардейских офицеров из так называемой "Лиги красного орла", причём речь от имени этой самой "Лиги" держал эсер (!) С. Мстиславский (Масловский). Он сообщил, что "Лига" готовит антимонархический заговор - свержение царя и установление конституции. Живое обсуждение грядущих глобальных перемен вылилось в делёжку "шкуры" ещё не убитого "медведя" - гвардейцы настаивали на Земском соборе, социал-демократы - на Учредительном собрании. Одним словом, не договорились.

Но планы - планами, а практическая деятельность революционеров разных мастей набирала и набирала обороты.

Фабриканты, рыбопромышленники, владельцы торговых домов, лесопромышленники, хлеботорговцы, золотопромышленники, помещики - все они финансировали самые крайние революционные партии. Доставалось и эсерам, и меньшевикам, и большевикам. О денежной помощи "из несгораемых стальных касс королей нефти Гукасова, Манташева, Зубалова, Кокорева, Ротшильда, Нобеля и многих других миллионеров" вспоминал С. Аллилуев. О ежемесячных сборах в пользу революционных партий в суммах "от 5 до 25 рублей", поступавших от адвокатов, инженеров, врачей, директоров банков и чиновников государственных учреждений, писал Леонид Красин. А Лев Троцкий выражался совершенно недвусмысленно:

"До конституционного манифеста 1905 г. революционное движение финансировалось главным образом либеральной буржуазией и радикальной интеллигенцией. Это относится также и к большевикам, на которых либеральная интеллигенция глядела тогда лишь как на более смелых революционеров".

Впрочем, самыми смелыми по тем временам были эсеры, в руководстве которых заправлял, в частности, племянник Петра Столыпина Алексей Устинов, и анархисты, партию которых украшал своим присутствием, в частности, князь Хилков.

Да о чём говорить, если издание большевистской "Искры" и II съезд РСДРП финансировала супруга сенатора Калмыкова, а "Правда", начавшая выходить в 1912 году, печаталась в типографии, арендовавшейся у черносотенной газеты "Земщина"! Редактором её одно время был Черномазов. "Из попов, но еврей, - вспоминал Вячеслав Молотов. - Такой чёрный, кудрявый. Возможно, это была одна из его фамилий. Он оказался агентом. Он был ре-

дактором "Правды" в течение нескольких месяцев, писал передовые. Это уже после меня было, я уже был арестован. А потом Ленин прислал Каменева из-за границы, и он стал редактором вместо Черномазова. А до Черномазова вот мы, грешные, там заворачивали".

Очень скоро все эти недолговечные союзы разорвутся, бывшие союзники станут непримиримыми врагами - но пока… они делают одно дело.

С ними всё более или менее понятно. Слегка ошарашивает "р-р-револю-ционный настрой" тогдашней творческой интеллигенции. По-настоящему совестливых людей, подобных Льву Толстому (впрочем, он сам никогда бы не назвал себя интеллигентом) или Александру Блоку, в этой среде было не слишком-то много. Народолюбие этой публики в большей мере было "оппозиционно-карнавальным", отдавало модным "модерном" - тем более напыщенно-фальшиво и одновременно устрашающе звучали стихотворные декларации Константина Бальмонта о "сознательных смелых рабочих", Валерия Брюсова о "грядущих гуннах" или садомазохистское выступление Сергея Дягилева в журнале "Весы":

"Я совершенно убедился, что мы живём в страшную пору перелома, мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре, которая возьмёт от нас то, что останется от нашей усталой мудрости… Мы - свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой, неведомой культуры, которая нами возникнет, но и нас же отметёт. А потому, без страха и недоверья, я подымаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики".

Впрочем, здесь поборники "новой культуры" тесно смыкались с теми, кто "отметал" старое и "разрушал стены прекрасных дворцов" бомбами и пулями, вроде Ивана Каляева, который сам писал стихи о "своде небесном", что "книгу нам раскрыл деяний грядущих, неизбежных", носил в эсеровской среде партийную кличку "Поэт", восхищался Метерлинком, Бальмонтом, Брюсо-вым, "Стихами о Прекрасной Даме" Блока и говорил своему сотоварищу Егору Сазонову: "Скажите, зачем вы употребляете опошленное и бессмысленное слово - декадент? И ещё с таким пренебрежением… Те, кого вы называете декадентами, представляют наше искусство. Они тоже революционеры - да, да, не смейтесь! - они революционеры в искусстве… Вы, как революционер, не имеете права пренебрежительно отмахиваться от нового в искусстве, даже не потрудившись понять его". Он-то, по крайней мере, готов был расплатиться и расплатился жизнью за свои убеждения, с пафосом произнеся на суде: "Пусть судит нас эта великомученица история - народная Россия… Это суд истории над вами. Это волнение новой жизни, пробуждённой долго накоплявшейся грозой… "

Но когда думаешь о деяниях и вообще о судьбе подобных "юношей бледных со взором горящим", непреклонных в своём фанатизме "херувимов" (как вспоминал тот же Егор Сазонов, Каляев внешне напоминал Сергия Радонежского с картины М. В. Нестерова) - легче не становится.

За один 1906 год террористами было убито 786 и ранено 820 представителей и сотрудников законной власти. Это не считая людей, случайно погибших во время террористических актов.

* * *

И здесь самое время обратиться к другому книжному источнику, с которым хорошо был знаком Клюев. "Гагарья судьбина" заканчивается следующим витиеватым словом:

"Не изумляясь, но только сожалея, слагаю я и поныне напевы про крестные зори России. И блажен я великим в малом перстами, которые пишут настоящие строки, русским голубиным глазом Иоанна, цветущим последней крестной любовью".

Иоанн - любимый ученик Христа из двенадцати апостолов. "Русский голубиный глаз Иоанна" и персты, "которые пишут настоящие строки" - глаз и персты Николая Ильича Архипова, записывающего "Гагарью судьбину" (не удерживается Клюев от того, чтобы снова не сравнить себя с Христом, а Христова апостола - со своим другом)… Но об их дружбе - в своё время… А "блажен великим в малом" - напоминание о книге Сергея Нилуса "Великое

в малом", что вышла первым изданием в 1903 году и вторым в роковом декабре 1905-го. Книга приобрела скандальнейшую репутацию из-за обнародованных в её тексте "Протоколов сионских мудрецов" (хранить эту книгу в домашних условиях после февраля 1917 года значило подвергать себя смертельному риску).

Едва ли многие из немногих читавших её после декабрьского кровопролития задавались вопросом о подлинном или неподлинном их происхождении. Ошарашивало и повергало в глубокое отчаяние (а кое-кого мобили-зовывало на судорожные попытки хоть ч то-то сделать) их содержание:

"Народ под нашим руководством уничтожил аристократию, которая была его естественной защитой и кормилицей ради собственных выгод, неразрывно связанных с народным благосостоянием. Теперь же, с уничтожением аристократии, он попал под гнёт кулачества разжившихся пройдох, насевших на рабочих безжалостным ярмом.

Мы явимся якобы спасителями рабочего от этого гнёта, когда предложим ему вступить в ряды нашего войска - социалистов, анархистов, коммунаров, которым мы всегда оказываем поддержку из якобы братского правила общечеловеческой солидарности нашего социального масонства. Аристократия, пользовавшаяся по праву трудом рабочих, была заинтересована в том, чтобы рабочие были сыты, здоровы и крепки. Мы же заинтересованы в обратном - в вырождении гоев. Наша власть в хроническом недоедании и слабости рабочего, потому что всем этим он закрепощается в нашей воле, а в своих властях он не найдёт ни сил, ни энергии для противодействия ей. Голод создаёт права капитала на рабочего вернее, чем аристократии давала это право законная Царская власть".

"Главная задача нашего правления состоит в том, чтобы ослабить общественный ум критикой, отучить от размышлений, вызывающих отпор, отвлечь силы ума на перестрелку пустого красноречия.

…Мы присвоим себе либеральную физиономию всех партий, всех направлений и снабдим ею же ораторов, которые бы столько говорили, что привели бы людей к переутомлению от речей, к отвращению от ораторов.

Чтобы взять общественное мнение в руки, надо его поставить в недоумение, высказывая с разных сторон столько противоречивых мнений и до тех пор, пока гои не затеряются в лабиринтах их и не поймут, что лучше всего не иметь никакого мнения в вопросах политики, которых обществу не дано ведать, потому что ведает их лишь тот, кто руководит обществом". (Точнейшая картина произошедшего в России восемь десятков лет спустя.)

"…Надо усиленно покровительствовать торговле и промышленности, а главное - спекуляции, роль которой заключается в противовесе промышленности: без спекуляции промышленность умножит частные капиталы и послужит к поднятию земледелия, освободив землю от задолженности, установленной ссудами земельных банков. Надо, чтобы промышленность высосала из земли и руки, и капиталы и, чрез спекуляцию, передала бы в наши руки все мировые деньги и тем самым выбросила бы всех гоев в ряды пролетариев. Тогда гои преклонятся перед нами, чтобы только получить право на существование".

"От нас исходит всеохвативший террор. У нас в услужении люди всех мнений, всех доктрин: реставраторы монархии, демагоги, социалисты, коммунары и всякие утописты. Мы всех запрягли в работу: каждый из них со своей стороны подтачивает последние остатки власти, старается свергнуть все установленные порядки. Этими действиями все государства замучены; они взывают к покою, готовы ради мира жертвовать всем; но мы не дадим им мира, пока они не признают нашего интернационального Сверхправительства открыто с покорностью…

Раздробление на партии предоставило их все в наше распоряжение, так как для того, чтобы вести соревновательную борьбу, надо иметь деньги, а они все у нас".

"…Признанное банкротство лучше всего докажет странам отсутствие связи между интересами народов и их правлений".

"После того, как мы ввели в государственный организм яд либерализма, весь его политический облик изменился; государства заболели смертельным недугом - заражением крови. Остаётся только ожидать конца их аго-н и и".

Кто бы ни являлся коллективным автором этого сочинения - невозможно отрицать: ему присущи великолепное знание законов общественного устройства и человеческой психологии. Невозможно и не обратить внимание на то, что многое из написанного в "Протоколах" обращено не столько к настоящему - сколько к будущему. И прозрения здесь не отделить от чётко прописанного сценария.

Сергей Нилус с печалью указывал на то, что власть игнорировала этот документ, а в адрес него самого либеральной печатью была развязана травля. И сейчас можно бы с лёгкостью в мыслях необыкновенной отмахнуться от этой "подделки", не зная слов такого высокоосведомлённого исторического деятеля, как Вениамин Дизраэли, лорд Биконсфильд, на роман которого "Конинг-сби" в подтверждение мысли о мировом еврейском заговоре ссылался Нилус и который предупреждал в 1856 году:

"Невозможно скрыть, а потому и бесполезно отрицать, что значительная часть Европы покрыта сетью этих тайных обществ, подобно тому, как поверхность земного шара покрыта сейчас сетью железных дорог… Им вовсе не нужны конституционные правительства, им не нужно улучшение наших установлений… они хотят изменить законы о земле, изгнав нынешних её владельцев, и стремятся к уничтожению всех церковных установлений".

И ведь кое-кто из читавших наверняка рассчитывал воспользоваться этой "гипотетической" силой, чтобы, захватив власть, ликвидировать и эту силу тоже. С помощью "всеохватившего террора".

"Еврейская составляющая" первой русской революции была весьма солидной. Когда депутаты Первой Государственной Думы в 1906 году предлагали изъять из употребления слово "русский", как якобы раздражающее другие народы, они уже могли опираться на труды своеобразных "теоретиков" вроде известнейшего тогда и весьма скандального публициста Александра Амфитеатрова, выпустившего в 1905 году книгу "Происхождение антисемитизма", где содержались следующие откровения: "Евреи делали революцию, делают и будут делать до тех пор, пока революционные преобразования не одолеют российскую государственность, и она не падёт в прах под дыханием тех демократических равенств, во имя которых гений еврейских эбионов за восемь столетий до Рождества Христова исправлял старые кочевые законы Моисея социалистическими статьями Второзакония… Евреи не могут не делать революции активной или пассивной, потому что социальная революция - их назначение, их история среди народов… Еврейство - единственный народ, которого союз опирается не на искусственную политическую лепку тех или иных границ и условий управления, но на огромные философские идеи, независимые от границ… Еврейство разлилось по Европе и странам, воспринявшим её цивилизацию, как живой закон социальной совести… Два раза социальная совесть, воплощённая еврейством, торжествовала над миром. Первый раз, когда она выделила из себя евангельский идеал. Второй период переживаем мы. Период, когда пробуждающаяся совесть Европы вооружилась догматами великих социалистов, рождённых и воспитанных еврейством, чтобы разрушить церкви, государства, неравенство классов для того нового Иерусалима, о котором первые сны рассказывал нам еврей Исайя, а последние систематизировал еврей Маркс… Еврей осуждён на революционерство, потому что в громах Синая ему заповедано быть ферментом в тесте мира… Евреи никогда не были довольны ни одним правительством, под власть которого их отдавала историческая судьба… И не будут, потому что идеал совершенной демократии, заложенной в их душе, никогда ещё не был осуществлён… "

Примечательна дальнейшая эволюция этого плодовитого беллетриста, что был "либералистее" иных записных либералов. После опубликования пошлейших фельетонов и карикатур в адрес царской семьи он, "опасаясь преследований", бежал за границу и, живя там, беспрепятственно печатался в русской прессе. Во время 1-й мировой войны явил себя "патриотом из патриотов", перед Февральской революцией вернулся в Россию, а после Октябрьской эмигрировал окончательно. Последние годы жизни провёл в Италии, где не уставал восхищаться Муссолини и его режимом. О шабесгойском сочинении "Происхождение антисемитизма" он, насколько известно, больше никогда не вспоминал.

…А в 1903 году в Россию приехал Теодор Герцль, он на встрече с тогдашним министром внутренних дел Плеве заявил, что действует "от имени всех

российских евреев", и выдвинул альтернативу "либо сионизм, либо революция" и призвал русских евреев воздержаться от революционной деятельности. Но тайным обществам никакая "еврейская эмансипация" была не нужна, кровавые столкновения на национальных окраинах Российской Империи - в Молдавии, на Украине, - именуемые "погромами", лишь увеличивали смуту - что и необходимо было для дискредитации и расшатывания самодержавной власти…

* * *

В это же время самодержавная власть неустанно расшатывала сама себя.

В мае 1905 года состоялся сход крестьян Московской губернии под руководством земско-либеральной демократической интеллигенции и принял приговор об организации Всероссийского крестьянского союза. Но ещё раньше, 17 апреля, был издан "Высочайший указ об укреплении начал веротерпимости", устанавливавший права ревнителей старой веры наравне с правами сектантов, магометан и язычников. "Отпадение от православной веры в другое христианское вероисповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно влечь за собою каких-либо невыгодных последствий в отношении личных или гражданских прав". После двух с половиной столетий преследований и ущемлений староверы впервые ощутили себя полноправными гражданами империи, охраняемыми силой закона. Какова была реакция на это событие ревнителей древлеправославия, я в малой степени ощутил столетие спустя.

…Ласковый майский день 2005 года.

На Рогожском староправославном кладбище возле Покровского кафедрального собора - нешумное оживление. Лица прихожан светились радостным светом, многоголосое звучание вокруг напоминало полёт шмелей над цветочным лугом. Кажется, только благочиние сдерживало немногословных мужчин с окладистыми бородами, пожилых, молодых женщин и совсем юных девушек, облачившихся в белые праздничные кофточки, повязавших на голову белоснежные платочки. Иначе голоса звучали бы ещё громче и ещё радостнее.

Ровно сто лет назад во исполнение императорского "Высочайшего указа об укреплении начал веротерпимости" были распечатаны алтари Христовых храмов Рогожского кладбища в первый день Святой Пасхи. "Да послужит это столь желанное старообрядческим миром снятие долговременного запрета новым выражением моего доверия и сердечного благоволения к старообрядцам, искони известным своей непоколебимою преданностью Престолу", - говорилось в высочайшей телеграмме государя на имя московского генерал-губернатора.

Вот как вспоминал об этих событиях столетней давности секретарь Совета общины Рогожского кладбища Фёдор Евфимьевич Мельников: "Пасхальная заутреня была совершена в обоих храмах уже с распечатанными алтарями. На это необычайное торжество собралась вся старообрядческая Москва. Радости и восторгам старообрядцев не было границ. Они неописуемы.

Ликовала вся старообрядческая Россия. Это было великим торжеством всей Святой Руси. Подумать только: сколько слёз было пролито за эти пятьдесят лет над этими печатями запрета служить божественную литургию в Рогожских храмах; сколько горя и обиды перенесло всё российское старообрядчество из-за этой чёрной несправедливости за полувековую её историю. А сколько было за это время разного рода просьб, ходатайств, всяких посольств к правительству о снятии печатей - и все они кончались отказом. Даже временно поставленные алтари приказано было убрать. И каждый раз такие акты были великим горем для старообрядцев и великой радостью для их врагов. И вот в светлый день, воистину пасхальный, 17 апреля 1905 г., когда весь мир христианский праздновал Воскресение Христово, враги Господа были в печали и в отчаянии, а старообрядцы сугубо ликовали, ибо с Воскресением Христовым совершилось и воскресение святых алтарей Христовых храмов Рогожского кладбища: разрушились "печати гробные".

17 октября 1905 года был издан знаменитый Манифест с обещанием всевозможных демократических свобод. Свободы эти, правда, совершенно не коснулись крестьянского мира, напротив: карательные экспедиции против крестьян сопровождались публичными порками, казнями без суда и даже без

установления фамилии. Через полгода, 9 июля 1906 года, вышел ещё один Манифест - о роспуске Государственной Думы. Отдельные его положения касались как раз крестьянства, требовавшего земли и отвергавшего как сословное деление общества, так и насаждавшиеся в деревне капиталистические порядки.

"Ожиданиям Нашим ниспослано тяжкое испытание. Выборные от населения вместо работы строительства законодательного уклонились в непри-надлежащую им область и обратились к расследованию действий, поставленных от Нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенство законов основных, изменения которых могут быть предприняты лишь Нашею Монаршею волею, и к действиям явно незаконным, как обращение от лица Думы к населению. Смущённое же таковыми непорядками крестьянство, не ожидая законного улучшения своего положения, перешло в целом в ряде губерний к открытому грабежу, хищению чужого имущества, неповиновению закону и законным властям. Но пусть помнят Наши подданные, что только при полном порядке и спокойствии возможно прочное улучшение народного быта. Да будет же ведомо, что Мы не допустим никакого своеволия или беззакония и всею силою государственной мощи приведём ослушников закона к подчинению Нашей Царской воле.

Призываем всех благомыслящих русских людей объединиться для поддержания законной власти и восстановления мира в Нашем дорогом отечестве.

Да восстановится же спокойствие в Земле Русской и да поможет Нам Всевышний осуществить главнейший из царственных трудов Наших - поднятие благосостояния крестьянства. Воля наша к сему непреклонна, и пахарь русский без ущерба к чужому владению получит там, где существует теснота земельная, законный и честный способ расширить своё землевладение. Лица других сословий приложат, по призыву Нашему, все усилия к осуществлению этой великой задачи, окончательное разрешение которой в законодательном порядке будет принадлежать будущему составу Думы".

О спокойствии и речи быть не могло. И чем дальше, тем больше Николай II ощущал свою неспособность справиться с государственной тяжестью, неподъёмным грузом лежащей на его плечах. Чувствуя стремление старообрядческого мира восстановить патриаршество на Руси, он всерьёз думал о снятии с себя царского венца и принятии сана Патриарха Всея Руси, перед этим приняв монашеский постриг. Ещё зимой 1904-1905 года он имел беседу об этом замысле с Петербургским митрополитом Антонием (Вадковским), о чём написал Б. Потоцкий в русском журнале "Луч света" в 1921 году:

"…Государь приезжал просить благословение на отречение от прародительского Престола, в пользу недавно перед тем родившегося Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, с тем, чтобы по отречении постричься в монахи в одном из монастырей.

Митрополит отказал Государю в благословении на это решение, указав на недопустимость строить своё личное спасение на оставлении без крайней необходимости Своего Царственного долга, Богом Ему указанного, иначе Его народ подвергнется опасностям и различным случайностям, кои могут быть связаны с эпохой регентства во время малолетства Наследника. По мнению митрополита, лишь по достижении Цесаревичем совершеннолетия Государь мог бы оставить Свой многотрудный пост.

Этот случай ясно показывает, как чутко и проникновенно сознавал Государь Император Николай Александрович все непомерные трудные условия Своего Царствования, при котором Венец Мономахов становился терновым венцом".

Картина весьма благолепная. Только происшедшее, скорее, говорит о попытке снятия с себя ответственности за государство и народ, попытке добровольного избавления от тяжкого жребия государственного венценосца, что неизбежно, как верно понял митрополит, ввергало бы страну в ещё большую смуту, которая и так стояла на пороге.

А что из себя представляла в те годы Русская Православная Церковь, к главенству над которой стремился император?

Увы, распад и разложение и в ней достигали высочайшего градуса.

Вот несколько цитат из писем архиепископа Волынского Антония (Храповицкого) - будущего кандидата в патриархи Земли Московския и Всея Руси и главы Русской Зарубежной Церкви - митрополиту Киевскому Флавиану (Городецкому).

"18.1.1907. У нас в семинарии были жандармские обыски и сопротивление учеников III и IV классов: арестовано 14 человек, и найдено около 200 революционных брошюр. Я думал, что тех и других будет гораздо более; - видно, плохо искали. В отца Зосиму попала одна из летевших в городовых табуреток - расшибла ему лоб. Потом приходила депутация учеников просить прощения и заявляла, что это случилось нечаянно, в темноте. Меня вся эта история, исключая ушиб Зосимы, нисколько не огорчила, хотя бы заарестовали всех семинаристов: снявши голову - по волосам не плачут. Всё равно будут ведь революционерами, поступив в университет".

"22.11.1907. Академии так низко пали за эти три года, так далеко отошли от своей задачи, что хоть Архангела Гавриила посылай туда ректором - всё равно толку не будет. Конечно, Вам, Владыко, известно, что 50 студентов с учащимися попами ходили по пещерам, и никто ни к одним мощам не приложился; на сходке вотировали требование об отмене постов в академии, а попы перед служением Литургии едят колбасу с водкой при всех. Я подумываю подать в Синод рапорт о необходимости составить правила для поведения академического духовенства, ибо прочие студенты, какими бы они ни были, в большинстве своём освободят от себя Церковь и бесследно исчезнут в помойной яме, именующейся светским обществом, а эти духовные подонки революционных академических клоак вернутся опять в клир и получат законо-учительные места и все удобства для повторения гапониады".

"28.11.1907…Попы едят перед служением колбасу с водкой (утром), демонстративно, гурьбами ходят в публичные дома, так что, например, в Казани один из таковых известен всем извозчикам под названием "поповский б.", и так их и называют вслух. На сходках бывает по нескольку попов в крайней левой, а в левой большинство: это во всех четырёх академиях… Когда благоразумные студенты возражают попам на сходке: "это несогласно с основными догматами Христианской веры", - то им отвечают: "я догматов не признаю". И вот толпы таких экземпляров наполняют наши школы в виде законоучителей: "o, tempora! o, mores!"…

13 ноября в Московской академии на акте доцент читал о Златоусте как о сатирике, один студент как о республиканце, а другой как о социальном анархисте".

Этим горьким наблюдениям подвёл своеобразный итог в своих тяжких размышлениях будущий Патриарх, владыка Сергий Страгородский: "Рядом с…громкими заявлениями о своём Православии мы остаёмся равнодушными к самому существенному, не замечаем, что жизнь наша - и частная, и общая - устрояется совсем не по-православному, не на тех началах, которые преподаёт нам вера".

Иоанн Кронштадтский всю причину крушения жизненных основ и всеобщего морального разложения видел во всеобщем отпадении от Церкви. 25 марта 1906 года он произнёс горькое и пронзительное Слово на Благовещение: "Вера слову истины, Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать, именующая себя гордо шестою великою державою в мире подлунном, в большинстве изолгалась - для неё не стало ничего святого и досточтимого… не стало повиновения детей родителям, учащихся - учащим и самих учащих - подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается; твёрдой политики не стало, всякий политиканствует, - ученики и учителя в большинстве побросали свои настоящие дела и судят о политике, все желают автономии… Не стало у интеллигенции любви к родине, и они готовы продать её инородцам, как Иуда предал Христа злым книжникам и фарисеям; уже не говорю о том, что не стало у неё веры в Церковь, возродившей для нас Бога и небесного отечества; нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством, расхищение и воровство казённых и частных банков и почтовых учреждений и посылок, и враги России готовят разложение государства… "

В это же самое время в интеллигентской среде расцветали пышным цветом "богоискательские" и "богостроительские" тенденции. "Революционный раж" прекрасно сочетался и с распространившейся модой на старообрядчество, на сектантство, и с новейшими религиозно-философскими исканиями, жажду на которые не могла удовлетворить официальная церковь.

Как вспоминал в своём капитальном труде "Старообрядчество и русское религиозное чувство" один из совладельцев знаменитого банкирского дома,

известный публицист и убеждённый старовер Владимир Павлович Рябушин-ский, "… в русской интеллигенции возобновился интерес к религии. Такое возрождение не было ни случайным, ни непонятным: многие лучшие люди страны не шли за толпой даже в самые тёмные годы религиозного упадка, а, разбив кору чёрствости казённой церкви, умели и тогда согревать свою душу у теплоты православия… Интеллигентские "никодимы" осмелели и стали открыто заявлять о своём интересе к духовным вещам. В. Соловьёву, В. В. Розанову, Мережковскому и т. д. жить было уже легче: их "никодимы" читали и обсуждали открыто, не боясь упрёка в некультурности. Начался религиозный подъём под разными формами: в виде символизма, какого-то гностицизма, неоправославия, а затем у некоторых, правда, не всегда без отсебятины, стала просыпаться тягота просто к православию. Одни нашли у народа Серафима Саровского, другие вспомнили Сергия Радонежского, третьи, научившись у старообрядцев, поняли религиозный и эстетический смысл русской иконы, долгое время называвшейся раскольничьей и служившей предметом насмешек. А впоследствии, для подношений царям и великим мира сего, стали выменивать (покупать) древние иконы".

Этот пышный расцвет характеризовался появлением интересных и утончённых интеллектуальных трудов по богословию, философских размышлений о вере и безверии, он же свидетельствовал о раздроблении сознания, о ликвидации духовного стержня общества. Каждый в своих поисках шёл кто в лес, кто по дрова, и создавалась та самая амальгама из "противоречивых мнений", гасящая живое религиозное чувство и отталкивающая уже и так нетвёрдых в вере людей от высокоумных интеллектуалов, озабоченных "религиозными исканиями".

И не случайно у Рябушинского возникает в контексте его суждений о старообрядчестве и "интересе к духовным вещам" имя Дмитрия Мережковского, для которого старообрядчество и сектантство были одной из "основных тем" этого периода. В 1903 году он вместе с Зинаидой Гиппиус совершил паломничество к озеру Светлояр, скрывавшему, по народной легенде, невидимый град Китеж, собирая материал для заключительного романа своей трилогии "Христос и Антихрист" - "Пётр и Алексей". Антиномия, заявленная уже в названии самой трилогии, здесь лишь подчёркивалась жирной чертой. Бог-Отец - Бог-Сын, западнический путь - национальная самобытность: на этом схематичном противопоставлении и строил Мережковский свой роман.

Не вдаваясь глубоко в историю, препарируя по-своему доступные ему книжные источники, он создал произведение, которое вполне мог бы написать просвещённый иностранец с холодным отстранённым взглядом на русскую жизнь. Впрочем, к Мережковскому, как к иностранцу в России, независимо от положительной или отрицательной коннотации этого восприятия, относились и Андрей Белый, и Михаил Пришвин, и Василий Розанов. А наиболее точную характеристику Мережковскому как писателю дал замечательный русский философ Иван Ильин:

"Мережковский как историк - выдумывает свободно и сочиняет безответственно; он комбинирует добытые им фрагменты источников по своему усмотрению - заботясь о своих замыслах и вымыслах, а отнюдь не об исторической истине. Он комбинирует, урезает, обрывает, развивает эти фрагменты, истолковывает и выворачивает их так, как ему целесообразно и подходяще для его априорных концепций. Так слагается его художественное творчество: он… укладывает, подобно Прокрусту, историческую правду на ложе своих конструкций - то обрубит неподходящее, то насильственно вытянет голову и ноги… Он злоупотребляет историей для своего искусства и злоупотребляет искусством для своих исторических схем и конструкций… Трудно было бы найти другого такого беллетриста, который был бы настолько чужд природе или даже противоприроден… Его любимый эффект состоит в том, чтобы описывать некий мистический мрак, внезапные переходы из темноты к свету и наоборот: при этом подразумевается и читателю внушается, что там, где есть мрак, там уже царят жуть и страх; и где человеку жутко и темно, там есть уже что-то "мистическое"… Из всего этого возникает своеобразная, сразу и больная и соблазнительная половая мистика; мистика туманная и в то же время претенциозная; мистика сладострастно-порочная, напоминающая половые экстазы скопцов или беспредметно-извращённые томления ведьм. У внимательного, чуткого читателя вскоре начинает осаждаться на душе больная

муть и жуть; чувство, что имеешь дело с сумасшедшим, который хочет выдать себя за богопосещённого пророка… И почему русская художественная критика, русская философия, русское богословие десятилетиями внемлет всему этому и молчит? Что же, на Мережковском сан неприкосновенности? Высшее посвящение теософии? Масонский ореол и масонское табу?"

Клюеву, читавшему роман "Пётр и Алексей", ничего кроме отвращения не могло внушить описание Мережковским староверов-самосожженцев, как "безумной толпы", а сцена хлыстовского радения могла привести только в холодную ярость. "Вдруг свечи стали гаснуть, одна за другой, как будто потушенные вихрем пляски. Погасли все, наступила тьма - и так же, как некогда в срубе самосожженцев, в ночь перед Красною Смертью, послышались шопо-ты, шорохи, шелесты, поцелуи и вздохи любви. Тела с телами сплетались, как будто во тьме шевелилось одно исполинское тело со многими членами. Чьи-то жадные цепкие руки протянулись к Тихону, схватили, повалили его.

- Тишенька, Тишенька, миленький, женишок мой, Христосик возлюбленный! - услышал он страстный шёпот и узнал Матушку.

Ему казалось, что какие-то огромные насекомые, пауки и паучихи, свившись клубом, пожирают друг друга в чудовищной похоти".

И, как живописал Мережковский, детей, якобы зачатых во время радений, "матери подкидывали в бани торговые или убивали собственными руками". А хлыстовка Марьюшка жалуется главному герою Тихону, что, дескать, единоверцы "убьют Иванушку", "Сыночка бедненького", "Чтоб кровью живой причаститься… Агнец пренепорочный, чтоб заклатися и датися в снедь верным". Кощунство Мережковского было тем более омерзительным, что все эти "душераздирающие" сцены он сопровождал отрывками слышанных им песнопений христов, что должно было произвести впечатление достоверности описываемого.

"Солдаты испражняются. Где калитка, где забор, Мережковского собор". Так, по воспоминаниям Есенина, Клюев отзывался об этом плодовитом и популярном писателе.

* * *

…По всей России горели барские усадьбы, не прекращались террористические акты в городах, интеллигенция переживала первую русскую революцию, как праздник души. Власть отвечала соответствующими мерами. За 1905-1908 и начало 1909 года военно-окружные и военно-полевые суды вынесли 4 797 смертельных приговоров, из которых 2 353 были приведены в исполнение. Ключевым был вопрос о земле - и этот вопрос заходил в тупик при любой попытке его решения: безвозмездная передача земли крестьянам даже не обсуждалась.

А в Государственную Думу летели наказы крестьян своим депутатам:

"Горький опыт жизни убеждал нас, что правительство, веками угнетавшее народ, правительство, видевшее и желавшее видеть в нас послушную платежную скотину, ничего для нас сделать не может. Правительство, состоящее из дворян и чиновников, не знавшее нужд народа, не может вывести измученную родину на путь порядка и законности".

"Помещики вскружили нас совсем: куда ни повернись - везде всё их - земля и лес, а нам и скотину выгнать некуда; зашла корова на землю помещика - штраф, проехал нечаянно его дорогой - штраф, пойдёшь к нему землю брать в аренду - норовит взять как можно дороже, а не возьмёшь - сиди совсем без хлеба; вырубил прут из его леса - в суд, и сдерут в три раза дороже, да ещё отсидишь".

"Мы признаём, что непосильная тяжесть оброков и налогов тяжким гнётом лежит на нас, и нет силы и возможности сполна и своевременно выполнять их. Близость всякого рода платежей и повинностей камнем ложится на наше сердце, а страх перед властью за неаккуратность платежей заставляет нас продавать последнее или идти в кабалу".

Сергей Юльевич Витте вспоминал, что "на крестьянское население, которое, однако, составляет громаднейшую часть населения, установился взгляд, что они полудети, которых следует опекать, но только в смысле их развития и поведения, но не желудка… В сущности, явился режим, напоминающий ре-

жим, существовавший до освобождения крестьян от крепостничества, но только тогда хорошие помещики были заинтересованы в благосостоянии своих крестьян, а наёмные земские начальники, большей частью прогоревшие дворяне и чиновники без высшего образования, были больше заинтересованы в своём содержании… Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительскими функциями - все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что это с юридической точки зрения не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но стал крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительским оком земского начальника. Вообще его экономическое положение было плохо, сбережения ничтожны… "

Любые проекты и предложения, касающиеся отчуждения помещичьих земель и передачи их в собственность крестьянам, пресекались на корню верховной властью, ибо, как начертал на одном из таких проектов Николай II - "частная собственность должна оставаться неприкосновенной".

Журнал "Трудовой путь", где в 1907 году начал печататься Клюев, так описывал в том же году прения по земельному вопросу в Думе:

"Сколько же придётся заплатить за помещичьи земли? Разно: за одну больше, за другую меньше; но в среднем по России плата составит, по предложению кадета Кутлера, рублей 80 за десятину…

Частных имений, размерами более 50 десятин, в России 80 миллионов десятин. Положим, из них пойдут крестьянам 70 миллионов, а 10 останутся за нынешними владельцами. 70 миллионов десятин по 80 рублей составит 5 600 000 000 (пять миллиардов шестьсот миллионов) рублей, - приблизительно вшестеро больше того выкупа, который был наложен на крестьян при освобождении в 1861 году…

Кадеты хотят повторить ту же штуку: дать урезанный, недостаточный надел с огромным выкупом, - сделать крестьян неоплатными должниками помещиков и государства. Разумеется, последствия будут те же: кулаки выдержат, справятся со своей частью уплаты и долга, а беднейшая масса крестьянства окончательно разорится и обезземелится…

Какой же из… проектов может пройти в Думе? Социализация земли не пройдёт: против неё будут все кадеты, умеренные и правые.

Трудовический проект тоже: по той же причине.

Муниципализация земли тоже: против неё и большинство левых выскажется, кроме кадетов, умеренных и правых.

Кадетский проект? Против него должны голосовать все левые и правые, т. е. и он вряд ли пройдёт.

Но если трудовики поддадутся на кадетскую приманку, то, пожалуй, кадетский проект может получить большинство".

В том же "Трудовом пути" в том же году с крайним неодобрением описывался ещё один проект по наделению крестьян землёй, проект, до сих пор вызывающий у части нашей "элиты" приступы восхищения, а на самом деле ставший очередной миной, подведённой под государственный фундамент.

"Указ о разрушении общины.

Указом 9 ноября 1906 года правительство пытается произвести социальный переворот, экономическую революцию, перевёртывающую в самом корне крестьянский быт и связанное с ним миросозерцание.

Указ предписывает разрушение общины - насильственное разрушение, по желанию отдельных лиц, посредством "властной руки" земского начальника; а в подворной России, где нет общинного землевладения - разрушение семейной собственности таким же порядком.

Реформа 1861 г. дала возможность крестьянам развязаться с общиной, если она им не по нутру… Но почти полстолетия прошло со времени 1861 г., а случаев уничтожения общинного землевладения крестьянами почти не было, мало того, в тех немногих случаях, когда оно состоялось, крестьяне позднее сожалели о своём решении и пытались вернуться к общинным порядкам. Наоборот, общинное право прогрессировало в смысле уравнительного пользования: переделы по числу душ в семье постепенно распространялись, вытесняя менее справедливые переделы по числу работников… "

"…Разорить народ, обезземелить миллионы, вызвать междоусобную войну в деревне… стоит ли задумываться о таких пустяках!" - возмущался

автор статьи столыпинским указом, принятым "без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы", - и продолжал:

"Каковы будут последствия указа, если он осуществится на практике?… Война между крестьянами в каждой общине; поножовщина по всем деревням; быстрое обезземеливание даже не миллионов, а десятков миллионов крестьян, которым останется только либо умирать с голода, либо жечь и грабить".

"Народ может надеяться только на себя самого, и если он себе не поможет, так и никто ему помочь не в силах".

Из номера в номер печатались тревожнейшие материалы по "земельной реформе". И все они так и остались гласом вопиющих в пустыне.

"Крестьяне в своих отзывах о хуторах очень обстоятельно объясняют своё нежелание переходить на хутора. Тут и интересы общежития, и невозможность обучать детей, и соображения о взаимной помощи, и о трудности найти воду, и о содержании скота, о невозможности водить овец и т. д. "Землеустроители", однако, ни с чем считаться не желают. "Правительство решило внести эту систему (хуторского хозяйства), и колебаний у него на этот счёт нет. Крестьянам нужна земля; а потому безразлично, желают они или нет, но они вынуждены будут принять условия правительства и сесть на отруба". Такпередают политику правительства хорошо посвящённые в неё саратовские земцы: "Крестьянам нужна земля", - а потому, опираясь на эту нужду, ломай народную жизнь, сложившийся хозяйственный быт и привычки населения".

"Столыпинская реформа", к которой сам Столыпин имел весьма косвенное отношение, призвана была свести революцию "на нет", но на деле лишь подбрасывала поленья в революционный костёр.

Никакого иного "эффекта" от восхваляемой на все лады "реформы" не было и не могло быть. В Англии общину ломали около трёхсот лет - и сопровождалась эта ломка бурными и кровавыми крестьянскими восстаниями. В России решили провести подобную же операцию в кратчайший срок - и результат был вполне предсказуем. Крестьяне, в своём абсолютном большинстве, не желали ни выходить из общины, ни переселяться на казённые земли, о чём недвусмысленно заявляли в своих посланиях.

"Если вы уже очень хвалите Сибирь, то переселяйтесь туда сами. Вас меньше, чем нас, а следовательно, и ломки будет меньше. А землю оставьте нам".

"Мы понимаем это дело так: спокон веков у нас заведён обычай, что на новое место идёт старший брат, а младший остаётся на корню. Так пускай и теперь поедут в Сибирь или в Азию наши старшие братья, господа помещики, дворяне и богатейшие землевладельцы, а мы, младшие, хотим остаться на корню, здесь, в России".

"Мы в кабале у помещиков, земли их тесным кольцом окружили наши деревни, они сытеют на наших спинах, а нам есть нечего, требуйте во что бы то ни стало отчуждения земли у частновладельцев-помещиков и раздачи её безземельным и малоземельным крестьянам. Казённых земель у нас нет, а переселяться на свободные казённые земли в среднеазиатские степи мы не желаем, пусть переселяются туда наши помещики и заводят там образцовые хозяйства, которых мы здесь что-то не видим".

"Закон этот через 10-15 лет может обезземелить большую часть населения, и надельная земля очутится в руках купцов и состоятельных крестьян-кулаков, а вследствие этого кулацкая кабала с нас не свалится никогда".

Митрополит Вениамин (Федченков) подводил своеобразный итог попытке разрушения крестьянской общины в своих воспоминаниях: "Из существующей площади, даже если бы отнять все другие земли: удельные, помещичьи, церковные и монастырские - нельзя было наделить все миллионы крестьян вось-мидесятидесятинными хуторами, да и за них нужно было выплачивать. Значит, из более зажиточных мужиков выделилась бы маленькая группочка новых "владельцев", а массы остались бы по-прежнему малоземельными. В душах же народа лишь увеличилось бы чувство вражды к привилегиям "новых богачей"… Хутора в народе проваливались. В нашей округе едва нашлось три-четыре семьи, выселившиеся на хутора. Дело замерло, оно было искусственное и ненормальное".

Более трети из тех, кто выделился из общины, продали землю или разорились. Шестьдесят процентов из переселившихся в Сибирь вернулись об-

ратно, также совершенно разорившиеся, лишившись даже той помощи, которую оказывала община. Оставшиеся переселенцы в годы гражданской войны почти все взяли в руки оружие, став красными партизанами в лютой братоубийственной бойне, где на стороне белых сражались коренные сибиряки.

Таков был заключительный "аккорд" столыпинской "симфонии".

… В том же номере "Трудового пути", где безвестный, укрывшийся под инициалами автор трезво рассуждал о столыпинской реформе, обсуждался ещё один животрепещущий вопрос тех накалённых лет. Сообщалось, что о. Иоанн Кронштадтский "в Петербурге на Афонском подворье читает лекции "О жидах вообще и в частности о погромах". Далее со ссылкой на "Биржевые ведомости" излагалось, что "евреи сами устраивают себе погромы, и в этом виден перст Божий, наказующий их за прегрешения против правительства", а также приводилась "Прокламация Почаевской лавры":

"Демократам суждение народное - побои и виселица. Дай Господи, чтобы так было всегда!"

Но никакие виселицы уже не могли остановить сошедшую лавину.

* * *

Крестьяне-таки прислушивались к прениям в Думе, изнемогавшей в своих распрях. Но не более. Они сами пытались решить свою судьбу, не дожидаясь "милости" сверху.

В январе 1906 года в Вытегре было заведено "дело" "О заарестовании в порядке охраны крестьянина Николая Клюева". 25 января уездный исправник Качалов отмечал в протоколе, что "Клюев по своим наклонностям и действиям представляется вообще человеком крайне вредным в крестьянском обществе", а 26 января направил олонецкому губернатору подробный рапорт о вреде, принесённом Клюевым:

"24 сего января в 11 часов дня я получил донесение полицейского урядника 2 уч/астка/ 2 стана, который донёс, что проживающий в Макачевской вол/ости/ дер/евне/ Желвачёвой сын сидельца Алексея Клюева - Николай Клюев, 22 сего января, находясь на Пятницком сельском сходе в деревне Ко-сицыной, возмущал бывший на сходе народ, говоря, что начальники ваши есть кровопийцы ваши, что они вам делают только худо, что по милости их, дворян и помещиков, стало всё дорого и всё падает на мужиков, причём урядник доказывает, что на этом сходе составлен приговор о том, чтобы в Пятницком обществе (Пятницкой крестьянской общине. - С. К.) стражников не было, и что тут же Николай Клюев избран уполномоченным в Государственную Думу. Кроме сего урядник донёс, что тот же Клюев 14-го января, будучи в Макачевском волостном правлении, в частных разговорах высказывал, что платить податей совсем не надо и нужно отобрать землю у священников.

По поводу этого донесения я 25 числа отправился в Макачевскую волость за 28 вёрст и после собранных негласно сведений, указывающих на то, что Клюев действительно возбуждает крестьян к противоправительственным действиям и что, будучи на сходе 22 числа, читал там какой-то печатный приговор, к которому некоторые крестьяне и подписывались, я произвёл в помещении Клюева обыск, но никакого печатного приговора, а равно каких-либо прокламаций или запрещённых листков не нашёл (думаю, что могущее составлять интерес для дела скрыто)".

Далее Качалов перечислял бумаги, обнаруженные у Клюева, среди которых, в частности, были письмо от крестьянина Ильи Абакумова с просьбой о присылке постановлений первого учредительного съезда Всероссийского крестьянского союза, письма от "Народного кружка", а также собственные клю-евские рукописные сочинения.

"Расспрошенный Клюев на мои вопросы отозвался, что печатный приговор как образец для ознакомления крестьянских обществ и составления приговоров был ему прислан из "Бюро Всероссийского Крестьянского союза" и он его читал на сходе; причём после долгих обдумываний сказал, что приговор, сколько помнит, заключал в себе следующие требования крестьян:

1) управления не чиновниками, а выборными от народа, 2) обязательного бесплатного обучения, 3) отмены всех исключительных законов, 4) отмены смертной казни, 5) освобождения всех заключённых по политическим причи-

нам, 6) свободы союзов, собраний, слова, печати и 7) чтобы земля была отобрана частию без платы, частию за плату (подразумеваются, как говорит Клюев, частные и удельные земли). ‹…›

Дознанием ещё подтверждается, что Клюев, будучи в Макачевском волостном правлении 14 января, говорил, что податей платить совсем не надо и что нужно отобрать землю от священников.

Кроме этого мною получены сведения, удостоверенные расспросами станового пристава учениками гончарной мастерской при Верхне-Пятницком земском училище, что тот же Николай Клюев летом прошедшего года приходил как-то в мастерскую и говорил: "Крестьяне напрасно платят казённые подати и разные сборы, и все получаемые с крестьян деньги идут в карман начальства, которое чрез это обогатилось и ездит в золотых каретах, и начальство это обязательно нужно бить". Затем говорил, что "скоро будет время, когда всё это начальство уничтожат, тогда всё будет дёшево, так как ни на что акциза и пошлин не будет, и тогда крестьяне что захотят, то и будут делать"…

Наконец, ещё к пополнению всех изложенных обвинений, падающих на Клюева, я имею сведение, что он, будучи на прошедших святках в городе Вы-тегре, был на маскараде в общественном собрании, одетый в женское платье, старухою, и здесь подпевал вполголоса какие-то песни: "Встань, подымись, русский народ" и ещё песню, из которой мне передали только слова: "И мы водрузим на земле красное знамя труда". При этом, как на этих днях надзиратель Медведев узнал от местного торгующего еврея-мещанина Льва Крашке, что Клюев на означенном маскараде между прочим рассказывал, что он пробирается в Кронштадт к о. Иоанну Кронштадтскому, критиковал его действия и, проводя разговоры о политических делах и беспорядках, выражался, что и 50 000 крестьян Олонецкой губ/ернии/ всем недовольны и готовы к возмущению, причём, обращаясь к еврею Крашке, говорил: "Смотрите, и вы на первом плане". Причём бывший при этом другой торгующий Иван Воробьёв, будучи порядочно выпивши и слыша такие слова, толкнул Клюева, сказав: "Уйди с добра, а то тебя приберут". Здесь же, как объяснил надзирателю Воробьёв, Клюев говорил что-то в революционном духе, но, будучи пьян, он ничего не понял, а припоминает только, что он между прочим спрашивал его, каких он убеждений. Донесение по этому предмету надзирателя приобщено мною к делу.

На основании таких данных я составил протокол, которым подвергнул Николая Клюева аресту при тюрьме, в которую он и заключён впредь до особых распоряжений".

В этом рапорте обращают на себя внимание и конспирация, применяемая Клюевым (переодевание в старуху), которую он хорошо усвоил во время своих странствий, и певшиеся им песни на слова Лаврова и Радина ("Русская марсельеза" и "Смело, товарищи, в ногу…"), и то, что по сути ему инкриминировалась лишь антиправительственная пропаганда (немало всё же по тем дням). О работе Клюева в качестве "уполномоченного" в Государственной Думе и о его контактах с о. Иоанном Кронштадтским до сего дня ничего не известно. Самого главного - о прокламациях, о приобретении оружия - "начальство" тогда не узнало - того, о чём Клюев писал из тюрьмы в письме, адресованном "Политическим ссыльным в г. Каргополь Олонецкой губернии":

"Арест произведён за последний приговор о земле и лесах, - писал Николай, - которые общество объявило своими. За это только меня и обвиняют, в остальном же меня только подозревают. Я прекрасно знаю, мои дорогие братья, что здесь пропасть человеку очень легко - знаю, что кругом разбойники, но знаю и то, что бороться за решётками глупость; к тому же я имел дело и товарищество только с мужиками. Дорогие мои, как будете в Каргополе, то не найдёте ли возможным написать открытку - в Ярославль губернский, Духовная улица, типография наследников Фальк - Н. И. Ушакову для Лаптева Александра, сообщив о моём аресте и адрес: Вытегра, Н. Клюеву, он - адвокат и может помочь. Если же откроется всё, то мне не миновать ссылки…

Если… достать известия о том, что в Петербург благополучно провезены из Финляндии 400 ружей и патроны, это известие я получил 17 февраля. Думаю, что и вы это знаете… Опасайтесь полагать записки в ватер, это не секрет для надзирателей. Мне необходимо знать ваши фамилии и имена. Предлагаю писать вам в Каргополь. Простите, мои дорогие, если я вам ска-

жу следующее: олонецкие города - это притон попов, стражников и полицейских. Ваша храбрость и надежда на пулю всем покажется разбоем, поэтому на время ссылки вы должны жить как все, если желаете приискать квартиру и хлеб. Здесь перебывали сотни молодых и благородных людей, но редко кто не забывал свои убеждения до сорока… Этим только и страшна ссылка. Пишу это потому, что до тонкости знаю каргопольскую жизнь, где, кроме церковных порогов, буквально негде кормиться. Преклоняюсь перед вашим страданием. Верю, что вы и в пропастях ссылки останетесь такими же, какими кажетесь мне. Я, отказавшись от земли и службы, - пешком с пачкой воззваний, обошёл почти всю губернию, но редко где встречал веру в революцию - хотя убивать и грабить найдутся тысячи охотников… Сообщите, если знаете, адрес революционного местного комитета. Кстати, из какого вы города? Быть может, придётся увидеться, и очень отрадно, если у вас вера, что у меня те же убеждения".

Письмо человека, готового страдать за свои убеждения, переживающего, что он волей-неволей участвует не в той революции, о которой мечтает, чувствующего необходимость ободрить и поддержать товарищей по несчастью, о которых он знал ещё до тюрьмы, и одновременно внушить им необходимость слиться с окружающей жизнью "притона попов, стражников и полицейских". Духовная несломленность и душевная смута - вот что бросается в глаза в этом письме, перехваченном провокатором.

Провокатора звали Михаил Иосифович Кан. Газенпотский мещанин, который был выслан ввиду военного положения из Курляндской губернии в Каргополь, написал начальнику жандармского Олонецкого управления: "Имею честь сообщить, что я… до высылки служил агентом Курляндского жандармского управления, где я служил один год, они могут дать наилучшие сведения. Также сообщаю, что у меня есть много важных улик против Николая Клюева, содержащегося в Вытегорской тюрьме. Каргополь, 3 марта 1906 года".

Получив это донесение вместе с клюевскими записками, ротмистр Штан-даренко наложил на него резолюцию: "Ввиду имеющихся неблагонадёжных сведений о канне прошение оставить без последствий, о чём его не уведомлять. Исправнику же сообщить о неослабном надзоре за Каном. Запросить полковника Дремлюгу о Канне" (орфография оригинала. - С. К.).

13 апреля, в день наложения сей резолюции, пришло сообщение из канцелярии губернатора: "…Мещанин Михаил Канн, по уведомлению курлянд-ского губернатора, состоял агентом при жандармском управлении, но доставляемые им сведения были неверны, и, в общем, он пользовался положением агента в интересах лиц, политически неблагонадёжных".

С записок Клюева были сняты копии, а в Вологду ушёл запрос "о нравственных качествах и служебных достоинствах Кана". 2 мая пришёл ответ: "Мещанин М. Кан, служа в качестве агента… и будучи крайне любостяжателен, давал неверные сведения для лишнего получения денег, о чём и сообщаю Вашему Высокоблагородию. Полковник Дремлюга".

Так провокатору было отказано в его дальнейших услугах. К этому времени жандармов Российской Империи, надо полагать, "достали" многочисленные провокаторы, сочинявшие в своих донесениях что было и чего не было - ради хорошей платы за услуги. При этом сами продолжали деятельность бомбистов, террористов, боевиков, агитаторов - так что уже невозможно было определить, где собственно революционер, а где - полицейский агент. Случай с Каном был на поверхности - другие случаи до сих пор не расшифрованы до конца.

"Впервые сидел я в остроге 18 годов от роду, - вспоминал Клюев в 1923 году, - безусый, тоненький, голосок с серебряной трещинкой.

Начальство почитало меня опасным и "тайным". Когда перевозили из острога в губернскую тюрьму, то заковали меня в ножные кандалы, плакал я на цепи свои глядя. Через годы память о них сердце мне гложет… "

Кто знает - вспоминал ли он, глядя на кандалы, свои девятифунтовые вериги… Было ему тогда на самом деле 22 года, и был он, действительно, "безусым" и "тоненьким". После 4 месяцев в вытегорской тюрьме он был доставлен в петрозаводскую. Причём сначала значился в графе "пересыльные", потом попал в разряд "ссыльных", и после - переведён в "срочные". Последний перевод состоялся 13 июля, а 26-го Клюев вышел на волю.

Кстати говоря, в жандармской анкете отмечено со слов самого Клюева: "Окончил Вытегорское городское училище; был один год в Петрозаводской

фельдшерской школе, которую оставил по болезни". Единственное документальное свидетельство этого - протокол заседания педагогического совета фельдшерской школы от 2 июня 1903 года, где упоминается имя будущего поэта. Что же до болезни - разнообразные недуги его уже не отпустят. Домой из своих странствий он вернулся изрядно подорвавшим здоровье, на котором также отнюдь не благотворно сказались периодические тюремные отсидки.

Это была первая, но далеко не последняя клюевская тюрьма. В самом скором времени ему снова придётся познакомиться с застенком - этим "подарком" его не обделила ни одна власть из тех, при которых ему довелось жить. Вышел он в этот раз из тюрьмы отнюдь не надломленный - готовый возобновлять старые связи, искать новых соратников, продолжать свою борьбу.

Александр Копяткевич, один из руководителей Петрозаводской группы социал-демократов, вспоминал собрания у креста на кургане - на месте постоянных сходок революционно настроенной молодёжи.

"Митинги в лесу в 1906 г. привлекли большое количество рабочих…

Помню выступление летом 1906 г. на одном из митингов известного поэта Николая Клюева. Он только что был выпущен из Петрозаводской тюрьмы, где просидел 6 месяцев за чтение революционной литературы и "Капитала" - Маркса (как сам Николай Клюев рассказывал). Вместе со мной, ибо наша с.-д. группа приняла в нём участие по выходе из тюрьмы, он пошёл на собрание, и после моего выступления о помощи ссыльным он обратился с речью, называя собравшихся: дорогие братья и сёстры, и произвёл своей апостольской речью очень сильное впечатление. В период 1905-1906 гг. Н. Клюевым было написано очень много стихотворений революционного содержания. Мне он подарил более 60 своих революционных стихотворений, которые у меня, к сожалению, не сохранились… "

Из вышеприведённых документов видно, что Клюев сидел отнюдь не за "чтение революционной литературы", а что касается "Капитала" - возможно, Николай и держал его в своих руках, и даже читал - но источником его революционных устремлений явно была не эта "библия марксизма". Из "многих стихотворений революционного содержания" до нас дошло меньше десятка, и почти все они были опубликованы в сборниках "Прибой", "Волны" и в журнале "Родная нива". И уже не определишь, сколько из стихотворений, написанных к тому времени, было собственно "революционных".

"Апостольская речь" была воспроизведена 13 августа 1906 года в петрозаводском еженедельнике "Олонецкий край", правда, выступавший не назван по имени, но все, пишущие о Клюеве, сходятся на том, что в заметке "Митинг на кургане" воспроизведена именно речь молодого поэта, а в преамбуле к этой речи ощутимы следы клюевского пера.

"Высок курган, вершина его осенена крестом - символом смерти Учителя униженных и оскорблённых. Чудный вид раскидывается перед многочисленной толпой участников митинга. В солнечном свете нежится чудная ширь, - в глубокой синей дали виднеются заонежские острова, белеет Кли-мецкий монастырь. В другой стороне видна река Шуя, видны озёра, текущи-еся цепью меж высоких лесных холмов. Чудная картина, не оторвал бы глаз от неё.

У креста, на груде камней, несколько возвышаясь над толпой, стоит человек, и речь его далека от этих красот природы. Все ему жадно внимают:

- Товарищи! Мы рабы, мы угнетены, за нас никто, против нас все; прежде всего наше правительство - приказчик капитализма! Объединяйтесь! Лишь в единении сила.

Дорогие товарищи, братья! Я шесть месяцев просидел в тюрьме только за то, что сказал крестьянам, что есть лучшая жизнь на земле, что есть средства бороться с тиранией! Дорогие товарищи-братья! В Олонецкой губернии жили сотни страдальцев за ваше лучшее будущее. Эти страдальцы заброшены в глушь деревень на голодную смерть. Помогите этим мученикам народного дела, не дайте им погибнуть, не дайте им пасть жертвой насилия!

Товарищи! Сперва разогнали Думу, теперь начинают убивать депутатов Думы. Наёмный убийца не пощадил одного из первых сынов России Михаила Яковлевича Герценштейна. Так мстит умирающий тиран народу, так мстят тираны борцам за народное дело. Позор палачам, ненависть угнетателям, месть убийцам! Товарищи, ещё долго, может быть, будут нас расстреливать и вешать, долго ещё потому, что ещё не все угнетённые, не все рабочие

и крестьяне понимают, что в единении сила. Много ещё среди нас отсталых, робких, не разорвавших ещё связей со старыми суевериями. Товарищи! Объединяйтесь сами, зовите за собой других, объясняйте всем, что народ ограблен, ограблен только потому, что ещё не все реки и ручейки освободительного движения слились в один могучий поток!…

Заходит солнышко. Свежеет вечер. Темнеет даль. А у креста всё ещё слышны речи, всё ещё раздаётся призыв - объединяйтесь, объединяйтесь на борьбу с общим врагом.

Одиннадцать часов. Смолкли речи, на груде камней не видно уже говорящих людей, толпа сгрудилась, и вдруг в тиши летней ночи раздалась могучая песнь, обет борцов за свободу. "Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног", - смело и громко звучат в похолодевшем воздухе гордые слова гимна, горячо звучат голоса поющих".

Всё это, правда, больше похоже на выступление записного пропагандиста тех времён, мало того, что совершенно лишённое индивидуальных красок, но ещё и обнаруживающее явное непонимание сути происходящего. Под "старыми суевериями" оратор мог понимать привычные упования "рабочих и крестьян" на "доброго царя"… Что же касается "одного из первых сынов России Михаила Яковлевича Герценштейна", то этот депутат Государственной Думы от кадетской партии поплатился жизнью за выступление, в котором погромы помещичьих усадеб восторженно назвал "иллюминациями"… Убийство организовал петербургский градоначальник В. М. фон дер Лауниц, убитый в свою очередь 21 декабря 1906 года, знавший не понаслышке об этих погромах (до своего последнего назначения он был тамбовским губернатором). Самому Герценштейну не было ни малейшего дела до крестьянских чаяний - но было "большое" дело до уничтожения исторической и культурной России, как совершенно справедливо отметил в своих воспоминаниях В. В. Шульгин.

В "Письме политическим ссыльным, препровождаемым в Каргополь" Клюев указал для возможной связи один адрес "кружка социалистов-революционеров", много значащий для него не только в плане "явочной квартиры": "Петербург, - Васильевский остров, Большой проспект, дом N 27, кв. 4, Марии Михайловне Добролюбовой. Сюда можно обращаться и за денежной помощью, только я думаю, и этот кружок арестован, хотя месяц назад был цел". Тогда гроза миновала, хотя беспокойство Николая было вполне обоснованно и по-человечески понятно: Мария Добролюбова и её сестра Елена были в этот период, пожалуй, наиболее близкими ему духовно людьми. Мария, бывшая сестра милосердия в русско-японскую войну, была членом партии эсеров и запомнилась яркими выступлениями на митингах. О её авторитете свидетельствует запись Александра Блока: "Главари революции слушались её беспрекословно… Будь она иначе и не погибни - исход революции был бы совсем иной". Можно узреть и скрытый смысл в этих словах: эсеры не боялись ни своей, ни чужой крови, но Мария и здесь выделялась на фоне этой отмороженной стаи. Назначенная на террористический акт и понимая, что ждёт её в случае отказа - она предпочла покончить жизнь самоубийством… Она писала стихи, которые, при всём их несовершенстве, не могли не находить отзвука в душе Клюева: "Ветерочек лепесточек мой, шутя, колышет, всякий странник и изгнанник мои песни слышит".

Таким же "странником и изгнанником" был её родной брат - Александр Михайлович Добролюбов,"пречистая свеченька", как написал о нём впоследствии Клюев, - странствовавший по Олонецкой и Архангельской губерниям в конце века и, не исключено, пересекавшийся на своих таинственных путях с Николаем.

Да, это был не Мережковский, ходивший "в народ", как на экскурсию, и приспосабливавший увиденное и услышанное под свои мировоззренческие концепции. Это был человек, живший, как писавший, и писавший, как живший, - человек, в котором Клюев, только приступавший к серьёзному поэтическому творчеству и колебавшийся в выборе будущего жизненного пути, не мог не почувствовать родную душу. Сестёр его Клюев воспринимал, как своих духовных сестёр, а самого Александра, как брата духовного, брата, которого он не уставал искать на протяжении всей своей многотрудной жизни.

(Продолжение следует)

я сння

АЛЕКСАНДР ПОШЕХОНОВ

КРАСНОСЛОВНЫЕ ПЕСНИ ПОЮ…

Ручка с тетрадкой да стол у стены - Только они мне сегодня нужны. Гляну в окно на соседа избу - Вижу в избе горевую судьбу.

Через щербатые брёвна видны Беды и хвори великой страны. И проявляется, словно в кино, Бранное полюшко - Бородино.

Славные вехи мерцают вдали, Лица героев в крови и в пыли. Кто же их предал в изроченный час? Вряд ли мы это узнаем сейчас.

Люди другие, и время не то. Где же, Ваятель, твоё долото?! Нечем чеканить характер и стать, Некому Русские Веды читать.

Год неизвестен и век - никакой, Посох бродяги скрипит под рукой, Власть бестолкова, "элита" глупа, Слово "народ" растоптала толпа.

•к ~к ~к

ПОШЕХОНОВ Александр Алексеевич родился в 1956 году в д. Доронино Череповецкого района Вологодской области. Поэт. Член Союза писателей России. Автор нескольких книг стихотворений. Живёт в Череповце

Зёрна прозренья мертвы и сухи. Самое время засесть за стихи, Свято корпеть над тетрадным листом, Может, Господь осчастливит перстом…

Густо ложатся в тетрадку слова. Жизнь, как всегда, тяжела, но права. Это её правотой мне даны Ручка с тетрадкой да стол у стены!…

* * *

Увы, увы, я - узник огорода, Я каторжанин плодородных грядок, Я к дому деревенскому прикован Цепями малой родины моей.

Убогое моё существованье

Нельзя назвать счастливым избавленьем

От суеты весёлого народа,

Давно уже живущего за счёт

Ещё не народившихся потомков.

Сбежав в деревню, я не обнаружил В её мирке вселенской благодати, Напротив, я увидел, что пыреем Пророс народ весёлый и сюда.

И вот я заключил себя под стражу Двух пугал огородных и собаки, Которые живут со мною дружно И дружно дух мой гордый сторожат.

Но я и сам побег не замышляю. Куда бежать от собственной печали, Кому доверить горькое прозренье, Пред кем седую голову склонить?!

* * *

В мирном доме под городом Энском Проживаю певцом деревенским. С краснощёкой зарёю встаю, Краснословные песни пою.

Не в цене стало красное слово, Только мне и не надо другого. Где цена, там всегда суета, И в словах там сквозит чернота.

Не опишешь такой чернотою Лес осенний с листвой золотою, Коромысло реки и боры Перезрелой предзимней поры.

На страницах газет и журналов Черноты той сегодня немало, Только я черноты не хочу, Краснословием душу лечу.

В раскуроченном русском селенье Гимном жизни звучит моё пенье. Суету моровую кляня, Может, кто-то услышит меня.

И от слов моих красных воспрянет, И на землю родимую глянет, Как на мать, а не как на бревно, Что гниёт под ногами давно.

Заведёт лошадей, купит плуги, Колокольца навесит под дуги, Выйдет в поле с нуждой воевать - И землица начнёт оживать…

РАЗГОВОРЫ

Александру Цыганову

Воевали, бедовали

Да судьбы катили круг…

Эх, давно не наливали

Мы по полной, милый друг!

За столом из сбитых досок Припозднимся, посидим, Без махры, без папиросок Души словом усладим.

Засидимся, как бывает, Залюбуемся словцом. Если руки наливают, Не побрезгуем винцом.

Ведь не тати мы, не воры, А писатели Руси. Трезвы наши разговоры, Трезв наш голос, гой еси!

г. Череповец

я сння

ЮРИЙ МАНАКОВ

ft

Я РОС В БАРАКАХ КОММУНИЗМА…

Пролетели на дальнее тёплое озеро лебеди,

Прокричали на ближнем холодном тревожные вороны.

Как давно мы в отцовских заглохших местах с тобой не были,

Но теперь воедино срастаются разные стороны.

Молчаливо столетние русские избы кондовые

Оглядят нас резными оконцами подслеповатыми

В деревеньке старинной с красивым названьем Вишнёвая,

В деревеньке, сегодня, увы, пустырями богатою.

Добрый брат мой, с тобой городские сейчас, или кто ли, мы? Только в сердце застряла тоска и сквозит нескончаемо: Что ж мы с краешку всё, да ещё за чужими застольями, Где и песня весёлая слышится, будто печальная?…

Облака потянулись на юг над уральской равниною. Перелески светлы. Степь затихла, дождя ожидаючи. Напои нас, отчизна, забытою силой былинною. Мы ведь здесь, мы пришли, и беда поправима пока ещё!

www

МАНАКОВ Юрий родился в 1957 году на Алтае. Учился в Иркутске. Работал сплавщиком плотов на Ангаре, рыбаком на Сахалине. В настоящее время живёт в Москве. Автор нескольких стихотворных книг

* * *

Я рос в бараках коммунизма, Полынь, промышленная грязь. Моя привязанность к отчизне Здесь тихой звёздочкой зажглась.

Отцы, кто с фронта, кто из тюрем, Рассказы, водка, песни, смех, Я никого не помню хмурым, Хотя я крепко помню всех.

Медали звякали, и сила Была такая в мужиках! И где их только не носило, В каких югах и северах!

Да, это были люди жизни. Сейчас вокруг снуют не те… Где ж вы, бараки коммунизма, В своей нетленной доброте?!

АЛТАЙСКИЙ ПРИТОР

Александру Задонцеву

В веках легендарных, кипящих, начальных Изломан горами простор. Замшелые камни, колючий кустарник, Забит буреломом притор.

Мой конь осторожно ступает по скалам, Слоисто лежащим внизу, Над нами по небу натужно, устало Тяжёлые тучи ползут.

Подвернув кокетливо копыто, Выгнув спину в инее свою, Бусая корова, как в корыто, Погружает морду в полынью.

Сжатое, скрипящее пространство, Обморочный зимний огород, Где сугробов синее убранство Подпирает тёмный небосвод.

Ничего поблизости живого,

Индевеет сторона моя,

Только я, да бусая корова,

Да в декабрьских звёздах полынья.

В долине пружинятся ивы под ветром. Предзимья сквозная пора. Притор мой алтайский, уступы и кедры, Таёжной реки шивера.

Проеду я кромкой, в бурлящую воду Осыплется щебень с тропы. Такая рисковая наша порода - По краю ходить у судьбы.

А там, за притором, - отлогие склоны И рубленый дом у ключа. И комнаты в доме светлы и просторны, И перед иконой свеча.

ИГОРЬ ШАФАРЕВИЧ

НАРОД И ВЛАСТЬ

(По следам евразийцев)

В 20-е годы прошлого века в русской эмиграции влиятельным было течение "евразийцев", основным идеологом которых был князь Н. С. Трубецкой. После смерти Трубецкого произошли расцвет и падение национал-социализма в Германии, Вторая мировая война, "холодная война" и распад "социалистического лагеря". В свете этих грандиозных изменений многие идеи "евразийцев" (как и большинство человеческих предсказаний) оказались мало подтверждёнными фактами. Но некоторые из них с современными фактами согласуются, и на них интересно сейчас обратить внимание.

Так, Трубецкой пишет: "Взгляд на государственно организованное человеческое общество как на живое и органическое единство предполагает существование в этом обществе особого правящего слоя, т. е. совокупности людей, фактически определяющих и направляющих политическую, экономическую, социальную и культурную жизнь общественно-государственного целого (…).

Правящий слой (…) отбирается из общей массы данной общественно-государственной среды по какому-нибудь определённому признаку, но признак этот не во всех государствах один и тот же: в одних этот признак - имущественный, в других - генеалогический и т. д.". И дальше он говорит: "Именно типы отбора правящего слоя, а вовсе не типы формы правления существенно важны для характеристики государства".

Мы, в России, пережили этот принцип, так сказать, "на своей спине". В ХХ веке мы испытали, кажется, все доселе существовавшие формы государственного управления: абсолютную монархию, конституционную монархию, тоталитарный строй и самые крайние формы демократии. И во всех случаях жизнь реально определялась не всем народом, а неким правящим слоем, который использовал те или иные формы государственного правления. Причём по многим источникам можно судить, что это отнюдь не российская особенность: так происходит и во всём мире.

Связь этого правящего слоя со всем народом может быть более или менее тесной (когда он, например, сражается с внешним врагом, защищая народ от порабощения, или когда "сидит на шее" народа, как его эксплуататор). Эти отличия и составляют разнообразие исторических эпох.

Трубецкой разбирает два типа такого отбора, существовавшие в его время в пределах "мира европейской цивилизации": аристократический и плутократически-демократический. Если исходить из этой, по всей видимости убедительной, точки

ШАФАРЕВИЧ Игорь Ростиславович родился в 1923 году в Житомире. Окончил МГУ. Выдающийся математик и мыслитель, Академик Российской академии наук и многих зарубежных академий. Автор исследований "Две дороги к одному обрыву", "Социализм как явление мировой истории" и культовой работы "Русофобия", опубликованной в "Нашем современнике" в 1989 году

зрения, то для понимания нашей, русской истории нам, прежде всего, важен вопрос: из кого же состоял правящий слой дореволюционной России? Я попробую привести несколько примеров, указывающих на определённый ответ.

В одном письме Л. Толстой рассказывает о судьбе крестьянской девочки-сироты Акульки, над которой, по словам Толстого, "случайно разжалобилась" местная помещица. Толстой пишет: "Её благодетельница не ошиблась в том, что нужно для того, чтобы доставить своей воспитаннице то, что считалось ею несомненным счастьем: она дала Акульке образование". Теперь Акулька превратилась в директрису гимназии Акулину Тарасовну, с которой Толстой пил чай, и на вопрос: "угодно ли Вам ягод?" она отвечала: "Пожалуй, что немного: мой милый доктор не велит, да уж очень хороши ягоды".

Аналогичные рассказы я слышал от людей, живших до революции. Они рассказывали, что университетское образование давало гарантию сытого, спокойного существования жизни в просторной квартире и возможности дать такое же образование и своим детям. Мой отец, например, жил в семье своего отчима - мелкого провинциального чиновника - и рассказывал, что в детстве испытывал ночные страхи, т. к. ближайшие к нему люди спали в нескольких комнатах от него.

"Люди с образованием" как бы составляли отдельный народ, говоривший на своём языке (хотя, может быть, и не по-французски). Как велик был разрыв между ними и простым народом, я почувствовал, когда как-то был в Михайловском (Пушкинском музее) и мне подарили на память томик их "Трудов". Там были напечатаны воспоминания одной старой актрисы, которую устроили под старость смотрительницей в Ми-хайловское. И она описывала, как в 1918 году окрестные крестьяне жгли домик Пушкиных- причём не с целью грабежа, а весело, с плясками, песнями, под гармошку…

Множество подобных фактов указывает, что именно образованные (или "полуобразованные") люди составляли правящий слой предреволюционной России - а не дворяне (к концу XIX века разорившиеся) и не "капиталисты", которых тогда в России практически не было.

Разрыв связи с народом требует для нормальных людей какого-то оправдания, и оно реализуется как представление об этом народе как о дикой и тёмной массе. Началось это у нас ещё в XVII веке, когда правящим слоем было дворянство.

Так, Ключевский в "Курсе русской истории", говоря о дворянских нравах середины XVII века, цитирует комедию Сумарокова "Чудовищи", где одно из действующих лиц восклицает: "Я бы и русского языка знать не хотел! Скаредный язык! Для чего я родился русским?" При Петре I дворянство (или "шляхетство", как тогда говорили) было закрепощено не менее "круто" (в современной терминологии), чем крепостное крестьянство: дворянин обязан был служить с 15-ти лет и до смерти или увечья, делавшего его службу невозможной. И вот указом Петра III о "Пожаловании всему российскому благородному дворянству вольности и свободы" вся тяжесть служения государству была переложена на одних крестьян. Естественно, что среди крестьян распространился слух о скорой отмене и крепостного права. Но крестьянам пришлось ждать этой отмены почти 100 лет (точнее говоря, 99 лет и один день). Ряд историков видят именно в этом причину Пугачёвского движения. Такой же отрыв правящего слоя от основной массы народа сохранился, когда этим слоем стали "образованные люди".

Трубецкой считал, что в его время вырабатывается совершенно "новый тип отбора правящего слоя", который он называл (в его идеальной форме) "идеократией", когда этот отбор основывается на служении определённой идее. Вряд ли, однако, протекшее время подтвердило этот прогноз. Во-первых, яркими примерами таких "идеократий" в ХХ веке служили национал-социалистическая Германия и большевистский Советский Союз, в которых служение "идее" было более словесным и которые не выдержали конкурентной борьбы с другими формами государственного устройства. Во-вторых, почему бы тогда не считать примером "идеократии" господство Церкви, как в средневековой Западной Европе, так и в Московском царстве? Да и сам автор считает, что эпоха первых халифов "очень близко подходит к типу идеокра-тического государства (хотя, конечно, отнюдь не совпадает с этим типом)" - но только не объясняет, почему же эта эпоха с таким типом не совпадает (да ещё "отнюдь").

Тем не менее некоторые замечания Трубецкого находят подтверждение в современности. Так, он считает, что идеальное "идеократическое" государство будущего основывается на власти "единой и единственной" партии. И действительно, такая партия существовала и в фашистских странах и в СССР, она существует и в современной России. А тот избирательный спектакль, который периодически происходит в современных странах Запада, лишь должен затушевать принципиальное единство разных, якобы противоречащих друг другу путей, между которыми граждане делают выбор. Так что, вероятно, здесь подмечена некоторая реальная тенденция ближайшего будущего.

Впрочем, надо сказать, что любой строй основывается на некоторой идеологии и в этом смысле несёт в себе черты "идеократии". Это особенно остро показала мне жизнь на двух примерах. Так, я помню разговор с одним моим американским коллегой и даже (по крайней мере - тогда) приятелем. Разговор происходил в ресторанчике под Парижем. Мой приятель сказал: "У меня в Гарварде есть коллега, который считает, что сейчас евреи в СССР тяжко угнетены". На что я ответил, что, по моим наблюдениям, евреи сейчас по основным признакам (доступ к влиятельным постам и к образованию, жизнь, главным образом, в больших городах, наконец, возможность эмиграции) составляют самую привилегированную группу населения СССР. Тут мой собеседник чуть не подскочил на стуле и замахал руками. Мне запомнилось его восклицание: "No, you are going too far!" То есть: "Нет, Вы заходите слишком далеко!" Он, видимо, ожидал от меня ответа в англосаксонском стиле, вроде "с одной стороны это так, а с другой не совсем". Но тут он просто увидел нарушение некоторых границ, через которые я перехожу и "захожу слишком далеко". Это и означает нарушение некой идеологической нормы, что предполагает господство какой-то идеологии.

Или как, например, объяснить, что в обширной статье "Размышления над Февральской революцией", содержащей квинтэссенцию его многолетних исследований - этого, как он сам неоднократно писал, ключевого события нашей истории, А. И. Солженицын, перечисляя основных деятелей Временного правительства, пишет, что они - "тёмные лошадки тёмных кругов, но даже нет надобности в это вникать". На самом деле те "трое", о которых пишет автор, были попеременно руководителями русского масонства - секретарями "Великого Востока народов России". В указанном списке, правда, опущен последний секретарь "Великого Востока" - Гальперин, недавно опубликованные воспоминания которого касаются как раз его участия в Февральской революции. Я вполне допускаю, что через несколько десятилетий историки установят, что никакой "масонской тайны" в Февральской революции не было. Но на настоящее время - это явный штамп подчинения некоей идеологической дисциплине. Это вопрос, в который "нет надобности вникать". То есть идеология - хоть и не сформулированная явно и не изложенная в учебниках - существует. На Западе даже сформулирован термин, обозначающий отклонения от этой идеологии: "неполиткорректность".

Таким образом, представляется, что любое государственное устройство предполагает некоторую идеологию и, значит, имеет некоторые черты "идеократии". Опыт последних десятилетий показал лишь, что государственное устройство более устойчиво, если эта идеология не сформулирована явно. Так что одним из условий отбора в правящий слой является способность её угадывать и ей следовать.

Таков общественный строй современного Запада и контролируемых им стран (включая Россию).

Именно это, как мне кажется, и порождает слухи о том, что западный мир контролируется тайным "мировым правительством". Тому же способствуют и высказывания некоторых "торопящихся" (используя любимое словечко Достоевского) влиятельных людей Запада. Так, в начале прошлого века один из самых богатых (тогда) людей мира - Вальтер Ратенау - писал, что "300 человек, лично знающих друг друга, решают судьбы континента". Может быть, когда-то идеи Ратенау и окажутся полезными кому-то. Но для него лично эта торопливость оказалась губительной. Именно он в 1922 году стал министром иностранных дел Германии, причём поддерживал так называемую "Realpolitik", предусматривающую согласие Германии на выплату колоссальных репараций, растягивающихся на много поколений. Тем самым для немецких националистов он стал воплощением врага, "еврейского плутократа, продающего Германию", и в результате был убит так и не найденным террористом - как подозревают, из националистической организации "Консул".

Мне лично существование такого строго очерченного центра, управляющего всем западным миром, кажется сомнительным. Я, конечно, никаких конкретных фактов по этому поводу не знаю, но наблюдал, как управляются несопоставимо меньшие единицы - какой-нибудь институт Академии наук или факультет Университета, - и предполагаю, что и в грандиозных масштабах дело обстоит в принципе так же. А именно, всегда имеется некоторый круг "влиятельных лиц", который по существу и является правителем. Но он состоит обычно из нескольких концентрических кругов, состав которых переменный. Его ядро образуют "самые влиятельные" лица, без согласия которых никакой вопрос не может быть решён. Дальше идут "более или менее влиятельные" лица, которые участвуют в решении одних вопросов, но без обращения к которым обходятся в других случаях. Но я не знаю никаких твёрдых фактов, которые подтверждали бы существование жёстко ограниченного "мирового правительства" западного мира.

Таких слухов и не возникало по поводу тоталитарного строя, при котором мы прожили 70 лет. Тут (по крайней мере, на поверхности) - всё ясно. Есть единый вождь, как бы он ни назывался: председатель Совнаркома, Генсек. Вокруг него есть круг ближайших помощников - на моей памяти они назывались членами Политбюро, и их портреты вывешивались по праздникам, а внизу - "единая и единственная" партия. Но и тут было чувство недостаточной устойчивости всей системы, которое "компенсировалось" выборами, правда очень грубо организованными - с одним-единственным кандидатом. И здесь был свой "правящий слой", для принадлежности к нему необходимым (но далеко не достаточным) условием было членство в "единой и единственной" партии.

Сам правящий слой состоял из активных членов этой партии - это была номенклатура разного уровня. Очень похоже, что так же обстояло дело и в других государствах, построенных по тоталитарному принципу - Германии, Италии… Но сейчас в мире одерживает верх другой принцип отбора "правящего слоя". Поскольку он проявляется в самых разных странах, можно предположить, что здесь вырисовывается общий уклад, который будет господствовать в большей части человечества в ближайшие десятилетия. Он основан на господстве денег и в этом смысле является "плутократией".

В нашей стране он осуществлён в результате "перестройки" - переворота, совершённого в конце 1980 - в начале 1990-х годов. Естественно, что правящий слой состоит из тех, кто этот переворот совершил, и их наследников. Этот слой (в том числе и в западном мире) образуют владельцы крупных состояний (в нашей стране их называют "олигархами") и те, кто обслуживают их власть: политики, журналисты, телевизионные комментаторы и т. д.

Несколько лет назад, когда Путин (тогда ещё президент) "общался с народом" по телевизору, через цензуру каким-то образом проскользнул вопрос: какова величина его состояния? На что он и ответил, честно глядя в экран, что его главное состояние - это доверие народа. На самом деле вопрос был разумный, он определял его "рейтинг", то есть определял, какое место в правящем слое он занимает - принадлежит он к внутреннему кругу "олигархов" или к какому-то из концентрических кругов, составляющих правящий слой.

Возвращаясь к "евразийцам", с которых начата работа, естественно рассмотреть книгу Н. С. Трубецкого "Европа и человечество", в которой он излагает свои основные концепции - по существу, эта книга содержит базу учения евразийцев. Её главные положения таковы: сейчас (то есть в период написания этой книги) в мире господствует европейская или, как её называет Трубецкой, "романо-германская культура". Она подчинила (в разном понимании этого термина) многие страны мира и стремится подчинить себе весь мир. Для этого (или параллельно с этим процессом) она выработала особую идеологию.

Идеология эта заключается в том, что только романогерманцы являются людьми, поэтому их ценности - общечеловеческие и только их цивилизацию, собственно, и можно называть цивилизацией.

Эта идеология, которую романогерманцы называют "космополитизмом", по мнению Трубецкого, является "общероманогерманским шовинизмом". В основе её лежит чувство, которое Трубецкой называет "эгоцентризмом". По-видимому, оно является врождённым и наследуемым. Во всяком случае, Трубецкой называет его "бессознательным". Это чувство безусловного превосходства над другими народами. Из него и вытекает идеология, согласно которой те народы, которые более похожи на романо-германцев - лучше, "цивилизованнее", а те, которые менее похожи - хуже. Те же, которые романогерманцам вовсе не понятны, объявляются "дикарями". Доказательство этого взгляда сводится к тому, что, как правило, романогерманцы оказываются сильнее "дикарей" и способны их себе подчинить. Процесс подчинения мира романо-германцами называется "европеизацией".

Трубецкой указывает на нелогичность такого взгляда, который и не подтверждается историей. Он пишет: "Нет высших и низших. Есть только похожие и непохожие. Объявлять похожих на нас высшими, а непохожих - низшими - произвольно, ненаучно, наивно, наконец, просто глупо". До сих пор эта идеология служит лишь для того, чтобы "оправдывать перед глазами романогреманцев и их приспешников империалистическую колониальную политику и вандалистическое культуртрегерство "великих держав" Европы и Америки".

Процесс "европеизации мира", по мнению автора, для других народов является несомненным злом. "Народ, не противодействующий своей "отсталости", очень быстро становится жертвою какого-нибудь соседнего или отдалённого романогерманско-

го народа, который лишает этого отставшего члена "семьи цивилизованных народов" сначала экономической, а потом и политической независимости и принимается беззастенчиво эксплуатировать его, вытягивая из него все соки".

В той же работе Трубецкой ставит вопрос: "Как же бороться с этим кошмаром всеобщей европеизации?" Он подчёркивает, что человечество, "состоящее в своём большинстве из славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племён, которые стонут под тяжёлым гнётом романогерманцев", в целом гораздо сильнее, но разъединено (что предполагает некоторое биологическое или культурное единство "романо-германцев"). Сам же Трубецкой предлагает путь "идеологический". То есть путь "великой и трудной работы по освобождению народов мира от гипноза "благ цивилизации" и духовного рабства интеллигенции всех неромано-германских народов".

Но опыт истории показывает, что при всем влиянии интеллигенции она скорее склонна обслуживать тех, в чьих руках деньги и власть, чем "возглавлять восстание" против них.

И тем не менее на наших глазах осуществляется, правда, в значительно изменённом виде, вариант того, что предвидел Трубецкой - освобождение большей части человечества от господства западной цивилизации. Сейчас все говорят об экономическом кризисе западной экономики. И, действительно, - это громадная совокупность человеческий несчастий. Многие миллионы людей теряют работу, единственный источник их существования, - а вместе с ней и дома, построенные в кредит, и любое жильё. В этом явлении таятся и другие угрозы. Можно сравнить теперешний кризис западной экономики с предшествующим - начала 1930-х годов; считается, что тот кризис был преодолён администрацией Ф. Рузвельта за счёт вмешательства государства в экономическую жизнь: путём строительства дорог, создания новых предприятий, большого числа рабочих мест. Но многие экономисты считают, что тогда кризис лишь удалось стабилизировать, рост экономики оставался незначительным. Мощный рывок западная экономика получила лишь с началом мировой войны. Это-то и было функцией администрации Ф. Рузвельта, хотя на выборы он шёл под лозунгом, что "американские матери не будут посылать своих сыновей на войну". Сторонники этой версии считают, что Рузвельт направил ноту ультимативного характера Японии, которой не оставалось другого выбора, кроме войны. Есть целая литература, аргументирующая то, что, получив по каналам разведки информацию о готовящемся ударе, он не сообщил об этом командующему базой в Пёрл-Харбор (правда, есть ещё больше книг, опровергающих такую версию). Конечно, история не повторяется дважды, и нам остаётся только гадать, что предпримет мировая финансовая олигархия сейчас, чтобы отсрочить свой крах.

Но экономический кризис является лишь материальной, а потому более заметной частью общего кризиса западной цивилизации. Например, имеет место колоссальное падение рождаемости среди и создавших, и поддерживающих её народов. То есть, говоря более грубо, эти народы вымирают. Может быть, ещё более важным признаком является исчезновение какой-то почти бесовской энергии, вдохновлявшей представителей этой цивилизации. Того, что Шпенглер окрестил "фаустовским духом". Когда-то несколько сот испанских авантюристов покорили громадную империю инков в Перу, а сейчас все военные силы США и их союзников по НАТО не могут справиться с арабами, населяющими Ирак…

Мы являемся свидетелями картины, противоречащей всем нашим представлениям: при столкновении двух сил, из которых одна несопоставимо сильнее другой как физически, так и интеллектуально, именно первая проигрывает и рассыпается, как куча песка.

Однако мне кажется, что аналогичная картина уже была описана в художественном произведении. Я имею в виду фантастический роман английского писателя Г. Уэллса "Война миров". Содержание романа таково. На землю высаживаются марсиане и стремятся её завоевать. Они несравненно превосходят жителей Земли технически: у них есть летательные аппараты, о которых тогда (действие происходит в XIX веке) люди только мечтали, какие-то разрушительные лучи типа лазеров и т. д. Они легко покоряют Англию, потом Францию. Но вдруг неожиданно все гибнут. Оказывается, у них нет иммунитета против самых тривиальных болезней, иммунитета, который жители Земли выработали за миллионы лет, заплатив за это несчитанными миллионами жизней. Так что победителями "непобедимых" марсиан оказываются… бактерии, с которыми мы привыкли спокойно жить.

Нечто аналогичное разыгрывается на наших глазах, только роль марсиан играет западная цивилизация, а роль бактерий - остальной мир. Это и есть развязка исторического противостояния "Европа и человечество", о котором пишет Трубецкой.

Драма, разыгрывающаяся на наших глазах, столь грандиозна, что невольно напрашивается какое-то апокалиптическое её толкование. Это конец мира или, по крайней мере, конец истории человечества. Что далеко не немыслимо: ведь и наша история, когда-то начавшись, должна когда-то и закончиться.

Но существует и более тривиальное объяснение, которое мне кажется поэтому более правдоподобным. Ведь не было такого века, когда бы европейское человечество не ожидало конца Мира сего! Тот альтернативный выход, о котором я говорю, был, как мне кажется, впервые сформулирован Н. Я. Данилевским в книге "Россия и Европа". Потом к тем же мыслям пришли и другие историки (или почерпнули их в его книге) - например, О. Шпенглер, А. Тойнби и др. Концепция Данилевского заключается в том, что история человечества состоит из истории различных цивилизаций, сменяющих друг друга. (Термин "цивилизация" принадлежит Тойнби, сам Данилевский то же явление называет "культурно-историческим типом".) С такой точки зрения мы сейчас (в XXI веке) переживаем закат западной цивилизации, которая захватывала всё большую часть мира и распространялась примерно в течение 500 лет, сменив расцветавшие до того римскую, эллинистическую, вавилонскую, египетскую и многие другие цивилизации.

Конечно, весь предшествующий текст был написан с одной целью - задуматься над тем, какое будущее ожидает нас, то есть русских, при таком перевороте. И есть ли у нас вообще какое-либо будущее? Ведь Россия существует по крайней мере со времён Московского царства или даже со времён св. Владимира. И трудно представить себе, чтобы такое грандиозное государство, как Киевская Русь, возникло внезапно. Поэтому кажутся естественными попытки покойного академика Б. А. Рыбакова разглядеть какие-то предшествующие этому черты. И, действительно, ведь ещё Геродот писал, что севернее кочующих скифов живёт какой-то народ "скифов-хлебопашцев". Всё это охватывает громадный промежуток времени. И чтобы рассуждать о будущем русских, нужно отказаться от масштабов, которыми измеряются знакомые нам цивилизации - несколько столетий. Но ведь так же обстоит дело и с длиной человеческой жизни. Одни гибнут в младенчестве, другие живут какой-то мафусаилов век. И никто заранее срок жизни человека предсказать не может, а иначе человеческая жизнь была бы подобна жизни в камере смертников. Вероятно, так же дело обстоит и с народами: от одних остаётся лишь поговорка "погибоша, яко обры", другие существуют тысячелетиями (например, в Китае). Поэтому от этого аргумента, - что русские существуют уже давно, - как мне кажется, следует отказаться. Так я и предлагаю поступить в оставшейся части этой работы. То есть буду считать, что какое-то будущее у русских есть, и обсуждать - как мы на это будущее можем повлиять.

По-видимому, ситуация, с которой мы сталкиваемся сейчас, далеко не уникальна в истории. По крайней мере, мне кажется разумной мысль, высказанная И. Л. Со-лоневичем: "В великих столкновениях великих народов побеждает не "геройство" - побеждает выносливость. Героические моменты этой борьбы потом используются в качестве наглядных и воодушевляющих символов". И конкретнее, в применении именно к русской истории: "Самых опасных наших противников - татар с Востока и поляков с Запада - мы взяли не героическими победами и не сокрушающими поражениями. В борьбе с татарами даже и Куликовская битва в сущности ничего не изменила: мы продержались триста лет, а татары за те же триста лет выдохлись окончательно". Так произошло и сейчас: в столкновении с Западом Россия, несмотря на все поражения и уступки, продержалась, а Запад "выдохся окончательно".

Как мне представляется, все чередование различных цивилизаций следует довольно единообразной схеме. А именно, каждая цивилизация формируется одним народом или группой родственных народов. Для этого необходимо, чтобы данный народ (или народы) обладал сравнительно редким свойством - способностью (у многих из составляющих его лиц) жертвовать своей жизнью ради сохранения и расширения сферы распространения своей цивилизации. Это свойство Л. Н. Гумилёв называл "пассионарностью". До сих пор идут споры о том, является ли такое свойство врождённым, биологическим признаком или создаётся под влиянием определённой культуры. Но несомненно, что русский народ этим свойством обладает. Возможно, что в будущем появится другой народ, обладающий этим свойством в большей степени, чем русский, и тогда русские в истории сойдут со сцены как определяющая сила, но пока такого народа не видно. Несомненно, что народы западного мира (т. е. "романо-германцы", о которых пишет Трубецкой) такой "пассионарностью" обладали, но сейчас на наших глазах стали быстро её терять. Таков первый признак того, что русские пригодны для создания новой, "постевропейской" цивилизации.

Как мне представляется, способность некоторой нации формировать новую цивилизацию обусловлена распространением в этой нации определённого взгляда на

взаимоотношения человека и Космоса. Таким взглядом народы, образовавшие западную цивилизацию, несомненно обладали. Он заключался в покорении Космоса человеком и использовании его тайн для нужд человечества. Главным средством познания Космоса при этом считался эксперимент, то есть способность поставить природные явления в определённые условия, которые точно повторяли бы и выделяли некоторые свойства природы. Ещё в XIII веке монах Роджер Бэкон назвал естествознание "scientia experimental". Ту же идею в XVI-XVII вв. пропагандировал его однофамилец Френсис Бэкон, заложивший основы идеологии новой науки. Шпенглер описывает это направление в науке как "допрос с пристрастием природы при помощи рычагов и винтов, результатом чего являются простирающиеся перед нашим взором равнины, уставленные фабричными трубами и копрами шахт".

Живший одновременно с Ф. Бэконом Галилей (вероятнее всего, что они друг о друге даже не знали) сравнивал эксперимент с "испанским сапогом", в который человек зажимает природу, чтобы она открыла ему свои тайны. Как говорил Шпенглер, "они вырывали у божества его тайны, чтобы самим стать Богом". Это другая сторона деятельности "фаустовского духа", направленная не на соседние народы, а на природу.

Как утверждает Солоневич, русский народ несёт свою концепцию отношения к другим народам, - а также, очевидно, и к Космосу, - которую автор характеризует как "уживчивость". Солоневич утверждает: "Русскую государственность создали два принципа: а) уживчивость и б) "не замай". Такой новый подход в отношениях человека и Космоса особенно насущен сейчас, когда максимальное следование "фаустовскому духу" западной цивилизации привело человечество на грань экологического кризиса. Это второй признак того, что русские пригодны для формирования "постев-ропейской" цивилизации.

Третий аргумент исходит опять из того, что мы присутствуем при смене цивилизаций. С этой точки зрения наиболее близкий к современности прецедент - это упадок римской цивилизации. И действительно, обе эпохи поразительно напоминают друг друга, даже в деталях. Но падение римской цивилизации повлекло за собой колоссальный упадок культуры. Это то время, которое историки часто называют "тёмными веками", в отличие от Средневековья, развившего тонкую и глубокую культуру. Тогда такой период длился лет 500. Очевидно, и современное общество дичает на наших глазах. Например, исчезает культура чтения, бывшего в течение тысячелетий основным инструментом передачи традиции следующим поколениям. Или вот сейчас заговорили о пиратах, о которых европейское человечество не слышало последние лет двести.

Очевидно, предстоит новая эпоха "тёмных веков", и вероятно, что человечество заинтересовано в том, чтобы эта эпоха была как можно короче и сохранилось бы как можно больше культурных ценностей, укоренившихся в эпоху господства западной цивилизации. В этом отношении русский народ находится в особом положении в сравнении с другими крупными народами или группами народов, могущих претендовать на создание новой цивилизации. Он (возможно, себе на горе и несчастье) впитал громадное число продуктов западной цивилизации, не подчинившись (надо надеяться) в своей духовной основе ей полностью и не став её послушным органом.

Как обычно бывает в Истории, этим аргументам в пользу того, что русские пригодны для создания "постевропейской" цивилизации, противостоит мощный контраргумент. Если представить себе, что все изложенные аргументы положены на одну чашу весов, то он находится на другой чаше.

Этот контраргумент заключается в том, что правящий слой современной России полностью подчинён Западу: экономически, политически и культурно. Вот в этом "колебании весов", как мне представляется, и состоит История, и, в частности, здесь проявляется свобода воли - как отдельных людей, так и целых народов.

В нашем же положении явно есть простор для таких "колебаний". Это, может быть, беспрецедентная в истории ситуация. С одной стороны, существующий сейчас строй создан с опорой на силы Запада - прежде всего финансовые, но также культурные и пропагандистские. В ряде предшествующих работ я описывал путь, каким Запад установил своё господство над Россией. Он начал с обычного пути, которым пользовался в Америке, Африке, Азии - завоевания. Но громадное число таких попыток доказало, что сил Запада недостаточно для завоевания России. Подобные попытки лишь пробуждают "остервенение народа", по слову Пушкина. Тогда был испробован и достиг цели "обходной путь". Это был коммунизм. В сжатой форме идею можно сформулировать так: чтобы приватизировать экономику страны, её нужно сначала национализировать.

История его возникновения определяет и весь характер сложившегося у нас правящего слоя - он тесными узами связан с Западом. Но, с другой стороны, сам Запад на глазах слабеет и не в состоянии поддерживать своих ставленников - это яснее всего проявилось на примере Грузии.

Однако правящий слой должен на кого-то опираться. Обусловленная Историей опора уходит из-под ног. Единственной альтернативой остаётся народ, в подавляющем своём числе - русский. Поползновения правящего слоя найти в русском народе другую точку опоры видны хотя бы в изменении всего словесного аппарата современных политических деятелей или в уходе от "козыревской" внешней политики.

Но груз происхождения продолжает на этом слое висеть. Поэтому он и его официальные представители занимают такую двойственную позицию. Все политики теперь клянутся "отстаивать национальные интересы" (хотя спросить - интересы какой нации имеются в виду - "неполиткорректно"), представители правящего слоя ведут себя как православные, хотя официально об этом не заявляют. И т. д.

Ситуация напоминает эпоху Ивана Калиты. Кем он был - верным слугой золо-тоордынского хана, добывавшим ему "выход" побольше из его "Московского улуса" - или же он за 50 лет уже готовил Куликовскую битву? Вряд ли он сам мог ответить на этот вопрос, да и ответ зависел не только от него, а в значительной степени от его потомков.

Как мне представляется, противоречие интересов народа и правящего слоя (власти) - неизбежная черта Истории. Оно проявлялось и в дореволюционной России, когда, например, политика страны определялась много раз династическими интересами, а не интересами всего русского государства. Но, конечно, основным противоречием между интересами власти и народа в дореволюционной России было 100-летнее сохранение крепостного права после провозглашения "дворянских вольностей".

Оно же проявлялось и в истории Рима. В своей книге "О Граде Божьем" блаженный Августин объясняет, например, ослабление Рима сравнительно с "варварами" именно тем, что правящий слой не выдержал "искушения властью" и поддался тенденции, которую бл. Августин называет "страстью к властвованию" (libido dominandi). Молодой, честолюбивый римлянин видел себя полководцем во главе легионов, присоединяющих к Римской Империи всё новые провинции. Как пишет Августин, за это ему при жизни ставили статуи, а после смерти он оставался в Истории как герой. А в результате численность населения Рима и вообще культурного ядра Империи - Италии и Греции - неуклонно сокращалась, так что наиболее боеспособные легионы состояли из тех самых "варваров", с которыми они воевали.

То же противоречие проявилось и в коммунистический период нашей истории, когда крестьянство было принесено в жертву "страсти к властвованию" со стороны тогдашнего коммунистического правящего слоя.

Так что, подымаясь над всей Историей, надо, вероятно, признать, что рано или поздно при любом строе такое противоречие возникает. Но мы можем работать над тем, чтобы оно возникло как можно позже, то есть чтобы строй, при котором мы живём, был более устойчивым. Это значит, чтобы его правящий слой как можно позже поддался "искушению власти". То есть как можно дольше ощущал своё единство с остальным народом. А это единство в качестве необходимого (но, как показала многократно История, недостаточного) условия включает национальное единство. Например, Солоневич считает, что правящим слоем России вплоть до самой Революции было дворянство (в чём я с ним не согласен, и соответствующие аргументы приведены выше), так что именно оно, по его мнению, несёт ответственность за Революцию. Тем не менее он пишет:

"И как ни глубока была измена русскому народу, русское дворянство всё-таки оставалось русским - и его психологический склад не был всё-таки изуродован до конца: та совестливость, которая свойственна русскому народу вообще, оставалась и в дворянстве. Отсюда тип "кающегося дворянина". Это покаяние не было только предчувствием гибели - польскому шляхтичу тоже было что предчувствовать, однако ни покаянием, ни хождением в народ он не занимался никогда. Не каялся также ни прусский юнкер, ни французский виконт. Это было явлением чисто морального порядка, явлением чисто национальным: ни в какой другой стране мира кающихся дворян не существовало".

Это и является сейчас нашей главной целью, чтобы в складывающемся новом укладе правящий слой был в основном русским. И это не является ни "русским экстремизмом", ни "шовинизмом", а связано просто со стремлением к тому, чтобы возникающий строй был более устойчивым и продержался по возможности дольше. Чем

более устойчивым будет складывающийся строй, тем с большей вероятностью мы обеспечим спокойное существование своим детям и внукам. А для этого следует постепенно убеждать руководящее ядро правящего слоя, то есть власть, что он может апеллировать к "остервенению народа", только предлагая взамен не риторические фигуры (причём в чётко ограниченных рамках), а нечто более конкретное.

Вот здесь и возникает, как мне представляется, основная задача русской интеллигенции. Ведь уже лет 20 (после провозглашения "гласности") происходят попытки создать русское национальное движение. И надо откровенно признаться, что из этого до сих пор так ничего и не получилось. Видимо, это означает, что "русские патриоты" пользовались каким-то языком, которого народ не склонен слышать, то есть "не понимает". Ведь все обращенные к народу призывы звали к "протесту", то есть, в огрублённой форме, "к топору". А реакция народа была совершенно другой. В самое тяжёлое время он реагировал не столь стандартными средствами: восстаниями, забастовками и т. д., а совершенно новым, невиданным в истории - голодовками.

Значит, чувство народа говорит ему, что сохраняется надежда на то, что интересы власти сами приведут её к правильному решению. По своему происхождению власть - антирусская, и такова же, в значительной мере, и проводившаяся ею политика. В качестве самого яркого примера - это вообще уничтожение национальности как юридического понятия (соответствующей графы в документах - почему тогда не пола или возраста?). В стране, где подавляющая часть населения - русские, эта мера может рассматриваться только как антирусская. Но постепенно власть осознаёт, что у неё вообще нет другой опоры, кроме народа. А народ - в подавляющей части -русский. Это и создаёт двусмысленность современной ситуации. Сейчас лозунг власти - "Прорвёмся!" Но ведь он типично не логичен. Сама власть никуда "прорваться" не может. Это есть лишь призыв к "остервенению народа", то есть к тому, чтобы стянуть потуже кушаки, а если понадобится, то и жертвовать жизнями.

Функция же национальной интеллигенции в этих условиях заключается, как мне кажется, в чёткой формулировке того, что никто за антирусскую власть ни голодать, ни умирать не захочет. Сама власть должна сделать выбор и совершить конкретные действия, показывающие, что она больше не направлена против русских. Одних фраз в теперешней ситуации уже недостаточно.

МИХАИЛ КОДИН

доктор политических наук

УКРАЛИ НЕ ТОЛЬКО ДЕНЬГИ, НО И ДУШУ НАРОДА

Сила опять стала правом.

Существенный изъян как экономических, так и политических реформ в России - отсутствие в них не только социального, но и этического содержания. Все реформы осуществлялись за счёт обнищания большинства населения и обогащения меньшинства. Оказались попраны исконно российские идеалы - долга, справедливости, правды, искренности, патриотизма, национальной гордости, честности. Российское самосознание, вопреки сложившемуся в течение веков евроазиатскому менталитету, было заменено самосознанием европоцентристским; процесс деиндивидуализации личности сменился процессом апатии и нравственной деградации.

"Русский народ пребывает в национальном обмороке", - с горечью утверждал писатель, лауреат Нобелевской премии Александр Солженицын. По его мнению, "сознание россиян впало в летаргию. Мы еле-еле живы: между глухим беспамятством позади и грозно маячащим исчезновением впереди. Когда во всём мире настойчиво развивается "национализм" - обморок нашего национального сознания, социальная пассивность отнимают у нас и жизненную силу, и даже инстинкт самосохранения".

Вообще во всякой стране забота правительства должна состоять в том, чтобы народ был многочисленным, сильным и здоровым. Такой народ никому "просто так" ничего не отдаст. Он сохранит себя, свою территорию, своё государство, где он - хозяин. То есть страна будет жить.

Если же народ маленький и слабый, то у него отнимут всё (или он сам отдаст-продаст или пропьёт-потеряет), растащат территорию. И если такое произойдёт, то никакие "национальные идеи" будут просто не нужны - некому и незачем будет их воплощать.

Поэтому сейчас для России, потерявшей в XX веке, по разным данным, 70-75 миллионов жизней и превратившейся, по сути дела, в сплошную "демографическую дыру", страны, где минимум 30 процентов мужчин непомерно злоупотребляют спиртным, где молодёжь "балуется" наркотиками, где только две из десяти женщин могут нормально рожать, а только каждый десятый ребенок здоров (этот список можно продолжить), - это "проблема проблем". А остальные, если мы превратимся в "страну инвалидов с детства", никакого значения иметь не будут. И даже самые гениальные идеи не помогут, потому что даже десять тысяч безногих солдат всё равно не возьмут крепость.

В результате реформ атрофия национального самосознания у значительной части общества трагически совпала с кризисом политической воли. Это привело к деградации и потере чётко выраженного корпоративного ориентира, к фрагментации, измельчанию политических и социальных потребностей

народа, лидеры которого, по сути дела, предали интересы своих рядовых граждан и с азартом устремились в стихию стяжательства, в борьбу за передел общенародной собственности.

Действительно, одна из загадок современной российской истории - отсутствие сколько-нибудь выраженного социального протеста.

Ни уничтожение сбережений населения в январе 1992 года, ни разграбление национального достояния под видом "приватизации", ни расстрел парламента в октябре 1993 года, ни бойня в Чечне, унесшая более 70 тысяч жизней, ни многомесячные невыплаты зарплат и пенсий, ни "шулерский" дефолт 1998 года не порождали ни мощного сопротивления, ни мощного протеста.

Для объяснения бесконечного терпения русского народа нужно обратить внимание на культурные, исторические и психологические факторы. Прежде всего, способность долго терпеть и невероятная приспосабливаемость к тяжёлым условиям жизни вообще являются характерной чертой русского народа. Способность к активной предприимчивости у русских развита слабее, чем у жителей западных стран. Так, из векового отчуждения русского народа от политики и общественной деятельности проистекает, согласно Солженицыну, "наша нынешняя губительно малая способность к объединению сил, к самоорганизации", следствием чего является "беспомощность и покорность судьбе, превосходящая все границы".

Более того, одну из черт русской национальной психологии, отмеченную еще Достоевским в "Бесах", Ельцин и его окружение гениально использовали в своих интересах. "Правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно", - говорит Верховенский, и Ставрогин отвечает ему: "Право на бесчестье - да это все к нам прибегут, ни одного там не останется".

Начиная "реформы", Ельцин фактически провозгласил "право на бесчестье": каждый получил право красть то, чем он управляет и распоряжается. Разным слоям населения воровство было позволено в размерах, зависящих от их положения в социальной иерархии: высшие чиновники положили в карман миллиарды долларов, средний слой бюрократии - миллионы, мелкие чиновники - десятки и сотни тысяч, в самом низу пирамиды колхозники растаскивали остатки колхозного имущества, а рабочие - оборудование заводов.

Падение нравов повлекло за собой активизацию девиантного поведения, резко понизило уровень культуры в обществе, в частности, открыло дорогу на отечественное TV, эстраду, в сферу клубных развлечений "поделок" западного шоу-бизнеса.

"Повязав" народ соучастием в криминальной "прихватизации", правящая прослойка обеспечила себе социальную опору (кто же теперь захочет прихода новой честной власти?) и определённую стабильность. В самом деле, когда нарушают законы почти все, нарушение законов властью не кажется предосудительным; когда крадут почти все, хищническое разграбление страны номенклатурной верхушкой не кажется преступлением и не вызывает морального протеста.

Существуют, конечно, и другие причины социальной апатии россиян. Очевидно, что после всплеска социальной активности в 1990-1991 годах, когда сотни тысяч демонстрантов принимали участие в антикоммунистических митингах, её спад должен был наступить уже в силу того, что люди просто устали. Также очевидно, что экономические трудности, бедность и нищета в российской провинции деморализовали население и сделали его безразличным ко всему, кроме добывания куска хлеба. (Кстати, Ф. Энгельс в конце жизни признал, что, вопреки распространённому мнению, кризис и нужда не революционизируют рабочих, а, напротив, парализуют их волю и энергию.)

Кроме того, от социального протеста людей отвлекала массированная телевизионная пропаганда.

Ученые отмечают, что одной из главных причин нынешнего кризисного состояния российского общества стало, прежде всего, поражение в информационной войне, где есть свои цели.

Одна из них - дезорганизация системы управления противника.

Другая - разрушение его "иммунной системы", "расчленение на части" с помощью использования националистических, сепаратистских сил.

Третья - создание стабильной системы дезинформации. Здесь главное направление удара - наука и культура, а способ воздействия - разобщение людей (путём социальной поляризации и дифференциации, подрыва мораль-

ных устоев, насаждения бездуховности, криминализации и коммерциализации отношений между людьми).

Основатель кибернетики Норберт Винер не случайно указывал на то, что из всех дестабилизирующих (антигомеостатических) социальных факторов манипуляция информацией является наиболее сильной. В обществе же, ориентированном на потребительство, основанном на купле и продаже, на эксплуатации, на подавлении и насилии (а именно такую систему ценностей нам и навязывают СМИ), информационная система, которая, казалось бы, больше всех должна способствовать общественному консенсусу, как раз попала в руки тех, кто больше всего заинтересован и преуспел в борьбе за деньги, собственность и власть.

Но никакой "внешний враг" не способен нанести стране столько ущерба, сколько может нанести она сама себе, если её руководство и общество в целом будут действовать на основе недостоверной информации и неразумно. Ярчайший пример этому - "провальная" внешняя и внутренняя политика, проводимая сначала Президентом СССР М. Горбачёвым, а затем руководством новой России в период правления Б. Ельцина и В. Путина. Одна из основных причин подобной политики, кроме всего прочего, - отсутствие достоверной информации. Мы её плохо производим, мало ценим, ещё хуже распространяем и используем. Поэтому наши цели и действия неадекватны действительности, решения опаздывают или преждевременны, законы не работают, общество дезориентировано, а лидеры обречены на неуспех. В результате страна многое потеряла во внешних позициях, в своём положении в мире и национальной безопасности, а также стала внутренне уязвимой.

Вполне возможно, что общество проснется от спячки при появлении реальной силы, способной предложить убедительную программу выхода из кризиса. Если на российской политической сцене появится массовое движение во главе с лидером, не принадлежащим ни к "старой", ни к "новой" номенклатуре, которое будет стремиться соединить либеральную "идею свободы" с социалистической "идеей справедливости" и патриотической идеей, - то самая широкая общественная поддержка ему гарантирована. До тех пор, пока такой лидер и такая политическая сила не появились, общество будет терпеть любое, даже самое уродливое правление, предпочитая "мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться" (Шекспир).

Серьёзно усугубило общественный кризис, а вместе с ним ухудшило и реальное материальное положение, моральное самочувствие трудящихся масс в радикальной перестроечной реформаторской стихии предательство своего народа определённой частью интеллигенции.

Наиболее образованная и информированная, мобильная, чуткая к новациям, весьма продвинутая в устремлениях к личным и классово-корпоративным выгодам часть общества - советская "элитная номенклатура" бросила на произвол судьбы "ведомые" классы: индустриальных рабочих, низший и средний технический персонал промышленных предприятий, крестьянство и даже собратьев своих, так называемую "народную интеллигенцию", - рядовых врачей, учителей, техников НИИ, управленцев нижнего и среднего звена, предварительно сполна попользовав их огромный потенциал в протестном противостоянии и разрушении советского строя - и устремилась в "подковёрную" борьбу за тёплые места под восходящим светилом разбойного капитализма.

"Интеллигенция живёт в своём скиту, создавая искусственные, утопические теории, из которых не взойдёт добрых всходов", - предупреждал Павел Новгородцев. А Николай Бердяев рисовал уже постмодернистскую по нынешним понятиям картину: "Безбрежная социальная мечтательность ведёт к истреблению бытия со всеми его богатствами. Дальше начинается симуляция экономической жизни".

Интересны да и поучительны "мировоззренческие" метаморфозы, продемонстрированные самими "отцами" радикальных российских реформ, теми, кто непосредственно вверг страну в пучину невиданной экономической, а вслед за ней и социальной беды. Вспомним о них истории ради.

"Социалистические предприятия планомерно включаются в процесс общественного производства…

На основе выявления и учёта народнохозяйственных потребностей в выпускаемой продукции, трудовых и материальных ресурсов, конкретных усло-

вий хозяйствования рассчитываются размеры производства на каждом предприятии, определяется его вклад в результаты общественного производства в целом, устанавливаются наиболее рациональные производственно-хозяйственные связи. Основные параметры деятельности доводятся до первичных звеньев в виде контрольных цифр перспективных и текущих планов экономического развития. После их анализа и внесения коррективов коллективами предприятий и окончательного утверждения их вышестоящими органами в виде директивных показателей и нормативов они принимают форму плановых обязательств".

Кто автор этой командно-административной "крамолы"? Не кто иной, как самый рыночный рыночник страны - Егор Тимурович Гайдар…

С чужих слов сам бы не поверил. Не может же нормальный человек быть таким, простите, "разным"! Вчера - панегирик планированию и "вышестоящему" управлению, сегодня - экономическая анархия - мать порядка.

Однако довелось найти в библиотечных фондах и не без интереса полистать брошюрку, из которой и взята приведённая выше выдержка. Называется книжонка: "Хозрасчёт и развитие хозяйственной самостоятельности предприятий". Авторы - Е. Т. Гайдар и В. И. Ножкин.

Справедливости ради следует признать, что "командно-административный грешок" молодости зрелый демократический Гайдар замаливает страстно.

"…Всемогущее мафиозное государство, подлинный спрут. Не забудем, что чиновник всегда потенциально более криминогенен, чем бизнесмен. Бизнесмен может обогащаться честно, только бы не мешали. Чиновник может обогащаться только бесчестно. Так что государственный аппарат несёт в себе куда больший заряд мафиозности, чем бизнес"1.

В высказывании этом слышны не только ритуальная для "демократов" всех мастей ненависть к государству (кстати, именно Советское государство совершенно бесплатно вырастило и выучило всю когорту молодых реформаторов, дало им путевку в большую науку), но и личный опыт. Чиновнику Гайдару, ловкому "прихватизатору" лучше многих других дано знать о личной доходности государственной службы и бизнеса в период затеянных им и его подельщиками драконовских "реформ".

А вот еще "перл" экономической мысли "отца" радикальной реформы, на сей раз касающийся поддержки отечественного товаропроизводителя.

"Протекционизм и попытки импортозамещения контрпродуктивны. Став на этот путь, мы неизбежно воспроизведём низшую конкурентоспособность отечественной обрабатывающей промышленности и тем самым усугубим одну из наиболее серьёзных структурных проблем развития отечественной эко-номики"2.

Так что, вняв "реформатору", российское сообщество должно широко распахнуть двери для продукции зарубежных стран. Бог с ней, с растущей безработицей, с полуживыми отечественными предприятиями, с оттоком за рубеж, подчас за лежалый ширпотреб и второсортные продукты питания, так трудно достающейся нам валюты. Главное, по Гайдару и иже с ним, играть в "европейскую игру", которая почему-то всё больше и больше ухудшает положение страны.

И ещё об одном, прямо скажем, непривлекательном качестве "комиссарова внучка" нельзя умолчать. Потому что качество это не столько индивидуальное, как родовое, присущее всем так называемым "демократам" реформаторского призыва. Имя ему - демагогия.

"Сбережения российских граждан были обесценены коммунистами, которые тратили их на "холодную войну", афганскую войну, а отвечать за это пришлось нам. И М. С. Горбачёв (я знаю это из записок) знал реальное положение. Именно поэтому боялся начать реформы. У нас не было другого выхода, кроме как прийти, открыть сейфы и показать, что там ничего не лежит. Всё, что там было, промотали"3.

Такой вот ответ получил некто, когда задал вопрос самому "прорабу реформ" об обесценившихся до нуля личных вкладах в сберкассах, аккурат в первые месяцы этих самых реформ.

Гайдар Е. Т. Аномалии экономического роста. - М.: 1997, с. 195. Там же, с. 211.

Гайдар Е. Т. Беседы с избирателями. - М.: 1995, с. 21.

А так почему бы Гайдару последнего Романова, царя-батюшку нашего, не вспомнить, к слову, с его неудачными французскими займами? Тоже ведь, как и коммунисты, "виноват" пред российской казной. Или, ещё вернее, сослаться на совсем уж разорительные для Московии поборы от хана Батыя, от Астраханского каганата…

Вот такой он человечек, наш глубоко неуважаемый Егор Тимурович. Скользкий, как налим, нечестный перед страной, её народом, да и перед самим собой. К тому же, как оказалось, не шибко в науках преуспевший^4. Кроме, пожалуй, одной: науки приспособленчества.

Приспособленчество, как образ жизни. Приспособленчество, как философия бытования.

Оно (приспособленчество в его омерзительной многоликости) "водило рукой" и тогда, когда писались следующие строки:

"Цель работы состоит в исследовании методических основ и разработке практических методов планирования совершенствования управления в отраслевых научно-технических организациях.

Теоретической и методологической основой исследования явились положения марксистско-ленинской экономической теории, решения съездов КПСС и Пленумов ЦК КПСС, постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР по хозяйственным вопросам, результаты исследований ведущих ученых-экономистов. В работе используются экономико-математические методы и модели. Разработанные в диссертации предложения обеспечивают организационно-экономические предпосылки, необходимые для оценки уровня управления и использования ее результатов для планирования совершенствования управления в отраслевых НТО".

Тут даже интриговать читателя автором не стоит. Коль уж речь идёт о "планировании совершенствования управления", то, конечно же, это - Чубайс. Кому как не любезному Анатолию Борисовичу и карты в руки для "совершенствования управления" народной собственностью в целях её скорейшего разграбления?

Известный историк и публицист Рой Медведев в небольшой, но чрезвычайно насыщенной, в основном, скандальной информацией книге "Чубайс и ваучер"5 приводит ряд весьма любопытных фактов из истории чубайсовской "прихватизации".

Оказывается, бывший председатель Фонда государственного имущества СССР Станислав Ассекритов поместил свой ваучер в рамочку и сделал под ним надпись: "Вещественная улика - афера века".

Но то милая шутка по сравнению с высказыванием известного американского политолога Питера Рэддуэйя: "Чубайс - нечистоплотный и лицемерный политик". По мнению американца, он слишком быстро провёл процесс приватизации и "посодействовал при этом своим личным и политическим друзьям в приобретении призовых кусков нечестными способами"6.

Даже представить себе трудно, какой сокрушительной мощности заряд социального динамита заложен в нынешнем российском обществе!

"Анатолий Чубайс нужен любому умному правителю, - писала журналистка Татьяна Малкина, - как идеальное воплощение социального зла и политической безответственности - к тому моменту, когда настанет час искать рыжего"7.

Можно ли вообще в нынешних условиях создать в обществе здоровую нравственную атмосферу и ждать от неё практической пользы? Безусловно. И путь тут один: осмыслить интересы и отчётливо выраженные позиции всех социальных групп и найти компромисс между ними. В России не так. Наше общество плохо структурировано, интересы разных групп населения не артикулированы и несовместимы друг с другом. Можно ли говорить о консенсусе интересов нуворишей, стремительно, не выбирая средств, обогащающихся, и обнищавшей массы народа, у которой жизнь - это непрерывная борьба за существование?

В среде преподавателей экономического факультета МГУ Е. Гайдар был известен

как "стабильный троечник".

Медведев Р. Чубайс и ваучер. - М.: 1997.

Там же, с. 22.

Там же, с. 23.

Именно в такой ситуации доминирующими социальными чувствами стали тревога и беспокойство, социальный пессимизм, что не могло не спровоцировать обвальной рост противоправных, антисоциальных действий и попыток суицида. В обществе активно накапливается психологическая усталость, нигилизм, фаталистское, чёрной мистикой пропитанное, всеобщее разочарование.

Всё это вкупе даёт основание при оценке процесса и результатов реформирования утверждать, что социальной ценой непродуманных поспешных реформ стала духовная деградация общества.

Курс экономической политики нашёл продолжение в невиданном по своей криминальности переделе собственности, привёл страну к непрерывно углубляющемуся кризису. Он носил системный характер, то есть затронул все сферы жизни общества. Факт такого кризиса стал общепризнанным, он полно и разносторонне зафиксирован в специальной литературе и публицистике.

"В настоящее время нельзя ограничиваться констатацией кризиса, но можно и нужно в интересах истины признать углубление процессов социальной деградации российского общества"8, - призвали научную общественность патриотически настроенные учёные и тут же сочли необходимым уточнить, конкретизировать сформулированное определение.

"Понятие социальной деградации в социологии не является общепринятым и допускает различную его трактовку, как в понимании составляющих понятий, так и целого. В конкретном случае речь идёт об общей тенденции развития общества, которая является результатом взаимодействия разных социальных сил и поэтому может проявляться через отклонения самого различного характера"9.

В конкретном случае реформируемой России "социальная деградация" общества выразилась в буквальном обвале производительных сил, которые, как известно, концентрируются в двух составляющих: в людях с их знаниями и производственным опытом, с одной стороны, и созданной предшествующим трудом технике, с помощью которой осуществляется целенаправленное воздействие на предметы труда, с другой стороны. В обеих составляющих в России в 90-е годы XX века наблюдалось даже не "постепенное", а очень быстрое "ухудшение", "упадок", "движение назад", а в отношении самого человека во многих случаях приходилось наблюдать и "вырождение".

Кроме того, за годы "ельцинских" реформ оказалась во многом размытой и, к сожалению, и сегодня продолжает "размываться" создававшаяся веками иерархия ценностей россиян, основанная на коллективистских отношениях, соучастии, сострадании. Негативные последствия реформ, прежде всего в социальной сфере, поставили народ у черты духовной деградации и физического вырождения, а российское общество в целом - на грань потери своего идейно-нравственного единства.

Уже введены новые программы, написаны новые учебники, изготавливаются другие наглядные пособия. В ход пущены разврат, порнография, культ насилия, деньги, посулы красивой жизни.

Практически во всех СМИ ни слова не слышно о российской цивилизации. На всех каналах телевидения, во всех печатных изданиях, купленных западниками, уничтожается русская речь, русская песня, русское искусство. В сознание наших людей вместо привычного "русская душа" вдалбливались иные понятия: "русская мафия", "новые русские".

Любые реформы считаются реакционными, если деградирует человек. Хорошо известно, что человек, его сознание и характер деятельности являются продуктом общества. Но, в свою очередь, общество есть продукт сознательной или бессознательной, рациональной или иррациональной деятельности людей, особенно включённых во властные (законодательные, исполнительные, судебные) структуры общества. И воздействуют они на общество путём практической реализации своих идей, которые могут быть утопическими и мифическими, разумными и вздорными, научными и обыденными, честными и бесчестными. Созданное на основе этих идей общество уже в силу действия закона приоритета социального над индивидуальным началом в различных масштабах творит человека по своему образу и подобию.

Россия: вызовы времени и пути реформирования. - М.: 1998, с. 147. Там же.

Не потому ли сегодня так много людей, потерявших жизненные ориентиры, находящихся в состоянии социальной апатии.

Известный драматург В. С. Розов, на пьесах которого воспитано не одно поколение в России, одним из первых забил тревогу. Сдержанный, корректный, как истинный интеллигент, Виктор Сергеевич, когда дело коснулось судьбы Отечества, будущего нашей молодёжи, проявил воистину железную стойкость характера, принципиальность, прямодушие. Уж и досталось от него угодливым приспособленцам, всегда увивающимся с корыстными целями возле любой власти! Метким и хлёстким неологизмом "холуяж"10 пригвоздил великий гражданин В. С. Розов бесхребетных оборотней к позорному столбу истории.

А мировая звезда балета Нина Ананиашвили признала, что "демократия" принесла России "очень много бед", что мы берём у Запада "лишь жёсткость в отношениях". И сказала предостерегающие слова: "Молю Бога, чтобы мы не стали похожи на Запад". Писатель-фронтовик Юрий Бондарев отказался получать из рук президента Ельцина в разрушительное для культуры и народов время орден Дружбы. Эта награда, по его мнению, "не поможет доброму согласию и дружбе народов". О происходящем в мире и в нашей стране он выразился так: "Культуру Запада сплошь загромоздили грозные символы века: преступность, мафия, рак, наркотики, террор, сексуальная революция, наконец, СПИД. Все эти "прелести" большой цивилизации постепенно импортировались к нам… "

Так называемый "кризис безобразия" уже приобрел энергию непрерывности, разрушая, громя тысячелетнюю нравственность, втаптывая в грязь человеческую душу, стыд, совесть, нашу великую культуру. Не принял чуждых нашему народу идей и известный киноактёр Леонид Филатов. Своеобразный анализ переоценки ценностей сделал народный артист России и Украины, художественный руководитель государственного Кубанского казачьего хора В. Г. Захарченко: "Собирая песни у нас на Кубани и раньше, когда работал с Сибирским хором, я пытался понять, за что же умирали, погибали русские люди? Не в песнях, а в жизни, с кровью, болью, страдая и жалея, кого оставляли? За Отчизну милую, за святую веру, за землю русскую, за други своя… и ничего за злато, серебро, даже не за хлеб". Это сейчас нас стараются отучать от Родины. Это сейчас лишаются жизни не за святые идеалы, а за скудоумие и жёстокость алчных политиков, за материальные блага, за доллары, за нефть, за газ, за акции, виллы, "мерседесы"…

Как не вспомнить в этой связи поразительно точно сбывшегося пророчества великого русского и советского писателя А. М. Горького: "Мне кажется, что даже и не через сто лет, а гораздо скорее, жизнь будет несравненно трагичней той, коя терзает нас теперь… Люди, уставшие от оскорбительных толчков извне, обязаны и принуждены будут взглянуть в свой внутренний мир, задуматься - еще раз - о цели и смысле бытия". Словно нашу сегодняшнюю трагедию прозрел уже из глубины времён этот выдающийся мыслитель. Такое под силу лишь пророкам. Поэтому ничего, кроме омерзения, не могут вызвать начавшиеся с перестройкой попытки ряда "демократических" литераторов и литературоведов опорочить имя Горького, всячески принизить, минимизировать его роль в русской советской литературе. Не удалось и не удастся!

Поддаться обману легко, особенно если забыл историю и не помнишь корней своих. Тем более что государственная политика и купленные средства массовой информации всё это время усиленно работали на подмену нравственных народных ориентиров. В этом и состояло главное направление информационной войны: прежде чем разрушить Россию, колонизировать экономику и перестроить её под сырьевой придаток, необходимо было подсунуть народу другие идеалы.

Однако при всех временных успехах реформаторов-разрушителей, при даже нынешнем весьма плачевном состоянии отечественных культуры, искусства, общественной нравственности и деградации межличностных отношений серьёзным исследователям российских реалий, её патриотично настроенным гражданам ни в коем случае не следует упускать из виду, что социокультурный этнос русского народа и других народов России шире и глубже упрощен-

Виктор Розов. Собр. соч. в 3 тт. М. 2001. Олма-пресс, т. 3, с. 365.

но понятых и старательно насаждаемых сейчас у нас "общечеловеческих" фетишей "купли-продажи". В тысячелетней российской традиции крепко заложены такие уникальные качества, как социальная справедливость, патриотизм, уважение к честному производительному труду, не только создающему личный капитал, но приумножающему общественное богатство.

Идеологи и практики рыночных реформ в России - в качестве одного из главных достижений демократии - преподносят отказ государства от принципов патернализма ("отеческой заботы", покровительства, протекционизма) в отношении населения страны, декларируя это как "обретение свободы граждан от опеки государства". "Каждый должен рассчитывать только на себя" - этот девиз безответственности личности перед обществом и общества перед личностью выдаётся за основу "либерализации" общественных и экономических отношений. Он фактически вводит вместо принципа конструктивной взаимопомощи некую разновидность "закона джунглей".

Отказ от патернализма - ещё один негативный фактор, привнесенный извне в Россию и явно способствующий саморазрушению государства в кризисной ситуации.

Можно, понятно, отказываться, хотя бы частично, от государственной поддержки и контроля - только при полном благополучии ситуации. Но уход государства в критический момент истории от оказания помощи самым нуждающимся слоям, а также важным отраслям экономики уже привёл в реформируемой России поистине к катастрофическим последствиям.

В сельском хозяйстве - это истребление коллективных хозяйств, которым не стали полноценной заменой фермерские хозяйства и кооперативы.

В здравоохранении - мизерные зарплаты медикам и минимальное финансирование лечебных учреждений привели к развалу больниц и клиник, к деградации персонала, к его оттоку в иные сферы деятельности, к росту многочисленных заболеваний, включая эпидемии туберкулеза, гепатита, наркомании, СПИДа, а также сердечно-сосудистых, онкологических, эндокринных и прочих болезней.

В социальном обеспечении - разрушена система профсоюзной поддержки населения, приватизированы многочисленные санатории и дома отдыха, которые из былого эффективного института оздоровления населения превратились в доходные дома для частных владельцев, а социальные пособия и пенсии стали меньше уровня реального прожиточного минимума.

В области культуры - отсутствие должной поддержки привело к деградации и уничтожению множества домов и дворцов культуры, клубов, просветительских центров, библиотек, концертных циклов, радиопрограмм и телепередач культурного направления, на смену которым в массовом масштабе введены провокационные, безнравственные программы.

В сфере охраны и поддержки материнства и детства - ввиду отсутствия, вопреки ст. 7 Конституции, реальной и должной поддержки этой сферы произошли полный крах демографических показателей, катастрофическое снижение рождаемости, рост числа больных детей, беспризорников, малолетних преступников.

В образовании - чудовищная подмена перед референдумом 1993 года статьи проекта Конституции о бесплатном СРЕДНЕМ образовании на статью о бесплатном ОБЩЕМ образовании привела к дефициту кадров, коррупции, снижению качества обучения и подрыву престижа этой сферы, материальному и нравственному разорению образовательных учреждений, в итоге - к феноменальному подрыву системы образования и общему росту невежества.

В трудоустройстве - фактическая отмена в Конституции права на труд сняла с органов государственной власти обязанность полезного трудоустройства граждан, привела к эмиграции и дисквалификации специалистов, а так-

же к использованию гражданами своих способностей в теневых или даже в криминальных сферах экономики, что явно не идёт на пользу государству.

В науке - проводимая реформаторами идеологическая атака на науку и учёных привела к дискредитации науки в целом, массовой эмиграции специалистов, отставанию в научно-техническом развитии.

В военно-промышленном комплексе - нагляднее всего видно, как снижение опеки государства приводит к неполноценному использованию производственных мощностей, интеллектуальных ресурсов и перспективных технологий, к деградации ВПК и к применению в нём иностранных технологий с возможными тайными программами подрыва обороноспособности.

В обороне и армии - отсутствие патерналистских тенденций ведёт к снижению материальных, технологических возможностей армии, флота, ракетных и космических комплексов, деморализации армии.

В энергетике - отсутствие протекционизма по отношению к отечественным производственным структурам и населению привело к росту внутренних цен на энергию разных видов почти до уровня мировых цен, что явно негативно сказалось на рентабельности многих российских предприятий, привело к их разорению, к общему росту цен и снижению уровня жизни населения.

В молодёжной политике - отсутствие должной государственной поддержки и воспитания молодого поколения - убивает будущее России.

Разве можно надеяться на патриотизм населения в условиях столь беспощадного и антинародного отношения структур государственной власти к коренному населению страны?

Последствия реформ могут быть непредсказуемыми, более того, совершенно бесполезны, если в результате их реализации погибнет или будет оттеснена на периферию мирового развития уникальная социокультурная общность - россияне, а главное - государствообразующая составляющая - русский народ.

Справедливо полагать, что во все времена на Руси базисными, приоритетными являлись духовно-нравственные отношения. Марксистское (точнее - вульгарно "марксистское", порождённое тактической борьбой полусектантских групп нелегального марксизма начала XX века) определение, по которому земное, материальное бытие индивида определяет его сознание, в исторической перспективе не выдержало серьёзной критики именно на российском социальном пространстве. В силу повышенной духовности населяющих это пространство народов, в силу значительно меньшей, нежели на Западе, материалистической укорененности их, в силу изначально "надмирового" (Бердяев), трансцендентного состояния русского духа.

Совершенно очевидно: выбранная радикальными демократами модель преобразований не вписалась в систему идеологических и духовно-нравственных отношений, доминировавших в стране. Российскому народу искусственно навязывается чуждая ему система не только нравственных, но и политических, в том числе идеологических ценностей. Необходимо разобраться в той понятийной путанице по поводу идеологической составляющей процесса "радикальных" реформ, которую, как нам представляется, умышленно создают идеологи во властных кабинетах.

Характерный "перл" в этой связи выдал недавно первый зам. председателя правительства И. Шувалов. Его приводит под рубрикой "Консервативные либералы" газета "Аргументы и факты" в N 23 от 4-10 июня 2008 г. Так вот, бывший помощник Президента В. В. Путина заявляет: "Я одновременно и либерал, и консерватор. Я придерживаюсь традиционных взглядов… но при этом дух свободы, который лежит в основе либерального курса, мне присущ".

Давайте разберёмся, что это за такой фрукт - "консервативный либерал". Фундаментальный принцип либеральной идеи - индивидуальная свобода для постепенного, но неуклонного прогресса общества. Консерватизм при-

держивается следующих принципов: сохранение достигнутого порядка; приоритет общественных интересов над частными.

В результате механического совмещения того и другого мы имеем почти анекдотическую ситуацию смены социально-политической валентности противоборствующими группами. "Ревностный антилиберал" с неизбежностью превращается в радикала правого толка. "Убежденный антиконсерватор" - это уже фактически анархист.

Без должной здравой доли державного консерватизма не изжить даже лучшим из либералов их разрушительного (для общества, разумеется, но и для самой личности тоже!) анархизма…

Наш народ в своей истории предпочитал и революционеров, и консерваторов, и либералов. Сейчас он снова в раздумьях. И снова он обращается к своим классикам. Властитель русской души Ф. М. Достоевский разоблачал не только "бесов" - революционеров, но и либералов.

"Русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на саму Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать… Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё…"11

Насколько подходит это "определение" современным российским либеральным реформаторам!

Достоевский Ф. М. Идиот. Собрание сочинений в 12 тт., т. VII. М.: 1982, с. 16.

ОЛЕГ ОСЕТИНСКИЙ

ЗДЕСЬ БЫЛ КРЕСТ

Крест - для верующих христиан (которых в Крыму 83 процента!) - есть "великая сила, избавляющая от всяких зол, особенно же от злодейства невидимых врагов". Так писал Святой праведный Иоанн Кронштадтский.

Воздвижение крестов - древняя благочестивая традиция. Крест является символом веры и спасения, служит средством для уничтожения вражды и для примирения человека с Богом: "и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нём" (Еф. 2, 16)

В Крыму кресты устанавливались ещё с прихода сюда Андрея Первозванного. Устанавливались в самых почитаемых православных местах.

Один из таких древних крестов ещё совсем недавно стоял на высокой скале в поэтичнейшем месте под Ялтой, в Ореанде, - и о нём 150 лет назад писал поэт В. Г. Бенедектов:

Прелесть и прелесть! Вглядитесь, Сколько её на земле! Шапку долой! Поклонитесь Этой чудесной скале!…

ОЧЕВИДЕЦ

"20-го июля 2006 группа крымских татар заблокировала Симферопольский горисполком и не пропускала туда служащих, требуя предоставления им бесплатных участков земли. Во время пикета, выкрикивая антирусские лозунги, татары нападали на машины, с молотками и ломами… "

АВН ФОРУМ, 20 июля 2006

"Я проезжал мимо церкви Петра и Павла, ехал очень медленно… Ко мне с криками "АЛЛАХ АКБАР!" и "БЕЙ НЕВЕРНЫХ!" бросилась толпа, начали крушить машину, вытащили меня из машины, начали бить. Потом переключились на другую машину… Мне удалось по сотовому телефону дозвониться в прокуратуру. В прокуратуре мне посоветовали обратиться к милиционерам. Я, весь в крови, со сломанными рёбрами, обратился к милиционерам, но они смотрели мимо меня… Мне удалось выбраться только через полтора часа. Машина была разбита, сломан рычаг скоростей, отломана передняя дверь, разбито лобовое и одно боковое стекло и т. д. Я не пошёл в судмедэкспертизу, потому что понял - бесполезно, власти не хотят ничего делать, чтобы прекратить эти ужасы". "Крымское время", 21.07.2006.

Я ВИДЕЛ ЭТИ ГЛАЗА

Крымский скульптор Ильми Аметов заявил что "скоро править и издавать законы в Крыму будут татары, а другие национальности в Крыму смогут жить в качестве гостей - если им разрешат въезд". "Крымское время", 12.07.2007.

Я был в Бахчисарае. Я видел это.

Татары ворвались на городской рынок, избили и выгнали всех торговцев - 300 человек - перевернули все торговые точки, заварили все входы на рынок, полностью блокировали рынок, не пуская туда ни торговцев, ни покупателей!…

Я стою в шеренге русских.

Нас четыреста человек.

Напротив нас - 800 татар.

Какие взгляды, какие слова!

В руках у них ломы, секиры, кирки, ножи - даже не скрывают. Удары железными палками и ножами по железу. Страшные глаза, выкрики "Убьём всех русских!"

Пятьдесят раненых, 10 человек в больнице, двое пропали.

- Из-за чего всё это? - спрашиваю шёпотом соседа.

- У них свой справа рынок, татарский, они не хотят конкуренции, хотят, чтобы только татарский рынок был. И это - удобный случай запугать весь русский Крым. Найти повод к войне!

ФЛЕШ-МОБ ПО-КРЫМСКИ

Маршрутное такси спокойно везло нас из Коктебеля в Симферопольский аэропорт. И вдруг совершенно неожиданно, мы были остановлены татарским "флеш-мобом" - новой технологией массовых бесчинств - бесконечные круговые передвижения толпы по нерегулируемому пешеходному переходу. Они бежали, скалясь и ухмыляясь.

И за ними беспомощно наблюдали украинские милиционеры - ведь участников такой акции нельзя обвинить в нарушении закона. Этим хитростям меджлисовцев научили в Косово. Все были растеряны, никто не мог найти слов. Всё было жутко и непонятно Реально наблюдая за этим реальным бредом, мы, постсоветские совки, всё равно отказывались верить в то, что видели! Люди бормотали: "Невероятно! Это же хулиганство какое!" И - молчали. Но когда мы, опоздав на рейсы, простояв шесть часов на дороге, перекрытой татарским "флеш-мобом", всё-таки тронулись в аэропорт, одна женщина, вёзшая ребёнка на операцию и опоздавшая, в слезах и отчаянии вдруг выкрикнула: "Господи! Да какое же это хулиганство, ведь это же - просто террор какой-то!"

И - сверкнуло, прояснилось в голове! - да, мы, как и весь мир, уже не в XX - а в XXI веке. А в этом веке надо верить глазам - а не политкорректной болтовне о толерантности и терпении.

Я вдруг понял - сегодня в Крыму практически то же развитие событий, как во всём мире, где террористы готовят захваты не принадлежащих им земель и стран.

Да, это террор! - развязанный на деньги исламских спонсоров, которые строят здесь мечети, покупают оружие, присылают ваххабитских проповедников-муфтиев. Но поскольку украинская пресса все это тщательно скрывает и замалчивает, люди просто ничего не могут понять. Помните ту знаменитую бельгийскую старушку, которая после дня погромов в Бельгии наивно воскликнула: "О, Боже! Но откуда они здесь? Я их и не замечала раньше!"

И крестоповалы на всех кладбищах Крыма, и поджоги храмов, и нападения на милицию, и запугивание населения - это не простое хулиганство. Радикалы, за которыми будет вынуждено насильно пойти всё татарское население Крыма, называют это освободительной борьбой за права крымско-татарского народа. Но на общемировом, международном языке это нарушение законов и Конституции называется просто - терроризм.

ЗАПРЕЩЁННАЯ ПАРТИЯ МОБИЛИЗУЕТ БОЕВИКОВ

В Крыму действует исламская партия "Хизб ут Тахрир" - она по всему миру устраивала теракты. Сегодня она запрещена везде, даже в мусульманских странах. Но в Крыму она получает мощную финансовую поддержку Саудовской Аравии, Омана и, конечно, Турции. Вслушайтесь, что совершенно свободно исповедуют эти люди в Крыму.

"Ислам противоречит демократии по поводу свобод человека, так как мусульманину не нужны какие-либо свободы". Чудесно, правда? А дальше ещё лучше. "Мусульмане должны полностью отвергнуть демократию, ибо она есть закон наджаса (грязи) и тагута (сатаны)".

А дальше - очень круто! Вчитайтесь!

"Исламское государство всегда находится в состоянии джихада. Законы ислама требуют, чтобы после полного претворения ислама внутри страны исламское государство стало внедрять ислам по всему миру". Чем? Коран учит - мечом, не так ли?

Но дальше, дальше! И вот венец этого учения и этой декларации прав: "Джихад - это вооружённая борьба на пути Аллаха… Джихад - обязанность всех мусульман".

Даже верховный муфтий Крыма открыто заявляет, что на полуострове существует около 30 ваххабитских групп. С оружием, стрельбищами. Они проводят учения по ведению боевых действий в городских условиях, причём готовят их турецкие, иорданские, марокканские инструкторы. В горах найдено уже около 200 схронов с оружием.

Ещё три года назад провели учения по ведению боевых действий в городских условиях. Боевые группы создаются на базе структур крымского меджлиса. Пополняет их ряды молодёжь - раньше она была аполитична, но за последние 4-5 лет подвергалась идеологической обработке, и сегодня молодые крымские татары прямо заявляют о том, что это их земля и всех остальных они собираются из Крыма убрать, выселить.

Да что там говорить! У крымского меджлиса есть списки людей, которые, по его мнению, могут оказать серьёзное сопротивление и которых меджлис планирует устранить физически. По этим спискам в случае разворачивания силового варианта событий они смогут вырезать население, особенно степного Крыма, за одну-две ночи. Все крымские города сегодня в кольце татарских поселений.

ГДЕ ЖЕ РОДИНА КРЫМСКИХ ТАТАР?

Итак, крымские татары утверждают, что только они могут считаться коренным народом Крыма. Государствообразующим народом. Почему нужно считать именно татар коренным народом Крыма? Для этого нет никаких оснований. Разберёмся же, наконец!

Вот что говорят учебники истории и энциклопедии. Крымские татары - коренной народ… Алтая!

Их предки из племени "ашина" обитали там в предгорьях Алтая в междуречье Шория ещё за 18 столетий до н. э. (Каныгин Ю. Путь Ариев.)

И на их языке даже сегодня их родина называется так же, как и тогда! Алтай - "Золотой"! Река Кондома - "дом солнца"! М р а с-С у - "мутная вода"… - даже этих доказательств хватит. Язык - основа нации!

Итак, "ашинцы", или "шорцы", как их называли русские (в русских документах XV века их ещё называли "кузнецкими татарами"), жили на Алтае до 265-го года. А в 265-м году решили переселиться в благодатную Ферганскую долину. Переселились! Но в 460-м году были из неё изгнаны "жужанами" из Восточного Туркестана. В 552 году вошли в Тюркский каганат. А в XV столетии, уже в составе Золотой Орды, будучи изгнаны из России, захватили Крым.

А каким же был к этому времени Крым?

В течение тринадцати веков Крымом владели греки, скифы, болгары, армяне, славяне: исторически-коренные жители. К тому же надо помнить, что Крым от веку - христианская территория. Он был крещён ещё Андреем Первозванным в I веке. Здесь было построено множество христианских монастырей!

Конечно, из песни слов не выкинешь: когда-то прежние хозяева Кремля помогли татарам и туркам захватить полуостров. Те события начались весной 1440 года в Троках, где был убит сторонник Крестового похода против турецких завоевателей - великий князь Литвы и Руси Сигизмунд Кейстутович.

Его племянница, Софья Витовтовна и её сын Василий, правившие в Москве, приютили главного организатора убийства - Александра Чарторый-ского, передав ему в княжение древнюю столицу Северо-Восточной Руси Суздаль.

И, как следствие убийства Сигизмунда - в Крестовом походе против турок приняли участие лишь отдельные литовско-русские добровольцы.

И - как следствие! - немногочисленное войско было разгромлено турками в страшной битве под Варной в 1444 году.

И!… - как следствие этой османской победы - Константинополь пал.

И турки полностью закрыли черноморские проливы для европейской торговли с Крымом.

А следующий акт драмы христианского населения полуострова был в 1475 году, когда двадцатитысячный турецкий десант из бывшего Константинополя высадился в Крыму.

До этого вторжения в Крыму был паритет между тремя государственно-административными образованиями: православным княжеством Феодоро, владениями генуэзского Банка Святого Георгия и Крымской Ордой.

Турки вместе с татарами сначала уничтожили генуэзцев, а потом и фео-доритов - и в XVI веке крымские татары стали "единственным коренным" населением полуострова. И начались набеги на русские земли.

Впрочем, ещё Владимир Мономах горько печалился в словах таких:

"Опять у нас на Руси и мёртво и пусто! Опять в степи - и сыто и прибыльно". "Станет поселянин пахать на лошади, и придёт половчанин, и ударит стрелою, и возьмёт лошадь, и жену, и детей, да и гумно возжжёт".

Оттоманская Порта и Орда строили свои государства не руками турок или татар - нет, они строили их руками русских рабов - их угоняли из России миллионами.

Вот слова графа Петра Толстого: "Набегами полнятся и богатеют, яко хищники! Нет набега на Русь - и сразу нищает мир мусульманства!"

Вот - страшные цифры. За четыре столетия Крымское ханство под турецкой империей Османов лишило Русь населения числом около 5 миллионов!

Вы только представьте себе эту цифру - ведь ещё в 1730-м году в России жило всего 11 миллионов человек!

Цитирую В. Пикуля: "И много лет подряд Орда завистливо сторожила предков наших, посверкивая узкими жадными очами… Крымские ханы отписывали - честно: "Ино чем мне быти сыту иль одету, ежель вас не пограбив? Сколько вашей земли убытку будет, столь нам прибытку!"

Опытные дипломаты отписывают ко своим дворам из Константинополя: "Скоро опять предстоит набег на Русь, ибо в Великой Порте не стало рабов, мальчиков для сералей, нянек и кормилиц для детей сераля".

Наконец, России это надоело, и Екатерина Великая просто велела Крым завоевать.

Россия уничтожила Крымское ханство. Но гуманные христиане разрешили татарам остаться в Крыму. И… - вот-с!…

БИТВА ЗА ЯСЛИ

Нельзя забывать ещё и одно важное обстоятельство - Россия воевала за Крым не только с татарами и турками, но с французами и англичанами из-за очень важной составляющей - религиозной. Идеолог Восточной войны парижский кардинал Сибур подчёркивал, что война с Россией, в которую вступила Франция, не есть война политическая, но "война священная".

- "Крымские войны были всегда ещё и "битвой за Ясли Господни", - сказал мне профессор Владимир Казарин. - Именно Православие сплачивало всегда защитников Отечества, - но советские историки умалчивали об этом.

Казарин считает, что Россия Крымскую войну не проиграла. Она выстояла - и не допустила своего расчленения! Об этом тоже забывать нельзя! Крым был, есть и, надеюсь, будет оплотом Православия! Да, французы взяли тогда "в плен" Херсонесский колокол, - но вернуть его России пришлось! И он - сегодня главный в Крыму!

А дальше была Советская власть, стройки Крыма - винные заводы, дороги, курорты для миллионов жителей СССР. И Великая Отечественная война.

А тут - поподробней, пожалуйста!

Официальные цифры говорят - откройте интернет! - что в годы Великой Отечественной войны подавляющее большинство крымских татар приветствовало "освободителя" Гитлера.

67% крымских татар сотрудничали с оккупантами, воевали в фашистских войсках, и даже - требовали у румынских властей полного уничтожения русских в Крыму! Не верите?! Так читайте!

Вот цитата из статьи знаменитого русского историка Б. Николаевского, высланного из СССР в 1922 году - его трудно заподозрить в особых симпатиях к коммунистам СССР.

"Во время оккупации Крыма ‹…› был образован особый татарский совет, игравший большую роль в деле правления Крымом. И вот этот совет обратился к румынским властям с просьбой разрешить физически УНИЧТОЖИТЬ ВСЕХ РУССКИХ, проживающих на территории Крыма!"

Румынское гестапо на это не пошло. Но - каково?!

И совершенно естественно, что, отвоевав у гитлеровцев Крым, правительство СССР, не желая видеть в своём тылу предателей, по законам военного времени депортировало крымских татар.

На их место привезли людей из Белоруссии и России. Они обжились, построили здесь всё - заводы, дороги, "Массандру"…

Но после распада СССР Россия - а потом и Украина, которой Крым подарил Хрущёв, - сверхгуманно начали возвращать татарам земли, на которых уже 50 лет жили другие переселенцы. (То есть крымско-татарское счастье строилось уже на несчастье других народов, давно и легально обосновавшихся здесь.)

Вы скажете - ну ладно, прошло много лет, всё меняется, мир гуманизируется, татары тоже разные, и они тоже меняются, все народы равны, всё будет хорошо! Кто старое помянет - тому глаз вон! Да, но… "кто старое забудет - тому оба"!

История учит тому, что, стремясь к всеобщему братству, нельзя забывать об уроках прошлого, уроках истории.

Вот немцы - великая нация, и 90 процентов немцев не хотели воевать с Россией, но - лидеры заставили!

И в Крыму тоже: "Нам прикажут - и мы пойдём! - сказал мне честно один крымский татарин.- Они меня в руках держат и семью мою, и воду распределяют, и лекарства дают… "

И вот что поразительно - действия "меджлиса" сегодня строятся почти по тому же принципу, что и 200 лет назад!

Сегодня "Орда" искусно лавирует между донецким татарином Ахметовым и русофобом Ющенко, уверенно идя к полному господству в Крыму.

Пока Кремль сквозь пальцы смотрит на заигрывания Ахметова и его партии регионов с крымскими татарами, Ахметов вместе с Ющенко вносят свой достойный вклад в реализацию плана второго Косово в Крыму. С абсолютной жутью перспектив для славянского и любого другого нетатарского населения полуострова…

Кстати, Турция постоянно напоминает о крымских татарах, перебравшихся в Турцию во время русско-турецких войн. Их якобы 2-3 миллиона в 34 областях Турции. И многие хотели бы переселиться на "историческую родину". И тогда!…

Надо раз и навсегда сказать крымчакам: очень много в Крыму народов, как в Америке, могут считаться коренными. То есть Крым в XXI веке никак не может быт вотчиной одних татар!

Установленное в Конституции Крыма, признанное ЮНЕСКО и ООН равенство всех проживающих в Крыму народов - справедливо.

Почему ж татары требуют для себя неслыханных, невиданных привилегий?

Посмотрим сначала, что они сегодня имеют!

СЕГОДНЯ ИМЕЮТ БОЛЬШЕ

Сегодня крымских татар в Крыму больше, чем было до депортации. Их численность превысила 12% - то есть превзошла довоенный уровень. Причём во многих регионах (в Старом Крыму, Судаке, Бахчисарае, Белогорском и других районах) она составляет от 20 до 30%.

Работает 14 учебных заведений с крымско-татарским языком обучения. Открыто 150 классов.

Под индивидуальную застройку репатриантам выделено 46,5 тыс. земельных участков. Кроме того, ими получено более 40 тыс. участков площадью до 2 га для ведения личного подсобного хозяйства. Около 22 тыс. крымских татар стали собственниками земельных паёв. В сельских районах крымскими татарами создано более 400 фермерских хозяйств, за которыми закреплено более 11 тыс. га земли!

Доля татар-предпринимателей превышает средний показатель по Крыму в 2,8 раза. Около 930 крымских татар избраны депутатами советов различных уровней, в том числе 8 - депутатами Верховной Рады Автономной Республики Крым. Татар непропорционально много и в правительстве, и в силовых органах.

То есть ясно, что ни о каком этноциде крымских татар не может быть и речи. А насчёт земли - совсем интересный секрет открылся!

ТАТАРЫ ПОЛУЧИЛИ БОЛЬШЕ ЗЕМЛИ, ЧЕМ ПОЛОЖЕНО

Обращаюсь в парламентскую комиссию Верховного Совета Крыма… Вот диалог - на условии полной анонимности!

- Так что же сегодня недодано крымским татарам?

- На сегодняшний день проблем у крымских татар, проживающих в АРК, нет. Вот официальная информация Рескомзема Крыма - лицами данной национальности получено 76 тысяч участков.

- А среднестатистическая крымская семья сколько людей насчитывает?

- По данным той же статистики - 4,8 человека. А теперь умножьте 76 тысяч почти на 5!

Я умножаю.

- Вот - получилось - 364 800 тысяч.

- Замечательно! А сколько в Крыму крымских татар, знаете?

- В Крыму проживает только 250 тысяч!

- Да. Крымским татарам земельных участков выделено больше, чем по одному на семью! Многие незаконно получили по два, а то и по три участка в разных местах. Понимаете? И не обрабатывают их! А выжидают, чтобы перепродать дороже! И с этими деньгами открыть магазины и т. д. - а работать на земле не хотят! Но требуют её всё больше и больше! Это ложь и обман правительства и народа Крыма!

- Так чего же они хотят?!

- Чего?! Я вам скажу - сегодня они хотят - всего! Власти над всем Крымом! Вот - декларация о национальном суверенитете крымских татар, принятая курултаем в 1991 году. Чёрным по белому там написано:

"Крым является национальной территорией крымского татарского народа, на который только он обладает правом на самоопределение. Главная цель высших представительных органов крымско-татарского народа - восстановление национальной государственности крымских татар в Крыму - то есть Крым должен принадлежать только татарскому парламенту! Политическое, экономическое, духовное и культурное возрождение возможно только в его суверенном национальном государстве. К этой цели будет стремиться крымско-татарский народ!… "

Я вдруг охрип, но всё-таки спросил:

- Но ведь Конституция Украины не разрешает создания этнических органов власти? А статья 7 закона Украины "Об основах национальной безопасности" прямо предусматривает наказание за "попытки автономизации по этническому принципу"? Так?

- Ну, так!

- Так в чём же дело? Почему власть это терпит? И тут чиновник не выдержал. Он прошипел:

- Да потому, что власти в Крыму - нет! Знаете, как решается этот вопрос в стране сильной власти? Вот пример: в Турции жители тоже начали было самозахваты земли. Так турецкое Национальное собрание з а один день приняло решение - и вооружённая полиция с армией за один день силой оружия снесли все незаконные постройки - без предоставления другого жилья! Вот это - власть! А у нас что?

Он протянул мне ещё бумажку: "В случае противодействия государственных органов и каких-либо иных сторон достижению целей, провозглашённых курултаем и настоящей декларацией, курултай поручает меджлису добиваться признания за крымско-татарским народом статуса народа, ведущего борьбу за своё национальное освобождение, и действовать согласно этому статусу".

- Вы понимаете, что это? - чиновник взглянул мне в глаза. - Это - разрешение на силовое превращение Крыма в национальное татарское государство! Просто по звонку какого-нибудь старого татарина, домик которого вдруг загорится, потому что его подожгли русские скинхеды! И сюда рванётся НАТО - то есть Турция! Вам не зябко? Не жарко? Не хочется сразу уехать куда-нибудь - без цели? Вот так мы здесь работаем!

КАК ЭТО ДЕЛАЮТ. МЕДЖЛИС

Не веря самому себе, окончательно запутавшись, на пресс-конференции народного депутата ВС Крыма Олега Родивилова задаю вопрос:

- Цель меджлиса - построение в Крыму моноэтнического государства крымских татар. А как?

- Сегрегировать население Крыма. Понимаете? Очень хитро. Разделить его по национальному признаку, - и устраивать масовые беспорядки: татары против русских, русские против татар. Это же не русские скинхеды - у нас их в Крыму нет. Это натравленные меджлисом отдельные отсталые.

- Ничего себе отдельные - по 2000 собирают!.

- Что им делать, они зависят от меджлиса - он выбивает землю и деньги и раздает только послушным! Понимаете? Они не от власти законной зависят, а от своего меджлиса - и все это устроил Ющенко, наш президент! Теперь мы будем это расхлебывать, а он поедет себе лекции читать по миру "КАК Я СТРОИЛ ДЕМОКРАТИЮ НА УКРАИНЕ".

ПРЕССА - СВОБОДНАЯ. ЖУРНАЛИСТ

Спрашиваю у серьёзного журналиста Н. К. из серьёзной крымской газеты:

- Почему не пишете об ужасающих фактах насилия и запугивания? Почему скрываете, утаиваете, мямлите политкорректную жвачку?

- Нам запрещено. Мы должны быть страусами - прятать голову в землю. Потому что Госкомитет Украины по делам национальностей обратился с елейным призывом ко всем СМИ "не придавать акциям крымских татар межнациональную окраску". То есть массовые погромы, крики "Убьём всех русских!", "Аллах акбар" - следует именовать обычным хулиганством. Трусливые крымские менты хапают взятки от меджлиса, а трусливые члены правительства берут меджлисовцев на работу - теперь их и там, и в МВД - тьма-тьмущая. И они нам велят писать про депортированных только хорошо. Ведь они - союзники Киева в борьбе с прорусским влиянием в Крыму.

МЫ ПОБЕДИМ ВАС ЧРЕВАМИ НАШИХ ЖЁН

И вот мне устроили встречу с интеллигентным татарином из меджлиса.

- Чего вы требуете?

- Национальной автономии. Крым будет принадлежать только татарам - Вы же читали нашу декларацию? Мы добьёмся!

- А Запад промолчит?

- Запад помог мусульманам в Косово, - сказал мой собеседник, тонко улыбаясь. - Чего скрывать? - война ведь идёт не между татарами и русскими, а между христианами и мусульманами.

- Но если мне не изменяет память, последнюю войну мусульмане проиграли. В процессе семивековой Реконкисты христиане вытеснили мусульман и иудеев из Европы к XVII веку.

- Да, в средние века у крестоносцев хватило сил вытеснить нас с евреями из Европы! Но сегодня у христиан царит какой-то абсурд. Эта мания по-литкорректности вас погубит! Вы просто боитесь назвать вещи своими именами. Вот как Киплинг когда-то сказал: "Запад есть Запад, Восток есть Восток - и вместе они не сойдутся!"… У вас нет воли и решимости, вы просто боитесь признать факт неизбежности решительного противостояния между

религиями! И поэтому ислам победит в Крыму - и во всём мире. И к тому же христианство слишком сложная религия для большинства людей. А ислам - понятен всем!

- Так что, в Крыму будет война?

- Ну что Вы! - тонко улыбнулся мне мой собеседник. - Зачем война? Вы же образованный человек? Разве Вы не помните фразу президента Алжира Бу-медьена: "Мы придём когда-нибудь на Север и победим христиан - чревами наших жён!" Так вот, уже сейчас в Крыму каждый пятый ребёнок до 10 лет - татарин!

- "Нас просто должно быть больше, чем их"?

- Да-да! Считайте! А поскольку закон о запрещении внутренней миграции в Крыму украинское правительство принять вряд ли осмелится, то сотни тысяч степных татар приедут в Крым и займут весь Крым - выдавят для начала всех русских.

- А потом - украинцев? Которые рассматривают вас, крымских татар, как орудие против русских, надеясь, что джинн, из бутылки ими выпущенный, - их пощадит? Так? Да? - добивался я ответа.

Но мой собеседник, улыбнувшись, промолчал. Мы попрощались. И я подумал - в конце концов, чревами так чревами - это ж не больно. Вырастут, поумнеют. Всё будет хорошо. И этой радостью я поделился с таксистом. Таксист взглянул на меня удивлённо. Вздохнул. И тихо сказал:

- Хотите, отвезу Вас в одно место? Там просветят…

МОНОЛОГ КАЗАКА

- Спасти христиан в Крыму может только присоединение к России! Вот сейчас есть реальный шанс - провести референдум. Только сейчас, потому что Крым - это ещё автономия, и он имеет право на референдум! Но если хохлы опомнятся и превратят Крым в третьеразрядную область без права на референдум, - Крым погиб! И мы все, русские, здесь погибнем! Нас просто вырежут - и никакая ООН не спасёт, да и не будет спасать, как она не спасла сербов, которых резали албанцы.

Пятерых казаков убили просто потому, что они - казаки. Нас, русских, сейчас уже убивают по одному! Через год будут убивать десятками - как было в Грозном в 1991-м - о чем все молчат! А почему это райское наше молчание длится? - ведь в России демократия? Свобода слова? Ведь в Чечне был настоящий геноцид русских.

- Но Россия в Чечне все-таки пришла на помощь русским?

- Пришла, да поздно. 300 тысяч русских убито, изнасиловано, изгнано. Мы здесь, в Крыму, не хотим подобной участи. Путин, слышите - наших бьют! Почему Вы молчите?

МОНОЛОГ ОТЦА ВИКТОРА

С надеждой спрашиваю отца Виктора, настоятеля храма в селе Насыпном, под Феодосией, бывшего военного священника в Чечне, прославленного в Крыму своей принципиальностью и честностью.

- Отец Виктор, удастся избежать войны в Крыму?

- Нет, - твёрдо говорит отец Виктор, - не удастся. Будет война с одурманенными меджлисом людьми, будет много крови. Если бы пять лет назад меджлис разогнали, стали бы жёстко контролировать самозахваты, всё ещё можно было бы удержать.

- Как верующему, скажите, за что нам всё это?

- З а в с ё! За трусость, за лень, за пьянство! За то, что небрежно живём, небрежно молимся, мало любим Христа - и потому мало любим друг друга. За неумение сплотиться! Объединиться во Христе! Ох, много придётся перетерпеть русским в Крыму!

- Но - в итоге Бог спасёт христианский Крым?

- Я надеюсь! Молюсь за это. Но если и спасёт нас Бог, то только после того, как мы переживём метанойю, очистимся, станем серьёзно молиться и серьёзно бороться за наши ценности, объединимся вокруг Христа по-взрослому! Тогда нас будут уважать все - и мусульмане, и буддисты. Ведь Бог спасает только тех, кто сам хочет спастись!

ЮЩЕНКО ПРИНЯЛ ЗАКОН, НО БОИТСЯ ЕГО ПРИМЕНЯТЬ

Я собирался уже покидать Крым в очень, надо сказать, пессимистическом настроении, как вдруг новости крутые, неожиданные! Сначала пояснение.

Дело в том, что в середине 2006 года в Украине всё-таки случилось одно событие. А именно - после победы партии Януковича Верховная Рада Украины, ввиду невозможности не замечать больше чудовищного количества самозахватов, всё-таки приняла "Закон об уголовной ответственности за самозахваты земли и об их возвращении законным владельцам". Правда, закон этот без подписи президента не имел никакой силы, и никто не верил, что он, "очарованный меджлисом", его подпишет… А если ещё учесть, что председатель парламента Крыма своим советником по урегулированию земельных проблем назначил как раз главного инициатора самозахватов, одиозного Иль-ми Аметова, то понятно, что самозахваты продолжались, их количество уже приняло угрожающий характер.

А президент Украины, советуясь с министром иностранных дел Украины Тарасюком, главным ненавистником России, закон всё не подписывал. Но вот новому парламенту Украины всё-таки удалось наконец изгнать Тарасюка из правительства. И атмосфера в Киеве начала потихоньку меняться.

Но г-н Ющенко продолжал "размышлять". Тогда, 18 января, Рада приняла Закон об уголовной ответственности за самохваты вторично!

Но Ющенко подписать закон отказался - "нужны консультации"…

И тут безмолвствующий народ заговорил, вышел на митинги - и до властей вдруг дошло!

Председатель Верховной Рады АРК вдруг быстро уволил И. Ахметова. Со своего поста был вдруг снят "сверхтерпеливый" и "политкорректный" друг меджлиса начальник МВД Крыма В. Хоменко.

И, наконец, случилось невероятное! Ющенко, так активно поддерживающий меджлис во всех его антиконституционных действиях, - вдруг заявил, что на днях, наверное, подпишет указ об уголовной ответственности за самозахваты.

Ах, вот как?! Да как он смеет? Меджлис кипел и бушевал!

И уже утром Джамилев и Аметов заявили, что если Ющенко только посмеет подписать закон, то меджлис объявит… всеобщую мобилизацию крымско-татарского населения!

То есть фактически меджлис как бы объявил властям войну!

Естественно, люди заёжились. Одни готовились уехать, другие обороняться. В Бахчисарайском районе жители начали паковать чемоданы. И только в меджлисе ликующие персоны делили портфели будущего правительства.

Как вдруг из Киева сообщили: подписал.

НАСТУПАЕТ ТИХАЯ, ТЁПЛАЯ ОСЕНЬ-ВЕСНА

Крым замер в ожидании применения указа о силовом возвращении самозахватных земель.

Христиане молятся и пьют.

Разумные татары вздыхают и качают головами.

Внешне - всё, как обычно.

Боевики готовят оружие. Казаки - тоже.

Организаторы массовых драк считают будущие гонорары…

Полиция в Крыму ловит проституток.

На набережной Феодосии палатка, солидные люди предлагают: "Распишитесь - вы "за" НАТО или "против"!" Я говорю: "Вы боитесь только НАТО?" - "Да, только НАТО". Посмотрел я в их глаза - счастливые люди! - не хотят знать ничего и не будут знать. Полная неосведомлённость о реальных угрозах - крымчане вообще предпочитают от реальности отмахиваться. Им кажется, что лучший способ избежать опасности - зажмуриться и отвернуться.

А ведь нож - уже у горла. Почему не перехватить клинок?

"ЕСЛИ РУКОВОДСТВО ПРИЗОВЁТ… "

Все слышали вопрос врача Татьяны Мануйленко Путину: Я задам вопрос, который волнует подавляющую часть населения Крыма: "В настоящее время из-за экстремистских действий крымских татар, направленных на православные святыни, на дестабилизацию общественно-политической ситуации в Крыму, здесь резко обострились межнациональные отношения. Поскольку большинство населения полуострова - этнические русские, а многие из них - российские граждане, то могут ли они надеяться на помощь России, если заинтересованные силы доведут ситуацию до крайней точки конфликта?"

И все слышали ответ Путина: "Если украинское руководство призовёт нас содействовать в этом (в решении проблем Крыма), мы будем готовы, не втягиваясь в сам вопрос, оказать содействие нашему соседу, оградить его от вмешательства в данную проблему третьих стран".

Ах, эта оговорка бывшего президента. "Если украинское руководство призовёт нас". А если не призовёт? Мнение народа не в счёт? И Россия, которая своих не сдаёт, сдаст снова - как после взрывов-погромов крымских татар под Феодосией в 90-х годах, после резни славян в баре "Коттон", после летней бахчисарайской войны за ликвидацию славянского рынка, после страшных крестоповалов, после нападений на российских корреспондентов, после репрессий совбеза Украины против "прорыва" и казаков?

Не слишком ли осторожна политика нынешней России?

А теперь внимание! А ведь есть простой способ вернуть России Крым.

Без крови. Без войны. И - почти бесплатно!

Вот - плод моих десятилетних разысканий.

Дарю России - на день рождения.

Давайте вспомним - ведь Вас учили читать…

РОССИЯ МОЖЕТ ПРИСОЕДИНИТЬ К СЕБЕ КРЫМ НА АБСОЛЮТНО ЗАКОННЫХ ОСНОВАНИЯХ!

Итак, всем известно (кроме меджлиса!), что Крым был присоединён к России в XVIII веке.

В 1921 году была провозглашена Крымская АССР - в составе РСФСР. В 1945 году её преобразовали в Крымскую область.

В 1948 году Севастополь получил статус города республиканского подчинения, то есть был выведен из Крымской области. 19 февраля 1954 года по инициативе Хрущёва Президиум Верховного Совета СССР принял указ о передаче Крымской области из РСФСР в УССР.

Этот акт грубо нарушил одновременно союзную, российскую и украинскую конституции, но, тем не менее, передача, увы, состоялась.

(Что касается Севастополя, то по нему вообще не было никаких формальных решений, он стал украинским явочным порядком.)

Далее началась горбачёвская перестройка. Было много нюансов, юридически ничтожных, пропускаем их, они сегодня ничего не значат.

И вот - внимание! - в 1999-м Российско-украинский договор зафиксировал принадлежность полуострова Крым к Украине.

И, увы и ах, в конституционном перечне регионов России не стало ни Крыма, ни Севастополя!

Конечно, соответствующее договорное положение можно толковать как противоречащее закреплённому в статье 4-й Конституции России принципу территориальной целостности России, но от этого теперь, увы, никому ни холодно, ни жарко, - нельзя ничего сделать, юридического механизма нету!

Но…

А ВОТ ТЕПЕРЬ - ВНИМАНИЕ!

Есть постановление Верховного Совета России от 21 мая 1992 года, которым хрущёвский указ признаётся "не имевшим юридической силы с момента принятия".

Это постановление не отменено до сих пор!

То есть мы, Россия, однозначно не отказывалась от прав на полуостров. Ну и что? - пожмёте вы плечами.

Ведь никаких по этому поводу законных механизмов пересмотра такого рода актов в мировой практике и мировом юридическом праве системе - нету. Тут я Вам, господа-товарищи-братки, отвечу: не торопитесь!

Дело в том, что наши украинские друзья, да и мы сами, по невежеству нашему и лени, почему-то забыли, что есть такая, как бы не очень важная, всеми основательно подзабытая, но до сих пор действующая Венская конвенция 1969 года. "О праве международных договоров".

И вот в этой самой Конвенции чёрным по белому, тихо так, незаметно в конце прописано, что все международные и федеральные договоры между странами и их отдельными субъектами позволяется объявлять недействительными, - если… если они были заключены с нарушением нормы ВНУТРЕННЕГО ПРАВА особо важного значения!!!

Понимаете?

Ведь случай передачи Крыма Украине по договору 1999 года был именно таков - и это уже доказано, и будет доказано где угодно и как угодно!

Итак, Венская Конвенция позволяет инициировать процесс признания того самого договора - недействительным!

Ещё проще: по международному праву Россия и сегодня имеет с о в е р -шенно законные основания для того, чтобы в совершенно законном порядке заявить претензии на Крым и Севастополь!

То есть России не надо тратить миллиарды денег и патронов на референдум или войну, потому что возврат Крыма в Россию зависит только от желания, решимости и политической воли российского президента и правительства. Будет политическая воля - Россия может Крым вернуть.

Законно! Легально! Через ООН!

Следовательно, народу России и народу Крыма нужно заставить российское правительство прислушаться к его жалобам, его униженному состоянию, его бедам и проблемам.

И нужно убедить сам крымский народ объединиться для решения этого святого вопроса, не ссылаясь на заботы, болезни детей, низкую зарплату и т. д.

Прочли? А теперь ещё раз перечитайте - и позвоните соседу, а он - другому соседу, и потом, без всякого референдума, купите конверт и сегодня же напишите письмо президенту России вот с такой просьбой:

- Уважаемый г-н Президент! Вы лидер русского народа. Так проявите волю и начните процесс - по всем мировым стандартам законный - возвращения Крыма на Родину - в Россию. Вас никто не сможет теперь осудить, а благодарность Вы заслужите от России и Крыма вечную!

Вот и всё! Написали короткое письмо, запечатали конверт, а теперь опустите его в почтовый ящик.

Поверьте! Если все вменяемые люди в Крыму напишут такое письмо, их будет два миллиона, и президенту России обязаны будут доложить. И, думаю, он не сможет и, верю, не захочет отмахнуться.

И всё у нас получится.

Нужно просто внимательно читать Законы.

Особенно старые, но не отменённые.

И Божии!…

ГДЕ КРЕСТ?

Да, стоял на Крестовой скале крест. Но теперь трудно будет им полюбоваться. На том месте, где стоял православный крест, кем-то поставлен мусульманский полумесяц, и смотрит он на Турцию, куда смотрит и власть украинская.

А куда смотрит Россия?

т amp;ш » h'lhtiiiiiKiKii x i

ОЛЬГА СВЕРДЛОВА

"КОЛЫБЕЛЬ КАЧАЕТСЯ НАД БЕЗДНОЙ"

Право на жизнь

Анатоль Франс в своём рассказе "Рубашка" о поиске счастья почему-то не заглянул в детскую. Наверное, посчитал, что для больного короля детская рубашка будет слишком маленькой. А зря. Вот уж дети, особенно те, что родились в рубашке, точно должны быть счастливыми.

Хотя жизнь человека, как известно, это "миг между прошлым и будущим", и детство в нём всего лишь песчинка, подхваченная потоком жизни и унесённая ветром в вечность, тем не менее оно оказывает огромное влияние на судьбу человека.

Именно в детстве, в благополучном детстве, закладываются нравственные основы личности. По мысли Ф. М. Достоевского, без счастливого детства человек не может быть нравственным.

Из детства Толстой вынес смутную веру во что-то хорошее, стремление быть как можно лучше. Главным было стремление к нравственному совершенствованию.

Известны строки Л. Н. Толстого: "Счастливая, счастливая невозвратимая пора детства. Как не любить, не лелеять эти воспоминания о ней. Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений".

…Моя родственница, очень близкий мне человек, похоронив дочь, которая умерла после тяжёлой болезни, пожаловалась мне как-то в минуту отчаяния, что внучка не так уж сильно переживает смерть матери: "Прихожу к ним, и так жалко мне моих внуков стало, что они без матери будут расти, что я не выдержала и заплакала громко, навзрыд, а потом вырвались слова непрошенные, что они бедные, несчастные, сиротками остались. И тут моя одиннадцатилетняя внучка так резко мне говорит: "А я всё равно буду счастливой". Сказала вызывающе, как будто мне назло, будто я им предрекаю несчастную жизнь".

Я пыталась понять и как-то утешить мою родственницу. Что в девочке говорило больше, когда она произнесла эти слова? Ужас пережитого, страх перед будущей жизнью без матери или невыносимость видеть, как убивает бабушку горе? Девочка устала от страданий и слёз.

Дети хотят быть счастливыми. Это их желание - порой вопреки судьбе, сложившимся обстоятельствам, иной раз трагическим. И это их право священно. А что мы видим?

На международной конференции "Семья и демография", проходившей в Москве, выступающие с тревогой говорили о сегодняшней ситуации с детьми в России.

Ева Ковалевска, директор Европейского отделения Human Life International (Польша, Гданьск), с горечью констатировала: "Людям внушают - "бери от жизни всё", и вот следствие - дети из благословения божьего превратились в проклятье".

В. Г. Островский, заведующий отделением острых психосоматических расстройств НИИ "скорой помощи" имени Склифософского, просто потряс всех присутствующих цифрами детских суицидов и ростом наркомании в стране: "За десять лет число детей, умерших от наркотиков, увеличилось в сорок раз. Поистине чудовищный рост самоубийств затрагивает всё более ранние возрастные группы. Введена графа - дети 5-9 лет. Появились двойные, тройные, множественные самоубийства. Уже десятилетние дети обнаруживают чувства отчаяния, одиночества, утраты смысла жизни".

Ежегодно в России лишаются родительских прав 20 тысяч семей, сейчас в детских домах томятся 200 тысяч несовершеннолетних.

Общество постепенно привыкает, вернее, закрывает глаза на такое страшное явление, как бездомные и беспризорные дети.

В программе о бездомных детях на канале "Культура" Швыдкой, бывший министр культуры и массовик-затейник на телевидении, с благостной улыбкой говорил о правах ребёнка: "Ребёнок имеет право на беспризорность, имеет право выбирать между семьёй и улицей… "

Это о правах миллионов выброшенных на улицу детей, которые пользуются правом быть нищими, умирать от голода и холода?

В сентябре 2006 года, в Благовещенске покончили с собой две школьницы, 14 и 16 лет, выбросились с 12 этажа.

На стене балкона, с которого они сошли вниз, среди прочих надписей была строка из песни группы "Агата Кристи" - "мама, полетим со мной". Там же найдены бутылка из-под шампанского, использованный одноразовый шприц и предсмертная записка: "Самоубийство посвящается одиноким воинам декаданса".

Очевидно, всё это произошло не без влияния такого популярного сегодня писателя, как Борис Акунин, и его книги "Любовница смерти", которая для многих подростков стала настольной. "Евангелие наших дней", - как выразилась об этом декадентском детективе юная школьница.

Кажется, подобные организации - "сообщества смерти", о которых так достоверно, увлечённо и ярко рассказывает Акунин, общества "любовников смерти", члены которого считают земную жизнь наказанием и только ждут знака, поданного Смертью, чтобы перейти в небесную обитель, появились и в реальной жизни. Есть "Клуб самоубийц" и в интернете.

Ведь всё необычное, да так романтично преподнесённое, для неокрепших умов всегда было заразительно. В поисках смысла жизни они усваивают эти бредовые идеи, которыми были одержимы молодые люди еще в начале XX столетия, и пытаются реализовать их в наше время.

Вот вам и новая тема для очередного диспута или шоу под названием "Право на смерть". Оказывается, подросток может выбирать между жизнью и полётом вниз головой с 12-го этажа, считают глашатаи либеральной морали, для которых нет запретных тем ни в литературе, ни в жизни.

Свободные от всяких и всяческих запретов СМИ, которые, по мнению таких ревнителей либеральных ценностей, как всеядный ведущий программы "Времена" на ТВ Познер, должны ориентироваться только на внутреннего цензора, якобы имеющегося в душе каждого пишущего журналиста и писателя. Но свободные от всякой внешней цензуры сочинители сбросили на голову обывателя такую безнравственную продукцию, что впору удивляться, как народ еще выстоял и не живёт по законам "джунглей", хотя пример, как веселиться и разжигать "Пожар в джунглях" в новогоднюю ночь, нам уже показало НТВ.

В обстановке общего социального и морального неблагополучия вырасти здоровым нравственно и физически совсем не просто. Ведь по числу самоубийств и детских преступлений мы занимаем одно из первых мест в мире.

Литература и ТВ, играют здесь не последнюю роль. Даже в такой свободной стране, как Англия, где демократия насчитывает сотни лет, существует Общественный совет, который контролирует продукцию, идущую в эфир. А у нас, забывая об элементарной ответственности перед читателем и зрителем, в погоне за сенсацией, которая обеспечивает высокий гонорар, - "даёшь

свободу, свободу без берегов". Наши сценаристы и писатели в погоне за "клубничкой" ломятся в закрытые двери спецучреждений: психиатрические лечебницы, камеры, где сидят насильники и серийные убийцы, кабинеты сексопатологов и просто в анатомички.

Всё это не так безобидно, как кажется при первом приближении.

Даже мало-мальски грамотному психологу известен "синдром Вертера", когда вслед за вышедшим произведением Гёте "Страдания молодого Верте-ра" по миру прокатилась целая серия самоубийств. Так что из истории тоже можно извлечь уроки, если есть на то желание.

И если считать, что кино - это фотография жизни, какой она сегодня предстаёт перед нами, то уже появился сериал, где дочка врача, будучи членом клуба "Любовников смерти" в интернете, вскрывает себе вены, а отец, испытывая огромное чувство вины перед погибшей дочерью, что не сумел вовремя распознать её увлечение и тем самым предотвратить трагедию, находит членов этого сообщества и пытается лечить их. Правда, неудачно. Не зная, что один из ребят аллергик, он даёт ему лекарство, от которого тот умирает. Несчастный врач становится непредумышленным убийцей и должен понести суровое наказание. Но не будем дальше пересказывать содержание сериала, так как вещь эта неблагодарная, а продолжим разговор о проблемах воспитания, начатый нами.

В последнее время специалисты много говорят и пишут еще об одной группе трудных детей с так называемым синдромом дефицита внимания и гиперактивности - СДВГ. В прошлом году собиралась Всероссийская научная конференция, посвящённая работе с этими детьми. А вот общественность, родители, учителя, еще по старинке, считают их просто неуправляемыми, хулиганами, а некоторые, те, кто подобрее, просто шалунами и озорниками.

Так кто же они, шалуны или невротики?

Дети с синдромом дефицита внимания и гиперактивности встречаются не так уж редко. И это не выдумка, а реальная беда для многих семей, о которой они знают не понаслышке, а убедились на собственном печальном опыте.

Что характерно для таких детей? Это не живость и шаловливость, как думают некоторые, а беспорядочная, изнурительная для ребёнка двигательная активность, расторможенность, которую он не в состоянии контролировать. Эта неспособность сосредоточиться и спокойно, последовательно работать.

Многие дети с гиперактивностью умны, талантливы, творчески одарены. Но, несмотря на это, они плохо учатся и считаются просто педагогически запущенными.

Я хочу как раз рассказать о таком мальчике, который страдал от дефицита внимания и гиперактивности и которому не был своевременно поставлен правильный диагноз. Никакой помощи он не получал, и кончилось всё трагически. Это было давно, и если бы тогда умели поставить правильный диагноз и были бы лечение и методики воспитания именно таких детей, возможно, его судьба сложилась бы совсем иначе.

…Прошло много лет с тех пор, а эта трагическая история не выходит из моей головы. Ни время, ни крутые повороты жизни не могут стереть ее из памяти. Это случилось в классе, где училась дочка моих близких друзей. И было ей тогда 12 лет, заканчивала она 5-й класс.

Повесился мальчик. Привязал веревку к дверной ручке и натянул ее потуже. Вот так просто свел счеты с жизнью.

Не тихоня и не отличник, а озорник и непоседа, способный, честолюбивый, но в дневнике были сплошные тройки; добрый и очень маленький, росточком не вышел.

Учителя, особенно преподаватель математики, оттачивали на нем свое остроумие, зло высмеивали подростка. И если происходило в классе ЧП, то всегда был виноват в этом Леня Шумов, так звали мальчика. В общем, как говорится, был он "козлом отпущения".

Школа была специальная английская привилегированная и учились там в основном цековские дети, и стояла она даже неподалеку от дома, где в свое время жил, а может быть, был только прописан Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Как мальчик попал в эту школу, не знаю, но был он из бедной семьи, рос без отца, мать немолодая и несовременная, работала, кажется, бухгалтером.

Тогда бухгалтеры были не в таком почете, как сегодня, и получали не столько, сколько сегодня.

Дочка моих друзей страшно переживала случившееся. Неделю лежала с высокой температурой, лицом к стене, ни с кем не разговаривала, а когда пошла в школу, сказала ребятам, что "мы все виноваты в его смерти". Тут же ее слова передали учителям, и те жутко возмутились, так как больше всего боялись, чтобы их не обвинили в произошедшей трагедии, не хотели признавать хоть какую-то долю своей вины. Дети тоже смотрели на одноклассницу с возмущением. После этого ее буквально затравили, из отличницы она превратилась в троечницу, и пришлось ее переводить в соседнюю школу. Но это уже другая история. И об этом в другой раз.

А про Леню Шумова вспомнила я не случайно. В журнале "Новый мир" появилась тогда статья известного педагога Юрия Азарова, который, соблазнившись красивостью фразы, наполненной метафизическим смыслом, назвал вслед за Корчаком свою статью "Право на смерть".

Оказывается, это право было у мальчика, обделенного судьбой и жизнью, считал педагог.

Бедный среди богатых, рядовой среди знатных, троечник среди отличников, хулиган среди послушных, да еще рос без отца среди благополучных. И все это переполнило "чашу жизни", и Леня воспользовался, делает вывод Азаров, своим правом на смерть.

Конечно, мы можем только догадываться, строить предположения о причинах, побудивших подростка принять такое страшное решение. Тайну он унес с собой в могилу. Детям же под предлогом, что не следует их травмировать, учителя не разрешили попрощаться с товарищем, проводить в последний путь, хотели поскорее все замять, будто ничего и не было.

"А был ли мальчик?"

Что же касается девочки, то как понимать ее неосторожное высказывание, обвиняющее всех и себя в том числе? Что это? Обостренное болезненное чувство вины, как квалифицируют такое переживание психологи, своего рода мазохизм, или подобное должен испытывать любой нормальный интеллигентный человек - жгучее чувство вины перед ушедшим - не додали тепла, не окружили вниманием, не поддержали вовремя, валили все грехи на него, занижали отметки, зло подшучивали, потому что вечно мешал, выскакивал, требовал особого подхода - в общем, не понимали, не жалели, не любили.

У ребенка есть право на жизнь, но нет права на смерть, вопреки Корча-ку, замечательному педагогу и мужественному человеку, который в своей книге "Как любить детей", очевидно, отдавая дань, как я уже заметила, литературным красивостям, признал за ребенком это право. Не хочется так думать, но как иначе объяснить его слова?

Есть права, которые мы не имеем права отдавать на откуп ребенку. Мы, взрослые, родители, педагоги, в конце концов общество, должны обеспечить каждому ребенку его исключительное право - право на жизнь, достойную и счастливую.

Дети Индиго

В редакцию пришло письмо от читательницы из Саратова. Вот о чем рассказала взволнованная мать: "Моя дочка поражает всех своими странностями. Она совершенно не похожа на обычную девочку ее возраста. И это было с самого рождения.

С ней трудно наладить нормальное общение. Она не может на чем-то одном сосредоточиться. Плохо учится, хотя читать научилась в 3 года, неуступчива. Но если она чем-то увлечется, тут ее уже невозможно оторвать от этого занятия.

Она необыкновенно умная. Она так много знает. С четырех лет сидит у компьютера и умеет добывать информацию лучше отца. Она все время говорит о своей миссии в нашей стране - сделать ее самой богатой и процветающей в мире. Она говорит, что будет первой женщиной-президентом в России. На день рождения она попросила нас подарить ей кошку, которая умеет говорить. Я решила ее показать врачам, и ей, после длительного обследования, поставили диагноз шизофрения и предложили ее немедленно лечить. А недавно я прочитала книгу "Дети Индиго" и поняла, что моя дочь - предста-

вительница новой расы - сверхлюдей. У нее есть ангел-хранитель, и она постоянно с ним разговаривает и советуется. Она не больная, а просто не такая, как все. Не могли бы вы подсказать, где такими детьми в нашей стране занимаются? Ведь в Америке даже открыты специальные школы для детей Индиго. Они считают, что эти дети с аурой индигового цвета, совсем не такого, какой бывает у обычных детей. Они стали открытием XX века".

"Дети Индиго - это компьютеризованные дети, которые откроют иной мир, где надо будет трудиться не руками, а головой", - утверждает автор американской книги по педагогике.

Дети Индиго - это еще один феномен нашего желания поверить в нечто экзотическое, в то время как это просто отклонение от психической нормы. И здесь надо лечить, а не противопоставлять человечеству, делать "белой вороной", вызывая к этим детям со стороны обычных ребят неприязнь, а порой просто ненависть.

Я знаю девочку, которую возненавидел весь класс, когда она попыталась показать, насколько она оригинальна и не похожа на своих одноклассников. Она уверяла, что может двигать стаканы взглядом - только в особых условиях, предсказывать судьбу, рассказывала, где и как она жила до своего рождения. Ребята считали ее страшной врушкой. Ее подстерегали после школы, избивали, дразнили, и отвернулись от нее буквально все.

Мы так склонны поверить в чудо, что готовы поставить вопрос: дети Индиго - кто они, гении или мутанты? Хотя в повседневной жизни они гиперак-тивны, плохо учатся, не слушаются, трудно находят контакт с одноклассниками. Это проблемные дети, практически необучаемые. Педагоги говорят о них приблизительно следующее: "Ваш ребенок - исчадие ада, переведите его в специальную школу".

Дети Индиго обладают неустойчивой психикой. Настроение их может меняться буквально каждую минуту. То они бурно активны, могут быть не в меру веселыми, то вдруг замирают, становятся апатичными, равнодушными, забиваются в угол, думая о чем-то своем. У них нет страхов ни перед чем, они верят только в себя. Один такой мальчик так заявлял о себе: "Я принес Новое Время. Я принес Новую Информацию".

Но когда этих детей тестировали, - рассказывает журнал "Новый век", - то они выдавали необыкновенные результаты. Их коэффициент интеллектуального развития равен 130, тогда как раньше такой показатель был только у одного человека из десяти тысяч. Все эти дети уверены в своем высшем предназначении, страдают "манией величия", предсказывают будущее.

Индиго читают, говорят, рисуют и пишут стихи о жизни на других планетах, по которым они как будто даже тоскуют. Некоторые увлеченные эзотерикой исследователи, склонны считать, что в своих прошлых воплощениях эти дети были жителями других миров, что они посланники Бога, который направляет их на Землю с определенной миссией - вывести людей на новый духовный уровень, привести к жизни в Четвертом измерении. Обо всем этом нам серьезно в своей статье сообщает журнал "Новый век".

Даже экстрасенсы со стажем не выдерживают научной проверки. Их деятельность очень точно, по-моему, оценил наш министр по чрезвычайным ситуациям, которого, казалось бы, сам Бог заставляет прислушиваться к их прогнозам. Вот что он рассказал: "Раньше после каждой катастрофы объявлялось огромное количество экстрасенсов, которые говорили: "Если бы к нам обратились, мы могли бы предупредить".

Тогда совместно с нашим научным институтом при Физтехе была создана лаборатория по изучению энергетики этих людей, специальные компьютерные программы обрабатывали их прогнозы в течение 1996-98 годов. Мы хотели посмотреть, насколько их предсказания совпадают с действительностью. Оказалось, что ни насколько. То есть процент настолько мал, что его можно назвать случайным. С тех пор мы экстрасенсов серьезно не рассматриваем".

Американцы считают, что дети Индиго - результат процесса эволюции человечества, техногенной революции, компьютеризации…

А мы? Пока, поддавшись этой сенсации, далекой от науки, собираем факты детской неординарности - вернее, патологии - и морочим головы родителям, повторяя, по словам Нэнси Энн Тэпп, американского психолога и ясновидящей, что "дети Индиго открывают нам дверь в другой мир, в котором не будет ненависти, расовой дискриминации и унижения".

Бредоподобное фантазирование, когда дети всерьез и убежденно считают себя жителями Швамбрании, соседями Карлсона, живущего на крыше, роботами, пришельцами и прочее в сочетании с другими симптомами - аутизмом, школьной неуспеваемостью, неуправляемостью - уже должны наталкивать родителей на мысль обратиться к врачу.

Конечно, отнести своего неуправляемого ребенка к детям Индиго для матери гораздо легче, чем поверить в то, что он болен и его надо лечить. Падкие до сенсаций журналисты в погоне за большими гонорарами, писатели и колдуны, которых сегодня так много развелось то ли благодаря свободе "ве-щуния", то ли потому, что нам остается верить только в чудеса, могут видеть в этих детях феномен XXI века, будущее человечества.

Но сила и мудрость родительской любви в том и заключается, чтобы не запустить болезнь, помочь ребенку вовремя, когда еще есть шансы на излечение или длительную ремиссию, а не тешить свое самолюбие рассуждениями о необычности, гениальности своего дитяти.

Немецкий ученый Курт Шнайдер высказал мысль, которая стала классической для врачей-психиатров, имеющих дело с психически больными людьми: "От больного повеяло шизофренией". У опытных клиницистов с годами вырабатывается особая врачебная интуиция, позволяющая им почти безошибочно диагностировать начинающееся заболевание, когда многих явных симптомов еще нет. Вот подобной интуицией должны обладать родители. Я вовсе не имею в виду, что они должны ставить диагноз. Нет, просто их должны настораживать грубые отклонения в поведении и психике ребенка.

Ради завтра…

Они - наши дети, и это огромное счастье, когда у них есть родители и хороший, уютный дом, дом, где тебя любят, где тебя поймут, помогут, поддержат. И наша обязанность, сколько бы лет ни было нашему ребенку, "попасть" в его переживание, не оставлять его наедине с грузом нерешенных проблем. И в то же время не лезть с назиданиями, житейской логикой по поводу счастливого будущего, которое он может изуродовать своими поступками сегодня.

Помните, как у Корчака?

"Ради завтра пренебрегают тем, что радует, печалит, удивляет, сердит, занимает ребенка сегодня. Ради завтра, которое ребенок не испытывает потребности понять, расхищаются годы и годы жизни. Время терпит".

Но ведь это он говорил в отношении совсем маленького ребенка. А если это подросток, юноша?

…Лето, жара. Звонит дальняя знакомая. И вдруг узнаю, что она сидит в Москве и не уезжает на дачу. Спрашиваю, в чем дело, почему в Москве.

- Да караулю внука.

Внуку 18 лет, он студент, проходит практику, влюбился, и бабушка, и родители боятся, как бы он девицу в дом не привел, как бы девочка не забеременела, а потом ему придется жениться…

- Не уезжаю под предлогом, что радикулит! Разыгрываю спектакль. Хожу, корчась, по квартире.

Другой бы восстал, возмутился, а этот пытается переиграть родственников, попросил снять ему комнату. На что получил твердый отказ - вот, мол, кончишь институт, начнешь зарабатывать - тогда и снимай квартиру и делай, что хочешь. Семья из "новых русских", денег достаточно, могли квартиру снять, не то что комнату. Но вот не испугались отказать и без всяких смягчающих разговоров. А парень действительно влюблен впервые и страдает от безвыходности ситуации. И вдруг звонок, и я узнаю, что внука увезли в больницу, взял у бабушки со стола таблетки и выпил 20 или 30 штук. Спасли, слава Богу, но парень остался инвалидом, желудок, почки, печень поражены.

Он стоит "над пропастью во ржи", и родители должны не отойти в сторону, как чужие, не подчеркивать своего нежелания разделить его заботы и трудности, а дать понять, что вы чувствуете, слышите его, пытаетесь найти вместе с ним выход из тупика. Это совсем не значит, что надо подкладывать соломку под каждый самостоятельный шаг уже взрослых сына и дочери, что строгость и твердость в воспитании отменяется и что надо опекать вплоть до пенсии. Дети живут не прошлым и будущим. Человек хочет быть счастлив "здесь и сейчас", об этом писал еще Августин.

В последние десятилетия мы убедились, как хрупка и коротка может быть жизнь, и потому откладывать счастье на потоо м - не самая большая мудрость. Расчет и здравый смысл нас часто подводят. Хотя юные всегда "и жить торопятся и чувствовать спешат", особенно в наше время. Но в этом есть своя правда.

А еще наша сегодняшняя жизнь вселяет в нас трагический оптимизм, заставляет пересмотреть многие истины.

Едешь по окружной дороге и столько видишь безымянных венков на месте, где разбились люди, чаще всего молодые ребята, только начинавшие жить. Или сводки, как с фронта. Когда каждый день убивают на Кавказе, взрывают на улице, расстреливают в подъездах домов. Катаклизмы, природные и социальные, катастрофы, наркотики, несчастные случаи, болезни уносят наших детей очень рано. И может быть, где-то в Японии люди живут в среднем до 80, а в нашей несчастной стране живут на 20 лет меньше - это в среднем, как говорят, температура "по больнице". А в действительности в структуре смертности молодым принадлежит немалый процент. И по количеству самоубийств мы, кажется, выходим чуть ли не на первое место.

Завтра, которого может не быть

Статистика говорит, что из всех погибших в прошлом году на российских дорогах каждый третий - молодой человек. Гибнут от СПИДа и гепатита, от войн и бандитов, в авиакатастрофах и терактах. И я вовсе не сгущаю краски. Не дай Бог, чтобы кому-то выпала эта доля, но такова реальность, и с ней невозможно не считаться. Конечно, к этому есть и объективные предпосылки. Темп жизни стал другой, и активность молодежи неслыханная, и желание заработать много и немедленно неодолимо, так как можно "взять от жизни все".

Когда работают столь мощные факторы для пробуждения активности, инстинкт самосохранения замолкает. И многие родители уже это поняли. Встречают вечером после занятий взрослых ребят у метро, узнают по "сотовому" в течение дня, где находятся, не пускают на опасные дискотеки, футбольные матчи, рок-концерты. Усваиваем, что "спасение утопающих - дело рук самих утопающих".

Самостоятельность - замечательная вещь, только не в нашей стране.

Парень решил заработать на пиво, игровые автоматы и ресторан, чтобы сводить туда знакомую девчонку. Умелый такой мальчишка, сразу его заметили, взяли на стройку, где получал немалые деньги. Но вот свалился с лесов, которые были плохо укреплены, и теперь искалечился на всю жизнь.

…Или девочку одну отпустили на каникулы самостоятельно добраться на автобусе до бабушки, которая жила в другом городе, а могла бы с мамой ехать на поезде. А водитель автобуса то ли после пьянки заснул, то ли устал, то ли квалификации было недостаточно, в общем, свалился с моста в речку. Девочка погибла, а с ней вместе еще десять пассажиров.

А вообще-то, что же происходит со страной, где даже дети президента должны в целях безопасности учиться где-то в Италии или Германии? Но может быть, именно потому, что они дети первого человека - заложники времени и судьбы? Но ведь гуляла же по Москве Светлана Сталина, и училась в московской школе и университете, и отдыхала, где хотела.

Искусство любви

Очень часто в цепи событий, в характере и поведении угадывается судьба человека и происходит, как считал Владимир Набоков, развитие и повторение тайных тем в явной судьбе. Но мы, вышедшие из другой эпохи, считаем, что наше желание может быть сильнее судьбы. И начинаем разворачивать человека согласно нашим планам. Человек, даже если он совсем маленький, сопротивляется изо всех сил, а мы продолжаем его ломать, скручивать, заставлять, и ничего из этого хорошего не получается.

Во-первых, отношения становятся враждебными, а во-вторых, ребёнок теряет независимость, становится придатком нашей воли. Его свобода ограничивается, и он начинает всё делать, если он послушен, по принуждению, бездумно и безрадостно, а если он сильный, то озлобляется, становится агрессивным, любой наш совет, даже разумный, воспринимает в штыки.

Такая конфронтация может очень трагически закончиться, потому что вступают в конфликт две воли, а не разум.

Мы привыкли в своих воспитательных усилиях руководствоваться здравым смыслом, опытом бабушек и дедушек, раз навсегда найденными методами. Но вот если он совсем не такой, как вы, как ваш первый ребенок, и времена на дворе изменились, и ваша жизнь тоже. Вот почему мы говорим, что воспитание - это искусство. Потому что каждый раз надо принимать совсем новое решение, вопреки сложившимся стереотипам.

… В этой семье все чего-то достигали, все были успешные, все учились отлично. В семейном музее хранились золотые медали, похвальные грамоты, красные дипломы. И только один мальчик, сын профессора и внук академика, учился плохо, и не потому что ленился или был неусидчивым, а просто потому, что науки ему не давались, особенно математика. Даже обычную задачу решал с трудом. А уж задачи с мчащимися навстречу друг другу поездами и бассейнами, из которых одновременно выливаются кубометры воды, для него оставались китайской грамотой. Даже после того, как за их разъяснение брались все члены семьи - отец, бабушка и прабабушка. Наняли учителей по всем предметам, но оптимизма родителям они не добавили.

Взгляд у внука, когда он делал уроки, был сонный, движения замедленными, очень быстро уставал и начинал плакать. Но вот во дворе это был совершенно другой ребёнок. Прекрасно катался на велосипеде, на роликах выделывал такие трюки, что мальчишки смотрели на него с завистью.

На семейном совете решили почему-то отдать его в секцию баскетбола, может быть, потому, что мальчик был достаточно высокий, и отец когда-то увлекался этим видом спорта. А он мечтал совсем о другом - о боксе. Но родители об этом и слышать не хотели. Говорили, что это самый опасный вид спорта. Статистика подтверждает, что в мире каждый год на ринге погибает один боксёр.

"Не хватало еще, чтобы в доме рос дурак с пудовыми кулаками", - как-то сказала мать в минуту отчаяния, когда увидела у сына в дневнике несколько двоек за неделю. "Наверное, мне в роддоме ребёнка подменили", - проговорила она в сердцах.

Не утешало, что и Пушкину не давалась математика, и Эйнштейн плохо учился. Ребёнок постоянно чувствовал, что он не дотягивает до уровня семьи.

Перед родительским собранием в доме начиналась перебранка, кто пойдёт в школу. Отец доказывал, что он в этот вечер занят на работе, мать находила свои аргументы, и на собрание шла бабушка и выслушивала все претензии педагогов.

Конечно, родители не успокаивались, водили, как полагается, к психологу, да не к одному, но заключение специалистов было неутешительным - ребёнок нормальный, психически здоров, но умственное развитие замедленное, с чем это связано, никто на этот вопрос ответить не мог. Казалось, родовых травм не было, детство прошло в хороших условиях, с ребёнком много общались, играли, развивали, да всё, как говорится, не впрок. Правда, заговорил он поздно, на новые игрушки реагировал как-то удивительно неэмоционально, новых людей воспринимал со страхом, и память была довольная слабая.

Однажды отец семейства наткнулся в газете на сенсационную статью, где рассказывалось, как в Чехии случайно подменили в роддоме ребёнка и каких трудов это стоило доказать. Но генетическая экспертиза подтвердила ошибку, и после всевозможных коллизий удалось установить истину. Две семьи обменялись детьми, к счастью, дети были еще совсем маленькими, так что никаких трагедий не последовало.

Но навязчивая идея - провести генетическую экспертизу - овладела отцом семейства. Он понимал, что это глупо, ничего не даст, но избавиться от этой мысли никак не мог. И тогда тайно, ничего никому не говоря, отдал кровь свою, ребенка и жены на исследование. И результат оказался ошеломляющим. Анализ подтвердил, что не он отец ребёнка, хотя мать была настоящей.

И вот тут-то произошло самое удивительное, не вписывающееся ни в какую логику поведения людей в подобных обстоятельствах. Огромное чувство вины перед ребёнком овладело им. Он понял, всем сердцем почувствовал, что об этом никому никогда не расскажет и не упрекнёт жену в измене. Семья может развалиться, и от этого ребёнку будет только хуже. Понял, как дорог ему сын, какая ответственность у него перед ним. А самое главное - он ощу-

тил такую бесконечную нежность и любовь, что скупые мужские слёзы сдавили горло, перехватили дыхание.

Вы скажете, что так не бывает, парадоксальная реакция на обман, который был заложен в их семейные отношения с самого начала. Но человеческие чувства не подвластны логике, их невозможно измерить и предугадать.

С тех пор в доме началась новая жизнь, мальчика отвели в секцию бокса, где он стал совсем другим человеком - сильным, уверенным, достойным, а впоследствии не раз поднимался на ступеньки пьедестала, где ему вручали высшие награды. Так что семейный музей постепенно пополнялся и спортивными призами.

Эту историю рассказал мне отец чемпиона страны по боксу, но просил не указывать фамилию. Пусть это останется тайной, но послужит уроком для тех родителей, для которых престижные соображения выше счастья ребёнка, дарованного ему природой.

Уроки счастья

В Англии, в одной из престижных школ Лондона, ввели новый предмет - "Уроки счастья", который будут изучать в обязательном порядке, наравне с физикой и химией. По мнению директора английской гимназии, детям ничего не дают теоретические знания проблем счастья, хотя и вырабатывались они тысячелетиями учеными, писателями, поэтами. Нужны практические знания - как добиться счастья в личной жизни, решили английские педагоги. А для этого необходимо знать, на что ты способен. Человек должен бить себя кулаком в грудь, говоря, какой он замечательный и уникальный. Иначе будешь прозябать. А еще очень важно научить строить гармоничные отношения с окружающими. Но главное - к счастью ведёт здоровый образ жизни, то есть самое банальное, "в здоровом теле - здоровый дух", становится не просто набившим оскомину афоризмом, а жизненным принципом.

Конечно, знание, как не упустить птицу счастья, если повезёт до неё дотянуться, не лишнее.

Конечно, целенаправленная устремлённость к цели, к своему счастью сделает подростка более уверенным в себе.

И конечно, подросткам не хватает уроков позитивной психологии.

Ведь ребёнка на пути к взрослению, как мы уже говорили, поджидает столько опасностей и соблазнов, которые могут увести его в сторону от нормальной жизни, и нужно научиться их видеть и уметь преодолевать.

Англичане не побоялись назвать эти уроки так выспренне, пафосно, романтично - "Уроки счастья". Сытые цивилизованные европейцы пытаются найти ключик к двери, которая откроет им комнату счастья.

А у нас в это же время разгорелась дискуссия по поводу введения тоже нового предмета - "Основы православной культуры".

Англичане, вводя "Уроки счастья", видят его в воспитании индивидуализма, самореализации личности. Мы тоже хотим счастья для наших детей, но понимаем его по-другому.

Путь к счастью видится нам в воспитании личности, не обособленной, эгоистической, но духовной, открытой людям и миру. Для нашей эпохи, которая переживает настоящую революцию индивидуалистических ценностей в общественной жизни, культуре, семье, особенно важно воспитание коллективистских начал в детской среде. Соборная, коллективная среда гораздо более благотворна для воспитания, чем модель взаимоотношений отдельных индивидуумов, где каждый стремится утвердить себя любыми способами. Именно такую модель предлагает нам современный мир.

Самореализация, самодостаточность - ключевые слова для всей либеральной культуры. С детства воспитанный индивидуализм, прикрытый внешней культурой поведения, порождает отчуждение между родителями и детьми, и тогда это уже не проблема отцов и детей, а отсутствие какой-либо связи между поколениями.

Мы увидели, какое пагубное влияние оказали все эти идеи на воспитание уже даже не одного поколения. Индивидуализм породил невиданный доселе эгоизм, чёрствость, расчётливость, цинизм и равнодушие к бедам окружающих, близких и далёких. И потому идея не вульгарно понятого коллективизма, когда судьба человека приносится в жертву обществу, а соборность, как

великая сила, объединяющая людей, делающих их не стадом, где выживает сильнейший, а обществом, где каждый человек ощущает локоть другого, - вот те принципы воспитания, от которых мы не должны отказываться.

Эти идеи должны лечь в основу воспитания человека XXI века, века, как мы уже видим, жестокого, страшного, иррационального в своей трагической непредсказуемости.

Внести вклад в глобальную энергетику, чтобы противостоять разрушительным силам, которые угрожают человечеству, можно только совместными усилиями. И если люди не поймут этого и не начнут помогать друг другу, объединяться, делиться друг с другом - человечество может просто не выжить.

Мир вступил в фазу наиболее опасного противостояния - цивилизацион-ного.

Отвечая на вызов времени, мы должны выбрать путь, который бы не разъединял поколения отцов и детей, а наоборот, способствовал бы их взаимопониманию, сближению ради единственной цели - выжить и остаться людьми.

В основе идеи преподавания уроков православной культуры было желание уберечь наших детей от растлевающего влияния обстановки, существующей в мире сегодня. Эти уроки должны способствовать накоплению внутренних сил и ресурсов, которые дадут возможность подростку выбрать то, что согласуется с его волей, но позволяет служить Богу и людям, воспитают человека, который не предаст товарища, сумеет простить обиды.

Но эти занятия не должны походить на традиционные, ограничиваясь чтением лекций и проведением опросов. Важно организовать практические занятия, где дети научатся трудиться и полюбят труд, укрепят волю, научатся противостоять злу, не поддаться искушению, жить по заповедям (не укради, не убий и т. д.).

И всё это путь к счастью, то есть уроки счастья.

Но, к сожалению, когда речь заходит о преподавании уроков духовной культуры, шпаги скрещиваются только на том, что Православие - не единственная религия, которая должна преподаваться в школе. В классе, мол, есть и мусульмане, и иудеи, и баптисты и т. д. Это может вызвать неприятие нового предмета-де представителями других религий.

Но ведь речь идёт вовсе не о конфессиональном воспитании! Не следует думать, как нам пытаются навязать на всевозможных дискуссиях, что есть воспитание православное, магометанское, светское. На самом деле есть воспитание истинное, которое ведёт ребёнка к добру. И тогда мы сможем оградить подрастающее поколение от того зла, которого так много в мире, и подарить ему уроки счастья, которые помогут ему найти свое место в жизни.

Меня могут забросать камнями атеисты, либералы и еще чёрт знает кто, но откровенно говорю, меня возмутило письмо группы академиков во главе с нобелевскими лауреатами, людьми весьма престарелого возраста, когда, как говорят, пора подумать и о душе, против введения уроков духовной культуры в школе.

Оказывается, считают академики, нашим детям грозит не зло, которое подстерегает их на каждом шагу, не ужасы беспредела современной жизни, а "мракобесие", которое якобы исходит от влияния православной религии, хотя, к сожалению, сегодня, при полной свободе вероисповедания, ростки приобщения людей к духовности просто мизерны. И уж если быть до конца искренними, то следует признать, что для поддержания морали и нравственности в обществе, кроме религии, ничего нет. И тогда, хотя бы из чувства самосохранения, очнёмся от дурмана свободы, чуть ли не тождественной вседозволенности, и придём к свободе нравственного выбора.

Осторожность и риск

Как часто мы сами лишаем ребёнка счастливого беззаботного детства, удовлетворяя свои амбиции или желания добиться того, чего не добились сами в жизни. Я имею в виду обучение спорту, когда родители, чтобы не упустить шанс, всю свою жизнь и жизнь ребёнка подчиняют мечте о будущих успехах, чуть ли не о мировой славе. Это хождение вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому краю. Но кто может бросить камень в победителя? А если пришлось сойти с дистанции, не добившись званий и титулов, затратив луч-

шие годы и потеряв здоровье? В большом спорте беспощадно действует закон естественного отбора, даже трудолюбие не может искупить недостаток таланта. Но если ты даже добился успеха? Психологического комфорта, как правило, нет. Ощущение полного одиночества, непохожести на своих сверстников, бесконечные гонки, нездоровая атмосфера, зависть и непомерно развитое честолюбие, выжимание всех соков, нечеловеческие перегрузки, отсутствие свободного времени, травмы и страх отстать, не выиграть, не занять желанного места…

И я снова и снова задаю себе вопрос: имеют ли право взрослые рисковать жизнью детей?

"Из страха, как бы смерть не отняла у нас ребенка, мы отнимаем ребенка у жизни; не желая, чтобы он умер, не даем ему жить", - писал Януш Корчак.

Герой нашего рассказа - отец, который рискует жизнью детей не потому, что он безумен или авантюрист по натуре, или пытается на детях реализовать свои несбывшиеся надежды. Нет, у него, в отличие от нашей традиционной логики, иная система воспитания, твердые, выработанные своей жизнью и опытом правила формирования личности ребенка.

И тогда велосипедные маршруты по пустыням Сахара и Гоби летом в 50-градусную жару или велопутешествие по льдам и торосам Байкала зимой становятся тем полигоном или спортивным залом, где выковываются характеры детей, где они получают заряд мужества и стойкости, тот бесценный опыт, который дает возможность стать настоящими людьми.

Цель ведь - не риск ради риска. Путешествия развивают все возможности человека, дают огромный творческий импульс.

"Поездки были для детей экстремальными, но безопасными. Они вполне могут отвечать за свои поступки, терпеть лишения. У подростков физиологическая тяга к скорости. И с этой страстью к риску, скорости необходимо считаться", - говорит наш герой.

Не понарошку, а на самом деле нужны испытания для ребят. Дети хотят серьезного к ним отношения, когда трудности не выдумываются, а сама жизнь преподносит их. Но это плодотворно, когда ты сам способен на большие усилия, многое умеешь, когда у тебя есть опыт преодоления, когда владеешь мастерством и есть твердые убеждения, выработанные всей предшествующей жизнью. Опыт, приобретенный не на словах, а в том деле, которому ты хочешь обучить ребенка, заразить его идеей своей жизни, своего увлечения.

Но ведь риск не всегда связан с испытанием физическим, к примеру, морозом или жарой, скоростями и головокружительными прыжками, могут мне возразить. Действительно, родительский риск - это уметь запретить то, что никто не запрещает, и разрешить то, что все запрещают.

И в этой связи мне вспоминается, какому остракизму подвергались в свое время методы воспитания в известной семье Никитиных. Их обвиняли во всех смертных грехах - что они не имеют права рисковать жизнью детей, а это были всего-навсего нетипичные условия жизни, хождение зимой босиком по снегу, раннее развитие физических и умственных способностей. Они прокладывали свой путь, не боясь высоких авторитетов и традиций. "Охранной грамотой" была их интуиция, которая сродни настоящему таланту. Ибо "колыбель качается над бездной", - писал Владимир Набоков в своём автобиографическом романе "Другие берега", напоминая нам о хрупкости человеческой жизни, но только родительская мудрость и интуиция дают возможность пройти по ее краю и не свалиться в нее.

Ответственность за себя и свою жизнь - вот то главное, что должны мы воспитать в наших детях. И тогда наркотики и пороки, дурные компании и преступления не будут для них роковой случайностью. А мы, родители, взрослые, старшие, не будем бояться, что впоследствии нас упрекнут - ты настоял, ты посоветовал, ты запретил.

Вся наша педагогика держится на запретах: не ходи туда-то, не водись с тем-то… и т. д. Но одни запреты никогда не были действенны.

Осторожность и риск - вот формула воспитания личности.

Осторожность - это наш опыт, приобретенный за всю прожитую жизнь, и риск, мужество пускать ребенка в собственное плавание.

Потому что его жизнь не продолжение нашей, а его собственная, в которой он должен набираться своих собственных ошибок и преодолений, своего опыта, который только и может делать его личностью.

Мы только светофоры на его пути: красный - нельзя, зеленый - иди, а желтый - остановись и оглянись.

И еще о проблеме выбора - одной из самых серьезных для человека, и большого, и маленького. Кстати, во всех наших сказках перед героем всегда стоит этот вопрос: налево пойдешь… направо… И читатель вместе с героем выбирает именно тот путь, который ближе всего его характеру и сердцу.

"В мудром одиночестве бодрствуй". Эти слова из той же замечательной книги Януша Корчака, о которой мы уже говорили, наполненные загадочным и тайным смыслом, остаются для поколений родителей напоминанием об огромной работе, которая ждет их на пути взросления ребенка.

"Ребенок - это мотылек над пенным потоком жизни. Как придать прочность его крыльям, не снижая полета, закалять, не утомляя", - эти вечные вопросы, которые должен решать каждый родитель всю свою жизнь…

"Я беру камень и отсекаю все лишнее", - говорил Огюст Роден, выдающийся французский скульптор XX века. Отец и мать делают примерно то же. Они не в силах изменить генотип ребенка, но они отсекают все лишнее и опасное, могут поправить, усилить или приглушить то, что создано матерью-природой. С помощью воспитания, морали, культуры и, конечно, любви…

т/Ж Ж» hii hl ll ll lK iK II Xl

МИХАИЛ КАЗАКОВ

МАДАМ ФЕМИДА, ОДОЛЖИТЕ ВЕСЫ!

Холодный взгляд на "горячие" точки

КИНОРЕВАНШ ЗА 1945-й

На экраны кинотеатров Германии массовым тиражом вышел фильм Макса Фербербёрка "Безымянная. Женщина в Берлине".

Он снят по опубликованной в 1954 году на английском языке книге, предположительно написанной берлинской журналисткой Мартой Хиллерс (1911 - 2001). И книга, и фильм рассказывают о захвате столицы рейха Красной Армией и "невиданных по своей жестокости сексуальных оргиях", которые якобы учиняла армия-освободительница.

…Рукописи "бестселлера" никто никогда не видел. Публикация осуществлялась по машинописной копии. В бурные 50-е годы, чтобы скомпрометировать СССР, в ход шло абсолютно все - от карикатур в газетах до откровенных фальшивок на кинопленке.

Дневники фрау, воспитанной на абсолютной вере в фюрера и свою безгрешную нацию, якобы велись с апреля по июнь 1945 года.

Сегодня они дали прекрасную возможность подлить масла в огонь разгорающейся новой "холодной войне". А заодно - попытаться "реабилитировать" - через экранные муки фрау и "Madchen", принятые ими от "советских варваров", - весь немецкий народ.

Для этого почему-то понадобилось в очередной раз оболгать народ русский, о котором, по мнению чистокровной немки Екатерины II, и так уже выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, сколько ни о каком другом.

На протяжении всего фильма "Безымянная" по Берлину рокочут гусеницы советских танков, а пьяные русские солдаты толпами заполняют улицы и захватывают немецких женщин с криком "ком, фрау!". В перерывах между изнасилованиями русские пьют водку и танцуют гопака с голым задом.

В чудовищном антироссийском фильме посчитали возможным сняться русские актеры: Евгений Сидихин (роль главного офицера-насильника), Роман Грибков, Виктор Жалсанов, Александра Куликова, Олег Чернов, Александр Самойленко.

Когда много лет назад Сидихин впервые появился на экране в фильме Ивана Дыховичного "Прорва", его функции в кадре сводились в основном к демонстрации сексуальной ненасытности молодого могучего самца - носильщика с Киевского вокзала. Он демонстрировал чудеса в постели с женой ни на что не способного руководящего товарища, которую играла немецкая актриса Ута Лемперт.

После "Прорвы" Уте так понравилось бегать в кадре голой, что в фильме Роберта Олтмана "Готовое платье" она на последнем месяце беременности исполнила бессловесную роль манекенщицы, одетой только в фату невесты.

Сидихин же после "Прорвы" из фильма в фильм изображал одно и то же - звероподобного самца.

Крайне редко трезвого.

Так что в немецкой "киноклюкве" ему не пришлось ничего прибавлять к своему привычному типажу.

Все крупнейшие издания Германии и Великобритании (где увидела свет "литературная первооснова" фильма) преподнесли своим читателям фильм "Безымянная" как "серьезнейшее исследование трагических страниц Второй мировой войны".

И "желтая" пресса, и не слишком желтая в один голос признает - случались "эксцессы" и на Западном фронте. Но красноармейцы якобы вкладывали в "сексуальный разгром рейха" удаль и размах, "абсолютно непропорциональные" тому, что творили оккупанты на советской земле.

Устроителей антироссийского пропагандистского шоу абсолютно не волновали чувства старушек, шестьдесят лет назад перенесших изнасилование. Да они и сами признают, что точное число женщин, подвергшихся насилию со стороны советских военных, до сих пор неизвестно. Хотя антикоммунистические брошюры времен "холодной войны" и утверждали, что насилию подверглись "9 из 10 жительниц Берлина".

Появление на европейских экранах антироссийской "киноклюквы" ускорила резолюция ООН в июле минувшего года, признавшая изнасилования в период военных конфликтов военным преступлением.

Угрюмые русофобы не пожалели денег, чтобы в очередной раз выставить нас звероподобными варварами с Востока. Европейцы предприняли еще одну попытку преодолеть комплекс вины перед Россией, платящей самый большой взнос за членство в Совете Европы, за сомнительную "честь" общения с теми, кто летом 1941 года вместе с гитлеровским вермахтом отправился в Россию "утверждать демократические ценности".

Брестскую крепость штурмовали австрийцы, а Севастополь - румыны и итальянцы.

Даже крошечная Албания послала воевать в СССР дивизию СС "Скандер-

бей".

Рвались отщипнуть себе кусочек России румыны, венгры, хорваты, словаки.

В танках Гудериана чуть ли не каждый второй водитель был чех.

Все они зверствовали порой покруче тевтонских рыцарей.

Венгров-карателей не брали в плен. Совсем как в Гражданскую войну, когда они уже показали себя чудовищами.

Под Ленинградом и Ржевом зверствовала голландская дивизия СС "Норд-Ланд".

Итальянцы, испанцы, шестьдесят тысяч французских добровольцев из дивизии СС "Шарлемань" и охранно-карательных отрядов, швейцарцы, фламандцы, валлонць›1…

Дания и Испания послали своих солдат даже без официального объявления войны Советскому Союзу!

Когда 22 июня 194l года армия Гитлера вторглась в СССР - в ее составе насчитывалось около миллиона (!) солдат стран - союзников фашистской Германии.

А платит жертвам войны почему-то одна Германия.

Фильм "Безымянная" в прокате с треском провалился! Зато в конце года в Москве состоялась официальная премьера фильма Анджея Вайды "Ка-тынь", повествующая о красивых и безупречных польских офицерах, ставших "жертвами кровавых палачей из НКВД".

Братьям Качиньским, обеспечившим ленте "Катынь" государственное финансирование, фильм не помог выиграть парламентские выборы. Но в Москве вызвал дикий переполох. Ведь фильм посмотрят во всём мире. Не потому, что получилось нечто гениальное, а просто потому, что Вайда - это "привычный товар".

Фильм слабый, совершенно неубедительный.

Но он уже прокатился по экранам мира. Поднял очередную волну ужаса по поводу "русских убийц". И оказалось, что все "иновещатели" с радио и телевидения, пожиратели "грантов" из Института мировой экономики и международных отношений, не один год кормящиеся "проектами улучшения имиджа страны", - всего лишь бесталанные дармоеды.

О СЫНЕ СААКА И "ВОРАХ В ЗАКОНЕ"

В грузинском языке нет имени Саак - производного от Исаак, и ни один полноценный грузин никогда не признает мистера Саакашвили "лидером нации". Если б когда-то дяденьки из Вашингтона не приказали бы старому Шеварднадзе уступить хорошенькому мальчику царский престол в Тбилиси, а дяденьки из Москвы не подарили бы ему курортную Аджарию, - сын Исаака сегодня вел бы себя значительно скромнее. Скорее всего, о нем вообще давно забыли бы, как об очередном кавказском клоуне.

Даже в благополучные советские времена Грузия могла себя прокормить за счет собственных ресурсов не более четырех месяцев в году. Это не фантазии московского "шовиниста", а расчеты бывшего секретаря ЦК Компартии Грузии и шефа Агропрома республики Георгия Мгеладзе. Сегодня она живет на денежные переводы гастарбайтеров из России и тем, что украли в России грузинские "олигархи", прежде звавшиеся "ворами в законе".

Едва витязи в американских шкурах вторглись в Южную Осетию - начался нескончаемый понос слов и запор мыслей. Ни у одного из авторов ни в интернете, ни за его пределами не мелькнул вопрос: а кто ответит за печальную необходимость для русских парней снова подставлять лоб под пули на Кавказе?

В 1801 году Павел Первый двинул на Тифлис два полка и объявил о присоединении к империи Картли и Кахетии. А сейчас двумя полками не обойдешься. Да и зачем нам эта Грузия?!

Чтобы взять ее на прокормление вместо скуповатых заокеанских дяденек?!

Мы и так ее кормим.

Москва уже давно переполнена кавказцами. Они дружными рядами заполняют чиновничьи кабинеты, вершат правосудие, контролируют игровой бизнес и гостиницы, полные проституток. Им принадлежат самые дорогие особняки в ближнем Подмосковье.

…Поговорите на любом московском рынке с величавыми старухами-грузинками, торгующими зеленью. Все они когда-то вынуждены были бросить богатые дома и покинуть родину в ходе гражданской войны, когда воры в законе Тенгиз Китовани и Джаба Иоселиани вернули на грузинский "престол" Шеварднадзе, уничтожив единственного действительно всенародно избранного президента страны Звиада Гамсахурдиа.

Между прочим, провозгласившего: "Грузия для грузин!"

После чего все неспособные с ним ужиться переместились в Москву. А не на какую-нибудь "историческую родину".

Потому что "Грузия для грузин!" - это прилично, а "Россия для русских!" - форменный фашизм.

Происходило вторжение при содействии "грузинской мафии", поселившей в Москве (по данным пресс-службы МВД, неоднократно озвученным с телеэкранов!) почти четыре сотни воров в законе, представляющих в столице России тбилисскую и кутаисскую криминальные группировки.

Старшее поколение все еще с лирической грустью вспоминает "дружбу народов", исчерпывающую формулу которой когда-то дали Масс, Червин-ский, Дыховичный и Слободской - авторы водевиля, шедшего на сцене московского Театра сатиры: "Кубанский ансамбль поет кубинские песни казанской филармонии, руководитель Кац!"

Но нам теперь остается лишь грустно улыбаться происходящему вокруг нас.

И помалкивать. Отнюдь не по причине малого словарного запаса.

Нелишне вспомнить, что Тбилисский университет еще при Брежневе отказался принести товарищу Шеварднадзе диплом о высшем образовании на блюдечке с голубой каемочкой. Мотивировка - слишком слабое знание грузинского (!) языка. Словарный запас - не более трехсот слов.

А когда по воле Горбачева Шеварднадзе стал министром иностранных дел СССР - уже после его первого визита за бугор в новом качестве (он сопровождал Михаила и Раису Горбачевых в Мадрид) - испанские газеты ухо-хатывались: "Даже нашего не слишком совершенного знания русского языка хватало, чтобы заметить - некоторые, видимо, слишком сложные для него

конструкции русской речи г-н Шеварднадзе просто не понимает. Не этим ли и объясняются пикантные странности советской внешней политики последнего времени?!"

Расстроенный этими смешками Горбачев, тоже не большой спец в русском языке, распорядился срочно подобрать референтов, способных писать русские шпаргалки для очередного "кремлевского горца".

Вот тогда и взошла звезда Андрея Козырева, прежде писавшего тексты для Владимира Петровского (был у Андрея Громыко такой заместитель!).

Оказавшись во главе российского МИДа, Козырев повел себя много смелее "горца".

Для его жены Госдепартамент США открыл "исследовательскую программу" в Джорджтаунском университете в Вашингтоне.(Ректор университета вскоре возглавил одно из управлений Госдепа!) После чего Козыреву можно было смело указывать, что и как он должен делать.

Когда его не без труда убрали - на Смоленской площади один за другим управляли "внешней политикой" Евгений Примаков и Игорь Иванов - два уроженца Тбилиси.

В эту пору Россию наводнили потоки фальсифицированных грузинских "вин" и "боржоми", сделанного из воды московского водопровода и соды.

Совпадение скорее хронологическое. И всё это уж никак не повод для вторжения в Грузию. Но повод для того, чтобы вспомнить совсем не засекреченную историю.

Глава МИДа Российской империи граф Карл Нессельроде, однажды попробовав кисловатого кахетинского вина, потом все кавказские племена именовал "кахетинцами". И вообще - грузин придумали в канцелярии МИДа империи для простоты учета двух десятков диковатых племен, с трудом понимающих друг друга и увлеченно занятых поножовщиной, более увлекательной, чем созидательный труд. Когда русская армия перевалила Кавказский хребет, только у царьков из семейства Багратиони имелось хоть какое-то подобие государства. Поэтому наместника Закавказья разместили в Тифлисе, срочно построив там первый водопровод и канализацию и открыв гимназию, чтобы учить туземцев уму-разуму.

Парижская "Ле Монд" опубликовала статью эстонского экс-премьера Марта Лаара, приставленного американцами к Саакашвили в роли главного экономического и политического советника. В Германии полиция регулярно конфискует книгу Лаара, воспевающую эстонский легион СС, прославившийся охраной концлагерей и расстрелами мирных жителей. А в Тбилиси этот поклонник СС учит грузин "правильной демократии". Один из самых вороватых среди лидеров "постсоветских" государств (что уже никто даже не пытается оспаривать в его родном Таллине!), Лаар поет гимны успехам в экономике и борьбе с коррупцией, якобы достигнутых Саакашвили и его подручными. И призывает Запад спешно спасать от русского "медведя" нежный цветок грузинской "демократии". Лаар, похоже, не знает, что в Грузии уже пытались "бороться с коррупцией".

Главного "борца" звали Эдуард Шеварднадзе.

Было это всего каких-нибудь лет тридцать назад.

Шеварднадзе был смелее Саакашвили. Он устраивал "открытые" суды над проворовавшимися начальниками. В райцентрах любой желающий мог взять слово на суде и высказать все, что он знает и думает и про самого вора, и про его жену, папу-маму, деток.

Телевидение транслировало это на всю республику.

Ну, и каков результат? Главное достижение тбилисской "борьбы с коррупцией" - пожелание новорожденному мужского пола, чтобы он вырос "вором в законе"!

Стоило во имя этого "бороться"!

"ЖИВЫМ МОСКАЛЯМ НЕ СДАМСЯ!"

Выклянчив у американцев миллиарды долларов на перевооружение армии, президент Польши Лех Качиньский решил развлечься, устроив суд над тремя генералами-коммунистами, каждому из которых перевалило за восемьдесят лет. Бывший премьер-министр (а затем президент!) страны Войцех Ярузельский, бывший глава МВД Чеслав Кищак и бывший первый секретарь

ЦК ПОРП Станислав Каня обвиняются в том, что нанесли непоправимый ущерб стране, введя осенью 1981 года военное положение.

Москва, никогда не понимавшая польских реалий и давно бросившая своих старых друзей в некогда "братских" странах, ничего не может противопоставить балагану, затеянному Качиньским, жаждущим отвлечь внимание обывателей от неблестящего положения в экономике. Следом за "золотым дождем" субсидий Евросоюза неумолимо следует момент, когда новобранцы ЕС уже обязаны приносить большие деньги в "общак".

Иначе и выгнать могут.

А в Российской империи еще в XIX веке острили "поляк, разумеется, умрет за Родину, но работать на нее он никогда не будет!" Сейчас поляки встревожены.

Немцы что-то уж очень полюбили называть Россию "нашим восточным соседом", или не понимая смысла слова "сосед", или не желая замечать Польшу на карте. Хотя в рейтинге благосостояния Программы развития ООН Польша занимает неплохое 37 место из 177.

Возможно, все дело в единогласно (!) принятом Сеймом постановлении, декларирующем право Польши на военные репарации с нацистской Германии, вопреки заявлениям бывших и нынешних лидеров страны, будто "вопрос претензий к Германии закрыт".

Беспокойство вызвал и Леонид Кучма, на исходе своего президентства порадовавший мир открытием, что юго-восточные районы современной Польши - это "исконные украинские земли". Он заявил это по случаю шестидесятилетия послевоенного "обмена населением", когда украинцев выселяли из Польши, а поляков из пределов Советской Украины.

Но аллергия на Кучму никак не оправдывает социалиста Квасьневского, обнимавшегося в Киеве на митинге с только что победившим Ющенко от имени Евросоюза и НАТО.

Средний поляк очень встревожен приходом к власти в Киеве агрессивных националистов.

Он также считает, что триста миллионов злотых в год, затрачиваемых Польшей на содержание ее воинского контингента в Ираке (варшавским "умникам" захотелось иметь там воинский контингент, четвёртый по численности после США, Великобритании и Италии!), можно было бы потратить умнее.

А еще раньше было торопливое покаяние тогдашнего президента Александра Квасьневского "от имени всего польского народа" в местечке Едвабна, где после прихода гитлеровцев местные поляки уничтожили всё еврейское население. Даже примас Польши Юзеф Глемп вынужден был тогда напомнить г-ну президенту, что при всем неприятии нормальным христианином случившегося в Едвабне местные жители всего лишь мстили за массовые репрессии, развернутые после прихода в Западную Белоруссию и Западную Украину Красной Армии осенью 1939 года. Вся местная милиция, сформированная тогда "советскими оккупантами", состояла из еврейской молодежи. А семьям погибших поляков никто и не подумал принести извинения за случившееся.

Кипучий Качиньский не считал нужным улучшать отношения Москвы и Варшавы, павшие "ниже плинтуса" ещё до его появления в президентском дворце.

Во время последнего визита в Москву толстощекого Александра Квась-невского российское ТВ едва отметило это событие. Визит в Москву ограничился его посещением фабрики женских прокладок, построенной поляками, да заявлением российской прокуратуры об окончания следствия по катынь-скому делу. Никакого экономического соглашения подписано не было, что вызвало в Варшаве волну вздохов: "Из-за стен Кремля Польша не видна".

Путин был откровенно раздражен тем, как много видных поляков подписали открытое письмо главам государств и правительств ЕС и НАТО с призывом пересмотреть политику в отношении России в связи с ограничением в ней демократии. Помимо поляков, это письмо подписали деятели многих других стран. Но то, что "друг Александр" (Квасьневский!) не смог унять своих моралистов, показалось Путину особенно обидным.

Раздражает Москву и работа "Польской гуманитарной акции". Действуя в Чечне с 2000 года, поляки уже установили там сотни фильтров для очистки воды, больничных установок для сжигания мусора и построили современные туалеты при больницах и школах.

Примерно половина всех опрошенных польским Центром изучения общественного мнения считает, что Россия упорно стремится восстановить былое влияние в Восточной Европе. А 40 процентов поляков считают, что она вообще идет в сторону диктатуры.

Согласно опросам польского ЦИОМа, Россия на шестом месте среди стран, оцениваемых поляками как "хорошие соседи". После Чехии, Словакии, Германии, Литвы и Украины.

Хорошими нас считает лишь 10 процентов населения страны. А вот чехи вызывают симпатию у половины населения Польши.

Не все, разумеется, подвержены антирусской истерике, выраженной в письме читателя в "Газету выборчу": "Начинаю копить на танк! Живым москалям не сдамся!"

Какие мы в глазах "культурных" поляков?!

Об этом можно судить хотя бы по идущей в театрах Вроцлава и Варшавы (с неизменными аншлагами!) пьесе Януша Гловацкого "Четвертая сестра". "Вставший на плечи Антону Чехову" автор показал трех сестер, живущих в сегодняшней Москве и мечтающих лишь о том, чтобы найти преуспевающих мужей и убраться с ними в Америку.

В пьесе пьют все от начала действия до финальной сцены. Из стаканов и из горла. Показана Москва, где за перевозку мебели нужно отвалить кучу долларов, на каждом шагу проститутки, беснуются политические мракобесы, известный певец возглавляет бандитский клан, а киллеры средь бела дня даже не скрывают "калашникова" под полами кожаного пальто. И русский мат в устах очаровательных польских актрис употребляется просто "для связки слов".

Одна из сестер рожает.

Вдруг на сцене гаснет свет и раздается очередь из "калашникова".

Всех порешил. новорожденный - объясняет зрителям соседка, уцелевшая благодаря пуленепробиваемому жилету. Слишком много его мама смотрела американских боевиков. Младенца отправляют в исправительный дом, предварительно подписав договор на его будущую книгу и продав права на экранизацию студии Диснея.

…Пан Качиньский, увы, не младенец.

И он целится из зала варшавского суда вовсе не в трех старцев. Его мечта пальнуть рикошетом в Кремль.

Надежду не промахнуться в него вселяет поколение юных фанатиков, выросшее после исчезновения Народной Польши и воспитанное в ненависти к москалям.

Обожающие своего "героя" - президента, юнцы вряд ли читали самый массовый еженедельник Польши конца шестидесятых годов "Перспективы", подробно, из номера в номер, описавший, как Сейм Польши взволновало открытие, что процентов пять населения страны прямо или косвенно кормится проституцией.

Тогда и профессионалок, берущих с клиента за визит среднемесячную зарплату квалифицированного рабочего, и сутенеров начали принудительно трудоустраивать. И вспыхнули волнения на балтийском побережье Польши, где коммерческий секс-бизнес был особенно развит. Пришлось успокаивать силами спецназа эту очень сексуальную "Солидарность".

Реальная история того самого профсоюза сегодня мало кого интересует в Польше. А Ярузельского уже не раз принимались судить за прошлое.

Но прежде у соотечественников хватало ума понять, чем они обязаны генералу. Ведь он принял от Эдварда Герека страну-банкрот, а 4 июня 1989 года передал ее первому правительству "Солидарности", очень неплохо живущей, с возродившимся бизнесом, с несколькими новыми отраслями промышленности.

Смена власти прошла тогда без стрельбы и даже без легкого мордобоя. Уже через месяц после выборов Польша лишилась всех площадей и улиц с именем Дзержинского. С этого и началось "расставание с ужасами реального социализма".

До сих пор не могу забыть, как в последнюю неделю мая и первую неделю июня 1989 года все новостные выпуски польского телевидения начинались рисованной заставкой: Ярузельский в неизменных темных очках и черном костюме под ручку с толстой дамой, из-под вуали которой торчали усы Валенсы.

Именно тогда мы впервые услышали имя Леха Качиньского.

Суетливый толстячок очень хотел стать главой МВД. Но по совету Яру-зельского новый премьер Тадеуш Мазовецкий решил не дразнить Москву. Он оставил в МВД и министерстве обороны министров-коммунистов, дав обоим первых заместителей из "Солидарности".

Качиньский по сей день не может простить ни Мазовецкому, ни Ярузель-скому, ни своему бывшему шефу Кищаку, что его "опустили".

Ярузельский тогда вполне мог бы прихлопнуть всю гоп-компанию.

Возможностей хватало.

Но где ему было взять других соотечественников и других "кураторов" в Москве?!

Генерал с отвращением вспоминал, как в 1981-м, сразу после введения военного положения, когда под арестом уже сидели практически все брехуны из "Солидарности", "компетентные товарищи" из Москвы на правительственной даче под Варшавой еще не один день уговаривали "электрика" (Валенсу) "осудить допущенные профсоюзом ошибки и возглавить здоровые силы польского рабочего класса".

Пан "электрик" уже приготовился к худшему.

Но тут он пришел в себя - его принимают за большого политика! - и снова начал хамить.

В мае 1988 года легендарную верфь имени Ленина в Гданьске захватили молодые забастовщики.

Валенса сунулся к ним и предложил себя в роли "лидера".

Но парни, для которых события 1981 года, принесшие "электрику" славу, такая же древность, как Пилсудский или даже Ян Собесский, сказали прямо: "А пошли бы вы, пан, куда подальше! У нас с вами нет и не может быть ничего общего!".

И "пикейные жилеты" со Старой Площади в Москве опять прошляпили момент, когда "польский прыщ" можно было бы выдавить без последствий для всего организма.

Лех Качиньский не хочет помнить, что без доброго генерала Ярузельско-го, прошедшего и лесоповал на Алтае (его мать похоронена в Бийске!), и окопы войны (свежеиспеченный лейтенант после краткосрочных курсов оставался живым в среднем три месяца), сам он никогда бы не добрался даже до поста заместителя шефа МВД и главы госбезопасности Польши! И не смог бы обратить на себя внимание заявлением, что "советская модель ориентации на количество допросов и доносов нас совершенно не устраивает. Те немногие поляки, что еще учатся в советских спецшколах, уже сейчас могут искать себе другое место работы!"

До сих пор никто не доказал, что хулиганства "Солидарности" Кремль в 1981 году испугался больше, чем результатов работы комиссии ЦК ПОРП по определению персональной ответственности за кризис в партии и государстве. Именно стараниями "комиссии Тадеуша Грабского" "черная сотня" высших чинов страны во главе с Гереком была снята со всех постов, лишена орденов и посажена под домашний арест.

Москва страшно испугалась. Ведь если позволить полякам судить о персональной ответственности лидеров страны, зараза быстро и до Москвы доберется.

А кому же нравится перспектива ответить за собственные фокусы?! При очередном выяснении отношений с эмиссарами Москвы Ярузельский поставил вопрос: "Или Грабский - или я". Москва сказала "Конечно же, ты!" Грабского отправили торгпредом в ГДР.

А генерал занялся наведением порядка в стране. Послами в Вашингтон и Токио, вместо предателей-перебежчиков назначил друзей по алтайскому лесоповалу - эти не продадут! Болтунам дал возможность поправить здоровье в чистых и светлых камерах под надзором чутких гигиенистов и педагогов. Отобрал у "Солидарности" самую инициативную и образованную часть активистов, быстро понявшую, благодаря его инициативам: делать доллары гораздо интересней, чем устраивать забастовки.

Самой процветающей корпорацией Польши в 1988-1989 годах стала "Агротехника", возникшая при Союзе крестьянской молодежи и возглавлявшаяся Збигневом Немценовичем - бывшим заместителем Збигнева Буяка, шефа варшавской "Солидарности".

По образу и подобию "Агротехники" создавались все другие "молодежные" фирмы, не только в Польше, но и у нас в стране.

Без открытого генералом клапана для "молодежного пара" не было бы ни одного из сегодняшних богачей Восточной Европы.

И вот теперь Ярузельского в очередной раз судят за добрые дела.

А Эдвард Герек, если верить рейтингам, - самый популярный поляк после римского папы.

…В Варшаве регулярно проходит крестный ход в память жертв "резни" на Ягеллонской улице. В этот день в 1794 году русские войска под командованием Александра Суворова, подавлявшие восстание Костюшко, заняв правобережную часть Варшавы, истребили почти 20 тысяч человек.

О русских солдатах, убитых без предупреждения в начале поножовщины, никто не вспоминает.

Ежегодно во всех крупнейших городах Польши торжественно отмечают годовщину вторжения советских войск осенью 1939 года. Не устают напоминать о массовых расстрелах сотрудниками НКВД польских офицеров в Катыни. Открыто скорбят о немецких офицерах, якобы повешенных в Смоленске "за чужие грехи".

» никто не желает вспоминать, как в составе вермахта на Восток шли несколько десятков тысяч (совсем чуть-чуть!) польских добровольцев.

Именно "социалист" Юзеф Пилсудский первым в Европе начал перекраивать послевоенные границы, желая восстановить Польшу в пределах 1772 года. Он оттяпал у Австрии Галицию, у поверженной Германии Верхнюю Силе-зию, оккупировав ее вместе с Катовице.

Этот шакал и мародер вторгся в Советскую Россию, когда Деникин шел на Москву и Красная Армия, имевшая под ружьем 6,5 миллиона бойцов, могла выставить на польский фронт не более б0о тысяч штыков и сабель.

За дурь и манию величия пана Тухачевского, разгромленного под Варшавой, пришлось платить не только контрибуцию Польше в натуральном виде - бриллиантами из царской казны, но и жизнями, потерянными уже после окончания боев.

Еще не забыв своего ужаса перед красной конницей, - доблестные польские офицеры отводили душу, тренируясь в рубке голов на полном скаку у беззащитных пленных красноармейцев.

Когда уже в годы "демократии" Генпрокуратура России попросила провести расследование по факту гибели 60 тысяч красноармейцев, погибших в польских "лагерях смерти" от издевательств и прямых убийств, министр юстиции Польши Ханна Сухоцка категорически заявила - никакого расследования не будет.

Полякам не за что обижаться на Вячеслава Молотова, назвавшего в 1939 году поверженную Польшу "уродливым порождением Версальского договора".

Он только брал пример с министра иностранных дел Польши Юзефа Бека, инструктировавшего посла в Германии Липского 20 сентября 1938 года (за год до высказывания Молотова!): "Чехословацкую республику мы считаем искусственным образованием. противоречащим действительным потребностям и. правам народов Центральной Европы".

В награду за моральную поддержку Гитлер подарил Польше кусочек Чехословакии. И сразу после Мюнхенского соглашения, разорвавшего Чехословакию на куски, польская армия "доблестно" оккупировала Тешинскую область.

Начиная передел Европы, Гитлер поскупился. Если б он пообещал полякам вместо отобранного у них Данцига не только Тешин, но и Литву, и кусок Украины в придачу, - ему выставили бы миллион бойцов, одержимых идеей "Польша от моря до моря".

По данным исследователя Б. Урланиса, миф о яростном сопротивлении оккупантам польских партизан сформирован исключительно польским кино. Реально же в ходе партизанской борьбы в этой стране относительно общего населения погибло в двадцать раз меньше, чем в Югославии и в тридцать раз меньше, чем в Албании.

Много написано и снято о провокации германской разведки на германо-польской границе в сентябре 1939 года, якобы послужившей началом "мировой войны".

Куда меньше известно о ночном инциденте 11 марта 1938 года на польско-литовской границе, послужившем поводом для вторжения польских войск с целью захватить то, что не успел в 1920-м захватить Пилсудский.

Неминуемую войну остановило лишь грозное предупреждение Москвы.

А если б не вмешались "москали"?!

Тогда сегодня во всех школах изучали бы то, как именно Польша развязала Вторую мировую войну.

По сей день что-то не заметно у Польши желания расстаться с "тягостным наследием сталинского прошлого" и вернуть белорусам Белосток, Силезию и Пруссию Германии, а заодно и Штеттин, прирезанный к Польше лично Сталиным.

Еще в советские годы в Варшаве мне довелось слышать анекдот: "Как дела на Ближнем Востоке?! Ну, про Львов мы и думать давно забыли, но Вильно мы еще вернем!"

ЗАПИСКИ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

АЛЕКСАНДР ГНЕСЬ

"СТРАНА, ГДЕ ВСЁ РАБОТАЕТ"

Путешествие по Австрии с мыслями о России

Если русских не злить, то войны с ними не будет никогда. Отто фон Бисмарк

Что русскому в радость, то немцу не по карману.

Из разговора с "новым русским" Альпийская страна с дунайским прошлым

Австрия… Что представляется, когда произносится название этой страны, во многом похожей на Германию, но всегда сильно отличавшейся, особенно от Пруссии, в плане религии, архитектуры, кулинарии и общего настроения людей? Аристократический шарм Вены, разнообразие южных диалектов немецкого языка, Альпы с тирольскими переливами? У многих Австрия ассоциируется с вальсами Штрауса, с музыкой Брамса, Гайдна, Листа и, конечно же, Моцарта, одним словом, с богатейшей музыкальной культурой. Кому-то приходит на ум старинный вокзал, наполненный запахом душистого, ароматного кофе и только что испечённого штруделя (яблочного рулета). А может, Первая мировая война, которой в последнее время многие интересуются? Олимпийские игры в Инсбруке? Пожалуй, всё перечисленное - и многое другое.

Когда я много лет назад первый раз приехал в Австрию, то сразу почувствовал не только то, что это страна богатой истории и мировой культуры, но и то, что она очень многообразна. Я встречал радушных, говорливых, круглоголовых штирийцев и сдержанных, основательных, длиннолицых потомков алеманнов из самой западной федеральной земли Форарльберг, я общался с утончёнными венцами и свободолюбивыми тирольцами. Само название "Австрия" встречается в исторических документах, начиная с 996 года. Это

ГНЕСЬ Александр Аркадьевич родился в 1973 году в Новосибирске. Учился в Канаде, окончил Университетский колледж в г. Абботсфорде. С 1997 года ассоциированный член Общества устных и письменных переводчиков провинции Британская Колумбия (Канада). Преподавал в гимназиях различных земель Австрии. С 2006 года сертифицированный переводчик. В 2008 получил степень мастера (МА.) в Институте устных и письменных переводчиков Университета Гейдельберга, Германия. Работает ведущим переводчиком в Институте археологии и этнографии Сибирского отделения РАН

нейтральное государство, получившее полную независимость с подписанием Австрийского Государственного Договора в 1955 году. Австрия стала членом ЕС только лишь в 1996 году. Эта страна являлась и является частью Западной Европы, при этом исторически всегда была тесно связана со славянскими странами, не говоря уже о Венгрии.

Я проснулся, когда поезд подъезжал к Зальцбургу. И почему-то, увидев из окна этот подёрнутый утренней дымкой торжественный город Моцарта, я непроизвольно про себя напел мелодию вальса "Голубой Дунай" Штрауса. Дунайская история этой страны продолжала вторгаться в моё воображение. Поезд остановился, и в него вошёл седовласый и розоволицый мужчина в сером пиджаке с зелёной оторочкой и пуговицами из оленьей кости. Во всей его фигуре, в движениях, улыбке и традиционном южно-немецком приветствии GriiB Gott ощущался размеренный, сытый образ жизни и стопроцентная уверенность в завтрашнем дне. Он достал из портфеля утреннюю газету и принялся, не торопясь, её перелистывать. Я же включил сотовый телефон и решил сделать пару звонков в Россию.

Почтенный господин, услышав русскую речь, посмотрел на меня с некоторым дружелюбным удивлением и продолжил чтение газеты.

Поезд проезжал ухоженные городки, окружённые полями и виноградниками, станции со стоящими на перронах кондукторами в фуражках с красным верхом и в синих жилетах. Проезжая по Верхней Австрии, недалеко от местечка Зальцкаммергут, я вспомнил о том, что где-то в этих местах была обнаружена знаменитая гальштадтская культура иллирийцев, древнейших обитателей этих мест. Но на стенах привокзальных домов "проявлялась" уже современная популярная "культура" в виде надписей, прославляющих таланты рэпа и панк-рока.

И вот, наконец, залитый солнцем Западный вокзал Вены (Westbahnhof). Он, как всегда, полон людей, но здесь у меня никогда не появлялось ощущения скученности, толчеи и неопределённости. Вообще на австрийском вокзале чувствуется какой-то непроизвольный порядок. Понятие очереди и уважение к стоящим в ней людям свято для австрийцев и немцев. Вас быстро охладят взгляды разновозрастных австрийцев, если вы попытаетесь спросить без очереди даже название вокзала, на котором вы находитесь. Однажды на Южном вокзале Вены (Siidbahnhof) молодой африканец попытался узнать о времени отправления поезда без очереди у служащего в бюро информации, что вызвало тихий и настойчивый, истинно австрийский гнев чинно стоящей публики, враз позабывшей о политкорректности. От стоявшего за мной человека, довольно интеллигентного вида, я в очередной раз услышал общераспространённое среди австрийцев солидного возраста мнение об иммиграционной политике Австрии, которое было явно не в пользу нетерпеливого темнокожего парня.

Я вышел из здания вокзала и сел на трамвай, идущий до Зюдтиролер-платц (площади Южного Тироля). В названии этой площади выражается ностальгия по отторгнутой от Австрии после Первой мировой войны южной части Тироля. Австрийцы до сих пор считают Южный Тироль Австрией, и большинство жителей Южного Тироля итальянцы только по паспортам, но по языку и своей сути они больше австрийцы. Я прибыл на Зюдтиролерплатц как раз за пять минут до отхода автобуса в город Айзенштадт, столицу Бургенланда, - самой восточной земли Австрии, граничащей с Венгрией.

Когда едешь из Вены в Айзенштадт, сильно удивляешься бесконечным полям подсолнечников, кукурузы и зерновых, а также бескрайним виноградникам, теряющимся за горизонтом. Можно подумать, что население этой земли ничтожно мало. Чистые, новые машины и автобусы, идеальные, как будто нарисованные поля и дороги и попадающиеся то тут, то там миниатюрные придорожные часовни создают ощущение полной идиллии.

А вот и Айзенштадт. Этот город уникален тем, что, несмотря на свой статус столицы федеральной земли, он сохраняет шарм провинциального городка. Второй такой уютный город трудно найти, по-моему, даже в самой Австрии. Вдали показался и тут же скрылся за холмом дворец Эстерхази. Он является символом Айзенштадта и напоминанием о былом присутствии здесь венгерских феодалов. Одноэтажные, светлые, мадьярского типа домики вдоль дороги, с аистами на черепичных крышах, добротные дубовые ворота винных погребков, эмоционально приветствующие друг друга у мясной лавки жизне-

радостные, загорелые фрау, слегка упитанные бюргеры, рассказывающие друг другу анекдоты, - всё это означало, что я в старом, добром Бургенланде.

На автовокзале меня встречали мои хорошие знакомые - австрийское семейство: Штефан, Габриэла, её сын Фабиан. Я часто останавливаюсь у них, когда приезжаю в Вену. Габриэла работает на центральной австрийской радиостанции ОРФ, расположенной в 10 минутах езды от её дома. Она интересуется всем: и историей, и литературой, и музыкой, и спортом, и, конечно же, современной политикой. Штефан, инженер-электрик по профессии, невысокий, лысоватый, подтянутый, скромный и добродушный мужчина, говорит, что Габриэла переговорит и переубедит любого, но что без них, инженеров, работники радио сгодились бы только лишь для вечерних светских бесед.

Как-то раз, когда мы пробовали молодое вино во дворе их трёхэтажного дома, в котором живут в основном молодые семьи, я спросил Габриэлу, как ей удалось одной поднять двух детей и сделать блестящую карьеру.

- В любой другой стране, может быть, за исключением Швеции или Дании, это было бы невозможно, - призналась Габриэла, - там нет тех социальных гарантий, какие есть у нас. Нам помимо шести недель оплачиваемого отпуска дают свободные дни для того, чтобы мы больше времени проводили с детьми. Да, мы платим большие налоги, но каждому носителю паспорта Австрийской Республики гарантирована пенсия, даже если он или она никогда не работали. Если пенсия небольшая, то людям, не имеющим своего собственного жилья, государство предоставляет субсидированные квартиры в пожизненное пользование. Малоимущим пенсионерам положено хотя бы раз в год ездить "на юг", и государство за это платит. Мы не платим ни цента за посещение стоматолога, ортопеда или другого медицинского специалиста. Даже за массаж не надо платить, если вы скажете врачу, что у вас болит спина, рука или нога. И, само собой разумеется, хирургическая операция любой сложности оплачивается государством.

Сидящий рядом их сосед, почтовый служащий, Флориан, скептически заметил, что всё в Австрии скоро поменяется в сторону американского стиля жизни. Он долго жаловался на то, что почтовые служащие мало получают, работая при этом почти сорок часов в неделю. Он был убеждён, что, работая "так много", практически невозможно заниматься семьёй.

- Вот она благодарность австрийских граждан, - с иронией сказала Габ-риэла, - какой бы комфортной ни была жизнь, они всё равно будут сетовать. Они даже не представляют себе, что такое жизнь в Америке, где "всё в твоих руках".

Габриэла описывает жизнь в Америке, как работу в "Гербалайфе". Тот, кто успел - снимает сливки, кто опоздал - сосёт палец.

- Да понятно, что у нас хорошо, но может быть ещё лучше, - скромно подвёл итог Флориан.

Итак, немного о социально-общественном аспекте Австрии в целом, а также о жизни австрийцев в частности. Из стран Европы только в Бельгии больше государственных и церковных праздников, чем в Австрии. Вообще это - типичный пример социалистического государства, в котором просто разрешено частное предпринимательство. Абсолютно бесплатное медицинское обслуживание и образование, как среднее, так и высшее, воспринимаются австрийцами как должное. Работник в этой стране должен "сильно постараться", чтобы его уволили. Даже работодатели здесь считают, что увольнение работника - это очень серьёзное и крайнее решение, особенно если у него есть семья и он ежемесячно должен платить за квартиру, машину и прочее. И уж тем более "увольнение за безынициативность" - это для австрийцев немыслимо. Вообще инициативность не считается в этой стране важным качеством, заслуживающим уважения. Старательность и прилежание - вот основные австрийские добродетели. Работодатель обязан всё тщательнейшим образом разжевать и положить в рот работнику, а тот должен просто всё качественно проглотить…

Присутствие улыбки на лице австрийской продавщицы зависит от её сиюминутного настроения. Но если она улыбается, то это искренне. Более того, иногда в булочной, мясной лавке или на овощном рынке вы можете разговориться с продавцом до такой степени, что он пригласит вас в гости и у вас завяжется многолетнее знакомство.

Тем не менее - Ordnung ist Ordnung. Однажды я зашёл в книжный магазин в штирийском городке Вайц и совсем забыл о том, что все магазины в небольших австрийских городах закрываются на обед с 12.00 до 14.00. Без пяти минут двенадцать штирийка средних лет начала "подгонять" книголюбов к выходу. Ей было всё равно, что, возможно, за оставшиеся пять минут они купят книг на 200-300 евро. Она подошла и вежливо, но настойчиво попросила меня прийти после обеда. Слово Mahlzeit свято для австрийцев. Оно означает "Приятного аппетита!" или знаменует просто время приёма пищи. Выйдя тогда из книжного магазина, я обратил внимание на австрийский государственный флаг с гербом, изображающим орла. Мне бросилось в глаза, что в одном из когтей орла был серп, а в другом молот…

Я заканчивал работу в пять часов вечера, и у меня оставался лишь час, чтобы дойти до центра и пройтись по местным лавкам и магазинам. Все магазины закрываются не позже шести часов.

Приверженность австрийцев регламентированному и строго соблюдаемому распорядку дня естественно сочетается с их предельной пунктуальностью. Просто одно удовольствие наблюдать, как надраенный "фольксваген" моей начальницы Ингрид въезжал в ворота гимназии каждую среду ровно без пяти минут четыре. Я как-то спросил её, почему она подъезжает именно без пяти минут. Ответ был банальным: "От двери машины до входа в аудиторию я дохожу за пять минут". Без пятнадцати девять, каждый будний день, одна за другой, как в игрушечном конструкторе, выстраивались сверкающие "ситроены", "фольксвагены" и "БМВ" родителей, привозящих детей в гимназию. Но, как ни странно, вас поймут, если вы опоздали по уважительной причине.

Территория Бургенланда стала частью Австрийской республики в 1921 году. До этого, как в период существования Австро-Венгерской монархии, так и после её распада, Бургенланд формально входил в состав Венгрии. А столицей Бургенланда был ныне находящийся в Венгрии город Шопрон. В городах и посёлках Бургенланда явно преобладают элементы венгерской и славянской культуры над всем германо-австрийским.

Однажды, когда я работал в небольшом городке Зигендорф, недалеко от Айзенштадта, мне довелось присутствовать на концерте местной танцевальной группы, исполнявшей хорватский танец тамборица. Вокруг лишь изредка можно было слышать немецкую речь, хотя все окружавшие меня люди были гражданами Австрии. После концерта я зашёл в маленький ресторанчик поужинать, и первое, что увидел в меню, был венгерский гуляш; более того, меню было на немецком и венгерском языках.

На стройках и вообще на различных предприятиях Бургенланда работает много венгров и не только в качестве рабочих. Появляется всё больше и больше инженеров и других специалистов из Венгрии. Они славятся своей квалификацией и трудолюбием.

С бургенладским венгром я познакомился у моих знакомых, Генриэтты и Гюнтера Фишеров. Генриэтта и Гюнтер, молодые супруги, почти яппи. Нет, им не тридцать, а сорок. По австрийским понятиям сорок лет - это начало жизни, поскольку к этому возрасту среднестатистический австриец хотя и продолжает снимать жильё, но наконец-таки закончил учёбу, завёл детей, а главное - поездил вдоволь по свету! Австрийские яппи мало чем отличаются от этой категории людей других европейских стран: они со вкусом одеты, пьют не пиво, а красное вино, а после ужина - кофе, приготовленный на лучших итальянских кофейных машинах, ездят на последних марках "БМВ" и, разумеется, посещают театр и оперу. Вечера и фуршеты служат для обсуждения тем от оперы "Турандот" до последних показателей на NASDAC или DAX. У Фишеров "штаны в семье" явно носит Генриэтта, которая изредка шипит на Гюн-тера. Он же, рослый, полноватый добряк, реагирует на регулярные претензии и шипение однотипными, но остроумными шутками. Две девочки, Надя и Киара, уже в 8 и 10 лет говорящие на английском и итальянском языках, знают своё место. На место их то и дело ставит истинно тирольский темперамент Генриэтты. Зная мой интерес к венгерскому языку, Фишеры однажды пригласили в гости меня и своего самого близкого друга австрийского венгра Зол-тана, инженера-строителя. Его отец говорил с ним только на венгерском, что помогло ему впоследствии подобрать хорошую команду для своей компании.

- Я нанимаю только венгров, поскольку австрийцы просто не хотят работать, - со знанием дела сказал Золтан. По его мнению, австрийское общест-

во не хочет признать того, что назрела необходимость изменений в социальной системе и в трудовом законодательстве. Золтан очень рад расширению ЕС на восток, но убеждён, что это расширение должно закончиться на границе с Украиной.

- Вы думаете, украинцы будут хуже работать, чем венгры? - спросил я Золтана с притворным недоумением.

- Им будет мешать проблема с мафией очень долго, пожалуй, ещё несколько десятилетий. Они не знают, как честно работать и вести дела без их манеры цап-царап, - Золтан покачал головой, - их мафия контролирует проституцию и торговлю наркотиками в Будапеште.

- Неужели среди венгров нет сутенёров и торговцев наркотиками?

- Есть, но они все повязаны с выходцами с востока.

Этот вполне симпатичный венгр явно не испытывал любви к "востоку", но это его право. Может быть, ему было мало известно об освобождении Венгрии и спасении Будапешта от разрушения советскими солдатами во время Второй мировой войны. Видимо, такова природа человека - мы лучше помним всё плохое, чем хорошее. Хотя следует заметить, что и австрийцы и венгры, в большинстве своём, добро помнят.

Перед моим приездом Габриэла несколько раз писала мне по электронной почте о предстоящем посещении нами выставки в краеведческом музее Бургенланда, посвящённой периоду присутствия советских войск в Восточной Австрии. В день моего приезда мы и отправились в музей.

Смотрительницу музея звали Роза-Мари. На ней был классического вида серый костюм. Её причёска-полька очень хорошо сочеталась с аккуратным, как из камня выточенным, загорелым лицом. Было видно, что её тонкие, но добрые губы привыкли улыбаться. Больше шестидесяти лет ей никак нельзя было дать.

Узнав, что я из России и привёз копию газеты, вышедшей 9 мая 1945 года с портретами советских генералов и Сталина, она с торжественным видом чрезвычайной важности сказала мне, что не возьмёт ни с одного из нас денег за осмотр музея. Более того, она дала мне купоны на посещение различных музеев и исторических выставок Вены и Бургенланда. При этом намекнула, что ей очень хотелось бы сделать копию этой газеты:

- Мало кто сегодня может себе представить то, как мы были рады концу гитлеровской тирании, которая нам ничего, кроме разрухи, голода и увеличения площади кладбищ, не принесла. Наши парни гибли и калечились тысячами под Сталинградом, в Африке и в Норвегии, а за что? Да, тот день 9 мая забыть никак нельзя. Позвольте мне снять копию с этой газеты.

- Я очень рад, что вам эта газета может пригодиться, и поэтому с удовольствием отдаю её вам, - ответил я.

Радости её не было конца. Она пригласила меня на ужин к себе домой и сказала, что её муж, насильно в своё время зачисленный в гитлерюгенд, с удовольствием со мной пообщается. Габриэла, подмигнув мне, сказала:

- Александр, с такими темпами ты станешь почётным гражданином Бур-генланда.

Мы шли по залам, в которых можно было увидеть и реконструкцию советского блокпоста, и американский джип "Хаммер", а также газеты тех лет. На стендах было множество фотографий жителей Бургенланда, воевавших, трудившихся и пытавшихся выжить в то тяжёлое время.

Закончив осмотр музея и договорившись с Розой-Мари о встрече у них дома, мы отправились гулять по центру Айзенштадта. Мы подошли к дворцу Эстерхази, который является одним из немногих дворцов в Австрии, принадлежащих дворянским семьям и сейчас. Девяносто процентов австрийских поместий и дворцов является собственностью государства. Тёпло-жёлтые тона дворца делают центр Айзенштадта вечно уютным, даже в дождь и слякоть. Войдя во внутренний дворик, вы можете сесть и послушать различные произведения Гайдна, творившего и жившего большую часть времени в Айзен-штадте, а затем насладиться видом с прудами и плавающими в них белыми лебедями в парке, достопримечательностью которого является беседка Лео-польдинен.

История древнего мадьярского рода Эстерхази, большая часть представителей которого проживают ныне за океаном, неразрывно связана с Бурген-ландом.

На центральной, довольно широкой, пешеходной улице Айзенштадта не бывает скучно ни туристам, ни местным жителям. Удивляет обилие маленьких кафе и кондитерских, а также бутиков и обувных магазинов в таком небольшом городе. Мы зашли в магазин одежды H amp;M, где работает Верена, подруга Габриэлы. Она была очень недовольна поздними покупателями:

- Их просто невозможно выгнать из магазина. Им всё мало, - с глубоким вздохом пожаловалась Верена.

- Но они же оставляют деньги в вашем магазине, и вам это должно быть выгодно.

- Всех денег не заработаешь (как это по-русски! - А. Г.), а вечером у меня много дел. В половине седьмого я хочу со своим сыном побыть на озере Нойзидль и не думать о работе, мы и так работаем, как пчёлы!

О чистоте Альпийской Республики можно прочитать в любом путеводителе по этой стране. Чистота австрийских городов, на мой взгляд, может сравниться только с чистотой в Швейцарии и Баварии. В центре столицы Бурген-ланда то тут, то там остроносые, интеллигентного вида владельцы магазинов, в модных очках, с мылом моют и без того чистые витрины, в то время как их работники расслабленно обсуждают с посетителями последние расценки на гостиницы в Анталии. Никто никого не подгоняет, все счастливы и довольны.

Когда проходишь мимо частных домов, нередко встречаешь домохозяйку, подметающую как будто только что вымощенную дорожку, ведущую к входу в дом.

Если бы меня спросили, как в одном предложении описать Австрию, я бы сказал: "Страна, где всё работает". Если в Германии часто можно встретить неработающий автомат или сломанный телефон, то в Австрии возникает впечатление, что всё только что установлено и протёрто от заводской пыли. Молодых англичан и американцев, приезжающих учиться или работать в эту страну, заранее предупреждают о гораздо более высоких требованиях к чистоте, нежели в англо-саксонских странах.

И вот я в Маттерсбурге, в гостях у Розы-Мари. Этот город знаменит своим замком Форхтенштейн. Величественный, неприступный - он был одним из бастионов защиты от турецкого нашествия. Пленные турки после окончания боёв вырыли глубочайший в мире колодец.

Роза-Мари и её муж Ханнес, как они выражаются, "живут почти в замке". Их дом самый первый за воротами замка. Раньше их земля принадлежала местному князю. Описывать уют и чистоту их дома настолько же излишне, как и описывать "вылизанность" практически каждого австрийского дома и квартиры. Мы прошли в гостиную и сели в старинные кресла, обшитые скрипящей кожей.

- Не откажитесь от молодого вина из моего местного виноградника, господин учитель, - подмигивая, сказал сухощавый, загорелый Ханнес.

- И вечно, Ханнес, ты со своим вином, я уже поставила кофе, - поспешила объявить Роза-Мари, поспешно надевая накрахмаленный белоснежный фартук c цветастой оторочкой в мадьярском стиле.

На стенах висели цветные и чёрно-белые фотографии огромного семейства Трудль. На фотографиях улыбались симпатичные молодые люди в костюмах, военной форме периодов Первой и Второй мировых войн, а также в национальной одежде. Запах сада смешивался с запахом почти готового кофе, и я знал, что это посещение будет долгим. Один мой знакомый как-то пошутил: "В Бургенланде кофе подают перед едой, чтобы взбодрить вас и чтобы вы подольше посидели". Ханнес, как и большинство австрийских мужчин, - любитель длинной, обстоятельной беседы. Улыбка как будто не сходила с его доброго лица.

- Рози рассказала мне о вашем щедром подарке - это здорово, что люди смогут увидеть газету наших освободителей. Я ненавидел гитлерюгенд, но альтернатива была одна: попасть в концентрационный лагерь, - Ханнес начал раскуривать трубку.

Ханнес рассказывал об унижении, которому подвергались австрийцы практически во всех структурах Рейха. Гитлер ненавидел Вену, он никогда не любил и Австро-Венгрию в целом, страну, в которой родился. В Первую мировую войну он волонтером завербовался именно в германскую армию.

- В силу нашего сибаритства и расслабленности нам, австрийцам, не удалось вовремя выиграть у Пруссии гегемонию в немецкоязычном мире, - в

этих словах Ханнеса я услышал ностальгические нотки о временах дунайской монархии Габсбургов.

Династия Габсбургов началась с Рудольфа I Габсбурга, жившего в период с 1218-го по 1291 год, коронованного в Ахене, посвятившего себя продолжению традиций Карла Великого. Посредством своей легендарной политики заключения браков Габсбургам удалось овладеть территориями от верхнего Рейна до Галиции и от Праги до Венеции. Год 1866-й был роковым для Австрийской империи: поражение в австро-прусской войне привело к ослаблению влияния Австрии в Европе.

Ханнес считает, что родство судеб Германии и Австрии было предопределено в середине VIII века, когда южные и восточные земли нынешней Австрии (в то время славянской Карантании) попали в зависимость от баварских правителей. Этот много повидавший на своём веку человек долго работал в Государственном архиве Австрии, и создавалось впечатление, что мозг его стал компьютером, переполненным различными историческими фактами.

- А когда, по вашему мнению, официально образовалось Австрийское государство?

- Наверное, всё-таки это произошло в 1156 году, когда маркграфство Австрия отделилось от Баварии. Все австрийские земли были объединены при Максимилиане I в конце XV века, а последние бои за Австрию, как за единое, пусть маленькое, но благополучное государство закончились весной 1945 года. Советские войска выгнали нацистов с нашей земли. Англо-американские варвары лишь бомбили австрийские города. Город Винер-Нойштадт был практически полностью стёрт с лица земли. До сих пор неразорвавшиеся авиабомбы, которые находят там, напоминают о той страшной войне. Летом 2003-го недалеко от Зальцбурга взорвалась одна из них. В результате один человек погиб, а один был ранен. И знаете, Александр, я убеждён, что, если бы не "обстрелянные" советские солдаты, западные союзники ринулись бы на Восток. Конечно, до Москвы бы они не дошли, да и вообще далеко не продвинулись, но началась бы новая бойня. Сталин сумел отстоять нашу целостность на Ялтинской конференции, а также остудить пыл югославских боевиков, стремившихся отторгнуть у нас Каринтию, губернатором которой ныне является небезызвестный вам Йорг Хайдер. Черчилль же выступал в конце войны с безумной идеей объединения Австрии, Венгрии и Баварии. Русские этого сделать не позволили.

- На заседании исторического клуба объявляется перерыв! Ужин подан! - объявила Роза-Мари.

Этот старый добрый австрийский стол. В насыщенном зеленью и специями говяжьем бульоне плавают клёцки. Пшеничный хлеб или ржаной - не важно, от любого из них вы получите удовольствие. Роза-Мари сама печёт ржаной хлеб с тмином. Запах его, только что испечённого, щекочет в носу, ну а вкус этого хлеба просто не нуждается в комментариях. На второе были свиные отбивные с хреном и молодой картошкой, посыпанной укропом. Ханнес принёс из погреба бутылку вина сорта Zweigelt.

После ужина мы выпили по чашечке кофе и продолжили нашу беседу уже с племянником Розы-Мари, Ричардом, сыном австрийского дипломата, работающего в одной из восточноевропейских стран. Этот молодой человек, слишком хорошо знающий себе цену, явно был не по душе Ханнесу, особенно когда тот принялся рассуждать об экономических реформах в различных странах Европы.

- Надо брать пример с России - молодцы, ввели же 13% налог со всех, независимо от доходов, - с энтузиазмом разглагольствовал Рики.

- Видал, как всё просто, - с сарказмом заметил Ханнес, - им только дай власть - они разрушат всё то, что создавал Бруно Крайский, наш самый популярный канцлер.

- Дядя Ханнес, вы всё время идёте на конфронтацию, стоит мне только высказать своё мнение.

- Твое мнение я отлично знаю, поэтому хотя бы не позорься перед нашим российским другом.

Рики ушёл через час, поев своих любимых вареников с вишней и выпив с нами уже третью чашку кофе.

- Он молод, в своё время я тоже был максималистом, - успокоил я Хан-неса и посмотрел на стену, где над всеми фотографиями висели портреты Ленина, Альенде и Че Гевары… и канадского премьера Пьера Трюдо.

- Дело не в радикализме или максимализме, всё дело в том, что он так молод, а уже говорит устами "больших денег". Рози тоже из состоятельной семьи, но она понимает, что Австрия, Германия, Франция, Голландия, Бельгия и Скандинавия - это островки человеческого отношения к людям в этом мире бесконтрольного "дикого" капитализма.

За окном стрекотали цикады, мы тепло попрощались с Ханнесом, и Рози отвезла меня обратно в Айзенштадт. Габриэла и Штефан не спали и с истинно бургенландским гостеприимством уже накрыли стол для вечернего чая. После трёх чашечек кофе чаю не хотелось, и я выпил стакан яблочного сока. Утром надо было ехать в Вену, а через полтора дня уже приступать к работе в Штирии и в Каринтии.

Чисто венский шарм

Для статуса столицы Вена - небольшой город, в нём живет только лишь 1,7 миллиона человек. Существует много мнений: одни говорят, что Вена провинциальна для столицы, другие - что она слишком богемна, третьи, наоборот, настаивают на консервативности этого города. Вена стала столицей Австрии в 1172 году. Этот город видел и осады турок-османов, и шведские войска во времена Тридцатилетней войны; недалеко от Вены происходили важнейшие сражения войны русско-австрийской коалиции с Наполеоном в начале XIX века. В 1938 году в Вену гусиным шагом вошли войска Гитлера, и, наконец, бомбардировки Второй мировой войны принесли городу разрушения, после которых, казалось, он не восстановится, но Вена выжила, она сохранила свой особый шарм. Венцы шутят о том, чем они отличаются от берлинцев, а именно своим отношением к трудностям: "В трудной ситуации венец считает, что всё безнадёжно, однако не стоит относиться к происходящему серьёзно. Берлинец скажет, что ситуация очень серьёзна, но надежда есть…". Вена - это место, где германский мир соседствует со славянством, тому свидетельствуют телефонные справочники, переполненные чешскими фамилиями, в архитектуре города можно заметить средиземноморское влияние, а эрцгерцог Франц-Фердинанд, впоследствии застреленный в Сараево, вообще считал, что Балканы начинаются в Вене.

Когда гуляешь летом, например, по дворцу Шёнбрунн, в западной части Вены, может показаться, что в городе с такими райскими уголками не может быть трагических ситуаций, но они бывают. В списке статистики случаев самоубийства в столицах стран Евросоюза Вена, наряду со Стокгольмом и с Хельсинки, занимает одно из самых первых мест. Так и напрашивается: "Кто бы мог подумать?" И я, наверное, совсем удивлю читателя, если скажу, что большая часть самоубийств, в соответствии с тем же статистическим исследованием, приходится на период Рождества. Но, впрочем, не будем о грустном.

Вы замечали, что города в зависимости от погоды выглядят абсолютно по-разному? Ванкувер, например, в солнечную погоду выглядит как самый красивый город в мире, но в дождь он может нагонять жуткую тоску. А Санкт-Петербург, наоборот, смотрится ещё аристократичнее, когда серые облака плывут по бледно-голубому небу. Кёльн с его знаменитым собором - истинно готический город, когда небо затянуто тучами, но в ясную погоду лично мне он показался городом, вечно готовящимся к знаменитому карнавалу, хотя и был тогда только декабрь. Сибирские равнины осенью с их золотыми рощами при вечернем ясном, но холодном небе заставляют вспомнить А. С. Пушкина с его строками об осенней поре.

У меня создалось впечатление, что чаще всего венское небо в летний полдень нежно-голубое. И если находишься в этот момент недалеко от стоянки фиакров (потомственных венских извозчиков), около Собора св. Стефана (Штеффль), то появляется чувство полного умиротворения. Вы не ощутите Вены в полной мере, если не увидите этого собора, центра и символа австрийской столицы. На крыше северной башни красуется почти российский двуглавый орёл. В 1686 году, после победы над турками, с собора сняли символ, изображающий единство папской и императорской власти - солнце и луну: мусульманский полумесяц мерещился венцам даже в луне. Полумесяц они предпочли съедать - так и появилась булочка под названием рогалик.

В наше время вокруг собора можно встретить рослых симпатичных молодых людей, одетых в парики и камзолы времён Моцарта. Они рассказывают

туристам о предстоящих спектаклях и музыкальных концертах в столичных театрах. Чаще всего они распространяют билеты в знаменитый на весь мир Венский оперный театр. Фиакры же в котелках, горделиво обходящие свои экипажи, курят, зевают и обсуждают приближающиеся выходные. Как-то раз один из "Моцартов" привлёк моё внимание своим каким-то родным, живым блеском в добрых серых глазах. Я спросил его о предстоящих концертах. Он начал бормотать на немецком языке с сильным восточным акцентом про "Волшебную флейту", и тут я вежливо поинтересовался, откуда он родом?

- Аус дер Украине, - отчеканил он с видом "мы без портков, но в шляпе". Я сказал ему, что сам из России. Василь, так звали парня, был рад встретить почти земляка и поделиться своим мнением о Вене:

- Я тут шд Моцарта роблю. Знайомий попросив шдмшити. А так ми з1 Львова. Я тоб1 скажу - Вщень (Вена по-украински), то як пригород Львова. Будинки, все як в нас. Люди ттьки дивш. Але собор цей мет подобаэться, такого нав1ть у Львов1 немае.

В апреле 1945 года Штеффль горел почти неделю. Этот собор был свидетелем многого, в смутные времена он уцелел, а сейчас на одной из его башен развешены плакаты, приветствующие вступление десяти новых государств в ЕС. На одном из них написано: In jeder Beziehung zahlen die Menschen ("В любых отношениях люди должны быть на первом месте"). Интересно, если заменить букву в слове zahlen (считать, учитывать) на а, то получается слово zahlen (платить) и получается не что иное, как: "В любых отношениях платят люди". Я поделился со своими австрийскими друзьями этим наблюдением, что послужило поводом для саркастичных оваций и высказывания ими недовольства по поводу вступления в ЕС новых членов. Курт, коренной венец и водитель туристического автобуса, заметил:

- То ли ещё будет. Эта эйфория и у них (у новичков), и у нас, разжиревших и избалованных социальными благами, пройдёт быстро. Лично мне эта затея совсем не нравится.

И сейчас Австрия решительно блокирует какие-либо попытки присоединения Турции к ЕС. Кого хотят австрийцы видеть в Австрии? Ответ очень простой: состоятельных, желательно белых иностранных туристов с надёжной медицинской страховкой, которые оставят деньги и уедут, а дома расскажут о том, в какой чудной стране они побывали. Неприятие австрийцами иностранцев из бедных, а также "экзотических" в культурном плане стран обуславливается, на мой взгляд, тремя основными факторами: небольшими размерами страны, высоким уровнем жизни, безупречной социальной системой для самих австрийцев и, наконец, историей многочисленных нападений на эту землю.

С турками у австрийцев свои счёты… Османы пытались взять Вену дважды: в 1529 и в 1683 годах. В 1683 году осада длилась несколько месяцев. Вена во многом обязана польскому князю Яну Собесскому, который 12 сентября 1683 года разгромил османов. Собесский способствовал открытию в Вене кофеен, поскольку турки после себя оставили огромные запасы кофе. Поэтому не было бы турков и поляка Собесского, не прославилась бы, вероятно, Вена своим кофе и… рогаликами. Но, тем не менее, венцы желают видеть у себя шведов, которые в период Тридцатилетней войны не оставили после себя никаких гастрономических изысков.

Итак, кофе! Без него Вена не Вена! В столице Австрии много кофеен, но, на мой взгляд, каждый любитель кофе и выпечки должен посетить кофейню "Хавелка", расположенную на Доротеагассе, совсем недалеко от Штеффля. Зайдите туда утром в субботу, часов в восемь. Попытайтесь выбрать солнечное и прохладное осеннее утро, и вы испытаете истинное наслаждение, зайдя внутрь "Хавелки" и вдохнув тёплую смесь марципана, кофейных бобов и корицы. Затем, заняв место у окна и заказав, например, кусочек шоколадного торта Захер и чашечку Меланжа, посмотрите, каким тёмно-медным блеском отдаёт многовековая мостовая. В "Хавелке" встречались, думали и даже творили Зигмунд Фрейд, Франц Кафка и Густав Климт.

Однажды я зашёл в "Хавелку" ранним, очень холодным декабрьским утром, и официант с улыбкой спросил меня с сильным венским акцентом:

- Желаете ли вы к кофе стаканчик воды?

- А как же без воды?! - ответил я.

- Да, это истинно по-венски. Как бы ни было холодно, но к венскому кофе просто обязательно полагается стаканчик почти холодной воды.

Венская вода просто вкусная. Она доставляется с гор по трубе из юго-западной части Австрии. В Вене не встретишь квартиры или дома с фильтром для очистки воды - это неплохо для столицы.

Любому посетителю австрийской столицы я бы посоветовал пройти пешком от самого центра, то есть из первого бецирка (Bezirk - административное деление Вены) до Южного вокзала (Siidbahnhof). Вена разбита на 24 бе-цирка, причём лучшими для жизни и самыми дорогими считаются 13, 19 и 1.

На Шварценбергплатц стоит величественный памятник советским воинам, освободившим Вену от фашистов. Это памятник тем, благодаря кому сейчас можно пить кофе в "Хавелке" с уверенностью в завтрашнем дне. От Шварценбергплатц недалеко и до дворца Бельведер.

Дворец Бельведер, летняя резиденция военачальника принца Евгения Савойского (1663-1736), по-моему, не случайно расположен в южной части Вены. Это поистине южный дворец. Купола Верхнего Бельведера выполнены в восточном округлом стиле, а парк с пальмами и яркими цветами создаёт ощущение, что вы гуляете по территории дворца где-нибудь на французской Ривьере. Тевтонский, нордический дух в Вене растворяется - здесь набирают силу южные ветра… В настоящее время в Верхнем Бельведере располагается Австрийская галерея. В Нижнем Бельведере находится музей барокко, а также музей средневекового искусства.

В Вене много памятников полководцам, правителям, но если бы меня попросили назвать самый важный из них для самих австрийцев, то я бы указал на памятник самой любимой и почитаемой правительницы Австрии Марии-Те-резии. Она правила во второй половине XVIII века. У неё было 16 детей, поэтому её часто называют матерью всей Австрии. Памятник Марии-Терезии расположен между музеями естественной истории и истории искусства. Место для памятника выбрано не случайно, ведь она была известна своей просветительской деятельностью.

В нескольких остановках от Южного вокзала, если ехать в сторону Виль-хельм-Кресс-Платц на автобусе 69А, находится музей военной истории, под названием Арсенал. Безусловно, в нём масса экспозиций, посвящённых войнам с турками, европейской Тридцатилетней войне, войнам с Наполеоном и с Пруссией, но всё же именно период 1914-1918 годов в Арсенале представлен наиболее выразительно. Если австрийцы стыдятся участия в гитлеровской военной кампании, то к Первой мировой войне они, по большей части, относятся со смесью патриотизма и сентиментальности. Когда смотришь на тексты присяги австро-венгерской армии, отпечатанные на немецком, венгерском, итальянском и нескольких славянских языках (включая украинский), осознаёшь, насколько многоликой была Австро-Венгрия. И не все там враждебно относились к России. Так, убитый террористом эрцгерцог Франц Фердинанд был большим другом славян и активным противником войны с Россией.

Идя от Марияхильфштрассе в сторону Хофбурга, я заметил русского парня, который рисовал портрет генерала Брусилова. Рядом стоял австриец, наблюдавший за рисованием. Австриец захотел узнать о том, кого рисует художник.

- Скажите ему, что это тот, кто их разбил, - ответил с иронией русский художник.

Я посмотрел на портрет Брусилова, и вдруг мне пришло в голову, что этот генерал был очень похож на австрийского генерала периода Первой мировой войны, фон Гетсендорфа.

"И зачем было воевать, когда мы так похожи?" - подумал я. Я согласен, мой наивный вопрос не выдерживает критики, но всё-таки… Неизвестно, что бы было, если бы в июле 1914 года не прогремел выстрел в Сараево. Да и "Аврора" тогда, может быть, не выстрелила бы. Но если бы не было революции в России, жили бы австрийцы так комфортно сейчас?

Второй мировой войне посвящена экспозиция Арсенала, начинающаяся с известного Аншлюса (присоединения). 12 марта 1938 года германские войска вступили на территорию Австрии. Этому предшествовало многое. При всей моей любви к Австрии, её людям и традициям, следует указать на тот факт, что подавляющее большинство австрийцев были не против присоединения к нацистской Германии. О том, что австрийские мужчины будут погибать на российских просторах через три года после воссоединения двух германских государств, мало кто догадывался. Безработица и экономический кризис в

Австрии были ещё более тяжёлыми, чем в Веймарской республике. Зная о феноменальных успехах германской экономики при Гитлере, австрийцы ждали автобанов, рабочих мест, сытости и надёжности. О цене всего этого никто не задумывался. Мой хороший знакомый Роберт, профессор истории из Вены, сказал, что правительства Австрийской республики с 1918-го до 1938-го всё сделали для вторжения германских войск:

- Они вели антинародную, авторитарную политику, а когда народ начинал бунтовать, привлекали полицию и армию для расправы над голодными и обездоленными. Но надо помнить и вот ещё что: сразу после распада Австро-Венгрии, в 1918 году, в большинстве германо-австрийских земель было проведено голосование. Большая часть австрийцев была за воссоединение с родственным более мощным соседом. Но договор, подписанный в 1919 году между странами-победительницами и поверженными государствами, запретил воссоединение двух германских государств.

Тут я бы провёл аналогию с распадом СССР после поражения в "холодной войне". Многим ли на Западе пришлось бы по душе воссоединение трёх славянских государств? Принцип "разделяй и властвуй", пожалуй, самый старый в мировой политике.

Хофбург - резиденция Габсбургов вплоть до 1918 года - совершенно справедливо может считаться примером имперской архитектуры. Когда проходишь по Хофбургу, создаётся впечатление, что здесь в данный момент все люди, кроме гордых фиакров в котелках, - просто гости из будущего. Самым величественным зданием Хофбурга я бы назвал имперскую библиотеку, стоящую полукругом. Попасть в читальный зал или зарегистрироваться в ней - процесс, в лучших традициях Австрии, очень бюрократический и долгий. Напротив библиотеки расположены уже упомянутые музеи естественной истории и Истории искусства, а если идти от них, то вы придёте прямо к парламенту. Этому светлому зданию в классическом греческом стиле особый шарм придаёт красно-бело-красный флаг с орлом на фоне синего неба. Ратуша и Воитиф-скирхе, построенные так же, как и Штеффль, в готическом стиле, находящиеся между Фолькстеатром (Народным театром) и парламентом, придают ощущение некоторой "строгой заострённости" городу, всё равно находящемуся под большим влиянием округло-витиеватого барокко.

Шёнбрунн, в прошлом летняя резиденция кайзера Франца Йозефа, - это комплекс, состоящий из дворца, окрашенного в тёплые тёмно-жёлтые тона, аналогично дворцу Эстерхази, садов, парков и фонтанов. Аллеи каштанов, особенно утром, могут напомнить о доме киевлянину и одесситу. В этом дворце рождались решения, влиявшие на жизнь в Инсбруке и Лемберге (Львове), в Праге и Сараево и многих других местах великой Дунайской монархии. И в летней резиденции вы снова можете встретить фиакров - они треплют своих лошадей за загривки, подкручивают усы, курят и тихо с венским акцентом посмеиваются над туристами. Просто наслаждение читать или писать в садах Шёнбрунна. Вас здесь никто не потревожит, даже огромное количество туристов, посещающих этот парк, растворяется в нём, как кубики сахара, брошенные в кипяток.

Даже летом можно воспользоваться кратковременным похолоданием и сходить в сауну. И молодые, и пожилые австрийцы любят это заведение. В парилке венцы жалуются на жизнь, открыто сетуют на большой приток беженцев и иностранцев и обсуждают игроков "Рапида" (австрийская футбольная команда). На каждого заходящего в парилку смотрят несколько вопросительно: ну и долго ли он (она) выдержит? Люди обоих полов заходят сюда в стиле a la Адам и Ева. Права приходят с ответственностью… Воспитанным на пуританских ценностях американцам и англичанам это претит, а русским даже нравится. На эту тему есть масса весёлых историй. Преступлений на сексуальной почве в Центральной Европе несравнимо меньше, чем в Америке и Великобритании.

В Австрии, в отличие от Северной Америки, где на улице даже за баночку пива могут просто арестовать, хоть бутылку шнапса на улице открывай, но делающий это будет явно не австриец. И единственные пьяные в Вене, которых я увидел одним жарким июльским вечером, были молодые американские ребята, которые наконец-то не должны были прятать пиво в бумажные пакеты.

Выйдя из бани, набравшись здоровья, осознаёшь, что с Веной никогда не хочется расставаться, вне зависимости от того, как далеко от неё собрал-

ся ехать. Это город, который я для профилактики душевного и физического состояния советую посетить каждому туристу, приезжающему в Европу. И уже абсолютно точно, тот, кто не побывал в Вене, Австрии не увидел.

Австрийская идиллия и российская действительность

Из Вены солнечным июльским вечером я выехал на недельный семинар в Нижнюю Австрию, в маленький городок Айхграбен. Там мы жили в доме с видом на монастырь, расположенный на холмах, частично окружённый дубовой рощей. Если встать на самый высокий холм в окрестностях Айхграбена, можно часами наслаждаться этой идиллией. То тут, то там видны фруктовые сады и виноградники, мирно колышется трава на лугу, неторопливо по дороге ползёт трактор, а потом вдруг останавливается, и крестьянин начинает, умеренно жестикулируя, о чём-то говорить с проходящей мимо знакомой супружеской четой. Куда им торопиться: прекрасная пенсия, щедрые государственные субсидии для фермеров. В местных дубовых лесах водятся полосатые кабаны, которые стаями бегают в поисках желудей и абсолютно не боятся человека. Они наслаждаются жизнью, и показались мне даже какими-то вежливыми - никогда не перебегут дорогу, не остановившись перед пешеходной тропинкой. Рощи, самые небольшие, здесь насыщены жизнью. Когда я захожу в леса Австрии, мне почему-то кажется, что все животные и птицы так и хотят вас поприветствовать.

Я так долго любовался местными красотами, что забыл об очень ограниченных часах работы австрийских магазинов и побежал за продуктами. Была суббота, без пятнадцати двенадцать дня, и продавщицы уже собирались уходить до понедельника.

- Быстрее, быстрее, - добродушно, но с некоторым укором говорила одна из них.

- Они всё время ждут закрытия и под конец приходят, - вторила ей вторая.

- Закрытия не ждал, просто забыл о том, как рано вы закрываетесь, - с иронией сказал я.

- Я думаю, вы забыли о том, что мы тоже имеем право на выходные, - сказала загорелая и поджарая продавщица с накрашенными красным лаком ногтями ног и рук, в тапочках с пробковой подошвой Birkenstock за 100 евро.

- Святое! - согласился я.

Никогда не забуду, как женщина-оптик в магазине Хартлауэр заметила, что все австрийцы, которые хотели зарабатывать деньги, давно уехали за океан. А что бы делали австрийские продавцы, живи они в "демократической, рыночной" России, где с утра и часов до девяти вечера, а то и в ночь они за копейки и без всякой уверенности в пенсионных вкладах и завтрашнем дне должны были бы сидеть за кассой?

Читая воспоминания Глинки, известного славянофила и офицера времён войны с Наполеоном, поражаешься тому, что темп жизни небольших австрийских городков остался тем же, что и 200 лет назад. Глинка писал, что в городке Мельк, известном своим величественным монастырём, люди умеют радоваться жизни и часами сидеть за бокалом вина. Мельк находится рядом со столицей Нижней Австрии, Ст. Пёльтеном, тоже очень умиротворённым городом, в котором, как мне показалось, все хотят пригласить вас распробовать белого вина урожаев разных лет. Но они побаиваются людей с востока, тоже любящих вино, а ещё больше напитки покрепче, стремящихся взять от жизни всё, что она предлагает. И, наверное, не случайно "беспечные" австрийцы серьёзно задумываются над тем, стоит ли так широко открывать двери на восток. Ведь им хочется сохранить такие идиллические места, как Айхграбен, для богатых туристов. Я не случайно поставил слово "беспечные" в кавычки. Австрийцы очень чутко реагируют на вопросы о своей собственности, а также по поводу приезжающих в их регион иммигрантов или беженцев. Я никогда не забуду разговор между моим знакомым англичанином и нашими общими друзьями из Айхграбена, пригласившими нас в гости.

- Какое всё же чудное место Нижняя Австрия, я вообще подумываю в будущем сюда переехать, - сказал Дэвид.

- Но в Англии тоже масса красивых мест, - с улыбкой, мягко, но с намёком заметил Петер, наш знакомый, нарезая сыр.

Австрийцы с иностранцами готовы идиллией делиться только временно, даже с англичанами…

Земля Штирия, ставшая самостоятельным герцогством в 1180 году, считается краем грибов (в основном лисичек, Eierschwamme) и тыквенного масла. Я бы к этому ещё добавил - это самая большая и самая австрийская из всех земель страны. В Штирии можно встретить все ландшафты, встречающиеся в Австрии. Здесь и высокогорный и всегда немного прохладный Шлад-минг, и лесной Мюрццушлаг, на реке Мур, где Брамс написал свою Четвёртую симфонию. Наконец, на самом юге Штирии можно насладиться почти средиземноморским климатом Ляйбница и Бад Радкесбурга. В какой бы из этих городов вы ни приехали, вам везде предложат блюда из лисичек, а в салат капнут тыквенного масла. Вообще вкусовые качества местных блюд усиливаются из-за гостеприимства штирийцев.

Так получилось, что в Штирии я проработал в общей сложности три месяца, за время которых мне удалось по-настоящему насладиться этим уютным уголком Европы. В Шладминге я работал два года назад, и сейчас, приехав в этот городок на недельный семинар, как и раньше, я вновь поразился непосредственностью местных жителей. Идя по улицам Шладминга, то и дело невольно отвечаешь на приветствия прохожих, в любое время года одетых в дорогие свитера и грубошерстные пиджаки с костяными или кожаными пуговицами под названием Lodenjake. Если вы пойдёте в сторону центра городка мимо ратуши, прячущейся в тени мощных деревьев, вам откроется мир дорогих бутиков. Цены здесь ниже швейцарских или московских, и это при зарплатах во много раз более высоких, чем в нашей стране.

За время работы учителем в нескольких школах Тироля, а затем и в гимназии Шладминга я убедился в том, что дети в альпийских городках Австрии, как правило, несколько более расслабленные и даже шкодливые, нежели на востоке и юго-востоке страны. Я задал вопрос о причине этого директору местной гимназии.

Господин Вайгль сказал мне, что моё наблюдение очень точно:

- Всё дело в том, что практически у всех владельцев домов, в том же Шладминге, круглый год живут постояльцы. Родители заняты работой, бизнесом и уходом за туристами. Дети же часто предоставлены сами себе, а то и в прямом смысле воспитываются постояльцами.

Местные дети, по словам господина Вайгля, в основном мечтают о карьере лыжных инструкторов или проводников в горах. Редко когда в этих местах встретишь академически ориентированных подростков.

Несмотря на требования депутатов австрийского парламента отнять у Ар-ни (прозвище Арнольда Шварценеггера) его австрийское гражданство, в самом дорогом магазине горного снаряжения в Шладминге по всем стенам расклеены фото, на которых изображён "вечный Терминатор" с продавцами магазина. Походно-лыжное население горной части Австрии очень мало интересуется политикой. Пока к ним приезжают состоятельные туристы, оставляют деньги в их магазинах, гостиницах, пансионах и ресторанах, а их городки пока не заполонили беженцы из бедных стран, им всё равно, кто, где и как высказался по поводу прав человека, абортов или войны в Ираке. Ну а уж если сам Арни решил у них купить горные ботинки на все сезоны, так пусть он хоть сто смертных приговоров подпишет, они будут ему рады.

Совсем недалеко от Шладминга, в Айгене-ин-Эннстале, совсем крохотном городишке с изумрудными лугами, у меня возникло ощущение, что эта сказочная природа расслабляет, местный свежий воздух опьяняет, особенно утром и вечером, но в то же время в этом окружении чувствуется прилив сил и мыслей. Горная природа вдохновляла многих писателей и художников. Природная красота запада Штирии подчёркнута безукоризненной чистотой.

Здесь, среди альпийских красот, я вспомнил слова одного известного российского режиссёра, когда он давал интервью в одном из швейцарских курортных городков:

- Вот смотрю я вокруг на эти луга, на эту чистоту и порядок. Но ведь нам этого не надо, это ведь для нас очень мелочно. Мы мыслим и живём шире…

А может быть, именно массовое появление в России таких уютных, пригодных для нормальной, здоровой жизни городков и помогло бы поднять российскую глубинку и преобразовать лик России?

А пока наша реальность малообнадёживающая. Квадратный метр новой квартиры (нередко сомнительного качества) в средней полосе России стоит

не менее 26 тысяч рублей. "Влезть в ипотеку" по официальным доходам может не более 20 процентов населения страны, тогда как в Австрии и Германии ипотека - это обычное дело. Никто, за исключением процентов пяти всего населения, не в состоянии сразу выложить всю сумму за дом или квартиру. Ну а уж платить деньги за жильё, пока дом не сдан - это для европейца уже просто "русский экстрим".

Как российскому парню устроиться, как найти себя, если профессионально-техническое образование разрушено практически полностью, а вузы становятся менее и менее доступными. Вот и идут после армии ребята в охрану, такси и прочий "сервис", а девушки размещают свои фото на сайтах невест для неудачников из стран Запада. При этом они не догадываются, что галантные герры, мистеры и месье не горят желанием одаривать их золотом и мехами. Для рачительного бюргера, каким бы он ни был богатым, разумно и допустимо потратить деньги либо на новую машину, либо на дорогую поездку, либо на золото. Ну не тянут они всё сразу. А одновременно одарить даму сердца золотом, мехами и поездкой на Ривьеру может только горячий русский парень, "срубивший бабок" и не особо думающий о завтрашнем дне.

Вузы России переводят по американскому образцу на двухступенчатую систему, опять-таки в угоду Западу, другими словами, чтобы выпускникам было затем проще устроиться на Западе. Нельзя, конечно, сказать, что переход на эту систему происходит только в России и только в России вызывает массу дискуссий. В Германии имеет место аналогичный процесс, с одной только разницей: в России всё делается грубее, а главное: доходы студентов и их семей и их способность "потянуть" или "не потянуть" мало кого из российских чиновников интересуют. Молодым людям нужны десятки тысяч рублей для оплаты учёбы.

Я никогда не забуду, как запротестовали немецкие студенты из-за введения в земле Баден-Вюртемберг платы за семестр в размере 593.60 евро (20458.50 руб.). Американский студент, приехавший в Гейдельбергский университет на семестр, не понимал, что к чему, когда вечером площадь заполонили студенты и начали акцию протеста:

- Лучше бы учились в это время, а они бьют в барабаны. Они должны платить копейки по сравнению с нами! Ну не съездят они на каникулах в Грецию или в Хорватию, ничего с ними не случится - зато будут образование больше ценить. Мы по сравнению с европейцами никуда не ездим, работаем на двух-трёх работах. Нам приходится платить десятки тысяч долларов за учёбу, мы погрязаем в долгах, но не стонем.

Действительно, степень жизненного комфорта и количество бесплатных высококачественных услуг в Германии и Австрии до сих пор поражают не только россиян, но и англичан и американцев.

Послужить положенные законом полгода в австрийской армии - не сказать, чтобы было престижно, просто этот отрезок жизненного пути рассматривается молодыми людьми как военно-спортивный отдых от школы. Немецкие и австрийские офицеры похожи на научных сотрудников, серьёзно занимающихся спортом. Вечерами солдаты спокойно попивают любимый "Гёссер", если они, конечно, не провинились в течение дня. Каждые выходные австрийский солдат-срочник проводит дома. Здесь ни от кого не требуют "быть или становиться мужчиной". Те, кому это надо, прекрасно справятся с этой задачей, причём без напоминаний, драк и унижений. С австрийским спецназом и горными спасателями даже сегодня мало кто сравнится не только в Европе, но и в мире. Традиции "горных стрелков" живы и поныне. Это настоящие профессионалы. Попасть на учёбу по специализации "спасатель" хотят практически все австрийские ребята из альпийских районов. Но попадают туда единицы.

Так же, как Пётр Великий резал залитые гусиным жиром рукава боярских кафтанов и нечесаные бороды, так и в наше время в российской армии можно вырезать "дедовщину". Для этого офицерам надо, с одной стороны, очень существенно поднять жалование, но с другой стороны, - сократив офицерский состав, требовать с оставшихся в армии профессиональных военных полной отдачи. Создать достойные условия службы и жизни для военных абсолютно точно мог бы помочь именно пресловутый Стабилизационный фонд.

В то же время наёмная армия - это не выход для России. Деятели из СПС навязывают россиянам мысли о профессиональной армии, поскольку они

рассматривают солдат, как охранников (security) для нефтяных компаний. В России военная служба, как и в германских странах, всегда была традицией.

В Чехии и Венгрии больше нет призывной системы. А почему? Ответ очевиден: Америке и НАТО для очередных авантюр от этих стран нужны лишь наёмники.

Главным национальным проектом в России должно стать воспитание уважения россиян к россиянам. Один умный американец в далёком 1992 году сказал мне: "Russians should start respecting and loving other Russians". Я думаю, эта фраза в переводе не нуждается. Вспоминается мне, как перед приездом важной персоны в Академгородок стражи порядка разгоняли торговцев на Морском проспекте.

- Я кому сказал, резвее двигайтесь, - проревел дюжий милиционер старикам, торговавшим свёклой и картошкой.

Люди, боясь последствий, спешно начали собираться. Такова вся суть отношений россиян с властью. Высшие чиновники, люди с устойчиво высоким положением, иностранцы из благополучных стран "золотого миллиарда" охраняются от безобидных, простых людей.

В России очень выгодно быть американцем или западным европейцем - для них здесь созданы все условия, а главное - подобострастное преклонение. Пусть не к американцам, мода на которых прошла (выдохлась жвачка), но европейца побоятся и пальцем тронуть. На ум приходит произошедшая в апреле прошлого года "дипломатическая потасовка". Клерк немецкого консульства в Новосибирске без причины побил русского парня, находясь с ним в одной компании. Парень не был уверен, что российский закон будет на его стороне, если он, в свою очередь, побьёт немца, поэтому активно не оборонялся. Но ещё страшнее то, что многие российские граждане в этом конфликте заняли сторону немецкого клерка. Я сам был сильно этим удивлён, прочитав комментарии в интернете. В результате дело на этого "немецкого обидчика" было приостановлено, ну как же - дипломатическая неприкосновенность! Зато сколько проблем в 2004 году доставили российскому посольству в Канаде канадские власти, когда российские дипломаты наловили больше рыбы, чем было положено: 56 рыбин вместо 10! Россиян оштрафовали без всяких разговоров.

С пренебрежительным отношением к своей личности россиянин в царское, советское и постсоветское времена сталкивался и сталкивается повсеместно. Как только русскому крестьянину удавалось расправить плечи - тут же его начинали унижать, раскулачивать, уничтожать его сбережения и добро всевозможными реформами. Немецкий рабочий уже в кайзеровской Германии мог рассчитывать на пенсию, на медобслуживание, его детям до 16 лет полагалось посещать школу. У российского же рабочего действительно, кроме цепей, ничего не было до революции, но нет и сейчас. ПТУ уничтожили, вымирают мастера своего дела. Российскому рабочему трудно достойно заработать своими навыками. К профессиям учителя и врача только что не насмешливое отношение - мол, кто за копейки работать будет. И что усвоит российский ученик от учителя, раздражённого на свой нищенский заработок, что он напишет в своей общей тетради с обложкой, прославляющей US Army and Navy?

Совсем недавно я разговаривал с одной знакомой, историком по образованию, о том, почему бы России не взять на вооружение опыт западноевропейских стран или Канады (так называемых "социальных государств") при проведении реформ в армии, жилищно-коммунальной сфере, при восстановлении инфраструктуры и здравоохранения. Она сильно удивила меня своим ответом:

- Попытка сделать Австрию или Бельгию из России, может, и принесёт какую-то степень комфорта россиянам, но и окончательно убьёт русскую душу!…

- Но ведь государство не может считаться цивилизованным, если в нём могут выжить только сильные. Самый слабый в цивилизованном государстве является самым его важным гражданином - это сказал не я, это говорил Улоф Пальме.

- Всё это для западноевропейского потребления. В России пока не созданы условия для достойной жизни слабых граждан. Нам надо пройти ещё очень большой путь, чтобы у нас уважали и ценили всех членов общества…

Другими словами, предлагается снова "потерпеть"…

Да, Запад жесток, чего стоит одна инквизиция или крестовые походы, как средневековые, так и современные, на Белград и Багдад. Но бессмысленные проявления жестокости российских властей к простым россиянам на протяжении всей прежней истории России просто потрясают.

А что сейчас? - Вырастают элитные дома, разбитые дороги России заполняют новейшие иномарки, но количество беспризорников и нищих неуклонно растёт. Всё чаще и чаще слышно от окружающих о том, что "русский работник ленивый и никчёмный" или что "без дедовщины с русским солдатом нельзя". При этом, как правило, те же люди любят песни типа "Почему так в России берёзы шумят" или "Москва, звонят колокола". Откуда такое противоречие? Что случилось с населением страны, давшей миру Достоевского с его размышлениями о совести? А может, Даллесу и его "подельникам" удалось разложить и уничтожить "самый непокорный в мире народ"? Очень не хочется в это верить.

Пора прекратить самоуничижительные и неумные рассуждения о том, что "ну это у них там порядок в крови, а у нас вооще…", и без палки, "дяди" и постоянных упрёков в адрес правительства начать даже элементарно убирать за собой и учиться жить в обществе, а главное при этом, в первую очередь, уважая своих граждан, свою землю, своё государство… Ведь уму непостижимо то, во что превратились берега наших водоёмов, я уже не говорю про улицы. Европейцы и американцы могут устроить бардак на средиземноморском курорте, но дсзма они чтят свои правила и законы.

Наши граждане правила не любят ни дома, ни за границей. Однажды в Шпайре (город на Рейне в Рейнланд-Пфальце) я сидел на площади и наслаждался потрясающим тёплым октябрьским днём. Даже в центре города было так тихо, что было слышно падающие листья. И вдруг на площадь, как ордынский всадник, ворвался "БМВ" с включённой на всю катушку песней "А у реки, а у реки, а у реки…". Когда эта песня сменилась на "Пусть тебе приснятся пальмы Де Майорка", вдруг появилась полицейская машина, и из неё, как кузнечики, в своих зелёно-жёлтых формах повыпрыгивали полицейские, музыка затихла, а из "БМВ" вылезли два любителя вольной жизни, которых местные стражи порядка терзали около получаса. Сидящие вокруг немцы были довольны, одним словом, как у Маяковского: "Моя милиция меня бережёт". Я вполне понимаю раздражение вольных славян и российских немцев, сталкивающихся с многочисленными ограничениями, законами и правилами, но тут же напомнил бы им об исписанных российских подъездах, лифтах с выжженными кнопками, а также о бессилии соседей, когда в час ночи врубают музыку в панельном доме.

Общаясь с людьми в германских странах, завидую их отношению к своим согражданам, своим солдатам, своим детям, своим туристам. Скандал в Германии в октябре 2006 года, когда были найдены фото, на которых бунде-сверовцы позировали с "останками афганцев", вызвал бурю искреннего негодования только у небольшой части интеллигенции, неискреннего и явно показного негодования в Бундестаге, а большая часть населения вообще не поняла, что к чему. По мнению среднестатистического немца, ребята находились вдали от дома, в условиях пустыни и вполне могли вести себя не совсем адекватно. А в России судят офицера Ульмана. Честного российского немца, не покинувшего Родину и защищавшего её, пытаются посадить за то, что он выполнял приказ.

Канадский пограничник как-то сказал мне в разговоре совершенно открыто, что у него подход к гражданам Канады и жителям из третьих стран с эмигрантской визой изначально различный. С гражданами надо соблюдать "все эти формальности по правам человека". А ведь Канада - страна эмигрантов, но всё равно предпочтение отдаётся именно своим гражданам.

Когда вы позвоните в немецкое консульство в Канаде, вас вначале обдаст холодком на английском языке голос служащего этого учреждения, но если в ответ он услышит немецкую речь, то даже по телефону вы почувствуете расположение к себе. Уважать россиян жители других стран начнут тогда, когда почувствуют взаимоуважение между гражданами в самой России. А пока глупо обижаться на эстонских радикалов и прочих шариковых из ближнего и не очень ближнего зарубежья, когда свои же, отечественные шариковы стремятся снять знак серпа и молота со Знамени Победы. Подобные действия я считаю просто пошлыми.

Горный воздух уносил мои мысли всё дальше и дальше в Россию, в историю нашей великой и многострадальной страны. Вдруг зазвонил сотовый телефон, и мои приятели предложили мне на субботу поехать в столицу Шти-рии - Грац. Я сразу же согласился. Ведь интересно посмотреть город, который в 2003 году носил статус Культурной столицы Европы.

Благоухающий весной и знойный летом почти балканский город Грац поражает своим гостеприимством и теплотой. Вместе с Айзенштадтом и Веной я бы включил столицу Штирии в тройку австрийских городов, куда при малейшей возможности следует приезжать, чтобы получать отнюдь не повсеместное ощущение радости за нашу планету.

Когда поднимаешься к самому высокому месту в Граце, на гору Шлос-сберг (высота 470 метров), к известной Часовой башне и смотришь на мощнейшие стены и укрепления, которые строились для защиты от турок-осман, возникает ощущение, что пышная растительность, старина, чистота, комфорт, счастливые люди вокруг и знакомые запахи кофе и марципана - всё это как будто напоминает о вашем присутствии на празднике жизни.

Загорелые от солнца, а не от солярия, круглолицые, но остроносые шти-рийки в лёгких тапочках и гораздо более изысканной одежде, чем немки, идут либо с колясками, из которых высовываются альпийские крепыши, либо с корзинками со свежими продуктами, из которых они могут приготовить и суп с клёцками, и говядину по-венски, ну и, конечно же, штирийские лисички с картошкой. От одного вида этих продуктов ваш мозг начинает работать в гастрономическом направлении, если вы хоть раз пробовали блюда южноавстрийской кухни.

Детвора беззаботно идёт по улицам, жуя булочки с салями или просто копчёные колбаски кабаносси. Дети в Австрии пьют гораздо меньше кока-колы, чем в Германии, они пьют обыкновенную воду. В обед австрийские школьники должны обязательно съесть горячее и притом обязательно за столом. В случае, если родители узнают о нарушении этого правила, их возмущение будет не меньше, чем если бы стало известно о неудовлетворительном преподавании в гимназии. Дети галдят, но ласкающий ухо диалект с переливами гасит децибелы создаваемого ими шума.

Грацу уже почти 900 лет. Несмотря на войны и осады, столица Штирии прекрасно сохранилась, а следы от пушечных ядер на крепостных стенах сегодня даже придают ей некоторый шарм. Если пройти по улицам Граца, то тут, то там можно найти уютные внутренние дворики с чинно бродящими по ним откормленными котами, с домами, окна которых заставлены красиво цветущей геранью.

Идя по романтической улице Хофгассе, вы можете зайти и побаловать себя штирийской выпечкой в знаменитой пекарне Эдеггер-Такс, которая в своё время обслуживала Габсбургов. Можно долго любоваться её резным порталом, в котором, как кажется, запечатлены все добродетели Австрии.

Бурная Мура, по берегам которой встречаешь памятники полководцам и разным знаменитостям, жившим или родившимся в Граце, очень мудро поделила столицу Штирии на две части. Эти памятники мне показались почему-то теплее и домашнее, чем памятники знаменитостям в суровой Германии.

В 2002 году в августе я был в Штирии как раз тогда, когда Мура вышла из берегов. Дожди лили не переставая. Многие районы в Австрии, Чехии, Саксонии и в Баварии стали жертвами наводнений. С каким отчаяньем голосили местные жители! Когда я смотрел репортажи о наводнении в Центральной Европе, мне вспомнился один из репортажей телеканала "Россия" во время наводнений на Лене. Сибирский мужик спокойно курил самокрутку, сидя на ветхой крыше на пару с кошкой. Он спокойно сказал корреспонденту:

- Да выкрутимся как-нибудь.

В Европе про наводнение на Лене можно было узнать только из интернета. Вы спросите, почему Европу должно волновать наводнение на Лене? Да, вы, возможно, правы. Но по свидетельствам моих знакомых, наводнения в Европе, тогда, в 2002 году, показывались по российским каналам с гораздо большей озабоченностью и трагизмом, чем наводнение на Лене.

Идиллия не для всех

Вернувшись из Граца в Айген-ин-Эннсталь, я сразу же поехал в город Книттельфельд в центральной Штирии, где должен был провести серию заня-

тий по техническому переводу с немецкого на английский язык. Книттель-фельд во время войны был практически полностью разрушен. Это становится сразу ясно по относительной новизне большинства его зданий. Нас, трёх участников рабочего семинара, с любезными улыбками приняла чета пенсионного возраста, содержащая пансион.

Дом площадью не менее 350 кв. метров поражал своей безупречностью. При его осмотре у меня возникло впечатление, что строили его с полной уверенностью в том, что бомбардировок Книттельфельде больше никогда не будет. По утрам пузатый розовощёкий бюргер Петер, с хитрющими глазами, спускался в столовую и пытался нас развлекать пустыми беседами и рассказами о своей благотворительности, пока мы завтракали. Кроме всего прочего, он пытался выведать о нас как можно больше информации: где родились, кто родители, были ли мы до этого в Австрии или нет. В первое же утро Петер принёс листки прибытия, которые должны сдаваться в полицию. На этой процедуре следует остановиться особо.

Система регистрации в Германии и Австрии - это целая эпопея. Я даже не буду касаться граждан некоторых стран, например, бывшего СССР (кроме Прибалтики), которым необходимо пройти серию унижений, прежде чем они получат визу любого из государств Западного мира (Германия и Австрия здесь не исключение). Если вам нужна виза, например, в Германию, но вы не гражданин этой страны и приехали в неё учиться или работать, то вам следует прийти в полицию или в Ordnungsamt (ОВИР) по месту жительства. Причём медлить с этим не стоит, поскольку в один прекрасный день на пороге вашего пристанища могут появиться двое мужчин-полицейских (это в лучшем случае) или блюстители порядка женского пола, которые значительно суровее и бесцеремоннее, чем мужчины. Не стоит уповать на либеральность полицейских только потому, что у них маленькие серёжки в ушах, а иногда и в носу блестящие крохотные кнопочки. Их либеральность и кажущийся расслабленный инфантилизм предназначены только для общения с коренными жителями своих стран.

Новичка в подъезде или во дворе всегда заметят пенсионеры, которым по причине ещё работающего вовсю производства и щедрой уплаты налогов, нечем заняться. Никому из них и в голову не взбредёт пойти работать вахтёром. Поэтому, если ещё не отметились, хотя бы не врубайте музыку по ночам и не дебоширьте. Накапало с вашей машины масло на асфальт - благообразная старушка запишет номер машины и сообщит куда следует, в 1930-е и 1940-е её сумели натренировать, чтобы она оставалась бдительной до конца своих дней. На вас обратят внимание, в горе вы или в радости. И дай Бог, чтобы это внимание не превратило последнее в первое…

Анкеты для получения регистрации полны вопросов, за которые в идеале в соответствии с пресловутыми "правами человека" чиновников или составителей анкет могли бы просто привлечь к ответственности именно за нарушение этих прав: спрашивается всё, вплоть до религиозной принадлежности, детально выясняется то, где, когда ты жил, где твоя жена, где твои родители. Если вы приехали на короткий срок, представитель принимающей вас стороны сдаёт в полицию или в Ordnungsamt листки прибытия, если же вы приехали надолго, то регистрируетесь "по полной", и вам в паспорт вклеивают вид на жительство. Надо сказать, вклейка эта очень красивая.

Раздав нам листки прибытия, Петер сказал:

- Это делается для вашей же безопасности.

Ну, прямо можно было прослезиться от его заботы! Его ухоженная, правильная, более воспитанная, чем он, жена каждое утро подметала уже вылизанный двор. На второй день нашего пребывания после работы нас пригласили на ужин. Беседы снова носили выпытывающий характер со стороны хозяина. Выпытывание, любопытство - ещё одна из характерных черт жителей германских стран. Бюргер в Книттельфельде пытался выяснить мою подноготную и то, где же я так овладел южными диалектами. Штирийское пиво Zipfer в этом случае было кстати - оно чуть добавляет чувства усталости, но и снимает раздражение…

В первый же день нашего пребывания в Книттельфельде Петер предложил нам воспользоваться его компьютером для выхода в интернет. Я обрадовался этой возможности, поскольку на работе не было ни одной свободной минуты, а до ближайшего интернет-кафе ноги под конец дня уже не несли.

Причём Петер добавил, что сидеть за его компьютером можно хоть полчаса. Я просидел в сети минут двадцать, но физиономия "мецената" за это время успела изрядно вытянуться и обозлиться.

- Большое вам спасибо за интернет, - ничего не подозревая, сказал я.

- Я щедр, но не люблю, когда этой щедростью злоупотребляют! - резко ответил он. Потом он ещё раз "пропел" о щедрости жителей своего городка и о том, что русские в 1945 году считали за счастье быть размещёнными в голодном и разрушенном Книттельфельде, поскольку их здесь очень радушно принимали. "А кто кого кормил тогда в сорок пятом?" - подумал я. После меня интернетом в этом "гостеприимном" пансионе пользоваться никто не рискнул.

Провожали нас с большой радостью и даже подарили каждому по бутылке вина, которое, по их словам, было самым удачным за последние пять лет. Через неделю я увидел вино этой же марки в продуктовом магазине. Оно стоило… 1 евро.

Петер - тот самый "средний европеец", о котором нас предупреждает философ Леонтьев^1. Хотя, может быть, именно о таких "образцовых гражданах" с надеждой говорил недавно один крупный российский олигарх: "Я не думаю, что когда средний класс у нас вырастет, он будет восприимчив к терминам американская угроза или ядерный удар". Сильно у них с Леонтьевым взгляды расходятся…

Австрийцы часто говорят, что в Германии другой менталитет, у немцев, мол, другой дух: дух действия, стремления, эффективности. Через некоторое время у меня возник вопрос: "А есть ли тогда вообще что-либо общее в поведенческой культуре у жителей германских стран"? Разве что культура бюргерства и избегания риска.

Что касается развития, то можно сказать так: в германских странах тип развития был испокон веков не экстенсивный, как в России, а интенсивный. То есть, прежде чем захватить новый кусок земли, из того, что имеется, надо было сделать конфетку. У немцев и австрийцев, даже при всей их внешней либеральности, на каждом шагу проявляется исступлённое стремление к уверенности в завтрашнем дне и старание не пустить к себе Auslander^2. В германских странах не существует англосаксонского понятия о privacy^3. В столовой и кафе при нехватке свободных столиков к вам могут подсесть, и ожидается, что вы не будете против. Вы приходите за информацией по книгам, терминологии или списку литературы к незнакомому профессору, он не просто спросит ваше имя, он его зафиксирует в своей аккуратненькой записной книжечке.

У западных немцев до 1990 года была национальная идея объединения Германии. У Австрии после войны импульс и сама стратегия существования государства основывалась на австрийском нейтралитете, неучастии в различных блоках и в сборе денег с различных международных организаций, базирующихся в Вене. В Германии импульс окончательно выдохся после объеди-

1 Леонтьев К. Н. Византизм и славянство; Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения; Чем и как либерализм наш вреден?; письма к В. С. Соловьеву // Избр., М., 1993.

2 Auslander (нем.) - это не просто безобидный перевод слова "иностранец". Auslander - это в первую очередь негерманский и не англосаксонский бедный иностранец. Иностранцы в германских странах подразделяются на типы по степени их предпочтительности. Если ты белый западный христианин (желательно северно-европейского происхождения) с пятизначным счётом в банке и приехал тратить деньги в Германии на две недели, ты не увидишь истинного отношения среднего немца к бедному и обездоленному иностранцу, коже которого и солярий не нужен, чтобы стать смуглой. Конечно, исключения есть - в автобусе какой-нибудь хиповато-ле-вый молодой немец может увлечённо обсуждать с негром историю джаза и ужасное положение негров в Америке. Но этот немецкий хиппи пока не боится за рабочее место, пенсию и завтрашний день.

3 Privacy (англ.) - важное понятие с точки зрения культуры и жизненной философии в англо-саксонском обществе. Переводится на русский язык как уединение или уединённость, но этот перевод не передаёт глубины значения этого слова. Англо-сак-сы любят иметь "личное пространство", вторжение в которое может довести и до суда. Заглянуть через плечо человека, который пишет письмо, допоздна засидеться у знакомых, позвонить не близкому знакомому и застать его за ужином в День Благодарения, быть слишком любопытным о происхождении человека или о его финансовом положении - это далеко не полный табу-список для тех, кто бы хотел достичь чего-либо в странах англо-саксонского мира.

нения, а у Австрии сильно ослаб после вступления в ЕС. Канцелярские "права человека" и экология - это уже европейские ценности.

Следующие две недели мне удалось провести в лесном краю, недалеко от городка Мюрццушлага, в котором я выполнял работу по одному переводческому проекту. По приезде я шёл по улице и увидел дом-музей Брамса. Зашёл в вестибюль, и смотрительница музея сразу же принялась уговаривать меня присоединиться к группе:

- Ну, зайдите, ведь очень интересно, - просила она без тени тевтонской гордости. Вообще, должен сказать, что австрийцы - в массе своей замечательные люди. Это тёплая нация. У них нет присущего северным немцам чувства превосходства. Они не любят эмигрантов, но скорее из-за стремления сохранить свой уют и порядок, а не по причине каких-то расово-биологичес-ких предрассудков. Австрийцы музыкальны, у них прекрасный вкус, они любят детей, тогда как для большинства современных немцев дети - это шум и проблемы.

Небольшая усадьба, в которой мне посчастливилось жить в городе Брамса, была похожа на избушку из сказок братьев Гримм. Это был уютный тёмный сруб с альпийской покатой крышей. Причём на фоне тёмного дерева особо ярко смотрелась герань на окнах. Хозяйку звали фрау Хютль. Эта замечательная старушка, в прошлом учительница музыки, сказала, что была неравнодушна к одному из советских офицеров, который до войны преподавал в консерватории:

- Их рота вдруг исчезла. А на смену им пришли другие, тоже приятные люди, но среди них уже не было музыкантов. Зато новый офицер блестяще говорил на трёх языках и рисовал. А мой отец потерял ногу выше колена под Вязьмой. Но он знал, что это всё из-за рождённого в Верхней Австрии маразматика Шикльгрубера, которого следовало вовремя принять в художественное училище.

Её дядя был активистом из коммунистов и прямо с фронта попал в концлагерь. Оттуда возврата не было. Фрау Хютль часто говорила, что её внук, которого назвали Сева в честь советского офицера, очень хочет изучать русский.

Австрийские старушки… до чего же это в целом добропорядочные создания! Вот подходит, бывает, на остановку автобуса ухоженная фрау лет семидесяти, одетая в нарядный Dirndl (баварское и австрийское национальное летнее платье), и вдруг видит фантик на скамейке. Мимика её лица последовательно проходит все стадии от искреннего недоумения до недовольства и, наконец, понимания, что фантик не первый и не последний.

Я как-то подошёл на остановку в Граце и сел рядом с пожилым голландцем, сетующим на то, что кругом турецкая еда и фаст-фуд, что негде поесть немецкой или австрийской еды. На это молодой парень заметил, что австрийской еды он и у своей бабушки поесть может, а пиццу и chicken McNuggets ничто не заменит! Я уверен, что бабушку этого парня возмущает господство пиццы не меньше, чем голландца.

А вот русских фаст-фудом никак, а тем более в Европе, не удивишь. Сегодня некоторые из них даже в дорогих европейских ресторанах оставляют самые щедрые чаевые, особенно в Мюнхене. Они покупают самые дорогие сувениры. Но если глубоко вдуматься - это же антинародная микроэкономика. Никогда не забуду, как под Рождество в центре Граца одна толстая русская дама, вся усыпанная золотом, набрала сувениров на 1500 евро. Потом она добавила своим попутчикам:

- Паразиты, давно бы могли уже русский язык выучить.

Она только тыкала пальцами, а готовые заработать австрийцы носились вокруг, как ошалелые. Таких визитёров они любят, и знания языка от них не требуют, у таких посетителей полицейские и паспорт на вокзале не проверят. Они потратят деньги и уедут.

Возникает вопрос: а выгодно ли это Европе в долгосрочном плане? Пока Россия и страны бывшего СССР дотируют и субсидируют австрийские, немецкие и даже словенские компании, занимающиеся производством бытовой техники, продуктов питания и лекарств, не следует ожидать кардинальных перемен в отношении российской власти к местному производителю. В немецких магазинах я видел пока из российских товаров только водку "Русский Стандарт". Нет даже сладостей - а уж "Коркунов" ничем не хуже европейско-

го шоколада. Зато в разных городах Германии и Австрии встречаешь магазины со старинными настоящими позолоченными иконами… Каким образом их удалось вывезти? Ну, тут вопрос к таможне РФ, а точнее, к эффективности чисток, проводимых в её рядах.

Развитие производства в России заставило бы и европейцев пошевелиться. Это могло бы дать своего рода новый импульс Европе.

Героическими усилиями жителей Северной Евразии завоёвывается безбедное и безопасное существование среднего класса и рабочих в Западной Европе, да и вообще в странах Запада. Пока на Россию и Северную Евразию в целом западные европейцы смотрят исключительно как на рынок сбыта и просто на территорию. Им важно, чтобы там жили люди, которые будут готовы покупать всё - от кофемолки Miele до самых дорогих "мерседесов", потеряв голову от большой зарплаты в добывающей отрасли. И если всё тщательно просчитать в реальных цифрах, то ещё не понятно, кто в действительности покупает газ по заниженным ценам: Украина и Белоруссия или же это страны ЕС. Я вот что имею в виду. Китайское барахло традиционно считается низкосортным ширпотребом, как бы кто ни пытался доказать, что "сейчас китайцы уже научились производить качественную продукцию". А европейская одежда, оборудование и машины - это престиж. На европейские товары россияне с высокими и средними доходами тратят уйму денег. И хотя платят европейцы за газ по мировым ценам, деньги их рабочим всё равно вернутся: не от олигарха, так от пожилого или больного человека из России или Украины, зависящего от продукции "Берлин Хеми".

Вплоть до 1991 года СССР закупал в Штирии (в небольшом городе Кинд-берг) стальные трубы для нефтепроводов. И, как сказал один житель Кинд-берга, "платили русские щедро и всегда вперёд". И сейчас платят, правда с новой спецификой, не так организованно-ритмично, но платят и платить будут, пока на российских просторах не начнут производить аналогичные трубы, а главное, пока Россия полностью зависит от самой "трубы".

В Бруке-на-Муре в центральной Штирии я стал свидетелем того, как местный работодатель издевался над одним югославским рабочим, который то тачку не так катил, то цемент не так замешивал и так далее. Увидев меня, сидящего на лавочке, он извинился за шум и начал мерзко улыбаться. Я демонстративно даже не кивнул ему. А по воспоминаниям одного моего друга из Львова, ещё в конце 1980-х годов работавшего в австрийской строительной компании, рабочих, как солдат, каждое утро выстраивали в шеренгу, и обращение с ними не укладывалось в пресловутые понятия о правах человека.

Вы скажете, что я противоречу сам себе - то расхваливал австрийцев, а сейчас ругаю. Да Господь с вами! Австрийцы прекрасные люди, но и с ними нужно себя уметь поставить. Поставишь себя как представитель полуколониальной территории, и будут с тобой соответственно обращаться.

Из города Моцарта - в край озёр

Кто чтит и знает Моцарта больше, чем жители Северной Евразии? Этот вопрос пришёл мне как-то в голову, когда один очень приятный американский профессор совершенно серьёзно, с грустью в глазах сказал в разговоре о системах образования в Европе и Северной Америке:

- Для большинства молодых американцев, особенно из центральных и южных штатов, что Моцарт, что доктор Живаго. Дай Бог, если они вообще знают, что и то и другое имя относится к культуре европейского континента. Не судите о тех счастливчиках из США, которых вы встречаете в европейских университетах. Англосаксонский, атлантический мир рассматривает классическую европейскую культуру как нечто, что должно быть доступно исключительно для избранных. Доходит до того, что при любом удобном случае нам напоминают о том, что Лора Буш, жена Джорджа-младшего, читала Достоевского.

Но даже сильные мира сего, мягко говоря, разочаровывают иногда жителей континентальной Европы. Как мне рассказал один англичанин, который преподаёт в университете Гейдельберга, когда английская королева приехала в Германию и её спросили, что бы она хотела в первую очередь посмотреть, она с ходу заявила, что ей не терпится посмотреть Марбах. В Баден-Вюртем-берге есть два Марбаха. Причём в одном из них располагается конный завод,

а в другом - государственный музей Шиллера. Немцы, только услышав слово "Марбах", уже были в восторге от культуры королевы. И какой из Марба-хов, вы думаете, она хотела посмотреть - "коннозаводский"…

Очень не хочется думать о закате Серебряного века, когда идёшь по прекрасному Зальцбургу и понимаешь, что здесь творил великий Моцарт. То и дело физиономия Гарри Поттера на ранце и носочках у мимо идущего школьника или "герои рэпа" с растопыренными пальцами, мутными глазами смотрящие на прохожих с городских афиш, напоминают о вытеснении духа "Волшебной флейты". Надежду на сохранение классической культуры Европы вселяют имена музыкантов и оперных певцов, среди которых, кстати, то и дело видишь имена исполнителей из России: Анны Нетребко, Дмитрия Хворостов-ского и многих других. И это приятно, это вселяет надежду, это говорит о том, что свой импульс Россия ещё не потеряла.

Я очень люблю Вену и вообще все города Австрии, в которых мне посчастливилось пожить или которые смог посетить. Но считаю, что с точки зрения эстетики - Зальцбург самый свежий город, может быть, поэтому и самый дорогой в Австрии. Замок на горе кажется миниатюрным, стоя на мосту через реку Зальцах, поражаешься какой-то собранности города, создаётся впечатление, что его мыли и освежали в течение месяца до вашего приезда. Особенно это ощущение свежести усиливается, если раскрыть окна утром после грозы. На ещё мокрой и полируемой лучами солнца мостовой, почти как в озере, отражаются силуэты элегантных домов. Улица наполняется запахом ароматных булочек, а разносчик газет успевает о чём-то переговорить на ходу с двумя рабочими, которые неторопливо и размеренно начинают свой день.

Из Зальцбурга путь мой лежал в направлении Клагенфурта, столицы южноавстрийской озёрной земли Каринтия. Я вместе с двумя американцами должен был провести семинар по переводу с немецкого на английский старшеклассникам так называемой Waldorfschule^1. Что бы мне ни говорили о детях, посещающих эту школу, я бы сказал, что это замечательные подростки. Да, трудные молодые люди в школе этого типа не редкость, но в Waldorfschule не губится своеобразие и самовыражение детей. Преподаватели общаются с ними как с друзьями, и никто меня не убедит в том, что это плохо. У многих людей подобная система вызывает отторжение - как же так, учитель и ученик друзья?! Американцы были тоже не совсем довольны тем, что к ним автоматически не проявлялось уважения. Вообще я заметил, что именно американцы, находясь за пределами своей страны, в которой за один неверный взгляд на лицо противоположного пола и за дружеское похлопывание ребёнка по плечу можно сесть в тюрьму на несколько лет, просто "расслабляются" в континентальной Европе. Здесь они и на детей могут прикрикнуть, и громко свистнуть на центральной улице, увидев симпатичную женщину, ну а уж об алкогольно-наркотических пристрастиях молодых американцев можно писать и писать. Слава Богу, мой очерк не об этом!

Я, как и при общении с другими детьми, был настроен заработать уважение своей группы. И мне это сделать удалось. В конце каждого дня я с другим австрийским учителем Мартином и учениками шёл играть в пляжный волейбол на озере Вёртер. Как-то раз температура во второй половине дня добралась до +37°С, и мы все укрылись в тени. Двое ребят отпросились отойти на полчаса. Что ж, нет проблем, мы их отпустили. И не зря! Два альпийских молодца со светящимися серыми глазами притащили ящик пива "Хир-тер". Это светлое пиво - визитная карточка Каринтии. Оно, как вода самого большого в этой земле озера Вёртер, ласкает, и даже человека в плохом настроении способно вернуть на праздник жизни.

Вообще, Каринтия - это земля озёр. Озёра здесь скрываются между скал или открыто красуются в окаймлении лесов. А сколько таинственно-романтических замков органически дополняют озёрные пейзажи. Общей особенностью для всех озёр этой австрийской земли является их уникальная тёмно-лазурная вода.

1 Waldorfschule (нем.) - Вальдорфская школа. Этот тип общеобразовательной школы распространён по всему миру, но особенно развит на юге Германии и в Австрии. Цель этой школьной системы - развить способности ребенка и развить уверенность в себе. В начальных классах Вальдорфской школы закладываются основы знаний, при этом развиваются, прежде всего, творческие способности ребёнка.

Вечером перед отъездом мы устроили "сосисочный вечер" на заднем дворе школы. Американцы мне признались в том, что самым их большим впечатлением от пребывания в Австрии стало распитие спиртного на заднем дворе школы. Зная Америку с её пуританской ограниченностью, граничащей с сумасшествием, я понимаю и даже, в некотором смысле, сочувствую молодым, симпатичным ребятам, большинство из которых, побывав в континентальной Европе, не хотят возвращаться домой.

На вечеринке либеральные родители моих учеников большую часть времени рассказывали анекдоты про Йорга Хайдера^1. Это довольно симпатичный, подтянутый австрийский политик, который считает, что даже один албанец - это для Австрии слишком много. Он был одним из первых в Европе, кто осудил американскую агрессию в Ираке и выходки чеченских боевиков в России. Он первым возмутился, когда последних стали в ведущих европейских и американских газетах называть повстанцами. В его земле самые щедрые социальные льготы. На предвыборных плакатах Партии Свободы можно встретить такие надписи "Социальное государство вместо эмигрантов". Логично: надо выбирать.

Утром я выезжал в Тироль. Включив радио в машине, я услышал грустные, но торжественные ноты одного из многочисленных хоровых коллективов Каринтии. Славянская часть австрийской души снова давала о себе знать. Торжественность и грусть, - какая взаимодополняющая германо-славянская смесь! Эти составляющие именно в музыке проявляются наиболее чётко. Особенно если послушать сначала "Славянские танцы" Дворжака, а затем "Немецкие танцы" Шуберта. Эта германо-славянская смесь сама по себе является культурным импульсом.

Австрия для туристов

Тироль - это горно-скалистая земля Австрии, причём, где круче склоны, там люди упрямее. Во время работы в Тироле жили мы в почти курортном городишке Кирхберг. Этот окружённый живописными горами городок всем свом видом говорит: приезжайте, вы долго работали, сейчас время потратить честно и нечестно заработанные деньги.

То и дело у бутиков видишь богатых американцев в шляпах и кожаных шортах, just to show - been there, done that (показать знакомым - был там, всё попробовал). Им всё равно, что на первый взгляд кажущиеся тирольскими шляпы сделаны в Китае.

В самом горном из всех столиц австрийских земель Инсбруке я любовался известным на всю Европу позолоченным карнизом одного из старинных зданий (GoldnesDachl), и мне вспомнился почему-то тирольский борец за независимость, бородатый Андреас Хофер, поднявший восстание против наполеоновских захватчиков. О нём помнят далеко за пределами Тироля. Однажды я шёл в Хандшусхайме (район Гейдельберга) и увидел улицу, названную его именем. "Вот она, тевтонская солидарность", - подумал тогда. Она выражается и в национальной одежде: эдельвейсы, пуговицы из оленьей кости, грубое сукно, валяная шерсть - всё серо-зелёное. То тут, то там на юге, даже в центре Германии, как и в Австрии, можно встретить людей с элементами этой народной одежды. Этот тевтонский дух проявляется и в певческих праздниках, когда, как по зову Нибелунгов, съезжаются коллективы из Баварии и самого севера Германии, из Саксонии и Южного Тироля, из Эльзаса и Рейнланда. Часто эти фестивали открывает Хайно, альбинос в тёмных очках, поющий патриотичные песни.

В составе современной Австрии сохранился лишь северный Тироль. Большая и самая благодатная часть этой земли после Первой мировой войны отошла к Италии. Муссолини, несмотря на дружбу с фюрером, не отдал южный Тироль Рейху. И правильно сделал - хоть в одной части Италии чистота и порядок. Меран (Мерано) и Боцен (Больцано) - эти города Бог создавал на свежую голову и будучи в хорошем настроении. Большая часть населения юж-

1 В феврале 2000 года в Австрии была создана коалиция из Партии Свободы (Freiheitliche Partei) и Народной партии (Volkspartei). Главой Партии Свободы был тогда Йорг Хайдер, одно имя которого до сих пор весь мировой Интернационал приводит в трепет. Хайдер в настоящее время возглавляет правительство Каринтии.

ного Тироля двуязычна: немецкий и итальянский языки, особенно молодёжь, знает одинаково хорошо.

Крестьян, как таковых, ни в северном (австрийском), ни в южном (ныне итальянском) Тироле и вообще в альпийских районах Австрии практически не осталось, всё это фермеры, основным занятием которых является гостиничный бизнес. Хозяйства в основном предназначены для хобби и производства экологически чистой еды для посетителей. Я побывал на ужине на "хобби-ферме" у знакомых моего коллеги - всё вкусно, но не разбежишься, все друг другу улыбаются, а поговорить-то не о чем. Западные австрийцы для уточнения понятий и значений за ужином любят обратиться к словарю, даже когда за столом все свои. Как только возникает тема для разговора, всё должно быть разложено по полочкам.

Тироль и Зальцбург были заняты после войны американцами. Может быть, поэтому здесь то и дело ощущаешь, что местные улыбки увеличиваются пропорционально количеству нулей содержимого кошельков туристов.

На запад

Из Тироля я вернулся на неделю в Вену, но даже не пробыл в столице и трёх дней, получилось всё как в песне про комсомольцев: "Дан приказ ему на запад"… предстояло выполнять следующий проект в Форарльберге (Vorarlberg (нем.) - перед Арльбергом), самой западной земле Австрии. Я сел в ночной поезд на Западном вокзале Вены в десять часов вечера. Проснулся уже на рассвете, когда поезд мчался по совсем недавно покинутому мною Тиролю. За окном мелькали альпийские дома с мощными балконами и белыми стенами, на которых готическим шрифтом написаны строчки из Евангелия, как будто только что постриженные луга, на которых паслись счастливые альпийские бурёнки.

А вот и гора Арльберг. "Там за горой всё по-другому", - говорили мне австрийцы из восточных земель о Форарльберге. Поезд въехал в туннель, и через несколько минут на склонах были видны уже дома другого типа, нежели в Тироле. Они проще тирольских, но и ещё больше по размерам. Эти дома обшиты мелкой древесной щепой. На вокзале в Дорнбирне (по-форарльбергски Доррабира) одиноко сидел местный житель в характерных для этой земли деревянных башмаках, покрытых мохнатой шерстью.

Здесь ощущается бурное развитие экономики. Все машины как будто только что от дилера. Рабочие походят на детей, собирающих дома из игрушечного конструктора. Многие местные жители работают в Швейцарии, может быть, отчасти поэтому в Форарльберге самые большие доходы в Австрии. Вообще, жители этой земли в первой половине прошлого века проголосовали за объединение со Швейцарией, но швейцарцы были не в восторге от идеи расширения своего затерявшегося в альпийских скалах финансового рая.

В Форарльберге живут преимущественно алеманны*, здесь менталитет действительно отличается от остальной части Австрии. Это Запад, с небольшим средиземноморским влиянием, но уже с ослабленным ощущением континентальных настроений. Здесь начинает свой путь Рейн - исконно германская река. В этих краях не зазывают в гости распробовать молодого вина, как на Дунае. Местные жители носят репутацию самых прямолинейных, честных и доскональных людей в Австрии. Если вам не идёт костюм или причёска, вам об этом здесь непременно сообщат. Если вы отличаетесь внешне от местных жителей, вас спросят не откуда вы приехали, а следующим образом: "По вам видно, что вы не отсюда, так откуда же вы?" Так спросил местный житель у моего знакомого канадца с примесью индейской крови.

Интересное у меня получилось знакомство в парке на берегу Боденского озера. Вечером я прогуливался вдоль озера и присел на скамейку, чтобы полюбоваться закатом на озере. Мимо проходили почтительные господа с собачками, на роликовых коньках проезжали молодые люди с наушниками. Я не

* Алеманны - германская этническая группа, преимущественно населяющая верховья Рейна (австрийская земля Форарльберг, немецкоязычная Швейцария, княжество Лихтенштейн, части германской земли Баден-Вюртемберга). Верующие преимущественно католики, говорят на алеманнских наречиях немецкого языка. Считаются одними из самых трудолюбивых и экономных германцев.

заметил, как на скамейку присел худой старик очень "помятого" вида. Он попросил меня дать ему пару центов. Я даже "перевыполнил" его просьбу, поскольку вид его заслуживал сочувствия: видно было, что он ест не регулярно, глаза ввалились, а рубашка была уже давно не стирана.

У нас завязался разговор. Выяснилось, что он родом из Тироля, в 18 лет поехал на заработки в Киль и там же был призван в вермахт. Он воевал на Восточном фронте. У него нет родни, своей семьи он не создал, живёт в доме престарелых, где ему частенько напоминают о том, что у него нет каких-либо особых прав, поскольку он воевал не за правое дело, а главное, что на эту бойню его нынешняя власть не посылала. Ханс, так звали старика, с негодованием сказал:

- Я воевал под Моздоком, а сейчас туда позвонить по карточкам, продающимся в северокавказских телефонных ларьках, дешевле, чем звонить внутри Брегенца! Чеченцы постепенно обживают Брегенц и чувствуют себя здесь, как дома.

Мне было нечего добавить…

В Форарльберге в качестве сезонных рабочих работает много восточных немцев. С одним из них, Енсом из Хемница, я жил по соседству. Это аккуратный, умелый паренёк, вообще добрый малый. Осси подрабатывают и в Швейцарии. Он как-то интересно заметил:

- Вот вроде Дорнбирн, чистый, современный, европейский город, а следов культуры-то, кроме парка с авангардистскими кубами, прутами и квадратами, нет. Нигде здесь не чувствуется следов классики или даже народного искусства. Я был когда-то в Суздале, и что мне тогда бросилось в глаза, несмотря на небогатый быт сельских жителей, у каждого ставни были с резьбой. У нас в Саксонии тоже есть изюминка. А здесь иссякло желание мастерить и творить. Грустно.

Лично мне очень понравился Брегенц, даже больше Дорнбирна, всё же близость озера - это серьёзное преимущество. Когда я работал в Брегенце, меня пригласили в гости родители одного моего ученика, Марко Павлича. Они хорваты, очень агрессивно настроенные против сербов. Я даже не вслушивался в то, что говорили эти сторонники фашистов-усташей. Я думал о той страшной несправедливости, виновником которой явилось американское правительство и НАТО весной 1999 года. Я был тогда в Канаде и помню, что с канадцами даже говорить на эту тему было небезопасно. Большинство из них даже не знали, где находится Сербия и Косово, но были "с пеной у рта за бомбардировки". Меня тогда потрясла их чисто западная уверенность в своей правоте.

Тогда проявилась и истинная сущность социал-демократов всех толков. Так же, как они в Америке и в Европе рукоплескали бомбардировкам Югославии, в 1914 году они приветствовали начало Первой мировой войны. Я никогда не забуду, когда, будучи в Канаде, я наблюдал заседание канадского парламента по поводу того, участвовать в бомбардировках Югославии или нет. Социал-демократ Свен Робинсон из почти коммунистической Новой Демократической Партии подскочил: надо, мол, наказать диктатора.

Никто не думал тогда на Западе о варварствах хорватов и боснийцев, никто не пытался разобраться в сложной ситуации, сложившейся на Балканах. В Югославии времён Тито трудно было и подумать о том, что в один прекрасный день основное производство, создававшееся "при значительном участии" именно сербов, перестанет служить единой Югославии, а будет использоваться на благо тех республик СФРЮ, которые подчинились западным крестоносцам. А кто мог подумать, что все фармацевтические производства, построенные в странах СЭВ, достанутся атлантическому Евросоюзу…

А теперь посмотрите на карту: Сербия практически полностью оттеснена от побережья. Хорватия узеньким архипелагом протягивается вдоль Адриатики. Мечтой Запада было бы отрезать от России и Балтику и Черное море, чтобы единственный выход к морю был бы к льдам на севере и к Тихому океану, в котором особые права на лов крабов и рыбы были бы у японцев и американцев.

Когда заживо сожгли пограничника генерала Гамова, на Западе никто и глазом не моргнул. А им-то что, он боролся с теми, кто давал возможность японским браконьерам безнаказанно грабить российскую акваторию. И дали подонкам всего лишь по четыре года!

Один серб в Ванкувере сказал мне до бомбардировок Югославии, что никто не сможет сравниться с варварством турок-осман. Но, оказывает-

ся, "крестоносцы", выступившие единым фронтом весной 1999 года, бомбя и разрушая города, сёла и ценнейшие памятники Сербии, превзошли всех. Тогда они показали свою сущность и дали понять: социал-демократы и христианские социалисты, демократы и республиканцы, тори и лейбористы - всё это разговоры. Атлантические западные государства решили наказать православную державу, вытесняемую всё дальше в глубь континента.

В княжеских владениях

Из Форарльберга я решил на один день съездить в находящееся совсем рядом княжество Лихтенштейн. Рано утром я на поезде доехал из Дронбирна до городка Фельдкирх. Там пересел уже на светло-жёлтый, футуристического вида лихтенштейнский автобус, который регулярно ходит между Фельдкирхом и столицей княжества Вадуцем.

За окном автобуса радовали глаз альпийские пейзажи, а уже через двадцать минут автобус остановился на границе с княжеством, и в него вошли изрядно вооружённые швейцарские пограничники*. Мой паспорт они даже не посмотрели и ничего не спросили. Всё время стражей "налогового рая" ушло на проверку документов человека ближневосточного типа.

Вадуц - чистенький, прямо-таки вылизанный альпийский город, в котором много банков, а русская речь слышится значительно чаще, чем в соседнем Форарльберге. Парламент княжества находится в самом центре Вадуца и скорее похож на классическую виллу, чем на государственное здание. В Ваду-це известный на весь мир музей марок, здесь есть на что посмотреть и коллекционерам монет. При этом у меня сложилось впечатление, что на большинстве местных марок и монет изображены члены княжеской семьи. В одном из магазинчиков, специализирующихся на марках, я разговорился с владельцем - лихтенштейнцем филиппинского происхождения. Интересный парень, прекрасно говорящий на правильном немецком, рассказал мне, что получение гражданства княжества зависит исключительно от решения самого князя. Если ты сумеешь князя убедить в том, что ты здесь нужен, тебе дадут гражданство. После Второй мировой войны многим казакам, воевавшим в составе вермахта, удалось получить постоянное прибежище в Лихтенштейне.

Турецкая закуска в Дорнбирне стоит 3.50 евро, а в Вадуце уже 6.00 евро. Сравнение цен в Австрии и Лихтенштейне во многом напоминает анекдот про двух новых русских, где один хвастается галстуком за тысячу долларов, а другой говорит о возможности приобретения такого же галстука за две тысячи.

По пути к замку князя я решил попробовать знаменитого лихтенштейнского вина. Виноградники можно встретить почти в самом центре Вадуца. Я разговорился с одним виноделом, который почему-то поначалу принял меня за саксонца из бывшей ГДР и решил похвалить:

- Вы, саксонцы, лучше всех работаете во время сбора винограда и не требуете столько, сколько требуют австрийцы и местные.

На лесных извилистых тропах, ведущих к замку, то и дело попадаются различного рода указатели, рассказывающие об истории Лихтенштейна. Когда я поднялся к замку, то поразился широте панорамы, открывшейся моему взору. С вершины горы можно было обозревать значительную часть княжества. Внутрь замка зайти было нельзя, но зато мне удалось понаблюдать за местными садовниками. Здесь их работала целая гвардия. Инфантильно-счастливые молодые парни шутили между собой и напомнили мне советских школьников, проходящих летнюю трёхнедельную производственную практику на школьном дворе.

Вот и закончилось моё пребывание в Австрии. Я ехал в Германию и думал, что история Германии, которая, конечно, неотрывна от истории Австрии, - это история постоянной борьбы между мало-германской и велико-германской идеями, между протестантским прусским севером и католическим преимущественно баварским и австрийским югом, наконец, германская история - это история развития и формирования идей единства и свободы в борьбе с тевтонской агрессивностью и ограниченностью.

* Границу Лихтенштейна с Австрией охраняют швейцарские пограничники. Хотя Лихтенштейн формально и является независимым государством, в экономическом и военном плане оно контролируется Швейцарией. Денежная единица Лихтенштейна - швейцарский франк.

л (пять

Две печальные и знаменательные даты мы будем вспоминать в этом году. Тридцать лет назад, в декабре 1979 года на территорию Афганистана, для оказания помощи тогдашнему революционному правительству этой страны, был введён "ограниченный контингент" советских войск. Началась "Афганская война", которая закончилась двадцать лет назад - в феврале 1989 года, когда последние подразделения советских войск вернулись в СССР. Афганская война была вызвана сложными и глубокими политическими причинами противостояния СССР и США, всемирной борьбы за раздел сфер влияния между великими державами мира. Но сейчас, вспоминая те не очень давние события, мы, прежде всего, думаем не о политических ухищрениях "большой игры", а о судьбах простых советских парней, сложивших свои головы в горных долинах, пустынях и ущельях Афганистана. Они честно исполнили свой долг, свою священную работу - "Родину защищать". Они защищали нашу Родину, нашу Россию, и не их вина, что враг не был побеждён тогда, что этот враг после, в девяностые годы, пришёл уже на территорию самой России и Чеченская война косвенно явилась следствием Афганской. Мы сейчас, оглядываясь назад, вспоминая это действительно последнее поколение советских солдат, видим, что это были необычные люди. Воспитанные в духе интернационализма, товарищеской взаимовыручки, советского патриотизма, они сейчас нам представляются истинными "атлантами", героями, погибшими в неравной борьбе. Вечная им память! - Последним из СССР…

Много лет работая над выпуском Книги памяти солдат, сержантов и офицеров подразделений специального назначения, погибших в Афганистане в 1980-1988 годах, собирая и как бы воскрешая из небытия портреты-характеристики, склеивая их из сохранившихся биографических документальных свидетельств, писем, воспоминаний родственников, друзей и сослуживцев, из фотоснимков, стихов и песен, я остро ощутил какую-то недосказанность всего того, что написано об этих людях, почувствовал, что "воскресшие" всем своим молодцеватым десантным строем, ясными взорами и, без преувеличе-

УСТИНОВ Альберт Александрович родился в 1932 году в селе Осьмерыжск Качир-ского района Павлодарской области Казахстана. Окончил в 1955 году филологический факультет Казахского государственного университета. В 1968 году окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС. Кандидат филологических наук. Был на партийной работе, занимался журналистикой. Автор повестей, романа, книг публицистики. Член Союза писателей России с 1972 года. Сейчас на пенсии. Живёт в городе Королёве Московской области

АЛЬБЕРТ УСТИНОВ

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ

СССР

Повесть об "атлантах"

ния, золотым блеском душ "не довольствуются" ритуально-траурной ролью очерков-эпитафий, посвященных им. Они, остановленные на границе эпохи, которая назовётся "перестройкой", в отличие от своих сверстников, ушедших в новые времена и живущих сегодня совсем другой жизнью, являют собой некий феномен чистого продукта эпохи. Эти россыпи - "душ золотые россыпи" - это оборванные на взлёте молодые жизни последних "атлантов", последнего поколения, сформированного советской "Атлантидой".

С тех пор со всеми нами, со страной, с миром произошли разительные перемены, в которых Афганская война (официально это называлось: "Введение в Афганистан ограниченного контингента советских войск") была пусть и не главным событием эпохи тем не менее именно момент её окончания, ознаменованный снимком последнего бронетранспортёра, возвращающегося "из-за речки" по мосту с радостными солдатами и развевающимся красным флагом, стал неким символом границы времён.

Возвращающиеся на броне солдаты въехали уже в другую страну, не в ту, которая их направляла исполнять "интернациональный долг". Им ещё предстояло пройти шок "афганского синдрома" и курс "шоковой терапии", в результате чего они стали другими, не теми "воинами-интернационалистами". А их сверстники, оставшиеся "за речкой" вечно молодыми (вернее, возвратившиеся в свой Союз раньше - в "чёрных тюльпанах"), застыли перед вечностью как обелиски нашей памяти и боли.

Мы их уважительно пакуем в мраморно-гранитные надгробия, экспонируем за стёклами музейных витрин, тиражируем на страницах Книг памяти, но остаётся что-то недоговорённое, недоосмысленное, недочувствованное, недолюбленное… Из-под глянцево-холодных граней памятников, сквозь равнодушную прозрачность музейного стекла глядят на нас изумительной искренности глаза советских мальчиков и словно укоряют в чём-то. Трудно принять этот укор, но и не менее трудно избавиться от него. Ведь эти мальчики - детство и юность нашего поколения. Большинство взрослого, социально и духовно активного населения сегодняшней России и стран СНГ - оттуда родом, из той "Атлантиды". Нам ли их забыть?

Они не задают вопросы. Это мы, вглядываясь в родные лица оставшихся в вечности друзей, вдруг с беспокойством безвозвратной утраты, с ощущением, словно по нашей вине совершённого предательства, начинаем остро чувствовать прошедшие в нас болезненные изменения и ощущаем себя виноватыми перед ними, перед их незамутнённой праведностью.

Но вот я прохожу по "плацу" Книги памяти, где собраны образы "атлантов". Выстроены по годам гибели и географии захоронений. Иных отличий теперь у них нет - что рядовой, что подполковник, что девятнадцатилетний мальчик, что озабоченный отец семейства. И у нас, работающих над страницами Книги памяти, возникает дерзновенный, по сути, но необходимый вопрос: как воскресить человека для памяти? Имя, даты прибытия (в этот мир) и убытия (в мир иной), факты биографии, документы, награды, звания - это не более чем регистрационные отметки в актах гражданского состояния. Они уже запечатлены по ходу судьбы живого человека, и их повторение ничего не прибавляет ни облику, ни памяти. Нужны какие-то другие искры.

Начинается "воскрешение", когда эти искры вдруг вспыхивают в самых неожиданных местах: в просьбе прислать семена белорусских цветов (вдруг да приживутся в Афганистане!), в жалости к афганскому крестьянину, пашущему землю деревянной сохой, в нежном поглаживании ладонью встреченного в далёком краю "земляка" - тепловоз родного Коломенского завода, в нескрываемой мальчишеской браваде перед родителями в конце письма: "Ваш сын Витя, ВДВ", в "святой неправде" о "курортной" службе в "Монголии", где на каждом шагу апельсины и персики (охраняемые от волнения родители с холодом в груди догадаются, что в Монголии апельсины не растут, что сын служит в опасном Афганистане), в тысячах тому подобных движениях души. И каждая такая "искорка" выхватывает из тьмы живой образ живого человека.

Начнём рисовать портрет поколения с самого громкого, страшного, трагического, запутанного и героического эпизода этой войны, такого же неоднозначного, как и вся она.

По названию места сражения именуются в истории Грюнвальдская, Куликовская, Бородинская, Сталинградская битвы и множество других. Афганская война, рассыпанная на мелкие операции, не имела таких масштабных сраже-

ний. Но и она оставила звучные имена, болью отзывающиеся у всех "афганцев": Саланг, Паджшер, Маравар…

Мараварское ущелье в провинции Кунар стало местом гибели 33 спецназовцев 23 апреля 1985 года. Об этом бое, лучше его назвать побоищем, много осталось слухов, противоречивых воспоминаний.

Что в нем такого особенного? Количество жертв бывало и больше. Обстоятельства - типичные: обманным путем моджахеды заманили дозорную группу разведчиков в глубь ущелья, отрезали от основных наших войск, окружили во много раз превосходящими силами и уничтожили. Такова канва событий. Но по этой канве идут замысловатые узоры. Во-первых, посланные на выручку подразделения столкнулись с очень крупной и хорошо вооруженной бандой, и было не понятно, почему так долго идет бой с отрезанной ротой, которую противник должен был давно уничтожить. Все наши на "большой земле", безуспешно прорываясь к окруженным, потрясенно понимали, что обреченные на поражение "мараварцы" сражаются героически, до последнего патрона, до последней гранаты. Вот это - первая объективная неоспоримая особенность мараварского боя. Вторая "объективная" особенность предстала перед глазами тех, кто наконец-то, разгромив банду, прорвались туда, где шел бой. Так вот, застывшая мертвая картина прошедшего боя запечатлела еще один неоспоримый факт героизма "мараварцев": словно подтверждая бытующую среди спецназовцев прибаутку, что просто десантник справляется с тремя, а десантник-спецназовец - с шестью. Трупы погибших наших разведчиков были окружены бесчисленными трупами "духов". Только вокруг лейтенанта Н. Кузнецова валялось около двух десятков. Вокруг семи солдат отделения сержанта Ю. Гавраша, взорвавших себя противопехотной миной, было 33 трупа "черных аистов". Замполит роты Игорь Семенов подсчитал, что из всех погибших в этом бою 17 человек подорвали себя в последнюю минуту от безысходности положения.

Они почти рядом, эти кишлаки, где произошла трагедия, - Маравар, Санчам, Даридам и Чинау, которые и должна была "зачистить" рота. Группа лейтенанта Н. Кузнецова, пройдя без проблем первый из них - Маравар, - обнаружила двух душманов и стала преследовать их вплоть до Чинау. А когда рота вошла в кишлак Санчам, тут-то все и началось. Это была ловушка. Командир роты капитан М. Цебрук, видя, что группа Н. Кузнецова окружена, поднял роту ему на помощь.

Об этом газета "Известия" в 1986 году в очерке "Я вас прикрою" писала так: "Поняв, что лейтенант Кузнецов попал в окружение, Цебрук поднял свою роту. Но каждый шаг давался тяжко: к душманам подошло подкрепление. Капитан слышал, как отстреливался Кузнецов. Неожиданно наступила тишина.

- Вперед! - поднялся в полный рост Цебрук и вступил в рукопашный бой. Теперь он увидел Кузнецова. - Держись! Я вижу…

Но Кузнецов ничего не слышал. Он видел только налитые кровью злые глаза душманов. Когда бандиты подошли ближе, он выдернул чеку и бросил гранату себе под ноги. Те, кто остался в живых, бросились наутек. - Врешь, не уйдешь! - хрипел Цебрук, орудуя прикладом. И тут снова ударил пулемет. Капитан пошатнулся, но, прежде чем упасть в пыльную траву, швырнул через дувал гранату.".

Двадцатидвухлетний паренек из Моршанского района Тамбовской области, окончивший суворовское училище и Ленинградское ВОКУ, недавно надевший лейтенантские погоны и ставший командиром группы специального назначения, Николай Кузнецов, тезка знаменитого советского разведчика, принял и провел первый и последний бой в своей жизни так безупречно уверенно, как не каждый опытный командир смог бы. Действуя в безнадежных условиях, организовал круговую оборону. Успел оттащить за скалу первого раненого - прапорщика Бахмутова, героически подорвал себя последней, шестой, гранатой вместе с бросившимися на него душманами. Ни у кого не возникло сомнений в справедливости посмертного присвоения ему звания Героя Советского Союза.

А вот другой эпизод этого боя стал предметом споров, пересудов, до сих пор не нашедших четкого, достоверного описания.

Для начала процитируем сухое воинское донесение:

"Во время ведения разведывательно-поисковых действий в Мараварском ущелье, кишлак Сангам провинции Кунар, 23 апреля 1985 года группа лейтенанта Кузнецова Н. А. была отрезана. Отделение, которым командовал млад-

ший сержант Гавраш Юрий Чеславович, прикрывало отход своих боевых товарищей. Окруженные мятежниками, разведчики отстреливались до последнего патрона, а когда в дувал ворвались душманы, воины подорвались миной ОЗМ-72. Смертью храбрых погибли:

младший сержант Гавраш Юрий Чеславович,

рядовой Музыка Василий Николаевич,

ефрейтор Вакулюк Александр Сергеевич,

рядовой Мустафин Наиль Маратович,

рядовой Бойчук Владимир Васильевич,

ефрейтор Марченко Вячеслав Валентинович,

младший сержант Кухарчук Василий Федорович.

Во время боя разведчиками отделения младшего сержанта Гавраша было уничтожено более тридцати мятежников.".

В донесении ничего не сказано про надпись на стене дувала, нацарапанную по сухой глине: "Передайте на Родину. Погибаем как герои". Конечно, факт коллективного решения подорвать себя вместе с противником будоражит воображение. Разговоры об этом обрастают противоречивыми "подробностями", превращая быль в легенду. Писатель Петр Ткаченко, долго и тщательно изучавший всё, связанное с этим боем, и написавший повесть "Слово о Ма-раварской роте", несколько усомнился в правдивости надписи и коллективном решении подорвать себя.

"Для меня до сих пор остается тайной, психологической загадкой, - пишет он, - как семь человек в какие-то, может быть, секунды могут договориться на одновременную добровольную гибель. Люди ведь умирают так же, как и рождаются - в одиночку. И иной порядок противоестествен их природе… С этой тайной не справится наше бедное сознание.".

Но в том-то и дело, что это были не совсем обычные люди. Их нельзя мерить мерками среднего обывателя. Это были ребята, выросшие в СССР. Воспитывавшиеся на примерах героизма всей советской истории. Для них поставить в один ряд слова "родина" и "герой" не было чем-то надуманным и помпезным. Это было их естество.

Конечно, писатель, разгадывающий "психологическую тайну" коллективного подвига, имеет право на свое "не верю". Тем более что ссылается на некую виденную им рукописную "методичку" политотдела, где ради "воспитания патриотизма" эта надпись уже подавалась по-кабинетному сухо, как пример официального геройства.

Возможно, кто-то желаемое выдал за действительное. Но психологическое "верю" в таком случае уместно. Тем более что свидетельства оставшихся в живых участников боя подтверждают такую догадку.

Андрей Дорогин: ".я этих ребят не видел павшими, как не видел и надписи на дувале, про которую тоже говорили. Быть может, надпись была несколько другой, сейчас не помню, но слово "Родина" и "погибаем", судя по тем разговорам, которые ходили, там были. От какой мины погибли? ОЗМ-72, выпрыгивающая из грунта. Перед выходом в Сангам было отдано распоряжение приготовить эти мины в качестве гранат. Делалось это очень просто - отстреливался стакан, в котором находится боевой заряд и начинка из "роликов" - осколков. Вкручивался обычный детонатор - и граната большой мощности готова. Использоваться она должна была при штурме дувалов. Ее перебрасывали через стенку, и там она взрывалась. На поле, на открытом месте ее не применить - она весит порядка четырех килограммов. Наверное, этот шаг, на который пошли ребята, сознательный.".

И это был их первый бой.

Юрий Филиппович: "В пять тридцать утра завязался бой, и ротный подал команду отходить группам Кузнецова и Котенко, а нам, Кистеню и Тарану, прикрывать отход.

Отделение сержанта Гавраша отстреливалось за дувалом, а потом подорвали себя сами. Мы с Кистенем, как могли, отсекали "духов" от ребят, а они шли в полный рост. Как потом говорили, это были "черные аисты". Потом нас тоже начали обходить, и мы стали откатываться. Поняли, что если не отойдем, то и ребят не спасем, и сами поляжем. При отходе нашей группы погиб Володя Некрасов - пулеметчик. В это время прорвалась одна боевая машина с Семеновым, и только благодаря ей мы смогли выйти".

Как видим, рассказы очевидцев лишены "психоанализа".

В разведке главное - увидеть противника, не дав ему возможности обнаружить себя. Или, если уж придется столкнуться в бою, - иметь пути отхода. И уж совсем беда - если ты не видишь врага, а он давно за тобой наблюдает и ведет в ловушку. Сейчас был этот самый жуткий вариант. Не знали разведчики, что среди тех камней, меж которыми они совсем недавно ползли к этому дувалу, уже мелькают душманские чалмы.

Удар в спину. Удар сбоку. Припертые к стене. Буквально.

Упав на землю и ответив автоматными очередями во все стороны, разведчики мгновенно осознали ужас безысходности. Такой черной безысходности, что издевательский огонь "духов" не на поражение, а в податливую глину дувала, означавший: "сдавайтесь, убивать не будем", что вроде бы подсказывало выход к продолжению жизни, только усиливал мороз черной бездны, на краю которой все они ощутили себя, такой мороз, от которого смерзлись зубы и неизвестно как, неизвестно кто прошептал: "последней гранатой", и у каждого в мозгу пронеслось: "последней гранатой".

Мысль о "последней гранате" страшна сама по себе. Каждый вправе сказать "Не верю!" тому, кто будет легковесно рассуждать о героических парнях, подрывающих себя в окружении врагов "последней гранатой". В этом нет никакой бравады или позы. У всех есть инстинкт самосохранения. И преодолеть его дано не каждому. Есть только одна моральная сила, способная подняться над ним, - Священный Долг. В отличие от инстинкта, он не рождается вместе с человеком, а вырастает в процессе созревания в нем истинно человеческих качеств, отличающих его от животного: любви, достоинства, чести, гордости, знаний, высокого морального духа - всего того, что человек получает с воспитанием. Поэтому-то Священный Долг и сильнее Страха Смерти.

Да, социологический "срез" поколения, который произвела Афганская война, уникален ещё и тем, что он, как срез спиленного дерева, не только даёт возможность прочитать по концентрическим кругам какие-то содержательные характеристики, но и наглядно являет миру трагический символ "распиленного" надвое единого организма. Да, оставшиеся "вершки" ещё живут, ещё цветут и производят потомство, а "корешки" в святой уверенности в благородстве своей миссии посылают наверх так необходимые организму жизненные почвенные соки, и эти соки недоумёнными прозрачными слезами сверкают на свежем спиле теми самыми "искрами".

* * *

В вестибюле Минского педагогического института им. Горького висит стенд, посвященный бывшему студенту, проучившемуся здесь всего один первый курс, прожившему на свете всего девятнадцать лет, но так ярко блеснувшему в свой короткий жизненный миг, что в душах новых поколений будущих педагогов он оставляет свет, не меньший, чем от сияния Великих учительских имен. Этот стенд, вобравший скупые факты жизненного пути и "собрание сочинений" из писем и дневниковых записей Сергея Ищенко, по праву служит первым уроком для переступающих порог педагогического вуза.

"Настоящая жизнь - это значит любить жизнь, жить каждой отведенной тебе минутой, с нетерпением ждать, торопить, приближать и радоваться каждой новой минуте. Это значит смеяться, когда смешно, или просто когда очень хорошо и хочется смеяться. Это значит гнать прочь любую ложь и фальшь. Это значит плакать, когда тошно, или когда другому очень больно. Это значит радоваться луне, прелести серебристой ночи, радоваться чужой радости. Это значит жить своими чувствами, но со всеми вместе и любить всех".

Их еще много - таких его мыслей. Он не выучился на учителя, но уже стал Учителем. О том, как западают эти сентенции "философа в осьмнадцать лет" в души его последующих сверстников (ведь он остался навечно сверстником каждому первокурснику), говорят многочисленные отклики. "Не называйцы его Сяргеем! - заклинает на страницах вузовской многотиражки студентка Н. Терещенко. - Ен был I есць Сярожа. Сярожа. Сярожачка!" От него, давно погибшего, исходит какая-то незримая энергия человеколюбия, которая вызывает теплые, почти религиозные чувства у всех, кто знакомится с его личностью, с его малыми следами, оставленными им на Земле.

Марьина Горка, Афганские горы. "Сидим на горке", "Соберемся с друзьями на горке" - частое упоминание "горы" в его письмах оттуда… Мама Сергея, Надежда Николаевна, рассказывает: "Когда Сереже было 10 лет, мы с ним пошли первый раз в турпоход на Кавказе. Потом это повторяли каждый год до 1983 г. Горы, походную жизнь он боготворил. А потом стал писать, что горы детства помогают ему приспособиться к новым горам".

Так как же он "вёл себя к своей вершине"?

"…Я сейчас со страхом думаю, что было бы, не попади я в армию. Сессия, "передовые" люди и разговоры о будущем. Театры, походы и обязательно любовь, и сентиментально-восторженные письма: "красные листья на белых статуях в чугунных скверах". Я был бы инициативен и счастлив с претензией на избранность и гениальность. Я никогда не разочаровался бы в себе и таким бы остался для вас - оптимистически восхищенным…Нет, это не моя сторона кубика. У каждого есть своя сторона, свои грани и вершины. Залезть, конечно, можно и на чужую - вершина останется вершиной, - и у покорителя будет слава, может, будет и счастье, но не то… Я - прост, как материя. Все права подразумевают обязанности, у меня они слились воедино. Основное мое право и главная обязанность - стать тем, кем хочу. Но не ради себя - для других. Эта задача на два года - они не пройдут без следа. Меня прежнего уже больше не будет - высушу на солнышке, перемешаю с пылью и пущу по ветру".

Истинное человеческое достоинство как раз и заключается в таком саморазвитии, самоотрицании себя прежнего, потому что "все течет, все изменяется". Это грань, это вершина сильной личности, каковой уже становился Сергей Ищенко. И уже осознавал это. И никогда не вернулся бы "зверем затравленным". Только героем! Если бы вернулся.

Более тринадцати тысяч срезанных Афганской войной молодых жизней остались "корешками" того последнего "дорыночного" поколения, которое своими "вершками" стало и первым рыночным. В своей раздвоенности, роковой половинчатости поколения "афганцев" остро чувствуется боль "распила", как чувствует инвалид боль в ампутированных ногах.

* * *

Не мальчики, но мужи продолжают жизнь этого поколения. На его долю досталась судьба похуже, пожалуй, всех поколений, которым приходилось проходить через войну. Имена их прадедов доносились до них гулом Гражданской войны с её тачанками, "максимами", звоном клинков, "револьверным лаем". Трагизм ожесточённой ярости брата против брата ко времени их рождения уже сменился грустным лиризмом найденной в шкафу буденовки, песен о пробитом комсомольском сердце, о колоске русского поля, о комиссарах в пыльных шлемах.

А деды их, прошедшие самую кровопролитную Великую Отечественную, трагически и не воспринимались. В блеске орденов и медалей "наши деды - славные победы!". Героическим ореолом окружено и имя каждого павшего на этой войне. Ореолом защитника Родины, павшего в боях с иноземным захватчиком.

Жертвами чего пали мальчики "афганского" поколения? Во имя чего были отданы их молодые жизни? Вот вопрос, который оглоушил (употребим такой неблагозвучный глагол) вернувшихся оттуда на броне радостных, оставшихся в живых "афганцев". Ни в Гражданскую, ни в Отечественную такой вопрос не мог возникнуть ни в одном, даже извращенном уме. Оглоушенный "афганец" встретился с пустым деидеологизированным взглядом чиновника:

- А я тебя туда не посылал!

Страна переключила клеммы, поменяла плюсы на минусы. Тот главный враг, стоявший в Афганистане за спиной моджахедов, подсовывающий им в руки "стингеры", чтобы сбивать наши вертолёты, вдруг оказался "лучшим другом" ельцинского чиновника. Что оставалось "афганцу"? В день ВДВ рвать на себе тельняшку, наяривая на гитаре: "Афган, твою мать! Кандагар, твою мать! Нангархар, твою мать! И Кабул, твою мать!"

Опалённая и пропылённая Афганистаном душа живого "атланта" металась между отчаяньем ожесточения, безразличием примирения с действительнос-

тью и пронзительной памятью о чистых и светлых глазах ушедших в небытие друзей вместе с "Атлантидой". Ведь там, в их глазах, осталась чистота и незамутненность собственных душ тех, кто продолжает жить. Сегодняшний "афганец" вместе с тем чиновником тоже считает, что напрасно его туда посылали. Возможно, были какие-то другие ходы политической истории, да недостало государственной мудрости. Так что поэтому мальчики погибли зря? Ну, нет! Как только доходит до подобного умозаключения, в современном "афганце" восстаёт весь его прежний дух, подкреплённый молчаливым согласием застывшего строя друзей-"атлантов".

Давайте не забывать, что у нас всегда в почёте была и остаётся, несмотря на попытки её принизить, воинская, офицерская профессия "родину защищать". И истинно российские носители этой профессии никогда не опускаются до маразма "деидеологизации" патриотизма. Таким был, например, "афганец" и "чеченец" Николай Саинович Майданов. Его отец, Саин Саингалиевич Майданов, казах по национальности, шоферил по дорогам Советского Союза, нашел жену украинку, у которой в роду были и немцы, и поляки. Родились у Майдановых две девочки и четыре мальчика. "Интернационал!" - смеялся шофер Майданов.

И сын его, вертолетчик Николай Майданов, воистину был членом "интернационала". Он гордился, что оказывает интернациональную помощь афганскому народу. В точном соответствии с русской поговоркой "Смелого пуля боится." он прошел через Афган целым и невредимым.

А когда распался Советский Союз и заполыхал многонациональный Кавказ, уже полковник Николай Майданов отправился туда устанавливать конституционный порядок. Не брали его в Афгане ни душманские ЗГУ, ни американские "стингеры", ни английские "блоукпайбы". А зацепила своя отечественная "Игла", выпущенная бандитской рукой. Но и смерть Героя была героической.

Немного у нас Героев Советского Союза, ставших потом еще и Героями Российской Федерации.

В суждениях об Афганской войне, об "афганцах" нередко беспардонно опрокидываются на прошлое сегодняшние страсти, нынешняя беспафосная скептическая мелочность. Мальчики служили великой стране, присягали на верность любимой Отчизне (любой пафос уместен для характеристики их морального состояния). Страна вручила им мощное современное отечественное оружие, посадила на могучие свои самолёты и отправила в соседнюю страну по просьбе дружественного правительства для оказания ему помощи в борьбе с контрреволюцией. Названа эта акция была выполнением интернационального долга. И сами они назывались "воинами-интернационалистами". Ничего унизительного, тем более презрительного, как это пытаются навязать обществу некоторые "задним умом крепкие" чиновники и политики, не было в их красивом имени.

Об этом следует говорить, потому что недобросовестные авторы, освещающие негативно присутствие советских войск в Афганистане, распространяют своё отрицательное отношение к политическому руководству СССР, принявшему, на их взгляд, ошибочное решение и на морально-политическое состояние рядового и офицерского состава Ограниченного контингента советских войск.

Знакомство с огромным массивом живых свидетельств, документов, писем, воспоминаний позволяет мне с полной уверенностью утверждать, что дух воина-интернационалиста в Афгане был здоровым, достойным и даже героическим. Его, этот дух, поддерживало ощущение за спиной великой державы, пославшей сюда солдата не корысти ради, а для оказания помощи. Советский солдат осознавал свою военно-профессиональную значимость (славное оружие в надёжных руках), особенно в сравнении с действиями афганской народной армии. Враг ("душман") напоминал воину-интернационалисту басмача из своей революционной истории, и эта определённость придавала уверенности в продолжение дела отцов и дедов.

Есть у спецназовцев своё, неизвестно когда и кем рождённое, словечко "рэкс". Оно обозначает то же, что у лётчиков "ас", то есть человек, владеющий высшим классом проявления своей профессии. Кстати, "рэкс" и расшифровывается как "разведчик экстра класса". И когда перечисляют таких настоящих "рэксов", упоминают и Нафикова Хамита, хотя он ещё и не раскрыл все свои таланты - погиб в начале пути. Сразу после училища - в Афганистан. И сразу - классный разведчик. Его разведывательная группа специального назначения славилась изобретательностью, выносливостью, удачей.

И даже смерть свою разведчик Хамит Нафиков "сделал" легендой, как это и положено легендарным разведчикам.

Где-то у горы Маркох в провинции Нангархар его группа была вынуждена принять бой с превосходящим по численности противником в невыгодных условиях, прижатая к скале. Оставшись без своих солдат, без гранат и патронов, один против орды разъярённых душманов, которым было приказано взять его живым, он с ножом кидался на врагов, нанося им удары. Наконец озверевшие "духи", вопреки командам, расстреляли его.

Расхождения в свидетельствах очевидцев есть, но есть и общее: смерть действительно была героической. После этого боя насчитали 52 убитых душмана за одного лейтенанта.

Откуда взялся такой "рэкс"? Родился он пятым ребёнком в дружной татарской семье в далёкой уральской деревне. Самый младший - самый любимый. Старшая сестра Фазиля вспоминает, что иногда дети спали на полу вместе: каждый хотел лежать рядом с младшеньким - таким притягательным, тёплым и солнечным он был. Она же вспоминает, что с детства он мечтал стать разведчиком. Когда ему было одиннадцать лет, а она уже была невестой, состоялся "хурал" сестёр и братьев. Дело в том, что за Фазилю сваталось несколько парней, и она затруднялась в выборе. Хамит решительно высказался в пользу будущего мужа: он самый надёжный, с ним можно идти в разведку.

Он сам себе выбирал путь.

Однажды вся семья всполошилась: исчез Хамит. Через некоторое время нашли его в Свердловске, в суворовском училище. Решил учиться на разведчика. И стал им, пройдя ещё и Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Такой вот характер, такая судьба.

С какой стороны ни зайди, мнение, что "наши мальчики погибали зря", вызывает не только протест, но и омерзение, как любое кощунство. Что значит "зря"? Бесплатно, что ли?

В армии, которая формируется не по найму (контракту), а по призыву в соответствии с Конституцией государства, в армии, служба в которой идеологически осмысливается как "священный долг гражданина", в такой армии не приемлемы рыночные критерии: а сколько это стоит, а что я буду иметь? Советская армия относилась к внерыночному типу, и судить о ней в целом и о каждом воине того времени в отдельности необходимо с учётом её внутренних законов и уставов, пафоса её лозунгов, слов присяги, воспитательных героических примеров и верности традициям.

Сами воинские подразделения, втянутые в эту акцию, сами армейские коллективы показали свою жизнестойкость, умение адаптироваться к неблагоприятным условиям, практически на каждом шагу сталкиваясь с необходимостью действий, не предусмотренных уставами. Не было единого фронта. Но зато практически бесперебойно и планово осуществлялось тыловое обеспечение, материально-техническое снабжение войск. В этом тоже можно усматривать компенсацию за политическую ошибку. Да и трагический пример Порт-Артура, когда главным фактором поражения русской армии стала бездарная организация тылового обеспечения, послужил историческим уроком. Вся война состояла из многочисленных операций (крупных и мелких), которые должны были проводиться (по установке) с мастерством хирурга: уничтожать бандформирования внутри кишлаков с минимальными потерями для мирного населения. Кстати говоря, ни одна из намеченных операций не была проиграна, и военный авторитет советских войск не пострадал. В этих условиях возрастала роль каждого командира любого уровня, да и каждого рядового. Афганская война стала школой спецназа. Школой военного братства.

По многочисленным свидетельствам участников в частях Ограниченного контингента практически не наблюдалась такая болезнь армии, как дедовщина. Если где-то и возникали "вирусы" этой болезни, то они отторгались укрепившимся перед лицом опасности нравственным авторитетом.

19 ноября 1987 года, в пятилетнюю годовщину со дня смерти Александра Кононова, в поселок Вараксино близ Ижевска съехались его однополчане из Свердловской, Пермской, Челябинской областей, из Сыктывкара и Москвы. В квартиру, где живут отец и мать Саши, входили молчаливой процессией. Вначале внесли человека без руки и обеих ног, который обратился к Борису Николаевичу и Таисии Михайловне: "Папа! Мама!"

Это был капитан Радчиков Валерий Григорьевич, бывший командир роты, в которой служил их сын санинструктором и которого Саша вынес истекающего кровью во время боя с минного поля, а потом подорвался сам.

Родители Саши уже знали о ротном Валерии Радчикове. Из устных рассказов о том, как он велел солдатам стоять, а сам пошел проверять, не заминирована ли тропа, и подорвался. Как он, искалеченный, кричал: "Не сметь подходить ко мне!" и как Саша Кононов ослушался на сей раз командира. Из газеты "Красная Звезда", где был очерк о нем "Мужество", о том, что Радчи-кову помогала осваивать протезы тот же врач, Анна Васильевна Бобылева, что ставила на ноги знаменитого Алексея Маресьева. От совершенно незнакомого и как бы "постороннего" человека - слушателя подготовительного отделения Киевского пединститута Николая Щербакова, который случайно услышал от самого Радчикова эту историю и прислал в Ижевский горком комсомола письмо с просьбой не оставлять без внимания Сашиных родителей. "Сашей должны гордиться. Саша должен жить в памяти людей!".

Есть какие-то человеческие качества, которые не измеряются всеми привычными словесными мерками, что-то заставляет людей проникаться особой любовью к малознакомому, а то и вовсе не знакомому, даже случайно задетому краем сознания имени. Саша Кононов из этой породы.

Не случайно памятную встречу за столом у Кононовых Валерий Радчиков начал так: "Почему мы собрались здесь? Да потому, что Саша - это че-ло-век!"

И всю ночь шли разговоры, какой он был человек.

Через несколько лет, когда часть вышла из Афганистана, когда сменилось несколько призывов, от личного состава части пришло письмо с приглашением родителям Саши на открытие памятника.

А на том памятном сборе в квартире Кононовых уже под утро, сидя на расстеленном на кухне одеяле в кругу своих "афганцев", ротный Радчиков, как бы подводя итог ночи воспоминаний, спросил: "Что же в нас главное?" И сам ответил: "Справедливость. Правильно?" И все с ним согласились.

Категорически и с негодованием они отвергают даже намёки на кощунственное обвинение о зря потерянных жизнях.

"Ничто на земле не проходит бесследно… " В октябре 2003 года в Афганистане снова побывал журналист В. Снегирёв, работавший корреспондентом "Комсомольской правды" в годы пребывания там советских войск. Удивительное свидетельство опубликовал он в трёх номерах "Российской газеты". Прошло почти 15 лет после нашего ухода из Афганистана. Несчастный народ пережил ещё распри главарей моджахедов, средневековую инквизицию "Талибана", американские бомбардировки, навязанный оккупационный режим - и вот после всего этого:

"Нас там любят!" в изумлении восклицает журналист, делая такой вывод после многочисленных встреч с афганцами. Перебирая в памяти факты своей новейшей истории, современные афганцы, свидетельствует журналист, считают лучшим своим правителем Наджибуллу, а из мировых лидеров предпочтение отдают Брежневу, при котором, хотя и были введены в их страну советские войска, но были и построены плотины, туннели, дороги, заводы. "Шурави" помогали, "янки" разрушали.

Вот какими "зигзагами" движется историческая логика. Попробуй предугадать, как наше слово или дело отзовётся. И на какой алтарь легли жизни наших мальчиков.

Но вот что странно. Попробовали бы мы сейчас снова ввести свои войска в Афганистан - и афганцы снова встретили бы нас с оружием в руках. Такова логика истории - нельзя облагодетельствовать насильно!

* * *

"Со щитом или на щите", - говорили в древности воины, уходя на битву. Была такая форма уверения, что обязательно вернусь. "Со щитом" - значит живой. Или принесут меня на щите. Но изощрённая машина войны всё усовершенствовалась и усложнялась. Рвались снаряды, рвались тела. Закопали бы в чистом поле под ракитой, чтоб чёрный ворон глаз не выклевал - и то успокоение родственникам.

Афганская война стала, пожалуй, первой в истории России баталией, откуда тела погибших доставлялись для захоронения ближайшим родственникам. Были, правда, случаи, когда привозили тела из Кореи, Вьетнама, Мозамбика, Конго, где наших солдат и офицеров официально "не было". Как правило, цинковый гроб приходил с "легендой" о несчастном случае, и не каждый город, не говоря о селе, знал про это. По инерции "чёрные тюльпаны" из Афганистана вначале тоже сопровождались секретностью. И первые жертвы этой войны уходили от нас как будто украдкой. Где-то в дальнем уголке кладбища. Без больших процессий, речей и прессы. И только когда на кладбищах стали появляться целые "афганские" аллеи, когда слухи об официально "отсутствующих" наших потерях стали "секретом Полишинеля", постепенно стала меняться страусиная политика замалчивания жертв.

Государственные похороны. Как правило, они ассоциируются у нас с проводом известных деятелей, чинов, звёзд. Рядовые всё больше проходили по разряду братских могил - так приучила нас наша история. И вот теперь афганская эпопея заставила выработать целую систему мер организации государственных похорон каждого погибшего на войне.

С одной стороны, мы как бы поднялись на ступеньку выше по пути цивилизации и гуманизма. Но, с другой стороны, общеизвестна неповоротливость нашей бюрократии. А в таком деликатном деле необходим тонкий душевный механизм взаимоотношений власти, военкоматов, места работы или учёбы погибшего, его семьи. Как эту деликатность соединить с нехваткой средств на все атрибуты и процедуры? Где найти таких "гибких" чиновников, которые были бы способны совместить чувство с параграфом инструкции? Вот и получалось: где-то неутешное горе матери смягчалось от деликатного обхождения, а где-то подливалось масло в огонь чиновничьим выговором: "Вы же говорили, что прибудет на панихиду человек тридцать, а их тут - за сто!" Это, конечно, крайний пример нравственной глухоты, когда даже во время траура наносится ненароком обида. А сколько обид начинается после траура! Сколько их приходилось читать в материнских письмах! Про забытые обещания поставить памятник на могиле. Про бесконечную переписку по поводу затерявшейся награды. Про разные версии обстоятельств гибели. Даже про захоронение под чужим именем (не могло обмануться материнское предчувствие: не её сын был в цинковом гробу, который нельзя было вскрывать).

О, матери погибших "афганцев"! Эту тему никак не обойдёшь, рисуя портрет поколения "последних из СССР". Можно даже признаться, что именно материнские письма, - а они-то и были основными источниками изучения и "воскрешения" павших - подтолкнули к мысли о необходимости сохранения памяти не только каждого отдельного имени, но и всего поколения как уникального социально-психологического явления, рождённого и выросшего в относительно спокойный, благополучный период истории нашей страны и воспитанного в духе служения высоким идеалам.

По многим причинам нельзя было вскрывать цинковые гробы, приходившие из Афгана. Это обстоятельство для многих матерей было особенно непереносимым. Как же так?! Ведь вот он, рядом, а я не могу припасть к его телу, обцеловать родное лицо. И первое подозрение: а вдруг ошибка? Подозрение перерастает в спасительную уверенность: здесь не мой сын! А мой жив: он где-то, может быть, в плену.

С этой мыслью уже много лет живет Зинаида Игнатьевна Бевз. Уже и мужа Анатолия Петровича похоронила рядом с сыном, уже младший Юрий, давно взрослый, вместе с невесткой Маргаритой внучат ей подарили, а она не может примириться с мыслью, что Игоря нет.

"Судите сами, - говорит. - Всего двадцать дней оставалось до конца службы. Вот какое письмо прислал: "Здравствуйте, дорогие мои папа, маманя и братик Юра. Надеюсь, в этом году будем встречать Новый год за семейным столом. Нас сразу не отпустят, пока замену не пришлют, но вы сильно не переживайте за меня. Я очень занятый. У меня за спиной целый взвод, и я за них отвечаю. Так что, мои дорогие, не волнуйтесь, до скорой встречи. Ваш сын и брат Игорь".

Как мы ждали, как готовились к встрече!

И вот 7 сентября муж приходит с работы, а следом за ним пришла машина командира. Я набросилась на мужа: опять что-то натворил? Если что с самолетами - волос на голове не хватит расплатиться. А они все молчат. Дол-

го мужа не было. И вот ведь не было у меня предчувствия. Думала, что-то на работе у мужа. А потом, к вечеру, приезжают снова все. Я ничего не помню, кроме одного звука: "Зинуля, держись, Игоря нет".

Меня держали мужчины, а я вырывалась, уходила из их рук. Даже не верится, что я такая сильная, откуда сила бралась. И вот не верю, до сих пор не верю. Ведь я облетала все: "Аргументы и факты", и санаторий "Русь", и госпиталь в Ташкенте. Все записи есть, и мертвых и живых. А Игоря нет. Ни среди живых, ни среди мертвых.

И сны снятся такие, что подтверждают мои догадки, будто бы муж лежит под деревом, а рядом с ним еще какой-то мужчина с мальчишкой бурыкает-ся. Я набросилась на мужа: набрал каких-то, что ты с ними делаешь? А он мне: "Ша-ша! Не кричи. Это тот Андрей, которого мы похоронили. Это не Игорь. Игоря нету со мной". Вот тут и делайте вывод, как мне, матери, быть.

А то еще Игорешка приснился. Пришла будто на кладбище, а памятник лежит лицом вниз. Я стала рыдать и приговаривать. А Игоря не вижу. Слышу только за спиной голос: "Маманя, не плачьте, меня здесь нету".

Все, что у меня на душе все годы, - все вам рассказала".

Родили и воспитали это поколение матери, в детстве хлебнувшие все "прелести" военного и послевоенного времени середины ХХ века. Уходит время, и меняются на земле люди, вещи, травы и деревья, слова, мысли и песни, названия, конституции и привычки. Уже иному современнику, утром нажимающему кнопку с пьезоэлементом, трудно представить, что рядом с ним живёт (ещё живой!) человек, который в детстве добывал огонь с помощью кресала. Нет, он не ровесник неолита. Просто он выходец из той военной бытовой нищеты, когда даже спички считались роскошью.

Когда у молодых Ивана Дмитриевича и Раисы Павловны Бакулиных родился первенец Миша, им выделили комнату в студенческом общежитии. Памятная 309-я на ул. Никитина, 4. В тесноте, да не в обиде; наоборот - в радости! Там и началась короткая Мишина биография. А через год молодые специалисты получили двухкомнатную квартиру. Сейчас такие квартиры с проходными комнатами и совмещенными санузлами называют "хрущевками". Тогда такого названия еще не было - было радостно ожидаемое благоустроенное городское жилище "со всеми удобствами" на улице Кулагина, где взрослел, умнел, развивался с помощью родителей и детского сада N 25 и школы N 34, в которую поступил сразу во второй класс, и с помощью спортивных секций, особенно ДОСААФ, где он прыгал с парашютом, и радиотехнического колледжа и, наконец, Томского государственного университета, где он собирался стать физиком и откуда его призвали в армию.

Такая типичная советская биография. Где бы ни проклюнулся росток жизни, о нем заботились, "взрыхляли почву", "удобряли", "поливали", чтобы рос нормально. Может быть, не роскошно, по минимальной норме, но в норме. Невысокая зарплата родителей позволяла (в притирочку) кормить двух сыновей (позже родился брат Дима), одевать их, учить, покупать книги и игрушки, а позже, когда Миша повзрослел, - и мотоцикл ему, и даже "Запорожец".

И уходил в армию Михаил с чистым взглядом и спокойным сердцем: дело мужское, государственное, священный долг. Так он был воспитан не только школой и комсомолом - в памяти и в сердце жила военная эпопея деда, прошедшего через всю Отечественную до Берлина, а затем повоевавшего еще и с японцами.

Только Бог пожалел, видно, деда, Сделал так, чтобы дед не узнал, Что похищена нынче Победа, За которую кровь проливал…

- пишет Раиса Павловна в своих стихотворениях-плачах. Плачет и не может выплакать боль утраты. "Муж после гибели сына стал очень болен (психически), и я всячески старалась оберечь его от событий, напоминающих наше горе, - продолжает рассказывать мать Михаила. - Памятник (надгробие) делали сами с мужем, никто не помог - ни власти, ни комсомол, ни "афганцы", ни военкомат. Даже в письменном виде попросили написать, что я обещаю заплатить за разницу в стоимости памятника, какой мы хотим и какой ему положен как рядовому".

Можно было бы уберечь материнское сердце от таких дополнительных стрессов. Так и хочется спросить у чванливых чиновников: "Да где ж вы душу потеряли?…".

Да, глубоко запала обида, нанесенная однажды матери нравственной глухотой какого-то чинуши. И бессмысленно разубеждать, что не везде и не всегда так мрачно и глухо - рана-то нанесена!

Чтобы подчеркнуть значение именно матерей в воспитании (хотя их первенство в этом и не нуждается в подтверждении), все-таки объективности ради надо подчеркнуть роль отцов. В огромном перелопаченном массиве документов, воспоминаний, писем очень мало свидетельств отцовского мужского влияния на становление характера и личности. Гораздо чаще встречается гордость дедовскими военными наградами. Прочная связь отцов и сыновей наблюдается в офицерских семьях, где продолжаются или создаются военные династии. Очень много среди погибших молодых лейтенантов - детей кадровых военных.

Но основное содержание писем домой - мама, ее здоровье, ее настроение, ее работа; его тоска, его забота, его любовь. Так и хочется назвать их всех, "афганцев", "мамиными" сынами. Мешает только устоявшееся выражение с известным негативным оттенком (маменькины), хотя в данном случае оно никак не относится к этим мужественным и самостоятельным ребятам. Кстати говоря, стремление к самостоятельности, пожалуй, доминирующая черта поколения этих "маминых сынов". Это не значит, что они были под каким-то гнетом и поэтому мечтали о самостоятельности. Нет, в основном у каждого проглядывал вполне закономерный интерес юношеского возраста испытать себя на прочность, узнать, чего я стою. Отсюда повсеместная радость, что взяли в десантные войска, в спецназ - ведь туда отбор придирчивый. И летят оттуда в письмах восторженные мальчишечьи выкрики: "Мама, когда парашют раскрылся, я от радости закричал на все небо: "Мама!". "Мама, свой первый прыжок я посвятил тебе" и т. д.

Что ещё хочется сказать? Перебирая в руках эти листочки-памятки исчезнувшей Атлантиды, невольно настраиваясь от нежных строчек на лирическую волну, ощущаешь огромный энергетический заряд человечности этого поколения "последних из СССР", отсутствие комплексов позднее придуманной так называемой "совковости" или солдафонства! Ни зазнайства, высокомерия или черствости. Сама искренность! Чистота сердечных движений этих парней особенно становится заметной на фоне современного стиля поведения молодежи с его эстетизацией "крутизны", саморекламы, культом секса, философией прагматизма, ведущего к размытости граней многовековых нравственных табу. Удивительное дело: то "афганское" поколение, воспитанное в советском атеистическом духе без церквей, мечетей, синагог, выглядит более религиозным, чем нынешнее, демонстрирующее свою религиозную приверженность. В каждой молодой душе, оставившей след в письмах, песнях, документах и фотографиях, твердо и уверенно заявляет о себе ясная идейно-нравственная человеческая суть: мое существование имеет смысл для общего существования семьи, села, города, страны, человечества. отсюда надо быть полезным не только себе, но и другим. Отсюда стремление к совершенствованию, улучшению себя, чтобы быть достойным лучшего общества. Такая общая установка (независимо от ее названия - коммунизм, светлое будущее или "рай на земле") закладывалась в том поколении пионерией, комсомолом, школой, семьей, литературой и искусством. Такая установка продолжалась и в армии.

Одна молодая современная журналистка в очерке о погибших в Афганистане земляках выразилась, что "они были слишком скромными". На это возразила мать одного из них: "Скромность не может быть ни большой, ни малой. Ее не может быть "слишком". Либо она есть, либо ее нет". Тема подобной мини-дискуссии не раз встречалась в этих скорбных материалах. Она отражает тенденцию изменения той нравственно-психологической установки в молодежной среде. Скромность: благо или порок?

"Скромный до застенчивости" - так записали учителя в характеристике Андрея Пешкова из Подмосковья наряду с другими положительным качествами: спокойный, трудолюбивый, аккуратный, правдивый и т. д. Однако оттенок "до застенчивости" придает "скромности" вроде бы какую-то ущербность. Между прочим, этот оттенок мелькает в некоторых воспоминаниях, как бы

подтверждая учительскую проницательность в характере Андрея: ах, если бы не был он настолько скромен, если бы похвастался своим званием кандидата в мастера по велосипеду, то прошел бы по конкурсу в МАИ.

Необходимо твердо встать на защиту Скромности (с большой буквы), которая придавала Андрею силу, а не слабость, и у него не было мотивов бороться со своей скромностью. В русском народе, как и в других православных народах, генетически выросло представление о скромности как об украшающей человека черте: не хвались, пусть другие о тебе скажут; не лезь вперед батьки; не говори "гоп", пока не перепрыгнешь и т. д. Разрушает это представление, придает скромности оттенок ущербности, культивируемый Западом саморекламный тип личности ("крутой") - абсолютная противоположность скромности.

Появился Андрей Пешков вторым ребенком в семье, где молодые родители работали на заводе и заочно учились в институте, жили в коммунальной квартире. Потом семья получила малогабаритную двухкомнатную "хрущевку". Сколько же ядовитых строк современные "крутые" выпустили по адресу бедных коммуналок - "хрущевок"! А в них рождались дети по любви. В них протекала скромная, но счастливая жизнь.

Дошкольник Андрейка преспокойно устроил свою коробку с оловянными и пластмассовыми солдатиками под столом у школьника Романа - и оба не страдали от недостатка жилплощади. Андрейка даже устроил праздник для всей семьи, вылепив из пластилина Красную площадь, и своих солдатиков проводил парадом по ней.

Семья выписывала для детей серию "Подвиг", журналы "Вокруг света", "Наука и жизнь", "Знание - сила", "Юный натуралист", "Техника молодежи", "Квант", "Здоровье", "Семья и школа". По свидетельству мамы Елены Андреевны, Андрейка все это читал и перечитывал. На дни рождения дарили друг другу пластинки с голосом Робертино Лоретти, "Полонез Огинского" и другие. Первое золото в семье появилось, когда Андрей приехал в отпуск, уже из Афганистана, и привез маме подарок - золотую цепочку, купленную на свои первые "старшинские" деньги. И никто из семьи не страдал из-за отсутствия золота, из-за того, что любимого Штирлица или "Неуловимых мстителей" смотрели не по цветному, а по черно-белому телевизору.

Погиб старшина десантной роты Андрей Пешков 4 апреля 1987 года "при выполнении боевого задания…", как скудно, сухо было сообщено его родителям. И лишь медаль "За отвагу" - высшая солдатская медаль знает, как он погиб.

Скромно жил - скромно и умер? Но ведь, по большому счету, скромность - обязательное условие коллективистского общежития. Нескромность, как правило, сопряжена с эгоизмом. Противники коллективистских форм сознания и образа жизни вменяют в вину скромности, что она-де затушевывает индивидуальность, мешает раскрываться заложенным в личности качествам. Моё знакомство с целым поколением "скромняг" позволяет резко возразить такому утверждению.

Вот и наши "атланты". Кого ни возьми, у каждого "лица необщее выраженье". Один - веселый балагур, умеющий придать неловкой ситуации облегчающее положение, другой - тихоня, молчун, но в нужный момент именно его слово становится самым нужным, третий - "запойный" книголюб, четвертый - музыкант, пятый - тонкий лирик, любитель природы, шестой - "в карман за словом не лезет", седьмой - расчетливый педант, восьмой - наоборот, сначала сделает, потом подумает. Не без того, что и "шлифуется" потом коллективом: один заносчив, другой - с хитрецой себе на уме, третий - падок на лесть, четвертый - ленив, пятый - неуклюж и т. д. Нормальный человеческий "материал", как везде. Но что получается, если этот "материал" не держать в коллективистских рамках, наглядно показывает пример российского "разлома" конца ХХ века.

Озарен красотой застывший строй "атлантов". Устраивая ему поверку, переходя от имени к имени, от лица к лицу, от души к душе, я со стиснутым сердцем словно прикасаюсь к реликвиям, которые могли бы жить среди нас. Да они и живут, безмолвно вглядываясь в нас, узнавая в нас своих родных и не узнавая.

Они живы! Будем помнить это.

' ni t K l l 'K i

ГРИГОРИЙ КАЛЮЖНЫЙ

"СОКРОВЕННОЕ ВИДЕТЬ В ПОЭТЕ…"

Так совпало, что эту статью мне выпало писать среди волн поднимающейся кампании, направленной на развал Союза писателей России как раз в канун его 50-летия. Подобные кампании возникали и раньше под разными предлогами. Один из них состоял в том, что СП якобы давно изжил себя как порождение советского периода, что дореволюционные классики - ни Л. Н. Толстой, ни Ф. М. Достоевский, ни другие - ни в каких союзах не состояли и состоять бы не стали… Казалось бы, на этот посыл и возразить нечего. А между тем сам А. С. Пушкин в своём послании "К Языкову" ещё в 1824 г. писал:

Издревле сладостный союз Поэтов меж собой связует: Они жрецы единых муз; Единый пламень их волнует; Друг другу чужды по судьбе, Они родня по вдохновенью…

Пушкинская тема союза служителей муз стал занимать моё воображение с 1971 г., когда будущий директор Пен-клуба Александр Петрович Ткаченко, а тогда просто Саша, артистично и очень красочно рассказал мне о том, как на железнодорожном вокзале Москвы поэты Андрей Вознесенский и Пётр Ве-гин, скупив в газетном киоске все оказавшиеся в нём экземпляры поэтической книги Анатолия Передреева, торжественно под аплодисменты провожающих тут же бросили их в мусорную урну. Я не знал, кто такой Передреев, но именно это меня и озадачило. Зачем обладающему всесоюзной славой мэтру понадобилось осквернять, да ещё и при свидетелях, рядовую книжку другого поэта, пусть и маленького, который согласно пушкинской иерархии доводился ему "роднёй по вдохновенью"? А может быть, этот Передреев не такой уж и маленький, - мелькнуло тогда в моей голове.

Против моего ожидания приобрести заинтересовавшую меня книгу А. Пе-редреева не удалось, несмотря на то, что мне, как гражданскому лётчику, были доступны книжные магазины больших городов фактически всей страны. Зато в Ленинграде, где я тогда жил, в Доме книги на Невском проспекте посчастливилось приобрести сразу четыре сборника стихотворений "Зелёные цветы" ранее неизвестного мне поэта Николая Рубцова - для себя и для своих коллег, сразу же оценивших его поэзию. Меня также просили рассказать о Рубцове, но я и сам питался слухами, а слухи эти были нелицеприятными.

И в литобъединениях, и в самом Союзе писателей на Воинова, 18 о нём говорили прежде всего не как о поэте, а как об отпетом пьянице, дурно относившемся к женщинам, одна из которых его и "порешила". Это длилось год или два после его гибели, а затем словно лопнуло что-то в литературной атмосфере северной столицы, и вокруг Рубцова наступило затишье вплоть до выхода в 1976 г. небольшой, но чрезвычайно убедительной книжечки Вадима Кожи-нова "Николай Рубцов (Заметки о жизни и творчестве поэта)". Из неё я впервые узнал и о том, кто такой Анатолий Передреев, и стал осознавать причины нешуточного раздора среди литераторов.

С тех пор немало воды утекло. Ближайшие друзья и соратники Н. М. Рубцова - В. В. Кожинов, С. Ю. Куняев, А. К. Передреев - в значительной мере прояснили и приблизили к нам образ поэта. Появились многочисленные воспоминания и вологодских свидетелей его жизни, среди которых особой благодарности заслуживает книга недавно ушедшей Н. А. Старичковой "Наедине с Рубцовым". Вызывает восхищение и первый трёхтомник Н. М. Рубцова, составленный и откомментированный В. Д. Зинченко. Нельзя не отметить и основательный документальный труд Н. М. Коняева "Николай Рубцов (Ангел Родины)". Казалось бы, для воскрешения памяти о поэте сделано уже так много, что ничего значительно нового уже не прибавить. Однако, прочитав в 2004 г. ещё в рукописи книгу М. А. Полетовой "Пусть душа останется чиста…", я испытал настоящее и радостное потрясение, которое и вылилось в следующие строки:

Я над книгою вашей грущу Иль Бог весть от чего улыбаюсь. То перо, то бумагу ищу - Написать вам письмо порываюсь.

Только нет ни начал, ни концов В том, что выразить чувства хотели. И таинственно смотрит Рубцов Из сиротской своей колыбели.

Нам постигнуть судьбу не дано, Но скажу и в тускнеющем свете: Вашей чистой любви суждено Сокровенное видеть в поэте.

В 2005 г. книга М. А. Полетовой вышла в свет и стала заметным явлением "рубцововедения". Однако Майя Андреевна на этом не успокоилась - в 2008 г. вышло новое, значительно дополненное издание этого труда, включившего в себя результаты её 30-летних изысканий.

30 сентября этого же года в доме Союза писателей на Комсомольском, 13 состоялся вечер, посвящённый выходу в свет книги "Пусть душа останется чиста…". На вечере в переполненном зале шёл живой, заинтересованный разговор, выступили многие писатели, литературоведы, певица Лина Мкртчян, художник А. В. Артемьев, заведующая музеем Н. М. Рубцова при московской библиотеке N 95 О. И. Анашкина, священник о. Александр Ела-томцев, директор православной школы в с. Рождествено В. Ф. Шварц и др.

Неоднократно перечитывая книгу М. А. Полетовой, я всякий раз ловил себя на мысли, что она написана как бы живой тенью поэта, так всесторонне и по существу отражена в ней его судьба. Фактически о том же говорили и выступавшие. Н. И. Дорошенко обратил внимание на то, что, сколько бы мы ни читали стихов Рубцова, без знания его окружения и обстановки, в которой они родились, нам было бы трудно их понять. В частности, о труде М. А. Полето-вой он сказал: "Я не знаю никакой другой книги, написанной о Рубцове, где было бы такое бережное отношение не только к нему, но и к тем людям, которые его знали. А главное, что эти люди каким-то неизъяснимым образом существенно дополняют Рубцова, и он в них отражается, как в живом, дышащем свежим воздухом зеркале. В книге Полетовой представлено целое рубцовское поколение людей. В ней есть рубцовское отношение чистоты. Все её герои - чистые души, которые для нас существуют в идеале. Эта книга - одно из самых значительных событий не только в творческой, уже посмертной

судьбе Рубцова, но и в духовной жизни нашего человеческого общества". Эта оценка относится к жившим или ещё, слава Богу, живущим людям. Действительно, в книге нет и следа привнесённой извне фантазии. Майя Андреевна, проработав 50 лет врачом, начисто чужда всяческих приукрашиваний, тем более на документальной исследовательской стезе, и считает их не только ненужными, но и опасными. Известный исследователь творчества Ф. И. Тютчева, сотрудник ИМЛИ РАН Л. В. Гладкова особо отметила, что книга написана природным русским языком и читается на одном дыхании, из неё возникает не только чистый, незамутнённый облик поэта, но и образ Святой Руси. Л. В. Гладкова процитировала строфу из стихотворения Тютчева:

Не верь в Святую Русь кто хочет, Лишь верь она себе самой, - И Бог победы не отсрочит В угоду трусости людской.

И после цитаты добавила: "Меня могут спросить: а где она, Святая Русь? - Она здесь, пусть сегодня под спудом, но мы и являемся носителями Святой Руси, и только мы своими поступками, делами, помыслами, верой выбираем, где нам жить - на помойке мировой цивилизации или на Святой Руси. Наши великие поэты - тоже жители Святой Руси, как и люди, изображённые в книге Майи Андреевны Полетовой. После этой книги хочется читать Рубцова, а это самое главное".

Следует отметить единство, единодушие, которое сложилось у выступавших на вечере. В этом смысле критик, писатель и литературовед Сергей Ку-няев был наиболее, если можно так выразиться, эпичен в своём выступлении. Он привёл самохарактеристику Н. М. Рубцова, изложенную в его письме к А. Яшину от 22 августа 1964 г.: "Предпочитаю использовать слова только духовного, эмоционально-образного содержания, которые звучали до нас сотни лет и столько же будут звучать после нас".

"Эта самохарактеристика Рубцова, - подчеркнул критик, - даёт нам самый надёжный ключ к его поэзии. И в этом же ключе выстроена книга Майи Андреевны Полетовой".

Лучше и точнее не скажешь. И далее: "Рубцов, явленный в этой книге, - это своего рода уникальный портрет Рубцова среди всех его портретов, которые возникли на наших глазах за последние 10-15 лет". В качестве сравнения Сергей Куняев подверг критике составленную Н. В. Поповым "из недоброкачественных мемуарных вырезок" книгу "Николай Рубцов в воспоминаниях друзей". И хотя А. А. Яковенко пытался оспорить эту критику, всё же нужно признать правоту С. С. Куняева. Сравнивая в этой книге (стр. 13) творческий уровень Бориса Примерова, Сергея Макарова и Павла Мелехина с уровнем Николая Рубцова, Н. В. Попов пишет: "Чем Коля мог парировать хотя бы эту троицу? Лишь "Видением на холме"? Но кто их тогда знал?". И далее: "Позже он прославился тоже в основном при помощи гармошки, досаждая всем жаждущим обычной тишины… " и т. д. Николаю Васильевичу Попову следовало хотя бы задним числом знать, что Н. Рубцов поступил на первый курс уже сложившимся поэтом. С. С. Куняев подверг критике и написанную Н. М. Коняе-вым биографию Н. М. Рубцова. Главный упрёк критика Коняеву заключается в том, что созданная им биография служит не раскрытию духовной субстанции поэта, а разделению на человеческое и поэтическое существо, которое как бы существует отдельно друг от друга, - чего не скажешь о книге М. А. Полетовой.

Священник о. Александр Елатомцев, как и М. А. Полетова, врач по своей первой профессии, возродивший православную школу на месте разрушенной в подмосковном селе Рождествено, выслушав всех выступавших, горячо и часто полемически выражавших своё мнение, образно заключил: "Я хочу вернуться к медицинской теме. При имени РУБцов мне приходит мысль. Мы, православные, сегодня разРУБлены, отРУБлены друг от друга. Я ехал сюда с удивительным чувством, что я здесь встречу близких людей, с которыми мне нужно найти точки сращения, хотя мы друг друга не знали. У всех у нас так или иначе были какие-то раны на теле, нас отРУБили от корня, от веры, отчего мы и страдаем. В русских сказках разрубленные куски некогда единого тела нужно сперва сбрызнуть мёртвой водой, чтобы они срослись. Поэзия

Н. М. Рубцова соединяет нас, разрубленных русских людей. Русская душа, тянущаяся кусок к куску, ярко представлена в творчестве Рубцова. Помимо мёртвой воды, без которой невозможно сращение единого тела, зарубцева-ние ран, необходима ещё вода живая, после воздействия которой народное тело оживёт и встанет. Эта живая вода - вера Христова, которую от нас отрубали. Дай Бог, чтобы мы сращивались и к этой воде обращались".

Вечер продолжался более четырёх часов, и в заключение мне представляется весьма важным указать на поразительное совпадение поэтической позиции Н. М. Рубцова: "Настоящий поэт - это жертва" (из книги М. А. Полетовой, стр. 225) с философией крупнейшего мыслителя ХХ в. А. Ф. Лосева, изложенной им в повести "Жизнь", которая впервые была опубликована в 1989 г.:

"Родина требует жертвы. Сама жизнь Родины - это и есть вечная жертва. ‹…› В самом понятии и названии "жертва" слышится нечто возвышенное и волнующее, нечто облагораживающее и героическое. Это потому, что рождает нас не просто "бытие", не просто "материя", не просто "действительность" и "жизнь", - всё это нечеловечно, надчеловечно, безлично и отвлечённо, - а рождает нас Родина, та мать и та семья, которые уже сами по себе достойны быть, достойны существования, которые уже сами по себе есть нечто великое и светлое, нечто святое и чистое. Веление той Матери Родины непререкаемы. Жертвы для этой Матери Родины неотвратимы. Бессмысленна жертва какой-то безличной и слепой стихии рода. Но это и не есть жертва. Это - просто бессмыслица, ненужная и бестолковая суматоха рождений и смертей, скука и суета вселенской, но в то же время бессмысленной животной утробы. Жертва же в честь и во славу Матери Родины сладка и духовна. Жертва эта и есть то самое, что единственно только и осмысливает жизнь. Преступление, жестокость, насилие, человеконенавистничество, - всё это ополчается на нас и на нашу Родину. Но всё это только и можно, только и нужно одолеть ради благоденствия Родины. Возмутиться отдельным преступным актом и вступить с ним в борьбу - мало. Это и всякое животное вступит в борьбу за то, что оно считает принадлежащим себе. Нет, побороть противника не ради себя и не ради своей идеи, и даже не ради только ближнего, а ради самой Родины, - вот где подлинное осмысление всякой человеческой борьбы против зла" (Лосев А. Ф. Я сослан в ХХ век… М., 2002. С. 544-545).

ЮРИЙ ПАВЛОВ

ЖЁЛТЫЙ СБОРНИК НА РУССКУЮ ТЕМУ

Во второй половине 80-х годов XX века началась очередная - теперь либеральная - кампания по дискредитации классиков русской литературы. Кампания, которая в XXI веке набрала ещё большую силу. Книга Вячеслава Пье-цуха "Русская тема", вышедшая 10-тысячным тиражом, огромным по нынешнему времени, - типичный образчик продукции такого рода.

В аннотации к книге говорится, что в ней собраны "очень личностные и зачастую эпатажные эссе". За этими словами, по сути, не стоит ничего: жанр Пьецуха не раскрывает сути главной проблемы, с которой сталкивается читатель. А она заключается в том, насколько авторская версия литературной биографии героев книги соответствует реальным фактам жизни и творчества русских классиков. И с этим - добросовестным, объективным, профессиональным отношением к фактам - у Вячеслава Пьецуха большие проблемы. Особенно явные там, где он говорит о нелюбимых им писателях.

Эссе "О гении и злодействе" буквально фонтанирует неприязнью к Ф. М. Достоевскому, что для единомышленников Пьецуха - давняя традиция. Особость позиции автора "Русской темы" проявляется иначе: он приписывает отношение ненавистников великого писателя всем его современникам. Эссе начинается утверждением, которое станет ключевым, лейтмотивным:

"Достоевского не любили. Его не любили женщины, каторжники, западники, студенты, III Отделение, демократы, аристократы, славянофилы, наборщики, домовладельцы, издатели и писатели".

В этом суждении Пьецуха вызывает возражение и само деление на группы, границы между которыми условны, подвижны либо вообще отсутствуют (как в случае с западниками и демократами), и единодушие внутри каждой группы, и то, как определяется всеобщее отношение к Достоевскому. Говорить о всех группах "нелюбителей" писателя нет места и смысла, приведу несколько примеров, свидетельствующих об ином - о любви к Достоевскому.

Лев Толстой, как известно, не жаловал многих своих предшественников и современников. К Федору же Михайловичу он испытывал любовь, в чём признается в письме к Николаю Страхову. Подтверждением искренней приязни стала и реакция Льва Николаевича на смерть Достоевского: "…И вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек"; "Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне дорог, и я плакал и теперь плачу".

Каторжане не любили Достоевского до тех пор, пока он не видел в них людей, когда же писатель стал смотреть на собратьев по несчастью "марей-скими" глазами, научился находить человека в человеке, неприязнь к нему исчезла.

Об отношении читателей к Достоевскому говорят тиражи тех журналов, которые он редактировал и где был основным автором. В первый год издания "Времени" подписчиков было 2300; а уже в следующем году их стало 4302 человека. Ситуация повторилась через десять лет в "Гражданине". В 1871 году тираж умирающего журнала с "плохой" репутацией с приходом Достоевского сразу увеличился в два раза.

О любви к писателю людей разного происхождения, положения, мировоззрения свидетельствует их реакция на его смерть. Достоевского провожали в последний путь великие князья, кабинет министров во главе с Лорис-Ме-ликовым, Владимир Соловьёв, Константин Победоносцев, Николай Страхов и многие другие известные и неизвестные люди России. Более 10 тысяч человек заполнили Кузнечный переулок и Владимирскую площадь, одних венков было шестьдесят семь, пятнадцать певчих хоров… По свидетельству Н. Страхова, "похороны Достоевского представляли явление, которое всех поразило. Такого огромного стечения народа, таких многочисленных и усердных заявлений уважения и сожаления не могли ожидать самые горячие поклонники покойного писателя. Можно смело сказать, что до того времени никогда ещё не бывало на Руси таких похорон".

И в других главах "Русской темы", в первую очередь таких, как "Товарищ Пушкин", "Нос", "Тяжёлые люди, или Провидение и поэт", "Одна, но пламенная страсть", "Последний гений", Пьецух стремится принизить, опошлить, осмеять всё то высокое в жизни и литературе, которое собственно и делает человека личностью духовной, а литературу - национальной, русской. Главная цель автора книги - представить жизнь-трагедию как жизнь-анекдот, христо-центричную отечественную словесность как порождение "тяжелых людей", "злодеев", писателей, по-разному ущербных, отпавших от Бога. Например, в эссе о Сергее Есенине "Одна, но пламенная страсть" утверждается, что главной страстью поэта была не его любовь к России, а страсть к самоубийству, самоуничтожению, якобы присущая русским.

В отличие от многих и многих, "правых" и "левых", Вячеслав Пьецух версию об убийстве Сергея Есенина обходит стороной, даже не упоминая о ней. Обходит по понятным причинам. С Э. Хлысталовым, Ф. Мороховым, С. Куня-евым, Е. Черносвитовым и другими исследователями, убедительно доказывающими факт убийства поэта, Пьецух спорить не решается. Версия же о самоубийстве органично вписывается в миф о страсти к самоуничтожению.

Произведения Есенина Пьецухом не анализируются, что характерно для всей книги "Русская тема". Не анализируются, уверен, потому, что сие занятие явно не по силам Вячеславу Алексеевичу. К тому же, видимо, он понимает, что к текстам Есенина ему лучше не прикасаться… Они сами по себе - опровержение сверхнесправедливых, убогих, мертворожденных оценок Пьецуха. Цитировать их мерзко, но приходится: "…Он постоянно сбивался с истинного пути. Отсюда все эти пьяные клёны и тополя, буйные головушки, бесконечные синтаксические ошибки, невозможные конструкции, вроде "И мечтаю только лишь о том", сусальности и прочие "спинжаки"; "…Он наиболее живо отразил нашу национальную наклонность к самоуничтожению, улестил русака разнузданностью и надрывом своей поэтики".

Когда же Пьецух "развенчивает" Есенина на материале фактов его биографии, то наглядно демонстрирует свои "знания", свою редкую "учёность". Особенно меня умиляет следующее утверждение: "Частенько ночевал по милицейским пикетам, но без последствий, поскольку Каменев приказал уголовных дел на Есенина ни под каким видом не заводить".

Про пикет - это, конечно, сильно сказано, словно бы иностранцем… Спишем сей казус на особую возбуждённость Пьецуха, вызванную "спинжа-ками" и "бесконечными синтаксическими ошибками". Зададим риторический вопрос: суд над поэтом и многочисленные уголовные дела, заведённые на него, - это не "последствия"? Знает об этих фактах Пьецух или нет, сказать затрудняюсь, хотя знать обязан. По свидетельству Сергея Куняева, на сегодняшний день удалось обнаружить 8 уголовных дел (три оригинала и пять копий), заведенных в период с 1920-го по 1925 годы. Эдуард Хлысталов выдвигает иную версию в своей книге с говорящим названием "13 уголовных дел Сергея Есенина" (М., 2006).

И ещё… Во-первых, Есенин был женат трижды, а не пять раз, как утверждает Пьецух. Во-вторых, в предложении "он как-то пробился на приём

к императрице Александре Фёдоровне" - туман, загадочность, неточность неуместны, ибо уже, как минимум, сорок лет назад этот эпизод из жизни Есенина был прояснён В. Вдовиным и П. Юшиным. И наконец, если последнее стихотворение поэта "До свиданья, друг мой, до свиданья…", написанное кровью, есть, по Пьецуху, проявление "дурного вкуса", то впору ставить вопрос о нравственной вменяемости эстета-оценщика…

В начале каждой главы Пьецух транслирует идею, которая далее развивается, обыгрывается на все лады. Чаще всего эта идея вынесена в заглавие, как, например, в эссе "Колобок" о Михаиле Пришвине. Сказочный персонаж - это, по Пьецуху, образ, выражающий сущность писателя, который "всех улестил, всех обманул, избежал кары за абстрактный гуманизм, оставил по себе (так у Пьецуха. - Ю. П.) чудесную прозу, которая вроде бы никак не могла появиться в царстве большевиков".

Показательно, что данное утверждение подаётся как аксиома: отсутствует не только анализ произведений Пришвина советского периода, но даже их упоминание; не цитируется, не комментируется и "главная книга" писателя - его уникальные дневники… "Повезло" только сборнику "За волшебным колобком", на материале которого Пьецух стряпает свой анекдот о Пришвине. Однако и в данном случае название книги утаивается от читателя. Утаивается потому, что вслед за названием автоматически должен всплыть год публикации - 1908, и тогда возникнут неудобные вопросы, ответы на которые в "Русской теме" отсутствуют.

И вообще - чем в очередной раз повторять мерзости в адрес России и русских, доставляющие вам, Вячеслав Алексеевич, явное наслаждение, потрудились бы лучше подтвердить свою "колобковую" версию конкретными фактами жизни и творчества Михаила Пришвина. И, пожалуйста, не забудьте о "Журавлиной родине", "Осударевой дороге", "Корабельной чаще", дневнике… Вы, конечно, можете делать вид, что не существует этих просоветских и однозначно советских книг, не существует многочисленных записей Пришвина разных лет подобной направленности. Вот только некоторые высказывания писателя, "съедающие" вашего "колобка", Вячеслав Алексеевич: "Большевики оказались правыми. Власть надо было брать, иначе все вернулось бы к старому"; "В новой вещи своей я хочу дать путь к коммунизму, не тот, каким дают его доктринёры, а каким я иду к нему, моя работа "коммунистическая по содержанию и моя собственная по форме", и такая моя, чтобы умный человек справа не подозревал меня в подхалимстве"; "Я - коммунист, и как все мы: солдат красной армии, выступающий на бой за мир"; "Слова Белинского сами по себе ещё ничего не значат и нужен к этому плюс: коммунизм. Значит, Белинский предчувствовал слово, но не знал его, а Ленин это слово сказал для всего мира: это слово - коммунизм".

Я, конечно, не свожу всё разнонаправленное, противоречивое мировоззрение и творчество Михаила Пришвина к идеологически окрашенным произведениям и высказываниям, а лишь настаиваю на том, что игнорировать их глупо, бесчестно, непрофессионально…

В тех же случаях, когда Пьецух снисходит до передачи реалий биографии Пришвина и других героев своей книги, то оперирует преимущественно общеизвестными - на уровне школы - фактами, сдабривая их приправами собственного изготовления. Например, в главе о Пришвине сообщается: "Из 3-го класса елецкой гимназии его исключили как грубияна по доносу учителя географии Василия Васильевича Розанова, будущего мыслителя, известного на всю Русь, который, в частности, очень гордился тем, что женат на любовнице Достоевского".

Следует уточнить: Пришвина исключили не из 3-го, а из 4-го класса. А то, что Пьецух мягко называет грубиянством, было угрозой Розанову лишить его жизни, о чем Василий Васильевич и сообщил директору гимназии. Донос же - это другое, господин писатель. К тому же, зачем сообщать об Аполлинарии Сусловой в елецкий период жизни Розанова, если он расстался с ней ещё в Брянске? Более того, узнав, что Суслова хочет вернуться, Розанов, по сути, бежал от нее в Елец.

Одна из самых показательных глав книги "Русская тема" - "Товарищ Пушкин". Панибратское отношение к русской классике проявляется в данном случае и в названии, и в характерных ёрнических интонациях, и в специфической лексике, и в авторском видении судьбы Пушкина. Судите сами:

"…Почему именно он велик, - нипочем не растолкуешь, ум расступается, как говорили в старину, знаешь только про себя, что Пушкин велик, и ша.

А почему действительно он велик? Ну, сочинил человек триста четырнадцать стихотворений ‹…›

Ну, сказки складывал на манер народных, только русского человека сказкой не удивишь. Ну, написал остросюжетную повесть "Пиковая дама" и приключенческий роман "Капитанская дочка", но в чем их всемирно-историческое значение - не понять".

Первая реакция, которая возникает после прочтения таких "открытий", - это желание оспорить конкретные оценки, не говоря уже о "мелочах": жанре "Капитанской дочки", высказываниях типа "и рифмой пользовался удручающей, вроде "ободрял - размышлял" и т. д. Но невольно одёргиваешь себя: быть может, это игра (любят наши "левые" всякие игры, шутки, балаган), и приведённые строки - голос "тёмного" народа… Тогда почему в других суждениях о Пушкине и литературе вообще, где голос автора звучит серьёзно, без примеси "придурковатости", разницы между условным "убогим" собеседником и "просвещённым" автором не чувствуется? Сие, думаю, происходит потому, что и в маске, и без маски Вячеслав Пьецух демонстрирует исключительно поверхностно-примитивный взгляд на личность и творчество Пушкина. Все его размышления о поэзии и "допоэзии", художественной прозе, "нерве нашего способа бытия", русской истории и человеке "гроша ломаного не стоят", как выражался один литературный персонаж. Разбирать, комментировать суждения В. Пьецуха - это значит принять правила игры "дурака", претендующего на роль мыслителя, и всерьёз обсуждать его "шедевры", от которых можно задохнуться без противогаза, да к тому же возникает вполне определённое желание "экстремистского" толка…

Видимо, издателям сего труда не жалко ни читателей, ни Пушкина, ни бумаги, видимо, такой уровень разговора о судьбе и творчестве русского гения их устраивает. Приведу самые "безобидные" суждения Пьецуха: "…Пал ‹…› в результате жестокой склоки, в которой были замешаны женщины, гомосексуалисты и дураки"; "Да только по существу все его повести и рассказы суть раскрашенные картинки, дающие плоскостное изображение, и относятся к жанру изящного анекдота"; "Взять, к примеру, "Сказку о рыбаке и рыбке" - ведь это же исчерпывающая и едкая копия нашей жизни… "

Непонятно, какую ценность представляют фантазии Пьецуха на тему, что было бы, если бы Пушкин жил в советское время, что сказали бы о нём с трибуны съезда и что поэт подумал бы в ответ… И подобных несуразностей в книге предостаточно, как, например, воображаемая беседа Федора Достоевского с Вячеславом Пьецухом на званом вечере у Корвин-Круковских ("О гении и злодействе").

В целом же очевидно, что стоит за такими "выпуклениями", фантазиями, произволом, что движет автором "Русской темы". Ненависть к России и русским. Невольно вспоминается "Лицо ненависти", название книги справедливо забытого литератора Виталия Коротича. Именно такое лицо у "Русской темы" В. Пьецуха.

Символично, что эпиграфом её является следующая неточная цитата из Пушкина: "Догадал меня чёрт родиться в России с душою и талантом". Она явно проецируется Пьецухом на самого себя. Однако пушкинское высказывание и в эпиграфе, и в тексте книги приведено в усечённом виде и без указывающего на это многоточия. К тому же в главе "Товарищ Пушкин" цитате предшествует такая авторская подводка: "… И грустно смотрит на пьяных михайловских парней, которые поют и играют песни. Думает… "

Данная сцена сочинена Пьецухом для того, чтобы в очередной раз (после цитаты, так сказать, с опорой на авторитет Пушкина) врезать по ненавистным русским: "И то верно, добавим от себя, отчасти досадно обретаться среди народа, который даже веселиться не умеет без того, чтобы до краёв не залить глаза".

Поясню - весь этот сюжет к Пушкину не имеет никакого отношения. Цитата, вынесенная в эпиграф, взята из письма поэта к жене от 18 мая 1836 года, где говорится о предстоящих родах Наталии Николаевны, финансовых вопросах, петербургских и московских новостях, о проблемах Пушкина-журналиста. Именно порядки, царящие в журналистике, вызывают опасения и возмущение Пушкина, почему и появляются следующие слова: "Мордвинов

будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона: чёрт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!"

Шулерские приёмы Пьецуха в комментариях не нуждаются, но есть смысл напомнить другое. Пушкинские слова, полюбившиеся автору "Русской темы" и его единомышленникам, сказаны в сердцах. Они не являются выражением мировоззрения писателя, не прорастают в его разножанровом творчестве. Позиция Пушкина по русскому вопросу выражается в письме к П. Чаадаеву от 19 октября 1836 года: "Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с предрассудками - я оскорблён, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал".

Бессмысленно, конечно, искать подобное отношение к России в книге Пьецуха. И потому, что его испепеляет ненависть, и потому, что наличие у него души, таланта вызывает боль-ши-е сомнения. Литература для автора "Русской темы" - лишь материал для выражения своего отношения к России и русским. Не случайно и показательно, что собственно "литературные биографии" в книге уступают по объему размышлениям Пьецуха о жизни.

Казалось бы, у него, историка по образованию, "нелитературная" часть каждого эссе должна быть содержательнее, профессиональнее, наконец, умнее "литературной" части. Однако Пьецух-историк равен Пьецуху-литератору…

Представление о "Русской теме" будет неполным, если не сказать, что далеко не все писатели вызывают у автора неприязнь. Единомышленниками, союзниками Пьецуха по его воле - обоснованно, а чаще всего необоснованно - являются В. Белинский ("Вечный Виссарион"), А. Герцен ("Былое и думы"), Н. Лесков ("Наваждение"), А. Чехов ("Уважаемый Антон Павлович!"), И. Бабель ("Всем правдам правда"), М. Зощенко ("Курская аномалия"). Уровень суждений о личностях и творчестве названных авторов ничем не отличается от уровня литературных биографий писателей, о которых уже шла речь. Например, с Виссарионом Белинским Пьецух солидарен практически во всем. В том числе явно греет его следующая мысль критика: "…Творчество есть удел немногих избранных".

Нет сомнений, что к избранным Пьецух относит и себя. Показательно, как в главе "Вечный Виссарион" Пьецух в присущей ему манере ветхозаветного пророка вещает: "Если бы мы читали Белинского, у нас вряд ли затеяли спор о том, хорошо делают те писатели, которые строят свои тексты на основе синтаксиса районного значения, или нехорошо? ‹…› Потому что захолустный вокабуляр созидает не народность, а простонародность, и всякими "кабыть" и "мабуть" читателя за нос не проведёшь, потому что литература - это не этнография, а литература".

Во-первых, "кабыть" и "мабуть" - это не синтаксис, а лексика, что должно быть известно самому посредственному ученику. Районного же синтаксиса нет и быть не может по определению.

Во-вторых, простонародность, по Белинскому, создает не "захолустный вокабуляр", а изображение жизни "черни", социальных низов, о чём критик говорит в известной статье "Сочинения Александра Пушкина", и не только в ней. Пьецуху вместо того, чтобы фантазировать на пустом месте, не мешало бы перечитать Белинского.

Очевидно и другое: у писателя Пьецуха серьёзные проблемы с русским языком, о чем свидетельствуют следующие цитаты из "Русской темы": "очень невысокого роста", "прямо дворянских поступков Есенин не совершал", "налаживая спасательные дорожки", "огромное большинство стихотворений", "страна-то его породила отъявленная", "снесёмся со случайно подвернувшимся историческим примером" и т. д.

Ещё одна отличительная особенность книги Пьецуха - многочисленные тёмные места, когда писатель выражается столь туманно или "неординарно", что приходится гадать и о смысле, и о том, чем "затемнённость" вызвана: проблемами с русским языком или с логикой мышления. Вот, скажем, об отце Белинского в главе "Вечный Виссарион" сказано, что он, "хотя и попивал, но не ходил в церковь и читал Вольтера". То есть синтаксическая конструкция предложения и его смысл позволяет говорить о следующем огороднобузино-киевскодядьковском открытии писателя: выпивающий человек ходит в церковь и не читает Вольтера.

"Русская тема" Пьецуха отличается от многих других плохих книг не просто редчайшим непрофессионализмом и наплевательским отношением к читателю, но и тем, что в своем мовизме-плохизме автор близок к совершенству или периодически его достигает. Например, в главе "Колобок" Пьецух утверждает: "…Мы тысячелетия живем бок о бок с норвежцами на задворках Европы, прямо в одних и тех же геополитических условиях".

Мягко выражаясь, гипергипербола о тысячелетиях кажется верхом точности на фоне "одних и тех же геополитических условий" двух стран…

В. Пьецух очень часто и с явным удовольствием пишет в своей книге о русских дураках, но, читая "Русскую тему", поневоле вспомнишь ещё одного русского классика: "Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?"

ТАМАРА КАЛЁНОВА, СЕРГЕЙ ЗАПЛАВНЫЙ

СКАНДАЛЬНЫЙ "ПАМЯТНИК"

Что такое памятник?

Наиболее ёмкий и исчерпывающий ответ на этот вопрос даёт "Толковый словарь живого великорусского языка" В. И. Даля. "Памятник, - говорится в нём, - сооружение зодчества или ваяния в честь и память события, лица". Практически то же самое определение, но иными словами изложенное, находим в "Словаре русского языка" С. И. Ожегова и целом ряде других словарей и энциклопедических изданий. Вот одно из них: "Памятник - произведение искусства, созданное для увековечения людей или исторических событий; скульптурная группа, статуя, бюст, плита с рельефом, триумфальная арка, колонна, обелиск, гробница, надгробие и т. д.". А "Краткая литературная энциклопедия" добавляет к этому толкованию очень важный уточняющий штрих: прославление.

Однако за время рыночных реформ от этих определений камня на камне не осталось. Сегодня, когда власть предержащие осознанно и последовательно превращают культуру в индустрию развлечений, когда пресловутая свобода выбора оборачивается глумлением, каждый волен толковать веками складывающиеся нормы и понятия на свой аршин. В Санкт-Петербурге, например, уже не один год проходит всероссийский конкурс "Забавный памятник". Спрашивается: а могут ли прославление, честь, память быть забавными? Судя по всему, могут. "А если не понимаешь, - как поётся в незатейливом припеве одной из сегодняшних песен-блатяшек, - утрись!".

И мы утираемся. Ведь ныне у нас "новое мы1 шление", "новая Россия", "новое искусство". А оно, это "новое", нагло творит свои "памятники": в Красноярске "памятник пьянице" или, скажем, "памятник пожилому слесарю, выглядывающему из люка"; в Саратове - "памятник тётке"; в Санкт-Петербурге - "памятник Чижику-Пыжику на Фонтанке"; в Воронеже - "памятник котёнку Васе и Вороне"; в Екатеринбурге - "памятник отпечаткам ступней человека-невидимки" (установлен у входа в областную библиотеку), в Москве "памятник корове с девизом: теперь будем с мясом!" и множество других, не менее эпатажных.

Не отстаёт от "продвинутых" городов и наш старинный теремной студенческий Томск, первый университетский центр Сибири, ещё в XIX веке снискавший славу "Сибирских Афин". Эпидемия "забавных памятников" не минула и его. Здесь, вероятно, в под-

ражание столичным новациям, один за другим стали "воздвигаться" аналогичные изваяния. В их числе "памятник гостиничным тапкам", "памятник электрику", "памятник болельщику", "памятник ребёнку, найденному в капусте" и другие. (В скобках заметим, что как парковая скульптура, без претенциозного отнесения её к памятникам, многие из этих изображений могли бы восприниматься нормально, с юмором.) Но все мыслимые и немыслимые пределы "новаторства" превзошёл "памятник" классику отечественной литературы с "забойной" сопроводительной надписью: "Антон Павлович Чехов глазами пьяного мужика, лежащего в канаве и не читавшего "Каштанку". Автор - Леонтий Усов. На очередном конкурсе "Забавный памятник" (2005 год) он был удостоен третьей премии. А ведь годом раньше во всех документах администрации города Томска он именовался академически строго - "памятник А. П. Чехову в г. Томске", и торжественное установление его было приурочено к двум памятным датам - 100-летию со дня смерти писателя и 400-летию Томска. Забавных памятников к таким датам, согласитесь, не ставят.

Замысел этого "произведения искусства" созрел у скульптора не на пустом месте. Незримыми нитями он связан с тем далёким уже от нас временем, когда в Томске - проездом на каторжный остров Сахалин - побывал А. П. Чехов. Чувствуется, что толчком для "творческой" мысли автора "забавного памятника" стало знакомство с путевыми очерками и письмами писателя, но прочитал он их весьма своеобразно. Для того чтобы понять, как именно, перечитаем их и мы.

"Представьте моё мучение, - писал Чехов родным с дороги в мае 1890 года. - То и дело вылезаю из возка, сажусь на сырую землю и снимаю сапоги, чтобы дать отдохнуть пяткам. Как это удобно в мороз! Пришлось купить в Ишиме валенки"… "…грязь, дождь, злющий ветер, холод… и валенки на ногах. Знаете, что значит мокрые валенки? Это сапоги из студня…" "…Холода были ужасные, на Вознесенье стоял мороз и шёл снег, так что полушубок и валенки пришлось снять только в Томске в гостинице… Реки выступили из берегов и на десятки вёрст заливали луга, а с ними и дороги: то и дело приходилось менять экипаж на лодку…" "Здесь есть [ресторан] "Славянский базар". Обеды хорошие, но добраться до этого "Базара" нелегко - грязь невылазная… " "Томичи говорят, что такая холодная и дождливая весна, как в этом году, была в 1842 г. Половину Томска затопило. Мое счастье! ‹…› В Томске нужно будет дождаться того времени, когда прекратятся дожди…".

Дожди лили шесть дней. Они дали возможность Чехову, у которого в дороге открылось кровохарканье, не только передохнуть, но и немало поработать. Ещё в Москве, готовясь к поездке, он наметил себе: "В Томске осмотрю университет. Так как там только один факультет - медицинский, то при осмотре я не явлю себя профаном…".

В университете Чехова принял попечитель Сибирского учебного округа, автор фундаментального труда "Усовершенствование и вырождение человеческого рода", в котором современные учёные видят истоки медицинской генетики, профессор и организатор высшего сибирского образования

B. М. Флоринский. Надо полагать, общение этих двух неординарных людей, посвятивших свою жизнь врачеванию телесных и духовных недугов, было содержательным. Состоялось немало и других встреч - с архитектором

C. М. Владиславлевым, стихотворцем В. А. Долгоруковым, избравшим себе громкий псевдоним Всеволод Сибирский, и другими известными в городе людьми. Далеко не все из этих встреч оказались интересными и необходимыми. Случались и курьёзы. Как-то раз поздно вечером заявился к Чехову помощник томского полицмейстера некто Аршаулов.

"Что такое? - растерялся поначалу Антон Павлович. - Уж не политика ли? Не заподозрили ли тут во мне вольтерианца?".

Оказалось, нет. Прочитав сообщение в газете, что "утром 16 мая в Томск из Омска приехал известный русский писатель Антон Павлович Чехов, автор драмы "Иванов", Аршаулов явился засвидетельствовать ему своё почтение, а заодно познакомить со своими литературными опытами.

"Он драмы не читал, хотя и привёз её, но угостил рассказом, - не без иронии написал об этом визите Чехов. - Недурно, но только слишком местно. Попросил водки. Не помню ни одного сибирского интеллигента, который, придя ко мне, не попросил бы водки… Затем предложил мне съездить посмотреть томские дома терпимости…".

А вот упоминание ещё об одном томском жителе: "Сегодня обедал с редактором "Сибирского вестника" Картамышевым. Местный Ноздрёв, широкая натура… Пропил 6 рублёв".

Стоит ли удивляться, что после подобных встреч Чехов сделал следующую запись: "Томск - скучнейший город. Если судить по тем пьяницам, с которыми я познакомился, по тем вумным людям, которые приходили ко мне в номер на поклонение, то и люди здесь прескучнейшие…".

Однако все эти шесть дней, уединившись, насколько это было возможно, Чехов писал, писал и писал. И не только письма родным, но и путевые очерки для петербургской газеты "Новое время". Те самые очерки, которые впоследствии составили его знаменитый цикл "Из Сибири". Семь из них на основе путевых набросков, сделанных ранее, были созданы в Томске. Семь из девяти! В них есть лёд и пламень, вера и боль, красота и грязь.

"Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! - читаем в одном из них. - Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землёй".

"Местная интеллигенция, - читаем в другом, - мыслящая и немыслящая, от утра до ночи пьёт водку, пьёт неизящно, грубо и глупо, не зная меры и не пьянея… Женщина здесь так же скучна, как сибирская природа: она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поёт, не смеётся, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мною: "жестка на ощупь".

Оценивая сибирские очерки писателя, обозреватель иркутской газеты "Восточное обозрение" сделал такой вывод: "Описания г. Чехова нельзя упрекнуть ни в сентиментальности, ни в какой-либо тенденциозности. Он рассказывает лишь то, что сам видел и слышал, а главное - понял. Все рассказы его отличаются крайней простотою, но они глубоко правдивы и реальны. Его симпатии всегда на стороне трудовой, честной жизни. Он берёт людей такими, как их создала суровая природа края, их тяжёлый упорный труд, своеобразные условия жизни".

А вот мнение знаменитого русского юриста, литератора, общественного деятеля А. Ф. Кони: "Он предпринял ‹…› тяжёлое путешествие, сопряжённое с массой испытаний, тревог и опасностей, отразившихся гибельно на его здоровье. Результат этого путешествия ‹…› носит на себе печать чрезвычайной подготовки и беспощадной траты сил и времени. В ней за строгой формой и деловитостью тона ‹…› чувствуется опечаленное и негодующее сердце писателя".

"Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье", - сказал Поэт. Неудивительно, что авторы картамышевского "Сибирского вестника", укрывшиеся за псевдонимами "Вин" и "Чечётка", а также некий Я. Вак-сель - в обиде на Чехова за его нелестные отзывы о Томске и томичах - разразились слабыми в литературном отношении, но полными язвительности и себялюбия фельетонами, а статистик Томской железной дороги, автор книги "Стихотворения и элегии в прозе" М. Цейнер дал Чехову отповедь, тон которой к финалу, однако, меняется:

Нет, не хули моей землячки И злых напраслин не пиши, - Не распознал ты сибирячки, Не разгадал её души.

Но если кто любовью нежной В её душе огонь зажжёт; Но если страсти взор мятежный Глубоко в грудь ей западёт,- Тогда… О, если б ты увидел Её - той светлою порой, Упрёком злым бы не обидел Моей землячки молодой!…

Так и страна моя родная: Сурова, мрачна, холодна, Всё снежной пылью заметая, Порой неласкова она.

Но только луч тепла осветит Её с лазоревых небес, О, сколько взор тогда заметит В ней неожиданных чудес!…

Но время и томичи оказались мудрее этих поэтических словопрений и петушиных наскоков. В Томске, ещё при жизни Чехова, были поставлены все его лучшие пьесы - не только "Иванов", но и "Дядя Ваня", "Вишнёвый сад", "Чайка", "Три сестры", драматические шутки "Предложение", "Трагик поневоле"… На кончину Чехова в 1904 году откликнулся буквально весь город. В храмах служили панихиды. Память писателя почтили преподаватели, студенты, купечество. Состоялось заседание Томского юридического общества. Выпущены шесть брошюр под общим названием "Жизнь и произведения А. П. Чехова".

О советском времени и говорить не приходится. Книги и спектакли по произведениям любимого писателя пользовались особой популярностью не только в Сибири, но и по всей стране. За сто с лишним лет у народа сложился живой и яркий образ писателя-гуманиста, писателя-подвижника, писателя-труженика. Казалось бы, именно он и должен был вдохновить скульптора, взявшего на себя столь огромную ответственность - увековечить память об этом замечательном человеке, выбрав из множества его трудов и деяний главное, достойное для прославления.

О том, что выбрал для себя Леонтий Усов, говорит он сам в интервью газете "Вечерний Томск" от 23.08.2005: "…У Томска уже 115 лет "личные отношения" с Антоном Павловичем. Всё, что понравилось ему в нашем городе, - "Славянский базар", а в остальном впечатление лишь о грязи да о пьяни. Мне не могут простить, что я изобразил классика глазами пьяного мужика. Себя в нём увидели! "И ходят тут кругом "вумные" люди!" - как Чехов писал…".

Комментировать этот текст как-то неловко. О "личных отношениях" Томска с Чеховым сказано выше. Что же остаётся? Проблема пьянства, но она - увы! - общая для всех российских городов и весей. Обида за слова о "грязи и пьяни"? Но она давно устарела и ныне воспринимается как нечто надуманное, сутяжное. Остаётся жажда амикошонства (от французских слов ami - друг и cochon - свинья). Ведь как соблазнительно похлопать великого человека по плечу, поиронизировать над ним, затеять с ним безответную полемику - и привлечь тем самым внимание к собственной персоне. Ничего не поделаешь: рынок! А главная его сила - пиар, реклама, нахрап, поддержка людей властных и денежных.

Справедливости ради следует сказать, что у того же Усова был уже опыт создания памятных скульптурных изображений Л. Н. Толстого и А. С. Пушкина, причём опыт удачный. Эти свои работы он преподнёс в дар музеям-усадьбам в Ясной Поляне и Болдине. Но событие это широкой огласки не имело и известности автору не принесло. Вот он и решил "раскрепоститься" на Чехове. Сначала сделал небольшую "забавную" скульптуру из дерева, затем решил превратить её в "памятник".

Что же "забавного" мы видим в его творении? Представьте себе фигуру учителя греческого языка Беликова, описанного Чеховым в рассказе "Человек в футляре": "Он был замечателен тем, - читаем у Чехова, - что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил от внешних влияний".

Очень похоже изобразил Чехова и Усов. Пальто с поднятым воротником наглухо застегнуто на карикатурно большие пуговицы и похоже на длиннополую расклешенную книзу юбку, надетую на плечи. Под сдвинутой набок шляпой поблескивает пенсне, которого, кстати сказать, высокий, красивый, тридцатилетний Антон Павлович в 1890 году ещё не носил. Под локти за спиной продет сложенный зонтик. Ноги, напоминающие клешни, не то обмотаны размокшими, превратившимися в нечто бесформенное портянками, не то в "сапоги из студня" облачены - явный намёк на путевые проблемы Чехова

с обувью. Общее впечатление - жалкий уродец, гротескно напоминающий великого русского писателя.

Разночтений тут быть не может: мало того, что ваятель увидел Чехова "глазами пьяного мужика, лежащего в канаве…", он ещё и уподобил его одному из созданных писателем типажей, олицетворяющих повседневную пошлость и мертвящую бездуховность грамотного обывателя. Иначе как издёвкой или мстительной пародией это не назовёшь.

О том, как именно Усов претворил в жизнь свой замысел - сделать из деревянной скульптуры "памятник", - повествует репортаж, опубликованный газетой "Добрый день" в начале 2004 года. Назывался он "Народный Чехов" (подзаголовок: "Томичи возрождают древние традиции") и начинался весьма детективно: "Леонтий Усов стоял с протянутой рукой. Перед входом в ресторан "Славянский базар". И беззастенчиво просил деньги у проходящего мимо народа. А рядом со скульптором стоял босоногий Антон Павлович Чехов, вырезанный из дерева рукой мастера ‹…› Усов решил поставить памятник Чехову на народные деньги…".

Дальше в репортаже говорится: "Надо признать, что далеко не все из присутствующих на уличной "пресс-конференции" поддержали идею Усова. Одних, как, например, члена Союза художников Ярославу Беспалову, возмущало отсутствие референдума. Другие свели всё мероприятие к одной фразе: кабацкому месту - кабацкий памятник. Последние в шеренге недовольных возмущались равнодушием городских чиновников, выдающих разрешение на установку бездарных монументов…".

В той же газете в номере от 28.02.2004 года откликам томичей на "инициативу" Усова был отдан целый разворот с общим заголовком "Ах, зачем нет Чехова на свете… " (рубрика "Резонанс"). В вводке к нему говорилось: "Честно скажем, среди тех мнений, с которыми довелось познакомиться редакции, не было ни одного положительного". Протестовали писатели, художники, композиторы, учёные, работники культуры, преподаватели, инженеры, люди других профессий. Однако на помощь Усову и его сторонникам пришли власть и бизнес. О том, откуда взялись "народные деньги" на воплощение карикатурного изображения русского классика в бронзе, чьими усилиями установлен этот "шедевр", свидетельствует табличка на его постаменте. На ней выгравированы имена бывшего мэра (ныне его дело по обвинению в коррупции рассматривает областной суд), управляющего филиалом одного из столичных банков и владельца ресторана "Славянский базар".

С тех пор страсти вокруг скандального "памятника" то утихают, то вновь разгораются. Утихают потому, что их заглушают другие, ещё более не укладывающиеся в голову события в социальной, культурной, политической жизни страны, региона, города. У людей накапливается непроходящая уста-лость,апатия, равнодушие. Всё больше и больше появляется граждан, прежде всего молодых, которые даже классику не читают, предпочитая книге компьютерные игры или чтиво, подлинному искусству - зрелище, бьющее по нервам, трюкачество всякого рода, музыкальный, изобразительный и словесный эпатаж.

О влиянии на массовое сознание СМИ и говорить не приходится. Именно с их помощью в Томске стало утверждаться представление о том, что усов-ский Чехов - "самый правильный памятник от самого правильного автора", что это "бренд Томска" и т. п. и т. д. Время от времени тележурналисты даже социологические опросы населения проводят. Но у них на этот случай свои хитрости припасены. Вместо того чтобы выяснить, считают ли томичи скульптурное изображение работы Усова памятником, соответствует ли оно их представлениям об А. П. Чехове, место ли ему в губернаторском квартале, где по Закону о нём (цитируем) "расположены важнейшие административные здания, объекты социального значения, а также памятники истории, культуры и архитектуры, образующие историко-культурный заповедный район", ведущий передачи спрашивает - нравится ли нам "памятник" Чехову, следует ли его сносить или нет… Эта явная подмена вопросов даёт свои результаты, изрядно сбивает точность социологических весов. Одно только слово "сносить" даже у людей, критически относящихся к изыскам Усова, вызывает чувство противодействия. "Ну, разве можно покушаться на свободу творчества! Художник всегда прав! Времена тоталитаризма кончились!" - восклицают они.

Не менее провокационен и опрос по принципу "нравится - не нравится".

Ведь памятник создаётся не для одного человека и не для группы лиц, а для всех жителей города и его гостей. Он должен объединять людей, а не разъединять, учить патриотизму, возбуждать интерес к отечественной истории, к жизни и свершениям её выдающихся сынов и дочерей, быть образцом русской культуры, её нравственных идеалов и этических норм.

Увы, творение Усова рождает совсем иные чувства. В одном из своих многочисленных интервью скандальный скульптор заявил: "Сами посмотрите: как только поставили памятник - тут же Чехова стали изучать, его жизнь и творчество!" Но так ли это? Нам, например, запомнился такой телевизионный сюжет: учительница младших классов привела своих воспитанников к так называемому памятнику. Один из её учеников, показывая себе под ноги, сказал в камеру: "Здесь лежал пьяный, он смотрел на Чехова". Его соклассница добавила: "А здесь был ресторан "Славянский базар", где хорошо кормили". Вот и всё, что дала детям эта экскурсия.

Или другой случай, также зафиксированный вездесущими журналистами. Осматривая достопримечательности Томска, сотрудники японского посольства были ошарашены тем, что открылось их взору на набережной реки Томи у "Славянского базара". Однако как люди, умеющие скрывать свои эмоции, они вежливо покивали и обмолвились - де, в их стране не принято ставить монументы всемирно известным писателям в таком виде. Сопровождавшая их высокопоставленная чиновница, для которой Усов - "это наше всё", вынуждена была согласиться, что изображение Чехова и впрямь относится к разряду гротесковых. А гротеск, как мы знаем, это сочетание правдоподобия и карикатуры.

Ну можно ли после всего этого верить Усову и его единомышленникам, что они горячо и свято любят Чехова? И как воспринимать "чеховские пятницы" у "Славянского базара", на которых комикует "под Чехова", изображая "оживший памятник Антону Павловичу глазами пьяного мужика…", председатель правления Томской региональной организации творческого союза художников, скульптор и поэт-пародист Олег Кислицкий? Да, на этих "пятницах" звучат стихи и песни местных бардов, утоляя голод томичей по литературным встречам, да, здесь удобно проводить в тёплую пору книжные ярмарки. Но карикатурное изображение Чехова и шоу Кислицкого придают этим мероприятиям очень уж нездоровый привкус. Приходящие на них люди будто оглохли, ослепли и не могут понять, что главная задача устроителей "чеховских пятниц" - правдами и неправдами утвердить творение Усова как "народное", искусственно превратить набережную у "Славянского базара" в томский Парнас, в очередной раз "пропиариться".

Почти два года назад на заседании "круглого стола", где сошлись главным образом сторонники "нового искусства", Кислицкий проговорился: "Если у Даля написано: "В память чего-то", то мы трактуем иначе. Памятник - это место, где можно сфотографироваться на память…" (журнал "Сибирские Афины" N 3-4 за 2006 год). Там же приведено не менее откровенное высказывание Усова: "Мы с государством не играем в игрушки, и не будем играть! С конкретными чиновниками будем работать, но не с государством!… Собирать конкурсы и комиссии принципиально отказываемся! Нам они не нужны, это полная могила для нас будет!…".

Такая вот чёткая воинствующая позиция. Однако не ослабевает и сопротивление ей. Немалый резонанс в городе имело письмо председателя ЦИК МССО генерал-майора авиации в отставке Е. И. Копышева, обращён-ное к руководителям области. "Как же нужно ненавидеть Россию, русский народ, - говорилось в нём, - чтобы так издеваться над великим русским писателем, которого Л. Н. Толстой называл "Пушкиным в прозе"? От имени Союза советских офицеров выражаю решительный протест против такого опошления русской культуры". К сожалению, обсуждение этого письма на заседании рабочей группы, сформированной Государственной Думой Томской области, свелось к признаниям в горячей любви к Чехову, к разговорам о свободе творческого самовыражения, в которое депутаты и руководители ведомств культуры не вправе вмешиваться, и к тому, что "памятник нельзя трогать, потому что он прижился".

На самом-то деле он так и не прижился. Об этом свидетельствуют новые публикации, теле- и радиопередачи, диспуты. Одно из коллективных обращений к руководителям области, опубликованное ведущей областной газетой

"Красное знамя" 03.05.2007, имеет красноречивый заголовок: "Назвать ЭТО памятником кощунственно". Его подписали члены томского Совета старейшин, в недавнем прошлом - ректоры томских вузов, директора крупных предприятий, руководящие советские и партийные работники, а также редакторы областных газет, учёные, военные, творческие работники, председатель городского Совета ветеранов. А 07.11.2007 на страницах той же газеты появилась статья председателя комиссии по науке, образованию и культуре, депутата Государственной Думы Томской области Н. П. Кириллова "Такой забавный… памятник" - с подзаголовком "Наше общество захлестнула волна подмены понятий". Затем рабочая группа этой комиссии, в которую входили и мы, подготовила проект Закона "О порядке возведения произведений монументально-декоративного искусства городского значения" и передала его в комитет по труду и социальной политике Томской городской Думы.

Необходимость такого закона не только для Томска, но и для всех городов и поселков страны ныне очевидна. Разумеется, наши улицы и скверы должны украшать скульптурные изображения самых разных жанров, форм, художественных решений, но при этом каждое из них должно иметь чёткое определение - памятник это или нечто иное. Место для установления как памятников, так и обычной парковой скульптуры, все финансовые и прочие вопросы, с этим связанные, должны решаться в прямой зависимости от критерия, выработанного авторитетной экспертной комиссией, состоящей из признанных специалистов в области науки, культуры, архитектуры, искусства, краеведения. В случае же несоответствия ранее установленных скульптурных произведений определениям, которые будут прописаны в законе, по заключению экспертной группы администрация города имеет право не снести, а, подчеркиваем, перенести их в иное, соответствующее их жанру и назначению место. В этом суть и прямое действие предлагаемой законодательной инициативы. Но по опыту мы знаем, что даже одно слово перенести вызовет множество возражений самого разного толка. Ведь у нас сегодня в нарушение всех писаных и неписаных, нравственных и гражданских законов и правил легко можно установить "забавный памятник", но как потом его с места сдвинуть? Никто не знает.

В Томске случай особый. Здесь задета честь великого русского писателя, а значит, и честь Союза писателей России, который и в наше рыночное время остался верен традициям русской классической литературы. Его правление и секретариат должны, на наш взгляд, высказать своё отношение к затронутой теме.

А завершить этот разговор нам хочется словами доктора филологических наук, профессора Томского государственного университета Н. Е. Разумовой: "В европейских городах теперь нередко ставят "неклассические" монументы, но это в условиях богатой культурной традиции выглядит как современная ироническая реплика в большом диалоге эпох. У нас же, особенно в Сибири, культурный слой так тонок, что нарочно травмировать его подобными экспериментами смертельно опасно… Чехову даже самое карикатурное изваяние повредить не может, но Томску повредит безусловно! Такой памятник не хранит, а, наоборот, отменяет память, потому что святого и высокого как бы и нет. Надо помнить, что не за всякую творческую инициативу язык повернётся сказать "спасибо".

ВАЛЕРИЙ СДОБНЯКОВ

ЯБЛОКИ РУССКОГО САДА

К 80-летию О.Н. Шестинского

За окном моего деревенского дома стоят по-осеннему отяжелевшие, увешанные сочными и красивыми плодами яблони. Это тем более удивительно, что прошедшая зима выдалась малоснежной и очень морозной, жестоко морозной. И я с декабря по февраль, как и многие знакомые мне люди, гадал - вымерзнут деревья, много лет назад мной самим посаженные у крепкого пятистенного бревенчатого дома, или погибнут под натиском безжалостной стихии?

Вообще-то сразу за Волгой берет свое начало бескрайняя матушка тайга. И тепло сюда, хоть и разница с доволжскими землями всего-то в двадцать - тридцать километров, приходит на две недели позже. Потому, когда высаживал я саженцы яблонь у себя под большими, для вольного взгляда окнами специально выстроенной для созерцания веранды, доброхоты меня всячески отговаривали. Называли эту затею пустой и даже посмеивались: "Ты же видишь, что ни у одного дома в нашей деревне яблони не растут. А ты что же, думаешь, всех умнее?"

Да ничего я не думал. Просто хотел, чтобы у моего дома росли яблони, и потому их сажал. И еще: в деревне действительно ни у одного дома яблонь посажено не было. Но прежний хозяин моего дома наперекор всему взял и посадил два дерева - антоновку и осеннюю полосатую. И деревья прижились, выстояли. И по сей день дают отменный урожай. Потому иногда и приходится задуматься, что лучше - поступать, как принято, "как все", или так, как подсказывает тебе твоё сердце.

Неуловимо и быстро спускаются в сад за окном влажные, туманящиеся сумерки. Деревья теряют свои очертания, пропадает густо-зелёная пышность приготовившейся к увяданию листвы. И лишь яблоки яркими жёлтыми фонариками продолжают мерцать непостижимым, неведомо откуда берущимся светом…

Я встаю с кресла, взяв в руки с колен журнал "Слово", где опубликован рассказ моего старшего товарища Олега Николаевича Шестинского, и осторожно щелкаю рычажок выключателя.

Свет заливает большую комнату, стеллаж, заставленный вазочками, кувшинчиками и прочими баночками, чайничками, солоночками - трофеями бесконечной хозяйственной деятельности моей неугомонной супруги. Живые же яблони за окном, только что так услаждавшие мой взор истинной красотой, мгновенно гаснут, теряются во мраке. Потому мне и не хочется здесь оставаться, и я ухожу к себе, поднимаюсь на второй этаж, туда, где стеллажи с книгами, папки с рукописями, чтобы ещё раз перечитать исповедальное "Се-рафимовское кладбище" дорогого мне человека.

* * *

Как я должен благодарить судьбу за то, что неведомыми для нас путями она соединяет разрозненные человеческие судьбы и сердца, жаждущие понимания и братской любви!

К тому моменту, когда Николай Переяслов в своём кабинете в здании Союза писателей России передал мне для издания в Нижнем Новгороде рукописи рассказов Олега Николаевича, при этом попытавшись объяснить, кто он такой, - имя поэта Шестинского было мне прекрасно известно. Ещё в тех далёких семидесятых годах прошлого века, со времени моей литературной молодости, я читал его стихи. Но рассказы! Эта грань писательского таланта Олега Шестинского как-то прошла совсем мимо моего, в общем-то, заинтересованного читательского внимания.

Особенно тронул меня рассказ "Мать моей матери" - о бабушке, блокадном ленинградском холоде и голоде, о детстве, о всём том страшном и непереносимом, что выпало на долю автора в начальные годы его жизни. Но что значит - "непереносимом"? Ведь перенесли, выдюжили, выжили. И всё это в условиях невероятных, несопоставимых с жизнью. Так за счёт чего же?

"Священник с бескровным, выбеленным ликом ветхозаветного пророка окормлял паству. Он толстился фигурой, потому что под рясу напялил стёганый ватник, перевязался шерстяным поясом, тупоносо выставлялись из-под одежды валенки. Как-то он глухо выстонал с амвона в мороз, приледенивший всё живое: "Отроки и старцы, наденьте шапки. Грех - на мне". Но никто не уберёгся от стужи ушанками, сжимали шапки в руках, словно готовились к жертвенности. Причастие разбавлялось тёплой водой до того, что едва лишь отсвечивало розовостью. Пар из уст прихожан воскуривался, не тая, будто выдыхалась сама молитва. Нищих с протянутыми руками не обнаруживалось - все были нищими перед Богом.

На улице, мнилось, теплее, сырость и промозглость каменного чрева храма улетучивались на вольном, жгучем морозном воздухе. Бабушка, выйдя со мной из храма, непременно крестила меня, обласкивая уверенностью: "Ещё один шаг к жизни. Помни".

Вот всё это, прочитанное и вроде бы даже пережитое мной самим, позволило, в какой-то миг, обрадоваться и написать письмо Олегу Николаевичу.

Но на моё личное письмо Шестинский тогда ответил всё-таки с некоторой осторожностью и даже недоверчивостью, что, впрочем, вполне объяснимо. Он отвечал на письмо совершенно незнакомому издателю неведомого провинциального журнала. Каким же ещё мог тогда быть ответ?

Но, что называется, "шлюзы открылись", "искра пробежала". А примерно через год, осенью 2003 года, мы впервые познакомились воочию, встретились, и Олег Николаевич обрадовал меня душевной открытостью, опережающей доброжелательностью.

Без устали целый вечер проговорили мы тогда с ним, затрагивая самые разные темы - от политики до истории. Но всё-таки центром нашей беседы была литература.

В завершение всего, уже поздно вечером, уложил меня Олег Николаевич спать в своём кабинете, в святая святых для писателя, где стены от пола до потолка заняты полками с книгами, а над письменным столом висит родовая бабушкина икона Иверской Божией Матери, блокадная спасительница и путе-водительница на протяжении долгой и щедро отмеренной Богом жизни.

* * *

И вот буквально россыпь последующих рассказов Олега Шестинского появляется в разных отечественных изданиях. И воспринимаются они как нечто единое, целостное - как исповедь.

Вот, например, рассказ "Молитва радости". Фабула его довольно проста и незатейлива. Сюжет тоже абсолютно, как говорится, "из нашей жизни". Любимый, родной человек - внучка уезжает с родителями на постоянное местожительство в Соединённые Штаты. Рвётся в сердце деда некая нить, связывающая его не только с внучкой, как с безмерно любимым человеком, но и с чем-то не сразу уловимым. Рвётся с этим отъездом связь времён, происхо-

дит изменение бытия. Может быть, это ещё не совсем понятно расстающимся, но душа скорбит, душа мятётся, внутренний мир деда терпит насилие над собой, потому что от него отрывают то, без чего ему в этом мире будет горько и одиноко. И всё это, все ощущения и переживания передаются читателю исподволь. Более того, они даже вступают в полное противоречие с внешней канвой сюжета, ибо вроде бы причин для переживаний как раз никаких нет. Там как раз всё очень хорошо, благополучно. И внучка, и родители начинают новую, устроенную и очень обеспеченную жизнь в полном достатке. Но отчего же тогда по прочтении "Молитвы радости" хочется плакать?

Или вот другой рассказ, более "научный", или, может быть, выразиться так - более интеллектуальный: "Молись!… Мы ещё сможем…".

Внутри рассказа сюжет разбит как бы на две части, где первая - историческая. Повествуется в ней о жизни и скитаниях в дивный Царь-град "Божьего человека" Елизария, где он в конце своего земного срока принял постриг и основал скит, возле которого после его смерти "хлопотами богомольцев вознёсся монастырь по имени Елизария".

В этом монастыре подвизался дивный старец Филофей, который в 1524 году писал: "…Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это - российское царство: ибо два Рима пали, а Третий стоит, а Четвёртому не бывать…".

Но вот действие переносится в наши дни. Герой рассказа (а теперь повествование идет уже от первого лица) приезжает во Псков и посещает развалины рухнувшей в 1989 году колокольни Елизарьевского монастыря. Разговаривает с дедом о случившемся и обо всём прочем, происходящем как вокруг святыни, так и вообще в стране.

В итоге же вся эта сложная и напряженная духовная работа заставляет героя иначе взглянуть на действительность, на свою прожитую жизнь, пережить глубокое духовное очищение. Ведь речь идёт о спасении, о вере, о чуде для его любимой Родины - России.

* * *

Надо сказать, что когда после нашего состоявшегося знакомства я приезжал в столицу, то Шестинские, зимой обычно живущие в московской квартире, на время передавали в моё полное распоряжение свою переделкинскую дачу, где на втором этаже в кабинете Олега Николаевича мне был определён ночлег. Днём я занимался делами в столице, а вечером с Киевского вокзала уезжал в Переделкино. Там шёл пешком до улицы Павленко. Свернув на неё от Дома творчества, продвигался тихой, затаившейся улицей, у которой с одной стороны вольным бело-голубым цветом разлилось заснеженное поле, а с другой - стояла дача, в которой некогда жил Владимир Солоухин. Зимой этот участок улицы безлюден. Снег вокруг дач глубок и не потревожен. Могучие ели стоят, опушенные снегом.

Возвращаясь с затянувшейся ночной прогулки, я прошел через территорию Дома творчества. Тихие корпуса, тёмные окна, узкие дорожки, очищенные от снега, старые, неподвижные, много чего видавшие за свой долгий век деревья.

Войдя в дом, я поднялся на второй этаж, в рабочий кабинет поэта, включил свет.

На письменном столе лежала книга Шестинского "Птица спасения". В ней были собраны стихи "смутного времени". Я начал её читать. Неторопливо, страница за страницей.

Страшные разочарования, потери, предательства, измены - но и радость обретений новых друзей - вместила она на своих страницах. Словно бросая вызов осквернителям своей страны, тем, кто унизил, ограбил, предал ее, Олег Шестинский говорит прямо в лицо - вот моя позиция, моя оценка ваших преступлений, и я не боюсь, но презираю вас, потому что есть еще и главный, высший суд - суд Совести, Божий суд - к нему готовьтесь.

В книге помещено более двухсот стихотворений, которые, в свою очередь, разбиты по разделам: "Преданным, любящим, ушедшим", "Россия", "Моя бессмертная блокада", "Земное небо". Мне трудно было сразу найти

единое определение этого поэтического труда, пока, наконец, не понял: это духовный дневник автора, подобно тем, что пишет для себя каждый из нас, приготовляясь к таинствам исповеди и причастия. Безусловно, в книге много душевной смуты, непокоя, особенно в стихах "политических". Ну, а возможно ли, чтобы было иначе? Ведь окрест рушилось, осквернялось, предавалось самое дорогое - неисчислимые жертвы и страдания войны, муки и голод блокады, все девятьсот дней которой ребёнком Олег Шестинский пережил в Ленинграде. Казалось, в этой вакханалии переворачивается мир, да и сама надежда на свет навсегда уходит из нашей жизни. Мог ли всё это поэт пережить без душевной смуты, без отчаяния? К тому же столько личных, безвозвратных потерь принесло это время - ушли из жизни близкие друзья: Владимир Соколов, Глеб Горышин, Владимир Торопыгин…

Когда умирает товарищ,

не грусть, не печаль, не тоску,

иное в себе ощущаешь,

а что - я сказать не могу.

Как будто бы сам, огорчённый, спешил на Небесный Вокзал, но к звездам умчались вагоны, а ты, как всегда, опоздал.

* * *

Поздней ночью я заканчиваю в своей нижегородской деревне эти заметки, спускаюсь вниз, на первый этаж своего дома, потеплее одеваюсь и выхожу в безмолвную, росистую сентябрьскую ночь.

Высокое чистое небо бросает мне в глаза россыпи звёзд. Чувства одиночества и восторга смешиваются во мне. Я оборачиваюсь к дому и вижу, как оставленный на веранде свет освещает мои яблони, и фонарики плодов на отяжелевших, обвисших ветках вновь радостно и призывно горят. И тогда мне подумалось: друг мой! Пусть пришла осень в твою жизнь. Но какие бы холода ни стояли в России, они не погубят побеги твоего творчества…

Окружающий мрак может быть долог, но не вечен. Вечны лишь творения праведные, созданные по законам Совести и Любви и воплощённые в его величество - Слово.

Content

Журнал Наш современник
Журнал Наш Современник 2009 #2

В. И. БЕЛОВ, Ю. В. БОНДАРЕВ, В. Г. БОНДАРЕНКО, A. В. ВОРОНЦОВ, B. Н. ГАНИЧЕВ, Г. Я. ГОРБОВСКИЙ, Г. М. ГУСЕВ, Т. В. ДОРОНИНА, C. Н. ЕСИН, Д. А. ЖУКОВ, Л. Г. ИВАШОВ, С. Г. КАРА-МУРЗА, B. Н. КРУПИН, А. Н. КРУТОВ, A. А. ЛИХАНОВ, М. П. ЛОБАНОВ, C. А. НЕБОЛЬСИН, И. И. ПЕРЕВЕРЗИН, B. Г. РАСПУТИН, A. Ю. СЕГЕНЬ, C. Н. СЕМАНОВ, B. В. СОРОКИН, C. А. СЫРНЕВА,

М О С К В А

625-01-81

625-41-03

625-41-03

625-25-31

621-43-59

ЕВГЕНИЙ СЕМИЧЕВ НАРОДНУЮ ВОЛЮ ТВОРЯ…

АЛЬБЕРТ ЛИХАНОВ СЛЁТКИ

Часть первая ХМУРОЕ ДЕТСТВО 1

3

4

5

6

7

8

17

2*

11

12

13

14

15

16

17

33

3*

19

20

Часть вторая ЗАВЛЕЧЕНИЕ 1

2

3

4

5

49

4*

8

Часть третья ЛЕТО СВОБОДЫ

2

3

4

5

6

7

8

ВЛАДИМИР БАЛАЧАН

ВЛАДИМИР БОГОМОЛОВ

ИЗ ПРИКАЗА

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

ДОНЕСЕНИЕ

3. СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ПЛАН

"ГОВОРИТ СТАРУХА ДЕДУ…"

2. НА ДОПРОСЕ У СЛЕДОВАТЕЛЯ

3. ЗАСЕДАНИЕ ТРИБУНАЛА

1. ДОКУМЕНТЫ

3. ПОДПОЛКОВНИК МАКЕДОН

4. "АДНАПАЛЧАНА"

5. ИЗ ИСТОРИЧЕСКОГО ФОРМУЛЯРА

СЕРГЕЙ ДУРЫЛИН

2

8*

ЛЕВ КОТЮКОВ

КУКУЙ

СОГЛЯДАТАЙ

IV

VII

АЛЕКСАНДР ПОШЕХОНОВ

РАЗГОВОРЫ

АЛТАЙСКИЙ ПРИТОР

МИХАИЛ КОДИН

ОЛЕГ ОСЕТИНСКИЙ

Я ВИДЕЛ ЭТИ ГЛАЗА

ЗАПРЕЩЁННАЯ ПАРТИЯ МОБИЛИЗУЕТ БОЕВИКОВ

ГДЕ ЖЕ РОДИНА КРЫМСКИХ ТАТАР?

БИТВА ЗА ЯСЛИ

СЕГОДНЯ ИМЕЮТ БОЛЬШЕ

КАК ЭТО ДЕЛАЮТ. МЕДЖЛИС

МОНОЛОГ КАЗАКА

НАСТУПАЕТ ТИХАЯ, ТЁПЛАЯ ОСЕНЬ-ВЕСНА

А ВОТ ТЕПЕРЬ - ВНИМАНИЕ!

ГДЕ КРЕСТ?

МИХАИЛ КАЗАКОВ

О СЫНЕ СААКА И "ВОРАХ В ЗАКОНЕ"

"ЖИВЫМ МОСКАЛЯМ НЕ СДАМСЯ!"

ЗАПИСКИ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

АЛЬБЕРТ УСТИНОВ

ГРИГОРИЙ КАЛЮЖНЫЙ

ЮРИЙ ПАВЛОВ

ТАМАРА КАЛЁНОВА, СЕРГЕЙ ЗАПЛАВНЫЙ

ВАЛЕРИЙ СДОБНЯКОВ