Нина Демина

Параmonoff in Pictures

глава 1

Да молодой еще мужчина, лет пятьдесят.

— Пятьдесят? — я посмотрела на Валерию Аркадьевну с сомнением, в своем ли она уме. — Вы мне еще шестьдесят предложите.

— Дорогуша, причем здесь возраст? Вы же замуж собираетесь.

— За-муж, — подтвердила я, — а не на пенсию.

— Да будет вам известно, что пятидесятилетние мужчины это самый удачный вариант, в этом возрасте они решаются на повторные браки с такими безалаберными девицами, как… ээ… Кризис у них среднего возраста.

Валерия Аркадьевна вновь залистала свой каталог, печально покачивая головой. Дело в том, что Валерия — сводня, называется эта профессия сейчас по-другому, но смысла от того не меняет — сводня есть сводня.

— Вот нормальный кандидат, Виталий, сорок два, ищет красивую девушку без комплексов.

— Это как, без комплексов?

— Ну, это чтоб на все согласная. Ну, вы понимаете? На все.

— А что есть такие, что ищут с комплексами?

— Пожалуй, нет. Видите ли, многие в предыдущих браках были, так сказать, сексуально обделены. Вот, к примеру: женился Вася на своей однокласснице Кате по большой и светлой любви. Живут они, поживают, добра наживают, вот и компьютерная эра подошла, и тут узнает Вася, что есть в этой жизни еще и сексуальные удовольствия, да еще и извращения всякие, приятные. Это тебе не сунул-вынул. Задумался Вася, жизнь-то проходит, как рекламная бегущая строка… Деньги у Васи появились, и статус какой-никакой приобрел, то есть мужик в цене вырос. И надумывает Вася жену свою старую, Катю, поменять на новую, молодую да задорную, но только одно у Васи условие — чтоб молодая была без комплексов, а то смысла в замене нет.

— Хм, понятно, — я посмотрела на Валерию с интересом, оказывается, старуха — философ. — Без комплексов, значит. Понятие широкое, а подробней не объясните, про извращения.

— Тут своя мода есть. В последние годы очень модно домашнее видео, все как малохольные кинулись снимать и фотографировать, сами понимаете, тут натура должна быть, а Катя-то давно уже не фотогенична.

— А кино это потом сами смотрят? — прикинулась я дурочкой. — Надоест ведь.

— Зачем смотреть? Меняться будут, да и сайты есть специальные для любителей, вот там они свои упражнения и выкладывают. Любо дорого смотреть.

— Кино это раз. А дальше? — попросила я.

— Извращения разные, игры ролевые, садо-мазо, короче, бизар…

— Биззар… Это все?

— Самые продвинутые практикуют 'золотой дождь'.

— Настолько щедры? — я чуть не расхохоталась, честное слово, сдержалась с трудом.

— Как сказать, есть у меня пара знакомых Данай, — она хитро прищурилась — разгадала мою насмешку, — так вот они не жалуются. Ну что Алла, будем оформлять?

— Будем, Валерия Аркадьевна.

Сводня достала книжку товарных чеков, накарябала на одном пару строк перьевой ручкой, оторвала, придержав пластмассовой линейкой, и вручила мне со словами:

— С вас, голубушка, две тысячи.

Так я стала обладательницей Виталия, вернее, его телефонов, адреса электронной почты и заветного пароля в пещеру сорокадвухлетнего Алладина.

Моя ты мама! Виталий был примерно ста двадцати килограммов весу, с жабо из трех подбородков, и сарделечными пальцами, представить его арабским принцем я смогла бы теперь лишь в страшном сне, после ударной дозы клофелина. Если честно, то редкая 'охотница за мужем' смогла бы долететь до Виталиной кровати, уж очень противно он оглядывал крысиными глазками женские прелести, не только мои, но и дам, по стечению обстоятельств оказавшихся в его поле зрения. Короче, Виталик был в поиске, и ареал не ограничивался предложением Валерии Аркадьевны.

В ресторане, куда пригласил меня новоиспеченный претендент на руку и сердце, было дорого и претенциозно. Больше всего я боялась, что вдруг выпрыгнет, откуда ни возьмись, мой знакомый, хлопнет приятельски по плечу и брякнет:

— Ну что, Парамонова, журналистское расследование проводишь?

Хотя наш брат, журналист, по таким заведениям не шляется, но всяко бывало… От того я и не любила появляться в свете с очередной жертвой моих амбиций. Предпочитала общение визави, а еще лучше тет-а-тет, вот тут я проявляла лучшие качества и добывала такую информацию, что наш главный целовал мне ручки и молился на меня своему редакторскому богу.

Сейчас же я хотела, как можно скорее покинуть ожиревшего Алладина и кинуться к Валерии Аркадьевне за, неразобранным еще алчущей толпой невест, спортивным дедушкой шестидесяти лет. В моих мечтах он представлялся стареющим Робертом Редфордом, или Харисоном Фордом, на худой конец Полом Ньюменом, суперстару на днях исполнится восемьдесят три года! Эх, и занесло меня…

Не сводя глаз с душки-гамбургера и романтично улыбаясь ему, если можно принять мой оскал за улыбку, свободной рукой я начала искать свою сумочку. Именно свободной, поскольку в другой я держала бокал с шампанским, и собиралась его опустошить, ведь бутылка закончилась, а это означало, что Виталик закажет новую, а я отлучусь попудрить носик.

Сначала я шарила у себя за спиной, осторожно касаясь спинки и островерхой шишечки, венчавшей верхнюю часть ножки стула. Со стороны, наверное казалось, что меня мучили блохи, но, предприняв еще пару попыток, я поняла, что сумочки там нет. Тогда я стала нащупывать ее под столом носком своей босоножки, и, прикоснувшись к чему-то, как мне показалось, похожему на мою сумочку, я стала подтягивать этот предмет к себе. Я была столь увлечена процессом, что не обратила внимания на выражение лица моего нареченного. Не справившись с поставленной целью, и пренебрегая всеми правилами приличия, я полезла под стол, где к своему удивлению обнаружила жирные ляжки, обтянутые дорогим английским сукном, и сарделечные пальцы, споро расстегивающие ширинку. В полном обалдении я ударилась головой о столешницу, да так, что звякнула посуда, и в ресторане настала полная тишина. Тут-то я и увидела свою пропажу, потянув сумочку за ручку, пятясь назад и путаясь в скатерти, я вылезла из-под стола и застыла — Виталик, сидел, откинувшись на стуле, с лицом цвета разваренной свеклы, и шальными глазами, а вокруг замерла честная публика с презрительными минами. Это что такое? Неужели он подумал, что я… Он что, насмотрелся 'Американского пирога'?

— Я… мне… — пролепетала я, — в дамскую комнату…

С грохотом отодвинув стул, я рванула по проходу.

— Ты куда?! — проревел мне в след очнувшийся Виталик.

— В туалет! — взвизгнула я, терять мне больше было нечего, я протискивалась между столиками, ловя на себе разгоряченные взгляды мужчин, они шарили по моим бедрам в мини-юбке, и плавили тонкие чулочки.

— Ой, дура… ой, дура… — твердила я, пулей выскочив из вращающихся дверей, едва не сбив зазевавшегося швейцара. Центробежная сила, нежелание притормозить, и страх вновь увидеть 'арабского принца' вынесли меня на проезжую часть, где я чуть было не стала виновницей аварии. Чуть.

— Эй ты, овца! — грубый оклик привел меня в чувства, и я опомнилась…

Стоя на четвереньках, я демонстрировала желающим, а их оказалось немало, свое нижнее белье, и запазуху, ведь на нескромное декольте я тоже не поскупилась. Бедные мои коленки подумалось мне, очень долго я не смогу ходить в юбочке…

— Так и будешь стоять? — звучал надо мной насмешливый голос.

— А? — поинтересовалась я, и подумала, а что бы сама ответила на такой вопрос.

В любом случае, с проезжей части надо было убираться, и я начала подниматься с колен. Тут и обнаружилось, что мое падение это еще не последнее несчастье, приключившееся с заневестившейся журналисткой — каблук шикарной босоножки был сломан, окончательно и бесповоротно, то есть ремонту не подлежал. Я об этом думала отстраненно, примерно так, как показывают в мистических фильмах — душа, покинула тело и наблюдает за происходящим со стороны, вот так и меня поднимали с теплого еще после дневной жары асфальта, сажали в автомобиль, захлопывали дверцу, а я думала о сломанном каблуке.

— Куда едем, красотка? — спросил смешливый водитель, сворачивая на главную артерию нашего города. — В больничку?

— Зачем… Зачем в больничку? — пробормотало тело.

— Зачем, зачем… за печкой! Вот ноги все разбила, может сломано чего, иль сотрясение мозгов, типа.

— Мозгов? — я старалась привести мысли в порядок, для чего срочно телеграфировала душе, чтобы та возвращалась из астрала.

— А что, трясти нечем? — заржал весельчак.

— Головой я не ударялась, а коленки — ободраны всего лишь, — начала я оправдываться, вот тут и произошло воссоединение — я осознала, где и с кем нахожусь и твердо заявила. — Не надо в больничку… тьфу, в больницу не надо!

Я взглянула на моего нечаянного спасителя — симпатичное лицо, обаятельная улыбка, заразительный смех — по всей вероятности он об этом знал, и активно использовал в своих целях.

— Как зовут? — ослепительно улыбаясь, спросил он.

— Овца, — буркнула я, припомнив обиду.

— А меня Константин, — еще шире улыбнулся он, оценив мою самокритичность. — Будем знакомы?

— Будем, — кивнула я, и, наконец, выбросила в окно отломанный каблук.

— Скажи-ка, Долли, и за какие такие грехи тебя вышибли из ресторана? Работала на чужой территории?

Опа! Вон оно как выглядело… В своем желании очаровать 'арабского принца' я перегнула палку, костюмчик-то говорящий — крохотная юбка, и откровеннейшее декольте, не скрывающее нижнего белья алого цвета. Новый знакомый, ожидая моего ответа, с явным удовольствием заглядывал в него.

— По вызову работала, — соврала я, чтобы не разочаровать его. Честно говоря, я просто не знала, что сказать, не открывать же ему правды о провале моего расследования. Тут я задумалась, всегда считала себя смелой особой, не усложняющей жизнь моралью и принципами, а тут едва не стошнило от одной только мысли о сарделечных пальцах на моей коже.

— Понял, — напомнил о себе Константин, — что, не сложилось?

— В цене не сошлись, — легко врала я, войдя в роль.

— Ну и куда едем?

— Василькова, пятнадцать.

— Ух ты! А я в восемнадцатом живу. Соседи значит?

— Соседи… Да, только что-то я тебя не припомню.

— А я недавно переехал, с невестами еще познакомиться не успел.

Я выдала ему самую симпатичную улыбку из своего арсенала, не зря репетировала у зеркала со школьных лет, и сексуально-бархатным голоском спросила:

— Невесту присматриваешь?

— Да, — подтвердил Константин, — вот, к примеру, ты мне очень понравилась.

Я подернула плечиками, и, положив руку на подголовник его кресла, спросила:

— А это ничего, что у меня к спине матрас привязан?

— Как это? — вытаращил глаза шутник, и так резко тормознул, что я чуть не заработала обещанное им сотрясение мозгов.

— А вот так — Omnia mea mecum porto — орудие труда, так сказать, ношу с собой.

Смеялся он замечательно, от души, хлопая ладонью по джинсовому колену, и, глядя на него, я тоже захихикала, глупо так, по-девчоночьи.

— А ты веселая, — наконец сказал он, сворачивая в подворотню, — ну так согласна быть моей невестой?

— Стоп, стоп… ээ… так тебя нисколько не смущает то, чем я занимаюсь? — опешила я.

— Ну, как сказать… — он слегка замялся, и снова спрятался за свою шикарную улыбку.

— Так и скажи, — я посмотрела в его глаза, и увидела в них ложь, она промелькнула юркой тенью, и, спрятавшись в желто-зеленой роговице, стала невидимой. Врет. Зачем-то врет, решила я.

— Не смутит, но только под моим присмотром, а то всяк норовит девочку обидеть, — ответил Константин, положив ладонь на мою коленку.

Я дернулась от боли, коленки и без того саднили, и мой неожиданный жених совершенно по-детски стал на них дуть, искренне извиняясь.

— Ах, вот оно что… Хочешь быть моим сутенером? — съехидничала я.

— Ну, зачем же так сразу! Женихом, — по-моему, он даже слегка обиделся.

— Что ж я, по-твоему, разницы между тем и другим не знаю? — сказала я, проклиная этот невезучий день, Валерию Аркадьевну с Виталиком, и доброхота Костика. — Нашел дурочку, прощай!

— Эй, Долли, куда ты! — он протянул руку, чтобы задержать меня, но моя микроскопическая юбочка не оставила ему шанса.

Я оглушительно хлопнула дверью автомобиля, и, западая на одну ногу, гордо проковыляла перед его бампером, благо остановился он в соседнем дворе.

Всю-то ноченьку вертелась я, пристраивая удобней сбитые колени… нет, не боль мне спать мешала, а чувство невыполненного долга. Ну, как я появлюсь пред светлые очи шеф-редактора? Что скажу? Спросит меня отец родной:

— Ну что, Парамонова, утратила работоспособность, брезгливая стала?

— Да-да, — отвечу я, опустив глазоньки, которые раньше были бесстыжими.

— Как же так, Парамонова?

— Простите батюшка, — скажу я, горько вздохну, и орошу ланиты горючею слезою…

Бред какой-то… Я, Парамонова Алла Геннадьевна, Журналистка Желтой Прессы — ЖЖП по-нашему, лучший специалист по жареному и паленому. Да будет так!

Я долго стояла перед дверью Валерии Аркадьевны, звонила уже трижды, но сводня не отзывалась. Стопроцентно я была уверена, что старуха дома, но без предупредительного телефонного звонка дверь открывать не собирается. Да ладно, я терпеливая — два продолжительных звонка, и с небольшим промежутком снова повтор. Еще и еще. За дверью послышались шаги, в выпуклом дверном глазке потемнела точка дневного света. Вот если бы не поскупилась на систему видеонаблюдения, то сидела бы сейчас в кресле, пила чай и посмеивалась над незваной клиенткой. Но Валерия была жадна, настолько, что пренебрегала техническими возможностями двадцать первого века, и работала по-старинке. Вот на этой всеобъемлющей жадности и огромном желании заработать, собиралась я разыграть свою карту.

— Кто там? — спросил старческий, казалось, на последнем издыхании, голос.

— Валерия Аркадьевна, это я, Алла, откройте, пожалуйста, — стреляного воробья на мякине не проведешь, немощь Валерии испарялась буквально за мгновения, я испытала почти шок, увидев такие преобразования в первое свое посещение.

— Я не знаю никакой Аллы, — вполне четко сказала сводня.

— А вы откройте, и вспомните, — налегала я. — Мы разговаривали вчера, и вы познакомили меня с Виталием.

Дверь открылась, но лишь на щелку, тяжелая дверная цепочка позволяла рассмотреть алчный глаз старухи и край розового велюрового халата.

— Никаких имен! — прошипела сводня. — Что надо?

Судя по высокому градусу ее недовольства, чувствовала она себя вполне бодро.

— Откройте, Валерия Аркадьевна, разговор есть.

Валерия открыла, я прошмыгнула в прихожую, но была остановлена властною рукою.

— Что надо? — снова спросила старуха.

— Все тоже, жениха выбрать.

— Нет, вы вышли из моего доверия, звонил Виталий, сказал, что вы сбежали из ресторана, не объяснив ему причин, — отказала мне Валерия.

— Хм, Виталий решил свалить вину на меня? — я была готова и к этому. — Конечно, сказать, что его спалила благоверная стыдно! А мне что, оставалось ждать, когда она начнет бить посуду?

— Его жена? — как-то хитро переспросила сводня.

— Жена, не жена, может подруга бывшая, или настоящая, я не спрашивала, не до того было, — вывернулась я.

— Проходите, — смилостивилась старуха, и стала греметь замками, запирая дверь. Я прошла в уже знакомую мне гостиную. Хозяйка вернулась, села в свое любимое кресло, и внимательно посмотрела на меня. Как я пожалела о рассыпанном во вчерашней катастрофе бесстыдстве! Неожиданно молодые глаза Валерии Аркадьевны прощупывали меня насквозь, мне вспомнились старые военные картины, где вражеские прожекторы шарили по местности, отыскивая бесстрашных героев сопротивления. Чтобы сбить ее со следа, я стала разглядывать рюши на ее кокетливом розовом халатике, огромные помпоны на домашних туфлях, и пришла к выводу, что сводня принарядилась. К чему это она молодится, уж не нашла ли себе женишка? Как там, в пословице про кувшин… повадился кувшин по воду ходить, там ему и полным быть. Или нет, чем владею, то и имею. Ну и сводня… Я улыбнулась, и пропала вдруг моя неуверенность, я смело поглядела в глаза неприятеля.

— А теперь чем могу помочь? — спросила хитрюга. — Мы и в прошлый-то раз еле определились.

— А давайте снова каталог посмотрим, только в этот раз кавалеры, чур, с фотографиями! — предупредила я.

— Что, не понравился Виталий? — спросила она, как бы невзначай.

— Врать вам не хочу, не понравился, — врезала я правду-матку, — и не то чтобы его внешность, — заливалась я соловьем, — а его манеры, интеллект, я бы сказала… Даже хорошо, что его мадам нагрянула.

— Ну-с, начнем сначала, — сказала, открывая свой талмуд, удовлетворенная моею ложью сводня. — Итак, возраст, социальный статус, финансовое состояние, семейное положение, вредные привычки и сексуальные предпочтения.

— Поехали, — стартанула я. — Возраст — неважен, статус — только не из военнослужащих, а также политиков, лучше интеллигент, творческая личность, не звезда, но на подъеме. Финансы — при деньгах, не эконом. Семейное положение — желательно не женат, или в последней стадии развода. Не люблю скандалы, видите ли.

— А кто их любит, — понимающе вздохнула сводня, быстро записывая за мной. — Ну, и…

— Сексуальные предпочтения — главное, чтоб не маньяк.

Валерия Аркадьевна призадумалась, перевернула пару страничек альбома, и впала в транс… Не жадничала бы на компьютер, намного было бы быстрее, — подумала я, но сводня вдруг очнулась и произнесла:

— Есть такой!

— Фото, сестра, фото! — воскликнула я.

Валерия явно не поняла юмора, и взглянула на меня с подозрением.

— Шутка такая, — повинилась я, давая ей понять, что очень заинтересована новым кандидатом в женихи.

Старуха открыла альбом — с его страницы на меня глядел худой, седовласый мужчина, с пронизывающим взглядом и тонкими губами. Зек, ни дать, ни взять.

— Красавец, — откомментировала клиента Валерия. — Клинт Иствуд.

Я чуть было не упала со стула. Нда… Я явно недооценила сводню, а по отношению к противнику это может быть смертельным.

— Беру, — почти прошептала я, вынимая две тысячи.

— Четыре, — также шепотом сказала Валерия Аркадьевна. — Мои услуги дорожают в арифметической прогрессии. Если придете в следующий раз, по прейскуранту будет шесть тысяч.

Вот это постановка вопроса! Амортизация каталога вещь, оказывается, не дешевая, придется раскручивать главного на аванс.

Мы встретились в городском парке, Клинт Иствуд пришел с положенным в таких случаях букетом цветов. Впрочем, положенным он считается только для мужчин возраста после пятидесяти, остальные запросто являются без цветов, или покупают их уже после знакомства и чаще всего у ресторанных цветочниц. Предпочитают вкладывать деньги в реальный объект, а не вслепую. Итак, герой, одетый по моде поэтов шестидесятых годов в синий блейзер и веселенькое кашне, пришел с цветами, что было приятно. Сейчас он меньше всего был похож на попавшего под амнистию, не было колючего взгляда, а тонкие губы подергивались рябью довольной улыбки. Претендент предложил мне пройтись по парку, и, положив ладонь на бостон его блейзера, я с интересом слушала его рассказ. Оказывается он поэт, да и с таким ФИО было бы мудрено стать прозаиком! Моего визави звали Сениным Сергеем Александровичем, что ко многому обязывало, хотя нехватка одной буквы давала небольшую скидку. Стихов его я не читала, в чем чистосердечно призналась, но покорно выслушала длинный список журналов и сборников, в которых были изданы вирши. После пары кругов по главной аллее парка, я уже начала сомневаться в том, что поэту нужна невеста, а не собеседник. Я заскучала, и даже сделала попытку подавить зевоту, вот тут и поступило предложение выпить чаю дома у корифея. Я согласилась.

Дома Сергей Александрович преобразился, во-первых заменил блейзер домашней курткой с атласным отложным воротником, во-вторых стал обращаться ко мне более фамильярно — его 'Аллуся' сначала вызвала во мне волну протеста, но я вовремя вспомнила зачем явилась в гости к стихотворцу, и приняла крещение с обаятельнейшей улыбкой. У поэта Сенина была шикарная квартира в историческом центре города, в доме, принадлежавшем еще советскому Союзу Писателей. В гостиной стояла антикварная мебель, и проживал невиданной красы элегантный рояль.

— С соавтором на досуге песенки пописываем, — сказал он, и назвал имя популярного композитора.

— Должно быть, платят хорошо, — сорвалось с моих губ.

Но Сенин принял эту фразу за обычное женское любопытство, вроде разведки о материальном достатке.

— Ах, это сущая ерунда, не приносит поэтического удовлетворения, и не вызывает творческого экстаза, — кокетничал он, картинно облокотясь на рояль, и проводя пальцами по лакированному боку, — так сказать, на потребу дня — бла, бла, бла, давай бабла — широкую публику ведь только это и интересует. И еще секс.

Произнося обычные вроде бы слова 'удовлетворение', 'экстаз', и 'секс', поэт Сенин устремлял на меня пылающий взор, и довольно двусмысленно оглаживал рояль. Почему я ждала чего-то подобного? Да потому что была уверена, что за вывеской тайного брачного агентства Валерии Аркадьевны процветает обычная меновая торговля: деньги — секс, а за лоском и утонченностью Сенина должен скрываться какой-то неприглядный грешок!

— Аллуся, я угощу тебя ликером, друзья привезли мне из Южной Африки, чудесный вкус!

Сергей Александрович перестал полировать рояль и, схватив мою ладонь, потянул меня в спальню. Сценарий сегодняшнего вечера стал напоминать многие другие, а ведь началось все с невинной прогулки по парку.

В спальне был полумрак, в открытое окно были видны огни соседнего корпуса. Здесь Сенин изменился снова, пропало кокетство, и лицо его стало похоже на фотографию из альбома сводни. Стихотворец задернул шторы, и стало совсем темно. Он открыл дверцу освещенного бара — хрустальные графинчики и граненые бутылки тотчас засияли, многократно отражаясь на зеркальных стенках. Я огляделась, на широкой, на вид вполне супружеской кровати лежал цветной бумажный пакет с поздравительной надписью 'С Новым Годом!. Я пожалела, что не написано с каким, но была уверена — то, что находится там, используется не первый раз. Сенин заметил мой интерес, и, разливая золотистого цвета жидкость по рюмкам, сказал:

— Я люблю игры. Совершенно невинные игры, не притронусь к тебе и пальцем, всего лишь нужно переодеться.

Я подошла к кровати, взяла пакет и вытряхнула содержимое на покрывало. Ах, ну да, где-то так и представляла себе… Короткая юбка-шотландка, запах делает ее практически всеразмерной и белые гольфы. Так вот кто вы, поэт Сенин — старый фавн, любитель молоденьких нимф…

— Я вуайер, подсматривающий… как будет угодно. Мне нужно только смотреть, я абсолютно безвреден.

Он вытащил из шкафа узел каких-то веревок и стал пристраивать непонятную конструкцию на крючки замысловатой формы, в проеме двери, соединяющей гостиную и спальню. Я наблюдала за ним, он быстро справился с узлом, и тот превратился в качели, настоящие плетеные качели.

— Сначала выпьем, — скомандовал он.

Сунул мне в руку рюмку, звякнул об ее край своей, и быстро отправил содержимое в рот.

— Давай, переодевайся, — сказал он нетерпеливо.

С одной стороны в 'невинных' играх Сенина я могла бы приобрести дополнительную информацию и даже некий опыт, но мне не нравился маниакальный блеск в его глазах. Все-таки первое впечатление верно, не зек, конечно, но отдаляет его от криминала тонкая грань, а вот сможет ли он на ней удержаться, тут я уверена не была. Да, я испугалась. Кто бы не испугался?

— Нет, — твердо сказала я. — Я не давала согласия.

Поставила рюмку на столешницу бара, и чуть не запутавшись в качелях, выскочила в гостиную. Послышался звон разбитого стекла, и у входной двери меня догнал взволнованный поэт.

— Аллуся! Что я сделал не так? Лера сказала, что ты согласна!

Ах, вот оно что, сводня подсунула меня Клинту Иствуду, забыв предупредить о его шалостях… А впрочем, я сама сказала — главное, чтоб не маньяк. А вот не маньяк ли…

— Прощайте, Сергей Александрович!

Я понуро брела по бульвару, в окнах дома бывшего советского Союза писателей один за другим загорались огни хрустальных люстр.

— Эгей, Долли, вот так встреча!

Мамочка, да ведь это мой знакомец! Каков шанс встретиться дважды в огромном городе, у дома, где ты была впервые, даже если вы почти соседи? Никакого. Я удивилась, но рада ему не была.

— С работы что ли? — распахнув дверь автомобиля, и перегородив мне путь, спросил Константин.

— Да пошел ты, — буркнула я, мое настроение располагало к раздумьям в одиночестве, а не к выслушиванию игривых шуток красавца-серцееда. Похоже, он догадался об этом и сменил тон:

— Случилось чего?

Я посмотрела на него — ну что тебе надо от меня, отстань… Его взгляд навстречу, желто-зеленый, нереальный какой-то, кошачий, любопытный.

— Давай, садись, — настаивал он, похлопывая по твидовому сиденью.

— Отстань, — снова огрызнулась я, — вот пиявка!

— Ты как с женихом разговариваешь? — сдвинул брови Константин, а в углах губ дрогнули смешливые морщинки.

— Да, какой ты жених… — ответила я, немного смягчаясь, все-таки симпатичная у него усмешка. — У тебя невест, как говорила моя прабабушка — майор запаса, до Берлина в три ряда. Выходит, ты — общественник.

— Ага, массовик-затейник, — захохотал Костя. — Поехали, я тебе мороженое куплю. Любишь мороженое?

Мне безумно захотелось мороженого, чтобы в вафельном рожке, и с клубничным джемом, а сверху крошка шоколадная…

— Поедем, чего ж не поехать, я волны морские люблю, — продекламировала я.

— Чего? — вытаращил глаза герой-любовник.

— Из песни это, — пояснила я, садясь в машину, — 'Поедем, красотка, кататься'.

— Ааа… Чудная ты, Долли, вроде простая, а как скажешь чего, — сказал он, выезжая на проспект, а я оглянулась — в заднем стекле отражались огни бульвара и дома, где старый поэт сочинял стихи о белых гольфах, аккомпанируя себе на породистом рояле.

По дороге Константин купил обещанное мороженое, и я, надкусывая холодную сливочную шапку, таяла под нежным взглядом.

— Посидим где-нибудь, а? Куда ты хочешь? — спросил он, внимательно наблюдая, как я слизывала стекающий клубничный ручеек со своих пальцев.

— В Барилоче, — брякнула я из вредности.

— Это клуб? — оживился он. — Что-то я о нем не слышал… А где находится?

— В девяноста двух километрах от Буэнос-Айреса, — не жадничая, делилась я своим выбором. — Местечко такое есть, курортное.

— Шутишь все, — вздохнул местный Казанова, — а я ведь серьезно.

— Ты спросил — я ответила, — сказала я, и добавила. — А Барилоче это моя мечта…

Константин не ожидал такой мечты у девушки, вроде меня — вместо того, чтобы грезить о нем, оказывается можно мечтать о каких-то неведомо-далеких географических объектах!

— Не оригинально, — обиженно фыркнул он, — у Остапа Бендера была такая.

— У него было Рио-де-Жанейро, балбес! — оценила я его начитанность.

Он вздохнул снова, будто смиряясь с моею строптивостью, и довольно миролюбиво спросил:

— Ну, и что там, в Барилоче? Пляжи, и все в белых штанах?

Я мечтательно закрыла глаза, представляя Барилоче — аргентинскую Швейцарию, в Патагонии — мечте всех книжных детей капитана Гранта, на берегу озера с восхитительным названием Науэль-Уапи…

— Там в горах, под солнцем, ослепительный снег, а в низинах, в лесах, свинушки, и их, представь, никто не собирает! Они никому там не нужны…

— Любишь грибы собирать? — заинтересовался Константин.

— Люблю и умею, коллеги говорят, что я могу найти грибы даже на асфальте, — похвасталась я.

— Так ты у ресторана грибы собирала? А я не понял! — и он громко рассмеялся, окончательно спугнув мои видения.

— Дурак ты, Костик, — в сердцах сказала я, — вот и сиди тут один!

Дальнейшая сцена напоминала дежа-вю, только в этот раз я не хромала, и до дома нужно было ехать на метро.

глава 2

Наша редакция находилась в новом, специально построенном здании, никакой истории у него не было, но привидение все же имелось, говорят, что ночью охранники слышат вой призрака пьяного строителя, увязшего в бетоне, и теперь сотрясающего стены мега-холдинга. Сложившийся на основе провинциальной газеты, наш издательский дом именовался теперь не иначе, как мега-холдинг, ведь его филиалы на манер спрутовых щупальцев дотянулись до самых крупных городов России — Питер, Екатеринбург, Нижний, Ростов-на-Дону, и это еще не полный список. Когда-то тощая, наша 'листовка' имела теперь восемь полос, и называлась ежедневным городским таблоидом. Забыла добавить — высокотиражным! Генеральный директор был кем-то вроде Бога — воочию его не видел никто, но все знали, что он есть. Наместником генерального на земле был главный редактор по фамилии Плавный, что рождало сонм шуток у желающих подурачиться рифмами. Муза и хранительница редакторского очага Аннушка, эфемерное создание с зубодробительным чувством юмора и полным отсутствием такта — эта гремучая смесь успешно держала оборону от наглых просителей из числа пишущей братии нашего Двора Чудес. Предводителем оголтелой, информационно-развращенной толпы журналистов, эрзац-редакторов (что-то вроде 'не совсем'), обозревателей (конечно же 'оборзевателей'), и в корень обнаглевших дизайнеров был Михалыч — наш шеф-редактор. Надо сказать, что он обладал необычайными организаторскими способностями, я просто не знаю второго такого человека, который смог бы держать в кулаке эту свору. Некоторые в сердцах сравнивали его со 'Сталиным', но как прозвище оно не прижилось, а прилипло ласковое 'Михалыч'.

Виноват в этом был Юрка Лопатин, один из эрзацев. Юрка был неудачником, любил рискнуть, сыграть в темную, но не выигрывал никогда. Особенно попало ему от Михалыча за непроверенную информацию, Юрка божился — то, что он принес в 'клювике' — стопроцентная правда, и Михалыч, поверив ему, дал указание поставить в номер. После скандала, и принесения извинений потерпевшей стороне, Юрка жаловался коллегам:

— Михалыч два часа меня в позу ставил, я к нему в кабинет теперь только задом захожу!

А нам только пальчик сунь! Вот так и стал шеф-редактор Михалычем, правда никто и никогда не решится исполнить гомосячий рэп 'Михалыч' из 'Нашей Раши' в присутствии шеф-редактора.

Михалыч был для нас и учителем, и отцом, под его опекой расцветали наши таланты, и не слишком одолевали 'поклонники'. Однажды наш отдел прогремел на весь холдинг — кто-то из дизайнеров заразил коллег желтухой, нас и так 'желтками' обзывали, а тут удержу не стало, электронку завалило письмами! Здание издательского дома сотрясалось не только от воя призрака-строителя, но и от журналистского ржания, до полной потери чувства юмора. Понаблюдав за оргией пару дней, Михалыч вышел в люди. Легенда гласит, что шеф-редактор 'попросил' навестить больных, и принести извинения. Шутки тотчас же прекратились.

Была у него одна особенность — он называл нас только по фамилиям, совсем, как классный руководитель, и когда называл, например меня, по имени, то это было знаком отличия, наградой. Наши сорвиголовы считали, что я нахожусь у шеф-редактора в любимчиках, что мне достаются самые интересные задания, и если нужно где-то блеснуть 'рожей-кожей-и умом', то Михалыч хорошо поставленным голосом, скажет в 'интерком':

— Парамонову срочно ко мне!

И вот сейчас я с удовольствием вдыхаю запах нагретой ксероксом бумаги, слушаю гвалт, способствующий творческому настрою, как Эва Перрон приветственно взмахиваю рукой, и рассылаю воздушные поцелуи.

— Парамонова!

— Привет, привет!

— Уу… какие мы шикарные!

Приятно. Приятно, черт побери, когда тебе рады. Интересно, а как отнесется шеф-редактор к моему отказу от порученной им темы?

— Михалыч у себя? — спросила я Настю Горобцову, человека, который знал всё обо всех и всём, и если ты хотел получить точную информацию о коллегах, или начальстве, у нас говорили: иди к Насте, и будет тебе счастье.

— У себя, — ответила отзывчивая Настя.

— Как настроение?

— Спрашиваешь! — затараторила она, испытывая удовольствие от пересказывания редакционных новостей. — Лопатин опять 'крякнул'! Да так 'крякнул', что Михалыча с Плавным аж к гендиру вызывали! Скандал, скандал Парамонова. Международный скандал!

— Да, ладно, — отмахнулась я, у Настеньки любая неурядица принимала глобальные размеры, и умело раздувалась ею до мировых масштабов.

— Не веришь, Парамонова, а зря! Уже и Европа подхватила эту сплетню: это надо ж додуматься, человек такого уровня и какая-то артистка цирка! Но я Михалыча не осуждаю, его понять можно — такая новость, да в нашем листке, только была бы она хоть на грамм правдой…

Я повернулась к противоположной стене, за перегородкой которой находилось рабочее место 'бедного Йурика'. К слову сказать, архитектурно наш отдел был точной копией американских, при создании проекта решили, что рассадив персонал таким образом, работа будет эффективней, но не учли разницу в менталитетах. Иногда наш отдел напоминал то цыганский табор, то цирк-шапито, то оба коллектива разом, но этот бедлам мешал только с непривычки, и теперь уже ни один 'желток' не мог работать в тишине.

Лопатин сидел, уставившись в монитор, и грыз колпачок шариковой ручки. Я подошла, и, положив подбородок на непрозрачную перегородку из пластика, изобразила любимый трюк эрзацев.

— Здравствуйте, Юрий Лопатин.

— Здравствуй, говорящая голова.

— Выбирай, Юрий Лопатин, кем быть тебе в следующей реинкарнации? — загробным голосом спросила я.

— Да уткой, уткой, отвалите все! — устало отмахнулся Юра.

— Зачем же ты, Юрий Лопатин, нашего шефа раздраконил? — не отставала я.

— Парамонова, ну ты должна меня понять, стопроцентно прокатило бы! — уверенно заявил Лопатин. — Еще бы спасибо сказали за такой пиар!

— Не прокатило, — вздохнула я. — Брюки-то гульфиком назад надел?

— Надел… Парамонова, ну за что он так на меня?

— Да, ладно Юр, не переживай, сейчас он про тебя забудет, вот увидишь, — пообещала я, и, резко развернувшись на каблучках, уверенной походкой пошла к кабинету шеф-редактора.

— Парамонова, ты чего? — крикнул мне вслед Юрка, почуявший надвигающуюся катастрофу, и ходко двинулся за мной — все ж журналистское прошлое давало о себе знать.

Михалыч курил прямо в кабинете. Плохо, очень плохо, но деваться некуда. Взгляд из подлобья, строгий, изучающий — с чем пришла? Пустая пришла, порожняя, без какого-либо желания, без огонька в глазах, и с опущенными руками.

— А, Парамонова… Слышала уже?

— Слышала.

Михалыч пододвинул пепельницу на середину стола, приглашая — садись, покурим. Я села в кресло напротив, но сигареты не достала, а просто сидела, скрестив руки на коленях.

— Вот, скажи мне, Парамонова, как можно работать, не доверяя друг другу? Как?

Видно здорово прошелся гендировский трак по лютикам-цветочкам, Плавный, наверное, в обмороке валяется, а Аннушка подносит ему нюхательные соли.

— Владимир Михайлович, а как вы думаете, при других обстоятельствах прокатило бы? — выразилась я Юркиным словечком.

— Что значит прокатило? — возмутился шеф-редактор.

— Ну… если бы Лопатину повезло, и другая сторона не стала бы раздувать скандал, а наоборот, даже обрадовалась, — решила узнать я мнение начальника. — Могло быть такое?

— Могло. Но это не отменяет порядочности и ответственности перед коллегами! — оговорился Михалыч, и затушил окурок с золотистым фильтром.

— А как быть с лозунгом 'Горячие новости любой ценой'? — лезла я на рожон. — Ведь на месте Юрки мог оказаться каждый из нас, просто ему не повезло — у его 'героя' изменились планы, или опомнился, ведь все знали об артисточке, а тут еще и фотки. Обычные фотки, но это с какой стороны посмотреть…

— Любой ценой это ты, Парамонова, правильно сказала, но лозунг, есть лозунг, а информация должна быть проверенной, или хотя бы такой, от которой трудно отпереться, с какой стороны не смотри, — наставительно сказал Михалыч, и тут же переключился на меня. — У тебя как дела?

— Владимир Михайлович, пришла просить вас снять меня с этой темы, — осторожно произнесла я.

— В чем дело? — строго спросил он.

— Не могу больше, противно.

— Противно — детский сад какой-то, — он покачал головой и укоризненно посмотрел на меня. — Ты мне конкретику давай.

— Конкретно, — начала я, с обидой на его строгость. — Брачное агентство — вывеска — ловушка для трепетных девиц с тонкой душевной организацией. Бабка эта натуральная сводня, клиенты — извращенцы, и это только верхушка айсберга, с которой успела познакомиться я! Уверена, что Валерия Аркадьевна занимается делами куда серьезней… Альбома с невестами я еще не видела, но подозрения есть.

— Широкое поле для дальнейшей деятельности, — недовольно произнес шеф-редактор, — я так понимаю, что тема еще не разработана, нет фактов, снимков участников, свидетелей, в конце концов — только домыслы.

— Да не могу я больше, Владимир Михайлович, отстраните, прошу! — взмолилась я. — Считайте, что не справилась.

— Нет, Парамонова, так не пойдет, — заявил он, — аргументов нет.

— Хорошо, — я чуть не плакала от обиды. — Я заплатила шесть тысяч рублей за то, чтобы меня заподозрили в желании исполнить фелляцию в модном ресторане, — тут брови Михалыча подскочили вверх, — порвала чулки, разбила колени, выкинула босоножки, которые стоят больше чем шесть тысяч, и еще кое-кто хотел подглядывать за тем, как я качаюсь на качелях!

— И это аргументы, Парамонова? — спросил Михалыч, но все же чувствовалось, что он смягчился, видно проняло его мое приключение. — Заподозрили в желании… хотел подглядывать…

— Нет, ну нужно было чтобы меня… — пробурчала я под нос.

— И остальное решается на раз, — продолжил он, сделав вид, что не расслышал, — авансовые получишь в бухгалтерии, на чулки и босоножки премируем, к доктору направим. Какие проблемы?

— Владимир Михайлович, я боюсь, — пошла я ва-банк.

— Боишься? — переспросил он, внимательно глядя на меня.

— Нарваться на неадекват боюсь… — залепетала я, редко кто мог выдержать пристального взгляда шефа. — Это какое-то фрик-шоу, видели бы вы их глаза… страшно, а вдруг…

Михалыч перестал меня сканировать, и стукнул ладонью по столу:

— А вот это уже аргумент. Раз такое дело, дам я тебе помощника, вдвоем сподручней. Будет за тобой присматривать, да и лишние руки не помешают. И запомни, Парамонова, ни один здравомыслящий журналист не откажется от такого жирного куска по собственному желанию — незаменимых нет! Все, Алла, на сегодня ты свободна, а я пока тебе напарника подыщу, завтра и представлю. Ступай.

Я вышла из кабинета, от двери которого кинулись врассыпную обитатели Двора Чудес. Подслушивали. И подсматривали. И возглавлял всю эту банду обломленный, но несломленный Юрий Лопатин.

— Парамонова! Ну, ты даешь! А вдруг бы Михалыч заменил бы тебя Шваревой?

— Шварева? — округлила я глаза, и спросила охрипшим вдруг голосом. — Откуда здесь Шварева?

— Из командировки вернулась, снова к нам в отдел.

От его слов, мне сделалось дурно. Шварева, мой вечный конкурент, акула, нередко плавающая в моих водах, и норовящая оттяпать кусок чего-нибудь… И о чем я только думала! Шварева… О, нет, не видать ей ничего моего, ну вот ничегошеньки! И я сжала кулаки. Но угрозы не вышло, а вышло совсем черте что! У меня закружилась голова, подогнулись колени, и я стала оседать на пол. Любопытные дизайнеры, как бандерлоги облепившие столы в радиусе прослушивания нашего разговора, сейчас рванули вперед, до предела сужая кольцо вокруг меня.

— Разойдись! — крикнул Лопатин, подхватывая меня, и усаживая на стул.

— Что с тобой, Парамонова? — забеспокоилась вездесущая Настенька, обмахивая меня пилотным выпуском нового журнала. — Лицом сбледнула… Плохо тебе?

— Окна откройте!

— Может за медиками сбегать?

— Не надо медиков… — слабым голосом сказала я, вдруг некстати вспомнив знакомство с Константином. Собралась с силами, списала дурноту на голод, и обещала себе впредь обязательно завтракать перед работой, ну, хотя бы выпивать чашку чаю. — Все хорошо.

— На диете что ли, Алка? — строго спросил Лопатин. — Или…?

Я даже прыснула от смеха, видя, как вытянулись лица, вот это была бы новость! Не новость, а бомба!

— Нет, Юра, как ты мог подумать, — вздохнула я, изображая Белоснежку.

Настенька внимательно наблюдала за мной, я даже чувствовала работу ее мысли — пойти и рассказать всем, что Парамонова чуть не упала в обморок, потому что или беременна, или до тошноты ненавидит Швареву.

— Не пугай меня, Парамонова, — попросил Лопатин, и, подхватив меня под локоть, утащил в свой уголок. Там Юрий угостил меня шоколадкой, из неприкосновенных запасов, и даже предложил выпить коньяку. Лопатин отличался от остальных эрзацев еще и тем, что был на удивление запасливым, у него всегда были припасены сладости и спиртное — местная валюта, ведь всем давно известно, что к секретаршам и расчетчицам из бухгалтерии пустым лучше не приходи.

— Не, Юр, с утра не употребляю, — отказалась я от десятидолларового бренди, вселив в Лопатина новые подозрения, ведь ничто человеческое мне не было чуждо, даже пьянство после бессонных ночей в редакции.

— Какое утро, Ал, двенадцать — обед уже, — растерявшись, сообщил Лопатин, и я вдруг вспомнила, что остались недовершенными некоторые дела.

— А в бухгалтерии когда обеденный перерыв? — спросила я, запивая шоколад остывшим чаем из Лопатинской кружки.

— С часу до двух, и ни минутой позже. А что?

— А то, что побежала я, Юрий Лопатин. Завидуй, шеф мне денег отвалил! — радостно сообщила я.

— Фигасе… Пойти что ли и мне шефа пошантажировать? Как думаешь?

— Думаю, что тебя он сразу уволит, да еще и без пособия, сегодня Юра не твой день, — я похлопала его по плечу, и добавила. — Спасибо, Юрец, ты настоящий друг.

— Давай, не падай больше.

Вот так я покинула взгрустнувшего эрзаца, и направилась в святая святых нашего издательского дома — бухгалтерию.

Желтые лаковые босоножки стояли на верхнем стеллаже и излучали сияние ровно на сумму, зажимаемую моей ладошкой. Столько стоили и необъятный арабский принц, и старый фавн, плетущий венки из слов и музыки, вместе. Суммы, выписанной скупой рукой главного бухгалтера, явно не хватало на право вновь попользоваться каталогом Валерии Аркадьевны и купить столь желаемый цыплячьего цвета объект.

— Эх, до чего ж я совестливая, — посетовала и отвела жадный взгляд от глянца лакированной кожи.

— Интересуетесь? — вежливо спросили сбоку.

Я обернулась и увидела продавца, похожего на студента, подрабатывающего после институтовских лекций.

— Уже не интересуюсь, — немного грустно ответила я.

— Есть новые модели, есть обувь со скидкой, а на нижнем этаже распродажа, — пытался он быть профессионалом.

— Спасибо, в следующий раз.

Он улыбнулся, обнажив брэкеты, и я подумала: 'как правильно кто-то сказал, что мы все ищем принцев, а достаются нам тощие, кадыкастые очкарики'.

Не ожидала от Михалыча такой щедрости — Роман Максимовский, а попросту Макс, был не новичок в журналистике, и работал в соседнем отделе, где готовились выпуски газеты 'День города'. По всей видимости наш шеф-редактор сумел доказать важность моего материала Плавному, и тот под давлением Михалыча откомандировал Максимовского в мое распоряжение. Само руководство сегодня было слишком занято, обсуждалась тема слияния нашего мега-холдинга с 'Нефть-ресурс Медиа'.

Никогда раньше мне не доводилось работать с Максом, зато о личной жизни журналиста знали почти все особи женского пола нашего издательского дома. Максимовский слыл 'дон жуаном', а последним его трофеем до недавнего времени считалась Лика Шварева, моя врагиня.

Придя на следующее утро в наш отдел, я застала Максимовского сидящим в моем кресле, и даже попивающим кофе из моей кружки.

— Опаздываем, Парамонова, — укоризненно покачал головой нахал, и демонстративно добавил в кофе еще одну ложку сахара.

— Еще пять минут, между прочим, — зачем-то начала оправдываться я, не зная куда бросить сумочку — длинные ноги Романа загораживали проход к столу, подойти ближе, а тем более оттолкнуть их, я не решалась.

— Может, поведаешь мне о своих планах, — сказал он, глядя на мое томление у его ляжек.

— Поведаю, — буркнула я, — если освободишь мое рабочее место, а стул для себя возьми у Шваревой, думаю, она тебе не откажет.

— Не откажет, — ухмыльнувшись, подтвердил Максимовский, и поднялся из моего кресла.

Мы стояли рядом, Макс был на голову выше меня, хотя я и не считалась пигалицей. Мой взор устремился в вырез его легкой рубашки, и я смогла рассмотреть волоски на загорелой груди напарника.

— Ну и… — сказал Макс, глядя на меня сверху, я отодвинулась, и он легкой поступью ушел к своей пассии, на другую сторону нашего балагана.

Я прислушалась, во всеобщем гвалте надеясь расслышать довольный смех Лики, или хохоток Макса, или звук поцелуя, или… черте что! Какое мне дело до их поцелуев?! Просто пора работать, а оторвать Максимовского от Шваревой теперь мне показалось делом непростым.

— Спишь что ли? — вдруг услышала я.

Около меня, со стулом наперевес, стоял Макс и с любопытством смотрел на мою глупую мину.

— Ой, проходи, ставь сюда, — засуетилась я, стараясь сгладить впечатление о моем пребывании в ступоре, — а вот и твой кофе.

Максимовский сел, вытянул ноги в проход, отхлебнул остывший кофе.

— Приступим, — сказала я, взяв в руки инициативу. — На сегодняшний день мы имеем: а — сводня, подозреваемая, б — два выписанных от руки товарных чека, улики.

— Ну и что? Это ты говоришь 'сводня', — вяло возразил мой напарник, — может она брачный агент. Доказательства есть какие-нибудь, или только предположения?

— Доказательства есть, все ее клиенты имеют необычные увлечения, она сама мне об этом сказала. Я тоже подумала, мелочь, а на деле это извращенцы, — уверенно заявила я, — а 'агент', как ты говоришь, занимается сводничеством, да еще и деньги берет за свои услуги.

— А ты хотела бы чтобы не брала? — хитро прищурился Макс, наблюдая за моей реакцией.

— С извращенцев? Это пожалуйста! — разрешила я. — А с клиенток, которые пришли к ней в поисках жениха, это, позвольте, как?

— Ну, ну. Клиентки в поисках жениха… — протянул Максимовский и почесал кончик носа. — А какой контингент женихов у твоей сводни, работяги да инженеришки?

— Не, ну женихи, конечно, все финансово обеспеченные, даже слишком, есть и знаменитости… — перечислила я.

— Вот за это и платят клиентки, — сообщил он, подняв вверх указательный палец.

— А в нагрузку получают латентных педофилов и эксгибиционистов?

— О, Парамонова, — восхитился он, — ты, вижу, уже закончила пару классов этой школы?

Я покраснела. Почему я веду себя как школьница? Какое значение имеют для меня впечатления Романа Максимовского? Никакого!

— А вообще, я считаю, что таким образом подбирают себе пару или лохушки, которые никому не нужны, или хитрушки, которые много хотят, — высказался Макс, но слишком простой мне показалась характеристика клиенток сводни в его представлении.

— Теперь о планах, — продолжила я, поборов вдруг напавшую на меня дурацкую застенчивость. — Получен аванс на оплату услуг сводни, думаю навестить ее сегодня, а вечером…

— Честным пирком да за свадебку? — ввернул напарник.

— Примерно так, — нагло заявила я, вспомнив, что лавровый венок Аллы Парамоновой, журналистки, которой ничего ни стоит развести любого мужика на откровенность, пусть и переместившись для этого в горизонтальное положение, никому еще не достался. — Во время моего романтического свидания, ты, Макс, займешься видеосъемкой.

По-моему я ввергла зазнайку Максимовского в легкий шок. Ого! — читалось на его лице, ого-го! — изобразила я на своем.

— В шумном балагане девочки что надо, — пропела голова Юрия Лопатина, но тут же заткнулась, увидев моего гостя.

— Юрий Лопатин, Роман Максимовский, — представила я, хотя прекрасно знала, что они давно знакомы.

— Как же, как же, — недовольно произнес эрзац, заходя в мой закуток. — Может уже хватит охотиться в нашем отделе, а Макс?

— Ты же сам напел, что у вас девочки что надо, — парировал Максимовский. — А впрочем, добро пожаловать к нам, мы не жадные.

— А мы жадные, скряги мы, — грозно забарабанил пальцами по столешнице Лопатин, — так что…

Назревал военный конфликт, и требовалось мое срочное вмешательство. Мне, конечно, хотелось, чтобы эрзац проучил заносчивого соседа, но разум возобладал над желаниями.

— Юрий Николаевич, для информации — мы теперь вместе работаем, — строго сказала я, встав между ними так, что моя, обтянутая легкими брючками, задница оказалась перед глазами сидящего Романа. — Максимовский у нас по делу. Будем гостеприимными.

Новость для Лопатина была неожиданной, он растерялся, и несколько мгновений не знал, как на нее реагировать.

— До чего мы дожили… — только и сказал он.

— Это решение Михалыча, — это я так помогала ему пережить шок.

Юрик вздохнул, но обсуждать действия Михалыча в присутствии чужака не рискнул.

— Ухожу, ухожу, — затоптался он у перегородки, — но помни, Макс, здесь за тобой присматривают, так что не расслабляйся.

Итак, последнее слово осталось за Юриком, потому что Максимовский подозрительно молчал, чего отродясь себе не позволял, если ему угрожали или поучали. Причина партизанского молчания выяснилась очень скоро:

— Классные стринги, Парамонова!

Ах ты гад! И я еще его защищала, в то время как он рассматривал дизайнерские цветочки на крохотуле-треугольнике, выглядывающем из-за низкого пояса брюк. Чтобы поддерживать имидж первой модницы, иногда приходилось идти на жертвы, которые обычно приносились на алтарь мужского любопытства.

— Закончим расследование, дам поносить во фрачном кармашке. Ты носишь фрак, Максимовский?

— Теперь буду, — обещал он, глумливо ухмыляясь.

Шутки шутками, а пора и делом заняться, нечего просиживать брюки в родной редакции, нас зовут новые приключения — ведьма сводня, и, как говорила моя прабабка, скаженные женихи.

Сегодня она даже обрадовалась мне, то ли как старой знакомой, то ли от того, что мысленно складывала в кубышку плывущие в руки шесть тысяч рублей, ноль-ноль копеек.

— Сергея Александровича обидели, — выговорила мне старуха, — он был расстроен вашим уходом, уж очень вы ему понравились. Он может казаться странным, на первый взгляд, но это милый человек, талантливый и преуспевающий.

Я виновато склонила голову, может и правда погорячилась, приняла игру за… но тут же вспомнила глаза Сенина, и эти его качели… брр!

— Валерия Аркадьевна, эээ… — неуверенно начала, боясь, что за такую наглость старуха выставит меня за порог, — я тут подумала и решила, что мне нужен жених помоложе.

Сводня перестала разглядывать фотографии, и, приподняв подрисованные карандашом брови, спросила:

— Ах, вот как… Насколько моложе?

Я, как старшеклассница на экзамене, стала одергивать пуговки на блузке, и, сделав невинные глаза, заявила:

— Ну… лет тридцати не более.

Валерию как подменили, вместо шустрой старушки передо мной сидела бизнес-вумен, жесткая и неприступная.

— Хочу вас сразу предупредить, — начала она тронную речь, — что спектр моих услуг в этой возрастной категории ограничен. Если вы хотите именно замуж, то, к сожалению, кроме как среднестатистического горожанина вам предложить не могу.

— Среднестатистический? — я робела перед ней, как маленькая Герда перед Снежной королевой.

— Да, со средним образованием, средним уровнем жизни, — официальным тоном продолжила она, — и средним соответственно достатком.

— И… и только? — проблеяла я, боясь, что за усредненное расследование Михалыч прибьет мою татуированную задницу на дверь своего кабинета.

— Объясните подробней, что бы хотелось вам, и мы подберем подходящий вариант, — смилостивилась сводня, видя заминку.

Я мечтательно закатила глаза, и выдала старухе мечту моей врагини Лики Шваревой:

— Ну, к примеру, перспективного игрока столичной хоккейной команды, дальше НХЛ, мне нравится небольшой городок в штате Флорида, Форт Лодердейл называется, там хороший стадион и неплохая команда.

Я думала, Валерию хватит кондрашка — смех ее был беззвучным, и если бы великий слепой был немым, то его можно было назвать дважды гомерическим. Продемонстрировав мне свои зубные протезы, и утерев платочком прослезившиеся глаза, старуха сказала:

— Не болит, а красный…

До чего доводит конспирация, — подумала я, — кто-то из нас явно болен, то ли я ничего не понимаю, то ли сводня несет невесть что.

— Это как? — все же рискнула спросить я.

— Это так, что вы ошиблись адресом.

— Что это значит? — замотала головой я, пытаясь стряхнуть ведьмин морок.

— Деточка, вы принесли мне шесть тысяч рублей, — в голосе сводни звучала издевка, она смеялась над моей наивностью, — и хотите за эти малые деньги получить практически цвет нашего генофонда, при этом ничего собой не представляя!

— Валерочка Аркадьевна, ради бога объясните! — взмолилась я, вот он момент истины, только бы не подвел диктофон.

— Объясняю. Существует некое сообщество, где помогают молодым, очень богатым, но очень занятым мужчинам — они разыскивают им невест, но, милочка, что это за невесты! Воспитание, образование, модельная внешность, состоятельные родители, элита так сказать. Смело могу уверить — вам там делать нечего, так что довольствуйтесь тем, что есть.

В одном сообщение Валерии обрадовало меня — не видать Шваревой ни хоккеиста, ни Форт Лодердейл!

— Ну, а как же… — проговорила я, надеясь на дальнейшую откровенность старухи.

Валерия словно ждала от меня извечного вопроса 'что делать', и тут же с готовностью предложила:

— Если вы хотите жить насыщенной жизнью, и даже заработать небольшой капитал, то могу вам предложить любовника. Но условия те же — отсутствие комплексов, а у вас по этой части явные проблемы.

Новый виток в наших с Валерией отношениях обещал превратить расследование в нечто непредсказуемо-увлекательное.

— Это у меня с женихом проблемы! — горячо убеждала я сводню. — Ведь на всю жизнь, — при этом сводня криво улыбнулась, — а с любовником не будет! Любовник он что? Сегодня один, завтра другой…

На мои заверения в покорности и невероятном желании тут же завести себе любовника, сводня заметила:

— Вы далеко пойдете.

— Попробуем? А, Валерия Аркадьевна? — захлопала в ладоши я.

Ведьма остановила мои рукоплескания и потребовала:

— Но вы должны обещать мне, что оставите свои замашки, и прекратите сбегать от моих клиентов.

— Клянусь.

И я поклялась, своим гонораром.

глава 3

В модном ночном клубе, куда пригласил меня новый знакомый, собралось целое созвездие светских тусовщиков и клаберов. Здесь они вели себя запросто, это была их территория, фейс-контроль клуба успешно справлялся со своими обязанностями, и мои коллеги, журналисты и репортеры, ожидали доступ к бесценным телам в соболях от «Фенди» и бриллиантах от «Ван Клиф энд Арпелс» в ржавеющих жестяных «Соболях» от ГАЗ с подвесками от «Даймонд Моторс».

Мой поклонник Тим — так он представился, был бы похож на прожигателя жизни, если бы не мобильный телефон, почти не смолкающий во время нашего свидания. Первые полчаса Тим извинялся, но потом я стала для него кем-то, вроде старой знакомой, и он, не стесняясь, читал меню и делал заказ, одновременно решая какие-то проблемы. Я не обижалась, мне было интересно, я с удовольствием наблюдала за публикой, и даже сделала пару кадров микрокамерой, размером с кредитную карту. Качество фотографий, в нашем деле не главное, лишь был бы сфокусирован персонаж, и запечатлены его подвиги.

Тим, одной рукой ковырял вилкой шедевр шеф-повара, другой придерживал серебристый корпус, продолжал беседу по телефону, глазами подавая мне знаки — чувствуй себя свободно.

— С гарнитурой было бы удобней, — заметила я, когда он, наконец, освободился.

— Ненавижу hands free, эта дрянь приводит меня в бешенство!

Самоуверен, вызывающе дорого одет… Холеными пальцами Тим крутил ствол сигары и с интересом смотрел на меня.

— Вкусная штуковина, — я еще не знала, какой тип женщин он предпочитает, умненьких или глупышек, и решила начать с милой дурочки.

— Это испанский окорок Хоселито, хочешь, расскажу, как его готовят? — оказывается он не только гурман, но еще и осведомлен в рецептах экзотических блюд.

— О, да! — восторженно мяукнула я.

— Иберийцы кормят свинку желудями редкого дуба, — начал Тим с удовольствием, смакуя каждое слово, — от такой диеты мясо хрюшки пахнет грецким орехом, и приобретает тонкие полоски жира.

— Как интересно! — поторопилась высказаться я, пока не превратилась в убежденную вегетарианку.

— Затем окорока подвешивают в темных подвалах, где они висят два года до появления плесени «пеннициллиум рокефорти», — авторитетно продолжил Тим, — поэтому у него такой волнующий аппетитный аромат.

Меня затошнило от представленного зрелища — заплесневелые туши во мраке заброшенного подвала. Ну и вонь должна быть там! И как я только смогла положить это в рот?!

— Наверное, стоит бешеных денег? — пробормотала я, стараясь успокоить разволновавшийся желудок.

— Терпимо.

Терпимо это долларов сто за порцию… А мне нестерпимо захотелось в «Кружку», выпить с коллегами пива, закусывая сухариками с чесночным соусом.

Но в клубе с громким названием «Парадиз» намечалась не простая вечеринка, а церемония награждения «Ежегодной национальной премии Автомобиль Года». В глазах рябило от конкурсанток, представляемых на плазменных панно — городской автомобиль «Пежо» (аплодисменты!), бизнес-класс «Тойота Камри» (вторая победа!), тяжелый внедорожник «Рэндж Ровер Спорт» (овации!) Прелести здешних дам не шли ни в какое сравнение с их блестящими, округлыми формами, подъемными фарами, тюнингом и техническими характеристиками, потому что мужчин сейчас интересовали только автомобили. Я чувствовала себя принцессой тыквы и разбежавшихся мышей, хотя и подготовилась к мероприятию основательно. Мои старания произвели на Тима неизгладимое впечатление, он мял мои пальчики, по-свойски обнимал, и даже коснулся губами обнаженного плечика, от моих достоинств его отвлекали лишь звонки и победительницы конкурса.

— Ставь все на ничью в первой игре! — я расправила уши, этот звонок отличался от предыдущих, с новостями о продажах акций, скорее всего это спортивный тотализатор, во всяком случае, этот вечер характеризовал Тима как натуру увлекающуюся, азартную, не знающую границ в поисках выплеска адреналина.

После награждения конкурсанток, присутствующие звезды кинулись рьяно фотографироваться у стенда с логотипами производителей. Я могла не переживать за свое инкогнито, здесь работали мастера от «глянца», и мы с Тимом, обнявшись, заученно улыбнулись фотографу. Еженедельный номер «Хэлло!» выйдет с моей физиономией на последней странице, и надписью «Тим с подругой» под крошечным снимком. Вечер приближался к апофеозу.

— Малыш, мне очень жаль, но я должен ночью улететь в Питер, — огорченно сообщил Тим.

Какой милый способ не позволить девушке обломить себя капризной фразой «я не ложусь в постель на первом свидании»!

— Приеду, сходим в интересное местечко, — пообещал он, и, потискав мой локоток, добавил. — Хочу тебя!

Обнадеживающе и доходчиво, мол, в следующий раз не отвертеться тебе голубушка. Он гуманно отказался от моих проводов, и заботливо вызвал такси, я покорно дала поцеловать себя в губы, обещалась вести хорошо и ждать возвращения любимого.

Проехав пару кварталов, я попросила притормозить, и вышла из седана. Через три минуты у тротуара остановился автомобиль Макса.

— Ну что? — спросил он, когда я села рядом.

— Пара фоток, и интересный вывод, сделанный мной на церемонии награждения автомобиля года.

— А кто выиграл в премиум классе? — тут же спросил Роман.

Я устало вздохнула, и он туда же, тоже мне «дон жуан»! Но напрасно я так думала о Максимовском:

— Куда едем? К тебе, или ко мне?

Я потеряла дар речи, представляю, какое было у меня лицо, когда я уставилась на напарника.

— Значит ко мне, — он принял мое молчание за согласие, и уже начал поворачивать ключ в замке зажигания.

— У меня нет слов, Максимовский…

— Я помогу тебе с этим справиться, — и такая ухмылочка, меня аж подбросило.

— Ну, ты и тип, — разозлилась я, — с чего ты взял, что…

Тут я замолчала, почуяв подвох — скажу «с чего ты взял, что я буду спать с тобой?», а он мне типа «разве я тебе предложил?» Но тут Макс сам решил просветить меня о цели своего предложения:

— Французы, а я им безоговорочно верю, считают, что близкие отношения между людьми, работающими вместе, позволяют обходиться без излишней бюрократии.

Ничья, один — один. Может открыть журналистский тотализатор? Надо подкинуть идейку Лопатину, будем делать ставки: кто выиграет войну бюстов, я или Шварева, кто следующая жертва Романа Максимовского, или удастся ли Парамоновой выйти сухой из фонтанирующего странностями расследования.

— Я тоже верю французам, но не безоговорочно — Мата Хари на собственной шкуре узнала о коварной сущности любвеобильной нации, в итоге — расстрел.

— Не надо крайностей, — отмахнулся Макс.

— Вот именно до крайности и могут довести близкие отношения между тобой и мной. Интересно, как на это отреагирует Лика Шварева?

— Между прочим, Лика мне не любовница, и никогда ею не была.

— В следующий раз, с чистой, как первый снег совестью, скажешь и обо мне — Парамонова мне никто! Твои девушки оценят.

— Эх, Парамонова…

У моего дома меня ожидал еще один сюрприз, Костик собственной персоной. Встал со скамейки, руки в карманах джинсов, бандит, да и только. Интересно, ночь на дворе, люди добрые спят давно, а этот отирается у моего подъезда. С какой целью?

— Привет, куколка! — фирменная улыбка, заискивающий взгляд.

— Привет, — скуксилась я.

— Какая ты нарядная, — глаза его заблестели, разглядел бандюга топ-лесс под легкой блузкой.

— Спасибо.

Константин потоптался на нижней ступеньке лестницы парадного, и все же спросил:

— А это что за хлюст привез тебя?

— Клиент, — ответила я, помня свою легенду. — Тебе какая разница, Костик?

— Как… — развел руками милый друг. — Я жених, вроде…

— Какая я востребованная сегодня, — заметила я, и сделала шаг в сторону — лестница широкая, обойду преграду из крепких мускулов, спрятанных под клетчатой рубашкой.

— На чашку кофе пригласишь? — похоже на танец тустеп, я шаг, он шаг.

— Нет, я спать, — решительный шаг вперед.

— Ты это, прости меня, — сказал он, остановив меня ладонями, — давай завтра в кино сходим, или еще куда…

— Костя, я смертельно устала, завтра рабочий день, — пробормотала я, мечтая добраться до постели, но оценив его старания — видно опытным ловеласом был мой сосед, знал, что в любом случае надо сказать девушке, что не прав и извиниться.

— Завтра суббота, — поправил меня Костик.

— Ах, вот оно что… — честно, я даже забыла, что завтра выходной, вот и Максимовский, видно, решил совместить приятное с полезным, закончить неделю в постели со звездой соседнего отдела.

— Ну, так как?

Унеслась я мыслями к холостяцкой берлоге развратника Максимовского и совсем забыла о Константине.

— Нет, — категорично ответила я, — надо съездить к родителям, обещала.

— Далеко? — спросил он, все еще удерживая меня за предплечья.

— Это в области, деревня Малинино, дом три, — по привычке отбарабанила я родительский адрес.

Тут Костик обрадовался, встрепенулся, а то поник после моего категоричного ответа.

— Вместе поедем, на общественном транспорте долго, и на Иваньковском пробки, а я каждый закоулок знаю.

Я представила путешествие на метро, затем в переполненном областном автобусе, и предложение Костика показалось мне очень привлекательным.

— Ладно, позвони завтра, — сказала я.

— Номерочек напиши, — попросил он, вынимая из кармана сложенный листок бумаги. Я вытащила тонкий золотой карандашик и написала свой номер. Отдавая Костику листок, на обратной стороне я заметила надпись черным фломастером — «Парадиз». Опаньки, оказывается Костик не случайно оказался у моего подъезда, как можно ждать человека, не зная дома ли он, а может появится через неделю! Костик точно знал, что я отдыхаю в Парадизе, а это значит — он следил за мной. Это открытие заставило меня взглянуть на него по-другому. Ах, ты хитрец, ну ладно, завтра я тебя расколю.

Несмотря на городские пробки, Костик оказался пунктуальным. Я вышла к нему в сарафане небесного цвета и соломенной шляпке — этакая пастушка. Мой кавалер продемонстрировал хорошие манеры, открыв передо мной дверь автомобиля.

— Я уже изучил обстановку, поедем через Фоминское, там поток небольшой, — доложил Костик, открывая багажник.

— Как скажешь, командир, — согласилась я.

Я смотрелась в зеркальце, когда он поставил на мои колени изящную плетеную корзинку, перевязанную розовой лентой.

— Вот… Подарок тебе. Грибы будешь собирать.

И он деловито начал поправлять зеркала, и поднимать дверное стекло. Я даже не знала, что сказать — таким неожиданным был подарок.

— Спасибо, — поцеловать благодарно в щеку или нет, вот какой вопрос занимал меня больше всего.

— Пожалуйста. А грибы я люблю с картошкой.

Я рассмеялась — маленькие ловушки с приманкой, любимое развлечение охотящихся мужчин. Но какая же чертовски красивая у него улыбка! И эти зеленые роговицы, где прячется маленькая юркая ложь… А может это не ложь, а стеснительность? Хотя чего ее прятать, но мужчины не любят показывать свои слабости, считая их недостатками.

Костик был прав, по Фоминскому мы промчались не останавливаясь, кондиционер работал как зверь, я даже немного замерзла. За рулем он выглядел уверенно, я всегда чувствовала водителя, с мастером я путешествовала не обращая внимания на дорогу, а вот с новичком или истериком не могла расслабиться, и наблюдала за показателями на приборной доске, дорожными знаками, едущими в соседнем ряду автомобилями.

— Холодно? — спросил он, когда я зябко подернула плечиками.

— Ну, есть немного…

— Сейчас кандей выключу, — сказал он, — ты не стесняйся, если чего надо, говори сразу.

Ах, как я уцепилась за эту фразу, надо мне, надо!

— Тогда скажи, зачем вчера ждал меня у дома?

— Поздороваться хотел, по-соседски, — ответил он, чуть сжав пальцы на оплетке руля.

— А если бы я осталась у Ма… — я осеклась, вот чудачка, чуть было не сказала «Макса», — у мальчика моего?

— Ты же сказала клиент, — напомнил он, — Так клиент или мальчик?

Верткий экземпляр попался, сразу перевел разговор на меня. Но и я за словом в карман не лезу:

— Загляну-ка я в наше свидетельство о браке. Ты не помнишь где оно?

Хорошо я его приложила, сказать нечего, только и пробормотал:

— Где, где…

— Вот именно там, женишок, и опять получается, что разницы тебе никакой, — добила я кавалера.

— Эх, Долли, — недовольно произнес он, — иногда я тебя не понимаю. Ну что ты привязалась — женишок…

— Я привязалась?

— Все, баста. Я привязался, — громко сказал он, прекращая бессмысленную перепалку. — А то опять сбежишь посреди дороги! И что за привычка такая!

А ведь он прав, слишком резко я принимаю решения, даже не дав развиться ситуации — просто сбегаю! Для журналиста такое поведение — профессиональная смерть. Надо менять отношение, надо быть терпеливее, гибче, управлять ситуацией и людьми, манипулировать, в конце концов.

— Не буду больше, — вдруг выдала я, несказанно удивив Костика.

— Ух, ты, а что случилось? — не поверил он в мое прозрение.

— Буду паинькой, обещаю, — начала я, — только и ты мне обещай, что не будешь знакомиться с моими родителями.

Похоже, знакомство входило в его планы, и мое условие ему не понравилось.

— Это как? — спросил он.

— А вот так, привезешь меня, и поедешь обратно.

— А картошка с грибами? — уцепился за соломинку утопающий Костик.

— Перетопчешься, — буркнула я, но тут же вспомнила о своем зароке. — Ээ… в смысле в следующий раз.

— А я размечтался, сто лет грибочков не ел, да с лучком зажаренных… — он мечтательно вздохнул и хитро посмотрел на меня.

Неожиданно мой организм подал знак, что тоже не прочь отведать жареных грибочков — животе у меня заурчало.

— Садист ты Костик, я даже не позавтракала, — промолвила я, мне стало неудобно.

— Так и я тоже, — обрадовался он, и посетовал, — а ты меня собираешься в обратный путь отправить голодным.

Ну что ж, ведь я не зверюга какая, путь не близкий.

— Ладно, чай с бутербродами с меня, — согласилась я, — только клянись, что ни одним словом не обмолвишься отцу, чем я занимаюсь.

На что Костик вытаращил глаза, и тихо произнес:

— Да что ж я дурак?

— Ну не знаю, — сказала я, и мысленно пошлепала себя по губам — неисправимая!

глава 4

Люблю приезжать в гости к родителям, они у меня славные, особенно папка. Мама всегда начинает расспрашивать, журить, закармливать, а вот отец умеет выслушать, не падает в обморок, когда я закуриваю, и уважает мое мнение. Так и говорит: ты взрослая девочка, и лучше меня знаешь, как поступить, но если тебе нужен совет или помощь, то я всегда готов тебе помочь. Вот какой у меня отец! Только одно ему не нравится, что я работаю в желтой газете… Когда я решила заняться журналистикой, он первым одобрил мой выбор, и даже маму заставил поверить в мое журналистское будущее. Но, когда я, закончив филологический факультет, начала работать в нашем мега-холдинге, он был очень разочарован. Хотел, чтобы его дочь стала серьезным журналистом, или корреспондентом, но никак не «желтком», бегающим по городу в погоне за жареными фактами. Меня же работа устраивала, я набиралась профессионального опыта и оттачивала перо на острых статейках о малоизвестной ночной жизни нашего мегаполиса.

Отец идет навстречу, на фоне белой футболки идеально смотрятся загорелое лицо и крепкие плечи, только седины прибавилось в его темной шевелюре.

— Алка! — он широко раскидывает руки и я, как в детстве, бросаюсь ему на грудь.

— Пап, привет, ужасно соскучилась!

Отец целует меня в волосы, и я чувствую себя маленькой девочкой. Но мы не одни, и он первым обращает внимание на чужака.

— Знакомься, это Костя, мой… товарищ, — представляю я спутника.

— Здравствуйте, Константин, — протянул руку отец, — зовут меня Геннадий, отчества не надо.

Костя широко и искренне улыбается, крепко пожимает отцовскую ладонь — знает, как очаровать озабоченного появлением «товарища» родителя.

— Приятно познакомиться.

Обнимая меня за плечи, и шагая по дорожке выложенной терракотовой плиткой, отец повел нас к дому. Вокруг цвели обожаемые мамой кусты роз, одуряюще пахли лилии, жужжали осы над блюдцем с собранной клубникой, забытом на грядке. Вдруг отец остановился, и, внимательно глядя в глаза гостю, спросил:

— Как вы считаете, Константин, то, что она занимается, не побоюсь этого слова, проституцией… это нормально?

Приехали. Часто отец сравнивал мою работу с проституцией, мол, за деньги «желтки» на все готовы, вот и сейчас решил узнать, как товарищ относится к моему труду в мега-холдинге.

Надо отдать должное Константину — со ступором он справился быстро.

— И я ей говорил… молодая, красивая… — дальше у него не пошло, потому, что не знал мой «товарищ», как вывернуться из щекотливой ситуации, а вдруг я ляпну, что он не возражал, и даже предлагал «присмотр».

— Кто же должен, по-твоему, заниматься тем, что противопоказано молодым и красивым? — не удержалась я, собираясь выяснить Костину позицию в этом вопросе. — То есть ты не против самого явления? Да ты ханжа, мой друг!

— Алла, дело не в возрасте, — вступился за него отец, — но начинать жизненный путь со скользкой дорожки, это слишком. Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь.

— Постараюсь, пап, — пообещала я.

Ну вот, первый этап, можно сказать, прошел нормально, еще бы мама восприняла мое появление с мужчиной правильно.

— Пап, мы очень есть хотим, — сказала я, и добавила, — и Константину надо в обратный путь.

Отец удивленно посмотрел на меня, потом на Костю и произнес:

— Очень жаль…

— Да, да — закивал Костя, видно напугала его перспектива обсуждать мои жизненные перипетии в присутствии родителей, — я очень тороплюсь.

Из-за пышных кустов вокруг беседки, к нам вышла мама. Ее руки в нитяных перчатках держали секатор — подстригала розы.

— Ты все еще забываешь завтракать, — вместо приветствия сказала она, — а это вредно для здоровья.

— Здравствуй мамочка!

— Здравствуй дорогая… здравствуйте, молодой человек.

Мама умеет произвести впечатление — безупречная осанка, благородная внешность, королева, да и только. То ли Костик испугался щелкающего секатора, то ли царских манер моей матушки, но он даже забыл улыбнуться, просто склонил голову в поклоне.

— Мойте руки, завтрак готов, — сказала мама, и я повела оторопевшего Костика к умывальнику.

— Как зовут твою маму? — спросил он, открывая никелированный краник.

— Екатерина Анатольевна, никаких теть Кать, умоляю! — я держала полотенце, и смотрела, как он намыливает руки, как умывает лицо, было в этом что-то деревенское, словно эпизод из старого советского фильма.

— Послушай, а что это за прикол с проституцией? — отфыркиваясь, спросил Константин. — Твои родители, оказывается, знают.

Я подала ему полотенце, и, решив припугнуть, сказала приглушенным голосом:

— Видишь, отец не одобряет, сейчас и от мамы тебе достанется, она считает, что я поддаюсь чужому влиянию, так что бутерброд в зубы, и в обратный путь.

Но Костик не торопился, он с наслаждением вдохнул воздух, пропитанный запахом клубники и свежесваренного кофе.

— Ты меня нарочно запугиваешь, Долли? — с иронией спросил он. — А я, пожалуй, останусь, мне здесь нравится, отец у тебя нормальный мужик, и с мамой я подружусь.

Ох, и хитрец этот Костик, иногда мне кажется, что он специально для меня прикидывается простачком, а сам с подкладкой, то есть с двойным дном. И как у него получалось всегда оказываться там, куда меня отправляла сводня? А? У ресторана, когда я сбежала от Виталика, у дома Сенина, да и надпись «Парадиз», черным фломастером на листке…

— Ну, ну… — протянула я, оставив размышления на потом. — Подружишься, после того, как расскажешь мне, зачем следил за мной, и откуда узнал, что вечером я буду в Парадизе.

— Что ж ты такая подозрительная, Долли!

— Я не подозрительная, а осмотрительная. Давай, колись, я от тебя не отстану, вопрос стоит о доверии. Могу ли я тебе доверять?

Константин выпрямился, отдал, да что отдал, почти бросил мне полотенце и с обидой сказал:

— Знаешь, я никогда бы… — запнулся, начал снова, — если бы я не беспокоился о тебе, и ты не была мне близка…

— Хм, хм… — недоверчиво хмыкнула я.

— А какого черта, как ты думаешь, я толкусь у твоего подъезда днем и ночью?

— Вот об этом я тебя как раз и спрашиваю, — не дала себя закрутить приятными словами о заботе.

Константин молчал несколько секунд, потом неохотно ответил:

— Я ждал тебя у дома, потом ехал за тобой до Парадиза, ну а потом ты знаешь…

Врет, ну вижу, что врет! А на бумажке зачем написал, боялся не запомнить?

— Шпионил, значит, — вздыхаю я.

— Я бы сказал: присматривал за любимой девушкой.

Все равно правды не скажет, будет выкручиваться, про невесту еще вспомнит, решила я, ну и ладно, сделаю вид, что довольна его объяснениями.

— Пойдем завтракать, родители ждут.

Перебросив полотенце на плечо, я повернулась в сторону беседки, скрытой от нас перголой обвитой диким виноградом. Но Костик, схватив меня за руку, неожиданно предложил:

— Поцеловала б меня, что ли…

— С ума сошел, — рассмеялась я, — практически на глазах родственников, что-то ты расхрабрился!

Но Костик не стал дожидаться разрешения, и резко притянув к себе прикоснулся к моим губам. Нашему поцелую помешала шальная оса, она запуталась в моих волосах, и я с визгом начала от нее отмахиваться. Костик, топтался около меня, в то время как я подпрыгивала и отчаянно трясла головой.

— Да не крутись ты! — скомандовал он.

— Я боюсь ос! — вопила я.

— Она тебя еще больше боится, — успокоил Константин.

Он остановил меня, освободил пленницу, и, пригладив растрепавшиеся пряди, повел на взволнованный голос мамы:

— Что случилось?

Выведя меня из-за перголы, Костя предъявил полурастрепанную и раскрасневшуюся дочь родителям, чем заронил в них зерно подозрений о характере наших отношений.

— Все в порядке, — заявил он, усаживая меня в плетеное кресло у стола, — оказывается, Алла боится ос.

— И всегда их боялась, особенно в детстве, — подтвердил отец, и рассказал историю, которую очень любил вспоминать. — Как-то раз мы ехали с дачи, а в машину залетела оса, и забралась ей под платье… Алка принялась ее изгонять, да так кричала и махала руками, что я думал мы съедем в кювет. Оса, недолго думая, взяла и укусила ее. Сколько ж было воплей, еле до города доехали.

Все засмеялись, а мне стало обидно — чего тут смешного, больно же было! Правда, если бы я не трясла широким подолом платья, и не шлепала ладонями по обивке автомобильного кресла, то перепуганная насмерть оса давно бы вылетела в окошко.

— Не люблю их, и все, — надулась я.

Отец примирительно похлопал меня по плечу, а мама начала разливать душистый кофе. Как я люблю завтрак на даче, ласковое солнце, свисающие ветви яблонь, образующие над столом живой купол, даже осы, слетающиеся на варенье не раздражали меня. Мягкий хлеб и масло, обязательное вареное яичко, сыр — запахи детства. Выйдя к завтраку, почтил нас своим вниманием Котофиля, мамин кот — невероятный лентяй и обжора. Когда-то его звали Филя, но со временем, и с набранными килограммами, его прозвище преобразилось, негоже такому солидному коту быть просто Филей. Переваливаясь с боку на бок, он прошел к своей миске и сел копилкой, обвив вокруг себя пушистый хвост.

— Котофиля, принести тебе рыбки? — спросила мама, страстно любящая своего питомца. Неблагодарное животное даже усом не повело. Но мама не стала дожидаться высочайшего соизволения, и, встав с кресла, пошла на терраску дома. Котофиля все же поплелся за ней, не решился пропустить рыбный завтрак.

Константин пил кофе из большой кружки, мой отец не признавал чашечек, величиной с наперсток, с этой его привычкой безуспешно боролась мама, но победить так и не смогла. Я смотрела на руки мужчины, на движение кадыка и невольно сравнивала его с отцом.

— А вы, Константин, где трудитесь? — спросил отец.

— Я менеджер по персоналу в небольшой фирме, — ответил Костя, — и еще подрабатываю частным извозом.

Отец заинтересованно посмотрел на моего приятеля, ему всегда нравилось расспрашивать моих приятельниц о работе и успехах в учебе, а тут представилась такая возможность узнать, чем дышит молодое поколение, как и на что оно стремится заработать.

— Менеджер по персоналу… это как начальник отдела кадров? — переспросил он Константина.

Молодой человек усмехнулся:

— Ну, если с такой меркой, то инспектор отдела кадров.

— Ответственно, — кивнул отец, одобряя скромность гостя.

— Фирма маленькая, сотрудников немного, — пояснил тот, — и все же надо знать, чем дышит каждый, регулировать кое-какие вопросы…

Мне показалось, что Костя будто оправдывается перед отцом, за не бог весть какие заслуги, за небольшую должность, и маленький оклад. Материальная часть вопроса тут же была поставлена на повестку дня.

— И за это так мало платят, что приходится подрабатывать? Извините, что лезу с такими вопросами…

Спасибо, папка, чуть не вскричала я, мне даже ни о чем не придется расспрашивать моего шпиона!

— Мне скрывать нечего, на новую квартиру зарабатываю, — быстро ответил Костя.

— Похвально!

— Пап, представляешь, Константин мой сосед.

— Вот и отлично, надеюсь, присмотрите за моей девочкой, — сказал отец, в его шутливом тоне слышалась просьба, и Костя со значением посмотрел на меня:

— Не говори, что не слышала, Долли.

Я промолчала. Мама вынесла миску с рыбой и поставила на ступеньку, следом Котофиля — потерся о ее ноги, потом начал есть, подрагивая ушами, словно прислушиваясь к нашему разговору.

— Очень вкусно, Екатерина Анатольевна, особенно блинчики! Можно еще один?

— Ешьте на здоровье, — с улыбкой сказала мама, — а блинчик называется «драником».

Костик подцепил драник, положил на тарелку, а сверху шлепнул щедрую ложку сметаны. Лицо нашего гостя выражало удовольствие прекрасным субботним утром, вкусным завтраком, и приятным обществом. Он удовлетворенно вздохнул. Мама снова надела перчатки, взяла секатор, и позвала отца ей помочь.

— Ишь, дамский угодник, — пробормотала я, и пнула Костика под столом мыском босоножки, — давай уж, закругляйся!

— Сейчас бы под яблоньку, да на раскладушечку, а ты бы грибков насобирала к обеду… — размечтался гость, по-барски вытирая губы салфеткой. — Вот это жизнь! Может, и вправду поженимся, Долли?

Сколько не зарекайся, а его наглость моментально выводила меня из равновесия:

— Так, давай собирайся, и в путь дорожку! Я сюда отдыхать приехала, а не обслуживать всяких…

Костик посмотрел на меня с улыбкою, встал из-за стола. Подхватил с блюдца клубничную ягоду, надкусил ее.

— Ну что ж, спасибо хозяюшка. Только вот есть у меня огромное желание забить твой рот клубникой, чтобы слова твои не казались такими кислыми. Подсластить, так сказать.

И снова у меня хватило сообразительности промолчать. Константин попрощался с отцом и мамой, они пожалели, что гость не может остаться на обед, и приглашали приехать снова, но на этот раз уже с ночевкой. Я притоптывала босоножкой, ожидая, когда же Костик выедет со двора, мне не терпелось открыть ноутбук и набросать черновой макет статьи о расследовании. Я мило ему улыбалась, просила не забывать, на что он нагло усмехнулся, помахала рукой, и закрыла калитку. За работу!

Я подробно описала свои посещения сводни, сделала кое-какие выводы, остановилась на моем новом знакомом, можно сказать «объекте», так как из разряда клиентов брачного агентства перешла в категорию девиц, оказывающих определенные услуги по наводке Валерии Аркадьевны. Пока я набивала текст, в моем мозгу складывался сюжет, выстроилась мизансцена, определились действующие лица и исполнители, и цель задуманного спектакля стала принимать более конкретные очертания.

В разгар моей работы позвонил Максимовский. Даже не так — как только я двенадцатым кеглем набрала его фамилию, сразу раздался звонок.

— Чем занимаешься? Есть предложение обсудить кое-что. Я заеду за тобой, — заявил Максимовский, даже не соизволив выслушать мое мнение.

— Я за городом, — отчего-то я не возразила, мне понравился его категоричный тон, и то, что он хочет меня видеть.

— Адрес? — выдохнул он в трубку.

— Малинино, дом три, — тотчас отозвалась я, и услышала сквозь собственный сердечный стук:

— Соберись, через час буду.

Что я чувствовала в тот момент? Смятение. Я понимала, что Максимовский не тот мужчина, с которым стоит флиртовать, и если кто-нибудь узнает о нашем субботнем свидании, то обо мне будет сплетничать весь мега-холдинг… но ничего поделать не могла. Меня несло — йёхоу! Быть объектом пристального внимания я не боялась, поскольку имела в этом деле большой опыт. Общественное внимание я привлекла еще учась в школе — у меня был головокружительный роман. Да что там роман, любовь, огромная первая любовь! С Вересовым нас связывали не только романтические чувства, но и первые интимные отношения. Никита был самым лучшим учеником выпускных классов нашей школы, все девчонки сходили по нему с ума, он был начитан, умен, и необыкновенно красив. Дружила я с ним еще с пятого класса, но только к десятому у нас проснулись взаимные чувства, мы были безумно влюблены. Разве возможно спрятать такие чувства? Все одноклассники и учителя были уверены в том, что после школы мы сразу поженимся, в том же были уверены и мои родители, и, конечно, я. Однако, не дождавшись получения аттестата, Никита Вересов стал отцом… и мужем Оксанки Леданиной. Оксанка была «серой мышкой» и самой горячей поклонницей Никиты, он не обращал на нее внимания, презирал — так казалось всем, но, покинув мою постель, и забрав с собой использованный презерватив, он торопился к Оксанке, где занимался сексом без оного. Позже он сказал кому-то, что очень заботился обо мне, и не мог допустить моей случайной беременности…

Этот скандал отравил мой последний год в школе, надо мной смеялись, на меня показывали пальцем, словно не Леданина, а я сдавала экзамены с огромным животом. С Никитой я не разговаривала, избегала его, не отзывалась на настойчивые звонки, потому что не могла смотреть ему в глаза, не понимала, как можно быть таким двуличным, и как можно предать первую любовь. Сердце мое было разбито, но я выдержала, окончила школу с серебряной медалью, и ушла не оглядываясь. Сейчас наш класс дружно зависает на «Одноклассниках», даже учителя. Все, кроме меня. Но однажды любопытство взяло вверх, на компьютере у Насти Горобцовой я увидела открытую страницу сайта, и не удержалась — набрала номер школы, нашла его страничку, и просмотрела все фотографии четы Вересовых. Сын Никиты был похож на Оксанку, красоты отца он не унаследовал, но у пары есть возможность исправить положение другим чадом — Леданина снова была беременна. Больше на «Одноклассники» я не заходила.

Максимовский… ничего нет банальней, как стать объектом его сексуального интереса, каждая женская единица нашей редакции только и мечтала об этом, но я, по понятным причинам, побаивалась мужчин хоть чем-то напоминающих красавца и умника Никиту Вересова, умершего для меня прижизненно. Максимовский стал его реинкарнацией. Что делать? Что же делать, черт побери, если меня безумно тянет к нему, как бы я не пряталась…

Я убрала ноутбук в сумку, надела шляпку, подкрасила губы. Благодаря Константину я не нарядилась в затрапезные шорты и растянутую футболку, и сейчас буду красоваться перед Максом в прозрачном сарафане небесного цвета. Хоть какая-то польза от шпиона!

Солнце уже спряталось за трехэтажным замком местного нувориша, башенками и стрельчатыми окнами напоминавшим готические храмы, в саду повеяло вечерней прохладой, и я, ожидая приезда Максимовского, присела на качели. Мама мыла посуду, это было одним из любимых ее занятий — взять и перемыть все богемское стекло в старинном буфете, доставшемся еще от прабабушки. Отец по вечерам уделял пару часов научной работе, в это время мы никогда не заходили к нему в кабинет, старались не мешать, но сейчас он вышел на террасу, достал портсигар, и тут увидел меня.

— Ночевать не останешься? — спросил он, разглядев сумку с ноутбуком на пестрой подушке качелей.

— Дела, пап, — ответила я, — поеду домой.

— Хочешь, отвезу? — он закурил, дымок пополз по деревянной обивке террасы, и табачный аромат смешался с томным цветочным.

— Спасибо, но за мной приедут. Коллега… — я аж зубами заскрипела, и надо же такому случиться, два кавалера в один день! Бедные мои родители… После давнишней истории с Вересовым я не баловала их знакомством ни с университетскими друзьями, ни с коллегами противоположного пола, скрывала свои романы, и очень осторожно назначала свидания, и вот сегодня побила все рекорды.

— Хм, один — товарищ, другой — коллега… нам есть о чем волноваться?

— Абсолютно не о чем, пап!

— Уверена?

— Стопроцентно!

Может, попробовать внушить себе эту стопроцентную уверенность? Почему бы и нет. Установка — мысленно я сделала загадочные пассы руками, и про себя произнесла: гусь свинье не товарищ, а коллега. Как думаете, поможет?

У калитки просигналил автомобиль, и высокая фигура в белой рубашке, взмахнула рукой. Я вскочила с качелей, босиком пронеслась по терракотовой плитке, открыла замок, и радостно крикнула:

— Мам, пап, знакомьтесь, это Роман.

На террасе звякнула о паркет какая-то богемская вещица.

глава 5

Роман Максимовский был известной личностью, но помимо бешеной популярности у женской половины нашего мега-холдинга, у него была весомая репутация среди лучших репортеров столицы. Еще будучи студентом, Роман стал учеником Шпильмана, великолепному перу которого завидовала вся советская журналистика. Игорь Владимирович научил студента премудростям профессии, но самое главное показал подводные камни и течения. Лоцманскую науку Роман усвоил на отлично. Когда пришла пора прибиться к берегу, то главред Плавный, обладающий хорошей кадровой интуицией, рекомендовал руководству подающего надежды выпускника. Максимовский быстро встал на ноги, не ленился, за свой материал всегда получал хорошие деньги, и вскоре стал завидной партией.

Автомобиль, в котором мы возвращались с дачи, выдавал пристрастия владельца — он был напичкан техническими новинками, пах хорошим мужским одеколоном, и в полумраке салона не умолкала музыка. 30 Seconds To Mars' и запредельно красивый голос Джареда Лето. Загорелые руки Макса неспешно поворачивали руль, за стеклом переливались вечерние огни города, и мое сердце невольно трепетало в ожидании чуда. Что такое чудо в исполнении Максимовского? Наверное, признание в любви, какая-нибудь страшная клятва в верности, то есть то, чего не может быть… А если снизить планку? Ну, к примеру, не замахиваться на предложение руки и сердца, а довольствоваться поцелуями и объятиями, просто переспать с ним, и уже не грезить ни о чем.

— Возьмем пиццу?

— О, да…

Мой полустон скорее был продолжением мыслей, чем огромным желанием есть пиццу в компании Макса, который не понял моей эксцентричности, и удивленно спросил:

— Ты чего?

— А? Ну да, пицца.

'А если наоборот, секс с ним окажется наркотиком, от которого невозможно будет отказаться? А дальше ломки, бесцельное скитание с единственным желанием — увидеть? О, нет, не дождется!

– 'Наполитану' любишь? Эй, Парамонова!

Голос спутника прорвался сквозь блокаду моих мыслей.

— Не дождется… — сердито пробубнила я напоследок.

— О чем ты думаешь? — спросил Роман.

'Черт, он решит, что я сумасшедшая', — подумала я, и поторопилась ответить:

— В смысле, мне низкокалорийную.

Роман притормозил у авто-пиццерии, сделал заказ. Девчонка кассирша смотрела на него с интересом, небольшая толика ее любопытства досталась и мне. Неужто позавидовала? На моем месте она бы не мучала себя вопросом 'чем же закончится сегодняшний вечер?. Как можно работать в таком состоянии? Бедный Максимовский никудышная у него сегодня напарница!

Как на заклание шла я в квартиру Романа, он не суетился, неторопливо вытаскивал ключи, торжественно включал свет, приглашая войти. Я вошла, скинула босоножки, сняла шляпку.

— Проходи в гостиную, сейчас принесу мартини.

Началось. Мартини, поцелуи, сброшенная одежда… Не слишком ли я забегаю вперед? Остынь, Парамонова…

— Надеюсь, мартини холодный, — пробормотала я, и для того, чтобы занять себя чем-нибудь, достала ноутбук. В гостиной минимализм дизайнера дошел до предела, кроме огромного черного пятна плазмы на стене, и стеклянного столика у красного дивана-трансформера больше ничего не было, только напольная лампа и высокие, от пола до потолка, окна, закрытые жалюзи. Вернувшийся с бокалами Максимовский с интересом взглянул на монитор.

— Ого, Парамонова, ты времени зря не теряла! Посиди, музыку послушай, а я почитаю, что ты тут наваяла.

Я расположилась на кровавого цвета коже трансформера, и оценила его удобство. И снова 30 Seconds To Mars', только теперь из музыкального центра, похоже, это его любимая группа.

'Интересно, сколько у него дисков? В машине, дома, наверняка есть один на работе, пять у любовниц', — и перечислила, чтобы не забыть, — Далецкая, Красникова, Простакова, Шварева, конечно же, и еще Аннушка… Даже холодно стало. Ура, я нашла противоядие!

— Ну что ж… Можно сказать — отлично, — Макс повернулся ко мне, брови его подпрыгнули, очевидно, его удивило выражение моего лица. Удовлетворенно-высокомерное. — Эй-эй, Парамонова, еще не вечер, я имел в виду для начала 'отлично'.

'Ах, Максимовский, Максимовский, знал бы ты какой победе я так рада! Выпьем же за нее!

Я сделала приличный глоток мартини, выковыряла из куска пиццы оливковый кружочек, снова отпила из бокала. Заинтригованный моим желанием напиться, Макс наполнил его снова.

— Ну, за успех! — подбодрил он меня.

— За успех! — повторила я, звякнув позолоченным краем о бокал Максимовского.

Посмотрела на него — белая рубашка расстегнута почти до пояса, густые каштановые волосы ниспадают на шею, как у звезд рок-н-ролла, а при свете напольной лампы загар стал темно-бронзовым. Закрыв глаза, как молитву я прошептала про себя: Далецкая, Красникова, Простакова, Шварева, как же без Шваревой!

Вкрадчивый голос прозвучал над моим ухом, легкое дыхание коснулось волос:

— Парамонова, я всегда хотел узнать тебя поближе…

Вот оно! Далецкая, Красникова, Простакова…

— Но ты такая неприступная, вокруг тебя всегда вьется пара-тройка Лопатиных, а мимо проходишь — звездища, да и только.

'Это ты у нас звездун', — мысленно возразила я.

Макс обнял меня за талию, губами прикоснулся к мочке уха, и глухо сказал:

— И этот шлейф из служебных романов…

'Однако, привлекателен он для мужчин, кто-то возмущается и кричит, что скоро ступить будет негде, везде он, этот шлейф, а кто-то мечтает примкнуть к счастливцам.

Слухи слухами, а приличия все же надо соблюсти, поэтому я уперлась ладонями в его грудь, и прошептала:

— К-ккаких романов?

Пальчики подрагивали на его горячей коже, их подушечками я ощущала волоски на его груди, да и Максимовскому похоже было уже не до моих многочисленных поклонников.

'Какие нежные у него губы… Далецкая, Красникова… м… кто там еще…

Руки Романа и обнимают, и поглаживают, и в тоже время фокусничают со шнуровкой на моей спине. Опытный иллюзионист Максимовский быстро находит правильный подход — сарафанчик сползает с моих плеч, и уже еле прикрывает грудь. От поцелуев кружится голова, по шее разливается жар, захватывает декольте, вызывает томление в груди… Роман привлекает меня к себе, и тут… безжалостно разрывая мелодию, выпеваемую Джаредом Лето, гремит мой мобильник. Мы замираем, крепко вцепившись друг в друга. Звонок не кончается, и я, покинув желанные объятья, начинаю шарить по сумочке.

— Алло… Тим? — голос мой дрожал, сердце билось, как от испуга. — Ты в Петербурге? Нет, что ты, очень рада! Завтра? Да, да, конечно, обязательно. Тогда до завтра. Целую.

Вот так и обламываются мечты. Я отключаю телефон, и, поправляя дрожащими руками сарафанные бретельки, отворачиваюсь от Романа. Как нелепо, и это чувство стыда… Максимовский берет меня за плечи и притягивает к себе:

— Надеюсь, он не заподозрил ничего интимного.

Эти слова для меня как холодный душ, куда там моей детской считалочке! Так и хочется отхлестать его по красивой загорелой роже! Сжав зубы, я постаралась держать себя в руках, и даже хищно улыбнулась ему. Моя улыбка вызвала замешательство, видно ожидал от меня другой реакции.

— Все хорошо, — повторила я его слова, — уверена, что он ничего не заметил.

Оттолкнув Макса, я быстро сложила ноутбук, подхватила сумку, и, придерживая сползающий лиф сарафана, направилась в холл за босоножками. Встревоженный внезапным отступлением, он тотчас же догнал меня:

— Погоди, что это значит? Обиделась?

— Домой пора, — заявила я, впихивая ступню в путаницу кожанных ремешков. — Выходные для нас закончились, завтра встреча с Тимом.

— Тем более! — запротестовал Макс. — Нам нужно обсудить массу вещей, раздевайся.

Мои распахнутые глаза произвели на него должное впечатление.

— Алла, я не то имел в виду…

'Знаем мы вас' — мысленно шипела я, мне было неудобно прижимать ноутбук к груди, чтобы не свалилась одежда и одновременно надевать обувь.

— Парамонова, я тебя не отпущу, — пригрозил Максимовский, начиная злиться на мою блажь.

— Та-ак, для начала затяни шнуровку.

Макс резко развернул меня, и стянул болтающиеся концы так, что я подумала, как бы не треснул по швам мой тонкий сарафанчик.

— У нас есть полчаса, — объявила я.

Максимовский отобрал у меня ноутбук, и зашвырнул мои босоножки на шкаф-купе.

— Вот так-то лучше, теперь не сбежишь.

Но желание работать у меня пропало, я думала лишь о завтрашнем дне, о нашей с Тимом встрече, в чем я чистосердечно призналась Роману.

— Как-то тревожно мне, — сообщила я напарнику. — Куда он пригласит меня? Сказал, место интересное.

— Не беспокойся, я буду рядом, — пытался подбодрить меня Макс.

Не слишком-то убедительно получалось. Все мои мысли были обращены к моему новому знакомому. Расклад получается такой — Тим предполагает провести со мной ночь, и зачем ему водить меня по музеям и выставкам? Скорее всего он поведет меня в такое место, где можно расположить девушку к более интимному общению. Вип-зона в закрытом клубе? Ну, курят там травку, совокупляются на глазах честной публики, или развратничают вслепую в темных комнатах гей клубов. Казино при люксовой гостинице, а потом в номер? Ну, это совсем никуда не годится, все равно, что собрать компромат на себя!

— Макс, а если он возьмет номер… Что делать будем? — спросила я, наблюдая за тем, как он быстро набивает текст.

— Если ты не против, то делать съемку, да и микрофончик я тебе пристрою, — он обернулся ко мне, и подмигнул. — До постели дело не дойдет, не волнуйся, а так как ты говоришь, что у сводни все клиенты извращенцы, то он себя проявит до того, как потащит тебя в койку.

Я хмыкнула. Интересно, а как он собирается отбивать меня от притязаний возбужденного маньяка? Вспышкой от фотоаппарата?

— Ну, а представь себе ночной клуб.

— Всяко у зданий есть окна, запасной выход, пожарные лестницы, не в подвал же он тебя потащит, — уверенно ответил Максимовский щелкая клавишами ноутбука.

Так и представила Максимовского, висящего на пожарной лестнице с видеокамерой в руке. Мда…

Все это для нашего расследования не ценно, надо вынудить Тима отвести меня куда-нибудь, где продают наркотики, торгуют любовью, короче, нарушают законы, а ночная жизнь нашего города весьма разнообразна, и я уверена, что Тим хорошо в ней ориентируется. Мне вспомнился азартный огонек в его глазах, слегка надменная улыбка, холеные руки… Этот человек порочен, и готов платить за свои пороки дорогую цену.

Я давно заметила, что перед судьбоносными событиями мне снятся странные сны, содержание которых я запоминаю на всю жизнь. Накануне вступительных экзаменов в университет мне снилось, что я напилась на какой-то вечеринке, и друзья несли меня на руках. После такого сна мой провал казалось был предрешен, тем более сумасшедший конкурс не оставлял надежд на иной исход экзаменов, но благодаря случайной подружкиной подсказке, я набрала недостающий балл. С Вересовым случилась иная история, мне приснилась наша безалкогольная свадьба, но тогда я еще не знала, что если бы во сне я напилась, запуталась в фате, и переспала с шафером, то скорей всего сейчас носила бы другую фамилию.

Вот и этой ночью мне приснился подвал, где висели огромные свиные туши, от вида которых меня мутило, и для того, чтобы привести меня в чувство Максимовский предлагал мне выпить красного вина. Что случилось дальше я не узнала, прозвенел будильник.

Встречу Тиму я назначила на Гоголевском бульваре, там было людно, и можно было наблюдать без опасений. Помня о вездесущем Костике, я отказалась от сопровождения, и уговорила Максимовского встретиться в условленном месте. Брать такси не стала, в городе ужасные пробки, и поехала на метро. В залах метрополитена было душно, ехать пришлось с пересадками, а в вагоне мне повезло быть зажатой между пассажирами, напоминавших борцов сумо. Выскочила я на поверхность в весьма помятом виде, и неспеша прошлась до бульвара. Несмотря на неспадающую жару, на бульваре, утопающем в спасительной зелени, было прохладно. Смеркалось, я присела на скамейку, и осмотрелась. Недалеко от меня у тротуара припарковался автомобиль Макса, он посигналил мне фарами. Все на месте, ждем главное действующее лицо, Тима. И он не замедлил появиться, возник, будто материализовался в густом летнем воздухе. В обыкновеннейших, на первый взгляд, но на самом деле страшно дорогих джинсах, и дизайнерской футболке, он выглядел замечательно, и привлекал внимание.

— Моя дорогая, — он поцеловал мне руку, и присел рядом. — Что за странное место ты выбрала, бульвар…

— Мне здесь нравится, прохладно, — заступилась я за одно из любимых мест. — Как поездка?

Тим предложил мне сигарету, я прикурила от золотой зажигалки, и приготовилась слушать.

— Замечательно, — начал Тим, — люблю Питер, у меня там хорошие партнеры.

Странно было это слышать, словно город нравился ему лишь потому, что у него там успешные деловые отношения. А может это действительно так? Дальше расспрашивать я не захотела, да и ему нечего было сказать.

— Поужинаем в клубе? — полуутвердительно спросил он.

— Наскучило, — 'играем капризную девочку', сказал бы Лопатин.

— Может хочешь куда-нибудь, так ты только скажи.

— О, Тим, — запела я сиреной — только слушай, — я бы хотела в такое место, где никогда не была… Хочется чего-нибудь экстремального!

Тим внимательно посмотрел на меня, проверяя, не шучу ли я, но я была серьезна, очень серьезна, ведь от его предложения зависит исход нашего пятидневного расследования.

— Детка… — Тим крепко сжал мой локоть, — о, детка… Я знаю одно местечко… только это бо-о-льшой секрет. Ты умеешь хранить секреты?

— Умею ли я? Да я — могила! — горячо воскликнула я, но кажется переиграла.

— Отлично, вследующий раз устроим вечеринку на кладбище.

Меня передернуло от отвращения.

Мы спустились в полуподвальное помещение — ржавые трубы, газетные обрывки на пыльном бетоне, странный писк и шуршание. Желтки ламп, кое-как разбросанные по низкому потолку, освещали вход в узкий коридор и в тупике его неприметную дверь. Закрытый клуб, только для посвященных, так он сказал, но я сразу определила — притон. Помнится Максимовский сказал: ну не в подвал же он тебя потащит… Нострадамус, блин.

— Войдем, ничему не удивляйся, веди себя тихо. — Тим, по его словам, очень рисковал, публика там собиралась серьезная, проверенная — посторонние люди нежелательны, да и огласка никому не нужна.

По сигналу дверь открыли, нас пропустили внутрь, предварительно обыскав, и задав пару вопросов Тиму. Микрофон, пристроенный мной, по совету Макса, в нижнем белье, обнаружен не был, о чем я усердно молилась, пока меня ощупывал охранник. Наглеть он не стал, и я беспрепятственно была допущена к таинству.

В просторном зале в круг стояли раздолбанные топчаны, на столе накрытом старыми газетами бутылка 'Столичной', граненые стаканы и подъездная закуска — плавленый сыр, селедка, лучок на черном хлебе. На протертом пледе одного из топчанов восседали трое, привлекшие мое внимание. Картина напоминала мне ту, знаменитую, охотничью, где на полянке трое хвастаются своими трофеями. Только что-то в нашей картине показалось мне неправдоподобным. Сейчас, сейчас… Ага! На бутылке 'Столичной' наклейка внуковского Дьюти Фри, топчан не раздолбанный, а нарочито состаренный, как и облысевший кашемировый плед! Шторка, разделяющая зал на зрительский и сцену, не что иное, как гобелен, за нее на антикварных торгах дали бы неплохую цену. Кто устраивает в этом 'псевдо клубе' зрелища для богатых и знаменитых, соскучившихся по своему босоногому детству?

Мы пристроились на соседнем топчане, заказали сухое вино 'Эрети' — на мой вопрос о мартини, бармен выкатил глаза так, что я стушевалась. Тим подбодрил меня, сказав, чтобы я вела себя естественней. Я не из трусливых, но отсутствие женщин среди посетителей притона слегка меня напрягло.

Все ожидали начала шоу, на диванах становилось все оживленнее. Послышались выкрики:

— Глашка, выходи!

— Глафииира! — завсегдатаи начали свистеть и улюлюкать.

Наконец, звеня кольцами по металлическому карнизу, шторка была сдернута в сторону, открыв истомившимся взорам гинекологическое кресло. Оно блестело нержавеющими подколенниками, но большая его часть была закрыта тонкой прозрачной клеенкой. Из-за шторки выглянуло круглое девичье лицо с двумя короткими хвостиками, затем плечико, потом сама Глафира, стеснительно прикрывая грудь углом гобелена. Под свист и улюлюканье Глафира покинула свое убежище, и с удивительной сноровкой впорхнула в кресло.

Почему я удивилась ее прыти? Да потому что задница Глафиры превосходила всё мировое чаянье второй половины человечества. Да что там, она была огромна! Еще красавица обладала невероятно толстыми и белыми ляжками, причем без следа целлюлита, и мясистым, выбритым лоном. Оно и привлекло все мужское внимание. Чего кривить душой, позабыв о спутнике, я тоже не могла оторвать глаз от этой картины.

Пока мы разглядывали чудеса между раскинутых ножек красавицы, показался еще один персонаж предстоящего спектакля. 'Доктор', как и положено, был одет в белый халат, и с громким щелчком натянул на руки резиновые перчатки, сейчас он напоминал тяжеловеса перед взятием штанги. Глашенькины глаза стали влажными, она издала какой-то хрюкающий звук, то ли носом, то ли утробой. Доктор подошел ближе, Глафира застонала и заелозила задом по клеенке, нетерпеливо суча упитанными конечностями.

Мы расположились вокруг кресла, каждый хотел увидеть действо как можно ближе, не пропустить ни одного движения, ни одного звука. Мысленно я молила, лишь бы не пропала связь с Максом, ведь он должен слышать и записывать все, что происходит.

Доктор ввел ладонь в лоно, Глафира выгнулась на встречу, требуя продолжения. Он месил ее, как кондитер тесто, глубоко, сильно. Голова Глафиры моталась от одного плеча к другому, глаза ее закатились, она натужно хрипела. Эти звуки были подобны звериным, казалось девица абсолютно не контролирует себя.

— Хорошо, милая, — одобрил мужчина.

— Глубже! — словно в бреду заголосил один из наблюдавших.

— Хрр-рр… — отозвалась Глафира, а мужчины все, как один, мастурбировали, стараясь коснуться Глафириных телес.

Обессиленную артистку отвели за шторку, и удовлетворенная публика уселась на топчан, обсуждая пережитое. Тим, со все еще шальными глазами, пошел заказать в баре водки.

— Единственная баба, которая может так кончать! — переведя дух сказал один из наших соседей.

Мне вдруг стало неуютно в этом исключительно мужском обществе, обсуждающем женщин.

— Ты что ж никогда не видел, как бабы кончают? — крикнули с другого конца зала.

— Да, видел, тока теперь думаю, что это брехня…

Я поискала глазами моего спутника, но он словно провалился, и я решила, что он пошел освежиться в туалетную комнату, ведь и его не оставили равнодушным Глафирины прелести. Делать здесь мне было больше нечего, пора потихоньку сматываться.

— Не циклись на Глашке, она уже по нормальному и не сможет с такой-то лоханью, — сказал кто-то рядом. — Навеки Жоркиной клиенткой будет.

Притянув к себе брошенную в пылу ажиотажа сумочку, я начала отступление.

— А мне вот интересно… Как у Жорки с Глашкой получается, мы видели, а как у него другая бабенка заголосит? А?

— А это мы сейчас посмотрим, — голос говорившего приобрел странные нотки.

— Это как же?

— А вот так! — сказал мужик и цепко схватил меня за руку. — Жорку зови, шоу маст го он!

Я завизжала так, что будь здесь окна, то в них бы треснули стекла.

глава 6

Была в нашей газете рубрика «Калейдоскоп событий», так вот этот калейдоскоп я ощутила на себе. Максимовский, услышавший мои жуткие вопли в притоне, тут же позвонил знакомой бригаде омоновцев, мало того, стал ломиться внутрь и грозить охране, упоминая притом, что задерживаемая ими гражданка очень известная в узких кругах журналистка. Когда начался весь этот шум, меня втолкнули в маленькую комнатку, и заперли, как оказалось, в гримерке, вместе с уже одевшейся Глафирой и еще какой-то девицей. Артистки с интересом смотрели на меня, видно редко бывали женщины на их специфических представлениях. Потом за дверью зашумели, раздался грохот падающей мебели, мат задержанной публики, и крики омоновцев. Наконец, дверь выбили, и я увидела бледного, несмотря на загар, Максимовского. Роман схватил меня, тряс, спрашивая:

— Цела? Они тебя не тронули? Травмы есть? Да что ты молчишь?!

От шока я онемела, даже не могла ничего сказать, только разводила руками и мотала головой.

Потом нас долго держали в отделении, выясняли, какого черта меня понесло в этот подвал. Пришлось сослаться на расследование, и предъявить журналистское удостоверение. Макс все время был около меня, принес водички, держал за руку. Тима я так и не видела, поэтому не знала, задержали его или нет.

Когда же нас отпустили, Максимовский не разрешил мне ехать домой, привез к себе.

— Тебе одной нельзя, — объяснил он, — да и ехать к подружке тоже. Пришлось бы ей рассказать все, а это под запретом, так что твоей подружкой сегодня буду я. А завтра, утречком, в редакцию — отчитаемся, потом статейку набросаем, пока Плавный одобряет анонс.

И я согласилась. Приехали, выпили вина, Роман настоял, сказал надо стресс снять. Я сразу вспомнила свой сон, потом события произошедшие ночью, от запоздалого страха меня замутило, оказывается, все это время я находилась в шоке и только сейчас осознала то, что мне угрожало. Меня рвало в ванной комнате, а Максимовский стучал в дверь и требовал, чтобы я открыла, потом требования сменились просьбами и ласковыми уговорами. Я умылась, приняла душ и вышла к не на шутку встревоженному напарнику в естественном обличье — без следа косметики, влажными, собранными в хвост волосами, и в белом, обернутом вокруг тела полотенце.

— Ну, наконец-то! — Макс подхватил меня на руки, и понес в заранее приготовленную постель. В этой ситуации наше сближение было чем-то само собой разумеющимся, как будто по-другому и быть не могло. Мы скрепляли наш союз сумасшедшими объятиями, горячими поцелуями и нежными ласками.

Проснулась я резко, чьи-то руки обнимали меня, но глаз не открыла, прислушиваясь к чужому частому дыханию. Роман прижал меня к себе, обнаруживая свое желание. Ну, вот и добилась, дорогая, теперь ты возглавляешь список Максимовского.

Выпив приготовленный заботливым Романом кофе, я заявила, что мне необходимо переодеться — не могу же я появиться в мега-холдинге в одежде, не предназначенной для рабочего дня. Мы подъехали к дому в одиннадцать часов утра, еще не было слишком жарко, и местные старушки, сидевшие на скамейке, с любопытством рассматривали моего кавалера. Я попросила Максимовского подождать меня в машине, но нет, поплелся за мной, теперь весь дом будет знать, что «воображала Парамонова, из второго подъезда» встречается сразу с двумя парнями.

Недолго повозившись с заедающим замком, мы вошли в квартиру. Я сразу обратила внимание на духоту, хотя, уехав на свидание с Тимом, оставляла открытой балконные окна и дверь. «Может родители приезжали? — подумала я. — Мама боится воров и грозовых ливней, и еще неизвестно, кого больше». Но с другой стороны мои давно бы позвонили, и спросили, почему дочка не приехала домой ночевать.

Я вошла в комнату, и замерла от удивления — в центре, на полу, стояла пятилитровая банка, в которую было засунуто что-то похожее на большой кулек мятой серой бумаги. В кульке что-то шевелилось… я подошла ближе, как вдруг из банки начали вылетать осы, и теперь я увидела, что они были везде! Истошно завопив, я рванула к выходу, чуть не сбив с ног обалдевшего Максимовского. Он моментально сориентировался, вытолкнул меня из квартиры и захлопнул дверь. Я бежала вниз, только мелькали лестничные пролеты, и сзади слышался топот ног Максимовского. Старушки на лавочках зашушукались с удвоенной силой, когда мы пулей вылетели из подъезда.

— Укусы есть? — едва переведя дух, спросил Роман.

— Н-не знаю, в-вроде нет, — заикаясь ответила я.

Внешне Максимовский был не напуган, а скорее удивлен оперативности наших недругов.

— Сейчас экстерминаторов вызову, — сказал он, дотронувшись до моих похолодевших пальцев. — Можешь отдать кому-нибудь ключи от квартиры?

— В п-принципе могу…

— Объясни ситуацию, — посоветовал он, — мол, так и так, приедут, обработают квартиру от насекомых, а ключи заберешь потом.

Я кивнула, и пошла к старушкам. Бабульки оживились, стали расспрашивать, и с удовольствием согласились помочь — хоть какое-то развлечение на целый день.

Лишь только мы появились на пороге нашей редакции, сразу из-за перегородок вылезли любопытные головы, и раздались приветственные возгласы.

— Привет, привет!

— Парамонова, уже наслышаны о том, как ты накрыла притон!

Неужели мы с Максимовским так долго отсутствовали? Скорей всего новости просочились от тех, кто работает с городским криминалом. Представляю, какие были у них лица, когда они узнали, что скандал спровоцировала не в меру любопытная журналистка.

Пробираясь к моему рабочему месту, мы вдруг услышали громкие возмущенные крики:

— Опять Парамонова! Как же надоела эта льстивая сучка! Все ей, и расследования, и гонорары повышенные! А что мне? Мне анимэшная вечеринка «Кос-плей» в парке Рокосовского, да меня уже тошнит от всех этих анимэ, эмо и готов!

При нашем появлении наступила полная тишина, возмущавшаяся несправедливостью Шварева, а это была именно она, будто поперхнулась своими словами.

— Чем тебе не угодили представители этих славных субкультур, Ликочка? — спросил Максимовский, крутя на пальце ключи от автомобиля.

Шварева быстро поменялась в лице — секунду назад бледная от праведного гнева, сейчас она зарозовелась, расплылась улыбкой и сексуальным голосом проворковала:

— Максик, сладкий мой, какими судьбами? Неужто ко мне зашел?

А меня словно и не было, вроде как я прозрачная, ни привета, ни ответа. Ну что ж, беседуйте… Бросив Романа, не ожидавшего от меня такого маневра, и гордо подняв голову, я направилась к своему загончику. Навстречу торопился Лопатин, по его лицу было видно, что новости он уже слышал.

— Ну, Алка, ты даешь! У новостников шум до небес, накрыли элитарный притон, уйму народища повязали, их регалии даже шепотом не стоит произносить… А кто развалил подпольный развлекательный бизнес? Кто бы вы думали? Наша Парамонова! Я чуть кофе не подавился…

У себя за спиной я почувствовала присутствие Максимовского, его запах окутал меня, проник под кожу, заставил прикрыть глаза, осторожно втягивая тонкий аромат ноздрями. Череда странных событий не помешала мне превратиться в самку…

— Поздравляю, — ревниво произнес Лопатин, обращаясь к Роману, — о вас говорят во всех редакциях холдинга. Герои дня.

— Спасибо, — мой любовник отреагировал на похвалу коллеги захватом моей руки, и я почувствовала его дыхание в моих волосах. Он тоже обнюхивал меня, вот до чего довел нас основной инстинкт — мы становимся животными.

— Я смотрю у вас все в порядке… — пробормотал Лопатин, и откланялся, — пойду, дел много.

Посмотрев вслед уходящему эрзацу, я устало опустилась в кресло, и включила системный блок. Максимовский пристроился рядом, молча положив ладонь на мое колено.

— Перестать демонстрировать всем, что спишь со мной… — строго сказала я.

— Неужели выглядит демонстративно? — наигранно удивился Роман, поглаживая мое бедро. — А я ведь искренне рад, что с нами это произошло.

Как же приятны были мне его слова, только ни в коем случае не следует показывать мою радость. Я украдкой вздохнула, и, решив не обращать внимания на нечаянные ласки Максимовского, открыла папку с расследованием.

— Ну, скажи, наконец, что ты обо всем этом думаешь? — спросила я напарника.

— Думаю, таким незатейливым образом тебя хотели предупредить, чтобы помалкивала, — тут же отозвался Роман, — и не совала нос в дела сводни.

— Соглашусь, — его слова подтвердили мои мысли. — И что мы делать будем?

Максимовский оживился.

— Во-первых, тебе нельзя возвращаться домой. Поживешь у меня, — я окинула его подозрительным взглядом, и он оговорился, — какое-то время. Ну, пойми, это только начало, а уж как статья выйдет… Я нужен тебе, Парамонова.

— Кто бы возражал против такого соседства, — усмехнулась я, — но у меня есть родители, так что я вполне могу переждать тревогу на даче.

— Я уверен, что в первую очередь искать тебя будут там, — сказал Максимовский.

— Ну, в принципе, ты прав.

— Так что, решено? — снова спросил он.

— Давай дальше.

А дальше Максимовский расписал все преимущества совместного проживания, это и завершение статьи, и моя безопасность, и, конечно, любовные упражнения в уютной Максовой постельке. Если скажу, что живописание показалось мне не привлекательным, то погрешу против истины — Роман мне безумно нравился, да что там, я была влюблена. Влюблена! Впервые, после того, как благодаря Никите Вересову, разочаровалась в сильной половине человечества. Даже нашествие ос на мою квартиру не вывело меня из любовного состояния, страх только увеличил его, а мой спаситель стал еще более желанным.

Но оставался еще один важный момент — в моей квартире остался ноутбук, для подстраховки я скидывала все на электронный адрес рабочего компьютера, но мой проверенный товарищ был мне просто необходим. Да и одежда мне нужна, откровенно клубный наряд будничным днем смотрится немного вызывающе. Об этом я и сказала Максу.

— Ключи надо забрать, и проверить, как обезвредили квартиру, — произнесла я. — Как думаешь, а трупики ос они за собой убрали? Или придется…

Видя ужас в моих глазах, и мурашки, покрывшие обнаженные предплечья, Максимовский спросил:

— Неужели ты их так боишься?

— Ужасно боюсь, с детства их не любила, а после фильма, где юного Макколея Калкина насмерть закусали пчелы, я стараюсь избегать с ними встреч.

— Интересная информация, — скрестил длинные пальцы Роман. — А кто из твоих знакомых знал о твоей фобии?

— Университетские подруги… и все те, кто бывал у нас на даче. Там я становлюсь наиболее уязвимой.

Максимовский задумался, изредка поглядывая на меня. Я тоже хмурила брови, стараясь вспомнить, мои последние столкновения с насекомыми. Недавно совсем, на даче… я прыгаю и машу руками, а рядом…

— Костик! — завопила я, словно на меня сошло озарение.

— Кто такой?

— Персонаж один, причем очень подозрительный. И как я могла забыть о нем?!

— Чем подозрительный, Парамонова? — обнял мои плечи Роман.

Я перевела дыхание, собираясь выложить все свои подозрения.

— Сейчас расскажу, — начала я. — Познакомилась с ним после первого свидания купленного у сводни. Я тогда сбежала от претендента, выскочила из ресторана, да неудачно, упала — сломала каблук, ободрала колени. Вот тут он меня и подобрал.

— Подобрал?

— С асфальта поднял, — пояснила я, — в машину посадил и домой отвез. Правда я и от него сбежала.

— Хм, а почему?

— Представь, он решил, что я проститутка! — возмутилась я. — Ну, я ему и подыграла, так он стал ко мне в сутенеры набиваться.

— Прямо так и заявил? — переспросил Макс. — Типа, хочу стать сутенером?

— Нет, прямо не заявлял, — ответила я, — но сказал, что хотел бы присматривать за мной, чтоб не обидели.

— И все? — удивился напарник. — Чего ж здесь подозрительного — парень хотел деньжат подзаработать. Разве нет?

— А вот и нет. На следующий день я снова «случайно» сталкиваюсь с ним, и снова после того, как сбегаю от нового знакомого из альбома сводни.

Максимовский заинтересовался совпадением:

— И чем закончилась ваша встреча?

— Ну, как обычно… — замялась я.

— А как обычно?

— Я от него сбежала!

— Блин, Парамонова, вроде не маленькая, — улыбнулся Максимовский, а я залилась румянцем.

— Это еще не все, — продолжила я. — Помнишь, в первый день нашей совместной работы, ты проводил меня до дома?

— Помню, — рассмеялся мой любовник. — Ты ловко ускользнула тогда от меня, но я еще не знал, что это твоя привычка!

Он притянул меня к себе, наш поцелуй был страстный, но не продолжительный.

— Слушай, — я мягко отстранила Романа, и выложила остальное, — Костик, ждал меня у подъезда, и предложил подвезти на дачу. Я ему телефон свой начеркала на бумаге, а там написано — Парадиз. А я как раз из Парадиза! И решила, разузнаю у него, зачем шпионил, да толком ничего не узнала, он все жениховством меня пугал…

— Подозрительно, да, — согласился Роман, — но осы тут причем?

— Так вот, на даче он узнал, что я боюсь ос.

Максимовский нахмурил брови, о чем-то задумался на минуту, потом спросил:

— Это было в тот день, когда я приехал за тобой?

— Да, — ответила я, ощущая себя глупой девчонкой.

Макс недовольно фыркнул, с подозрением посмотрел на меня, в тот момент я могла поклясться, что на языке у него вертится вопрос: а не спала ли я с Константином?

— Какая ты неразборчивая, тащишь в дом малознакомых людей с улицы! — услышала я. — И как тебе такое пришло в голову?

Я обрадовалась, что он не скатился к банальной ревности, и не стал мучить меня неприятными вопросами.

— Ну, вроде он нормальным мне показался, — мяукнула я.

— Показался… драть тебя некому, Парамонова, — любовно произнес Максимовский, чувствовалось, что он готов взять эту миссию на себя.

— Иногда ошибаюсь в людях, — призналась я, в том, что со мной действительно случалось — две мои лучшие подруги сначала были мне неприятны, мы ссорились и откровенно враждовали, но время расставило все по местам.

— А со мной ты ошиблась? Я ведь чувствовал, что ты относишься ко мне с настороженностью.

И было за что! Я тут же хотела огласить список его любовных побед, но не смогла… Говорящая голова ненавистной Шваревой появилась над моей перегородкой.

— Парамонова, — прокуренным контральто запела Лика, — ты что, забыла накраситься? Я тебя сразу и не узнала.

— Дома не ночевала, а у любовника еще нет моей косметички, — легко ответила я, вдруг позеленевшей от злости Шваревой.

А вот с ней, моей заклятой подружкой Ликой, сначала были неразлучны, как одноименные попугайчики. Мы были ровесницами, вкусы наши сходились, даже сейчас это видно, стоит только взглянуть на Максимовского, интересы были взаимными, и мы много времени проводили вместе. Но очень быстро акулья хватка моей приятельницы дала о себе знать, и у меня стали пропадать парни, темы, деньги… От слепоты я излечилась быстро, стоило только заикнуться Лике, что я знаю о ее хитростях, как она оскалила зубы, и заявила, что ненавидит меня, ух, как ненавидит! С тех пор так и повелось, весь мега-холдинг знал о нашей неприязни, и когда нашему отделу засветила отличная международная командировка, то Шварева разбилась в доску, чтобы получить ее. Увы, я осталась с носом, но была рада, что Шварева на какое-то время исчезла с моего горизонта.

глава 7

Пока Лика работала в одной из европейских стран, ее внешность претерпела некоторые изменения. Я ничего не имею против пластической хирургии, и косметологии, но губы а-ля Поль Робсон на Ликином славянском лице внушали мне священный ужас. Аборигены нашего отдела с удивлением взирали на эту метаморфозу, не привыкли еще, но сама Шварева считала их чрезвычайно сексуальными.

Сегодня к подколам Шваревой я была равнодушна, куда больше меня занимали неизвестные личности, подкинувшие в квартиру осиное гнездо. В милицию заявлять, может и не нужно, а вот Михалычу доложить надо обязательно. Избавившись от прилипчивой Лики, Максимовский вернулся в мой закуток и сразу озаботился моим задумчивым видом.

— Парамонова, ты же боец, отставить киснуть! Ты из-за Лики что ли расстроилась?

— Тебе не кажется, что у меня есть проблемы посерьезней, чем ваше любовное токование? — недовольно спросила я.

— Ну, ну, еще скажи, что тебе все равно.

— Мне — все — равно. Хочешь кофе?

Если честно, то от редакционного кофе уже тошнило, вот и Роман посмотрел на часы и объявил:

— Обедать пора, а так, как у нас еще не закончены редакционные дела, то приглашаю тебя в буфет.

— В наш буфет?

— Да, — улыбнулся он. — На все про все времени мало, нам еще к Плавному с вашим Михалычем назначено.

Совещание у главреда само по себе событие, и то, что в приемной Плавного царствует Аннушка добавляло мне беспокойства. А ну, как между ней и Максимовским произойдет разговор, который бы я не хотела услышать? Но Роман не дал мне углубиться в переживания по этому поводу, и твердо взяв за руку потащил в направлении нашего знаменитого буфета. Знаменит он был высокими ценами и буфетчицей Ириной, напоминающей итальянскую кинозвезду Монику Беллуччи не столько длинными волосами цвета антрацита, сколько аппетитными формами, сводящими с ума высший эшелон редакторской власти.

Из соображений экономии наша братия в буфет ходила редко, обедали домашними заготовками, быстрорастворимыми супами, или шаурмой, свернутой ловким узбеком в палатке на углу нашего здания.

У входа в царство осетрины и брауншвейгской колбасы нас обогнала стайка длинноногих девиц из секретарского отдела. Их веселое щебетание прервалось на секунду, и вновь вспыхнуло приветственными возгласами:

— О, какие люди!

Я почувствовала себя не в своей тарелке, в узкой кожаной юбке, топе со шнуровкой, и туфлях на высоченной шпильке, я выглядела как любительница садо-мазо.

— Привет, девчонки, — Максимовский улыбнулся, и подмигнул всем сразу. Я скривилась, словно надкусила лимон, как же меня задевало его желание флиртовать со всеми на глазах спутницы. Надо притормозить, Роман стал моим любовником, но отнюдь не собственностью — пусть делает что хочет. Вот так.

Мы выбрали столик у окна, Макс принес поднос с кофе, бутербродами, и салатом на прозрачных аркопаловых тарелках.

— Приятного аппетита, — прозвучало откуда-то сверху.

Я подняла глаза — Михалыч, рядом Плавный и с ними бессменная Аннушка. Все с интересом разглядывали мой необычный костюм.

— Спасибо, — выдавила я, в то время как Макс пожимал руки шеф-редактору и главному.

— Вот пообедаем и прямиком к вам, — напомнил Роман.

Начальство согласно покивало не сводя с меня изумленных глаз, странно, но такого фурора в нашем отделе я не произвела, все-таки журналиста трудно чем-либо удивить.

— У журья со вкусом большие проблемы, — не удержалась от комментария Аннушка, — я была о Парамоновой лучшего мнения!

Хоть и удалилась начальственная троица от нас на приличное расстояние, все же я услышала и то, как осадил ее Михалыч:

— Не судите, да не судимы будете.

Расстроилась. Я, действительно, смотрелась черной вороной, и почувствовала себя крайне неуютно, но в окна светило летнее солнце, зеленела листва, рядом человек, в которого я влюблена, он положил в мой кофе сахар, заботливо пододвинул тарелку с бутербродами. Я улыбнулась ему и в ответ увидела взгляд от которого пошла кругом голова… Да пошли они все к черту! Я счастлива, слышите? Журналистка Парамонова с испорченным вкусом абсолютно счастлива!

Героическое освобождение меня из притона и отделения милиции произвели на Михалыча и Плавного неизгладимое впечатление, ведь о репертуаре артистических выступлений в том заведении еще не было известно прессе.

— Да… ребятки, теперь ваша задача изложить все, не упоминая имен, конечно. Уверен, это будет бомба! — сказал Плавный, потрепав Романа за плечо, и добавил: — Молодцы.

— Идите, работайте, — напутствовал Михалыч, — о твоей безопасности, Алла, на первых порах позаботится Роман. Думаю, запугивания с их стороны больше не будет, и так уж засветились по полной. Да и милиция занялась этим, но, скорее всего, замнут, слишком большие связи у задержанных. Наша задача осветить тему процветания подобного бизнеса в столице, а не выводить главные лица на чистую воду, это дело других структур.

Вот и все. До среды мы совершенно свободны, то есть свободны от посещения редакции, можем работать дома, и к назначенному времени сдать долгожданный материал Михалычу. В отделе нас перехватила Горобцова, жаждала поделиться перлами, найденными в письмах читателей. Безмерное любопытство Настеньки приносило пользу редакции в разделе писем читателей под оригинальным названием «Дорогая редакция…»

— Нет, Парамонова, ты послушай, спрашивает: почему от вашей газеты так пачкаются руки? А вы что хотели, уважаемая, какие темы, такие и руки…

Возмущенную читательской требовательностью Настю мы переадресовали подошедшему Лопатину. Эрзац был угрюм, молча выслушал Горобцову, и ответил:

— Свинец. Точнее, свинцово-графитная краска.

— Ну, Лопатин, ты даешь, отчего — я и сама знаю, а тебя спрашиваю, как ответить, чтобы и читатель был доволен и мы не выглядели ретроградами, использующими старые технологии!

— Настя, наш суточный выпуск превышает сто одиннадцать тысяч экземпляров, объясни ей, что такой тираж на мелованной бумаге не печатается, — и эрзац демонстративно повернулся спиной к Горобцовой, давая понять, что аудиенция окончена.

Он внимательно поглядел на Максимовского, затем на меня, на лице его отчетливо читалась тревога.

— Ал, пойдем ко мне, переговорить надо, — твердо сказал Лопатин. — А Максимовский здесь подождет.

— Эээ… Юрий Николаевич, да вы никак фильтр потеряли, — возмутился вдруг Роман, — никуда она без меня не пойдет!

Я поняла, что Юрка хочет сказать мне что-то важное, может и действительно не для чужих ушей, и поэтому, сделав знак недовольному Роману, направилась к рабочему месту опального редактора.

— Что случилось? — спросила я, глядя, как Лопатин бестолково начал перекладывать бумаги на столе.

— Судя по всему еще не случилось, — буркнул он, — но может… Ты хоть понимаешь, какое осиное гнездо разворошила?

Упоминание об осином гнезде заставило меня содрогнуться, дело в том, что у эрзаца были необыкновенные способности к предсказанию, правда проявлялись они странно, Юрке везло в тотализатор, он мог предвидеть счет матча, количество забитых голов, но совершенно не чувствовал будущих профессиональных неудач.

— Не волнуйся, Юрка, Михалыч с Плавным в теме. Да и не одна я…

— …в поле кувыркалась, — горько усмехнулся Лопатин. — Не вызывает он у меня доверия, слишком поверхностный, весь такой лощеный, только о своей персоне и способен думать, поэтому прими мой совет — ни на кого не рассчитывай, кроме себя самой.

Я задумалась, и не хотелось верить словам Лопатина, но в тоже время он сказал именно то, о чем я знала всегда — не доверяй никому настолько, чтобы потом об этом не жалеть.

— Будь осторожней, Парамонова, — добавил Юрка, — я за тебя переживаю.

Меня вдруг потянуло рассказать эрзацу о первой неприятельской весточке, но я вовремя прикусила язык, потому что в нашей 'богадельне' погреть уши у тонкой перегородки никогда не считалось чем-то неприличным. И верно, только я шагнула в проход, как от Лопатинского закутка темной тенью метнулась Горобцова, только подпрыгнули жидкие хвостики, перевязанные розовыми резинками.

Ожидая меня Максимовский коротал время в обществе… кого б вы думали? Конечно, Шваревой! Кокетливо облокотившись на стол, и плотоядно глядя на Романа, она облизнула губы, показав кончик языка. Выглядело очень приглашающе, жаль я не успела разглядеть не раздвоен ли он у нее. Мое возвращение ее не огорчило, оправившись от моего щелчка, она жаждала продолжения схватки. В этом я убедилась тотчас же — над перегородкой появилась голова Горобцовой. Как называются рыбы, которые сопровождают акулу в поисках наживы? Лоцман? Вот, точно! Лоцман-Настя лучше всякого эхолота чуяла косяк.

Скандалом пахло за версту, а я терялась в догадках, что еще задумала моя врагиня…

— Парамонова, я вот все хотела спросить, под кого тебе пришлось лечь на этот раз? Зная твои приемчики, ничуть не сомневаюсь в успехе. Так кто же на этот раз? Звезде нашего отдела все равно с кем, лишь бы тема пошла. В тот раз с Барихановым у тебя лихо вышло, до сих пор бедняга отмывается от помоев, выплеснутых на него женушками. Что молчишь, Парамонова?

Мне показалось, что в нашем 'шапито' замерло все, не отстукивали бодро клавиатуры, прекратились разговоры, даже старая кофеварка стала тише работать, хотя ее звуки зачастую перекрывали трели отбойного молотка на ремонтируемой автотрассе. Да… Услышать о бизнесмене Бариханове я не ожидала, видно хорошо Лика покопалась в архивах.

История эта случилась на заре моего служения нашему мега-холдингу. Тогда начинающая журналистка Парамонова была готова на многие жертвы во имя высокотиражного таблоида, даже на связь со скандально известным бизнесменом. Бариханов был богат, влиятелен и пользовался большой популярностью у дам. Он был четырежды женат, от всех жен имел детей, но обращался с брошеными возлюбленными, как с отработанным материалом. Все дети, рожденные Барихановым в браках были насильно отняты у матерей, и воспитывались в заграничных пансионатах и колледжах. Бедные, во всех смыслах, женщины не смели и пикнуть против деспота. А все потому, что приглядев новую красотку Бариханов заключал с ней что-то вроде контракта. Жаждущие красивой жизни мотыльки летели на сияние Барихановского злата и безропотно подписывали контракт. Чтобы добыть материал для статьи, я целый месяц изображала веселого мотылька, была осыпана дорогими подарками, и таки добилась своего — копия договора была у меня в руках. Бариханов не ожидал, что конфетная блондинка окажется коварной журналисткой, и в прессе появится разгромная статья с точной информацией о его нелегком семейном счастье. Пришлось потом отбивать атаки разозленного вероломством Бариханова, возвратить все бриллиантовые безделушки, и пригрозить судом. Судиться Бариханову не хотелось. История эта была первой в череде моих побед, и вот, надо же, именно о ней, давно позабытой, сейчас напомнила Лика. Стопудово, сейчас станет рассказывать Максимовскому, что мотылек-Парамонова зарабатывала информацию в постели сквалыги-бизнесмена.

Я отвлеклась на картинки из прошлого, а в это время на меня были устремлены три пары глаз — ликующие Ликины, настороженные Настины, и заинтересованные Макса. Ну, что мне сказать Шваревой явно ждущей от меня какого-нибудь неосторожного слова…

— Все, красули, — вдруг раздался голос Романа, — вечер воспоминаний закончен. Нам пора. Да, Алла?

'Спасибо тебе, дорогой товарищ Максимовский, выручил, подал руку помощи утопающему'.

— И вправду засиделись мы, а дел по горло. Поехали домой, — сказала это я так, будто мы с Максимовским давно и счастливо женаты.

Швареву подбросило от злости, а Настенькины глаза стали круглыми, как блюдца. Ой, какая сплетня, какая обалденная новость! Голова Горобцовой тут же провалилась за перегородку и только слышен был цокающий звук ее бегущих каблучков. В довершение всего Роман взял меня под руку и повел к редко захлопывающимся дверям редакции.

В дороге я успела позвонить соседке, и вовремя, та собиралась уходить, но обещала ключи от моей квартиры бросить в почтовый ящик. Роман молчал, звучал бесконечный Джаред Лето, а я маялась сомнениями — рассказать ли о Бариханове, или не стоит… Наверное, нужно, потом услышит историю от Лики, или кого-нибудь еще, и будет только хуже. Эх, была не была.

— Хочешь, я расскажу тебе о том человеке?

— О ком?

— О Бариханове.

— Нет, не хочу.

— Не хочешь? — удивилась я.

— Мне все равно…

Сердце мое упало. Черт, а я ведь думала… но ему все равно… Кровь ударила в голову, а глаза защипало, пусть и не было на ресницах туши.

— Мне все равно, что было с тобой раньше, — продолжил Максимовский, — и я знаю на ЧТО можно пойти ради хорошего материала. И для меня важно ЧТО происходит с тобой сейчас, когда ты со мной… то есть мы вместе.

Еще немного и мы бы попали в аварию, потому что я бросилась ему на шею, и целовала — глаза, губы, шею, но Максимовский крепко держался за руль и хохотал:

— Сумасшедшая! Ты ненормальная, Парамонова! Знаешь об этом?

Content

Нина Демина
Параmonoff in Pictures

глава 1

глава 2

глава 3

глава 4

глава 5

глава 6

глава 7