Нина Демина

Предсказания китайского печенья

Пролог 15.07.1987

Стараясь прикрыть рот, и не забывая придерживать челюсть коленкой, я делала вид, что сталкиваюсь с подобной роскошью каждый день. Анри бережно держал меня под руку, французская галантность пришлась очень кстати, от множества ярких впечатлений у меня закружилась голова. Сопроводив нас в полутемный зал ресторана, официант, подождав пока Анри пододвинет за мной стул, подал объемное меню.

Я впервые была в подобном месте, словно попала за границу. Несмотря на то, что я работала в организации обслуживающей иностранных туристов, еще ни разу не выезжала за пределы Родины.

Размах крыльев Центра международной торговли поразил мое воображение.

Разнообразные магазинчики, шикарные рестораны и уютные бистро, приютившиеся на этажах под сенью живых и искусственных деревьев, играли своими сверкающими витринами, как бриллианты в колье на шее аристократки.

Мне ничего не оставалось, как положиться на вкус Анри. Местных блюд я не знала, да и мои познания в английском не располагали к обсуждению достоинств деликатесов и внушительной карты вин.

Язык, наш камень преткновения. Вернее мой, Анри — француз, кроме родного языка говорит на английском и немецком. Я же в школе изучала немецкий, но к двадцати одному году все благополучно забыла, по работе немного говорю по-английски, и поэтому, вместо легкого и приятного общения, приходится напрягать слух, пытаясь уловить знакомое слово, затем проделать это все в обратном порядке, отвечая на заданный вопрос. Вопросов много. Ему интересно, где я живу, кем работаю, что люблю и ненавижу. Ищем точки соприкосновения. Пока что их не очень много, Анри в России недавно и ему в диковинку наша российская действительность.

— Как, родители, дети и внуки в одной квартире? — удивлялся он.

— Государственный комитет СССР по иностранному туризму и больше никаких конкурентов в этой сфере? — это о месте моей работы.

— Никогда не была за границей? — мне хотелось спросить «что же тут удивительного?», но я вовремя прикусила язык и принялась объяснять, что это не так просто.

— Хм… для сотрудника единственной в стране туристической фирмы такой слабенький английский? — камушек в мой огород я подхватила, не позволив ему нарушить показную красоту моих грядок, рассмеялась и посетовала на природную лень.

Ну, как тут объяснить французу, что место в фирме мне досталось по великому блату, работаю там недавно и английским языком пользуюсь исключительно для решения единственной проблемы возникающей у интуриста: «Заполните, пожалуйста, эту форму, вам предоставят трансфер до аэропорта и обратно».

Насчет люблю и ненавижу — вот тут намного интересней. Я люблю молодых, красивых, и богатых мужчин, с коими в нашей стране, как и со многим другим напряженка.

Особенно с последним прилагательным — богатые мясники или сборщики макулатуры меня не интересуют, а с бизнесменами новой волны, в малиновых пиджаках и с золотыми цепями, мне скучно и попросту страшно связываться, так что, интерес с моей стороны проглядывался четко. Но чем я так заинтересовала Анри, что спустя минуту знакомства со мной, он очень ревностно следил, чтобы ни Мишель, ни Константен и близко ко мне не приближались.

Глава первая

Неделей ранее, прячась от дождя под липами на Смоленском бульваре, мы увидели, как против движения, летящего к центру Москвы, к нам пятится голубенькое «Вольво».

Больше всего на свете моей подруге Аллочке нравилось раскатывать по Москве на иномарках с дипломатическими номерами, нравилось, когда внимательным взглядом сопровождает машину сотрудник ГАИ, а остальные «жигуленки» и «москвичи» от зависти корчатся в своих жестяных коробочках.

Автомобиль остановился около нас, и гостеприимно открылись двери. Против алчного Аллочкиного желания воспользоваться приглашением у меня шансов не было, да и ливню, похоже, не было конца. Воцарившись в велюрово-парфюмных недрах машины, мы оказались лицом к лицу с представителями загнивающего капитализма, но весьма симпатичными молодыми людьми. Мне показалось это немного странным — ведь раскатывать с юными москвичками — любимая забава стареющих, и пресытившихся капризными соотечественницами, богатых деловых дядек…

— Мишель и Константен, сотрудники французского консульства, — представились они.

— Алла и Неле. Просто москвички, — наперебой представились мы.

— И красивые девушки!

Французы!

Оба прекрасно говорили по-русски. Быстро выяснилось, что мы никуда не спешим, а попробовала бы я возразить, так острый Аллочкин локоток на всякий случай был уперт в мои ребра. Завязалась легкая, ни к чему не обязывающая беседа пока «Вольво» выруливал на Комсомольский проспект, прекрасный ход холеной машины по колдобинам московских дорог и вот мы у высотки Университета. Ливень закончился, и в воздухе явно пахло озоном. Прогуливаясь по парку, мы познакомились ближе.

Оказывается Мишеля и Константена вполне можно назвать старожилами Москвы, они работают в России уже более трех лет и отлично ориентируются в огромном мегаполисе. Обеспечение у них отличное, и не сказывается тщательно прикрываемая консервными банками пустота столичных прилавков.

— Только «Березка»!

Даже женским вниманием они не обделены.

— В любое время дня и ночи.

Так и было сказано.

Мгновенно в недрах Аллочкиного мозга возник вопрос:

— Раз все так просто, зачем же знакомиться на улицах?

— Две совершенно очаровательных блондинки мокли под дождем. Французское сердце, оно ведь шоколадное, сразу тает, — разъяснили нам свой поступок новые знакомые.

А мы-то думали, что они увидели в нас что-то особенное…

— Хорошо, что нас был не десяток! — иронично заметила Аллочка.

— Интересный вариант. Бедный «Вольво»! — мысленно размещая дам в салоне, серьезно пошутил Константен.

Мы весело смеялись над чудным акцентом Мишеля и черным, на грани, юмором Константена. Проведя вместе еще немного времени, мы расстались весьма довольные друг другом, запланировав встречу на ближайшие выходные дни.

Трудясь на благо Родины в нашей престижной конторе, мы с надеждой ожидали выходных, только я никак не могла выбрать себе кавалера. За дело, со свойственным ей энтузиазмом, взялась Аллочка. Заявив, что ей решительно все равно, она предложила сделать выбор мне. Мишель или Константен?

— Если ты, сейчас же, не примешь решение, будем тянуть на спичках! Я не собираюсь стать старухой у разбитого корыта!

Аллочка надеялась прокатиться за город, на обед в шикарном ресторане и все положенные в этом случае знаки мужского внимания. Мои же чаяния простирались куда дальше.

— Наверное, Мишель… — протянула я, вспомнив шутки Константена, и поставив на нем клеймо несерьезной личности, не подходящей для моих далеко идущих планов.

В субботний день мы встретились у памятника Маяковскому. Голубенький «Вольво» сменился на представительный и отчаянно пахнущий деньгами «Мерседес». Аллочка была в восторге! С места в карьер наши новые друзья пригласили нас в гости к Мишелю.

— Ну, если это свидание на четверых, тогда можно и в гости, — к удовольствию наших кавалеров решили мы.

В автомобиле царила приподнятая атмосфера, все были рады видеть друг друга, и промчались до «Кропоткинской» обмениваясь комплиментами. Подъехав к домам дипломатического корпуса и обнаружив будку с охранником, мы с Аллочкой поначалу немного струхнули.

— Вы должны предупредить власти о своих гостях? — отчего-то шепотом спросила Аллочка.

— Абсолютно, нет. Простая формальность, даже не поинтересуются, кто у нас в машине, — был ответ.

Я решила промолчать, хотя прекрасно знала, что наши органы очень даже интересовались, как проводят время сотрудники дипломатических служб. Показать свой страх перед всесильным комитетом, в этот момент мне показалось не слишком разумным. Все равно деваться некуда, камеры видео наблюдения уже ощупывали затемненный салон «Мерседеса». «Техника у них на уровне, камера с эффектом ночного слежения», подумала я. С минуту, я чувствовала себя бабочкой наколотой на булавку, но приказала себе успокоиться и сделать вид, что нас совершенно не беспокоит внимание службы безопасности.

Пропустив «Мерседес» на прилегающую территорию, службист отвернулся, словно потеряв интерес, и мы с Аллочкой облегченно вздохнули. Мишель припарковал машину у современного здания. Архитектурными излишествами оно не отличалось, но, попав внутрь, мы сразу ощутили разницу между Моссоветовским жильем и апартаментами для граждан капиталистических держав.

Зеркальный лифт, пахнущий ландышем, бесшумно доставил нас на двенадцатый этаж.

Мишель открыл обитую бордовой кожей дверь и с приглашающим жестом ввел нас в свое жилье.

Подавив попытку снять обувь в холле, мы прошли в гостиную. Экскурсия по квартире входила в развлекательную программу вечера. Все было новым, блестящим, стоящим огромных денег. Только в спальне я не ощутила частички души человека, который каждый день просыпался здесь — слишком все вылизано. «Чего я хочу, — подумала я, — это все-таки служебная квартира, может, в его парижском appartement, постель даже простынею не прикрыта».

Огромная, набитая бытовой техникой, кухня прилегала к столовой, овальный стол был накрыт скатертью и уже сервирован. От нашей помощи Мишель отказался, сам достал из набитого продуктами холодильника коробочки с уже готовыми салатами и большое стеклянное блюдо с запеченным мясом по-французски. С шутками: пудинг — это Алиса, Алиса — это пудинг, он установил блюдо в микроволновую печь, извлек из недр подстолья бутылочку французского вина, За это время он попросил нас лишь развлекать его какими-нибудь забавными историями. С чем вполне прилично справилась Аллочка, рассказав старый анекдот:

— Двое парижан, юноша и девушка сидят в кафе. Девушка с мечтательным видом оглаживает, обхватив пальцами, донышко бутылки вина. Юноша, укоризненно: «Ты опять вспоминаешь Жана?». Девушка, переместив пальцы на узкое горлышко, безразлично: «Хорошо, я буду вспоминать тебя».

Конец этой забавной истории был оглашен заразительным хохотом Константена и освящен голливудской улыбкой Мишеля.

— Красавицы мои, в ваших жилах есть примесь французской крови! — объявил довольный удачной шуткой, Константен.

— О, нет! — запротестовали мы.

— На ваших лбах написано — «Наполеон»! — не унимался Константен.

Мишель был галантен, не забывал о нашем соседстве, проявил себя гурманом и, подкладывая мне лучшие кусочки, сопровождал ужин рассказами о традициях французской кухни. Мой бокал ни минуты не оставался пустым.

Ужин был в самом разгаре, когда раздался звонок домофона. Мишель вышел в холл и спустя несколько минут, вернулся с новым гостем.

Вот это неожиданность! Юноша был настолько хорош собою, высок, черноволос, с голубыми глазами, и яркими, слегка влажными губами, как будто он только что облизнул их. Ни дать, ни взять, Ален Делон времен «Рокко и его братья». Я была сражена.

Мишель подвел его к столу и представил.

— Анри Лален, наш соотечественник, представитель коммерческой фирмы заключившей очень выгодный контракт с «Союзхимкомом». К сожалению, Анри не говорит по-русски, но у него все еще впереди. Насколько я знаю, у него всегда была тяга к изучению языков, ведь мы вместе учились в колледже.

Затем Мишель с поклоном обратился к нам:

— С удовольствием представляю тебе, Анри, наших милых гостий, Неле и Аллу. К сказанному могу только добавить, как это говорят русские: мм… чего-то там… и просто красавицы.

— Очень приятно, — прозвучало с обеих сторон.

Мишель усадил гостя напротив меня. Мысленно я молила, что бы он предоставил ему место рядом со мной, тогда бы я была окружена интересующими меня мужчинами и смогла бы сравнить их в желании услужить мне, но, вышло даже лучше, чем мечталось. Сев на предложенное место, Анри поднял на меня глаза… В моем мозгу запела Эдит Пиаф «…Падам, падам, падам…», я опустила очи долу, и более не смогла проглотить ни кусочка.

Ужин набирал обороты, на столе появилась вторая бутылка вина, я заставляла себя делать маленькие глотки из бокала, надеясь, что вино снимет мое напряжение, и я смогу смотреть на Анри и общаться со всеми без боязни случайно выдать свое пребывание в состоянии любовного ступора.

Мы покинули столовую и разместились в гостиной, тихо играла музыка. Разговор с Анри не клеился из-за языкового барьера, но глаза его были красноречивы. Иногда Мишель, по просьбе Анри, переводил интересующие его вопросы.

— Permettez-moi de vous engager a cette danse?

На этот вопрос знает ответ любая советская девушка.

— Да, конечно.

Лучше мы потанцуем, чем будем пожирать друг друга глазами. Анри обнял меня за талию, я не разбирала слов звучавшей песни и машинально следовала за ним. Он двигался, прижимаясь в танце к моим бедрам, отчего между нами пробегала искра и я, грешным делом, думала, как бы не воспламенились его брюки. Мишель смотрел на нас и чему-то про себя улыбался. Глядя на него, я радовалась, что не успела дать ему надежду на продолжение наших отношений в виде пары. Хороша бы я была!

Интересно, как у французов относятся к девушкам с легкостью заменяющим одного партнера другим?

В эти минуты я даже забыла про задуманный «блицкриг», мне было до одури хорошо в объятиях Анри, Аллочка танцевала и с Мишелем и с Константеном, словно поняв с полу взгляда, на внимание моей персоны никто не посягал.

Домой нас провожали Мишель и Анри, который не мог допустить, что оставит меня наедине с другим мужчиной. Свернув к Москве-реке, мы прокатились по утыканным мачтами городского освещения набережным, долетели до Котельнической и решили выйти, немного постоять у парапета и подышать воздухом. Высотка прорезала ночное небо, светилась реклама кинотеатра «Иллюзион». Анри взял мою, прохладную от ночной свежести руку, и, глядя мне в глаза, спросил:

— Неле, мы увидимся снова? Я хочу пригласить тебя на ужин…

Я сделала робкую попытку освободить ладонь. По моей реакции он понял, что погорячился:

— На обед… — исправился он и поспешил заинтересовать меня, выпалив скороговоркой. — В Москве я впервые и живу в отеле Центра международной торговли.

Скоро меня переведут сюда на постоянную работу. Я на хорошем счету и быстро устроюсь в Москве. Так, ты согласна пообедать со мной?

— Хорошо, Анри.

— Я еще не знаю ресторанной Москвы, но в Центре есть отличный, с французской кухней ресторан. Тебе нравится французская кухня?

В тот момент мне нравилось все.

— Тогда, завтра?

Надо немножко притормозить, решила я, пусть не считает, что такая доступная.

— Нет, Анри, к сожалению, я завтра не могу.

И сославшись на неотложные семейные дела, милостиво дала себя уговорить на свидание через два дня — разрыв не такой большой, что бы он мог остыть, наоборот, воображение только распалит его.

Оглянулась посмотреть, где же моя Аллочка? Вижу — целуется с Мишелем! Однако быстро договорились… А Мишель, каков флюгер! Сразу ориентировался на мою подружку, когда понял, что со мной не светит. Может, просто уступил своему приятелю? Мужчины!

Сегодня мы решили переночевать у Аллочки, ее мать работала в ночную смену, а отец, выпив, как он выражается «грамульку», давно уже спал. Забравшись в постель, мы делились впечатлениями от проведенного вечера.

— Ну, Нелька, покорила мужика! Мне тоже от этого откололось, при ближайшем рассмотрении Мишель мне больше понравился. Честно, я даже рада, что так вышло, — восторгалась Аллочка.

— Скажи, Аллочка, это не «Мерседес» вызвал у тебя такую эйфорию? — спросила я.

— А что, все лучше, чем «Вольво», правда, по мне бы и то и другое.

— Жадность, Аллочка, фраера губит, — подружкина всеядность даже у меня иногда вызывала оторопь.

— Нель, скажи, о чем вы там шептались? — Аллочка приподнялась на локтях и положила пышную грудь на подушку.

— Ну не шептались, а разговаривали. Представить себе не можешь, как трудно разговаривать на языке, которого практически не знаешь, — пожаловалась я. — А уж поломаться, для приличия, мне никогда не стоило таких усилий.

— Для чего пришлось ломаться? — спросила Аллочка, накручивая на палец прядь светлых волос.

— Анри пригласил меня на обед.

— Фу, стоило из-за этого…

— Сначала приглашал на ужин, да я отстояла… Как говорила моя покойная бабушка: парень плачет — просит, и ты плачь, но не давай. Пусть не думает, что советские девушки соглашаются поужинать с мужчиной при первой встрече. Приглашение на ужин, на западе, это нечто большее, чем желание угостить девушку и потанцевать. Если ты соглашаешься на ужин, значит, ты соглашаешься и на то, что у вас что-нибудь получится и после ужина.

— Нель, скажи, а если у вас, что-нибудь получится, то… — мечтательно и уже позевывая, пробормотала Аллочка.

— Загадала бабка с вечера… Спи. Утро вечера мудренее.

Глава вторая

И вот сейчас я сижу в полумраке ресторана Центра международной торговли и снова не могу есть, хотя стол заставлен яствами, и Анри явно хочет поразить меня.

Шампанского за нашу встречу!

— Завтра мы поужинаем вместе? — умоляет Анри. Я уже устала работать переводчиком и не сопротивляюсь.

Он красив, женщины, обедающие в ресторане, украдкой посматривают на него и следом на меня. Кому это так повезло?

После обеда он отвез меня в центр города, к гостинице «Метрополь», где находилось отделение «Интуриста» в котором трудились мы с Аллочкой. Ради обеда с Анри, я отпросилась на несколько часов, и вернувшись, никак не могла сосредоточиться на работе, да и Аллочка не отставала от меня с расспросами.

— Ну, как? — понизив голос, спросила она.

— До чего красив… — мечтательно промолвила я.

— Это я видела. И все? — нетерпеливая Аллочка повысила тон, и на нас стали оборачиваться коллеги.

Я приложила палец к губам, призывая ее к молчанию, и Аллочка наклонилась ко мне, щекотнув прядью своих волос.

— Шикарный обед, — призналась я, — только съесть ничего не могла, как будто ком в горле. Только шампанское.

— Вот дурища, я от такого шанса взяла бы все, что смогла. Все бы попробовала! А что было вкусненькое? — Аллочка любила обстоятельные рассказы о свиданиях, с мельчайшими подробностями в описании застолья.

— Много чего, но главное, что я действительно дурища, потому что согласилась поужинать с ним завтра, — я покаянно опустила голову, не забыв потушить лукавый блеск в глазах.

— Святая ты наша, что в этом особенного? — Аллочка, похоже, ждала от нашего свидания радикальных действий.

— Дело в том, что я не смогу мотивированно ему отказать, мне попросту не хватит слов. Вот и поужинать я с ним согласилась потому, что не было больше сил ему доказывать, что я не такая легкомысленная. А если он будет соблазнять меня, как я буду отстаивать свою честь? И когда только он выучит русский! — я самозабвенно придумывала себе оправдания, притворно всплеснув ладонями.

— Девственницу из себя не строй. Посмотришь по ситуации, — оборвала меня Аллочка, не заметив моей игры. — Я бы такому милашке не отказала. Насчет языка — он первый раз в России, а вот тебе должно быть стыдно! Берись-ка, душа моя, за учебник и подзубри немножко. Хотя бы, что бы за столом не ударить в грязь лицом.

Вот уже и стихами заговорила.

Взяла я не учебник, а русско-английский разговорник, благо подобной литературы в нашей конторе было много. До конца рабочего дня листала его, стараясь запомнить полезные мне фразы.

Вечер мы провели выбирая подобающий мне наряд. Это не обед, к ужину принято принаряжаться, и мне самой хотелось добить Анри. Был выбран костюм бирюзового цвета, белые открытые лодочки и белая сумка. Не хватало только белых перчаток и будет настоящая леди.

До чего тянется рабочий день когда ожидаешь свидания с любимым! Меня слегка трясло от возбуждения, но я успокоилась, приняв по совету Аллочки ванну с морской солью. Мои светлые волосы, подкрученные электрической плойкой, волной лежали на спине. Скромный макияж, длинные ресницы и блестящие губы. Аллочка посмотрев на окончательный вариант, сочла меня достойной принца Чарльза.

— Он хоть и принц, но внешне не сравнить с Анри, — похвалилась я.

— С лица воды не пить, по мне так и Майкла Джексон подойдет, глянь, какие у него деньжищи, несмотря, что худой и чудненький. Ну, чем ему раса-то его не угодила!

Вот я, красивая, белая женщина. Да толку-то! За такие деньги стала бы хоть головешкой!

— Ой, накличешь ты себе, Аллочка, — сказала я.

— Тьфу, тьфу, — Аллочка поплевала через левое плечо. — Анри-то твой, ей богу, темная лошадка. Что за душой? Одно только — французик. Вот Мишель, сразу видно, «Мерседес», квартирка. А этот, живет в отеле, ездит на такси. Только, что рожа красивая.

— Конечно, у Мишеля и «Мерседес» и квартира. Да только это для таких дурочек как ты, — пыталась я объяснить подруге. — Все это консульское, пока он здесь в Москве. Я не думаю, что в Париже он, как клошар, живет под каким-нибудь мостом, тот, кто работает в иностранных консульствах не нуждается в средствах. Но, бог его знает, что у него на самом деле за собственность.

— Утешила, подруга, теперь я без страха смотрю в будущее. Скажи, Нелька, — задала коварный вопрос Аллочка, — с какой целью ты собираешься лишить парня разума?

— Действительно, имею намерения, преследую цель, — я подмигнула ей.

— Не томи, — взмолилась она.

— Ох, Аллочка, я хочу неизведанного, манят меня дальние страны, удивительные приключения…

— Будут тебе приключения, на Лубянке, — пригрозила Аллочка.

— Вот для того, что бы они не были, хочу я, подруга моя единственная, выйти замуж за представителя враждебного нам лагеря.

— Я же говорю, лагеря пошли… — округлила глаза Аллочка, не ожидавшая от меня такой прыти.

— Аллочка, я девушка материальная, — повела плечами я, рассматривая свое отражение в зеркале. — Но и мне не чуждо ничто человеческое. Ну, влюбилась.

— Радость моя, ты не знаешь, что такое любовь! Когда любят, уж ни о чем таком не думают, только о предмете страсти. А у тебя холодный расчет, — твердо сказала Аллочка, не представлявшая другой причины интереса к красивому французу.

— Нет, Аллочка, с Анри мне очень хорошо. Сердце так сладко замирает, — мое отражение мне нравилось, и я улыбнулась ему. — От любви сердце сладко замирает?

Вот, видишь.

— Оно у тебя сладко замирает при виде красна личика. А, еще пуще, при подсчете, хоть бы и в уме, Анриевых денежек, — не сдавалась Аллочка.

— Что ты! Я совершенно бескорыстно… — сказав эту ложь, я засмеялась вслед за Аллочкой, погрозившей мне пальцем.

— Парня не искалечь. Бессеребренница.

Анри заехал за мной, и я, благословленная своей подругой, отправилась навстречу своему еще туманному будущему.

«Националь». Лестница по-царски укрытая ковром. Сколько помнишь ты ножек легкомысленных дев, взлетавших по тебе?

Вооруженная знаниями, почерпнутыми из разговорника, я довольно шустро справилась с меню. Анри поменялся со мной ролями, в то время как я пробовала закуски, он сидел напротив, расплавляя глазами расстегнутые пуговки лифа моего костюма.

— Delicious! — похвалила я.

— Ооо… — произнес он. Похоже, он не мог не только есть, но и говорить.

Я испугалась, что наш ужин может полететь к черту из-за его неспособности вести беседу, думать головой или хотя бы составить мне компанию по уничтожению произведений кулинарного искусства, появляющихся на нашем столике, как по мановению волшебной салфетки фокусника-официанта.

Переборщила… С пуговками явно переборщила!

Наконец Анри сообразил, что нехорошо оставлять даму ужинать в относительном одиночестве. Мне стало легче, когда он с юмором начал вспоминать перипетии нашей первой встречи.

Отлично, у нас уже есть общие воспоминания!

Он довольно точно охарактеризовал Аллочку, выразил благодарность Мишелю за то, что тот не стал соперничать с ним, хотя, возвращаясь после наших проводов по ночной Москве, все-таки упрекнул Анри в том, что он отбил у него самую интересную женщину, встретившуюся ему за время трехгодичного пребывания в России.

Прежнего дискомфорта от словарного голода я не ощущала и получала огромное удовольствие от великолепной кухни, тихо звучавшей музыки и общества мужчины, в которого была влюблена. Все складывалось как нельзя лучше и в полном соответствии моим планам, в коих особым пунктом стояло окончание вечера, и самое убийственное оружие, предназначавшееся для Анри, было спрятано в складках моего коварного костюма.

На предложение кудесника-официанта закончить ужин десертом, я скромно сказала Анри что, кофе и пирожные я хотела бы отведать в Венской кофейне Центра международной торговли.

Опустив глазки, из-под ресниц смотрю на Анри. Бедняга выглядит так, как будто пропустил удар в подвздошную область. Эге, дружочек, похоже, я опередила тебя.

Его заранее отрепетированная речь осталась невостребованной. Умею же я облегчить жизнь мужчине, не женщина, а сказка.

Официант, поняв происходящее, сохраняя профессионально безучастное лицо, слегка подмигнул мне (или мне показалось?) словно одобряя «во дает, девка!», и мгновенно принес счет. Боясь, что я вдруг передумаю, Анри подхватил меня под руку и потащил к выходу, где стояло такси. Если бы не правила приличия, он, наверное, понес бы меня на руках, чтобы приблизить желанный момент.

Всю дорогу он держал мои руки в своих, я ощущала их дрожь, голос его приобретал умоляющие нотки, и его волнение передалось мне. Не смотря на решимость закончить вечер в постели Анри, я чувствовала себя совратительницей несовершеннолетнего, потому, что против женщины, поставившей цель и стремящейся ее достигнуть, любой мужчина будет ребенком.

Желая и далее оставаться мечтою всех мужчин мира, я невинно попросила его сделать заказ в номер, который по моим словам мне очень хотелось посмотреть, ведь советская девушка никогда не бывала в номерах таких роскошных отелей.

Номер, состоящий из двух просторных комнат, с окнами, выходящими на старый московский район Красная Пресня, понравился мне. Фигурка греческого бога торговли Гермеса подсвечивалась разноцветными огнями, создавая настроение праздника.

Будет и на твоей улице праздник, Анри — мысленно пообещала я.

И пока девушка-мечта восторгалась видами из окна и разглядывала предметы интерьера, Анри сделал заказ в Венской кофейне.

Возникла неловкая пауза. Я теребила кисти гобелена украшавшего стену гостиной.

Анри подошел ко мне. Стоя к нему спиной я чувствовала мурашки, пробегающие по позвоночнику и поднимающие пушок на моих предплечьях. Я обняла свои плечи руками, словно озябла.

Он положил свои руки на мои.

Уткнулся подбородком в мою ключицу.

Зарылся лицом в мои волосы.

Губами нашел мочку моего уха.

Что он прошептал, я не поняла. Но зато мне стало окончательно ясно, что возбуждение, заплеснувшее горячей волной, достигло пределов моих возможностей и я начинаю терять контроль над ситуацией. Мысли, мелькавшие в мозгу надоедливыми мошками, я не успевала прочитывать и, в конечном счете, отмахнулась от них. Черт с ним, с контролем, будем получать удовольствие!

Отстранившись от Анри, я повернулась к нему лицом. Влажные губы коснулись моих век, словно прося: не смотри, я стесняюсь. Губы его, пропорхнув по щеке, нашли мои губы, только руки Анри оставались бесприютными, исследуя линию моих бедер, пуговицу на поясе моей юбки, крючочки моего бюстгальтера через материю костюма.

Переливы звонка прервали наши опыты. Какого черта! Кто-то умышленно вырывает Анри из моих объятий.

Доставлен заказ. Какой заказ? Ах, да. Спасибо. Приятного аппетита. Еще раз спасибо. Администрация благодарит Вас… Миллион спасибо. Хлопнула дверь.

Опять все придется начинать сначала…

Ого, не ожидала от Анри такой прыти! Меня вихрем сорвало с места, только успела почувствовать, как пол ушел из-под ног, и взлетели вверх мои белые лодочки.

Телепортация. Это когда мгновенно перемещаешься из одного места в другое.

Непреодолимою силою (читай — желанием) Анри, я была телепортирована в спальню.

За время его общения со служащим «рум — сервиса» я успела немного остыть и смогла разглядеть в полумраке спальни ведерко с шампанским. Возлюбленный, оказывается, подготовился! Он, наконец-то, ближе познакомился с пуговками моего костюма, и они, как старые знакомые, не оказали ему сопротивления. Никогда еще меня не раздевали с такой скоростью. Более всего я волновалась за сохранность моих чулок цвета загара на широкой кружевной резинке, купленные мною на чеки в «Березке» по сумасшедшей двойной цене. Затраты себя оправдали. Срывая лепестки моей одежды, Анри был поражен, открывшимися ему прелестями, и в итоге я оказалась раздетой донага, за исключением чулок.

Несмотря на реактивное начало Анри немного успокоился, решив, что обратный ход я уже не отыграю — голышом мне деваться некуда. Это я так думаю, скорее всего, Анри не думал вообще, он весь превратился в зрение. В осязание. В обоняние. Вот, теперь нас пробуют на вкус.

Ау, сознание! Абонент находится вне зоны действия сети.

«Давненько мы не брали в руки шашек». Любовью я занималась месяца три назад, в последний приезд моего любовника-рижанина, тогда мы устраивали плотские пиры, чтобы, как он говорил, мне надолго хватило.

Заниматься любовью это как кататься на велосипеде, один раз прокатился и не разучишься всю жизнь. Сегодня мне повезло — велосипед попался фирменный, с натянутой, как тетива лука, крепкой цепью, с автоматическим переключением скоростей, удобными педалями, по размеру подходящим седлом, чуткой и плавной тормозной системой. Эх, прокачу!

Мое участие сводилось лишь к тому, что бы следовать желаниям Анри, его нежным губам, и требовательным рукам.

Шампанское весьма кстати, французы знают в этом толк. Мои, измученные поцелуями губы дрожали, припадая к золотому ободку фужера, и зубы предательски извлекали из него хрустальный звон.

Но время неумолимо.

— Я не хочу отпускать тебя… — и синий взгляд, способный растопить любое сердце.

— Анри, это необходимо. Администрация знает, что я у тебя. Ты хочешь, что бы меня выволокли за косы?

— Нет, нет! Я забыл, где мы находимся. Прости, — он моментально натянул брюки. — Я сейчас же провожу тебя домой!

— Не стоит. Просто посади меня в такси. Уже поздно, и вдвоем мы привлечем внимание, — я застегивала пуговки, и мои движения гипнотизировали Анри.

— Об этом не может быть и речи. Я провожу тебя до двери твоего дома. Иначе я не смогу уснуть, беспокоясь о тебе, — руки его тянутся к моей груди, голос становится приглушенным, и я знаю, что за этим последует. — Это я для того, что бы ты пожалела меня поцелуем.

— От тебя не отвяжешься… — сдалась я, позволяя его нервным рукам расстегнуть лиф вновь.

Я нервничала, когда мы прошли мимо дежурной по этажу, удачно — в одиночестве — спустились на лифте, и гордо промаршировали мимо охраны, из-за позднего времени и отсутствия гостей, не знающей чем себя занять. Вслед нам я услышала, как они обсуждали достоинства моей фигуры.

Подъехав на такси к моему дому, Анри настоял на том, чтобы проводить меня к двери моей квартиры Соседские подростки, игравшие на гитаре, заинтересованно посмотрели нам в след, и тут же забыв о нас, продолжили свою грустную песню о таганской тюрьме.

Мы прощались. Подарив Анри чувственный поцелуй, я пошутила, что теперь он может спать спокойно. Он, застонав, посетовал на мое безжалостное сердце и потянулся к моим пуговкам. Боже, надо прекращать, иначе измучим себя! Я поцеловала его в щеку и напомнила, что его ждет такси. Видя мою непреклонность, Анри, с неохотою, все же вышел из подъезда.

Войдя в темную прихожую, я на ощупь включила свет. Тишина. Только из-под двери моей комнаты пробивается тонкая полоска. Вообще-то в комнате я живу вместе с младшей сестрой Лерой. Валерия младше меня на два года, и имеет среди ровесников самый вредный характер.

— Уж ты, где жена шаталася, на каком подворье, на какой площади, что истрепаны твои волосы, сарафан на тебе… — Лерка самозабвенно перевирала «Песнь о купце Калашникове».

Она готовилась к поступлению в институт, занималась днем и ночью, что положительно повлияло на ее знания русской литературы, полностью утраченные в школе. В качестве отдыха от «противных, никому не нужных» литературных произведений, моя сестрица обожала решать задачки с такими функциями, что мне, гуманитарию, не то, что решить, но и выговорить было сложно.

С сестрой мы абсолютно не похожи. Она — шатенка, с девичьей еще, но ширококостной фигурой, глаза у Лерки на порядок красивее моих, огромные, голубые, с загибающимися черными ресницами. Как в мультике про Буренку из Масленкина, такую милую коровку, заблудившуюся в лесу и чуть не съеденную волком, в итоге, попавшем под обаяние Буренки.

— Мазер с фазер спят, — доложила Лерка.

— Хоть в этом повезло, — устало откликнулась я.

— Где тебя так замордовали, систер? — в общении с родственниками Лерка употребляла английские аналоги на московском диалекте.

— С Аллочкой гуляли, — неудачно соврала я.

— Видела я твою Аллочку два часа назад, с нашими пацанами на лавочке курила, — ехидно выложила Лерка.

— Дожили. Небось еще и «Таганку» голосила, — мне было все равно, что я соврала Лерке.

Сон. Мне нужен здоровый, восьмичасовой сон. Завтра состоится Аллочкин допрос, а я еще не решила, рассказать ли ей о перемене в наших с Анри отношениях.

Уснуть, забыться, даже сны не видеть. Гасите свет, систер!

Глава третья

Проснувшись утром, побрела в ванную и онемела от ужаса… Ну и видок! Из зеркала на меня смотрело бледное изможденное лицо, со спутанными, торчащими в разные стороны волосами, от выпитого вчера шампанского во рту сухость и желание испить холодной водицы прямо из под крана. Срочно исправлять ситуацию!

Две минуты простояла я под прохладным душем, затем энергично растерлась полотенцем, закапала в глаза голубые капли, привезенные знакомой шереметьевской стюардессой из Каира. Теперь, если я кому-то поклянусь на голубом глазу, то не совру ни капли — белки глаз от этого средства и в правду становятся голубыми.

Два мазка губной помады, два пшика польского освежителя для полости рта — больше нельзя, у освежителя спиртовой привкус и сослуживцы могут подумать, что я похмелялась после вчерашнего. Надела любимые джинсы, одной рукой застегивая кнопки на блузке, другой набирая Аллочкин номер.

— Здравствуйте дядя Костя, Аллочка уже готова?

— Готова, готова. Здравствуй Неле. От сковороды с яишней не могу оторвать, вот прорва, не гляди что худенькая. Алка, тебе Неле звонит, что сказать?

В трубке послышался Аллочкин голос, кричащий отцу с кухни.

— Спасибо, дядя Костя, я слышала, — опередила я Аллочкиного отца, чтобы не слушать ее речь с начала, да еще и с комментариями.

Аллочкин отец называл меня не иначе как Неле. Дело в том, что у Аллочкиной семья есть домашняя любимица, брехливая болонка по кличке Гелька, и уменьшительно-ласкательный вариант моего имени напоминал ему собачье. Для себя же я решила, что он меня просто уважает.

Неле меня назвал мой папенька, в прошлом профессиональный музыкант, нынче «лабух», зарабатывающий деньги в заводском оркестре, сопровождающем советские праздники, демонстрации, партийные собрания и прочую коммунистическую агитку. Но более доходной статьей считалось музыкальное обслуживание похорон и свадеб, о котором с нуждающимися работягами завода договаривался руководитель оркестра Папенька мой был человеком образованным, разносторонним и начитанным. Когда он был свободен от репетиций, похорон и свадеб, а соответственно трезв, я всегда видела его с книгой в руке. В последнее время, правда, это случалось все реже и реже. То ли жители нашего района чаще стали жениться и умирать, то ли оркестрик стал чаще репетировать. Для этого, в просторном чехле папенькиного баса Б-2, всегда хранился дежурный стаканчик и собрана кое-какая закусочка. В теплое время года «репетировали» они в близлежащем парке «Таганский» и после «репетиций» всем составом искали утерянные валторны, кларнеты или какую-нибудь другую духовую мелочь, в кустах зеленых насаждений.

Тем не менее, своим именем я была обязана героине известного романа бельгийца Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель». Когда я была маленькая, папенька обещал мне, что, став молодой девушкой, я обязательно найду своего Тиля, и мы будем жить долго и счастливо и никогда не состаримся.

Положив телефонную трубку, прихватив сумочку и бросив на ходу заспанной Леркиной мордашке «Пока!», я покинула отчий дом.

Три минуты ожидания запаздывающей Аллочки я провела, подставив лицо утреннему, июльскому солнцу. Наконец состоялся выход королевы нашего двора.

— Привет нашим доблестным борцам за дело мира! Как крепнет советско-французская дружба? — Аллочка имела на зависть выспавшийся вид и собиралась вытряхнуть из меня все детали вчерашнего свидания с Анри.

— Имей жалость, чувствую себя как та лягушонка, что попала под асфальтоукладочный каток.

— Эх, мальчики-мальчоночки помяли мне юбчоночку! — чуть ли не пошла в присядку Аллочка. — Часом, не Анрюша ли тебя так укатал?

— Анрюша?!

— А что, все ж по православному, а то Анри, Анри, ровно как собака лает.

Басурмане! — веселилась моя подруга.

— Нет сил, с тобой препираться, Анрюша так Анрюша, — согласилась я.

— Ладно, бежим, по дороге расскажешь, как развлекалась, пока подруга в оконце все глаза проглядела. — Аллочка потянула меня за руку к подъезжающему к тротуару троллейбусу.

— Уже наслышана про твое оконце, — сказала я — И надо было тебе во двор высунуться, не могла вечер дома, у телевизора, посидеть, — мы встали на подножку и подождали пока пассажиры пройдут в салон.

— Скучно мне у телевизора, не могу больше про прокатный стан смотреть или чернуху какую-нибудь, вот и вышла воздухом подышать.

— Предположим, дышала ты не воздухом, весь двор видел, как такая кобыла, как ты, с Леркиными пацанами курила, — поймала я ее.

— Девушка я совершеннолетняя, даже предки знают, что я курю. Чего мне бояться? — протискиваясь к поручням, бросила Аллочка. — Зубы ты мне, Нелька, заговариваешь, давай с самого начала и подробней. Я хочу знать все отвратительные, извращенные, и интимные подробности твоего рандеву.

Не в бровь, а в глаз!

Сочинять экспромтом цензурную версию свидания у меня не было сил, боялась завраться и попасться на мелочах. Решила сказать полуправду, то есть кое-что опустить.

Держась за поручень троллейбуса, затем, спускаясь по эскалатору и прижимаясь к соотечественникам в более чем интимной тесноте вагона московского метро, я поведала Аллочке каким прекрасным собеседником, кавалером, и джентльменом проявил себя Анри по отношению ко мне. Только объятья, поцелуи, и… ничего более. Аллочка явно расстроилась.

— Ну, что-нибудь! Типа, его крепкая, волосатая рука ласкала нежную девичью грудь…

Ну, хотя бы соври, кайфоломка! — умоляла она.

«Нет, Аллочка, врать я тебе не стану, — подумала я, — но и правду пока не скажу.

Сама еще не знаю, чем все это может обернуться. Молюсь, что бы так, как я задумала».

С детства я мечтала о прекрасном Тиле, и точно знала, что в нашей Советской стране Тили не рождаются. Моя детская интуиция к подростковому возрасту преобразовалась в уверенность. Она была основана на просмотрах голливудских кинокартин, прочтении романтических произведений в журнале «Зарубежная литература» и глянцевых журналах, покупаемых мною на сэкономленные на школьных обедах рубли в книжном магазине на улице Горького.

Стрелец по гороскопу, я еще больше убеждалась в том, что мне предопределена отличная от моих сверстников судьба, когда читала прогнозы, описание характера и любовных отношений своего знака. Стрельцы обожают путешествия, у них складываются прекрасные отношения с зарубежными партнерами. Стрельцы неутомимы в поисках любви, причем география таких отношений не сковывается государственными границами. Подсознательно, я готовила себя к главному роману моей жизни.

Интересовалась модой, изучила правила этикета и умела подать себя с наилучшей стороны. Все это очень пригодилось мне для устройства на престижную работу в «Интуристе», да и в личной жизни тоже.

Познакомившись с молодым и перспективным инженером рижского завода «ВЭФ», я было решила, что это и есть моя судьба. Хоть и не заграница, а все-таки республика Латвия. Там мне очень понравилось, а Рига была просто европейским городом. Мне полюбились маленькие уютные кафе старой Риги, большие сувенирные магазины в центре города вокруг площади и парка с искусственными ручьями. Памятник свободы, изображающий женщину, держащую три звездочки, символизирующие три прибалтийских республики, в народе назывался просто — памятник коньяку.

В те дни я потеряла девственность. Что говорить, я сознательно и без сожалений пошла на такую «жертву», поскольку не считала, что она должна быть непременной в качестве свадебного подарка жениху.

Янис был внимательным и чутким любовником, но имел свои фантазии насчет сексуальных отношений мужчины и женщины. В портовом городе Риге давно уже не были диковиной видеомагнитофоны, и по рукам ходил очень популярный у столичной молодежи эротический опус Эдриана Лайна «Девять с половиной недель». Так вот, в наших отношениях, Янис изображал этакого Мики Рурка латышского разлива. Я не возражала, в конце концов, он никогда не стремился сделать мне больно, а аксессуары, привнесенные им в наши сексуальные игры, даже подстегивали мое воображение. Я ему благодарна за мое сексуальное развитие, но жизнь не стоит на месте, Янис не стал моей «единственной» любовью.

Интересно, придется ли впору Анри столь взлелеянный мною образ Тиля?

Пока Аллочка сожалела о «стоическом поведении этого капиталистического недобитка» и «героя Сопротивления», как она в сердцах назвала Анри, я выбрала линию своего поведения. Анри безоговорочно капитулировал, и одержанную победу нужно закрепить, решила я.

Анри находится в Москве в командировке и скоро улетит в Париж. Значит, мне нужно провести оставшиеся дни около него. До отъезда во Францию он должен почувствовать, что не сможет жить без меня и примет решение единственно правильное в этой ситуации — сделать предложение руки и сердца. Ну, а возможностей для этого, я ему предоставлю достаточно!

Итак, что мы делаем?

Во-первых, берем на работе часть неиспользованного мною отпуска. Что бы без проволочек оформить его, необходимо достать флакон французских духов для нашей начальницы Амалии Ивановны. Духи поможет достать наша приятельница Ольга, трудившаяся стюардессой в Аэрофлоте.

Во-вторых, постараться выдернуть Анри из цепких объятий бизнеса и приятелей типа Мишеля, с которым он видится практически ежедневно — дружеское влияние тоже нужно учесть. Лучше всего предложить Анри прокатиться в Ленинград, где он очень хотел побывать, но из-за меня отложил поездку на следующую командировку.

В-третьих, дать понять Анри, что я очень в нем нуждаюсь, что без любимого жить здесь уже не смогу.

В-четвертых, познакомить его с семьей. Это покажет мое доверие и серьезное отношение к нему. К тому же он увидит, в каких условиях я живу — неплохих, по российским меркам, но не идущих ни в какое сравнение с французскими.

Планируй — действуй.

Прервав поток Аллочкиных упреков к мужской нерешительности, я рассказала ей о моих планах. Ее реакция, еще раз, убедила меня в правильности затеянного мною.

— Ну, ты даешь, подруга. Не отвертеться ему, голубчику. Так и надо. Отомстим за сожжение Москвы армией Наполеона! Постой-ка брат, мусью!

И тут же предложила свою помощь.

— Позвоню Ольге, пусть в Шереметьево хорошие духи купит. Да не скупись, сложимся.

Надо, что бы Амалия палок в колеса не вставляла, зарядит: «работать некому». Я ведь тоже буду иметь дивиденды с твоей свадьбы. Может, познакомлюсь с каким-нибудь миллионером или же Мишель, глядя на товарища, тоже надумает жениться, а я тут, как тут!

Аллочка дала мне отличный положительный заряд и к тому же перестала ныть о том, какие мы с Анри сволочи, не дали бедной женщине возможности послушать «про ЭТО».

Вечером, лежа в постели Анри, я ненавязчиво попыталась узнать, какие у него планы на дни, оставшиеся до отъезда в Париж. В планах у моего любимого дословно значилось: времяпровождение с любимой любовницей.

«В горизонтальном положении», про себя добавила я.

Любимой любовницей… В переводе на русский звучит не очень, к тому же делаем вывод, что есть и нелюбимые. О них узнаем позже, остановила я себя. Нереально отсутствие личной жизни у такого молодого, красивого и интересного мужчины, не девственником же он мне достался!

Спустившись из заоблачных высот на землю, я обнаружила, что Анри внимательно смотрит на меня своими голубыми, сейчас кажущимися даже синими, глазами.

— О чем ты думала? — спросил он.

— Ничего серьезного, — улыбнулась я.

— Ты наморщила свой носик, — и он показал, как я это сделала.

Мы засмеялись. Я подумала, что лучшего случая мне сегодня еще не представлялось и начала:

— Анри, у меня будет несколько выходных, и я хотела бы провести их вместе с тобой.

Он даже подпрыгнул на постели. Глаза в пол лица, прядь волос упала на лоб.

— Я хотел попросить тебя, но, зная как это непросто… я не мог даже мечтать…

— Может у нас получиться съездить в Ленинград? — рукой я поправила его всегда идеальную, но сейчас взлохмаченную стрижку.

— Поедем завтра же! — он ожег мою щеку горячим дыханием.

— Нет, дай мне день на подготовку. Тебе тоже надо кое-кого поставить в известность, — моя рука легла на его загорелое плечо.

— Какая ты у меня умница! Я не дождусь, когда мы сядем в самолет, — он возбуждался от моих прикосновений, и дыхание его становилось не только горячим, но и прерывистым.

— Нет, милый, мы поедем на поезде, — своим перламутровым ноготком я подразнила его сосок.

— Это долго! — нетерпеливо проговорил он и обхватил меня руками.

— Слушай… — я зашептала Анри на ухо, — …поезд отправляется в полночь, мы купим билеты в спальный вагон, всю ночь мы будем заниматься любовью, а утром уже будем в Ленинграде. Как тебе такой план?

Театр мимики и жеста. Что бы Анри понял меня, я показала это на пальцах «чух, чух, чух…» Анри обладал хорошо развитым воображением и мое обещание, в поезде всю ночь заниматься любовью, он тут же начал претворять в жизнь. Мне очень нравилось, как его глаза загорались страстью, на лице появлялась медово-хитрая улыбка, тело становилось гуттаперчевым, как будто состоящее из одних, оплетающих меня как лианы, рук и ног. После того, как я ощутила себя невесомой частичкой взорванной и рассыпавшейся гроздьями фейерверка Вселенной, дивное удовольствие наблюдать за тем, как он, приближаясь к пику наслаждения, меняется, пропадает сосредоточенность, и лицо его приобретает детско-беспомощное выражение.

Буквально через секунду он снова станет прекрасным иноземцем, волею судеб оказавшимся в далекой Московии, попавшим в плен серых глаз и наслаждающимся своим негаданным счастьем. Для меня же, было бы счастьем сейчас просто уснуть, обнимая друг друга. Просто вместе спать.

Глава четвертая

Сборы в дорогу внесли оживление в серую, как она выражается, Аллочкину жизнь.

— Завидую тебе, подруга. С любимым я полетела бы в Питер как на крыльях. Только вот, не зовет меня никуда, зануда Мишель. Уж, не в тебя ли он влюблен? Вел себя как ревнивый муж, все интересовался: какие чувства ты испытываешь к Анри? Это отравило мои романтические свидания. Меня не оставляло чувство, что он пригласил меня только за тем, что бы я рассказала все новости о вас. Ну, я и расстаралась — любит страшно, от любви иссохла вся, волосы поредели, того гляди и зубы выпадут.

— Это что, правда? — в глубине души я чувствовала, что Мишель как-нибудь напомнит мне о том, что я предпочла ему Анри.

— А ты как хотела, оба кавалера и все тебе? Пусть думает, что ты превратилась в метелку. С Анрюшей каждый день виделся, сплетничал, чего ж меня допрашивает?

Сверяет показания, Анрюшке не верит, — категорично заявила Аллочка.

— Что ж ты мне раньше не рассказывала? — спросила я, встревоженная новостью.

— Думаешь приятно, когда твой кавалер отдает предпочтение другой? — начала она обиженно, но потом, опомнившись, сказала. — Да, ерунда все это, я с Мишелем время свободное провожу — подруга бросила, променяла на лягушонка.

— На лягушатника, — поправила я.

— Бог с ним, с Анрюшей, хороший парень. Надо признать, Мишель никогда на мою девичью честь не посягал, так что никаких заблуждений на этот счет не имею, — разглагольствовала о своем кавалере Аллочка. — На «Мерседесе» прокатиться, в ресторации отужинать, в киношку сходить, мне и ладно. Лучше вот что скажи, долго ты будешь Анрюшке свои песни комсомольские петь, о том, что вся жизнь впереди или уже…?

— Рано еще… — не сдавалась я, твердо решив придерживаться выбранной мною версии.

— Парторгу расскажешь. ЭТО в нашей жизни никогда не рано, а вот поздно вполне может быть. Смотри-ка, какие по Москве хохлушки рыскают — кровь с молоком, на все готовы ради московской прописки, а уж о прынце заморском и речи не идет.

— Не волнуйся, я обещала Анри ночь полную любви в скором поезде Красная стрела, по дороге из города-героя Москвы в город-герой Ленинград, — сказала я Аллочке полуправду.

— Золотко ты мое! Уж, мы-то тебя соберем в путь-дорогу, платья лучшие из собственного гардероба не пожалею! — взревела Аллочка, забыв, что носит одежду на два размера больше моего.

Чемодан, часом ранее, был взят взаймы у Ольги, чаще бывавшей за границей, чем сам Министр Иностранных Дел.

Открыв мой платяной шкаф, Аллочка хозяйским глазом оценила его содержимое.

— Атласное, к синим туфлям, — снимая платье с плечиков и бросая на кровать, распорядилась Аллочка.

— Пье-де-пуль напомнит ему Родину, — следом отправился костюм с «болеро».

— Брючный костюм для прогулок по городу…

— И, наконец, «Лебединое озеро»! — словно ожидая шквал оваций, провозгласила Аллочка.

— С ума сошла, — возразила я.

«Лебединое озеро» я сшила на празднование Нового 1987 года и больше никуда не надевала, по причине специального кроя и обилия прозрачной органзы по краю декольте и низу платья. «Ле6единым озером» прозвали его из-за черного цвета и еще потому, что в нем я выглядела как Одилия.

— Как хочешь, я бы блеснула, — повертев в руках и повесив платье назад в шкаф, она вздохнула, словно вспомнив блеск и мишуру весело проведенного Нового года.

— Пеньюар возьмешь мой, — велела она. — Слушать ничего не хочу! Там размер не важен, важно количество обнаженного тела в кружевах. Действует возбуждающе!

Не могла же я признаться подружке, что моему любимому уже знакомо мое обнаженное тело, и вполне устраивает без конфетной обертки из шелка. Пришлось согласиться, дабы не вызвать подозрений в нежелании выглядеть соблазнительной в первую «брачную» ночь.

— Баста, — Аллочка налегла на крышку многострадального «Самсонайта», и он, жалостливо скрипнув кодовыми замками, закрылся.

— Скажи, родная, и когда я буду надевать эти ошеломительные наряды, едем всего на три дня, — было вступила я.

— Еще спасибо скажешь. Не бесприданницу, чай, выдаем, — шумела подруга. — Как говорят в Советской Армии: умом ты можешь не блеснуть, но сапогом блеснуть обязан. А мы и умом, и нарядом и небесною красотою. Так что, Нелька, вся страна смотрит на тебя. И, что б без обручального кольца не возвращалась!

— Тьфу, тьфу, тьфу… — поплевала я через левое плечо. — Не сглазить бы!

Мои домашние пожелали мне приятного путешествия, Лерка не сдержала своей радости оттого, что несколько дней поживет «по-человечески, без соседей». Папенька порывался проводить меня, но я успокоила его, убедив, что еду с очень ответственным мужчиной и, непременно, познакомлю их всех по возвращению домой, неудобно, если семейство вывалит ночью на улицу знакомиться и прощаться.

На Ленинградский вокзал нас отвез Мишель. Сам вызвался.

Если честно, то после рассказа Аллочки, об интересе Мишеля к нашим отношениям, на вокзал я лучше бы отправилась на такси. Не хотелось начинать путешествие с нескромного любопытства или зависти друга юности Анри. Но, видя, как Анри с удовольствием принял предложение Мишеля, оттаяла — может быть, мы слишком подозрительны и это просто забота о друге, находящемся в чужой и, наверняка казавшейся ему враждебной, стране.

Из-за позднего отправления поезда, толчеи на Ленинградском вокзале не было. В привокзальном кафетерии мы ожидали, когда состав подадут на пути. Рядом расположился цыганский клан, дети спокойно сидели на материнских руках, последние исподволь поглядывали на нас, словно решаясь подойти и попросить позолотить ручку за предсказанное женское счастье. Но, старый цыган, зыркнув своим орлиным глазом, пресек еще не начавшиеся приставания к иностранцам.

Наконец, состав подали, и мы двинулись по перрону, сопровождаемые перестуком колес моего чемоданчика, который вез Мишель. Они с Анри шли немного впереди нас, о чем-то говорили по-французски. Я удержала рукой Аллочку, собравшуюся было догнать их. Пусть поговорят. В ночном резонирующем воздухе до нас долетали обрывки фраз.

— Наставления дает, — резюмировала Аллочка. — Боится, стреляный воробей Мишель, чует, что считаны Анрюшкины холостые денечки.

— Ты — иерихонская труба, Аллочка. Говори тише, а то о наших планах уже слышали машинисты пригородных электричек, — и я дернула ее за рукав.

— Молчу, молчу, — пошлепала себя по губам Аллочка. — Смотри, науськает Мишелька несмышленыша и уйдет наша добыча!

В своих думах Аллочка отождествляла себя со мной и очень искренне переживала предполагаемый провал операции.

— И вовсе Анри не несмышленыш, — защитила любимого я. — Он умный, добрый, а, главное, он меня любит.

— Вот теперь я верю, что ты влюблена! Глупее не слышала. Добрый… Пожалел волк кобылу, дальше знаешь. Это, пока ты подол свой в кулачке держишь, он тебя любит, а разожмешь… Все они одним миром мазаны, что наши, что французы, что китайцы…

Аллочка прервала свой географический экскурс лишь, когда заметила, что мужчины остановились около проводника спального вагона. Наш проводник был молод, весел, симпатичен и Аллочка тут же принялась кокетничать с ним. Я увидела в этом желание позлить Мишеля и заставить его ревновать. Мишель принял игру и бросал на Аллочку притворно-дикие взгляды. Сделав суровое лицо, сведя черные, вразлет брови, он напоминал кавказца. Даже стало немножко страшновато.

Анри достал из кармана легкой, спортивной куртки наши билеты и паспорта.

Проводник, проверив документы, сообщил нам, что отправление поезда через пять минут. Мы начали прощаться. Аллочка обняла Анри, поцеловала в щеку, по-русски сказала ему, что бы он берег меня. Мишель перевел на французский ее просьбу.

Анри энергично закивал головой. Удовлетворенная Аллочка перекинулась на меня.

Измазав губной помадой мою щеку, она попыталась дать мне последний инструктаж.

— Сразу не давай, пусть хорошенько попросит. Эх, Нелька, не я на твоем месте. У меня б до Питера на коленях стоял!

Я отмахнулась от картинки возникшей в моем мозгу. Анри, стоящий на коленях, в пропахшем табаком тамбуре, и цепляющийся руками за подол Аллочкиного платья.

Проводник потащил мой чемоданчик по узкому коридору спального вагона. Колесики задевали ковровое покрытие и норовили потащить его за собой. Проводник пыхтел и честно зарабатывал свой доллар. Сдернув в сторону дверь купе, он с гордостью показал нам, как пользоваться теми немногими удобствами, находящимися в нем.

Затем выйдя в коридор, мы долго махали вслед медленно удаляющимся от нас Аллочке и Мишелю.

Проводник предупредил, что в пути у нас будет три остановки: Тверь, Вышний Волочок и Бологое, что на остановках закрывают туалеты, и заверил, что до Ленинграда беспокоить нас не будет.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоем.

Анри с интересом посмотрел на две неширокие полки, разделенные столиком. Видел бы он обычные купе, плацкарт и блага общего вагона! Но для нас главное, что мы вместе, что сегодня первая ночь, когда нам не надо расставаться. Наконец-то исполнится мое желание уснуть рядом с ним, обняв, до утра ощущая его тепло и слыша ровное дыхание.

Анри присел на полку, притянув меня к себе на колени. По радио певец пел что-то бодренькое, о дорогах уходящих в даль. Анри взял мое лицо в чашу из своих ладоней и посмотрел мне в глаза, завороженная, я не могла оторвать от него глаз, и сердце набатом застучало в груди. Его губы приблизились, и купе уплыло в потемневшем кадре поцелуя. Губы, приручив мои, передвинулись вниз по шее, к вырезу моей блузки. Теперь руки обхватили мою грудь, а большие пальцы разглаживали шелк бюстгальтера на моих сосках. Захотелось опрокинуться навзничь и забыться в жадном обладании его тела. Словно угадав мое намерение, Анри не позволил мне коснуться спиной казенного покрывала. Он удерживал меня на своих коленях и мучил ласками, заставляя извиваться от страсти. Вдоволь натешившись и уже не смея сдерживаться, он вскочил, подхватив меня за талию, и рывком сорвал свои джинсы, звякнув пряжкой ремня.

Наконец-то мы дома!

Мое обещание было исполнено, только с рассветом, часов около пяти, мы уснули, не замечая тесноты облюбованной нами, в полном смысле этого слова, полки. Кожей спины я чувствовала его дыхание, и его рука лежала на моем животе, будто снова готова начать ласки.

Проводник шел по вагону и тихонько стучал в двери купе, оповещая пассажиров о том, что мы приближаемся к Московскому вокзалу города-героя Ленинграда.

Глава пятая

Гостиница «Октябрьская», где были забронированы наши номера, находилась на привокзальной площади, рядом со станцией метро «Площадь Восстания».

Многолюдная масса двигалась двумя потоками, от Московского вокзала к метро и обратно. Влившись в один из них, и сплотившись с телами, вынесшими нас на противоположный берег, мы неожиданно были выплюнуты из русла на углу, у парадного входа в гостиницу.

Седой швейцар, похожий на полковника КГБ, увидев иностранцев, не торопясь, открыл нам дверь. Служащая, находившаяся за стойкой с множеством ячеек и давно не крашеной надписью «Reсeption», с достоинством депутата Верховного Совета приняла наши паспорта. Более всего я боялась, что, по милой советской привычке, нам предоставят номера на разных этажах, а то и в разных корпусах. Но синий цвет французского паспорта все-таки произвел на даму впечатление. Она даже спросила: поселить ли нас рядом? Анри, уловивший тонкости советского сервиса, представил меня своей переводчицей, и попросил, что бы окна наших номеров выходили во двор, а не на площадь. Видимо, опробованный им способ передвижения и «тесное» общение со спешащими ленинградскими рабочими и служащими, произвел на него неизгладимое впечатление.

Худенький, веснушчатый мальчик, изображавший из себя портье, подхватил наш багаж и, водрузив на тележку, покатил ее к лифту. Лоснившаяся на локтях униформа смешно болталась на нем. Мы переглянулись, и я чуть не прыснула со смеху.

Мальчишка был исполнен ответственности за порученную работу. Из комсомольцев. Но, от чаевых, предложенных Анри, не отказался.

Когда он скрылся за углом, в лабиринте гостиничных коридоров, Анри перебежал в мой номер. Повесив табличку «Не беспокоить», он скомандовал:

— В душ!

Я с удовольствием повиновалась ему, очень хотелось смыть с себя металлический запах поезда, которым, как мне показалось, пропиталась даже моя кожа.

Стоя под струями теплой воды, мы с наслаждением намыливали друг друга душистым мылом, изобретая при этом весьма интимные способы этого веселого процесса.

Перекусив заказанным в номер завтраком, решили, что немного сна нам не повредит, а только позволит подольше погулять по ночному Ленинграду. И, конечно, мы не смогли упустить возможности опробовать гостиничный «кинг-сайз» на прочность.

Первую вылазку в город мы начали с Невского проспекта. Анри интересовала архитектура, и мы, по его настоянию, свернули к храму Спаса на Крови. В немом восхищении многоцветием куполов храма, он внимательно слушал девушку экскурсовода. Она, по всей видимости, влюбленная в свое дело, так увлеченно рассказывала слушателям историю собора, что Анри, понимавший по-русски только несколько слов, даже не просил меня перевести.

Пересекли Неву по Дворцовому мосту и направились к музею-кунсткамере. В понедельник музей не работал, и мы слегка разочарованные остановились у набережной. Рядом, на причале, производилась посадка на катерок с экскурсией по рекам и каналам Ленинграда. Анри помог мне перебраться на борт, покачивающегося на темной невской воде, катера и обдуваемые теплым ветром с Финского залива мы пустились в плавание.

Стоя на корме катера, туристы снимали друг друга на фоне проплывающих достопримечательностей. Анри жестами попросил одного из них сфотографировать нас вместе. Обняв меня за плечи, он ослепительно улыбнулся в объектив. Я посмотрела на него и позавидовала сама себе.

Кинозвезда!

Так нас и снял фотограф-любитель. Счастливо улыбающийся Анри, и я, смотрящая на него с восхищением.

Ночью, возвращаясь в свою гостиницу, в круглосуточной «Березке» на Невском, мы купили бутылку французского вина. Как патриот, Анри любил все французское, но о ленинградском эскимо отозвался, как о лучшем в мире. Итак, вино, фрукты, мороженое и любовь, любовь, любовь!

Я постаралась больше узнать о своем любимом. Вот биография, понятая мною из хаоса английских слов, как можно проще и медленнее, специально для меня, говорившего Анри.

Ему двадцать шесть лет, он единственный сын состоятельных родителей, профессии которых связаны дипломатическими отношениями с развивающимися странами. Родители редко бывают на Родине, но имеют квартиру-этаж в старинном доме в историческом районе Парижа — собственность его семьи. Анри рано стал самостоятельным, получив достойное образование, не пошел по стопам своих родителей, а избрал своим поприщем химическую промышленность.

— За ней будущее, — был уверен он.

Фирма, в которой работает Анри, заключила баснословный контракт с государственной конторой «Союзхимком» на поставки химических удобрений. Нитраты, нитриты. Сейчас это пробная командировка, но у фирмы есть намерения сделать Анри постоянным представителем в Москве.

Особо интересующие меня статьи: женат не был, детей не имеет. Ранее имел близкие отношения со студенткой Сорбонны, в данный момент они разорваны, по причине дикой ревности последней.

Еще бы, милый, — подумала я, — ты просто не можешь себе представить, как тяжело смотреть на постоянно кружащих вокруг тебя хищниц, вышедших на охоту за божественным телом. Я буду пристально смотреть за тобой. Далеко не отпущу.

Только около моей юбки.

Мы до рассвета смеялись, пили вино, занимались любовью. Анри с упорством первоклассника заучивал русские слова. Нас увлекла эта игра, он показывал на предмет, называл его по-французски, следом я, по-русски. Более всего ему понравилось слово «хочу». Он употреблял его по разному поводу, как ребенок, тыкая пальцем: хочу! Когда посветлели наши окна, мы уснули, свернувшись калачиком, как мне нравилось — моя попка на его бедрах, а его щека касалась моего плеча.

На следующий день у нас была обширная программа, на вечер Анри зарезервировал столик в плавучем ресторане «Парус».

В Эрмитаже можно провести жизнь, поэтому мы заранее решили, какие залы нам хотелось бы посмотреть. Присоединившись к экскурсионной группе иностранцев, мы прослушали вводную обзорную лекцию. Когда группа дошла до фламандцев, мы покинули ее и начали осмотр самостоятельно. Анри хотелось посмотреть на искусство импрессионистов, и по мраморной лестнице мы поднялись на третий этаж.

Затем, что бы посмотреть древности, спустились вниз, меня интересовали древне египетский, греческий и римский периоды. На нас умиротворенно подействовала красота скульптур и обломки былых цивилизаций. Через три часа у меня уже кружилась голова, а интерес Анри был полностью удовлетворен.

Уставшие от множества впечатлений и хождения по пыльному, жаркому, июльскому городу, мы возвратились в свою гостиницу. Дама в Reсeption сменилась, разницу я обнаружила только в прическе, свернутой узлом, в котором для объема, как мне когда-то рассказывали, использовалась туго свернутая мочалка. Получив вожделенные ключи, поднялись на свой этаж. Я испросила у Анри час на сборы, и, в столь желанном сейчас одиночестве, принялась украшать себя для предстоящей, по моим планам, серьезной баталии. Баталия — как окончательный удар, перед полным поражением противника.

Простояв в ласкающем кожу душе необходимое мне количество минут, я задумалась перед раскрытым настежь гостиничным гардеробом. Черно-белая, куриная лапка «пье-де-пуль» — костюм, предназначенный с подачи Аллочки, напомнить Анри родину, решила я.

Сейчас, я должна слиться в его желаниях со всем близким ему от рождения и не вызвать отторжения, даже в очень дальних перспективах. «Пье-де-пуль» — костюм, состоящий собственно из платья без бретелек, с облегающей заниженной талией, распускающейся на бедрах, как тюльпан, юбкой и черным «болеро». Открытые белые босоножки, пастельного, розового цвета педикюр, распущенные по плечам волосы, помада в тон… Капля любимых «Опиум» довершала картину. Глядясь на себя в зеркало, я льстила себе тем, что сейчас напоминала француженку.

То, что надо.

Я готова.

Выходи на бой, милый Анри, будет тебе Бородинская битва!

Среди удовольствия от собственного лицезрения раздался телефонный звонок. Беру трубку и цепенею. «Октябрьские» проститутки узнав у портье, что я переводчица Анри, набравшись наглости, а может быть и от отчаяния, позвонили мне в номер, спросив: «Где мсье и почему его никогда не бывает в номере?» Действительно, отчего мсье не бывает в своем номере? Оттого, бедняжки, что все свободное от моих рук время, он проводит с моими губами. И оставив его сейчас одного, хотя бы ради того, что бы чудесно выглядеть, я совершила большую ошибку.

Хорошо, что отчаявшиеся стахановки гостиничного сервиса, напрямую решили связаться со мной, не став в этот раз звонить Анри.

Я опрометью кинулась в соседний номер. Дверь открыл немного ошарашенный громогласным стуком, Анри. Торс его был обнажен, на щеках островками белела пена для бритья. Увидев прелестное создание, сделал попытку обнять и потянуться к губам. Пришлось приложить усилия, объяснить ему невозможность проявления ласк, посадив облачко пены на кончик его носа и убедить ни в коем случае не поднимать телефонную трубку. Что бы ни случилось! Хоть (Анри удивленно вздернул брови) пожар! С этой минуты все переговоры я беру на себя!

— О'кей, к чему такая горячность? Через минуту я буду готов, — он с удовольствием рассматривал меня. — Ты так чудесно выглядишь, похожа на Катрин Денев.

— Это комплимент? — спросила я.

— Да, для француженки это комплимент, — с улыбкой ответил он.

Мысленно я потирала руки. Мне удалось именно то, ради чего я так старалась.

— Хочу целовать тебя, — сказано было по-русски, и всерьез. — Позволь мне. Плиииз…

— А мой макияж? — я попыталась увернуться от его губ. — Я не буду напоминать тебе Катрин с размазанной по лицу помадой.

— Я знаю места не тронутые косметикой… — знакомые искорки засветились на дне глаз.

— Так мы никогда не выйдем из гостиницы. И потом, я так увлекаюсь… — я остановила его руки на полпути к моему «болеро».

— Хочу, — продолжал клянчить Анри.

Пришлось уступить ему кусочек декольте.

— Но только кусочек. Иначе я за себя не отвечаю, — пригрозила я.

В плавучем ресторане «Парус», известном как приют братьев Жемчужных и множества других исполнителей жанра «шансон», было тропически жарко. Не смотря на то, что рядом катила волны Нева, в зале было душно из-за отсутствия кондиционеров.

Старая посудина «Парус» проветривалась исключительно благодаря открытым окнам и дверям. Было многолюдно и накурено.

Наш столик находился недалеко от эстрады, на которой мучился тюремной тоской немолодой поджарый гитарист. Рассчитывать на изысканную кухню не приходилось, да и мы были здесь не за тем. Анри попросил меня сводить его в какой-нибудь русский ресторан, где бы он мог почувствовать дух русского народа. Ничего более подходящего я не смогла выбрать. Другие рестораны имели направленность на зарубежную кухню, на привлечение иностранного гостя.

Анри с интересом попробовал вяленое кавказское мясо, жесткий, как подметка советского ботинка — эскалоп, маринованные огурчики, пирожки с мясом и другие разносолы. Персонал ресторана не отличался расторопностью и между блюдами образовывался антракт, заполняемый музыкой разных исполнителей с калейдоскопической скоростью менявших друг друга.

Я жалела, что из соображений соблюдения чистоты стиля надела «болеро». Под моими распущенными волосами, под тонкой материей, спина моя была влажной. Противные скряги, неужели не хватает денег установить кондиционеры! Каждый вечер в ресторане аншлаг!

На эстраду выбрался оркестрик и заиграл танцевальные мелодии. Публика отдалась танцу. Кто демонстрировал изысканные па, кто просто выкидывал коленца. Вихрь подвыпившей, разудалой публики подхватил нас, захотелось с ухарством выпить водки и садануть, до брызг, хрусталем о затоптанный ковер. Русская душа.

Сначала Анри с любопытством наблюдал за метаморфозами гостей, и, наконец, сам поддался общему настроению. Уловив его перемену, я подозвала официанта. Шепнув ему на ушко, сунула в карман сюртука зеленую трехрублевую купюру.

Через минуту на сверкающем серебром подносе нам была поднесена икона русского гостеприимства — черная икра на горке колотого льда и запотевшие хрустальные стопочки с водкой.

Я показала Анри пример, взяв с подноса стопку, я храбро опрокинула ее в рот.

Ледяная жидкость обожгла десны и снежным комом прокатилась по горлу, маленьким кусочком поджаренной гренки я подхватила икринки.

Официант поклонился в восхищении. Этим он подбадривал Анри.

Анри, наконец, решился. Копируя мои действия, принял в себя леденящий поток, закусил икрою и моим поцелуем. Затем все завертелось каруселью, мы танцевали цыганочку, пели со всем залом про то как «голуби целуются на крыше», и, не опасаясь за мой макияж, целовались, танцуя в неприличной близости друг другу. В такой круговерти им были произнесены, а мной услышаны, заветные слова. Je t'aime.

Я тебя люблю.

Возбуждение, разожженное алкоголем и танцами, дошедшее до высшей точки в ресторане, поддерживалось поцелуями в такси. Не разъединяя рук, притоптывая ногой от нетерпения, мы поднимались в гостиничном лифте. Если бы мы жили несколькими этажами выше, то гости гостиницы были бы шокированы, когда увидели сплетение тел на полу, открывшегося лифта.

До третьего этажа мы дотерпели, но не смогли добраться до постели в моем номере.

Открыв дверь, Анри поцелуем припечатал меня к стене и мы, не отрываясь, друг от друга, сползли по ней на пол. Короткий ворс паласа покалывал мои, ставшие вмиг обнаженными, ягодицы. Словно борцы мы намертво вцепились друг в друга. Бросок.

Теперь проклятый ковер царапал мои колени.

Видела бы нас Аллочка, ее бы хватил удар. «Любимая подруга», как амазонка, с развевающимися всклоченными волосами, совершенно неузнаваемым выражением лица, в дикой скачке и отнюдь не на мустанге, а на неопознанном объекте. Опознать Анри, которого я объезжала, было невозможно, из-за подола моей юбки накрывшей его лицо и торс. Бросок. Анри подхватив меня под колени, безжалостно потянул к себе мои бедра. Теперь накрахмаленная волна накрыла меня.

Распускавшийся во мне цветок оргазма, сейчас раскинул свои лепестки, обнажив скрытую в бутоне сердцевину. Взрыв. И падают оборванные лепестки, любит, не любит, любит…

Анри был неутомим. В моем, освободившемся от предельного напряжения, мозгу завертелась мелодия песенки, подхваченной мной в ресторане, «я готов целовать песок, по которому ты ходила».

— Я люблю тебя, Je t'aime, I love you…

Он повторял мне снова и снова, по-русски, по-французски, по-английски.

— Еще… скажи мне еще раз… — просила я.

Глава шестая

Утро началось с моего пробуждения в полном одиночестве. Не открывая глаз, я пошарила рукой по простыне еще сохранившей тепло Анри. Не обнаружив никого рядом, разлепила, еще опечатанные сном, веки. Прислушалась, не шумит ли вода в ванной комнате?

Тишина.

Сон разом освободил меня от своих оков. Что бы это значило? Где Анри?

— Анри! — негромко позвала.

Завернувшись в простыню, прошла в ванную, заглянула, постучавшись в туалет. Анри нет.

Лихорадочно натянув на себя стянутый, с гостиничной вешалки, пригодившийся таки Аллочкин пеньюар я стала обыскивать номер. Хотя бы записка! Ничего.

Вышла в коридор и настойчиво стала барабанить в номер Анри. Никого.

Мне стало страшно от возникшей мысли, что я, возможно, больше никогда его не увижу. Паника охватила меня. Что случилось? Анри испугался своего признания и возможного объяснения утром и попросту сбежал? С мужчинами такое бывает. Они решают, что женщины посягают на их свободу, боятся, что, признавшись в любви, становятся уязвимыми для цепей Гименея, и не придумывают ничего проще как сбежать от любимой женщины.

Лучше бы он никогда не признавался мне в любви. Я не хочу замуж. Анри, вернись!

Я умоляю тебя! Клянусь, никогда словом не дам тебе понять, что жить без тебя не могу! Что люблю тебя! Только вернись. Будь со мной рядом.

Трясущимися руками я набрала номер Reсeption.

— Мсье взял такси и справочник по городу, — ответили мне.

Вещей не брал. Расчет с гостиницей не производил. У меня отлегло от сердца. Для горничных и обслуживающего персонала, мы, специально, не стали переносить вещи Анри в мой номер. Создавали впечатление отдельного проживания, утром сминая постельное белье на его кровати.

Оставалось сидеть и ждать когда он нагуляется. Наверное, обдумывает свои дальнейшие действия на мой счет.

После сорока минут напряженного ожидания и нафантазированных в горячечном мозгу вариантов исхода происшедшего, раздался осторожный стук в дверь.

Поскольку, прислушиваясь, я все сорок минут простояла около двери, теперь, глубоко вздохнув, перекрестилась и тихонько приоткрыла ее, боясь вспугнуть желаемое. Анри втянул голову в приоткрытое пространство, подмигнул мне и приложил палец к губам.

— Горничная меняет полотенца в соседнем номере… — протиснулся внутрь Анри.

Я положила голову на его грудь, мы замерли, и я отчетливо услышала биение его сердца. Боже, за все это время, мы бессчетное количество раз занимались любовью, но я, никогда не прислушивалась к этим глухим ударам, сейчас уже начинающих менять свой темп. Я люблю тебя, про себя прошептала я.

— Я люблю тебя… — словно эхо, повторил за мной Анри.

Непрошеные слезы вдруг сжали мое горло. Я не могла ответить ему, лишь судорожно ловила губами воздух, как рыба, выброшенная на берег удачливым рыбаком.

Я не стала задавать ему вопросы, напуганная нарисованным в моем сознании побегом Анри. Довольно и того, что он рядом и судя по тому, как, обнимая меня одной рукой, другой, придерживая мою голову у себя на груди, мелкими шажками ретируясь в сторону постели, он собирается подтвердить свои слова о любви, действиями. Я двигалась в этом танце, закрыв глаза, все еще слыша, теперь уже частые, биения его сердца.

Анри встал с нашего ложа, нагой подошел к окну, задернутому шторой, и, приоткрыв ее, посмотрел на тихую улицу и палисадник, расположенный между гостиницей и жилыми домами.

— Мне нравиться здесь. Здесь я был очень счастлив. Я буду скучать.

Сегодня ночью мы уедем из Ленинграда. Закончатся наши каникулы. Мы вернемся в шумную Москву, я на работу, а Анри через три дня улетит в Париж.

Я смотрела на него, стараясь запомнить волшебное тело: стройные, на удивление гармонично развитые ноги, упругие ягодицы, покрытые персиковым пушком и следом загара, подробности не агрессивного сейчас фаллоса, красивую гладкую грудь, прекрасное — без единого изъяна — лицо, бездонные, бирюзовые от дневного света, глаза, и густые, слегка растрепанные волосы.

— Надо купить сувениры Аллочке и Мишелю, я звонил ему в Москву, они приедут встречать нас, — Анри повернулся ко мне, снова задернув штору.

— Но поезд прибудет около семи часов утра! Аллочка ни за что не встанет так рано.

Не стоит им беспокоиться, доберемся на такси, — попробовала заступиться за подругу я.

— Они сами захотели. Я пытался отговорить Мишеля — напрасно, — и, тут же бросился на кровать, стягивая с меня одеяло. — Одевайся, ленивица, пойдем выбирать сувениры!

— С удовольствием Анри, и нам еще предстоят сборы в дорогу! — сказала я, шутливо щелкнув его по носу.

— И стоит немного отдохнуть днем, ведь в поезде я не дам тебе уснуть! — теперь он откинул, вновь натянутое мной одеяло, и, по-моему, проделывал то же, что и я — запоминал. Чтобы никогда уже не забыть. Чтобы помнить.

Мы прошли через весь Невский, купив по дороге керамических сфинксов, фигурок медного всадника, картинок с разводными мостами, открыток с видами Ленинграда, зачем-то несколько бюстов Ленина. Как потом выяснилось, парижские друзья Анри просили его непременно привезти коммунистическую атрибутику, в связи с перестройкой в СССР во Франции бум «гласности» и всем, что с ней связано. В «Сирени», на углу Невского и Литейного, Анри купил мне французские духи «Мажи нуар». Я как могла отказывалась, уверяя его, что духов у меня несметное количество, но мой любимый проявил завидное упорство и, в конце концов, победил, сказав, что ему очень нравится запах.

Упаковав купленные подарки и наши вещи, пообедав в гостиничном ресторане, мы устроили сиесту — пили шампанское за прекрасно проведенное время в этом замечательном городе и за наш отъезд, занимались любовью и даже немного поспали, в полумраке задернутого шторами номера.

Около полуночи мы распрощались с персоналом гостиницы, пожелавшим нам доброго пути и, наняв мальчишку-портье донести наши потяжелевшие и увеличившиеся в количестве вещи на противоположную сторону площади до Московского вокзала, тронулись в путь.

Снова купе спального вагона, проводником на этот раз женщина. Проводив нас до купе, покачала головой и в момент, когда Анри шагнул внутрь, произнесла:

— Какой красавчик. Ох, и придется тебе с ним, девонька. Смотри в оба!

Поезд набирал ход, мы сидели притихшие, будто чувствовали, что самое лучшее и беззаботное время осталось позади. За окном мелькали быстро редевшие огни ленинградского пригорода. Анри взял меня за руку. Понес ее к губам, потом вдруг резко встал, как будто на что-то решился, и неожиданно опустился на колено передо мной. Опешившая, я вскочила, Анри потеряв равновесие, встал на оба и ухватил край моего платья.

Дежа — вю.

Стоп! Это уже было со мной… Или не со мной?

Услужливая память вернула мне картинку, созданную моим воображением, после слов Аллочки, перед посадкой в поезд.

— Неле, пожалуйста, будь моей… — заторопился Анри.

Казалось, в тесноте нашего купе наэлектризовалась даже оконная занавеска — как в мистическом фильме, она шевельнула своими оверлоченными краями, призывая меня ответить ему.

— Встань, Анри! — я неловко пыталась увернуться от его напряженных рук.

— Нет, ответь, — как молоденький бычок, он упрямо наклонил голову.

— Да, Да!!! — почти крикнула я, взяла его за руки и, наконец-то, подняла с колен.

— Анри, я согласна. Я люблю тебя, и ни с кем больше не буду счастлива, — в этот момент я подумала, что это истинная правда.

Он торжественно достал заранее спрятанную, в задний карман джинсов, бархатную коробочку с золотой надписью «Союзювелирторг». Так вот зачем утром он выходил в город, бросив меня в одиночестве мучиться сомнениями!

Узкая золотая полоска с маленьким бриллиантом. Наверное, пришлось тебе попотеть, выбирая, из небольшого ассортимента изделий «Союзювелирторга» подходящее под французский обручальный стандарт, кольцо.

Взяв мою левую руку, пытался надеть кольцо на мой палец. Я поправила его, подставив правую. Еще одна проблема, надо будет решить религиозный вопрос. Анри не знаком с тонкостями обрядов нашей ветви христианства. Я попыталась, как могла объяснить ему, что колечко я буду носить на правой руке.

Сейчас я не помнила о том, что пыталась залучить Анри в свои сети. Даже не понимала того, что это сбылось. Я сама попала в сооруженную ловушку и была бесконечно счастлива. Счастлива от сознания того, что этот великолепный мужчина, красавец и умница и есть мой суженый. Мой Тиль! Мой жених. Мой муж.

До утра мы любили друг друга, строили планы на будущее, радовались настоящему.

— Представляешь, как удивятся Мишель и Аллочка, когда мы завтра… нет, уже сегодня сообщим им что решили пожениться! — радовался Анри.

Ложка дегтя в бочке меда. Мишель!

— По-моему, Мишелю я не очень нравлюсь… — осторожно сказала я.

— Что ты, Неле, он был в тебя немного влюблен, ревнует, и считает тебя не совсем искренней.

Из сказанного делаем вывод, что Мишель обрабатывал Анри, пытаясь внушить ему недоверие ко мне.

— Как можно быть немного влюбленным? Или влюбленным или нет! — возмутилась я.

— Это по-русски, — ответил Анри. — Французы скорее скажут «я немного влюблен», чем «она мне нравится».

— Вот в этом и весь фокус, вы все время в кого-то влюблены. Как узнать настоящее чувство? Вот Мишель и сомневается! Ну а ты? Ты любишь меня или немного влюблен? — спросила я.

— Я не просто тебя люблю, я тебя обожаю, жить без тебя не могу! — что бы доказать правдивость своих слов Анри склонил голову и готов был снова бухнуться мне в колени. Я остановила его, приподняв за подбородок, взглянула в ясные глаза:

— Верю.

На вокзале было неожиданно многолюдно, толпа встречающих осадила ранний поезд.

Проводница по-матерински перекрестила нас и пожелала счастья.

Мишель и Аллочка стояли около газетного киоска. Мишель положил Аллочке руки на плечи, они о чем-то оживленно беседовали, даже не смотря в сторону, выходящих с перрона, пассажиров. Аллочка улыбалась. Мне стало спокойней. А вдруг я сама себя накручиваю? Вдруг Мишель хорошо отнесется к новости о нашей помолвке? Все одним недоброжелателем меньше! Увидев наши счастливые лица, Мишель, постарался сохранить улыбку, принадлежащую Аллочке, но обмануть меня не смог. Слишком я была заинтересована в настоящем, искреннем дружеском расположении Мишеля, что сразу почувствовала фальшь. Жаль, видимо придется воевать…

Расцеловались. Аллочка женским чутьем уловила рвущуюся наружу неожиданную, даже для нас, новость.

— Что это вы такие загадочные? Светитесь все… Ну-ка выкладывайте, уж не натворили чего дети мои? Кого лишили девственности?

Мишеля передернуло от Аллочкиной скабрезной шутки. То ли от шутки, то ли от смысла вложенного в нее. Кого же он все-таки ревнует? Меня или Анри? А если Мишель питает к Анри не только дружеские чувства? У них там такие нравы, что подобное вполне вероятно! Да нет, остановила я себя, Мишель неоспоримо дамский угодник. Что же мешает ему радоваться за друга? Через несколько секунд, мы, вероятно, узнаем разгадку этой тайны…

— Дорогие друзья! — по-английски, что бы поняли все, начал Анри. — Разрешите представить вам, мою невесту, в скором будущем мадам Анри Лален. Сегодня ночью я сделал Неле предложение быть моей женой. Неле согласилась. Поздравьте нас!

В доказательство слов Анри, я продемонстрировала обручальное колечко.

Последовала немая сцена. Оглушенный новостью Мишель, походил бы на «городничего», если бы не отличался более изящной комплекцией. Аллочка впилась глазами в кольцо, пересчитывая караты.

Ожидаемой реакции не получилось. Анри наклонил голову в, уже знакомой мне, позе упрямого, молоденького бычка, и нацелился выяснить, почему друзья странно отнеслись к известию о нашей помолвке.

Наши друзья словно опомнившись, кинулись нас поздравлять. Аллочка троекратно в губы целовала Анри на правах близкой родственницы. Мишель поцеловал меня в щеку, я подставила другую, продемонстрировав смиренность и дружелюбие.

— Поздравляю, — старался подавить в себе раздражение и готовые сорваться с языка упреки, Мишель.

Подхватил мои вещи и, пропуская меня с Аллочкой вперед, приостановил Анри. Мы, движимые попутчиками, удалялись от них. Обернувшись, я увидела, как Мишель внимательно слушал эмоциональную, подкрепляемую жестами (привычка, приобретенная при общении со мной) речь Анри.

— Черт побери! — в сердцах вырвалось у меня.

— Мишелька будто не рад нашей помолвке, — уточнила Аллочка.

— Не пойму я его. Ему, что за беда, если Анри женится на мне по большой любви?

Как у тебя с ним? Он что-нибудь говорил о нас с Анри? Только, пожалуйста, серьезно! — попросила я.

— На какой вопрос отвечать первым? Начну со второго. До вашего приезда было все нормально, пару раз встречались. Дальше поцелуев Мишель идти боится, как я его не подбадривала. Теперь-то уверен на все сто, что был прав. Вопрос три: все, о чем мы с ним говорили прямо или косвенно касалось вас. Ну а на первый вопрос вот тебе не ответ, а мнение: беда Мишеля в том, что не верит он нам ни капельки.

Подозревает во всех смертных грехах. В прелюбодеянии, обмане и корысти особенно.

Что ж греха таить, планчик-то у нас и в самом деле был!

— Умоляю тебя, никогда больше не произноси этого! Даже про себя. Я по настоящему люблю Анри, и не дай бог мне что-нибудь помешает, — и с ужасом застывшим в глазах, вдруг охрипшим голосом спросила. — Ты случайно в порыве откровенности не проболталась Мишелю о моих первоначальных планах насчет Анри?

— Когда шампанского выпью много чего зряшного болтаю, но, клянусь, о том, как мы загадывали Анрюшку под венец отвести, ни-ни, — побожилась Аллочка.

— Дай-то бог, если это только его догадки. Я постараюсь, что бы он забыл о своих сомнениях, все силы приложу, — воспрянула духом я, и снова засомневалась. — Но если они подкреплены словами или действиями, доказывающими наш сговор, все, мне конец. Не отступится Мишель.

На протяжении пути от вокзала до нашего дома я была карамельно-патоко-сладкой с Мишелем. Села рядом на переднее сиденье, отговорившись от Анри тем, что в сумке у меня хрупкие керамические сувениры, и на заваленном вещами заднем сиденье велика вероятность их повредить. Конечно чушь. Но, поцеловав Анри в нос и заверив, что двадцать минут не способны разлучить нас, я была отпущена и теперь строила Мишелю невинные глазки, рассказывая, как мы весело отдыхали в Ленинграде.

Мишель оттаял. Он смеялся над моим рассказом о наших приключениях в «Парусе» и рассказом Анри о том, как он отбивался от гостиничных девиц, когда имел неосторожность один выйти в город. О! Вот это новость! Я накинулась на него с преувеличенной бранью, как супруга, много лет состоящая в браке, и мы все смеялись до колик.

Подъехав к нашему дому, остановившись у подъезда, мы с Анри напомнили друг другу то, о чем договорились в поезде. Вечер мы проведем вместе с Мишелем и Аллочкой, а завтрашний день будет посвящен знакомству с моей семьей.

Дома была одна Лерка.

— Явилась. Ну, систер, как славный город на Неве? — полюбопытствовала она.

— Действительно славный. Потом расскажу. Сейчас нужно пошептаться с Аллочкой и немного поспать.

— А в поезде чем занималась? — спросила еще более любопытная Лерка, закрывая за собой дверь. Иногда она бывала в благостном настроении.

— Вижу, настроена к Мишелю по боевому. Растаял на глазах, — сделала выводы Аллочка.

— Одной мне не справиться. Ты должна мне помочь. Мишелю надо дать понять серьезность наших намерений. Любовь. И баста, — я резанула ребром ладони воздух.

— Никаких чуть-чуть. С твоей стороны полная открытость, никаких тайн и секретов.

Отвечай на любые вопросы. Предельно откровенно.

— И о Янисе? — уточнила моя подруга.

— Девственницей не представлялась. Можно и о Янисе. В пределах разумного. И, учти, мы давно расстались. Не вздумай ляпнуть, что он об этом не знает! — я, как Кашпировский, гипнотизировала глазами Аллочку, пытаясь внушить ей важность последней фразы произнесенной мною.

— Мишеля твое прошлое очень интересует, — доложила она.

— Вот и расскажи. Он оценит. Сейчас у Анри ближе его соотечественников нет, — я опять принялась гипнотизировать подругу. — Это важно.

— Ночная кукушка всех перекукует, — хихикнула Аллочка.

— За этот аспект не беспокойся, — пообещала я.

— Я в тебя верю. До вечера, отдыхай, — Аллочка с пониманием посмотрела на меня, кивнула головой и подмигнула.

Анри и Мишель пригласили нас в ресторан при гостинице «Пекин». Помпезное здание, вышколенный персонал. Угощались бульоном с трепангами, креветками в кляре со сладким соусом, свининой по любимому рецепту дедушки Мао и другими экзотическими блюдами.

Аллочка выполняла мои указания с, внушавшим тревогу, рвением. Приглашая Мишеля на танец, она, в полном смысле, вешалась ему на уши. Не отнимая губ от его уха, дико вращала глазами в мою сторону. Анри обрадовал меня новостью, что сегодня нам не придется расставаться, мы переночуем в квартире Мишеля, любезно предоставленной по личной его инициативе. Подобная инициатива сначала обескуражила меня:

— А как же сам Мишель?

Как истинный друг Мишель переночует в номере Анри в отеле Центра международной торговли. В принципе дело обычное, если бы не отношение Мишеля к нашей связи. К чему бы такая щедрость?

Спорить поздно, да и незачем.

Оттанцевав Мишелю уши, Аллочка вернула его друзьям. Я горячо поблагодарила Мишеля за возможность побыть с любимым перед долгой разлукой. Даже глаза повлажнели. Мишель с интересом наблюдал за мной, гадал, лукавлю ли я. Я, вооруженная своей любовью к Анри и неприязнью к подозрительности Мишеля, была на высоте.

Разломив, напоследок, китайские печенья с предсказаниями выяснили: Анри предстоит разлука с любимым человеком, Аллочке — повышение по службе, Мишелю — очень дорогая находка, мне — совет, не разочароваться в людях окружающих меня.

Есть, о чем подумать.

Аллочка, в мечтах, уже примеривала кресло Амалии.

Мишелю посулила выигрыш в лотерею.

— Разлука ваша, дело уже предопределенное, так, что расстраиваться нечего. Вот вернешься из Парижа, и честным пирком, да за свадебку! — глумилась над Анри Аллочка.

— А люди, они на то и люди, не будь злопамятной, отомсти и забудь, — дала мне совет подруга.

Мишель отвез нас к себе. Без прежней боязни проезжали мы через пост охраны.

Мишель показал, где можно найти нужные для нас вещи, пообещал завтра заехать за нами, подхватил, рассевшуюся было на кухне, Аллочку и уехал.

Из соображений безопасности я решила сделать обход уже знакомой мне квартиры.

Взяв Анри под руку, предложила осмотреть спальню и ее готовность принять наши вожделеющие тела.

Мишель основательно подготовился к приему гостей. На огромной постели застеленной белоснежным бельем, лежала роза. Шампанское охлаждалось в ведерке со льдом. Как для себя приготовил. Ай, да Мишель! Но меня больше интересовали окружающие предметы, расставленные на плоскостях спального гарнитура. Фотографии, фигурки нецке, горка книг на разных языках. Внимательным взглядом я искала место, где, при желании, можно установить видеокамеру. Я понимала, что подозреваю Мишеля в предательстве друга, но ничего не могла с собой поделать. Я не верила ему, так же как и он мне.

Анри с удовольствием прилег на хрустящие простыни и приглашающим похлопыванием по снежно-белой равнине позвал меня к себе.

— Не так все просто, милый, — я загнула мизинец. — Сначала, на кухне, мы выпьем по бокалу шампанского за здоровье Мишеля… Затем, наполним ванную, и там выпьем по бокалу шампанского за нас… — я загнула безымянный палец, сверкнув бриллиантом обручального кольца. — И только в последнюю очередь мы доберемся с тобой до постели, — я загнула средний палец, сжала свой кулачок и погрозила им Анри. — У нас еще много мест где мы не занимались любовью.

Кулачком я грозила не только Анри. Если ты, Мишель, решил запечатлеть наши сексуальные упражнения, то, я боюсь, будешь разочарован. Война, так война!

Анри был в восторге от моего предложения. Выдернул из ведерка шампанское, заменив его розой, завладел моей рукой и чуть ли не бегом устремился в кухню.

Под щемящую душу мелодию «Lady in red» и проникновенный голос Криса де Бурга Анри выстрелил пробкой великолепного напитка и, пролив несколько драгоценных капель, наполнил бокалы. Пригласив на танец, помог мне спуститься с высокого барного стула. Держа в руках бокалы, мы двигались в такт, все сильнее прижимаясь, друг к другу. Мы не целовались с тех пор как вышли из поезда, и это, казалось, было очень давно.

Анри взял мой бокал и поставил его на широкий кухонный стол. Нарочитой неторопливостью Анри довел меня до дрожания конечностей, и что бы полностью не потерять способность действовать, я взяла этот процесс в свои руки. Прижав его к столу, дрожащими руками пыталась расстегнуть ремень и пуговицы легких брюк.

Ничего не получалось. Анри, незаметным движением, помог мне, и они, с шорохом и бряцанием, упали на пол. Монеты, положенные Анри в карманы брюк, со звоном раскатились по бежевой плитке пола. Не отвлекаясь на подобную «мелочь», Анри перехватил мою инициативу. Подняв меня, усадил на влажный, от капель шампанского и приятный своей прохладою, стол. Исследовал нетерпеливыми губами вырез платья.

Горячими руками подтянул мои, уже слегка охлажденные, ягодицы к себе. Пытаясь удержать равновесие, я схватилась за ворот его рубашки. Под тяжестью моего тела ворот угрожающе затрещал и Анри стал наклоняться ко мне. Я падала на спину, на, когда-то стерильный, с большим уважением и тщанием оттираемый Мишелевой домработницей, стол. Бокалы, вытесняемые моим телом, с положенным им хрустальным звоном упали на плитки пола.

О, да, таких блюд на этой кухне еще не готовили!

Сфокусировав зрение, и потрепав за плечо уткнувшегося в мою грудь Анри, я с ужасом оглядела поле боя. Рассыпанные монеты, осколки стекла, и ручейки шампанского украшали пол кухни.

Анри не позволил мне ступить не него, что бы не порезать ступни. Освободившись от своих, осевших на туфли, брюк, он осторожно взял меня на руки и понес к следующему пункту нашего путешествия.

Ванная комната Мишеля поражала своей площадью, блеском черной плитки отражавшей наши фигуры и возбуждающим пряным запахом парфюмерии. Анри наполнял водой вместительную чашу, пока я выбирала из огромного арсенала пенок и солей нужный флакон. Анри выплеснув, переданную мной пену, взбивает ее струею теплой воды.

Мокрыми руками снимает мое несчастное (весь подол в пятнах от брызг шампанского) платье. Удаляет останки нижнего белья. Держа Анри за руку, я перешагиваю в миниатюрный бассейн. Какое блаженство! Теплая вода умиротворяет, мягкая невесомая пена ласкает кожу. Анри устраивается напротив меня. Его ступни касаются моих бедер, и он, шевелит пальцами, щекоча меня. Мы бросаемся пеной и вообще ведем себя как парочка умалишенных. Выплескивая за борт воду, снова занимаемся с Анри любовью. Это не просто. Руки мои, скользкие от пены цепляются, в попытках удержаться, за его шею, и бедняге кажется, что я норовлю ее сломать.

Несчастная домработница Мишеля, я так часто за сегодняшний вечер вспоминаю ее, что она, верно, мучается икотой.

До постели мы добрели в полном изнеможении, и, прислонив головы к подушке, тотчас же уснули.

Любуйся, Мишель!

Я проснулась рано утром. За окном светило не яркое еще солнце. Воздух был удивительно свеж.

Анри спал глубоким сном.

Что ж мне не спиться? Наверное, это Мишель думает о нас. Встала с постели, потянулась, вспомнила, что, возможно, Мишель установил наблюдение, плюнула «пусть ослепнет от такой красоты», но завернулась в полотенце, в котором прибыла вчера из ванной. Что бы не тревожить Анри, отправилась в кухню.

Погром. Мишель упадет в обморок, войдя в свою кухню. В ванной выплеснутая вода за ночь ушла в сток, и было более прилично. Вооружилась найденной щеткой, шуметь пылесосом я не решилась.

Успокоив свою совесть частичным уничтожением следов преступления, я приняла душ, причесалась, привела, как могла в порядок свое платье и, приготовив душистый кофе, села у окна ждать, когда проснется Анри.

За окном начиналась трудовая пятница. За огороженной, кованой оградою, территорией домов дипломатического корпуса, звенели трамваи и визжали шинами ранние лихачи. В будке службы охраны сменился постовой. Оба служаки перекурили, пересказывая, быть может, подробности смены, чему-то посмеялись, и крепко пожав, друг другу руки разошлись.

Настало время отбытия на работу сотрудников посольств, консульств и других служащих на дипломатической ниве господ. Они садились в свои шикарные машины, у кого-то были личные водители, кто-то подвозил с собой соседей. Они были красивы, веселы и благополучны. Как мне хотелось в такую жизнь. Я представила нашу дорогущую машину, Анри за рулем, я в костюме от «Шанель» рядом, и, на заднем сиденье, наши дети. Двое.

Я разглядывала чужую жизнь, когда сзади, поцеловав меня в макушку, подошла моя.

Анри! Мы пили кофе и смеялись над нашими вчерашними акробатическими этюдами.

— Мишель пожалеет тысячу раз, что позволил нам ночевать в его вылизанном доме, — предположила я.

— Мишель не такой придира, как ты о нем думаешь, — Анри сделал глоток крепкого кофе и продолжил. — Он хороший друг. Мы знакомы с ним с детства. Наши родители работали вместе, а мы вместе учились в колледже. После окончания колледжа я не стал, как Мишель, обучаться международным отношениям, хотя мои родители очень этого хотели. В этом отношении Мишель лучший сын, чем я. На время нашей учебы жизнь развела нас, но вот снова подарила радость общения, дав мне шанс работать в СССР, в Москве. Я, как только узнал об этом, сразу же сообщил Мишелю. Он помог мне в первые дни в России и даже не отказал в дружбе, когда я отбил у него девушку.

— Громко сказано. Я не была его девушкой, — мне не хотелось оправдываться, но я решила исправить заблуждение Анри. — Перед твоим появлением мы видели друг друга второй раз, ни слова не было о том, что я ему хотя бы нравлюсь, — и, совершенно напрасно, добавила. — Правда, Мишель был мне более приятен, чем Константен. И если бы не твое пришествие, кто знает, чем бы все это закончилось.

Анри нахмурил брови.

— Если бы я не приехал, в тот вечер к Мишелю, ты бы стала его возлюбленной?

Опасные шутки.

— Нет, любимый, я сердцем чувствовала, что непременно встречу тебя, — лучше подольститься, чем гневить влюбленного француза. Объект не изучен до конца.

Пришлось воспользоваться единственным методом, доказывающим мою любовь и способным потушить ревность Анри. К постели в спальне я все равно его не допустила, уложив на кожаный диван-канапе в гостиной, памятный нам по первой нашей встрече. На нем мы томились с Анри от словарной ограниченности нашего общения. Моя разогретая страстью кожа, от вжатия, срослась с кожей дивана-канапе и отрывалась от него с раздирающим звуком.

— Мы уже опробовали всю мебель в квартире Мишеля, пора позвонить ему, сегодня тебе еще предстоит встреча с моим семейством, — напомнила я Анри, который было начал оглядываться в поисках следующего места для занятий любимым делом.

Насчет первой половины моего высказывания Анри имел замечания. Остановив поток перечисления названий предметов мебели, я убедила его, что нам необходим тайм-аут перед встречей с родителями.

Мишель явился быстро, будто сидел у телефона одетый и ждал нашего звонка.

Глава седьмая

Собрав семейство, я провела инструктаж, как вести себя с иностранным гостем, захотевшим жениться на их дочери.

Маменька моя, девушка выросшая в деревне, была вывезена в Москву папенькой, случайно оказавшимся на гастролях в районном центре. Девушка оказалась на восемь лет старше, хваткой, не лишенной амбиций и сразу ухватилась за московские возможности. У маменьки достаточно сложный характер, к подчиненным она очень требовательна и любит помыкать папенькой. В этом случае мы с Леркой всегда вставали на его защиту. Окончив техникум Советской Торговли, маменька работала товароведом в магазине «Москомиссионторга» и принимала от жителей нашего района и других советских граждан, ставшие ненужными или приобретенными специально для продажи, вещи. Она знала каждого потенциального клиента, тех, кто работал за границей, имела с ними прямой и обоюдовыгодный контакт. Так, что мы с Леркой всегда были модно и красиво одеты. В обмен на свои услуги, маменька в любое время была вхожа в закрома продовольственных и промтоварных магазинов. Вот так по-советски, ты мне — я тебе.

Папенька и Лерка с объемным списком совершили рейд по магазинам, и вернулись с нагруженными разным дефицитом сумками. В квартире полным ходом шла подготовка к «сватовству», как выразился прослезившийся папенька. Лерка завязывала упрямый узел его галстука, а он пытался давать ей советы. Мои волосы были закрученные на бигуди, и наглаженное платье уже распростерто на постели. Маменька обещала не задерживаться после работы.

Была постелена, накрахмаленная для такого случая, белая скатерть, вынут из буфета парадный сервиз, расставлены вазоны с фруктами. Мы с Аллочкой накрывали стол, резали финскую колбасу, крошили салаты, накладывали коралловые икринки на намазанные маслом кусочки канапе.

Аллочке наконец-то удалось выпытать подробности нашей интимной жизни. Ну да, пришлось поведать ей о нашем первом «свидании». Аллочка была в полном восторге от рассказанных в красках сцен в поезде, в «Октябрьской» и квартире Мишеля.

— Ну, ты Марья-искусница, Нелька! Так вышиваешь, что у Анрюшки башню и вовсе снесло! — громогласно восклицала Аллочка, несмотря на мои просьбы, убавить звук.

— Аллочка, у Лерки уши длиннее, чем у кролика, и у папеньки слух музыкальный, зачем тревожить родственников пикантными подробностями моих похождений?

— Я умолкла. Ну, а Мишель? Как он выглядел, когда увидел погром в своей квартирке?

— Паршиво. Но сначала он увидел нас. Та еще, парочка!

Как я не пыталась замыть свое, в пятнах, платье, все равно оставались разводы.

От прически ни следа, хорошо хоть с собой был минимум косметики. А Анри, в рубашке с надорванным воротом, мятых брюках и с обалдевшими, от пережитого, глазами! Вот зрелище! Уже потом Мишель увидел подтеки шампанского на кухонном полу. Мы повинились, что разбили бокалы. Анри обещал возместить, но Мишель отмахнулся.

— Во все глаза смотрел на нас и, гадал, чем же мы занимались, сотворив такое бесчинство, — рассказывала я похохатывающей Аллочке.

— Да, какой удар для чистюли Мишеля. Надо все-таки уговорить его на любовь. До чертиков интересно, он и в постели такой правильный? — любопытствовала Аллочка.

— Проверить надо, — засмеялась я.

— Обезвредить что ли парня, может он от того и бесится, что никто его не пожалеет? — Аллочка будто всерьез задумалась над моей шуткой. — Хотелось, конечно, подождать когда попросит, да помучить… Да видать не дождешься.

Придется брать силком, — решила она.

— Я часто вспоминаю наше знакомство, помнишь, как Константен бахвалился, что они не обделены женским вниманием? Вроде, в любое время дня и ночи? — спросила я Аллочку.

— Да, да, мне еще обидно стало, я-то думала, мы единственные достойные девушки в Москве!

— Уж не ходит ли Мишель к девушкам легкого поведения или они к нему? — задала я вопрос, не дающий мне покоя.

— С ними, конечно, проще, заплатил, и в сторону. Со мной у него такая фишка не пройдет, вот он и не идет на сближение, — сказала она.

Аллочка вынула из холодильника блюда с заливным и студнем.

— Твоя маман решила зятя откормить. Куда еще и заливное! Хрена-то купили?

— А французы, хрен как приправу используют?

— А хрен их знает! — скаламбурила Аллочка.

— Волнуюсь я, Аль… Вдруг что-нибудь не так пойдет? Мои подвести не должны, я их натаскала. А вот Мишель, посмотрит, как ворон, своими черными глазами…

— Ты, Нелька, клопам не поддавайся, знай, чешись! Я Мишелю объяснила, что в России такие традиции, и жених с дружками должен придти свататься домой к невесте — у вас товар, у нас купец. Хотя, честно, не могу понять, почему ты отказалась от ресторана предложенного Анри?

— Затем, что бы он увидел, в каких условиях мы живем, а Мишель лишний раз убедился, что мы от него ничего не утаиваем, — объяснила я.

— У подъезда с утра уже «Комитет по встрече жениха» дежурит, — вздохнула Аллочка, — будет, о чем поговорить, на неделю хватит.

В кухню влетела Лерка.

— Ну, герлз, наша фэмили гремит на всю округу!

Я присела на вовремя подставленный Леркой табурет. Аллочка начала обмахивать меня полотенцем, как боксера в перерывах между раундами. А матч-то еще не начался. Попив поднесенной заботливой рукой водички, я постаралась собраться.

Сама все затеяла. Великий гроссмейстер!

Я стала немного уверенней, когда маменька, вернувшись с работы, включилась в общую суматоху. Под ее руководством суматоха приняла упорядоченный вид. Стол накрыт, семейство разодето в пух и прах. В честь Анри Лерка поставила, заранее подготовленную, кассету Джо Дассена.

К встрече жениха все было готово. Скорее бы уж. Уж замуж невтерпеж. Пишется без мягкого знака, кружила в мыслях школьная подсказка.

«Мерседес» подрулил к нашему дому. Окрестные старухи и молодые мамаши с колясками, плотным кольцом окружили подступы к нашему подъезду. В толпе гадали, кто из двоих молодых людей и есть «Нелькин хахаль»? Тот, что с букетами решили они, когда Мишель освободился от ремня безопасности и шагнул на тротуар. Следом открыл дверь машины Анри, покопавшись на заднем сиденье, вытащил огромный букет лилий и, захлопнув дверь, подошел к Мишелю. Толпа пришла в замешательство.

Раздались возгласы.

— Миилай, кто ж жених-то?

Из подъезда выскочила раскрасневшаяся Аллочка. Протиснувшись сквозь любопытствующих, подхватила юношей под руки, повела по образовавшемуся коридору внутрь. Пропустив их вперед, хотела закрыть дверь подъезда.

— Алка, имей совесть, скажи — Нелькин с каким букетом будет? — сунув ногу под дверь, спросила баба Нюша.

Аллочка наслаждалась своей властью над толпой, но смилостивилась, сказав:

— Брюнетик, в галстуке, с большим букетом.

Пояснение Аллочки не внесло ясности: оба были брюнетами, оба в безукоризненных костюмах со строгими галстуками, похожие на бизнесменов, собравшихся заключить выгодную сделку.

— Как звать-то?

— Анри, — гордо вскинула голову Аллочка.

Толпа охнула. Аллочка не удерживаемая никем закрыла дверь подъезда.

Дверь в нашу квартиру была открыта настежь. В тесноватом коридоре собралось семейство. Папенька, на правах отца невесты, встречал сватов, сзади их подталкивала Аллочка. Я вышла к гостям.

— Добро пожаловать. Познакомьтесь, мой папа — Александр Александрович.

— Сан Саныч, как Блока, — поторопилась проинформировать, знакомая с поэтом не понаслышке, Лерка.

— Анри, Мишель, — представила гостей я.

Гости наклонили головы и обменялись с папенькой рукопожатиями.

— Моя мама — Полина Андреевна, — поменяв родителей местами, выдвинула вперед маменьку.

Анри протянул маменьке один из множества букетов и поцеловал руку. Мишель следом за ним тоже был допущен к ручке.

— Моя сестра — Валерия, — вперед вырвалась присевшая в книксене и получившая положенный букет и поцелуй Лерка.

Затем настал мой черед.

Анри преподнес мне букет любимых мной белых лилий, и поцеловал в щеку. Аллочка консультировала, смекнула я. Я вдохнула, приблизив, казавшиеся восковыми цветы к себе. Лилейный запах тления будоражил меня, поднимая с глубины какие-то страстные темные чувства. Нахлынули воспоминания о прошедшей ночи, кровь прилила к моим щекам. Я подняла глаза на Анри, увидел ли он мои чувства? Анри увидел, улыбнувшись, осторожным касанием стер желтую пыльцу от длинноногой тычинки с моего носа.

Аллочка не была обделена ни букетом, ни поцелуями. Они с Леркой быстро определили цветы в напольную вазу. Лилии поставили в маменькину любимую, хрустальную, у стола рядом с местами для жениха и невесты.

Папенька пригласил юношей в гостиную.

Мишель исполнял роль переводчика. Анри в торжественной обстановке попросил моей руки у папеньки, на что последний, сдерживая скупую мужскую слезу, сказал:

— Счастье дочери для нас превыше всего. Главное, что Неле согласна. Живите счастливо, а уж мы, чем можем, поможем.

Последнюю фразу Мишель долго переводил удивленному, чем же им может помочь тесть, Анри.

Радостные от того, что все свершилось, участники представления расслабились.

Маменька показала гостям нашу небольшую трехкомнатную квартиру, сетуя на тесноту и прочие неудобства советского жилья.

Исподтишка маменька бросала на Анри профессионально-оценивающий взгляд, как будто я собиралась передать его на комиссию в ее магазин.

— Систер, а фамилия у тебя теперь какая будет? — спросила в мое ухо Лерка.

— Лален, — шепотом ответила я.

— Лален… Улен… приставочки «шпигель» не хватает, — провела аналогию Лерка.

Я обалдело уставилась на нее. Никогда фамилия Анри не ассоциировалась для меня с фамилией моего героя. Это знак. Я буду с ним счастлива.

Маменька пригласила всех к столу. Нас с Анри усадили у окна, рядом с ним Мишель в качестве переводчика, затем маменька и Аллочка. С моей стороны папенька и Лерка.

Разлили по бокалам напитки. Долго споря во время подготовки к празднику, семейство все же решило угощать гостей русской водкой, и стол был накрыт в соответствии традиций, не считая финского сервелата и итальянской мортаделлы.

Папенька взял слово.

— Дорогие гости, мы собрались сегодня по очень важному и прекрасному поводу.

Товарищ из далекой Франции оценил замечательные качества нашей дочери Неле и предложил ей руку и сердце.

Далее папенька углубился в перечисление моих замечательных качеств, и тост стал походить на представление меня к награждению орденом «Дружбы народов». Я с сочувствием посмотрела на Мишеля. У него не было опыта перевода текстов партийных собраний, и он как мог, выворачивался из этой ситуации. Я подергала папеньку за полу пиджака, давая ему понять, что существует регламент. Папенька закруглился и не к месту заявил:

— Горько!

На него зашикали. Французские гости так и ничего не поняли, кроме того, что нужно выпить. Я подкладывала «оливье» на тарелки Анри и Мишеля и с мольбой в глазах, на пальцах, как диктор сурдоперевода, внушала им необходимость как следует закусить.

Маменька потчевала иноземных гостей русскими разносолами. Большим спросом пользовались студень, заливное, малосольные огурчики, островки икры на маленьких канапе.

Я наклонилась к Анри и подсказала, что он, как жених, должен произнести тост за родителей невесты. Анри был краток, маменька счастлива, папенька хмелел на глазах. Анри с чувством выполненного долга, залихватски опрокинул рюмку в рот.

Мишель был изумлен. Шефство над ним взяла Аллочка. У нее не сорвешься — злорадно подумала я — Клиент дойдет до кондиции. Мишель как мог, пытался доказать присутствующим, что ему предстоит важнейшая миссия доставки милых дам и лучшего друга, но его доводы пропали втуне.

Пришла очередь Аллочки. Как свидетельница нашего знакомства, она пожелала нам, всегда оставаться безумно влюбленными друг в друга, и не забывать доказывать свою любовь всеми возможными способами, а главное с фантазией. Не знаю, как перевел Мишель Аллочкину, с двойным смыслом фразу, но Анри под столом крепко сжал мою руку. Я зарделась. В доказательство Аллочкиного пожелания, мы с Анри исполнили партию «горько», столь желаемую для папеньки, пытавшегося на это раз вызвать нас на «бис».

Мишель выразил большую благодарность моим родителям, за возможность испытать русское гостеприимство, ранее пережитое лишь в ресторанах. После этих слов маменька утроила свои усилия по потчеванию гостей, что привело к переполнению тарелок, и так уже откинувшихся на спинки стульев Анри и Мишеля.

После каждого тоста окривевший папенька цокал языком и произносил:

— Оригинально!

Маменька сверкала глазами в его сторону и умоляюще смотрела на меня. Пришлось взять под контроль.

Ограниченный в горячительном, папенька вспомнил об «Антанте», о Великой отечественной войне 1812 года, о «Сопротивлении», и «Нормандии-Неман», чем вызвал бурю эмоций со стороны маменьки, сказавшей, что предки наши объяснялись на французском ничуть не хуже, чем мы на родном языке. О предках можно было и поспорить. С папенькиной стороны предки были стопроцентными москвичами, и вполне, могли общаться по-французски, но маменькина родня с французами могла встретиться лишь при отступлении Наполеона по старой Смоленской дороге, и то, разувая бедного, мертвого француза в сорокаградусный мороз. Озвучивать свои предположения я не стала.

Мишель было начал отказываться от щедро наливаемой водки, но был побежден Аллочкой, сначала не разобравшейся что к чему, с преувеличенным энтузиазмом накатившей Мишелеву стопку с горкой:

— Ничего, и тебе нальем!

Скоро разница между гостями и папенькой, пропустившим несколько рюмок, начала стираться. В открытые, из-за июльской жары окна, влетела вечерняя прохлада и, хотя гости давно уже сняли пиджаки, все почувствовали облегчение.

Гордый за свою дочь, папенька доказывал гостям преимущества социалистического воспитания молодежи и пионерско-комсомольских движений. Непросвещенные в этом важном вопросе, иностранные гости наклонив головы, не то, чтобы соглашались, но и не пытались спорить с подкованным папенькой. Чувствуя свое преимущество, папенька был на коне, пока я не придержала вожжи.

Папенька затянул «поручика Голицына» — значит, пора покидать родное гнездо.

Раскрасневшиеся от водки гости с удовольствием внимали папенькиным руладам и близкой французскому сердцу мелодией. «Белое движение». Сколько русских офицеров осело в Париже, развозя на такси французскую публику, где они по-ямщицки пели родные песни! Исполнив последний куплет, папенька сорвал аплодисменты.

Мы стали откланиваться. Гости от души благодарили маменьку и папеньку за хлебосольство. Лерка в чувствах назвала Анри «бразер», на что он ничуть не удивился. Вот что водка делает с людьми! Ну а впрочем, подвыпивший Анри был тих, как зайчик. И это хорошо, даже моя бабушка, царствие ей небесное, говорила:

— Хочешь узнать будущего мужа — напои его!

Анри выдержал экзамен с честью. Мишель тоже не осрамился. Все остались довольны.

Распрощавшись с семейством, мы погрузились в «Мерседес» и отбыли. Мишель сев за руль, тут же согнал с себя хмель, сунув под язык какую-то капсулу. Было решено продолжить вечер у Мишеля, всем хотелось потанцевать.

После вечеринки по поводу помолвки, мы были готовы танцевать до утра. У Мишеля была удивительно обширнейшая коллекция музыкальных кассет. Только лучшее в мире музыки. Мишель пригласил меня на танец, и я не была удивлена. В принципе, я ждала что-либо подобного от него. Он же должен высказаться, в конце, концов, невозможно продолжать противостояние, не высказав, друг другу претензий.

— Неле, я удивлен, и более того против, скоропостижности ваших отношений! — с места в карьер начал Мишель.

— Отчего же, это не «скоропостижней», чем наше с тобой знакомство, тем не менее, ты пригласил нас в свой дом, после первой встречи? — напоминая о нашем знакомстве, я предлагала ему не быть таким категоричным.

— Мы не надеялись на сближение, в смысле, хотели просто провести приятно время.

— Мишель пытался уйти от сравнения не в его пользу.

— Мы тоже не надеялись, но судьба преподносит нам сюрпризы. Мы с Анри полюбили, — я задержала дыхание и продолжила. — Прошу тебя, не противься нашему союзу, если Анри твой друг, я обещаю тебе сделать его счастливейшим из мужчин!

— Я не верю в столь скорые взаимоотношения! По крайней мере, влюбленные должны проверить свои чувства, невозможен столь неравный брак! — в полголоса, но почти выкрикнул он.

— Неравный? Чем же? Тем, что моя семья не обладает достоинствами столь нужными для заключения брака? — возмутилась я.

— Нет, ты неправильно понимаешь меня, — он на секунду умолк, собираясь с мыслями.

— Считаю, что ты не дала возможности Анри разобраться в своих чувствах.

Сексуальное притяжение в людях, принадлежащих разным слоям общества, должно пройти проверку, хотя бы временем.

— За это не беспокойся. Анри возвращается на родину, и после его возвращения мы посмотрим, — сказала я.

— Ты так здраво рассуждаешь, я еще раз убеждаюсь, что в ваших отношениях твое желание, есть главное, то чему не возможно не сбыться, — воскликнул Мишель.

Я одернула его за рукав пиджака. Когда он притих, я посмотрела ему в глаза и спросила:

— Я не понимаю тебя, Мишель, мое здравое рассуждение — это хорошо или плохо? Ты упрекаешь нас в скоропостижности и в то же время в не отсутствии рассудка!

— В любом случае, я считаю заключение брака преждевременным, — заявил он.

— Теперь уже не тебе судить.

На том мы с Мишелем и разошлись. Позиция его была мне понятна: неприемлемое отношение ко всему, что бы мы ни совершили.

Мое раздражение было снято интимным танцем с Анри, общением с Аллочкой, утянувшей в энергичный и двусмысленный танец Мишеля, и общим приподнятым настроением. Черт с ним с Мишелем, подумала я. Главное, мы любим друг друга. Я смотрела в лазоревые глаза Анри, и была на седьмом небе от счастья.

Уже под утро Мишель предложил отдохнуть, и по хозяйски уступив нам спальню, удалился с Аллочкой в гостевую. Мысленно я скрестила за нее пальцы. Зная Аллочку с детства, как особу не признающую препятствий на своем пути, я пожелала Мишелю стойкости в его намерениях противостоять ей, но не была уверена в его победе.

Уставшие от событий прошедшего дня, мы, приняв причащающий душ, и без ласк, обнявшись, уснули.

Глава восьмая

Сегодня суббота, двадцать пятое июля, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года — последний день командировки Анри. Завтра днем Анри улетит в Париж рейсом авиакомпании Эр Франс.

От Мишеля мы все разъехались переодеться, решено было сегодняшний день посвятить поездке в Троице-Сергиеву Лавру, хотя бы поверхностно познакомить Анри с ритуалами нашей религии и купить сувениров.

Дома, разгуливая с полотенцем на голове, Аллочка делилась со мной событиями прошедшей ночи.

— Долго держался, но в ближнем бою уступил. Уж я его таким вниманием окружила, и подушечку ему взбила, и одеяльца уступила большую часть, все хотел еще одно принести. Да где там, говорю, не могу спать в чужой постели, боюсь, когда не чувствую рядом человеческого тепла. Вот и с Нелькой, всегда вместе спим, когда у нее ночуем. Заинтересовался. И часто, спрашивает, вместе спите? Странные эти французы! Везде ищут сексуальную подоплеку. «Часто, говорю. Ляжем, вместе…», будто сказку ему рассказываю, а сама все его к себе притягиваю, иди, мол, покажу.

Ну и показала, потом уж ему деваться некуда было, не Анрюшке же жаловаться бежать.

— И?

— Поначалу скромничал, вроде, я его заставляю, потом уж разогнался — спать не пришлось. Ошибались мы с тобой, Нелька, ни к каким девкам он не бегал, похоже постился, — делала свои выводы Аллочка, выбирая из хрустального вазона оставшиеся после сватовства яблоки.

— Кто бы мог подумать, что Мишель такой скромник! Когда мы познакомились, готова была побиться об заклад, что он тот еще Казанова, — я удивленно покачивала головой.

— Так и есть, — сочно вгрызаясь в яблоко, пробубнила Аллочка, — но в свете происшедших событий, хочет казаться идеальным, на моем развратном фоне. Помогите, совратили невинного агнца!

— Я без колебаний поставила на тебя, — я сглотнула, видя, как Аллочка снова с хрустом прокусила крепкую кожицу плода, столь любимого нашей прародительницей.

— Не зря, — Аллочкины челюсти мерно разжевывали мякоть, — Мишелька поди, сейчас грехи замаливает, ничего, мы свои тоже отмолим. За тем и едем.

Поездка внесла разрядку в наши сложные отношения. Аллочка все время подшучивала над Мишелем и подстрекала Анри расколоть своего приятеля и поделиться информацией, отчего это он выглядит не выспавшимся. Он не обижался на Аллочку, улыбался, растопила-таки ледяное сердце. Забеспокоившийся Анри предложил сменить Мишеля за рулем, на что тот резонно отказался — непредсказуемые русские дороги, более-менее ему знакомы.

Сделав остановку в поселковой местности, мы попробовали зачерпнуть воды ведром, привязанным к журавлю деревянного колодца. Поселок не был похож на «потемкинские деревни» построенные еще к Олимпиаде-80 вдоль трасс, пролегающих между городами Золотого кольца. Дома были перекошенными, словно пьяницы, подпирающие друг друга, чтобы не упасть. Деревенские мальчишки, босоногие и чумазые бежали наперегонки до сельского магазина, чтобы купить завезенное из города мороженое, лакомство, позволить которое можно не каждый день.

Понемногу жара наступала. В кондиционированном салоне не ощущался стоявший за стеклами зной. Мы с Аллочкой одеты, как требуют правила, в платья, но из тончайшей материи более показывающие, чем скрывающие. Когда Аллочка поворачивалась к нам с Анри, сидящим на заднем сиденье, ее внушительная грудь, предмет зависти всех особ женского пола нашей конторы, соблазнительно колыхалась перед устремленным на трассу взором Мишеля. Последний стоически сжимал руль, а я подмигивала Аллочке и дергала за брючину сочувствующего Мишелю, Анри. Мой жених, в свободное от проявления «дружеского сочувствия» время, пожирал глазами мой прозрачный, «в дырочку» лиф. Если бы мужские глаза были способны мять кружева на женских платьях, мое шитье на лифе было бы похоже на гофрированную тряпочку.

В Лавру мы приехали как раз к выходу послушников. Поставив машину на стоянку, влились в толпу туристов, глазеющих на вереницу молоденьких монашков, лица которых были уже освещены святостью, от одежд пахло ладаном, но из-под ряс, выбиваясь из общей благостной картины, выглядывали современные брюки и ботинки.

Отстояв заключительную часть службы, посмотрели на причастие, удивившее наших друзей-католиков своей открытостью перед другими верующими. Поставили свечки возле икон, с удовольствием показанных нам местною бабушкой, проявившей поистине профессорскую осведомленность какому святому и в каких случаях нужно обращаться.

Прогуливаясь по территории Лавры, мы накупили множество сувениров, иконок, и всяческую церковно-православную периодику, имеющую ценность и интерес для иностранцев. Нагруженные пакетами и буклетами с фотографиями лавры, тронулись в обратный путь. Остановку Мишель сделал около ресторанчика «Сказка», стилизованного под крестьянскую избу и приведшего в восторг Анри. Мишель был знаком с этой стороной туристического бизнеса и ничему уже не удивлялся.

Мы выбрали стол около окна. Сидели на грубо обструганной скамье, и я посоветовала Аллочке, все время ерзавшей, стараясь соблазнить и так уже обалдевшего, от такого соседства, Мишеля, быть осторожной. Есть вероятность насажать заноз, придется всю обратную дорогу провести стоя коленями на сиденье, кверху задницей. На льняную скатерть, вышитую красными петухами, официанты в косоворотках поставили крестьянскую утварь, миску с квашеной капустой, чугунок с вареной картошкой, плошки с маринованными грибочками и горшочки с запеченным в русской печи рагу. На первое подали солянку с плавающими, в золотистых медальонах бульона, кусочками осетрины. Под переборы балалайки, несущейся из вынутого на свет из подсобки магнитофона, мы приступили к трапезе.

— Так пожалуй и растолстеешь, — заметила с отдышкой Аллочка, — вчера у тебя наелись, как дураки на поминках, сегодня тоже самое!

— Режим не соблюдаем. Едим один раз в день, но до отвала, — поддержала я.

Мишеля после бессонной ночи и сытного обеда склонило в сон. Анри сел за руль, а я перебралась на переднее сиденье. Сзади Аллочка укладывала Мишеля на свои колени. Мишелю стало не до сна, вблизи Аллочкиной плоти, они возились и о чем-то шептались.

Приехав в очумевший от жары город, мы покинули Мишеля и Аллочку, высадившись у Центра международной торговли. Я предложила помочь Анри собрать вещи, и он, соблазненный возможностью еще немного побыть со мной наедине, заявил, что без моей помощи не справится. В лифте поглядела в зеркальную стену на наши отражения.

Анри в голубой рубашке, так идущей к его глазам, я в кремовом, воздушном платье, отороченном шитьем на лифе и коротеньких рукавчиках фонариком. В сумочке у меня одна из фотографий нашего путешествия в Ленинград, на катерке, где я с восторгом и любовью смотрю на него, подарок для Анри. Надеюсь, он поставит в рамочку на свой рабочий стол. «Какая красивая пара!» — маменькины слова.

Переключив кондиционер на самый низкий режим охлаждения, мы собираем вещи Анри.

Для начала, сваливаем все на постель, сортируем, подготавливаем чемодан, портплед и спортивную сумку с надписью СССР. Костюмы, рубашки и галстуки аккуратненько застегиваем молнией портпледа. В чемодан, помимо нижнего белья и одежды, особо хрупкие вещи и обувь. В сумку сувениры и увесистые бюстики Ленина.

Свежий воздух кондиционера приятно охлаждает и после окончания процедуры упаковки багажа, даже становиться зябко. Мы закутались в одеяла на освобожденной от вещей постели и сидели напротив друг друга, как два якута. Руки Анри пытались проникнуть под мое одеяло, я сопротивлялась, подтыкая углы под свои ягодицы.

Анри нашел простое решение, просто завалив, похожую на сугроб, горку моего одеяла вместе со мной. Под тяжестью его тела, я не могла двигаться, а пальцы Анри старались разрыть оконце для моего лица. Мои освободившиеся от одеяла бедра, остались обнаженными и привлекли внимание Анри. Теперь он закрыл мою голову, заглушая притворно-возмущенные крики, нагая половинка моего тела сделала меня безумно беспомощной и очень привлекательной для нападения. Наши игры закончились безудержным сексом и сваленными на пол, никому ненужными одеялами.

Поздним вечером Анри проводил меня домой. Завтра ему предстоит тяжелый день, утром Анри заканчивает свои дела в офисе, прощается с коллегами. Затем мы проводим Анри в аэропорт.

У себя в комнате я не сдержала слез, раньше крепилась — не хотела показывать Анри своей слабости. Лерка с юношеским безразличием заявила:

— Чего ревешь, систер? Подумаешь какой-то месяц! Платья сшить не успеешь.

За утешением я позвонила Аллочке. Подруга была дома, и, проникнувшись состраданием, предложила выйти покурить во двор. Не курю, но предложение показалось здравым, будет возможность пооткровенничать и поплакать не стесняясь нескромных взглядов.

Взгромоздясь на лавочку, на манер местных пацанов, Аллочка со вкусом закурила ментоловую сигарету. Выпустив произвольно получившееся колечко дыма, спросила:

— Чего расстроилась? Знала же, что уедет. Ну, поплачь… Легче будет.

— Не знаааюю… — заревела я.

— Ты Нелька, берегов не теряй. Анрюшке башню подчистую снесло, в Париже ему новую вряд ли кто припаяет, — и затянувшись еще раз, ободрила. — Вернется к тебе, жди. Я б, на твоем месте, ни слезинки бы не проронила. Вот мне с Мишелькой намного труднее, хоть он и не едет никуда. Упрямый черт. У меня с ним постоянная борьба. Как старый мотор, фиг заведешь, а потом фиг остановишь, увлекается. Мне нравятся наши новые отношения, а его они, очевидно, стесняют. Спрашивается, чего бояться? — и сама отвечает себе. — Подозревает, не задумали ли мы на его счет, какой-либо каверзы. Вся жизнь сплошное подозрение.

— Что дальше будет? — хлюпала носом я.

— Мишеля своим идеалом не назову. Поживем, увидим.

Докурив сигарету, Аллочка сладко потянулась и скомандовала:

— Отбой. Завтра надо выглядеть хорошо. Смотри, не реви больше. А то будешь как палтус, глаза на одну сторону и красные. И, Нелька, отчего у тебя, когда ты ревешь, нос увеличивается?

Молодец, Аллочка, реветь я, наверное, до конца жизни не буду. Зареклась…

На отрезке от Ленинградского шоссе до международного аэропорта Шереметьево-2 сердце мое ледяною рукою сжала тоска и ощущение одиночества, несмотря на то, что Анри сидел рядом и крутил обручальное колечко на моем пальце. Аллочка всю дорогу трещала о том, как она великолепно будет смотреться в роли свидетельницы:

— К тому же свидетель, практически мой родственник! — подмигнула мне Аллочка.

Мальчики не разбирались в советских родственных связях, и кивали головой, одобряя Аллочкины слова.

За окном «Мерседеса» показалось здание аэропорта с длинными красными рукавами телескопических трапов. Как в фантастических фильмах, эти щупальца неземного чудовища присасывались к белым птицам с логотипами авиакомпаний на хвостах. К крайнему из щупалец, подруливал огромный Аэробус — белое брюшко, разорванный на красно-бело-синие полоски окрас хвоста, у пилотской кабины похожий на морского конька значок Эр Франс. В чреве этой птицы улетит от меня мой Анри.

Мишель припарковал машину на эстакаде второго этажа, и мы вошли в здание через автоматические двери. Аллочка замешкалась в шлюзе между дверьми, а когда поспешила догнать нас, створки закрылись. Фотоэлемент не срабатывал, и она, смешно подпрыгнув, замахала на него руками. Мишель выручил ее — протянул руку, и створки, как по волшебству отъехали в стороны.

На табло, белым по черному, теснилось многомаршрутное расписание. Вдруг оно ожило, черные пластинки зашелестели, перелистываемые невидимой рукою и замерли, выдав пассажирам обновленную информацию. Рейс авиакомпании Эр Франс подсвечивался зеленым огоньком, значит, регистрация уже началась.

Только бы выдержать, не вцепиться в него мертвой хваткой, следуя животным инстинктам. Анри взял меня за руки, от них шло успокоение, никогда бы их не отпускала. Он положил мои руки на свою грудь и обнял меня. Он шептал, касаясь губами моего лба и прядей челки, что будет каждый день звонить мне, что будет скучать, что ему предстоит подготовить множество документов для регистрации нашего брака и главное, посвятить своих родителей в наши жизненные планы и попросить их благословения.

Эжен и Николь Лален.

Анри уверял меня, что родители одобрят его выбор, они очень демократичны, доверяют своему сыну, и не будут чинить препятствий. Сейчас, из-за близости грядущих событий, я уже не была так уверена в этом. Если Мишель считает наш брак преждевременным, то, как отнесутся к нему родители Анри? А Анри все шептал что-то, по его мнению, способное успокоить меня в момент расставания.

Мишель тронул его за плечо. Пора. Мы смотрели, как Анри поставил свои вещи на платформу стойки таможенного контроля и передал свои документы инспектору.

Помахав нам рукой, он прошел до линии регистрации. Сдал багаж, получил посадочный талон и вместо того, что бы пойти на паспортный контроль, развернулся и направился к нам. Я метнулась к инспектору таможни.

— Пожалуйста, одну минуту, умоляю! Вы же любили когда-нибудь! — попросила я.

Таможенник снял с ограждения красный ремень и посторонился. Я пошла навстречу Анри. Я заставила себя идти медленно, иначе посмотрев на мою прыть, таможенники решат, что я, как Рудольф Нуриев захочу покинуть Родину. Мы сошлись. Анри схватил мое лицо и отчаянно целовал. Ему тяжелей расставаться, чем мне, мелькнула мысль. Оставлять невесту не известно на кого! На Мишеля. Поцеловав меня в последний раз, Анри бегом отправился на паспортный контроль, и скрылся из виду.

Стоя у зарешеченного ограждения летного поля, я все смотрела на иллюминаторы аэробуса, гадая, видит ли меня Анри? Или его кресло расположено на другой стороне фюзеляжа? От напряжения в глазах начало рябить, Аллочка пыталась оттянуть меня от решетки, но я оказала сопротивление. Мишель не вмешивался.

Техники Эр Франс водилом сцепили самолет и тягач и стали оттаскивать крылатую машину от стоянки. На рулежной отметке, пилот запустил турбины. Из-за шума авиационных двигателей, не стало слышно Аллочкиных причитаний. Воздух за турбинами поплыл, размывая очертания Шереметьево-1, на другой стороне от взлетной полосы. Самолет двинулся и покатился к старту, повернувшись ко мне хвостом.

По боковой лестнице я взбежала на эстакаду второго этажа, провожая глазами, похожий на объевшуюся чайку, Аэробус. Мишель взял меня под руку, от волнения акцент его усилился. Он просил меня быть благоразумной, сесть в машину, и смотреть из нее, как самолет будет взлетать. Я послушалась, доверила ему вести меня к стоявшей неподалеку машине, слезы душили, застилали глаза, но не проливались на щеку. Мне было очень тяжело, лучше бы я ревела.

Сидя в салоне, упершись лбом в стекло, я устало смотрела, как Аэробус добежал до конца рулежки, выровнялся, замер, как бегун на старте, и, словно услышав хлопок стартового пистолета, начал свой разбег. На середине взлетной полосы аэробус резко взмыл вверх, отрывая шасси от бетонного покрытия. Птица улетела. Все.

Мишель повернул ключ зажигания, и мы тронулись в обратный путь.

Около дома, Мишель, открыв дверцу «Мерседеса», пригласил нас провести вечер вместе, я поблагодарила и отказалась, посоветовав им быть вдвоем — сегодня из меня неважный собеседник. Помахав рукою вслед, я как соломенная вдова, отправилась домой.

Я с удовольствием воспользовалась отсутствием Лерки, легла отдохнуть и забылась сном. Мне снился Анри, я знала, что это он, только не могла рассмотреть лица.

Аллочка хотела успеть вовремя, завела будильник, даже разбудила Мишеля, но не смогла противостоять соблазну. В итоге явилась на полчаса позже.

На мой немой вопрос, ответила:

— Ну не смогла я. Спросонья он такой тепленький, такой смирненький, такая лапочка, стоит ему встать с постели, сразу становится занудой и выскочкой. Как наш отличник Лешка Нефодин. Помнишь?

Кто не помнит Алексея Нефодина, закончившего с отличием Московский пищевой техникум, нашу с Аллочкой «альма-матер»!

Закончив восемь классов и приняв решение уйти из школы, мы с подругой призадумались. В связи с объявленной на пленуме ЦК КПСС «продовольственной программой», маменька посоветовала идти в учебные заведения пищевой промышленности, и мы поступили в наш, прославленный Хазановым, «кулинарный техникум». Учиться было легко. Лекции отличались от школьных уроков, все было по взрослому, и отношение преподавателей тоже.

Техникум находился в четырехэтажном здании напротив Московского ипподрома.

Соответственно, лекции прогуливались либо на ипподроме, либо рядом, на «Стадионе Юных Пионеров». Купив бутылочку дешевого, белого, сухого вина «Эрети», мы тесной компанией обосновывались на невысоких трибунах, изредка гоняемые сторожами.

Практику учащиеся техникума отрабатывали на кондитерской фабрике «Большевик».

Прохожие глубже наполняли легкие сладким ванильным воздухом, исходящим от вентиляторов кондитерских цехов. Стайка молодых, красивых и безумно вкусно пахнущих, так что хочется откусить кусочек, девиц, всегда привлекала мужскую половину московского населения. Состоятельные мужчины приглашали девчонок в находившийся поблизости ресторан гостиницы «Советская», студенты и работающая молодежь — в шашлычную, называемую в народе «Антисоветская», на противоположной от гостиницы стороне Ленинградского проспекта.

За время нашей учебы в стране произошли большие перемены. Вожди умирали, сменяя друг друга, дети в школе не успевали выучить новое имя и проштудировать славную биографию, как по радио и телевещанию снова звучали классические мелодии, услышав которые, каждый советский человек понимал, что в стране траур.

Летом 1984 года наш курс защищал дипломные работы и сдавал государственные экзамены. После удачной сдачи экзаменов, нервическое состояние, и стертые пальцы, в результате написанных микроскопическим почерком шпаргалок, решено было успокоить культурным отдыхом в республике Латвия, в Юрмале.

Поездка привела наши истощенные нервы в порядок, чинная тишина Маори, где мы сняли комнату в частном секторе, позволила выспаться, а купание в прохладном Балтийском море остудило наши измученные пальцы.

Когда первый голод по пассивному отдыху был утолен, Аллочку потянуло на приключения. Отстояв очередь на заказ столиков в популярнейший ночной ресторан-варьете «Юрмала», днем во дворе вымыли волосы в тазике, поданным любезной хозяйкой.

Приодевшись в модные наряды, отправились посмотреть шоу, поужинать и себя показать. Метрдотель был во фраке, похож на дирижера симфонического оркестра и знал несколько языков. Вот это подбор персонала! Однако наш столик оказался столом на шесть персон в углу зала и самым худшим местом для просмотра концертной программы. Нам пришлось утешаться прекрасным творчеством шеф-повара.

Программа началась, полураздетые девушки гарцевали с плюмажами на голове, а за наш «столик» так никто и не подсел. В антракте публика воодушевилась возможностью поговорить и произнести тосты. В это время метрдотель подвел к нашему «столику» трех молодых людей в возрасте до тридцати лет. С высоты моих восемнадцати с половиной лет, они мне показались умудренными опытом, солидными дядьками. Все жители столицы республики Риги, и сотрудники научного центра при известном на весь СССР заводе «ВЭФ». Мужчины опоздали к началу программы, и дожидались антракта в баре. К столу они прибыли в приподнятом настроении и сразу взяли быка за рога.

Скучать нам не пришлось, так как из нашего угла танцы девиц практически не были видны, мужчины переключили все внимание на наши особы. Любое желание исполнялось, танцы не прекращались до закрытия ресторана глубокой ночью. Все были навеселе и нравились друг другу.

Проводив до стоящей у калитки, ожидающей нас и волнующейся хозяйки, мужчины договорились с нами встретиться вечером в Риге. Нам была обещана экскурсия по городу и приятное времяпровождение. Марек, блондин с волевым лицом, за рулем польского «Фиата», казался нам мечтой всех девушек Риги. Супермен Гунар, серьезный и самый пробивной из тройки, с ходу брал, недоступные для других, входы в элитные кафе и бары. И, наконец, самый молодой и самый общительный, симпатичный брюнет с карими глазами — так я познакомилась с Янисом, моим первым, и до недавнего времени единственным мужчиной.

Теперь надо решить и эту проблему. Надо позвонить Янису и рассказать о моем предстоящем замужестве.

— Анри звонил? — вернула меня в действительность Аллочка.

— Вчера вечером, я уже спала. Маменька разговаривала, если это можно так назвать, — грустно ответила я.

— Ничего, позвонит сегодня, — подбодрила меня подруга. — Что-то мне не нравится твое затворничество, спать улеглась засветло, с нами не хотела ехать…

— Просто устала. Эти дни были такими насыщенными, а Анри уехал, из меня будто жизненная сила ушла. Поверь, родная, грустить мне собственно некогда. Хорошенько поразмыслив, я даже сочла отсутствие Анри полезным для подготовки всех бумаг.

Можешь представить, как бы я занималась делами, если бы он держал руки под моей юбкой?

— Представила. Бедняга Анри. Суток не прошло, а она уже считает его отсутствие полезным! — сверкнула зубами Аллочка.

Амалия Ивановна, вошедшая в помещение, занимаемое нашим отделом, проникающим, как рентгеновские лучи, взглядом прекратила обсуждение личных проблем на рабочем месте. До обеденного перерыва нас с Аллочкой разрывало желание обсудить жизненные коллизии, но бдительное око начальства, находящееся на страже социалистической собственности, не предоставляло такой возможности.

— От черта ладаном, а от Амалии ничем! Пошла бы в рекламный отдел, с подружками поболтала… — буркнула Аллочка.

— У Амалии подружек нет.

— Как можно без друзей?

— Ну, раньше-то, наверное, были друзья-предатели, — я представила Амалию молоденькой барышней, плачущей оттого, что любимый предпочел ее более доступной подружке. Вот в таких столкновениях разбились розовые очки, и ковался настоящий железный характер, присущий сорокалетней Амалии.

Обедать мы бегали в близлежащую «Шоколадницу», бывшую на самом деле обыкновенной блинной. Стены блинной украшала версия одноименной, известной картины французского художника Жана Этьена Леотара. Аллочка метала горячие, ноздрястые блины, сопровождаемые разными начинками и заливками. Каждый раз после возвращения в «контору» она охала и зарекалась: «в блинную ни ногой», и каждый новый рабочий день начинался в предвкушении «блинков». Из напитков Аллочка упорно заказывала молочно-серую бурду, именуемую какао.

— В детском саду приучили, — оправдывалась она на мои недоуменные взгляды, а в последствие и на прямые вопросы. Сильные привычки развивает воспитание в коммуне.

И сейчас на Аллочкиной тарелке дымились блинчики с мясом, рядом ожидали своей очереди десертные блинчики со сгущенкой и непременная чашка с какао.

— Не дает мне покоя предстоящая беседа с Янисом. Три недели назад ничто не предвещало моего замужества, — пыталась я отвлечь Аллочку от трапезы.

— Ты с Янисом встречаешься на протяжении трех лет, и не был бы Янис лопухом… — забубнила Аллочка с полным ртом.

Я подождала, когда она прожует, и продолжила:

— Я никогда не думала о нас, как о паре, в смысле, супружеской паре. Янис как все латыши — националист, но это не отражалось на его желании продолжать со мной интимные отношения. Но жениться…

— Не вздыхай, у нас теперь жених получше будет. Миллионер! А у Яниса, как у латыша — хер и душа.

— Скора ты, подруга, миллионы подсчитывать! — сказала я, наблюдая, как Аллочка вилкой терзает блинчик. Не выдержала. — Алла, возьмите нож.

Вилка звякнула об щербатый край общепитовской тарелки, но фраза, в раздражении сказанная мной, возымела действие. Аллочка протянула руку за ножом.

— Чего такая?

— Поговорить не с кем. Подруга все время ест, за ушами хруст стоит ничего не слышит, и ответить не может, рот набит.

— Так, обед же… — жуя, сказала она. — Ладно, не дуйся. Я считаю, переживет твой Янис это известие. Уж лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас.

Разговор с Анри обрадовал меня — слышимость такая, словно любимый находился рядом, в Москве. Анри рассказал мне, что его родители благосклонно, но настороженно отнеслись к известию о помолвке. Больше всего их встревожило предположение о негативном отношении со стороны руководства его компании. Анри будет жить и работать в Москве, а появление молодой жены являющейся гражданкой «Империи зла», хотя и вставшей на путь «перестройки» и «гласности» может повлиять на его карьерный рост. Анри уверил их, что брак, по мнению непосредственного куратора проекта, положительно скажется на расположении представителей советской стороны, их партнера «Союзхимкома».

— Неле, без тебя мне очень грустно, я так скучаю по твоему телу, по твоей изобретательности, по нашим урокам русского языка… Я все время думаю о тебе, сидя в кафе, представляю, что ты сидишь напротив, проезжая по бульварам, ловлю себя на мысли, что тебе бы понравилась болонка, выгуливаемая хозяйкою. Я не могу спать, потому что ты рядом со мною и в тоже время тебя нет. Это сумасшествие!

Мишель советует мне не торопиться с возвращением, но я готов лететь ближайшим рейсом!

Мишель! Даже из Москвы дотянул свои руки до Анри. Или Аллочка не справляется со своей задачей? Имея в любовницах такую Мессалину, как моя подружка, Мишелю ни до чего не должно быть дела! Ну, Мишель, намудрил! Думал, не узнаю о твоих подножках? Ничего, на каждого мудреца, довольно простоты. Спасибо за науку.

Мои враги — мои учителя.

Глава девятая

Начальник отдела, Амалия Ивановна, была родственницей нашего давнего знакомца и покровителя.

После окончания техникума нам предстояло отработать год по распределению на пищевых предприятиях столицы. За время практики на кондитерской фабрике «Большевик», мы познакомились с организатором и заведующим местным интернациональным клубом Борисом Янкевичем. Борис был ярым бабником и балагуром, за что был, любим и, одновременно ненавидим, женским коллективом фабрики. Симпатичное лицо немного портил еврейский нос, удлиненной формы с каплевидным кончиком, он был физически развит, но маловат ростом. Прямолинейная Аллочка впервые увидев его на трибуне, во время комсомольского собрания не удержалась:

— Это что за обмылок…

Янкевич обладал даром убеждения и ораторским искусством, и входил в верхушку комсомольской организации фабрики. Он сразу обратил на нас внимание, посулил множество интересных встреч с молодежью стран социалистического лагеря. Мы не возражали. И, действительно, Янкевич организовал встречи с участниками интернациональных клубов ГДР и Социалистической Венгрии. Кроме провозглашения лозунгов и выражения солидарности с угнетаемыми народами, в помещении клуба типографии издательства «Правда» была организована дискотека, где под бдительным оком офицеров госбезопасности, переодетых в костюмы и галстуки, интернациональная молодежь танцевала, сначала робко приглашая друг друга, но, подкрепившись в выездном буфете, все-таки пустилась в пляс.

С Борисом у нас сложились дружеские отношения, несмотря на его попытки приударить сначала за мной, затем за Аллочкой. Поняв их бесперспективность, махнул рукой и стал нам старшим товарищем, помогая и направляя. Янкевич сыграл главную роль в нашем распределении на фабрику «Большевик». Позвонил в наш «кулинарный», и, отрекомендовав спортсменками и комсомолками, настоял на направлении нас в его распоряжение.

Так с благословения Янкевича мы с Аллочкой отдавали долг Родине на вотчине Бориса Насоновича технологами рецептурного цеха.

В цехе стоял устойчивый аммониевый запах. Несколько женщин в белых халатах и косынках закладывали в огромные котлы, положенные по рецепту печений ингредиенты.

Наша с Аллочкой задача состояла в том, что бы контролировать соблюдение технологических операций и рецептур, «вносить предложения по совершенствованию, упрощению и улучшению». Не пыльная работенка. Сотрудницами цеха были в основном пожилые, опытные женщины и студентки училища находящегося при фабрике.

Много времени мы проводили с Борисом, с ним было интересно, он умел удивлять и развлекать. Не стесняясь, обсуждали его пассий и подвиги на амурном фронте.

Борис поражал своей изощренностью в этом деле. Не брезговал самыми, не стоящими даже малейшего внимания, дурнушками.

— Это настоящий клад. Она считает себя недостойной моего внимания и что бы убедить меня в правильности моего выбора вытворяет такие вещи… Ой вэй!

Мы с Аллочкой надрывали животики, слушая Бориса. Он был умелым рассказчиком, и услышанное нами оживало и наливалось сочными красками. А что стоили его еврейские присказки! Своего еврейства он не стеснялся и всячески над собой насмехался.

Когда же пришло время нашего расставания, мы поделились с Борисом своими видами на будущее. Не сидеть же нам век в технологах на фабричке! Борис посоветовал не торопиться и обещал помочь с хорошей работой. Так он пристроил нас Амалии, и частенько названивал, узнавал новости, делился своими. Как говорят, держал руку на пульсе.

Сейчас, как никогда, мне нужен был дружеский совет. Совет умудренного жизненным опытом друга. Не Аллочки.

Борис взял трубку со второго звонка.

— Здравствуйте Борис Насонович. Вас беспокоит служба эскорта, хотим подтвердить заказ. Конопатая толстушка с сизым от пьянства носом и нехваткою двух передних зубов, ваш заказ? Нам стоило больших усилий осуществить его! Ваши фантазии Борис Насонович ставят нашу организацию на грань банкротства, наши доходы не покрывают наших затрат на розыск столь оригинальных особ.

— Смените управляющего. Он обманывает вас. Сей контингент, в достаточном количестве, представлен на площади трех вокзалов и всего-то за стакан портвейна.

Не путать с благородным португальским вином! Здравствуй, Неле.

— Привет, Борис. Есть нужда в добром совете.

— Всегда готов! Приезжай в любое время, где найти ты знаешь.

— Спасибо Борис, через час буду.

Стоя у фабричной проходной, вдыхая ванильный запах, я испытала чувство ностальгии о прошедших днях, дурачествах и сладкой жизни без проблем под крылом Янкевича.

Борис был свеж, подтянут и полон энергии, которая сразу передалась мне, растушевав мои печали и сомнения. Мы обнялись, расцеловались, пружинистой походкой, подхватив меня по руку, Борис привел меня в узбекское кафе находящееся по соседству. Мы пили душистый чай, и Борис внимательно выслушал историю моей любви к Анри. Я рассказала все, не скрывая первоначальных планов и грядущего заключения брака. Большая и самая эмоциональная часть моего рассказа была посвящена Мишелю. Из моего повествования выходило, что Мишель редкостная сволочь, интриган и выродок, запятнавший своим рождением цвет французской нации.

— Вообще-то он хороший друг для Анри, подходящий любовник для Аллочки, и если бы он не был тем Мишелем, о котором я тебе рассказала, я бы могла подружиться с ним, — закончила я.

Борис шумно отхлебнул чай. Посидел молча какое-то время. Думал. Пригладил ладонью свои короткие жесткие волосы. До меня донесся знакомый запах любимого Борисом одеколона «One man show».

— Ну, натворили вы делов…

— Что, так плохо, Борис?

— Куда там! Ты хоть понимаешь, что тебя могут выпереть с работы? Замуж собралась!

А если не получится? Что-нибудь пойдет не так? Твоему французику как с гуся вода, а вот тебе красавица везде дорога будет заказана.

— Не каркай…

— Я смотрю глубже. Ты думаешь, что за неприятность, друг против вашей свадьбы!

Это все ерунда. Вот если подключатся другие силы, тогда, действительно, жди беды!

Знаешь, сколько наших хотели уехать, но их не отпускали из страны? И какую при этом жизнь для них создали? Быть парией, в своей стране, отвергаемым своим народом, даже своими близкими в ожидании, когда же тебя выпустят… А наша Родина никого еще просто так не отпускала, не замучив, не унизив, не искалечив, в конце концов.

— Борис ты сгущаешь краски. Сейчас не те времена, и я не диссидент. Я люблю и хочу быть рядом со своим любимым. Он будет работать в Москве, и я буду жить здесь с ним до тех пор, пока это будет необходимо.

— Я буду молиться за тебя своему еврейскому Богу. Только прошу тебя, будь осторожна! Не делай опрометчивых поступков, не горячись, обдумывай каждый свой шаг. С дружком его советую помириться, лучше худой мир, чем добрая ссора. Ты девочка умная, подход найдешь. Поверь мне, все средства хороши.

Похлопал ободряюще ладошкой по моей руке нервно постукивающей чайной ложкой.

— Завидую я, Неле, твоему жениху. Такую красотку отхватил! Я на тебе бы хоть сейчас женился. А то! Выходи за меня.

— Все б тебе шутить Янкевич!

— Кроме шуток, я своих страшил враз побросаю. Зачем мне чужая горбушка, когда рядом свой тортик! За границей хочешь жить? Оформлюсь на ПМЖ, в Америку, в США.

Лет десять нас помурыжат, да отпустят с легкой душой. Что взять с Борьки Янкевича?

— А как же любовь, Боренька?

— Стерпится — слюбится. Я тебе подарки делать буду. Корзина «Юбилейного» подойдет?

— Сам лопай свое печенье, у меня до сих пор стойкое отвращение к продукции нашей славной фабрички! Переела в свое время. Спасибо тебе, Борис, за совет, за ласку.

— Всегда обращайтесь. Теперь не шутя, Неле, если от меня что-нибудь будет зависеть, все сделаю. Держи меня в курсе. Звони. На свадьбу не забудь пригласить.

— Почетным гостем будешь!

На этом мы и расстались.

Объяснения с Янисом вышло каким-то неуверенным. Ничего не понимающий, он несколько раз переспросил меня — не шучу ли я? Сказать твердо, что я люблю другого, у меня не хватило духу. Пролепетала что-то про то, что так будет лучше для нас обоих, что выхожу замуж за иностранца и, скорее всего, скоро покину Россию. Скомкала конец разговора и, пожелав ему счастья, повесила трубку. Еще один камень с души.

Но слишком рано я посчитала себя свободной.

На следующий день, утром, открыв дверь на звонок, я от неожиданности присела в коридоре. Янис собственной персоной. Протянув через порог руку, больно сжал мой локоть и дернул меня к себе. Выскочив на лестничную клетку, я захлопнула дверь квартиры.

— Ты, зачем…? — пролепетала я.

— Я решил приехать сам, хочу выяснить, что это за бред, смотря тебе в глаза. Кто он? Когда вы познакомились? Что за чушь ты несешь о каком-то замужестве?

— Янис, войдем в дом, не будем беспокоить соседей, — попыталась я погасить назревающий конфликт.

— Нет. Иди, соберись, посидим где-нибудь, поговорим, — он подтолкнул меня к двери.

— Хорошо, я быстро. Только, пожалуйста, войди в дом.

— Нет.

Я собралась быстрее, чем солдат на утреннюю поверку. Лерка следила за мной, покачивая головою.

— Что, систер, земля горит под ногами? Женихи-то весь подъезд теперь испишут.

Рядом с «Цой — жив» корявенько «Нелька — дура». Только вот, на каком языке? На латышском или на французском? Какому отдаешь предпочтение?

— Изыди, Лерка!

— И тебе удачи, систер.

Янис ждал меня сидя на ступеньках. Спустились вниз, не говоря ни слова. Я шла конвоируемая Янисом вдоль нашего дома к кинотеатру «Рубин». Зашли в кафетерий расположенный рядом. Вкусно пахло кофе. Уборщица мыла полы, шаркая затхлой тряпкой и зло громыхая ведром. Я давно заметила, что человек, который моет полы отчего-то и на кого-то злится, будь-то мужчина или женщина, уборщица по профессии или просто домохозяйка.

— Слушаю тебя. Только давай честно, — сказал Янис.

Вместо того, что бы честно все выложить Янису, я начала юлить. Мне попросту было страшно. Скулы его играли желваками, глаза метали молнии. Я не ожидала подобных эмоций от всегда уравновешенного и, казалось, ничем непробиваемого Яниса. «Напрасно побеспокоился», «можно все решить по телефону», «не стоит выеденного яйца» — мои аргументы.

— Ты мне уже все объяснила, по телефону. Я ночь не спал. С чего ты сорвалась? Я думал, что тебя устраивают наши отношения, — он отодвинул чашку с кофе, и, глядя мне в глаза, продолжил. — Во всяком случае, ты неоднократно мне об этом говорила.

Говорила, что не хочешь выходить замуж, что тебе удобней меня встречать и провожать, что необременительные отношения на расстоянии — лучший вариант взаимоотношений мужчины и женщины. Никто никому ничего не должен. Твои слова?

Я утвердительно кивнула головой.

— А я, дурак, соглашаюсь и корчу из себя того, кого, по твоим словам, ты хотела иметь! — Янис в непонимании развел руками. — Какого же черта ты собираешься выходить замуж, к тому же за другого мужчину! Что изменилось? — он не дал мне ответить на заданный вопрос, нервно двинув стулом, продолжил. — Хотела и раньше?

Так сказала бы: «Я хочу замуж». И все. Три года бы уже жили вместе.

— Янис, прости меня. Но я не обманывала тебя. Мне действительно было так удобно.

Ты приезжал, уезжал…

Он прервал мои оправдания:

— А в это время, другие, более сообразительные и настойчивые… Продолжать?

— Хочешь обидеть? Никого у меня прежде не было. Это случилось три недели назад, — ответила я.

— Какое продвижение за три недели! Познакомились, слюбились, и замуж сговорились!

А сейчас-то, этот человек-ракета, где?

— Уехал в Париж, — проговорила я тихо.

— Недолго музыка играла… Дорогая, я тебя не узнаю, ты никогда не отличалась легкомысленностью. Рушишь наши отношения ради мимолетного романа?

Вот тут-то и взыграло ретивое. Посыпалось как из рога изобилия. Оправдания вперемешку с утверждениями о внезапной, поразившей как электрический заряд, любви. Янис зло усмехался, слушая меня.

— Красиво. Только в этой сказке нет места для меня. А я как же, Неле? Ты меня считаешь бездушным, неспособным на чувства эгоистом? Если я скажу, что люблю тебя с первой нашей встречи в том проклятом кабаке, это может что-нибудь изменить?

— Умоляю Янис, отпусти меня. Три года нам было хорошо вместе, но о любви ты заговорил лишь сейчас. Это ревность, не любовь.

— Да, пусть ревность. В конкретном случае, ревность есть производное от любви и обиды, — он пододвинул чашку к себе, но не сделал и глотка. — Я твой первый мужчина, и это не пустой звук.

— Прости меня, — я протянула руку к его пальцам, но прикоснуться не решилась. — В самом деле, прости, Янис. Не вышло бы у нас…

— Не перехитри себя! Предлагаю, — он решительно сжал кулаки, — брось эти фантазии, выходи за меня. Скоро Латвия будет для вас также недосягаема и привлекательна, как и Франция. Клянусь, не вспоминать, что между вами произошло.

— Да, только я забыть не смогу.

Звук пощечины всколыхнул сонную атмосферу кафетерия. Кроме нас посетителей не было, и буфетчица, привлеченная нашим бурным объяснением, оторвалась от кроссворда и сердито спросила:

— Ты чего, парень?!

— Сучка, — Янис схватил меня за шею и пригнул мою голову к столу. Щека горела от удара, слезы стояли в горле, было страшно и очень неприятно касаться лицом поверхности стола с лужицами выплеснутого кофе.

— Видно хорошо он тебя трахал. Не трепыхайся, шлюха, ты же любишь, когда я обращаюсь с тобой жестко, — он сильнее сжал пальцы на моей шее. — Как говорил маркиз де Сад: «Немного боли никому не повредит». Посадить тебя на короткий поводок надо было давно, а я, как дурак, цацкался с тобой, политесы разводил.

Лежать, сука!

Буфетчица, видя такой разворот событий, вышла из-за стойки и, подбоченившись, завопила:

— Сейчас милицию позову!

Янис продолжал удерживать мою голову, больно сдавливая шею. Молоточки стучали в висках, я больше не делала попыток освободиться.

— Отпусти девку, кому говорят! — буфетчица, грозно выпятив грудь, но все-таки с осторожностью, приближалась к нам.

Янис отпустил меня, напоследок больно стукнув виском о мокрый пластик.

Наклонился к моему уху:

— На коленях приползешь ко мне, когда твой кобелек тебя бросит. А я еще посмотрю — принять тебя или нет? Как просить будешь. А придется много просить.

Янис брезгливо отодвинулся и, бросив на стол купюру, вышел из кафетерия.

С мужской агрессией направленной лично на меня я сталкивалась впервые. За мою маленькую жизнь мне никогда не причиняли боль — за исключением сексуальных, на грани, игр с Янисом, никогда не унижали меня, тем более в присутствии третьего лица. Меня любил и лелеял папенька, окружающие меня мужчины относились с вниманием, и всегда дружелюбно. Проявление симпатии выражалось во флирте, комплиментах, маленьких подарках, и высказанных словами надеждах на продолжение отношений. Никогда мне еще не признавались в любви и не выражали желание таким звериным образом. Ударил меня! Вел себя как капризный мальчишка, у которого отняли игрушку — не моя, так сломать ее! Было ужасно неудобно перед буфетчицей, за пролитый кофе, за брошенную, как гулящей, купюру, за растрепанные волосы и промоченный в кофе воротник блузки. Захотелось взглянуть на себя в зеркало, но не посмела попросить буфетчицу, и, извинившись, поторопилась покинуть кафетерий.

В огромные витрины кинотеатра «Рубин», где висели аляповатые афиши, нарисованные пьянчугой-художником Петькой Дубовым, светило солнце — из них, как из зеркала, на меня смотрело отражение, которого ожидала, но и боялась увидеть. Покрасневшая, даже припухшая щека и синяки на шее. Нахлынули слезы обиды и жалости к себе. Не часто ли я стала плакать, хоть и зарекалась Аллочке? Куда ж я теперь с такими побоями? Носа из дома не высунешь, да и родителям придется объяснять.

Представила злорадствующую Лерку, и подумала, что лучше бы исписали подъезд.

Захотелось завыть и отчего-то по библейски посыпать голову пеплом.

Четыре дня я врала Анри — у меня и вправду болело горло, но не от простуды. Свой позор я приняла как великомученица, без оправданий себя. Янис выглядел жертвой обстоятельств, а я — спровоцировавшей конфликт безжалостной стервой. История в такой интерпретации понравилась Аллочке, она несколько раз просила меня пересказать, как Янис жалел, что не относился ко мне более жестко, и грозил заставить ползать на коленях и умолять принять меня назад. Уж не знаю, какие картинки рисовались в ее мозгу, но Аллочка, хватаясь за сердце, вскрикивала:

— Вот это любовь! Отелло! Не то, что твой Анрюшка — муси-пуси!

— Участь Дездемоны не радует меня, — поспешила я сообщить разошедшейся Аллочке.

— Подумаешь, придушил немного. Ты тоже хороша, не могла пилюлю подсластить.

— Не ты ли, подруга дорогая, называла Яниса лопухом и считала, что он переживет наш разрыв? — возмущенно спросила я.

— Ага. Как обухом по голове. Приласкала бы последний разочек, глядишь, он и доволен. И вправду, вдруг вернуться надумаешь, так в открытые объятья все ж приятней, чем ползая на коленях.

— К этому извергу? Ни за что! — я содрогнулась от одной мысли о напророченном способе возвращения и потрогала синяки на шее.

Пришлось отказаться от поездки в Пирогово, Мишель и Аллочка на выходные решили сделать вылазку с ночевкой в кемпинге, искупаться и приготовить барбекю.

Благодаря Янису я была одинока, вечера мои были не веселее, чем будничные утра.

Единственными светлыми моментами были разговоры с Анри. Я воодушевлялась его воспоминаниями и тоской по Москве, подбадривала его и молила быстрее вернуться ко мне.

В понедельник, ожидая, как всегда опаздывающую Аллочку, я поправила завязанный на шее шелковый платок. После проведенных на природе дней она выглядела усталой, и улыбнулась мне виноватой улыбкой. Уж не за мое ли одиночество она переживала, и чувствует себя виноватой от того, что счастлива?

Отбиваясь от сослуживцев, устроивших на меня охоту с намерениями оценить мои «засосы», я провела рабочие часы, отвечая на телефонные звонки клиентов. Аллочка была притихшей и необщительной. «Ничего не случилось. Отлично отдохнули. Мишель сожалел, что ты не смогла поехать с нами». Покрасневшую (от стыда?) Аллочку мне доводилось видеть только в начальных классах нашей многострадальной школы.

Чувствуя, что она не хочет открыться мне, я не стала настаивать. Наверное, поругалась с Мишелем, решила я. Ничего, потом расскажет.

Вечером, во время ужина с семейством, раздался телефонный звонок. Ответив: «Алло!», я услышала мягкий французский акцент:

— Добрый вечер.

Но это был не Анри. Мишель. Он сказал, что ждет меня в машине около кинотеатра «Рубин», я вздрогнула от произнесенного названия, и спросила:

— Зачем?

— Нужно поговорить. Тет-а-тет, — вежливо попросил он.

Надела кофточку с высоким воротом, припудрила лицо и подкрасила губы. Пообещав маменьке, что скоро вернусь, я сбежала по лестнице.

«Мерседес» стоял за кинотеатром, рядом с молодыми кустами акаций. Было безлюдно, только начался сеанс. Мишель, завидев меня, вышел навстречу и открыл дверь, приглашая в салон. Я села на велюровое сиденье, Мишель, хлопнув дверью, отрезал звуки стихающего города. Он закурил, не спросив разрешения, чем поверг меня в уныние — повод для разговора был неприятным.

— Я все знаю, — он выпустил тонкую струйку дыма и затянулся снова.

— О чем?

— О твоем любовнике, который приезжал к тебе.

— Ты что, шпионил за мной? — спросила я.

— Я обязан присматривать за невестой своего друга, — уклончиво ответил Мишель.

— Ну, если так, то ты знаешь, чем закончилась наша встреча.

— Хочу послушать тебя.

Дым от сигареты Мишеля, серенькими полосками тянулся к моему лицу. Я отвернула голову к стеклу, но вдруг вспомнила о синяках на шее, и инстинктивно схватилась за ворот кофточки. Видел или нет?

— Я знал, что тебе нельзя верить! — закричал на меня Мишель. — Ты изменяешь Анри, ты врешь, ты ищешь выгоду, ты используешь его!

Я вжала голову в плечи, держала побелевшими пальцами ворот кофточки. Молчала.

Что я могла сказать?

— Зачем он тебе, ты же сломаешь ему жизнь, он не такой стальной, как ты думаешь!

Теперь я поняла, почему Аллочка выглядела такой виноватой. Проговорилась. Только, что она рассказала Мишелю, я не знала. Поэтому, что бы еще больше не навредить самой себе, решила молчать.

— Видел я твои следы от поцелуев, можешь не прятать, — сбавил тон Мишель.

Я замотала головой, отрицая обвинение Мишеля. Но ничего не сказала.

— Тебе же все равно, кто будет твоей жертвой, — он сделал глубокую затяжку, прищурил черные глаза и предложил. — Раз ты решила добиться своего любой ценой, давай договоримся.

Сигарета в пальцах Мишеля тлела около фильтра, и ее умирающий огонь притягивал мой взгляд.

— Если ты любишь Анри, как уверяешь, то оставь его. Я сильнее Анри и смогу противостоять тебе. Все будет по-честному.

Мишель опустил стекло, бросил окурок на асфальт, я заворожено смотрела на гаснущую точку и молчала. Мишель деловито продолжил:

— Условия нашей сделки: выходишь замуж за меня, я тебя вывожу во Францию — ты забываешь кто такой Анри, даже его имя. По рукам?

— А как же Аллочка? — пораженная коварством Мишеля, только и смогла спросить я.

— Какие мы заботливые! Про Анри не спросила. Это хорошо, значит, согласна, — Мишель удовлетворенно потер руки. — С Аллой проблем не будет. Кажется, она с первого дня подозревает, что ты интересуешь меня гораздо больше.

— Это что, признание? — я отказывалась верить в сказанное Мишелем и просила подтверждения.

— В любви? Нет. Ты меня интересуешь как сильный противник и вызываешь простое животное желание. Знала бы ты, сколько раз я пожалел, что уступил тебя Анри, — пожаловался мне он, и тут же оговорился. — Но он мой единственный друг, и сейчас я стою на защите его интересов.

— Я не понимаю… — пыталась вставить слово я.

Но Мишель не был настроен выслушивать.

— Все предельно ясно, русские понимают аргументы только с позиции силы. Я позвоню Анри, скажу ему, что ты передумала, когда он вернется в Москву, я сделаю так, что бы у вас не было возможности столкнуться. Как только получим сертификат, первым рейсом в Париж. Устрою. Все-таки моя жена, — лицо его было напряжено, а глаза стали непроницаемо черного цвета.

Пауза. В глубине у меня поднималась волна протеста. Они что, с ума все сошли?

Втаптывают меня в грязь! Какое они имеют право!

Усмешка тронула тонкие губы Мишеля, и в глубине черноты заплясали похотливые бесы.

— Скрепим наш договор поцелуем. Может тебе понравится?

От пьянящего чувства безнаказанности и моего молчаливого «согласия» Мишель распоясался до того, что положил свою горячую ладонь на мое колено и приблизил лицо.

Со всей злости, вложенной в мой кулачок, я ткнула Мишеля по породистому носу. Он охнул и поднес обе ладони к переносице. Открыв дверь, и чувствуя себя в недосягаемости, я выкрикнула, чтобы оглушенный Мишель мог услышать:

— Что-то за последнюю неделю все хотят на мне жениться! А теперь послушай меня — ни Анри, ни Аллочке я о твоем предложении не скажу. Пользуйся, пока я добрая. Но если, мразь, ты мне мешать будешь, я тебя не пощажу. Потеряешь и друга и…любимую девушку.

Я хлопнула дверью «Мерседеса» оставляя Мишеля останавливать носовое кровотечение.

За него я не беспокоилась. Нос я ему не сломала, а платок, у такого чистюли всегда с собой.

Я была разочарована предательством Мишеля и не сдержанностью Аллочки. Предсказания китайского печенья сбывались.

Глава десятая

С такими событиями дни летели, будто листки, сорванные с отрывного календаря, ежегодно вывешиваемого маменькой на кухне. На наши с Леркой просьбы заменить его шикарным, с красивыми японками, она всегда отговаривалась тем, что не будет знать, на какой день приходится профессиональный праздник работника нефтяной и газовой промышленности или день Парижской коммуны.

Все шло своим чередом. Ни о чем не догадывающаяся Аллочка держала меня в курсе своих свиданий с Мишелем, проходящим по ее выражению «в теплой, дружественной обстановке», но я понимала, что Аллочка нужна Мишелю как средство шпионажа.

Чтобы как-то скоротать время я записалась на курсы английского языка и посещала их с удовольствием, предвкушая удивление Анри моими успехами. Аллочка увязалась за мной лишь за компанию, но усердно зубрила неправильные глаголы.

Август зачастил ливнями, и чувствовалось приближение осени. Ранние пташки прятались под зонтами и под крышами автобусных остановок, кутаясь в кофточки и накидывая взятые «на всякий случай» пиджаки. Магазинчик канцелярских товаров, располагающийся в пристройке рядом с нашим домом, стал местом паломничества родителей, готовящих своих отпрысков в первый класс. Отпускной сезон в нашем отделе продолжался, и Амалия завалила нас дополнительной работой. В бешеном ритме отстукиваемых телеграмм и какофонии телефонных звонков некогда было помечтать о приближающемся приезде Анри. В дни, свободные от уроков английского, Аллочка уезжала ночевать к Мишелю. В такие дни у меня чесался язык рассказать ей все и раскрыть глаза на этого «двурушника и лицемера».

Вот в такой августовский день, во время обеда в «Шоколаднице», жуя очередной блинчик, Аллочка задала мне вопрос:

— Мишель сказал мне, что хочет пригласить нас в субботу на день рождения, но сомневается, согласишься ли ты. Просил меня разведать, как ты настроена… Ты как?

Аллочка — разведчица. Я усмехнулась. Хитрюга Мишель хочет сразиться со мной?

Я была не прочь взглянуть на Мишеля перед приездом Анри, и лучшего способа не предвиделось.

— Я не против, все же какое-то развлечение, — сказала я, — и Анри будет приятно, что мы не оставим его друга в одиночестве.

— Ух ты, а Мишель готов был поспорить, что ты откажешься! — всплеснула руками Аллочка. — Сглупила я, надо было выставить его на ящик шампанского. Насчет одиночества, ты ошибаешься, там будет несколько его коллег, в том числе и дамы.

— С удовольствием пообщаюсь. Надеюсь, не потребуется вечернее платье?

Анри поддержал идею друга и пожелал нам хорошенько повеселиться. Мудрый Мишель выбрал линию поведения не идущую вразрез моей — ничего между нами не произошло, мы добрые друзья. Преувеличенно галантно открыл дверь и подал мне руку, помогая сесть в машину. Подол моего облегающего леопардовой раскраски платья зацепился за высокий каблук туфельки. Мишель осторожно снял попавший на тонкую шпильку материал, придержав пальцами мою щиколотку, обтянутую нейлоном чулка. Сквозь эту незначительную преграду я почувствовала силу его пальцев, и подумала, что если бы вместо Яниса Мишель позволил себе сдавить мою шею, сидела бы я сейчас в машине?

Вечеринка была многолюдна, но еще не шумна. Женская половина настороженно приняла нас, мы оказались моложе, ярче, привлекательней и, конечно же, веселее.

Мужчины с интересом присматривались к нам, флиртовали, мы отвечали взаимностью, потихоньку обсуждая между собой достоинства и недостатки каждого. В нашем присутствии никто не позволил себе говорить по-французски, но стоило нам отойти к столику с закусками, как спину мягко грассировали короткими фразами:

— Etudiantes?

— Celibataire?

Мы поздравили именинника, подарили расписную палехскую шкатулку, приобретенную в сувенирной лавке в «Березке». Выпили шампанского за его здоровье, вместе со всеми пропев: «Bon Anniversaire!». Мишель родился под знаком Льва, и следующая серия пожеланий виновнику торжества была связана с этим фактом. Мишель, по возможности, старался не оставлять нас наедине с гостями, направляя беседу в нужное русло. Как выяснилось, Мишель может быть милым — не может у плохого человека быть так много людей, готовых пожелать ему самого наилучшего.

Выпив изрядное количество шампанского и виски, гости оживились, слышались взрывы громкого смеха, раскаты мужского баса, смягчаемого французским выговором. Гости разбрелись по огромной квартире Мишеля, устав от топтания около фуршетных столов, расположились на всех диванах и креслах столовой и гостиной, прихватив с собой тарелки и напитки. Какая-то парочка уединилась в ванной для гостей. В общем, все было так, как на советских молодежных вечеринках, осталось дождаться первого подвыпившего гостя, который начнет задирать остальных или крушить хозяйскую мебель и посуду.

Сначала я ждала подвоха, потом вечеринка втянула меня в общее благодушное и радостное настроение и я расслабилась. Поэтому, когда Мишель пригласил меня на танец, я не возражала. По сравнению с парами, танцевавшими в гостиной, я и Мишель танцевали чинно, как на светском приеме. Мишель начал разговор с того, что рад нашей встрече после двадцати шести дней разлуки.

Сосчитал!

Просил забыть о «той отвратительной сцене», что полон раскаянья, и если я не соглашусь выпить с ним мировую, он будет стоять передо мной на коленях весь вечер, и гости не простят мне такой жестокости.

И я поверила! Повелась на льстивые речи, на смиренно склоненную голову.

Вспомнила слова Янкевича: «Лучше худой мир, чем добрая ссора». И напрочь забыла о том, каким коварным может быть Мишель. Анри должен был приехать через два дня, и я нуждалась в нейтралитете Мишеля также как и он в моем. Мишель и я прошлись по комнатам в поисках места для душевного разговора. Через минуту стало ясно, что это невозможно — веселье било ключом, танцы, выпивка, здравицы Мишелю.

Немного стушевавшись, Мишель предложил уединиться в его спальной недоступной для гостей. Там-то уж нас никто не потревожит, и мы сможем спокойно выпить обещанную мной мировую и обсудить положение вещей.

Я колебалась. Как-то неспокойно было на сердце, но не хотелось показаться зашореной и всего на свете боящейся деревенской девушкой. Я ведь смогу все контролировать? И я согласилась…

Прихватив с кухни бутылку шампанского и два фужера, мы никем не замеченные направились в спальню Мишеля. В спальне был полумрак, разогнанный раздвинувшим шторы Мишелем. Он предложил мне место на застеленной меховым покрывалом постели, сам устроился на низком пуфике. Еще и еще раз он просил прощения за тот вечер, печально подытожил, что вражда не принесет добра никому, просил меня понять, что он пытался оградить Анри от мошенничества, в котором был уверен. Теперь он убежден в обратном — мой отказ на его предложение показал мои чувства к Анри, и он действительно рад за своего друга.

Я была на высоте и даже спрашивала себя «это ли не победа?». Он смотрел на меня снизу вверх, и это выигрышное положение утвердило меня в поражении Мишеля.

Мишель свергнут, Мишель у моих ног!

Гостеприимный хозяин наполнял шампанским бокалы и льстивым ядом мое сердце.

Отлучившись на минуту в прилегающую к спальне, ванную комнату, он вернулся и вновь наполнил бокалы, поставленные им на плоскость у широкой спинки кровати.

Голова моя кружилась, но на просьбу Мишеля выпить за счастье Анри не смогла ответить отказом. Пригубила шампанское, Мишель запротестовал, вынуждая меня сделать еще глоток. В уже неверном свете, проникающем в спальню из раздернутых штор, увидела после осевшей пены, белый налет на стекле бокала. Подняла потяжелевший взгляд на Мишеля, он улыбнулся, и улыбка его расплылась по всему лицу и спальной и осталась висеть как улыбка чеширского кота.

Сознание вернулось, будто внутри моей головы на полную громкость включили радио.

Стальным обручем стянуло виски и затылок. Очень хотелось пить, во рту чувствовался металлический привкус, словно я лизнула ржавую трубу. С трудом и со стоном я повернула свою голову к источнику света, но глаз не открыла. Не могла.

В школе я читала, что древние греки клали покойнику на глазницы монеты, чтобы заплатить Харону, перевозчику душ через Стикс, реку, отделяющую царство живых от царства мертвых.

Может, я умерла? Не может быть так плохо живому человеку! Я с трудом разлепила веки — свет был приглушен знакомыми мне шторами. Я попыталась вспомнить где нахожусь… В комнате моих родителей? Нет. У Аллочки? Нет. Вчера… Я была на вечеринке у Мишеля!

От такого толчка мозг сорвался с тормозов, и память возвратила мне события вчерашнего дня. В обратном порядке, как будто киномеханик неправильно зарядил пленку. Улыбка Мишеля, он сидит на пуфе, затем мы танцуем, поздравляем Мишеля, знакомимся с его коллегами, Мишель снимает ткань платья со шпильки моей туфли. Я резко села на постели, отчего мой мозг словно проколола эта злосчастная шпилька.

Почему? Что случилось? Я что, напилась? Трудно в это поверить, со мной никогда такого не случалось… Правильно говорит Аллочка: «все когда-нибудь случается впервые». Я осмотрелась в полумраке спальной. Фигурки нецке, фотографии, книги, два бокала…

Два бокала. Я и Мишель.

В желудке у меня родилось чувство страха, поминутно растущее и превращающееся в чудовище. Чудовище раскрыло свою пасть, я сорвалась с постели и рванулась в ванную. Меня выворачивало наизнанку. Слезы текли ручьем от невыносимой головной боли. Казалось, сейчас голова разломится пополам. Я плеснула в лицо холодной водой, подержала ледяные ладошки на висках, подняла голову и взглянула на зеркало.

Красотка. Красные глаза, припухшие губы, следы былой прически.

И еще. Я была голой.

Ни нитки.

В страшном сне мне не могло такое присниться. Но сначала скорая помощь — открыв зеркальные створки, я заглянула в аптечку Мишеля в поисках обезболивающего.

Перебирая таблетки и порошки, ища спасения от головной боли, я вдруг отчетливо вспомнила, как была удивлена, что у чистюли Мишеля оказался грязный, с белым налетом бокал. До меня вдруг дошло, что это не грязь, а следы порошка, приведшего меня в такой плачевный вид. Что же произошло, после того как я перестала соображать? И для чего я стою тут голой? Кто меня раздевал?

Надо вернуться в спальню. Надо найти кого-нибудь. Я проглотила аспирин и, завернувшись в полотенце, вышла из ванной. Для начала я раздвинула шторы.

Комната залилась солнечным светом. Ого, уже давно утро. На пуфе, служившем сиденьем Мишелю, лежала сложенной моя одежда. Будучи в таком состоянии я сама не смогла бы сложить ее так аккуратно. Это Мишель, чистюля в любом виде.

Я успела надеть нижнее белье, когда откинутое мной одеяло, вместе с меховым покрывалом, застилавшим вчера постель, задвигалось, издало нечленораздельные звуки типа «Ооо-хо-оо». Я остолбенела. Одеяло задвигалось вновь, выдало: «О-ля-ля», и обзавелось головой Мишеля. Если бы я была самкой крокодила, я с удовольствием откусила бы эту голову.

— Ты гад, гад! — я стучала кулачками по куче белья, стараясь попасть в голову.

Мишель выпрыгнул из постели и схватил меня за запястья. Удалось это ему с трудом.

Всплеск гнева облегчения мне не принес, стало только хуже, когда я увидела голого Мишеля. Он держал мои запястья, а я отворачивала лицо, чтобы не видеть его обнаженного тела.

— Остановись! Ты мне уже разбила нос однажды! Все. Ничего не поделать. Что было, то было.

— А что «было»?!! — закричала я.

— Ты не маленькая, Неле.

— Нет, Мишель, так не пойдет. Тебе придется все объяснить мне! — снова крикнула я. — Что ты добавил в мой бокал?

— Кое-что, что бы развеселить тебя, — Мишель улыбнулся.

— Считай, развеселил. Наркотик?

— Какая разница… — улыбка переродилась в похотливую гримасу. — Зато ты стала безотказной, такой нежной и страстной, как кошка.

— Гад, — я не верила ему ни капельки. — Мне кажется, я просто вырубилась, и если ты после этого занимался с моим бездыханным телом любовью, то чем ты лучше некрофила? А может, и вовсе ничего не было!

— Как тебе этого хотелось бы. Но, нет дорогая. Не исправить.

— Оденься, сволочь, — я все время держала голову вбок и уже устала, к тому же мне хотелось взглянуть ему в глаза. Может я смогу понять правду?

— Что так? Вчера я тебе нравился, ты даже говорила, что любишь меня. Я в твои слова не верю, но было приятно в купе с твоими ласками, — притворно вздохнул, словно сожалея. — Но раз ты ничего не помнишь, предлагаю повторить!

Я лягнула Мишеля ногой со сползающим чулком, он отскочил в сторону, смешно болтнув своим членом, но запястий моих не отпустил.

— Ночью ты визжала от удовольствия, лишиться воспоминаний об этом, считаю бесчеловечным. Предложение повторить сделано мной из человеколюбия.

Он издевался надо мной. В черных глазах заплескалась злость. Что же теперь делать?

Аллочка!

— А где была Аллочка? Она не могла уехать без меня. Это закон, вместе приезжаем, вместе уезжаем.

— Я сказал Алле, что тебе стало нехорошо, ты уехала и просила веселиться без тебя, — ответил Мишель. — Мне пришлось провести ее по квартире, даже предъявить свою спальню, она убедилась, что тебя действительно нет, и как хорошая подруга поехала домой узнать все ли у тебя в порядке.

— Она была в спальне? А где же была я? — мои глаза расширились от удивления.

— Ты, дорогая, пряталась от своей подруги в ванной.

Вот уж чего я точно не могла, да и не стала бы делать. Мгновениями сомнения одолевали меня, кто знает, на что способен человек под действием наркотических средств.

— Врешь! — не сдавалась я.

— Хватит, что бы я ни сказал, ты все равно не поверишь. Так и будем ходить по кругу. Предлагаю выпить кофе, — он вопросительно посмотрел на меня. — Или шампанского?

Меня замутило. Мишель, взглянув на мое позеленевшее лицо, потянул меня в ванную.

— Мишель, выйди! — взмолилась я.

Мишель пробормотал о том, что я нуждаюсь в помощи, я замахала на него руками, и он вышел, прикрыв за собой дверь.

Стоя под холодными струями душа, я чувствовала, что начинаю приходить в себя и действительность начала поворачивать ко мне свое безжалостное лицо.

Анри.

Как я буду объясняться с ним, и придется ли мне что-либо объяснять? Что будет со мной, с Анри, с нами?! Все зависит от Мишеля…

ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ МИШЕЛЯ!

Господи, я качусь с ледяной горы, не успевая рассмотреть мелькание теней на обочине. Янис, Анри, Мишель… Я вижу только приближающийся с неимоверной скоростью, мостик трамплина, который взмоет меня в небеса или бросит в бездну.

Все зависит от Мишеля.

Как я устала. Еще недавно мне было просто жить, у меня не было проблем, теперь же я уворачиваюсь от них как раб от хлесткой плетки хозяина.

«Все средства хороши».

Смыв следы вчерашней косметики, сплела волосы в косу. В зеркале я видела девушку-подростка с наивным взглядом серых глаз, светлая челка и коса придавали невинность моему образу, но я-то знала, что передо мною падшая женщина. Ввести в заблуждение я смогу только мужчину.

Я сняла с никелированной вешалки белоснежный шелковый халат, леопард моего платья сейчас был некстати, он подходил для меня- развратницы, женщины-кошки, но не женщины-ребенка.

Выйдя из ванной комнаты, я обнаружила Мишеля сидящего на постели, обхватившего голову руками. Мне понравилось, что он успел надеть брюки, по части мужской обнаженной натуры сегодняшнее утро било все рекорды. Мягкая фланелевая рубашка была расстегнута, выставляя напоказ тонкую цепочку с католическим крестиком, запутавшимся в коротких темных волосках Мишелевой груди.

— И тебе плохо? — сдерживая злорадство, участливо спросила я.

— Надо срочно вызвать Мари, — умирающим голосом сказал Мишель.

— Мари, она врач?

— Нет, она моя домработница.

Я забыла, с кем я имею дело — ему сделалось плохо от беспорядка, по понятным причинам, устроенного в его квартире.

— Кофе было бы сейчас кстати… — я пыталась обратить внимание Мишеля на себя.

— Да, прости, ты моя гостья… — прекрасное воспитание Мишеля не давало сбоев и в критических ситуациях.

Он встал с постели, с отвращением посмотрел на скомканные и свешивающиеся на пол простыни и вспомнил. Как бы мне хотелось раскроить его череп, влезть внутрь, сквозь его глазницы взглянуть на поле боя, и увидеть то, что видел он.

Мишель обернулся ко мне. Посмотрел, словно не узнавая, удивленно вскинул брови и что-то просипел. Откашлялся.

— Прошу, — с поклоном пригласил меня в кухню.

На кухне был относительный порядок. Небольшая горка посуды в мойке, стол чист, видно Мишель постарался, пока я принимала душ.

«На этом столе мы с Анри занимались любовью».

Отогнала воспоминания, сейчас приносящие мне только боль. Надо собраться, не время раскисать. Я уселась на высокий стул, скромненько запахнув полы халата, и сложила ладошки на коленях. Мишель включил кофемолку и с умилением смотрел на меня.

— Я понимаю Анри, — он прикурил от настольной зажигалки в виде Эйфелевой башни, — бедняга лишился ума, наблюдая твои метаморфозы.

— Ты о чем, Мишель? — невинно спросила я.

— Неле, тебе ни к чему изображать из себя колледж-герл.

— Трудно выглядеть проституткой без косметики, извини, Мишель.

— Ты забыла косметичку? — он курил и смотрел на меня, улыбаясь.

— Не рассчитывала ночевать вне дома, — последовал мой ответ.

— Жаль. Я чувствую себя совратителем.

— Неужто стыдно?

Мишель пожал плечами. Запах свежемолотого кофе распространился по кухне, появилась коробка с круассанами, и почти прозрачные, тонкого фарфора чашечки были выставлены на мраморную столешницу.

— Не возражаешь, если мы выпьем кофе в кухне? — спросил вежливый хозяин.

— Лучшее место в твоей квартире, — одобрила я.

— Тебе не нравится моя спальня? — Мишель возвращался к неприятной теме.

— Слишком там многолюдно. Тени брошенных любовниц, случайных подруг, невинных жертв твоей страсти…

— Себя причисляешь к последней категории?

— Зачем ты это сделал, Мишель? — ответила я вопросом на вопрос. И не дав ему ответить, продолжила. — «Спасибо» Анри тебе не скажет, а поскольку ты действительно дорожишь другом, то мотив не ясен.

— Слишком ты заносчива. Теперь ты у меня в руках, Анри не простит тебе измены.

— Как и тебе. Так что, скорее мы держим друг друга за горло. Если вскроется правда о нашем «грехе», ты не отмоешься, ведь хранение, распространение и употребление наркотиков в СССР не законно.

— Какие наркотики? Обычное экстези… — протянул он.

— Ладно. Ближе к делу. Твои условия?

— Как ты понимаешь, речь о моем предложении заключить с тобой фиктивный брак уже не пойдет, — Мишель упивался своей значимостью. — Итак, сначала дама.

— Я не могу диктовать тебе условия, но у меня есть предложение, — скромно начала я. — Во-первых, я признаю свое поражение, если тебе это так важно услышать. Во-вторых, забудем то, что было и то, чего не было. Начнем с чистого листа.

Мишель с сарказмом прокомментировал:

— Перевожу на французский: да, ты со мной переспал, и это был единственный раз, а один раз не считается, ты хороший, но отойди в сторону и не мешай мне устраивать свои делишки.

По усилившемуся акценту Мишеля я поняла, что он вне себя.

«Сегодня не мой день, да что там день, месяц!» Терпение. Придется заслушать его условия.

— Теперь ты, Мишель, — я потупила глазки.

Мишель сделал глоток кофе. Тщательно обработанный маникюршей палец поднял мой опущенный подбородок. Я подняла голову и взглянула в черные глаза противника.

— Я закрою глаза на то, что ты проделываешь с Анри, но требую, слышишь, требую своей доли в столь щедро расточаемых тобой ласках.

Я опустила голову и пустила слезу.

— Зачем ты хочешь меня унизить, Мишель? Я ведь не нужна тебе. Ты просто хочешь заставить меня чувствовать себя шлюхой.

— Нужна, нужна, не сомневайся. Кто же откажется иметь в постели такую тигрицу!

Он ободряюще похлопал меня по плечу, и заглянул в лицо.

— О-ля-ля! Зачем же слезы? Я ведь не против вашей с Анри свадьбы. Женитесь, как говорят русские, на здоровье.

— Ты не раз говорил, что Анри твой единственный друг, почти брат, как же ты можешь требовать сексуальных услуг от его невесты?

— Не задавай вопросов. Согласна или нет? — Мишель был неумолим.

— Можно я дам тебе ответ позже? После приезда Анри? Я не смогу нормально общаться с ним, он заподозрит неладное.

— Нет. Ты, лиса, обманешь меня, найдешь способ. Согласие — сейчас. Услуга, так и быть потом, пропущу Анри вперед, все-таки это он женится на тебе. Как я великодушен!

— Я согласна, — и непритворная слеза капнула в чашку с кофе.

Глава одиннадцатая

Встречать Анри мы отправились вместе с Мишелем. После заключенной вчера сделки мы не перемолвились с ним и словом. Аллочка весь день допрашивала меня, не стесняясь, перевешивалась через стол на глазах удивленной такой вольностью Амалией.

— Где же ты была? Я почувствовала себя одураченной, когда влетела к тебе в квартиру и спросила у обалдевшей Лерки, чем ты заболела! На что твоя сестрица ответила, что у тебя осеннее обострение шизофрении и пришлось тебя изолировать, чтобы не подвергать риску окружающих. Потом, вредина, долго веселилась, когда поняла, что я чуть было, не поверила.

— Успокойся. Амалия взглядом спину тебе уже просверлила, — попросила я. — Сядь.

Все нормально. Просто стала грустно, и я поехала в Монино развеяться.

Наша приятельница и бывшая сокурсница Людмила проживала в Монино, я попросила прощения у родителей и напомнила, что у Людмилы нет телефона. Мою ложь никто опровергнуть не мог.

Теперь, сидя на заднем сиденье «Мерседеса», внутренне дрожала от предстоящей встречи с Анри. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал мне, что я буду молить бога об отсрочке нашего свидания, я бы плюнула ему в лицо. Аллочка хотела разрядить напряженную обстановку и пыталась шутить над специализацией фирмы Анри.

— Дожили, своего дерьма не хватает! Удобрения из самой Франции доставляют!

Уважаемый генеральный секретарь ЦК КПСС, дайте братве денег, и вся страна обкакается. Да они и без денег всех на карачки посадят.

Ни Мишель, ни я не реагировали на Аллочкины подначки.

— Что грустная такая или не рада, что любимый приезжает? — спросила Аллочка.

— Голова болит, — соврала я.

Ложь большая или маленькая теперь с легкостью срывалась с моих губ, не заставляя страдать совесть. Я катилась по наклонной и, перестав сопротивляться, сгруппировалась, подобрав колени к подбородку, чтобы не мешать развиваться бешеной скорости.

Мишель помог нам выбраться из машины, интимно поддержал меня за локоть и шепнул:

— Сегодняшний день — ваш. Завтра я позвоню тебе, назначу время. Будь готова.

Я вспыхнула до корней волос, совести у меня, может, и нет, а вот стыд имеется.

— Что я скажу Анри?

— Придумай, ты ведь мастерица.

Полчаса ожидания в зале прилета и вот сквозь стекла таможенного контроля я вижу профиль Анри. Небесная красота юного бога. Внутри меня словно прорвало плотину, вся грязь, слитая на меня людьми, по каким-либо причинам желающих нашего разрыва, мое горе по несбывшейся, светлой мечте залапанной нечистыми руками с безупречным маникюром, пролилась неудержимыми слезами. Я зарыдала, затряслись плечи, истерика набирала обороты. Аллочка трясла меня в попытке выяснить причину моей реакции на появление Анри. Мишель пытался привести меня в чувство напрасными словами. Я плакала еще горше. Анри волновался за стеклом и торопил инспектора.

Наконец он был отпущен и вышел к нам.

— Неле… — тележка с багажом откатилась в сторону, руки Анри протянулись навстречу мне.

Я обняла его, заглянула в васильковые глаза, провела ладонями по выбритым щекам.

Как я люблю его!

— Теперь все будет хорошо, ты здесь, со мной, теперь все будет по-прежнему…

И я верила в то, что говорила Анри. Он целовал меня в губы, не стесняясь зевак привлеченных моей истерикой. Аллочка и Мишель отошли в сторону, наблюдая за нашими поцелуями, но не торопя нас.

Утром, бледный от гнева, Анри уехал в ожидавшей его у подъезда гостиницы служебной машине. Он уговаривал меня остаться, не хотел отпускать, но я была непреклонна.

К моему счастью, семейства дома не было, и я могла спокойно без нервотрепки и лишних объяснений подготовиться к разговору с Мишелем. То, что он от меня ничего не получит, я решила еще вчера. Бесповоротно. Высадив нас у Центра международной торговли, наши друзья предложили провести вечер вместе, но я, несмотря на просьбы Анри, сверкание глаз Мишеля и толчки в бок от Аллочки, сказала, что сегодня делить Анри ни с кем не собираюсь.

Когда, держа меня на коленях, Анри рассказывал мне о днях проведенных дома, когда после торопливых объятий распаковывал подарки от родителей, когда был утолен первый голод, я осознала и твердо решила не откупаться от шантажиста, а нанести удар первой.

На завтра у Анри была запланирована встреча с руководством «Союзхимкома» на одном из московских заводов минеральных удобрений. Как мне не хотелось расстраивать его в эту ночь, но жизнь, вернее Мишель, поставил меня в жесткие рамки. Завтра день «икс». Если это не сделаю я, сделает Мишель.

Уложив Анри в постель, я приложила все усилия, что бы «подсластить пилюлю», как выражается Аллочка. Лишь потом я спела Анри про то, что без него жизнь моя стала ужасной, что не хотела говорить ему по телефону, как возник из небытия Янис с предложением руки, и после того, как я отвергла его руку, он ее ко мне приложил.

Анри был взбешен, в запале он заявил, что советские мужчины не умеют проигрывать, сжимал кулаки и твердил «Merde!». Сейчас я докажу ему, что французские мужчины не отличаются от русских, латышских или мужчин других национальностей. Я приложила его голову к своей груди, когда он притих, я сказала, что простила Яниса. Но Мишеля простить не могу!

Анри поднял голову и выжидательно смотрел на меня. Сдерживая слезу, я открыла Анри глаза на его лучшего друга. Рассказывала я постепенно, чтобы не слишком травмировать любимого. Предложение Мишеля забыть его имя взамен регистрации фиктивного брака! Я «сластила пилюлю» тем, что понимаю Мишеля, переживающего за «обманутого» друга. Анри кивнул головой, подтверждая тем, что подобные речи Мишеля были ему не в новинку. Я положила голову на колени Анри, мои волосы закрывали его пах, и, пряча глаза, всхлипнув, промолвила, что не понимаю такого дружеского участия, когда невесту друга накачивают наркотиками и шантажируют тем, что якобы в беспамятстве она прелюбодействовала с ним.

Мир пошатнулся. Я почувствовала, как вздрогнул Анри. Медлить нельзя. Добить.

— Да, он шантажирует меня, тем, что ты не простишь мне «измены», и цена, которую я должна заплатить за «молчание» Мишеля — свидания с ним, — выстрелила словами я.

Анри встал с постели, открыл минибар и сев в кресло у письменного стола, залпом выпил содержимое маленькой бутылочки. По долетевшему до меня запаху я поняла — виски!

Это была кошмарная ночь. Анри метался по номеру, разбил настольную лампу, собирался ехать к Мишелю, звонить ему. Я еле удержала его от необдуманных решений, принятых на грани срыва. Черт, и надо было Мишелю заварить такую кашу!

Я просила Анри забыть на время эту неприятную историю, отдохнуть и подготовиться к брифингу, но все было напрасно. Даже любовью Анри занимался со мной, словно мстил Мишелю. Сердито и коротко. Будто ставил точку.

Уже через час я подняла трубку и услышала шипение Мишеля. Он обещал стереть меня в порошок и «согнуть в бараний рог».

— Мишель, это устаревший лексикон, так и скажи преподавателю русского твоей шпионской школы. Сейчас говорят «поставлю на понятие» или «на ноль умножу».

Учись, студент!

— Ты не представляешь стерва, что ты натворила! Из-за твоих интриг карьера Анри может полететь к черту, он невменяем, ждет меня на каком-то заводе и требует satisfaction! Putane! Merde!

Далее Мишель изощренно ругался по-французски. Я повесила трубку. Но не могла успокоиться.

Зачем Анри вызвал Мишеля на завод?

Мишель прав, Анри рискует карьерой. Я накинула желтый плащ, прозванный Аллочкой «химзащитой», но, застыла в коридоре, осознав, что не знаю куда мне ехать. Ни адреса этого завода, ни адреса или телефона фирмы Анри у меня нет. В Москве несколько заводов переоборудовали свои цеха для производства минеральных удобрений по французским технологиям. Остается «Союзхимком». Я бросилась к телефонному справочнику. Лихорадочно листая страницы, я понимала, что ищу иголку в стоге сена. Ну, позвоню я в офис, ни одна секретарша в здравом уме не даст мне сведения, где происходит брифинг ее руководства с французской стороной.

Я стала набирать номер Мишеля, нужно попытаться остановить его или выведать местонахождение завода. Когда же на звонок ответили, я простонала в трубку:

— Мишель, умоляю, не…

— Мсье нет дома, — ответил женский голос.

— Это Мари?

— Да мадам, я помощница мсье, — представилась она.

Помощница — какое хорошее слово, гораздо лучше, чем домработница.

— Мари, мсье не сказал вам, куда именно он поехал?

— Нет, мадам, мсье Саргийон ничего не сказал.

— Он так торопился? — спросила я.

— Он был очень взволнован, — она явно не хотела сплетничать о хозяине и добавила.

— До свидания, мадам.

— До свидания, Мари, — попрощалась я.

Первоклассники возвращались со своих первых уроков, от соседней школы доносились бодрые пионерские песни.

Предчувствие. Предчувствие большой беды. Не надо было уезжать домой! Нет, правильно, в гостинице я бы сошла с ума. Возвратившись с работы, Аллочка заглянула ко мне.

— Подруга, да на тебе лица нет! Я думала, найду счастливейшую из женщин, что не поладили с Анри?

— Скорее с Мишелем. Аль, мне многое надо тебе рассказать…

Облегчить душу, переложить часть груза на чужие плечи, вот к чему я стремилась, рассказывая Аллочке то, что она должна была знать уже давно.

— Не верю. Мишель, конечно, не подарок, но и не такая дрянь, как ты его представила, — фыркнула она. — Изнасилование! Чушь!

— Постой, Аль, я не обвиняю его в изнасиловании. Только в шантаже. Думаю, ничего не было между нами в ту ночь, — оправдывалась я.

Аллочка взорвалась:

— Ишь, какая секс-бомба, все мужики только и мечтают с тобой переспать! Да ты первая им на шею вешаешься! Думаешь, я забыла, как ты выбрала Мишеля? Как строила ему глазки, с моей, прости господи, помощью. И я, дура, поверила, что это тебе необходимо, встречи устраивала! А ты, моего Мишеля обвиняешь во всех смертных грехах! Если они поубивают друг друга, наверное, ты успокоишься. Да только обо мне ты ни секунды не подумала!

Она вихрем промчалась к входной двери и с грохотом захлопнула ее.

Аллочка верила в любовь Мишеля? Это он ее убедил или она сама для себя так решила?

Легче мне не стало. Груз совершенных, непоправимых ошибок висел пудовою гирей на моей шее. Последняя надежда на положительный исход растаяла, когда я, отчаявшись дождаться звонка позвонила в Reсeption и услышала от служащей, что мсье Лален в гостиницу не возвращался, и сведений о его местонахождении они не имеют.

После бессонной ночи и постоянных звонков в Reсeption, мое появление на работе в одиночестве, без всегда бесшабашно-веселой Аллочки, вызвало толки в курилке.

Некоторые из наших сослуживцев знали, что я помолвлена и вчера встречала жениха, но мой вид не пробудил в них желания поздравить меня и расспросить. Или уже Аллочка поработала? Она презрительно прошла мимо меня, села за свой стол и повернулась ко мне спиной.

В обеденное время Амалия Ивановна вызвала меня в свой кабинет. В ее просторном, с большими окнами, выходящими на площадь Свердлова, кабинете сидел представительный мужчина. Он был подтянут, с военной выправкой, бросившейся мне в глаза, чисто выбрит и вежлив. Представился Егоровым Виктором Фомичом, майором Комитета государственной безопасности.

Какой интерес представляю я для комитета государственной безопасности?

— Гражданка Викторова Неле Александровна?

— Да, это я.

Колени подогнулись.

— Присядьте.

— Спасибо.

Я бросила взгляд на Амалию. Она быстро отвела в сторону свой. Крысы бегут с тонущего корабля. Это первая. Или вторая? Первая была Аллочка.

— Кем вы являетесь подданному Франции Анри Жану Арману Лалену?

Первый раз при мне произнесли полное имя Анри. Я думала, что это случится на бракосочетании.

— Я его невеста, мы собирались оформить наши отношения, — дрожащим голосом ответила я.

— Вы знаете, что вчера произошло с вашим женихом? — тон майора не предвещал ничего хорошего.

— Нет. Я звонила в гостиницу, но мне все время говорили, что его нет.

— Ваш жених, Анри Жан Арман Лален вместе со своим соотечественником Мишелем Саргийоном учинили драку в цехе по производству минеральных удобрений одного московского завода и нанесли ущерб социалистической собственности. Более того, один из участников драки получил травмы, вряд ли совместимые с жизнью. Оба гражданина французской республики выдворены из страны, а Министерством Иностранных дел СССР направлена нота в посольство Франции. Вам известно что-либо о причинах происшедшего на заводе? Ваше имя упоминалось гражданином Саргийоном.

Если Мишель мог упоминать мое имя, то человек получивший травму мой Анри!

— Скажите, что с Анри? — я вскочила со стула.

— Отвечайте на поставленный вопрос! — строгий голос припечатал меня на место. — Что вам известно о причинах побудивших упомянутых граждан перейти границы здравомыслия?

— Простите, я очень волнуюсь. Конечно, я отвечу. Это ревность. Мой жених, Анри Лален, вызвал своего друга, Мишеля Саргийона, для объяснений по поводу неэтичного поведения по отношению к его невесте, то есть ко мне. Но ради бога, что с Анри? — не удержалась я от сводящего меня с ума вопроса.

— Боюсь огорчить вас, гражданка Викторова, ваш жених находится в очень тяжелом состоянии. Вчера вечером, спецрейсом его доставили в Париж, в ожоговый центр.

— Ожоговый центр?! Что был пожар?

— Нет, гражданин Лален получил химический ожог лица и верхней части туловища.

— Он жив! — я получила радостное известие и воспрянула духом.

— Вы не знаете, что такое химический ожог, девушка, лучше бы он был мертв. В любом случае в нашем государстве оба гражданина являются «персоной нон грата».

От вас требуются письменные показания о ваших контактах с указанными личностями.

После разговора с сотрудником КГБ и составлении подробных показаний, я в состоянии шока сидела за своим столом и не видела окружающих меня любопытствующих лиц, не слышала вопросов, только просила Господа о том, что бы Анри выжил. Я винила себя во всем, за свое неуемное желание настоять на своем, любыми средствами получить желаемое, и обязательно положить противника на лопатки. Из-за моих амбиций и произошла эта трагедия.

Амалия снова вызвала меня к себе.

— Неле, как ты понимаешь, после этого ужасного события, — она значительно помолчала, — я имею в виду, посещение нашего отдела уполномоченным лицом Комитета госбезопасности, наши взаимоотношения как работодателя и работника придется прервать. Ты прекрасно знаешь, что в нашей организации могут работать только не запятнавшие себя люди. Я к тебе хорошо отношусь, всегда верила рекомендациям Бориса, и пошла вам навстречу. Но настал момент, когда ты должна пойти навстречу мне. Прошу тебя уволиться по собственному желанию. Это снимет пятно с нашего отдела.

Лицо Амалии посерело. Она отчаянно боялась потерять свое место в нашей престижной конторе. Что ж, ее можно понять, в сорок непросто найти хорошую работу. Я согласно кивнула.

— Амалия Ивановна, я напишу что надо.

Не желая упускать случай, Амалия тут же подсунула мне листок бумаги и даже одолжила свой «Паркер». Руки дрожали, перо цеплялось за бумагу. Амалия приглушенно диктовала мне текст заявления. Когда все было готово, Амалия поставила свою подпись, и заверила меня, что все оформит сама. Нужно только подъехать за трудовой книжкой.

Вот так бесславно закончилась моя карьера в «Интуристе». В одночасье я потеряла все, любимого человека, закадычную подругу и нравящуюся работу. Звонок в Париж поставил точку в моей истории. Мадам Лален просила меня не беспокоить их звонками, Анри находился в тяжелом состоянии и даже при счастливом исходе останется на всю жизнь инвалидом. Меня, как источник всех бед, убили презрением и бесстрастным признанием, что не хотели бы слышать даже моего имени. Истратив слезы, я превратилась в соляной столб, как жена Лота, оглянувшаяся на Содом и Гоморру. Днями лежала на своей кровати, тупо уставившись в телевизор. Я не хотела работать, мне трудно было общаться с людьми, единственно я заставляла себя встать с постели ради уроков английского языка. Мне становилось легче, когда я разговаривала на английском, казалось, будто я говорю с Анри.

Пролилась бесконечными дождями осень, замела метелями незлая зима. В моей жизни ничего не происходило. Иногда Лерка приносила домой сплетни о том, что во дворе долго обсуждалась моя несостоявшаяся свадьба, что Амалию все-таки убрали с поста начальника отдела перевозок, что Аллочку за рвение назначили руководителем трансферной группы и она, как огня боится упоминания своего имени рядом с моим.

Звонил Янкевич, не корил меня за Амалию, а наоборот приглашал работать к себе на «Большевик», хотя бы до лучших времен.

— Нельзя так, Неле, как будто вся жизнь пошла прахом. Не зря говорят, что сегодняшними газетами завтра будут забиты все мусорные бачки. Время хороший лекарь, отвлекись, сходи на свидание. Хочешь, сосватаю тебе какого-нибудь красавца? У меня на крекерах такой Аполлон батрачит, девки все с ума посходили, целую партию отправили в брак, глаз не могут отвести.

— Нет, Борис, пепел Клааса стучит в мое сердце, — грустно пошутила я.

— Какого Клааса? Ах, ты все о своем Тиле! Брось эти сказки. Спустись на землю.

Зачем тебе эти интуристы, поддержи отечественного производителя!

— Спасибо тебе, Боренька, только я, как выяснилось, однолюбка. Никто мне более не мил.

— Так в девках и будешь сидеть?

— Буду.

— Ладно, Неле, через полгодика может все изменится, я Аполлона-то придержу.

Глава двенадцатая

Прошло два года. Янкевич был прав — о моем «неудачном» романе забыли, все кроме меня. Сейчас у меня отличная работа, не дающая возможности замкнуться в себе и нянчить свое горе. Лерка перевелась в Ленинградский Университет и проживает в общежитии. Звонит, жалуется на отсутствие комфортабельных условий и клянчит у маменьки деньги. Зато я являюсь владелицей уютной комнаты, и, когда возвращаюсь домой, вкушаю все прелести отдельного проживания.

К жизни меня вернула моя соседка и приятельница Ольга. Год назад, вернувшись с очередной эстафеты, прямо в аэрофлотовской форме прибежала ко мне и велела:

— Живо поднимайся, беги справки собирай, завтра комиссия — у нас внеочередной набор бортпроводников. Для тебя это шанс. Язык у тебя есть, красота на лице, фигурка — позавидуешь, плюс мои консультации и рекомендации. Самое главное не срезаться на мандатной комиссии. Слава богу, времена уже не те, я думаю, проскочим!

И проскочили! Пришлось изрядно помотаться с бумагами, с оформлением, с прохождением обширного медицинского обследования в центре на Соколе, словно меня готовили в космонавты. Затем трехмесячное обучение на курсах. Подготовка была очень сложной, приземление в форс-мажорных обстоятельствах, приводнение, психологическая обстановка на борту воздушного судна, языковые курсы со спецлексикой, этикет и сервис на борту, техническое оснащение воздушного судна.

Выпустили нас с квалификацией бортпроводник ТУ-154.

Для начала обкатали на внутрисоюзных рейсах, и только потом мы получили разрешение работать с летными экипажами на рейсах в страны социалистической Европы. Будапешт, Прага, Белград, София, Бухарест. С разворотом. Итак, почти каждый день. Утром вылет, днем в пункте назначения, час стоянка, вечером дома.

Мне нравилось. Год лежания на постели я наверстывала тысячами километров в длину и тысячами метров в высоту. Выходные были для меня мукой. Я готова была работать и днем и ночью, оставаясь в резерв. Коллеги быстро поняли мою безотказность и желание работать, сначала робко, но потом все настойчивей просили меня подменить их на разных участках. Я обслуживала экономический и первый классы, раскладывала и собирала пледы и вешалки, сдавала посуду и контейнер с товарами «Березки», принимала и пересчитывала багаж под бортом в дождь, в снег, в жару и стужу.

Самобичевание. Мне так было надо.

На первые накопленные мною деньги я приобрела сильно подержанную «копейку».

Теперь я была мобильна и принадлежала еще не столь многочисленному классу автомобилистов. Симпатичная девушка в аэрофлотовской форме за рулем, хоть и потрепанного, автомобиля заставляла биться мужские сердца. Мое же было глухо, и я оставила всяческую надежду вновь пробудить его горячими чувствами. Заниматься сексом «исключительно ради здоровья», как советовали мои товарки, мне было противно. Казалось, чужие руки сотрут следы ласк Анри, которые помнило мое тело.

В Аэрофлотовском профилактории, где я частенько оставалась ночевать, если поздно прилетала, и случался ранний вылет, за мной неоднократно и настойчиво пытались «ухаживать» пилоты и наш брат проводник. Почуяв нешуточный отпор, сначала распустили слух, что я лесбиянка, но потом определили меня в категорию: «чудачки» и «фригидные».

Весенним, прохладным майским утром я мчалась по пустынному еще Ленинградскому шоссе в порт приписки «Шереметьево-2». Поднявшись на четвертый этаж к диспетчеру своего отряда, узнала, что нахожусь в резерве. Я не спеша переоделась, поправила стрижку, сделанную в ознаменование начала новой жизни, и села в кресло в комнате подготовки, включив пульт телевизора. Я смотрела новости, когда диспетчер, запыхавшись, появилась в дверях.

— Викторова, на выход! Молодец, что готова. Срочно на замену, Париж, рейс двести пятьдесят один. Бегом на стартовый контроль, стоп, лучше не бегом, а то пульс будет учащенный. Ты внесена в манифест, паспорт получишь у паспортистки, бригадир Столяров Андрей, поступаешь в его распоряжение.

Париж! Даже если бы меня на стартовый медицинский контроль принесли на руках, пульт у меня все равно был учащенный. Я приказала себе успокоиться. Задержала дыхание, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Спокойно.

Поднявшись на борт самолета, я поздоровалась с нашим бригадиром Андреем, красивым, высоченным блондином, которому безумно шла аэрофлотовская форма.

Оттого, что я была счастлива, мне все казались безумно красивыми, умными, добрыми, милыми. Даже мужчины. Глаза мои блестели, я бралась помогать всем, напевала по-французски, чего со мною не случалось со дня первого отъезда Анри домой.

Приветствуя пассажиров, улыбалась всем не по долгу службы, а от всей души и пассажиры, чувствуя мое искреннее к ним расположение, с охотой обращались ко мне с вопросами, просто ради удовольствия пообщаться.

— Викторова, хорошо работаешь, — одобрил мои старания Андрей. — Надо похлопотать о твоем переводе на капстраны.

— Спасибо.

— Спасибом, не отделаешься.

Я поникла. Неужели опять? Он, что не слышал обо мне?

— С тебя минет, — подскочила бойкая Галина, хохлушка и матершинница.

— Галя… — укоризненно протянул Андрей, — не обращай внимания, Нелли. Я всего лишь о прописке. У нас принято прописываться.

Я стала Нелли, и не возразила. Прощай, Тиль.

Мы долго ползли по рулежке к своему терминалу. Сквозь утолщенное стекло иллюминатора я увидела здание аэропорта имени Шарля де Голля. Пассажиры, выходя, в блестящую чистотой ротонду телескопического трапа, прощались со мной, говорили слова благодарности, желали удачи. Я мысленно скрестила пальцы, удача мне сейчас не помешает.

— Кто пойдет в Duty Free? — Галка подошла ко мне и Леночке, рыженькой и веснушчатой, но такой красивой девушке.

— Я сегодня отвечаю за багаж. Через пять минут начнется загрузка, — сказала Лена.

— Спросите Вадима, он в экономическом классе.

Вадим был противоположностью Андрея. Небольшого роста с неспортивным брюшком, но веселый, часто хохочущий и заражающий своим весельем других.

— Пусть Нелли сходит, она в первый раз, ей будет интересно, — посоветовал Андрей.

— И в правду, надоел этот Париж, иди ты, Нель, купи мне пару чулок. — Галина дала мне свернутые франки и записку с названием фирмы изготовителя, — двадцать дэн, запомни.

— Лучше напиши, — сказала Леночка, — а мне коробку духов «Карвен», в Москве не купишь.

— Андрей, а тебе, что купить? — стараясь отблагодарить за обещанную протекцию, спросила я.

— У меня нет девушки. А остальное все есть, — ответил улыбающийся бригадир.

Я пошла по перрону навстречу многонациональным экипажам, толпящимся у служебного выхода. В Париже была настоящая весна, и ее запах смешивался с запахом авиационного керосина. Как можно быстрее, не глядя на заманчивые витрины, я сделала покупки, обратившись в первую попавшуюся парфюмерную лавку. Дальше я трусцой помчалась до телефонного автомата блестевшего никелем, как космический корабль. Телефонная книга лежала на широкой полке.

Боже, боже! Два года назад при попытках дозвониться, старый номер Анри не отвечал, и я решила, что они переехали или же сменили его. Остается надеяться, что его номер опубликован и мне хватит времени обзвонить всех парижских Анри Лаленов.

Есть! Оказывается, на мою удачу, Лален не такая часто встречающаяся фамилия.

Всего три номера.

Гудок. «Мсье Анри Паскаль Лален, ветеран движения Сопротивления». Отбой.

Гудок. «Мсье Анри дю Лален, доктор медицины, стоматология». Отбой.

Сердце мое начало давать сбои.

Гудок. «Алло, вас слушают…» Я дала бы голову на отсечение, что это был Мишель. Я держала трубку около своего уха и слушала, как Мишель все требовательней спрашивал «Алло, говорите!». Трубку положили. Короткие гудки.

Мой злой гений. Он около Анри, а я одна, без любви, даже его голоса он меня лишил.

Я опомнилась и припустила скорее к выходу, скорее на борт, у меня теперь был стимул жизни. Мне надо правдами и неправдами попасть в бригаду обслуживающую это направление. Появилась спортивная злость. Будет надо, то дорогу к Анри я проложу своим телом, если оно еще кого-то интересует. Легко ли сломается построенная мною защита от «кобелей»? Посмотрим.

— Нелли, я думал, ты колючка и эта твоя слава «синего чулка»… — Андрей был явно удивлен, когда в появившуюся минуту отдыха я подсела к нему и запросто начала рассказывать о себе, спрашивать о нем, веселить его забавными историями, случившимися на нашем курсе.

— Люди иногда бывают, злы на тех, кого они не в силах понять.

— Ты мне интересна, я тебя понимаю, — поторопился высказаться Андрей.

— Скажи, а почему у тебя нет девушки? — открыто, но немного кокетливо, спросила я — Была. Ушла от меня к пилоту, — засмеялся он. — Басня. Я всем так говорю, что бы отстали. Правда — расстались из-за непримиримых противоречий.

— Так серьезно?

— Так постановил суд.

— Ты был женат? — спросила я.

— Да. Поэтому очень осторожен, — серьезно сказал он.

Мы отработали свой рейс, сдали остатки бортового питания, пледы, посуду, расписались за «Березку», подхватили свои сумки и направились в службу отчитаться за рейс и сдать паспорта. Галку встречал муж, накачанный, стриженый бобриком грузчик, похожий на бандита и такой же матершинник, как и она. Я предложила подвезти, но Лена оставалась ждать своего парня. Вадим проживал в близлежащем городке Лобня, где практически все население работало в аэропорту Шереметьево, и служебный транспорт развозил служащих по домам. Андрей вместе со мной прошел на служебную автостоянку. Я показала свою ржавую «копейку», он улыбнулся и сказал, что у меня все впереди. Махнул мне рукой, садясь в шикарную «Тойоту». Он выезжал, когда я включала зажигание. Опустив автоматическое стекло, сунул мне блокнот и ручку.

— Запиши свой номер. Будут новости, позвоню. Не беспокойся, понапрасну звонить не буду.

Я хотела сказать, что бы он звонил в любое время дня и ночи, но вспомнила о том, что он осторожен и сдержанно поблагодарила:

— Спасибо.

— Спасибом, не отделаешься.

— С меня минет, — рискованно пошутила я.

Он засмеялся, махнул блокнотом и тронулся к выезду со стоянки.

Как бы мне не вляпаться.

Пока я отделалась лишь «Спасибо» и столиком в ресторане «Пятый океан», находящимся всего лишь этажом выше нашей службы. После первого рейса в официальном статусе члена бригады двести тридцатого отряда, мы в полном составе, одетые по гражданке разместились за отдаленным столиком у окна, выходящего на взлетную полосу. Вадим привел под руку брюнетку с шикарным бюстом, Галка была приглашена с мужем, Лена как обычно ожидала приезда своего парня. Я и Андрей без сопровождающих. Пили виски «Джек Дэниэлз», специально купленный мною в Duty Free.

Галкин муж обожал котлеты по-шереметьевски, и таскал кусочки из тарелки своей жены. Галка громогласно поздравляла меня, хлопала по спине и выпивала за общее здоровье.

— Здоровье у нас ребята, действительно общее, так, что берегите себя. Будет у тебя, Андрюха, здоровье, будет и у нас, — шумела Галка, намекая на что-то венерическое. Галкин муж спокойно относился к шуткам жены.

Так мы и работали слаженно и весело. Летные экипажи менялись, наша бригада оставалась спаянным и дружным коллективом. Когда я попадала в Париж, я всегда находила возможность позвонить по номеру Анри, но никогда не слышала его голоса.

Это были мадам Лален, мсье Эжен, Мишель или вовсе никого.

Очевидно, звонки без ответов начали тревожить семью Лален, я поняла это, когда Мишель, подняв в очередной раз трубку, и послушав тишину, вдруг спросил:

— Неле?

Я окаменела. Стояла и слушала его дыхание. Он долго не клал трубку. Когда послышались короткие гудки, я перевела дыхание. Неле. Давно меня так не называли.

После этого звонка, дни полетели как сумасшедшие, день, ночь, работа, Париж, звонок, день, ночь…

Однажды я сломалась. После очередного звонка Мишель заговорил, он был уверен.

— Неле я знаю, что это ты. Оставь нас в покое. Ни я, ни родители Анри не рассказываем ему о твоих звонках. Угомонись. Все давно позади. Если ты не перестанешь, мы сменим номер и сообщим в полицию. Прощай. Я надеюсь на твое благоразумие.

Вернувшись в Москву, я напрямую предложила Андрею провести ночь вместе. До сих пор наши отношения напоминали заигрывания двух щенков. Несерьезные покусывания и мягкие удары лапой. Я была готова вступить в настоящую драку. Он увидел это по выражению моего лица.

Завтра ранний вылет, поэтому мою «копейку» бросили на стоянке, и умчались на его «Тойоте». Жил он в спальном районе, в многоэтажке, квартира напоминала музей случайно собранных со всего мира вещей. Индийские керамические слоны, напольные китайские вазы, африканские маски из черного дерева и полный бар экзотических напитков. Заметила отсутствие женской и руки и расслабилась. Очень не хотелось узнать, что у него все-таки имеется запасная девица.

Сняла туфли в коридоре, прошла в спальню и начала раздеваться. Я была полна решимости. Сегодня я окончательно рву со своим прошлым. Празднуй, Мишель!

Андрей стоял в дверном проеме и смотрел на меня.

— Кому-то хочешь отомстить?

— Пожалуйста, Андрей, у меня два года не было мужчины…

На такую мольбу он не мог не ответить. Он делал это нежно, боясь испугать или ранить меня. Словно качал на руках.

Глава тринадцатая

Наши отношения остались дружескими, несмотря на мои нечастые ночевки у Андрея.

Мы не выпячивали нашу связь, но не убереглись от сплетен. О нас начали говорить, вернее, об Андрее.

«Наконец, хоть кто-то раскочегарил эту морозилку, молодец, Андрюха!», или «Столяров, неужто у этой девки члена нет?» Галка и Лена отшучивались на нескромные вопросы коллег и укоризненно смотрели на Андрея и меня. Мы делали вид, что нас это не касается. Андрей не давал мне скидок, строго спрашивал то, что касалось работы. Но после рейса всегда ждал, провожал до стоянки, интересовался, не нужна ли мне его помощь. Таким образом, он давал мне возможность выразить желание остаться с ним. Иногда я говорила ему, что не хочу ехать домой и он, не спрашивая причин, открывал багажник своей машины и забрасывал туда мои вещи. В его квартире появилась фотография нашей бригады, силуэт ТУ-154 на фоне аэропорта Франкфурт — обнявшись за плечи, Вадим, Галка, Лена, Андрей и я. Андрей повернул голову ко мне и смотрел не в объектив, а на меня, я улыбалась пилоту снимавшему нас. Глядя на эту фотографию, я вспоминала другую. Ленинград, катер, Анри и я влюблено глядящая на божественный профиль.

Наступила зима. Восьмого декабря тысяча девятьсот девяностого года, в день моего рождения, когда мне исполнилось двадцать пять лет, я принимала поздравления по телефону, не смолкавшему с раннего утра. Отмечать круглую дату я собиралась в ресторане «Закарпатские узоры» на Абельмановской, заранее был заказан стол в отдельном кабинете и оговорено меню. Платье, в котором я намеревалась блистать, куплено в беспошлинном бутике в аэропорту Милана. Черный, мягкий велюр, закрытые в стиле гольф грудь, руки и шея, но нескромно открытая спина. Каре отросших до плеч волос, глубокая густая челка, вечерний макияж и никаких украшений, кроме ярко красного маникюра. Красота!

Перед выходом из дома к ожидающему такси, подняла трубку надрывающегося телефона.

Я торопилась и нетерпеливо спросила:

— Алло? Говорите!

Трубка молчала. Что за шутки!

— Говорите!

Трубка продолжала молчать, но на другом конце провода ощущалось чье-то присутствие.

— Не говорите, — в раздражении я опустила трубку.

Как молнией меня поразила, догадка — Анри! Я вспомнила свои звонки ему, один в один! Анри!

Я схватила трубку и начала нажимать на все кнопки, стараясь вернуть вызов. Глупо!

Запахнув шубку, выскочила из подъезда и села в такси. Буксуя по наметенному у подъездов снегу, мы, виляя капотом, выбирались на Нижегородскую. Ветер горстями бросал снег в лобовое стекло. Я думала о звонке, об Анри. Сердце сжималось от накатившей грусти. Только не реветь, испортится с таким тщанием наведенный макияж.

В вестибюле меня встречал Андрей, он снял с плеч успевшую стать снежной шубку, подержал сумочку, пока я поправляла слегка растрепанную метелью прическу. В ожидании запаздывающих гостей — Галка с мужем добирались из Ясенево, Вадим застрял из-за метели в Лобне, а Леночка, как всегда, ожидала своего парня — мы выпили по бокалу шампанского за мой день рождения, и Андрей преподнес мне подарок, шикарный, с красочными иллюстрациями, путеводитель по замкам Луары на французском языке. Я видела такой в Шарль-де-Голле, в дорогом магазине торгующим подарочными изданиями, но у меня не было возможности приобрести его, и я, млея от вожделения, долго стояла у витрины, разглядывая фолиант. Приятно, когда мужчина замечает подобные «мелочи», значит, он неравнодушен. Поцеловав Андрея и от души поблагодарив его за чудный подарок, я спросила:

— Не примешь ли меня сегодняшней ночью в качестве гостьи?

Я не только хотела сделать приятное ему, но и заглушить тоску, вызванную загадочным звонком. Что я, в самом деле? Может просто сбои в связи, нельзя же так реагировать на малейшее воспоминание об ушедшей любви.

Наконец съехались гости, стало шумно, зазвучали тосты, я принимала подарки и раздавала благодарственные поцелуи.

— Ну его, это шампанское, только голова трещит! Давайте лучше водочки? Или виски, а Нель? — внесла Галка предложение.

— Гуляем, — одобрила я.

— Вадька, доставай контрабанду! — шепотом скомандовала Галка.

Захотелось напиться, танцевать до упаду, проснуться в чужой постели, услышать от свидетелей о своих грехах и замолить их, стоя на коленях на затоптанном полу церкви.

Опасное настроение.

Выполнять свои желания, я начала с танцев. Томное танго с Андреем, пародию на твист с хохочущим Вадимом, цыганочку с выходом с Галкиным мужем, бешеный рок-н-ролл с неожиданно профессионально танцующим Леночкиным парнем. К нашему столу потянулись приглашающие из общего зала, но наши мужчины крепко держали оборону.

— Носом чую, приглянулась здешним варягам наша именинница! — Галка хотела «изящно» вызвать в Андрее чувство ревности.

— Ты нос свой не суй, куда не надо, не хорошо. — Галкин муж, сделал попытку утихомирить свою женушку.

— Знаю, знаю, нос это сексуальный орган, который не прячут, — громогласно засмеялась Галка, и все поняли, что это только начало.

Официант принес горячее. Галкин муж, заедая очередную рюмку эскалопом, с отдышкой произнес:

— Хорошо, гуляем! Только, молодые, что-то не пьют ничего.

— Сейчас выпьют! Молодые, — обратилась к нам повеселевшая Галка, — надо соответствовать — наливай, а то «горько» кричать начнем!

Все равно, что надеть красное на корриду! Вадим мигал Галке обоими глазами и подкручивал пальцем у виска. Галка опомнилась:

— Чего это я? Простите великодушно, запамятовали! С днем рожденьица вас, Нелли Александровна и доброго здоровьишка!

Я подняла свою рюмку, сдвинула ее с рюмкой Андрея, наклонилась к его уху:

— Не обращай внимания, несут, что попало…

— Ерунда, мы что-то действительно не пьем, завтра свободный день, отоспимся Нелли. С днем рожденья тебя, — тихо сказал он.

Я поцеловала его в гладко выбритую щеку, затем взглянула в голубые глаза, сердце замерло, а губы сами потянулись к его губам. Он ответил. Он не отпускал моих губ, пока хватило дыхания. Я открыла глаза и прокляла себя за то, что представляла на его месте другого мужчину. Моего Анри.

«С днем рождения, Неле, я люблю тебя».

А по утру, они проснулись… Слова песни о любви и предательстве, крутились в моей голове на манер заезженной пластинки, но дальше «помятой травы», убей, я вспомнить не могла. Потянулась, как ванька-встанька подняла с постели свое тело, нащупала пальцами ноги тапочки и протянула руку за рубашкой. С недавних пор в квартире Андрея появились мои тапочки. Просто мне было не очень удобно шаркать в огромных, сорок пятого размера Андреевых сланцах, и он купил мне красные с веселыми помпонами тапки. Вместо халата я надевала его старую рубашку, закатывая рукава, рассчитанные на мужчину двухметрового роста.

Сварила кофе и посмотрела на сваленные в холодильнике пакеты и завернутые в ресторанные льняные салфетки собранную бережливой Галиной со стола закуску.

Развернула — верхняя часть ананаса, срезанная вместе с колючими листьями.

— Посажу у себя на окне, а на Новый год наряжу как елочку. У меня и игрушки маленькие есть! — убеждала меня она.

— Брось, Галка, неудобно перед персоналом.

— За все заплачено, — резонно ответила она.

Но вот два фужера, потихоньку завернутые в салфетку, не укладывались ни в какой счет.

— В милицию захотела… — зловещим шепотом грозила ей я.

— В такси выпить на посошок надо? Надо. Не шуми.

В такси выпивали посошок, подпрыгивая на колдобинах, раскатанных автомобилями из наметенных метелью сугробов. Ветер стих и было морозно, но в салоне нашего автомобиля было весело, пахло разлитым виски и растоптанной по полу финской колбасой. Таксист, соблазненный двойной оплатой, сносил все наши выкрутасы.

Ехать нам было не близко, и за время нашего путешествия мы с Галкой спели пару песен, выпили полбутылки виски и даже делали для мальчиков вынужденные остановки.

Сейчас, стоя перед разверстым холодильником, я поняла, что о дальнейших подробностях мне осталось расспросить единственного свидетеля окончания вчерашнего вечера.

Я заглянула в спальню и прислушалась. В полумраке прозвучал голос Андрея:

— Я не сплю, заходи.

— Я кофе сварила, — сказала я и присела на постель.

Просунула прохладные руки под одеяло и нащупала его лодыжку. Андрей не ответил на мои заигрывания.

— Я себя плохо вела? Ты меня накажешь? — томно, с придыханием спросила я, проводя ладонями вверх, до теплых ягодиц.

— Кто такой Анри? — вопрос прозвучал глухо, но зазвенел в моих ушах.

Я отдернула руки от теплого тела и не придумала ничего, как переспросить:

— Кто?

— Ты называла меня Анри, говорила, что соскучилась и до сих пор любишь.

Я похолодела от услышанного.

— Наверно, перебрала и плохо выговорила твое имя… — попробовала оправдаться я.

Внешне Андрей был совершенно спокоен. Он поправил подушку у себя под головой и продолжил:

— Не лги, ты занималась любовью не со мной, когда я это понял, ты умоляла не отталкивать тебя и винила во всем какого-то Мишеля.

— Мы прилично выпили и…

— Скажи честно, терпеть не могу женскую ложь, — холодно произнес он.

— Не хочу вынимать скелет из своего шкафа, — теперь обозлилась я.

— А я не хочу в этом участвовать.

— В чем?

— Любовь a la trois не для меня.

— В нашем случае третьего нет, — тихо ответила я.

Он равнодушно смотрел на меня, но в тембре произнесенной им фразы я услышала обиду:

— Он фантом, но он есть. Я не собираюсь быть всего лишь его заменой.

— Это все в прошлом, — я положила руку на очертание его ног под стеганой тканью одеяла.

Андрей встал с постели, ушел в ванную, а я печально побрела на кухню. Вернулся свежевыбритым, одетым в джинсы и джемпер, отхлебнул кофе из налитой мною кружки.

— Собирайся. Я отвезу тебя домой.

Я опешила.

— Ты гонишь меня?

— Повторение пройденного. Для меня достаточно одного раза, — он поставил кружку на стол и сделал шаг из кухни.

— Постой, неужели так просто? — остановила его я.

— Решение надо принимать сейчас, пока не стало сложно, — он подпер плечом дверной косяк.

— Значит, ты все решил?

— Если ты против, убеди меня в том, что я ошибаюсь.

— Послушай, — я собралась с духом и выговорила. — У тебя есть прошлое, я это уважаю и не задаю вопросов «кто она?» и «как это было?». И мое прошлое до сегодняшнего дня не мешало нам, так почему надо что-то решать?

— По крайней мере, тебе не на что жаловаться, моя бывшая жена не спит с нами в одной постели, — сказал он.

— А если я пообещаю тебе, что ты никогда больше не услышишь то, что тебе довелось услышать? Андрей…

Он перебил меня:

— И еще, — голос его приобрел металлический оттенок, — я требую изгнать его из нашей постели.

— Даю слово.

Дал слово — держи. Андрей подошел ко мне и притянул мою голову к себе. Я сидела на стуле, и моя голова уткнулась ему в живот. Мягкая шерсть джемпера щекотнула мой нос и я, не удержавшись, чихнула.

— Правильно, — сказал Андрей, и добавил, — ты дала слово, помни об этом.

Куда уж правильнее, подумала я. Хватит! Никаких возвращений к прошлому. Только вперед!

Мои участившиеся отсутствия дома, стали волновать моих родителей. Лерка приезжала редко, только на каникулы и им не о ком было заботиться и поучать.

Маменька тактично расспрашивала меня о моем приятеле, папенька более настойчиво требовал предъявить его на родительский суд. Я, памятуя о сватовстве Анри, не представляла, что когда-нибудь в наш дом войдет мужчина в качестве моего жениха.

Наши отношения с Андреем более ничего не омрачало, наоборот, объяснившись, мы стали ближе друг другу. Галка и Леночка иногда спрашивали меня, когда же наша свадьба и тогда я напоминала им, что мы оба прошли через горнило несостоявшихся браков, его не состоялся по причинам до сих пор нам неведомым, а мой не состоялся вообще. Но мы любили быть вместе, между нами не возникало глупых споров, бытовых проблем и ссор.

Иногда мы ревновали друг друга, я — к девушкам, с которыми, как мне казалось, интимно разговаривал Андрей, он — к членам экипажа, позволяющим рассказать мне анекдот, посмеяться и в шутку, а может и всерьез, назначить свидание. В эти минуты я жалела, что он пользуется такой свободой, и на мгновение желала накинуть на него поводок, он иронизировал по поводу заигрывания других мужчин, но я чувствовала, что будь его воля, он бы держал меня в кулаке и уж точно не позволил бы кокетничать. Но мы сдерживали рвущиеся наружу чувства и на словах «уважали свободу друг друга».

Квартира Андрея обрастала моими вещами, косметикой, одеждой и всякой мелочью.

Началось это тогда, когда я все чаще стала оставаться у него, а на следующие дни у нас предполагался вылет. Сначала мы заскакивали ко мне, и я собирала нужные мне вещи, а затем уезжали ночевать к нему. Со временем Андрей приобрел кучу необходимых мне предметов, и надобность заезжать домой отпала. Он с удовольствием делал для меня покупки. Покорно ждал, когда я выберу платье, из-за большого ассортимента эта процедура часто затягивалась, и он предлагал не мучиться и взять все сразу. Больше всего нам нравилось покупать продукты на поздний ужин или ранний завтрак. По содержанию холодильник Андрея теперь уже не напоминал сельский супермаркет, а все более походил на семейный, забитый разной снедью погребок.

В сексуальном отношении Андрей был прост, без бесшабашной непосредственности Анри и без изощренных затей Яниса. Он был надежен, как крепость, как твердыня и нежен со мной как старший брат или отец. Я получила защитника и любовника в одном лице.

Не об этом ли мечтают все женщины?

В последствие, когда я заявляла о желании переночевать дома, Андрей относился к этому так, словно я обиделась на него за что-то, и выжидательно смотрел мне в глаза, пытаясь угадать или вынудить меня признаться. Хуже было, когда он усматривал в этом мое желание отдохнуть от него, вроде бы я скучаю с ним или мучился ревностью, подозревая меня в попытке развлечься без его участия. Он никогда не говорил об этом открыто, но я всегда угадывала, о чем он думает. В результате этих раздумий он предложил переехать к нему.

К чему лукавить, я ожидала этого. Поборов слабое сопротивление родителей я перевезла то немногое, что оставалось в семействе. Оставила памятные подарки и фотографии моих предыдущих мужчин, глубоко запрятав их на антресоль, расстаться с ними насовсем не нашла в себе силы. Я не стала сразу обозначать свое присутствие перестановкой мебели и уничтожения уже почти исчезнувшего духа холостяцкого жилища. Заниматься жилищем было практически некогда, все оставила как есть, до лучших времен, хотя бы до отпуска. Теперь в магазинах беспошлинной торговли Андрей покупал вещи необходимые в хозяйстве, но никогда не забывал купить мне какую-нибудь безделушку. Девчонки всегда подшучивали над ним и говорили, что если бы они раньше узнали какой он прекрасный семьянин, то мне бы он точно не достался. Итак, мы вместе живем, вместе спим, вместе работаем, все сильнее привязываемся друг к другу, знаем о привычках и чудачествах, но никогда не говорим о своем прошлом.

Табу.

Леночка вышла замуж за своего вечно опаздывающего парня и теперь ждала ребенка.

Глядя на ее округлившуюся фигурку и счастливое лицо, Андрей вдруг спросил у меня:

— У тебя в семье или у родни рождались близнецы?

— Слава Богу, нет.

— Жаль.

— Кому как, мне кажется, что и с одним проблем хватит, — сказала я.

— А какие проблемы могут возникнуть? — наморщив лоб, спросил он.

— Ну там, недосыпание, животики у них часто болят, зубы режутся, пеленки менять да стирать, короче проблем хватает, — пересчитала я.

— Эти проблемы решаемы, ничего сложного, — морщины на лбу разгладились, он улыбнулся.

— Легко говорить, а вот Леночке придется попробовать. Перспектива… — я поежилась.

— Я тоже попробовал бы, тебе пойдет беременность, — его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— Уволь, — внутренне я вся сжалась.

Оказывается, я еще не теряла надежды воссоединиться с Анри, а перспектива выйти замуж и родить ребенка навсегда вычеркивала эту призрачную надежду. Но обижать Андрея отказом не хотела, и поэтому как можно ласковей проговорила:

— Рано еще. Надо пожить для себя. Ребенок на всю жизнь и круто изменит ее.

— Я бы рискнул, — сказал Андрей, давая понять, что мысль эта у него не проходящая, а даже может превратиться в навязчивую.

Глава четырнадцатая

— Париж, рейс двести пятьдесят один, Столяров получите задание на полет, командир воздушного судна Артемов.

Диспетчер передавала информацию Андрею, а я удивлялась спокойной уверенности, с которой я восприняла ее, ведь каждый рейс на Париж когда-то являлся для меня шансом услышать голос, случайно столкнуться в аэропорту или просто подышать одним воздухом с Анри.

Нынешним июльским утром, события происшедшие четыре года назад казались поблекшими и покрытыми патиной времени. Наша страна больше не являлась «занозой в заднице мирового капитализма», СССР распался и содрогался в последних конвульсиях. Страны Прибалтики отреклись от своего коммунистического прошлого и принялись зачищать свои ряды.

На волне этих событий в моей жизни возник Янис, позвонивший Андрею, не знаю уж какими неправдами добившийся от маменьки надиктовать ему номер телефона.

— Ну что, не надумала еще? — с легким акцентом спросил он.

— Ты с ума сошел Янис, столько лет прошло! Неужели еще лелеешь свою обиду?

— Ты же мечтала жить за границей, что ж не вышло? — вопросом на вопрос ответил Янис.

— Несчастный случай.

— Теперь тебе предоставляется счастливый случай, условия помнишь? — веселился он.

— Не знала, что ты такой злопамятный. Я думала, что ты давно женился и не вспоминаешь о былых ошибках.

— Женился. Попалась такая же дрянь, как ты, — слова эти он выплюнул в телефонную трубку.

— Так может дело в тебе? — усомнилась я.

— Дело не во мне и не в ней. Из-за тебя я ко всем женщинам подхожу с одной меркой.

— Мне жаль, — искренне сказала я.

— Мое предложение в силе. Соглашайся, — настаивал Янис.

— Я замужем.

— Враки. Твоя мать сказала, что вы просто вместе живете. Так что, да? — молчание в трубке стал напряженным.

— Нет.

— Будь ты проклята, сука.

Гудки.

Как жаль, что первые «настоящие» отношения с мужчиной окрашены воспоминаниями не только о первых чувственных опытах, но и о незаживающей ране, без злого умысла нанесенной мною Янису.

— В Париже грозовой фронт, но командиром принято решение на вылет, — сообщил нам Андрей.

Вместо Леночки, родившей прелестную девочку, с нами работает Надежда, студентка-заочница, вечно занятая своими многочисленными проблемами девушка.

— Надежда, тебе экономический, Нелли — кухня, Вадим — загрузка, Галка возьмет первый класс, — распорядился Андрей. Мы разошлись по салону самолета. Андрей доложил командиру о готовности к принятию пассажиров на борт самолета и вывез тележку со свежими газетами в ротонду телетрапа.

Пассажиры потянулись на посадку. Вместе с газетами мы раздавали улыбки и приветствия. За время руления к взлетно-посадочной полосе Вадим и Надежда продемонстрировали пассажирам расположения выходов и правила пользования ремнями безопасности и кислородных масок. Высветилась табличка «No smoking, Fasten seat belts» и, наконец, взлет. Рутинная работа кабинного экипажа — отработано до автоматизма.

Несмотря на грозовой фронт и боковой ветер, под аплодисменты пассажиров нам удалось совершить посадку в Шарль-де-Голле. Нас здорово поболтало на подходах к Парижу, пришлось сделать несколько кругов над городом, и вот мы подруливаем к зданию терминала.

— Нель, пойдешь в Duty Free? — спросила Галка.

— Пусть Надежда идет, ей еще в новинку, — ответила я и улыбнулась Наде.

— Что тебе купить? — засобиралась Надежда.

— У меня мужа нет, а остальное все есть, — отшутилась я, вспомнив вдруг ответ Андрея на заданный мною когда-то аналогичный вопрос.

— Кривишь душою, девушка, видно сама не хочешь замуж за Столярова, — вступилась за Андрея Галина.

— Не я ли предложение должна делать?

— Да хоть бы и так, мужиков их пока за грудки не возьмешь, сами ни за что не догадаются.

— Хочется, знаешь ли, смышленого мужа.

Наша с Галиной перепалка на тему, возникавшую не раз, была прервана Андреем, заглянувшим в отсек и объявившим о задержке с вылетом.

Наш вылет откладывался на час, затем на два, потом еще на час.

— За это время успели бы вернуться в Москву, — начали мы жаловаться друг другу.

Промаявшись еще два часа, командиром было принято решение на ночевку в Париже, в виду истечения рабочего времени летного экипажа. Наш самолет оттащили на дальнюю стоянку, и мы покинули аэропорт на маленьком автобусе.

Разместили нас в гостинице, где обычно останавливаются экипажи, следующие дальше по эстафете в Африку. Бросив вещи в номере, мы поели на скорую руку в ресторане отеля.

— Ребята, нам выпал редкий шанс провести вечер в Париже! — ликовал Вадим над тарелкой разнообразной закуски, собранной на шведском столе.

— Вы как хотите, а я по магазинам. У них на носу национальный праздник, и я рассчитываю на скидки, — сказала Галина, пересчитывая франки. — Жаль денег не много…

— Возьми мои, — предложила я, оставив несколько купюр на непредвиденные расходы.

— Мы хотим посмотреть на Нотр-Дам де Пари, да Андрей?

Андрей согласно кивнул.

— В такой ливень? — удивился Вадим.

В ответ на его вопрос за окном загремел гром.

— У вас и зонта нет, — поежился он.

— Викторова, Вадим считает тебя Снегурочкой, боится, что растаешь, — хохотнула Галина. — Хорош чаевничать. Париж ждет нас.

Мы разбились на две группы. Девчонки во главе с Вадимом бросились раскупать удешевленные товары в парижских супермаркетах, я и Андрей, позаимствовав большой зонт в Reception, направились к такси, вызванному услужливым персоналом отеля.

Прибыв на остров Сите, к Собору Парижской богоматери, мы стояли пораженные знакомым нам с детства, древним, и сейчас кажущимся мистическим обликом этого здания. Войдя внутрь полуосвещенного собора, мы застыли, охваченные благоговением перед его величием и божественно-мрачным готическим очарованием.

Религиозное смирение старины, ранней французской готики, необработанные поверхности стен и розы сохранившихся оригинальных витражей захватывал дух и наперекор реальности вспоминался не литературный образ Эсмеральды, а телесное уродство и красота души Квазимодо. Мы с любопытством заглядывали в темные уголки собора.

Посетители собора разговаривали разноязыким полушепотом. Молодой мужчина, стоящий ко мне спиной осанкой и очертаниями фигуры до боли напомнил мне Анри.

Кольнуло в груди, словно предательски ударили тонким острым предметом. Я тревожно разглядывала его, пытаясь отыскать родные черты.

Нет, это не он.

Сердце отпустило и внутри стало пусто, будто его вынули из меня. Я вдруг ощутила необъяснимую потребность отыскать Анри. Заполнить эту пустоту его лицом, голосом, его чувствами. Мозг мой, сначала отринувший эту мысль, вдруг ухватился за нее и не отпускал, доказывая, что шанс, подаренный мне судьбою надо непременно использовать. Если я поступлю иначе, я буду жалеть об этом всю жизнь.

Всю жизнь!

— Детка, я хочу подняться на колокольню или как ее там… — Андрей поцеловал меня в макушку и обнял за плечи.

Андрей! Может все рассказать ему и попросить вместе найти Анри в этом огромном городе? А вдруг, после обретения своей утерянной любви, я не смогу больше оставить Анри? Что тогда я буду объяснять обманутому Андрею? Нет, надо встретиться с Анри наедине, рассказать ему о своей незабытой любви, о несчастье, пережитом после ее потери. Он же ничего не знает, в этом постарался Мишель.

— Там такая крутая лестница, я подожду тебя внизу, поближе рассмотрю витражи, — вымученно солгала я, и мысленно поблагодарила бога за данную мне возможность побега.

Я подождала, когда Андрей скроется в низкой арке и потихоньку начала ретироваться к выходу из собора. Напоследок я оглянулась и спросила себя: это именно то, что ты хочешь? Ответа не последовало.

Выйдя на площадь, я, боясь передумать, бегом направилась к стоянке такси. Зонт остался у Андрея, и я промокла до нитки, дожидаясь машину. Ливень накрыл город, и машины медленно плыли по старинным улицам, зачерпывая бампером накатывающие волны от впереди идущего транспорта и судорожно дергая дворниками, не успевающими справиться с потоком. Остановившийся таксист не сразу понял из моих объяснений, куда именно мне нужно. Я старалась выговорить адрес, помня его наизусть. Таксист заинтересованно смотрел на меня в зеркало заднего вида. Мокрая курица — вода капала с прядей моих волос на форменный пиджак с металлическим серпом и молотом Аэрофлота, называемого летными и кабинными экипажами «курицей».

Вдвойне верно.

Мы остановились у серого от дождя и от времени здания, таксист торжественно объявил наше прибытие и ждал моего выхода на смываемую дождями улицу. Я передала на переднее сиденье смятые в кармане пиджака франки. Открыла дверцу и поежилась от мороси захлестнувшей мои выпростанные наружу колени. Захотелось забраться внутрь теплого салона и попросить таксиста повернуть назад, к моему отелю. Но остановила себя призывом о том, что никогда не прощу себе упущенный шанс.

Захлопнула за собой мир, оставшийся с вежливым таксистом, теплом и безопасностью, гарантированной этим маленьким островком цивилизации, я вышла как безрассудный моряк в шторм, в бурное море на утлой лодке.

Забежав под крышу подъезда, рассмотрела таблички, перечисляющие проживающих жильцов.

Анри Лален.

Я на месте. На мое счастье из подъезда выпорхнула юная дева, удивленно окинув меня взглядом, а вернее мою подставленную в образовавшуюся щель туфлю. Мокрая, но все-таки авиационная форма внушила ей доверие и она, улыбнувшись мне и даже придержав распахнутую дверь, кивнула и крикнула в дождь:

— Bonsoir!

— Bonsoir! — ответила я, не боясь, что девушка расслышит чужеземный акцент.

Я поднялась на этаж выше комнаты консьержки и теперь могла, не боясь, привести себя в относительный порядок. Зеркало отразило испуганное решительными действиями лицо, слипшиеся мокрые волосы и выбивающие от остывшей одежды чечетку зубы. Черт побери, отступать поздно, и появиться в таком виде перед Анри, да и перед кем-либо еще было стыдно.

Собравшись с силами, я поднялась по лестнице до этажа Анри. Остановившись около двери, надавила кнопку звонка, отрезая путь назад. Замерла, ощущая биение своего пульса в висках. Звонок раздался за стенами, отделяющими меня от любимого человека. Я не слышала стука каблуков или шороха одежд человека открывающего мне дверь, только лязг замков на металлической поверхности, украшенной коваными завитками. Отсутствие глазка объясняло полное доверие консьержке. Это было моей единственной надеждой.

Дверь распахнулась, и я услышала до боли знакомый голос и шелест удаляющихся шин инвалидной коляски:

— J'attendre vous…

— Анри… — выдохнула я.

Шины резко скрипнули от внезапной остановки.

— Неле?

— Анри! Любимый… — бешено застучало сердце.

— Неле! Ты…

— Все эти годы я верила, что ты не забудешь меня, — я боялась, что упаду в обморок от нахлынувших чувств.

Я встала на колени, в раскрытых дверях, что бы увидеть напротив его глаза. Но Анри, не повернулся ко мне, наоборот, колеса бешено движимые ладонями Анри увозили его от меня вглубь огромного помещения. Я сорвалась с места, не желая дать ему исчезнуть. Мои колготки не выдержали движения по полу и вверх, и треснули на правом колене. Мимолетно я отметила это, как еще один минус в моем неподобающем внешнем виде.

— Не надо, не подходи ко мне… — попросил Анри.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Я уродлив, как Призрак оперы. Не хочу, что бы ты меня видела.

— Анри, побойся бога, я вырвалась к тебе всеми правдами и неправдами, неужели ты и после этого будешь верить в то, что я не люблю тебя? — отчаянно прошептала я.

— Посмотри на меня!

— Я никогда не верил в твое предательство, — печально проговорил он, не оборачиваясь на мой призыв.

— Предательство? Слова и музыка Мишеля! — уже криком зло иронизировала я.

Анри не понял моей иронии. Он сидел в кресле-коляске спиной ко мне. А мне так хотелось заглянуть ему в глаза.

— Анри, повернись ко мне, — взмолилась я.

— Нет, Неле.

Я подошла вплотную и силою развернула ненавистную коляску к себе. Лицо его было испещрено шрамами, одна сторона бугрилась бордовыми наростами, другая наоборот была слишком гладкой, как не по размеру натянутая резиновая перчатка. Только глаза Анри, цвета яркого летнего неба, остались такими же, как в моей памяти.

Мой, непроизвольно вырвавшийся возглас убил Анри. Плечи его опустились, как от удара — Уходи, — умоляюще попросил он.

Я снова встала на колени и протянула к нему руки.

— Нет! Прости, я виновата, я готовилась, но…

Он не шел в мои объятия.

— Уходи, Неле.

Он не знает, какая я упрямая, я все равно добьюсь своего! Я схватила его за брюки и поклялась не разжимать своих рук, пока он не скажет «да».

— Я никуда не уйду от тебя! Мы будем вместе, я брошу все, свою родину, семью! Я хочу быть с тобой, я посвящу тебе свою жизнь!

— Не надо жертвовать собой Неле. Уходи, — и тихо добавил. — Сейчас придет Мишель и моя жена.

Я невольно разжала кулачки, и Анри медленно откатился от меня.

— Жена?!

Я стояла на коленях оглушенная этим известием, как будто гром, гремевший за окнами этого дома, поразил меня — Да,… я женат, — с трудом промолвил он.

— Боже, на ком? — вырвался у меня дурацкий вопрос.

— Хирург, которая делала мне операции по восстановлению. Она была ко мне так нежна и так сострадательна. Правда, не слишком у нее получилось, но как это бывает между пациентом и врачом — она из чувства вины, а я из чувства благодарности… — он говорил так, будто сам убеждал себя. — Мишель говорит, что пройдет еще несколько лет и десятки операций, прежде чем я стану отдаленно похожим на прежнего Анри. Я урод, Неле. У меня уродлива душа, она измучена физическими и моральными страданиями, — он умолк, словно устыдившись порыва, и через секунду продолжил. — Но я пытаюсь жить жизнью с новым лицом и нелюбимой женщиной. Я ей обязан своим воскрешением.

Из состояния шока, в котором я пребывала, меня вывело упоминание о Мишеле. Я вскочила на ноги.

— Ты доверяешь Мишелю? Как, после случившегося, он продолжает оставаться твоим другом и пользуется твоим доверием?

Анри тяжело вздохнул, воспоминания давались ему нелегко.

— Стечение обстоятельств, Неле. Я был очень зол, готов был убить его. Когда увидел, что Мишель вошел в цех, я оторвался от группы и накинулся на него с кулаками. Началась драка. В этот момент я ничего не соображал, ослеп от гнева, не понимал как это опасно, что мы сцепились рядом складированных у стены цеха цистерн. На этом заводе не соблюдались условия хранения химикатов, все произошло не по нашей вине, хотя косвенно мы сыграли роль катализатора. Цистерны обрушились на нас. Мишель не виноват в моем несчастье, просто мне не повезло, одна из цистерн оказалась поврежденной. Это все злой рок преследующий меня.

— Рок по имени Неле, — раздался голос Мишеля. — Познакомься Анри, еще одна жертва этой фурии. Я обнаружил его у нашего парадного, он искал ее. Я очень удивился, когда узнал, что она здесь и нашла-таки способ подобраться к тебе.

Мишель и Андрей стояли в распахнутых дверях и нас разделяли лишь два десятка метров холла.

— Андрей, как ты оказался здесь? — в изумлении спросила я.

Андрей спокойно ответил мне, но я-то знала какова цена этого спокойствия:

— Я увидел сверху, как ты ловила такси. Мне повезло, и я успел не потерять тебя из виду. Кажется, я понимаю, что здесь происходит. Это и есть Анри?

— А кто вы? — Анри больше не пытался скрыть свое лицо и выехал на освещенную часть холла.

— Я ее муж, — уверенно ответил Андрей.

Удивленно распахнулись синие глаза, глядя в которые я не замечала уродства Анри:

— Ты замужем?

Я не смогла ничего ответить, в какой-то мере Андрей был прав, несмотря на отсутствие штампа в наших паспортах, мы были бы единым целым, и если бы не Анри…

Слишком много «бы».

— Интересно, что она успела напеть тебе, Анри? — взял слово Мишель. — Надеюсь, ты не поддался на песни московской сирены? У меня в ушах до сих пор стоит ее сладкий голосок, — и, наклонившись к инвалидной коляске приказал Анри. — Надо прощаться, Изабель остановилась побеседовать с консьержкой, я не советую посвящать ее в перипетии давно оконченного романа.

— Изабель? Твоя жена? — спросила я все еще не понимающая, что нас просят уйти.

Анри дернулся от произнесенного мной имени своей жены.

— Да. Прости, Неле, но Мишель прав. Вам лучше уйти. — Анри развернул свою коляску и медленно двинулся вглубь холла.

Глядя на его удаляющуюся спину, я не смогла сдержать обуревавших меня эмоций. Я бросилась вслед за ним, бросая слова, о которых могла пожалеть потом.

— Конечно, Мишель всегда прав! — кричала я. — Мне жаль, что я, как идиотка, хранила свою любовь столько лет! Ты, как тень, Мишель, всегда стоял между мной и моим счастьем!

Мой бешеный выпад побудил, следившего за развитием событий Андрея схватить меня в охапку, оторвать от пола и нести к распахнутым дверям. Я сучила ногами, больно ударяя Андрея каблуками туфель. Он крепко держал меня и шептал в мои мокрые волосы:

— Тише. Уйдем, все ясно, мы здесь лишние.

Мой взгляд наткнулся на висящую, на стене фотографию. Лето. Нева. Я и Анри.

Рыдания сотрясли мое тело. Размазывая остатки косметики на своем лице, я уткнулась в грудь Андрея. Было нестерпимо больно.

— Анри! — простонала я — Слушай, как я плачу, это умирает моя любовь!

Андрей подхватил меня под колени и на руках понес вниз по лестнице. Женщина, поднимающаяся нам на встречу была женою Анри. Она явно была старше его, красива, с умным выражением холеного лица. Выражение его менялось по мере приближения к нам, появилась искра узнавания. Наверное, изучила каждый миллиметр ленинградской фотографии. Ее лицо отобразило испуг. Андрей, не обращая внимания на остановившуюся женщину, пронес меня мимо. Я даже не пыталась одернуть юбку, что бы закрыть порванные на колене колготки.

— Я хочу, что бы он был счастлив, — прошептала я Андрею.

Он крепче прижал меня к своей груди.

— Ну, слава богу! — ответил он. — Подумаем лучше о себе, нас заждались в отеле.

В такси он завернул мои ноги в свой китель, промокшие туфли усугубляли мое и так плачевное состояние. Вытер носовым платком разводы туши на моих щеках. Ни словом он не попрекнул меня в том, что я бросила его в Нотр-Дам де Пари.

Глава пятнадцатая

Подтверждая и так всем известную интимность наших отношений, я осталась ночевать в его номере. Вадим, к своей радости, отправился спать к девчонкам. Андрей не торопил меня, я была благодарна ему за проявленное благородство — другой на его месте давно бы учинил мне допрос, но рано или поздно отношения придется выяснять, и я решила не мучить его неопределенностью.

— Андрей, я виновата, — я покорно опустила голову. — Хочу сказать, что хорошо помню данное мною слово. И приму любое твое решение.

Он помолчал и, наконец, ответил:

— Слово твое касалось лишь того времени суток, когда ты можешь контролировать свои эмоции. Лучше увидеть своими глазами, чем всю жизнь слушать ночами как ты призываешь его во сне. Но черт, как я завидовал тому, кто мог пробудить в тебе такие чувства.

Я положила свои пальцы на его ладонь и сжала ее.

— Можешь забыть?

Я видела его нарочито равнодушное выражение лица, но знала, что за этим выражением скрывается боль.

— Не знаю. А ты? Ты можешь? — устало спросил он.

— Страница перевернута. Четыре года назад его выдрали из моей жизни, но корни остались. Я считала, что он, как и я продолжает любить. Теперь я знаю, что это не так.

Андрей перебирал мои пальцы в своих ладонях и негромко произнес слова, от которых по моей коже пробежал мороз:

— Наверно нам стоит какое-то время пожить раздельно, меня давно зовут переучиться на Ил-86. Пришло время. Вдали друг от друга мы все осмыслим.

Я слишком энергично закивала головой, чтобы ни дать ему усомниться, в моем смирении принять его вердикт.

— Согласна.

Затем мягко, по-кошачьи, освободила свои пальцы и провела ими по его, уже колючей щеке. Голоском нищенки попросила милостыню:

— Позволь мне сегодня остаться с тобой. Поздно, да и Вадима не вытащить от девчонок.

Андрей облегченно вздохнул — наверное, ожидал моей мольбы о смягчении приговора.

— Хорошо. Хочешь, я лягу на полу? — спросил он.

Боится за свою добродетель? Правильно боится!

— Ради бога, не надо перегибать! Или тебе настолько противно спать на одной простыне со мной? — я притворно возмутилась.

— Я просто спросил, из вежливости, — отступил и поднял ладони вверх.

— Не обижай меня, — попросила я.

— Извини, — он почувствовал себя виновато.

Уже лучше. Чувство вины, пусть и в зачаточном виде, способно подвигнуть мужчину на необдуманные поступки.

Я прошествовала в туалетную комнату. Моя одежда была влажной, и я расправила ее на плечиках в надежде утром снять сухую. Белые махровые халаты, принадлежащие отелю, я спрятала в нише шкафа. Халаты нам ни к чему, могут помешать сценарию соблазнения. Приняла душ, не слишком задерживаясь — утомленный сегодняшним днем Андрей не сможет оказать достойного сопротивления, но вполне может уснуть, дожидаясь меня из ванной.

Я всегда смотрелась трогательно-беззащитной без косметики, и с влажными, гладко расчесанными волосами. По его взгляду я поняла, что мое завернутое в полотенце тело не оставило его равнодушным. Он помнит его наизусть, воображение живо дорисовало части, скрытые белоснежной махровой тканью.

Он встал, отвернулся, когда я укладывалась на свою сторону постели. Тихо щелкнул замком двери ванной комнаты, чем вызвал мою усмешку. В какую броню он оденет себя? Форменный костюм должен быть не смят и свеж. Маек под рубашками Андрей никогда не носил, значит остается преграда в виде спортивных трусов.

Незначительная. Только раззадорит меня. Я потирала ладошки, когда услышала щелчок открываемого замка. Повернулась на бок, задом к Андрею. Его тело опустилось на матрац, повернулось спиной ко мне, и голос Андрея пожелал мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Андрей, — ответила я, и ломая негласно установленные правила повернувшись лицом к его спине, прошептала разговаривая сама с собой. — Не стоит спать на левом боку.

Теперь я находилась в выигрышном положении. Беззащитная спина Андрея у меня перед глазами. Я выждала минуту, потом прикоснулась щекой к его теплой коже.

Он вздрогнул. Но промолчал.

Я придвинулась ближе, уже касаясь его спины своею грудью. Ощутила, как его кожа начинает гореть, дыхание участилось. Я опустилась ниже, проведя отвердевшими сосками по его спине, и устроила свои колени под сгибы его. Из-за его двухметрового роста моя левая рука находилась на уровне его бедра, куда я ее и закинула, нечаянно задев возбужденный орган. Андрей простонал, словно от боли:

— Неллиии…

— Не говори ничего, это прощание, позволь мне… — горячо зашептала я, касаясь губами его спины.

Он повернулся на спину и собрался что-то сказать мне, рука приподнялась в жесте, но слова замерли у него на губах, с такой быстротой я устроилась на его бедрах и обхватила ногами. Взяв его врасплох, я не теряла времени даром, задушив слова поцелуем.

Мы занимались любовью, опустошая себя до дна, и никакие тени не мешали нам.

Андрей вдруг проявил дикую фантазию, чем несказанно удивил меня, и я жалела о потерянных годах, когда не давала ему возможности раскрыться, заставляя страдать от ревности и неразделенной любви. Я хотела выпросить у него прощения, но не словами, а сумасшедшими ласками и любовью без устали. Утро застало нас барахтающихся в простынях, на волне очередного оргазма.

Телефонный звонок заставил Андрея подняться.

— Вставайте, сони. Ждем к завтраку, и домой, в Москву! — радостно известила нас Галка.

Андрей опустил трубку и повернулся ко мне.

— Нам пора.

Я села на постели. Что ж, мы знали, что всему приходит конец. Не говоря ни слова, мы оделись, Андрей подождал, пока я приведу себя в порядок, и усталые и притихшие мы спустились к завтраку. Вадим присвистнул:

— Викторова, зачем вывела из строя командира? У вас, что, медовый месяц?

— Нет, у нас первая брачная ночь, — мрачно ответил Андрей.

— Так, так, значит, первая брачная ночь была, а свадьбу мы как-то пропустили! — схватилась за сказанное слово Галка, не поняв настроения Андрея и его злую и для меня обидную шутку.

— Будет и свадьба, — отрезал Андрей.

— Он так шутит, не обращайте внимания, — попросила ребят я.

— Какие странные шутки… — плеснула в огонь Галина, и пристально посмотрела на меня. — На твоем месте я бы обиделась.

— Не обижайся, Нелли, будет так, как ты захочешь. Ведь ты всегда делаешь так, как хочется тебе? — он смотрел мне прямо в глаза.

От направленных на меня взглядов я съежилась.

— Не всегда получается, — тихо сказала я.

— У тебя получилось. Я женюсь на тебе. Ты согласна?

Спасибо, что спросил! Злости не было, была вселенская усталость.

— Так мы не расстаемся? — отчего-то шепотом спросила я.

— Я тебя не отпущу. Мы только вчера познакомились, — громко сказал он и окинул взглядом нашу бригаду.

Вопросов задавать никто не решился.

На протяжении всего полета, я старалась, как можно меньше сталкиваться с ним.

Галка захватила меня у стойки с контейнерами и начала выспрашивать.

— Что между вами произошло? На вас так архитектура подействовала?

— Андрей не в настроении, и только, — я сделала попытку уйти от вопросов.

— И ты позволяешь ему так шутить? Не похоже на тебя.

— Подурачится, и ладно.

— Не тот человек, Андрюха, что бы такими вещами дурачиться! Чего натворила-то?

Я вздохнула — нет, Галка, ничего я тебе не скажу. Нет у меня подруг. Одни приятельницы. Вспомнилась Амалия. Неужели в сорок лет я буду также одинока, как и она?

— Ничего. Немного повздорили, не обращай внимания, — ответила я.

— Заладила.

Обиделась на меня, что не делюсь с ней сокровенным. Ну и ладно. Никто больше не приставал с расспросами.

Мы отчитались за рейс и разъехались по домам. Сидя рядом с Андреем на переднем сиденье его «Тойоты», я искоса поглядывала на него и не находила ничего утешительного — угрюмое, с жесткой складкой губ, лицо, потемневшие (от злости?) глаза. Что же делать-то?

— Не молчи, скажи что-нибудь! — не выдержала я.

— Хочешь назначить дату? — спросил Андрей, и в его глазах полыхнули огни.

Я начала злиться.

— Брось, хватит издеваться надо мной. Я при ребятах не стала, но тебя предупреждаю, шутки кончились.

— Не шучу я, — глаза его оторвались от дороги, и он ожег меня ими. — Ты столько усилий приложила, давая мне понять, что я теряю с твоим уходом, — он снова смотрел вперед и с горькой улыбкой сказал. — И я передумал. Решил вознаградить тебя за старания. Ты не отказалась.

— Теперь я передумала. Надо быть круглой дурой, что бы бросаться головой в омут.

Ты о своих «семейных» проблемах говорить не хотел, зато все мои знаешь наперечет.

Упрекаешь меня. Да, я делаю, как я хочу! А что хочешь ты, до сих пор остается загадкой! От тебя первая жена сбежала, сбегут и остальные. Я не из их числа.

Я сжигала мосты. Андрей слушал мои жестокие слова и не делал шага ни мне навстречу, ни от меня. Наконец, после долгого молчания, он спокойно сказал:

— Напрасно передумала. Я был бы тебе хорошим мужем.

— Откуда мне знать! Отчего у тебя не получилось в первый раз? — настырно спросила я, давая ему понять, что не отстану.

— Хорошо. Я тебе расскажу, когда приедем домой. Прости, я не знаю, как назвать то место, где мы живем вместе, вот и вырвалось…

— Для меня это был дом. Не ерничай, — укорила я.

— Еще раз прошу прощения. История будет длинной, так что потерпи.

— Я не измучена любопытством, могу и потерпеть.

Мы загнали машину в гараж и поднялись в квартиру. С момента, когда мы в последний раз покинули ее, произошло столько событий, что, кажется, это было в прошлой жизни. Я сняла в коридоре испорченные парижскими ливнями туфли и просунула ступни в мои уютные, с веселыми красными помпонами тапочки. Как хорошо!

Вот бы так же легко снять с себя навалившиеся на хрупкие плечи проблемы и успокоиться в объятьях близкого человека, как в домашних тапочках. Но близкий человек сейчас далек, хоть и стоит рядом со мной, вернее возвышаясь надо мной на целых две головы. После того, как мы сняли униформу, я приготовила крепкий кофе и дала Андрею понять, что готова его выслушать.

— Мы познакомились в Университете, я учился на втором курсе, она заканчивала четвертый, — начал Андрей. — Она была чертовски хороша. Я влюбился с первого взгляда, как мальчишка, кем в принципе я и был.

Острое чувство ревности кольнуло меня прямо в сердце. Стало тяжело дышать. Как?

Кого-то он мог любить сильнее? Кто-то мог быть красивее меня? Мой эгоизм и собственнические чувства в отношении Андрея были глубоко задеты его словами.

— Она не замечала меня, мужским вниманием она была наделена сполна, все мужское население университетского общежития, от абитуриентов до выпускников, обивало порог ее комнаты, где она проживала со своими однокурсницами.

— Она не москвичка? Кстати, ты не сказал, как ее зовут.

— Ирина.

Казалось, выговорить имя своей бывшей жены Андрею было очень трудно.

— Ее звали Ириной. Она из Жданова, сейчас этот город называется Мариуполь.

Я прикусила язык, чтобы не спросить, почему он говорит о ней в прошедшем времени.

— Там и сейчас живут ее мать и сестра, — продолжал Андрей. — Мне понадобился год, что бы познакомиться с ней, она была недоступна, как звезда, но имела слабость — была болельщицей баскетбольной команды Университета. Я не выделялся на фоне двухметровых баскетболистов, но был более удачлив. Я приносил команде победы, и она сама подошла ко мне поздравить с очередной. Я не упустил шанс и пригласил ее на свидание. Мы начали встречаться, ей нравилось быть девушкой лидера, она обожала быть в центре внимания, и блеск моих побед изливался на нее. Я был настолько влюблен, что, вопреки здравому смыслу и советам моих друзей, предложил ей выйти за меня замуж, подкрепляя свое предложение кооперативным жильем, купленным для меня моими родителями. Она согласилась. Я ликовал! На нашей комсомольской свадьбе гуляла вся общага, ночевать мы отправились на нашу новую квартиру. Наша семейная жизнь была бурной, проявился ее эгоистичный характер, склонность к авантюризму, и кокетство вселенских масштабов. Я дико ревновал ее ко всем, кто носит брюки, но конец нашей «идиллии», которая продолжалась полтора года, положил не мужчина. Деньги на безбедную жизнь нам давали мои родители, отец был не последний человек в партийном аппарате, и мог позволить сыну учиться на дневном отделении и содержать молодую жену. Но моя супруга начала одеваться в вещи ценою явно превышающие наш семейный бюджет. Она всегда одевалась модно, дорого, но несколько вызывающе, и я думал, что ее семья весьма состоятельна. Но когда на нашу свадьбу не были приглашены ее родственники со словами: «на фиг нищих, сами в лаптищах», я убедился, что средств к существованию, кроме стипендии, у нее быть не может. Откуда же эти заграничные шмотки и немалые карманные деньги, начал я задавать себе вопрос? Мои расспросы ни к чему не привели, а только еще больше все запутали. Она врала мне, что получает переводы от дяди, обожающего свою племянницу, проживающего в Сочи и в летний сезон зарабатывающего огромные деньги на жилье для отдыхающих в частном секторе. Одно упоминание «дяди» было для меня, как красная тряпка для быка. Я начал свое расследование. Очень скоро я выяснил, что не было никакого «дяди», а есть «тетя», шикарная центровая валютная проститутка Эльза, беззаветно любящая мою девочку, до того, что не позволила заниматься ей этим ремеслом, как той хотелось. За щедрые ласки она снабжала ее деньгами и тряпками, поставляющимися известным в этих кругах фарцовщиком Вениамином, ориентирующимся на специфических клиенток.

Когда я накрыл их, моя супруга заявила, что я неотесанная деревенщина, что игры подобного рода не могут вызывать в мужчине иных чувств, кроме возбуждения, и открыто предложила присоединиться к ним. Ее партнерша не испытывала радости от такой перспективы, удивляюсь, как «махровая» лесбиянка могла успешно зарабатывать на этом поприще. Путана-лесбиянка, наверное, это отголосок выбранной профессии, иметь любовника-мужчину все равно, что брать работу на дом.

Я объяснил, может слишком грубо и эмоционально, что для меня это не приемлемо, как в прочем должно быть и для моей жены. Вот в чем выразились наши основные «непримиримые противоречия». Мы развелись. Теперь тебе понятно, почему мне не хочется кричать на всех углах об обстоятельствах моего развода?

— Где она теперь? — я долго ждала, что бы задать этот вопрос.

— Она умерла.

— Как…? — обомлела я, хоть и ожидала подобного.

— Вернее погибла. Я узнал об этом недавно, от ее сестры. Она решила, что мне это необходимо знать. Ее зарезали вместе с Эльзой «при вооруженном нападении с целью ограбления» — так сказано в протоколе. Кто-то посчитал их слишком богатыми.

Криминальная среда. Вот собственно и все. Есть вопросы?

— Мне жаль, — только и могла сказать я.

— Меня или ее? — спросил Андрей.

— Вас, — ответила я.

— Нас давно уже не было. Не о чем жалеть. Если вопросов нет, я прошу тебя не вспоминать об этой истории, — резко сказал Андрей.

— Хорошо… — я была насторожена переменою в голосе Андрея и подняла глаза взглянуть ему в лицо.

В кухне был полумрак, Андрей сидел спиной к слабому вечернему свету, проникающему в окно. Я отстранилась от кухонной стены, на которую опиралась все время печального рассказа Андрея. Мое движение было принято им за попытку пожалеть его, выказать соболезнование, и он отдернулся от меня, как ужаленный.

— Ты, смею надеяться, заметила, что я не отличаюсь сентиментальностью, и все эти сопли с сахаром не производят на меня должного действия, так, что не теряй даром времени.

— Воспользуюсь твоим советом, — я была обижена его неожиданным выпадом на мое проявление внимания. Он ощетинился, и к нему невозможно было пробиться ни словом, ни ласкою. Может, он все еще помнит, как я разрушила его «защиту» в парижском отеле?

— Надеюсь, не выгонишь меня в ночь? — спросила я, в тщетной попытке разглядеть выражение его лица из-за сгущающейся темноты.

— Я не собираюсь выгонять тебя ни ночью, ни днем. Я решительно хочу, что бы мы были вместе, несмотря на твое заявление о том, что ты передумала.

Он, что шутит?!! Отчаявшись разглядеть подобие издевательской улыбки на его лице, я рванулась дотянуться рукою до включателя на противоположной стене. Попытка была пресечена длинными ногами Андрея, в которых я запуталась, и окончательно потеряла равновесие. Ударившись бедром о его колено, я пристроила свое лицо в складках его рубашки, перепачкав помадою его шею, воротник и часть рукава.

— Викторова, я вижу — ты рада, но видит Бог, даже не мог рассчитывать на такое горячее изъявление любви и благодарности!

Он крепко держал меня, прижав к своей груди одной рукой, другой гладил меня по волосам на затылке. Мой нос и рот были зажаты в районе его подмышки, и я развлекалась тем, что напрасно бубнила проклятия в его адрес и пыталась выдернуть голову. Он держал меня и тихо шептал «ну, что ты, я верю, верю», до тех пор, пока я не успокоилась, и начала посапывать, вдыхая приятный мятный запах его дезодоранта. Когда решил, что я окончательно успокоилась, он спросил:

— Не будешь драться?

Я трясла головой и пробубнила, что драться не буду.

— И ругаться, тоже не будешь?

В ответ я изрыгнула: «Хам!» и почувствовала, как окрепла, ослабевшая было хватка.

Я поторопилась:

— Не буду, не буду, клянусь.

— Люблю твои клятвы! Уж если поклялась, то могила! — хохотнул Андрей, отпустил меня из заточения, но не со своих колен. Он поправил пряди моих волос прилипших к покрасневшему лицу, нашел соскочившие тапочки и надел на мои ноги, перепутав, правый с левым, причем помпоны накренились в разные стороны и стали походить на клоунские. Мы рассмеялись.

— Кстати о клятвах… — он был настроен расставить все точки над i. — Я не шутил, когда сказал, что будет свадьба, можешь готовить список, в чем мы поклянемся друг другу перед богом. Лично высеку каждую букву на граните и установлю в нашей спальне, так что особое внимание обрати на клятвы в любви и верности. Ну, уж если преступишь,…водружу на твоей могилке, вместо памятника.

— Это, как я понимаю, твое предложение руки и сердца? Мрачновато. Да и перспектива оказаться придавленной гранитною плитою с нарушенными клятвами… — и встрепенувшись, спросила. — А судьи кто? Кто будет решать, преступил ли ответчик клятвы? Не ты ли божественный?

— Я, — заявил с хитрой улыбкой он. — Пощады не будет.

— А вдруг ты, солнцеподобный, нарушишь собственную клятву, подписанную кровью?

Андрей забарабанил пальцами по столешнице, на лбу пролегла морщина, он явно прокручивал варианты, при которых подобное было бы возможно. Наконец, стукнув ладонью по лакированной плоскости, категорично заявил:

— Этого просто не может быть!

— В жизни все возможно, — сказала я. — Предлагаю, оставить все как есть. Мы будем жить вместе, без свадеб и клятв, мне вполне нравиться дизайн нашей спальни и без надгробных памятников.

— Уходишь от ответственности, — Андрей резко оборвал мои «предложения». — Оставляешь себе лазейку, мол, клятв не давала, я тебе никто и ты мне никто…

Хватит! И даже не спорь и не выдумывай оправданий! Или мы друг для друга все… или ничего! Выбирай!

— Прошу тебя, прислушайся ко мне, не руби с плеча, Андрюшенька… — я вложила в эти слова все убеждение, на которое была способна в этот момент.

Андрей протянул мне правую руку, левую положил на сердце.

— Берешь? — спросил он.

Он смотрел мне прямо в глаза и ждал. Я икнула, судорожно глотнула воздух, словно перед тем, как нырнуть, мысленно попрощалась со своей свободой и взяла его руку.

Я почувствовала, как он облегченно вдохнул, на все это время он затаил дыхание, чтобы ни пропустить и малейшее сомнение в моих глазах. Распрямил плечи, будто скинул тяжелый груз. Я взяла его левую руку, до сих пор прижатую к области сердца:

— И эту я забираю тоже, мне она необходима.

Улыбка Андрея затмила все мои вздохи по свободной жизни. Нужна ли она мне, эта свобода? В конце концов, когда он будет уверен, что я никуда от него не денусь, он не будет ершиться, и маленький глоток свежего воздуха я сумею себе выцыганить.

Как говорит моя заклятая подруга Аллочка: «Ночная кукушка всех перекукует».

Эпилог 12.09.1991

Любовь. За свою жизнь человек испытывает это чувство не единожды, и, слава Богу!

Как непросто вызвать его, сохранить и достойно проститься с ним, если судьбе будет угодно разлучить возлюбленных. Я безумно благодарна Андрею, что он не дал мне замкнуться и скатиться к вечному плачу о своей искалеченной любви. О своем Тиле. Я люблю Андрея зрелою, осознанною любовью, без всяких выгод и корыстей, без хитроумных планов и затей.

На нашей свадьбе было весело и шумно. Янкевич был приглашен тамадою и, безусловно, справился с этой ролью, я даже посоветовала ему зарабатывать этим на жизнь.

— Нуждаться не будешь, Борис Насонович!

— Я и так не нуждаюсь, тем более на кого я своих баб оставлю? Без меня кривая рождаемости на нашей фабричке поползет вниз, я, как патриот, не могу этого допустить. Короче, я решил устроить демографический взрыв на отдельно взятом предприятии. Опять же, являясь цветом нашего генофонда, я намереваюсь улучшить качества нации, — и, взяв меня за руку, наставительно, что бы я запомнила, сказал. — Россиянин будущего будет моим потомком, Неле!

— Россиянин будущего?! Не забывай Боренька, ты же все-таки еврей, — попыталась вразумить я зарвавшегося Бориса.

— Так я и говорю, улучшать буду. Будут проблемы по «этой» части, звони, — смеялся Янкевич, хлопая меня по спине, отчего сотрясались все белые цветы венка моей фаты, и я подумала, что они расстанутся со своими лепестками, если наш тамада еще раз пожелает нам «детишек побольше» и закрепит свои пожелания ободряющим хлопком.

Моя сестра Валерия привезла на нашу свадьбу своего приятеля и однокурсника Алексея, он на год старше Лерки, характер у него замечательно-неконфликтный, так что наша Лерка крутит им как хочет. Она оканчивает Ленинградский Университет, и маменька с папенькой не дождутся, когда Лерка вернется домой. За неимением объекта, о котором необходимо проявлять заботу, маменька является горячим поклонником пожеланий высказанных Янкевичем, и каждый день спрашивает меня по телефону, не станет ли она бабушкой. Папенька продолжает играть на своем басу и ему, взнузданному незанятой маменькой, приходится умереннее принимать горячительные напитки, недавно он жаловался мне, что творческий процесс без употребления «беленькой» становится менее продуктивным.

Наша бригада преподнесла нам прекрасный подарок, поездку в город влюбленных Венецию, где мы в полной мере ощутили разницу между Москвой перестроечного времени и старым, прекрасным и очень романтичным городом. Мы гуляли по узким улочкам, вдыхали тинный запах каналов, рассматривали потемневшие от воды стены дворцов и церквей, и, задернув шторы, до полного изнеможения занимались любовью в полумраке нашего номера в маленькой гостинице, выходящей окнами на мост Риальто. Во время нашей прогулки на гондоле вдоль Канале Гранде я произнесла слова, которые от меня так долго ждал мой муж, и которые вполне могут заменить все клятвы:

— Я самая счастливая женщина на свете! Я люблю тебя! Навсегда.

Зная цену моим словам и моему упорному характеру, мой супруг может быть уверен, что я никогда не устану и не пожалею сил на то, что бы сделать его таким же счастливым.

Я вспомнила предсказания китайского печенья, разломленного мною в московском ресторане «Пекин» двадцать третьего июля 1987 года. «Разочарование в людях», окружающих меня в то время, исполнилось в точности. Я так и не простила Аллочке несдержанность в словах и то, что она отвернулась от меня в самый ужасный момент моей жизни, несмотря на ее попытки пойти на сближение, после оглашения нашей с Андреем помолвки. Разочарование в любимом человеке, выбравшем более легкий путь и жизнь с нелюбимой женщиной, взамен веры, надежды и любви. Мишель, «друг», познакомивший меня с человеческим коварством и опрокинувший мои представления о мужской дружбе. «Дорогой находкой», предсказанной ему, я считаю беднягу Анри, перипетии жизни которого теперь зависят от Мишеля. Я думала, чтобы случилось со всеми нами, если бы Анри не направили в Москву? Он никогда бы не попал под опеку Мишеля, и жизнь его приняла бы совсем другой поворот. Какими бы сложились мои отношения с Мишелем? Может быть, они были бы романтическими? Избавленный от соперничества и ревности, он бы проявил свои лучшие качества и покорил мое сердце? Еще два человека, попавших в мясорубку судьбы — Янис, не сумевший понять и простить и не дающий остыть своей обиде многие годы, и Амалия, постаравшаяся увернуться от удара, да только от предопределенной свыше участи не укрыться.

Все это в прошлом. Боль и горечь от обид и разочарований прошла. Рядом со мной любимый человек, которому, без ложной скромности, я могу доверить все.

Отчего же, когда поет Эдит Пиаф, сердце мое начинает вторить: «Падам, падам, падам…»?

2005 г.

Content

Нина Демина
Предсказания китайского печенья

Пролог 15.07.1987

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог 12.09.1991