Наталья Андреева

Сто солнц в капле света

«…Алмаз придает владельцу твердость и мужество, сохраняет члены его тела… Алмаз должен быть получен свободно, без принуждения и насилия, тогда он имеет наибольшую силу. Однако часто случается, что хороший алмаз теряет силу из-за греховности и невоздержанности человека, который носит его».

«Лапидарий» (Сборник трактатов о камнях XVI века)

О главном герое

«Во времена давние и стародавние, в далекой и загадочной стране Индии, где люди ездят на слонах и где никогда не бывает зимы и снега, а прямо под ногами лежат золото и камни драгоценные, жил-был властный правитель, всесильный раджа. И было в его сундуках богатства столько, что если бы роздал он большую часть всем своим подданным, дабы накормить их досыта, а меньшую оставил бы себе, то и этой малости хватило бы ему, чтобы жить безбедно до конца своих дней. Ничего не отдавал людям жадный раджа, но хотел, чтобы они приносили к нему во дворец все найденные в земле и воде алмазы и прочие сокровища, дабы сделать его еще богаче. Ибо земля была его, и вода была его, и воздух, которым они дышали, тоже был его. А если что-то вдруг утаивали и раджа узнавал об этом, то посылал он стражу свою, вора хватали и казнили без всякой жалости. И доносили друг на друга жители страны его, ибо всех держал правитель не только в нужде, но и в великом страхе.

Чем больше у раджи было сокровищ, тем делался он жаднее и требовал, чтобы не только найденные драгоценности, но и большую часть имущества, и одежды своей, и пищи подданные несли бы к нему во дворец. И все это обращал он в золото и алмазы, а потом относил богатство в сокровищницу, где запирал в кованые сундуки, а охраняли все это злые стражники. Огнем и мечом прошел по земле своей всесильный правитель и обобрал всех до нитки, чем вызвал ненависть великую в сердцах людей. И не было в его стране человека, который не желал бы ему смерти. Но в страхе жили люди, и все, что они могли, это молиться тайком богам своим.

И была у раджи любимая дочь, лицом бела, щеками румяна, станом стройна, с волосами смоляными, черными, как ночь. О ее неземной красоте ходили легенды. Лишь исполнилось принцессе шестнадцать годков, как потянулись во дворец женихи, все принцы, да князья, да знатные люди, да сыновья знатных людей. Но раджа запер ее в роскошных покоях, сокрыв от людей и молвы, и велел сторожить, не смыкая глаз, как величайшее из своих сокровищ.

А принцессе сказал счастливый отец:

– Как же ты прекрасна, дочь моя! Я выдам тебя замуж за человека могущественного, влиятельного и богатого, но взамен потребую половину всего, чем он владеет. И тогда я буду самым богатым и могущественным правителем на земле, и все мне покорятся.

Так говорил раджа, играя длинными черными косами своей красавицы-дочери, и драгоценные перстни на пальцах его рассыпали искры, и любовался ею счастливый отец, и радовался, ибо блеск камней драгоценных красоты принцессы затмить не мог. «Но, увы!» – горестно вздыхали все его подданные! Прекрасна, как день, была принцесса, но в груди у нее вместо сердца лежал камень. Она была зла, капризна и жестока и не дорожила ничем и никем, и отцом своим в том числе. И не только обогатить его не хотела, но мечтала лишить его всего богатства.

– Сама буду править! – смеялась принцесса. – А к отцу подошлю убийц! И земли его станут моими, и сокровища его станут моими, и все люди его станут моими подданными!

Но никто не говорил радже о том, что замышляет его любимая дочь, ибо ненависть к правителю давно уже переполнила чашу людского терпения. Но надеялись на будущего мужа принцессы, что будет он человеком незлым и справедливым и усмирит ее ярость. О том и молились.

Меж тем женихи все шли и шли во дворец, и поток их не иссякал. Но жаден был отец, а дочь его еще жаднее. Ставили перед ними подносы с дарами, несли еще и еще, когда говорили они: «Мало!» Но, увидев это, думали раджа с дочерью: «Значит, можно еще?» И распалялись все больше, и вновь говорили:

– Мало!

– Еще хочу! Еще! – топала ногой злая принцесса. – Разве есть на свете девушка красивее меня? Разве мой отец простой человек? Пусть заплатят за мою красоту наивысшую цену!

И улыбался раджа, счастливый отец. Несметные богатства лежали в сундуках его, но ценнее всех сокровищ была любимая дочь.

И отступались женихи, и шли искать счастья к другим правителям, более сговорчивым. Шли искать других невест, пусть и не таких красивых, но зато с добрым сердцем и благородной душой. Ибо женщину украшают Добродетели, главные из которых Смирение, Терпение и Покорность мужу своему.

Наконец, дошли вести и до правителя самой могущественной и богатой на свете державы о красоте принцессы, о несметных богатствах ее отца. Решил он женить старшего сына на гордой и своевольной красавице и отправил к радже своих послов. Перед ними отправил караван с дарами, а вслед поехал и сам принц. Когда во дворец раджи вошел караван, изумление было велико! Несметные богатства прислал отец жениха: дорогие украшения, специи и благовония, тончайшие и редчайшие ткани, невиданные животные, а невольникам и невольницам не было числа. Даже сам раджа пришел в изумление и раздулся от радости и гордости. И тут же дал согласие на брак, ибо заветная мечта его исполнилась. И принцесса, пожав плечами, сказала надменно:

– Хоть принц меня и не стоит, я готова стать его женой. Я согласна.

– И вы даже не взглянете на жениха своего, ваше высочество? – робко спросила одна из ее подданных. – А вдруг он собой не хорош или же человек недобрый?

– Все, что мне надо, я вижу, – высокомерно ответила красавица, кивнув на бесценные дары. И принялась примерять перстни и серьги да прикладывать к себе отрезы заморских тканей.

Прослышав об этом, задумался принц. Решил он взглянуть на свою невесту: так ли уж она хороша, как говорят? И, переодевшись в бедное платье, пошел во дворец к радже. И пустили его, потому что был он человеком не злым и справедливым. Но прежде чем открыться, решил юноша проверить добродетели невесты своей. Он сказал стражникам, что принес во дворец сокровище, которому нет цены, а все остальные перед ним меркнут, и хотел бы сделать подарок принцессе в знак преклонения перед ее неземной красотой, о которой немало наслышан. Слуги передали правителю его слова.

Жадный раджа согласился взглянуть на сокровище, которому нет цены, и даже дочь его надменная, закрыв лицо, вышла к бедному юноше. А вдруг он принес алмаз невероятной красоты и размера? Если так, то бедняка надо казнить, а камень отобрать. Потому что земля, по которой он ходит, и воздух, которым он дышит, ему не принадлежат. И сама жизнь ему не принадлежит.

– Что ты принес мне? – надменно спросила принцесса.

– Я принес тебе сокровище.

– Показывай!

– А ты не покажешь мне взамен свое лицо? Говорят, оно прекрасно!

– Я – дочь раджи! Не престало мне баловать бедняков своей красотой! Показывай, что принес!

– Это мое сердце, – скромно, но с достоинством ответствовал юноша. – А самое бесценное, что у меня есть, – это моя жизнь. И я дарю ее тебе.

– А зачем мне сердце такого бедняка, как ты? – рассмеялась злая красавица. – Разве может оно меня украсить? Разве могу я украсить им свою шею или палец? Разве я могу его продать? И что мне за дело до твоей жизни? Она и так принадлежит мне! Я могу ее оборвать в один момент! Велю отцу – и тебе отрубят голову! Так и будет! Потому что ты обманул меня! – притопнула она ногой.

– Ты обманул нас! – разгневался и раджа. После чего позвал стражу и велел казнить юношу.

А был он прекрасен собой, с множеством добродетелей, а также достойным сыном отца своего, но принцесса этого не видела. Напрасно кричал юноша, что он сын всесильного правителя, караван которого привез во дворец богатые дары, и просил позвать послов своего отца. Над ним только смеялись раджа и его жестокая дочь. Ибо богатые люди не ходят без слуг и в бедной одежде, а речи их не пусты, равно как и набитые золотом карманы. Тут же, у трона, свершилась казнь, а верные слуги принца появились слишком поздно.

А когда они узнали правду, негодование их было велико. Разгневались послы и решили отправиться с караваном в обратный путь, но захватил его алчный раджа, не выпустил за ворота, а всех чужеземцев, прибывших с караваном, и послов в том числе, стражники перебили. Узнал об этом правитель великой державы, и началась война. Войско пришло несметное, недолго длилась осада, ворвались воины во дворец раджи и кинулись в его сокровищницу. И смеялись, набивая карманы золотом воины-победители, глумились над идолами, сиречь, над иноземными богами, ибо у них был один только Бог, а прочее есть ересь.

Раджу убили его же слуги, а принцесса спряталась в башне. Воины искали ее, ибо у них был приказ правителя найти ее, но гордая красавица предпочла смерть неволе и позору. Разожгла она огонь в башне да и задохнулась в дыму. И был в городе том великий пожар. Прекрасный дворец раджи сгорел дотла, а в развалинах его победители искали сокровища не один день. И один из воинов нашел на пожарище огромный камень-алмаз, размером с сердце юной девы. Спрятал его, никому не сказав об этом и не показав. Но ночью во хмелю проговорился и был убит другим воином. А тот вскоре погиб в сражении. Ехал по полю брани на белом коне генерал, увидел огромный камень – алмаз красоты невиданной и подобрал его. Увез тайно в свою страну, никому ничего не сказав. Но вскоре умерла молодая жена его. И сын тоже умер. И продал он тогда алмаз, а деньги проиграл в карты, да еще и должен остался. Не смог вернуть долг, да и застрелился в конце концов.

Так начались странствия про2клятого камня, известного под именем «Сто солнц в капле света». Но в народе говорят, что это сердце сгоревшей принцессы и что оно приносит владельцу одни лишь несчастья, потому что это сердце жестокого и злого человека. И что владеть им опасно, ибо это убивает. Всякий, кто увидит сей камень, бойся! Всякий, кто возьмет его в руки…»

– Барышня, вы здесь?! Барышня!

Шурочка невольно вздрогнула. Крепостная девка, взятая еще по осени к маменьке в услужение, приоткрыла дверь и звала ее. Ишь, как старается!

– Маменька вас к себе просят, – а глаза так и бегают! Всю комнату взглядом обшарила! Сейчас побежит доносить! – Опять читаете? Что ж вы глаза-то портите, барышня! Темень-то какая!

– Отстань, Варька! Поди прочь!

– Грех вам, барышня, меня гнать. Я девушка подневольная. Евдокия Павловна велели вам платье мерить. Пожалуйте к барыне.

– Опять сестрины обноски. – Шурочка с досадой захлопнула книгу. – Вы и сделать-то как следует не умеете! Знаю я тебя, Варька! Ну, что смотришь?

– Откуда это у вас?

– Купила!

Заулыбалась Варька! Все, и дворовые в том числе, знают, что денег в доме нет. Давно уж Иванцовы в долгах как в шелках, а поместье заложено-перезаложено. Маменька считает каждую копейку, попробуй, допросись у нее денег на книжку! Да и то сказать, какая же это книга? У офени купила, которые по деревням ходят, а у них разве есть что путное? Офени торгуют галантереей, лубками, а из книжек – все сказки с цветными картинками. Говорят, что в Москве в каждом трактире сидят такие писаки и строчат за пятьдесят рублей про Бову Королевича, графов с милордами, про заморские страны, коих никогда не видали. Продаются эти книжки на рынках, по лавчонкам, куда знатные люди и не заходят. А читают их небогатые купчихи да зажиточные крестьянки. А те, кто побогаче, они же и с образованием, то читают, к примеру, господина Загоскина да «Прекрасную магометанку, умирающую на гробе своего супруга».[1] В большой моде у знати господин Лермонтов, вот бы кого почитать! Поэма «Демон» давно уже вышла в свет, а Шурочка ее еще в руках не держала! Да и проза, говорят, у него хороша. Но на такие книги у маменьки денег не допросишься, поэтому и приходится покупать копеечный товар у офени и читать эти наивные сказки. Вот тебе, пожалуйста! «Сказка про алмаз»! И картинка тут же. Принц, принцесса, сияющий камень в руках у воина-победителя. Эх, ей бы, Шурочке Иванцовой, этот алмаз…

– Что стоишь, Варька? Беги, доноси!

– Да что вы такое говорите, барышня…

Глаза в пол, а сама аж зарделась от удовольствия. Младшую дочь Евдокия Павловна не жалует, вот и повод есть на нее накричать да в комнате запереть, без ужина оставить. А дворовой девке за это награда: сегодня без порки. Барыня всегда найдет, за что наказать. Ох и лютая! Вот Варька и старается. И все в доме стараются Евдокию Павловну не злить.

Оттого и увлекается Шурочка чтением сказок. Как приятно унестись мыслями из обветшавшего дома, помечтать, забыться… Там, в книжках, сказочные дворцы, слоны и падишахи, принцы с принцессами и неземная любовь. Пусть выдумка, пусть не бывает! Но как хочется-то… Сил нет, как хочется!

А здесь что? Старый господский дом, заросший сад, пьяненький папенька в стеганом халате и ночном колпаке, которые он и летом в жару не снимает, мать-тиранка да сестрицы-сплетницы. Всего-то и радости, что скоро лето. Можно купить у коробейника копеечную книжку и убежать в сад, где белая беседка среди кустов жасмина и сирени, черное озеро с кувшинками да старая лодка. Нет, и там найдут, и маменька будет браниться, а сестры радоваться. Опять Сашка попалась! Опять читает недозволенное! «Моветон», – презрительно говорит Евдокия Павловна и кидает книжки-лубки в печку. Хоть бы дворне отдала! Они красивые картинки на стенку повесят! Так нет! Лучше сжечь! Иванцовы хоть и нищие, но гордые. Маменька-то в столице родилась, в Москве, говорит, что у нее там знатные родственники. Чуть ли не князья. Что ж ты тогда у них денег не попросишь? Нет, лучше сидеть безвылазно здесь, в глуши, без денег, без всякой надежды. Какая же тоска! Старшие сестры бывали в Москве, а она, Шурочка, нигде не бывала. Ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. И никто ее туда не повезет. Никогда.

За что же ее маменька так не любит? Что она ей такого сделала? Одна радость: сесть в лодку да уплыть на другой берег озера, посмотреть хотя бы одним глазком на богатую соседскую усадьбу. Это же не дом, а самый настоящий замок! Как в сказке! Он сияет окнами в кругу лучей-дорожек, сам похожий на солнце, а вечером везде огни, суетятся люди, ржут лошади. Сюда тянутся подводы, все время что-то перестраивается, облагораживается и без того дивный парк. А чего, спрашивается, дворне так суетиться, если хозяин бывал в усадьбе раза два за последние пять лет? Не жалует это имение его сиятельство. А почему, понять трудно? Красиво, чисто. Разве что от обеих столиц далеко. Да и то сказать, места здесь глухие, малообжитые. Сюда разве что в ссылку, но никак ради удовольствия.

Шурочка с улыбкой вспомнила, какой переполох наделал прошлым летом приезд старого графа! И в округе весь год только об этом и говорили. О том, сколько повозок с графским добром пришло следом, о поваре-французе, с которым его сиятельство не расстается, о данном в доме-замке балу, на который ее, Шурочку, увы, не взяли. Сказали, что мала еще. Мала! Из вредности маменька не взяла, потому что дочерей у нее пять, и старшие еще не замужем. В девках засиделись. Уже и младшей черед пришел, а ее все взаперти держат. Как будто она рябая или хромая. Так и будут держать до старости!

Она вздохнула и с тоской посмотрела в окно. Вот так и пройдет жизнь. Уж лучше утопиться! Говорят, грех. А жить так – не грех? Ишь! Женщину украшают добродетели, главные из которых Терпение и Смирение. Это у кого нет других украшений. Женихи-то к принцессе шли, потому что она была красавицей! А Смирением дряблую шею не прикроешь. Вон, у старшей сестрицы, Мари, вся кожа в пятнах и складках. Что ж теперь, ждать, пока ее замуж возьмут? Да не возьмут уже, ясно всем. А что же остальным сестрам делать? Чего ждать?

Она взяла с комода ручное зеркальце, посмотрела в него, и слезы сами собой высохли. Тут ни Терпения не надобно, ни Смирения, коли щеки так румяны, волосы вьются, а глаза сияют. «Да, кстати, и касаемо Покорности. Мужу своему, говорите? Кто в доме главный? Маменька! А папенька пусть убоится. И то верно: не надо столько пить! И делом пора бы заняться, а то управляющий – вор и деревенский староста – вор. Барин слабый, вот они и пользуются. А барыня что? Женщина! А к женщине легко втереться в доверие, и обмануть ее легко…»

– Барышня Шурочка! Где вы?!!

– Да иду я! Иду!

«Вот привязалась! Выслуживается! Что ж, запрут ее, Шурочку, в комнате – так вылезет в окно. Пусть говорят, что барышне это не пристало. И – в соседнюю усадьбу! На тот берег озера! Дорожка проторенная, авось никто не хватится. Долго еще не приедет граф, что ему тут делать? Говорят, он бывает на балах у самого Государя, живет то в Петербурге, то в Москве, а то и за границей, в Париже. Что ему здесь делать, в глуши, среди простых и малообразованных людей? А значит, можно забраться тайком в дивный парк и с книжкой в руках посидеть на одной из белых мраморных скамеек, помечтать. Жалко ему, что ли? Не убудет!

Ах, лето! Когда же ты наступишь!

Глава 1

Отставной майор, разорившийся помещик Василий Игнатьевич Иванцов никогда и не был человеком богатым. В бытность свою в столице, при службе, он ничем особым не выделялся среди молодых гвардейских офицеров: в меру пил, раза два дрался на дуэли, проиграл как-то в карты под честное слово свое годовое жалованье и долг вернул, что тоже, в общем, было делом обычным. Скромное состояние родителей не позволяло ему быть мотом и делать очень уж большие долги, однако же слыл он в офицерской среде своим в доску и добрым малым. Чин майора Василий Иванцов честно заслужил в боях с французами, в 1812 году, когда военная карьера делалась стремительно, и даже тридцатилетние генералы не были исключением, а скорее правилом. Но до того, то есть до генерала, не хватило Иванцову знатности, и если уж быть честным до конца, то храбрости. Отчаянной до дерзости отваги и лихости, такой, чтобы меньшими силами, не раздумывая, успешно атаковать противника. Живота своего Василий Игнатьевич не щадил и был предан Отечеству и Государю. Потому брожения декабря двадцать пятого года его не коснулись, да он в ту пору был уже далеко.

Но была в его жизни и большая удача: еще до войны случилось Василию Игнатьевичу познакомиться со своей невестой, настоящей московской барышней. В те времена воспитание оных состояло из трех простых вещей: умения танцевать, говорить по-французски лучше, чем на родном языке, и быть набожной. А кроме того, почитать родителей и исполнять их волю беспрекословно. Евдокия Павловна происходила из старинного, но обедневшего рода князей Михайловых-Замойских. Она была воспитана, как и положено настоящей аристократке, в имении родителей под Москвой, и в шестнадцать лет вывезена в столицу на ярмарку невест. Юная Евдокси была хороша собой, прекрасно танцевала и была замечена в свете. Тут-то и приключилась с ней несчастная любовь: жених вроде бы наметился, да подвернулась ему невеста богаче и знатнее, а прекрасная Евдокси тотчас была забыта. А ведь были и стихи в альбомах, и нежные пожатия руки, и балы, где молодой человек Евдокси, можно сказать, компрометировал, то есть не отходил от нее ни на шаг. И будь у нее не сестры, а братья, непременно случилась бы дуэль. А так обошлось…

В свете пошли толки: а нет ли в красавице какого-то изъяна? С молоденькой девицей случилась от любовного томления горячка, и думали было, что не выживет, да княжна поправилась, и была увезена матерью в глухую деревеньку, подальше от столицы, поправлять здоровье и избавляться от любовного недуга. А заодно и пережидать, пока скандал сам собой сойдет на нет.

В это же время в соседнюю деревеньку нагрянул с неожиданным визитом бравый молодой человек, гвардейский офицер Василий Иванцов. Приехал, как обычно, просить у родителей денег, да задержался. Уж больно хороша была княжна. Евдокия Павловна сначала твердо ответила «нет». Да и то сказать, партия была не блестящая. Но старая княгиня всерьез задумалась. На выданье и другие дочки, кто знает, как повлияет на их судьбу недавний московский скандал? Иванцов-то вовремя подвернулся. Евдокси поплакала было, но матери перечить не стала. Вскоре сыграли свадьбу. То, что ее просто-напросто сбыли с рук, Евдокия Павловна осознала потом, тогда же и превратилась во вздорную бабу, тиранящую всех своих домочадцев.

Приданое за невестой Василий Игнатьевич получил, против ожидания, очень уж небольшое. Можно сказать, пустяшное. Надумал обидеться, да вспомнил о ее родне и московских связях, и решил, что сумеет всем этим со временем воспользоваться: пристроить будущего сына к хорошему месту и выгодно женить. Он рассчитывал при помощи жениной родни записать наследника в гвардейский полк еще до рождения, как это было тогда принято. Евдокия Павловна тут же и понесла, а еще не родившееся дитя стараниями князя К*, московского родственника, было определено в гвардию. Но по истечении положенного срока родилась у Иванцовых первая дочь, Мари. Воспитанная гувернанткой-француженкой Евдокия Павловна в своем московском доме поначалу говорила только по-французски, первое время и в деревне было также. Поэтому дочерей своих она звала на французский манер и обязательно с прононсом.

Неродившийся сержант был отчислен из полка, как внезапно заболевший и скончавшийся в одночасье, а Василий Игнатьевич предпринял другую попытку. Через два года родилась Софи, потом Жюли. В гвардейский полк уже никого не записывали, так как князь К* к родне охладел. У Евдокии Павловны и братьев-то не было, только сестры, вот и сама она рожала одну за другой дочерей. Василий Игнатьевич был в сильном расстройстве: его обманули и с приданым, и с наследником. Он не получил в итоге ни того, ни другого. А тут еще имение жениной тетки, на которое он сильно рассчитывал, уплыло в руки ее мотоватого двоюродного племянника, сумевшего умаслить выжившую из ума старуху льстивыми речами и потаканием всем ее препротивным привычкам, за которые сам Василий Игнатьевич старую каргу сильно ругал. Вот и остался он ни с чем. Глядя, как в соседней с его имением богатой деревне хозяйничает столичный хлыщ, напомаженный, с длинным желтым ногтем на мизинце правой руки, и устанавливает свои порядки, Василий Игнатьевич бесился и проклинал жену и всю ее родню. Так начался между супругами разлад, закончившийся вскоре окончательным разрывом.

В те времена разводы совершались просто: супруги мирно либо со скандалом разъезжались и жили по разным местам, предоставив друг другу полную свободу. В данном случае все было еще проще. Вконец устав от бабьего царства в доме, Иванцов отбыл на войну, оставив, впрочем, жену беременною, так, на всякий случай. А та спустя какое-то время уехала в деревню, к тяжело больному свекру, отдав московский дом на разграбление французам, которые вплотную подошли к столице. Вскоре в Москве начались пожары. В общем, дом сгорел, зато Василий Игнатьевич заслужил майора и был готов увидеть наконец наследника и продолжателя славного рода. Увидев же в колыбели очередную дочь, Иванцов пришел в бешенство, устроил скандал и в тот же день отбыл обратно в полк, и, пройдя победным маршем по Парижу, вышел по болезни в отставку, вернулся в столицу, где и обосновался. Снял просторные покои и принялся со страстью проигрывать в карты остатки жениного состояния. Прошел год, другой, третий, к жене он больше интереса не проявлял. Отец его к тому времени умер, мать пережила супруга на полгода и тоже тихо угасла. В общем, с имением Иванцова больше ничто не связывало, и он пустился во все тяжкие.

Евдокия Павловна поплакала больше для приличия, чем от горя, и быстро утешилась, погрязнув в деревенской жизни и забыв про свои столичные привычки. После четвертых родов она сильно располнела и подурнела, тут уж не до выходов в свет, жить в Москве ей отныне было негде, да и не на что, что же касается мужа, то она его никогда и не любила. О чем тут сожалеть? Она взялась было за хозяйство, но этому ее никто не учил, управляющий оказался пройдохой и врал, что все хорошо, когда на самом деле имение приходило в упадок. Барыня скучала, соседки, отродясь не видевшие столицы, говорили по-французски с сильным акцентом, коверкая слова, сами варили варенье, предпочитая корсету стеганый шлафор. Муж не присылал никаких писем, за исключением заемных. Дороги в период распутицы раскисали так, что приходилось сидеть дома и едва ли не выть от тоски. Днем Евдокия Павловна еще находила себе дела, но темнело быстро, и эти унылые вечера, когда под завывание ветра за окном не читались тонкие французские романы, не шли на ум стихи и не хотелось даже музицировать, погружали ее душу в непонятную тревогу и тоску. Словом, она маялась. Это состояние души знакомо каждому русскому человеку. Предчувствие чего-то и не умение ни приблизить это, ни отдалить, а потом такое же неумение использовать.

В конце концов Евдокия Павловна утешилась тем, что завела себе целый штат молодых лакеев, и стала жить, как какая-нибудь вдовствующая королева, не замечая, что двор ее лишь жалкая пародия, а слуги – невежи. Читала им по-французски, музицировала и даже пела. Словом, «метала бисер перед свиньями». А ее просто использовали, чтобы жить в безделье, припеваючи, за льстивые слова и фальшивые ласки. Она же принимала все это за чистую монету и даже пренебрегала общественным мнением. Да и что за дело ей было до соседей? Сплошь свиные рыла: ни изысканности, ни манер, ни понимания всего утонченного. Мало того что все едят чеснок, так не скрывают этого и в лицо дышат. Фи! Дочери были совсем еще малы, крестьяне господскую блажь обсуждать не привыкли, а дворня боялась барского гнева: телесные наказания были у воспитанной московской барыни в чести. Евдокия Павловна творила у себя в имении, что хотела, и вскоре сделалась этакой Мессалиной местного, разумеется, разлива.

Но вдруг вернулся муж. Быстренько спустив в карточной игре женино приданое, Василий Игнатьевич решил сохранить хотя бы собственную Иванцовку. С квартиры пришлось съехать, ему больше нечем было за нее платить. Кредиторы требовали уплаты долгов, а друзья стали избегать. Москва гнала его прочь, когда же Василий Игнатьевич оказался наконец в отчем доме, то ужаснулся увиденному: все пришло в упадок, крестьяне ленивы, имущество разворовано, а жена, ко всему прочему, на восьмом месяце беременности! И это при том, что вот уже три года законный супруг в имение носа не кажет! Какой скандал!

Супруги заперлись в кабинете и принялись друг на друга кричать. Он упрекал ее в распутстве, а она его в мотовстве. Разгоряченный Василий Игнатьевич схватился было за дуэльный пистолет, напоминании о прежней жизни, холостой и беззаботной, и хотел убить жену, но одумался и выстрелил в потолок. Прибежавшая на выстрел дворня подхватила барыню под руки и повела рожать, потому что у Евдокии Павловны с перепуга тут же начались схватки. И случилось это намного раньше срока.

После тяжелых родов барыня месяц лежала в горячке, а когда поднялась, то это была уже совсем другая женщина. Прежнего темперамента в ней не осталось, одна лишь утонченность. Ходила она с трудом, говорила тихо и все время сказывалась тяжело больной. Что ни говори, но по меркам того времени она виновата была больше, чем супруг. Василий Игнатьевич порывался было продолжить выяснение отношений, но тщетно. Жена тут же падала в обморок, а очнувшись, велела звать то врача, а то и священника. И муж в конце концов махнул рукой. Ну, что тут изменишь? Надо жить дальше.

Мало-помалу все наладилось. Дворня притихла, управляющего выгнали взашей, красавцев-лакеев отдали в солдаты, а кого и запороли до смерти. Иванцов какое-то время лютовал, но кто был виновником его позора, Василий Игнатьевич так и не добился. Если бы у жены родился мальчик, он, возможно, простил бы ее окончательно и воспитывал бы того, как собственного сына, но родилась очередная девочка. Василий Игнатьевич равнодушно посмотрел в колыбельку, где пушились золотые кудряшки, и жестко сказал:

– Никакого приданого ей не будет и никаких почестей, всю жизнь просидит в девках, здесь, в деревне, в глуши. Да и то для нее хорошо. – Потом посмотрел на крохотного младенца и добавил с надеждой: – Авось и не выживет.

В течение месяца все так и думали. Девочка была недоношенная, да и мать ее тут же забросила, втайне желая ей смерти. Но нашлась добрая душа. Жена денщика, прошедшего с Иванцовым всю войну и теперь приехавшего вместе с барином в именье, только-только родила крепенького здорового мальчишку, она и подкармливала грудным молоком недоношенную девочку, оказавшуюся такой жадной до жизни. К счастью, началась осенняя распутица, самая грязь, и прибавление в семействе удалось на какое-то время скрыть от соседей. Потом пришла долгая зима, и все завалило снегом.

Девочку крестили только весной, когда снег сошел окончательно, а дороги просохли, и вопросов уже никто не задавал. Четыре дочки у Иванцовых или пять, какая, в самом деле, разница? Василий Игнатьевич всем говорил, что приезжал еще в начале лета, искать примирения, и вот вам, сюрприз! Но слухи, конечно, ходили, а как без них? Сам Василий Игнатьевич, и жена его, урожденная княжна Михайлова-Замойская, и четыре старших дочери, – все были темноволосые, высокие и с носами прямыми, хотя и длинными. На самом деле аристократическими! Младшая же Шурочка, напротив, была маленькой, светленькой и не сказать, чтобы сильно курносой, но на сестер не похожей ничуть. И глаза у нее были не карие, а синие, как небо в ясный июньский день. Соседям рассказывали о предках по материнской линии, родом из Польши, Василий Игнатьевич при этом морщился и бросал на Шурочку злые взгляды, в которых можно было прочитать: «Отродье! Свалилась на мою голову!»

Но время бежало, и прошлое с годами позабылось. Супруги примирились, пытаясь спасти имение и как-то наладить быт. Евдокия Павловна изменилась совершенно, жестко взялась за хозяйство, стала проверять все счета. Столичный лоск с нее давно уже слетел, теперь и она ходила в шлафоре, и сама варила варенье. Василий Игнатьевич тоже изменился: обрюзг, опустился и стал много пить. Дела в поместье сначала не шли вовсе, Иванцовы едва сводили концы с концами, но вдруг Евдокия Павловна получила небольшое наследство, и семейство оживилось. Решили на эти деньги ехать зимой в Москву, чтобы выдать там замуж старшую дочь Мари, которой к тому времени исполнилось шестнадцать.

Надежды на хорошую партию для старшей дочери Василий Игнатьевич питал не безосновательно. Мари была единственной из его дочерей, кто унаследовал красоту матери, которая в те же шестнадцать была дивно хороша. Высокая, темноволосая, бледная барышня привлекала к себе внимание женихов, но так же быстро отпугивала их. То ли ей вовсе не хотелось замуж, то ли это была природная холодность, но речи Мари были также безжизненны и тусклы, как и ее огромные карие глаза. Странно, но они и не мигали: взгляд Мари был безжизненным и плоским, как вода в пруду. Она оттанцевала на балах весь сезон, была замечена, но осталась без жениха. Московская родня только руками развела: ну и нравная нынче молодежь, если не ценит такого воспитания. Предложено было Иванцовым приехать в Москву еще на один сезон, но они весьма поистратились, и Василий Игнатьевич увез семью обратно в провинцию весьма разочарованный. Еще одна такая зима, и от наследства ничего не останется! Одни платья бабам чего стоят! А жениха нет как нет! Игра-то не стоит свеч!

Подрастали и другие дочки, вовсе не такие красавицы, как Мари, да и приданое Василий Игнатьевич давал за ними совсем уж небольшое. Вот и обходили женихи дом Иванцовых стороной, разве что заглянет летом в гости соседский сынок-переросток раз, другой, третий, глядишь, а на Красную Горку идет под венец с соседской же Дуней или Маней. Не успели оглянуться, а Мари уже двадцать пять! Она как-то быстро увяла, нежная кожа пошла пятнами и словно бы ссохлась, будто бы от неведомой болезни, которая ее точила. Софи была немного младше, Жюли уже за двадцать, да и Долли тоже невеста не первой молодости. В те времена в провинции невеста уже в семнадцать лет считалась зрелой, в двадцать – перестарком, а уж после двадцати вообще никому была не нужна. Вот и затосковал Василий Игнатьевич, мечтая выдать замуж хотя бы одну дочку, чтобы едоков за столом стало поменьше, да и поправить финансовое положение за счет состояния зятя. Но где ж такого взять?

Воспитание он поначалу давал дочерям отменное, последних денег не жалел. Выписал из столицы вертлявую барышню – мадемуазель Зизи, да лично возил дочерей в уездный город на уроки танцев. Все мечтал о богатом зяте, о новых связях, о больших деньгах… Все же Михайловы-Замойские – древний род! Но как только старшая Мари приехала из Москвы ни с чем, от услуг мадемуазель Иванцов отказался, да и на всякие танцы махнул рукой. Жена уже дотанцевалась, родила неизвестно от кого. Червячок-то Иванцова точил, да и золотоволосая хорошенькая Шурочка все время попадалась на глаза. Не обратить на нее внимания было невозможно. Она мелькала по дому, как язычок пламени, преодолевая любые запоры и всевозможные запреты, уж очень живая была девочка.

Мари была по тем временам девушкой образованной, даже слишком, как сплетничали про нее соседи. Говорила только по-французски, а русскую «н» обязательно в нос, читала целыми днями иностранные романы и даже толстые столичные журналы с сомнительными статейками либерально настроенных господ, да переписывалась с московскими кузинами. Софи была попроще, но тоже с дурью, как заметила однажды про нее жена городничего, Жюли совсем уж мила и проста, а Долли – просто душка. Какое-то время у всех сестер, кроме Мари, шансы выйти замуж еще были. Про Шурочку речь не шла, потому что все понимали: она в семье Иванцовых изгой, но объяснить почему, не могли. Отец во всеуслышание заявил, что приданого за ней не даст никакого, да и разговоров о ее замужестве не может быть, пока старшие сестры сидят в девках. Сашка, мол, вообще не должна брать с них пример. Никакого французского, никаких нарядов, сшитых по картинкам из модных журналов, и благородных манер отродью не прививать! Девка, она девка и есть, пусть знает свое место! Когда однажды он застал Мари и двенадцатилетнюю Шурочку рыдающими над романом Ричардсона, то накричал на обеих, грозно топая:

– Чтобы голову этой новомодной дурью не забивали! Выбросить в печку! Я вам покажу либерализм! – А ведь сей Ричардсон был в моде еще во времена девичества Евдокии Павловны.

Шурочка поначалу папеньки боялась до смерти, но потом пообвыкла и занялась своим образованием и воспитанием сама. Да и папенька свои позиции сдал. После неудачи с Мари пить он стал еще больше, и всю власть в доме постепенно забрала в свои руки Евдокия Павловна. И хотя она младшую дочь тоже не жаловала, но была слишком уж занята. Образование старших сестер кое-как продолжилось, и младшей тоже перепадало, особенно уроки танцев. Иногда про нее просто забывали, и она жадно впитывала все, что видела, стоя в дверях. Кроме того, Шурочка потихоньку таскала книги из библиотеки, а журналы у Мари, хотя пространные рассуждения господ либералов о каких-то свободах, поначалу навевали на нее тоску. Но поскольку читать в провинции особо было нечего, а зимние вечера были долгими, в дело пошли и они. Понемногу Шурочка начала находить высказывания реформистов занятными, и в мыслях позволяла даже некоторые замечания по поводу прочитанного.

Но ближе всех ей были сочинения русских писателей, только, увы и ах, из обеих столиц, Москвы и Санкт-Петербурга, давно уже ничего не выписывали. Но и у офеней попадались не только сказки, но и замечательные стихи, к примеру, романтические баллады Жуковского, поэмы Пушкина. Жаль, что не очень часто. Денег давала Мари, к которой маменька почему-то была особенно добра. Сестрица же добротой не отличалась, но зато платила за мелкие услуги. Пустяшно, но Шурочке и того было довольно. Она – не неженка, не белоручка, может и волосы уложить, и платье кружевом украсить, и вышивку смастерить. Всему обучена, будто бы и не дочь помещика. В прислуги ее и готовят, не иначе. Но такова воля родителей. Хорошо, хоть на чтение время остается.

Жаль только, что все книги в доме она неоднократно перечитала. А чаще всего перечитывала Карамзина «Историю государства Российского», которая даже среди уездных барышень оттеснила на второй план томные французские романы, как только вышла в свет. Книги из столицы выписывали богатые соседи, и образованной Мари иной раз удавалось их заполучить. Ее давно уже жалели, называли больной, старой девой и оказывали ей любезности в отличие от других Иванцовых. Евдокию Павловну все еще величали зазнайкой и гордячкой, столичной штучкой и откровенно радовались тому, что она так опустилась. Какие уж тут любезности!

Пришло время, и Шурочка всерьез задумалась о своем будущем. А какое будущее у девицы, тем более в глубокой провинции? Замужество! О том все мысли, все речи и все гадания. Шурочке же с детства внушали, что она никогда замуж не выйдет. Не выйдет – и все, чтобы ни случилось. Выходит, что и нет у нее будущего? И как же тогда?

«Наверное, потому, что я некрасивая», – думала она. И решилась внимательно себя рассмотреть, всю, включая мельчайшие подробности. Нет ли какого тайного изъяна? Внешне вроде бы недурна, но красавицей в семье всегда считалась Мари, а она, Шурочка, ничуть на нее не похожа. Мари – высокая, очень уж худая и темноволосая. А Шурочка, напротив, небольшого росточка, но с полной грудью, округлыми плечами, хотя и не толстушка. Талия тонкая, руки маленькие, ступни узкие. И все в ней яркое, живое, словно пропитанное летним солнцем: золотые волосы, синие глаза, алые губы и румяные щеки. Все спелое, сочное, наливное. И кожа не бледная, а цвета розовато-кремовых сливок, которые бывают на молоке лишь со степной травы, жадная все до того же солнца, на котором быстро становится янтарно-медовой.

Это и было ее особенной красотой: кожа, словно бы светящаяся изнутри, ровная, гладкая, здоровая, без единого изъяна. Шурочка невольно притягивала взгляды и ничуть этого не стеснялась. В ней все было живое, подвижное, глаза играли, губы улыбались, золотые кудри то и дело выбивались из прически, руки все время искали дела, взгляд зрелища, а пытливый ум новых знаний. Характер же ее был не просто живой, а с перчинкой. Шурочка и за себя могла постоять, и на поступок решиться, в отличие от послушных сестер.

Осенью ей исполнилось семнадцать. Самый возраст для женихов. Но усадьбу Иванцовых они давно уже обходили стороной. Шурочка даже подумывала сбежать из дома. Все равно она здесь никому не нужна. Для девицы это было не просто дерзко, а почти невозможно. Но Шурочка грезила кавалерист-девицей Надеждой Дуровой, чьи записки однажды попали ей в руки. Вот как надо! Переодеться в мужское платье и дать деру! Первым воспитателем Шурочки Иванцовой был денщик, жена которого вскормила грудью и фактически дала девочке жизнь. Шурочка выросла на конюшне, где играла не куклами, а отцовским дуэльным пистолетом и рано научилась ездить верхом и даже стрелять. Ей и дамского седла теперь не требовалось. Жаль, что войны никакой нет. А то бы, ей-богу, сбежала!

Она даже мечтала в детстве, после очередной порки, что вырастет и вызовет папеньку на дуэль, где непременно убьет. Как это было упоительно! Увидеть, хотя бы в мечтах, как падает наземь твой заклятый враг, истекая кровью! Почему-то Шурочка никогда не думала о нем, как об отце. Да разве это отец? Называет отродьем, ни единой ласки за все годы, одни лишь тычки и пощечины. Стоило только попасться ему на глаза, как тут же она слышала брань. Да за что?!!

…Весна в этом году выдалась холодной и затяжной. Лета заждались, но оно все-таки пришло, и вместе с ним в размеренную жизнь семейства Иванцовых пришли большие перемены.

Лето в деревне период особый, также как особый среди недели почтовый день. И того и другого все ждут с нетерпением и тайной надеждой: а вдруг? Письмо ли из столицы, новый ли человек – все необыкновенно, все скрашивает унылую и скучную провинциальную жизнь. Каждое известие и каждый гость становятся предметом долгих обсуждений и сплетен. Лето решает, каким будет урожай, и удастся ли за него выручить достаточно денег, чтобы безбедно прожить осень и зиму. Если засуха, то все говорят только о ней, если поля заливают дожди, то все дружно подсчитывают убытки и заказывают батюшке молебен за молебном: все о хорошей погоде. Никогда не бывает хорошо, но после всех этих хлопот и волнений урожай всегда оказывается, против ожидания, большим. Но на всякий случай все готовятся к худшему. Виды на урожай и погода – главные темы для разговоров, что дома, что в гостях.

Но лето – это еще и волнительная пора для девиц на выданье. Конец бездорожью и время визитов. Летом и завязываются отношения. Родители устраивают девицам смотрины, другая сторона, не оставшись в долгу, тоже показывает товар, то есть женихов лицом. Достаются из сундуков летние наряды, да переделываются по моде, закладываются экипажи, наносятся визиты, собираются деньги на свадьбу… Глядишь – приедет из столицы на побывку молодой военный, или богатый барин заглянет наконец в свое именье и даст соседям большой бал. Отчего же не любить лето?

Ранней весной умер в большой и богатой деревне Селивановке старый помещик Никита Лежечев. Скончался в одночасье, оставив единственному сыну порядок в делах и не одно доходное поместье, с общим числом душ около пятисот. А то и побольше. На Селивановку соседи давно уже косились, потому что хозяин тамошний был не в пример прочим: имениями управлял сам, старост держал в узде, крестьян берег и барщину, по усмотрению, всегда был готов заменить оброком. И потому поместье его давало значительный доход. Со временем Лежечев стал скупать земли у своих недальновидных соседей и в этом преуспел. Большинство из них доверялись вороватым управляющим, отчего разорялись постепенно и в итоге нищали. Таким образом, чуть ли не пол-округи прибрал к рукам прижимистый старик Никита Палыч. Все были у него в долгах, а имения под закладом. И вот старик умер.

Жена его скончалась десять лет тому назад, и был у Никиты Лежечева единственный сын, который служил в столице, в Измайловском гвардейском полку, а Селивановку не жаловал. Любое из здешних семейств охотно выдало бы за него свою дочку, да только столица была далеко. И вот теперь этот молодой человек двадцати семи лет от роду решился оставить свет и столицу и выполнить волю отца: крепко сесть на хозяйство и взять на себя заботу о крестьянах и о процветании имения.

Вполне естественно, что все в округе заговорили о его женитьбе, как о деле решенном. И стали гадать: кто же? Владимир Лежечев еще и приехать не успел, как его уже заочно женили, вспомнив, как в раннем детстве он охотно играл в горелки со своей кузиной Ташенькой и в зарослях малины как-то чмокнул ее в щечку. Но кузина кузиной, а другим девицам тоже «не след ловить ворон»! И все уездные барыни как бы, между прочим, решили, что к лету непременно надобно обновить гардероб у дочек, которые на выданье. Столичные моды хоть и с опозданием, но доходили и до здешних глухих мест. В общем, слезы, мольбы, льстивые речи, обещания – и вот уже почтенные отцы семейства достают тугие кошельки. И потянулись в уездный город экипажи с взволнованными женщинами. Девицам стоит только добраться до папенькиных денег, и тут уж они начнут выставляться одна перед одной!

В семействе Иванцовых тоже начался в связи с этим переполох. Мари хоть и считалась перестарком, но чем черт не шутит? Быть может, ее безупречный французский, изысканную бледность и манеры наконец-то оценят по достоинству? Кто еще в здешних местах может этим похвастаться? Михайловы-Замойские хоть и обедневшие, но князья! А потом, есть еще и Софи, и Жюли, и Долли. Ах, эта милая Долли! Ей двадцать лет, но она почти ребенок, да к тому ж прелестно играет на фортепиано и как поет! И кто сказал, что она собой нехороша? Да ничуть не хуже той же Ташеньки!

В общем, суета, беготня и даже слезы. Денег-то в доме нет! Как тут выдержишь конкуренцию? Шурочка, воспользовавшись этой ситуацией, убегала в беседку, а пару раз тайком наведывалась в имение старого графа. Сидела на мраморной скамье в самом дальнем углу парка, зачитываясь очередной книжкой. Воронка папенька у нее отобрал, чтобы не скакала по полям, как оголтелая, и не позорила семейство Иванцовых, когда у Долли есть жених. Уже и жених! Еще и не появился в усадьбе ни разу, да и Долли отродясь не видел. И почему именно Долли? Из всех сестер Шурочка больше всего любила Жюли, за доброту и покладистость. Та единственная на нее не кричала и не доносила. Мари была надменна, Софи вспыльчива, в папеньку, а Долли откровенно глупа. К тому же Жюли считалась самой некрасивой. Для нее, бедняжки, Шурочка и сама была готова добыть жениха, а потому решила объявиться перед маменькой на примерку платья.

Ей всегда доставались только обноски, кое-как подогнанные наряды старших сестер, да и этого в последнее время не случалось. Но нельзя, чтобы жених подумал, будто Иванцовы совсем уж обнищали. Придется ведь представить Владимиру Лежечеву и младшую дочь, факт ее существования не скроешь, коли они будут в родстве. Все говорили об этом так, будто сватовство уже состоялось и осталось только дать согласие жениху. Конечно, никакого туалета из города для Шурочки выписано не будет, много чести, но платье по такому случаю ей перешьют вполне достойное, то, которое Мари надевала пару раз, не больше. Оно ей не шло, потому что было голубого цвета, и в груди велико. Мари была в нем похожа на поганку: кожа с синевой, в глубоком вырезе торчат ключицы. Голубое платье решили отдать Шурочке. Ушивала и укорачивала его Варька, а маменька взялась руководить. А та, которой оно предназначалось, опять проштрафилась!

– Явилась! – грозно сказала Евдокия Павловна, едва завидев дочь. И по ее лицу Шурочка поняла, что Варька уже донесла. – Ну? Показывай?

– Что, маменька?

– Показывай, что ты читала!

– Книжку, маменька.

– Где взяла?

– В библиотеке, где ж еще?

– Врешь! Я велела не пускать тебя туда! Нечего тебе там делать! Сиди за пяльцами, приданое сестрам вышивай!

– Так их еще и замуж никто не берет.

– Молчать! – взвизгнула Евдокия Павловна.

– Да ладно вам, барыня, браниться. Гляньте-ка лучше, какая красота! – позвала Варька, любуясь своей работой.

– А ну? – поднялась из кресла грузная, страдающая одышкой Евдокия Павловна. А ведь ей было немногим более сорока. Но выглядела она плохо и винила в этом младшую дочь. Именно вследствие преждевременных родов и приключившейся вслед за этим горячки Евдокию Павловну стали одолевать различного рода болезни, в том числе одышка и нездоровая полнота.

Шурочка краем глаза глянула на платье. Мода на романтизм требовала от любого наряда обилия оборок и прочего рода деталей, кои подчеркивали бы в девицах хрупкость и бестелесность. Да пойдет ли ей это?

– Надень, – велела маменька, смирив гнев на милость.

При помощи Варьки Шурочка втиснулась в платье. Недозволенная книжка тут же была забыта, рука Евдокии Павловны сама собой потянулась поправить оборку. Все же она была женщиной.

– Барышня, да вы красавица у нас, – ляпнула Варька.

– Молчать! – взвизгнула Евдокия Павловна. – Молчать, не сметь! Нехороша она! Совсем нехороша! Красавица у нас Мари!

– Да что ж вы, барыня, так разволновались? Я же просто так сказала, не подумавши.

– Вот и думай в следующий раз. А то я тебе язык-то мигом укорочу.

А в голубом Шурочка и впрямь была прелестна. Глаза засияли еще больше, губы приоткрылись, а щеки от волнения зарумянились. Ведь это было ее первое настоящее платье! В нем можно и на бал! Кружева только добавить, да кое-где подправить. Но это она и сама сделает, даже лучше Варьки. Лишь бы заполучить это платье! Евдокия Павловна почувствовала, что силы ее оставляют и со стоном опустилась обратно в кресло:

– Жара-а… Ох, дышать больно. Что же в груди-то тебе так тесно? Сама худющая, а здесь расставлять пришлось. C,est surprise! Bleu clair… – произнесла она с тяжелым вздохом.

Про голубое и сюрприз Шурочка поняла, уроки французского она прослушала все, правда за дверью. И решилась попросить ожерелье с бирюзой, которое давно уже приметила у маменьки в шкатулке. Как бы оно подошло к этому голубому платью!

– Его наденет Мари, – нахмурилась Евдокия Павловна. – И не думай. Не к лицу тебе драгоценности.

– А Мари не к лицу голубое.

– Тогда его Софи наденет. Или Долли.

– Ну, жёвузанпри донэмуа!

– Это еще что такое?! Молчать! – тяжело задышала Евдокия Павловна, услышав от дочери просьбу, отдать ожерелье на французском языке. – Ты говоришь с безобразным акцентом! И коверкаешь слова! Откуда ты вообще знаешь язык?

– Маменька, я же не глухая.

Силы оставили Евдокию Павловну, пот струился по лицу.

– Ох, тяжко, – застонала она. – Вот что значит кровь… Чтобы он не говорил, – произнесла она одними губами. – Это ведь тоже моя дочь. – И вдруг смилостивилась: – Ладно, бери. Ожерелье-то простенькое. А Мари наденет жемчуга, коли поедет на бал. Говорят, у Соболинских нынче именины. Федосья Ивановна не скупится, непременно будут и музыканты, и танцы. О-ох! Как тяжко-то! Жара-а-а…

Со скандалами, но Евдокии Павловне удалось-таки сохранить шкатулку с драгоценностями. Самые ценные камни, правда, давно уже были проданы, но кое-что осталось. Давно уже муж подбирался и к жемчугам, но Евдокия Павловна стояла на смерть. Ведь это было единственное, что ей осталось на память от бабушки и матери. На том и порешили: показать товар лицом. Всем сестрам – новые платья! И младшую дочку богатому соседу представить в перешитом голубом платье. Так ее дурные манеры будут прикрыты кружевами, но главное, чтобы рот держала на замке…

…Молодой помещик Владимир Никитич Лежечев стал объезжать соседей вскоре после того, как прибыл в свое имение на постоянное жительство. Никто не знал, что у него на уме? То ли это визиты вежливости, то ли он и впрямь присматривает себе невесту? Но не прошло и двух недель, как его уже объявили достойнейшим молодым человеком. Иванцовы еще не видели его ни разу, но уже знали, что Лежечев почтителен, скромен, приятен и вовсе не похож на военного. Скорее, на джентльмена. Наконец пришел и их черед, в усадьбу вкатились щегольские дрожки, и Евдокия Павловна от волнения забыла все французские слова. Выдавила только:

– Мсье Лежечев… – и широким жестом обвела стоящих тут же дочерей: вот, мол, все, что у меня есть. Все мое богатство.

Владимир на отличном французском языке отвесил цветистые комплименты всем четырем сестрам. Мари, Софи, Жюли и Долли зарумянились разом и защебетали. Шурочка была в это время в саду, о ней и не вспомнили, занявшись гостем. Голубое платье она надела с утра и, воспользовавшись минутной слабостью маменьки, взяла из шкатулки с драгоценностями ожерелье с бирюзой. Она увлеклась чтением и тоже обо всем забыла. А ожерелье лежало в книжке вместо закладки.

– Барышня Шурочка! Жених приехал! – Опять эта Варька! Какая же вредина!

– Не мой.

– Барышня! Все уже чай пить садятся! Барыня ругаются, а барин брови хмурит. Вас велят к столу.

– Ах да, Жюли. – Шурочка со вздохом вытащила из книжки ожерелье. – Застегни.

– Все равно вы, барышня, красавица, – вздохнула Варька, справившись с хитрой застежкой. – Только маменьке не говорите, что я вас хвалила, а то мне попадет.

– Не скажу. Так ты говоришь, они уже за столом сидят? О чем же беседуют?

– Я, барышня, не понимаю. Не по-нашему говорят.

Шурочка представила постное лицо сестрицы Мари, ее умные речи на безупречном французском языке и фыркнула. Нет, надо его от нее отвлечь. Его – это жениха. Если уж суждено Владимиру Лежечеву жениться на ком-нибудь из сестер Иванцовых, то пусть это будет несчастная и некрасивая Жюли. Шурочка, правда, не представляла пока, как этого добьется, но была полна решимости. Добыть во что бы то ни было Жюли жениха! Она шла по тропинке и улыбалась.

Было чудесное июньское утро. С начала месяца погода установилась ровная и приятная: и солнышко светило, и дождик землю поливал. Короткий, летний, теплый, похожий на слезы юной девы. Не ненастье, а беспорочная короткая печаль, после которой радость летнего дня еще ярче. Все и радовалось, цвело, росло, тянулось к солнцу. Благодать, одним словом! Истинная благодать!

Василий Игнатьевич и все его соседи погодой были довольны. Земля обещала немыслимую щедрость в это лето, как бы только не сглазить. Разумеется, на веранде говорили о погоде и будущем урожае. А Шурочке хотелось крикнуть во весь голос: «Люди! Посмотрите вокруг! Уже сирень отцвела, какое несчастье! Зато жасмин под моими окнами пахнет так, что хочется невидимыми нитями пришить его тонкий аромат к своему платью, чтобы он никуда не делся. Я хочу лето всегда! Как оно коротко! И как это плохо! А мне уже семнадцать! Люди! Что же нам всем делать? Ведь все проходит, и как быстро! И какое же это счастье – лето!»

Она не вошла, влетела птицей на веранду и первым делом отыскала взглядом сокровище, за которым охотятся все незамужние женщины уезда. И разочарованно вздохнула. Владимир Лежечев не произвел на нее впечатления: роста невысокого, лицо простое, под левым глазом большая родинка, не сказать, бородавка, и глаза серые, невыразительные. Шурочка ожидала увидеть щеголя, красавца, в мундире и при эполетах. В общем – ах! Потом спохватилась: какие эполеты? Он же вышел в отставку! Но и военной выправки во Владимире Лежечеве не замечалось. Был он уж очень скучен. Именно скучен. И обычен. Казалось, что всю жизнь он прожил здесь же, в уезде, не видел обеих столиц, не вращался в высшем свете и не танцевал на балах, разбивая сердца столичных красавиц. Трудно представить женщину, которая могла бы им увлечься. И смотрел он на Шурочку как-то странно, этот взгляд она не понимала. Впрочем, одет Владимир Лежечев был по столичной моде, острижен коротко, а галстук повязывал, как настоящий денди, что наводило на определенные мысли. Шурочка даже заподозрила его в тайной меланхолии и модной разочарованности. И приободрилась.

– Моnsieur Лежечев, реrmettez-moi de vous presenter… Александрин, наша младшая дочь. – Маменька посмотрела на нее грозно. – Pardon… Сюда подойди, – это уже шепотом Шурочке. И совсем тихо: – Где ты шатаешься, дрянь? Сядь сюда, подальше от гостя. И рта не открывай.

Евдокия Павловна, улыбаясь, оттирала ее от старших сестер. И что-то быстро-быстро говорила по-французски важному гостю, словно оправдываясь перед ним. Половины слов Шурочка не разбирала, понимала только, что маменька за нее извиняется. За ее опоздание, за плохие манеры, за улыбку, не сходящую с румяных губ. «Перестань улыбаться, дрянь! Глаза в пол!» Владимир Лежечев меж тем рассматривал ее, не стесняясь, и этот взгляд Шурочку пугал. Казалось, что он удивлен и озадачен.

– К столу прошу, к столу, – засуетился Василий Игнатьевич. Ему давно уже хотелось выпить, и вовсе не чаю, но сегодня папенька держался. Уж очень момент был важный. Решалась судьба одной из его дочерей, он на это очень надеялся.

Наконец все расселись, и Мари принялась жеманно разливать чай. Они с Лежечевым говорили исключительно по-французски, и все о книгах, о модных новинках, о либеральных течениях. И где только сестрица этого нахваталась? Видимо, говорит она умненько, Лежечев беседу поддерживает, согласно кивает. Мари же смотрит на сестер свысока, а маменька счастливо улыбается. Щурочка заметила, что Софи кусает губы от злости, а у Жюли покраснел нос от едва сдерживаемых слез. Только глупышка Долли беспечно щебетала и, казалось, ничего не замечала. Шурочке стало обидно. Ну что это, в самом деле? Это же неприлично! И унизительно! Они же из кожи лезут вон, чтобы понравиться человеку, который сюда, быть может, и не приедет больше! С чего они взяли, что Лежечев должен непременно жениться на одной из сестер Иванцовых? Да не надо ему этого! Ну, не надо!

– Александра Васильевна, позвольте, у вас это упало. – Лежечев положил на стол рядом с Шурочкой книгу. – Вы это читаете?

– Ах, она еще ребенок! Она читает только сказки, – по-французски сказала Мари. – А вы, господин Лежечев, что любите читать?

– Это далеко не сказки, – улыбнулся Владимир Лежечев. – Это серьезная книга. И ваша сестра совсем не ребенок. Молодая особа и весьма недурна собой, – сказал он уже по-французски.

Шурочка вспыхнула. Они еще будут ее обсуждать! Вслух, при всех! И прежде всего при ней!

– Да, я люблю читать, – волнуясь, сказала она. – И мне не нравятся французские романы, которые Мари кладет к себе под подушку на ночь. В них только скука и полная чепуха.

Вот так. Сестрица Мари порозовела от злости, а папенька смотрит волком. Ну и пусть. Шурочка заговорила еще громче:

– В этих романах все почему-то страдают от несчастной любви. Я этого не понимаю. Ну и не любите вы тех, кого не надо, так и не будете страдать. Любите тех, кто любит вас. А то сплошная скука, слезы, разочарования, а в конце все непременно умирают. Зачем же непременно умирать? – Шурочка в упор посмотрела на Лежечева. – Разве так плохо жить?

– Вы так любите жизнь, Александра Васильевна? – Лежечев смотрит уже только на нее и так странно смотрит. Сам он какой-то вялый и делает только то, что от него хотят. И говорит то, что от него хотят услышать. А ему ведь все это не нравится. Эти места, соседи, вынужденные визиты к ним, их дочки, на одной из которых ему придется жениться. Да, придется! Потому что своей воли и своих желаний у него, похоже, нет. Какая же мука для него жизнь! Оттого он такой скучный! Невыносимо скучный!

– Да, я люблю жить! Очень люблю! – Это уже вызов. И голову Шурочка вскинула гордо, и голос зазвенел. Она никогда не выйдет замуж, и ей все равно, что подумает молодой сосед о невоспитанности сестер Иванцовых. – И хочу жить! И буду! Буду так, как я хочу!

– Вы счастливы, конечно? – жадно поинтересовался он. – Впрочем, видно, что вы счастливы.

– Мари, что же ты замерла? Разливай чай! Угощайтесь, мсье Лежечев. Или вы стесняетесь? Расскажите нам о столице, о последних новостях. Мы ведь безвылазно живем здесь, в глуши…

Евдокия Павловна так выразительно посмотрела на младшую дочь, что Шурочке захотелось тут же поставить на стол чашку и выйти вон. Выручил Лежечев, заговорив о столице. Великосветские приемы, балы, кто на ком женился, а кто помолвлен и готовится к свадьбе. Вспоминали общих знакомых, искали родство. Все, как полагается. И как принято. Разговор вошел в привычную колею. Она погрустнела. Вот сейчас папенька между делом скажет, что Долли замечательно поет, и начнется! Принято считать, что у Долли есть голос, но Шурочка такого голоса не понимала. Жеманство и мышиный писк, вот что такое голос Долли. Позор какой! Что же они так стараются? Ему ведь это безразлично! Это же видно по его лицу! Неужели они этого не замечают?

За чаем, впрочем, сидели недолго. И о пении лишь упомянули, но оставили это удовольствие на потом. Пусть, мол, это будет для гостя сюрпризом. Слава богу! Шурочка больше не вмешивалась в разговор, скучала и ждала, когда же наконец ей дозволят уйти. Лежечев то и дело посматривал на нее, беседуя с кем-нибудь из девиц, и это ее раздражало. Ну что ему надо? Что он так смотрит? Жюли выглядела бледно на фоне других сестер, и Шурочке ее стало жаль. Любимой сестре не шло белое, она успела сильно загореть и была теперь похожа на обгоревшую головешку. «Муха, попавшая в молоко», – невольно вздохнула Шурочка. И кто только придумал для Жюли это платье?

Наконец-то все вышли в сад.

«Он больше не приедет, – думала Шурочка и ничуть об этом не сожалела. – Что ему здесь делать? Маменька расстроится, сестры тоже. Ну и пусть! Папенька будет злиться, так ему и надо! Что же ему такого сказать, Владимиру Лежечеву, чтобы он уж точно больше не приезжал?»

– Господин Лежечев?

– Да? – Он так живо повернулся к ней, что Шурочка испугалась. Право не стоит так выпрыгивать из своего скучного лица.

– Вы были за границей?

– Evidemment… – начал было он. «Конечно…» Конечно, был! Какую глупость она спросила!

– Я плохо говорю по-французски, – остановила его Шурочка. – И еще хуже понимаю, когда говорят.

– И вы не боитесь в этом признаться? – удивил– ся он.

– Нет! А вот вы, похоже, боитесь не нанести соседям положенного визита и прослыть невежей? Гордецом и человеком невоспитанным? А разве выбор среди стольких невест менее опасен? Этого вы не боитесь? Кто-нибудь из нас да обидится, – лукаво сказала она.

– Александра Васильевна…

– Я не привыкла к отчеству. И я еще не старуха. Или старуха? Как вы думаете, я уже старая? Мне ведь уже семнадцать! Да, я старуха!

Он рассмеялся впервые за все время своего визита:

– Кто же тогда, по-вашему, я? Глубокий старик? Ведь мне уже двадцать семь.

– Да, это ужасно! – с чувством сказала она. – Ах, вы смеетесь? Слава богу! Я сумела вас рассмешить!

– А вы этого хотели?

– Нет, не знаю. Не хотела. Или хотела? Здесь все расстроятся, если вы больше не приедете. Поверьте, ваш визит для нас событие значительное. Мы ведь здесь откровенно скучаем.

– Можно мне называть вас просто Александрин?

– Как угодно. – Ей с трудом давался этот светский разговор. Хотелось рассмеяться, дернуть его за нос, растормошить.

– Александрин, я буду признателен, если вы будете называть меня не по имени-отчеству, а просто Вольдемаром.

– Так вы еще приедете, Вольдемар?

– Завтра, если хотите.

– Я хочу?

– Да, вы. Именно вы.

– Что ж, может быть, и хочу. А может быть, и нет. Нет, не хочу! А вы расскажете мне о том, как живут за границей? – жадно спросила она. – О тамошних людях, о городах? О, как я этого хочу! Очень хочу!

– Почему не сейчас?

– Если сейчас, то меня сестрицы съедят, – не выдержала до конца светский тон беседы Шурочка. – Право, и маменька злится. Я убегаю. Извините. Я больше не могу с вами разговаривать. Мне этого нельзя. Прощайте.

И она, заинтриговав его, убежала. Кокетка, искушенная в игре любовной, не смогла бы сделать больше. Но Шурочка была настоящая женщина, она и не задумывалась над тем, что делает и как это выглядит со стороны. И это произвело на него впечатление.

Лежечев уехал озадаченный, а через день вновь нанес визит в имение Иванцовых. Что тут началось! Евдокия Павловна и не знала, которой из сестер приписывать победу. А Лежечев приехал и на следующий день. И еще раз. За неделю он нанес им четыре визита, в то время как кузине Ташеньке, которую прочили ему в невесты, ни одного! Это что-нибудь, да значило!

На следующей неделе все повторилось. Заезжал к ним Владимир Никитич как бы между прочим, верхом, а не на дрожках, Иванцовы уже говорили «по-свойски», и он никого из сестер не выделял. Ровен был со всеми, всем говорил комплименты, делал мелкие презенты. В имении Иванцовых эти внезапные заезды создавали переполох, все сестры расцвели и приободрились, даже Мари похорошела. Она была уверена, что Лежечев приезжает именно из-за нее. Владимир и в самом деле подолгу беседовал с Мари, да все о книгах, некоторые ей дарил. Как оказалось, стихи. И все тут же подумали: подарок с намеком. Василий Игнатьевич всерьез задумался о приданом. А ну как они не сговорятся? Вечером в воскресенье состоялся его серьезный разговор с женой. Супруги расстались далеко за полночь, оба взволнованные, и долго еще не спали. Но волнение это было приятное. Что-то намечалось.

Так прошел месяц. Наконец о частых визитах Владимира Лежечева в имение Иванцовых заговорили и соседи. И тоже гадали: на которой же из сестер он женится? Одно знали точно: свадьба будет непременно. Не такой человек Владимир Лежечев, чтобы тратить время попусту и понапрасну обнадеживать такое благородное семейство. Ездит он туда с определенной целью. А какая еще цель может быть у молодого холостого мужчины, как не женитьба? Ведь у Иванцовых аж пять незамужних дочерей! Но Лежечев по-прежнему со всеми сестрами был ровен, хотя намерений своих и не скрывал. Напротив, всячески подчеркивал, что он человек серьезный и холостой, в средствах не стесненный, поэтому мечтает о жене, которая бы его понимала и была помощницей в делах, о многочисленном потомстве, о крепком хозяйстве. Евдокия Павловна кивала и расцветала от этих слов, а Василий Игнатьевич рассчитывал, что зять простит ему долги. Как и многие в уезде, он задолжал отцу Владимира Лежечева изрядную сумму. Но теперь появилась надежда.

Казалось, что Лежечев присматривается к своей избраннице, имя которой объявлять не спешит. И отчего-то колеблется. Неужто из-за приданого? Но визиты его не прекращались и не становились реже. Значит, он на что-то решился. К концу лета Иванцовы ожидали предложения. И поскольку Мари подолгу беседовала с гостем, гуляя с ним в саду, все по-французски, в конце концов все указали на нее. Шурочка от досады кусала губы, а Жюли по ночам плакала. Все уже догадывались, что бедняжка влюбилась.

«Боже мой, какая несправедливость!» – думала Шурочка. Она уже приготовилась к тому, что Владимир Лежечев станет ее родственником, и видеться им придется часто. Но почему не Жюли? Так прошел июнь и первая неделя июля.

И вдруг… И вдруг случилось нечто такое, что визиты Владимира Лежечева в усадьбу к Иванцовым перестали занимать уездных барынь и барышень по той причине, что появился предмет, который завладел их вниманием целиком. По округе, словно ураган пронесся. Еще ни одно лето не было столь богато на события. И вдруг…

Глава 2

С самого утра настроение у Шурочки было чудесное, потому что папенька на радостях, что Лежечев зачастил в усадьбу, разрешил ей взять Воронка. Поджарый жеребец, иссиня-черный, как вороново крыло, был ее любимцем. У местных барышень было не принято скакать галопом по полям, да еще и без мужского сопровождения. Поэтому воспитанным девицам, Шурочкиным старшим сестрам, это и было категорически запрещено. Но репутацией младшей Евдокия Павловна нисколько не дорожила. Напротив, чем больше говорят о ее дурных манерах и необузданном нраве, тем проще и родителям оправдать дурное к ней отношение. Не удалась, мол, младшая дочка, и все тут. Евдокия Павловна была гораздо хитрее, чем Василий Игнатьевич, и материнским сердцем почувствовала в нелюбимой дочери соперницу своим любимицам, особенно Мари, потому и не противилась решению мужа дать Шурочке лошадь, в надежде, что до Владимира Лежечева дойдут слухи о ее недостойном поведении. Одно дело охота, когда деликатно, сидя бочком и не спеша, ехать на смирной лошадке, а то и просто стоять в отдалении, наблюдая за забавами мужчин. Но галопом, одной, без дамского седла? Пусть позорится та, которую все равно замуж никто не возьмет. Как бы румяно ни было ее личико и строен стан. Ее удел – нянчиться с племянниками да быть при сестрах вместо компаньонки. А пока, пусть себе скачет.

Что касается Шурочки, то она обо всем этом и не задумывалась. А все больше радовалась воле, степному ветру, солнечному июльскому дню, небу, солнцу, простору… Меланхолии ее пришел конец, и даже будущее не казалось теперь таким ужасным и мрачным. Одна из сестер вскоре выйдет замуж за богатого человека, родители подобреют, отдадут долги, денег в доме станет больше, а печали меньше. А вдруг супруги Лежечевы надумают пожить зимой в столице, тогда и возьмут с собой ее, Шурочку. А почему бы нет? Владимир с ней ласков, а если его женой станет Жюли… Ах, почему бы мечтам и не сбыться? И там, в столице, как знать…

Дальше отъезда ее мечты не распространялись. Она грезила лишь о карете, запряженной лошадьми, или же о санях, если это будет зима, и кучере Василии, несущем туда ее вещи. А дальше только стук колес, мерное покачивание экипажа, меняющийся пейзаж за окошком, неспешные разговоры, а потом в полудреме все те же мечты, мечты… Главное – вырваться отсюда. Если это случится, в Иванцовку она больше не вернется. Никогда.

Главное – уехать. К чему приведет мечта сестер о замужестве и достатке в доме? Сократить огромный мир до размеров одного-единственного поместья и навсегда отказаться от свободы? От возможности увидеть мир? А что будет, если муж окажется человеком скучным? Если опустится, подобно папеньке, и будет целыми днями лежать на диване, в халате и колпаке, а то и пить, а напившись, скандалить? И придется на все спрашивать у него разрешения! Ведь он – муж! Хозяин! Неужели же можно об этом мечтать? Если уж замуж, то за человека благородного. Утонченного. И… красивого!

Воронок летел, как на крыльях, тоже почувствовав свободу. Шурочка была счастлива: сегодняшний день прекрасен! И жизнь прекрасна! Щеки ее раскраснелись, волосы трепал ветер. Пряно пахло степными травами, казалось, сам воздух был с горчинкой, вобрав в себя вкус полыни. Но ей, с рождения знакомой с этим запахом и вкусом, все было привычно, все было сладко. И вдруг… Ветерок стал прохладным, солнце скрылось за тучку, а она вдруг ощутила смутную тревогу. Да и конь заволновался. Что-то должно было случиться. И именно сегодня…

Шурочка вернулась домой к обеду разгоряченная верховой прогулкой и сразу же заметила у крыльца знакомый экипаж. Помещица Марья Антоновна Залесская. Что надобно у Иванцовых этой старой карге? Залесская – известная сплетница. Какие вести она привезла? Как только подсохнут дороги, Марья Антоновна собирается в путь, гостит со своими двумя дочками то у одних, то у других, называясь дальней родней, а потом все, что разузнала, развозит по округе, безудержно при этом привирая. Ее грозятся не пускать на порог, но все равно пускают, потому что скучно. Хочется разузнать побольше о соседях, которым, в свою очередь, хочется все разузнать о тебе.

Залесскую и ее дочерей Шурочка терпеть не могла, а потому отвела Воронка на конюшню и тайком проскользнула в дом. Лучше уж пожевать у себя в комнате краюху черного хлеба, запив ее водой, чем пить чай со сливками и сдобными булками, но слушать при этом небылицы Залесской.

Визит Марьи Антоновны она пересидела, прикрывшись пяльцами. Заглянула Евдокия Павловна и, увидев младшую дочь за работой, с удовлетворением удалилась. Залесская вскоре уехала, а в доме началось обсуждение услышанного. Шурочка всей кожей чувствовала, как по углам шушукается дворня, а в барских покоях оживленно о чем-то беседуют сестрицы и маменька.

За ужином папенька выпил лишнего и без конца вспоминал свою молодость и службу в гвардейском полку. Евдокия Павловна тяжело вздыхала и бормотала что-то по-французски, а сестры при этом загадочно переглядывались. В конце концов девка Парашка, зазевавшись, пролила барыне на платье соус, за что ее отправили на конюшню пороть, и разговор сам собой перекинулся на тупость и нерадивость крестьян.

– Пороть их надо! Пороть! Канальи! – стучал по столу кулаком пьяный папенька. Мари сидела, не моргая, как кукла, а Долли глупо хихикала, прикрывая рот салфеткой. Евдокия Павловна морщилась, но молчала.

– Поро-о-оть!!!

Шурочку эти разговоры раздражали. Еще больше раздражал пьяный отец. И Парашку было жалко, она была усердной и вовсе не тупой. И вообще: девятнадцатый век на дворе, господа! Сколько можно применять телесные наказания? И как может один человек принадлежать другому? Если, конечно, тот, кто владеет другим, умнее, честнее и благороднее, то тогда – да. Но среди соседей-дворян были люди глупые и бесчестные, ленивые и малообразованные, и она не понимала, как им можно доверять безраздельное владение людьми? Ведь тот, кто использует труд людей, должен за них отвечать. Должен заниматься их образованием, а не пороть по любому поводу. Вот и в толстых журналах пишут о необходимости реформ. Что такое эти реформы, Шурочка толком не понимала, но если они запрещали папеньке посылать в конюшню на порку девку Парашку, то, без сомнения, были хороши. И их надо было срочно принять.

Шушуканье в доме и после ужина не прекратилось. Все словно ждали чего-то. Наконец прибежала запыхавшаяся Варька, и все накинулись на нее.

– Ну что? Видела? Видела? И как он? Да не может быть!

В конце концов и Шурочку одолело любопытство. Кто он? Она схватила за руку Варьку и потребовала:

– Рассказывай!

– Что рассказывать-то, барышня? – заартачилась Варька.

– О чем это тебя расспрашивали сестры, и какие сплетни привезла старая карга Залесская?

– А вы, барышня, разве ничегошеньки не знаете? – всплеснула руками Варька.

– Ни-че-го!

– Так ведь барин приехал! – радостно сказала Варька, будто барин одарил ее рублем. – Племянник Федосьи Ивановны, молодой барин из самого Петербурха! Все только об этом и говорят! Вся округа!

– Что за барин? Что в нем такого особенного?

– Ох, и барин! – закатила глаза Варька. И затараторила, обрадовавшись: – Я давеча забежала к Акульке, дочке кума моего кузнеца Василия, да через нее попросила у тамошних господ зеленого шелку, как барышня Софи велели. У них намедни кончился зеленый шелк, барышня Мари все придумывает узоры необыкновенные…

– Да ты не про узоры рассказывай!

– Так вот. Бегу я через ихний двор, а тут он! Мама родная! У меня аж сердце зашлось! Лошадь белая, грива колечками, хвост трубой! У папеньки вашего таких-от нет!

– Да ты не про лошадь рассказывай!

– Глаза-то я подняла, да только ах! Аж сердце зашлось! Вот-те крест!

– Что ж у тебя сердце-то зашлось? – усмехнулась Шурочка. – Ну, барин и барин.

– Так какой барин!

– Что же в нем такого особенного? – улыбнулась Шурочка.

– Да все, как есть, барышня, все особенное! Сапоги на нем блестящие, кафтан голубой, волосы черные-черные, а глаза-то синие-синие, чисто небо за окошком.

Шурочка глянула в окно. Дни стояли долгие, солнце еще не клонилось к закату, и, куда ни глянь, разливалась бездонная, без единого облачка синь.

– Врешь!

– Вот-те крест! – заверила Варька.

– Ну а про шелк кто придумал? Ты ж не за шелком зеленым к Акульке побежала. На молодого барина взглянуть. Сама догадалась или сестрица Мари подсказала?

– Ах, барышня, что вы такое говорите! Я только одним глазком! И еще я подслушала, что Марья Антоновна сегодня барыне да барышням за чаем рассказывала. Будто бы барин этот в самом Санхт-Петербурхе стрелялся с другим барином, очень уж важным. И будто бы в этого важного барина синеглазый попал, а тот в него нет. И теперича здесь, в сельце у тетки Федосьи Ивановны, синеглазый ожидает, поправится раненый али же помрет. А было то из-за какой-то важной барыни. Али барышни. Я не расслышала. А если тот барин помрет… Ох, что будет!

– Ах, какая драма! – рассмеялась Шурочка. – Залесская и не такое расскажет!

– А говорят, правда, – обиделась Варька и горячо зашептала: – Все барыни и барышни в округе как про то услышали, будто умом тронулись. Только об том и говорят. Молодой-то барин красавец писаный!

– И как его зовут?

– Соболинские они. И Федосья Ивановна, которая до сей поры в девицах, и барин молодой. Федосья Ивановна племянника Сереженькой зовет.

– Серж? Серж Соболинский здесь? В десяти верстах? Да не может быть! – Шурочка тоже почувствовала смутное волнение.

Соболинский здесь! Про знаменитого племянника Федосьи Ивановны Шурочка была наслышана, как, впрочем, и весь уезд. По слухам, он был красавцем, настоящим денди, и при этом дерзким и безрассудным. Чуть ли не раз в месяц дрался на дуэлях и делал огромные долги. Сама же тетка неоднократно выручала его деньгами, закладывая и перезакладывая земли и фамильные драгоценности. Но любила она племянника безумно и денег на его прихоти не жалела. Да и не мудрено! Серж Соболинский легко разбивал сердца, о его донжуанском списке ходили легенды. По нему сходили с ума дамы высшего света, львицы, блистающие на балах и в великосветских салонах, ради него бросали женихов и разрывали отношения с мужьями. Даже если половина из всего этого правда… Ах! «Ты его видела? И какой он?» – Шурочке захотелось вытрясти из Варьки все. Впрочем, горничная и так уже все сказала: аж сердце зашлось! Ну, Варьку-то удивить немудрено. Тут и лошадь с гривой в колечках справится. Но все равно. Если хотя бы половина из всего этого правда… Ах! Теперь это чудо, Серж Соболинский, отсиживается после очередной своей проделки у тетки в деревне, и как хотелось на него посмотреть хотя бы одним глазком!

– Ты что ж, с утра туда пошла? Ведь десять верст!

– Подвода шла в Селивановку, вот я и…

– Ах, в Селивановку! Значит, и Вольдемар уже в курсе. Интересно, они знакомы? Впрочем, какая разница?

И она ушла к себе в комнату в глубокой задумчивости. До ночи перебирала в памяти все истории о Соболинском, когда-либо рассказанные Федосьей Ивановной, а та только о племяннике и говорила. Ох уж эти сплетни! И не знаешь человека вовсе, а отношение к нему уже определилось. А вдруг он и не такой вовсе? И собою не хорош? И нет в нем ничего особенного? Вот о Владимире Лежечеве тоже говорили…

А Лежечев как-то разом был всеми забыт. Барыня и барышня гадали, удобно ли будет заехать завтра вечером к Федосье Ивановне? Визит не оговоренный, но, право слово, какие счеты меж соседями? Всего-то десять верст! Шурочка в нетерпении перебирала оборки на голубом платье. Маменька до того разволновалась, что даже не спросила про ожерелье, которое давеча грозилась отобрать. И даже помещик Иванцов готов был немедленно ехать к Соболинской, чтобы вместе с блестящим денди вспомнить бравую молодость, службу в гвардейском полку и поговорить о дуэлях. Взыграло ретивое в отставном майоре Иванцове. Нет, поистине, лето только началось, а уж событий довольно, чтобы обсуждать до следующего!

– А ты никуда не поедешь! – злорадно сказала ей Софи. – Тебе места в повозке нет!

– Дура, – показала ей язык Шурочка. – Так и тебе нет.

– Надобно ехать на двух, – разволновалась Евдокия Павловна. – Семейство у нас большое.

– Сашка никуда не выезжает, – напомнила Долли.

– Ах, какая теперь разница? – рассеянно ответила Евдокия Павловна. – Мы же не на бал едем? И не на смотрины к женихам. Пусть поедет.

На следующий день и отправились с визитом. И это «пусть» решило для Шурочки все. И в самом деле, давненько не навещали соседей. Надобно поговорить о погодах, справиться о здоровье. Все ж таки они с Федосьей Ивановной состоят в родстве. Василий Игнатьевич морщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить эту степень родства. И Соболинские и Иванцовы родом из этих мест, значит, в родстве! А как иначе? Решительно надо ехать!

Шурочка кусала губы от смеха. Ох, сколько «родственников» объявится сейчас у Федосьи Ивановны! Всем охота взглянуть на щеголя и красавца Сержа. Когда еще он заглянет в эти края? Не местного полета он птица. А если его отправят в ссылку из-за дуэли с важным барином? А если сюда? И Шурочкино сердце билось, как у пойманной птицы. А куда, интересно, отправляют в ссылку? И как далеко? Вот велит ему царь безвылазно сидеть в имении у Федосьи Ивановны. Пять лет сидеть. А то и десять. И срочно велит жениться. Чтобы уж Соболинский никогда больше не дрался на дуэлях. И тогда будет здесь весело! Ох, как весело!

Шурочка сидела в повозке и все боялась, что маменька спохватится и отправит ее назад. Лишь верст через пять она распрямила спину. На ней было голубое платье и ожерелье с бирюзой. Ах! Взглянуть бы на него хоть одним глазком! Мужчина, по которому сходят с ума самые знатные и красивые женщины столицы! Чем же он их так прельстил? И сестрицы присмирели, не шушукаются, а задумались, каждая о своем.

Федосья Ивановна встретила их, поджав губы. Мало того что в гостиной у нее уж сидят два семейства с девицами на выданье, хотя сегодня и не именины хозяйки, и даже не праздник вовсе. Да и в гости никого из них не звали. Девицы от нетерпения вертятся, и все смотрят в окошко. Федосья Ивановна, едва Иванцовы расселись, натянуто сказала:

– Что ж за день такой? Всем непременно надобно именно сегодня справиться о моем здоровье. Как будто у меня недавно была горячка. С утра одних ближних соседей было семей пять. Сереженька не выдержал и ускакал в поля верхом. Ему сейчас хочется побыть одному. А теперь и дальние соседи приехали. Да здорова я, здорова! – раздраженно сказала она.

– А когда же он будет? – спросила Евдокия Павловна, косясь на разочарованного супруга.

– Да бог его знает. Vingt-quatre ans, ветер в голове.

«Двадцать четыре года…»

– К нам приезжала Марья Антоновна и рассказывала… Впрочем, c,est peu probable…

«Маловероятно… О чем это маменька? Маловероятно, что Серж дрался на дуэли? Или что он кого-то ранил?»

– Вы про Сереженьку? Ах, эта история… О ней говорит весь Петербург! – Федосья Ивановна взглянула на соседей победоносно. Раньше не жаловали старую деву, а теперь в один день прикатили все. И девок своих привезли. Но Сереженька – птица другого полета, не для них. Графиня Б* уездным барыням и барышням не чета, дама родовитая, блистает при дворе, муж в больших чинах, а и то скомпрометировала себя перед высшим светом связью с Сереженькой, из-за чего и вышел громкий скандал. Жениться бы ему выгодно. Жениться… Двадцать четыре года… Ветер в голове…

Некстати вздохнула Федосья Ивановна, вспомнив про долги племянника. Ему опять нужны были деньги, да где ж их столько взять? Опять надо ехать в город, в ломбард. Племянник приехал вчера поздно вечером угрюмый и явно чем-то недовольный. Складка залегла меж бровями. Ах, этот ясный лоб, эти смоляные кудри! Как развеять твою печаль, Сереженька? Как? Все мысли лишь об этом. А тут эти сороки. Налетели. Что ж его так тяготит-то, сердешного?

Иванцовы посидели немного да собрались уезжать. Что ж поделать, раз знаменитый Серж Соболинский не желает видеть теткиных соседей? Хозяйка чем-то недовольна, слова цедит сквозь зубы и явно хочет остаться одна. Что ж тут поделаешь? Иванцовы откланялись. Федосья Ивановна все также, сквозь зубы, изволила-таки пригласить на свои именины, которые ожидаются через две недели, в воскресенье, и намекнула, что тогда, скорее всего, ее знаменитый племянник всем и представится. Сестры Иванцовы тяжело вздохнули да тут же принялись считать дни, оставшиеся до именин.

Уже сидя в повозках, они услышали властный окрик:

– Федька! Отворяй! Живо!

Дворовый мужик кинулся к воротам и распахнул их настежь. Тотчас во двор влетел белый взмыленный жеребец. Евдокия Павловна и все барышни Иванцовы обмерли: верхом на лоснящемся от пота белом коне сидел молодой человек в синем сюртуке и блестящих щегольских сапожках. Шурочка невольно подумала: «Господи, бывают же на свете такие красивые люди!»

Серж Соболинский был и впрямь, как герой из модного французского романа! Волосы его казались слишком уж черны, ресницы неправдоподобно густы и длинны, а глаза были удивительно глубоки и цвета поистине необыкновенного! Высокий лоб, томный взгляд, изнеженность во всем его облике, но одновременно и жестокость. Лазоревые глаза равнодушно окинули уездных барышень, но тем не менее, спрыгнув с лошади, он отвесил им небрежный поклон, полный неизъяснимого изящества, и прошел мимо в дом, не изволив задержаться и не найдя для них ни словечка. Иванцовы было замешкались, девицы, открыв рты, уставились в след красавцу, но Василий Игнатьевич рявкнул:

– Трогай!

И оба экипажа Иванцовых выехали со двора негостеприимных хозяев.

– Ах, хорош! Ах, хорош! C,est admirable! – твердила Евдокия Павловна. А ее дочери подавленно молчали.

– Ничего в нем особого нет. Как же, восхитительно! – надулся Василий Игнатьевич. – Мальчишка, бретер. Форсу-то, форсу! Видал я в молодости в своем полку и не таких красавцев! Вот, князь З*, например. Или, положим, Верский.

– Нет, папенька. Серж Соболинский – это что-то особенное! – заявила возмущенная замечанием отца Софи. – Таких больше нет!

– Есть, да не про вашу честь! Чтоб и близко к нему не подходили! Слышали, дуры? Глянули – и будет. Знавали мы таких. А то потом будут слезы да горячки. – Василий Игнатьевич выразительно посмотрел на свою жену Евдокию Павловну.

– Как, папенька, а именины Федосьи Ивановны? Ах, папенька! Ну, папенька! – загалдела вся женская часть семейства Иванцовых.

– Там и без вас хватит девок около него вертеться. Поедете, поедете. – Иванцов зажал уши, чтобы не слышать девичьих стонов. – Вот принесла его нелегкая в наш уезд! Не было печали, а теперь все в округе словно с ума сошли! Ох, что-то будет! Нелегкая его сюда принесла! Точно!

– Но он же такой красавец, папенька, – простодушно сказала Долли. – И у него такой красивый конь!

Шурочка фыркнула. Ох уж эта Долли! Сама она в разговор не вмешивалась. Сидела, притихнув в другом возке, вместе с Жюли и Мари, но слышала почти все, что говорили родители и глупая Долли. Перед Шурочкиными глазами все еще был молодой мужчина верхом на белом жеребце, тревожил его синий взгляд и ленивые, но сильные движения. Несмотря на изнеженный вид, в нем было что-то по-настоящему опасное. Это был хищник, зверь. Пока он был сыт, добыча его не интересовала. А если бы он был голоден? На месте богатой и знатной графини Б* она, Шурочка, себя тоже бы скомпрометировала, если бы этого потребовал Серж Соболинский. Но зачем ему компрометировать наивную уездную барышню, когда к его услугам баронессы и графини двух столиц?

Конечно, он только мечта, но зато теперь хоть есть о ком помечтать, и идеал мужчины определился: синие глаза, черные волосы, сильные стройные ноги. Да, и ноги тоже! В Шурочке впервые проснулась чувственность. Главное знать, что он где-то есть, пусть далеко, в Петербурге, в салонах богатых графинь, но все равно существует. Как она счастлива, должно быть, эта Б*!

Приехав домой, вспомнили и о Лежечеве. Ни в какое сравнение с Сержем Соболинским он, конечно, не шел, но зато в усадьбу приезжал чуть ли не каждый день и весьма обнадежил барышень Иванцовых. Ожидали, что на именинах у Соболинской все и определится. С кем будет танцевать Владимир – та и есть его невеста. По такому случаю маменька наскребла денег на новые платья для Мари, Софи и Долли. Жюли решили оставить в белом, а Шурочке перепало практически новое красное платье Долли: узкое в талии, с модными рукавами, лиф с глубоким вырезом и очень пышная юбка. Долли вдруг закапризничала и потребовала нового платья. Она топала ногой и кричала, что красное ей не идет. Ну, не идет! Как всегда, Долли сказала глупость, но маменька не стала с ней спорить. Все были взволнованны. О Шурочке позабыли, и платье она взялась перешить сама. Работы там было немного, она справится. Можно, конечно, и без платья обойтись, что ей платье? Ее же на именины никто не возьмет. Но почему бы ни помечтать о том, кто мог бы в этом платье оценить ее красоту? Хотя она понимала, что они больше никогда не увидятся. Погруженная в эти грустные мысли, Шурочка тяжело вздохнула.

До глубокой ночи она перешивала платье и в рассеянности исколола себе все пальцы, но боли не чувствовала. Как же ей хотелось, чтобы синий взгляд перестал быть таким равнодушным и хоть разок остановился бы на ней! Впрочем, она понимала, что об этом грезили все барышни в округе. Красное платье было почти готово, когда она улеглась спать, но долго еще ворочалась без сна. Потом легко вздохнула и вспомнила слова: «А вы не любите тех, кто не любит вас, а любите тех, кто любит, и будете счастливы». Как же она была глупа! Да как не любить-то, коли любится? И что ты теперь с этим поделаешь?

Рано утром она побежала на конюшню седлать Воронка, пока родители не спохватились и вновь не наложили запрет на прогулки верхом. Бешеная скачка и степной ветер слегка остудили ее пыл.

– И не буду любить! Не буду! – кричала она.

Но мир вокруг словно преобразился. Все приобрело особый смысл и изменилось за одну только ночь. Как страстно хотелось ей совершить что-нибудь необыкновенное! Убежать куда-нибудь, с кем-нибудь поговорить по душам, в конце концов, просто расплакаться. Да, да, расплакаться! Вместо этого она гнала лошадь, подставляя разгоряченное лицо степному ветру, который совершенно растрепал ее золотые кудри. Глаза сияли, щеки раскраснелись, и никогда еще она не была так хороша.

Наконец она почувствовала усталость и придержала лошадь, и свернула в сосновый бор, где было прохладнее. Здесь начинались владения старого графа, но пока он отсутствовал (а отсутствовал он всегда), претензий к соседям о нарушении границ никто не предъявлял. Шурочка любила здесь гулять, в бору было свежо и тихо, пахло хвоей, по обеим сторонам тропинки стояли высокие стройные сосны.

Она опять задумалась и погрузилась в мечты. Впереди показался просвет. Сейчас она вновь окажется в степи и пустит Воронка галопом…

Белый взмыленный жеребец вылетел ей наперерез. Невольно она вскрикнула. Это было так неожиданно, что она не справилась со своей лошадью. Воронок заржал и встал на дыбы, а она слетела на землю. Ударилась больно, но слезы высохли сами собой, когда совсем близко Шурочка увидела испуганные синие глаза.

– Простите, мадмуазель! – взволнованно сказал Серж, который тут же спрыгнул с лошади и подбежал к ней. – Я вас напугал, – сказал он по-французски. – Я не ожидал здесь кого-нибудь встретить. Вам больно? Вы ушиблись?

– Ничего, я сама виновата. Простите.

Она оперлась о протянутую руку и легко поднялась.

– Я вас где-то видел? – все так же по-французски спросил Серж.

– Вчера. – Она говорила по-русски, и он стал отвечать ей также. – Не беспокойтесь, со мной все в порядке.

– Вот как? Вы приезжали вчера к тетушке, – вспомнил он. – Я еще обратил внимание на ваши удивительные глаза. Позвольте заметить, что в том голубом платье вы были восхитительны.

Теперь голос его был вкрадчивым, и Шурочка от смущения порозовела. Он рассматривал ее, не стесняясь, и улыбался.

– Могу я узнать ваше имя?

– Александра. Дочь помещика Иванцова. Мы живем в десяти верстах. От имения вашей тетушки, я хотела сказать, – засмущалась она.

– Вот как?

– Я младшая из сестер.

– Александрин… Можно мне вас так называть?

Она кивнула в ответ.

– Вы в одиночестве совершаете столь дальние прогулки… А что ваши родители? Или, как вы сказали? Старшие сестры? А что они?

– Я непослушная дочь. И плохая сестра.

Он рассмеялся и довольно вальяжно произнес:

– Здесь, в глуши, я откровенно скучаю, и эта встреча для меня настоящий подарок.

– Я вовсе не подарок, – рассердилась она.

– Это вы так считаете? Или вам так сказали? Я уверен, что не мужчина. Ревнивая женщина, я полагаю. Это от зависти, Александрин.

Сегодня он был совсем другим. Голос ласковый, взгляд внимательный. Но это ее пугало. Она понятия не имела, о чем с ним разговаривать? И боялась сказать какую-нибудь глупость, хотя никогда не отличалась робостью и сдержанностью.

– Простите, мсье Соболинский, что я прервала вашу прогулку. Вы прячетесь здесь от соседей или от назойливых барышень?

– Прячусь? Пожалуй. А вы разве не меня здесь искали, Александрин?

– Я? Искала? Впрочем, вы правы: вас все ищут. И только вас. Мы тоже здесь скучаем. И ваш приезд для нас просто подарок, – насмешливо сказала она. Вроде бы прошло. Слова пришли, пусть и не те, какие надо, но она хоть не молчит.

– Может быть, вы тоже прячетесь в этом лесу, Александрин?

– Может быть. Только я прячусь в этом лесу, увы, не от женихов, – горько сказала она. И невольно вздохнула.

– Как странно.

– Отчего же?

– Если бы я вдруг задумал жениться на уездной барышне, то непременно просил бы вашей руки, и только вашей. Ваша редкая красота и темперамент обещают такие сладкие минуты…

Его взгляд странно потемнел, голос стал низким. Теперь он смотрел на ее шею и ниже, на грудь… Она вздрогнула. «Какие еще сладкие минуты? Что он такое говорит? Впрочем, здесь, в лесу, никого нет, он может говорить все, что ему вздумается. И делать тоже. Сама виновата. Вот почему юным барышням нельзя оставаться наедине с мужчинами! А с такими, как Серж, и вовсе нельзя! И прав был папенька. Сто раз прав…»

– Мне пора. Папенька рассердится. – Она схватила за повод Воронка.

– Вы же непослушная дочь. Куда же вы так торопитесь? – Он накрыл своей горячей ладонью ее руку и придержал повод. Солнце словно бы направило все свои лучи в одну только точку, так горячо стало ее руке. Шурочка мгновенно расплавилась под ними. Она почувствовала, что этот человек уже взял власть над нею, и если он захочет… Она поспешно выдернула свою руку:

– Прощайте!

– Постойте! Я только хотел предложить вам продолжить утреннюю прогулку вместе. Я буду вас сопровождать. И защищать.

В его голосе была откровенная насмешка. Она вскочила на Воронка и развернулась, чтобы ехать обратно, в имение. Серж Соболинский стоял на опушке леса и со странной улыбкой смотрел ей вслед.

О своей встрече с Сержем в сосновом бору она никому не сказала. Да и что говорить? Он сделал что-то недозволенное, но что именно, она не могла объяснить. Да и не хотела. Потому что… Потому что ей это понравилось. Да, понравилось! Ей все в нем нравится! Абсолютно все! Он совершенство, у него нет недостатков! Шурочка как-то сразу резко повзрослела. Она уже поняла, что это лето будет для нее особенным. Это не может ничем не закончиться. Что-то будет. Но Соболинский никогда не женится на провинциальной барышне, к тому же бесприданнице, как бы хороша она ни была. Ему этого не надо. Все знают, что у Сержа огромные долги и его дела может поправить только выгодный брак. Федосья Ивановна говорит, что это возможно. Еще бы это было невозможно! А потому забыть. Но забыть нельзя. И что же делать? Шурочка совсем запуталась.

Она смотрела в книгу, но не могла прочитать ни строчки и подумала в отчаянии: «Господи, что же делать, ведь я его люблю! И он ко мне, кажется, неравнодушен. Я ему понравилась. Но он не того будет добиваться. Не руки моей. Если он и увезет меня из Иванцовки, то не женой. Господи, что же будет?» – и она в отчаянии захлопнула книгу.

Почему-то в этот день Лежечев не приехал, хотя его ждали, и ждали с надеждой. Пора бы определиться. Владимир должен как-то обозначить свой интерес: ради кого из барышень он приезжает в имение Иванцовых? Папенька хмурился, а маменька вздыхала. Сестры занимались кто вышиванием, а кто и просто сидел, смотрел в окошко и тоже вздыхал. Шурочка улучила минутку и отвела в сторонку Жюли.

– Юленька, надень, пожалуйста, завтра другое платье. Тебе не идет белое.

Жюли глубоко вздохнула:

– Что ж поделать, если я такая некрасивая?

– Ты милая, – улыбнулась ей Шурочка. – Ты во сто раз лучше других сестер! Знаешь, что я готова сделать ради тебя? Все. Все, что ты хочешь!

– Нет, Сашенька. Ты мне ничем не поможешь.

Нос у Жюли покраснел. Так было всегда, когда она собиралась заплакать. А слезы у нее были близко.

– Тебе нравится Лежечев?

– Да разве я смею? Мне даже думать об этом страшно.

– Трусиха! Ты что… Ты любишь его?

– Саша!

– Любишь. Но он же такой скучный! Такой серый, такой…

– Что ты такое говоришь! – Жюли даже плакать перестала. – Сашенька, да как ты можешь такое говорить про него! Ты же ничего в нем не поняла! Он замечательный! Он самый добрый, самый умный, самый красивый… Он… Он – лучший!

– Вот как?

– Он даже ни разу на меня не посмотрел. Я так некрасива! И платья мне нового не купили. Все думают, что я ему не пара… И правильно думают…

– Юленька, не плачь.

– Что же мне остается? Если он женится на ком-нибудь из сестер, я умру. Ведь нам придется с ним часто видеться. И как же? Лучше умереть! Ах, я сама не знаю, что говорю, – с тоской в голосе произнесла Жюли.

«Ну, вот тебе и роман! – невольно вздохнула Шурочка. – Где все говорят о смерти, потому что страдают от несчастной любви. Ну, вот и дождались! Но только не я. Я не собираюсь умирать. И плакать я тоже не собираюсь».

– Милая Юленька. Он женится на тебе, чего бы мне это не стоило.

– Но при чем здесь ты?

– Потому что я начинаю их понимать, – со значением сказала Шурочка.

– Кого?

– Мужчин. У меня со вчерашнего дня словно горячка.

– Ты заболела? – испугалась Жюли. – Дай мне свою руку. Уж не жар ли у тебя?

– Да! Жар! Сегодня утром, в лесу я встретила Сержа Соболинского. Только тише, умоляю, тише! Не кричи! А жар у меня со вчерашнего дня, когда я его увидала!

– Ты встретила Соболинского?! Он с тобой говорил?!

– Да, и еще пожал мою руку. Положил на нее свою ладонь, и я почувствовала, что между нами что-то случится.

– Ты с ума сошла! Он никогда на тебе не женится, Сашенька!

– На мне никто не женится. Приданого за мной не дают, родители меня ненавидят, говорят, что я – отродье. Так какая разница?

– Не смей! Я маменьке расскажу!

– Если помешаешь мне, то никогда не выйдешь замуж за Вольдемара, – пригрозила она.

– Саша! Да что ты такое говоришь?!

– Молчи. Как я сказала, так и будет. Только и ты уж меня не забудь. Как только выйдешь замуж за Лежечева, забери меня к себе. А лучше в Москву! Или в Петербург!

– Да что ты такое говоришь?!!

– Молчи и слушай. Иного пути для меня нет. Уехать хочу. Здесь мне все одно житья не будет. Делай так, как я скажу, и все будет так, как ты хочешь. И не надевай белое, я тебя прошу. Остальное я устрою.

Она еще не представляла, как это сделает, но точно знала, что Жюли не должна страдать. Она, бедняжка, и постоять за себя не может, только льет слезы. Если Владимир Лежечев женится на другой сестре, то и Шурочке никто уже не поможет. Надежда только на Жюли.

…А на следующий день началось! Только-только она закончила переделку нового красного платья, приехал Владимир Лежечев. Шурочка как раз примеряла обновку. Вырез был глубоким, и ее полная грудь казалась в нем особенно соблазнительной и невольно притягивала взгляды. Шурочка глядела в зеркало и сама себе нравилась. Красный был ее цветом. Ей, яркой блондинке, он шел гораздо больше, чем темноволосым сестрам, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Красный цвет определенно был очень к лицу, ведь Шурочка и сама была как язычок пламени, и темперамент ее Серж Соболинский оценил верно. Ему бы этого не знать!

Лежечев уже был в гостиной, и она спустилась вниз, так и не переодевшись. Жаль было снимать такое платье.

– Вырядилась! – прошипела маменька, увидев ее. – Немедленно сними! Что за дрянь твое платье! Тебе оно не к лицу!

Но Вольдемар уже целовал ее руку и не собирался отпускать младшую из сестер Иванцовых от себя. Мнение маменьки насчет красного платья он явно не разделял. Теперь Шурочка поняла: она ему нравится! Не поэтому ли Лежечев сюда зачастил? Они присели на кушетку и заговорили о погоде. Погода и в самом деле была хорошая. Дожди кончились, все время светило солнце. Он говорил о видах на урожай, а сам невольно косился на ее грудь в глубоком декольте. Шурочка торжествовала: у нее уже проснулась потребность бить любую дичь, без разбору, соблазнять всех мужчин, которые находятся в пределах досягаемости. Она почувствовала свою силу. Мари кусала губы от злости, Софи бросала в их сторону злые взгляды. Обстановка в гостиной все более накалялась.

И вдруг случилось то, чего уж никто не ожидал. К ним во двор въехал всадник на белом жеребце, они увидели это в окошко, и Шурочка с удивлением узнала в нем Соболинского. За Сержем идет такая охота, и нате вам, сам пожаловал! И именно к Иванцовым! Все словно окаменели. Смятение длилось недолго. Евдокия Павловна кинулась встречать дорогого гостя, одновременно послав за мужем. В гостиной вскоре появился растерянный Василий Игнатьевич, но поняв, что происходит, приосанился. Вот вам, пожалуйста! Какие важные господа в его доме! И какие женихи!

Вошел Соболинский, непринужденно раскланялся с хозяином и Лежечевым и галантно приложился к ручке каждой из сестер. И вновь он был ничуть не похож на себя прежнего. Ни на того скучающего денди, что окинул их во дворе своего дома равнодушным синим взглядом, ни на вчерашнего соблазнителя в лесу. Соболинский вел себя так, будто находится в столице, в высшем свете, в модном салоне, а окружают его сплошь важные господа. Манеры у него были безупречные.

– Само очарование, – тихо простонала Евдокия Павловна.

– Сам дьявол, – сквозь зубы сказал Василий Игнатьевич Иванцов.

Шурочка была последней, к чьей ручке Серж подошел. И задержал ее в своей дольше других.

– Потрясен, – услышала она. – Беру свои слова обратно насчет голубого платья. Вы неотразимы именно в красном.

– Мсье Лежечев, мы с вами встречались последний раз в… – сказал Серж, распрямившись и повернувшись к молодому помещику.

– Я не помню, – хмуро сказал Вольдемар.

– Вот как? Я тоже. Значит, это было давно.

«Выходит, они знакомы? – подумала Шурочка. – Почему бы нет?»

Владимир Лежечев повел себя странно: мгновенно замкнулся в себе. Зато Соболинский принялся любезно развлекать разговором Евдокию Павловну и девиц Иванцовых: пересказывал столичные сплетни, давая известным всем персонажам смешные характеристики. Через каких-нибудь десять минут они уже не верили всему, что говорили в уезде о Серже, так он был мил и любезен. У Соболинского была удивительная особенность: когда он говорил ни о чем, не имеющим никакого смысла, казалось, что произносит он что-то значительное и важное. Если бы он захотел, то мог бы сделать карьеру, этот талант в политике очень ценится. Но его это, похоже, не волновало. Ни карьера, ни служба.

Лежечев все хмурился и смотрел на Сержа осуждающе. А того это, казалось, только забавляло.

– Прошу прощения, что задержался с визитом, – улыбался Серж Евдокии Павловне, небрежно покачивая ногой. – Я должен был сделать это еще вчера. Я много наслышан о вас. Семейство Иванцовых заслуживает особого внимания, – с намеком сказал он. Шурочка вспыхнула, а Василий Игнатьевич приосанился.

– Но я устал с дороги, и потом… Проблемы, господа, проблемы, – перешел он на французский. – Вы, конечно, слышали о моем последнем приключении? – рассмеялся вдруг Соболинский.

– Вы, кажется, опять на дуэли дрались? – мрачно спросил Лежечев.

– Именно так. А вы почему оставили военную службу? – поинтересовался у него Серж. – У вас ведь, кажется, были успехи?

– Я решил устроить свою жизнь здесь, в уезде. Мой отец недавно скончался.

– Примите мои соболезнования, – равнодушно сказал Соболинский. – Все мы смертны.

– Кому, как не вам это знать, – с иронией заметил Владимир Лежечев. – Ведь вы с такой легкостью отправляете людей на тот свет.

– Я ссоры не ищу, – слегка нахмурился Серж. – Что ж поделаешь, если у меня такая жизнь? Все как-то само собой случается.

– Я вижу, вы легко к этому относитесь.

– К дуэлям? А разве можно иначе? Что наша жизнь? Пока играешь ею, тебе все удается. Как только задумываешься о смысле ее, все и заканчивается. Только и остается, что скрыться в глуши, заняться хозяйством. Возможно, и мне когда-нибудь придется оставить свет и поселиться здесь. Этаким важным барином, либералом, одеться в старый халат, начать курить трубку и позабыть, как делаются долги.

– У вас это не получится.

– Отчего же?

– Оттого, что большие долги можно делать везде, если это вошло в привычку.

– Деньги нужны в столице. А здесь они зачем? И я вполне могу, как и другие, поселиться в деревне и делать вид, что радею о крестьянах.

– Для этого надо иметь истинно русскую душу, – сердито сказал Лежечев.

– А вы, господин Лежечев, как я погляжу, славянофил?

– Я просто люблю все истинно русское.

– И женщин, разумеется?

– Мсье Соболинский! Здесь дамы!

– Пардон, – лениво сказал Серж. – Я только хотел сказать, что русские женщины очень красивы. Я и сам их люблю. Но я вижу, вы джентльмен, хотя это ведь не русское слово. Изволите выдать русский вариант? Или его не существует? Как называется человек, щепетильный в вопросах чести? Или вы собираетесь пулей отвечать, а не словами? Я готов!

Лежечев нахмурился и хотел ответить резко, но Серж тем временем улыбался так, будто беседа шла о пустяках. Но нет! Шурочка вздрогнула. Эта улыбка вовсе не была приятной. Она была хищной. Соболинский нарочно злит Вольдемара. Он кого-нибудь или чего-нибудь боится, этот синеглазый нахал? Или ему так хочется умереть? Пока его выстрелы точны, а рука тверда. Везунчик, баловень Фортуны. У Лежечева скулы затвердели, а на щеках заходили желваки. Господи, они почти уже успели поссориться!

– Господа, господа! Вы шутить изволите? – беспомощно улыбнулась Евдокия Павловна.

– Отчего же, маман, они всерьез собираются стреляться, – вмешалась Шурочка. Лежечев и Соболинский одновременно повернулись к ней. – Ведь один – западник, а другой – славянофил! Я правильно сказала? Из-за этого что, теперь убивают? Из-за расхождения во взглядах?

– Ну, до дуэли еще не дошло, – мило улыбнулся Серж. – Мы, разумеется, шутим. Вы правы, Александра Васильевна: расхождение во взглядах не повод для дуэли. Иное дело, честь женщины… – насмешливо сказал Серж.

– Да, да, – встрепенулся Василий Игнатьевич. – Честь женщины. Я помню, году в десятом…

Шурочка перевела дыхание. Теперь солировал папенька, а соперники молчали. Взгляды, которыми они обменялись, были враждебными. Она подумала, что разговор этот похож на продолжение серьезного спора, который давно уже был между ними. Как выяснилось, они друг друга знают. Это взаимная неприязнь, и давняя. Шурочка чувствовала, что она не причина, но повод. Присутствие молодой красивой женщины их распаляет.

Лежечев нашел-таки момент, чтобы ей сказать:

– Этот человек для вас опасен, Александрин. Не верьте всему, что он говорит.

– Отчего же?

– Я знавал его раньше, в бытностью свою в Петербурге. Он компрометирует женщин одним лишь своим присутствием. Вам нельзя находиться рядом с ним.

– Да вам-то что за дело?

– Потому что он приехал в этот дом затем же, зачем и я.

– И зачем?

– Видеть вас, слышать ваш голос, и…

– Александрин! – Маменька, кажется, почуяла неладное и уже спешит к ним. – Собирается дождь, ты бы накинула на плечи шаль.

– Дождь, какой дождь? – Она посмотрела в окно. – На небе ни облачка!

– Господа! Не хотите ли чаю? А ты иди к себе, накинь шаль, – не слушала ее Евдокия Павловна. – Господа, здесь немного развлечений, которые мы могли бы вам предложить… К большому нашему сожалению.

– Вы не составите как-нибудь вечерком партию в карты Евдокии Павловне? – оживился помещик Иванцов. – Она страстная почитательница игры в бостон, а я, признаться, не любитель карточной игры. Были времена, когда… Эх, да что там говорить! – махнул он рукой. – Но сейчас, господа, не играю. Давно уже не играю.

Василий Игнатьевич со вздохом посмотрел на жену. Ее приданое он спустил именно в карты.

– С большим удовольствием! – Лежечев понял, что объясниться не удастся, и решил подождать удобный момент.

– Завтра вечером, если хозяева не возражают, – слегка поклонился Серж. – Карточная игра – моя страсть.

– Решено, – кивнул Лежечев. – Завтра вечером и я непременно буду у вас.

«Ах! – отражалось в глазах у всех сестер Иванцовых. – Неужели они будут здесь и завтра?! А главное, здесь будет Серж!»

Шурочка же прогрузилась в свои мысли. Вольдемар только что открылся ей. Впрочем, это не совсем признание в любви, а лишь признание в том, что он бывает здесь только ради нее. А разве это не одно и то же? И как же теперь быть с Жюли? И потом: Лежечев может и ошибаться. Визит Сержа, это всего лишь визит вежливости. Но едва они вышли в сад, Соболинский подошел к ней и шепнул, слегка сжав ее руку:

– Я жду вас завтра, на том же месте. Александрин… В то же время…

Она вздрогнула. Его голос обжигал, как и давеча его рука. Она почувствовала себя беспомощной.

– Я не могу…

– Вы боитесь?

– Да.

Он оглянулся: Иванцовы были заняты Владимиром Лежечевым, и сказал тихо, со значением:

– Одна только встреча, большего я не прошу.

Оказывается, это была всего лишь просьба! А Шурочкино сердце восприняло ее как приказ. Да зачем ему нужно это свидание? Но раз он этого хочет… Она еле заметно кивнула и произнесла губами: «Завтра на том же месте. Утром. Я приеду». Лежечев уже спешил к ним.

– Александра Васильевна, я много рассказывал о заграничных вояжах, но совершенно упустил из виду Санкт-Петербург, – в сердцах сказал он, глядя на Соболинского. – Хоть господин Соболинский уже зачислил меня в славянофилы, однако же я не могу похвалить русскую столицу так же, как и русские обычаи. Это скверное место, и нравы там весьма скверные.

– И люди, вы хотите сказать? – зловеще улыбнулся Серж.

– Я там служил, в так называемой «новой» гвардии. И оставил службу не далее как этой весною. И мы встречались с вами в Петербурге, мсье Соболинский, в салоне у графини Б*, если вы изволите это припомнить.

– Я прекрасно это помню.

– Тогда, должно быть, вы вспомните и то, что графиня сейчас при смерти? У нее родильная горячка.

– Судя по всему, вы получаете почту из Петербурга гораздо чаще, чем я.

– Так теперь и вам это известно. Пусть даже из моей почты.

– И что с того?

– Вы разве не изволите завтра же отбыть в Петербург?

– Родильная горячка графини Б* не имеет ко мне никакого отношения, – насмешливо сказал Серж. – Она имеет отношение к ее мужу.

– Но его ранение имеет прямое отношение к вам!

– Я разве виноват в том, что люди вдруг взялись умирать? Если бы я хотел его убить, я бы убил. Но он только ранен. Следовательно, я этого и хотел. Родильной горячки его жены я не хотел вовсе. Повторяю: это не имеет ко мне никакого отношения. Я намерен провести лето в деревне. Это полезно для моего здоровья.

– Напрасно вы так полагаете. Могут возникнуть обстоятельства, при которых отдых в деревне станет столь же опасным для здоровья, как и жизнь в столице.

– Тогда мне тем более нечего терять.

Они вновь обменялись многозначительными взглядами. К гостям уже спешила Евдокия Павловна, которая решительно не понимала, что вообще происходит. Отчего такой тон? Почему мужчины ищут ссоры и именно в ее доме?

– Господин Соболинский, я не смею обременять вас просьбой… Ах, да что там! Словом, я попросила бы вас оценить, как моя дочь поет. И вас, господин Лежечев.

– Александрин? Она поет? – произнесли в один голос и переглянулись мужчины. Именно этот предмет, то есть младшая дочь Иванцовых, занимала их обоих.

– Нет, что вы! Я говорю о Долли!

– Извините, в другой раз. Тетушка заждалась, – поспешно откланялся Соболинский.

Шурочка закусила губу. Как бы не рассмеяться! Бедный Серж! Они таки навяжут ему сестрицын мышиный писк! Найдут такую возможность! Соболинский вскоре уехал, стало «немного легче дышать», атмосфера разрядилась.

– Мне тоже пора, – сказал вскоре и Лежечев и поднялся. – Вынужден откланяться. Дела. Александрин, вы не проводите меня?

– Я?

– Да. Вы.

– Но…

– Это неприлично, – сделала замечание Евдокия Павловна. – Молодая девушка, наедине с мужчиной…

– Извините. Я забылся. – Он и в самом деле был взволнован.

Провожали его всем семейством, но Лежечев все– таки улучил минутку, чтобы сказать ей то, что хотел. Вернее, потребовал ответа на вопрос:

– Что он вам сказал? Соболинский?

– Откуда вы это взяли?

– Я видел, как он пожимал вашу руку, и этот его взгляд… Мерзавец!

– Ну и что?

– Он погубит вас. Вы себе даже не представляете ту пропасть…

– А по какому праву вы меня предостерегаете?

– По какому праву? Что ж, это верно. Но, поверьте, к тому моменту, как он успеет заняться вами всерьез, у меня будут все права. Вас некому защитить, у вас нет братьев, а ваш отец… Этим займусь я, – сказал он решительно.

«Боюсь, что уже поздно, – подумала она. – Поздно. Завтра утром у нас свидание, и у меня совсем нет сил, противиться ему. Я вовсе не хочу, чтобы меня от него защищали. Не хочу…»

Вечер этого дня, который так замечательно начинался, был ужасен. После того как уехал Лежечев, папенька вызвал ее в свой кабинет. Евдокия Павловна была тут же, и вид у родителей был грозный.

– Ну-с? – строго спросил Иванцов.

– Я не понимаю.

– Да? – вмешалась Евдокия Павловна. – Не понимаешь? Как ты была сегодня одета? А как ты себя вела? Отвечай, дрянь! – взвизгнула она.

– Не кричите на меня!

– Что-о? – затопал ногами Василий Игнатьевич. – Ты что, отродье, себе позволяешь? Замуж захотела? Замуж?! Поперед сестер?! Против воли моей?!!! Запомни: ты живешь только моей милостью. Ни гроша за тобой не дам. Если они хотят опозорить свой род – пусть берут в жены девку. Но я молчать не стану. Как только твой «жених» узнает правду, он о тебе и думать забудет. Владимир Лежечев человек благородный. И с таким отродьем, как ты, судьбу свою не свяжет. Не утихомиришься, так он все узнает.

– Но я не понимаю…

– Надо будет, я это и тебе скажу. А сейчас – прочь.

– И чтобы платья этого я больше не видела! – добавила Евдокия Павловна. – Выкинь немедленно!

«Господи! Неужели же никто за меня не заступится? Что я им сделала? Как будто бы им оскорбительно уже одно только мое существование! Меня все ненавидят! Все! Впрочем, нет. Вольдемар хочет меня защитить и говорит о каких-то обязательствах. Но ему никто этого не позволит. Я одна, совсем одна. Плакать? Ну, нет!»

Сестры с ней не разговаривали, даже любимица Жюли. Рассердилась за Лежечева. Лишь Долли фыркнула, глядя в сторону, не на нее:

– Подумаешь! Если бы я надела зеленое, то все смотрели бы только на меня! И еще они не слышали, как я пою! Маменька говорит, что у меня замечательный голос! А у Сашки его вовсе нет!

«И не надейся, – подумала Шурочка. – Если бы мною столько же занимались и разрешили бы музицировать, то и в самом деле было бы, что послушать!»

Она пораньше легла спать, отказавшись от вечернего чая. С ней по-прежнему никто не разговаривал, сестры дулись, а родители сердились. Шурочка даже испугалась, что маменька запрет ее на ключ, а главное, запретит седлать для нее лошадь, и не быть тогда свиданию с Сержем. Но нет, этого не случилось. Она встала потихоньку и, отказавшись от завтрака, шмыгнула на конюшню. Ей было все равно, что случится потом. Как ее будут ругать и чем именно грозить. Ах, если бы можно было никогда к ним не возвращаться! Никогда…

Он уже был там, на опушке. Белый жеребец, привязанный к сосне, занервничал, завидев Воронка. Кони даже попытались друг друга укусить, между ними сразу же возникла вражда. Шурочка соскочила с лошади прямо в объятия Сержа. Впрочем, он ее сразу же отпустил, словно боясь спугнуть, и томно сказал:

– Александрин, я жду вас уже почти час.

– Я думала, вы долго спите.

– Не сегодня. Я так и не смог уснуть.

– Только не говорите, что вы меня безумно любите, что из-за этого не спали ночь.

– Отчего же, если это так?

– Я же вижу, что вы врете, – сердито сказала она.

– А если я скажу, что приезжал вчера именно из-за вас? – вкрадчиво спросил Серж. – В это вы поверите?

– В это поверю.

– Но если это не любовь, что же тогда?

Она молчала.

– В вас есть какая-то тайна. Я справился у тетушки. Говорят, что отец не дает за вами приданого. И будто бы он поклялся, что никогда и ни при каких условиях не выдаст вас замуж. Это правда?

– Да, это так.

– И вы с этим согласны?

– А вы что ж, жениться на мне хотите? – с вызовом спросила она.

Серж рассмеялся.

– Как же я могу это сделать, если этого нельзя? Но ведь я люблю вас. Я люблю тебя, слышишь? – требовательно сказал он. – Мы просто созданы друг для друга. Нам надо быть вместе.

Она молчала. Серж взял ее за руку и с нежностью привлек к себе. Это был их первый поцелуй. Голова у нее закружились, ноги подогнулись сами собой. Он целовал ее нежно, но страстно. Шурочка сама не помнила, как отвечала на поцелуи, но оторваться от него не могла. В глазах был туман, а мысли путались. Что ж, она его хотела, и вот он с ней. А дальше что? Горячка, слезы? Что потом? И как? Он-то уедет в Петербург, а что будет с ней? Но ведь это единственный луч солнца в ее жизни! Другого может и не быть. Теперь и она понимала: им надо быть вместе. Все, что происходит здесь, в это лето, не случайно. Но ведь еще вчера…

– Еще вчера ты так не думал, – выдохнула она, отстранившись.

– Милая, мужчины так устроены, – снисходительно сказал Серж. – Ты хочешь правды? Хорошо, я скажу тебе правду. Если тебе нравится хорошенькая женщина, то с этим легко можно справиться. На свете много хорошеньких женщин. Но если же эта женщина нравится кому-то еще… Если эта женщина нравится кому-то еще, это увеличивает ее привлекательность ровно вдвое. И с этим уже справиться труднее. Если же человек, который может ею завладеть, твой смертельный враг…

– Лежечев твой враг?

– Значит, ты поняла?

– И это хороший способ с ним рассчитаться? Так? И это увеличивает привлекательность женщины уже втрое? Или даже вчетверо?

– Ты и это поняла, – рассмеялся Серж. – Вот видишь, я не могу тебе врать. Я сам не понимаю: что происходит? Обычно я веду себя с женщинами не так. Сначала я решил поволочиться за тобой потому, что ты показалась мне доступной. Тебя никто не возьмет под защиту, твоя судьба никого не волнует. Напротив, от тебя ждут серьезного проступка, чтобы сурово наказать. Я кругом получаюсь прав. Драться на дуэли за твою честь не будет никто. Хотя и дуэли меня давно уже не пугают. Я легко отношусь и к жизни, и к смерти, потому что видел ее не раз. Я уже столько раз умирал, что, право слово, надоело. После третьего завещания, которое я написал, во мне поселился покой. Я увидел здесь, в глуши, хорошенькую женщину и решил за ней приударить. Надо же чем-то себя занять? Но потом у меня возникло странное чувство, будто нас что-то связывает. Помимо нас, помимо нашей воли. Что-то должно произойти. Ты не чувствуешь? – Он крепко сжал ее руку.

– Да, чувствую.

– Должно быть, он уже здесь.

– Он?

– Человек. У которого есть то, что мне нужно. И который сам, должно быть, меня уже ищет. Я не случайно оказался в этом лесу. Я ищу с ним встречи. А нашел тебя. Кто знает, быть может, я нашел то, что мне было предначертано? Ты, верно, будешь смеяться… – На его лице и в самом деле появилась улыбка. – Цыганка нагадала, что в лесу я встречу женщину, которая меня погубит. Белую женщину верхом на черной лошади. «Беги от нее!» – предостерегла меня цыганка. Признаться, я сам над нею посмеялся. Я не верю в гадания. И в это не поверил тем более. Я не боюсь ни белых женщин, ни черных лошадей, – насмешливо сказал Серж. – Бежать? Ну, уж нет! – Он опять привлек ее к себе.

– Ты говоришь загадками, мне это не нравится. Но плохое предчувствие есть и у меня, хотя я и не цыганка. Поцелуй меня, Сережа, быть может, дурные мысли пройдут…

Любовное свидание затягивалось, ее могли хватиться. Но в его объятиях она забывала обо всем. Соболинский не торопился, словно знал, что добыча никуда уже не денется. Его губы изучали ее не спеша, он откровенно наслаждался каждой частичкой ее существа.

Наконец Шурочка от него оторвалась. Поднялась, поправила платье и вытерла губы.

– Я буду у вас сегодня вечером, – потягиваясь, сказал Серж.

– Отец злится. Ухаживай за кем-нибудь из сестер, иначе ты меня больше не увидишь.

– И за кем же? – усмехнулся он.

– За Долли. Она глупа.

– Но мне этого мало, – он взглядом указал на ее грудь, – я хочу видеть тебя сегодня ночью. Выхо– ди в сад. Я буду там. Я приметил у вас в саду белую беседку…

– Завтра, – сказала она, заливаясь краской.

– Хорошо. Пусть завтра. Но я буду там и сегодня. Ночью. Отныне я всегда буду там, где ты.

Шурочка погрустнела. Зачем он врет? Но пусть в ее жизни будет хотя бы одно лето счастья, а дальше… Дальше уж как-нибудь. Они поцеловались на прощанье, и она поскакала домой. Соболинский опять смотрел ей в след и на этот раз не улыбался. Лицо его было задумчивым.

Глава 3

Ночь она провела почти без сна с одной тревожной мыслью: неужели же он там, в саду, в белой беседке? Хотелось немедленно бежать туда и проверить. А вдруг не врет? Между ними и в самом деле существует какая-то мистическая связь. Стоит только об этом подумать, как ей делается страшно. Цыганка… Белая женщина верхом на черной лошади… Белая? Да, у нее светлые волосы. Человек? Что за человек? И что это за таинственные связи, о которых говорит Серж?

Ее состояние было похоже на болезнь. Шурочка словно бредила. Она уже все для себя решила. Будь что будет! Судьбу надо искушать. Не выигрывает тот, кто не рискует и ничего не предпринимает. Хуже смерти ничего быть не может, а это рано или поздно случится со всеми, и с ней в том числе. Значит, надо решиться. Они могут видеться только тайком на опушке леса или ночью в беседке. На именины к Федосье Ивановне ее теперь уж точно не возьмут. Шурочка тяжело вздохнула. Вот и закончились для нее балы, так и не успев начаться!

Завтракать ее не позвали. Варька принесла скудную еду и, поджав губы, сказала, что барыня и барин все еще сердятся и из этой комнаты ей выходить запрещено. Шурочка сначала тоже рассердилась, а потом обрадовалась. Открыла окно и, прихватив с собой книжку, вышла на балкончик, а оттуда ловко спустилась в сад. Она проделывала это уже не впервые. Из книг же в ее комнате оказался лишь припрятанный лубок со сказкой про алмаз.

Она дошла до беседки. А был ли здесь ночью Серж? Принюхиваясь, словно гончая, она пыталась обнаружить его следы. Был он здесь или же не был? Или же это была очередная ложь? Ей показалось, что пахнет табаком, одна из веток сирени обломана, а еще вчера этого не было. Или было?

В смятении она прошла дальше, к озеру. Села в лодку и переплыла на другой берег. Ноги сами несли ее по тропинке, и она не заметила, как оказалась в усадьбе старого графа. Калитка была приоткрыта, она прошла в парк. Села на одну из мраморных скамеек, положив на колени книгу. Но ей не читалось. Она поняла, что с нетерпением ждет вечера.

– Мадмуазель… Что вы здесь делаете? Кто вы?

Шурочка невольно вздрогнула. Фраза была сказана по-французски. Ей стало вдруг страшно, она дернулась, и книжка упала с колен. В страхе не поднимая глаз, Шурочка увидела, как ее тут же подняла чья-то рука.

– Мадмуазель, я хотел бы получить объяснения.

Она решилась-таки взглянуть на того, кто это сказал. Перед ней, без сомнения, был знатный человек, вельможа. Она сразу поняла: это и есть старый граф! Хотя он оказался вовсе не стариком, как она себе это представляла. Роста выше среднего, худощавый, волосы короткие, темные, но виски совсем уже седые, пронзительные серые глаза, тонкие губы. При одном взгляде на него в груди холодело. Он с любопытством смотрел на книгу, которую держал в руке.

– Извините. Простите, ради бога, простите! – Она вскочила, лепеча что-то по-французски.

– Я сильно вас напугал? – перешел он на родной язык, видимо, не понимая ни слова. – Я этого не хотел. Я просто хотел узнать, что вы здесь делаете, и откуда это у вас? – Он взглядом указал на книгу.

– О, это… Это так, пустяки. Извините.

– Сядьте, – велел он.

Шурочка без сил опустилась на мраморную скамью. Какой позор! Старый граф застал ее в своем парке, куда она вошла без разрешения! С книжкой, купленной у коробейника! Со смешной сказкой! Что он о ней подумает? Как ему, должно быть, смешно!

– Откуда это у вас? – требовательно спросил он, опустившись рядом с ней на скамью. – Впрочем, нет. Сначала: кто вы?

– Младшая дочь помещика Иванцова.

– Иванцов? – наморщил он лоб. – Не слышал о таких.

– Мы ваши соседи. О! Вы же здесь почти не бываете! Откуда же вам знать?

– Как вы здесь оказались?

– Переплыла на лодке через озеро. Калитка была открыта, и я…

Он улыбнулся:

– И часто вы так делаете?

– Я… Я больше никогда не буду…

– Ладно, оставим это, – поморщился граф. – Откуда у вас это?

– Книга?

– Пусть книга. Так откуда?

– Я… Купила ее у коробейника.

– У коробейника?

Он принялся листать книжку. Она сидела ни жива ни мертва. Сначала граф был мрачен, а потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Это забавно. Никогда не думал, что история может иметь последствия. Разумеется, здесь много неточностей и преувеличений…

– Что вы имеете в виду? – жадно спросила она.

– Мадмуазель… – он внимательно посмотрел на Шурочку, – вы не подарите мне эту книгу? Взамен я не буду возражать против ваших прогулок по моему парку.

– Книгу? Господи, да конечно! Я вовсе не люблю сказок! Просто ничего другого под рукой не оказалось, а мне надо было… Я хотела прогуляться.

– Как вас зовут? – ласково спросил он.

– Александра.

– А вашего отца?

– Василий Игнатьевич Иванцов. Отставной майор.

– А я, Александра Васильевна, хозяин этой усадьбы. Граф Ланин, – он слегка поклонился, – Ланин Алексей Николаевич.

«Что я должна сделать? – в смятении подумала она. – Книксен? Здесь, в саду? Я уже и так его рассмешила. Странно, что он меня еще не прогнал!»

– Что же вы молчите, Александра Васильевна?

– Я испугалась, – честно ответила она.

– Чего?

– Вас. О вас такое говорят!

– Что именно? – с интересом спросил он.

– Говорят, что вы человек важный. Занимаетесь государственными делами. Живете то в столице, а то и за границей, в Париже…

– У меня там большой дом.

– О, какой вы счастливый! – с восторгом сказала она.

– Счастливый? – удивился он. – Оттого, что у меня дом в Париже? Поверьте, есть вещи, которые отравляют мое существование не только в России, но и во Франции.

– Но вы же так богаты!

– Деньги дают относительную свободу и покой, но никак не счастье. Хотя некоторые видят счастье именно в этом: в свободе и покое.

– А почему вы не видите?

– Я непременно должен ответить? Это длинная история, Александра Васильевна, она вас утомит. По молодости лет мы совершаем ошибки, не думая о последствиях. Вот вы, например… – Шурочка смутилась под его пристальным взглядом. – Могу поклясться, что вы влюблены.

– Да с чего вы это взяли? – залилась она краской.

– Все юные незамужние девицы влюблены. А вы одна, на лодке переплываете на другой берег озера, пусть и небольшого, гуляете в парке, в чужой усадьбе…

– Я еще и на лошади скачу по степи одна! – с вызовом сказала она.

– И уж, конечно, не считаете это ошибкой? – улыбнулся граф.

– Я могу постоять за себя!

– Хотите стать к барьеру? – Его серые глаза теперь смеялись, возле них собрались морщинки, отчего взгляд потеплел и подобрел. – А не тяжел ли дуэльный пистолет для нежной женской ручки?

Он вдруг взял ее руку и поднес к своим губам. Она покраснела еще больше.

– Итак, вы влюблены, – сказал граф, тотчас отпустив ее руку. – И хотите быть там, где находится предмет вашей страсти… Вы позволите мне нанести вам ответный визит и представиться вашему батюшке? Нельзя пренебрегать соседями, Александра Васильевна.

– Что вы, граф! Вы напугаете моего отца до смерти!

– Я постараюсь быть незаметным, – усмехнулся он. – Вы, должно быть, ожидаете сегодня гостей?

– Да, соседей. Маменька хотела играть в карты… Господи, что я такое говорю?!! – Она схватилась ладонями за пылающие щеки.

– Вам надо домой. А книгу я возьму себе. Пусть это будет вашим подарком. Поверьте, я не люблю оставаться в долгу… – сказал он со значением. – Значит, вы читаете не только сказки, Александра Васильевна? Должно быть, иностранные романы? Все о той же любви?

– Вы давно не были в провинции, граф. – Шурочка рассердилась, и голос ее окреп. – Не надо думать, что провинциальные барышни живут в прошлом веке. С тех пор как в России появились Карамзин, Пушкин и Лермонтов, «Страдания юного Вертера» даже у нас в провинции отошли на второй план. Я забыла еще про господина Грибоедова.

– Вы читали «Горе от ума»? – с интересом спросил граф.

– И многое другое. Я и в самом деле люблю романы, но «Евгения Онегина» предпочитаю сочинениям Жорж Санд. Жизнь и страдания Татьяны Лариной мне ближе и понятнее, чем приключения Корины и Консуэло. И Карамзина я тоже читала, «Историю государства Российского», – гордо добавила Шурочка. – Мне нет нужды читать переводные романы, ведь они не о той жизни, которая за моим окном. Я люблю жить настоящим. Если хотите знать, я читаю и журналы. Публицистика мне тоже интересна.

– Довольно смело для влюбленной барышни, – усмехнулся граф. – Вот уж не думал, что хорошенькую головку могут занимать умные мысли.

Она поднялась со словами:

– Если я и люблю, то это касается только меня. Это мои переживания, и только мои. Они вовсе не от того, что я начиталась любовных романов и мне больше нечем себя занять. Я вовсе не собираюсь лить слезы и умирать от любовной тоски, а если моя любовь будет несчастной, я брошу это, полюблю снова и все равно своего добьюсь! Я буду счастливой! Даже без дома в Париже! И без этого парка, который прекрасен! Да, он прекрасен! И дом тоже! Но я не буду плакать из-за того, что у меня этого нет! Даже если вы запретите мне сюда приходить! Не буду!

Он улыбался. Теперь Шурочка удивилась: почему же его называют «старым графом»? От улыбки лицо его удивительно помолодело, и она подумала, что граф, должно быть, даже моложе ее папеньки. Ему лет сорок, сорок пять. Хотя, говорят, у него взрослая дочь, которая давно уже замужем. Ах, все равно! Даже сорок – это так много!

– Хотел бы я в петербургских салонах встретить таких же темпераментных женщин и такую же горячность в речах, – сказал граф, тоже поднимаясь. – И такую же любовь к Отечеству взамен показного патриотизма. Одни только речи, – поморщился он. – А дела нет. От скуки стреляются, спускают состояние в карты. Лишь потому, что больше нечем заняться и некуда применить свои силы. А я еще не верил слухам об оригинальности уездных барышень. Вы меня приятно удивили, Александра Васильевна. Позвольте, я провожу вас до калитки.

Он предложил руку, о которую она могла бы опереться. Шурочка вконец разволновалась. Залезла в чужой сад, наговорила глупостей государственному человеку, такому богатому и знатному… Но любезность его приняла. Ведь он был здесь полновластным хозяином. Они шли по дорожке, которая спускалась вниз, к калитке. Потом за разговором прошли дальше по тропинке к самому озерцу.

– Не хотите ли, чтобы я сопроводил вас на тот берег? – любезно предложил граф.

Шурочка представила, как его сиятельство садится в старую лодку и берет в руки весла, и поспешно сказала:

– Нет, что вы! Я и сама справлюсь!

– Ах, я совсем забыл! У вас в лодке припрятан пистолет! Проверьте, на месте ли он? А вдруг его украли?

Она поспешно выдернула свою руку. Да его сиятельство над ней смеется!

– Вы можете приходить сюда в любое время и через ворота, – сказал на прощание граф. – Я отдам соответствующие распоряжения. И библиотека, весьма достойная внимания, к вашим услугам. Я разделяю вашу любовь к русской литературе, но хочу вас переубедить в том, что все переводные романы так уж плохи. Гете написал не только «Страдания юного Вертера». В его поэтических сочинениях можно прочесть и совсем иное. К тому же есть Вольтер, Дидро, Руссо, Вальтер Скотт. А древнегреческих философов вы читать не пробовали?

– Только отечественных, из тех, что никак не определятся, что для России лучше: западничество или славянофильство.

Он рассмеялся:

– Я рад, что судьба привела вас в этот парк, в то время как там оказался я. Русские женщины – это что-то необыкновенное. Что-то особенное. Таких нигде больше в мире нет. Вы, конечно, все знаете про то, что для России благо?

– Да, – уверенно заявила она.

– Замечательно! Я рад буду увидеть вас вновь и с удовольствием послушаю. Быть может, в проекте реформ, который я готовлю, не хватает именно ваших мыслей?

Конечно же он откровенно над ней смеется! Они теперь стояли на берегу небольшого озера, у самой воды. Шурочка все не решалась при нем залезть в лодку. Ей ведь придется взяться за весла. Рукой, которую он недавно поцеловал. Неужели он не видит, что смущает ее?

– Говорят, у вас есть дочь? – спросила она.

– Да, и она старше вас. Сколько вам лет, Александра Васильевна? Шестнадцать?

– Семнадцать, – гордо ответила она. – Уже семнадцать!

– Да, это много, – улыбнулся граф Ланин, верно поняв ее тон. – Элен двадцать два, она пятый год замужем, замечательно красива, и вследствие этого я нахожу в ней лишь заботу о собственных туалетах, но никак не любовь к русской литературе. Она ведет светскую жизнь, принимает в своем салоне модных людей и тайком зевает от скуки, когда они говорят о политике… А потом также от скуки… – Он вдруг нахмурился. – Впрочем, не надо об этом. Не говорите отцу, что я собираюсь нанести вам визит. Пусть это будет сюрпризом.

Еще бы она сказала родителям, что была в соседней усадьбе, куда прокралась тайком! Махнув рукой на приличия, она полезла в лодку. Граф стоял на берегу и ждал, пока она доберется до противоположного берега. Сказка о драгоценном камне осталась лежать на мраморной скамье.

Маменька встретила ее гневными словами:

– Где ты была? Отвечай!

– В беседке.

– Это ложь! Тебя искали по всему саду! Как ты выбралась из своей комнаты? Через окно? Какой позор! Ты предоставлена сама себе и пользуешься этим! Сегодня вечером, когда приедут гости, будешь сидеть в своей комнате! Взаперти!

– Тогда ваши гости уж точно разбегутся.

– Да как ты смеешь!

– Смею!

– Я запру тебя в чулане, – зашипела Евдокия Павловна. – На хлебе и воде. Или нет: я уморю тебя голодом. Сотру с лица земли. Я…

– Барыня, гости!

В это время на тропинке, идущей от ворот, показалась запыхавшаяся Варька со словами:

– Барыня, гости приехали!

– Что, какие гости? Уже?

– Федосья Ивановна приехала!

– Федосья Ивановна?!

На одутловатом лице барыни гнев сменился удивлением. Вот уж кого не ждали! Соболинская и ближних-то соседей не жаловала, а тут поехала аж за десять верст! Евдокия Павловна, оставив младшую дочь в саду, поспешно направилась к дому. Вскоре она уже рассыпалась в любезностях перед гостьей.

– Уф! Приглашение вам привезла! – сказала Федосья Ивановна, отдуваясь. Денек выдался жаркий. – По просьбе Сереженьки. Уж очень, Евдокия Павловна, дочки ему ваши приглянулись.

Евдокия Павловна так и вспыхнула от удовольствия.

– Только чтоб уж все были, – со значением добавила Федосья Ивановна.

– Как так… все?

– Я о младшей говорю, об Александре. Где ж она?

– Она в саду, – нехотя сказала Евдокия Павловна.

– Ну, так позови! Я гляну.

– Да разве вы ее не видели?

– То видела, а то рассмотреть хочу.

Евдокия Павловна заметалась. Но как отказать важной гостье? Сама привезла приглашение! Да когда ж это было? Она велела кликнуть Шурочку, которая тут же появилась.

– Да что ж ты в обноски-то ее одеваешь? – пробурчала Федосья Ивановна. – Или тебе денег занять?

– Я… Право, не надо. Наше материальное положение, – мямлила хозяйка, борясь с искушением. – Александрин! Немедленно переоденься! У тебя же два новых платья!

– Слушаюсь, маменька.

Шурочка торжествовала: «А ну, теперь, попробуй, запри меня в комнате! Это наверняка проделки Сержа. Он послал сюда тетушку. Надо будет его за это поцеловать».

Федосья Ивановна просидела у них недолго. А на прощание строго-настрого наказала:

– Чтоб все дочки были, слышишь? И младшая. Хватит ее от людей прятать, такую-то красавицу! И платье новое вели пошить. Не позорь род свой. И не копеечничай.

– Да где ж их взять, денег-то? Их ведь у меня пятеро, дочерей!

– А зачем рожала столько? – насмешливо спросила Соболинская.

Евдокия Павловна кусала губы от досады. Как можно пренебречь мнением соседей? А как же намечающаяся свадьба? Сейчас ошибиться нельзя. Пересуды Иванцовым ни к чему. Пусть уж и Сашка едет. Все равно ей замужем не быть. И соседи здесь не помогут.

…Гости, Соболинский и Лежечев, приехали вечером и почти одновременно. Организовалась партия в карты. Тут же выяснилось, что нужен четвертый партнер. Евдокия Павловна занервничала. Она угодила в ловушку, расставленную мужем. Тому страсть как было охота перекинуться в картишки, которые в доме были под запретом. Все знали, что Иванцов азартен. Но деваться было некуда: сели вчетвером.

Девицы расселись в гостиной, наблюдая, как родители и оба гостя играют в бостон, и делая вид, что заняты своими делами. На коленях у Мари лежала книга, Софи держала в руках пяльцы, а Долли демонстративно уселась за фортепиано. Шурочка же тайком любовалась Сержем. Ей больше не надо было ничего. Как ему, должно быть, все это забавно! Бостон! Провинциальная игра! Но Евдокия Павловна настолько ее любила, что радовалась по-детски, когда к ней попадал валет бубен, и даже не могла этого скрыть. А имея на руках еще и онеры, портила всю партию компаньону, потому что это было написано на ее лице. Направо от Евдокии Павловны сидел Лежечев, а Соболинский попадал с ней в пару, если тот принимал игру. Василий Игнатьевич был не большой любитель бостона и предпочитал ему игры банковые, наподобие штосса, где все решали удача и слепой случай. Именно так он и проиграл в одной талии годовое жалованье, понтировав ва-банк на короля в то время, как слева выпал валет.

В бостон же Иванцовы играли весьма скромно: по копейке за фиш. Вот тут и проявился характер каждого. Лежечев играл крайне осторожно, часто пасовал и прикупал неохотно. Зато поведение Сержа для Шурочки было открытием. Лицо его совершенно преобразилось во время карточной игры. Она поняла, что Соболинский игрок. Куда девались его изнеженность и томность, умение владеть собой? Соболинский нервничал даже в такой пустяшной игре, как бостон, горячился и покупал, когда первые три игрока пасовали, даже если у него не хватало козырей. Словом, рисковал необдуманно. И проигрывал.

Любуясь им, Шурочка не могла не заметить, как он дурнел, теряя над собой контроль. Лицо становилось злым, с него сходили яркие краски. Теперь она могла внимательно его рассмотреть, воспользовавшись тем, что Серж поглощен игрой. Черты лица у него были удивительно правильные, нос тонкий и прямой, лоб высокий, а ресницы так же черны, как и волосы, что при необыкновенном цвете глаз особенно впечатляло. Меж тем, приглядевшись, она заметила следы нервного утомленья и некоторую тяжесть век. И еще явно проступило то, он был надменен и себялюбив. В мыслях возносил себя над всеми: над мужчинами ощущал превосходство, в женщинах не встречал сопротивления. Теперь она это заметила и испугалась. Это страшный человек, Лежечев прав. И… он эгоист! Погубит ее и пойдет дальше, ни разу не оглянувшись.

Но вот Соболинский посмотрел на нее, на миг, оторвавшись от карт, и она словно бы обожглась. Ничего не было сказано, лишь едва заметное движение губ, ласкающий взгляд, и она уже все ему простила! Сердце ее учащенно забилось. Тут уж ничего не поделаешь, жребий брошен. Она выпьет эту любовь до дна и пойдет дальше. Но сначала насладится этим вполне…

Играли недолго. Соболинский проиграл больше других, но сумму, впрочем, для него незначительную, Лежечев также незначительно выиграл, Евдокия Павловна и Василий Игнатьевич остались при своих.

– Что ж, не везет в карты, так повезет в любви, – заметил Серж, расплачиваясь с Лежечевым.

– Быть может, вы сейчас уже расплачиваетесь за это везение? – усмехнулся тот.

– Это скорее аванс, – не остался в долгу Серж. – Мой сегодняшний проигрыш к тому же пустяшный. Надеюсь, что в ближайшем будущем я проиграю достаточно, чтобы мне повезло в любви настолько, насколько я этого хочу.

И Серж выразительно посмотрел на нее. Лежечев помрачнел. Проходя мимо Шурочки, он задержался и со значением сказал:

– Берегитесь!

– Чего?

– Неужели же, Александрин, вы не замечаете его особого взгляда? Он смотрит именно на вас! Я бы убил его, но… – Владимир судорожно сглотнул. – К несчастью, мерзавец прекрасно стреляет и холоден как лед. Ни сердце его никогда не дрогнет, ни рука. Его трудно убить, и судя по тому, в каком состоянии находится сейчас графиня Б*, разлюбить так же трудно. Если хотите, я завтра же поговорю с вашим отцом.

– С отцом?

– Вы знаете о моих намерениях, Александрин…

– Нет, это невозможно, – испугалась Шурочка.

– Отчего же?

– Он никогда не согласится.

– А вы? Вы согласны? – Владимир смотрел на нее в упор. Она заметалась. Что сказать? К счастью, к ним уже спешила Евдокия Павловна, которая всегда была начеку. К счастью! Вот уже никогда бы не подумала, что так обрадуется маменьке!

– Позже, – одними губами сказала она, и Лежечев от нее тут же отошел.

– Я слышал, у вашей дочери, у Долли, очаровательный голос, – сладко сказал Серж. – Может быть, она осчастливит нас своим пением?

Долли расцвела. Она ждала этого весь вечер, намеренно перебирая клавиши фортепьяно! И вот, свершилось!

– Дитя мое, я буду тебе аккомпанировать, – тут же вызвалась Евдокия Павловна и сама села за старенький дребезжащий рояль.

Соболинский встал подле и, не отрываясь, стал смотреть на Долли, которая приняла это за чистую монету. Лежечев уселся рядом с Шурочкой. Пела Долли, как всегда, отвратительно! Но Вольдемар ничего, казалось, не замечал. Что же касается Соболинского… Серж добросовестно играл свою роль и даже сказал:

– Браво!

В общем, вечер выдался мирный и приятный. Лежечев, уходя, многозначительно намекнул Шурочке:

– До завтра.

А когда все вышли на крыльцо, Серж, воспользовавшись сумерками, несильно сжал ее руку и шепнул:

– Сегодня ночью, в беседке. Я тебя буду ждать. Ведь ты мною довольна?

Едва гости уехали, в гостиной началось бурное обсуждение. Больше всех старалась Долли.

– Я же говорила, что стоит мне надеть зеленое платье, и все будут смотреть только на меня! – трещала она. – Мой голос произвел впечатление на мсье Соболинского! Правда, маменька? Ведь вы это тоже заметили? Он даже сказал «Браво!».

– Да, дитя мое. Это заметили все, – ласково сказала Евдокия Павловна. – Я рада, что в нашем доме собирается такое изысканное общество. Наконец-то! Не забывайте, что мы из старинного и знатного рода князей Михайловых-Замойских!

– Маменька, как вы думаете, мсье Соболинский может жениться на провинциальной девушке? – простодушно спросила Долли.

– Сомневаюсь, что он вообще может жениться, – буркнул Василий Игнатьевич.

«А я – выйти замуж, – тайно вздохнула Шурочка. – А потому надо позаботиться о себе самой». Она с трудом дотерпела до конца этой беседы. Как же все они наивны и глупы! Ведь на самом-то деле Владимир Лежечев только и ждет ее согласия, чтобы поговорить с отцом, а Серж… Серж сегодня ночью ждет ее в саду, в беседке. И она туда пойдет!

Эти светлые, короткие ночи в июле были удивительно теплыми. Днем становилось жарко и душно, а сейчас темнота ласкала, словно бархат, отдавая дневное тепло. Звезды мерцали в ночи, похожие на свечки, но прекраснее всего была луна, яркая и полная. Она освещала сад и тропинку, по которой, дрожа, шла Шурочка.

Это не был страх. Она уже все для себя решила. Это было нетерпение. Она шла на свое третье свидание. Только бы он был там!

Он был в беседке. И тоже нетерпелив.

– Тебя никто не видел? – спросила она, отвечая на его жадные поцелуи.

– Я об этом не думал. Ты боишься?

– Мне уже все равно. Целуй меня крепче, Сережа!

Соболинский торопливо расстегивал ее платье. Теперь уже всю ее охватил нестерпимый жар. Это солнце… Яркий свет… Его горячие сильные руки, которые так легко расплавляют ее тело, делая его податливым и гибким. Она ничего не знала о плотской любви, зато для него никаких секретов давно уже не осталось. Соболинский и не собирался ее беречь, он был не нежен, не осторожен, а нетерпелив и жаден. Но ее это только распаляло. Она хотела его всего, и сама отдавалась ему без остатка. Шурочка понимала, что никогда уже не станет прежней. И что ей сейчас хорошо. Так хорошо, что все остальное значения не имеет…

Наконец он насытился и оторвался от нее. Она коротко вздохнула и сказала:

– Наверное, я счастлива.

Серж молчал. Она и не ждала ответных слов, признания в любви. Пусть уж лучше он молчит, чем солжет.

– В моей жизни не было ничего, а теперь есть ты, – сказала она спокойно, почти безразлично.

– Александрин, ты – необыкновенная женщина. Ты одна от меня ничего не ждешь, ничего не требуешь, и мне это нравится.

– Ты хотя бы мне не лжешь. Не обещаешь жениться. Я знаю все, всю правду. Разве я могу желать больше?

– Ты знаешь мое положение…

– Перестань, – она положила палец на его губы, – не надо никаких объяснений.

Он замолчал и стал гладить ее по голове, по щекам… Теперь уже с нежностью. Шурочка вспомнила Долли, потом визит Федосьи Ивановны и рассмеялась.

– Что такое? – спросил Серж.

– Это ты подослал к нам тетушку?

– Вышло славно, да? – улыбнулся он в темноте. – Вот видишь: все, что могу, я для тебя делаю. Ты мною довольна?

– Да.

– Ты – необыкновенная женщина! – с чувством повторил он. – Думаю, мне придется взять тебя в Петербург.

– Ах, перестань! Не надо никаких обещаний. Мы завтра увидимся?

– Утром. На том же месте.

– А ночью?

– Неужели тебе все равно, что с тобой будет? – спросил он с любопытством.

– Я не графиня Б*, – горько ответила она. – Мне нечего терять. У меня нет положения в свете, у меня нет мужа. И никогда не будет. Единственное, чего у меня никто не отнимет – это моей души. А в душе моей – ты, и я тебя там сохраню, независимо от того, появишься ты здесь еще или нет. Ты будешь там всегда. Что бы с нами ни случилось дальше.

– Я раньше думал, что знаю женщин, – задумчиво сказал он. – Я был в этом уверен. Все они собственницы. Все требуют каких-то обязательств и живут иллюзиями. Придумывают себя, меня, закрывая глаза на правду. Придумывают, как должны развиваться наши отношения. А если у меня совсем другие планы? Если у меня есть определенные обязательства? Тайны, наконец? И для этого мне нужна свобода.

– Я не хочу убеждать тебя в том, что я – другая. Когда ты уедешь?

– И ты говоришь об этом так спокойно?

– Я знаю, что ты уедешь.

– У меня здесь дела, – хмуро сказал он.

– Ты не можешь пока вернуться в Петербург?

– У меня огромные долги, – сказал Серж крайне неохотно. – Вот если бы ты была богатой невестой…

– Здесь таких нет.

– Увы! Мне надо какое-то время отсидеться в деревне. Но я уже не жалею об этом. – Серж привлек ее к себе и в третий раз сказал: – Ты – необыкновенная женщина!

…Шурочка вернулась домой под утро, они с Сержем все никак не могли расстаться. Ах, если бы она была богатая невеста, если бы у него не было каких-то там обязательств, о которых он говорит так неохотно, и тайн… Тайн? Как все это странно! Могли бы они быть счастливы, если бы поженились? Если бы к этому не было никаких препятствий?

– Не могли бы, – сказала она вслух.

И не смогла бы этого объяснить. Она просто это чувствовала. Но почему тогда цыганка сказала Сержу, что женщина, с которой он встретится в лесу, его погубит? Покуда все наоборот: это он губит ее. Быть может, речь шла совсем о другой женщине? Скорее всего, что так оно и есть. И вообще: не стоит верить в предсказания. Вон, сестры, каждую зиму, в Святки, подолгу сидят перед зеркалом, в темной бане, а после говорят, что видели его. Суженого-ряженого. И что? По сию пору ни одна из них не замужем. А в нынешние Святки жених привиделся и Софи, и даже скромнице Жюли. Как сестра кричала: «Он, он, вот он! Я его вижу!» Даже в обморок упала. Смешно, право слово! Надо выбросить все это из головы.

«Ну вот, у меня есть любовник, – подумала Шурочка, засыпая. – Любовник. Как в романах. Нет, там все о женихах, о свадьбе. А у меня – любовник! Ну, так значит это моя судьба!»

Сон ее был коротким. А, едва открыв глаза, она подумала:

– Ехать!

И тут же вскочила с постели. Ехать, пока ее не хватились! Пока не посадили под замок! Пока утренние скачки на Воронке не под запретом! Ехать! Он ждет!

И хотя они расстались несколько часов назад, Шурочка уже хотела видеть его снова. Только бы ее не остановили! Но сегодня ей везло. Утро опять было чудесное, лошадь на конюшне, в стойле, а у конюха она любимица. Шурочка вскочила в седло и выехала за ворота.

Короткая бешеная скачка по полю, и вот он, сосновый бор! Там, на опушке, проходят их страстные свидания! А теперь еще и ночью, в беседке. Она ехала, прислушиваясь. Вот-вот раздастся ржание его белого жеребца. Но в лесу было тихо. Выехав на опушку, она поняла: Сержа здесь нет. И подумала: «Он, должно быть, еще спит. Вернулся домой под утро, устал. Сереженька, где ты?» Она решила подождать. Привязала лошадь к сосне и стала прогуливаться по тропинке, вглядываясь в сплетение тугих ветвей и прислушиваясь. Так она ждала долго. Потом поняла, что Серж не приедет. Либо он спит, либо решил ее бросить. И так быстро. Его слова – это ничто. Никогда и никому он еще не говорил ни слова правды. Имеется в виду, женщинам. Он не придет. Дальше ждать не стоит.

Она отвязала лошадь и вскочила в седло. Ее счастье оказалось таким коротким. Но она сама так решила. Никаких обязательств. Никаких просьб. Но может быть, у него дела? Серж говорил о какой-то тайне. Что-то держит его здесь. Какой-то человек. И еще у него огромные долги. Она вздрогнула. А вдруг очередная дуэль? Она сейчас здесь, а он где-нибудь в степи, верстах в пяти отсюда, и именно сейчас, в эту минуту, поднимает заряженный пистолет. И в него тоже целятся.

Она напряглась, словно сейчас раздастся выстрел. Но было тихо. Должно быть, он просто спал. И уже забыл про нее. Так ей и надо!

Шурочка грустила, подъезжая к дому. Сказки кончились, помнить о них надо, изредка перечитывать, но дальше жить уже без них. Потому что детство кончилось. Теперь ее ждет кара, ведь на ней лежит тяжкий грех. Незамужняя девица не должна вступать в преступные отношения с мужчиной. А вот и кара! Ее встречает с прогулки отец! Собственной персоной! И какое у него лицо!

– Лошадь на конюшню! – велел Василий Игнатьевич. – И больше для Сашки не седлать! Ни Воронка, ни какой другой! Довольно!

– Слушаюсь, барин, – опустил глаза конюх.

Ну, вот и все. В романах все это дольше и подробнее. Она усмехнулась. А у нее один только день, точнее, одна только ночь счастья. Да и этого довольно для такой-то дурочки.

Они, конечно, могут ей запретить. Могут оставить без обеда и вообще посадить на хлеб и воду. Могут запереть, сослать. Хотя, куда уж дальше? Но чувствовать не запретят. Любить не запретят. И вспоминать.

«Жизнь кончена», – думала она, усаживаясь за пяльцы. Евдокия Павловна велела занять ее работой. «Жизнь кончена. В ней больше не будет ничего хорошего. Никогда… Слава богу, что хоть было!»

О том, что граф Ланин собирался нанести визит, она совсем забыла. Сидела за работой, опустив голову. На глаза навертывались слезы, но она же поклялась не плакать. Надо держаться. Она покорно колола пальцы иголкой и старалась, чтобы узор вышел красивым. Раз ей только это и осталось.

– Что это ты, как будто больна? – подозрительно спросила Евдокия Павловна. – Уж очень ты покорна и тиха. Это на тебя не похоже.

– Я плохо спала, маменька, – тихо ответила она.

– Работать надо, – назидательно сказала Евдокия Павловна. – Тогда будешь спать как убитая. Без дела чтобы не ходила, слышишь?

Она едва дотерпела до обеда. За столом Василий Игнатьевич неряшливо поедал ботвинью, проповедуя умеренность в еде и полезность здоровой деревенской пищи. Конечно, ботвинья была гораздо экономнее, чем, скажем, бараний бок с кашей, но Василий Игнатьевич всегда ссылался на пользу, а не на бедность. Сестры уткнулись в свои тарелки. Надо делать вид, что хозяйство в порядке, деньги у Иванцовых есть, но они не чванятся, живут по-простому и едят на обед ботвинью. Потому что это полезно для здоровья, равно как парное молоко и деревенский воздух.

– Кстати, маменька, а правда, что граф Ланин никогда не делает визитов? – спросила вдруг Долли. – Даже губернатору?

– Ах да, – вдруг вспомнила Шурочка. – Граф…

– Сашка единственная не знает, что его сиятельство граф позавчера приехал в свое имение, – насмешливо сказала Софи. – И вся округа говорит теперь только об этом, а вовсе не о Серже Соболинском.

– Какое же необыкновенное лето, сестрицы! – по-детски захлопала в ладоши Долли. – Сначала в наши края приехал мсье Лежечев, потом мсье Соболинский, а теперь и сам граф! Неужели же мы его так и не увидим?

– Граф – человек государственный, – назидательно сказал Василий Игнатьевич. – Правда, с его капиталами вовсе не обязательно так часто бывать при дворе. Знатные вельможи только числятся в придворной службе, но не слишком-то себя ею утруждают. Имея влиятельных родственников, можно просто оплачивать свое продвижение по службе, вовремя получая следующий чин, а жить за границей. Говорят, у него роскошный дом в Париже, – с завистью сказал Иванцов. – Эх, бывал я там, на Елисейских Полях! В двенадцатом году…

– А правда, что он вдовец? – перебила его Мари. Если Василий Игнатьевич оседлает любимого конька, обед будет испорчен окончательно. Его истории о войне двенадцатого года все давно уже знают наизусть.

– Его сиятельство еще может осчастливить любую барышню, – вздохнула Евдокия Павловна. – Любое семейство, хоть бы и самое богатое и знатное, будет счастливо породниться с графом. Ах, это же мечта всех московских, да и петербургских барынь! На днях кузина Полин мне писала…

– Да он же уже старик! – простодушно воскликнула Долли.

– Долли! Что за дурная манера перебивать старших? – Евдокия Павловна столовым прибором постучала по графину.

– Простите, маменька. Но я полагаю, что он ужасно, ужасно старый!

– Ему, должно быть, лет сорок пять, – прикинул Василий Игнатьевич. – Я помню его на войне… Под Смоленском, когда мы преследовали французов…

– А в каком полку он служил? – некстати спросила Евдокия Павловна.

И понеслось! Наполеон Бонапарт, Бородинская битва, пожар в Москве, во время которого сгорел дом Иванцовых и был нанесен значительный ущерб их состоянию… «Сорок пять! – в ужасе думала Шурочка. – А я, девчонка, наговорила ему глупостей насчет России, любви и… То-то же он надо мной потешался!»

Положительно, этот день не удался. В довершение всего подали испорченный десерт, а папенька принялся подсчитывать убытки. Пришлось ведь потратиться на наряды дочерям!

– Но это же ради дела! – возразила Евдокия Павловна. – Все это вернется сторицей! Надеюсь, зять простит нам долги. А ведь мы сильно задолжали еще его отцу, Никите Палычу. Если бы Владимир Лежечев захотел, он отнял бы у нас Иванцовку, и мы пошли бы по миру, – и она приложила к глазам кружевной платочек.

– Надеюсь, господин Лежечев не будет долго тянуть с предложением. Вчера перед отъездом он мне намекнул на серьезный разговор, который должен состояться между нами на днях, и я полагаю, что речь пойдет о приданом. Хотя, – Василий Игнатьевич тяжело вздохнул, – здесь и так все его, ты права.

– Ах! – дружно сказали сестры и начали переглядываться. Не удержалась глупышка Долли.

– А чьей же руки он будет просить, папенька? – спросила она.

– Это вам лучше знать. Ну, признавайтесь, дочки, кто из вас скоро станет госпожой Лежечевой? – подмигнул Василий Игнатьевич дочерям.

– Я полагаю, мы скоро это узнаем, – кисло ответила Евдокия Павловна, у которой были на сей счет свои догадки.

Владимир Лежечев приехал в этот же день к вечеру. И тут же прошел в кабинет к хозяину. Все поняли, что он приехал делать предложение, и обрадовались. Туда же вскоре прошла и маменька. Сестры попрятались по своим светелкам, ожидая, кого же из них пригласят в кабинет? Все разволновались. Как быстро все случилось! И двух месяцев не прошло, как началось лето, а вот уже в доме долгожданный жених! Ведь этот брак – решение всех проблем!

Шурочка шмыгнула в свою комнату и затаилась. Время шло. Вскоре из кабинета вышла заплаканная Евдокия Павловна, но никого из сестер не позвали. Разговор, похоже, затягивался. Дворня начала шушукаться: барыня молилась. Молилась истово, стоя на коленях перед иконой и отбивая земные поклоны, будто бы на ней был тяжкий грех. Потом принялась плакать.

В доме стало тихо. Все понимали, что свадьба откладывается. Василий Игнатьевич так долго этого ждал, и жених был столь завидный, что по рукам ударили бы тут же. Значит, что-то случилось. Неужели же дело в приданом? Но ведь он знал состояние дел Иванцовых, когда приехал в этот дом! От него и не скрывали. Если бы он искал богатой невесты, соседи подсказали бы ему, в чью усадьбу направить стопы. Видимо, дело было не в этом.

Наконец дверь кабинета распахнулась и оттуда вышли оба. Лежечев был бледен, Василий Игнатьевич, напротив, красен как рак. Казалось, его сейчас хватит апоплексический удар. Оба еле сдерживались. Евдокия Павловна взглядом спросила у мужа:

– Ну что?

И по его лицу поняла, что никакой свадьбы не будет. Жених вышел во двор, и ему тотчас же подали экипаж.

Шурочка из своего окна видела, как Лежечев искал глазами ее окна. Она отпрянула и начала креститься. Почему-то ей стало страшно, а когда страшно, в душе остается только слепая вера. Сейчас ей могло помочь лишь провидение. Или ее заступник, ангел-хранитель. Ему она и молилась так горячо.

Владимир Лежечев сел в повозку. Движения его были скованными, на лице застыла кривая усмешка. Он схватился за хлыст и полоснул по спине лошадь, закричав:

– Пошла!!!

Шурочка вздрогнула, будто бы этот хлыст прошелся по ее спине, и тут же услышала гневный крик отца:

– Где это отродье?!!

Повозка Лежечева, грохоча, вылетела за ворота. Дрожащими руками она стала рыться в сундуке, отыскивая спрятанный под юбками старый дуэльный пистолет. «Пусть только посмеет! Пусть только… Я его застрелю!» Она была полна решимости. Руки дрожали, когда она сыпала порох и закладывала пулю, но Шурочка с этим справилась и все-таки зарядила пистолет. Когда папенька с хлыстом в руке влетел в ее комнату, она выставила пистолет вперед и отчеканила:

– Только посмейте меня тронуть!

Василий Игнатьевич замер. Потом опомнился и заорал:

– Девка! Дрянь! Ты кого родила, а?! – За его спиной появилась испуганная Евдокия Павловна и запинаясь, сказала:

– Вася, обойдется. Может быть, и не стоило так спешно отказывать Лежечеву…

– Что-о?!!! Запорю! Обеих запорю!!! Девка! И мать твоя – сука, и сама ты – сучка!!! Запорю!!!

Он взмахнул хлыстом, Шурочка зажмурилась и, подняв пистолет над головой, нажала на курок. Раздался выстрел. Закричала Евдокия Павловна, потом, бледная как мел, сползла по стене на пол. Эта сцена наполнила ей ту, что была здесь же семнадцать лет назад, в день рождения младшей дочери. Но тогда стрелял муж.

– Посмейте только ко мне подойти! – закричала Шурочка.

– Барыне плохо! – раздался истошный вопль.

Василий Игнатьевич понял, что придется отступить. В его доме началось нечто невообразимое.

– Лекаря! Спешно пошлите за лекарем! – рыдая, кричала Мари.

– Маменька, что с вами? – заливалась слезами Долли.

Едва отец, попятившись, переступил порог ее комнаты, Шурочка захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. В руке она по-прежнему держала пистолет. Посмотрела на него и подумала: «Что толку-то? Ведь он теперь не заряжен…»

Силы ее оставили. Но и Василий Игнатьевич остыл. Выстрел его отрезвил.

– Бунтовщица! Какая же мерзавка! Бунтовщица! – без конца повторял он. – Ну, я ей задам!

Что он задаст, было теперь непонятно. Дело-то осложнилось! Разговор между ним и Лежечевым был не только долгим, но и напряженным. Тот просил руки младшей дочери, Александрин. Сначала Василий Игнатьевич отказал ему без объяснения причин. Но Лежечев тут же сказал, что приданое его не волнует. И напомнил про долги. Он готов закрыть глаза на то, что Иванцовка по сути и так принадлежит ему, Владимиру Лежечеву. На днях, разбирая бумаги отца, он, мол, нашел закладную на имение. Василий Игнатьевич заволновался. Дела его были плохи. Но потом решительно сказал «нет». Лежечев принялся настаивать. В конце концов они наговорили друг другу бог знает чего. Согласия родителей Александрин Лежечев так и не получил. Вернее, ее отца.

Теперь Василий Игнатьевич был в сильном затруднении: как поступить? С одной стороны, он поклялся, что Сашка никогда не выйдет замуж. С другой, Владимир Лежечев и слышать не хотел о других его дочерях. И был настроен решительно. Открыть ему всю правду о происхождении обожаемой им Александрин? Иного выхода не было. А ну как слухи пойдут? Евдокия Павловна умоляла этого не делать. В один миг все в доме встало с ног на голову: супруг опять взял верх, а она оказалась в положении зависимом.

Василий Игнатьевич, поостыв, готов был уже послать за Лежечевым и дать ему какие-то объяснения. А то и примириться. Но тут случилось неожиданное: во двор к Иванцовым въехал щегольской экипаж.

Карета была новенькая, двухместная, с графскими гербами, запряженная шестерней. Лошади – серые в яблоках, сытые, резвые, а на запятках кареты два ливрейных лакея! Все обмерли. Этакую роскошь и сам губернатор не мог себе позволить. Важный гость въехал во двор к Иванцовым со столичным шиком. В доме началась великая суета.

Василий Игнатьевич, дрожа от страха, выкатился на крыльцо, следом на негнущихся ногах вышла Евдокия Павловна. Сцена с дуэльным пистолетом тотчас была забыта. Из подъехавшего экипажа вышел человек, в котором Иванцовы признали богатого соседа, графа Ланина. Прошлым летом они в числе прочих дворян были в его усадьбе на балу, но беседы с их сиятельством не удостоились. Граф поздоровался с ними и тут же об Иванцовых забыл. И вот его сиятельство здесь, в их усадьбе! Приехал сам! Василий Игнатьевич, кланяясь на каждой ступеньке крыльца, словно китайский болванчик, спустился к графу, лепеча при этом:

– Ваше сиятельство-с… Ваше сиятельство-с… Не могу… не могу вообразить того счастья, которым вы меня… нас почтили-с. Ваше сиятельство-с… Ваше превосходительство-с…

Граф огляделся и тут же понял все. Помещик-сосед разорен, хозяйство ведется небрежно, дворовые постройки покосились, и все здесь давно уже пришло в упадок. Иванцовы явно не процветают.

– Да полно, господин Иванцов, – поморщился он. – Без чинов. Я забыл, к сожалению, как вас по отчеству…

– Игнатьевич, – угодливо склонился тот.

– А где же ваше сокровище, Василий Игнатьевич?

– Не могу понять, чем возможно угодить вашему сиятельству? – беспомощно залепетал Иванцов.

– Я имею в виду вашу дочь.

– Позвольте вам представить, – тут же по-французски заговорила Евдокия Павловна, указывая на стоящих за спиной дочерей. – Мари, Софи, Жюли, Долли…

– Вот они все-с, – угодливо сказал Иванцов. – Сокровища мои. Хе-хе.

– Как так все? – удивился граф. – А где же Александра… Васильевна?

– Александра… – Иванцов запнулся. – Больна-с.

– Но вчера, когда мы беседовали, она была вполне здорова.

– Вчера… Евдокси…

Та тут же метнулась в дом. Иванцов засуетился, приглашая графа зайти. Тот вошел, держась непринужденно, но с таким достоинством, что все невольно сгибали перед ним спины. Хотя он был и не в мундире, а в простом сюртуке, без ленты, без орденов, но видно было, что этот человек имеет большой чин и привык к полному ему подчинению.

– Вот, видите, как живем, – все суетился Иванцов. – Не хоромы-с. Вы не привыкли, наверное. Извините покорно, ваше сиятельство-с. Помещики мы-с. Извините-с.

– Да полно! – Граф, казалось, начал терять терпение. – Где же ваша дочь?

Евдокия Павловна спустилась, ведя за собой Шурочку, которая даже не успела переодеться. От платья ее все еще пахло порохом, а руки были испачканы. Увидев в гостиной графа Ланина, она вспомнила вчерашнюю встречу, а он будто бы подобрел.

– Добрый день, ваше сиятельство, – сделала она подобие реверанса, пытаясь спрятать руки.

Но Ланин на глазах у всех подошел и приложил ее пахнущие порохом пальчики к своим губам. На его лице появилась странная улыбка.

– Я вижу, вы воинственная особа, Александра Васильевна, – сказал он, разглядывая ее руку, которую все еще держал в своей. Без сомнения, он уловил и запах пороха. – И что ваши слова не пустые угрозы. Уже вызвали кого-нибудь на дуэль?

– Да! – Она победно посмотрела на отца.

Граф отпустил ее руку, но улыбался все также ласково. И Шурочке сразу стало так спокойно, будто она нашла защиту понадежнее, чем старый дуэльный пистолет. Граф между тем присел на краешек дивана, держа спину очень уж прямо и всем своим видом показывая, что не собирается здесь надолго задерживаться. Заговорил он тихо, так, что все невольно напряглись, чтобы его расслышать:

– Я, господин Иванцов, вполне доволен своим нынешним визитом в эти края. Наконец-то провинциальное дворянство наше начинает понимать вещи более высокие, нежели выращивание пшеницы и скота, которые, впрочем, тоже важны для процветания России. Но сейчас у нее большая нужда в людях просвещенных, а особенно в тех, кто готов образовывать себя сам, а не с помощью гувернеров-католиков. И ваша дочь порадовала меня именно этим своим стремлением и любовью ко всему русскому, в том числе и к литературе.

– Я… Ваше сиятельство, я…

– Надеюсь, что отныне Александра Васильевна будет пользоваться моей обширной библиотекой, которая вся к ее услугам. Надеюсь также, что вы не будете этому препятствовать. Поверьте, имея такой вкус к литературе, такую начитанность и столь необычную внешность, ваша дочь вполне могла бы стать в обеих столицах дамой, вокруг которой собралось бы немало талантливых и знаменитых людей. Изысканное общество, состоящее сплошь из людей высокообразованных и умных. Литературные салоны по-прежнему в моде, и именно там, поверьте мне, формируется общественное мнение. Да, именно так.

– Я… Ваше сиятельство, я… Я очень рад, – выговорил наконец Иванцов.

– Так я могу бывать в доме у Алексея Николаевича и брать у него в библиотеке книги, папенька? – спросила Шурочка, заранее зная ответ.

– Да-с, – важно кивнул Иванцов и тут же поправился: – Конечно, конечно! Если это нужно для просвещения России…

– О репутации вашей дочери не беспокойтесь, – сказал граф, поднимаясь. – Я либо сам буду ее сопровождать во время верховых прогулок, либо приставлю к ней сопровождающего, и не одного. Если, конечно, ей это будет угодно.

«Да у тебя такое колоссальное состояние, что кто бы посмел обсуждать эти визиты! – переглянулись супруги Иванцовы. – Чего нельзя купить за такие деньги?! Ты здесь Царь и Бог!»

– Я предлагаю вашей дочери дружбу, – ласково сказал граф. – На сем разрешите откланяться.

И он тут же вышел из гостиной. Супруги Иванцовы поспешили следом. Экипаж уже стоял у крыльца, слуги словно предугадывали желания своего хозяина, так они были вышколены.

– Я не любитель светских развлечений, – сказал на прощание граф, – но, поскольку намерен задержаться здесь по меньшей мере на две недели, имею честь просить вас участвовать в празднествах, которые собираюсь устроить в своем имении. Приглашения вам пришлют. И Александра Васильевна непременно должна там быть. Непременно. Я бы хотел, чтобы вы отныне советовались со мною во всем, что ее касается.

Василий Игнатьевич оторопел. Сашку взяли под высокое покровительство! А ну как она расскажет графу о недавней сцене с хлыстом? Граф слегка поклонился, а скорее обозначил поклон, и сел в экипаж. Он уехал, а Иванцовы все еще стояли на крыльце, не в силах поверить в происходящее.

Шурочка торжествовала: это было ее спасение! Граф Ланин приехал вовремя! Если бы не это, неизвестно, что было бы дальше? На этот раз она себя защитила, но деваться-то ей некуда! Родители вольны сделать с нею все, что им угодно. Но теперь ей есть, кому пожаловаться. Василий Игнатьевич, судя по выражению его лица, сильно напугался.

– А с какой это стати граф взял тебя под свое покровительство? – подозрительно спросила у нее Евдокия Павловна. – Чем таким ты его поразила?

– Да что бы там ни было, – оборвал ее Василий Игнатьевич. – Это же такая честь! Соседи-то умрут от зависти! Никому ни единого визита за всю жизнь, и к себе не звал. А тут сам приехал. Сам! Ты подумай, ведь у него миллионы! – благоговейно выговорил он.

И они с Евдокией Павловной, предоставив младшую дочь самой себе, уединились в кабинете.

– Может, с Лежечевым-то я погорячился? – тяжело вздохнул Василий Игнатьевич. – Ведь закладную-то на наше имение он нашел.

– Да что ты?! – ахнула Евдокия Павловна.

– То-то и оно. И как теперь быть? Отдать ему в жены это отродье и ничего не сказать? Или сказать? Как же! Она теперь под сиятельным покровительством!

– Вот и спроси у графа, выдавать ее тебе за Лежечева или не выдавать? – посоветовала Евдокия Павловна.

– Да ты что говоришь-то, дура!

– В любом случае, спешить теперь не надо.

– А может, ты и права, – задумался Василий Игнатьевич. – Таким знакомством пренебрегать не следует. Тем более он сам приехал. Сам!

– Александрин надобно сказать. Пусть напишет ему.

– Кому?

– Лежечеву. Не отпускает пусть жениха-то. Погорячился ты, Вася.

– И то верно, – понурился Василий Игнатьевич. – Так ведь это же не моя дочь! Вот что обидно!

– Тихо, – оглянулась на дверь Евдокия Павловна: заперта ли? – Твоя, не твоя, какая теперь разница?

– Отродье, – прошипел Иванцов. – Моих-то дочек обскакала! Ну что в ней такого особенно?

– А ты у его сиятельства спроси, – насмешливо посоветовала Евдокия Павловна. – Или тебе не доходчиво объяснили?

– Объяснить-то объяснили, да только я ничего не понял, – озадаченно сказал Иванцов. – Что может быть выше урожаев и выращивания скота? Какие такие вещи? А?

– Дурак, полный дурак, – по-французски сказала Евдокия Павловна и вышла из кабинета.

Она, кажется, начала приходить в себя. Опять все поменялось. Недальновидный супруг наломал дров, и теперь уже тут нужен тонкий политес, чтобы все исправить. И хитрость. А это уже дело женское.

Что же касается Шурочки, то она уже совершенно успокоилась. Отец ее теперь и пальцем не тронет. А успокоившись, тут же вспомнила о том, кто нарушил сегодня слово, не приехал на свидание к ней. А почему не приехал? Она сидела за столом и писала:

Вернись, вернись ко мне, мой милый,

Под сень ветвей, под темени покров.

Я до тебя, как видно, не любила,

Но и ко мне пришла любовь.

Потом отшвырнула перо и разрыдалась. Какая пошлость! Порвать немедленно! Вот до чего дошло! До пошлых стишков! Разве этим его вернешь? Она вытерла слезы и вновь взялась за перо. Теперь она писала Лежечеву, и в прозе: «Я знаю, Вольдемар, что отец не дал согласия на наш брак. Как я это и предполагала. Предлагаю вам встретиться тайно…»

Тайно! Она опять разрыдалась. Нет, это невыносимо! Не хочет она видеть Лежечева, ну не хочет! И замуж за него не хочет! Потому что все ее мысли занимает другой!

Где же найти в себе силы, пережить это, забыть, или… вернуть? Как, какими словами? Когда сама сказала нынче ночью: «Я не держу…»

Глава 4

Шурочка так и не смогла сочинить письмо. Лежечев написал ей сам. Вечером, в сумерках, Варька тайком сунула ей в руку мятый белый конверт и шепнула:

– Барин прислал.

– Какой барин? – обрадовалась было Шурочка. В ее сердце затеплилась надежда, что Серж прислал объяснения!

– Жених. Просили передать.

– Как же ты решилась? А ну, как барыня узнает? Ах, он тебе денег дал! – сообразила она.

Варька тут же исчезла, а она в нетерпении открыла конверт. Ведь это было первое любовное письмо, адресованное ей! Лежечев писал по-русски:

«Милая Александрин!

Разрешите мне Вас так называть, ведь если Вы мне доверитесь, все препятствия к нашему с Вами счастью исчезнут. Я готов венчаться с Вами тайно, вопреки воле Вашего отца. Готов увезти Вас, как только получу на то Ваше согласие. С моей стороны никаких препятствий не будет, ибо, как Вы знаете, я человек состоятельный и совершенно безо всяких обязательств. Что касается приданого, то Иванцовка и так принадлежит мне, и Ваш отец горько пожалеет о том, что наговорил мне нынче сгоряча. В противном случае пусть объяснится. Возможно, он возьмет свои слова обратно, и сам отведет Вас под венец. Как бы то ни было, наш брак – для меня дело решенное. Будет это сделано тайно или же открыто, Вы все равно отныне моя невеста, а вскоре станете женой. Все зависит только от Вас. Если Вы согласны, то этой ночью жду Вас в беседке, в Вашем саду. Умоляю о свидании и живу только надеждой и любовью к Вам.

Вольдемар».

Шурочка прижала к груди письмо. Что бы там ни было, это было так романтично! Он готов венчаться с ней тайно! Он готов увезти ее из дома! И это Лежечев, который казался ей таким скучным! И вдруг она вспомнила. Какое венчание? Она же со вчерашней ночи тайная жена другого!

Шурочка заволновалась. Вот они, ошибки молодости, о которых говорил граф! А ведь ее предупреждали! Держись подальше от Соболинского, он тебя погубит! И погубил… Что же теперь делать? Совета спросить было не у кого, разве что поискать сочувствия у Жюли. Но обычно кроткая сестра гневно сказала:

– Предательница. И ты еще клялась, что он на мне женится!

– Когда это я клялась?

– Ну, обещала! Ты себе его хотела. Видеть тебя больше не желаю! Я бы простила тебе это, но не могу простить ложь! Ты должна была с самого начала мне все рассказать!

Ну, вот вам и продолжение романа! Ревность! Ах, сестра, сестра… Знала бы ты всю правду, ты бы пожалела свою Сашеньку, а не кричала бы на нее! Остальные сестры вели себя по отношению к ней еще хуже. Портили ее вышивку, сыпали ей в чай соль. Это были детские выходки, но все равно обидные, до слез. Особенно старалась Мари, которую все и прочили Лежечеву в жены. Та просто объявила Шурочке войну. Но она старалась не обращать на сестер никакого внимания.

Ведь никого из них тайно венчаться не позвали, а ее в саду сегодня ночью ждет Лежечев, завидный жених, и живет только надеждой и любовью, между прочим. Интересно, когда живут одной надеждой, едят ли мясо или только воду и черствый хлеб? Папенька тоже живет надеждой на то, что дела его поправятся, и кроме надежды у него ничегошеньки больше нет. Тем не менее он пьет наливочку, а то и чего покрепче, хорошо кушает и все толстеет. Впрочем, это вещи прозаические. А у нее сегодня ночью романтическое свидание.

Когда окончательно стемнело и все улеглись спать, она потихоньку спустилась вниз и тайно вышла в сад.

Это была такая же теплая ночь, но в то же время и другая. Звезды все также теплились свечками, а луна победно сияла. И опять она дрожала, но на этот раз не от нетерпения. Надо ему отказать, но так, чтобы он не обиделся и не понял бы истинной причины. Незамужней девице невозможно признаться в преступной связи. И кому! Мужчине! Жениху! Значит, надо его обмануть. А ведь у него закладная на Иванцовку. Господи, как же все запуталось!

– Александрин! – услышала она. – Как я благодарен вам за то, что вы решились сюда прийти!

Все, на что решился он, это почтительно поцеловать ее руку. Хорошо, что в темноте не видно, как она покраснела. Ведь еще вчера, в этой же беседке…

– Как я могла не прийти? – вздохнула она.

– Вы получили мое письмо? Ах да, как глупо! Конечно, получили, раз вы здесь! Могу я надеяться?

– Батюшка вам отказал…

– И я не понимаю причины этого отказа! – в отчаянии сказал Владимир. – Это просто тупое упрямство! Он отчего-то вас ненавидит, и именно вас! Я поговорю с ним еще раз.

– Нет, нет! – поспешно сказала она.

– Вы что, знаете причину?

– Я знаю только, что родители никогда меня не любили. А причина… У меня четыре сестры, все они старше, и все – девицы.

– Но я ведь не гонюсь за приданым, – разгорячился Лежечев. – Напротив, я готов помочь вашему отцу деньгами.

– Я думаю, это безнадежно, – вздохнула она.

– Вы меня не любите? – догадался Владимир. Все-таки любящее сердце подсказало ему это. – Ах, вот в чем дело! Теперь я понимаю! Соболинский! И здесь он успел!

– Что вы такое говорите?

– Но он никогда на вас не женится! У Соболинского огромные долги, и он к тому же игрок. А у вас нет приданого, у ваших родителей нет состояния. Вы будете его игрушкой, его забавой, пока он не найдет себе другую. Я готов защитить вас, предложить свою руку, на которую вы сможете опереться.

– И тогда?

– Я вызову его на дуэль.

– Он вас убьет, – чуть не рассмеялась Шурочка. – Вы хотите, чтобы я так быстро осталась вдовой?

– Вы правы. Мерзавец отлично стреляет. А как только вы останетесь вдовой, он тут же объявится и разорит вас. Он вытянет из вас все, я его знаю! Тогда мы уедем. Сразу же после свадьбы. За границу, в Париж. У меня есть средства.

– А ваше имение? А воля отца? Который хотел бы, чтобы вы жили здесь?

– Мне небезразличны сейчас только ваши желания. Так что же?

– Я не могу сейчас, – сказала Шурочка жалобно. – Только не сейчас.

– Я понимаю. Он слишком близко, в нескольких верстах, и, быть может, завтра захочет увидеться с вами вновь. Я должен поехать к нему. Мы должны объясниться.

– Нет-нет. Он больше не приедет! – Шурочка чуть не расплакалась. – Мы никогда с ним больше не увидимся!

– Что?!! Вы его так любите?! Но за что?!! Это же самый бесчестный человек из всех, кого я когда-либо знал! Нет, я решительно не понимаю женщин! Или вы с ним уже…

– Между мною и Соболинским ничего не было и нет, – сказала она быстро.

– Вы клянетесь?

– Да.

– Тогда я могу надеяться?

– Только не тайно. Не тайно венчаться. Надо подождать, пока отец передумает.

– Но отчего же он должен передумать?

– Все изменится, Вольдемар, непременно изменится. Подождите до конца лета. Оно пройдет быстро, – грустно сказала Шурочка.

– Хорошо. Я подожду. В конце концов, вы правы: свадьбы играются осенью. Я никому не расскажу о том разговоре, который был вчера между мной и вашим отцом. Надеюсь, что и он будет благоразумен. Я дождусь, пока ситуация изменится, и приеду сюда вновь. С тем же предложением. А пока я подожду. И не дам хода делу.

– Какому делу? – испугалась она.

– Я же сказал: у меня закладная на ваше имение. Впрочем, вам об этом знать вовсе не обязательно. О наших делах с вашим отцом. Вас это не касается, Александрин, – и он еще раз почтительно поцеловал ее руку.

Ей вдруг стало его жалко. Все, что он делает, он делает из любви к ней. Добивается того, чего быть не может. Она уже все испортила. Ей никогда не быть его женой. Но может, он еще будет счастлив? С другой? И она тихо сказала:

– Я не понимаю, за что вы меня так любите. Я этого не стою.

– О! – с горячностью сказал он. – Вы себе цену не знаете! Как я мог бы быть счастлив! С вами, Александрин! Я долго жил в столице, я был гвардейским офицером. Вы знаете все это, должно быть. Так вот: я вам открою всю правду о себе. Я жил среди людей, у которых в душе нет никаких чувств, они словно мертвые, и в конце концов я разочаровался в жизни. Оставил столицу и службу без сожаления, мне было все равно. Деревня так деревня. Я и не мог надеяться на сильные чувства, которые никогда еще не испытывал, но втайне мечтал испытать. Если бы вы знали, как скучно жить в столице! Все одно и то же, изо дня в день. Карты, сплетни, все об одном и том же, вокруг одни и те же лица… Восковая красота женщин, пустые глаза мужчин. Даже дуэли – и те от скуки, потому что поводом для них служит всякая ерунда! Об этом даже и говорить смешно! Ничтожные эпиграммы, низкие женщины, которым тоже нечем развлечься. Пустота. Что такое жизнь офицера? До обеда муштра, вечером карты и пунш, или ужин у кого– нибудь из товарищей. Ухаживание за дамами, опять же со скуки, а не из сильного чувства. Потом такая же пустая и пошлая связь. Сплетни, любовные записочки, тайные встречи, через короткое время неприятные обоим, и, наконец, разрыв. И как итог – женитьба на девице, которая со временем превратится в одну из тех безнравственных особ, которых раньше ты оставлял без всякого сожаления.

– Но откуда вы знаете, что я не буду такой? – невольно вздрогнула Шурочка.

– Вы? О нет! Ваша искренность поражает. И ваша жажда жизни. Вы дышите полной грудью, искренне любите, также искренне ненавидите. Вы не похожи ни на одну из тех женщин, которых я когда-либо знал. Вы скорее погибнете, чем опошлитесь. Вы не потерпите той жизни, которую ведут все, а вместе с вами и я стану другим.

– Не знаю. Все что вы говорите, так странно… Мы все здесь мечтаем о столице. Нам кажется, что там живут какие-то особенные люди. Лучшие люди… Отец в ближайшее время захочет с вами примириться. Он давеча сказал, что погорячился. У Федосьи Ивановны Соболинской именины в это воскресенье. Приезжайте, и, быть может, все и решится. Я буду там.

Он снова стал горячо целовать Шурочкину руку:

– Непременно. Я буду непременно. Я могу вам писать?

– Да. Можете. – Ей уже хотелось уйти.

– А вы мне? Вы могли бы мне написать?

– Я попробую. Прощайте. Мне надо бежать!

– Александрин!

Она вырвала свою руку и побежала по тропинке к дому. Больше никаких тайных свиданий! Довольно с нее! Когда Шурочка на цыпочках кралась к себе в комнату, одна из дверей приоткрылась. Огонек свечи давал тусклый колеблющийся свет.

– Кто здесь? – услышала она и вздрогнула. – Неужели воры?

– Жюли! – узнала Шурочка сестру. – Ради бога, не кричи! Это не воры, это я.

– Саша? Что ты здесь делаешь? Откуда ты?

Она приложила палец к губам, потом схватила сестру за руку и потащила в ее комнату. Ей так хотелось с кем-нибудь поговорить!

– Тише, Юленька! Давай присядем. Ты все еще сердишься на меня?

– Уже нет, – вздохнула Жюли. Они уселись на кровать. – Я давно уже догадалась, из-за кого он сюда приезжает. Сердце подсказало. Мне просто не хотелось этому верить. На что я, дурочка, надеялась? Разве я также хороша собой, как ты?

Шурочка обняла сестру и горячо ее поцеловала:

– Спасибо, Юленька! Ты единственная моя радость в этом доме! Нет, не так! Ты мой единственный друг!

– Где же ты была?

– В саду.

– С Владимиром?!

– Да, с ним.

– Неужто и ты его любишь? – грустно усмехнулась Жюли.

– Если бы я могла быть тобой! Если бы могла его любить! Все было бы так замечательно! Юленька, как бы он разлюбил меня и полюбил бы тебя, и был бы мне только другом!

– Что ты такое говоришь?

– Я верю: он хороший человек. Конечно, мы и должны любить людей за то, что они хорошие. За то, что они порядочные. И благородные. Должны любить таких, как Вольдемар. Мы, женщины. Но мы любим тех, кто делает нас несчастными. Почему? Неужели же Лежечев прав? Только лишь от скуки? От того, что хотим испытать сильные чувства? Юленька, почему же ты ему не скажешь?

– О чем? – напряженно спросила сестра.

– О том, что ты его любишь! Ты должна непременно ему об этом сказать! Должна писать к нему, должна доказать, что это ты, а не я сделаешь его счастливым!

– Что это ты выдумала? Писать к мужчине! Да об этом и думать нельзя!

– Но почему?

– Девицам не пристало так себя вести.

– Ну, так и будешь сидеть в девках! – в сердцах сказала Шурочка. – Вы с сестрами словно натянули на себя панцирь, как черепахи, и он на вас застыл! И все уже видят только ваш панцирь, а не душу, которую, быть может, одну только и стоит показывать! Кто тебе сказал, что ты нехороша? Да ты прекрасна! Ну, так покажи это!

– Сашенька… – простонала Жюли. – Перестань, Господь тебя накажет!

– Да неужели же он создал женщин только для ханжества и лицемерия? А для чего же тогда он выдумал грехи? Только для того, чтобы за них прощать?

– Грехи выдумал дьявол.

– Нет, Юленька, Господь сам выдумал дьявола, а значит, дал согласие на грехи.

– Молчи! Ты порочишь Священное Писание! – в ужасе замахала руками сестра. – Тебя ждет кара небесная! И где ты только этого нахваталась? Ты должна немедленно пойти на исповедь, Сашенька. И молиться. Непременно молиться. Много молиться. Ты – грешница. Ты – язычница. Я тебя прощаю, ибо дьявол тобою хочет нас наказать. Ты невиновна. Бедное дитя, которое не в силах противиться искушениям. Я буду с тобой, мы будем молиться вместе.

Она с восторгом расцеловала Шурочку в щеки и лоб.

– Бедная Жюли! Ты так ничего и не поняла!

Сестра пребывала в религиозном исступлении. Она и в самом деле была набожна, не пропускала ни одной службы, исправно ходила на исповедь, будто бы у нее были грехи! И сейчас Жюли испугалась, ей казалось, что вот-вот раздастся гром небесный и молния поразит младшую сестру. Она обняла ее крепко, словно хотела защитить, закрыть собою. Шурочка не стала с ней спорить.

– Я боюсь, что он теперь сам к нам придет, – бормотала Жюли. Сейчас она была похожа на юродивую. Говорила, словно предсказывала, с искаженным лицом, со слезами: – Дьявол придет, и в обличие прекрасном… И мы все испытаем искушение… Господи, дай же нам силу!

Встав поутру, Шурочка поняла, что все изменилось. И как изменилось! Все запреты сняты, для нее тут же оседлали лошадь, как только она сказала, что собирается в имение к графу Ланину за новой книжкой. Отныне она была вольна в своих поступках. Это было чудесно!

Но поехала Шурочка совсем не туда. Рука сама направила лошадь к месту их утренних свиданий с Сержем. Она все еще надеялась его увидеть, получить какие-то объяснения и хоть на миг заполучить его себе. Но у самого леса опомнилась. Его там нет! Серж ее бросил! Бессмысленно питать надежды. И… довольно уже!

Она решительно развернула лошадь и поскакала в усадьбу графа. Открыто, никого уже не боясь, она ехала прямо к воротам, за которыми простиралась широкая аллея, обсаженная на английский манер подстриженными деревьями.

Шурочка никогда бы не решилась подойти к этим воротам, не получи она приглашение графа. Богатый особняк, похожий на таинственный замок, пугал. Был он затейливый и одновременно мрачный. Две колонны белого кирпича, похожие на шахматные ладьи, стояли в самом начале аллеи, ведущей к парадному входу. Сама дорога была выложена мраморной плиткой. Раньше Шурочка бывала только в глухом углу этого дивного парка, где было далеко не так красиво и чисто, как здесь. Она видела изумрудную, аккуратно подстриженную траву, огромные роскошные клумбы, диковинные растения и деревья. Повсюду суетились люди, подстригая и без того безупречный газон, выпалывая невидимые сорняки, ровняя речной песок и гравий на боковых дорожках. Увидев Шурочку верхом на лошади через фигурную решетку ворот, к ней тут же кинулся мужик в лакейской ливрее с гербами. Лицо у него было простецкое, но тем не менее одет он был с иголочки и важничал.

– Что мамзели угодно? – спросил мужик, отпирая ворота.

– Скажи хозяину, что приехала Александра Иванцова.

– Его сиятельство никого не принимают.

– А ты пойди и доложи! Его сиятельство меня приглашал не далее как вчера! Ступай! – велела она.

Мужик тут же ушел к графу с докладом, а Шурочка слезла с лошади и осмотрелась. Как же здесь было красиво! И откуда такие диковинные растения? Должно быть, их привезли из самого Петербурга, из тамошних оранжерей! Ни у кого в округе нет такого дома и такого парка! Даже у губернатора! Куда ему! Она подошла к одной из мраморных статуй, деве с лирой, и невольно вздохнула. Сколько же здесь богов! Изваянных из мрамора, отлитых из бронзы, и надо всем этим верховный бог, владыка, граф Ланин. Говорят, у него миллионы…

Она вдруг испытала смятение. А ну как это была минутная прихоть графа, и сегодня о ней уже позабыли? Ее сейчас же «изгонят из рая». Обратно в ад, в усадьбу Иванцовых, где хоть и красиво летом, но лишь потому, что сор и обветшавшие постройки прикрывает зелень. А вы посмотрите на все это осенью, когда опадет листва и пожухнет трава! Она еще раз вздохнула и посмотрела на особняк, величественный, обращенный к ней рядом белых колонн, над которыми возвышался портик с гордым графским гербом. Неподалеку от дома была выстроена небольшая, но ладная церковь, к ней вела дорожка, также устланная мраморной плиткой. Она приметила и ряд летних павильонов, должно быть, театр и места для иных развлечений и оранжерею. За стеклом обильно цвели еще более диковинные растения, чем те, что были на клумбах в парке. Здесь было прекрасно, а главное, никто не стремился с пользой употребить каждый клочок земли. Похоже, у графа ее и так было довольно, и здесь он обустроил себе райские кущи. Почему же тогда Алексей Николаевич так редко здесь бывает?

Прибежал, запыхавшись, мужик в ливрее и поклонившись до земли, угодливо сказал:

– Пожалуйте, барышня, в дом. Его сиятельство ждут.

Она, обрадовавшись, спешилась и пошла к дому. Внутреннее убранство ее поразило еще больше. Парк был спланирован в английском стиле, в то время как покои были обставлены с поистине азиатским великолепием и роскошью! Она никогда не видела столько красивых вещей сразу: на полу ковры ручной работы, на стенах картины, среди которых много портретов сановных мужчин и дам необычайной красоты и величия, искусной работы мебель, напольные вазы, бронзовые канделябры, повсюду мрамор, золото, инкрустации, богатая чеканка. Казалось, граф упаковал во многочисленные дорожные сундуки разобранный на кусочки Петербург и вывез его сюда, разложив затем, как мозаику, в своем деревенском доме. Впрочем, кто бы посмел назвать его деревенским! В таком доме незазорно и в столице пожить!

Шурочка и не представляла себе, что такое настоящее богатство! Некоторые из соседей жили на широкую ногу, но как же им было далеко до графа Ланина! По сравнению с ним, они были самые настоящие бедняки! Шурочка смотрела во все глаза и мучилась тем, что на ней отвратительное платье. Одно из огромных зеркал отразило ее с насмешкой: растрепанные от быстрой езды волосы, взволнованное и одновременно растерянное розовощекое лицо, запачканная юбка.

«А он здесь даже не живет! Приезжает редко, от силы раз в год, а то и не приезжает вовсе. Зачем ему все это? И сколько же людей в этом имении, которые всецело ему принадлежат? Десятки! Сотни! Как же он богат!» – думала она, стесняясь ступать на узоры ковров, которые казались похожими на диковинные цветы. Жаль топтать и пачкать такую-то красоту!

Граф Ланин ждал ее в кабинете на втором этаже: помещении довольно-таки скромных размеров, но зато с огромным окном. Одет он был безупречно, в строгом английском стиле, в котором был выдержан и его кабинет. Здесь уже господствовала не азиатская роскошь, а именно тот стиль, который недавно вошел в моду у людей образованных и привыкших жить на широкую ногу. Кабинет был их подлинным домом, а книги – единственными друзьями. Здесь, обложившись идеями великих философов, русские аристократы предавались сплину и размышлениям о судьбах России, коей хотели только блага, но только не догадывались, в чем именно оно состоит.

– Доброе утро, Александра Васильевна! – ласково сказал граф. – Искренне рад!

Он взял Шурочкину руку и поднес к губам, отчего она застеснялась еще больше и робко сказала:

– Вы давеча меня приглашали. Я приехала за книгой.

– Что ж, я с удовольствием покажу вам свою библиотеку. Не угодно ли чаю? Сейчас еще очень рано.

– Разве? Господи! Я приехала в неурочное время! Я опять все напутала!

– Не беспокойтесь. У меня бессонница, я давно уже на ногах. Вы еще не завтракали, я полагаю?

– Да, я хочу есть! – Она тряхнула кудрями, словно пытаясь избавиться от смятения, в которое пришла, увидев всю эту роскошь. Дом графа Ланина подавлял ее своим великолепием. – Знаю, что это нескромно, что я напрашиваюсь, но…

Граф рассмеялся:

– Вы – сама естественность. Как это приятно! Пройдемте на веранду: там солнечно, но еще не так жарко. Вы любите лето?

– Безумно! Безумно люблю! Как можно не любить лето?

– Большинство людей моего круга считает, что летом скучно. Весь высший свет отъезжает за город или же на воды, столица пустеет, а дамы все время боятся, что лицо огрубеет и, чего хуже, загорит, – с иронией сказал он. – А вы, я вижу, не боитесь подставить щеки и лоб солнечным лучам. И это вам к лицу. Прошу, Александра Васильевна, – он открыл дверь кабинета, – здесь галерея. Я некоторым образом пытался ее перестроить, но не думаю, что это удалось.

И он предложил ей свою руку. Шурочка совсем запуталась в этом огромном доме, со множеством покоев, с переходами, галереями, оранжереями… Шла, чувствуя себя если не в раю, но очень похожим на него. Они шли по крытой галерее в левое крыло, потом спустились по ступеням на первый этаж. Шурочка подавленно молчала: со стен на нее смотрели знатные предки графа и, казалось, осуждали ее. Наконец они очутились на веранде, где уже был накрыт стол. Казалось, пока они шли, проворные слуги успели все: и разложить столовые приборы, и приготовить завтрак, и вскипятить воду для чая. Поначалу она опасалась совершить какую-нибудь оплошность, противоречащую этикету, но граф был так мил и любезен, что она быстро освоилась. Ела за обе щеки, пила чай по-английски, с молоком, и думала о том, что он уедет через неделю и тут же забудет и о ней, и о ее дурных манерах. А если и не забудет, не станет же он об этом рассказывать в петербургских салонах? О деревенской девочке, которая делает визиты в неурочное время и не стесняется есть, не жеманясь, с отменным аппетитом, если она голодна.

– Итак, вы влюблены? – неожиданно спросил граф.

– С чего вы взяли? – Шурочка порозовела.

– Вы хотите найти у меня в библиотеке роман, где переживания героини соответствуют вашим.

– Такого романа еще нет, – уверенно сказала она.

– Отчего же?

– Оттого, что все героини похожи на моих сестер: они скучны, слезливы, романтичны и никогда не идут против воли своих родителей. Это и есть для них главное препятствие к браку.

– А вы решились идти другим путем? Все отдать за миг неземного блаженства? – Он странно усмехнулся.

– Разве это неправильно?

– Это неразумно.

– Так что ж, права ваша дочь, которая вышла замуж, вероятней всего, по расчету, ведет светскую жизнь и скучает? Она счастлива?

– Думаю, что нет, – сейчас же нахмурился граф. – Впрочем, она об этом не думает.

– Не думает, потому что за нее все решили. Вы решили. Вам нравится моя естественность, но вы же меня за это и осуждаете. Напоминаете мне о рассудке и долге. Вернее, пока только о рассудке, но сейчас начнете говорить о долге, о той пропасти, что меня ждет, о Боге.

– Потому что я светский человек, Александра Васильевна. Я воспитан так же, как и все господа моего круга, я вынужден вести себя, как все порядочные люди, как все они, я выработал в себе известную посадку в экипаже и известные приемы поведения в салоне и в театре. Я вынужден притворяться, что чувствую неловкость, говоря по-русски, и говорить в обществе только по-французски. И хотя я не молод, мне невозможно заявить открыто свое мнение, потому что от этого все равно не будет никакого толку.

– Почему? – удивилась Шурочка.

– Потому что я, извините за откровенность, могу развратничать с актрисами и содержать дюжину любовниц. Могу проигрывать в карты десятки тысяч за один вечер, могу даже жениться на девушке бедной и никому не известной. И все сочтут это за безумства, но поймут. Но я совершенно не могу выступить против того образа жизни, который ведут все. Потому что это уже не безумства – это подрывание основ. Основ государства, которое целиком держится на вековых предрассудках и рабстве. Вы, должно быть, меня не понимаете…

– Я понимаю. Я читала. Это правда, что в других странах люди не могут принадлежать другим людям?

– Вы имеете в виду так называемую свободу? Поверьте, я видел ее. Нищие рабочие, которые умирают на фабриках от непосильного труда, женщины, истощенные недоеданием и вынужденные продавать себя на улицах, погибающие от голода дети. Такая свобода есть плод буржуазных демократий, но кроме мифической независимости одного человека от другого она ничего не дает.

– Где же выход?

– Россия должна идти своим путем, путем просвещенного монархизма. Впрочем, это не тема для разговора с барышней. Мы отвлеклись от любви.

– Я хочу прочитать обо всем, что вы мне сейчас говорили. Те философы, которые у вас есть… Быть может, Вольтер? Или я что-то не то говорю? Я же, Алексей Николаевич, ничего толком не знаю. Но хочу узнать.

– Начните с самых древних. Философию, милая Александра Васильевна, надо постигать с азов. Она, как хорошее вино, чем древнее, тем крепче. Демократия гораздо старше, чем монархия. Монархия родилась из права сильного, когда перестали сопротивляться слабые.

– Хорошо, я прочитаю то, что вы для меня подберете.

– Вам не кажется скучной такого рода беседа за завтраком?

– Простите ради бога, Алексей Николаевич… Вы очень мудрый и старый человек… Простите, – она поняла, что сказала глупость.

– Ничего. Для вас, семнадцатилетней, я, должно быть, невероятно древний, как, к примеру, вон тот дуб. – Он взглядом указал в парк, где корявое дерево стояло меж ровненьких липок. – Кстати, надо сказать, чтобы его спилили. Пусть вас не смущает моя старость. Продолжайте, ради бога. Мне интересно вас слушать.

– Я хотела сказать, что не знаю, как вы можете понимать и говорить такие вещи, про демократию и прочее, и при этом жить, как все. Если я о чем-то подумаю вдруг, то и поступаю сообразно своим мыслям.

– А вот это и есть цельность натуры, милейшая Александра Васильевна, которая меня так в вас привлекла. Вы не боитесь погибнуть ради вещей, ценность которых для многих сомнительна. А для девушек вашего возраста вообще непонятна. И если тот человек, ради которого вы собираетесь наделать глупостей, окажется подлецом, вы всегда можете обратиться к моей защите.

– Ах нет, не надо, я сама!

– Вы любите. – Граф внимательно посмотрел на нее. – Вы любите и он счастливец. Или подлец?

– Пойдемте в библиотеку, Алексей Николаевич, – она поспешно встала. – Меня могут хватиться.

– Что ж, – он тоже поднялся, – я вижу, что вы не хотите об этом говорить. Пока не хотите. Но я терпелив, Александра Васильевна. Именно потому, что я, как вы изволили выразиться, очень мудрый и старый человек. Я намерен отложить свой отъезд. Угодно вам будет на следующей неделе любоваться в этом парке фейерверком?

– Да, конечно! Я еще никогда не видела фейерверка!

– Я намерен дать большой бал, хотя летом это, кажется, и не принято. В моем огромном доме давно уже не было гостей.

– И хозяев, – тихо добавила Шурочка.

Он грустно рассмеялся и тут же преобразился. Улыбка ему шла, она делала лицо его молодым и приятным. Держался он прямо, сказывалась выправка бывшего военного, и вообще, как она могла назвать его стариком? Но все почему-то говорят: «старый граф». И трепещут перед ним. А почему? Он такой же человек, как и все.

Граф Ланин вдруг перестал улыбаться и каким-то особенным голосом сказал:

– Прежде чем мы пройдем в библиотеку и вы получите свою книгу… Я хочу вам что-то показать, Александра Васильевна. Что-то совершенно необычное. Особенное. Пройдем в мой кабинет.

Они вернулись обратно в ту комнату, с которой началось их путешествие по дому. Граф Ланин какое-то время стоял в нерешительности, потом подошел к шкафу с книгами и нажал на невидимую глазу пружину. Шкаф отъехал в сторону, за ним оказался сейф. Граф набрал шифр, открыл дверцу и достал оттуда малахитовую шкатулку. Подошел и подал ее Шурочке со словами:

– Как-нибудь я решусь рассказать вам одну историю, которая меня чрезвычайно занимает, а сейчас только покажу. Вы должны его увидеть.

– Что это? – Шкатулка была тяжелой, Шурочка с трудом ее удержала.

– Взгляните.

Граф сам открыл шкатулку и достал оттуда обитый бархатом футляр небольшого размера. Потом помедлил еще немного и открыл-таки его. Шурочка взглянула, и ей на мгновение показалось, что там лежит звезда, которая упала с неба, а ее подобрали и упрятали в черный бархат, в футляр, а футляр в ларец, чтобы никто не ослеп от блеска ее и неземного величия. Звезда сияла и казалась живой, рассыпая искры того драгоценного света, который собрала на небе за все время своих долгих странствий. Шурочка не сразу поняла, что это огромный бриллиант. Так и стояла со шкатулкой в руке, глядя на футляр, который держал двумя пальцами граф. Он сам забрал из ее рук ларец и отнес его на стол. После чего вернулся, достал из футляра камень и вложил в ее руку.

Она стояла как зачарованная, не в силах сказать ни слова. Теперь она видела, что это не звезда. Камень был бесцветный, то есть чистой воды, без единой трещинки или какого-нибудь иного дефекта. В основании своем – плоский и ограненный в виде правильной выпуклости. Таким образом, формой бриллиант напоминал огромную застывшую каплю, в которой словно бы расплавился солнечный свет, пока она была живой, и теперь, омертвев, она сияла так, словно была хранилищем сияния по меньше мере ста солнц, ста небесных светил. Свет всех этих солнц застыл одной-единственной каплей, легко умещающейся в ладони. Шурочку словно околдовали. Граф тоже любовался бриллиантом какое-то время, а потом тихо спросил:

– Вам нравится, Александра Васильевна?

– Это чудо какое-то! – с восторгом воскликнула она.

– Вот и мне было немногим больше, чем сейчас вам, когда я увидел его в первый раз. Я тоже тогда подумал, что это чудо, а потом… – Он вдруг замолчал и взял камень из ее руки. – Это само зло. Это знаменитые «сто солнц».

– Как вы сказали? – взволнованно переспросила Шурочка.

– Помните книгу, которую вы мне подарили?

– Так неужели… Неужели же это правда? – заволновалась она.

– Сказка, разумеется. Но доля правды в ней есть. Это и в самом деле индийский камень, его нашли в речном гравии несколько веков назад. Единственным человеком, имевшим камень и не погибшим насильственной смертью, был его первый владелец, бедняк, который продал алмаз богатому купцу. Я долго отслеживал историю «ста солнц». Она длинна и похожа на кровавый след, который протянулся по векам в наше время. Обратите внимание на старинную огранку. Она называется кабошон. Так обрабатывали камни на Востоке, если они предназначались для религиозного культа. Считалось, что так камень сосредотачивает в себе свет, который способствует концентрации духовных сил человека. Одно время «сто солнц» был глазом Будды, но Бог отринул его от себя, испугавшись людской алчности. На самом деле у алмаза длинное имя, которое на его «родном» языке и выговорить-то невозможно. В вольном переводе на русский оно звучит как «Сто солнц в капле света». Но это не сердце жестокой принцессы. Как видите, это преувеличение. Камень гораздо меньше. Но цена его все равно огромна. Я и не думал, что история дойдет до писак, которые стряпают сказки для лубочных изданий. Но тем лучше. Слух идет. Тем лучше, – повторил он.

– Давно он у вас? – шепотом спросила Шурочка.

– Довольно давно. Двадцать пять лет, и, как видите, я еще жив, – горько усмехнулся граф. – Правда, он отнял у меня близких людей: отца, жену, сына. Это, кстати, нашло отражение в сказке. Генерал на белом коне. Дочери я его никогда не показывал. И слава богу! И никому не показывал с тех пор, как случилось несчастье с Лизой.

– Это ваша жена?

– Да. Довольно об этом. – Граф положил камень в бархатный футляр и захлопнул его. В комнате словно стало темнее. После чего он убрал футляр в малахитовую шкатулку, а шкатулку спрятал в сейф.

– Зачем же вы его мне показали?

– Не знаю. Я давно не доставал «сто солнц», но вы мне о нем напомнили. Вы так на него похожи. Хотя это звучит странно. Как может быть алмаз похож на человека? И тем не менее…

– Вы хотите сказать, что я само зло?

– Не то, Александра Васильевна. Вовсе не то. Хотя… Как знать? Почему я захотел показать его именно вам? Я долго боролся с этим искушением, но, как видите, не устоял. Что вы сами чувствуете?

– Не знаю. Не понимаю пока. Ах, Алексей Николаевич! Его нельзя никому показать, нельзя надеть, нельзя о нем говорить… Но жить без него нельзя тоже. Это так? Если увидел его однажды, забыть о нем нельзя. На него хочется смотреть, и смотреть бесконечно.

– Да. Не забывайте, что его можно продать, и весьма выгодно. Это огромные деньги, здесь, в этом скромных размеров футляре. Из «ста солнц» можно сделать несколько красивейших камней и продать их по отдельности. Денег за это можно выручить ровно вдвое больше.

– Ах нет! – жалобно вскрикнула она. – Его нельзя убивать! Разве вам так уж нужны деньги?

Граф усмехнулся:

– Денег у меня довольно. Именно поэтому камень здесь в безопасности. Если хотите, можете время от времени любоваться им, – великодушно предложил он. – Я вижу, что он вам понравился. Но понравились ли вы ему?

– Который час? – спохватилась Шурочка. – Господи, мне пора домой! А я еще не взяла книгу!

– Пройдемте в библиотеку.

Получив свою книгу, она тут же распрощалась и даже не посмотрела, что именно порекомендовал ей для чтения граф. Выехав за ворота, она все еще думала о необыкновенном алмазе. Они словно должны были встретиться и встретились, наконец. «Сто солнц» ее нашел. Алмаз показался ей лишь на какое-то мгновение, но она уже ощутила его прикосновение, а он – ее дыхание. Шурочка чувствовала, что разум становится яснее, а кровь холодней.

Она обернулась на графский дом и глазами нашла окна кабинета Алексея Николаевича. Он там! Зовет ее. Ждет. Это какое-то наваждение! Разумеется, она думала об алмазе.

С прогулки она вернулась усталой и, увидев в гостиной Евдокию Павловну и отца, равнодушно сказала:

– На следующей неделе граф Ланин устраивает празднество с балом и фейерверком. Надо подумать о том, в чем мы туда поедем. Там будет вся местная знать. Мне надо новое платье. Не перешитое, а именно мое. Маменька, есть у нас деньги?

Василий Игнатьевич тяжело вздохнул.

– Мы и так уже всем должны! – в отчаянии сказала Евдокия Павловна. – А тут еще господин Лежечев на нас в большой обиде! Ума не приложу, что теперь делать?

– Лежечев подождет, – сухо сказала Шурочка. – Может быть, нам заложить жемчуга?

– Я давно ей об этом говорю! – оживился Василий Игнатьевич.

– Нет, нет и нет! – замахала руками Евдокия Павловна. И вдруг опомнилась: – Их сиятельство приглашают нас к себе в имение?! На бал?!! Мари! Софи, Жюли, Долли! Все сюда! Срочно едем в город!

– Я тоже еду, – решительно сказала Шурочка, и ей никто не решился возразить.

Но срочно не получилось. Поездку в город, чтобы заложить жемчуга и на эти деньги обновить гардероб барышень Иванцовых, отложили на завтра. И весь день Василий Игнатьевич ворчал, что девки в конец его разорили. В доме, мол, все встало с ног на голову. Сашка – отродье – взялась верховодить! И никто не смеет ей перечить! Что дальше-то будет? Разорение, сплошное разорение. Того и гляди, в усадьбу нагрянут с описью, а потом отнимут и дом.

А Шурочке не терпелось с кем-нибудь поговорить. Она могла довериться только Жюли, которая и так уже много знала. Именно ей Шурочка с восторгом рассказала о необыкновенном алмазе, который видела сегодня утром у графа.

– Юленька, если бы ты его видела! – с упоением говорила она. – Это же чудо! Истинное чудо! Огромный бриллиант, и он так красив!

– Сашенька, это же, наверное, стоит целого состояния!

– Да уж! Но зачем графу деньги? У него и так миллионы! Ты бы видела этот дом! Этот дивный парк! А сколько у него земель? Сколько крепостных? Граф – настоящий богач!

– Не слишком ли ты увлеклась? – вздохнула сестра. – Он поиграет тобой, да и бросит. Приласкает, а потом прогонит.

– Ну и пусть! Зато я видела чудо! Я его видела!

– И все это лежит в одной маленькой коробочке, – задумчиво сказала Жюли. – Целое состояние…

– Он, наверное, возит алмаз с собой. Неужели же никто не пытался его украсть?

– Сашенька, забудь ты о нем. Мы должны помнить свое место в обществе. Не ходила бы ты больше к графу. Это так на тебя влияет, меняет тебя совершенно.

– Ну уж нет! Пока меня туда зовут, я пойду! Да что там! Побегу! Полечу!

Она схватила Жюли за руку и решительно повела сестру к зеркалу.

– Смотри. Вот здесь ему будет лучше всего. – Шурочка положила указательный палец в ямочку между ключицами и слегка нажала. – Здесь его место. И он это знает.

– Саша, опомнись! Не искушай судьбу!

– Помяни мое слово. Я чувствую, как все вокруг меняется, и сама я меняюсь. В этом ты права. Но не бежать мне надо оттуда, а напротив. Пойти и завоевать!

Она и в самом деле была полна решительности. А в сумерках Варька опять принесла ей письмо. И опять сладко замерло сердце. Но тщетно она надеялась: Серж не давал о себе знать. Письмо было от Лежечева. Он писал:

«Милая Александрин!

Весь день, с самого утра, я вспоминаю наше свидание, и во мне все больше надежды. Неужели же Вы не сможете оценить искреннюю привязанность к Вам человека, доселе не знавшего любви? Неужели же Вам дороже ветреный повеса с дурной репутацией? Я готов немедленно приехать к Вам в усадьбу и снова говорить с Вашим отцом. Если он переменил решение, то наша свадьба состоится в следующем же месяце. Что мне до того, что скажут соседи? До того, какое мнение будет обо мне в свете? Мне небезразлично лишь Ваше мнение обо мне. Я повторял это, и буду повторять. Стоит Вам пожелать, и после свадьбы мы сейчас же оставим провинцию и отправимся в Москву, где снимем дом. У меня там остались связи и есть родня. Вы не будете скучать.

И там Вы легко сможете забыть того недостойного человека, жертвой которого стали вследствие своей юности и неопытности. Я сделаю Вас если и не счастливейшей из женщин, то, по крайней мере, уважаемой в обществе дамой, и смогу оградить Вас от всяких волнений и тревог исключительно за Ваше расположение и внимание к скромной моей персоне. Остаюсь с надеждою и ожиданием Вашего скорого ответа.

Владимир».

Она прочитала письмо и задумалась. Уехать? В Москву! Как бы это было замечательно! Как давно она об этом мечтала! Отец уже, кажется, на все согласен. Но выйти за Лежечева замуж значило его обмануть. Что будет, когда он узнает всю правду? Неужели тут же ее разлюбит и переменит свое решение? И она останется с разбитым сердцем. «Жертвой которого вы стали…» Ах, стала! Но он еще не знает главного, о той ночи в саду. Обдумав все это, она написала следующее:

«Милый Вольдемар!

Разрешите мне так Вас называть в ответ на Вашу любезность. Мне право совестно, что Вы решили связать свою судьбу с девушкой, Вас недостойной ни по положению своему, ни по поведению. Отец еще не готов благословить нас, да и вопрос о приданом меня беспокоит. Я не хочу бесконечно слушать Ваши упреки, время которым, вне всякого сомнения, придет. Вы богаты, Вы образованы, Вы вращались в высшем свете. А кто такая я? Провинциальная девушка! А ну как ослепление Ваше пройдет, и Вы станете меня стыдиться? Я уже смирилась со своим положением и вовсе не рассчитываю выйти замуж. Поэтому я решила дать Вам время, чтобы убедиться в своих чувствах. Подождите, по крайней мере, до осени. Если же Вы решите, что любовь ко мне и в самом деле выше пересудов соседей и осуждения со стороны Ваших родных и высшего света, куда Вы готовы меня представить, то я готова дать согласие. Но только в обмен на Ваше обещание не отравлять мою жизнь постоянными упреками. Не спешите приезжать к нам и обдумайте все как следует. С неизменным уважением

Александрин».

Шурочка перечитала письмо, нашла его вполне разумным и запечатала. Потом кликнула Варьку. Отдала ей конверт со словами:

– Это ответ барину на его письмо.

– Жениху? – со значением переспросила Варька.

– Да. Беги скорее к нему в усадьбу, и он даст тебе денег.

– Слушаюсь, барышня!

Горничная тут же исчезла. Шурочке пришла было в голову мысль написать Сержу, но она оставила ее тут же, горько усмехнувшись. У него, должно быть, целая шкатулка любовных писем! И ее жалкое письмецо будет лежать где-нибудь между графиней Б* и баронессой О*. Почетно, конечно, но все равно унизительно. Если бы ему это было нужно, он дал бы о себе знать. Не стоит так унижаться. В конце концов, она увидит его в воскресенье, на именинах у Федосьи Ивановны. И по одному его взгляду поймет все.

Глава 5

Остаток недели пролетел как одно мгновение. Сестры были заняты своими нарядами, готовились к важным событиям в своей однообразной и ничем не примечательной жизни. Сначала именины у Соболинских, где непременно будут танцы, а потом большой бал в усадьбе у графа Ланина! Когда такое было? Столько праздников в одно лето! А тут еще в трех верстах от уездного города был расквартирован армейский полк. Все дамы были в восторге. Теперь и полковой оркестр будет, и кавалеров хватит на всех. У Соболинских будет настоящее веселье! Шурочка тоже готовила платье, на этот раз бледно-голубое, атласное, с кремовыми розами по подолу, с пышными рукавами. Шея и плечи открыты, а талия, словно зажата в тиски, до того утянута. В этом платье Шурочка была дивно как хороша. И это была ее маленькая победа. Раньше для нее платьев не шили и не покупали. Но высокое покровительство графа Ланина вознесло ее на немыслимую высоту: все в доме ее теперь слушались.

Каждое утро она выезжала верхом на Воронке на прогулку и, против воли, сворачивала в сосновый бор. И каждое утро разочаровывалась, не находя там Сержа. Он не давал о себе знать, не писал и не появлялся в их усадьбе. Лежечев тоже не объявлялся.

Тот, казалось, и не собирался налаживать отношения с Василием Игнатьевичем Иванцовым, оскорбленный ничем не объясненным отказом. Но Шурочке он писал, а она ему отвечала. И именно она его от этого всячески отговаривала. Варька носила письма, и к концу недели все уже об этом знали, но делали вид, что ничего не происходит. Василий Игнатьевич словно забыл о женихе, равно как и не замечал ежедневные поездки младшей дочери в усадьбу к графу Ланину, о которых все в округе тоже уже знали. И говорили об этом. О сватовстве Владимира Лежечева Иванцовы благоразумно не распространялись, здесь сохранялась конфиденциальность. А что касается графа…

Говорили всякое. Предполагали даже, что Шурочка его внебрачная дочь. Евдокия Павловна на это лишь горько улыбалась. Но правда была в том, что Алексей Николаевич занимался ее образованием, рекомендовал книги, которые ей стоило прочитать, совершенствовал ее французский, приучая не стесняться говорить на языке, в котором она не была уверена. Граф говорил, что ей нужна только практика, и все придет. Что ее образованием не занимались, но это дело наживное, что она еще юна, а ум у нее острый, и что все еще впереди. Стоит только захотеть. Все зависит от среды, в которой находишься. Как только ей будет на то необходимость, Шурочка быстро освоится.

Особо злые языки говорили, что граф ее любовник. Тут уже смеялась сама Шурочка. Как можно! Ведь он такой старый! Странно, она не думала о нем, как о старике, когда, к примеру, гуляла с ним по парку. Рука, о которую она опиралась, была тверда, взгляд – острый, улыбка – молодая. Но стоило подумать о нем как о любовнике, как на ум сразу же приходила мысль: «Как можно? Ведь он уже старик!» Да граф и не пытался за ней ухаживать. Лобзание ее ручки было не в счет, она относила это на счет его безупречных манер.

Ланин много рассказывал ей о Петербурге, где она никогда не была, о дворе императора Николая Первого, о жизни высшего света и его пустоте при кажущемся внешнем блеске. И Шурочка тоже научилась относиться к Петербургу, как к парадным комнатам, которые остаются только проходными, несмотря на всю свою роскошь и великолепие. Жить в них постоянно ей не хотелось, но блистать там время от времени она мечтала страстно.

Больше всего ей нравилось слушать о Париже. А также о солнечной Италии – источнике вдохновения всех живописцев, о загадочном Востоке. Граф, казалось, побывал везде. Искал ли он там следы своего камня, историю которого хотел знать от начала и до конца, или же просто был страстным путешественником? Но, похоже, было, что длительное пребывание в одном месте утомляет его, равно как и светская жизнь Северной столицы. Он был замечательным рассказчиком, и Шурочка слушала его с упоением. Они были знакомы чуть больше недели, но ей уже казалось, что она знала его всегда. Постепенно она к нему привыкала и перестала бояться.

Иногда она и сама думала: «Кто он мне?» На ум приходило слово «друг». Но разве может быть дружба между мужчиной, который везде побывал и многое испытал, вдовцом, и наивной семнадцатилетней провинциалкой? Но, видимо, графу с ней было интересно. «Да, он мой друг, – думала Шурочка. – У меня два верных друга, он и Жюли. Обоим я могу довериться полностью. Как хорошо! Я уже не одинока!»

За день до именин у Федосьи Ивановны, в субботу утром, она приехала в усадьбу графа с книгой, которую взяла накануне и читала всю ночь. А читала она запоем, проглатывая все, что Алексей Николаевич ей рекомендовал. На этот раз в руки ей попала «Монахиня» Дидро, которую Шурочка поняла не вполне, но читала с интересом. Она усвоила главное: женщинам всегда приходится бороться за право жить так, как им хочется. Общество не на их стороне, равно как и общественная мораль. Мужчинам позволительно совершать любые скверные поступки, позволительно иметь добрачные связи и жениться когда им заблагорассудится, хоть после сорока, а хоть и пятидесяти. Женщина же или выходит замуж и меняет одни запреты на другие, или ей остается монастырь и всеобщее признание ее неудачницей. Шурочка подумала и решила, что ее судьба должна быть совершенно необычной, отличной от других женских судеб. Ей хотелось самой играть мужчинами, но не позволять, чтобы они распоряжались ею, как какой-нибудь вещью. Она решила, что лучше умереть, чем просидеть всю жизнь взаперти, будь то отцовское имение, дом мужа или же толстые стены монастыря. Она была уверена, что справится со всем этим. Что ж, ей было всего лишь семнадцать лет!

С графом она в то утро говорила мало и неохотно. И слушала его рассеянно. Она торопилась на последнюю примерку, ведь завтра Серж увидит ее в новом платье. А это было главным. Она должна быть ослепительна. Удары судьбы надо принимать, будучи во всеоружии. Завтра она затмит всех, и Серж пожалеет о том, как с ней поступил. Но на этот раз она будет холодна как лед. Шурочка была готова принять правила его игры.

– …блестящее светское общество. Дамы Сен-Жерменского предместья чрезвычайно гордятся своим происхождением, своими родственными связями и своими особняками. Это так называемый малый двор, и даже представители знати приняты при этом дворе далеко не все. Вы не внимательно меня слушаете сегодня, Александра Васильевна. Могу я узнать, о чем вы думаете?

– Это пустяки. Сущие пустяки, – отмахнулась она.

– Но у вас такое лицо, будто эти пустяки решают вашу судьбу.

– Судьбу? Пара новых платьев, модная прическа, букет на поясе. Да, я думаю о них. Ах, Алексей Николаевич, от каких мелочей зависит порою наше будущее!

– Для женщины туалет – это далеко не мелочь. Я знавал дам, которые за модную портниху были готовы продать душу самому дьяволу.

– Дьяволу? Ха-ха! – Шурочка нервно рассмеялась. – Впрочем, если модная портниха поможет приворожить любимого, я готова рискнуть.

– Вы куда-то собрались завтра? – живо поинтересовался граф.

– Туда же, куда и все уездное дворянство. Вы разве не слышали? Впрочем, откуда? У Федосьи Ивановны Соболинской именины!

– Вот как? Я что-то слышал о Соболинских, – нахмурился он.

– Наверное, вы слышали о ее племяннике. Серж Соболинский, блестящий денди и, говорят, любимец петербургских дам. Теперь он здесь, в деревне. В связи с недавним скандалом.

– Значит, и вы уже об этом наслышаны? И знаете, что графиня Б* – это…

– Да далась вам всем эта графиня! – в сердцах сказала Шурочка, невежливо его перебив. Но как же она рассердилась! Опять эта графиня, везде эта графиня! Да кто она такая?!

– Я давно хочу сделать вам подарок, – размеренно сказал граф, тут же оставив тему графини Б*. – Но не уверен в том, что вы его примете. Меж тем драгоценности будут вам к лицу. В них ваша красота засияет, как солнце. Как сто солнц, – намекнул он.

– Я не могу принять от вас никаких драгоценностей, – засмущалась Шурочка. – Маменька говорит, что прилично принимать дорогие подарки только от жениха.

– Да, это так. Но разве вам в первый раз нарушать приличия? Разве вы не пренебрегаете условностями?

– Да, но… Нет, дорогой подарок я от вас не приму!

– А если я дам вам украшение на один только вечер? Поступлю, как ваш друг? От друга вы примете такое одолжение?

– От друга? – заколебалась она. – Но ведь все это увидят. И подумают… Ах, что они подумают!

– Но ведь там будет тот, кому вы так хотите нравиться? – вкрадчиво сказал граф.

– Откуда вы знаете?

– Я об этом догадываюсь, Александра Васильевна. Разве вы не хотите разбить его сердце?

– Хочу!

– Ну, так в чем же дело? Берите шкатулку.

– «Сто солнц»? – замирая, спросила она.

– Нет, этого нельзя, – нахмурился граф. – Я одолжу вам на вечер бриллиантовое колье, поверьте мне, оно ослепительно.

– Ах, колье… – разочарованно вздохнула Шурочка.

– И пару серег. Тоже с бриллиантами. И они тоже ослепительны.

– Но что скажет маменька?

– Ну, с маменькой-то вы сумеете договориться, – улыбнулся граф. – У вас ведь есть дуэльный пистолет. Или это главный аргумент при разговорах с отцом? А в непримиримой борьбе с матерью у вас другие методы?

– Но вам-то это зачем? Чтобы завтра я непременно была в бриллиантах?

– Затем, что и я собираюсь завтра быть на именинах. У, как там ее?..

– Федосьи Ивановны?

– Именно.

– Да вы умрете со смеху, Алексей Николаевич! После петербургских-то балов? Я сама порою смеюсь, разглядывая этих господ. Они воображают себя прекрасно одетыми, а меж тем от их фраков пахнет крепким табаком, которым жены пересыпают лежащие в сундуках вещи от моли. Они употребляют французские слова чаще, чем русские, притворяясь образованными, а сами продают крестьян отдельно от семьи, хотя законом это запрещено. Я читала в журнале об этом. О законе. Но у нас за большие взятки можно обходить закон, и это уже не смешно, – с горячностью сказала она. – Я не выношу, когда при мне бьют людей, пусть даже это крепостные крестьяне, рабы, люди без души, как о них здесь говорят. Я знаю, что душа у них есть, так же как и у нас, представителей высшего сословия. Но кому до этого есть дело? Поверьте мне, в глубокой провинции не перевелись Скотинины и Простаковы, и не скоро еще переведутся!

– Вы вольнодумством занимаетесь, Александра Васильевна, – сердито сказал граф. – Все это не вашего ума дело. И уж конечно, не женского.

– Да вы же сами это осуждаете!

– Допустим. Но я вам уже говорил, что не в силах изменить существующий порядок вещей. И никто не в силах. А потому оставим эту тему, поговорим лучше о нарядах. Я хочу видеть, как вы затмите местных барышень. Кроме того, я собираюсь с вами танцевать.

– Вы? Со мной?

– Мне, видимо, придется открыть бал, коли уж я там появлюсь, – усмехнулся граф. – Я в этих краях важная персона. И с кем мне прикажете это сделать? С госпожой Скотининой или с госпожой Простаковой?

– А вы разве танцуете?

– Намекаете на то, что я дряхлый старик? Ну уж как-нибудь. Опираясь о вашу ручку.

– Ну конечно же я согласна! Открывать бал!

– Это вы готовы сделать даже с чертом лысым, не то что со старым и дряхлым графом Ланиным! – рассмеялся Алексей Николаевич.

– Не нужно надо мной смеяться.

– Я не смеюсь, я хочу вас осчастливить, – серьезно сказал он. – Ведь это ваш первый бал. Не так ли?

– А… Давайте ваше колье! Но только на один вечер!

Ей хотелось еще разок взглянуть на «сто солнц», но граф достал из сейфа другую шкатулку. Она разочарованно вздохнула, но не удержавшись, спросила:

– Зачем вы возите с собой драгоценности, Алексей Николаевич?

– Это приданое моей покойной жены, как и само имение. Я их отсюда никогда и не увозил. За исключением камня. Что же касается «ста солнц»… Да, этот бриллиант всегда со мной. Но со мной и мои пистолеты.

С этими словами он достал из шкатулки бриллиантовое колье, украшенное огромным сапфиром. Оно и в самом деле было ослепительно, особенно сапфир! Шурочка пришла в восторг и воскликнула:

– Оказывается, я обожаю драгоценности!

– Как и всякая женщина. Я знал, что вам понравится, однако же долго пришлось вас уговаривать, Александра Васильевна. Я полагаю, вам к лицу именно сапфиры.

Он протянул ей колье. Шурочка, замирая, приложила его к шейке и нашла глазами зеркало. И впрямь, ее глаза будто бы сделались еще ярче, и теперь было видно, сколько же в них синевы! Она представила себя в другом платье, с другой прической и зажмурилась от восторга. «Право же, ни одна знатная дама не станет задаваться, коли я появлюсь в таком виде на балу в столице!» – подумала она.

Граф тоже смотрел на ее отражение в зеркале и улыбался.

– Алексей Николаевич, мне, право же, очень неловко, – вздохнула она. – Ваше внимание, а теперь еще и подарки…

– Эти камни мертвы, пока лежат в шкатулке. Ценность бриллиантов весьма условна, Александра Васильевна, ибо ее устанавливают женщины, которые и сами похожие на драгоценные камни. И что вся эта красота без них, без человеческого тепла? Берите, не смущаясь. Вы вернете мне колье в понедельник.

– Да, конечно, – кивнула Шурочка. – Но что же мне, ехать в этом?

Она поискала глазами, куда бы положить колье, и взяла со стола книгу. Бриллиантовое колье она вложила в книгу.

– Французские просветители будут хранить для вас бриллианты, как это замечательно! – рассмеялся граф. – Впрочем, даже те, кто осуждает богатство, не в силах от него отказаться, когда оно само плывет в руки. А как же серьги, Александра Васильевна? Их вы тоже доверите философам или же наденете?

– А что, есть еще и серьги? – жадно спросила она.

Теперь граф просто расхохотался. Но Шурочка не обижалась. Что ж, она его позабавила, но и он ведь ей помог! В самом деле, что ее бальный наряд без украшений, а маменька отвезла в ломбард последние драгоценности, чтобы справить новые платья дочерям и быть не хуже людей. В мечтах Шурочка была уже там, на вечере, среди танцующих дам и кавалеров. Все ее мысли сегодня занимал лишь один предмет – Серж, а вовсе не французские просветители.

Она поспешила домой, чтобы заняться наконец платьем. А это ведь было ее первое бальное платье! И к нему пара обязательных на балу длинных перчаток и бальные туфельки без каблуков. Как же граф угадал! Бледно-голубое платье, а к нему сапфиры! И вот она уже не Шурочка Иванцова, а настоящая красавица, звезда!

Надев платье, она примерила и колье. Потом надела серьги. Осталось разобраться с прической.

– Ах, c,est admirable! Где ты это взяла?! – закричала появившаяся на пороге Евдокия Павловна.

– Граф одолжил мне это колье на один вечер. И серьги.

– Но это же целое состояние! – ахнула Евдокия Павловна. – Это же безумие! Что о тебе подумают?!

– Да не все ли равно? Все уже и так знают, что я езжу к графу. А теперь он мне еще и подарки делает. Так всем и скажи.

– Александрин, ты развращенная и безнравственная особа! Впрочем, чего еще от тебя ожидать?

– Безнравственная особа будет завтра открывать бал с самим графом Ланиным. Попробовала бы этого добиться какая-нибудь из воспитанных барышень, скромница и послушница. Может быть, и пробовали, да только он до сих пор не женат.

– Целое состояние! – жадно повторила Евдокия Павловна, не отрывая глаз от колье и серег.

– Сколько же тогда стоит алмаз?

– Какой алмаз?

– О! Огромный алмаз! Я видела его у графа! Он просто огромный!

– Как же он, должно быть, богат, этот граф Ланин! И думать об этом страшно! Должно быть, он продал душу самому дьяволу!

– Нет, мама, это сам дьявол ему служит. – «Он лежит у него в сейфе, в малахитовой шкатулке», – мысленно добавила она.

– А жаль будет отдавать назад графу этакую прелесть! – Евдокия Павловна взяла у дочери колье и приложила его к своей располневшей белой шее. – Ах, была и я когда-то хороша собой! – вздохнула она.

Но, заметим в скобках, что во времена юности Евдокии Павловны и первых ее балов драгоценности, украшавшие урожденную княжну Михайлову-Замойскую, были гораздо скромнее.

К вечеру следующего дня, когда Шурочка была наконец готова, перед тем как набросить на плечи шаль, она удовлетворенно посмотрела в зеркало и подумала: «Ах, как же я хороша в этом платье!» Бриллиантовое колье и серьги пришлись как нельзя более кстати, без них ее наряд не выглядел бы завершенным. Прическу под названием «плакучая ива» помогали делать две горничные: длинные локоны ниспадали до плеч, остальные же волосы были собраны в пучок на затылке. На ее шейке сияли бриллианты, в ушах – серьги. Спасибо графу Ланину! Она улыбнулась своему отражению в зеркале и победно посмотрела на сестер. Мари была в кремовом платье, Софи – в желтом, Жюли – в бордовом, а Долли в своем любимом, зеленом. И все, кроме доброй Жюли, ей завидовали. Да, она была сегодня необыкновенно хороша! И справедливо ожидала первый большой успех. Золушка почувствовала в себе силы завоевать чье-нибудь маленькое королевство. А быть может, и большое.

Евдокия Павловна все тянула с отъездом, чтобы, не дай бог, не прибыть первыми. Или одними из первых. Ей с младых лет внушили, что это моветон. Появление в обществе надобно подготовить, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. Шурочка уже устала ждать. Ох уж эти приличия! Наконец экипажи подали. Ехали всем семейством, торжественно, хотя рессоры старых дрожек скрипели, а колеса грозились вот-вот отвалиться. Она все переживала, что пойдет дождь, на дороге возникнет неожиданное препятствие, маменька вдруг передумает и велит кучеру повернуть обратно… Но ничего этого не случилось, они благополучно добрались до имения Соболинских и были далеко не первыми. Евдокия Павловна опять занервничала: как бы не затеряться среди гостей! Если уж не приезжаешь раньше всех, то непременно надо опаздывать!

Но вскоре она поняла, что этого не случится. Ее младшая дочь Александра привлекла всеобщее внимание. Дамы, не стесняясь, разглядывали ее платье, мужчины фигуру и лицо, и все, без исключения, обратили внимание на бриллианты у нее на шее и в ушах. В уезде все знали, что Иванцовы кругом должны, а имение их заложено. И вдруг их младшая дочь появляется в обществе в украшениях немыслимой красоты и невероятной цены! И именно младшая, за которой, по словам ее же отца, вообще не дают приданого! Которую в семье считают изгоем! По залам пронесся шепот. Шурочка чувствовала себя на лестнице, идущей на эшафот. Все перед ней расступались, словно она была прокаженной. Она шла, гордо подняв голову, а на ее лице застыла улыбка.

Выручила Федосья Ивановна, которая, увидев ее, поспешила навстречу. Довольно-таки холодно раскланялась с Евдокией Павловной, на старших ее дочерей внимания и вовсе не обратила, зато младшую облобызала, взяла ласково за руку, похвалила прическу и платье. О бриллиантах же ничего не сказала. Шурочка приободрилась. Она, без сомнения, была здесь первой красавицей. Мужчины уже приглядывались к хорошенькой барышне, приглаживая усы и пряча в них довольные улыбки: ах, хороша! Не просто хороша! Восхитительна!

Скрипач из крепостных Федосьи Ивановны, весьма смазливый парнишка, выученный ею за границей за большие деньги, уже настраивал свой инструмент. Ждали полковой оркестр, а пока он не прибудет, до ужина гостей должен был развлекать этот скрипач.

– C,est admirable! – шепнула на ухо Евдокии Павловне добрая дама, у которой к тому же не было дочек на выданье. – Ваша младшая дочь – настоящая красавица! К ее необыкновенным глазам так идут сапфиры! Кстати, два месяца назад вы брали у меня деньги в долг. И говорили при этом, что все семейные драгоценности давно уже заложены.

– Да, да, я помню, – фальшиво улыбнулась Евдокия Павловна. – Но не сегодня… Мы поговорим об этом после.

Шурочка с нетерпением ждала ужина, после которого должны были начаться танцы. И где же граф? Ведь он обещал открыть бал в паре с ней! Вдруг она увидела Владимира Лежечева. Он был одет в темный фрак с атласным воротником и темный же бархатный жилет, из-под которого виднелась белая батистовая рубашка. Его одежду дополняли галстук, панталоны, туфли-лодочки и шелковый складной цилиндр. Несмотря на сдержанность костюма, Владимир выделялся среди других мужчин осанкою и статью. Шурочка отметила это и подумала, что до сих пор была к Владимиру Лежечеву несправедлива, отказывая ему в мужской привлекательности.

Собравшееся общество было карикатурой на высший столичный свет, впрочем, выгодно отличаясь от него искренностью и неподдельным оживлением. Многие дамы оделись по последней моде, но некоторые несообразности в деталях туалетов их выдавали. Ведь сшиты они были по затертым до дыр картинкам, передаваемым из рук в руки. Шурочка никогда не бывала в Петербурге, но чувствовала, что там все это недопустимо. Явись ты в таком наряде, то станешь объектом для насмешек и злых эпиграмм, и ни один кавалер не подойдет к тебе за весь вечер. Она уже наслышана была от графа Ланина о том, как зол высший свет и как он не прощает дурного вкуса и дурных манер.

Залесская, например, нацепила на красный тюрбан желтое перо, которое в дороге к тому же успело сломаться, у ее дочери Дашеньки «грибной» орнамент соседствовал на платье с крупными садовыми розами. Некоторые дамы надели береты и теперь жеманничали, изображая светских львиц. Только береты у них были почти одинаковые и одинаково одеты. Со спины можно было перепутать и подойти не к своей жене, а к другой даме, чего все и ждали к концу бала, когда мужчины разгорячатся спиртными напитками. Не лучше выглядели и те джентльмены, которые пытались смешно подражать столичной моде на английские фасон и манеры. Только Лежечев смотрелся естественно в своем простом темном фраке и белой сорочке. Шурочка улыбнулась ему и получила в ответ такой пламенный взгляд, что поневоле покосилась на окружающих: не заметил ли кто-нибудь? Она, слегка нервничая, оправила платье и вдруг всей своей нежной кожей почувствовала на себе чей-то обжигающий взгляд. Толпа уездных барынь и барышень всколыхнула. Она боялась оглянуться, понимая, что это может быть только Серж Соболинский. Как-то они встретятся?

«Не смотри на него! – велела она себе. – Не смотри!»

Смятение, томные вздохи… Словно волна прошла по морю ярких платьев и пышных причесок, украшенных цветами и перьями.

У Шурочки даже шея заболела от напряжения. Все ее существо тянулось туда, к нему, но она сдерживалась из последних сил. Всего лишь взглянуть… И только… Она попыталась было зацепиться глазами за Лежечева, хотя бы взглядом получить его поддержку, но Владимира стеной отгородили темные фраки. Вдруг она почувствовала знакомый запах одеколона и табака. Дальше не замечать его было уже не возможно. Она обернулась.

Серж действительно стоял рядом и смотрел на нее в упор. Смотрел без улыбки, требовательно. Он был одет с той томной изящностью, что присуща лишь истинным денди: расшитый золотом жилет, темно-синий фрак, небрежно завязанный галстук, черные кудри. Вся эта небрежность была, впрочем, тщательно продуманной, поза отрепетирована перед зеркалом, а галстук перевязывался не один раз. У него была тонкая талия при маленькой ноге и высоком росте, подчеркнутая узким фраком. Ах, эта тонкая талия! Какие только усилия не предпринимали ради нее мужчины, включая самого Императора, по слухам, старательно утягивающегося перед каждым своим выходом! Благодаря ему на узкие фраки была большая мода. Мужчины едва дышали, но стремились не отставать от Государя. Но Сержу не требовалось корсета под фраком. Соболинский был молод и строен от природы. Он соответствовал моде без всяких на то усилий. Дамы млели, глядя на него, а он с рассеянным видом крутил в руках лорнет. Шурочка испугалась, что Серж сейчас нарочно будет рассматривать в этот лорнет ее платье и бриллиантовое колье, потому что понимала, что он вполне может позволить себе такую наглость.

Поймав ее взгляд, Соболинский сказал, растягивая слова:

– Вы нарочно делаете вид, что мы незнакомы, Александра Васильевна?

– Я вас просто не заметила.

– Да, должно быть, я затерялся в этой толпе, – нагло сказал Серж. – Такое со мной случается.

– Вы стали заметно меньше ростом с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Зато вы как будто выросли.

– И повзрослела, заметьте!

– И, похоже, разбогатели!

Он нацелил лорнет на ее бриллианты.

– Ах, мсье Соболинский! – тут же вцепилась в него возникшая как из-под земли Евдокия Павловна. – Вы совсем нас позабыли!

– Виноват, – навел на нее лорнет Серж. Евдокия Павловна заметалась.

– Как, впрочем, меняется мода! – всплеснула руками она. – Поведение и манеры нынешних молодых людей не идут ни в какое сравнение с тем, что было в наше время. Так почему же вы нас позабыли, мсье Соболинский?

Серж опустил лорнет и рассеянно улыбнулся:

– Я было увлекся хозяйством, Евдокия Павловна. Впрочем, размышления о крестьянской доле оказались для меня в тягость. Я заскучал, слушая отчеты управляющего по просьбе тетушки, и окончательно решил предаться лени. Этакое томное сибаритство мне более по нутру, нежели вонь крестьянских изб и грязные босые ноги селянок. Каюсь, что не заезжал к вам. Ваша младшая дочь забавляла меня своими рассуждениями о суровой крестьянской доле.

Теперь его лазоревый взгляд ласкал ее шею и плечи, отчего она пришла в бешенство:

– Конечно же, месье Соболинский, вам это в тягость! Это мы, бедные провинциалы, привыкли к запаху навоза и чеснока. Прошу простить, но аромат ваших духов вызывает у меня головокружение!

И она поспешно отошла. Владимир Лежечев уже спешил к ним. Впервые Шурочка ему откровенно обрадовалась. Спаситель! Тем более что объявили: «Кушать подано!» Идти к столу под руку с Сержем ей не хотелось, а граф так и не объявился. Неужели же он передумал?

Гости единодушно двинулись к накрытому столу, Владимир поспешно предложил ей свою руку и задал вопрос, который волновал его любящее сердце:

– Этот мерзавец опять рядом с вами, Александрин? Я вижу, вы его поощряете!

– Напротив, я не знаю, как от него избавиться! – громко сказала она. – Мсье Соболинский так назойлив!

Серж уже подхватил Долли и шел следом. Разумеется, он это слышал! Но когда это Соболинского пугали соперники? И когда его останавливал отказ? Напротив, все это его распаляло.

– Надеюсь, что мы откроем бал вместе с вами? – спросил Владимир, усаживая ее за стол.

– Да, разумеется, – рассеянно ответила она. Что ж, пусть первый танец будет за Лежечевым.

Но стоило ей представить упоительную близость во время вальса, как сердце в груди забилось тревожно и часто. Вальс! Какое дивное слово! Шурочка жадно училась на тех немногих уроках танцев, что выпали на ее долю, в основном усилиями Жюли, и больше всего любила именно вальс. Хотя и побаивалась. А вдруг она неуклюжа? Она же так давно не танцевала! И танцевать его с Лежечевым? Нет, вальс – это танец любви! А ей, то есть любви, она только что наговорила дерзостей. Вечер, кажется, был испорчен.

Она почти ничего не ела и то и дело ловила на себе недвусмысленный взгляд Сержа. Кажется, он разозлился. Хорошо хоть, не доставал больше свой лорнет! Соболинский лениво перебрасывался словами с двумя соседками, всем своим видом демонстрируя, что ему здесь скучно. Одна из них, Долли, просто из кожи вон лезла, чтобы ему понравиться. Но он, казалось, интересовался только французской кухней. Надо отдать должное: повар у Федосьи Ивановны был замечательный! Как и скрипача, она выучила его за границей, только не виртуозной игре на музыкальном инструменте, а искусной стряпне, и теперь не без удовольствия выслушивала комплименты гостей подаваемым блюдам.

– А фрикассе, господа, мой Парамошка готовит не хуже, чем повара в петербургских ресторанах, ей-богу! Вот, Сереженька подтвердит.

– Несомненно, тетушка, – усмехнулся Соболинский.

– А накладно это, уважаемая Федосья Ивановна, обучать за границей дворовых людей? – спросил помещик Оврагов, поглаживая жидкие бакенбарды.

– Ох, батюшка, как накладно! Да иностранные-то повара и музыканты обходятся, чай, еще дороже. И за волосы, ужо, их так-то не потаскаешь, как я моего Парамошку да Фильку-скрипача!

Шурочка порозовела и посмотрела на Сержа. Сам-то он денди, а тетушка его кто? Дворовых за волосы таскает и не стесняется в этом публично признаться! А гости одобрительно смеются! Но Серж сделал вид, что ничего такого не замечает.

Гости с аппетитом работали челюстями, отдавая должное Парамошкиным стараниям. Стол был великолепен, да и цимлянское лилось рекою. Блюдами обносили по старинке, по чинам. Федосья Ивановна Соболинская чтила традиции предков. Так и не выйдя замуж, она осталась в старых девах, и порядок, заведенный в доме еще покойным отцом, был для нее священен. Век минувший цеплялся изо всех сил за это имение, а старая барыня сему потакала. Наряду с французскими деликатесами на столе было место и квасу, и различного рода выпечке, расстегаям, сладким пирожкам, которые подавали вместе с бламанже. Здесь, за этим столом, все смешалось, наше и иностранное: тосты, двусмысленные элегии, поздравления имениннице, забавные частушки, была даже пара переделанных песенок в исполнении дворянских отпрысков, обученных французскому языку. Гувернеры на дальнем конце стола, коим еды досталось мало, внимательно следили за лакеями, разносящими кушанья, а не за своими воспитанниками, запинавшимися в особенно трудных местах. Но в общем веселье всех этих нелепостей и досадных ошибок никто не замечал. Шурочка же с замиранием сердца ждала танцев. Что же делать, если Серж пригласит ее на вальс? А что делать, если не пригласит?

Наконец затянувшееся застолье закончилось, в гостиную понесли карточные столы и чай. Девицы, перешептываясь, оправляли свои примявшиеся платья и приводили в порядок прически. Гости солидного возраста настраивались на серьезную карточную игру, молодежь готовилась веселиться. И вдруг…

И вдруг все смолкло. Потом по залу прокатился ропот. Ряды гостей непроизвольно раздвинулись, и Шурочка увидела графа Ланина в простом черном фраке. Он извинился за опоздание и подошел с поздравлениями к имениннице. Федосья Ивановна занервничала, щеки ее были красными от выпитого вина, руки вспотели, так было жарко в переполненном доме. А к важному вельможе уже спешил губернатор, который тоже почтил своим присутствием дальнюю родственницу помещицу Соболинскую.

Фраза «у него миллионы» поистине магическая. Она, словно золотой ключик, открывает любые сердца. Ланин был не при параде и держался весьма просто, но вокруг него сразу же образовалась пустота. Ему почтительно кланялись и улыбались, но издали. Никто не смел, приблизиться к нему без его дозволения, коим стал бы благосклонный взгляд. Но и отходить никто не спешил.

Губернатор тут же затеял с ним беседу, светясь угодливой улыбкой, впрочем, он больше слушал, чем говорил и тут же со всем соглашался. Чиновники рангом пониже внимательно прислушивались, ожидая момента вставить умное словцо и блеснуть умом, если вдруг в разговоре возникнет пауза. Перебивать высокого гостя никто не посмел бы, и никто не посмел бы с ним спорить. А вот мнение высказать можно, если оно совпадает с мнением его сиятельства. Следовательно, надобно сначала угадать его настроение. Лицо графа ничего не выражало, он никого не выделял и никого не поощрял. Все занервничали. Что же делать с программой вечера? Прибыл полковой оркестр, музыканты уже настроили свои инструменты. Молодежь желает веселиться. А ну как графу не по нраву танцы? Губернатор собрался почтительно предложить его сиятельству партию в карты и ожидал удобного момента. Возникшее напряжение разрядили звуки музыки, которые донеслись из бального зала. Граф улыбнулся вдруг и спросил:

– Что ж, господа, кажется, танцы?

И первым прошел в бальный зал. Остальные восприняли это как приглашение. Чиновники переглядывались: так что ж, он, оказывается, танцует? Это что, мода такая? В столицах и вельможи резвятся на балах? Надобно это перенять! И толпа хлынула туда, где уже играли музыканты. Все ожидали, кто же пойдет в первой паре? И губернатор, и граф были самыми важными и значительными персонами на этом празднике и имели равные чины третьего класса, но губернатор явно заискивал перед графом. Близость последнего ко двору и его огромное богатство вызывали трепет даже у всесильного властителя здешних мест. Губернатор всем своим видом показывал, что готов уступить.

И тут свершилось то, чего уж никто не ожидал. Граф Ланин твердой походкой направился к семейству Иванцовых и церемонно пригласил на танец их младшую дочь Александру. Она была на балу дебютанткой, и до сегодняшнего дня многие не знали ее в лицо. И вдруг такой успех! И такое внимание! Не по чину. Но именно они с графом и пошли в первой паре. Губернатор сделал вид, что ничего особенного не случилось, и пошел во второй с именинницей.

Тут же Серж Соболинский пригласил зардевшуюся Долли. За ними потянулись следующие пары, начался церемонный полонез, по традиции открывающий любой бал.

– Я не обманул ваши ожидания, Александра Васильевна? – с улыбкой спросил граф.

– Что вы, Алексей Николаевич! Я счастлива! Спасибо вам!

– Не забывайте, что я ваш друг, – сказал он серьезно.

Потом все для Шурочки смешалось: танцы захватили ее целиком. О чем можно думать, когда звучит такая музыка? Можно только танцевать! Церемонный полонез сменился вальсом, и тут уж началось настоящее веселье! Поначалу она стеснялась, но потом поняла, что все у нее получается, танцует она ловко, а главное, чувствует ритм. Ах, этот вальс! Неподражаемая близость, которая возникает только во время танца, еле заметное пожатие руки, объятия, которые могут быть не только почтительными, но и страстными…

Граф Ланин больше не танцевал. Открыв бал, он вместе с губернатором удалился в зал, где были накрыты карточные столы, и все вздохнули с облегчением. Все встало на свои места.

В конце концов она оказалась в объятиях Сержа. Ну, как она могла отказать ему в вальсе? Они закружились по залу. Танцевал Соболинский великолепно, Шурочка старалась не смотреть ему в лицо, чтобы не видеть этот обжигающий взгляд.

– Александрин, я без ума… – шепнул он. – Я хотел было от вас отказаться, не приезжать больше, чтобы не видеть вас, забыть все, что между нами было…

– Вы и не приезжали…

– Я в этом раскаиваюсь… Вы сейчас дивно, дивно хороши…

– Ах, молчите… молчите… – умоляла она.

Вальс не предусматривал никаких объяснений, таков был этикет, но ему не терпелось. Да и все приличия давно уже были нарушены. Шурочка понимала, что все на них смотрят. Неужели догадываются?

– Могу я надеяться, что во время мазурки?..

Она слегка нагнула голову. Придется танцевать с ним еще и мазурку! И там уж он не упустит возможности наговорить ей такого, что она опять потеряет голову. Его голос словно зачаровывает. Безразлично, что именно он говорит, лишь бы говорил.

Они с Соболинским были самой красивой парой. Он – в темно-синем фраке, она – в бледно-голубом платье, оба стройные и синеглазые, только у Шурочки золотые локоны, а у Сержа черные кудри. Все на них смотрели и перешептывались. Шурочке казалось, что все уже догадываются об их отношениях. Серж ее компрометирует, и делает это намеренно.

– Долли, – сказала она одними губами. – Пригласи Долли.

Он наконец посадил ее, отвесив изящный поклон. Тут же к Шурочке подлетел армейский офицер, ангажируя на танец, и она закружилась в вальсе уже с ним. К ее огромному удовольствию, Лежечев пригласил зардевшуюся Жюли. Серж послушался ее и танцевал с Долли. Вечер, который еще недавно казался Шурочке безнадежно испорченным, был теперь для нее таким счастливым! Как быстро она его простила! Нет, это не она. Это вальс…

Но вальс закончился. Мазурка грянула, и по танцевальной зале прошло движение. Не дожидаясь, когда все решится помимо нее, Шурочка подхватила под руки Жюли и Долли и подвела их к Лежечеву, давая понять, что танцевать мазурку собирается не с ним. Он бросил на нее отчаянный взгляд и выбрал Жюли. Потом Евдокия Павловна с лукавой усмешкой подвела Шурочку и ее сестру Долли к Соболинскому. К ее огромному разочарованию, Серж поклонился младшей сестре. Теперь, когда он пошел с Шурочкой в мазурке, все уже начали сплетничать. Шурочка поймала взгляд Лежечева. Да, это было предательство! Но ей уже было все равно. Они с Соболинским получили наконец возможность объясниться.

– Я хочу видеть вас завтра утром, Александрин. На прежнем месте.

– Я каждый день ждала вас там…

Он отошел от Шурочки, вынужденный прерваться для того, чтобы сделать фигуру. На него косились, потому что здесь, в провинции, мазурку танцевали по старинке: легко и бравурно, щелкая каблуками и высоко подпрыгивая. Движения же Сержа были намеренно томные, ленивые, и, казалось, он был чрезвычайно обременен необходимостью их выполнять. Трудно было представить себе, что его рука может удержать повод во время бешеной скачки или тяжелый дуэльный пистолет на весу. Но Шурочка знала, какие они на самом деле сильные, его руки! В критический момент его взгляд, так же как и тело, становится стальным. Дамы, похоже, находили его танец оригинальным и чрезвычайно интересным. Когда он снова оказался подле нее, Шурочка повторила:

– Я ждала тебя каждый день.

– Я не мог приехать…

Их напряженное объяснение все время прерывалось паузами: две-три фразы и фигуры танца, когда оба делали что-то обязательное, что мало их волновало.

– Только не говори, что ты был так болен, что не мог приехать.

– Я был совершенно здоров…

В воздухе повисла пауза, после которой он произнес:

– Я был озабочен своими мыслями, тем, что я – подлец, что так с тобой поступил…

– А теперь тебя уже это не волнует?

– Мне все равно. Глядя на тебя, я забываю обо всем…

– …и даже не мог написать? Хотя бы о том, что ты меня бросил!

– Я и в самом деле был готов уехать.

– И?

– …умоляю тебя, приезжай. Я не могу без тебя жить…

Шурочка едва не заплакала. Ну вот, все сначала! Лучше бы он и в самом деле уехал! Почему он так переменился? Потому что она самая заметная молодая особа на этом балу и все на нее смотрят? Спасибо бриллиантам графа! Граф!

Она вдруг увидела его в дверях бального зала. Алексей Николаевич стоял и смотрел на них с Соболинским. Выражение его лица показалось ей странным.

– Ты знаком с графом Ланиным? – спросила она во время следующей фигуры.

– Ты имеешь в виду чучело в отвратительном фраке, напоминающем вицмундир? Которое стоит в дверях и смотрит на нас?

– Не смей! Он – благороднейший, добрейший человек!

– Вот как? – неприятно усмехнулся Серж. – Когда ты успела так коротко его узнать?

– Ты что, ревнуешь?

– К нему? Он же придворный. Что может быть отвратительнее и скучнее?

Шурочка не верила в то, что Серж так презирает светское общество. Все это было позерством: и ленивые движения, и томность, и ненависть к мундирам и чинам. Почему Соболинский не хочет служить? Обременять себя не хочет?

– Мы с графом встречались, – нехотя сказал он.

– У графини Б*?

Он неприятно усмехнулся.

– Сережа? Что происходит?

Это была кульминация мазурки, и она на миг очутилась в его объятиях. И свидание, которого он добивался, было тут же обещано. Серж, добившись своего, исчез из зала и не стал принимать участие в котильоне. Шурочка подумала, что Соболинский пошел играть в карты. Граф Ланин тоже удалился.

Котильон был одним из заключительных танцев. Общество к тому времени становилось настолько непринужденным и веселым, что он превращался в игру. Чего только не придумывали во время котильона здесь, в провинции! С веселыми шутками делали крест и сходились на круг, сажали даму и подводили к ней кавалеров, дабы избрала, с кем захочет танцевать, становились перед нею на колена, делали фигуры с шутками и подаванием карт и сделанных из платков узелков. Шурочка сразу же попала в центр этого водоворота и включилась в веселую игру. Она выбрала Лежечева и, наконец, услышала все те гневные слова, что он для нее приготовил:

– Александрин, ваше поведение…

– Я веселюсь на балу.

– Он весь вечер был рядом с вами, в то время как я…

– Весь вечер были с Жюли.

– Вы решительно не хотите никаких объяснений.

– Я хочу танцевать. Поговорим об этом после. А лучше… напишите мне!

Шурочка засмеялась и сделала вид, что ей безумно весело, только и всего-то. Это был необыкновенно счастливый для нее день! На время можно забыть обо всем. Впрочем, нет, невозможно забыть о свидании, которое она обещала. Да могло ли быть иначе? Все дамы только и говорят, что о Соболинском: как он хорош собой, как модно танцует и как изящно держит свой лорнет. Пусть это вызов провинциальному обществу, но что ему до этого, если высший свет обеих столиц принимает Сержа таким, каков он есть, мирясь с его наглостью и шокирующим поведением? На это теперь мода, как и на большую карточную игру. В провинции, конечно, не понять, как за один только вечер спускаются целые состояния, но отчего же не глянуть на людей, которые на этакое способны?

Впрочем, в этот вечер карточная игра была спокойной. Играли преимущественно в вист, хотя азартные армейские офицеры пытались оживить атмосферу непременным штосом и махом сорвать тысячный банк. Но почтенная публика хранила сдержанное молчание, играли по маленькой, изредка перебрасываясь словами, имеющими отношение только к игре. Граф Ланин сидел теперь за карточным столом вместе с губернатором и следующими по чину важными господами. Он был рассеян, часто играл не в масть и все время прислушивался к шуму за соседним столом, где понтировали офицеры и присоединившийся к ним Соболинский.

Она, заглянув на миг в карточный зал, где все танцы просидел и папенька, отметила, что Серж опять увлекся игрой. Лицо его враз подурнело, сделалось нервным и злым, поскольку он опять проигрывал, а взгляд блестящим, словно бы больным, под глазами проступили глубокие тени. Шурочка отпрянула, потому что не хотела видеть его таким.

«А что такое огромные долги?» – подумала она, невольно дотронувшись до бриллиантового колье на шее. Неделю назад она узнала, что такое огромное богатство, побывав в усадьбе у графа. Сержу нельзя играть в карты. Он себя не контролирует, едва берет их в руки. Подумав это, Шурочка ужаснулась. Бедный Серж! Ему придется жениться на наследнице миллионов! Но где ее найти? Уж, конечно, не в провинции, среди представительниц местной знати.

И тут же ее словно обжег шепот Долли:

– Ненавижу тебя, ненавижу! Он должен был танцевать мазурку со мной!

Глупышка Долли, похоже, была влюблена. И в кого! Этот дьявол с лазоревым взглядом обольстил ее за два только танца, шепнув пару пошлых комплиментов! И вот уже сестра похожа на разъяренную кошку.

– Он должен был танцевать мазурку со мной!

Но уже настал момент, когда дальние соседи стали потихоньку разъезжаться. Евдокия Павловна подошла к своим дочерям со словами:

– Не пора ли и нам? Где ж Василий Игнатьевич? Опять эти карты! Надеюсь, что он был благоразумен!

Жюли все искала глазами Лежечева, Софи – какого-то поручика, который танцевал с ней чаще других, но бледная и скучная Мари, обделенная вниманием кавалеров, поправила прическу и надменно сказала по-французски:

– Давно пора! Здесь невыносимо скучно!

Шурочка вздохнула. Ну вот и кончился праздник! Сестры Иванцовы потянулись вслед за Евдокией Павловной к хозяйке дома, прощаться. Федосья Ивановна, ласково улыбнувшись Шурочке, сказала:

– Право жаль, что дела ваши так расстроены, Евдокия Павловна. Право жаль… Александрин и Серж прекрасная пара! Оба они так хороши собой! Но не судьба. Право, жаль.

Евдокия Павловна что-то ответила негромко и по-французски, в ее голосе была досада. Федосья Ивановна была слишком уж бесцеремонна и откровенна.

По дороге Шурочка задремала под мерный стук колес. Только сейчас она поняла, как устала. Ей снились танцы, граф в простом черном фраке и щеголь Серж. Они напряженно выясняли отношения. Шурочка вздрогнула во сне. Было что-то, чего она не понимала. Они оба что-то недоговаривают. И как на них с Сержем смотрел граф! С чувством глубокого удовлетворения, словно случилось то, чего он ожидал и к чему все время ее подталкивал. Тогда зачем же граф Ланин обещал ей свою защиту?

А в его доме, в кабинете, под замком, дожидался своего часа огромный алмаз. Он уже, кажется, заскучал и готов был переменить хозяина.

Глава 6

Проснулась она рано. И сразу вспомнила бал, объяснение во время мазурки и обещанное свидание. Она ведь хотела его наказать, и поначалу это получалось. Но как недолго! И вот она уже летит как на крыльях в сосновый бор и слышит издалека, как, почуяв Воронка, ржет на опушке его белый жеребец. Он там! Он ее ждет!

– Наконец-то!

Едва она появилась, Серж кинулся к ней. Она поняла: скучал. Кто кому не в силах сопротивляться? Конечно, он не может на ней жениться, но и забыть ее, похоже, не смог. С какой страстью он на нее смотрит! Эти глаза сейчас не лгут. И эти руки… Губы…

– Александрин… Я мучился всю неделю…

Она не верила в эти муки, хотя его лицо и в самом деле было несчастным. Должно быть, вчера вечером он много проиграл в карты. Она спрыгнула с лошади.

– Наконец-то!

Его поцелуи были страстными, он и в самом деле скучал. На какое-то время они забыли обо всем. Вчера все это видели: они просто созданы друг для друга. Но препятствия, которые стоят между ними, непреодолимы. Она ласкала его, чувствуя, что поцелуи эти отравлены, и завтра он, скорее всего, опять ее бросит. Добившись своего, исчезнет, а ей придется опять искать в себе силы, чтобы забыть, не звать, ничего не просить…

– Ты просто необыкновенна…

– Что ж ты наделал! – воскликнула она, увидев на тонком запястье синяки. В порыве страсти он сильно сжал ее руку, а пальцы у него были, словно из железа. И вот на ее нежной коже остались следы. Это непременно заметят. Сказать, что упала с лошади? Хорошенькое объяснение! Да кто ж ему поверит!

– Я скучал по тебе, – лениво протянул Серж, растянувшись на мягкой зеленой траве. Насытившись, он успокоился совершенно и теперь опять играл роль сибарита.

– Я не могу тебе сопротивляться. Но ты, по крайней мере, мог бы меня поберечь?

– Мог бы.

– Ты мог бы хотя бы сказать, что любишь меня?

– Мог бы.

– Вчера ты это сказал.

– Вчера я думал, что ты мне откажешь в свидании.

Он был невыносим! Но что толку злиться? Как будто это для нее открытие! Она сдалась.

– Извини, Сережа, меня подвела память. Ты не говорил вчера, что любишь меня. Ты говорил, что не можешь без меня жить, а это не одно и то же. К тому же ты не уточнял сколько.

– Что – сколько? – Серж приподнялся на локте.

– Сколько ты не сможешь без меня жить. День, два, неделю… Не думаю, что больше. Одного свидания довольно, чтобы вернуть тебе покой и сон?

Он рассмеялся:

– Ты лучшая из женщин! Я разве не сказал вчера, что люблю тебя? Так вот: я тебя люблю.

– Чем мне ответить? Что еще у меня осталось?

– Не надо хмуриться, Александрин, – весело сказал он. – Бери пример с меня. Ты, верно, знаешь, что у меня большие долги… Что там большие. Огромные! Я вчера опять проиграл в карты несколько тысяч. Ну, не повезло. Впрочем, это пустяки.

– Как это пустяки? – ахнула она. – А сколько же ты должен?

– Эти несколько тысяч ничего не меняют в моем положении, – беспечно сказал Серж. – Мне нужны миллионы. И только лишь выгодный брак меня спасет…

– Где же ты сыщешь такую невесту?

– В Москве и в Петербурге довольно богатых перезрелых девиц… А я нынче в большой моде… Хочу сделать тебе комплимент: вчера ты была самой красивой дамой на балу. Ты блистала бы и в Петербурге, клянусь! В таких-то бриллиантах! Кстати, откуда они? – вкрадчиво спросил Серж.

– Граф мне одолжил.

– Граф? – Он стал вдруг серьезен. – А с какой стати он тебе покровительствует? Ты что, его любовница?

Что-то такое было в его голосе, что она с опаской отодвинулась и потерла запястье, где были синяки от его пальцев.

– Алексей Николаевич – мой друг. Мы много разговариваем о литературе, об искусстве, о Петербурге и Париже, о нравах высшего общества…

– Ты что, у него бываешь? И часто?

– Каждое утро. Я беру книги в его библиотеке. Но я не его любовница.

– Однако же он одалживает тебе на вечер бриллиантовое колье немыслимой стоимости! Или это подарок? – хищно улыбнулся Серж.

– Нет, я бы ни за что не взяла!

– А он предлагал?

– Мне не нравится этот разговор!

– Мне нравится. Я хочу, чтобы ты знала: я делю своих женщин только с мужьями. И если он твой любовник…

– Что ты сделаешь?

– Увидишь. Может, он и алмаз тебе показывал? – как бы невзначай спросил Серж.

– Что ты знаешь про алмаз? – насторожилась Шурочка.

– Так ты видела его?

В ответ она еле заметно кивнула.

– Я всегда думал, что это всего лишь легенда. Таким камнем нельзя владеть тайно. Неужели же он так огромен? – жадно спросил Серж.

– Он прекрасен! «Сто солнц в капле света»! И в самом деле – сто! Ах, Сережа, какая же это красота! Я держала его в руках!

– Граф возит алмаз с собой?

– Да, всегда. Он сейчас лежит в сейфе, в его кабинете.

– Однако же вы с их сиятельством настолько близки…

– Мне же надо вернуть ему колье! – спохватилась она.

– Не возвращай.

– Что ты? Как можно!

– Я думаю, он этому только обрадуется.

– Но это означает, что я буду ему должна! Чем же мне расплачиваться?

Серж усмехнулся и выразительно посмотрел на ее грудь. Захотелось отвесить ему пощечину.

– Ты же сказал, что делишь своих любовниц только с мужьями, – зло напомнила она.

– Я могу с ним поменяться. Он отдаст мне алмаз, а я ему – любовницу. Это выгодная сделка.

– Ну, знаешь! – Она вскочила.

Серж тоже поднялся.

– Разумеется, я пошутил, – серьезно сказал он.

– Скажи, для тебя есть что-нибудь святое?

– Кто бы это говорил, – издевательски ответил он. – Давай принимать друг друга такими, какие мы есть, дорогая. А мы с тобой, право, друг друга стоим.

Она молча оседлала лошадь. А ведь он прав! Но она не предмет для торга, и никогда им не станет. Даже во имя любви. Он прав и в другом: они друг друга стоят. Пусть поищет беззащитную овечку! А она за себя постоять умеет!

– Когда мы увидимся, Александрин? – спросил Серж, задержав ее лошадь. – Тпру-у… Спокойно, спокойно… Завтра?

– Не знаю.

– Полно, – прищурился он. – Разве я так уж плох, как любовник?

– Черти бы тебя взяли!

– Где ваши манеры, барышня? Дамам не пристало так ругаться!

– Хорошо. Завтра. Здесь же. И если ты опять вздумаешь не прийти… Я тебя застрелю, слышишь?

Он засмеялся и отпустил повод ее жеребца.

– Пошел!

…Похолодало, чему она несказанно обрадовалась. Можно надеть платье с длинными рукавами или накинуть на плечи шаль, спрятав под ней синяки на запястье. Пристально глянув на нее, Евдокия Павловна спросила:

– Ты, часом, не больна, душа моя? Бледна, под глазами круги.

– Это после вчерашнего бала. Я так устала, – отмахнулась она.

– Вчера граф Ланин оказал тебе большую честь.

– Один лишь танец, маменька.

– Однако граф недурно танцует. Он еще молод, полон сил.

– Я не понимаю, о чем вы?

– Эти знаки внимания… Покровительство… – по-французски сказала Евдокия Павловна. – Все это наводит на определенные мысли.

– Маменька, перестаньте! Граф – мой друг. Кстати, мне надо вернуть ему колье.

– Что ж, поезжай, душа моя, – вздохнула Евдокия Павловна. – Кланяйся его сиятельству.

Она поспешила уйти. Как ни странно, сегодня ей вовсе не хотелось ехать в графскую усадьбу, но надо вернуть ему драгоценности. А то граф подумает, что она не держит слова.

Ворота были открыты, словно в усадьбе кого-то ждали. К Шурочке тут же кинулся конюх, принять лошадь, с поклоном поспешил лакей:

– Доброе утро, барышня.

Копошащиеся в парке дворовые оторвались от своих дел и тоже поклонились до земли. К ее частым визитам в усадьбу уже привыкли и знали, что граф с Шурочкой ласков.

– Могу я видеть Алексея Николаевича?

– Пожалуйте, барышня. Их сиятельству немедля доложат.

Граф принял ее на веранде. Он знал, что Шурочка ее уже полюбила. В доме ей и впрямь было неуютно, внутренние покои утопали в роскоши. Здесь же было попроще, к тому же чудесный вид из окна на парк, на ровные дорожки, цветущие клумбы. И хотя сегодня накрапывал дождь, она все равно предпочла бы веранду. Граф словно угадал ее мысли.

Подали чай. Шурочка достала из книги бриллиантовое колье и положила его на стол:

– Я вам так благодарна, Алексей Николаевич! Я обязана вам своим вчерашним успехом на балу.

– Ну, этим вы обязаны своей молодости и красоте, Александра Васильевна, – улыбнулся граф.

До колье он даже не дотронулся. Оно лежало на столе, и когда из-под скорлупы облаков наконец проклюнулся солнечный луч, бриллианты вспыхнули и заиграли. Шурочка старалась на них не смотреть. Она успела уже привыкнуть к драгоценной безделушке, ей казалось, что камни уже впитали в себя ее запах, тепло ее кожи. Хотя это и не возможно. Камень не может хранить тепло, не может менять настроение и цвет, меняя владельца. И он ничего не чувствует, потому что это всего лишь камень. Шурочка тихонько вздохнула.

– Вы так мало танцевали вчера на балу, Алексей Николаевич. Один лишь танец.

– В мои-то годы, помилуйте! Прыгать в мазурке! Если бы я был также молод и хорош собой, как тот господин, который не отходил от вас весь вечер, я бы, конечно, не пропустил ни одного танца.

– Вы о Соболинском? Я знаю, вы с ним знакомы.

– Как и всякий, кто бывает в салонах у модных дам. И хотя я бываю там редко, разумеется, я о нем наслышан.

– Однако вы вчера не сказали друг другу ни слова.

– Я, милостивая государыня, человек занятой, человек государственный. В то время как Соболинский повеса. Нам с ним не о чем разговаривать. Я еще не слышал от него ни одного умного слова. Да и никто не слышал. Однако это не мешает ему иметь оглушительный успех у женщин. Даже у вас.

– Я… Я, право, не знаю, что вам ответить, – засмущалась она. Все-таки Шурочка перед ним еще робела, когда он говорил так, как сейчас, рассерженно.

– Не надо ничего отвечать, я вчера и сам все видел. Я вас не виню. Вы еще ребенок. Я знавал дам, развращенных совершенно и разбивших немало сердец, которые сами теряли голову из-за Соболинского. Этот человек опасен, ибо в нем нет никаких чувств: ни высоких, ни низких. Иные просто подлецы, а этот играет чужими жизнями в полном равнодушии к ним. И к себе тоже. Он даже не задумывается об этом. Если вы скажете ему, что он – мерзавец, то получите в ответ усмешку и безразличное: «Ну, и что с того?» Он даже не вызовет вас на дуэль. Ему безразлично, что о нем думают. Если же вы вызовите его на дуэль, то получите пулю в сердце, потому что он никогда не теряет хладнокровия. У него стальные нервы и стальная рука. Я знаю, что он ежедневно упражняется в стрельбе, а его кажущаяся слабость лишь маска. Если вы попытаетесь его опорочить, сказав, впрочем, чистую правду, то общество единодушно станет на его защиту. Он игрок? Нечист на руку? Так это совершеннейшие пустяки! Он соблазняет невинных девиц? Какая малость! Ведь он так красив! Девицы сами должны быть осторожны. Но как тут осторожничать, если любая замужняя дама будет гордиться такой связью, а остальные замужние дамы ей завидовать? У него одна лишь слабость – карты. И здесь ему фатально не везет. Видимо, потому, что в любви нет человека удачливей, чем он. Вот вам портрет вашего героя, если хотите.

– Вы его совсем не знаете!

– А вы, я так понимаю, уже знаете его достаточно близко? – Граф взял Шурочкину руку и поцеловал ее, при этом слегка отодвинув рукав, прикрывающий кисть и запястье. Она потупилась, увидев синяки, а граф нахмурился.

– Я упала с лошади, – поспешно сказала она.

– Я вижу, с какой лошади вы упали. С выбором коня надо быть осторожнее, Александра Васильевна. Резвый жеребец может и понести. Ах, эти ошибки молодости! – горько сказал граф. – Кто может их избежать? Я давно хотел рассказать вам одну историю, Александра Васильевна. Сейчас, когда вы можете быть вовлечены в очень опасную игру, вам надобно знать цену этих ошибок. Вы располагаете временем?

– До обеда еще далеко. Да, у меня есть время, – тряхнула она кудрями.

– Хотите снова взглянуть на камень?

Шурочка замерла. Увидеть «сто солнц»? Она поспешно кивнула.

– Тогда пройдемте в мой кабинет.

– Колье, Алексей Николаевич. Вы забыли. Надо отнести его обратно в шкатулку.

– Возьмите его. Положите в шкатулку сами.

– Ах нет! Я до него больше не дотронусь! – с жаром сказала она.

– Что так? – усмехнулся граф.

Она молчала. Колье забрал граф, и они прошли в другое крыло огромного особняка, в его кабинет. Она удивилась: шкаф был теперь отодвинут, а сейф не заперт.

– Я не всегда запираю его, Александра Васильевна, – пояснил граф, поймав ее удивленный взгляд, – ибо здесь нет воров. Мне некого бояться здесь, в этом имении, в этом доме.

И он достал из сейфа футляр с алмазом.

– А вдруг кто-нибудь узнает, что камень тут? Что сейф не всегда заперт?

– От кого узнает? – в упор посмотрел на нее граф. – Здесь не бывает других гостей, кроме вас, Александра Васильевна.

– Почему же вы мне так доверяете?

– Потому что вы – воспитанная барышня и девушка честная. Вы ведь вернули мне бриллиантовое колье, которое я одолжил вам на один вечер. А могли бы не возвращать. И я бы тогда сказал, что это подарок.

«Серж был прав! Граф хотел, чтобы я оставила колье себе!»

– Вы, должно быть, задаетесь вопросом: «Как этот камень оказался у графа?» Полюбуйтесь-ка им, Александра Васильевна!

Граф протянул ей футляр, она тотчас его открыла и жадно взглянула на огромную сверкающую каплю. Сердце ее затрепетало.

– Вы, должно быть, купили его? – спросила Шурочка тихо.

– Купить «сто солнц»? Невозможно! Никто не может с точностью определить его стоимость. Такие алмазы попадают в сокровищницу какого-нибудь царствующего дома и потом украшают корону, скипетр или державу. Это алмаз не для продажи. Его можно продать только по частям, и не как «сто солнц в капле света». Простые смертные могут завладеть им лишь тем же путем, что и я – случайным. Я уже рассказывал вам о владевших им правителях Индии и Афганистана, которые все были умерщвлены либо изгнаны и сгинули на чужбине. Один из заговоров против трона был задуман с участием французских солдат. Когда шаха убили, и глава заговорщиков, некий визирь, взошел на престол, он, в знак благодарности, отдал «сто солнц» французскому офицеру, сыгравшему в перевороте решающую роль. А может, хитрый визирь хотел удалить от себя само зло, дабы избежать участи своих предшественников? Но именно так кровавый камень попал с Востока в Европу. Там его след ненадолго теряется. Известно только, что офицер этот женился на аристократке, и камень поселился во Франции. Но сейчас же началось кровавое время Французской революции и террора. Члены Конвента последовательно сменяли друг друга, посылая предшественников на гильотину. Вчерашние кумиры ложились под нож, в стране царил хаос, пока к власти не пришел Наполеон. Скорее всего, вследствие всей этой неразберихи алмаз переходил из рук в руки, пока один из рьяных приверженцев императора не заполучил его себе. Он стал возить камень с собой, как талисман, веря, что тот будет охранять его от смерти. Но алмаз, словно вобрав в себя пороки своих прежних владельцев, сам же это насилие и порождал.

Шурочка, не отрываясь, смотрела на камень. Разве может быть зло так прекрасно? Граф между тем продолжал свой рассказ:

– Я был тогда молод, и я принимал участие в военной кампании против Наполеона в чине корнета, в уланском полку. Это был мой выбор, хотя богатые родители могли бы устроить меня и получше. Вам будут неинтересны подробности военных баталий, коих я видел в жизни немало. Фортуна ко мне благоволила: я получил легкое ранение в руку, несильную контузию при Бородино, а взамен – знаки отличия за храбрость. Потом был пожар Москвы и изгнание Наполеона. Тогда я получил следующее звание и Георгиевский крест четвертого класса. Мой отец был в то время еще жив, хотя и серьезно болен, и чрезвычайно мною гордился. Он был человек чести, и мое участие в самых горячих сражениях воспринимал как должное. Если бы я погиб, он бы меня оплакивал, но был бы счастлив. А ведь я был его единственным сыном! И вот наступила та ужасная зима, когда солдаты неприятеля начали замерзать в снегах России, отступая обратно на Запад без сопротивления и боев. Мы шли следом и видели только их трупы. Ввязывались в мелкие стычки с арьергардом, терзали противника, выжигая все вокруг и не оставляя ему ни пропитания, ни теплого жилья. – Граф на мгновение прервался, чтобы перевести дух. Шурочка замерла. Алексей Николаевич заговорил тихо и медленно, словно бы припоминая: – В одну из таких ночей, когда мы нагнали французов, завязался короткий бой. Я дрался с офицером, который был, судя по всему, в высоком чине. Он был голоден, замерз и устал, а я молод, сыт и горяч. К тому же накануне я хорошо отдохнул. Мой удар был точен, но офицер этот был еще жив, когда я, из милосердия и уважения к поверженному противнику, над ним наклонился. Француз что-то шептал, и все пытался снять с шеи шнурок. Но это ему не удавалось. Я с трудом разобрал имя женщины, которой он желал что-то передать. Я подумал, что это медальон с локоном или обручальное кольцо, которое француз носил на шее. Когда он затих, я расстегнул мундир и нашел на шнурке кожаный мешочек. Развязав его, достал огромный камень…

…Была ночь, и в тусклом свете чадящего факела мне не удалось его как следует разглядеть, но уже тогда я почувствовал смутную тревогу. Наутро, едва открыв глаза, я снова развязал узелок и раскрыл кожаный мешочек. На камень упал луч света, и показалось, что это звезда, упавшая с неба, которая забыла улететь обратно в ночь. Какие-то невероятные чувства охватили меня! Я почувствовал себя ребенком, который всю жизнь мечтал об особенной игрушке, которой нет еще ни у кого, и наконец-то ее заполучил! Мне так не хотелось отдавать камень, что я убедил себя, что женщина, имя которой я помню по сей день, мертва или же недостойна погибшего в честном бою офицера. При нем не было ни одного из ее писем, я даже не знал, жена ли она ему? Только имя и дом в предместье Парижа, где он ее оставил. Да и не время было для поисков: военная кампания продолжалась, впереди была переправа через Березину, окончательный разгром французской армии, торжественный въезд победителей в Париж…

…Прошел год, другой, и я заволновался. Меня воспитали человеком чести, и теперь мне казалось, что поступок, который я совершил, недостоин дворянина. Вещь, которой я тайно владел, мне не принадлежала. Чтобы успокоить совесть свою, я сделал несколько попыток разыскать ту даму, но все они были напрасными. В конце концов я себя утешил тем, что француз, возможно, тоже получил алмаз нечестным путем. И я вернулся в Россию, совершенно успокоенный, тайным владельцем «ста солнц», счастливейшим, как мне тогда казалось, человеком. Камень падишахов и загадочных правителей Востока в моих руках! Тогда уже я искал упоминания о нем в различных источниках и собирал их, как некоторые собирают драгоценную коллекцию редких безделушек. Я служил своему алмазу…

…Прошло какое-то время, отец мой скончался, оставив мне большое состояние, и я сделался одним из самых завидных в России женихов. Мне было немного лет, я был неопытен в делах любовных и легко поддался ловушкам, которые расставила для меня одна весьма предприимчивая семья. Впрочем, партия была выгодной. Соединяя наши состояния, мы приумножали в два раза свой годовой доход. Я женился и сделался человеком чрезвычайно богатым. Жену свою я полюбил, она была женщиной скромной и хорошего воспитания. Вскоре у нас родилась дочь, и жизнь потекла так безмятежно, что я забыл и об алмазе, и о том, сколько на нем крови.

Но в одну из наших ночей, в порыве страсти, я достал алмаз и показал жене. Что стало с моей тихою нежной Лизой! Она мгновенно влюбилась в этот камень и непременно пожелала его носить. Я долго ее отговаривал, но… Я был влюблен и потерял бдительность. Для камня сделали дорогую оправу, и жена стала появляться с необыкновенным украшением на балах. Камень вызывал толки, а жена сделалась нервной и раздражительной. Теперь она боялась, что алмаз украдут, и все время носила его с собой. Я умолял ее запереть камень обратно в сейф и забыть о нем. Лиза рыдала, но, верно, это была ее судьба. Она не желала с ним расставаться. Она опять была беременна и готовилась вскоре рожать. Мы ждали сына, и я заранее знал, какой подарок она у меня попросит. Я ни в чем не мог ей отказать. Хотя все, чем я владел, и так уже было ее…

…По осени она поехала в свое подмосковное имение, по обыкновению взяв «сто солнц» с собой. Все говорила, что камень поможет ей в родах, и тогда они будут легкими. Дочь моя осталась в Москве, она уже занималась танцами и ездила на балы для маленьких девочек. Об огромном алмазе ходили слухи, как я уже говорил, и о странной привычке моей жены носить его повсюду с собой тоже. Поэтому неудивительно, что на карету, в которой ехала Лиза, напали грабители. Что это были за люди, я не знаю, но они убили и кучера, и мою жену, и всех, кто ее сопровождал. Я знаю, что у нас должен был родиться мальчик…

– Какой ужас! – вздрогнула Шурочка. Граф тоже, казалось, вспомнил тот день и какое-то время не мог говорить. Но потом продолжил:

– Камень, разумеется, украли. Я пытался найти убийц жены и вместе со своими людьми организовал поиск по окрестным лесам. Я верил, что алмаз не оставит в покое и своего нового владельца. Пребывая в невероятном отчаянии и горе, я хотел отомстить, но надеялся на то, что, поймав преступников, не найду при них камня. Я больше не хотел его видеть! Но ужасный алмаз словно облюбовал меня в свои хозяева и решил непременно вернуться. Спустя месяц посланные мною люди, которые все еще искали следы разбойников, нашли в лесу два трупа. Оба были мужчинами низкого сословия. При одном из них нашли золотой медальон моей жены. Другой хранил в кармане завернутый в грязный платок алмаз. Мои дворовые люди, отродясь не видавшие драгоценностей, приняли его за простую стекляшку и хотели было выкинуть, но лакей, видевший его как-то на покойной барыне, опознал алмаз и принес его мне. Никто не знает, что случилось после того, как разбойники ограбили карету моей жены, и почему они так и не продали камень? Возможно, что они его не поделили, и один из них был убит, а его противник вскоре скончался от страшной раны.

…Я хотел тотчас отнести алмаз к ювелиру и сделать из него несколько камней. Но потом раздумал. Зачем признаваться в том, что камень опять у меня? После гибели Лизы все знали, что алмаз пропал. Появление его у ювелира могло вызвать новые попытки кровавых злодеяний. Его могли украсть, да ювелир и сам мог соблазниться. Ведь это само зло! Я имею в виду камень. Ни у кого не поднимается рука уничтожить его, поэтому я и решил его спрятать. Я вышел в отставку с воинской службы, хотя карьера моя обещала быть блестящей. Впрочем, перейдя в придворную службу, я потерял не так уж много. Мое богатство позволяет мне состоять при ней без особых хлопот. Я много путешествовал, был на Востоке, подолгу жил в Париже. Последнее время, правда, Император все чаще говорит о реформах, и один из моих приятелей, который дослужился до больших чинов и стал человеком государственным, уговорил меня принять участие в некоем проекте. Я было загорелся, оставил и уединение свое, и длительные путешествия, стал часто бывать при дворе и много работать. Но видимо, я рано успокоился. Я смотрю сейчас на этот камень, и мне кажется, что он заскучал. Зло нельзя запереть в сейфе, оно, словно магнит, притягивает другое зло. Я здесь не из прихоти, а по необходимости. У меня есть важное дело.

– Какое дело? – вздрогнула она.

– Мы поговорим об этом в другой раз.

– Но почему не сейчас?

– Потому что я не готов. Да и у вас есть некое предубеждение. Не беспокойтесь, – усмехнулся граф, поймав ее взгляд, направленный на алмаз. – Я здесь не затем, чтобы велеть наконец распилить камень. Он мне еще пригодится. Но я хочу вас предостеречь: не совершите бесчестного поступка, ибо это отравит всю вашу жизнь. Ведь я не выдержал и показал алмаз своему отцу. Мне хотелось кому-нибудь его показать, понимаете? Потом я вынужден был рассказать отцу все. В том числе, как камень попал ко мне. Человек благороднейший, всю жизнь дороживший дворянской честью больше, чем какими бы то ни было сокровищами, он так и не смог меня простить. Ведь я украл! Да, да, он так и сказал: ты, мой сын, украл! И честное имя наше теперь опорочено. Ведь невеста офицера могла погибнуть без материальной поддержки. А если это была его мать? Это были страшные минуты моей жизни, когда мы объяснялись с отцом. После чего с ним случился удар. А потом и Лиза… Мой сын, который так и не родился…

Шурочка вздрогнула: почему граф перед нею открылся? И что за тайну он скрывает? Почему он здесь? Она должна это непременно узнать! Она чувствовала, что это каким-то образом связано с Сержем. А бесчестный поступок… Шурочка невольно вздохнула. Похоже, она его уже совершила. Поздно. Уже слишком поздно.

– И все-таки он необыкновенно красив, этот камень. Что ж, возьмите, Алексей Николаевич. И… уберите его! Уберите!

Граф усмехнулся и положил алмаз в футляр. Закрыл его, и Шурочка поднялась со словами:

– Сестры спрашивали: когда же праздник? Или вы передумали?

– В следующую субботу я принимаю у себя гостей. И господин Соболинский непременно получит приглашение. Как мой давний знакомый. И ваш страстный поклонник господин Лежечев будет на этом балу.

– Он вам тоже не нравится?

– Этот человек, по крайней мере, любит вас. Он вчера страдал, да вам, кажется, это безразлично.

– Когда же вы успели все разглядеть, Алексей Николаевич?

– Неужели вы думаете, что мне обязательно надо слушать, о чем говорит губернатор и другие важные господа, чтобы вникнуть в суть их речей? Все то же: засуха, налоги, неурожай. Меры, которые они усиленно якобы принимают, чтобы обогатить государственную казну. А между тем я прекрасно знаю, что стоит тот или иной чин, звание, орден. И куда идут деньги из государственной казны. Россию ничто не изменит, и всякий в ней, дорвавшийся до власти, первым делом непременно начнет воровать. А те, у кого крадут, будут терпеливо ждать, пока он украдет достаточно, чтобы оставить что-то и для них. Поэтому у нас так не любят новых наместников: старые-то, по крайней мере, уже сыты.

– Вы из-за этого взялись за проект реформ?

– Да бог с вами, Александра Васильевна! Кто это сможет победить российскую бюрократию? Это сказочный дракон о многих головах, которые растут тем больше, чем больше их рубишь. Облегчить положение крестьянства насколько возможно и направить Россию по новому пути – вот что заботит меня и тех, кому ее судьба не безразлична. Не дай бог, война. Мы проиграем ее буржуазной Европе, которой давно уже не мешает такой тормоз, как крепостное право. Впрочем, я опять увлекся. Вы очень внимательно слушаете.

– Я же говорю, что вы разделяете мои убеждения! – горячо сказала она. – Ой, извините! Что я такое говорю? Конечно же я разделяю ваши!

– Но ведь вы их не знали до сегодняшнего дня?

– Ах, Алексей Николаевич, я догадывалась! Какой же вы умница необыкновенный! Ой, извините!

– Извиняться за то, что вы мне наговорили приятных вещей? Да помилуйте, Александра Васильевна! Так я пришлю приглашение и вам, и, разумеется, всему вашему семейству? Приезжайте ко мне накануне бала, и мы что-нибудь для вас подберем. Я имею в виду драгоценности. У меня богатая коллекция.

– Нет, не надо!

– Да полно. Я собираюсь опять открыть бал в паре с вами и даже, пожалуй, решусь на мазурку. Если вы мне ее обещаете.

– Как я могу вам отказать, Алексей Николаевич?

– А как же господин Соболинский?

– Алексей Николаевич! – горячо сказала она. – Вы так ко мне добры! Я готова отдать вам все, что у меня есть! Все, что вы попросите!

– Вот как?

Она спохватилась. Перед ней стоял далеко не старик и смотрел на нее, как смотрит мужчина на хорошенькую женщину, разумеется, желая ею обладать, а все эти умные разговоры…

– Мне пора, – заторопилась она.

– Я запомню ваши слова. И возможно, попрошу…

Она вспыхнула и кинулась к дверям в смятении, чтобы не услышать чего-то еще.

Дома Шурочку уже поджидала горничная Варька с письмом от Лежечева. Письма Шурочка ожидала. Им и в самом деле надо объясниться. На этот раз Лежечев был краток:

«Александрин!

Сегодня ночью я буду ждать Вас в саду, на прежнем месте. Мне крайне необходимо говорить с вами.

Вольдемар».

Она решила посоветоваться с Жюли. Улучила минутку и приласкалась к любимой сестре. Но та опять была на нее за что-то сердита.

– Юленька, что случилось?

– Ты еще спрашиваешь! Я вчера видела, как ты кокетничала с господином Соболинским! И все это видели. А мне пришлось смотреть, как страдает бедный Владимир. Нет, я не позволю тебе погубить свою жизнь!

– Ты-то чем недовольна? Да, Владимир не танцевал со мной, зато он танцевал с тобой!

– Если это жертва ради меня, то я ее не приму! – с жаром сказала Жюли с неожиданной для нее твердостью. – Я его люблю и хочу, чтобы он был счастлив. А счастлив он может быть только с тобой.

– Ты ошибаешься.

– Ты одержима дьяволом.

– Но Серж вовсе не дьявол.

– Я не о нем. Он – посланец дьявола, но не сам Сатана. И он захочет соединиться с Сатаной, и тогда они погубят столько душ, что ад переполнится.

– О боже! Ты сумасшедшая!

– И молитвами здесь не поможешь. Надо решительно положить этому конец.

– Чему положить конец, Юленька?

– Молчи, молчи… Ты должна выйти замуж за Владимира Лежечева. Тебя надо спасать.

– Но это невозможно теперь! Он зовет меня сегодня на свидание, но я не пойду. Теперь уж точно не пойду. Потому что ты меня пугаешь.

– Пойдешь!

Шурочка не узнавала свою тихую, кроткую сестру. В борьбе, как ей казалось, с самим дьяволом, Жюли стала одержимой.

– Но я не хочу объясняться с Вольдемаром! Не хочу!

– Я тебя спасу. Я сама тебя к нему отведу.

– Поздно меня спасать. Слишком поздно.

– Покайся, и Господь тебя простит.

– Хорошо, я сделаю, как ты скажешь.

Спорить с сестрой было бесполезно. Жюли и в самом деле напомнила ей о свидании, когда стемнело, и все в доме улеглись спать.

– Сашенька, пора! Иди к нему!

«Только этого мне не хватало! – думала она, идя по тропинке и вглядываясь в темноту. – То я хотела женить Лежечева на Жюли, а теперь она непременно хочет выдать меня за него замуж! Так вот что такое любовь? Необходимость принести себя в жертву! Тогда что же у нас с Сержем? Ах да! Я жертвую собой! Значит, я люблю, а он мною играет. Значит я – жертва. Хотя цыганка предсказала другое. И что мне теперь делать?»

– Александрин!

Она вгляделась в темноту и осторожно пошла к беседке.

– Вольдемар!

– Я был расстроен вчера, я не спал всю ночь. И все-таки я рад видеть вас.

Он горячо стал целовать ее ледяные руки. Нынешняя ночь была прохладной, и она замерзла, пока шла сюда по саду. Приближался август. Его первое дыхание уже коснулось травы, оставив на ней холодную росу, и неба, нагнав на него облака.

Она почувствовала, как его губы коснулись шеи, и, вздрогнув, поспешно отстранилась.

– Нет, нет, не надо!

– Я люблю вас. Я готов назвать вас своей женой перед Богом и людьми.

Она наконец решилась:

– Я не могу выйти за вас замуж.

– Отчего же?

– Я… Я вас не люблю!

– Значит, вы любите другого. И не только я это видел. Вчера, на балу, это видели все. Вы потеряли всякую осторожность. А я ведь вас предупреждал, Александрин, – тихо и грустно сказал Лежечев. – Но видно, это сильнее разума. Я все-таки не понимаю отчего? Что так влечет женщин к этому человеку, который совершенно ничего не может им дать, а только отбирает? Ведь он – негодяй. Неужели же только красивая внешность его так завораживает?

– Нет. Не только это.

– Но этому скоро придет конец.

– Вы его не убьете. Не сможете.

– Я нет. Но сюда приехал граф Ланин…

– Граф? А при чем здесь граф?

– Так ведь графиня Б* его дочь, и если муж не в состоянии…

– Что?!!

Она испугалась. «Боже, что я ему наговорила! Графу! Какая же я дура! Так вот в чем дело! Вот зачем он прибыл сюда, в имение! Вот почему они с Соболинским так холодны друг с другом! Но что граф задумал? Убить его? Вызвать Сержа на дуэль? Ах нет! Он этого не сделает!» Она заволновалась.

– Что с вами, Александрин?

– Графиня Б* – дочь графа Ланина?

– А вы разве не знали? Впрочем, откуда? Вы ведь не были ни в Москве, ни в Петербурге. Но разве граф вам не сказал? Вы ведь бываете у него каждый день.

– Мы с ним об этом не говорили.

– Развязка близка, Александрин.

– А граф – меткий стрелок?

– Вы думаете, они будут стреляться? Граф не мальчишка, он – человек, умудренный опытом. Здесь будет что-то другое. Хотя и дуэли его сиятельству не в диковинку. Ведь он тоже бывший военный, а уланы – народ горячий.

– Но что будет?

– Откуда же мне знать? Я знаю только, что будет драма. И Соболинскому конец. Я бы поставил на графа.

– Звезда упала, – вздрогнула Шурочка, посмотрев на небо.

– Что? Какая звезда?

– С неба упала звезда. С некоторых пор я верю, что они падают на землю, а потом застывают, превращаясь в каплю дивной красоты. Только я не понимаю, откуда в ней берется зло? Откуда оно там, на небе?

– О чем вы, Александрин?

– Прощайте, Вольдемар, – произнесла в задумчивости Александрин, вставая.

– Итак, вы решительно говорите мне – нет?

– Именно так. Прощайте.

– До встречи. – Он тоже поднялся. – И помните, что я вас люблю. Когда вы постучитесь в мою дверь, проклятая всеми, оставшись без веры в добро, без веры в людей, я вас приму. В моем доме вы найдете приют.

– Нет, все будет не так! У меня иная судьба! Я в это верю! Прощайте!

И Шурочка, не оглядываясь, побежала в дом.

– Дай Бог, дай Бог, – пробормотал Владимир, глядя ей вслед с грустью.

– Ну что? – встретила ее вопросом сестра.

– Все кончено между нами. Я ему отказала. Пойдем спать, Юленька.

Сестра улыбнулась и еще выше подняла свечу:

– Он – благородный человек. А ты не знаешь силы любви.

– По крайней мере, хоть от одного бесчестного поступка я убереглась, – вздохнула она. – Ты права: Лежечев – человек благородный. И я его тоже не обманула.

…А утром она опять поехала на свидание с Сержем. С чувствами к нему она ничего поделать не могла.

И снова они лежали на мягкой траве, легкие и счастливые. Коротко, но оттого не менее упоительно. Если бы можно было объяснить, отчего с человеком приключается любовь? Именно приключается! В слове «приключение» таится много опасностей. Увы, любят не за что-то, а вопреки чему-то. Чем больше Шурочка убеждала себя, что любить Сержа не за что, что он того не стоит, тем больше она его любила. И сейчас, забыв обо всем, рассматривала его красивое лицо, темные брови, густые ресницы, чувственные губы… Словно хотела, чтобы этот образ навсегда отпечатался в ее сердце. Навсегда.

– Сережа, расскажи мне что-нибудь, – попросила она.

– Что? – лениво улыбнулся Серж.

– Все равно. Лишь бы слышать твой голос.

– Что ж… Я прожил в деревне у тетушки чудные три недели. Чудные… Никогда прежде со мной такого не бывало. Мне кажется, в душе моей наконец-то проснулись чувства. За это я должен быть благодарен тебе. Меня ведь воспитали для жизни светской, которая подразумевает отсутствие каких-либо чувств. Маман еще во младенчестве отмечала мою необыкновенную красоту и величала меня ангелочком. С детства я слышал только, что мне не надо делать вообще ничего, чтобы при этом нравиться дамам. Так оно и вышло. Едва достигнув положенного возраста, я с жаром кинулся в приключения и приобрел некий опыт весьма быстро. У меня не обнаружилось никаких талантов, и я утешал себя лишь тем, что заводил по несколько любовниц сразу, хвастаясь порой, что удачно сумел их развести в самый пикантный момент. А теперь я нахожусь в состоянии странном и все больше привязываюсь к тебе. Я должен срочно найти богатую невесту, а между тем торчу в этой деревне и все не могу назначить день своего отъезда. Со мной происходит что-то мне пока непонятное. И ладно бы это были возвышенные чувства! Любовь… – с насмешкой сказал он. – Вот если бы ты потребовала, чтобы я на тебе женился, я бы давно уже сбежал.

– Но я не держу тебя.

– В том-то и дело. – Он в сердцах откусил травинку, которую держал во рту и отбросил ее в сторону. – Чем дальше отпускаешь, тем больше этим держишь. Ничто так не привязывает к женщине, как полная свобода, которую она тебе дает. И отсутствие всяческих обязательств. Со мной, во всяком случае, так. Сейчас я абсолютно счастлив. У меня красавица-любовница, которая ничего от меня не требует, кроме меня самого, вокруг замечательный пейзаж, тетушка меня боготворит, селянки обожают. Быть может, это конец, а? Быть может, я уже в раю? Здесь и останусь. Навеки. – Она вздрогнула. Рассказать ему о графе? Да он и сам все знает. Она молчала. Серж тихо сказал: – Я ожидаю… Скажи, ты могла бы кое-что для меня сделать?

– О чем ты, Сережа? – вздрогнула она.

– Мне нужны деньги. Много денег.

– Но где же я могу их взять?

– Где взять? – Соболинский рассмеялся. – Да, ты права. Где взять? Из-за тебя я не могу уехать в Петербург, чтобы поправить свое положение. Но попросить тебя об этом?

– Я, кажется, понимаю… Ты говоришь о камне.

– А ты могла бы это сделать?

Она вздрогнула:

– Нет!

– Я так и знал!

– Погоди. Если другого выхода нет… – Шурочка заколебалась. – Граф скоро дает бал у себя в усадьбе.

– А где лежит алмаз? Ты говорила, у него в кабинете, в сейфе.

– Знаешь, граф его даже не всегда запирает. Говорит, что не опасается воров.

– Вот как? Я всегда говорил, что надо только дождаться подходящего момента. Я буду на этом балу! – решительно сказал Серж.

Шурочка вздрогнула. Ну вот! Граф, используя ее, Шурочку, расставил Сержу ловушку, и Соболинский в нее попал. Сказать ему об этом? Неизвестно еще, что задумал его сиятельство. Как он, должно быть, страдает! Его дочь лежит в горячке, муж ее тяжело ранен, репутация погублена. И граф кинулся сюда вслед за Сержем, мстить. Что же делать? Она должна предупредить любимого.

– Сережа, – осторожно начала она. – Я знаю о графине Б*…

– Перестань! Я давно уже об этом забыл, – беспечно отмахнулся Серж.

Она пыталась что-то говорить, но он закрыл ей рот поцелуем.

…Домой Шурочка вернулась поздно, за что ее слегка пожурили. Какая же здесь тоска! Евдокия Павловна охала и причитала весь день. Видно, положение семьи Иванцовых и впрямь было серьезное. Наследства не ожидалось, денег не было совсем, крестьяне повадились давать оброк то орехами, то лесной ягодой, жалуясь на засуху и неурожаи. Жаркое лето сушило на полях пшеницу, земля трескалась и просила дождя, а он был так скуден! Даже сейчас, когда на землю уже как два дня опустилась прохлада, влаги было мало. Пришла пора сенокоса, но трава стояла чахлая и без того сухая из-за отсутствия дождей. На небо каждое утро смотрели все, и там теперь были тучи, но дождь отчего-то не шел или шел мало. А как замечательно все начиналось! Но вот уже месяц, как все испортилось. Василий Игнатьевич понял, что если погода не изменится, то финансовому положению семьи придет крах. Имение и так уже было перезаложено, а деньги ушли неведомо куда. Дочери же, все как одна, находились дома, при родителях. И выхода из этого положения было не видно. Лежечев больше не приезжал и мириться не собирался. Разве самому послать за ним? Иванцов вспоминал, как спустил по глупости в карты приданое жены да промотал тетушкино наследство, и горько об этом теперь сожалел. Ошибки молодости.

«Ох, грехи мои! Вот когда приходится расплачиваться! Разве на дорогу только, да с кистенем? Да отчего же у других столько богатства? Хоть у графа, например. Одно его здешнее имение дает огромный доход, а сколько их у его сиятельства! Да зачем ему столько-то? Не прожить ведь, вовек не прожить», – думал Иванцов, все больше распаляясь. Вчера вечером Евдокия Павловна рассказала ему про необыкновенный алмаз, который Шурочка якобы видела у графа. Будто бы величины и стоимости этот камень был огромной, и Василий Игнатьевич против своей воли думал теперь только о том, как продажей одного только камушка можно решить все финансовые проблемы и дать приданое дочерям. Разве так бывает? Но раз люди говорят, значит, бывает в жизни и такое. И еще думал Иванцов о том, что не сегодня-завтра получит приглашение от графа Ланина, а значит, будет в непосредственной близости от необыкновенного камня.

Но надо заметить, что волновало это не его одного…

Глава 7

Шурочка то и дело вздыхала. Странная вещь: с осени до весны время тянется невыносимо медленно, потом словно бы убыстряет ход, а уж стоит только начаться лету, как и вовсе летит галопом. Дни стоят долгие, светлые, а все равно их мало. Ох, как мало! Не успеешь оглянуться: осень пришла. А с нею дожди и скука.

Невольно она загрустила: вот и июнь остался позади, минула середина июля, лето вошло в зенит, и тут же день пошел на убыль, не за горами и август. Только-только отплясала уездная знать на именинах у Федосьи Ивановны Соболинской, как уже шлет приглашения сам граф Ланин. И загудела округа! По слухам, его сиятельство заказал какие-то особые фейерверки, огненные потехи, да пригласил итальянских актеров из самого Санкт-Петербурга! Ожидается не только бал, но и театральное представление. И хотя никто ни слова не понимал по-итальянски, все равно ожидали этого с нетерпением. Что же касается повара-француза, с ним его сиятельство не расстается никогда. Ожидалось большое веселье, и никто не хотел ударить в грязь лицом. Дамы вновь задумались о нарядах, отцы семейства о том, где взять денег? Уж очень все это было необычно. Празднества, как правило, начинались глубокой осенью, когда урожай уже был собран, часть его продана, а часть упрятана в закрома. У дворян появлялись свободные деньги, тогда же в лавки привозились модные новинки, и начиналась бойкая торговля. Дворяне делали друг другу визиты, ездили на балы. Теперь же небывалый спрос на новые наряды обрушился сейчас, в середине лета, как снег на голову, и модные портнихи просто сбились с ног.

Дамы непременно желали быть на большом приеме у его сиятельства в новых платьях и с новыми прическами, причем каждая требовала чего-то особенного, чего ни у кого не будет. Ну и как тут всем угодить? Затертые до дыр модные картинки ходили из рук в руки, мастерицы крутились, как могли, выполняя капризы знатных барынь, но все равно не поспевали. Бессонные ночи, мольбы, слезы и, разумеется, сплетни, сплетни, сплетни… О графе рассказывали небылицы, и чем дальше, тем больше. О его огромных деньгах, о государственной службе, в которой он преуспел, о богатых и знатных невестах, которых ему сватали в обеих столицах, о ежедневных визитах в усадьбу Шурочки Иванцовой, которую граф якобы предпочел им всем. И хотя незамужней девице не пристало так себя вести, но втайне каждая мечтала оказаться на ее месте. Опять же по слухам, бриллиантовое колье и серьги, в которых Александрин блистала недавно на балу, ей подарил граф Ланин. И хотя барышне не пристало принимать такие дорогие подарки от вдовца… Ах, но граф был так богат и так влиятелен!

Обсуждали также положение графини Б*. В уезде все уже знали, что она не кто иная, как дочь графа Ланина. Неужели же у Сержа Соболинского хватит наглости явиться в дом ее отца? И неужели граф не закроет перед ним двери? Все ожидали, что граф вызовет Соболинского на дуэль и что его сиятельство ищет ссоры. А тут еще несомненный успех Александрин Иванцовой! Все отметили, как Соболинский за ней ухаживал на именинах у тетушки. Так что же? Граф Ланин ревнует? Вот и еще один повод к дуэли! Стреляются и за меньшее. К Александрин, по слухам, зачастил с визитами и завидный жених Владимир Лежечев. И все теперь гадали: чем же все это закончится? Выйдет ли Александрин замуж за Лежечева, и будет ли стреляться с Соболинским граф? И наденет ли Александрин на бал к его сиятельству свои замечательные бриллианты? Это теперь обсуждалось во всех домах. Особенно старалась Марья Антоновна Залесская. Никогда еще у нее не было столько пищи для сплетен! Ох, как же она старалась! И теперь Марью Антоновну, заклятого врага, охотно принимали во всех домах и жадно ловили каждое ее слово.

Сестры Иванцовы, как и все уездные барышни, были заняты подготовкой к балу. Даже Мари оживилась и стала вдруг изредка улыбаться. Глаза ее потеплели, посветлели, и случись это лет девять тому назад, не пришлось бы Мари возвращаться с московской ярмарки невест ни с чем. Софи перестала язвить и без конца вспоминала того поручика, который танцевал с ней на прошлом балу. Армейский полк все еще был в уезде, на прежнем месте, а потому Софи тоже была полна надежд. Жюли, как, впрочем, и всегда, усердно молилась, а Долли… Глупышку Долли никто не узнавал. Она вдруг замкнулась и стала такой важной, будто бы она посвящена в какую-то тайну. Она сидела целыми днями у фортепьяно, перебирая клавиши, и бессмысленно улыбалась. Но стоило подойти к ней с расспросами, как она начинала отвечать невпопад, а потом и вовсе вставала и уходила. В конце концов на нее все махнули рукой.

Накануне бала Шурочка наведалась в усадьбу к его сиятельству. Отдала ему книгу, взяв взамен новую, а в придачу получила бриллиантовый гарнитур из шкатулки. На этот раз диадему с огромной шпинелью и дивной работы браслет. Платье она выбрала алое, и шпинель подходила к нему как нельзя более. Когда Шурочка уже была готова отправляться на бал, она поняла, что и сегодня никто не сравнится с нею в красоте и роскоши наряда. Таких бриллиантов в уезде нет ни у кого. Хотя она и была в тревожном состоянии, но все же этому не могла не порадоваться. Ведь она была настоящей женщиной. Женщиной, чья красота тем ярче, чем больше восхищение мужчин.

Небо покрылось тучками, все ждали дождя. На этот случай граф подготовил для гостей и итальянских артистов летние павильоны. Но дождь все не начинался, поэтому надеялись, что обойдется. Перед отъездом Шурочка надела на пышные локоны шляпку-«кибитку», чтобы по дороге на бал не растрепалась прическа, да прикрыла голые плечи старинной маменькиной шалью. Стоя у зеркала, она перекрестилась несколько раз и прошептала: «Ах, Господи, будь что будет! Прости меня, Господи!» Но думала вовсе не об этом, а о том, как она хороша и как ей идет диадема, а браслет просто чудо.

Всю дорогу она произносила мысленно какие-то бессвязные заклинания, просто набор слов, и все косилась на сестер, будто бы они могли подслушать ее мысли. Шурочке было тревожно. Она чувствовала, что дело идет к развязке. Граф Ланин ничего не делает просто так, без дальнего прицела. И если вдруг он среди лета устроил в своем имении грандиозный праздник, значит, преследует какую-то свою цель. Общественное мнение, равно как и порицание, не имеет для графа никакого значения, эти люди для него слишком мелки. Но чего он хочет? Поговорить об этом с его сиятельством Шурочка так и не решилась.

Ворота графской усадьбы были широко распахнуты, туда беспрестанно один за другим въезжали экипажи. Огромный дом сиял, словно кремовый торт, украшенный множеством именинных свечек. Над ним, похожие на воздушные шары, клубились облака, подгоняемые сильным ветром. Парк тоже весь светился огнями. На каждом кусте, аккуратно подстриженном, висел фонарик, а таких кустов в парке было великое множество. У Шурочки было ощущение, что она попала в сказку. Также думало и уездное дворянство, жадно осматривая и дом, и парк с его мраморными статуями, диковинными растениями и огромными клумбами, в каждой из которых тоже стоял причудливый фонарь. Деньги на все это были потрачены огромные, его сиятельство не поскупился. Но для кого же он так старается? Перед домом бил фонтан в форме дельфина, окруженного морскими коньками, и некоторые дамы, сняв бальные перчатки, со смехом подставляли пальчики под сверкающие в огнях струи.

Сам граф встречал гостей в доме, стоя на самом верху парадной лестницы. Сначала ожидался ужин, потом спектакль, а потом уже бал до самого утра. Дом был полон челяди, казалось даже, что прислуги столько же, сколько и гостей, хотя сюда сегодня съехалось все уездное дворянство. Вся роскошь была выставлена напоказ и приводила вновь прибывших в великое изумление. Шурочка, замирая, поднималась по лестнице, чувствуя, что граф, улыбаясь, смотрит только на нее. Алексей Николаевич сегодня был при параде и при орденах. Держался, как всегда, прямо, но строго. Внешней простоты в нем совсем не осталось, сегодня это был вельможа, государственный человек, и все перед ним робели, даже губернатор. Было очевидно, что это – титан, человек вне времени и вне моды. Она, ветреница, нынче взлелеяла романтизм и мужскую слабость, сплин и бессмысленное прожигание жизни. Век богатырей ушел. Изнеженные денди, появившиеся в салонах, сами, казалось, искали защиты и жаловались на мигрени чаще, чем женщины. Они носили локоны до плеч и перстни со странной символикой и говорили только о скуке и разочарованности в жизни. В отместку этой скуке они стрелялись друг с другом из-за пустяка и отчаянно играли в карты. Но Ланин являл собой полную противоположность подобному поведению и именно этим, должно быть, заметно выделялся в петербургских салонах. Шурочка невольно затрепетала. Такой человек и как с ней ласков! Его сиятельство почтительно поцеловал ей руку, опять выделив ее среди гостей.

– Вы дивно хороши сегодня, Александра Васильевна, – громко сказал граф. – Эта диадема вам к лицу, и я сочту за честь открыть бал с красивейшей из женщин, если вы мне в этом не откажете.

Шурочка вспыхнула. Эти слова услышали стоящие на лестнице гости и, без сомнения, передадут всем присутствующим. Скоро все уездное дворянство будет знать, что именно сказал ей при встрече граф. И как он это сказал. А назавтра все будут это обсуждать. Она надеялась, что Соболинский не приедет, что Серж проявит благоразумие и осторожность. С такими людьми, как граф, шутить нельзя, это плохо кончается. Они были полной друг другу противоположностью. Один молод, другой умудрен жизненным опытом, один – олицетворение современной моды, ее любимое дитя, другой стоит надо всеми, в том числе и над ней, над модой. Один – повеса, другой находится на государственной службе и трудится над проектом реформ, один с легкостью тратил огромные деньги, другой же постоянно приумножал свой и без того огромный капитал. Шурочка не могла понять, на чьей стороне ее симпатии. Один был ее другом, другой – любовником. Одного она уважала безмерно, другого также безмерно любила. Потерять одного из них значило утратить половину души. Если бы они могли помириться! Но она прекрасно знала, что граф – человек чести. И примирение невозможно.

Серж хоть и играл сибарита, но прятаться от опасностей не привык. Напротив, он их искал. И он также хотел развязки, предпочитая решительное выяснение отношений неопределенности. Разумеется, он думал о дуэли. И это он, похоже, приехал сюда искать ссоры. Стоял в вызывающей позе, с неизменным лорнетом в руке и наглой усмешкой на красивом лице, сегодня весь, как на пружинах, черными волосами и повадками похожий на пантеру, и так же приготовившийся к прыжку.

С хозяином они раскланялись довольно-таки холодно, обменявшись многозначительными взглядами. Среди гостей пронесся ропот. Но в этот момент всех пригласили к столу.

Роскошь, с которой он был сервирован, всех поразила. Местное дворянство, разумеется, умело закатывать пиры, но делалось это по старинке, и заботилось больше о количестве еды, но не о всякого рода изысках. Граф же удивил всех трапезой тонкой, состоящей целиком из французских блюд, да и подаваемые вина были подлинными и отличались именно вкусовым букетом, а не наклейками на бутылках. Столовое серебро и фарфор были выше всяких похвал. Тоненько пели скрипки, бокалы звенели деликатно, гости переговаривались вполголоса. Весь дух старинной русской трапезы был, казалось, уничтожен. Вышколенные лакеи, сновавшие по залу бесшумно, не придерживались никаких чинов и были равны со всеми. Не было традиционных русских блюд и огромных порций. Все понимали, что это тонко, безумно модно, а также безумно дорого. Это был кусочек того мира, в который многие из присутствующих не могли заглянуть даже одним глазком. И никто не понимал: зачем он это делает? Ради чего или ради кого старается?

Губернатор все пытался подсчитать, во сколько мог бы обойтись такой стол, и это отвлекало его от подаваемых блюд. Офицеры из армейского полка, также приглашенные графом, больше пили, чем ели. Но хозяин, казалось, этим не смущался. Хотя и господа офицеры, и местные помещики, привыкшие к обжорству, вряд ли могли оценить тонкость очередного французского кушанья. Атмосфера за столом была напряженной, большинство из гостей чувствовали себя неловко. Но графа, казалось, ничуть не заботило, удался ужин или же нет.

Шурочка думала, что на именинах у Федосьи Ивановны все было проще, сумбурнее, грубее, но в то же время сердечнее. Там веселились искренно, а здесь терпели. Да, да, именно терпели. Казалось, что граф нарочно хотел поставить местное дворянство в неловкое положение. И никто не посмел пренебречь его приглашением. Она с трудом дождалась конца застолья. Объявили начало спектакля, и гости поспешили из-за стола.

В летнем павильоне итальянские актеры разыгрывали пьесу, в которой, как и ожидалось, никто ничего не понял. Тем не менее все хлопали и кричали «Браво!». Жена губернатора беспрестанно повторяла: «Шарман! Шарман!» Граф улыбался. Никто не посмел сказать, что праздник не удался. Все понимали только, что они ничего не поняли, но это и не их ума дело. Грядут перемены, и хозяин этого имения один из тех людей, что стоят у руля и ветрил. А ветер перемен дует свыше. Корабль государства Российского, скрипя и кренясь, но взял-таки верный курс. Вдали замаячили паруса либеральных свобод. Уездному дворянству дали понять, что мир меняется, и им придется это принять. А кто не примет, тот останется не у дел.

По окончании спектакля молодежь заметно приободрилась. Дожидаясь танцев и завершения всех приготовлений к крупной карточной игре, гости вели неспешные беседы, собираясь группками вокруг какой-нибудь значительной персоны.

Семейство Иванцовых объединилось вокруг Владимира Лежечева, с которым тут же попытался примириться Василий Игнатьевич. Сюда же подошел Соболинский и увлек беседой Долли, которая мгновенно преобразилась и расцвела. Шурочка делала вид, что ей это безразлично, прислушиваясь больше к разговору Лежечева с отцом. И вдруг к ним подошел сам хозяин дома, граф Ланин!

– Господа, угодно ли вам будет в ожидании танцев осмотреть мой дом? – предложил он.

– Но удобно ли? – растерялась Евдокия Павловна. – Чем мы обязаны такому вниманию, ваше сиятельство, я право… – она смешалась и не договорила.

– Я испытываю симпатию именно к вашему семейству, Евдокия Павловна, а господин Соболинский и господин Лежечев, я надеюсь, составят нам компанию?

Оба слегка поклонились, выражая свое согласие, и граф широким жестом пригласил всех следовать за собой. Остальные гости были предоставлены сами себе, но развлечений хватало. С наступлением темноты парк стал еще прекраснее, словно бы его коснулась волшебная палочка, а из дельфина по ее мановению вместо воды забило шампанское, приведя публику, особенно дам, в немыслимый восторг. Шурочка подумала, что фонтан граф придумал нарочно, чтобы отвлечь на время внимание гостей от своей персоны и от семейства Иванцовых. Она с трепетом шла по дому, который и так уже неплохо знала.

Первым делом хозяин показал перестроенную галерею, затем левое крыло, где был кабинет. На стенах висели портреты его предков, некоторых граф представил, при этом следовавший за ними лакей высоко поднимал канделябр. Евдокия Павловна сдержанно вздыхала, а Соболинский хмурился. Повсюду была роскошь, которой в этих местах еще не видали.

– И наконец, мой кабинет, – кивнул граф на распахнутую дверь. Их словно бы здесь ждали. – Вы любите редкости, Евдокия Павловна?

– Ах, граф, я право… У меня и так уже нет слов!

– Мне кажется, что вы, как женщина, сможете оценить мои драгоценности. И вы, мсье Соболинский. У меня есть одна весьма занимательная вещица.

Шурочка вздрогнула. Зачем он это делает? Все вошли в кабинет. Граф нажал на пружину, дверца книжного шкафа отъехала в сторону. Взорам гостей предстал сейф. Шурочка поймала жадный взгляд Сержа, направленный внутрь сейфа.

– Свечей сюда! Побольше свечей!!! – крикнул граф. – Здесь мало огня!

В кабинет тут же вошли слуги. Вскоре здесь стало светло как днем. Граф достал из сейфа малахитовую шкатулку, а из нее обитый бархатом футляр.

– Так значит, он все-таки существует? – не удержался Соболинский.

Граф посмотрел на него довольно странно и спросил:

– Вы разве слышали про «сто солнц»?

– Граф, я всегда думал, что это всего лишь красивая легенда, – сдержанно поклонился ему Серж. – Но если я могу на это взглянуть…

– Сделайте одолжение.

Граф открыл футляр. На черном бархате лежала огромная сверкающая капля. Невольно все ахнули.

– Какой огромный алмаз! – не удержалась Евдокия Павловна.

– Неужели он настоящий? – спросила глупышка Долли.

– Какова же его цена? – простонал Василий Игнатьевич.

– До сих пор она измерялась потоками крови, – усмехнулся граф Ланин. – Но может быть, кому-то удастся обратить их в деньги?

В кабинете стало неестественно тихо. Все, как зачарованные, смотрели на огромный алмаз. А тот словно затаился. На людей, находящихся в комнате, смотрел гигантский глаз. Это был глаз неба, прозрачный как слеза, не моргающий, алчный. Казалось, он ищет свою очередную жертву.

– Остальные мои драгоценности не столь впечатляют, – прервал молчание граф. – Вы довольны, господа? Не правда ли, я вас развлек? Тогда, с вашего позволения, мы вернемся к другим гостям. Нас ждут танцы и фейерверк.

Он закрыл футляр и небрежно положил его в сейф. Туда же отправилась и шкатулка с драгоценностями.

– Как же так, граф? – не выдержала Евдокия Павловна. – Здесь нет охраны? И сейф не заперт?

– Замок сломался, – равнодушно сказал граф Ланин. – Да и кого мне опасаться? Мои слуги вне подозрений. Не хотите же вы сказать, что алмаз могут украсть мои гости?

– Помилуй вас Господь, граф! – испугалась Евдокия Павловна. – Но мне кажется, вы поступаете не– осмотрительно. Это же такое искушение!

– Но вы ведь никому не скажете. А вам я доверяю, – улыбнулся граф и первым вышел из кабинета.

Вслед за ним потянулись и гости. Шурочка невольно отметила, что дверь осталась не заперта. Граф Ланин продолжал их искушать и делал это намеренно.

В зале, где все ожидали танцев, Шурочке поначалу показалось темно. Она все еще была под впечатлением недавней сцены: море свечей, гигантская сверкающая капля на черном бархате, вытянувшиеся лица ее сестер и, разумеется, маменьки. Мужчины были сдержанней, но и их огромный алмаз поразил. Потом Шурочка очнулась и приободрилась. Оркестранты уже настроили свои инструменты, напряжение среди гостей понемногу спадало, и все ждали веселой ночи после церемонного ужина и непонятного спектакля. Да и шампанское помогло. Когда заиграли полонез, гости замерли и в ожидании посмотрели на графа. Он был хозяином празднества и должен был его открывать.

Как и в прошлый раз, граф твердым шагом направился к семейству Иванцовых и, не скрывая почтения, пригласил на танец их младшую дочь Александрин. Евдокия Павловна горделиво вскинула голову. Это был особый знак внимания, это что-нибудь да значило! Сейчас же разобрали и остальных сестер. Такого успеха Василий Игнатьевич не ожидал. На мгновение в мечтах своих он увидел всех своих дочек пристроенными и с трудом удержался от счастливых слез. Или это было шампанское?

– Как вы находите сегодняшний вечер, Александра Васильевна? – спросил граф, легко касаясь ее руки.

– А стоит ли метать бисер перед свиньями, Алексей Николаевич?

– Как вы, однако, откровенны!

– Но нас ведь никто не слышит.

– Что ж, я и в самом деле напрасно потратился. Итальянские актеры, французский повар… Всех этих тонкостей не оценили. Но зато вас я, кажется, развлек?

– Зачем вы показали алмаз?

– Возможно, я хочу наконец от него избавиться.

– Вы могли бы его продать.

– Вы знаете, что нет.

Граф еле заметно пожал ее руку:

– Я должен вам что-то сказать. Не теперь, но это важно. Возможно, завтра.

– Отчего же не сегодня?

– Сегодня я ожидаю. Будет фейерверк. Замечательный фейерверк! Я все еще хочу вас развлечь. И еще я хотел просить у вас вальс, Александра Васильевна.

– Но вы же не танцуете, – растерялась Шурочка.

– Я еще не так стар, как вы полагаете.

– Но что скажут все?

– Да не все ли равно? Уже, кажется, сказали. Так следующий танец мой?

Она кивнула, ища глазами Сержа. Неужели же не удастся покружиться с ним в вальсе? Она так на это надеялась! Но граф, кажется, не намерен ее сегодня оставлять. Это успех, несомненный успех, но что о ней будут говорить? И что скажет Серж? Она ведь обещала вальс ему. Ни слова об этом не было сказано, но разве нужны какие-то слова? Достаточно одного взгляда… Она была взволнованна. Соболинский поймал ее взгляд и еле заметно улыбнулся. Он беседовал с Долли, и та расцветала на глазах.

Когда заиграли вальс, Серж оставил свою собеседницу и направился было к ней, но Шурочка уже закружилась в объятиях хозяина дома. Рассерженный Серж вернулся к Долли и тут же пригласил ее. Они были первыми парами, вошедшими в круг, но тут же в ярко освещенной зале образовалось огромное количество вальсирующих, и они с Сержем потеряли друг друга из виду.

К ее удивлению, вальсировал граф прекрасно. Легко и свободно, хотя и сдержанно. Как много она о нем еще, оказывается, не знала!

– Ах, Алексей Николаевич! Мне удивительно легко с вами танцевать! – не удержалась она. – И как приятно!

– Тогда я попрошу у вас еще и мазурку, Александра Васильевна.

Мазурку! Она растерялась. Такое может позволить себе лишь тот, кто непременно решил добиться любви девушки. Или хотя бы ее расположения. Не собирается же граф просить у отца ее руки? Об этом и речи нет. Но граф ее компрометирует. Все и так говорят, что Шурочка его любовница. Так что же делать, отказать?

– Так вот какова плата за те драгоценности, что вы мне одолжили!

– Разве я прошу так много? Или вы чего-то боитесь?

– Я ничего не боюсь! И я вам обещала. Долги надо платить. Мазурка ваша.

Теперь огромная шпинель в диадеме ее жгла. А рука, скованная браслетом, пылала. Граф оставил ее на какое-то время, и тут же рядом очутился Соболинский. Серж схватил ее за руку и нагнулся к самому уху.

– Сережа, отпусти мою руку, мне больно, – одними губами сказала она.

– Ты что, не видишь, дурочка, что он тобой играет? Один из нас все равно должен умереть. Если ты думаешь, что это из-за тебя… – и Соболинский отпустил ее руку. Граф Ланин уже шел к ним.

– Позвольте, но и следующий танец Александра Васильевна уже обещала мне.

– Не смею этому препятствовать, – насмешливо сказал Серж. Но взгляд у него был недобрый.

Какое счастье, что музыка не может длиться вечно! Она с нетерпением ожидала конца этого кошмара. Не то чтобы ей не нравилось танцевать с графом. Напротив, он и мазурку танцевал легко, хотя и не так, как Серж, то есть не следуя столичной моде. Но у графа все получалось естественно, потому что не он подстраивался под всех, а напротив, все смотрели на него и делали так же. Такой это силы был человек. Но она помнила, что сказал Серж: «Дурочка, он тобою играет». Играет…

– Кажется, мсье Соболинский ревнует? Я рад!

– Алексей Николаевич, я не понимаю, во что вы хотите меня вовлечь?

– Я впервые нахожу в этом человеке проявление хоть какого-нибудь чувства. Могу вас поздравить, Александра Васильевна…

И вновь эти обязательные фигуры, краем глаза она видит, как Лежечев танцует мазурку в паре с Жюли и разговор между ними напряженный. Поистине сегодня все сошли с ума, все взялись выяснять отношения! Что же за день такой? А Серж уже ушел, вероятно, в гостиную, к карточному столу. Мазурку Соболинский сегодня не танцует.

– Вы приехали сюда, в провинцию, из-за него, граф. Я все знаю…

– Вы правы. Я тоже знаю: выбери самую красивую женщину и ищи его подле… Как видите, я не ошибся. Я нашел вас и уже не искал его. Он сам нашелся.

– Значит, вы меня обманули…

– Долг чести, Александра Васильевна, прежде всего. Он скомпрометировал мою дочь, а муж ее тяжело ранен. Теперь это мой долг. Долг отца.

– И вам безразлично, что теперь со мной будет?

– А разве вас это когда-нибудь заботило?

«Когда вы постучите в мою дверь, проклятая всеми, без веры в добро, без веры в людей… Неужели же только это мне остается? Но как же это несправедливо! Несправедливо!»

Шурочка чувствовала, как между Сержем и графом растет напряжение. Внешне все было пристойно: никто ничего не замечал. Да и они друг друга, казалось, не замечали, повода для ссоры никто и не искал. Да и зачем? Все уже случилось там, в Петербурге. Неужели же они будут стреляться? Если бы это было так, зачем устраивать праздник, зачем показывать алмаз и зачем, в конце концов, ухаживать за ней, оказывая все эти знаки внимания? Граф мог бы вызвать Соболинского на дуэль тут же, по приезде в имение. Но этого не случилось. Шурочка решительно ничего не понимала.

Увидев, что Соболинский ушел в карточный зал, граф Ланин как-то странно улыбнулся. Дотанцевав мазурку, он оставил гостей, дожидавшихся котильона, и направился к карточным столам. Шурочка сделала вид, что у нее страшно разболелась голова, и последовала за ним. Ее искали, но она избавилась от опеки маменьки и решила посмотреть, что же будет дальше? Она хорошо знала дом и теперь, прокравшись с противоположной стороны, из-за портьеры следила за тем, как офицеры столпились вокруг одного из столов. За другими шла спокойная игра в вист, но и там уже прислушивались к тому, что происходит рядом, где играют в азартный штосс. Там говорили громко, порою спорили и с ожесточением кидали на стол деньги и карты.

Когда именно к этому столу подошел граф Ланин, обступившие его офицеры разом замолчали. Граф смотрел на Соболинского, и все также молча расступились. Серж улыбнулся, но Шурочка отметила, что он бледен. Граф взял нераспечатанную колоду карт и по-французски тихо спросил:

– Угодно вам будет против меня понтировать, мсье Соболинский?

Серж посмотрел на офицеров, но те молчали.

– Так угодно? Я вижу, вы сегодня не в ударе, а потому опасаетесь. Удача от вас отвернулась.

– Удача всегда со мной, – без улыбки ответил Серж.

– Вам сегодня не везет в любви, испытайте судьбу в карты.

Этого Серж стерпеть не мог. Ему бросали вызов и называли причину: женщину. Соболинский решительно взял другую нераспечатанную колоду, резко сжал ее левой рукой так, что крест-накрест наклеенные полоски тотчас отлетели, и посмотрел на графа Ланина с вызовом:

– Десять тысяч для начала.

– Наличными или на мелок изволите?

– На мелок.

– Принято.

Шурочка вздрогнула. Десять тысяч!!! Офицеры все так же почтительно молчали. За другими карточными столами тоже теперь была тишина. Они начали играть. Соболинский поставил на даму. Граф Ланин усмехнулся и начал метать. Слышно было только, как потрескивают новенькие карты. Дама легла направо от графа. Все выдохнули:

– Убита!

– Ваша дама убита, – спокойно сказал тот. – Угодно еще?

«Нет! Не надо, нет! – мысленно взмолилась Шурочка. – Сережа, остановись!» Прометанная колода карт тут же была брошена графом Ланиным на пол. Он ждал, что будет дальше, и Соболинский, нетерпеливо распечатывая уже другую колоду, решительно сказал:

– Ставлю на руте!

– Как угодно. А не боитесь ли повтора? Поставьте на другую карту.

– Руте, – настойчиво сказал Соболинский.

Ланин метал по-прежнему безразлично. Дама снова выпала направо от него.

– Убита.

– Руте, – решительно сказал Серж.

– Вы упрямы, мсье Соболинский, и уверены, что женщина вас выручит из беды. – Граф прервался и смотрел на Сержа в упор. – Но сегодня она вас погубит.

Шурочка задрожала, понимая, что граф его провоцирует. «Сережа, остановись!»

– Руте, – повторил Соболинский. – Ставлю на даму!

Они теперь были друг против друга, один на один. Это была уже не игра, а испытание. Они оба надеялись на Фортуну. Граф справедливо считал, что Соболинский есть само зло, и готов был положить ему, то есть злу, конец. Испытывая случай, он словно задавал вопрос: на чьей стороне правда? Кому будет покровительствовать Фортуна? Что решила Судьба? Соболинский тоже хотел проверить свою удачу. Но его дама опять была убита. Кто-то из офицеров шепнул ему на ухо:

– Атанде, Соболинский, атанде. Остынь.

Но Серж отрицательно покачал головой. Он не хотел верить в свой проигрыш, причем везде. Только что у него отбили женщину, и все это видели. Теперь его обыгрывают в карты, и все опять это видят. Граф не случайно собрал здесь весь цвет уездного дворянства. Завтра Соболинского объявят неудачником и все скажут, что он – человек конченый. И Серж упрямо поставил на ту же даму. Ланин усмехнулся, и, уловив это, Соболинский перестал играть паролями, решительно загнул один угол, увеличив ставку вдвое. Ланин стал метать, продолжая при этом так же неприятно усмехаться. Серж занервничал и по ходу прометки загнул второй угол, решив отыграться одним махом. Ставка увеличилась вчетверо.

– Эх, и зачем дал мазу! – не выдержал кто-то из стоящих у стола.

– Убита! Опять убита! – возбужденно заговорили все разом, когда дама в очередной раз легла направо от графа.

Шурочка прижалась к стенке, почувствовав, что ей стало дурно. Как же ей захотелось выбежать из-за портьеры и остановить все это! Ну почему бы вредной даме ни выпасть хоть разок налево? И Серж, удовлетворившись, тотчас же перестал бы на нее ставить. «Сереженька, ну не надо больше! – мысленно взмолилась она. – Господи, заклинаю тебя, Господи, позволь ему отыграться!» Обращалась она не по адресу, но в этот момент и она ничего не соображала.

– Вы проиграли сейчас сорок тысяч, – напомнил граф и мелком записал свой выигрыш на сукне вдобавок к остальным.

По зале пронесся стон. Такие деньги! Помещики и офицеры заволновались. «Безумец!» – крикнул кто-то. Соболинский, казалось, услышал и этого человека, и Шурочку, опомнился, смахнул со лба прилипшие черные кудри, взгляд его стал осмысленным. В следующей талии он поставил на туза и выиграл. Она вздохнула с облегчением. Но это был далеко не конец. Дальше игра шла неровно: Соболинский пытался отыграться, загибал и один угол, и два, выигрывал, но все время оставался должен. Сокращая же свой долг, Серж все никак не мог приблизиться к выигрышу и все больше злился. Груда выброшенных под стол карт росла. Иногда Соболинский выхватывал оттуда карту с загнутым углом и ставил на нее: на удачу. Давно пора было остановиться, но граф Ланин словно чего-то ждал. Наконец Соболинский выиграл несколько раз кряду, отыгрался окончательно и сказал:

– Ставлю на даму.

– Разве вы еще не поняли, что эта женщина не с вами сегодня? – напомнил граф, четко выделив слово «эта». – Впрочем, она никогда и не будет с вами. Вы напрасно искушаете судьбу. Здесь вам придется отступиться.

Соболинский вздрогнул и со злой улыбкой на лице сказал:

– Напрасно вы на это надеетесь. Я от своего никогда не отступаюсь. Ставлю на даму, – повторил он.

– Десять тысяч?

– Да. – Никто не сомневался, что Соболинский не удовлетворится этой ставкой, а сделает хотя бы пароль пе, то есть загнет угол и увеличит ставку вдвое.

Шурочка знала, что у Сержа и без того огромные долги. Если он проиграет, его положение станет безнадежным. Он явно сошел с ума: хочет одним махом решить все свои проблемы. Зачем же так рисковать? Поставил бы на другую карту, граф прав, с женщинами Сержу сегодня не везет. Зачем искать погибели? У Соболинского не было и тех десяти тысяч, что он поставил. Все это знали, и Ланин тоже. Но граф принял ставку и начал все так же безразлично метать. Карты с треском ложились на стол, Шурочке не было видно, куда пойдет дама, но она знала, что смотреть не обязательно. «Цыганка… – простонала она. – Вот она, женщина! Которая его погубит! Остановись!» Но Соболинский ее, разумеется, не слышал. По ходу прометки Серж загнул не один, а два угла, то есть увеличил ставку не вдвое, а вчетверо. И граф своего добился. Он просто поставил точку в их споре, на глазах у всех положив даму направо от себя.

– Убита.

Соболинский побледнел и даже пошатнулся. Кто-то из офицеров схватил его за руку.

– Все в порядке, господа, все в порядке. – Серж решительно забрал свою руку и попытался улыбнуться. – Теперь я вижу, как сильно мне нынче везет в любви. Вы не находите, граф?

– Нет, теперь уже не нахожу. – Ланин встал из-за карточного стола с чувством выполненного долга. – Вы проиграли только что сорок тысяч. Угодно продолжить? Вы можете опять поставить на даму.

Слава богу, у Соболинского хватило ума остановиться! И так было понятно, что фортуна отвернулась от него окончательно. Последняя талия отняла у Сержа много сил. Он отбросил со лба прилипшие кудри и сказал:

– Довольно, благодарю вас.

– Как угодно. Когда вы изволите выплатить свой проигрыш?

– В ближайшую неделю. Надеюсь, никто из присутствующих в этом не сомневается? – Соболинский с вызовом обвел глазами всех, кто стоял подле карточного стола.

– Полно, Серж, – хлопнул его по плечу молоденький чернобровый поручик. – Все знают, что ты человек чести! Но, право же, ты сегодня погорячился!

Шурочка мелко-мелко дрожала. За один только миг она мысленно прожила весь этот вечер: ужин, итальянский спектакль, граф, танцующий с ней все подряд танцы, ревность Сержа и, наконец, они с графом друг против друга за карточным столом. И теперь этот ужасный проигрыш. Сорок тысяч! Какие огромные деньги! Где ж Сережа за неделю достанет такую сумму? Где?

Тут она спохватилась: ее, должно быть, давно уже ищут! Танцы закончились, но публика еще чего-то ждет.

«Ах да, фейерверк! – вспомнила Шурочка. – Должен быть еще и фейерверк. Когда? Сейчас? После? Надо немедленно найти графа. Мне надо с ним поговорить».

Ланин уже и сам вышел в танцевальный зал, объявив гостям, что в парке их сейчас ждет грандиозное зрелище. И все поспешили туда. Сказка продолжалась. Но Шурочка уже поняла, что сказка эта с плохим концом, и решительно подошла к графу:

– Алексей Николаевич!

– Что с вами, Александра Васильевна? Вы как будто расстроены?

Какое-то время она не могла говорить. Губы дрожали.

– В чем дело? – настойчиво спросил граф.

– Я все видела. Неужели же вы не понимаете, что у Сержа нет этих денег?

– Вот как? Вы оставили танцы, чтобы увидеть, как двое мужчин занимаются делом глупым и бесполезным? Играют в карты? – усмехнулся граф.

– Ну, зачем вы так? Я знаю: вы нарочно это сделали. Но вы же прекрасно знаете, Алексей Николаевич: у него нет этих денег! – На глазах у нее были слезы, голос дрожал.

– Прекрасно знаю, вы правы. Зато у него, кажется, есть нечто большее: ваша любовь. Так ведь? Я не ошибся? Вы что, готовы за него просить? Вы его так любите?

– Да, да, да!

– Я, похоже, ошибся, – сердито сказал граф. – Ошибся, когда сказал, что дама, на которую он так надеется, ему не поможет.

– Чего вы от него хотите?

– Люди, которые не могут заплатить карточный долг, могут защитить свою честь одним только способом: пустить пулю в лоб. Если, конечно, у них эта честь еще осталась. Меня это целиком и полностью удовлетворит.

– Нет! Это подло! Нет!

– Не кричите! – Ланин схватил ее за руки и оглянулся: не видит ли их кто? Потом жестко сказал: – Подло он поступил с моей дочерью. А я поступил, как человек чести. Я не заставлял его играть со мной в карты. Он это сделал сам. Вы должны знать, Александра Васильевна, что карточные долги не прощают. И просить об этом бесполезно. У Соболинского есть два пути расплатиться со мной: честный и бесчестный. Один приведет его в могилу, а другой на каторгу. Я все предусмотрел. Помните это и пожелайте для него тот путь, который достоин дворянина. Остановите его, когда он захочет пойти другой дорогой.

– Но зато тогда он останется жить! – в отчаянии вскрикнула Шурочка.

Ланин тут же отпустил ее руки.

– И зачем вы только оказались здесь? Именно вы? И почему умом я понимаю вашу, в сущности, для меня бесполезность, но все равно при этом слушаю вас? Почему смотрю на вас и страдаю? За что вы так любите этого человека?

– Боже, если бы мне это знать! Простите его, Алексей Николаевич, я вас умоляю. Я знаю, что он вас глубоко оскорбил, но вы же тоже не безгрешны. Вы сами рассказали мне недавно…

– Поздно, – оборвал ее граф. – Сейчас начнется фейерверк. Идемте. Идемте в парк!

Шурочка попыталась ему еще что-то сказать, но граф решительно направился к выходу. Ей ничего не оставалось, как пойти следом.

В саду все уже было готово для фейерверка. И благосклонная к этому летняя ночь загодя расстелила по небу черный бархат, готовясь принять в него разноцветные огни, которые будут гораздо ярче, чем звезды, полюбоваться ими какое-то время, но потом все же мягко их притушить. Облака расступились, и луна, царица ночи, проявив поистине женское любопытство, выглянула из-за туч. Часть парковых фонарей загасили, все вокруг замерло, гости тоже затихли в ожидании. Большая часть их сгрудилась возле фонтана, Шурочка с трудом различала силуэты, и все пыталась определить, где же Серж? Ланин сжал ее руку:

– Стойте рядом. Прошу вас, Александра Васильевна, не отходите от меня.

– Ах нет! Пустите меня! – Она вырвала свою руку и кинулась к фонтану с криком: – Маменька! Жюли! Где вы?

– Сюда, сюда, Александрин! – позвал ее кто-то.

– Кто здесь? Мари? Где же маменька?

Старшая сестра тихонько рассмеялась, рядом с ней Шурочка заметила мужчину, кажется, в военном мундире. Она пошла от Мари дальше, в темноту, к дому. Ей показалось, что кто-то есть на веранде. Она во что бы то ни стало хотела найти Жюли и найти рядом с сестрой утешение. В моменты отчаяния все мы приходим к вере, то есть к Богу. У кого же еще просить защиты, на кого еще надеяться? Веранда была скудно освещена, чтобы тоже не мешать зрелищу. Никаких ярких огней, в этот час все они должны быть только на небе! Шурочка поднялась на пару ступеней, и в этот момент первая ракета взлетела в небо. Гости дружно зааплодировали, раздались крики:

– Браво!

– Восхитительно!

– Чудесно!

Шурочка пригляделась и поняла, что на веранде двое, но слиты воедино. Целуются, воспользовавшись темнотой. Один силуэт отделился, видно было по платью, что это женщина.

– Жюли, это ты? – тихо спросила она. Ей показалось вдруг, что мужчина – Владимир Лежечев.

«Боже мой, что я делаю? Я же подглядываю! Как это недостойно! Я совсем обезумела!»

Женщина метнулась к лестнице на второй этаж, мужчина же вышел поспешно в другую дверь. Должно быть, Шурочка помешала их объяснению. Ракета, рассыпав в небе множество искр, упала на землю, и снова стало темно. Шурочка поднялась на веранду, где теперь уже никого не было.

И вновь взлетела ракета. На этот раз следом за ней, без всякого перерыва, взлетела и следующая, какая-то особенно яркая, потом еще две. Стало светло как днем. Шурочка обернулась: теперь она хорошо видела всех. Граф смотрел не на небо, а на дом, на окна своего кабинета. Неподалеку от него стояла Мари, и в самом деле с кавалером, с офицером. Тут же было разряженное в пух и прах семейство Залесских. Где же остальные Иванцовы? И Лежечева не видно. И где Серж?

Пока было светло, она быстро прошла через веранду. Со второго этажа на лестницу пробивался свет. Шурочка вспомнила, что там, напротив лестницы, находится галерея, по которой можно дойти до кабинета графа. Путь с веранды наиболее удобен, потому что о нем знают не все. Это путь тайный. Для тайных же дел. Она испытала искушение. Дверь в кабинет не заперта, замок у сейфа сломался. А там, в бархатном футляре, лежит огромный алмаз. И словно зовет ее.

«Нет, я не пойду туда! – решительно тряхнула локонами она. – Я не буду этого делать даже ради него. Как бы он ни просил…»

Она вернулась к окну и посмотрела, как дивный парк вновь погружается в темноту. Но фейерверк только начинался. Вдалеке вдруг закрутилось огненное колесо, рассыпая тысячу искр. Вот это был сюрприз так сюрприз! Гости закричали восторженно, зааплодировали. Потом повсюду, справа, слева, впереди, забили огненные фонтаны. И вновь целые гроздья разноцветных огней мгновенно созрели в небе и тут же осыпались наземь, словно переспевшие ягоды рябины под тяжестью снега.

«Но где же маменька?» – подумала вдруг она. Евдокии Павловны не было видно среди гостей. И не было отца. Потом она вздохнула с облегчением: появился Василий Игнатьевич и тоже стал смотреть на небо, на разноцветные огни. Но вид у него был не веселый, и, кажется, отставной майор Иванцов был в сильном подпитии. Маменьки же по-прежнему не было видно. Не видела она и Жюли. «Надо спуститься, – подумала она по прошествии какого-то времени. – Я здесь одна на веранде. Все подумают, что я прячусь. Ах, я и в самом деле прячусь! Но довольно…»

Она решительно спустилась с веранды.

– Александрин! – позвал ее кто-то.

Она обернулась: это был Серж. «Слава богу! – подумала Шурочка. – Он здесь! Значит, все хорошо! А завтра… Завтра я что-нибудь придумаю. Я его уговорю…»

Она думала о графе. Об Алексее Николаевиче.

– Куда же ты пропала?

– Я волновалась за тебя.

– Напрасно, – усмехнулся Серж. На его лице плясали разноцветные огни, вся красота куда-то подевалась, и теперь он был похож на клоуна, на одного из итальянских актеров с измазанным гримом лицом. Они, кстати, тоже все были здесь, в парке, и тоже смотрели фейерверк. Ей вдруг стало неприятно.

– Я думала…

Она подняла голову. О боже! Там, в кабинете графа, горела свеча! Пламя ее колебалось, будто кто-то ходил там и что-то искал. А что он мог искать там, как не… Шурочка, оттолкнув Сержа, тут же кинулась обратно на веранду. Птицей взлетела на второй этаж, путаясь от спешки в длинном бальном платье. Лакеев не было, вся челядь вышла в сад, любоваться удивительным фейерверком. Она неслась по галерее, не чуя ног под собой. Выскочив же в коридор перед кабинетом графа, наткнулась прямо на Жюли.

– Юленька! Что ты здесь делаешь? Дай я пройду в кабинет!

– Ты туда не пойдешь! – Сестра цепко схватила ее за руку.

– Где маменька?

– Внизу.

– Нет, она здесь. Пусти! Она не должна этого делать!

– Ты не пойдешь туда! – Жюли еще сильнее сжала Шурочкину руку и приказала: – Идем вниз!

Шурочка попыталась вырваться, но тщетно. В кабинете явно кто-то был, и Жюли решительно не хотела ее туда пускать.

– Юленька! Зачем ты это делаешь?! Граф нарочно все подстроил!

– Вниз! Идем туда, где все!

Сестра оказалась удивительно сильной. Она упорно тащила Шурочку в галерею. Но с другой стороны вдруг послышались шаги. Сестры замерли. Кто-то осторожно шел по коридору со стороны парадной лестницы. Шурочка подумала, что это граф идет со своими слугами, чтобы посмотреть, кто же попался в расставленную им ловушку? Разумеется, граф тоже видел свет в окне своего кабинета. «Он, верно, думает, что это Серж», – вздрогнула Шурочка. Она-то знала, что Соболинский внизу, среди гостей! В отчаянии она посмотрела на сестру. Но шаги вдруг стихли. Жюли прижала палец к губам:

– Тише. Я посмотрю, кто это. А ты стой здесь. – И тут же отпустила Шурочку.

Она слышала, как Жюли осторожно идет по темному коридору. Потом раздался ее сдавленный вскрик, похожий на стон, и тут же сестра развернулась резко и кинулась к ней:

– Господи, господи! Что же теперь делать?!

– Кто там? – дрожа, спросила Шурочка. – Граф? Пойдем через галерею! Нам надо уйти отсюда незаметно! Никто не должен знать.

– Да, да… Никто не должен знать, – эхом откликнулась Жюли.

Теперь уже Шурочка сама тащила сестру за руку. Уйти отсюда, поскорее уйти! Людей нигде не было, сестрам никто не мешал. Огромный дом, казалось, вымер, и огни в нем были притушены, все ушли смотреть фейерверк. Или же и это было подстроено графом? Через галерею они пробежали к лестнице на веранду, а потом спустились в сад. Они поспели к самому финалу огненной потехи. В небе взорвалась последняя ракета, и гости бурно и с искренним удовольствием зааплодировали. На этот раз все были довольны.

После того как последний огненный фонтан погас, лакеи вновь принялись зажигать повсюду фонари. Дивный парк словно ожил, но теперь уже он готовился к проводам гостей.

– Господа! – сказал, обратившись к ним, граф Ланин. – Прошу вас к вечернему чаю, перед тем как вы покинете мой дом. Для господ офицеров и прочих желающих подадут пунш!

– Ура! Виват его сиятельству! – раздались восторженные крики.

Шурочка увидела, что Василий Игнатьевич тоже ничего не имеет против пунша и направляется в дом. Она обернулась, ища глазами маменьку. Надо же его остановить! Отставной майор и так изрядно пьян!

Евдокию Павловну она нашла в доме.

– Александрин! – взволнованно сказала та. – Дитя мое, у тебя прическа растрепалась! Дай я поправлю тебе локон. – И маменька протянула руку, которая слегка дрожала.

– Какие локоны? Бал уже закончился! Не все ли теперь равно? Нам скоро ехать!

– Ах да! Конечно же ехать! Где ж отец?

– Пьет пунш с офицерами, – сердито ответила она.

– Пунш, какой пунш? – Евдокия Павловна была взволнованна и чрезвычайно рассеянна. Она явно не слышала, что говорит ей младшая дочь.

Огромный дом опять ожил. В гостиной, куда все прошли, было теперь накрыто для чая. Проголодавшиеся после танцев и длительной прогулки в парке гости охотно принялись за легкую закуску, которую предложил им граф. Женщины разливали чай, мужчины предпочли напитки покрепче. Теперь все было почти по-домашнему. Гости устали и готовились к отъезду, хозяин же исчерпал свои сюрпризы, но все и так уже были поражены. Это празднество в уезде будут вспоминать еще долго! Проследив, чтобы каждый из гостей получил все, что ему требуется, граф вышел из гостиной отдать какие-то распоряжения. Шурочка догадалась, куда он пошел, и теперь разволновалась: что же будет дальше? Она боялась смотреть на мать и на Жюли. Те пили чай вместе со всеми и тоже старались друг на друга не смотреть.

Граф вернулся быстро, он был абсолютно спокоен. Сопровождали его два дюжих лакея. Он остановился в дверях и громко сказал:

– Господа, мне жаль омрачать этот праздник, но я вынужден сказать вам что-то неприятное.

Все повернулись к нему, воцарилась мертвая тишина.

– Только что, поднявшись в кабинет, я обнаружил пропажу. Это камень редкой красоты и огромной стоимости. Он пропал сегодня из моего сейфа. Перед тем как начались танцы, мы с семейством Иванцовых, – он слегка поклонился Евдокии Павловне, – господином Лежечевым и господином Соболинским любовались алмазом. Они могут подтвердить, что футляр я положил в сейф. Теперь его там нет. Замок вчера, к сожалению, сломался. Сейф был не заперт, и вот алмаз исчез!

– Это кто-то из слуг! – крикнул чернявый поручик.

– Да, да, разумеется, – вторили ему гости.

– Конечно, это слуги!

– Итальянские актеры!

– Чего еще ждать от комедиантов?

– Слуг своих я допрошу тщательнейшим образом, – сказал на это граф. – Вас же я попрошу мне содействовать. Господин полицмейстер, вы готовы? Я обращаюсь к представителям власти. Вы сегодня все мои гости, и это случилось на ваших глазах.

– Но не должны же мы всех здесь обыскивать, ваше сиятельство? – заволновался полицмейстер, вытирая со лба обильный пот. И покосился на губернатора. Тот, казалось, растерялся.

– Я не думаю, что алмаз лежит у кого-то в кармане. – Граф Ланин посмотрел на Соболинского. Серж нагло улыбался с таким видом, будто он немедленно готов вывернуть карманы. – Я не допускаю мысли, что дворянин способен на кражу. Я только хочу засвидетельствовать факт пропажи алмаза и дать делу ход. Это возможно?

– Разумеется, разумеется, ваше сиятельство, – засуетился полицмейстер. – Сию же минуту все сделаем, допросим ваших слуг и все тщательнейшим образом запишем. Лучшие сыщики сразу же займутся вашим делом, сей же момент. Сделаем все возможное-с, – угодливо сказал он. – Но хотелось бы знать, что это за камень? В чем его ценность? И какова она, его стоимость?

– Это знаменитый алмаз «Сто солнц в капле света», – громко сказал граф. – О нем ходят легенды. Сколько стоит алмаз, я не знаю. Полагаю, что цены ему нет.

Гости ахнули.

– Господи, неужели же он был здесь, у вас, в этом доме? – не выдержал сам губернатор.

– Да. Был. Я не смею задерживать никого из своих гостей, надеясь, впрочем, на то, что никто из них не откажется помочь следствию, – добавил граф.

Уездное дворянство заволновалось. Некоторые тут же припомнили, как была убита и ограблена жена графа, чьи родители родом были из этих мест. Вспомнили и сказочной красоты камень, который Елизавета Андреевна всегда при себе носила. Слух о крупном проигрыше Соболинского уже разнесся, и невольно все посмотрели на него. Серж пожал плечами. При чем, мол, здесь я?

Взволнованные гости вскоре стали разъезжаться, кроме полицмейстера, который задержался. Он даже рад был себя наконец проявить. Никто и не сомневался, что в поисках пропавшего алмаза вся криминальная полиция уезда будет поднята по тревоге. Шурочка тоже направилась к выходу вслед за матерью и старшими сестрами.

– Завтра утром, – успела она сказать Сержу и поймала в ответ его страстный взгляд. «Завтра».

Граф же, прощаясь с ней, сказал:

– Надеюсь, вы получили от праздника большое удовольствие. Я вам это и обещал.

– Благодарю вас, – холодно ответила она.

– Я могу вас завтра видеть? Дело не терпит отлагательства. Ваша судьба зависит от этого.

– Да, да. Конечно. Завтра я буду здесь.

Она села в экипаж и устало закрыла глаза. Шурочке казалось, что едва она их откроет, как увидит пробивающийся откуда-нибудь свет. Ибо это невозможно спрятать. Она была уверена, что вместе с семейством Иванцовых усадьбу графа покинул и алмаз «Сто солнц в капле света».

Глава 8

Ночью Шурочка так и не смогла уснуть. Даже смертельная усталость не в силах была свалить ее с ног. Стоило ей только закрыть глаза, как она видела взлетающую ракету, ночное небо, полное разноцветных огней, и две фигуры на веранде, слившиеся в долгом поцелуе. Мужчину и женщину. А потом Жюли у кабинета графа. Ей-то это зачем? И с кем любимая сестра вступила в сговор? Глупые! Неужели они не понимают, что этот алмаз невозможно продать? Она имела в виду маменьку и Жюли.

Камень, если он у кого-то из них, надо немедленно отсюда увезти. В Санкт-Петербург, а оттуда за границу. В Амстердам, как говорит граф. Туда, где его могут разделить на несколько крупных алмазов и лишь потом уже продать. Но спешный отъезд кого-нибудь из уездного дворянства в столицу сейчас, в середине лета, непременно вызовет подозрения. Да и дороги, скорее всего, будут перекрыты. Значит, в ближайшее время алмаз не покинет эти края.

Шурочка решительно отбросила одеяло и взяла свечу. Похоже, что пропажа алмаза переполошила весь дом: свет пробивался из-под двери родительской спальни, у Жюли и у Долли тоже не спали. Вдруг она услышала, как скрипнула дверь, и, застыв на месте, загасила свечу. В коридор вышел отец и, пошатываясь, направился к лестнице. Он, похоже, все еще не протрезвел. Василий Игнатьевич, чертыхаясь, спустился вниз, и тут же из спальни показалась Евдокия Павловна со свечой в руке. Прошла по коридору и принялась настойчиво стучать в комнату к Жюли:

– Юлия, открой! Впусти меня, Юлия!

Сестра открыла не сразу. Когда Евдокия Павловна скрылась за дверью, Шурочка метнулась туда, больно ушибив о косяк ногу, и приникла к замочной скважине. Подслушивать скверно, но что же тут поделаешь? Ей надо знать, что они задумали. Мать и сестра говорили тихо, ей с трудом удалось разобрать лишь несколько фраз.

– Ты должна мне его отдать! – рассерженно сказала Евдокия Павловна.

– Выброси из головы все эти бредни! Раз уж так случилось…

Сестра что-то ответила, так тихо, что Шурочка не расслышала.

– Глупости! – перебила ее маменька. – Он же стоит огромных денег!

И наконец Шурочка услышала и голос Жюли:

– Он должен прекратить свое существование. Это само зло. Его надо уничтожить.

«Ах, вот зачем ей это! – сообразила Шурочка. – Фанатичка! Она хочет убить „Сто солнц“! Неужели же этим кто-то воспользовался?» Как же трусиха Жюли на это решилась? Но ведь решилась! Она приняла решение следить за сестрой.

Наконец Евдокия Павловна вышла из комнаты Жюли. Вид у нее был недовольный. Шурочка догадалась, что маменька не получила того, чего хотела. Сестра проявила неожиданную твердость. Когда мать ушла, она тихонько поскреблась в дверь:

– Юленька! Это я. Открой.

Сестра ее тут же впустила. Шурочка бросилась ей на шею и горячо заговорила:

– Юленька, отдай мне этот алмаз! Мне он нужнее!

Жюли с удивлением посмотрела на нее и произнесла:

– Что ты, Сашенька? У меня его нет.

– Есть! Маменька была здесь только что! Вы сделали это вместе, а теперь не можете поделить камень! Я все слышала!

– У меня его нет, – спокойно повторила Жюли. – И маменьке я ответила также.

– Где же он? Ты ведь знаешь?

– Я не могу тебе сказать, Сашенька. Я слово дала.

– Ты что, отдала его?! Но когда же ты успела?! Ведь ты не выходила из дома!

– Тише! Ради бога, тише! Не кричи!

– Ты подлая, подлая! Ну зачем он тебе, скажи? Ты все равно не сможешь его продать. Ты не сможешь отсюда уехать. Ты ничего не сможешь!

– Этот камень никогда и никто больше не увидит, – твердо сказала Жюли. – Во что он превратил нашу жизнь? И как же ты изменилась! Мне недавно приснился сон… Весь день я молилась, и Господь послал мне знамение. Мне приснилось, что я побеждаю Дьявола. Сначала Господь сказал, что я его увижу, в облике прекрасном. Так и случилось. От меня потребовалась жертва, и я сделала то, что должна была сделать. Дьявола больше никто не увидит.

– Не хочешь же ты его утопить! – нервно рассмеялась Шурочка. – Или, может быть, ты его закопаешь? В саду, ха-ха! Под старой яблоней! Или… ха-ха… Ты бросишь его в колодец!

– Успокойся, – обняла ее Жюли. – Вот видишь: ты не в себе. Дьявол уже тобою завладел.

– Дьявол, ха-ха… Ты права: завладел. Нет, я тебе его не отдам! Не отдам! Ты не посмеешь ничего с ним сделать!

Она вырвалась из рук Жюли и побежала к двери. Как же все они глупы, если думают, что можно победить «Сто солнц»! Алмаз им не сдастся.

…Шурочка с трудом переждала еще несколько часов. Ей не терпелось увидеться с Сержем. Разумеется, после огромного проигрыша в карты все подозревают в краже только его. Но Серж был в парке во время фейерверка, она сама это видела! Он не брал из сейфа алмаза!

…Серж уже дожидался ее на опушке леса, в месте их утренних свиданий. Он был бледнее обычного, лазоревые глаза словно помутнели, а одежда была в беспорядке. Ее пронзило чувство невероятной жалости к нему. Что же он вчера натворил?

«Любимый мой! Любимый и такой несчастный!» – думала Шурочка, бросаясь ему на шею. Ах, как же она скучала! Сейчас, после всего что случилось, она любила его еще больше. И он изменился совершенно. Игра его закончилась, он словно бы предчувствовал свой близкий конец. И вместе с игрой закончилась вся ложь, которой он был окружен.

– Александрин! Ты ведь любишь меня? Любишь? – все повторял Серж, обрушивая на нее ливень своих поцелуев. Она дрожала, словно от холода, а временами ее кидало в жар. «Больна, больна…»

– Как поздно! Ну почему ж так поздно? Именно сейчас, когда мне так не надо умирать…

– Умирать? Но зачем умирать? – испугалась она.

– Разве ты не видишь, что выхода нет? Ну зачем здесь ты? Именно ты? Я знаю: когда меня не станет, ты выйдешь за него замуж…

– Замуж? За кого?

– За человека, которого я теперь ненавижу. Ненавижу со всей страстью. Он, видно, решил меня наказать. Мне было все равно. Жить или умереть, какая разница? Но что-то случилось. Против воли моей он заставил меня ревновать, – сердито сказал Серж. – Мне невыносима мысль, что он тебя получит. Сама смерть меня не беспокоит ничуть. Это рано или поздно случается с каждым, бессмысленно сопротивляться. Проще поторопить ее и не мучиться очень уж долго. Болезни, старость… Кому это нужно? Пулю в лоб – и конец! В Бога я не верю. Следовательно, и в ад для самоубийц. Бог не допустил бы, чтобы миром правили люди злые, а добрые бы им подчинялись. Бог – это сказка для добрых. Утешение им, придуманное самим же злом. Потому что зло – умнее, а главное, предприимчивее. Я знаю себя, – усмехнулся Серж. – Но сама мысль о том, что после моей смерти ты будешь с ним… Вот с этим я не могу примириться!

– Граф – старик. И… я ему не нужна.

– Ты говоришь об этом с сожалением, – нахмурился Серж.

– Нет, нет. Ты ошибаешься.

– Разумеется, ты его не любишь. Пока не любишь. Но поверь моему опыту, – он вновь усмехнулся, – любовь женщины, хотя бы искру ее, не так уж и трудно добыть. Пару раз покружить ее в вальсе, сказать цветистый комплимент ее глазам и волосам, наутро прислать букет, вослед дорогой подарок… Остальное она придумает. Ей много-то и не надо. Чем меньше ей докучаешь, тем больше работы для ее воображения. Порою твое отсутствие будоражит его больше, чем если бы ты надоедал ей изо дня в день. Она уже придумывает тебе болезни, печали, а главное – тайну. Любовь без тайны все равно что шампанское без брызг. Загорится ли от этой искры огонь, вопрос времени и опыта. Ты ошибаешься, милая, он – не старик. Он тебя уже получил, я вижу это по твоим глазам. И стоит ему объявить о своих чувствах…

– Нет!

– Стоит ему объявить о своих чувствах, ты сама кинешься ему в объятия. Но пока… Пока ты со мной…

И он вновь набросился на нее со страстными поцелуями. Она испугалась, что это прощание. Сегодня он был, против обыкновения, нежен и никуда уже не торопился. Сегодня он целиком отдавался ей, а не она ему, как раньше. Чувственное наслаждение, которое охватило Шурочку, было для нее открытием. Казалось, что Серж хотел, чтобы она запомнила его навсегда, и отныне всех прочих сравнивала с ним, и это отравляло бы ей жизнь после его смерти. Он так хотел…

– Боже, как же я тебя люблю! – простонала Шурочка, откидываясь в мягкую траву. – И я не хочу, чтобы ты говорил о смерти! Не хочу!

– Придется. Ты, должно быть, уже знаешь о том, что было вчера. После мазурки мы с графом сели играть в карты, – теперь он говорил с насмешкою и вновь был похож на себя прежнего.

– Я знаю, что ты проиграл сорок тысяч.

– И верно знаешь, что у меня нет этих денег.

– И все теперь думают, что это ты взял алмаз.

– Я его не брал, – спокойно сказал Серж, покусывая травинку. – Граф, конечно, умен, но и я не дурак.

– Так ты знаешь, кто взял камень?

– Конечно, – тонко улыбнулся Серж. – Я же сказал, что не дурак. В кабинете нас было не так уж много, когда граф показывал свое сокровище. И кто-то сказал об искушении…

– Но ты же никому об этом не расскажешь? – испугалась Шурочка.

– Да зачем? – Он посмотрел на нее удивленно. – И потом: никто не станет брать у меня показания. Сразу наденут кандалы. Это они так думают.

– Но как же твой долг, Сережа?

– Я попробую что-нибудь придумать. Но мне надо уехать. Я успею обернуться за неделю. В крайнем случае, ты попросишь графа, и он отсрочит выплату долга.

– Но почему граф мне не откажет?

– Потому что, милая моя… Впрочем, он сам тебе скажет. Старому ослу пора бы созреть.

– Почему вы так ненавидите друг друга?

– А ты не понимаешь? Он мне завидует. Моей молодости, моему успеху у женщин. А теперь и тому, что ты меня любишь. Он прекрасно знает, что пока я жив, ты не будешь его любить никогда. А что касается уважения… Это ему не нужно. Его и так все уважают, – рассмеялся Серж. – Этот вельможный подлец не знает, что мне известно, как ему достался алмаз. Я имею на него такие же права, как и все другие. Все имеют права на этот камень. Любой человек, который во имя этого совершит преступление.

– Но откуда тебе это известно? – удивилась Шурочка. – Граф никому не мог рассказать своей тайны.

– Такие секреты выдают либо любимой женщине, либо самому близкому другу. Но женщина может предать, а друг, в свою очередь, проболтаться своей любимой женщине. Ну а у той запросто может быть любовник, от которого тоже нет секретов. Таким образом, образуется круг посвященных, и только владелец секрета наивно думает, что никто ничего не знает. Впрочем, не будем об этом. Поговорим лучше о тебе. Если мои расчеты верны, а я редко ошибаюсь, ты заставишь заговорить о себе весь свет. Надеюсь, я не скоро буду вычеркнут из списка твоих поклонников? Ты меня не забудешь?

– Ты же собрался умирать, – насмешливо сказала она. Такой он ей нравился больше.

– Я, пожалуй, подожду. Чтобы насладиться твоим успехом и своей славой. В качестве твоего любовника.

– Сережа… Это предисловие… О самоубийстве и любви женщины… Об искре, воображении… Ты сказал это затем, чтобы я тебя пожалела? Чтобы отдалась тебе? Со всей страстью, на которую я только способна?

– Как ты догадалась!

– То есть ты солгал?

Соболинский расхохотался. Шурочка набросилась на него и в шутку попыталась задушить. Ах, он, негодяй такой! Но какой же красавец! Вот теперь она его узнавала! И вновь была вспышка страсти, но на сей раз их захватила борьба. В эту минуту она не представляла себе, как сможет без него жить. Не представляла, что когда-нибудь они смогут расстаться…

– Сережа, отчего мы не можем все время быть вместе? – сказала Шурочка перед расставанием. – Пусть даже я не буду твоей женой. Стану жить в маленьком домике, куда ты будешь иногда приезжать. Мне много и не надо. Только ты. Да полка с книгами. И никто бы не знал, что я есть на свете. Даже твоя богатая жена.

Он задумался, потом поцеловал ее долго и нежно, после чего с улыбкой сказал:

– Это было бы преступлением. Не против морали, разумеется. Мне на это ровным счетом наплевать. Глупо прятать тебя от людей. Ты мне нужна не тайной женой. У тебя будет твой маленький домик. Только это ты будешь приезжать туда вечерами, оставив своего богатого болвана-мужа за картами где-нибудь в клубе или в гостях. На то, чтобы кого-то содержать, милая, нужны деньги. У тебя их нет, у меня тоже. У меня есть только я сам, у тебя – только ты. Мы оба красивые люди, довольно-таки неглупые, но, к сожалению, бедные. Но зато мы имеем товар, который можно выгодно продать. Мы могли бы править миром, если бы впоследствии объединились. Но не сейчас. Не время еще. Быть может, это время никогда и не настанет, – с печальной улыбкой сказал он. – Быть может, это наше последнее свидание… Помнишь гадание цыганки? Похоже, старая карга напророчила!

– Что ты такое говоришь! – Она вскочила.

– Какой ты, в сущности, еще ребенок, – поднялся и Серж. И вдруг попросил: – Не езди сегодня к графу.

– Что ты! Я не могу! Я должна отдать ему диадему и браслет!

– Отдай их лучше мне, и я смогу вернуть его сиятельству долг. Часть долга.

– Не говори глупости! Я поеду к графу и попробую с ним поговорить. К тому же он меня приглашал. И именно сегодня.

– Вот видишь: я уже проиграл. Но что тут поделаешь? Уступаю! Все равно я был первым. Сегодня и… всегда.

Она вскочила на лошадь. И в самом деле, как она могла забыть? Надо же вернуть графу драгоценности! И выслушать все, что его сиятельство хотел ей сказать.

В доме Иванцовых было тихо. К завтраку не спустились ни Долли, ни Жюли. Евдокия Павловна тоже не появлялась. Шурочка невольно вздохнула. Еще вчера она была на балу, в имении богача, где все утопает в роскоши, в бальном платье и бриллиантах. А теперь изо всех углов на нее глядит бедность. Разве можно здесь оставаться? Василий Игнатьевич, единственный вышедший к Шурочке, с самого утра был сильно пьян. В халате и колпаке, с лицом кирпичного цвета и мутными глазами, папенька погрозил пальцем кому-то, кого никто, кроме него, не видел и пробормотал:

– Иванцов непременно выправится, господа. Вы еще увидите, на что способен отставной майор Иванцов! А, отродье… – заметил он Шурочку. – Явилась! Все шляешься, девка. Впрочем, чего еще от тебя ждать?

– Я уезжаю в усадьбу к графу, – надменно сказала она. – Он звал меня сегодня.

– Такая же непотребная женщина, как и твоя мать, только дорогая, – пьяно хихикнул Василий Игнатьевич, открывая буфет. – Надеюсь, что за тебя хорошо заплатят. Всем надо денег на приданое: Мари, Софи, Жюли, Долли…

Шурочке захотелось вызвать его на дуэль, так он был ей ненавистен. И непременно застрелить! О! На этот раз она не будет стрелять в потолок! А только в это ненавистное лицо! Вот куда! Жаль, что у нее так мало времени! Надо спешить в усадьбу к графу Ланину.

Она уже успела привыкнуть к этому богатому имению, к красивому парку, дому, похожему на волшебный замок, полный тайн, к тому, что ее здесь встречают и почтительно кланяются.

Граф ждал ее в кабинете. Шурочка вошла туда с трепетом. Книжный шкаф был на своем месте, то есть сейф спрятан. Алексей Николаевич предложил ей выпить чаю, она отказалась.

– Я вижу, вам неприятно здесь находиться, Александра Васильевна, – спокойно сказал граф.

– Да, вы правы. Мне не по себе.

– Угодно вам пройти на веранду?

– Лучше в парк.

– Вы сегодня холодны со мной. Разве я больше не ваш друг? – усмехнулся граф.

– Алексей Николаевич, давайте без предисловий, – решительно сказала она. – Вы хотели сказать мне что-то важное. Я готова вас выслушать.

– Ну, хорошо. В парк так в парк.

Какое-то время они молча шли по аллее. Шурочка невольно увлекала его в самый дальний угол парка, в глубокую тень деревьев, на мраморную скамейку, где он впервые ее увидел. Граф не сопротивлялся. Казалось, он собирается с мыслями. «Старому ослу пора бы созреть», – невольно вспомнила она. Ах, этот Серж! Проказник! Но он неплохо знает людей. Что же она сейчас услышит?

Они остановились у скамейки белого мрамора, и Шурочка все также решительно сказала:

– Алексей Николаевич, я привезла ваши бриллианты. Лучше бы я их не брала!

– Ах, бриллианты…

– Возьмите. – Она протянула ему диадему и браслет.

– Александра Васильевна… – Он поспешно убрал руки.

– Нет, возьмите! – сердито сказала она.

– Ну, хорошо. Давайте сядем. – Они присели, и Шурочка положила украшения на белую скамью, подальше от себя. Никогда она до них больше не дотронется! Да и балы кончились. Граф медленно, не глядя на нее, сказал: – Александра Васильевна, я не скрою, что вы были поначалу частью моего плана. Встретив вас впервые, я понял, что господин, которого я ищу, где-то рядом, я вам уже это говорил. Вы принадлежите к тому типу женщин, который вызывает в мужчинах не преклонение, не почтительность и уж никак не намерения серьезные и законные. Я имею в виду, разумеется, брак. Страстное, слепое желание обладать – вот что это такое. Владеть безраздельно и идти ради этого на любые жертвы. Если бы вы были глупы или холодны, это желание можно было бы победить. Если бы обладание вами заканчивалось определенного рода отношениями…

– Я не понимаю, – порозовела Шурочка. – О чем вы, граф?

– Мы к этому еще вернемся. Потом. А сейчас нам надо поговорить о другом… О судьбе господина Соболинского, к которому вы так неравнодушны. И о том, что будет с вами.

– Я выйду замуж.

– Он никогда на вас не женится, – поспешно сказал граф.

– Я выйду замуж за Владимира Лежечева. Он сделал мне предложение, – зачем-то сказала она.

Граф улыбнулся:

– Вы? Вы сможете прожить всю жизнь с этим скучным господином? Я с ним уже встречался, кажется. Или это был не он? Человек на него похожий, а таких много. Этот господин порядочен настолько, насколько порядочное общество требует от людей. Он не трус, но дуэлей предпочитает избегать. В меру богат, в меру знатен. В провинции завидный жених, в столичных салонах на него даже не обратят внимания. Потому он и подле вас. Чтобы его заметили. Так вот, о господине Соболинском, – решительно продолжил граф. – Вы поняли уже, что мы друг друга ненавидим.

Шурочка молча кивнула.

– Он – олицетворение того, что я презираю. А поскольку я его презираю, я не буду с ним стреляться. Это ниже моего достоинства.

– А подсовывать ему алмаз не низко? – вскрикнула Шурочка. – Склонять его к воровству?

– Человека чести нельзя склонить к воровству, – резко возразил граф.

– Да? А как же вы сами? Вы что, забыли, каким путем попал к вам алмаз?

– Я был тогда молод.

– Сержу двадцать четыре года.

– Он соблазнил мою дочь, – бледнея, сказал граф. – Бедная Элен! Ему не стоило большого труда ее увлечь. Она была в свете очень уж заметна: красива, богата и замужем за человеком влиятельным, близким ко двору. Такая связь делала господину Соболинскому честь. Он повел свою партию с той ловкостью, которая была им уже отточена в салонах у модных дам, и выиграл ее, причем графиня в итоге потеряла всякую осторожность. Соболинский флиртовал с другими дамами, грозился уехать за границу или на Кавказ. Хотя он и не служит. Графиня быстро ему наскучила, потому что полюбила всерьез. Надо было на что-то решаться. Соболинский открыто стал искать себе богатую жену, в то время как графиня готовилась к разрыву с мужем. Она ждала ребенка, и в свете пошли сплетни, что ребенок этот от господина Соболинского. В итоге разразился безобразный скандал, дошло до Государя, а муж, как и положено, узнал обо всем последним. Естественно, как человек честный и благородный, он вызвал Соболинского на дуэль. И так же естественно, что получил пулю в плечо. Господин Соболинский, как и всякий подлец, отлично владеет оружием. И ему везет. За дуэль его всего-навсего сослали в деревню к тетушке. Хотя проступок он совершил серьезный. Но у нашего героя красивое лицо и много покровительниц среди дам высшего света. Как приятно видеть его в салонах, такого замечательного красавца! Государыня ему благоволит, и красавцу вскоре будет дозволено возвратиться в Петербург. Без него в салонах стало бы слишком скучно. Кто ж будет соблазнять замужних женщин и устраивать громкие скандалы на потеху высшего общества? Ведь он их всех развлекает! Видимо, это и есть его предназначение.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– А затем, чтобы вы не питали никаких иллюзий. Да, скандал замяли, сославшись на молодость господина Соболинского, и сделали виноватой графиню. Мой зять – человек умнейший и достойнейший, за другого я бы не отдал мою дочь. Но он лежит в постели, потому что в его возрасте такие раны не проходят бесследно. Я имею в виду и пулю, которую с трудом извлекли, и душевные страдания. Моя дочь чудом оправилась от горячки, я получил недавно от нее письмо… А ребенок… Ребенок умер. К счастью. Да, да, к счастью! Мой бедный зять может теперь говорить и писать только о своем несчастье: о Соболинском, о дуэли, о жене, о том скандале, который не скоро забудут в свете. Но разве бедная Россия, в которой и так не слишком много умных людей, а преимущественно дураки, виновата в том, что Соболинскому приглянулась чья-то женщина?

– Зачем вы мне все это говорите…

– И я поехал вслед за ним сюда, в имение. Соболинский знает о том, что соблазненная им женщина моя дочь, поэтому понимает, зачем я поехал следом. Он надеялся вызвать меня на дуэль и убить. Но я не хочу рисковать, хотя тоже неплохо стреляю. Быть может, так же хорошо, как и он. Но я не хочу давать ему ни единого шанса. Да и недостоин он погибнуть на дуэли. Как человек бесчестный, он должен умереть смертью позорной. А не погибнуть от пули в честном поединке, да еще и со мной! Он же тогда останется героем в глазах высшего света! И в ваших глазах! Нет, я не могу этого допустить. Дать ему то, чего он, собственно, и хочет! Чего так долго добивается! Да я скорее отниму у него все!

– Чего же вы хотите?

– Чего я хотел, я уже добился. Господин Соболинский игрок. Он не теряет хладнокровия под дулом пистолета, но зато легко лишается самообладания за карточным столом. Если ему не везет, он не отступает, а пытается соблазнить Судьбу, как и всякую другую женщину. Но женщины капризны. И ревнивы. Судьба готова была помочь ему, если бы он перестал ставить на даму. Она не потерпела соперницы, вот и все. И Соболинскому не оставалось ничего другого, как украсть алмаз. У него нет денег.

– Это неправда! – страстно заговорила Шурочка. – Серж не брал вашего алмаза! Его не было в доме во время фейерверка, он был в саду!

– А вы откуда знаете, Александра Васильевна? – с грустью в голосе спросил граф. – Я видел вас, выходящей из дома… Откуда вы шли?

– Я… Не могу вам сказать… – замялась Шурочка. Признаться, что ее мать или сестра воровка? Это ужасно. Граф помолчал с минуту, потом словно решился:

– А теперь о вещах серьезных, Александра Васильевна. Я догадываюсь, что это вы взяли алмаз…

– Но, граф, я…

– Не перебивайте. Соболинский не из тех, кто делает такие вещи своими руками. Он всю жизнь использовал для подлостей женщин. Вы рядом с ним – ребенок. Но в вас достаточно и ума и порядочности, как я успел убедиться. Я не спал этой ночью. Бог с ним, с алмазом. Если я докажу вам, что он подлец, вы его разлюбите?

– Я… Я не знаю, – честно сказала она. – Мне теперь кажется, что это любовь… Но иногда Серж так неприятен… Я, право, не знаю. Неужели же он делал все эти гнусности? Неужели же он… Нет, невозможно… Да, делал. Я знаю. Но, Алексей Николаевич, что бы вы ни думали, я клянусь… Чтоб мне остаться на всю жизнь в папенькином доме! Я не брала алмаз!

Она по-детски сложила руки перед собой в немой мольбе. Граф посмотрел на нее и кивнул:

– Вы не брали, я верю. Но я ведь был уверен, что это вы! Значит, есть другая женщина… Тем лучше. Я могу предположить, кто бы это мог быть. Тогда у меня появляется значительно больше шансов. Я приехал сюда, в свое имение, с определенной целью. И я почти достиг этой цели. Но в тот момент, когда желаемая цель так близко, она потеряла для меня всякий интерес. Если вы захотите, я отпущу этого негодяя, простив ему долг. Пусть вернет алмаз и убирается, дав слово, что никогда не попытается увидеть вас и напомнить обо всем, что между вами было. Я даже готов одолжить ему денег. При условии, что Соболинский отбудет за границу навсегда. Или на Кавказ, как он грозится влюбленным дамочкам, доводя их до обморока. Я готов пойти на сделку с Соболинским, хотя ненависть к нему со мною уже срослась. Я готов позволить ему жить…

– Почему? – тихо спросила она.

– Почему? Потому что я такой же, как все, Александра Васильевна. Я сказал сегодня, что существует слепое желание обладать. Отнять у всех, возвыситься надо всеми. В своей жизни я встретил две вещи, за обладание которыми готов забыть о древности моего рода и о чести дворянина. Оказалось, что я порочен, как и все. Ради этих двух вещей я могу пойти на любую сделку. Одна – это алмаз. «Сто солнц в капле света». А другая…

– А другая? – эхом откликнулась Шурочка.

– Другая – это вы, Александра Васильевна. – Граф Ланин схватил ее руку и прижал к своим губам. Она решилась посмотреть в его глаза и увидела в них ту страсть, с которой часто смотрел на нее Соболинский. Слепое желание обладать… Ей стало страшно. Шурочка выдернула у графа свою руку и, сама не понимая, что делает, сказала:

– Нет, я не могу… Не могу…

Она вскочила. Потом на мгновение опомнилась. Ей же предлагают сделку! Разве есть другой шанс спасти Сережу? Она опустилась обратно на мраморную скамью и тихо сказала:

– Простите.

Как ни странно, граф не обиделся и сказал:

– Я благодарен вам за такую искренность. Если бы вы стали ожидать от меня заманчивых предложений, сделав вид, что я вам не безразличен, я был бы уверен в том, что вы лжете. Ваш порыв прекрасен, – усмехнулся он. – Хотя для меня все равно что приговор. По крайней мере, если в наших отношениях что-то изменится, я буду знать, что вы не лжете. Значит, я не ошибся в вас с самого начала. Вы любите так сильно?

– Я не знаю. Я просто люблю.

– Не знаете? Так я вам скажу. Вы встретили не просто мужчину. Вы встретили Наставника. Человека, который очень на вас похож и который может обучить вас всему, что знает сам. И вы жадно у него учитесь. Но так будет не всегда.

– Всегда, – горько сказала она.

– Вы хотите сказать, что броситесь в объятия Соболинского, лишь только увидите его вновь? После того как я увезу вас отсюда? Александра Васильевна, вы еще ребенок. Я сам займусь вашим образованием и воспитанием, если вы только согласитесь. Вы месяца два будете тосковать, а потом вас захватят новые впечатления. Новые страны, невиданные места, красивейшие города. Вы будете вспоминать его все реже и реже, а через год забудете вовсе. Поверьте, я знаю женское сердце. А когда вы вдруг случайно встретитесь… – Она покачала головой. «Нет, нет, нет! Не хочу слушать! Не хочу об этом думать!» – Вы подумаете: «Как? И я его любила? Да он же смешон и жалок! А главное, он скучен». Вот как вы подумаете.

– Иногда мне хочется быть с вами, – вырвалось у Шурочки. – Если бы можно было себя разделить! Одна я, та, что живет умом, была бы всю жизнь рядом с достойным и умным человеком. Другая осталась бы с Сержем. Со всеми чувствами, которые и сама она порою не может понять, со всеми ее глупостями.

– А вы не думаете, что и мне хочется видеть подле именно ту, другую женщину? Со всеми ее чувствами? И… со всеми ее глупостями?

Он попытался заключить ее в объятья. Помня недавний свой порыв, она и не сопротивлялась, но поцелуй все равно вышел холодным. Она ничего не чувствовала, единственное, чего ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Граф понял это и тут же ее отпустил.

– Значит, на сделку пойти не хотите?

– Если я верну вам алмаз, вы отпустите и меня, и Сержа?

Он расхохотался:

– И где же вы его возьмете? И что вы от этого получите? Соболинский сам продаст вас при первой же возможности. И с большой для себя выгодой. Ему надо избавиться от любовницы прежде, чем вступить в законный брак. Богатые невесты не любят делить своих женихов с такими энергичными красавицами, как вы, Александра Васильевна.

– Я верну вам алмаз, – повторила Шурочка и встала со скамейки. Именно так и сказал ей утром Серж. Она не нужна ему в качестве тайной жены. Серж сам толкает ее в объятья старика. Граф во всем прав, как всегда.

– Что ж, я подожду, – граф тоже поднялся, – хотя в моем возрасте ожидания дорого стоят. Но вы скоро сами ужаснетесь тому, что случится. Похоже, что камню снова потребовалась кровь. Он проснулся.

– Прощайте!

Она бежала по аллее, к воротам, мимо мраморных статуй, мимо людей, которые почтительно ей кланялись. «И все это могло быть моим… Моим… Если бы только я… Если бы я только… Если бы я только…»

Но он не предлагал ей законный брак. Или предлагал? Ах, она ничего не поняла!

Она все не могла успокоиться, не хотела домой и невольно приехала все туда же: на место своих утренних свиданий с Сержем. Сегодня она видела обоих, и оба ей сказали: «Я знаю женское сердце». Так что ж, они правы? Все ее нынешние переживания и гроша ломаного не стоят? Ей следует теперь же принять предложение графа, уехать с ним, не задавая никаких вопросов в качестве жены ли, любовницы, все равно. Просто уехать.

«Нет, я не могу! Не могу!» Она резко развернула Воронка и понеслась к дому. У самой ограды опомнилась и дала лошади передохнуть. Ехала медленно, отпустив повод, и все думала о том, что случилось вчера и сегодня. Все опять поменялось, и в один день.

Вдруг она услышала лошадиное ржание и насторожилась. Воронок поднял голову, Шурочка похлопала его по влажной от пота шее:

– Тихо, Воронок, тихо!

Жеребец занервничал. Она спрыгнула с лошади и за повод потянула Воронка в густой кустарник, подальше от тропинки. Ей показалось, что только что она слышала ржание белого жеребца, на котором обычно ездил Серж, что Соболинский здесь. Да и Воронок не мог обмануться. Но зачем он здесь? Ищет ее? Не надо, чтобы их видели вместе.

– Тихо, Воронок, – снова шепнула Шурочка. – Тпру-у! Тихо!

Она замерла. На тропинке и в самом деле показался Серж верхом на белой лошади. Он улыбался и, кажется, торопился. Она задумалась. Не похоже, что Серж искал здесь ее. Шурочка пригляделась. Ей показалось, что в саду, за оградой, мелькнуло белое платье. Ах, у него здесь свидание! Она подождала, пока Соболинский проедет, и сама вскочила на лошадь. Вскоре она уже была в саду. Надо обязательно узнать, кто эта женщина?

– Юля! – крикнула она. – Я тебя видела! Я знаю, что ты здесь!

Она и в самом деле видела ее подле беседки: женщину в белом платье. С темными волосами. Не видела только лица, и настойчиво позвала еще раз. Сестра испуганно вскрикнула и метнулась в глубь сада, туда, где густо росли яблони и сливы.

– Юлия, постой!

Она кинулась вслед за сестрой, затрещали ветки.

– Барышня Шурочка! Вас ищут! Барышня Шурочка! Куда же вы! Барышня!

Подбежавшая Варька схватила ее за руку.

– Отстань! – закричала она. – Здесь только что была моя сестра!

– Вас барыня зовет! Евдокия Павловна! Сама!

Сестра уже убежала. Вот значит как! У нее здесь было свидание с Сержем!

– Какая подлость! – вслух сказала Шурочка.

– О чем вы, барышня?

– Кто здесь был? Отвечай!

– А я почем знаю? Мне не положено за барышнями следить.

– Кто в белом платье? Жюли? Я знаю, что это она! Какая подлость!

Шурочка разволновалась. Неужели же любимая сестра, отказавшись отдать алмаз ей, только что передала его Сержу? Но зачем она это сделала? Жюли ненавидит господина Соболинского, называет его посланником Сатаны. С чего вдруг такие перемены? Жюли лжет? Какая подлость! Вот и верь людям после этого! И кто ее предал? Жюли! Какая же подлость!

Вбежав в дом, она первым делом кинулась в гостиную, где наткнулась на Мари, на коленях у которой лежала книга.

– Ты выглядишь, как деревенская девка, – по-французски сказала сестра. – Запыхалась, волосы растрепаны. Как это дурно! Впрочем, ты вся – моветон, – в нос протянула она.

– Где сестры, Маша?

– А мне что за дело?

– Кто сегодня в белом платье? Жюли, Софи? А может, Долли?

– Почему я должна тебе отвечать?

– Ох, какая же ты, Машка, вредная! Неудивительно, что ты замуж не вышла!

– Va-t’en! – закричала сестра. – Убирайся вон!

– Va au diable! Зануда!

– Маман! Она ругается! Она ругается, как девка! – завизжала Мари.

– Я ругаюсь, по-французски, дура, – показала ей язык Шурочка. – Какая ж я девка? Я просто моветон! – передразнила она.

– Маман! Что она себе позволяет?! Маман!

Шурочка уже выскочила из гостиной, взлетела на второй этаж и понеслась по коридору, открывая все подряд двери:

– Долли! Жюли! Софи! Где вы?!

Перехватила ее Евдокия Павловна, у которой с утра было дурное настроение. Маменька просматривала бумаги, все пытаясь поймать за руку вора-управляющего, но ума у нее на это не хватало. Тот давно уже наловчился обманывать барыню, так был хитер, пройдоха! Василий Игнатьевич, вернувшись от графа Ланина, с большого приема, крепко запил, и толку от него теперь не было никакого.

– Мне надо с тобой поговорить, Александрин, – сказала Евдокия Павловна. – Я с самого утра тебя ищу. Где ты была?

– В усадьбе у графа.

– Как это кстати! Пойдем в гостиную. Или нет. Лучше пойдем в кабинет. Я не хочу, чтобы нам мешали.

И Шурочка сдалась. Она все равно узнает рано или поздно, кто был в саду. Кто из сестер – предательница? У матери такое лицо, что надо послушаться.

– Сядь, Александра, – велела Евдокия Павловна, когда они вошли в кабинет, и плотно прикрыла дверь.

– Что случилось?

– Александра, мы разорены! – тяжело вздохнула маменька, усевшись на стул перед конторкой.

– Я каждый день это слышу.

– Но никогда еще наше положение не было таким серьезным. Я об этом и хотела с тобой поговорить. Драгоценности все заложены, имение тоже под закладом. Урожай будет плохим, на улице сушь. У нас больше ничего нет. Одни долги. Что мсье Лежечев? Не собирается ли повторить свое предложение?

– Спросите у него, – с досадой ответила она.

– Василий Игнатьевич погорячился, когда не дал согласия на ваш брак. Теперь мы в безвыходном положении и вся надежда только на тебя.

– Ах, вот как? А кто запирал меня в чулане? Кто запрещал мне читать? Хлестал по щекам? Я всю жизнь ходила в обносках! На меня кричали, меня всем попрекали! Даже тем, что я на свет родилась! А теперь на меня вся надежда! Да за что?!! Почему я должна теперь вам помогать?!! – закричала она.

– Александрин, ты всего не знаешь.

– Чего я не знаю?! Чего?! Это вы ничего не знаете! Мне сегодня признался в любви сам граф! Что, получили? Вот вам!

Евдокия Павловна на мгновение потеряла дар речи, но быстро придя в себя, жадно спросила:

– Граф сделал тебе предложение? А что же ты?

– Никакого предложения не было.

– Как же так? Но если он тебя любит…

– Я ему отказала.

– Но как же так? – растерялась Евдокия Павловна.

– Ты хочешь, чтобы я с ним уехала? Чтобы я стала его любовницей?

Евдокия Павловна замялась. Потом что-то прикинула и решительно сказала:

– Александрин, ты перед нами в долгу. Разумеется, девушке знатного происхождения не пристало слушать такие речи и принимать такие предложения. Иное дело ты. – Евдокия Павловна обернулась на дверь: заперта ли? И, понизив голос, сказала: – Ты незаконнорожденная.

– Что?!! Вы что, не моя мать?!!

– Увы, – тяжело вздохнула Евдокия Павловна. – Я твоя мать.

– Ах, Иванцов мне не отец! Я всегда это знала! – с торжеством сказала Шурочка. – Я всегда это чувствовала!

– Тут нечем гордиться, – сухо сказала Евдокия Павловна. – Твой отец – человек не знатного происхождения.

– Кто он?

– Я не… Я не знаю. Кто-то из дворовых людей, – по-французски промямлила Евдокия Павловна.

– Ах, маменька! – рассмеялась Шурочка. – Вы даже в этом не боитесь признаться! Как же вам нужны деньги! У вас даже гордости не осталось!

– Эта тайна должна была уйти со мной в могилу, – с пафосом сказала Евдокия Павловна. – Но положение наше безвыходное. И если бы их сиятельство согласился оплатить наши долги…

– Ах, вот до чего дошло! Вы меня продаете! Как вашу крепостную девку! Ну да! Так оно и есть! Я и есть ваша крепостная! Ведь мой отец – дворовый человек!

– Не кричи так, – поморщилась Евдокия Павловна.

– Но ведь вы – моя мать! Неужели вам не жалко меня? Ах да! Я понимаю! Вы видеть меня не хотите! Не хотите, чтобы я вам напоминала о прошлом! Ошибки молодости, да? Но неужели же вам не стыдно? Ведь об этом все узнают! О том, что вы продали свою дочь! Вы же не объявите всем, что я незаконнорожденная? Молчали же вы все эти годы?

– Но его сиятельство так богат. Кто посмеет нас осудить? Даже если и посмеют… Если уж выбирать между нищетой и общественным порицанием…

– Да, вы свой выбор уже сделали, – горько сказала Шурочка. – Даже не сейчас. Вчера. Когда пошли в кабинет графа, чтобы украсть алмаз.

– Что ты такое говоришь! – всплеснула руками Евдокия Павловна!

– Я слышала, как ночью вы требовали алмаз у Жюли. Вы сделали это вместе, я знаю. Вы были в кабинете, а она следила, чтобы вас не застали на месте преступления. А сегодня ночью вы делили алмаз.

– Ты подслушивала!

– А мне можно! – тряхнула она кудрями. – Я не благородная! Я «отродье»! Мне теперь все можно!

– Александра, войди в наше положение, – взмолилась Евдокия Павловна. – Ведь мы тебя растили. Поили тебя, кормили. Одевали. Образовывали. Одно твое бальное платье обошлось нам в кругленькую сумму, – напомнила маменька.

– А без него вы бы меня не продали так выгодно, – усмехнулась она. – Надо же показать товар лицом.

– Александра! Что ты такое говоришь!

– Вы хотите, чтобы теперь я решила все ваши проблемы. Поехала бы к графу и обо всем с ним договорилась. В таком случае отдайте мне алмаз! Сначала я верну его сиятельству то, что у него украли!

– Я ничего не крала! Не смей так говорить с матерью! – Евдокия Павловна вскочила и затопала ногами.

– Смею! – Она тоже вскочила. – Вы даже не помните, кто был моим отцом! Да вы этого просто не знаете! Кто вы после этого?! А меня вы отныне и пальцем не тронете! Слова поперек не скажете! Иначе я не буду устраивать ваши дела! Если вы, маменька, так хотите денег, попросите у своих благородных дочек! Как вы думаете, сколько дадут за Долли? А уж Мари-то и вовсе не товар! Надо было рожать побольше таких, как я! Невесть от кого! Тогда бы вы их продали с выгодой и заплатили бы долги!

Евдокия Павловна вдруг побледнела и взялась руками за шею, как будто бы ей было душно. Из ее горла вырвался протяжный стон:

– Душно… Воды…

И, беззвучно шевеля бескровными губами, мать начала оседать на пол, беспомощно цепляясь руками за край стола. Шурочка посмотрела на нее брезгливо и крикнула:

– Варька! Сюда! Барыне плохо! Кто-нибудь!

Никто не появился, тогда она распахнула дверь И закричала еще громче.

– Варька! Сюда!

Когда прибежали дворовые и засуетились возле барыни, Шурочка тут же ушла в сад. Разговор с матерью дался ей с трудом, но зато она теперь знала, в чем дело. Итак, она товар, и все хотят ее продать. А кто-то хочет купить. Недаром же ей так ненавистно крепостное право! Сердцем чувствовала. Но зато… Зато она теперь с чистой совестью может принять предложение его сиятельства, каким бы оно ни было.

– Я свободна! – горько сказала Шурочка. – Свободна! И – я уезжаю!

И побежала по тропинке к беседке, плакать.

Но слезы высохли сами собой, когда в беседке она наткнулась на Софи. Та задумчиво теребила белые лепестки ромашки. На ней было белое платье. Из всех сестер Шурочка любила ее меньше всего. Мари была занудой, но Шурочка ее понимала. Не оправдать ожидания родителей – это тяжело. Такая красавица и осталась в девках! Мари можно только пожалеть. Жюли добрая, а Долли просто глупа. Что же такое Софи, Шурочка не поняла и по сей день. Простенькое личико, а наряды с претензиями. Что ни слово, то укус. Не говорит, а жалит. Как оса. И похожа она на осу: черные волосы, длинный хрящеватый нос, узкие губы и любовь к желтому цвету. Но сегодня Софи в белом. Отрывает один за другим лепестки ромашки, приговаривая:

– Любит, не любит. Любит, не любит…

– Софи!

Сестрица вздрогнула и выронила из рук изуродованный цветок.

– Маменьке плохо.

– Ей каждый день плохо, – отмахнулась Софи. – Удивила!

– У нее, кажется, удар.

– А ты и довольна!

– Ты тоже считаешь, что я само зло! – горько сказала Шурочка. – Но за что? За что ты меня так ненавидишь?

– За что? – разозлилась Софи. – Она еще спрашивает за что?! Да хотя бы за то, что тебе только семнадцать! И за то, что такой завидный жених, как Лежечев, сделал предложение именно тебе! И за то, что ты в сад бегаешь по ночам. И за те поцелуи, которые не мне достаются! Думаешь, я не знаю? Думаешь, не вижу? Ненавижу тебя! Ненавижу!

Софи вскочила и кинулась бежать. Шурочка оторопела. Она и не подозревала, что сестра так завистлива! И что Софи за всеми шпионит! Кстати, во время фейерверка она не видела Софи в парке, среди гостей. Мужчина и женщина на веранде. А почему она подумала, что это Жюли и Лежечев? Это мог быть кто угодно. В том числе и Софи. Но с кем?

По крайней мере одна сестра нашлась. Стоит походить по саду еще и поискать остальных. Сегодня у всех, похоже, романтическое настроение. Шляпки, ромашки, книги, белые платья, прогулки по саду… Шурочка передумала плакать и решила действовать. Она во что бы то ни было узнает правду! Кто взял камень? И отдал ли его только что Сержу? У Соболинского был вид человека, который решил свои проблемы, наконец.

Долли она нашла на берегу озера. Та сидела, смотрела на воду и бессмысленно улыбалась. Но последнее время это было ее обычное состояние. Мыслями сестра теперь была далеко. Она и раньше не отличалась умом, а теперь и вовсе была похожа на дурочку. И глаза у нее были огромные, карие, как у коровы, с редкими, но длинными ресницами, маленький ротик всегда приоткрыт. Долли тоже была сегодня в белом платье. Поистине, для Шурочки это был несчастный день! Все сестры пренебрегли любимым цветом и облачились в белое! И «зеленая» Долли, и «желтая» Софи. Осталось найти «бордовую» Юлию. Или та сегодня тоже в белом, которое не идет ей больше всего?

– Вот ты где, Долли, – тронула сестру за руку Шурочка. – Пойдем в дом, маменьке плохо.

– Мне там теперь делать нечего, – рассеянно ответила Долли, не отрывая взгляда от воды.

– Ты здесь кого-то ждешь?

– Жду? О нет! Что ты! У меня уже все есть. Чего мне еще ждать? Я счастлива. Я не хочу к вам, потому что вы злые. И вы все несчастные. Вы заражаете меня своим несчастьем. И вы всегда кричите. Вот и сейчас…

– Что сейчас?

– Кричали, – меланхолично ответила Долли.

– Ты не могла этого слышать!

– Могла, могла, могла! – по-детски сказала сестра.

«Боже мой! Она слабоумная!» – подумала Шурочка.

– Долли, пойдем со мной.

– Чего тебе? – рассердилась вдруг сестра. – Зачем ты пришла? Я тебя не люблю. Ты мой враг. Но я тебя обманула. Думаешь, ты самая хитрая? О нет! Есть люди и похитрее тебя. – Долли глупо хихикнула.

– Барышни! Вот вы где барышни! – к ним бежала запыхавшаяся Варька. – Барыне совсем плохо! Василий Игнатьевич всех зовет к ней!

Долли поспешно вскочила. Болезни Евдокии Павловны ни для кого уже не были в диковинку. На недомогание она жаловалась постоянно, все время пила какие-то лекарства, микстуры на травах, то и дело звала лекаря. Но по испуганному лицу Варьки они поняли, что на этот раз дело серьезное. Раз Василий Игнатьевич всех зовет к ней…

Шурочка тоже не ожидала, что разговор с младшей дочерью произведет на Евдокию Павловну столь сильное впечатление. Она вошла в спальню к матери и невольно вздрогнула. Сейчас никто не заподозрил бы барыню в притворстве. Евдокию Павловну хватил удар, и теперь вся правая часть ее тучного тела была парализована. Та сама, казалось, не понимала, что же случилось? Как так? Странно было смотреть, как одна ее часть живет, а другая неподвижна. Рот искривился, говорить Евдокия Павловна почти не могла, а в глазах у нее был страх. У ее постели стояли перепуганные Мари и Софи.

– Э-э-э… – замычала барыня, едва Шурочка вошла в спальню.

– Что, барыня? – метнулась к ней Варька. – Подушку поправить?

– У-у-у…

Пьяный Василий Игнатьевич отошел от окна и, пошатываясь, подошел к постели, на которой лежала жена. Вид у него был рассеянный. Он все еще надеялся, что это очередной трюк. Вот-вот жена поднимется и отправится наводить порядок в доме. Как же теперь со счетами? И как быть с управляющим? С деньгами? Что ж теперь будет?

– Что в дверях-то стали, дуры? – хмуро сказал он вошедшим в комнату дочерям. – А Юлька где? Да что застыли-то? К матери подойдите!

– У-у-у, – опять попыталась что-то сказать Евдокия Павловна и махнула левой рукой. Шурочка поняла, что она не хочет ее видеть. Гонит прочь.

– Ей нужен покой, – громко сказала она. – И надо дождаться доктора. Может быть, есть какое-то лекарство?

– Идите, – все также хмуро сказал Иванцов. – И то верно: лекаря надо дождаться. За лекарем-то послали? – набросился он на Варьку.

– А как же, барин! Сразу и послали!

– Ну, идите, – отпустил Василий Игнатьевич дочерей, и они вышли из комнаты.

«Я виновата, – думала Шурочка. – Я ее довела до приступа. А с другой стороны… Меня-то кто пожалеет? Вот вам семнадцать, вы вчера танцуете на балу с лучшим в округе женихом, а назавтра вам говорят: незаконнорожденная! И что дальше? Дальше-то что?»

И тут она увидела в окно сестру: Жюли неторопливо шла по тропинке к дому. Шурочка кинулась к двери перехватить ее. Надо бы первой. Первой… Надо ее допросить. Схватила сестру за руку и требовательно спросила:

– Юля, с матерью удар! А ты где ходишь?

– Удар? Как удар?! О господи! – растерялась Жюли. На глазах у нее тут же выступили слезы, а нос покраснел.

Жюли хотела было идти в спальню к Евдокии Павловне, но появился лекарь. Заперся в комнате у больной барыни, и в доме стало тихо, как будто кто-то умер. Все ждали. Дворовые ходили на цыпочках, пахло лекарством и еще чем-то горьким.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Юля? – спросила Шурочка у сестры. Они сидели в гостиной, как и все ждали.

– Это нам всем наказание.

– Ах, всем!

– Не смотри на меня так, – тихо попросила Жюли. – Я его не брала.

– А кто?

– Не спрашивай, – покачала головой сестра. – Это не моя тайна. Надо молиться. Я сейчас пойду к себе и буду молиться…

– Дождись, по крайней мере, пока из спальни выйдет лекарь, – усмехнулась Шурочка.

Тот вскоре вышел, вздохнул тяжело и сказал:

– Оправится. – И добавил: – Бог даст.

После чего уехал.

Глава 9

Остаток дня в доме Иванцовых все ходили на цыпочках. В спальне у Евдокии Павловны окна были завешены, горела свеча, сама барыня возлежала на кровати и все не засыпала, время от времени протяжными стонами подзывая кого-нибудь из прислуги. Ей приносили то пить, то бульона, то лекарство, которое оставил доктор. Но барыня никак не могла успокоиться. Потом показала жестами, что хочет икону. Все перепугались. Икону поднесли барыне к самому лицу, она потянулась к ней, зашевелила губами, пытаясь целовать. Вскоре после этого Евдокия Павловна уснула. А Варька все прислушивалась: дышит ли? Смотрела с любопытством, смерть впервые была от нее так близко. Всесильная барыня была теперь беспомощна, как ребенок, и всецело во власти Господа. Выживет ли? Варьке было любопытно, но не страшно. Она была еще так молода и здорова, что считала, смерть далеко. И в то же время так близко. Вот она я, смотри! Покажусь, но с собой не уведу! А потому любопытно.

Спать сестры отправились рано. Маменька их к себе не звала. Шурочка, не раздеваясь, легла в постель и все прислушивалась. Не скрипнет ли дверь? Не выйдет ли кто? И дождалась! В доме, полном тайн, не спала не она одна, хотя алмаз его, похоже, покинул нынче утром. Она услышала, как сначала открылась дверь, а потом и осторожные шаги в коридоре, и увидела из-под двери узенькую полоску света. У кого-то из сестер в эту ночь было назначено свидание.

«Неужели Жюли?» – подумала Шурочка, осторожно спустив ноги на пол. Было прохладно, она прихватила шаль, но свечи решила не зажигать. Сестра сторожится. Сегодня в саду вон как метнулась в яблони! Ночь была безлунная, и Шурочке приходилось нелегко. Она то и дело натыкалась на углы и спотыкалась. Наконец глаза привыкли к темноте. Ощупью она прокралась на веранду. На столе горела одинокая свеча, в ее неверном пламени мелькали насекомые, комары и мухи, потом прилетела крупная ночная бабочка, взмахнула крыльями, и пламя дрогнуло, заколебалось. Шурочка прислушалась. Где же у сестры назначено свидание? В беседке! Ну, конечно!

Она осторожно спустилась с веранды в сад. Здесь все ей было хорошо знакомо. Шурочка уверенно пошла по тропинке к белой беседке. Вскоре она убедилась, что там кто-то есть! Но она не могла разглядеть, кто же из сестер тайно пришел этой ночью на свидание? Она затаилась в кустах густой сирени. Постояла какое-то время, прислушиваясь. К своему удивлению, она так и не услышала голосов. Женщина была в беседке одна. Быть может, он еще не пришел?

Она решила подождать. Женщина в беседке тоже, видимо, ждала, сидела тихо и прислушивалась: не раздадутся ли в темноте шаги? Или нынче ночью кому-то просто не спится? Сестрица решила полюбоваться звездами, послушать пение птиц. Но ночь сегодня, как назло, безлунная! Да и птицы свое уже отпели, свили гнезда, да завели птенцов. Тихо, темно. Самое время для романтических свиданий. Только он не пришел.

Время шло, Шурочка начала терять терпение, да и замерзла. Ночи уже сделались прохладными, хотя до холодов еще было далеко. Но в сумерках травяной ковер уже осыпали бисеринки ледяной росы, становилось свежо и по-особому пахло сыростью. Так, как это бывает на пороге осени, когда к сладковатому аромату цветов примешивается едва уловимый запах увядания.

И вдруг… Она прислушалась. Ну, конечно! Из беседки раздался тихий женский плач. Как будто плакал ребенок, жалобно, тоненько. Потом та, что сидела в беседке, вышла и напряженно стала вглядываться в темноту. Женщина оказалась от Шурочки так близко, что та ее наконец узнала. Да и по плачу угадала. Так могла плакать только…

«Долли!» – едва не вскрикнула Шурочка. И испуганно зажала ладонью рот.

Да, это была глупышка Долли! В полной темноте сестра пошла по тропинке к ограде. Должно быть, она еще не теряла надежды увидеть того, с кем у нее было назначено свидание. Но Шурочка уже поняла: он вряд ли придет. Влюбленные мужчины не заставляют себя ждать. Несчастная покинутая Долли! И тут она вспомнила Сержа. А сама-то? Сколько раз ждала его на опушке у соснового бора, но Серж все не приходил? А кого ждет здесь Долли? Соболинского? А может, у нее просто-напросто роман с армейским офицером, с которым она познакомилась на балу? В любом случае сестру обманули. И теперь Долли горько плачет.

Дальше ждать было бессмысленно. Оставив сестру в саду, Шурочка ушла в дом. По крайней мере, одной тайной стало меньше. У Долли роман, потому она так рассеянна. Шурочка легла в постель и крепко уснула.

…Утром она помчалась в сосновый бор. Ей необходимо было объясниться с Сержем. Пусть Соболинский расскажет, что он делал вчера в усадьбе Иванцовых? И кого по ночам ждет в беседке глупышка Долли? Шурочка была уверена, что именно Серж должен ей ответить на эти вопросы.

Она остановилась на полпути. «Боже, что же я делаю?!» Она совсем обезумела. Требовать объяснений у мужчины, который беззастенчиво ею пользуется, пытаться вернуть его, вместо того чтобы положить этому конец! После того что она видела вчера, после тайного свидания возлюбленного с ее же сестрой ей не следует с ним больше встречаться! И после всего того, что она услышала от графа. Серж получил, что хотел, и от нее, и от сестры. Довольно с него. Пусть уезжает в Петербург, пусть женится на богачке, но ее оставит в покое. И сестру тоже. Больше никаких свиданий! Потому что он опять солжет!

Утро было хмурое. Конец июля выдался прохладным, но все равно без дождя. Шурочка почувствовала озноб. Не хватало еще и заболеть! Нет, довольно! Граф во всем, абсолютно во всем прав! Соболинский все время лжет! Пусть сам себя спасает!

Она решительно развернула лошадь и погнала назад, к дому. С утренними прогулками было покончено. Теперь надо подумать о себе.

Когда Шурочка вышла к завтраку, Василий Игнатьевич хмыкнул:

– Явилась! Что, разносолы у его сиятельства приелись? Черного хлебушка захотелось? Ну-с, барышня, садитесь! Чем богаты-с! – И он отвесил шутовской поклон.

Шурочка молча уселась за стол. Теперь она рассматривала этого человека с откровенной неприязнью. Обрюзг, опустился. Что ж, если и в самом деле вызвать его на дуэль, это не будет отцеубийством. Они друг другу чужие. Он ее ненавидит, она сдерживалась, пока не знала всей правды. Да, ее отец крепостной! Она – незаконнорожденная! Ну, так терпел же Иванцов! И еще стерпит! Она еще им всем покажет!

После завтрака Шурочка отправилась в свою комнату, сочинять письмо Владимиру Лежечеву. Что-то давненько они не видались. А вдруг на веранде во время фейерверка был все-таки он? Она не допускала мысли, что Лежечев взял алмаз. Владимир – человек чести, но… Граф тоже человек чести. Бывают в жизни моменты, когда забываешь и об этом. Деньги Лежечеву не нужны. Но не все в мире измеряется деньгами. Короче, она решилась и написала, требуя свидания. Он приедет, если все еще любит ее!

Этим утром она не поехала и в усадьбу к графу. Что его сиятельство о ней подумает? Нет уж! Порог его дома она переступит только с алмазом в руках! Она же пообещала его вернуть! Да и объяснение с графом не выходило у нее из головы, хотя сама же подумала вчера после разговора с матерью: «Уехать! Немедленно уехать отсюда!» Подумать-то подумала, но что-то ее здесь держит. Или кто-то. Пока Соболинский не покинул эти края, она тоже останется здесь. И сильные люди умеют любить. Да, они умеют держать в узде свои чувства и обставить все так, чтобы предмет их страсти ничего не замечал. Но на всякий случай будут держаться поблизости, питая свою любовь хотя бы тем, что он в пределах досягаемости, этот предмет. Зачем она им нужна, такая любовь? Кто знает. Но она, без сомнения, делает их еще сильнее, в то время как счастливая любовь ставит в один ряд со всеми прочими. Чтобы побеждать, надо ввязываться в бой. Чтобы понять, что такое счастье, надо много страдать. Чтобы почувствовать вкус победы, надо узнать цену потерям.

Больше никаких свиданий, но надобно знать, что происходит? Уехал он или же еще тут? У него ли теперь алмаз? Так быстро с Соболинским не разделаешься, какое-то время она еще будет о нем думать, даже после того, как он отсюда уедет. А может, и всегда.

И как сказать его сиятельству, что она согласна? Прийти к нему в усадьбу, прямо в кабинет, стать на пороге со словами:

– Я ваша, увезите меня отсюда!

От одной этой мысли краска заливала ее лицо. С Сержем все было просто, все произошло само собой. Но сказать это человеку, которого она не любит? Солгать? Да и граф это прекрасно знает, и уж конечно, поймет, что она солгала.

Шурочка совсем запуталась. Пыталась читать, но не видела ни строчки. Вот если бы он сам сюда приехал. Просить ее руки… Она даже вздрогнула от этой дерзкой мысли – размечталась! Кто приехал-то? От отчаяния она сегодня была готова на все, даже выйти замуж за Владимира Лежечева, хотя и не любит его. «Когда, обманутая всеми, вы постучитесь в мою дверь…» Ведь Владимир так сказал! Быть может, она найдет в этих краях свой маленький домик и если не счастье, то хотя бы покой? Сад со старыми яблонями, полку с книгами…

Она отбросила книжку и принялась бродить по саду. Надо было на что-то решаться. Евдокия Павловна пока будет молчать, и их разговор не передаст никому. И сделать ничего не сделает, не до того сейчас маменьке. Но так не может продолжаться вечно. Она прислушалась. Что за звуки? Кажется, в усадьбу Иванцовых едут гости?

Первое, что она подумала, что это Лежечев. Получил ее письмо и все не так понял. Решил, что у него есть повод явиться в усадьбу к Иванцовым немедленно, днем, а не ночью, тайно, и вновь просить руки обожаемой Александрин. «Что ж, пусть так! Я согласна!» – подумала Шурочка и решительно направилась к воротам. Еще вчера она не собиралась за Лежечева замуж, но раз уж все так вышло…

Но, к ее огромному удивлению, это был не Лежечев. В усадьбу на щегольских дрожках вкатил Серж Соболинский! Собственной персоной! Василий Игнатьевич, с трудом держась на ногах, вышел на крыльцо. Серж уже увидел ее и легко соскочил на землю, видимо в нетерпении. Но кучер, сидевший к нему спиной, движения барина не заметил, лошадь не остановил. Движение его самого было неловким, и заднее пыльное колесо задело безупречный сюртук Соболинского. Тот с перекошенным лицом подскочил к кучеру и, вырвав у него кнут, наотмашь хлестнул мужика по лицу, а потом еще и по спине. Еще раз и еще.

Шурочка вздрогнула и невольно попятилась, тут же вспомнив синяки на своем запястье. Серж яростно избивал человека, себя при этом не контролируя. Всякая его собственность обязана была повиноваться ему беспрекословно и терпеть любые выходки своего господина, пусть даже и самые отвратительные. В ярости Серж переломил кнут. Казалось, что руки у него были из железа.

Шурочка замерла, не решаясь остановить Соболинского. Впрочем, тот уже остановился сам, бросил на землю сломанный кнут, обжег ее взглядом и пошел в дом в сопровождении Василия Игнатьевича. Иванцов говорил что-то о болезни жены, Соболинский светским тоном выражал свои соболезнования, перемежая русские слова французскими. Шурочка подбежала к кучеру, который, как ей показалось, равнодушно вытирал рукавом кафтана кровь с лица.

– Больно? – Она потянулась к его щеке, где еще оставалась кровь. Мужик с удивлением посмотрел на нее:

– Чего надо, барышня?

– Он часто вас избивает?

– Да нешто мы не привычные? Дело господское.

– Но он же зверь! Просто зверь!

– Хороший барин, – сплюнул мужик на землю кровавую слюну из разбитого рта и занялся лошадью.

Огладил ее, вытащил из гривы репей, потом по-хозяйски подобрал с земли сломанный кнут, а заодно и клок сена, которое свозили из окрестностей в барскую усадьбу, и стал кормить лошадь.

– Тпру, хорошая. Тпру, скотинка. Что, не хочешь? Ну-у… Попить небось хочешь? Это мы сейчас, Василия только отыщем. А вы, барышня, не стойте близко, а то запачкаетесь. Ваше дело господское, а мы утерлись, да и дальше пошли. Как мужика не бить? Мужика не бить нельзя, особливо, когда за дело. Битье – это наша, мужицкая наука. Вот вы из книжек ума-то берете, а мы из палки. Да… Хороший барин…

– Барышня! – Варька слетела с крыльца. – Барышня! Господа вас спрашивают! Где, говорят, мамзель Александрин? Сестрицы-то ваши все уже там, в гостевой. Вы бы пошли туда, барышня. Да не стойте вы близко к лошадям, а то запачкаетесь!

Встречи с Сержем было не избежать. Шурочка прошла в гостиную. Увидев ее, Серж встал и подошел к ручке. Она старалась не смотреть ему в лицо. В углу, в старинном кресле замерла глупышка Долли, пожирая Соболинского глазами. Но Серж этого, казалось, не замечал. Только что здесь обсуждали внезапную болезнь Евдокии Павловны, и Соболинский извинился за неурочный визит.

– Нет, нет, что вы! – загалдели сестры. – Мы всегда рады вас видеть!

Василий Игнатьевич смотрел на всех соловыми глазами и молча кивал.

– Душно сегодня, – посетовал Серж. – Должно быть, гроза будет. Вы не возражаете, Василий Игнатьевич, если мы с вашими прелестными дочерьми прогуляемся по саду? Я не буду вам докучать, тут же уеду. Как только начнется дождь, – сказал он с намеком, глядя на нее. Шурочка отвела глаза.

– Да, да, конечно, – закивал Василий Игнатьевич, с трудом соображая. – Душно сегодня, это да. Дождь будет, непременно будет! Надо дождя! Что ж, идите. А я пойду к жене, справлюсь, как она сегодня? Не лучше ли ей?

– Кланяйтесь от меня Евдокии Павловне, – поспешно поднялся Серж. Болезней он старался держаться подальше.

Сестры цветистой стайкой пошли в сад, а Соболинский уловил момент и шепнул ей:

– Нам надо объясниться.

Объясниться! Она не хотела никаких объяснений. И больше никаких свиданий с ним не хотела. Шурочка нарочно держалась сестер, чтобы не оставаться с ним наедине, но Серж, пренебрегая приличиями, увлек ее в глубь сада. Ах, если бы Евдокия Павловна была здорова, или Василий Игнатьевич был трезв! Но в доме у Иванцовых все смешалось, какие уж тут приличия! Серж уводил ее к озеру, а Долли отчаянно смотрела им вслед.

У самой воды он остановился.

– Каких объяснений ты хочешь? И отпусти наконец мою руку! – резко сказала она.

– Ты не смеешь не приходить, когда я жду!

Серж, похоже, был в ярости, как давеча, когда избивал кучера.

– Жалеешь, что при тебе нет хлыста? – насмешливо спросила Шурочка. Перед ее глазами все еще была недавняя сцена во дворе дома. Очарование Соболинского куда-то улетучилось, теперь она говорила с ним спокойно, без прежнего трепета. Она словно начала прозревать.

– Ты моя, слышишь? Ты придешь завтра!

– Да что это с тобой? Разве мы не договорились обо всем? Ты никогда не имел передо мной никаких обязательств, и, следовательно, я тебе ничего не должна.

– Александрин, что за тон?

– Сережа, что за выражение лица? Откуда оно? Из какого романа? Мне кажется, ты вне себя. Неужели ревнуешь?

– Замолчи! Я требую объяснений!

– Ну, хорошо: я выхожу замуж. Кажется, ты этого и хотел.

– Ах, замуж… – Он хищно улыбнулся.

– Ты даже не спросишь, за кого?

– Неужели же он предложил тебе руку и сердце? И все свое состояние? – В его голосе была жадность.

– Тебе-то что за дело?

– Отвечай, когда я этого требую!

– Требуешь? Теперь ты требуешь! А разве не ты собирался бросить меня, как только тебе дозволено будет вернуться в Петербург? Сережа, я хочу, чтобы мы расстались. Сегодня, сейчас. Я не приеду больше в сосновый бор. И ты не приезжай.

– Женщины меня прежде не бросали.

– Ну, значит, время пришло, – равнодушно сказала она. – Я тебя прошу: оставь меня. И – уезжай поскорее!

– Уедем вместе, Александрин! – страстно сказал он. – Уедем в Петербург! Ну, хочешь, я скажу, что люблю тебя? Я и в самом деле тебя люблю! Никогда и никого я так не любил!

Шурочка удивленно подняла брови, потом, улыбнувшись, спросила:

– И что же ты хочешь взамен?

– Попроси графа об отсрочке. Видишь ли, долг чести. Я не могу уехать, не расплатившись. Мне нужно две-три недели.

– Он меня не послушает.

– Он же сделал тебе предложение!

– Я сказала, что не люблю его. Я ему отказала, Сережа.

– Дура! – в сердцах сказал Соболинский. – Постой… За кого же ты выходишь замуж?

– У нас в округе что, больше нет женихов?

– Но если ты любишь меня… Какая тебе разница, кто станет твоим мужем? Надо выходить за богатого старика.

– Спасибо за совет. Урок был хорош, я его усвоила. В любом случае, что со мной будет дальше, тебя больше не касается. Расстанемся сейчас.

– Александрин… – Серж нежно взял ее за руку и понизил голос: – Я не могу вернуться в Петербург, не заплатив долг чести. Я не боюсь умирать. Но только не так. Забудь все, что я говорил. Я хочу отдать свой долг Отечеству. Вся жизнь моя была бесполезна, и теперь я хочу это исправить. Я уеду. Уеду на Кавказ. Буду искать смерти от пули черкеса. Я пойду простым юнкером в полк. Надену серую солдатскую шинель. Только не дай мне умереть так бесславно!

«Скольким женщинам он уже это говорил», – с грустью подумала она, вспомнив вчерашний разговор с графом. Хорошо, что ее предупредили. В эту минуту Серж был удивительно хорош собой, видимо, и слова эти, и жесты, и тон, которым он это говорил, давно уже были отрепетированы и не единожды проверены. Должно быть, не одна знатная дама бледнела, услышав это, и падала в обморок. А потом делала все, что он просил. Вот значит, как он устраивает свои дела! Она не выдержала и расхохоталась.

Серж вздрогнул, отпустил ее руку и с обидой сказал:

– В чем дело, Александрин? Тебе меня не жаль?

– Вот именно: жаль!

Он обрадовался:

– Значит, ты мне поможешь? Вот увидишь, мы обязательно будем счастливы!

Он еще что-то говорил, целуя ее торопливо, но она не слушала.

– Люблю тебя. Люблю, – беспрестанно повторял Серж. – Единственную из всех женщин. Я никогда еще так не любил. Никого и никогда. Ты уедешь со мной. Тайно, чтобы никто не узнал, где мы, как мы. Мы с тобой будем счастливы…

И тут они услышали жалобный стон. В густом кустарнике у пруда кто-то был! Кто-то их подслушивал! Шурочка вздрогнула, Серж тут же отпустил ее и обернулся:

– Кто здесь?

Ветки раздвинулись, на берег озера вышла Долли. Она была бледна и слегка пошатывалась.

– Я… Я искала вас. – Сестра смотрела в лазоревые глаза Сержа, словно бы что-то там потеряла. – Я думала… Чай пить…

– Долли, пойдем, – подошла к ней Шурочка и попыталась обнять сестру. – Как ты угадала! Я и в самом деле хочу чаю! Нам пора пить чай! А господин Соболинский уезжает.

– Почему? – потерянно спросила Долли, тут же от нее отстранившись.

– Он не хочет чаю.

– Почему? – Сестра не отрывала взгляда от Сержа, и тот занервничал.

– Тебе нехорошо? – участливо спросила Шурочка.

– Мне… Да… – Сестра хихикнула. – Наверное, я глупа? Все так говорят. Да, да! Я удивительно глупа! Мне надобно несколько раз повторить что-то, чтобы я поняла. И еще столько же, чтобы я запомнила. Это не самое плохое, быть дурочкой. Ведь так? – Долли посмотрела на младшую сестру, потом на Сержа. – Ведь так? Вы ведь тоже так думаете?

– Дарья Васильевна, я отведу вас в дом. У вас нездоровый вид. Мне кажется, что вы перегрелись на солнце. – Соболинский решительно взял Долли под руку.

– Какое солнце, Серж! – раздраженно сказала Шурочка. – На небе тучи!

– Нет, солнце! Солнце! – по-детски закапризничала Долли. – Он прав! Сегодня солнечно! – И вцепилась в руку Соболинского.

– Серж, оставь ее! – резко сказала Шурочка.

– Нет, нет, он прав, – тут же возразила Долли. – У меня голова кружится. Солнце… Жара… Я никак не могу понять, который час? И какое нынче число?

– Серж, оставь ее! Я сама отведу Долли в дом! – требовательно повторила она.

– Сашенька! Долли! Где вы? – раздался вдруг голос Жюли.

Шурочка обернулась: к ним спешила другая сестра. Воспользовавшись заминкой, Соболинский и Долли исчезли.

– Сашенька, а где Долли? Мне показалось, что я ее здесь видела.

– Да, она здесь была. Послушай… Ты не находишь ее странной? Долли сильно изменилась. Ты заметила?

Жюли нахмурилась:

– Заметила?! Заметила, конечно, что она, так же как и ты, бегает по ночам в сад! Видимо, не только тебя прельстили синие глаза господина Соболинского.

– Ты уверена, что это он?

– Уверена ли я? Да ты посмотри на нее! Она же глаз с него не сводит! Бедная, глупая Долли! Она тебе не соперница, неужели же она этого не понимает?

– Я вовсе не собираюсь с ней соперничать. Мы с господином Соболинским только что объяснились. Мы расстались, Жюли. Отныне никаких свиданий.

– Слава богу! А что касается Долли… Жаль, что маменька так больна. Я сама с ней поговорю. Долли, бедняжка, так наивна. Простим ей, – вздохнула Жюли. – Но меня сейчас занимает другой предмет. Ты писала сегодня к господину Лежечеву? Это правда?

– Так он придет? Я просила свидания. Ах, что я говорю! И кому! Женщине, которая его любит!

– Это вовсе не то, что ты думаешь, Сашенька, – улыбнулась Жюли. – Я люблю его, как… Как сестра. Он словно старший брат, которого у меня никогда не было.

– Да полно! Тебе надо поменьше молиться и побольше читать романов, чтобы не смотреть на молодого привлекательного мужчину, как на брата.

Жюли вспыхнула.

– Офелия, иди в монастырь, – насмешливо сказала Шурочка. – Или же признайся самой себе, что хочешь за господина Лежечева замуж, потому так и суетишься. Ты хитрая. Ох, какая же ты хитрая! Быть может, хитрее нас всех!

– Саша! Как ты можешь?!

– Где алмаз?! – вцепилась в нее Шурочка. – Ты знаешь правду! Ты знаешь, кто его украл! Кого ты покрываешь? Что это за тайна?

– Да, я знаю! – не выдержала ее напора Жюли.

– Говори!

– Я… я не могу.

– Я все равно все узнаю!

– Но не от меня.

– Пойми, мне надо вернуть его графу! Я слово дала! Ведь он меня подозревал в воровстве! Будто бы я украла алмаз, чтобы отдать его Сержу! Чтобы он мог заплатить свои долги!

– Ах нет! – вскрикнула Жюли. Потом подхватила подол белого платья и побежала к дому.

«Сколько раз я говорила сестре, что белое ей не к лицу…» – машинально подумала Шурочка. Она посмотрела на воду. Почему нынче утром ей в голову пришел Шекспир? Потому что в усадьбе Иванцовых разгорелись поистине шекспировские страсти. В дом идти не хотелось. Ее тоже никто больше не беспокоил. Она смотрела на воду и отчего-то грустила.

«Вот и прогулялись», – невольно вздохнула Шурочка. В этой усадьбе не хватает детского смеха, отсюда и надрыв. Хоть бы одна сестра была замужем! Остальные нянчились бы с племянниками, Мари учила бы их французскому, Жюли вязала бы им шарфы и теплые носки. Да откуда же возьмутся дети, коли никто из сестер не замужем? Шурочка вспомнила страстные свидания с Сержем. В этом он осторожен. От жены денщика, своей кормилицы, и Шурочка кое-что знала. Она не беременна и слава богу! Только этого не хватало! А со свиданиями теперь покончено…

Когда Шурочка вернулась в дом, она увидела следующую картину: на веранде Жюли и Серж Соболинский стояли друг против друга. Ей стало интересно, о чем же они говорят? Неужели Жюли решила прочитать ему проповедь? Она тоже решила послушать. Интересно, справится ли кроткая и набожная сестра с «исчадием ада»? Может быть, Жюли сумеет обратить посланника самого Сатаны в свою веру? Шурочка спряталась в кустах и услышала, как Соболинский вкрадчиво сказал:

– Вы, Юлия Васильевна, не слишком ко мне приветливы. Кажется, я вам не нравлюсь. Я прав?

– Я вас ненавижу! – страстно сказала Жюли.

Шурочка восхитилась ее мужеством. Сказать такое самому Соболинскому! Ай да сестрица Юленька! Серж весело рассмеялся:

– Право, я не впервые слышу такие слова от женщины. И это всегда означало, что меня безумно любят. Когда так страстно гонят прочь, не значит ли это, что боятся? Боятся потерять рассудок, а вместе с этим и всякую осторожность. Ненависть, Юлия Васильевна, обратная сторона любви. И чем она больше, тем и любовь сильнее. За этими словами ранее всегда следовал страстный поцелуй. Вы, так полагаю, целовать меня не хотите?

– Я бы охотнее поцеловала жабу! – вспыхнула Жюли.

– Уж так и жабу? – еще громче рассмеялся Серж. – Она же противная, зеленая, скользкая, мокрая. А я, напротив, приятен на ощупь. Хотите потрогать? – Он протянул Жюли свою руку. Та в ужасе отпрянула. Соболинский настойчиво приблизился к ней. – Ну же, Юлия Васильевна? Чтобы убедиться, что я уж точно хуже жабы?

Жюли отчаянно закричала:

– Оставьте меня! Отойдите!

– Вы боитесь, – вкрадчиво сказал Серж. – Не того ли, что я не жаба? Весьма и весьма привлекательный молодой мужчина, к которому вас так тянет, потому что вы – молодая женщина. Хотите, я вас поцелую? Чтобы вы уж окончательно убедились, что с жабой целоваться лучше?

Жюли заткнула уши. Потом забормотала:

– Не хочу вас слушать, не хочу, не хочу… Отойдите!

Соболинский вздохнул и отошел со словами:

– Я не целую женщин против их воли. Ну не хотите так не хотите. А знаете, Юлия Васильевна, я рад был услышать от вас, что вы меня так ненавидите.

Жюли опустила руки и посмотрела на него удивленно:

– Почему?

– Вы сказали это так искренне, с такой страстью. Я в этом разбираюсь неплохо. В силе чувств, – улыбнулся Серж. – Поверьте, легкие победы над женщинами так же легко могут и наскучить. Слова любви давно уже мне приелись. Вот вы, с вашей ненавистью, с такой чистой, незамутненной пороками душой… Взялись бы вы меня воскресить?

– Я не совсем понимаю… – растерялась Жюли.

– Ну разве я так уж ужасен? Разве нет у меня шансов попасть в рай?

– Вы дьявол, – прошептала Жюли. – Дьяволу нет места в раю.

– Я ведь могу раскаяться, – томно вздохнул он. – Разве Господь наш не милостив? Ну, посмотрите же на меня внимательно. Подойдите, не бойтесь. Вглядитесь в меня. Ах, Юлия Васильевна! Вот вы посмотрели на меня с такой ненавистью, и я понял, что и в самом деле ужасен. Но ведь я готов слушать вас. Ваши проповеди, если вам, Юлия Васильевна, это будет угодно. Да бог с ними, с поцелуями, хотя, думаю, что в конечном итоге вы именно их и хотите…

Он подошел, но на этот раз Жюли не закричала «отойдите» и даже позволила взять свою руку.

– Довольно. – Шурочка решительно вышла из кустов и направилась к веранде.

– Александрин! – Жюли побагровела, а Серж ничуть не смутился, наоборот, победно посмотрел на Шурочку, словно бы спрашивая: «Ну, и каков я был? Хорош?»

Пока она поднималась на веранду, Соболинский почтительно нагнулся над ручкой Жюли, и чуткое ухо Шурочки уловило его страстный шепот:

– Жаль… Жаль, что у меня было так мало вре– мени…

– Довольно, Серж, – повторила Шурочка, увидев, как рука Жюли задрожала. – Что с Долли? Где ты ее оставил?

– Она сказалась больной, заперла дверь изнутри и не пускает к себе, – сказала все еще румяная от смущения Жюли. Шурочка вспомнила, с каким лицом сестра сейчас слушала Сержа и невольно улыбнулась. Ах ты, праведница!

– Надо сказать отцу. Позвать кого-нибудь, – заволновалась она. – Нельзя же оставлять ее так?

– Пройдет, – равнодушно сказал Серж. – Завтра утром она будет такой же, как и всегда. Я только что говорил с Долли, поверьте, она была в полном порядке. Я попытался, как мог ее успокоить, – улыбнулся он. – Позвольте откланяться. Юлия Васильевна, Александрин. – Он отвесил сестрам изящный поклон и направился к выходу.

– Завтра, – еле слышно сказал Серж, проходя мимо нее. – Утром, как обычно. На прежнем месте.

Не дожидаясь ответа, уверенный в том, что Шурочка придет на свидание, Соболинский вспрыгнул в свои щегольские дрожки и победно крикнул кучеру:

– Пошел!

Свистнул кнут, лошадь понеслась к распахнутым воротам. Шурочка насмешливо посмотрела на румяную Жюли:

– Ну? Я все слышала.

– Сама не знаю, что на меня нашло.

– Вот видишь, как трудно иной раз сказать «нет». А что было бы, если бы я вовремя не пришла? Через пять минут ты бы с ним уже целовалась!

– Ах нет!

– Ах да!

Жюли расплакалась:

– Я некрасивая, никчемная, старая дева… И я, должно быть, так же глупа, как Долли… Я не нашлась, что сказать этому подлому человеку. Он ведь смеялся надо мной! Но невозможно поверить в то, что он лжет, глядя в его необыкновенные глаза, слушая этот голос…

– Он лжет, – твердо сказала Шурочка. – Причем лжет всегда.

– Зачем Господь дает красоту таким людям? А мне… мне он не дал ничего! Ничего!

– Успокойся, – обняла ее Шурочка. – Он дал тебе доброе сердце. А потому кто угодно мог бы быть с тобой счастлив. Тот же Лежечев…

Словно в ответ на ее слова, дворовый мужик, закрывающий ворота, внимательно вгляделся в даль и крикнул сестрам:

– Господин Лежечев едут! Жених!

Его услышал и Василий Игнатьевич Иванцов. Пошатываясь, вышел на веранду и мутными глазами глянул на сестер.

– Сашка, слышь?

– В чем дело? – презрительно спросила она.

– Чтоб свадьбу вскоре сыграли! Порадуй маменьку. Я, пожалуй, мешать вам не буду. Скажи, что отставной майор Иванцов согласен. Объясняйтесь себе сами. Но чтоб скоро свадьбу, слышишь?

Шурочка посмотрела на Жюли:

– Так ты мне ничего не скажешь?

– Все, что надо, он тебе скажет сам, – вздохнула Жюли.

– Что ж, хорошо. Не будем откладывать.

Шурочка решительно направилась к воротам. Владимир Лежечев лошадью правил сам. Одет он был просто, без претензий, как человек, который занимается хозяйством и у которого каждая минута на счету. Всего за пару месяцев такой жизни Лежечев огрубел, потерял столичный лоск, и Шурочка подумала, что со временем Владимир станет похож на Василия Игнатьевича Иванцова. Разве что не будет столько пить. И ей вдруг стала неприятной мысль о замужестве с ним.

– Александрин! – соскочил он с дрожек и подошел к ее руке. – Я получил ваше письмо. Но я больше не желаю приходить сюда тайно, по ночам, как какой-нибудь вор. Я человек порядочный и стыдиться мне нечего. Позвольте мне вновь поговорить с вашим отцом.

– Я хочу, чтобы сначала вы выслушали меня. Пройдемте в сад, – решительно сказала она.

– Как вам будет угодно, – почтительно сказал Владимир.

Умышленно она вела Лежечева в ту самую беседку. Жюли осталась на веранде. Едва они вошли, Шурочка опустилась на деревянную скамью и спросила:

– Почему вы не хотите жениться на Жюли, Вольдемар? Вы переписываетесь с ней… Не спорьте, я знаю! Вы спрашиваете у нее совета, на балах охотно танцуете с ней, она ваш лучший и преданнейший друг. Так почему бы вам на ней не жениться?

– Жениться? – удивленно переспросил он. – Я никогда об этом не думал.

– И напрасно! Вы с ней так похожи… Трудно найти людей, которые бы так друг другу подходили.

– Я вас люблю, Александрин, – сказал он, выделив слово «вас».

– И что же мне сделать, чтобы это прошло?

– Я не понимаю… – растерялся Владимир. – Я решил, что вы передумали, и тотчас приехал.

– Да, я хотела с вами поговорить. – Она вздохнула. Посмотрела на него и подумала: «Господи! Какой же он скучный!» – Я хотела, но…

– Ах да! Теперь я понимаю! Отсюда только что выехал господин Соболинский! Мы с ним встретились на дороге. Он посмотрел на меня так… Вы что, играете мною? Я требую ответа, Александра Васильевна!

– Ах, ответа… – Она посмотрела прямо ему в глаза. – Тогда скажите для начала, что вы делали в кабинете у графа Ланина во время фейерверка?

– Как?! Вы и это знаете?!

– Жюли откровенничает не только с вами, – насмешливо сказала она.

– Значит, она вам все рассказала, и вы думаете, что я… – Он побледнел. – Но это не то, что вы подумали, Александрин!

– А что? Что я должна была подумать?! Я догадалась, что это вы были в кабинете у графа в тот вечер, когда был украден алмаз. Во время фейерверка я сама была в саду, откуда увидела свет в окне, и тут же поднялась на второй этаж, где встретила Жюли. Она меня туда не пустила. В кабинет. Сначала я подумала, что это маменька позарилась на алмаз. Я все пытала Жюли, но она была так тверда, что я подумала вдруг… Только одного человека сестра может защищать с таким отчаянием и с таким упорством. Человека, которого она любит. Да, да! Она вас любит! Это вовсе не дружеское участие, как вы, должно быть, подумали! Она не выдала вашу тайну, я сама обо всем догадалась. Итак, вы были там? Отвечайте!

– Но, Александрин…

– Нет! Теперь уже я требую: отвечайте! Вы были там?

– Это совсем не то, что вы могли подумать, – пробормотал Лежечев.

– Отвечайте!

Он побледнел еще больше и наконец сказал:

– Да, я там был.

– Зачем вы это сделали?

– Ради вас.

– Ради меня? – Она удивилась. – Какое отношение имеет кража вами алмаза к моей персоне?

– Александрин, мы с Жюли решили вас спасти, – заговорил он с горячностью – Все придумала она, но я не мог допустить, чтобы женщина… Она сказала, что алмаз надо взять и утопить. Что это само зло. Камень никому больше не должен причинить вреда. И я с ней согласился.

– Какая чушь! – рассмеялась Шурочка. – То есть я охотно верю, что Жюли так сказала. Но чтобы вы… Какая чушь! Вы взяли камень не поэтому. Вы надеялись, что его украдет Серж, вы, как и все, знали о его огромном проигрыше в карты, но он остался в саду во время фейерверка. Он и не собирался красть алмаз. Вы что, хотели подбросить ему камень? О! Как это подло! Вот они, порядочные господа! Я знаю, что деньги вам не нужны. Вы что, решили таким способом устранить соперника?

– Александрин…

– Но это же подло! Подло! Вы знаете, что граф подозревает меня?

– Вас?!

– Да! Он думает, что я украла алмаз для Сержа! Немедленно отдайте его мне, слышите? Ведь вы не успели подложить ему камень. Или уже успели? Как вы собирались это сделать? Где алмаз? Отвечайте! Нет, лучше отдайте его мне! Немедленно! Он с вами?

– Александрин, у меня его нет, – тихо сказал Лежечев. – И никогда не было.

– Как так: не было?

– Когда я вошел в кабинет, книжный шкаф был отодвинут, сейф открыт, но камня там не было. Я прекрасно помню, куда положил его граф. Я понял также, что это ловушка. Он всем это показал: где будет лежать футляр с алмазом. Я обшарил все. Но его там не было!

– Вы лжете!

– Кто-то взял его до меня. Увы! Так что вы напрасно меня обвиняете в краже, – грустно усмехнулся Лежечев. – Я опоздал. Вот видите: Жюли не напрасно молилась. Господь не допустил, чтобы я совершил тяжкий грех и опорочил человека.

– Но почему же вы не сказали ей правду?

– Зачем?

– И в самом деле зачем? – горько сказала она. – Зачем говорить правду человеку, который вас так любит? Зачем приближать его к себе? Давать какую-то надежду? О! Вы также жестоки, как Серж, которого вы обвиняете во всех смертных грехах! А может быть, и хуже! Он-то, по крайней мере, себя не стесняется!

– Я знаю, что вы увлечены господином Соболинским…

– Да, увлечена. И не просто увлечена: я его любовница.

– Любовница… – потерянно сказал Вольдемар. – Он воспользовался вашей наивностью и неопытностью. Autrement dit…

– А вы по-русски, по-русски. Не стесняйтесь! Вы же видите, как я с вами откровенна! Нет, он не воспользовался моей неопытностью, как вы деликатно изволили сейчас выразиться. Он не затаскивал меня силой в эту беседку. Да, именно в эту! В которой потом я объяснялась с вами, и вы так деликатно целовали мне ручку.

– Какой ужас!

– Нет, это было прекрасно! Ужас был бы с вами, если бы наш брак все-таки состоялся, и мы ложились бы вечерами в одну постель! И вы целовали бы меня! И так всю жизнь, до самой смерти! Сколько бы измен вы смогли мне простить? Одну? Две? Или ни одной? Впрочем, я могла бы остаться богатой вдовой. Дуэли нынче в большой моде. Если бы я вам сейчас солгала, могла бы устроить свою судьбу. Ведь вы приехали просить моей руки, не так ли?

– Довольно!

– И чтобы вы окончательно во мне разочаровались, я вам скажу всю правду: Я незаконнорожденная.

– Вы?!!

– Помещик Иванцов – не мой отец. Я дочь дворового человека. Дочь крепостного. Я – девка. Я такая же, как моя мать. Порочная женщина. Так что ж? Готовы вы на мне жениться? Или же взять к себе для забавы? Я готова составить ваше счастье, как вы говорите. Уехать с вами сейчас, немедленно. Папенька согласен, если вы простите ему долги. Готовы вы меня купить? Или для вас это дорого?

– Замолчите!

– Ну уж нет! Вы сильных чувств хотите? Ну, так я вам их дам! Что же вы побледнели? Что растерялись? А! Вы испугались! Так и не надо просить! Живите, как жили, и бегите от меня! Скорее бегите!

– Да будьте вы прокляты! – Он вскочил. – И вы, и ваш алмаз! Оставьте меня! Оставьте!

Он выскочил из беседки и понесся к воротам. «Ну, вот и все, – подумала она. – Этого он мне не простит никогда. Но я должна была ему сказать… Нет, как же подло они поступили! Лежечев и Жюли! Но кто же тогда взял камень? Кто его опередил? Неужели все-таки маменька?»

Шурочка вышла из беседки и, не спеша, направилась к дому. На ступеньках веранды стояла потрясенная Жюли:

– Сашенька, что случилось? – кинулась она к сестре. – Владимир…

– Что он тебе сказал?

– Он сказал… – Жюли побагровела. – О! Лучше бы тебе никогда этого не слышать!

В этот момент раздался грозный рев:

– Где это отродье?!

И на веранду вскочил разгневанный помещик Иванцов. В окно он видел, как Лежечев прыгнул в дрожки и унесся прочь. Ворота еле-еле успели открыть, иначе Лежечев их бы снес.

– Запорю!!! – заревел Василий Игнатьевич. Он уже успел «обмыть» помолвку и теперь едва держался на ногах.

Шурочка смерила его презрительным взглядом и отчеканила:

– Заткнись, старый болван!

Помещик Иванцов оторопел. Какое-то время он не мог прийти в себя, потом заревел, как поднятый из берлоги медведь, и кинулся к Шурочке. Но он был слишком пьян, а ступеньки крутые, поэтому Василий Игнатьевич не удержался и скатился ей прямо под ноги. Прыснула горничная Варька, наблюдавшая за этой сценой, засмеялись дворовые мужики. Василий Игнатьевич попытался было подняться, но снова упал. Шурочка переступила через лежащего у ее ног человека и спокойно поднялась на веранду. Она уже больше никого и ничего не боялась.

В доме было тихо, и она невольно загрустила. Вот и кончилось детство, а скоро и лето кончится. Наломала дров, и что теперь? Всем чужая. Жюли ей вряд ли простит обиду обожаемого Владимира. Хотя для нее же старалась, для сестры. Теперь они поссорились. Софи злится, Долли плачет. И все из-за чего? Ах уж эти уездные барышни! Все они глупы, и разговоры их пустые. Все о женихах да о пошлых, нескладных стишках, написанных друг другу в альбомы. Весь смысл их жизни сводится к одному: к замужеству. Причем о достоинствах женихов судят по их состоянию и чинам, совершенно не видя за всем этим человека. Заветная мечта каждой стать отставной майоршей или надворной советницей. Но они в этом не виноваты, их так воспитали. Иного пути для женщины нет. Более удачливые задирают нос, чванятся, все прочие им завидуют. Скука, серость и откровенная пошлость. Тоска…

Проходя мимо комнаты матери, Шурочка услышала протяжный стон, и жалость пронзила ее сердце. Ведь мать! Да, Иванцов ей не отец, но ведь она – ее мать! Есть ли человек ближе и роднее? Шурочка приоткрыла дверь. Евдокия Павловна была одна, кажется, она дремала, и стонала во сне. Но когда Шурочка подошла к постели, открыла глаза.

Как же Шурочке стало вдруг ее жалко! И как жалко себя! Она упала на колени перед кроватью и зарыдала:

– Маменька, маменька! Что вам принести? Попить? Морсу? Лекарства? Что?

Евдокия Павловна посмотрела на младшую дочь, и ее обескровленные губы беззвучно зашевелились.

– Что? Что вы хотите? Я принесу! – Она вскочила. – Скажите же, что вы на меня не сердитесь! Что вы меня любите! Не можете же вы совсем меня не любить? Ведь я тоже ваша дочь! Ну, дайте же хоть какой-нибудь знак!

Евдокия Павловна подняла левую руку. Шурочке показалось, что мать хочет ее приласкать. Или перекрестить? О! Это и есть долгожданный знак! Мать ее поняла! Она ее услышала! Наконец-то! Шурочка нагнулась над больной. Евдокия Павловна зашевелила губами. Потом собрала все свои силы и оттолкнула младшую дочь.

– Прочь… – догадалась та. – Прочь…

Она распрямилась. Слезы высохли сами собой. И в сердцах, прищурившись, сказала:

– Ну и лежите тут! А я уж сама о себе позабочусь!

Едва она вышла из комнаты матери, внизу раздался какой-то шум. Кажется, у Иванцовых сегодня день визитов. Опять кто-то приехал! Ей было все равно. Она пошла в свою комнату, взяла со стола книгу и попробовала читать.

Из гостиной доносились какие-то звуки. Звенела посуда, кто-то перебил клавиши фортепьяно. Там громко разговаривали и, кажется, смеялись. Смеялись? У кого в такой мрачный пасмурный день есть повод веселиться? Шурочка невольно прислушалась.

И тут в ее дверь забарабанили. Это была Жюли, которая кричала:

– Даша! Сашенька! Скорее все в гостиную! Наша Софи выходит замуж!

Шурочка отбросила книгу. Софи?! Замуж?! Да за кого?! Сгорая от любопытства, она тут же открыла дверь. Сияющая Жюли заговорила взволнованно:

– Ох уж наша тихоня Софи! На двух балах потанцевала в это лето, а к ней уже сватаются!

– Да кто?

– Как это кто? Поручик из того армейского полка, что расквартирован в наших краях! Тот самый поручик, с которым она и танцевала на балах!

– С каким поручиком? Что ты мелешь? Разве так выходят замуж? – удивилась Шурочка.

– Да ты сама пойди да посмотри! Он там, сидит в гостиной! Жених! Только что переговорил с папенькой, папенька дал согласие, да и в приданом, кажется, сошлись. Софи светилась от радости. Все так счастливы! Господи, радость-то какая!

– И что же теперь с ней будет? Он же на службе? – спросила Шурочка.

– Уедет с ним в полк, должно быть, – радостно ответила Жюли. – Будет жить по гарнизонам. Нас, женщин, нынче много таки живет, не одна Софи! Ах, какое же это счастье!

Счастье? Жить по гарнизонам? С каким-то поручиком, лица которого Шурочка даже не может вспомнить?

Они услышали громкий стук: распахнулась дверь в комнату Долли. Сестра стояла на пороге и была, похоже, не в себе. Странно смеялась и все время переспрашивала:

– Вот как? Софи? Замуж? Ха-ха! Она что, выходит замуж? Ее повезут в церковь венчаться? Она будет в белом платье и в фате? Разве она выходит замуж? Разве так бывает?

– Успокойся, Дашенька, – ласково заговорили с ней Жюли. – Пойдем в гостиную, и ты сама все увидишь. Жених теперь хочет познакомиться со всем нашим семейством. Вас всех туда звали. Надо же отметить помолвку!

– А что, и свадьба будет? – жадно переспросила Долли.

– Ну конечно, будет! Идем же!

Долли дала увести себя в гостиную. Но сестры всерьез за нее беспокоились: глаза блестят, лицо бледное, губы искусаны, волосы не прибраны. Попытались поправить ей прическу, но Долли оттолкнула руку, и ее оставили в покое.

Сцена в гостиной произвела на Шурочку сильное впечатление. Она даже закусила губу, чтобы не рассмеяться. Молодой военный в парадном мундире с чрезмерно увеличенными и сильно загнутыми вверх эполетами, маленького роста, со смешными усиками был чрезвычайно забавен! Казалось, повсюду мелькают его эполеты, и только они одни! Поручик то крутился подле Софи, то обхаживал будущего тестя, то прикладывался к ручке Мари, сидящей на диване. Прыгал, как бойцовский петух, и все время наклонял голову набок совсем по-птичьи.

Софи светилась от счастья, ее карие глаза сияли, подбородок был гордо приподнят. Она победно смотрела на сестер. «Что? Обскакала я вас? Какова?» – читалось в этом взгляде. Шурочка развеселилась. Во всяком случае, тайна Софи была раскрыта. Во время фейерверка сестра вовсе не крала алмаз, она секретничала со своим избранником, а потом с неделю нервничала, ожидала его визита и предложения руки и сердца. Отсюда и слезы, вспышки ревности, неожиданная злость. И вот теперь она счастлива! Шурочка невольно улыбнулась. Да, поручик был смешон, и Софи смешна, смешон и счастливый отец Василий Игнатьевич Иванцов. «Слава богу, слава богу!» – беспрестанно повторял он. День, который так скверно начинался, закончился так счастливо! И приданое за Софи дают небольшое, однако ж устроилось! Дочь выходит замуж! Лежечев тут же был забыт, об этом решил Василий Игнатьевич подумать потом. А сейчас он все-таки празднует помолвку! Все они, и поручик, и Софи, и отставной майор, так искренне радовались, что Шурочка тоже невольно улыбнулась. Ну и слава богу!

– Позвольте представиться, – тут же подскочил к ней смешной офицер. – Поручик Осинкин. Вашу ручку извольте-с. Я прекрасно вас помню-с. Как можно вас забыть? Вы та барышня, что все время танцевали с их сиятельством-с!

И поручик почтительно склонился над ее рукой. «Ах, вот оно что! – подумала Шурочка. – Поручик-то не глуп! Сообразил, как можно приблизиться к светилам! Ай да Осинкин!» Поручик все еще расшаркивался перед ней. Шурочка поймала ревнивый взгляд Софи и чуть не рассмеялась. Давай, стереги свое сокровище! Она улыбнулась поручику так, что тот приосанился. Но Василий Игнатьевич был на страже. Он тут же к ним подскочил и увел будущего зятя. Иванцову все время казалось, что «отродье» опять все испортит. Чего еще ожидать от девки?

– Вот, собственно, и все мое семейство, поручик, – заговорил он ласково, охаживая жениха, будто породистого скакуна, которого готовят к скачкам. – Жена, извините, приболела. Вот гляжу я на вас… Ох, молодость, молодость! Я и сам, как вы, знаете, служил. В Павловском гвардейском полку. И вышел в отставку майором, – подчеркнул Иванцов.

Гвардейские полки, принадлежавшие к «новой» гвардии, были особо привилегированными перед всеми остальными, поэтому поручик Осинкин невольно вытянулся перед Иванцовым в струнку. А тот продолжал:

– Мы – знатного рода и гордимся этим. И я, и жена моя, Евдокия Павловна. Князья Михайловы-Замойские, слыхали о таких? Слыхали. Со знатным родом породнитесь, поручик, со знатным. – Осинкин еще не знал, что Василий Игнатьевич собирается надуть его с приданым, денег-то в семье нет вовсе, и слушал, открыв рот. – Но надобно оставить жениха и невесту одних. Пусть поговорят наедине о том о сем. На законных, так сказать, основаниях, – не преминул подчеркнуть Василий Игнатьевич.

Сестры вместе с ним вышли на веранду, оставив Софи наедине с поручиком Осинкиным. Добрая Жюли просто светилась от счастья, так она была рада за сестру, Шурочка тоже искренне радовалась, что в доме праздник. Зато Долли явно была не в себе, все думала о чем-то и рассеянно на всех смотрела. Мари тоже выглядела несчастной. Она вдруг начала попрекать отца совсем как Евдокия Павловна:

– Ну, кто они такие, эти Осинкины? Что за род? Comme ci, comme qa. И какого происхождения их дворянство? Быть может, его отец, какой-нибудь обер-офицер, получил дворянство по чину и выхлопотал его для сына? Осинкины! Я даже о помещиках таких не слышала! И вообще, этот Осинкин… Есть ли у него состояние, каковы его связи? Не слишком ли вы, папенька, поторопились с этим браком? Не уронит ли это чести нашего рода? Je vous dis…

– Э, закартавила, дура, – перебил ее Василий Игнатьевич. – По мне, если при службе, так и порядочный человек. Не щелкопер какой-нибудь. Да будь он и не при службе. Все одним ртом в доме меньше. А то по миру все пойдем. А Софья при муже останется. Госпожой Осинкиной!

– Вам все равно, за кого нас замуж выдавать, лишь бы с рук сбыть, – тут же надулась Мари.

– Да хватит тебе! – прикрикнула на нее Жюли. – Скажи лучше, что тебе завидно. Ты старшая, а к первой не к тебе посватались. И не к Софи, а к Сашеньке. А она из нас самая младшая. Тебе бы порадоваться за сестер, а ты злишься.

– Ах, мне все равно, – закусила губу Мари.

– Посватался бы к тебе тот же Осинкин, побежала бы под венец со всех ног! – съязвила Шурочка.

– Папа! Что они себе позволяют! – взвилась Мари.

Неизвестно, чем закончилась бы перепалка меж сестрами, но в этот момент раздался плач Долли. Та, похоже, поняла, что происходит, очнулась и принялась рыдать.

– А ну, замолчать! – затопал ногами Василий Игнатьевич. – В доме жених, наконец, а они в рев! Молчать! Дуры! Сороки!

Жюли тут же увела рыдающую сестру в сад. Мари, гордо выпрямив спину, ушла в свою комнату, Шурочка, которой общество помещика Иванцова было неприятно, помедлив, пошла вслед за сестрами. Лучше уж плач Долли, чем нравоучения отставного майора! Поручик Осинкин вскоре вышел на веранду и начал раскланиваться с будущим тестем, прощаться. Потом слетел с веранды и подскочил к Шурочке:

– Мадемуазель… Александра Васильевна. Так не забудьте-с. Мы ведь с вами теперь родня-с. Если изволите быть в Петербурге… Я смею надеяться… Мы с женой нанесем вам визит-с. По родственному-с. Вы уж на нас не обижайтесь.

Шурочка тут же оборвала его путаную речь:

– Да с чего вы взяли, что я выхожу замуж за графа? Я вовсе не думаю, что это возможно!

– Так и не надо, – засуетился Осинкин. – Я и не надеюсь, что замуж. Но особое положение при их сиятельстве-с… Не забудьте… Очень вас попрошу… Похлопочите. Чтобы по службе-с продвинуться. По родственному-с.

И поручик принялся горячо целовать ее руку. Похоже, что дворянство его и в самом деле было сомнительное. Права сестрица Мари! Шурочка почувствовала к предприимчивому господину Осинкину неприязнь. Не любит он Софи, нет, не любит. Выгоды ищет. А ведь сам-то ничего из себя не представляет! Не знатен, не богат и собой не хорош. Однако ж рассчитывает на связи жены. Вот такие и делают карьеру, добиваются всего. Сейчас он поручик Осинкин, без роду, без племени, а завтра майор, послезавтра полковник! Глядишь, и до генерала дослужится! Такие они, «Осинкины».

Ужин накрыли праздничный, с хорошей посудой, новой скатертью да с гусем, запеченным в яблоках. Василий Игнатьевич расщедрился. Софи в одночасье преобразилась и даже похорошела. Заветная ее мечта исполнилась: она выходит замуж! Шурочка невольно вздохнула. Как мало, однако, женщине надо! С самого детства все ее воспитание сводится к простым вещам: рукоделию, умению немного петь, чуть-чуть рисовать, а главное, умению вести разговоры с молодыми людьми с целью заполучить их в женихи. Зачем задумываться о смысле жизни?

Сама Шурочка не представляла, как можно связать навеки свою судьбу с таким забавным «петушком», как поручик Осинкин? Ведь это же на всю жизнь! И что можно узнать о человеке после двух вечеров, которые пролетели в непрерывных танцах? Ведь там и поговорить-то толком нельзя! Все время звучит музыка, маменька на страже, повсюду глаза и уши. И после этого вступить со случайным человеком в законный брак? А не понравься он Софи? Да ее никто и спрашивать не будет! Выдадут замуж, и все. Хорошо, что она влюблена. Или… Шурочку вдруг осенило. Сестра не знает, что это такое: любить! Она знает только, что должна выполнить свое предназначение! Если выполнила, вышла замуж, значит, счастлива. А Софи и в самом деле счастлива и полагает, что все сестры должны ей сейчас завидовать. Вон как она на них смотрит! С чувством собственного превосходства! Жюли единственная понимает, что это не так. Или тоже не понимает? Просто она добрая. Зато Мари, а главное Долли страдают.

Шурочка с трудом это вытерпела. Ужин, разговоры о свадьбе, болтовню Софи, которая сегодня была главной за этим столом, страдания Долли. Как была Софи злой, такой же и осталась! Ничто ее не изменит!

После ужина сестры разошлись по своим комнатам, заглянув перед этим к маменьке, справиться о здоровье. Шурочка к Евдокии Павловне заходить не стала. Потом она долго лежала без сна, прислушиваясь: не раздадутся ли шаги в коридоре? Нынче у сестер Иванцовых вошли в моду ночные прогулки по саду. Так и есть! Опять свет в коридоре, опять осторожные шаги. Шурочка вздохнула и перевернулась на другой бок. Пусть себе гуляют. Она для себя все уже решила. Спать.

Глава 10

В это утро она никуда уже не торопилась. Со свиданиями в сосновом бору было покончено. Шурочка хорошенько выспалась, немного почитала, потом вдруг почувствовала голод. По всему дому распространялся такой аппетитный запах сдобы, что аж слюнки текли! В этот день заведено было печь булочки и разного рода завитушки из теста, на которые стряпуха, вывезенная Евдокией Павловной из родительского дома вместе с приданым, была большая мастерица. И хотя барыня теперь была больна, из комнаты своей не выходила, заведенный ею порядок соблюдался неукоснительно.

Шурочка умылась, прибралась и спустилась к завтраку. За столом сидели все, кроме, разумеется, Евдокии Павловны и… Долли! Но ее отсутствие, похоже, никого не волновало.

– Доброе утро! – громко сказала она.

– Доброе, доброе, – пробормотал Василий Игнатьевич, который был сегодня в отличном расположении духа. Он еще не вспомнил о расстроенных делах семейства Иванцовых, зато хорошо помнил вчерашнюю помолвку одной из дочерей.

Шурочка налила себе чаю, плеснула туда свежих сливок. Булочки еще были теплые, сливки жирные, а чай казался каким-то особенно вкусным. Так и надо начинать день! С радости! Солнце светит, птицы поют! Опять солнце! За ночь тучи рассеялись, словно и не было их!

– Хорошо! – вслух сказала она. – Погода сегодня хорошая!

– Чего ж хорошего? – тут же одернул ее Василий Игнатьевич. – Дождя как не было, так и нет. Что с пшеницей-то будет? Сено жидкое. Не сено – слезы. Молебен батюшка нынче собирается служить. О милости небес. Пожертвования с округи собирает, видать, нагрешить успели, потому подают охотно. Что ж Господь-то к нам так немилосерден? Прогневался на нас за что?

– А вы на себя гляньте, папенька, – кроткая Жюли не выносила, когда при ней не к месту упоминали Господа. – Не гневите Бога, ибо сами вы грешники.

– Цыц, сорока! – прикрикнул на нее отец. – Не суди отца!

– Вы бы пожертвовали на церковь. Я ведь знаю, что батюшка к вам приходил за деньгами, а вы не дали. Стыдно, папенька!

– Я тебе сказал: цыц! Другие больше меня грешат, однако не бедствуют.

– Где Долли? – перебила его Шурочка.

– Наплакалась вчера, теперь спит, – хмыкнул Василий Игнатьевич. – И как крепко спит! Варька стучалась к ней, к завтраку звала. Кричала так, что мертвый бы проснулся. А этой хоть бы что. Изнутри заперлась и спит.

Шурочка нахмурилась. Долли всегда была послушна, да и спала чутко. И к завтраку всегда спускалась.

– А может быть, ее там нет? В комнате?

– Да где ж ей быть? – удивился Василий Игнатьевич.

Но тут и Жюли заволновалась:

– Долли давно уже должна была проснуться. Не похоже на нее. Отец! Василий Игнатьевич! Надо дверь ломать!

– Вы что, дурехи, рехнулись? Добро портить!

Шурочка резко встала из-за стола:

– Не хотите, так я сама!

– Сиди! Эй! Варька! – крикнул Иванцов.

Тут же появилась горничная:

– Чего изволите, барин?

– Пойди да постучи как следует в дверь барышни Долли. А коли не откроет, так ломайте.

– Да как же барин? Дверь-то почти новая!

– Делай, что говорю.

– Как прикажете, – и Варька метнулась в коридор.

Шурочка и Жюли напряженно прислушивались к тому, что происходит в доме. Вскоре раздался грохот. Дворовые мужики ломали дверь. Шурочка поняла, что к Долли так и не достучались. Иванцов допил чай и крикнул:

– Ну, что там?! Эй, кто-нибудь? Оглохли?!

В дверь тут же сунулась испуганная Варька:

– Нету! Барышни Долли нигде нету! Дверь, опосля того, как из комнаты вышла, видать, на ключ заперла. Чтоб скоро не хватились. Ни ее нету, ни ключа. А комната пустая!

– Как это пустая?! – заревел Иванцов. – Что мелешь, дура?! Ищите в саду! Чего стоишь?! Беги!

Варька метнулась обратно в сени, оттуда в сад. Сестрам уже было не до завтрака, да и Василий Игнатьевич заволновался. Шурочка схватила за руку Жюли, и сестры побежали в сад.

– Неужели это она выходила ночью из своей комнаты? – вспомнила вдруг Шурочка. – Юленька? Куда ж она делась?

Жюли молчала и была бледна. По саду бегали дворовые, звали Долли. Сестры тоже кричали:

– Долли! Долли! Ты где?!

Никто не отзывался. Обшарили весь сад, самые потаенные его уголки, но Долли так и не нашли. Наконец дворовая девка Парашка принесла старую шаль.

– Вот, барин, за ветку зацепилась. Ива-то, что над водой наклонилась, так на ней. На берегу озерца.

Василий Игнатьевич взял шаль и, с размаху хлестнув ей девку по лицу, заорал:

– Чего стоишь столбом, дура?! Живо всем искать лодки! Баграми по дну-то шарьте, баграми! – и начал вдруг быстро-быстро креститься, приговаривая: – Вот тебе и грех, вот тебе и грех… Накликали!

Шурочка схватила за руку Жюли и сжала так, что сестра вскрикнула от боли:

– Быть может, она с ним убежала? Тайно? А шаль… Что шаль? Быть может, и не было ничего?

Жюли молчала и тихо плакала. А в усадьбе Иванцовых началась великая суета. Снарядили отряд мужиков, все с баграми, стащили в озерцо все лодки, какие только были. Оно было небольшое, заросшее кувшинками и травой, но глубокое. Вода черная, из нее порою выуживали огромных карасей да жарили их в сметане. На берегах озерца росли ивы, их зеленые косы склонялись до самой воды. Под ними вода была особенно черной, похоже, здесь и была самая глубина омута. Несчастий здесь отродясь не случалось, вода была почти стоячей, до берегов близко да и людей в округе полно. Но Долли пришла сюда ночью, тайно. Хотя, пока ее не нашли, никто не хотел верить в самое страшное. «Найдется барышня, найдется», – приговаривали мужики, шаря по дну баграми.

А по саду бегали дворовые люди и все кричали. Поиски затянулись почти на два часа. Жюли все это время на коленях стояла на берегу и беззвучно молилась. Ей никто не мешал. Шурочка время от времени смотрела на сестру и, в конце концов, поверила: Долли жива! Она просто сбежала из дома со своим избранником. Такое случается с девицами. А шаль на ветку ивы унесло ветром. И в тот момент, когда она уже окончательно поверила в это, кто-то из мужиков, стоя в лодке, зацепил багром мертвое тело и поднял его над водой.

– Нашли! Утопленница! – раздался отчаянный крик.

Девки на берегу разом завизжали и кинулись в рассыпную. Мужики в других лодках поспешно погребли к берегу. Василий Игнатьевич грозно закричал:

– Куда?! Всех посеку!!! Ну-ка в других лодках, помогите ему! Все назад, на берег! Засеку-у!!!

Тело соскользнуло с багра и плюхнулось обратно в воду. Крестясь и дрожа, подгребли остальные мужики. Начали шарить баграми, зацепили утопленницу вновь. Потом подвезли ее к берегу. Бросили сеть и этой сетью вытащили на берег, в траву. Долли была в белом платье, в длинных темных волосах ее запутались зеленые водоросли. Она была похожа на русалку, на теле следы багров, огромные кровоподтеки, а вот лицо не тронуто. Мужик, который ее нашел, сказал тихо:

– За корягу ее занесло, барышню-то. Платьем зацепилась. Если б не одежа, ни за что бы так скоро не нашли. Утопленники на третий день только всплывают. Вот те крест! – И он размашисто перекрестился.

– Ну зачем она так? – разрыдалась Шурочка. – Как она могла? Зачем?

А вот Жюли теперь не плакала. Лицо ее стало печальным и строгим. Хоть икону с него пиши! Василий Игнатьевич велел нести тело в дом. Мужики повиновались, хотя и с опаской. Утопленница же! Грех тяжкий! Страшная весть мгновенно разнеслась по усадьбе. Узнав, что крепостные только об этом и судачат, Василий Игнатьевич под страхом смерти приказал всем до поры до времени держать язык за зубами.

На веранду вдруг выскочила Софи, которая до этого момента все еще надеялась на чудо и закричала:

– Ну, сестрица, удружила! Как же теперь со свадьбой? Кто ж меня теперь возьмет? Да будь ты проклята, сестрица Долли! Ты назло мне это сделала! Назло! Чтобы мою свадьбу расстроить!

– Как ты можешь? – одернула ее Жюли. – Она же сестра тебе!

– Ей уже ничем не поможешь! – огрызнулась Софи. – А мне теперь как быть? Это ж позор ничем не смываемый! Когда твоя родная сестра – самоубийца!

– Тише ты, тише, – замахал руками помещик Иванцов.

– Неужели ее теперь похоронят в неосвященной земле? Без отпевания и без батюшки? Отец, как же так? – обратилась Жюли к Василию Игнатьевичу. – Ты должен что-нибудь сделать!

– Да, да, – поддержала ее Софи. – Надо что-нибудь сделать. Надо замять скандал. Быть может, денег дать?

– Да где ж они, деньги-то? – понурился Василий Игнатьевич.

– Надо найти, – решительно сказала Шурочка.

– Да кабы еще батюшку уговорить… Слух-то по округе гулять пойдет. А ежели с другого бока глянуть… Так никто ведь ничего не видел, – задумчиво сказал Иванцов. – Пошла барышня прогуляться по саду. И не ночью, а вечером, перед сном. Чтобы сон, значит, был крепче. Нервы у нее были расстроены. Поскользнулась в сумерках на берегу, да и упала в воду. Легли мы рано, и только утром ее хватились, бедняжку. Надо глянуть, нет ли какой записки в ее комнате? – заволновался он. – Отчего она так-то?

– Оттого что слабоумная, – поджала губы Мари. По ее лицу было непонятно, рада она или же огорчена до крайности? Ведь помолвка Софи практически расстроена. А это заноза в сердце у Мари. Впрочем, внимания на Мари никто не обращал и никто не думал о ее чувствах. Мысли всех занимала Долли, ее странный поступок.

– Ничего в ее комнате нет, – тихо сказала Жюли. – Никакой записки. Я смотрела.

«Врет, – подумала Шурочка, кинув внимательный взгляд на сестру. – Жюли взяла записку и, скорее всего, сожгла. Надо у нее об этом спросить. Мне она не солжет, не посмеет».

– А может, и впрямь, несчастный случай? – приободрился Иванцов. – Умом бедняжка не отличалась. Вот и…

– Конечно же это случайность! – вторила ему Софи. – Но ведь все равно у нас в доме будет траур!

– Что, так замуж не терпится? – усмехнулась Шурочка. – Что ж, твой Осинкин дворянской честью не дорожит, он и это проглотит.

– Ты мне завидуешь! – закричала Софи. – Вы все мне завидуете! И она завидовала, потому и утопилась! Ненавижу вас всех! Ненавижу! Поскорей бы уехать отсюда!

– Замолчи ты, дура, – поморщился Иванцов. – Будто мне не хочется, чтобы ты отсюда поскорее убралась. Одним ртом меньше. Значит, так и порешим. Не утопилась она, а пошла гулять. Да с берега и упала. А шаль за ветку зацепилась. Случайность, мол. Так и соседям объявим. Не реви, Софья. Траур долго блюсти не будем. А тебе приданого больше достанется.

Софи тотчас перестала рыдать. «Да есть ли в этом доме любовь?! – в отчаянии думала Шурочка. – Или же только расчет? Один лишь расчет? Мы же сестры! Родные сестры! Вот до чего довело нас соперничество за женихов! Вот до чего довело такое воспитание!» Только Жюли была искренна в своих чувствах и, коротко вздохнув, сказала:

– Отмолю. Она, бедняжка, была все равно что ангел. Бес попутал. Синеглазый бес.

Казалось, что скандал можно было замять, если придерживаться версии Василия Игнатьевича. Решили собрать дворовых и объявить, что с барышней Долли случилось несчастье. В суматохе никто и не вспомнил о больной барыне. А ведь дверь в ее комнату была приоткрыта! Прислуга не стеснялась обсуждать случившееся с барышней Долли. Барин-то врет, она сама утопилась! Но велено всем об этом молчать. Кто-то уже распустил и слух о том, что Долли на днях встречалась в саду с синеглазым барином, с Сержем Соболинским. Да и по ночам тайно выбегала в сад, в беседку. Глаза и уши есть повсюду.

Часам к двум Василий Игнатьевич вспомнил и о больной жене. Надобно было объявить ей о несчастье и сделать это со всей осторожностью. Войдя к жене в комнату, Василий Игнатьевич удивился ее полной неподвижности. И закричал:

– Варька! Парашка! Лекаря сюда! Послать за ним, живо! Барыня почти не дышит!

Видно, Евдокия Павловна услышала о том, что Долли покончила с собой, и ее разбил еще один удар. Не выдержало больное сердце, ведь самоубийство – тяжкий грех. Сама Евдокия Павловна воспитывалась в строгой вере и так же воспитывала своих дочерей. Ошибки молодости были не в счет, она полагала, что давно уже их отмолила. Теперь же на ее глазах было разрушено все. Младшая дочь перестала повиноваться, хозяйство пришло в упадок, имение уплыло из рук, муж крепко запил. Удар, нанесенный Долли, оказался последним. Евдокия Павловна впала в беспамятство, и теперь послали даже за священником. Все в доме понимали, что барыня умирает. За одной трагедией тут же последовала другая.

Жюли, еще недавно молившаяся за сестру, теперь сидела у постели умирающей матери и все ждала, что та придет в сознание. Ее надо было исповедовать и причастить. Пришел лекарь, потом священник. Один тут же ушел, а другой остался. Теперь они с Жюли ждали. Это ожидание поглощало Жюли целиком. Она ловила каждое движение матери, каждый ее вздох, но тщетно. Ближе к ночи, так и не придя в сознание, Евдокия Павловна тихо скончалась. Целой эпохе в имении Иванцовых пришел конец.

Василию Игнатьевичу с трудом, но удалось убедить отца Иннокентия в том, что с Долли произошел несчастный случай. Гуляла, мол, вечером по берегу озера, да и упала случайно в воду. Подключилась и Жюли, любимица батюшки. Ее кротость и набожность отец Иннокентий всем остальным прихожанам ставил в пример. Пообещали щедрые пожертвования церкви, и батюшка, согласившись закрыть глаза на некоторые обстоятельства смерти Долли, принял решение отпевать обеих в один день. И Евдокию Павловну, и Дарью Васильевну. Помещик Иванцов вздохнул с облегчением.

Только в день похорон Шурочка решилась поговорить с Жюли. В доме теперь был траур, все оделись в черное, а в гостиной стояли два гроба. Ждали священника. Сестры, одна светленькая, другая темненькая, обе в трауре, вышли в сад, в руках у старшей была Библия.

– Ты хотела меня о чем-то спросить, Саша? – печально посмотрела на нее Жюли.

– Да. Скажи, Лежечев тебе не писал?

– Когда?

– После того, как поспешно отсюда уехал.

– Нет, я ничего от него не получала, – отрицательно покачала головой Жюли.

– Значит, ты ничего не знаешь…

– Что именно?

– Он ведь мне все рассказал. О том, что вы хотели у… Взять алмаз из кабинета графа.

– Он тебе так сказал?

– Да. Юля, ты главного не знаешь. Ведь камня там не было, когда Владимир вошел в кабинет! Алмаз вовсе не у него!

– Как так? – вяло удивилась Жюли.

– Да ты теперь и сама об этом знаешь. Давай-ка сядем. – Шурочка потянула ее на скамейку. – Я понимаю, что не время сейчас. Но я должна знать. Скажи мне, что ты видела?

Сестра покорно присела рядом и вздохнула:

– Она теперь умерла.

– Кто? Долли?

– Маменька. Это ведь ее я видела на коридоре. Помнишь? Мы услышали шаги, и я пошла глянуть, кто там? Мы думали, что это граф со своими людьми, но это была маменька. Она хотела идти в кабинет, но тут увидела меня.

– Ах, вот оно что… – протянула Шурочка. – Значит, маменька позарилась-таки на алмаз, но тоже опоздала! Вот почему она требовала у тебя камень! Ну, теперь мне все понятно! Она думала, что это ты его украла! И требовала, чтобы ты с ней поделилась! Но если это не ты, то есть не Владимир, если не маменька, если не Серж, тогда кто?

– Сашенька, не все ли равно? – отвела глаза Жюли.

– Я вижу, что ты знаешь. Была записка, так? Можешь молчать. Ты ее сожгла? Да? Впрочем, ты права. Но мы должны вернуть алмаз хозяину!

– У него нет хозяина, – покачала головой Жюли.

– Но граф…

– Не об этом надо сейчас думать. – Сестра поднялась со скамьи. – У нас нынче похороны. Я взяла на себя тяжкий грех: солгала священнику. Впервые в жизни. Но я сделала это ради сестры. Мне теперь надо много молиться.

– Юля! – Шурочка тоже поднялась. – Ведь ты же любишь его!

– Ах нет! – Жюли сразу поняла, о ком идет речь. О Владимире Лежечеве.

– Любишь! Почему ты ему об этом не скажешь?

– Да зачем? Он ведь любит тебя.

– Нет, больше уж не любит.

– Что случилось? – насторожилась Жюли. – Что ты ему сказала?

– Я ему такого наговорила…

– Поезжай к нему немедленно и извинись! – потребовала сестра.

– Юля, о чем ты? У нас же нынче похороны! Скоро и так вся округа будет здесь!

– Нет, поезжай!

– Почему ты хочешь, чтобы я вышла за него замуж?

– Я хочу, чтобы он был счастлив.

– Я не могу быть его женой, – тихо сказала Шурочка. – Это невозможно. Но если это твое желание…

– Я настаиваю!

Когда речь заходила о Владимире Лежечеве, Жюли становилась похожа на тигрицу. Как же она его любила!

– Хорошо, – кивнула Шурочка. – Я к нему поеду.

– А теперь оставь меня, пожалуйста, одну. Я хочу помолиться.

– Уж не в монастырь ли ты собралась? – прищурилась Шурочка. – Хватит нам одной Офелии! Не вздумай похоронить себя!

– Сашенька, разве ты не видишь, что в этом доме оставаться невозможно? Мы разорены. Маменьки больше нет, Софи скоро выходит замуж и уезжает.

– Да, в этом ты права, – кивнула она. – Оставаться здесь нельзя. Это все равно что лечь заживо в могилу.

– Не кощунствуй! – вздрогнула Жюли.

– А ты не вздумай хоронить себя в монастыре! Боже, что за день! Что ни слово, то о смерти!

Тут Шурочка увидела, как от дома по тропинке к ним идет Софи. Несмотря на траур, она вовсе не выглядела несчастной. Весь ее вид выражал нетерпение. «Поскорее бы все это закончилось! Поскорее бы снять с себя черное платье и надеть наконец белое!» – читалось в ее взгляде. Едва Софи подошла, Жюли тут же исчезла. Она ходила теперь неслышно, как тень, и Шурочка всерьез начала беспокоиться за любимую сестру.

– Сашенька, – сказала Софи слащавым голосом. – Помнишь те дивные бриллианты, которые одолжил тебе его превосходительство на именины Федосьи Ивановны?

– Я их давно уже вернула графу.

– Может быть, ты попросишь его сиятельство о маленьком одолжении? – еще слаще пропела Софи. – Моему свадебному платью недостает какого-нибудь броского украшения. Я согласна и на браслет с диадемой, – поспешно добавила она. – Не могу же я венчаться, как какая-нибудь крестьянка! Без драгоценностей и в простеньком платьице!

– Тебя только это сейчас волнует? – прищурилась Шурочка.

– Конечно! Ох, я вовсе не то хотела сказать… Но им ведь уже все равно. Я говорю о маменьке и сестрице. Они уже умерли. А я живая!

«Они с Осинкиным, похоже, идеальная пара, – подумала Шурочка. – Напрасно я за нее беспокоилась. Разумеется, ей надо выходить за него. Как все-таки люди друг друга находят! Каким-то непостижимым образом! Всего-то два вечера танцев! Но они друг друга, похоже, поняли с полуслова!»

– Граф, должно быть, уедет раньше, чем состоится твое венчание, – сухо ответила Шурочка.

– Но ты можешь потом вернуть ему бриллианты. Как-нибудь при случае…

При каком еще случае? Уж не Осинкин ли напел? Шурочка поняла, что сестра не отстанет. Софи хотела пышного венчания, чтобы присутствовало все уездное дворянство, в роскошном платье, с бриллиантами в ушах и на шее, пусть даже отец ради этого влезет в новые долги. Пусть даже все ее сестры пойдут по миру! Софи хотела насладиться своей победой, получить все сполна, за все те годы, что она тосковала и почти уже потеряла надежду. Она ведь давно уже была перезрелой невестой.

– Хорошо, – кивнула Шурочка. – Я попрошу.

Софи счастливо улыбнулась. Вдруг от ворот раздался крик:

– Батюшка едет! Отец Иннокентий!

…На похороны Евдокии Павловны и Долли съехалась вся округа. Местное дворянство сгорало от любопытства: не будет ли какого-нибудь скандала? Марья Антоновна Залесская накануне старалась изо всех сил, ездила из усадьбы в усадьбу и разносила слух о том, что батюшка-де откажется отпевать Долли. Все, мол, знают, что та утопилась, а вовсе не поскользнулась на крутом берегу и упала в воду. Дворня не умела держать язык за зубами, дошло и до Залесской. А та уж постаралась!

Болтали, что у Долли была тайная связь с Сержем Соболинским, из-за него якобы бедняжка и покончила с собой. Но Серж на похороны не приехал. Тут же пошел слух, что он тайно отбыл в Петербург. Хочет достать денег, чтобы вернуть огромный карточный долг графу Ланину. Разумеется, не приехал и граф. А вот отсутствие Владимира Лежечева удивило всех. Ведь говорили о его скорой женитьбе на Александрин Иванцовой. Судя по всему, свадьба расстроилась. Дворяне, особенно те, у кого были дочки на выданье, откровенно злорадствовали. Не получилось у Иванцова подцепить богатого жениха! Зато у других теперь появился шанс.

Вопреки ожиданиям, отпевание прошло, согласно чину. Ожидаемого всеми скандала не случилось. Мало кто знал о том, что перед самым отпеванием Жюли отозвала отца Иннокентия и втайне ото всех ему исповедалась. Вышла она в слезах, а батюшка был суров, но сдержан. Едва начали отпевать Долли, дворяне зароптали. Но отец Иннокентий всем своим видом дал понять, что доведет церемонию до конца. Теперь уже все смотрели на Залесскую. Та смешалась. Назревал новый скандал, но уже за стенами дома Иванцовых. В общем, отец Иннокентий и Жюли выстояли против всего уездного дворянства. Шурочка невольно зауважала сестру. Ай да тихоня Юленька! Она, без сомнения, достойна лучшей участи, нежели запереться в глухом монастыре и вечно лить слезы. И Шурочка решилась на следующий день ехать к Лежечеву.

…В Селивановке она доселе бывала раза три, да и то при старом барине. А в это лето, когда бразды правления взял в свои руки Владимир, не была ни разу. Покойный же барин Никита был человеком нелюдимым и, после того как умерла его жена, жил замкнуто и визитеров не жаловал. Сложилось мнение, что он чрезвычайно скуп и сварлив.

Все рассчитывали, что женившись, его сын заживет на широкую ногу, и будет, в отличие от покойного отца, гостеприимен и хлебосолен. Дела Владимира Лежечева шли хорошо, пол-округи было у него в долгах, закрома полны хлеба, а карманы, по слухам, денег. Шурочка убедилась в этом, увидев добротные избы крестьян, их веселые, довольные лица и сытую, гладкую скотину на пастбищах. Девки были на загляденье, веселы и румяны, и, казалось, весьма довольны жизнью. Даже нынешняя засуха не привела в уныние жителей Селивановки. В прежние годы урожаи были богатыми, зерна запасли довольно, да и некогда им было унывать. Все трудились, кто на сенокосе, кто на полях, праздных людей в деревне не было. Имением своим и покойный барин, а теперь и сын его Владимир Никитич Лежечев управляли исправно. Воров-управляющих до себя не допускали, а старост держали в узде. Недаром все мечтали породниться с Лежечевым. Хозяин он был крепкий.

Под косыми взглядами крестьян Шурочка проехала к барскому дому. Это было добротное двухэтажное строение из белого камня, с различного рода пристройками, флигельками да верандами. Сначала строился сам дом, экономно, было бы, где жить, а по мере того, как у хозяина появлялись деньги, дополнялся пристройками. Красивым его назвать было трудно, но здесь, как и во всем имении, было чисто и богато. И везде порядок.

– Что барышне угодно? – спросили Шурочку. Приехала она верхом, и крестьяне смотрели на нее не– одобрительно. Здесь, в имении Лежечева, царил патриархальный уклад. «Я ему не подхожу, – горько подумала Шурочка. – Я все сделала правильно».

– Я хотела бы видеть Владимира Никитича, – сказала она, спрыгивая с лошади.

– Барин в полях. Сенокос нынче.

– А когда он будет?

Мужик посмотрел на небо и сказал:

– Обедать, должно быть, приедет.

– А скоро ли у вас обед?

– А вот как барин приедет…

– Могу я его подождать?

– А ждите, коли время есть, – буркнул мужик. – В дом проходите.

Шурочка чувствовала себя неловко, но отступать не хотелось. Ей надо поговорить с ним сегодня, сейчас. Она прошла в дом. Там было чисто и прохладно. Обстановка богатая, хотя той роскоши, что в особняке у графа Ланина, не было. Здесь не любили пускать пыль в глаза, а деньги, хотя их и было много, считали. На нее никто не обращал внимания, все были заняты делом. Здесь вставали рано, до полудня, то есть до обеда, кипела работа, а потом была обильная трапеза и послеполуденный сон. Она посидела немного в гостиной, потом спросила, где кабинет хозяина? Шурочке хотелось найти какую-нибудь книгу, занять себя до приезда Владимира. Ей указали на какую-то дверь. Шурочка вошла и осмотрелась.

Здесь все было просто, хотя хозяин кабинета, вне всякого сомнения, был человеком богатым. Но единственной роскошью, которую он себе позволил, были книги. Очень много книг. Куда ни глянь – корешки. Некоторые из книг Шурочке были знакомы. Она их читала по рекомендации графа. Были здесь и Вольтер, и Гете, и Руссо. Были и современные авторы, но очень мало модных. Особое внимание Шурочка обратила на стихи. Видимо, Владимир Лежечев всерьез увлекался поэзией, хотя Шурочка никогда не слышала от него ни строчки, а письма его были скорее похожи на деловые отчеты. Любовь к поэзии Лежечев хранил втайне ото всех, как и многие движения своей души.

Потом она обратила внимание и на книги, лежащие на столе, подошла и полистала их. Лежечев читал серьезные философские статьи, в большинстве своем переводные, а последнее время, судя по всему, увлекся экономикой. Он и сам делал переводы, но, возможно, не совсем удачные. Природа не наделила его способностью красиво и складно излагать свои мысли. Глянув на заголовки нескольких статей, Шурочке увидела, что все они о приумножении капитала, но написаны по-английски, на языке, которого она не знала. Итак, он поставил поэзию на полку и занялся переводами с английского экономических статей.

Она взяла наугад пачку исписанной бумаги с его стола. Почерк ей был хорошо знаком. Лежечев писал:

«Сейчас общество будто заморожено. Все знают, что надобно что-то делать, но никто ничего не делает. Годы идут, а ничего не меняется: те же сплетни, те же пустые разговоры, та же отчаянная игра в карты. Карты и дуэль – вот два верных способа пощекотать себе нервы. Какая мерзость! Люди стреляются друг с другом из-за какого-нибудь пустяка. Резкое слово, связь с женщиной, которая не стоит даже доброго слова, а не то чтобы из-за нее погубить жизнь свою. Ничего нет. Пустота…»

Шурочка вздрогнула: все это она уже слышала. Он говорил ей об этом, потом сделал эти записи. Или раньше? Да он – философ! Не так ли говорил и граф? Людям просвещенным и образованным опостылела та жизнь, которую они вынуждены вести, они хотят перемен.

«Я опоздал на много лет. Я родился слишком уж поздно. В период моего младенчества началась война, когда можно было отдать свою жизнь на благо Отечества на поле брани. Какая великая и достойная смерть! Какое это счастье! Пусть жизнь была бесполезна, но гибель со знаменем в руках или на вражеском редуте, впереди войска – вот прекрасный ее конец! Все те, кто умер за Отечество в бою, – герои. Их имена вошли в историю, и потомки будут повторять их с благоговением. А что я? Я, увы, опоздал!

Момент моего отрочества пришелся на другой героический период истории. Достойнейшие люди выступили против тирана. Они приняли мученическую жизнь, а некоторые и мученическую смерть. Те, кто не погиб на поле брани, отдали свою жизнь за свободу. Этот жребий печальнее, но и не менее достоин. Но я опоздал. Потому что потом были десять лет реакции. И мне уже досталась только муштра, тупая армейская служба в привилегированном полку и восхищенные взгляды пустых девиц на мои золоченые эполеты. Они готовы были пасть к моим ногам, но я их презирал. Впрочем, это не мешало мне поступать с ними честно».

В этот момент Шурочка покраснела. Конечно, он намекает на Сержа Соболинского! Вот уж кто не думает о своем предназначении! И не заботится о чести женщин и девиц! Кажется, он даже счастлив от одной лишь мысли, что не надо умирать на поле брани и вовсе не обязательно теперь служить.

«Теперь я хочу делать хоть что-то, а потому занимаюсь хозяйством и забочусь о своих крестьянах. Мне хотелось бы дать им всем свободу. Но к несчастью, они сами не знают, что с этой свободой делать. Русский человек рожден рабом. Он понимает только кнут. Так же, как вера в доброго царя, существует и вера в доброго барина. Это неискоренимо. И я должен быть если не добрым, то справедливым.

Увы, и сам я не более чем раб! Раб власти и чиновничьей бюрократии, которая не даст ходу всем моим добрым начинаниям… (густо зачеркнуто).

Был момент, уже здесь, в деревне, когда и я решился встать под дуло пистолета. И причину моей дуэли никто бы не осудил. Женщина – что тут объяснять? Тем более женщина достойная. Женщина необыкновенная со своею жаждой жить и быть счастливой. Но я отказался от этой мысли. И дело не в трусости. Есть две причины. Первая – это ничтожество человека, от руки которого я хотел погибнуть. Дать ему повод для торжества, значит, умножить его и без того гибельную славу. И другая причина в том, что она его любит. Если вдруг мне повезет и он умрет, это не сделает ее счастливой, а следовательно, и меня. Сначала я должен сделать так, чтобы она его разлюбила. Приложить к этому все силы. Я должен…»

– Что вы здесь делаете?

Шурочка вздрогнула: в дверях стоял Владимир Лежечев.

– Я… Я приехала, чтобы…

– Пошарить в моих бумагах? Или, быть может, вы ищете здесь алмаз?

– Но вы же сказали, что не брали его!

– А вдруг я вас обманул? Что это у вас в руках? – Он стремительно подошел к ней и протянул руку: – Дайте сюда.

– Я и не знала, что вы так много читаете. И что вы так хорошо и интересно пишете.

– О чем вы? Ах, об этом! – Он взял протянутые ею исписанные листы бумаги и принялся их рвать со словами: – Пустое. Все пустое…

– Ну зачем вы так? – вскрикнула Шурочка.

– Зачем вы приехали? – требовательно спросил Владимир, покончив с бумагами.

– Вы не были вчера на похоронах…

– Я не нашел в себе силы, чтобы… Да неужели вы не понимаете, что я не хочу больше вас видеть? Никогда!

– Я не за себя приехала просить, – жалобно сказала Шурочка. – А впрочем, и за себя. Простите меня.

Она вдруг опустилась перед ним на колени и повторила:

– Простите… Я все прочитала… Я виновата… Я вас не поняла… Простите…

Лежечев испугался. Он тут же принялся ее поднимать, говоря при этом:

– Встаньте же, немедленно встаньте! Это что еще? Хотите воды? Или… бренди! У меня здесь есть бренди!

Он усадил ее в кресло и кинулся к шкафу.

– Нет, нет! – закричала Шурочка. – Ничего не надо! Ничего!

Он поставил на стол графин, обернулся и сказал:

– Тогда уходите.

– А помните, вы сказали… Вы сказали: «Когда вы постучитесь в мою дверь, проклятая всеми, без веры в добро, без веры в людей, я вас приму. В моем доме вы всегда найдете приют». Ведь вы это сказали.

Он молчал. Шурочка встала со словами:

– Я не за тем пришла, – гордо выпрямилась она. – Хотя мне интересно было бы узнать, как вы повели бы себя, если бы сейчас я захотела вдруг остаться…

– Нет!

– То есть это были только слова?

Он опять молчал.

– А судя по вашим записям, вы человек храбрый, – усмехнулась она. – Желаете бороться с предрассудками. Ну так боритесь! Женитесь на падшей женщине. Вот вам и подвиг! Или вас смущает, что я – незаконнорожденная?

– Послушайте, Александрин… Мне нужна не просто жена. Мне нужен друг и помощник во всех моих начинаниях. Мне нужна женщина, которая… – Он запнулся.

– Которая родит вам детей. И вы хотите, чтобы они были чистой крови. А моя – дурная. Хорошо. Я прекрасно вас поняла. Теперь я хочу знать только одно… Вы все еще любите меня?

– Александрин…

– Отвечайте!

– Я не могу разобраться в своих чувствах, – отвел он глаза.

– А по-моему, отлично разобрались! Итак? Скажите прямо, так же, как вы пишете: вы любите меня?

– Я вас ненавижу!

– Спасибо. Я за тем и приехала.

– Вы – загадочная женщина, Александрин, – с тоской сказал Владимир Лежечев.

– Вам и не надо меня понимать. Я получила то, что хотела. А перед тем, как я уйду, я задам вам последний вопрос. Вы знаете, что Жюли собралась в монастырь?

– Как? Почему в монастырь? – растерялся он.

– Так вот: она собралась в монастырь. И если вы немедленно, сегодня же, или, в крайнем случае, завтра не сделаете то, что должны сделать, вы ее больше никогда не увидите!

– Что? Что я должен сделать?

– Я не могу вас заставить. Но я вас прошу. Вы ищете друга, помощника в делах. Более преданного друга, чем Жюли, вы не найдете, и помощника лучше не найдете, неужели же вы этого еще не поняли? Никто не будет любить вас так сильно. Или сама мысль породниться со мной вам так отвратительна?

– Мне надо подумать.

– Думайте! Но у вас мало времени. Клянусь, я не буду вам навязываться. Я постараюсь с вами не встречаться. Я уеду отсюда.

– Куда?

– Да вам не все ли равно? Прощайте!

Она направилась к выходу. Владимир ее не останавливал.

Шурочка вышла на крыльцо, и ей тут же подали лошадь. Она вскочила в седло и покинула негостеприимную усадьбу Владимира Лежечева в грустном настроении. Жизнь Жюли может сложиться по-другому, если Лежечев сделает ей предложение. Хотя любимая сестра видит другой путь к спасению. Путь, разумеется, достойный, но еще больше Жюли могла бы сделать, если бы из бедной прихожанки превратилась в богатую барыню. Добрая сестра заботилась бы о крестьянах, жертвовала на церковь и стала бы Владимиру верной помощницей. Под ее влиянием все бы преобразилось в этих краях, было бы меньше пустых разговоров и сплетен, меньше лжи и больше заботы о людях. Шурочка искренне в это верила, потому так и хлопотала за сестру. Но послушает ли ее Владимир? Ведь он человек образованный и неглупый. Должен же он это понять! Любовь? Разве не главное, чтобы любили нас?

Она ехала вдоль достаточно богатых домов и вспоминала, что говорили о Лежечеве соседи. Мол, некоторые крестьяне в Селивановке весьма предприимчивы и живут богаче многих здешних помещиков. Самые зажиточные из них будто бы сумели откупиться и получить вольные, но барина своего не покинули. Его здесь любят и уважают, молятся за него. Она должна была что-то сделать ради будущего Лежечева и своей сестры и сейчас утешала себя тем, что хотя бы попыталась.

Она все еще была под впечатлением этого тяжелого разговора. Итак, Владимир ее ненавидит. А что скажет граф, когда узнает о ее связи с Соболинским и о ее происхождении? Что скажет на это его сиятельство? Не отвернется ли? Скорее всего, отвернется. Шурочка почувствовала себя на волосок от гибели. Только что она увидела, чего стоят слова даже такого достойного человека, как Владимир Лежечев. Услышав топот копыт, она обернулась: ее настигал Серж Соболинский на белом жеребце.

Сначала Шурочка испугалась. Эта встреча в ее планы не входила. Она видела, что Соболинский в гневе. Такое же лицо у него было, когда он стегал кнутом кучера. Шурочка пришпорила Воронка и поскакала прочь. Она не хотела никаких объяснений, поэтому гнала лошадь, но чувствовала спиной, что Серж не отстает. Какое-то время они оба были увлечены бешеной скачкой, но в этом он, вне всякого сомнения, был сильнее и гораздо опытнее нее. Через какое-то время Шурочка сдалась. На опушке леса она бросила повод и обернулась. Серж тут же ее настиг.

– Вы, кажется, хотели от меня сбежать? – хищно улыбаясь, спросил он. У Соболинского был вид охотника, который настиг свою добычу. Его взмыленный конь тут же попытался укусить за шею Воронка.

– По какому праву вы меня преследуете? – сердито спросила она.

Соболинский тут же спрыгнул на землю и придержал за повод ее коня:

– Тпру-у… Слезайте-ка, Александра Васильевна! Нам надо объясниться! Вы от меня, похоже, прячетесь!

– Не думай, что я тебя боюсь! – Она спрыгнула с лошади.

– Можно узнать, у кого вы только что были с визитом? – издевательски спросил он.

– Это тебя не касается! Кстати, вы опять в этих краях, мсье Соболинский? А говорили, что вы уехали в Петербург, продавать алмаз!

– Что ты знаешь? – Серж схватил ее и требовательно заглянул ей в глаза.

– Пусти меня! Ты знаешь, что Долли утопилась?

– Она пыталась достать кувшинку из воды и, сделав неловкое движение, упала в воду, – притворно вздохнул Серж.

– Она утопилась! И ты это прекрасно знаешь! Она покончила с собой! Потому что ты ее обманул! Это ведь ты заставил ее взять алмаз из кабинета графа! Разумеется, ты сам не мог туда пойти!

– Ну, разумеется, не мог, – видя, что Шурочка не собирается бежать, Серж отпустил ее.

– Ты убил ее! Но это же подло, подло! Это все равно что обмануть ребенка!

– Она сама этого хотела, – равнодушно сказал Серж. – Есть люди, самой судьбой назначенные в жертву. Такой была Долли. Я рад, что все устроилось.

– Устроилось?!

– Она мне мешала. Да, я заполучил этот камень. Каким путем, не имеет значения. Никто на меня не подумает. А если и подумают…

– А теперь ты меня послушай, – оборвала его Шурочка. – Никакой отсрочки у графа я для тебя просить не буду. Я расскажу ему все. И про камень тоже. И он увезет меня отсюда и спрячет так, что ты никогда не узнаешь, где я… Ты меня больше не увидишь. Никогда. И ты не сможешь продать алмаз, граф все для этого сделает. Куда бы ты с ним ни пошел, на тебя тут же наденут кандалы. И обвинят тебя в воровстве! Да, да, в воровстве! Я же обвиняю тебя в убийстве моей сестры! И с меня довольно! Ты можешь отныне делать все, что тебе угодно. Можешь жениться, можешь по-прежнему соблазнять провинциальных девиц и замужних женщин, склонных к истерическим припадкам. У тебя никогда не будет только одной женщины – меня. Потому что все твои уловки и все твои слова на меня более не действуют. Мне все равно, красив ты или безобразен, живешь ты здесь или в Петербурге, женишься ты вскоре или поедешь умирать на Кавказ. Последнее даже предпочтительнее. В моем сердце нет ненависти. Там нет ничего. Я тебя разлюбила. А теперь пусти меня. Я еду к графу.

– Ты лжешь! – закричал Серж. – Меня еще никто не бросал!

– Ну так я буду первой!

Серж схватил ее за руку:

– Ну нет, так просто я тебя не оставлю! Неужели же ты не поцелуешь меня напоследок? Нам же было с тобой так хорошо…

Он попытался ее поцеловать, Шурочка изо всех сил отбивалась. Руки у него были, словно из железа, платье на ней затрещало.

– Ты же сказал… ты сказал, что не целуешь женщин против их воли! Неужели же до этого дошло?!

Он тут же ее отпустил.

– Сережа, прощай, – твердо сказала она.

Она поймала Воронка за повод и легко вспрыгнула в седло. Соболинский остался на лесной опушке. Ее он больше не преследовал.

Итак, Шурочка теперь знала, кто украл алмаз и в чьих руках он теперь. Мужчина и женщина на веранде были Долли и Соболинский. Серж уговорил влюбленную в него девушку совершить эту кражу. Возможно, что пообещал жениться на ней в ответ на эту страшную услугу. Долли и в самом деле была как ребенок. Наивная дурочка. Она прекрасно видела, куда граф положил футляр с алмазом. Когда в кабинет вошел Владимир Лежечев, Долли, которая уже взяла камень, спряталась за портьерой либо еще где-то и затаилась. «Сто солнц в капле света» и в самом деле покинул усадьбу графа Ланина в экипаже Иванцовых. На следующий день Долли передала камень Соболинскому, а ночью Серж не пришел на назначенное свидание. Долли тщетно ждала его в беседке…

Потом было еще одно объяснение и сватовство поручика Осинкина. Помолвка Софи оказалась последней каплей. Долли, как бы глупа она ни была, поняла, что ее обманули и бросили. Этого она пережить не смогла.

Алмаз теперь у Сержа, но неизвестно, отвез ли уже Соболинский его в Петербург или же только справился, можно ли продать камень? Возможно, что на дорогах теперь засады, обыскивают всех, без разбору, дворянин ли это или человек низкого сословия. Вся полиция уезда поднята по тревоге.

В этих тяжелых размышлениях Шурочка ехала в усадьбу к графу. Потому что ей некуда было больше ехать. Возвращаться домой она не хотела.

«Когда вы, проклятая всеми, без веры в добро, без веры в людей, постучитесь в мою дверь…»

Время настало. Но примут ли ее?

Глава 11

Ворота были заперты, в усадьбе не ждали гостей. Увидев ее через толстые прутья чугунной решетки, к воротам не спеша подошел мужик, работавший в саду, на стрижке газонов и парковых деревьев. Он обтер грязные руки о холщовые штаны и сказал, отведя глаза:

– Их сиятельство не велели беспокоить.

– Скажи, что приехала Александра Иванцова! – велела ему Шурочка. Потом передумала и спрыгнула с лошади: – Нет, я сама!

– Но их сиятельство не велели…

– А ну, открой ворота!

Ее все-таки впустили. Шурочка соскочила с лошади, бросила мужику поводья и стремительно зашагала к дому.

– Но их сиятельство не велели, – бросился следом за ней мужик. Она не слушала.

– Куда, куда? – кинулся к ней в холле ливрейный лакей. – Их сиятельство никого не принимают!

– Да пусти ты!

Шурочка оттолкнула его и побежала вверх по парадной лестнице, на второй этаж. Лакей бросился следом, отчаянно крича:

– Куда, куда! Барышня нельзя! Нельзя беспокоить!

Шурочка и его не слушала, бежала так быстро, что лакей за ней не поспевал. Едва она очутилась перед кабинетом графа, дверь распахнулась. Хозяин стоял на пороге, видимо он услышал отчаянные крики. Посмотрев на верного слугу, на нее, он, усмехнувшись, произнес:

– Я вижу, Александра Васильевна, вы решили штурмом взять мой дом. Как это на вас похоже! Оставьте нас.

Лакей, согнувшись в почтительном поклоне, тут же удалился.

– Я… – начала было она.

– Не станете же вы делать это на пороге? Входите, разве можно вас остановить, когда вы на что-то решились? – Граф посторонился, чтобы пропустить ее в свой кабинет.

«Когда вы, проклятая всеми, без веры в добро, без веры в людей, постучитесь в мою дверь, я вас впущу…» Но едва Шурочка вошла в кабинет, мужество ее покинуло. Она уже выдержала сегодня две битвы, за Жюли и за себя. Теперь же она просто расплакалась.

– Ну-ну, Александра… – Он подошел и обнял ее. – Сашенька, полно… Не надо плакать.

– Вы меня не прогоните? – Она с надеждой посмотрела ему в глаза и поняла: нет, не прогонит. Он не ждал ее, но, конечно, рад. Искренне рад.

– От кого же вы так спешно бежали? – ласково спросил граф. – Я рад, что ко мне. Вы перестали испытывать ко мне отвращение?

– Да, я теперь хочу остаться с вами. Все, что вы мне ни предложите, я приму. Алексей Николаевич, выслушайте меня. – Граф и не пытался ее перебивать. Шурочка собрала все свои силы, отошла к окну и решительно сказала: – Нет, нет, стойте там! Может быть, после того как я вам все расскажу, вы и сами ко мне больше не подойдете! Один человек… Он не так давно объяснялся мне в любви и говорил при этом… Впрочем, не важно, что он говорил. Но он сегодня отказался от своих слов. Вы тоже можете отказаться. Я пойму. Я хочу вам сказать… – Она сделала над собой еще одно усилие.

– Вы любовница господина Соболинского? – помог ей граф.

– Да!

– Вы беременны от него?

– Нет, слава богу, нет!

– Это все? Или есть еще какая-то тайна?

– Да. Мое происхождение…

– Это семейная тайна, – перебил ее граф. – А это меня нисколько не трогает, если не касается меня лично. Оставьте это на совести ваших родителей.

– Но разве можно после этого меня любить?

– Значит, вы даже не рассчитывали стать графиней, когда шли сюда?

– Нет, что вы! Как я могу? Просто увезите меня отсюда! Все равно куда! Я хочу поскорее уехать. Помните, вы мне говорили? Говорили, что готовы меня увезти. Мне все равно, что скажут на это окружающие. Сережа научил меня любить. Научите меня жить, прошу вас. Ну, говорите же что-нибудь! Только не молчите!

– Александра Васильевна… Саша… Я понимаю, что вы ко мне испытываете. Я намного вас старше.

– Нет, нет! Это не то, не то! При чем здесь ваш возраст? После того, что сделал Серж… если вы думаете, что я люблю его, то нет! Давно уже нет!

– Да, неделя для вас в ваши семнадцать лет срок большой, – невольно улыбнулся он, но тут же стал серьезен. – Я ведь знаю, у вас большое горе. Несчастье с сестрой, смерть матери. Мне следовало приехать на похороны, но я не смог, не нашел в себе сил. Я был уверен, что вы никогда сюда не придете и не скажете то, что вы мне сейчас сказали. Я был уверен. Мысленно я с вами уже попрощался. Вы еще ребенок. Вам хочется убежать из дома совершенно по-детски. Но это пройдет. Готовы ли вы принять потом то, на что решились в состоянии отчаяния? Что же касается меня… То для меня это счастье. Я уже думал, что со мной этого никогда не случится. Любить… – глухо сказал он.

– Алексей Николаевич!

И тут она бросилась ему на шею. Шурочка не хотела сейчас разбираться в своих чувствах, понимала только, что это вовсе не дружеский поцелуй. И почему она раньше была к нему так холодна? У нее ведь было так много чувств, они так ее переполняли, что сердце ее просто-напросто не могло быть свободно. Оно всегда должно было быть занято. И сейчас она не лгала. Они с трудом друг от друга оторвались.

– Александра… Сашенька, вам надо сейчас уехать, – мягко сказал он.

– Куда? Домой? Нет, нет!

– Поверьте мне, это ненадолго.

– Да я ни дня не могу там оставаться! Нет, мне нечего там делать!

– Ну хорошо, – он улыбнулся. – А как же обед?

– Обед? Да, я проголодалась! – тряхнула она кудрями. – Неужто вы меня не накормите?

Он рассмеялся и позвонил в колокольчик. Тотчас явился лакей и почтительно выслушал распоряжения хозяина. Граф велел накрыть стол к обеду на веранде. И поставить два прибора. «Остаюсь!» – подумала Шурочка. Ей было здесь так хорошо! Все свершалось по мановению невидимой волшебной палочки, все ее желания предугадывались. Она еще не успела настолько насытиться богатством, чтобы заскучать, как это рано или поздно случается со всеми.

…За обедом она наконец-то решилась и заговорила об алмазе:

– Алексей Николаевич, я пообещала вам, что верну «Сто солнц». Так вот: у меня его нет. Но я знаю, где он.

– И где же?

– Он у Соболинского.

– Я так и знал, – с удовлетворением кивнул граф.

– Серж поступил подло. Подло и жестоко. Он уговорил мою сестру Долли украсть алмаз. Она, бедняжка, была человеком слабым, доверчивым и не очень умным. Когда Долли поняла, что Серж ее бросил, она утопилась. А маменьку, которая об этом узнала, разбил второй удар. Они умерли в один день. И причиной всему – Серж. Как же я могу его любить после этого?

– Разум и чувства, Саша: ничего общего между собой не имеют. Ты понимаешь, что он – негодяй, но он уже взял власть над тобой.

– Нет! Алексей Николаевич, это не так! Не так! Я только что с ним объяснилась! То есть это было часа два назад. Я с ним попрощалась. Я вам клянусь, что никогда больше не попытаюсь искать встречи с ним, а если он будет меня добиваться, я его прогоню, как прогнала его нынче. Я вам в этом клянусь, – горячо сказала она.

– И что же господин Соболинский сделает с камнем? – размеренно спросил граф. Подали десерт, но Шурочка была так взволнованна, что есть не могла. Да и граф не проявлял к еде никакого интереса.

– Я не знаю. – Она нахмурилась. – Но знаю, что он только что из Петербурга.

– Ему не удастся продать там алмаз, – живо сказал граф. – Все ювелиры уже оповещены. Ему не удастся также оставить камень в залог. Ни у кого нет таких денег. Я имею в виду ростовщиков, к которым господин Соболинский мог бы обратиться.

– Но зачем-то же он ездил в Петербург?

– Не забывайте, что он мне должен, – мягко напомнил граф. – Я сознательно связал его по рукам и ногам этим огромным карточным долгом. Согласно дуэльному кодексу и кодексу дворянской чести, он не может вызвать меня на дуэль, пока со мной не расплатился.

– Выходит, вы все предусмотрели?

– Да, кроме одного. Я не знал, что полюблю вас. Он тоже не мог этого предусмотреть.

– Что вы полюбите меня?

– Что и в его душе проснутся неведомые доселе чувства, – усмехнулся граф. – Что-то мне подсказывает: он вас так просто не отпустит.

Словно в ответ на его слова, появившийся на пороге лакей почтительно доложил:

– Господин Соболинский. С ним еще один человек, офицер-с. И еще один господин, в штатском-с. Я сказал, что вы никого не принимаете, ваше сиятельство, но господин Соболинский твердит, что дело неотложное и что вы должны немедленно их принять.

Шурочка побледнела. «Ну вот и случилось!» – подумала она. Граф Ланин абсолютно спокойно, ничем не проявляя своих чувств, поднялся со словами:

– Скажи этим господам: я их приму. И немедленно. Проведи их в мой кабинет.

Шурочка тоже вскочила:

– Алексей Николаевич!

– Оставайтесь здесь. Должно быть, вместе с господином Соболинским прибыли секунданты. Привезли составленный картель. А сам он, вероятно, желает расплатиться со мной перед тем, как сделать вызов. Что ж, это к взаимному удовольствию нас обоих. Я очень рад. Оставайтесь здесь, – повторил он.

Он вышел, а Шурочка, чувствуя, что силы покинули ее, опустилась на стул. Ну, вот и случилось! Но почему Соболинский так поступил? Для чего ему эта дуэль? Ведь Серж заполучил алмаз и, кажется, теперь устроит свои финансовые дела. Граф вовсе не собирается возвращать себе камень. Хотя он и принял меры, но если они с Шурочкой немедленно уедут за границу, история эта закончится. И вот теперь Серж присылает к графу своих секундантов!

Шурочке страстно вдруг захотелось, чтобы дуэль состоялась, и граф убил бы Соболинского. Так ему и надо, этому синеглазому негодяю! За Долли! За маменьку! За все ее страдания! Она уже видела одну дуэль между ними: поединок за карточным столом. И что-то подсказывало ей: фортуна от Сержа отвернулась. Да и сам он это чувствует. Тем не менее он прислал своих секундантов! Неужели ему так хочется умереть? Где же его хваленое хладнокровие? Его безразличие ко всему? Разочарованность в жизни? Или он хочет умереть вследствие этой разочарованности?

Она вскочила, заходила взад-вперед по веранде. Это уже мужское дело, ей не стоит вмешиваться. Бывают ситуации, которые женщина, как бы самостоятельна она ни была, должна лишь покорно принять.

«Он его убьет! Убьет!» – Она даже вздрогнула от этих мыслей. Кто кого убьет? Сердце ее забилось. Она не понимала охвативших ее чувств.

Вскоре вернулся граф. Видимо, стороны договорились быстро, и к взаимному удовольствию. Граф по-прежнему был спокоен, погрузившись в глубокое раздумье. Он опустился на стул, машинально отщипнул от сдобной булки и принялся разминать хлеб пальцами. Шурочка ждала. Мякиш в его сильных пальцах вскоре превратился в шарик, похожий на пулю. Наконец граф вспомнил и о ней.

– Вы еще здесь? Простите. Как я и думал, господин Соболинский привез ту сумму, которую был мне должен. Как только он передал деньги, последовал вызов на дуэль, и мы занялись письменным составлением условий поединка.

– Но причина?

– Пустяшная. Будто бы я распускаю слухи о том, что это он украл алмаз. Будто бы я называю его вором. Но все понимают, что дело не в камне, а в вас. Мы не можем объявить об этом, потому что я человек чести, да и господин Соболинский проявил несвойственное ему благородство. Я нахожу, что в последнее время он сильно изменился. Нет, он не стал лучше, но теперь, по крайней мере, видно, что и он может испытывать сильные чувства по отношению к кому-то. Он спросил меня после того, как отдал деньги: «Она здесь?» Вы бы видели его лицо! – Шурочка вздрогнула. – Я ответил, что это его не касается. Вы хотите со мной уехать, но пока он жив, он так и будет стоять между нами. И я решил его убить. Для собственного же спокойствия.

– Но он же отличный стрелок! Вы же сами об этом говорили!

– Он сейчас не владеет собой. Вы сильно облегчили мне задачу, Александра Васильевна. Теперь я знаю наверняка, что убью его.

– Боже! – Она ахнула и схватилась руками за побледневшие щеки.

– А! Вы все еще любите его! Я просто вас проверял!

– Я сама не понимаю, что со мной! Алексей Николаевич, отпустите его! Отпустите!

– Вы же понимаете, что это невозможно. Я принял вызов. Мы уже слишком долго идем с ним к барьеру. Нам пора обменяться выстрелами, иначе трагедия превратится в фарс. Сейчас настал момент. Вам лучше уйти, Александра Васильевна. Исход дуэли никогда нельзя предсказать заранее, тем более если это поединок не на жизнь, а на смерть. Я сказал вам сейчас, что убью его, но всякое может случиться. Шансов у меня больше, но гарантии нет никакой. Вы должны это понимать. Он будет в меня стрелять, а это господин Соболинский умеет делать отменно. Я должен привести в порядок свои дела. Смерть для дворянина – вещь весьма ответственная. Эту ночь я проведу в размышлениях. К тому же мне надо встретиться с моим секундантом. Я не собирался стреляться с господином Соболинским до сегодняшнего дня и не позаботился об этом. Мне порекомендовали достойного человека, дворянина и офицера, он служит в армейском полку, расквартированном неподалеку. Я должен также договориться с доктором, чтобы смерть того из нас, кому суждено умереть от пули, была бы представлена как самоубийство. Секундантам и оставшемуся в живых дуэлянту ни к чему проблемы с законом. Тем более следует подумать о господах офицерах, рискующих своей карьерой. Отправляйтесь в имение ваших родителей, Александра Васильевна. Поскольку я не знаю наверняка, будет ли для меня завтрашний день последним или же нет, поэтому сейчас я не могу взять на себя ответственность за вас. Тот из нас, кто завтра останется в живых, и будет вашим выбором. А сейчас ступайте. Вас проводят мои люди. Прошу простить, что не могу сделать этого сам. У меня много дел, а времени мало. – Он встал и поклонился.

– Во сколько назначен поединок? – спросила она, медленно поднимаясь.

– В шесть утра. Почему-то господин Соболинский предпочел опушку соснового бора на границе моих владений. Должно быть, с этим местом у него связаны особо приятные воспоминания, – с иронией заметил граф. – Я не счел нужным возражать.

Шурочка, стараясь не терять самообладания, направилась к дверям. На каких же условиях они, интересно, собираются стреляться? Она кое-что знала о дуэльном кодексе и не сомневалась: условия будут самые жесткие. Это будет поединок не на жизнь, а на смерть. Недаром граф так серьезен. Они ненавидят друг друга и не допустят никаких разговоров о примирении. Серж где-то сумел достать денег, для этого он и ездил в Петербург.

Ей же ничего не оставалось, как вернуться домой. На пороге ее встретила Жюли, которая тоном, не терпящим возражений, спросила:

– Ты у него была?

– Да, – кивнула Шурочка, думая о графе.

– Вы помирились? Будет свадьба? Когда?

– Свадьба? – Она с горечью рассмеялась. Будут еще одни похороны, вот что будет! Проклятый алмаз! Если бы Долли не взяла его… Тогда бы его взял кто-нибудь другой! И все равно пролилась бы кровь! Во всех, кто видел камень в тот день, словно дьявол вселился! Они все одержимые! А завтра будет дуэль. Два человека, которые ей так дороги, будут стреляться. Теперь она понимала, что не хотела бы терять обоих.

– Ты слышала новость? – спросила Жюли. – Здесь только что была Залесская. Она на нас сильно обижена. Ее теперь не хотят принимать, якобы Марья Антоновна стремится всех оболгать. Это из-за истории со смертью Долли. Раз отец Иннокентий отпел ее с соблюдением чина, значит, это был несчастный случай, а вовсе не самоубийство. Следовательно, Залесская лгунья. И ее теперь все осуждают.

– Почему же ты ее приняла?

– Я? Потому что каждый имеет право на прощение.

– И что сказала тебе Марья Антоновна?

– Она вчера встретила в городе Федосью Ивановну Соболинскую. Все, что у нее было, старуха заложила. Имение в Опекунский Совет, драгоценности в ломбард. Все свое имущество. Племянник поклялся отдать ей все до копейки после свадьбы.

– После свадьбы?

– Ну да, он женится. Что тебя так удивляет?

– Вот как? Серж женится? – нервно рассмеялась она.

– А ты думала, что он вечно будет подле тебя? У него в Петербурге богатая невеста. А в приданое за нею дают золотые прииски. Государыня простила Сержа и сумела уговорить Государя. Соболинский возвращается в Петербург.

– Вот как? – нервно рассмеялась Шурочка.

– Да что с тобой сегодня? Ты не больна?

– Нет, все в порядке. А что, господин Лежечев не приезжал?

– Владимир? А почему он вдруг должен был приехать?

– Хотя бы за тем, чтобы выразить свои соболезнования. Он не был на похоронах.

– Если он женится на тебе, я уйдут в монастырь успокоенная, – вздохнула Жюли. – И буду молиться за вас. Вы будете счастливы.

– Значит, я не ошиблась: ты собралась в монастырь. Что ж…

– Я думала, ты будешь меня отговаривать, – удивилась Жюли.

– Отговаривать? Я сделала все, что могла. Завтра… Если бы этот день никогда не настал! Ты не знаешь, Юленька, что надо делать, чтобы никогда не наступило завтра? Может ли всесильный Господь остановить время? Нет так, как Долли его для себя остановила… По-другому. Или… Вернуть все назад! Да, лучше так! В первое июня. Я хотела бы вернуться в первое июня. Или нет. Я хотела бы увидеть Сержа. Не в первое. Ты не помнишь, когда он приехал? Я хотела бы его увидеть, и… И все! Хотела бы, чтобы он меня не заметил.

– Саша! Что ты говоришь?! Ты словно в бреду!

– Да-да. Я говорю глупости. Время остановить нельзя. И в прошлое вернуться нельзя. Что ж делать?

– Надо молиться, – наставительно сказала Жюли.

– Молиться? Что ж… Этим я и займусь.

Она ушла в свою комнату. Молиться? Да за кого? Чтобы один убил другого? Но для кого из них она хочет вымолить жизнь? Оба они не уснут в эту ночь. Должно быть, граф пишет завещание, а Серж… Серж наверняка пишет письма. Женщинам. И своей невесте в Петербург. Вот, значит, куда он ездил! Сделал предложение богатой, но наверняка некрасивой особе, которая от него без ума. И предложение его было принято, потому что Государыня к красавцу благоволит. Тогда зачем же Серж вернулся в имение? И зачем послал графу вызов? Ведь все устроилось.

Молиться? День прошел в волнениях и такая же предстояла ночь. Лежечев так и не приехал. Она хотела бы счастья Жюли, но ее желания ничего не значат. А два самых близких для нее человека все равно будут стреляться. Она не может ничего изменить, но она должна все знать. Как все будет?

Шурочка решила утром ехать к месту дуэли. О, она отлично знала это место! Там проходили их страстные свидания с Сержем, а теперь на этом же месте он назначил дуэль. Она не может просто сидеть и ждать. Она должна это видеть.

Утро наконец наступило. Шурочка прокралась на конюшню, оседлала Воронка и тайно поехала туда, где обычно встречалась с Сержем. Было пасмурно и прохладно. Со вчерашнего дня погода изменилась, надвинулись тучи. Ветер был сильным и холодным, хозяином гуляя по степи. Шурочка замерзла, но приходилось терпеть. Она приехала рано и спряталась в лесу. Наконец она услышала ржание лошадей.

Противники подъехали одновременно. На часах было шесть без одной минуты. Ровно в шесть оба спрыгнули со своих лошадей на опушке соснового бора, где была назначена дуэль. Шурочка никогда не принимала и не могла принимать участие в поединках, поэтому не знала, что явиться минута в минуту на место дуэли есть высшее оскорбление для противника. И Серж, и граф подчеркивали этим непримиримость позиции и неизбежность смертельного исхода. Их секунданты поняли это еще накануне.

Условия дуэли были самыми жесткими, и они были подписаны секундантами и с той, и с другой стороны. Соболинский выбрал для этого ротмистра, с которым был знаком еще по Петербургу. Другим его секундантом стал местный помещик, отставной военный, живущий по соседству с Федосьей Ивановной. В бытность свою офицером тот слыл бретером, потому как принимал участие во многих поединках. На одном был тяжело ранен и вынужден после этого оставить карьеру военного. На его левой щеке красовался безобразный шрам, голова все время дергалась, и к тому же он заикался. Но никто не находил это смешным.

Граф удовлетворился одним секундантом, порекомендованным ему господами, принесшими картель. Казалось, это его не волновало. Граф знал, что Соболинский, опытный дуэлянт, позаботится обо всем надлежащим образом. Граф был человеком настолько значительным, что даже возможность быть лишенным за участие в дуэли офицерского звания и отправиться в ссылку на Кавказ не остановила дворянина, к которому он обратился. Тот почтительно согласился быть секундантом его сиятельства. Офицеры понимали, что граф все уладит. Дуэль же эта обещала войти в историю, как одна из самых кровавых и самых значительных. Стрелялись люди всем известные, близкие ко двору, один богач, другой – молодой повеса, любимец всех женщин, в том числе Императрицы. Само участие в ней добавляло весу и секундантам, все понимали, что об этом долго еще будут говорить в свете. И чтобы было, о чем говорить, они сейчас обставляли все надлежащим образом.

Секундант графа Ланина был в чине капитана, хотя и молод еще, говорили, что он отличился в войне на Кавказе. Вместе с офицерами приехал также полковой лекарь, на случай, если понадобится установить смерть одного из дуэлянтов. О ранении никто не думал. Над лужайкой, которую облюбовали секунданты, витал дух смерти. Все участники дуэли были, таким образом, людьми чрезвычайно опытными в подобного рода делах.

Согласно установленному порядку, они первым делом все же попытались примирить противников. И Соболинский, и граф Ланин не только отказались, но и выказали живейшее нетерпение приступить поскорее к делу.

– Bien sыr que non! – категорически ответил Серж на предложение о примирении.

– Non, – кротко высказался граф. – A la barriиre!

Итак, оба сказали «нет», и весьма решительно. Секунданты принялись старательно отмерять положенные шаги. И Соболинский, и граф Ланин высказали накануне желание о наименее возможном расстоянии между барьерами. Соболинский настаивал даже на восьми шагах. Секунданты сошлись на десяти между последними барьерами и двадцати шагах между противниками перед началом их движения вперед к этим барьерам. Таким образом, каждый мог сделать по пять шагов. Чтобы как-то смягчить условия поединка, предложено было после того, как один из противников сделает выстрел, всем оставаться на месте и не подходить более к барьерам, дабы не расстреливать промахнувшегося или раненого в упор. Но и граф Ланин, и Соболинский это условие отвергли, как совершенно неприемлемое. Должно быть, каждый из них хотел проявить выдержку, дождаться выстрела противника и хладнокровно положить того на барьер.

– Это же убийство, господа, убийство! – не выдержал молоденький ротмистр.

– Н-н-н-немедленно з-з-з-амолчите! – одернул его помещик с изуродованной щекой. Голова его смешно задергалась, рот перекосился. Но никто даже не улыбнулся.

Наконец расстояние между барьерами было отмерено, а в землю воткнуты сабли, бывшие при офицерах. Соболинский и граф старались друг на друга не смотреть. Секунданты пригласили участников поединка выбрать пистолеты. Это были дуэльные пистолеты фирмы Лепажа, предложенные Соболинским, из его личной коллекции. Граф не возражал. Накануне секунданты тщательным образом их проверили, подогнали пули, выбрали порох. Весь дуэльный ритуал требовал основательной подготовки.

Шурочке даже казалось, что секунданты не просто заряжают пистолеты и сыплют порох, а что они священнодействуют. Готовилось узаконенное убийство. Причем узаконенное не государством, а самими людьми, которые, быть может, и сами презирали дуэли, но отказаться от них не могли. Это было не в их власти. Они были заложниками дворянской чести. Шурочка видела, как Соболинский и граф выбирали пистолеты. Потом ей показалось, будто Серж что-то сказал. Она не ошиблась. Уже взяв в руки пистолет, в нарушение всех дуэльных законов, Соболинский по-французски негромко обратился к графу:

– Надеюсь, вы понимаете истинную причину нашей дуэли?

– Прекрасно понимаю, – ответил тот. – Нам двоим давно уже тесно на этой земле.

Секунданты заволновались. Капитан, бывший наименее осведомленным во всей этой истории человеком, тут же поспешно сказал:

– Господа, господа! Бога ради, позвольте мне уладить дело миром!

И граф Ланин, и Серж, не обратив внимания на его горячий призыв, молча пошли каждый к своему барьеру. Шурочка, застыв от ужаса, смотрела, как оба подняли пистолеты.

– А теперь сходитесь! – скомандовал один из секундантов.

Оба медленно тронулись с крайних пределов барьера на ближайшие с расстояния в двадцать шагов. Казалось, что даже ветер стих от напряжения, царившего на опушке, он больше не был здесь хозяином. Спряталось солнце. Граф шел тихо, будучи опытным стрелком, и нисколько не терял хладнокровия. Шурочке в какой-то момент показалось даже, что он улыбается. Это ли взбесило Сержа, или он еще находился под впечатлением вчерашнего объяснения с ней, Шурочка не поняла. Она много раз слышала, что Соболинского трудно убить, что он хладнокровен, отлично стреляет и во время дуэли прекрасно владеет собой. Но Сержа сегодня словно подменили. Не справившись с нервами, с лицом, искаженным яростью, он не выдержал и выстрелил первым, даже не дойдя до барьера. Шурочка в ужасе закрыла глаза. Она страстно хотела бы, чтобы Серж промахнулся. «Господи! – мысленно взмолилась она. – Господи, помоги ему!»

Когда она открыла глаза, дым слегка рассеялся. Граф Ланин стоял на том же месте с поднятым пистолетом и свободной рукой поправлял оторванный у самой шеи воротник сюртука. Каким-то чудом пуля Соболинского его не задела. Но выстрел был очень опасный. Увидев, что граф не упал и крови на нем нет, Серж побледнел, что наступил его смертный миг.

– Mon Dieu! – сказал он одними губами, изо всех сил стараясь держаться хладнокровно. И это ему удалось. Он вдруг улыбнулся и поднял синие глаза к небу.

– Сереженька, – зарыдала Шурочка, которая поняла все. – Господи, Сережа! Что же это, а? Да что же это?

Она хотела бежать туда, к ним, но ноги ее не слушались. Хотела кричать, но голоса не было. Вчера она с ним попрощалась. Но она не знала, что это будет так. Что это будет так страшно!

– Quelle chance! – с торжеством воскликнул граф Ланин. Потом с интересом спросил: – Вы боитесь умирать?

– Va au diable! – закричал Серж. – Стреляйте! Да стреляйте же, черт вас возьми! Я готов!

– A! – сказал граф. – Я и сам теперь вижу, что вы готовы! – И громко крикнул: – A la barriиre!

Они опять пошли друг другу навстречу. Теперь Серж был абсолютно спокоен, он шел умирать и делал это с достоинством. Молился ли он мысленно в этот момент? Прощался ли с ней или с кем-нибудь другим? Быть может, он вспомнил свою мать? Первую женщину? Она не знала. Но он и в самом деле был готов к смерти. Шурочка увидела, как граф хладнокровно дождался, когда Серж дойдет до самого барьера, и только тогда выстрелил в него почти в упор, с десяти шагов. Вот это уже действительно было убийство, но никто не мог ничего возразить. Все было по правилам. Согласно кодексу чести. Она увидела, как Серж упал весь в крови. К нему тотчас бросились и доктор, и секунданты, а граф Ланин, опуская пистолет, сказал:

– Maintenant je suis satisfait сomplиtement.

«Вот теперь я полностью удовлетворен», – машинально перевела она фразу, сказанную по-французски. Дальше все было, как во сне. Она была уверена только в одном: Серж мертв. Пуля попала ему в грудь. Весь сюртук его был в крови, он не двигался. Его понесли в двухместный экипаж, предусмотрительно взятый графом Ланиным на место дуэли. Для него самого слуга держал оседланную лошадь. Сержа отнесли в карету с графскими гербами, туда же сел доктор, и карета тотчас уехала. К графу подошли секунданты. Короткие переговоры были на французском, Шурочка почти ничего не поняла. Она была словно в тумане. Понимала только одно: надо ехать. Должно быть, отсюда его сиятельство поедет к ней. Надо прибыть в имение первой. Она не хотела, чтобы он знал, что она была здесь и все видела.

Шурочка собрала все свои последние силы и вскочила на лошадь. Каким-то чудом она доехала до дома. Бросила поводья конюху и, шатаясь как пьяная, побрела в дом. Хорошо, что никто не попался ей навстречу.

«Плакать нельзя, – сказала она себе. – Ты сама это сделала. Ты его убила. Цыганка нагадала. Женщина, которую он встретил в лесу, его и погубила. Не время плакать. Потом. Всю свою жизнь ты будешь его оплакивать, но только не сейчас. Собери все свои силы. Сереженька, прости меня! Господи, да как же я тебя, оказывается, люблю!»

Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала шум подъехавшего экипажа. Шурочка подумала, что приехал граф Ланин и, словно в бреду, подошла к окну. И тут она увидела Владимира Лежечева, который стремительно шел от ворот к их дому. Но эта маленькая победа не принесла ей удовлетворения.

Прошло какое-то время, она опять не поняла, сколько, и в ее дверь постучали. Это была взволнованная Жюли.

– Сашенька, открой!

– Не заперто, заходи, – мертвым голосом сказала она. И вспомнила, что и в самом деле забыла запереть дверь. Да не все ли теперь равно?

Вошла Жюли и бросилась ей на шею:

– Сашенька, милая, – сестра принялась осыпать ее поцелуями, – я не знаю, что мне делать…

– Что случилось? – все тем же мертвым голосом спросила она.

– Владимир приехал. Он… Он сделал мне предложение! Ах, я не знаю, что делать! Что ему ответить? Отец, разумеется, согласен. Но я ничего не сказала, ни да, ни нет. И если ты сейчас скажешь мне, что я не должна… – Сестра разрыдалась.

Шурочка посмотрела на ее заплаканное лицо и подумала: «Вот кто достоин счастья! По-настоящему достоин! Некрасивая, но такая милая и добрая Жюли! С ее огромным сердцем! Пусть хоть кто-то будет счастлив!»

– Успокойся, – сказала она. – Я уезжаю с графом.

– Как? Куда уезжаешь? – Жюли даже плакать перестала, так она удивилась.

– В Петербург, должно быть. Или за границу. Да не все ли равно? Иди к нему. Скажи ему – «да». Я рада за тебя. За вас. Я хотела бы, чтобы это случилось. Я и в самом деле так хотела. Иди к нему. А обо мне более не беспокойся.

Жюли послушалась и ушла. Шурочка выждала какое-то время, потом собралась с силами и тоже спустилась вниз. Они все были в гостиной – отец, Жюли, сестры и Владимир Лежечев. Он старался на Шурочку не смотреть, она тоже не искала его взгляда. Василий Игнатьевич, чрезвычайно взволнованный, все повторял:

– Как это неожиданно, неожиданно. Да-с, неожиданно!

– Я понимаю, что не вовремя приехал со своим предложением, – холодно сказал ему Владимир. – У вас в доме траур. Но я слышал о намерениях Юлии Васильевны удалиться в монастырь.

– Какой монастырь! – замахал руками помещик Иванцов. – Замуж! Замуж!

– Отец! – одернула его Жюли. И тихо сказала, обращаясь к Лежечеву: – У меня и в самом деле были такие намерения. Я собиралась заняться этим неотложно, завтра же.

Лежечев подошел и почтительно склонился к ее руке:

– Юлия Васильевна, я уважаю любое ваше решение. Если вы передумали и готовы принять мое предложение, то я буду безмерно счастлив.

Жюли вспыхнула.

– Ну конечно же готова! – закричал Иванцов. – Разве не видно, что готова!

– Отец! Свадьбу придется отложить.

– Э! – расцвел Иванцов. – Раз о свадьбе заговорила, значит, согласна!

Жюли покраснела. Добившись, чего хотел, Лежечев вскоре уехал. Он так и не сказал Шурочке ни слова. Не успел он отъехать от дома, как во дворе у Иванцовых вновь появился визитер. В карете с гербами приехал граф Ланин. Шурочка поняла, что это по ее душу.

Граф вошел в дом, безразлично поздоровался со всеми и сказал Василию Игнатьевичу, что хотел бы поговорить наедине с его младшей дочерью. Их тут же оставили одних. Граф почтительно прикоснулся губами к ледяной Шурочкиной руке, потом посмотрел ей прямо в глаза и тихо сказал:

– Вас, должно быть, расстроит это известие. Кажется, я только что убил господина Соболинского.

– Да-да… Это хорошо… – Она говорила это не ему, и даже не себе. Просто потому, что надо было что-то сказать. Какие-то слова, которые теперь уже не значили ничего. Его больше не было.

– Хорошо? – удивленно переспросил граф. – Мне казалось всегда, что вы сильно любили его. Я думал, что вы сейчас будете рыдать, быть может, упадете в обморок. Вы – необыкновенная женщина!

Шурочка молчала.

– Угодно вам сегодня же ехать со мной?

– Как? Сейчас? Сию минуту? – вздрогнула она. Ей хотелось бы с ним попрощаться.

– Мне нечего больше делать в этих краях. Да и вам, кажется, тоже. Вам надо поскорее обо всем этом забыть. Поверьте мне: время лучший лекарь. Так угодно?

– Да, я готова. Куда мы едем?

– Вам не все ли равно? – усмехнулся граф. Кажется, он все понял.

Как бы ни пыталась она скрыть свои чувства, все было на ее лице, в ее глазах. Ее первая любовь умерла, но в то же время осталась с нею навсегда. Если бы это было по-другому, если бы не было этого убийства, она со временем забыла бы Сержа. Но теперь его призрак все время будет ее преследовать. Они оба это понимали.

– Идите к себе, Александра Васильевна, – сказал граф. – Мне надо поговорить с вашим отцом. Это не займет много времени.

Появился Василий Игнатьевич, от чрезвычайного волнения враз протрезвевший.

– Присядьте, – сказал ему граф, словно бы это он был здесь хозяином.

Шурочка вышла из гостиной, оставив их вдвоем. «Смогу ли я ему это простить? – подумала она. – Он отныне будет спокоен, не опасаясь более за свою дворянскую честь. Но я? Что будет со мной?» Она начала медленно подниматься по лестнице.

– Барышня! – кинулась к ней горничная Варька.

– Что такое? – устало спросила она. – Что еще?

– Барышня, вас спрашивают!

– Кто?

– Дворовая девка пришла из усадьбы Соболинских. Впустить?

– Какая еще девка? – удивилась Шурочка.

– Так не впускать? – обрадовалась Варька.

– Впусти, конечно!

Из усадьбы Соболинских! Шурочка заволновалась. Ей принесли весточку! А вдруг он жив? Она замерла на лестнице. Вошла девка, в домотканом сарафане, босая, но лицо ее было чистым и необыкновенно красивым, русая коса в руку толщиной, огромные голубые глазищи. Несомненно, у нее было какое-то важное известие.

– Идем со мной, – велела Шурочка.

Они поднялись наверх. Девка вошла в ее комнату и стала с интересом оглядываться.

– Ну? – требовательно спросила Шурочка. Она ожидала письма.

– Велели передать.

– Ну, так давай! – в нетерпении сказала она девке.

Та полезла за пазуху и вытащила оттуда обитый бархатом футляр. Увидев его, Шурочка невольно вздрогнула.

– Вот. Барин велел передать.

– Какой барин?

– Сергей Михайлович. Мой барин.

Шурочка покачала головой. В футляре наверняка алмаз! Доверить целое состояние дворовой девке! Но потом она поняла: лучшего помощника Сержу не найти. Как она сейчас сказала! Мой барин! В огромных голубых глазах обожание и безмерная тоска.

– Что с ним? – спросила она, сжимая в руке футляр.

– Живой, – коротко ответила девка. – Плох только очень. В грудя ему пуля попала. В горячке он. Все вас кличет. «Александрин, Александрин…» Чудно!

Она заметалась.

– Вы, барышня, сейчас к нему не ходите, – сурово сказала девка. – Без памяти он.

– А как же это? – сказала она, имея в виду футляр.

– Давеча очнулся, как доктор его смотрел, так первым делом мне приказал: возьми в кабинете на моем столе черную коробочку да снеси ее барышне Александрин. Помираю я. Вот ей, мол, от меня. Пусть помнит.

– Серж умирает?! – Шурочка вздрогнула.

– Да вы, барышня, сильно-то не убивайтесь. Лекаря мы тотчас отослали. Бабка у нас на деревне есть. Знахарка, травница. Эта выходит, – уверенно сказала девка.

Шурочка ей не поверила. Серж еще жив! Но если он отослал ей алмаз, значит, не надеется, что выживет. Иначе бы он с камнем не расстался.

– А письма разве барин не передал? Письма для меня?

– Никак нет, барышня. Вчера писали весь вечер. Но давеча, как в память ненадолго пришли, так тотчас велели все сжечь.

– Отчего же сжечь?

– Почем я знаю? Только я все делаю, как барин велит.

Девка уставилась на нее, беззастенчиво разглядывая.

– Ступай, – сказала ей Шурочка.

– Барышня, отчего ж мой барин вас так любит? – спросила вдруг девка. – Не шибко вы меня краше! Платьице на вас только господское да руки белые. Так ведь не любите вы его! Нет, не любите!

– Много ты понимаешь! – вспыхнула она.

– А тут и понимать не надо, коли из-за вас он теперь помирает. Я б эту пулю в себя приняла, вот как я его люблю!

– Ступай, – повторила она.

Девка тут же исчезла, а Шурочка открыла футляр. Наконец-то! Огромная, сверкающая капля лежала в ее руке. Шурочка поднесла алмаз к окну, поближе к свету. Он тут же вспыхнул и заиграл, заискрилcя. Какое-то время Шурочка не могла оторвать от него глаз, потом опомнилась и захлопнула футляр.

– Довольно! – сказала она.

Кровь пролилась, но история продолжается. Он успокоится на время, но что будет дальше? Надо его надежно спрятать. И тут в ее дверь постучали:

– Барышня, господа вас кличут! Просили в гостевую!

Она спрятала футляр на груди и спустилась вниз. В гостиной ее ждали граф и взволнованный Василий Игнатьевич.

– Что ж тут поделаешь? – неопределенно сказал он. – Коли бы не вы, ваше сиятельство, так ни за что не позволил бы. Не по-людски это. Но что ж тут поделаешь?

Помещик Иванцов притворно вздохнул.

– Александра Васильевна, – слегка поклонился ей граф. – Не угодно ли пройти в мой экипаж? Если вы хотите взять из дома какие-то вещи…

– Вещи? – Она вздрогнула. – Нет, нет! Все, что надо, со мной!

Не прощаясь ни с кем, она вышла на крыльцо. Потом все-таки обернулась. На веранду вышли сестры – Мари, Софи и Жюли. Жюли! Шурочка попыталась поймать ее взгляд. Жюли заметила это, подняла правую руку и несколько раз ее перекрестила. Старшие сестры молча смотрели, как младшая садится в карету с графским гербом.

– Прощай, Юленька! – крикнула она. – Ты была здесь моим единственным другом! Как жаль, что мы больше не увидимся!

– Как знать, Сашенька, – задумчиво сказала сестра. – Пути Господни неисповедимы.

Едва карета уехала, как Софи, поджав и без того тонкие губы, сказала:

– Как же так, папенька? Что ж теперь, позор на всю нашу семью? Не венчанная уехала с графом, как девка какая-нибудь!

Мари поддержала ее, презрительно сказав по-французски что-то о дурном тоне, о том, что их теперь нигде не станут принимать.

– Молчать, сороки! – прикрикнул на них Василий Игнатьевич. – Не вашего ума это дело! Сашка теперь важной дамой станет в Петербурге!

– Ох уж и важной! – фыркнула Софи.

– Их сиятельство жениться на ней собрался.

– Жениться? – переглянулись сестры. Жюли победно улыбнулась.

– Вот, поди же ты пойми их, богатых-то! – развел руками помещик Иванцов. – И за что отродью такое счастье? Однако же дело сделано! Три дочки пристроены, ты подумай! В одно лето три свадьбы! Сашка теперь в Петербурге будет блистать, Софья станет офицершей Осинкиной, а Юлия госпожой Лежечевой. Владимир Никитич оставляет Иванцовку за мной. Мария останется на хозяйстве, вместо маменьки. Спасибо тебе, Господи! Вот все и устроилось! – с чувством сказал Василий Игнатьевич.

Обиженная Софи фыркнула. Еще вчера она смотрела на сестер победительницей, а сегодня оказалась в самом хвосте. Сестры-то, каких женихов отхватили! Теперь ее предстоящая свадьба меркла в сравнении с ожидающимся бракосочетанием Жюли, что уж говорить об Александре! Хотя, как знать? Женятся не так. Не увозят из дома в тот же день, в своем экипаже, не венчанной.

Но батюшка прав: у богатых свои причуды.

Эпилог

Шурочка молчала, неотрывно глядя в окно. По небу низко ходили тучи, и теперь уж точно собиралась гроза. Первые редкие капли, упавшие на землю, только прибили пыль, а все ожидали ливня. Она смотрела в окно на небо, на степь, но перед глазами ее была одна и та же картина: Серж Соболинский в красном от крови сюртуке, неподвижно лежащий на траве. Алмаз, казалось, жег грудь через футляр и платье.

«Это пройдет, – убеждала она себя. – Не сейчас. После. Пройдет».

Человек, сидевший рядом с ней, тоже молчал. Прошло какое-то время.

– Что вам сказал Василий Игнатьевич? – равнодушно спросила Шурочка.

Граф, кажется, не удивился, что она не назвала помещика Иванцова отцом.

– Он открыл мне тайну вашего рождения, – также безразлично ответил он.

– Так вас не смущает мое происхождение? – невесело усмехнулась она. – А как же общество, которое терпит оригиналов, но не терпит бунтарей? Как же сословные предрассудки?

– Мне теперь это безразлично. Но поговорим об этом после. Мы приехали, Александра Васильевна. – Она словно очнулась, увидев чугунные ворота. Как? Они вернулись в имение графа Ланина? Зачем?

– Зайдемте в дом, вам надо переодеться, – сказал тот.

Она даже не спросила, к чему все это? Зачем переодеваться? И во что? Молча прошла в дом, где ее встретили две горничные. Шурочку провели в просторную комнату, обставленную с азиатской роскошью, бережно усадили перед огромным зеркалом. Все те же горничные принялись ловко убирать ее волосы, закалывая их бриллиантовыми шпильками.

– Вам нравится, барышня? – спросила та, что постарше.

– Нравится? – Она посмотрела в зеркало на свое лицо, показавшееся вдруг чужим.

Шурочка все еще пребывала в оцепенении, которое нашло на нее после того, как граф выстрелил в Сержа, и тот упал, заливаясь кровью. Казалось, что больше уже она никогда не будет улыбаться, говорить открыто и весело. Шурочка заперла свое сердце на ключ, а ключ этот спрятала на дно бархатного футляра.

И тут она заметила платье. Его принесли, пока горничные ее причесывали. От неожиданности она вздрогнула. Это было свадебное платье! Так вот оно что! Ее готовят к венчанию! И это после всего того, что она натворила! Она ведь рассказала графу все без утайки, и даже после этого Алексей Николаевич решил на ней жениться! А Лежечев испугался. Испугался даже принять ее, поселить у себя тайной женой. Выходит, чем значительней человек, тем меньше у него предрассудков? Молвы и осуждения боятся слабые. Сильные же заставляют всех принять свое решение, как единственно правильное. И она его тоже приняла.

– Да, мне нравится!

Тогда одна из девушек поднесла шкатулку, которую Шурочка тотчас узнала. В ней лежали драгоценности покойной жены графа, Лизы, отсюда Алексей Николаевич выбирал украшения и для нее, когда Шурочка собиралась на именины к Соболинским, а потом на бал.

– Извольте, барышня, выбрать.

– Что именно?

– Их сиятельство распорядились, – угодливо сказала горничная. – Велели вам отдать. Все это теперь ваше. Извольте, барышня, выбрать украшения к платью. Вот жемчуга. – Чернобровая девушка потянула из шкатулки длинную нитку бус. – Бриллиантовая брошь… Серьги…

Шурочка кинула взгляд на платье, лишь после этого сказала:

– Покажите!

– Что показать, барышня?

– Платье!

Ей надо было, чтобы горничные отошли. Те тотчас послушались, обе кинулись к платью. Шурочка украдкой вынула из лифа футляр с алмазом и положила его на самое дно шкатулки.

– Смотрите, барышня! – Горничные подняли платье. Оно было тяжелым, старинным, сплошь расшито жемчугом и мелкими бриллиантами. – Красота-то какая! Не глядите, что не по моде! Зато какое богатство!

– Да, я вижу. Красивое, – кивнула она. Потом вынула из шкатулки колье с сапфиром, в котором была на именинах у Соболинской и такие же серьги. Подала колье чернобровой девушке: – Я надену вот это.

– У мадемуазель замечательный вкус! – защебетала та. Шурочка усмехнулась. Через какой-нибудь час все, что бы она ни делала, будут называть замечательным. И не только эта горничная. Все. Потому что через час она станет графиней, женой человека, про которого, понизив голос, говорят: «У него миллионы…»

Ей помогли облачиться в платье, ловкие пальчики вдели в уши серьги, застегнули на шее бриллиантовое колье.

– Ну все, кажись, – оглядев ее, довольно сказала чернобровая горничная. – Ай, какая красавица! Ай, сапфиры вам как к лицу! – И другой: – Передай их сиятельству, что невеста готова.

Вторая девушка тут же исчезла, а на лицо Шурочке опустили тонкую белую вуаль. Потом чернобровая горничная почтительно открыла перед ней дверь:

– Прошу, барышня. Их сиятельство вас ожидают. Я провожу вас в церковь.

Согласия ее никто не спрашивал. Она дала понять, что согласна на все вчера, когда приехала сюда, в этот дом, прямо от Лежечева. С того момента прошла, казалось, вечность. Сами обстоятельства ее замужества были необычны. Все условности, какие только имелись, были нарушены, все предрассудки отринуты. Ее жених был старше почти на тридцать лет, и чтобы жениться на ней, он только что стрелял в человека, которого она любила, и, похоже, убил его. Для собственного же спокойствия, как он вчера сказал. И она это приняла.

Шурочка прошла в церковь одна, сопровождаемая только девушкой, заботливо придерживающей подол длинного белого платья, чтобы не запачкалось. Но на пороге горничная ее оставила, и к алтарю Шурочка шла уже совершенно одна. Граф стоял там, одетый в простой черный фрак. Все было буднично и просто, не считая ее роскошного платья. Приходской священник, замявшись на мгновение, открыл Библию. Не было ни толпы гостей, ни хора певчих. Да и сама церковь была маленькой, домашней. Тем не менее свершающийся здесь обряд был законным. У самых дверей стояли несколько крестьян в своих лучших одеждах. Это были те, кто получил от графа вольную, но остался жить на его земле. Тут же была домашняя прислуга графа, лакеи и мажордом. У дверей стояла и чернобровая горничная.

– Господа, надеюсь, все вы уже поняли, что мы приступаем к торжественному обряду бракосочетания, – громко сказал граф. – Вы все являетесь свидетелями. Я беру эту женщину в жены, перед Богом и людьми. Александра Васильевна, вы имеете, что возразить?

Она отрицательно покачала головой, не проронив ни слова.

– Начинайте, – сказал священнику граф.

Священник облизал сухие губы и приступил к обряду. В руках у жениха и невесты горели, потрескивая, восковые свечи, пламя их колебалось, и Шурочка все время боялась, что одна из свечей погаснет. Но, слава богу, обошлось. Потом они с графом шли вкруг алтаря, и теперь уже она боялась, что споткнется. И тут обошлось. Вследствие всех этих переживаний, она не помнила, как сказала «да» и как граф надел ей на палец обручальное кольцо. Очнулась только, когда церемония уже закончилась, и губы их соприкоснулись без всякой страсти. После чего они рука об руку направились к выходу из церкви. Прислуга и крестьяне вышли вперед, и теперь все они низко кланялись ей, говоря при этом:

– Поздравляем, ваше сиятельство! С законным браком!

Она поняла, что эти слова обращены уже не к графу, а к ней. Это она «сиятельство». Законная жена. «Выходит, я теперь графиня», – подумала Шурочка. Случись это при других обстоятельствах, и не в этот день, она бы торжествовала. Сейчас она готова была заплакать. Теперь уже Шурочке казалось, что она совершила предательство.

Карета для них с мужем была уже готова, в другой экипаж уложены вещи графа. Они тотчас должны были ехать. Но куда? Она этого не знала. Шурочка переоделась спешно в то платье, в котором сюда приехала и опять стала прежней. Почти прежней, потому что на ее правой руке теперь сияло обручальное кольцо. Шкатулку с драгоценностями отнесли в карету. Прислуга и крестьяне прощались с ними долго, понимая, что господа теперь пожалуют сюда не скоро. Когда карета тронулась, она спросила у мужа:

– Алексей Николаевич, как же вы решились? Что скажет Государь?

Граф улыбнулся. Похоже, он почти отправился от потрясения, коим была для него дуэль. Впрочем, и накануне он был абсолютно спокоен.

– Пусть это вас не беспокоит, – сказал ей муж. – Я должен был бы, будучи человеком, состоящим в придворной службе, милостиво испросить разрешения на брак и не получил бы его. Но меня не страшит, ни гнев Государя, ни отставка. Я намерен тотчас уехать за границу. Побывав в провинции, я понял всю бесполезность наших прожектов и начинаний. Россия к этому еще не готова. Надо подождать еще лет десять. Это случится не при царе, который, взойдя на престол, первым делом повесил достойнейших дворян, а лучших сослал на каторгу. Возможно, при следующем. Вы понимаете, о чем я говорю. Только вы меня и понимаете. Паспорта наши вскоре будут готовы, а мы пока их подождем в имении под Петербургом. Здесь оставаться было бы неприятно для нас обоих. Надо позаботиться и о вашем гардеробе, вы ведь теперь графиня Ланина. Я вас уверяю, что ожидание надолго не затянется.

– А если нас не выпустят за границу?

– У меня достаточно влияния и денег, не беспокойтесь. Паспорта могут быть выписаны и на другое имя. Через некоторое время мы будем в Париже. Вам необходимо освоиться с новой ролью и совершенствоваться в языке, без которого вы будете в светском обществе чувствовать себя неловко.

– Но смогу ли я? – испугалась Шурочка.

– Я рядом с тобой, Саша. – Он пожал ее руку. – Даже если свет не примет нас здесь, в этой стране, мы найдем себе пристанище. Часть моих капиталов размещена за границей в иностранных банках. Сословные предрассудки сильны только в России, но есть страны, где их и не было никогда. Мы можем поехать, куда захотим. Тебе надо посмотреть мир, и я с удовольствием его для тебя открою. Это гораздо увлекательней, чем заниматься прожектерством на благо взяточникам и придворным проходимцам. Но что-то подсказывает мне, что мы вернемся. Не такое уж преступление жениться на девушке без состояния и знатных родственников.

– Ошибаетесь, – усмехнулась Шурочка. – Моя покойная мать – урожденная княжна Михайлова-Замойская!

На это он с иронией ответил:

– Подумать только! Ну, тогда мы вправе рассчитывать на прощение!

Шурочка улыбнулась против своей воли.

– Что же касается господина Соболинского… – вернулся к щекотливой теме граф.

– Боюсь, что Серж умирает, – ее голос против воли задрожал.

– Как? – удивился граф. – Разве я его не убил?

– Говорят, рана тяжелая, и он очень плох. Но пока еще жив.

– Кто говорит?

– Из усадьбы Соболинских прислали весточку, – уклончиво сказала она.

– Что ж, дьявол на его стороне. Вернее, с ним, – сказал муж, имея в виду алмаз. Она невольно вздрогнула и посмотрела на шкатулку с драгоценностями. – Всякое может случиться. Возможно, что господин Соболинский и выживет. Только мы уже будем далеко.

– Вы никогда не говорили, что так метко стреляете. И что вы – опытный дуэлянт.

– Ты еще многого обо мне не знаешь.

Он придвинулся ближе, и Шурочка невольно вспыхнула. Ведь она теперь замужем! Надо позволить себя обнять, а если он захочет ее поцеловать, надо ответить. Приятно, когда тебя называют «сиятельством», приятно, когда у твоего мужа так много денег, но хотелось бы, чтобы и сам он был тебе приятен. До сих пор она думала о нем только как о надежном друге. Он и в самом деле выручил ее из беды. Но ко всему остальному надо еще привыкать. Хорошо, что он так умен, что у него достаточно терпения и такта. И что он любит ее. Она же попробует его полюбить. Но должно пройти какое-то время…

Они уезжали все дальше и дальше от мест, где в это лето драма сменяла драму. Кипели человеческие страсти, разбивались сердца, и в конце концов пролилась кровь. Виновник всего этого был с ними в карете. Огромный алмаз с красивым названием «Сто солнц в капле света». Но об этом знала только она, а она собиралась хранить эту тайну. Что же касается крови…

Небеса сжалились наконец. После двух с половиной месяцев суши разразилась гроза. И теперь ливень стоял стеной, бурлили потоки воды, сметая на своем пути все. Теперь вода была здесь хозяйкой. Одна история закончилась, начиналась новая.

Примечания

1

«Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа» – популярный в XIX веке в России роман Н. Зряхова.

Content

Наталья Андреева
Сто солнц в капле света

О главном герое

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания