Юлия Латынина

Земля войны

Глава первая,

в которой в ходе спецоперации уничтожают главного террориста республики, и в которой рассказывается о том, как Джамалудин Кемиров познакомился с Арзо Хаджиевым

Янгурчи Итларов мерз в оцеплении седьмой час. Их подняли по тревоге в девять утра, а сейчас было уже четыре. По улице полз серый зимний морок, и беременные облака сочились дождем пополам со снегом.

Янгурчи стоял в третьей линии оцепления, вместе с остальными пэпээсниками. Линия шла почти по центру парка, от асфальтовой дорожки, переходившей в площадку перед кинотеатром. Впереди была вторая линия оцепления, в нее нагнали ментов со всей Торби-калы, а дальше, во дворе – еще одна. Это было, собственно, не оцепление, а группа спецназа ФСБ «Юг». Она готовилась к штурму. У ребят из «Юга» были тяжелые бронежилеты и шлемы-сферы, и когда Янгурчи косился вправо, он видел справа от себя двух снайперов, которые сидели на крыше кинотеатра.

Снайперы устроились значительно лучше, чем Янгурчи. У них был толстый зимний камуфляж с подстежным воротником и правильные берцы, а на Янгурчи были те самые ботинки, которые им выдали в прошлом году в мае. Оба ботинка безнадежно промокли, а на одном вдобавок еще пару месяцев назад треснула подметка, и вода хлюпала в нем туда-сюда. Янгурчи совсем не чувствовал ног.

Впереди, за линией оцепления, торчала обычная пятиэтажка, и с флангов ее тоже окружали солдаты, а на выезде со двора стоял танк. За танком прятались двое с гранатометами. Все жильцы из пятиэтажки давно были эвакуированы, и сейчас людей выгоняли из соседних домов, расположившихся буквой «П». Женщины и дети сгрудились где-то за третьей линией оцепления и угрюмо смотрели на дом.

Боевики засели в двух квартирах – на четвертом и первом этаже. Ни Итларову, ни другим пэпээсникам этого не говорили, но у Итларова была рация, и он слышал все переговоры между начальниками. Вдобавок у террористов тоже была милицейская рация.

Террористов, судя по разговорам в эфире, было шестеро, трое мужчин и трое женщин. Главным среди них был тот, который сидел на четвертом этаже. Его звали Ваха Арсаев, и это был известный в республике человек. Это был такой известный человек, что Янгурчи в глубине души считал, что Арсаев – это просто легенда, вроде Басаева или Умарова. Потому что все, что случалось в республике, всегда списывали на Арсаева, а он сам ни разу не попался.

Но вот теперь его все-таки взяли, и он сидел на четвертом этаже кирпичной развалюхи, в типовой квартире с шестиметровой кухней и неработающим мусоропроводом, и вокруг квартиры стояли танки и мерзло оцепление.

В десяти метрах от Янгурчи стояло еще одно кольцо оцепления, очень небольшое. Это было не оцепление, а скорее охрана. Охраняли бронированный фургончик, в котором сидел министр МВД республики. Он лично вел с Арсаевым переговоры о сдаче.

За спиной Янгурчи прошуршали колеса, и около фургончика остановился белый «Хаммер». Из «Хаммера» выпрыгнул невысокий жилистый человек в камуфляже и краповом берете. В руке он держал сотовый телефон. Янгурчи смотрел на этого человека немного сзади и слева, и сначала он увидел точеный смуглый профиль с чуть выдающимся вперед ястребиным носом, и упрямый подбородок, переходящий в резко вылепленную скулу. Потом человек в краповом берете повернулся, и оказалось, что его лицо как бы разделено на две части: правая осталась такой, какой ее задумал Аллах, – а Аллах, несомненно, щедрой рукой зачерпнул из котла красоты, когда лепил этого человека, – а над левой после Аллаха постарался осколок гранаты.

Левый пустой рукав новоприбывшего был заправлен за пояс. Человека-половинку звали Арзо Хаджиев, он был бывший полевой командир, а теперь – полковник федеральных сил и начальник группы «Юг».

Хаджиев сказал в телефон несколько слов по-чеченски и отключил связь. Откуда-то к нему выскочил полный русский в толстом шерстяном пальто – в оцеплении говорили, что это важный федерал из Москвы – завертелся юлой, разбрасывая вокруг себя слова:

– Ну что? Что?

Хаджиев повернулся лицом к Янгурчи, и несмотря на то, что смотрел он не на гаишника, а на пятиэтажку, у Янгурчи было такое ощущение, что по лицу его ползет инфракрасное пятнышко снайперки. У Хаджиева были совершенно седые волосы и темные глаза, коричневые, почти черные, – и только возле самого зрачка темнота радужки была расцвечена красными искорками. Белок левого глаза был весь в кровавых прожилках.

Янгурчи уже видел однажды эти черные с искрой глаза. Он знал, что не забудет их до конца жизни, и не забудет и после. Чеченец взглянул на федерала из Москвы и проговорил, чуть коверкая слова:

– Он сказал: «Выустите женщин и делайте с наи что хотите».

Хаджиев так давно был с русскими, что говорил без акцента, только глотал губные звуки из-за искалеченной левой половинки рта.

В это минуту дверь бронированного вагончика распахнулась, и из нее показался глава МВД республики. Это был соплеменник Янгурчи – полноватый невысокий ногаец лет пятидесяти. Звали его Магомед Чебаков. Янгурчи подумал, не стоит ли подойти к нему и сказать про промокшие ботинки, но тут у министра зазвонил телефон. То т приложил трубку к уху и сказал по-русски:

– Это хорошо, Ваха, что твои женщины согласны сдаться. Только я не верю тебе, что это не ловушка. У вас там полно взрывчатки, и что если они обвяжутся взрывчаткой да и взорвутся, когда мы их возьмем? Поэтому, если ты хочешь, чтобы твоя семья осталась в живых, вам надо сделать так. Пусть они разденутся догола и выйдут на балкон, чтобы мы точно видели, что на них нет никакой взрывчатки, а мы снимем их с балкона пожарным краном.

Предложение Чебакова показалось Янгурчи очень странным. Янгурчи подумал, что если бы вместо Вахи Арсаева в пятиэтажке сидел он, Янгурчи, со своей женой, то он бы никогда не позволил жене выйти голой на балкон под взгляды сотен людей, стоявших в оцеплении. А ведь он, Янгурчи, был двадцатилетний желторотый сержант, который ни разу в жизни не зашел в мечеть, а Ваха Арсаев молился пять раз в день и запрещал своим боевикам употреблять дурные слова. Говорили, что восемь лет назад люди Арсаева ездили по улице Красного Октября и избивали стоявших там проституток. С этого, собственно, и начался их конфликт с ментами, потому что проституток крышевали менты.

Вряд ли человек, который избивал проституток и их клиентов, позволит своей жене выйти на балкон в чем мать родила. Ведь это муж отвечает перед Аллахом за поведение жены, и в Судный день Аллах не спросит эту женщину, почему она ходила перед солдатами голой. Он спросит только «слушалась ли ты мужа», а все остальное он спросит с Вахи, и вряд ли Ваха, который рассчитывает, что своими делами он заслужил в раю пятизвездочный номер, спустит все свои дела из-за того, что он позволил жене бегать голой перед федералами.

Янгурчи ожидал, что полковник в краповом берете возмутится и вступится за соплеменника, тем более что это именно он договорился насчет женщин, но чеченец просто молча отвернулся и сел в «хаммер». Важный федерал в сером пальто тоже ничего не сказал.

Глава МВД выслушал ответ Арсаева, выключил телефон и распорядился:

– Начинайте штурм.

Белый «Хаммер» прокатился пять метров и стал рядом с вагончиком, а на его место взъехал танк.

Грохнуло так, что у Янгурчи чуть не оторвало уши. Круглосуточный киоск в пяти метрах позади танка лизнуло пламенем, вырвавшимся из ствола. Снаряд влепился в стену первого этажа и вырубил в ней метровый пролом. Судя по тому, что второй этаж не обрушился, стреляли болванкой, готовя проход для штурма.

В следующую секунду на балкон четвертого этажа выскочила женщина. Нельзя сказать, что она была совершенно раздетой: на ней была какая-то ночная рубашка, и ветер так трепал ее, что было ясно, что она одета на голое тело. На руках у женщины был крошечный ребенок, года или двух, и дальнозоркий Янгурчи видел ее бледное и испуганное лицо.

– Стреляйте, мать вашу! Огонь! – заорал Чебаков.

Янгурчи, оторопев, глядел на мечущуюся по балкону женщину.

Она, видимо, ожидала пожарную корзину, но корзины нигде не было, и тогда женщина перегнулась через балкон, держа ребенка на руках. Балкон этажом ниже был весь заставлен какой-то рухлядью, а на ограждении стояли широкие ящики с землей, и женщина видимо рассчитывала бросить ребенка на эти ящики.

Тут же на балкон выскочила молодая и довольно полная девушка, тоже в ночнушке. Она перелезла через балкон и спрыгнула на этаж ниже. Однако, вместо того, чтобы броситься внутрь квартиры, она протянула руки вверх, чтобы забрать у своей товарки ребенка. Первая женщина выпустила ребенка, и он стал падать. Ему надо было пролететь меньше метра.

Где-то слева от Янгурчи сухо кашлянул выстрел, и полную молодуху, ту, что уже слезла на этаж ниже, отбросило вглубь балкона. Янгурчи стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как выстрел превратил всю правую половину ее лица в разорвавшийся кровавый арбуз. Треснул второй выстрел, и ребенок завертелся в воздухе от попавшей в него пули. Его уже никто не подхватил на третьем этаже, и он падал дальше и дальше, и пока он падал, в него всадили еще две пули.

Женщина на балконе издала отчаянный крик и раскинула руки крестом. В следующую секунду в основание балкона ударил выпущенный из танка фугас.

Через час все было кончено. Квартиру, в которой засели боевики, разнесли прямой наводкой из танка. Весь четвертый этаж прогорел и обвалился, и по фасаду до самого подъезда прошла черная смердящая трещина. Квартиру на первом этаже раздолбали «шмелем». Пожар кое-как потушили, и двое спецназовцев отнесли на носилках к подъехавшей «скорой» крошечный сверток с мостовой.

К «скорой» вскоре выстроилась очередь. Все менты, стоявшие в оцеплении, подходили к машине и смотрели на маленькое тельце, лежавшее у самых дверей.

Янгурчи подошел к «скорой» и увидел, что ребенок лежит в «скорой» не один. Рядом с ним на носилках лежала женщина в ночной рубашке, а у ее изголовья сидели двое: глава МВД Магомед Чебаков и полковник Хаджиев. Янгурчи стоял и смотрел на женщину, и вдруг заметил, что она шевельнулась. Чебаков заметил это тоже.

Он откинул черный полиэтилен и увидел, что пальцы женщины скребут по носилкам. Тогда глава МВД вынул пистолет и выстрелил женщине в лоб.

– Поехали, – сказал он водителю «скорой».

Дверцы машины захлопнулись, и она тронулась, покрякивая и вертя синим маячком.

Янгурчи остался стоять во дворе. После восьми часов на холоде он совсем замерз.

* * *

Спецоперацию на Южной показали по телевизору в новостях. Глава МВД республики Магомед Чебаков снялся на фоне разрушенного дома и сказал, что все террористы кончат, как собаки. Рядом с ним стоял пожилой и очень полный человек в камуфляже. Это был заместитель генерального прокурора РФ, назначенный в республику главой новоучрежденного Чрезвычайного антитеррористического комитета. Тр и месяца назад в республике Северная Авария-Дарго был совершен дерзкий теракт: по дороге в Шамхальск бандиты взорвали машину полномочного представителя президента РФ в Кавказском федеральном округе, Владислава Панкова.

Расследование не дало никаких результатов, и два дня назад Москва прислала в республику целый ворох федералов. И тут же результаты были налицо: главарь террористов был уничтожен.

Магомед Чебаков сухо сказал, что слухи о том, что при штурме дома погибла полуторагодовалая дочь Арсаева, распространяются сепаратистами и лицами, идущими на поводу у врагов власти, и пообещал в кратчайшие сроки выплатить компенсации жильцам разрушенного дома.

По телевизору показали фотографии погибших. Имена женщин еще не были установлены, а труп Арсаева сняли крупным планом. Он валялся под батареей, одежда на нем обгорела вместе с кожей, и от этого было такое впечатление, что кожа на трупе присыпана песочком. Видимо, его убили тогда, когда он под обстрелом переползал вдоль окна на другое место, и он так и сгорел, на карачках, чуть оттопырив зад и уперев локти в пол.

* * *

Мэр города Бештоя, находившегося в двухстах сорока километрах от Торби-калы, смотрел десятичасовые новости вместе с тремя своими замами.

Мэра звали Заур Кемиров; это был человек лет пятидесяти, чуть полноватый и немного ниже среднего роста. У него было лунообразное желтое лицо, такое плутоватое, что его фотографиями можно было иллюстрировать сказки про арабских купцов, и на его пухлых, тщательно подстриженных пальцах сияли два кольца с бриллиантами. Мэр был одет в дорогой темно-синий костюм с подобранным в тон галстуком, и его подвижное лукавое лицо выражало так же мало, как его галстук, пока он смотрел новости.

Мэр досмотрел выпуск до самого конца, включая прогноз погоды и даже рекламу, – кстати, это была реклама мебели, производившейся на его собственной фабрике и пользовавшейся огромной популярностью и в самой республике, и в Чечне, – а потом жестом попросил замов выйти.

Улыбка сползла с лица мэра, как шкурка с обваренной сосиски. Он сидел несколько секунд, глядя в полированный стол, а потом взял сотовый и набрал номер главы МВД. Кемиров не представился и не поздоровался, а просто сказал:

– Когда я могу забрать тело?

Голос в трубке отозвался с секундной задержкой.

– Тела террористов не выдают родственникам, Заур Ахмедович.

– Триста тысяч, – сказал мэр города, ничуть не заботясь о том, что линию прослушивали полдесятка спецслужб и не уполномоченных на то любителей.

– Подъезжай. Обсудим вопрос, – предложил Чебаков.

Заур Кемиров сидел еще несколько секунд, а потом набрал другой номер. Гудок колебался в трубке, на пределе связи: после четырех гудков трубку взяли. Заур облегченно вздохнул: он боялся, что абонент будет в горах и вне зоны доступа.

– Джамалудин? – спросил Заур. – Ты слышал новости?

– Да.

– Срочно возвращайся в город. Не смей ехать в Торби-калу. Я решу все вопросы. Ты понял? Возвращайся.

– Заур, я тебя не слышу.

– Срочно приезжай ко мне.

– Заур! Алло, где ты?

Связь заколебалась и прервалась, и сколько бы Заур ни набирал после этого телефон, абонент значился вне зоны доступа.

* * *

Кирилл Владимирович Водров, зам руководителя Чрезвычайного Комитета по расследованию террористических и диверсионных актов на территории республики Северная Авария-Дарго, и первый заместитель начальника контрольно-ревизионного управления администрации президента Российской Федерации, прилетел в Торби-калу спустя несколько часов после ликвидации Вахи Арсаева.

Кирилл Водров был невысок и так тощ, что сбоку его можно было принять за подростка. Вблизи, разумеется, впечатление улетучивалось. Любой, кто глядел в его лицо, видел зеленоватые усталые глаза, раннюю седину и двойную колею складок на высоком лбу, – и давал ему куда больше, чем было Кириллу на самом деле. А было ему тридцать пять. Одевался Кирилл всегда очень тщательно, и сейчас под распахнутым, тонкой кожи плащом, на нем был серый костюм из тонкой шерсти и галстук в крупную клетку, завязанный аккуратным узлом под белым, как зубная паста, воротничком.

В аэропорту его встретила бронированная машина с автоматчиками и охраной, и когда Кирилл узнал, что глава комитета находится на улице Южной, он велел отвезти себя туда.

Возле разгромленного здания стояло плотное оцепление, но когда Кирилл поднимался вверх по лестнице, он заметил, что двери большинства квартир распахнуты, и не то чтобы в этих квартирах много осталось. На втором этаже ему попалось кем-то брошенное и застрявшее в пролете пианино. Видимо, его изымали в качестве вещественного доказательства.

В выгоревшей квартире трупов уже не было, а у батареи стояли два ящика с брусками тротила.

Прямо на одном из ящиков, равнодушно постукивая по доскам прутиком рации, сидел смуглый седой чеченец с изуродованным лицом и пустым левым рукавом. Он очень изменился с тех пор, как Кирилл видел его в последний раз.

За его плечом генерал с круглым пузом и плоским лицом почтительно поддакивал Федору Комиссарову. Московский проверяющий выглядел очень внушительно в зимнем меховом камуфляже и с кобурой на боку. Рядом суетилась полная женщина, обмахивавшая Комиссарова пудрой, и в двух метрах растопырилась трехногая телекамера.

Рация в руке Хаджиева затрещала и разразилась длинной фразой на чеченском. То т поднялся и вышел.

– У меня вопрос к главе Чрезвычайного Комитета Федору Комиссарову, – сказала журналистка за камерой, – вам не кажется, что террористы объявили вам войну?

– Это я объявил им войну, – ответил Комиссаров.

– Вам не жалко их родных, которым сейчас не отдают тела детей?

– Конечно жалко, – сказал Комиссаров, – это же и наши дети! Мы все в России – одна большая дружная семья!

В этот момент в комнате снова появился однорукий чеченец. Он отвел Комиссарова в сторону и что-то прошептал на ухо. Комиссаров недовольно нахмурился, а потом подозвал жестом Кирилла и приказал:

– Езжай с ними. Разберись.

Кирилл сел в машину вместе с главой МВД, а в другую машину сел Арзо.

Спустя пять минут колонна из трех автомобилей подъехала к двухэтажному желтенькому моргу, спрятавшемуся на заднем дворе первой городской больницы.

За коваными воротами Кирилл успел заметить нескольких женщин в черных юбках и черных платках. Вероятно, это были родственницы убитых. Кириллу сказали, что у Арсаева были три сестры и мать.

Морг, как отметил с удовлетворением Кирилл, тщательно охранялся. Возле распахнутого въезда стоял «Икарус» с задернутыми шторами, а у дверей морга толклись несколько джипов. Вдоль всей ведущей к моргу аллеи стояли люди Арзо с красными шевронами на рукавах, и еще какая-то спецчасть, без нашивок, но в одинаковом зимнем камуфляже и высоких шнурованных ботинках, точно таких же, как у американских морпехов. Этих, без нашивок, было человек двадцать.

Ближе всех к Кириллу стоял высокий, под два метра ростом парень с белокурыми волосами, голубыми глазами и фарфоровой кожей викингов. Своей статью он выделялся бы даже где-нибудь на Курфюрстендамм. Здесь, в краю темноволосых и смуглых людей, он смотрелся, как пингвин в тропиках, и в его задранном подбородке и безволосых белых пальцах, обхвативших ствол здоровенного ДШК с растопырившимися ножками, было что-то, удивительно напомнившее Кириллу элитные отряды СС.

Посередине засыпанной листвой и снегом лужайки торчал строительный вагончик без колес, и дверь его болталась туда-сюда. Возле вагончика стояли двое в мышиных кителях.

Кирилл спрыгнул на гравий дорожки, и в этот миг дверь вагончика распахнулась. Из нее показался человек. Он был чуть выше среднего роста и скорее худ, чем худощав. Усталость свела с его лица загар, и оно было серым, не бронзовым, и на этом сером лице лихорадочно горели раскаленные головешки глаз. У него было красивое, типично горское лицо, с широким лбом и чуть зауженным подбородком. Подбородок оброс пяти– или шестидневной щетиной, и черные густые брови собрались в скорбную складку на переносице, делая его похожим на старинные изображения Иисуса Христа.

Правда, Кирилл никогда не видал Христа в камуфляже и с собранными у пояса обоймами, и тем более с таким грузом на руках. А на руках у человека был труп вчерашней террористки, закутанный в какой-то черный целлофан.

Магомед Чебаков расставил пошире ноги и сказал:

– Тела террористов не выдают родственникам, Джамалудин.

Джамалудин молча поглядел на главу МВД и сделал шаг вперед. Труп на его руках весил изрядно: мало того, что покойница была ростом где-то под метр восемьдесят, так еще перед родами она изрядно растолстела, и весила, наверное, раза в полтора больше сухощавого кавказца. Те м не менее он двигался легко и уверенно, словно держал в руках пушинку.

– Тела террористов не выдают родичам, – повторил министр.

Согласно щелкнули затворы, и люди в одинаковом камуфляже и одинаковых зелено-коричневых ботинках, до этого безучастно следившие за представителями официальной власти, опустили глядевшие вверх стволы автоматов.

Белокурый ариец с пулеметом развернул свою машинку, чуть не задев стволом Кирилла, и прямо в глаза московскому проверяющему глянул железный рот смерти. Пулемет был калибра двенадцать и семь, и в его дуло Кирилл мог бы спокойно засунуть мизинец. Все происходящее было настолько неожиданно, что Кирилл не мог поверить своим глазам. «Но позвольте, как же так, – мелькнуло в уме Кирилла, – это же…. Это же регулярная часть! Это не могут быть бандиты, это не могут быть его друзья, у них одинаковая экипировка. И потом, кто их пустил, если…»

Министр побагровел.

– Арзо! – крикнул он.

Хаджиев резко повернулся к нему спиной, щелкая каблуками. Его люди стояли не шевелясь, как будто происходящее их не касалось.

Это было невероятно. Кирилл Водров, высокопоставленный чиновник из Москвы, и глава министерства внутренних дел республики Северная Авария-Дарго стояли под дулами автоматов, и это случилось не в горах, не во время войны, не при спецоперации, – а на одной из центральных улиц, в двух кварталах от Дома Правительства. А спецназовцы ФСБ, приехавшие с ними, повесили автоматы дулом вниз и откровенно улыбались.

Слова замерли у министра в глотке. Он побагровел и захватил воздух ртом, как рыба. На аллею задним ходом выкатилась «скорая». Женщины за кованой оградой заволновались, как вороны при виде рассыпанного зерна.

Белокурый ариец, перехватив пулемет одной рукой, другой открыл дверцы «скорой», и Джамалудин положил туда покойницу. Повернулся и пошел обратно в вагончик.

Кирилл, помедлив, шагнул за ним.

Почему-то трупы террористов положили не в морг, а в этот строительный вагончик, где не было ни прозекторской, ни холодильника, но так как на улице был ноль, трупы еще не успели испортиться. Пол вагончика был покрыт жидкой грязью с кровяными разводами, и трупы лежали прямо в этой грязи: обнаженные, обгоревшие, с жуткими сизо-красными ранами. Их оставалось пять: трое мужских и двое женских. Кирилл поискал глазами девочку, про которую опровергали по радио, но ее нигде не было.

Джамалудин молча присел над одним из мертвецов и перевернул его на спину. Судя по бирке, привязанной к босой ступне, это был Ваха Арсаев. Он сгорел совершенно. Голова его напоминала черный сморщенный мяч, и когда Джамалудин дернул труп за волосы, часть скальпа вместе с волосами осталась в его руке.

– Что скажешь, – раздался голос Чебакова, – ты и его хочешь похоронить?

Джамалудин бросил волосы обратно на труп, встал и сказал:

– Я не воюю с мертвыми. Я воюю с живыми.

Дверь вагона оглушительно хлопнула.

Кирилл подумал и вышел вслед за ним. Было уже семь часов вечера, фонари сияли в предсумеречном тумане, и от желтого света фонарей казалось, что на улице темней, чем на самом деле. Джамалудин садился в один из внедорожников, и его люди ссыпались в машины вслед за ним. Бойцы Хаджиева курили у «Икаруса».

Два мента у дверей вагончика с досадой глядели им вслед.

– Хоть бы деньги заплатил, сукин сын, – сказал один мент по-русски, – вон, в прошлый раз, когда на Абуталибова стреляли, так три миллиона рублей за тело дали. Бандит.

* * *

Вереница черных джипов вместе со «скорой» въехала в Бештой через два с половиной часа, проделав половину пути по побережью Каспия, и другую – по горному серпантину.

Джипы проскочили город боком, по обводному шоссе, вдоль обеих сторон которого тянулись свежие заборы складов и мастерских, миновали окраинный рынок «Эркентли», и, оставив справа от себя разбитый поворот к военному аэродрому, снова стали подниматься вверх.

Бесконечные склады и городские дома вдруг пропали, сменившись засахаренными деревьями, за деревьями вдруг открылось карабкающееся по пологому склону зажиточное село с широко раскинувшимися домиками, иногда прерывавшимися кирпичным дворцом в четыре этажа и со стенами такими толстыми, что их невозможно было пробить гранатометом.

Два последних домика прилепились к горе, дорога, как пришпоренная лошадь, взвилась на дыбы между скал, и через десяток виражей окончилась черной аркой ворот, обрамленных двумя сторожевыми вышками.

Ворота распахнулись, и джипы въехали внутрь.

Это был не дворец и не особняк, – это был средневековый замок, господствующий над местностью по всем правилам фортификации. На асфальтовой площадке за воротами стояли два десятка джипов, и над ними, как лабрадор над пекинесами, возвышался свежепокрашенный, словно блестящий от смазки БТР. Вправо от БТРа асфальт сменялся расчищенной галечной дорожкой, которая уходила вниз и обвивалась вокруг замолчавшего на зиму фонтана.

На самой вершине, на подворье, застланном белым грубым камнем, стояли, как опята на пеньке, несколько сплетенных боками домов – один побольше, остальные поменьше – и чуть в стороне высился опоясанный крытым ходом минарет, длинный, как гвоздь, которым горы приколачивают к небу.

За домами гора скатывалась вниз, продираясь сквозь колючие заснеженные заросли с укрытыми в них прожекторами и телекамерами, падала по каменной осыпи и вздымалась напоследок кулаками рыжеватых валунов, скатившихся с нее в незапамятные времена.

За валунами начиналось минное поле, заросшее торчащими из снега сорняками, а за полем – клубы проволоки, алюминиевые ангары казарм и обрывающаяся в никуда бетонная полоса: взлетка Бештойской авиабазы.

«Скорая» остановилась у одного из меньших домов. Возле крыльца играли в нарды двое автоматчиков. Джамалудин спрыгнул на землю и обратился к тому самому белокурому бойцу, который привлек внимание русского проверяющего:

– Похороните ее на Ассалыке. Соболезнования не будет. Та к и передайте всем, кто придет.

Дома Джамалудин снял с себя всю одежду, вымыл тело и волосы и чисто побрился. Он переоделся в чистую рубашку и брюки и сделал намаз, а потом спустился вниз, в гостиную.

Там, накрывая ужин, хлопотала его младшая жена, и в глубоком кресле перед столом сидел его брат, мэр Бештоя Заур Кемиров.

– Зачем ты поехал в Торби-калу? – спросил недовольно Заур. – Я велел тебе оставаться в городе.

– Прости, брат. Связь была плохая. Я же был в горах.

– У тебя слишком часто портится связь, когда тебе надо слушаться старшего брата, – ответил Заур, – ты когда-нибудь погубишь весь наш род.

Поднялся и вышел вон.

…август 1992 – май 1996

Род Кемировых был одним из самых знаменитых в республике. С материнской стороны они происходили от хунзахских ханов, по отцу же Заур Кемиров приходился внучатым племянником основателю советской власти в городе Бештое.

Влияние Кемировых простиралось далеко за пределы РСА-Дарго. Двоюродный брат Заура Кемирова, Аслудин, учился в Москве в Высшей партийной школе, а после перестройки занялся бизнесом. Он ввозил компьютеры и вывозил алюминий, продавал ваучеры и покупал акции, и, в конце концов, продав за триста миллионов долларов свои пакеты в российских сталелитейных заводах, занялся недвижимостью в Москве.

Другой двоюродный брат Заура, Шапи, тоже поступил в институт в Москве: это был институт стран Азии и Африки. В 1991-м году Духовное управление мусульман республики РСА-Дарго послало его вместе с другими образованными молодыми людьми в Каир, и Шапи так и не вернулся на родину. В 1994-м он переехал в Турцию, женился на дочке тамошнего министра обороны и стал уважаемым бизнесменом и известным членом кавказской общины.

В 1991-м, когда грянула перестройка, тридцатипятилетний Заур Кемиров был самым молодым в республике цеховиком. Его подпольные заводы выпускали все, – от блесток на лицо до джинсов «Ли Купер», но самым популярным изделием Заура были самогонные мини-аппараты, которые изготавливались на заводе, хозяйственным директором которого он формально состоял. Это был Бештойский машиностроительный завод, в принципе занимавшийся производством нефтеперерабатывающего оборудования. Самогонные аппараты были таким популярным видом продукции, что нефтяники из Сибири специально заказывали оборудование в Бештое, чтобы иметь возможность съездить в кавказские горы и получить там в подарок самогонный аппарат.

Рассказывали, что в это время один из сибирских нефтяников построил себе дачу с двумя подвальными этажами. Сверху дача выглядела как советская развалюха, а под землей все было заставлено чешским хрусталем, китайским фарфором и новейшей японской видеотехникой, которую партия тогда вагонами гнала в нефтеносную Сибирь.

Будучи спрошен следователями о причинах такого странного архитектурного решения, нефтяник сослался на культурное влияние Кавказа, и, в частности, города Бештой.

В поисках культурных заимствований этнографы с погонами поехали к хозяйственному директору Бештойского машиностроительного. Они уехали с полугодовым доходом Кемирова и двумя самогонными аппаратами в тщательно упакованных чемоданах.

Зауру Кемирову не понравился интерес следователей, и в 1989 году, через день после выхода закона «О кооперации», Заур зарегистрировал первый на территории Советского Союза кооператив.

Кавказ тогда еще не был тем полувоенным, полубандитским регионом, в который он превратился спустя несколько лет. Это был процветающий край, естественно богатый вследствие теплого климата, трудолюбивого населения, и оборонных заводов, в изобилии понатыканных по всем крупным и средним городам.

Заур Кемиров бросил все: подпольные цеха, должность директора, партийный билет и скорое членство в обкоме республики, и открыл в Бештое первый кооперативный ресторан. Потомок хунзахских ханов со своей женой лично выходил кланяться посетителям, и когда однажды его спросили, не зазорно ли ему кланяться черти знает кому, он ответил:

– Зазорно – это когда кланяешься следователям. А свобода – это когда кланяешься клиентам.

Ресторан Заура гремел по всей Аварии и Чечне. Люди проезжали по двести километров по горам, только чтобы поесть там, и книга почетных посетителей на первом этаже была раскрыта на странице, где красовались подписи Дудаева, Аушева и Хубиева.

Спустя полгода после открытия ресторана Заур посчитал доходы и огорчился. Он заработал в месяц шесть тысяч рублей, – огромные по меркам Союза деньги. Но цеховиком он зарабатывал вчетверо больше, и Заур понял, что ресторан – это мало.

К этому времени Заур уже пару раз побывал в Турции, и он обратил внимание на шоколадные батончики «Марс» и «Сникерс», которые продавались там в каждом супермаркете. По правде говоря, Заур был большой сладкоежка, и «Марс» ему очень понравился. Во всем Союзе не было ничего подобного. Шоколадка «Аленка», как полагал Заур, не годилась батончикам даже на кожуру.

Заур провел переговоры с англичанами, которые делали «Марс», и быстро понял, что они не продадут ему технологию и рецептуру. Он также сличил цены и понял, что импорт батончиков в Россию не может быть выгоден. Тогда Заур нанял российских технологов, и за пятьсот рублей они сварганили ему батончик ничуть не хуже «Марса». За две тысячи рублей Зауру списали в Краснодаре линию по производству шоколадных конфет, Заур перевез линию в Бештой и переделал ее под батончики.

Заур купил на оборонном заводе запасы фольги и заказал в типографии яркие не по-российски обертки. Для того, чтобы батончики хорошо продавались, Заур назвал их иностранным словом «Рикки-Тикки-Тау», а в качестве производителя он зарегистрировал в городе Бештое ТОО «Рикки-Тикки-Тау, Лтд».

В короткий срок батончики «Рикки-Тикки-Тау» завоевали все пространство России, от Каспия до Камчатки. У ворот фирмы стояли очереди. Батончики расхватывали вагонами. Все, кто покупали ребенку яркую конфету в фольге, были уверены, что покупают иностранное лакомство – ведь конфета называлась не «Аленка» или там «Белочка», а шибко по-иностранному, и была в такой яркой обертке, которую никогда не видели в Союзе.

Но главная причина успеха батончиков была не в обертке и не в названии, а в качестве. Заур делал батончики ровно по той технологии, которую разработали для него ученые. Там, где надо было класть килограмм какао, клали килограмм какао, а не семьсот грамм и не полкило, там, где надо было класть килограмм орехов, клали килограмм орехов. Работницу, которая однажды вынесла с фабрики упаковку яиц, приковали наручниками к линии на неделю, а потом уволили. Не воровал у Заура никто. В стране, где рабочие на фабриках тащили все, вплоть до цветного металла из машин, это приносило удивительные результаты.

В 1992 году Гайдар либерализовал цены, и Заур понял, что эра батончиков «Рикки-Тикки-тау» скоро закончится. То есть они, конечно, останутся, как бренд. Но их потеснят настоящие «Марс» и «Сникерс», и, кроме того, Заур понимал, что вслед за ним множество людей примутся делать похожие батончики. Заур со своими батончиками был один на весь Союз, а теперь он будет как все. Заур не любил быть как все. От этого снижалась норма прибыли. Заур Кемиров заработал на батончиках пятнадцать миллионов долларов, что для России 1991-го года было астрономической цифрой, и Заур не хотел после этого копаться в копейках.

Заур Кемиров прикинул, что еще находится в дефиците в России, и понял, что в страшном дефиците мебель. Он купил в Югославии и Испании два мебельных гарнитура, привез их в Бештой и разобрал по винтикам. Спустя месяц его мебельная фабрика делала точно такие же гарнитуры, и они стояли в спальне Аллы Пугачевой и в столовой спикера Верхового Совета.

Однако эпоха мебельных гарнитуров, как полагал Заур, тоже не могла продлиться долго. Зауру хотелось устроить что-то свое, спрос на что будет специфически российским, и что при том технологически не сможет воспроизвести любой грамотный инженер с отверткой в одной руке и ручкой – в другой.

В это время одним из самых прибыльных бизнесов в России была торговля бензином. Главный смак состоял в том, что нефть, из которой делали бензин, попросту крали с месторождений, да и сам бензин тоже крали, только с заводов, и поэтому даже тот, кто продавал краденое за три копейки, все равно получал три копейки прибыли. Проблема заключалась в том, что бензин крали отдельно, а нефть отдельно, и так как все крали все, нефтеперерабатывающие заводы простаивали, а владелец краденой нефти, сдав ее на переработку, никогда не мог гарантировать, что ее не украдут снова, на этот раз на заводе.

Особо остро эта проблема стояла в сопредельной Чечне, потому что элита молодой чеченской республики считала позором платить деньги за то, что можно взять силой, и даже редко кому из аварцев удавалось стрясти с чеченца деньги, если, конечно, не украсть его брата, или родителей, или иным способом заставить уважать кредитора.

Поэтому, несмотря на то, что на Грозненском НПЗ были загружены все мощности (по правде говоря, по бумагам Грозненский НПЗ перерабатывал нефти в пять раз больше, чем мог, потому что на самом деле под предлогом отправки нефти на Грозненский НПЗ она шла на экспорт), – фактические владельцы чеченских, аварских, а то и сибирских качалок ругались, что переработать нефть негде.

Как мы помним, Заур Кемиров до сих пор владел самым популярным на Северном Кавказе рестораном, в который заглядывали даже президенты сопредельных республик. Поэтому он был вполне в курсе проблемы.

Заур немного поразмыслил и поднял некоторые патенты, которые приносили на Бештойский машиностроительный завод еще в 70-х годах, и так как Заур был по складу мышления – технократ, а по образованию – инженер-нефтяник, Заур подумал и сконструировал мини-нефтезавод.

Нефтеперерабатывающая установка монтировалась на шасси большегрузного «Урала» и, функционируя в автономном режиме, перерабатывала за день около двадцати тонн нефти.

Понятное дело, что такая установка на дух не нужна была какой-нибудь Shell. Для Shell в ней было не больше экономического смысла, чем если бы ей предложили посадить прекрасных туземок перебирать молекулы руками, – углеводороды с большим весом в один горшок, а с меньшим весом – в другой.

Но если представить себе храброго человека, чеченца, аварца или лезгина, у которого в родном селе нефть, можно сказать, каплет сквозь землю, а он вместо этого грабит поезда и гоняет авизовки, пытаясь обеспечить детей, родителей и обеих жен, то понятно, что для него такой нефтеперерабатывающий «Урал» был просто машинкой для печатания денег.

Если вы думаете, что Заур Кемиров продал свои первые бензопереработчики, то вы ошибаетесь. Первые три «Урала» Заур Кемиров подарил президентам трех сопредельных республик. Спустя неделю в этих республиках не было ни одного члена кабинета министров, которые не обзавелись зауровскими «уралами», а сам Заур, помимо денег, получил, тоже в подарок, небольшую нефтяную скважину.

Вообще Зауру платили самыми разными вещами: водкой, орехами, турецкой курагой, обсадными трубами и шерстью. Но больше всего потряс Заура парень из Гудермеса, который пригнал во двор его офиса ИЖ-«каблук» и гордо распахнул перед Зауром задние двери.

– Вот! Смотри! – сказал чеченец, – меняю на твой «Урал».

В «каблуке» на соломе лежал какой-то тусклый стальной цилиндр. Заур спросил, что это, и чеченец ответил, что это атомная бомба. Штуковина действительно выглядела устрашающе и была слабо радиоактивной. На беду чеченца, Заур был не просто инженером, а еще и инженером-нефтяником, и он знал, что эта штука – просто рабочая часть прибора, применявшегося для обнаружения утечек в магистральных трубопроводах.

Заур посмеялся и отправил чеченца восвояси; спустя два года тот всучил ее ФСБ за выкуп в два миллиона долларов, и российские спецслужбы еще долго писали доклады о наличии у мятежного генерала Дудаева «грязного» ядерного оружия.

К 1992-му году Заур Кемиров был одним из самых уважаемых людей на Кавказе. К мебельному и нефтяному бизнесу сами собой добавились другие. Заур продавал мороженое; владел тысячей гектаров теплиц и имел большую долю в водке; спирт для ее производства в то время возили через Бараний тоннель. Туда, на территорию Южной Аварии, шли бензовозы с бензином, сделанным на мини-заводах Заура, а обратно в оплату ехал спирт.

У Заура Кемирова был самый большой дом в Бештое; красивая жена и пятеро здоровых детей. Он пристроил своего среднего брата, Магомед-Гусейна, деканом философского факультета в Торбикалинский государственный университет, и другого брата, Магомед-Расула, заместителем начальника железной дороги. Он выдал замуж обеих своих сестер и двух их мужей тоже пристроил, одного у себя в компании, а другого – заместителем министра торговли. Ничто не омрачало бы его семейного счастья, если б не четвертый, младший брат.

* * *

В восемьдесят пятом году в Торби-кале ограбили свадьбу. Это было очень громкое событие, потому что свадьба была первого секретаря горкома партии, и на свадьбу принесли кучу денег; говорили, что всего молодоженам подарили два миллиона рублей. Вот эти-то деньги и украли.

В те времена такая неприятность еще не могла остаться без последствий, и скоро вся республика только и говорила о человеке, который ограбил свадьбу. Вот прошло два месяца, и директор школы вызвал Заура к себе и сообщил, что на стреме у этой свадьбы стояла пара шестиклассников, и один из них был младший брат Заура по имени Джамалудин.

После этого разговора Заур позвал к себе Джамалудина и спросил:

– Что ты знаешь о Гаджи Телаеве, который ограбил свадьбу с самыми уважаемыми в республике гостями?

– Как эти гости могут быть уважаемыми, если у них не было стволов? – ответил тринадцатилетний Джамалудин. – И вообще, что это за свадьба, если ее можно ограбить? Кто там женился, горцы или овцы?

Этот ответ очень не понравился Зауру, но когда он стал спрашивать Джамалудина дальше, он больше ничего не услышал.

Вот прошел еще год, и Заура снова вызвали в школу, потому что Джамалудин избил учителя биологии. Он сломал ему ребро и нос. Заур позвал брата и спросил, почему произошло такое дело. Джамалудин ответил:

– Я побил его, потому что он врал. Он сказал, что человек произошел от обезьяны.

Зауру снова не понравился такой ответ.

– Я не понимаю, чем ты недоволен, – сказал Джамалудин. – Этот человек врал, что Ева, вместо того, чтобы зачинать детей с мужем, блудила с какой-то обезьяной. Если бы он сказал, что наша мать блудила с обезьяной, я бы его убил, а он сказал так про Праматерь всех людей, и я его только ударил. А ты еще злишься!

Заур помолчал и сказал:

– Джамал, жизнь человеку дарует Аллах, и только Аллах имеет право ее забрать. Если ты думаешь грабить и убивать, и стать от этого героем, так не получится. Сейчас не времена имама Шамиля, и ты станешь просто бандитом. Запомни это, потому что я не буду это повторять много раз.

Два года после этого разговора ничего не происходило, а в ночь выпускного бала мальчик пришел домой с простреленным плечом. Как быстро узнал Заур, в ту ночь в Торби-кале банда шестнадцатилетних отморозков пыталась украсть известного цеховика. Ребята были неопытные в этом деле, охрана убила двоих на месте, а остальные разбежались.

Зауру стоило немалых денег замять это дело и сослать брата в Москву, в МГУ, где тот и отучился два года на сплошные пятерки. Через два года разразился скандал, потому что выяснилось, что вместо него в МГУ учится другой человек.

Заур вызвал девятнадцатилетнего Джамалудина обратно в Бештой и спросил:

– Что ты можешь делать в жизни, кроме как бить людей и врать им?

– Я могу водить машину, – ответил Джамалудин, – ты продаешь эти «Уралы», хочешь, я буду гонять их в Грозный?

– Очень хорошо, – сказал Заур, – если ты думал, что на моих предприятиях для тебя найдется другая работа, ты ошибаешься.

Джамалудина Кемирова оформили на работу в фирму «Кемир», и он стал гонять «Уралы». Он гонял их то в Пятигорск, то в Грузию, но чаще всего в Грозный, потому что у чеченцев был самый большой спрос на такие «Уралы». Та к продолжалось целый месяц, а вечером Джамалудин возвращался домой и вместе с одиннадцатилетним сыном Заура рассказывал ему урок по математике. Математика шла Джамалудину, как юбка корове.

15 августа 1992 года «Урал», за рулем которого сидел Джамалудин, остановили присланные из Ростова милиционеры. Дело было на территории Чечни, в двух километрах от административной границы. Они велели Джамалудину отдать им ключи и убираться куда глаза глядят.

Джамалудин протянул ментам пачку рублей и сказал:

– Бери и отвали. Это «Урал» Заура Кемирова, и тебе не стоит с ним связываться.

Мент забрал деньги и ткнул Джамалудина стволом в грудь:

– Заур не обеднеет, если этот «Урал» поработает на нас. Канай отсюда.

Джамалудин схватил ствол и перекинул мента через себя. В следующую секунду из «Урала» загремели автоматные очереди. Как выяснилось впоследствии, в кузове машины, представлявшем из себя как бы разделенную на две части цистерну, лежало оружие для Чечни, и кроме оружия в кузове сидели пятеро друзей Джамалудина, которые представляли из себя гарантию того, что чеченцы в Грозном расплатятся за это оружие долларами, а не пулями.

Трое ментов были убиты на месте. Расстрелянный изнутри «Урал» бросился наутек, огрызаясь от уцелевших автоматными очередями.

Заур выслушал всю эту историю от следователя военной прокуратуры. Больше всего его потрясло, как именно Джамалудин перевозил оружие. Дело в том, что за пять минут до этого «Урал» проехал блокпост на административной границе, и стоявшие там солдаты заглянули в машину. Они не увидели в цистерне ничего, кроме налитого почти до половины машинного масла, под которым и были ящики с оружием. Что же до друзей Джамалудина, то, похоже, они в это время вылезли и обошли блокпост стороной. То есть получалось, что бандиты открыли огонь, сидя по колено в машинном масле, и если бы в цистерне было чуть больше паров углеводородов, их бы разнесло на клочки.

– Очень хорошо, – сказал Заур, – а при чем здесь я?

– Ну это же ваш брат воровал оружие с авиабазы в Бештое! – воскликнул следователь, – Вы думаете, мы поверим, что вы действительно сделали Джамалудина простым водителем? И он без вашего ведома сумел организовать продажу оружия режиму Дудаева?

– У меня нет брата по имени Джамалудин, – ответил Заур.

* * *

Вечером того же дня, в который случилась перестрелка с ментами, Джамалудин и его друзья въехали в город Грозный. Они так и ехали на этом своем расстрелянном «Урале», потому что другого транспорта у них не было. Только, конечно, друзья Джамалудина вылезли из цистерны и набились в кабину. Все они были в спортивных костюмах и тапочках на босу ногу.

Что же касается Джамалудина, то он был в фирменном комбинезоне, темно-зеленом с черными разводами и белой наклейкой «Кемир» на спине. Джамалудин сорвал со спины наклейку, и комбинезон стал походить на военную форму. А после того, как Джамалудин сунул за пояс «макаров», который он отобрал у мента, сходство стало совсем убедительным.

Положение у Джамалудина и его друзей было не очень приятное, потому что, кроме «Урала», на котором они ехали, у них не было ничего за душой, не считая, конечно, девяноста автоматов и десяти ящиков с гранатами, которые лежали в кузове «Урала». Кроме автоматов и гранат, у них в кузове еще был миномет. Они никогда раньше не возили эдакой штуки, и когда им оставалось до Грозного километров пятьдесят, они решили его испытать.

Вот они вылезли на обочину, установили миномет, сунули в него мину хвостиком вниз и выстрелили. Все прошло нормально, и они собрали миномет и поехали восвояси. А мина куда-то улетела.

Минут через пять они проехали небольшое село и увидели на дороге воронку, а у воронки – целую кучу чеченок. Они возбужденно галдели.

– Что случилось? – спросил Джамалудин.

Чеченки ответили, что возле Грозного высадился федеральный десант и только что обстрелял из минометов село. Их мужчины уже выбегали из дома с оружием. «Нехорошо как-то вышло», – подумал про себя Джамалудин и решил больше минометы не испытывать. Он не знал, что мины летают так далеко.

Вот «Урал» доехал до Грозного и приехал к президентскому дворцу, и когда они доехали, они увидели, что перед дворцом стоит толпа еще больше, чем в селе.

Те бойцы, которые не стояли в толпе, сидели в автобусах, и этими автобусами была заставлена вся площадь. Из окон автобусов торчали автоматы и даже гранатометы. Только один автобус, возле самого президентского дворца, был полон людьми в спортивках и тапочках.

Джамалудин вспомнил людей в селе, и ему стало совсем неудобно. «Неужели все эти люди собрались искать федеральный спецназ?» – подумал он.

Джамалудин остановил свой «Урал», спрыгнул и подошел к одному из чеченцев в камуфляже.

– Куда собрались все эти люди? – спросил он.

– Танки Кетовани вошли в Сухуми, – ответил чеченец, – и мы идем на помощь абхазам.

– А что делают тут эти люди в тапочках? – спросил Джамалудин и показал на удививший его автобус.

– Это кабардинцы и черкесы, – ответил чеченец, – они тоже едут в Абхазию, но у них нет оружия, и они приехали за оружием в Грозный.

Тут к ним подошел какой-то чеченец в камуфляже и с автоматом и спросил:

– Кто идет на встречу с Дудаевым?

Тут надобно напомнить, что Джамалудин был одет в темно-зеленый комбинезон. На самом деле это была форма служащих фирмы «Кемир», но после того, как Джамалудин спорол с нее наклейку, это было не очень заметно. Поэтому Джамалудин выглядел очень прилично, и к тому же если бы кто-то задумался, военная форма на нем или рабочий комбинезон, «макаров» за поясом однозначно свидетельствовал в пользу формы.

– Я иду, – сказал Джамалудин.

– А ты кто? – спросил чеченец.

– Я глава аварского ополчения, – сказал Джамалудин, – и мы тоже собрались на помощь братскому абхазскому народу.

Встреча с Дудаевым состоялась в президентском дворце спустя пятнадцать минут. Дудаев сидел мрачный и шуршал картами. Вдоль стола сидели какие-то люди, обвешанные оружием, и Джамалудин со своим «макаровым» почувствовал себя как канарейка среди страусов. Один чеченец на встречу с президентом приволок даже ДШК и так и держал его на коленях все время разговора. Вообще было заметно, что все чеченцы очень хорошо подготовлены к войне. Каждый чеченец начинал свое выступление фразой: «Мой элитный спецназ готов хоть завтра отбить Сухуми». А потом его перебивал другой чеченец и говорил: «А мой суперэлитный суперспецназ сделает это сегодня». А потом вставал третий и говорил: «Пока вы тут болтаете, мои люди только что позвонили мне, что они уже отбили Сухуми и выступают на Кутаиси!»

Дудаев на это только морщился и рисовал на бумаге.

Джамалудин был наблюдательный человек, и он сделал из этого вывод, что Дудаеву не очень-то хочется посылать чеченцев в Абхазию. Потом уже ему объяснили, что у Дудаева была дружба с грузинскими властями. Еще Джамалудин заметил, что Дудаев не очень-то может указывать своим командирам, что делать. Если он начнет ими командовать, то они, пожалуй, вместо Сухуми возьмут Грозный.

Во время встречи Джамалудин обратил внимание на молодого чеченца. Ему было года двадцать три или двадцать четыре, и у него было смуглое ястребиное лицо со слегка скошенным лбом и необычного цвета глаза: совершенно черные, они казались чуть светлей из-за плавающих возле самого зрачка красных искр. Он был гибкий и хлесткий, как скрученный моток проволоки, и он молчал, когда выступали все командиры спецназов и суперспецназов. Возможно, он молчал потому, что он был самый молодой на этом совещании, не считая Джамалудина. Он все время улыбался, посверкивая белыми крупными зубами, но это, впрочем, ничего не значило: на этом совещании улыбались и хохотали все, кроме Дудаева. Можно было подумать, что это не совещание, а свадьба.

Когда совещание кончилось, Джамалудин вышел вслед за чеченцем, и увидел, что того ждет автобус, возле которого сидят на корточках вооруженные люди.

– Все в автобус, – сказал чеченец, – мы уезжаем.

– Ты едешь в Абхазию? – спросил Джамалудин.

– Да, – сказал чеченец, обернувшись.

– Возьми меня с собой.

Чеченец осмотрел его с ног до головы, а потом перевел взгляд на остальных аварцев, столпившихся за Джамалудином. Как мы уже сказали, все они были без оружия и в спортивках.

– У меня нет времени на перевозки туристов, – сказал чеченец.

Тогда Джамалудин сделал знак рукой, и его троюродный брат Асхаб, бывший с ним, подогнал поближе «Урал» с цистерной. Чеченец вслед за Джамалудином забрался по лесенке на цистерну и заглянул в открытый люк. Надо сказать, что в цистерне к этому времени было столько дырок от пуль, что внутри было вполне светло, и чеченец увидел, что цистерна прямо-таки забита оружием, которое плавает в машинном масле, как шпроты во вскрытой банке.

Чеченец улыбнулся, глядя на оружие и на дырки в цистерне, а потом спрыгнул с лесенки и спросил:

– Хъо хъеин ву?[1]

– Я Джамалудин, сын Ахмеда, – ответил аварец.

– Я Арзо, сын Анди, – сказал чеченец.

* * *

Колонна во главе с Арзо Хаджиевым пришла в Абхазию через три дня. Они поехали через Кабарду и сказали ментам, которые их остановили, что они поедут через Пятигорск к Туапсе. Кабардинские менты обрадовались, что им не надо задерживать вооруженную колонну и что можно спихнуть это дело на федералов, но не доезжая Нальчика, колонна резко свернула в горы.

Та м добровольцы побросали технику и пошли пешком. Их вел командир кабардинского отряда, который мог ходить по горам даже во сне. Когда колонна выехала из Грозного, в ней было всего триста человек, но когда она подошла к Клухорскому перевалу, в ней было уже полторы тысячи. Почти никто из добровольцев, кроме чеченцев, не был вооружен, и люди предлагали Джамалудину любые деньги за его оружие. Но вместо того, чтобы продать оружие, он раздавал его тем, кто вступал в его отряд, и получилось так, что из Бештоя Джамалудин выехал с машиной, в которой лежали девяносто автоматов, а с перевала Джамалудин спустился командиром отряда, в котором было девяносто бойцов.

Абхазы прямо-таки обалдели, когда вся эта колонна пришла к ним. Нельзя было даже сказать, что они очень обрадовались, потому что большинство добровольцев были безоружны, а их надо было кормить и поить. Но вот отрядам Арзо и Джамалудина они обрадовались чрезвычайно.

Отряд Арзо состоял из одних чеченцев. Что же касается Джамалудина, то он отбирал в свой отряд тех, кто ему приглянулся, и этот отряд оказался вполне интернациональным. В нем были аварцы, черкесы, кабардинцы и даже русские. Всего, как уже было сказано, в нем было девяносто человек.

В тот самый вечер, когда они спустились с перевала, Арзо Хаджиев подошел к Джамалудину и сказал:

– Я думаю, что из тебя выйдет толк. Я предлагаю тебе стать моим заместителем.

Джамалудин поглядел на него и ответил:

– Вы, нохче, много о себе думаете. Почему бы тебе не стать моим заместителем, Арзо?

– Э! – засмеялся Арзо, – где ты видел чеченца-зама? Если он был зам, значит, он был какой-то неправильный чеченец. Наверное, в нем была половинка аварской крови.

Джамалудин очень обиделся на эти слова и хотел подраться с Арзо. Их насилу разняли.

* * *

На следующий день Джамалудин с утра пришел в штаб и увидел пятерых абхазов, которые грузили на «Газик» ящики со взрывчаткой. За погрузкой наблюдал человек по фамилии Анкваб.

– Что делают эти люди? – спросил Джамалудин.

– Они едут взорвать мост в пяти километрах отсюда, – сказал Анкваб, – но им нужна поддержка на тот случай, если на мосту есть грузины.

– Я их прикрою, – ответил Джамалудин.

Он взял двадцать своих людей, и так как в штабе не было машин, кроме «Газика», им пришлось идти пешком. В «Газик» они посадили абхазского старика, который был сапером в Великую Отечественную и знал, как минировать мосты. По крайней мере Джамалудин надеялся, что он это знает. Сам Джамалудин, по правде говоря, имел мало представления о том, как минировать мосты, но он собирался научиться на месте.

Однако получилось так, что до моста они не доехали. Когда они проехали последний поворот, они увидели, что возле моста стоит БПМ, и как только БМП их увидела, она открыла огонь.

Люди Джамалудина разбежались в разные стороны, кто забился за валуны, а кто в камыши, а сам Джамалудин свалился в канаву, и сразу же над ним застрочил пулемет.

Старик-абхаз, у которого не было оружия, а была только взрывчатка, вывалился из машины и лежал на дороге, и Джамалудин очень тупо глядел на этого старика и удивлялся, почему тот не ползет в укрытие. Потом пулеметная очередь попала в старика один раз, и еще второй, а на третий раз сдетонировала взрывчатка, и ползти стало уже нечему.

Время почему-то текло медленно, как во сне, и Джамалудину все время казалось, что он сейчас проснется. Те м не менее Джамалудин понял, что если он будет сидеть в канаве, то ничего хорошего не случится. Ползти назад ему было неудобно, и поэтому он пополз в горку. Он заметил, что метрах в двадцати над горой идет длинный скальный выступ, и что можно пробраться за этим выступом и зайти БМП в тыл.

Он забрался на горку и пробежал по выступу, и когда он выглянул из-за него, то он увидел БМП в ста метрах впереди себя. Машина стояла кормой к нему и методично расстреливала его людей. От старика на дороге остались одни клочки. «Газик» горел в канаве.

Джамалудин смотрел на эту картинку и недоумевал, почему он не может проснуться. Тут Джамалудин заметил, что из люка БМП высунулся грузин. Джамалудин поднял автомат и выстрелил в грузина. Он увидел, как выстрел срикошетил от башни, и тут же вокруг Джамалудина засвистели пули. Джамалудин очень удивился, потому что он не видел на дороге других врагов, кроме БМП, а потом он сообразил, что в него стреляют его же люди, потому что он не сказал им, что полезет в обход, и они не могли его узнать на таком расстоянии. Все, что они видели, это что кто-то сидит на горе и стреляет в их сторону.

Джамалудин испугался, что сейчас его убьют свои же, но тут сзади и справа заработал пулемет, и когда Джамалудин оглянулся, он увидел буквально в десяти метрах от себя этакий дувальчик из камней, а за ним – трех или четырех грузин. Один грузин бил из пулемета, а другой кричал и показывал на Джамалудина. Джамалудину было совершенно непонятно, как он столько времени смотрел на БМП и не заметил этот дувальчик у себя за спиной.

Грузин с пулеметом оглянулся, увидел Джамалудина и стал поворачивать ствол, и Джамалудин понял, что жить ему остается очень недолго. Ведь спереди в Джамалудина стреляли его собственные люди, а сзади его готовился расстрелять пулеметчик-грузин. Больше всего Джамалудину было обидно, что он не попал даже в солдата из БМП.

Джамалудин выхватил гранату и выдернул чеку, чтобы бросить ее в пулеметчика, и тут в него попала пуля. Она попала самым удивительным образом, в кончик мизинца, вспорола весь палец, вышла с тыльной стороны ладони и ударилась о затвор автомата. Та м она раскололась на три части, и две из них срикошетили Джамалудину в плечо, а мягкий свинцовый шарик внутри пули отлетел и угодил чуть выше брови. Оттого, что пуля так долго скакала туда-сюда, она потеряла скорость, и не пробила голову, а просто скользнула вдоль виска, срывая кожу и волосы.

Из-за этой пули Джамалудин выронил гранату, и она упала у самых его ног. Он схватил ее левой рукой и отбросил подальше от себя, и пока отбрасывал, он заметил, что пулеметчик уже совсем прицелился в него, а граната улетает куда-то не туда, метров на пять левее дувала.

В следующую секунду внутри дувала сверкнуло и грохнуло, и Джамалудин увидел, как пулеметчик вместе с камнями вылетает наружу. Он летел ужасно медленно, и Джамалудин вдруг вспомнил, что у него однажды уже было такое в жизни, когда на скорости в сто двадцать километров в час он слетел с трассы Ростов-Москва. Тогда березы навстречу тоже летели очень медленно. Джамалудин много раз бывал в драках, но он никогда не помнил, чтобы чей-то кулак летал как медленно, как березы или пулеметчик.

Джамалудин удивился и стал смотреть, а дувал взорвался второй раз, и когда дым рассеялся, аварец увидел там невысокую гибкую фигуру в камуфляже.

– Арзо! – заорал он.

Арзо поднялся из-за дувала, и на плече его был водосточный желоб гранатомета. За спиной его вспыхнуло пламя, и через несколько секунд граната ударила в бок БМП. Машина быстро загорелась, и из нее повалили человечки в камуфляже. Люди Арзо расстреливали их с высоты. Джамалудин тоже взял автомат и стал стрелять. Ему очень не нравилось, что снизу, из камышей, почти никто из его людей не ведет огонь.

Когда, через пять минут, они спустились к горящему БМП, все уже было кончено. Фигурки в камуфляже лежали ничком, пришпиленные пулями к дорожной пыли, и люди Арзо ходили между них, собирая автоматы. Каждый автомат в это время стоил очень дорого – больше тысячи долларов. Среди ополченцев тогда были такие, которые стреляли друзьям в спину, чтобы забрать у них автомат.

Люди Джамалудина кое-как выползали из камышей, и он с ужасом заметил, что почти все они ранены. Из отряда в двадцать человек одиннадцать были ранены, и еще трое убиты. Арзо подошел к Джамалудину и спросил:

– Что у тебя со лбом?

Джамалудин провел правой рукой по лицу и увидел, что она вся в крови.

– Не знаю, – сказал аварец, – наверное, пуля попала.

– Крепкий же у тебя лоб, – сказал чеченец.

Потом Арзо повернулся прочь и прокричал что-то на чеченском. Джамалудин понял, что он отдает саперам приказание минировать мост. Он стал помогать вытаскивать раненых.

Когда они закончили с ранеными и с мостом, Джамалудин снова полез на горку. Ему было важно понять, почему он остался жив. Он знал, что не заметил дувала у себя за спиной, потому что он первый раз в жизни был под пулями и не заметил бы даже слона, но он не понимал, почему грузины столько времени его не видели.

Он вскарабкался по каменной осыпи и увидел, что внутри дувала лежат три ковра. Руки мертвого пулеметчика были все в синих наколках, а в его кармане Джамалудин нашел целлофановый пакет, сплошь набитый каким-то золотыми вещичками.

Джамалудин взял пакет и спустился вниз, туда, где Арзо отдавал последние распоряжение насчет моста. Пакет он протянул чеченцу и сказал:

– Передай абхазам. Если хозяева этого еще живы, они могут забрать свои вещи. И еще. Ты там говорил что-то насчет твоего отряда?

Арзо внимательно оглядел худощавого аварца с залитым кровью лицом. Он увидел, что мизинец на левой руке юноши оторван совершенно и держится на каких-то лохмотьях, а на плече расплывается изрядное кровяное пятно. По правде говоря, Арзо не понял, что все эти неприятности причинила одна и та же пуля. Он решил, что в Джамалудина попали по крайней мере три раза. Все-таки не так часто бывает на войне, что пуля скачет по человеку, как пингпонговый шарик по столу.

– Что, – спросил чеченец, – ты все-таки согласен быть заместителем?

Джамалудин ответил:

– Нет. Я хотел бы быть рядовым.

Арзо засмеялся и сказал:

– Никогда не видел, чтобы человек так быстро умнел после пули, попавшей в голову. Слушай, может, в тебя выстрелить еще раз? Станешь как Эйнштейн.

* * *

Та к Джамалудин стал бойцом в чеченском батальоне, но он и в самом деле недолго был рядовым. Арзо быстро отдал под его начало десять человек, а потом еще десять, и уже через месяц Джамалудин командовал своим отрядом. Он больше не минировал мосты, не выслав вперед разведку, и не лазил по горам, не оглядываясь за спину.

Арзо гонял его, как щенка, хотя, по правде говоря, у Арзо боевого опыта было немногим больше. Весь опыт Арзо был – два года спецназа ГРУ и какая-то страна Ангола, из-за которой Арзо сильно не любил негров. Царапины, полученные Джамалудином в первом бою, зажили как на кошке, только мизинец пришлось отрезать тем же вечером.

Через несколько месяцев Джамалудина серьезно ранили, и так как со «скорыми» в это время было плохо, его посадили в белые «Жигули», и девочка из штаба повезла его в больницу.

К концу поездки Джамалудин потерял сознание, а когда он очнулся, он увидел, что лежит на операционном столе и хирург роется у него в брюхе, а поднос с инструментом держит та самая девушка, Жанна, которая была за рулем. Джамалудину стало очень неловко, потому что пуля попала ему чуть пониже кишок, и ему совершенно не хотелось валяться перед знакомой девушкой из штаба в таком виде. Джамалудин раскрыл рот, чтобы прогнать ее вон, но тут хирург нащупал пулю и поволок ее наружу, и Джамалудин снова потерял сознание.

Вот на следующий день Джамалудин проснулся, и увидел, что в палате, кроме него, лежат еще двое свежих раненых, и около них хлопочет Жанна.

В раскрытых окнах бывшего санатория ветер раздувал занавески, солнечные лучи рассыпались по комнате, как сноп золотистой соломы, и когда Жанна наклонилась над Джамалудином, он словно впервые увидел ее тугие молодые бедра и беззащитные серые глаза. Волосы у Жанны были густые и темно-русые, чуть вьющиеся у концов, и тонкие ровные брови очертаниями напоминали ласточкино крыло. У нее были удивительно красивые руки, с длинными, узкими пальцами, и лепестками покрытых матовым лаком ноготков, и в этих руках она держала судно.

– Это как ты здесь оказалась? – спросил Джамалудин.

– Фатима Михайловна заболела, – сказала Жанна, – и в штабе отрядили меня ухаживать за ранеными.

В этот миг дверь отворилась, и в палату вошел Арзо. Широко улыбаясь, он поставил на койку рядом с Джамалудином пакет со снедью. Девушка вспыхнула и вышла вон.

Арзо поглядел ей вслед, засмеялся и сказал:

– Да ты счастливчик, брат.

– Это ты о чем? – сказал Джамалудин.

– Это я о том, – сказал Арзо, – что из-за этой девочки у меня в отряде трое чуть не перестреляли друг друга, и никому из них она даже пальчика не подала. А тебе она готова выносить утку. Что с тобой, брат? Или ты ничего не видишь, кроме войны?

Тут Джамалудин покраснел до кончиков ушей, и внизу живота ему почему-то стало очень жарко, – наверное, из-за воспалившейся раны.

* * *

Через две недели, вернувшись в отряд, Джамалудин с удивлением обнаружил, что его дожидается какой-то секретный пакет. До сих пор Джамалудин сроду не видел секретных пакетов. На этой войне не было секретных пакетов, да и приказов никаких толком не было. Каждый командир воевал в меру своего кругозора. Один видел до ближайшего окопа, а другой на два окопа вперед. Арзо видел на три окопа, а дальше видеть было совершенно бесполезно. Черт знает что можно было себе нафантазировать, если видеть дальше чем на три окопа.

Джамалудин вскрыл пакет и с изумлением увидел там предписание прибыть в штаб Объединенного Фронта. Оно было подписано каким-то полковником Сапроновым. Джамалудин и не подозревал, что у них есть штаб фронта, и что им командует полковник Сапронов.

Джамалудин связался по рации с Арзо и спросил:

– Слушай, Арзо, ты не получал секретного пакета?

– Получал, – сказал Арзо.

– И в нем приказание прибыть в штаб фронта?

– Именно так, – сказал Арзо.

– И что ты собираешься делать?

– Давай сначала навестим штаб, а там посмотрим.

Как выяснилось, штаб фронта располагался на российском аэродроме в Гудауте, и там их ждал приятный сюрприз. Начальник ХОЗУ аэродрома встретил их у ворот и предложил ехать прямо к транспортному самолету на рулежку и забрать оттуда столько оружия, сколько им было надо.

Даже сейчас, через полгода боев, оружие в Абхазии было в страшном дефиците. Чтобы решить проблему с оружием, Арзо и Джамалудин устроили посты, и на этих постах они отбирали все машины, на которые у хозяев не было документов. Понятно, что таких машин было большинство, потому что все, кроме абхазов, убегали из освобожденных районов, а абхазы составляли только пятую часть населения республики. Но даже те машины, которые раньше принадлежали абхазам, вовсе не обязательно сохранили владельцев, потому что перед тем, как абхазы вырезали всех грузин, грузины постарались вырезать всех абхазов.

Словом, если хозяин не мог предъявить документы на машину, Арзо и Джамалудин забирали эту машину и меняли ее на оружие в Гудауте, а там уж машину разбирали на запчасти и отправляли в Россию. Это дело попахивало мародерством и не очень нравилось обоим командирам, но другого способа получить оружие просто не было.

И вот теперь тот же самый начальник ХОЗУ, который торговался с ними из-за каждого ржавого «Жигуля», улыбался, что твой медный чайник, и просил забрать столько оружия, сколько надо.

Как выяснилось, самолет прилетел из Приднестровья, а до этого оружие принадлежало Западной Группе войск. Арзо и Джамалудин пригнали грузовики и опростали транспортник в два счета. Их люди просто зарылись в ящики, как девицы в магазине зарываются в контейнер с кружевными чулками.

После этого Арзо и Джамалудин пришли на заседание штаба и увидели там кучу русских военных. Один военный был такой широкий, что его ляжки свисали по обе стороны стула. Как выяснилось, это и был полковник Сапронов.

Кроме Арзо и Джамалудина, на заседании штаба было человек пятнадцать. Та м был еще один молодой чеченец по имени Шамиль, крупный и чернобородый, который все время учил Джамалудина молиться, один кабардинец и три абхаза. Все остальные были русские, и ни одного из них Джамалудин не знал в лицо. Добровольцы настороженно глядели на русских офицеров. Арзо вытащил из кобуры свежий «стечкин», которым он разжился на взлетке, погладил его, как любимую девушку, и сказал по-чеченски Шамилю:

– Наживка была хороша. Теперь посмотрим на крючок.

Тут полковник Сапронов откашлялся, поднялся и стал говорить, тыча пальцем в разостланную на столе карту. Как выяснилось, он излагал план атаки на Гагры.

Он говорил довольно долго, и в конце концов Джамалудин перебил его:

– Так мне где наступать? – сказал Джамалудин.

– Еще раз повторяю, – сказал полковник, – абхазы наступают вот здесь, а твое незаконное вооруженное формирование – по пляжу.

И ткнул пальцем на участок, который, как Джамалудин совершенно точно знал, простреливался и с гор и с моря, и вдобавок был хорошо укреплен.

Джамалудин вспыхнул и сказал:

– Если я – незаконное формирование, то у тебя вряд ли есть право указывать мне, где наступать.

– И каков же твой план?

Джамалудину не хотелось выглядеть трусом, который отказывается наступать в лоб, и прежде чем он успел сообразить, что он говорит, он ткнул пальцем в карту и выпалил:

– Мы высадимся вот здесь, с моря! И ударим им в тыл!

Русские переглянулись, и полковник Сапронов сказал:

– Хорошо. Будет достаточно, если вы пошумите. Создайте у врага впечатление, что он окружен.

У Джамалудина было два катера: большой, в который влезло семьдесят человек, и маленький, в который влезло двадцать. Остальных своих людей Джамалудин отдал Арзо и кабардинцам.

Они вышли за час до рассвета, и надобно ж было такому случиться, что на море началась сильная качка, а у большого катера заглох движок. Все горцы, бывшие с Джамалудином, сползлись к борту и блевали, и когда стало ясно, что мотор нельзя починить, один из бывших с ними абхазов посоветовал отложить высадку.

– У нас есть только маленький катер, – сказал он, – и вдобавок совсем рассвело. Фактор внезапности утерян, а людей у нас немного, да и оружие все на большом катере.

Джамалудин представил себе, как он будет отчитываться перед новым штабом о сегодняшней вылазке, и ему не захотелось опозориться.

– Мы продолжаем высадку, – сказал он.

Было уже девять часов утра, когда маленький катер приплыл к берегу в назначенном месте. Бой за Гагры уже начался: вдали, как швейные машинки, стрекотали автоматы.

День был ясный, и солнце катилось над морем, как яичный желток по раскаленной сковородке. На белой дороге между морем и скалами стоял автобус, и люди, высыпавшие из него, смотрели, как катер с добровольцами подходит к берегу. Потом автобус опомнился, люди попрыгали в него и уехали.

Джамалудин понял, что времени у них ровно до той минуты, пока автобус доедет до грузинского поста.

Та к оно и случилось. Люди его только-только попрыгали на пляж, как увидели, что к ним едут две бээмпешки.

Джамалудин высадился довольно удобно. В этом месте в море впадала какая-то речка, перегороженная бетонным коробом, а за речкой начинались камыши. Джамалудин послал людей в камыши, чтобы они обошли машины и ударили по ним с тыла, а сам засел за коробом.

Бээмпешки приближались довольно резво и палили вовсю. Гранатометчики, которых Джамалудин послал в камыши, выстрелили по задней бээмпешке, и хотя граната разорвалась рядом, БМП почему-то стала как вкопанная. Видимо, в нее напихали каких-то новобранцев.

Между тем вторая БМП стала поливать камыши огнем и подстрелила несколько людей Джамалудина. Гранатометчик выстрелил в нее, но не попал. Второй гранатометчик выстрелил и тоже промазал. У Джамалудина в отряде был старый дед-абхаз, который знал местность. Собственно, это он подсказал им место для высадки. Джамалудин не думал, что дедок будет воевать, но дед притащил с собой гранатомет, и так как по местным понятиям это была его личная собственность, никто не имел у него права его отнять.

– Стреляй, – закричал Джамалудин деду, а тот перепугался и не знал, что делать.

Джамалудин выхватил у деда гранатомет и увидел, что он заряжен осколочной гранатой. Надежды подстрелить БМП такой штукой было мало, но лучше мало, чем ничего: Джа-малудин высунулся из-за бетонной плиты, прицелился и выстрелил.

Ему так повезло, что граната угодила точно в стык броневых плит. Передок у БМП отодрался и взлетел в воздух, а двигатель загорелся. БМП стала сдавать назад и наткнулась на другую машину. Из горящей БМП повалили фигурки людей, и бойцы Джамалудина стали их расстреливать.

В этот момент завелась первая БМП, и Джамалудин увидел, что она снова едет вперед. Джамалудину стало ужасно досадно, потому что впервые в жизни вчера он набрал вдоволь оружия. И вот теперь из-за поломки большого катера все это оружие болталось в море, а он опять сидел с одним автоматом против БМП и ничего не мог с этим поделать.

Тут Джамалудин с удивлением увидел, что первая БМП развернулась и поехала прямо к морю. Он снова подумал, что водитель, наверное, впервые в жизни сел за рычаги боевой машины, потому что БМП умеет плавать только в кино. Точнее, она умеет плавать и в жизни, но для этого надо возиться с ней целую неделю, чтобы законопатить все дырки. БМП заехала в море по башню и, разумеется, заглохла, а потом из нее стали выбираться грузинские ополченцы. Их было, наверное, человек восемь. Пятеро из них попытались уплыть, но были расстреляны прямо в воде, а трое сдались, и Джамалудин потом узнал, что их расстреляли вечером в штабе.

Люди Джамалудина побежали вперед, к линии фронта, и так как грузины не могли себе представить, что отряд, высадившийся с моря, насчитывает всего двадцать человек, они решили, что это по крайней мере целый батальон. Они убрались с позиций с такой быстротой, что Джамалудин, наступавший с моря, и Арзо, наступавший с гор, чуть не перестреляли друг друга.

Они взяли Гагры, и больше ничего интересного в этот день не произошло.

Утром Джамалудин добыл в соседнем хозяйстве трактор и поехал вытаскивать БМП из моря, но когда он доехал до пляжа, то оказалось, что он опоздал. От БМП остались только глубокие колеи, да яма в том месте, где ворочался на песке трактор. Джамалудин плюнул и поехал в лагерь, и на обратном пути ему попался Арзо на свеженькой БМП. Он был в камуфляжных штанах и влажной от пота майке, и на поясе у него был десантный нож.

– Эй, Арзо, – окликнул Джамалудин, – это не та бээм-пешка, которая вчера заехала в море?

– Та самая, – сказал чеченец, – а тебе что, нужна БМП?

Джамалудину было немного досадно, что Арзо его опередил.

Он вообще уже относился к этой БМП как к своей. В конце концов, вчера она стреляла в него, а не в Арзо, а это в каком-то роде создает право собственности.

– Мне бы она не помешала, – сказал аварец.

– Там у детского сада стоит еще одна, – засмеялся Арзо, – если хочешь, езжай за ней, пока ей никто не разжился.

В конце концов получилось так, что Арзо велел своему бойцу ехать на БМП дальше, а сам вместе с другом пошел к детскому саду.

БМП и в самом деле оказалась на месте. Она стояла прямо посереди площадки с качелями и песочницей. Ее бросили, так и не сделав ни единого выстрела, и у нее был полон даже топливный бак. Джамалудин залез в БМП и начал там возиться, а Арзо Хаджиев зашел в детский сад.

Никаких детей там, разумеется, не было, равно как и воспитателей. Арзо вообще сомневался, что в этом саду скоро заведутся дети. Ведь абхазские дети сбежали отсюда еще давно, когда пришли грузины, если, конечно, грузины их не перерезали. А вчера отсюда сбежали грузинские дети, если конечно, их не перерезали абхазы.

Здание было совершенно неповрежденным, что изнутри, что снаружи; в спальнях стояли заправленные кроватки. В комнате, где играли дети, по полу были разбросаны игрушечные танки и бронетранспортеры, а рядом на столике стоял пластиковый волк из мультфильма «Ну, погоди!». Волк был в разорванной рубашке и с голым серым пузом.

Надо сказать, что Арзо, когда в детстве смотрел «Ну, погоди», всегда сочувствовал волку. Ему казалось неправильным, что в этом мультфильме заяц побеждает волка. Он вообще считал, что это такой античеченский мультфильм, и вдобавок – полное вранье. Арзо не понимал, зачем авторы этого мультфильма так глупо врали. Ведь в жизни так не бывает, что заяц круче волка.

Чеченец пожалел волка и сунул его в карман. Вряд ли это можно было счесть мародерством.

Арзо выглянул в окно и тут услышал где-то за кустами возню и сдавленные крики. Арзо выпрыгнул во двор и побежал к кустам. Он совсем забыл, что, кроме ножа, у него нет оружия.

В кустах было трое мужчин и одна девушка. Девушка лежала на земле с задранной юбкой, и один из мужчин копошился со спущенными штанами возле ее ног, а другой держал ей у горла нож. Третий сидел рядом с автоматом.

При виде Арзо автоматчик вскочил и побледнел, и Арзо узнал его. Его звали Хамзат, и он приехал в отряд совсем недавно, недели две назад. Арзо вообще не нравились люди, которые стали приезжать в Абхазию последний месяц. Они слишком напоминали тех, других людей, которые выстилали окопы коврами и использовали транспортные вертолеты для эвакуации роялей и «жигулей», оставляя абхазам собственных раненых.

Арзо положил руку на нож и сказал:

– Отдай оружие.

Хамзат передернул затвор.

– Не подходи! – заорал он.

Двое насильников отскочили от девушки. Тот, который с ножом, при виде Арзо весь затрясся.

– Она сама! – заорал он, – сама дала, Арзо, клянусь Аллахом!

Арзо шагнул вперед, и Хамзат выпустил очередь в песок под его ногами. Первый насильник, со спущенными штанами, был похож на пингвина. Пистолет в кобуре был прицеплен у него к поясу, а пояс свалился до колен со штанами. Мародер пытался нашарить пистолет, но не мог оторвать взгляда от Арзо.

– Стреляй, – отчаянно заорал он Хамзату, – стреляй, он же нам не спустит!

– Извини, Арзо, – сказал Хамзат.

В следующую секунду над ухом Арзо взревел двигатель, и во двор, сминая кусты, въехала БМП. Ее пулемет недвусмысленно уставился на Хамзата.

То т побледнел и поднял руку с автоматом вверх.

– Туда, – сказал Арзо, и двое насильников, повинуясь его жесту, подошли к Хамзату.

Девушка встала на четвереньки и быстро-быстро поползла к Арзо. Она была похожа на слепого котенка. Арзо было не очень приятно дотрагиваться до нее, но он помог ей подняться и толкнул куда-то за кусты.

– Брось оружие, – приказал Арзо, – все трое, лицом к стене.

– Да это шлюха армянская, – заорал Хамзат, вздергивая автомат, – она из борделя, она…

В следующую секунду пуля из КПВТ ударила ему прямо в живот, и Арзо увидел, как он разлетается фонтанчиками кишок и мяса. Грохот, наполнивший маленький дворик, был такой, словно здесь шел настоящий бой. Тяжелые пули калибра четырнадцать с половиной миллиметров прошивали людей насквозь и разбивали за ними стену.

Через секунду все было кончено. Из БМП выпрыгнул Джамалудин с автоматом в руке, и только тут девочка опомнилась и истерически зарыдала. Чеченец заметил, что ей лет тринадцать, не больше. Один из кирпичных осколков, брызнувших из-под выстрелов, довольно глубоко оцарапал Арзо щеку.

– Ты чего не стрелял? – спросил Джамалудин, кивком головы показывая на оттопыривающийся карман Арзо.

Арзо сунул руку в карман и вытащил оттуда пластмассового волка.

Они с Джамалудином поглядели друг на друга и засмеялись, сначала тихо, а потом все громче и громче, а потом Джамалудин с хохотом сел на теплый песок и заржал:

– Ну не могу! А я еще думал, что это у тебя в кармане!

В вышине ослепительно горело солнце военной Абхазии, ни облачка не было над горами, обоим им на двоих едва было сорок лет, и центральная улица Гагр была завалена телами их врагов.

Это была первая в их жизни большая победа.

* * *

Прошло четыре года.

Доходы Заура Кемирова росли и росли. «Уралы», правда, стали продаваться несколько хуже, зато водка – значительно лучше. Заур обзавелся рынком в центре Бештоя, а его пищевое подразделение, кроме конфет, теперь производило молоко и сыры. Кстати, они больше не рекламировались под иностранным названием «Рикки-Тикки-Тау». На Северном Кавказе молоко Заура продавалось под брендом «Фатима», а в Краснодаре и Ставрополе – под брендом «Наташенька».

Магомед-Гусейн стал проректором Торбикалинского университета, а Магомед-Расул стал начальником железной дороги, и так как он был необыкновенно глупый человек, то Зауру приходилось руководить еще и железной дорогой. В результате железная дорога еще и приплачивала фирме «Кемир», когда возила ее грузы.

Как-то в 1996-м году к Зауру пришел знакомый чеченец по имени Анди. В это время в Торби-кале судили банду, и один из подсудимых был брат Анди, Асланбек. Его обвиняли в пяти убийствах и двадцати семи грабежах. Анди был готов заплатить любые деньги, чтобы его выпустили под подписку о невыезде.

Заур пошел к знакомому судье Верховного Суда и спросил, сколько стоит решить вопрос, и судья ответил:

– Сто тысяч.

Заур передал эти слова чеченцу, и тому не очень понравилась эта сумма. Он ушел от Заура и две недели пытался зайти к прокурору республики. Когда он зашел, прокурор сказал, что это будет стоить двести.

Вот, через две недели, чеченец пришел к Зауру и сказал:

– Как ты держишь свое слово? Ты мне обещал решить вопрос, а до сих пор не решил! Если мой брат сядет, я спрошу с тебя по миллиону за каждый год, который он проведет в тюрьме!

Заур ответил:

– Перестань колотить понты и дай сто тысяч; как только судья получит эти деньги, твой брат выйдет на свободу.

Заур и Анди договорились, что они встретятся в девять у здания суда, и Анди даст ему сто тысяч, а Заур передаст их судье. Но вместо того, чтобы приехать в девять, Анди приехал в одиннадцать, и спросил, почему его брат до сих пор не освобожден.

– Потому что ты не привез вовремя денег, – ответил Заур.

– При чем здесь деньги? Какие могут быть деньги между друзьями? – возмутился чеченец, – Ты мог бы отдать за него судье, а я тотчас же отдал бы тебе! Это ты виноват, что мой брат в тюрьме!

Заур повернулся и сказал:

– Это наш последний разговор. Иди и решай свой вопрос сам, и больше никогда не подходи ко мне ни с одной просьбой.

Тогда чеченец плюнул и отдал Зауру сто тысяч, а тот в перерыве отдал их судье. Судья сказал, чтобы Анди не волновался, и что после двух его брата выпустят под подписку.

Вот наступило дневное заседание суда, и все семь подсудимых сидели в клетке, а в зале были их родичи. Караул в зале был не очень строгий, подсудимым разрешалось принимать передачи от родичей, и жена одного из них за пять минут до начала заседания передала в клетку буханку черного хлеба и банку с молоком.

Вот судья заслушал еще двух свидетелей и как раз хотел уже кивнуть адвокату Асланбека Адиева, и в этот миг один из подсудимых, по имени Вахит, попросился в туалет. Судья не особенно насторожился, потому что ведь все вопросы были решены, и сказал:

– Отведите его в туалет.

Вахита вывели из клетки и повели в туалет через комнату для совещаний, мимо судейского стола, и когда до двери оставалось два метра, Вахит поскользнулся и упал. Пока он падал, он ударил одного конвоира стопой по колену, так, что сломал ему ногу, а когда он выпрямился, у него в руках был пистолет. Этот-то пистолет он и приставил к голове судьи.

– Не шевелиться! – сказал Вахит.

В этот же момент один из подсудимых одной рукой зацепил охранника, стоявшего около клетки, и прижал его к прутьям, а другой рукой вырвал чеку из гранаты и показал ее охраннику. То т застыл и стоял, не сопротивляясь, пока третий участник банды отбирал у охранника ключи.

Ту т все зрители бросились вон из зала, кроме, разумеется, судьи, который не мог никуда сбежать, потому что к его голове был приставлен пистолет. А бандиты выскочили из клетки, разоружили охранников и затолкали их в ту самую клетку, в которой сидели. Правда, всего участников банды было девять человек, а из суда бежали только семеро. Двое обвиняемых поразмыслили и остались в клетке вместе с охранниками.

А те, кто бежал, выволокли судью в коридор, прыгнули в машину ГАИ, которая ждала их снаружи, и уехали.

Происшествие это было по тем временам из ряда вон выходящее, потому что не каждый день подсудимые, сбежав из клетки, забирают с собой судью Верховного суда. Все дороги из Торбикалы были перекрыты, на всех перекрестках, как угри на коже, повылезали гаишники, и машину с подсудимыми обстреляли у поворота в Южный микрорайон. Та к случилось, что она перевернулась, шлепнулась в канаву и загорелась.

Подсудимые выскочили из машины и захватили другую. Судью они снова взяли с собой, хотя после первой перестрелки он получил пулю в голову.

Но надобно было такому случиться, что и вторую машину обстреляли через несколько минут. Машина разбилась о стену пятиэтажки, а подсудимые выскочили из машины и побежали в дом. На этот раз они оставили судью в машине, потому что он был совсем плох, а вместо судьи они разжились какой-то старухой, сидевшей на лавочке.

Ничего старуха не помогла: троих из сбежавших застрелили при штурме, а еще четверых убили два дня спустя в Халинском районе.

Асланбек Адиев был среди этих четверых. Что же до судьи, он помер в больнице.

Вот прошла пара месяцев, и чеченец по имени Анди снова приехал к Зауру и потребовал с него деньги, уплаченные за брата, и еще столько же за моральный ущерб.

– Ты что говоришь? – возмутился Заур. – Асланбеку достаточно было остаться в клетке вместе с охранниками, и он бы вышел на свободу! А он вместо этого затеял таскать судью в заложники! Эти деньги вы сгубили собственной глупостью, да вдобавок они были с судьей, когда его тащили в «жигули»! Уж не знаю, сгорели ли они вместе с машиной или их украли менты!

– Ты украл деньги, которые я дал тебе для судьи, – сказал Анди, – и от этого погиб мой брат. Клянусь, ты за это заплатишь.

– Вышвырните его вон, – ответил Заур.

Через три дня после этого разговора Заура Кемирова украли.

* * *

С тех пор, как Джамалудин отправился за рулем «Урала» в Грозный, не доделав урока по тригонометрии, братья ни разу не виделись. Даже когда Зауру сказали, что его брат ранен, он промолчал. Спустя два месяца ему сказали, что Джамалудин женился на красавице-абхазке, и что Ардзинба подарил молодым танк. Заур промолвил:

– Что ж, будет теперь чем грабить свадьбы.

Поэтому Джамалудин узнал о похищении брата только через три недели. Он приехал в Бештой на следующий день, и с ним были его друзья.

В Бештой уже съехались все родичи, и так как новый дом Заура еще стоял недостроенный, они все собрались в офисе Кемирова, расположенном в обшарпанном заводоуправлении завода нефтяного оборудования.

Двоюродный брат Заура, Аслудин, прилетел из Москвы на собственном ТУ-134.

– Я решу эту проблему, – сказал Аслудин, – я уже поднял на ноги всех. Сам глава ФСБ России занимается этой проблемой, а министр внутренних дел посылает сюда двух своих замов. Такого не будет, чтобы моего брата воровали, как белье с веревки.

Другой двоюродный брат Заура, Шапи, прилетел из Турции на чартерном «Челленджере», зафрахтованном черкесской общиной.

– Со мной сюда прилетели два представителя нашей общины, – сказал Шапи, – они этнические чеченцы. Каждый из них очень уважаемый человек в Турции, и у каждого из них бизнес на сто миллионов долларов. Они уверены, что вернут брата за два дня.

Шурин Заура, Магомед-Салам, приехал на совещание на черном «Мерседесе» с мигалкой. Заур недавно сделал его коммерческим директором фирмы, и Магомед-Салам очень гордился своей машиной.

– Это беспредел, – сказал Магомед-Салам, – мы что, зайцы, что ли? Вот мы сейчас поедем в Чечню и потребуем вернуть Заура. Вот я поеду, Шапи поедет, Вали поедет…

– Езжай, – сказал Джамалудин. – Та м как раз сейчас ребята с «калашами» на «Жигулях» ездят. Твой «Мерс» им пригодится.

Что же касается двух братьев Заура, Магомед-Гусейна и Магомед-Расула, то Магомед-Расул оказался в больнице с инфарктом, а Магомед-Гусейна отправили за ним присматривать, потому что было известно, что это хорошие люди, но проку от них немного.

* * *

Через три дня после приезда Джамалудина чеченец по имени Анди выходил от своей любовницы, когда возле него затормозила машина, и выскочившие из нее тени сунули Анди в мешок, а мешок – в багажник.

Его привезли в лес, и когда мешок с головы Анди сняли, он увидел, что стоит на мягком, засыпанном листьями склоне, а рядом стоят Джамалудин и еще три человека с автоматами. Джамалудин бросил чеченцу лопату и сказал:

– Копай.

Чеченец выкопал в земле яму в половину своего роста, и пока он копал, ему чудилось, что ветви в лесу читают над ним похоронную молитву. Когда могила была готова, Джамалудин спросил:

– Где мой брат?

– Не знаю, – ответил Анди.

Джамалудин приставил ствол к мизинцу чеченца и выстрелил.

– Где мой брат? – повторил вопрос Джамалудин.

– Я не знаю, – закричал чеченец, – меня уже таскали в ментовку, все ваши думают на меня, но я клянусь, что я пальцем его не трогал!

Джамалудин выстрелил снова и отшиб ему безымянный палец.

– У тебя еще восемнадцать пальцев, – сказал аварец.

Чеченец заплакал и сказал:

– Я отдам тебе весь мой бизнес и перепишу на тебя две мои квартиры, но я клянусь Аллахом, Джамалудин, я не трогал твоего брата и никому его не продавал!

Джамалудин достаточно долго воевал, чтобы понять, что пленник не врет. Поэтому чеченца перевязали и отвезли в родное село Кемировых, чтобы он исполнил свое обещание.

* * *

Вот прошло еще три дня, и Джамалудин Кемиров уехал в Чечню. В доме, куда он приехал, его уже ждали. Возле дома толклись «Нивы» и джипы, а возле джипов стояли люди с густыми, как ельник, бородами.

Во дворе дома за дощатым столом сидели пять или шесть очень известных командиров, и Джамалудин по-дружески обнялся с Арзо Хаджиевым и еще с одним человеком, с которым он воевал в Абхазии.

– У меня украли брата, – сказал Джамалудин, – тот, кто это сделал, пошел против шариата. Разве он украл русского или еврея? Он наследил в собственном доме, считайте, что он украл брата Арзо.

Полевые командиры поглядели на Арзо. То т помолчал и сказал:

– Мы воевали вместе, и если бы не ты, меня бы похоронили у детского садика в Гаграх. Но когда мы взяли Гагры, получилось, что мы сделали это для Москвы. Скажи, будешь ли ты воевать против России?

– Сначала отдайте Заура, а потом будем разговаривать, – ответил Джамалудин.

– Что ж, – сказал Арзо, – люди, которые украли Заура, сделали работу, а за всякую работу полагается платить. Договаривайся сам об оплате, сюйли.[2]

– В Гудауте ты не звал меня «сюйли», – сказал Джамалудин. – Тогда ты звал меня «брат».

– Кто не говорит «да», говорит «нет», – ответил Арзо. – Тот, кто не воюет против Москвы, мне не брат.

Помолчал и добавил:

– Я и все мои друзья попросим, чтобы все было быстро и хорошо.

* * *

На следующий день после возвращения Джамалудина из Чечни в доме Кемировых раздался телефонный звонок. Междугородный оператор сообщила, что их вызывают из Гудермеса, и когда Джамалудин поднял трубку, на том ее конце раздался голос с чеченским акцентом.

– Три миллиона долларов, – сказали по ту сторону трубки.

– Перед тем, как я заплачу деньги, я должен встретиться с моим братом, – ответил Джамалудин, – откуда я знаю, что товар у вас?

– Я пришлю тебе его палец в доказательство, – ответил посредник.

– Мало ли у кого ты отрежешь этот палец? – возразил Джамалудин, – сейчас в Чечне столько трупов и столько пальцев, что можно продавать эти пальцы, как деликатесы, папуасам. Вы отрежете палец у покойника, а скажете, что это братний. Я хочу увидеть брата. Без этого разговора не будет.

– Хорошо, – сказал посредник.

* * *

Спустя два дня машины Джамалудина подъехали к Ровенскому кругу. Тогда это еще не было такое знаменитое место, как впоследствии, когда на кругу каждый день продавали и покупали людей. Но все-таки круг был самым очевидным местом для встречи на границе Чечни и Аварии, и когда Джамалудин подъехал к этому месту, он увидел, что по ту сторону блокпоста стоят два черных джипа.

Машины Джамалудина остановились по эту сторону, и Джамалудин пошел через блокпост один. В это же самое время из машин, стоявших по ту сторону блокпоста, тоже вышел человек и пошел ему навстречу. Он должен был оставаться с людьми Джамалудина в качестве заложника, пока Джамалудин осмотрит товар.

Когда они одновременно проходили мимо солдат на блокпосте, Джамалудин повернул голову, и увидел, что это Арзо Хаджиев.

– Ты станешь богатым человеком, нохчи, – сказал Джамалудин, – если продашь каждого своего брата по три миллиона.

– Я не в доле, – ответил Арзо, – это все, что я мог для тебя сделать.

Джамалудин отвернулся и пошел дальше.

Его везли довольно долго, часа три, усадив между двумя боевиками и напялив мешок на голову, и когда Джамалудина наконец вывели из машины, было уже совсем темно. Они стояли на небольшой площадке, отбегавшей в сторону от дороги между двух скал. Горы вокруг были как складки покрывала, которое бросил Аллах, прежде чем навсегда покинуть эту землю, и прямо под правым колесом джипа темнел треугольный рот минной воронки.

Один из сопровождающих Джамалудина показал рукой на «Ниву», стоящую по ту сторону воронки, и сказал:

– Говори только по-русски.

Джамалудин сел на заднее сиденье «Нивы», и когда человек, сидевший там же, повернул голову, Джамалудин спросил у него:

– Где мой брат?

Человек молчал несколько секунд, как будто не понимал, что его спрашивают. Он был очень худ, – килограмм на тридцать меньше, чем весил Заур, когда Джамалудин видел его последний раз; у него было серое, как пемза, лицо, опутанное свалявшейся паутиной бороды, и глаза покойника.

– Заур? – сказал Джамалудин.

Человек неожиданно улыбнулся, так, что его лицо от морщин сложилось гармошкой, и сказал:

– Знаешь, я как раз собирался поехать в Дубай, чтобы похудеть. Бешеные деньги это должно было стоить. Похоже, я сильно сэкономил на диете.

– Как с тобой обращаются? – спросил Джамалудин.

– Я не жалуюсь.

Человек, наблюдавший за ними с переднего сиденья, едва заметно хмыкнул, а Джамалудин обнял брата и сказал:

– Я вернусь за тобой.

– Дир рахъаса арац къуге,[3] – проговорил Заур, прежде, чем его оборвал гортанный окрик.

Джамалудин вылез из машины и пошел к тем людям, которые его привезли. Несмотря на то, что на чеченце с переднего сиденья была черная шапочка с прорезями для глаз, Джамалудин узнал его по искалеченному большому пальцу на правой руке: четыре года назад этот человек был в отряде Арзо. Его чуть-чуть не расстреляли за мародерство.

* * *

Заур Кемиров запретил платить выкуп не из одной гордости: настоящая причина запрета заключалась в том, что он сам вел переговоры о своем освобождении.

Это было не так-то просто, потому что Заур сначала не знал, кто его держит и где. Он очнулся в подвале, в котором даже не было щелки наружу, и вдобавок, когда его везли, постелив на пол «Жигулей», ему сломали руку.

Стена подвала была сделана из бетонных плит с выпиравшими из них ушками арматуры, и к этому-то ушку и пристегнули наручником сломанную руку Заура. Заур в это время был без сознания, и никто не заметил, что рука сломана.

Спустя два дня Заура достали из подвала, посадили в машину и снова куда-то повезли. В конце путешествия его ждал другой подвал, который отличался от первого: ушко в бетонной арматуре было на полу.

На этот раз Заур сидел не один; вместе с ним в подвале был какой-то карачаевец. Заура и карачаевца очень берегли. Еду им подавали сквозь окошечко, так, чтобы они никогда не видели лиц тюремщиков, а если тем случалось войти в подвал, Зауру и карачаевцу всегда велели отвернуться к стене и накидывали им мешок на голову.

Вот прошла неделя после того, как Заура украли, и тюремщики через окошечко велели Зауру лечь ничком и не шевелиться. Заур лег и накрылся курткой, как мог, а в подвал вошли двое.

Зауру накинули мешок на голову и посадили прямо.

– Как тебе в моем отеле? – спросил тот, который стоял справа.

– Не жалуюсь, – ответил Заур.

Невидимый собеседник хмыкнул и сказал:

– Это хорошо, что ты не жалуешься. Не люблю жалобщиков. Я купил тебя за полтора миллиона и выпущу за три. Сейчас тебе снимут наручники, и ты напишешь по этому поводу письмо к родным.

Заур понимал, что его собеседник врет: не было у него полутора миллионов, а были б – никогда б он их за краденого не заплатил.

– Никто не заплатит за меня три миллиона, – ответил Заур, – у меня нет таких денег.

– Как это нет? – возмутился невидимый собеседник, – все знают, что одна водка приносит тебе в год по сто миллионов, да и конфеты твои стоят не меньше!

– Это очень хорошо, – ответил Заур, – что ты понимаешь, что я бизнесмен, а не чиновник и не бандит, потому что тогда ты должен понимать, что у бизнесмена не бывает свободных денег. Я ведь строю новый кондитерский завод в Краснодаре и взял в банке кредит, и если я не верну первую его часть через месяц, то у меня отберут и водочную линию и завод, на котором я делаю «Уралы». Тебе тогда не достанется ни полушки, а новые хозяева будут только рады, если меня убьют.

– Значит, тебе придется заплатить три миллиона раньше, чем за месяц, если ты хочешь сохранить свой бизнес.

– Я же тебе сказал, – ответил Заур, – три миллиона я за месяц не соберу, а через месяц у меня ничего не будет.

– Как это не соберешь? Ты в месяц продаешь десяток «Уралов», а стоит они каждый по сто тысяч!

– Очень хорошо, – сказал Заур, – ты можешь взять себе эти десять «Уралов». Это мы можем устроить за две недели. Но я никак не могу отдать тебе больше, потому что, во-первых, мы не может собирать их больше десяти штук в месяц, а во-вторых, не могу же я дать тебе столько установок, чтобы самому себе испортить рынок на годы вперед!

Полевой командир, который купил Заура, сильно озадачился, потому что он не первый раз воровал людей, но еще ни разу не слышал, чтобы эти украденные вместо выкупа начинали торговать нефтеперегонными установками. Те м не менее кое-что показалось ему в этом предложении разумным.

– Ну что ж, – сказал командир, – у меня есть кое-какая нефть. Сколько денег в месяц принесет твой «Урал»?

– Он может принести до десяти тысяч долларов в день, – сказал Заур, – но чтобы ответить точнее, мне надо посмотреть на твою нефть и написать бизнес-план. Только мне нужен человек, чтобы продиктовать ему план, потому что я не умею писать левой рукой.

– А что тебе мешает писать правой? – спросил полевой командир.

– Твои люди ее сломали, – ответил Заур.

Некоторое время чеченец колебался между осторожностью и алчностью, но в конце концов последняя победила. Однажды утром пленнику надели на голову мешок, достали из подвала и отвезли в район нефтедобычи. Та м он осмотрел скважины и, так как Заур был опытный инженер, он дал несколько хороших советов.

Он написал бизнес-план, и этот бизнес-план полевой командир переправил в Москву, своему родственнику, чтобы тот сходил с ним в Институт нефти и газа и получил заключение. Заключение оказалось положительным, но тут два российских бомбардировщика опростались над районом нефтепромыслов, и хозяин Заура подумал, что нефтепереработка в условиях войны – вещь ненадежная, даже если эта нефтепереработка ездит на колесах повышенной проходимости.

Он пришел к Зауру и сказал:

– Мы не нашли никакой ошибки в твоих цифрах, но все-таки мне нужны наличные, а не оборудование. Продай-ка что-нибудь кому-нибудь другому, а мне отдай деньги.

– В общем-то я много продавал, – сказал Заур, – я, например, поставил партию мебели одной фирме в Калмыкии, и эта партия была аж на семь миллионов долларов. Я могу переуступить вам долг, и если вы получите его, мы бы смогли работать на постоянной основе. Нынче много должников норовит не платить, и мне нужны ребята, которые заставят их это сделать.

Это предложение показалось чеченцу заманчивым, и он послал своих людей в Калмыкию.

Из-за этих переговоров в жизни пленника произошли кое-какие послабления. Чтобы договориться с Калмыкией, понадобилось не только подписать бумаги, но и пару раз звонить туда. Каждый раз Заура для звонков вывозили в Гудермес, и его тюремщики становились все дружелюбнее. Во время переговоров с Калмыкией чеченцам даже пришлось сказать Зауру имя человека, который туда поедет, чтобы он назвал это имя по телефону, и теперь ему не накидывали каждый раз мешок на голову, когда хозяин Заура входил в подвал.

* * *

Спустя три дня после того, как Джамалудин увидел своего брата на заднем сиденье «Нивы», молодой чеченец по имени Ахмад проезжал блокпост на границе Чечни и РСА-Дарго. Он отъехал от поста метров на двести в направлении Бештоя и увидел на дороге человека в серых брюках и желтой куртке, который брел себе по обочине, оглядываясь по сторонам. В руке человек держал портфель, который обычно держат начальники. При виде «Шестерки» Ахмада человек поднял руку и замахал, прося машину остановится.

Ахмад удивился, увидев человека с портфелем, и решил, что если этот человек чеченец, он его подвезет, а если русский – то украдет. В крайнем случае Ахмад решил, что он убьет этого человека и заберет его куртку и портфель.

Поэтому Ахмад притормозил у обочины и подождал, пока прохожий забрался на переднее сиденье, – а потом в бок Ахмаду уткнулся ствол пистолета, и знакомый голос сказал:

– Салам алейкум, Ахмад. Не торопись трогаться с места, пока ты не расскажешь мне, где держат моего брата.

Трогаться с места в любом случае было бесполезно, потому что к этому времени дорогу спереди и сзади перекрыли два джипа, и Ахмада пересадили в один из джипов и повезли в лес. Ахмад знал о Джамалудине многое, чего не полагается рассказывать воскресным учителям, и поэтому он не стал кочевряжиться, а сразу сказал:

– Твоего брата купил полевой командир Бувади Хангериев. Раньше его держали в доме моего дяди, и не давали даже высунуть носа из подвала, но после твоей с ним встречи его куда-то увезли, и я не знаю, куда.

– А скажи, Арзо причастен к этому делу?

Ахмад покачал головой и сказал:

– После того, как ты встречался с моджахедами, они пришли к Бувади и сказали, что они в доле, но я слышал, что Арзо отказался от своей части. А теперь ты можешь со спокойной душой убить меня, Джамалудин, потому что у тебя вредный характер, и ты не простишь мне, что я больше ничего не знаю.

Ахмаду, разумеется, не поверили на слово и отлупили его сильно, но больше, чем он сказал, выбить из него все равно не удалось. Его отвезли в горы и посадили в тот же погреб, где уже сидел Анди.

* * *

Между тем переговоры по выкупу Заура продолжались своим чередом. Джамалудину теперь звонили почти каждый день. Сначала похитители сбавили сумму до двух с половиной миллионов долларов, а потом до двух двухсот. Когда цена упала до двух миллионов, Джамалудин Кемиров снова созвал родственников и спросил, какую сумму они смогут собрать.

Первым ответил Аслудин Кемиров.

– У меня сейчас трудные времена, – сказал Аслудин, – но ради рода я ничего не пожалею. Я готов дать двести тысяч долларов.

Аслудину действительно было нелегко: его новый московский дом обошелся в два миллиона долларов, и он очень переживал, что вышло так дешево. Он считал, что дом надо менять.

Другой двоюродный брат, Шапи, нахмурился и сказал:

– К сожалению, я не один управляю своей компанией. Все деньги, которые у меня есть, я готов отдать. Это сто тысяч долларов.

Этим летом Шапи истратил на отдых миллион долларов и считал, что отдохнул очень плохо.

– А что скажешь ты? – спросил Джамалудин своего шурина, Магомед-Салама.

– Фирма в очень плохом состоянии, – сказал Магомед-Салам, – Заура все считали крупным бизнесменом, но он делал много такого, что не должен был делать бизнесмен. Денег-то на самом деле нет.

В личном сейфе Заура на случай непредвиденных расходов всегда лежал миллион долларов наличными. Как только Заура украли, Магомед-Салам позвал слесарей и вскрыл этот сейф. Семьсот тысяч он забрал себе, а на остальные деньги купил в Торби-кале дом и машину любовнице. Любовница была сварливая бабенка, и Магомед-Салам очень боялся, что она когда-нибудь придет Зауру жаловаться. Теперь, заткнув ей рот домом и машиной, Магомед-Салам чувствовал себя надежней.

Вчера Магомед-Салам, будучи коммерческим директором фирмы «Кемир», подписал несколько бумаг, которые передавали основные активы фирмы совершенно другой компании. Если Заур вернется, Магомед-Салам всегда сможет обосновать, что это было необходимо сделать под страхом ареста активов. А если Заур не вернется – что ж, новая фирма была зарегистрирована на самого Магомед-Салама.

– Как нет денег? – спросил Джамалудин.

– А так нет! Ты не представляешь, скольким мы должны! Я тут уже предпринял кое-какие шаги по очистке активов, потому что иначе все заберут кредиторы. И это при том, что нам должна чертова куда народу! Якуты нам должны два миллиона долларов! Две фирмы в Москве – по шесть миллионов, а одна калмыцкая фирма – так и вовсе семь! Из наших предприятий совсем ничего нельзя взять, если мы не хотим, чтобы все рухнуло. Ну, тысяч двести можно взять.

– В общем, получается так, – подытожил Шапи, – что за Заура мы можем отдать полмиллиона. Исходя из этого, ты и должен вести переговоры.

Джамалудин Кемиров молча оглядел своих родичей, и Магомед-Саламу стало очень неудобно от его взгляда. От Заура Магомед-Салам знал совершенно точно, что его деверь не разбирается в цифрах. Но сейчас, глядя на худощавого крепкого горца с глазами цвета вакуума, Магомед-Салам понял кое-что другое: этот человек разбирается в людях.

Впервые Магомед-Салам подумал, что ему будет вовсе не просто заглотить бизнес Заура; а вдруг этот бизнес выдерут у него из пищевода вместе с кишками?

– Очень хорошо, – сказал Джамалудин, – Магомед-Салам, дай-ка мне список тех фирм, которые должны нам денег. Вдруг я кое-что из них выбью?

* * *

Согласно списку, составленному Магомед-Саламом, больше всего денег фирме «Кемир» должна была какая-то компания из Элисты.

На следующий день Джамалудин получил у Магомед-Салама доверенность, взял парочку друзей и поехал в Калмыкию. Чтобы не пугать людей, для этой поездки он одолжил у дяди пиджак и галстук.

Адрес, по которому он приехал, располагался прямо в Доме Правительства республики, и в приемной фирмы он увидел деревянного Будду и живого автоматчика. Джамалудину Будда очень не понравился, потому что он к этому времени довольно плохо относился к язычникам.

Кабинет директора был весь в дубе и буке, и когда директор фирмы взглянул на доверенность Джамалудина, он всплеснул руками:

– Да что вы как с цепи сорвались! – сказал директор, – я же вашему Зауру сказал, что заплатить не можем! А он второго человека присылает за два дня!

– А кто первый? – спросил Джамалудин.

– Да вот, Арсен Хангериев. Наглый, не могу! Понты в дверь не пролезают! Грозился сегодня к двум подойти.

Джамалудин не пошевелился, услышав фамилию «Хангериев». Только тут он понял, зачем в приемной сидит автоматчик: наверняка директор фирмы позвал его для разговора с Хангериевым. Видимо, идол Будды против Хангериева не помогал. Джамалудин вынул из кармана пиджака десять тысяч долларов и спросил директора фирмы:

– Хочешь заработать эти деньги?

То т аж выпучился на пачку.

А Джамалудин вытащил, кроме долларов, еще и пистолет, оттянул затвор, проверяя патрон в патроннике, улыбнулся и сказал:

– Сейчас я зайду в комнату отдыха, и посижу там, пока не придет Арсен. А когда он придет, ты, пожалуйста, не пугай его автоматчиком, а скажи ему, что вопрос возможно решить, только не в этом кабинете. Ты ему скажи, чтобы он вышел из здания и постоял на входе, пока к ты не подъедешь к нему на белом «Мерсе», а там вы съездите в ресторан и все обговорите.

Язычник, глядя то на деньги, то на пистолет, завороженно кивнул.

* * *

Заур Кемиров сидел в погребе и читал Пришвина, когда у двери его загремели запоры, и внутрь просунулся один из охранников.

– Заур Ахмедович, – сказал он, – идите-ка наверх.

К этому времени Заур, как уже было сказано, пользовался куда большими льготами, чем положено пленнику. Хозяева выдавали ему книги и один раз даже сводили помыться. Бувади Хангериев приезжал проведать пленника не реже раза в неделю, и, как правило, беседовал с ним в подвале по часу и больше. Он спрашивал его мнение по всяким хозяйственным вопросам. Однажды он даже спросил, стоит ли ему открыть в Москве сеть шашлычных, как это предлагали знакомые азербайджанцы.

Хозяин дома, бывший учитель русского языка и литературы, тоже частенько спускался побеседовать с Зауром. Он не имел к боевикам никакого отношения и даже не получал от них денег за то, что держал Заура в погребе. Просто во всем селе не было бы человека, который осмелился бы ослушаться Бувади Хангериева после того, как тот пригнал на годекан двадцать русских солдат. Шестеро из них приняли ислам, а остальным перерезали горло.

Правда, кормили Заура по-прежнему очень плохо, но это было потому, что у хозяев самих не было еды.

Когда Заура привели наверх, он увидел, что за столом сидит Хангериев, очень довольный, и двое его родичей. Жена хозяина накрывала им стол, и посереди стола растопырилась ножками вверх печеная курица. От курицы шел упоительный запах.

– Мне вчера позвонил Арсен, – сказал Бувади, – говорит, что все срослось. Они вытрясут с калмыков три миллиона в течение недели.

Заур очень удивился, потому что, по его представлению, калмыцкий долг был делом безнадежным. Заур даже в свое время ездил к замминистру внутренних дел России, чтобы тот занялся этим вопросом. Замминистра принял его в бане, имея вместо одежды одно полотенце вокруг талии и золотую цепь на шее.

За то, чтобы заняться вопросом, замминистра попросил полмиллиона, и Заур удивился, что чеченцы оказались круче, чем замминистра.

Между тем один из боевиков наложил Зауру целую миску каши, протер полой камуфляжа лежавшую на столе ложку и воткнул ее в эту кашу.

– Ешь, – сказал Бувади.

Заур ел медленно и осторожно, понимая, что в его состоянии вредно есть много, и отодвинул тарелку, едва опростав ее до половины. Он старался не глядеть туда, где на другом конце стола Бувади рвал руками курицу.

– Что же ты не ешь? – спросил Бувади, – или сыт?

– Не хочу объедать хозяев, – ответил пленник.

Чеченцы расхохотались, а Бувади сказал:

– Сейчас приедет Арсен. Он сказал, что тебе надо подписать кое-какие бумаги.

– И когда вы меня отпустите? – спросил Заур.

Бувади расхохотался снова и сказал:

– Вот получим все твои долги, и отпустим. Кто же отпускает золотую рыбку?

Заур молча глядел в стол, и в это время во дворе началось некоторое оживление. Заскрипели петли ворот, на крыльце послышались шаги.

– Брат приехал, – сказал, вставая, племянник Хангериева.

В следующую секунду дверь распахнулась, и человек, нырнувший через проем, обдал сидящих за столом длинной автоматной очередью. Двое были убиты мгновенно. Хангериеву пуля ударила в бок, отшвырнув его вместе со стулом к стене. Оставшийся в живых чеченец кинулся к окну. Зауру сначала показалось, что он отшатнулся в ужасе от того, что он увидел на улице, но когда чеченец, отшатнувшись, упал, Заур увидел, что у него вместо лица красная каша.

В комнату вскочили трое. Один из них швырнул Заура в угол и стал перед ним с автоматом, закрывая своим телом, а второй бросился в кухню, искать оставшихся в живых.

Бувади шевельнулся и схватился было за «стечкин», висевший у него на бедре, но Джамалудин наступил ему на руку и вырвал «стечкин» из кобуры.

Где-то за стенкой хрустнули еще два выстрела, и через десять секунд все было кончено.

В комнату втолкнули растерянного Арсена. Руки его были стянуты сзади наручниками, и у виска его один из людей Джамалудина держал пистолет. Бувади сидел у стены, откинув окровавленный рот. Камуфляж на его боку быстро намокал красным.

– Дурак ты, – сказал Бувади, обращаясь к Джамалудину, – мы же уже договорились. Меня Заур взял в долю. А, скажи, Заур.

Смертельно худой, со ввалившимся взглядом и спутанной мочалкой бороды человек, одетый в вонючие тряпки, некогда проданные ему за две тысячи фунтов в лондонском магазине «Харродс», усмехнулся и сказал:

– Можно сказать и так.

– Боюсь, Заур, я испортил тебе сделку, – ответил Джамалудин.

Сухо кашлянул автомат, и изо лба Бувади брызнули кость и мозг.

В комнату из кухни втащили хозяина дома и громко воющую хозяйку. Джамалудин снова поднял автомат.

– Не надо, – сказал Заур, – это хорошие люди. Если бы у них была еда, они бы даже меня кормили.

Джамалудин пожал плечами и выстрелил в Арсена Хангериева. Это Арсен назвал место, где держали Заура, и постучал в ворота, выйдя из машины. По правде говоря, после того, что с ним сделали люди Джамалудина, у него было мало выбора.

– Уходим, – сказал Джамалудин.

Они выскочили во двор, и Заур увидел, что возле распахнутых ворот стоят два джипа. Третья «Нива» с чеченскими номерами стояла во дворе. Видимо, это была «Нива» Арсена. Под ней валялись два трупа.

– Прости, что меня не было так долго, – сказал Джамалудин.

* * *

Анди Адиев, тот самый, который рассорился с Зауром из-за взятки судье, отдал весь свой бизнес Кемировым и уехал в Москву. Та м он долго перелечивал неправильно сросшиеся кости.

Два чеченца, которых привез из Турции Шапи Кемиров, поехали в Чечню просить об освобождении Заура и задержались в чьем-то погребе на полтора года. За одного из них заплатили выкуп в два миллиона долларов, а другого освободили тогда, когда Аслан Масхадов поехал в Турцию. Это был такой дипломатический подарок от республики Ичкерия республике Турция.

Родичи Бувади еще долго не могли успокоиться. Его старший брат поехал разбираться с Кемировыми и пропал по дороге. Его зять, служивший в охране Дудаева, нанял какого-то киллера: погиб и киллер, и зять. А еще спустя два месяца за вопрос взялся один из самых известных полевых командиров, приходившийся Бувади двоюродным братом по матери. У него к Кемировым было сразу две претензии: во-первых, Джамалудин Кемиров убил его родича, а во-вторых, один из друзей Джамалудина украл его сестру.

В назначенный день у блокпоста на Ровенском Кругу собрались две тысячи вооруженных чеченцев, а с другой стороны – две тысячи вооруженных аварцев, так что было не совсем понятно, разборка это или война. Стороны бранились довольно долго, но дело кончилось тем, что полевой командир получил парочку «Уралов» и расстался с Джамалудином по-дружески.

Во всей этой истории было еще одно комичное последствие. Спустя уже месяц после освобождения Заура его двоюродный брат, Аслудин Кемиров, ужинал в стрип-клубе с заместителем директора ФСБ. Третьим с ними был невысокий полный генерал. Когда генерал попросил себе приват-танец и удалился в кабинку, замдиректора наклонился к Аслудину и прошептал ему на ухо.

– Вот этот человек, я должен сказать вам по секрету, принимал самое живое участие в операции по освобождению вашего брата. А впоследствии он лично ликвидировал полевого командира Бувади Хангериева.

Глава вторая,

в которой московский чиновник приезжает с инспекцией в город, где вместо дорожных указателей стоят таблички с именами Аллаха, и в которой выясняется, что богатый и бедный будут всегда в неравных условиях, даже в погребе у чеченца

Кирилл Водров приехал на работу в девять часов утра.

Глава Чрезвычайного Комитета, Федор Комиссаров, занимал в Торби-кале прибрежный особняк со сторожевой башенкой с телескопом наверху. Двор, отделанный темным мрамором, сползал в спущенный на зиму бассейн, закрытый, как гроб, плотной синей пленкой.

Федор Комиссаров сидел в кабинете, похожем на палубу небольшого авианосца, за овальным, как древнеегипетский картуш, столом для совещаний.

По правую его руку сидел министр внутренних дел республики, по левую – прокурор. Третьим сидел русский полковник ФСБ, Миша Сливочкин, а четвертым в этой компании был сорокалетний темноволосый кавказец. У него были глаза убийцы и брюшко бросившего спорт бойца, но самым удивительным в его облике были его уши. Левое было сломано, а правое – раскатано в плоский с комочками блин.

– Это черт знает что, – сказал прокурор, – он набрал в свою банду двести человек! Он вооружил их автоматами! Он вооружил их АГСами! У них даже БТРы есть! И знаете, что они сделали этим БТРом? Они снесли им памятник основателю города генералу Лисаневичу!

– Это нехорошо, – сказал глава комитета.

– У Идриса Абидовича, – сказал министр МВД и показал на темноволосого кавказца, – в Бештое были два игровых клуба. Неделю назад Джамалудин приехал к Идрису и попросил клубы продать. Он был так щедр, что предложил за оба двадцать тысяч долларов. Идрис отказался. И что вы думаете? Не прошло и трех дней, как оба клуба сожгли террористы. Если это были террористы, почему они не тронули казино брата Джамалудина?

– Он открыто этим бравирует! – угрюмо сказал Идрис, и Кирилл снова обратил внимание на его удивительные уши, – он говорит, что купил оружия на два миллиона долларов! А когда его спрашиваешь, зачем ему столько оружия, он говорит, что Бештой – приграничный город. Заявляет, что охраняет границу от чеченцев!

– Как это можно охранять границу между Аварией и Чечней? Между нами что, есть граница? Разве это не две мирные республики в составе России? – оскорбленно спросил Миша Сливочкин. – Этот человек дискредитирует Россию, когда он говорит, что внутри нее есть границы, которые надо охранять. Он разжигает национальную рознь.

– Эти бандиты контролируют все в районе! – сказал министр МВД, – вы спросите, есть ли в городе Бештое хоть один бизнес, который не принадлежит Зауру Кемирову! Был водочный завод – закрыли! Был цементный – отобрали! Люди Джамалудина ездят по улицам, и знаете, чем они развлекаются?

Они могут человека вытащить из машины, побить, а машину сжечь! У меня три таких заявления, а могло бы быть сто!

– В Бештойском районе, – сказал прокурор, – сложнейшая этносоциальная ситуация. Та м три крупных нации, там полтора десятка народов поменьше, там даже есть два немецких села! А новый начальник милиции устроил в органах этническую чистку. Из тех, кого он уволил, девяносто процентов были чеченцы, а из тех, кого он набрал, девяносто процентов – аварцы и лакцы.

– Это уже не город, – сказал Чебаков, – это государство, причем государство, во главе которого стоят террористы! Никто не имеет права туда приехать! Вот в прошлый раз мы решили прислать проверку, во главе с уважаемым Наби Джапаровичем, – и глава МВД широким жестом указал на прокурора, – так через пять минут, как мы приняли это решение, ему звонит Джамалудин и говорит: «Эй, с тобой что сделать – расстрелять или украсть?» Представляете? Звонит человек прокурору республики и заявляет, что он его украдет!

Прокурор республики съежился и опустил глаза. Было видно, что он до сих пор очень переживает за этот разговор.

– Вашему комитету, – сказал министр МВД, – необходимо побывать в Бештое. Вот пусть он федералов попробует расстрелять или украсть!

Федор Комиссаров перестал чертить ручкой по бумаге и посмотрел на Кирилла. После этого все участники совещания тоже перестали смотреть на Комиссарова, а стали смотреть на Кирилла.

– Я съезжу в Бештой, – сказал Кирилл.

– Я вам дам охрану, Кирилл Владимирович, – сказал министр МВД. – Без охраны ехать нельзя.

– Вы когда собираетесь ехать? – спросил персонаж по имени Идрис.

– Завтра и поеду, – сказал Кирилл, – с утра встану и поеду.

– Э! Я с вами! – сказал Идрис, – мы хорошего человека в обиду не дадим! А то они вас… как памятник Лисаневичу!

* * *

Спустя полчаса, переговорив наедине с Комиссаровым, член Чрезвычайного Комитета Кирилл Водров вышел во двор особняка. Вчерашняя мгла куда-то исчезла, пропала бесследно, как мятый грязный бомж, обосновавшийся на вокзале, убегает со всеми своими покрывалами, тряпками и завертками при приближении патруля. Небо было ослепительно синим, солнце катилось в нем, как желтый шарик растопленного масла по раскаленной сковороде.

Двор высох. У начищенной брони «Мерседесов» стояла собровцы министра и друзья Идриса и переговаривались между собой. Друзья Идриса отличались от собровцев тем, что были несколько лучше вооружены.

Черноволосый собровец отворил перед Кириллом железную дверку в воротах, и Кирилл очутился на треугольной, мощеной крупным булыжником площади. Острый конец площади задирался вверх и уходил в крошечную улочку, и сбоку от улочки стояла старая мечеть с закованным в леса минаретом. По лесам бегали маляры в желтых светоотражающих куртках.

Кирилл пересек площадь и постучал в окошечко старых «Жигулей», припаркованных возле мечети. Машина казалась по крайней мере ровесницей Пророка, и на ее облупленной крыше был прикреплен гребешок с шашечками такси.

Пожилой водитель с круглым приятным лицом открыл ему дверцу. Машина пахла дешевым бензином и плохим табаком.

– До Бештоя довезешь? – спросил Кирилл.

Водитель оглядел человека с шелковым галстуком и в кожаном плаще таком тонком, что он мог бы уместиться в дамской сумочке, поцокал языком и сказал:

– Полторы тысячи рублей.

Кирилл знал в Москве рестораны, где за такие деньги ему не досталось бы даже чая.

* * *

Дорога в Бештой заняла у Кирилла почти пять часов. Разумеется, можно было б доехать быстрее, но по пути Кирилл, сверившись с записями, попросил заехать в небольшое ногайское село под названием Джарли.

Согласно документам, которые видел в Москве Кирилл, село было повреждено прошлогодним наводнением, и республиканские власти выделили на субсидии пострадавшим около четырех миллионов долларов. Кирилл хотел посмотреть, как эти деньги осваиваются.

Дорога с указателем «Джарли» привела его к свежему берегу реки, возле которого стоял палаточный лагерь. Река была быстрой и пенной, и поэтому не замерзла, но по берегу лежал ноздреватый неглубокий снег. В снегу бродили куры и сушились вытащенные на берег лодки. К машине вышел очень смуглый молодой ногаец лет двадцати семи. Он представился как Ахмед.

– А где кто-нибудь главный? – спросил Кирилл, слышавший, что на Кавказе начальниками не становятся в раннем возрасте и полагавший, что Ахмед приходится начальству сыном, племянником или братом.

– Говорите со мной, – ответил Ахмед.

– Вам деньги за дома выплатили? – спросил Кирилл.

– Нет.

– А вы знаете, что они вам положены? – спросил Кирилл.

– Знаем, – ответил Ахмед, – когда назначили нового главу района, одна наша учительница, ее зовут Фарида, пошла к нему на прием и попросила, чтобы ей заплатили зарплату, которую она не получала почти полгода. А новый глава и отвечает: я не могу тебе выдать зарплату, потому что деньги, которые пришли в район, мы вам всем выдали как пособия из-за наводнения. Тогда Фарида удивилась и сказала, что хотела бы получить это пособие. А глава администрации залез в ведомость и сказал: «Ты Фарида Мамаева?» Та отвечает: «Да». «Так мы выдали тебе деньги, двести тысяч рублей. Вот твоя подпись». Та к все и вскрылось.

– Вы обращались в прокуратуру? – спросил Кирилл.

– Нет, – ответил Ахмед.

– Почему?

– Мой народ не надеется на прокурора, – ответил молодой ногаец, – мой народ надеется на Аллаха.

Кирилл молчал несколько секунд, а потом вынул свою визитку, приписал мобильный и дал визитку ногайцу.

– Я буду в Бештое, – сказал Кирилл, – в мэрии. Я, конечно, не Аллах, но я этого так не оставлю. Соберите заявления и пришлите мне.

Водитель в продолжении этого диалога сидел в машине, и когда Кирилл вернулся, водитель посмотрел на него очень удивленно. Как выяснилось, он был тоже ногаец. Об Ахмеде он почему-то не захотел говорить.

После ногайского села дорога резко пошла в гору. Машина ерзала лысыми шинами по свежему снегу, и деревья по обеим сторонам ущелья были похожи на сахарные леденцы.

Облака наползли сначала на небо, а потом спустились на землю. Все потонуло в тумане, таком вязком, что даже внутри машины воздух можно выжать, как тряпку. Исчезли не только горы, но и дорога, в густой сметане пропали габариты едущего впереди грузовика, – а потом туман внезапно оборвался черной дырой с желтой лампочкой наверху, и машина въехала в Куршинский туннель.

* * *

По ту сторону туннеля сверкало солнце. Небо было цвета индиго, в нем не было ни единого облачка, и целые охапки солнечного света спадали с рыже-коричневых скал. С портала туннеля хлестала вода; свежая асфальтированная дорога уходила по параболе вниз, и сразу у въезда в тоннель стоял вагончик с придорожным кафе и блокпост, похожий на обложенную мешками голубятню. За мешками с песком сидел одинокий солдатик и держал автомат, как рыбак – удочку.

Прямо перед блокпостом стоял черный бронированный «Мерс», изящный и длинный, как лист осоки, и рядом с ним – милицейские «Жигули» с мигалкой и толстым гаишником в желтой светоотражающей куртке.

Тут же торчал дорожный указатель зеленого цвета. Кирилл ожидал, что на указателе будет надпись: «Бештойский район», но когда машина подъехала поближе, Кирилл обнаружил, что там написано: «Аллах Акбар».

Желтый гаишник махнул жезлом, машина Кирилла остановилась, и водитель протянул гаишнику свои права. Мент сунул голову в машину, посмотрел на Кирилла и попросил его выйти из машины. Кирилл с веселым предвкушением хлопнул дверцей и пошел за ментом.

Толстый гаишник подвел Кирилла к «мерседесу», и дверца его распахнулась. За рулем сидел самый удивительный персонаж, которого Кириллу доводилось в жизни видеть. Это был человек высотой два метра и весом в полтора центнера, и ни килограмма из этих центнеров не приходилось на жир. Глаза и скулы человека прятались в густых черных кудрях, и его кулаки были размером с дыню. На коленях у человека стоял пакет с грецкими орехами. Он добывал орехи из пакета, давил их двумя пальцами и ел.

– Садись, – сказали сзади.

Кирилл оглянулся и увидел, что за его спиной стоит молодой парень в хорошо выстиранном камуфляже и крепких светло-коричневых берцах. У парня был чисто выбритый подбородок, автомат Калашникова и вдумчивые глаза убийцы.

В пяти метрах сзади от Кирилла гаишник в желтой светоотражающей куртке что-то втолковывал водителю такси. Он был не один. Рядом с гаишником стоял еще один парень в камуфляже и с автоматом Калашникова. В профиль он казался точной копией первого.

Дверь придорожного кафе раскрылась, и из нее вышла полная старуха в черном платке и с ведром помоев в руках. Она перекинулась парой слов с солдатиком на блокпосту, и заспешила куда-то по своим делам, мимо черного «Мерседеса» и милицейских «Жигулей».

– Садись, – повторил автоматчик.

Водитель Кирилла развернулся и въехал обратно в тоннель. Кажется, ему дали деньги.

Заместитель руководителя Чрезвычайного Комитета по расследованию террористических и диверсионных актов на Северном Кавказе пожал плечами и сел в черный бронированный «Мерс», припаркованный под зеленым щитом с надписью «Аллах Акбар».

* * *

Бештой был высокогорным городом; он располагался на высоте в девятьсот метров над уровнем моря. Но окружающие его вершины вздымались до трех и даже четырех тысяч, и когда спустя пятнадцать минут город вывернулся неожиданно из-за очередного поворота серпантина, он показался Кириллу кучей коробочек, сваленных в сомкнутые лодочкой белые ладони гор.

Черный «Мерс» проскочил Бештой насквозь за десять минут. Мелькнули и пропали за поворотами низкие каменные домики с оголенной зимней лозой, обвившейся вокруг железных прутьев навеса; мелькнула новая, с иголочки, школа и рядом – бывший кинотеатр с пристроенным к нему свежим минаретом. У площади напротив мэрии Кирилл заметил пустой цоколь от памятника и огромную, раза в четыре крупнее мэрии мечеть, а наискосок от нее – обгоревшую трехэтажку.

«Мерс» выскочил за город, ни разу не запнувшись у светофора, на черное скользкое шоссе, отделенное от гор оголенными рогатыми тополями, и через минуту затормозил у кованой ограды. Водитель выключил двигатель и вышел из машины. Когда он распрямился, оказалось, что он выше Кирилла на две головы. Оба автоматчика тоже выбрались из машины, кивком пригласив Кирилла следовать за ними. Кирилл внимательно присмотрелся за ними во время пути; у них был одинаковый рост, одинаковые глаза, одинаковые красные губы и даже два совершенно одинаковых свежих пореза чуть ниже одинаковых родинок над правой губой. Они были как две фотографии с одного и того же негатива.

За воротами начиналась широкая кладбищенская аллея, по обеим сторонам которой тянулись совершенно одинаковой высоты памятники и плиты. Аллея шла далеко вперед, так, что Кирилл в вечереющем воздухе не видел ее конца. Направо и налево шли такие же одинаковые памятники.

Это бы очень походило на военное кладбище, где государство за казенный кошт хоронит своих павших воинов, если бы некоторые памятники не были спаренными, а то и строенными, потому что под гранитной плитой лежали сразу два члена семьи.

5 апреля 2002-го года в пять часов двадцать минут утра отряд боевиков под предводительством некоего Вахи Хункарова захватил бештойский роддом номер один. Через три с половиной часа после захвата, еще до того, как ошеломленные власти успели блокировать здание, при монтаже взрывной цепи в роддоме произошел взрыв, сровнявший с землей все левое крыло.

На всех ста семидесяти четырех памятниках, стоявших на кладбище, была одинаковая дата смерти.

На сорока семи дата смерти совпадала с датой рождения.

В конце аллеи, отделяя старое кладбище от новой, образовавшейся недавно части, возвышалась небольшая мечеть из рыжего камня с рвущейся вверх стрелой минарета. Кирилл поднялся по ступеням и остался у дверей. Он молча смотрел, как трое его спутников прошли вперед по расчерченному прямоугольниками ковру и остановились под низким, усеянным лампочками обручем люстры.

Они молились недолго. Проходя аллеей обратно, они поздоровались с женщиной, возившейся возле одной из могил.

Спустя десять минут «Мерс» проехал по какому-то вечереющему селу, забираясь все время в гору, и сразу за селом свернул в ворота, увенчанные минаретом сторожевой вышки.

За воротами тщательно выметенная дорога петляла между подстриженных кустов и уходила вниз, петлей обвиваясь вокруг темного зимнего озера с пятиметровой вышкой для прыжков в воду.

Справа от озера стоял двухэтажный желтый особняк казенного вида. Под опустевшим на зиму навесом шоркал лопатой одетый в черное дворник, и возле навеса носами к озеру сгрудились два десятка машин. Кирилл обратил внимание на здоровенный микроавтобус с затененными стеклами. На дальнем берегу озера стояли какие-то бревенчатые домики.

«Мерс» покатился по черной дорожке вокруг озера, и только тут Кирилл заметил, что двухэтажный особняк вполне населен. У его крыльца стояли трое с оружием, и когда один из них открыл дверь, Кирилл заметил стойку для автоматов и длинный дощатый стол, за которым сидели два десятка бойцов в камуфляже.

«Мерс», однако, не остановился у особняка, а проехал чуть дальше, к одному из бревенчатых домиков, с низким крыльцом и светящимся квадратом тщательно задернутых штор. На крыльце тоже сидел паренек с автоматом.

«Мерс» остановился у крыльца, один из близнецов вышел и распахнул дверь. Паренек с автоматом посторонился. Кирилл нажал ручку и вошел в бревенчатый домик.

Пол и стены небольшой гостиной были затянуты коврами. Между окон висела здоровенная фотография ночной, залитой светом мечети. Низенький столик меж кожаных кресел был заставлен нехитрой едой: помидорами, зеленью, да лепешками. В кресле напротив фотографии сидел невысокий худой человек в удобных полуспортивных брюках и пушистом клетчатом свитере. Он казался еще более измученным, чем вчера, и когда он повернул голову к двери, Кирилл увидел сизые мешки у него под глазами и небритую щетину на подбородке.

Наискосок за столом сидел Арзо Хаджиев и без всякой вилки ел темно-бордовый помидор размером с маленькую дыню. Третий в этой компании был тот самый белокурый парень, который вчера так лихо крутил пулемет вокруг пальца. На этот раз он был в красном спортивном костюме; на запястье его сверкнул платиной «Патек Филипп».

– Здравствуй, Джамалудин, – сказал Кирилл, – а мне показалось, ты меня вчера не узнал.

…июнь 1997…

После истории с похищением Заура Джамалудин очень вырос в глазах своей семьи. О нем заговорили по всей республике. И дело было не только в том, что Джамалудин вызволил из ямы своего брата и застрелил того, кто его украл.

Просто война подходила к аварским горам все ближе и ближе, и те, кто умел воевать, стояли все выше и выше. А так хотел Аллах, что Джамалудин повзрослел на войне, а не в бизнесе и не в уличных разборках. Гадкий утенок превратился в орла, хулиган – в воина.

Война накатывалась на горы, точа вековые устои и размывая то, что не успела размыть советское власть; а кое-что, наоборот, она поднимала со дна. Похищение Заура было первой ласточкой. Скоро людей стали воровать как кур.

Иногда их воровали чеченцы, а иногда – российские солдаты с расположенного рядом аэродрома. Еще чаще воровали самих солдат, потому что от бескормицы они бродили по полям и предлагали местным запчасти и патроны. Мэр города гнал себе водку и даже не думал этому противостоять. По правде говоря, его самого однажды украли.

Когда людей крали, Джамалудина часто просили о помощи. Однажды в Бештое украли сторожа с бензоколонки, и так как сторож стоил недорого, Джамалудин выкупил его за три тысячи долларов. Джамалудину было проще самому выкупить его по цене российского солдата, чем просить денег у государства.

Джамалудин забрал заложника на Ровенском Круге и отвез его в управление ФСБ по республике, а вечером он увидел этого самого заложника в новостях. Майор ФСБ стоял рядом с заложником, положив руку ему на плечо, и рассказывал о том, как тот был освобожден в результате спецоперации.

Спустя два дня отец сторожа собрал по случаю его освобождения большое застолье, и так вышло, что Джамалудина не позвали на это застолье. Джамалудин на это ничего не сказал, но через неделю его друг по имени Ташов пересекся с дядей заложника на какой-то свадьбе.

– А почему вы не позвали Джамалудина на празднование? – спросил Ташов.

– Да потому, что это похищение – дело его рук, – ответил дядя заложника, которому принадлежали два ларька в городе, – он украл моего племянника, чтобы влезть в бизнес моего брата. Нам это все объяснили в ФСБ, и они готовы защитить нас от Джамалудина.

Ташов передал эти слова Джамалудину, и тот долго думал, а потом сказал:

– Аллах всех рассудит.

Очень часто людей воровали с помощью милиционеров. Не то чтобы милиционеры в Бештое были хуже милиционеров в остальной России, но у них было меньше возможностей для заработка. Во всей остальной России милиционеры могли обкладывать данью бизнес, закрывать и открывать уголовные дела, и вообще во всей России была мирная жизнь, а чем мирнее жизнь, тем больше в ней денег. Что же до Бештоя, то весь бизнес, который в нем был, принадлежал Зауру Кемирову, а каждому, кто вонзил бы зубы в этот бизнес, кусок выдрали бы изо рта вместе с зубами. Поэтому милиционеры в Бештое подрабатывали тем, что продавали людей чеченцам.

Однажды Джамалудин выкупил чеченца, которого пьяный патруль продал прямо из «Газика». Джамалудин пошел и поговорил с ментом, который это сделал, и в ходе этого разговора у мента сгорел дом. После этого глава МВД республики очень сильно обиделся на Джамалудина. Он выступил по телевидению и сказал, что бештойские бандиты ведут целенаправленную кампанию по запугиванию сотрудников органов правопорядка.

Спустя три недели после этого происшествия два молодых кумыка возвращались из города в село под названием Курши. На десятом километре они притормозили, потому что в этом месте стояла могила шейха и у этой могилы всегда притормаживали. За могилой сидели несколько чеченцев, которые знали эту особенность могилы и пришли к ней в надежде разжиться заложниками. Когда ребята притормозили и вышли из машины, чеченцы наставили на них автоматы, загнали пинками в багажник и уехали проселочными дорогами через границу.

Когда чеченцы достали ребят из багажника, то оказалось, что у одного из них мать – сельская учительница, а у семьи второго всего-то и имущества, что терраса с хурмой на горном склоне. Хурма, правда, была очень хорошая, в Бештое вообще была лучшая хурма в Аварии. Но терраса была всего в полторы сотки. По правде говоря, чеченцы рассчитывали украсть кого-нибудь побогаче, и они заметно приуныли, когда поняли, что на этих двоих много не наваришь.

Похитители подумали-подумали и поехали в Бештой за одеждой для парней. В Бештое они купили заложникам новые кроссовки и хорошие джинсы, и переодели их в эту одежду. А затем они поехали в гости к Арзо Хаджиеву и рассказали, что у них есть два заложника-кумыка, один из которых – финдиректор на заводе Кемировых, а другой – его зам, и что они хотели бы получить за этих двух заложников по двадцать тысяч долларов, так как они побаиваются связываться с Джамалудином.

Хаджиев поторговался и купил обоих парней за десять тысяч долларов. Перед обменом продавцы как следует побили парней и велели им держать язык за зубами. Да оно и не потребовалось, потому что никто в чеченском дворе с заложниками не разговаривал. После этого Хаджиев позвонил Джамалудину и попросил за каждого заложника по миллиону.

– Эти люди не имеют ко мне никакого отношения, – сказал Джамалудин, – сколько ты заплатил за них этим мошенникам?

– Тридцать тысяч, – ответил Арзо.

– Я заплачу за каждого по три тысячи, как за русского солдата, и еще столько же за работу, – сказал Джамалудин, – но сверху я не дам ни копейки.

Арзо был сильно недоволен этим ответом. Он попытался перепродать парней сначала Ахмадовым, а потом Бараеву, но к этому времени вся Чечня знала, как Арзо купил «финдиректора Джамалудина», и пристроить кумыков было труднее, чем акции МММ.

В конце концов Арзо позвонил Джамалудину и сказал, что согласен на его сумму. Когда они договорились, Джамалудин положил трубку, рассмеялся и сказал своим людям:

– Бизнес по-чеченски. Попросить два лимона, сломать жизнь двум матерям, а вышибить в итоге полкило зубов и шесть тысяч долларов.

В назначенное время Арзо и Джамалудин подъехали к Ровенскому блокпосту. Сначала подъехали машины со снайперами, которые залегли в кустах, чтобы избавить обе стороны от искушения сделать какую-нибудь глупость, а потом из двух машин вышли Арзо и Джамалудин.

Они подошли к клумбе возле блокпоста. Поперек клумбы шла цементная дорожка, и когда-то по обе стороны этой дорожки цветами высаживали герб СССР. Теперь эта клумба считалась самым открытым местом, в которое удобнее всего было стрелять снайперам, если что пойдет не так.

Джамалудин протянул Арзо деньги, и чеченец почувствовал себя так, как будто ему снова двенадцать лет, и мать дает ему девятнадцать копеек на мороженое. Арзо взял деньги и, не сказав ни слова, пошел к своим. На аварской стороне блокпоста освобожденных пленников уже сажали в машину.

Джамалудин вернулся к своему «Крузеру» и увидел, что оба кумыка сидят бледные, как пенопласт, и держат руки между колен.

– Что с тобой? – спросил он у того парня, который был постарше.

То т ничего не ответил, а только смотрел на Джамалудина дикими глазами. Джамалудин схватил парня и раздернул на нем рубашку, полагая, что его сильно избили, но ничего такого, кроме старых синяков, на парне не было. Тогда Джамалудин сдернул с парня штаны, и он увидел, что вместо трусов у него там все замотано полотенцем, и это полотенце бурое от крови.

Джамалудин обернулся и увидел, что первая «Нива», в которой сидит Арзо, уже отъехала довольно далеко и вот-вот скроется за поворотом горного серпантина, а во вторую как раз грузятся снайперы.

Джамалудин распахнул багажник «Крузера» и достал оттуда снаряженный гранатомет. Он встал на одно колено, прицелился и выстрелил.

«Нива» со снайперами сгорела раньше, чем расшиблась о дно ущелья. Из-за этого случая отношения между Арзо Хаджиевым и Джамалудином Кемировым сильно испортились.

* * *

Летом 1997 года Джамалудина вызвали в Москву. Он пришел в кабинет на двадцать седьмом этаже московского небоскреба. Хозяином кабинета был известный всей стране олигарх, и при входе в здание у Джамалудина случилась заминка: дело в том, что служба безопасности олигарха увидела за поясом Джамалудина «макаров» и никак не хотела пускать его в кабинет со «макаровым».

Начальник службы безопасности ругался и так и сяк, но Джамалудин сказал:

– Я хожу так, как я привык. Ты можешь попросить меня отдать оружие, а еще ты можешь попросить меня надеть юбку. Оружия я не отдам, а в юбке ты сам ходи дома.

Поэтому в конце концов Джамалудин зашел в кабинет с «макаровым» на боку. Это был очень красивый кабинет. В кабинете все было отделано сверкающим деревом, и ножки стола были похожи на лапки породистой борзой. Олигарх сидел рядом с собственными фотографиями, на которых он был изображен с президентами разных стран, и Джамалудин подумал, что у него никогда не будет такой коллекции фотографий. Правда, у него тоже был семейный альбом, где он был снят с Басаевым и с Хаттабом, но Джамалудин понимал, что это не то.

Рядом с олигархом сидел двоюродный брат Джамалудина, депутат Государственной Думы Аслудин Кемиров, и молодой худощавый парень, который представился как Кирилл.

Когда Джамалудин вошел, олигарх встал и покосился на ствол, а потом поздоровался с Джамалудином.

– У меня в Чечне пропал сын, – сказал олигарх, – от первого брака. Мне сказали, что ты можешь его вызволить.

Джамалудин помолчал.

– Я слыхал что-то в этом роде, – уклончиво сказал аварец, – а как твой сын там оказался?

Олигарх промолчал, а Кирилл усмехнулся и сказал:

– Он туда поехал покупать наркотики. Он сидел на игле и у него были друзья-чеченцы. Они зазвали его с собой, сказали, что в Чечне дурь дешева.

– Кто друзья?

– Некто Ваха и Муса Адаллаевы, – ответил олигарх. – Теперь они, конечно, говорят, что Вадика украли у них из-под носа. Остановили на горной дороге и вытащили из машины. Гонят, что они ничего не знают.

Джамалудин понимал, что так оно и есть. То есть, конечно, это Адаллаевы продали русского и получили за него деньги, но теперь они знают о его судьбе не больше, чем продавец в супермаркете – о куске мыла, сбытом покупателю. Торговая сеть, в которой продавался товар под названием «русские пленники», потому и функционировала так хорошо, что в ней было полное разделение труда. Одни наводили, другие похищали, третьи перепродавали, четверые выкупали, и все это независимо друг от друга. К конечному продавцу трудно было предъявить претензии, потому что он являлся добросовестным приобретателем. Он-то никого не похищал, он только покупал, и должен же он был отбить свои деньги!

– Эти двое уже не при чем, – сказал Джамалудин, – на меня выходили люди Арби Бараева, и говорили, что хотят за твоего сына два миллиона. Эти двое продали бы его тысяч за двадцать.

Олигарх помолчал.

– Мне сказали, – проговорил олигарх, – что когда у тебя украли брата, ты собрал людей, отбил его и убил похитителей.

– Это так, – сказал Джамалудин.

– Если я заплачу тебе два миллиона долларов, ты сделаешь то же самое?

– Нет, – ответил Джамалудин.

– Почему?

– Твой сын мне не брат и не родич. Я не буду из-за русского убивать чеченов.

Олигарх помолчал, потом наклонился под стол и вытащил оттуда пахнущий свежей кожей дипломат. Сначала один, а потом и второй. Олигарх щелкнул крышкой, и Джамалудин увидел, что внутри лежат десять равносторонних кирпичей по сто тысяч долларов каждый. Джамалудин впервые видел, чтобы так много денег занимали так мало места. В прошлый раз, когда он тащил миллион долларов, это миллион весил килограмм сорок и едва помещался в мешке.

– Тогда возьми эти деньги и поменяй на них моего сына, – сказал олигарх.

* * *

Как и всегда в подобных случаях, если были деньги и были посредники, договориться о выкупе было не особенно сложно. Ведь люди, которые украли Вадика Владковского, украли его не затем, чтобы он для них пас коз. Было бы очень глупо использовать человека, за которого можно получить два миллиона долларов, как простого раба, или мариновать его в холодном погребе. Ведь это только банка с огурцами чувствует себя в погребе хорошо, а человек, наоборот, в погребе может испортиться. А кому нужен испорившийся товар?

Поэтому спустя всего четыре дня Джамалудин Кемиров, Кирилл Водров, бывший тогда вице-президентом головного холдинга Владковского, и еще один чеченец, Аслан, приехали в пограничное село. С ними было две машины вооруженных людей. Что же до Заура Кемирова, то он остался в Москве, в офисе олигарха, как залог, что его семья не сбежит с деньгами.

Когда они подъехали к границе, они увидели по ту сторону простую белую «Девятку», из которой вышел старик в папахе. Человека этого звали Муса Темаев, он был отцом Аслана и одним из самых уважаемых людей в этом районе. За рулем белой «Девятки» сидел его племянник, и больше с Мусой людей не было.

Старик-чеченец оглядел всю ораву вооруженных людей, приехавших с Джамалудином, покачал головой, похожей на старый пенек, и спросил:

– Джамалудин, ты молод, но я слыхал о тебе много хорошего. Куда собрались все эти люди?

– Никуда, – ответил Джамалудин, – они останутся тут с тобой, на границе, а я и твой сын съездим и привезем русского.

– Я поеду с вами, – сказал Кирилл.

– Тебе нечего делать в Чечне, – резко ответил Джамалудин.

– Вы везете с собой большие деньги, – возразил Кирилл. – Влад попросил меня быть около этих денег.

Джамалудин вынул из белого джипа мешок с деньгами и перекинул его в «Девятку». Потом он подошел к Кириллу. Он вытащил у русского из-за пояса «глок» и сунул себе в карман.

– Садись, – сказал Джамалудин.

Спустя час белая «Девятка» въехала во двор небольшого дома, принадлежавшего двоюродному брату Аслана, Ансуди. Гостей приняли с почетом и накрыли для них сытный стол. Ансуди тоже не был владельцем Вадика, а был только посредником, как Аслан и сам Джамалудин. Джамалудин велел хозяину дома нагреть воду, чтобы вымыть русского, и сварить кашу.

– Зачем каша? – удивился Кирилл, нервно оглядывая накрытый под виноградным навесом стол. Тот, по военным меркам, был очень хорош, и от запаха плавающей в густом соусе курицы у Кирилла приятно защекотало нос.

– Он будет в таком состоянии, что ничего кроме каши в него не полезет, – ответил аварец.

Однако прошел час, другой и третий, съели и курицу, и круглобокие помидоры, и катышки белого соленого сыра, рассыпающегося в крупу, – а пленника все не везли. Кирилл нервничал и то и дело тискал пустую кобуру. Джамалудин пожал плечами и отправился спать, подложив под голову вместо подушки мешок с деньгами. Аслан забеспокоился и все время бегал куда-то звонить.

Кирилл не спал сутки, и его сморил тяжелый сон. Он проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Кирилл подпрыгнул и схватился за пустую кобуру. Потом он открыл глаза. Над ним стоял Джамалудин. Он выглядел спокойным и свежим.

– Они хотят, чтобы мы приехали к его дяде, – сказал Джамалудин, показывая на Аслана, – их не устраивает, что с нами русский. Они говорят: этот обмен происходит слишком близко от границы.

– Мне это не нравится, – сказал Кирилл.

– Мне тоже, – лаконично ответил Джамалудин.

Они выехали из дома в девять утра и скоро приехали в село недалеко от Урус-Мартана, где жил дядя Аслана. Там, в селе, история в точности повторилась. Для освобожденного пленника вскипятили воду и сварили кашу, но Вадика все не везли и не везли. Дважды возле дома Темаевых притормаживали какие-то непонятные машины, разворачивались и уезжали. Было уже восемь вечера, когда Джамалудин и Аслан вошли в комнату, где сидел Кирилл.

– Кто такой Федор Комиссаров? – резко спросил Джамалудин.

– Это такой человек из ФСБ, – удивленно начал Киррил.

– Я не спрашиваю, знаешь ли ты его. Я спрашиваю, обращались ли вы к нему за посредничеством?

– Ну, по правде говоря, он пришел к нам сам, – сказал Кирилл, – сказал, что у него есть возможность выкупить Вадима. Ну, мы не ответили ему ни да, ни нет, потому что появился ты.

– Поздравляю, – сказал Джамалудин, – этот Комиссаров вчера разговаривал с Бараевым. Он позвонил ему прямо в Урус-Мартан. Он сказал, что привезет ему три миллиона, и теперь наши два им, конечно, не нужны.

Неприятный холодок пробежал по спине Кирилла. Он вдруг ясно представил себе их положение. Они были в сердце Чечни, в сотне километров от ближайшего места с русским названием и русскими войсками, с двумя миллионами долларов в заплечном рюкзаке, и единственной гарантией их безопасности служил уважаемый человек по имени Муса, оставшийся заложником у людей Джамалудина. С учетом сложившихся обстоятельств эта гарантия стремительно портилась.

Джамалудин вынул из кармана щегольский «глок» Кирилла, проверил обойму и протянул его владельцу.

– Вставай, – сказал он, – мы уходим.

– Сейчас? Ночью?

– Ты намерен дожидаться утра? К сегодняшнему дню половина Чечни знала, что по Урус-Мартановскому району бегают два миллиона долларов. Ты хочешь, чтобы к завтрашнему утру об этом узнала вся Чечня?

В доме Темаевых был подземный ход, выводивший прямо к козьей тропе за окраиной ночного села. Этим ходом они и ушли, оставив белую «Девятку» во дворе, где ее могли видеть случайные и неслучайные наблюдатели. Кирилл понимал, что ход был вырыт не для того, чтобы гонять на водопой коз, но помалкивал. Они протиснулись через земляной лаз и через полчаса оказались в ночной «зеленке».

Еще через пятнадцать минут Аслан Темаев уверенно свернул с тропы и стал карабкаться по склону вверх, руководствуясь какими-то одному ему известными приметами. Он рассчитывал перевалить через мелкие в этом месте предгорья и спуститься в соседнее село, а там сесть на рейсовый автобус. То, что по Чечне ездили автобусы, удивило Кирилла не меньше, чем если бы ему сказали, что в здешних горах до сих попадаются динозавры.

Всю ночь они шли по горам.

Первым шел Аслан: он хорошо знал эти места. Джамалудин нес за плечами рюкзак с двумя миллионами долларов, а поверх рюкзака он повесил автомат. Два миллиона долларов весили двадцать четыре килограмма, и, по правде говоря, это был не самый полезный груз в горах. Джамалудин с удовольствием променял бы двадцать четыре килограмма долларов на двадцать четыре килограмма патронов.

Замыкал колонну русский. Джамалудин вернул ему пистолет и даже выдал две гранаты, но происходящее нравилось Кириллу все меньше и меньше. Он начал подозревать, что все это хитрая игра; что, если Аслан с Джамалудином сейчас зарежут его и разделят между собой деньги? Вроде бы семья Кемировых была достаточно богата, чтобы не польститься на такую вещь, но кто их знает, этих кавказцев?

К утру они вышли к асфальтовой дороге, и автобус действительно подобрал их у развилки. Он был полон народа, и на задней площадке блеял баран.

Они ехали минут тридцать. Автобус задыхался, как астматик, горы, встававшие справа, отошли куда-то в сторону, и за окном тянулись заросшие сорняками поля. Кое-где меж сорняков были воткнуты белые низкие таблички с надписью: «осторожно, мины».

Кирилл сидел молча; когда какой-то старый чеченец обратился к нему на непонятном языке, за Кирилла быстро и коротко ответил Аслан. Кириллу часто пеняли, что он похож на еврея. Он искренне надеялся, что бурая щетинка, отросшая за два дня, делает его сейчас хоть чуть-чуть похожим на чеченца.

Наконец за поворотом показался райцентр. В ста метрах от начала села, у расщепленного надвое столба с указателем, стояли две белых грязных «Нивы», и на капоте «Нивы» сидел рыжебородый человек с автоматом.

Когда автобусу оставалось до «Нив» тридцать метров, рыжебородый сделал шаг в сторону и выстрелил перед автобусом в землю. Видимо, автоматы теперь в Чечне использовались вместо светофоров.

Автобус остановился. Люди, высыпавшие из «Нивы», зашли в автобус и забрали барана. Потом один из них подошел к Кириллу, внимательно осмотрел его, и что-то спросил.

Кирилл промолчал.

Чеченцы вокруг засмеялись, и вооруженный бородач повторил свою фразу.

– Что он говорит? – спросил Кирилл.

– Он говорит, что вайнах, у которого такое хороший пистолет, никогда бы не надел такую грязную рубашку, – перевел Аслан.

– Выходите, – сказал один из автоматчиков по-русски.

Кирилл промолчал. Он уже понимал, что они влипли, и круто влипли. У него даже была идея выхватить гранату и заорать, что бабы вокруг – это его заложницы, но по здравом размышлении Кирилл не стал этого делать. Он еще не слыхал, чтобы русские брали в заложники автобус с чеченками. Как-то это обычно случалось наоборот.

Их троих высадили из автобуса; оружие и рюкзаки у них отобрали, и если у Кирилла осталась какая-то надежда, что это случайная встреча, то она испарилась тогда, когда вслед за «нивами» к указателю подъехал черный новенький «Гелендеваген».

Кирилла посадили в «Ниву», и вся колонна развернулась и поехала назад.

Через полчаса Кирилл заметил, как они проехали перекресток, возле которого они спустились с горы. В ста метрах от дороги лежали истлевший хрящ танка. Машины свернули вправо и еще минут через сорок въехали в предгорное село. Гора, встающая из зеленого купола леса, была похожа на гребень динозавра.

Во дворе, куда свернула «Нива», было довольно многолюдно. Двое обнаженных по пояс рабочих отесывали топорами бревна для навеса, между свежевырытых под эти бревна ям стоял БТР, и посереди двора было накрыто несколько столов. За ними сидели люди с оружием.

Троих пленников выгрузили из машин и поставили у БТРа. Джамалудин невозмутимо присел на броню. Кирилл скосил голову и увидел, что у пожилого работника, возившегося с бревном, светлые волосы и славянская физиономия. По виду этому человеку было лет шестьдесят; его кожа задубела от солнца и пота, и когда он повернулся, Кирилл увидел вдоль всей его спины вспухший синий рубец.

– Ты русский? – спросил вполголоса Кирилл.

Старик кивнул, не переставая отесывать топором бревно. Теперь он перешел на другую сторону, чтобы ему было сподручней, и Кирилл увидел у него синяк в поллица и сгнившие пеньки выбитых зубов. Молодой чеченец, стоявший в нескольких метрах от ямы, заинтересовался разговором и подошел поближе, но не прикрикнул на старика и не отогнал Кирилла.

– Кто здесь хозяин? – спросил Кирилл.

Старик поднял голову, посмотрел на Кирилла, потом на боевика, и сказал:

– Кто надо, тот и хозяин.

– Как с вами обращаются? – проговорил Кирилл.

Старик впервые поднял на него глаза, и Кирилл вдруг вспомнил большого чешуйчатого карпа, которого он видел месяца два назад на Дорогомиловском рынке. Карп лежал на мокрой газете и слегка шевелил ртом, и когда карпа бросили в пакет, у него были точно такие же глаза.

– Хорошо, – сказал старик. Задумался и повторил: – Со мной – хорошо. Чеченцы – они уважают старших.

В этот момент ворота распахнулись, и в них въехал армейский «Газик». Из «Газика» выскочил невысокий человек в камуфляже, и по тому, как мгновенно подобрались все, кто был во дворе, Кирилл понял, что это – хозяин. Сначала Кирилл увидел профиль чеченца, – смуглый, треугольный, с острыми скулами и черной курчавой бородкой, обрамлявшей алые полные губы. Потом чеченец повернулся к ним, и на Кирилла в упор глянули темно-коричневые, почти черные глаза, цветом точь-в-точь напоминавшие свернувшуюся венозную кровь. Кирилл никогда не видел, чтобы у живого человека были глаза мертвеца.

И тут Кирилл сам понял, что их хозяина зовут Арзо Хаджиев. Имя Хаджиева не упоминалось в числе возможных посредников при выкупе, но Кирилл видел этого человека недавно по телевизору. Ничего хорошего о нем по телевизору не сказали.

За спиной кашлянул старик.

– Ты – мент? – спросил старик.

– Нет. Я не мент.

Старик с выбитыми зубами покачал головой и сказал задумчиво:

– Ты – мент. С тобой будут обращаться плохо.

Всех троих путников подвели к Хаджиеву, и один из чеченцев поставил перед ним рюкзаки пленников. Арзо Хаджиев раздернул один рюкзак, а потом другой. Потом он опрокинул рюкзак Джамалудина, и тонкие, как кафель, пачки долларов вывалились прямо на земляной пол под недоделанным навесом. Хаджиев поглядел сначала на деньги, а потом на пленников, улыбнулся и сказал:

– Нечасто бывает, чтобы по горам бегали три барана и носили с собой два миллиона. Эти деньги что, фальшивые?

Никто из кавказцев ему не ответил, и Кирилл, подумав, сказал:

– Это деньги за Вадима Владковского. Они настоящие.

Арзо помолчал.

– Об этой истории слышали все, – наконец сказал Арзо, – но последнее, что я слышал – это что за Владковского платят три миллиона. Что-то я не вижу тут трех миллионов. Кто-то из нас разучился считать, или папа Владковского, или я.

– Человек, который предлагал три, соврал. Он не имел полномочий для переговоров.

– А ты их имеешь?

– Я сотрудник Владковского, – сказал Кирилл, – мое имя вам что-то вряд ли скажет, но вам наверное что-то говорит имя Мусы Темаева. Это Муса гарантировал нам обмен и остался на той стороне, как гарантия, что в Чечне с нами ничего не случится.

В полной тишине раздался смешок Арзо, и Кирилл, холодея, понял, что он сделал какую-то страшную ошибку.

– Имя Мусы мне много говорит, – сказал Арзо. – Мы с ним кровники.

Хаджиев улыбнулся и отдал негромкое приказание по-чеченски. К нему подбежал молодой боевик, лет, наверное, семнадцати, и проворно начал собирать деньги в мешок. Одна из упаковок закатилась под БТР, и боевик шарил там автоматом, как шваброй. Наконец рюкзак был снова полон, и юноша поставил его перед Хаджиевым.

– Два года назад, – сказал Хаджиев, обращаясь к Джамалудину, – у тебя украли двоих работников. Ты отказался платить за них деньги, потому что они были кумыки, а не аварцы. А когда я согласился тебе их вернуть, почитай, задаром, ты сказал своим друзьям: «Это бизнес по-чеченски. Попросить миллион, поломать кучу зубов и судеб, а в конце концов получить три тысячи долларов». Я делаю бизнес по-другому. Мне не нужны чужие деньги. Мне нужны мои враги. Аслан останется здесь, а вы двое можете уходить со своим мешком. Ахмад, дай им машину.

И с этими словами Арзо швырнул Джамалудину рюкзак с двумя миллионами долларов.

Джамалудин понял, что они мертвы.

Он слишком хорошо знал Арзо, чтобы не понимать, что его слова – это сплошное лицедейство. Арзо отпускал их у всех на глазах. Но они не проедут и километра, как на выезде из села их расстреляет засада, а потом где-нибудь в лесу найдут труп Джамалудина, и Арзо разведет руками и скажет: «Я отпустил этих людей, потому что у меня к ним не было вражды. Кто же знал, что так случится? Наверняка этот русский убил Джамалудина и присвоил себе деньги. Похоже, для него это был большой куш».

К тому же Джамалудин понимал, что он был неправ. Ему не следовало говорить этих слов. Арзо и так достаточно опозорился, купив курицу по цене барана. Если бы Джамалудин тогда не распустил язык, Арзо не стал бы калечить парней. Они же были не русские и не менты.

Джамалудин закинул рюкзак с деньгами за спину и сказал:

– Я хочу поговорить с тобой наедине.

Арзо кивнул, и они с Джамалудином поднялись в дом. Кирилл сел на БТР и стал смотреть вверх. Гора над ним была похожа на кусок говяжьей вырезки с разбегающимися прожилками скал.

Арзо и Джамалудин между тем зашли в крошечную гостиную с вытертым ковром и стареньким телевизором «Рубин», и когда Джамалудин пригляделся, он увидел, что на этом «Рубине» стоит облупившаяся пластмассовая фигурка волка. Это был тот самый волк, которого Арзо привез из-под Гагр, и с годами он не стал моложе. Джамалудин поглядел сначала на волка, а потом в глаза Хаджиева, и сказал:

– Я знаю, что Вадик Владковский сидит у тебя. Адаллаевы продали его Лысому Хамзату, а Хамзат продал его тебе.

Арзо покачал головой:

– Я не знаю, где этот Вадик, но я слыхал, что переговоры о выкупе вел Арби.

– Арби просто одолжил свое имя, как он всегда это делает. Он всегда говорит: «Валите все на меня». Я не такой дурак, чтобы бегать по Чечне с двумя миллионами. Перед тем, как прийти сюда, я поймал младшего Адаллаева и я поймал лысого Хамзата, и тебе не отвертеться от этой истории. Мы договоримся здесь и сейчас, а если ты сделаешь то, что хочешь, то все будут знать, что ты заманил к себе человека, который спас тебе жизнь, чтобы убить его и забрать его деньги.

Арзо долго молчал, а потом сказал:

– Я оставлю деньги себе. Привезете еще миллион, получите своего Вадика.

– Миллиона не будет. Эта тварь, Комиссаров, пудрил тебе мозги. Или ты забираешь деньги и отдаешь мне Вадика, или, клянусь Аллахом, я ухожу с этими деньгами. И если меня убьют, мой брат знает, с кого спросить.

Хаджиев поглядел куда-то в сторону, и Джамалудин понял, что он смотрит на пластмассового волка. Потом Арзо распахнул ногой дверь в прихожую и вполголоса отдал распоряжение.

* * *

Вадика Владковского подняли во двор спустя пятнадцать минут. Он был и раньше худ, но теперь одежда болталась на нем, как на швабре. От него пахло, как в привокзальном сортире.

– Пусть помоется, – распорядился Арзо.

Вадик увидел знакомое лицо среди стоявших во дворе горцев, сел на землю и заплакал.

Пока Вадик мылся, Арзо распорядился накрыть стол на воздухе, и Джамалудин сел по правую руку от Арзо, а по левую посадили Кирилла. Что касается Аслана, то его за стол никто не позвал, и он по-прежнему сидел между двух людей Хаджиева около БТРа.

На неровных досках появились алые, как кровь, помидоры, и большие куски вареного мяса. Арзо сделался вдруг необычайно весел, он шутил по-русски и по-чеченски, а потом вдруг вытащил из-за пояса здоровенный нож и, наколов на него парной кусок мяса, сбросил его на пустую тарелку Кирилла.

– Кушай, дорогой, кушай, – сказал Арзо, – это не человечина.

Наконец привели Вадика. Он был в чистых джинсах, спадавших с бедер, и клетчатой рубашке с короткими рукавами. Перед ним поставили плошку с бульоном, и один из чеченцев протянул ему ложку. Вадик отпрянул и дико закричал. Боевики захохотали.

Потихоньку Вадим успокоился, схватил ложку и начал жрать бульон. Джамалудин заметил у него на руках красные пятнышки от потушенных о кожу сигарет, указал на них Арзо и сказал:

– Это нехорошо, Арзо. Если ты сражаешься на пути Аллаха, зачем твои люди курят? Это харам.

Застолье продолжалось и продолжалось. Кирилл сидел как на гранате. Арзо и Джамалудин, казалось, полностью расслабились, и за столом все чаще раздавался смех и гортанные шутки. Аслан по-прежнему сидел у БТРа, и однажды, когда Кирилл оглянулся, он увидел, что в конце двора два русских пленника печально смотрят на стол.

Кирилл завернул кусок мяса в лепешку, и хотел было подняться, но в этот момент рука Арзо опустилась ему на плечо.

– Сиди, – негромко сказал чеченец, и Кириллу показалось, что его приварили к стулу. Он долго молчал, собираясь с духом, а потом поглядел Арзо в глаза и сказал:

– Я всегда считал, что ваш народ уважает старших. Зачем ваши люди бьют человека, которому они годятся во внуки?

– Видишь вон того паренька? – спросил Арзо.

Кирилл кивнул.

– У него было три брата, – сказал Арзо, – одному было тридцать, другому двадцать два, а третьему семнадцать. Все они мертвы. Этому парню шестнадцать лет, он женился месяц назад на девочке на год младше, и он понимает, что через год будет мертв. Когда смерть ест каждый день из твоей тарелки, у человека сносит крышу.

– А зачем он женился? – ошеломленно спросил Кирилл.

– Надо жениться, – ответил чеченец. – Война. Человека убьют, а сын останется.

– А у вас жена есть? – спросил Кирилл.

Это был один из самых опрометчивых вопросов, которые только мог задать русский. Жена Хаджиева погибла полгода назад. Потом погибли мать Арзо и двое его сыновей, а третий сын потерял обе ноги. Говорили, что Хаджиев любил жену значительно больше, чем приличествует мужчине.

Чеченец помолчал, потом ответил:

– Я вдовец.

Прошло два часа. Во дворе опять появился новенький «Гелендеваген» с тонированными стеклами, и за ним в ряд выстроились несколько машин.

– Это твоя доля за Вадика, – сказал Арзо Джамалудину, – мои люди проводят тебя до границы.

Чеченцы восхищенно ходили вокруг «Гелендевагена» и цокали языками. Машина была совершенно новая, хотя и наверняка краденая. Владковского посадили на заднее сиденье, Кирилл забрался рядом с ним и прижал парня к себе.

Джамалудин сел за руль, завел двигатель и позвал:

– Аслан, нам пора.

Аслан Темаев поднялся с земли, и в эту минуту шестнадцатилетний охранник поднял автомат, и дуло его оказалось в полуметре от головы Темаева.

– Аслан останется здесь, – сказал Арзо.

Джамалудин пожал плечами, заглушил двигатель и вылез из машины.

– Я тоже, – сказал аварец.

Красивое смуглое лицо чеченца побледнело.

– Ты слишком много хочешь, – сказал Арзо, – кто много хочет, получает пулю в лоб.

– Мы приехали вместе и мы уедем вместе, – ответил Джамалудин.

Арзо молчал несколько секунд. Потом махнул рукой.

– Садись, Аслан. И запомни, ты обязан моему брату жизнью.

* * *

Арзо и Джамалудин встали с места, как только русский вошел в бревенчатый домик. Они обнялись, и Арзо сказал:

– Не надо меня провожать. Хаген меня проводит.

Белокурый ариец встал и вышел вслед за Арзо, а Джамалудин вновь опустился в кресло. Хлопнула дверь, и на пороге домика показалась полная женщина в длинной черной юбке и синем платке с набивным рисунком из крупных тюльпанов.

Женщина ловко прибрала стол за ушедшими и через минуту вернулась с новой порцией еды. На фарфоровой тарелке блестели куски разваренного мяса, похожие на складки гор, и из глубокой белой супницы с хинкалом подымался ароматный дымок. Джамалудин сидел в кресле, откинувшись на кожаную спинку и полузакрыв глаза. Пальцы его неспешно перебирали четки.

– Поешь, Кирилл Владимирович, – промолвил аварец, – ты наверно устал. Ты зря приехал в Бештой один. Устроят что, а на меня спишут.

Кирилл сел на диван и ткнул вилкой в кусок мяса. Ему хотелось спросить, зачем Джамалудин отколол вчера этот свой номер. Черт возьми, Кирилл лично бы отдал ему это тело. Отдал бы за своей подписью, и вышиб бы зубы любому, кто станет вякать. Шестнадцатилетняя девочка – это еще не террористка. За кого бы она ни вышла замуж.

– Мне сказали, она была беременна? – спросил Кирилл.

– Да.

Глаза аварца глядели на него безо всякого выражения.

– А где она… как они познакомились?

Камилю Абидову, за которого Диана вышла замуж, было тридцать четыре года, и у него уже была одна жена. Один из милицейских генералов вчера сказал Кириллу, что эта первая жена жива и воспитывает детей, а другой заявил, что первая жена взорвалась еще несколько лет назад вместе с другими смертницами в Бештойском роддоме. Этот генерал сказал Кириллу, что у террористов считается особым шиком жениться на девушке и уговорить ее стать шахидкой. Это повышает его статус в глазах Аллаха.

– Не знаю, – сказал Джамалудин.

– Мне сказали, что ты бегал за ней по всей республике. Объявил в розыск.

– Я не объявлял ее в розыск, – отозвался Джамалудин. – Но все знали, что я ее ищу. Менты знали, ФСБ тоже знало. Никто не знал, где она, и все искали. У нас всегда так. Один сказал, другой попросил, и темой занимается тысяча человек.

– Но ты узнал, что она замужем за Камилем? Потому что иначе ты не пришел бы два дня назад к Чебакову и не спросил, почему ее фото висит на стенде «Их разыскивает милиция» вместо стенда с фотографиями пропавших людей?

Голос Кирилла звучал почти обвиняюще. Кириллу не нравилось то, что произошло вчера. Он не понимал, почему, но ему это не нравилось. Что-то было ужасно не то в том, чтобы расстреливать шестнадцатилетнюю девочку прямой наводкой из танка. Хотя, возможно, эта девочка не затруднилась бы обвязаться взрывчаткой и в таком виде пойти в роддом. Голова у Кирилла шла кругом, когда он думал об этом, и он понимал только одно: он не хочет быть к этому причастным.

– Менты разыскивали ее, чтобы сделать семье Кемировых приятное, – сказал Кирилл, – а когда они разыскали ее и вместе с ней Ваху Арсаева, они решили грохнуть Ваху. Ты сам навел ментов на родную племянницу. А что бы ты сделал, если б нашел ее раньше ментов?

Аварец посмотрел на часы и поднялся с кресла, все так же перебирая четки. Он выглядел еще более усталым, чем вчера. В эту минуту за озером, со сторожевой вышки, раздался протяжный крик, и Кирилл вздрогнул, не сразу сообразив, что это всего лишь призыв к молитве.

– Подожди здесь, – сказал Джамалудин, накидывая куртку.

Уже у самой двери он обернулся и проговорил негромким, отчетливым голосом, свойственным тем командирам, которых слышно не потому, что они громко орут, а потому, что каждый хочет услышать, что они сказали.

– Я бы ее убил, – сказал Джамалудин Кемиров.

* * *

Джамалудин вернулся не один: вместе с ним в гостиную вошли еще двое. Один был тот самый блондин в красном спортивном костюме, с зубами, ровными, как клавиши пианино, и выправкой офицера элитных частей СС.

– Раджаб, – сказал ариец, сжав руку Кирилла, как тисками. Кирилл удивился. Он хорошо помнил, что Арзо назвал парня Хагеном.

Второй был на голову ниже и лет на двадцать старше: его смуглая кожа расползлась из-под глаз мешками, и черные коротко стриженые волосы переходили в курчавую черную бороду.

– Шапи, – представился кавказец.

Он сделал шаг и сел, и Кирилл поразился быстроте его движений.

– Кирилл Владимирович, – сказал Джамалудин, – член Комитета всеми нами уважаемого зампрокурора Комиссарова. Федор Комиссаров прекрасно владеет темой Кавказа и имеет много высоких правительственных наград. Отмечен, между прочим, Орденом Мужества за спасение сына Владимира Владковского. Сейчас товарища Комиссарова прислали расследовать убийство полпреда, а Комиссаров, вот, в рамках этого расследования прислал к нам Кирилла Владимировича.

– Шапи, ты не убивал полпреда? – спросил Раджаб.

– Нет, – ответил Шапи, – а ты?

– Мы занимаемся не только убийством полпреда, – сказал Кирилл, – есть и другие преступления, которые мы расследуем.

– Например? – спросил Джамалудин.

– Когда меня везли сюда, мы проезжали мимо мэрии. Та м был сгоревший игровой клуб со стеклянной пирамидкой перед входом. От чего он сгорел?

– А кто его знает, – ответил Шапи.

– Через пять минут мы проехали другой клуб, с такой же стеклянной пирамидкой, и он тоже сгорел. Они что, оба случайно сгорели одновременно?

– Так было угодно Аллаху, – отозвался Хаген-Раджаб.

– Разумеется. У Аллаха много странных желаний. Но ведь у твоего брата, Джамалудин, в Бештое тоже есть казино? И Аллаху было угодно, чтобы оно не сгорело вместе с заведениями ваших конкурентов?

Джамалудин переглянулся с друзьями и сказал:

– Тебе пора спать. Ты устал. Тебя проводят в твой номер.

– Я не останусь здесь ночевать, – ответил Кирилл, – у меня заказан номер на базе отдыха ФСБ.

Джамалудин улыбнулся и ответил:

– Это и есть база отдыха ФСБ, Кирилл Владимирович. Если номер тебя не устроит, позвони мне.

Они вышли вдвое к стылому озеру, и когда дверь домика распахнулась, джип на том берегу сразу заморгал фарами и медленно тронулся вдоль дорожки. Кирилл стоял и смотрел на черную воду, в которой отражались луна и фонари.

– Послушай, Джамалудин, – вдруг сказал Кирилл, – а ты помнишь, у Арзо, когда мы приехали, там был русский раб. Два русских раба. Вадик сидел в погребе, а эти работали по хозяйству. Ты не знаешь, что с ним случилось?

Джип подкатился к Джамалудину, и аварец распахнул дверь машины.

– Их было не двое, а трое, – сказал Джамалудин, – инженеры из Краснодара. Арзо украл их на стройке в Грозном. Арзо надеялся, что их выкупят, но у их семей совсем не было денег. Тому старику, о котором ты говоришь, отрезали голову, при видеокамере, а потом стали играть этой головой в футбол. Пленку они прислали другим в доказательство серьезности намерений. После этого оставшихся выкупили. Тр и тысячи долларов штука.

Кирилл опустил глаза.

– Бедный и богатый всегда будут в неравных условиях, – сказал Джамалудин, – даже в погребе у чечена.

* * *

Джамалудин сам сел за руль «Хаммера». Справа от него сидел белокурый парень по имени Раджаб, а на заднем сиденье Шапи возился с оружием.

Машина уже выехала за ворота и начала карабкаться вверх, когда Раджаб сказал:

– Не нравится мне этот Кирилл. Он случайно не еврей?

– Аллах не велит обсуждать человека за его спиной, – сказал Джамалудин.

– Говорят, он партнер Владковского. Надо было его украсть, – подумав, промолвил белокурый Раджаб.

– Говорят, Владковский его швырнул, – возразил Шапи, – у него теперь ни гроша.

– Если Владковский его швырнул, можно предложить ему украсть Владковского, – сказал Раджаб, – почему бы не помочь хорошему человеку?

Никто не стал обсуждать это коммерческое предложение. Джамалудин молча крутил руль, так, что шины взвизгивали на поворотах, и лицо его в свете приборной доски казалось лицом мертвеца.

– Слушай, – спросил спустя некоторое время белокурый Раджаб, – я вот все думаю, моя фамилия, Хазенштайн, может, это от чеченского «хуз[4]»?

– Это, наверное, от нашего «х’аз[5]», – сказал Джамалудин, и блондин по имени Раджаб обиженно заткнулся.

* * *

Однажды летом 1995-го года трое московских чеченцев задумали украсть коммерсанта по имени Морис. Несмотря на свое заграничное имя, Морис был татом. Причина, по которой чеченцы задумали его украсть, была очень уважительная. Дело в том, что у Мориса было два бизнеса, и в одном бизнесе его крышей были чеченцы, а в другом – аварцы, и Морис постоянно обещал чеченцам, что он будет платить им с того бизнеса, за который платит аварцам, а аварцам он постоянно обещал, что отдаст им чеченский бизнес. В результате Морис никогда не мог сдержать своих обещаний и то и дело попадал в неприятные ситуации.

В конце концов чеченцы решили разобраться с проблемой раз и навсегда: а именно – украсть Мориса и заставить его переписать на них весь имеющийся бизнес.

Вопрос о технической стороне дела был быстро разрешен, когда стало известно, что пятого числа Морис вместе с друзьями будет чествовать какого-то Раджаба, нового чемпиона мира по ушу-сяньда. Застолье должно было состояться в гостинице «Савой», платил за все, разумеется, Морис. Морис вообще восхищался спортсменами и отдавал им деньги совершенно бескорыстно. Был известен случай, когда он подарил чемпиону-вольнику шестисотый «Мерседес», и когда через неделю у «Мерседеса» сломался топливный насос, чемпион пришел к Морису среди ночи и избил его так, что Морис месяц провалялся в больнице.

Это не уменьшило восхищения Мориса спортсменами.

Было известно, что на чествование соберутся не только аварцы, но и вообще много известных в Москве людей, и у некоторых из них при себе, разумеется, будут пушки. Поэтому были заряжены менты, которые в разгар застолья должны были зайти в зал и забрать всех присутствующих. Мориса надлежало не арестовывать, а наоборот, оставить одного.

После того, как бандитскую публику развезут по изоляторам, планировалось прийти и изъять Мориса. Прелесть всей комбинации заключалась в том, что все стрелки переводились на несчастного тата. Ведь чего будут ждать арестованные? Они будут ждать, что Морис кинется выручать их с деньгами.

А что они подумают, когда выяснится, что Морис не только не кинулся выручать их с деньгами, но, наоборот, бесследно свалил?

Они подумают, что это Морис их слил.

Все сошло как нельзя лучше. Мусора ввалились в «Савой» в самый разгар веселья и разом выполнили месячный план по ворам, стволам и наркотикам. Всех положили на пол, а кого-то и вбили в этот пол ниже плинтуса. Морис сидел за столом и икал от изумления. Кто-то из воров уже кидал на Мориса подозрительные взгляды: паранойя – профессиональное заболевание бандитов и диктаторов.

Всех увезли, а Морис остался посереди накрытых столов, – и в эту минуту в зал вошли трое чеченцев. Морис, всю жизнь страдавший из-за доверчивости, так и не сообразил, что происходит. Он решил, что новоприбывшие просто опоздали на чествование, и бросился к ним со словами:

– Аслан! Тут… Влада увезли! Керима взяли, надо срочно звонить, договариваться, Асланчик, если какие деньги…

Аслан сложил губы в ниточку и откровенно вынул из-за пояса пистолет с глушителем. Пистолет отвечал представлениям Аслана о прекрасном и габаритами немногим уступал зенитной установке. Ствол уперся в толстенькую индюшачью грудку Мориса.

– Пошли, – сказал Аслан, – через черный ход.

В этот момент дверь зала распахнулась, и на сцене появилось новое действующее лицо. Это был высокий – почти под два метра ростом – двадцатилетний парень в жемчужно-сером костюме с подобранным в тон галстуком. У парня были белокурые волосы, голубые глаза и белая нордическая кожа, обтягивающая аристократическое лицо с изящно вылепленными скулами и маленьким ртом.

Проклятый фриц, видимо приехавший на одну из бесчисленных конференций, проводившихся в залах «Савоя», ошибся комнатой. Мочить иностранца явно не требовалось, и Аслан повернулся так, чтобы заслонить от его взгляда пистолет с глушителем. Он ожидал, что докучливый посетитель повернется и уйдет, но глупый тевтон, вместо того, чтобы сообразить, что дело пахнет жареным, сделал шаг вперед и на безупречном германском наречии поинтересовался у чеченцев:

– Bitte entschuldigen, Ich suche…

Даже если бы Аслан и понимал по-иностранному, он бы так никогда и не узнал, кого именно ищет этот персонаж из «Кольца Нибелунгов». В следующую секунду левая ладонь арийца ударила вперед. Удар был такой силы, что мгновенно размозжил хрящи и вогнал носовую перегородку глубоко в беззащитный мозг. Чеченец умер раньше, чем упал на землю. Незнакомец подхватил выпавший из его рук пистолет. Сухо крякнули два выстрела, белокурая бестия сгреб Мориса в охапку и приказал:

– Валим отсюда. Гд е братва? Что ваще, тут за цирк?

Спустя пятнадцать минут дрожащий от ужаса Морис сидел в «Мерседесе» напротив 83-го отделения милиции, куда увезли всех задержанных, а белокурый торговался с главным ментом о том, сколько будет стоить всех отпустить. Мент просил триста тысяч, но до десяти утра. «Если после десяти, – сказал мент, – будет пятьсот».

Они сошлись на двухстах пятидесяти, и белокурый, сев в машину, сказал Морису:

– Поехали за лавэ. В темпе.

Морис, разумеется, понимал, что деньги причитаются с него. Во-первых, это он был устроителем банкета. Во-вторых, как-то так всегда получалось, что деньги брали именно с него. Но больше всего его изумляло другое.

– А вы… кто… собственно? – спросил Морис.

Тевтон рассмеялся.

– А я, собственно, виновник торжества. Меня зовут Раджаб. И если ты когда-нибудь назовешь меня по-другому, я тебе глаза на жопу натяну и моргать заставлю. Понял?

* * *

Хаген Адриан Мария Хазенштайн родился в маленьком горном селе, которое называлось Мюнхен и было расположено в сорока километрах от Бештоя.

Это было одно из двух чисто немецких сел, находившихся между хребтами Алатау и Яналык. Немецкие колонисты были поселены там в середине 19-го века, дабы приучить диких горцев к порядку и единообразию, а буде возможность – обратить их в христианскую веру. Село состояло из аккуратных домиков с красными черепичными крышами и каменной лютернской киркой на главной площади. В 1944-м году оба села были высланы в Казахстан за компанию с чеченцами, и бабушка Хагена рожала его отца в теплушке с двумя чеченками-повитухами. Когда она умерла при родах, одна из чеченок выкормила дитя.

В 57-м немцы вернулись назад. Они нашли свое село занятым – в домики с черепичными крышами заселились аварцы, ногайцы и греки. Хазенштайн-старший взошел на порог своего дома, который достался ему от деда и прадеда, посмотрел на черноволосых детей, играющих с кошкой, сел и заплакал. Кто-то тронул его за плечо, и, обернувшись, Адриан Хазенштайн увидел за собой высокого худого старика в барашковой шапке и с крючковатым посохом в руке.

– Тебе не стоит беспокоиться, – сказал старик, – это ваши дома, и вы будете в них жить. Клянусь Аллахом, нет преступления страшнее, чем отнять у человека дом, где жили его предки.

Горцы выполнили свое обещание: они ушли из немецкого села, как они ушли из чеченских сел, занятых новыми жильцами по приказу советской власти. Никто не покусился на чужой кров, а спустя немного времени на противоположном склоне горы, в десяти километрах от Мюнхена, выросло село-побратим, основанное теми, кто вернул дома их хозяевам.

Ничего не изменилось в селе Мюнхен: все так же блестело оно красными черепичными крышами, и коровы, выгоняемые по утрам на пастбище, все также звенели силезскими колокольчиками, и учительница в школе говорила с учениками начальных классов на языке Шиллера и Гёте. Вот только каменная лютеранская кирка на главной площади навсегда осталась мечетью, и у новорожденных детей, помимо официального, в паспорте записанного имени, все чаще появлялось еще одно, домашнее. Например, Хаген – и Раджаб.

Маленький Хаген Адриан Мария Хазенштайн рос в доме, где горцы считались братьями. Он играл с мальчишками из соседних сел – аварского и чеченского, и частенько ему доставалось за его белокурые волосы и не желающую загорать кожу. Кто кричал ему «хъазахъ[6]», а кто «лай[7]», и так было до тех пор, пока десятилетний Хаген, раздобыв где-то старый кинжал, не кинулся на своих обидчиков. Мальчишки разбежались, а предводителя Хаген поймал, и, зажав его горло между скалой и ножом, сказал: «Меня зовут Раджаб».

И так его и стали звать.

Не было в окрестных селах мальчишки, который откалывал трюки более опасные, чем Хаген. Он ловче всех лазил по скалам и взбирался на самые опасные кручи. Он ходил к гости к своим друзьям ночью, когда вдоль горной дороги был слышен вой волков, и он не раз и не два на спор переплывал Кара-Ангу во время половодья, когда река становилась похожа на взбесившегося быка, бросающегося на бурые тряпки скал.

Хагену было двенадцать лет, когда старик из соседнего села, тот самый, который когда-то вернул дом их семье, начал учить его читать Коран. Ему было пятнадцать, когда его заметил на отборочных соревнованиях немецкий тренер и пригласил тренироваться в Германии.

Нет антисемита более яростного, чем иной крещеный еврей. Нет русского националиста более отчаянного, чем армянин. Белокурый Хаген Адриан Мария Хазенштайн был фанатично влюблен в Кавказ. Он никогда не пропускал время намаза и соблюдал пост в месяц Рамадан.

Ему было двадцать пять лет, когда Кемировы купили ему пост замминистра внешнеэкономических связей в правительстве республики, и Хаген вместе с Зауром Кемировым поехал в составе делегации договариваться о западногерманских инвестициях в экономику РСА-Дарго.

Немцы были очарованы безупречным выговором Хагена и тем фактом, что чиновником многонациональной республики является чистокровный немец, и все шло совершенно отлично до той поры, пока на встрече не появилась депутат Бундестага, считавшаяся вероятным кандидатом на кресло канцлера. Пожилая светловолосая немка протянула руку замминистру внешэкономических связей республики РСА-Дарго, и тот сообщил ей на чистом немецком:

– Простите. У нас за руку с женщинами не здороваются.

Лишь одно обстоятельство омрачало жизнь Хагена Хазенштайна. Это было его прозвище, неизбежное, как снег зимой на Ялык-тау. Вся республика звала его Ариец.

* * *

Кирилл проснулся в час ночи от какого-то неясного беспокойства, царапавшегося о донце сна. Он долго тер глаза, а потом накинул куртку и вышел из гостевого домика на улицу.

Стояла морозная высокогорная ночь: вверху не было ни облачка, и звезды были как крупная мелочь, выкатившая из желтой копилки луны. За озером, слева, вздымалась пологая гора, и Кирилл в свете луны впервые заметил на ее вершине настоящий замок: над пятиметровыми высокими стенами угадывались сторожевые вышки.

Лет десять назад Кирилл впервые приехал в Италию и увидел похожие замки на загривках Аппенин; они возвышались над старыми городками, напоминая рождественские игрушки, и прожекторы у подножий высвечивали в ночном небе резные шпили, увенчанные флагами какой-то организации, охранявшей исторические памятники.

Здесь тоже были прожекторы: они были направлены вниз, беспощадно высвечивая каждую колючку на опоясывающей стену горе; сама же стена в безлунные ночи должна была казаться глыбой мрака.

Кирилл нахмурился, вызевывая остатки сна и пытаясь определить, что его подняло, а потом вдруг понял: машины. Площадка на другом берегу озера была совершенно пуста, а между тем вечером, когда он ложился спать, в том доме оставалось еще человек тридцать, и Кирилл, засыпая, слышал гортанные голоса и мужской смех.

Дорожка вдоль озера была перекрещена шпагами фонарного света, и тени от голых сучьев шевелились на ней, как муравьи. Кирилл прошел до главного корпуса; дверь была закрыта, но Кирилл каким-то шестым чутьем чуял, что комнаты на втором этаже (а там должно было быть что-то вроде казармы) пусты.

Кирилл обошел здание кругом и оказался на темном, тщательно выметенном плацу. По три стороны площадки располагалась профессиональная полоса препятствий: стена со следами вбитых в нее крюков, узкие бревна, беспощадно проложенные на пятиметровой высоте, и длинная полоса вспаханного солдатскими животами песка; над полосой была натянута колючая проволока. Когда, семнадцать лет назад, по таким полосам гоняли Кирилла, поверх проволоки бил настоящий пулемет, чтобы бойцы не вздумали задирать зад и привыкали к выстрелам. Глиняный взгорок в конце полосы ловил пули.

Зачем бы ни тренировал своих людей Джамалудин, он делал это не для того, чтобы выбивать дань из ларечников. Ларечники платили б ему и так.

В середине плаца располагалась огромная зеленая доска. На этот раз, ради разноообразия, она была украшена цитатой не из Корана. Изречение гласило: «Тот не мужчина, кто думает о последствиях. Имам Шамиль».

«База отдыха ФСБ, блин!» – подумал Кирилл, повернулся и пошел спать.

Глава третья,

в которой сын президента республики лично разбирается с собственными киллером, а Джамалудин Кемиров играет последнюю партию в покер в последнем казино города Бештой; и в которой читатель присутствует на суде шариата по факту кражи военного вертолета

Когда Кирилл проснулся утром, солнце пробралось меж кружевных занавесок и плясало на широкой постели в бревенчатом домике.

База была по-прежнему пуста; на дорожке у домика скучал черный бронированный «Мерс» и при нем – вчерашняя троица. Двухметрового водителя звали Ташов, а у автоматчиков-близнецов оказались самые удивительные имена, которые Кириллу когда-либо приходилось слышать. Кирилл сначала решил, что это их клички, но потом оказалось, что это все-таки имена. Одного звали Абрек, а другого – Шахид.

Абрек и Шахид сообщили, что мэр города Бештоя Заур Кемиров ждет его в своем кабинете, когда Кириллу Владимировичу будет удобно.

Кирилл позавтракал за огромным столом, за которым могли уместиться по крайней мере сотня человек, сел в машину и поехал в мэрию.

* * *

Бештой, один из старейших городов Северной Аварии, был основан при халифе ал-Мансуре, когда в 754 году наместник Йязид ас-Сулами переселил около двух тысяч арабов в крепость, основанную им на древнем торговом пути от Каспия к Грузии.

Монголы, разорив Дербент, не дошли до Бештоя – их лошади испугались вертикальных скал, уходящих к небу, и Бештой остался вольным обществом. В начале 18-го века жители этого общества стали на сторону Хаджи-Дауда, объявившего джихад против персов, и тогда в их краях впервые появились русские. Петр I пришел к Куршинскому перевалу, объявив, что он идет на помощь своему другу иранскому шаху Гусейну.

К началу XIX века Бештой стал одним из главных торговых городов в Прикаспийских горах. Иранские и армянские торговцы приезжали сюда обменяться товарами, дикие горцы спускались с вершин, чтобы купить нужное им у русских купцов, и в городе у каждого народа была своя слобода и свои обычаи.

Еще Бештой был одним из главных религиозных центров. В его медресе учили такому чистому арабскому языку, который нельзя было найти даже в Египте, и именно из этих медресе газии несли ислам в языческие села и горы.

Потом Бештой оказался под властью имама Шамиля. С улиц города пропали женщины в шляпках и европейских платьях, в городе закрылся единственный театр, исчезла музыка. В городе поселилось довольно много беглых русских солдат, которые делали для Шамиля пушки и порох. Однажды имам позвал их и сказал:

– Нехорошо, что вы живете без Бога. Я не буду заставлять вас принимать ислам, но вы должны найти себе своего попа и построить церковь.

Та к в Бештое построили первую православную церковь. Потом большевики устроили в ней тюрьму.

После падения имамата в Бештое обосновался русский гарнизон. На склоне Ялык-тау выстроили крепость Смелую, и под ее сенью город снова ожил, зашевелился и вырос. К концу 19-го века в Бештое жили армяне и греки, аварцы и кумыки, чеченцы и грузины, евреи и сирийцы, курды и казаки. Бештой превратился в один сплошной восточный базар; каждый дом был лавкой, каждый двор – прилавком, и улицы его тянулись, как огромный торговый молл, – на одной улице курага, изюм и вяленые засахаренные фрукты, на другой – седла и уздечки, все, что нужно джигиту, а на третьей – великолепные кинжалы, сплошь с золотой и серебряной насечкой, отрада богачей и заезжих бытописателей. А на четвертой – скромная маленькая лавка, где можно было, прийдя по рекомендации, купить длинный кинжал с кожаными ножнами, невзрачный на вид, – но зато такой кинжал не гремел в походе, и потная рука не соскальзывала с ножен, когда надо было выхватить его в середине боя.

Но больше всех Бештой славился своими лошадьми. Существовала даже особая бештойская порода лошадей, – выносливая, невысокая, с копытами стаканчиком и головой, похожей на клюв, – не гоночный арабский скакун, не представительская английская кобыла, а мощный джип-внедорожник, приспособленный для гор и скал.

Большевики пощадили половину купцов, но они расстреляли всех лошадей. В Бештойской ЧК был специальный план по расстрелу лошадей, как классово чуждого элемента.

Чекисты тогда окружали села и просили выехать из них всех горцев на лошадях. Потом к лошадям подходил ветеринар и говорил, что они больны чумой. Потом лошадей расстреливали, а горцев с седлами отпускали. Ночью горцы возвращались назад и обносили это место стеной, как лошадиное кладбище. Они понимали, что лучше пусть расстреляют лошадей, чем их и их семьи.

Большевики же считали, что горец без лошади – это уже не горец. Это новый классовый элемент, пригодный для построения равноправия. Им было видней: коммунизм в Бештое устанавливал бывший офицер Дикой Дивизии, отчаянный мусульманин и враг казаков, глава 1-й Красной Шариатской Дивизии Амирхан Кемиров.

Бештойский район был образован в 1922-м году. В нем было поровну чеченских и аварских сел, но он, как и соседний Халинский, отошел Чечне. Однако в 1944 году чеченцев выселили, а через месяц после того, как это случилось, товарищ Сталин призвал к себе первого секретаря ЦК компартии республики Северная Авария-Дарго и сказал: «Мы тут подумали и решили выселить и аварцев. Что вы думаете?» Секретарь компарии подумал и сказал: «Я готов поклясться моей головой, что ни один человек из моего народа не пойдет против России. Если надо, все наши мужчины запишутся в армию добровольцами».

Аварцы очень испугались, что их выселят, и поэтому все стали записываться в армию добровольцами.

На самом деле товарищ Сталин не собирался выселять аварцев. Из двух соседних народов он всегда выселял только один. Балкарцев он выселил, а кабардинцев оставил; ингушей он выселил, а осетин оставил; чеченцев он выселил, а аварцев оставил. И он всегда отдавал земли выселенного народа тому, который остался.

И Бештойский район, так же как и соседний Халинский, отошел Аварской АССР.

В 70-х годах в Бештое выстроили военную базу и два завода: один производил тепловые блоки наведения для баллистических ракет, другой – нефтегазовое оборудование. Завод тепловых блоков умер в середине 90-х, а нефтегазовый уцелел благодаря Зауру Кемирову. Был еще и третий, производивший водопроводные трубы. Он издох, но в его цехах делали направляющие для НУРСов. Этот продукт пользовался повышенным спросом во время первой чеченской. Благодаря ему неразорвавшийся НУРС, предназначенный для пуска с вертолета, можно было запустить с любого удобного места.

Вместе с заводами в Бештой завезли большое количество русских. В середине 90-х они оказались без работы и первыми начали уезжать из Бештоя. Чем меньше высококвалифицированной работы оставалось в городе, тем больше уезжали русские; чем больше они уезжали, тем меньше работы в нем оставалось. К тому же русские были самой незащищенной частью населения. Их первыми кидали при сделках и считали глупостью им платить.

А затем в Бештое избрали мэром внучатого племянника красного шариатиста Амирхана.

* * *

Над Бештоем снова сверкало солнце, и разница температур между ночью и днем была почти как разница между зимой и летом. По улицам бежали ручьи, с крыш не капало, а хлестало.

К некоторому удивлению Кирилла, город вовсе не выглядел обшарпанным и облезлым. То есть конечно, по сравнению с каким-нибудь Дюссельдорфом Бештой был страшной дырой, – но по сравнению со среднерусскими городами эпохи завершившейся перестройки Бештой выглядел очень и очень неплохо.

Предместья превратились в бесконечные ряды пакгаузов, со всех сторон Кирилл видел распахнутые ворота складов и тушки автопогрузчиков. За складами потянулись частные дома, закутанные в хиджабы глухих заборов, широкие бульвары в центре были тщательно выметены, и кучи желтых листьев выплывали из снега у стен переделанного в мечеть кинотеатра. Прямо в ограду мечети были встроены лавки и маленькие кафе. Сразу за мечетью торчал огромный указатель, – стрелка направо указывала направление на авторынок, стрелка налево – на радиорынок, а стрелка прямо гласила: «Рынок „Свободный“.

Кирилл, из любопытства, велел ехать прямо.

Рынок «Свободный» начинался прямо от площади Свободы, что слева от мэрии, и занимал все пространство бывшего футбольного стадиона. Половина рынка ютилась в ларьках, а другая половина – под огромной гофрированной крышей нового павильона, и в глубине Кирилл заметил строящееся здание мегамаркета.

Люди сновали непрерывным потоком, между рядов покупателей, оглушительно сигналя, пробирались маленькие грузовички, и когда московский проверяющий, сопровождаемый Ташовым, остановился в воротах безбрежного авторынка, к нему немедленно подошел невысокий черноволосый кавказец, кучковавшийся в группе таких же ребят, и спросил Кирилла, какая машина ему нужна – угнанная или чистая.

– А какая разница? – спросил Кирилл.

Оказалось, что разница та, что угнанная вдвое дешевле, и такая честность продавцов изумила Кирилла; впоследствии уже Кириллу сказали, что судебная очистка угнанных машин была одним из главных народных промыслов ментов. Сравниться с ним могла разве что добыча нефти из нефтяной трубы; и один гаишник так разбогател на этой очистке, что даже купил себе пост главного судебного пристава.

На вещевом рынке Кирилл зашел в магазинчик мужской одежды и с удивлением увидел небольшую, но хорошо подобранную коллекцию известных марок, цены на которую были вдвое ниже московских. Это сразу решило проблемы Кирилла: во вчерашней рубашке он чувствовал себя прескверно.

Пока московский проверяющий возился с покупками, наступило время намаза, и Ташов тихонько осведомился у продавщицы, не найдется ли для него укромного местечка.

Девушка вздрогнула, услышав голос Ташова, и обернулась к нему. У нее было необычайно белое для горянки лицо, с взлетающими кверху дугами бровей и совершенно черными глазами. Из-за тщательно заколотого под подбородком платка личико ее казалось почти круглым, и Ташов не мог рассмотреть, какого цвета у нее волосы. Даже под мешковатой одеждой девушка казалась тонкой, как нитка черного жемчуга.

Она выглядела точь-в-точь как мать Ташова, на единственной оставшейся у него фотографии тридцатилетней давности, когда она снялась вместе с отцом.

Ташов замер, а девушка залилась яркой краской и сказала:

– Я вам покажу.

Спустя секунду Ташов оказался в подсобке, где висели нераспакованные еще коллекции. Ту т же, в закутке, была и старая ванная. Возле неработающего крана стоял кувшинчик с водой. Ташов вымыл руки и ноги, пригладил волосы и снова вышел в подсобку.

И тут он остолбенел второй раз. Вся задняя стена подсобки, которую он не видел, входя, была заклеена его собственными фотографиями. На одной из фотографий он был в белом кимоно и с огромным позолоченным кубком в руке, а другая была та, где он снялся вместе с президентом Аслановым на чествовании. Тогда Ташова попросили надеть все его медали, и, если честно, в этих медалях он точь-в-точь походил на бульдога с выставки.

Ташов снова впомнил взгляд, который кинула на него девушка в черном платке, и у него вдруг защемило чуть пониже того места, куда его ранили месяц назад, а ранили его чуть повыше сердца. По правде говоря, намаз у него получился совершенно никакой, потому что во время молитвы не полагается думать о посторонних вещах.

* * *

Кирилл прибыл в мэрию к полудню. Мэр Бештоя Заур Кемиров предоставил Кириллу все документы, которые тот потребовал, и выделил ему небольшой кабинет на втором этаже.

Часа через два Кирилл вышел в коридор, и, обнаружив комнатку с буквой «м», зашел внутрь. Он надеялся, что там не будет слишком грязно.

В комнатке было очень чисто. Она была разделена на две части. В одной был деревянный пол, а в другой – покрытое ковром возвышение, и рядом с деревянной частью в пол было вделано что-то вроде душа. Тут же стоял медный кувшинчик.

Кирилл вышел наружу, внимательней изучил смежные помещения с буквами «м» и «ж» и обнаружил под ними еще одну надпись: «молельная комната». Когда он оглянулся, он увидел, что за ним стоит невообразимо древний старик в папахе и внимательно на него смотрит. Кирилл покраснел, как свекла, и пулей поскакал к себе в кабинет.

* * *

Было уже три часа дня, когда к Кириллу в мэрию подъехал начальник милиции города Бештоя. Кирилл хотел расспросить его о том, как продвигается расследование поджога казино.

Начальник милиции оказался тот самый Шапи, с которым его познакомил вчера Джамалудин.

Шапи – веселый, полный, с желтовато-смуглым лицом, сеточкой морщин напоминавшим дыню, не вошел в кабинет, а скорее влетел. Он шумно обнялся с Кириллом, вывернулся из куртки, как медведь из шкуры, плюхнулся напротив москвича в кресло и немедленно покосился на именной портсигар, лежавший поверх разложенных на столе бумаг.

– Дорогой? – сказал начальник милиции города Бештой.

– Да, – ответил Кирилл.

– Убери, а? Старые привычки…

Засмеялся и добавил:

– Поехали пообедаем.

Кирилл ожидал, что они будут обедать в городе, но ошибся. Через сорок минут езды по заваленному снегом серпантину черный джип безо всякой брони привез их в крепость Смелую, расположенную на высоте в две тысячи метров на склоне Ялык-тау. Военного значения крепость давно не имела, но стены ее сохранились в хорошем состоянии – при советской власти здесь построили санаторий ЦК.

Поверх стен бежала колючая проволока, и глухие ворота на тщательно оборудованном блокпосте поползли вбок, как только охрана завидела джип начальника УВД.

Шапи подкатился по вычищенному асфальту к какому-то каменному зданьицу, примыкавшему к стене – не то каземат, не то склад, вышел из машины и повел Кирилла на стену.

Кирилл глянул – и него закружилась голова, то ли от вида, представшего перед ним, то ли от легкой нехватки кислорода.

В голубом небе не было ни облачка, раскаленная корона солнца висела над Ялык-тау, и складки снега спадали с нее, как горностаевая мантия, расшитая драгоценными камнями. Повсюду, куда ни кинь глаз, лежали бескрайние изломанные горы, с белыми склонами и рыжими вертикальными срезами скал, и только далеко слева был виден кусочек Бештоя и спичечные коробки его домов и мечетей.

Стена, на которой они шли, была шириной в полтора метра; основание ее утопало в колючем кустарнике и сугробах, и в полуметре от Кирилла в бойницу смотрела бронзовая пушка, похожая на крокодила на колесиках. Стрелять пушечка уже не могла, но по-прежнему глядела на дома и мечети Бештоя.

Некоторое время стена шла поверх горы; там же, где стена смыкалась со старой цитаделью, она обрывалась пропастью. Кирилл глянул вверх, и заметил, что в цитадели старая кладка надстроена свежим кирпичом; мирно гудел кондиционер, в окнах третьего этажа были стеклопакеты.

Они повернули направо и спустились к главному входу по крытой галерее поверх пристроенного крыла.

В 1930-х годах разрушенную при штурме цитадель перестроили под сталинский ампир. Перед бело-желтым портиком с колоннами были разбиты клумбы, и из снега торчали засохшие стебли. Крыло было только одно, слева, и его широкие окна представляли странный контраст с глухими стенами основного здания. Второе крыло построить было нельзя: там была пропасть.

Красные ковровые дорожки помнили, наверное, еще Брежнева. В холле висел портреты членов ЦК и чернобородый красавец в черкеске с васильковыми погонами и наганом времен Гражданской войны. Из застекленного зимнего сада, расположенного позади столовой, открывался головокружительный вид на скомканные горы, брошенные вниз чьей-то сердитой рукой и вечно тянущие свои изломанные пальцы к расплавленному пятаку солнца.

Там, в зимнем саду, им и подали обед.

Кирилл предпочитал итальянскую и японскую кухню, и при виде хрустальных графинов и черной икры он сразу понял, что меню в этой гостинице было составлено в том же веке, в котором были постелены красные ковровые дорожки. Стол заставили так, как будто собирались накормить десяток генералов. Кирилл боялся, что его начнут потчевать спиртным, но, к его удивлению, Шапи сам не пил и Кириллу не предложил. Вместо водки на столе стоял шипучий лимонад с наклейкой «фирма „Кемир“ и минералка с такой же этикеткой.

– Я извиняюсь, – сказал Шапи, – что Заур Ахмедович не с нами. У него сегодня куча дел. Он в Чечню поехал, одного аварца повез.

– Зачем?

– Он чечена убил. Ножом. В сердце.

Шапи откинулся в кресле, прожевал кусок мяса и добавил:

– Чечен его ограбить хотел. Прямо на глазах у всего рынка, пистолет достал, а наш его ножом.

– И что же? – заинтересованно спросил Кирилл.

– Да чечены, – сказал Шапи, – сами рукой машут, знаем, какой наш был. А все же обычай есть обычай. Заур его на цепи повез. У них такое правило, когда кровника на суд приводят, прямо на цепи и ведут. И цепь отцу убитого передают.

Кириллу еще не приходилось слышать, чтобы в обязанности мэра российского города входили перевозки избирателей на цепи.

– И что теперь будет? – с замиранием спросил Кирилл, – неужели… его убьют?

– Простят, – уверенно сказал Шапи, – в прошлом году одного так возили, так он той семье вместо сына стал. Каждую неделю туда ездит.

Кирилл помолчал и спросил:

– А как продвигается дело о поджоге казино?

– Слушай, как ему продвигаться? – возразил Шапи, – у меня второй месяц киллеры сидят. Им Идрис, дурак, меня заказал.

– И доказательства есть, что это он?

– Да они ему троюродные братья, – сказал Шапи.

– И это все доказательства?

– Варя! – закричал начальник милиции города Бештой, – Варенька! Принеси-ка нам чайку, да варенья… Я их что, на бутылку буду сажать? Как Гамзат?

– Какую бутылку? – ошеломленно спросил Кирилл.

– С шампанским. Ну, то есть без шампанского. Из-под.

И начальник милиции города Бештой руками показал форму бутылки, которую сын президента республики использовал для разговоров с подозреваемыми. Кирилл чуть не подавился лепешкой, а Шапи зевнул, бросил в рот горстку орехов и сказал:

– Да ну. Убью я их.

Когда они вышли из гостиницы, было уже пять вечера.

Две вершины Ялык-тау напоминали согнутую лодочкой ладонь, и в этой ослепительно белой ладони плескалось синее небо.

Каменные хребты разбегались во все стороны, разъезжались, как ножки годовалого жеребенка, и где-то внизу, у подножья горы, возле аэродрома, бесшумно месил воздух крыльями военный вертолет.

Кирилл глядел на бескрайнюю изломанную землю, и не мог понять, почему люди так любят убивать друг друга в крае, в котором, чтобы понять истинное место человека, не надо подниматься в космос или читать Платона, а надо просто забраться на ближайший склон и глянуть вниз.

Они уже садились в машину, когда начальник УВД города Бештой, натянув поглубже черную шерстяную шапочку и швырнув в бардачок пистолет, сказал:

– Дикий народ эти чечены. На цепи, понимаешь, его надо вести. Гд е ты в аварском селе видел, чтобы кровника на цепи вели?

Уже потом Кириллу сказали, что красавца в черкеске с погонами НКВД, портрет которого висел в холле, звали Амирхан Кемиров. В 1919 году 1-я Красная Шариатская дивизия Кемирова взяла крепость Смелую, последний оплот деникинских казаков, и тогда же Амирхан приказал вырезать все соседние казацкие поселения.

В 1923-м году Амирхана Кемирова отозвали в Москву, и он некоторое время изумлял товарищей по партии, расстилая во время заседаний Совнаркома коврик для намаза. В 1927 году трое ближайших друзей Амирхана ушли в абреки, и Амирхана арестовали, осудили и расстреляли в течение недели.

* * *

На следующий день после отъезда Водрова в Бештой глава Чрезвычайного Комитета Федор Комиссаров взывал к себе в кабинет человека по имени Сапарчи Телаев.

Сапарчи Телаев был из очень знаменитой семьи. Его старший брат был тот самый Гаджи, который ограбил свадьбу. Его средний брат прославился тем, что когда начальник СИЗО обложил его по матушке, средний брат выхватил заточку и всадил ее начальнику СИЗО по самое пузо.

Сам Сапарчи впервые сел в тринадцать лет. По правде говоря, он совершенно не собирался садится в тот день в тюрьму. Он тогда возвращался с тренировки, и так случилось, что на площади он встретил двух взрослых мужчин, которые обложили его по матери. Если бы это были его ровесники, то Сапарчи, конечно, стал бы с ними драться. Но Сапарчи было тринадцать лет, и он понимал, что ему не совладать с двумя взрослыми мужиками.

Поэтому Сапарчи ушел домой и вернулся через пятнадцать минут. В руках его было охотничье ружье. Мужики сидели на том же месте и выпивали. Сапарчи прицелился и попал одному мужику в живот, а второй бросился бежать и получил пулю в плечо.

Из-за высокого авторитета семьи и собственной деловой хватки Сапарчи был уважаемым человеком еще в начале перестройки, но настоящее уважение к нему пришло, когда в начале девяносто четвертого года он принял участие в операции под названием «фальшивые авизо».

По правде говоря, собственно авизовками занимался не Сапарчи, а его чеченские партнеры. Именно они учреждали липовые фирмы и подделывали платежки, а потом убеждали операционисток заплатить по фальшивым документам миллионы долларов.

Что же касается Сапарчи, то его роль в операции была не так велика: он должен был непосредственно снять семьдесят миллионов долларов со счетов в Торби-кале и привезти их в Грозный. Деньги Сапарчи снял, но чеченцы их так и не получили. Это случай вырос в большие препирательства между Сапарчи и чеченцами.

Вот уже пять лет, как Сапарчи Телаев был полностью парализован ниже пояса. Несмотря на это, он четыре часа в день проводил в спортзале и поэтому верхняя половина его туловища выглядела как улучшенная модель Терминатора. Кроме этого, Сапарчи приказал вделать в ручки своего инвалидного кресла тайники для оружия, и очень гордился тем, что съездил с этим креслом в Америку. Глупые американские пограничники и предположить не могли, что калека на инвалидной коляске тащит с собой целый арсенал, хотя для того, чтобы узнать это, им достаточно было спросить любого таксиста в Торби-кале.

Но что взять с американских пограничников: это ограниченные и нелюбопытные люди, которые затвердили, как попугаи, несколько слов из Билля о правах, и даже не знают, где на глобусе эта Торби-кала.

В тот момент, о котором мы ведем свой рассказ, Сапарчи возглавлял компанию «Авартрансфлот». Он возглавлял эту компанию в течение последних десяти лет с коротким перерывом, когда его на некоторое время заменил человек по имени Хизри. Но Хизри Бейбулатова взорвали три месяца назад вместе с полпредом Панковым, и Сапарчи снова стал главой «Авартрансфлота».

Вот такого человека и позвал себе в кабинет глава Чрезвычайного Комитета Федор Комиссаров.

Комиссаров встретил Сапарчи на пороге кабинета. Он долго тряс ему руку, а потом показал Сапарчи на низенький журнальный столик, находившийся возле двери в комнату отдыха. Одно из кресел около столика было отодвинуто, чтобы Сапарчи мог вкатить туда свою коляску.

Обычно Комиссаров употреблял этот столик для долгой задушевной беседы. Федор Александрович, как опытный чиновник, давно заметил, что если человек сидит за официальным столом, он напряжен и насторожен, а если ему предложить чай в глубоком кресле за низеньким столиком, он настраивается на более дружественный лад.

Относительно Сапарчи это правило не действовало. Он предпочитал сидеть за столом, из-за которого были видны только его могучий торс и бицепсы, а низенький столик с беспощадной ясностью подчеркивал высокие колеса его инвалидного кресла и клетчатый плед на исхудавших коленях.

Те м не менее Сапарчи одним движением пальцев подкатил свое кресло к столику, и Комиссаров тяжело уселся напротив него.

– Уважаемый Сапарчи Ахмедович, – сказал ему Федор Комиссаров, – как вы знаете, мой Комитет расследует убийство полпреда Российской Федерации Владислава Панкова и главы «Авартрансфлота» Хизри Бейбулатова. И у нас есть такая версия, что это было сделано, чтобы вы могли получить обратно «Авартрансфлот».

От такого вопроса Сапарчи слегка растерялся. Дело в том, что он отдал бы любые деньги, чтобы убить Хизри Бейбулатова, но так получилось, что это сделали другие люди.

Взрыв был самым настоящим терактом, и это знали все. Более того, все знали имена исполнителей, потому что после того, как полпреда РФ выкинуло из разорванной машины и он лежал, умирая, на обочине, к полпреду подошли три человека и всадили ему, каждый, по пуле в голову. Эти три человека проделали все это под видеокамеру, и чтобы никто не ошибся, они сняли маски. В результате получился такой рекламный ролик боевиков. Люди переписывали его с мобильника на мобильник.

– Под машиной полпреда взорвалась ФАБ-250, – напомнил Комиссарову Сапарчи. – Всего таких взрывов было четыре, и следствию прекрасно известно, что все эти бомбы ставили люди Арсаева.

– Да, – согласился москвич, – но именно вы предупредили Арсаева о времени и маршруте следования. У нас есть показания.

Сапарчи Телаев не знал, есть ли у Комиссарова такие показания, но он понимал, что было бы желание, а показания будут. Для того, чтобы изготовить показания, достаточно было отловить на базаре любого человека и отвезти его на авиабазу в Бештой. На авиабазе в Бештое были специальные собаки с вырванными зубами. Эти собаки предназначались для того, чтобы кусать мужчин за разные дорогие им части тела. Если бы Федора Комиссарова завезли на авиабазу в Бештой и оставили там на два дня, то за эти два дня он успел бы наговорить на четыре пожизненных срока.

– Сколько? – спросил Сапарчи.

– Миллион, – ответил Комиссаров, – полпред все-таки.

– Миллион это бы стоило, если бы я хоть пальцем притронулся к полпреду, – возразил Сапарчи, – триста тысяч.

– Семьсот тысяч, – сказал Комиссаров, – вы общались с Вахой Арсаевым. У нас есть документальное свидетельство, что вы подарили ему бронированный «Мерс».

Они сошлись на пятистах.

* * *

Сапарчи Телаев очень не любил ваххабитов. У него с ними была непримиримая вражда. Вражда эта началась еще в то время, когда Телаев не был бизнесменом, а был авторитетом.

Он считался авторитетом достаточно долго, и в девяносто четвертом, когда Джамалудина не было в Бештое, он даже помогал решать проблемы Зауру. На этом основании он любил повторять, что является крышей Заура, хотя всегда очень тщательно следил за тем, чтобы Заур этого не услышал.

В двухтысячном году на самой окраине Бештоя был пункт приема металлолома, и в этот пункт таскали все, что федералы оставили в горах Чечни, а там было довольно много металлолома. Пункт этот был под крышей Сапарчи.

Как-то двоюродный племянник Сапарчи сидел в этом пункте и принимал металлолом, когда к воротам подъехал грузовик. В кузове грузовика лежали остатки вертолета, а из кабины грузовика выпрыгнул Ваха Арсаев.

Ваха тогда еще не был так знаменит, как впоследствии, но он считался эмиром Бештойского района и был, разумеется, в федеральном розыске.

Ваха поздоровался с племянником Сапарчи – его звали Джамал, – и предложил купить у него металлолом. Джамал заглянул в кузов, и ему показалось, что дело нечисто. Какой-то вертолет был слишком аккуратный. Обычно вертолеты привозили в мешках.

– Откуда эта рухлядь? – спросил Джамал.

Ваха засмеялся и сказал, что это не забота Джамала. Из его ответа Джамал понял, что вертолет совершил аварийную посадку, и так как ему не очень хотелось связываться с Вахой, он заплатил ему деньги, но на всякий случай записал номер машины.

Ваха уехал; а через два часа к воротам подъехали два особиста. Они разыскивали списанный вертолет, который ночью кто-то порезал на части, да и продал с базы, и оказалось, что это был тот самый вертолет, который ваххабиты продали Джамалу. Особисты опознали вертолет и потребовали у Джамала сказать, кто был продавцом, и Джамал, чтобы отвязаться от них, назвал им номер грузовика.

Вот особисты поехали обратно на базу, а по пути завернули на рынок, и надо же такому случиться, что они увидели, как возле кафе напротив рынка тормозит этот самый грузовик. Из грузовика вышли трое и пошли в кафе.

Особисты очень обрадовались. Они зашли в кафе и увидели, что оно полно народу. Трое посетителей как раз усаживались за столик ближе к выходу, и по их повадкам было видно, что они пользуются тут некоторым авторитетом.

Старший из особистов, лейтенант Гавриленков, подошел к людям из грузовика и спросил у того, кто постарше:

– Это твой грузовик?

– Мой, – ответил Ваха Арсаев, встал и выпустил в Гавриленкова две пули в упор.

История эта наделала много шуму. Тягали Джамала, тягали хозяина кафе и всех посетителей (впрочем, посетители ничего не помнили и никого не узнавали). Спустя четыре дня газета «Новости Пензы» написала, что уроженец их города лейтенант Гавриленков ценой своей жизни остановил грузовик, груженный тонной тротила и спас от взрыва Бештойский рынок, и на основании этой статьи Гавриленкову дали Героя России.

Вот все успокоилось, и прошел месяц, и еще другой, и Сапарчи передали, что его ищет эмир Бештойского района Расул.

– Кто такой эмир Расул? – удивился Сапарчи.

– Его раньше звали Вахой Арсаевым, – ответили ему.

Ваху Сапарчи знал очень хорошо. Когда-то Ваха работал в бригаде наперсточников, которую Сапарчи крышевал.

На следующий день Сапарчи встретился с Вахой, и эмир сказал ему:

– Твой родич поступил не по понятиям. С тебя миллион за то, что он сдал мусорам тех, кто привозит ему товар.

Сапарчи удивился и сказал:

– Эй, Ваха! Ты у нас специалист по понятиям или по Аллаху? Если ты теперь эмир и Расул, так и думай об Аллахе, а не о бабле!

Тогда Ваха усмехнулся и сказал:

– Твой родич предал бойцов за веру. Он сдал их кяфирам, и за это с тебя штраф в миллион долларов.

Сапарчи увидел, что он выходит виноват и так и так, но так как ему было жалко денег, он закусил губу и сказал:

– Давай обсудим этот вопрос завтра у въезда в город.

– Что ты колотишь понты? – спросил Ваха, – кого ты можешь выставить? Двадцать наркоманов, которые нюхают клей и годны только для того, чтобы пугать торговок на рынке? А я могу выставить три тысячи молодых парней, которые не пьют, не курят, и занимаются спортом.

Сапарчи поразмыслил и нашел, что эмир Бештойского района прав, и чтобы не связываться с Вахой, он подарил ему в качестве отступного бронированный «Мерс».

Ваха некоторое время ездил на этом «Мерсе» по республике, а потом он стал замечать, что «Мерс» постоянно обстреливают. Его обстреляли раз, и другой, и третий, и Ваха сначала думал, что это происходит потому, что федералы его усиленного ищут. А после третьего обстрела Ваха загнал «Мерс» на техобслуживание, и члены джамаата вытащили из него вмонтированный радиомаячок.

После этого случая Ваха называл Сапарчи не иначе как мунафиком, фитначом и сыном Шайтана, и спасло Сапарчи только то, что вскоре Ваха отколол свой номер с роддомом.

Та к или иначе, в результате все этой истории Сапарчи Телаев, глава «Авартрансфлота» и один из самых авторитетных людей республики, стал непримиримым противником ваххабитов. И шить ему убийство Панкова в этой связи было просто нечестно.

* * *

Кириллу пришлось уехать из Бештоя на следующее утро. В горах возле села Курши федералы вступили в бой с группой боевиков и накрыли бункер с оружием и подрывной литературой; Кирилл попросил у Шапи сопровождение и поехал в Курши.

Федералы оказались спецгруппой «Юг». Арзо сказал Кириллу, что бой вели его люди и что боевики ушли.

Никакого бункера тоже не было.

Не было вообще ничего, кроме утоптанной, словно кабаньей лежки в горах, и двух десятков консервных банок возле погасшего, но еще не заметенного снегом костра. По приказу Арзо костер разожгли снова, и замерзшего Кирилла накормили из такой же банки.

В горах было минус десять, и ветер, казалось, сдувал мясо с костей.

Арзо тронул Кирилла за плечо и показал куда-то налево, туда, где лес переходил в нагромождение скал, похожих на взбесившуюся кардиограмму.

– Вон туда они ушли, – сказал Арзо, – в пещеры. Та м такие пещеры, что по ним до Америки можно дойти.

– Давайте спустимся в пещеры, – заявил Кирилл.

Федералы Арзо и милиционеры Шапи переглянулись друг с другом, а Арзо бросил Кириллу автомат и сказал:

– Иди. Если найдешь мою руку, принеси. Та м на ней часы были хорошие, командирские. Седьмой год о них жалею.

Чеченцы и аварцы захохотали так, что Кирилл испугался, что с гор сорвется лавина.

* * *

Мэр города Бештоя Заур Кемиров проводил в своем кабинете совещание по вопросу оплаты жилищно-коммунальных услуг, когда ему сообщили, что его брат вернулся в город. Заур нажал кнопку селектора и попросил секретаршу разыскать Джамалудина.

Джамалудин появился в кабинете Заура через сорок минут. Видимо, он успел вымыться и переодеться. Он был не в камуфляже, а в черных удобных брюках и белом свитере. Подбородок его был тщательно выбрит, и темные его глаза блестели, как у рыси после удачного прыжка.

Заур внимательно оглядел брата, а потом раздернул занавески и показал на сгоревшее казино.

– Тебе не следовало этого делать, – сказал Заур.

– Игра – недозволенная вещь, – ответил Джамалудин, – а этот человек еще мухлевал и врал. Я предлагал ему деньги, чтобы купить его бизнес, а он отказался. Что ж, случилось так, как хотел Аллах.

Глаза Заура стали серо-стального цвета.

– Не путай себя с Аллахом, – сказал мэр города, – что говорят люди? У меня казино осталось, а у конкурента – сгорело.

– Если ты закроешь свое казино, они не скажут ничего.

– Не указывай, как мне делать бизнес, – и Заур, хлопнув дверью, ушел в комнату отдыха.

* * *

Вечером того же дня черный «мерседес» Джамалудина остановился у казино, принадлежащего Зауру Кемирову. В этот поздний час казино, расположенное на одном из центральных проспектов города, было единственной ярко освещенной точкой на всей улице. Перед расцвеченным огнями стеклом, задрав колеса на постаменте, стояла белая «Нива», которую ежемесячно разыгрывали в казино, и возле «Нивы» блестел сотканный из электрических лампочек силуэт женщины в вечернем платье; в руках женщина держала неоновое слово «Удача», и то же самое слово бегало вдоль и поперек по кресту вывески.

За карточным столом в покер перекидывались пятеро: глава районного суда Шамиль Архагов, хозяин одного из бештойских рынков Станислав Ажаев, начальник Бештойской авиабазы генерал Селиверстов, да глава спецбатальона «Юг» полковник Хаджиев. Пятым в этой компании был еще один чеченец по имени Мовсар. В прошлом он был влиятельный полевой командир, а сейчас он возглавлял районное отделение «Единой России» и районную комиссию по выплате компенсаций за разрушенное жилье.

Компенсации выдавались из расчета двадцать процентов отката, если жилье было, и пятьдесят процентов отката, если жилья не было. Через полгода после начала выдачи количество компенсаций, выданных за жилье, в полтора раза превысило количество жителей района до начала боевых действий.

После этого какая-то гнида наябедничала на Мовсара, его выгнали за воровство и посадили на это место русского. Мовсар привел русского в его кабинет и приковал там к батарее наручниками. Та к у них и повелось выдавать компенсации: Мовсар сидел рядом, а русский подписывал. На ночь русского отвязывали и увозили к Мовсару домой.

В общем, за год компенсаций Мовсар скопил столько, сколько он не скопил за два года торговли журналистами.

Те м не менее Мовсару, с тех пор, как он с журналистов перешел на компенсации, не хватало остроты ощущений, и он регулярно ездил в Бештой, благо город был главным региональным рынком на Северном Кавказе. В Чечне рынков не было вовсе, а в Торби-кале они были почему-то дороже, и вся горная Авария и Чечня покупали товары в Бештое.

А где рынки – там и рестораны, и казино.

Выигрывал Мовсар; стопка фишек перед ним уже переросла пятьдесят тысяч долларов, а хозяин рынка хмурился и кусал губы. Арзо тоже проигрывал, но по его лицу ничего нельзя было прочесть: Арзо мог бы проиграть последнюю руку и при этом не моргнуть последним глазом.

Мовсару играть надоело, но он был в выигрыше, и ему было неприлично вставать из-за стола первым. Он лениво хлопнул в ладоши, подзывая суетящегося тут же крупье, – и в этот момент дверь в игровой зал отворилась, и на ее пороге возник Джамалудин.

Он был по-прежнему в черных брюках и белом свитере. За пояс брюк был засунут «макаров». За Джамалудином следовали двое: белокурый атлант Хаген и чернобородый джинн Ташов.

– Салам алейкум, Джамал, – сказал Арзо, вставая со своего места и обнимаясь с новоприбывшими. – Разве ты играешь в карты?

– Я решил попробовать, – сказал Джамалудин.

Арзо удивленно на него покосился, но ничего не сказал. Хозяин рынка поднялся с места и сообщил, что ему завтра рано вставать. Мовсар подвинул к себе весь свой выигрыш и сказал:

– На столе пятьдесят, за спиной сто.

– У меня десять, – объявил председатель районного суда, – а за спиной пятьдесят.

Многие горожане Бештоя предпочитали решать свои тяжбы у мэра Кемирова, или у имама главной городской мечети, и поэтому Шамиль Архагов был не очень богатый человек.

– На столе пятьдесят, – сказал Арзо, – и за спиной сто.

Джамалудин кивком подозвал Хагена, и тот вывалил на стол целую кучку перевязанных веревочками пачек.

– Двести тысяч, – сказал Джамалудин, – а за спиной пятьсот.

Все поставили в банк по тысяче долларов. Джамалудину сдали шестерку, а за ней короля треф. Самая старшая карта оказалась у Мовсара. Это был король червей.

– Банк, – сказал Мовсар.

Арзо пришла совсем барахляная карта, и он отказался играть. Районный судья посмотрел в свои карты и увидел, что у него двойка на валетах.

– Банк, – согласился районный судья.

Джамалудин отозвался:

– Банк плюс банк.

Раздали четвертую карту, и Мовсар увидел, что у него тройка на королях. Каре ему уже не могло прийти, потому что среди открытых карт Джамалудина был король треф, но и тройка – это было неплохо. Мовсар добавил в банк еще тысячу, и районный судья сделал то же самое.

– Банк, – сказал Джамалудин.

Мовсар посмотрел на него удивленно. Рассчитывать на стрит с шестеркой и королем Джамалудин не мог, и на каре его карты не смотрелись: Мовсар помнил, что Арзо тоже вынул шестерку. Похоже было, что аварец просто блефовал, и Мовсар с удовлетворением подумал, что он выбрал не то время и не тех людей. У игроков в покер в городе Бештой нервы были того же калибра, что и их стволы.

Раздали пятую карту, и Мовсар спокойно сказал:

– Банк плюс банк.

Судья вышел из игры.

– Банк плюс банк, – ответил Джамалудин.

На кону было уже сто пятьдесят тысяч.

– Вскрываемся, – сказал Мовсар.

Джамалудин без тени эмоций выложил свои карты. Даже Мовсар не ожидал, что это будет такое барахло. «Впредь не станешь блефовать», – подумал чеченец, сгребая деньги.

Однако он ошибся: следующая игра была совершенно такая же. Джамалудин делал максимальные ставки, а когда пришла пора вскрываться, оказалось, что у него ничего нет. На этот раз победителем был Арзо. Джамалудин проиграл сто тысяч.

В следующей партии четвертый проход принес Джамалудину семерку, восьмерку, десятку и валета. Джамалудин внимательно взвесил свои шансы. Вероятность поймать в живот девятку была невелика. Особенно потому, что две девятки были уже среди вскрытых карт.

– Банк плюс банк, – сказал Джамалудин перед последней раздачей.

Мовсар сдал карты, и вышло так, что Джамалудину пришла девятка.

– Банк плюс банк, – сказал Мовсар.

– Пас, – ответил Джамалудин и бросил карты на стол рубашками вверх.

Полмиллиона кончились через шесть партий. Тогда Джамалудин достал из кармана брякнувшую металлом связку, отцепил с нее толстый ключ с пультом сигнализации, бросил его на стол и сказал:

– У меня с собой больше нет наличных, но здесь у дверей мой «Мерс». Он бронированный, с четвертой степенью защиты. Он мне стоил четыреста двадцать тысяч долларов, но здесь он пойдет по двести.

«Мерс» Джамалудин спустил за пять минут. Председатель районного суда прекратил играть, когда начальные ставки выросли до пяти тысяч долларов. Арзо махнул рукой, когда они составили десять тысяч.

Ключи от «Мерса» достались Мовсару.

В половине двенадцатого дверь казино распахнулась, и на его пороге появился мэр Бештоя Заур Кемиров. Он был одет в неизменно темный костюм, пошитый так, чтобы скрыть легкую полноту; губы его улыбались, но властный лукавый лоб был собран в морщины. Заур неторопливо прошел через весь зал и остановился у зеленого стола, на котором, кроме ключей от «Мерса», уже лежали ключи от «Хаммера». Заур сбросил со стола и деньги, и ключи, и сказал:

– Эта игра не считается. Езжай домой и прекрати выставлять себя на посмешище.

– Клянусь Аллахом, – ответил Джамалудин, – ты хозяин этого казино и мой брат. Я не вправе чего-то требовать у старшего брата, но я вправе каждый вечер приходить в твое казино и проигрывать там столько, сколько смогу.

– Очень хорошо, – сказал Заур, – я подожду, пока ты кончишь играть.

Джамалудин немного приподнялся с места, оглядывая публику, кучковавшуюся возле рулеток и игральных автоматов, и увидел возле второго стола человека по имени Анатолий. По знаку Джамалудина Анатолий подошел к игрокам, и Джамалудин сказал:

– Послушай, Мовсар, в прошлом году Анатолий неправильно себя повел, и сейчас он мой должник. Он должен поллимона, но здесь он пойдет за триста. Идет?

– Идет, – ответил Мовсар.

В течение следующих десяти минут Мовсар выиграл Анатолия. Он выиграл какой-то стекольный заводик, ресторанчик в горах и пятикомнатную квартиру в Торби-кале.

К этому времени все остальные игроки в казино давно забросили автоматы и рулетку. Они столпились вокруг стола и цокали языками каждый раз, когда Джамалудин проигрывал очередные полмиллиона.

Дело в том, что большинство собравшихся знало, что Джамалудин не очень богатый человек. Джамалудин не любил денег и не считал их, а когда кто-то просил его о помощи и хотел его отблагодарить магазинчиком или долей, Джамалудин обычно говорил, чтобы магазинчик и долю отдали старшим братьям.

Правда, обманывали Джамалудина редко. Последний раз его как раз обманул этот самый Анатолий, который взялся провести интернет для школ в горах. Джамалудин не больно-то понимал в интернете, но когда вместо интернета обнаружился незарегистрированный мраморный карьер, принадлежавший лично Анатолию, то неприятности у Анатолия были очень серьезные. Глава МВД республики даже счел нужным осведомиться у Джамалудина насчет слухов о том, что Анатолия месяц держали в подвале. Джамалудин возмущенно ответил: «Да не было там никакого подвала! Клетка стояла во дворе!»

Короче: несмотря на стволы, бронированные машины и даже стоящие во дворе клетки, лично Джамалудину принадлежала сущая малость. Это происходило потому, что Джамалудин раз в месяц ездил к одному устазу, живущему в горах, а тот никогда не одобрял в своих мюридах жажду стяжательства.

Когда Мовсар выиграл квартиру, он извинился и поднялся со стула, чтобы зайти в туалет, и вслед за ним ушел Арзо.

– Эй, ты что делаешь? – спросил Арзо Мовсара. – Ты что, не видишь, что он проигрывает нарочно? Зачем ты встреваешь в разбор между братьями?

Мовсар поглядел на Арзо и вспомнил свой разговор с Зауром Кемировым. Этот разговор случился полгода назад, когда Мовсар попросил Заура подарить ему земли под рынок. Все вокруг покупали землю в Бештое и делали там рынки, но Мовсар решил землю не покупать, потому что всегда считал постыдным платить деньги за то, что можно было взять даром. Словом, Мовсар попросил эту землю бесплатно, и Заур ему ответил: «Мовсар, зачем тебе земля? Нам всем нужно земли не больше двух метров».

– Какое мне дело? – сказал Мовсар, – если он хочет проиграть эти деньги, пусть он лучше проиграет их мне. И не думай, что ему удастся вернуть выигрыш.

После того, как чеченцы вернулись, Джамалудин снова достал из кармана связку ключей, и Мовсар увидел, что на ней остались всего два ключа. Один из них был навороченный, сейфовый, который ставят в бронированных дверях, а другой был простенький ключ навроде того, каким Мовсар запирал сарай. Джамалудин снял навороченный ключ, положил его на зеленое сукно и сказал:

– Ты знаешь, Мовсар, у меня совсем не осталось денег. Но у меня есть дом, в котором ты был месяц назад. В нем три этажа и пятьсот сорок квадратных метров. Возле дома есть спортзал и тир, и я хотел бы поставить этот дом на кон за полмиллиона.

Мовсар невольно оглянулся на старшего брата Джамалудина. Лицо Заура ничего не выражало. Дом, о котором говорил Джамалудин, стоял кустом вместе с домами остальных братьев, и это был тот самый дом, где в клетке гостил Анатолий. И, конечно, любой человек, который вздумал бы без спросу поселиться в резиденции Кемировых, мог рассчитывать на жилплощадь только в той самой клетке, которая стояла во дворе. Мовсар жить в клетке не собирался, но он понимал, что Заур выкупит дом. И что при этом ему придется прибавить к цене дома цену его слов про два метра земли.

– Идет, – сказал чеченец.

Через две минуты дом был проигран. Джамалудин сидел совершенно расслабленно. Ариец за его спиной насвистывал незамысловатый мотивчик. Арзо бросил улыбаться окончательно и вышел, чтобы дать распоряжения своим людям.

Джамалудин снова вынул из кармана связку ключей, и Мовсар увидел, что на ней остался один простенький ключ.

– Ты знаешь, Мовсар, у меня больше ничего нет, – сказал Джамалудин, – но у меня остался отцовский дом в родном селе. В нем всего две комнаты, в которых мы росли вчетвером, и он стоит у самого края ущелья, но из его окон видно, как восходит солнце над горами, а со двора его небольшая дорога ведет на кладбище, где похоронены мои родители. Этот дом мне дороже всего на свете, и я бы хотел бы сыграть на него, как на миллион долларов.

И с этими словами Джамалудин положил ключ вместе с брелком на стол.

– Идет, – сказал Мовсар.

Тогда Заур Кемиров встал и сказал:

– Хватит, Джамал. Я закрываю это казино.

Джамалудин широко улыбнулся и бросил карты на стол.

Мовсар улыбнулся еще шире и сказал:

– Так не пойдет. Мы замазали сыграть эту партию. Миллион за твой дом – против миллиона за все то барахло, что ты проиграл.

И Мовсар бросил на стол все ключи, которые перекочевали к нему.

– Не смей играть, – приказал Заур.

Джамалудин, с каменным лицом, молча начал тасовать карты.

– Пятьдесят тысяч, – назвал Мовсар начальную ставку.

– Идет, – откликнулся Джамалудин.

Первые две раздачи принесли преимущество Мовсару. Ему пришла десятка и валет: смотрелось на стрит. Джамалудину пришли туз и шестерка.

Сдали еще одну карту, и Мовсару пришел король.

– Пятьдесят, – сказал Мовсар.

Джамалудин поглядел в свои карты и сказал:

– Пятьдесят.

После четвертой раздачи у Мовсара оказались десятка, валет, дама и король. Мовсар не колебался. Если бы следующая карта оказалась девятка или туз, он бы порвал аварца. У Мовсара в жизни были перестрелки, в которые он вступал с меньшими шансами.

– Сто, – сказал Мовсар.

– Сто плюс сто, – сказал Джамалудин.

Пятая карта оказалась девятка.

– Банк плюс банк, – сказал Мовсар.

– Банк плюс банк, – согласился Джамалудин.

Мовсар выложил стрит на стол, улыбнулся и сказал:

– Всегда хотел иметь домик в твоем селе.

Джамалудин помолчал, глядя на его карты, а потом медленно выложил на стол свои. У Джамалудина было каре из тузов.

– Ты построишь его не раньше, чем в этом городе снова откроется казино, – сказал Джамалудин.

Такова была последняя партия в покер, сыгранная в последнем казино города Бештой.

* * *

Первый заместитель генерального прокурора Российской Федерации Федор Александрович Комиссаров был прислан в республику РСА-Дарго с одной целью: провести тендер на пост президента республики.

Это могло показаться странным, потому что всего полгода назад действующий президент договорился, чтобы никакого тендера не было. Тогда в месяце Рамадан человек по имени Ниязбек Маликов захватил Дом Правительства и потребовал отставки президента. Президента Асланова спасли только сто пятьдесят миллионов долларов, заплаченные им кому надо в Кремле.

Однако президент Асланов так и не смог оправиться от последствий мятежа. Спустя месяц у него случился инфаркт, после операции он подхватил пневмонию, а в декабре, прямо на торжественном мероприятии, посвященном чествованию аварских спортсменов-олимпийцев, президент зашатался и рухнул на руки своего сына Гамзата.

Подоспевшие медики констатировали обширный инсульт. Президента перевезли в Москву, а после – в Швейцарию. На всю информацию о его самочувствии был наложен строжайший запрет, а на кресло президента республики объявлен негласный конкурс.

К тому же всем в республике было ясно, что Асланов уже заплатил деньги за то, чтобы его не сняли. А стало быть, Кремлю он больше не нужен.

Кандидатов на пост президента республики было четверо.

Первого кандидата звали Расул Алхоев. Ему было пятьдесят семь лет, он имел чин генерал-майора ФСБ и последние сорок два года он ни разу не был в республике. Дело было в том, что его отец работал на Крайнем Севере и дважды сидел за изнасилование. Освободившись, отец вернулся в родное село и женился. Никто не знал о его прошлом, но как-то погожим осенним утром отец Расула зазвал к себе домой восьмилетнюю соседскую девочку; через два дня поисков встревоженные сельчане нашли ее закопанную в огороде отца Расула. После этого сельчане заперли отца Расула в доме, а дом подожгли.

Мать Расула бежала из села вместе с малыми детьми, и Расул вырос с чувством ненависти к темным горцам, без суда и без следствия убившим отца.

Расул Алхоев считался идеальной кандидатурой определенной частью Кремля: он был человеком, чужим в республике. О том, какое впечатление произведет на ее жителей назначение президентом сына казненного народом насильника, никто в Кремле даже не задумывался. С точки зрения этой партии, у Расула Алхоева был единственный недостаток: он не мог заплатить за свою должность.

Второму кандидату было сорок лет, и звали его Резван.

Это был вполне милый парень, бывший боксер, с добродушным нравом и почти полностью отбитыми мозгами. Резван частенько пускал в ход свои кулаки, а там, где кулаков было мало – пистолет. Причина, по которой он попал в кандидаты, состояла в следующем. Лет пятнадцать назад Резван приехал в Питер на день рождения к приятелю и в два часа ночи вышел погулять на Невский. На Невском он заметил две разбитых машины и пятерых бандитов, пристававших к очкарику из «Жигулей». Движимый естественным чувством справедливости, Резван взял сторону очкарика, а когда бандиты вытащили стволы, Резван оказался быстрей.

Спустя пятнадцать лет очкарик стал одним из доверенных лиц президента России, и ему захотелось сделать что-то хорошее для Резвана. Обычно, когда очкарик делал кому-то хорошее, он брал за это деньги, но Резвану что-то хорошее он был готов сделать просто так.

Третий кандидат был членом Совета Федерации, хозяином итальянского футбольного клуба и счастливым обладателем уникальной коллекции боевых самолетов времен второй мировой войны. Размеры его состояния, будь они известны, позволяли бы ему претендовать на место в первой сотне мирового «Форбса». Выходец из глухого горного района, в девятнадцать лет поступивший в институт им. Губкина, он счастливо сочетал в своем бизнесе первоклассные мозги с некоторыми национальными традициями, верность которым завещал ему умирающий отец вместе с фамильной саблей.

Кандидат этот попал в шорт-лист по единственной причине: полагали, что он заплатит хоть миллиард долларов, чтобы не быть назначенным в президенты родной республики, – а кто и когда в России отказывался от миллиарда долларов?

Четвертым кандидатом считался мэр города Бештоя Заур Кемиров.

* * *

Арзо Хаджиев, командир спецбатальона «Юг», имел большой бизнес в республике. Точнее, собственно бизнеса Арзо не имел, – он был совершенно лишен деловой сметки и, в отличие от многих людей с авантюрным складом ума, не стеснялся себе в этом признаться. Арзо ни разу в жизни не принял делового решения, не вник в сделку, и даже не являлся юридическим собственником в каком бы то ни было предприятии. Он просто приходил и говорил: «плати мне столько-то», и он обычно не очень заботился, была ли назначенная им цена разорительна для фирмы или, наоборот, представляла совершенно мизерный процент по сравнению с тем ломтем, который пришлось бы отдать другому, более въедливому дольщику.

После прошлогоднего мятежа доходы Арзо заметно выросли, и они были б еще больше, не проваляйся Арзо в госпитале два месяца с развороченным лицом. Те м не менее Арзо унаследовал много чего из имущества мятежников, и более того – он оттяпал долю в акционерном общества «Аварспирт», которое раньше являлось заповедными угодьями сына президента республики Гамзата Асланова.

Гамзат, разумеется, не простил унижения, и ждал только момента, чтобы вернуть свое. Когда в республику приехал Федор Комиссаров, Гамзат решил, что такой момент настал. Ясным зимним утром, когда они сидели на застекленной веранде клуба, после двухчасовой игры в гольф на холодном, с подвядшей травой поле, между двумя кружками янтарного желтого пива Гамзат протянул Комиссарову толстую папку и просительно произнес:

– Федор Александрович, у нас тут есть такая деликатная проблема. С тех пор, как Арзо Хаджиев получил Наркентский водочный завод, он черт знает что там делает.

– Что, продает водку без акциза? – спросил Комиссаров.

– Если бы он только продавал ее без акциза! – вздохнул Гамзат, – но он сговорился с нашим начальником налоговой инспекции, и они изымают контрафактную водку у других производителей. А потом они клеят на нее этикетку и продают как свою.

К тому же вы сами понимаете, мы мусульманская республика. Это вызывает политические проблемы: что республику спаивает чеченец.

И допил свое пиво.

Комиссаров пролистал папку и убедился, что она содержит большое количество убедительных документов. Кроме этого, за накладными в папке лежали двести тысяч долларов. Они были аккуратно спрессованы пачками по десять тысяч, которые входили друг в друга, как кафель в ванной, но все равно занимали куда больше места, чем документы.

– Здесь все бумаги? – спросил Комиссаров.

– В общем-то все, – сказал Гамзат.

– Как же все, если здесь только половина? – спросил Комиссаров. – Хаджиев – серьезный пассажир. Я не могу браться за него, если в бумагах что-то не хватает.

Гамзат посмотрел папку, вздохнул и сказал:

– Я и сам теперь вижу, что здесь только половина. Завтра же пришлю недостающие документы.

Назавтра он передал Комиссарову еще двести тысяч долларов.

* * *

Вот прошло три дня, и Арзо Хаджиеву позвонили с водочного завода. Арзо со своими людьми приехал на завод и застал в кабинете директора троих русских следователей. Они разложили на полу целую кучу бумаг и ползали по ним, как шелкопряд по тутовым листям.

Арзо подошел к окну, зачем-то перегнулся через подоконник, потом оборотился к проверяющим и спросил:

– Кто тут главный?

– Я, – ответил один из следователей, поднимаясь. Он был почти на голову выше Арзо и килограмм на сорок пышнее. Его белое тело вылезало из дорогого пиджака, как тесто из квашни. Он с достоинством одернул галстук и приготовился к долгой полемике.

Единственной рукой Арзо ухватил следователя за галстук, уперся ему ногой в живот и резко дернул вперед, заваливаясь на спину. Следователь мелькнул в воздухе и улетел в окно, высадив спиной хлипкую раму.

Арзо мягко перекатился через голову и вскочил, как кукла-неваляшка. Коллеги следователя ахнули и бросились к окну. Выяснилось, что Арзо немножко не рассчитал. Кабинет директора располагался на втором этаже, окна его выходили на хозяйственный двор, и все пространство двора между окнами и стеной завода было забито штабелями пустых деревянных ящиков. Арзо рассчитывал, что ящики сыграют роль матов и самортизируют падение москвича. Та к оно и произошло, но Арзо швырнул следователя с такой силой, что тот пролетел аж до самой стены, увенчанной колючей пружиной проволоки. Та м он зацепился ногами за проволоку и повис, головой въехав в ящики; пирамида ящиков закачалась и обрушилась, а следователь остался на заборе вверх ногами. Пиджак его свесился полами вниз, обнажив поросший рыжими волосками полный живот, а брюки, наоборот, уехали вверх, и под брюками обнаружились длинные застиранные трусы в сизых цветочках.

Чеченцы во дворе ржали так, что у них чуть не полопались глотки.

Наверху, в кабинете, Арзо вынул из кобуры «стечкин», сдернул предохранитель и приказал двоим оставшимся следователям:

– За ним.

Следователи выпрыгнули в окно, не дожидаясь повторной просьбы, и Арзо посчитал инцидент исчерпанным.

На следующий день, парясь в одной бане с Комиссаровым, Арзо пожаловался ему на самоуправство его людей, и зампрокурора всплеснул руками:

– Боже мой? Та к это твой завод? Вот суки, никогда не доложат правильно…

* * *

Идрис Абидов, злополучный хозяин двух казино в городе Бештой и замглавы администрации Шамхальского района, был страшно обижен на Джамалудина за историю с казино.

Он надеялся, что русский чиновник, которого послали в Бештой, разберется с супостатом, но прошел день, и другой, и третий, а потом Идрису сказали, что русский чиновник живет на базе Джамалудина и ездит на его бронированном «Мерсе», и Идрис понял, что ему нечего ждать справедливости в этом вопросе.

Кроме этого, Идрис очень боялся, что два его троюродных брата, взятых с поличным за подготовку покушения на начальника милиции города Бештой, наконец начнут давать показания, и Идриса посадят. Он не спал один день, и другой, и третий от общего разочарования в устройстве жизни, а на четвертый день он встретился с депутатом Народного Собрания республики Гамзатом Аслановым.

Встреча эта произошла в резиденции президента Асланова в Чегерохе. Раньше Гамзат Асланов проживал в своей собственной усадьбе, на уступавшей роскошью дворцу царя Соломона и степенью защиты – форт Ноксу. Ничего защита не помогла: во время мятежа усадьбу сожгла и разграбила его собстенная охрана, и вот уже пятый месяц Гамзат жил в пригородной резиденции отца. А что касается его собственного особняка, то по всей республике, останавливая машины, гаишники сообщали: «Нам велели собирать на дом Гамзата».

Перед воротами, в которые въехал Идрис, стояли два бетонных блока, и над воротами торчала вышка с автоматчиками. Однако эти ворота не вели к резиденции. Они вели к другим воротам, перед которыми тоже стояли два бетонных блока и вышка, а за этими воротами были третьи. Бетонных блоков перед третьими воротами не было, зато были два вагончика с федеральными омоновцами, приписанными к этому месту без права Юрьева дня.

Машина Идриса Абидова миновала третьи ворота и остановилась у двухэтажного здания, врезанного в гору так, что снаружи был только фасад с белыми колоннами и желтой стеной. В комнатах у фасада жила только охрана Гамзата и его слуги, а сам Гамзат жил в бункере под скалой.

На входе в здание Идриса тщательно обыскали, а специально обученная собака понюхала, не несет ли он с собой яд. Его проверили вдоль и поперек, и когда охрана закончила с Идрисом, у него было такое ощущение, что он провел день в медицинской лаборатории. Из всех приборов, которыми его проверяли, отсутствовал только магнитно-резонансный томограф.

Кроме этого, охранники проверили у Идриса мобильный. Дело в том, что по республике ходили несколько записей того, как Гамзат Асланов ведет себя в Москве в ночном клубе. Люди переписывали их с мобильника на мобильник, и когда Гамзат об этом узнал, он приказал всем гаишникам республики проверять не только права, но и мобильники. Гаишники не очень-то этим занимались, но здесь, в резиденции Гамзата, мобильники проверяли обязательно. Когда Гамзата спросили на телевидении, зачем он отдал такое распоряжение, Гамзат сказал, что в республике расплодилась безнравственность, и замужние женщины посылают SMS-ки на телефоны своих любовников.

Гамзат сказал, что он отдал приказание бороться с безнравственностью.

После того, как Идриса проверили вдоль и поперек, его завели в роскошную гостиную, где на ковре возле телевизора сидел Гамзат в камуфляже и со «стечкиным» на боку. «Стечкин» весь, не считая ударного механизма, был изготовлен из чистого золота, и по стволу вилось по-арабски: «Достаточно Нас в проведении расчета».

Гамзат был в дымчатых очках и длинных белых перчатках, которые он всегда носил со времени мятежа. Некоторые считали, что ему искалечили руку, но самые осведомленные знали, что почему-то после побоев и плена Гамзат боялся прикасаться к чужой коже. Гамзат курил кальян, а специальный человек рассказывал ему анекдот.

Анекдот был про зайца.

– Залетает в лес заяц из Аварии, весь беспредельный такой, в камуфляже, в лапах автомат, на поясе граната, ну, начинают на него звери жаловаться льву. Приходит лев и говорит: «Ты кто?» «А ты кто?» – говорит заяц. «Я царь зверей», – говорит лев, – а заяц ему отвечает: «Вовсе нет. Это Гамзат – царь зверей, а ты просто кошка».

Гамзат довольно рассмеялся, и двое его друзей, сидевших напротив, рассмеялись тоже.

– Ну что? – спросил Гамзат Идриса, – пришел жаловаться за казино?

– Нет, – сказал Идрис, – я пришел рассказать вам, как оно было на самом деле.

– А как оно было?

Идрис глубоко вздохнул и бросился во фразу, как в омут.

– Дело в том, что Джамал Кемиров заказал мне убить вас, – сказал Идрис, – а когда я отказался, он и сжег в отместку казино.

Все присутствующие переглянулись, а Гамзат сложил свои обтянутые перчатками руки, и щеки его заметно побледнели. По глазам его ничего нельзя было сказать, потому что глаза были спрятаны за дымчатыми стеклами очков.

– Продолжай, – сказал Гамзат.

– Он позвал меня и сказал: «Ты ездишь в Торби-калу, ты общаешься с Гамзатом. Надо его убить. Надо покончить с этой заразой. А еще он сказал, что надо убить Телаевых, Адама и Сапарчи. А еще он хочет убить Чебакова. Он сказал:

«Это – куфр. Мы уничтожим куфр. А когда мы убьем их всех, мы возьмем власть в свои руки». Он совсем сошел с ума, Гамзат Ахмеднабиевич! Он только и толкует, что о всемирном халифате! У него на базах полно боевиков, и он отправляет их взрывать милиционеров! Он говорит: «если хочешь быть с нами, взорви милиционера!» И они взрывают, это у них как курсовая работа! Это не люди, это шайтаны! Они готовы хоть взорвать для него, хоть сами взорваться!

– Если его люди готовы убивать для него и умирать, почему же он поручил убийство тебе? – спросил начальник охраны Асланова.

– Потому что я вхож к Гамзату Ахмеднабиевичу, – возразил Идрис, – поэтому и поручил. Но вы не думайте, Гамзат Ахмеднабиевич, я отказался. Тогда он засунул мне в рот пистолет и сказал: «Если ты расскажешь об этом кому-нибудь, я тебя убью!» А потом в отместку за то, что я отказался, он сжег мое казино!

Тут надо сказать, что слова Идриса Абидова совпали с самыми черными подозрениями Гамзата Асланова.

Гамзат Асланов вообще считал, что его все хотят убить.

Правда сказать, у Гамзата Асланова имелись серьезные основания так считать, потому что на него покушались уже тринадцать раз, а во время прошлогоднего мятежа не убили только чудом. Мятежники сломали ему три ребра, проломили череп и разорвали селезенку, а что после этого у Гамзата было с его мужским хозяйством, лучше вообще не говорить.

С тех пор, как с ним случилась эта история, Гамзат Асланов стал особенно раним в деле безопасности. Он подозревал в покушении на собственную жизнь даже стюардесс компании British Airways.

Два месяца назад был нехороший инцидент, когда Гамзат летел на международный форум, посвященный привлечению инвестиций на Северный Кавказ, и когда стюардесса наклонилась к нему, чтобы предложить ему виски, он схватил со столика ножик, который выдавался всем, кто летел первым классом, и пырнул стюардессу этим ножиком в живот. Выступить на форуме Гамзату так и не удалось.

В общем, когда Идрис стал рассказывать про куфр и про халифат, Гамзат замер, как суслик в степи, а как только Идрис сказал про казино, Гамзат поднялся и спросил тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

– И почему ты молчал до сих пор?

Идрис растерялся и не знал, что ответить. Ведь он не мог сказать, что он молчал потому, что надеялся, что с Джамалудином разберутся русские или Чебаков. Идрис заплатил главе МВД сто тысяч долларов, чтобы тот занялся Джамалудином, и Идрис, конечно, теперь понимал, что эти деньги пропали. Получалось, что его просто развели на эти деньги.

В следующую секунду Гамзат ударил Идриса по лицу.

Гамзат был не очень сильный человек, но на пальце у него был перстень с большим бриллиантом, окруженным клиньями платиновых уголков. Этот перстень был специально сделан, как маленький кастет, и уголки, как бритва, полоснули по щеке Идриса.

– За что? – вскрикнул тот.

Гамзат ударил его снова, и Идрис попытался вскочить, но упал на ковер. Он пополз было к выходу, но тут Гамзат налетел на него коршуном и врезал ногой под подбородок. От этого дела он потерял равновесие и сам повалился на Идриса.

– За что? – снова закричал Идрис.

Падая, Гамзат потерял очки, и когда Газмат обернулся, Идрис впервые увидел его глаза. Они были совершенно серые, с булавочными уколами зрачков, и какие-то остановившиеся, как разбитые часы. Это были глаза параноика, который давно считал, что жизнь всех кончается там, где начинается его, Гамзата, воля.

– Ты почему не пришел раньше? – заорал Гамзат, – а? Надеялся, что он тебе больше заплатит? Если бы он дал тебе больше денег, ты бы меня убил? Или ты забыл, что убивать грех?

– Да я…

Гамзат подскочил и схватил Идриса за горло. Он стал бить его головой о ковер, и никто в комнате не смел ему препятствовать. Начальник охраны Ахмед не вмешивался, потому что такие сцены бывали часто. Гамзат бивал своих охранников, бивал и Ахмеда. Ахмед знал, что Гамзат не сможет разбить Идрису голову. Ковер был толстый, а голова у Идриса – крепкая. Ахмеду вовсе не хотелось, чтобы вместо Идриса начали бить его.

Между тем Гамзат тоже заметил, что у него ничего не получается с Идрисом. Он бросил бить его головой о ковер и стал душить.

– Мерзавец, – орал Гамзат, – фитнач! Вы все сговорились! Вы все заодно с ваххабистами!

Идрис захрипел и попытался оторвать Гамзата от своей шеи. Ему это не удалось, и тогда он собрал все силы и ударил сына президента коленом в пах. То т взвизгнул и отлетел в сторону. Тут Ахмед набросился на Идриса и поволок его из комнаты. Он уже открыл ногой дверь, когда он услышал высокий, привзвизгивающий окрик:

– Стоять!

Начальник охраны обернулся и увидел Гамзата Асланова. То т стоял в трех метрах от него с золотым «стечкиным» в руке. «О нет», – промелькнуло в мозгу Ахмеда.

Гамзат выстрелил.

Гамзат стрелял мало что не в упор, но он был так возбужден и руки его так тряслись, что первая пуля влепилась в притолоку двери.

– Не надо, – отчаянно вскрикнул Ахмед.

Гамзат сделал шаг вперед, и вторая пуля ударила в плечо Идриса. Точнее, она прошла между пальцев Ахмеда, содрав кожу со среднего и серьезно повредив указательный, и только потом ушла в тело несчастного владельца казино. Ахмед вскрикнул и выпустил Идриса.

Третья пуля вошла Идрису в лоб.

* * *

Гамзат Асланов, младший сын президента республики Ахмеднаби Асланова, любил изысканные костюмы, коньяк за три тысячи долларов бутылка и скаковых лошадей. В московских казино Гамзат Асланов оставлял когда по пятьсот тысяч, а когда и по три миллиона долларов. О себе Гамзат говорил скромно: «Я, конечно, не первый человек в республике. Но и не второй».

Гамзат Асланов возглавлял Национальный аварский банк, федерацию конного спорта республики, общество памяти имама Шамиля и конгрегацию филателистов. Кроме этого, Гамзат Асланов был главой службы безопасности президента, насчитывавшей триста отлично вооруженных человек.

Источники доходов Гамзата Асланова были широки и многообразны. Одним из таких источников был Национальный банк, обслуживавший все счета бюджетных учреждений республики. Всем министрам и руководителям департаментов было хорошо известно, что ни с одного из этих счетов нельзя украсть ни рубля, не поделившись десятью копейками с Гамзатом.

Вторым источником доходов была продажа должностей. Обычно Гамзат продавал одну должность в две-три руки, и потом покупатели выясняли, кто ее займет, с помощью автомата. Гамзат очень внимательно следил за тем, чтобы продавать должность подходящим покупателям. Например, если какой-то человек мог претендовать на роль лидера кумыкского национального движения, он продавал должность ему, а затем он продавал ту же должность другому человеку, который тоже мог претендовать на роль лидера кумыков. Это было очень мудрое политическое решение, в результате которого кумыки оставались без лидера, а Гамзат – с деньгами.

Кроме этого, Гамзат Асланов контролировал любой появившийся в республике бизнес. Например, в Торби-кале одно время стали очень популярны маршрутки. Это был совершенно частный бизнес. Несколько сотен компаний, имевших несколько тысяч маршруток, развозили по городу пассажиров, и когда Гамзат Асланов понял, сколько денег они зарабатывают, он учредил государственное унитарное предприятие «Авартранспорт», которое получило монопольное право на перевозки пассажиров. Ни одной маршрутки у предприятия не было, и поэтому оно никого не перевозило. Зато оно предоставляло лицензии на перевозку по цене две тысячи рублей за одну маршрутку в месяц.

Невнимательный человек мог бы подумать, что ГУП «Авартранспорт» приносил в казну большие деньги, потому что две тысячи рублей на шесть тысяч маршруток получалось сто сорок четыре миллиона рублей в год. Но дело в том, что деньги водители сдавали наличными в обмен на квитанции. Квитанции потом выбрасывались, а наличные складывались в мешки, которые привозили Гамзату. В результате вместо пяти миллионов долларов в год, которые могла бы получать казна, эти пять миллионов получали совсем другие люди.

Четыре миллиона получал Гамзат, а один – человек, которого он туда поставил. Однажды этот человек поступил неумно и отдал Гамзату три миллиона, а не четыре. Тогда этого человека выловили из дома и посадили в подвал к Гамзату, и там он сидел, пока не заплатил миллион со штрафом. После этого Гамзат избил его и сломал ему руку, а должность эту продали другому человеку.

Последние пять лет жизни Гамзат жил в постоянном страхе смерти. Он боялся тех, кто уцелел после покушений, и родственников тех, кого он убил. Он боялся тех, кого он стравливал друг с другом и тех, кто спорил с ним в парламенте. Он боялся даже омоновца, которому он однажды засунул пистолет в рот и прострелил щеку, хотя этому омоновцу заплатили и конфликт был давно улажен. В конце концов Гамзат не выдержал и приказал своему прежнему начальнику охраны по имени Шапи убить и омоновца, и его брата. Но больше всех Гамзат боялся трех человек: Ниязбека Маликова, Сапарчи Телаева и Джамалудина Кемирова.

Шесть месяцев назад Ниязбек Маликов захватил Дом Правительства и вместе с ним – своего бывшего шурина Гамзата Асланова. Вся охрана Гамзата разбежалась кто куда, и перед тем, как разбежаться, они сожгли и ограбили его резиденцию. Самого Гамзата тогда два дня продержали спеленутым скотчем на полу сейфовой комнаты, и никто в республике не знал, почему его не убили, кроме самого Гамзата.

А Гамзат совершенно точно знал, что его спас Аллах.

Провалявшись два месяца в госпиталях и удостоверившись, что он, точно, избран Аллахом, Гамзат совершил следующие действия.

Во-первых, он приказал поймать своих охранников. Некоторых из них он пристрелил лично, а других отвезли на авиабазу в Бештой, где они пожалели, что их не пристрелил Гамзат.

Во-вторых, он вызвал каждого чиновника республики и каждого обложил данью на восстановление его резиденции.

В-третьих, он приказал построить на берегу моря мечеть на десять тысяч человек.

* * *

Спустя полчаса, когда тело Идриса унесли в подвал, а Ахмед лично изъял все пленки с записью произошедшего (в кабинете велась круглосуточная съемка), Гамзат Асланов снова вызвал своего начальника охраны к себе.

На этот раз Гамзат был без очков; его лицо пошло красными и белыми полосами, и, что более всего поразило Ахмеда, Гамзат явно не сознавал всей серьезности происшедшего.

Ведь Идрис был не какая-то там британская стюардесса. Он происходил из уважаемой семьи. Его старший брат был полковником ФСБ, а его младший брат выучил наизусть Коран и бегал в горах с автоматом. Никак нельзя было исключить, что старший брат раскопает, кто убил Идриса, а младший решит, что он должен что-то по этому поводу предпринять.

Однако вместо того, чтобы спросить, куда дели тело, Газмат накинулся на Ахмеда с упреками.

– Ты обязан обеспечивать мою безопасность! – закричал Гамзат. – И как ты справляешься со своей задачей?! Я вынужден сам ее обеспечивать! Я узнаю о том, что меня заказали, от киллера!

Ахмед молча глядел на своего хозяина. По его глубокому убеждению, все, сказанное Идрисом Абидовым, было полным враньем. Не то чтоб Кемиров не мог заказать Гамзата. Но у Кемирова были полтораста бойцов, прошедших такую школу, которая не снилась и «Вымпелу». И эти бойцы не только были готовы убивать по любому слову Джамалудина – они были готовы умирать по любому его слову, а человек, готовый умереть, стоит десятерых, готовых убить.

Никогда бы Джамалудин не попросил какого-то владельца казино замочить Гамзата Асланова, и уж если бы он решил отколоть такой номер, он бы непременно принял участие в мероприятии сам. Ведь для него убить человека было не сложней, чем выкурить сигарету.

Правда, выкурить сигарету Кемирову было очень трудно.

Но сказать это Гамзату в его нынешнем состоянии было невозможно.

– У меня пятьсот человек охраны, а я вынужден лично устранять киллеров! – орал Гамзат, – где моя безопасность?

– Я решу этот вопрос, – сказал Ахмед.

Глава четвертая,

в которой Кирилл Водров ночью охотится с Джамалудином, а утром получает приказание расследовать нападение террористов на село Тленкой

Кирилл вернулся на базу отдыха к восьми вечера.

Помывшись и переодевшись, Кирилл решил сходить в тир, располагавшийся, как он приметил еще до отъезда, прямо за полосой препятствий.

Выбор оружия в тире не уступал самым взыскательным коллекциям Лубянки. По некотором размышлении Кирилл предпочел «беретту». Немногословный кавказец с костылем вместо правой ноги выдал ему наушники и патроны. Патроны, разумеется, были боевые.

В тире уже стреляли. Высокий темноволосый человек в джинсах и сером свитере высаживал пули из «стечкина» точно в центр мишени. Темноволосый прикончил обойму, вставил новую, поправил наушники и обернулся к Кириллу.

Это был Джаватхан Аскеров.

Полтора месяца назад этот человек, вместе с двумя своими сообщниками, под видеокамеру всадил по пуле в лоб умирающего на обочине полпреда Панкова, и чтобы никто не перепутал Джаватхана с кем-нибудь другим, Джаватхан перед убийством снял с себя маску.

Этот человек был абсолютным фаворитом боев без правил.

Этот человек сражался в Чечне вместе с Басаевым и Хаттабом.

А видео этого человека, всаживающего пулю в лоб российского полпреда, стало рекламным роликом сепаратистов. Его переписывали с мобильника на мобильник, и никто не знал, что с этим делать. При проверке документов эту запись изымали, как и запись с Гамзатом Аслановым, но она продолжала распространяться все равно.

Кирилл Водров видел несколько видеоклипов с участием Джаватхана Аскерова. Тот, который скачивали с мобильника на мобильник, был еще не самым впечатляющим.

Ноги Кирилла внезапно сделались ватными. Член Чрезвычайного Комитета по расследованию терактов и преступлений на Северном Кавказе стоял в пяти метрах от человека, который совершил самый громкий теракт в республике за последние полгода, и в руках этого человека был заряженный «стечкин», а в руках Кирилла – пустая «беретта» и обоймы к ней в кармане брюк.

Пистолет в руках Джаватхана слегка качнулся. Ствол теперь смотрел прямо в лоб Кириллу. Самое забавное было, что никто даже не обратит внимание на выстрел. В тир затем и ходят, чтобы стрелять.

В кармане Кирилла зазвонил телефон, но он даже не пошевелился. Джаватхан стоял и смотрел на русского, как-то удивленно-презрительно. Кирилл подумал, что все могло бы быть иначе, если бы он зарядил оружие и снял бы с его с предохранителя еще у прилавка.

Но сейчас Кирилл даже и не думал сопротивляться.

Джаватхан Аскеров мог свернуть ему голову безо всякого «стечкина», у Кирилла в этом не было ни малейших сомнений.

За спиной Кирилла скрипнула дверь, и негромкий, удивительно четкий голос, с легчайшим металлическим акцентом звонких согласных, произнес:

– Джаватхан, я тебя просил не гулять по территории.

Чья-то рука забрала «беретту» из рук Кирилла. Джаватхан поколебался, сунул «стечкин» за пояс и быстро вышел в другую дверь. Чтобы выйти, ему пришлось наклониться.

Кирилл обернулся. За ним стоял Джамалудин.

Телефон продолжал надрываться. Кирилл взял трубку.

– Алло, – сказал он. – Алло, Федор Александрович, я вас не слышу! Здесь связь плохая. Я перезвоню.

– Пошли, – сказал аварец.

* * *

Они не пошли, а поехали. Джамалудин указал ему на переднее сиденье бронированного «Хаммера», и когда Кирилл сел в машину, он неловко задел ногами автомат с укороченным прикладом. То т лежал наискосок, упираясь дулом в пол, а рукоятью удобно располагаясь у коробки передач.

«Хаммер» выехал за ворота, и машины сопровождения вслед за ними не было. Кирилл с удивлением понял, что они с Джамалудином вдвоем в машине.

Кирилл откинулся на жесткую спинку и молча смотрел вперед, туда, где перед желтыми фарами расступались деревья, похожие из-за инея на кусты кораллов.

Кирилл не знал, куда его везут, но понимал, что после встречи с Джаватханом Аскеровым его шансы оказаться где-то в канаве с перерезанным горлом возросли астрономически. Собственная племянница, пускай и оказавшаяся замужем не за тем человеком – это одно, а террорист, за голову которого, между прочим, Москва сулила миллион долларов, – это уже другое. Джаватхан Аскеров никаким боком не был мирным жителем. Его фотография красовалась на каждом блокпосту рядом с фото Вахи Арсаева, и под фото Аскерова было написано: «Мы тебя достанем», а под фото Арсаева: «Убит как собака».

Впервые Кирилл осознал, что на этой территории, формально подвластной Российской Федерации, его жизнь зависит только от прихоти Джамалудина, потому что Джамалудин может убить или украсть любого человека в Бештое, и ничего ему за это не будет. «Отдаст полмиллиона Комиссарову и скажет, что это сделали террористы», – подумал Кирилл.

За поворотом дороги мелькнула каменная башня, джип резко взвыл и свернул вверх. Дома исчезли: в свете луны Кирилл видел высокую гору, превращенную террасами в ступенчатую пирамиду. Каждый клочок почвы был заботливо очищен от камней, сложенных тут же в поребрик, и саженцы абрикосовых деревьев были укутаны в деревянные короба.

Зеленые указатели с именами Аллаха теперь стояли у каждого поворота, словно указывая путь к небу, и последняя часть дороги была залита тысячеваттными прожекторами, бившими со стен замка.

На вышке скучали автоматчики. Ворота при виде «хаммера» разошлись в стороны, Кирилл с Джамалудином въехали в замок на горе, и остановились у заднего крыльца довольно-таки невзрачного трехэтажного дома.

Кирилл снова вспомнил широко ходившую в Бештое фразу Джамалудина о том, что он никого не держит в подвале, потому что клетки стоят во дворе. Интересно, каково это – ощущать себя хозяином жизни и смерти любого человека в районе? Немудрено, что федералы не могут поймать сообщников Арсаева, если те сидят на базе отдыха ФСБ.

– Вылезай, – сказал Джамалудин.

Ужин был накрыт в гостиной на втором этаже.

От шашлыков, выложенных аккуратной горкой на блюде, исходил дурманящий запах, и рядом со свежими лепешками с творогом выстроилась целая батарея бутылок сладкой и минеральной воды «Кемир», – производившейся, как и следовало из ее названия, фирмой Заура.

Кирилл сел за стол, и Джамалудин налил ему в стакан минералки. Кирилл обратил внимание, что жестяную крышку с бутылки хрупкий на вид Джамалудин сорвал просто пальцами.

– И что ты собираешься делать? – спросил Джамалудин.

– Ты знаешь, что я должен сделать, – сказал Кирилл.

– Он уедет. Сегодня же ночью. Ему сделают документы, и он уедет. Он сделал то, что был должен, и он не хочет воевать ни на чьей стороне.

– А на чьей стороне воюешь ты? – спросил Кирилл.

Джамалудин ничего не ответил, а вместо этого выбрал шашлык посочней и положил его на тарелку Кириллу.

Баранина оказалась превосходной, и они ели в полном молчании. Фарфоровое блюдо уже основательно опустело, когда дверь отворилась, и в гостиную, с чайным подносом в руках, вошла женщина лет двадцати двух-двадцати трех, в красном, расшитом белыми цветами платье, и белом платке, туго перетягивавшем чуть полноватое, удивительно правильное лицо с пухлыми губами и темно-коричневыми янтарными глазами. При виде женщины усталое лицо Джамалудина осветилось какой-то внутренней улыбкой, словно абажур, под которым зажгли лампочку, но он не встал и не обнял женщину, а, напротив, что-то резко проговорил по-аварски.

Женщина выставила на стол пузатый чайник, покрытый зеленой вязью арабских слов, расставила чашки и быстро вышла, и как только она вышла, лицо аварца снова погасло. Он встал и молча стал разливать чай. Мускулы, выпиравшие из-под коротких рукавов футболки, странно контрастировали с почти болезненной худобой и темными, словно смотрящими в никуда глазами.

– Ты знаешь, я хотел спросить об одной вещи, – сказал Кирилл. – По ту сторону туннеля, на равнине, есть ногайское село. Джарли. Село снесло наводнением, а деньги на восстановление просто украли.

– Это не первые деньги, которые украли в республике, – заметил Джамалудин.

– Да, но это живые деньги. Четыре миллиона долларов живых денег. Их не переводят на счет филькиной фирмы. Их выдают прямо в руки, по ведомости, и вот глава администрации просто подделал подписи и получил за людей деньги. Даже для вашей республики это чересчур. Я дважды был у этих людей, а они отказываются писать заявление. Почему?

– Они написали заявление, – сказал Джамалудин.

– И что?

– Глава районной администрации – большой приятель Гамзата Асланова. Гамзат был просто взбешен, когда услышал, что тот украл четыре миллиона долларов, а с ним не поделился. Он посадил его в погреб и держал до тех пор, пока тот не отдал миллион Гамзату.

– А село?

– Когда Назим отдал миллион, Гамзат позвал прокурора Набиева, и тот прислал в село проверку. Все село живет ловлей рыбы, а это сплошное браконьерство. Проверка арестовала все рыбацкие байды, и ногайцы забрали свои заявления. Теперь, после этой проверки, они платят с каждой байды по две тысячи рублей прокурору.

– А раньше?

– А раньше они платили только районной милиции, – ответил Джамалудин.

Кирилл помолчал.

– Если бы они входили в ваш район, этого бы не случилось? – медленно спросил он.

Джамалудин поднял глаза и изучающе уставился на русского. Его лицо выражало меньше, чем выключенный телевизор.

– Что ты имеешь в виду?

– Послушай, Джамалудин, – сказал Кирилл, – я знаю, какого ты мнения о Комиссарове. Но я не дурак и я приехал сюда не брать взятки. Я мог бы многое написать в отчете. Я мог бы написать, что в городе, который является центральным рынком региона, со всех ваших рынков в бюджет за год заплачено тридцать тысяч долларов; что кто-то умудрился построить в городской черте работающий цементный завод, следа которого нет в документах, а в лавках, торгующих автомобилями, можно обнаружить раздельные прайс-листы, на машины краденые и чистые! Но я посмотрел бумаги и обнаружил что Бештой, у которого триста тысяч населения, получил в этом году двадцать миллионов долларов из республиканского бюджета. А Мескен-Юрт, например, в котором живет пять тысяч человек, получил пять миллионов долларов. Более того, я заметил такой интересный факт. В позапрошлом году твой брат заплатил республиканских налогов двадцать миллионов долларов, и город получил шестнадцать миллионов. А в прошлом году твой брат заплатил двадцать четыре – и город получил двадцать. Такое впечатление, что между президентом Аслановым и мэром Бештоя есть негласная договоренность, что все, что Заур платит в бюджет, возвращается в Бештой, за вычетом доли президента в двадцать процентов. Получается, что из центра Бештой не имеет других денег, кроме тех, которые заплатил Заур.

Аварец, улыбаясь, аккуратно грыз засахаренный орех.

– Я прошел по городу, Джамалудин, – продолжал Кирилл. – Конечно, по меркам какой-нибудь Финляндии это дыра, но по меркам России город живет прекрасно. Я зашел в новую больницу. Она стоила по документам шесть миллионов долларов, и она уже построена. Я видел точно такую же больницу в Торби-кале. На нее списали уже двадцать семь миллионов, и дело не продвинулось дальше фундамента. В вашей республике воруют все. В вашей республике глава администрации может украсть деньги, подделав подпись живого человека. Я не думаю, что твой брат ворует из бюджета. Я думаю, что он содержит город на свои деньги.

– И что же в этом плохого? – спросил Джамалудин.

– Мне страшно. Мне страшней, чем в ногайском селе.

– Почему? – спросил Джамалудин.

– Потому, что твой брат содержит на свои деньги не только город, но и армию. Зачем тебе двести человек с АГСами? Зачем тебе твой собственный спецназ? Глава МВД называет тебя бандитом, но я еще не видел бандитов с гранатометами! Чтобы выбить деньги из ларечника, достаточно утюга! А если гранатомет тебе нужен, чтобы защищать город от террористов, то что террорист номер два после Вахи Арсаева делает на твоей базе?

Джамалудин поднялся и поманил его за собой. Дверь из гостиной вела в небольшую комнатку с косым мансардным окном. Как и все в доме, комната несла на себе удивительный отпечаток аскетизма. В ней не было ничего, кроме узкой кровати, беленых стен, и шкафа с зеркальной дверцей. За шкафом стояло что-то вроде высокого столика, и на этом столике лежала старинная арабская книга. Гостевой домик на базе отдыха был гораздо роскошнее.

– Это моя комната, – сказал Джамалудин, – и сегодня ты будешь спать в ней. Я не хочу, чтобы с моими гостями что-то случилось.

– А что случилось с казино твоего брата?

Джамалудин пожал плечами:

– Ты знаешь, мы, горцы, очень горячие люди. Здесь были случаи, когда проигрывали дома и состояния. Я хотел посмотреть, что за шайтан овладевает этими людьми, и я, увы поддался искушению. Еще хорошо, что мой брат испугался того, что я могу проиграть все, и закрыл свое казино.

– Идрис говорил, что ты сжег казино, чтобы отобрать у него бизнес.

– Это неправда.

Кирилл помолчал и сказал:

– Мне было бы приятней, если б это было правдой.

– Почему?

– Говорят, что люди Арсаева восемь лет назад избивали проституток вместе с их клиентами. Скажи, в чем разница между тобой и Арсаевым?

Худощавый, среднего роста человек со впавшими скулами и темными, коротко стриженными волосами, помолчал и ответил:

– Разница такая, что я не на его стороне.

* * *

У Джамалудина в отряде был парень по имени Ташов. Он был чемпионом мира по кикбоксингу в абсолютном весе. Рост у Ташова был два метра восемь сантиметров, а вес – центнер и еще полцентнера, и каждый грамм этого веса приходился на кости, мясо и мышцы, а сала в Ташове не было вовсе.

В общем, Ташов выглядел очень внушительно.

Это дело все время причиняло Ташову неприятности, потому что каждый человек, который приходил к Ташову с предъявой, понимал, что побить Ташова не удастся, и сразу начинал стрелять. То есть как только он видел эту гору мышц, он даже не пытался объяснить свои претензии, а тут же от страха принимался палить.

В Ташова стреляли раз пять, и каждый раз по какому-то совершенно нестоящему поводу. Как-то пули не причиняли ему вреда. Одна пуля даже вошла Ташову в висок, но ничего особенного не случилось, не считая того, что после этой пули Ташов, по общему мнению, сильно поумнел.

У Ташова были две сестры, которых он хорошо выдал замуж, и старенькая мать, в которой он не чаял души. Он даже настоял, чтобы мать жила не с замужними сестрами, а с ним, что было очень необычно.

Этой зимой Ташов повез мать в хадж. Та к получилось, что в автобусе, в котором они ехали в долину Мина, было несколько чеченцев, и водитель автобуса тоже был чеченец. Эти чеченцы все были очень хорошо одеты и обуты, и у каждого из них с собой была сумка с надписью «Фонд им. Кадырова», а на куртках их была надпись: «Памяти Ахмат-Хаджи Кадырова», и, по правде говоря, когда эти чеченцы ехали в долину, они говорили больше о Кадырове, чем об Аллахе. Когда Ташов рассказывал об этой поездке, он все время удивлялся, почему на Коране, который каждый из них вез в белой сумке, было написано только: «Издано на средства Фонда Кадырова» и не было надписи: «Издание, исправленное и дополненное Кадыровым».

Ладно. Вот автобус с паломниками приехал в долину, и Ташов вдруг заметил, что чеченец о чем-то договаривается с водителем автобуса. Несмотря на то, что водитель автобуса поселился возле Мекки после второй чеченской войны, а пассажиры его были все с сумками от Кадырова, они как-то очень быстро нашли общий язык. Ведь и те и другие говорили на чеченском.

Вот Ташов заметил, что чеченец поговорил с водителем, а немного погодя он увидел, что автобус проезжает табличку с перечеркнутой надписью: «Мина», и они уже выехали за эту табличку.

– Стой! – сказал Ташов, – куда мы едем?

Тут оказалось, что у водителя автобуса сегодня свадьба сестры, и когда чеченцы это услышали, они решили все поехать на эту свадьбу.

– Это очень хорошо, – сказал Ташов, – только я лично приехал сюда не на чеченскую свадьбу. Я приехал побивать камнями дьявола, и все остальные пассажиры этого автобуса приехали за тем же. Та к что если вы не хотите, чтобы вместо дьявола нам пришлось побить вашу свадьбу, езжайте-ка куда велено.

Тут люди в автобусе начали препираться друг с другом, потому что чеченцы хотели на свадьбу, а все остальные пассажиры хотели побивать камнями дьявола, и в конце концов остальные пассажиры выиграли спор.

До драки дело так и не дошло, потому что все-таки автобус этот ехал не где-нибудь, а по долине Мина, и люди чувствовали неловкость драться в таком святом месте. Кроме этого, они хорошо рассмотрели Ташова и понимали, что с ним нет смысла драться ни в святом месте, ни в любом другом.

Вот Ташов-хаджи съездил в Мекку и был очень доволен, а его мать вообще была счастлива. Они зажили, как прежде, в двухкомнатной квартире на окраине Бештоя, и Ташов день и ночь тренировался на базе Джамалудина, а утром и вечером он обязательно ходил в магазин для матери. Ходили слухи, что он даже помогает ей на кухне и стирает белье.

Но один из чеченцев, бывших в хадже, оказался удивительно злопамятным. Его звали Исмаил, и самое удивительное, что он был не из Чечни. Он был из соседнего Халинского района, и вся его семья жила в большом чеченском селе под названием Новокарское. Вот как-то Исмаил приехал в Бештой и заплатил там двум наркоманам, чтобы те проучили Ташова. Он им дал какие-то сущие гроши, потому что он вовсе не просил убивать Ташова, а просто приказал немного его побить.

Эти два паренька подкараулили Ташова, и когда он утром отворил дверь своей квартиры, чтобы сходить за хлебом, они ждали его на лестничной клетке. Ташов был без оружия и в шлепанцах, надетых на толстый носок, но, как мы уже сказали, у каждого человека, который видел Ташова, мгновенно пропадала охота выяснять с ним отношения кулаками. Это было все равно что пытаться поколотить экскаватор.

Поэтому, когда чеченцы увидели Ташова, один из них быстренько пошел вниз и к выходу, а другой вытащил ствол и начал стрелять. Первая пуля попала Ташову в ногу, вторая в бок. Третья угодила в голову, и в этот миг мать Ташова, услышав, что за дверью идет стрельба, выскочила на лестничную клетку с половником.

Поэтом получилось так, что четвертая пуля угодила в мать.

На Ташова пули не произвели особого впечатления, и когда второй чеченец это увидел, он бросился бежать, а Ташов погнался за ним.

Чеченцы вскочили в «Жигули» и уехали, но Ташов не отставал, а когда он понял, что не догонит машины, он схватил с обочины здоровенный обломок бетонной трубы, который зачем-то там валялся, и запустил им в машину. Обломок врезался в машину с такой силой, что вынес ей правый габарит и помял крыло.

После этого Ташов побежал обратно и, к ужасу своему, увидел, что мать его лежит на лестничной площадке и не шевелится. За всю его жизнь в Ташова попало столько пуль, что он как-то забыл, что от пуль умирают.

Ташов подхватил мать и побежал с ней, как был, в тапочках, в больницу. Больница была совсем недалеко, в трех кварталах от дома, и на полпути Ташов наткнулся на двух ребят Джамалудина. Они побежали вместе с ним в больницу и принялись строить там врачей, а Ташов в этот момент выглянул в окно и, к изумлению своему, увидел под этим окном «Шестерку» с помятым крылом.

Дело в том, что один из наркоманов, которых наняли, чтобы проучить Ташова, был сын главного хирурга больницы, и когда Ташов разбил им габарит, они испугались ехать в таком виде по городу, а заехали во двор, вылезли из машины и начали друг на друга браниться.

Углядев киллеров, Ташов выскочил из окна и бросился вслед за ними, а те, при виде Ташова, снова запрыгнули в машину и бросились наутек. Ташов пробежал за ними еще с километр и вернулся в больницу, а там он уже упал и потерял сознание. Как мы уже говорили, в него попали целых три пули, одна в ногу, другая в грудь и третья в голову, и все три ранения были довольно серьезные. На свете было множество людей, которые померли бы после подобных ранений, а Ташов не только не помер, но еще и гонялся двадцать минут за киллерами. В общем-то Ташову принадлежал абсолютный рекорд по части преследования жертвой киллеров. Если бы по этому виду спорта проводились Олимпийские игры, Ташов бы непременно получил еще одну золотую медаль.

Ташов очнулся на следующий день и выздоравливал три недели. Все эти три недели никто не осмеливался сказать ему, что его мать умерла. Она умерла еще на лестничной клетке. Пуля попала точно в сердце, и из него даже не вытекло крови.

* * *

У гор есть удивительное свойство: в них все видно, как в стекле, и слышно, как в Большом Театре. Можно утаить что угодно и где угодно: то, что случилось в Политбюро и то, что случилось в спальне американского президента, но вот то, что случилось между одним горцем и другим, утаить нельзя.

Через два дня после смерти матери Ташова вся Авария и вся Чечня знали, кто убил ее и почему. Знали обстоятельства покушения и имя заказчика; знали имена обоих наркоманов и знали, кто их отцы, деды и прадеды. Шапи Чарахов, начальник УВД города Бештой, разумеется, знал все. Да что Шапи! Эти три имени знал каждый прыщавый гаишник, который у въезда в город зарабатывал сестре на свадьбу. Те м не менее ни Шапи, ни кто-то из его подчиненных никаких мер не принимал.

Заказчика всей этой истории звали Исмаил, и, как мы уже сказали, он жил в Халинском районе. Тр и дня после перестрелки Исмаил прятался, а потом он услышал, что Ташов еще не скоро выйдет из больницы, и заехал в родное село. По правде говоря, он заехал забрать жену и детей.

Во дворе дома его встретил отец. Его отцу было семьдесят девять лет, и он пользовался большим уважением в селе. В руках отца было охотничье ружье, такое старое, что рыжий его ремень рассохся и весь изошел на залысины, а на гордо поднятой голове Мусы была барашковая изчерна-белая шапка.

– Заходи домой, – сказал Муса, – мне надобно с тобой поговорить.

Исмаил повертел головой, словно ожидая засады, но нигде на улице не было ни следа чужих машин. Он скинул ботинки и зашел в горницу. Она была такая низенькая, что Исмаил не мог стоять там, выпрямившись, но так как он не смел сесть перед отцом, он остался полусогнутый около холодильника.

Между тем отец Исмаила перезарядил ружье, нацелил его на сына и спросил:

– Правда ли, что ты повздорил во время хаджа с Ташов-хаджи, и что ты нанял двух наркоманов его убить?

– И вовсе не убить! – возразил Исмаил, – а просто проучить наглеца!

Тогда отец Исмаила сказал:

– От тебя никогда не было проку. Не то удивительно, что ты жив, а что жива наша семья, вот что странно. Я не собираюсь ждать, пока твои братья погибнут, пытаясь отомстить за смерть такого негодяя, как ты. Лучше я возьму все на себя.

С этими словами отец Исмаила спустил курок, а немного погодя вышел из дома и сказал двум младшим сыновьям:

– Заберите то, что лежит у нас на кухне, и пусть никто не приходит на соболезнование.

* * *

Исмаила, который был виновником смерти старой Хадижат, убил его собственный отец, а второго чеченца, того самого, который и затеял пальбу, зарезали через неделю после того, как Ташов вышел из больницы.

А еще через десять дней после этого события к Джамалудину приехал бывший полевой командир Арзо Хаджиев.

Он приехал просить за третьего участника всей этой истории, того самого паренька, который был с убийцей. Именно этот паренек и был сыном главного хирурга горбольницы. Этот хирург был дальний родственник Арзо Хаджиева – такой дальний, что не будь он известным человеком, он бы и не считался родственником. Но так как он был очень хороший хирург и уважаемый человек, Арзо предпочитал признавать это родство.

Арзо привез подарки для младшего сына Джамалудина и для его второй жены, и они долго кушали за общим столом, а после вечернего намаза они оба поднялись на второй этаж, в просто обставленную гостиную.

Та м они сели по две стороны маленького шахматного столика, на котором не было ничего, кроме тарелки с орешками и салфетницы, и Арзо сказал:

– Я приехал к тебе от имени моего родича Джабраила попросить за его сына. Ташов готов мыть тарелку, из которой ты ешь, и пить воду от твоего омовения. Он никого не ценит после своей матери, кроме тебя. Попроси его простить Русика, а все остальное Джабраил берет на себя.

– Это дело Ташова, – ответил Джамалудин, – как он решит, так и будет.

– Послушай, Джамал, – сказал Арзо, – ты же знаешь, что Русик никого не убивал, да и не подряжался на это. Он единственный сын Джабраила, а сейчас он прячется по норам, и его старая мать слегла с сердцем.

– Чем иметь такого сына, лучше не иметь никакого, – ответил Джамалудин.

– Послушай, Джабраил вытащил из Ташова три пули. Когда он оперировал его, у Ташова во всем теле осталось поллитра крови, а Джабраил ведь знал, что он оперирует человека, который убьет его сына. Ташов и Русик сейчас братья, им подарил жизнь один и тот же человек.

– Я сочувствую горю Джабраила, – сказал Джамалудин, – он хороший человек. Но что стоит отец, который не умеет воспитать собственных детей? Я не буду вмешиваться в это дело.

Арзо молчал довольно долго. Потом он потянулся, взял из мельхиоровой вазочки салфетку и начал набрасывать на ней что-то вроде плана.

Сначала под карандашом Арзо появились очертания двух параллельных улиц и их названия. Потом – ровные треугольнички гор. Потом квадратик с надписью: «глава администрации». С самого верха Арзо написал: «Тленкой». Арзо показал салфетку Джамалудину, а потом достал из кармана зажигалку и щелкнул колесиком. Арзо держал салфетку, не шевелясь, пока она догорела до самых его пальцев.

– Хромой Иса. И его брат, – тихо сказал чеченец, – ты ничего не слышал.

Джамалудин молча смотрел на пепел от салфетки. Потом он встал и сказал:

– Я поговорю с Ташовом.

* * *

Джамалудин проводил Арзо до его машин и обнялся с ним на прощание, а потом вернулся в банкетный зал, размерами напоминавший сухой док для атомных субмарин. В доке сидели человек пять. Некоторые смотрели телевизор. Шапи и Хаген играли в шахматы. Ташов, оправившийся от ран, сидел на ступеньках ведущей на второй этаж лестницы и вытачивал десантным ножом какую-то статуэтку.

Джамалудин подошел к Арийцу и вполголоса отдал приказания.

– Сколько человек? – спросил Хаген.

– Нам хватит тех, кто дежурит, – ответил Джамалудин, – свяжись с Гаджимурадом. Скажи, чтобы проверил дорогу. Русский спит?

Хаген кивнул.

Когда, через десять минут, «Хаммер» Джамалудина приехал на базу, на плацу у полосы препятствий стояли десять бойцов. Другой взвод уже выехал в горы.

Мир спал, весь, кроме часовых на вышке. Дневной дождь замерз и обернулся крупными ленивыми снежинками, кусты и щетинистая трава снова были белыми, и пятно света перед бойцами был как желток яичницы посереди свежевыпавшего снега.

Джамалудин поднял руку, давая знак «по машинам», и в эту секунду в круг света из-за кустов вышел щуплый человек в вельветовых брюках и кожаной куртке.

Это был Кирилл Водров.

Джамалудин обменялся взглядами с Хагеном.

Кирилл обвел взглядом людей с гранатометами и снайперками, зябко поежился и сказал:

– Тебе придется либо застрелить меня, либо взять с собой.

Джамалудин внимательно оглядел русского. По нему было ясно, что он не шутит. Вообще в этом федерале было что-то странное, и самым странным было то, что он до сих пор не попросил у Кемировых денег. Даже после истории с Джаватханом.

– У тебя дурная привычка соваться за мной не туда, куда надо, – сказал Джамалудин. И ткнул пальцем в одного из бойцов, остававшихся на базе, и ростом и комплекцией напоминавшего Водрова. – У тебя сорок секунд, чтобы переодеться и взять оружие.

Тр и джипа свернули с трассы в двух километрах после выезда с базы и оказались на альпийском лугу, перерезанном грунтовой дорогой. Кирилл сначала подумал, что это та самая дорога, по которой возили нефть, но потом понял, что нефть по этой дороге не возят по очень простому признаку: на ней не было блокпостов.

Понадобилось обогнуть еще три холма и въехать в низенькую рощу с кустами, царапавшими по крыше машины, прежде чем Кирилл понял, что они едут той же дорогой, которой террористы пришли в роддом. Только в обратном направлении.

Они ехали без фар: водитель, нацепивший на голову прибор ночного видения, напоминал киборга.

Дорога никак не патрулировалась; только один раз Кирилл увидел у куста два искаженных оружием силуэта, но даже не успел испугаться. Один из силуэтов приветственно поднял руку, и Кирилл понял, что эти двое – люди Джамалудина.

Потом проселок вынырнул из-под нависших над ним кустов и резко полез в гору. Дорога была такой, словно они поднимались по трассе для слалома. Когда они въехали на перевал, ночь стала такой густой, словно весь мир вокруг залили битумом, и поверх этого черного битума неживым желтым светом сияла фара луны. Люди Джамалудина сняли номера с машин и бросили их в багажник. Из того же багажника Джамалудин достал пушистый зеленый коврик, проверил по компасу направление в сторону Мекки, расстрелил коврик и начал молиться. Его люди стали за ним, большая часть вместо ковриков использовала собственные же куртки.

Кирилл сидел в машине и молча мял незажженую сигарету, пока люди Джамалудина повторяли за имамом намаз. Он не мог отделаться от мысли, что четыре года назад на этом же самом месте, возможно, так же молились люди Вахи Хункарова.

Спустя полчаса два «крузера» и «нива» без номеров спустились с перевала и, проехав два километра по грунтовке, выскочили на разбитую улицу какого-то села. Головной джип свернул в проулок, а оставшиеся машины пролетели два крайних забора и затормозили перед закрытыми воротами одного из домов. Все натянули шерстяные шапочки с прорезями для глаз.

Из «нивы», печатая шаг, выбрался Хаген с трубой на плече, прицелился и выстрелил. Ворота с грохотом слетели с петель, и язык пламени за спиной Хагена лизнул бетонный столб на другой стороне улицы.

Кирилл бросился внутрь за Джамалудином. Во дворе, как это обычно бывало на Кавказе, стоял не один дом, а сразу несколько; на крошечном пятачке между ними едва могли втиснуться две машины.

Главный дом располагался слева, он был выстроен еще в советское время и с тех пор изрядно обветшал. На каменном сколе кирпича виднелась дата: 1971 год. Между домом и забором, тоже слева, располагался навес, где сушились лук и картошка, узкий проход вел куда-то к сортиру, а впереди и справа был еще один одноэтажный низенький домик. Возле приотворенной двери на коврике стояли две пары поношенных тапочек, и в тот момент, когда Кирилл заскочил во двор, дверь отворилась, и в ее проеме показалась скрюченная старуха лет восьмидесяти.

Джамалудин двумя прыжками взлетел на каменное крыльцо и бросился в главный дом, а Кирилл почему-то побежал за Хагеном к домику с тапочками. Возможно, он перепугался за старуху.

Кирилл пробежал мимо старухи, которая начала громко вопить по-чеченски, и оказался в крошечной не то кухоньке, не то прихожей, с серым от старости холодильником и деревянным столом, на котором стояла миска с накрошенным в молоко хлебом. Из кухоньки вели две двери, одна налево, другая направо. Хаген распахнул одну, а Кирилл – другую.

За дверью обнаружилась спальня, похожая на пенал, с двумя проволочными кроватями по две стороны узкого, как в купе, прохода. На кровати сидел старик-чеченец, босой, но в папахе. В нос Кириллу ударил нестерпимый запах бедности, старости и нечищенной посуды, – почему-то запах этот везде одинаков, – и в московской коммуналке, и в чеченском сарае.

Кирилл вдруг сообразил, что это и есть хозяева дома, и что они живут в малом домике, а большой каменный стоит для сыновей или для гостей.

Через двор грохнул выстрел, один и второй, и тут же Кирилл заметил в окно магниевую вспышку светошумовой гранаты.

Хаген оттолкнул Кирилла, ткнул в старика стволом и заорал:

– Где Иса? Гд е Иса, быстро, кишки выну?

Старуха-чеченка подскочила к Кириллу сзади и вцепилась ему в руку; Кирилл двинул ее локтем, она отлетела на постель, но тут же вскочила и начала вопить еще громче. Где-то за забором трещали выстрелы.

Кирилл выбежал наружу и увидел, как из главного дома Джамалудин тащит босого парня в камуфляжных штанах и белой майке. Парень волочился по земле, как макаронина. Он был видимо оглушен гранатой. Во двор, развернувшись задом, уже заезжал джип. Джамалудин кинул парня под заднее сиденье, и тут же на него с ногами вскочил Ташов. Ствол в его руках уперся парню в затылок.

Тут Кирилл заметил, что за главным домом есть глухой отросток, и в этом отростке стоит черный, очень тщательно вымытый внедорожник БМВ. Это был первый признак зажиточности, который Кирилл видел в этом дворе. Сквозь распахнутую дверь главного дома Кирилл увидел ковры на стенах и идущую вверх лестницу. На ковре, уткнувшись лицом в пол, лежали три человека, и над ними с автоматами стояли Абрек и Шахид.

– Уходим, – приказал Джамалудин.

Хаген выскочил мимо Кирилла и сел на переднее сиденье джипа. Кирилл заскочил назад, примостившись над ногами пленного. Машина уже выезжала за ворота, когда Кирилл, оглянувшись, заметил, что Джамалудин стоит посереди двора и расстреливает «БМВ». Со второго выстрела он попал в бензобак, и джип загорелся.

Деревню они проскочили моментально: не то что люди, а придорожные камни, казалось, засунулись в землю, когда они проезжали. Через сорок минут они ушли за перевал, а еще через два часа джипы выбрались на ровную асфальтовую дорогу и миновали Бештой.

Они остановились в двух километрах от города, у дальнего конца кладбища, и только тут Кирилл увидел, что они взяли не одного пленника, а двоих. Один, босой и в камуфляжных штанах, ехал под ногами Кирилла. Как понял по скупым репликам русский, это и был тот самый Иса, которого искал Хаген.

Другого вынули из джипа, отъехавшего на параллельную улицу: Кирилл вспомнил перестрелку в той стороне и догадался о ее значении. Этот, второй, идти не мог. Он попытался прыгать на одной ноге, но быстро упал на землю, и Ташов перекинул его через плечо и понес, словно свернутый коврик.

Они шли вдоль подметенных дорожек и абсолютно одинаковых, как на воинском кладбище, могил, с одинаковыми гранитными плитами и одинаковым днем, часом, и минутой смерти. За чеченцем, висевшим на плече Ташова, тянулась цепочка капель, перерезавшая белизну снега. Иса ступал легко и презрительно. Казалось, ему было все равно.

Они дошли до самого начала кладбища, до мечети с минаретом, похожим на колос пшеницы.

Метрах в пяти от мечети начинался пустырь со свежесрубленным пнями деревьев. Белокурый Хаген подошел к здоровенному пню, в полметра шириной, и расколол его двумя ударами топора. Трещина прошла почти до корня, и один из людей Джамалудина вогнал в нее кол.

Двое бойцов стащили с младшего чеченца штаны и посадили его в раскоряку на пень, так, что все его мужское хозяйство оказалось в трещине. Рядом встал человек с телекамерой, видимо рассчитанной на ночную съемку. Ису тоже поставили рядом на колени.

Кирилл полуотвернулся и прикрыл глаза рукой. Он не хотел видеть, как этого человека будут допрашивать в таком положении. Это было слишком унизительно.

В следующую секунду раздался резкий хлопок выбитого клина, и сразу за ним – дикий крик. Кирилл обернулся. Иса, на коленях, бился в руках своих палачей. Младший паренек лежал на пне, не шевелясь. Кирилл было подумал, что он потерял сознание, но в это мгновение Ташов схватил чеченца под мышки, выдернул, как репку из грядки, и бросил на снег.

Пленник был мертв. Между ног у него было черное месиво, и лицо, искаженное болью, превратилось в чудовищную маску, при взгляде на которую хотелось умереть любой смертью, кроме той, от которой умер мертвец. Тонкий нестойкий снег под мертвецом быстро растекался розовым и красным.

В пень снова вогнали клин, Джамалудин с Хагеном подхватили Ису за руки и потащили к пню.

– Не надо! Не надо! – заорал Иса.

Джамалудин поднял руку, и пленник упал на землю. Самое ужасное во всем этом было, что человек с видеокамерой продолжал снимать все происходящее.

– Мне нужен Асхаб и Рыжий. Скажешь, где они, умрешь как мужчина, – сказал Джамалудин.

– Не знаю… я правда не знаю, где Асхаб. Я не видел его два года. Говорили, что его убили. В Москве убили, в драке. Рыжий был с Доку. Потом он вернулся домой, на месяц, а потом его взяли федералы. Просто при какой-то проверке взяли, говорят, что он на базе. Жена ходила его выкупать. Десять тысяч просили.

– Выкупила?

– Не знаю.

– Где Борис Натухаев?

Кирилл вздрогнул, услышав кабардинскую фамилию. Он знал, что боевики, захватившие роддом, были вполне интернационалисты. Среди них были даже двое русских. Кроме этого, там был один кумык, два карачаевца, с десяток аварцев и один кабардинец, и вот как раз кабардинца звали Натухаев. Если насчет Асхаба и Рыжего Кирилл не мог быть уверен, о чем идет речь, то теперь он не сомневался.

– В Торби-кале. Он все время был с Вахой. У него был паспорт на имя Дзоева. Его выдали во Владикавказе. Тоже Бориса. Борис Дзоев. Я две недели назад его видел на улице, я клянусь, я с ним не разговаривал, он шел с какой-то женщиной, я хотел подойти к ним, а потом понял, что не надо.

– Где была улица?

– Магазин «Сувениры». Напротив второго отдела. Они как раз вышли из магазина, я помню.

– Как выглядела девушка?

– Местная. Полная, лет тридцать. Блондинка, крашеная, как мелом.

– Это ты минировал подвал?

– Да.

– Как была устроена взрывная цепь?

– Ты все видел.

Джамалудин ударил чеченца рукоятью десантного ножа и сказал:

– Это неправильный ответ.

– У нас почти не было взрывчатки. Тр и бутылки. Пластиковые, двухлитровые. Шарики и тротил. Мы рассчитывали, что когда мы захватим базу, мы подорвем авиабомбы. Та м ФАБ-500, нам взрывчатка вообще не была нужна. Когда мы забежали в роддом, Ваха зашел в подвал и увидел там баллоны с газом. Он сказал: «Это не хуже ФАБ. Минируйте». Взрывников было трое: я, Рустам и Казбулат. Казбулат сказал: «Ты с ума сошел». Ваха приставил «стечкин» к его голове и вышиб ему мозги. Потом Ваха сказал: «Если Аллах захочет, ни волоса не упадет с головы детей. Все будет так, как велит Аллах». Мы с Рустамом больше не спорили с ним, а стали минировать подвал.

– Сколько было баллонов?

– Четыре. Здание строили в шестидесятом году. Я когда сверлил стены, мне показалось, что это трухлявый пень.

– Что вы сделали?

– Просто прилепили пластит к баллонам. Две цепи, совершенно независимые. При обрыве – взрыв. Я вывел провода из подвала, подсоединил к машинкам, а машинки отдал Кериму.

– Что было потом?

– После твоего ухода Ваха занервничал. Ему не понравился ваш разговор. Он крутился-крутился по подвалу, а потом велел взять один из баллонов и отнести наверх. Он приказал заминировать одну из палат.

– Дальше.

– Мы с Рустамом взяли баллон и отнесли его в палату. Поставили около несущей стены. У меня больше не было пластита, я дал Рустаму гранату. «Эфку». Рустам стал ее потрошить, а я вышел в коридор, и тут мимо меня провезли бабу. Ей приспичило рожать, санитарки все были в обмороке, врач ткнул в меня пальцем и говорит: «Будешь помогать». Я пошел за ним, я ему ушат с водой держал, я клянусь, мы не хотели этого делать, никто не хотел…

– Говорят, что у Натухаева была вторая машинка.

– Нет. Борис был рядом со мной. Я держал этот ушат, Володя тащил ребенка, а Борис держал оружие, чтобы никто ничего не устроил.

– А Рустам?

Иса не ответил.

– Рустам занялся гранатой, не так ли? – вкрадчиво спросил Джамалудин. – Рустам был просто твой помощник. Ты – профессионал. Ты взорвал больше федералов, чем зернышек в маке. Ты с закрытыми глазами можешь снять и поставить фугас. А когда тебе надо было минировать роддом, ты испугался и сдернул держать тазик, а минировать палату, в которой лежали десять рожениц, ты оставил Рустама, который две недели учился у Хаттаба, да и оттуда сбежал из-за строгостей.

– Да, – сказал чеченец.

– Где Ваха?

– Я не знаю. Никто не знает. Он всегда сам меня находил…

Чеченца подняли рывком с земли и снова потащили через все кладбище. В дальнем, необустроенном еще углу было расчищено место из-под бурьяна, и в свежий снег была воткнута лопата. С чеченца сняли наручники, и его правая рука повисла под каким-то странным углом.

– Копай, – сказал Джамалудин.

Чеченец взялся левой рукой за лопату и попытался копать. Он больше не плакал и не унижался, и вообще у Кирилла было странное ощущение, что этот человек заговорил не только оттого, что на его глазах жутко, без разговоров и без допросов, замочили товарища. Наверное, ему правда было страшно взрывать роддом. Хотя это не помешало ему после теракта прятаться и совершать новые теракты.

Иса вонзил лопату в землю, но скоро стало ясно, что он действительно не может копать. Его усадили у ближайшего памятника, а двое людей Джамалудина принялись рыть могилу. Через полчаса все было готово.

Двое бойцов поставили пленника на колени. То т стоял прямо на припорошенной снегом гранитной плите, между двух пластмассовых ваз с искусственными цветами, и прямо в глаза ему смотрели две фотографии: молодая смеющаяся женщина с черными волосами и вторая: личико крошечного ребенка, то ли девочки, то ли мальчика, еще без волос, с серьезными широко распахнутыми глазами. Даты рождения различались на восемнадцать лет, а дата смерти была одинаковой.

– Хватит, – вполголоса сказал Кирилл, – этого человека надо отдать прокуратуре. Он ценный свидетель.

Вместо ответа Джамалудин вынул из-за пояса десантный нож и схватил пленника за волосы.

– Послушай, – сказал Кирилл, – ему двадцать пять лет.

Джамалудин показал на безволосое личико на могильном камне и ответил:

– Ей не было и двух часов.

Лезвие ножа тускло блеснуло в лунном свете, и в следующую секунду пленник упал ничком на гранитную плиту. Из-под горла его вытекала черная в темноте кровь. Он несколько раз шевельнулся, как сонный карп без воды, а когда он затих, двое бойцов по знаку Джамалудина подняли тело и сбросили в вырытую рядом яму.

Они уже садились в машины, когда Джамалудин отстал на два шага и оказался рядом с Ташовым.

– Ташов, – сказал Джамалудин очень тихо, – этих людей отдали нам вместо Русика. Ты понял?

* * *

Кирилл проснулся в половине одиннадцатого утра от истошного крика мобильника. В маленькой спальне гостевого домика было по-летнему тепло, яркое солнце било сквозь кружевные занавески, бревенчатые стены были цвета меда, и из полуоткрытой форточки тянуло запахом свежего сена и гор.

– Спишь? – хмуро спросил Комиссаров. Судя по его тону, он был уверен, что Водров вчера долго и со вкусом квасил. – Возьми охрану и езжай в Тленкой.

– А что там?

Кирилл смутно знал, что Тленкой – было пятитысячное чеченское село в Халинском районе.

– Боевики убили племянника главы администрации и еще какого-то парня. Подъехали на джипах, вытащили ночью из дома, как баранов, увезли двоих. Побили всех, постреляли, старую женщину избили, джип сожгли. В общем, опять бесчинствуют.

– И жители говорят, что это были боевики?

В трубке наступила долгая – очень долгая пауза.

– Местные жители, – сказал глава Чрезвычайного Комитета, – как всегда, утверждают, что это были федералы. Старуха кричит, что у тех двух, которые ее били, были светлые волосы. Но мы обязаны установить, что это были боевики. Я лично беседовал с главой администрации села две недели назад. Он сам, весь его род, – это люди, совершенно лояльные российской власти.

В переводе, скорее всего, это означало, что на главу администрации поступил донос о его связях с боевиками, и тот откупился от Комиссарова сообразно статусу.

– Мы обязаны сделать все, чтобы раскрыть это чудовищное злодеяние над мирными жителями, – продолжал Комиссаров. – Мы этого так не оставим. Ты возглавишь следственную группу.

Кирилл попытался представить себе, чем может кончиться его дневной визит в Тленкой – спустя полсуток после того, как он побывал там ночью. А если старуха его узнает?

– Хорошо, – сказал Кирилл и повесил трубку.

* * *

Он нашел Джамалудина Кемирова в мэрии. Джамалудин и его брат стояли у входа, и перед ними бранилась женщина с хозяйственной сумкой в руках. Издалека Кирилл принял ее за старуху, но когда он подошел ближе, он увидел, что женщине лет сорок, не больше. У нее были растрепанные волосы и короткая юбка, и она была явно пьяна. Женщина орала на мэра довольно визгливым голосом, мешая русские слова с тюркскими, и из русской половины ее выступления Кирилл понял только то, что она не может устроить ребенка в детский сад.

Едва Кирилл вышел из машины, женщина развернулась и бросилась была к Кириллу, но Заур молча взял ее за плечи и передал одному из охранников.

– Отвези ее домой, – сказал Заур, – и пусть ребенка устроят в детский сад.

Женщина заулыбалась и позволила посадить себя в машину, а Заур протянул руку Кириллу и спросил:

– Вы ко мне?

– Нет-нет, я хотел поговорить с вашим братом, – сказал Кирилл. – Сегодня ночью было нападение боевиков в Тленкое, и меня туда посылают. Я бы просто хотел проконсультироваться…

Заур Кемиров все так же благодушно улыбался, только глядел уже не на Кирилла, а на своего брата. Кирилл не был уверен, знает ли он уже о том, что случилось сегодня ночью на кладбище. Хотя не знать было невозможно: они возились на свежевыпавшем снеге, как стадо кабанов, и все загадили кровью и грязью.

– Пошли, – сказал Джамалудин.

* * *

Его кабинет был на третьем этаже. На табличке имелась надпись: «Общественный помощник мэра города», а сам кабинет почему-то напомнил Кириллу оперативный штаб. Вдоль здоровенной комнаты тянулся дубовый стол для совещаний с наваленными на него картами, на сдвинутых в беспорядке стульях сидели несколько абреков, и прямо посереди стола валялась навороченная породистая снайперка.

Джамалудин что-то коротко сказал своим людям по-аварски, и они вышли.

Кирилл сел на первое попавшееся кресло, а Джамалудин сел подальше, на место начальника, располагавшееся под большим зеленым флагом с нарисованным на нем волком. «Интересно, – подумал Кирилл, – а куда делась вчерашняя пленка?» Было даже страшно представить себе, что сделают с Джамалудином, если эта пленка попадет в прокуратуру.

– Послушай, а как звали первого парня? Того, которого… ну…

– Анди. Позывной – Стрелец.

– Он тоже был в роддоме?

– Да. Он троюродный брат Исы.

– Почему ты не сдал их властям? Они бы многое рассказали.

– Я услышал все, что мне нужно.

– Они ценные свидетели. Они… я…

Кирилл запнулся. Он никогда особенно не задумывался над тем, почему в роддоме случилось то, что случилось, но именно вчера, на кладбище, он зримо представил себе всю жуткую цепь событий. Если лидер боевиков застрелил одного сапера, а второй оставил вместо себя желторотого пацана…

Тигровые глаза Джамалудина – почти черные у зрачка, почти желтые у ободка радужки – глядели на русского в упор. Кирилл с ужасом заметил, что обычно усталое, с высоким лбом и чуть зауженным подбородком лицо аварца выглядит гладким и молодым, а кожа утратила свой пепельный цвет и налилась кровавым загаром.

– Первого из них, которого я поймал, я сдал властям. Я не собирался этого делать, но так получилось. Мы везли его и трещали по рации, как сороки, менты услышали наши переговоры, потребовали его отдать, я отказался, они нажали на Заура, а Заура я не мог не послушаться. Этот, пойманный, просидел два месяца в тюрьме ФСБ, и так как согласно официальной версии, ни один из террористов, захвативших роддом, не ушел живым, его даже не спрашивали на эту тему. А так как кроме роддома, на нем ничего не было, его дядя пришел и выкупил его за двадцать тысяч долларов. Потом мы ловили его еще полгода.

– И сколько террористов ушли?

– Пятнадцать.

– А сколько сейчас осталось в живых?

– Трое. Не считая руководителя.

– Вахи Хункарова?!

– Вахи Арсаева.

Кирилл ошарашенно молчал несколько секунд. Он не знал, с чего начать.

– Но…но нападением руководил Хункаров!

– Хункаров командовал одним из отрядов. Руководителем всей операции был Арсаев. Хункаров погиб, поэтому его и назвали главным. Один Ваха, другой Ваха – какая федералам разница? Теперь ты понимаешь, почему никто не хочет ловить участников теракта?

– Но Арсаев все равно мертв.

– Он жив.

Перед глазами Кирилла снова встало отвратительное скрюченное тело, присыпанное шелухой от собственной кожи.

– Этого не может быть, – наконец сказал Водров. – Ты сам, да нет… Он бы объявился! Он бы рассказал, как посадил федералов в лужу…

– Он боится меня больше, чем федералов. Он жив. И это очень хорошо, потому что у меня к нему много вопросов.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и в нее вошел пожилой кумык в сопровождении двух людей Джамалудина. Горец встал навстречу гостям, а Кирилл коротко распрощался и вышел.

* * *

Спускаясь по лестнице, Кирилл увидел в раскрытую дверь мэра города. То т стоял в собственном предбаннике, громко объясняясь по телефону, и вокруг него толпилась охрана и просители. Кирилл решительно вошел в предбанник.

– Заур Ахмедович, – сказал он, – вы уезжаете?

– Нет. Вы хотите поговорить?

– Если честно, я давно хотел посмотреть ваш завод.

Полное желтоватое лицо мэра вдруг окрасилось улыбкой.

– Я вам сам покажу, – сказал Кемиров.

Завод нефтегазового оборудования поразил Кирилла. Дело было не в том, что заводоуправление было отремонтировано и покрашено, а стволы деревьев, торчащие из мокрых ухоженных газонов, были аккуратно побелены. Дело было не в шкафчиках в раздевалке и даже не в белом унитазе в мужской душевой. Унитаз на заводе был удивительным явлением для республики, где даже в Оперном театре сортир представлял из себя фаянсовую дыру в полу.

Дело было в том, что завод был полностью переоборудован.

Весь.

Если не считать старенькой мартеновской печки и еще какого-то пресса, вывезенного из Германии в порядке контрибуции, на заводе не было ни одной машины, выпущенной позднее 1996-го года. Старые советские цеха выпотрошили, как утку, покрасили снаружи и изнутри, и начинили сверкающими автоматическими линиями с немногочисленными рабочими, прохаживающимися у приборов.

В огромном и гулком складе катались туда-сюда желтые погрузчики с вращающейся лампочкой и выставленными вперед бивнями. Они таскали какие-то коробки с английскими надписями. Под потолком лениво ехал кран.

Кирилл смотрел на этот склад и вспоминал вчерашнюю ночь на кладбище. Кладбище и склад были не из двух разных веков. А из двух разных тысячелетий.

Потом он поднял голову и увидел в дальнем конце склада две знакомые буквы, «м» и «ж», и под ними надпись: «комната для намаза». Кирилл резко втянул воздух сквозь зубы и пошатнулся.

– Что такое? – спросил Заур Кемиров.

– Э… ничего. Я… вчера плохо спал.

– Я знаю, – сказал Заур.

Кирилл обернулся. Мэр Бештоя стоял чуть позади него, засунув руки в карманы серого шерстяного пальто, и на фоне бетонных гулких стен его лицо казалось полным и старым, как увядающая луна.

– И что вы скажете? – спросил Кирилл.

Заур помолчал.

– Джамала воспитывал наш дед. Меня воспитывал отец, но он умер, когда Джамалу было семь лет, а наш дед, наоборот, вернулся из лагеря. Он был двоюродный брат Амирхана, и он ушел в горы в двадцать седьмом, и Амирхана коммунисты расстреляли, а деда, когда они взяли, они его всего лишь посадили. Он учил Джамала, как убить человека заточкой и как это сделать двумя пальцами. Он только в лагере убил двадцать семь человек, наш дед. Когда Джамалу было тринадцать, я забрал его в город и сказал ему: «Джамал, ты гордишься своими предками. Ты говоришь, что аварцы – воины, а русские – бараны. Ну и кто покорил кого? Кого больше, русских или аварцев? Кто лучше живет? Сейчас не времена имамата. Здесь, по дороге к Назаровской, есть мертвое село в горах. В нем все вырезали друг друга, потому что сорок лет назад старейшины не смогли договориться о мире. Если мы хотим, чтобы нас уважали, нам надо перестать жить так, как будто на земле до сих пор все ходят в бараньих шапках». Спустя год Джамала выгнали из школы, потому что он избил учителя биологии. Между прочим, тот был кандидат в мастера спорта по боксу.

– И что?

Заур Кемиров смотрел на широкий двор, заставленный контейнерами. Ночной снег снова растаял, и весеннее солнце с высоты Ялык-Тау палило прямой наводкой по последним его кусочкам. Такой уж климат тут был в горах, что ночью была зима, а днем – лето.

У Заура был небольшой завод по меркам того же Владковского. У Заура был небольшой завод даже по меркам здешнего бюджета. Кирилл на глазок оценил новые линии в сто – сто пятьдесят миллионов долларов. За пять лет существования федеральной программы развития машиностроения президент Асланов и его семья развили машиностроение на восемьсот миллионов долларов. Никакого следа этих денег в природе Кириллу обнаружить не удалось.

– Вы видели женщину сегодня утром? – внезапно спросил Заур. – У которой ребенка не брали в детский сад?

– По-моему, она была пьяна, – сказал Кирилл.

– У нее нет ребенка. Ее ребенок погиб в роддоме. Она ходит по всему городу и рассказывает об этом ребенке. Неделю назад она принесла мне его фотографию. Это была обертка от шоколадки «Аленка». Ну и кто был прав – я или брат?

И мэр Бештоя, не оглядываясь, пошел к выходу со склада.

Глава пятая,

в которой Арзо Хаджиев пытается освободить Бештой от ига неверных; и в которой выясняется, что брать на себя все глупости, которые совершает власть в этой стране, может только самоубийца

…май 1998 – август 1999-го…

В 98-м году Джамалудин пришел к брату и сказал:

– Послушай, наш народ воруют как кур; недели не проходит, чтобы ко мне кто-нибудь не прибежал за помощью, а потом меня за глаза еще и корят, что я в доле. С этим надо закончить.

Заур испытующе поглядел на своего брата. Он никак не мог сказать, что слухи не имеют основания: Заур знал по крайней мере один случай, когда его брат сплавил Арзо какого-то французского миротворца, вздумавшего торговать гуманитарной помощью. История эта наделала много шуму, и вдобавок после этого Джамалудин получил все деньги, которые иначе бы украл француз.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Заур.

– Людей воруют потому, что нет власти, а власти нет потому, что мэр – баран. Ты должен стать мэром.

Заур помолчал и ответил:

– Не пори чуши, Джамал. Наш род всегда найдет, как защитить свою честь и свой бизнес. А брать на себя все глупости, которые совершает власть в этой стране, может только самоубийца.

* * *

Спустя три недели в город Бештой приехал президент республики Ахмеднаби Асланов со своим сыном Гамзатом. Они перерезали ленточку на новом заводе Заура, и заглянули на молочную ферму, и когда Гамзат возвращался с фермы, он сказал отцу:

– Послушай, этот человек слишком богат, чтобы слушаться власти. Надо завтра же наслать на него проверку и отнять у него бизнес.

– Молчи, – сказал Ахмеднаби Асланов, – ты ничего не понимаешь в политике.

Вечером, отдыхая в поместье Кемировых, президент сказал:

– Заур Ахмедович, почему бы вам не стать мэром города? Вы бы навели в нем порядок, и казна бы не страдала.

Заур не мог ответить президенту республики так же, как младшему брату. А Аслудин Кемиров, который к этому времени был депутатом Государственной Думы и членом бюджетного комитета, сказал, что попытается под это дело получить для республики дополнительные дотации.

* * *

Мэра Бештоя звали Анди Шавлухов. Он был кумык и владелец водочного заводика. С тех пор, как Шавлухова украли, заводик ходил под чеченцами.

Чеченцы и аварцы составляли по трети населения Бештойского района. Остальные главные нации были кумыки, лакцы, карачаевцы, ногайцы, русские, таты, армяне и немцы. Немцев в районе было целых два села, выведенных в эти места еще в 1857 году. Одно село называлось Дюссельдорф, а другое Мюнхен, и в районе немцев очень уважали. Кроме Хагена, у Джамалудина в отряде было двое немцев, и они стреляли из «стечкина» и бегали по горам ничуть не хуже какого-нибудь Вахи или Мусы.

Чеченцы очень заволновались, услышав, что Заур Кемиров хочет стать мэром. Его семья и так была самой влиятельной в районе. Предприятия Заура содержали две трети бюджета и треть занятого населения, а люди Джамалудина творили в городе, что хотели. Почти весь остальной бизнес контролировали чеченцы, и они считали, что Заур, став мэром, подберет под себя их бизнес, а тех, кого не купит Заур, убьет Джамалудин.

Поэтому чеченцы поехали к сыну президента республики и предложили ему миллион долларов с тем, чтобы он отговорил Заура баллотироваться. Гамзат Асланов очень обрадовался. Он пришел к своему отцу и сказал:

– Хамзат-паша предлагает нам миллион долларов, чтобы снять Заура с выборов. По-моему, это отличная сделка. Мы должны снять его с выборов и отнять его бизнес.

– Молчи, – ответил президент Асланов, – ты ничего не понимаешь в политике. Если мы снимем Заура с выборов, мы потеряем шестьсот миллионов долларов в федеральных программах. Что по-твоему больше, шестьсот миллионов или один?

Чеченцы повысили цену до полутора миллионов, а потом до двух, и когда президент отказался и от этой суммы, они пошли в Москву и заплатили сто тысяч долларов, и в Бештой приехала прокурорская проверка.

Между тем президент республики вовсе не собирался делать Заура Кемирова мэром Бештоя. Он был напуган размахом его бизнеса не меньше, чем сын, и президенту республики показалось неправильным, что этот бизнес находится не в руках его семьи, а в руках семьи Кемирова. Президент Асланов никак не мог допустить, чтобы бизнес, который приносит республике четверть бюджета, был ему неподконтролен, особенно если другие три четверти составляли дотации из Москвы.

Президент республики понимал, что если он выманит Заура в политику, как крысу выманивают из норы, то он сможет уничтожить его одной снайперской проверкой, и вдобавок эту проверку оплатит не он.

До выборов мэра Бештоя оставался месяц, когда Государственная Дума утвердила бюджет на следующий год, а проверка насчитала Зауру Кемирову три миллиарда рублей налоговой задолженности.

Тогда президент Асланов вызвал Заура на совещание правительства и при всех сказал:

– Заур, ты понимаешь, какое дело. Когда я поддержал тебя на выборах, я думал, ты честный бизнесмен. А ты, как оказалось, не доплатил столько налогов. Я тебя очень прошу снять свою кандидатуру.

– Я не могу снять свою кандидатуру, – ответил Заур, – потому что иначе меня уничтожат.

Президент Асланов стукнул кулаком и сказал:

– Вы только посмотрите на этого человека. Он прикидывается честным, а сам обездолил наш народ на три миллиарда рублей! Он идет против народа! Он идет против меня! Я хочу, чтобы вы все знали – этому человеку не может быть никакой поддержки! Этот человек не понимает, что такое решение президента! Мы научим его уважать такие решения!

* * *

После совещания в правительстве Заур вместо того, чтобы сесть к Джамалудину, сел в машину сопровождения. Джамалудин подошел к нему и сказал:

– Поехали вместе. Поговорим в дороге.

– Нет, – сказал Заур, – мы поедем в разных машинах. И до самого конца выборов мы будем ездить в разных машинах и жить в разных домах. Чтобы если одного взорвут, другой остался жив.

– Это я виноват, – сказал Джамалудин, – прости меня, брат.

– Ты все сделал правильно, – ответил Заур, – другого пути все равно нет.

То, что последовало после этого, никак не могло быть названо демократическими выборами, потому что демократия – это не когда выигрывает большинство, а когда соблюдают права проигравших.

Тут же было ясно, что если Кемировы проиграют, то они потеряют все: влияние, имущество, и жизнь свою и родных. Их противники понимали, что с ними будет то же самое. Старый мэр и продал бы выборы Зауру, но он понимал, что после этого его убьют чеченцы.

Заур Кемиров вовсе не был безусловным фаворитом избирателей. За него, разумеется, проголосовали бы все аварцы, но аварцы вовсе не составляли большинства в Бештое. Их было немногим больше чеченцев, а так как лидер чеченцев Хамзат-паша поддерживал старого мэра, все чеченцы проголосовали бы за него. Кроме этого, старый мэр был кумык, и поэтому за него проголосовали бы все кумыки.

Оставались еще русские, евреи, армяне и греки. Люди в камуфляже стучались к ним в двери с урной в одной руке и с автоматом в другой и предлагали проголосовать досрочно. Однажды две таких делегации встретились друг с другом на лестничной площадке, и на поле боя остались две урны и один труп.

На площади возле мэрии собралась толпа сторонников старого мэра, тысяч в пять человек, а на соседней площади, возле офиса фирмы «Кемир» собралась другая толпа, из сторонников Заура. Городская милиция стала между двумя площадями, и через головы милиционеров летали камни и брань. Чеченцы делали зикр, а аварцы раскачивались сидя.

На третий день противостояния Заур Кемиров позвонил президенту Асланову и спросил:

– Ты понимаешь, что в городе будет резня? Я больше не могу сдерживать народ.

– А ты не сдерживай, – ответил президент и бросил трубку.

* * *

Главным среди чеченцев был человек, которого звали Хамзат-паша. Его трудно было назвать бизнесменом, но он был уважаемый человек. Мэр города Анди Шавлухов часто ждал его у ворот дома, чтобы поиграть в нарды.

Знакомство их началось в 1992 году, когда Шавлухов еще не был мэром, а был коммерческим директором в фирме «Шелест».

Однажды Шавлухов и его старший партнер по имени Анатолий сидели в кабинете и считали выручку, когда дверь распахнулась, и в нее вошел Хамзат-паша. Он был в тренировочном костюме, и вместо удостоверения личности имел на боку «стечкин».

– Это ты Анатолий? – спросил Хамзат-паша.

– Я, – ответил тот.

– Короче, ты, – сказал чеченец, – это моя улица. Будешь мне платить двадцать тысяч. Каждый месяц, первого числа.

Анатолий не стал возражать чеченцу. Во-первых, ему было очень трудно возразить, потому что, кроме Хамзат-паши, в кабинет вошли трое его братьев. Во-вторых, ему не хотелось возражать Хамзат-паше из общих принципов. Он знал, кто такой Хамзат-паша.

Вот Анатолий платил Хамзат-паше и февраль, и март, и май, и каждый день первого числа он лично отвозил ему в офис деньги. Они даже немного подружились, потому что однажды их видели вместе в ресторане.

А потом снова подошел срок платежа, и Анатолий решил немножко попридержать деньги. Он все равно собирался их отдать, но ему казалось обидным, что все его кредиторы ждут месяцами, а Хамзат-паша получает деньги час в час. Это было даже как-то унизительно для Анатолия. Вот наступило второе июня, было десять часов утра, и Анди Шавлухов снова сидел в кабинете со своим боссом Анатолием. Они только разлили коньяк по стаканчикам, когда дверь в кабинет распахнулась, и на ее пороге появился Хамзат-паша. Он был снова в красном тренировочном костюме и со «стечкиным» в руке.

Анатолий увидел Хамзат-пашу и вскочил ему навстречу, намереваясь успокоить его насчет денег, но в этот момент Хамзат-паша вынул «стечкин» из кобуры и выстрелил ему в лоб. Анатолий отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях красную полосу, а «стечкин» в руках Хамзат-паши повернулся к Шавлухову.

– За что? – только и смог пролепетать потрясенный Анди.

– Я сказал «первого», – проговорил Хамзат-паша, – а сегодня второе. Он был никуда не годный коммерсант. Как человек может заниматься бизнесом, если он не смотрит на календарь?

Анди Шавлухов стал главой фирмы «Шелест» и больше никогда не путал первое число со вторым.

Хамзат-паша был человек любознательный и широкой души, и он понимал, что политические технологии демократии не сводятся к перестрелке за урны.

Поэтому после того, как две толпы неделю стояли друг напротив друга, Хамзат-паша решил узнать, какие еще есть способы выиграть выборы, и выписал из Москвы политтехнолога. Друзья предложили ему привезти политтехнолога в багажнике, но Хамзат-паша побоялся, что в багажнике он поглупеет, поэтому политтехнолога привезли не в багажнике, а в салоне бронированного «Мерседеса», и обещали ему гонорар в двести тысяч долларов.

Хамзат-паша принял политтехнолога в своей городской усадьбе и спросил его, как в России выигрывают свободные демократические выборы.

– Самое лучшее – это устроить противнику черный пиар, – сказал политтехнолог.

– Это что значит? – спросил Хамзат-паша.

Политтехнолог чуть-чуть нервно оглядел Хамзат-пашу и троих его братьев, тоже присутствовавших на разговоре, и сказал:

– Ну, например, можно написать в листовке, что он убийца. Он когда-нибудь убивал?

– Конечно, – сказал Хамзат-паша, – Бувади Хангериева.

– Это кто такой? – уточнил политтехнолог.

– Это был такой дурак, который украл не того, кого надо, – сказал Хамзат-паша. – Они убили Бувади, а потом брат Бувади ходил к ним выяснять отношения, и они убили этого брата и всех, кто с ним пришел. А потом они пришли в село к еще одному брату Бувади и не оставили в живых никого, кроме их матери.

Политтехнолог не мог поверить своим ушам.

– Вы хотите сказать, что они вырезали весь род? – сказал он.

Хамзат-паша и его братья кивнули.

– Но это же замечательно! – сказал политтехнолог, – мы напишем об этом в листовке! Даже то, что нельзя доказать по суду, мы распишем самыми яркими красками! Пусть народ знает, какое чудовище он выбирает мэром!

Чеченцы озадаченно переглянулись, а Хамзат-паша сказал:

– Че-то я не понял. Люди и так каждый день восхищаются этой историей, а я еще должен хвалить Заура за свои же бабки?

Политтехнолог понял, что насчет убийств он немножко не рассчитал, и сказал:

– Ну, тогда можно разбудить в народе зависть. Ведь ваш оппонент, как я понимаю, богатый человек?

– Самый богатый в республике, – сказал Хамзат-паша, – не считая, разумеется, нашего бывшего президента. Даже нынешний президент еще не так богат, потому что он сидит на должности всего два года. У Заура есть машиностроительный завод, у него есть кондитерский цех и мебельный, и он делает всю сладкую воду в республике и половину водки.

– Так это же замечательно, – сказал политтехнолог, – об этом мы и напишем в листовке! Народ никогда не изберет мэром человека, который нажил с народа столько денег!

Чеченцы озадаченно переглянулись, а Хамзат-паша сказал:

– Че-то я не понял. Люди и так говорят: «Заур купил то, Заур купил се», а ты мне еще предлагаешь рассказывать, какой он умный, за мои же деньги?

Политтехнолог удивился, потому что на выборах в российской глубинке не было лучше способа ославить человека, чем выставив его олигархом, вздохнул и сказал:

– Ну, тогда можно написать такое вранье, которое очернит его с ног до головы. Можно, например, написать, что Заур Кемиров сидел за растление малолетних мальчиков. Можно даже фотографии смонтировать.

Тут Хамзат-паша поднялся с дивана, черный и страшный, и когда он наклонился к политтехнологу, москвичу показалось, что над ним завис «МИ-24» с полным боекомплектом.

– Ты что, хочешь, чтобы меня убили? – спросил чеченец, – Чтобы моих детей убили? Да если бы обо мне написали что-то подобное, я бы весь его род вырезал, не считая его матери!

После этого Хамзат-паша и его братья некоторое время обсуждали, что делать с политтехнологом: выгнать без всякого гонорара или продать в Чечню, чтобы окупить расходы на перевозку, но так как Хамзат-паша с годами смягчился, он просто выставил москвича из дома.

– Что-то я не понимаю этой демократии, – сказал Хамзат-паша, – если то, что говорит этот щегол, называется демократия, то нам такой демократии не надо.

Политтехнолог уехал в Москву и, будучи человеком умным, понимал, что ему повезло, а на митинге на следующий день Джамалудин вылез на трибуну в самый разгар выступления мэра Шавлухова, обнял его и сказал:

– Эй, Анди, ты лучше расскажи, как тебя чечены крали?

После этого выступление кончилось и началась драка.

* * *

За три дня до выборов Хамзат-паша позвонил Зауру Кемирову.

– Надо встретиться, – сказал он.

– Подъезжай к машзаводу, – ответил Заур.

Хамзат-паша подъехал к заводу, в Северный район, и так как у него были основания опасаться Заура, он взял с собой довольно много людей. Всего людей, которые приехали с Хамзат-пашой, было около трехсот, но если считать каждого человека с автоматом за двоих, то их было около шестисот.

Когда чеченцы подъехали к заводу, они увидели, что у ворот заводоуправления тоже стоит толпа, и когда Хамзат-паша подъехал поближе, то, что он увидел, ему совсем не понравилось. Дело в том, что толпа состояла из рабочих завода. В ней было много русских и много женщин, и, кроме этого, она стояла у стены, вдоль которой тянулись камеры слежения. Хамзат-паша понял, что если его люди сейчас накинутся на толпу, то всю следующую неделю федеральные телеканалы будут показывать картинку о том, как вооруженные чеченцы стреляют в безоружных женщин. Хамзат-паша был умный человек, и ему не хотелось, чтобы о нем показывали такую картинку.

– Оставайтесь здесь, – сказал Хамзат-паша, вылез из машины и пошел ко входу в здание.

– Как ты можешь идти к этим нелюдям один? – вскричал его младший брат.

Хамзат-паша пожал плечами и сказал:

– Ничего хуже того, что случилось, уже не случится.

Кабинет Заура в заводоуправлении в те времена выглядел весьма скромно: белые стены, кожаные кресла, изготовленные на фабрике Кемирова, да новомодный компьютер с жидкокристаллическим плоским дисплеем. Такая обстановка была редкостью для республики. В кабинете президента республики, например, кресла были эпохи Людовика XIV, а компьютера вообще не было. А когда компьютер наконец принесли, президент оглядел его и сказал: «Телевизор оставьте, остальное уберите».

Когда Хамзат-паша зашел в кабинет Заура, он увидел, что Заур ждет его в кресле за пластмассовым круглым столом для совещаний, а рядом, в таком же кресле, сидит Джамалудин. Джамалудин казался расслабленным и спокойным. Его глаза-хамелеоны были светлее обычного, и узкие сильные пальцы перебирали белые четки с пушистым хвостиком на конце.

Третьим в кабинете был Хаген Хазенштайн по кличке Ариец. Он стоял за спиной Заура в одной черной рубашке, перекрещенной рыжей упряжью двойной кобуры. У подмышек его торчали рукояти пистолетов.

Хамзат-паша вошел в кабинет, развернул одной рукой кресло, стоявшее напротив Заура, но не сел, а просто облокотился на спинку и спросил Джамалудина, подчеркнуто игнорируя его брата-коммерсанта:

– Где моя мать и мои сыновья?

Джамалудин чуть заметно усмехнулся и ответил:

– С ними хорошо обращаются. Я приказал, чтобы они ни в чем не знали отказа. Если мы договоримся, тебе не о чем беспокоиться.

– Ты переступил черту, – сказал Хамзат-паша.

И тут заговорил Заур Кемиров.

– Послушай, – сказал Заур, – вся эта история зашла в тупик. Кончится тем, что мы поубиваем друг друга. Ты это знаешь, я это знаю, и это знает Ахмеднаби Ахмедович. Больше того, он на это и рассчитывает. Я предлагаю тебе двадцать миллионов долларов за весь твой бизнес. Я готов выплатить десять миллионов сейчас, а десять – на следующий день после выборов, если ты перестанешь поддерживать Анди.

Хамзат-паша изумленно взглянул на Заура. У Хамзата было много долей в разных фирмах, но Хамзат ни разу не получал с них чего-нибудь, хоть отдаленно напоминающего названную ему сумму. По правде говоря, самый крупный бизнес Хамзата заключался в том, что он менял горючку, которая утекала с базы в Бештое-10, на героин, который улетал в Москву, но даже этот бизнес приносил в год меньше двух миллионов, и к тому же речь о его продаже явно не шла. Хамзат даже представить себе не мог, что Заур Кемиров зарабатывает столько денег. Более того: в глубине души Хамзат сомневался, что если он выиграет выборы и раздербанит Кемирова, он когда-нибудь сможет выжать из его предприятий хотя бы третью часть названного.

– Если ты готов заплатить мне деньги, – спросил Хамзат-паша Заура, – зачем было красть мою семью?

– Считай, что это было приглашение на переговоры, – ответил Джамалудин.

Выборы мэра Бештоя прошли без каких-либо эксцессов. Заур Кемиров собрал на них восемьдесят процентов голосов, потому что вместе с фирмами Хамзат продал Зауру и урны с досрочными бюллетенями. Получив свою семью обратно, Хамзат-паша узнал, что Джамалудин ему не соврал. Его сыновей и мать содержали в отдельном доме в родовом селе Кемировых, пятеро автоматчиков выполняли все их желания и только игрушек для сына накупили два мешка. Хамзат-паша купил дом в Эмиратах, перевез туда семью и весь остаток жизни очень хорошо отзывался о Джамалудине. Впрочем, жил он недолго: спустя два года, наскучив оседлой жизнью, Хамзат-паша приехал в Чечню и был убит под Ачхой-Мартаном.

* * *

Будучи братом мэра, Джамалудин получил еще больше воли. Теперь он ездил в Чечню даже чаще, чем раньше.

Как-то раз Масхадов позвал его в Грозный на какой-то митинг против ваххабизма, и Джамалудин съездил на этот митинг. В Грозном Джамалудину очень понравилось то, что гранатометы и автоматы продавались прямо на базаре. В Бештое такой свободы торговли не было, и поэтому оружие стоило чуть не вдвое дороже. Зато на рынке в Бештое были дешевле все остальные товары.

Джамалудин побывал на митинге, а обратно он поехал вместе с Арзо. Он заметил, что один из бойцов Арзо был совсем маленький, лет четырнадцати на вид, и такой тощий, что его можно было защемить двумя пальцами.

– Зачем ты таскаешь с собой сосунков? – спросил Джамалудин, а Арзо как-то очень хитро улыбнулся и сказал:

– Этот паренек стреляет лучше тебя. Спорим?

Они поспорили на тысячу долларов. На ребре двух фанерных щитов укрепили по пять пятирублевых монет. Условие было такое: кто выбьет с двухсот метров из СВД больше монет, тот и победитель.

Джамалудин выбил три монеты, а щуплый паренек – все пять. Джамалудин был сильно этим раздосадован. Он уехал, почти не попрощавшись, а через неделю он приехал снова:

– Ну где там твой снайпер? – сказал Джамалудин, – я привез своего. Ставлю десять тысяч.

На этот раз соревнующиеся должны были выбивать монеты с трехсот метров, и снайпер-аварец проиграл, а чеченский недокормыш снова выиграл. Джамалудин отдал деньги, и так как на дворе было уже поздновато, он заехал к Арзо домой. Для бойцов накрыли огромный стол. Джамалудин и еще несколько самых лучших гостей сели отдельно, в большой комнате, и Джамалудин заметил, что маленького снайпера с ними нет.

– Где твой снайпер? – спросил Джамалудин Арзо. – Пусть посидит с нами.

– Ты уверен, что этого хочешь? – спросил Арзо, и в глазах его снова мелькнуло что-то, похожее на солнечный зайчик.

– Конечно, – сказал Джамалудин.

Арзо поднялся и ушел куда-то наверх, а женщины тем временем принесли бойцам вареное мясо, утку и плов.

– Вот твой снайпер, Джамалудин, – послышался за спиной Джамалудина голос Арзо. Аварец обернулся и остолбенел. Рядом с его кунаком стояла девочка, вернее девушка, лет четырнадцати, в длинном синем платье, перехваченном поясом в талии, такой узенькой, что Джамалудин мог бы обнять ее двумя руками, и пальцы его достали бы друг до друга. У девушки были черные бездонные глаза, вздернутый носик и ясный открытый лоб над стрелами бровей. На голову девушки была наброшена полупрозрачная косынка, почти не скрывавшая – в отличие от прежней шерстяной шапочки, – густых, рассыпавшихся по плечам волос.

– Это моя дочь, Мадина, – сказал Арзо.

Джамалудин покраснел от гнева и проговорил:

– Ты глупо делаешь, Арзо, что обучаешь девочку мужским вещам. Ее мужу придется выбивать из нее дурь кулаками.

Чеченка засмеялась, и смех ее был похож на пение соловья. Джамалудин покраснел еще больше и вскоре уехал.

Однако дерзкая девчонка, которая сумела обставить его в стрельбе, все не давала покоя Джамалудину. Он две недели не вылезал из тира, а потом приехал к Арзо и сказал:

– Давай снова!

Джамалудин выбил четыре монеты из пяти, а девочка, которая на этот раз была в юбке и кофте, – пять из пяти.

– Давай из «стечкина»! – предложил аварец.

Это было не совсем честно, но Джамалудин рассчитывал, что Мадина не сможет так же хорошо стрелять с рук из тяжелого пистолета, как в положении лежа – из СВД. Та к оно и вышло. В стрельбе по мишеням с пятидесяти метров Мадина проиграла ему целых четыре очка, а Джамалудин, очень довольный, засунул пистолет в кобуру и сказал:

– Я же говорил, что это не женское дело.

После стрельбы во дворе накрыли стол, и когда Джамалудин случайно прошел мимо навеса в глубине двора, он заметил Мадину. Она стояла, опершись на столбик, и плакала. Джамалудин так растерялся, что даже не знал, что сказать.

– Послушай, – сказал Джамалудин, – ты просватана?

– Нет, – хлюпнула носом девушка.

– Ну так пусть Арзо побыстрее найдет тебе жениха. Выходи за него замуж и рожай ему детей, а глупостями не занимайся.

Мадина зарыдала еще пуще, и Джамалудин поскорее убрался прочь.

Спор насчет стрельбы был закончен, но Джамалудин с удивлением обнаружил, что он никак не может забыть Мадину. В следующий раз, когда он был у Арзо, он привез ей бусы и куклу, и он, конечно, постарался подчеркнуть, что это просто приз за стрельбу.

Прошло два месяца, и Джамалудин повадился к кунаку, как лиса в курятник. А потом он услышал, что Арзо ищет для Мадины зятя, и ее вот-вот сговорят за сына заместителя председателя шариатского суда. Джамалудин совершенно потерял покой. В конце концов он пришел к Зауру и сказал:

– Послушай, Заур, ты мне вместо отца. Поговори с Хаджиевым. Я влюбился в его дочь и готов дать за нее любой выкуп.

Спустя два дня Заур Кемиров приехал к Арзо.

Давно прошло то время, когда Заура возили по Чечне в багажнике. В село въехал кортеж из десяти машин, битком набитых вооруженными аварцами, и Арзо со своим отцом встретил могущественного мэра Бештоя у ворот дома, и пока они обнимались, их бойцы приглядывались друг к другу.

К Арзо в тот день приехали человек пять очень влиятельных чеченцев. Разговор затянулся до глубокого вечера, и так как наступило время намаза, они все вместе стали на намаз. Заур, как самый старший, стал впереди.

Все уже расходились спать, когда Заур дал понять, что хотел бы переговорить с Арзо наедине. Они сели на втором этаже и Заур, глядя в глаза Арзо, сказал:

– Арзо, я приехал просить за моего брата. Ему двадцать семь лет, и у него уже есть одна жена, но с тех пор, как он увидел Мадину, он совсем потерял покой. Назови свои условия, и мы выполним их.

Арзо молчал довольно долго.

Конечно, для него было б лестно породниться с Кемировыми, а по некоторым причинам, о которых пока рано было говорить Зауру, это могло быть очень желательно. У Арзо у самого было уже две жены, и он подумывал о третьей. Но Арзо Хаджиев был одним из самых известных людей в Чечне. Что скажут, если он отдаст дочь замуж второй женой за парня, который на тринадцать лет ее старше?

– Пусть разведется, – сказал Арзо.

– Ты сам велишь людям жить по шариату, – возмутился Заур, – за кого ты принимаешь моего брата? Неужели ты способен выдать дочь за человека, который может бросить женщину с четырьмя детьми?

– Не стоит продолжать этот разговор, – сказал Арзо.

Заур уехал рано утром, разминувшись буквально на полчаса с еще несколькими командирами, которые приехали домой к Арзо.

Совещание их началось в одиннадцать утра и продолжалось почти пять часов. К вечеру одиннадцать человек, собравшихся в доме Арзо, выбрали план и дату вторжения в республику Северная Авария-Дарго и распределили между собой участки фронта. Точнее, это не называлось вторжением. Из одиннадцати человек двое были аварцы, еще двое – лакцы, и еще один был лезгин, и они просили помочь своих чеченских братьев освободить их родину от ига неверных.

* * *

В августе 99-го года небольшой отряд во главе с Арзо Хаджиевым перешел административную границу Чечни и Аварии и подошел к старой ракетной базе Хиндах, брошенной еще в девяносто первом году. Базу вывезли дочиста, оставив только колючку да Доски Почета, а что не вывезли русские, растащили жители соседнего села.

Арзо зимовал на базе три года назад. Тогда он использовал ее как убежище, но сейчас, размышляя вместе с другими командирами, он определил эту базу как идеальную точку сосредоточения сил вторжения. Она господствовала над окружающей местностью, перекрывая подходы к трем пограничным селам, а ленивые русские пограничники, знавшие, что на базе ночуют мелкие группы боевиков, не заморачивались на эту тему – себе дороже.

Однако, когда Арзо заявился на базу, его ждал сюрприз: часть базы была отремонтирована и отгорожена, и возле алюминиевых ангаров бродила охрана. Охрана при виде чеченцев разбежалась, а в ангарах оказались склады да линия по розливу водки.

На следующее утро часовой увидел несколько джипов, подъезжающих к базе. Когда первый джип затормозил у ворот, из него выпрыгнул Джамалудин, в спортивках, но с автоматом в руке. Они не виделись с тех пор, как Арзо отказал Кемировым в руке Мадины.

Арзо вышел к нему в окружении своих людей.

– Салам алейкум, Арзо! – сказал Джамалудин, – наши рабочие прибежали к нам и сказали, что ты напал на цех моего брата. Я приехал проверить, правда ли это.

– Ваалейкум ассалам, Джамал, – ответил Арзо, – это совершенная глупость. Я просто хотел пожить несколько дней на этом месте и даже не знал, что оно принадлежит твоей семье.

– Ну что ж, теперь ты это знаешь, – сказал Джамалудин, – и тебе придется уйти отсюда.

– Это вряд ли, – сказал Арзо.

– Ты уйдешь. Потому что если ты здесь останешься, то сюда придут федералы и разгромят наш цех. Да еще скажут, что я с тобой заодно.

– Я заночую там, где хочу, – ответил Арзо, – а если ты попробуешь мне помешать, тебе придется стрелять по твоему же цеху.

– Клянусь Аллахом, – ответил Джамалудин, – если ты не уйдешь, я сожгу этот цех вместе с тобой, а потом я спрошу его цену с тех, кто уцелеет, и с родичей тех, кто уцелел. Иди ночуй в другом месте.

Надобно сказать, что Джамалудин сильно хвалился, произнося эти слова. Людей у него было столько же, сколько у Арзо, но его люди стояли внизу у подножья скал, на открытой местности, а люди Арзо целились в них из-за валунов и бетонных стен сверху. Арзо Хаджиеву ничего не стоило расстрелять весь кортеж Джамалудина. Но Джамалудин был его кунаком, и его слушались три района, которые чеченцы собирались освобождать от российского гнета. Было бы неправильно начинать операцию по освобождению от русских с убийства самых уважаемых людей района. Это бы плохо кончилось.

Поэтому Арзо помолчал и сказал:

– Хорошо. Я найду себе другую ночевку.

Бойцы Арзо ушли, ничего не тронув и не спалив, а Джамалудин вместе с Хагеном взобрались на горку чуть справа от базы, улеглись на нагретые солнцем камни и смотрели в бинокль, куда идут чеченцы.

– Сдается мне, – сказал Джамалудин, – что им нужна вовсе не ночевка. Возьми-ка ты Ташова и проследи за ними.

– А не стоит ли нам предупредить федералов? – спросил Хаген.

– Это наша с тобой земля, – ответил Джамалудин, – если чеченцы полезут на нашу землю, клянусь Аллахом, мы сумеем отстоять ее и без помощи русских.

* * *

Седьмого августа Магомед Хасанов, бывший колхозный тракторист из села Хосол, праздновал в селе свадьбу своего сына Асхаба. Асхаб был одним из самых завидных женихов села. Он был отличником в школе, кандидатом в мастера по боксу, и мастером спорта по альпинизму. Пять лет назад, когда началась война в Чечне, Асхаб ушел из дома. Все знали, что он воевал в отряде Хаджиева.

По матери Асхаб Хасанов приходился дальним родственникам Кемировым.

Асхаб вернулся домой совсем не такой, каким обычно с войны возвращались солдаты. После его возвращения никто не слышал, чтобы он матерился или был невежлив с родителями. Он привез с собой новенький цветной телевизор, а старый, черно-белый, стоявший у родителей, отдал соседям. «У нас два телевизора, а у них ни одного», – объяснил он матери.

Он молился теперь пять раз в день, и хотя он был еще очень молод, когда он молился вместе с другими, его всегда просили cтоять имамом.

В начале мая двадцатипятилетний Асхаб посватался к шестнадцатилетней красавице Нарижат, и свадьбу сыграли по очень строгим правилам. На свадьбе не было ни спиртного, ни плясок, и женщины на этой свадьбе сидели отдельно, а мужчины – отдельно.

Коран на свадьбе читал не местный имам, а молодой аварец по имени Сайгид. Он учился в Сирии, а потом воевал вместе с Арзо, и поэтому никто не удивился, что вместе с Сайгидом на свадьбу приехало много чеченцев, а в день свадьбы в селе появился и сам Арзо Хаджиев. Арзо обнял Асхаба и громко сказал:

– Аллах, Господь Миров, сказал: не будет счастья тем правоверным, что живут под властью кяфиров. Брат! Ты сражался за свободу моей родины. Если будет на то воля Аллаха, я смогу вернуть тебе долг.

Чеченцы, окружавшие Арзо, одобрительно закричали, а глава администрации села и его брат, начальник местной милиции, которые тоже были среди гостей, спрятали глаза подмышку.

Хосол было крупное высокогорное село на самой границе Аварии и Чечни; в отличие от ракетной базы, оно не господствовало над местностью, но при желании было совершенно неприступным. Десять лет назад Хосол был райцентром, но в начале 90-х Хосольский район присоединили к Бештойскому.

После свадьбы Сайгид и Арзо остались в доме Хасановых, и в пятницу Сайгид произнес после молитвы прекрасную проповедь, на которую собрались полторы тысячи человек.

Людей Арзо все прибавлялось и прибавлялось, и вскоре начальник местной милиции, прихватив жену, отъехал из Хосола в Торби-калу, и из милиционеров в селе остались только десять русских омоновцев из Смоленска. Омоновцы заперлись в здании милиции и выходили в магазин только группой. Мальчишки забрасывали их камнями, а люди Арзо смотрели на это и смеялись. Как-то раз камень, брошенный мальчишкой, чуть не выбил начальнику отряда глаз. Начальник отряда позвонил в Торби-калу и попросил подкрепления. После этого из Торби-калы позвонили главе администрации.

– Что там у вас происходит? – спросил глава МВД.

– Да ничего, – ответил тот, – эти омоновцы все время пьют. Ребятишки перед магазином играли, так их пьяные русские чуть не перестреляли.

Глава администрации боялся, что если он признается в том, что происходит на самом деле, то с ним случится что-то плохое. Либо Арзо его застрелит, либо Торби-кала его уволит. Глава администрации не знал, что именно, – но на всякий случай предпочитал молчать.

В Хосоле жили пять тысяч человек, а там, где живут пять тысяч, редкая неделя обходится без похорон, и так как все пять тысяч человек друг друга знали, похороны всегда бывали многолюдные.

Вот и на этот раз получилось так, что на восьмой день после прихода Арзо в Хосол у бывшего бухгалтера колхоза умер брат, и все село пришло на соболезнование.

Бухгалтер хотел пригласить читать над братом Коран Сайгида, но его жена и вдова брата были против. Если бы на похороны пригласили Сайгида, то покойника на кладбище пришлось бы нести бегом, а через три дня Сайгид потребовал бы снять траур. Кроме этого, Сайгид бы не взял денег за похороны и вообще потребовал бы малых расходов, а женщинам не хотелось, чтобы про них говорили, будто они экономят на мертвых.

Поэтому в день похорон они накрыли столы и сделали двести пакетов с едой, которых надо было раздать пришедшим, и когда имам местной мечети пришел читать над покойником Коран, он первым делом полез в свой пакет и увидел, что в пакете, кроме мяса и круп, лежит еще пачка сахара и бутылка с рапсовым маслом.

– Выкини отсюда сахар и положи конфеты, – сказал имам женщине, – и еще почему масло рапсовое? Я хочу подсолнечного, иначе твой покойник останется без правильных слов.

Как мы уже сказали, Хосол был культурным селом и даже некоторое время райцентром. Это означало, что в селе десять лет не было мечети, а был Дом Культуры с кружком макрамэ. А когда мечеть снова открыли, ее имамом стал бывший главбух Дома Культуры. Он съездил на курсы и выучился читать арабские буквы, хотя, по правде говоря, в арабском он понимал не больше, чем в бухгалтерии.

Имама в селе уважали. Он был неплохой человек, разве что очень любил конфеты. Поэтому вдова пошла попросила у соседей конфеты и положила их вместо сахара.

Кладбище в Хосоле было расположено чуть выше села и отделено от него мощеной узкой дорогой, и так как покойник был человек уважаемый, на кладбище его сопровождали три или четыре сотни человек. Пришли и чеченцы с Сайгидом.

Гроб опустили в могилу, и стало так тихо, словно на горе стояли одни покойники, и в этой тишине имам раскрыл огромную старую книгу и начал читать над могилой арабской скороговоркой.

И в эту секунду через толпу протиснулся Сайгид. Он подошел к имаму, выхватил у него книгу из рук и спросил:

– Что ты читаешь, мошенник?

Толпа зароптала, но прежде, чем растерявший имам успел что-то сказать, Сайгид бросил книгу на землю и встал на нее ногами.

– Этот старый дурак издевается над покойными! – закричал Сайгид. – Это не священный Коран, это учебник географии!

Имам оцепенел. Как мы уже говорили, в прошлой жизни он был не имамом, а бухгалтером, и откуда ему было знать, что он читает? Книга, которую он читал, была самой большой и красивой изо всех, что нашлись в закрытой мечети; откуда ему было знать, что это не Коран?

Скандал получился ужасный. Имама прогнали и чуть не побили, и на следующие похороны, через день, Коран читать позвали Сайгида, а в пятничную молитву его пришли слушать три тысячи человек.

* * *

Вот через день после молитвы, в восресенье вечером, трое мальчишек, – Расул, Гамзат и Нухи, – сохли на солнышке после купания в Кара-Ангу, метрах в ста от нижнего бьефа Хосольской плотины, и обсуждали пятничную проповедь. Расулу и Гамзату было одиннадцать лет, а Нухи было девять, и в этом возрасте их сверстники где-нибудь в Москве или Атланте обсуждали бы девочек или играли бы в компьютерную игру, – но Расул, Гамзат и Нухи обсуждали именно пятничную проповедь.

Это была очень хорошая пятничная проповедь, и в ней говорилось о том, что это земли неверных разделены, а земля мусульман издавна была единым целом, и в какое бы место мусульманин не пришел, он встречал одни обычаи и одни законы; в ней толковалось о джихаде оборонительном и наступательном, и еще в ней хитро опровергались аргументы тех богословов, которые любят говорить: «Если у мусульман нет силы, равной силе кяфиров, то недозволенно злить, покушаться на кяфиров, ибо исход сражения может быть не в пользу мусульман!» На эти аргументы утверждалось, что джихад есть путь, и нужно на него стать; победа у Аллаха, мы же должны создавать правильные причины. А бездействие уж точно не будет причиной для победы.

Мальчики не все поняли из слов имама, а Гамзата как раз очень впечатлило место насчет того, что если мусульманин восстает против неверных, не рассчитав сил, то он только радует своим провалом кяфиров; а это запрещено Аллахом, радовать кяфиров. И он все пытался растолковать его своим товарищам.

– Вот смотри, – сказал Гамзат, – вот река, а вот плотина, – и он показал на далекую плотину, над которой висела взвесь из радуги и воды, – представь, что кто-то придет и попросит Нухи прыгнуть ради Аллаха с плотины в реку. Это будет слуга шайтана и негодяй, потому что он знает, что в девять лет Нухи не сможет выплыть из-под плотины. Такой человек только прикрывается именем Аллаха, а на самом деле губит людей. Это и называется: нет обязанности, если нет возможности.

– Но никто не научится прыгать с плотины, если он будет просто сидеть на берегу! – возразил Расул, а маленький Нухи послушал их и сказал:

– Ничего-то вы не поняли! Наш новый имам как раз о том и говорил, что кто сидит на берегу, тот не научится плавать, а кто прыгает с плотины из шутовства, тот утонет. Все надо делать с именем Аллаха! И тот, кто прыгает с плотины с именем Аллаха, тот выживет, потому что он создает причину для победы, а саму победу дарует только Аллах!

Та к они спорили некоторое время, а потом они побежали на плотину попробовать, можно ли с нее прыгнуть с именем Аллаха, потому что маленький Нухи давно переживал, что взрослые мальчишки прыгают с плотины, а ему братья наказали и думать забыть об этом, пока ему не исполнится хотя бы двенадцать.

Вот они побежали к плотине, и так получилось, что для этого им надо было пройти мимо бывшего райсовета. Когда они шли мимо райсовета, они увидели, что там вокруг Сайгида сидят человек двадцать. Автомат одного из чеченцев лежал у него за спиной без присмотру, а сам чеченец слушал Сайгида и все время повторял:

– Вах! Это так!

Мигом у мальчишек созрел новый план; Нухи и Расул стали за спиной чеченца и стали тоже слушать проповедь, а Гамзат прутиком поддел автомат за ремень и поволок его к себе.

Автомат был совершенно роскошный: старый, большой, с вытертыми ушками для ремня и черным стаканом подствольника, сверкающим изнутри обжигающим блеском стали. Мальчишки были в восторге от того, что заполучили оружие и торопились поиграть с ним, пока его не хватятся взрослые, но когда Гамзат заглянул в ствол, его ожидало разочарование: автомат был не заряжен. Наверное, поэтому чеченец и обошелся с ним так беспечно. Расул вспомнил, что у него дома были патроны, и мальчики побежали за патронами. Но оказалось, что эти патроны не подходили к этому автомату.

В эту самую минуту, пока мальчики стояли на дороге, около них затормозил черный джип, и из джипа вылез Шапи Чарахов. Шапи в это время уже не был чекистом и еще не стал милиционером. Он со своими друзьями приехал в Хосол на соболезнование, а заодно он хотел посмотреть, что происходит в селе. Шапи заметил у Расула автомат и сказал:

– Что это у тебя?

– Мы играем, – ответил Расул.

– Это не игрушка, – сказал Шапи.

Тут Расул наставил на него автомат и затряс стволом, а Шапи, с неожиданной для его веса ловкостью, перемахнул через дувал и погнался за мальчиком. Пацаны, как ящерицы, взлетели вверх по склону, а Шапи, тяжело дыша, вернулся к джипу и поехал дальше.

Между тем, забежав на гору, ребята перебрались через гребень и увидели, что из опорного пункта милиции вышли трое русских солдат, и что они идут в магазин. Мальчики быстро посовещались и решили попугать русских.

Ребята, цепляясь, спустились вниз по скале, а с нее перебрались на крышу вросшего в гору магазинчика, легли на животы и стали смотреть.

Омоновцы вышли из магазина. Два из них прижимали к груди бутылки с водкой, а третий держался за оружие, как жертва кораблекрушения – за спасательный круг. В этот момент Расул спрыгнул с крыши, наставил на омоновцев автомат и закричал:

– Тра-та-та-та!

В следующую секунду русский милиционер, чьи нервы уже неделю были на взводе, выпустил в ребенка длинную очередь.

Первые две пули попали Расулу в голову, швырнув его легкое тело через дорогу. Еще одна отрикошетила о камни мостовой и задела плечо высунувшегося с крыши Гамзата. Потом от долгой стрельбы ствол повело вверх, и остальные пули ушли в воздух над ущельем.

Арзо и его люди выскочили со двора, едва заслышав выстрелы, но аварцы опередили их. Когда Арзо прибежал на площадь перед магазином, там было уже человек двадцать, и толпа разбухала с каждой секундой. Люди расступились перед Арзо, и он неожиданно оказался возле трупа ребенка. В пяти метрах от него стояли трое русских солдат. Двое из них до сих пор тискали водку.

Арзо несколько секунд стоял, глядя на мальчика, а потом поднял глаза и спросил:

– Кто это сделал?

– Я, – ответил тот омоновец, который вместо водки держал в руках оружие.

Арзо выстрелил в него от бедра. Двое других солдат уронили водку и схватились за автоматы, но два выстрела из-за плеча Арзо покончили и с ними.

– Долго вы будете жить под властью неверных? – заорал Арзо, обращаясь к толпе, – долго вы будете смотреть, как убивают ваших детей и насилуют ваших женщин?

Толпа оглушительно заревела.

И тут на середину площади вышел Магомед Хасанов. В свои восемьдесят два Магомед был одним из старейших мужчин в селе, и к нему часто приезжали советоваться со всего района.

– Послушай, – сказал он, обращаясь к Арзо, – я тоже хочу, чтобы убийца ребенка был наказан, но кто его настоящий убийца? Все эти дни, что вы были здесь, вы науськивали мальчишек и учили их кидать в солдат камнями, а сегодня, когда мальчик стащил автомат, это был автомат твоего бойца, и неужели я поверю, будто твои люди могут по недосмотру выпустить из рук автомат, да еще и оставить его незаряженным? Ты пришел к нам с огнивом, а теперь удивляешься, откуда пожар? Тебе мало того, что твоя страна превратилась в пепелище, ты хочешь воевать с неверными нашими руками? Возвращайся, откуда пришел, а тебе, Асхаб, я запрещаю идти с ними!

Асхаб Хасанов, за спиной Арзо, коротко охнул и опустил оружие.

– Ты с ума сошел, старик, – проговорил Хаджиев, и пока он говорил, он понял, что это была ошибка. Магомеда слишком уважали в селе.

И тут вперед выступил Шапи.

– Эй, Арзо, – крикнул он, – если это все случайность, то чего ты делаешь в этом селе с сотней вооруженных людей? А если ты пришел сюда на свадьбу, то что ты делал с теми же самыми людьми на нашей базе, откуда мы тебя выкурили вместе с Джамалудином? Ты хочешь, чтобы Хосол стерли с лица земли, как Бамут?

– Я хочу, чтобы мусульмане не жили под властью неверных, – ответил Арзо, – ибо после веры в Аллаха нет ничего более обязательного, чем сражение с врагом!

– В Коране сказано, – ответил Шапи, – расходуйте себя на пути Аллаха и не бросайте себя своими руками на погибель! А это погибель – драться, когда силы мусульман заведомо слабы!

– Слабы мы или нет, – об этом может судить только Аллах, – ответил Арзо, – а уж точно не кадровый офицер КГБ, который делит с родным ведомством деньги, полученные за торговлю людьми.

Шапи молча выхватил пистолет и прицелился в Арзо, но в эту секунду кто-то из стоявших рядом чеченцев ударил его по руке. Шапи повернулся и выстрелил в этого чеченца в упор, а потом бросился с площади прочь вместе со своими друзьями. К площади в это время сбегалось все больше народу, давки еще не было, но толпа уже была, и трое товарищей Джамалудина почти беспрепятственно протолкались через толпу раньше, чем она успела понять, что происходит. Люди Арзо стреляли в Шапи, но они боялись кого-то ранить и палили поверх голов.

Все село высыпало из домов.

– Где? Что? – кричали люди, по главной улице, подпрыгивая на ямах, несся белый «Крузер» Шапи, и его шестнадцатилетний сын Гаджимурад, разбив заднее стекло, палил из «Крузера» по преследующим его джипам.

И в эту секунду на въезде в село показались БТР и следующий за ним ГАЗ-66. Это Торби-кала наконец вняла отчаянным просьбам омоновцев и прислала подкрепление.

«Лендкрузер» попытался проскочить между БТРом и отвесным подбородком скалы, нависающей над дорогой, но БТР вильнул вправо, «Крузер» влепился мордой в скалу, и тут же по его задку, вминая кричащее железо в пыль, проехалось колесо БТРа. Шапи и его сын выкатились из «Крузера», проскочили между ним и «шестьдесят шестым», перемахнули за глиняный дувал и побежали куда-то вниз.

Джипы их преследователей остановились. БТР притормозил, и пулеметчик у ПКВТ приник к прицелу. В следующую секунду чеченец, на всякий случай дежуривший с утра на срезанной верхушке скалы, влепил кумулятивную гранату прямо в зеленый бок БТРа.

Солдаты еще не успели выпрыгнуть из «Газика», когда в брезентовый тент машины угодил выпущенный из-за дувала «шмель».

* * *

Спустя три часа все было кончено. На здании бывшего сельсовета развевался зеленый флаг, и под ним, на стрехе, висели обнаженные трупы русских омоновцев. Трупы выглядели неопрятно, потому что после того, как с ними закончили чеченцы, ими занялась толпа. От одного солдата висела только половинка.

Главу администрации села заперли в его собственном погребе, а его зама, которого в селе очень не любили, поколотили так, что Арзо сам еле отбил его от толпы. Райотдел сожгли; дибиром села единодушно избрали Сайгида, а Асхаб стал главой ополчения.

Толпа бесновалась и кричала: «Аллах Акбар!», но Арзо не мог не заметить, что только семьсот мужчин из почти двух тысяч их в селе пришли на площадь, а когда пришла пора записываться в ополчение, многие тихо и как-то неслышно ушли домой.

* * *

Первые известия о мятеже в Торби-кале получили в двенадцать часов пять минут, когда окруженные в здании отдела милиции омоновцы позвонили дежурному в МВД. Дежурный не поверил и стал выяснять детали, но тут в трубке началась стрельба, а связь, наоборот, кончилась, и больше дозвониться в Хосол не удалось.

Новость дошла до журналистов, и журналисты потребовали у МВД комментариев. После этого пресс-секретарь МВД выступил по телевидению и сказал, что в Бештойском районе возле Хосола омоновцы окружили крупную банду боевиков.

Президент республики посмотрел по телевизору новости и успокоился, но тут пришло известие из приграничного села Мескен-Юрт, расположенного в тридцати километрах от Хосола. В Мескен-Юрте отряд боевиков из четырехсот человек перешел границу и зашел в село. Русских пограничников захватили без единого выстрела, а глава администрации села вышел на площадь и в четыре руки с лидером боевиков поднял над селом зеленый флаг. Лидера боевиков звали Ханпаши Хаджиев, и это был младший брат Арзо.

Президент Асланов был человек проницательный и понял, что на окруженную банду много списать не удастся. Было непонятно, что случилось в Бештойском районе – мятеж или вторжение, но было ясно, что надо посылать туда танки.

Президент Асланов позвонил командующему Северокавказским военным округом, но командующий был в отпуске и ради такого пустяка, как какие-то горные села, из отпуска возвращаться не собирался. Впрочем, даже если бы командующий вернулся из отпуска, толку от этого было мало, потому что президент Асланов ни разу не видел его трезвым.

Президент Асланов позвонил начальнику управления ФСБ по республике, но оказалось, что тот спешно вылетел в Москву.

Президент Асланов позвонил главе МВД республики, но сотовый министра не отвечал, а когда трубку взял охранник, он сообщил, что машина министра вот уже третий час стоит у железных ворот какого-то частного дома в Торби-кале, и что министр отправился в этот дом и строго-настрого запретил за ним следовать.

«Это заговор!» – понял президент Асланов.

Он созвал совещание и приказал найти главу МВД во что бы то ни стало. Специальная группа быстрого реагирования вышибла железные ворота и ввалилась внутрь, рассчитывая найти министра связанным и похищенным. Министр был действительно связан, но не совсем так, как представлялось собровцам. Он сидел на стуле, в наручниках и совершенно голый, и его охаживала плеткой крашеная блондинка, одетая в кожаные сапоги, кончавшиеся у самого лобка.

В пять часов вечера в кабинете президента Асланова началось экстренное заседание.

Глава МВД был чрезвычайно хмур и рассматривал все случившееся как попытку лишить его поста. Нравы в Торби-кале отличались патриархальной простотой, и кожаные плетки в ней еще никому не сходили с рук.

На приказ доложить обстановку он с ходу отрапортовал, что вверенные ему силы ведут в Бештойском районе операцию по уничтожению банды Арзо Хаджиева. Замглавы УФСБ был категорически несогласен с его словами. Он напомнил, что Хаджиев был уничтожен спецгруппой ФСБ еще полтора месяца назад.

А прокурор республики сказал:

– Это ни что иное, как заговор против нашего президента! Вы посмотрите, что происходит! Еще неизвестно, вторглись чеченцы на нашу землю или нет, а на площади уже столпились две тысячи человек, и Телаев с Маликовым раздают им оружие! Они говорят, что хотят воевать с чеченцами. Разве, когда Москва объявила войну Грозному, в Москве собирались на Красной площади и требовали вооружить народ? В России и без того есть, кому воевать! А эти люди – бандиты, которые под шумок хотят разжиться оружием и свергнуть нашего президента! Надо немедленно выступить по телевизору и запретить этим бандитам всякую самодеятельность!

* * *

В пять часов вечера, в то самое время, когда на митинге в Торби-кале раздавали оружие, а прокурор республики требовал прекратить беспорядки, Джамалудин и его люди заняли удобную позицию в пятнадцати километрах от Хосола в глубоком ущелье по дороге, ведущей к селу Курши.

Джамалудин не был единственным из аварских авторитетов, который готов был драться с чеченцами. Просто все остальные были в двухстах километрах от Хосола, а он – в двадцати.

С Джамалудином было всего шесть человек. Этого было слишком мало, чтобы принять бой, но остальные люди были нужнее в других местах, и Джамалудин распорядился ими так, как считал нужным.

– Почему ты думаешь, что Арзо уйдет из Хосола сегодня? – спросил Шапи, который был не очень доволен распоряжениями своего молодого товарища, – у него мало людей. Завтра их будет гораздо больше.

– Арзо опытный командир. Он понимает, что сейчас все решает время, а не число, – ответил Джамалудин, – если он промедлит три дня, сюда придут русские танки. А если он захватит Куршинский тоннель, танки останутся по ту сторону гор. Он пройдет здесь сегодня. Он сначала займет Курши, а потом тоннель, потому что к тоннелю нельзя подойти, миновав Курши.

– Тогда почему бы нам всем не ждать его у тоннеля? – спросил Шапи.

– Мы останемся здесь.

– Как бы мы не остались здесь навсегда, – возразил Шапи.

– На все воля Аллаха, – ответил на это Джамалудин.

* * *

Арзо не ожидал, что все случится так быстро: ему нужно было еще два-три дня, чтобы подтянуть в Хосол побольше людей и иметь возможность бросить их в бой дальше. Но искра проскочила между пластинами конденсатора раньше, чем Арзо планировал, и через два часа после мятежа в Хосоле, повинуясь переданному по цепочке приказу, четыре сотни чеченцев под командованием младшего брата Арзо вошли в Мескен-Юрт, – чеченское село с населением в девять тысяч человек на западе Бештойского района.

В семь вечера, предварительно выслав вперед разведчиков, Арзо посадил пятьдесят бойцов в два ГАЗ-66, сам сел в белую «Ниву», и выехал из Хосола. Целью его было небольшое село под названием Курши.

Территория республики РСА-Дарго в этом месте глубоко вонзалась в земли вайнахов, как акулий рот вонзается в сочное мясо. Весь Бештойский район походил на один огромный язык, вытянутый в направлении Чечни, и Мескен-Юрт и Хосол, если посмотреть на карту, были как бы двумя вершинами равнобедренного треугольника, основанием уходившего в Аварию, а острым концом упирающегося в Чечню. Расстояние между чеченским Мескен-Юртом и аварским Хосолом составляло всего тридцать километров, хотя площадь всего района была почти семь тысяч квадратных километров. Впрочем, это если считать по карте. Подлинную же площадь Бештойского района посчитать было совершенно невозможно. Ведь земля в этом месте не лежала смирно, как скатерь на столе. Она металась, как линия осциллографа, то вверх, то вниз. Здешние горы – сердце Кавказа – считались суровей лесистых вершин Чечни, расстояния в этих местах сходили с ума и сводили с него путников, и зачастую два села, разделенных деленьем линейки на карте, были разделены вечностью: кремневыми топорами скал, обрубающих всякие связи и оставляющих два аула с разными временами и разными языками.

Эти горы, наваленные друг на друга, как куски кровоточащего мяса, были соединены редкой кровеносной сетью дорог. Курши были расположены в двадцати километрах от Хосола, почти точно на линии, соединяющей два пограничных села, и, таким образом, тот, кто взял эти три села, отрезал бы Бештойский район от остальной Аварии. Еще важней было то, что сразу за Куршами был расположен четырехкилометровый тоннель, пробитый еще в тридцатых годах в самой толще хребта Тлярах-коль. Куршинский тоннель был единственной дорогой, которой русские танки могли пройти в Бештой.

Но главным козырем Арзо были не сами горы, а люди, которые жили в них. Арзо мог бы выбрать для вторжения равнинный Шахдагский район, плодородные земли кумыков и ногайцев, сквозь которые открывался прямой проход до Торби-калы. Он мог бы выбрать Халинский район, некогда сплошь заселенный чеченцами.

Но он выбрал именно сердце гор.

Здесь даже в советское время не закрывались мечети. Здесь женщины не ходили без платка, а старики – без папахи. Здесь не было безработицы, преступлений и советской власти. Здесь изобличенных насильников сжигали вместе с домом, а земельные споры решали у имама мечети. Не потому, что жители этих сел были ваххабиты. А потому, что они были горцы.

Арзо понимал, что как только тоннель будет захвачен, весь район окажется в мешке. Окруженные с двух сторон Чечней, с перерезанной пуповиной между ними и остальной республикой, брошенные в каменные качели взлетающих к небу гор и падающих к преисподней ущелий, немногочисленные представители официальной власти будут вырезаны чеченскими моджахедами или восставшими местными жителями.

Единственным их опорным пунктом могла быть Бештойская база, но база всегда была вспомогательным аэродромом, непригодным для переброски на территорию Чечни тяжелой техники. Сама высота ее над уровнем моря создавала кучу проблем, да и странно было бы строить аэродром, способный принимать тяжелые транспортники, на плоскогорье, окруженном непроходимыми для танков горами.

Арзо не собирался брать Бештой-10: база должна была сдаться сама. А если в предстоящей войне с нее будут взлетать самолеты, бомбящие аварские села, что же, тем лучше. Арзо знал, что завоевать эту землю, как и Чечню, нельзя, потому что на этой земле, как и в Чечне, воевать приходилось не с государством, а с племенем. А племя победить невозможно, можно только привлечь его на свою сторону: и русские бомбардировщики над горными селами справятся с этим лучше любого имама.

Разведка проехала до Куршей совершенно беспрепятственно, не встретив на пути ничего страшнее стада овец, и точно так же, безо всяких приключений, продолжали свой путь машины Арзо.

Дорога, первоначально шедшая меж холмов, очень быстро забралась в горы. С обеих сторон поднялись песочного цвета скалы, не такие, как в Чечне, лишенные зелени и лесов, обметанные разноцветным лишаем колючек. Впереди показалась длинная гора, похожая на обглоданный хрящ осетра. Солнце еще горело на ее костистой верхушке, но в ущелье, где ехали чеченцы, уже легла мерзлая тень.

Дорога нырнула вниз, ближе к черному хрусталю Кара-Ангу, и наконец впереди показался мост, пробегавший по плотине электростанции.

Из-за запруды, устроенной еще в тридцатые годы, в этих местах было достаточно влаги, чтобы с одной стороны ущелья над речкой вырос густой, уходивший до самой вершины лес; противоположная гора была почти безволосой, и черные тени метались между ее каменными осыпями и навороченными друг на дружку волдырями скал.

Первый ГАЗ, взвыв двигателем, въехал на мост – и в эту секунду Арзо заметил на левой, усыпанной завалами скал горе вспышку выстрела и услышал свист ПТУРа.

ПТУР, управляемый по проводам, летит медленно, – и Арзо отчетливо видел подлет самого снаряда, сверкнувшего стальным боком на фоне заходящего солнца, – но, конечно, недостаточно медленно, чтобы водитель грузовика мог как-то уклониться от управляемой ракеты.

ПТУР угодил в лобовое стекло, прошил его насквозь и разорвался уже под тентом, где сидели двадцать четыре бойца. В мгновение ока на месте грузовика вспух огненный шар.

Арзо в этот момент уже вывалился из «Нивы» и лежал в придорожных камнях, высаживая короткие очереди в то место, откуда вышла ракета.

Грохнула «муха», и Арзо обернулся, чтобы увидеть, как граната разорвалась перед замыкающим колонну грузовиком.

Взрывная волна задрала его колесами в воздух, подержала и, подумав, опустила обратно. ГА З приземлился на все четыре колеса, правое переднее при этом разлетелось, грузовик подумал и завалился набок. Из него стали выскакивать люди.

Выпустив очередь, Арзо перекатился за другой камень, и тут же в место, где он лежал до этого, ударила граната из подствольника. Арзо снова выстрелил по голой горе, туда, где в свалявшейся перхоти колючек и каменных буграх скал и прятался человек с ПТУРом, а потом покатился вниз, под плотину. Лысая гора совершенно исчезла из его поля зрения, и теперь он видел только то, что происходит у лесного склона.

Еще одна граната между тем угодила во второй ГАЗ, но большинство бойцов уже успели из него выпрыгнуть, и Арзо даже видел нескольких, которые бежали вверх, в лес, паля в невидимого противника. Трое споткнулись и упали (причем одного, как точно заметил Арзо, швырнуло вперед, выстрелом в спину), – но остальные достигли деревьев и полезли вверх по склону, хотя бы отчасти уравнивая свои шансы с противником.

Бой продолжался недолго, – минуты три – но его последствия были ужасны. Двадцать пять человек сгорели вместе с ГАЗом, выехавшим на плотину, даже не успев понять, что произошло. Всего убитых было тридцать один, и еще трое бойцов были ранены. Сгорели и оба грузовика.

Они попали в классическую засаду, – кинжальный перекрестный огонь с обеих сторон ущелья, – ту самую, которую Арзо обожал устраивать русским войскам, и результаты ее были также катастрофичны.

Раненых отправили в Хосол на уцелевшей «Ниве». Через два часа изнуряющего марша двадцать человек под командой Арзо вышли к Куршам, и там, в километре от села, встретились тремя сотнями бойцов, которыми командовал его младший брат Ханпаши.

Ночное нападение не вышло неожиданным. Их обстреляли уже в селе. Почерк был тот же самый – автоматный огонь из-за плотно закрытых ворот, беспорядочная стрельба, которая не столько нанесла чеченцам непоправимый урон, сколько заставила их вскакивать в сонные дома, разнося очередями некстати проснувшуюся живность и кладя на пол, ударами и угрозами, жителей села.

Арзо уже ничуть не удивился, когда в одном из нападавших, пристреленных-таки у здания школы, узнали троюродного племянника Джамалудина Кемирова.

Отряд прошел сквозь село и бросился вперед, к тоннелю. Но было уже поздно. Сопротивление в самих Куршах было слабым не потому, что у Джамалудина не было людей, а потому, что он сосредоточил все силы около тоннеля. Два часа, прошедшие после засады у Кара-Ангу, Джамалудин Кемиров использовал для того, чтобы превратить узкий подступ к туннелю в превосходно укрепленную линию обороны.

Это было нетрудно – учитывая тот факт, что перед тоннелем дорога сужалась и шла между двух стен отвесного ущелья, сверху поросшего лесом. Арзо не мог похвастаться глубоким знанием военной истории, но историю трехсот спартанцев под Фермопилами он знал хорошо. А ведь у царя Леонида не было гранатометов.

* * *

Измученный, усталый, и слегка контуженный Арзо вернулся в Курши в девять часов утра. По улицам бродили куры, а возле школы голосили бабы. Оказалось, что Ханпаши согнал всех мужчин села в школьный двор и расставил вокруг автоматчиков. Арзо сорвался и начал орать.

– Но ведь они стреляли в нас! – возразил Ханпаши.

Арзо чуть не убил его на месте.

В это время кто-то осторожно тронул Арзо за рукав. Чеченец обернулся и увидел за собой восьмидесятилетнего старика.

– Можно я отлучусь по нужде? А то на глазах у всех как-то нехорошо, – сказал старик.

– Иди куда хочешь, – ответил Арзо.

Убитых в ночном бою противников было трое. Один был тот самый троюродный племянник Джамалудина, а остальные – федеральные пограничники из расположенной у села заставы. Арзо полагал, что среди защищавшихся было больше местных, чем погранцов, но местные были куда опытней – вот и уцелели.

Еще один человек был ранен. Он лежал недалеко от школы, прямо под ступенями магазина, и возле него собралось довольно много чеченцев и женщин. Как назло, раненый оказался русский. У него была фарфоровая кожа с немыслимым количеством рыжих веснушек и желто-соломенные волосы. На вид ему было лет восемнадцать. Он лежал, часто-часто дыша и зажимая аккуратную дырочку чуть выше колена. Штаны его были мокрые от крови и мочи.

Когда Арзо подошел к нему, раненый посмотрел на него круглыми от ужаса глазами и сказал:

– Не убивайте меня.

Арзо Хаджиев считался одним из самых жестоких полевых командиров, но он вовсе не всегда убивал солдат. Когда-то, в начале войны, когда русские танки вошли в Грозный, он освобождал пленных. Он отдавал их матерям и отпускал так, и он охотно менял федералов на тех, кто был в Ханкале. Даже когда всех чеченцев в Ханкале поубивали и менять было не на кого, Арзо отпустил два десятка пленных, за которыми приехали матери.

А потом его беременная жена поехала к родным, и когда Арзо нашел ее, сгнившую, в подвале, в животе ее лежал сгнивший пятимесячный ребенок. После этого Арзо никогда никого не отпускал.

– Не убивайте меня, – повторил пограничник, – я больше не буду.

Арзо в бешенстве дернул щекой. Было совершенно непонятно, что, собственно, значит, «больше не буду?» Он что, просил прощения за разбитое варенье? Женщины вокруг что-то шептали. Больше всего Арзо действовала на нервы его белобрысая рожа. Если бы этот парень хоть немного походил на кавказца!

– Тебя как зовут? – неожиданно для себя самого спросил Арзо.

– Сергей.

– Ты кто?

– А?

– По национальности, я спрашиваю, кто?

– Вепся, – жалобно сказал парень.

Арзо опешил.

– Что значит вепся?

– Народ такой. Вепси. В Карелии.

Арзо решил, что парень его разыгрывает. Он никогда не слышал, чтобы в России жили какие-то вепси. Аварцы – да. Чеченцы – да. Черкесы, осетины, калмыки, лезгины, балкарцы, карачаи…. Но чтобы вепси?

– А ну скажи что-нибудь на своем языке, – потребовал чеченец.

– Я не знаю, – ответил парень, – нас всего двадцать дворов осталось. Нас при переписи хотели записать русскими, а деда сказал: нет, мы вепси. Мы тут всегда жили и место это наше: Дыква.

Арзо молча смотрел на пограничника. То т был совсем еще щенок, и Арзо понимал, что он никогда не вырастет в мужчину.

Вот если его сейчас отпустить, так и будет всю жизнь ходить с мокрыми штанами. Как-то это сразу чувствовалось при виде этих серых перепуганных глаз. В какой-то момент Арзо понял, что не хочет убивать этого человека. Наверное, это было ошибкой – говорить с ним. Арзо никогда не говорил с пленниками. В лучшем случае он им приказывал.

– А до того, как вас завоевали русские, вы во что верили? – спросил Арзо.

– Камням молились, – честно признался пленник.

– Прими ислам, и останешься жить, – сказал Арзо.

Вепся испуганно кивнул. Было видно, что для того, чтобы жить, он готов стать хоть иудеем, хоть огнепоклонником.

– Перевяжите его, что ли, – хрипло сказал Арзо женщинам, повернулся и пошел прочь.

* * *

Арзо Хаджиев лежал на склоне горы, прямо за старым каменным дувалом, и сзади него был небольшой трехкомнатный домик с плоской кровлей и пристроенным сбоку навесом, а слева узкая мощеная дорога вела на местное кладбище.

Противоположный склон горы был похож на хвост павлина; пятна зелени, желтые лишайники и красные скалы сверкали тысячами искр в свете розового восходящего солнца, и за нижним срезом скал в долине лежало озеро такого неправдоподобно зеленого цвета, словно кто-то растворил в нем изумруд. Из расщелины в горах рушился водопад, и когда Арзо приник к оптическому прицелу, ему показалось, что пенные струи пролетают в метре от его лица.

Это был сказочный вид.

Главная причина, по которой Арзо выбрал именно эту позицию, заключалась в том, что он хотел умереть в таком красивом месте.

Спустя семь дней Арзо по-прежнему находился в селе Курши. Он связался с человеком, координировавшим вторжение, и тот запретил ему уходить из села. Он обещал ударить русским в тыл, зайдя с другой стороны тоннеля, но так и не выполнил обещания. А потом уходить стало поздно: три сотни боевиков были блокированы русскими танками и аварским ополчением.

Две трети жителей куда-то сбежали, остальных Арзо заставил рыть окопы. С рассветом седьмого дня чеченцы согнали людей на площадь. Арзо вышел к людям, обвел их взглядом и сказал:

– Русские привезли «град». Уходите из села.

Через час, кроме боевиков, в селе осталось лишь несколько десятков человек да дюжина омоновцев, захваченных Ханпаши в Мескен-Юрте. Их на всякий случай пока не убили.

Спустя два часа Арзо увидел, что к окраине села подъезжает белый «Хаммер». Из «Хаммера» вышел Джамалудин, и Арзо, подумав, спустился к нему до околицы. Джамалудин попросил Арзо отпустить всех жителей, и Арзо сказал, что он может проехать по селу и забрать тех, кого уговорит.

– Те, кто остался, сами не хотят уезжать, – сказал Арзо, – они считают, что когда федералы ворвутся сюда, они все разграбят. Ты думаешь, это я их держу? Я не собираюсь прятаться за спины людей.

Тогда Джамалудин попросил его отпустить омоновцев.

– Нет, – ответил Арзо.

– Ты же не собираешься прятаться за спины людей.

– Я сказал: «людей». Я не сказал: «ментов».

Аварцы уехали, и Арзо поднялся по узкой немощеной улочке на пятачок за дувалом и снова стал глядеть в оптический прицел на пенные брызги.

Когда-то Арзо слышал рассказ о том, что именно возле Куршинской долины шайтан-хозяин Грозы, бился с шайтаном-хозяином Неба, и когда молнии зажгли окрестные леса, хозяин Неба создал водопад, чтобы потушить пожар. Леса все равно сгорели, – пятна зелени скользили, как вышивка, между красных, желтых и серых скал, но взбитая в пену вода падала в зеленое озеро, и гул от нее был такой, что даже на этом расстоянии он заглушал гул русских танков.

Арзо не жалко было б отдать жизнь в битве, после которой в честь его называли бы водопады. Но вряд ли битва, в которой он умрет сегодня, будет достойна того, чтобы в честь ее назвать хотя бы лужу при шоссе.

Арзо следил в оптику за пестрой птицей, которая свила себе гнездо где-то за пеной водопада и теперь вилась возле белых струй, и так засмотрелся, что едва не пропустил тихих шагов. Он поднял голову и увидел, что к нему подошел Асхаб.

Молодой аварец все это время держался очень хорошо. Лучше, чем держался бы сам Арзо, если б отец прилюдно назвал его предателем и выгнал бы из дома. Асхаб сел на теплую землю, поросшую короткой щетинистой колючкой, снял с пояса фляжку с водой, сделал глоток и протянул фляжку Арзо.

Чеченец покачал головой, и Асхаб убрал фляжку.

– Почему Шамиль не пришел к нам на помощь? – спросил Асхаб.

– Потому что Шамилю не нужна победа, – ответил Арзо. – Ему была нужна только война. Он никто без войны. Русские глупы и самонадеяны. Они никогда не признают, что им помогли аварцы. Они этого даже не поймут. Они решат, что они научились воевать. Они ворвутся в Чечню и снова будут вырезать там села, а Шамиль снова станет великим воином.

Асхаб промолчал.

– К тому же он не долюбливает меня, – добавил Арзо, – еще с Абхазии. А командир, у которого слишком плохие отношения с начальством, часто оказывается в западне. Мы, нохче, не любим убивать друг друга, если можно поручить это дело русским.

Арзо не собирался сдаваться. Тр и года назад он был окружен федералам в крупном предгорном ауле. Основной части отряда удалось уйти по высохшему руслу реки, а сорок боевиков остались в селе, имитируя присутствие крупного соединения. Русские предложили им амнистию, и так как задача чеченцев была выполнена, они сдались.

Из этих сорока Арзо больше не встречал никого. Но однажды друзья из Москвы прислали ему пленку. На этой пленке его бойцов выгружали из автозака. Все они были голые; у многих были отрезаны уши и губы. Арзо запомнил своего троюродного брата, по имени Расул. Ему было семнадцать лет. Он шел и нес перед собой в ладошке свои сизые кишки.

Арзо не собирался вылезать голым из автозака, прикрывая срам одной рукой и собирая собственные потроха – другой. Его устраивал этот дувал, сложенный еще до имама Гази-Магомеда, ослепительные вершины гор, и стрекот кузнечиков, сливающийся с гулом водопада и шумом танков.

– Ты знаешь, – сказал Асхаб, – я посмотрел в школьной библиотеке. Здесь в школе много книжек. Действительно был такой народ – вепси. Финно-угорский. Меря, чудь и вепси. Русские пришли и поселились на их местах. Даже Москва – это, оказывается, не русское слово. А вепси исчезли. Те, кто покоряется русским, тот исчезает. Я бы не хотел, чтобы мой правнук пищал перед врагами, как этот пограничник. И делал это на языке тех, кто убил его народ.

– Язычники они были, потому и исчезли, – отозвался Арзо. – Камням молились. Ну и что, спасли их эти камни?

Прошло еще два часа, и на дороге к селу показался все тот же белый «Хаммер». На этот раз вместе с Джамалудином был белобрысый мужик в камуфляже без погон. Арзо спустился к ним вместе с Асхабом и слушал их, смотря, как на горных вершинах танцует солнце.

– Разве ты не понимаешь, Арзо, – сказал русский, – что тебя подставили? Шамилю не была нужна победа. Ему была нужна война. И потом, он не любит тебя. Он считает тебя соперником. Вы, чеченцы, не любите убивать друг друга, если это могут сделать русские.

Арзо раздражало, что этот человек называет его по имени. Когда на Кавказе ссорятся, к человеку никогда не обращаются по имени. Врага как бы недостойно называть человеческим именем. Арзо повернул голову и приказал Асхабу:

– Иди-ка и повесь наших омоновцев.

– Ты мог бы перейти на нашу сторону, Арзо, – сказал русский. – Ты сохранишь жизнь своим людям и своему брату. Мы оставим тебе оружие.

Арзо обернулся и показал вверх, туда, где за дувалом блеснула на солнце оптика СВД.

– Оттуда очень красивый вид, – сказал Арзо, – и я умру там. Можешь пристреляться.

* * *

Белобрысый мужик, приехавший с Джамалудином, звался полковником Аргуновым. Он руководил одним из подразделений «Альфы» и боевой группой, созданной для защиты Куршинского туннеля.

Спустя пятнадцать минут после конца разговора Джамалудин и Аргунов приехали в небольшое горное село, карабкавшееся по скалам по ту сторону туннеля.

«Хаммер» взъехал по дороге, пригодной скорее для горных козлов, чем для машин, и вскоре остановился на взгорке у старого каменного дома. Дальше ехать было все равно невозможно: мощеная камнем улица сужалась и задиралась резко вверх, и вдоль нее, как бусы на нитке, висели неровные каменные дома. Улица была забита солдатами и ополченцами.

В доме, в застеленной коврами комнате для гостей, за длинным деревянным столом, сидел командующий операцией. Это был тот самый Сапронов, которого Джамалудин видел в Абхазии, только он теперь был не полковник, а генерал-лейтенант.

Сапронов стал еще толще и был в дым пьян.

Причиной тому была вчерашняя неудачная операция в Келебском районе: там пехота при поддержке БМП пыталась взять равнинное село, в котором засели чеченцы, но чеченцы сожгли БМП, а пехоту расстреляли. Вообще-то пехота должна была наступать при поддержке танков, а не БМП, но танки все позастревали в горах, а единственный, который был, погнали за водкой для командующего.

Сапронов сидел посереди комнаты, раскорячившись, не снимая сапог, оставивших грязные отпечатки на вымытом с мылом полу, и орал.

Перед ним стояли два щуплых субъекта, парень и девушка. Девица была в брюках, с лошадиной челюстью и ухоженным сухим лицом заграничного военного корреспондента. Парень имел подмышкой здоровенную телекамеру.

– Твою мать! Семь хренов в рот твоей матери! – орал Сапронов, – кто вас на фронт пустил! Здесь линия огня! Вот здесь мы чехов грудью остановили!

И Сапронов ткнул пальцем куда-то под ноги, что было более чем странно. Все-таки между ним и чеченцами лежал горный массив, и пересекать этот массив Сапронов не собирался. Он еще ни разу не появился собственно на передовой, хотя уже успел написать несколько наградных за геройское на ней поведение. Одна наградная полагалась генеральскому повару, другая – человеку, который организовывал Сапронову девочек и бани, а третья – командиру танкового батальона, который первым вышел к селу Курши.

Командир был очень храбрый человек, и он шел к Куршам в полной уверенности, что туннель уже занят чеченцами и что ему сейчас пообрывают и траки, и башни. Однако, дойдя до села, обнаружил фронт и окопы, и в окопах – каких-то бородатых парней, говоривших на непонятном языке и по виду ничем не отличавшихся от чеченцев.

После этого командир был очень озадачен. Ведь ему надо было доложить по начальству, а он же не мог представить рапорт, из которого следовало, что чеченцев остановили какие-то нелицензированные морды с гранатометами. Поэтому он доложил, что чеченцев остановили его танки. Но так как он был храбрый и порядочный человек, он чувствовал себя очень неловко и старался прислушиваться к мнению Джамалудина.

– Mais[8], – твердо и презрительно сказала девица, и это привело Сапронова в состояние бешенства.

– Цыц! Вы! Шпионы! Вот щас выведем вас и шлепнем по закону военного времени!

Оператор и девица ничего не поняли, а Сапронову эта идея явно понравилась. Взгляд его пробежал по комнате и наткнулся на Джамалудина:

– Иди, – сказал Сапронов, – выполняй!

Джамалудин не двинулся с места.

– Я кому сказал! Этих – в расход!

Джамалудин молча сгреб девушку правой рукой, оператора – левой, и потащил их наружу. Ошеломленный Аргунов побежал вслед за ними.

– Садись, – сказал Джамалудин оператору. То т поспешно сел: возможно, он и не понимал по-русски, но пистолет, который уткнул ему в бок Шапи, в переводе не нуждался.

«Хаммер», за рулем которого сидел Джамалудин, медленно съехал вниз. Как мы уже говорили, село было забито людьми и техникой. Помимо русских, здесь были сотни аварцев, и вовсе не все из них подчинялись Джамалудину. Некоторые вообще уже несколько лет жили в Москве, а на родину прилетели, как только услышали о боях.

Был даже один парень, который жил во Франции и прилетал в Торби-калу на чартерном самолете на субботу и воскресенье. Он сказал, что не может бросить дела в будние дни. И вот в будни он сидел в офисе, а в субботу он прилетал на войну и лез вместе со всеми в окопы. Та к он поприлетал месяц, а потом в пятницу Интерпол его взял прямо в аэропорту Ле Бурже и посадил на двадцать лет за торговлю наркотиками: лучше бы он в окопе сидел. Но это было некоторое время спустя после описываемых событий.

Сегодня из-за приезда Сапронова дорогих машин было особенно много, и «Хаммер» Джамалудина медленно полз вдоль дороги, выглядывая подходящую. Наконец Джамалудин затормозил около серебристого джипа, из окна которого торчал пулемет. Джип принадлежал двоюродному брату Ташова, который владел в Торби-кале парой магазинов. Судя по тому, что джип стоял возле штабного села, а не по ту сторону тоннеля, его владелец не особенно рвался на передовую. Джамалудин обнялся с хозяином джипа, а потом показал на журналистов и приказал:

– Ташов, возьми этих двух и езжай с братом в Торби-калу. Купите им билеты и глаз с них не спускайте, пока не улетят. Все ясно?

– Mais c’est unoiu! – сказала корреспондетка – vos brutes des generales[9]…

– Она что, по-русски не понимает? – спросил Джама-лудин.

– Нет, – ответил Аргунов.

– Это хорошо, – сказал аварец.

Через десять минут Аргунов и Джамалудин вернулись в штаб. Пьяный командующий храпел на столе, его свита добивала водку. Хаген и Гаджимурад, абсолютно трезвые, сидели в углу. Рядом с ними сидел еще один трезвый русский. Он приехал с командующим. Его звали Федор Комиссаров.

Джамалудин и Аргунов переглянулись. Они должны были доложить командующему о результатах переговоров с Арзо, но докладывать было уже некому. Они уже хотели выйти, и в эту минуту Сапронов открыл глаза. Взгляд его сфокусировался на аварце, он пьяно икнул, приподнялся, и сказал:

– Выпей с нами.

Джамалудин промолчал.

– Ах да, ты же не пьешь. Как эти чеченские собаки.

Джамалудин сделал шаг к столу и спокойно сказал:

– Если они собаки, иди впереди своих войск и убей хоть одну.

Генерал-лейтенант Сапронов некоторое время осмыслял фразу. Потом слова Джамалудина сложились для него в некую понятную фигуру речи, он икнул и сказал:

– Твою мать, ты на кого хвост пружишь? Ты кто такой, черножопый? Да я тебя! Вперехлест! Через три каната!

И тут из уст генерала посыпался такой отборный армейский мат, что все присутствующие замерли. Джамалудин перегнулся через стол, схватил генерала за нос и проговорил:

– Сказал – сделай.

– А?

Полковник Аргунов остолбенел. Он достаточно много провел в Чечне, чтобы понимать, что здесь, на Кавказе, к бранным словам относятся куда серьезней, чем в России. У него в подразделении было двое кабардинцев, и когда их материли, они бросались на всех, включая вышестоящих офицеров, пока не вбили окружающим в голову одну простую мысль: кавказца, если он кавказец, материть нельзя. А по сравнению с местными пацанами кабардинцы казались цивилизованными, как финны.

– Сказал – сделай, – повторил Джамалудин. Он был бледен, как смерть. На висках его Аргунов заметил капли пота. Командующий стал потихоньку приподниматься из кресла вслед за своим носом.

– А-а! – закричал генерал. В следующую секунду его сапог запнулся за ножку стола, генерала повело, Джамалудин отпустил его, и командующий с громким хлюпом упал – но не на пол, а на стол, прямо посереди штабной карты, заставленной бутылками с водкой и закусью. И захрапел.

Джамалудин резко повернулся и вышел из дома. Вслед за ним вышли остальные аварцы.

Полковник Аргунов подумал и шагнул вслед за ними.

Та к получилось, что улица, на которой находился штабной дом, в этом месте резко изламывалась и уходила вниз, мимо старой мечети, и поэтому, когда полковник вышел на улицу, он оказался как бы на огороженной камнем площади, нависавшей над нижним пролетом мостовой.

Аргунов глянул вниз и увидел Джамалудина. То т стоял в окружении десятка людей и о чем-то говорил по-аварски. Джамалудин закончил говорить, и его люди стали расходиться.

Двое бойцов подошли к подъехавшей «ниве», набитой автоматчиками, остановили ее и о чем-то стали шушукаться. А еще один заговорил со стариком в папахе, который медленно поднимался к мечети. Старик остановился и с достоинством оперся о палку, и тут же вокруг старика и бойца остановились еще шестеро.

Аргунов прикинул и понял, что история о том, как русский главнокомандующий выматерил Джамалудина, станет известна всему ополчению минут через пятнадцать. Такой скорости распространения информации позавидовал бы даже «Рейтер».

Полковник был храбрым человеком, но против своей воли он почувствовал, как по затылку его ползет дрожь. Он на собственной шкуре знал, что такое Кавказ и что такое кавказские села: круговая порука, всеобщая молчаливая ненависть, – ненависть, которая днем превращала лица в непроницаемые маски, а ночью превращалась в снайперские пули. Он был рад, что на этот раз чеченцы напоролись на то, на что напарывались федералы. И что Арзо Хаджиев впервые в жизни чувствовал то же, что четыре года назад чувствовал сам Аргунов, прижатый шквальным огнем к асфальту на площади Минутка.

Еще несколько таких разборок – и эти люди могут решить, что дерутся не на той стороне. А может быть, они решают это прямо сейчас, сидя на корточках у мечети, неторопливо переговариваясь друг с другом и посматривая на немногочисленных русских солдат.

Было около половины второго. Людей на площадке, на которой стоял русский полковник, становилось все больше, почти все они были с оружием, потом откуда-то почти над головой Аргунова прозвучал призыв к молитве, и люди стали на колени, совершая намаз.

Аргунов понял, что горцев вокруг так много, что они все не поместились в мечети, – а ведь мечеть была рассчитана на две тысячи мужчин.

Полковник Валерий Аргунов, кавалер Ордена Мужества и уроженец маленького сибирского села, затерянного в глухой тайге на севере Красноярского края, молча стоял у каменного парапета, и смотрел, как молятся Аллаху те, кто еще час назад обнимался с его бойцами и угощал их хлебом и мясом.

Потом намаз закончился, люди встали с ковриков, и Аргунов заметил в низенькой двери мечети худую изломанную фигуру Джамалудина Кемирова. Он был, как всегда, сосредоточен, и темные глаза его без улыбки глядели куда-то поверх головы полковника. Аргунов дорого бы дал, чтобы узнать, о чем молился Джамалудин.

Лидер аварского ополчения подошел к русскому и коротко сказал:

– Поехали.

– Куда?

Джамалудин внимательно посмотрел на командира «Альфы».

– Ты думаешь, Арзо и вправду собрался умереть? Послушай, я знаю его семь лет, и если на моих глазах эта лиса сунула лапу в капкан, значит, эта лапа деревянная.

* * *

В шесть вечера, когда солнце падало в расщелину водопада, окрашивая воду в киноварь и золото, Арзо заметил, что за водопадом копошатся какие-то фигурки. Фигурки скоро исчезли в лесу, а через полтора часа к Арзо пришел Ханпаши и два паренька из Куршей. Одному было двенадцать, а другому четырнадцать. У того, которому было двенадцать, два года назад на пасеке убили сестру. Следствие докопалось, что это сделали пьяные солдаты.

Еще вчера Арзо велел мальчишкам убираться, но они столковались с Ханпаши, и днем он ушел вместе с ними.

– Там за водопадом есть пещера, – сказал Ханпаши, – только там очень узко. Я не пролезу. Вот даже он не пролезет, – и Ханпаши показал на того из пацанов, которому было четырнадцать.

* * *

Отряд, который вышел с Арзо, насчитывал всего восемнадцать человек. У них не было с собой ни запасов еды, ни спальников, – ничего, кроме оружия, фонарей, веревок, и нехитрых альпинистских приспособлений. Ни один из бойцов отряда не весил больше шестидесяти пяти килограмм. Сам Арзо в это время весил шестьдесят два.

К часу ночи, промокнув до нитки, они забрались в холодную пещеру. В узком свете фонаря Арзо видел мокрые черные камни и похожие на пенисы сталактиты, – полупрозрачные, красноватые, с какими-то вздыбившимися наплывами. В глубине усеянного острого зубками рта пещеры тени падали куда-то вниз, в битумную мглу пищевода.

Если паренек сможет вспомнить дорогу и не перепутает бесчисленные проходы и повороты, то часов через пять они дойдут до вентиляционного колодца Куршинского туннеля. Дальнейшие планы Арзо зависели от того, пройдет ли по тоннелю какая-нибудь тяжелая техника и от того, насколько хорошо охраняют устье тоннеля с тыла.

Самым жутким оказался первый километр пути. Узкий ход быстро превратился в трещину в породе. Трещина сначала была наполнена стоячей водой, а потом вдруг ушла куда-то до самого ада. Люди ползли растопырившись, упираясь ботинками в стены, сдирая до крови пальцы, чтобы не провалиться вместе с трещиной и не застрять так, что потом будет некогда вытаскивать.

Потом ход пошел понемногу наверх, расширяясь и вздыбливаясь. Скала крошилась под ударами Арзо, когда он вгонял в нее стальные крючья. Арзо всполз наверх и вытянул по веревке следующего бойца. Потом он отдыхал, пока боец вытягивал остальных.

Они оказались в круглой куполообразной пещере. Та м сделали короткий привал и напились из черного озерца с гладкой, как зеркало, водой. В свете фонарика Арзо заметил на куполе пещеры какие-то рисунки. Из пещеры расползалось три отнорка, и паренек повел их тем, который был самый широкий. На этот раз идти было гораздо легче. Пещера ветвилась, как корни дерева, они даже прошли по старому штреку, и один раз, тихо тронув Арзо за рукав, паренек показал наверх. Там, высоко-высоко, сияла яркая снежинка звезды, на Арзо пахнуло свежим горным воздухом.

Аварский паренек – звали его Салаудин, – держался очень хорошо. Ему было всего двенадцать, и, как и многие дети в этом возрасте, он думал о подвигах, а не о смерти. Чеченец поклялся, что если они выберутся отсюда живыми, он воспитает из этого паренька второго Шамиля.

Они снова оказались где-то близко к поверхности, по их лицам пронесся порыв сквозняка, Арзо ощутил под пальцам склизкий мех лишайников, – наверняка днем сюда попадал свет. Потом опять пришлось ползти ужом, втягивая живот и подтаскивая за собой автомат, обмотанный тряпкой, чтобы не стучал о камни.

Арзо и Салаудин первыми спрыгнули с двухметровой высоты в длинный тоннель, склизкий и мокрый, со стесанной плоской стеной и остатками сгнившей крепи у каменного свода.

– Тише, – сказал Салаудин, поднимая руку и выключая фонарик. Рядом с ними мягко спрыгнул еще один боец. И еще один. А потом Арзо сделал шаг в сторону, и в то место, где он только что стоял, ударила граната из подствольника.

Взрывной волной Арзо отбросило в глубь штольни. Он откатился к скале, сорвал с пояса ракетницу и выстрелил. У него и его людей не было приборов ночного видения. Арзо надеялся, что у противника они были.

Кипенно-белый свет плеснул во все углы подземелья, на мгновение освещая окольцованный сгнившей крепью тоннель и фигурки застывших в нем людей, Казалось, они свисали с потолка, как летучие мыши. Одна из фигур заорала по-аварски, Арзо дернул к себе Салаудина, убирая мальчишку с простреливаемого насквозь пространства, и последнее, что он успел заметить, когда мальчик вытянул руки и упал на живот, словно ныряя в смерть, – это то, обо что споткнулся Салаудин. Это была узкая проволока, перетягивающая тоннель на уровне щиколотки, проволока, о которую каким-то чудом, или инстинктом, не зацепился в полной темноте сам Арзо.

А затем грохнул заряд, забитый прямо в скалу, и на чеченца обрушились тонны горной породы.

* * *

Когда Арзо очнулся, было уже светло.

Сквозь провал над самой головой Арзо пробивался узкий луч солнца, и Арзо показалось, что он был без сознания совсем недолго. Но Арзо знал, что это обманчивое впечатление. Человек никогда не помнит, сколько он был без сознания.

Он лежал, наполовину засыпанный землей и скальной породой. Рядом из-под вросшей в пол скалы торчала детская кисть и расплющенный ствол. Двенадцатилетний Салаудин умер, так и не выпустив: ни пули во врага, ни оружия из рук.

Арзо попытался подняться, но оказалось, что левая рука его не слушается.

Тогда Арзо стал отгребать от себя породу правой, и когда он расчистил все, то оказалось, что его левая рука, от локтя и ниже, раздавлена той же скалой, которая стала могилой Салаудина. Нечего было и думать что-то сделать со скалой, да и вряд ли что-то от руки осталось. Зато Арзо удалось выгрести из-под мелкой породы неповрежденный «калашников».

Арзо вытащил из-за берца десантный нож и разрезал превратившуюся в лохмотья «разгрузку». Из «разгрузки» он свил прочный жгут и перетянул, как мог, плечо. После этого он стал пилить то, что осталось от его руки.

Арзо понадобилось два часа, чтобы закончить работу. Потом он немного полежал, встал и пошел по сгнившим шпалам, уводившим вверх по тоннелю.

У выхода из штольни никого не было. Арзо оказался в горном лесу, таком густом, что в нем было только два направления – вверх и вниз. Арзо сообразил, что он находится на западном склоне Ялык-тау, обращенном к селу, и что до вентиляционных колодцев тоннеля, действительно, должно быть не больше полукилометра.

Через полчаса Арзо услышал чужие шаги и аварскую речь. Ему удалось забиться в кусты, и патруль прошел мимо.

К вечеру Арзо снова нарвался, на этот раз на федералов. Он пролежал два часа в горной расщелине, а в трех метрах под ним несколько офицеров «Альфы» ели свой сухпаек и дергали саморазогревающиеся банки за колечки на крышках, похожие на чеку гранаты. Когда «альфовцы» ушли, Арзо выполз из расщелины и доел за ними крошки.

Вечером, когда солнце зашло, гора под ногами Арзо задрожала, и где-то внизу раздался свист и разрывы «града». Он шел, ориентируясь по звездам, а в долине за его спиной стопятидесятипятимиллиметровые снаряды разносили в клочья его брата и его людей. Арзо тогда не знал, что снаряды падают с недолетом, для демонстрации силы, и что этот ночной обстрел навсегда изменит рельеф горы, у которой он хотел умереть, и уничтожит скальную перемычку, удерживающую изумрудное озеро в его гранитном ложе.

За ночь Арзо перевалил через небольшой хребет, но когда взошло солнце, оказалось, что чеченец сам загнал себя в ловушку. Он выбрал правильное направление, но он вышел к узкой пропасти, развалившей горы на две отвесные половинки, как нож разваливает кусок мяса. Он был слишком слаб, чтобы одолеть пропасть, а пойдя на юг, он бы вышел к аварским селам.

На день Арзо забился в какую-то расщелину. Он съел зазевавшуюся на солнце ящерицу и вместо воды пососал намокший от крови жгут. Обрывок руки совсем занемел.

Вечером Арзо снова пошел в путь. Он шел на север вдоль ущелья, и когда оно повернуло на запад, он повернул на запад вместе с ним. В конце концов он нашел место, где можно было спуститься, но неправильно рассчитал свои силы и с высоты в три метра упал на острую каменную осыпь.

По низу ущелья шла удобная дорога, пахнувшая соляркой и танками. Один российский танк Арзо увидел в ста метрах впереди. Он не был подбит: просто стоял и ремонтировался.

Арзо спустился к самой воде и прошел мимо танка. Километра через три он взобрался чуть выше автомобильной трассы и оказался на старой дороге, которую когда-то прокладывали под пулями солдаты Паскевича. Дорога кое-где была в полметра шириной, а кое-где и совсем осыпалась, превратившись в козью тропу между скалами.

Арзо шел по дороге до трех часов ночи, а потом бросил ее и стал карабкаться вверх. К этому времени дорога зашла глубоко в лес. Корявые дубки сменились высокими тополями, и Арзо по щиколотку проваливался в жирный перегной листьев.

Несколько раз Арзо падал и терял сознание, но всегда это было ненадолго, потому что очнувшись, Арзо видел над собой все те же звезды, и ковш Большой Медведицы указывал ему направление к родному селу.

Он больше не помнил, как его зовут и куда он идет. Он шел в ночной темноте, но глаза его видели каждый листок на дереве и каждую крапину лишайника на серой скале. Листья пылали синим, а лишайники – оранжевым, и Арзо видел, что он идет не по горам, а по колышущемуся волшебному ковру.

С деревьев, под которыми он шел, свисали волшебные, фантастические плоды, фосфоресцирующие яблоки величиной с голову ребенка, и под кустами были развешаны золотые колокольчики. Колокольчики звенели, раскачиваясь на ветру, и под их звон на облитом лунной глазурью хребте танцевали девушки в прозрачных одеждах. Арзо понял, что он попал в рай, и что рай действительно красивей, чем белый водопад и изумрудное озеро.

Он хотел сорвать один из плодов, чтобы утолить жажду, но плод в его руке превратился в колючую шишку.

Арзо бросил шишку и пошел дальше.

Потом лес кончился, и Арзо опять оказался на скалах. Скалы шевелились под его ногами, их бока вздымались и опадали, как будто земля была гигантским китом, мерно дышащим в небесном океане, и когда Арзо поднял глаза к звездам, он увидел, что звезды спустились ему навстречу. Они были крупные, как гильзы от станкового пулемета, а луна сняла с себя серебряный пояс и протянула конец этого пояса Арзо.

Арзо шел, радостно улыбаясь, а когда у него подогнулись ноги, он упал на колени и пополз, прижимаясь к теплой шуршащей скале.

Было уже шесть утра, когда Арзо поднялся на самую вершину хребта и увидел землю Чечни. Красное новорожденное солнце вставало со своего шелкового ложа, из взбитых подушек облаков и гор, и во все стороны от него разбегались лучи, переполняя долины и скалы феерическим цветом. Душу Арзо заливал такой же ослепительный свет, и Арзо было трудно понять, где кончается солнце и начинается его душа.

Зрение Арзо обострилось настолько, что он видел все до мельчайшей детали; он видел змейку, неторопливо ползующую по крапчатой скале в двух километрах вниз по ущелью, и капли росы на серебристых кронах деревьев. Он видел красные вьюнки вдоль пыльной белой дороги и двух короткохвостых овчарок возле далекой отары. Он видел это не только снаружи, но и изнутри. Он был и каплей росы, и змейкой, радующейся наступлению нового дня, и трехлетним кобелем, которого хозяин сегодня утром накормил сытной болтанкой, он был скалой под лапами кобеля и небом над этой скалой. Тонкая грань между Арзо и окружающим его миром, грань, называвшаяся кожей, исчезла, и Арзо с некоторым недоумением глядел сверху на однорукую фигурку в заляпанном кровью камуфляже, которая, спотыкаясь, брела по самой вершине белого остроносого хребта.

Арзо опустился на колени и стал делать намаз.

Ему удалось сказать один ракат, но когда он попытался встать, силы оставили его, и он упал на жесткие скалы, сжимая в правой, неповрежденной руке автомат. Он перекатился, чтобы снова увидеть Чечню, и солнце ударило ему прямо в глаза, протягивая подвесной мост лучей к победившему смерть шахиду. Арзо выбрался из грязной поношенной кожуры тела, как бабочка выбирается из кокона, и пошел вверх к подвесному мосту.

Он уже взялся за перила, когда чья-то нога наступила ему на запястье, прижав пальцы к камням вместе с автоматом. Арзо не стал сопротивляться, потому что тело осталось далеко от него, и оружие больше не было ему нужным.

Его перевернули на спину, и солнечный мост исчез, сменившись ослепительной пустотой неба, и в этой голубой пустоте над ним стоял Джамалудин. «Калашников» в руках аварца упирался ему в грудь.

– Те, кто полез с тобой в пещеры, мертвы, – сказал Джамалудин, – твой отряд сидит в Куршах, как мышь в трехлитровой банке. Ты пришел на мою землю с оружием, но ты спас мне жизнь. Поклянись, что ты перейдешь на сторону федералов, и я скажу им, что ты сдался сам.

Но Арзо не слышал его слов. Их заглушала удивительная музыка, которую издавали, сплетаясь между собой, нити солнечного моста, и люди Джамалудина были не одни на этой скале. Между уставших бойцов к Арзо шли полупрозрачные девушки в развевающихся одеждах. Одна из них наклонилась над чеченцем, чтобы поцеловать его, и по мере того, как ее лицо наливалось красотой и жизнью, лица людей в камуфляже таяли в синей вышине.

Арзо Хаджиев очнулся спустя две недели в Москве, в госпитале им. Бурденко. У аппарата искусственного дыхания дежурила парочка угрюмых кяфиров с автоматами и майор «Альфы». Арзо с некоторым удивлением узнал, что его брат и три сотни запертых в Куршах моджахедов перешли на сторону русских под гарантию Джамалудина Кемирова, который поклялся, что Арзо сдался его людям и попросил поменять его жизнь на жизнь брата.

Арзо Хаджиев хорошо понимал, почему его бойцы избегли участи, постигшей их братьев три года назад, и что именно двигало Джамалудином, кроме воспоминаний о старой боевой дружбе. Спустя два месяца после перехода Арзо к федералам его пятнадцатилетняя красавица-дочь вышла замуж за Джамалудина Кемирова. Свадьбу отпраздновали очень тихо. От выкупа за невесту Арзо отказался.

Глава шестая,

в которой Хаген не может понять, почему московский проверяющий интересуется покушением на сына президента, не будучи ему родичем; и в которой выясняется, что жить надо так, как будто ты уже умер

На следующий день после того, как случилась история на кладбище, Ташов Алибаев по кличке Центнер снова заехал на рынок в магазинчик мужской одежды.

Он немного побродил по залу, бесцельно перебирая пиджаки и свитера, а потом он подошел к прилавку, за которым в прошлый раз сидела девушка в черном платке. Но на этот раз ее не было, а вместо нее был мальчик лет тринадцати и в инвалидном кресле. Ташов удивился, потому что это было очень необычно для мужчины – торговать на рынке, особенно если этот мужчина – чеченец. А что девушка эта – чеченка, Ташов понял еще тогда.

Ташов поскорее снял с вешалки самый большой свитер, который там висел, и потащил его к прилавку, и когда продавец заворачивал ему покупку, Ташов спросил:

– А где твоя сестра?

– Она бывает тут только по выходным, – ответил мальчик, – в понедельник она улетает на чартере в Турцию, а в пятницу возвращается с товаром. Лучше всех торговля все равно идет в выходные, а остальное время в лавке сижу я.

– А как же ты учишься? – спросил Ташов.

Мальчик вспыхнул и прикрыл рукой книгу, которую он читал, и тут Ташов заметил, что это учебник по какому-то иностранному языку.

– Я учусь не хуже прочих, – с вызовом ответил паренек.

Ташов вышел из магазинчика в сильном смущении.

Надо сказать, что Ташов Алибаев был человек застенчивый вообще, а с девушками – в особенности. Первой причиной тому были огромные размеры Ташова. Как мы уже говорили, в холке Ташов был два метра восемь сантиметров, весил он полтора центнера, и он вечно запинался головой о притолоку, а плечами – о косяк.

Второй причиной была та, что чемпион мира по кикбоксингу в абсолютном весе Ташов Алибаев считал себя ужасно неуклюжим, и, как ни удивительно, имел к этому веские основания.

Ташов, несомненно, был один из самых сильных людей на Земле. В спарринге он легко побеждал и Джамалудина, и Хагена, а два года назад на любительском турнире он отправил в нокаут самого Ниязбека Маликова, и это был первый раз, когда Ниязбека так отделали, потому что было известно, что Ниязбек дерется насмерть. Тогда Маликов не смог сдержать досады. Он пролежал без сознания минут пять, а когда он очнулся и Ташов попросил его стать своим тренером, Ниязбек зло ответил: «Ты мне сначала проиграй».

Однако своими победами Ташов был обязан не столько своей технике и скорости, сколько чудовищному весу и удивительно высокому болевому порогу. В том поединке два года назад он пропустил от Ниязбека не меньше трех ударов, которые уложили бы и быка: со стороны же казалось, что Ниязбек долбится о бетонную стену.

Это знали спортивные комментаторы, знал и сам Ташов. Он тренировался часами, пытаясь увеличить сноровку, но все было напрасно: и Хаген, и Гаджимурад, да что там! – однорукий Арзо Хаджиев был проворней огромного Ташова.

Из-за всего этого Ташов ужасно переживал и боялся даже подойти к девушкам. К тому же забота о больной матери отнимала у него все свободное время.

И вот когда Ташов, зайдя помолиться в подсобку магазинчика, увидел на внутренней стороне двери свою фотографию с кучей медалей, как у пуделя, он был очень тронут, что кто-то может приколоть к стене его фотографию. И ему очень-очень захотелось, чтобы эту фотографию приколола черноглазая чеченка, а не ее брат-инвалид.

Да: красный свитер, купленный в лавке, оказался Ташову безнадежно мал.

* * *

Кирилл так и не поехал в Тленкой.

Он отправился с Зауром на чью-то свадьбу, а оттуда – с его братом на вечерний намаз, в мечеть на перекрестке Амирхана и Маркса. Джамалудин скрылся под украшенной изразцами аркой, а Кирилл остался в джипе. Он хотел было послушать музыку, но на дисках у Джамалудина был только какой-то арабский речитатив.

Кирилл вылез из «Хаммера», прошел вдоль по проспекту Амирхана, и увидел за мечетью Роддом номер один.

Роддом был огорожен черной решеткой в половину человеческого роста, и за решеткой начиналась мощеная серой плиткой площадь. На площади горели круглые газовые фонари, и когда Кирилл остановился у одного фонаря, он заметил, что на нем написано имя. Фонарей было сто семьдесят четыре, точно по числу погибших.

Большая часть здания рухнула; уцелело одно только правое крыло, сгоревшее и накрытое крышей из плексигласа.

Кирилл прошел по площади и вступил внутрь.

Деревянный пол в этом крыле обуглился и был в дырах, а на стенах были щербинки от пуль. Сейчас, через четыре года после бойни, они казались совершенно безобидными, как оспины, оставшиеся на лице после давно прошедшей болезни. На рамы, лишенные стекол, были повязаны разноцветные ленточки.

Кирилл прошел несколько шагов по обугленному коридору, и в конце его увидел старика. То т молился на коврике. Старику было лет сто, не меньше. Он был в папахе и камуфляжной куртке; Кирилл смотрел, как он молится, и в эту секунду Кириллу почудилось, что в этом разрушенном здании, с рамами, повязанными разноцветными ленточками, за спиной старика кто-то стоит, и этот кто-то – Всевышний. Это было невозможно представить, что Роддом номер один был, а Всевышнего – не было.

Старик кончил молиться, встал и увидел Кирилла.

– Салам алейкум, – сказал Кирилл.

Ему почему-то хотелось сказать: «Простите нас», но он сказал: «Салам алейкум».

Старик поглядел на него и спросил:

– Ты мусульманин?

Кирилл помотал головой.

– Если ты не мусульманин, не говори «Салам алейкум». И мне запрещено тебе отвечать: «Ваалейкум ассалам», – сказал старик, поднялся и прошел мимо федерала в кожаном плаще и дорогом галстуке.

* * *

Когда Джамалудин вернулся с намаза, Кирилл уже был в машине. Он курил, скорчившись над приборной доской.

Джамалудин поглядел на Кирилла, вынул из его рук сигарету, выкинул в окно и тронулся с места. Под кожаной, не по сезону легкой курткой аварца был лишь тонкий черный свитер. От него, как всегда, исходило легкое ощущение опасности, как от прирученной рыси, которой подстригли ногти и выпустили из вольера в дом.

– Кто такие Асхаб и Рыжий? – спросил Кирилл.

Железнобокий «Хаммер» пробирался узкой, спускающейся под углом в тридцать градусов улочкой, тяжело ворочаясь на обложенных булыжником поворотах. Джамалудин вытащил из кармана бумажник. Обыкновенный потертый бумажник, в котором большинство знакомых Кирилла носили кредитные карточки или толстые пачки банкнот. Джамалудин одной рукой крутил руль, а другой копался в бумажнике, и пока он это делал, Кирилл смотрел на его пальцы – длинные и сильные, с розовыми полумесяцами коротких ногтей. Мизинец на правой руке был заметно короче того, что на левой. Четырнадцать лет назад в Абхазии Джамалудину оторвало его начисто. Потом он как-то подрос сам, вопреки обычному распорядку организма.

Джамалудин наконец нашел, что искал, и протянул Кириллу две аккуратных фотографических карточки. На одной был совсем еще молодой паренек, длинный, гибкий, с глазами цвета морского песка и светло-рыжими вьющимися волосами. Другому было лет двадцать пять: он был высокий и полный, сплошь заросший какой-то мелкой черной шерстью. В правой его руке был автомат с приваренной к стволу железной ножкой, и этой ножкой, как штыком, человек упирался в землю, используя тем самым автомат вместо костыля и не рискуя забить ствол.

Кирилл перевернул карточки. На толстяке значилось: Асхаб Хасанов. На рыженьком: Магомед Декушев.

– Чеченцы? – спросил Кирилл.

– Магомед – чечен. Асхаб – мой троюродный брат. Он прошел со мной всю Абхазию.

Кирилл молчал, ожидая продолжения. Кортеж наконец выбрался из узкой части города на широкий проспект, и Джамалудин втопил газ.

– Когда началась война, я не поехал в Чечню, а он поехал, – сказал Джамалудин. – Он все время крутился возле Арзо. У него крышу снесло на ихнем джихаде. В 2001-м он вернулся в Бештой, и я помог ему устроиться здесь. Это он привел всех в роддом. Он там был коммерческим директором.

Кирилл внимательно рассматривал карточку.

– Можно я возьму их себе? – спросил Водров.

– Бери. Только Асхаб сейчас похудел. Он вообще всегда тощим был. Как я.

– А здесь его чего разнесло?

– Мина. Они выходили из Грозного.

Джамалудин поколебался и добавил:

– У него и его командира была задача разминировать коридор для выхода. Перед ними было минное поле, а за ними колонна в три тысячи человек. К концу ночи те, кто снимал мины, поняли, что не успевают. А за ними были люди, и было ясно, что когда рассветет, федералы накроют всех. И тогда они приняли решение идти вперед. Мол, кто взорвется, тот взорвется, а коридор они все равно проложат. Собственными телами.

– И много взорвалось?

– В ту ночь – человек пятнадцать. Шамиль ногу потерял. Асхабу покалечило позвоночник. Шамиль тогда отправил Асхаба за досками, чтобы отмечать путь. Сказал, что не пойдет вперед, пока Асхаб не принесет доски. Асхаб пришел, глядит, а Шамиль уже подорвался.

– А почему надо было взрываться командирам? – спросил Кирилл.

Джамалудин глядел на дорогу перед собой. Кирилл, сидя чуть сбоку, видел его темный, почти бронзовый профиль, и темные густые брови над глазами цвета хаки.

– Эти люди приняли решение идти по минам, – сказал Джамалудин, – по-твоему, они после этого должны были послать вперед других? Это русские командиры считают, что раз он командир, значит, он богаче всех. А на Кавказе у командира есть единственное отличие – быть храбрее всех.

Кирилл молча рассматривал фотографию. Он тоже слыхал историю про выход из Грозного. Федор Комиссаров рассказывал ее ему не менее пяти раз. По словам Федора Комиссарова, выходило, что боевики напоролись на мины оттого, что в результате разработанной им, Комиссаровым, операции, некий майор федеральных сил продал боевикам фальшивую карту минных полей. Федор Комиссаров всегда говорил, что это была одна из самых удачных операций российских спецслужб. Чаще Федор Комиссаров хвастался только Орденом Мужества за освобождение сына Владковского.

– Я слыхал эту историю по-другому, – сказал Кирилл.

– Да. Ваши генералы не умеют портянки вертеть, но они любят рассказывать, что воюют с придурками. Только я не видел, чтобы ваши генералы посылали охрану за досками. Они ее посылают за водкой.

Кортеж несся на рысях по городу, «Жигули» и одинокие джипы шарахались от бронированной кавалькады. Кирилл сунул фотографии в нагрудный карман и неожиданно попросил:

– Слушай, дай… остальных посмотреть.

Джамалудин протянул ему бумажник. Интуиция не обманула Кирилла. В бумажнике не было ни денег, ни кредиток, ни фотографий жен и детей. Ничего, кроме двух десятков фотокарточек. К изумлению Кирилла, это были не только фотографии террористов. На одной из фотографий лежали двое: обгорелый боевик и грудничок. Они лежали голова к голове, так, как они упали, когда боевик выронил грудничка, и было непонятно, то ли он прикрывался ребенком от пуль, то ли тащил из пекла. На другом снимке грудничок был один. Он лежал под какой-то балкой, и выстрел террориста снес ему полчерепа. Была там и фотография вчерашнего боевика. Не второго, с перерезанным горлом, а того, первого. На пне.

Кирилл искоса посмотрел на аварца. Кириллу впервые пришло в голову, что человек, который носит в нагрудном кармане это, не может быть вполне нормальным.

Черт возьми, а если его арестуют? Если его просто вульгарно возьмут, где-нибудь в Торби-кале, или на свадьбе, где он не сможет сопротивляться, и вытащат из его кармана эту мизансцену с пнем, – как он будет отмазываться?

Или он считает, что может отмазаться от всего? Считает, что он может позвонить прокурору республики и спросить «тебя украсть или расстрелять?», и ему никогда за это ничего не будет? Считает, что он может закрыть в Бештое все казино, снести памятник русскому генералу, написать на придорожном указателе «Аллах Акбар», – и что никто никогда не осмелится заложить его федералам или что-то предпринять по этому поводу?

Кирилл молча протянул бумажник обратно.

– Послушай, – внезапно сказал Кирилл, – помнишь, с нами за Владковским ездил Аслан Темаев, и Арзо тогда сказал, что он его кровник. Я взял список боевиков, убитых Арзо за последние два года, и в этом списке было имя Аслана Темаева. Он убил его через два месяца после того, как убил его отца, Мусу. У Аслана был двоюродный брат, у которого мы останавливались в селе, его звали Ансуди. И он тоже есть в этом списке. Это что получается, что твой тесть в Чечне убивает только своих кровников?

– А кого же он должен убивать? – спросил Джамалудин.

И «Хаммер» плавно въехал в ворота дома на горе.

* * *

Этот вечер Кирилл впервые провел как гость, а не как московский инспектор или потенциальный пленник.

Гостей было много; после вечернего намаза приехал Арзо и привез кунаку роскошный подарок: венгерский «гепард» калибра четырнадцать с половиной миллиметра. По виду эта штуковина представляла собой что-то среднее между снайперской винтовкой и авиационной пушкой; в ней было без малого два метра, вместо приклада она опиралась на целый агрегат с гидропневматическим тормозом, а ее пуля брала 25-миллиметровую броню на дальности в шестьсот метров.

Мужчины собрались во дворе возле «гепарда», по очереди ложились с ним, как с женщиной, и восхищенно цокали языками. Откуда-то набежала целая стайка мальчишек, и Хаген принялся объяснять им, как стрелять из этого оружия. В конце концов винтовку разобрали и положили в багажник «Мерса», уговорившись отправиться на стрельбище прямо с утра.

Наконец все сели в огромной банкетной зале с каменным полом, длинным столом, и широкими диванами.

Арзо на кане играл в нарды с Гаджимурадом – высоким двадцатитрехлетним парнем, сыном Шапи Чарахова; в углу тихо шуршал телевизор, по которому показывали какой-то турнир по вольной борьбе, и Ташов сидел перед телевизором на корточках, внимательно наблюдая за схватками.

Разговор болтался туда-сюда. Главу соседнего района недавно подстрелили во время пикника, подойдя с моря на быстром катере, и Арзо с Гаджимурадом спорили по этому поводу. Арзо одобрял киллеров, потому что это был первый случай в истории республики, когда киллеры не только ушли в катере, но и стреляли с катера. А Гаджимурад возражал, что киллеры вели себя глупо, потому что с лодки стрелять в человека далеко, и к тому же лодку болтает вверх-вниз.

– Что ж хорошего, – сказал сын начальника милиции города Бештой, – три пули в человеке, а человек жив.

– Это точно, – согласился его отец, – морем надо уходить, а стрелять с моря смысла нет. Ты, Гаджимурад, учти: если будешь с моря стрелять, да еще и в шторм, никогда не попадешь.

Было уже часов десять вечера, когда дверь распахнулась, и в залу снова вбежали дети, а вслед за ними вошла Мадина, в синем мешковатом платье и белом платке, и когда Джамалудин взглянул на нее, Кирилл снова увидел другого Джамалудина: расслабленного и улыбающегося, как будто оставившего всю свору гнавшихся за ним шайтанов во дворе, вместе с бронированным «Мерсом» и лежавшим в его багажнике бронебойным «гепардом».

Кирилл смотрел на детей, затеявших тут же возню, и на взрослых племянников Джамалудина, и на полную пожилую женщину, накрывающую на стол (кажется, это была его свекровь), и он вдруг вспомнил холодный московский пентхаус с видом на Христа-Спасителя, хохочущих девиц на холостяцких вечеринках и холеные улыбки официантов в дорогих ресторанах. Почему-то подумалось, что ему никогда не придется отвечать за стольких родичей и стольких друзей; и что родичи и друзья никогда не ответят за него.

Джамалудин сел в кресло около камина и расставил фигурки на шахматном столике; один из подростков, лет пятнадцати, сел напротив.

Другой мальчик, лет шести, подбежал к огромному Ташову, который на корточках больше всего походил на врытый в землю БТР, вскарабкался ему на спину и стал шлепать ему по голове кассетой в пестрой обертке. Ташов осторожно отобрал кассету. В огромной руке Ташова она выглядела как шоколадка.

– Я хочу мультфильм! – требовательно сказал мальчик, – я хочу «Ну, погоди!»

– Э, – сказал Арзо, отрываясь от нард, – кто тебя научил смотреть этот дурацкий мультфильм? Это вредное кино. Это кино специально придумали русские, чтобы насолить чеченцам. В этом кино заяц побеждает волка! Я не могу позволить, чтобы мой внук смотрел такие неправильные фильмы!

– Послушайте, Арзо Андиевич, – сказал Кирилл, – ну при чем здесь чеченцы? Это просто мультик про зверей.

– Ну и снимали бы свой мультик про своего медведя, – сказал полковник ФСБ и Герой России Арзо Хаджиев, – взяли бы и сняли, как один волк стаю медведей на танке сжег. А чего вы снимали про нашего волка?

Кирилл растерялся и не мог понять, как реагировать на такое прикладное литературоведение, но в этот момент в разговор лениво вмешался Шапи.

– Это почему же волк – ваш? – спросил начальник милиции города Бештой.

– Ты на наше знамя посмотри, – ответил Арзо.

– Эй, что я буду смотреть на ваше знамя! Когда аварский волк был на аварских знаменах, чеченцы платили дань Омар-хану! Это вы украли нашего волка!

– Клянусь Аллахом, – сказал Арзо, – волк – чеченский волк, так же как земли Бештоя – чеченские земли. Или ты с этим тоже будешь спорить?

Кирилл напрягся, потому что разговор вспыхнул слишком быстро, как вспыхивают угли, на которые плеснули бензином, но в эту секунду в зале появился молодой парень с сотовым, и Джамалудин взял протянутую ему трубку.

– Да, – сказал Джамалудин, – да.

Выключил трубку и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

– Магомед-Гусейна убили. Халинского. С площадки над туннелем стреляли.

Кирилл хотел было спросить, как сподручней стрелять – с моря на катере или с площадки над туннелем, но посмотрел на лица присутствующих и осекся. По-видимому, Магомед-Гусейна собравшиеся знали куда лучше, чем уцелевшего главу района, и технические достижения киллеров здесь никто обсуждать не собирался.

– Говорил я ему, чтобы ездил на броне, – мрачно сказал Шапи.

– Слушай, ты сам без брони ездишь, – ответил Джамалудин.

– Я – мент, – возразил Шапи.

– А он кто?

После известия об убийстве неведомого Кириллу Магомед-Гусейна вечер стал утихать. Женщины увели детей. Хаген, Шапи и Гаджимурад уехали. Джамалудин распрощался с гостями и пошел спать.

В гостиной остались только трое: Ташов, которого после смерти матери Джамалудин поселил в гостевом домике; Кирилл, который ночевал сегодня в усадьбе, да Арзо Хаджиев. Будучи кунаком Джамалудина, он бы нанес ему смертельную обиду, если бы заночевал в каком-то другом месте.

Кирилл, развалившись на кане, смотрел телевизор и краем глаза косился на Арзо. Калека с обезображенным лицом по-прежнему оставался для него загадкой. Он сдался федералам; он выполнял самые страшные их приказы. Он получил Героя России за войну против собственного народа, и пол-Чечни пугало его именем детей: но хотя этот волк потерял одну лапу, Кирилл сомневался, что он научился стричь когти на оставшейся.

Арзо и Ташов между тем вышли на середину зала и стали драться. Шансов у однорукого чеченца не было никаких. Он был легче чемпиона мира на добрый центнер, и несмотря на все свое проворство, через полминуты получил страшный удар в корпус, швырнувший его, как сухой лист, вдоль стола. Арзо поднялся, снова полез драться, и снова получил по ребрам. Кирилл не понимал, зачем Арзо затеял эту небезопасную и унизительную для него возню.

Наконец Ташов провел удар в третий раз, и чеченец минут пять лежал на ковре, приходя в себя. Он был как кошка, залетевшая в пасть к ротвейлеру. Кирилл подошел к нему и протянул руку.

– Может, хватит? – сказал Кирилл.

Глаза Арзо взблеснули.

– Эй, Ташов, – откликнулся Арзо, – я больше не буду с тобой драться. Я с кем-нибудь другим подерусь. Вот с Кириллом. А?

Арзо схватился за протянутую руку русского и упруго встал. Его черные с красной подсветкой глаза глянули прямо в глаза Кирилла. Странное дело, но сейчас, когда Кирилл стоял на ковре напротив чеченца, тот больше не казался одноруким доходягой веса пера. Он был как плетка, свитая из буйволиной кожи: упругая, худощавая, бьющая насмерть.

Кирилл понял, зачем Арзо затеял драться с чемпионом мира по кикбоксингу в абсолютном весе. И понял, что сейчас он получит за все, включая штурм Грозного, недавнюю проверку Таркентского винзавода, и унижающий достоинство чеченского народа клеветнический мультфильм «Ну, погоди!».

И в эту секунду зрачки Арзо изумленно дрогнули, и Кирилл обернулся, чтобы проследить за его взглядом.

У балюстрады, оторачивающей край двусветного зала, стоял Джамалудин. Глаза его были широко открыты, и руки сжимали перила, но Кирилл сразу понял, что с аварцем что-то не так. Начать с того, что он был в одних трусах, а Джамалудин вряд ли позволил бы себе расхаживать полуголым перед кем бы то ни было. Даже в спортзале он носил длинные шорты и майки с рукавами до локтя.

Джамалудин спустился с лестницы и уверенным шагом прошел мимо своих друзей. Никто не пошевелился и не окликнул его, но когда Джамалудин вышел во двор, все трое тихо последовали за ним.

Джамалудин спустился к «Мерсу», открыл багажник и стал в нем копаться. Когда он выпрямился, в его руках был тяжелый ставосьмидесятивосьмисантиметровый ствол «гепарда». Джамалудин поставил винтовку на землю и стал ее собирать. Его движения были такими уверенными, словно он делал намаз.

Потом, держа винтовку в руках, Джамалудин все тем же уверенным шагом вернулся в дом и поднялся на второй этаж.

Кирилл и Арзо пошли за ним.

Джамалудин зашел в свою комнату, так поразившую Кирилла скудостью обстановки, забрался с винтовкой под одеяло и тут же затих, прижимая ее к себе, как любимую женщину.

Чеченец и русский переглянулись. Никто из них не решился отобрать у Джамалудина оружие. И никто не знал, что сказать Джамалудину завтра, когда он проснется в обнимку со снайперкой весом в двадцать килограмм.

* * *

Кирилл заехал в Бештой-10 на следующий день.

Над базой с оглушительным ревом заходил на посадку чартер из Турции, возле ворот стояла очередь из грузовичков и автобусов, и начальник базы, генерал Селиверстов, похрапывал в кабинете рядом с бутылкой водки.

Кирилл осмотрел пейзаж и, поколебавшись, вызвал к себе кого-нибудь из военной контрразведки. На вызов явился сорокалетний испитый парень с глазами, в которых не было ничего человеческого. Звали его майор Рачковский.

– Есть такой человек – Магомед Декушев. Лет двадцать пять, рыжий, глаза серые, – сказал Кирилл, – в ходе расследования получена информация, что он может быть полезен нашему Комитету. По моим данным, он может сидеть в Бештое.

– Нет у нас Декушева, – покачал головой майор.

Кирилл молча положил перед ним на стол фотографию. Опер долго ее рассматривал.

– Это Коздоев. Назвался Коздоевым, – наконец сказал он, – точно, был.

– Где его взяли? – спросил Кирилл.

– В селе, – сказал майор, – в Бандит-кале.

«Бандит-кала», строго говоря, было не село и даже не название. Это было местное прозвище одного из чеченских пригородов Бештоя. Официально он назывался поселок Ленинский.

Майор поколебался и прибавил:

– Там парня брали… были сведения… А он возьми и уйди. Троих застрелил. Ну, мы и взяли. Соседа.

– А соседа почему?

Майор как-то странно хохотнул. Он был то ли пьян, то ли укурен.

– Жаловались, суки, – сказал майор, – орали, мы им «Ниву» раздавили.

Кирилл помолчал.

– Я правильно понимаю, – сказал Кирилл, – вы приехали в Бандит-калу на спецоперацию, чтобы забрать боевика. Боевик ушел, а вы забрали человека из соседнего дома, потому что в этом доме ваш БТР раздавил «Ниву»?

Майор несколько секунд глядел на Кирилла, а потом его рот вдруг вздернулся в усмешке, обнажая желтые прокуренные клыки. Рачковский наклонился к московскому проверяющему, сгреб его шелковый узел галстука, хихикнул и сказал:

– Сочувствуешь, да?

Кирилл вдруг представил вчерашний вечер, взрослых с нардами и стайку детей в таком же дворе. Ну, может быть, не в таком же. Победней. Без «Мерса». И без «гепарда» в «Мерсе».

– Допустим, – сухо проговорил Кирилл.

– Я тоже… сочувствовал, – сказал майор, – один раз… в Итум-кале… на остановке… девочка такая сидит. Чеченочка. Глаза большие, черные. Дрожит. Плохо ей… на восьмом месяце. Я ребятам говорю – подкиньте до больнички. В «Газик» ее подсадил, а сам вышел… Сто метров прошел – «Газик» у меня за спиной на клочки разнесло. От чеченки этой только башмак нашли, столько она себе на пузо навертела.

Лицо майора исказилось.

– Понял? Ты их жалеешь, а они тебя – нет. В этом доме, в другом, разницы нет… все они… как та баба… с тротилом.

– Так о Коздоеве, – сказал Кирилл, – где он?

– Выкупили его вчера. Деньги дали и выкупили. Десять штук. Селиверстову.

Кирилл чертыхнулся про себя, полагая, в какую ярость эта новость повергнет Джамалудина.

– Кто? Родичи?

– Наверное…. через этих… Кемировых. По крайней мере, забирал его Ариец. Вчера.

Кирилл поблагодарил майора за сведения и вышел из кабинета. Он уже спускался с крыльца, когда дверь за ним распахнулась с таким грохотом, что с козырька на ступени полетел птичий помет. Кирилл невольно оглянулся. В проеме двери стоял расхристанный Рачковский. В одной руке он держал бутылку с мутной жидкостью, скорее напоминавшей мочу, чем водку.

– Ты… галстук, – сказал майор, – вали в свою Москву, понял? Присылают тут… правозащитников… «Ниву» я ему задавил, мирному жителю! Это мы когда на броне, то они все мирные. А без БТРа – костей не соберешь. Они мирные, когда мертвые. Они с когтями рождаются, понял? Всех их, волков, стрелять надо. И норы хлоркой залить.

– А может, тогда лучше уйти? – спросил Кирилл.

– А?

– Ну если кругом волки. Как управлять волками? Пусть живут сами.

Майор пьяно захохотал и сделал шаг с крыльца. Глаза его были в полуметре от лица Кирилла. Они были такие же стеклянные, как у покойника Исы. Рука майора дернулась, и он чуть не выронил свою сивуху. Кирилл внезапно вспомнил, что за работу Рачковский и его ребятки получали по семьдесят тысяч боевых. За такие деньги можно было б пить не самогон.

– Ты, – сказал Рачковский, – любитель зверья. Гляди, чтобы ушки не отросли. И этот… хвостик.

Кирилл молча повернулся и вышел из-под козырька. Только тут он заметил, что джипа, на котором он приехал, у крыльца нет.

* * *

Пока Кирилл говорил с ментами, Ташов, который сидел за рулем его джипа, проехал немного вперед, и вскоре очутился около взлетного поля. На пустой рулежке стоял АН, похожий на кукурузный початок, и черные фигурки, как муравьи, волокли по распахнутой аппарели огромные тюки с товаром. Это был тот самый чартер, который по пятницам прилетал из Турции, и рулежка вся была забита старенькими грузовичками.

Здоровенный черный «Линкольн навигатор» с тонированными стеклами, на котором приехал Ташов, казался среди этого скопища подержанных машин пришельцем с другой планеты.

В городе Бештое было много рынков и мало бандитов. Любой из хозяев бештойских рынков сам был способен кому угодно и поставить крышу, и снести. Джамалудин рынками не интересовался, по крайней мере после роддома. Лет пять назад, когда Кемировы еще занимались водкой, было несколько нехороших историй, но с тех пор Джамалудин сильно изменился. Как-то двое ребят из его отряда сильно пошалили на авторынке, и с тех пор их никто никогда не видел. Из всего этого следовало, что Ташов рынки недолюбливал, а как они работали, не знал.

И сейчас он был неприятно удивлен таким количеством женщин, которые работали вместо того, чтобы сидеть дома и воспитывать детей.

Автобусы и грузовички ездили туда-сюда, щуплые солдатики таскали вьюки, и Ташов наконец заметил свою знакомую чеченочку. Она сидела спиной к джипу, между четырех здоровенных тюков, выше ее ростом, и возле нее терся какой-то военный.

Тяжелый джип неслышно покатился по рулежке, и когда Ташов оказался в двух метрах от тюков, он спустил стекло, чтобы получше слышать разговор. Видимо, у чеченки не было никого, кто б ее встретил. Она торговалась за место в военном грузовике, и тон русского водителя Ташову сильно не понравился. Военный говорил так, словно перед ним была не горянка в платке, а проститутка в мини-юбке.

В эту секунду хлопнула дверь, и Ташов, обернувшись, увидел, что в джип садится Кирилл Водров. Федерал был зол до крайности, и Ташов догадывался, отчего именно.

– Ты куда поехал? – резко спросил Кирилл, – я тебя полчаса ищу.

– Да вот. Знакомая, – робко проговорил Ташов.

– Ну так и помоги ей. Она, что ли, эти тюки таскать должна?

Ташов изумился и не знал, что сказать. В этот момент он увидел, как водитель взял чеченку за руку, и та возмущенно ее отдернула. Хлопнула дверца, и Кирилл закричал:

– Эй, садитесь к нам!

Водитель военного грузовика обернулся, готовый выбранить конкурентов, и увидел, что на рулежке в двух метрах от него урчит черный лоснящийся «Линкольн навигатор» с номерами бештойской милиции, и слева от джипа стоит какой-то федерал в галстуке, а справа – Ташов Алибаев по кличке Центнер. Видимо, чемпион мира был у шишки водителем.

А девушка у тюков чуть ойкнула, и даже такому неискушенному человеку, как Ташов, было видно, что она не видела ни джипа цвета чернослива, ни мигалки на крыше, ни федерала в галстуке, а видела только одного Ташова.

Видела и не могла поверить своим глазам.

* * *

Хаген Адриан Мария Хазенштайн в спорте был удачливей, чем в бизнесе. По правде говоря, сколько ни пытался Хаген заниматься бизнесом, у него это как-то не получалось.

Однажды после того, как Хаген стал чемпионом Европы по ушу-сяньда, он взял в банке кредит в сто тысяч долларов.

Вот прошло два года, и оказалось, что кредит нужно возвращать. Это страшно удивило Хагена, потому что он никогда не думал, что кредиты нужно возвращать. Он думал, что для того, чтобы взять кредит, нужно отдать десять процентов тому, кто его выдал.

Хаген пришел с друзьями в банк, чтобы объясниться насчет кредита, но оказалось, что банк принадлежит сыну президента республики Гамзату Асланову. Поэтому разговор не получился, а когда друзья Хагена вытащили стволы, из соседней комнаты выскочили собровцы, и победа безоговорочно осталась за СОБРом. Если честно, то надо было признать, что СОБР выиграл в сухую.

Вот Хаген просидел две недели в СИЗО, и когда его выпустили под подписку, то оказалось, что он сидел не за невозврат кредита, а за сопротивление работникам милиции при аресте, и что кредит надо возвращать все равно.

Хаген совсем загрустил, и тут его вызвал начальник службы безопасности Гамзата Асланова. Звали его Шапи.

– Послушай, Ариец, – сказал Шапи, – ты хороший парень. Как же получилось, что ты проел столько денег?

– Я вовсе не проел их, – возразил Хаген, – я купил на них две квартиры двум моим сестрам, когда они выходили замуж.

– Это очень плохо, – заявил Шапи, – потому что теперь банк отберет квартиры, которые ты купил сестрам, и им придется жить на улице. К тому же тебе грозит немалый срок. Нашему начальнику кредитного отдела не понравилось, что ты засадил ему рукоятью пистолета в висок, а он – троюродный брат следователя, который ведет твое дело.

Хаген никак не мог позволить, чтобы его сестер выкинули на улицу. Он не для этого покупал им квартиры. Он спросил, нельзя ли как-то помочь горю, и Шапи ответил:

– Нет проблем. Есть человек по имени Загир Расулов. Он начальник железной дороги республики и страшная сволочь. Если его не будет, мы простим тебе этот кредит.

Хаген съездил на авиабазу в Бештой и купил там два фугаса, а еще спустя две недели бронированный «Мерс» Загира Расулова разнесло на куски вместе со всей его начинкой.

Никто в республике не мог понять, зачем убили Расулова. Думали то на того, то на другого, а кресло его Гамзат Асланов продал за полмиллиона долларов другому человеку, которого звали Ахвердилав Адаев.

Вот прошло еще полгода, и оказалось, что это неудачный выбор. Ахвердилав Адаев очень быстро пошел в гору, и вдобавок он однажды на заседании парламента бросил в Гамзата бумажным шариком. Спустя неделю после этого Шапи снова навестил Хагена и сказал:

– Говорят, что ты влез в долги и проиграл много денег. Я готов дать тебе десять тысяч сейчас и двести – по окончании работы.

Хаген снова съездил в Бештой-10 и снова купил там фугас, а спустя две недели бронированный «Мерс» Ахвердилава разнесло на куски вместе со всем содержимым.

Все в республике удивились; а кресло Ахвердилава Гамзат продал за миллион долларов другому человеку, которого звали Магомед-Шапи.

Вскоре после этого Хаген снова выиграл чемпионат Европы и познакомился с Джамалудином, и так как они очень понравились друг другу, у Хагена наконец появился магазинчик на рынке в Бештое. Магазином заведовала его жена, которая, кстати, приходилась троюродной племянницей Джамалудину, а участие Хагена в управлении магазином состояло в том, что время от времени он заезжал туда с друзьями и бесплатно забирал для друзей вещи. Вообще в жизни Хагена было очень много магазинов, в которых он бесплатно забирал вещи и дарил друзьям, но к чести Арийца следует сказать, что он в этом вопросе никогда не делал различий между чужими магазинами и своим.

Как-то раз, в 2001-м году, Хаген снова купил фугас, и Джамалудин узнал об этом деле.

– Ты эту штуку не для меня купил? – спросил Джамалудин.

– Конечно нет, – сказал Хаген, – за кого ты меня принимаешь? За негодяя?

Джамалудин засмеялся и махнул рукой, а когда спустя две недели в Торби-кале взорвали заместителя мэра, он сказал Хагену, чтобы тот больше так не делал.

Хаген не осмелился ослушаться Джамалудина и больше не покупал фугасов.

Вот прошла неделя с тех пор, как Идрис Абидов наябедничал Гамзату о покушении, и Хагену позвонил человек по имени Ахмед. Это был новый начальник охраны Асланова. Прежнего, Шапи, убили полгода назад. Они встретились, и Ахмед сказал:

– Ты должен убить Джамалудина Кемирова.

Хаген так возмутился, что даже не знал, что ответить, а Ахмед вынул из стола папку и положил перед ним.

– Здесь видеозаписи твоих бесед с Шапи, а еще здесь запись того, как ты покупаешь машину, в которую заложили фугас, взорвавший Ахвердилава. Только попробуй не сделать то, что я требую, и сядешь на двадцать лет.

– Но ведь на суде станет ясно, что заказчик всех убийств – сын президента республики! – воскликнул Хаген.

– Вовсе нет, – ответил Ахмед, – все, что видно из этих пленок, – это что заказчиком был Шапи. Мало ли почему ему не понравились эти люди? А Шапи мертв, и дальше цепочка не пойдет.

Надо сказать, что Хаген был совершенно потрясен сущестованием пленок. И к тому же он понимал, что эти пленки совершенно не обязательно отдавать в суд. Например, Гамзат мог бы позвать братьев Ахвердилава и отдать им эти пленки.

Братья Ахвердилава поклялись найти убийцу, и Хаген полагал, что они поверят Гамзату Асланову, если он отдаст им пленку сам и поклянется, что не знал об этом приказе Шапи. Потому что месть местью, но братьям Ахвердилава было легче отомстить Хагену, чем Гамзату, а люди в такой ситуации часто предпочитают мстить там, где легче.

– Если ты убьешь Джамалудина, – сказал Ахмед, – то получишь двести тысяч долларов. Откажешься – пеняй на себя.

Белокурый горец из села Мюнхен долго думал, а потом сказал:

– Я согласен.

* * *

В начале марта Хаген и его младший брат Фердинанд поехали на авиабазу Бештой к знакомому прапорщику. Прапорщик встретил их очень хорошо. Хаген и Фердинанд были его постоянными покупателями. С начала их сотрудничества он продал им пять фугасов и килограмм двадцать взрывчатки. Однажды он даже ухитрился и продал им списанный бронетранспортер, тот самый, который стоял во дворе Джамалудина.

Хаген и Фердинанд очень хорошо угостили прапорщика и купили у него фугас, который они загрузили в багажник, и уже собирались уезжать, когда Хаген спросил прапорщика:

– А это что за штуковина?

«Штуковина», которая привлекла внимание Хагена, стояла возле ангара под зеленым брезентом и, будучи накрыта этим самым брезентом, походила на разжиревший бронетранспортер. На самом деле это был ракетный комплекс «Точка-У», смонтированный на базе самоходной пусковой установки. Комплекс нес на себе шестиметровую баллистическую ракету с головной частью, весящей полтонны, и минимальной дальностью стрельбы в двадцать километров.

«Точка-У» была способна стрелять даже ядерными зарядами, но, разумеется, те установки, которые стояли на аэродроме в Бештое, имели фугасную или кассетную боевую часть. Их привезли на аэродром еще в 99-м году, во время чеченского вторжения.

Прапорщик объяснил братьям, что это за штука, и братья облазили машину вдоль и поперек. Они изумлялись сложной аппаратуре, как дети, но, по правде говоря, изумление Фердинанда было хорошо разыгранным. В армии он служил в ракетных войсках и был способен управлять как «Точкой», так и ее предшественницей «Луной-М».

Хаген и Фердинанд заплатили прапорщику, которого звали Максим, за фугас и уехали.

Они вернулись спустя три дня и сказали, что у них большая просьба к Максиму. А именно – у одного их приятеля в Торбикале намечается день рождения, и они бы хотели арендовать на время эту штуковину.

– У него дом на берегу моря, – сказал Хаген, – мы пригоним ему эту штуку и запустим в море, а на следующий день мы пригоним ее обратно.

Максим сначала испугался. Ведь для того, чтобы перегнать этакую штуковину к Торби-кале, надо было проехать двести сорок километров мимо всяческого рода блокпостов. Даже мешок картошки мимо этих блокпостов нельзя было провезти, не заплатив пошлины, а представьте себе картину: едет восьмиметровая дура с колесами больше белазовских. Максим даже не был уверен, что «Точка» пролезет через Куршинский туннель.

Но братья посулили ему сначала тысячу долларов, а потом три, и на пяти тысячах Максим согласился. Ему показалось, что не будет ничего плохого, если комплекс прогуляется туда-обратно. К тому же он не был уверен, что именинник, который, как сказали ему братья, был замминистра сельского хозяйства, способен запустить что-либо, кроме этого самого сельского хозяйства.

День рождения был намечен на седьмое марта; и вот в этот день Максим, согласовав вопрос за какие-то пятьсот долларов, лично вывел «Точку» за ворота Бештойской авиабазы.

Путь занял пять часов, и доехали, как ни удивительно, совершенно без приключений. Ментам, на блокпостах пристававшим к ржавым «Жигулям» и тонированным джипам, даже в голову не пришло спрашивать документы у здоровенной дуры, впереди которой к тому же шла милицейская машина с мигалкой. Едет – значит едет. Значит, надо. Сам калибр ракеты – шестьдесят сантиметров в диаметре – снимал все вопросы о ее легитимности. Такие штуки без полномочий не ездят.

Поэтому в пять часов вечера, не доезжая Торби-калы, Максим свернул к морю и вскоре заехал за «мигалкой» в гостеприимно распахнутые ворота большого дома. Только тут Максим почуял что-то неладное. В доме никого не было. Более того, он был недостроен: темные прорехи окон сиротливо торчали среди необмазанных кирпичей, и сквозь них просвечивало вечереющее небо. Рабочих не было. Повсюду валялись стройматериалы, и в желтой яме перед домом скопился пухлый нерастаявший снег.

Максим заглушил двигатель и повернулся к Хагену, который сидел с ним рядом.

– Что за дела? – спросил прапорщик.

Вместо ответа Хаген всадил ему в сердце длинный нож.

Спустя полчаса белая «Шестерка», за рулем которой сидел Хаген, остановилась около резиденции Гамзата, находившейся примерно в двадцати пяти километрах от недостроенного дома на побережьи. Хаген позвонил начальнику охраны Ахмеду и сказал, что хотел бы увидеться.

Ахмед сказал, что будет через час.

Он действительно подъехал через час, вместе с кортежем Гамзата Асланова, которого он всегда сопровождал. Хаген молча смотрел, как целая вереница бронированных автомобилей залетает в ощерившиеся снайперами ворота.

Взорвать Гамзата Асланова принятым в республике способом – то есть с помощью фугаса, установленного в припаркованной у обочины машины, не было никакой возможности, и это было ясно даже младенцу. Во-первых, в машине Гамзата все время работал блокиратор радиовзрывателя, а на всем протяжении его следования на крышах домов выставляли снайперов, которые могли бы заметить человека с проводами. Во-вторых, кортеж Газмата всегда включал два-три одинаковых «Мерса», и было совершенно непонятно, в каком из них едет Гамзат. Кроме этого, очень часто бывало так, что весь кортеж оказывался липой. Он мчался, завывая и свистя, по главной улице города, – а в это время Гамзат принимал гостей у себя в бункере.

Хаген прождал еще полчаса, и наконец Ахмед вышел за ворота и сел к нему в машину.

– Какого черта ты приперся сюда? – спросил Ахмед.

– Я приехал сказать, что за то, что ты просишь сделать, двести тысяч мало, – сказал Хаген, – мне нужно триста тысяч.

– У тебя нет выбора, – сердито ответил Ахмед.

– Послушай, мне даже за Ахвердилава заплатили двести тысяч, а тут я рискую, можно сказать, не головой, а всем, чем можно и чем нельзя.

– Ну хорошо, триста, – с досадой сказал Ахмед. Про себя он подумал, что на этот раз Хагену вместо оплаты все равно достанется пуля.

– Сто штук вперед.

Тут Ахмед стал ругаться по-настоящему, но ничего поделать было нельзя. Он плюнул и велел Хагену заехать в резиденцию. Та м он посидел в машине, а Ахмед через пять минут принес ему сто тысяч.

– Отваливай побыстрей, – сказал Ахмед, – и делай, что обещал.

* * *

Спустя три часа, когда в резиденции Гамзата оставался только он и его охранники, двухтонная ракета с фугасной боевой частью стартовала из недостроенного дома в двадцати пяти километрах по взморью.

Аппаратура машины позволяла самостоятельно осуществить топографическую привязку к местности; идеальная точность наводки была обеспечена Хагеном в тот момент, когда оператор привязался к передатчику, установленному в багажнике подъехавшей к резиденции «Шестерки».

На конечном участке траектории ракета пошла вертикально вниз, и головная ее часть разорвалась в тот момент, когда вошла в соприкосновение с желтым двухэтажным зданием, сцепленным с основанием скалы.

Удар ракеты, предназначенной для поражения важных малоразмерных целей, включая глубоко зарытые в землю штабные бункеры, был ужасен.

В радиусе ста метров взрывная волна снесла все, включая три забора, автобус с ОМОНОм и гаражи, где томились два свежих «Порше-кайенна» и тюнинговый «Корвет» за семьсот тысяч долларов. Катер, болтавшийся на причале, порвало в лоскутья. БТР в загончике из бетонных плит поставило на попа, а сами плиты зашвырнуло в море.

Конюшня, где среди прочих лошадей стоял подаренный только что Гамзату чистокровный арабский жеребец, превратилась в конский фарш со щепками. В соседнем частном домике – за четвертой бетонной стеной – обвалилась крыша, и под этой крышей мертвые люди продолжали пить чай.

От белых мраморных колонн фасада не осталось ни осколка больше наперстка. В доме погибли семьсот костюмов от «Гуччи» и «Валентино», девятьсот пятьдесят галстуков и две тысячи семьсот пар обуви. Гамзат был совершенно помешан на обуви: ее ему изготовляли вручную, и он никогда не надевал одну пару дважды.

При взрыве погибли двадцать три человека.

Гамзат Асланов, находившийся в бункере на глубине трех этажей под землей, уцелел.

* * *

Хагена Хазенштайна взяли на следующее утро в доме того самого замминистра, на свадьбу которого братья поехали, как ни в чем не бывало.

Точнее, это попытались сделать. Лейтенант милиции, который получил ориентировку на Хагена и которому сказали, что Арийца видели накануне на свадьбе замминистра сельского хозяйства, заехал к замминистру спросить, правда ли это, и к своему изумлению, застал там самого Арийца. Лейтенант попытался задержать Хазенштайна, но получил в пятак, а Хаген вскочил в машину и был таков.

Услышав новости, Ахмед бросился в погоню. Он рассчитывал, что Хагена задержат в Шамхальске на блокпосте, но блокпост почему-то решил не связываться с Арийцем. «Вам надо – вы и задерживайте» – объяснил начальник Шамхальского РОВД свою жизненную позицию. «Еще нам не хватало, чтобы кроме ваххабистов, нас взрывали люди Джамалудина».

Еще был вариант задержать Хагена возле Куршинского тоннеля, но тут была такая проблема, что блокпост возле тоннеля носил формальный характер. Та м никогда не бывало больше одного человека, да и тот чаще сидел не за мешками с песком, а в придорожном кафе, которое держала семья кумыков. В городах и равнинных селах блокпосты были большими, потому что там было сравнительно безопасно, а вот возле тоннеля, являвшегося стратегическим объектом и ключом ко всей Горной Аварии, поста, считай, не было.

Как-то серьезные посты там не выживали.

Короче, погоня продолжалась три часа, и когда машины Ахмеда доехали до блокпоста у въезда в Бештой, процессия была что твой свадебный кортеж. К этому времени к Ахмеду присоединился автобус с бойцами антитеррористического Центра, два замминистра МВД и заместитель руководителя УФСБ по республике.

По ту сторону блокпоста стеной выстроились городские менты, а за ними – черные джипы и люди Джамалудина. Их было человек сорок, и все они были вооружены.

Ахмед, чекист и оба замминистра вышли из машин и подошли к блокпосту, где их ждал глава городского УВД Шапи Чарахов. Шапи, как всегда, был спокоен и флегматичен. У Ахмеда под глазом был здоровенный синяк, и рука его была забинтована. Вчера ночью Ахмед находился в бункере в соседней с Гамзатом комнате, и ему пришлось до самого утра выкапываться наверх. Впрочем, синяк Ахмед получил не от взрыва, а от Гамзата. За неправильное обеспечение безопасности.

– Какие вопросы? – спросил Шапи.

Ахмед внимательно оглядел ряды защитников Бештоя и понял, что они проделали этот путь напрасно.

– Мы хотим поговорить с Зауром Ахмедовичем, – сказал Ахмед.

Шапи вежливо улыбнулся и ответил:

– А я-то думал, чего вы так летели за джипом Арийца. А вы, оказывается, просто забыли дорогу до Бештоя.

* * *

Заур Кемиров принял начальника службы безопасности Гамзата Асланова, двух замминистров МВД, начальника центра «Т» и замруководителя УФСБ по республике спустя пятнадцать минут.

Мэр Бештоя сидел за полированным столом в темном однотонном костюме и коричного цвета гастуке; над его головой висел портрет президента России, и справа обвисли пышными складками два флага – российский, красно-бело-синий, и флаг города Бештоя, с черным волком на зеленом фоне. Шторы в кабинете были отдернуты, весеннее солнце плескалось по стенам, и сквозь тщательно отдраенные стекла было видно, как во дворе мэрии, на месте снесенного памятника Лисаневичу, стоят вооруженные бойцы Джамалудина.

Когда делегация вошла в кабинет, был как раз полдень. По телевизору начались новости. На экране показали ракетную установку во дворе недостроенного дома, а потом ее сменил Гамзат Асланов. В руках Гамзат держал портрет президента Российской Федерации. Гамзат поднял портрет над головой и сказал:

– Мы спаслись вместе – я и этот портрет у меня на стене. Я так считаю, что я спасся только потому, что он там висел. Мы с президентом – в одной команде, и террористы нас не запугают.

Все, кто был в кабинете, почтительно посмотрели на портрет, спасший жизнь Гамзата. После этого мэр города поинтересовался, что привело столь представительную делегацию в Бештой.

Ахмед бросил ему снимки с места покушения и сказал:

– Это сделал Ариец. Отдай нам его.

Заур удивился.

– Ты рехнулся, Ахмед? – спросил он, – ты приходишь ко мне и предлагаешь мне выдать друга? Или ты больше не горец? Ты никогда не получишь ни Арийца, ни кого-либо другого из моих друзей. Уходи и больше не появляйся.

– Если ты не отдашь Арийца, – сказал Ахмед, – мы будем считать, что это ты – заказчик.

– Считай что угодно, – ответил Заур.

Начальник службы безопасности Гамзата Асланова, глава центра «Т», два замминистра МВД и замглавы УФСБ по республике покинули кабинет мэра в двенадцать часов пять минут.

* * *

После окончания разговора Заур Кемиров нажал кнопку селектора и приказал:

– Разыщите Джамала и Хагена.

Приказ мэра города исполнили в три минуты; и так получилось, что Хаген приехал к мэрии чуть после Джамалудина.

Хаген привез с собой брата, но брата он оставил в приемной, и зашел к мэру один. Хаген был одет, как обычно: в черных брюках и черной рубашке, перекрещенной рыжими кобурами пистолетов. Хаген очень любил, чтобы пистолетов было два. Когда у него был один пистолет, он все время шутил, что он клонится на один бок.

Когда он вошел в кабинет, Заур и его младший брат уже сидели за длинным столом для совещаний, и Заур неспешно перебирал фотографии с места покушения. Джамалудин выглядел сильно удивленным.

– Ну и что это значит? – спросил Заур.

Хаген, не говоря ни слова, положил на стол кассету.

По знаку брата Джамалудин повертел ее в руках и сунул в проигрыватель. Это была запись вчерашнего разговора Хагена и Ахмеда.

После того, как они посмотрели кассету, Джамалудин вынул ее и отдал Зауру, а тот положил ее в сейф.

– Это что? – спросил Заур.

– Они заказали мне Джамала, – ответил Хаген. – Вот я и подумал, что эту проблему можно решить по-другому. Я же не собирался исполнить этот заказ.

– А почему Ахмед обратился к тебе? – спросил Заур.

– У них есть запись, на которой Шапи заказывает мне Ахвердилава. Они сказали, что если я не убью Джамала, то сяду на двадцать лет.

Джамалудин слегка поднял брови. Он и раньше подозревал, что Ахвердилава убил Хаген, и что он сделал это за деньги. Но они никогда не обсуждали с Хагеном эту тему.

– А почему ты не посоветовался с нами? – спросил Заур.

– Что я, девочка, что ли, чтобы жаловаться? – возмутился Хаген, – у вас и без меня довольно проблем.

Джамалудин в присутствии старшего брата ничего не сказал, а Заур поднялся со своего места, и лицо его стало серым и страшным.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – заорал мэр города, – ты убил двадцать три человека! Та м бойня! Та м разделочный цех! Там… там как в роддоме!

И Заур бросил Хагену через стол фотографии с места теракта.

– Подумаешь, – отозвался Ариец, – это были охранники Гамзата. Ни один хороший человек не пойдет к нему в охранники.

– Там были лошади, – сказал Заур, – десять славных лошадок. Та м были собаки, там с неба голуби падали!

Услышав про лошадей, Ариец видимо приуныл. Насчет собак ему не было дела, потому что собаки были нечистые животные, но лошадей Хаген любил. По правде говоря, ему не пришло в голову, что при взрыве пострадает какая-нибудь животина.

– Там была семья в соседнем доме, – продолжал Заур, – муж, двое сыновей, и его старая мать восьмидесяти лет. Они сидели за столом, и они до сих пор там сидят, мертвые! Разве ты им давал жизнь, чтобы ее отнимать? Кто дал тебе это право, судить, кто должен умереть, а кто нет? Ты понимаешь, что ты за это попадешь в Ад? Что ты скажешь на Страшном Суде?

При известии о старухе Хаген страшно огорчился. Он совершенно не собирался убивать никаких старух. И в любом случае убивать их было нехорошо. Это было против обычаев и Аллаха, и насчет Страшного Суда Заур был совершенно прав. Хаген понурился и упер глаза в пол, а потом вскинул подбородок и сказал:

– За то, что я сделал, Заур Ахмедович, я сам дам ответ Аллаху, а если я не смогу это сделать, пусть Он накажет меня, как считает нужным. А если Ахмед сунется снова, покажите ему эту кассету. Скажите, что если он будет охотиться за мной, мы пошлем эту кассету Гамзату, а я публично заявлю, что на ней Ахмед подбивал меня убить Гамзата. Он сказал, что боится его, что тот стал ненормальным и убивает всех подряд. Я не думаю, что Ахмеду захочется такой истории. Ведь Гамзат сумасшедший. Он поверит чему угодно, если речь идет о его жизни.

С этими словами белокурый эсэсовец повернулся и вышел из кабинета. Джамалудин подумал и пошел вслед.

* * *

В коридоре Хаген Хазенштайн напоролся на Кирилла Водрова, замруководителя Чрезвычайного Комитета. То т шел мимо с папочкой, и в своем черном костюме и белой манишке он удивительно напоминал пингвина. При виде Хагена и Джамалудина он остановился, как вкопанный, поднял руку и сказал:

– Джамалудин. Мне надо с тобой поговорить.

– О чем? – удивился Джамалудин.

– О покушении на Гамзата Асланова.

– Да это все подстава! – громко сказал Джамалудин, – никакого покушения не было. Он сам на себя покушался, чтобы поднять вой и иметь возможность арестовывать направо и налево. Если бы он не сам все это устроил, неужели ты думаешь, он бы уцелел?

– Это центральный террор, если ты не в курсе, – сухо сказал Кирилл.

Тут Хаген оглядел русского с головы до ног и спросил:

– А какое тебе дело до того, кто покушался на Гамзата? Ты что, ему родственник, что ли?

С этими словами Хаген и Джамалудин прошли мимо по лестнице.

Кирилл молча смотрел из окна, как они садятся в машину. Людьми Джамалудина был забит весь двор, все они были вооружены до зубов и суетились как пчелы в улье, в который сунули пылающую головню.

* * *

В день, когда взорвали Гамзата, глава Чрезвычайного Комитета Федор Комиссаров был в Москве; поэтому так получилось, что сын президента и верховный москвич республики встретились с заметным опозданием. Федор Комиссаров поздравил Гамзата с необыкновенным спасением, а Гамзат еще раз поведал историю про портрет президента, помогший ему одолеть замыслы террористов. А потом Гамзат вздохнул и сказал:

– Республика стоит на краю пропасти, куда ее толкает кучка террористов, служащих своим заграничным хозяевам. Мой отец потерял здоровье на службе России, и вот теперь, когда он болен, эти твари перешли в наступление! Люди Джамалудина Кемирова – вот настоящие террористы! Они снесли памятник российскому генералу! Они пытаются убить всех, кто является верным другом России!

Федор Комиссаров выслушал эту тираду и вежливо спросил:

– Гамзат Ахмеднабиевич, у вас есть доказательства, что покушение на вас – дело рук Кемировых?

Гамзат прикусил язык.

Со времени неудачной облавы на Хагена прошло три дня. Гамзат немного успокоился, и теперь он понимал, что после того, как Комиссаров арестует Хагена, он просто пойдет и слупит с Кемировых деньги, чтобы их отмазать. А потом он пойдет и слупит деньги с самого Гамзата, потому что Хаген может рассказать много такого, за что с Газмата можно слупить денег.

Гамзат Асланов не был особенно храбрым человеком. Но он был умным человеком и понимал, что Федор Комиссаров приехал в республику торговать не собой. Он приехал торговать всеми, кто пожелает его купить. Поэтому вместо того, чтобы указать главе Чрезвычайного Комитета на Хагена, Гамзат коротко засмеялся и сказал:

– Кемировы – главные террористы республики. Еще надо разобраться, почему это теракт с захватом роддома случился именно в городе Бештой!

Федор Комиссаров слегка поморщился при напоминании о теракте в Бештое. Гамзат уловил его движение и сказал:

– Вы знаете, что директор роддома Асхаб Хасанов, который командовал одной из групп террористов – троюродный брат Джамалудина? Они вместе воевали в Абхазии!

Глава Чрезвычайного Комитета с интересом кивнул, а Гамзат сткунул по столу кулаком и сказал:

– Мой отец десять лет сдерживал натиск бандитов. Но сейчас он тяжело болен. Террористы перешли в наступление, и то, что они сделали первой мишенью меня, само говорит о том, что они считают меня единственным наследником дела моего отца.

Федор Комиссаров сосредоточенно изучал изумрудное навершие своего «Паркера».

– Ну что же, – сказал глава Чрезвычайного Комитета, – если дела обстоят именно так, почему бы вам не попросить своего отца рекомендовать вас в качестве преемника?

* * *

Вечером одиннадцатого марта Гамзат Асланов прилетел в небольшую частную клинику в тирольских горах, где третий месяц лежал его отец Ахмеднаби Асланов.

У президента Асланова была отдельная палата с комнатами для охраны и медсестер; все вокруг сияло белизной, и у изголовья больного сидел старший брат Гамзата, Гази-Магомед. С тех пор, как отец заболел, Гази-Магомед отходил от него только, чтобы помолиться. Даже спал он на коврике у постели.

Сам Ахмеднаби лежал в белоснежных простынях; из худой его руки поднимался вверх хоботок капельницы. Глаза президента были широко открыты, но он даже не повернул их при виде младшего сына.

Гамзат подошел к отцу и сказал:

– Отец, вот твое обращение к президенту России. Тебе надо его подписать.

Ахмеднаби Асланов по-прежнему глядел в потолок. Из правого уголка его рта ползла слюна, и Гази-Магомед приподнялся и вытер ее салфеткой.

Гамзат сказал настойчивей:

– Отец, это обращение о том, чтобы сделать меня президентом. Если ты его не подпишешь, наш род потеряет все. Нас убьют.

Ахмеднаби молчал, и в эту секунду Гамзат понял, что его отец просто не понимает слов сына. Президент Асланов был не мертв, но и не жив: он жил в своем персональном мире, так, словно Аллах, Господь миров, милостивый ко всем на этом свете и милосердный только к мусульманам на том, не решил еще, считать этого человека мусульманином или кяфиром, и решил пока подержать его в следственном изоляторе Ада.

Гамзат отдал бумагу, распятую на жесткой досочке, своему брату, присел возле отца и вложил в его правую руку золотой «Паркер» с гербом республики на колпачке.

– Подержи, – сказал он брату, и поднес руку отца к бумаге. Он сжал его пальцы и принялся выводить подпись, которую он столько раз видел на документах.

Но едва Гамзат приложил перо к бумаге, как рука его отца дернулась, и вместо аккуратной подписи весь лист, от правого нижнего края до левого верхнего, пересекла жирная черная черта.

Некогда всесильный хозяин республики Северная Авария-Дарго с мертвым, залитым кровью мозгом, человек, который вот уже два месяца ходил исключительно под себя и ни разу не проговорил осмысленного слова, повернул голову и сказал:

– Президент – я.

Закрыл глаза и уснул.

* * *

В конце марта, когда на перевалах еще гуляли метели, а абрикосы и вишни в садах возле Бештоя уже набухли розовыми цветами, Джамалудин взял Кирилла в горы. «В турпоход», – пояснил аварец, и Кирилл, проклиная себя, принял предложение.

Поход оказался действительно походом. Никого не воровали и не сажали в пень; никому не резали глоток. Они просто ушли на три дня в горы, на лошадях, и в первый же день смирная кобылка по кличке Зара, на которую усадили Кирилла, переходя вброд обросший ледком ручей, начала вертеться на одном месте и бить воду копытом, а потом она в эту воду улеглась, прямо с Кириллом в седле, под оглушительный хохот пятнадцати вооруженных горцев.

Кирилл сгорел со стыда и обсыхал два часа.

Они шли, ничуть не придерживаясь административной границы с Чечней, но скорее по аварской территории, в поисках ранних групп боевиков. К некоторому облегчению Кирилла они никого не встретили, хотя пару раз натыкались на старые, еще зимние кострища, как охотник замечает старую лежку кабана. Оба раза стоянки располагались совсем рядом с селами. Было видно, что люди ушли из сел, чтобы в село не приехали БТРы, но все село знает, где они сидят, и носит им еду.

За лошадьми Кирилл ухаживал наравне со всеми, а во время намаза сидел в сторонке. Все делали вид, что не замечают, что русский с ними не молится, – не считая Хагена, который пару раз довольно жестоко цеплялся к нему и шутил, что неверный распугал всю дичь. Хаген вообще не долюбливал кучу народов.

В его черном списке фигурировали евреи, американцы, англичане, грузины, чеченцы и карачаевцы. Для каждого представителя данного народа, с которым Хаген был лично знаком, обязательно делалось исключение.

На вторые сутки, ночью, Кирилл ворочался под черным бархатом неба, прибитом к мирозданию гвоздиками звезд, в теплом спальном мешке, и рядом лежал Джамалудин. Кирилл умудрился больше ни разу не упасть с лошади, но у него было такое ощущение, что выше колен ему переломали каждую косточку.

– Это правда, что Владковский тебя кинул? – вдруг спросил Джамалудин.

Кирилл болезненно поморщился. Они виделись с Владковским последний раз полтора года назад. Владковский уже уехал из России, а Кирилл тогда еще был представителем России при ООН. Кирилла привезли на яхту, которая стояла около Большого Кораллового рифа, и на белоснежной палубе Владковский кинул Кириллу пачку бумаг:

– Это бомба! – сказал Владковский, – это их уничтожит! Ты должен сделать запрос в ООН!

Кирилл пролистал бумаги: это были документы, согласно которым новый президент России отмыл через санкт-петербургские банки пару миллиардов долларов колумбийской наркомафии. Кроме того, это была очень грубая фальшивка.

– Это липа, – ответил Кирилл.

– Какая разница, липа это или нет! – вскричал Владковский, – ты подашь запрос или нет?

– Нет, – ответил Кирилл.

До Москвы Кирилл добирался десять дней, потому что на остров его привезли на самолете Владовского, а обратно он летел кукурузником. Ближайший кукурузник летал раз в неделю с соседнего острова, до которого можно было добраться только на пироге.

Когда он добрался до Москвы, оказалось, что все фирмы, на которых Кирилл оформил свою долю в бизнесе перед тем, как принять диппост, перепродали эту долю третьим компаниям, и самое плохое во всей этой истории было то, что человека, который подписал необходимые бумаги, звали Ольга Водрова. Бывшая секретарша Владковского. Бывшая – теперь уже – жена Кирилла. Взбешенный Владковский бил наотмашь. Он вообще был часто взбешен в последнее время. Он считал, что все его продали, и он делал все, чтобы его продали те, кто еще остался ему верен.

– Без Влада я был бы никем, – ответил Кирилл, – он меня не кинул.

Возможно, это было даже правдой. Кирилл так и не стал выяснять, звонила Ольга Владу или нет. Выяснить было не сложно, но противно. Кирилл не так любил ставить все точки над «и», как его собеседник, который ставил эти точки обыкновенно из пистолета Макарова.

– А ты его?

Кирилл помолчал, потом спросил:

– А ты всех живых… привозишь на кладбище?

– Да. Мне один человек в горах сказал, что если привезти туда всех убийц, новорожденные воскреснут.

В голосе Джамалудина не было ни тени иронии. Просто констатация факта. Кирилл чуть не закашлялся. Он хотел спросить, что насчет воскресения говорит Коран, но вовремя прикусил язык. Поминать Коран при Джамалудине было опасно.

– Ты знаешь, как на тебя злы в Торби-кале? Они все время рассказывают, как ты крадешь людей из-за денег.

В темноте Джамалудин хмыкнул.

– Жизнь – сказал Джамалудин, – она похожа на гранатомет. У нее дырка с обеих концов, вот только тот, кто решит, что с обеих концов можно стрелять, подорвется вместе с оружием. Если я чему-то научился в этой жизни, так это тому, что нельзя дело Аллаха совмешать со своим. Я так же патрулировал горы пять лет назад, а заодно мои ребята потрошили спиртовозы. В конце концов хозяевам спирта это надоело, и нас разогнали. А когда случился роддом, Ваха прошел по тем самым местам, которые мы всегда патрулировали. Нельзя делать одно, а заодно – другое. Я понял это, а твои начальники до сих пор не понимают.

Джамалудин замолчал. Черное небо над ними было отделано серым бархатом скал и белым кружевом снега.

– Мне однажды принесли книжку наставлений какого-то самурая, – сказал Джамалудин, – там было написано, что самурай должен жить так, чтобы каждую секунду быть готовым к смерти.

– И ты так живешь?

– Нет, – сказал Джамалудин, – Самураи – они же язычники. Как это язычник может знать правду? Жить надо так, как будто ты уже умер. Это достверный хадис, и передал его ибн Умар.

С этими словами аварец забился в спальник и через минуту уснул. Кирилл тоже заснул быстро, и ему снилась Ольга в красном бесформенном платье и белом платке, и их сыновья, которые родились бы, если бы Ольга не так берегла фигуру.

На следующее утро, когда они собирали лагерь, Кирилл спросил Хагена:

– Скажи, а если бы твой ближайший друг попросил тебя сделать подлость. И ты бы отказался. Ты бы стал предателем или нет?

Хаген посмотрел на него, как на идиота, и ответил:

– Друг – это такой человек, для которого надо делать все, что он просит. Сделать честную вещь можно для каждого. А вот подлость можно сделать только для друга.

* * *

Кирилл уехал в Торби-калу на следующий день. За рулем его джипа сидел Ташов, и так как никто из ногайского села Джарли так и не навестил его, Кирилл попросил Ташова заехать в село.

В итоге Кирилл провел в селе четыре часа.

Два часа он говорил с начальником по имени Ахмед, а еще два часа он собирал заявления у сельчан, и когда они поехали Торбикалу, Ахмед неожиданно попросился с ними.

Молодой ногаец совершенно не походил на людей Джамалудина. Он был хрупок и как-то по-детски угловат, и рядом с огромным Ташовом смотрелся, как моська рядом с ньюфаундлендом. Казалось невероятным, что они оба принадлежат к одному и тому же биологическому виду. Кирилл не мог понять причины его странного авторитета в селе, пока не оказалось, что Ахмед знает Коран наизусть и семь лет отучился в Саудовской Аравии.

Кириллу это не очень понравилось, и московский проверяющий задумчиво спросил:

– И что ты думаешь о тех, кто хочет построить здесь исламское государство?

Ахмед благожелательно улыбнулся и развел руками:

– Исламское государство построить нетрудно. Но где они возьмут для него мусульман? Разве оттого, что вместо президента будет халиф, мы перестанем убивать и врать? Есть малый джихад, который ведут против врагов, и есть большой джихад, который ведут против собственных страстей. Та к много ли страстей победили те, кто бегает в горах с автоматами?

– А Джамалудин Кемиров? Он – победил свои страсти?

Ахмед помолчал и ответил довольно неожиданно для Кирилла:

– Ислам – это свобода от всех, кроме Всевышнего. Мусульманин не должен быть рабом кого-либо, будь то другой мусульманин или неверный. Мусульманин – это человек, свободный от рабства. Джамалудин Кемиров свободен от рабства.

* * *

Та к получилось, что у Сапарчи Телаева, главы компании «Авартрансфлот» и одного из самых могущественных людей в республике, не было сыновей. Одного его сына убили по пьяни в Москве, а другого по пьяни в Нальчике. Третий сын разбился насмерть, когда ехал по горной дороге с выключенными фарами на скорости в сто двадцать километров в час.

Правда, на этот раз никто не мог сказать, что это случилось по пьяни.

Дело в том, что дорога эта была неподалеку от Ножай-Юрта, и так как по ней очень хорошо пристрелялись федералы, то все нормальные люди ездили по этой дороге без фар. Салам тоже ехал без фар, когда начался обстрел. Он нажал на газ, чтобы проехать побыстрее, и в результате улетел с трассы и погиб. А отец, который сидел рядом, переломал позвоночник.

В общем, получилось, что у Сапарчи убили всех сыновей. Что же до дочери, она вышла замуж за очень глупого человека. Впрочем, этого глупого человека тоже убили.

У Сапарчи был двоюродный племянник, Адам Телаев. Он рос тихим и очень добрым парнем. Даже когда он стал чемпионом Европы по таэквондо, его добротой пользовались все, кому не лень.

Вскоре после того, как у Телаева убили зятя, Сапарчи поселил Адама у себя в доме. Через месяц после мятежа Адам получил звание полковника МВД (он тренировался в спортклубе «Динамо») и избрался депутатом республиканского ЗАКСа от Шугинского района.

А еще через некоторое время Адам посватался к семнадцатилетней дочери Гамзата Асланова.

Адам был не единственный, кто заглядывался на красавицу Жанну. Другой ее неотступный поклонник был Гаджимурад Чарахов, сын Шапи Чарахова, начальника УВД города Бештоя. Гаджимураду Чарахову было двадцать три года, он был заместителем начальника таможни, и никаких погон у него не было, потому что на такой должности он самостоятельно оплачивал не только тренера, но и все путешествия республиканской сборной: Гаджимурад был призером чемпионата мира по вольной борьбе в полутяжелом весе.

В это время Москва создала в республике Региональный Антитеррористический Центр и приравняла должность главы Центра к должности министра. Сапарчи Телаев решил купить эту должность для своего племянника Адама. Другим претендентом на должность был начальник УВД города Бештой Шапи Чарахов, и многим было понятно, что это более сильная кандидатура.

Во-первых, Чарахов был когда-то офицером КГБ. Он работал в Сирии, блестяще знал арабский и даже имел Орден Мужества. Этот орден Шапи получил после того, как в 99-м году попал в окружение к чеченцам с двадцатью бойцами пермского ОМОНа. Шапи вывел омоновцев в Чечню и четыре дня ходил с ними по горам, пока не просочился к своим, и омоновцы были очень удивлены, потому что они думали, что Шапи водит их, чтобы продать чеченцам. В общем, за эти четыре дня Шапи получил Орден Мужества, а полковник, который послал омоновцев в окружение, получил Героя России.

Кроме того, никак нельзя было сказать, чтобы Шапи не боролся с ваххабистами. Голова одного ихнего эмира, который покушался на Шапи, однажды провалялась два дня в канаве у УВД, и хотя половина руководства республики съездила посмотреть на эту голову, никто так и не решился возбудить дело о том, как эта голова образовалась.

Словом, при равных финансовых возможностях следовало предпочесть Чарахова, потому что Чарахов был опытный хитрый волк, а Адам? Что Адам? Ну, неплохой спортсмен. Ну, хороший парень.

И вот как-то Сапарчи Телаев взял своего племянника, сел в машину и поехал в Бештой к Шапи Чарахову.

– Послушай, Шапи, – сказал Сапарчи, – ты лакец и я лакец. Что нам делить? Пусть твой сын уступит моему Адаму Жанну. А я взамен отдам тебе должность главы Центра «Т».

Шапи эта сделка показалась выгодной, и он приказал сыну отстать от внучки президента. Через месяц после уговора Адам с Жанной справили свадьбу, а еще через две недели Адама Телаева назначили главой Центра «Т».

Шапи Чарахов очень обиделся и прямо на заседании кабинета министров республики спросил Сапарчи, где обещанная должность.

– Что за странные вещи говорит этот человек, – удивился Сапарчи, – как ты думаешь, кто должен быть главой Центра? Зять Гамзата или какой-то плешивый мент из Бештоя?

Самое оскорбительное во всей этой истории было то, что Чарахов и Телаев оба были наполовину лакцы, и так как они были очень известные люди, то каждый из них претендовал на то, чтобы быть лидером лакского народа. И, конечно, после того, как Сапарчи так швырнул Шапи, не было никакой возможности для Шапи удержаться в лидерах.

* * *

После того, как Газмат Асланов узнал, что его отец умирает, он понял, что новый президент тут же отберет у Гамзата все, что у него есть.

Новый президент обязательно бы отобрал все у Гамзата по трем причинам.

Во-первых, если бы он не отобрал у Гамзата все, это означало бы, что он не имеет никакого влияния. Во-вторых, если бы он не отобрал у Гамзата все, ему нечем было бы возместить расходы на назначение. И в-третьих, для чего еще человеку становиться президентом республики Северная Авария-Дарго?

Сначала Гамзат подумал о том, чтобы поставить президентом родственника или кого-то, кому он мог доверять. У Гамзата было много людей, которые давали ему деньги и слизывали с пола его плевки, но Гамзат был умным человеком и понимал, что каждый, кто слизывает его плевки, делает это до тех пор, пока он сам не стал президентом. Гамзат не сомневался, что каждый, кто слизывает с пола чужие плевки, не забывает ни вкуса пола, ни вкуса плевка, и только и ждет, чтобы заставить Гамзата делать то же самое.

Поэтому Газмат понял, что президентом надо стать ему самому, а этого нельзя было сделать без союзников. И вот вскоре после свадьбы Гамзат пришел к Сапарчи и сказал:

– Слушай, а почему бы Адаму не стать председателем правительства республики? Он, конечно, молодой парень, но у него чистая душа. Такой человек очень нужен на этом посту, чтобы избежать ненужных волнений и гарантировать преемственность курса.

Сапарчи, конечно, предпочел бы стать главой правительства сам, но ведь он не был зятем Гамзата, а Адам был. В общем, они договорились, что когда Гамзат станет президентом, то Адам станет председателем правительства. В результате Гамзат заручился поддержкой одного из самых могущественных людей республики, и они стали двигать Адама вперед.

Сапарчи учредил большой турнир по таэквондо, и этот турнир выиграл Адам Телаев. Потом учредили фонд Адама Телаева, из которого поддерживали молодых спортсменов.

Адам стал часто появляться на телеэкране. Главу Центра «Т» снимали, когда он со своими подчиненными молился в мечети; снимали в детской спортивной школе и на тренировке, когда Адам бил грушу. Адам в это время был очень хорош собой. Ему было двадцать семь лет, он был высокий, отлично сложенный парень ростом метр восемьдесят. У него было крупное лицо с выразительными коричневыми глазами, твердой челюстью и переломанным носом. В это время Адам завел привычку стричься наголо, и за ухом у него был розовый шрам от чиркнувшего в драке ножа.

Всех очень поразило, как Адам Телаев справлял курбан-байрам: все резали баранов, а Адаму из Южной Америки специально привезли диковинных длинношерстых лам. Лам зарезали по всем правилам, и мясо их раздали соседям.

Во всем этом замечательном плане оказался один крупный недостаток, и этот недостаток был сам Адам. Какой человек не обрадуется стать вторым лицом в республике, особенно если всего три месяца назад он мечтал о том, чтобы выиграть турнир и получить в подарок белую «Шестерку»?

Вот и Адам обрадовался.

Первое облачко появилось на горизонте в середине января, когда «Мерс» Адама на повороте чуть не подрезали какие-то «Жигули». Адам прижал «Жигули» к троттуару, выскочил из «Мерса» и избил водителя так, что тот попал в реанимацию. Но на это никто не обратил внимания, потому что такие вещи происходили сплошь и рядом.

Спустя две недели Адама остановили какие-то омоновцы. Узнав главу Центра, они извинились и отдали честь, а Адам сел в машину, нажал на газ и переломал одному из омоновцев кости. Это случай вызвал большие пересуды: председатель Верховного Суда республики позвал Адама и сказал, что тот должен извиниться перед семьей омоновца.

Тогда Адам, прямо на коллегии, вытащил пистолет и стал стрелять судье под ноги. Он стрелял, пока не высадил всю обойму, а судья танцевал то на одной ноге, то на другой. Это было уже, конечно, совершенное свинство, потому что председатель Верховного Суда был на двадцать семь лет старше Адама. Кроме того, он не сказал ему ничего такого, за что стоило бы в него стрелять.

После этой истории Председатель Верховного суда республики невзлюбил главу Антитеррористического центра.

Но самое неприятное впечатление на всех произвела история с Шамилем Салимхановым, бывшим товарищем Адама по команде. Шамиль был двоюродным братом известного террориста Магомедсалиха Салимханова и даже укрывал его одно время; больше никаких проступков за Шамилем не водилось, разве что Адам и Шамиль вместе когда-то грабили инкассаторов. Полагая, что это старое партнерство дает ему фору, Шамиль позвонил Адаму и стал договариваться об амнистии. Однако когда он пришел на встречу в назначенное ему место, он попал в засаду и едва ушел.

Эта история с Шамилем была еще в феврале, а в марте Адам со своими людьми накрыл в порту партию контрабандных мобильников на двенадцать миллионов долларов. Мобильники принадлежали разным крупным компаниям, причем не только в Торби-кале, а по всему Кавказу.

Мобильники были, точно, контрабандные. Ни одного законно ввезенного мобильника на территории Российской Федерации не существовало в природе, и любой дилер, который вздумал бы ввозить их официально, непременно разорился бы ввиду неконкурентоспособности.

Хозяева мобильников были озадачены и пришли к Адаму торговаться.

– Давай сделаем так, – сказали они, – ты возьмешь два миллиона долларов, а нам отдашь наши мобильники.

– Хорошо, – сказал Адам и получил два миллиона долларов. Взамен он назвал им адрес склада, в котором лежал конфискат, и хозяева мобильников поехали забирать товар. Когда они приехали по указанному адресу, оказалось, что дома с таким номером нет. Хозяева мобильников потыркались туда-сюда, да и вернулись к Адаму.

– Адам, – сказали они, – ты дал нам неправильный адрес склада.

– Какого склада? – спросил Адам.

– В котором лежат мобильники.

– Какие мобильники? – удивился Адам.

– За которые мы заплатили тебе два миллиона!

– Какие два миллиона? – изумился главный борец с терроризмом в республике.

Когда Сапарчи Телаев услышал об этой истории, он был страшно недоволен. Он позвал к себе Адама и спросил:

– Скажи, зарегистрировал ли ты компанию, которая будет продавать мобильники, и есть ли у тебя контракты с сотовыми операторами?

Адам озадачился этим вопросом и сказал:

– Нет. А зачем?

– Тогда что ты собираешься делать с мобильниками?

– Я их продаю, – удивился Адам, – я уже продал почти все и получил полтора миллиона долларов. Вместе с двушкой это почти три с половиной.

– А ты думал, что ты будешь делать в следующем месяце, когда тебе понадобится еще полтора миллиона?

– Конечно, – сказал Адам, – я арестую следующую партию!

– Послушай, Адам, – сказал Сапарчи Телаев, – все эти компании покупают мобильники у их производителей, – «Нокии», «Сименса», «Самсунга». Та к как это старые клиенты, а старым клиентам доверяют, то они покупают их в кредит. Они везут их в Россию, растамаживают, продают и потом платят западным производителям. Ты взял мобильников на двенадцать миллионов долларов в розницу, и это значит, что западные производители не получили шести миллионов. Конечно, им не очень нравится, что их товар в России арестовали. Если бы ты завел официального дилера, то твои люди могли бы сейчас прилететь на Запад и объяснить, что товар теперь нужно возить через них. Ты бы продал через своего дилера мобильников на двенадцать миллионов, и ты бы получил фирму, которая контролирует весь рынок. А ты спустил все за полторашку, и вдобавок этой полторашки через месяц не будет, потому что западные производители больше не продадут мобильники этим импортерам, а импортеры не повезут их через наш порт.

Глава Центра «Т» выслушал эту маленькую лекцию по экономике и ответил:

– Слушай, чего ты меня учишь? Зачем мне всякие фирмы-шмирмы? Я без всякой головной боли выгнал полторашку, а если мобил не будет, я найду чего-нибудь еще! Пусть знают, как нарушать закон!

Сапарчи остался не очень-то доволен этим ответом.

* * *

В марте в республике Северная Авария-Дарго начали происходить большие перемены. Было хорошо известно, что Федор Комиссаров прибыл из Москвы, чтобы выбрать нового президента, и множество людей стало подумывать о том, чтобы договориться с Комиссаровым. Еще больше людей боялись, что Комиссаров договорится с их врагами, и поэтому все бегали к Комиссарову наперегонки и рассказывали ему про своих врагов.

Федор Александрович не отказывал никому. Он очень охотно выслушивал все истории, связанные с нарушением федеральных законов, особенно если они сопровождались конкретными доводами. А потом он также охотно выслушивал оправдания обвиненных, особенно если они тоже сопровождались конкретными доводами.

Поэтому в короткий срок на каждом предприятии и в каждом министерстве республики побывала проверка, а размер конкретных доводов, поступивших в распоряжение Комиссарова, исчислялся, по слухам, не менее чем двадцатью миллионами долларов.

Многие люди из-за своей доверчивости попадали, благодаря Комиссарову, в глупые ситуации.

Однажды Федор Александрович заехал на какую-то свадьбу в Торби-кале и заметил там молодого парня, который плясал круче всех, и так и сорил деньгами. «Это кто?» – спросил Комиссаров, и ему сказали, что это племянник мэра. Племяннику принадлежали в Торби-кале два крупных рынка и два десятка стройплощадок. «А ну приведите мне его, – сказал Комиссаров, – хочу познакомиться».

Племянника привели и он был на седьмом небе от счастья, что он познакомился с главой Чрезвычайного Комитета. Он просто не знал, как ему услужить, и все время повторял, что будет счастлив быть чем-то полезным. «Нет проблем, – сказал Федор Комиссаров, – я вот тут приехал на свадьбу и хотел подарить жениху часы, но не успел их забрать с собой из вашего „Яхонта“. Та м уже все готово, надо только съездить и забрать часы, будь другом, скатай». Племянник мэра поехал за часами, и в салоне его встретили с поклоном и уважением, и, разумеется, у них действительно были отложены часы для Федора Комиссарова. Вот только к часам прилагался еще и чек на сто двадцать тысяч долларов. Племянник понял, что попал, и крепко попал. Ста двадцати тысяч долларов у него с собой не было. Как-то ему подвезли их через друзей, племянник заплатил за часы и привез их главе Комитета.

После этого племянник затихарился и больше старался не попадаться на глаза Комиссарову, а через полчаса и вовсе смылся со свадьбы; а замгенпрокурора повертел-повертел часы в руках, да и подозвал к себе еще одного бизнесмена. «Я тут часы купил, – сказал Федор Комиссаров, – да только они мне что-то не глянулись. Сделай одолжение, свози их в магазин, да привези мне деньги обратно».

В еще более глупую ситуацию попал начальник УВД Халинского района. Он услышал, что главу МВД республики Магомеда Чебакова снимают с должности из-за недостаточно успешной его борьбы с терроризмом, и он пришел на прием к Федору Комиссарову.

С собой он принес маленький чемоданчик, в который вмещалось где-то полмиллиона долларов. Вот они поговорили о том, о сем, а потом начальник УВД Халинского района поставил чемоданчик на стол и спросил:

– Я слышал, что Магомеда Магомедовича увольняют с должности. Нельзя ли мне занять его место?

И показал глазами на чемоданчик.

Тут Федор Комиссаров открыл платяной шкаф и показал другой чемоданчик, который стоял там под его кожаным плащом.

– Ты опоздал, – сказал глава Чрезвычайного Комитета, – Магомед Магомедович побывал тут раньше тебя.

– Ну, раз так, то ничего не поделаешь, – вздохнул начальник УВД Халинского района. Он взял чемоданчик и пошел к выходу.

А Федор Комиссаров его окликнул:

– А что, в Халинском УВД вы уже не работаете, уважаемый?

И начальнику УВД пришлось оставить свой чемоданчик.

Но главным образом могущество Федора Комиссарова опиралось на то, что всей республике было известно, что он ближайший друг самого президента. Тому было множество достоверных доказательств. На столе у Комиссарова стояла фотография, где он был изображен вместе с президентом; секретарша то и дело прерывала беседы Комиссарова с клиентами, объявляя: «президент на проводе», но самое большое доказательство заоблачных связей Комиссарова произошло через министра финансов республики. Дело в том, что он должен был быть награжден к пятидесятилетию орденом «За заслуги перед Отечеством». Орден этот бывает четырех степеней, которые дают только последовательно, и так как министр финансов имел до этого четвертую степень, он должен был получить третью. А ему смерть как хотелось орден первой степени.

В поисках решения министр финансов подарил Федору Комиссарову бронированный «мерс». И как только он подарил этот «мерс», Комиссаров прямо на его глазах набрал сотовый и сказал: «Вовик, тут один хороший парень получает „За заслуги перед Отечеством“ 3-й степени. Надо бы дать ему 1-й».

И что же? Через два часа на награждении министру вручили орден первой степени!

После этого вся республика окончательно знала, что Федор Комиссаров может решить любой вопрос и любую проблему, и все только и говорили о том, что Федор Комиссаров учился с президентом в одном институте. Мнение это оспаривалось только кучкой диссидентов, полагавших, что Комиссаров учился с президентом в одной школе или ходил с ним в одни ясли.

* * *

С той самой субботы, в которую Ташов встретил Диану на авиабазе в Бештое, и помог ей привезти вещи, он повадился ходить в ее магазинчик и даже один раз набрался храбрости пригласить ее с подружкой в ресторан.

Диана вместе с братом снимала одну из комнат в двухкомнатной квартире на первом этаже облупившейся пятиэтажки. Комната была разделена пополам занавеской, а в другой комнате жила русская старушка, которая сдавала им комнату и о которой Диана заботилась, как о своей матери.

Больше никого у Дианы и Алихана не было, что для чеченцев было довольно необычно. Не только их семья, но и почти все родственники погибли в войну, и был только какой-то двоюродный дядя, от которого Диана получила немного денег на магазинчик. О дяде Диана предпочитала не распространяться, и Ташов приблизительно понимал, кто этот дядя. Он только был удивлен, что этот человек еще жив. Ташов считал, что его убили в 2002-м.

Еще более необычной была судьба Алихана. Мальчику было четырнадцать лет, а в 2000-м, когда он получил осколок в позвоночник, ему было и вовсе восемь, однако Ташов не догадывался даже, а знал, что осколок был получен в бою, после того, как в Грозном ночью Алихан выполз из канализационного люка, расположенного между двумя российскими постами, волоча за собой гранатомет вдвое больше его самого, да и долбанул из этого гранатомета по БТРу. Восьмилетние мальчишки начисто лишены страха смерти, и такие истории случались чаще, чем можно было подумать. Об этой же было известно как раз из-за имени дяди.

Диана трижды возила мальчика в Москву, и однажды она рассказала Ташову о русской врачихе, которая месяц возилась с Алиханом и обещала поставить его на ноги, а потом спросила его, что он будет делать, когда выздоровеет. «Я буду убивать русских», – ответил мальчик. Врачиха долго плакала, а когда Алихана выгнали из больницы, поселила его с Дианой у себя дома. Они прожили так две недели, пока Алихан не велел сестре уехать.

Врачи в Бештое тоже считали, что Алихана можно вылечить. Одна австрийская больница просила за это сорок тысяч долларов, и Диана была твердо намерена эти деньги заработать.

Диане было девятнадцать лет, но иногда, когда Ташов говорил с ней, ему казалось, что он говорит со своей матерью. Она никогда не снимала черного платка, и только через три недели после их знакомства, когда Ташов уговорил Диану съездить с ним и с Кириллом Владимировичем в Торби-калу, он услышал, как она смеется.

В тот же вечер Ташов предложил ей выйти за него замуж. Конечно, по идее он должен был обратиться к кому-то из старших, но самым близким родичем Дианы был тот самый двоюродный дядя, найти которого хотели очень многие, кроме Ташова, вследствие чего все это дело выглядело затруднительно.

Свадьбу назначили на двадцать седьмое апреля. Джамалудин очень хорошо отнесся к выбору Ташова, а ребята из его отряда в два дня раскупили все, что было в магазинчике.

* * *

Третьего апреля в пять часов вечера Джамалудин и Хаген подошли к забору богатого частного дома, располагавшегося в двух кварталах от мэрии. По правде говоря, они могли бы к дому и подъехать, и им бы наверняка открыли. Но Джамалудин и Хаген бросили джип за два квартала от дома, и даже в ворота они забыли постучаться. Они просто перемахнули через высокий двухметровый забор, лишенный, однако, колючки и телекамер.

После этого они прошли по дворику, мощеному зеленой плиткой, и Джамалудин, поднявшись на крыльцо, толкнул дверь дома, которая оказалась, по дневному времени, незаперта.

Темноволосый Джамалудин и белокурый Хаген были одеты одинаково: в полуспортивные брюки и кожаные куртки, такие тонкие, что даже не скрывали засунутых за ремень брюк пистолетов.

Друзья оказались в широкой прихожей. Лестница перед ними вела на второй этаж, а справа уходил ход в кухню. На звук их шагов из кухни вышел высокий пожилой человек. Это был главный хирург городской больницы Джабраил Алиев. Он был в зеленом халате, и с его тщательно вымытых рук капала вода. При виде Джамалудина Алиев замер, и вся краска сбежала с его лица.

– Где она? – спросил Джамалудин.

Алиев ничего не ответил, а Джамалудин отодвинул его, как мебель, и прошел по лестнице на второй этаж. В первой же комнате он нашел то, что искал: там ярко горел свет, и возле старенького гинекологического кресла, поставленного поперек комнаты, были разложены хирургические инструменты.

Джабраил поспешил по лестнице вслед за ним, и когда Джамалудин оглянулся, хирург стоял на пороге комнаты, совершенно белый. Джамалудин, больше не церемонясь, вынул пистолет.

– Нам что, весь дом обыскивать? – спросил Джамалудин.

Скрипнула дверь соседней комнаты, и на пороге ее показалась Диана.

Она была все в той же черной юбке и кофте, и платок, заколотый под подбородком, все так же тщательно скрывал ее волосы. Она больше не улыбалась, и когда она подняла на Джамалудина свои черные глаза, в них было столько ужаса и тоски, что даже стоявший за его плечом Хаген вздрогнул и прошепетал несколько слов из Корана.

– Ты, я смотрю, даже дома работаешь? – спросил Джамалудин хирурга.

Чеченец ничего ему не ответил.

Диана стояла совершенно прямо, и глаза ее больше не глядели ни на Джамалудина, ни на его спутника. Они глядели куда-то мимо стен.

Аварец, одной рукой держа пистолет, другой поднял из цинковой мисочки изогнутое зеркальце, повертел его и спросил:

– Ты просто чародей, Джабраил Алиевич. Каждый мужчина может превратить девушку в женщину, но чтобы сделать из женщины девушку снова, поистине нужна помощь Аллаха или шайтана.

И снова никто не сказал ни слова. Джамалудин бросил зеркальце в звякнувший лоток и тихо, отчетливо проговорил:

– Я хочу знать, как это произошло. И не советую врать.

Хирург молчал по-прежнему, а Диана вдруг подняла глаза и спокойно сказала:

– Это происходит каждую неделю. Каждый понедельник чартер улетает в Турцию, и когда он улетает, у меня с собой в кармане нет и десяти долларов. А когда я прилетаю, я привожу товара на тысячу. А чтобы заработать на этот товар, хозяин лавки на три дня сдает меня внаем, а в пятницу он позволяет мне выбрать в его лавке товар на все деньги, которые я заработала.

Джамалудин при этих словах стал совершенно белый. Он переглянулся с Хагеном, а потом спросил:

– А что же твой дядя Исмаил?

– Его убили четыре года назад. Никто не давал мне денег. А мне нужно сорок тысяч, чтобы поставить на ноги брата.

– И кто из твоих товарок знает, как ты зарабатываешь эти деньги?

– Не будь таким наивным, – ответила чеченка, – половина женщин в этом самолете делает то же самое. Их мужья не очень-то спрашивают, как жена, улетев с тремя сотнями, привезла товару в десять раз больше. У одной моей подруги муж – майор милиции, и он встречает ее на базе и сам помогает разгружать сумки, и он ни разу не дал ей в дорогу больше пятидесяти долларов. А у другой муж пять лет воевал против федералов, у него нет правой почки и отнимаются ноги, и он прекрасно знает, как зарабатывает его жена, и чтобы забыть это, он тратит на героин все, что она заработала.

– И ты после этого собиралась выйти замуж за моего друга? – спросил Джамалудин, – или ты забыла, что с твоего мужа на том свете спросят за твое поведение? Неужели ты хочешь, чтобы Ташов был в аду?

Диана снова сверкнула глазами, и негромко ответила:

– Я не знаю, что будет в Аду, но уж точно в нем будет не хуже, чем здесь. Ты хозяин города, а твой брат – самый богатый человек республики, но неужели ты не видишь, как живут вокруг тебя люди? В этом самолете полно чеченок, и среди них нет ни одной, которая не потеряла бы на этой войне мужа или отца. Гд е мы найдем работу? Кому мы нужны? Моему брату четырнадцать лет, и чтобы поставить его на ноги, я продам не только тело, но и душу. А он, если узнает, чем я занимаюсь, убьет меня первым. Вот тебе правда, Джамалудин, брат Заура, а теперь делай с этой правдой то, что хочешь, потому что если ты думаешь, что я боюсь тебя, ты думаешь не то.

Джамалудин медленно потряс головой, словно пытаясь освободиться от наваждения. За чем бы он ни пришел в этот дом, он явно не ожидал услышать ничего подобного. Даже Хаген, у двери, казался совершенно ошарашенным. Джамалудин помолчал несколько секунд, а потом спросил:

– Как майора зовут? Который жену встречает?

Чеченка ничего не ответила.

Джамалудин вдруг криво усмехнулся, сунул пистолет за пояс и вышел из комнаты. Через секунду с первого этажа донесся грохот захлопнувшейся двери. Только тогда Диана, совершенно без сил, опустилась в кресло и закрыла лицо руками, а старый хирург заметался вокруг нее, совершенно не зная, что теперь делать и чем теперь все это кончится.

* * *

Спустя десять минут Джамалудин Кемиров вошел в кабинет начальника Бештойского УВД Шапи Чарахова. В кабинете было какое-то совещание, но при виде Джамалудина ментов вымело, как пылесосом.

– Ты – знал, – сказал Джамалудин.

– Что знал? – искренне удивился Шапи.

– О чартерах из Турции. Ты знал, как торговки на рынках оплачивают там товар. Ты – старый чекист, у тебя майор посылает жену за этим самым, быть того не может, чтобы ты не знал!

Шапи молчал несколько секунд, и его желтоватое полное лицо как-то потухло, словно внутри выключили подсветку.

– Допустим, я знал, – сказал начальник Бештойского УВД. – И что это может изменить?

– Но..

– Разве они нарушают уголовный кодекс?

– Это наши сестры и жены! – заорал Джамалудин.

– А что им остается делать? Открой глаза. В республике на одно рабочее место семьсот безработных! Наши мужчины не хотят торговать на рынках! А в Чечне на одного двадцатилетнего парня приходятся три женщины, а чаще – три вдовы. Гд е они найдут работу? Там? Здесь? Или, может быть, в Москве? Ты позакрывал публичные дома в Бештое, ты думаешь, ты облегчил этим женщинам жизнь?

– Ты закроешь завтра же все лавки, которые занимаются этим, – сказал Джамалудин, – или послезавтра я их сожгу.

– А что ты скажешь Ташову? – спросил Шапи.

– Мы найдем ему другую девушку, – ответил Джамалудин, – а эта шлюха пусть убирается куда хочет, пока ее не убили.

– Ташов потерял мать. Ты хочешь, чтобы он потерял еще и невесту?

– У него нет невесты, – отрезал аварец, повернулся и вышел.

Начальник Бештойского УВД поглядел ему вслед и молча покачал головой. Он понимал, что это еще только начало.

* * *

Следующим, кого навестил Джамалудин Кемиров, был его брат Заур. Он, как всегда в это время, был в мэрии, и разбирал с тремя стариками в барашковых шапках какую-то историю насчет водопровода в соседнем селе. В принципе водопровод был совершенно не делом Заура, но эти три человека были люди уважаемые, а Заур никогда не отказывал людям, если им было за семьдесят, какую бы чепуху они не несли.

Джамалудин тоже подождал, пока старики выйдут, и так как, пока Джамалудин ехал в мэрию, Шапи успел позвонить мэру, Заур вполне знал, с чем приехал его брат.

– Во всем виноваты твои рынки, – сказал Джамалудин, – во всем виновата твоя торговля! Когда дьявол выдумал деньги, он сказал: «Я пойду покурю!»

– Это не мои рынки и не моя торговля, – ответил Заур, – это то, за счет чего выживает город. Рынки – это наше спасение. У нас цены ниже, чем в Торби-кале! Пол-Кавказа приезжает к нам за товаром!

– Кому нужен такой рынок, который превращает наших жен в проституток? – воскликнул Джамалудин.

– И что ты предлагаешь сделать?

– Надо проверить всех торговок и выяснить, откуда у них деньги!

Заур закрыл рот и открыл его, но прежде, чем он успел что-нибудь возразить, дверь кабинета отворилась. На пороге стоял Кирилл Водров. Москвич был, как всегда, безупречно одет; синий галстук висел под белым воротничком знаком качества. Зеленоватые глаза Кирилла глядели спокойно и строго, и ранние складки на лбу оттеняли раннюю седину.

Джамалудин резко повернулся, наклонил голову, и был таков.

– Что случилось? – спросил Кирилл.

– Ничего, – ответил Заур.

Слово «ничего» в горах значило самые удивительные вещи. Под это понятие обыкновенно подпадало и заказное убийство, и массовая драка, и даже всаженная в президентский бункер баллистическая ракета класса «земля-земля». Кирилл не знал другого места в России, где это слово имело бы такой широкий смысл. Однако Кирилл не стал заниматься прикладной лингвистикой, а вместо этого подошел к мэру и сказал:

– Я вообще-то закончил свой доклад. Завтра я улетаю в Москву, а сегодня вечером еду в Торби-калу. Федор Александрович Комиссаров очень приглашал вас сегодня приехать со мной. Та м будет какой-то праздник в гольф-клубе. Он все спрашивал, почему вы до сих пор к нему не приехали.

– Не хочу, – ответил Заур.

– Это может быть большой ошибкой.

Мэр города усмехнулся:

– Ты что, Кирилл Владимирович, думаешь, будто твой шеф приехал в республику торговать собой? Он приехал торговать всеми нами. Он устроил тут аукцион, и на этом аукционе продается все, включая аукциониста и покупателей.

Кирилл помолчал, а потом спросил:

– Заур Ахмедович, вы правда считаете, что в Москве нет людей, которым не все равно, что происходит на Кавказе?

– Был один. Твой комитет выясняет, почему лучшие люди республики пустили пулю ему в лоб.

Кирилл стиснул зубы и хотел было спросить, почему в таком случае Кемировы не присоединились к этим лучшим людям, но вовремя сдержался. Ответ он знал и так: Кемировы породнились с Хаджиевыми, а Арзо занял в той драке сторону федералов. К тому же Джамалудин и покойный Ниязбек не очень-то долюбливали друг друга: два револьвера не лезут в одну кобуру.

* * *

Пророк Мухаммед, да будет благословенно имя его, не велел людям пить вино, а женщинам – появляться на публике в полуголом виде, и это было очень разумно с его стороны.

Может быть, какие-нибудь французы или там шведы и могут пить вино в компании полуголых женщин, и ничего страшного не происходит. Но когда парни, родившиеся в глухом горном селе где-то за две тысячи километров от Москвы и за сотню километров от Ведено или Гуниба, начинают пить вино, ничего хорошего из этого не выйдет.

Выпив вино, они могут, например, сказать другу что-то про его мать или про его задницу. А никакой горец не потерпит, чтобы при нем обижали его мать. Сапарчи Телаев, как мы уже рассказывали, когда при нем обидели его мать, пошел домой, взял ружье и подстрелил обидчиков, хотя ему тогда было всего тринадцать лет.

Третьего апреля, вечером, в гольф-клубе на берегу моря собралось самое изысканное общество.

В числе приглашенных были, конечно, дорогой зять и ближайший друг Гамзата Адам Телаев, да высокий московский гость Федор Комиссаров. Кроме них, на вечеринке был мэр Торби-калы, парочка министров, председатель Верховного суда республики, директор морского порта Магомед-Гусейн Сулейманов, и еще два десятка людей, к которым Гамзат обращался так: «Эй ты! Принеси!»

Та к к ним будем обращаться и мы.

Первым за столом говорил тост мэр города Шарапудин Атаев. Он был лидер кумыкской оппозиции и очень храбрый человек. Два года назад он ехал по горам и напоролся на каких-то ваххабитов. Охрана испугалась и побежала в кусты, а мэр города выхватил автомат и стал стрелять. В итоге ваххабиты перестреляли охрану, а мэр перестрелял ваххабитов.

– Я хочу произнести тост, – сказал мэр Торби-калы, – в честь солнца нашей нации, президента Асланова. Каждое утро я начинаю молитвой о его здоровье, и каждый вечер я кончаю молитвой о его здоровье. Что бы мы делали без нашего президента?

Мэр выпил бокал и сел на место. После того, как он сел на место, он наклонился к Федору Комиссарову, который сидел слева от него, и спросил:

– Ну как там?

Мэр Торби-калы договорился с Комиссаровым, что за двадцать миллионов долларов он будет назначен президентом республики. Миллион он уже внес в качестве предоплаты.

– Послушайте, – ответил Комиссаров, – Ахмеднаби совсем плох. Надо подождать месяц-другой.

– Э, – сказал мэр, – если вы будете ждать, пока этот старый баран помрет, республика под вами развалится на части.

Вторым тост говорил министр финансов республики Дауд Казиханов. Он был лидер лезгинской оппозиции и тоже очень храбрый человек. Два года назад он ехал по горам совершенно один и напоролся на отряд боевиков. Боевики остановили машину, и их лидер открыл дверцу водителя и поставил ногу на порог. Боевик и Дауд посмотрели друг на друга, и Дауд узнал Басаева, а Басаев узнал Дауда. После того, как Басаев узнал Дауда, боевики передумали отнимать у него машину. Басаев и Дауд поговорили с полчасика и разошлись, как старые друзья.

– Я хочу поднять тост, – сказал он, – за Гамзата Ахмеднабиевича. В это трудное время, которое переживает республика, он, можно сказать, встал у руля и недрогнувшей рукой подхватил знамя нашей государственности. Если бы не он, наша республика погрязла бы в терроризме и коррупции!

Дауд Казиханов выпил бокал и сел. Когда он сел, он наклонился к Федору Комиссарову, и спросил:

– Ну так как там?

Дауд сговорился с Комиссаровым, что его за пятнадцать миллионов долларов назначат новым президентом, и уже отослал два миллиона предоплаты.

– Остались еще кое-какие моменты, – ответил Комиссаров.

Третьим тост говорил глава Госрыбнадзора Саитбек Мирзабеков. Он был очень храбрый человек и лидер демократической оппозиции. Он был в прекрасных отношениях с Арзо Хаджиевым. Их дружба началась девять лет назад, когда люди Хаджиева украли Саитбека и посадили его в подвал. Когда его дядя не захотел платить за него выкуп, боевики даже оттяпали Саитбеку палец. Но когда Арзо увидел, что все равно не получит за этого мусульманина деньги, он отпустил его так. После этого Саитбек остался с Хаджиевым и еще два года бегал с ним по горам.

– Я тоже хочу поднять тост за нашего президента, – сказал Саитбек, – под его правлением наша республика расцвела, как сад! Долгих лет ему жизни.

После этого Саитбек сел и сказал своему дяде, председателю Верховного суда:

– Э, когда же они снимут Ахмеднаби? Я в Москву уже двести килограмм икры отправил, у них скоро там в животе рыба выведется, а они все не назначают меня президентом!

Что же касается Гамзата Асланова, то он мало обращал внимания на весь этот балаган. Он смеялся и пил, и его подвижное, оживленное лицо казалось бы даже красивым, если бы не маленький скошенный подбородок. Гамзат был в одной расстегнутой рубашке с короткими рукавами, и его черные выразительные глаза были слегка расфокусированы от кокаина и водки.

В перерыве между тостами Гамзат перегнулся через стол и спросил Кирилла:

– А где же Кемировы?

– Заур Ахмедович заболел, – сказал Кирилл, – он очень просил его извинить, а его брат остался у него при постели.

Газмат ничего на это не ответил, а лицо Комиссарова, сидевшего рядом с сыном президента, приняло неприятное выражение, и глава Комитета резко заметил:

– Брезгуют, видать, нами. Не любят кяфирам руку подавать. Или мясо у нас тут не халяльное.

И подцепил вилкой кусок золотящейся от жира индейки.

Между тем выступления смолкли, и начались пляски. Номером первым для разогрева гостей плясали какие-то танцоры с огнем. Они набирали в рот бензин, выдували его с силой и поджигали, а гости в это время пили и закусывали. Танцоров встретили аплодисментами, а Гамзат даже вытащил пистолет и стал палить в воздух.

Но главным гвоздем вечера стали женские бои.

Гамзату с недавних пор вообще очень нравилось это развлечение. По условиям боев, девушки должны были драться в одних купальниках и в грязи, и среди участниц боев часто попадались не только проститутки, но и студентки местных вузов.

Надобно сказать, что среди приглашенных гостей не меньше половины были чемпионами и призерами чемпионатов по разным видам восточного мордобоя, и к девичьим боям они относились безо всякого уважения. Никто из них не мог понять, чего Гамзат Асланов находит в этом зрелище.

Но так как Гамзат был всесильный сын президента, большинство этих людей было готово не только смотреть вместе с Гамзатом на женские бои, но и целовать его при этом в задницу, хотя любой из них мог бы порвать эту задницу на восемь лоскутков и даже не вспотеть при этом.

Бои продолжались почти час, и, по правде говоря, это было не очень аппетитное зрелище. Девицы катались в грязи, визжали и рвали друг другу волосы, и так как драться они не умели совершенно, то победительницей оказалась та девушка, которая была крупнее всех.

Она до того вошла в раж, что села верхом на свою противницу, взяла ее за уши и начала бить затылком о грязь. Гамзат и Адам в восторге захохотали, а начальник охраны Гамзата поспешил разнять девушек, чтобы дело не дошло до убийства.

Потерявшую сознание девушку унесли, а победительница стала плясать на ринге, изображая руками что-то вроде боксерских ударов. Подвыпившие мужчины захохотали, а Адам Телаев громко закричал:

– Эй! Иди сюда! Я тебе покажу, как бить.

Девушка перелезла через канаты и с опаской подошла к накрытому столу.

Она была довольно толстая и смуглая, и дышала, как загнанное животное. Ее огромные груди вываливались из складок купальника, и вся она была перемазана кровью и песком. Никакого желания она не вызывала, кроме желания побыстрей отправить ее помыться. У нее были спутанные белые волосы, но, когда она подошла ближе, стало ясно, что они крашеные.

– Тебя как звать? – спросил Адам.

– Айзанат, – ответила бойчиха.

Адам нахмурился. Дело в том, что в боях в основном участвовали русские девушки. Как-то это получалось само собой. Разумеется, нравы в Торби-кале были не такие строгие, как в горах или даже в патриархальном Бештое. Но все же аварская или лезгинская студентка трижды задумалась бы участвовать в таких боях. Вряд ли бы ее кто-нибудь после этого взял замуж.

И, конечно, Гамзат это очень хорошо знал. Он ездил в Кремль, целовал там руки и кланялся, и после этого ему было особенно приятно сидеть вечером в гольф-клубе и смотреть на визжащих русских девушек, катающихся в грязи. Особенно приятно было то, что русские при это сидели и хлопали вместе с Гамзатом.

– Ты кто? – спросил Адам.

– Лачка, – сказала девушка.

Адам нахмурился еще сильнее, и его черные густые брови сошлись над перебитой переносицей. Коричневые глаза опасно сузились. Ослепительный свет висящих на потолке люстр отражался от его наголо выбритого затылка и крашеной под камуфляж куртке из кожи игуаны.

– Ты откуда? – спросил глава центра «Т».

Девушка опустила голову и сказала:

– Я из Хабильского района. Из Новопетровки.

Сам Адам был из Келебского района, но лакцев в республике было слишком немного. Он повернулся к Гамзату и угрюмо сказал:

– Ты что унижаешь мой народ?

Гамзат растерялся. Он не отбирал девушек сам.

– Да какая разница, откуда она? Она что, плохо дерется?

Адам встал, и его красивое наглое лицо совершенно потемнело от гнева. Он был выше сына президента на полголовы, и кулаки Адама были размером с бейсбольный мяч.

– В моем народе все хорошо дерутся, – сказал Адам, – лучше чем мы, не дерется никто! А я уж точно дерусь лучше тебя. А ну-ка извиняйся перед этой лачкой!

– Это я буду извинятся перед голой шлюхой? – удивился Гамзат.

В следующую секунду Адам выписал ему точно в пятак.

За последние полгода главный борец с терроризмом в республике разъелся на халявных харчах и несколько потерял форму. Однако Адам был не на соревнованиях: кто-кто, а Гамзат Асланов на спортсмена не тянул. Когда килограммовый кулак Адама впечатался в переносицу сына президента, раздался сухой хруст, как будто кто-то раздавил сапогом вафельную трубочку. Публика ахнула. Гамзат рухнул там, где стоял.

В мгновение ока в гольф-клубе воцарился бардак. Охранники Гамзата и Адама сцепились между собой. Комиссаров бегал вокруг и орал:

– Прекратить немедленно!

Драка стихла минуты через три. Адам Телаев встряхнулся, утер пятерней стриженый затылок и покинул поле боя победителем. Сына президента увезли на белом бронированном «Мерсе» в больницу – с сотрясением мозга и сломанным в кашу носом.

* * *

Была половина восьмого утра, и весеннее солнце только-только вставало над засахаренными горами, когда Джамалудин Кемиров и человек десять из его отряда подъехали к развилке шоссе, украшенной блокпостом с зарытым перед ним БТРом, и надписью «Бештой-10–1,5 км».

Хаген поднялся к блокпосту и о чем-то поговорил с солдатами, а Джамалудин вышел на обочину шоссе, с автоматом в одной руке и рацией в другой, и начал прохаживаться туда-сюда, время от времени поднося к губам рацию. Наконец рация ожила, выплюнув в эфир несколько слов по-аварски, Джамалудин махнул рукой, и два «Мерса», на которых приехали люди Джамалудина, медленно скатились с обочины и стали поперек шоссе, метрах в десяти перед БТРом.

Через минуту на дороге показались белые «Жигули», такие старенькие, что они казались полосатыми от ржавчины. Увидев, что дорога перегорожена, «Жигули» остановились, и Джамалудин подошел к машине.

За рулем сидел пожилой кумык, а на заднем сиденье были две женщины. Джамалудин нахмурился, когда увидел, что та, что помоложе, сидит в платке и в мини-юбке.

– Куда едете? – спросил Джамалудин.

– На базу, Джамалудин Ахмедович, – вежливо объяснил кумык (он, конечно, узнал брата мэра). – Женщины летят в Турцию, за товаром, а я их отвожу. А что, какие-то проблемы?

– Никаких, – отозвался Джамалудин, – пусть покажут деньги, на которые они собираются закупать товар, и мы пропустим их с миром.

Кумык изумился чрезвычайно, но, надо сказать, ему даже в голову не пришло качать права. Одна из женщин расстегнула сумочку, а другая украдкой завернула платье и залезла себе в чулок, и одна из них предъявила Джамалудину пять тысяч долларов, а другая – четыре с половиной.

Джамалудин долго пересчитывал деньги, а потом вернул их обеим женщинам и хмуро сказал:

– Проезжайте.

Черные «Мерсы» отпозли с дороги, и озадаченная «Шестерка» поехала дальше.

Следующая машина свернула с развилки через две минуты. Это была вишневая разбитая иномарка. И снова в ней за рулем сидел парень, по виду азербайджанец, а на заднем сиденье были две девушки. Девушки Джамалудину сразу не понравились. У них были ярко подведенные губы и глубокие вырезы на кружевных кофточках. Ногти одной были выкрашены в зеленый цвет, а у другой – в перламутровый.

Люди Джамалудина обступили иномарку, и его неприязнь только увеличилось, когда аварец понял, что его же собственные бойцы рассматривают девиц с явным интересом. Шахид так прямо пожирал глазами ту, что с зелеными ногтями.

– Выйдите из машины, – приказал Джамалудин.

Девушки опешили, но в этот момент Хаген рванул заднюю дверцу и потащил одну из девушек наружу, и она чуть не заорала, а потом выпрыгнула сама, потому что иначе Хаген порвал бы ей платье.

Девушка выскочила на обочину и едва удержалась на высоченных босоножках. Оказалось, что ногти у нее были зеленые только на руках, а на ногах они были бордовые. Ее товарка по-прежнему сидела в машине.

– В Турцию? – спросил Джамалудин.

– Да, – сказала девушка с зелеными и бордовыми ногтями.

– За товаром?

– Ну.

– Покажи деньги, на которые ты собираешься его покупать.

Девушка побледнела и отступила на шаг. Слишком длинные каблуки запнулись о кочку на обочине, и девушка непременно б упала, если бы Шахид не поймал ее за запястье, унизанное тонкими мельхиоровыми браслетами.

Лицо Джамалудина превратилось в гипсовую маску.

– Он тебе кто? – рявкнул аварец, показывая на водителя машины, – брат? Муж?

Водитель сидел и судорожно слизывал пот с губы.

И тут из машины выбралась вторая девушка, та, у которой ногти были перламутровые. Она вылезала довольно долго, сначала выставив наружу обтянутую розовыми брючками попку, и долго копаясь и прихорашиваясь, как кошечка. У нее были пышные мелированные волосы и кофточка с кокетливой аппликацией. Она улыбнулась стоявшим вокруг вооруженным мужчинам, расстегнула сумочку, достала оттуда кошелек и протянула Джамалудину крошечный пластиковый квадратик.

– Что это? – сказал аварец.

– Карточка, – отозвалась девушка, – MasterCard. У меня все деньги на ней. Вы что думаете, я наличные буду возить? Мимо вот всего этого?

И перламутровые ноготки описали половинку круга, – от вкопанного в землю БТРа до бронированных «Мерсов» на фоне далеких снежных вершин.

Джамалудин открыл рот и закрыл его. Сам он совершенно не жаловал карточки; в горах банкоматов не водилось, и единственным способом расчета, кроме наличных, была автоматная очередь. По правде говоря, Джамалудин мало что понимал в такой форме существования денег, как банковский счет. Он даже повертел карточку в руках, смутно надеясь, что где-то на ней будет указана сумма на счету, но ничего такого, разумеется, на карточке не было, и Джамалудин застыл в замешательстве.

Он позвоночником чуял, что девка ему врет. Не было на карточке ничего, а даже если и было, то не этим владелица карточки собиралась расплачиваться за товар. Но как по шариату бороться с кредитками, Джамалудин не знал.

– А твоя подружка? – спросил он, – где ее деньги?

– А они у нас на одной карточке, – бойко нашлась девица.

Джамалудин то краснел, то бледнел.

И в эту секунду на развилке показался одышливый желтый автобус. Бойцы Джамалудина снова высыпали на дорогу, и автобус тяжело затормозил в метре от «Мерсов».

Двери его распахнулись, и Джамалудин с Абреком зашел внутрь.

Внутри пахло бензином, скудостью и страхом. Почти все пассажиры автобуса были женщины. Некоторые были старые, некоторые молодые; прямо перед Джамалудином в первом ряду, восседала закутанная в черное старуха, такая огромная, что она еле помещалась на сиденье, а сразу за ней сидела разбитная молодка лет тридцати, с крашеными белыми волосами и сочными бедрами.

– Всем приготовить деньги, – приказал Джамалудин.

Женщины завизжали. Они орали так громко, что аварцу показалось, что у него сейчас лопнут уши, и он влепил прикладом автомата по переборке и заорал, перекрывая гомон:

– Тише! Мы никого не тронем! Кто с деньгами, поедет дальше, а кто в бордель едет, ту выпорем здесь!

И тут черная бабка сорвалась с сиденья, вцепилась в Джамалудина своими скрюченными руками и заорала, мешая русские и аварские слова:

– Да что же это творится! Грабют, грабют среди белого дня! А-а-а! Помогите!

В автобусе начался дикий гвалт. Женщины орали так, словно это был не автобус, а роддом. Джамалудина и Абрека щипали со всех сторон, оба горца, совершенно ошеломленные, отбивались, как могли. Что делать, Джамалудин совершенно не представлял. Если бы перед ним было тридцать мужчин, у него бы не было никаких проблем, но не мог же он стрелять в женщин! Неравный бой продолжался минуты три; и как только бабы почувствовали, что противник защищается, а не нападает, они совершенно озверели. Некоторые девчонки вскакивали с мест, чтобы побольней проехаться по лицу Джамалудина ногтями, пол-автобуса бросало какие-то монеты, огрызки, Джамалудину за шиворот шлепнулся мятый помидор, одна из пассажирок вцепилась ему в ухо, и аварец, махнув на все рукой, бросился вон из автобуса.

Следом за ним вывалился ополоумевший Абрек.

Двери автобуса захлопнулись. Из открытых окон вопили:

– Грабители! Воры! Милицию, милицию вызовите!

Джамалудин и его люди стояли у обочины, как оплеванные.

Абрек счищал с автомата яичный желток. Лицо Джамалудина горело от стыда и царапин. Он уже понимал, что вся история кончится ничем. Если хотя бы у одной из этих стерв в автобусе найдется банковская карточка, то все они скажут, что деньги на ней. Две девушки у вишневой иномарки хохотали, как сумасшедшие, и что хуже всего, Шахид по-прежнему поддерживал одну из них за обнаженный локоток.

Джамалудин махнул рукой, и «Мерсы» отползли с дороги, пропуская автобус.

Спустя десять минут машины Джамалудина вернулись к блокпосту на въезде в Бештой. Руки Джамалудина сжимали руль так, словно хотели его переломать. За последние два года ни одна из боевых операций аварца не кончалась большим позором, чем эта. Изловить живым смертника в горах и то оказалось легче, чем определить, как и на какие деньги на этих гребаных рынках покупают этот гребаный товар!

Джамалудин представил себе, что сегодня к вечеру будут рассказывать об этой истории по всей республике, и пожалел, что не спалил автобус до тла.

У блокпоста стояла очередь из грузовиков, как это обычно бывало в утренние часы, и один из трейлеров, видимо спеша на рынок, вылез на разделительную полосу, и теперь стоял там, упершись мордой в шлагбаум и мешая проехать машинам Джамалудина. Джамалудин затормозил, выскочил из «Мерса» и подошел к трейлеру.

Водитель его, перегнувшись из высокой кабины, как раз забирал бумаги из рук милиционера.

– Отгони машину, – велел Джамалудин.

– Слышь, земеля, – отозвался водитель, – ты чего? Я ща проеду.

– Отгони машину, – процедил Джамалудин.

– Ты че, больной? – сказал водитель.

Он явно был не местный. Утром на Бештойские рынки съезжались со всего юга.

– Что у тебя за груз? – спросил Джамалудин.

Водитель опешил, а милиционер поспешно проговорил:

– Порошок у него груз, стиральный порошок, Джамалудин Ахмедович.

Но аварец уже шел вдоль трейлера, вытаскивая на ходу пистолет. Водитель бросился за ним. Джамалудин вскинул руку и двумя выстрелами сбил замок с двери трейлера. Двери распахнулись. Трейлер был на две трети забит картонными коробками без этикеток. Джамалудин рванул плотный картон с такой легкостью, как будто это была туалетная бумага, и на асфальт одна за другой посыпались полукилограммовые пачки стирального порошка.

Джамалудин поднял одну. Порошок назывался «Дося», и на упаковке была изображена улыбающаяся розовая хрюшка.

– Твою мать, – заорал водитель, – ты че творишь, хорек?

Среднего роста худощавый человек в тщательно выстиранном камуфляже повернулся к водителю, и тот осекся, увидев глядящий в лоб пистолет.

– Отгони машину, – снова приказал Джамалудин.

Водитель так опешил, что даже перестал ругаться. Он хотел было сказать, что для того, чтобы отогнать машину, ему надо сесть за руль, а как он может сесть за руль, если на него наставлен пистолет, и кроме того, выезд трейлеру закрывали два черных «Мерса».

Но тут водитель увидел, что «Мерсы» пятятся, один за другим. Джамалудин оттолкнул водилу и сам вскочил за руль трейлера. Грузовик медленно поехал назад и свернул к полю, хлопая незакрытыми дверцами и роняя на асфальт все новые и новые пачки порошка.

Совершенно ошарашенный водитель побежал за машиной, и вслед за ним бросились менты с блокпоста. Они никогда не видели Джамалудина в таком состоянии.

Джамалудин спрыгнул на землю.

Водитель матерился так, что люди выскочили послушать изо всех дожидавшихся в очереди машин. Впоследствии водителю сказали, что Джамалудин, наверное, просто его не слышал. Если бы Джамалудин слышал и понял, что говорит водитель, он бы, наверное, убил его на месте.

Джамалудин нагнулся, поднял с земли разорванную упаковку стирального порошка и подошел к водителю.

– Это что? – сказал он, тыча картонной оберткой ему в лицо.

– Что – что?

– Это свинья! – заорал Джамалудин, – какой шайтан тебя надоумил в мой город привезти эту свинью! Ты видишь, что написано на въезде? Ты что, хочешь, чтобы наши женщины мыли белье твоим нечистым животным? Чтобы я носил рубашку, которую помыли свиньей? Ты у себя дома свиньей мой и свинью жри! А? Что скажешь?

Водитель уже ничего не говорил. Он понимал, что лучше молчать.

Джамалудин повернулся, выхватил из-за пояса пистолет и начал стрелять по полупустому бензобаку. Трейлер загорелся после седьмого выстрела.

* * *

Кирилл прилетел в Москву к девяти утра. Весна растеклась по шоссе чернильными лужами, и вместо облитых солнцем и снегом гор по обеим сторонам Кутузовского проспекта из оплывающих сургобов торчали серые коробки домов. Дворники черной «Ауди», доставившей Кирилла на Старую Площадь, скребли по стеклу, покрытому, как крылья искупавшейся в мазуте утки, вязкой нефтяной взвесью.

Кирилл прождал в приемной не более часа.

Человеку, который принял его за двойными дверями резного бука, было около пятидесяти. Он был сухопар и невысок, с глубокими залысинами над ушами и простецкой деревенской физиономией. Набрякший нос и широко распахнутые голубые глаза, казалось, свидетельствовали о склонности их обладателя к баням, водке и нехитрым мужским радостям, но каждый, кто заглядывал в эти глаза поглубже, вдруг чувствовал себя как бабочка, залетевшая в морозилку.

Несмотря на недавно полученный титул вице-премьера, обладатель голубых глаз и простецкой физиономии предпочитал сидеть в своем старом кремлевском кабинете. У Ивана Витальевича Углова, со времени его стремительного карьерного взлета, было много прихлебателей и мало друзей. Одним из друзей был питерский его школьный товарищ: отец Кирилла.

В полированной поверхности стола, за которым сидел Иван Витальевич, отражался глобус из полудрагоценных камней, и на глобус этот складками спадало трехцветное российское знамя. Возле глобуса лежал доклад Кирилла о положении в РСА-Дарго, и Кирилл углядел на его полях кучу заметок, написанных мелким бисерным почерком.

Впрочем, о докладе Углов не спрашивал. Он полистал блокнот туда-сюда, заказал по селектору две чашки кофе, а потом вдруг воткнулся в Кирилла своими бледно-голубыми глазами и спросил:

– Что это за история про автобус и трейлер?

– Какой автобус и трейлер? – изумился Кирилл.

– Сегодня утром в Бештое группа вооруженных бандитов остановила автобус, ехавший на авиабазу. А через двадцать минут эти же люди на въезде в город сожгли трейлер со стиральным порошком. Мотивировали это тем, что стиральный порошок назывался «Дося» и на упаковке была изображена свинья.

Кирилл открыл рот и закрыл его. «Ну почему, черт возьми, он отколол это именно сегодня?» – грустно подумал Водров. Что трейлер – дело рук Джамалудина, он нимало не сомневался. Никто другой не мог бы спалить трейлер возле блокпоста и не получить от Джамалудина выговор из «калашникова». Кирилл повесил голову и не знал, что сказать.

– Кстати, о свинье и других атрибутах неверных, – продолжал Иван Витальевич, – что случилось с памятником генералу Лисаневичу?

– У мэрии стоял памятник генералу Лисаневичу, как основателю города, – сказал осторожно Кирилл, – в девяносто шестом он исчез. Официальная версия гласила, что его украли на вторсырье. Когда случился теракт в роддоме, мэр Бештоя объявил конкурс на лучший памятник. Тут федеральное правительство вспомнило про памятник основателю и прислало им Лисаневича. Военно-транспортным самолетом.

– И что с ним?

Кирилл помолчал.

– Генерал Лисаневич не является основателем города Бештой. Город был основан за тысячу сто лет до генерала Лисаневича. Лисаневич, точно, был убит недалеко от Бештоя после того, как приказал собраться в расположении своего войска трем тысячам мирных кумыков. Он и бывший с ним генерал Греков стали ругать последними словами пришедшего с кумыками муллу, а мулла выхватил кинжал и зарезал генерала Грекова. А потом он зарезал Лисаневича. Лисаневич умер спустя несколько минут на руках своих адъютантов, но за это время он успел отдать приказ «руби». Все собравшиеся в укреплении кумыки были убиты. Было большой ошибкой навязывать городу этот памятник.

– Так что все-таки случилось с памятником? – спросил Углов.

– Он снова исчез.

Вице-премьер коротко хмыкнул и снова пристально посмотрел на Кирилла, словно пытаясь определить, кому его молодой протеже сочувствует в этой истории: зарезанным генералам или зарубленным кумыкам. Потом поднялся и принялся расхаживать по кабинету.

Кирилл сидев, опустив глаза, и в полированном столе перед ним горели две точки: отражение запонок на белоснежных манжетах. Чуть подальше лежала папка с докладом Кирилла, и Кирилл заметил, что из-под папки высовывается еще одна. Бог его знает, что это было. Может быть, отчет о взятках, полученных Комиссаровым. А может, отчет о похождениях Кирилла в горах. Кирилл не исключал, что в отряде Джамалудина могли быть осведомители. Если Иван Витальевич знал такие подробности, вроде сожженой «Доси», о которых не знал сам Кирилл, – вряд ли ему было неизвестно, чем на самом деле занимаются люди Джамалудина в свободное от «Доси» время.

Вице-премьер резко повернулся, и Кирилл вдруг понял, что он не знает, как отвечать на вопрос о Комиссарове или о Джамалудине. Он не мог доносить на людей за их спиной.

– А скажи мне, Кирюша, – внезапно спросил Углов, – если бы ты завтра должен был назначить президента этой республики – кого бы ты назначил?

– Заура Кемирова, – ответил Кирилл.

Бледно-голубые глаза сузились.

– Почему?

– Заур – богатый человек. Он вряд ли будет продавать должности и воровать из бюджета. Он понимает, что он станет еще богаче не в том случае, если он украдет из бюджета, а в том, если на продукцию его заводов будет хороший платежеспособный спрос.

Углов, не улыбаясь, взял стул и сел напротив Кирилла.

– Член Совета Федерации Ахмед Ахмедов – тоже богатый человек. Его имя – шестое в российском списке «Форбса». Уж он точно богаче Заура. Почему бы тогда не назначить президентом республики его?

– Потому что у Ахмедова нет рычагов контролировать ситуацию на месте, а у Заура – есть. Я имею в виду людей его брата.

– Того самого, которого не устраивает памятник Лисаневичу?

– Да.

Углов слегка повернул голову туда, где лежала прозрачная пластиковая папка, и Кирилл понял, что в папке действительно была справка о Джамалудине. Углов знал о нем куда больше, чем собирался обсуждать.

Вице-премьер помолчал, потом спросил:

– И что мы будем делать, если в один прекрасный день его брат решит, что его не устраивает не только Лисаневич?

Кирилл промолчал.

– Ты очень хорошо объяснил мне, – продолжал Углов, – как Кемировы могут контролировать республику. Теперь объясни мне, как Москва может контролировать Кемировых.

Сказать Кириллу было нечего.

Узкая сухая рука вице-премьера, перетянутая белоснежным манжетом, из-под которого выглядывало белое золото «Патек Филипп», протянулась к селектору.

– Евгеньич? Зайди, – сказал Углов.

Через минуту дверь растворилась, и на пороге появился подтянутый офицер лет сорока пяти. Раньше этот человек служил в «Альфе». Теперь он работал начальником охраны Углова.

– Евгеньич, – спросил Углов, – какого числа мы летим в Северную Аварию?

– Семнадцатого.

– Запланируй, пожалуйста, на тот же день поездку в город Бештой. Всей делегацией, – сказал Углов. И повернулся к Кириллу.

– Передай Зауру, что я еду в Бештой, чтобы открыть памятник Лисаневичу.

– Но его нет.

Вице-премьер пристально посмотрел на своего молодого протеже прозрачными и твердыми, как камень берилл, глазами, и ответил:

– А вот это проблемы Заура Ахмедовича. К прилету делегации памятник должен стоять.

* * *

Когда Кирилл ушел, вице-премьер Углов уселся в кресло и снова внимательно перечитал доклад о положении дел в Бештое. Ему в общем-то не надо было перечивать этот доклад, потому что его твердые голубые глаза обладали свойствами микрочипа, но он все-таки перечитал доклад, а потом он перечитал те документы, которые лежали в папке под докладом. Некоторые из этих документов, бесспорно, удивили бы Кирилла, если б он их увидел. Например, среди документов был отчет о посещении Кириллом затопленного ногайского села и его встрече с человеком по имени Ахмед.

Углов работал с документами долго, до одиннадцати вечера. В одиннадцать он нажал на кнопку селектора и приказал своему помошнику.

– Найди Гамзата Асланова. Срочно.

В половине первого вице-премьер Углов велел подавать машину и уехал домой, к фокстерьеру по кличке Марк и двум кошкам, Мане и Кате, которых он очень любил.

* * *

Сын президента республики Северная Авария-Дарго Гамзат Асланов прилетел в Москву на следующий день обычным рейсовым самолетом.

Его отец все время летал на личном самолете, но Газмат Асланов поставил личный самолет на прикол. Он очень боялся, что если он будет лететь один, то самолет просто-напросто взорвут. Поэтому Асланов летал обычным рейсом, и под его телохранителей освобождали весь первый салон.

Гамзат и сопровождавший его Федор Комиссаров прибыли в тот же самый кремлевский кабинет, в котором был Кирилл, и Иван Витальевич внимательно осмотрел перебинтованный нос Гамзата, песчаного цвета костюм от «Зеньо» и худые пальцы, высовывавшиеся из-под манжет, сколотых крупными изумрудными запонками. На одном из пальцев сверкнул крупный бриллиант, окруженный четырьмя платиновыми клыками. Гамзат блестел глазами из-под бинтов, как волк из клетки.

Иван Витальевич осведомился о здоровье своего собеседника и его отца, а потом сказал:

– Я бы хотел услышать ваше мнение о положении дел в республике.

– Положение дел улучшается день ото дня, – сказал Гамзат Асланов, – мы ввели в строй два миллиона квадратных метров жилья, и в том числе полностью отстроили ногайское село Джарли, в прошлом году уничтоженное наводнением.

И с этими словами Гамзат положил перед первым вице-премьером фотографию целой улицы красивых одинаковых домов. Эти дома построил для своих сыновей Арсамак Асланов, курировавший в министерстве финансов выдачу денег под унесенное паводком жилье.

– Кроме этого, – сказал Гамзат Асланов, – в этом году в республике введено в строй сто сорок предприятий; в их числе полностью реконструированы Бештойский машиностроительный завод и мебельная фабрика «Бештой». Всего освоено восемь миллиардов рублей, выделенных на программу «Промышленность Кавказа».

И с этими словами Гамзат Асланов положил перед первым вице-премьером фотографии нового завода Заура Кемирова.

– Кроме этого, – продолжал Гамзат, – в республике за последние два года введено в эксплуатацию шестьдесят семь крупных спортивных сооружений, включая стадионы, бассейны, и даже поле для гольфа, которые способствуют гармоничному физическому развитию жителей республики.

И с этими словами Гамзат Асланов положил перед первым вице-премьером фотографию поля для гольфа, на которой английский лорд играл в паре с премьер-министром Казахстана.

После этого Гамзат Асланов замолк, чтобы кремлевский чиновник мог в тишине оценить размах экономического роста в республике, и тут Федор Комиссаров, прокашлявшись, заговорил:

– К сожалению, именно эти очевидные успехи вызывают бешеную ненависть у прислужников иностранных разведок, у всех, кто хочет отделить Кавказ от России. Только нашим Комитетом предотвращено двести семнадцать терактов. Все эти явления участились с тех пор, как Ахмеднаби Ахмедович Асланов оказался в больнице. На одного лишь его сына за последние полгода покушались три раза. Это ясно свидетельствует о том, кого сепаратисты боятся, как самого страшного для них человека, и кто должен служить опорой России.

И с этими словами Федор Комиссаров положил перед первым вице-премьером письмо с факсимильной подписью Ахмеднаби Асланова. В письме больной президент просил назначить сына на свое место.

Вице-премьер прочел бумагу и спросил:

– Что скажете, Гамзат Ахмеднабиевич?

Гамзат встал и прижал руки к сердцу.

– Иван Витальевич, – сказал младший сын президента Асланова, – нужды России для меня выше всего, но не выше сыновнего долга. Мой отец – президент республики, – мыслимо ли при живом отце отбирать у него должность? Кто я, сын или змея, чтобы сделать такое? Клянусь Аллахом, Господом Миров, никогда я не стану президентом при живом отце. Иншалла, он еще поправится!

– Но республика де-факто не имеет президента! Ей не управляет никто! – вскричал Федор Комиссаров. – Дошло до того, что в Бештое на дорогах уже автобусы грабят! Грузовики жгут!

– Иван Витальевич, и не просите, – воскликнул Газмат.

– Прошу не я – а ваш отец, – указал Иван Углов.

– В данном случае я не могу повиноваться отцу, – сказал Гамзат.

– Но как нам быть, – вздохнул Федор Комиссаров, – если республика тонет в хаосе, а единственный человек, достойный власти, отказывается от нее по этическим соображениям?

И тут вице-премьер Углов улыбнулся своими удивительными глазами, голубыми и твердыми, как алмазный бур, и сказал:

– Постойте, Гамзат Ахмеднабиевич. А кто по Конституции республики исполняет обязанности президента, если президент болеет?

– Председатель парламента, – ответил Федор Комиссаров.

– Так за чем же дело стало? Гамзат Ахмеднабиевич у нас народный депутат. Пусть парламент изберет его председателем, а президент назначит его и.о. Это обеспечит преемственность власти и снимет с нас упреки в том, что мы делаем президентом сына сразу после отца. Как вам такая идея, Гамзат Ахмеднабиевич?

Гамзат кашлянул и сказал:

– Гм… я хотел бы обсудить подробности.

– Подробности – к Федору, – оборвал его вице-премьер, и аудиенция была закончена.

* * *

Гамзат Асланов вышел в предбанник, утирая пот со лба. Больше всего в тот момент, когда он решительно отказался от должности президента, он боялся подвоха: а ну как Углов поймает его на слове и скажет: «не хотите – не надо». Кто их знает, этих кяфиров в Кремле! Слухи об их вероломстве в республике ходили самые невероятные. Но никакого подвоха не случилось, все прошло, как договаривались. Даже идею насчет председателя парламента озвучил сам вице-премьер.

Гамзат вышел вслед за Комиссаровым в коридор, и через минуту оба они спустились в кабинет Федора Александровича, выделенный ему как главе Чрезвычайного Комитета и находившийся этажом ниже.

– Так о подробностях, – сказал Гамзат, присаживаясь напротив Комиссарова у зеркального столика.

– Председатель парламента? – уточнил Комиссаров.

– Председатель парламента и и.о. президента в случае, если мой отец окажется временно нетрудоспособен, – твердо сказал Гамзат.

Федор Александрович Комиссаров неторопливо выбрал из пачки тонкую «лаки страйк», вставил ее в рот и притянул к себе лист бумаги. На этом листе, крупно и разборчиво, Федор Комиссаров написал: «$ 100 млн.»

Затем Федор Александрович достал из кармана золотую зажигалку. Правой рукой Комиссаров показал бумагу Гамзату, а левой щелкнул зажигалкой. Бумага вспыхнула и загорелась. Комиссаров подождал, пока он займется как следует, и уронил ее в широкую хрустальную пепельницу с чуть заметным ободком копоти по верху. В воздухе запахло камином, а Комиссаров, не опуская зажигалки, прикурил сигарету.

Даже Гамзат Асланов был изумлен размером комиссионных.

– Но… а… – сказал Гамзат.

Федор Александрович бросил улыбаться. Было ясно, что на этот раз он не расположен выслушивать историю о двух миллионах квадратных метров жилья и ста сорока предприятиях.

– Конечно, – поспешно сказал Гамзат.

Глава седьмая,

в которой террористы навещают кабинет начальника центра «Т», а федералы – подпольный водочный завод, принадлежащий главе спецгруппы «Юг»; и в которой оказывается, что собака понимает палку, а Кавказ – силу

Кирилл Водров вернулся в республику на следующий день после разговора с вице-премьером, и так как Гамзат Асланов летел в Москву рейсовым самолетом, они столкнулись в аэропорту.

Кирилл не обратил внимания на эту встречу и не понял ее значения. Он немного поговорил с сыном президента, а потом вышел и сел в черный «Мерс», за рулем которого дожидался посланный в аэропорт Ташов.

Противу обыкновения, Ташов ничего не ел. Сколько Кирилл ни помнил, Ташов всегда, сидя в машине, хрустел какими-то чипсами или орехами. Не то чтобы Ташов был чревоугодник, – просто эта огромная печка требовала много дров.

Кирилл внимательно посмотрел на чемпиона мира и спросил:

– Что случилось, Ташов?

Ташов повернул к нему голову, и русский внезапно увидел в черной шевелюре двадцатипятилетнего джинна несколько седых волосков. Глаза Ташова были цвета мазута, и такого же цвета были мешки у него под глазами.

– Ничего, Кирилл Владимирович, – ответил Ташов.

Он завел мотор и мягко тронулся с места.

На перекрестке у проспекта шейха Мансура стояла изрядная толпа, и за толпой торчало рыло бронетранспортера. Дорога была перекрыта. Ташов посигналил и проехал сквозь оцепление, пока не уперся капотом в бронетранспортер. Около БТРа стоял глава МВД Чебаков, и где-то впереди щелкали выстрелы.

– В чем дело? – спросил Кирилл.

– Террористы, – ответил Чебаков. – Два кумыка, два ногайца. Ногаец большая птица. Семь лет в Саудовской Аравии учился. Коран наизусть знает.

Чиновник из Москвы молча посмотрел на министра внутренних дел, потом вынул из кармана телефон и набрал номер.

– Ахмед, – спросил Кирилл, – я сейчас на проспекте шейха Мансура. Возле дома номер шесть. Это не ты стреляешь с третьего этажа?

– Я, – коротко сказали в трубке.

– Хочешь сдаться?

– Я хочу умереть на пути Аллаха.

Кирилл сжал трубку так, что пластик чуть не треснул, помолчал и спросил:

– Послушай, Ахмед, а что ты там мне впаривал насчет большого джихада?

– Это дозволено – лгать неверным, – раздался в трубке спокойный, доброжелательный голос, – и предписано убивать их, чтобы земля войны стала землей ислама.

Кирилл почувствовал, как глухое бешенство закипает в нем. Больше всего он ругал последними словами себя. Какого черта! Этот парень в двадцать семь лет стал духовным главой целого села, и Кирилл в самом деле поверил, что он проповедовал им, что ислам – это свобода?

– А чего ты тогда меня не убил? – спросил Кирилл, – ты три часа ехал со мной в машине.

– С тобой был мусульманин, – ответила трубка, – хороший человек, мы им все восхищаемся. К тому же его не так просто убить.

Глава МВД наблюдал за москвичом с вежливым любопытством. Кирилл выключил телефон и вытер пот со лба.

Он сидел в машине еще час, наблюдая за штурмом. Когда все кончилось, Кирилл подошел к гаишникам в оцеплении. Он долго всматривался в их лица, а потом окликнул одного:

– Ты ногаец?

Гаишник кивнул. Он был плосколицый и черноглазый, удивительно толстый в разгрузке, навороченной поверх бронежилета.

– И что скажешь? – спросил Кирилл.

Гаишник помялся, переступил с ноги на ногу и спросил:

– Товарищ проверяющий, а нам не выдадут новые ботинки? Всю зиму в летней обуви проходили, вон, носки отвалились.

А такая история, почитай, каждую неделю, по восемь часов стоишь, а то и по двадцать.

Кирилл глянул на ботинки и увидел, что, точно, они совсем развалились.

* * *

Спустя три часа Кирилл приехал в Бештой.

Ташов отвез его домой к Кемировым. Та к уж получилось, что за трапезой собрались все мужчины семьи, и Кирилла посадили между еще двумя Кемировыми: Магомед-Расулом и Магомед-Гусейном. Кирилл раньше никогда их не видел, разве что слыхал, что Магомед-Гусейн – неплохой инженер.

Еда была только местная: сваренные, а потом поджаренные кукурузные лепешки с начинкой из крапивы (они назывались курзе), чуду с картошкой, мясо и, конечно, хинкал. Кирилл, и без того подавленный историей с Ахмедом, не мог не заметить гнетущей атмосферы за столом. Разговор то и дело переходил на аварский, чего обычно себе при Кирилле не позволяли. Ташов по-прежнему ничего не ел.

Улучив момент, Кирилл обратился к Зауру и сказал:

– Заур Ахмедович, мне не очень по душе это вам передавать, но я встретился в аэропорту с Гамзатом Аслановым. Он очень просил вас о встрече. Он сказал: «Я знаю, что Кемировы считают, что моя семья как-то причастна к беде в роддоме, но, клянусь Аллахом, это не так». Он сказал, что если вы, Заур Ахмедович, очень заняты, то он хотел бы поговорить с Джамалудином.

– Не звони никуда, – сказал Заур Джамалудину, – и не езди. Чем дальше мы будем держаться от лужи, тем меньше попадет на нас брызг.

А Джамалудин пристально поглядел на русского и сказал:

– Это еще не все. Выкладывай.

– Семнадцатого в республику прилетает делегация во главе с вице-премьером Угловым, – сказал Кирилл, – Иван Витальевич запланировал поездку в Бештой. Он велел передать вам самый горячий поклон. Еще он сказал, что едет для того, чтобы открыть памятник основателю Бештоя генералу Лисаневичу.

За столом наступила мертвая тишина.

* * *

После ужина мэр Бештоя спустился на открытую террасу, выходившую на небольшой, усаженный деревьями и цветами дворик. Верх террасы был увит виноградной лозой, но листья еще не распустились, а вот розы, высаженные в черную рыхлую землю у края навеса, цвели белым, красным и желтым.

Кирилл вышел вслед за ним.

За террасой короткая тропинка вела через сад к искусственному гроту, с которого летом скатывался водопад – там обыкновенно устраивали шашлык. Но сейчас было еще слишком рано, вместо водопада грот щерился грубыми цементными заплатками, в желобе перед ним стыла серая грязная вода, и только стайка детей прыгала через желоб туда-сюда.

В доме было много детей, и еще после роддома Заур взял на воспитание двоих.

– Что это за история со стиральным порошком? – спросил Кирилл.

– Вам уже успели рассказать? – поморщился мэр.

– Меня уже успели спросить. В Кремле. Это правда, что по трейлеру возбудили уголовное дело?

Заур резко обернулся и поглядел в глаза русского. У мэра Бештоя была небольшая лысина и заметные мешки под темными рентгеновскими глазами, и сейчас, дома, в удобном и чистом тренировочном костюме, он выглядел усталым и невыспавшимся.

– Да, – сказал Заур, – это дело надо закрыть.

В голосе мэра Бештоя была холодная окончательность, которая взбесила Кирилла. История с трейлером, если уж на то пошло, была абсолютным свинством. Кирилл представил себе, на сколько бы лет сел человек, который где-нибудь в США позволил бы себе, во главе вооруженной банды, угрожая пистолетом, отобрать у водителя трейлер, загнать его в поле и сжечь на глазах двадцати ментов. А между тем мэр был прав. «Лучше уж я закрою это дело, – подумал Кирилл, – чем Джамалудин примется откручивать яйца свидетелям».

– Найдете памятник, – сказал Кирилл, – закрою дело.

Встал и пошел к себе в комнату. Он очень устал.

Заур Кемиров остался сидеть, глядя на играющих детей и на последние отблески солнца, проваливающегося за горы. Как и всегда на юге, ночь приходила необыкновенно быстро. Заур глядел на месяц, встающий над Ялык-тау, и думал о своем брате.

Заур Кемиров никогда не предполагал, что из его младшего брата выйдет что-то путное. И дело было не в дерзости Джамалудина и не в его выходках.

Заур Кемиров никогда не считал, что один человек вправе отнимать у другого жизнь. Это было главное убеждение Заура, и он с ужасом видел, что его младший брат считает иначе.

Та к получилось, что когда в 96-м году братья встретились снова, Заур увидел другого Джамалудина, и больше всего в этом другом человеке Зауру понравилось то, что Джамалудин глубоко и искренне поверил в Аллаха.

Заур не знал, как это произошло: на войне тот, кто не становится ближе к дьяволу, часто становится ближе к богу. Но факт был тот, что вместо надменного мальчишки, хулигана, главной вещью в мире считавшего свой кулак, перед Зауром был совсем другой человек, душа которого обрела железный позвоночник веры, и больше поэтому не могла ни ползать, ни кланяться. И хотя этот, новый, Джамалудин был куда опасней и беспощадней прежнего, – старый Джамалудин не боялся ничего, даже смерти. А новый боялся Аллаха.

В Джамалудине было много такого, что пугало Заура. В его вере было много наивного, и более образованный и светский Заур порой болезненно вздрагивал, услышав от него совсем уже какую-то простонародную глупость. Но Заур видел, что без веры его брат превратился бы в заурядного бандита, и он каждый вечер благодарил Аллаха за то, что брат его молится и держит уразу.

Но после роддома это стал другой человек, который верил в другого Аллаха.

Джамалудин и раньше молился пять раз в день, но он почти никогда не вставал к утренней молитве и не ходил для нее в мечеть. Теперь, во сколько бы он ни лег, будильник поднимал его на рассвете, а когда наступало время молитвы, Джамалудин прерывал любую встречу.

Он и раньше по возможности держал уразу, но после роддома он постился весь Рамадан. Потом он стал держать уразу два месяца; в прошлом году он держал ее три месяца, и еще по четвергам.

Джамалудин никогда не был охотник до греха, не считая, конечно, гордыни, драк и войны. Но теперь понятие греха расширилось невероятно. Заур знал, что его брат за последние четыре года ни разу не переспал с проституткой, не выпил ни грамма спиртного, и когда как-то раз в Москве их позвали на встречу в ресторан, где на стойке бара между зажженых огней танцевали девочки, Джамалудин развернулся и сказал по-аварски: «Я подожду в машине». Он и в самом деле просидел в машине все три часа встречи. Чиновник, с которым ужинал Заур, решил, что это – его водитель.

Джамалудин не только больше никогда не пил – он фактически вынудил Заура продать водочный бизнес. По правде говоря, Заур не очень возражал: к этому времени водкой занимались все, и в первую очередь сыновья президента, дефицит спирта исчез, и надо было либо вкладывать деньги и организовывать бизнес по-новому, либо продать его.

Потом были проститутки: люди Джамалудина стали вытаскивать проституток и их клиентов из машин, а машины жечь. Проституток крышевали два грека; греки вздумали возмущаться. Греков застрелили, а проституция в Бештое практически закончилась.

Потом была капитальная драка у мечети. Джамалудин со своими людьми был в Торби-кале, и вечером они, разумеется, пошли помолиться. Возле мечети стояли какие-то студенты. Юбка одной из девушек показалась Джамалудину слишком короткой, и он сделал замечание. С Джамалудином было двое, студентов было пятнадцать, и кавалер девушки неосторожно решил, что сила на его стороне. К тому же он был кандидатом в мастера спорта по боксу.

Ничего бокс не помог. Последствия драки урегулировала смешанная комиссия из Заура, ректора института, президента соседней республики, и двух воров в законе.

Два месяца назад Джамалудин ехал по Бештою, и ему не понравилась реклама сотовой связи: девочка на плакате была полуголой. Джамалудин приехал в офис к рекламщику и прочел ему лекцию по эстетике; рекламщик вздумал хихикать, и ему пришлось проглотить свое «хи-хи» вместе с собственными зубами. Рекламу сняли через полчаса.

Следующей остановкой было казино. За казино, в отличие от водки, Заур очень обиделся. Граница Чечни была в десяти километрах, чеченская элита лопалась от федеральных денег и жила с ощущением приставленного к виску ствола, и казино, по сути, было вип-клубом, в который приезжали со всех концов Кавказа, как раньше приезжали к Зауру в ресторан. Оно придавало мэру провинциального Бештоя столь недостававший ему межрегиональный статус.

Заур знал, что движет Джамалудином. Его брат был уверен, что роддом был послан ему Аллахом в наказание за грехи; и что его оставили в живых для того, чтобы эти грехи искупить. Заур был рад, что его брат со своими людьми торчит в горах, охотясь за дичью, из которой они потом стряпали блюдо мести на плитах Бештойского кладбища. Но Заур знал, что рано или поздно Джамалудин спустится с гор и обнаружит, что Аллах много еще чего от него требует.

Самое тревожное в истории с трейлером и автобусом было то, что Джамалудин абсолютно не чувствовал за собой вины. Он не слушал старшего брата, который пытался объяснить ему, что еще пара таких выходок, и Джамалудин своими руками добьется того, о чем всегда мечтали Аслановы – экономического краха Бештоя. Он уперлся, как танк. И только то, что вся республика хохотала, пересказывая историю о том, как элитные волкодавы Бештоя сбежали из автобуса с бабами, удержало Джамалудина от каких-то новых глупостей.

О том, что будет следующим после казино или трейлера со стиральным порошком «Дося», Зауру даже не хотелось думать. Заур понимал, что список того, что его брат считает грехом, немногим короче аналогичного списка Бен Ладена.

Об одном Заур думал с облегчением: он понимал, что Джамалудин никогда не присоединится к людям Арсаева. У них были слишком серьезные разногласия по вопросу роддома.

* * *

Со времени создания Антитеррористического Центра и здание Центра, и самого Адама Телаева охраняли очень хорошо. Это было бы странно – не охранять антитеррористический Центр в республике, где раз в неделю то обстреливают блокпост, то взрывают «газик».

Вокруг здания Центра «Т» было целых три линии обороны. Во-первых, блокпост с мешками с песком и вкопанным бронетранспортером; во-вторых, служба охраны президента, а, в-третьих, собственно сотрудники центра, то есть – республиканский СОБР.

На следующий день после того, как Адам Телаев раздавил нос Гамзату, служба охраны президента перестала охранять Центр «Т». А еще через два дня приказом министра МВД Чебакова республиканский СОБР был отобран у центра и вновь переподчинен напрямую МВД республики.

Адам был очень недоволен. Он обзвонил своих новых друзей и потребовал их прислать охранников, но новые друзья Адама, которые просто толпой ходили за ним с тех пор, как он стал главой антитеррористического ведомства, все куда-то подевались. Он позвонил своим старым друзьям, но они не ответили на звонки. Рассказывали даже, что Адам позвонил Джамалудину Кемирову и пригласил его возглавить новый республиканский СОБР, но Джамалудин только рассмеялся в трубку. Совершенно достоверно было известно, что Адам позвонил своему старому товарищу Шамилю Салимханову, и снова обещал ему не только амнистию, но и погоны. На это Шамиль ответил:

– Я приду с моим братом и оторву тебе голову.

Вот прошло еще два дня – и девятого апреля к зданию Антитеррористического центра в самом сердце Торби-калы подъехали джип и микроавтобус с вооруженными людьми.

Люди из микроавтобуса оцепили здание по периметру, а из джипа вышел человек в гражданском костюме и направился внутрь. Охранникам он предъявил постановление на обыск, подписанное главой Чрезвычайного Комитета Федором Комиссаровым, а когда охранники сделали попытку не пустить этого человека внутрь, из микроавтобуса выскочили люди в масках и положили их на пол.

Имя Федора Комиссарова к этому времени наводило в республике ужас; к тому же в Центре «Т» почти не осталось охраны, если не считать БТРа да автоматчика на вышке. А что такое БТР против постановления на обыск?

Поэтому следователь Чрезвычайного Комитета поднялся на второй этаж Центра и зашел прямо в кабинет Адама, где в это время имело место совещание. Он предъявил Адаму постановление о задержании, и Адам так растерялся, что не стал в него стрелять.

По правде говоря, даже такому человеку, как Адам, было ясно, что стрелять в следователей Комиссарова бесполезно. Зачем стрелять в тех, кого можно купить?

Поэтому Адам приказал своим заместителям покинуть кабинет, всем, кроме двоих, которым следователь разрешил остаться в качестве понятых. Кроме этого, в кабинет зашли двое собровцев в масках, и следователь начал обыск.

Надобно сказать, что Адам был очень простодушным человеком, и он не имел понятия о всяких заграничных счетах и тому подобных хитростях. Он вообще не доверял банкам. Поэтому все деньги, которые он получил за операцию с мобильниками и другие истории, Адам держал дома и на работе.

Сначала он держал их в маленьком сейфе под портретом имама Шамиля, а потом, когда денег стало слишком много, он стал складывать их в большой шкаф из нержавейки, который стоял в кабинете напротив окна.

Потом он перестал обращать внимание на деньги и стал класть их просто в ящики стола. Однажды старый приятель зашел к Адаму и попросил у него бумажку о снятии судимости, и Адам стал искать эту бумажку.

Он открыл первый ящик со словами: «да где же эта бумага», но никакой бумаги там не было, а ящик был весь набит деньгами. Тогда он открыл второй ящик со словами: «да где же эта бумага», но никаких документов там не было, а опять были одни деньги. Когда Адам открыл третий и четвертый ящик, его приятель решил, что Адам требует с него взятку и очень обиделся.

Хотя на самом деле Адам вовсе не требовал с него взятки. Просто он получал куда больше денег, чем подписывал бумаг, и как-то бумаги затерялись среди денег.

Короче говоря, следователь сначала обыскал ящики стола, и когда он вытряхнул из них целую кучу долларов, Адам сказал ему:

– Слушай, возьми баксы и вали отсюда.

Но следователь даже не посмотрел на американские деньги, а потребовал ключи от сейфа. По этому признаку Адам понял, что дела его обстоят хуже, чем он думал. Он оглянулся на заместителей и сказал:

– Слушай, зачем нам понятые?

– Ключи от сейфа, – сказал следователь, – или мы продолжим разговор в изоляторе.

– Зачем в изоляторе? – сказал Адам, – давай зайдем в комнату отдыха.

И с этими словами Адам оглянулся на заместителей.

– Хорошо, – сказал следователь.

Они пошли в комнату отдыха, и следователь шел за спиной Адама. Как только Адам закрыл дверь, следователь достал пистолет с глушителем и выстрелил ему в голову.

Следователь вернулся в кабинет, держа ключи от сейфа в одной руке, и пистолет – в другой. Как только он вернулся, собровцы в масках сбили с ног заместителей Адама и приставили им автоматы к затылкам.

Следователь раскрыл принесенные с собой сумки и в два счета побросал туда содержимое сейфа, шкафа и ящиков. Кроме денег, следователь прихватил с собой документы и видеокассеты из сейфа. Два зама Адама в это время лежали на полу под дулами автоматов и думали, что их сейчас убьют.

Следователь и оба собровца вынесли сумки и погрузили их в автобус.

Труп и двух лежащих без сознания замов обнаружили через двадцать минут, когда сотрудники Центра удивились, почему из кабинета не выходят понятые и сам Телаев.

Сожженный микроавтобус нашли спустя два часа на пляже в десяти километрах от Торби-калы. Деньги, джипы и собровцы испарились бесследно.

* * *

Кирилл Водров прибыл в Центр «Т» спустя полчаса после расстрела. Во всем городе был объявлен план «перехват». Сотрудники Центра бегали как муравьи возле разоренного муравейника. Адам Телаев лежал там же, где его застрелили, ничком на ковре в комнате отдыха, и синие с красным шерстинки ковра впитали всю вытекшую из него кровь.

Кирилл присел возле трупа и осторожно тронул рукой теплый бритый затылок. Еще три дня назад этот человек на глазах Кирилла шутил, смеялся, и пил дорогой коньяк. Теперь он лежал на ковре с развороченным теменем, и он даже не успел понять, что его убили.

В этот миг дверь комнаты отдыха растворилась, и в нее вбежал дежурный:

– Кирилл Владимирович! – закричал он, – в результате плана «перехват» задержан один из участников теракта! Он в третьем УВД!

* * *

Кирилл приехал в 3-е УВД через пять минут. Менты с пластиковыми щитами жались у ворот УВД, и видимо не знали, бежать им или стрелять.

Перед ментами стояла толпа человек в пятьдесят, и все люди в толпе были мужчины, крепкие, смуглые, в одинаковых черных шапочках, из-под которых торчали одинаковые темные волосы.

Кирилл еще не видел ничего подобного: обычно толпу на Кавказе составляли женщины, и именно они первые начинали орать.

Кирилл выскочил из машины, и толпа немедленно заворчала при виде худенького федерала в белой рубашке и галстуке, тщательно подобранном в тон костюму. Вслед за Кириллом вышел Ташов, нависая над русским, как ньюфандленд над причесанным пуделем.

– В чем дело? – спросил Кирилл.

Все начали кричать на пяти языках, и Кирилл предостерегающе поднял руку.

– Тихо, – сказал Кирилл, – пусть он говорит.

И Кирилл показал на старика лет восьмидесяти, с удивительно прямой спиной, и барашковой белой шапке, из-под которой сияли черные живые глаза. Старик откашлялся, погладил бороду и сказал:

– Мы пришли из-за человека, которого арестовали у Приморской мечети. Мы хотим рассказать, как все случилось.

Кирилл выжидающе молчал. Толпа расступилась, и через нее прошли еще двое стариков в барашковых шапках. Третьим был человек лет сорока, очень высокий, со смуглым гордым лицом и в белой чалме. Кирилл сообразил, что это скорее всего, имам мечети.

– Когда закончилась пятничная молитва, – продолжал старик, – мы вышли на улицу и увидели, что возле мечети стоит патруль. Они проверяли у всех документы. Когда очередь дошла до меня, я спросил: «Что случилось?» Они ответили: «Только что убили главу антитеррористического центра Адама Телаева, и мы ищем террористов». Я спросил: «Откуда вы?» Они ответили: «Из Ростова». Тогда я сказал, «Это видно, что вы из Ростова. Каждый, кто идет здесь, провел последний час вместе с Аллахом. Но в Ростове этого не знают».

С этими словами старик взглянул на имама, как бы предлагая ему говорить дальше, но сорокалетний имам молчал. Человек в барашковой шапке был старший.

– Потом я оглянулся и увидел, что милиционеры допрашивают этого человека. Его зовут Магомед. Магомед показал им паспорт, и они спросили, почему он приехал в Торби-калу из Пятигорска. Он сказал, что сделал это по делам фирмы и что он почти каждую неделю бывает в Торби-кале. Они попросили у него документы на машину и права, и он дал им документы и права. Потом они взяли у него мобильный и стали проверять, нет ли на нем запрещенных записей. У него был дорогой новый мобильный, и я слышал, как один из этих милиционеров сказал другому: «красивая игрушка».

Они стали проверять мобильный, и там оказалась запись про вашего полпреда. Патрульный положил мобильный в карман, а Магомед сказал: «Отдай мобильник». Милиционер ответил ему: «Ты с ним сядешь на двадцать лет». Магомед сказал: «Неправда». Тогда милиционер начал нехорошо ругаться. У нас не принято так ругаться. Он схватил Магомеда за воротник и начал говорить очень грязные слова про его маму, а напоследок он сказал, что все это проделают с Магомедом в тюремной камере.

Тогда Магомед сказал милиционеру: «Я не буду в СИЗО, а ты будешь в аду». С этими словами он выхватил пистолет, который висел на поясе у милиционера, и выстрелил ему в плечо, а потом бросился бежать. Но один из патрульных подстрелил его, а остальные стали его бить. Они бы убили его, если б не испугались нас. Тогда они затащили его в «газик» и повезли сюда, а мы пришли за ними, потому что по радио сообщили, что Магомеда обвиняют в покушении на этого шайтана Адама, а это неправда.

Кирилл обвел взглядом притихшую толпу и спросил:

– Это так?

Люди согласно закивали, а сорокалетний имам вежливо наклонил голову и сказал:

– Они очень сильно его избили, и они повезли его сюда, а не в больницу. Если он умрет, они спишут на него что угодно. Это несправедливо, чтобы человек умер только потому, что он приехал по работе в Торби-калу и пошел в мечеть.

Кирилл показал на старика и на имама и сказал:

– Вы пойдете со мной.

Во дворе третьего УВД Кирилла ждали начальник отделения и еще несколько ментов. Увидев сопровождающих Кирилла, он резко напрягся.

– Где человек, который задержан по делу об убийстве Телаева? – спросил Кирилл.

– Э… он…

– Я хочу его видеть. Сию секунду.

* * *

Спустя несколько минут Кирилл стоял в подвальной камере, полной спертого воздуха и человеческих выделений. Нар в камере не было. Люди лежали прямо на полу, как шпроты в банке с духовитым маслом.

Человек, затеявший стрельбу у Приморской мечети, лежал без сознания на коленях какого-то мужчины, и молодой заключенный, склонившись над ним, перетягивал ему торс белым бинтом.

Кирилл присел и помог завязать бинт. Арестованный был очень худ, но кожа его не обтягивала ребра, а наоборот, висела оборочками и складками, как обвисший бурдюк, из которого вылили воду, и на этой вислой коже наливались свежие ссадины и синяки. Завязав бинт, Кирилл обратил внимание на руки парня, которому он помогал. Пальцы его кончались розовыми полукружьями лунок с пробивающимися ростками ногтей.

– За что ты сидишь? – спросил Кирилл парня.

– За покушение на Гамзата Асланова, – ответил тот.

– А ты? – спросил Кирилл того человека, на коленях которого лежал Магомед.

– За покушение на Гамзата Асланова, – ответил он.

Кирилл обвел глазами камеру и только тут заметил, что из пятнадцати заключенных без сознания еще трое. Кириллу бросился в глаза один, который лежал ничком, и спина его походила на изрытую кочками проселочную дорогу, как если бы кто кусачками драл ему из спины мясо. Другой арестант был тоже весь в рытвинах от кусачек, но только с левой стороны. Правая была совершенно нетронута, – уже потом Кириллу сказали, что она была парализована, и пытать его справа не было смысла.

– А ты за что сидишь? – спросил Кирилл у третьего арестанта. От него неприятно пахло гниющим мясом, и на лбу его Кирилл заметил красные точки. Арестант ничего не ответил, а парень с вырванными ногтями сказал:

– Он тоже сидит за покушение на Гамзата Асланова. В этой камере все сидят за покушения на Гамзата. Кроме вон Сулеймана. Он убил шурина.

Дверь камеры, за спиной Кирилла, громко хлопнула. Кирилл обернулся. На пороге стоял глава МВД Магомед Чебаков, и за ним – Ташов и имам мечети. Полное желтоватое лицо Чебакова было напряженным и злым, но голос его был как мед:

– Салам алейкум, Кирилл Владимирович! Что, приехали нас поздравить? Это, знаете, редкая удача, чтобы с поличным через полчаса задержать участника нападения…

Кирилл резко выпрямился. Когда он открыл рот, он сообразил, что вся камера смотрит на него и слушает, но было уже поздно.

– И на каком основании вы считаете этого человека участником нападения?

– Мы обыскали его машину. Та м были документы, взятые налетчиками из Центра. И более того, Кирилл Владимирович, там были фотографии Центра, снятые поляроидом, и с надписями на английском языке на оборотной стороне. Это доказывает, что действия налетчиков координировались из-за рубежа!

– Надеюсь, вы изъяли эти документы при понятых? – спросил Кирилл.

– Конечно, – ответил глава МВД, – вон и понятые.

И с этими словами он махнул на двух толстых постовых, протиснувшихся в подвал вместе с ним.

Кирилл почувствовал, как жаркая волна бешенства заливает его лицо. Он был на Кавказе уже два месяца. Он думал, что он видел все, включая ту страшную ночь на кладбище. Но этого он не видел. А ведь он знал, что это есть.

– Этому человеку нужна медицинская помощь, – сказал Кирилл, – я забираю его в больницу. Иначе он умрет.

Кто-то из заключенных громко хмыкнул. Глаза министра сделались бешеными. Он шагнул было вперед, но потом передумал и успокоился. Ташов поднял арестанта и, как пушинку, понес к выходу.

Спустя пять минут Кирилл нервно курил во дворе, стряхивая пепел на рассохшийся асфальт, а носилки с Магомедом Эминовым грузили в «скорую». Кирилл не был уверен, что этот человек выживет. Менты вряд ли были заинтересованы в том, чтобы он выжил. На труп можно списать больше, чем на живого.

За плечом Кирилла стояли Ташов и имам Приморской мечети, и за бетонной стеной шуршала толпа. Магомед Чебаков вышел из дверей ОВД и подошел к Кириллу.

– Не стройте себе иллюзий, Кирилл Владимирович, – сказал министр, – этот человек стрелял в сотрудника правоохранительных органов.

– Он ответит за то, что он сделал, – сказал Кирилл, – перед судом присяжных.

Министр повернулся, чтобы сесть в бронированый «мерс», и в эту секунду Кирилл спросил ему в спину:

– Магомед Магомедович, а вы ходите в мечеть?

Министр МВД обернулся.

– Ну… это… постольку-поскольку…

– А вы ходите, – посоветовал Кирилл, – может, встретите там приличных людей.

Через минуту «скорая» тронулась со двора, сопровождаемая аж тремя милицейскими «Шестерками». Через пять минут из ОВД уехал сам Кирилл. Он вез с собой документы и фотографии с английскими надписями, столь кстати изъятые из багажника Магомеда Эминова. Фотографии действительно были, и чтобы никто не сомневался, что эти фотографии сделаны террористами, под изображением Центра даже была надпись. С соблюдением авторской орфографии и грамматики она гласила: «A next object of a terorict atack».

Сорокатрехлетний торговый агент из Пятигорска, из-за которого поднялась вся эта суета, за все это время ни разу не пришел в сознание и даже не пошевелился. Похоже было, что он вообще уже умер.

* * *

Арзо Хаджиев был в дальнем селе на соболезновании, когда ему сообщили, что на Таркентский водочный завод снова пришла проверка.

Дело было через месяц после того, как он попарился в бане с Комиссаровым, и проверяющий из Москвы воскликнул: «Никаких проблем! Я же не знал, что это твой завод!»

Когда Арзо подъехал к заводу, он увидел, что на этот раз следователи пришли не одни. По периметру завода стояла редкая цепь автоматчиков, и на клумбе перед воротами торчала скошенная морда БТРа.

Арзо развернулся и поехал искать Комиссарова.

Он нашел его в приморском особняке. Охранник, стоявший у ворот особняка, сказал было Арзо, что Комиссарова нет на месте, но в этот момент к особняку подъехал кортеж министра финансов, и ворота растворились, чтобы пропустить его внутрь.

Арзо отодвинул часового и прошел вслед за машинами.

В приемной Комиссарова сидела целая куча народу. Арзо узнал двух министров и одного торговца наркотиками. По правде говоря, один из министров тоже приторговывал дурью. Помощник, сидевший за столом, при виде Арзо кинулся было к дверям кабинета, но Арзо сказал:

– Я сам доложу, – открыл дверь и вошел.

Федор Комиссаров сидел за огромным полированным столом, осененным российским триколором. Справа от Комиссарова на стене висел портрет президента России, слева от Комиссарова на стене висела фотография самого Комиссарова вместе с патриархом Алексием и муфтием Равилем Гайнутдином. Перед проверяющим из Москвы сидели с видом экзаменуемых учеников два полковника ФСБ. При виде гостя, молча возникшего на пороге, Комссаров жестом отослал обоих федералов. Те с сомнением оглянулись на Арзо, но вышли.

В кабинете остались только двое: бывший полевой командир и глава Чрезвычайного Комитета.

Оба они были в камуфляжной форме, которая казалась неуместной среди полированного бука и зеркальных шкафов с позолотой. Краповый берет косо сидел на седых волосах Арзо, и широкий пояс с подвешенным на нем десантным ножом перехватывал талию вместе с пустым рукавом. Правая половина лица, изрезанная морщинами, была так же неподвижна, как навсегда застывшая левая – нагромождение розовых ожогов и рубцов. На груди Арзо висело единственное украшение – звезда Героя России, которую он получил там же, где оставил половинку лица – при штурме Дома Правительства в прошлом году, в кровавой резне, которую русским ни за что было б не выиграть, если бы не батальон «Юг».

Комиссаров поправил очки на мясистом лице и поднялся с кресла. Комиссаров был чуть ниже чеченца, но в сапогах на высоком каблуке он казался почти вровень. Он был тоже в камуфляжной форме, перетянутой по талии офицерским ремнем, и так как объем талии генерала Комиссарова составлял около полутора метров, ремень этот всегда изготавливали на заказ. Огромное белое лицо Комиссарова утопало книзу в складках и складочках, на его груди вместо Героя России сиял целый иконостас, и на поясе, из огромной, красного дерева кобуры, торчал «стечкин».

– И что ты мне скажешь на этот раз? – спросил Арзо.

– Два миллиона долларов и мы в доле. Напополам.

– А не подавишься? – ровно спросил чеченец, и в глазах его вспыхнул угрюмый красный свет.

– С вами по-другому нельзя. Собака понимает палку, а Кавказ – силу, – ответил Комиссаров.

Чеченец молчал несколько мгновений, а потом красный свет в его глазах погас, и Арзо неожиданно и широко улыбнулся.

– Хорошо, – сказал он, – я пришлю деньги завтра.

И протянул русскому свою здоровую руку.

* * *

Через два дня после этого разговора Арзо Хаджиев спустился во двор собственного дома. Бассейн во дворе был спущен, и летние пластмассовые стульчики в резной беседке были собраны в кучу и поставлены друг на друга.

Горное ущелье, в котором находилось село, шло с востока на запад, и, несмотря на весеннее время, снег еще спускался к селу на северных склонах гор. На противоположной, освещенной солнцем стороне, он уже стаял, и между скалами бродили овцы, пощипывая жесткое, подвядшее на корню сено.

Во дворе Арзо уже не было ни снега, ни сора. Под высоким навесом возле ворот стояли два чистых БТРа, и рядом с ними – белоснежный бронированный «Хаммер». «Хаммер» этот Арзо любил не меньше, чем его прапрадед, служивший великому Шамилю, любил своего белоснежного коня. Был известен случай, когда однажды, когда этот «Хаммер» стоял у тротуара и проезжавший мимо военный «Газик» обдал его грязью, Арзо «газик» догнал и выволок водителя из-за руля. Машину тогда расстреляли, а водителя избили в дым.

Однако на этот раз Арзо сел не в «Хаммер» и даже не в один из «Крузеров», мокших на цементных плитах позади дома, а в белую разбитую «Ниву», за рулем которой сидел его племянник Булавди. И Арзо, и Булавди оба были в гражданской одежде, и когда они сели в машину, Арзо вынул из-за пояса пистолет и положил его возле коробки передач, накрыв белым чистым полотенцем.

Кроме этого, Арзо надел протез, который он никогда не жаловал, считая женской дурью, так что издали казалось, что у пассажира, сидящего в машине, две руки. Правда, с изуродованным лицом Арзо ничего не мог сделать и только повыше поднял куртку, чтобы самые жуткие шрамы не так бросались в глаза.

Так, вдвоем и на белой «Ниве», они выехали из села в сторону Чечни. На блокпосту в конце села узнали машину Булавди и только махнули «проезжай». Пассажира, дремавшего на переднем сиденье, досматривать не стали.

Через полчаса «Нива» нагнала колонну машин, впереди которой со скоростью пять километров в час тащился русский БТР. Проехав так минут двадцать, БТР остановился и из него вылезли солдаты. Солдаты объявили, что дорога впереди заминирована, и что БТР будет ехать вперед на предмет мин. С каждого, кто хочет обогнать БТР – сто рублей.

Арзо, разумеется, мог бы обогнать БТР и бесплатно, но вместо этого «Нива» остановилась вместе со всеми на обочине, и Булавди вышел и дал русским сто рублей.

Сто рублей пришлось заплатить еще дважды – на стационарном блокпосте недалеко от Аргуна и в тридцати километрах дальше, какому-то схронившемуся под кустом БТРу. Федералы сидели кружком и жарили на костре кабанчика: их много развелось в лесах за годы войны, и иногда они подрывались на минах.

Оба раза милиционеры попросили Булавди открыть багажник, но они ни разу не заглянули под полотенце в салоне и даже не стали проверять содержимое мешков, которые лежали в багажнике. Было видно, что ментам очень хочется получить сто рублей и очень не хочется нажить каких-то неприятностей. Когда менты увидели, что пассажир «Нивы» прячет свое лицо в воротник, они не стали его проверять. Если человек прячет лицо, – рассудили менты, – значит, у него есть для этого повод. Если попросить его показать документы или хотя бы лицо, можно вместо документов получить пулю в лоб. А если документов не просить, а предупредить другой блокпост, то этот человек или его уцелевшие спутники поймут, кто предупредил блокпост, и тогда люди этого человека придут однажды ночью и вырежут всю семью.

Поэтому менты не попросили у Арзо документов, а попросили сто рублей, и человек, лицо которого знала вся Чечня, проехал через два блокпоста совершенно неузнанным.

Дорога была разбита тяжелой техникой и минами, и дождь, моросивший сначала, превратился в туман: начались предгорья. Блокпостов стало меньше, но машина то и дело поскальзывалась на изглоданном временем асфальте. Фары едва светили.

Через час «Нива» въехала в длинное и богатое село и еще через десять минут остановилась у высоких, крашеных красным ворот.

За воротами залаял пес, потом что-то стукнуло, звякнуло, и прошло не меньше трех минут, прежде чем одна из створок приотворилась, и из нее вышел очень прямо и очень медленно передвигающийся старик.

– Салам алейкум, ваша Ибрагим, – сказал Арзо.

– Ваалейкум ассалам, Арзо, – отозвался старик.

Ибрагим, строго говоря, не был братом Хаджиева; он был родственником его, таким дальним, что даже по чеченским меркам родство это можно было не признавать. Но, пока длилась советская власть, отец Арзо это родство не только признавал, но и всячески подчеркивал, потому что Ибрагим Хасанов был третьим секретарем компартии республики, а Анди Хаджиев – простым заведующим райпотребсоюза, и каждый вечер, когда Хасанов приходил с работы, Анди ждал его у дверей квартиры с теплым ужином.

Во время войны Хасанов остался уважаемым человеком и одно время был заместителем председателя шариатского суда. Когда первая война кончилась, Арзо отправился учиться в Москву, в академию Генштаба, а один из полевых командиров, с которым они вместе воровали людей и который был раздосадован, что послали не его, накатал в ФСБ телегу, перечислявшую некоторые широко известные в Чечне подвиги Арзо. Арзо из академии вышибли, он вернулся в Грозный, и, поразмыслив, подал на доносчика в шариатский суд. Смысл иска заключался в том, что его соперник не имел права доносить на единоверца кяфирам. Суд всыпал обоим по первое число – и Арзо за академию, и доносчику за донос, и так как решение выносил Ибрагим Хасанов, Арзо сильно обиделся.

Последний раз Арзо виделся с Хасановым два года назад. В это время Арзо уже служил федералам, и Хасанов пришел просить за племянника: того забрали в Ханкалу.

– Двадцать тысяч, – сказал Арзо, – это деньги не для меня, а для русских.

– Послушай, у меня нет этих денег, – сказал Ибрагим Хасанов, – и ты очень хорошо знаешь, что у моего брата их тоже нет. А у тебя они есть.

– Если бы это был твой сын, – сказал Арзо, – я бы заплатил. За всех не заплатишь.

– Когда я был третьим секретарем, – сказал старик, – твой отец ждал меня под дверью квартиры с супом и котлетами. Жалко, что ты не похож на отца.

Тут Арзо вспомнил про шариатский суд и сказал старику:

– Стань президентом Ичкерии, и я не только приду к тебе с супом, но и спляшу для тебя.

И вот теперь Арзо приехал к Ибрагиму Хасанову на белой замызганной «Ниве», и тот молча отворил ворота.

«Нива» заехала во двор и подкатилась к самому крыльцу. Племянник Арзо открыл багажник и начал вытаскивать оттуда мешки.

– Я привез тебе сахар и муку, – сказал Арзо, – это не так уж много, но ты остался без внуков, и я подумал, что эти припасы не лишние.

– Я не возьму от тебя ничего, – сказал Ибрагим Хасанов, – уезжай, пока тебя не увидели соседи.

– По-твоему, я так уж плох? – спросил Арзо.

Ибрагим помолчал.

– Если ты хочешь увидеть свою душу, – сказал он наконец, – посмотри на себя в зеркало. Слева.

Хасанов повернулся и пошел в дом, и Арзо негромко сказал ему вслед:

– Там под мешками тела Али и Дианы. Я тебе советую похоронить их без большого шума. И еще учти, что они несвежие. Этот холодильник, его не включали две недели. Потом включили, но лучше, чтобы эти тела оттаяли уже в могиле.

Ибрагим Хасанов, бывший третий секретарь обкома республики, глядел то на седого сорокалетнего человека с приколотым к поясу рукавом, то на открытый багажник «нивы», и слезы ползли по его лицу. Арзо улыбнулся здоровой половинкой рта и пошел в дом. Все равно с одной рукой было не очень-то сподручно разгружать трупы, особенно не совсем свежие.

В гостиной, обставленной советской мебелью, в стеклянном серванте стояла посуда, и Арзо долго рассматривал подарочный фарфоровый сервиз, выпущенный к десятилетию Чечено-Ингушской АССР. На сервизе были нарисованы пейзане в папахах и комсомольцы с красными флагами. За сервизом, в полированной задней стенке, отражался сам Арзо. Стенка была не такая достоверная вещь, как зеркало, но все равно отражение было видно хорошо. Арзо сел на диван и стал ждать.

Он ждал минут двадцать, прежде чем дверь за его спиной тихо скрипнула.

Арзо неспешно обернулся. В комнату вошел Ибрагим Хасанов, уже без пальто, но по-прежнему в папахе и ветхом, но чистом свитере.

За его спиной стоял Ваха Арсаев.

Арзо молча смотрел на главного террориста соседней республики, и в лице его не изменилось ни единой черточки. Возможно, из-за поврежденных нервов.

Ваха, не здороваясь, подошел к столу, резко выдернул из-под него табуретку, как выхватывают ствол из кобуры, и сел напротив Арзо.

– Я хочу услышать, – сказал Ваха, – как умерла моя жена.

Арзо глядел ему прямо в глаза. Это оказалось удивительно легко. Когда глядишь в глаза смерти сотый раз, это превращается в привычку. Правда, это привычка вредная, и рано или поздно от нее можно умереть.

– Мы окружили дом, – сказал Арзо, – там было две квартиры, на первом и на четвертом, и мы заварили двери. Потом мы предложили твоим людям сдаться. Менты до сих пор пишут, что ты погиб там. Я не понимаю, кто назвался твоим именем.

– Талгат.

Арзо кивнул.

– Понятно. Мы предложили им сдаться, и Талгат согласился, чтобы женщины вышли. Ведь там была твоя жена и твоя дочь. Он не хотел брать с собой в смерть полуторагодовалую девочку. После этого Чебаков приказал, чтобы женщины вышли на балкон в чем мать родила. Он сказал, что иначе они нацепят на себя взрывчатку и взорвутся. Талгат, разумеется, отказался, но Анджела и Диана все равно выбежали на балкон. Я тогда не понял, почему им это позволили, а теперь понимаю. Ведь там не было тебя. Если бы ты там был, ты бы лучше убил свою жену собственными руками, чем позволил ей выскочить в ночнушке к сотне ментов.

Арзо помолчал.

– В общем, они выскочили, а пожарная корзина так и не приехала. Тогда Анджела спрыгнула на третий этаж и Диана стала передавать ей девочку. И тогда их застрелили. Всех троих. Сначала девочку, а потом Анджелу. И тут начался штурм. Я до сих пор не понимаю, зачем Чебакову нужно было убить женщин. Ведь они очень ценные свидетельницы. Они могли многое рассказать.

– Чебаков заказывал мне людей, – сказал Ваха, – думаю, это были заказы Гамзата. А один раз даже зама своего заказал. Мне нужны деньги; и какая мне разница, кто мне платит за смерть кяфиров? Поэтому он и убил женщин. Чтобы они не смогли об этом рассказать.

– Что-то в этом роде я и предполагал, – сказал Хаджиев. Он потянулся, чтобы налить воды из бутылки, стоявшей на противоположном конце деревянного стола, и краем глаза заметил, как встык его движению шевельнулась густая тень в соседней комнате. Хаджиев подумал и опустился на стул.

Из тени выступили двое человек, похожих друг на друга, как «Стечкины» в их руках. Оба они были высокого роста, темноволосые и темноглазые. Их бы можно было принять за братьев, но они не были братьми и даже не принадлежали к одному народу.

Одного, который постарше, звали Ашурулав Язаев. Он был аварец. В прошлом он был очень известный спортсмен и даже чемпион мира по боксу. Когда началась перестройка, Ашурулав занялся бизнесом. Мозгов у него было меньше, чем силы, и в короткое время он задолжал двести тысяч долларов. Ашурулав расплатился с долгом, всадив кредитору пулю в голову, но это дело выплыло наружу, и в конечном итоге Ашурулаву пришлось податься в бега. Про Ашурулава говорили, что он по-прежнему пьет водку и приторговывает крадеными людьми, но сепаратисты очень ценили его за силу и мужество.

Второго, помладше, звали Абдурахман Магомедов. Он был рутулец и прославился тем, что еще в пятнадцать лет выучил наизусть Коран. Таких людей называли хафизами. Абдурахман пять лет проучился в Сирии и никогда не брал в руки ничего острее вилки. Про него никто не ожидал, что он станет боевиком, тем более, что Абдурахман был очень ученый человек и всегда говорил, что настоящий джихад человек ведет против самого себя. Он говорил, что надо убивать не неверных снаружи, а неверие в своей душе.

Та к он говорил довольно долго, а потом однажды он пропал, а через два месяца в МВД подкинули кассету. На этой кассете Абдурахман ехал по Торби-кале, высунув в окно автомат, в «Шестерке» с незатемненными окнами, а на сиденье рядом с ним стояло пластмассовое ведро с закрытым тряпкой верхом.

– Тот, кто убьет неверного, попадет в рай, – сказал Абдурахман, обращаясь к будущим кинозрителям, – а делать это надо вот так.

С этими словами он выкинул ведро наружу, и оно попало под едущий с вечернего развода «Пазик». От «Пазика» остались только рожки да ножки, боевики втопили газ, а Абдурахман продолжил проповедь.

Арзо предполагал, что Арсаев жив. Но он не думал, что напорется на такое кубло. У каждого из людей, стоявших перед ним, был к Арзо астрономический счет, и Арзо знал, что сразу со всеми ему не расплатититься. Поэтому он сидел, не шевелясь, пока к столу не подошел Абдурахман и не налил ему воды.

– Зачем ты приехал? – спросил Абдурахман, – разве ты не знаешь, что самоубийство – это грех в глазах Аллаха?

– У меня умер отец, – сказал Арзо.

Абдурахман и все остальные люди в комнате молча ждали, пока приговоренный произнесет свою последнюю речь.

– Он умер три недели назад, – продолжал Арзо. – Когда меня поймали, его привезли в Москву. Он пришел ко мне в палату и сказал: «Я прошу тебя, оставь это дело. Случилось так, как решил Аллах, и ты теперь с русскими. Ичкерия заплатила за свою свободу страшной ценой, а потеряла ее из-за тебя и таких, как ты, которые не могли уняться. Пощади теперь свою семью, и дай мне и твоей матери спокойно умереть в своих постелях».

Арзо помолчал.

– Мой отец был мудрый человек. Я выполнил свое обещание, он умер в своей постели, а у меня остались пятьсот бойцов и больше оружия, чем у тебя, Ваха.

– И что ты хочешь?

– Семнадцатого апреля в Бештой прилетает правительственная делегация во главе с вице-премьером Угловым. Я хочу взять его в заложники.

* * *

Тр и человека напротив Арзо терпеливо ждали продолжения его слов. Один из этих людей потерял из-за Арзо жену и полуторагодовалую дочь. У другого Арзо взял в заложники младшего брата, и когда младший брат плюнул Арзо в лицо, Арзо с досады выстрелил ему прямо в лоб. У третьего Арзо никого не убил. Зато третий два месяца назад всадил в казарму батальона «Юг» гранату из РШГ-2. Двенадцать парней сгорели, как свечки, и трое из них были родственники Арзо, а остальные – односельчане.

– Все, кто захватывал заложников, – сказал Арзо, – были идиоты. Они захватывали детей, больных или даже рожениц, как ты, Ваха. Они захватывали простых людей. А у русских простые люди никому не нужны. У русских мусора убивают их сами. Странно было б ожидать, если бы они озаботились, когда то же самое делают чеченцы.

И Арзо криво улыбнулся.

– И ты хочешь взять Углова? – спросил Ваха.

– Если бы у меня был выбор, я бы взял в заложники президентского лабрадора, – мягко сказал Арзо, – но поскольку его нет, придется довольствоваться вице-премьером.

Он рассчитывал, что его шутка хотя бы немного разрядит атмосферу, но никто из троих его слушателей даже не моргнул. Арзо потянулся – осторожно, чтобы не спугнуть выстрел, и взял со стола белый лист бумаги.

– Штаб по обеспечению безопасности вице-премьера образован вчера, – сказал Арзо, – в нем один начальник и пять заместителей. Один – от ФСБ, один от ФСО, один от МВД, один от МЧС. Я тоже заместитель. Я буду знать маршрут следования, количество охраны, расположение снайперов и рабочие частоты.

Ваха неслышно поднялся, раздвинул кружевные занавески и выглянул во двор. Что-то, что он там увидел, его успокоило. Арсаев сделал кому-то знак рукой и вернулся к столу.

– Кроме Углова, – сказал Арзо, – в делегации будет куча народу. Обязательно будет наш общий знакомый Комиссаров. Вице-спикер, замминистра экономики, два сенатора, кто-то из администрации президента. Даже буржуи из Европарламента. Они прилетают прямо в Бештой-10. Они, разумеется, побывают на кладбище. На концерте, наверное, будут. Им подготовят несколько маршрутов, может быть, они в школу придут, может, в детсад.

При слове «детсад» щека Арсаева недовольно дернулась.

– На самом деле Углов приезжает за одним: провести торги на должность президента республики. Участники торгов – Гамзат, Заур и Сапарчи. Все остальные – шушера. И поэтому я точно знаю место, куда они приедут. Вечером. С бабами. С водкой. И с гирьками, чтобы вешать золото. Они приедут на Красный Склон.

Арзо потянулся, уже свободней, и быстро стал набрасывать строки на листе бумаги. Арсаев поразился про себя четкости рисунка. Арзо всегда неплохо воевал, но чтобы он рисовал штабные карты – такого умения за ним не водилось. Видимо, Арзо не терял времени даром в Академии Генштаба.

– Вот это, – сказал Арзо, – сама гостиница. К ней ведет единственная дорога. Плюс – можно пройти по тропам здесь, здесь и здесь. Через неделю пойдет «зеленка», горы превратятся в лабиринт. Пока Красный Склон не входит в основной маршрут делегации. Она якобы уезжает вечером в Торби-калу. Это значит, что на охрану гостиницы отрядят человек пятнадцать. Расставят снайперов по ближним точкам. Как только станет известно, что Углов едет на Красный Склон, ГРУ выбросит в горах секреты. С вертолета. Пять или десять секретов, по три-четыре человека, и группы поддержки. Группы перекроют ближние тропы. Плюс – вертолеты над Красным Склоном. Если нам повезет, и Углов сообщит о визите слишком поздно, ГРУ не успеет выбросить ничего, кроме этих секретов.

– И что ты предлагаешь? – спросил Арсаев.

– Твои люди сядут в горах заранее. Я покажу им позиции, на которых они смогут отследить и десант, и снайперов, и снять их в момент «Ч».

– А где будут твои люди?

– Разве я не сказал? – удивился Арзо. – Они будут охранять Углова.

В комнате воцарилось тяжелое молчание. Ашурулав и Абдурахман сидели, не шевелясь. Ваха рассматривал командира спецгруппы ФСБ непроницаемыми черными глазами с фиолетовыми просверками.

– Одним словом, – вкрадчиво сказал Ваха, – ты предлагаешь, чтобы я, и Абдурахман, и наши люди, мы все собрались в горах в одном месте, о котором точно будешь знать ты. И ждали бы русских вертолетов, которые раздолбают с воздуха то, что останется от нас после того, как мы попадем в твою засаду.

– Ты боишься? – спросил Арзо.

– Я боюсь только Аллаха, – последовал немедленный ответ, – а тебе я не доверяю. Что ты сделал в этой жизни, чтобы тебе доверять? Есть ли хоть один человек, который тебе доверял и остался в живых?

Арзо резко встал.

– Я вернусь завтра, – сказал он, – в это место или любое, которое ты назовешь. Хочешь – рискни, а хочешь – всю оставшуюся жизнь взрывай «Газики».

Дверь за Арзо оглушительно хлопнула. Он вышел на крыльцо. Уже вечерело; на дворе был апрель, но в горах было еще холодно. В ноздри Хаджиеву ударил пряный запах сена и навоза. Этот запах всегда напоминал ему о детстве. В детстве осталось большое село с мечетью на главной улице, мечетью, к которой по пятницам приезжала белая «Волга» секретаря райкома, звенящие колокольчики овец на горных склонах, и русские туристы. Возле села проходил пеший туристический маршрут, от Торбикалы к горному озеру с темно-синей водой, такой прозрачной, что в озере можно было видеть каждую рыбу и каждую песчинку на глубине в пятьдесят метров, и группы смеющихся студентов очень часто заходили в село, а то и ночевали в нем, если ночь была холодной. Их всегда кормили и укладывали в лучшем месте, и в те годы ни одна дверь в селе не запиралась на ключ, а сразу за домом Арзо начинались колхозные сады с низенькими крепкими яблонями, высаженными в шахматном порядке и огромными, с детскую голову, бело-желтыми яблоками, которые собирали в сентябре.

Арзо по-прежнему жил в селе, но в его дворе больше не пахло навозом и сеном. Та м пахло соляркой и оружейной смазкой, а бывший колхозный сад был беспощадно вырублен на сто метров вглубь, и автоматчик на вышке смотрел, чтобы никто не подобрался по обнаженной земле к дому Хаджиевых.

Арзо некоторое время стоял на пороге, вдыхая горный воздух, а потом пересек двор и постучал в окошко белой «Нивы». Дремавший за рулем Булавди встрепенулся и завел мотор. «Нива» стояла около курятника, в самой глубине двора, и случайно или намеренно, но выезд к воротам был перегорожен белой «Шестеркой», возле которой стояли два щуплых и, на первый взгляд, невооруженных паренька. Арзо подошел к парням и сказал:

– Отгоните машину.

Парни ничего не ответили, а продолжали исподлобья изучать его. Взгляд у парней был совершенно стеклянный, в точности как если бы вместо глаз у них были бусинки, которые вставляют в чучела птиц. Эти люди, несомненно, знали, кто такой Арзо, и знали, что Арзо – никто перед Аллахом. По загривку Хаджиева прошла легкая дрожь. «С кем я связался?» – подумал он. Парни стояли, не двигаясь, а потом за спиной Хаджиева хлопнула дверь, и парни, повинуясь невысказанному приказу появившегося на крыльце человека, сели в машину. «Шестерка» заурчала и медленно отъехала.

Арзо, не оглядываясь, сел в «Ниву». Ворота со двора были по-прежнему закрыты, и Арзо не торопился уезжать. Он просто сидел, спустив стекло, и, чтобы занять руки, игрался с пистолетом: то вставлял, то вынимал пустую обойму. Прошло минуты две, прежде чем Арзо сквозь шум мотора услышал шарканье шагов по гравию, и мягкий баритон за его спиной спросил:

– А как ты меня нашел?

Арзо неторопливо сунул руку за пазуху и вытащил фотографию. На фотографии был изображен лопоухий паренек лет семнадцати. Под глазом у него красовался изрядный синяк, а на лбу, если присмотреться, можно было увидеть красные точки от ударов током. Паренька взяли люди Арзо два дня назад.

– Он рассказал, – промолвил Арзо.

Арсаев несколько секунд глядел на фотографию.

– И долго ты спрашивал?

– Минут пять.

Арсаев протянул фотографию обратно и вполголоса приказал:

– Убей его.

Ворота со двора распахнулись с натужным скрипом, открывая путь на грязную, укатанную БТРами улицу, и Арзо понял, что он получил то, за чем он приехал.

И даже более того. Во всей истории о том, зачем Арзо понадобилась помощь Арсаева, было здоровенное белое пятно. Этого пятна Ваха не заметил.

* * *

Полковник Аргунов, ветеран «Альфы» и новый начальник службы безопасности первого вице-премьера Углова, шел по широкой, вдавленной в жирную почву предгорий колее, и склонившиеся над колеей ветви набухали почками, похожими на крошечные гранаты.

В тридцати метрах перед Аргуновым, по той же колее, шел худощавый кавказец, с автоматом через левое плечо и заправленным за пояс пустым рукавом, а еще дальше впереди, уже через шестьдесят метров – еще один, тоже худой, гибкий и быстрый, как готовая к броску гюрза, с черной шапочкой на голове и свисающей из-под нее лапкой рации.

Арзо Хаджиев и Джамалудин Кемиров.

Полковник Аргунов никогда не предполагал увидеть их вместе, и он снова задал себе вопрос, был ли он прав тогда, семь лет назад, когда сделал вид, что верит истории о сдаче Хаджиева в плен.

Волка не приучишь к манной каше. Хороший чеченец – мертвый чеченец. Полковник Аргунов обыкновенно придерживался этого нехитрого правила, и, надо сказать, за всю его карьеру в Чечне оно его ни разу не подводило. Таковы были факты биологии. Если вы выслали целый горный народ, и половина его перемерла по теплушкам и ссылкам, вы никогда не усмирите его и никогда не купите у него прощения. Был один народ – стал другой. Вырезать. Вырезать к черту всех, как делал Ермолов, и место засеять бурьяном.

В основной части отряда люди двигались на расстоянии тридцать-сорок метров друг от друга, так, чтобы очередь из засады не могла накрыть больше одного человека, и кроме тех, кто шел по собственно колее, были еще две группы, в пятидесяти метрах справа и слева. Еще одна группа разведчиков шла по тропе немного выше. Из небольшого отряда только пятеро были чеченцы и русские, а остальные были люди Джамалудина, и сегодня утром Аргунов был поражен тем, как быстро, в течение двадцати двух секунд, эти ребята вылетели из казармы и построились по крику ротного, полностью снаряженные к бою. Аргунов хорошо помнил, как эти люди воевали в 99-м и 2002-м. Они воевали храбро, но это было ополчение, а не спецназ. Теперь это был спецназ, а не ополчение.

Дорога резко свернула вправо, лес оборвался, и Аргунов, вслед за Джамалудином, вышел на скальный карниз. Далеко вперед, сколько хватал взгляд, простиралось огромное, с совершенно вертикальными стенами ущелье. Конец ущелья имел форму подковы и уходил, тоже вертикально вверх, к тому месту, где они стояли. Казалось, будто гигантское копыто наступило на горы и выдавило в граните след глубиной с половину Останкинской телебашни. Метрах в десяти под Аргуновым из стены ущелья, как из крана, вырывалась текшая под землей речка и летела вниз пенным водопадом. Гора по левую сторону ущелья формой походила на мышь.

Они прошли двенадцать километров и сделали это налегке: рюкзак Аргунова был почти пуст. Полковник с удовольствием бы отдохнул, но он не сказал ни слова и не пожаловался, когда Джамалудин, постояв, повернулся и пошел обратно в лес.

Отряд снова рассредоточился и начал огибать ущелье по похожей на зайца горе, когда Джамалудин остановился и поднял руку. Аргунов насторожился. Рация в его ухе пискнула и пробормотала несколько слов, и полковник ту же, наоборот, расслабился, и зашагал вместе с другими к шедшей верхом тропе.

Вскоре он вышел к тому месту, которое и обнаружили разведчики. Посереди густого леса виднелось пепелище от костра. Место было пусто уже дней пять, и по внешнему виду трудно было определить, кто тут ночевал.

– Наши или боевики? – спросил Аргунов.

Джамалудин ткнул пальцем в банку из-под тушенки, валявшуюся неподалеку, и сказал:

– Боевики. Свинины нет.

Белокурый Хаген, долго шарившийся в кустах, наконец вышел к кострищу. Он нес двумя пальцами что-то, настолько тонкое, что Аргунов даже с расстояния в метр не мог ничего разглядеть, и только когда Джамалудин взял это «ничего» из рук Арийца, Аргунов разглядел, что это тончайшая полимерная нить, не шире паутины.

– Видел такие? – спросил Джамалудин.

– Только слышал, – ответил бывший «альфовец».

– Вот они этой штукой, – сказал Джамалудин, – обматывают весь лагерь. В пятистах метрах, в шестистах. Эта штука по периметру, а у боевика в ухе приемник. Если ее кто оборвет, приемник пищит.

Джамалудин выбросил нить, прибил ее каблуком и добавил:

– Святое место изгадили. Что, других мест нет?

На месте лагеря боевиков они наконец разбили привал, и Аргунов сел мешком под деревом, а Джамалудин собрал своих людей, чтобы сделать намаз.

Он не очень был доволен приездом Аргунова и еще меньше он был доволен тем, что Аргунов был отнюдь не единственный федерал, появившийся в Бештое перед визитом вице-премьера.

Этих федералов прислали чертову кучу, – сначала пятьдесят человек, потом еще сто, потом двести, – сначала Пензенский ОМОН, потом вэвэшников, потом еще каких-то ребят из Ставрополя, и теперь через каждые сто метров в городе стоял патруль, и патрулями беда не ограничивалась.

На следующий день после приезда ставропольцы подошли к круглосуточному киоску и попросили водки. «А деньги?» – спросили их, и ставропольцы вместо денег выпустили по киоску очередь. Через три дня пензенский ОМОН, напившись, поехал ночью на кладбище, чтобы выразить сочувствие погибшим в роддоме. Они выразили сочувствие и выпили на могиле водки, а потом взяли с этой могилы пушистого мишку и начали им играть в футбол. Люди Джамалудина подъехали как раз к середине первого тайма: дело чудом не кончилось резней.

Но самая неприятная история случилась четыре дня назад. Люди Джамалудина сидели в горах, в засаде: у них была наколка, что в этом месте пройдет Арсаев. Вскоре разведчики доложили о передвижении двадцати вооруженных людей. Джамалудин уже собирался отдать приказ о стрельбе, когда в последний момент по рации его предупредили, что это – группа спецназа ГРУ. Спецназовцы прошли мимо, никого не заметив.

Джамалудину не понравилось такое совпадение.

Расстрелянный русский спецназ вряд ли сошел бы ему с рук.

Та к или иначе, Джамалудин закончил намаз и, заметив, что сорокапятилетний полковник сильно устал, велел сделать привал. Они сели там же, где пять дней назад сидели боевики, и в тушенке, которую они ели, тоже не было свинины.

Место было очень красивое. В седловине между горами было порядочно влаги, и стволы деревьев, покрывавших склон, казалось, дотягивались до самого неба. Ветви их еще не покрылись зеленью, и лучи солнца, бившие сквозь зеленые почки, были как струны арфы, натянутые между небесной и горной твердью. В отдалении виднелась гора, похожая на мышиную тушку, и на мордочку горы село облако.

– А почему это святое место? – спросил Аргунов.

– Здесь давным-давно жил один устаз, – ответил Джамалудин.

– На горе?

– Горы еще не было, – сказал Арзо.

Аргунов чуть повернул голову. Чеченец небольшими глотками пил из фляжки воду. Несмотря на заправленный за пояс рукав, он покончил с едой аккуратно и быстро.

– Устаз, который жил здесь, – сказал Арзо, – был такой святой человек, что не только люди, но даже звери становились его мюридами, и он учил их жить так, как велит Аллах. Однажды к нему пришла мышь, и попросила сделать его большой-большой. «Я очень маленькая, – сказала мышь, – и кошка все время гоняется за мной. Я хочу стать такой большой, чтобы никто не мог меня съесть». Устаз ответил, что он только наставляет на пути к Аллаху, и что это не в его воле, сделать кого-то большим или маленьким, но мышь не отставала. Тогда устазу это надоело, и он сказал: иди завтра к подземной речке, которая течет неподалеку от моего жилья, и, когда солнце взойдет над вершинами гор, выпей там глоток воды. А потом приходи ко мне, и стань моим мюридом. Но только смотри, не забудь: пей не больше глотка. Мышь так и сделала, как велел ей праведник. Она пришла на рассвете к речке, к тому самому месту, где она вырывается из скалы, и сделала один глоток.

После этого она посмотрела на себя и увидела, что она стала гораздо больше, размером с зайца. «Конечно, я теперь больше, – подумала мышь, но ведь и зайца ловит лиса. Лучше выпить еще». Она сделала глоток и стала размером с барана. «Это хорошо, что я теперь размером с барана, – подумала мышь, – но ведь и барана может задрать волк. Почему бы мне выпить еще?» Она сделала еще один глоток и выросла снова. Теперь она была размером в добрую корову. «Конечно, корова – крупное животное, – подумала мышь, – но ведь корова становится легкой добычей рыси, если та вцепится ей в шею. Почему бы мне не стать еще больше». И мышь сделала еще глоток, и еще один, и в конце концов она выпила столько, что стала размером с гору.

Она не могла уже больше пошевелиться и лежала мордой к западу, а когда солнце взошло на середину неба, к ней подошел устаз и сказал: «Когда ты стала размером с барана, ты испугалась, что тебя сможет задрать волк, который меньше барана, а когда ты стала размером с корову, ты побоялась маленькой горной рыси, которая немногим больше домашней кошки. Теперь никто не сможет тебя задрать, но каждый сможет тебя топтать безнаказанно, и ты не сможешь даже пошевелиться. Тебе не суждено стать моим мюридом. Та к и лежи здесь, чтобы все помнили, что храбрость важнее размера».

– Следует так понимать, что мышь размером с гору – это Россия? – спросил Аргунов.

Чеченец весело расхохотался и встал.

– Это старая история, – сказал Джамалудин.

– Ты, Арзо, теперь тоже мышка, – сказал Аргунов, – ты ведь федерал.

– Я в Москве федерал, – сказал Арзо, – а в горах я чеченец. Пошли.

* * *

Отряд вышел из леса через пять часов. Облака в небе были похожи на тонкую пряжу, намотанную между рогами гор, и закатное солнце окрасило их в пурпур. Лес кончался белым камнем, с которого открывался превосходный вид на бывший санаторий ЦК, а под камнем, на грунтовой дороге, стояли джипы с милицейскими номерами. У джипа на крыше была мигалка. Около дороги рос калиновый куст, и те члены отряда, которые первыми скатились со скалы, обрывали с него ягоды.

– Вот видишь, – сказал Джамалудин, – мирные у нас горы. Целый день шарились, одну только лежку нашли. А вы панику разводите. Слушай, если я по Москве буду день ходить, я больше бандитов встречу, чем у нас в горах! А если я зайду в министерство, так по бандиту будет в каждом кабинете!

Аргунов ничего не стал возражать, а молча сбежал со скалы по тонкой тропке, сплошь затканной колючками, и тоже подошел к калиновому кусту. Ягоды, пережившие зиму, были горькими и очень вкусными. Аргунов не ожидал, что он так устанет. В рукопашной схватке он наверняка бы одолел любого из людей Джамалудина, не считая, разумеется, Хагена и Ташова, но марш-бросок он явно проиграл. Он стоял, обрывая ягоды и жадно пихая их в рот, и смотрел, как один из людей, встречавших их на дороге, – кажется, это был начальник милиции города Бештоя, – укладывает в багажник ДШК.

Потом к ним подошел другой встречающий, в джинсах и щегольском пиджаке из мятого льна, и Аргунов узнал Кирилла Водрова. Полковник неприятно удивился. Водров был штатский и представлял федеральную власть. Как бы ни был он близок к Кемировым, ему совершенно незачем было лакомиться калиной в трех километрах от крепости Смелая, вместе с вышедшими из леса вооруженными людьми.

– Салам, Джамалудин, – сказал Кирилл, – вот, решил крюк сделать. Хоть воздухом подышу.

Джамалудин поздоровался с Кириллом и обернулся к своему другу из «Альфы»:

– Кстати, ты спрашивал про убийство Адама. Кирилл возглавляет следственную группу.

Услышав слово «Адам», все, кто вышел из леса, оставили в покое калиновый куст и подошли поближе. Всем было интересно послушать про убийство Телаева.

Во-первых, это была общепринятая тема разговоров в республике. В Англии, когда не знают, как поддержать разговор, говорят о погоде, а на Кавказе, когда людям не о чем говорить, они обычно обсуждают, кто кого хлопнул.

Во-вторых, все терялись в догадках относительно того, кто это сделал. Адам за короткое время успел наплодить столько врагов, что после его ссоры с Гамзатом у дверей Центра должна была стоять очередь желающих. Некоторые даже считали, что его убил сам Сапарчи, потому что боялся, что Адам поссорит его со всей республикой. Но большинство считали, что Сапарчи и так уже поссорился со всей республикой, и думали на кого-то другого.

– И что выяснили? – спросил Аргунов.

– Вряд ли это сделали боевики, – отозвался Кирилл.

– Это правда, что из кабинета вынесли пятьдесят миллионов? – спросил Хаген, и его голубые глаза жадно взблеснули. Похоже, он уже окончательно уравнял сейф Адама Телаева с золотом Нибелунгов.

– Нет, – сказал Кирилл, – я думаю, миллиона три-четыре. Он был слишком глуп, чтобы скопить больше.

Полковник Аргунов удивился. Дело в том, что по сводкам проходило, что террористы предприняли свою отчаянную выходку, чтобы завладеть аналитическими разработками и документами об их базах и явках. Что в деле фигурировали какие-то деньги, полковник ФСО не знал. Он и не подозревал, что центр «Т» – это хранилище банка.

– Но я слыхал, там кого-то арестовали? – спросил Аргунов.

– Да, – сказал Кирилл, – объявили план «перехват», и стали останавливать всех, кого получится. Какой-то ростовский ОМОН торчал у мечети и проверял паспорта и мобильники. Из мечети после пятничной молитвы вышел парень из Пятигорска, и у него на мобильнике нашли видеоролик с убийством Панкова. Мент забрал у него мобильник и обругал по матушке, а парень взял и застрелил мента.

– Насмерть?

– Да.

Аргунов чуть присвистнул, а его заместитель, Никита Азямов, который каждую неделю бегал марафон и выглядел сейчас так, будто тридцатикилометровый марш-бросок по горам был для него только разминкой, нахмурился и сказал:

– Но ведь у него нашли фотографии Центра. С пояснениями по-английски.

– Пояснения были, – сказал Кирилл, – самые исчерпывающие. Та к и было написано по-английски: «Следующий объект террористической атаки». Я лично насчитал в словах «террористическая атака» три грамматических ошибки. Чувствуется кровавый почерк агентов ЦРУ.

– А откуда он оружие-то взял? – спросил Аргунов.

– У мента отнял, – ответил Кирилл.

– Сурово, – сказал Никита.

В эту секунду кто-то дотронулся до плеча Аргунова. Русский обернулся и увидел Арзо. Полковник ФСБ и Герой России Арзо Хаджиев стоял прямо за ним, и раздавленные ягоды калины в его руке были как пятна свежей крови.

– Где мне снайперов ставить? – спросил Арзо, кивнув на белую скалу, обросшую по макушке лесом. Та и в самом деле была идеальной точкой для секрета, прикрывающего на всякий случай крепость Смелую. К тому же грунтовку тоже надо было контролировать.

И тут Аргунов почувствовал, что это выше его. Его не волновали ни заслуги Арзо, ни брат в Совете Федерации, ни прочувствованная речь, в которой седой полковник громил на последнем съезде империалистическую интервенцию в республике Чечня. Он просто не мог позволить человеку с фамилией Хаджиев принять хоть какое-то участие в охране Углова.

– Снайперов будет ставить ФСО, – сказал Аргунов, – а крепость пусть как охраняли, так и охраняют. По-моему, Джамалудин прекрасно справлялся с этой задачей. Ты не возражаешь, Арзо?

– Не возражаю, – спокойно сказал чеченец.

Они уже садились в машины, когда Кирилл подошел к Хагену и медленно проговорил:

– Я был в третьем УВД. Та м в подвале – тридцать человек. Все тридцать сидят за покушение на Гамзата Асланова. У одних ногти вырвали, другим коленные чашечки пробили. Вот так.

– Плевать, – сказал Джамалудин, – все равно половина из них ваххабисты.

– Некоторым, – отозвался начальник Бештойского УВД Шапи Чарахов, – когда они затевают что-то против Гамзата, надо или думать лучше, или стрелять точнее.

С этими словами Шапи поглядел на Хагена, и когда Аргунов понял, что именно мог иметь в виду начальник милиции, он почувствовал, что у него сейчас отвиснет челюсть.

* * *

Через десять минут они приехали в бывший санаторий ЦК, и когда потный и усталый Аргунов вывалился из машины, ноздри его сразу защекотал божественный запах жарящегося мяса: к их встрече готовились по-королевски.

Застолье продолжалось до глубокой ночи. Обильная еда, тепло и спиртное сделали свое дело, и вскоре русские, чеченцы и аварцы стали все чаще хлопать по плечам друг друга, и даже слегка захмелевший Аргунов расхохотался от анекдота, рассказанного Хаджиевым.

Сотрудников ФСО поселили в лучших номерах.

Была уже полночь, когда Кирилл, сделав знак Джамалудину, встал из-за обильного стола, и они вместе вышли на террасу. Было довольно холодно, и склон горы, освещенный прожекторами, поднимался, казалось, прямо к звездам. За спиной их, из распахнутых окон второго этажа, долетали смех и музыка.

– Я хочу с тобой поговорить. О Ташове, – сказал Кирилл.

Худощавый аварец стоял совершенно расслабленно, и голос его, лишенный акцента, ни на секунду не изменился.

– Ты им недоволен?

– Не притворяйся. Об этом говорит весь город.

– О чем? – в голосе Джамалудина было искреннее недоумение.

– О том, что ты запретил ему жениться на чеченке, потому что она родственница террориста, и сосватал ему другую девушку. Ты знаешь, что происходит с парнем?

– Знаю, – ответил Джамалудин, – у него будет хорошая жена и хорошие дети.

– Послушай, я вчера вышел из Дома Правительства, он ждал меня за рулем. Ты знаешь, что он делал? Он плакал! Джамал, он рыдал, как ребенок! Что ты творишь? Ты наставил повсюду таблички с именами Аллаха, ты снес памятник русскому генералу, ты проверяешь торговок на рынке, но этого тебе мало! Ты лезешь в частную жизнь своих людей! Ты представляешь, чем это кончится?

Джамалудин помолчал, а потом вдруг неожиданно спросил:

– Этот человек, которого взяли за покушение на Адама, он сейчас в больнице?

– Что? Да при чем тут это?

– Этот человек в больнице?

– Да. Он убил мента. У меня в голове до сих пор не уладывается: у него отняли мобильник, а он застрелил человека.

– Его охраняют?

– Да. Я наорал на Чебакова перед тридцатью заключенными. Для него дело принципа посадить этого человека.

– Мне нужно, чтобы ты забрал его из больницы, – сообщил Джамалудин.

– В каком смысле забрал?

– Это же ты его туда отправил? Ну, ты и забери. Напиши бумагу, изыми и передай моим людям.

Кирилл натянуто рассмеялся.

– Это невозможно. Этот Магомед…

– Это не Магомед. Это Асхаб Хасанов.

Кирилл повернул голову. Джамалудин стоял, чуть облокотившись на парапет, в черной дутой куртке и черной вязаной шапочке, сдвинутой к затылку. Где-то на втором этаже пели под гитару ребята из федеральной службы охраны.

Кирилл попытался сопрячь высохшее серое лицо человека, почти без всякой причины выстрелившего в ментов у мечети, с полным курчавым здоровяком на фотографии. Лица не сопрягались. Но ведь с Кириллом в камере тогда был Ташов. Ташов знал Асхаба Хасанова гораздо лучше.

– Я тебя правильно понял? – спросил Кирилл.

– Да.

– Ты не удивишься, если я откажусь?

– Не удивлюсь, – отозвался аварец. – После роддома мы обошли мужчин, у которых погибли дети и жены. Я сказал, чем будет заниматься мой отряд, и я предложил им идти со мной. Ты знаешь, сколько погибло? Сто семьдесят четыре человека. Ты знаешь, сколько пришли в мой отряд? Двое. Если на сто горских семей нашлись двое мужчин, разве это удивительно, что русский чиновник не хочет быть мужчиной?

Кирилл помолчал.

– Это правда, – спросил Кирилл, – что ты был в роддоме? Вместе с солдатами?

Худощавый аварец резко повернулся к русскому, и Кирилл глянул в глаза под черной шапочкой. Глаз не было. Вместо них были два куска ночи. Кирилл внезапно почувствовал страшный холод.

– Там не было солдат. Ваши генералы даже не успели понять, что происходит. Та м была «Альфа». Вот этот Аргунов там был.

– Но… почему ты никогда не говоришь об этом? Почему ты не хочешь напомнить Москве..

– О чем? – сказал Джамалудин, и в голосе его прозвучала такая мука, что Кирилл вздрогнул. Казалось, это не говорил человек, это выл волк.

– Я никого не спас там, Кирилл, я не спас ни одного ребенка! Я только убивал.

Вершины ночных гор были так высоки, что звезды казались дырочками, проделанными горами в небосводе.

– Ты не можешь приказывать мне, Джамалудин, – сказал Кирилл, – я не Ташов.

Горец некоторое время смотрел ему в глаза, потом резко развернулся и пошел прочь с террасы. Порыв ветра снова донес до Кирилла грохот стереосистемы и довольный смех федералов. Луна вдруг завернулась в тучу, как мусульманка – в платок, и на гору набежала плотная тень.

Глава восьмая,

о том, как Ваха Арсаев захватил роддом в Бештое

…апрель 2002-го…

Вот прошел добрый год с тех пор, как Арзо перешел на сторону федералов, и Джамалудин и его люди набрели в горах на русского солдатика. Он сидел за камнем, как ящерица, и даже не пытался убежать, а когда его окружили семь конников в камуфляже и с автоматами, он лег ничком и заплакал:

– Пожалуйста, не убивайте меня.

Он принял отряд Джамалудина за чеченцев.

Автомата у солдатика не было, и босые его ноги были сизые и разутые. На правой была язва в пол-ступни. Рядом с солдатиком стояли кирзовые сапоги. За те несколько дней, которые он ходил по горам, ноги в сапогах сопрели и, по правде говоря, люди Джамалудина сначала унюхали солдатика, а потом и увидели.

– Что ты тут делаешь и где твое оружие? – спросил Джамалудин.

Солдатик заплакал еще пуще и сказал:

– Я стоял в карауле и уронил автомат в ущелье. После этого я решил убежать, потому что за автомат меня разберут на части, но вот стер ноги и больше никуда не могу идти.

Джамалудин пожалел русского и сказал:

– Раджаб, сбей номер с твоего ствола и отдай его парню.

Спустя неделю после истории с солдатиком начальник УФСБ по республике попросил Джамалудина приехать в Торби-калу. Джамалудин приехал туда со своим братом, и оказалось, что в кабинете главы УФСБ его ждет целая куча народу. Та м сидел министр внутренних дел со своими двумя заместителями, Гамзат Асланов, командующий Северокавказским военным округом и еще какой-то человек из Москвы, который был замдиректора ФСБ. Звали этого человека Федор Комиссаров.

Все они очень вежливо поздоровались с Джамалудином, а потом командующий округом сказал:

– Джамалудин, я слышал, что ты не распустил ополчение. Твои люди ходят по горам, и уже дважды мы чудом избежали перестрелки между ними и пограничниками.

– Мои люди патрулируют границу, – сказал Джамалудин.

– Послушай, Джамалудин, – сказал начальник УФСБ, – границу патрулируют федералы. Они не нуждаются в твоей помощи.

– Федералы не патрулируют границу, – сказал Джамалудин, – все, что они делают, они стоят на дорогах, по которым возят нефть, и берут за проезд. Если по дороге могут пробраться боевики, а нефть по ней не проедет, федералы не стоят на такой дороге. Поехали со мной, и я покажу тебя три дороги на ту сторону хребта, по которым пройдет даже пятилетний ребенок. Чечены пять лет таскали через границу людей, и федералы ничего не могли сделать. Если они гонят человека, ему достаточно свернуть в кусты, и они никогда не будут преследовать его. Они доложат, что он ушел.

– Послушай, Джамал, – сказал глава МВД, – не один ты сражался против чеченов. Ниязбек дрался ничуть не хуже, а Сапарчи потерял там брата. Но все они распустили свое ополчение.

– Ниязбек живет в Торби-кале, – ответил Джамалудин, – а я на границе. Мои люди будут патрулировать границу, потому что мне надоело, что людей из моего района воруют, как сено в колхозе.

Тогда начальник УФСБ улыбнулся и сказал:

– Хорошо, Джамалудин Ахмедович, делай, что хочешь. Только соблюдай приличия. Ты и твой брат – и так хозяева Бештоя. Запиши своих людей в СОБР, а тебя мы сделаем командиром СОБРа, и бегай по горам, сколько хочешь.

– Ты что, мне предлагаешь мусором стать? – рассмеялся Джамалудин, и все присутствующие засмеялись тоже, хотя половина из них были генерал-майоры, а другая половина – генерал-лейтенанты.

Встреча эта кончилась конфузом, а когда все расходились, к Джамалудину подошел человек по имени Федор Комиссаров. Он был начальник отдела по борьбе с терроризмом в ФСБ и сейчас он возглавлял комиссию, которая сидела в Нальчике. Он приехал в Торби-калу специально, чтобы познакомиться с Джамалудином.

– Не обращай внимания на этих уродов, – сказал Комиссаров, – ты помог России, и она этого не забудет. Нам есть о чем поговорить.

Джамалудин пообедал в тот день к Комиссаровым. Обед этот плавно перетек в ужин, а ужин на следующий день перетек в завтрак. Потом Комиссаров приехал в Бештой и тоже пробыл там пять дней. Он почти не расставался с Джамалудином и настоял на том, чтобы спуститься на лыжах с Ялык-тау. Они добрались на подъемнике до высоты в три тысячи метров, и дальше проехали еще метров пятьсот на «Ротраке». Был апрель, внизу уже вовсю цвела весна, а здесь, на высоте в три с половиной тысячи, стеклянная глазурь льда еще облицовывала хребты и вершины, и воздух был прозрачен до того, что вдали, в трехстах километрах, можно было видеть сине-зеленый Каспий.

Через месяц Комиссаров снова вернулся в Бештой. Он привез с собой наградной пистолет от самого президента Российской Федерации, вручил его Джамалудину и сказал:

– Джамалудин, я подал бумаги, чтобы тебе вручили Орден Мужества. И еще я хочу, чтобы твои люди сформировали отдельную спецгруппу. Такую же, как спецгруппа «Юг».

Джамалудину вовсе не нужен был орден, врученный ФСБ. Он сразу представил себе, что его старший сын может найти этот орден и спросить, что за организация выдала его отцу. Но Джамалудин не стал обижать Комиссарова, а просто вежливо сказал:

– Я не хочу ни от кого получать приказы.

– Но твой тесть Арзо получает от нас приказы, – возразил Комиссаров, – и не считает это зазорным.

– Арзо сдался в плен, а я нет, – ответил Джамалудин.

Федор Комиссаров был сильно раздосадован этим разговором и уехал к себе в Нальчик, а бумаги на орден куда-то затерялись.

Джамалудин продолжал ходить по горам. На западе его отряды доходили до Бараньего туннеля, который соединял Северную Аварию с Южной. По этому туннелю гоняли спирт, и люди Джамалудина завели привычку забирать чужие спиртовозы, а потом они загоняли их на заводы Кемирова, и тот разливал из чужого спирта свою водку. Это дело не очень одобрялось владельцами спиртовозов, а это были влиятельные люди.

Вот прошло полгода после разговора Комиссарова и Джамалудина, и Заура Кемирова вызвали в Москву. Там, в высоком кремлевском кабинете, его встретили двое. Замглавы администрации президента, который считался правой рукой самого президента, и Федор Комиссаров, который опять-таки считался однокашником и чуть не побратимом замглавы.

Заура приняли очень хорошо. Несмотря на то, что в предбаннике сидела целая толпа, Заура сразу провели в кабинет, и когда он зашел, он увидел здоровенную комнату с блестящим паркетом и тяжелой дубовой мебелью, и невзрачного человека под сенью трехцветного знамени.

Впрочем, невзрачный человек тут же вышел из-за стола и крепко пожал Зауру руку, а затем он предложил всем сесть за маленький столик, окруженный тремя вздутыми креслами, и даже вынул из сейфа бутылку отличного коньяка.

– Мы очень обеспокоены ситуацией в республике, – сказал замглавы администрации, – я тут получил от Федора ряд цифр. Вот я посмотрел: после отпора, данного чеченцам, дотации республики возросли втрое и достигли двух миллиардов долларов, а что получил Бештой?

Заур помолчал, а вместо него ответил Федор Комиссаров:

– Ничего, – сказал Комиссаров.

– Как-то странно получается, – заметил замглавы администрации, – против чеченцев сражались люди вашего брата, а деньги за это получил президент Асланов.

Заур Кемиров хотел сказать, что они сражались против чеченцев не для того, чтобы получить за это деньги, но в этот момент Федор Комиссаров резко воскликнул:

– Он думает, мы в Москве тут идиоты сидим? Или мы не знаем, кому обязаны победой? Если бы не ваш брат, мы бы потеряли республику! Если бы ваш брат послушался вашей бестолочи президента, наши пограничники сейчас бы стояли в Краснодарском крае!

Зауру Кемирову было очень приятно слышать такие слова. Нечасто Москва ругала президента Асланова.

– Как вы вообще выживаете?

Заур Кемиров вздохнул. В это время рынки в Бештое еще не так развернулись, и город выживал потому, что Заур Кемиров содержал его на свои налоги. Это были очень неплохие налоги, и к тому же Заур в отместку не платил ни гроша в республиканский бюджет, но все же Заур был не настолько богат, чтобы содержать целый город, а в придачу к городу – двести человек, которые ничего не делали, кроме как бегали по горам и тренировались. Только оружие для этих людей стоило миллион долларов, и Заур заплатил за все это из своего кармана, потому что не было никакого смысла окольным путем делать то же самое из городского бюджета.

– Стараемся, – сказал Заур, – вот, больницу новую построили. Две школы новых.

– А вы не планировали пополнять городской бюджет за счет развития туризма? Горнолыжного?

Заур Кемиров пожал плечами. Двугорбая Ялык-тау, у подножия которой и был расположен Бештой, считалась одной из самых красивейших на Северном Кавказе. Она, правда, была на тысячу метров ниже Эльбруса, и летом снег сходил с нее почти совершенно, оставляя лишь белую кисточку на восточной, самой высокой вершине. Но этот относительный недостаток (все равно мало кто будет спускаться с верха горы-пятитысячника) искупался огромной протяженностью трасс и изобилием любимых горнолыжниками пологих склонов. На Ялык-тау можно было б кататься весь день и ни разу не повторить маршрута.

В отличие от других популярных курортов Кавказа – Эльбруса, Домбая и Архыза, – ЦК КПСС приберегло Ялык-тау для себя, устроив там заказник и санаторий на месте крепости Смелая. Редких любителей горных лыж доставляли на ее склон на вертолетах. Подъемников почти не было, зато коммунисты не пожалели средств и подвели к бывшей крепости поистине капитальную инфраструктуру: газ, воду и высоковольтную ЛЭП.

В начале перестройки санаторий приватизировали какие-то москвичи. Они попытались устроить там курорт, но курорт как-то не устроился. Местное население упорно не желало соответствовать европейским стандартам гостиничной обслуги и искренне полагало, что если напившаяся русская девочка хохочет с тремя парнями у стойки бара, то эту девочку потом можно иметь в гостиничном номере втроем во все места. Из-за такого несовпадения культур все местные парни стали считать русских девчонок шлюхами, а все русские девочонки стали считать местных парней насильниками, и все кончилось парочкой совершенно гнусных угловных дел.

Окончательный крах наступил в 98-м году, когда многодетная семья из-под Воронежа отправилась на Ялык-тау по тому самому маршруту, на котором когда-то отец семества познакомился со своей будущей женой. У старшего поколения остались самые ностальгические воспоминания о патриархальных нравах и гостеприимных селах. Туристы напоролись на летний лагерь Арсаева, и их зарезали для конспирации.

В том же году высокогорный санаторий перешел в собственность Заура Кемирова. Он некоторое время подумывал насчет туризма; потом посчитал стоимость необходимой инфраструктуры (подъемники, дороги, гостиницы, аэропорт), представил себе своего брата и его парней за столиком в пятизвездочном отеле напротив пожилой французской пары, колеблющейся в выборе между Шабли и Шардоннэ, – и плюнул. Цифры, что называется, не сходились.

– Не планировал, – сухо сказал Заур.

Тогда Федор Комиссаров достал из стоявшего рядом портфеля папку и молча положил ее перед Зауром. Заур раскрыл папку, и у него захватило дух.

Сверху лежали снимки Ялык-тау – возможно, те самые, что делал Комиссаров. На снимках, переведенных в цифровой формат, склоны Ялык-тау были с помощью фотошопа уставлены подъемниками и кое-где даже подсвеченными трассами, прямо к горе вело четырехполосное шоссе, и на двухтысячеметровой отметке вместо старых стен крепости вздымалась стеклянная игла.

– Президент России, – сказал замглавы администрации, – любит кататься на лыжах, и управление делами президента в настоящее время ищет, где мы будем строить настоящий горнолыжный курорт. Я думаю, вы согласитесь, что в России нет места красивей Ялык-тау.

У Заура Кемирова пересохло во рту. Цифры проекта мелькнули перед его глазами, как числа в окошке счетной машинки. Минимум миллиард долларов, который потратят на само строительство. Из этого миллиарда, конечно, половину украдут, но в том-то и дело, что эту половину будут красть в Бештое и совместно с Бештоем. Другой миллиард долларов, – его вгрохают всякие олигархи и промышленники, которым для статуса необходимо бунгало рядом с верховной резиденцией. Бештой-10 с его вечно пьяными солдатами, который наконец выкинут к черту, потому что на этом месте построят международный аэропорт.

– Этот проект не окупаем как коммерческий, – сказал замглавы администрации, – но, черт возьми, вы понимаете политические последствия? Президент России строит свою резиденцию на Кавказе! И ваш город при этом получает больше денег, чем вся остальная республика!

Заур Кемиров сглотнул. Ему казалось, что он видит сон.

– Президент Асланов будет кипятком писать, – сказал он.

– Так не давайте ему повода, – с чуть заметным нажимом проговорил замглавы администрации.

* * *

Заур Кемиров ездил в Москву еще два раза. Его свели с крупным кремлевским банкиром. Снимки Ялык-тау ходили из рук в руки, люди принюхивались друг к другу и определяли размах будущей дележки. В Бештой вдруг зачастили проверяющие, – они осматривали магазины, школы, детские сады.

В Торби-кале услышали об этих визитах, и президент Асланов велел должить их причину. Через пару дней к нему пришел его сын Гамзат и, потирая руки, сказал:

– Я знаю, чего они так все забегали. Местный гебешник из отдела по борьбе с терроризмом дал в центр шифровку, что в Бештое возможен масштабный теракт.

– Идиот, – сказал ему Ахмеднаби Асланов, – они готовятся к визиту президента России. Он приедет туда кататься на лыжах.

Спустя три дня после этого разговора Джамалудина вызвали к президенту Асланову. Он приехал туда вместе со своим братом Зауром и, зайдя в кабинет, он обнаружил, кроме президента республики, всю силовую верхушку. Прокурор республики шлепнул перед ним лист бумаги и сказал:

– Вот постановление об изъятии оружия. Ты должен до вечера сдать все и распустить людей.

– Никогда, – ответил Джамалудин.

– Тебя разоружат силой, – сказал Гамзат.

– Попробуйте, – пожал плечами аварец.

Тогда Заур отозвал его в сторону и сказал:

– Давай поговорим.

Они вышли в коридор, и Заур сказал:

– Ты что, не понимаешь, что происходит? Им нужно утопить наш проект. Ты понимаешь, что это значит для нас, если Бештой будет получать из Москвы больше денег, чем Торбикала? Один выстрел по их ментам, и эту трассу будут строить в Сочи.

– Я не сложу оружия, – ответил Джамалудин, – и мне плевать на твои деньги.

– Ты без моих денег – ничто, – сказал Заур, – ты свои добывать умеешь? Или ты только с пацанами по горам бегаешь?

Джамалудин и Заур вернулись в кабинет президента через пять минут. Худощавый смуглый аварец обвел взглядом всех присутствующих, и президенту Асланову показалось, что на него смотрит снайперская винтовка.

– Я сдам оружие, – сказал Джамалудин, повернулся и вышел вон.

Оружие вывозили на трех КамАЗах, присланных под такое дело из Ростова. Люди Джамалудина стояли у грузовиков, как военнопленные. Когда КамАЗы тронулись, дорогу перегородила толпа в несколько тысяч человек. Джамалудин вышел к народу и долго уговаривал людей разойтись.

Злые языки поговаривали, что Джамалудин сдал не больше трети имевшихся у него стволов. Но дело было, разумеется, не в количестве. Когда КамАЗы выехали за блокпост Бештоя, вооруженное аварское ополчение закончило свое существование как боевая структура, способная к немедленной мобилизации.

Газмат Асланов страшно радовался, что Джамалудин сдал оружие, и все просил повторить, какое лицо у него при этом было.

– И, – сказал президент сыну, – чего ты празднуешь? Теперь они построят эту свою трассу. А через год после того, как они построят трассу, Заур Кемиров станет президентом Аварии.

* * *

Прошло два месяца после разгона ополчения. Снова была середина апреля, и Джамалудин сидел со своими людьми в той самой крепости Смелой, с которой пошел весь президентский проект. Джамалудин вообще теперь часто бывал в этом месте. Главным его преимуществом было то, что здесь не брал сотовый.

Внизу уже цвели розы, а здесь, на высоте две сто, была жуткая метель, такая, что на пять метров вперед ничего не было видно. Свет то вспыхивал, то гас, когда провода из-за сильного ветра задевали друг о друга. Джамалудин и Хаген играли в шахматы, и двое ребят во дворе пытались чего-то сделать с бараном, которого привезли снизу. Ветер задувал огонь, шашлык жарился плохо, и вонь от сожженного мяса вместе с ветром залетала в холл.

Было уже пять часов вечера, когда Джамалудину доложили, что к крепости подъехал джип, а из него вышел человек по фамилии Аргунов и спрашивает Джамалудина.

Аргунов был тот самый полковник «Альфы», который воевал с Джамалудином под Куршами. Они очень подружились. Джамалудин вышел навстречу гостю.

Вместе с Аргуновым у ворот мерзли еще несколько офицеров; все стали обниматься; мужчины хлопали друг друга по бычьим шеям и бритым загривкам. Джамалудин, запрокинув голову, засмеялся какой-то шутке.

Замерзших гостей повели в санаторий, где уже накрывали свежий стол. Между тепличных помидоров и ранней зелени на белоснежной скатерти появились бутылки водки, – Джамалудин сам не пил, но понимал, что русские офицеры без спиртного не смогут.

– Какими судьбами? – спросил Джамалудин, когда они расселись за стол.

Аргунов немного замялся. Он знал настоящую причину визита, но формально в отряде никому не было известно, зачем они прилетели в Бештой.

– Отправляют в Чечню, – сказал Аргунов.

– Ну-ну, – сказал Джамалудин, – у нас тут вторую неделю в школах шарятся. В больницах шухер, роддом проверили. Крепость осмотреть хочешь?

Полковник сморгнул. Он должен был осмотреть не только это здание. Им предостояло облазить все окрестные горы, перекрыть перевалы и высадить не меньше двух десятков мобильных групп.

– Хочу, – сказал полковник.

Они обошли все номера. Аргунов особенно придирчиво облазал верхний трехкомнатный сьют, в который когда-то поставили голубой югославский унитаз для Леонида Ильича Брежнева. Брежнева не было, а унитаз стоял до сих пор.

Затем они наведались в биллиардную, сауну и актовый зал. Актовый зал был с широкой сценой, бархатным занавесом и сложными механизмами внизу, и когда Аргунов добыл ключ и заглянул в пространство под сценой, его ждал неприятный сюрприз в виде крепких деревянных ящиков, выкрашенных зеленой армейской краской. Аргунов внимательно пересчитал ящики в уме, оглянулся на Джамалудина, но ничего не сказал. Та к и вышел, не заперев дверь и оставив ключ в замке.

После этого они обошли всю территорию и поднялись на крепостную стену; к этому времени метель улеглась, небо расчистилось, и над миром повисла беременная желтая луна. Внизу, под линзой холодного воздуха, двойной пунктир взлетной полосы показывал в направлении маленького городка с утонувшими во мгле домами и цветующими вишнями. Посадочные огни на полосе горели через два на третий: солдаты воровали их вместе со столбиками.

Они вернулись в зал, и замерзший Аргунов немедленно тяпнул стакан водки.

– Это правда, что тебя чуть не арестовали? – спросил Аргунов. – За незаконное вооруженное формирование?

– Я сдал оружие, – ответил Джамалудин.

Аргунов ткнул пальцем вверх, к кинозалу:

– Через два дня здесь будет ФСО. Все должно быть чисто.

Подумал и прибавил:

– Включая вон ту стойку для автоматов у входа.

Джамалудин помолчал. Русский впервые обратил внимание на две глубокие морщины вдоль крыльев носа и мешки под глазами. Тр и года назад этого не было.

– Ты понимаешь, что мы правы? – спросил полковник «Альфы».

Джамалудин криво усмехнулся и сказал:

– Может вы и правы. Только смотри какая интересная вещь. Арзо, который воевал против России, имеет пятьсот человек и БТРы. А я воевал за вас, и меня вышвырнули вон, как пьяного из бара. Из этого можно сделать неправильные выводы.

– Арзо принял наше предложение, а ты отказался, – сказал Аргунов.

Джамалудин ничего не ответил, а федерал налил один стакан себе, а другой аварцу и сказал:

– За Россию!

Аргунов ожидал, что горец откажется: на его памяти он никогда не пил, но Джамалудин вдруг усмехнулся и зацапал стакан всей пятерней. Хаген и Шапи дико посмотрели на него, когда он опрокинул полстакана в рот, закашлялся, и чуть не свалился вместе со стулом.

– Дерьмо какое, – сказал, отдышавшись, Джамалудин, – и как вы это пьете!

В это время в зал вошла студенческая компания: девочка и трое мальчишек, приехавших кататься на сноуборде. Мальчики были в джинсах и куртках, а девочка была в маечке на бретельках и разлохмаченных шортах, из-под которых выглядывали стройные ножки в черных нейлоновых чулочках.

Аргунов при виде девочки разинул рот, а Джамалудин так и вовсе щелкнул челюстью и замолчал. В другое время Джамалудин сделал бы девочке замечание; но будучи человеком справедливым, он не мог не рассудить, что тот, кто вылакал стакан с водкой, не имеет права выступать насчет шорт с бахромой.

После водки поспел шашлык; за шашлыком опять была водка. Джамалудин вдруг необычайно развеселился. Аргунов с ужасом за ним наблюдал. Горец выпил грамм двести, по армейским меркам – пустяк, но его с непривычки развезло как курицу, которой налили спиртное в блюдечко.

Девочка в лохматых шортиках куда-то исчезла, и Аргунов был благодарен судьбе уже и за это. Ему не понравился взгляд, которым его аварский друг окинул русскую девочку, и еще меньше ему понравился взгляд, которым эта самая девочка смотрела на аварца, сидя за столиком в компании трех безбородых юнцов и медленно, нарочито обсасывая извлеченную из коктейля вишенку.

В полночь Аргунов и Шапи вышли наружу покурить. Они стояли в хозяйственном дворике, врезавшимся между крепостью и стеной. Звезды были как застывший салют, высоко над горами висел выбеленный череп луны, и черный джип, на котором приехали «альфовцы», упирался бампером в полуразрушенный гранитный фундамент.

Аргунов перегнулся через фундамент и провел пальцами по наружной его стороне, покрытой выщерблинами слишком глубокими для мягких свинцовых пуль, выпущенных из гладкоствольных ружей времен имама Шамиля.

– Это когда стреляли? – спросил Аргунов.

– В девятнадцатом году, – ответил Шапи, – здесь была большая резня между казаками и красными.

– А кто руководил красными? – спросил Аргунов.

– Амирхан Кемиров, троюродный дед Джамалудина. Он был за большевиков, только говорил, что подпускать их к местному самоуправлению нельзя, потому что местное самоуправление должно быть основано на шариате.

Аргунов внутренне содрогнулся, представив себе бородатого большевика под красным знаменем Джихада.

– И что, с ним много было согласных? – спросил русский полковник.

– Дед Джамалудина все время с ним спорил. Говорил, что большевики не лучше казаков. Когда тот ушел в горы, Амирхана за это расстреляли.

Когда они пришли со двора, Шапи первый услышал рассыпающуюся по ковровой дорожке музыку. Они вошли в зимний сад, и Аргунов застыл на пороге.

Девочка вернулась, но она уже не была в шортиках. Она успела переодеться. На ней было белое струящееся платье с открытыми плечами и серебряные туфли на высоченной платформе.

В этом-то самом платье она и танцевала прямо на деревянном столе, между бутылок с водкой и плошек с хинкалом, прямо перед глазами Джамалудина и двух десятков вооруженных кавказцев.

Аргунов только-только подумал, что под этим платьем ничего нет, как девчонка одним движением руки расстегнула молнию, и струящаяся ткань, поддетая стройной ножкой, полетела Джамалудину в лицо. Под платьем все-таки были и трусики, и лифчик. Они были такого же серебристого цвета.

Девочка спрыгнула со стола и мягко перекатилась по ковровой дорожке. Она разбросала ножки в шпагате, снова перекувырнулась, подняла головку и сказала, обращаясь к Джамалудину:

– Меня зовут Надя. А тебя как?

Джамалудин встал.

Девочка в серебристом платье не была, собственно говоря, проституткой. Она была студенткой одного из столичных вузов и подрабатывала, танцуя у шеста в «Сумерках богов». На Ялык-тау Надя отправилась с одним из своих бойфрендов. Бойфренд ей вскоре надоел, и вдобавок Надя положила глаз на худощавого, темноглазого, всегда окруженного вооруженной свитой кавказца, который часто появлялся в санатории.

Кавказец ходил мимо Нади, как мимо пустого места, и Надю это страшно раздражало. Мужчины никогда не ходили мимо нее, как мимо пустого места. Они всегда бегали за ней, как кот за «Вискасом».

Надя давно планировала подразнить худощавого парня, и выбрала этот вечер. Она сбегала и переоделась в свой сценический костюм, а бармену она сунула сто рублей и магнитофонную пленку с музыкой к своему номеру.

Надя гибко перекатилась по ковру, улыбнулась и сказала:

– Остальное я станцую для тебя.

Джамалудин, в метре от нее, слегка прищурился, и девушка увидела, как в темных его глазах разгорается какой-то непонятный огонь. Надя часто видела этот огонь в глазах мужчин, но на этот раз во взгляде было что-то не так. Это не был взгляд самца. Скорее это был взгляд киллера.

Надя несмело улыбнулась и протянула руку за своим платьем. Она вдруг передумала раздеваться на глазах всех этих людей. Надя схватила край серебристой ткани и потянула, но Джамалудин и не думал отдавать платье. Надя дернула сильней, и в этот миг Джамалудин поймал ее запястье. Надя вскрикнула. Она и не подозревала, что этот сухощавый на вид человек так силен.

– Отпусти! – вскрикнула девушка, – ты мне синяки поставишь!

Джамалудин выпустил ее руку, и Надя снова дернула платье. Джамалудин дернул в другую сторону, и легкая ткань с хрустом разошлась на две белые полосы. Музыка внезапно кончилась. Надя схватила половинку платья и оглянулась вокруг.

Горцы обступили ее со всех сторон, и глаза у них были в точности такие же, как у их предводителя. На плечах у многих висели автоматы, и Наде впервые пришло в голову, что когда на плече у мужчины висит автомат, это может быть не только очень сексуально.

Это может быть очень опасно.

Наде захотелось прикрыться чем угодно, даже половинкой прозрачного платья. Она сделала еще шаг назад и чуть не налетела на молодого парня в камуфляже и с бородой.

Джамалудин пьяно улыбнулся, вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в воздух.

– Танцуй! – приказал он девушке.

В следующую секунду Надя завизжала и бросилась прочь. Ей удалось каким-то чудом проскользнуть между двух черноволосых громил, а потом она со всего размаха влетела в смуглого полного бородача, наблюдавшего за всем происходящим с порога обеденного зала.

Надя вскрикнула, а бородач подхватил ее, как пушинку и поволок за собой. Надя врезала ему как следует коленом по яйцам, бородач выругался и выпустил девушку.

Надя оглянулась и увидела, что из дверей столовой лезут черные рожи, закричала и бросилась на второй этаж. Надя пробежала пустую биллиардную комнату и библиотеку, и тут она увидела открытую дверь кинозала и торчащий в ней ключ. Надя метнулась в кинозал и повернула за собой ключ, а потом взбежала на сцену и заползла куда-то вниз, под черные складки занавеса, на котором висел белый экран.

Та м она увидела отодранную доску, слишком узкую, чтобы в нее мог протиснуться взрослый мужчина, но вполне подходящую для стройной красавицы. Она скользнула в эту щель и оказалась под сценой, между пыли и ящиков.

В следующую секунду дверь кинозала сорвали с петель, и внутрь вбежали трое. Один из них был тот самый парень, которого Надя вздумала дразнить. В руке у парня по-прежнему был пистолет, и он несколько раз выстрелил в потолок, а потом заорал:

– Где ты, сука? Найду – убью!

Надя смотрела на кавказцев сквозь дырку от сучка, не жива не мертва, а потом глаза ее стали совершенно безумные: за спиной кавказцев медленно, со скрипом, закрывалась дверь с выбитым замком, и в этом самом замке, чуть пониже латунной ручки со львиным лапками, торчал латунный же ключ. Она забыла выдернуть ключ за собой, и любой человек, который его увидел бы, сообразил, что жертва прячется в кинозале.

Парень выстрелил в потолок еще раз, и еще, а потом один из его друзей сказал:

– Пошли, Джамал, этой сучки здесь нет.

Кавказцы ушли, а Надя перевела дух и впервые посмотрела на ящики, которые стояли под сценой. Это были длинные зеленые ящики с армейской маркировкой, и от них тревожно пахло оружейной смазкой.

Надя сидела минут пятнадцать, прислушиваясь к топоту и шуму на всех этажах, а потом дверь в кинозал тихо скрипнула, и Надя увидела на ее пороге щуплый силуэт своего бойфренда. Его звали Николай.

– Надя, – шепотом позвал Николай, – Надя.

Надя тихонько свистнула, и Николай всплеснул руками, побежал на сцену и стал помогать ей подняться наверх. Дырка оказалась такая узенькая, что Надя даже не могла понять, как она ухитрилась просочиться внутрь. Когда Николай помог ей выбраться, Надя уже мало напоминала красавицу в серебристом платье, отплясывавшую на столе среди водки и хинкала. Она вся была в паутине и оружейном масле, ногти ее были обломаны, руки – исцарапаны, и из глаз ее все время текли слезы.

Надя оставила свои громадные серебристые туфли под сценой, потому что ходить в них было совершенно невозможно, и в босую ее пяточку сразу впилась заноза.

Наконец Николай вытащил ее из-под сцены, отряхнул и потащил прочь, и как только они вышли из-за кулис, они увидели, что в зале они не одни.

У лесенки, ведущей со сцены, возле рояля с белыми и черными клавишами стоял смуглый полный мужчина в кожаной куртке и черной шапочке, тот самый, которому Надя дала коленкой по яйцам. В одной руке у него был пистолет, в другой – ключи от машины. Надя вспоминила про длинные зеленые ящики под сценой, и поняла, что ей совсем конец. Никто не выпустит ее из этой гостиницы. Эти люди сначала изнасилуют ее, все вместе, а потом убьют.

Кавказец бросил Николаю ключи и свою куртку, указал стволом на дверь и приказал:

– Катитесь отсюда, быстро.

– Куда? – вскрикнул Николай.

– В УВД. Та м переночуете.

Надя рыдала. Николай трясся, пока надевал на нее куртку.

– Я этого так не оставлю, – заявил Николай, – я буду жаловаться. Я буду жаловаться начальнику милиции.

– Я начальник милиции, – сказал Шапи, – хотите быть живыми, оба, валите отсюда.

* * *

Было уже четыре утра, когда Джамалудин и Аргунов вышли к машинам. Джамалудин слегка протрезвел. Скулу его украшала изрядная ссадина. Он подрался с Шапи, когда узнал, что девчонка уехала. Конечно, если бы Джамалудин был трезв, он бы вряд ли заработал эту ссадину, но Джамалудин был пьян, и когда Шапи заломил ему руку, Джамалудин хлобыснулся об угол стола.

Небо на западе было по-прежнему черным, но снежный край восточной вершины белел в темноте жемчужным предутренним светом. Посадочную полосу уже выключили, и авиабаза потонула во мгле, очерченной кое-где бьющими с вышек прожекторами.

И тут там, где две вышки сливались в одно большое пятно возле ворот, засверкали желтые вспышки выстрелов, а через шесть секунд до гуляк донесся стрекот автоматов. И тут же в совершенно другом конце базы, у основания летной полосы, беззвучно вспыхнул клуб огня.

Мужчины бросились к машинам. В эту секунду никто из них не знал еще, что все происходящее внизу переломит жизнь города на две неравные половины, До Роддома и После, – более того, этого не знали сами террористы.

* * *

Сводный отряд, напавший на авиабазу Бештой-10, насчитывал восемьдесят человек. Тридцать из них входили в группировку Вахи Арсаева, более известную как джамаат «Ихван ас-Сафа», то есть «Братья чистоты». Арсаев считался хорошим знатоком Корана и был этническим чеченцем, но, по сути дела, его джамаат представлял собой осколки отряда Гелаева, и весь его ислам был исключительно военно-полевого мазхаба.

Несмотря на то, что Арсаев был уроженцем Аварии, его люди вместе с другим командиром, которого звали Ваха Хункаров, приехали на трех «Уралах» из Чечни.

Такие колонны все время ездили в Бештой-10. Федералы везли колоннами награбленное, а из Бештоя-10 все это добро вывозили по воздуху в Москву. Террористы рассчитывали, что часовые у ворот примут «Уралы» за одну из таких колонн и не станут связываться, потому что сопровождающие колонн редко имели документы и очень сердились, если часовые лезли внутрь.

Ведь сопровождающие были матерые волки, люди, которым ничего не стоило расстрелять человека или разобрать его по частям, а часовые в Бештое-10 были салаги, которые делали все, чтобы откосить от войны. Еще пару лет назад бывали случаи, когда одни солдаты в Бештое-10 продавали чеченцам других солдат, чтобы найти деньги и заплатить старшему за непосылку в Чечню.

Проникнув на территорию, группа Хункарова должна была открыть ураганный огонь и создать у русских впечатление, что террористы пытаются захватить базу. Одной из задач группы было добраться до ангаров Б-1 и Б-2. Та м стояли шесть «сушек» и, как точно знали боевики, из-под пилонов этих «сушек» никто и никогда не снимал бомбы.

Для того, чтобы взорвать ФАБ-100, не нужно было никакой дополнительной взрывчатки. Достаточно было лишь выдернуть две чеки из взрывателя – и у диверсанта было ровно шестьдесят секунд, чтобы отбежать на безопасное расстояние.

Однако боевики не собирались захватывать базу; пока группа Хункарова отвлекала силы русских на себя, Арсаев и Асхаб должны были ударить в полутора километрах правее, там, где одна из запасных рулежек ближе всего подходила к ограде, и где по этой рулежке было всего двести метров до допросных бараков. Ограда в этом месте была одна сетка-рабица. Перед сеткой, правда, было минное поле, но накануне ночью Асхаб и еще двое людей сделали в нем проход. Два мощных «урала» должны были влететь на рулежку, забрать из бараков пленных и скрыться в горах раньше, чем русские разберутся с первой группой.

Впоследствии по республике ходили самые удвительные слухи. О том, что террористы намеревались вывезти пленных самолетом; что один из пилотов ВВС за два миллиона долларов ждал их на рулежке с готовым к взлету двигателем. Рассказывали также, что среди боевиков был пилот, чеченец, который должен был захватить штурмовик и нанести удар по Кремлю. Самый же популярный слух, усиленно поддерживаемый ФСБ, гласил, что продажный пилот на самом деле был агентом спецслужб и заманил чеченцев в ловушку, под кинжальный огонь ожидавшего их спецназа.

Все это была натуральная брехня. Не было ни летчика-чеченца, ни летчика-предателя, самолеты мирно прели в ангарах, и никто террористов на базе не ожидал. Часовой на вышке попросту спал, вопреки Уставу и согласно природе.

План Арсаева был вполне осуществим, если бы не та самая «Альфа», которая накануне прилетела в Бештой, чтобы проверить город перед приездом президента. Отправляясь на Красный Склон, полковник Аргунов всего лишь велел выставить дополнительные патрули.

Один из таких патрулей, и остановил колонну в двухстах метрах от ворот. Двум майорам «Альфы» понадобилась четверть секунды, чтобы понять, что перед ними отнюдь не грузовики с мародеркой. Людям Хункарова потребовалось то же самое время, чтобы понять, что перед ними отнюдь не салаги с базы.

Еще через секунду «альфовцев» застрелили, а головной «Урал» запылал посереди дороги.

После этого все пошло кувырком. Хункарову даже не удалось прорваться на территорию базы. Его встретили плотным автоматным огнем. Вторая группа была успешней: они протаранили сетку и выскочили к баракам, но ушлые «альфовцы» уже рассыпались по территории, и группа завязла в безнадежном бою. Троим отчаянным смельчакам, во главе с младшим братом Арсаева, даже удалось добраться до клеток с пленниками: там их и забросали гранатами. Группа потеряла двадцать человек и задачи не выполнила.

После этого Арсаев понял, что дальнейший бой бесполезен. Его люди вскочили в уцелевший «Урал» и погнали назад. Впереди «Урала» ехали две «Нивы».

На дороге из Бештоя-10 пылающая колонна мешала «альфовцам» развернуть преследование, и боевики смогли уехать вполне безнаказанно.

На развилке «Бештой—Торби-кала» Арсаев велел сворачивать в город; военный грузовик промчался по спящим предутренним улицам, укутанным в белый туман. На перекрестке возле Старой Мечети Асхаб и Арсаев, ехавшие впереди в белой «Ниве», увидели четыре или пять черных джипов, с дикой скоростью мчавшихся навстречу им, по Туманова. «Нива» террористов свернула направо, и «Урал» свернул вслед за ней. В следующую секунду из джипов раздались автоматные очереди, а вторая «Нива», которая ехала позади автобуса, влепилась головному джипу прямо в морду. Машины покатились по дороге, как два вцепившихся друг в друга вольника катятся по ковру, и тут же в них врезался третий джип.

– Направо, – заорал Асхаб, и «Нива» свернула направо, в какой-то грязный переулок, поросший с обоих сторон деревянным крошевом заборов. «Урал» следовал за ней, как приклеенный.

– Налево! – крикнул Асхаб. «Нива» свернула налево, потом еще раз направо, и мордой вынесла зеленые, гнилого дерева ворота. Грузовик заскочил вслед за ней.

Они оказались в казенного вида сквере, с двумя трехэтажными зданиями справа и слева. Здания были выкрашены одинаковой серой краской, и разница между ними была только та, что у здания справа не было никаких дверей, а у здания слева у самого цоколя была белая крашеная дверь. Асхаб выскочил из «Нивы» и тут же тяжело рухнул на землю: его зацепило на перекрестке.

– Туда! – закричал Асхаб.

Через две секунды боевики вынесли белую дверь и ворвались внутрь. Внутри начинался провонявший карболкой коридор. Арсаев отпихнул ногой больничную каталку.

На шум в коридор выскочил перепуганный врач в салатного цвета халате. Сказал «ой» и стал сползать по стеночке.

С улицы донесся шум мотора и беспорядочная стрельба;. В коридор внесли племянника Вахи, раненого еще полчаса назад. Двое боевиков положили его на каталку. Арсаев соскреб салатного врача с пола, врезал ему как следует и сказал:

– Быстро. В операционную.

Врач повис на стенке и мелко-мелко дрожал ресницами.

Арсаев бросился на второй этаж. Его люди уже бежали по коридору, вышибая окна и палили вниз, пытаясь достать прячущихся за оградой людей.

Ваха вышиб ногой дверь в одну из палат и заскочил внутрь. В первую секунду он не заметил ничего странного. Это была обычная больничная палата, с белеными стенами, деревянным полом, и нестерпимым запахом хлорки. В палате было шесть пациенток. Стрельба как раз разбудила их, кто-то из женщин включил свет, и четверо из них, проснувшись, пялились на заляпанного кровью бородача в камуфляже.

Как ни странно, ни одна из женщин ни закричала. Ваха молча смотрел на них, и понимал, что что-то в этой истории ужасно не так. Потом он подошел к одной из спящих женщин и дулом автомата сдернул с нее бугрящееся на животе одеяло.

Под одеялом обнаружилась рубашка, а под задравшейся рубашкой – живот, сизый, весь в каких-то молочных прожилках, такой огромный, что было удивительно, как он не лопнет.

Ваха стоял, открыв рот, и молча смотрел на женщину. Ноги у него от ужаса стали ватными. Он только сейчас понял, что они захватили.

И только потом одна из рожениц, за спиной Вахи, пронзительно закричала по-чеченски.

* * *

Когда Джамалудин вместе с Аргуновым подбежали к казенному скверику, «Урал» с террористами уже стоял внутри. Хаген, распластавшись за каменным предплечьем чугунной ограды, высаживал короткие очереди по окну второго этажа. Джип, из которого выкатился Ариец, задрал колесо над дорогой, так, словно хотел справить нужду, и походил на решето.

– Прекратить стрельбу! – заорал Аргунов, – там заложники!

Пуля взбила прелые листья под ногами Джамалудина, он нырнул под защиту ограды и по-собачьи пополз вперед. Он кувырком перекатился через простреливаемое пространство снесенных ворот, больно ударился при приземлении об ушко канализационного люка, и бросился влево, туда, где заворачивающаяся углом ограда отделяла одно трехэтажное здание от другого.

Аргунов и еще один «альфовец» последовали за ним.

Джамалудин добрался до места, где чугунная решетка упиралась в маленькое желтое здание, привалился затылком к стене и сказал:

– Асхаб.

– Что?

– Асхаб Хасанов. Ему чуть не вынесло позвоночник в Грозном. Он коммерческий директор в этой больнице.

Аргунов посмотрел на него искоса, как будто хотел спросить, за каких хреном в этой республике боевиков назначают директорами больниц, но решил не нарываться.

Джамалудин с полминуты сидел неподвижно. Аргунов пинком ноги выбил дверь в желтом домике, сунулся туда автоматом и заорал:

– Есть кто? Выматыватесь!

Ответом ему была полная тишина, и в ноздри «альфовца» шибанул неприятный запах. Полковник включил свет и обнаружил, что он стоит на пороге полуподвала, и в конце этого полуподвала – большая железная дверь. Аргунов подошел к двери и рванул ее на себя.

За дверью был холодильник, а в холодильнике – обнаженные мертвые тела. По старой российской привычке, они не были разложены по пакетам, а так и лежали вповалку, как смерзшиеся курицы на прилавке. «Ни фига себе предзнаменованьице», – мелькнуло в мозгу у федерала, и он поскорее выбрался на свежий воздух. По крайней мере, было ясно, что обитателей желтого домика эвакуировать не надо.

Джамалудин по-прежнему сидел, привалившись спиной к моргу. Спиртное выветрилось из него совершенно, но голова стала чугунной, и каждая мысль ворочалась в ней, как гвоздь в ране. Руки его слегка тряслись. Он вылакал стакан водки, и это было очень много для худощавого человека, который последний раз пил перед абхазской войной. У Джамалудина было такое ощущение, что его сейчас вывернет наизнанку, и он сдерживался, только чтобы не опозориться.

– Пошли, – сказал Джамалудин, когда Аргунов появился из дверей морга.

– Куда? – не понял полковник.

– Я – туда. Через окно. А ты меня прикрой.

Аргунов открыл рот и закрыл его. В сумасшедшем приказе аварца был некий резон. Чем больше времени дать террористам на то, чтобы закрепиться в здании, тем тяжелей потом будет штурм. Заскочив в больницу вслед за боевиками, они рискуют своей шкурой гораздо больше, чем заложниками. Аргунов был храбрый человек и не боялся умереть. Но он с ужасом подумал о том, что сделают с ним за необдуманный штурм больницы без плана и без приказа.

– Ты с ума сошел. Та м по крайней мере сорок бойцов.

– А когда они развесят взрывчатку, там будет двести заложников. Пошли. Я приказываю.

– Я не твой рядовой, – ответил Аргунов.

С фасада затрещали новые выстрелы, и Аргунов увидел трех парней в свитерах и брюках, бегущих вдоль ограды по их стороне. Видимо, это тоже были местные.

Кто-то выпустил целую очередь по «Уралу», на котором приехали террористы. Зазвенели, осыпаясь, стекла кабины, а потом одна из пуль попала в бензобак, и грузовик загорелся.

– Хорошо, – сказал Джамалудин, – иди выведи людей из роддома. Шапи, позвони насчет «скорых».

Чтобы найти дверь в это чертово здание, Аргунову пришлось петлять меж деревьев. По счастью, боевики не особенно палили вслед. Полковник обогнул торец дома, заскочил на крыльцо, и оказался в длинном белом коридоре, прямо от входа заставленном каталками и кроватями. Из палат выглядывали встревоженные лица; Аргунову почему-то запомнилось одно: восьмидесятилетнего старика с белой, как пенопласт, бородой, и гладко выбритым под папаху черепом. Холодея, Аргунов оглянулся на латунную табличку, прибитую тут же, у входа, и скорее понял, чем прочитал на ней слова: «городская больница № 1». «Если это городская больница, то что же захватили боевики?» – молнией пронеслось у него в голове.

И словно в ответ на этот вопрос где-то по ту сторону дома расскочилось стекло, и хриплый мужской голос заорал на две улицы. Орал он почему-то на чистейшем русском:

– Мля, не стреляйте! Всех ваших баб и щенков их взорвем на хрен!

Аргунов посмотрел на часы. С момента столкновения на перекрестке прошло четыре с половиной минуты.

* * *

Спустя полтора часа Джамалудин и Аргунов лежали на крыше пятиэтажки, граничившей с роддомом с левой стороны.

Уже почти рассвело; солнце выкатывалось из-за гор, распаренное и красное, как говяжья вырезка, и тонкая изморозь, сковывавшая пылинки на крыше, таяла на глазах. Все прилегающие улицы были забиты людьми и машинами. Джамалудин по совету Аргунова послал десяток своих ребят проделать два коридора: один, чтобы машины подъезжали, когда начнется штурм, другой – чтобы они отъезжали.

Вооруженные люди взяли роддом в тройное кольцо, но назвать это кольцо оцеплением Аргунов не мог никак. Лишь небольшая его часть состояла из бойцов «Альфы». Все остальные были местные: иные были вооружены обрезами, другие – винтовками Мосина. Бойцы Джамалудина заметно выделялись хорошим оружием и дисциплиной.

Ближайший самолет с о спецназом должен был сесть в Бештое через час, но Аргунов не сомневался, что при любой попытке оттеснить эту толпу от роддома она начнет стрелять в спецназ, и просить ее о чем-нибудь через Джамалудина было совершенно бесполезно: толпа эта слушалась Джамалудина не больше, чем московского полковника «Альфы».

Попытки связаться с террористами пока ни к чему не привели. Час назад Джамалудин, зажав в руке какую-то белую тряпку, осторожно вошел в ворота и двинулся вперед, но два выстрела под ноги дали ему понять, что он – персона нон грата. Звонили в директорский кабинет, но трубку не брали. Звонили на сотовый Хасанова – но он был выключен. Полчаса назад прибежал Шапи и принес телефон, который, по его словам, был сотовым Вахи Арсаева. Полковник слегка прихренел от такой оперативности.

Джамалудин набрал номер, причем на дисплее немедленно нарисовался разомкнутый замочек, – УФСБ уже приложило к эфиру свое большое ухо, и все разговоры в республики шли в этот день без кодировки, – и в трубке раздался гудок, а потом приятный женский голос предложил оставить сообщение для абонента на автоответчике. Был ли то телефон Арсаева или, к примеру, парикмахерской, по автоответчику сказать было трудно.

Джамалудин наблюдал в бинокль за снайпером, пристроившимся в трехстах метрах в чердачном окошке, и старался ни о чем не думать. Он был уверен, что такая большая группа боевиков могла собраться только на территории Чечни, а значит, если бы он не распустил ополчение, эти люди просто не дошли бы до роддома.

Это федеральный патруль можно обмануть, прикинувшись колонной мародеров. Местных ополченцев так обмануть нельзя. Это федеральные патрули стоят только по большим дорогам, по которым возят нефть и спирт. Местные стояли везде.

А еще Джамалудин знал, что если бы он не был пьян в момент теракта, он бы не перепутал фасад здания с тылом, и сообразил бы, что террористы захватили роддом, а не больницу. Что бы он делал с этим своим знанием, Джамалудин не знал. Но факт был тот, что всю свою жизнь Аллах учил Джамалудина воевать, чтобы защитить свой народ, и в тот день, когда Аллах представил Джамалудина к экзамену, Джамалудин был пьян, как кяфир и вместо того, чтобы служить своему народу, гонялся за девицей без юбки.

Джамалудин очень пожалел, что не поймал девицу. Скорее всего, это был оборотень, нарочное порождение шайтана для искушения.

Сотовый, положенный возле автомата, зазвенел и забился в пыли. Номер на нем высветился тот же, который Джамалудин набирал десять минут назад. Аварец поднес телефон к уху.

– Салам, – раздался в телефоне мягкий мужской баритон, в котором почти не угадывалось вайнахского акцента, – звонил?

– Ты кто?

В трубке помолчали секунду.

– Меня звали Ваха. Теперь меня зовут Расул.

– Да, я тебе звонил, – сказал аварец, – меня зовут Джамалудин. Еще меня зовут Абхаз.

– Заходи во двор, – сказал Ваха, – есть разговор. Только без глупостей.

У трубки Вахи был хороший микрофон: пока он говорил, Джамалудину было слышно, как рядом, захлебываясь, ревет грудничок.

* * *

Было девять часов пять минут, когда Джамалудин Кемиров, без оружия и с телефоном в руке, подошел к зданию роддома и был впущен внутрь.

Прямо в коридоре стоял Ваха Арсаев, а за ним – Асхаб и Рыжий Мага.

На душе у Вахи было так, как будто ее облили соляной кислотой, но он не подавал даже вида. План захвата авиабазы провалился, и второй план, запасной, провалился тоже. Запасной план заключался в том, чтобы захватить какое-нибудь общественное место (Асхаб сам предложил горбольницу номер один) – и потребовать в обмен на заложников коридор в Чечню для пленных с базы.

Но вместо больницы они в суматохе забежали в роддом, и Ваха понимал, что его план рухнул. Помимо всего прочего, роддом окружили местные. Те из них, кто кого-то слушался, слушался только Джамалудина Кемирова, а Кемиров никак не мог обменять женщин в роддоме на пленников с русской базы. Арсаев понимал, что его шансы договориться с Кемировым гораздо выше, чем его шансы договориться с федералами, и он хотел убраться из Аварии как можно скорее.

Кроме этого, была еще такая деликатная вещь. Бештой был смешанным городом. В нем жили и аварцы, и чеченцы, и кумыки, и греки, но не меньше трети населения до сих пор составляли русские. Это само собой означало, что если бы Арсаев захватил больницу, то треть, и даже больше, ее пациентов была бы русская, потому что большинство русского населения были пенсионеры, которые мало ездили и много болели.

Но Арсаев захватил роддом. Мусульманские женщины рожали чаще, и вдобавок русские молодые бабы стремились уехать из Бештоя прежде всех. В роддоме было едва пять процентов русских рожениц. Чеченок оказалось в пять раз больше. Если бы этот роддом был в Москве, Ваха еще мог бы торговаться. Но он был в Бештое, и торговаться было нечем. Можно было только блефовать.

– Пошли, – сказал Ваха.

Они спустились в подвал, и Джамалудин увидел четыре красных газовых баллона, стоящих рядком у стены. К двум баллонам, возле самого вентиля, были прилеплены шматки пластита, и прямо в пластит были воткнуты электродетонаторы. Провода от детонаторов исчезали в вентиляционном отверстии. Оба взрывных устройства работали по проводам и, по-видимому, никак не были связаны между собой. Скорее всего, их могли взорвать два разных человека. Никакого следа радиовзрывателей Джамалудин не заметил.

Джамалудин стоял и смотрел на баллоны безо всякого выражения. За плечом шевельнулся Ваха.

– Это несущая стена, – сказал Ваха, – если ее взорвать, остальное упадет само.

Джамалудин помолчал.

– Если Аллах велит, – сказал Ваха, – мы все умрем здесь. Но, клянусь всем, что мне дорого, мы не хотели того, что случилось. Я не собирался воевать с тобой, я воевал с федералами. Помоги нам убраться отсюда, и ни один волос не упадет с головы заложников.

– Хорошо, – сказал Джамалудин, – вот мои условия. Во-первых, ты выпустишь всех женщин и всех детей. Ты сделаешь это сейчас, немедленно. Когда женщины и дети уедут, я подгоню сюда автобусы, и мы сядем в них вместе. Твои люди и мои люди. Я и мои люди будем без оружия. Мы доедем вместе до границы с Чечней, и там ты пойдешь своей дорогой, а я – своей.

Арсаев молчал несколько секунд. Он понимал, что решать надо быстро, иначе за всех будут решать федералы. Кроме того, он вовсе не собирался брать в заложники детей, которым три часа от роду, и женщин, которые собирались рожать. Если бы женщины были неверными, еще куда ни шло. Но большинство этих рожениц были правоверными мусульманками, и Арсаев не был уверен, что Аллах хорошо отнесется к его поступку.

– Хорошо, – сказал Арсаев, – но я выпущу женщин и детей только тогда, когда увижу автобусы. Сначала автобусы заедут во двор. Потом их проверят мои бойцы. Потом в них сядут твои люди. Потом я выпущу женщин и детей, и мы поедем.

– Сколько сейчас новорожденных в роддоме? – спросил Джамалудин.

– Шестьдесят восемь. И я не отдам тебе ни одного сосунка, пока не увижу автобусы.

– Все будет готово через два часа, – сказал Джамалудин.

* * *

На выходе из сквера Джамалудина ждали Хаген, Шапи, и полковник Аргунов. Они зашли в эвакуированное здание больницы, Джамалудин расстелил на подоконнике карту района и сказал:

– Мы подгоним ко входу два «Икаруса». Ваха проверит автобусы, а потом я зайду туда, и со мной еще двадцать человек. Потом Ваха выпустит женщин и детей, а мы поедем вместе с ним в Чечню.

– Я с тобой, – сказал Хаген.

– Нет, – ответил Джамалудин, – ты уедешь сейчас и будешь ждать нас вот здесь, перед Мескен-Юртом, за тем самым камнем, у которого в прошлом году разбился Ислам. Когда автобусы поравняются с камнем, ты уничтожишь их.

Даже Аргунов был поражен.

– Но… – сказал он.

Джамалудин повернулся к нему, и полковник увидел, что аварец так разъярен, что еле сдерживает себя.

– Никаких «но», – отрезал Джамалудин, – эти люди захватили наших женщин и детей. Если хоть один из них останется в живых, никто из нас не может называться мужчиной. Если Аллах захочет, кто-нибудь из тех, кто поедет с Вахой, уцелеет.

Аргунов сильно сомневался в том, что Аллах сможет рассортировать пассажиров автобуса, в который всадили «шмель». Он уехал с Хагеном через пятнадцать минут. С собой они взяли пять лучших людей Джамалудина и пятнадцать отборных бойцов «Альфы».

* * *

После того, как Джамалудин ушел, Ваха Арсаев снова спустился в подвал. Он тщательно осмотрел взрывное устройство, пошел уже было к двери, но потом вернулся и стал обнюхивать баллоны снова.

Его сильно встревожила встреча с Джамалудином. У аварца не было никакой возможности помешать Вахе, но тот все больше испытывал дикий, почти иррациональный страх перед всем, во что он вляпался. И страх этот требовал каких-то действий. Ваха уже жалел, что показал аварцу схему минирования здания. В конце концов Ваха вызвал к себе двоих оставшихся взрывников: Рустама и Ису.

– Оттащи крайний баллон в палату и заминируй его отдельно, – приказал Ваха Исе, ткнув пальцем вертикально вверх.

Приказ был не очень логичным, но с Вахой никто не решился спорить. Ваха совершил в тот день много ошибок. Как сочли впоследствии – эта была самая роковая.

* * *

Новый звонок Вахи раздался через двадцать минут.

– Где твои автобусы? – спросил Арсаев.

– Они будут через полтора часа.

Автобусы могли быть готовы раньше. Но Джамалудин хотел дать время «Альфе» обустроить все как следует.

– Хорошо, – сказал Арсаев, – во всем этом здании нет ни куска хлеба. Бабы орут как оглашенные. Можешь принести им еду.

Чеченец говорил совершенную правду: у роддома и горбольницы была общая кухня, и она была не в роддоме.

– В обмен я хочу десять детей, – ответил Джамалудин.

Арсаев даже задохнулся от возмущения.

– Послушай, – сказал он, – это я делаю тебе одолжение. Как это за еду я еще должен отдавать детей? Это не мои дети, это твои дети!

– Каждый ребенок – дитя Аллаха, – возразил Джамалудин, – не знаю, как твой дед, а мой дед всегда вставал, когда в комнату входил ребенок. А он двадцать лет провел в лагерях и зарезал там двадать семь человек. Пусть только волос упадет с головы этих детей, и ты узнаешь, чьи они дети.

Делать Вахе было нечего, к тому же он понимал, что Джамалудин прав.

– Хорошо, я отдам тебе десять детей, – ответил Ваха.

* * *

Джамалудин прошел по дорожке роддома спустя десять минут. За ним два парня тащили по два мешка с едой, и сам Джамалудин тоже нес мешок. Джамалудин зашел со своим мешком внутрь и поставил его перед Вахой Арсаевым.

Мешок унесли, и по знаку Арсаева Джамалудину передали двух грудничков. Джамалудин вышел на крыльцо и отдал их одному из парней, а сам забрал еще один мешок. Парень побежал с грудничками к воротам, и грудничков тут же забрала подъехавшая «скорая». Парень побежал обратно.

Между тем Джамалудин забрал второй мешок и получил в обмен на него еще двух сосунков. Он снова вынес их за дверь и отдал второму парню, и тот тоже побежал к воротам.

Та к Джамалудин перетаскал четыре мешка и получил взамен восьмерых грудничков, а когда Джамалудин притащил пятый, он увидел, что Арсаев стоит в коридоре, сложив руки на груди, и улыбается.

– Чего ты ждешь? – сказал Арсаев, – уходи. И возвращайся с автобусами.

– Там осталось еще двое, – сказал Джамалудин.

– А не лопнешь? – спросил Ваха.

– Я никуда без них не уйду, – ответил Джамалудин.

Тогда Арсаев повернулся и пошел прочь по коридору. Он вернулся через три минуты с двумя пищащими свертками. Он нес детей по одному в каждой руке, и так как невозожно было держать в руках сразу и детей, и автомат, его «калашников» висел у него за плечом.

Он шел навстречу Джамалудину по больничному коридору, такому старому, что сквозь рыжий линолеум было видно прогнившее дерево, а Джамалудин ждал его, опершись на косяк стеклянной двери, которая вела из крытого крыльца в коридор.

Когда Арсаев был уже в десяти метрах, Джамалудин отлепился от двери и шагнул ему навстречу.

В следующую секунду роддом взорвался.

В роддоме было два крыла: одно, старое, построенное в одно время с больницей из прочного камня, и новое, из наляпанных кое-как панельных блоков. Оба крыла соединялись у входа, возле которого стоял Джамалудин, так что Арсаев с грудничками шел по новому крылу, а еще два боевика, Али и Руслан, сидели с автоматами в руках на столике для регистрации, который находился в старом крыле.

Взрыв грохнул под новым крылом. В стеклах первого этажа метнулась оранжевая вспышка, и через секунду эти стекла вылетели наружу вместе с рамами и кусками человечины. Здание стало складываться, и Джамалудин увидел, как взрывная волна рвет за спиной Арсаева стены, как обои.

Ваху швырнуло вперед. Джамалудина вынесло вместе с осколками стеклянной двери и со всей дури хряснуло спиной о здоровенный кипятильник, стоявший у входа.

Еще в падении он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в Ваху. Взрывная волна подхватила их обоих, и Джамалудин, еще не долетев до земли, увидел, как удар воздушного кулака разворачивает Ваху, и как маленький кричащий сверточек в правой руке Вахи оказывается на траектории полета пули. Тяжелая девятимиллиметровая пуля «макарова» вошла ребенку прямо в лоб, разбрызгивая кровь и кусочки мягкой кости, пробила голову навылет и ушла в плечо Вахи.

Топор второго взрыва смахнул новое крыло подчистую и обрушил на голову Джамалудина здоровенную бронзовую табличку с надписью: «Лучший роддом республики», – и трухлявые балки крыльца впридачу.

Джамалудин не запомнил ничего из того, что было в следующие полчаса.

Ему рассказали его же люди, что он сам вылез из-под обломков спустя несколько минут после взрыва и побежал в атаку со своими бойцами и «Альфой». Они ворвались в старое крыло, когда там уже начинался пожар, но еще были живые, и часть его людей осталась выволакивать заложников, а сам Джамалудин бросился дальше, в уцелевшую часть здания.

В одной из палат, куда они заскочили, обрушился потолок, и те кровати, которые стояли на втором этаже, упали на другие кровати, которые стояли на первом. В углу палаты переодевался в докторский халат боевик. Он, видимо, надеялся в общей суматохе выскользнуть из здания. Доктор лежал тут же, с пулей в голове. Джамалудин и его люди пристрелили боевика раньше, чем тот схватился за оружие.

Когда они пробегали мимо директорского кабинета, кто-то задел растяжку, и осколки гранаты чудом не задели Джамалудина. Потом был недолгий, но яростный бой у парадной лестницы. Когда он окончился, стена была в выбоинах от пуль, и с перил руками вниз свисали два трупа. Один из трупов был двоюродный дядя Джамалудина.

Они швырнули в ординаторскую две гранаты, одну за другой, прежде чем ворваться туда, а потом прошили шкафы и здоровенный холодильник автоматными очередями. В шкафах никого не было, а из холодильника вместе с банками донорской крови вывалился боевик. Крови было столько, что Джамалудин намочил в ней брюки.

А потом они ворвались в операционную и увидели доктора, который возился над раскрытым животом роженицы, и чеченца в камуфляже, который держал на руках захлебывающегося первым криком ребенка. Чеченец поднял на Джамалудина глаза и очень спокойно, не торопясь, перерезал ребенку пуповину блестящим хирургическим ножом. Потом он протянул ребенка Джамалудину и сказал:

– Возьми.

Ребенка взял Ташов, а Джамалудин приставил к голове боевика ствол и нажал на курок. Выстрел отбросил боевика к стене. Джамалудин подошел к операционному столу и увидел, что у хирурга дрожат руки.

– Что трясешься? Зашивай, – сказал Джамалудин.

Все это снилось потом Джамалудину много раз, но ничего такого наяву он не помнил. Он помнил только, что было спустя полчаса.

Он вышел из здания, весь в чужих кишках и крови и, по какой-то прихоти судьбы, совершенно невредимый. Камуфляж его был пробит в двух местах, но на нам самом не было ни царапины, и, что самое удивительное, он даже не получил контузии от взрывов, обрушивших крышу над его головой. Ныло только запястье на левой руке, и когда Джамалудин взглянул на часы, он увидел, что посереди разбитого вдребезги циферблата сидит пуля, и на коже наливается здоровенный синяк.

Джамалудин вернулся к крыльцу и увидел, что какая-то часть коридора уцелела. Панельная стена торчала из фундамента, как изъеденный кариесом зуб, а пол из гнилых досок, крытых рыжим линолеумом, провалился к земле. Джамалудин спрыгнул с фундамента на пол и заметил лежащего ничком мертвеца. Аварец пнул его ногой и убедился, что это не Ваха Арсаев. Было вообще непонятно, откуда взялся этот труп. Наверное, он выскочил из уцелевшего крыла, но выбрал неудачный путь для отхода.

Джамалудин оттащил труп в сторону и увидел под ним красный кружевной сверточек из пеленок. Головы у ребенка практически не было – выстрел из «макарова» с близкого расстояния снес ему полчерепа. Второго грудничка нигде не было. Джамалудину потом сказали, что его унес один из бойцов. Грудничок ужасно орал, что, собственно, и спасло ему жизнь. Он провалился к земле вместе с полом и отделался вывихнутым пальчиком.

Джамалудин сел на землю, поднял сверточек с ребенком и прижал его к себе. В здании еще кое-где трещали выстрелы, саперы прочесывали дальние коридоры в поисках растяжек, и пожарные машины поливали чадящие развалины белой пеной.

К этому времени в город вернулись Хаген и Аргунов. Стрелять им было уже особенно не в кого, и Хаген, увидев Джамалудина, подошел к нему за приказами. В общем шуме и гаме не было понятно, что он делает, но когда Хаген спрыгнул к Джамалудину, он увидел, что аварец перепеленывает ребенка.

Джамалудин вряд ли когда-нибудь в жизни пеленал детей, да и вообще это было довольно жуткое зрелище: измазанный кровью и копотью человек, который перепеленывает в кружевные оборочки девочку без головы.

* * *

Заура Кемирова не было в городе во время теракта. Он прилетел с первым же бортом, который сел на военной базе спустя двенадцать минут после катастрофы. Борт заходил на глиссаду как раз над роддомом.

Зауру долго ни до чего не было дела; однако бизнес есть бизнес, и спустя два месяца после теракта Заур позвонил в Кремль, заместителю главы администрации, и осторожно справился насчет приезда президента и всего остального.

– Заур Ахмедович, – сказал теплый баритон в трубке, – вы же сами понимаете. Это будет воспринято в республике как плевок, если в городе, перенесшем такую ужасную трагедию, президент России устроит себе курорт.

Заур помолчал и сказал:

– Я не верю в совпадения, Иван Витальевич. Ахмеднаби Асланов был готов костьми лечь, чтобы порешить наш проект. И проект погиб.

– Заур Ахмедович, ищите. Найдете доказательства – я вам лично клянусь, этого Москва не потерпит. Не то что снимем – распнем! Но факт есть факт. И к тому же, вы представляете, что скажет федеральная служба охраны? О какой безопасности первого лица государства в вашем регионе может идти речь?

Как впоследствии узнал Заур Кемиров, президент России катался на лыжах спустя два дня после теракта. Он выбрал Красную Поляну под Сочи. Спустя месяц после его визита управление делами президента утвердило проект развития Красной Поляны – на миллиард долларов.

Весь бизнес ваххабитов в Бештое был разгромлен. Несколько частных домов было сожжено вместе с обитателями.

Ополчение Джамалудина было воссоздано вновь. Никто не посмел его разогнать.

Глава девятая,

в которой рассказывается, как Сапарчи Телаев договорился о том, что его назначат президентом республики, и о том, как министр финансов и глава Пенсионного Фонда договорились о том же самом; и в которой мы наконец узнаем, почему двенадцатилетний Шапи из высокогорного села стал офицером КГБ СССР

Жизнь – это жизнь, а смерть – совсем другое дело. На соболезнование по поводу смерти Адама Телаева к Сапарчи приехали все: все министры и все бандиты, и даже все владельцы мобильников, которых Адам конфисковал. Приехали Кемировы и с ними Кирилл Водров; приехал Шапи Чарахов, а на второй день к вечеру в роскошный дом Сапарчи, выстроенный на взморье в пяти километрах от Торби-калы, заглянул глава Чрезвычайного Комитета и заместитель генпрокурора Федор Комиссаров.

Федор Комиссаров вообще часто заглядывал к Сапарчи с тех пор, как пошел ему навстречу в деле покушения; и хотя Федор был очень богатый человек и друг президента России, он не упускал возможность бесплатно покушать в ресторанах Сапарчи и не отверг присланного ему в подарок «порше-кайенна».

Федор Комиссаров сначала покрутился среди общей толпы, а потом он уединился вместе с Сапарчи в беседке, и выразил свое возмущение тем, что Гамзат Асланов до сих пор не появился на соболезновании. Сапарчи самому это очень не понравилось; а еще меньше ему понравились слухи о том, что Гамзат ездил в Москву и там договорился насчет президентства, и Сапарчи осторожно спросил Комиссарова насчет этих слухов.

– А кто это говорит? – спросил недовольно Комиссаров.

– Да сам Гамзат и говорит, – ответил Сапарчи, – он везде этим хвастает, что съездил в Москву и договорился там за двести миллионов долларов!

Комиссаров даже всплеснул руками от удивления.

– Это полное вранье, – вскричал Комиссаров. – Он действительно летал в Москву, и когда его спросили, как он выполняет федеральную программу «Промышленность Кавказа», он показал снимки заводов Кемирова! Он нас что, за идиотов держит?

– И кто же станет президентом? – спросил Сапарчи.

Комиссаров улыбнулся и сказал:

– Установка была такая, что нам нужен сильный человек, который ненавидит ваххабитов. Я рекомендовал вас, а мой зам Кирилл Водров рекомендовал Заура Кемирова. Заур и будет президентом.

– Неужели такие вещи решает ваш зам? – изумился Сапарчи.

– Их решает Иван Витальевич, – объяснил Комиссаров, – а отец Кирилла – одноклассник Ивана. Иван доверяет Кириллу во всем: это он поручил ему расследовать убийство Адама. А Водров доложил ему, что Адама убил его дядя, чтобы Адам не поссорил его со всей республикой.

– Но ведь вы можете позвонить в Кремль и доложить президенту, как оно обстоит на самом деле! – сказал Сапарчи.

– А что я, собственно, могу доложить, если расследованием заправляет Водров? – объяснил Комиссаров. Улыбнулся и добавил:

– Говорят, Водров уже получил за эту версию от Кемировых десять миллионов долларов, и еще ему обещали «Авартрансфлот».

* * *

Вот прошло три дня после этого разговора, и Сапарчи позвал главу Чрезвычайного Комитета на принадлежавшую «Авартрансфлоту» базу отдыха.

Отдых вышел роскошным, а когда к полудню Федор Комиссаров проснулся и вышел в халате в гостиную, он обнаружил рядом с серебряным кофейником кассету формата VHS.

– Это что? – спросил Комиссаров.

– Это кассета с показаниями негодяя, который участвовал в убийстве главы центра «Т», – сказал Сапарчи Телаев.

– И кто заказчик? – спросил московский чиновник, – террористы?

Сапарчи Телаев вздохнул.

– Это дело безусловно сложное, – сказал он, – потому что заказчики, конечно, террористы, но их замысел куда более дьявольский. Заказчиком преступления является глава МВД города Бештоя Шапи Чарахов, а его сын Гаджимурад непосредственно руководил терактом. Но что самое тревожное, речь идет не о личной разборке. После гибели Адама Шапи Чарахов рассчитывал стать главой Антитеррористического центра республики. Знаете, что он говорил исполнителям? «Теперь Авария будет наша!» И он вовсе не имел в виду деньги или там должности! Шапи Чарахов – убежденный ваххабист! Его люди покрывают террористов! Ни одного террориста не арестовано на территории Бештойского района, и ваххабисты платят Шапи взаимностью – ни одного теракта там не совершено!

Московский чиновник холодно улыбнулся.

– Шапи – человек Кемировых, – сказал он.

– Вот именно! А кто такие Кемировы? Это же неприкрытые сепаратисты! Это люди, которые открыто вооружают и тренируют целую банду, с целью свержения законного строя в республике! Именно поэтому они и хотели назначить Шапи главой центра «Т»!

После завтрака московский чиновник просмотрел пленку и, действительно, обнаружил на ней молодого человека, который называл себя соучастником убийства Адама Телаева. Более того, молодой человек рассказывал, что его инструктировал лично Шапи Чарахов. Кроме этого, молодой человек уверял, что Шапи Чарахов ссылался на Джамалудина Кемирова и обещал, что убийство «этого ставленника кяфиров, собаки Адама» будет первым шагом к установлению Кавказского халифата на территории республики. Далее молодой человек заявлял, что опасается устранения со стороны своих сообщников, антироссийских настроений которых не разделяет, и просит считать эту пленку его заявлением в правоохранительные органы, буде он исчезнет или погибнет.

– Ну и что это за человек? – спросил Комиссаров.

– Анди Шадоев. Пропал три дня назад. Пленку мне прислали заказным письмом вчера, и я, разумеется, не мог пройти мимо…

– Да ведь это липа, – сказал Федор Комиссаров.

Телаев несколько изумился.

– Какая же это липа? – сказал Сапарчи с достоинством. – Погибший человек, страшась за свою жизнь, обличает…

Лицо Комиссарова приняло почти зверское выражение. Он наклонился к своему собеседнику так, что едва не опрокинул его инвалидную коляску, и тихо, с угрозой, сказал:

– Кандидата в президенты республики? На основании непроверяемых показаний неизвестного лица, скрывшегося в неустановленном направлении? Ты за кого нас держишь?

– Клянусь Аллахом, – сказал Сапарчи, – моего племянника убили Шапи с Гаджимурадом, и я этого дела так не оставлю.

– Мне нужны более веские доказательства, – ответил Федор Комиссаров.

– Так вот же они! – вскричал Сапарчи Телаев и пододвинул к Федору Александровичу, кроме кассеты, небольшой чемоданчик. Комиссаров приоткрыл чемоданчик и убедился, что он весь набит радужными пятихатками со знаком евро.

Тогда Федор Комиссаров, прямо на глазах Сапарчи, взял мобильный телефон и набрал номер.

– Алло? – сказал он в трубку, – это Федя. Я тут получил поразительную информацию. Информацию об истинных заказчиках и мотивах убийства главы центра «Т» в республике РСА-Дарго.

* * *

Через два дня Шапи Чарахов поехал в Торби-калу на совещание. Он отчитался перед главой МВД о подготовке визита первого вице-премьера и пообедал с Арзо. Во время обеда он сильно бранился на омоновцев, которые наводнили город. Их было уже почти пятьсот человек, и вели они себя глупо.

Они распрощались около двух часов дня, и Шапи отправился в Бештой. Шапи был сам за рулем серебристого «лендкрузера», и кроме Шапи, в машине были его сын Гаджимурад и племянник Вали.

«Лендкрузер» Шапи не был бронированным, потому что Шапи был очень храбрым человеком. Он все время говорил, что менты его не тронут, потому что он красный, а бандиты его не тронут, потому что он красный в законе, а что до остальных – то они все равно что голуби, убить не убьют, только нагадят. Это было вообще-то резонно, но рассуждать так мог только храбрый человек, потому что храбрый человек всегда находит резоны для храбрости, а трусливый человек всегда находит резоны для трусости.

Арзо не понравилась такая беспечность, и он хотел послать своих людей с Чараховым. «Очень надо, – сказал Шапи, – за твоими охотятся больше, чем за мной». Но все-таки бойцы Арзо доехали вместе с Шапи до Куршинского туннеля, а потом повернули обратно.

На въезде в Бештой, у развилки на город и авиабазу, стояла автобусная остановка, на которой всегда было много народу. Шапи притормозил, подъезжая к этой остановке, потому что увидел пару знакомых.

В эту секунду его обогнал черный «Ниссан» без номеров и тут же затормозил у обочины. Из джипа, печатая шаг, выскочили четверо со «стечкиными» и принялись палить по машине Шапи. Первый выстрел убил на месте Вали, который был на заднем сиденье. Второй выстрел попал Шапи в плечо, он успел развернуть машину, и она пошла прямо поперек дороги, снесла ограждение и взъехала брюхом на здоровенный пологий валун, напоминавший формой головку сыра. За валуном начиналось ущелье. «Лендкрузер» покачался на этом валуне несколько секунд, а потом рухнул, но не в ущелье, а обратно на дорогу, крышей вниз, ударился об асфальт, перекатился на бок и замер.

Люди из джипа побежали к «Лендкрузеру», но возле покореженной машины тут же собралась целая толпа с остановки. Нападавшие вскочили в машину и уехали.

Люди, которые сбежались с остановки, первым увидели сына Шапи, Гаджимурада. Он сидел спереди и не был пристегнут, и когда «Крузер» ударился о валун, Гаджимурада швырнуло вперед с такой силой, что он головой пробил слоеное стекло и наполовину вывалился на капот. Люди разбили остатки стекла и вытащили Гаджимурада на дорогу. Тут возле них затормозил какой-то «Москвич», и водитель «Москвича» помог людям положить Гаджимурада на заднее сиденье.

После этого стали вытаскивать Вали, но один из стариков увидел дырку у него во лбу и закричал, что с Вали можно не торопиться. Труднее всего было вытащить самого Шапи: машина повалилась на левый бок, и по тому, как Шапи лежал, было видно, что его рука зажата между асфальтом и ребром разбитой двери. Видимо, он был еще в сознании, когда джип падал с валуна, и пытался выскочить из машины.

Общими усилиями автомобиль раскачали, подхватили и поставили на колеса. Шапи сидел, откинувшись на водительском кресле, и глаза его были закрыты. Его зажало между сиденьем и сместившейся рулевой колонкой.

И в эту секунду «Ниссан» показался снова. Толпа была так занята, что не видела, откуда он приехал. Впоследствии некоторые из бывших на остановке показывали, что это был еще один джип, потому что первый ушел к Бештою, а этот, напротив, выехал со стороны тоннеля. Та к или иначе, оба джипа были черные «Ниссаны» без номеров, и из второго точно также выпрыгнули четыре человека, только на этот раз они были не со «стечкиными», а с автоматами. Автоматчики начали палить в воздух, и толпа стала разбегаться, а водитель «Москвича», в котором без сознания лежал Гаджимурад, что было силы втопил газ.

Автоматчики из «Ниссана» подбежали к джипу, выстрелами разнесли рулевую колонку, выдернули Шапи, как репку из грядки, швырнули в джип и уехали.

Вали они оставили на асфальте, потому что они были наблюдательные люди и тоже заметили дырочку на лбу.

* * *

Джамалудин узнал об аресте Шапи – если такую историю можно назвать арестом – через семь минут после случившегося. Тут же он взял своих людей и поехал к злополучной остановке. На полпути ему позвонил Арзо Хаджиев.

– Это не я, – сказал Арзо.

– Надеюсь, что ты не лжешь, – ответил Джамалудин.

* * *

Надо сказать, что дело вышло удивительно скандальное: все-таки украли не кого-нибудь, а начальника милиции второго по величине города республики! Прокуратура как воды в рот набрала. Город, наводненный войсками, гудел, как растревоженный улей, но Шапи не привозили ни в СИЗО Торби-калы, ни в любое другое СИЗО.

По республике поползли самые дикие слухи. Рассказывали, между прочим, что Шапи украли боевики. Что это сделал Арзо Хаджиев. Что это дело рук Джамалудина Кемирова, который что-то не поделил с начальником милиции.

А на третий день тайна разрешилась: кто-то из следователей Комиссарова проболтался, что Шапи держат на базе в Бештое.

Мэр города Заур Кемиров узнал новость одним из первых, в одиннадцать часов утра. Заур думал несколько минут, а потом нажал кнопку селектора и сухо сообщил, что ему нужно сопровождение до Торби-калы. Спустя десять минут, когда Заур садился в свой бронированный «мерседес», во двор заехали машины Джамалудина.

– Я с тобой, – сказал Джамалудин.

Заур покачал головой и проговорил:

– Если ты не хочешь, чтобы Шапи убили, ты останешься здесь. Послушай меня хоть раз.

* * *

Шапи Чарахов, начальник милиции города Бештой, имел звание полковника КГБ в запасе.

Шапи родился в богатом высокогорном селе Ахмад-кала, и никто в нем сначала не поверил, что Шапи пошел в КГБ, потому что он происходил из очень религиозной семьи. Даже по мерках Ахмад-калы, где люди никогда не переставали молиться и где председатель колхоза по пятницам ездил в мечеть на казенной «Волге», Багаудин Чарахов, дед Шапи, считался исключительно праведным человеком.

У Багаудина было восемь сыновей, и всех этих сыновей и их внуков Багаудин Чарахов воспитал в почтении к Аллаху. Особые надежды Багаудин возлагал на маленького Шапи. Он начал учить его, когда ему было всего шесть лет, и к двенадцати Шапи наизусть знал Коран и говорил по-арабски так чисто, что потом, когда он приехал в Каир, профессора Каирского богословского университета специально приходили, чтобы послушать его речь.

Однажды, когда Шапи было тринадцать лет, Багаудин поехал с ним в Шамхальск по каким-то своим делам. Дорога шла вдоль глубокого ущелья, по дну которого бежала речка Кара-Ангу, и сразу за селом Наркент перебиралась на другой берег по дамбе. В этом месте Багаудин попросил водителя (они ехали вместе с Шапи на попутном грузовике) остановить машину, вылез из грузовика и пошел вниз. Дело в том, что наступило время намаза, а у дамбы можно было спуститься к реке и совершить омовение.

Водитель был не местный, и ему показалось странным, что два человека вышли из его машины посереди пустой дороги. О том, что эти двое хотели сделать намаз, он не мог и подумать.

Когда он заехал в Наркент, он увидел на въезде машину пограничников, остановился и рассказал военным о том, что возле дамбы из его машины вылезли двое, – один молодой, другой старый.

Патруль стоял на улице оттого, что в это время в районе бегала шайка, которая грабила магазины. Два дня назад она ограбила магазин в военном городке. В шайке было два человека, один молодой, другой старый, и лейтенант в патрульной машине решил, что двое вышли из грузовика у дамбы, чтобы тропинкой пройти в Наркент и ограбить магазин.

Вот старый Багаудин и Шапи закончили омовение. Вдруг, вместо того, чтобы начать молиться, Багаудин сказал Шапи:

– Шапи, кто это там, вверх по реке? Иди, он хочет поговорить с тобой.

Шапи удивился, потому что он никого не видел, но поднялся и пошел, куда показал Багаудин. Багаудин расстелил свой коврик и стал на намаз, а на верхушке осыпи в этот момент появился патруль. Шапи уже скрылся за поворотом, и патрульные видели только одного человека, который стоял на камнях спиной к ним.

– Стой! Стрелять буду! – крикнул лейтенант.

В этот миг Багаудин стал на колени и наклонился вперед, и лейтенант подумал, что он достает спрятанное между камней оружие. Лейтенант выстрелил: пуля вошла старику между лопаток и бросила его прямо в ручей.

Случай этот наделал много шума. Пограничников тут же перебросили в Уссурийск, опасаясь мести родственников. Имена их засекретили. С водителем грузовика поговорили в КГБ, и он спешно убыл из республики.

Та к что родственники так никого и не отыскали: ни лейтенанта, ни водителя, ни солдата из патруля.

Спустя пять лет после этого случая Шапи Чарахов, внук Багаудина Чарахова, человека, застреленного пограничной охраной, приехал в Москву и поступил с первой попытки в Институт стран Азии и Африки.

Главным достоинством Шапи было безупречное знание арабского, а кроме того – чрезвычайное прилежание и преданность идеалам коммунизма. Несмотря на свое кавказское происхождение (а чурок в ИСАА все-таки не очень любили), он стал сначала секретарем комитета комсомола на курсе, а потом и первым с курса был принят в партию.

Он закончил ИСАА и отправился переводчиком в Сирию. По возвращении из Сирии он с отличием закончил высшую школу КГБ.

В 89-м году, неожиданно для многих, молодой блестящий офицер Шапи Чарахов добился перевода на внутреннюю службу. Его перевели в Торби-калу и поставили наблюдать за ростом исламского экстремизма в республике.

На Кавказе вообще любят рвать задницу перед начальством; но даже по меркам своих коллег Шапи Чарахов оказался на этом посту редкой сволочью. Он прилежно посещал все мечети; он отчитывался о каждой беседе с каждым муллой, и каждый месяц он посылал в Москву доклад, из которого следовало, что в республике действует разветвленная исламская шпионская организация, руководимая из-за рубежа.

Начальство очень поощряло его активность, потому что, понятное дело, чем больше в республике шпионов из-за рубежа, тем выше роль КГБ в сохранении государственности.

Спустя полгода в одной из своих докладных Шапи предположил, что проникавшие из Турции шпионы могли использовать для связи тех, кто работал в 70-ые годы на строительстве Торбикалинского морского порта, особенно водителей большегрузных автомобилей, имевших возможность перемещаться по территории республики. Он потребовал установить имена и фамилии всех таких водителей, особенно внезапно уволившихся или по непонятным причинам сменивших место работы.

Шапи был настолько усидчив, что попросил также имена всех служащих погранзастав, даже уже уволившихся: он полагал, что личная беседа с ними будет бесценной в смысле перенятия опыта борьбы с иностранными разведками.

В начале 1991-го года подполковник КГБ Шапи Чарахов, начальник отдела контрразведки управления КГБ по республике РСА-Дарго, взял плановый отпуск и сказал, что едет в родное село.

Спустя три дня молодой преуспевающий офицер зашел в фотоателье на улице Лермонтова. Официально фотоателье специализировалось на изготовлении фото на документы, а неофициально оно стряпало и самое документы. Хозяин делал это для избранных клиентов, которых время от времени сдавал КГБ.

Подполковник Чарахов любезно попросил хозяина ателье изготовить ему документы прикрытия на какую-нибудь другую фамилию. Хозяина ателье не удивился просьба подполковника, поскольку он время от времени выполнял подобные поручения. Его лишь немного удивил тот факт, что Чарахов просил документы на русскую фамилию. Фамилию было выправить нетрудно; куда сложнее было выправить физиономию Чарахова, с удивительно смуглой кожей и волосами цвета ежевики. Волосы в итоге покрасили в каштановый цвет; сросшиеся на переносице брови выщипали и тоже покрасили. Омытая специальным составом кожа из смуглой стала грязно-серой, и под глазами молодого подполковника провисли тяжелые мешки.

После этой процедуры Шапи Чарахов вернулся в родное село и через горы перебрался в соседнюю Грузию. На следующий день он вылетел из Тбилиси в Москву под именем Александра Иваненко. Еще через день Александр Иваненко, – тридцатилетний инженер с типично славянской внешностью и серой кожей много пьющего человека, – вышел из аэропорта города Красноярска.

Из аэропорта Александр Иваненко велел отвезти себя на железнодорожный вокзал; при этом он сильно беспокоился, глядел на часы и все спрашивал таксиста, успеет ли он на последний поезд до Ачинска. На вокзале Иваненко и вправду купил билет на Ачинск, но потом почему-то передумал. Он дождался прихода поезда дальнего следования из Владивостока, смешался с толпой новоприбывших и снял за два рубля комнату у какой-то древней старушки.

* * *

Сергей Канышев, немолодой, сильно пьющий водила лет пятидесяти, последние шесть лет работавший на КраМЗе, возвращался с дачи в полупустой электричке, когда на сиденье напротив плюхнулся невысокий парень в замызганном ватнике.

Из одного кармана ватника парень достал завернутый в тряпочку сыр, а из другого – пол-литра водки. Канышев следил за парнем жадным взглядом. Он уже принял в магазине пол-литра на грудь, и ему хотелось продолжить. Но продолжать было не на что. Все деньги, на которые можно было продолжить, Канышев пропил еще два дня назад.

Между тем мужик сорвал с бутылки крышечку, а из внутреннего кармана достал граненый стакан. Этот стакан особенно понравился Канышеву. Было видно, что человек, который таскает с собой не только закуску, но и стакан – это человек степенный и аккуратный.

Мужик набулькал водку в стакан, накромсал сыр неровным толстыми ломтиками, поднял руку ко рту и вдруг спросил:

– Серега, ты?

– Че? – сказал Канышев.

– Да Леха я! Леха! – сказал мужик. – Мы с тобой в Минске мост строили! Ты еще за Галкой ухаживал!

Сергей действительно работал в Минске, и ухаживал за Галкой, на которой даже чуть не женился. Леху Сергей, правда, не помнил, но он много чего не помнил. По правде говоря, он не помнил вообще ничего, кроме того, что ему хотелось выпить.

Вот, пока они ехали в электричке, Серега и Леха раздавили поллитра, которые были у Лехи с собой, и как-то так получилось, что на вокзале они взяли еще поллитра и портвешок.

Портвешок они уговорили тут же, в подъезде, с друзьями Сережи, а когда эти друзья почему-то с портвешка вырубились, Серега и Леха поднялись к Сереге в квартиру и стали вспоминать Минск и Галку.

Они уговорили еще бутылку и заполировали ее портвешком, а потом оказалось, что у Лехи есть еще поллитровка. Она была у него во внутреннем кармане ватника.

К тому времени, когда они добрались до третьей поллитровки, Сереге казалось, что он знал Леху всю жизнь.

Вот они распечатали четвертые поллитра, и Леха сказал, что уехал из Минска после того, как с ним произошла жуткая история. Он вез щебенку с карьера. На обратном пути его остановили двое и попросили подвезти. И что же ты думаешь? Оказалось, что эти двое были грабители, только что грабанули сельпо. Леха нутром почуял, что что-то с этими двумя неладно, но решил не рыпаться, а потом Леху долго таскали менты, зачислили его в соучастники. Чуть срок не получил: а те двое смылись.

– Ну ты смотри, – сказал Сергей, – у меня тоже была такая история. Я тогда работал в порту, на Кавказе. Везу щебенку, и тоже в машину садятся двое: молодой и старый. Старый-то совсем волком глядит, все что-то под нос бормочет, не по-нашему. Не понравились они мне, да еще и посередине дороги попросили их высадить: а там ни перекрестка, ни дома: вообще ничего. Одна речка. Ну, проехал я два километра, вижу патруль. Дай, думаю, скажу – пусть сами разбираются.

– Разобрались?

– Да не знаю, – сказал Сергей, – чего там знать? Я потом на другом участке работал.

Сергея нашли дома, через неделю, когда он уже начал попахивать. Прораб заподозрил неладное, заметив, что Сергей прогулял получку. Труп лежал в ванной с переломом основания черепа; рядом валялась разбитая бутылка водки. Ничего из квартиры не пропало, наоборот, в кухне, на самом видном месте, лежала заначка в пять рублей. Милиция, которой не хотелось портить статистику, написала в отчете, что покойник, будучи пьяным, треснулся затылком о край ванной. О случайном знакомом никто даже не вспомнил.

Спустя семь дней после случая в Красноярске военный пенсионер майор Клинышкин, когда-то служивший лейтенантом на Наркентской погранзаставе, в Москве в пьяном виде свалился с Большого Каменного моста и расшибся в лепешку о набережную.

Еще спустя десять дней в Караганде в случайной драке всадили нож в Алешу Антонова, молодого инженера Карагандинского металлургического комбината, только что обзаведшегося женой, ребенком и выделенной по случаю ребенка двухкомнатной квартирой в блочной пятиэтажки. Алеша Антонов когда-то был напарником Клинышкина в том злосчастном Наркентском патруле.

Отгуляв положенный отпуск, подполковник КГБ Шапи Чарахов вернулся на работу и представил начальству очередной доклад о способах укрепления социалистической законности. Спустя два месяца он подал рапорт об отставке.

* * *

Глава УВД города Бештой, офицер действующего резерва ФСБ, кавалер Ордена Мужества Шапи Чарахов очнулся на бетонном полу одиночной камеры. Было холодно и темно, и запястья Шапи были стянуты до немоты наручниками.

У Шапи не было никаких иллюзий относительно того, что с ним будет.

Шапи обучали допрашивать людей. Это свое умение он когда-то передал Джамалудину, и Джамалудин оказался хорошим учеником. За последние полгода на глазах Шапи допашивали восьмерых. Это были очень разные люди. Одни были убежденные фанатики, люди со стеклянными глазами, у которых, казалось, уже не осталось другой души, кроме той, что принадлежала Аллаху, и они относились к своему телу как к суме с костями, которую в любой момент можно выкинуть по дороге и уйти свободным. Другие были обычные люди, затянутые водоворотом войны, один оказался даже мелким агентом ФСБ – нужды нет. Ни один не продержался дольше пяти минут.

Последние тринадцать лет Шапи жил в стране, где понятие «допрос» отсутствовало вовсе. Допроса не было: людей просто убивали, по частям и медленно, и люди начинали говорить, чтобы их убили быстро и целиком.

Шапи Чарахов не сомневался, что ему придется признаться во всем, что от него потребуют. Многие из тех, кого допрашивал Джамалудин на глазах Шапи, были рады умереть и попасть в рай. Они знали, что жить надо так, чтобы быть готовым к смерти каждую секунду, – и ни один из них не выдержал.

Шапи вовсе не был таким фанатиком, как те, кого пытали на его глазах. По правде говоря, он не был уверен, что в раю его будут ждать гурии, и насчет рая он был не уверен тоже. Работа в КГБ сильно испортила его, и вся религиозность Шапи уже давно ограничивалась тем, что он не ел свинины, да по пятницам заходил в мечеть.

В этот миг, в холодном подвале военной базы Бештой-10, полковник ФСБ в запасе Шапи Чарахов не мог вспомнить для утешения ни слов Пророка, ни хадисов, ни комментариев ан-Навави, по которым он когда-то защитил докторскую. Он мог вспомнить только одно. Слова его младшего товарища: «Живи так, как будто ты уже мертв».

* * *

Было два часа дня, когда кортеж мэра Бештоя заехал во двор роскошного особняка, который последние два месяца своей жизни занимал полпред Панков и в котором теперь жил и работал Федор Комиссаров.

Глава Чрезвычайного Комитета встретил мэра на пороге кабинета, напоминающего тронный зал.

– Салам алейкум, Заур Ахмедович, – сказал Федор Комиссаров, широко распахивая руки для объятия, – жест, который вряд ли можно было ожидать от москвича. – Страшно рад вас видеть! Я здесь уже три месяца, а вы все избегаете встречи со мной! Мне все уши прожужжали о вас и о вашем брате!

Зауру Кемирову ничего не осталось делать, как вежливо улыбнуться и обняться с московским начальником. Пока они обнимались, улыбка на мгновение сползла с лица Комиссарова. Дело в том, что руки москвича нащупали за поясом мэра небольшой пистолет, и это несколько насторожило Комиссарова. Он не привык, чтобы к нему в кабинет люди заходили с пистолетами. Он предпочитал, чтобы они заходили с деньгами.

Приветствия кончились, и Комиссаров радушно подвел Заура к журнальному столику, тому самому, за которым так неудобно было сидеть Сапарчи.

– Чаю? Кофе? Или, может, коньячку? – благодушно улыбаясь, предложил Комиссаров, и мэр Бештоя выбрал кофе.

– Ну а я, признаться, коньячку, – сказал глава Комитета, вынимая из сейфа с бумагами дорогой французский коньяк, – и притом, признаться, заграничного. Не умеют у вас делать коньяк, что бы вы мне ни говорили. Не умеют в мусульманских странах делать коньяк вообще.

Майор в перепоясанном кобурой камуфляже принес на серебряном подносе кофе и вазочку с конфетами, и глава Чрезвычайного Комитета самолично снял с подноса фарфоровую чашку и поставил ее перед Зауром. Кофе был ароматный и крепкий, с кремовой пенкой, собравшейся около мельхиоровой ложечки.

– Я вам честно скажу, – сказал Комиссаров, глядя Зауру Кемирову прямо в глаза, – ситуация в республике, вы сами знаете, катастрофическая. Президент – вор, да еще и болен. Его сын – тоже вор. Думает только об одном – как бы сохранить наворованное. Бегает по Москве, предлагает любые деньги, чтобы назначить президентом себя. А вы знаете, какова сегодняшняя Москва.

– Нет, – отозвался Заур, – я там не бываю.

– И правильно! – вскричал Комиссаров, – совершенно верно! Зачем вам там бывать! Это нам у вас надо бывать! Вы создали нечто уникальное для этой республики – работающие предприятия. Вы своим примером доказываете, что на Кавказе можно не только воровать! Это нам нужно посылать к вам всех, кто считает, что на Кавказе только развал и смута.

Заур Кемиров молча прихлебывал кофе. Кофе был сварен очень хорошо.

– По правде говоря, – сказал Комиссаров, – ни один человек не вызывает у Гамзата такую злобу, как вы. Он сам факт существования ваших заводов воспринимает как угрозу себе. Вы знаете, что это он послал к вам Кирилла Водрова? Он просто купил моего собственного зама за двести тысяч долларов. Когда я увидел доклад Кирилла, то просто обомлел! Я своей рукой все из него повыбрасывал, а вы даже не позвонили мне спасибо сказать!

Комиссаров сделал паузу, чтобы мэр Бештоя воспользовался ей и сказал ему спасибо, но Заур Кемиров в этот момент был очень занят. По-видимому, он глотнул слишком горячий кофе, и когда глава Чрезвычайного Комитета понял, что его не будут благодарить за исправления, внесенные в доклад Водрова, он продолжил:

– И еще есть один человек, который очень плохо относится к вам – Арзо Хаджиев. Он ведь чечен, а в районе много чеченов. Все время говорит, что это вы чеченов загнали в угол. Отобрали у них бизнес. Только еще нам не хватало, чтобы чечены командовали в пограничных районах Аварии! Та к что я очень рад, Заур Ахмедович, что вы наконец пришли в этот кабинет. И если я что-то могу для вас сделать, я буду просто счастлив.

– Можете, – сказал Заур, – у меня есть близкий друг, Шапи Чарахов. Я бы хотел выяснить, в чем он обвиняется, и можно ли как-то ему помочь.

– Чарахов? Это кто Чарахов? – удивленно спросил Комиссаров.

– Это начальник милиции города Бештоя, – сказал Заур, – и кавалер Ордена Мужества; кстати, он в свое время закончил высшую школу КГБ. Наверняка он стал жертвой навета скрытых ваххабитов: ведь при нем у нас в городе не было ни одного теракта. А сейчас его держат на базе Бештой-10. Ведь это просто неумная провокация. Представьте себе, что подчиненные Чарахова или его друзья устроят кипеш. Получится нехорошо, если людей, защищающих полковника КГБ в запасе, обвинят в ваххабизме, и дело зайдет слишком далеко, чтобы какая-то из сторон могла отступить.

– Да что вы говорите! – всплеснул руками Комиссаров, нажал кнопку селектора и громко распорядился:

– Есть у нас задержанный – Шапи Чарахов? Хорошо. Разобраться и доложить.

После этого Федор Комиссаров улыбнулся мэру Бештоя и сказал:

– У меня сейчас совещание… но… как вы смотрите, чтобы встретиться сегодня вечером? Я как раз наведу справки об этом вашем Чарахове. Приезжайте в резиденцию. К девяти.

Когда Заур Кемиров вышел из кабинета, улыбка сползла с лица федерального чиновника, и он снова поднял трубку телефона.

– Этот ваш Шапи дал показания на Кемировых? – спросил он.

– Нет еще, – ответил собеседник.

– Ты что там делал три дня, гандон? – спросил Комиссаров, – в твоих руках матерый террорист, а ты ему горшок выносил, что ли? Мне что, лично приехать и разбираться?

* * *

Первый раз Шапи допрашивали в час ночи. Точнее, его не совсем допрашивали. Его притащили в кабинет и стали бить. Люди, которые его били, работали очень умело. Они знали, как причинить боль, но они ни о чем Шапи не спрашивали. Они были в шерстяных шапочках с прорезями для глаз, и узнать их Шапи не мог.

Второй раз Шапи допрашивали на следующее утро. Его привели в кабинет, где сидели два майора, которых Шапи никогда не видел, а третьим в кабинете был помошник Комиссарова Миша Сливочкин.

– Ты заказал Адама? – спросил Сливочкин.

– Нет, – ответил Шапи.

Тогда его раздели и присоединили к прибору, который был сделан из проводов и старой взрывной машинки. Один из проводов сунули Шапи прямо в рану. Его пытали два часа, и каждый раз на вопрос Сливочкина Шапи отвечал «нет». Через два часа Шапи потерял сознание, и следователи пошли перекусить.

Третий раз за Шапи пришли в пять вечера.

Его посадили в машину и отвезли к заброшенным баракам. За бараками были здоровенная яма с нечистотами. Шапи поставили на колени на край ямы, а Миша Сливочкин уткнул ему автомат в затылок и спросил:

– Ты заказал Адама?

– Нет, – ответил Шапи.

Он думал, что Сливочкин выстрелит, но чекист только засмеялся и толкнул Шапи ногой так, что тот соскользнул в яму. Глубина ямы была чуть больше полутора метров, и Шапи кое-как удалось не утонуть и задрать подбородок над ее поверхностью. После этого Миша Сливочкин снова поднял автомат и спросил:

– Ты заказал Адама?

– Что ты делаешь, сукин сын? – сказал Шапи.

– Мочу террориста в сортире, – ответил Сливочкин.

Чекисты захохотали, а Сливочкин дал очередь поверх ямы, и чтобы не получить пулю, Шапи пришлось нырнуть в дерьмо. Та к его мочили в сортире часа два, а когда Шапи стал терять сознание, чекисты взяли багор и выудили Шапи из ямы.

Та к получилось, что ни на первый, ни на второй день Шапи не дал требуемых показаний, а на третий день Мише Сливочкину позвонил Комиссаров и устроил ему разнос.

Сливочкин был взбешен.

Он совершенно не представлял, что делать. Обычно в таких ситуациях на базу привозили жену или дочь арестованного и делали с женщиной то же, что с мужчиной. Но в этой ситуации Сливочкин никак не мог так поступить, потому что вся семья Шапи сидела под охраной Джамалудина. Кроме того, Сливочкину показалось, что держать Шапи так близко от Джамалудина опасно.

Поэтому Шапи доставили вертолетом в Торби-калу, и оттуда отвезли в изолятор УФСБ. Его подняли в кабинет с привинченной к полу мебелью и привязали к стулу с выбитым сиденьем. Миша Сливочкин положил перед ним лист бумаги и сказал:

– Послушай, Шапи, вот твои показания. Ты и твой сын убили Адама Телаева. Ты сделал это по приказу Заура Кемирова. Заур Кемиров хотел стать президентом республики, а ты стал бы главой центра «Т», и все это вам нужно было для создания халифата. Адам Телаев разоблачил ваши замыслы, и вы решили его ликвидировать. Подпиши эту бумагу, и я отстану от тебя.

– Адам не мог штаны найти двумя руками, – сказал Шапи, – не то что разоблачить заговор.

Тогда по приказу Сливочкина под стул поставили электическую плитку, а на плитку – бидон из-под молока. Сливочкин подошел к Шапи с банкой, в которой сидела здоровенная крыса, и сказал:

– Я тебе советую подписать бумагу раньше, чем эта тварь вылезет у тебя через рот.

С этими словами Сливочкин кинул крысу в бидон и включил плитку. Крыса стала поджариваться и подпрыгивать, и полезла от жары в единственную дырку, которая была сверху. Шапи кричал пятнадцать минут, а потом он потерял сознание.

Сливочкин бранился, на чем свет стоит. Он велел вызвать врача, а под протоколом кое-как расписался сам.

* * *

В то самое время, когда Заур Кемиров уехал в Торби-калу, чемпион мира по кикбоксингу Ташов Алибаев по кличке Центнер остановил свой «Линкольн навигатор» на стоянке у рынка «Свободный».

Прошли две недели с тех пор, как Джамалудин запретил Ташову жениться на Диане. За эти две недели Ташов потерял двадцать килограмм и проспал не больше десяти часов. Даже после смерти матери Ташову было легче, потому что после смерти матери он очень хорошо знал, что делать, и во всех своих действиях имел поддержку друзей и единодушное одобрение всего Бештоя.

Что делать здесь, он не знал. То есть, конечно, жениться на Диане было совершенно невозможно. Ни при каких условиях Ташов не мог рисковать тем, что его детей когда-нибудь назовут детьми шлюхи.

И все же за эти две недели Ташов потерял двадцать килограмм, и дважды ночью он выходил в прихожую, вытаскивал из куртки «макаров» и засовывал его в рот. Но так как Ташов понимал, что если он убьет себя из-за женщины, он никогда не окажется в раю, он все-таки не спустил курок. Он не сомневался, что мать ждет его в раю, и он не мог допустить, чтобы она ждала напрасно.

И тем не менее спустя две недели Ташов приехал на рынок «Свободный», и, протолкавшись сквозь толпу, дошел до маленького магазинчика, возле входа в который стояли два больших горшка с фикусами.

Ташов долго стоял, собираясь с духом, а потом решительно толкнул дверь и вошел.

Покупателей не было никого. За прилавком сидел Алихан.

При виде аварца он поднял глаза от книжки, которую он читал, и вся кровь отлила от его смуглого тонкого лица.

– Где Диана? – спросил Ташов.

Мальчик сидел, не шевелясь, и Ташов внезапно понял, каким будет ответ. «Он убил ее, – подумал Ташов, – О, Аллах, он убил ее и сделал то, что должен был сделать я».

– В Турции, – ровно ответил Алихан.

Ташов открыл рот и закрыл его. Он уже хотел повернуться и уйти, но тут Алихан закрыл книжку, отодвинул ее от себя и добавил:

– Я убью тебя. Я поправлюсь и убью тебя.

– За что? – спросил Ташов.

– Ты тряпка, а не горец. Твой хозяин запретил тебе жениться на чеченке и родственнице Исмаила, и ты побежал за ним, как шавка, виляя хвостом. Вы, сюйли, хуже собак. Если твой Джамал велит тебе жениться на овчарке, ты, наверное, ее положишь в постель вместо жены. Послушай, я подумал, ты, наверное, будешь даже стирать для нее портки, как ты это делал для матери.

Ташов стал совершенно белый. Если бы такие слова сказал бы ему президент республики, он не успел бы договорить и половины фразы. А тут их говорил ему в лицо брат проститутки. Ташов повернулся и выбежал из магазинчика.

* * *

Мэр города Бештоя Заур Кемиров снова встретился с главой Чрезвычайного Комитета в девять вечера.

В Торби-кале было уже тепло, и, когда Заур приехал в резиденцию Комиссарова, он увидел, что ужин с шашлыком накрыт на берегу моря. Комиссаров и еще двое русских сидели в беседке. Кроме того, с ними был глава МВД и командир спецгруппы «Юг» Арзо Хаджиев.

Все присутствующие по-дружески обнялись с Зауром, а Федор Комиссаров посадил гостя рядом с собой и сказал:

– Вы не забыли, Заур Ахмедович, что у нас завтра очень жесткий график? В полдень мы прилетаем в Бештой, в полпервого – венки на клабище, в час – памятник, а дальше Углов подписывает документы на реконструкцию базы и улетает.

– Не забыл, – сказал Заур. – Но я хотел бы поговорить наедине.

Федор Комиссаров аккуратно обсосал баранью косточку, вытер рот салфеткой и сказал:

– Я навел справки, Заур Ахмедович, зря вы заступаетесь за этого Чарахова. Похоже, он дрянь ужасная. Во-первых, он действительно заказал убийство главы Центра «Т», а это, как вы сами понимаете, центральный террор. Во-вторых, он утверждает, что это было сделано для того, чтобы его сын получил эту должность. А в-третьих, он показывает, что эта должность была нужна вашему брату для создания на Кавказе исламского халифата. Есть, знаете ли, такая категория людей, которые, будучи загнаны в угол, начинают оговаривать кого угодно. Гаденькие такие люди.

– Вот поэтому и нужно, чтобы Шапи Чарахов вышел под подписку, – сказал Заур. – как только он выйдет под подписку, у него исчезнет стимул оговаривать людей.

Комиссаров улыбнулся и сказал:

– Как же я могу выпустить под подписку человека, который утверждает, что вместе с вашим братом собирался установить на Кавказе Халифат?

Мэр Бештоя опустил глаза и сказал:

– Я готов ручаться, что это не так.

Комиссаров усмехнулся и сказал:

– Я не советую вам ручаться за своего брата, Заур Ахмедович. Вы слишком многого о нем не знаете.

Заур промолчал. Меньше всего он собирался обсуждать своего брата в присутствии посторонних.

– Вы ведь думаете, что брат вас спас из чеченского плена? А вы никогда не задумывались над тем, что в результате этого похищения Джамалудин, которого вы прокляли и выгнали из дома, стал вашей правой рукой? И что чечены, которые вас украли, перед этим пять лет были друзьями Джамалудина?

Мэр города Бештоя вежливо улыбнулся.

– Скажи ему, Арзо, – сказал Комиссаров, – скажи ему, что Джамалудину вовсе не надо было искать, кто похитил его брата. Он это знал с самого начала. Они были в доле, все трое, Джамалудин, Арзо и Бувади. Только Джамалудин обещал Бувади, что они поделят барыш, а потом передумал и разнес ему голову. Раньше, чем тот успел пожаловаться.

Заур смертельно побледнел и оглянулся на чеченца. Лицо Арзо ничего не выражало: ни левая половинка, ни правая.

– Скажи ему, Арзо! – приказал Комиссаров, – скажи то, что ты говорил мне. Он мне не поверит, тебе, кунаку, он поверит.

Мэр резко встал.

– Не поверю, – сказал он, – ты слишком много лгал, Арзо.

И вышел из беседки.

* * *

Во дворе Заура ждали два черных джипа, доверху набитых людьми Джамалудина, в одинаковых темно-рыжих берцах под одинаковым камуфляжем. Только рожки у автоматов были разные, – у одних они были перемотаны синей изолентой, у других черной, а некоторые вообще не любили спаренных рожков.

Заур молча сел в один из джипов на заднее сиденье, и кортеж тронулся из Торби-калы.

Заур молчал всю дорогу до Бештоя. Он сказал русскому, что не верит – но это было не совсем так.

Слова Комиссарова упали на слишком хорошо подготовленную почву. На бешеный нрав Джамалудина, на череду постоянных скандалов, на сожженный трейлер, на вечное опасение Заура, что его брат вот-вот отколет что-нибудь такое, что даже безразличным ко всему федералам покажется чересчур.

И теперь, откинувшись на кожаные подушки и смотря в одинаковые черные шапочки на одинаковых затылках Шахида и Абрека, Заур вспоминал все, что было десять лет назад. Грязный резиновый коврик «Жигулей», в который его ткнули лицом. Треск сломанного предплечья. Холодный подвал и наручники, на которых его подвесили, – по странной иронии судьбы, это помогло костям срастись правильно. Пять раз в день он молился Аллаху, чтобы тот дал ему возможность отомстить, он видел во сне только месть и перерезанное горло своих палачей, ни разу за все эти дни, ни на минуту, ни на секунду, он не примирился внутренне ни с пленом, ни с выкупом, – он только внешне делал вид, что спокоен и готов к переговорам. И самой счастливой минутой в его жизни была та, когда он увидел кровь, брызжущую из разорванного горла Бувади Хангериева, и своего брата, всаживающего в чеченца пулю за пулей.

Ни свадьба, ни рождение сына, ни первый заработанный миллион, – ничто не могло сравниться с этой минутой, и если бы Заура, – спокойного, выдержанного Заура, – в Судный день спросили, что такое счастье, он бы ответил: «Счастье – это смерть твоего врага. Это видеть, как горит его дом и течет его кровь. Счастье – это когда ты убиваешь его детей и берешь его жену».

Возможно ли, что эта минута была лишь частью спектакля? Что Джамалудин с самого начала знал, кто похититель его брата, и что все розыски и трупы, устроенные им, были лишь для отвода глаз, или же потому, что похититель тоже решил развести Джамалудина и не показал ему всех козырей? Возможно ли, что если бы пуля Джамалудина тогда промедлила хотя бы мгновение, то Бувади успел бы воскликнуть: «Что ты делаешь? Мы же договорились!»

И тогда пуля досталась бы не только Бувади. Но и самому Зауру. А Джамалудин бы вернулся домой, сказал, что его брат погиб вместе с похитителем – и взял бы весь бизнес в свои руки.

Заур считал, что он знает своего брата. Но может ли один человек знать другого, и даже самого себя? Лучше, чем кто-либо, Заур понимал, что каждый человек – это набор вариантов. Нет человека только храброго, или только трусливого, только щедрого или только скупого, только преданного или только вероломного. В самом отчаянном храбреце есть ниточка труса. Самый верный долгу человек способен на вероломство. Даже любви нет: и мужчина, который боготворит женщину и мечтает ее видеть матерью своих детей, в следующую секунду думает о ней как о шлюхе, которую хорошо бы поиметь, а еще через секунду начинает есть суп и думает о супе, а не о женщине, и только через минуту вспоминает, что без этой женщины он жить не может и не хочет.

Поэтому важно не то, что человек думает, а то, что человек делает: а что сделал Джамалудин?

Заур понял, что он не знает ответа на этот вопрос.

* * *

Было уже одиннадцать вечера, когда Заур Кемиров вернулся в Бештой и, несмотря на поздний час, приказал везти себя в мэрию. Та м он долго, раздернув окно, стоял и смотрел на пустой цоколь от памятника Лисаневичу, а потом он нажал кнопку селектора и узнал, что его младший брат сидит на базе отдыха.

– Пусть подъедет, – распорядился Заур.

Джамалудин появился в мэрии спустя двадцать минут. Он был, как всегда, подтянут и спокоен, и в его движениях была та особая ловкость, которая присуща спортсменам, волкам и спецназовцам; темные волосы казались чуть влажными после намаза. Его брат, за столом, сосредоточенно шелестел бумагами. Уже по одному этому Джамалудин понял, что разговор будет неприятный, и огорчился заранее: он очень переживал, когда брат ему выговаривал.

Заур поднял голову от бумаг и сказал:

– Как обстоят дела с памятником Лисаневичу?

Джамалудин очень удивился, но ответил:

– Никак.

– Делегация будет в мэрии в полдень. Когда она будет здесь, памятник должен стоять перед мэрией.

Лицо Джамалудина не дрогнуло. Он только нервно сглотнул и спросил:

– Еще что?

– Ты распустишь своих людей, – сказал Заур.

– Когда мы закончим, я их распущу.

– Ты их распустишь сейчас! Мы стали притчей во языцех! На тебя все показывают, как на будущего Басаева! Про меня спрашивают, как мэр российского города может финансировать незаконное вооруженное формирование? Ты хочешь, чтобы мы потеряли все? Чтобы наши заводы достались Гамзату?

– Я этого не допущу.

– Как? С двумястами головорезов? Это хорошее число, чтобы шариться по горам и жечь казино, а если сюда придут русские танки?

– Пусть приходят. У Шамиля было не больше, когда он оборонял Грозный.

– И во что превратился Грозный? – спросил Заур.

Джамалудин помолчал.

– Так легла карта, – сказал Заур, – что мне надо стать президентом этой республики. Аллах свидетель, я этого не хотел. Но ты сделал так, что мы бежим, как кабан по полю. Или я стану президентом, или следующий президент получит мой бизнес. А я не смогу стать президентом, если в Кремле на стол положат вместе с моим резюме фотографии твоих головорезов.

– Нет, – сказал младший брат.

– Джамалудин, – проговорил Заур, – я знаю, что ты был в сговоре с Хангериевым. Я это знаю давно. Я простил тебе, потому что ты мой брат. Но не вынуждай меня называть это вслух, как причину нашего разрыва.

Джамалудин несколько секунд смотрел на старшего брата, словно не веря своим ушам. Он хотел что-то возразить, но слова застряли у него в горле, как перекошенный патрон застревает в горячем стволе. Он как-то странно подергал руками, словно защищаясь от сглаза, или утирая несуществующий пот, а потом повернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась.

Глава десятая,

в которой первый вице-премьер приезжает в республику, чтобы назначить в ней президента, а Кирилл Владимирович Водров становится кавказским террористом и сторонником Халифата

Правительственная делегация должна была прилететь в Торби-калу в девять утра, и Кирилл явился в особняк Комиссарова к половине восьмого.

Во дворе, блестя черными блестящими боками, уже стояла кавалькада «Мерсов», и на темных бронированных стеклах был разложен пасьянс пропусков. Возле «Мерсов» бегали сотрудники ФСО и службы безопасности Асланова.

Накануне шеф услал его в Чечню. Кирилл до пяти утра сидел в Гудермесе, и только сев в машину, обнаружил на телефоне два десятка неотвеченных звонков от Заура и Джамалудина. Кирилл проспал час в машине, вымылся, переменил костюм и поехал к Комиссарову.

Кирилл поднялся на второй этаж и увидел, что Комиссаров пьет утренний чай в гостиной, габаритами напоминающей вертолетную площадку. Сквозь раскрытые шторы в комнату сыпалось солнце, как струя спелого зерна сыпется из элеватора, и этим солнечным светом было залито все – дорогие ковры, плазменная панель телевизора, хрустящая скатерть с серебряным зажимом для салфеток, румяные тосты на фарфоровой тарелочке, горка черной икры в завитках сливочного масла, и темно-вишневый джем в хрустальной вазочке.

– Садись, – сказал Комиссаров.

Кирилл сел, и ему тоже принесли фарфоровую чашечку с кофе и поднос с хрустящими гренками, вишневым вареньем и черной икрой.

Есть Кириллу не хотелось, но за кофе он принялся с удовольствием.

– Как продвигается расследование по убийству Телаева? – спросил Комиссаров.

– Никак, – честно ответил Кирилл.

Тогда Комиссаров нашарил на соседнем с собой стуле толстую папку, протянул ее Кириллу и сказал:

– Ознакомься.

Кирилл развернул папку и увидел, что это – протокол допроса начальника УВД города Бештой Шапи Чарахова. Кирилл стал читать протокол, и когда он дочитал его и поднял голову, ему показалось, что в окнах выключили солнце. Кирилл пожал плечами и сказал:

– Это вранье от первого до последнего слова, и эти показания выбиты под пытками. Я хочу говорить с Шапи Джамаловичем.

– Ты уверен, что это вранье? – спросил Комиссаров.

Кирилл стиснул зубы. Он вовсе не был уверен, что Шапи Чарахов не организовал убийство Адама. У него был мотив, у него была возможность, и, наконец, Телаевы задели его честь. Шапи таких вещей не спускал.

Более того, Кирилл не был уверен даже насчет кяфиров и мунафиков. Джамалудин никогда не был до конца честен с русским; кто знает, о чем говорил в узком кругу человек, который на глазах у всех запретил в городе продажу спиртного и сжег трейлер со стиральным порошком оттого, что на упаковке была изображена хрюшка? История ногайца Ахмеда показала Кириллу, что между теми, кто верит в Аллаха, и теми, кто не верит, лежит пропасть. И взаимным уважением эту пропасть заполнить нельзя.

Кирилл уперся глазами в накрахмаленную скатерть. Комиссаров бросил в рот последний кусок тоста, поднялся со стула и навис над Кириллом, как скала.

– Ты заигрался, Кирилл Владимирович, – сказал Федор Комиссаров, – ты сын потомственного офицера, а посмотри, кем ты был и кем ты стал! Ты восемь лет прислуживал олигарху, а теперь ты опустился до того, что прислуживаешь террористу! Ты думаешь, я не знаю, что ты проталкиваешь Заура Кемирова в президенты республики? Остается еще проверить, ты делаешь это по глупости или по совету своих настоящих хоязев! Ты думаешь, мы не знаем, какие у тебя отношения с этим человеком?

И Комиссаров ткнул пальцем в показания Шапи.

– Ты намеренно задерживал расследование, – заявил Комиссаров, – в твоих руках был другой участник теракта. Магомед Эминов. И что ты сделал? Ты только что пеленки ему не менял! Человеку, застрелившему милиционера! Его хоть раз допрашивали за это время? Ты вывел его из-под удара! А? С чего бы?

Кирилл, побелев, молчал. Запах свежих тостов щекотал ему ноздри, и хрустальная вазочка с черной икрой сияла от солнечных зайчиков.

– Из уважения к твоему отцу, – сказал Комиссаров, – я даю тебе последний шанс. Иди и получи показания Эминова.

– Как? – глухо сказал Кирилл.

– Как все! Хочешь в лесу, хочешь в подвале. Он террорист, Кирилл, он враг России. У него в машине найдены доказательства его сношений с иностранной разведкой! У нас нет обязательств перед врагами! У нас есть обязательства перед страной!

Высокий лоб Кирилла собрался в ранние складки, и его зеленоватые, как яшма, глаза, уставились прямо в зрачки его начальника. Лицо Кирилла ничего не выражало.

– Это все? – спросил Кирилл.

– Нет, не все, – ответил Комиссаров, – ты три месяца отирался возле Джамалудина Кемирова. Я могу тебя прикрыть и заявить, что ты внедрился в его окружение по моему приказу. Но для этого тебе надо письменно доказать, что в этом окружении ты служил нашей Родине.

* * *

Кирилл поднялся в свой кабинет в восемь утра. Он долго сидел за совершенно пустым столом, куря папиросу за папиросой и стряхивая пепел прямо на листы с показаниями Шапи.

К показаниям, как полагается при уголовном деле, были приложены два фото арестованного, анфас и в профиль, и в фотографиях этих Кирилла больше всего поразили глаза Шапи. Они были в точности как глаза того русского инженера, которого десять лет назад Кирилл видел в плену у Арзо. Кирилл никогда не подозревал, что у веселого, живого как ртуть Шапи, человека, который даже по кабинету прыгал теннисным шариком, могут быть такие глаза.

Кирилл провел достаточно времени на Кавказе, чтобы понять, что судьба здесь похожа на горы; он помнил Адама Телаева, всемогущего начальника центра «Т», который смеялся и пил, а через три дня лежал на пороге комнаты отдыха с развороченным затылком; он помнил Ахмеда из Джарли, который в его машине говорил об исламе и свободе – а потом квартиру, в которой засел Ахмед, на глазах Кирилла разнесли из «шмеля».

Но никогда еще это не случалось с человеком, который был его другом. И, кроме того, эта электричка прошла слишком близко. Кирилл прекрасно понимал, что угроза Комиссарова – не блеф. Если в Кремле договорились поставить президентом Гамзата Асланова, то им пригодятся не только показания про кяфиров и мунафиков. Не только пиджин-инглиш на обороте поляроидных снимков. Но и связь с Владковским – через Кирилла.

Кирилл не сомневался, что он признается во всем, о чем его спросят. Если Шапи дал показания о том, что Джамалудин является международным террористом, через три дня пыток, то он, Кирилл, даст показания о связи опального олигарха с международным террористом через день.

«А тогда какой смысл упираться? – мелькнуло в мозгу Кирилла, – ты что, потеряешь уважение к себе, если напишешь на чистом листе бумаги, что Джамалудин – убийца, фанатик и изувер? Допустим. А когда ты признаешься в том же самом, только с вырванными ногтями и умирая в камере на тридцать человек, – тогда ты уважение к себе сохранишь?»

Когда наступило девять часов, Кирилл включил новости.

По новостям показывали правительственную делегацию. Иван Углов спускался по трапу самолета вместе с какой-то дамой из Еврокомиссии, и у красной дорожки их встречали Газмат Асланов и Федор Комиссаров.

Углов был последним козырем Кирилла.

Но Кирилл был вовсе не уверен, что все, что случилось час назад – это не приказ Углова. Иван Углов обладал блестящим умом, но это был не ум бизнесмена и не ум чиновника. Это был ум чекиста. Это не был ум человека, умевшего управлять государством – это был ум человека, умевшего проводить спецоперации.

Следовало признать – его, Кирилла Водрова, бывшего сотрудника Владковского, попросту подложили под Джамалудина, подвели, как подводят красивую девочку; потому, что знали – фанатичного, замкнутого аскета красивой девочкой не проймешь. А боевой, пусть мимолетный товарищ – другое дело.

И не следовало обольщатся, что Водрова снова взяли в команду потому, что его отец был друг Углова. Углов не знал слова «друг». Он знал слово «связь».

В пять минут десятого Кирилл взял сотовый и набрал номер Джамалудина. Он понимал, что телефон прослушивается, но ему было все равно. Номер был отключен.

Кирилл выкурил еще одну сигарету, а потом вынул из ящика чистый бланк, украшенный логотипом Чрезвычайного Комитета, и принялся его заполнять мелким бисерным почерком.

Заполнив бланк, он прошел на этаж выше, где в приемной Комиссарова, усмехаясь каким-то своим мыслям, сидел Миша Сливочкин. Миша прочел бланк, поставил свою подпись, оттиснул печать и спросил:

– Значит, едешь допрашивать Эминова?

– Да, – сказал Кирилл.

– Давно пора, – сказал Миша, – а то подумать только, у нас есть документы, изобличающие его в связях с иностранной разведкой, а ты с этим террористом цацкаемся. Ты чего лыбишься?

– Я не лыблюсь, – ответил Кирилл, – он действительно террорист.

После этого короткого и неправильно понятого Мишей диалога Кирилл спустился вниз, подозвал двух местных ментов, маявшихся у входа, и коротко приказал им ехать с ним.

* * *

Была уже половина десятого утра, и зал заседаний парламента республики Северная Авария-Дарго был полон людей и телекамер, а площадь перед Домом на Холме была заставлена БТРами и оцеплением.

Все ждали приезда вице-премьера Углова.

Все шушукались о том, что сегодня вице-премьер внесет на утверждение парламента республики кандидатуру будущего президента.

Лидер лакской оппозиции и глава «Авартрансфлота» Сапарчи Телаев сидел в президиуме первым с правого края. Он полагал, что сегодня он станет президентом, потому что он заплатил за это десять миллионов долларов.

Слева от него сидел лидер кумыкской оппозиции и мэр Торби-калы Шарапудин Атаев. Он полагал, что сегодня он станет президентом, потому что он целую неделю поил и развлекал комиссию из ФСБ и передал ей пять миллионов долларов.

Слева от Атаева сидел лидер демократической оппозиции и вице-спикер парламента Саитбек Мирзабеков. Он полагал, что сегодня станет президентом, потому что он уступил Комиссарову долю в подпольном коньячном заводе и учился в одном институте с нынешним министром финансов.

Сапарчи был очень доволен жизнью. Поэтому он перегнулся к мэру города и сказал:

– Эй, Шарапудин! Сегодня меня назначат президентом. Почему бы тебе не отдать мне морской порт прямо сейчас?

– Это меня сегодня назначат президентом, – ответил мэр города, – и я выдеру у тебя порт вместе с зубами.

В этот момент боковая дверь зала распахнулась, и в проеме, под всполохи фотокамер, похожие на блеск молний, показался первый вице-премьер Углов, и рядом с ним, в белом костюме и белых крокодиловых туфлях, – народный депутат Гамзат Асланов.

Но они были не вдвоем.

Перед ними, словно хрустальный шар судьбы, охрана катила инвалидную коляску, и в этой коляске, в строгом черном костюме, чисто выбритый, аккуратно подстриженный, сидел, выпрямившись, президент республики Северная Авария-Дарго Ахмеднаби Асланов.

Зал вдохнул – и не выдохнул.

Сапарчи Телаев всплеснул руками, и, не удержавшись, сказал мэру Торби-калы:

– Мне же сказали, что этот старый баран уже сдох!

Тут президент поравнялся с президиумом, фотовспышки слились в один сплошной световой ливень, а Сапарчи крутнул свою коляску так, что она чуть не столкнулась с охранниками, но вовремя затормозил и закричал:

– Ахмеднаби Ахмедович! Мы все молились за вас!

И осекся.

Президент Асланов глядел мимо равнодушными глазами.

Ахмеднаби Асланов, великий президент, десять лет управлявший республикой, жонглировавший всеми – ваххабитами и тарикатистами, радикалами и умеренными, аварцами и лакцами, кумыками и чеченцами, политик с железной волей и бронзовой совестью, человек, который отказался уйти в отставку тогда, когда в этом самом зале мятежники, захватившие Дом Правительства, угрожали зарезать, как баранов, его сыновей, – был мертв.

Высохший старик с редкой луковкой волос на голове и неживым, как разбомбленный дом, взглядом, – это было просто чучело Ахмеднаби. То, что остается от человека, когда душа его умирает, а тело получают в свое распоряжение таксидермисты из лучших клиник мира.

Вблизи Сапарчи видел это так же ясно, как секундную стрелку на часах, но зал издали видел только величавого старика в кресле.

Шум и шорох понемногу затихли. Президиум расселся, и вице-премьер Углов поднялся на трибуну, туда, где за его спиной скрещивались древки двух триколоров: российского и республиканского, на котором синяя полоса была заменена на зеленую.

– Уважаемые депутаты и члены правительства, – сказал вице-премьер Углов, – как видите, президент Асланов снова с нами. Враги России не дождались его ухода. И именно потому, что президент Асланов был, есть и останется президентом, на повестке дня так остро встает вопрос об укреплении других элементов властной верикали. В частности, парламента и правительства. Парламент республики разболтался. Иные депутаты ведут себя так, словно за этим столом в этом президиуме до сих пор сидят лидеры мятежа, в котором депутаты якобы невольно участвовали. С этим пора кончать. И в этой связи мы в Москве посоветовались с президентом и решили предложить на должность главы парламента республики народного депутата от Шебесского района, Гамзата Ахмеднабиевича Асланова.

Сапарчи Телаев переглянулся с мэром Торби-калы. В одно мгновение Сапарчи понял, что сейчас произойдет.

Президент Асланов был недееспособен. Согласно конституции республики, в случае недееспособности президента его обязанности исполнял спикер парламента. Гамзата изберут спикером, и он будет исполнять обязанности своего отца до тех пор, пока тот не умрет.

И способа помешать этому не было. Нельзя отказать в просьбе перед гробом покойника, особенно если покойник просит сам.

В следующую секунду Сапарчи снова толкнул свою коляску, схватил микрофон и сказал:

– Иван Витальевич! Это совершенно правильное решение. Гамзат Ахмеднабиевич зарекомендовал себя опытным политиком. Человеком выдающейся воли, ума и обаяния. С ним наша республика в надежных руках.

– Исключительно правильный поступок! – вскричал мэр Торби-калы Шарапудин Атаев.

– Это не поступок, это подвиг! – возразил ему лидер демократической оппозиции Саитбек Мирзабеков, – полоса несчастий, которая нависла было над республикой, миновала! И все благодаря мудрому решению Кремля!

Гамзат Асланов сидел в президиуме, выпрямившись, и его обтянутые белой лайкой пальцы постукивали о поверхность стола. Фотовспышки били в лицо, как Фаворский свет. Он сидел на том самом месте, где полгода назад человеку по имени Ниязбек Маликов влепили в затылок пулю из «стечкина».

Ниязбек был мертв, а он, Гамзат, был жив, ибо Аллах всегда помогает праведным.

* * *

Черная «Ауди» Кирилла остановилась у горбольницы без пятнадцати десять.

Водитель остался в машине, а сам Кирилл, в сопровождении двух шкафообразных рож, поднялся на третий этаж, туда, где под попискивание осциллографа и под неуспыпным взором двух ментов в отдельной палате лечился человек с паспортом Магомеда Эминова.

На этот раз Магомед был в сознании. Он лежал в желтоватых от старости простынях, и его руки были похожи на клешни рака-отшельника: худая – слева, раздувшая от гипса – справа. Черные, как копирка, глаза равнодушно глядели в беленый потолок, и жилистая шея торчала из расстегнутого ворота полосатой пижамы. Возле больного хлопотал врач. При виде Кирилла он приветливо улыбнулся.

– Познакомься, Магомед, – сказал он, – это Кирилл Водров. Следователь из Москвы. То т самый, который спас тебе жизнь.

Черные глаза перестали глядеть в потолок и глянули на Кирилла, и Водров поразился, насколько знание о человеке меняет взгляд на этого человека. Неделю назад Кирилл видел перед собой беспомощного, сломанного жизнью, рано поседевшего мужика, который в порыве отчаяния совершил глупое и страшное преступление, за которое с него стребуют еще более страшную цену. Теперь он видел седого волка. Человека, защищавшего Грозный в январе 95-го и бравшего его в августе 96-го. Человека, ушедшего по снегу из Первомайки и уцелевшего в аду роддома.

Этот человек выжил там, где сам Кирилл никогда бы не выжил, и Кириллу следовало учесть, что в схватке один на один оправившийся от побоев фанатик, несмотря на гипсовую клешню и простреленный бок, скорее всего, возьмет над москвичом верх.

Между тем врач прочел что-то в глазах Кирилла, и обеспокоенно перевел взгляд с федерала на стоявших за ним громил.

– Выпишите его, – сказал Кирилл, – мы его увозим.

– Но…

– Заберите его, – приказал Кирилл.

Он поразился тому, с какой готовностью выдернули раненого из постели. Один из ментов бросил его на колени, и врач закричал:

– Вы не можете! У него сложный перелом!

В следующую секунду наручники защелнулись за спиной арестанта, и Кирилл увидел его глаза. Они были стеклянные, как у чучела. С губ пленника не сорвалось ни единого стона. Взгляд врача окатил Кирилла, как ушат помоев.

– Погодите! – вдруг отчаянно вскричал врач, – хоть куртку-то ему, хоть одежду дайте!

Арестант был босой, в полосатой пижамке, с трудом сходившейся на груди, с рукавами, кончавшимися чуть выше локтей. На дворе было пятнадцать градусов, но, конечно, в пижамке было холодновато. Врач метнулся куда-то в коридор и через секунду вернулся с коричневой замшевой курткой. Судя по ключам и свернутой пачке рублей, которые он вытряхнул на стол, куртка была его собственная. Врач бросил ключи в карман, а с деньгами как-то замялся. Видимо, он понимал, что у арестованного их отберут, а московскому следователю они как-то не по чину.

– Оставь деньги себе, – сказал Кирилл, – они ему не пригодятся.

Врач накинул арестованному куртку на плечи. Менты подхватили его под локти и повели вниз. Кирилл повернулся, чтобы идти за ними, и врач сказал ему в спину вполголоса:

– Вы знаете, Кирилл Владимирович, чем отличается Кавказ от Москвы? Здесь о людях судят по поступкам, а не по телевизору. А любой поступок взлетает мухой и приземляется слоном. О вас очень хорошо говорили последний месяц. Когда-то так же хорошо говорили и о Панкове.

Кирилл молча вышел в коридор.

* * *

Отлет правительственной делегации в Бештой был назначен на десять, и все поехали ее провожать. Поехал в аэропорт и Сапарчи Телаев, однако его ждала неприятность. Когда он доехал до вип-зала и пересел со своего единственного в мире «Хаммера» с ручным управлением в инвалидное кресло, ФСО и охрана Гамзата отказались пускать его к вертолетам.

– Вам нельзя на поле, – сказал начальник охраны Ахмед.

Смуглое лицо Сапарчи слегка побледнело, и он положил руку на подлокотник своего кресла совершенно тем же жестом, которым ковбои клали руку на кобуру.

– Что ты гонишь? – сказал глава государственного акционерного общества «Авартрансфлот».

Ахмед слегка поклонился Сапарчи и сказал:

– У нас сегодня повышенные меры безопасности. Мы не можем пропустить на взлетку ничего, на что реагирует металлоискатель. Можете оставить коляску и пройти на поле, Сапарчи Ахмедович.

Сапарчи растерялся и не знал, что делать. Давным-давно в такой же ситуации он пошел домой, взял оружие и застрелил обидчика. Но с той поры прошло сорок лет, и к тому же при той давней истории не присутствовали офицеры ФСО. Сапарчи тонко чувствовал культурные различия и понимал, что перестрелка на глазах офицеров ФСО не поднимет его авторитет перед вице-премьером.

Сапарчи заколебался, и в эту секунду в вип-зале появился Гамзат Асланов, провожавший вице-премьера. Все присутствовавшие вскочили со своих мест; кто бросился к Гамзату, чтобы пожать ему руку, кто просто начал аплодировать. И тут Гамзат повернулся к Сапарчи; а глава «Авартрансфлота», разумеется, остался сидеть, как сидел, в своем инвалидном кресле. Гамзат пристально поглядел на главу лакской оппозиции, а потом усмехнулся и сказал:

– Эй, Сапарчи! Посмотри, все стоят, один ты сидишь! Или ты боишься встать, чтобы у тебя не вывалился памперс?

Краска сбежала со смуглого лица Сапарчи Телаева, и все присутствующие застыли. А Гамзат развернулся и вышел на летное поле, прямо через арку металлоискателя, придерживая рукой оттопыривающийся белый пиджак, так, чтобы все видели рукоять золотого «стечкина» с надписью из Корана.

За ним следовала его охрана.

* * *

В десять с небольшим черная «Ауди» Кирилла въехала в гараж особняка, занятого Чрезвычайным Комитетом. Пленник сидел сзади между двумя ментами, как котлета, зажатая в гамбургере. Кирилл вылез с пассажирского сиденья, а менты вытащили пленника. Водитель – его, кажется, звали Игорь, – тоже вышел из машины и достал сигареты.

– Куда его? – спросил один из ментов.

– В багажник, – ответил Кирилл.

На лице мента изобразилось легкое недоумение. Он переглянулся со своим товарищем и спросил:

– А мы?

– Хочешь составить компанию? – усмехнулся Кирилл, – прошу.

На квадратной будке мента отразилась усиленная работа мысли, и он поспешно шагнул назад. В республике никто, кроме отморозков из Бештоя-10, не любил участвовать в операциях под названием «вывезти в лес». Ментов стреляли не только ваххабиты. Как показал пример человека, который стоял перед ними в полосатой пижамке, в этих местах в мента мог выстрелить даже самый обычный человек. Те люди, которые без маски вырывали заключенным ногти или развлекались с паяльником, кончали плохо. Весь прошлый состав шестого отдела работал без маски, и за полтора года никого из них не осталось в живых.

Эти двое знали, что таблички «только для ваххабитов» на них нет. А у лоха, который на глазах у всех палит в мента только потому, что тот послал его по матушке, могут быть очень вредные родственники.

Пленника закинули в багажник, и менты поспешно ушли.

Кирилл еще некоторое время стоял в гараже, докуривая сигарету. Потом он сел за руль и завел мотор.

Когда впоследствии ФСБ потребовала установить его перемещения, оказалось, что в 10.40 замглавы Чрезвычайного Комитета Кирилл Водров проехал блокпост на западном выезде из Торби-калы, а в 11.50 его «Ауди» миновала Шамхальск. Ему оставалось семьдесят километров до Куршинского туннеля и девяносто – до Бештоя.

* * *

Делегация во главе с вице-премьером Угловым прилетела на авиабазу Бештой-10 около полудня.

У трапа, застеленного красной дорожкой, вертолеты ждали три бронированных «Мерса», детский ансамбль и сотрудники ФСО. Тут же стоял и мэр города Бештоя, улыбающийся, полноватый, в добротно пошитом сером костюме из шерсти мериноса и легком плаще.

Его брат Джамалудин стоял метрах в трех позади, у чистенького «Икаруса», предназначенного для рядовых членов делегации. На нем был бежевый в полосочку костюм. Костюм этот Джамалудин надевал последний раз лет пять назад, и так как он с тех пор сильно похудел, костюм висел на нем, как на швабре. Под костюмом была розовая рубашка и лимонного цвета галстук.

Джамалудин стоял и смотрел, как вице-премьер Углов спускается по трапу. Глаза его были того же цвета, как побитые заморозками почки, и рядом с ним не было ни одного человека. Только у края поля, в джинсах и чистых футболках, стояли Хаген и Ташов. Кто-то тронул его за плечо, и Джамалудин, обернувшись, увидел Федора Комиссарова.

Глава Чрезвычайного Комитета был в новеньком камуфляже, и на его широкой груди были выставлены все награды, которые Комиссаров получил за свою боевую карьеру: от Ордена Мужества за спасение сына Владковского до Героя России за операцию по уничтожению чеченских боевиков при выходе из Грозного зимой 2000-го года. В камуфляже Комиссаров необыкновенно походил на увеличенного до неправдоподобных размеров паука, с круглым брюшком и тонкими лапками. Его мясистое лицо слегка обвисло, но гранитного цвета глаза глядели прямо и уверенно.

– Что случилось между тобой и братом? – спросил Комиссаров.

Джамалудин пожал плечами и ответил:

– Ничего. Брат – это я, а я – это брат. Как между двумя братьями может чего-то случиться? Мы кто, цыгане?

– Я думаю, что-то случилось, – ответил Комиссаров, – и я думаю, это вина Арзо. Он сказал мне, что когда Заура похитили, это была твоя идея. Что вы были в доле втроем, он, ты, и Хангериев. Я чуть этому не поверил, а теперь я понял, зачем он врал.

– И зачем он врал? – спросил Джамалудин.

– Ты же знаешь, чеченцы считают, что это чеченские земли. Они говорят: до войны Бештойский район был частью Чечни. Они говорят: до войны Чечня выходила к морю. Арзо считает, что если вы поссоритесь, он станет главным в районе. А когда он станет главным в районе, это усилит его позиции в Чечне.

Представляешь, что будет, если Арзо все-таки объединит Бештой с Чечней?

Комиссаров улыбнулся.

– Смешно, да? Когда-то Арзо вошел в эти горы, чтобы взять их именем Аллаха. А теперь он получит все то же самое, – только в подарок от нас.

Джамалудин стоял, засунув руки в карманы своего слишком широкого костюма, и молча смотрел, как его брат жмет руку вице-премьеру.

* * *

Сапарчи Телаев сел в свою машину в полном бешенстве.

Прошло сорок лет с тех пор, как тринадцатилетний Сапарчи всадил в обидчиков по пуле, не думая о последствиях. За это время Сапарчи сильно изменился. Из нищего он стал миллионером; из борца – калекой, из уголовника – бизнесменом, членом «Единой России» и председателем всекавказской ассоциации вольной борьбы, и неправ был бы тот, кто посчитал бы звание бизнесмена прикрытием. Нигде не учатся бизнесу так быстро, как там, где промашка значит пулю в висок.

И теперь Сапарчи Телаев понимал, что его грубо, нагло кинули. Если бы ему с самого начала сказали, что Гамзат Асланов станет главой республики, у него были бы варианты. Он бы мог договориться с Гамзатом. Он бы мог объединиться с Кемировыми.

Но Сапарчи сказали, что президентом республики станет Заур. Они натравили Сапарчи на Заура, они развели его, как лоха – хуже того, они заставили его заплатить деньги за то, чтобы обратить в смертельного врага того, кто мог стать его единственным союзником, и сделано это было совершенно намеренно – с тем, чтобы разбить потенциальную коалицию врагов Гамзата.

Сапарчи знал о том, что происходит с Шапи Чараховым, – но разве мог Сапарчи предвидеть, чем кончится его донос?

Ну, отставкой. Ну, уголовным делом. Но что Шапи, кавалера Ордена Мужества, кинут в подвал, как какого-то ваххабита? Что его чуть не застрелят при задержании? Что его скормят крысе?

Сапарчи сидел за воротами за рулем единственного в мире бронированного «Хаммера» с ручным управлением, и молча смотрел, как поднимаются в воздух вертолеты. Сапарчи не сомневался, что Углов едет в Бештой, чтобы на месте расправиться с Кемировыми.

В этом в республике не сомневался никто. В Торби-калу по случаю визита вице-премьера прислали сто ментов на усиление. В Бештой их прислали восемь сотен, на БТРах и танках. Один Т-82 мог разметать все потешное войско Джамалудина единственным выстрелом.

И он, Сапарчи Телаев, за свои же деньги купил себе билет на один поезд с Кемировыми!

Когда осела пыль, поднятая кортежем Гамзата Асланова, Сапарчи Телаев с силой врубил газ и бросил свой белый «Хаммер» вправо, – туда, где на перекрестке, в противоположном от Торби-калы направлении, висел указатель: «Бештой – 264 км. Грозный – 350 км».

За сорок лет Сапарчи Телаев научился предавать и лгать.

Но убивать он не разучился.

* * *

В Торби-кале было грязно и солнечно, и песок, оставшийся от растаявшего снега, летел в стекло «Ауди» Кирилла из-под колес огромных грузовиков. На рыжих обнаженных газонах валялись непереваренные объедки зимы: пустые пластиковые бутылки, сигаретные пачки и обертки из-под шоколадок.

За городом, сразу за перевалом, дорога высохла и окрепла. Горы утонули в солнечном сиянии; деревья на склонах были окутаны зеленой дымкой.

Блокпост у Шамхальска был сложен из мешков с песком, и перед этими мешками, как щит, стояла доска с надписью: «Их разыскивает милиция». Неделю назад на блокпосте случился конфуз: пока менты спали, из проезжающей машины под щит кинули здоровенный букет красных роз.

Чуть поодаль вдоль дороги стоял небольшой рынок, на котором женщины продавали всякую домашнюю мелочь. Кирилл подумал, не купить ли пленнику одеяло, но решил, что тот обойдется замшевой курткой.

После Шамхальска блокпосты исчезли. На вершинах далеких гор засверкали барашковые шапки снега, и дорога стала карабкаться вверх, обрываясь на поворотах покореженными жестяными отбойниками. Бортовой компьютер «Ауди» сообщил, что температура за окном упала на три градуса.

За Куршинским туннелем у кафе жарились шашлыки, и зеленый щит приветствовал въезжающего на территорию Бештойского района огромной надписью: «Аллах Акбар». На перевале резко похолодало, с неба шел редкий снег, и узкая полоса между горами и проезжей частью была вся в белом пуху.

Кирилл затормозил у щита, опустил стекло и долго курил, глядя на горы. Они были такие отвесные, что даже мох не мог уцепиться на их склонах. Сразу за туннелем дорога заворачивала так, что въезд в тоннель был взят под стражу скалами с трех сторон. Где-то справа должны были идти старые выработки, по которым Арзо пытался пробраться в тоннель, и Кирилл смотрел на горы и пытался представить себе, что чувствовал тогда, семь лет назад, загнанный в ловушку полевой командир, которого предало командование, и который должен был либо умереть – либо предать своих.

Кириллу не нравился Арзо.

Кирилл не любил, когда предавали своих.

Водров докурил «Мальборо», щелчком выбросил бычок вниз, в полоску мокрого снега, и тронулся с места.

Он свернул с трассы через два километра от перевала.

В этом месте старая объездная дорога вела наверх, к обводному каналу Ахмадкалинской ГЭС. На дороге не было никаких указателей, если не считать зеленой таблички с именем Аллаха, Милостивого и Милосердного, но Кирилл знал, куда она ведет. Он вполне прилично изучил район.

Ахмадкалинская ГЭС была второй по мощности в республике, и зеркало воды в ее водохранилище составляло десять тысяч квадратных метров. Если бы плотина Ахмадкалы была разрушена, затоплению подверглись бы три горных села, пострадали бы пятнадцать тысяч человек.

Те м не менее плотину никто не охранял. Менты боялись, а Джамалудин понимал, что нужды в этом нет. Ни один боевик не стал бы топить горные села.

Дорога, которая вела к подстанции, была довольно удобной, но свежевыпавший снег чуть не испортил все планы Кирилла. Машина не тянула вверх и уходила в занос, как только Кирилл втапливал газ, и к тому времени, когда Кирилл взъехал на широкую бетонную площадку, формой похожую на седло, укрепленное между двух взгорков, он вспотел так, как будто пер автомобиль на себе.

Кирилл запарковал машину в проеме между скалой и каким-то развалившимся ангаром, убедился, что с дороги его не видно, и выбрался на воздух, прихватив автомат и видеокамеру.

Он приладил камеру на треногу, убедился, что она нацелена, куда ему надо, и нажал на запись. Ему не хотелось возиться с камерой на глазах Асхаба. Они были одни, и Асхаб был горец, а Кирилл – москвич. Кирилл спустил автомат с предохранителя, распахнул багажник и приказал:

– Вылезай.

Пленник лежал в багажнике, и первое, что бросилось Кириллу в глаза – его посиневшая, в фиолетовых татуировках жил кожа. Сначала Кириллу показалось, что он без сознания, но потом он чуть повернул голову, и на самом дне его черных стеклянных глаз что-то плеснулось и тут же ушло в глубину.

– Вылезай, – повторил Кирилл.

Асхаб выбирался из багажника довольно долго, а выбравшись, упал на бетон и уже не пытался встать.

На улице стремительно холодало, и Кирилл с запоздалой досадой подумал, что одеяло в Шамхальске все-таки стоило купить.

– Встань, Асхаб, – негромко приказал Кирилл.

Он по-прежнему боялся подойти к пленнику и тем более ударить его. Это был нерациональный страх, но Кирилл ничего с собой сделать не мог. А если этот человек притворяется?

Пленник снова приоткрыл глаза, и Кирилл заметил, что из уголка его рта ползет кровавая слюна.

– Меня зовут Магомед, – сказал пленник.

– Тебя зовут Асхаб Хасанов, – ответил Кирилл, – ты родился в селе Хосол 6 сентября 1965 года. Ты воевал с Джамалудином в Абхазии и с Арзо – в первую чеченскую. Ты брал Грозный в 96-м и ты ушел из него по минным полям в двухтысячном. Остаток войны ты отсиделся директором роддома номер один. Это ты привел Арсаева в роддом.

Асхаб молчал. Почему-то Кирилл совершенно не воспринимал окоченевшего от холода человека, сидящего в одних полосатых штанах на засыпанном снегом бетоне, как раненого или больного. Это был просто труп. Ходячий труп, который, однако, мог убивать и говорить.

– Мы можем как-то договориться? – спросил боевик.

– Да, – ответил Кирилл, – мы можем договориться. Меня зовут Кирилл Водров, и я – член Чрезвычайного Комитета по расследованию убийства полпреда Панкова. Еще у меня есть друг. Его зовут Джамалудин Кемиров. Ты знаешь, что он делает с теми, кто был в роддоме, и почему. Скажи мне все, что ты знаешь, и я обещаю, что пристрелю тебя здесь и не отвезу Джамалудину.

Асхаб молчал так долго, что Кирилл решил, что он потерял сознание или не понял, что ему сказали. Потом пленник медленно поднял голову. Веки его поползли вверх, как створки бетонной шахты, и черные глаза глянули в глаза Кирилла с каким-то пугающим выражением.

– Ты член Чрезвычайного Комитета? – спросил Асхаб.

– Да.

Непонятная усмешка скользнула по губам пленника, и он велел:

– Отвези меня к Джамалудину.

* * *

После того, как вице-премьер Углов возложил цветы на кладбище, он вместе с мэром Бештоя Зауром Кемировым отправился открывать памятник генералу Лисаневичу. То т долгое время находился в реставрации и наконец вчера ночью вернулся на свое законное место у мэрии.

Они вместе поднялись на гранитные плиты и под прицелом телекамер перерезали ленточку вокруг памятника. Вице-премьер Углов сказал:

– Памятник генералу Лисаневичу – это памятник мужеству и героизму русских воинов. Это памятник всему, что они сделали на Кавказе.

Во время открытия памятника возле первого вице-премьера стояли сотрудники ФСО, в аккуратных серых костюмах и с проводками в ухе. Чуть подальше стояла охрана Заура и оцепление из местной милиции, а за оцеплением народ размахивал транспарантами и кричал: «Ура!». Народ впускали на площадь по пропускам, а пропуска всю неделю раздавали на заводах Заура. Тем, кто получал пропуска, говорили, что если они не придут на площадь с семьями и плакатами, их уволят.

Поэтому женщины и мужчины махали красивыми транспарантами и пускали в небо шарики, а когда журналисты направляли на народ камеры, даже дети начинали кричать так усердно, словно они заблудились в горах.

За народом по всему периметру площади торчали еще человек двести ОМОНа и СОБРа, а за оцеплением во дворе мечети стояли «Уралы» с солдатами внутренних войск.

Тут надо напомнить, что памятник генералу Лисаневичу был расположен как раз против мэрии Бештоя, а с другой стороны площади недавно построили мечеть. Она была раза в четыре больше мэрии и весьма велика для провинциальной мечети.

Мечеть была так велика потому, что делилась на две части. Правая ее половина была собственно мечеть, – с куполом, вздымающимся на тридцать метров, голубыми изразцами, низкими люстрами, и ковром, расчерченным на молитвенные прямоугольники, левая же половина, окаймляющая дворик с фонтаном, была предназначена для местного исламского института.

Вот в этот-то дворик и въехали военные грузовики, потому что на всей площади не было другого места, где бы их не было видно телекамерам, и когда триста учеников исламского института пришли в эту пятницу учиться Корану, их не пустили во двор, потому что во дворе стояли «Уралы».

Эти студенты так и остались стоять за оцеплением вместе с другими людьми, которые тоже работали на заводах Заура, но которым не дали пропусков. Эти люди не кричали: «Ура!» и не махали транспарантами, но со стороны памятника, оттуда, где стояли Углов и Заур, этих людей не было заметно совершенно.

Вообще человеку, стоящему у памятника, трудно было бы поверить, что у горожан Бештоя есть еще какие-то чувства, кроме чувства всеобщего ликования по поводу приезда в их город важного федерального чиновника, и все намеки на этот счет он, на основании свидетельств своих собственных глаз и ушей, счел бы крамолой и вражеской пропагандой, и даже если среди стоящих у памятника нашелся бы такой недоверчивый человек, который не поверил бы всем шести своим чувствам, то он убедился бы в их правильности, посмотрев телевизор; потому что телекамеры тоже показывали то, что было видно из кольца оцепления.

Что же касается брата мэра города, то Джамалудин был с другой стороны оцепления, у самой стены мечети, там, где из кирпичей торчал ровный рядок кранов для омовения.

Дело в том, что близился срок дневного намаза, и Джамалудин пришел на площадь, чтобы молиться. Когда он увидел во дворе мечети «Уралы» с солдатами, он вышел наружу, и все триста учеников исламского института очень внимательно смотрели за тем, что делает Джамалудин. А когда он сел у кранов, один из студентов подошел к нему и спросил, что сегодня будет с пятничной молитвой. «Тебе кто-то мешает молиться?» – спросил Джамалудин. «Так иди и молись».

Итак, Джамалудин сидел на каменном бортике, подставив руки под воду, и струя плескалась между его пальцами и била его по запястью, обхваченному платиновым ремешком «Патек Филипп». Эти часы Заур подарил брату после освобождения. Четыре года назад их разбила пуля в роддоме. Стрелки навсегда застыли на девяти часах тридцати семи минутах, и других часов Джамалудин с тех пор не носил.

Кто-то тронул аварца за плечо. Джамалудин обернулся, полагая, что это еще один студент, и увидел Кирилла Водрова. Водров наклонился к нему и сказал:

– Пошли. Есть дело.

– Подожди со своим делом до конца намаза, – ответил Джамалудин.

– Это дело не мое, а твое, – вполголоса ответил Кирилл, – и оно лежит у меня в багажнике. Между прочим, я чуть в штаны не наделал, пока вез его через все блокпосты.

* * *

В доме на горе все-таки был подвал. Посереди подвала торчало здоровенное стальное ушко. От ушка отходила толстая цепь, и от матраса в углу пахло отнюдь не разбившимся маринадом.

Асхаба кинули на этот матрас. Та к как он к этому времени был без сознания, ему принесли пару одеял, а Хаген вкатил пленнику лошадиную дозу какого-то стимулянта. Шприц он выбросил тут же, отчего подвал немедленно стал похож на логово наркомана.

Асхаб не шевелился минут пятнадцать.

Хаген даже хотел ударить его, чтобы проверить, не притворяется ли пленник, но Джамалудин остановил его жестом: а еще минуты через три его троюродный брат широко открыл глаза.

– Салам алейкум, Джамал, – сказал Асхаб, – мне давно надо было поговорить с тобой. Но я слишком хотел жить.

Никто не ответил на эти слова, а Асхаб закопошился и сел, устраиваясь поудобней. Хаген снова шагнул к нему, сжав кулаки, и Джамалудин опять поднял руку. Ариец остановился, как будто ударившись о стеклянную стену.

Теперь Асхаб сидел, вытянув больную ногу, и привалившись затылком к цементной стене, испачканной каким-то бордовым подтеком. Его черные глаза обежали людей, спустившихся в подвал, и остановились на единственном русском, сидевшем на стуле чуть позади Джамалудина.

– Ты действительно подчиненный Комиссарова? – спросил Асхаб.

– Да, – ответил Кирилл.

– В таком случае ты оказал медвежью услугу своему начальнику. Потому что это по его приказу я привел Ваху в роддом.

Кирилл не сразу осознал смысл сказанного террористом. Потом он вздрогнул, как вздрагивает земля от грома, спустя несколько секунд после электрического разряда между облаками.

– Это ложь! – закричал Кирилл, – это не может…

Джамалудин поднял руку, и Кирилл осекся.

– Продолжай, – приказал аварец.

– Это не ложь, – сказал Асхаб, и по совершенно синим губам мелькнула похожая на угря усмешка, – роддом в Бештое взорвал не Ваха Арсаев. Роддом в Бештое взорвал Федор Комиссаров. А я просто выполнил его поручение.

– Ты агент ФСБ? – спросил Джамалудин.

Асхаб покривился.

– Ты знаешь, как это бывает. Агент, не агент, кто разберет. Каждая сторона играет в покер с шайтаном и надеется выиграть.

Кирилл снова хотел что-то сказать, но в этот момент Хаген положил руку ему на плечо, и русский решил, что у него будет время потом.

– И когда тебя завербовали? – спросил Джамалудин.

– Еще в Ханкале. Но ты знаешь, это ж ничего не значило. Оттуда никого не отпускают без подписки. Только она не стоит бумаги, на которой написана.

– А когда подписка подорожала?

– Когда начали выкупать заложников. Комиссаров получал большой процент. Он говорил, кого воровать. Помнишь того француза, которого я продал в Шали? Ну, который торговал гуманитаркой?

– Еще бы не помнить, – недовольно признался Джамалудин, – мой брат до сих пор считает, что я был с тобой в доле.

– Я его украл прямо по наводке Федора. Я так понимаю, что их достал этот француз. Им не очень-то хотелось, чтобы иностранцы ползали по Чечне и рассказывали, что тут творится. Им хотелось, чтобы иностранцы нос боялись сунуть в Чечню.

Кирилл стиснул зубы. Насколько он помнил, «француза, которого продали в Шали», так и не выкупили. За него запросили слишком много, потом француз захворал, и в конце концов в назидание бандиты оттяпали ему голову и прислали пленку с этим делом во французское посольство. Может, воровали француза и по наводке российских спецслужб, но никак нельзя было сказать, что спецслужбы провернули эту историю в одиночку.

– За этого француза, – сказал Асхаб, – Шамиль потом устроил порядочную выволочку. Он даже искал тех ребят, которые отрезали ему голову. Конечно, он не мог им ничего предъявить, потому что это был их товар и их дело, но если бы он узнал, что француза украли по наводке ФСБ, он бы меня порвал. А я его украл прямо на пару с майором, и этот майор, сука, все это дело снимал.

Асхаб замолчал и несколько мгновений сидел, закрыв глаза. От него нехорошо пахло, и Кирилл с торжеством понял, что этот чертов террорист обгадился еще в машине. А потом Кирилл сообразил, что этот человек провел в багажнике четыре часа и мог обделаться совсем не от страха.

– Поесть дай, – внезапно сказал пленник, – я с утра не ел.

Джамалудин кивнул, и Ташов, тоже присутствовавший на допросе, тихо вышел за дверь.

– Потом, – сказал Асхаб, – они меня взяли после вторжения. Менты взяли, били так, как ты не бьешь. Ты думал, что это ты меня выкупил. А на самом деле меня отмазал Комиссаров. Он был тогда в Нальчике. Они меня вывезли в Пятигорск и довольно много заставили наговорить.

– На кого?

– На всех, кого знал. На Арзо. На тебя. Комиссаров очень хитро все развел. Он мне говорит: «Вот, Арзо теперь на нашей стороне. Как ты думаешь, ему можно доверять или нет?» Мне не было жаль Арзо. Он нас всех завел в ловушку, а сам переметнулся к кяфирам. Если бы неверные перестали доверять Арзо, это было бы только хорошо.

– И на Джамалудина ты тоже дал показания? – спросил со своего стула Кирилл.

Асхаб чуть выпрямился.

– Это все случилось из-за него. Если бы не он, я был бы имамом Бештоя. Если русские сами меня спрашивают, можно ли доверять Кемировым, неужели ты думаешь, я упущу возможность поссорить его с русскими?

Дверь подвала отворилась совершенно без скрипа, и в ней показался Ташов с глубокой миской. Сладкий запах куриного бульона смешался с запахом мочи. Пока Асхаб торопливо ел, Кирилл машинально попытался закурить. Джамалудин растоптал его сигарету, а потом забрал у него всю пачку и прибил ее к полу каблуком. Звук лопнувшей смятой картонки шарахнул по подвалу, как выстрел.

– Что было дальше? – спросил Джамалудин, когда Асхаб покончил с бульоном.

– Когда я дал показания, они меня отпустили, а ты устроил меня директором роддома. Я думал, что дешево отделался. Я ведь никого не сдал. Я ни слова не написал на пользу кяфирам. У меня лечились ребята, которых искали, и я ни одного не сдал. А потом приехал Ваха со своей темой насчет авиабазы.

– И ты сдал его Комиссарову?

– Нет. Я… я поехал в Пятигорск, по делам, а там меня вдруг взяли из гостиницы и привезли к Комиссарову. Он завел беседу издалека. Он сначала спрашивал о ситуации в республике, про Заура, про президента, а потом он вдруг спросил, почему я не сообщил ему о готовящемся нападении на Бештой-10.

– А откуда он знал?

– Понятия не имею. Наверное, у него были еще стукачи. Но он знал все. Он даже знал, где Ваха, а ведь Вахе квартиру снял я. А потом он говорит: «Послушай, Асхаб, мы всегда помогали друг другу. Ничего из того, что ты сообщал нам, не было невыгодно тебе. Ничего из того, что мы просили тебя сделать, не приносило вреда тебе и твоим друзьям. Как ты относишься к президенту республики?

Кирилл даже вздрогнул. При чем здесь был президент Асланов?

– Я говорю: «Как я отношусь? Из-за него людей сажают на бутылку и вырывают им ногти». Тогда Комиссаров говорит: «Послушай, Асхаб, ты же видишь, что вам не взять авиабазу. Ты, как человек местный, будешь руководить операцией на месте. Когда вас отгонят от базы, заведи Ваху в роддом. Посидите два дня, а потом мы вам откроем коридор. Мне нужен предлог снять вашего президента. Ты поможешь мне, а я тебе». Тут я испугался и сказал: «Я не могу на это пойти». А Комиссаров ответил: «Если ты это не сделаешь, мы скажем, что это ты сдал план операции».

– И ты согласился? – спросил Джамалудин.

– Клянусь Аллахом, Джамалудин, – разве я мог подумать, что роддом взорвется?! Комиссаров сказал, «нам это нужно, чтобы снять президента Асланова». Он сказал: «Не то что ни один волос, ни одна сопля не пропадет из носа детей». Разве тебе было б вредно, если бы сняли президента?

Асхаб внезапно замолчал и, подавшись вперед, обвел окружавших его людей злыми гвоздиками глаз.

– Ты думаешь, – сказал Асхаб, – у них мало стукачей? Ты думаешь, федералы не знают, зачем ты шаришься по горам? Да я клянусь Аллахом, что в этом подвале стоит два стукача, а то и три, не считая вот этого русского. Ты думаешь, он с тобой просто так закорешился? Я тебе говорю – они знают каждый твой шаг. За два месяца до нашего нападения спецслужбы ползали по всему Бештою, а ты до сих пор думаешь, что «Альфа» оказалась на базе случайно?

Кирилл искоса поглядел на Джамалудина. Аварец стоял, заложив руки за спину, и совершенно прямо, и в свете золотушной лампочки кожа его была серой и осунувшейся. Кирилл не видел выражения его лица, но он заметил у виска Джамалудина, чуть пониже жесткой кромки черных волос, несколько капель пота.

– А теперь, – сказал Асхаб, – когда я все рассказал, бери меня и делай что собирался, только не забудь сделать то же самое с этим русским, потому что он такой же агент Комиссарова, как и я, и разводит тебя на то, что нужно федералам.

Джамалудин повернулся и смерил взглядом Кирилла с ног до головы.

– Это ложь, – заорал Кирилл, – он все выдумал, Джамалудин, от первого и до последнего слова, кроме своих доносов! У тебя нет никакого подтверждения его словам! Он бегал от тебя, он знал, что ты делаешь с террористами, и он выдумывал эту историю годы! Ваххабиты готовы дать все, чтобы поссорить тебя с федералами!

Джамалудин криво улыбнулся и сказал:

– Если он выдумал, он пожалеет.

Кирилл взглянул в его глаза и с ужасом убедился, что они совершенно стеклянные.

– Послушай, Джамалудин, – сказал русский, – эта история слишком хороша. Ты ненавидишь Комиссарова. Он разводит тебя и твою семью. И тут вдруг является человек и рассказывает, что Комиссаров не лучше Вахи Арсаева.

– Конечно, не лучше, – спокойно сказал Джамалудин, – даже Ваха не хотел взрывать роддом. Он хотел удрать. А твой начальник – он спокойно пожертвовал женщинами и детьми. Ты знаешь, что за убитую женщину в случае примирения платят в два раза дороже? За женщину убивают двух мужчин! А твой начальник – убил сто пять женщин.

– Это в любом случае не так! – заорал Кирилл, – даже если Комиссаров… даже если это правда… в чем он виноват? В том, что хотел снять президента Асланова? Он же тоже не знал, что…

В следующую секунду Джамалудин схватил Кирилла за воротник. Темные, совершенно безумные глаза аварца глядели сквозь русского, как сквозь стекло.

– Он не мог хотеть снять президента Асланова, – глухим голосом проговорил Кемиров. – Он встречался в это время раз в неделю с Зауром и со мной. Он говорил, что не может снять Асланова, но что он построит в Бештое горнолыжный курорт с резиденцией президента РФ. Человек не может одновременно обещать построить в городе филиал Кремля и зазывать в роддом террористов.

Все слова вышибло у Кирилла из головы, как пробку из бутылки с шампанским. Он наверняка бы потерял равновесие и упал, если бы Джамалудин не держал его, как кутенка. Поэтому русский только пошатнулся, шоркнул ботинком по цементу и, поспешно ступив назад, рухнул на стул.

– Это… неправда, – сказал Кирилл, – Зачем? Господи, Джамалудин, если он это сделал, то – зачем?

– Я это спрошу у него лично, – спокойно отозвался Джамалудин, – Хаген, сколько наших охраняет Красный Склон?

* * *

Было два часа дня, когда белый «Хаммер» Арзо Хаджиева въехал в Куршинский тоннель. Проехав с полтора километра, «Хаммер» чуть притормозил, из него выкатились две темные фигурки и тут же растворились в склизком мраке вентиляционной шахты.

Спустя пять минут Арзо выехал наружу, и никто на блокпосте у въезда в тоннель не заметил задержки.

Старшего из тех, кто выскочил из джипа Арзо, звали Абдурахман Язаев.

Двадцатисемилетний Абдурахман не очень-то любил оружие. Он куда больше любил Коран, и он был лучшим учеником старого имама одной из торбикалинских мечетей. Потом он получил стипендию от Заура Кемирова и на пять лет уехал в Сирию. Когда он вернулся, он стал имам-хатыбом мечети вместо своего покойного наставника.

Кроме этого, Язаев довольно много выступал по телевизору и писал в газетах. В своих статьях он писал о необходимости вести джихад против самого себя, а не против врагов, и нельзя сказать, чтобы он писал не то, что думал.

Однажды ночью Язаев возвращался пешком домой (он вообще был небогатый человек и не мог позволить себе собственной машины) и увидел, что возле мусорных бачков во дворе стоит серый «Хаммер», и на его капот опирается худощавый, чуть выше самого Язаева человек в черных брюках и черной рубашке, с гладким смуглым лицом и глазами цвета смолы. Абдурахман узнал Джамалудина Кемирова.

– Салам, Абдурахман, – сказал Джамалудин.

– Ваалейкум ассалам, – осторожно ответил Язаев.

– Говорят, ты вчера судил какой-то спор между человеком и его бывшей женой, – сказал Джамалудин.

– Это правда, – сказал Язаев.

– Говорят, ты во время этого спора сказал, что Ваха Арсаев заслужил своими делами рай.

Тут имам-хатыбу стало немного страшно, но он постарался не подавать вида.

– Джамалудин Ахмедович, – сказал Абдурахман, – я не воин, я ученый человек. Я сказал, что Ваха не будет в Вечном Аду, если он раскаивается в содеянном. Ведь роддом взорвался не по желанию Вахи, а по предпопределению свыше, и как может Аллах заставить человека отвечать за то, что свершилось по предопределению?

Джамалудин молча выслушал это объяснение, а потом он нагнул голову и боднул Абдурахмана в живот. Абдурахман пролетел три метра и ударился об асфальт так, что сломал руку. Джамалудин подошел к нему и ударил еще раз, носком ноги по почкам.

– Это тоже предопределено, – сказал Джамалудин.

После этой истории житья Абдурахману не стало. Джамалудин читал каждую выходящую его статью и смотрел каждую передачу, и если Джамалудину казалось, что в статье что-то написано не так, он посылал своих парней, и они разъясняли Абдурахману сунну кулаками, а так как Джамалудин был тем еще богословом, то недоразумения случались очень часто. Один раз Абдурахману вышибли три зуба, а другой раз его поймали у телестудии и постригли под ноль.

Абдурахмана, конечно, очень огорчало, что ему, человеку, окончившему с отличием университет в Дамаске, Коран разъясняют такие ребята, как Хаген или Шахид, но никто не хотел вставать на сторону Абдурахмана в этом богословском споре. Если бы Абдурахман был взяточник, или бандит, у него бы нашлась куча друзей против Джамалудина, но Абдурахман отучился пять лет в Сирии, а на таких людей смотрели с подозрением. Считалось, что они черт знает чего в этой Сирии набрались. Один такой приехал из Сирии и сказал, что в Сирии, когда покойника хоронят, его близкие даже об этом не знают. Многого он там нахватался, в этой Сирии, а того не понял, что Сирия есть Сирия – а Кавказ есть Кавказ.

У Абдурахмана становилось все меньше друзей и все больше проблем, и в конце концов никто не захотел укрывать его от Джамалудина, кроме Арсаева, а у Арсаева была такая неприятная привычка: они никого не принимали к себе, если этот человек не замочил мента. Замочить мента – это был вроде лабораторной работы. Абдурахман сдал работу на «пять», замочив целый «Газик», и, по правде говоря, он сделал это без особой застенчивости, но он никак не ожидал, что пленку с «Газиком» через три дня подкинут в МВД. Абдурахман понимал, что это было сделано специально, чтобы у него не было дороги назад.

Что же касается второго человека, который был с Абдурахманом, то о нем нельзя рассказать ничего замечательного, кроме одной фразы. Он сказал эту фразу, когда потребовал выкуп за украденную им женщину. Женщина была на третьем месяце, и когда выяснилось, что она беременна, этот человек увеличил сумму выкупа вдвое. «Ведь получилось, что я украл двоих», – объяснил он.

И вот теперь двое членов «Ихван ас-Сафа», один с гранатометом, а другой со снайперкой, карабкались по узкому вентиляционному ходу, выводящему на смотровую площадку над тоннелем, площадку, которую сочли слишком далекой от города, чтобы выставить на ней пост.

Абдурахман один знал общий план операции. Второй человек не знал вообще ничего. Его просто вызвали час назад условным звонком на условное место и вручили гранатомет, и он совершенно обалдел, когда увидел, кто сидит за рулем белого «Хаммера». Абдурахман сильно волновался. Он ведь только один раз был в перестрелке и очень боялся опозорить себя в глазах Аллаха.

* * *

Первый вице-премьер Углов сидел в президиуме торжественного заседания, посвященного награждению героев-пограничников с Бештойской базы, и по правую руку его сидел зам генерального прокурора Федор Комиссаров, а по левую – мэр города Бештоя Заур Кемиров.

Заур сопровождал делегацию с утра. Он встречал ее на авиабазе, возлагал вместе с вице-премьером цветы на кладбище, открывал памятник Лисаневичу и посетил вместе с делегатами детский сад.

Еще до прилета делегации Заур Кемиров узнал об избрании Гамзата Асланова главой парламента, и он прекрасно понял, что это значит.

Он тоже читал Конституцию республики.

Кремль сговорился с Гамзатом, и это означало, что Кемировы обречены. Старый президент Асланов, несмотря на всю его любовь к власти, предпочитал скорее разводить людей, чем уничтожать их. Он закрывал глаза на фактическую независимость Кемировых, как он закрывал глаза на выходки Ниязбека или Сапарчи.

Молодой Гамзат не будет терпеть никого вокруг себя: кокаин, паранойя и четырнадцать покушений, включая историю с баллистической ракетой – это термоядерная смесь. К тому же Кемировы – это не только независимая сила, которую надо раздавить. Это еще и деньги, которые можно отнять.

Заур Кемиров украдкой покосился на вице-премьера. Он не расставался с делегацией несколько часов, но еще не обменялся с Угловым и тремя словами. Даже на открытии памятника Углов только вежливо улыбнулся и сказал вполголоса: «После, Заур Ахмедович, после». Заур тогда подумал, что с таким же успехом он мог бы приказать расстрелять этот чертов памятник из БТРа. Он хотя бы сохранил лицо. Все остальное он все равно потеряет.

Церемония закончилась, и мальчики в черных черкесках из местного ансамбля «Бештой» сплясали перед высокими гостями лезгинку. Углов встал.

– Ну что, Иван Витальевич, – спросил Комиссаров, – полетели обратно в Торби-калу? Та м Гамзат готовится… Или заедем на Красный Склон?

– Да нет, пожалуй заедем, – сказал Углов.

В этот момент между обоими федеральными чиновниками нарисовался старик в черкеске и папахе. Это был руководитель ансамбля, девяностотрехлетний Шамиль Атакаев.

– Как дети-то пляшут, а? – сказал он с гордостью, – это все наши дети, вон тот, с краю, племянник Зауру Ахмедовичу. А вон у того в роддоме погибли и мама и братик.

«Бештой» был, разумеется, самодеятельным ансамблем. Все дети, плясавшие в нем, были местные, а в городе все знали друг друга.

– Прекрасные дети, – сказал Углов, – поехали, Заур Ахмедович.

Они уже садились в машину, когда Углов внезапно сказал:

– А вот что, Заур Ахмедович. Поехали-ка посмотрим ваш завод.

* * *

Было три часа десять минут, когда племянник Арзо Хаджиева Булавди подъехал к блокпосту, охранявшему поворот на авиабазу Бештой-10, вылез из джипа и пошел к капитану Евсееву, несшему, парадного дня ради, службу на блокпосте.

Это был очень продуманный блокпост. Он был весь обложен мешками с песком, и в мешки была вделана деревянная пустая рамка для пулеметчика. Перед блокпостом, в укрытии из толстых бетонных плит, стоял БТР, а на верхушке небольшой скалы, к которой прилегал пост, в гнезде из мешков сидел еще один пулеметчик. Ущелье в этом месте резко сужалось, так что напротив пулеметчика была отвесная рыжая скала.

Ничего удивительного в визите Булавди не было: Евсеев полагал, что они друзья. Друзьями, по мнению Евсеева, они были потому, что Булавди часто водил Евсеева в баню и поил его водкой, и кроме того, он каждый месяц платил Евсееву пять тысяч долларов за совместный бизнес по поставке контрабанды из Турции.

Булавди было двадцать семь лет, и он бы в самом расцвете мужской стати: высокий, стройный, с правильным смуглым лицом и черными углями глаз.

Если бы можно было одной фразой, как интегралом, описать мир, в котором жил кадровый майор ФСБ и командир подразделения спецгруппы «Юг» Булавди Хаджиев, то эта фраза была бы – ненависть к русским.

Булавди ненавидел русских за все: за смерть родителей и сестры, за разоренный Грозный, за двоюродного брата, труп которого им продали в Ханкале за десять тысяч долларов, за неверие в Аллаха и за патроны, которые пьяные солдаты меняли на водку.

Но больше всего он ненавидел их за растоптанную, оскверненную душу народа. Когда было так, чтобы чеченец воровал чеченца? Когда было так, чтобы чеченец унижал чеченца, чтобы один чеченец командовал всеми!

Все бы мог простить Булавди – и кровь, и родных, и даже чужих солдат на своей земле, но вот этот осиновый кол, вбитый посереди души народа, вбитый навсегда, безвозвратно – этого он простить не мог. Русские заставили чеченцев воевать против чеченцев, русские заставили чеченцев продавать других чеченцев, и то, что они купили при этом самого Булавди, дела не меняло.

Булавди родился в Грозном. Города, где он родился, больше не было. Не было и друзей, половина которых были русские: две трети погибли, а один, недавно встреченный им в Москве на улице, шарахнулся от Булавди, как от дьявола.

Булавди помнил, как в начале войны его командиры, с особенным горским понтом, отпускали его ровесников, русских солдат, со словами, «что ж они мальчишек-то посылают на убой?». А потом на его глазах в Буденновске Шамиль расстрелял таких же мальчишек, и о понтах уже речи не было: у всех в глазах была смерть. А потом, когда все кончилось, и они были в Чечне, Шамиль подошел к заложникам и сказал: «простите нас, если сможете». После Буденновска утекло много крови, и Булавди не помнил, чтобы Шамиль с тех пор извинялся.

Та к получилось, что Булавди тоже был в роддоме. Он примчался туда через час после взрыва, вместе с дядей, потому что Арзо сказали, что его дочка, Мадина, тоже была в числе заложниц (это было совершенно не так, но после взрыва и не такие слухи можно было услышать), и когда Булавди увидел выложенные во дворе трупики, крошечные, словно трупики обгоревших кошек, он стал на колени и зарыдал. Он рыдал и не мог понять, как это случилось. Как люди, воевавшие за Чечню и за Аллаха, могли пройти всего за семь лет от одного до другого, – от отпущенных новобранцев до сгоревших новорожденных, и в том, что этот путь произошел, Булавди видел вину одних только русских, ибо никогда, ни при каких обстоятельствах, Булавди Хаджиев не признал бы, что чеченец может быть в чем-то виноват.

Умонастроение Булавди было в общем-то типичным для тех бойцов из отряда «Юг», которые задумывались о том, что они делают и кому служат. Многие же не думали, а просто следовали за командиром: решил Арзо перейти к русским, они пошли за ним к русским, решил бы Арзо пойти в ад, они бы залетели с автоматами в Ад, тем более что Ад был гораздо лучше, чем русские.

Сейчас же Булавди, нацепив на лицо улыбку, приветливо смеялся и хлопал Евсеева по плечу, и его бойцы уже вытаскивали с заднего сиденья джипа водку и закусь; Евсеев как раз хотел посоветоваться насчет бизнеса, даже собирался выкупить у кого-нибудь место на рынке.

Евсеев что-то говорил, Булавди кивал, и сквозь стеклянный фонарь блокпоста смотрел вниз, туда, где его джип стоял прямо рядом с русским БТРом.

Как мы уже сказали, это был очень продуманный блокпост. Его учредили в этом месте сразу после налета Вахи Арсаева, и с тех пор, как его поставили, блокпост блокировал единственный подступ к авиабазе.

С учетом минных полей, расстилавшихся вокруг Бештоя-10, он блокировал также единственный выход из нее.

* * *

Осмотр завода занял полчаса. Они были почти одни в гулких цехах, – вся остальная делегация уехала на Красный Склон, и вице-премьера сопровождали только пара помощников да охрана, а с Зауром был только Гаджимурад Чарахов.

Углов прошелся по цехам, заглянул в диспетчерскую и на секунду задержался в коридоре, украшенном табличками молельных комнат: женской и мужской. «Он прикидывает, способен ли я поднять мятеж, когда Гамзат начнет меня уничтожать, – подумал Заур, – и он понимает, что я мятежа не подниму. Люди с такими заводами не поднимают мятежей. Они идут на компромиссы, жалея свое имущество, пока не потеряют все».

Они осмотрели завод, и у выхода вице-премьер попросил отвезти его на фабрику, где разливали минералку. На это ушло еще пятнадцать минут, а потом Углов внезапно попросил посмотреть мебельную фабрику.

– Сегодня пятница, – сказал Заур, – уже три часа.

Они приехали на фабрику и застали работу в самом разгаре.

С предприятий Заура никто не уходил загодя.

– И еще рынки? – спросил вице-премьер, когда они вышли наружу, под яркое солнце и далекие горы, еще увенчанные белоснежной чалмой снегов.

– У меня нет доли в рынках, – ответил Заур, – хотя у родичей и односельчан есть. Но это мое принципиальное решение. Если в городе семь рынков, и один из них принадлежит мэру, у мэра может возникнуть недолжное искушение.

Вице-премьер покачался с носка на пятку, посмотрел то на Заура, то на темные трейлеры с логотипом фирмы «Кемир», выстроившиеся на фабричном дворе, и сказал:

– А заедем-ка в мэрию.

* * *

Через десять минут правительственный кортеж остановился у трехэтажного аккуратного здания. На улице было по-настоящему жарко: весеннее солнце горело на четырех минаретах и на бронзовой макушке скачущего на коне генерала, и на площади было полно народу.

Народу было много потому, что только что кончился пятничный намаз, но Углов решил, что это те же самые люди, которые кричали «Ура!» во время открытия памятника. Впрочем, отчасти оно так и было.

Оба мужчины прошли в кабинет Заура Кемирова, и вице-премьер стоял несколько минут, оглядывая белые стены, гладкий пол, и два флага за спиной мэра. Один, российский, с тремя полосами, и флаг с гербом города Бештоя: черный волк на зеленом поле.

Справа от флагов висела огромная, в пол-стены картина под названием «взятие крепости Смелая». На картине люди с красным знаменем, украшенным арабскими письменами, лезли по стенам под пулями казаков. Первый вице-премьер не был знаком с этим эпизодом истории города Бештоя и потому посчитал красное знамя с именем Аллаха за историческую вольность художника.

Сухопарый, высокий вице-премьер жестом отослал помощников, положил на стол для совещаний небольшую белую папку, отодвинул стул и сел. Заур Кемиров сел напротив.

– Скромная обстановка, – сказал Углов, рассматривая зеленый флаг с черным волком.

– Я не люблю роскошь.

Светло-голубые глаза московского гостя задумчиво сузились.

– Ну да, мюрид не должен обращать внимание на мирское, – сказал вице-премьер. – Ведь вы – мюрид? Этого… Загир-эфенди, да?

– Мюрид – это просто ученик, – ответил Заур Кемиров, – у Загир-эфенди более тысячи мюридов. Я недостоин того, чтобы им быть.

Тогда вице-премьер протянул бывшую с ним папку Зауру и сказал:

– Есть свидетели, которые считают по-другому.

Заур открыл папку и стал читать показания Шапи Чарахова. Вся краска сбежала с его лица, когда он представил себе, что заставило Шапи их дать. Но он дочитал их до конца, спокойно отодвинул от себя и сказал:

– Два дня назад ваша охрана вместе с моим братом ездила по городу и выбирала места для снайперов. Вряд ли бы вы это допустили, считай вы эти показания правдой. Это ложь, и вы это прекрасно знаете.

По белому, невыразительному лицу вице-премьера скользнула едва заметная усмешка.

– Сколько вам стоила реконструкция завода, Заур Ахмедович?

– Сорок миллионов долларов.

– Вы вернули кредиты?

– Я их не брал.

– И сколько вы заработали за последний год?

– Слишком много, чтобы стать мюридом Загира-эфенди, Иван Витальевич.

Ответ вице-премьеру не понравился. Он замолчал. Пальцы его почти бесшумно перебирали листы в белой папке. Наконец он вытащил один из листков, и Заур предположил, что это будут снова чьи-то показания. Однако Кемиров ошибся.

– Мои друзья, – сказал вице-премьер, – решили продать в Москве два торговых комплекса общей площадью сто двадцать тысяч квадратных метров. Один у кольцевой дороги, другой – пассаж на Садовом кольце. Один стоит двести пятьдесят миллионов долларов, другой – пятьсот. Это налаженный бизнес с хорошими управляющими. Он не требует ежедневного досмотра. Я хочу, чтобы вы купили эти компании.

Заур ошеломленно улыбнулся.

– У меня нет столько кэша, – сказал он.

– Пятьдесят миллионов у вас есть?

Заур промолчал.

Вице-премьер положил перед Зауром еще одну бумагу.

– Это кредитное соглашение, – сказал он, – на семьсот миллионов долларов. Внешторгбанк готов предоставить вашим компаниям займ для покупки этих торговых комплексов.

– И каковы дополнительные условия? – спросил Кемиров.

– Дополнительные условия очень просты, Заур Ахмедович. Как только вы получите этот кредит, вы станете президентом республики.

Кемиров помолчал.

– Откровенно говоря, – сказал Заур, – я не совсем понимаю структуру сделки. У нас тут очень много людей платит за то, чтобы стать президентом. А мне за это же самое деньги предлагают. С каких это пор супермаркет платит клиентам за колбасу?

– Вы серьезно считаете, Заур Ахмедович, что Кремль назначает президентов за деньги?

– Я знаю, что по крайней мере пять человек в республике заплатили за эту должность Федору Комиссарову.

– И что, хоть один из них стал президентом?

Заур Кемиров помолчал. С десяти утра он был уверен, что Гамзат Асланов станет президентом республики. Вся республика, включая Газмата, разделяла эту уверенность вместе с ним.

Московский гость улыбнулся одним ртом. Его вытянутое, как тесак, лицо, с высоким лбом и твердой квадратной челюстью, осталось совершенно неподвижно.

– Запомните, Заур Ахмедович, – президента этой республики назначает не Федор. Его назначаю я. Если какой-то придурок отдал Федору деньги – это его проблема. Мне не нужны деньги. Мне нужна стабильность. И еще, Заур Ахмедович, мне нужен президент, который в случае независимости республики потеряет больше, чем получит. Мои условия просты. Вы вкладываете пятьдесят миллионов своих, семьсот заемных и получаете два торговых комплекса, один на Садовой, другой за МКАД. Плюс – пост президента.

Заур внимательно смотрел на своего собеседника. Старый опыт подсказывал ему, что, разумеется, все будет не так гладко, как ему сейчас обещают. Кредит кредитом, но без денег его собеседник не останется. Более того, – в конечном итоге Углов получит куда больше, чем Комиссаров. Если расчеты Кемирова были правильны, то за два месяца разводок, обещаний и откровенного вранья Федор Комиссаров насшибал с чиновников республики двадцать или двадцать пять миллионов долларов.

А сидящий перед ним человек в ходе семисотмиллионнодолларовой сделки непременно получит либо семьдесят миллионов отката, либо долю в торговых комплексах. Это выйдет как-то само собой. В процессе. В рамках укрепления вертикали власти и установления более тесных связей между федеральным центром и президентом кавказской республики.

Но при том Заур осознал, что его не разводят. Углов сделал свой выбор, и выбор этот был сделан не из-за семидесяти миллионов долларов. Семьдесят миллионов Углов мог получить при таких условиях с любого из претендентов. А может быть, и не смог бы. Заур Кемиров не был знаком с финансовыми обычаями Внешторгбанка, но он сомневался, что даже при протекции Углова ВТБ посмел бы выдать семисотмиллионнодолларовый кредит фирме того же Гамзата Асланова. Всем слишком хорошо было понятно, что у Гамзата деньги умеют летать без крыльев, и больше не умеют ничего.

– А Гамзат? – спросил Заур.

Углов улыбнулся. И Заур вдруг понял всю комбинацию. Что Гамзат? Гамзат останется председателем парламента, его враги построятся в очередь, чтобы пристрелить его, его друзья поспешат предать его, чтобы не попасть под раздачу, а те немногие, кто сохранит ему верность, начнут отстреливать тех, кто может его предать. А Газмат будет цепляться за свое кресло, и это кресло, как гиря – как машиностроительный завод – лишит его маневренности и заставит бояться резких шагов. Это и называется преемственность власти: когда тебя предают друзья.

– Есть одна проблема, – сказал Заур.

– Какая?

Заур постучал пальцами по показаниям Чарахова.

– Человеку, на которого дают такие показания, никто не даст кредита в семьсот миллионов долларов, – вежливо сказал Заур, – мой друг Шапи должен выйти на свободу.

– Люди, которые дают такие показания, перестают быть друзьями.

– Он не давал их, сколько мог. Я в этом уверен.

Бледно-голубые глаза премьера обежали, как луч радара, грузного невысокого аварца в чуть помявшемся за день костюме, со спокойным и желтоватым, как дыня, лицом, изрезанным сеточкой морщин.

Углов знал в России очень мало людей, которые, если предложить им должность президента республики и еще семьсот миллионов впридачу, начинали с того, что просили отпустить на свободу человека, который дал на них показания. Как-то в окружении вице-премьера не было принято просить за севших в тюрьму. Считалось, что если человек сел, значит, он сам виноват. Вице-премьер задал себе вопрос, не ошибся ли он насчет Заура Кемирова, а потом мягко улыбнулся и сказал:

– Когда я сегодня утром увидел памятник, я понял, что вы сделали правильный выбор, Заур Ахмедович. Эти показания не имеют значения и с этим человеком ничего не случится.

– Но… – сказал Заур.

Вице-премьер резко встал, одергивая пиджак.

– Поехали на Красный Склон, Заур Ахмедович. Мы с вами заслужили отдых.

* * *

Джамалудин приехал на базу в половине четвертого; и через двадцать две секунды после его приезда все тридцать шесть бойцов, дежуривших на базе, выстроились на плацу в полном вооружении.

Еще через пять минут стали подъезжать те, кто был в городе; в это время бывшая на дежурстве рота уже грузила длинные зеленые ящики в армейский «Урал».

Через двадцать минут после объявления сбора на плацу безукоризненным строем стояли сто пятьдесят человек. Все они были в одинаковом камуфляже и одинаковых натовских ботинках; у каждого был АК-74, почти половина бойцов имела гранатометы или снайперки. Четыре года назад люди Джамалудина не смогли вступить в бой через тридцать секунд после приказа, и это стоило жизни 174-м жителям Бештоя. Джамалудин усвоил урок.

Кирилл сидел на скамейке на дальнем конце плаца и понимал, что он принимает сейчас участие в подготовке теракта. Потому что захват правительственной делегации полутора сотнями вооруженных кавказцев вряд ли кто-нибудь когда-нибудь назовет иначе. Особенно, если эти кавказцы имеют привычку молиться пять раз в день, бить студенток за слишком короткие юбки и сжигать трейлеры с порошком «Дося». Весь мир Кирилла рушился на куски, а он сидел, постукивая прутиком по асфальту, и молча смотрел вверх: солнце катилось по небу, как яичный желток по раскаленному маслу, и над белой верхушкой Ялык-тау проступал полумесяц, бледный, как ободок оттиснутый кем-то над миром печати.

В эту секунду послышался шум мотора, и на плац выехал второй «Урал». Из-за руля его выскочил Джамалудин. Он больше не был в своем коричневом нелепом костюме. Он переоделся в черные удобные брюки и черный свитер, под которым было легко спрятать оружие. Джамалудин никогда не жаловал понтовых стволов. Со времени абхазской войны он научился уважать простой в сборке, легкий и безотказный «макаров», для которого всегда было вдоволь патронов, и сейчас именно «макаров» покоился за поясом его брюк. Другой «макаров» Джамалудин держал в руках.

– Аллах акбар! – закричал Джамалудин.

– Аллах акбар! – гаркнули полтораста глоток.

Джамалудин повернулся к Кириллу. Его гладкое смуглое лицо было тщательно выбрито, и его глаза под черными скалами бровей были как два горных озера, в которых даже летом плавает лед. Из-за худобы его можно было б принять за изможденного работягу, – до той поры, пока он не начинал двигаться, а двигался он, как горная рысь; маленькая кошечка, которая водится в горах и убивает корову за пару секунд, вцепившись ей в яремную вену.

– Поедешь с нами или останешься здесь? – спросил аварец.

– Я поеду с вами, – сказал Кирилл.

Аварец молча протянул ему оружие.

* * *

Было около пяти, когда Джамалудин Кемиров на черном «Хаммере» подъехал к нижнему блокпосту, стоявшему на развилке между дорогой в высокогорную гостиницу и дорогой на авиабазу.

По правую руку от Джамалудина сидел замруководителя Чрезвычайного Комитета Кирилл Водров. Он был в том же парадном наряде, в котором утром собирался встречать вице-премьера: белая рубашка, черный костюм, и темно-красный шелковый галстук за триста долларов; разве что на щегольских черных туфлях налипла какая-то пакость. Москвич смотрел прямо перед собой и время от времени улыбался каким-то мыслям.

На заднем сиденье были Ташов и Хаген. Они были в камуфляже и, по обыкновению, с автоматами, и еще одна группа охраны ехала за «Хаммером» сзади.

«Хаммер» ехал довольно медленно, потому что за ним катились два «Урала» с занавешенными бортами, с трудом вписывавшиеся в габариты горной дороги. Блокпост у развилки отдал «Хаммеру» честь. Город был наводнен войсками, и армейские грузовики, впереди которых ехал «Хаммер» хозяина города, вызывали не больше вопросов, чем лист в лесу.

Спустя полчаса «Хаммер» и «Уралы» остановились перед старой крепостной стеной с вделанными в нее новенькими воротами. Ворота поползли вбок, и навстречу Джамалудину вышел майор из Пензенского ОМОНа. Пензюки побаивались Джамалудина со времени ночной драки на кладбище, и когда майор увидел в машине важного федерала, он слегка расслабился. Те м временем несколько одетых в камуфляж бойцов выпрыгнули из переднего «Урала».

– Это кто такие? – спросил майор у Джамалудина.

– Центр «Т», из Торби-калы, – ответил Джамалудин, – прислали усилить. А то, мол, гости у вас слишком важные.

Джамалудин повернулся и вслед за майором зашел в караульный домик. Следом за ним последовали двое в камуфляже. Через минуту Джамалудин вышел из домика один и снова сел за руль «Хаммера», а из «Урала» выпрыгнули еще трое.

* * *

Через три минуты джипы Джамалудина выкатились на площадку перед главным корпусом санатория. «Уралы» где-то отстали. Здесь, на высоте в две тысячи метров, было намного холоднее, чем в городе, и весна еще только начиналась. Бывшая цитадель нависала над скалой, как нос «Титаника» над арктическими водами, и вышедшее на посадочную глиссаду солнце било прямой наводкой через амбразуры гор по клумбе, сплошь засаженной крокусами под цвет российского флага: белая полоса, синяя полоса, красная полоса.

На площадке стояли два здоровенных «икаруса» и полтора десятка машин. Джамалудин заметил машину председателя Пенсионного Фонда, который был одним из претендентов на кресло президента республики, и другую, министра финансов, который претендентом на кресло не был, но искренне себя им считал.

Самым лучшим было то, что машины Заура, по сведениям Джамалудина, до сих пор не выехали из города. Джамалудин не хотел впутывать Заура в это дело, потому что если бы Заур начал командовать, Джамалудину пришлось бы подчиниться.

Хотя, конечно, Джамалудин понимал, что в стороне Заур не останется. Трудно быть мэром города, в котором твой брат захватил правительственную делегацию, и остаться от этого дела в стороне.

Джамалудин вышел из машины, и стал подниматься по ступенькам. Кирилл шел вместе с ним, Ташов и Хаген отставали на шаг. У портика стояли восемь вооруженных человек. Двое были племянники министра финансов, остальные – сотрудники ФСО. У самой двери Джамалудин заметил полковника Аргунова.

Тот, как всегда, был в хорошем двубортном пиджаке и начищенных туфлях. Вид его резко контрастировал с местными ментами. Глава МВД Магомед Чебаков, например, всегда ходил в камуфляже. Было такое ощущение, что он даже пьет в камуфляже и парится, не снимая камуфляжа, в бане, тем более что на эти два занятия у Магомеда уходило больше всего времени. Гамзат Асланов тоже часто появлялся в камуфляже. Вообще в республике можно было прийти на любой торжественный прием и обязательно встретить среди гостей человека в камуфляже. Он сразу начинал обнимать тебя и сообщал: «Вот, я только что окончил академию Фрунзе».

Джамалудин всегда придерживался мнения, что в камуфляже надо воевать, а ходить надо в чем люди ходят. Этому его в свое время научил Арзо.

Аргунов шагнул навстречу Джамалудину, и они дружески обнялись. Джамалудин взялся за ручку двери. И в эту секунду Аргунов положил руку на плечо Кириллу и сказал:

– Отойдем.

Ташов и Хаген переглянулись. Джамалудин застыл у двери. Потом выпустил ручку и сделал шаг назад.

Кирилл отошел за полковником ФСО к балюстраде, и Аргунов вполголоса спросил:

– Что случилось с Джамалудином?

Кирилл нервно облизнул губы.

– В каком смысле?

– Он сам не свой. Ты тоже. Что у вас стряслось?

Кирилл колебался доли секунды.

– Помните Шапи? Начальника УВД, он еще неделю назад с нами сидел?

Аргунов помнил Шапи еще по роддому. Правда, он так до конца и не понял, был Чарахов начальником УВД или вором в законе, но в любом случае воспоминания о нем у Аргунова остались самые теплые.

– Конечно.

– Его арестовали четыре дня назад по обвинению в убийстве главы Антитеррористического Центра Адама Телаева. Вчера он дал признательные показания. Та м была грязная история. Адам и его сын не поделили одну девушку.

– А на фиг он признавался? – спросил Аргунов.

– Говорят, что его посадили на кастрюлю, а в кастрюле была крыса. Потом кастрюлю начали подогревать, и спустя некоторое время он признался. А до этого он не признавался.

Аргунов помолчал. Он допрашивал в своей жизни много людей, но как-то никогда до кастрюли с крысой не доходило. В горах наблюдался явный дефицит кастрюль и крыс. Кастрюля и крыса – это была тыловая история.

– Блин, – тоскливо сказал бывший «альфовец», – твою мать.

Кирилл повернулся и пошел к Джамалудину, терпеливо ждавшему у дверей. Через секунду они вошли внутрь.

* * *

Глава Чрезвычайного Комитета Федор Комиссаров сидел за банкетным столом в форме огромной буквы «П», и по правую руку от него сидел вице-спикер Госдумы, а по левую руку – леди Хильда Стейплхерст, член палаты пэров Великобритании и представитель Европейской Комиссии по правам человека.

Еще два места в самой середине были свободны. Это были места для вице-премьера и мэра Бештоя.

Из соображений безопасности банкет устроили не в стеклянной столовой с окнами до потолка, а в актовом зале на третьем этаже. Актовый зал, строго говоря, тоже был новостройкой. В свои лучшие дни цитадель крепости Смелая имела всего два этажа, не считая подземных казематов, и ее полутораметровой толщины стены до сих пор могли выдержать прямое попадание 155-мм снаряда. Актовый зал же был так, новодел: двухрядный кирпич и окна со стеклопакетами, выходившими к неприступной пропасти.

Зал украсили цветами, накрытые белой скатертью столы поставили буквой «П», разомкнутой частью упиравшейся в высокую сцену. На сцене плясал местный самодеятельный ансамбль «Бештой», – мальчики и девочки от шести до четырнадцати лет, и пляску эту снимала иностранная камера. Всех остальных журналистов на вертолете для прессы уже услали в Торби-калу; а вот иностранцы остались из-за личной просьбы дамы из Европарламента.

Прямо перед Комиссаровым из зарослей укропа и оливок выпрастывался здоровенный осетр, белая поверхность стола скрывалась под двухэтажным слоем закусок и солений, и горянки в белых передниках бегали между гостей, разнося на мельхиоровых подносах полуразделанные горы бараньего мяса.

Комиссаров воткнул вилку в розовый кусок семги у себя на тарелке и с аппетитом ее заглотил. Углов и Заур отсутствовали уже час. Это значило, что они договорились.

В принципе это мало волновало Комиссарова. Ни один из претендентов, плативших ему деньги, не платил их за пост. Он платил их за то, чтобы быть включенным в список. Вряд ли кто-то из них будет настолько глуп, чтобы потребовать деньги обратно – за такую выходку можно ведь лишиться и нынешней должности.

Пули Федор Александрович тоже не боялся. Эти люди стреляли друг в друга не из-за денег. Они стреляли друг в друга из-за понтов. Московский чиновник не был частью этого общества, а потому и не подлежал осуждению или наказанию.

Комиссаров очень хорошо знал, за что убили Панкова. Панков переступил грань – он стал своим. Он водил дружбу с этими людьми, он пытался понять их, он смеялся на их свадьбах и соболезновал на их похоронах, – а потом он их предал, потому что предают только свои. Комиссаров никогда не собирался становиться своим – он всегда оставался федералом.

Поэтому Федор Комиссаров, еще утром потребовавший от своего подчиненного доказательств связи Заура Кемирова со всеми ваххабитами и всеми разведками мира, совершенно не волновался, если Заура назначат президентом. Его это просто не касалось.

Метрах в пяти наискосок от Комиссарова сидел министр финансов республики, и рядом с ним – глава Пенсионного Фонда. Эти двое приехали очень поздно, минут двадцать назад, и теперь явно искали возможности поговорить. Комиссаров даже удивился, что с ними нет Сапарчи, – он бы дорого дал, чтобы посмотреть на лицо калеки, когда Гамзат сказал ему насчет памперса!

Все кавказцы были одинаковы. Они хвалились боевыми подвигами, они рассказывали, кто кого зарезал в пятнадцать лет, а потом они вступали в «Единую Россию», сидели в приемной и писали друг на друга доносы, чтобы первыми протиснуться к федеральной кормушке. Федору Комиссарову нравилось указывать этим людям на их настоящее место. Все, что он делал, он делал не только из-за денег, но и для того, чтобы доказать туземцам, чего на самом деле стоят их хвастовство и их гордость.

Леди Хильда Стейплхерст, сидевшая рядом с главой Комитета, кашлянула и спросила Федора Александровича на очень неплохом русском:

– Скажите, а как продвигается расследование теракта в Бештойском роддоме?

– Дело закрыто. Все террористы погибли при штурме, – ответил Комиссаров.

– Но ведь должно быть… independent investigation. Насколько я понимаю, местные правозащитники продолжают расследование? – спросила пожилая англичанка.

Федор Комиссаров поглядел леди Хильде в глаза. «Видела бы ты этих, блин, правозащитников», – подумал он.

* * *

Гамзат Асланов впервые встревожился в час дня, когда по НТВ показали сюжет о визите вице-премьера Углова в республику. В трехминутном сюжете полторы минуты говорилось о заседании парламента, а остальные полторы минуты был прямой эфир с открытия памятника в городе Бештой, и на картинке мэр Бештоя и вице-премьер вместе разрезали синюю ленточку.

Гамзат Асланов вторично встревожился в два часа дня, когда по Второму Каналу государственного телевидения прошел еще один сюжет о приезде вице-премьера. Сюжет продолжался две с половиной минуты, и был посвящен только памятнику.

В половине третьего Гамзату доложили, что Сапарчи Телаев уехал в Бештой, и Гамзат презрительно фыкнул: «Вольно ж ему, взбесясь, бегать под автоматы Джамала!»

Однако когда Гамзат узнал, что мэр Бештоя Заур Кемиров и вице-премьер оторвались от общей делегации и к ним никого не допускают, он приехал на аэродром и велел везти его в Бештой.

– Извините, Гамзат Ахмеднабиевич, – сказал ему начальник аэродрома, – база отказывается вас принимать. Говорит, что опасно.

Гамзат побледнел смертельно. Дело шло к вечеру, а до Бештоя было сто сорок километров автострады и сто – горной дороги. Со смотровой площадки над Бештойским тоннелем две недели назад расстреляли машину главы администрации Карского района, и то, что это сделали по приказу Гамзата, не улучшало положения. В конце концов, площадку эту никто не запирал на ключ и не сдавал в аренду только представителям государственной власти.

Гамзат боялся ездить еще больше, чем он боялся летать.

Но еще больше Гамзат боялся проигрывать. Он сел в свой бронированный «Мерс» и приказал начальнику охраны:

– В Бештой.

* * *

Джамалудин и Водров вместе вошли в актовый зал, плывущий вкусными запахами и хлопьями света из широко распахнутых окон, и первое, что бросилось в глаза аварцу, были дети.

Руководитель ансамбля Шамиль Атакаев таки приволок своих питомцев в старую крепость, и теперь двадцать пять мальчиков и девочек в черных черкесках и синих платьях плясали на деревянной сцене. Самому маленькому было шесть лет, мать и сестра его погибли в роддоме. Джамалудин хорошо знал его семью. В Бештое вообще все знали друг друга.

Джамалудин молча повернулся к Ташову, и Ташов, кивнув, стал пробираться за сцену.

Джамалудин остановился около двери, медленно обводя глазами присутствующих. Он не был охотник до телевизора, по причине изобилия там коротких юбок и запрещенной Аллахом музыки, и еще реже Джамалудин бывал в московских ночных клубах. Из сидевших за столом Джамалудин узнал только главу Пенсионного Фонда республики да министра финансов, да пяток их родичей, да еще одного человека, который четыре года назад крутился вокруг Заура в Москве. Теперь этот человек руководил Росимуществом.

Кирилл, вошедший вслед за ним, тоже узнал руководителя Росимущества. Кроме этого, Кирилл узнал своего давнего знакомого, ныне поднявшегося до вице-спикера парламента, человека из администрации президента, замминистра МВД, двух чиновников Минфина, с пяток депутатов и сенаторов, да парочку бизнесменов из пятой десятки русского «Форбса». Один из них, как доносили Кириллу, год назад даже состоял любовником его бывшей жены. Кирилл понимал, что они вляпаются. Но он не предполагал, что они вляпаются так.

И тут со своего места поднялся Федор Комиссаров.

– Дорогие друзья! – сказал глава Комитета. – Позвольте представить вам наших новых гостей. Мой заместитель, Кирилл Водров, российский офицер, надежный товарищ, человек, я не побоюсь этого слова, с самыми высокими понятиями о чести. И Джамалудин Кемиров, брат мэра города и хозяин этого гостеприимного приюта.

Все захлопали, а сидевший в числе делегатов вице-спикер Госдумы тоже замахал Кириллу рукой, и Кирилл улыбнулся и сел между ним и Комиссаровым.

Кирилл краем глаза наблюдал, как в зал один за другим заходят друзья Джамалудина. Они растекались по помещению и обнимались со знакомыми.

Ташов между тем поднялся на сцену и нашел за занавесом руководителя ансамбля. Ташов наклонился к нему и сказал по-аварски:

– Быстро увези детей.

Шамиль Атакаев поднял голову. Ему было девяносто три года, и он многое повидал на своем веку. В сорок первом году он пошел в армию добровольцем и попал в плен вместе с эшелоном, который ехал к пункту сбора. Шамиль зарезал трех немцев и бежал к своим, и он думал, что в соответствии с горскими обычаями его наградят за этот подвиг. Чтобы доказать, что подвиг имел место, он даже прихватил с собой голову старшего немца. А Шамиля посадили в лагерь и держали там следующие двадцать пять лет.

Этот случай произвел большое впечатление на Шамиля и научил его опасаться непредсказуемого образа мыслей русских.

– Что? – сказал Шамиль.

– Увози детей. Сию секунду.

Шамиль взглянул в глаза молодого спортсмена и больше не задал ни одного вопроса. Спустя две минуты танец остановился, и Ташов молча смотрел, как дети через кулисы выходят в коридор.

Те м временем Комиссаров поднялся с места. С орденами на камуфляже и водкой в руках он выглядел, как настоящий боевой генерал.

– Мне очень приятно, – сказал Комиссаров, – что мы собрались здесь все вместе, в удивительном городе в сердце Кавказских гор, но мне особенно приятно видеть моего доброго друга Джамалудина. Я хотел бы сказать о нем несколько слов. Джамалудин не любит, когда о нем много говорят, и в этом он похож на нас, на тех, кто защищает Россию от врагов внешних и внутренних и избегает публичности. Джамалудин, как и я – воин. Он прошел через все войны Кавказа за последние пятнадцать лет. Он воевал в Абхазии и Чечне, он был среди тех, кто дал отпор чеченцам, вторгшимся в эту республику, и он вместе с офицерами «Альфы» первым ворвался в роддом здесь, в Бештое, после той страшной трагедии, которая никогда не перестанет кровоточить в наших сердцах. И все это время Джамалудин Кемиров сражался на стороне России. Я хочу выпить за моего друга, потому что пока такие, как Джамалудин, вместе с Россией, наши позиции на Кавказе незыблемы.

Все подняли стаканы и выпили за Джамалудина, а сам Джамалудин поднял бокал с водой.

Кирилл вдруг заметил полковника Аргунова. То т вошел в зал и принялся ходить по стенке. Он чрезвычайно напоминал кота, встревоженного мышиным запахом. Детей на сцене уже не было. Они куда-то делись в продолжении спича Комиссарова.

Между тем Джамалудин выпил воду и пошел вокруг стола. Кирилл смотрел, как худощавый, в черном свитере и черных брюках человек обнимается и шутит с кем-то из кавказцев, и вдруг вспомнил одну историю, которая случилась в горах.

Это было на третий день. Они сделали привал и расседлали лошадей, и так как рядом был склон с сошедшим снегом, они пустили лошадей пощипать траву. Где-то через полчаса Кирилл забежал за горку отлить, и тут он увидел, что несколько лошадей щиплют траву совсем рядом, а перед ними играет большая серая собака.

Сначала Кирилл решил, что это волк, но потом он подумал, что это собака, потому что она вела себя довольно дружелюбно: каталась по сухой траве и виляла хвостом, а потом она легла на брюхо и так поползла к лошадям. Лошади тоже никак на нее не реагировали, а Кирилл полагал, что лошади боятся волков. Одна из лошадей, красивая, лоснящаяся трехлетка, нерешительно переступила ногами и пошла к собаке, а собака снова стала кататься по траве, и лошадь подошла еще ближе.

А потом собака с невероятной скоростью взлетела в воздух.

Сухо щелкнул выстрел, и собака грохнулась на мокрую траву, в полуметре от копыт, кобылка отчаянно заржала и бросилась прочь. Кирилл оглянулся и увидел Джамалудина. То т стоял с «макаровым» в руке, и его лицо было красным от гнева.

– Ты чего не стрелял? – сказал Джамалудин, – это ж волк.

– А почему же лошадь его не боялась? – возмутился Кирилл.

– А потому что дура, – ответил Джамалудин, – она сидит на ферме с собаками, а волков она никогда не видела. Вот когда трехлетки идут в горы, это самое паршивое, что они принимают волков за собак.

– И легко ему задрать лошадь? – удивленно спросил Кирилл. Лошадь казалась очень большой, а волк, растекшийся по земле, был намного меньше.

– Эге! – ответил горец, – проще простого. У него же пасть не как у собаки, у него же пасть раскрывается на сто градусов. Подлетит под брюхо, рванет кишки – и все.

И Джамалудин подошел к волку и сунул ствол ему в рот, чтобы продемонстрировать, как у волка раскрывается пасть.

Кирилл сидел в актовом зале, затерявшемся в горах на высоте две тысячи метров, и смотрел, как Джамалудин обнимается с гостями, – в точности как тот волк катался на спине перед кобылами, подбираясь все ближе и ближе. «Вы что, не видите, что это не собака? Что это волк? Что у него пасть распахивается на сто градусов?» – хотелось закричать Кириллу, но он, конечно, ничего такого не закричал. Потому что если Джамалудин был волком, а делегация – глупыми кобылками, которые выросли на ферме и не могли отличить кавказского волка от кавказской овчарки, то кем же тогда был он, Кирилл?

* * *

Между тем в актовом зале выпили второй тост, и третий, и потом Федор Комиссаров поднялся и сказал, что следующий тост должен говорить Джамалудин.

Джамалудин взял в руки бокал и встал. Он казался не очень высоким и даже скорее хрупким, в черных брюках и черном, чуть мешковатом свитере, скрывавшем засунутый в карман брюк пистолет, но от всей его фигуры исходила та спокойная уверенность в себе, которая когда-то так поразила Кирилла девять лет назад, в роскошно обставленном кабинете на двадцать седьмом этаже.

– Я хочу рассказать вам один случай, который был в Абхазии, – негромко сказал Джамалудин своим удивительно отчетливым, почти лишенным акцента голосом, и почему-то полупьяные уже гости замолчали и начали его слушать. – Та м рядом с нашим блиндажом был сарай с поросятами. Не знаю, чьи они были, потому что их хозяева убежали, но это были очень смешные поросята. Они каждое утро бегали в камыши есть, а вечером сами возвращались в сарайчик. Когда мы оборудовали блиндаж, наш окоп перекрыл им путь, и я приказал сделать для них досочку. Утром мы клали доску, и они бежали туда, а вечером мы ее снова клали, чтобы они могли вернуться обратно. Если бы это были барашки, мы бы их, конечно, съели, но у меня в отряде не ели свинину, и я подумал: пусть бегают.

Джамалудин замолчал.

– Так про поросят, – вежливо улыбаясь, сказал Комиссаров.

– Да, – сказал Джамалудин, – вот так они бегали туда-сюда, а потом мы попытались прорваться к морю. Мы дошли до моря, но нас там перестреляли, и мы вернулись обратно. На следующий день мы все-таки заняли грузинские окопы, и когда мы их заняли, я снова увидел этих поросят. Они бегали по пляжу и жрали трупы наших товарищей.

Джамалудин помолчал и сказал:

– Из этого я сделал вывод, что никогда не надо помогать свиньям.

Аргунов, у стены, нахмурился. Почти вся охрана была в городе, с вице-премьером. В старой крепости на десять пензенских омоновцев и четырех сотрудников ФСО приходились пятнадцать людей Джамалудина. Аргунов не планировал такое соотношение.

– Я рад, – сказал Джамалудин, – что ты упомянул роддом. Вы тогда сказали, что все террористы мертвы, но все знают, что это не так. Пятнадцать тварей ушли из роддома, и я поклялся убить их той смертью, которую они заслуживают. Я рад, что ты назвал меня старым знакомым. Сегодня день знакомств. И я привел к тебе еще одного знакомого.

Дверь зала распахнулась.

В ее проеме стоял Асхаб Хасанов.

* * *

Асхаб был очень бледен и по-прежнему бос. На нем был грубый синий свитер, и боец в камуфляже держал его за скованные впереди руки.

Аргунов пружинисто шагнул к запасному выходу. Но там уже стоял Хаген. Ствол в его руках почти уперся Аргунову в грудь.

– Не делай глупостей, – сказал Хаген, – и мы обойдемся без трупов.

Он заставил Аргунова встать на колени спиной к нему, и другой боец вытащил из-под пиджака полковника «стечкин».

Люди, пришедшие с Джамалудином, встали из-за стола, и в руках у них оказались пистолеты.

– Всем, кто не с нами, сидеть! – приказал Хаген.

Асхаба пнули так, что он упал на колени. Ошеломленный оператор поднял было руки, но один из бойцов Джамалудина тихо дотронулся до его плеча в знак, чтобы тот продолжал съемку.

В зал вбежали трое в камуфляже и с автоматами. Где-то внизу, на первом этаже, прозвучала короткая очередь из трех выстрелов. Джамалудин вытащил из-под свитера пистолет.

– Я знаю, – сказал Джамалудин, по-прежнему обращаясь только к Федору Комиссарову, – что ты охотился за пленками. Пленками, на которых я убиваю людей Вахи. Я мог получить за них хороший срок, не правда ли? Сегодня ты получишь свое видео. О том, что я делаю с людьми, взорвавшими роддом в Бештое.

В следующую секунду Джамалудин стремительно развернулся и нажал на курок.

Первая пуля попала Асхабу в коленную чашечку, он взвизгнул и упал на пол. Вторая раздробила кость чуть повыше ступни, Асхаб забился на полу, как рыбка среди осколков авкариума, а Джамалудин спокойно опустил пистолет и выстрелил ему во второе колено. Асхаб потерял сознание.

Англичанка рядом с Комиссаровым вкочила с места.

Автомат в руках Хагена ожил и прострочил потолок, несколько подвесок с люстры слетели вниз, как летний град.

– Сидеть, – заорал Хаген, – всем сидеть!

Стол застыл.

– А теперь, – сказал Джамалудин, поворачиваясь к Комиссарову, – ты мне расскажешь, кому ты поручил занести взрывчатку в роддом, и почему ты приказал его взорвать.

Комиссаров стал абсолютно серый. Он был как тюбик, из которого выдавили пасту. Кирилл по-прежнему сидел справа от него: он никогда еще не видел, чтобы человек ломался так быстро. Если бы от страха можно было похудеть, Комиссаров сбросил бы сейчас полцентнера.

В зал вошли еще двое. Они несли между собой сумку, набитую автоматами. Джамалудин сунул пистолет за пояс и выбрал себе из сумки «калашников».

Кирилл наконец решился. Он поднялся и шагнул к Комиссарову. Одной рукой он ткнул ему пистолет в висок, другой расстегнул кобуру и забрал из нее ствол. После этого он отошел от стола. Та к получилось, что он оказался в двух метрах от стоящего на коленях Аргунова. Полковник ФСО поднял на Кирилла заплывшие черной ненавистью глаза и уронил:

– Ублюдок.

Это как будто подало Комиссарову знак. Лицо его внезапно переменилось, он взвизгнул и заорал:

– Это все подстроено! Он… он агент иностранной разведки! У нас есть доказательства!

Толстый палец Комиссарова уткнулся в Кирилла.

– Это он! Он сговорился с террористами! Он до сих пор связан с Владковским! Тебя хотят использовать, Джамалудин!

Джамалудин криво улыбнулся и поднял автомат. Комиссаров с ужасом понял, что этот человек сейчас выстрелит в него, как он выстрелил на глазах у всех в своего троюродного брата.

И в эту секунду где-то далеко за стенами раздались выстрелы. Сначала могло показаться, что это одиночная очередь, но очереди раздавались снова и снова. Автоматы напоминали деревенских собак: сначала залаяла одна, а за ней подхватили другие, Джамалудин выхватил из кармана рацию, и та защелкала и захрипела по-аварски.

В следующую секунду он поднял автомат и прострочил очередью стену поверх голов.

– Всем на пол! – заорал Джамалудин. Ткнул пальцем в Ташова и приказал:

– Твои здесь, остальные – за мной. Кто шелохнется – стреляй.

Кириллу никто не сказал, что делать, и он побежал вслед за Джамалудином.

* * *

Они проскочили вниз по широкой мраморной лестнице и Кирилл, задержавшийся на втором этаже, чуть не влетел в бежавшую ему наперерез официантку.

– Куда прешь, – заорал Кирилл, – прячься!

И в эту секунду окно в холле разлетелось, и вместе с далеким треском очередей внутрь вкатился автоматчик.

Джамалудин и Хаген уже сбежали вниз по лестнице, а Кирилл стоял у самого края широких мраморных перил и смотрел, как человек в камуфляже перекатывается через голову, и как автомат в его руках разворачивается в сторону Кирилла, словно кий, готовый ударить по биллиардному шару.

Боевой опыт Кирилла был равен нулю. Он бывал в самых разных переделках: лежал носом в грязь при обысках и сам клал людей в грязь. Как-то, во времена раннего Владковского, ему пришлось вместе с ментами отбивать у бандитов заложника-менеджера, причем Владковский тогда прямо дал понять, что бандиты должны погибнуть при штурме. Бандиты погибли.

Но он никогда не бывал в настоящем бою.

Поэтому Кирилл все никак не мог поверить в реальность происходящего. Ему казалось, что он смотрит сон, и ему снилось, что он стекло, мимо которого летают камни.

В холле, прямо рядом с лестницей, вокруг шахматного столика стояли широкие кресла, и Кирилл толкнул женщину так, чтобы она упала за это кресло.

Автоматчик выстрелил.

Он выстрелил гораздо левее Кирилла, тут же раздалась ответная очередь, и Водров увидел, как с шахматного столика слетают сбитые пулями фигурки. Автоматчик нырнул на пол, и в эту секунду Кирилл поднял пистолет и нажал курок.

Пуля вошла в бок нападавшему, и тут он начал стрелять снова. И снова Кириллу показалось, что он видит сон, потому что только во сне человек может получить пулю в почку и продолжать воевать.

Слева внезапно вынырнул Джамалудин, и короткая очередь из трех выстрелов разнесла голову автоматчику. Что-то швырнуло Кирилла вперед, и, падая, Водров вдруг понял, почему он до сих пор жив: автоматчик не считал человека в костюме и белой рубашке первоочередной мишенью.

Джамалудин перемахнул через мраморные перила и всадил очередь в упор во вторую фигуру, показавшуюся в окне, а потом выскочил через окно наружу.

Кирилл вскарабкался на ноги, кое-как уцепил у трупа автомат и побежал за ним. Внизу, на дороге, страшно бухнуло.

За окном второго этажа начиналась плоская крыша флигеля; на ней больше никого не было. Джамалудин отдал короткое приказание, и трое человек бросились плашмя у края крыши, а сам Джамалудин пробежал по крыше и соскочил во двор.

Хозяйственный двор шел клином между одноэтажным флигелем и крепостной стеной, и у выхода был огорожен только ржавой изодранной сеткой-рабицей. На счастье оборонявшихся, так было не всегда: когда-то старая цитадель отходила от крепостной стены под прямым углом, и перед сеткой в земле торчали зубья старой стены. Стена то ныряла к земле, то поднималась почти на половину человеческого роста, и у этой-то стены и сидели трое и палили куда-то в густые подстриженные кусты.

Ответный огонь из кустов был похож на перемигивающуюся неоновую вывеску. Кирилл мгновение смотрел на кусты, а потом присел за стеной на корточки, выставил поверх головы автомат, зачем-то зажмурился и нажал на курок.

В этот момент выстрелы как-то затихли, и тут Джамалудин крикнул во всю глотку:

– Эй, Арзо, чего ты хочешь?

Ответ, донесшийся из-за деревьев, был удивительно лаконичен:

– Комиссарова.

Джамалудин усмехнулся и снова закричал:

– Эй, Арзо! Тебе придется стать в очередь!

Кирилл по-прежнему сидел на корточках, выставив автомат поверх выщербленных камней. На какой-то момент он так ослаб, что ему показалось, что он потерял сознание. Во всяком случае, голоса вокруг стали как будто тише, Кирилл закрыл глаза и открыл их уже, когда лежал на земле. Над ним стоял Хаген и бранился. Из речи его Кирилл понял, что чеченцам почти удалось скрытно проникнуть в крепость, – бог знает сколько их переползло через стены, а только аварцы наткнулись на ударную группу, когда выставляли посты у хозблока.

– Меня ранило, – пожаловался Кирилл.

Хаген перевернул его на живот, пошарил и резко дернул. Если бы в плече росли зубы, то Кирилл бы подумал, что ему выдернули зуб без анестезии.

– Вот твоя пуля, – сказал Хаген, – держи.

Кирилл повернулся. В руках у Хагена был мраморный осколок, длинный и острый, как гвоздь. Видимо, его откололо ударившей в колонну пулей, и Кирилл удостоился сомнительной чести быть раненым каменным наконечником в автоматной перестрелке. Кирилл неудержимо, густо покраснел.

– Ты бы переоделся, – сказал Хаген. – Вот убьют тебя, что, так и будешь в грязной рубашке валяться?

* * *

Было пять часов пятнадцать минут, когда бронированная БМВ-«семерка», в которой сидели мэр Бештоя и первый вице-премьер России, подлетела к блокпосту на выезде из города. Перед «Семеркой» летели два милицейских джипа, и за ней двигалось еще восемь машин с охраной.

Возле блокпоста, под желтым трехэтажным зданием, стоял единственный в мире «Хаммер» с ручным управлением, и рядом с «Хаммером» в инвалидном кресле сидел Сапарчи Телаев.

Кортеж остановился, и Заур с Угловым, несмотря на недовольство охраны, вышли наружу.

– Что тебе надо? – спросил Заур.

– Договориться, – ответил Телаев.

– Я не буду договариваться, – сказал Заур, – потому что каждый раз, когда ты договариваешься, ты это делаешь затем, чтобы продать тех, с кем ты договорился.

И тут на погруженном в закатную тень склоне Ялык-тау сверкнула слабая вспышка, одна и другая, и через несколько секунд воздух донес до кортежа молоточки выстрелов.

Охрана хотела было затащить первого вице-премьера в машину, но тот резко осклабился, и так и стоял возле самого блокпоста, все пять или шесть минут, вглядываясь в едва различимые вспышки на Красном Склоне. Наконец перестрелка затихла, Углов повернулся к своему замначальнику охраны, Никите Азямову, и спросил:

– Сколько людей охраняет Красный склон?

– Человек тридцать. Большая часть – местные, – ответил Азямов.

– Этого не может быть, – сказал Углов, – ни при каких условиях тридцать человек не могут отвечать противнику таким шквальным огнем.

И повернулся к Зауру:

– Где ваш брат, Заур Ахмедович?

* * *

Джамалудин поднялся в кинозал через две минуты после конца перестрелки.

Заложники по-прежнему сидели за широким столом, устроенным буквой «П», – только скатерть с этого стола была сдернута вместе со всем содержимым. На ногах оставался только телеоператор.

Когда Джамалудин вошел в зал, оператор развернул камеру, и ему никто не препятствовал. Джамалудин вообще никогда не возражал, чтобы его снимали. Он возражал, чтобы его показывали.

Джамалудин оглядел заложников, достал рацию и спросил:

– Арзо, ты слышишь меня?

– Слышу, – раздалось в рации.

Члены правительственной делегации сидели очень тихо.

Аргунов чуть повернул голову, прислушиваясь к диалогу между чеченцем и аварцем.

– Что тебе взбрело в голову, Арзо? – спросил Джамалудин.

– А тебе?

Челюсти Джамалудина сжались, как капкан, он помолчал и ответил:

– Это Комиссаров устроил взрыв в роддоме. Он решил разжечь пожар между Чечней и Аварией, чтобы Россия могла погреться у костра. Я пришел спросить у него, кто подал ему эту идею.

– Тогда в чем дело? – раздалось в эфире, – я с удовольствием присоединюсь к твоему вопросу. Все равно ведь решат, что мы заодно. Та к почему бы нам не объединить силы?

– Вопросы чеченца – это вопросы чеченца, – ответил Джамалудун, – а вопросы аварца – это вопросы аварца. Не думаю, что у них много общего.

– Послушай, Джамал, – сказал Арзо, – я подготовился к этой операции лучше, чем ты. Мои люди контролируют все горы над вами. Та м не осталось ни одного русского секрета. Мы заперли выход с Бештоя-10, а тот, кто попробует оттуда взлететь, получит «Иглой» по лбу. Если мне очень понадобится, я просто возьму этот домик, и никто меня не остановит.

– Клянусь Аллахом, – ответил Джамалудин, – если ты полезешь сюда снова, я просто взорву тут все, а после этого федералы лупанут по тебе «градом» и скажут, что так было. Ты ничего не сможешь без заложников, а заложники – у меня в руках. Мы или договоримся, или нет, но я не советую тебе лезть сюда силой. Ты еще ни разу не победил меня.

С этими словами Джамалудин вырубил связь и сунул рацию себе в карман.

– Раджаб, – сказал Джамалудин, – как у нас со взрывчаткой?

– Не очень, – отозвался Хаген, – но здесь в подвале есть газовые баллоны.

– Пойди и займись ими, – приказал Джамалудин, – ты слышал, что я сказал. Если Арзо полезет снова, он получит от дохлого осла уши. Позаботься об этом.

Хаген коротко кивнул, развернулся и вышел из зала. За ним вышли близняшки Абрек и Шахид. Кирилл Водров остался сидеть на стуле у стены.

В продолжении перестрелки Асхаб Хасанов пришел в себя. Он лежал, привалившись к стене, и оператор крупным планом снимал его лицо с выступившими на нем капельками пота и стеклянными, как у чучела, глазами.

Джамалудин повернулся к Комиссарову и сказал:

– Мы не закончили разговор.

Генерал Комиссаров по-прежнему сидел во главе стола. Он был неестественно бледен, и на правой его скуле вздувался огромный синяк.

– Это все какая-то ахинея, – ответил Комиссаров. – Бред сивой кобылы. Я даже не знаю этого человека.

И в эту секунду Кирилл заметил англичанку. Она быстро набирала номер на телефоне. В общем-то леди Стейплхерст даже и не пыталась скрыть, что она делает.

Джамалудин шагнул к ней и вырвал телефон из ее рук.

– Что ты себе позволяешь? – спросил Джамалудин.

Профессия террориста удивительно портит человека: Кирилл еще ни разу не слышал, чтобы аварец позволил себе обратиться к незнакомой женщине на «ты». Если уж на то пошло, Кирилл никогда не видел, чтобы Джамалудин дотронулся без надобности до женщины или до собаки.

– Мир имеет право узнать, что здесь происходит, – с удивительным самообладанием ответила англичанка.

Джамалудин бросил телефон на пол и ударил его прикладом так, что во все стороны брызнули крошки.

– Я не «Фабрика звезд», – сказал Джамалудин, – мне не нужен пиар.

И тут раздался истошный крик Комиссарова:

– Дай ей выйти на связь!

Джамалудин обернулся.

– Что?

– Дай ей выйти на связь, – повторил Комиссаров, – вон журналюги сидят, у них тарелка есть, дай им выйти на связь! Или сейчас по телевизору просто сообщат, что на нас сошла лавина!

Заложники вздохнули. Джамалудин поднял руку, и вокруг наступила мертвая тишина.

– Повтори, что ты сказал, – потребовал Джамалудин.

– Никто не будет вести с тобой переговоры. Объявят, что мы мертвы, и все!

– И кто же это среди федералов наловчился решать так проблему? – спросил Джамалудин, – о том, что надо грохнуть заложников вместе с террористами и сказать, что так само вышло?

Комиссаров молчал.

– Ну?

Ствол в руках Джамалудина тихо пополз вниз. Теперь он смотрел Комиссарову куда-то в пах.

– Иван Углов, – сказал Комиссаров.

Кирилл до крови закусил губу. Потом посмотрел на лицо полковника Аргунова. Оно было цвета пенопласта. Леди Стейплхерст слушала совершенно зачарованно. К сожалению, она отлично говорила по-русски.

– Продолжай, – сказал Джамалудин со странным смешком, – раз начал.

– Это была идея Углова, – закричал Комиссаров, – клянусь тебе, Джамалудин, она была не моя! Я возражал, как мог! Я говорил, что нам никогда не простят!

– Кто и как пронес в роддом взрывчатку? – спросил Джамалудин.

Глава Чрезвычайного Комитета оглянулся. На него со всех сторон глядели сорок лиц, и ни на одном из лиц, – ни террористов, ни заложников, – не было ни доли сочувствия. Глава Пенсионного Фонда республики и его племянник сидели в трех метрах и смотрели на Комиссарова темно-коричневыми, как застывшая кровь, глазами. При взгляде на них Комиссаров почему-то вспомнил, что глава Пенсионного Фонда республики не всегда был главой ее Пенсионного Фонда.

Как уже говорилось, его однажды украли люди Хаджиева, и после того, как Хаджиев его освободил, глава Пенсионого Фонда еще два года бегал с Хаджиевым по горам.

Даже полковник Аргунов сидел, привалившись к стене, и взгляд его был равнодушно-спокоен.

– Теркиев, – ответил глава Чрезвычайного Комитета.

Арсен Теркиев был замначальника отдела по борьбе с терроризмом в республиканском УФСБ. Та к как он курировал Бештойский район, после теракта его перевели в Пятигорск, а потом в Москву. Спустя полгода его обнаружили мертвым в служебной квартире. Ходили слухи, что он покончил жизнь самоубийством.

– Я нашел Теркиева, и… ну, приказал ему найти подходящий объект для минирования, и через некоторое время он предложил роддом.

– Я повторяю – как это было сделано?

– Втемную. Теркиев и его люди просто остановили для проверки грузовик, который вез эти баллоны в роддом. Они сказали, что им нужно досмотреть машину на предмет взрывчатки, и пока досматривали, поменяли баллоны. Теркиев тоже не знал, зачем это нужно. Он полагал, что баллоны кладут, чтобы потом ФСБ обезвредило их. Он полагал, что это операция по аресту Асхаба Хасанова.

– Если Теркиев не знал, что роддом взорвут, кто нажал кнопку?

– Полковник Аргунов, – ответил Комиссаров.

Джамалудин резко повернул голову. Аргунов, у стены, выпрямился и подался вперед. Он хотел уже что-то крикнуть, но в этот момент раздался голос Комиссарова:

– Только он этого не знал. Не было никакой кнопки. Как можно использовать радиовзрыватель, если первое, что делают при захвате заложников – это блокируют радиосвязь? В соседнем доме стоял прибор, который каждые полчаса посылал на детонатор сложный модулированный сигнал. Детонатор сработал, как только сигнал был пропущен четыре раза. А вот приказ о радиоблокаде отдал, кажется, Аргунов. Или это сделал ты сам?

Полковник, у стены, молча закрыл руками лицо.

– Что вы сделали с Теркиевым?

– Мы обещали ему повышение и отозвали в Москву. Дальше распоряжения отдавал Углов. Я не в курсе.

– Кто давал приказы Углову?

– Я не в курсе, – ответил Комиссаров.

– Замешан ли в этой истории президент Асланов?

– Только если с ним говорил Углов. Но не думаю. К такой операции посторонних не привлекают.

Джамалудин повернулся к окну и поманил рукой оператора. Через минуту они вышли в коридор, и вслед за ними вывели и корреспондента.

– Тарелка ваша? – спросил Джамалудин.

– Да.

– Сможешь обеспечить связь с Си-эн-эн?

Журналист выглядел так, как будто ему удалось взять интервью у Люцифера.

– Вы… позволяете нам… передать в эфир все, что мы сняли?!

– Я что, похож на борца за свободу слова? Скажешь, что правительственная делегация захвачена на Красном Склоне террористами. О своих требованиях они сообщат потом. Скажешь больше – голову оторву.

* * *

Кортеж мэра города и первого вице-премьера развернулся и уехал с блокпоста, и вслед за ним уехал «Хаммер» Телаева, а на блокпосту воцарилась паника.

Это был очень солидный блокпост, можно сказать, пятизвездочный, – двухэтажное здание с одной стороны дороги и стеклянный стакан с другой, с компьютерами, широкими окнами, и даже имевшимся на первом этаже сортиром. Раньше этот блокпост был частный, его выстроил и взял в аренду один из замов мэра Шавлухова, но когда к власти в городе пришел Заур, пост вернули в казну.

Сейчас на блокпосту держурили трое местных ментов, пятеро красноярских омоновцев и шесть срочников из 104-й дивизии внутренних войск, и все они пытались дозвониться до начальства, чтобы спросить, что произошло, а их начальство тоже пыталось дозвониться до них с тем же вопросом.

Рядовой внутренних войск Пенькевич стоял возле блокпоста с гранатометом на плече, когда окно распахнулось, и кто-то из местных ментов закричал:

– Они захватили блокпост возле базы!

И в эту секунду Пенькевич увидел вылетевший из-за поворота кортеж. В кортеже было шесть или семь машин, и первой из них был белый «Мерс» с торбикалинскими номерами и мигалкой на крыше.

Ни у кого в Бештое не было белого «Мерса» с такими номерами. Никакой кортеж не мог следовать в это время и в этом направлении в город. Единственный кортеж, о движении которого Пенькевича предупредили, был кортеж вице-премьера России, который развернулся и поехал обратно на его глазах.

Рядовой внутренних войск навел снаряженный гранатомет и выстрелил.

Это был первый раз в жизни, когда рядовой стрелял из гранатомета в боевых условиях, и рядовой нарушил сразу два правила, которые его вдалбливали в голову каждый день на протяжении последних четырех месяцев. Во-первых, сразу за ним, в полуметре, находилось распахнутое окно блокпоста. Во-вторых, в полутора метрах от рядового, за столом около окна сидел человек.

Трехметровый язык пламени частью ворвался в помещение, а частью, – отразился от разлетающейся оконной рамы. Пенькевича бросило вперед, и одежда на нем вспыхнула, как факел. Зазвенели вылетающие стекла, у мента, сидевшего за столом, взрывной волной мгновенно выдавило глаза.

Кумулятивная граната пролетела мимо цели и разорвалась в метре перед замыкающим автомобилем. Кортеж умчался дальше, а из последней машины выкатились люди в камуфляже, залегли в канаве и принялись поливать блокпост автоматным огнем.

Те, кто остался в живых, отвечали им, как могли. Капитан Сосновский, на втором этаже, остервенело жал на кнопку рации:

– Пятый, я седьмой! – кричал он, – террористы в городе! Повторяю, мы под огнем!

Глава одиннадцатая,

в которой Джамалудин Кемиров ставит свои условия России; и в которой оказывается, что народ города Бештоя тоже имеет свое мнение по вопросу роддома

Кортеж Гамзата Асланова влетел во двор мэрии через десять минут после того, как CNN передало информацию о захвате заложников.

В мэрии царил бардак.

Дверь между предбанником и кабинетом была распахнута настежь. Помощники Углова метались между охраной и начальником. Сам вице-премьер стоял у распахнутого окна, выходящего на Ялык-тау, скрестив руки на груди и не обращая внимания на сетования охраны. Заур Кемиров судорожно мял кнопки селектора. Он пытался дозвониться до Джамалудина, но связь все время обрывалась. Полгорода видело перестрелку и звонило другой половине города, чтобы выяснить, что произошло. Телевизор в комнате работал на полный звук, но так как это было ОРТ, оно показывало только церемонию открытия памятника.

Гамзат влетел в кабинет, и когда вице-премьер обернулся, он увидел его безумные, прыгающие глаза и сузившиеся в булавочную иголку зрачки.

– Они стреляли по мне! – заорал Гамзат. – С блокпоста! Они в городе!

В кабинет вбежал один из помошников.

– Иван Витальевич, – сказал он, – нам дозвонился депутат Марков, из делегации. Он подтверждает, что Красный Склон захвачен террористами. Он отлучился посрать, вот он сейчас сидит в этом сортире и плачет, чтобы за ним прислали бронепоезд. Говорит, что стреляют повсюду.

– Кто стреляет?

– Батальон Хаджиева покинул казармы, – доложил майор Рачковский, – по неподтвержденным данным, блокпост на въезде в город расстрелян прорвавшимися террористами.

– С наблюдательной площадки над Куршинским тоннелем открыли огонь по милицейской машине!

– Блокпост «Волна-1» захвачен террористами! Они в упор расстреляли кортеж, выезжавший с авиабазы!

– Добро пожаловать в Бештой – город мира и добра!

Вице-премьер в изумлении обернулся на последнюю фразу и сообразил, что она происходит от дородной девицы на экране телевизора. За девицей был ликующий народ и бронзовый Лисаневич.

– Вырубите эту срань на хрен! – рявкнул вице-премьер.

В эту секунду селектор на столе мэра громко заверещал, и помошник Углова, подняв трубку, сообщил:

– Это Водров!

Мэр Бештоя нажал кнопку громкой связи. Телевизор вырубили, и в кабинете внезапно стало ужасно тихо.

– Кирилл, это ты? – спросил Углов.

– Я.

– Ты где?

– На Красном Склоне.

– О Господи! Ты в заложниках?

В эфире послышался короткий смешок:

– Вообще-то я с другой стороны.

Все бывшие в кабинете с недоумением переглянулись.

Потом возникла секундная заминка, словно у трубки менялся хозяин, и новый голос, негромкий и отчетливый, почти совершенно лишенный акцента, сказал:

– Салам алейкум, Иван Витальевич. Это Джамал Кемиров.

– Салам, Джамалудин. Что у вас происходит?

– Арзо Хаджиев решил взять в заложники вашу делегацию. Он хорошо подготовился. Его люди сняли в горах всех ваших снайперов и перекрыли выход из Бештоя-10. Они полностью контролируют склон над гостиницей и дорогу к ней. Я контролирую только старую крепость.

– Это нестрашно, – сказал Углов, – у тебя будет помощь.

– Это вряд ли, – ответил Джамалудин, – Бештой-10 заперт, и я не думаю, что вы сможете быстро перебросить войска через тоннель. Это дело между мной и Арзо, и вы не успеете в него влезть. Арзо может стереть меня в порошок, если захочет. Думаю, что у него человек четыреста, не меньше, и еще люди Арсаева. Со мной и трети того нет.

Несмотря на это невеселое резюме, Углов почувствовал, как его отпускает дикое напряжение. Все было не так плохо, как могло бы быть. Арзо еще никого не захватил. Полтораста аварских головорезов, охраняющих эту чертову делегацию – это было уже неплохо. Хотя – полтораста?

Вице-премьер не успел додумать вопрос до конца, когда брат Джамалудина Кемирова резко наклонился к селектору и спросил:

– Что ты забыл на горе с такой оравой, Джамал?

В эфире раздался смешок, и Джамалудин ответил:

– Хорошая идея приходит в голову двум разным людям одновременно. Ты, Заур, знаешь, и Иван Витальевич тоже знает, что я делал все эти годы. Я охотился за теми, кто взорвал роддом в Бештое. Та к случилось, что приказ об этом взрыве отдал Федор Комиссаров, и я заехал на Красный Склон расспросить его об этом. Он сначала стеснялся, но потом он заговорил довольно охотно. Он рассказал мне, как они завербовали Асхаба, и как они задурили голову Теркиеву. Еще он рассказал мне, как именно они принесли туда взрывчатку, и как они устроили взрыватель. Они очень хитро сделали, представляешь – взрыватель срабатывал через два часа после начала радиоподавления. Он очень интересно рассказывал. Его слушала вся делегация, вместе с иностранкой и вице-спикером. А потом он сказал, что приказ взорвать роддом отдал Иван Углов.

В продолжении всего рассказа Джамалудина Углов понемногу бледнел, сновно его окунули в отбеливатель, и к концу его лицо было цвета сметаны. В кабинете было семеро людей, и не все они были русские. Двое из них были аварцы.

– Это вранье, – твердо сказал Углов, – и я тебе клянусь всем, что мне дорого, что я никак не причастен ко взрыву в роддоме.

– Подъезжай, – ответил Джамалудин, – мы обсудим этот вопрос.

– Как я могу подъехать? Ты блокирован.

– Я попрошу моего тестя пропустить тебя.

– Послушай, Джамалудин, – сказал Углов, – я скажу тебе одну вещь. Я всегда подозревал, что со взрывом в Бештое что-то не так. Я трижды открывал по нему уголовное дело, и мне никогда не удавалось добиться нормального расследования. Если то, что ты говоришь – правда, то… Я тебе обещаю суд над Комиссаровым и всеми его сообщниками. Я клянусь тебе, что мы установим правду. Ты знаешь, что сказал Достоевский насчет слезы одного ребенка? А тут…

– Эй, Иван Витальевич, – спокойно отозвался Джамалудин, – я на этой войне четырнадцать лет, и так получилось, что все это время я сражался на стороне России. Мне много пеняли, что я дурак, и что я предаю свой народ. Та к вот – если вы хотите, чтобы я сражался против Арзо, вы должны выполнить три моих требования. Первое – вы сейчас же освободите Шапи Чарахова. Второе. Вы назначите моего брата президентом республики. И третье: ты должен приехать на Красный Склон, Иван Витальевич. Я хочу поговорить с тобой лично.

– Послушай, Джамалудин, я клянусь тебе, все, что сказал Комиссаров – вранье от первого до последнего слова. Если он действительно виноват в этом теракте… Господи Боже, Джамалудин, я даю тебе слово, что мы будем его судить, невзирая на лица. Если ему взбрело в голову… Но я клянусь тебе, всем, что мне дорого, что я ничего об этом не знал! Он просто ищет, на кого переложить вину!

– Именно поэтому я хочу побеседовать с тобой один на один, – ответил Джамалудин.

– Послушай, Джамалудин, не забывайся! Ты можешь сводить счеты с террористами! Ты можешь сводить их с предателями! Ты не можешь сводить их с Россией!

– Или вы выполните мои условия, – ответил Джамалудин, – или условия вам будет диктовать Арзо.

С этими словами связь прервалась.

* * *

Вице-премьер положил трубку.

Заур Кемиров, пятидесятилетний мэр города Бештоя, единственный миллиардер республики, потомок тех, кто взял крепость в 19-м году и брат того, кто взял крепость сейчас, стоял справа от вице-премьера и смотрел на него совершенно безо всякого выражения. Гамзат сидел боком на столе для совещаний, и его глаза даже не смеялись – они танцевали на неподвижном безумном лице.

Кроме Заура и Гамзата, разговор слышали еще четверо – челядь Углова да майор внутренних войск Рачковский.

Гамзат запрокинул голову, ткнул в Заура пальцем и сказал:

– Я же говорил, Иван Витальевич, что эти двое террористы. Враги России.

Голос Гамзата сорвался на торжествующий визг. Рука его нырнула к поясу и вынырнула с золотым «стечкиным».

– Ты покойник, сука, – заорал Гамзат, – ты покойник!

Первый вице-премьер мягко шагнул навстречу новому председателю парламента и почти без замаха ударил его в челюсть. По правде говоря, боксер из Углова был неважный: чемпионат Бештоя он явно б не выиграл. Но Гамзату хватило и этого. Сын президента пошатнулся и попытался было удержать равновесие, ухватившись за угол стола. Рука его проехалась по пачке бумаг, носки щегольских ботинок загребли по полу, Гамзат всплеснул руками и потерял равновесие. Грохнул выстрел, и пуля с печальным звоном влепилась в бронированное окно, тут же покрывшееся паутинкой трещин.

Дверь в кабинет распахнулась, и внутрь влетела охрана Углова.

Все, кто был кабинете, стояли совершенно неподвижно, только Гамзат шипел на полу, неловко ударившись коленом. Пистолет, вылетевший из его руки, ударился о стол и отлетел рикошетом к ногам Углова. Первый вице-премьер подобрал тяжелый пистолет, сунул его в карман и сказал:

– Соберите командиров подразделений. В городе создается Антитеррористический Штаб. Командую Штабом я.

И тут майор Рачковский как-то странно рассмеялся и сказал:

– Я же его предупреждал… гуманиста… Будешь волков жалеть – хвостик отрастет.

* * *

Пока Джамалудин разговаривал по телефону, его люди не теряли времени даром. Ташов и Хаген приволокли из подвала шесть газовых баллонов. Они поставили их прямо в центре столов, стоящих буквой «П», и Ташов перебросил через всю сцену обыкновенный электрический провод.

Хаген в это время, присев на корточки у суфлерской будки, разбирал Ф-1, чтобы сделать из нее взрыватель.

Хаген сначала обмотал гранату изолентой, так, чтобы она случайно не встала на боевой взвод. После этого он вывинтил из гранаты запал и разбил небольшую трубочку, служившую замедлителем при срабатывании детонатора. Теперь граната взрывалась мгновенно.

Хаген завинтил гранату обратно, вытащил чеку, отогнул один из усиков и привязал к чеке переброшенный через сцену провод. Затем он вставил чеку обратно, только одним усиком, так, что теперь она держалась очень неплотно и выскакивала от малейшего натяжения, и примотал гранату к газовому баллону. Напоследок он десантным ножом надрезал изоленту, высвобождая предохранитель. Хаген сделал совершенно то же самое, что и люди Арсаева четыре года назад в роддоме, и заложники не сводили с него глаз.

Пока Хаген возился с газом, Ташов притащил откуда-то здоровенный старинный шкаф, весом, наверное, в добрый центнер, и положил его боком на сцену. Троюродный племянник Джамалудина, Амирхан, несколькими ударами молотка вогнал в спинку шкафа гвозди, намертво прибивая его к полу, а потом Ташов подал ему первый попавшийся стул, и боевик точно так же приколотил спинку стула к шкафу.

После этого Ташов ненадолго ушел куда-то, и вернулся с электрической плиткой в одной руке и кастрюлей – в другой. Кастрюлю он поставил на плитку, а плитку – под стул, и когда оказалось, что шнур у плитки слишком короткий, один из боевиков сбегал за удлинителем.

Федор Комиссаров, заместитель Генерального прокурора России и самый могущественный человек в республике в последние три месяца, смотрел на плитку и на кастрюлю, и предчувствия его по поводу плитки были самые мрачные. Другие заложники, казалось, тоже что-то поняли.

Они все так же сидели за столами, как им велели захватчики, и хотя никто из заложников не вставал и шевелился, как-то возле Комиссарова образовалось пустое пространство.

Джамалудин между тем кончил говорить по телефону и молча принялся расхаживать перед заложниками, видимо ожидая чего-то. Он ходил, как маятник, туда-сюда, и когда он поворачивался на запад, он глядел в пол, а когда он поворачивался на восток, он глядел на огромный портрет своего предка Амирхана, изображенного на фоне гор в черной черкеске с васильковыми погонами.

Федор Комиссаров знал, что случилось с казаками в крепости Смелая. Люди из рода Кемировых отличались пониженным человеколюбием.

И в этот момент в зале появился Шахид. В правой руке он держал веревку, и конец этой веревки был привязан к хвосту здоровенной, размерами с моську, крысы. Заложники завертели головами при виде крысы, а Джамалудин присел на стол перед Федором Комиссаровым.

– Федор Александрович, – спросил Джамалудин своим тихим, отчетливым голосом, который, однако слышал весь зал, – это правда, что по твоему приказанию моего друга Шапи посадили на кастрюлю, которая стояла на плите, а в кастрюле этой была крыса?

– Это не я, – хрипло сказал Комиссаров, – я клянусь, я не знал, это он! Это Сливочкин!

– Что ты врешь, – заорал Миша, – ты мне приказал! Это ты!

– Про крысу?! Да я…

Джамалудин наотмашь ударил Комиссарова рукоятью пистолета.

– Ты слышал, что я сказал Углову? – спросил Джамалудин. – А теперь позвони президенту и передай ему наш разговор. А то Углов что-нибудь напутает.

В этот момент один из заложников, вице-спикер парламента, с достоинством откашлялся и проговорил:

– Джамалудин Ахмедович, вы храбрый человек. Поверьте, я понимаю ваши чувства. Мы все были поражены, когда услышали, о чем говорит Комиссаров… Я, со своей стороны, готов обещать вам публичное, парламентское расследование обстоятельств теракта в роддоме. Мы готовы создать комиссию…

Горец посмотрел на слугу народа тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Потом вынул из кармана рацию, нажал на кнопку и спросил:

– Арзо?

– Я на связи, брат.

– Ты один или с Вахой?

– А ты как думаешь?

Джамалудин криво усмехнулся и сказал:

– Хорошо. У меня есть три условия. Во-первых, из Торбикалы вскоре вылетит вертолет. На нем повезут Шапи, и ты не станешь с ним ничего делать. Во-вторых, если ко мне от русских приедет Углов, ты пропустишь его. В-третьих, Арсаев должен прийти сюда. Один.

– И что, – спросил Арзо, – будет после того, как я выполню твои условия?

– Я уйду и оставлю тебе русских, – ответил Джамалудин.

Заложники глядели на аварца расширившимися от ужаса глазами. По правде говоря, никому из членов делегации не нравилось, что в их присутствии заместителя генпрокурора готовы скормить крысе, да еще таким срамным способом. Но все же они понимали, что если аварцы уйдут, то следующая волна посетителей скормит крысам не только Комиссарова.

– Но постойте! – вскричал замминистра финансов, высокий и полный человек в очках, специализировавшийся в этом правительстве на трансфертах регионам, – Джамалудин Ахмедович, это нечестно! Мы готовы увеличить городу финансирование! Мы готовы…

Джамалудин бросил на стол перед Комиссаровым сотовый.

– Звони, – сказал Джамалудин.

Комиссаров молча глотал воздух. По его лицу тек уже не пот: казалось, из него выкатывались белые шарики жира. Лицо его было красно-синим с натуги, и он дышал, как лошадь после скачки.

– Это невозможно! – вскричал Комиссаров.

– Федор Александрович, – сказал Джамалудин, – не смеши меня. За последние три месяца ты звонил президенту прямо на глазах трех моих друзей. Ты решал их проблемы прямо по телефону. Реши свою.

– Но я не могу!

Лицо Джамалудина исказилось. Шахид, над плечом главы Чрезвычайного Комитета, дернул за веревочку, и крыса забилась и запищала в воздухе.

– Он действительно не может, – раздался спокойный голос полковника Аргунова, – никто не может дозвониться президенту России прямо по сотовому. Просто нет такого номера, на который можно позвонить. Для этого нужна спецсвязь. Здесь нет аппаратуры спецсвязи.

Джамалудин удивленно повернул голову, и тут же в зале раздался отчаянный крик председателя Пенсионного Фонда:

– Ах ты сукин кот! Ты взял с меня за этот звонок два лимона! А выходит, ты даже никуда не звонил?

– И с меня он взял лимон! – заорал министр финансов, – он сказал: «я-то решил бы вопрос бесплатно, но в Кремле за такие дела такса лимон!»

– А с меня он взял сорок тысяч, – закричал еще один заложник, по имени Насрулла Шамхоев, – он сказал, что может позвонить Кондолизе Райс, чтобы моей дочке сразу дали визу в Штаты!

Несмотря на газовые баллоны, крысу на веревочке и боевиков в камуфляже, кто-то из российских членов делегации истерически расхохотался.

– Звони! – заорал Джамалудин.

Федор Комиссаров заглотил воздух – и так и не выдохнул. Глаза его заскользили куда-то вверх, как тающее масло на сковородке, зампрокурора глухо вскрикнул и стал валиться со стула. Хаген от удивления выпустил крысу, и она свалилась Комиссарову прямо за ворот рубашки. Комиссаров рухнул на пол, крыса отчаянно запищала, свалилась куда-то в брюки, выскочила из широкой штанины и полетела, от ужаса, прямо по складкам скатерти, сброшенной боевиками в проем столов вместе с румяным хвостом осетра, стаканами, ножами и вилками. Леди Хильда вскочила со стула, когда Комиссаров стал валиться вбок.

– Не притворяйся! – закричал Джамалудин.

Комиссаров хрипел, руки его силились расстегнуть воротничок рубашки. Хаген подбежал к нему, чтобы ударить, но Джамалудин поднял руку, и боевики молча наблюдали, как всесильный глава Чрезвычайного Комитета шевелится на полу, как выброшенный из моря кит.

– Не притворяйся, – снова рявкнул Джамалудин и вытянул руку с пистолетом.

– Он не притворяется, – закричала леди Хильда, – у него приступ!

Но это был явно не просто приступ: Комиссаров хрипел все реже и реже, дергаясь одной половинкой тела. Джамалудин опустил оружие, и молча смотрел, как шевелится у его ног зампрокурора. Никто из заложников не решился помочь ему. Англичанка, под взглядом Джамалудина, села на место. Когда Комиссаров затих, Джамалудин повернулся к заложникам.

– Очень хорошо, – сказал аварец, – если эта тварь не имела доступа к президенту, кто из вас имеет?

* * *

Заседание Антитеррористического штаба началось в мэрии города Бештоя в пять часов сорок минут. Кроме вице-премьера Углова, на заседании присутствовали полковник внутренних войск Лепешкин, руководители всех бывших в городе СОБРов, включая красноярский, ростовский и собственно бештойский, и официальные представители местной власти – Гамзат Асланов и Заур Кемиров.

Кроме этого, на заседании был Сапарчи Телаев. В качестве главы «Авартрансфлота» он вряд ли мог считаться руководителем силовой структуры, но Углов посмотрел на его охранников и решил не вдаваться в бюрократические подробности.

В кабинете мэра, под бархатным знаменем с черным волком на зеленом фоне, на столе лежала карта района, и на ней красными и зелеными булавками были отмечены позиции федералов и мятежного батальона «Юг». Первый вице-премьер сухо сообщил, что делегация на Красном Склоне захвачена сепаратистами, и что эти же люди блокировали Куршинский тоннель и выходы из авиабазы.

– Я хочу услышать ваши предложения по преодолению кризиса, – сказал он.

– Надо двинуть войска на Красный Склон, – заявил командир красноярского СОБРа Ежиков, – и одним ударом покончить с террористами! В городе полторы тысячи милиционеров и солдат, вон, у майора Рачковского даже танки есть!

– Надо вызвать вертолеты и «град», – заявил командир ростовского СОБРа полковник Лепешкин – и раздолбать с воздуха всю эту сволочь! Мы с этими боевиками у тоннеля разделаемся одним ракетным залпом!

– Необходимо информировать общественность о соучастниках и пособниках Хаджиева! – заявил председатель парламента республики Гамзат Асланов. – Этот теракт был бы невозможен, не заручись Арзо поддержкой своего зятя и первого бандита Бештоя, Джамалудина Кемирова.

Все присутствующие на совещании посмотрели на мэра Бештоя. То т сидел по правую руку вице-премьера, и его желтоватое полное лицо с высоким лбом и венчиком жестких редеющих волос было спокойным и усталым. Потом глаза мэра Бештоя слегка сузились, и он сказал:

– Порядок в городе может восстановить только один человек, – Шапи Джамалович Чарахов. А смысла давать интервью нет. Если вы, Иван Витальевич, начнете давать интервью, мой брат тоже возьмет и покажет по Си-эн-эн свое интервью с Федором Комиссаровым. Мой брат умеет брать потрясающие интервью. Я вам могу продемонстрировать парочку.

Первый вице-премьер молчал несколько секунд, и его вытянутое, как алебарда, лицо, ничего не выражало. Больше всего Иван Углов сожалел, что с ним нет полковника Аргунова. Аргунов был старый волкодав, а его заместитель Азямов был просто храбрый парень с куриными мозгами и медвежьими кулаками.

– Как глава штаба, приказываю, – сказал Углов, – сформировать для противодействия террористам боевую группу «Бештой». Командующим группой назначаю подполковника Азямова. Подполковник, обеспечьте оцепление возле мэрии и усильте его танками и БТРами. Танки отзовите с блокпостов. Обеспечьте охрану СИЗО и других привлекательных для террористов целей. И еще – немедленно освободить Чарахова. Это немыслимая ситуация, чтобы полковник действующего резерва ФСБ и кавалер Ордена Мужества был арестован по вздорному обвинению. Это прямая провокация тех, кто устроил нынешние беспорядки.

* * *

Совещание закончилось в шесть. Члены штаба покинули кабинет, Иван Углов выпил залпом стакан воды и подошел к бронированному окну.

По правде говоря, условия Джамалудина Кемирова были совсем не тяжелы.

Шапи Чарахов – это была вообще мелочь. В Москве знать не знали, как зовут какого-то Чарахова: таких Шапи было навалом.

Заура в президенты? Углов за этим и приехал, чтобы сделать Заура президентом, и даже тот факт, что его брат при этом прихватил русскую делегацию, ничего по существу не менял: а что, не знали, каков у Заура брат?

Третье же условие для всех, кроме самого Углова, было совершеннейшим пустяком.

По иронии судьбы, и Кремль и Джамалудин больше всего не любили публичности. Джамалудин резал горла террористам, и Кремль это совершенно устраивало, во всяком случае, куда больше, чем если б Джамалудин никого не резал, но громко требовал расследования. Вот и сейчас Джамалудин хотел того же, что и всегда: перерезать еще одно горло. Кремль такая позиция устраивала гораздо больше, чем если бы у Джамалудина Ахмедовича, как у какого-нибудь пособника западных демократов, засвербило насчет гласности.

А Углов? Что Углов?

Иван Витальевич знал в Кремле кучу людей, которые еще и приплатили бы кавказским дикарям за перерезанное горло вице-премьера Углова.

Словом, если бы Иван Углов был на месте любого другого человека, он принял бы условия Джамалудина не задумываясь. Но он был на своем месте и принимать эти условия не хотел.

Иван Углов повернулся к селектору и набрал номер телефона. К его немалому удивлению, звонок прошел со второго раза.

– Салам, Иван Витальевич, – раздался негромкий, уверенный в себе голос, чуть поскальзывающийся на губных «в» из-за искалеченных лицевых мускулов.

– Что тебе взбрело в голову, Арзо? – холодно спросил Углов.

– Мне надоело смотреть на себя в зеркало.

– Тебя достал Комиссаров?

– И это тоже.

– Дни Комиссарова сочтены, – сказал вице-премьер, – если бы ты и твой зять не побежали наперегонки за его головой, то по моем возвращении он угодил бы в Лефортово. Но бог с ним, с Комиссаровым. У меня есть к тебе предложение. Хочешь стать президентом Чечни?

– И что я должен для этого сделать?

– Освободить парламентскую делегацию из лап захвативших ее террористов.

– Со мной – эмир Расул. Его люди не очень поймут такую историю.

– Послушай, люди Арсаева – террористы. Ты провел замечательную операцию – ты выманил этих людей и уничтожил их.

– Президента Чечни за такое маловато, – сказал Арзо.

– Что ты хочешь еще?

В эфире раздался легкий смешок.

– Ты знаешь, – сказал Арзо, – семь лет назад, когда меня чуть не убили в этих местах, я видел Рай. Я видел яблоки, больше футбольного мяча, и удивительные гранаты, с ребристыми красными зернами, и абрикосы, гладкие, как щека ребенка, и я видел девушек, которые шли ко мне, не касаясь земли. Представляешь, семьдесят две девственницы к твоим услугам, и каждое утро они снова девственницы, потому что целки у них зарастают каждую ночь. Я был в этом месте, Иван Витальевич, в которое тебе никогда не попасть, и оно снится мне после каждого боя. Мне снится, что мне тридцать лет, и у меня две руки, и у меня лицо человека, а не крокодила. На мне много грехов, Иван Витальевич, и я не хочу, чтобы мне их предъявляли в Судный День. Мне нужен Рай, кяфир, а ты мне предлагаешь президента Чечни.

И в телефоне послышались короткие гудки.

Углов в бешенстве швырнул трубку о стол.

* * *

Как только в горах над городом послышалась стрельба, люди стали высовываться из окон и звонить друг другу по сотовому, а как только количество звонков увеличилось на шестьдесят процентов, сеть стала падать, и сбои в связи стали нарастать.

Как только сеть стала падать, люди начали выбегать на улицу и бежать к мечети на главной площади, и когда они прибегали к мечети, первое, что они видели, были даже не «Уралы» во дворе мечети и не линия оцепления поперек площади. Первое, что они видели, был памятник генералу Лисаневичу.

Как мы уже говорили, было очень много людей, кроме Заура, которые были недовольны памятником Лисаневичу, и чем перечислять их поодиночке, проще сказать, что это были все горожане.

Кроме памятника Лисаневичу, было еще несколько вещей, которыми горожане были недовольны. Они были недовольны войсками, которые наводнили город, и слухами об отставке мэра.

Они были также недовольны тем, что в республике надо было платить любому менту, любому врачу и любому чиновнику. Горожане Бештоя хорошо знали, что врачу надо платить потому, что врач платит главврачу, а главврач платит начальнику департамента, а начальник департамента платит министру, а министр платит президенту республики, ну а уж президент республики, наверное, платит президенту России. Они были простые люди и не понимали, зачем президент России держит на месте президента республики, если тот ему не платит.

Но больше всего жители города Бештоя были недовольны взрывом в роддоме. Об этом не так часто говорили на улицах, и со стороны могло показаться, что город почти забыл о теракте. На самом деле это было обманчивое впечатление. Оно происходило оттого, что к каждому мужчине, который начинал громко жаловаться и предлагал разобраться с терактом, приходили люди Джамалудина и спрашивали: «Хочешь разобраться с террористами? Тогда иди к нам». Если человек отказывался присоединиться к отряду Джамалудина, но при этом продолжал обличать преступное бездействие властей, с ним могли нехорошо поступить. Одному такому даже сломали ребра, и этот случай вошел во все правозащитные хроники как пример гнусных действий приспешников местных сатрапов, затыкающих рот демократически настроенной общественности.

Бештой был на Кавказе, и в роддоме погибли почти двести человек, и еще столько же были ранены. Не было семьи, у которой не пострадали родичи или знакомые. Собственно, если уж на то пошло, в городе Бештое не было семьи, у которой не было родичей или знакомых среди тех, кто захватил в старой крепости правительственную делегацию. Поэтому новость о том, что именно произошло на Красном склоне, распространилась среди горожан очень быстро, и уже к шести вечера вся толпа, сбежавшаяся на площадь к мэрии, знала, что Джамалудин Кемиров наконец нашел тех, кто убил их детей, и один из убийц сидит под дулом его автомата на Красном Склоне, а другой – под защитой оцепления в ста метрах от толпы.

* * *

В половине седьмого Джамалудин зашел в кабинет директора санатория. Там, у пузатого белого телефона, сидел вице-спикер Госдумы. Белый телефон стоял в этом здании с цековских времен и имел прямой московский номер. Вице-спикер разговаривал по телефону и старался быть как можно более убедительным. Автомат на коленях сидевшего напротив Кирилла придавал ему красноречия.

Джамалудин зашел и послушал вице-спикера, а потом поманил Кирилла за собой.

– Пошли поговорим, – сказал Джамалудин.

Кирилл прошел за ним в холл. В просторном зале, окаймленным мраморными колоннами, на полу в луже крови валялась шахматная пешка, и двое близнецов – Шахид и Абрек – укрывали простыней труп.

Джамалудин сделал знак рукой и подошел к мертвецу. Кирилл следовал за ним. У покойника была черная курчавая борода и широкие штаны до колен. Джамалудин оттянул резинку штанов: трусов под ними не было. Ваххабиты не пользовались трусами, потому что в Аравии времен Пророка соответствующая деталь мужского туалета была не в обиходе. Гранатометов во времена Пророка не было тоже, но почему-то гранатометами пользоваться это никому не мешало.

Джамалудин отвернулся от трупа и сел в кресло. Он уже переоделся: на нем был опрятный, подогнанный камуфляж, и его темные глаза лихорадочно горели на смуглом, с высоким лбом лице. Справа за спиной Джамалудина стоял белокурый Хаген, слева – огромный, перепачканный чьей-то кровью и заросший черной кудрявой бородой Ташов.

– Что скажешь? – спросил Джамалудин Кирилла.

– Никто из них не дозвонится никуда, – сказал Кирилл, – все решения, которые должны быть приняты, будут приняты сегодня, и никто из заложников не дозвонится ни до кого, способного принимать решения. Это значит, что все решения будет принимать Углов.

Джамалудин ничего не сказал, но в его глазах цвета коры имбиря вспыхнули и тут же пропали красные искры.

– Это уже не месть, Джамалудин, – сказал Кирилл, – это мятеж. Ты представляешь, кто твои заложники? Ты понимаешь, кто такой Углов? Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты принял ислам, – спокойно ответил Джамалудин.

Кирилл опешил.

– Почему?

– Потому что мы сегодня попадем в рай, – пояснил ему аварец, – а ты нет. Мне будет тебя не хватать.

С этими словами горцы повернулись и вышли, а Кирилл как стоял, так и остался стоять посереди зала с рассыпанными по полу шахматами и гильзами, и с укрытым простыней трупом в углу.

* * *

В городе Бештое жил один человек по имени Курбан-Али Курамагомедов. В роддоме он потерял жену и дочь. Он торговал подержанными машинами, и у него было трое братьев. После взрыва в роддоме Курбан-Али стал совсем нелюдим. Он не мылся и не брился целых полгода, и его часто видели у бештойских рынков. Он был пьян и затевал ссоры с чеченцами.

Его соседи считали, что он совсем спятил.

Вот прошло полгода, и по дороге в Бештой пропал чеченец. Он ехал из Гудермеса на рынок, вместе с младшим сыном, и так получилось, что чеченец пропал, а ушки его нашлись: их приколотили к дереву возле роддома.

Вскоре после пропажи этого чеченца соседи заметили, что Курбан-Али вернулся домой, и что он пьет чай в саду бритый и мытый.

Вот прошел месяц, и по дороге в Бештой опять пропал чеченец. На этот раз он пропал вместе с женой и двадцатью тысячами долларов, которые он вез, чтобы купить на рынке машину. Потом пропал еще чеченец, и еще, и Заур Кемиров был этим очень недоволен. Он считал, что чем больше чеченцев пропадет на дорогах, тем меньше денег получат рынки Бештоя. Заур вызвал своего брата и устроил ему допрос, но Джамалудин поклялся, что он не воровал чеченцев на дорогах. «Тот, кто это делает, больной человек, – сказал Джамалудин, – мне-то зачем?»

Заур не мог не признать, что брат его прав. Ведь о тех людях, на которых охотился он, никто не подавал заявлений, и их пропажа на объем выручки не влияла.

Через три месяца после этого разговора на въезде в Торби-калу патруль остановил какую-то «Шестерку». Ребята, бывшие в «Шестерке», отдали патрулю деньги и уже собирались отъехать, но тут изнутри «Шестерки» послышались крики и стуки, а потом лежащий там человек выбил ногами крышку багажника и вывалился прочь. Пассажиры «Шестерки», видя такое дело, выпустили обойму в патрульного и уехали, а чеченец, который лежал в багажнике, закатился в канаву и уцелел.

Вот прошло еще два дня, и домой к Джамалудину прибежал Курбан-Али. Надо сказать, что к этому времени Курбан-Али поднялся довольно хорошо. Он купил два места на рынке и новую жену.

– Джамалудин, – сказал он, – два дня назад мои братья в Торби-кале везли в багажнике чечена, который должен был им денег. Та к получилось, что чечен выкатился из багажника и наврал ментам с три короба, а теперь менты объявили моих братьев в розыск и уверяют, что это мы убивали на дороге чеченов! Клянусь Аллахом, что к этому я не причастен.

Джамалудин взял Курбан-Али и поехал с ним в Торби-калу. Та м он пришел к главе МВД Магомеду Чебакову и спросил:

– Я слыхал, что вы ищете Косого Курбан-Али?

– Ищем! – ответил Чебаков, – это он убивал на дорогах чеченов.

– Он клянется Аллахом, что этого не было.

– Было или не было, мы выясним, – ответил Чебаков, – это очень хорошо, что ты его привел.

– Э! – сказал Джамалудин, – я его привел не затем, чтобы сдать ментам. Он пришел со мной сам и уйдет сам, а если хотите, ловите его в другом месте.

Джамалудин и Курбан-Али ушли, и никто не посмел их задержать. Однако через месяц Курбан-Али и его братьев все-таки задержали, и они признались в одиннадцати убийствах, включая два, о которых никто не знал. Когда Джамалудин услышал о том, что случилось, он был очень недоволен. Он приехал в СИЗО и спросил Курбан-Али:

– Как ты смел мне врать?

Курбан-Али что-то забормотал, но Джамалудин ударил его в зубы, а потом он отдал охранникам деньги, и те вынесли ему Курбан-Али и положили в багажник.

Курбан-Али завезли в лес и поставили на колени перед Джамалудином. Джамалудин снова ударил его рукоятью пистолета в висок и спросил:

– Зачем ты убивал людей на дорогах?

– Я хотел отомстить за жену и ребенка, – ответил Курбан-Али.

– Не путай месть с кошельком, – сказал Джамалудин.

Джамалудин хорошенько побил Курбан-Али, а потом закинул его в багажник и приказал Хагену:

– Отвези его Арзо. Пусть делают с ним, что считают нужным.

Но так получилось, что Хаген не выполнил приказания Джамалудина. Трудно сказать, что стукнуло Хагену в голову, но, скорее всего, он думал, что Курбан-Али все-таки спятил. А трогать сумасшедшего он посчитал за грех. Поэтому он выпустил Курбан-Али и велел ему убираться восвояси, и когда Джамалудин об этом узнал, то он не разговаривал с Хагеном целый месяц. Заур, Шапи и Арзо, – те и вовсе были взбешены, потому что они считали, что Хаген отпустил убийцу по приказу Джамалудина.

В общем, в результате всей этой истории Курбан-Али оказался на свободе, а его братья – в Бештойском СИЗО и, конечно, Курбан-Али очень переживал за братьев.

Он каждый день приходил к СИЗО и разговаривал со стенкой, за которой сидели его братья. Иногда он кормил эту стенку бутербродами и обливал ее водой. Передачи братьям он боялся носить сам, потому что знал, что его ищут и власти, и чеченцы.

И вот, когда толпа высыпала на улицы, Курбан-Али тоже выскочил из дома, но побежал он не к мэрии, а к городскому СИЗО.

* * *

В семь вечера Джамалудин Кемиров спустился с мраморного крыльца гостиницы, и почти одновременно по ту сторону бывшего крепостного плаца появился худой человек с заправленным за пояс рукавом и косо сидящем на волосах краповом берете.

Солнце закатывалось за Ялык-тау; небо над скалами пылало красным и розовым, и белые облака по ту стороны неба были как кони, запряженные в колесницу полумесяца. Прощальный свет дня заливал алым мраморные колонны фасада, и кусты, из-за которых торчал скошенный подбородок БТРа, и огромное пустое пространство между кустами и фасадом, с тщательно заасфальтированными дорожками и черной жирной клумбой, засаженной белыми, красными и синими крокусами в цвет российского флага. Про эту клумбу рассказывали, что земля там жирна оттого, что именно в этом месте Амирхан Кемиров приказал выложить тела казаков, и пригрозил расстрелять всех, кто придет за телами.

За два часа, которые прошло после первой перестрелки, Джамалудин не терял времени даром.

Старая крепость была и так неплохо защищена. Две ее стены выходили к пропасти, площадь перед фасадом простреливалась насквозь, а само здание, если не считать надстройки на третьем этаже и деревянного флигеля, имело полутораметровые каменные стены с узкими окнами и межэтажными перекрытиями, которые мог пробить разве что стадвадцатидвухмиллиметровый снаряд. Смелую строили во времена Ермолова, и строили ее с расчетом на ядерный удар. В свое время, когда люди Амирхана Кемирова, взяли крепость, казаки обороняли цитадель еще три дня. Все равно им нечего было терять.

Собственно, деревянный одноэтажный флигель с примыкавшим к нему хозяйственным двориком и был самым уязвимым местом для атаки. Та м кусты и постройки располагались в десяти метрах и кишели чеченцами. Поразмыслив, Джамалудин вовсе не стал его оборонять. Флигель оставили пустым и заминировали, а над выходящей к нему стеной посадили двоих со «шмелями». С коридоров и залов гостиницы посдирали все, что может гореть, и часть выкинули во двор, а другую часть принесли к заложникам.

Они встретились посреди жирной клумбы, усаженной гиацинтами в цвет российского флага, и Арзо сказал:

– Послушай, брат, у меня к тебе предложение. Давай вместе съездим в Бештой и привезем этого вице-премьера за шкирку.

– И что потом?

– А потом мы объявим Бештой районом, освобожденным от неверных. У меня пятьсот человек, да у тебя полтораста. Менты будут на нашей стороне, да и горожане тоже. Кто нам может помешать? Пензенский ОМОН?

Джамалудин молчал. Из-за сгоревшего «Икаруса» на солнце посверкивала оптика снайперки, и над «Икарусом» ветер трепал приветственную растяжку. На растяжке было написано: «Добро пожаловать в мирный Бештой».

– Мы сделаем то, – сказал Арзо, – что должны были сделать семь лет назад. Разве ты не понял за это время, что ты сражался не на той стороне? Разве тебе этого сегодня не объяснил Комиссаров? Джамалудин, ты на семь лет загнал свой народ под иго неверных. Ты семь лет смотрел, как они берут взятки и пытают людей, но взяток и пыток им было мало, и чтобы вбить клин между двумя мусульманскими народами, они устроили то, что они устроили в роддоме. Ты хочешь, чтобы твоя земля по-прежнему была землей войны? Или чтобы она стала землей ислама?

– И кто же будет править этой землей? – спросил Джамалудин.

– Мы созовем Шуру Алимов, чтобы она выбрала имама. А до той поры будет, как ты скажешь. Хочешь, я отдам тебе власть. Хочешь, будем вместе, как в Абхазии. Разве ты не тоскуешь по той войне, кунак?

Джамалудин молча смотрел мимо Арзо куда-то вдаль, и вместо залитых алым гор он видел солнце абхазской войны, и новенький БМП во дворике детского сада, и молодого беззаботного Арзо, хохочущего с пластмассовым волком в руках.

– Русские никогда тебе не простят, – сказал Арзо, – они прощают только тех, кто им враг. Они не прощают тех, кто идет на попятную. Джамал, я пришел сюда умереть. Семь лет назад я стоял на пороге рая, и я пришел вернуться в рай. Но когда я увидел тебя здесь, я понял, что нами обоими двигал Аллах. Не сворачивай с пути, на который ты стал, и не нарушай предназначения, устроенного Господом миров!

Закатный свет горел на смуглой коже Арзо, и лицо его, в профиль, казалось чистым и гладким, а глаза сверкали, как два красных угля. Лидер бештойского ополчения и внучатый племянник основателя советской власти в Бештое, ревностный мусульманин Джамалудин Кемиров стоял перед полковником ФСБ и Героем России Арзо Хаджиевым, который учил его воевать в то время, когда им обоим на двоих не было и сорока, и в глазах его плескалось море у Гагр, – и в это море нельзя было войти дважды.

– Почему ты сказал моему брату, что я участвовал в его похищении? – спросил Джамалудин.

– Это взял и ляпнул Комиссаров, – сказал Арзо, – а я знал, что он проверяет мою верность федералам. Я не хотел возражать ему при всех, а когда я стал звонить Зауру, я не смог дозвониться.

Джамалудин чуть усмехнулся, и Арзо стало очень неудобно. Он понимал, что если бы он не промолчал вчера, ему было б больше веры сегодня. И он понимал, что именно это сейчас и скажет ему аварец.

– Отдай мне Ваху, и мы продолжим разговор, – бросил Джамалудин и пошел к беломраморному портику, вдавливая в черную жирную землю цветы российского флага.

На ступенях у портика Ташов протянул ему рацию.

– Джамалудин? – сказал холодный голос, – это Углов. Вертушка с Чараховым приземлится через десять минут. Кстати, мы включили его в состав Штаба.

* * *

Шапи Чарахову снился хороший сон. Ему снилось, что он куда-то летит на белом, как снег, вертолете, и крылья этого вертолета похожи на крылья бабочки, и вокруг площадки, на которую он опустился, растут дивные яблоки и бродят олени с золочеными рожками, а со всех сторон площадки к нему идут его мертвые друзья: Идрис, и Антон, и его старый дед Багаудин, который вдруг помолодел и превратился в тридцатилетнего мужчину.

Потом Шапи открыл глаза, и увидел, что сон был не совсем сном. Он лежал на носилках под открытым небом, и сверху над ним нависали крылья вертолета и лицо мэра Бештоя.

– Шапи, – тихо сказал Заур, и почему-то слова его еле-еле касались ушей Шапи, как акварель на беличьей кисточке касается бумаги, – что они с тобой сделали?

Шапи улыбнулся, и выговорил необычайно ясно:

– Я ничего не подписал. Заур, я хочу, чтобы ты знал, я ничего не подписал.

Потом он закрыл глаза, и белый вертолет понес его дальше.

* * *

Вертолет с Шапи Чараховым приземлился на площади у мэрии в половине восьмого, а еще через пять минут от него, вереща и вертя синим глазом, рванула «скорая», а за «скорой» – кортеж из черных «Мерсов» с московскими и бештойскими номерами.

Углов, сидевший в одном из «Мерсов» вместе с Зауром, неотрывно смотрел в стекло. Горожане, теснившиеся на перекрестках, походили на выселившийся из улья рой.

Машины летели, сворачивая с одного широкого проспекта на другой, перед глазами Углова мелькнула желтая двухметровая ограда с широкими столбами и коваными чугунными решетками, и через секунду «скорая» влетела во двор горбольницы номер три, залитый черным жирным асфальтом и черной жирной землей с ухоженными островками роз на клубмах.

Двое санитаров подхватили носилки и бросились с ними внутрь. Когда Углов взбежал на второй этаж, он увидел уже только край зеленого халата, исчезнувшего за дверью операционной, и бледное, как побег спаржи, лицо Заура.

Больничный коридор, в котором оказался Углов, пах свежим ремонтом и смертью. Между широких окон были расставлены удобные диваны, на стене висели детские рисунки. Заур Кемиров сел на один из диванов и закрыл глаза, и первый вице-премьер понял, что этот человек просидит в больнице все время, пока давший на него показания мент будет в операционной.

Вице-премьер пожал плечами и подошел к окну.

С этой стороны окно выходило не на улицу, по которой они приехали, а на площадь, замощенную серой квадратной плиткой. Площадь была отделена от горбольницы низенькой оградкой, и на этой оградке почему-то была привязана куча ленточек. Вдоль площади, несмотря на то, что было еще светло, горели газовые фонари на высоких ножках. Они горели, как вечный огонь, днем и ночью. Их был сто семьдесят четыре, по количеству погибших на этом месте четыре года назад.

От разрушенного роддома ничего не сохранилось, кроме развалин флигеля в дальнем углу площади. Эти развалины были накрыты стеклянной крышей, и сразу за ними стояла небольшая мечеть, с минаретом, похожим на баллистическую ракету на стартовом столе. Под крышей лежали венки, которые Углов и мэр Бештоя возложили несколько часов назад, и подполковник Азямов уже строил по периметру оцепление, вытесняя за фонари небольшую – человек в пятьдесят – толпу.

Первый вице-премьер некоторое время смотрел на фонари и на крышу, и она показалась ему неплохим архитектурным решением. Потом он подошел к Зауру, сел рядом, передал ему рацию и сказал:

– Вызови брата.

– Зачем?

– Он младший брат. Он сделает все, что ты потребуешь. Даже если это будет памятник Лисаневичу. Гд е он, кстати, его откопал?

– На свалке, – ответил Заур, – у нас промышленная свалка есть, в пяти километрах, в ущелье. Когда они сняли памятник, они притащили его себе на базу, но там люди Джамала стали по нему стрелять. Джамалу это не понравилось, и он просто приказал его выкинуть. А вчера ночью они его откопали. Пять метров прокопали. Среди гнилья и отбросов.

– Кто копал? – невольно спросил Углов, – рабочие?

– Нет. Джамал и его люди. Всю ночь рылись.

Углов сглотнул. Он представил себе, что чувствовали несколько десятков вооруженных аварцев, откапывая среди прокисшего железа памятник покорителю Кавказа. Похоже, сейчас Джамалудин требовал за ночные раскопки по царскому тарифу. Если бы Углов знал, какова будет цена, он вряд ли бы так настаивал на этом чертовом Лисаневиче.

В эту секунду дверь операционной распахнулась, и на пороге ее показался главный хирург первой городской больницы Джабраил Алиев.

Заур резко обернулся к нему, и остатки краски сбежали с его лица.

– Что с Шапи? – резко спросил вице-премьер. – Он нам нужен. Срочно.

Алиев, не обращая никакого внимания на русского, несколько секунд смотрел Зауру в глаза, а потом опустил голову и сказал:

– Он умер, Заур Ахмедович. Он… умер еще до того, как попал в больницу.

– Это не может быть, – закричал Заур, – я… говорил с ним… только что!

– У него не было шансов, Заур Ахмедович. У него… дыра в животе…

Заур посерел еще больше, и почему-то шепотом спросил:

– От чего?

Хирург обвел взглядом членов Антитеррористического штаба и их охранников, столпившихся в коридоре.

– Такая, как будто ее проела крыса, – твердо сказал чеченец, – изнутри.

Повернулся и ушел обратно в операционную.

И тут, в полной тишине, раздался писк вызова.

– Заур? – сказал голос Джамалудина, – Заур, ты слышишь меня? Как там Шапи?

* * *

Кирилл и Хаген поднялись в актовый зал вместе с последней партией разоруженных сотрудников ФСО. Одному из них разворотило ляжку, и когда его принесли в зал, Хаген занялся его раной вместе с вице-спикером Госдумы. Вице-спикер Иван Солонихин был крупный бизнесмен и член ЛДПР, но пятнадцать лет назад он был врачом на «Скорой» и оказался в этом смысле полезным среди заложников человеком. Никакой другой пользы от него не было: по телефону Солонихину отвечали только помощники.

Вице-спикер закончил перевязку, Хаген отхватил остаток бинта десантным ножом и спросил:

– Слышь, а ты правда издатель?

Вице-спикер насторожился. Го д назад он купил кусок глянцевой империи. Сиськи, яхты и бикини, напечатанные в мужских журналах, приносили ему двадцать миллионов в год. Вице-спикер не был уверен, что белокурая бестия с зеленой повязкой на волосах хорошо отнесется к содержимому его прессы.

– Мы глянец издаем, – нейтрально сказал Солонихин, – журнал «Лизанька».

– Хороший журнал, – одобрил Хаген, – у меня его жена читает от корки до корки. Никогда не выбрасывает.

Задумался и добавил:

– Но все-таки в вашем этом журнале есть неправильные вещи. Мини-юбки всякие… Почему бы вам не издавать женский журнал для мусульманок? У меня шурин отличный парень. В Сирии учился. Мог бы вам помочь с редактурой.

Солонихин постарался никак не оценить эту маркетинговую идею. Хаген засунул нож за голенище ботинка, встряхнул белокурыми волосами, подумал и добавил:

– Ты не думай, что я против русских чего-то имею. Я это… против жидов. Я так думаю, что этот Комиссаров жид.

– Ты не по адресу, – сказал Солонихин.

– Что?

– Насчет Комиссарова не знаю, а я – жид, – бесстрастно пояснил вице-спикер.

Хаген видимо огорчился. Поправил автомат и застенчиво сказал:

– Ой. Извини.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошел Джамалудин. Говор среди заложников мгновенно оборвался, как будто в зале выключили звук. Джамалудин стоял на пороге, молча обводя глазами русских, а потом подошел к Комиссарову. То т был еще жив. Любой мало-мальски опытный врач поставил бы ему диагноз: обширный инсульт. Джамалудин опытным врачом не был, но что Комиссаров долго не протянет, он понимал. В этот-то момент и поднялся с места один из членов делегации.

– Джамалудин Ахмедович, – вежливо сказал он, – поверьте, я лично и вся наша община глубоко потрясены трагедией вашего города. Зло – это страшная вещь, которое происходит каждый раз, когда деградирует дхарма и начинает преобладать видимость. И я бы хотел сказать, что зло и смерть – это видимость, а видимость – это зло и смерть…

– Ты что – язычник? – с любопытством спросил Джамалудин.

«О черт! Только не это!» – пронеслось в мозгу Кирилла.

– Я член общества сознания Кришны, – с достоинством проговорил заложник, – и я прибыл в ваш город с предложением построить мандир… То есть храм..

– Я тебе покажу храм, – заорал Джамалудин, – ты у меня сейчас, тварь, отсюда вылетишь пинком, и до самой Москвы будешь бежать не останавливаясь! Мало нам ваххабистов, еще и Кришну какого-то завезли!

– Джамалудин Ахмедович, – миролюбиво заметил один из заложников, – мы здесь все согласны бежать пинком и до самой Москвы. Вы только скажите, если вы кришнаитов отпускаете, мы здесь все кришнаитами станем.

Несколько боевиков расхохотались, а Джамалудин покраснел как рак, плюнул и вышел из зала. Кирилл повернулся, чтобы идти за ним, и вдруг столкнулся глазами с тем самым депутатом, который в прошлом году приехал в Куршевель с его бывшей женой. Человек этот когда-то пересекался по бизнесу с Владковским, а сейчас входит в четвертую или пятую десятку российского «Форбса». У него была большая сеть супермаркетов. Он глядел на Кирилла немного нерешительно, словно раздумывая, стоит ли напоминать ему о знакомстве, и даже, в некотором роде, родстве.

– Что, Сергей Александрович, – сказал Кирилл, – приехали магазины в Бештое открывать?

– Нет, – ответил заложник, – у меня были проблемы с прокуратурой. Наезжают на мою сеть.

– А в чем конкретно проблемы? – спросил Хаген.

Заложник посмотрел на лежащего без сознания Комиссарова и сказал:

– Думаю, что вы их решили.

Что же касается Джамалудина, то он прошел в биллиардную, где широкие окна, прорезанные в полутораметровой толще камня, обеспечивали лучшую связь, взял рацию и сказал:

– Заур? Как там Шапи?

* * *

В больничном коридоре, пахнущем краской и смертью, мэр Бештоя и первый вице-премьер России смотрели на черную коробочку, как на готовую взорваться гранату. Трое личных охранников Углова стояли у выходов из коридора, да на зеленой кушетке, под окном, сидел местный мент, который, как показалось Углову, командовал СОБРом. Во всяком случае, именно он обеспечил проезд кортежа.

– Заур? Как там Шапи? – повторил Джамалудин.

В эту секунду что-то ударилось в окно. Стекло задрожало и вылетело в коридор, обдав собровца дождем осколков, Углов, сбитый с ног собственным охранником, оказался на полу, а двое сотрудников ФСО подскочили к окнам и выставили наружу автоматы.

Заур по-прежнему стоял в простенке, с рацией в руке. В метре перед ним, между осколками стекла, валялась здоровенная каменюка. Скорее всего, ее кинули дети. Взрослые бы стреляли из ружья.

– Это камень, – сказал Заур.

– Что за камень? – спросил Джамалудин, – что с Шапи?

Углов поднялся с пола и тут же присел на банкетку; ноги его не держали. Из разбитого окна несло сквозняком, и теперь Углову хорошо было слышно, как за линией оцепления орет толпа.

– Джа-ма-лу-дин! Джа-ма-лу-дин! – кричали люди.

Заур внимательно поглядел на Углова и поднес рацию к губам.

– Шапи в больнице, – сказал Заур, – Я говорил с ним. Он сказал, что он ничего не подписывал. Его подпись – подделка.

Джамалудин, по ту сторону связи, молчал.

Углов забрал у Заура рацию.

– Как видишь, – сказал Углов, – я выполнил твое условие. Теперь ты выполни свое.

– Конечно, Иван Витальевич. Как только ты выполнишь остальных два.

– А теперь послушай, Джамалудин, что я тебе скажу, – проговорил вице-премьер. – Я тебе предлагаю подумать вместе со мной. Очень внимательно. Я всегда был уверен, что с терактом в роддоме что-то не ладно. Именно поэтому я велел не трогать тебя и твоих людей. Да, Москва официально объявила всех террористов мертвыми, и я не мог заявить другое. Знаешь, почему?

– Потому что вы привыкли врать.

– Потому что, когда внутренние войска заходят в село, чтобы арестовать желторотого пацана, они входят в количестве двухсот человек, проламывают БТРом бок школы, сносят сельский магазин, угоняют пару «Жигулей» и снимают с половины жителей золотые кольца. Как ты думаешь, во что превратилась бы ваша республика, если бы эти войска охотились не за желторотым пацаном, а за террористом из Бештоя? А?

Рация молчала.

– В республике бы началась гражданская война. Между населением с одной стороны, и органами – с другой. Я не могу контролировать МВД, но я хотя бы могу не допустить этой войны. Вот почему мы не искали террористов, а оставили это дело тебе. Неужели ты думаешь, я не знал, что ты делаешь? Я могу перечислить тебе по дням, Джамалудин, кого и где ты убил.

Когда Углов начал говорить с Джамалудином, молодой милиционер, командовавший СОБРом, и майор Азямов убежали наружу. Теперь, косясь сквозь разбитое окно, Иван Углов видел, как они мечутся, выстраивая оцепление у черной фигурной решетки, и как бештойский собровец, стоя в распахнутых воротах, что-то орет толпе. Он орал по-аварски, а потом взмахнул рукой, и двое местных ментов стали протискиваться сквозь толпу. Никто их не пинал и не убивал.

– Я кое-что хочу объяснить тебе, Джамалудин, – продолжал Углов, – до меня дошли слухи о том, как Федор Комиссаров ведет себя в республике. И о том, что он лоббирует за деньги назначение президента. Я прилетел в сюда по двум причинам.

Во-первых, чтобы лично разобраться в поведении Комиссарова. Во-вторых, чтобы назначить президентом твоего брата.

– Не верю, – отозвался Джамалудин.

– Это правда, брат, – сказал Заур, – Иван Витальевич предложил мне сегодня вечером должность президента. Кстати, впридачу он мне предложил кредит на семьсот миллионов долларов.

– Я не сомневаюсь, – продолжал Углов, – что мои противники в Кремле знали о том, кого я собираюсь назначить президентом республики. Кому-то очень хотелось, чтобы брат назначенного мной президента поднял мятеж, точно так же, как кому-то четыре года назад хотелось перессорить чеченцев и аварцев. Мне кажется, это хотелось одним и тем же людям.

– Кому?

– Спроси у Кирилла Водрова, – ответил вице-премьер.

– Что?!

– Ты не заметил, – вкрадчиво спросил кремлевский чиновник, – что с того момента, когда Кирилл Водров появился около тебя, твоя война переменилась? До этого ты охотился на террористов. Теперь ты охотишься на Кремль. До этого ты был мстителем, теперь стал мятежником. Что произошло, Джамалудин? Я не знаю, как в твои руки попали данные о том, что этот теракт устроен федералами, но я уверен, что без Водрова тут не обошлось.

– Ты хочешь сказать, что федералы не устраивали теракта?

– Я хочу сказать, что кто-то использовал тебя в тот раз, Джамалудин, в играх федерального масштаба, и кто-то хочет повторить свой успех сейчас, через Кирилла Водрова.

– Да-да, я знаю. Международные террористы и их западные хозяева.

– Джамалудин, ты знаешь, кто я такой? Меня называют одним из возможных преемников президента. Как ты думаешь, сколько людей в Кремле заинтересовано убрать меня? Твоими руками уже один раз устроили все, что нужно, Джамалудин! Это сценарий не твоего уровня! Ты не понимаешь ничего в играх Кремля, как я ничего не понимаю в ваших тухумах! Тебе можно скормить полное вранье, и ты примешь его за правду!

На том конце эфира молчали.

– Скажи, Джамалудин, – продолжал Углов, – ты не спрашивал себя, что делает в твоем отряде Кирилл Водров? Ты знаешь, что Водров – миллионер? Ты знаешь, что два месяца назад один из крупнейших российских банков предлагал ему пост вице-президента? Кирилл Владимирович предпочел скромный пост заместителя Комиссарова, но скажи пожалуйста, зачем человеку, который привык жить в «Ритце» и отдыхать в Куршевеле, бегать с тобой по горам? Это что, его война? Это что, его вера? Кто и сколько ему заплатил, чтобы он вошел к тебе в доверие?

– Я не поверю тебе до тех пор, – сказал Джамалудин, – пока не поговорю с тобой лично. Приходи, и мы обсудим втроем, кто меня разводит – Кирилл или ты.

– Это невыполнимое условие. Как я могу прийти, если Арзо по дороге возьмет меня в заложники?

Джамалудин помолчал и сказал:

– Я не поверю, что ты хотел назначить Заура президентом, до тех пор, пока не услышу об этом из телевизора.

Связь прервалась.

* * *

Джамалудин разговаривал с Угловым из биллиардной, и в продолжении разговора Хаген, Шахид и Кирилл подтянулись к нему.

Вопреки совету Хагена, Кирилл так и не переоделся по-настоящему. На нем были черные брюки и белая рубашка, а поверх рубашки болталась «разгрузка» с обоймами. Из-под «разгрузки» торчал шелковый галстук. Кирилл сел в глубокое кресло, стоявшее рядом с вытаращившимся в окно ДШК, и краем глаза косился на свое отражение в зеркале. Зрелище было неотразимое.

Джамалудин закончил разговор, бросил рацию и повернулся к Кириллу. По позвоночнику Водрова пополз липкий пот.

Джамалудин оказался в высокогорной гостинице, потому что он не хотел думать о последствиях, но сейчас, несомненно, пришло время о них подумать. Безумный порыв превратился в мятеж. Горская месть – в ультиматум, брошенный одному из самых могущественных людей в Кремле.

Джамалудин был не один. У него была семья; был род, и у полутора сотен его людей тоже были семьи, жены и дети, и всем этим людям Углов предлагал выход из положения. Он отдавал им Комиссарова, он отдавал им пост президента, он оставлял им жизнь, друзей, имущество, победу, и все, что надо было для этого – это признать, что в том, что случилось, виноват не один из самых могущественных людей в Кремле, а безвестный Кирилл Водров – человек, который неведомо как прибился к Джамалудину. Который даже не принял ислам.

Джамалудин гибко присел на корточки перед Кириллом. Темные его глаза оказались в полуметре от лица русского.

– Ну что, Кирилл, – спросил горец, – по-прежнему считаешь, что мне надо мириться с Угловым? Или мне лучше принять предложение Арзо?

Кирилл молча закрыл лицо руками.

В эту секунду дверь отворилась, и на пороге биллиардной показался Ташов. В руках его был английский сотовый Водрова.

– Кирилл, – сказал Ташов, – это тебя. Шпион какой-то американский.

То т факт, что кто-то смог к ним дозвониться, несмотря на упавшую сеть, изумил Кирилла. «Вовремя», – подумал русский, и обреченно взял трубку.

– Hi, Cyril! – послышался в трубке веселый голос. – Are you busy?[10]

Кирилл узнал собеседника. Это был его бывший коллега по работе в ООН. Сейчас он возглавлял крупнейшую американскую консалтинговую компанию. Называлась она «Бергстром и Бергстром».

– Not really,[11] – отозвался Кирилл.

– Great! Yo u know, I’ve learned from Andrew that you’re available, and we’ve just decided to open a Russian branch. Would you care to head it?[12]

– Спасибо. Буду жив, непременно возглавлю, – ответил Кирилл.

На том конце земного шара хмыкнули, показывая милость к странному русскому юмору.

– Кстати, Кирилл, твои отношения с этим вашим вице-премьером – ты с ними общаешься?

– Да, – подтвердил Кирилл, – мы тут только что говорили. Минуту назад.

– Отлично. Я в Лондоне с послезавтра. Прилети, поговорим.

И в трубке послышались короткие гудки.

Кирилл сложил телефон пополам, поглядел на пулемет в окне и обвешанных оружием людей с зелеными повязками на головах, и засмеялся. Он смеялся все громче и громче, а потом вцепился в автомат и захохотал, запрокинув голову, и тут только Джамалудин догадался в чем дело, схватил его за галстук и начал трясти, потому что у русского явно началась истерика.

* * *

В пустом больничном коридоре Иван Углов вернул рацию Зауру и спустился во двор. Заур пошел за ним. В дворе царил бардак. Местные менты, загородившись пластиковыми щитами, выстроились в длинную цепочку вдоль разрушенного роддома, а вот Гамзата и Сапарчи нигде не было видно. Наверное, они остались в мэрии. Пока Углов смотрел, за углом послышался рев двигателя, оцепление расступилось, и на площадь перед роддомом взьехал Т-72.

Серая плитка лопалась под гусеницами танка, как яичная скорупа, и рев его двигателя заглушал рев толпы. Следом за танком ехал БТР, а за ним – второй танк.

За танком шел тот самый собровец, который командовал местным оцеплением. В одной руке он держал автомат, а в другой – какую-то резинку. Когда он подошел ближе, Углов понял, что это рогатка. Углов протянул руку, и собровец положил в нее рогатку.

– Мальчишки, – сказал он, – ничего серьезного.

Углов внимательно оглядел своего собеседника и приказал:

– Разгоните эту толпу.

– Не получится, – спокойно отозвался горец.

Углов вспыхнул и спросил:

– У тебя какое звание?

Человек, которого вице-премьер принимал за сотрудника органов, пожал плечами и ответил:

– У меня нет звания. Меня зовут Гаджимурад Чарахов. Я сказал нашим людям, что пока моего отца нет, они подчиняются мне.

Углов хотел что-то сказать, но слова прилипли к позвоночнику.

Вокруг него двойным плотным клином стояла охрана – пятнадцать человек, целая маленькая армия, способная в обычных условиях оборонить от любой опасности.

Дальше были шесть охранников мэра, брат которого только что захватил на Красном Склоне правительственную делегацию.

Дальше было милицейское оцепление, которое, как только что выяснилось, подчинялись отнюдь не министру МВД. Они подчинялись мастеру спорта по вольной борьбе, который только что потерял отца.

Дальше был народ.

Только сейчас Иван Углов понял, что его положение отличается от положения Федора Комиссарова только тем, что Комиссаров был заложником у ста пятидесяти вооруженных человек, а он, Иван Углов – у трехсот тысяч.

Передний Т-72, лязгнув, остановился в пяти метрах от Углова, и из его люка выпрыгнул подполковник Азямов.

– Иван Витальевич, – сказал он, – как человек, отвечающий за вашу безопасность, я настаиваю на том, чтобы вы покинули город.

Первый вице-премьер молчал. Он никогда не считал себя особенно храбрым человеком. И он полагал, что знает Кавказ. Он полагал, что знает его куда лучше, чем этот мальчишка Водров, предавший его ради врагов России.

Бывший лейтенант бронетанковых войск, ушедший в 1986-м году в ГРУ, а оттуда – в политику, первый вице-премьер России Иван Углов повернулся к Зауру Кемирову, и глаза его были как жидкий гелий.

– Наш общий знакомый Кирилл, – сказал вице-премьер, – как-то рассказал мне, что генерал, памятник которому мы открывали сегодня утром, приказал войскам перебить три тысячи кумыков. Недалеко отсюда. И тем усмирил мятеж.

– Это правда, – отозвался Заур Кемиров.

– Вам надо уехать! – повторил Азямов. – Танки обеспечат экскорт.

– Вройте их в землю, – приказал Иван Углов.

* * *

Сапарчи Телаев поехал в больницу вслед за Зауром и вице-премьером, но так как он сам вел свой «Хаммер», ему понадобилось несколько лишних секунд, чтобы сесть за руль. Поэтому, когда его кортеж тронулся в путь, толпа уже сомкнулась за Зауром и Угловым, а когда машины Телаева, с опущенными стеклами и орущими из них автоматчиками, пробрались меж людей, Сапарчи увидел возле ворот больницы десяток милиционеров.

Сапарчи был наблюдательный человек, и в отличие от вице-премьера Углова Сапарчи сразу заметил, что из этих десяти – двое племянники Шапи Чарахова, а остальные – его односельчане. В принципе было трудно разобрать, кто именно караулит больницу – менты или родичи. Сапарчи подъехал к въезду во двор, высунулся в окно «Хаммера» и сказал человеку, командовавшему оцеплением:

– Эй, Хабиб, что за дела? Пропусти меня.

Менты в ответ направили автоматы в сторону кортежа, а Хабиб, который приходился Шапи мужем племянницы, сделал шаг вперед и сказал:

– Уезжай.

Это дело страшно не понравилось Сапарчи, потому что он понимал, что у родичей Чарахова к нему веские претензии. В неспокойную ночь человека убить легко, а сам Сапарчи, случалось, убивал по куда менее важным поводам.

Кроме того, Сапарчи был не очень доволен тем, что он оказался на третьих ролях. Углов не обращал на него внимания потому, что это не Сапарчи украл целую делегацию, а Гамзат на обращал на него внимания потому, что выкушал уже вторую дорожку кокаина. Глава «Авартрансфлота» не любил, когда на него не обращали внимания. Когда на него не обращали внимания, он сам всегда умел обратить внимание на себя сам.

Поэтому Сапарчи поехал обратно в мэрию, и когда он доехал до площади, он увидел, что толпа за эти десять минут загустела, как чай, в котором забыли заварку. На площади стремительно темнело, и несколько десятков ментов из красноярского ОМОНа боязливо жались к памятнику Лисаневичу. Командовал этими ментами тот самый полковник, который еще недавно предлагал разогнать толпу.

При виде Сапарчи полковник очень обрадовался. Он подбежал к «Хаммеру» Телаева и сказал:

– Слава Богу, что хоть вы появились! Вы посмотрите, что творится! Надо осудить террористов и уговорить народ разойтись!

– Это разве народ, – сказал Сапарчи, – это вообще не народ, а так, посвистеть! Вот когда в октябре брали Дом Правительства, тогда толпа была как толпа! И то я им приказал разойтись, и они побежали по домам, как овечки! А когда я потом собрал митинг против произвола властей, на него пришли сто тысяч!

Упоминание о взятии Дома Правительства красноярцу не понравилось, и он прикусил губу. А Сапарчи между тем вылез из машины, но вместо того, чтобы пересесть в свою инвалидную коляску, Сапарчи полез на БТР.

Его двоюродный племянник, бывший с ним, быстро вспрыгнул на броню и подал ему руку, а командовавший оцеплением полковник подтолкнул его снизу, но Сапарчи и сам отлично справился. Руки у него были такие сильные, что казалось, будто он может не только всползти на БТР, но и порвать его на кусочки. Сапарчи долез до самого верха, ухватился руками за ствол КПВТ, и переметнул свое тело к люку. Он свесил ноги с брони, схватился за поданный ему мегафон, и закричал:

– Братья и сестры! – заорал Сапарчи, – вы знаете, кто я! Вы знаете, где я потерял ноги! Русские убили наших детей, а теперь они хотят убить всех нас! Они продали республику Гамзату Асланову за двести миллионов долларов!

– Эй, Сапарчи Ахмедович, – изумился красноярский полковник, – что же вы такое говорите? Вы же обещали успокоить народ!

– Молчи, – сказал ему Сапарчи, – как я его успокою, если я его не возглавлю?

* * *

Гамзат Асланов тоже не поехал в больницу. Вместо этого он побежал в молельную комнату и вынюхал там дорожку кокаина. Он рассыпал кокаин прямо на молитвенном коврике, и человеку, который заглянул бы в дверь, могло б показаться, что новый председатель парламента и вправду встал на намаз.

Руки Гамзата слегка тряслись от новых доказательств благосклонности к нему Аллаха. Господь Миров сохранил его в тот страшный Рамадан; а сейчас, когда кяфиры уже готовы были назначить Заура президентом, Аллах подбил Кемировых на безумный мятеж. А если Аллах второй раз угождает Гамзату, то это что-нибудь да значит?

Когда Гамзат встал с колен и набрал номер телефона, до восьмичасового выпуска местных новостей оставалось еще двадцать минут.

– Арсен, – сказал Гамзат, – слышишь меня?

– Гамзат Ахмеднабиевич! Я как раз собирался набрать! У нас тут беда! Тут западные спецслужбы затеяли провокацию! В целях дестабилизации обстановки в нашей мирной республики они передают клеветнические слухи о..

– Ты скажешь в новостях, – перебил Гамзат Асланов министра информации республики, – что делегация на Красном Склоне захвачена головорезами Джамалудина Кемирова. Его условие – назначить его брата президентом республики.

Гамзат удовлетворенно улыбнулся и вышел в коридор.

* * *

Арсен Хархоев, министр по делам СМИ и председатель совета директоров государственной республиканской телекомпании «САД», как раз лично переверстывал план вечерних новостей, когда его сотовый снова зазвенел.

– Салам, Арсен, – сказали в трубке, – это Джамалудин.

Министр побледнел, и кишки внутри его живота связались в один тугой узел. Арсен никогда не имел дела с Джамалудином. Но он имел дело с Хагеном. Его брат как-то имел глупость поссориться с ним на концерте.

– Я тут слышал шестичасовой выпуск, – сказал Джамалудин, – насчет западной клеветы. Мне понравилось. Я тебе советую придерживаться той же линии.

– А? Э? – спросил министр.

– Нечего позорить нашу мирную республику, – продолжал невидимый собеседник, и звонкие его согласные били по ушам министра, как пули, – нечего вытаскивать грязное белье на всеобщее обозрение. Если в республике есть проблема, надо ее решать, а в телевизор ее тащить нечего. Что они все так пристали к терактам? Пусть в Ирак едут и там о терактах пишут! А любую суку, которая в нашей мирной республике будет чего-то там болтать о терактах, о беспределе, я лично пристрелю как собаку! Ноги оторву, а потом пристрелю! Понял?

– Понял, – сказал министр, и голос в трубке сменился короткими гудками. Министр положил телефон и глянул на бумаги, которые он держал в руках.

Посереди текста расплывалось мокрое пятно, и когда министр поднял руку к лицу, он понял, что это пятно капнуло с его подбородка.

– В общем так, – сказал министр по делам СМИ, – первый сюжет – об избрании Гамзата Ахмеднабиевича председателем парламента. Второй – об ожидающемся урожае зерновых.

Нечего идти на поводу у империалистов и позорить нашу мирную республику.

* * *

Кирилл спустился в столовую около восьми.

Та м было шумно и многолюдно. Сквозь раскрытые двери кухни доносилось бульканье супа, бойко стучали ножи, шинкуя капусту, и от восхитительных запахов шашлыка рот Кирилла наполнился слюной. Обслугу никто не держал в заложниках, но почти половина ее осталась на Красном Склоне; а кроме собственно людей Джамалудина Кирилл обнаружил за столом министра финансов республики и четырех его племянников. В руках министр финансов держал тяжелый «стечкин», и, пользуясь им, как указкой, пересказывал какой-то свой диалог с Комиссаровым. Из диалога выходило, что министр финансов сам приехал на Красный Склон застрелить Комиссарова, и Джамалудин просто слегка опередил его.

При виде Кирилла министр финансов ткнул пистолетом в потолок и закричал:

– Вот Кирилл Владимирович при этом тоже присутствовал, клянусь Аллахом, он подтвердит!

Кирилл сел за стол, и здоровенная повариха в цветастом платке положила перед ним целую гору баранины.

Последний раз Кирилл ел в Гудермесе, и вкусная еда сыграла с ним дурную шутку. Кирилла потянуло в сон, он поднялся в биллиардную, завалился на кожаный диван и почти мгновенно заснул.

Проснулся он через час от неудачно легшей под бок обоймы.

За это время окончательно стемнело. В биллиардной ветер раздувал легкие шторы, и в разбитое окно молча пялился тот самый «Гепард», который Арзо месяц назад подарил своему зятю. Кирилл молча лежал и думал о том, что будет, если Джамалудин примет предложение Арзо. К окончательным выводам он так и не пришел, если не считать мысли о том, что вряд ли он в этом случае возглавит российский филиал «Бергстром и Бергстром».

Тут рядом послышался писк сорвавшегося мобильного звонка, Кирилл повернул голову и увидел в темноте возле «Гепарда» огромный черный силуэт. Кирилл признал Ташова, – скорее по габаритам, нежели по чертам.

Кириллу очень не понравилось, что у Ташова в руках мобильный. Мобильники отобрали у всех еще перед началом операции.

Дозвониться по телефону было все равно нельзя, но уж если они снова заработали, значит, они заработали и на прослушку, а зачем таскать с собой в кармане штуковину, которая в режиме реального времени пишет твое будущее обвинительное заключение? Поэтому Кирилл резко спросил:

– Что ты делаешь? Выключи его. Совсем.

Ташов вздохнул, разломил мобильник, вытряхнул батарейку и ссыпал все в карман. Они сидели молча некоторое время, а потом Ташов заколебался и сказал:

– Я хотел дозвониться Диане. Звонок срывается.

Кирилл молчал.

– Я подумал, какая разница? Все равно мы уже не на этом свете, так неужели я не могу ей позвонить?

Где-то за окном негромко хлопнуло, и в небо взлетела осветительная ракета. Через несколько секунд Кирилл увидел в ее свете лицо Ташова: неестественно бледное, чуть осунувшееся, с ямкой от недавнего выстрела у виска.

– Кирилл Владимирович, – сказал Ташов, – если получится так, что я погибну, а вы нет, вы сходите, пожалуйста, к Диане. Вы скажите ей, что я…

Ташов заколебался, не решаясь произнести тех слов, которые он, согласно обычаю и нравам, не мог произносить даже перед девушкой, не то что перед третьим человеком.

– Что там все будет иначе и что в раю у нас будут дети, – докончил Ташов.

Кирилл долго молчал. Перед глазами его стояло лицо Шапи Чарахова в следственном деле, анфас и профиль. Крыса, господи ты боже мой, кастрюля и крыса. А ведь Шапи был полковником КГБ и не брал в заложники правительственную делегацию.

– Я не дамся им в руки живым, – сказал Водров.

Дверь биллиардной открылась, и на пороге ее в луче света нарисовался нордический профиль Хагена.

– Кирилл, тебя ищут, – сказал Ариец.

* * *

Майор внутренних войск Сергей Рачковский с утра стоял в оцеплении в мэрии, а после заседания штаба командир боевой группы подполковник Азямов послал его охранять СИЗО.

Майор Рачковский отнесся к делу с профессиональным усердием.

Во-первых, он отобрал у солдат оцепления обоймы со специальными слезоточивыми пулями и выдал им обычные, приказав стрелять на поражение.

Во-вторых, он посадил двух снайперов на крыше СИЗО, и еще двоих послал в пятиэтажку напротив, велев выгнать людей из наиболее подходящих квартир.

В-третьих, он расставил три бывших с ним БТРа по периметру площади, и так как времени и возможности вкапывать их не было, по его приказу солдаты подтащили с соседней стройки бетонные блоки и соорудили из них укрытия для БТРов спереди и с боков.

И вот теперь майор Рачковский сидел у люка командирского БТРа и, поигрывая «стечкиным», наблюдал, как к СИЗО стекается толпа.

Он был пьян и спокоен.

Майор Рачковский был пьян последние пять лет, с тех пор, как в Итум-кале он подсадил на автобус ту самую чеченку, о которой он говорил Кириллу. После этого случая майор Рачковский всех местных считал за собак, которые взрываются, даже если ты относишься к ним по-человечески и помогаешь им сесть в автобус. Это был такой удобный способ сохраниться в здравости, потому что людей нормальному человеку убивать трудно, а собак – гораздо легче. Другим способом сохраниться была водка.

Кирилл Водров неправильно подозревал майора в том, что тот охотится на боевиков потому, что получает по семьдесят тысяч боевых. Эти семьдесят тысяч, точно, полагались Рачковскому. Однако на самом деле боевые Москва поручила распределять главе МВД, а тот отдавал эти деньги дяде Гамзата Асланова. Глава МВД и дядя Гамзата сами составляли списки «боевых» и вписывали туда только своих друзей, а что до таких, как Рачковский, то они в списках не значились.

Сначала можно было подать в суд и получить деньги через суд, но когда судьи это поняли, они стали удовлетворять любой такой иск за тридцать процентов суммы, и это стало очень выгодной формой деятельности для судей, почти такой же выгодной, как оформление угнанных иномарок. Была даже такая история, что Ваха Арсаев, прослышав про это дело, вписал в такой иск трех своих людей, и получил по иску деньги.

Поэтому такие, как Рачковский, не получали боевых, и однажды на авиабазе даже хотели устроить митинг по этому поводу, но Рачковский сказал, что Бештой-10 – не Америка, и позориться он не даст. Что же касается торговли боевиками, то Рачковский ими не торговал, потому что все деньги забирал себе начальник базы.

За пять лет, в течение которых командировки на Кавказ чередовались с охраной колонии-поселения под Пензой, майор Рачковский ороговел душой и привык не делать различия между людьми, за которыми он охотился в горах, и заключенными, над которыми он издевался в тюрьме. Он научился убивать так же хладнокровно, как горцы, вот только причины, по которым убивали горцы, были иногда довольно странны, но почти никогда – случайны. Рачковский же научился убивать без причин. Вместо причин была водка.

И вот сейчас, прикладываясь время от времени к бутылке и усмехаясь, майор Рачковский наблюдал, как к СИЗО стекаются люди. Сначала казалось, что их очень мало, – десять человек против сорока солдат внутренних войск. Потом их стало побольше, сорок против сорока, а потом их стало сто и двести. Даже женщины в этой толпе тащили с собой бейсбольные биты, а о мужчинах и говорить было нечего.

Майор сидел на броне командирского БТРа и был совершенно спокоен. Единственное, что его волновало – это сам БТР. Экипаж недавно покрасил его вскладчину, и майору было бы очень досадно, если б пули покоцали краску.

* * *

Хаген привел Кирилла в библиотеку. Свет в ней был выключен: у раскрытого окна стоял полковник Аргунов, и внимательно рассматривал что-то в прибор ночного видения. Джамалудин стоял сзади и чуть справа, как волк, готовый бросится на овчарку.

Аргунов опустил бинокль и отошел от окна, а Джамалудин отдал бинокль Кириллу.

Прибор был с четырехкратным увеличением, и в его зеленоватом свете Кирилл легко увидел федеральные БТРы, перегородившие дорогу в полутора километрах внизу, и несколько темных фигурок, крадущихся по склону в обход. Фигурки были отрезаны от дороги густой колючей порослью, и федералы не могли их заметить, но сверху они были видны очень хорошо. Кирилл сначала решил, что люди Арзо хотят обстрелять блокпост, но фигурки просто скатились по склону и сгинули далеко внизу.

– Они что, уходят? – с надеждой спросил Кирилл.

– В городе беспорядки, – ответил Джамалудин.

Кирилл слишком устал, чтобы с первого раза понять связь.

– И что? – спросил Кирилл.

– В городе беспорядки, – повторил Джамалудин, – это одно дело, когда толпа стоит на площади и кричит, и совсем другое, если она убивает федералов. Зачем Арзо атаковать нас, если он может атаковать СИЗО? А, Валера?

Вопрос был обращен к Аргунову, но полковник молчал. Хаген щелкнул выключателем, вспыхнул свет, и Кирилл увидел глаза полковника. Если бы у взгляда был тротиловый эквивалент, то их всех в этой комнате соскребывали бы со стен.

– Арзо мечтал об этом семь лет назад, – сказал Джамалудин, – убивать федералов вместе с моим народом. Твой хозяин помог ему исполнить мечту.

Кирилл молчал. Аргунов стоял, чуть нагнув голову и заложив руку за спину, и Кирилл вдруг понял, почему Джамалудин позвал к себе и его, и полковника. Оба они хорошо знали первого вице-премьера.

– В городе полторы тысячи штыков и сорок единиц бронетехники, – сказал Джамалудин, – скажи, Кирилл, что будет делать Углов, если начнется восстание? Он станет стрелять по толпе из танка?

– Да, – сказал Кирилл.

Аргунов громко сплюнул на пол.

– А ты что скажешь, Валера?

Полковник молчал.

– Знаешь что, Джамалудин, – вдруг промолвил он, – я не взрывал роддом. Но если бы мне приказали сделать это, я бы это сделал. Приказ есть приказ.

На лбу Джамалудина вспухла красная жила, и уголки его губ рефлекторно попозли вверх, как у волка, обнажающего клыки. Аргунов даже не отшатнулся, ожидая неминуемого удара. Но Джамалудин только резко помотал головой, словно избавляясь от морока, и достал рацию.

– Арзо, – сказал аварец, – у тебя еда есть?

– Будет, – отозвался Арзо, – мы поужинаем у тебя в столовой.

– Можешь прислать кого-нибудь за едой, – сказал Джамалудин.

* * *

У Джамалудина в отряде был парень по имени Имран, а у этого Имрана была невеста Зара. Однажды Имрану донесли, что Зара поехала в пансионат с вице-президентом Аварского национального банка. Имран взял машину, пистолет, и поехал в тот же пансионат. Машину с работающим двигателем он бросил прямо на площадке у входа, а сам прошел внутрь и принялся разыскивать Зару.

У входа в пансионат дежурили два милиционера с автоматами, но когда они поняли, что этот парень не ваххабит, а пришел по своему частному делу, они спрятались за стойку и решили не вмешиваться в происходящее. Имран ходил по всем этажам пансионата и стучал во все двери, и так получилось, что в конце концов он нашел за одной из дверей и Зару, и вице-президента.

Самое удивительное во всей этой истории было то, что в это время в пансионате прятались два человека, которых разыскивали за взрыв патрульного «Газика». Они засунулись от Имрана в кусты и лежали там с пальцами на курке, но когда они поняли, что этот парень разыскивает не их, они тоже не стали вмешиваться в то, что их не касалось.

Когда в городе стали готовиться к визиту Углова, Джамалудин услал Имрана в родное село. Ведь ориентировки на Имрана были на всех блокпостах, а блокпосты в городе теперь стояли через каждые три квартала.

И вот, когда Имран узнал о том, что происходит на Красном Склоне, он бросил в багажник автомат, засунул за пояс «стечкин» и поехал побыстрей в Бештой. С собой он прихватил пару двоюродных братьев, и с ними напросился еще соседский паренек.

Вот Имран доехал до Северного Въезда и увидел два БТРа и целую кучу солдат перед ними. Дорога была задраена шлагбаумом, и за шлагбаумом стояли федералы с автоматами.

Имран подъехал к шлагбауму, и когда федералы увидели, что в машине «Жигули» сидят четверо крепких парней, точь-в-точь похожих на террористов, они сильно настрожились.

Один из федералов, с сержантскими нашивками, подошел к «Жигулям», держа автомат наперевес, и сказал:

– Ваши документы.

Тут Имран вспомнил, что ему никак не следует показывать документы, потому что он находится в федеральном розыске. Он порылся в барсетке, лежащей рядом, и протянул водителю паспорт своего троюродного брата, сидевшего на заднем сиденье. В паспорте были сто рублей.

Сержант положил сто рублей в карман, а паспорт взял и пошел проверить, значится ли у них такой человек в списках разыскиваемых. Вот сержант пробил по спискам паспорт, и оказалось, что его владелец чистый. Сержант вернул паспорт Имрану и попросил паспорт его товарища, и тот тоже оказался чистый. Тогда сержант попросил паспорта тех двоих, которые сидели сзади. Им ничего не оставалось делать, как тоже протянуть свои паспорта, и, конечно, один из этих паспортов был тот, который сержант проверял полминуты назад.

Сержант забрал из паспортов деньги и хотел уже было вернуть их обратно, но тут он заметил, что паспорт, который ему протянул первым, и паспорт, который ему протянули четвертым – это один и тот же паспорт. Он легко это понял по тому, что Имран был рыжий.

– Эй, – сказал сержант, обращаясь к Имрану, – это же твой паспорт! А где его? Или если это его паспорт, то где твой? У вас что, один паспорт на двоих?

Имрану, конечно, надо было сказать, что он потерял паспорт, или что-нибудь в этом роде. Но он немного растерялся, и поэтому вместо того, чтобы откупиться от сержанта, сунул руку за пояс и оттянул затвор «стечкина». Была ночь, и сержант очень хорошо услышал звук передергиваемого затвора.

После этого сержант очень испугался. Ведь он стоял совсем один около «Жигулей», и хотя в «Жигулях» было всего четверо человек, а на блокпосту было десять федералов, сержанту было наплевать на такое численное преимущество. Его вовсе не утешала мысль, что если террористы его пристрелят, то его товарищи расстреляют «Жигули».

– Заедьте в бокс для досмотра, – сказал сержант.

Сержант понадеялся, что эти ребята, пока будут заезжать в бокс, выкинут пистолет, и ничего страшного не случится. А Имран растерялся и совсем не знал, что делать. Он очень хотел проехать в город, но не считал нужным убивать для этого сержанта. Ведь этот сержант не изменял ему с вице-президентом банка.

В эту секунду за «жигулями» затормозил джип, и из него вышел Булавди Хаджиев. Булавди был в камуфляже и с автоматом. Это все происходило через полчаса после того, как Арзо связался со своим племянником по рации и приказал ему подобрать тех пятерых, которые прошли мимо блокпоста.

Но, конечно, даже Арзо не предполагал, что его племянник отколет такую штуку и поедет в город прямо на своем собственном джипе, с чеченскими номерами и неснятым со стекла спецпропуском группы «Юг».

Булавди узнал Имрана, помахал ему рукой и крикнул:

– Эй, Имран, у тебя что, проблемы?

Тут надо сказать, что сержант был перепуган насмерть уже тогда, когда Имран передернул ствол. А когда он увидел чеченца с автоматом и пропуском группы «Юг», сержант чуть не отдал богу душу. Имран заметил это и решил пошутить.

– Немного, – сказал Имран, – я хочу купить у него автомат и дал ему сто долларов, а он просит за автомат триста. А трехсот у меня нет.

Тогда Булавди подошел к сержанту и сунул ему двести долларов. Потом он забрал у сержанта автомат и протянул Имрану.

– Отдай человеку автомат и пропусти нас, – сказал Булавди.

Сержант молча поднял шлагбаум и долго смотрел вслед двум машинам, а потом он встрепенулся и побежал к своим товарищам, которые смотрели на него с изрядным недоумением. Сержант был так перепуган, словно его уже застрелили.

Что же касается Имрана и Булавди, то они отъехали от блокпоста метров на четыреста, вылезли из машин и стали хохотать. Они хохотали и хлопали друг друга по плечам, а Имран ударил рукой об руку и сказал:

– Эй, надо вернуться и попросить их продать БТР!

После этого они посмеялись еще немного, и Имран сказал:

– Послушай, Булавди, а зачем ты едешь в город?

– Ты слышал, что случилось на Красном Склоне? – спросил Булавди.

– Я слышал, что Джамалудин и Арзо сидят там оба, и что они поссорились, как обычно, – ответил Имран.

– Споры между ними всегда кончались миром, – сказал Булавди, – а между мной и тобой споров никогда не было. Та к почему бы нам не держаться вместе?

Имран нашел это предложение разумным. Он пересел в «Хаммер» к Булавди, и они поехали по дороге, постреливая в воздух. Они хотели добраться до мэрии, но так получилось, что на полдороге они увидели толпу у СИЗО, и в этой толпе Булавди увидел Косого Курбан-Али.

Булавди был сильно зол на Курбан-Али, как и все чеченцы, и как только он его заметил, он остановил джип и стал пробираться сквозь толпу с намерением его убить.

Но когда Булавди добрался до Курбан-Али, он увидел, что тот стоит у линии оцепления и ругается с майором внутренних войск. Тогда Булавди решил отложить на время долг Курбан-Али, встал с ним рядом и закричал:

– Эй ты! Русская собака! Отдай наших братьев, которые сидят в СИЗО!

* * *

Когда майор Рачковский увидел, что к линии оцепления пробираются пятеро вооруженных до зубов мужчин, он не понял, чеченцы это или аварцы, но он понял, что БТР все-таки придется красить заново.

У Рачковского был позывной «Иртыш», и он назвал свой позывной и приказал всем быть готовыми открыть огонь по его команде. После этого он потянулся к люку, у которого стояла фляжка с водкой, и он так неловко перегнулся, что из «разгрузки» его выпала граната. Она стукнулась о край люка и упала на колени водителю, и тут же глаза Рачковского сделались большие и страшные, потому что он заметил, что граната-то упала, а чека, разогнувшаяся от тряски, по-прежнему торчала в ветхой ткани «разгрузки».

В следующую секунду граната взорвалась.

Она взорвалась прямо на коленях водителя, разворотив ему живот и подкинув Рачковского взрывной волной, и уже через секунду хлопки в БТРе пошли один за другим – это рвались и рвались тонкостенные «эргедешки», три ящика которых лежали в машине на всякий случай.

А потом рванул топливный бак.

БТР разнесло, как лопнувшую скороварку, но поскольку машина стояла за бетонными блоками, они приняли на себя основной удар.

Булавди, стоявшего в двадцати метрах от оцепления, швырнуло назад, как лист ураганом. Когда он вскочил, ошарашенный, он увидел, что под рухнувшими бетонными блоками валяется несколько солдат, а остальные разбегаются прочь, как бараны, лишившиеся пастуха. БТР горел, стоя в бетонной песочнице, а в двух метрах за ним плиты ограды повалились, как карточный домик, и заключенные свешивались из окон СИЗО и махали толпе платками.

– Аллах Акбар! – закричал Булавди, – это воля Аллаха!

* * *

Газмат Асланов и его охранники выскочили из мэрии через пять минут после известия о захвате СИЗО, и первое, что они увидели, был народ. Толпа растеклась по всей площади, как тесто, выползшее из квашни, увидев Гамзата, толпа заволновалась и закричала, и из толпы в него полетели огрызки.

Машины Гамзата стояли во дворе, и все его люди быстро расселись по машинам и поехали, сигналя и свистя. Несколько камней упали на бронированный капот его «Мерса», и Гамзат хотел было приказать Ахмеду расстрелять тех, кто это сделал, но потом решил, что лучше заняться этим попозже.

Они проехали почти сто метров, и толпа расступалась перед «Мерсом» Гамзата и джипами, из окон которых высовывались автоматчики, и когда толпа расступилась снова, Гамзат увидел, что перед машиной лежит бетонный блок, какой обыкновенно употребляют на блокпостах. Он стал выворачивать руль вправо, но вправо был памятник Лисаневичу. Он стал было выворачивать руль влево, но влево был БТР, и верхом на БТРе сидел Сапарчи Телаев и размахивал зеленым флагом.

– Эй, Гамзат, – закричал Сапарчи, – выходи, или клянусь Аллахом, я поджарю тебя из этой пушечки!

Гамзат не услышал того, что кричал Сапарчи, но он приблизительно понял, о чем идет речь, по тому, как стали разевать глотки люди. Делать, надо сказать, было совершенно нечего, потому что машины были заперты, как мышь в банке, и Гамзат со своими охранниками выскочил наружу.

К тому же Гамзат не очень-то боялся Сапарчи. На его памяти Сапарчи руководил уже двумя десятками митингов. На один из этих митингов Сапарчи собрал двадцать тысяч человек и забрался на трибуну, чтобы поговорить с народом. «Кто убил Хабиба?» – кричал Сапарчи, и толпа отвечала: «Гамзат!», «Кто убил Махача?» – кричал Сапарчи, и толпа отвечала: «Гамзат», «Кто убил собственную жену?» – кричал Сапарчи, и толпа отвечала: «Гамзат!», а после того, как митинг закончился, Сапарчи приехал к Гамзату и сказал:

– Хочешь, чтобы митингов больше не было? Отдай-ка мне морской порт.

Поэтому Гамзат вылез из машины, упер руки в боки и закричал:

– Эй, Сапарчи, давай-ка договоримся!

Наверное, Сапарчи Телаев был бы непрочь договориться; но нельзя же договариваться на глазах у пяти тысяч человек! Поэтому вместо того, чтобы договариваться, Сапарчи засмеялся и сказал:

– Эй, Гамзат, куда ты бежишь? От ада не убежишь! Лучше скажи, правда ли, что ты заплатил за пост президента двести миллионов долларов?

– А ты-то чего! – вскричал Гамзат, – ты за него заплатил двадцать!

– Да я бы и тридцати не пожалел, – заорал Сапарчи, – чтобы выгнать вас, жирных убийц! Расскажи-ка, за какую такую заслугу тот, кто взорвал роддом, назначил тебя президентом? Видать, ты с ним старый подельник!

Надобно сказать, речь Сапарчи не отличались логичностью, но до логики ли было присутствующим? Толпа, услышав слова Сапарчи, взревела как двигатель на холостом ходу, и с каждой новой фразой казалось, что Сапарчи все больше и больше нажимает на газ.

– Убийца! – раздались из толпы крики.

– Давайте повесим его на памятнике!

– Кто убил Хабиба? – закричал Сапарчи.

– Гамзат, – ответила ему толпа.

– Кто убил Махача? – закричал Сапарчи.

– Гамзат, – ответила ему толпа.

– Кто заказал роддом федералам? – закричал Сапарчи.

– Гамзат, – ответила толпа.

В этот момент один из телохранителей Гамзата бросил на землю автомат и стал протискиваться прочь через толпу, и самое удивительное было, что этот человек был из одного с Гамзатом села:

– Ты куда, тварь? – заорал ему Газмат.

А тот повернулся и закричал:

– С чего я буду тебя защищать? У тебя в шкафах две тысячи туфель, а когда я попросил денег матери на операцию, ты сказал: «Хочешь заработать, иди и убей Адама!»

При этих словах Сапарчи переменился в лице, а один из его телохранителей, Осман, спрыгнув с БТРа, зажал дезертира и потребовал:

– Ну-ка выкладывай все!

Но охранник Гамзата видимо замешался; то ли дальше разговоров дело не пошло, то ли он сообразил, что не дело на глазах Сапарчи Телаева рассказывать про смерть его племянника. Увидев, что охранник молчит, Осман двинул его по зубам, и он упал, как шишка с ветки.

В эту секунду к Гамзату подскочила старая женщина в черной юбке и с железным прутом в руках. Начальник охраны Гамзата заступил ей дорогу, и она попыталась ударить его прутом. Ахмед перехватил прут, женщина выпустила его и упала на землю, но немедленно вскочила и начала орать, а красноярский полковник, который смотрел на весь этот бедлам, не осмеливался вмешиваться, потому что понимал, что иначе вместо Гамзата возьмутся за них.

Тут еще один из телохранителей Гамзата бросил оружие и побежал в толпу, а Гамзат повернулся к Сапарчи и заорал:

– Пропусти меня!

– Эй! Гамзат! – сказал Сапарчи, – никак ты сейчас наложишь в штаны? Может, тебе надеть памперс?

Гамзат вспыхнул и закричал охранникам:

– Убейте его!

Тут-то толпа на него и бросилась.

* * *

Толпа выплеснулась на улицы вечернего города, как горная река выметывается поверх разрушенной плотины.

У мэрии толпа отобрала у ментов оружие и два БТРа, и так получилось, что один БТР она сдуру сожгла, а зато к другому БТРу привязали стальной трос и сволокли с постамента новый памятник Лисаневичу, а к Лисаневичу толпа привязала Гамзата, и так они и поехали с Лисаневичем и Гамзатом на тросе, давя ларьки с водкой и срывая с автобусных остановок рекламу со слишком легкомысленными девицами.

Поперек улиц были натянуты растяжки: «Добро пожаловать в мирный Бештой!», белые на зеленом фоне, и эти зеленые растяжки толпа стала срывать и рвать на полосы, а полосы эти люди повязывали себе на лоб.

После этого толпа, руководимая Сапарчи, побежала к дому Арсена Теркиева, бывшего начальника отдела по борьбе с терроризмом, того самого, которого Углов и Комиссаров и подрядили на историю с роддомом, и около этого дома она встретилась с другой толпой, которой руководил Булавди.

В доме Теркиева жила семья его младшего брата, и так получилось, что семья брата успела убежать к соседям, а самого брата схватили и притащили к Булавди.

– Вот он! Убийца! – заорала толпа.

– Я ни в чем не виноват! – вскричал несчастный.

Булавди приставил ствол ему к голове и ответил:

– Тогда чего ты беспокоишься? Все равно через секунду ты будешь в Раю!

* * *

После того, как подполковник Азямов предложил Углову уехать, Углов отстранил его от командования боевой группой и взял это командование на себя.

На площади перед роддомом по приказу Углова поставили три танка, и так как серую плитку было несложно снять, танки по его распоряжению закопали по самую башню. Вырытую землю набили в мешки, мешки полили водой и утрамбовали, и этими мешками обложили башни. Тут же отрыли круговые окопчики для пехоты. Пушка одного из танков глядела прямо на развалины роддома и площадь вокруг, а две другие пушки перекрывали подходы с торцов.

Ты л здания был защищен хуже. Та м больница выходила на широкий проспект Ленина, и по приказу Углова единственный оставшийся танк стал посереди проспекта, повернувшись пушкой в сторону мэрии. Танк по самые гусеницы обложили бетонными блоками и мешками с утрамбованной землей, и из тех же мешков возле танка навалили круговую баррикаду, чтобы приданным танку красноярским собровцам было куда укрыться перед выстрелом. Собровцы были менты, а не солдаты, и Углов лично объяснил им, что случится с ними, если они окажутся в створе выстрела.

Его объяснения были краткими и доходчивыми, и Углов, давая их, вспомнил время, когда он, молодой лейтенант, командовал танковым взводом на улицах города под названием Прага.

Тогда, в 68-м, ему казалось, что танк на городских улицах совершенно неуязвим.

По приказу Углова все бывшие в городе патрули потихоньку стянулись к больнице. Большая их часть избежала стычек с толпой. По подсчетам Углова, они потеряли пять БТРов. Два у СИЗО и два у мэрии, и еще один БТР влепился в какую-то баррикаду и там застрял. Кто-то снял на мобильник, как из этого БТРа выволакивают солдат, и как озверевшая толпа хлещет их металлической арматурой.

Толпа катилась где-то по городу, расходясь все больше и больше; от больницы она отошла, как отходит вода от морского берега перед цунами, и теперь металась где-то вдали, подальше от танков, набираясь сил и безумья.

Самое обидное было то, что в десяти километрах, в Бештое-10, было пять тысяч солдат и добрая сотня единиц бронетехники, но все эти люди по-прежнему были надежно заперты одним-единственным блокпостом, а все приказы Углова разминировать минные поля пока наталкивались на ответ, что на авиабазе ищут карту этих самых полей. Карты не было и быть не могло, потому что мины там ставили кто угодно и как угодно много лет. Можно ли отыскать карту автомобильных пробок на завтра? Вот также и карту минных полей вокруг авиабазы нельзя было найти.

Местные менты по-прежнему стояли в оцеплении, и Заур Кемиров и Гаджимурад Чарахов молча наблюдали за тем, как вокруг больницы вырастает линия обороны и как из нее уводят больных. Этому Углов совершенно не препятствовал, потому что пациенты не были для толпы ни подмогой, ни помехой, и он больше не задавал вопросов молодому Чарахову, а Чарахов не задавал вопросов ему.

Было уже одиннадцать вечера, когда Углов, усталый и грязный, поднялся в директорский кабинет.

В кабинете сидели члены штаба, да в углу работало CNN. CNN показывало, как волокут по площади памятник Лисаневичу. Картинка, снятая с мобильного телефона, дрожала и расплывалась. Комментарий гласил, что захват российской парламентской делегации на Красном Склоне, без сомнения, явился лишь частью тщательно спланированного мятежа. В качестве руководителя мятежа CNN показало Сапарчи Телаева верхом на БТРе; Сапарчи стрелял в воздух из «стечкина» и кричал, что потерял ноги в Чечне.

ОРТ тоже показывало памятник Лисаневичу, но оно показывало его открытие.

Иван Углов выключил телевизор и сел во главе стола. Справа от него сидели два полковника внутренних войск, командир красноярского СОБРа и еще несколько русских офицеров. Слева сидели Заур Кемиров и Гаджимурад Чарахов, и по их лицам нельзя было понять, считают они себя членами Штаба или заложниками.

– Мы потеряли еще один БТР, – сказал Углов, – его подбили из «Мухи» у мечети на Северном. Вряд ли это сделали домохозяйки. Это сделали люди Арзо. Или вашего брата, Заур Ахмедович.

– Да они с самого начала были заодно, – заорал подполковник Азямов, – они просто морочат нам голову! Они оба сидят там на Красном Склоне, обнявшись, а нас они дурят!

– Это не так, – сказал Заур, и глаза повернулись к нему.

– Если это не так, – спросил Углов, – то почему эта толпа вооружена прутьями? Это заточенная арматура, Заур Ахмедович, и заточили ее на вашем заводе. Вы что, готовились к моему приезду и затачивали штыри?

– Там мои рабочие. Я не отрицаю, – сказал Заур Кемиров.

– Если там твои рабочие, – заявил Углов, – так прикажи им разойтись.

– Еще что?

– Еще тебе надо снова связаться с Джамалудином. Скажи ему, чтобы делал с Комиссаровым что хочет. А потом чтобы дрался с Арзо.

– Зачем? – хладнокровно спросил Заур.

– Затем, что тогда твой брат станет героем, защитившим русских парламентариев от мятежников, а ты – президентом республики.

– Я это где-то уже слышал: «Сделай так, что твой брат распустит ополчение, и получишь миллиард долларов инвестиций».

– Что ты хочешь сказать?

– Плата вперед, – ответил Заур.

Иван Углов несколько секунд смотрел на своего собеседника. Потом дверь распахнулась, и вбежавший внутрь майор внутренних войск закричал:

– Они идут сюда! Это Сапарчи!

* * *

БТР Сапарчи с прицепленным к нему черным флагом выкатился к площади перед роддомом вместе с разъяренной толпой – и первое, что Сапарчи увидел, были ровные щиты милицейского оцепления. Потом, при виде толпы, оцепление подалось и ушло в сторону, и за оцеплением, в ярком свете газовых фонарей, Сапарчи увидел ровные окопы с укрывшимися там федералами и врытую по самую землю башню танка, глядящую прямо ему в лоб.

– Джа-ма-лу-дин! Джа-ма-лу-дин! – орала за спиной толпа.

Тут надо сказать, что Сапарчи был человек очень увлекающийся, и к этому времени он давно не чувствовал себя главой «Авартрансфлота». Он чувствовал себя бойцом против неверных, потерявшим ноги в Чечне, и он бы очень удивился, если бы ему напомнили, что это случилось тогда, когда он поехал продавать боевикам партию тушенки. Он бы счел такое напоминание клеветой врагов.

Кроме того, Сапарчи был сильно раздосадован, что толпа позади него все время кричит «Джамалудин». Это было довольно естественно, учитывая, что половина этой толпы работала на заводах Кемировых, а другая половина харчевалась на их рынках, но все равно Сапарчи был обижен, что толпа ни разу не кричала: «Сапарчи». В конце концов, ведь это Сапарчи потерял ноги в Чечне, а у Джамалудина они были целехоньки.

Сапарчи посмотрел вправо, на пятиэтажки, стоящие наискосок от роддома, и так как он был человек наблюдательный, он увидел за дымоходами силуэты с трубами в руках. Сапарчи посмотрел прямо, на больницу, и он увидел, что в окнах больницы нет больных. Во всяком случае, Сапарчи еще не встречал больных с СВД.

При виде нацеленной на него башни танка Сапарчи хотел было упасть с БТРа, но тут толпа позади него заорала:

– Вперед! Надо отбить у них Заура! За-ур! За-ур!

И Сапарчи поднял руку с зажатым в ней «стечкиным» и закричал:

– За-ур! За-ур!

В этот миг двери больницы распахнулись, и в них показался полный человек в мятом синем костюме. Около человека было несколько черноволосых охранников, и человек поднял руку и пошел навстречу людям, и когда он поравнялся с краем площади, толпа заворчала и зашелестела, потому что она узнала Заура Кемирова.

Заур остановился, и толпа замерла вместе с ним.

– Эй, Сапарчи, – закричал Заур, – что ты хочешь?

– Эй, Заур, – ответил Сапарчи, – до нас дошел слух, что федералы захватили тебя в заложники! Мы пришли поддержать тебя и твоего брата!

– Спасибо за поддержку, – ответил Заур, – потому что меня только что назначили президентом республики.

И когда люди услышали, что сказал Заур, они начали стрелять не в федералов, а в воздух.

– За-ур! За-ур! – орала толпа.

Сапарчи Телаев был страшно раздосадован, что они опять кричат «Заур», а не «Сапарчи», и он выстрелил в воздух и закричал громче всех:

– За-ур!

* * *

Заур Кемиров вернулся в больницу через десять минут. Углов, в директорском кабинете, заканчивал разговор с Кремлем, и казался так же невозмутим, как и все предыдущие часы. Заур внезапно сообразил, что за все время с начала мятежа Углов ни разу на его глазах не поел и ни разу, сколько помнил Заур, не отлучился по нужде. Похоже, этот человек не испытывал никаких физиологических потребностей, если не считать таковой потребность во власти.

Судя по портрету Заура в немом телевизоре, новость уже добралась до CNN.

Углов закончил разговор и отдал аппарат спецсвязи охране.

– Вон. Все вон, – приказал Углов. – К охране это тоже относится.

Охранники Заура и вице-премьера, поколебавшись, потекли из кабинета. Последним вышел замначальника охраны Углова Никита Азямов.

Заур Кемиров и вице-премьер остались одни.

Углов взял со стола простой белый телефон, не телефон скорее, а селектор, с великим множеством кнопок и громкой связью, и передвинул его по полированной поверхности к Зауру.

– Звони, – сказал Углов.

Новый президент республики Северная Авария-Дарго смотрел на него тяжелым немигающим взглядом. Именно в этот момент с беспощадной ясностью Заур Кемиров понял, что за историей со взрывом роддома действительно стоял Иван Углов. Даже смешно было б предполагать, что мелкий взяточник Комиссаров способен продумать историю такого размаха и такого масштаба. Взять деньги с Кемировых за горноложный комплекс – да. Взять деньги с Аслановых, за то, чтобы комплекса не было – ради бога. Завести с подачи одной половины республики уголовные дела на другую половину республики, взять деньги за возбуждение дел с одной половины республики и за прекращение их – с другой половины – милости просим.

Но вбить клин между двумя народами? Сознательно поставить две республики на грань резни, только потому, что существует опасность их объединения? Вовремя понять, насколько сильно регион недоволен поведением России, и создать такую ситуацию, при которой регион никогда, ни при каких обстоятельствах, не простит случившегося соседям – это не к Комиссарову. Он не умел играть в шахматы.

Он умел играть только в покер.

– Звони, – повторил Углов, – он младший брат. Он послушается тебя.

– Я позвоню, когда ты объяснишь мне, почему ты это сделал, – ответил Заур.

– О чем ты?

Заур молча смотрел на сидевшего перед ним человека. Пятидесятипятилетнего, подтянутого, в белой рубашке с расстегнутым воротничком и спущенным узлом дорогого галстука. От Ивана Углова пахло одеколоном и потом, под глазами висели серые мешки. Заур никогда не знал, что человек, искалечивший его город, выглядит именно так. Он всегда думал, что у этого человека седые волосы и синие глаза Вахи Арсаева. И еще Заур всегда надеялся, что ему самому не придется иметь дело с этим. Эту обязанность взял на себя Джамалудин. Заура Кемирова это вполне устраивало.

– О роддоме, – ответил новый президент республики.

– Это чушь, – сказал первый вице-премьер, – твоему брату засрали мозги. Это чудовищный сговор моих врагов в Кремле и ваших – в республике. Мы еще разберемся, кто подбил Комиссарова на такую ложь.

Заур улыбнулся и отодвинул от себя телефон.

– Ты не смеешь ставить условия России. Ни ты, ни твой брат.

Заур смотрел на первого вице-премьера темными немигающими глазами, и Углов вдруг понял, что этот человек так действительно никуда и не позвонит. Он будет улыбаться и ждать, а потом в толпе, стоящей у здания, снова что-то случится, и она полезет внутрь. А когда это произойдет, Арзо и Джамалудин тут же станут заодно, вне зависимости от того, кто победит – танки или толпа. Потому что не будет же, в самом деле, человек, захвативший российскую делегацию, защищать ее даже после того, как глава этой делегации стрелял по его народу из танков.

– Ты хочешь правда это знать? – спросил Углов. – Та к вот тебе правда, Заур Ахмедович. Ты прекрасно знаешь, что Россия теряла контроль над республикой. Я попытался разоружить твоего брата. Но дело не в твоем брате. Дело в самой России. Дело в том, что моя страна всегда ведет себя одинаково. И в Иваново, и в Бештое. Везде берут взятки. Везде сажают без суда и следствия. Везде отбирают бизнес, а если твоя мать или дочь попадется под колеса машины пьяного генерала, то генерал, протрезвев, возбудит на тебя уголовное дело, чтобы ты не рыпался. Разница в том, что в Иваново это проходит, а в Бештое – нет. В Иваново человек, у которого задавили мать, берет бутылку водки и спивается на лавочке под жалобы соседям, а у вас он не жалуется соседям. Он берет автомат. А если он пожалуется соседям, на него посмотрят, как на недоумка.

И когда это начинает происходить, Россия начинает бояться Кавказа. Русский, который с бутылкой, смотрит на кавказца, который с автоматом, и говорит: «они дикари», хотя это слово переводится как «мы трусы». Русский, который с бутылкой, смотрит на кавказца, который с автоматом, и говорит: «Мы столица». А они – колония.

Но колонию удерживают армией, а у России нет армии. Эту армию сожгли в Грозном, как новогодний подарок Аллаху. Я там был в ту ночь. Ты видел когда-нибудь что-нибудь страшнее, чем когда на твоих глазах салаг, которых привезли прямо с военкомата, сажают в БТРы, и через час эти БТРы похожи на лопнувшую скороварку, которую хозяйка забыла на огне? А я видел – пострашнее. Это те же самые солдаты, которые выбрались из БТРов. И толпами ходили по чеченским тылам. Их даже не брали в плен. Они никому не были нужны. Чечены звали матерей и отдавали их матерям. Я был на одном из таких обменов, Заур Ахмедович. Меня чуть не расстреляли. Я, кадровый офицер, стоял и смотрел, как стая пьяных чеченов отдает матери ее белобрысого сыночка. Мать плакала и целовала им руки, а сыночку они дали деньги на дорогу. А потом они дали денег мне. Потому что у меня их не было тоже. И в этот момент я понял, что российская армия умерла.

Заур Кемиров молчал.

– Тогда нас спасло только одно: что чечены быстро смекнули, что пленные – это товар. Они недолго давали деньги на дорогу. Они скоро стали резать уши. И тогда я понял: если у страны не осталось храбрых солдат, если у нее не осталось честных чиновников, если у нее не осталось вменяемых политиков, – эта страна может выжить только обманом. Только разводкой. Мы не можем властвовать. Мы можем только разделять. Я видел, как вы встали против чеченцев. И видел, что было потом. Ты думаешь, я не знаю, что Арзо не сдавался нам? Что он не сдавался никому? Твой брат впихнул ему жизнь обратно в глотку, знаешь почему?

– Они кунаки, – ответил глухо Заур.

– Вздор! Если бы дело было в начале вторжения, твой брат убил бы Арзо и не поморщился бы! Но дело было в конце, и твой брат знал, что он воюет не на той стороне. Вот почему он сохранил ему жизнь. Ты хочешь услышать правду, Заур? Вот она, правда – президент России никогда не собирался строить резиденции на Кавказе. Все разговоры о ней были просто операцией прикрытия. Под этим предлогом мы завели сюда людей, нашли исполнителей и объект. Под этим предлогом здесь оказалась «Альфа». И я сделал то, что должен был сделать, потому что после этой истории твой брат четыре года ловил террористов, вместо того, чтобы сражаться на их стороне, и после этой истории две половинки вашей термоядерной бомбы никогда не объединятся друг с другом.

– И с кем это было согласовано? – спросил Заур.

Углов расхохотался.

– Согласовано? Заур Ахмедович, да неужели ты думаешь, что хоть кто-то в Кремле способен взять такую ответственность? Не впадай в паранойю. В Кремле никто не будет принимать такие решения, потому что никто не подозревает, что такие решения надо принимать. Звони, Заур. Все кончено. Эта толпа сейчас разбежится – или я прикажу ее расстрелять. И после этого ты уже не будешь президентом. И бизнесменом ты больше не будешь, Заур, это я тебе обещаю.

Новый президент республики несколько секунд глядел в глаза будущему президенту России. Потом он пожал плечами и полез в карман. Углов улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

Заур Кемиров вынул руку из кармана, и в ней вместо сотового оказался пистолет. Глаза Углова изумленно расширились. Он не предполагал, что у Заура вообще есть пистолет. Он как-то забыл, что этот человек, мэр города Бештой, член партии «Единая Россия» и хозяин холдинга, стоящего по крайней мере полмиллиарда долларов, тоже носит фамилию Кемиров.

Рука вице-премьера потянулась к кнопке селектора.

В следующую секунду Заур выстрелил ему прямо в лоб.

Звук выстрела в замкнутом помещении был оглушительный.

Дверь даже не распахнулась – ее сорвали с петель. Подполковник Азямов и глава красноярского СОБРа ввалились внутрь со стволами в руках.

Заур Кемиров держал в руке пистолет. В полуметре от него, лицом на столе, лежал Иван Углов, и пуля, вышедшая из затылка вице-премьера, разворотила его лысину кровавой воронкой.

В дверь вбежали еще двое из ФСО, а следом за ними – Гаджимурад Чарахов.

– Что случилось? – закричал Азямов.

Заур Кемиров вынул из подстаканника салфетку и обтер рукоять пистолета. Потом перегнулся через стол и положил пистолет возле руки Углова.

– Он застрелился, – объяснил Заур.

Все несколько секунд молчали. Потом подполковник ФСО обвел взглядом неподвижный труп и всех, находившихся в кабинете, молча наклонил голову, и вышел вон.

* * *

Кирилл Водров стоял у окна в актовом зале.

Была уже полночь. Через раскрытые окна в зал вливалась ночная тишина, особая, такая, какая бывает только в горах, и казалось невероятным, что с другой стороны здания таятся несколько сотен готовых к атаке чеченцев, и крупные, как пулеметные гильзы, звезды были рассыпаны по небосклону, и прямо к ним подымался двугорбый верблюд горы.

Еду людям Арзо относили еще дважды.

Чеченцы, без оружия, подошли за ней прямо к ступеням портика, и долго смеялись и обнимались с людьми Джамалудина. Смех в ночной тишине разносился не хуже, чем выстрелы. Кирилл слушал этот смех и думал, чем все кончится. Он как-то не планировал кончить жизнь кавказским террористом и сторонником Халифата.

Кириллу надоело смотреть на пропасть у него под ногами, и он резко повернулся, неловко задев прикладом створку окна.

Заложники давно уже сидели не на стульях, а на полу; некоторые плакали. Двое спали. Возле сцены кто-то прибил к доскам здоровенный ржавый штырь, и так получилось, что замгенпрокурора Комиссаров лежал совсем рядом с этим штырем.

Полковник Аргунов сидел, привалившись к стене, и время от времени добывал изо рта осколки зубов. С час назад он попросился в туалет и там попытался бежать; Хаген сбил его с ног, а Джамалудин сунул ему в рот ствол и пообещал: «еще раз дернешься – выстрелю». Кирилл попытался поймать его взгляд, Аргунов заметил это и демонстративно сплюнул.

Прошло еще пятнадцать минут, и в зал вошел Джамалудин. Он был небрит, и глаза его горели на сером осунувшемся лице. Он не спал вторую ночь подряд. Когда он заснул на пять минут, ему приснился дворик в Гаграх.

Джамалудин подошел к Комиссарову и слегка поддел его носком ботинка, как кошка трогает лапой дохлого крота. Аварец был видимо недоволен, что его главная жертва ускользает от него. Он застыл на несколько секунд, а потом плюнул пленнику в лицо.

В эту минуту вице-спикер Иван Солонихин тщательно откашлялся и произнес:

– Мы бы хотели знать, что происходит, Джамалудин Ахмедович. Мы, в конце концов, тут не скот. Мы тут… члены правительства…

Джамалудин поглядел на вице-спикера, помолчал и ответил:

– Моего брата назначили президентом республики.

Несколько секунд в зале царила тишина, а потом на ноги вскочил один из заложников. Кажется, он был заместителем министра внутренних дел.

– Это прекрасное решение! – закричал он, захлопав в ладоши, – глубокое и верное!

– Оно решает все проблемы республики, – вскричал председатель Пенсионного Фонда, – с этим решением над нашей страной взошло солнце!

И тоже захлопал в ладоши.

Вслед за ним захлопали в ладоши министр финансов и его племянники, и вице-спикер Солонихин тоже против своей воли захлопал в ладоши, и уже через несколько секунд весь зал хлопал Джамалудину, а вице-спикер Солонихин вскочил с места и бросился от избытка чувств к Джамалудину, чтобы обнять его, и вскричал:

– Джамалудин Ахмедович, я лично обещаю…

Лицо Джамалудина исказилось, и Солонихин застыл в двух метрах, увидев направленный на него ствол.

– Сядь! – приказал Джамалудин.

Солонихин застыл.

– Но почему? – вскричал он, – вы… вы обязаны нас защитить!!

– Правда? – спросил Джамалудин, – и от кого именно?

Джамалудин повернулся к заместителю внутренних дел, и оружие в его руках повернулось вместе с ним.

– Два года назад моего двоюродного племянника избили в московском метро. После этого его младший брат купил пистолет и стал ездить по этой ветке метро. Он искал тех, кто избил брата. Его задержали менты, а суд попытался дать ему срок. Мои люди были на суде, они выкупили его за шесть тысяч. На суде адвокат спросила: «А почему вы задержали этого человека?» А менты ответили: «Нам на разводе велят задерживать кавказцев». Может быть, мы не граждане одной и той же страны? Может быть, у нас тут на разводе в Торби-кале велят задерживать русских? Может, я что-то перепутал?

Замминистра молчал.

– Я дважды дрался за Россию, – сказал Джамалудин, – я дрался за нее в Абхазии. Я сражался вместе с Шамилем, и Джохар был так зол на нас, что когда мы приехали в Грозный, он нас не принял. Мы приехали к президентскому дворцу, а на площади не было ни одного человека, кроме Зелимхана. Шамиль был в бешенстве. Если бы это был не Шамиль, можно было б сказать, что он плакал. Мы сражались за Россию, Джохар три года не мог нам это простить, а что сказала Россия? Она сказала: «Это там дрались какие-то кавказские наркоманы». Когда шла война в Чечне, я ездил туда и вытаскивал людей. Кто получал за это медали?

Джамалудин сделал шаг назад и оказался над лежащим Комиссаровым. Ствол его автомата звякнул, ударившись об Орден Мужества.

– Откуда у тебя этот орден? За спасение сына Владковского? Ну-ка расскажи, как ты его спас? А потом пусть Кирилл вам расскажет, как было на самом деле!

Заместитель генерального прокурора молчал. Вряд ли он мог что-то возразить своим мучителям: он был без сознания.

– Когда чечены полезли на нашу землю, – сказал Джамалудин, – мы все встали как один человек. Ваши танки стояли в ущельях, а мы ехали мимо этих танков на джипах. Сотни ребят приехали из Москвы, из Питера, отовсюду, некоторые прилетели на своих самолетах, и все они взяли в руки оружие и поехали защищать свои горы. Я не просил вашей благодарности. Мне она была не нужна. Я защищал свою землю. Но думаете, мне было не смешно, когда я увидел, сколько русских генералов получили медали за взятие в плен Арзо Хаджиева?

– Если только критиковать наши вооруженные силы, – с достоинством промолвил замминистра внутренних дел, – это неконструктивно. Кто же защитит страну в следующий раз?

– Да? – сказал Джамалудин, – ну защити меня.

Кто-то из его людей сдержанно прыснул, а Хаген скорчил страшную рожу и заорал:

– Ой, мамочки, боюсь! Защищите меня.

А потом Джамалудин, стоящий лицом к заложникам и спиной ко входу в зал, услышал, как мягко скрипнула дверь, и увидел, как лицо Хагена стремительно меняется, и вместо потешной гримасы застывает белой маской. Заложники не поняли, что происходит, и по-прежнему глядели только на Джамалудина.

– Ты хотел видеть меня? Я пришел.

Джамалудин стремительно обернулся.

У входа в актовый зал стоял Ваха Арсаев.

* * *

Кирилл почувствовал, как у него останавливается сердце.

Он много раз видел Ваху Арсаева, на той самой злополучной записи, на которой он вместе с двумя своими сообщниками расстреливал полпреда президента России, и за прошедшие семь месяцев Ваха нисколько не изменился. Он был одного роста с Джамалудином, разве что немного шире в кости, гибкий и прочный, как сыромятный солдатский ремень, с высоким лбом, стеклянными зрачками и аккуратно подстриженной, где-то в сантиметр, бородой. Борода была совершенно черной и составляла странный контраст с седыми волосами, выбивавшимися из-под черной с арабскими буквами повязки. На Вахе были полосатые гольфы, широкие, до колен, штаны, и майка с короткими рукавами.

Все в республике знали, что два последних года Ваха ходит с барсеткой, в которой рыночные торговцы держат выручку, а Ваха держал там двести грамм пластита. Ваха поклялся не сдаваться живым, и Кирилл предполагал, что он побаивается Джамалудина не меньше, чем федералов. Во всяком случае, от федералов Ваха однажды откупился, а от Джамалудина его бы не спасли никакие деньги.

Но сейчас у Вахи не было ничего, даже перочинного ножика, и даже Абрек и Шахид, приведшие его в зал, остановились на пороге, сложив руки, и молча смотрели, как человек, которого они не чаяли взять живым, идет по скрипящим доскам между оцепеневших заложников.

Ваха подошел к штырю, вбитому в сцену, потрогал его рукой, обернулся и хладнокровно спросил:

– Для меня, что ли?

Тишина была совершенно оглушительной. Джамалудин не шевельнулся. Заложники на полу, казалось, перестали дышать. И в этой оглушительной тишине в кармане Джамалудина зазвонил сотовый. Связь колебалась на пределе слышимости; звук гулял в трубке, как ветер в ущелье.

– Салам, Джамалудин, – сказал новый президент республики, – ты слышал новости?

– Да.

– Твое условие выполнено.

– Я жду Ивана Углова.

– Он не придет. Он мертв.

– Кто его убил?

– Я, – ответил новый президент республики.

Джамалудин молчал так долго, что можно было подумать, что связь прервалась. Потом Джамалудин заговорил снова.

– Извини, брат. Вы не выполнили мои условия.

– Послушай…

– Вы знали мои условия. Вы их сорвали.

– Хорошо, брат. Поступай, как знаешь. Я только одно хочу попросить.

– Что?

– Прощения. За те слова, которые я сказал вчера. Я… знаю, что это не так.

Джамалудин молчал.

– Ты еще на связи? – спросил Заур.

– Да.

– И еще. Прости. Я соврал. Шапи мертв. У него не было шансов. Эта крыса прогрызла ему живот, а он ничего не подписал. Представляешь, это все было вранье. Про крысу было правда, а про то, что он подписал – вранье. Они подделали подпись.

Разговор, который шел по открытому каналу, прослушивали, наверное, полдесятка служб. Но Зауру было уже все равно.

– Запомни это, когда будешь ставить новые требования, – сказал Заур.

– Ты доволен мной, брат? – спросил Джамалудин.

– Я доволен тобой, – ответил Заур.

Связь прервалась.

Джамалудин отключил телефон и обвел взглядом окружавших его людей. Кирилл Водров, в камуфляже и мягких щегольских туфлях от «Гуччи», глядел на него так, словно не мог поверить своим ушам. Белокурый Хаген откровенно улыбался. Ташов, у пулемета, смотрел в окно, и Джамалудин не был уверен, что он слышал разговор. У Джамалудина было такое ощущение, что Ташов вообще ничего не слышал с того момента, когда Джамалудин приказал ему разорвать помолвку.

– Русские обманули меня, – сказал Джамалудин, – Углов убит. Он убит, чтобы он не мог сказать, кто ему заказал теракт в роддоме. Вы думаете, что можете откупиться, назначив моего брата президентом. Есть вещи, от которых нельзя откупиться.

Кирилл Водров как-то остраненно подумал, что это конец. Если вы назначаете одного брата президентом республики, а другой брат тут же всплывает на CNN в качестве чеченского террориста, то это даже не катастрофа. Это называется по-другому.

– Ты со мной, Кирилл Владимирович? – спросил аварец.

Кирилл снял с плеча автомат и бросил его под ноги Джамалудину. Потом он сделал два шага назад и сел рядом с Аргуновым.

– Нет, – ответил Кирилл, – я с заложниками.

И в эту секунду Арсаев расхохотался.

Джамалудин стремительно обернулся. Ваха смеялся, запрокинув голову, и смех его напомнил аварцу уханье филина. Джамалудин, вне себя, подскочил к Вахе и ударил его наотмашь, рукоятью десантного ножа прямо в лоб. Лоб рассекла длинная красная нить, но Ваха словно не чувствовал боли. Он продолжал смеяться. Джамалудин ударил его снова, ребром ботинка по коленной чашечке, а когда Ваха упал, аварец саданул ему по печенке. Только тут Ваха всхлипнул и закричал, а Джамалудин ударил его снова, кованым каблуком по руке, вминая в пол длинные пальцы Вахи и ломая хрупкие кости запястья.

Ваха затих.

Джамалудин достал из кармана рацию.

– Арзо, – сказал Джамалудин, – я принял решение. Тебе придется уйти.

– Я выполнил твое условие, – отозвался Арзо, – а русские нет.

– Уходи. У тебя есть люди, оружие и горы. Спасибо тебе за то, что ты научил меня воевать. Жалко, что мы с тех пор все время сражаемся на разных сторонах.

– Ты делаешь ошибку, зять. В городе мятеж. Вместе мы будем его хозяева.

– Уходи.

Джамалудин выключил связь.

Кирилл поднял руку, чтобы смахнуть каплю на подбородке, и обнаружил, что капает не с крыши, а у него со лба.

Ваха Арсаев снова зашевелился на полу, кое-как поднялся и привалился к дощатой сцене.

– Он не уйдет, – сказал Ваха, – он хочет в рай. Я тоже. Знаешь, почему он позвал меня с собой? Он хотел с самого начала отдать меня тебе. Он думал, что он меня развел. А мне было плевать.

Джамалудин, вздернув уголки губ, посмотрел на Ваху.

– Ты не попадешь в рай, – сказал аварец, – клянусь Аллахом, Рай не для убийц детей! Ты отправил на тот свет сто семьдесят четыре человека, ты убил тех, которым не было и дня, и как ты объяснишь Аллаху этих мусульманских детей в Судный День?

– Они стали шахидами, – спокойно ответил Арсаев.

Джамалудин молча вынул из-за пояса «макаров» и сдернул предохранитель. Теперь он стоял в трех шагах от Арсаева, и ствол в руках аварца глядел главному террористу республики прямо в лоб.

– Джамалудин, – сказал Арсаев, – за этих детей я дам ответ Аллаху, а ты кто такой, чтобы спрашивать о них? Клянусь, если бы роддом взорвался по моей небрежности, и то бы я не был в Вечном Аду, а сейчас ты сам обосновал, что и этого на мне нет! Ты не родич им и не имеешь права мстить! Да и были б они родичами, тебе следует судить не по роду, а по шариату, а по шариату любой алим подтвердит тебе, что ты не можешь спрашивать с меня за козни неверных!

– Я плевал на такой шариат, – ответил Джамалудин.

– Берегись. Это слова кяфира.

– Если ты сказал мне «кяфир», то один из нас им точно стал, – усмехнулся Джамалудин.

– И я тебе обосную, что это не я! – ответил Арсаев. – Я эмир этого города, и горе тому, кто убивает тех, кто стал на путь джихада! Они непременно и справедливо будут в Аду!

– Ради тех, кто умер в роддоме, я согласен на Ад, – ответил Джамалудин.

Звук выстрела в замкнутом помещении был оглушителен. Первая пуля вошла Вахе между глаз, вторая легла чуть выше, разбрызгивая осколки кости и мозга. Колени Вахи медленно подогнулись, и он рухнул ничком на свежий, пахнущий ремонтом и лаком паркет.

Третья пуля вошла в голову лежавшем без сознания Комиссарову.

– Нет! – вскрикнул Миша Сливочкин… – Не…

Больше он ничего крикнуть не успел.

Пятый выстрел в Асхаба Хасанова слился со страшным хлопком от разорвавшегося в холле термобарического заряда.

* * *

Была весна; закатное вечернее солнце заваливалось куда-то в районе Бельгравии, в Гайд-парке плавали утки и цвели розы, и у Исторического Музея в самом центре Лондона толпились «Ролс-ройсы», «Мерседесы», и похожие на желтых жуков такси: российская деловая элита съезжалась на званый ужин в рамках Лондонского экономического форума.

Кирилл Водров, недавно назначенный глава российского представительства крупнейшей консультационной фирмы «Бегрстром и Бергстром», в галстуке бабочкой и смокинге, выгодно подчеркивающем его худощавую фигуру, вылез из серого «Бентли» с улыбающимся шофером-индусом. Правда сказать, далось ему это с трудом: его шеф, веселый, улыбчивый канадец Рональд Казери, помог ему встать на троттуар, и в руках Кирилл держал легкую трость с белой костяной ручкой. Трость эта, в сочетании с особой, военного оттенка хромотой, и ранней сединой в волосах тридцатишестилетнего менеджера, заставляла оглядываться многих, столпившихся в этот апрельский вечер у чугунной решетки, за которой пылали, окаймляя ведущую к замку дорожку, длинные газовые факелы.

Внутри было столпотворение; супруги министров и дочери олигархов блистали украшениями и драгоценностями; тут же, рядом с супругами и дочерями, одиноким клиентам улыбался целый цветник девочек от Пети Листермана, и хотя девочки проигрывали по части драгоценностей, они безусловно могли считаться украшением форума. Кирилл принял из рук какого-то спонсора билет бесплатной лотереи, выигрышем в которую было колье в сто двадцать тысяч долларов, и вспомнил, что русские в последнее время стали самыми крупными покупателями бриллиантов в мире. Только за последние два месяца, если верить статистике, их было куплено на сто миллионов долларов.

Безупречный дворецкий с выправкой часового при Мавзолее указал Кириллу номер его стола; стол был в пяти метрах от сцены, на которой готовился к выступлению хор мальчиков из Итона. Кирилл с облегчением отодвинул стул и скорее рухнул, чем сел, на сиденье, а потом он поднял глаза и замер. Прямо напротив него сидел президент республики Северная Авария-Дарго Заур Кемиров, и нерешительно оглядывал целую батарею вилок, вилочек и ножей, выстроившуюся по обе стороны белых и крупных, как мишень, тарелок.

А потом Кирилл покосился вправо и обнаружил, что его соседкой является леди Хильда Стейплхерст.

Кирилл не видел Заура с той самой ночи на восемнадцатое апреля. По правде говоря, он вообще мало что видел с тех пор. Штурм начался в тот самый момент, когда в зале прогремели выстрелы Джамалудина. Кемиров повернулся к заложникам и сказал: «Кто хочет сражаться – берите оружие». Его приглашению последовали Кирилл, Аргунов, сотрудники ФСО, а также глава Пенсионного Фонда с родственниками и охраной.

Резня была жуткой. Мятежный батальон «Юг» имел полную возможность раствориться в горах; Джамалудин не стал бы, а федералы не могли бы его преследовать. Но Арзо выбрал штурм, и не только потому, что он так уж хотел в Рай. Тот, кто выиграл бы драку на Красном Склоне, стал бы хозяином затопленного восстанием города.

Арзо атаковал по тому же рецепту, по которому федеральные БТРы разносили пятиэтажки с засевшими там террористами, подавляя снайперские точки и пулеметы оружием неизбирательного действия; только в окна второго этажа в течение тридцати секунд всадили восемь «шмелей», и любое другое здание эти выстрелы просто разнесли бы на куски. Один из выстрелов Кирилл видел сам: глыбу белого огня в тридцати метрах внизу в холле; из этой глыбы бежали живые горящие люди, и когда Кирилл взглянул себе на руки, он увидел, что они горят тоже. Кирилл встряхнул руками, и огонь почему-то погас.

По счастью, на этом у Арзо «шмели» кончились. Пожар и взрывы в актовом зале начались через пять минут после того, как последних членов делегации спустили в подвалы.

Арзо положил две сотни человек еще на подступах к зданию, а когда разъяренные чеченцы все-таки ворвались на первый этаж, в бывшей крепости началась резня – резня между двумя отлично подготовленными и преданными своим командирам группами фанатиков, половина из которых знала друг друга и гуляла вместе на свадьбах братьев, сестер и детей.

Кирилла ранило трижды: один раз в руку, несильно, еще в первые полчаса боя, а другой раз на мраморной лестнице между вторым и третьим этажом. Пуля «калашникова» прошла снизу вверх, вспоров селезенку и разминувшись на полмиллиметра с печенью, и вышла наружу между пятым и шестым позвонком, разбив и сместив диски, но чудом не задев тонкого веретена спинного мозга. Кирилл рухнул мгновенно, скатившись с лестницы, по нему вверх рванули чьи-то ноги, и Кирилла спасло только то, что спустя минуту на нем лежали еще два трупа. Третья пуля ударила, когда он уже был без сознания, чуть повыше колена, повредила связку и застряла в кости.

Кирилл очнулся ненадолго, когда бой уже кончился. Он выполз из-под трупов и увидел Джамалудина. Белый холл был черным; из него перед штурмом вытащили все, что могло гореть, но во время штурма в нем сгорело все, что гореть не могло. Аварец шел, совершенно целый и невредимый, в сопровождении полковника Аргунова, и когда Джамалудин видел человека в коротких штанах и с бородой, Джамалудин приставлял к его виску пистолет и нажимал на курок, не проверяя, ранен этот человек или уже мертв. Впоследствии Кириллу сказали, что трупы людей Арсаева Джамалудин приказал оставить во дворе крепости, и объявил, что пристрелит любого, кто за ними явится. Более того – он исполнил свою угрозу, и трупы отдали только спустя две недели, когда двор крепости провонял тухлой человечиной, а к новому президенту республики явилась сводная делегация старейшин трех сел.

Кирилл очнулся уже спустя две недели, в Москве, в госпитале им. Бурденко, парализованный и привязанный к пуповине капельницы. У койки его сидел полковник Аргунов. Кирилл не был уверен, пациент он или арестант, но Аргунов довольно сухо проинформировал его об официальной версии того, что случилось в городе Бештое. Оказалось, что в Бештое имели место беспорядки, спровоцированные прежним, коррумпированным руководством, чтобы сохранить за собой власть. Благодаря железной воле нового президента республики Заура Кемирова они были подавлены, а охрана и члены российской делегации, захваченные на Красном Склоне пособником коррупционеров и наемником международных террористов Арзо Хаджиевым, сумели освободить себя и своих товарищей. Кириллу Водрову, как участнику антитеррористической операции, продемонстрировавшей несгибаемый дух россиян, причитался Орден Мужества, а уж погибшие в неравном бою с террористами руководители делегации – первый вице-премьер Иван Углов и глава Чрезвычайного Комитета по расследованию террористических и диверсионых актов на Северном Кавказе Федор Комиссаров, – те, разумеется, получили по Звезде Героя.

– Джамалудин-то хоть орден получил? – спросил Кирилл Аргунова.

– Он отказался, – ответил полковник, – не советую тебе делать то же самое.

Кирилл встал на ноги только через два месяца, и его до сих пор мучали страшные боли в позвоночнике. Он качался не меньше двух часов в день, – врачи предупредили его, что стоит ему только бросить тренировки, и сместившиеся позвонки обрекут его на неподвижность. Тр и месяца назад Кирилл принял предложение «Бергстром и Бергстром», и вот теперь именно в качестве главы российской «дочки» он и прибыл на Лондонский форум. Белый огонь и черные трупы снились ему раз в неделю.

– Здравствуйте, Заур Ахмедович, – сказал Кирилл, – как ваше здоровье?

– Прекрасно. Как позвоночник?

– Хожу и бегаю, – сказал Кирилл.

– Вы знакомы? – спросил с формальным интересом еще один сосед по столу. Кирилл узнал его по табличке с именем: тот заведовал в «Меррилл Линч» всеми equities Восточной Европы.

– Заур Ахмедович – президент республики Северная Авария-Дарго, – ответил Кирилл, – мы встречались.

– Это не та республика, где чеченские террористы перестреляли вашу делегацию? Или это ваша делегация перестреляла террористов? – со смехом спросил парень из «Меррилл Линч».

– Та, та! – в восторге закричал Рональд, – Кирилл же был в этой делегации! Знаешь, что он делал, когда я позвонил ему и предложил работу? Он сидел где-то там в горах под автоматами террористов, и представь, что он ответил: «С удовольствием, говорит, – если выживу!» Я уже тогда понял, что это подходящий парень для финансовых консультаций!

И Рональд заразительно расхохотался.

– Вы были в числе заложников? – с интересом спросил Артур из «Меррилл Линч».

– Так получилось, – сказал Кирилл.

– Так получилось! – вскричал Рональд, – Они дрались как львы! Они отбились от террористов! Кирилл полгода лежал в больнице! Он получил Орден Мужества!

– Мой бог, – с чувством сказал инвестиционный банкир, – это безумно интересно. Расскажите, как это было.

Зеленые глаза леди Хильды рассматривали Кирилла с нескрываемым удовольствием. Кирилл не знал, почему леди Хильда молчала. Говорили, что она с тех пор дважды приезжала в Бештой.

– Заур Ахмедович расскажет вам лучше меня, – сказал Кирилл, – он был в курсе всех событий. А я что? Я там ничего не решал.

Глаза всех присутствующих, – а к этому времени за стол уселись еще двое – президент госбанка с очаровательной супругой, – повернулись к Зауру Кемирову.

– Нечего рассказывать, – сказал Заур, – заложники не пострадали, кроме тех, кто сам бросился в бой с чеченцами. Кирилл вот был ранен. Начальник охраны вице-премьера Углова был очень тяжело ранен. Он получил Героя России. Заместитель Генпрокурора Федор Комиссаров и первый вице-премьер Иван Углов тоже получили Героев России. Посмертно.

– Они тоже сражались? – с изумлением спросил Артур из «Меррилл Линч».

– Они сражались как львы, – без тени колебания подтвердил президент республики.

На лице леди Хильды ничего нельзя было прочесть.

– А это правда, что в освобождении заложников принял участие ваш брат? – спросил Рональд Заура.

– Никому не понравилось, когда в заложники взяли наших гостей, – сказал Заур Кемиров, – все мужчины города бросились на защиту.

Тут запели мальчики из Итона, а официанты начали разносить первую перемену блюд, и перед Кириллом поставили широкую тарелку с пармской ветчиной и дыней. Кирилл украдкой покосился на президента Кемирова. То т взял было в руки вилку, но, увидев, что ему принесли, как можно незаметней положил ее на место и стал намазывать масло на хлеб. Кирилл вдруг понял, что Джамалудин вообще бы ничего не стал есть на этом приеме. Ни свинины, ни баранины, ни даже хлеба. «А откуда я знаю, какими руками нарезали этот хлеб?» – спросил бы Джамалудин.

Разговор перекинулся на другие темы, а к Зауру Кемирову минут через десять подошел зампред ВТБ, и Заур извинился и отбыл с ним куда-то в холл.

– Славный парень, – заметил Артур из «Меррилл Линч», – а кем он был до того, как стал президентом?

– Он крупный бизнесмен, – сказал Кирилл. – Такой кавказский Генри Форд. Он поразительный человек. Он еще при прежнем президенте Асланове создал холдинг, который делал две трети налогов, платившихся в республике. Он производил половину мебели на Кавказе и шестьдесят процентов минеральной воды. И это при том, что он был смертельным врагом президента.

– И что он сделал, став президентом? – спросил с интересом Артур из «Меррилл Линч».

– Довольно много. За последние полгода, насколько я слышал, собираемость налогов возросла на двести семьдесят процентов. Безработица сократилась вдвое. Дороги начали строить. Кредиты выдают. Миллионов двадцать он выдал кредитов, из собственных денег. На развитие малого бизнеса.

Артур из «Меррилл Линч» и леди Хильда переглянулись.

– Wow, – сказал Артур, – это звучит как хорошее место для инвестиций. Как вы думаете, Кирилл, туда можно вкладывать деньги?

Глыба хрустального света сверкала под потолком ярче, чем шар огня от «шмеля», в зеркалах в золоченых рамах умножался итонский хор, и Кирилл Водров видел перед глазами, как живого, худощавого черноволосого человека с высоким лбом и запавшими скулами, и с глазами, горящими как угли на пепельно-сером лице. Горец шел по ковру из трупов, расстреливая раненых, а потом полковник Аргунов сказал ему: «Да у него пуля поперек лба», а Джамалудин ответил: «Если ему пуля попала поперек, прострели его вдоль».

Джамалудин навестил Кирилла в больнице и очень звал его на свадьбу Ташова: она должна была быть в августе. «Кто невеста?» – спросил Кирилл, и Джамалудин ответил: «Моя троюродная сестра».

Кирилл не приехал на свадьбу.

Кирилл молчал, собираясь с ответом. А когда он открыл рот, он увидел, что Артур из «Меррилл Линч» уже беседует с представителем «Роснефти», и Кирилл встал и покинул стол.

Примечания

1

Ты чей? (чечен.).

2

Аварец (чечен.).

3

Не смей платить за меня деньги (аварск.).

4

Красивый (чечен.).

5

Гусь (аварск.).

6

Незаконнорожденный (аварск.).

7

Раб (чечен.).

8

Но (франц.).

9

Но это не слыхано! Ваши скоты генералы… (франц.).

10

Эй, Кирилл! Ты занят? (англ).

11

Не очень (англ).

12

Отлично! Послушай, Эндрю сказал мне, что ты мог бы над этим подумать, а мы только что решили открыть филиал в России. Ты бы не хотел его возглавить? (англ).

Content

Юлия Латынина
Земля войны

Глава первая, в которой в ходе спецоперации уничтожают главного террориста республики, и в которой рассказывается о том, как Джамалудин Кемиров познакомился с Арзо Хаджиевым

Глава вторая, в которой московский чиновник приезжает с инспекцией в город, где вместо дорожных указателей стоят таблички с именами Аллаха, и в которой выясняется, что богатый и бедный будут всегда в неравных условиях, даже в погребе у чеченца

Глава третья, в которой сын президента республики лично разбирается с собственными киллером, а Джамалудин Кемиров играет последнюю партию в покер в последнем казино города Бештой; и в которой читатель присутствует на суде шариата по факту кражи военного вертолета

Глава четвертая, в которой Кирилл Водров ночью охотится с Джамалудином, а утром получает приказание расследовать нападение террористов на село Тленкой

Глава пятая, в которой Арзо Хаджиев пытается освободить Бештой от ига неверных; и в которой выясняется, что брать на себя все глупости, которые совершает власть в этой стране, может только самоубийца

Глава шестая, в которой Хаген не может понять, почему московский проверяющий интересуется покушением на сына президента, не будучи ему родичем; и в которой выясняется, что жить надо так, как будто ты уже умер

Глава седьмая, в которой террористы навещают кабинет начальника центра «Т», а федералы – подпольный водочный завод, принадлежащий главе спецгруппы «Юг»; и в которой оказывается, что собака понимает палку, а Кавказ – силу

Глава восьмая, о том, как Ваха Арсаев захватил роддом в Бештое

Глава девятая, в которой рассказывается, как Сапарчи Телаев договорился о том, что его назначат президентом республики, и о том, как министр финансов и глава Пенсионного Фонда договорились о том же самом; и в которой мы наконец узнаем, почему двенадцатилетний Шапи из высокогорного села стал офицером КГБ СССР

Глава десятая, в которой первый вице-премьер приезжает в республику, чтобы назначить в ней президента, а Кирилл Владимирович Водров становится кавказским террористом и сторонником Халифата

Глава одиннадцатая, в которой Джамалудин Кемиров ставит свои условия России; и в которой оказывается, что народ города Бештоя тоже имеет свое мнение по вопросу роддома

Примечания