Кондратий Жмуриков

Принц и Нищин

ПРОЛОГ: РОЖДЕНИЕ ПРИНЦА И РОЖДЕНИЕ НИЩИНА

Это было в самый разгар эпохи, в исторических документах, да и в быту тоже, именуемой застоем; если, конечно, слово «разгар» вообще приемлемо для времени, когда даже пламя свечей колебалось согласно изречению «экономика должна быть экономной», то есть по усеченному тарифу. Да и со свечами – в особенности относящимися к области проктологии – был большой дефицит.

В один осенний день, когда деревья уже одевались в предусмотренный линией партии желто-зеленый форменный наряд, в большом советском городе в бедной семье родился мальчик, который был ей совсем не нужен. Хотя бы потому, что зарплата главы семьи, сантехника низшей категории Григория Нищина, всеми соседями и участковым милиционером Савиным именуемого не иначе как «Гриха-выпивоха», не могла прокормить пять голодных ртов и явно не была готова к секвестированию в пользу шестого рта. Подруга жизни гражданина Гришки, Нищина Дарья Петровна, разродилась своим шестым отпрыском прямо по месту трудовой деятельности, благо она занимала завидный пост уборщицы в роддоме.

Дарья Петровна, плодившаяся, как крольчиха, благо слово «контрацепция» не могла даже выговорить, не то что применить на практике, немедленно вознамерилась отдать своего очередного отпрыска в детдом. И ведь отдала бы, если бы не вмешался ее почтенный батюшка, лысый придурковатый старик неопределенного возраста, носивший звучную фамилию Воронцов и, в связи с этим примечательным обстоятельством, в период запоев или изнуряющей летней жары утверждавший, что он потомок графского рода. Дедушка, конечно, был не граф, а всего-навсего отставной майор танковых войск, контуженный под Прагой и с тех пор немного неадекватный в своем мироощущении. Но это именно ему, почтенному «графу» Воронцову, новорожденный Сережа Нищин был обязан тем, что его не отдали в казенный спецприемник, где стабильно взращивали кадры для исправительно-трудовых колоний.

Старик Воронцов взял внука на воспитание и даже уменьшил дозы спиртного, принимаемые в пределах его огромной пустой квартиры. Нет, дедушка Воронцов не стал меньше пить, просто он выгнал свою сожительницу-алкоголичку, похожую на жабу толстую бабенцию с землистого цвета бородавчатым лицом и рубенсовским бюстом до пупка.

…В тот же самый день, когда родился Сережа Нищин, впрочем, в свидетельстве о рождении записанный под куда более благородной фамилией Воронцов, в том же большом городе родился еще один мальчик, появления на свет которого ждала вся его большая и влиятельная семья. Папой мальчика был молодой директор крупного завода, женатый на младшей сестре второго секретаря местного горкома КПСС. С самого рождения мальчика Андрюшу окружили заботой и роскошью, а его дедушка, народный артист СССР, известный театральный деятель, заказал своим друзьям из руководства Союза композиторов песню, посвященную рождению долгожданного внука.

Прошло много лет. Точнее шестнадцать с небольшим. Давно исчез и СССР, и партия ума чести и совести эпохи, да и самая эпоха канула в прошлое. Но ничего не изменилось для мальчиков, родившихся в один и тот же осенний день: Сережа по-прежнему жил у дедушки в голой прогорклой квартире, Андрюша по-прежнему глодал скуку, как арбузную корку, в шикарных апартаментах то своего отца, из директора завода превратившегося в руководителя громадной компании, то дяди, бывшего секретаря горкома, прыгнувшего и того выше: он стал олигархом, то бишь одним из тех толстосумов, к рукам которых, как нити к пальцам кукловодов в детском театре, стекаются судьбы всей России.

Как ни странно, они окончили школу в один день. Сережа закончил одиннадцатый класс обыкновенной школы, да и то родственнички были против того, чтобы парень становился таким ученым. Они хотели, чтобы он в крайнем случае наскоро добил девятилетку и шел работать, а не валял дурака, изучая Толстого, интегралы, законы Менделя, всяческие Альфы Центавра, Do you speak English и тому подобных Гоголей. Сережа закончил школу и параллельно прозанимался плаванием семь лет только благодаря тому, что не слушал ругань время от времени заявляющегося к деду папаши-Гриши и начисто игнорировал гнусавые прогнозы мамаши насчет того, что «чать, не хотит работать, так значица – в тюрягу попадеть».

Андрюша завершил обучение в элитном московском колледже, в котором он учился опять же вопреки воле отца. Но не потому, что тот, подобно родителю Сережи Нищина, настаивал на открытии трудовой биографии сына, вовсе нет! – просто отец Андрея некоторое время хотел отдать того в элитное частное учебное заведение в Англии. После неспешной беседы на семейном совете было вынесено решение: дедушка, народный артист СССР, «поступит» Андрея во ВГИК, благо у мальчика всегда пробивалась творческая жилка.

Так и поступили. Состоялся семейный совет и у Нищиных с дедушкой Воронцовым. Глава семьи, то есть унитазных дел мастер Гришка, к счастью для сына, не вымолвил на этом совете ни одного слова, благо был вусмерть пьян и сподобился только на клокочущее бормотание, которое издает престарелый унитазный бачок, смонтированный еще в честь взятия Берлина. Говорила преимущественно мать, предлагавшая отдать сына по торговой части; выражалось это следующим замечательным образом:

– Ну чаво ж ему, лихоманка тя забери… вона, у Машки Полудрищенки, ейный Ванька как пошел в фирму, так и, статься, таперь крутой. Ванька-то, от, может, на нашей Аньке жениццы. Ты, папаша, с ним не манежься, – повернулась она к дедушке Воронцову, который пятьдесят лет назад имел несчастье произвести на свет такую дочь, – поглянь-ко, здоровый лоб какой вымахал! Пусть идет работаит-от!

– Я в университет хочу, – угрюмо сказал Сережа, – я готовился.

Папаша Гришка булькнул и завалился на спину на подлокотник дивана, пуская пузыри. Дарья Петровна глянула на своего благоверного, в сердцах плюнула на ковер и скверно выругалась; а дедушка Воронцов сказал, обращаясь определенно к дочери:

– У меня пенсия майорская. Проживем. Пусть мальчишка учится, если хочет. Он еще и спортом занимается. Не то что вы – алкаши. А торгашей этих я насмотрелся. Нечего ему там делать. Он все с Аликом Мыскиным общается, а Алик Мыскин парень хороший, не то что та тлешь, которая к твоим шалавам-дочкам таскается, Дашка. Отморозь приблудная.

Дарья Петровна разразилась взрывом матерных ругательств, адресованных преимущественно дедушке Воронцову, в коих прямо указывалось на то, что дедушка выжил из ума, что его посещают сенильные, то есть старческие, психозы, и что не за горами болезнь Альцгеймера, при которой майор в отставке явно долго не заживется в здравом уме и твердой памяти. Дед и внук поспешили ретироваться.

…В один и тот же жаркий летний день 1997 года Сережа Воронцов и Андрей Вишневский были зачислены: Сергей – на только что открывшийся при местном университете журфак, то есть факультет журналистики; Вишневский – на первый курс отделения режиссуры ВГИКа. Странным образом так совпало, что оба этих шестнадцатилетних мальчика, родившихся в таких разных семьях и так по-разному вступивших в мир, были разительно похожи друг на друга и имели сходные наклонности, и лишь возможности для реализации этой творческих наклонностей были сильно различны.

Впрочем, судьба, параллельно ткавшая нити этих двух судеб, позаботилась еще об одном совпадении. Проучившись в университете чуть менее двух лет, Сережа Воронцов был исключен за какой-то нелепый скандал вместе со своим лучшим другом и однокурсником Аликом Мыскиным.

В то же самое время Андрей Вишневский бросил учебу и подался в шоу-бизнес.

Деньги папы-магната и дяди-олигарха стали решающим фактором того, что уже через пару месяцев Андрей Вишневский, принявший звучный псевдоним Аскольд, попал во все престижные хит-парады и затерзал своими композициями все FM-станции и музыкальные телеканалы. У Аскольда в самом деле были неоспоримые вокальные данные и завидная артистичность.

В то же самое время нисколько не менее артистичный Сережа Воронцов проходил медкомиссию в областном военкомате. Исключение из университета стало для него роковым: его призвали в ряды обожаемых вооруженных сил. Сергей синел свежевыбритой макушкой, старательно открывал рот и называл буквы в кабинете окулиста. Соотнесшись с тем обстоятельством, что у симпатичного плечистого мальчика Сережи, попавшего в сети военкомата, было звание кандидата в мастера спорта по плаванию, его традиционно зачислили в десант.

В мае 1999 года он отправился на прохождение действительной военной службы в Приволжский военный округ. Прослужив год и три месяца, Сергей Воронцов был признан вполне годным для опасной миссии: нейтрализации бандитских отрядов ваххабитов под водительством Басаева и Хаттаба, вторгшихся в Дагестан в августе двухтысячного года.

В сентябре он уже воевал. С ним был и Мыскин.

В то же самое время избалованный деньгами и известностью Аскольд купил себе в смехотворном учреждении – Дворянском собрании России – титул князя. Поступок эксцентричного мегастара был принят вполне адекватно: эстрада давно уже подалась во дворянство, как некий мещанин у Мольера, и сияла баронскими коронами и графскими вензелями. А позвольте спросить, чем плохо звучит: князь Вишневский? Особенно если произносить на старомосковский манер, величаво и чуть нараспев, вот так, князь Вишневско-ой. Впрочем, Андрей предпочел перевести свой свежевыпеченный титул на французский язык и называться prince. Принц.

Аристократическо-лингвистические изыски Аскольда велись параллельно боевым действиям федеральных сил в Чечне, в которых участвовал и Сергей Нищин-Воронцов…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «РОКИРОВОЧКА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОЛЕТ С МОСТА, ИЛИ ЖАРКОЕ ЛЕТО 2001 ГОДА

* * *

Сережа сидел на лавочке и пил пиво. Надо сказать, у него были все основания вот так сидеть на лавочке и сонно, мутно, неспеша, по глоточку отправлять в себя приятно холодную янтарную жидкость. К тому располагал и Сережин статус ничегонеделания, и погода, спеленавшая неподвижный воздух дымным маревом такой кошмарной жары, что, казалось бы, даже солнце расслабленно повисло в безупречно синем небе, забыв о том, что ему следует старательно пролагать дорогу на запад, к закату. Из палисадника выглянул тощий кот и тут же свалился в пыль так, словно в него угодили кирпичом: коту явно было жарко. Сергей смахнул со лба пот. Пиво беспощадно заканчивалось, а продолжения пивного банкета не предвиделось из финансовых соображений: у Сережи кончились деньги. Он допил пиво и с остервенением швырнул бутылку в палисадник, откуда незамедлительно послышалась возня и хриплый клекот, исторгнутый чьей-то беззубой пастью:

– Куда тащищь, штарая шука? Бутылек я уже жду… а ну, пшла отседова!

Сережа тяжело вздохнул. Ничего не поделаешь: конкуренция, она и в палисаднике конкуренция. В этот сомнительный момент его личной биографии из плывущего жаркого марева соткался и приблизился к Воронцову высокий тощий парень с всклокоченными и явно крашеными светлыми волосами. В руках он держал сумку, в которой что-то зажигательно позвякивало.

– Залипаешь, Нищин? – спросил длинный, энергично тыкаясь тощим задом в скамейку, на которой сидел Сережа. – А что такой мутный?

– Жарко, Алик, – сказал Сергей, не глядя на Мыскина.

– У тебя пиво, что ли?

– Ну, не кока-кола же! – даже обиделся тот. – Вот, держи, Серега.

– Спасибо, Иваныч.

Алик Иваныч Мыскин открыл пиво зубами и, наскоро залив в глотку половину содержимого бутылки, хитро посмотрел на Сережу левым глазом. Особую таинственность и без того плутоватой физии Мыскина придавало врожденное расходящееся косоглазие.

– Скучно? – спросил он.

Вопрос был поставлен ребром и требовал от Воронцова немедленного ответа. Ответ было несложно угадать:

– Скучно.

– Есть одно дело, – хитро сказал Алик. – В общем, я машину купил.

Опасно скользкое пиво, явно недавно извлеченное из холодильника и в связи с этим запотевшее от холода, выпрыгнуло из руки Сережи и ткнулось донышком в асфальт. Посыпался вялый стеклянный звон, и во все стороны прыгнули пенные струйки. Из палисадника за спиной Воронцова шепеляво посетовали на неаккуратность обращения с ценной стеклянной тарой, но Сергей не слышал этого. Он уставился на Мыскина, широко раскрыв светло-серые, с желтинкой у самых зрачков, глаза и проговорил:

– Ты? Машину? Купил?

Воронцову было отчего удивляться. С момента демобилизации из армии в марте этого города прошло больше двух месяцев, а ни Сережа, ни Алик до сих пор не могли себе внятно представить, чем же, собственно, им заниматься на «гражданке». Соответственно они ничего и не делали, а их карманные расходы, уходящие преимущественно на спиртное, слагались из огарков пенсии старого дедушки Воронцова да из денег, выклянченных у родителей Мыскина, людей довольно состоятельных и в последние полтора года сумевших раскрутить свой небольшой, но дававший отдачу бизнес. Впрочем, безделья своего сына Александра, вернувшегося из армии, они не одобряли и явно не могли презентовать ему автомобиль.

Отсюда и удивление Сережи.

– Откуда бабло-то взял? – после некоторой паузы снова спросил Воронцов.

Алик Мыскин не спешил отвечать. Он открыл еще одну бутылку и протянул Сереже взамен разбитой, явно наслаждаясь замешательством друга.

– Да у мужика купили. В складчину. У Светки, девчонки моей, было триста, да я еще полштуки добавил.

– За восемьсот рублей? Да что же там за одр-то купили?!

– «Запор». А что? На ходу, да и ладно. А то и на дачу не на чем съездить, а родичи мне свой «Опель» гребаный ни за что не скинут, сколько бы я не гнусил.

Сергей с живостью вскочил:

– А ну-ка пойдем посмотрим. Где он?

– А так, в гаражах. Там сейчас Светка сидит. Химичит что-то там. Автовладелица…

Огненно-желтый «Запор» в самом деле был куплен Мыскиным и Светой за восемьсот рублей, и у счастливых автовладельцев остались деньги, чтобы благополучно обмыть покупку. За этим, разумеется, не заржавело. Сабантуй состоялся в квартире Мыскина, чьи родители уехали на дачу к друзьям. Из окна кухни открывался замечательный вид на мирно стоящего у подъезда монстра «незалежнiва» украинского автомобилестроения.

– А почему он желтый? – на исходе второго часа вечеринки и четвертого часа пополудни спросила Света.

– То… есть? – не понял Алик Иваныч. – Ну и что – желтый?

– Все «запоры», которые я видела, были почему-то желтого цвета.

– А какого надо?

– Ну не знаю… придумаем.

– А давайте сделаем из него кабриолет, – предложил Сережа Воронцов, задумчиво раскачиваясь на стуле и смотря через тощее плечо Мыскина.

– Чевво-о?

– Кабриолет, – повторил тот. – Возьмем и спилим верх, и получится у нас нечто вроде «шевроле» на хохляцкий манер. А потом покрасим в ярко-красный цвет, поставим «пионеровские» колонки и поедем на дачу или на турбазу.

– Ты что, серьезно? – засмеялась Света. – Кабриолет?

– Алик, вот что… у тебя есть краска? – уточнил Воронцов.

– У меня даже «болгарка» есть, чтобы, значит, этот верх спиливать. Но я не подпишусь это делать… это разве что ты сам.

– Да легко!

Дело не стали откладывать в долгий ящик. Немедленно спустились вниз и открыли находящийся здесь же, во дворе, кирпичный гараж, в котором располагался купленный совсем недавно родителями Алика «Опель». Отец Мыскина, зная о деструктивных способностях сына, строго-настрого запретил тому даже приближаться к машине ближе чем на пять метров.

«Опель» трогать не стали, а просто вынесли распылитель для лакокрасочных автомобильных покрытий – так пышно поименовал его Воронцов – и «болгарку». Для лиц, слабо разбирающихся в пролетарском инструментарии, – это такой инструмент с крутящимся абразивным кругом, который традиционно используют для резки изделий из металла. Хорошо режет, между прочим.

– Подгони-ка сюда этот… – Сережа сделал в воздухе неопределенный, но довольно-таки пренебрежительный пасс левой рукой, а правой взял «болгарку», – ваш драндулет…«Запор», вощем. Щас мы его будем расчленять.

– Только ты не очень-то, Нищин, – с некоторым беспокойством проговорил Алик Иваныч, глядя на решительное лицо Сергея. – Это тебе не дрова.

– Хуже… металлолом.

– Это чем же хуже? – почти обиделась Света.

– Пилится хуже.

Уродовать легко. И это лишний раз подтвердил Воронцов, за считанные минуты разделавший плюгавую незалежную «иномарку» так, как мясник-виртуоз разделывает свиную тушу. Только, пожалуй, свинья стоит подороже. «Запорожец» мигом лишился крыши и стоек, на которых последняя, собственно, и держалась. Уже ненужные боковые стекла забросили в близлежащие заросли лопухов, откуда высовывалось любопытствующее физиомордие вечно пьяного дворника Малинкина по прозвищу Мефтахудын.

– Кабриолет! – восхищенно воскликнул Мыскин.

– Тоже мне «Антилопа гну»… ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству… – ворчливо пробубнил Сережа Воронцов, готовя к работе распылитель. – Значит, ярко-красный будет?

Работа шла не более двух часов. К шести часам вечера все было кончено, т. е. конечно, закончено.

«Запорожец» преобразился. Теперь он походил не столько на канонического участника всех анекдотных аварий, сколько на морганатическую помесь вожделенного кабриолета «Шевроле», о котором прямо-таки с гайдаровским причмокиванием говорил Мыскин, и строительной тачки для перевозки бетона и щебня, каковые функционировали еще на новостройках раннебрежневского периода. При этом он был смачно выкрашен в пионерский цвет всех времен и народов, т. е. ярко-красный с ядовито-малиновым отливом, и оборудован бесхозной аудиосистемой, которую недавно купил Воронцов за сто пятьдесят рублей у какого-то алкаша. Система была «Pioneer» овская и соответственно стоила по меньшей мере в двадцать раз дороже уплаченных горе-продавцу денег: вероятно, отважный синемор свинтил ее из какой-нибудь иномарки как средство от похмельного синдрома.

Правда, у радикально красной прокоммунистической тональности преобразившегося «Запорожца» было одно существенное «но». Виновником этого «но» был все тот же Мыскин, который путался под ногами у красившего машину Сергея и активно снабжал того общественно полезными советами. А под конец выудил откуда-то кисточку и начал помогать Сереже, который, по его мнению, работал слишком уж медленно.

Правда, кисточка была измазана в чем-то черном, и под Аликовой блудливой десницей на поверхности левого крыла расплылось огромное черное пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось такой же автомобильной краской.

Только, как уже упоминалось, не красной, а черной. Мыскина прокляли и отогнали от машины, но было уже поздно. Черное пятно позора оказалось несмываемым. И тогда сам виновник этого казуса предложил нанести такие же пятна по всей поверхности автомобиля.

– Будет как божья коровка, – радостно заключил он. – Такая типа…

– А что, не так уж плохо! – заявил Сережа Воронцов. – Чего уж тут, значит! Нужно мыслить творчески, дорогой мой Александр Иваныч.

И он бодро ляпнул отобранной у Мыскина черной кисточкой по задней двери и багажнику «запора». Переоборудовав машину таким образом, компания едва утерпела до того времени, когда краска более или менее просохнет. Разумеется, времени даром никто не терял, и поэтому к девяти вечера, когда «Запорожец» был признан вполне кондиционным средством передвижения, все находились уже в состоянии, как говорится, тотального пьянственного недоумения.

Особенно усердствовали молодые люди (Света все-таки поддержала пресловутую слабость своего пола и выпила всего десять бутылок крепкого пива). Скорбный же на ногах и разошедшийся Сережа Воронцов торжественно поклялся, что немедленно едет кататься по аллеям находящегося совсем неподалеку городского парка. А Алик присовокупил, что следует проехаться и по мостикам этого замечательного ЦПКиО, носящего имя – ну, разумеется – М. Горького, чтобы, значится, проверить все ходовые стати новообретенного железного коня.

Сказано – сделано. Никто не стал мешать разошедшимся автолюбителям в их опасном начинании. Во всяком случае, не Света, которой замечательно остроумная и занимательная идея приятелей пришлась совершенно по вкусу.

Сборы и спуск во двор, к гаражу, возле которого находился «кабриолет», заняли еще полчаса. И хорошо, что не больше, потому что в машине уже удобно устроилась какая-то темная личность и приноравливалась снять неблагоразумно оставленную под открытым небом аудиосистему.

После двух внушительных пинков Воронцова и угрожающего вопля Мыскина подозрительная особа ретировалась, оставив после себя душераздирающий шлейф дешевого сивушного пойла.

– Оо-от мразь!! – проверещал Сережа, прыгая на переднее сиденье.

– Ты куда? – подозрительно спросил его Мыскин, а потом бесцеремонно вытолкнул с водительского места. – Я!! Моя машина.

– А мусора? – вдруг весьма кстати обронил Сережа. – Если ластанут… в-в-в… что скажем? Они ж как черти из табакерки.

Риторичность данного вопроса предполагала полное отсутствие реакции на него. Если не считать реакцией нечленораздельное мычание Алика, который никак не мог найти руля, а вместо этого шарил руками то по лобовому стеклу, то по голове и прочим частям тела скоропостижно задремавшей позади него Светы, то по собственным ботинкам, перемазанным в какой-то грязи. Непонятно, откуда эта грязь взялась, если последний дождь был в начале прошлой недели.

Наконец «движок» запыхтел, заурчал, захрипел, по обкорнанному металлическому телу машины пробежали конвульсии, больше похожие на предсмертную агонию или последствия четырехбалльного землетрясения, и «Запор», проскрежетав днищем по груде щебня перед соседним гаражом, двинулся в свой авантюристичный и недалекий, как показало ближайшее будущее, – путь.

Сережа Воронцов нажал кнопку «Play», и из колонок вырвался упругий агрессивный звук «Red hot chili pepрers».

Приткнувшаяся головой к сиденью Света подпрыгнула на своем месте и схватилась руками за уши. Вечерний вояж начался.

* * *

Им несказанно повезло.

Одно то обстоятельство, что грохочущий на все близлежащие кварталы «Запорожец» вообще доехал до находящегося в пятистах метрах от дома Воронцова и Мыскина городского парка, было маленьким чудом. Проехал мимо патруля ГИБДД, мимо патрульной машины ППС, по синусоиде, сильно напоминающей траекторию передвижения кардинально нетрезвого человека. Да и вообще – доехал.

Возле одного из входов в парк находилось летнее кафе, почти под завязку забитое посетителями. Мыскинское суперавто, периодически испуская жирные клубы дыма, чавкая и рыгая, ворвалось на автостоянку близ него, едва не вписавшись в крыло грязноватой темно-серой «бэмвэшки» потрепанного ветеранского вида. Клиентура кафе замерла, а спустя несколько секунд напряженного, как бык-производитель при исполнении, созерцания впала в истерический хохот. Особенно смеялся крайний столик, уставленный пивными бутылками и утыканный пьяными мелкоуголовными харями. К счастью, Алик с внушительного тычка Сережи понял, что останавливаться и выяснять отношения с возмутительным столиком чревато значительным ущербом для здоровья. Поэтому он прошкандылял мимо, да так удачно, что зацепил стул, на котором сидел один из весельчаков, и тот – разумеется, упомянутый весельчак, а не стул, – с воем ухнул на землю.

– А, уррроды!! – торжествующе завопил Сережа, привставая на своем месте. – Газуй, Алик!!!

– А-а-а!!

«Запорожец» с треском продрался через кусты и на полном ходу выкатил на аллею, в конце которой виднелся небольшой, метров десять длиной и примерно три шириной, каменный мост, переброшенный через безнадежно протухший и обмельчавший ручей. В другом же конце аллеи Сережа увидел двух грозного вида лиц в милицейской форме, полным ходом спешащих к нарушителям общественного спокойствия.

– А вот этого не надо… – пробормотал Воронцов, отчего-то шаря по карманам. – Пора соскакивать, Алик.

– М-менты?

– А ты кого надеялся здесь встретить… ым-м-м… архиепископа? – в духе Джона Сильвера проскрежетал Воронцов и басовито икнул, потому что на одной из колдобин рахитичное тельце «Запора» тряхнуло так, что чуть не вышибло дух и из его изношенных внутренностей, и из его незадачливых седоков.

– Былля-а-а!..

«Запор» проехал по аллее и бодро взлетел на мост. Если бы его рулевое управление не так очевидно дышало на ладан или Алик Мыскин был хотя бы не так пьян, то все бы обошлось.

Но так…

…в самый ответственный момент «кабриолет» снова подлетел на очередной кочке, руль заклинило, и автоодр, затрещав на какой-то головокружительно высокой ноте, от которой бы не отреклись лучшие теноры Ла Скала и Большого, врезался в перила с левой стороны моста и, легко круша податливый обветшалый камень, спланировал в неподвижную темную воду в двух метрах под ним.

Шлейф пепельно-белых в подступивших сумерках брызг вырос над захлебнувшимся собственной песней и водной стихией горе-кабриолетом, и в следующую секунду Мыскина швырнуло головой прямо в вонючую прибрежную тину, а Сережа Воронцов, протаранив грудью державшееся на не очень честном слове лобовое стекло и демонтировав его вместе с частью капота, по-жабьи шмякнулся в воду в самом глубоком месте ручья.

Глубина здесь доходила до шестидесяти сантиметров. В машине удержалась одна Света, мокрая как цуцик.

– Кажется, у нашего «Запора» теперь подмоченная репутация, – пробормотал оглушенный падением Сергей, выплевывая изо рта отвратительную слизистую тину.

– Это точно, сукины дети, – прозвучал над его головой голос, в котором нетрудно было распознать не сулящие ничего хорошего административно-правоохранительные нотки…

В отделении Мыскина и Воронцова продержали всю ночь. Свету же отпустили домой часа в два ночи, а вот двух молодых людей серьезно пожурили. Даже несмотря на то, что Сережа и Алик явно не относились к категории лиц, с которыми можно было поступать как угодно. В частности, им сделали скидку как непосредственным участникам второй чеченской…

Впрочем, отделались они все-таки легко: у Мыскина на год отобрали права, а в отношении Сережи Воронцова вообще ограничились штрафом по безобидным статьям административного уложения о наказаниях: «мелкое хулиганство» и «появление в общественном месте в нетрезвом виде».

– Такие серьезные, заслуженные люди, – укоризненно сказал капитан, – отслужили, как полагается, не то что всякие молокососы, которые косят во все лопатки и через папу-маму перекрываются. В Чечне не были? Где служили-то?

– В армии, – буркнул Воронцов.

Сережа явно не был расположен вести душеспасительную беседу с ментом ППС.

Но главный итог вечера трудного дня был для них все-таки иной: «Запор» реанимации не подлежал, а дорогостоящая «Пионеровская» система, досыта наглотавшись инфекционной воды и тины, приказала долго жить.

Если бы они только знали, что на самом деле вовсе не утрата несчастного автоодра станет главным итогом этого феерического уикэнда.

Если бы они только знали, что совершенно иное, вытекающее именно из этого буйного летнего вечера, послужит не только главным следствием этого вечера, но и тем, что перевернет их, Сережи и Алика, последующую жизнь. Перевернет, тряхнет, а потом поставит на край погибели.

Если бы они только знали.

* * *

В то время, как в городе, где жили Воронцов и Мыскин, была жара, в Москве начался ливень с градом и ураган. Ураган тем более неистовствовал, что ему наконец удалось сломать сопротивление теплого и толстого, как медвежья шуба, антициклона, укутывавшего российскую столицу больше месяца и поддерживающего столбики термометра в исключительно приподнятом настроении. Ураган прокатился по Москве, как разъяренный слон в посудную лавку. Он ломал и крушил. Потом ураган улегся, но только набрал силу ливень. Он клокотал и пенился за окнами, неласковый, злобный, тащил за собой, как бычка на привязи, рычащий и спотыкающийся гром, – а в плотно зашторенном огромном кабинете, богатейше обставленном и тихом, как неописуемо роскошный саркофаг, царила тишина. Сквозь ее властный полог не пробивались ни звуки дождя, ни конвульсивно-рваные вздохи ветра. Ее, эту тишину, тревожили только негромкие и отрывистые слова – холодные, веские, падающие на матово мерцающую поверхность огромного стола, как капли расплавленного воска. Нет, свинца. Мягкий рассеянный свет сочился с потолка и стен, отчего оказалось, что на них раскидано несчетное количество микроскопических светильничков. Да, быть может, так оно и было…

А слова – капли свинца – падали и падали:

– Я не думаю, что это возможно. Эти джеймсбондовские штучки и установочки – не метод для серьезной работы.

Сказавший эти слова рослый светловолосый здоровяк лет около тридцати пяти настороженно посмотрел на небритого черноволосого мужчину в дорогом сером костюме – очевидно, «Brioni». У мужчины было длинное узкое лицо с холодными серыми глазами и утиным носом, строгие тонкие губы и властный подбородок, выдающийся вперед. Услышав то, что сказал его собеседник, небритый мужчина поджал губы и, положив руку на трубку одного из стоящих перед ним многочисленных телефонов, негромко проговорил:

– Мы платим вам большие деньги не за то, чтобы вы становились во вторую позу Геннадия Андреича Зюганова перед принятием «грабительского» и «антинародного» бюджета в первом чтении и говорили мне тут: ах, это невозможно, – и забарабанил пальцами по столу.

– Но, Антон Николаевич…

– Да не нужно мне никаких «но»! – перебил его мужчина с холодными серыми глазами. – Я сам понимаю, что это в самом деле невозможно. Подумать только: уничтожить Романа Вишневского! Примерно с такой же степенью вероятия можно выдать директиву: убить Бориса Березовского или даже – убить Путина. Но ведь нужно не констатировать собственную беспомощность, а пытаться изыскать какие-то новые способы, новые методы ведения работы, вот что! Думаете, я не имею понятия о том, какой уровень охраны у господина Вишневского? Если вы так думаете, что совершенно заблуждаетесь! Я прекрасно знаю цену его службе безопасности. Она очень высока, эта цена. Все-таки не кто-нибудь, а олигарх! Не нравится мне это словечко, но тем не менее… Один Адамов, шеф «секьюрити» Вишневского, стоит десяти… вот именно, десяти!.. десяти дюжин таких деятелей, как вы!

– Но в таком случае отчего же вам ни прибегнуть к помощи другого, более высокопрофессионального специалиста? – мастерски подстроившись под холодный, сдержанный тон собеседника, спросил блондин.

Небритый постучал по столу полусогнутым пальцем и, закурив, проговорил сквозь зубы:

– Потому что лучше вас я пока что не нашел. Разумеется, среди тех, кого можно купить. А вот Адамов не продается. К моему сожалению и сожалению моего шефа.

– А говорят, что приказ на уничтожение Вишневского имела ФСБ, и получен был приказ чуть ли не от… в общем, велись же обыски и выемки документов из головного офиса «Мик-ойла», «Альмерского алюминия» и даже «Транссибнефти» – самого лакомого кусочка из жирного пирога империи Вишневского!

– Вы слишком много болтаете, – перебил человек с холодными серыми глазами. – Возможно, что это и соответствует истине. Я не собираюсь ни подверждать, ни опровергать сказанное вами касательно приказа на физическую ликвидацию Романа Арсеньевича. Значит, структурам ФСБ оказались не по зубам службы безопасности Вишневского.

– По-моему, он собрал у себя чуть ли не самых лучших специалистов во всем бывшем Союзе, – осторожно заметил его собеседник. – Они работают практически идеально. Я сам не раз убеждался в том, что…

– Ну вот… вы начинаете хвалить собственную контору – службу безопасности Вишневского. Хотя, наверно, ваша оценка близка к истине. – Антон Николаевич потер небритую щеку и прищурил и без того узкие глаза. – Впрочем, в любой, даже самой неприступной крепости можно найти слабое место. Определенная брешь. Мне кажется, у господина Вишневского такое место есть.

– Вы, конечно, говорите о его племяннике? – осведомился блондин. – Об Андрее?

– Вот именно, Алексей. Постарайтесь познакомиться с ним поближе. Говорят, дотаточно интересная личность. Или вы уже знакомы с этим господином?

– Да.

– Ну что ж… тогда постарайтесь побыстрее…

Алексей пожал плечами и осмелился перебить Антона Николаевича:

– Я работаю в этом направлении. У меня есть знакомство с одним человеком из близкого окружения Вишневского.

– И кто же это?

– Моя жена.

– О! – выговорил Антон Николаевич. – О! Однако. И кто же она при этом Андрюше Вишневском?

– Она солирует в его группе подтанцовки.

– Ясно. Она с ним как… в каких отношениях?

Алексей помрачнел.

– Кажется, в никаких, – наконец сказал он. – Андрюшу Вишневского, по всей видимости, женщины не интересуют. Вообще он редкий отморозок. Из гей-клубов не вылезает: то в «Центральной станции», то в «Черном лебеде»… то еще где-нибудь.

– Значит – педераст?

– Вообще-то, вроде как би.

– Что, простите?

– Би. Бисексуал то есть. И с мужиками, и с бабами.

Антон Николаевич пожал плечами:

– Вот как? Ну что ж… бывает. А репертуар у него, по-моему, ничего. Моя дочь, во всяком случае, слушает и на концерт ходила раза два. В ночной клуб. Во всяком случае, бывает и хуже.

– Я не люблю нашей эстрады, – холодно ответил человек из службы безопасности одного из богатейших людей России, из числа тех, кого кратко именуют «олигархами», – владельца нефтяной империи и ряда алюминиевых заводов Романа Арсеньевича Вишневского.

– В общем, так, Алексей, – сказал Антон Николаевич, – я могу вам помочь в разработке племянника Вишневского. У меня есть неопровержимые доказательства того, что несколько лет назад Роман Вишневский и Лев Габрилович подстроили гибель матери Андрея. Своей соответственно сестры и жены. Она знала что-то такое, отчего им мало бы не показалось. Ее убрали…

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАНИМАТЕЛЬНЫЙ ВЕЧЕР ИМЕНИ ЖЕНИ КОРНЕЕВА

* * *

Женя Корнеев всегда считал себя очень крутым, преуспевающим и вообще в высшей степени замечательным человеком. Будучи вполне нормальным заурядным снобом, отличающимся от серой людской массы разве что количеством дензнаков – иногда зеленой окраски – в кармане пятитысячных джинсов, он тем не менее с трогательной высокомерной непосредственностью полагал, что человек, покупающий себе трусы меньше чем за сорок долларов, определяется простым и полифункциональным понятием «лох».

Утвердился он в этом примечательном мнении после того, как с подачи отца, преуспевающего бизнесмена, поступил на работу в казино при ночном клубе «Золотые ворота» и с первой же получки демонстративно приобрел в дорогущем бутике упомянутую деталь нижнего туалета на глазах несколько озадаченного Сережи Воронцова.

– Типа стоящая вещь, – сказал Женя, взвешивая на руке жалкий сверточек за пятьдесят семь долларов. – Надо учиться жить по-человечески. Когда я был во Франции проездом из Амстердама в Милан…

Заграничные поездки Евгения Корнеева ограничивались посещением ближнего зарубежья, то есть Крыма и Эстонии, а также короткого визита в Лондон, куда его как-то раз взял отец. Но это не мешало г-ну Корнееву строить из себя графа Монте-Кристо, объездившего весь мир. Правда, пока Женя не говорил с пренебрежительно отвисшей нижней губой: «У меня гарем в Смирне, гарем в Каире и гарем в Константинополе», как то позволял себе классический герой Александра Дюма, но какие его, то есть Корнеева, годы!

Ведь ему было только двадцать один год, т. е. ровно столько же, сколько его бывшему однокласснику Сергею Воронцову, так что он еще надеялся успеть покорить весь мир.

Тот же граф Монте-Кристо в этом возрасте злобно протирал тюремные тюфяки замка Иф и поджидал, как его осчастливит и облагодетельствует своим визитом аббат Фариа. А вот Женя не ждал ни от кого благодеяний, напротив, он сам выступал в роли благодетеля – Женя Корнеев милостиво дозволял обучать себя преподавателям романо-германского отделения филфака университета – людям, которые совершенно явно подпадали под категорию «лошья», поскольку едва ли получали в месяц денег достаточно хотя бы для того, чтобы заплатить за половину новообретенных корнеевских трусов. Своим же многочисленным знакомым – друзей он принципиально в обзаведении не держал – он милостиво позволял именовать себя на нездешний лад Юджином. Третью милость Юджин оказывал своим подругам, коих, несмотря на его хоть и видную, но откровенно снобистскую внешность, у него почему-то было много. Милость заключалась в том, что Корнеев снимал на скрытую камеру свои любовные игрища, а потом, раздуваясь от спеси, показывал знакомым, хотя бы тому же Воронцову.

И вот этого честного гражданина Земли занесло в квартиру Сережи поздно вечером, на следующий день после чудесного автомобильного вояжа в горпарк. Хозяина квартиры он застал в совершенно растрепанных чувствах. Сережа нервно расхаживал по комнате и периодически восклицал себе под нос:

– Ну, на хер такое надо?!

В углу сидел, вернее, полулежал в глубоком кресле похмельный Мыскин с разбитой физиономией и тоже рефлексивно грустил.

Юджин поинтересовался, а в чем, собственно, дело. После того, как Воронцов, то и дело перемежая информативную часть своего рассказа сочными ругательствами, довел до его сведения, что произошло ночью, Корнеев начал хохотать.

Смеялся он долго, с наслаждением, так, что на глазах выступили слезы. Сережа буркнул что-то непечатное, а Юджин невольно ухмыльнулся, хотя забавного вообще-то было немного.

– Ладно, в общем, ситуация обрисовывается так, – заявил Юджин, – довольно предаваться сетованиям о растраченной юности и все такое… предлагаю культурно развеяться.

С тех пор как Корнеев поступил в казино, он почти полностью исключил из своего лексикона нецензурные выражения, а если и употреблял, то выговаривал их без всякой экспрессии, цедил сквозь зубы. Изъяснялся он вычурными формулировочками типа сакраментального бендеровского «всемилостивейше повелеть соизволил».

Сережа поморщился.

– Куда?

– Ко мне, естесссна-а. В «Золотые ворота». Проведем досуг как белые люди.

– А деньги? – тоскливо спросил Воронцов.

– У многих складывается ошибочное мнение, что в казино предполагается только просаживать деньги, – помпезно заявил Корнеев, краем глаза поглядывая на себя в зеркало: красавец! – но это совершенно неверно. Ко всему надо подходить с умом и осмотрительностью. Тогда даже самое расточительное, казалось бы, дело может приносить доход. Ловите мою мысль, нет?

Мыскин пробурчал что-то неопределенное, Сережа Воронцов и вовсе от комментариев удержался. Он просто сонно таращил глаза в стену, а в финале Юджиновой речи издал неопределенный звук, долженствующий означать смеховую реакцию, но на деле представляющий собой нечто промежуточное между кудахтаньем курицы и хрипеньем завзятого астматика.

У Сергея по-прежнему не укладывалось в голове, каким таким манером можно пойти в богатое казино, не имея за душой ни гроша.

– Например, известно ли вам, господа, что такое «ройал флэш»? – красуясь и гарцуя на стуле, выговорил Юджин. – «Ройал флэш» – это такое милое дело, благодаря которому в нашем казино недавно состоялся выигрыш в пятьдесят тысяч долларов. А все потому, что везение – ррраз! – начал загибать пальцы Корнеев, – рисковость – два, ну и, так сказать… гм… некоторая ангажированность крупье – три.

– Чево? – буркнул Алик, которого при пышном слове «ангажированность» едва не осчастливил визитом рвотный спазм.

– Да просто все, – сказал Сережа Воронцов, – клиент и крупье обули казино и поделили выигрыш. Так, нет?

– Совершенно верно, – торжественно объявил Юджин. – И я предлагаю вам сегодня вот такую игру. Ведь, если не ошибаюсь, вам нужны деньги?

Аргумент был, как говорится, из разряда неотразимых. Воронцов скользнул взглядом по обшарпанным стенам своего обиталища, из соседней комнаты которого слышался ужасающий храп деда, и выговорил:

– А ты что, предлагаешь нам такую махинацию?

– Не знаю, как Алик, а ты, Серега, всегда, кажется, был парнем рисковым. Так что я по старой дружбе предлагаю тебе услугу. Конечно, небезвозмездно: я получу определенный процент от выигрыша.

Воронцов, щурясь, смотрел на непроницаемо серьезную физиономию Юджина: ему показалось подозрительным такое прекраснодушие человека, который никогда не славился меценатскими качествами и деньги если и вынимал из кармана лишний раз, то только для того, чтобы, как говорится, «пофишить» ими перед куда менее богатыми знакомыми. Юджин даже не моргнул под пристальным взглядом Сережи.

– Нет, – наконец выговорил он, – не понимаю, к чему ты клонишь, Юджин. Может, говоришь одно, а получится совсем другое. Игра – оно дело непредсказуемое. Если что, как я потом из долгов выкарабкиваться буду.

Юджин тяжко вздохнул и встал с кресла.

– Ну что, Серега, тебе сказать? – отозвался он. – Нечего тогда мне тебе сказать. Я-то думал, что ты хватаешься за шанс обеими руками. А теперь вижу, что ты хоть и отхватил от деда фамилию Воронцов, но все равно как был Нищин, так им и остался. Кстати, о Нищиных: видел твоего почтенного батюшку. Он у нас в подвале с канализационными трубами возился, а потом на седьмой этаж за самогоном поднялся, к Машке.

Упоминание фамилии Нищин и, в частности, персоны папаши, самого ответственного и яркого носителя представленной фамилии, взорвало Сережу:

– Ну, ты!.. Полегче. Не на до меня на «слабо» брать, тут тебе не передача «Сам себе режиссер».

– Ладно, ладно, – примирительно замахал руками Юджин, – мое дело предложить, твое отказаться. Просто новеньким всегда везет, а если я еще немного помогу, то может повезти крупно. Ну ты что, Серега, в самом деле… я же вижу, ты из армии пришел, денег нет, работа тоже на таком солнце никакая… а тут если шанс быстро и ловко нарубить бабок. Как Родион Раскольников нарубил, а?

И, выдав эту примечательную литературную ссылку, Юджин хитро подмигнул Сергею и Алику. Воронцов передернул плечами: от храпа деда шел такой звуковой эффект, словно остервенело драли железом по стеклу, и несчастное стекло визжало и искрило блестками во все стороны. Сергею внезапно стало стыдно за свои колебания, и он подумал, что в своей короткой жизни приходилось ему идти и на больший риск.

– Ну что ж… – отозвался он, чувствуя, как начинает гулко подпрыгивать сердце, – можно попробовать. Когда, сегодня, нет?

– Да. – Юджин вынул из кармана тоненькую пачку сотенных купюр и протянул Сереже. – Вот тебе на первоначальные ставки. Как все выгорит, сочтемся.

Воронцов посмотрел на Мыскина, на похмельном лице которого явственно промелькнула тревожная гримаса. Но пальцы уже сжали банкноты.

* * *

Казино «Золотые ворота» в самом деле было одним из самых внушительных развлекательных комплексов города. В затемненном зале казино, где свет разбрасывали лишь несколько неоновых мягких ламп и крутящийся фейерверк в самом центре казино, тем не менее не казалось темно. Напротив, полумрак навевал какой-то располагающий к неспешному отдыху уют. А, быть может, это настроение сообщала даже не звучащая, а как-то пропитывающая прохладный кондиционированный воздух легкая музыка. Сергей Воронцов вошел в казино, когда там было уже не так мало посетителей. В большинстве своем сейчас тут не играли, а ошивались у залитой разноликим будоражащим неоном стойки бара, находящегося в некотором отдалении от основного зала казино.

У этой стойки Сергей, поблуждав взглядом по залу, нашел и Юджина: крупье пока что не работал, а меланхолично пил кофе и разглядывал переливающуюся и фосфоресцирующую, как фитопланктон в океане, прозрачную плиту в основании стойки бара, на которой стоял крутящийся стул Юджина.

– Здорово, – сказал Воронцов, присаживаясь рядом с ним. – Чем порадуешь?

– А-а, Серега! – заговорил тот. – Пришел? Ночка должна выдаться занимательная. Ну, что пить будешь?

И Юджин выразительно посмотрел на бармена.

– Вот что. А забацай какой-нибудь коктейльчик… по своему желанию, Берт, – сказал Корнеев этому самому бармену, нерусского типа молодому человеку, тщательно причесанному и выбритому, с гладким лощеным лицом и неприятными черными, как оливки, глазами. В белоснежной сорочке, под неоновым световым великолепием отливающей лиловым, и в довольно-таки вульгарной цветной жилетке.

– Понял, – быстро ответил тот. – А тебе, Юджин, уже работать пора. Клиентура прибывает.

– Одну минуту, – отозвался Юджин, повернулся к Воронцову и негромко произнес, – подойдешь ко второму столу с блэк-джеком, там буду я. Поставишь две фишки по полтиннику. Потом сам поймешь.

– Хорошо… – пробормотал Сережа, принимая изготовленный барменом Бертом коктейль. – Сейчас я только немного освежусь.

– Ну разве что немного. А где Алик?

– Он подойдет позже. У него же родители на неделю на дачу уехали, так он у себя на хате со Светкой отвисает.

– А… это такая рыжая кобыла с огромными сиськами?

– У тебя всегда был вкус в оценке девушек, – кривясь, отозвался Сергей, – а главное – такт.

– Да ну, не гнуси ты, Серега. Чтобы ты понимал в бабах, после своей армии-то. Тебе сейчас любая шмара за Клаву Шиффер покатит. А сегодня такие свеженькие миленькие девочки наличествуют, – сказал Юджин и многозначительно подмигнул. – Насмотришься на них, а если удачно выиграешь, то можешь и не только посмотреть. У нас их тут можно прямо по анекдоту…

– Какой анекдот? Какой-нибудь под Карла Маркса – бородатенький? – выговорил Воронцов, вытягивая коктейль через трубочку.

– А как же! Значит, так. Нанял бизнесмен новую секретаршу. Как вот мы позавчера новых девочек. Знакомит ее, типа… с ее новыми обязанностями: «Вот стол, за которым вы будете работать». – «Хорошо». – «Вот телефон с автоответчиком, по которому вы будете отвечать на звонки и помогать мне связываться с нужными людьми». – «Хорошо». – «Вот кофеварка, в которой вы должны уметь быстро приготовить кофе и подать в мой кабинет». – «Хорошо». – «Вот компьютер, на котором вы будете рассылать и принимать факсы, электронную почту, работать в Интернете, и все такое». – «Хорошо». Бизнесмен хренеет от его обширного лексикона: «Да ты хоть кроме „хорошо“, какие-нибудь слова знаешь, а?!» – «Знаю. Секс. Минет.» – «Хо-ро-шо-о-о…»

Сказав все это, Юджин исчез. Сережа стал допивать коктейль. Бармен Берт включил телевизор в режиме Mute (т. е. без звука), и на экране замелькали размалеванные лица, широкие, веерно разлетающиеся одежды, а потом кадр укрупнился, и Сергей увидел безобразно отмакияжированное лицо существа непонятного пола; впрочем, существо тут же показали в полный рост, и исходя из того, по каким контурам и выпуклостям обтянули красные кожаные штаны ноги этого существа – то оно все-таки было мужеского полу. Клип заканчивался, и появилась короткая надпись: АСКОЛЬД. «Гвадалахара».

– Вот пидор… – пробормотал Сережа. – Выпускают же таких уродов…

Он отвернулся от телевизора и увидел, что Корнеев уже раздает карты игрокам в блэк-джек. В тот же самый момент, когда Юджин занял свое рабочее место за игорным столом и начал принимать ставки, в зал вошли два новых посетителя.

Один из этих вновь вошедших был рослый мужчина лет около тридцати пяти, в дорогом пиджаке, со спокойным широким лицом и спокойными темными глазами под аккуратно уложенными в челку светло-каштановыми волосами. Даже под пиджаком было видно, что он просто-таки богатырской комплекции. И, надо сказать, его телосложение в сочетании с выступающими острыми скулами широкого лица, глубоко запавшими словно от усталости сощуренными глазами – неподвижный взгляд! – и массивной угловатой нижней челюстью выглядело достаточно характерно. При всех этих не самых симпатичных особенностях внешности мужчина смотрелся отнюдь не отталкивающе, даже напротив – вполне привлекательно. Вероятно, свою роль играло то изящество и легкость, с которыми он нес свое статное массивное тело.

Рядом с ним в зал казино вошел невысокого роста человек с темным, одуловатым, нездорового цвета лицом и длинным носом. Этот второй выглядел далеко не так внушительно, как его спутник, и потому все время суетливо пробегал взглядом по стенам казино и по лицам посетителей, словно пытливо ища кого-то или пытаясь разглядеть их реакцию на свою персону. Реакцией этой они его не баловали, а потом он перестал крутиться и последовал за ровно вышагивающим здоровяком прямо к стойке бара, за которой сидел Сережа.

Они уселись в некотором отдалении от Воронцова и, заказав себе по бутылке пива «Невское», стали лениво потягивать его. И какое удовольствие сидеть в казино, когда можно спокойно пойти в кафешку или ресторан и там выпить и закусить, а не стоять тут и не портить пронизанную флюидами азарта атмосферу… нет, портить не естественными газообразными отправлениями организма, а самим своим равнодшием к Игре.

Сергей глубоко вздохнул, допил коктейль и направился к игорному столу, за которым священнодействовал Юджин. С первых же ставок ему начало везти. Причем везти так, что, быть может, Юджин был тут не совсем при делах. Сережа даже проверил свое предположение, поставив три фишки на рулетку, и тут же умудрился сорвать весь банк, верно угадав число.

Юджин косился на него, кажется, с одобрением. За полчаса Воронцов выиграл около десяти тысяч. При этом он выглядел как взмыленная лошадь, которую пришпоривал по дистанции особо рьяный и озлобленный жокей. Деньги, которые давались с такой завораживающей и фееричной легкостью, опьяняли его не меньше иного спиртного, и Юджин, вцепившись взглядом в бледное лицо Сережи, произнес вполголоса:

– Пойди освежись. Попроси у Берта коктейль «Ариозо». Это наш фирменный, самый дорогой, но тебе сейчас, по-моему, особо бабло считать не приходится… поперло, Серега, поперло! Но главное – впереди.

Как раз в этот момент в казино заявился гражданин Мыскин. Этот был в откровенно упадническом состоянии, имеется в виду не то, что Алика обуревали декадентские мотивы, а всего лишь его неотвязное стремление принять горизонтальное положение. Прочем, раз за разом Алик Иваныч свято выдерживал вертикаль. В связи с намеченным походом в казино Алик облачил свое длинное тощее тело в отглаженные брючки, белую рубашку с длинным рукавом, которая вместо того, чтобы придать Мыскину солидность, делала его фигуру еще более длинной и тощей. Алик заметил Сергея сразу. Направился к нему довольно бодрой и деловитой, хотя и несколько клонящейся в синусоиду, походкой. Несколько раз поглазел на вяло танцующих девиц, вопреки всем правилам казино составляющих подтанцовку и отвлекающих клиентов от игры, сунул одной из них в трусики десятирублевку, при этом едва не порвав последнюю деталь туалета бедной девочки. Впрочем, судя по всему, та приняла «деревянную» десятку за стобаксовую купюру.

Алик подошел к Сереже Воронцову.

– Ну как у тебя?… – осведомился он. – Чего-нибудь выиграл?

Воронцов молча сунул в вытаращенные глаза Мыскина пачку смятых пятисотенных, а потом все так же молча убрал деньги в карман.

– Уффф!.. – выдохнул Алик. – Это надо же, а?! Не, ну тут если такое дело, то надо срочно выпить по чуть-чуть.

– Ты, уже, кажется, чуть-чуть выпил, – отозвался Сережа, – может, тебе хватит?

– Ква… хва… да нет, ты че, успехи полагается вспрыскивать! – запротестовал тот. – А то дальше не пойдет.

– Ладно, – сказал Сергей.

Они подошли к стойке бар, и Воронцов, припомнив название упомянутого Юджином коктейля, сказал:

– Нам два коктейля «Ариозо».

Берт моргнул и поднял на Сережу взгляд оливковых глаз, в которых Воронцов, как показалось ему самому, увидел некоторое недоумение.

– А что тут такого, Берт? – выговорил он. – Это мне Юджин порекомендовал. Сказал, что это ваш фирменный.

– Конечно, конечно, – кивнул Берт и нырнул под стойку, очевидно, добывая какие-то из ингредиентов коктейля с таким поэтическим наименованием, а Мыскин качнулся лбом к стойке и, едва не придя с ней в тесный контакт, выбулькнул:

– Ну и рожа… у здешнего барыги. Да и имечко: Берт… да-а-а.

Через минуту охаянный Аликом бармен Берт поставил перед Мыскиным и Сережей Воронцовым два запотевших от холода бокала, до половины заполненных каким-то мутно-зеленоватым пойлом, словно бы слабо светящимся изнутри.

– Жабья жидкость, – буркнул Мыскин. – Вы че, туда фосфора, что ли, насовали? Жидкая соба… собака бррр… Баскервилей…

– Попробуем, – сказал Сережа и отхлебнул коктейль со столь оригинальным названием. Да! И вкус этого напитка, чуть горьковатый, тянущий, но какой-то необычайно свежий и совершенно без ощущения алкоголя, – это впечатляло не меньше, чем название. Недаром у Юджина так горели его обычно мутноватые водянистые глаза, когда он говорил о коктейле «Ариозо».

Да и Мыскина, судя по его лицу, проняло. И это несмотря на то, что он уже по приезде сюда был до отказа загружен спиртным и уже у себя дома, интенсивно общаясь со Светой, начал плохо отличать водку от шампанского.

И все как-то неуловимо изменилось вокруг. Словно повеяло свежим ветром, а в жилах доныне тягучая и вязкая, ленивая кровь заискрилась и зашипела, как новогоднее шампанское. Воронцов с легким приятным удивлением почувствовал, что он нужен здесь, в «Золотых воротах» и что каждый человек, который дышит с ним одним воздухом под этим фосфоресцирующим потолком казино, бесконечно дорог…

Таа-а-ак! Впечатляющий коктейль! Что они туда, в самом деле, насовали? Напичкали его наркотой, что ли? Такое впечатление, что эндорфины – так называемые «гормоны счастья» – взорвались и заполонили весь организм.

На лице Алика вообще появилась умильная гримаса. Глаза сощурились, по физиономии, как сыр в масле, каталась длинная довольная улыбка.

– Вот это торкнуло! – с восхищением выдохнул он. – Слышь, бармен, а ты не мог бы дать рецепта этого зам-мечетельного… напитка?

Берт покачал головой.

– П-панятна-а!.. – протянул Алик.

После приема «Ариозо» вернулись к столу Юджина и поиграли еще. Сережа выиграл еще пять тысяч. Соседи по столу смотрели на него удивленно и недоверчиво, а на сухом лице крупье Корнеева не отражалось ни единой, даже самой мизерно скудной, как дождик в Сахаре, эмоции. Лишь когда посторонние игроки отошли и у стола остался только Юджин, манипулирующий картами, и Сережа с Аликом, крупье позволил себе чуть скривить уголки рта и произнести:

– Можете немного отдохнуть, господа.

– О! – оживился Алик, который проиграл триста рублей, принесенных с собой в казино, да еще двести позаимствованных у Воронцова; благодаря этому обстоятельству его игроцкий пыл поугас. – Пойдем хлопнем еще по коктейльчику.

Но Сережа не мог оторваться. Игра уже затянула его, как омут. Его пальцы дрожали, перебирая карты с такой нервностью и трепетностью, словно не мертвые куски пластика он держит, а живых, прихотливо расписанных птиц. Он поднял глаза на Юджина: тот мимикой, скупыми движениями губ и бровей показывал ему не горячиться. Дескать, все главное и самое серьезно еще впереди.

Впереди «ройял флэш», которым можно сорвать по-настоящему огромный куш.

– Я повременю, – сдерживая дрожь, сказал Сергей.

– А вот я… ладно, давай последний раз, – кисло сказал Мыскин Юджину, – одну по полтишку ставлю. Так… ну… еще… э-э-э… упа-а-ал!!

У Мыскина был перебор.

– Ерунда какая, – пробормотал он. – Серега, займи мне стольник, выпить надо.

– Выпьем.

– А не повезло в игре, повезет в любви, – многозначительно подмигнул крупье Юджин и выразительно посмотрел туда, где в буйствующем скрещении лучей светового шоу под тамтамы двух полуголых мускулистых негров извивались три почти обнаженных танцовщицы, резко кидая свои точеные тела туда-сюда и застывая в самых немыслимых позах.

– Не нравится мне, что в вашем казино такие безобразия с голыми девками, – икнув, кисло выбулькнул Алик, который сам придерживался далеко не пуританских взглядов. – Баловство это… казино – это место серьезное… деньги, игра, а не бордель с голяком…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В ОЖИДАНИИ «РОЙЯЛ ФЛЭША»

* * *

Воронцов не помнил, сколько прошло времени. Вроде бы только что стол за игорным столом, но ш-ш-ш… что-то сдвигалось в голове с легким шипением, словно уходил театральный занавес – и уже пестро лезли в глаза этикетки с разнокалиберных бутылок со стеклянных полочек бара, и мягко, невыразимо приятно стелился в ушах бархатный голос певца Аскольда, которого Сережа еще недавно в праведном гневе титуловал пидором, а яркие сочные тона телевизора выбрасывали блики, из которых ткались все новые и новые контуры, лица, яркие развороты движений и жестов…

Сережа повернул голову и обнаружил сидящего рядом с собой Алика Мыскина.

– Так, Алик, теб-бе уже хватит.

– Ну все одно и то же мне гнусишь… одно и то же, тебе ква-а-атит, тебе ква-а-ават! – возмутился Мыскин. – Расвакался! Ник-какой фантазии у тебя, В-ввваранцофф! Граф, блин, а гришь… как сантехник Гррришка ты гришь… в-вот.

Хоть бы что-нибудь новое сказал.

С новым у Сережи Воронцова были проблемы. Три выпитых один за другим коктейля «Ариозо» оказали на него странное, магнетическое, можно сказать, колдовское действие. Он беспричинно улыбался и время от времени повторял сакраментальную фразу касательно того, что «Алик, тебе уже хватит». Большего его мозг сконструировать не мог. Громадные деньги, посуленные Юджином и его «ройял флэшем», казались близкими и вполне уже реальными, и Воронцова ничуть не смущало то обстоятельство, что эти деньги нужно еще было выиграть, а потом отстегнуть из суммы не хилый процент коварному крупье Юджину, ведущему двойную игру. Таинственный «ройял флэш» представлялся Сереже этаким могущественным магом, персонифицировался в смутном облаке, принимающем облик джинна из бутылки… кстати, о бутылке:

– Уже второй бутылек пролетает, как мотылек… вы-ы глотку, – надсадно бубнил Алик, вытирая губы о рукав своей рубашки. – Типа ничего не пил, а уже в говно… алкоголизм… к наркологу. А вот теперь сам понял… думаешь, мы нам, алкоголикам, легко… думаешь, там тебе не тут… что мы меды распиваем?

Бармен Берт посмотрел на Мыскина с каким-то странным застывшим выражением на лице, а потом написал что-то на бумажке и спрятал в карман.

– Может, перейдем на пиво? – переспросил он.

– П-пиво, – машинально повторил Алик. – И хх-хачу угостить в-вас… пивом «Невское»… – пробулькал он вдогонку собственной коротенькой фразе. Явно из какой-то рекламы. Ну да: реклама пива «Невское».

«В-в-в-в… чего же, все-таки, Алик так нажрался», – проползла в голове Сережи надсадная досадливая мысль, а потом голос бармена Берта, холодный и четкий, гулко проговорил:

– Да… перебрал ты что-то сегодня. И денег просадил, говорят… совсем не слабо. Отдохнуть немного не желаете, господа?

– Ж-жела… ж-желаем, – прожужжал Алик, потому что Сережа Воронцов словно бы и не собирался отвечать, а просто мутно пялился на сидящую неподалеку от него фигуристую белокурую девицу лет не больше чем восемнадцати, одетую в весьма вызывающее платье, из которого едва не вываливались ее роскошные (несмотря на юный возраст) груди.

Берт проследил глазами направление воронцовского взгляда, а потом понимающе прищелкнул языком… в этот момент Сергей почувствовал, что на его плечо легла чья-то рука, и голос Юджина негромко и интригующе вынес на рассмотрение Воронцова следующее:

– Я вижу, ты уже обратил внимание? В общем, так: эту соску могу предоставить тебе в качестве утешительного приза. Все-таки ты сегодня проиграл столько, что вполне хватит купить сотню таких, как эта кукла. Не на время, а в вечное пользование.

У Воронцова похолодело под ложечкой.

– Что, Женек… много я проиграл? – запинаясь, проговорил он. – Чего… м-молчишь?

Где-то неизмеримо далеко прозвучало:

– Да порядочно, Серега. Ты и Мыскин этот твой – на пару хорошо поиграли. Но ты не горюй, все это поправимо. Ничего страшного.

– А как же «ройял флэш»?

– Сделаем, говорю! А пока отдохни.

Если бы Воронцов был потрезвее, то он услышал бы в голосе Юджина преувеличенно бодрые – фальшивые – интонации… а так – он просто пьяно взмахнул головой и бросил:

– А двух телок… не подгонишь?

– Все сделаем, дорогой, – сказал Юджин, делая какие-то знаки бармену Берту. – Сделаем.

– А хто платить будет? – немедленно влез Мыскин и густо икнул.

Юджин растянул губы в неопределенную улыбку: дескать, чего тебе спрашивать, если дают?

* * *

– А номера-то здесь похуже, чем в московских… в-в-в… блядюшниках.

Эта невинная фраза Мыскина, выданная некоторое время спустя, была сказана вовсе не для того, чтобы констатировать факт наличия существенных недостатков номеров комплекса «Золотые ворота» на фоне аналогичных заведений столицы. Нет. Просто он подпустил очередную шпильку по адресу Юджина, которого терпеть не мог и всегда говорил Сергею, что, дескать, твой Женя Корнеев – лживая и продажная тварь.

Верно, назначение этой реплики почуял и масляно улыбающийся Юджин, потому что его крысиная угловатая мордочка с густо проклевывающейся черной щетиной на мгновение закаменела, а темные глаза бешено вспыхнули. Нервы, однако.

…В довольно большой и прилично обставленной комнате с жалюзи на окнах они увидели двух в меру вульгарного вида девиц, в одной из которых Сережа Воронцов признал ту самую, за стойкой. Как она только успела так быстро сюда попасть? Вторая же, облаченная в одни достаточно условные трусики, стояла спиной к входу перед огромным, от пола до потолка, зеркалом и рукой поправляла сильно растрепавшиеся пепельно-русые волосы, а дива из-за стойки бара сидела в низком кресле перед столиком, заставленным бутылками различной формы, объема и степени наполненности и пила из бокала мартини, который она только что плеснула из стоявшей прямо на полу бутылки.

Одета она была более прилично, нежели ее коллега – аж целая комбинация плюс целомудренно наброшенное на колени смятое короткое платьице. То самое, в котором Сергей ее видел в зале.

На появление в комнате новых людей она отреагировала довольно странно: за один присест выпила до отказа наполненный бокал мартини, а потом вдруг пропела несколько хрипловатым и заплетающимся, но в целом довольно приятным и мелодичным голосом:

– Пей пиво на заре-е, пей пиво перед сно-о-ом… пей пиво натощак, пей пив-в-во просто так… Пей пиво… ешь мясо!

Алкогольный мегахит «Дискотеки „Авария“ привел Мыскина в телячий восторг: он подпрыгнул на самом пороге и хлопнул Юджина по плечу так, что субтильный служитель казино едва не согнулся в дугу.

Девушки, казалось, только заметили, что к ним кто-то пришел.

Стоявшая у зеркала повернула голову и неожиданно грубо спросила:

– И че за дела?

В этот момент открылась боковая дверь рядом с зеркалом – оказывается, комната была проходной – и появился невысокий человек с растрепанной темно-каштановой челкой, в расстегнутой на груди рубахой и в шлепанцах.

Как ни были пьяны Мыскин и Сережа Воронцов, они не могли не узнать этих характерных черт с нездоровыми коричневыми мешками, как у законченных наркоманов, страдающих неврозами и бессонницей, под глазами. Этого помятого лица, этого длинного носа.

Тот самый человек, который несколько дней приходил в казино с амбалом и не играл, а только анемично просиживал за стойкой бара.

– Это к вам, девчонки, – сказал он чуть нараспев. – Вместо нас.

– Ага, – промурлыкала девица у зеркала и, легонько пошатываясь, прошла наискосок через всю комнату, не делая ни малейших скидок на свою более чем скудную экипировку, и спокойно уселась на колени несколько оторопевшего Алика Мыскина, который завалился в кресло, не отрывая взгляда от неожиданно появившегося мужчины с помятым лицом.

Юджин, ухмыляясь, стоял у двери и, откровенно рисуясь, оглаживал свою униформенную жилетку.

– Все это, конечно, замечательно, – наконец сказал Сережа Воронцов, несколько собравшись со своим растрепанными мыслями, – но чем обязаны, э-э-э… чем обязаны? Ведь мы… ик! м-м-м… пардон… даже, так сказать, не знакомы.

– Почему же не знакомы? – произнес тот, вдруг удивительно напомнив Сереже очковую змею. – Вы Александр Мыскин, не так ли? А это, – тусклый взгляд упал на Воронцова, и глубоко посаженные глаза очковой змеи еще больше сузились и коротко вспыхнули – вероятно, так же бледно и завораживающе кобра смотрит на птицу, подумал Сережа, – а это Воронцов, девичья фамилия – Нищин. Сергей… или, быть может, я ошибаюсь?

Сережа уже собрался с мыслями настолько, что начал довольно откровенно обследовать некоторые фрагменты тела девицы на коленях у Алика – особенно из числа тех прелестей, что прорисовывались у него перед глазами. При этом он еще и успел сколотить следующую фразу:

– Разумеется, вы не ошибаетесь. Если бы вы допускали возможность ошибки, вы подсунули бы нам не этих ша… т. е. милых дам, а каких-нибудь кривоногих будок со шпалопропиточного завода.

– Простите? – не понял тот.

– Да это я так… не обращайте внимания. Лирическое отступление.

– Хорошо, – отрывисто сказал тот. – Моя фамилия Романов. Ваш тезка. Сергей Борисович меня зовут. Я хотел бы поговорить с вами, Сережа.

– Хорошо, – сказал тот после некоторой паузы, – поговорим.

– Выпить не желаете?

…Никакое иное предложение не может найти в душах истинно русских людей более живого и непосредственного отклика.

Будь Воронцов и Алик Мыскин несколько трезвее, они непременно задались вопросом: а с какого такого перепугу гражданин Романов С. Б., похожий на помесь бабуина с очковой змеей, осыпает их такими благами, как-то халявная выпивка и возможность плотно пообщаться с уже заказанными и проплаченными девочками?

Ведь общеизвестно: дармовой сыр бывает только в мышеловке.

Любой немец на их месте, как бы ни был его организм пропитан шнапсом и отборным рейх-пивом, озвучил бы свое резонное сомнение касательно этого праздника жизни: вас ист дас? Дас ист фантастиш. Них ферштейн.

Любой американец задал бы утилитарный вопрос, который в свое время задавал Жоржу Милославскому и.о. царя Иван Васильевич Бунша: за чей счет этот банкет, товарищи?

Все эти здравые соображения возмутительно игнорируются русской башкой, вернее, содержимым ее черепной коробки. Возможно, именно из-за этой врожденного или благообретенного умения наживать себе проблемы на ровном месте вследствие частой неспособности последовательно и рационально мыслить Россия и загнала себя на задворки цивилизации.

Но все это, как говорит Сережа Воронцов и Николай Васильевич Гоголь, лирическое отступление.

Действительность же состояла в том, что уже через несколько минут и Алик Иваныч, и Воронцов потеряли и без того безнадежно попорченную сегодняшним весельем способность хоть как-то соображать. Мыскин вплотную занялся двумя девочками сразу, а Сережа Воронцов совершенно неожиданно для себя оказался во второй комнате.

Тут он увидел того самого богатырской комплекции парня с лицом истощавшего Бэтмена без грима – торчащими, словно крылья летучей мыши, большими хрящеватыми ушами и острыми скулами. Он неподвижно сидел в кресле и равнодушно рассматривал пистолет-автомат «Борз». С тем же выражением, с каким прыщавый акселерат разглядывает картинки в журнале «Penthouse».

При появлении Сережи Воронцова и Романова он спрятал «ствол» в небольшой квадратный чемоданчик и раздвинул узкие губы в длинной резиновой улыбке.

– Присаживайтесь, – радушно сказал он.

Сережа машинально оглянулся на Сергея Борисовича: разве не он тут хозяин?

– Да вы присаживайтесь, – повторил вслед за здоровяком и питерский гость. – Чувствуйте себя как дома.

– У кого? – с ошеломленным выражением на лице пролепетал Воронцов.

Точно так же на вопрос: «Ты зачем усы сбрил, дурик?» – отвечал приснопамятный Семен Семеныч Горбунков. Точно так же – вплоть до мельчайших нюансов интонации и мимики.

Романов присел на край дивана, на котором развалился лопоухий, и, опершись подбородком на руку, пристально посмотрел на рассеянно опустившегося в кресло Воронцова, нервно протирающего очки подолом одетой навыпуск рубашки.

– Вам никогда не говорили, что вы похожи на одну из «звезд» российской эстрады? – с места в карьер начал Сергей Борисович. – Даже легкая щербинка между передними зубами… в точности как у…

– Ым-м-м… на Аллу Пугачеву, что ли? – бестолково пробормотал Сережа.

– Шутить изволите, да? – мило улыбаясь, вставил лопоухий.

– Дело в том, Сергей, – продолжал Романов, не обратив ни малейшего внимания на слова здоровяка, – что я хотел прийти с вами к небольшому и обоюдовыгодному соглашению. Я так думаю, вам не помешают лишние деньги? Вы ведь, насколько я знаю, даже сами до конца не понимаете, насколько они вам не помешают.

Воронцов качнул головой.

– А что… такое?

– В принципе, пустячное дело, – продолжал Романов, – на днях в ваш город приезжает Аскольд. Разумеется, вам знакомо это имя?

Воронцов качнул головой:

– Вообще-то я в совковой эстраде не очень…

– Ну как же, – с огорчением выговорил Романов, – хотя да, вы ведь недавно вернулись из армии. Имя Аскольда, одного из наиболее продвинутых молодых исполнителей откровенно прозападного толка, выдвинувшегося не только на своем эпатажном трансвеститском имидже, но и на несомненно высоком уровне своих композиций и блестящем выполнении и аранжировке своих многочисленных клипов и мелодий, в самом деле, могло быть плохо знакомо только человеку, совсем недавно сыгравшему в «дембель». Сложно не знать человека, которого именуют российским аналогом Джорджа Майкла и в сопоставлениях с ним западных «звезд» оперируют именами Marylin Manson и почему-то Робби Уильямса.

– Значит, вы представляете себе, о ком я говорю?

Воронцов сморщился и припомнил:

– А, ну да. Я его сегодня видел. По телевизору. Ну да… у нас же его афишами весь город утыкан, как гусь перьями, если все это, конечно, не розыгрыш.

– Розыгрыш? – усмехнулся Романов. – Да, у вас в городе в последний год любят так делать. То «ДДТ» прокатили, то «СерьГу». А самое замечательное – это, конечно, как вам посулили «Scorpions». И еще какой-то координационный совет по организации гастрольной деятельности, призванный следить за выплатой налогов со сборов, удумали. Веселый у вас город, господин Воронцов.

– Я даже собирался пойти на его концерт, – непонятно к чему растерянно сказал Воронцов, хотя, само собой разумеется, ни на какой концерт не собирался.

– А на какой концерт Аскольда в вашем городе вы собирались пойти? – спросил Романов. – Наверно, не на общий, вечером, а для избранных, ночной, в клубе?

Сергей неопределенно пожал плечами:

– Может быть… как получится… я вообще-то не очень всех этих…

– То есть вы не исключали той вероятности, что пойдете на концерт Аскольда. Ну вот примерно это я и хотел предложить вам. Все дело только в статусе, в котором вы пойдете на этот концерт.

Романов говорил так уверенно, как будто его договоренность с Сережей – дело решенное и требует лишь уточнений по ряду мелких и, по сути, несущественных моментов.

– Не понял, – проговорил тот. – Какой еще статус? О чем вы говорите, Сергей Борисович?

– Я не сказал вам, что я являюсь одним из администраторов Аскольда. Господин Фирсов, – Романов ткнул пальцем в лопоухого, – представляет службу безопасности Аскольда. Мы заранее выехали в ваш город из Москвы, и вот зачем. Я уже сказал, что вы чрезвычайно похожи на Аскольда. Имеется ряд противопоказаний, по которым Аскольду нежелательно появляться на сцене ледового дворца «Триумф», где запланирован концерт, и особенно в ночной клуб «Белая ночь» лично. Концерты же отменить невозможно. Поэтому я, как представитель Аскольда, хотел бы, чтобы вы, Сергей – за соответствующее вознаграждение, разумеется, – изображали Аскольда в этих отдельно взятых концертах. Не более. Все остальное будет натуральным. Аппаратура, подтанцовка, охрана – все. Все настоящее. Только вместо Аскольда – вы.

– А что это… за ряд противопоказаний? – подозрительно спросил Сергей.

– Это не имеет значения.

– Заменять Аскольда?

– Да.

Сережа Воронцов медленно поднял голову.

– Так это же жульничество, – наконец сказал он, – обыкновенное мелкое жульничество.

– Вы не учли того момента, что за это мелкое жульничество я плачу крупную сумму денег, – немедленно отозвался Романов. – Подумайте. Лишних денег в России нет ни у кого. Даже у олигархов… Абрамовича, Потанина, Березовского. Вишневского.

– Подумайте, – повторил и лопоухий.

– А какую сумму вы хотели бы предложить за это? – вкрадчиво проговорил Сережа, несколько трезвея.

Романов щелкнул суставами переплетенных пальцев, переглянулся со своим напарником – или кто он там был – и ответил:

– Скажем, тысячу долларов.

Сережа вспомнил о «ройял флэше» и о посулах Юджина касательно многих тысяч «зеленых», которые можно было сорвать в качестве куша. О странных словах Корнеева касательно «утешительного приза» и крупного проигрыша он не вспомнил. Почудилось, что ли. Мало ли ему чудилось сегодня… а все от этого чудного «Ариозо». Сережа засмеялся. Его ждал магический «ройял флеш» и груда денег.

– И за эти гроши вы предлагаете мне корчить шута на сцене… изображать какого-то там раскрашенного пидора? Да на хер надо! – грубовато сказал он.

– Вы не согласны? – с ноткой досадливого удивления, по всей видимости, большею частью наигранного, произнес С. Б. Романов.

– А как же вы думали? Что я кинусь к вам в объятия и расцелую от радости и сознания оказанной мне… великой чести? – насмешливо выговорил Сережа Воронцов.

– Ну… объятия и поцелуи – это, бесспорно, излишне, – сказал Романов. – Но вот все остальное не так уж и недалеко от истины. Впрочем, можно согласиться, что тысяча долларов – не такие уж большие деньги, чтобы соглашаться ради них на такой авантюрный спектакль. Но в конце концов – где в наше время можно заработать мало-мальски приличную сумму без определенной доли риска? Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского… а в последнее время в связи с повышением цен на спиртное это утверждение особенно верно. Не так ли, Алекс?

Алексей Фирсов кивнул:

– Верно.

– Значит, за драную штуку баксов, – воодушевляясь, выговорил Сережа, – за штуку баксов я должен ломать ваньку? Изображать… какого-тот там… Арнольда… Гумбольдта… Герольда…

– Аскольда, – с трудом удержавшись от улыбки, поправил Романов. – И вы согласитесь тем более, что вы еще не все знаете…

Сергей покачал головой и, сжав руками виски, уставился в пол, силясь продрать сквозь заболоченные блаженной мутью извилины своего мозга хоть одну мало-мальски пригодную к обнародованию мысль.

– Это… чего же я не знаю?

– Одним словом, вы не согласны? – быстро спросил Фирсов. – Я все правильно понял?

– Совершенно… правильно. И телок ваших… тоже можете забрать, – выговорил Сережа Воронцов. – Нечего меня на кусок манды удить… я не карась какой-нибудь.

– Вот как? Ну, тогда мы поднимем вам гонорар и расстанемся до завтрашнего вечера. Вот моя визитная карточка. Там записан телефон гостиницы, где я остановился, – сказал Романов. – Вот, возьмите.

Сережа машинально взял этот кусочек картона, но потом хотел выкинуть в угол. Его остановил властным жестом Фирсов. Он поднял руку и поспешно проговорил:

– Совершенно напрасно это делаете. Вы просто еще не знаете, что сами придете к нам с предложением поработать. И мы охотно согласимся.

– Вы что… мне угрожаете? – выговорил Сергей, вставая и тут же едва не падая обратно: за время этого разговора его ноги совершенно потеряли остатки совести и теперь наотрез отказывались носить своего перебравшего с алкоголем хозяина.

– Н-не советую этого делать…

Разумеется, он никогда не позволил бы себе этой дешевой «бычки», будь он трезв. Но, как уже неоднократно подчеркивалось, в эту ночь Сережа Воронцов сподобился остаться таковым. А, как покажет не столь уж отдаленное будущее, это было одним из самых крупных промахов в последний период его жизни.

– Я тоже себе не посоветую вступать с вами в прямой конфликт, – сказал Фирсов доброжелательно и спокойно. – Вы можете идти к вашему другу, Сергей Григорьевич. Вероятно, он уже присвоил себе обеих дам.

– Да пошел ты со своими шалашовками! – зарычал Сергей, краем сознания чувствуя, что просто смешон на фоне ледяного и подчеркнуто доброжелательного спокойствия Фирсова и сухой деловитости «очковой змеи» Романова. – Ты, блин…

На этом он счел, что монолог можно заканчивать, и буквально вывалился из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Алик! – рявкнул он. – Валим отсюда на фиг… Али… ну, Мыскин, едри твою мать!!

* * *

Фирсов оказался оказался совершенно прав: в комнате, где остались Мыскин и две дамы не самого тяжеловесного поведения, царил совершеннейший разврат.

Алик, несмотря на злоупотребления алкоголем и секс-экзерсисы со Светой еще у себя дома, не утратил лучших боевых качеств настоящего мужчины, так что в данный момент его бойцовый орган наглядно демонстрировал совершенную дееспособность.

Хотя импотенция в двадцать один год – нередкость для нашего времени.

…Прямо на полу в рассеянном свете ночника переплелись два обнаженных тела, то срывающихся в рваных конвульсивных движениях, то выгибаясь пружинисто и плавно. Охреневший Воронцов сначала подумал, что это Алик и одна из девушек, но потом понял что несколько ошибался.

На полу находились два женских тела.

Разумеется, это были те самые «дамы полусвета», что были отданы Романовым и Юджином (верно, с ведома руководства «Золотых ворот») на откуп ненасытной дембельской фантазии Сергея и Алика.

Одна такая дама лежала на спине, запрокинув назад голову, и с ее полуоткрытых губ периодически срывалось какое-то полное почти страдальческое нежное булькание, по интонациям которого знаток без труда бы определил, что девушка плавает на пике наслаждения.

Вторая скользила всем телом вдоль тела подруги, то привставая на четвереньки, то припадая лицом в страстно колеблющийся полумрак в скрещении ног первой.

Балдеющий Мыскин же полулежал в кресле, широко разбросав руки и ноги и откинув голову с полуприкрытыми, влажно поблескивающими глазами. Вероятно, он уже поучаствовал в первом акте этой глубоко натуралистичной и красивой драмы и теперь плавал в слепом полурасслабленном покое, который дает еще здоровое (несмотря на многочисленные излишества и злоупотребления) и вполне еще молодое тело, ублаженное сексом и алкоголем.

В тот момент, когда Сережа на секунду застыл на пороге, разглядывая эту великолепную мизансцену, девушка, которая была наверху, одним плавным, легким движением оказалась возле кресла – у самых ног Александра.

Скользнула губами и языком по его коленям, поднимаясь все выше, ее руки обхватили его бедра и сжали… Мыскин вздрогнул и запрокинул голову еще выше, а потом издал короткий сдавленный стон и резким движением бросил свои руки на спину девушки…

Воронцов хотел сказать что-то бранное, вроде того, что пора отсюда убираться – но просто не смог. Мозг мгновенно парализовало горячими волнами, вспыхнувшими и разлетевшимися от низа живота, как цунами разбегаются от эпицентра подземного землетрясения. Вспомнились и «ройял флэш», и нелепое предложение Романова, и почему-то вчерашний автовояж в парк…

В этот момент заглянул Романов.

– А, минет – лучше для мужчины нет? – одобрительно сказал он. – Перекуем мечи на орала? А вы, Сергей Григорич, что встали, как… памятник Николаю Гавриловичу Чернышевскому, который еще пособие по импотенции написал – "Что делать?» называется. Девчонки-то каковы? Как говорится, любовь зла, а козлы этим пользуются.

Выпустив эти хлесткие перлы сомнительного остроумия, он тут же ретировался, по всей вероятности, до крайности довольный собой.

Вспыхнувший Воронцов хотел было сказать, но тут на внутреннюю сторону его бедра легла нежная женская ладонь, скользнула вверх… и Сережа, прохрипев что-то похотливое, опустился на ковер, на котором лежала девушка из-за стойки бара… и, коротко выругавшись, вдруг вцепился в ее полураспущенные, как только что купленная роза, губы колючим и страстным, почти злобным поцелуем.

И потерял ориентацию.

…Нет, конечно, он потерял не сексуальную ориентацию, потому что под ним содрогалось и извивалось женское тело – просто в мозг ударили клокочущие волны наслаждения, и он потерял ориентацию в пространстве и времени…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗАПЛАТИТЬ ПО СЧЕТУ

* * *

…и обрел его от того, что почувствовал леденящий холод и крупный озноб во всем теле.

Волны этого озноба перекатывались по рукам и ногам, комкая их судорогой, кромсали тело, в котором ярилась и танцевала, как дикарь на поминках своего свирепого вождя, тупая надсадная боль.

Сережа поднял голову и увидел, что он лежит на бетонном полу, лицом вниз, и что у его рта собралась небольшая лужица, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся кровью. Сергей с трудом приподнялся и увидел, что его новый летний пиджак превратился буквально в клочья, а у джинсов одна из штанин залита кровью, а вторая порвана. Здорово его отделали. И – главное – ведь он ничего не помнит.

Сережа Воронцов негромко застонал, потому что почувствовал в голове такую боль, словно ее пронзили вязальной иглой из виска в висок, а потом с садистским наслаждением провернули, как проворачивают над костром вертел с насаженной на него дичью. В этот момент сбоку раздался какой-то неясный шум, потом сдавленное пыхтение и бормотание. Сергей посмотрел туда и увидел, что с земли поднимается Мыскин. Этот тоже был, как говорится, в лучшем виде – грязный, окровавленный, с разорванной рубашкой и с небритыми щеками (а раньше Воронцов ничего такого не замечал!), щетина на которых была перемазана густейшей пылью.

Люмпен-пролетариат какой-то просто. Под стать воронцовскому папаше, Гришке-сантехнику, Нищину отродью.

– Что… та-ко-е? – пробормотал Алик. – Ничччо… не понимаю…

Воронцов поднял голову и тут же понял, что ни в какой они не в комнате, а просто на бетонной дорожке где-то на улице. Над его головой шумела развесистая крона огромного, еще не покрывшегося листвой дерева, и сквозь прогалы в ее массиве виднелось ясное звездное предутреннее небо. Сергей поднялся с земли и, пошатываясь, помог перейти в вертикальное положение и Мыскину.

– В-в-в… холодно, – пролепетал Алик, содрогаясь всем своим длиннющим телом. – Днем такая жарища, а ночью холод, а? Наверно, потому что на бетоне лежали. Как думаешь, Сережа?

– Может… и так…

– Выпить бы… пару «стольничков» водочки.

– Допились уж… алкаши чертовы, – грустно сказал Сережа Воронцов. – Интересно, кто нас сюда так любезно перенес?

– Надо думать… эти козлы из охраны казино… говорил же я тебе, Серега, что все эти игор… игорные дома – говно…

– Это твое бухло – говно.

Мыскин скептически хмыкнул:

– А сам тогда что так забатонился, что ничего не помнишь?

– А я водки не пил… только по «Ариозо» немного загнался. А потом, кажется, еще кальвадос, текилу… ну и так все такое, – жалко откликнулся Воронцов, а потом, поняв несостоятельность своей аргументации, замолчал. Пошарил по карманам и, обнаружив там только пуговицу, тридцать копеек и клочки от разорванной вчетверо «десятки», пробормотал:

– Та-ак… кто-то нас очень хорошо обработал. У тебя нет денег, Алик?

– Н-нет, – откликнулся тот, трепля вывернутые карманы.

– Что-то… н-ничего не осталось… странно. А… ну да… у меня же их и не было. Блин-а-а-а!!

– Что такое?

– Ключи от дома потерял!

– Как потерял?

– Да так, нет их! Были и нет. Как же я теперь домой попаду, родичи только через четыре дня приедут!!

– Пить надо меньше, – горько сказал Сережа. – Только сдается мне, что не только в алкоголе тут дело. Ладно… поехали ко мне домой… дебошир.

– А как? Денег-то нет.

– Какая разница? Щас тормознем тачку, доедем до дома, я сбегаю наверх и вынесу лавэ, сколько затребует. У меня дома еще осталась, кажется, заначка.

– А может – просто прислать ему в торец, и все, – озлобленно предложил Мыскин, – выкинуть из тачки и самим нормально доехать. А?

Сергей покачал головой, и по ней незамедлительно поплыл колокольный звон тупой одуряющей боли:

– Ты рассуждаешь, как пятнадцатилетний отморозок. Этакий гопяра, как Витька Шарман из первого подъезда, который сейчас тянет «пятнашку». Не надо никому в торец. Мы и так сегодня, чувствуется, хорошо подебоширили. Не надо еще кому-то чистить бубен только по той причине, что у тебя плохое настроение.

– Пацифист, ежкин крендель, – злобно сказал Алик Мыскин и, сев под дерево на корточки, принялся старательно блевать.

Мыскин остался ждать в такси под неприязненными взглядами водителя, которому мало того, что загадили грязью обивку кресел, так еще и с деньгами динамили, – а Сережа начал подниматься по лестнице, чтобы взять эти самые деньги и заплатить за проезд. Но когда он вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь, из прихожей брызнул яркий свет.

– Что за черт? – пробормотал Сергей. – Неужели я при уходе забыл выключить све… а, ну да, последним уходил Алик… я, конечно, еще не дошел до того, чтобы экономить на электричестве, но… тем не менее…

И он вошел в квартиру и, не разуваясь, пошел в комнаты… в которых тоже горел свет.

А навстречу Сергею уверенной, вразвалочку, походкой, вышел Юджин.

* * *

При виде своего бывшего одноклассника, так ловко зазвавшего его в «Золотые ворота» Сережа изумленно поднял брови, и на лбу его образовались горизонтальные складки, которые немедленно трансформировались в вертикальные: Воронцов нахмурился.

– Что ты делаешь в в моей квартире?

– В твоей? – с гаденькой вежливой улыбочкой весело проговорил Юджин. – Ты, наверно, что-то запамятовал… ведь тут просто какое-то недоразумение?

– Совершенно верно, недоразумение, – сказал Сергей. – И я надеюсь, что мы изживем это недоразумение как можно скорее. А засим – убирайся из моей квартиры, драгоценный господин Корнеев.

При последних словах Воронцова из комнат вышли четверо здоровенных парней мрачного вида. По крайней мере, двое из этих нежданных гостей были вооружены.

Сережа даже не почувствовал страха, настолько он был поражен. Он сжал зубы.

– А это что за почетный караул? И где дедушка? – сумрачно сказал Сережа Воронцов – спокойно и почти безмятежно, хотя позвоночник прошила ледяная искра тревоги и нехорошего, щемящего предчувствия.

…Неужели у этого Юджина в самом деле есть законные основания здесь находиться?

– Караул не караул, Сережа, но эти парни здесь на случай, если ты и твой дружок будут вести себя плохо.

– Не понимаю…

– А что тут понимать? – выговорил Корнеев, поганенько улыбаясь, и Сережа почему-то тут же припомнил, что точно такая же отвратительная ухмылочка поигрывала на физиономии Юджина в тот знаменательный день, когда он купил себе в бутике трусы за сорок долларов. – Тут и понимать нечего. Просто у тебя немного не сложилось с игрой. Верно, зря я порекомендовал тебе коктейль «Ариозо». Я забыл тебе сказать, что он содержит небольшой процент психостимуляторов, взвинчивающих, так сказать, нервную систему. – Юджин говорил неторопливо, с отвратительной расстановочкой, поигрывая дорогущей зажигалкой, которую, помнится, привез ему отец откуда-то из Парижей или Брюсселей. – Есть у этого коктейльчика два примечательных свойства: ты ничего не воспринимаешь всерьез и даже самое серьезное недоразумение – из разряда тех, что произошло вчера с тобой – воспринимаешь как забавную шуточку или просто несерьезную игру. А игра-то у тебя вчера была серьезная, Сережа. Ты прямо как с цепи сорвался, а вот «ройял флэш» так и не пришел к тебе. Не обессудь. «Ройял флэш» вообще редчайший набор карт и на моей памяти был только дважды.

– Ты мне эту лекцию по теории вероятности брось, – пробормотал Сережа. – В чем дело-то? Я вчера, значит, проиграл? Крупно проиграл?

– Вот это верно, – сказал Юджин. – Крупно. Почти десять штук баксов ты вчера проиграл.

Воронцов попятился и уперся спиной в стену.

– Неужели… десять тысяч? Да ты что… ты в своем уме, Юджин?!

– Я-то в своем, – сквозь зубы произнес Юджин, и маска напускного добродушия слетела с него, как одуванчиковый пух улетучивается под резким порывом ветра, – а вот ты, по всей видимости, не в своем. По крайней мере, был вчера. И все бы кончилось не так плохо, если бы не этот пьяный дурак Мыскин. Ну, да он со школы страдал умственным недержанием. Одним словом, вчера с Аликом вы сделали доброе дело: обеспечили жилплощадью кого-то из тех, кто нуждается в ней больше, чем вы. Проще говоря, Сережа… ты проиграл дедову квартиру. Вот эту самую квартиру, в которой мы сейчас находимся. И ты еще спрашиваешь, с чего, собственно, мы тут находимся?

Сережа Воронцов широко раскрыл глаза и недоверчиво глянул прямо в лицо Юджину: спокойное, наглое, холодное, оно выражало подавляющую любое противодействие уверенность в своей правоте.

– Как ты сюда попал? – глухо спросил он.

– Проще простого. Ты сам дал мне ключи. При этом смеялся, пил коктейль и извинялся за то, что у тебя тут бардак, что дед время от времени ходит под себя и что до сих пор не сняли с антресолей сапоги дворника Малинкина-Мефтахудына, которые пол-Сибири, верно, протоптали. Сапоги в самом деле еще те. У Вани аж татуировка на затылке помутнела от духана, – кивнул он в сторону питбулевидного хлопца с одеревенелым личиком воспитанника исправительно-трудовой колонии имени Конг-Конга.

– Сколько же я проиграл точно? – выдавил Сережа.

– А это я тебе сейчас скажу. Семь тысяч пятьсот пятьдесят долларов. Точность, как в банке.

– Семь ты… но ты же говорил – десять! Семь и десять тысяч – это же не одно и то же!!

– Ну вот, – разочарованно выговорил Женя, – ты уже и начинаешь торговаться. Ну какие могут быть счеты между старыми друзьями? Ты понимаешь, Серега, у этих вот ребят в детстве было плохо с арифметикой. Макс вот до сих пор из математики знает только счет до двадцати и номер 326. Просто его в колонии именно под таким номером содержали. Так, Макс? Верно я говорю?

– Э… блина, – отозвался тот. По всей видимости, этот лексически богатый ответ обозначал утверждение.

До этого момента Сережа Воронцов думал, что такие реликты эпохи первоначального накопления капитала, такие гоблинарии-ортодоксы, как данный индивидуум Макс, давно уже вымерли или мутировали в более-менее цивильную бизнес-прослойку теневой экономики. Оказалось, что он обидно заблуждался.

Корнеев явно чувствовал замешательство Сережи. Более того, он прекрасно понял, что Воронцов раздавлен и ошеломлен, потому тоном гостеприимного хозяина, зазывающего гостя на рюмочку чая, произнес:

– Ладно, Сережа, – сказал Юджин, – поговорили, и будет. Давай, нечего торчать в дверях. Проходи, присаживайся. Только не шуми, а то у тебя дедушка спит. Он, кажется, вчера тоже употреблял внутрь горячительное. Разит от него, как из канализации. Наверно, закусывал перегнившими картофельными очистками. Сегодня подпишем всю документацию и оформим твою замечательную хату как надо: в собственность казино. Если не веришь, могу показать твои же расписки, и все такое. Все как надо.

– Так только моя подпись будет недействительной, – сказал Сережа. – Квартира у нас на двоих приватизирована… на меня и на деда.

– И дед подпишет.

– Плохо ты моего деда знаешь…

Юджин иронически хмыкнул, приглашая своих амбалов к веселью: дескать, как не подпишет, куда он денется? Тоже мне, нашелся герой-панфиловец на пенсии! Сережа Воронцов же вытер губы ребром ладони и произнес:

– Значит, я проиграл квартиру? Значит… но ведь она стоит гораздо больше, чем твои семь с половиной штук, которые ты мне тут предъявил.

Юджин даже подпрыгнул от усердия, на мгновение забыв всю свою великосветскую величавость, и воскликнул:

– Вот именно, вот именно! Ты, между прочим, когда закладную подписывал и веселился при этом, как будто я не я, а просто Петросян со Жванецким какой-то… так вот, ты вообще хотел заложить ее за пять штук. А я настоял на том, чтобы ты оформил сумму в семь тысяч. Хотя квартира, положим, действительно стоит больше.

– Я так думаю, около пятнадцати, – на автопилоте пробормотал Сережа, прихватываясь немеющей рукой за стену.

– Вот-вот. Что-то около того. Мне вроде так риэлтор и говорил.

Сережа, сжав кулаки, подавил в себе дикий всхлип животного бешенства.

– Сука ты, – с неожиданной для самого себя спокойной холодностью выговорил он, – сука и гнида. Развел, как педального лоха. Тебе что, больше некого было на хату обуть? А эти уроды… Романов и второй, лопоухий?… Ты что, с ними в доле, да, Корнеев? А не боишься, что в соответствии с твоей замечательной фамилией тебе ножки пообкорнают? Не боишься, нет? Нет?!.

Ваня из ИТУ имени Кинг-Конга синхронно клацнул зубами и снял пистолет с предохранителя. Макс, владеющий счетом до двадцати и внеочередным номером 326, шагнул вперед. Юджин открыл было рот, чтобы отвечать, но в этот момент дверь распахнулась и ввалился Алик Мыскин, оборачивающийся на каждом шагу – и заорал:

– Серый… ты где? Там этот водила кипешует насчет бабеуса… говорит, мне план накручивать надо… сука! Он за мной по лестнице… э-э-э, Юджин? Ты чего тут… это самое… тусуешься? А это еще что за выставка приматов?

Алик окинул недоуменным взглядом неподвижных амбалов, настороженного Юджина и повернулся к Сереже Воронцову:

– Это… что такое?

– Ничего, – ответил тот. – Ничего смертельного, Алик. Просто сегодня ночью мы с тобой проиграли вот эту квартирку. Дедушка Воронцов, как проснется и опохмелится, кажется, будет немножко сердит.

– В натуре-е-е? – широко распахнул рот Алик. – Тыва-аю мать!! Ну… черрт! Серега, ну-ка быстро говори, что это ты так неудачно пошутил! Вот… твою мать!

Кажется, иных языковых средств для выражения обуревающей его экспрессии Алик не находил. При сакраментальном словосочетании «твою мать» многострадальная дверь снова распахнулась и решительной походкой вошел водитель.

– Гы, – сказал Сережа Воронцов, оглядываясь на таксиста, – кажется, дяденька хочет денег. Злой дяденька, да? Ой… только рубашку в счет долгов не описывайте, пожалста-а-а!

Злой дяденька таксист, кажется, в самом деле был склонен в точности последовать пессимистичному прогнозу Сережи. Однако, увидев столько сосредоточенных граждан далеко не самой пацифистской внешности, вздрогнул всем телом и быстро проговорил:

– Э… ребята, я, кажется, не туда попал… я пошел, да?

– Погоди, – остановил его Сережа Воронцов, – Юджин, вот что… деньги у тебя есть?

– У меня? А ты что, еще призанять хочешь? – насмешливо спросил тот. – Ну… сотню дам… на хлеб. «Деревянными», конечно, а не «зеленью».

– А мне больше сотни и не надо, – сказал Сережа. – Дай этому мужику «стольник», и пусть он идет… нечего ему глядеть на твоих горилл-счетоводов. Давай сюда! – проговорил он, протягивая руку. – Давай, Юджин, сочтемся! На том свете угольками, – иронично повысил он голос. – Дяденька… подайте сто рублей бездомному дегенерату!

Юджин покачал головой: ему невольно внушила уважение эта издевательская, но тем не менее полная чувства собственного достоинства манера Сережи Воронцова держать себя. Рука крупье скользнула в карман и выудила оттуда сторублевую купюру.

– На.

– Благодарствую, барин, – ответил Сережа, перехватывая руку Юджина, и в то же мгновение крупье взвыл от дикой боли, потому как сильные постдембельские пальцы Сергея впились ему в запястье, словно губки тисков – хрустнули кости, и Юджин, раскрученный вокруг собственной оси, с изрядно попорченной рукой полетел в приведенных с собой амбалов. Это вышло столь ловко, удачно и, в принципе, неожиданно, что двое из них были тут же сбиты с ног, а двое других бросились к Воронцову, на ходу выхватывая свое оружие.

Шофер такси охнул и, выскочив из прихожей, бросился сломя голову вниз по лестнице, позабыв о причитающихся ему ста рублях.

Алик Мыскин, увидев, что дело не так уж плохо, с криком, какой испускают дикари племени маори в сезон охоты на вкусных откормленных белых людей, бросился на вышибал, наповал дыша перегаром, и встретил набегающего на него громилу таким увесистым апперкотом – неожиданно сильным для такой сухощавой комплекции, какая была у него, – что тот по незамысловатой траектории отлетел в угол и с хрустом впечатался башкой в стену.

Второй выхватил было пистолет и вскинул его на Сережу, но тут Женя Корнеев, корчащийся на полу от боли, буквально взвыл:

– Не стрелять… не стрелять, идиоты!!!

Впрочем, даже если бы он не крикнул, все равно его предупреждение не сыграло бы никакой роли: разлапистым ударом правой ноги Сережа Воронцов выбил оружие из рук «золотоворотского» вышибалы. И, судя по воплю последнего, сломал ему при этом по меньшей мере два пальца.

Мыскин сосредоточенно лягал упавшего на пол амбала. Впрочем, подобный пир духа не мог продолжаться долго: уж слишком велик был численный перевес представителей «Златовратской» гвардии. Двое уцелевших от воронцовско-мыскинского квартирного произвола, оказались расторопнее. То ли тут сыграла свою роль раскоординированность Сережи и Алика после бурной ночи (какой обтекаемый и пристойный термин, правда?), то ли в самом деле оппоненты оказались не по зубам, да только Сережа Воронцов собирался перекинуться на другого амбала, этот другой сам наскочил на него и напрямую ударил рукоятью пистолета в основание черепа. Да так, что по всей голове пошел звон, пол рвануло куда-то вверх, к потолку, и все смешалось в гудящем багрово-красном вареве…

Несколько напутственных ударов ногами под ребра прошли для Сережи в каком-то словно задернутом занавесом отдалении.

Как будто не его били, а так… кого-то в стороне, всплески боли этого кого-то изредка попадали на Сергея, как брызги с шерсти отряхивающейся собаки.

…Как оказалось спустя некоторое – вероятно, чрезвычайно небольшое – время, по истечении которого Воронцов пришел в себя и приоткрыл глаза… как оказалось, в стороне на самом деле били. Да – били. Но не кого-то, а Алика Мыскина, который лежал, скорчившись от боли, а его длинное сухощавое жилистое тело охаживали ногами сразу трое громил. Причем один из них, тот, которому Сережа так удачно сломал пальцы, громко стонал и матерился, а четвертый, тот, к которому приложился Мыскин, и вовсе лежал ничком в углу и не шевелился.

Чуть в стороне на диване полулежал Юджин. Его пепельно-бледное лицо было искажено гримасой боли, рука была неестественно вывернута и безжизненно покоилась на коленях крупье.

– Хватит его метелить… – наконец выговорил он. – Еще убьете… идиоты.

Но гоблинарии, вошедшие в раж, не унимались и не слышали Корнеева. Мыскин уже даже не охал, и один из принимавших в его судьбе столь живое участие ублюдков – кажется, это был Макс номер 326 – подскочил к Сереже и сунул носок своей туфли в бок Воронцова. Раздирающая боль распустилась в теле, словно проснулся и зашевелил острыми бритвенными лапками огромный паук.

Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, отчего-то мелькнуло в голове Сережи. Ну что… влипли по полной программе. Воронцов полубессознательно изогнулся, пытаясь уйти от удара… и тут – непонятно откуда – вдруг раздался грохот, какой-то скрежещущий визг… и на голову Воронцова обрушился целый водопад. Он встрепенулся и распахнул глаза.

И его взгляд уткнулся в бьющуюся на полу маленькую аквариумную рыбку. В следующую секунду на тельце рыбки грохнулся триста двадцать шестой Макс…

ГЛАВА ПЯТАЯ. АРТИСТИЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ СЕРЕЖИ ВОРОНЦОВА – НИЩИНА

* * *

– Эт-та что тут такое? Сережка, ты шовшем, что ли? Мы вчера с Митрофанычем так дербалызнули, что прошпаться, фтоб мне сгореть!.. А ты фумишь. Да ишшо всяческого броду понатаффил!! Нет, ты фстань, кад-ды с тобой дед говорит!!

В дверях дальней комнаты, тряся головой, стоял дедушка Воронцов. Его плешивая голова негодующе тряслась, тощие кривые ноги, обвитые синими венами и по цвету кожи напоминавшие ножки от злодейски умерщвленной курицы-пенсионерки, подрагивали. Непомерные трусы-семейки, в которые влезло бы три такие тощие задницы, как у дедушки Воронцова, сползли почти до колен.

Сережа даже не удивился. Крутой нрав деда был хорошо известен и ему самому, и всему двору. Так, на днях дедушка Воронцов запустил мусорным ведром с балкона в пенсионерку Сидорову, торгующую самогоном и в связи с этим фактом биографии топтавшую палисадник под окном старика. Сережа не удивился и не обрадовался. Он только поднял голову с пола и с усилием выговорил:

– Ты челюсть вставь, дедушка… ничего не понятно.

Дедушка не отличался обилием зубов, но слышал для своего возраста хорошо:

– Фто? Фто ты там бормочешь? Непонятно тебе? А вот мне все понятно! А ну, геть отседова… шантррррапа!!

Последний возглас был определенно обращен к Юджину со товарищи. И, кажется, произвел на них впечатление. Здоровяк со сломанными пальцами тупо выпучил на явление дедушки Воронцова народу свои мутные воловьи глазки, а единственный уцелевший, Ваня с лицом воспитанника исправительно-трудового пенитенциарного учреждения, ткнул пистолетом в направлении грозного пенсионера и выговорил:

– Ну ты, блин, пердун…

Больше он ничего выговорить не успел, потому что дедушка Воронцов швырнул в него своим ночным горшком. Надо заметить, что дедушка был стар и справление естественных нужд по ночам для него было делом утомительным. Поэтому он всегда оставлял у дверей комнаты ночную вазу с ручкой. Мытьем же туалетной принадлежности дедушка себя не утруждал.

Горшок с убийственным содержимым поразил цель – Ивана – так же точно, как аквариум с рыбкой, который дедушка сорвал со стены и метнул в Макса, произвел с последним крайне болезненную череподробительную операцию. Ваня вскинул руки, но горшок разминулся с блоком из двух составленных вместе ладоней и угодил в живот. Ваня густо икнул и перегнулся вперед; горшок разбился, многострадальный амбал едва ли не ткнулся носом в открывшееся широкой аудитории содержимое ночной вазы – и тут его, сами понимаете, скрутило.

Дедушка хладнокровно вставил в рот челюсть.

– Безобразие! – уже четко выговорил он. – Ты, Сергей, совсем распоясался. Думал, что ты после армии поумнеешь, ан нет. Надо тебя отправить на перевоспитание к родителям. Да… наверно, я так и сделаю. – Дедушка втянул воздух ноздрями и ажно заколдобился, как говорится у Ильфа и Петрова. – Хто это тут так?… Вонь-то, не продохнешь!

– Ты ж сам, дед, горшок со своими причиндала и расквасил, – окоченело выговорил Юджин, уронив голову на плечо. Кажется, от миазмов, заграбаставших пространство комнаты в свои удушливые лапы, ему стало дурновато.

– Ах, ну да! – сказал дедушка Воронцов. – О чем я, стало быть? А, ну да. – Заспанное мутное лицо его, подернутое сетью морщин, словно накинули частый невод, сморщилось. – Правильно. Ладно… пошел я отсюдова досыпать. А если проснусь, Сережка, и увижу всю эту кодлу… я вам такое!.. такое… такое…

Дедушка зевнул, как старый гиппопотам, и провалился в темную клоаку своей спальни.

Юджин поднялся с дивана и, заткнув нос пальцами неповрежденной руки, выговорил:

– Пойдем, мужики-и… я, чувствуется, долго после этого…

– А как же документы оформлять? – не в силах отказать себе в сарказме, отчаянно спросил Сережа. – Или дашь мне время раздобыть деньги на долг… а, Юджин?

Юджин, не оглядываясь и ничего не отвечая, прошел в прихожую. За ним двинулась скорбная процессия, которая еще недавно представляла собой мини-орду из четырех боеспособных бритоголовых единиц. У стены поднимался с пола Алик.

Юджин заглянул в комнату через минуту. Истекшая эта минуты была наполнена глухой матерщиной, жалобами, шорохом и упругим пульсом безжалостно истязаемой тишины в барабанных перепонках. Юджин придерживался рукой за косяк.

– Найдете деньги… позвоните в казино, – с трудом выговорил он. – Сроку вам неделя.

Видно было, что он с трудом удерживает себя от крика боли и злобы. Но, значит, силен тот фактор, что не позволял ему дать своим гориллам отмашку довести Сережу Воронцова и Алика до состояния потенциальной клиентуры реанимации.

А то и морга. За визитерами из «Золотых ворот» хлопнула дверь. Алик взглянул на часы и сказал:

– Двенадцать часов дня. А я спать хочу жутко.

Воронцов втянул воздух ноздрями, страдальчески сморщился и выговорил:

– Я тоже. Но тут я спать не буду. Я лучше в газовой камере перекантуюсь. Устроил дедушка биологическую атаку.

– Да если бы не он…

– Ладно, – перебил Алика Сережа, – я знаю один хороший скверик… помнишь, мы еще там ночевали… нажрались, когда нас исключили, помнишь, нет?

– А то, – мрачно отозвался Алик.

* * *

Первым на жесткой лавочке пробудился Сережа Воронцов. Его пробудило чувство острого, въедливого, буравящего голода и гулкое, глухое пульсирование в ушах, словно приложил ухо к морской раковине.

На соседней лавочке похрапывал Мыскин, и, увидев его перемазанные в пыли туфли и подошву с налипшим на нее камнем, вспомнил, во что же вляпался он сам. Сережа положил голову на жесткие доски и задремал. Проснулся же он, когда Мыскин уже сидел рядом и качался туда-сюда, как старый еврей на субботней молитве. Сергей слабо шевельнулся и выговорил:

– Тебе известно, Алик, как расшифровывается аббревиатура Б.О.М.Ж.?

– А это что… аббревиатура?

– Ну да, аббревиатура. Означает: Без Определенного Места Жительства. Как вот мы с тобой после этой батальной сцены в квартире. Ты-то еще ничего, просто ключ потерял. От квартиры, где деньги, кстати, уже не лежат. А вот со мной дело куда покислее.

– И зачем ты вообще полез в драку с этими отмороженными ублюдками? – спросил Алик. – Нажили просто лишнюю головную боль. А этот Корнеев у меня всегда с гнидой ассоциировался. Такой… волосатой.

– Гниды, Саша – это яйца вшей. Они не волосатые.

– А что, у вшей есть яйца? – осведомился любознательный Мыскин. – Прямо как у… нас.

Сережа качнул головой и, не вдаваясь в инсектологические тонкости, отозвался:

– Тебя не поймешь, Мыскин. То ты предлагаешь вскрыть грызло ни в чем не повинному водителю, а теперь спрашиваешь, почему я сцепился с этими скотами, которые подстроили мне кидалово в казино, а теперь нагло завалили в квартиру и ставят мне условия. Условия! И этот сука Корнеев… ну как же так я подсел на его ля-ля!! Обидно…

– Да уж, – в стиле Кисы Воробьянинова протянул Алик.

– И знаешь, что мне показалось?

– Когда кажется, креститься надо… И что же?

– А то, – Сережа Воронцов настороженно посмотрел на Мыскина, – еще… я сразу понял, что Юджину сказали обращаться с нами… по крайней мере, со мной, максимально вежливо и к решительным мерам прибегать лишь в случае каких-то осложнений.

– Ну и?…

– Ну и я решил создать эти осложнения. И в конечном итоге оказался прав.

– Прав?

– Конечно. Сам посуди: я отделался синяками, ты – несколькими кровоподтеками… непрофессионально они тебя били, надо сказать.

Алик втянул воздух ноздрями, в которых запеклась кровь, и буркнул:

– Да… у нас-то получше учили. Когда мы с тобой в Чечне… полковник Котляров…

– Хорош! – прервал его Сережа. – Им и так дедушка такое устроил, никаким Котляровым и не снилось. У них всем крупно досталось: один амбал попадет в больницу с черепно-мозговой… это к которому дедушка аквариумом приложился, потом еще одному я кисть сломал, а Юджина тоже вывел из строя… наверно, придется месяцок в гипсе походить. Так что мы в очевидном и большом барыше, – с горькой иронией подытожил Воронцов.

Кривая усмешка разрубила худое красное (недавно обгорел на пляже) лицо Алика Мыскина надвое:

– Это если не считать проигранной квартиры.

Сергей кивнул, отчего едва не свалился с лавки:

– Вот и я об этом… э-э-э, черрт!! Но, сдается мне, Юджин тут только пешка в чьей-то большой игре, – продолжил он, сохранив равновесие. – И у меня даже есть версия, в чьей именно.

– Да? – равнодушно сказал Алик Иваныч и сплюнул на асфальт. – Версия? Пешки в игре? Перегрелся ты, Серега. Или из-за хату тебе в голову вступило. Н-да… Ну и в чьей же игре Юджин пешка?

– Да ты, конечно, не помнишь. Те два респектабельных господина, представителя этого… Аскольда. Доморощенного Мэрилина Мэнсона.

Алик удивленно воззрился на Сережу:

– Ч-чевво?

– Ну конечно… не помнишь. А следовало бы. В общем, у нас есть только один вариант скорейшего выпадания из этой откровенно матовой ситуации.

– Какой ситуации? Матерной?

Воронцов досадливо махнул рукой. Сделал он это так неудачно, что не удержался и скатился с лавки. Факт приземления всколыхнул болезненные ощущения, и Сережа надтреснуто, с киношной пиратской интонированностью, выругался. Изощрившись в такой виртуозной брани, что дворник, подметавший мостовую в нескольких шагах от них, аж икнул и едва не выронил метлу, а потом вежливо обратился к Сереже с нижеследующим:

– Молодой человек, вы могли бы… в некоторой степени… выбирать свои выражения? Так сказать, сократить свой лексикон за счет вульгаризмов и сленга?

Теперь уже пришлось икать Воронцову и Мыскину.

…По всей видимости, это был дипломированный дворник, не привыкший к крепким выражениям. Среди представителей этой профессии можно часто встретить кандидатов и даже докторов наук и профессоров.

– Простите, – вежливо сказал Сергей. – Просто настроение плохое. Извините за дурацкий вопрос… а кем вы были до того, как взяли в руки эту самую… метлу?

– До того, как я взял в руки метлу, я был преподавателем университета, молодой человек, – ответил дворник-интеллигент, не прерывая работы.

– Поня-а-атно, – протянул Воронцов. – Если бы тут был Юджин, то он не замедлил бы рассказать анекдот… ну, например:

– Алло, это Соломон Моисеевич?

– Да, молодой человек.

– Доктор математических наук?

– Да, это я.

– Лауреат Государственной премии?

– Совегшенно вег`но.

– Действительный член Российской академии наук?

– Абсолютно пг`авильно.

– Так что же ты сидишь в своей котельной, жидовская моррррда, если у меня все трубы протекают и я уже три раза вызывал слесаря?!!

…Дворник вежливо улыбнулся, но в общем и целом было видно, что анекдот не привел его в восторг.

– Нужно позвонить, – сказал Сергей. – У меня телефон за неуплату отключили. Значит, с автомата звонить придется.

– Кому звонить-то? – спросил тот.

Сергей неожиданно широко и весело улыбнулся Мыскину и ответил:

– Гражданину очковой змее.

* * *

– Я слушаю.

– Доброе утро, Сергей Борисович. Конечно, для меня это утро было не самым добрым из тех, которые мне пришлось встречать на своем веку, но тем не менее я надеюсь это поправить.

– Сергей?

– Совершенно верно. Это я.

– Вы подумали над моим предложением?

– Да, – ответил Сережа Воронцов.

– И что же вы надумали?

– Пожалуй, я приму его. Вчерашний мой отказ был вызван только первейшей заповедью бизнеса… вы сами должны ее прекрасно знать: никогда не соглашаться на первое предложение. Ну, вы знаете, если я знаю, а ведь никогда никакой коммерцией не… ну да ладно. Есть тут одно «но»…

– Что это за «но»?

– Мой гонорар должен составить не тысячу долларов, как вы говорили накануне.

– Ну что ж. Сколько же вы просите?

– Восемь.

В трубке наросло стылое молчание. Потом холодный голос Романова отчеканил.

– Это составит больше половины концертной ставки самого Аскольда. Ведь мы и договорились с фирмой-организатором получить за один концерт тринадцать тысяч.

– А всего их два, я помню. Ну что ж, тогда пусть и отрабатывает сам Аскольд, – с прекрасно сыгранной беспечностью ответил Сергей, краем глаза косясь на насторожившегося Мыскина.

В трубке снова возникла тишина. Потом Романов также спокойно проговорил:

– Мы должны встретиться.

– Где и когда?

– Скажем, в четыре. В ресторане «Верго». Вам известно, где это?

– Да, разумеется, – сказал Сережа, – мне даже известно, что четыре часа – это шестнадцать часов ноль-ноль минут по московскому времени.

– Вы всегда шутите?

– Нет, только когда мне платят за это восемь тысяч долларов.

– У вас такое своеобразное чувство юмора.

– Юмор юмором, но так что там насчет баксов?

– Об этом поговорим в «Верго», – сухо ответил человек, похожий на очковую змею. – До скорого свидания. А вы артист, тезка. Вам даже не надо играть. Я заметил, что артистизм так и прет из вас, как тесто из бадьи. Одно слово – артист.

* * *

Сережа Воронцов в самом деле был артистом. От рождения коммуникабельный и тонкий человек, хоть и из жуткой семьи, он тем не менее попал на журфак университета и даже проучился там два года, после чего был благополучно отчислен. Как то расхоже формулируют: за пьянство и аморальное поведение, что, в общем-то, не возбранялось даже среди преподавательского корпуса.

Точнее, среди преподавательского корпуса это как раз было развито в первую очередь.

Историю с отчислением лучше всего рассказывал сам Воронцов. Причем несколько раз, и в большинстве случаев позицию благодарного слушателя занимал Алик Мыскин, который был исключен из университета месяцем позднее.

Сережа выпивал стопку и начинал:

– История была короткая и возмутительная. Особенно с точки зрения факультетского начальства. Мы с моим друганом Пашей… он сейчас в «Табакерке», театре Табакова, играет… надрались вдвояка каким-то кошмарным дешевым пойлом, а потом подключили к тому же двух девчонок – с нашего же универа. Ну, напились как последние свиньи. А потом зашли в какую-то пустую аудиторию и там начали черт знает чем заниматься. Пара на пару. Он с одной, я с другой, но так близко друг от друга, что это можно и за групповуху посчитать. Ну… пьяные все, вопли, всякие стоны там, бутылки кругом валяются пустые. И тут заходится вахтер и говорит: сейчас милицию вызову, да что же это такое! Совсем стыд потеряли, распротакие дети!

На этом месте Мыскин обычно выпивал стопарик водки.

– Дальше – хуже. Я был пьяный такой, что говорить плохо мог, а вот Паша… он постарше, и сориентировался в пространстве пооперативнее. Так он эту вахтершу пятиэтажными матюгами, и еще бутылку ей вдогонку запустил, чтоб ей бежалось скорее. А побежала она…

– За милицией.

– Ну… там Паша с ней беседовал по принципу из «Иронии судьбы». Она: «Я милицию вызову-у-у!!» – А он: «Приводи-и-и все-о отделе-ение-е!!» Прямо так и пропел, как Мягков в фильме.

– Привела? (На этом месте Мыскин пропускал еще один стопарик).

– Если бы! Не успела она. Как потом оказалось, она наткнулась на декана, который шел по коридору с делегацией французских журналистов, да еще с ректором какой-то там академии – прямехонько в эту аудиторию. И так получилось, что Паша еще не успел дотянуть последнюю ноту в «Приводи-и все-о отделе-ение-е!!», как вся эта честная интернациональная компания завалила к нам в аудиторию. А тут такое творится-а-а… Ну, в общем, скандал был кошмарный. Меня и Пашу из универа в три шеи, мою девчонку… в смысле, которая со мной общалась… на подоконнике… в общем – ее тоже. А вот вторую девчонку… которая с Пашей была, ее не выгнали. Потому что весь кипеж из-за нее и был. Она оказалась дочкой того самого декана из какой-то там академии, который был с нашим деканом. Ну, и с этими чертовыми французскими журналистишками.

…После отчисления из училища актер-недоучка угодил в армию. А так как, помимо артистического дарования, природа наделила Сергея Воронцова приличными физическими данными – пластикой, силой, реакцией – а тренер по плаванию вырастил из него КМС-а, то есть кандидата в мастера спорта, с прицелом на мастера – то Воронцова прямиком направили в десантуру, где всегда любили атлетичных молодцов с отлично развитыми статями.

– Нечего тебе журналиствовать, – говорил тренер Воронцова, узнав о намерении своего самого перспективного парня поступать в университет, – из тебя, может, второй Александр Попов или Денис Панкратов вырастет, а ты… Не выйдет из этого ничего хорошего. Никто тебя из плавательного бассейна не выпустит.

…А после того, как Воронцов год прослужил в десанте, началась первая чеченская война.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДЯДЯ ПРИНЦА И ПАПАША НИЩИНА

* * *

– И не говори, Андрюша.

Сказав это, бледная девушка лет двадцати-двадцати двух откинулась на спинку кресла и начала крутить в тонких пальцах бокал. Самое прискорбное состояло в том, что бокал не был пуст, и потому содержащаяся в нем светло-палевая жидкость очень приятного приглушенного оттенка не стала мудрствовать лукаво и в полном соответствии с законами физики пролилась на колени девушки.

– Ну конечно… – отозвался сидящий перед претенциозным белым роялем молодой человек. – Ты просто мисс грация, я всегда это знал.

Сказав это, он крутнулся на вращающемся стульчике и повалился с него на пол, благо был пьян.

– Конечно… – капризно протянул он, меланхолично лежа на полу и обозревая паркет, – Вишневского можно обижать. И стулья из-под меня вывертывать, и вообще.

Что он разумел под туманным определением «вообще», он не уточнил, но это было явно что-то не столь малосущественное, как падение со стула – потому как молодой человек врезал кулаком по паркету, а его лицо тронулось бледными пятнами, проступившими даже сквозь покрывающую лицо молодого человека слои косметики:

– Падлы!

– Да ладно тебе, Андрюша, – сказала девушка, – может, все это еще и неправда.

Это заявление собеседницы, казалось, придало новых капризно-истерических сил Андрею Вишневскому. Он забился на паркете, замолотил по нему ногами и руками, словно выброшенная на берег диковинная антропоморфная рыба, и заорал дурным голосом и с интонациями ребенка, у которого только что коварно отняли пистолет с пистонами:

– Нет… правда, правда, правд-а-а-а!!!

Со стоящего в пяти шагах от конвульсирующего Андрюши стола полилась мелодическая трель, в которой угадывалась аранжированная, а проще говоря – перелопаченная компьютером мелодия из «24 Каприччи» ми мажор andante Никколо Паганини. Андрюша вздрогнул и, проползя на четвереньках до стола, пошарил рукой по его поверхности и ткнул пальцем в кнопку включенного ноутбука. Ноутбук был подсоединен к охранной системе дома Андрюши, и потому нажатая на его «клаве» кнопка вызвала легкое свечение панели перед столом, все более усиливающееся. Наконец на огромном экране высветилось лицо и плечи человека, державшего в руке кейс.

– Андрюша, это Борис Борисыч, – сказал он, – пора собираться. Самолет через два часа.

Андрюша отреагировал странно:

– Сегодня какой день недели?

Борис Борисыч Эйхман, продюсер звезды эстрады Аскольда, почесал ногтем свой длинный нос.

– Суббота, а что? – наконец ответил он вопросом на вопрос. Что полностью соответствовало представлениям о манере общения лиц его национальности.

– Вот суббота, тогда и пошел бы в синагогу, которую мой дядюшка Роман Ансенич спонсирует… а не дергал меня! – завопил Вишневский.

Такая экспансивность подопечного ничуть не смутила Бориса Борисовича. Ему приходилось становиться свидетелем и более эксцентричных выходок Андрюши. Борис Борисович кашлянул и выговорил:

– Мне звонили Фирсов и Романов. Они уже там.

Вишневский перестал дергать ногами, как эпилептический больной. Он медленно утянул свое холеное тело с паркета и поднялся на ноги.

– И что? – спросил он.

– Они встретились с нужным человеком.

Тут заволновалась девушка, с которой был Андрей. Он приподнялась с кресла и с придыханием спросила, глядя прямо в крошечную видеокамеру – одну из пяти, закрепленных за гейм-холлом Андрюши Вишневского.

– С Сергеем? Да, Борис Борисыч?

– Да так ты сама сказала, Лена. Что же теперь спрашивать? Нужно признать, что он в самом деле… по крайней мере, Романов заявил, что сходство просто поразительное. Этот Сережа Нищин, или как его там – он действительно подходит.

Но парень оказался с норовом, пришлось его немного подставить.

– Как?

– Да организовать ему небольшой проигрыш в казино. До того он что-то ерепенился, непонятно к чему, а теперь вроде должен пойти на попятную. Иного у него просто не остается. А твой муженек, Лена, – в голосе Бориса Борисовича зазвучали саркастические нотки, – а твой муженек, Фирсов, кажется, ничего и не знает. В смысле – он не знает, что этого человечка на замену Аскольду посоветовала ты. Что он, Сережа Нищин, какой-то там твой друг детства.

Лицо Лены еще более помрачнело. Она что-то глухо пробормотала и отвернулась.

Эйхман сказал:

– Скажи своей охране, чтобы меня пропустили. А то сколько меня знают, никак не могут запомнить… остолопы.

– Ладно, – сказал Андрюша, вскарабкиваясь на стол с ногами и нажимая кнопку на белом щитке – центральном распределителе в системе сигнализации его внушительного жилища.

– Входи, поднимайся, Борисыч.

Не успел Борис Борисович Эйхман подняться на второй этаж Андрюшиного подмосковного коттеджа, как снова позвонили, и на засветившейся экранной панели появилось характерное лицо: угловатые черты, пронизывающие глаза под массивными надбровными дугами, внушительный нос и властные очертания рта и подбородка. Человек напоминал сильно похудевшего Уинстона Черчилля и словно в подтверждение этого сходства курил сигару. При виде его Андрюша Вишневский подпрыгнул на столе и снова повалился на паркет. Лицо укрупнилось, и метровые губы на огромной панели экрана искривились в сардонической усмешке:

– Что же ты, Андрюша, так неловко? Опять переусердствовал с творческими стимуляторами?

– Ничего, дядя, – выговорил Андрей с трудом. – У меня просто скоро самолет. Гастрольный тур надо же… у меня теперь Воронеж – Саратов – Самара.

Роман Арсеньевич Вишневский кивнул головой и сказал:

– Я из Лондона звоню. У меня тут встреча, а потом я возвращаюсь в Москву. Есть к тебе разговор.

– Ну?…

– Нет, это я с тобой напрямую пообщаюсь. Без видеофонов и телемостов. А сейчас просто спросить хотел. У тебя послезавтра два концерта, не так ли?

– Ну да. И вчера один был. Вот… отсыпаюсь. Меня из Самары прямо вертолетом на мой коттедж закинули.

– Это я все знаю. Мне Адамов сказал, что прошла информация – на тебя готовят какое-то там… покушение.

При слове «покушение» губы олигарха снова тронула кривая усмешка – на этот раз она напоминала ухмылку чеширского кота из Страны Чудес Льюиса Кэрролла.

– Да… что-то около того, – пролепетал Андрюша. Надо сказать, при виде всемогущего дядюшки-олигарха в его ноги и руки ящерицей заползалась и вольготно раскидывалась неприятная ватная слабость, и Андрюша Вишневский, мегастар российской эстрады, обладатель недурного личного состояния и княжеского титула, – Андрюша Вишневский чувствовал себя марионеткой, которую вертят могущественные холодные руки робости и страха.

– Мне Адамов сказал, – бросил Роман Арсеньевич. – Начальник моей службы безопасности. С твоим Романовым вроде Фирсов выехал на место концерта?

– Да…

– Фирсов человек компетентный. Разберется. Ну, ладно. Мне через минуту нужно созвониться с Нью-Йорком.

И Роман Арсеньевич, улыбнувшись окоченелой иронической улыбкой, исчез с экрана. Андрюша покрутился на заднице и с помощью вошедшего Бориса Борисовича Эйхмана принял вертикальное положение. Вслед за положением он принял стопку коньяка «Мартель», извлеченную Леной из открывшегося за отъехавшей настенной панели бара. После этого Аскольду полегчало. Он покрутил головой и стал похож на нервную обезьяну.

– Ну дядюшка, заботливый… – пробормотал он, – Адамов ему сказал. Папаше моему позвонить, что ли?

Со своим отцом, Львом Борисовичем Габриловичем, в свое время женатым вторым браком на младшей сестре Романа Вишневского, Андрей не общался. Особенно после смерти матери, трагически погибшей пять лет назад в автокатастрофе. Он даже не носил фамилии отца – Габрилович. Андрюше всегда хватало девичьей фамилии его матери – Вишневская.

Предложение Андрея позвонить отцу вызвало у Бориса Борисыча Эйхмана нервный смешок. Батюшка Аскольда был желчным и несносным финансистом, именующим друзей «корреспондентами», сильно смахивающим внешне на шефа Центробанка Геращенко, и никогда не выказывал особого желания общаться с эпатажным сынком. О последнем он никогда не говорил иначе, чем «этот чудак».

В случае плохого настроения у Льва Борисовича буква «Ч» в слове «чудак» заменялась на букву «М».

Знающий все это Эйхман хлопнул по плечу Андрюши и сказал назидательно и саркастично:

– Не пыли, князь Андрей. Твой чудесный папаша не стоит того, чтобы беспокоить…

* * *

– …и-ить, парразит… взял моду – от отца рррродного морррду воротить!!

С этими словами папаша Сережи Воронцова, носящий гордое имя Гришка Нищин, лихо загарцевал на унитазе. Сережа не знал, кой черт дернул его зайти домой, т. е. туда, где проживали его папаша и мамаша, обремененные тремя дочерьми, две из которых поменяли по нескольку сожителей, но с регулярностью и точностью, коей позавидовал бы иной бумеранг, возвращались в предел родного дома. Сережа подумал, что желание переодеться в чистую одежду, комплект которой он благоразумно хранил у родителей, не стоит той нервотрепки, которую задали ему, лишь стоило ему появиться на пороге.

У Нищиных текла вялая депрессивная попойка. Вообще все попойки у Нищиных носили в себе диагноз маниакально-депрессивных действ, но маниакальная стадия – к счастью для Сережи Воронцова – уже кончилась. Маниакальная стадия пьянки включала в себя белую горячку, хватившую сожителя средней дочери Нищиных, а также три драки, в которых одному из собутыльников проломили голову подарочным будильником, другому свернули челюсть табуретом, а хозяина квартиры, сильно буянившего Гришку, заперли в туалете, где он начал беседовать с унитазом.

Сережа хотел проскочить незамеченным, но, к несчастью, Гришка сумел проломить головой туалетную дверь и наброситься на сына с упреками, которые приведены выше. Сережа отвернулся и подумал, что жить здесь он не будет ни при каких условиях, даже если у него отберут квартиру дедушки Воронцова. Он отвернулся от отца, барахтавшегося на унитазе в тщетных попытках оторвать от него свое седалище, и встал к окну. Жизнь казалась ему горькой и прогорклой, как несвежий запах в квартире Нищиных. Из заплеванного грязного окна открывался вид на недавно открытый шикарный ночной клуб «Белая ночь». Несмотря на ранний час, к нему одна за другой подъезжали машины. Откуда-то стелилась музыка «Танцев минус»: «Город – сказка, город – мечта, попадая в его сети, пропадаешь навсегда…"

Семь с половиной тысяч долларов. Семь с половиной тысяч долларов нужно выбить у Романова, иначе – все. Иначе он не сможет жить – не сможет жить в квартире родителей, а то и просто – не сможет жить.

На излете этих горестных размышлений Сережа услышал за спиной шум и увидел, что к нему приближается, держа в руках выдранный с корнем сливной бачок, папаша. На губах пена, в глазах безумие. Папаша Гришка прокудахтал что-то про одолевающих его мышей, потом взвыл: «Мо-о-оскиты-ы… таррррантулы!! Не виидишь – таррантулы!!» – уж неизвестно, откуда он набрался про этих москитов, – но только в следующую секунду бачок полетел в голову Сережи. Воронцов машинально уклонился, и бачок высадил стекло и вылетел на улицу.

Тут он с грохотом опустился на лобовое стекло проезжавшей мимо дома «девятки» и, просадив это стекло, вонзился в пространство салона. Это было уже слишком. Воронцов перехватил кулак отца, метящий ему в лицо, и, четко выкрутив руку, перебросил родителя через себя. Гришка врезался лбом в оконную раму и растянулся на заплеванном бычками и окурками подоконнике, а потом в воем подлетел, словно его черти драли, и вывалился в окно, на клумбу рядом с «девяткой», откуда уже вываливался ее разъяренный владелец…

Сережа не стал ждать дальнейшего развития событий. Он отстранил выглянувшую из-под кухонного стола старшую сестрицу, все это время мирно почивавшую на полу в обществе объедков и обгрызающих их тараканов и двух кошек. Он с треском влепил кулак в плоское блинное, в оспяных дырочках, лицо сестриного сожителя, налетевшего на него из коридора с криком: «Когда я на почте служил ямщикомммм!..»

Воронцов с наслаждением влепил обшарпанную входную дверь в ее раму – так, что посыпалась штукатурка. И опрометью выбежал из подъезда, возле которого его ждал Мыскин.

В тот же самый момент в подъезд вбежал, смахивая с бритого затылка кровь, владелец «девятки»…

– Так вам и надо всем! – громко сказал Сережа.

* * *

В четыре часа Сережа и Алик Мыскин явились в «Верго».

Романова и Фирсова еще не было.

Не успели они присесть за столик, как к ним подлетел официант и предложил меню. Критически осмотрел испачканный пиджак Воронцова и здоровенный кровоподтек под глазом Мыскина, но ничего не сказал: друзья и с такими, так сказать, производственными травмами выглядели более или менее сносно. По крайней мере, Сергей. Впрочем, Сережа, в кармане которого не было денег даже на то, чтобы понюхать одно из значащихся в ресторанном реестре блюд, недовольно отвернулся, а Алик лениво взял меню и стал непринужденно просматривать его на первой попавшейся странице.

– Надеюсь, что они отличаются не только наличием в кармане американских дензнаков, но и пунктуальностью, – замысловато сказал Мыскин после некоторой паузы, в течение которой он пытался подсчитать, сколько миллиграммов мусса из лангустов (или чего-то наподобие) можно приобрести на пять рублей восемнадцать копеек, счастливым обладателем коих он и являлся.

Сережа страдальчески поморщился. В этот момент в зале «Верго» и появились Очковая Змея Романов и Алексей Фирсов.

Романов был одет в простую темную рубашку с длинным рукавом и несколько вытянувшиеся на коленях джинсы, отчего издали казался похож на восемнадцатилетнего подростка. По всей видимости, он отличался некоторой неряшливостью в одежде.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении впечатление подростковости менялось – уж слишком непростым выглядело болезненное каменное лицо Очковой Змеи с темными кругами под глазами и твердой линией тонкого язвительного рта.

Фирсов же облачился в новый пиджак, который смотрелся еще роскошнее, чем тот, в котором он был в «Золотых воротах», в черную обтягивающую майку с треугольным вырезом и узкие джинсы, на ремне которых болтался сотовик.

Во всей этой дорогой и стильной одежде, подобранной так, чтобы подчеркивать мускулатуру и стати, его великолепная мощная фигура смотрелась как-то особенно внушительно и в то же время грациозно.

«Наверно, неплохой профессионал», – машинально отметил Сергей.

– Добрый вечер, – мягко выговорил Романов. – Я не думал, что вас будет двое.

– Дело в некоторой степени касается нас обоих, поэтому мой друг и пришел вместе со мной, – спокойно ответил Сережа.

По лицу Фирсова мгновенно, как вспышка предгрозового неба, мелькнула снисходительная презрительная усмешка, настолько мимолетная, что ее, по всей видимости, не заметил даже Сергей. Тем более что он в данный момент занимался просмотром меню, которое подал ему услужливый официант.

– Какие напитки предпочитаете? – спокойно продолжал Фирсов, не отрывая пристального взгляда от бледного лица Сережи.

Сергей взглянул на Мыскина, в котором помимо его воли зашевелилось глухое недовольство и даже злоба, и почти весело отозвался следующим замечательным образом:

– Халявные!

– А также не прочь были бы пообедать, особенно если учесть тот факт, что мы не завтракали, – нагло добавил Алик Мыскин.

Ни Фирсов, ни Романов даже не моргнули, услышав эти реплики вызывающего характера. Сотрудник службы безопасности Аскольда прищелкнул пальцами, подзывая официанта, и несколько раз ткнул в меню, обозначая таким образом свой выбор. Только после того, как принесли заказ, разговор возобновился.

– По телефону вы упомянули сумму в восемь тысяч долларов? – спросил Романов. – Не так ли?

– Ну да, – кивнул Сережа, которому с самого начала вся эта затея нравилась все меньше и меньше, потому что с самого этого начала он был вынужден играть по чужим правилам. Более того, он был уверен, что все произошедшее накануне в «Золотых воротах» было подстроено Романовым и Фирсовым, т. е. делалось с их ведома и прямого заказа. Но делать было нечего.

– У вас недурные аппетиты, – сказал Очковая Змея. – Такую ставку получает за концерт какая-нибудь Ирина Салтыкова или Анжелика Варум. Или там Алексей Глызин. Недурные аппетиты, – повторил он, глядя на то, как голодный Алик Мыскин пожирает заказанные блюда, даже не трудясь вуалировать свое чавканье и хлюпанье носом.

Сережа Воронцов пожал плечами и сказал:

– Я, конечно, не звезда эстрады. Но только этот самый Алексей Варум получает деньги за работу и рискует, ну максимум, получить сифилис от какой-либо особо рьяной поклонницы. Я же, мне так кажется, буду рисковать жизнью. Или это не так.

– Быть может, и так.

– Концерты состоятся послезавтра, не так ли? – спросил Сережа Воронцов. – Я точно не помню, как там на афишах…

– Совершенно верно. В семь часов вечера во дворце спорта и в полночь и до утра – в ночном клубе.

– А когда я смогу получить свои деньги? – напрямую спросил Сережа.

– Вас интересует прежде всего это?

– А что же меня должно интересовать? – улыбнулся Сергей, уписывая при этом отбивную. – Может, масса грима в килограммах и число педерастических ужимок в дюжинах, которые следует применить к моей персоне, чтобы никто не просек, что этот ваш Аскольд и я – совершенно разные люди?

– И разных сексуальных ориентаций, – вполголоса прибавил Алик.

– Вы сможете получить ваши деньги сразу же после концерта, – ответил Романов.

– А аванс?

– Сколько же вы хотите?

– Сто процентов, – невозмутимо ответил Сережа Воронцов и, уничтожив суп, принялся за второе.

– Простите?

– Разве я неясно выразился? По всей видимости, у меня в данный момент плохо с дикцией: ем, дорогие россияне. Но могу уточнить: сто процентов аванса от затребованной суммы в восемь тысяч долларов составят не больше не меньше, как восемь тысяч долларов.

Романов ощупал лицо и плечи Сергея тяжелым немигающим взглядом глубоко посаженных глаз, потянул через соломинку заказанную американщину: виски с содовой со льдом, к которому он до сих пор даже не притронулся – а потом потер подбородок и четко, внушительно произнес:

– Молодые люди, это не детский сад и не богадельня для страдающих истерией старушек. Это серьезное дело. Серьезная, большая игра. Поэтому я не понимаю этих разговоров в стиле: «Я тебе деньги дал? – Дал. – За кефиром послал? – Послал. – Кефира нету? – Нету. – Где деньги? – Какие деньги?"

По всей видимости, если Романов и не был бывшим профессиональным актером, то имел несомненные актерские данные.

Короткий диалог о кефире он не проговорил, а разыграл на два голоса: один требовательный, басовитый, звучный, второй оправдывающийся, тонкий, писклявый. Со стороны звучало впечатляюще.

Сережа почувствовал неприятный холод в спине.

– Я понимаю, Сережа, что вы человек серьезный, – продолжал Романов, – но никакому серьезному человеку, кто бы он ни был по профессии, никогда не выплачивают всех денег вперед. По крайней мере, по частному контракту.

– Вы говорите наивные вещи, – перебил его Сергей. – Не стану перечислять вам все профессии, представителям которых платят за работу вперед… даже по частному контракту, как вы тут замысловато завернули. Могу назвать – для примера – хотя бы одну, но весьма примечательную профессию, по которой платят все деньги вперед.

– И что же это за профессия? – спокойно спросил Алексей Фирсов.

– Киллер.

– Это что, намек? – чуть подавшись вперед всей своей массивной фигурой, осведомился Фирсов.

– Какой намек, дорогой? – выговорил Сережа, хотя ему сделалось нехорошо при виде этой человеческой глыбы, придвинувшейся к нему. – Уверяю вас, тут нет никакого тонкого намека на толстые обстоятельства, тем паче на зловещие тени прошлого в моей собственной биографии. Я так понимаю, я должен заменять Аскольда, потому что его хотят убить. Я сказал, что киллеру платят вперед. Так вот, почему тот, кто нанят убить Аскольда, получил сразу все деньги – и уж наверняка больше восьми тысяч! – а я, кто должен подставлять себя под его пули, пусть пока чисто гипотетические, буду получать свои деньги в рассрочку? Как будто кухонный гарнитур покупаете, а? Забавно, правда, господа агенты и бодигарды?

– Забавно, – кивнул Фирсов, – вы хорошо излагаете, Сергей. Мы же говорили, что вы прирожденный актер-импровизатор. Что решим, а, Сергей Борисыч? – повернулся он к Романову. – Лично я думаю, что стоит дать вперед все деньги.

Тем более что они у тебя при себе.

И он краем глаза выразительно покосился на Сережу Воронцова и Алика Мыскина, который уже уничтожил весь обед, выпил полграфинчика водки и теперь, сытый и пьяненький, откинулся на спинку стула, как отваливается от тела пиявка, насосавшаяся крови.

Романов пожал плечами:

– Ну хорошо… хотя у нас так не делается. О-кей… мы выплатим все деньги вперед… ведь, я так слышал, у вас возникли маленькие проблемы с долгами?

Сережа выдержал паузу, достойную Качалова и Москвина, а потом широко и с явным облегчением улыбнулся в лицо Очковой Змеи и любезно выговорил:

– Благодаря вам, мистер Романов, они уже улажены. Да… кстати… возмутительный вопросик на правах финального аккорда: сам-то Аскольд знает о том, что его будут подменять?

Фирсов скривил уголок большого рта и тоном, не допускающим возражений и сомнений, ответил:

– Конечно. Ведь он все-таки приедет сюда завтра.

– Да, – выговорил Сережа, – а в каком клубе будет проходить ночной концерт?

Романов ответил:

– В новом вашем клубе «Белая ночь».

Сережа вздрогнул. Это был тот самый клуб, вид на который открывался из окна квартиры Гришки Нищина.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЯВЛЕНИЕ ПРИНЦА

* * *

Приезд московской суперзвезды вызвал достаточно ажиотажа. В конце концов, приезжал не какой-нибудь Петя Пулькин, Вася Булькин или Боря Нанайкин, а один из лидеров всех престижнейших и наимоднейших столичных и питерских хит-парадов, стабильно собирающий аншлаги плюс толпы воющих от восторга и одновременно отчаяния поклонниц и поклонников, оставшихся за порогом праздника жизни, т. е. тех, кому банально не досталось билета.

Аскольд в самом деле прилетел на следующий день после разговора Романова и Фирсова с Сергеем Воронцовым. К тому времени Сережа Воронцов уже успел выкупить у казино «Золотые ворота» свою квартиру, а также выиграть в другом игорном доме двести долларов. Единственное намерение, оставшееся неосуществленным – это было желание начистить физию Юджину. С этим намерением Воронцов даже пришел к тому домой, но, к счастью для своей физиономии, да и прочих частей тела, г-н Корнеев был в безвременной отлучке.

Потом позвонил Фирсов, и Сережа отправился в аэропорт: встречать своего сиятельного двойника.

Самолет приземлился на взлетную полосу, проехал по ней несколько сот метров и остановился точно в запланированном месте, где уже собрались несколько десятков встречающих. Среди них были и Романов с Фирсовым, и Сережа Воронцов. Защелкали объективы фоторепортеров, замелькали вспышки, толпа встречающих загудела… и тут появился Аскольд.

Стоявший неподалеку от спускового трапа Сережа прищурился, чтобы попристальней рассмотреть человека, которого ему предстояло играть. А зрелище оказалось еще-то.

…Аскольд быстро сбежал по ступеням трапа, быстро пожал руку какому-то жирному борову из Администрации губернатора, на которого ткнул пальцем телохранитель «звезды», проигнорировал всех прочих и, выхватив живыми глазами неподвижное желтое лицо Романова, внезапно просиял и, направившись в его сторону – мощные телохранители играючи раздвинули плотную толпу – бросился к тому на шею и ткнулся своими размалеванными бутафорскими губами прямо в серовато-кирпичные губы, не переставая при этом напевать какую-то мелодию.

Явно не свою. Сергей невольно содрогнулся от отвращения, вспомнив о том, что этого человека ему предстоит изображать. Хорошо еще только на сцене, а не в жизни. Хотя кто его знает, как оно все повернется… Сережа прищурился и принялся рассматривать Аскольда. Как ему показалось, тот в самом деле был чем-то похож на него, Сергея, и, хотя это сходство не было явным, оно улавливалось под спудом толстенного слоя косметической штукатурки, покрывавшей лицо «звезды», а главное, в ритмичных движениях высокой и довольно-таки атлетичной фигуры певца.

Сережа прикинул, насколько Аскольд выше Романова и ниже Фирсова, и подумал, что, по всей видимости, если его собственный рост и отличается от роста московского гостя, то на какие-то там доли сантиметра.

В дальнейшем имидж начисто нивелировал природное сходство Принца и Нищина.

Клочковатые волосы Аскольда были выкрашены в платиновый цвет с искусно мелированными зелеными и оранжевыми прядями, которые были гораздо длиннее, чем белые. Лицо было размалевано, глаза подведены черным, бордовые губы резко выделялись на общем фоне, как у дешевого бутафорного вампира в голливудском «ужасняке».

«Клоун, – подумал Сережа. – Чем-то напоминает собутыльника папаши, маляра Сучкова по кличке Гулливер. Маляр Гулливер тоже был сплошь изляпан разноцветной радугой красок.

Одет Аскольд был в какие-то непонятного кроя пестрые шаровары, некое подобие кожаной жилетки поверх строгой белой футболки с надписью «Bloodhound Gang»; пальцы были утыканы вычурными колечками и печатками. В левом ухе красовалось три серьги, в правом – только одна, но, наверно, на граммов на двести, а может быть, и триста, а может – полкило.

Жеманно шепелявя, Аскольд громко приветствовал Романова, причем – как недоуменно констатировал Сережа Воронцов – в его приветствии из семи входивших в него слов шесть были непарламентского толка, а цензурным можно было признать только междометие «Эх».

– А где этот замудонец Фирс? – осведомился затем ретивый гастролер из столицы. – Че-то не вижу я его гугнивого грызла. Ласты он склеил, что ли, от местных сифозных блядей? Такая жинка овергеймная, а он вперед нее выезжает на эту… периферию.

– Да вот он, – спокойно сказал Романов, по всей видимости, привыкший к таким словесным курбетам в исполнении Аскольда, – по моему, его сложно не заметить.

– А, здорово, кессанек! – рявкнул Аскольд, тыча Фирсову пальцем с накрашенным обкусанным ногтем куда-то в район солнечного сплетения. – Где тут какая-нибудь, тачанка, не подогналась… типа колымагу подогнали, или вы думаете, что я по этому дурацкому городу буду пешкарусом рассекать? На джипе не поеду. Только на «лиме» или на «шесть ноль-ноль»!!

Очковая Змея все с тем же каменным выражением подвел столичного гостя к черному «Мерседесу» и распахнул перед ним заднюю дверцу:

– Пожалуйста.

В машину сели один из аскольдовских телохранителей, Тременс, Фирсов и – Сережа Воронцов. Последнего буквально затолкнул в салон Фирсов, который был так замысловато приветствован Аскольдом. Другие телохранители и прочий персонал, прикомандированный к «звезде», должны были поехали на здоровенном двухъярусном «мерсовском» автобусе, в который погрузили аппаратуру и реквизит.

– И как тебе этот городелло? – не унимаясь, продолжал Аскольд, дергая за руку невозмутимого Романова. – Че тут… существовать можно?

– Можно, – сказал тот.

Аскольд покосился на Сережу Воронцова, но ничего по его поводу не высказал, а продолжил рассыпаться в мелких кудрявых словах:

– А то мне какой-то жесткий осел тамбурил, что ему тут чуть рога не отполировали… да, этот puto Отарик продвигал, что его послали на хер, дескать, вся площадь скандировала. Хотя такому уроду, как он, пробить в контрабас – милое дело. Он, в принципе, уже и думал, что могут бока набить…hammer smashed face, блин. Еле сорвал копыта, вошь черножопая! Кстати, ты знаешь, – едва не ткнулся он носом в Романова, – что в Москве слово puto, наверно, скоро запретят по политическим соображениям?

– Почему?

– Потому что президент! Путин он, да? А puto – в переводе с мексиканского наречия испанского языка будет «пассивный педераст».

– А вы тут ни разу не были? – осторожно спросил Фирсов, держа руку на солнечном сплетении – том самом месте, куда восторженно тыкал пальцем Аскольд.

– Какой, на хер? – отмахнулся тот. – Хотел как-то раз приехать за компанию с проститутками из «Целок», т. е. «Стрелок»… да пережабился я чего-то там… а потом мне подогнали цеповой кокс, я его дернул, а потом соскочил на Ибицу на тусняк… ну, и забил на это гниляковое турне. Кстати, – живо обернулся он к Романову, – знаешь, что я хочу вставить в свой, с позволения сказать, репертуар? Не знаешь, нет, нет, нет?

Андрюшу Вишневского, верно, распирало от избытка энергии: он только что, перед посадкой самолета, удачно употребил в ноздрю «дорогу» кокса.

– No, – ответил Романов почему-то по-английски.

– И не узнаешь… хотя нет, вот послушай… мне идет, а, Борисыч?

И, откинувшись на сиденье, он запел сильным, несколько надорванным хрипловатым голосом:

– На Муррромской доррожке… ста-а-аяли три сосны… прощался со мной ми-и-илый до будущей весны.

Сережа Воронцов подумал, что эта песня довольно хорошо бы вписалась в репертуар какого-нибудь педерастичного хлопца типа Шуры или Бори Моисеева. Да и этот Аскольд тоже потянул бы. Голос у него, надо сказать, довольно сильный и хорошо поставленный – даже неприлично это как-то для российской эстрады, что ли…

– …мой милый воззвра-а-атилса-а-а с краса-а-а…

– Кстати, – сказал Романов, довольно бесцеремонно прерывая арию московского гостя, – я подыскал тебе то, что требуется. Пластичный и артистичный парень, вполне, вполне подойдет.

– Да? – откликнулся тот. – И где же этот же этот хитропродуманный задротыш?

О черт!

– Этот хитропродуманный задротыш – спокойно сказал Сережа Воронцов, – сидит рядом с вами, многоуважаемый кумир миллионов.

Аскольд приблизил к Сергею свое размалеванное лицо и расхохотался.

– Да? – наконец сказал он. – Правда, ты, что ли? А я думал, какой местный хлыщ из администрации! Что-то вид у тебя больно культурный? Потянешь роль-то?

И он фамильярно похлопал Сережу Воронцова по щеке пахнущей каким-то тяжелыми душными духами, сильно смахивающими на женские, рукой.

– Культурный? – переспросил Сережа. – А сейчас? Н-на Муррромской доррожке ста-а-аяли три сосны… прощался со мной ми-и-илый до бу-у-удущей весны-ы!

– Ну… – начал было Фирсов, но Сережа перебил его:

– Хотя можно обновить репертуар тотально. Например, что-то вроде: «Ласточки летают низко, мне в суде корячится „выша-а-ак“!.. секретарша-гимназистка исписала два каррандаша!!» – Сережа нагло глянул прямо в округлившиеся глаза Принца и добавил:

– Это для мерзости ощущений.

Андрюша Вишневский одобрительно хмыкнул. И недаром: Воронцову удалось мгновенно схватить тембр, интонацию и манеру пения Аскольда. Это он увидел по тому, как лезут на лоб глаза Фирсова, которому показалось, что Аскольд начал на бис, но потом выяснилось, что то поет уже Сергей Воронцов.

– О-о! – с уважением выговорил Аскольд. – Не слабый перец! А на меня ты не обижайся. Я же… знаешь анекдот про пипец?

Сережа тяжело вздохнул, по всей видимости, он был обречен натыкаться на любителей рассказывать анекдоты, и ничего хорошего эти встречи ему не сулили.

А Аскольд уже рассказывал:

– В квартире раздается звонок. Мужик открывает типа дверь и видит перед собой здоровенного жирного толстяка. Типа того, который в клипе «Дискотеки „Авария“ грохочет: „Ешшь мяссо!!“ Мужик спрашивает:

– Ты кто такой?

– Я – пипец!

– А почему ты такой толстый?

– Я – не толстый, я – полный!

Засмеялись все, за исключением мистера Романова, который скроил довольно кислую гримасу и настороженно покосился на Воронцова.

Громче же всех смеялся сам рассказчик.

– Я к чему этот анекдот рассказал, – наконец сказал он, совладав с порывом душащего его неудержимого смеха, – чтобы ты понял… как там тебя зовут…

– Сергей.

– Вот-вот… чтобы ты понял, Се…мен, с чем, собственно, тебе придется столкнуться. Я вот такой же, как тот толстый мужик.

Это была первая за вечер мало-мальски человеческая фраза – без винегрета из витиеватой брани, замысловатого русифицированного англо-американского сленга, густо сдобренного интернациональной похабщиной, – которую произнес знаменитый певец и шоумен.

Она же оказалась последней – последней приличной. Сережа Воронцов уже имел несчастье понять, что Аскольд на самом деле – тот самый полный… м-м-м… капут, который тот подчеркнул приведенным анекдотом, потому что уже в момент прилета он был определенно обжаблен, как любил говаривать Алик Мыскин, знаток таких состояний. От «звезды» немного пахло спиртным, но взгляд по-рыбьи бессмысленных, неопределенного цвета глаз с сузившимися зрачками был мутным и неуловимым, и периоды неистового всплеска эмоций, когда Аскольд говорил и жестикулировал без умолку, сменялись кратковременным, но беспросветно угрюмым и зажатым стылым оцепенением.

От алкогольных напитков так себя не ведут. По всей видимости, Аскольд просто находился под воздействием наркотиков – скорее всего, того самого самого «цепового кокса», последствия принятия которого он так красочно живописал.

Впрочем, как оказалось, словесные изощрения и анекдоты про «полных» – это еще не все. Сереже предстояло стать свидетелем куда более впечатляющих выходок «звезды».

* * *

– Куда делсси… этот шалапусик?

– Да харош тебе, Андрюха. Не парь мозги.

– Чеввво?!

…Все началось с того, что Аскольд потребовал посетить самый что ни на есть крутой гей-клуб в городе. Когда ему заявили, что самый что ни на есть крутой и самый что ни на есть «отстой» для города, в котором московскую знаменитость угораздило запланировать концерт – это одно и то же, потому как клуб этот один на весь город и есть, Аскольд вознегодовал и закатил истерику. Конечно, ему не было никакого дела что для педерастов миллионного города открыт лишь один «голубой» клуб. Просто хотелось поскандалить. Душа лежала. Ну и поскандалил.

…Первоначально Сереже Воронцову даже доставляли удовольствие эти эпатажные, рассчитанные на восторженное внимание публики демарши московского гостя, потому как все это напоминало ему выходки оставшегося дома, во вновь обретенной квартире дедушки Воронцова, Алика Мыскина.

Но после того, как в том самом единственном ночном клубе города, специализировавшемся на гей-тусовках – «Голубое небо» – Аскольд приказал выставить всех посетителей, оставив только Романова и двух неизвестных Сергею молодых людей и девушку (все из шоу-балета при «звезде»), Воронцову стало нравиться гораздо меньше.

Последняя, то есть девушка, была оставлена, вероятно, по той причине, что ее внешность была откровенно «мальчиковая» и стилизована под «унисекс» – с короткой прической, непонятной одеждой и, можно сказать, произвольного пола.

Это происходило еще и потому, что на сцене опустевшего зала клуба появилось мужское танцевальное стрип-шоу. По понятным причинам не способное вызвать у него эстетического и прочего – упаси Боже! – удовольствия.

…Аскольд сидел за столиком, закинув на колени одному из молодых людей обе ноги, и вяло тянул что-то через трубочку. Лицо его все больше бледнело и приобретало какой-то пепельно-серый оттенок только что высохшей свежеоштукатуренной стены.

Сережа Воронцов знал, что еще в гостинице он понюхал кокаину, пренебрежительно назвав это «дернуть дорожку», и теперь медленно и верно доходил до умопомрачительной алкогольно-наркотической кондиции.

– А почему никто ничего не пьет? – вдруг рявкнул Аскольд так, что перекрыл плавный и мощный накат музыки, под которую на сцене извивались и сплетались три фактически обнаженных танцовщика. – Типа жабай, Андрюха, в одного… тоби можно… ты у нас эта, как ее… звязда. А потом мы тоби вывведем на экскурсию… «Фоторепортеры всех стран, сле-е-етайсь!!» называется.

– Андрей Львович… – начал было Фирсов, который явился в клуб только с минуты на минуту.

– Как-кой ищщо Льво…ввич? – завопил Аскольд, отшвырвая от себя бокал и в сердцах пиная добра молодца, на коленях которого покоились его ноги.

Сережа подумал: примерно таким тоном и.о. царя Иван Васильевич Бунша гневно реагировал на песню «К нам едет соба-а-ака крымский ца-а-арь! Со-ба-ка!»:

– Ка-а-акая такая собака? Не позволю о царях такие песни петь!

…Наделенный сочным пинком педерастичный хлопец на стуле откровенно не удержался и, взмахнув руками, вписался прямо в соседний столик; тот тоже не устоял перед скромным обаянием народного любимца (то есть Аскольда) и с грохотом опрокинулся.

– Пейте, ослы!!

– Ну хорошо, хорошо! – примирительно проговорил Романов, пристально глядя на Воронцова и стараясь не смотреть на Аскольда. – Не надо нервничать, Андрюша. Я выпью… только я наполовину казах, мне за вами, русскими – не угнаться.

– Какой там еще… русский? – заорал Аскольд. – Ты хоть знаешь, что мой дядюшка недавно пожертвовал московской синагоге сто тысяч долларов?!

– А кто твой дядя? – спросил Сережа. Дядюшка, так запросто жертвовавший синагоге сто тысяч долларов, его впечатлил.

Аскольд не ответил, потому что в этот момент подошел стильный, коротко стриженный служитель, который по требованию богатого и знаменитого клиента обрядившийся в узкие кожаные брюки и почему-то майку экстремальной финской группы «Impaled Nazarene», и принес несколько бутылок разнообразных – самых дорогих, какие он только мог найти – напитков. И услужливо разлил по бокалам.

– До конца наливай, мудила! – гаркнул Андрюша, швыряя пепельницей в пытающегося подняться из-под столика молодого человека, так незаслуженно обиженного им минуту назад. – Всем, чтоб им жопы на флаг Соединенного королевства!.. Как говорится, пей пивво! Ешь мяссо!

Что-то у Аскольда и проституток из «Золотых ворот» одинаковый репертуар, подумал Сергей.

…Через полтора часа все встало на свои места: Аскольд и Сергей, интенсивно вживающийся в роль, сидели едва в обнимку у самой сцены, презрительно глядя на все еще танцующих на ней парней и попеременно кидаясь в них то пустым стаканом, то вилкой, то столовым прибором, то левым ботинком переусердствовавшего со спиртными напитками молодого человека со смешным прозвищем Гриль.

– У невво фамилия… еще более идиотская, – пояснил Сергею Аскольд. – Знаешь… какая?

– К-какая? – с трудом выговорил Сережа, который нажирался уже второй день подряд.

– Курицын… Курицын его фамилия. А с тех пор, как он переборщил в пиротехникой и сжег себе на жопе штаны, он стал Курицын-Жареный… что и составляет Гриля.

И Аскольд швырнул в танцовщиков зеркальцем, с которого он только что «дернул» дорожку кокаина, и разразился идиотским икающим хохотом. Воронцов, как он ни был пьян (плюс еще немного кокаина), видел, что танцовщики «Голубого неба» продолжали выполнять свою работу только потому, что каждому из них за вечер было обещано по двести долларов – колоссальный по провинциальным меркам дневной заработок.

– Э-эй, Гриль… Гриль?! – заорал Аскольд и вулканически рыгнул.

Курицын-Гриль сидел на углу сцены и угрюмо беседовал с природой, то есть звал Ватсона: иными словами, освобождался от избытков пищи и алкоголя в организме, его банальнейшим образом тошнило.

– Говорил же я ему, что не стоит вмазываться «герой» после того, как запузырился бухлом, – заикаясь, сбиваясь и шепелявя, проговорил Аскольд. – Танцо… танцун хренов!!

– Да уж, – не зная, что и ответить, сказал Сережа Воронцов. – Точно. Мне, если хочешь знать, в свое время предлагали танцевать в гей-клубе. В московском. Целую неделю, когда я гостил у одного своего сослуживца. Только ты на меня так не смотри, – поспешно выговорил он, поймав на себе липкий взгляд Аскольда, – я не пидор. Жизнь заставила.

– Что – жизнь заставила? Стать пидором?

Сережа возмущенно шмыгнул носом и ответил:

– Да нет… просто кушать очень хотелось, есть у меня такая вредная привычка. Депресняк плющил. А я наткнулся на объявление, что в ночной клуб принимаются атлетического телосложения молодые люди, обладающие артис… артистизмом и начальными наввы… навыками в этом самом… м-м-м… танцевалльном искусстве.

– Кушать хотелось? Это верррна-а. Хочется.

– Целую неделю работал, – повторил Воронцов, осознавая, что он, Сергей Григорьевич, просто катастрофически, феерически пьян.

– А-а-а… садомазофакер… между прочим, вот ты думаешь, что я педераст?

– А что ж ты в гей-клуб пошел? – буркнул Сережа.

– Не-е-ет… я не педераст.

– А кто же ты?

Андрюша Вишневский со значительным видом приблизил палец с наманикюренным ногтем к накрашенным же губам и, таинственно икнув и понизив голос, выговорил:

– Тс-с… тихо. Я – король!

Сережа загрустил. Ему вспомнился недавний припадок белой горячки у папаши и его беседы на повышенных тонах с унитазом, а потом всплыло марктвеновское, кажется, из «Гекльберри Финна»: «Вы видите перед собой покойного дофина Людовика Семнадцатого, сына Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты. Да, джентльмены… вы видите перед собой законного короля Франции, в синей холстине и нищете… изгнанника, страждущего и презираемого всеми!»

Аскольд качнул головой и тут же исправился:

– То есть… я буду король. Потому что сейчас я – принц! Да, я принц. Я купил… купил себе княжеский титул. Я князь Андрей!

– А я Пьер Безухов, – подавленно пробормотал Сережа.

Но Аскольд не расслышал его. Вдохновясь собственной таинственностью, он говорил:

– Я купил себе титул у Российского дворянского собрания! А титул «князь» переводится на французский язык как prince – принц!!

Сережа качнулся вперед и выпил. Аскольд оборвал свою речь и подозрительно спросил:

– А тебе еще двадцати двух нет?

– Нет. Мне двадцать один.

– Очко, – по-детски обрадовалась «звезда» и начала меланхолично мочиться со столика прямо на пол.

Сережа посмотрел на отправляющий малую нужду светоч русской молодежной культуры и неожиданно для самого себя декадентски захохотал. Ему было жутко.

На столике неподалеку сидел его тезка Романов и тоже грустил. При этом он перекладывал на вольную интерпретацию монолог из репертуара Михаила Задорнова: «В ночном баре был кладбищенский порядок. Всю ночь в тишине пили лю-юди! Это же кошмар для русского человека! Ресторан на погосте!» Фирсов же разговаривал по сотовому телефону и изящно помахивал в воздухе стулом.

Оба они, судя по всему, были в предпоследнем градусе алкогольной лихорадки.

– М-может, пора? – пробулькал Романов, краем глаза посматривая на почти лежащего на столике Аскольда. – Вон он уже как…

– Подождем. А то этот… Воронцов… может все испортить. Мне сегодня этот, из казино… крупье который… рассказал, как вчера утром с бодунища этот крендель отделал четверых гоблинов. Правда с ним еще был этот… здоровый такой. Но тот вообще еле на ногах… стоял.

– What is it – «бодьюнищча»? – пролепетал Романов, который в связи со своим казахским происхождением, по всей видимости, отличался крайне нетвердым, хотя и приличным, знанием русского языка, и потому забывал его при малейшей возможности. Особенно при той, что предоставляли алкогольные напитки.

– Похмелюга! – мотнул головой Алексей и, размахнувшись, швырнул мирно покоящийся в его мощной руке стул в танцующих стриптизеров.

Стул выписал впечатляющую и круто заломленную параболу и угодил точно в спину самому мускулистому из них, стоявшему на самом краю светящейся сцены и агрессивно крутящему голой задницей. Борец за идею секс-меньшинств – как сказал бы Остап Бендер – неожиданно звучно икнул, покачнулся и, потеряв равновесие, загремел вниз, почти точно на столик с Аскольдом, который в данный момент справлял свои малые нужды непосредственно на пол.

– А может, и пора, – отрывисто сказал Фирсов и, сунув телефон в карман пиджака, направился к месту падения танцора…

Танцор танцором, а последствия, как показало не столь уж отдаленное будущее, оказались не меньшими, чем от падения метеорита.

Несколько ошалевший от падения в двух сантиметрах от него ста килограммов перекаченной мускулатуры Аскольд схватил со стола полупустую бутылку скотча и швырнул ее прямо в голову стриптизера. Тот попытался подняться, потом снова упал, схватившись руками за лицо, по которому, смешиваясь, текли темный виски и кровь. Потом все-таки поднялся и, шагнув к Аскольду – вероятно, он уже не видел, кто перед ним, а если и видел, то едва ли бы сдержался, – раскрытой тугой ладонью хлестнул прямо по сочно оштукатуренному звездному лицу. Хлоп!

Довольно атлетичный лидер московских и питерских хит-парадов тем не менее отлетел, как щенок, через два столика на третий, под которым и растянулся, как половая тряпка на пороге свежевымытого коридора.

– Лежать! – загремел Фирсов, выхватывая пистолет и устремляясь прямо на танцовщика.

Тот подогнул колени и упал на пол, а сотрудник Аскольдовской охраны, мгновенно избавившись от опьянения – скорее всего, оно было просто наигранным, – несколько раз выстрелил в потолок.

Сережа Воронцов отскочил от столика, на котором еще несколькими мгновениями раньше располагался Аскольд, инстинктивно попятился и наткнулся на другой столик.

Его заведенные за спину руки машинально ощупали холодную полированную поверхность и наткнулись на горлышко маленькой пузатой бутылки.

Сережа машинально поднес ее ко рту и осушил до дна, чтобы как-то пропустить через себя фантасмагорический переполох перед самыми своими глазами. И тут, как говорится, последняя соломинка сломала спину верблюда: перед глазами Сергея зафосфоресцировала мутная пелена, потолок ухнул и перевернулся, треща и искажаясь, как пленка старого немого кино. Незадачливый пьянчужка, накануне проигравший все свое имущество, неловко, бочком, ткнулся в поверхность столика и медленно сполз на пол.

Последнее, что он успел заметить, это как оторванная одним из выстрелов Фирсова огромная люстра падает, и с жалобным хрустальным всхлипом разлетаются по залу лепечущие стеклянные фонтанчики.

Правая рука неподвижно лежащего неподалеку Аскольда откинулась, и Воронцов увидел на тыльной стороне кисти татуировку в виде красно-белого рогатого черта и надпись на груди: MU. Manchester United.

Дверь хрустнула под мощным ударом, и в помещение ночного клуба «Голубое небо» ворвались черные люди с автоматами наперевес.

…В маленькой пузатой бутылке оказался старый французский коньяк.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. «ПРИНЦ И НИЩИЙ» ПО-НОВОРУССКИ

* * *

…Когда Воронцов с трудом разодрал серую пелену перед глазами, приоткрыв словно налившиеся холодным свинцом веки, в первый момент он не понял, где, собственно, находится.

Высоченные лепные потолки. Роскошная люстра. Оформленные под глубокий синий бархат со светлыми разводами тяжелые обои. Он поднял голову и увидел, что лежит на огромной кровати – даже не кровати, а каком-то просто-таки королевском ложе шириной метра под три. Такие номера ему приходилось видеть только в люксовых гостиницах Ниццы, Майами, Москвы, Парижа или Пальма-де-Мальорка. В кино, разумеется.

И только когда пелена перед глазами дрогнула и немного подалась назад, срывая налет щадящей мутности с окружающей действительности, Сережа понял, что сильно переоценил «люксовость» того помещения, в котором находился.

Но тем не менее он был уверен, что это не его квартира и, уж конечно, не медвытрезвитель, куда он вполне подходил бы по медзаключению. Поскольку вытрезвителей с таким уровнем сервиса он уж точно что-то не припомнит.

…Хотя, как утверждает Алик Мыскин, однажды в Питере он попал в некий вытрезвитель номер один, в котором – единственном в России! – были условия, как в хорошей гостинице, белоснежные простыни, а не заслюнявленные, облеванные и измусоленные тряпки, и даже полы с подогревом – на случай, если клиент свалится с кровати и возымеет желание спать прямо на полу. Чтобы, стало быть, переборщивший с алкоголем не заработал себе воспаления легких или не застудил какие-либо из прочих внутренностей.

– М-м-м… мне н-нужно принять во-о-онну… выпить чашечку ко-о-офе… – с трудом пробормотал несчастный Сережа Воронцов, падая обратно на подушку и чувствуя в горле пустыню Сахару, высушенную коварными суховеями плюс особо интенсивным феном «Elextroluxe». – Кгрм… симатичнейший Степан Богданович… язык под соусом государственный… филе Киркорова… ром… виски… сбренди…

Высвободив на все четыре стороны света эту бессмысленную чушь, он вцепился пятерней во всклокоченные короткие волосы и попытался оторвать предполагаемое вместилище мозга от подушки. Пятерня нащупала на голове только какие-то жесткие колючие клочки, на ощупь сильно напоминающие паклю.

– Мм-м… ета как?

Он поднес ладонь к глазам и вдруг увидел, что ногти его аккуратно накрашены в зеленовато-синий, морской волны, цвет и подпилены, а на тыльной стороне кисти красуется наколка в виде какой-то дикой всклокоченной рогатой морды в спартаковских тонах и аббревиатуры латинскими буквами: MU. Manchester United.

Как у Аскольда. Вчера, в «Голубом небе». Сережа сдавленно хрюкнул то ли от истерического смеха, то ли от похмельного горлового спазма, и окинул комнату взглядом, которому он постарался придать способность видеть мало-мальски сносно. Кроме него, в комнате больше никого не было.

– Эй, кто-нибудь, ммать вашу! – попытался рявкнуть Сергей, рванувшись вперед, но тут же рухнул обратно на спину, буквально срезанный всплеском пронизывающей острой боли в голове.

Голос его был на удивление слаб. Сколько же можно, подумал он. Каждый день одно и то же – прогрессирующий алкоголизм, иной раз разнузданное времяпрепровождение с дамами легкого поведения и просаживание диких «бабок» (это в смысле денег, а не люмпенизированных дам почтенного возраста), и вот – финал: дикий «отвяз» в гей-клубе, и еще неизвестно, что с ним произошло после того, как он… э-э-э… благополучно свалился под стол.

Сережа непроизвольно протянул руку, пошевелил пальцами и аккуратно ощупал… м-м-м… заднее место. Все-таки мало ли что, знаете ли… вокруг люди неадекватного мироощущения и нетрадиционной ориентации, и черррт его знает!!! Да вроде ничего. По всей видимости, эксцесса по наезженной в соответствующих кругах схеме «в жопу вжик – и больше не мужик» как такового не было.

Да-а-а… что и говорить… просто-таки венец карьеры идиота. И еще неизвестно, что будет дальше… ведь, если не изменяет память, сегодня ночью ему предстоит отрабатывать сразу два концерта.

Сережа повернул голову на подушке и подумал, что у него все-таки весьма прихотливая биография. Феерический вылет из университета, армия, война в Чечне… маленький психический сдвиг, благодаря которому он целый месяц ходил по вечерам с фонариком и с газовым пистолетом, который хотя и не был заряжен, тем не менее создавал ощущение приятной тяжести в руке. Была и попытка работать в офисе, и попытка восстановиться в университете. И даже неделя танцев в московском ночном клубе – это тоже было. И вот теперь – так.

…Но воспоминания воспоминаниями, шутки – шутками, а самочувствие Сережи в его новой – шоуменско-певческой – ипостаси было не ахти каким. И так часто упоминавшаяся им в последнее время белая горячка, возможно, уже была не за горами. С сопутствующими ей галлюцинациями.

…Воронцов привстал: по всей видимости, галлюцинации уже почтили его своим вниманием. А в функции «глюка» перед глазами несчастного страдальца появилось какое-то туманное облако весьма впечатляющих размеров и очертаний, а потом, поплыв, как темные водяные разводы на стекле, из него выкристаллизовалась внушительная фигура высоченного широкоплечего человека. Где-то я его уже видел, мелькнула скудная и обрывочная, как репродуктивный орган кастрата из монастырского хора, мысль. В голове отчаянно мутило, и мысли, как деревенские придурки в ночь Ивана Купала, водили маниакально-депрессивные хороводы.

– Доброе утро, Андрей Львович, – буквально пропела галлюцинация. – Чего-нибудь желаете?

– Же… желаю, – с трудом выговорил Сережа. – Как… какой еще Абрек Льво… во-от?

– Вы переутомились накануне, – настойчиво проговорил туманный силуэт, – а потом немного повеселились. Поэтому вам нужно немного поправиться. Вот, выпейте. Из тумана к самым глазам Сережи вынырнул фужер с чем-то холодным и легко пузырящимся. Он принял панацею мелко дрожащей рукой и не без помощи своего утреннего благодетеля отправил в рот. По телу пробежало приятное неестественное тепло, и в разобранной многодневными ночными парад-алле голове страдальца начало стремительно проясняться. И силуэт перед глазами тоже поддался общей тенденции и вырисовался в высокого, атлетически сложенного парня с короткими светло-каштановыми волосами, в темной футболке с коротким рукавом и строгих черных брюках.

– А, Фирсов, – выдавил Сережа и неожиданно засмеялся хрипло и сорванно, отчего по всей голове тягучим колокольным звоном поплыла тупая боль. – Здорово. Откуда ты такой кокттейль выкопал… это же у нас в отряде… в спецвзводе в Чечне… делали такие коктейли… на основе куриного яйца и с добавлением синтетических антидепрессантов. А ты откуда это?…

– Прекрасно, – проговорил тот, – сразу видно, дело пошло на лад.

– А где это я? – Сережа приподнялся на кровати, благо с улучшением самочувствия ожили и забитые абстинентным синдромом куда-то в район аппендикса глухая тревога и недоумение. И чем дальше, тем больше.

– Здрас-а-а-асьте! – протянул Алексей. – Ну зачем же тебе так волноваться, Андрюха? Как говорил Буба Касторский, который родом из Одессы, я артист, а значит, нервы ни к черту. Так что никаких треволнений, Андрей Львович, сейчас вам принесут завтрак, а потом придут ваши сотрудники и будут готовить к концерту.

– А! Понятно, – выдавил Сергей, в беспросветный хаос в мозгу которого, кажется, проник лучик света, который мало-помалу начал прояснять положение дел. – Значит, прямо сейчас начинаем играть этого принца… Асколь…

– Ни слова больше, – довольно бесцеремонно перебил его Алексей, оглядываясь на служителя гостиницы, прикатившего в номер просто-таки целую этажерку с самыми разнообразными фруктами, напитками и легкими закусками. – Время выполнения контракта затикало. Вот ваш завтрак. Приятного аппетита, Андрей Львович.

* * *

Алик Мыскин проснулся в квартире дедушки Воронцова, как водится, от телефонного звонка, как частенько просыпались и он, и Воронцов, и даже дедушка Воронцов, страдавший бессонницей в те редкие дни, когда он не накачивался самогоном до чертей и розовых крольчат на обоях. Во всей этой компании телефон выступал в бонус-функции будильника. Алик было подумал, что звонил скоропостижно пропавший накануне Сережа, которого он искал полночи, но так и не обнаружил ни в одном из обычных ночных мест дислокации. Но, взяв трубку, убедился, что зазвучавший в ней женский голос едва ли может принадлежать его другу. Алик покрутил головой. По всей видимости, в квартире он был один, потому что у дедушки Воронцова было громкое звуковое сопровождение: если бодрствовал, то он на полную катушку врубал телевизор и матерился на политических деятелей или на действующих лиц сериалов, а если спал, то своим храпом он мог заглушить даже телевизор, работающий на полную громкость. Телефон надрывался. Алик дернулся, дополз до престарелого аппарата и выдрал трубку из рычага.

– Але, – пробормотал он. – В-в-в… чаво так рано?

– Рано? – спросил высокий и явно не мужской голос.

– Э-эм…

– Ты, Мыскин?

– Да-а… а кто так ра-а…

– Снова – «рано»! Ничего себе рано! – весело отозвался женский голос, и в трубке раздался мелодичный смех. – Ты, Алик, наверно, вчера опять нажрался, а?

– Не без того… а это кто вообще?

– Это Лена… Лена Солодова. Ты что, меня не узнаешь, нет? Не помнишь?

– М-м-м… нет.

– Ладно. А Сергея там у тебя под боком нет?

– Я что… педераст, шо ли, чтоб он у меня под боком прорисовывался? – скептически промычал Алик, синхронно разглядывая в зеркало свое помятое узкое лицо с заплывшими глазами. – Н-нет его, черт побери. И где он, я тоже не знаю. Сам бы спасибо тому сказал, кто сообщил, где этот дятел… ошивается. А что… может, я его заменю?

В трубке на секунду воцарилось молчание. Потом голос Лены с легкой досадой выговорил:

– Нет, ты меня все-таки не узнал. Мы учились в параллельных классах. Не помнишь?

– Н-нет.

– Ну Сергей еще был в меня влюблен. Он тогда подрался из-за меня с Савиным, который потом друзей привел. И ты тоже потом подрался с ними, заступался за Сергея. Не помнишь?

– А-а-а! – обрадовался Мыскин. – Ленка! Вспомнил! Это ты, да? Да… ну да! Вы же еще хотели пожениться, а Сергея в армию забрали. И меня тоже. Вспомнил!

– Ну да, – после паузы чуть дрогнувшим голосом проговорила Лена, и в похмельную голову Алика закралось смутное сомнение: а не ляпнул ли он чего лишнего?

– Извини, – машинально сказал он.

– Да ничего. Я уже не сожалею… Я чисто случайно вас нашла. Представляешь, какая история? Я вчера пришла в казино со своим мужем…

– Мужем?

– Ну да. А что, я так уродлива, что не могу надеяться выйти замуж?

Мыскин сглотнул, вспомнив внешность девушки из параллельного класса, в которую был влюблен Сережа Воронцов и которую он поэтично именовал «феей»: ее бархатные темно-синие глаза, точеные черты несколько бледного лица с неожиданно яркими чувственными губами, ее грациозную фигуру с совершенными женственными формами, которые причинили ей, Лене Солодовой, Леночке, столько неприятностей. В свое время Серега Воронцов сказал, что ему даже страшно, что она так красива, потому что ничего хорошего из этого выйти не может и не выйдет. Он говорил, что чувствовал в ней какую-то губительную, роковую нерешительность, беззащитность и одновременно притягательность, которая рано или поздно убивает, как огонь затягивает и убивает налетевших на него бабочек. Такая гремучая смесь, говорил Сережа, могла быть, скажем, у булгаковской Маргариты, но уж никак не продвинутой девушки с внешностью фотомодели, живущей на рубеже двадцатого и двадцать первого веков. Впрочем, ему тогда было шестнадцать лет, он был романтически настроен и писал стихи. Сам Сережа считал их гениальными, а Алик Мыскин – полной туфтой. По этому поводу он даже написал стихотворный пасквиль, заканчивающийся обидными строчками:

«Погиб поэт, невольник грез, – так скажут все, кто свято верил в псевдолирический навоз, которым он обильно серил». Сережа тогда страшно обиделся и не разговаривал с Мыскиным аж два дня. Все это в одно мгновение промелькнуло в голове Алика, а когда ему показалось, что Лена повторила свой вопрос, он сказал:

– Да нет, конечно. Такая, как ты… только мужа тебе нужно по меньшей мере банкира или какого-нибудь… из бомонда.

– Не говори ерунды, Алик, – уже более жизнеспособным голосом произнесла она, – мой муж вовсе не банкир и не из бомонда. Но близко к тому. И вот, когда мы вчера пришли в «Золотые ворота»…

– Куда-а-а-а?! – заорал Мыскин.

Голос Лены в трубке оборвался, и только спустя несколько секунд она заговорила снова:

– Ты… чего? Ты… меня напугал. И что из того, что я вчера была с мужем в казино?

Алик сконфуженно ткнулся головой в стену:

– Да нет… ничего… извини.

– Ты, Алик Иваныч, то ли в самом деле с грандиозного бодуна, то ли это самое… недолюбливаешь это казино. Ну ладно. И там мой муж и крупье казино говорили при мне о Сергее и… так я узнала, что он здесь, в нашем городе. Что он уже отслужил. Там у них были какие-то документы с адресом, ну и… я по адресу узнала телефон и решила позвонить.

– Твой муж говорил о Сергее с крупье? – стараясь говорить спокойно, спросил Мыскин. – А крупье, случайно, был не с забинтованной рукой?

– Да, – удивленно ответила девушка. – Но как ты узнал?

– Прости… можно нескромный вопрос?

– Да можно.

– Как зовут твоего мужа?

– Моего мужа?

– Ну, не моего же!

– Алексей его зовут. А что?

– А фамилия?

– Фирсов. Я тоже теперь Фирсова по паспорту, – неизвестно к чему прибавила Лена.

– Та-ак, – протянул Алик Мыскин. – А с гражданином певцом по имени Аскольд ты, случайно, не знакома?

Голос Лены удивленно дрогнул:

– Зна… знакома. Я в его подтанцовке работаю. В шоу-группе. Но…

– Интересно получается, – пробормотал Алик Иваныч, который с похмелья всегда отличался чрезмерной подозрительностью. – А ты что, собственно, звонила? Просто так?

– Просто так, – отозвалась Лена, и в голове ее прозвучали нотки обиды. – Просто узнала, что вы здесь… так подумала, что нужно встретиться. Хотела дать вам билеты халявные в «Белую ночь»… там шоу будет сегодня ночью. После концерта в этом… ледовом дворце «Триумфальный».

– А Серега там и так будет, – сообщил Алик Мыскин. – Так что билетов нам не надо, а я… тоже приду в «Белую ночь». Так, кажется?

– Ну да.

– Ну тогда до встречи, Ленка. Не об… не обижайся. Меня просто по утрам часто колбасит. Пока.

И Алик Иваныч Мыскин положил трубку и мрачным остекленелым взглядом уставился в стену. Переборов время от времени накатывающую дурноту, Мыскин не без труда поднялся на ноги и медленно побрел к ванной комнате, чтобы принять утренний душ. Возможно, после этого он несколько взбодрится и выдаст какую-нибудь здравую идею по вопросу дальнейших действий. Он прошел по коридору, зацепив по дороге одежный шкаф в прихожей и едва удержавшись оттого на ногах – ежеутренний симптом, чего же еще хотите, – и рывком распахнул дверь ванной. И обомлел. Перед зеркалом стоял и пристально рассматривал свое отражение парень лет двадцати-двадцати одного, высокого роста, с синеватым свежевыбритым черепом, оптимистично переливающимся под ярким светом лампы. Кисть правой руки его была аккуратно забинтована, и на повязке проступали пятна свежей крови. Лицо молодого человека было помято и распухло почти до неузнаваемости – левый глаз заплыл, бровь над ним рассечена, обе губы были разбиты и распухли, мочка левого уха надорвана, как если бы оттуда с мясом вырвали серьгу. Но как бы ни был неузнаваем этот парень – с перекошенным лицом, забинтованной рукой и с обритой «под ноль» головой, – Алик Мыскин не мог не узнать его.

– Се-ре-га? Кто это тебя так отделал? И зачем это ты налысо побрился?

Тот вздрогнул и оторвал взгляд от зеркального отражения, и его единственный – единственный неповрежденный – мутный глаз уперся в Александра, и свирепое недоумение проползло по многострадальному лицу.

– Что за бодяга, блин? – резко вытолкнули припухлые губы Воронцова (или кто это там был). – Ты кто такой, ежкин крендель?!

– Сере… – начал было Алик, но был оборван вторично, и еще грубее, чем в первый раз:

– Че ты там мямлишь… stinkin` God sodomizer?!

* * *

Сергей Борисович Романов был превосходным организатором. Он быстро рекрутировал весь обслуживающий персонал гостиницы «Братислава» для оказания всех мыслимых и немыслимых услуг заезжей московской суперзвезде.

– Вы не понимаете, с кем имеете дело, что ли? – резко выговаривал он администратору. – Вот приедет к вам какая-нибудь Таня Овсиенко или прочая Маня-Клава Буланова, вот тогда и будете строить из себя пятизвездочный отель в Пальма-де-Мальорка!

– А что такое? – несколько стушевавшись, спрашивал опешивший администратор. – Разве что-то не так, господин Романов?

– Пока так. Но именно на случай отклонения от стандарта я и довожу до вашего сведения эти азбучные истины. «Азбучные истины» человека, непонятно каким образом занявшего место, представляющее собой среднее арифметическое постов импрессарио, начальника охраны и координатора гастролей при «звезде» из столицы, сводились к душеспасительным нравоучениям, нередко скатывающимся до банальных угроз. Однако в результате полперсонала «Братиславы» сбилось с ног, выполняя указания Сергея Борисовича и Алексея Фирсова, кстати, не являющегося сотрудником охраны Принца. Конечно, последнего пункта биографии никто не знал, но это не мешало Алексею внушительно показывать репортерам на дверь гостиницы и говорить несколько утрированным басом:

– Никакой пресс-конференции, господа.

– Он что, плохо себя чувствует? – пискнула какая-то журналисточка в бесформенном пестром балахоне, взмахивая веснушчатой рукой прямо перед носом Фирсова.

Тот смерил представительницу пишущей прессы снисходительным взглядом с высоты своего двухметрового роста и, не меняя индифферентной интонации, отчеканил:

– По всей видимости, девушка, у вас плохо со слухом. Я же достаточно ясно сказал: никаких комментариев!

…Свежеиспеченный Аскольд сидел в кресле перед огромным зеркалом в одних узеньких трусах, более пригодных для мужских дефиле в стрип-клубах, нежели для выполнения бытовых функций. Над ним хлопотали две девушки и один откровенно педерастического вида молодой человек. Девушки обмахивали Сережу какими-то кисточками и готовили косметику, а молодой человек – как оказалось, стилист и главный визажист Аскольда, – колдовал над его волосами, которые еще вчера составляли добротную мужскую прическу, а сегодня превратились в какое-то буйство глаз и половодье чувств на сюрреалистический манер.

Впрочем, нельзя сказать, что это – в смысле обмахивание кисточками и чудодействование в волосах – было совсем уж неприятно.

– Так, – пробормотал стилист, брызгая в разроненные фрагменты недавней шевелюры чем-то чрезвычайно тонко пахнущим и словно обволакивающим мягкой аурой теплого, почти осязаемого аромата. – Что-то не разберусь никак, что ему подобрать на сегодня. Лондонский вариант не пойдет… да и вообще… что-то непонятно.

Он довольно бесцеремонно повернул податливую шею Сережи Воронцова и посмотрел на его профиль.

– Мм-м-м… н-да, принц. Бросать тебе пора.

– Что бросать-то? – неожиданно визгливо выговорил Сережа. – Что бросать-то?

– Да ничего, – покачал головой тот, – это я так. Вареный ты. Не в тонусе. Залипаешь. Сейчас, впрочем, поправим. Алиска!

– Да? – Одна из девушек, которая в данный момент подпиливала ногти на ногах псевдо-Аскольда, приподняла голову и посмотрела на стилиста. – Чего, Элтон?

Джон, что ли, подумал Сережа, растерянно глядя на собственное – непривычное до жути – отражение в зеркале.

– Напрягается он что-то. Наверно, ночью немного перестарался, пидрила. Небось, опять «дорожки» клевал да текилой батонился.

Сережа встрепенулся: это что, про него? Или они привыкли называть так и настоящего Аскольда? То принцем титулуют, а то… вот. Если это действительно так, то дело становится совсем забавным.

– Прогони-ка ему легкий массажик по укороченной программе, а я посмотрю, какие тона ему подобрать. Так лучше просекаешь… да ты сама не хуже меня знаешь. – И молодой человек хитро подмигнул вызывающе распустившей красивые чувственные губы Алисе. – Давай, девочка.

Это что же это за массаж по укороченной программе, подумал Сережа и тут же почувствовал, как последнее прибежище его скромности, невинности – и неводочности, как не преминул бы добавить Алик Мыскин, – его скудные, как фиговый листочек, трусы, – легко стаскивают с него две легкие и умелые девичьи руки.

– Ну что ж, – промуркала Алиса, беря в руки мужское достоинство «его высочества», – это, пжа-алуй, получше будет, чем у…

Концовка фразы была порнографично заглочена вместе с объектом «массажа по укороченной программе». Вот так подбор тонов!

А девушка оказалась техничной до виртуозности: перед глазами Сережи Воронцова тут же завороженно завертелись разноцветные круги и перехватило дыхание: массажик по укороченной программе… Алиса… Миеллофон…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. «Р-Р-Р-РОКИРОВОЧКИ» ПРОДОЛЖАЮТСЯ

* * *

Я думаю, ни у кого не составит труда представить чувства человека, который поутру обнаруживает в своей наглухо запертой квартире друга, коего он долго и безуспешно искал накануне весь вечер и часть ночи. Как он попал сюда, почему не дал понять, что он находится рядом, за стеной, прекрасно понимая, что его должны искать, – непонятно.

Но ощутить себя на месте того же человека в тот момент, когда этот счастливо обретенный друг агрессивно-недоуменным тоном спрашивает у него, хозяина квартиры, кто он такой, – это, простите, переходит все рамки человеческого разумения.

И гадай, что же такое произошло с парнем, если он не признает ближайшего друга и не отдает себе отчета в том, где находится. При этом выглядит вполне вменяемой человеческой особью.

– Ты кто такой? – повторил человек у зеркала.

– Да ты че, Серега? – опешив, пробормотал Алик. – Ты вообще как тут оказался?

Тот отвернулся с таким видом, словно пытался отвязаться от назойливого призрака ванной комнаты, появляющегося в самый неподходящий момент:

– Какой я тебе Серега?

– Ну и рррокировочки… сильные! – выдавил из себя Алик фразу, входящую в классический перечень номеров, данных Б. Н. Ельциным. – Понима-а-аешь…

– Ничего я не понимаю!

– По-моему, кто-то из нас сошел с ума, – сказал Мыскин и, довольно бесцеремонно отстранив разглядывающего свое распухшее лицо страдальца, включил душ.

Тот, казалось бы, только по-настоящему заметил Алика Иваныча. Повернулся к нему с лицом Ипполита Матвеевича Воробьянинова, не обнаружившего денег в очередном стуле, и рявкнул дребезжащим, но, несомненно, хорошо поставленным голосом:

– Так это Романов шутит такие мерзкие штучки, чертова каракатица? Я думал, блин, что это отель какой-то особо занюханный, а это, блин… Ну, он у меня попарится с собственной жопой, дурачок хре…

Продолжение этой искрометной фразы Алик так и не услышал: раздался долгий звонок в дверь.

В страдающей от абстинентного синдрома голове это прозвучало как железом по стеклу.

Дз-з-з-з!

Алик сдавленно глотнул, ощутив, как по спине холодной будоражащей волной катится озноб – от неожиданной, бессознательной тревоги…

– Открывать? – Он вопросительно посмотрел на ничуть не отреагировавшего на звонок «Воронцова». – Что-то я не припомню, чтобы кто-нибудь так звонил… может, Лена? Да нет, она вряд ли…

– Да открывай ты! – оборвал его тот. – Это, по ходу, за мной. Кончился арсенал шуточек. Я помню, было дело, когда в Лондоне…

Алик смерил его, мягко говоря, недоуменным взглядом, а потом распахнул дверь ванной и пошел к входной двери. Звонок прозвучал вторично. Алик протянул было руку к замку, чтобы защелкнуть дверь на цепочку и спросить через глазок, кто это, собственно, пожаловал, но в этот момент в замке что-то щелкнуло и дверь распахнулась.

Алик машинально отпрянул, и в прихожую ввалился здоровенный парень в черной футболке, обтягивающей мощные мышцы рук и торса, и в короткой жилетке.

В руке он держал пистолет. Длинное дуло молниеносно мелькнуло в воздухе и ударило в бок Мыскину с такой силой, что тот, скрючившись и хрипло охнув, отвалился к стене и сполз до самого пола.

Несколькими ударами ноги в массивном ботинке здоровяк перевернул длинное худое тело Александра и уложил на живот, а потом заломил руки и больно ткнул дулом пистолета в затылок.

– Лежать тихо, падла!

– Да ты че, брателло, мы уже бабеус за эту хату скинули, тут какая-то непонятка… – начал было Мыскин, но тут же получил такой удар в основание черепа, что пол гулко ухнул и оплыл перед глазами, в белесом воздухе закружились искры, а потолок в серых разводах, уваливаясь, как крылья дельтоплана, заполоскал над его головой, словно свежевыстиранная простыня на бельевой веревке.

– Молчи, падла! – громыхнуло над его головой.

– Но…

– Защеми хлеборезку, я сказал!!

В прихожей появились еще двое амбалов, и одновременно из комнат появился лысый Сережа Воронцов… или кто это там такой есть, ошеломленно заметалось в мозгу Алика.

– А-а-а, явились, – буркнул он, – а то что-то я не пойму… проснулся черт-те где… никого нет, ни тебе пожрать, ни…

– Ладно, пошли! – грубо оборвал его первый амбал. – Расквакался тут, гнида!

Тот буквально онемел: если судить по выражению его лица, то, по всей видимости, никто в жизни никогда не разговаривал с ним так неприкрыто грубо.

– А этого чего? – после некоторой паузы проговорил он, указывая пальцем на распростершегося на полу Алика. – Никак… ка-а-анчать его собрались?

Словно молния прожгла ноющую от плотного удара здоровяка голову Мыскина: он вспомнил этот несколько шепелявящий жеманный голос, манерно растягивающий гласные, вспомнил и выхватил из памяти эти певучие, чуть наигранные интонации прирожденного паяца.

Аскольд. Собственной персоной. В воронцовской квартире. Нарочно не придумаешь.

…Но без грима, с изменившейся от нажитых за ночь кровоподтеков и синяков физиономией, налысо обритый, – он куда больше походил на впавшего в запой и нарвавшегося на несколько добрых кулаков Сережу Воронцова, чем на самого себя – Аскольда. Те же движения, та же фигура и рост, та же манера поворачивать голову, та же – насколько можно судить по распухшему лицу – мимика.

Амбалы никак не отреагировали на вопрос Принца – если иметь в виду словесную реакцию.

Зато иные формы общения были представлены в самом интенсивном порядке.

…Московская «суперзвезда» наклонилась над лежащим на полу Мыскиным, и в эту секунду кулак одного из незваных гостей легко коснулся головы Аскольда – казалось бы, совсем легкое касание, но тот, не издав ни звука, мешком упал прямо на Мыскина, ткнувшись носом между его лопаток.

– Ты, мудила, полегче его… а то пойдешь в расход по статье «порча олигархической собственности»! – с претензией на хромающий на обе ноги юмор прошипел кто-то. – Ведь его родственничек…

Мыскин не успел дослушать фразу главного налетчика до конца; грубый голос спросил: «А что с этим, братва? Фирс сказал – убирать?»

Со словом «убирать» перед глазами Алика Иваныча полыхнула звонкая вспышка – словно безумный художник развел палитру из одних алых, красных, бордовых, черных с искрой красок, – а потом медленно опустился огромный бархатный – театральный занавес…

* * *

Сергей Воронцов сидел в своем гостиничном номере и смотрел телевизор. Перед этим он получил несколько серьезных рекомендаций по ряду моментов, как-то вести себя на сцене, ритмично открывать рот под фонограмму и каким образом не очень сильно выбиваться из ритма шоу-балета.

В принципе, это ему удавалось неплохо, а, прослушав «фанеру», под которую ему предстояло «петь», Сережа нагло заявил, что сам он спел бы не хуже. Последние консультации в пустом танцполе при гостинице «Звездная» проводили стилист Элтон (которого на самом деле звали Валера, с недопустимой для человека его профессии фамилией Сухоруков) и оказавшийся руководителем подтанцовки и бывшим профессиональным балеруном вчерашний обиженный Курицын-Гриль.

Последний, по всей видимости, еще не понимал, что Воронцов и Аскольд – это разные люди. Конечно, он накануне видел эту парочку в «Голубом небе», но теперь, судя по всему, находился в твердой уверенности, что тот человек, который отрабатывал танцевальные па и артистично раскрывал рот, не издавая при этом ни звука – это Аскольд.

Романов, сидевший за столом администратора в чисто американской манере – ноги на стол, – следил за всем этим издали и негромко говорил Фирсову:

– Я же говорил, что он не хуже Аскольда. Пластика у парня великолепная, ничего не скажешь.

– Конечно, великолепная. Ты хорошо изучил его послужной список? Так вот, он кем угодно может работать. Я когда прочитал в досье, какими вещами этот паренек баловался, так, откровенно говоря, даже чуть-чуть оторопел. После всего этого остаться в живых и еще жить, как нормальный человек, ни от кого особенно не скрываясь… дать себя найти так, как он позволил это сделать нам – это, я тебе скажу, надо или без башни быть, или… черт его знает.

Фирсов покачал головой, а потом продолжил:

– И еще этот козел, крупье из «Золотых ворот», который нам и оформил всю эту подставу… ведь он и не знает, с кем дело имеет. До конца не понимает. Взял с собой четырех амбалов, которые только что и умеют, как лохов трясти да загулявшую клиентуру потрошить и на улицу вышвыривать, и пошел к этому Сереже Воронцову. А тот, с Мыскиным своим, голыми руками, с бодунища – и под орех.

– Ты мне уже это говорил, – предупредил Романов.

– О таком можно и второй раз послушать! А вчера, когда я с женой, с Ленкой, пошел в казино, этот Юджин начал ругать Воронцова последними словами, говорил, что тот уже и в школе был немного скорбен на мозги. Потом ксивы на квартиру тыкал… рукой, которая у него, стало быть, неувечная, – саркастическим тоном добавил Алексей. – Даже у Ленки лицо вытянулось, когда она услышала, как Юджин этого Воронцова во все лопатки ругает.

Романов передернул щуплыми плечами:

– Ты лучше посмотри, как он на сцене двигается! Ну не хуже Аскольда, чтоб мне сдохнуть!

– Да… – проговорил Фирсов, – тут не столько портретное сходство важно, хотя и оно почти что во главу угла… сколько пластическое соответствие. А ты слышал, как он заявил, что лучше бы пел под собственную фонограмму или вообще вживую… не хуже, чем у Аскольда, вышло бы. Вживается парень в роль!

Романов еще раз пожал плечами и уронил:

– Что ж ты хочешь: прирожденный шут.

…А Воронцов, как же упоминалось выше, теперь, за час до концерта, сидел перед телевизором в своем номере и вяло косился на экран.

По каналу местного телевидения как раз транслировали момент приземления самолета столичного гостя на взлетно-посадочную полосу и спуск самого Аскольда по трапу.

И Сережа поразился самому себе, потому что в данный момент, наблюдая прилет человека, с которым он познакомился только вчера, он подумал о нем, как о самом себе. Вжился в роль, называется. Все-таки жизненные уроки не пошли насмарку, и вот теперь он полнокровно начинает чувствовать этот сухой, продирающий и прожирающий насквозь – морозный ужас и великолепие перевоплощения в роль. В чужую, незнакомую сущность, с которой должно срастись. Главное, чтобы не входить в эту роль до мельчайших нюансов, а то, как говорят, трудно стать педерастом, но перестать им быть – еще труднее. Затягивает, что ли.

А приятный женский голос за кадром со смаком комментировал:

– Сегодня во дворце «Триуфальный» состоится концерт известного российского исполнителя, лауреата премий «Овация» и «Площадь звезд» Аскольда. После концерта во дворце состоится его шоу в ночном клубе «Белая ночь». В наш город он прилетел накануне и тут же отправился в свой номер в гостинице «Братислава», не ответив ни на один вопрос журналистов. Традиционной пресс-конференции в графике «звезды» не запланировано, зато сегодня ночью Аскольд посетил скандально известный клуб «Голубое небо», откуда выдворил всех посетителей и устроил там небольшую вечеринку, закончившуюся…

Сережа невольно поморщился и переключил на другой канал, где обнаружил примерно ту же картинку и примерно с тем же комментарием…

Воронцов выключил телевизор и, бросив пульт дистанционного управления, потянулся к телефону. Набрал номер своей квартиры и стал ждать. Гудки уходили один за другим и терялись в мертвом пространстве абсолютной тишины. Никто не брал трубку, хотя Сережа совершенно точно знал, что в это время Алик должен был быть дома.

Они договаривались. А если его нет – значит, что-то случилось…

* * *

Концерт во дворце «Триуфальный» прошел на «ура». Сережа Воронцов сам не ожидал, что все пройдет так гладко и так ровно – как говорится, без сучка без задоринки. Некоторая нервозность возникла только перед самым началом, когда дворец был уже забит под завязку, а кортежа «Аскольда» все еще не было: то ли в пробку попал, то ли просто задержался в гостинице по одному из своих бесконечных капризов.

Шоу-балет, тоже заждавшийся, переминаясь, ожидал своего выхода. Руководитель подтанцовки Курицын-Гриль нервно хлопал себя ладонями по ляжкам и тоскливо нюхал рукав своего сценического костюма, вероятно, лелея в мозгу белую кокаиновую дорожку, другие просто переругивались вполголоса и обсуждали подробности вчерашнего Аскольдовского времяпрепровождения в «Голубом небе», внедренного в жизнь под лакомым лозунгом «Кто во что горазд». И закончившегося, как болтали, вызовом ОМОНА.

– Никогда еще не разрешали, чтоб так перед концертом… отрываться, – сказала одна из танцовщиц шоу-балета, высокая фигуристая девушка лет двадцати двух, затянутая в черный латекс и снабженная возмутительно пестрым париком, из-под которого если и были видны какие черты ее лица, так это разве что губы.

– Да тебе-то что, Ленка, – сказала вторая танцовщица, – ты вчера и не особо… а если что, то тебя Леха, муженек, отмажет от всех косорезов. А вот мне… еле ноги таскаю, а попробуй, не отработай по полной – мигом уволят.

– Да… что-то не то, – поддакнул безбожно накрашенный паренек с серьгами в ушах, смазливой физиономией сильно смахивающий на Леонардо ди Каприо, только не такой щуплый, как голливудский идол. – Романовские штучки. Откуда он такой вообще взялся в палате царской? – добавил он с интонациями Савелия Крамарова из «Ивана Васильевича». – Ведь не было ж его!

– Помолчи.

– Гриль, – не унимался тот, – а в натуре, сегодня ночью наш князенька Андрюшенька напоролся в клубе до коматоза и начал палить из пушки?

– Молчи, засранец, – лаконично ответил Гриль. – И где там Аскольд-то ошивается?

Наконец столпившаяся у дверей и в вестибюле журналистская братия всех толков и направлений загоношилась и дрогнула: к дворцу подлетел черный «Мерс», сопровождаемый милицейским бело-синим «Фордом» с мигалками и маячками, и черным джипом охраны. Из черного «Мерседеса» выскочил сначала высоченный светловолосый мужчина в стильном, идеально пригнанном по фигуре пиджаке – Фирсов, – а потом – относительно невысокая, хотя не сказать – щуплая на фоне этого гиганта фигурка кумира миллионов. Никто даже не успел разглядеть Аскольда – даже во что он был одет – настолько быстро, решительно и оперативно сомкнулись вокруг него мощные одноликие парни из «секьюрити» и провели через второй вход.

И хорошо, что его никто не успел разглядеть: Сережу потрясывало.

В зале назревал скандал. Вожделенный Аскольд, так долго и нетерпеливо ожидаемый и наконец удостоивший город своим концертом, «великий и могучий», как его как-то поименовал прославленный г-н Кушанашвили, – этот самый Аскольд опаздывал уже почти на час. Настоящий скандал. Среди публики уже начал вызревать и оформляться, проклевываться, как поздний птенец в яйце, глухой рев негодования. Кое-где уже мелькали перекошенные гневом и различными вредными для здоровья субстанциями, как-то алкоголь и наркотики, лица и исторгали из себя крики:

– Да где этот… ассел?!

– Ко-оз-лы!!

– Ну и че за отстой?

– Что он там, буденновку на хрен натягивает?

– Да не-е… жопу полирует!!

Когда эмоции уже перевалили через все рамки благоразумия, передние ряды сотряслись, подкинутые мощным выплеском восторга, которым как по мановению ока сменились нетерпение и злоба.

На сцене появился долгожданный Аскольд в сопровождении шоу-балета.

…Сереже пришлось несколько секунд смирять невесть откуда нарисовавшуюся дрожь в коленках, а потом он поступил просто и мудро – выпил полстакана коньяку и почувствовал, что его легкий мандраж соответственно «устаканивается» и сходит на «нет».

Он был облачен в бесформенное домино в шахматную клеточку. Из-под домино выглядывали малиновые ботинки на платформе со здоровенными шипами на носке. Горло стягивал черный кожаный ремень с заклепками, на голове болтался длиннейший парик, раскрашенный в приглушенные цвета, но тем не менее эффект от этого парика был отнюдь не приглушенный, потому что эти цвета были: тускло-синий, тускло-оранжевый, тускло-красный, тускло-зеленый…

С подведенными глазами и накрашенными губами чрезвычайно «гармонично» смотрелась трехдневная небритость, тоже подкрашенная, но в радикально черный цвет, отчего «Аскольд» смахивал на ЛКН, то есть лицо кавказской национальности.

…Вой в зале дорос до максимума – казалось бы, еще чуть-чуть, еще последний штрих, последняя децибела и своды монументального дворца рухнут, как стены храма, который погреб под собой Самсона и филистимлян. По крайней мере, так казалось несколько ошалевшему Воронцову, впервые работавшему на такую большую и такую неблагодарную аудиторию. И еще – он ни на секунду не забывал, зачем он заменил Аскольда, и настороженным взглядом ощупывал своды дворца «Триуфальный», прикидывая, куда бы спрятался он сам, будь ему задание ликвидировать Аскольда именно здесь, в стенах этого здания. Шансов у гипотетического киллера, откровенно говоря, немного. Если он и найдет какое-либо мертвое пространство, чтобы затаиться и без помех произвести выстрел, то ретирование с места преступления будет весьма затруднительным. Хотя если будет работать настоящий, высококлассный профессионал, то у него будет незначительный шанс выполнить все чисто и уйти. Нельзя давать ему этого шанса.

В громадных колонках что-то булькнуло, Сережа повел плечами, довольно удачно подделав соответствующий прием Аскольда, и в зал полились первые аккорды мегахита «Привычка умирать», который еще совсем недавно оккупировал первые строчки всех существующих в природе российских хит-парадов.

Зал сотрясся от могучего вопля тысяч зрителей, на секунду перекрывшего даже фонограмму, но потом из громадных колонок громыхнуло так, что для Сергея на несколько секунд перестало существовать все, кроме этого душащего и раздирающего саунда.

И кто пишет такую диссонансную музыку, коварно ковырнулась мысль…

Когда Воронцов увидел это бушующее море поднятых рук, он отчетливо до жути почувствовал, что в каждой жилочке его тела трепещет и хочет вырваться трусливый вопль: все! это провал! карраул!! катастрррофа!! Он не только не чувствовал себя Аскольдом, Принцем, Андреем Вишневским – он даже не чувствовал себя Воронцовым.

Все мутно поднявшееся из глубин его существа вспуганное варево лучше всего укладывалось в форму, формулировку, фамилию, диагноз: Нищин.

Но с первыми же секундами действа паника неожиданно улеглась, и он, весьма впечатляюще выписав какой-то балетно-акробатический пируэт совершенно в духе подлинного Аскольда, бодро разинул рот под фонограмму.

И все прошло великолепно.

Концерт завершился. Сережа Воронцов стоял в гримерке и стирал пот со лба, когда к нему подошел Фирсов в сопровождении одной из танцовщиц шоу-балета.

– Недурно ты двигался, – одобрительно проговорил Фирсов. – Ребята из шоу-балета за тобой чуть ли не… почти не поспевают они за тобой, вот что. А ведь у них профессиональная подготовка. Ты это самое… не очень… а то, знаешь ли, еще в ночном клубе до утра отрабатывать. Хотя тебе… я думаю, сможешь.

Сережа поймал на себе пристальный взгляд миндалевидных темно-синих глаз стоявшей рядом с Фирсовым высокой девушки и отвернулся: нечего его так разглядывать. И подумал, что двигаться ему стоило хотя бы ради того, чтобы нельзя было поймать его в крестик прицела.

Сергей поднял глаза: девушка все еще смотрела на него, хотя Фирсов уже отошел. Потом она сняла парик, и длинные темные волосы упали на узкие плечи.

И Сережа узнал ее.

Это был Лена Солодова. Его школьная любовь. Та самая, в которую он был влюблен, та самая, с которой его так глупо, жестко и, быть может, непоправимо разметало.

– Ленка? – проговорил Сергей. – Ты?

– У тебя грим потек, – негромко сказала она. – И ты перестал играть Аскольда. Если бы ты продолжал играть его, мне бы тебя ни за что не узнать, потому что, как сказал сегодня Романов, ты прирожденный шут.

– Ленка, – тупо повторил Воронцов.

– Алик Иваныч сказал мне, что ты будешь на концертах. Но я не думала, что в таком качестве и что нам придется встретиться вот здесь, в гримерке.

– Значит, ты работаешь в шоу-балете Асколь… – В глазах Сергея Воронцова мелькнула лукавая искорка, и он исправился:

– Работаешь в моем шоу-балете?

– Работаю, да. И уже знаю, что ты снова живешь здесь. Ты давно вернулся из армии.

– Два с половиной месяца тому назад. Ты что, видела Мыскина?

– Я звонила ему. На квартиру твоего дедушки, кстати.

– Во сколько?

– Да где-то часов в двенадцать.

– Ну, и я примерно в то же самое время. Хотя нет… я попозже. Шляется где-то, осел непутевый, – с досадой сказал Сережа.

– Он мне сказал, что будет присутствовать в «Белой ночи», – тихо сказала Лена, не отрывая от Сережи Воронцова застывшего и, наверное, холодного взгляда. – А ты вот какой стал…

– Какой?

– В самом деле – шут.

– А раньше я шутом не был? Нет? Да и ты тоже… ты ведь, Леночка…

Глаза Лены недобро сверкнули, когда она ответила, резко перебивая Сережу:

– Я-то теперь изменилась. Вот… вышла замуж. Кстати, ты уже знаком с моим мужем. Он только что с тобой разговаривал.

Сережа почувствовал непроизвольную дрожь в спине, но сдержал себя.

– Фирсов, что ли? – прекрасно изображая индифферентность, переспросил он. – Великолепный муж. Поздравляю. А главное, видный мужчина. Я на его фоне просто шелупиздик какой-то. Юнец. Ну конечно… чего там – двадцать один год, без работы, только что из армии. Слон и Моська.

– Я, кажется, не обещала, что я дождусь тебя из армии, Сережа!

И, сказав это, Лена пошла к выходу из гримерки. Не глядя ей вслед, Сергей окликнул стилиста Элтона-Валеру, тот самый, который был Сухоруков – окликнул голосом Аскольда, с визгливыми Аскольдовскими интонациями и жеманным растягиванием гласных:

– Валера, не оправдывай своей фамилии… давай в темпе штукатурь меня своим чесоточным гримом…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПРИРОЖДЕННЫЙ ШУТ: БЕНЕФИС И ВАКХАНАЛИЯ

* * *

Ночной клуб «Белая ночь» отличался тем, что – единственный в городе – имел вход по клубным картам. Никакие баксы не могли компенсировать квадратной хари, неаккуратно болтающейся у пояса «мобилы» и замашек, более характерных для кичи и оптового склада, чем для приличного заведения, куда приходили отдохнуть и культурно провести время состоятельные дамы и господа.

Никакие баксы не могли обеспечить входа, если в кармане не лежал заветный кусочек разноцветного пластика – клубная карта.

Но сегодня, в день концерта Аскольда, самый шикарный клуб города был открыт для всех желающих, кто заранее обеспокоился заплатить за билет от тридцати долларов и так до бесконечности, и обеспечить себе попадание на супершоу знаменитого богемного певца.

Разумеется, человеку с улицы такой билет достаться просто не мог бы, потому что число этих билетов было ограничено и преимущественно распределено среди членов клуба. Наиболее продвинутых, тех, кто мог позволить себе смотреть на разнузданное шоу, в котором, помимо скудно и эксцентрично обряженных танцовщиц, участвовали чуть ли не голые негры, карлики, трансвеститы и тому подобные маргиналы.

Потому как живущий по понятиям браток на такой «гниляк» не «подпишется». Хотя, как показали дальнейшие события, бабушку надвое…

Число охраны было удвоено против обычного, хотя и без того «Белая ночь» была наиболее хорошо охраняемым клубом к городе.

По требованию Романова и Фирсова, который приехали в клуб пораньше, охрану выставили даже на крышу ближайшего дома – массивной десятиэтажки в новорусском стиле, только недавно достроенной и еще не полностью заселенной. По настоянию Фирсова в одну из таких пустых квартир даже посадили стрелка со снайперской винтовкой, снабженной инфракрасным прицелом.

Аскольд, то есть Сережа Воронцов, приехал в клуб в полночь. В гриме, который ему мастерски наложил Валера Сухоруков, и в пестром «аскольдовском» прикиде он выглядел так, как будто только что сошел с плаката, которыми был увешан весь город: «Ледовый дворец „Триуфальный“ и ночной клуб „Белая ночь“. Супермегазвезда российской эстрады АСКОЛЬД!!».

Он приехал последним. Шоу-балет, стилисты, визажисты, гримеры, администраторы – все уже были здесь. Сережа вошел с заднего входа, сопровождаемый большой охраной, которая разгоняла настырных журналистов с микрофонами, камерами и фотообъективами не менее ретиво, чем ОМОН рассеивает участников несанкционированного митинга политических экстремалов.

«Рыцари пера» ругались, толкались, но упорно лезли под тычки Аскольдовской секьюрити. Из клуба выскочил Фирсов, подхватил Сергея под руку и повел внутрь, говоря на ходу:

– Чувствуется, будет жарко… братвы понаехало отмороженной… какие-то типы, которые с охраной на короткой ноге. Все тебя послушать. Типа модно, говорят. Они с такими харями и на Монтсеррат Кабалье пошли бы. А один другому говорит:

типа я недавно даже на какой-то «Наутилус Помпилус» ходил. Так и сказал: «Помпилус». А потом говорит: там еще слова такие отстойные, тухляк полный не в тему… че-то, типа, какой-то козел ловил пескарей, а второй какой-то там козел типа ходил по воде. Континге-е-ент! – протянул Алексей с откровенным скепсисом в голосе.

– А по барабану, Фирс! – подделав голос и интонации Аскольда настолько точно, что вздрогнул даже бывалый сотрудник секьюрити, ответил Сережа. – Думаешь, что среди них может находиться и ваш мифический киллер?

– А кто его знает, – отозвался Фирсов, косясь на здоровенного негра из шоу-балета, который, почесывая здоровенную мускулистую грудь, лопотал на непонятном тарабарском наречии с безобразным ушастым карликом в колпаке и сиреневой распашонке, из-под которой виднелись его кривые короткие ноги. – Н-да-а-а… ну и гомункулусов тут понатащили! А, кстати, – Фирсов многозначительно понизил голос, – о чем ты так долго беседовал с моей женой? Ты что, с ней знаком, что ли?

– Знаком, – ответил Сережа Воронцов, – гражданку Фирсову я имею честь знать с сегодняшнего дня. Ничего у тебя жена. Отбить, что ли?

Алексей неожиданно яростно сверкнул на него глазами, но ничего не сказал, а просто наделил здоровенным пинком какую-то незадачливую танцовщицу из шоу-балета, которая, путаясь в прозрачном шлейфе, едва не сбила его с ног, вынырнув из-за угла…

На этот раз шоу началось без опоздания.

Его начало ознаменовалось великолепными лазерными спецэффектами, то набрасывающими на пространство клуба нежную алую дымку, плывущую клубами фосфоресцирующего тумана и время от времени пронизываемую вспышками разноцветных лазерных «молний»; то разрывающими стены и потолки мечущимися хаотичными извивами переплетающихся линий разноцветных линий, отчего нарушалась ориентация в пространстве и казалось, что пол уплывает из-под ног; то под нарастающий рокот плескало серебряное марево, неожиданно разрождающееся ослепительной вспышкой, на мгновение превращающей воздух в клубе в нестерпимо светящуюся субстанцию. Финальным аккордом впечатляющей световой «заставки» шоу стали плавающие в воздухе голограммы, возникающие из упруго пульсирующих под потолком точек.

И грянул гром.

Когда последние его раскаты упруго забились в пронизанном лучами пространстве и растаяли, как дымка, на полукруглой сцене, обведенной алой фосфоресцирующей полосой, метнулись тени – и несколько лучей, скрестившись, выхватили из полумрака несколько неподвижно застывших на сцене фигур – женских и мужских, обряженных в какие-то странные белые балахоны с капюшонами, под которыми неестественно ярко – особенности освещения – блестели зубы и белки глаз. И тут сиреневый аккорд пронизал воздух, и клуб заполнила плавная, мелодичная, льющаяся спокойно и вольно, как широкий водопад, музыка.

Аскольд начинал свое шоу в «Белой ночи» знаменитым «Соло одинокого шута», пронизывающей лирической балладой об одиночестве. По всей видимости, это было так неожиданно на фоне ожидания отвязного, маргинального экстремал-шоу с трансвеститами и педерастами, со стриптизом и имитациями группового полового акта (приемчиками, типичными для Аскольда)… что это пробрало даже гоблинов, сидевших на ВИП-местах у самой сцены. Один из них тупо поскреб в репе антенной мобильника и скривил рот в коротком и емком комментарии; конечно, реплика эта потонула в мощном саунде, но несколько его корешей прочитали по губам: «Черт, че за фуфло?»

…Сережа стремительно вливался в роль. «Дорожка» употребленного на глазах всего данс-шоу кокаина – так надо, сказал Романов – оказала свое воздействие, и по телу Сергея конвульсивными, гибкими извивами, словно по жилам проползала теплокровная змея, распространялось блаженство и блаженное чувство своей востребованности. «Соло одинокого шута» – да, это про него, Сергея, он только сейчас наиболее полно смог ощутить, кем он родился, чтобы сгореть в собственном пламени. «Соло» оборвалось коротким всхлипом, словно кто-то одним коротким резким взмахом ножа перерезал клокочущее музыкой горло. Сережа Воронцов широко раскинул руки, видя себя со стороны в зеркалах потолка. Он слышал восторженный вой обдолбанной публики, и даже стрекот мобильника в трех метрах от него уже не мог ничего испортить… Эйфория.

– Как работает, сукин сын, – проговорил Фирсов, склонившись к самому уху Романова. – Красавец, а? На все руки от скуки. Может, и без «фанеры» потянул бы, а? Я думаю, что после всего этого – в Москву, да?

– Согласно договоренности, – сухо отозвался Романов. И не поддается описанию. Под ударный саунд, в отсветах лазерного шоу творилось действо, обкатанное многими выступлениями и доведенное до высшей степени отточенности. И все это не портил Сережа. Он сам удивлялся себе. От каждой композиции он ждал провала. От каждого смелого своего движения он ждал фальши. Но этого никак не было. Кажется, Сережа в самом деле начал считать себя Принцем. Несколько забойных хитов взвинтили публику до отказа. Алкоголь, которым буквально был забит клуб, и наркотики, которые продавали не явно, но тем не менее реализовывали, как чипсы и крабовые палочки – все это сделало свое дело. Некоторые посетители, накачавшись зельем, дошли до того, что начали танцевать на столах, а две девушки, вскарабкавшись на возвышение в центре клуба, станцевали лесбийский танец со стриптизом под откровенно «однополый» Аскольда хит «Гвадала хара». Охрана на все смотрела сквозь пальцы. А на седьмой песне произошло – нечто. Сережа исполнял самый «тяжелый» металлический хит Аскольда с неожиданно нежным и красивым названием «Голгофская серенада». В пространство несся всесокрушающий, жестокий, до отказа заряженный дикой стихийной энергией шквал, который совестно незаслуженно назвать звуком. Этот, с позволения сказать, звук давил, ввинчивал в землю, неистовствовал и яростно рвал в клочья (а по сцене черными тенями метались почти обнаженные танцоры, и феерично вихрилось лазерное шоу!) всякие представления о пространстве. И уже на излете композиции, когда из огромных колонок, прикрытых металлическими щитами, извергался мощный и пышущий яростной, бешеной энергией sound-attack… грохнули тяжелые риффы, полыхнули лазерные лучи, и вдруг блеснули клинки пламени, и гулкий грохот впился в угасающее тело саунда, как клещ в кожу.

Лидер подтанцовки Гриль выписал в воздухе какой-то замысловатый пируэт, наводящий на мысль, что в детстве танцор занимался акробатикой или спортивной гимнастикой, и, перекувыркнувшись в воздухе, неловко упал на бок.

Впрочем, он взлетел с пола, как подброшенный мощной пружиной, и тут же со сцены повалил дым.

Обдолбанные посетители клуба и не поняли, что происходит нечто экстраординарное… хотя бы потому, что все шоу Аскольда было экстраординарным, и они подумали, что это часть действа… но когда правая колонка, взлетев в воздух, рухнула со сцены на столик, к счастью, пустовавший и, охваченная пламенем, развалилась на части – стало понятно, что как бы ни было экстремально шоу, «фишек» со взрывом колонок в нем устраивать не будут.

Раздался чей-то пронзительный визг и сочная ошалелая брань.

…И внезапно все оборвалось. Музыку словно отрезало гигантским ножом. Раздался чей-то дикий визг, и вторая колонка, уже безмолвствующая, вдруг тоже взорвалась и взлетела в воздух, вспыхнув, как факел – и ошметки ее разлетелись в разные стороны, засыпая словно вскипевший зал…

* * *

– Господи… да что это еще такое? – пробормотал Фирсов, хватаясь за щуплое плечо Романова. – Госсподи-и!!

Несколько сидевших у самой сцены «братков», одному из которых попало осколком колонки прямо по голове, вскочили… двое попытались было поднять своего приятеля с пола, куда тот упал с проломленным черепом, а третий, раскрасневшийся, пьяный, с красными – вероятно, от «кокса» глазами, рявкнул на оторопевшего Романцева? (и лучше выдумать не мог, как сказал бы А. С. Пушкин):

– Блин, да пой же ты, в натуре, ешь твою мать!

А четвертый и вовсе выхватил пистолет и, одним прыжком вскарабкавшись на сцену – где охрана, черт побери?! – несколько раз выстрелил в разбегающийся шоу-балет.

Воронцов-«Аскольд» подскочил к нему и сильнейшим ударом с левой зашвырнул обратно в зал, да так, что брателло выписал в воздухе параболу и рухнул спиной прямо на столик какой-то веселой (нет, уже не веселой!) компании, уставленный бутылками, бокалами и закусками.

– А-а, блина!!

– Да что это за?!.

Несколько откровенно ублюдочного вида братков выхватили пистолеты и открыли огонь по потолкам, вероятно, не столько испугавшись переполоха, сколько захотев поучаствовать в его создании и усугублении. Да что же они творят, промелькнула у Сергея мысль, когда два десятка головорезов «братовских» статей без особого труда смяли охранников у сцены и бросились к нему.

Сережа попятился и точным ударом опрокинул первого брателло, а потом из-за спины Воронцова выскочил Гриль и со всего размаху врезал второму пронырливому хлопцу так, что тот взмахнул руками и полетел со сцены. Сгрудившиеся у сцены бритоголовые «зрители» предусмотрительно расступились, и паренек со всего размаху шлепнулся на пол.

– Мотаем отсюда! – рявкнул Гриль и схватил нервно захохотавшего Сережу Воронцова за руку. Мимо руки он промахнулся и схватил Сергея за пустой рукав балахона, на котором, как бычка на привязи, бочком-бочком уволок «звезду» со сцены.

Сережа, однако, успел швырнуть микрофоном в голову одному из невесть откуда нарисовавшихся отморозков, а потом снова захохотал визгливо и сумасшедше… потому что, как ряска из взбаламученной болотной воды, в его мозгу выплыли слова классического романа о жуликах:

«…С этими словами гроссмейстер, поняв, что промедление смерти подобно, зачерпнул в горсть несколько фигур и швырнул их в голову одноглазого противника».

* * *

– В гримерку! – рявкнул Гриль, таща за собой окончательно офонаревшего «Аскольда». – Оттуда задним выходом… Не то нас пришибут на хер!

– А охрана где? – ответно рявкнул Сережа.

Ответ последовал незамедлительно – лаконичный, исчерпывающий и в рифму.

В полутемной гримерке, освещаемой только сумеречным светом из единственного окна в самом конце этой длинной и очень узкой комнаты, больше похожей на коридор, уже было несколько человек из подтанцовки. В том числе Лена и стилист Элтон-Валера Сухоруков. Последний только что вбежал в комнату с другой стороны, и в криком: «Задний выход закрыт, бля-а-а!!» – ударом ноги выбил дверь, ведущую на балкончик, и выскочил на него. Вслед за ним хлынули танцоры.

Тем временем в зале царила вакханалия. Несколько зачинщиков залезли на сцену и начали крушить уцелевшее оборудование. Один из негров шоу-балета, здоровенный парень под два метра ростом, не успел смотаться, и его тотчас же сбили с ног и начали буквально втаптывать в сцену.

Пыталась вмешаться охрана, но тут потух верхний свет, и во тьме заметались толпы «обжабленных» посетителей, подобравшихся как по заказу: оголтелые, не «чующие берегов» орущие беспредельщики.

…По заказу?

Кто-то поджег один из столов и несколько раз выстрелил в потолок, отчего огромная люстра на подвесках рухнула прямо в зал и, судя по жалобным криками и матерным проклятиям, кого-то серьезно придавила. Это еще больше подлило масла в огонь.

– А-а-а!!

Разъяренная толпа зрителей перекрыла все входы и выходы из «Белой ночи», а несколько самых продвинутых «братков», разгоряченные алкоголем и кокаином, рыскали по всему зданию, не обращая внимания на слабые попытки противодействия со стороны персонала и сильно поредевшей охраны.

…Когда во всем здании потух свет, и ослепленные тьмой осатаневшие толпы заметались по коридорам, вопя и изрыгая ругательства, темноту, разрываемую только взблесками выстрелов, прорезал отчаянный истерический крик:

– Они зде-е-е-есь!!

Это крикнул один из наиболее пронырливых зрителей, который добрался до гримерки в тот момент, когда вырубилось электричество, и увидел, как шоу-группа и персонал Аскольда эвакуировались через балкон, и как сам «Аскольд» Воронцов помогал девушкам из подтанцовки побыстрее спуститься со второго этажа.

Сережа оглянулся на вопль, и тут же в его голову полетел стул. Он не без труда уклонился.

– Ну, падла… – прошипел «Аскольд» и ту же увидел, как по тесному коридору гримерки вслед за кинувшим стул парнем бегут еще человек семь-восемь жаждущих получить моральную компенсацию за несостоявшееся удовольствие.

– Куда же это вы?… – пролепетал Гриль, пятясь к стене. – Откуда они?… Словно не этих, других ожидал он увидеть.

А Сережа сдавленно зашипел, как кобра, которой отдавили хвост, и, крякнув, вдруг оторвал от пола гримировочный трельяж; Гриль подскочил, они раскачали трельяж на руках и швырнули им в набегающих поклонников.

Гриль разинул рот и тут же вылетел на балкон от могучего тычка Сережи Воронцова:

– Мотай отсюда… сука… девчонкам помоги!!

Тем временем трельяж пролетел в воздухе несколько метров, ударился об пол, подскочил, обдав попятившихся меломанов целым цунами зеркальных осколков, и, судя по воплям боли и смятения, придавил кого-то.

– Вот! – рявкнул «Аскольд», оборачиваясь к решительно ухватившей цветочный горшок Лене, которая, несмотря на крики Сергея, еще не спрыгнула с балкона. – Поди, за автографом лезут… фанаты!

Гриль полез в форточку и тут же застрял. Он замер, не в силах поверить в случившееся, потом по-жабьи дернул ногами, пытаясь продвинуться вперед. Причем – ну надо же, – сделал он это так удачно, что угодил левой пяткой прямо по лбу многострадального Сережи Воронцова, который подумал, что нужно бы подсадить «танцуна», и тут же за это поплатился.

– А-а-а!!

Сережа дернул его за ноги, и Гриль свалился обратно в комнату.

В этот самый момент двое наиболее прытких «охотников за автографами» преодолели баррикаду в виде раскуроченного трельяжа, перекрывшего весь узенький проход, и тут же были встречены двойным ударом – первый удар нанес долговязому бритоголовому ублюдку с типично бандитской мордой быстро очухавшийся Гриль, а второй был удостоен сочной оплеухи от самого «Аскольда».

Впрочем, мучения любителя автографов на этом не кончились – стоявшая за спиной Сергея Лена швырнула-таки цветочным горшком в оторопевшего парня.

Дорогая фигурная ваза с грохотом разлетелась, придя в соприкосновение с квадратным неолитическим черепом; здоровяк, всхрапнув, как остановленный на полном скаку конь, полетел вперед головой и рухнул между подпрыгнувшим на одной ноге Сергеем и прижавшейся к стене Лене. Его дернувшееся было в попытке подняться здоровенное тело тут же засыпало черепками горшка и комьями еще влажной после недавнего полива земли.

– Похоронили! – со свирепой веселостью рявкнул Сережа и, подхватив Лену на руки так, как если бы это был двухмесячный ребеночек, буквально швырнул растрепанную танцовщицу с балкона на руки двум оторопевшим телохранителям Аскольда и негру из балета.

Оттуда, из тьмы, вынырнула рослая фигура Фирсова. Лицо его было разбито, под глазом красовался живописный кровоподтек. Рукав модного пиджака разорван.

– А где этот… Воро… Аскольд? – крикнул он, подбегая к жене.

– Там, – спрыгивая на землю с рук охраны и негра, хрипло ответила Лена, и показывала на окна клуба, откуда слышались крики, вопли и грохот.

Фирсов рванулся было к балкону, но тут на ограждении балкона появилась статная фигура Сережи Воронцова, обнаженного до пояса… и еще через секунду он стоял на земле, разгибаясь после сложного, чуть ли не акробатического прыжка.

– Быстрее валим отсюда! – вырисовался из темноты визгливый голос Романова, а через мгновение показался и субтильный владелец этого голоса. Очковая Змея махнул рукой в сторону стоявшего с потушенными огнями черного «Мерса».

– Так, мистер Романов?! – злым, раздирающим горло свистящим шепотом гаркнул Сережа. – За это не восемь… не восемь тысяч!.. за это пожизненную пенсию и статую Свободы ставить надо!!

– В машину! – резко приказал тот. – Поговорим попозже!!

Сережа рухнул на заднее сидение, и «Мерс» сорвался с места под вопли, и улюлюканье и одиночные выстрелы высовывающихся из окон горячих поклонников знаменитого российского певца…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. МИССИЯ ФИРСОВА И РОМАНОВА

* * *

– Я так полагаю, мы должны кое-что объяснить вам, Сергей.

Темное лицо Романова с болезненными кругами под непроницаемыми темными глазами, обычно не более выразительное, чем физиономия гражданина республики Египет Сфинкса, казалось тревоженным, усталым и каким-то постаревшим.

– Да уж, пожалуйста, – не скрывая раздражения, отозвался Сережа.

Они сидели в двухместном номере одной из самых дешевых городских гостиниц. Они – это Сережа Воронцов, Романов и Фирсов. В соседнем номере спала Лена.

В роскошный номер «Братиславы» они не поехали по вполне понятным причинам. О судьбе персонала – шоу-балета, гримеров, стилистов и прочая, и прочая – известно не было. По крайней мере – Сергею. Да это, если так уж посудить – не его забота.

– Прежде всего, следует несколько подробнее рассказать вам о том, кто мы, собственно, такие, – подал голос и Алексей Фирсов, чье длинное бритое лицо, в отличие от Очковой Змеи, не выражало даже усталости, не говоря уж о какой-то даже самой смутной тревоге. Воронцов продолжал угрюмо молчать. Фирсов продолжал:

– Я не сотрудник службы безопасности Аскольда. Я заместитель начальника службы безопасности Вишневского, Романа Арсеньевича Вишневского. Я думаю, если вы хоть иногда смотрите телевизор и читаете газеты, то вы должны были слышать это имя.

Сережа кивнул и не без интереса посмотрел на лопоухого здоровяка, первоначально казавшегося этаким простеньким типом из разряда ambalus vulgaris, то бишь «амбал обыкновенный». Один из руководителей службы безопасности Вишневского – о, это высокий класс! Роман Арсеньевич Вишневский был одним из самых богатых людей в столице, а следовательно – и во всей России. Алюминиевый король, император нефти, медиа-магнат, совладелец ряда крупных печатных изданий, радиостанций и телеканалов федерального масштаба, депутат Государственной Думы РФ, меценат, щедро дотирующий культуру и учредивший ряд премий ее деятелям, – при таком наборе достоинств Роман Арсеньевич не мог и не имел права быть малоизвестным человеком.

– А что же вы делаете в этом городе? – живо спросил Сережа.

Фирсов принужденно улыбнулся:

– Как что? Сопровождаю Аскольда. Точно так же, как его полномочный представитель Сергей Борисович Романов. Он на самом деле тот, кем представился вам с самого начала.

Сережа кивнул.

– Простите… а какое отношение имеет служба безопасности самого Романа Вишневского к Аскольду? Или, не дай Бог, ко мне?

Фирсов принужденно рассмеялся и похлопал ладонью по поверхности журнального столика.

– Самое прямое. Аскольд – это ведь только сценический псевдоним, не так ли?

– Ну да.

– А паспортные данные этого молодого человека в графах Ф.И.О. звучат как Вишневский Андрей Львович. Нет, конечно, олигарх Вишневский не отец Аскольда, насколько видно из отчества Андрея. Его отец – банкир Лев Габрилович. А Роман Арсеньевич – родной дядя нашего князька.

Гробовое молчание последовало за этим не заключавшим в себе ничего сверхъестественного ответом.

– Господи… – наконец пробормотал Воронцов, снова чувствуя себя Нищиным, – в какую заваруху я влип. Аскольд… Габрилович, Вишневский… олигархи… да-а-а-а уж!!!

– Да не волнуйся ты так, – проговорил Романов. – Конечно, Фирсов никогда не сказал бы тебе того, что ты сейчас слышал, но после сегодняшних событий… в которых разобраться – сам черт ногу сломит…

– Да я думал, меня убьют там, в «Белой ночи»! – воскликнул Сережа. – Черт бы побрал того идиота, который так плохо настроил эту аппаратуру.

Фирсов покачал головой.

– Аппаратуру просто взорвали. Ты должен был видеть, все-таки ты не какой-нибудь дилетант.

– Да, конечно. Я, может быть, и хороший актер и сносно изобразил певца, но, несмотря на все мои многочисленные таланты, я имею очень поверхностное понятие о такой высокой технической материи, как настройка аппаратуры. И что-то я не склонен думать, что для создания глубокого и качественного звука настройщики кладут в колонки взрывчатку.

– Да уж, – сказал Фирсов, – особенно если сопоставить сегодняшнюю вакханалию в ночном клубе с другим знаменательным событием, которое вообще не имеет отношения к настройке аппаратуры. Дело в том, что сегодня, приблизительно в полдень, из твоей квартиры похищены Аскольд – настоящий Аскольд! – и твой друг Александр Мыскин. Тоже в высшей степени интересный человек, надо сказать.

Сережа Воронцов тупо посмотрел на Алексея с таким выражением лица, словно только что получил увесистым обухом прямо по затылку.

– Из моей квартиры? Этот… Аскольд? – медленно выговорил он. – Откуда он там вообще взялся?

– Гораздо интереснее, как его оттуда взяли. Ведь ключ от этой квартиры есть только у меня.

– У вас? – Сережа явно не мог подобрать слов для хотя бы самого блеклого выражения тех эмоций, которые вспыхнули в нем, как коварное пламя пожара. – Уж не копия ли это того самого ключа, который некоторое время был у крупье Юджина из «Золотых ворот»… того самого Юджина, с которым ты так мило оформил мне подставу в виде тех телок? А? Рассказывайте, Фирсов.

– Хорошо, – сказал Фирсов. – Расскажу с самого начала. Не исключено, что тот киллер, о котором мы тебе говорили, внедрен в обслуживающий персонал, даже, не исключено, что и в шоу-балет. Половина этого шоу-балета набрана не более месяца тому назад, так что… Зачем кому-то понадобилось убивать Аскольда, совершенно непонятно, но это и не суть важно, поскольку истинная цель могла быть иной: его дядя Роман Арсеньевич. Напугать его. Выйти на линию шантажа. Ведь это один из самых влиятельных людей в государстве. В первую двадцатку входит, наверняка. Конечно, отец у нашего Принца тоже не промах, но по сравнению с Вишневским он просто банкир средней руки, или, скажем, мелкий ростовщик, ссуживающий деньги мебельным салонам, мясохладобойням и частным хлебозаводам.

Фирсов погладил влажный лоб и продолжал еще более спокойным тоном:

– Разумеется, мы должны были принять меры. Информация была самой верной и не подлежащей сомнению, и потому хозяин личным распоряжением прикомандировал меня. Я должен был ехать с ним в гастрольное турне. На первом же концерте – никому об этом ни слова, – Фирсов внушительно понизил голос, – нам удалось предотвратить покушение на жизнь Аскольда. Киллера поймать не удалось. Но это был серьезнейший сигнал к действию. Первоначальная информация подтвердилась: убийство собирались обставить очень красочно, на широкой публике, отработать Аскольда непосредственно на концерте. Тут ведь важен не сам факт убийства, а то, при каких обстоятельствах оно должно произойти. И уже следующая попытка могла стать роковой.

– И следующим по графику гастролей был ваш город, – вставил Романов.

– Мы предложили Аскольду отменить поездку, но ты же сам видел, что он за птица… уговоришь такого, – довольно агрессивно проговорил Алексей. – Тогда мы предложили ему компромиссный вариант, и он – в кои-то веки! – счел его весьма приличным и даже забавным.

– Это то, что вы проделали со мной, так, что ли? – сухо спросил Сережа. – Эти мимикрии и переодевания в детском саду?

– Вот именно. У нас было несколько кандидатур двойников, но этот самодурище Принц заявил, что не хочет и слышать о том, что кто-то из этих пидоров будет дублировать его. К тому же Москва – это одна большая лавочка сплетников, по секрету всему свету, как говорится, и мы решили найти кандидатуру прямо на месте.

– Но как же вы вышли на меня? – недоуменно спросил Сережа.

– Мы вышли на тебя? Да это ты сам вышел… вернее, выехал на нас! – усмехнулся Романов. – Помнишь, когда вы с Мыскиным и какой-то красной девицей… Света ее зовут, верно?… Когда вы катались по центральному парку на каком-то непонятном автосредстве? Сидим мы с Фирсовым в кафе, и вдруг такой камуфлет, на-от тебе! – пролетает мимо таратайка, раскрашенная под божью коровку, сбивает какого-то горлохвата за соседним столиком и с треском въезжает в кусты. И все! Кто был, что это такое – непонятно. Призрак оперы.

– А с нами за столиком сидел начальник Октябрьского РОВД, в который вас потом забрали, – сказал Фирсов, – он и сказал по рации, чтобы вас перехватили, пока не поздно.

– Начальник Октябрьского РОВД?

– А что тут удивительного? Мы с ним давно знакомы, – сообщил Фирсов, – учились вместе.

– Значит, когда мы были в отделении… вы тоже там были?

– Мы с вами даже разговаривали, дурни, – ответил Романов. – Ты еще сказал, что я похож на филина, а твой дружок по этому поводу цитировал какую-то скороговорку: типа каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– А мне сказал, что ваш «Запорожец» – это новое слово в автомобилестроении, а я вылитый Франкенштейн, – угрюмо сообщил Фирсов. – Другой бы по морде дал – дескать, евреем обозвали, а я вот образованный попался – знаю, что это за штука такая.

– Когда это я такое говорил? – сконфуженно промямлил Сережа. – Чего-то я не помню…

– Конечно, не помнишь. Ты же на ногах не стоял. Мы тогда тебя и приметили. Надо было тогда тебя прямо там подписать, да не хотелось милицию впутывать.

– На что… подписать?

– Ну уж не на полное собрание сочинений Толстого. На сотрудничество. Решили повременить. А в ту ночь только сделали копию с твоих ключей.

Сережа махнул рукой:

– Но зачем понадобились вам ключи? Ничего не понимаю. Только еще больше запутали.

– Мы сделали копию, потому что к тому времени приняли решение задействовать в роли Аскольда именно тебя, – пояснил Фирсов, – а ключи… ключи мы тебе вернем, когда закончим работу. Да… и найдем Аскольда с Мыскиным.

– Ах, да! – Сергей схватился руками за голову, очевидно, только сейчас воскресив в памяти слова о том, что Алик похищен вместе с Аскольдом. Очевидно, он тогда просто не осознал этого. – Но кто… может быть, те из казино, которые…

– Да нет, – мягко сказал Фирсов, – те из казино просто выполняли мой заказ. И Юджин тоже. Все было разыграно с начала и до конца. Иначе бы ты не согласился. А может, и согласился бы, но так было вернее. Ты уж извини, что мы так жестко.

Сергей пробормотал глухое, но вполне внятное ругательство, неловко качнувшись в кресле.

– Да вы что, в натуре, с ума посходили? – наконец медленно проговорил он. – Совсем берегов не чуете? Да есть же в самом деле, какие-то понятия, чтобы…

– Да, мы играем в жестокие игры! – резко сказал Фирсов. – Куда более жестокие, чем ты думаешь. Но вот то, что произошло на концерте, не поддается моему осмыслению. Чушь, нелепость, феерия какая-то, блина! И, главное, все остались целы – вот что удивительно!

– Значит, вы сожалеете о том, что меня не убили и вы не выловили через это убийцу на месте преступления? – холодно спросил Сережа, и его всегда доброжелательное лицо стало суровым и колючим, а глаза недобро заострились. – Да?

– Ты все не так понял, – невозмутимо сказал Фирсов. – Сергей Борисович говорил совсем не о том. Дело в том, что мы не знаем, кто подстроил срыв концерта в «Белой ночи». Не исключено, что тот, кто сделал это, и киллер, которого мы ищем – один и тот же человек. Но я твердо уверен в одном – это кто-то из своих! Взорвать колонки, нанять людей для инициирования всего этого безобразия…

– Что?!

Алексей посмотрел на исказившееся лицо Сережи и пожал атлетическими плечами:

– А что? Разве не так? Разве не понятно, что те ублюдки, что полезли на сцену и начали крушить аппаратуру, заранее знали, для чего именно они идут в «Белую ночь»? Это как обструкция в парламенте. И ведь вырубил же кто-то свет во всем корпусе, в конце концов!

– Но как же… ведь есть охрана, администрация клуба… еще…

– Вот я и говорю – это был кто-то из своих, – отчеканил Фирсов. – А мы сработали из рук вон плохо, и теперь если мы не найдем в самое ближайшее время Аскольда, мне можно будет смело топиться в Волге-матушке около той самой «Белой ночи»! А пока мы не нашли Аскольда настоящего, то этим Аскольдом – в том числе и в Москве – будешь ты!

И на этой великолепной фразе в номере внезапно зазвонил телефон. Романов вздрогнул и машинально посмотрел на часы. Было половина первого ночи.

* * *

Когда Мыскин очнулся – в который раз за последние несколько дней именно очнулся, а не законопослушно перешел из бессознательного в сознательное, бодрствующее состояние! – он тут же понял, что находится в совершенно незнакомом месте.

По крайней мере, ни в одной из квартир, которые ему приходилось посещать, не было таких отвратительных уныло-серых обоев, заляпанных жирными пятнами, кое-где отставших от стены, протершихся или же просто оборванных. Да и потолок, откровенно говоря, был не ахти – грязный, в змеистых трещинах, по углам затянутый паутиной – дополнял впечатление неприкрытой прозы жизни. Натурализм… Эмиль Золя, как сказал бы начитанный и любящий цитировать классиков Сергей Григорич Воронцов.

Скрипнула дверь, и в комнату вошел мужичок «синенького вида», с пропитой харей и роскошными зубами через один. Уже от двери от него потянуло сивушным перегаром. Лицо его показалось Алику смутно знакомым.

– На муромской дорожке стояли три сосны… – вздохнул синемор песню из скорого репертуара Аскольда и, подойдя к Алику, поправил туго затянутые веревки на его руках и ногах. Пристально осмотрел. Алик Иваныч поднял голову и только тут заметил, что на дрянном скрипучем диванчике, пропахшем нафталином, рядом с ним лежит еще один человек. И тоже крепко связанный.

И тут Мыскин все вспомнил.

– Эй, мужик, – прохрипел он, глядя на алкаша, – где это я?

– Там же, где и я, – немедленно последовал ответ.

– Это понятно… но где?…

– В Караганде, – перебил его тот и, некоторое время подумав, прибавил еще и грубую брань. – Не велено мне тут с тобой языком трепать. А особенно… которо… с этим твоим… соседом…

И синемор, мерзко захихикав, вышел из комнаты, напоследок обдав многострадального Мыскина волной все того же бактерицидного перегара.

…Не исключено, что и на самом деле в Караганде, тревожно подумал Алик. По всей видимости, за них взялись серьезные люди, так что авиа – или железнодорожный билет до Караганды (благо до Казахстана тут ели не рукой подать, то уж и не далеко, по российским меркам, по крайней мере), а также поездка на автомобиле по тому же маршруту – для них не проблема.

Не без труда Александру удалось перевернуться на другой бок, и он оказался нос к носу с тем самым соседом, с которым «не велено трепать языком». Гладко выбритый синеватый череп с багровой ссадиной под левым ухом, смутно знакомое лицо, распухшее почти до неузнаваемости. Одно веко чуть приоткрыто, и видна узкая полоска глазного яблока.

И воспоминание опустилось на Алика Мыскина, как нимб на голову святого.

Это он! Это он, Аскольд, совершенно непостижимым образом попавший в его, Мыскина, квартиру, а теперь лежащий рядом с ним на одном диване, связанный, без сознания. И в самом деле похож на Сережу Воронцова!

Мыскин пошевелился и задел чуть отведенным от тела локтем неподвижную «звезду». Тот глубоко, чуть с хрипотцой, вздохнул, и на его изукрашенном кровоподтеками лице проклюнулся сначала один – совершенно мутный, – а потом и второй – налившийся кровью, – глаз.

– Че за… отстой? – проскрежетал он.

– Не знаю, сам ничего не пойму… захомутали нас, Андрюха, как последних лохов педальных, – ответил Алик, подумав, что нечасто приходится фамильярничать с кумиром миллионов.

Аскольд посмотрел на него совершенно отсутствующим слепым взглядом и вдруг начал ругаться. Ругался он долго, витиевато и с наслаждением, вкладывая всю снедавшую его ярость в этот совершенно невероятный винегрет из отборного русского мата, английского сленга, отрывистых немецко-еврейских проклятий (если кому не известно, корни немецкой брани идут из языка верхненемецких евреев, более известного как идиш) и почему-то однообразного польского восклицания «Пся крев!!», что примерно соответствует русскому «твою мать».

Сдобрив всю эту лингвистическую мешанину сочным плевком в стену, любимец публики снова повернулся к Алику Иванычу и спросил:

– А ты кто такой?

– Да ты че, в натуре, память отшибло?

– А, ну да, вспомнил! Ты тот тип, к которому меня приволокли на хату, а потом… м-м-м… а потом…

– А потом нас с тобой вырубили и притащили в эту вонючую конуру, – закончил Алик. – И хрен его разберет, чем все это кончится.

– А кончится это, скорее всего, куда как плохо, – с неожиданным спокойствием проговорил Аскольд. – Устроят нам тут suicidal sacrifice… Тебя как зовут-то хоть?

– Александр. Алик Мыскин.

– Не слыхал такого.

– Да уж конечно не Филипп Киркоров! – съязвил Мыскин.

– Да уж конечно.

– Зато ты, верно, слыхал о моем друге Воронцове Сереге. Он еще должен был тебя дублировать. Уж не знаю, чем это все кончилось. Вы с ним в клубе каком-то нажрались.

– Что-то плохо помню, – буркнул тот. – Воронцов… граф, что ли? (По всей видимости, пристрастие к сословной знати никак не желало отпускать Андрюшу-принца.) Ну, может быть, и нажрались. Мало ли с кем я не откидывался по полной? И кто это меня так уделал? Расписали, как говорится, по полной: рука эта перевязанная, да еще башка бритая, не говоря уж об этой фэйсне дестройной… – Вероятно, Аскольд имел в виду свое разбитое лицо. – Значит, все-таки добрались они до меня, не помогли и дядины выдрючки… служба безопасности, понты… э-эх!

Он окинул взглядом комнату, словно впервые обратив внимание на то, в каких возмутительных антисанитарных условиях находится, а потом выпятил сковородником разбитую губу и выговорил:

– А это еще что за хоромы?

– Откуда мне знать? Ты лучше скажи, как ты очутился в моей квартире? Может, тебя перепутали с Серегой?

– Ну да, а для пущего сходства обрили, разбили чавку, то бишь грызло, и тэ дэ, и тэ пэ? Нет, мы крепко влипли… особенно ты. Я не понимаю, как ты все еще жив, если они держат тебя здесь.

– Простите… а за что меня, собственно, убивать? – медленно выговорил Мыскин. – Я вообще тут, как говорится, не пришей к кобыле хвост… мирный обыватель, измученный нарзаном…

– А за компанию. Как говорится, за компанию и жид удавился. Это прямо про моего дядю… он там за какую-то компанию «Сургуттранснефть» чуть не удавился, когда ее у него из-под носа увели…

В этот момент дверь снова отворилась, и вошел уже известный широкой общественности синемор, а за ним показалась высокая стройная фигура человека в стильных узких джинсах, заляпанных грязью и кровью, в зеленых травяных пятнах, и легкой светлой ветровке, на ее легкой ткани расплылось большое кровавое пятно.

Лицо человека, довольно правильное и красивое, хотя и пепельно-бледное, вероятно, от кровопотери, ничуть не портили – как то ни странно – расписавшие его многочисленные синяки и кровоподтеки, а косой шрам, наискосок пробороздивший высокий лоб, даже придавал ему какой-то, так притягательный для женщин, опасный, зловещий шарм.

– Привет, Андрюха! – сказал он Аскольду и присел на краешек дивана. – Весело прошел твой концертик в «Белой ночи», ничего не скажешь. Ну что, чем порадуешь? Как здоровьице, ась?

Тот изумленно засопел, глядя на выросшего за спиной визитера рослого мрачного парня в черных брюках и мягкой темной рубашке с галстуком, – и наконец выдавил:

– Гриль… ты?!

– А если и я, – отозвался тот, брезгливо присаживаясь на грязный табурет с отваливающейся краской. – Да-а-а, Андрюха, хорошо пошумели в «Белой ночи». Три трупа, полтора десятка раненых… жуть!!

– Что-о? – заорал свежеобритый «суперстар», привставая с дивана и вытягивая по направлению к Грилю цепенеющую шею с напружиненными веревками жил. – Какие три трупа?

– А беспорядки там были. Постреляли. Ухлопали одного посетителя, второго люстрой задавило, и еще танцора из нашего шоу-балета, Лио… замочили.

– Лио-о-о?! Замочили?! Да ты что же такое мелешь, сука? Как его…

– Ногами, – устало перебил Гриль, а потом вдруг покачнулся на табурете и едва не упал. Его лицо, и без того смертельно бледное, стало просто-таки пепельно-серым. Он снова покачнулся на краю табурета и приложил руку ко лбу, а потом уронил неопределенный мутный взгляд на продолжавший кровоточить бок.

– Хреново мне что-то… – пробормотал он. – Кажется, в самом деле довольно прилично зацепили. Василь!

– Чего? – отозвался здоровяк в черных брюках и мягкой темной рубашке с галстуком.

– Ведь это не из наших Лио-то… срубили, да? Что же это такое… тот, который его убил, испугался, что Роман Арсеньевич… т. е. он не знал, что Роман Арсеньевич и без того в курсе… что мы…

– Чев-во? – заорал с дивана Аскольд. – Ты что несешь, скотина? Кто в курсе?! Роман? Дядя?

– Э, Гриль, – почти испуганно проронил Василий, – в натуре тебя здорово зацепили… в больницу тебе надо, брат… в больницу. Бредишь ты что-то.

– Сразу в морг ему надо!! – заорал Аскольд. – После этих художеств ему и до Первого Мая не дотянуть. Май течет реко-о-ой нарядной… по широкой ма-а-астовой… льется песней неоглядно-о-ой… над кры-ыссавицей Ма-а-асквой! – дурным голосом завыл он, а потом истерически захохотал. Хохот оборвался жутким бульканьем, а сразу после него Аскольд подпрыгнул на диване и заорал:

– Отдай колбасу, дурррак, я все прощу!

– Какую к-колбасу? – поднял на него взгляд Гриль, и с первого взгляда стало видно, как ему худо.

– Какую? Краковскую! Докторскую! Ливерную! Салями! На фига мне твоя колбаса?! «Кокса» мне принеси, ассел… таращит меня, не понимаешь, что ли?!

– Ничего тебе… не будет. Полежишь тут… покамест. Пока… пока, в общем. Бывай.

– Ах ты, сука! – завизжал Аскольд, по лбу и по лысому черепу которого текли целые ручьи пота, хотя в комнате жарко вовсе не было. – Падла! Сучара бацильная! Стафилокк! Ну Гриль! Мишка… дай кокса! Мишка-а-а!! Дай, сука!! Уебок! Вырезка телячья! Жертва аборта орангутанга! Ну Мишка, дай… да-а-а-ай!!!

Мишка-Гриль, казалось бы, и не слышал этих воплей. Он встал с табурета с уже слипающимися от слабости глазами и подламывающимися коленями и забормотал:

– Он знает… и завтра ответит, что… Василь, подцепи его к батарее, чтобы ненароком… не свалил…

– Кто? – не понял Василий. – Они же оба связаны.

– А-а-а… да. Не убе… чтобы никто не убежал.

– На кухне еще Толян, – напомнил Василь. – Так что куда он денется? Да… Толян, где там этот урод?

– Который? – отозвались с кухни.

– Хозяин этой халупы!

– А он нажрался! Он же тоже на концерте был. Как таких дятлов вообще пропускают – непонятно! А, ну да, ты сам же ему флайер давал, Вася. Э-э-э… ты че?! – вдруг рванул голос Толяна. – Полегче, ты!..

Послышались дробные шаги, и в комнату, где на диване валялись Аскольд и Алик Мыскин, ввалился хозяин квартиры. И Алик выпучил глаза, узнав его. Человек был одет в модные джинсы и темно-синюю рубашку, на нем были хорошие туфли, но даже этот приличный прикид, несвойственный хозяину, не помешал Алику узнать его и понять, где же, собственно, они находятся.

Это был Гришка Нищин, отец Сережи Воронцова. А окна квартиры выходили на клуб «Белая ночь».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ СЕМЕЙСТВА НИЩИНЫХ

* * *

Сережа и Алик оставили Гришку-выпивоху без внимания в тот самый момент, когда он разбил сливным бачком лобовое стекло «девятки», а потом сам вылетел в окно, прошу позволения за каламбур, с легкой руки сына. Сережа пошел на встречу с Романовым и Фирсовым в «Верго», а его папаша остался барахтаться под окном.

Разгневанный хозяин «девятки» бросился наверх, чтобы покарать негодяя, изуродовавшего его авто. Впрочем, в квартире он нашел только перепившуюся компанию, которая ничего не могла внятно объяснить, а только непрестанно предлагала выпить. Хозяин «девятки» выпить отказался, а вот желание незамедлительно набить морду тому, кто испортил его машину, выразил в полном объеме.

Впрочем, с семейства Нищиных взятки оказались гладки. Взять-то особо было нечего. Дарья Петровна, как мать-героиня, непрестанно и пространно материлась, пьяные дочки валялись по углам, а сожитель одной из сестер Нищиных взялся рассказывать несчастному автовладельцу про то, как плохо живется на свете бедным финнам, у которых сухой закон.

Водила уже хотел было махнуть на все рукой и улетучиться, но тут – на свою беду – в квартире появился Гришка, прихрамывающий и распространяющий в атмосферу замысловатые ругательства. Водитель сразу узнал его, а узнав, схватил за шкирку и принялся месить руками и ногами. Гришка был настолько пьян и оглушен падением, что никак не сопротивлялся, а только вяло трепыхался и невпопад икал.

Впрочем, вдруг водитель машины перестал бить его. Он пристально вгляделся в Нищина и спросил:

– Погоди… Григорий?

– Д-да, – мутно подтвердил тот.

– Ты меня не помнишь? Мы ж с тобой вместе сбежали из колонии и побратались. Ну конечно… точно! Я Рукавицын, Василий. Ты должен меня помнить.

Гришка по-ленински прищурился на Рукавицына и прислонился спиной к грязной стене. Одна его бровь поползла вверх, изломившись шалашиком, вторая только подпрыгнула и заняла исходную позицию.

– Василь? – неуверенно спросил он. – Эк… а точно ты! А… ну да! Эта-а… лет тридцать не виделись, твою мать! А то и сорок. Сразу не упомнишь.

Рукавицын покачал головой:

– Ну ты скажешь тоже: сорок. Мне самому сорок четыре, а ты с тобой, если мне память не изменяет, одногодки.

– А, ну да! – обрадовался Гришка. – Только я тебя должен быть на год старше, потому что меня в каком-то там классе на второй год оставляли.

Рукавицын тяжело вздохнул, осмотрел незавидное обиталище Нищина и сказал:

– Что ж ты до жизни-то такой дошел?

– А чево жизни? – обиделся Григорий. – Жизнь, так я тебе скажу, я не жалуюсь. Сын вот у меня только – полудурок. А так нормально. Только что ушел. А что я тебе машину попортил, так это он и виноват. Но мы… ик!.. свои все-таки… сочтемся!

– Сочтемся! – с сомнением выговорил Рукавицын, глядя на драные штаны Нищина и думая, что тот совершенно соответствует своей деклассированной фамилии. – Ладно… помял ты мне машинку, но по старой памяти… да уж. Все-таки побратались.

– А ты, Василь… ик!.. не это… не бедствуешь, я смотрю, – выговорил Гришка, рассматривая неброскую, но дорогую одежду Рукавицына и особенно часы на его левом запястье и прицепленный к поясу мобильный телефон.

– Нет, не бедствую. Я в Москве работаю. Хотя приходится мотаться по всей стране. Я сейчас настройщиком аппаратуры работаю у Аскольда. Певец такой модный, слыхал?

– А, ну да, – отозвался Гришка. – Вон там у моей дочки, у Аньки, на плакате болтается. Анька, дура, говорит, что этот Аско… Аскаль похож на нашего Сережку. Только чушь это собачья.

– Я приехал пораньше, чтобы проверить акустику этого клуба, вот, прямо напротив тебя который. Там послезавтра концерт Аскольда будет. Еду, а тут из окна этот твой сливной бачок вылетает и мне в стекло – хрррясь! А потом, оказалось, и ты сам вылетел.

– Это меня Сережка, паразит, выкинул. – сообщил глава семейства Нищиных.

Рукавицын кивнул, потом произнес:

– Ладно. Сейчас мне некогда. Зайду завтра. Или ты мне лучше позвони. Вот моя визитка, не потеряй. А то у тебя тут выпить… как-то не то. Ну, бывай, Григорий.

Он хотел было выйти, но Гришка вцепился ему в плечо и заговорил:

– Это… Василь… деньги уж коли есть, так займи по душам. А то вон оно как.

– Только не говори, что это на лечение, – отозвался Рукавицын, но деньги дал. Сто рублей.

Он появился не завтра, а послезавтра. И не один, а с высоким статным парнем, носящим смешную и совершенно ему не подходящую фамилию Курицын. Сама фамилия, а тем паче сочетание фамилий – Курицын и Рукавицын – рассмешило Гришку, и он смеялся до колик и до угрюмоватого тычка Василия:

– Ну, Григорий. Утихомирься. Дело к тебе есть.

Гришка поднялся с дивана.

– Как-кое дело?

– У тебя квартира большая? – спросил его Курицын, он же Гриль.

– Да, а что ж! Четыре комнаты, – гордо заявил тот.

– Нам нужна одна.

– Пожить, что ли? А… ну нет, я понял, – оценив брезгливую усмешку на лицах и Гриля, и Василия, исправился Гришка. – Комната, значит?

– И полная конфиденциальность, – добавил Гриль. – Я слыхал, ты недолюбливаешь своего сына?

– У-у-у… блина… чтоб…

– Все ясно, – оборвал его Василий. – В-общем, он не только тебе пакостит, но и другим людям. Серьезным. Нужно, чтобы он перекантовался у тебя два дня, но из квартиры его никуда не выпускать. Если мусора запалят, у тебя все чисто: скажешь, что у сына белая горячка, буянит, вот и пришлось связать. Думаю, что тебе поверят, – с непередаваемой иронией добавил Гриль.

– А кому… что? – взъерошился Гришка. – Кому он… а мне ничего за это не будет, что он кого-то там серьезных… нет?

– Будет. Будет гонорар. Если, конечно, он у тебя надежно перекантуется.

При слове «гонорар» Нищин насторожился и стал оглядываться по сторонам, а потом приложил руку к губам и выговорил:

– Тс-с-с… тут у меня жинка. Она если услышит про деньги, все под ноль вычистит. А сколько денег-то?

– А сколько хочешь. В разумных, конечно, пределах, – ответил Рукавицын.

Аппетиты Гришки не простирались дальше ящика водки, но тем не менее он зажмурил глаза и выдохнул:

– Пять… нет, десять тысяч!

Василий надменно улыбнулся, а Гриль сказал:

– Хватит и пяти.

– А… м-м-м…

– Аванса не будет! – резко оборвал его Курицын. – Мы не пенсионный фонд.

Григорий было надулся, но, посмотрев на холодное и ничего не выражающее лицо Гриля, сдулся и пробурчал:

– Ну да, конечно… меня можно обижать. Ну да, конечно.

Когда за гостями захлопнулась дверь, Гришка еще раз пробормотал свое «ну да, конечно», а потом просунул голову в, с позволения сказать, гостиную, превращенную в ночлежку и, убедившись, что жена и две дочери спят, а сожитель старшей квакает в туалете, вытащил из-за вешалки заначенную пластиковую бутыль самогона и отхлебнул.

А потом спрятал пойло и, повернувшись к зеркалу сначала одним боком, потом другим, важно поднял указательный палец и изрек:

– Пора пожить по-человечески.

* * *

Обнаружив, что их тюремщиком является ни кто иной, как отец Сережи Воронцова, Алик Мыскин долго и мутно смотрел на то, как Гришка разглядывает в зеркало свою новую одежду. Василий и Курицын-Гриль, от которого Аскольд, разумеется, так и не дождался вожделенного «кокса», ушли. В квартире остались только пленники да члены семейства Нищиных в составе прихорашивающегося г-на Григория, Дарьи Петровны, дремавшей вместе с мухами на балконе, и пьющих на кухне дочки и сожителя. На кухне же сидел и Толян – оставленный Грилем на квартире мелкогоуголовного вида хлопец, впрочем, на фоне Аниного сожителя выглядевший просто светочем интеллигентности и средоточием миролюбия и интеллекта.

Гришка повернулся к Аскольду и, вытянув из новых джинсов штаны, сказал:

– Ну что, гнида… понял, как отца родного бить? Забыл, щенок, как я тебе в детстве драл? Это хорошо, что тебя вот так тут разложили. Я сейчас тебе напомню. А-а-а, сука!

С этими словами он со всей силы вытянул того, кого он принимал за сына, толстым, с массивной пряжкой, ремнем.

– У-у-у! – протяжно завыл Аскольд. – Да ты что, рехнулся, урод! Тебя же кубиками нашинкуют, когда я из твоей вонюче… а-а-а!! (Гришка ударил вторично.)

– Дядя Гриша, – с лихорадочной быстротой заговорил Мыскин, в то время как грозный сантехник замахивался в третий раз, – дядя Гриша, это не Сережа… это не ваш сын.

Недоумение, захватившее Гришку Нищина в свои наглые лапы, временно избавило Аскольда от третьего удара.

– Чево ты такое несешь? – злобно выговорил Григорий, воззрившись на Алика. – Че, если он побрил свою харю, так я его не узнаю, что ли?

И он зарядил ремнем и Алику:

– Ой-ей! – заорал тот, и когда Нищин снова перекинулся на Принца, то Мыскин предпочитал больше не вмешиваться в молчаливый диалог между «сыном» и его любящим отцом.

Зато Аскольд, в прямом и переносном смысле подхлестываемый болью и злобой, заорал, извиваясь и силясь разорвать веревки:

– Ты, мужла-а-ан! Можешь считать, что ты уже покойник! Тебя урррою… о-о-о!.. – роют!! Можешь считать…

– Считать? – деловито пыхтя от усердия, перебил его Гришка. – Считать – это хорошая мысль. Ррраз!..

– Ой, блин-а-а!

– Двввва!!

– Хва-а-атит… я тебе де-не… у-у-у!

– Тррри!!.

Аскольд больше не мог ругаться: он вцепился зубами в драный клетчатый плед, покрывавший диван, и подвывал. Наверно, ни одна звезда эстрады не оказывалась в более глупом и ничтожном положении, чем многострадальный носитель княжеского титула.

На пятом ударе в комнату вошла супруга Гришки – Дарья Петровна. Она была в вылинявшем синем псевдо-«адиковском» костюме с лампасами и в дырявом переднике с рюшами. В руке она держала сковороду с тыквенными семечками.

От матери-героини исходил сильный запах нафталина, перекиси водорода и сивушного перегара.

– Ты чево это тут, болван, упражняешься? – спросила она. – А-а, сынка полируешь? Это дело. А то он возомнил не знаю уж что о себе. Дерни-ка его еще хорошенько, Гришка. Экий он кретин с этой лысой башкой!

Аскольд не выдержал. Он выпустил из зубов плед и разразился тирадой, из коей следовало, что он прикажет своей охране разнести весь домик Нищиных по кирпичику, а этот злосчастный ремень, которым Гришка охаживал племянника олигарха… о судьбе ремня Андрюша сказать не успел, потому что Нищин-старший особенно удачно вытянул его этим самым ремнем, влепив массивную пряжку в крестец.

Дарья Петровна махнула сковородой и сказала:

– Ладно, хватит его, будет. Идем, Нищин, там бухло на кухне стынет. Там приперся мой папаша, Воронцов, так он все спиртное выхлебает в два счета.

Гришка прекратил экзекуцию.

– Да, правда, – наконец сказал он. – Я же машину купил. Надо ее обмыть.

– Машину? – воскликнула Дарья Петровна. – Какую?

– «Копейку». У одного мужика за «семерку» сторговал. Будем теперь на колесах.

Дарья Петровна ощерила зубы, показав просто-таки голливудскую улыбку зубов этак из пятнадцати, половина которых явно была выполнена из отходов черной металлургии:

– Да-а-а… что ж ты сразу не сказал, Гришка? Ах ты… и-и-ирод!!

И в порыве нежности она шлепнула его сковородой пониже спины. Сковорода была чугунная, и потому сантехника вынесло из комнаты на скорости, близкой к первой космической.

Алик пошевелился и посмотрел на побитого Аскольда. Тот широко открыл рот и шумно втягивал им воздух.

– Значит, ты в самом деле Аскольд? – выговорил Мыскин.

– А вот Гришка, кажется, думает, что ты Сережа Воронцов. Его сынок то бишь.

– Это у Воронцова такие родители? – с трудом выговорил Андрюша Вишневский.

– Бывает и хуже. У меня одного пацана знакомого отец и вовсе зарезал. У него, у папаши этого, начался психоз на почве запоя. Ему показалось, что пацан этот – собака Баскервилей. Ну, он его и зарезал.

Принц тяжело дышал и отдувался. Потом скрежетнул зубами и выдавил:

– Ничего не понимаю. Где мы? Если дома у этого Воронцова, то каким образом мы сюда попали? Замена была бутафорной, что они, в самом деле решили вжить меня в образ обсосного нищеброда? Или… или это сам Воронцов как-то дельце обтяпал? Да нет… как же так?!

Развенчанный мегастар хотел сказать еще что-то, но его возможные слова были выкорчеваны с корнем пьяным воплем из кухни:

– Многа-а-а снегу н-навалило у колхознго дворрра… Гришка, Петька и Данила поморозили херрра!!

Мыскин признал автора этой вокальной партии: по всей видимости, это орал дедушка Воронцов. В последнее время дед спивался и на этой почве все ближе сходился с дочкой, Дарьей Петровной, и ее благородным семейством.

Аскольд хладнокровно выслушал соло дедушки Воронцова, а потом сказал:

– Надо отсюда выбираться. Только у меня такое самочувстввие, словно меня в стиральную машинку запускали. Мутит и полощет. У тебя есть мысли, как тебя… Алик?

– А они сейчас напьются, авось, что-либо и так выгорит, – неопределенно предположил Мыскин.

– Вряд ли. С ними оставили Толяна. Гриль – хитрая сволочь. Толян-то, верно, нажираться не будет. Но кто бы мог подумать, что он с Рукавицыным против меня играет?! Ведь ко всей этой истории, затеянной Фирсовым и Романовым, Вася и Гриль никакого отношения не имеют. Значит, у них своя игра. Ну-у-у!!

Восклицание Аскольда было вызвано тем, что, опровергая недавние слова о трезвости Толяна, послышался голос вот как раз последнего:

– Дед, что ты там втирал про бутылку в морозилке?

На кухне было весело. Тут кучковались дедушка Воронцов, Дарья Петровна, Гришка, который сидел на подоконнике, и Толян. А также дочка Гришки и ее сожитель. Они вели светскую беседу.

– Морозилка – это я, – тупо сказал сожитель, норовя упасть под стол.

– А помнится, когда я брал Берлин… въехали мы туда на танках, и… и командир, значится, мой говорит… иди, Иваныч… подымай фла… флаг… – бубнил дедушка Воронцов, не обращая внимания на то, что его никто не слушает, – сам товарищ Сталин… Иосиф Васси… Висса… Васси… льиваныч честь такую… а командир мой покойный Егор Лексеич… его убили под Курском… грит… Сожитель с грохотом упал под стол. Толян мутно посмотрел на него, Гришка пожал плечами, а дедушка Воронцов пробормотал: «Е-эх… не та молодежь пошла… раньше… раньше и голубей было больше, и срали они меньше…» – а вдруг врезал сухоньким кулачком по столу и заорал визгливым «козлетонистым» фальцетом:

– Я убит подо Ржевом… в безымянном болоте… где-то тама… на левом… пррри жестоком налете!!

– Какой начитанный старичок! – сказал в комнате Мыскин. – Твардовского цитирует.

Прошло около двух часов. На кухне все мирно дремали, Дарья Петровна глядела сквозь стакан и думала о своем, о женском. Аня ушла с Толяном в соседнюю комнату. Смертельно пьяный Гришка сидел на подоконнике и матюгался на закат. Дедушка Воронцов лягал холодильник и во всеуслышание удивлялся тому, что молодежь нынче пошла не та. Он снова процитировал «Я убит подо Ржевом», а потом, исчерпав свое знание классика советской поэзии одним четверостишием, поднялся, включил горелку газовой плиты и стал подставлять туда спичку. Спичка потухла, не коснувшись пропановой струи, дедушка Воронцов нечленораздельно выругался, скосив глаза в пустой спичечный коробок.

– На антресолях спички есть, – пролепетал дедушка и полез в туалет, где на пропыленной грязной антресоли хранился всякий заскорузлый пыльный хлам.

Спички он нашел, скажем, через полчаса, а когда вошел в кухню, пересчитав при этом все дверные косяки, тут же вспомнил, что уже в течение тридцати, а то и тридцати двух минут воздерживается от курения любимых папирос «Прима».

И тут дед понял, что как будто что-то не так. Нет, ни Гришка, сидевший у окна и показательно дышавший через форточку свежим воздухом, ни спящие Дарья Петровна и горе-сожитель не почувствовали сильнейшего запаха газа. Аня и Толян, если судить по сочащемуся через стенку пыхтению и стонам, тоже были чем-то заняты, потому и они утечки не уловили. Зато пленники, которые были в самой дальней комнате – почувствовали.

– Эй, Гришка!! – наперебой орали из комнаты, судя по осипшим голосам, уже не первую минуту, Аскольд и Мыскин.

– Подними свое заскорузлое жопище и закрой газ… ты, синерылый сморчок!!

Гришка не слышал. Дедушка же Воронцов не понял, что имеют в виду. Вероятно, он подумал, что мерзкие негодяи имеют в виду кишечные газы. Но в тот момент, когда до него все-таки дошло, что он забыл перекрыть горелку и что наглухо запертая кухня полна газа, дрожащая старческая рука уже машинально чиркнула спичкой…

Прикурить свою любимую папиросу «Прима» дедушка уже не успел.

Перед глазами возник клуб нестерпимо яркого пламени, и любимый дедушка Сережи Воронцова даже не смог понять, что это все, что его жизнь закончена и скоро он свидится и с Иосифом «Вассильиванычем», и со своим убитым под Курском командиром Егором Лексеичем, и с Алеександром Трифоновичем Твардовским, чье лучшее стихотворение о войне он только что процитировал. Рухнули трухлявые стены старой «сталинки». Аню и Толяна привалило целым громадным блоком. Дарья Петровна и сожительтак и не проснулись. С концами.

А Гришку Нищина – самого счастливого – взрывной волной выкинуло из окна, что спасло ему жизнь.

* * *

Когда мощный взрыв, донесшийся до ушей Аскольда и Алика Мыскина глухим ревом, сорвал с петель дверь в их запертой комнате, с губ Принца сорвалось короткое сочное ругательство, а Мыскин изогнул свое почти двухметровое худое тело и рявкнул:

– Урррроды!!!

– Все, конец этим уродам, – с удивительным спокойствием откомментировал обычно импульсивный и несдержанный на язык Аскольд. – Пить надо меньше.

– А ведь горим, – сказал Алик Мыскин, когда в обнажившийся дверной проем поползли клубы густого серого дыма, а потом завопил:

– Эй, кто там! Не было такой договоренности, чтобы нас жарить. Контрольный выстрел в голову – это милое дело… а эти инквизиторские штучки с огнем вы бросьте!!

Разумеется, ему никто не ответил.

И тогда Мыскин, рванувшись изо всех своих сил, внезапно разорвал веревки, продемонстрировав силу, которую едва ли можно было заподозрить в его тощем длинном теле, и повернулся на бок, высвобождая правую руку и начиная срывать ее обрывки своих пут.

– И меня тоже, – сказал Аскольд, с тревогой наблюдая за манипуляциями своего товарища по несчастью.

…Тем временем дышать стало совсем нечем. Тяжелый, удушливый дым слепил глаза, карабкался и полз в легкие.

Скудную обстановку, потолок и стены заволокло серыми, с черными полосами, густыми клубами.

Алик освободился, поднялся на ноги, разминая затекшие члены, а потом снял с подоконника горшок с чахлым кактусиком, который, по всей видимости, никогда не знавал роскоши полива, и швырнул им в раму. Стекло разбилось, длинными полосами и крупными осколками осыпавшись к ногам Алика Иваныча. Горшок же вылетел на улицу и с глухим всхлипом разбился об асфальт.

– Режь, – задыхаясь, проговорил Аскольд и тут же, глотнув дыма, мучительно, с хрипом, закашлялся.

Мыскин зажал в руке острый серповидный осколок и несколькими энергичными движениями рассек стягивающие Аскольда веревки. Тот сел и начал с остервенением сдирать с себя стесняющие движения обрывки. Через две минуты парочка уже спустилась прямо из окна в пустынный ночной переулок – прихожая уже была охвачена пламенем. Оставив догорать в квартире жалкие останки кухонного стола с наваленными на него и под него тремя до неузнаваемости обгоревшими трупами и еще – телами раздавленных рухнувшей стеной Толяна и Ани Нищиной…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПЕРВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРИНЦА И МЫСКИНА

* * *

В переулке Принц и Мыскин обнаружили разболтанную «копейку», и Алик почему-то сразу подумал, что это и есть автоприобретение Гришки Нищина.

Со свойственной ему неряшливостью Гришка не запер машину, а зажигание состояло в двух проводках, заводивших мотор простым контактом. Никаких тебе ключей. Андрюша и Алик рухнули в салон, но тут из тьмы прямо на них выскочила шатающаяся тень, и Гришка Нищин, заплетаясь, выговорил срывающимся фальцетом:

– К-каторррый час?

Алик не стал дожидаться, пока незадачливый пьянчужка, второй раз за последнее время выпавший из окна собственной квартиры, сподобится признать в «копейке» свою собственность, а в ее пассажирах – своих недавних гостей. Алик просто сорвал машину с места и, едва не вписав ее в витрину ларька, вырулил на проезжую часть.

– Куда теперь? – спросил Алик, выруливая на Немецкий проспект.

– В гостиницу! – завопил Аскольд, яростно колотя кулаком по бардачку. – В-в… бр-р-р… в «Братиславу», так она, что ли, называется! Ешь тыбыдып!! Я этим скатам втулю, ежкин крендель!

– Полегче, Андрюха, – поморщившись, перебил его Мыскин, – и так голова болит…

И он отхлебнул огромный глоток из бутылки водки, счастливо обнаруженной в бардачке машины, и передал ее Аскольду…

В гостинице, куда направились Алик Иваныч и Аскольд, их определенно не ждали.

Дежурный швейцар с изумлением воззрился на измочаленную парочку, потом перевел взгляд на часы, на которых было два часа ночи (примерно в это же самое время Сережа Воронцов дал согласие лететь в столицу на правах утерянного Аскольда), и заявил, что если Мыскин и Принц немедленно не выметутся из приличного заведения, он вызовет охрану. А там при случае можно не одним сломанным ребром поплатиться.

– Да я тут живу, в этой поганой дыре, ассел! – заорал Андрей Львович. – Я Аскольд, ты, клоп гостиничный! Меня тут поселили в этом вонючем постоялом дворе, думаешь, мне очень хотелось?

– А-а-а… – зловеще протянул обласканный работник «вонючего постоялого двора». – Еще один…

Охрана была вызвана немедленно. После того, как Аскольд был вышвырнут из «Братиславы», он услышал себе вдогонку, что вся Аскольдовская кодла – настоящая она или нет – свалила из отеля в неизвестном направлении. И, вероятно, первым же самолетом отправится в драгоценную столицу. Аскольд сел на землю и неожиданно засмеялся – открыто и весело сверкнув великолепными «звездными» зубами.

– Ну что, поехали куда глаза глядят… – резюмировал он наконец.

Глаза глядели преимущественно в сторону мыскинского дома, из которого их, собственно, и завезли «погостить» у алкоголика Гришки. Но смотри не смотри, а ключей от квартиры не было. Так что приходилось ночевать или в машине (что было почти невозможно – здесь жутко и удушливо воняло) или на вокзале.

Порешив именно так, веселая и в таком буквально смысле спевшаяся парочка, отправилась на железнодорожный вокзал.

Но в эту ночь неприятности вцепились в них мертвой хваткой свирепого питбуля. Не доехав буквально двух кварталов до вокзала, они наткнулись на одинокий патруль ДПС. Малорослый и тощий, как будто он в детстве составлял основную статью экономии в бюджете детского сада, хмурый лейтенант сонным голосом потребовал документы. Стараясь не дышать на представителя власти, Мыскин начал лихорадочно соображать, что делать, а лейтенант сам навел его на мысль:

– Что пили, гражданин?

Никакие уверения в том, что, дескать, выпили у друга, живущего в соседнем квартале, по бутылочке пива, не помогли. Лейтенант окинул подозрительным взглядом лысый череп Аскольда и покореженную малопрезентабельную физиономию Алика Иваныча и покачал головой. А ведь ему еще предстояло узнать, что машина в угоне и на нее, разумеется, у Мыскина нет никаких документов.

– Но позвольте, – нахально вмешался Аскольд, – что это ты такой правильный, лейтенант? А сто баксов не спасут гиганта мысли и отца русской демократии?

– Сто пятьдесят долларов спасут гиганта мысли, – невозмутимо ответил продажный представитель власти.

– А сотня – нет?

– Ну-ка, предъявите, – официально проговорил патрульный, словно не взятку требовал, а водительские права и документы на автомобиль.

Денег, разумеется, не было, и потому Алик, выйдя из машины, предпочел уложить лейтенанта на холодный асфальт и, прыгнув в салон, дать по глазам так, что отчаянно завизжали шины.

…Машину Гришки они бросили в ближайшей подворотне, грязной и черной, как пренебрегающий элементарными правилами гигиены негр. Но идти на вокзал уже было нельзя. Бутылку водки Аскольд и Алик не бросили, как они это сделали с машиной. Напротив, они распили ее за какие-то две минуты, а потом решили, что стоит где-то упасть и заснуть. Как говорится, уколоться и забыться…

И они нашли, где. Наверно, никто из звезд отечественной эстрады никогда не ночевал – и не будет ночевать! – в огромном недостроенном гараже на груде каких-то рваных тряпок, пахнущих бензином…

А по пробуждении Аскольд понял, что он остался в городе роковой гастроли один. Без персонала и охраны. Что никого он не найдет – ни Романова, ни Фирсова, ни всего своего персонала. Ни того человека, который заменял его и играл Аскольда так же правдиво, как если бы это был сам знаменитый певец. Конечно, об актерских способностях Воронцова Аскольд не знал. Зато он знал, что ему нужно выбираться из провинции. Выбираться самому. В Москву. Этими оптимистичными мыслями в семь часов утра он поделился с Аликом Мыскиным, который также проснулся ни свет ни заря и начал ощупывать свою немилосердно гудящую словно с перепою голову.

– А ты вот что… позвони в Москву, – посоветовал ему Алик. – Тебя вытащат отсюда в два счета.

– Куда?

Этот вопрос откровенно озадачил Мыскина.

– То есть как это – куда?

– Куда звонить-то? – распространился Аскольд, потирая лысый череп и щупая угол рта, возле которого застыла струйка крови.

– Ну как… домой, что ли… или там в какую службу безопасности… ведь у тебя есть такая?

– И ты думаешь, что я знаю телефоны?

– Не понял шутки юмора… то есть как это – не знаешь телефоны?

– А я никому не звоню, – беспечно ответил Аскольд, – мне и без того слишком много названивают, чтобы я кому сам звонил. Я только три телефона помню наизусть… правда, один в Лондоне… студия звукозаписи там, второй – в Мадриде, а третий… м-м-м…

– А третий где?

– А третий где-то в Швейцарии… там домик у моего дядюшки… пятидесятипятикомнатный. Только сейчас там никого нет.

– Что, даже московского телефона… ни одного не помнишь? – ужаснулся Алик.

Аскольд пожал плечами:

– Да разве их все упомнишь? У меня всем этим отдельный человек ведает, в охране… он все номера и знает. Куда скажу, туда он и прозванивает.

– Чудны дела твои, Господи! – пробормотал Алик. – Ну вот ты сейчас упоминал своего дядю… что, не помнишь его телефона?

– А я никогда этих его телефонов и не знал, – ответил Аскольд. – Это секретная информация. Секретная не для меня, конечно, а вообще. Дядя Рома вообще человечек продуманный. Олигарх хренов! Он же у меня олигарх, Мыскин. Если до него дозвониться, через два часа личный самолет будет меня в аэропорту дожидаться. Только шел бы он в жопу со своими самолетами.

Последние слова Принц произнес с неприкрытой озлобленностью – почти ненавистью.

– Олигарх? – повторил Мыскин. – Это что, наподобие Березовского Борис Абрамыча, там… Потанина или Вишневского Роман Арсеньича?

– Почему наподобие? – пожал плечами московский «суперстар». – Он и есть Вишневский. Я же только на сцене Адриан. А по паспорту – Вишневский Андрей Львович.

Алик выпучил глаза. Звезда эстрады – это еще ничего, в Москве на один квадратный метр элитного жилфонда по дюжине корифеев козлиного баритона и фальшивого меццо-сопрано приходится. А вот близкие родственники олигархов – животные в природе куда реже встречающие и, можно сказать, вымирающие.

– Ни-чего се-бе! – выдавил он, глядя на разбитое, помятое лицо и лысый череп валяющегося на груде бензиновых тряпок человека. – Племянник… олигарха? Неплохо!

– А что – неплохо? Что неплохо-то? – с ожесточением выговорил Аскольд. – Племяш олигарха!! Да если ты хочешь знать, мне от того ни тепло, ни холодно. Олигарх, блин! Одни геморрои!

– Ну, знаешь ли, – решительно возразил Алик, – «ни тепло, ни холодно»! Это ты уже с жиру бесишься, братец. Я не думаю, что ты не помнишь ни одного телефона своего собственного родного дяди. Это же полный маразм! Так что не валяй дурака и звони… а не то нас, паче чаяния, задержат за угон автомашины, за оказание сопротивления представителю автоинспекции при исполнении, ну и – за пожар. А то, что не мы его учинили – так это еще докажи!

Аскольд долго молча, потом поднялся и сел на корточки.

Сжал губы так, что рот превратился в тонкую кожную складку серого цвета.

– Нравится мне все это. Да и ты прав: зажирел я. И хреново что-то. Пожрать бы не мешало. Но к дяде… нет, может я и смог бы вспомнить номер его личного спутникового, который он всегда с собой таскает… этот номер дай Бог что два десятка человек знает… да, если бы и вспомнил я телефон, все равно не позвонил бы. Не люблю быть обязанным. Особенно ему. Потому что я его ненавижу.

Это было сказано так, что Александр понял: решение Принца – окончательное и бесповоротное и обжалованию не подлежит, потому что даже если этот легкомысленный и склонный к самоцельному паясничанью избалованный любимец публики заговорил таким серьезным, твердым голосом…

Алик начал осторожно:

– Но ты уверен, Андрей, что твоя эта… труппа… группа… в общем, что они уже улетели из нашего города?

– Конечно! После такого скандала… если это, конечно, правда… наверно, правда. И еще, наверно, они подумали, что меня нет в живых. Все этот засранец Гриль… взял его на свою голову, идиот!

– Но как же теперь? Тебе остается только одно: поехать в Москву самому.

Аскольд улыбнулся:

– Ну что, значит, поедем.

– Пое-дем? – медленно переспросил Александр. – То есть ты хочешь сказать, что и я поеду?

– Разумеется. А что тебе тут делать? Ключей от собственной квартиры у тебя нет. Родители твои, ты сам говорил, приезжают только через несколько дней. К тому же твой друг тоже в Москве. Я говорю об этом… о твоем друге, который меня дублирует.

– Воронцове? Ты думаешь, что он в Москве? Почему ты так уверенно говоришь?

– А у них нет иного выхода.

– У кого – у них?

– У этих кривожопых… Романова и Фирсова. Ведь им нужно представить живого и невредимого Аскольда, так?

– Т-то есть?! – воскликнул Мыскин, который понял мысль Аскольда.

– Они выдадут Воронцова за меня, помяни мое слово, – уверенно произнес Аскольд, – и это прокатит. Твой друг хороший актер, ему по силам убедительно сыграть меня так, чтобы мой почтенный дядюшка поверил. Тем более что он не видел меня уже почти год и забыл, как выгляжу. Он со своим проклятым Борисом Абрамычем, с которым по Думе рассекает, в сто раз чаще видится, чем с единственным своим близким родственником. А, нет… Абрамыча-то из России еще в прошлом году двинули.

– Каким это еще Борисом Абрамычем? Березовским, что ли?!

– Ага…

– Значит, ты думаешь, что Воронцов в Москве? – сделал тематический скачок Алик Иваныч.

– Уже или скоро, буквально с минуты на минуту, будет там.

Мыскин задумался. В самом деле, местное отделение концессии, как сказал бы все тот же Остап Бендер, можно было объявлять закрытым. А что ему тут делать – без копейки денег, без ключей от квартиры? Да, надо ехать…

В этот момент послышались приближающиеся шаги, и Алик немедленно утратил задумчивый вид и вскочил на ноги и занял угрожающую оборонительную стойку. Аскольд тоже поднялся и тревожно посмотрел на Алика.

Шаги все приближались, тяжелые, гулкие… и в проем недостроенного гаража заглянула бородатая харя здоровенного дворника, облаченного в оранжевую куртку, форменный «вицмундир» для лиц его профессии.

– Эт-та шта-а за выставка, чертов корень? – гаркнул он, прокатившись по Алику Мыскину и Аскольду тяжелым, как колесо асфальтоукладчика, неприязненным взглядом. – А ну геть отседова, бомжары херрровы!!

Алик хотел было ответить дворнику, что тот недостаточно обдуманно выбирает выражения, что он прибегает к непарламентским выражениям и что неподалеку отсюда работает дипломированный дворник, бывший преподаватель университета, который даже с бомжами на «вы»… одним словом, он хотел обложить грубияна отборнейшим матом, но Аскольд с горьким смехом схватил его за рукав…

И Мыскин промолчал.

* * *

Ночной звонок, который отчего-то так встревожил Романова, оказался от одного из администраторов творческой группы Аскольда. Он срочно уведомлял Сергея Борисовича, что заказаны двадцать два билета на утренний лайнер до Москвы. Вылет в шесть пятнадцать.

– Та-а-ак, – протянул Романов, положив трубку. – Ну что будем делать, Алеша?

– А что такое?

– Вылет сегодня утром в шесть пятнадцать, вот что, – ответил Романов. – Ну… что будем делать? Вылетаем или как?

Константин почесал в затылке, помолчал, закусив тонкие губы, а потом произнес:

– Ну что ж… я думаю, нам нужно выбрать самый очевидный вариант. Тот самый, что я уже озвучил.

– Это какой же?

– А такой, если господин Воронцов будет пока что продолжать играть свою роль, как оказалось, довольно опасную…

– Чев-во? – внятно произнес Сережа.

– Естественно, не на благотворительных началах. Сколько мы можем дать, Сергей Борисович?

– Не меньше пятисот долларов, – проговорил Романов и, когда Сережа протестующе открыл рот, договорил:

– В сутки.

– Ведь неизвестно, как скоро мы сумеем прояснить ситуацию с нашим Принцем, – подхватил Алексей Фирсов, отчего-то трепля себя за и без того выдающееся во всех смыслах ухо. – Не исключено, что подтвердятся самые нехорошие подозрения. Но чтобы в этом убедиться, потребуется не так мало времени. Так что соглашайся, Серега. Ты же похож на Аскольда больше, чем сам Андрюша Вишневский. Просто как по одному образцу лепили.

Сережа почти физически почувствовал, как темные липкие щупальца силы, против которой он ничего не значил, обволакивают его тело. И тянут. Куда? Чем кончится вся эта занимательная комбинация, эта увлекательная игра за гранью фола, на грани провала и – возможно – небытия?

– А если я откажусь? – глухо спросил он.

Глаза Фирсова опасно сузились и коротко, выразительно блеснули, но лицо осталось таким же любезным и глянцево-светским.

– Я думаю, вы не позволите себе такой непростительной глупости, – сухо улыбнувшись, сказал он. – Кроме того, пятьсот долларов в сутки на дороге не валяются. В вашем замечательном городе девяносто процентов населения зарабатывают такую сумму разве что за целый год. Да и то не всегда выпадает такой удачный год. По-моему, ваше семейство – достаточно яркий пример достатка в вашем городе.

Сережа сказал:

– Выгадаете время, обманете Романа Арсеньевича, а потом соскочите, а меня тихо и незаметно сотрут в порошок за пособничество? Я ведь представляю, в какое дело вы меня втягиваете.

– О чем вы говорите? – вкрадчиво проговорил Очковая Змея. – Не понимаю.

– Зато я понимаю! – резко перебил его Воронцов. Впервые он позволял себе разговаривать со своими необычными работодателями в таких резких тонах. – Я не соглашусь на это! Ни за что!

– И напрасно.

Голос Фирсова был абсолютно спокоен, в нем не билось ни единой нервной нотки, но что-то присутствовало в его нарочито сглаженных интонациях, что заставило сердце Сережи на мгновение сдавленно замереть в груди, а потом забиться часто-часто.

– Вы мне угрожаете? – тихо спросил он.

– Мы никому не угрожаем. Мы предупреждаем. А вы отдаете себе отчет в том, что произойдет, если Вишневский узнает, что пропал его племянник? Его спецы перевернут весь город и раскопают всю эту историю. Там работают такие зубры… бывшие офицеры ГРУ и ФСБ, армейского спецназа и элитных подразделений МВД. Им поднять всю эту историю – все равно что экскаватору выкопать могилу. Разок-другой копнул – и готово. И тогда я не позавидую никому, до кого они доберутся. Вы будете одним из первым. – Лицо Фирсова на мгновение осветилось жестокой улыбкой. – Я не преувеличиваю. Потому что я один из них. И не худший. Я допустил прокол, и теперь должен исправить его. И каждый, кто не хочет способствовать мне в этом, мягко говоря, будет подкорректирован в своем поведении. Вот так, уважаемый.

Алексей коротко взглянул на сжавшегося Сережу и договорил уже совсем миролюбиво:

– Но ведь ты умный парень. Поэтому все будет хорошо. Правда?

Сережа конвульсивно дернул плечом. В этот момент в комнате бесшумно появилась Лена, которая до того мирно спала в соседней комнате. Она встала в дверях таким образом, что была отгорожена шкафом от своего мужа Фирсова и от Романова, и только Сережа мог ее видеть. Она начала что-то показывать Воронцову знаками – торопливо, встревоженно. По всей видимости, она слышала, о чем говорят мужчины.

Сережа неловко кашлянул, а потом произнес:

– Мне это… выйти надо.

Фирсов кивнул, а Романов распустил игравшие желваками угловатые темные скулы и проронил:

– Да, конечно.

Сережа встал и пошел к Лене, а вслед ему метнулся негромкий и почти неразличимый быстрый говорок Фирсова:

– Никуда не денется, ключ у меня в кармане.

Сережа вошел в ванную комнату, куда, по идее, он и отпрашивался. Лена молча зашла туда вслед за ним и произнесла:

– Они предлагают тебе ехать в Москву?

– Да.

– А ты?

– А я пока что не соглашаюсь.

– Почему? Боишься?

Сергей хотел метнуть ей в глаза горячий взволнованный взгляд, но почему-то даже не повернул в ее сторону головы. Его неожиданно спеленала холодная, истовая злоба. Холодная ярость. Почти ненависть ко всем этим Фирсовым и Романовым, которые однажды поймали его на непростительной глупости и теперь возомнили, что могут манипулировать им, Сергеем Воронцовым, как им вздумается.

– Почему? – переспросила Лена.

Он заставил себя посмотреть на нее. Верно, вот так же он смотрел на Лену два с небольшим года назад, когда они были вместе. Нет… не так. Тогда все было иначе. А сейчас все по-другому. Да, по-другому. И кто бы знал, кто бы знал…

– Я не знаю, Сережа, как ты хочешь поступить, – тихо проговорила она, – но мне почему-то страшно за тебя. Может, не надо?

– Ехать в Москву? Изображать из себя Аскольда?

– Да. Они, конечно, предложили тебе деньги, но ведь ты не понимаешь, на какую опасную игру соглашаешься.

– А ты понимаешь? – эхом откликнул Сергей.

– Я – тоже.

– А кто? Кто понимает? – с неведомым ожесточением спросил он.

Ее плечи тронула как будто бы легкая судорога.

– Ну кто… Алексей, мой муж, наверно. Романов еще. Не надо… не надо, – с запоздалой распахнутой искренностью вырвалось у нее, но Сережа, на которого имя Фирсова подействовало как государственный флаг Советского Союза на быка, уже упрямо сжал губы и произнес:

– Значит, опасно, говоришь? Опасно? Ну что ж… не все ж мне киснуть в этой глуши. А там мне хоть будут платить реальные деньги. Пора прекращать быть Нищиным! Понимаешь, нет? – И, после паузы, смоченной выступившим на лбу потом, добавил. – Ведь перестала же ты быть Солодовой…

– Сережа… – начала было Лена, но Воронцов уже выскочил из туалета и вошел в комнату, где сидели Фирсов и Романов.

Они разом повернули к нему головы.

– Я согласен, – коротко выговорил Сережа.

…В четверть седьмого утра он со всей группой вылетел в Москву. Из заказанных двадцати билетов не потребовалось три.

Из троих отсутствующих первым был настройщик аппаратуры Василий Рукавицын, а двое других – Мишка-Гриль и его телохранитель Толян.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКВУ НАЧИНАЕТСЯ: ПРИНЦ И МЫСКИН В БОГОРОДИЦКЕ

* * *

– И мертвы-ы-ый адмирал сойдет со стен к свечам… и пустотой зеркал наполнит свой бока-ал… и в гробовой тиши провозгласи-ит он то-ост… за упокой души-и, за вечную любо-о-овь… Я не забуду о тебе никогда-а-а, никогда-а… с тобою буду до конца-а, до конца-а, до конца-а-а!!

Прежде чем исполнять вокальные партии Вадима Самойлова, Принц и Мыскин прошли через очередные приключения, навязанные им новым образом жизни. Во-первых, Мыскин пытался угнать еще одну машину, но это окончилось позорным фиаско: из соседнего дома выскочил ее хозяин и опрометью бросился к Аскольду и Мыскину.

Те воровато прыснули наутек. Правда, Аскольд попытался было горделиво выкатить грудь и сообщить провинциальному автовлюбителю, что он – Аскольд и племянник олигарха Вишневского, что тот не посмеет поднять руку на столь сиятельную особу, но его – к счастью для незадачливого «князька» – увлек за собой Мыскин, который не питал особых иллюзий в отношении владельца машины.

Денег у них не было вообще. Правда, Аскольд объявил, что у него должны быть кредитные карточки «Виза Голд», на которых оставалось что-то около жалкой «десятки» в тысячах баксов, и начал шарить по карманам, но быстро оставил это бесполезное занятие, продиктованное скорее привычкой постоянно находить в своих карманах то, что требуется.

К счастью, им снова повезло (хотя стоит ли называть это везением в свете последующих событий – это еще вопрос). Они наткнули на брошенную ночью машину Гришки Нищина, на которую с тех пор никто не покусился. Они переглянулись и – сели в нее.

…Выезд из города прошел удачно. Им даже удалось стянуть ящик пива у оптового торговца на обочине дороги, да так ловко, что тот и не заметил. К сотому километру трассы Алик и Аскольд уже почти выпили незаконно экспроприированную ударную порцию напитка и теперь дружно горланили вышеприведенную композицию Вадима Самойлова из «Агаты Кристи» с саунд-трека из «Брата-2». Разумеется, в машине Гришки не было и намека на аудиосистему, и потому приходилось наслаждаться собственными вокальными данными. У Аскольда они были весьма приличными – как уж упоминалось раньше, это даже как-то даже несолидно для звезды нашей безголосой эстрады, – а вот об Алике Мыскине этого сказать было нельзя. Голос у него отсутствовал начисто, слух также был в эмбриональном состоянии.

Таким вот веселым манером нежданно-негаданно сложившийся дуэт одолевал километры, и Аскольд по мере приближения к столице становился все более истерически-весел.

Так шло до тех пор, пока они не проехали примерно двести пятьдесят километров от начальной точки путешествия и не въехали, поднимая тучи пыли, в город со смиренным елейным названием Богородицк.

Здесь у них кончился бензин. Этого рано или поздно следовало ожидать, и еще счастье, что он кончился именно в городе, пусть даже с таким добропорядочным названием, а не на пустынной трассе. Хотя при нынешнем развитии сети АЗС – автозаправочных станций – это не так страшно. Были бы деньги.

А вот с этим у Аскольда и Мыскина как раз было не фонтан. Пьяный Алик, вжившись в роль автоугонщика, предложил было взять бензин вместе с резервуаром, в который его заливают, т. е. вместе с бензобаком, а бензобак, разумеется, вместе с машиной. Проще говоря, он предлагал бросить нищинскую «копейку», тем более что она, по всей видимости, уже была сообщена в розыск, и угнать еще один автомобиль.

Но с этим в Богородицке как раз была проблема. Где ни стояла хотя бы самая захудалая «тачка», везде поблизости маячило злобное рыло ее хозяина, который выглядывал свое детище на колесах с таким тщанием, словно это был по меньшей мере джип «Опель фронтера» или «Мицубиси паджеро».

Между тем самой приличной моделью, которую удалось разглядеть Александру в Богородицке, была раздолбанная БМВ на трех колесах. Четвертое же колесо мирно лежало на обочине, а рядом с ним, под днищем машины, лежал сам счастливый автовладелец в драных пузырящихся трико и копошился в чреве своего драгоценного автомобиля.

– Ну что, Алик, – сказал по этому поводу Аскольд, когда заглохшая «копейка» наконец остановилась на обочине пыльной раздолбанной дороги, – есть у меня одна мысль. И у бомонда могут быть мысли, правда?

– И что за мысль?

– Нам нужны деньги, так? Так. Не меньше чем рублей триста-четыреста. Хотя, с другой стороны – зачем нам деньги, а?

Мыскин недоуменно уставился на него и даже икнул – вероятно, от пива.

– В этом и состоит твоя гениальная мысль – зачем нам деньги? Вообще-то хотелось бы доехать до твоей Москвы, – сардонически сказал он. – А за бесплатно разве что на хрене скакать…

– Пошлая вещь, – по-бендеровски отозвался тот, – буржуазная меркантильность и утилитаризм. Зачем покупать, если можно взять, где плохо лежит?

– А-а… ты тоже страдаешь клептоманией? Ну, я же говорил, что надо отжать еще одно «авто».

– Зачем так жестоко? М-м-м… ты видишь машину во-о-он на том пустыре? Ты вот что, Алик… умеешь бензин откачивать из бензобака?

– Уметь-то умею. А-а… ну попробую.

Алик вышел из машины с увесистой монтировкой, которую он обнаружил под сиденьем, и, подойдя к багажнику нищинской машины, двумя ловкими движениями вскрыл его и окинул его содержимое пристальным взглядом.

– В общем, так, – проговорил он, выуживая оттуда длинный резиновый шланг и канистру с водой.

Воду он тут же вылил прямо на асфальт, окатив при этом какую-то анемичного вида толстенную старуху с перекормленной кривоногой таксой, выражением на жирной морде крайне смахивающей на свою хозяйку.

Старуха подпрыгнула на слоноподобных ногах и заорала:

– Да что же это за хулиганье такое, твою мать? Среди бела дня…

– Заткнись, жирная каракатица, – равнодушно ответствовал Аскольд, глядя на манипуляции Алика Иваныча, – тебе полезно немножко сало отмыть с жопы, плешивая клюшка. Или в контрабас зарядить, курка-матка?

Старуха разразилась потоком брани. Такса подняла ногу, но внезапно привела ее в исходную позицию и с мерзким воем рванула по тротуару, волоча за собой отчаянно сквернословящую почтенную даму.

– Ну вот. Предназначенное расставанье обещает встречу впереди, – поэтически откомментировал Аскольд, а потом повернулся к Алику. – Значит, так: пока ты тут экспроприируешь бензинчик, я пока что наведаюсь вон в тот милый магазинчик.

– Магазинчик? – Алик Иваныч посмотрел в сторону большого и, очевидно, недавно выстроенного белого торгового павильона, которыми повсеместно заменяли допотопные «перестроечные» коммерческие ларьки еще года два назад. – У тебя же денег нет. Пока что.

– Зато у них есть, – загадочно ухмыльнулся Андрюша Вишневский. – Ну ладно… встретимся через десять минут у нашей колымаги.

Все получилось именно так, как и рассчитывал оказавшийся ловким вором и прожженным мошенником кумир тинейджеров: через десять минут они встретились у своей честно угнанной «копейки» и похвастались успехами.

– Литров десять отжал, – заявил Алик Мыскин, ставя у заднего колеса полную канистру. – Весь бак мужику под ноль вычистил. А твои успехи как?

– Недурно.

И Аскольд отточенным движением циркового фокусника выхватил из заднего кармана своих пижамовидных вытертых джинсов – тех самых, в которых он проснулся в квартире дедушки Воронцова – пачку десяти – и пятидесятирублевых купюр, а другой побренчал монетами в левом боковом кармане.

– А-а, – протянул Алик, – маленькая пантомима со счастливым финалом по статье УК РФ такой-то: мелкая кража. Как провел дело?

– Элементарно. Наши торговцы имеют обыкновение держать кассу открытой, – сказал Аскольд, в то время как Алик Мыскин начал заливать незаконно присвоенный бензин в бензобак машины, – надеются на свою ушлость… типа все видят. Я и подумал: а почему мне, собственно, не позаимствовать оттуда денег в трудную для державы минуту? Особенно в какой-то жалкой торговой точке, которую можно купить с потрохами за ничтожную долю месячных доходов моего дядюшки. Правильно я мыслю?

– Ну да, – с кривой усмешкой сказал Александр. – Садись в машину, поедем…

Аскольд продолжил уже в салоне:

– Так вот, я и говорю той кукушке, что там сидела и злобно на меня косилась: а что, мадам, вон то вино за сто восемьдесят рублей – оно у вас включает одиннадцать процентов алкоголя или оно, упаси Боже, крепленое? Вежливо так говорю, я уже лет шесть ни с кем так вежливо не разговаривал с того случая, когда в колледже я предложил преподу присесть, а стул под ним взорвался. Он мне накануне закрысил курсовую… ну, я ему и сбацал чернобыльскую аварию в одной отдельно взятой жопе.

– Ты учился в Америке, небось?

– Да нет, в Москве. Хотя дядя с папашей хотели меня пристроить куда-нибудь в Гарвард: дескать, такой здоровый оболтус, а ни хрена не знает и не умеет. Ну и дальше про ларек: эта шалава, которая там за продавщицу, торкнулась в мою сторону, аки глухой тетерев, а потом подставила стул и полезла за этим вином на самую верхнюю полку, чтобы, значит, узнать, сколько там градусов. А я тем временем кассу вычистил… Копперфилд удавился бы собственными пейсами, увидь он мою денежную реформу… и говорю так вежливо, аж в боку закололо: ну что, сколько процентов спирта на-гора выдали доблестные североосетинские виноделы? Она свою харю поворачивает и говорит: одиннадцать, совершенно верно. А я говорю: ах, какая незадача, а я думал, что оно безалкогольное… я же за рулем. И пока она свои зенки растормаживала, я уже поворот оверштаг – и полный адью. И ручками так на прощание сделал, как я своим гребаным поклонничкам махаю, когда ухожу со сцены.

– А воровать кто тебя учил? – смеясь, спросил Алик Мыскин, размазывая грязь по потному лбу еще более грязным пальцем.

– Ну-у-у, – обиженно протянул Аскольд, – полегче на поворотах. Воровать?! Да это разве воровать? Да я уже ничего не ворую с тех пор, когда проездом в Питере в каком-то клубе напился, кокса обдолбался и обчистил «Руки вверх»… которые там Потехин и Жуков… знаешь, да?

– Это клип такой… с голыми телками… где там еще «где взяла такие ножки», сиськи и жопу? – припомнил знаток русской эстрады Александр Иванович Мыскин.

– Да, что-то в этом роде.

– Ладно, оставим душеспасительные покаяния. Почапали на заправку. Но если там какая-нибудь драная очередь, я им устрою «Галлину бланку буль-буль»!!

Аскольд засмеялся:

– Это типа как в светском анекдоте: идет Ростропович и песенку напевает: «Галлина бланка буль-буль, буль-буль!». Встречает его… ну, там какой-нибудь пианист Женя Кисин и грит: «Что, Мстислав Леопольдович, супчику покушали?» – «Да нет… просто моя грымза в блондинку перекрасилась, ну, я ее и утопил на хер!!»

– А в чем смысл? – недоуменно спросил Алик.

– А в том, болван, что жена Ростроповича – Галина Вишневская, моя однофамилица, кстати. Имя – Галина, блондинка… по-итальянски, что ли – Бланка… вот тебе и буль-буль!

– А-а-а… хо-хо-хо!!

И Мыскин дал по газам. Они поехали искать заправку.

* * *

Самые нехорошие подозрения Алика, к несчастью, оправдались. У едва ли не единственной на весь городок функционирущей автозаправки собралась здоровенная очередь автолюбителей, жаждущих заправиться. Алик громко выругался и тут же порекомендовал «звезде» сбегать за «заправкой» в ближайший ларек, а сам пристроился в конец очереди.

– Ладно… давай иди за бухлом, – напутствовал он Аскольда. Тот в странной заторможенности глянул на Алика Иваныча, а потом провел ладонью по лбу и произнес:

– Интересно, а в этом городишке можно срастить, если не «кокс», то хотя бы «эйч»?

– Героин?

– Ага, – выдохнул Аскольд, и Мыскину хватило одного взгляда, чтобы понять: этот парень очень хочет «шмыгнуться». То бишь пустить себе в ноздрю или по вене какую-нибудь отраву.

…Он вернулся через полчаса, и Алику снова хватило только одного взгляда, чтобы понять: и в городке с милым сердцу названием Богородицк можно найти наркотики, причем даже человеку, который попал в город впервые. На лице Аскольда блуждала бессмысленная улыбка, а взгляд широко распахнутых мутных глаз с точечными зрачками был неуловим и туманен.

Мегастар принес с собой пакет, набитый едой, пивом и водкой. Водка предназначалась Мыскину, пиво намеревался потягивать и сам Аскольд. Да и поесть не мешало бы.

К исходу часа путешествующему дуэту стало совсем весело. На причину этой веселости ясно указывала куча опустошенных бутылок из-под пива и одной водки, честь опорожнения которой взял на себя Алик. Аскольд же высовывался из окна и бессмысленно орал оторопевшим соседям по бензиновой очереди:

– Скорый поезд Нагасаки – Лондон – Чикаго прибывает на третью платформу… КПСС! Гражданин Воробьев, просим не испражняться на рельсы! Положение угнетенных нацменьшинств в Республике Зимбабве и острове Папуа – Новая Гвинея требует немедленного введения урр… уроков закона Божьего… Леди Винтеррр-ым-м-м. У моей милашки в-в жопе рразоррвалась клизьма… пррризрак бродит по Европе… призрак коммунизьма!!

Автолюбители начали проявлять признаки возмущения и закипать, как плохо заваренный старый самовар.

Мыскин же вышел из машины и начал кропить из бутылки «Старого мельника» капот стоящей за ними красной «Нивы», водитель которой особенно возмущался.

– Да ты что ж это творишь, сука? – крикнул в окно водитель.

– Раз упал метеорит, – доверительно сообщил ему Мыскин, пошатнувшись и пнув для удержания равновесия колесо «своей» машины, – а под ним еврей лежит. Это что же за напасть – негде камушку упасть!!

К тому времени почти подошла их очередь. Осталась буквально одна машина, и Алик Иваныч, бормоча под нос веселую разноязычную непотребщину и одновременно уверяя Аскольда, что на выборах в Госдуму лично он, полноправный член российского электората Мыскин А. И., никогда не голосовал и не будет голосовать за гражданина Вишневского Р. А., уже начал отворачивать крышку бензобака. Потом он передал эту миссию Аскольду, а сам помчался платить за бензин.

И тут началось подлинное веселье. В бензиновую очередь нагло въехал 320-ый «Мерседес» с питерскими номерами и затесался прямо в гущу машин – да так удачно, что тут же подошла его очередь заправляться. Аскольд, которого такая наглость просто-таки взбеленила, подскочил к лениво вылезшему из «Мерса» толстяку с оплывшей толстой мордой безнадежно заевшегося бульдога и рявкнул тому в самое ухо:

– Куда это ты прешь без очереди… ряха пуленепробиваемая? Ты, Suomi Finland perkele?!

– Не моя это тема – с педальными лохами банковаться в этой месиловке, – абсолютно невозмутимо ответил тот, и Аскольд ощутил на себе презрительный взгляд маленьких поросячьих глазок. Да, выглядел звезда эстрады не ахти. – Отойди от шланга, ты, синерылая тварь.

– Ах, вот как! – воскликнул Аскольд, и в глазах его сверкнули веселые злые искорки. – Ну ладно, падла!

– Ты что делать-то собрался? – встревоженно крикнул ему возвращающийся Алик.

– Увидишь!

И Аскольд с отчаянно горящими веселыми глазами сдал чуть-чуть назад, едва не ткнувшись в передний бампер уже пострадавшей от его идиотизма «Нивы» – а потом резко выжал газ. «Копейка» Гришки Нищина сорвалась с места, как выпущенный из пращи камень, а потом со скрежетом врезалась в багажник «Мерседеса».

Толстяк-хозяин подскочил на месте со шлангом в руке и бросился к безмятежно и пьяно улыбающемуся Мыскину, который выходил из машины, зажав в руке бутылку пива – последнюю, которая оставалась, – и на бегу заорал:

– Стоять, чмо!!

– Да я никуда и не бегу, – спокойно сказал Аскольд. В воздухе мелькнул мощный кулак возмущенного мерседесовладельца, но по странному стечению обстоятельств он разминулся с ухмыляющейся физией вышедшей в народ «звезды»; Принц резко рванул дверь «Жигулей» от себя, и толстяк с подбитой коленной чашечкой подпрыгнул на месте от боли, словно исполнял ритуальный каннибальский танец, и тут же получил мощный удар прямо в причинное место и, согнувшись, упал на теплый асфальт.

– Заправься, – сказал Андрюша, меланхолично подбирая с земли выроненный счастливым владельцем «Мерса» шланг и засовывая в перекошенный от боли рот толстяка. – Жалко, бензин еще не пустили. Как говорится, кушай яблочко, мой свет, благодарствуй за обед.

Мыскин выпучил на Аскольда глаза, а потом захохотал.

– Слышь, ты… жирный. В качестве компенсации можешь забрать этот копеечный лимузин. Дарю, – сказал Аскольд, присаживаясь на переднее сиденье расквашенной «01» Гришки Нищина. – Дал бы тебе ключи, да у самого нет. Пойдем, Алик.

Он хотел было встать, но тут произошло что-то странное. Он судорожно вцепился пальцами в бардачок, всадил в пространство перед собой какой-то ополоумевший мутный взгляд, а потом в криком: «Какая же я сука… сука!!. сука!!!» – несколько раз ударил обоими кулаками в лобовое стекло «копейки» так, что на суставах выступила кровь. Аскольд ткнулся лбом в бардачок и, содрогнувшись всем телом, вдруг зарыдал на глазах оторопевшего Мыскина – зарыдал жутко, без слез, с раздирающими горло хрипами.

– Да ты что? – пробормотал Мыскин, касаясь его. – Э… Андрюха… что это за плачи Ярославны на Путивльской стене?

Тот опомнился так же молниеносно, как поддался этой необъяснимой и мгновенной истерической слабости. Выпрямился, шевельнул сухими губами, и беззвучное это движение в глазах Алика, умеющего читать по губам, сложилось в короткую фразу:

«Мне страшно… я не могу.»

Алик хотел что-то сказать, но тут вмешался корчащийся на земле амбал.

– Я тебя, сука, из-под земли достану, – выдирая изо рта шланг, с трудом невнятно проскрежетал он. – Я тебя… блина…

– …на шашлык с аджикой переработаю, – договорил Аскольд, с лица которого сдуло следы короткой и непонятной истерики точно так же, как ветер срывает тополиный пух. – Замечательно… встретимся в шесть часов после войны, как гов-варивал бравый солдат Йозеф Швейк, беседуя с сапером Водичкой после того… как их выпустили из-под ареста за избиение лиц венгерской национальности!

Аскольд уже вылез из машины и стоял с бесстрастным лицом. Потом подошел к амбалу и со всей дури ударил его ногой под ребра. Тот сдавленно захрипел, и Аскольд, увлекая за собой Мыскина и виляя между машинами, побежал с заправки…

История с тараном и последующим великодушным дарением машины имела впечатляющее продолжение. Когда на место происшествия прибыла милиция – а прибыла она почти тотчас же, т. е. через десять минут – выслушавший пострадавшего от произвола хозяина «Мерседеса» лейтенант попросил его проехать в отделение и написать заявление.

В отделении справились касательно «подаренной» таким великолепным образом автомашины ВАЗ-2101 и выяснили, что не далее как сегодня этот автомобиль поступил в особый каталог по факту угона…

– Веселые парни, – сказал толстенький инспектор, беспрестанно смахивающий пот с короткой красной шеи, – повезло вам, гражданин. Могли ведь обидеть и посерьезнее…

– Посерьезнее? – заорал толстяк. – Да ты че мне тут втираешь, ментяра? У меня «Мерс» новый, недавно купил, е-мое! А ты мне тут гонишь – могло бы быть серьезнее!!

Лейтенант пристально посмотрел на обиженного гражданина. Потом приложил к плохо выбритой щеке ладонь и задумчиво, нараспев, почти нежно, проговорил:

– «Мерс», говоришь, новый? Помяли тебе? А почки с печенью у тебя тоже новые, мужик? А то смотри…

Толстяк захлебнулся от возмущения и хотел было что-то возмущенно вещать, но лейтенант уже повернулся к нему спиной и крикнул кому-то:

– Ну что, Колян, посмотрел, чья тачка? В угоне числится, да? Чья?

– Числится. Сегодня только поставили. А купил ее мужик только вчера, если не напутали. Тут фамилия хозяина этой машины такая смешная, – ответил дэпээсник Колян, – Нищин, Григорий.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ПРИНЦ И МЫСКИН У МЕНТОВ

* * *

После приключений на автостоянке Аскольд сел на пыльной обочине и разразился градом ругательств. Кажется, он уже пожалел о своем опрометчивом поступке, продиктованном ему оскорбленным тщеславием. Алик присел с ним рядом и принялся его утешать:

– Да ладно тебе, Андрюха… все равно от этой тачки надо было избавляться. Ее, поди, в угон поставили… могли спалиться на ней.

Аскольд повернулся к Алику и буквально заорал на него:

– Кто спалится – я? Да мне бы только до этого чертового дядюшки дозвониться, и все эти менты припухнут!

– Вот именно, что если бы… ментов… – пробормотал Мыскин, а потом вдруг воздел к темнеющему, словно перед грозой, предвечернему небу указательный палец и воскликнул:

– А ведь это мысль! Менты!

– Ты перегрелся? – участливо поинтересовался Андрюша Вишневский.

– Да нет!

– В смысле – что там о ментах?

– А в том смысле, что они могут нам помочь. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Ты подойди к ним, представься, попроси как-нибудь подбросить… в-общем, денег посули. Они это дело любят, деньги. Правда, у меня их нет, так ты скажи, что по приезде в Москву… сельские менты – они сговорчивые, если им наобещать.

Если бы Алик был немного потрезвее, он не стал бы предлагать подобного. Да и Аскольд не рискнул бы применять советы Мыскина на практике. Но так как оба путешественника адекватным восприятием действительности не страдали, то они незамедлительно отправились в ближайшее отделение милиции, которое указал им пыльный старичок в драных трико.

Этим пунктом оказалась будка ГИБДД, сиротливо торчащая на обочине шоссе, уходящего куда-то на северо-восток. Возле нее торчало три машины ДПС, Кам АЗ-«дальнобойщик» и две инормаки, возле которых сеутилось несколько ментов. Аскольд и Мыскин, не глядя на них, прошли в будку. Здесь они нашли лейтенанта, с крайне умным видом сидящего за постовым компьютером. Впрочем, каков был лейтенант – пузатенький, лысеющий, беспрестанно смахивающий с шеи пот – таков был и компьютер, которому было далеко и до первого «пенька». То есть «Пентиума-100». Играло радио, и что характерно, оттуда раздавались звуки одной из наиболее известных композиций Аскольда. Это ободрило Андрюшу и Алика.

Аскольд густо прокашлялся. Мент повернулся к нему и проговорил:

– Что такое?

– Гражданин автоинспектор, – поспешно заговорил Алик, боясь, как бы Андрюша со своими великосветскими приемами не отмочил что-нибудь из серии «да как вы смеете не помогать мне – мне-е-е!!», – нам нужна ваша помощь. Мы с товарищем попали в аварию…

– Это и неудивительно, – сказал мент, втянув воздух ноздрями, – любой бы попал. Пить надо меньше.

– Вы не поняли, – начал было Аскольд ледяным тоном князя Андрея, отвергающего Наташу Ростову; но князь Андрей умер в нем тотчас же после того, как хлопнула дверь и чей-то шумный жирноватый, чуть дребезжащий голос воскликнул:

– Да что же это у вас за бес-пре-дел… да вот же они!

Алик и Андрюша Вишневский синхронно повернули головы и вытянули шеи: на них свирепо таращились маленькие поросячьи глазки так опрометчиво обиженного Аскольдом мерседесовладельца.

– Вот же они!!!

– Кто – они? – меланхолично спросил инспектор.

– Да те пидоры, что приложили мой новый «Мерин»! Вот этот, лысый урод который!!

– Полегче на поворотах, жирная скотина! – подал-таки голос Принц. – Свою харю давно в зеркале видел? А впрочем, что с тебя взять – ты, верно, бензину перепил.

При воспоминании о том, как буквально час назад Аскольд тыкал наконечником бензинового шланга ему в рот со словами «кушай яблочко, мой свет, благодарствуй за обед», – толстяк начал багроветь. Его и без того отклоняющиеся от стандартов багровости кожные покровы стали просто-таки пунцовыми, а двойной подбородок несколько раз подпрыгнул, как взбесившийся верблюд. Крик «ну, падла-а-а!» знаменовал собой точку отсчета для новой батальной сцены: толстяк с прыткостью, которую сложно было угадать в его тучном неповоротливом теле, подскочил к московскому мегастару и замахнулся пухлой булочковидной рукой. Аскольд стоял у стены и не ожидал такого выплеска праведного гнева, и если бы не Мыскин, то быть Аскольду битым вторично – после показательной-то Гришкиной экзекуции.

К счастью, толстенький инспектор оказался столь же реактивным, как владелец «Мерина». Его буквально зашвырнуло к амбалу, и он, не без труда обхватив (не скажу – за талию) внушительное брюхо обиженного, начал оттаскивать его от Аскольда. В этом похвальном начинании ему помогли двое его коллег, разминавшихся коньячком в соседней комнатке. Так что пыхтящий от гнева толстяк скоро был призван к порядку, а инспектор сказал:

– Сейчас составим протокол. Значит, вы утверждаете, что именно этот гражданин умышленно врезался в вашу машину, спровоцировав таким образом серьезные повреждения морального и материального ущерба?

Синтаксические навороты работничка ДПС не впечатлили толстяка. Он снизил обороты, но все равно его манера ответа изрядно походил на вопль:

– Да! Я же говорю, что это он! Это говорю я, Колян Сиплый!

– Все эти Коляны не могут быть приобщены к делу. Меринов Николай Алексеевич, не так ли? – заглянув в составленный получасом ранее протокол, спросил инспектор.

– Ну чего ты мне втираешь, начальник? Я же уже все сказал. Ты лучше у этого козла спроси, как его паршивое погоняло.

– Погоняло действительно у козлов и баранов, – сказал Аскольд. – А я Андрей Львович Вишневский. Может, слыхал, ничтожество?

Толстяк ничего такого не слыхал. Зато инспектор сказал:

– А, это мне уже все уши прожужжали. У меня дочка всю квартиру обклеила плакатами этого, как его… Аскольда. Я уже всю его биографию наизусть выучил – и что его по паспорту Вишневским, и что Андрей – прямо как тебя.

– Так это я и есть, – объявил Аскольд.

Инспектор некоторое время смотрел на него неопределенным взглядом, а потом снова потянул воздух ноздрями и рассмеялся:

– Извини, брат, у нас тут заведений такого профиля нет. КПЗ есть, вытрезвитель есть, а вот «дурки» нет. Так что Аскольдов нам девать некуда.

Андрюша обиделся. Он выдвинул нижнюю губу с тем пренебрежением, с каким Людовик XIV, имевший, как известно, свойственную всем Габсбургам (он – по материнской линии) отвислую нижнюю губу, говорил: «Государство – это я». Впрочем, некоторые историки сходятся на том, что Людовик не говорил такого. А вот Аскольд с куда большей определенностью, нежели Король-Солнце, заявил:

– Вы так не шутите. Аскольд – это я. Я легко это могу подтвердить, мне только нужно связаться с Москвой. Мой дядя…

– Еще и дядя! – трагически сказал инспектор, которого кажется, все это стало забавлять. Его припитых коллег – тем паче.

Аскольд чувствовал насмешку, но доза героина, обычно в сочетании с даже самым невинным алкоголем действующая как рвотное, сейчас только замутила сознание, и Андрюша, как заученный урок, повторил:

– Да, мой дядя. Я думаю, вы знаете Вишневского Романа Арсеньевича? Он олигарх. Между прочим, зря смеетесь: когда несколько моих клипов сняли с музыкального канала, – Аскольд назвал канал, – дядя взял да и купил весь этот канал целиком.

– Да что ты смотришь на этого клоуна, начальник? – спросил толстяк-«мериновладелец». – Не видишь, что ли – узюзился и гонит. И машину мою по пьяни дербалызнул. У него, небось, и прав никаких нет на вождение. Прав действительно не было, и потому слова толстяка были восприняты с большим энтузиазмом, нежели казавшийся болезненным бредом рассказ незадачливого «князька» о купленных его дядей-олигархом телеканалах, с которых якобы снимали клипы Аскольда.

– Все понятно, – сказал инспектор, – по-моему, нужно дождаться, пока Иван Филиппович вернется, а мы к тому времени вызвоним владельца этой машины. Пусть приезжает сюда и опознает. При нем и этих допросим. А пока…

– Э, товарищ генерал! – выговорил Мыскин, чувствуя, что дело принимает нехороший оборот. – Вы все не так поняли. За что нас задерживать? Мы же сами к вам пришли. Мы ничего не делали. Мы же сами к вам пришли, а разве тот, кто виновен, разве он сам… ик!

Предательский акт икания наступил на горло оправдательной песне Алика. Лейтенант не стал больше его слушать, а, сняв трубку, сказал:

– Тут двое подозреваемых в угоне с последующим умышленным ДТП. Без прав, в нетрезвом виде. Так что полный набор. Суньте пока их в обезьянник, а как майор приедет с дачи, будем шухер наводить.

Поникшего и обмякшего Алика и выдирающегося Аскольда под конвоем препроводили в «обезьянник», то есть в местное отделение милиции за решетку. А лейтенант взял трубку и произнес:

– Ну что, нашли этого Нищина? Что? А… уже едет? У него что, несколько машин? Ну-ну. Пусть едет.

* * *

За решеткой Андрюша неожиданно успокоился и обмяк. Он скорчился на лавке, обняв колени руками, и замолчал. Молчание длилось минут пять, пока наконец Алик не сказал:

– Ну вот, кажется, немного влипли. Ну, почему ты не помнишь телефонов своего дяди или хотя бы какого-нибудь там этакого… ну вот, ты меня понял.

– Понял, – машинально откликнулся Андрюша. – Ну что ж, понятно. Может, так оно и надо?

Мыскин промолчал. Если бы на его месте был Сережа Воронцов, начитанный Сережа, то он не преминул бы процитировать Васисуалия Лоханкина из «Золотого теленка», который вот с таким же жертвенным видом тонко страдал: «А может, так и надо? Может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой конституцией? Да, так надо!»

Но Мыскин не стал сотрясать цитатами сырой воздух «обязьянника». Его необоримо тянуло в сон. Выпитое пиво, казалось, отяжелило тело, веки стали свинцовыми, и через некоторое время Алик оказался в положении Вия, говорившего:

– Поднимите мне веки, не вижу.

Но Алик не стал просить об этом. Утомленный и огорченный, он завалился на лавку и заснул под мутным и остолбенело-укоризненным взглядом своего сиятельного сотоварища по несчастью.

Принц же, словно придавленный случившимся, впервые почувствовал себя простым смертным. Никогда еще не случалось так, чтобы его, Андрея Вишневского, обидели или ущемили в правах. Уж слишком внушительная и влиятельная родня у него была. А тут какие-то менты, каждый из которых не стоил и ногтя начальника дядюшкиной секьюрити Адамова, сажают его, суперзвезду шоу-бизнеса, в кутузку, в «обезьянник». Аскольд и не знал, что существуют такие помещения, в которых было бы так погано. Он вообще с трудом представлял, как можно существовать без кондиционера, без джакузи… а тут его лицом к лицу поставили с таким вопиющим убожеством, что Аскольда чуть было не вывернуло наизнанку. Он с отвращением покосился на храпящего Мыскина. В голове мутилось. Принц спрыгнул со скамьи, а потом вдруг тряхнул решетку и на ленивый вопрос дежурного: «Чего тебе!» – оскалил зубы и с такой гримасой решительно завалился на скамейку и заснул свинцовым сном незаслуженно оскорбленного праведника.

Ему снился Лазурный берег, самопроизвольно танцующие радиомикрофоны и шпиль Петербургского адмиралтейства, почему-то торчащий горизонтально и, как шампур, насаживающий на себя несколько скалящихся в глупых усмешках голов. Одна из них клацнула зубами и спросила:

– Ну и где?…

– Что – где? – ответил Принц и тут же почувствовал боль. С болью пришло осознание того, что это уже не сон. Не открывая глаз, он сделал попытку выцедить какое-нибудь ругательство посквернее, но тут его внушительно вытянули резиновой дубинкой. Его ни разу не били резиновой дубинкой, но он почему-то распознал ее безошибочно.

– Вставай! – рявкнули над ним.

Принц поднялся и начал продирать глаза. Из окружавшего его тумана и выступающих из него мутных полукружий в желтой дымке начали проступать контуры фигур. Лица. Ближе всех к нему выкристаллизовался высокий грузный майор милиции, с желтым лицом и выпуклыми водянистыми светло-голубыми глазами.

Эти-то глаза он свирепо пучил на Аскольда.

– Чего? – выговорил Андрюша Вишневский.

– Он еще спрашивает – чего! – застрекотал майор. – Он еще и спрашивает! Мне тут доложили о твоих художествах, так я вообще не понимаю, почему ты так мирно спишь, когда тебе давно в КПЗ на дюлях кататься пора! Он повернулся к нескольким мужчинам, стоящим у открытой решетки «обезьянника», и бросил:

– Ну… этот?

– Да как же, как же! – ответили ему, и Аскольд с неприятным покалывающим холодком в спине узнал своего «папашу» Гришку Нищина. – Этот!

– Выдумщик он у вас. Он тут говорил, что он звезда эстрады Аскольд, что его дядя и тетя – олигарх, ну и все такое, – хмыкая, сказал майор.

– Да какой он, бляха-муха, там… это мой Сережка, что ж я, не узнаю его, что ли? Он с детства такой немного трехнутый, так что вы на него внимания не это… Он нажрался, спер мою машину и свалил из города.

– Да какой ты мне отец… тупая скотина! – отозвался Аскольд.

– Нехорошо это, товарищ Нищин, – обращаясь к Гришке, проговорил майор. – Наскандалили они тут. Вот, товарищу «Мерин» помяли. Без прав и в нетрезвом виде ездили. Нехорошо это. Дело боком выйдет. Под несколько статей подпадает, так что…

– Не блуди, майор, – оборвал его еще один голос, и Аскольд с ужасом узнал в говорящем руководителя своей подтанцовки Курицына-Гриля. Но таким суровым, сосредоточенным и мрачным он еще никогда его не видел. За спиной Гриля стоял исчезнувший было наладчик аппаратуры Василий Рукавицын. Вся банда в сборе, тоскливо подумал Аскольд. Гриль меж тем говорил:

– Не блуди языком-то. Нечего просто так трепаться. Что он заварил – мы расхлебаем.

– Вот об этом я и говорю, – бодро сказал майор. – Расхлебывайте. Я вижу, у вас к этим товарищам искренняя привязанность. Это хорошо: товарищам надо помогать. Так что пятьсот – и они свободны, как ветер.

Такого наглого вымогательства видеть еще не приходилось.

Курицын переглянулся с Василием и произнес:

– Пятьсот? Ты, кажется, сказал: пятьсот? Так, майор?

– Ну да.

– Это в смысле – полштуки в гринах, так, что ли?

– Могу взять в фунтах стерлингов, – изощрился в остроумии майор.

Курицын пожал плечами, а Аскольд заорал в ужасе:

– Не отдавай им меня, майор! Я тебе в три раза больше заплачу, только дай добраться до Москвы!! В тридцать раз больше!!! Ннну та-ва-рищ майор!..

– Не товарищ он тебе, – сухо сказал Гриль. – На, держи, майор!

И из рук в руки перекочевала купюра. Майор сладко улыбнулся, но, впрочем, счастье его было недолгим: он разглядел, сколько недодал ему Гриль против условленной суммы. Желтое лицо дернулось, над выпуклыми глазами зашевелились, как пепельные гусеницы, брови:

– Э, ты не шути, мужик, – сказал он, сурово глядя на Курицына, – а то смотри, самому приляпаю сколько надо. И там мужик сидит в «Мерсе» – он еще от себя добавит.

– Пошли, – не обратив внимания на гнев майора, сказал Курицын и взял Аскольда за рукав. Конвульсивным движением руки тот вырвался и в панике закричал:

– Отойди… отойди от меня, гнида! Думаешь, я не понимаю теперь, кто устроил всю эту вакханалию в «Белой ночи»? Да ты и устроил, Гриль! Ты!!! А этот твой Рукавицын, настройщик хренов, наверняка напихал пластита в аппаратуру! Отойди!!

– Человек не в себе, – снисходительно пояснил Курицын майору, который, вместо того чтобы обнаружить в своей пухлой руке полтысячи затребованных долларов, обнаружил сардоническо-окоченелую физиономию Бенджамина Франклина на одной-единственной сторублевой купюре. Майор подскочил к решетке и преградил путь Грилю со словами:

– Э, мы так не договаривались. Я говорил о пяти сотнях, а не об одной.

– Ты просил пять сотен за то, чтобы закрыть глаза на выходки этого парня, подпадающие под действие уголовного кодекса. А я дал тебе сотню за то, чтобы ты держал язык за зубами касательно всего происшедшего, – пояснил Миша Курицын.

– А если ты будешь лезть на рожон, то тебя привлекут за получение взяток при исполнении.

С этими словами он раскрыл перед оторопевшим майором какое-то удостоверение, и тот выпучил глаза и пробормотал:

– Черт… это еще круче ФСБ, что ли?

– А как же, – весело сказал Гриль. – Так что ты все понял, майор. Я тебе и сотни-то мог не давать, но сотня тебе за то, что представил парней в лучшем виде, без отбитых почек и выставленных челюстей. И вообще ты забавный человек. Люблю таких. Ты, верно, даже морду бьешь весело, с прибаутками.

На улице уже было утро. К искреннему удивлению и Алика, и Аскольда, которым показалось, что спали они всего несколько минут. Серые хлопья предутреннего тумана ползли по земле, в воздухе резко и остро пахло свежими росными травами, пыль, плотно прибитая к дороге, молчала и дремала, дожидаясь, пока не растреплет свои желтые пересушенные волосы солнце.

Через несколько минут «девятка», до отказа набитая пассажирами: Грилем, Аскольдом и Аликом Мыскиным, с Всилием за рулем, тронулась и отъехала от КПП ГИБДД. За ними старательно следовал на своей «копейке» Гришка Нищин. Они проехали мимо поцарапанного «Мерса», в котором мирно дремал толстяк, поджидающий сведения счетов со своими обидчиками…

Майор вышел из будки КПП и шумно выдохнул. К нему подошел лейтенант.

– Ты че, Иван Филипыч? Выпустил их, что ли?

– Выпустил.

Лейтенант повеселел:

– Ну, ты, верно, хорошо с них содрал. Чтобы машину поменять, хватит?

– Поменять машину? Если только на водку, – угрюмо отозвался майор. – Сто баксов я у него взял.

– И все-о-о?

Глазки толстенького инспектора были полны детского изумления перед бессребреничеством этого мира в целом и майора Ивана Филипповича в частности.

– И все. Он мне удостр засветил. Я решил не связываться.

– ФСБ, что ли? – с неприкрытой неприязнью спросил тот.

– Да нет. Хуже. ФСО.

– А это что такое еще за хрень?

– Федеральная служба охраны Президента, – на одном дыхании ответил майор. – Вот такие пироги с крысятами, летеха.

* * *

– Ну и что будешь делать с нами, Гриль? – тяжело дыша, спросил Аскольд. Он сидел рядом со своим бывшим руководителем подтанцовки, вооруженным до зубов, и сверкал глазами. – В расход, что ли? На кого работаешь, сука? Кто тебя ко мне устроил таким хитрым манером?

– А ты как будто не помнишь, – улыбнулся Гриль, поигрывая пистолетом. – вы вообще, конечно, веселые ребята. Я не ожидал вас так быстро найти. Кто же это грохнул квартиру Нищиных?

– А ты прямо не знаешь! Они там все перепились, ну, кто-то газ и забыл выключить. А он рванул. Вот и все, бляха-муха!

– Честно говоря, я рад, что вас не угробило со всеми остальными, – сказал Гриль. – Я думаю, этого никто бы не одобрил. В общем, так, Аскольд: никто тебя убивать, разумеется, не будет. Просто ты должен исчезнуть. Вася, зарули-ка вот к тому озеру.

Вася свернул и поехал по изъеденной колдобинами и рытвинами грунтовке, казалось бы, так и норовящей выскользнуть из-под колес, как норовистая кобылка из-под наездника. Сравнительно безобидные кочки вдруг резко сменялись кошмарными ухабами, на которых машину конвульсивно подбрасывало, а похмельного Алика Мыскина с регулярностью, достойной лучшего применения, тыкало головой в потолок.

– Что… что вы хотите делать? – выдохнул Аскольд.

– Да ничего особенного. Просто поговорить, – сказал Гриль. – Мы сейчас в десяти километрах от Богородицка. Не обольщайтесь его елейным названием: попадете второй раз в руки к его ментам, они вас выпотрошат по полной. Этот майорчик – ухватистый тип.

Аскольд разлепил серые, цвета плохо выпеченного пирога, губы и выговорил:

– Но я не понимаю… зачем все это? Вы… вы в самом деле меня не убьете?

– Нет. Вася, останови. – Гриль пристально посмотрел на Аскольда и сказал. – Просто некоторых перестало устраивать то, чем ты занимаешься. Ты меня понимаешь. Так что…

Аскольд мертвенно побледнел. Лицо его исказилось. В нарождавшихся предрассветных серых контурах без теней оно казалось лицом мумии.

– Некоторых? Вы говорите, что…

– Мы ничего не говорим! – резко перебил его Гриль. – Просто тебя уже много раз предупреждали, но ты по-прежнему с редкостным упорством гнешь прежнюю линию. – Он непринужденно почесал дулом пистолета затылок, и при этом простом движении Принца бросило в озноб. Алика же и без того трясло от похмелья: пивной, а не, скажем, водочный, бодун у Мыскина всегда был явлением исключительно въедливым и мучительным.

Гриль вышел из машины. В этот момент на берег озерца подрулила машина с Гришкой Нищиным. Гриль досадливо поморщился.

– Андрюша, иди-ка сюда, суперстар ты наш, – поманил он пальцем трясущегося Аскольда, враз позабывшего все свои княжеские регалии. – Вот видишь этого нехорошего дяденьку? В последнее время он проявил редкостную назойливость. Мы думали, что он простой алкаш, а он оказался существом довольно памятливым. Все видит, все помнит. Да и тебя он поколотил, Андрюша, приняв за своего сына. Знаешь что, Андрюша: я думаю, ты прекрасно догадываешь, кто тобой недоволен. Быть может, догадка твоя и верна, но оставь все свои версии при себе. Иди, иди сюда.

Он положил обе руки на плечи Аскольда, поставил его перед собой и повернул лицом в сторону Нищина, вылезающего из машины. Потом тщательно вытер пистолет о рубашку и медленно вложил его в руки Андрея, тут же сняв с предохранителя:

– Сделай это, Андрюша. Ты должен это сделать. В конце концов, ты можешь сейчас обещать, что будешь вести себя как следует и исчезнешь с московского горизонта, а потом окажешься в своей стихии и снова будешь бесчинствовать. Ты и на момент задержания, кажется, был под «герой». В Москве же тебя хрен достанешь: охрана, милый мой, охрана. Да и людное место – Москва, не правда ли? А если ты уберешь своего «папашку» Нищина, то будет неплохой рычаг воздействия на тебя в случае твоего плохого поведения.

Аскольд помертвел. Он хотел что-то сказать, пистолет прыгал в руках, перед глазами скакали водянистые жуки в расходящихся концентрических кругах. Жаркий туман обнял голову, хотя утро было свежо.

– Я не… – начал было он, но тут же умолк. Гриль перехватил его кисть, сжимавшую пистолет, и поправил тому мушку:

– Не так, Андрей Львович. Вот он.

Только тут Нищин заметил, что целялся именно в него. Он встал столбом и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Аскольд держал пистолет нацеленным прямо в его голову, но выстрелить не мог. Пистолет уже не плясал в руках, но конвульсии крупной дрожи время от времени пробегали по телу Принца.

– Ну же… стреляй, – нежно сказал Миша Гриль.

Аскольд трясся. Гришка трясся.

– Стреляй, стреляй, – повторил Курицын чуть более настойчиво. – Стреляй, а то будет хуже.

Андрюша Вишневский попытался вдавить палец в курок, но тот не слушался его. Откуда-то сбоку подошел Рукавицын. Он некоторое время рассматривал перепуганного суперстара, а потом вдруг гаркнул:

– Пли!!

И тут же грянул выстрел.

Андрюша Вишневский нажал курок чисто машинально, вздрогнув от резанувшего предутренний воздух властного окрика…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОТ ПЕРЕМЕНЫ МЕСТ СЛАГАЕМЫХ СУММА МЕНЯЕТСЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОЧТИ СЕМЕЙНЫЕ РАЗБОРКИ

* * *

Приезд Сережи Воронцова в Москву был обставлен по принципу «с корабля на бал». «Скоро, бл…, на бал», как любил выражаться Алик Мыскин. Впрочем, какой был корабль, такой и бал. Дело в том, что весь полет Сергея бескомпромиссно тошнило, и вообще все эти полтора часа, проведенные в воздухе, были сопряжены с таким дискомфортом, что из самолета несчастный Сережа вынырнул, буквально заглатывая сырой московский воздух широко открытым ртом.

Фирсов покосился на него и сказал:

– Что-то ты бледненький, братец. Просто-таки мумия Мао Цзе Дуна. Или свидание со столицей не радует. А?

– Радует, – выдавил серыми, как глина, губами Воронцов. – А еще больше меня обрадовало бы свидание с кроватью. Часов этак на десять.

– Эк ты загнул, – сказал Фирсов, – мне тут администратор твой подсказал, что тебе надо ехать в студию на сведение твоего очередного альбома.

– Не моего! Не моего!

– Твоего, а чьего же еще, – раздался над его плечом мелодичный женский голос, и Сережа, медленно повернув голову, как это делают в голливудских боевиках заторможенные тугодумы-супермены, у которых даже мозги атлетического телосложения… одним словом, Воронцов увидел Лену Солодову, т. е. нет… теперь, конечно, Фирсову.

– Твой продюсер Боря Эйхман только что звонил на мобильник Романову, – сказала она. – так что поедем все вместе. Там и поправимся, – добавила девушка, отметив его мутный взгляд и «залипающее» лицо – лицо измученного мальчика, которому смертельно хотелось упасть и не шевелиться этак полсуток. Как выяснилось, график «звезд» вообще отличается большой плотностью. Оказалось, что у Аскольда на этот день планировалось не только сведение альбома, но и посещение двух презентаций и одно выступление в сборном концерте на дне рождения какой-то очередной «звездульки». Кроме того, была еще и незапланированная – и откровенно тяжелая – акция: надо было приехать к родственникам трагически погибшего в «Белой ночи» чернокожего танцовщика Лио и выразить им свое сожаление.

Выслушав все это, Сережа Воронцов тяжело вздохнул: да, тяжела ты, доля «суперстара»…

В студию, помимо Сергея, поехали Элтон, он же Валера Сухоруков, три танцовщицы, среди них Лена, и два охранника, шкафовидных детины, каждый из которых был размером примерно с Фирсова. И уж разумеется – погабаритнее Сережи, который на их фоне казался стройным и почти хрупким, несмотря на достаточную атлетичность и статность.

В студии «Аскольда» поджидали два звукооператора и масса еще каких-то людей, профессию которых Сережа даже не сумел выговорить, потому что он выпил два коньячных бокала виски (разумеется, без всякой содовой и льда), а потом «лакирнул» все это дорожкой «кокаина», которую угодливо преподнес ему на зеркале нигер из шоу-балета.

Ишь как вымуштрованы. Неудивительно, что после всего этого Воронцов не смог делать ничего, кроме как блаженно таращиться на ругающегося матом звукооператора и глупо смеяться (Сережа подозревал, что его подпоили нарочно, но не противился – надо же как-то было мотивировать свой отказ участвовать в сведении уже подготовленного для нового альбома материала). В конце концов на него плюнули и, перезвонив его продюсеру, передали трубку Сергею со словами:

– На вот… изволь сам с ним объясняться!

– Андрюша, – зазвучал в трубке мелодичный мужской голос, еле заметно картавящий на еврейский манер, – это Боря Эйхман говорит. Ты что же это, твою мать, косорезишь там в студии?

– Чев-во? – пробормотал Сережа, который, по сути дела, не воспринял ни единого слова, хотя был вполне вменяем. – Это вообще… кто?

Голос осекся, потом через несколько секунд зазвучал снова с утрированной четкостью и сочностью проговариваемых слов:

– Говорит Борис Борисович Эйхман. Твой продюсер, осел. Ты что же это смазал сведение? И голос у тебя… какой-то буторный. Залипаешь, поц, а? Ты что, не мог повременить до вечера. И так две презентации и концерт. А завтра вручение годовой премии «Аполло». Ты не забыл, что ты номинируешься на «Открытие года»? Ты про это хоть не забыл?

– А… ну да…

– Значит, так… сейчас поезжай домой и никуда не вылезай. Отсыпайся.

– Да-да, – проговорил Воронцов, беспомощно глядя на застывшую в пяти шагах от него Лену. – Да? А, ну конечно. А кто там будет?… Что-то я запамятовал.

– Ну, Андрюха, наверно, ты сильно злоупотреблял во время гастролей, – отозвался продюсер. – Слышал я уже про твои приключения в этом… в последнем твоем пункте гастрльного тура. Готовься теперь вот: «желтяки» налабают статьи в полный разворот и еще приврут, суки. А кто будет? Этого, честно говоря, я и сам не помню. Ну… типа… «Би-2» всякие, «Танцы минус», Чичерина… может, «Сплин подъедет.

– В общем, полный саунд-трек «Брата-2»… – резюмировал Сережа.

Голос Эйхмана снова прервался на несколько секунд.

– Не… ну ты, судя по голоску, вообще жестко залипаешь по полной программе, а? – наконец проговорил он откровенно недовольно.

– М-м-м, – лаконично ответил Сережа, который только сейчас до конца осознал, в какое безумие дал себя вовлечь.

– Гы-ымм…

– Иди спи! – раскатисто рявкнул Борис Борисович и бросил трубку. Сережа послушал короткие гудки и со страшной силой осознал, что в этой роскошной, кондиционированной, забитой дорогущей аппаратурой студии он – Нищин…

– Поехали, Андрей, – сказал один из охранников. – А то вам-то еще ничего… а нас Борис Борисыч рассчитает и на ноль умножит, если мы какой-нибудь облом оформим.

– Погодите, – сказал Сережа, который чувствовал себя уже совсем неплохо, если не учитывать того момента, что его соображение резко пошло на убыль, и прибавилось беспричинной тоскливой веселости (как то ни странно звучит), которая вот-вот грозила «оформиться» – по выражению бодигарда – в беспричинный истерический взрыв.

В груди Сергея, как пар в кипящем чайнике, теснились и накипали такие же беспричинные и обманчиво искренние слова, и если у чайника накипевшее выходило через носик, то у Воронцова через, так сказать, ротик, губы которого уже начинали конвульсивно подергиваться.

Ребята из шоу-балета смотрели на него совершенно спокойными взглядами – очевидно, такие перепады в настроении Адриана были им не в новинку. Злоупотребления алкоголем и наркотиками, что ж вы хотите…

Внезапно Воронцов сорвался с места и, схватив за руку Лену Фирсову, потащил ее за собой в коридор, рявкнув через плечо:

– Всем стоять тут!!

– Да ты че, Сере… Андре… – начала было Лена, но Воронцов перехватил ее рот влажной ладонью и буквально выволок в коридор. Усадил на диванчик в самом конце этого коридора и заговорил, задыхаясь:

– Ты ничего не чувствуешь, нет? Ничего, нет? А ведь зря! А ведь это все не просто так!

Лена посмотрела на него полным глубокого сожаления и недоумения взглядом и наконец ответила:

– А ты в самом деле становишься похож на Аскольда… актером… актером тебе нужно было бы стать!

– А я им и стал, – бросил Сергей. – Актером комического амплуа! Только чуется мне, что скоро придется сменить мне трагедию на комедию!

– О чем ты? – отозвалась Фирсова, но по ее глазам было видно, что к словам Воронцова она относится куда серьезнее, нежели хочет то показать.

– А то! Я не знаю, почему тебе нравится играть со мной, но это довольно опасные игры! Зачем ты вызвала меня из комнаты тогда, в гостинице, в нашем городе? Тогда, когда я еще колебался, ехать или мне или нет? Ты вызвала меня, посмотрела, сказала два слова, и я сорвался… приехал черт знает, куда, в Москву, в центр, в предел Садового кольца, сломить башку, верррно! Зачем все это нужно было? Тебе прискучило играть со своим атлетичным мужем, да? Ты за него чрезвычайно удачно выскочила… а тут вдруг свеженький мальчик из прошлого, с которым так сладко играть в воспоминания?

Лена вырвалась и отступила на шаг. Волосы ее растрепались, она была бледна.

– Ты не должне так говорить, – холодно сказала она. – Я никогда ничем тебя не обнадеживала и ничего не обещала. Ты напрасно меня обижаешь, Сережа. А решение ехать в Москву принял ты сам. Кажется, ты уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои решения. А если ты немного перепил или закинулся коксом, по старой доброй методе Андрюши, то изволь вести себя прилично.

Воронцов покачал головой.

– Я веду себя нормально, – сказал он. – Но меня все бесит. Все не так. Я не знаю что, но… но это все не так. Быть может, я был немного резок, но вот… так. Знаешь, Лена, у меня тонкая интуиция, очень тонкая. Помнишь, когда мы шли с тобой из школы в девятом классе и я сказал, что у меня горит лицо и вообще плохое предчувствие? Ты помнишь?

– Помню, – ответила она. – Тогда сгорел пятый подъезд нашего дома. Там жила половина моих подруг.

– Ну вот теперь снова. Я чу-увствую беду, Лена. Грянет гром… над головой твоей и моей.

– Не нужно так говорить, – с усилием сказала она и было дернулась, чтобы уйти, но Сергей так сильно сжал ее запястье, что Лена еле слышно вскрикнула, и ему пришлось распустить свои пальцы.

Она склонила лицо, стараясь не смотреть на него, расплетшийся локон упал на ее лоб, и Сережу вдруг залила такая волна нежности, что он испугался и за себя, и за Лену, и за весь этот мир, который отказывался впустить в себя сразу столько бурного и светлого.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Если ты не поняла, то я могу повторить: я люблю тебя точно так же, как тогда, перед армией, даже больше. И еще если ты не поняла, то я скажу… я поехал в Москву ради тебя. Может, это глупо и я ничуть не поумнел с тех пор, как ты говорила мне, будто я еще совсем юный… но пусть будет глупо.

«Это действительно глупо», – хотела было сказать Лена, но не успела, потому что Сережа Воронцов вскочил и схватил ее за плечи – она не сопротивлялась. Он притянул ее к себе и начал целовать ее губы, глаза, шею, лоб, а она стояла бледная, неподвижная, и смотрела на Сергея застывшим взглядом, в котором он так и не мог разглядеть желанного «да».

И лишь он снова поднял на нее глаза, как в коридоре прогремел мощный негодующий вопль:

– Да ты че творишь, бл…?!

* * *

Воронцов резко повернулся: Фирсов, огромный, багровый, с каменеющими скулами и вздувшимися, как узловатые веревки, жилами на могучей шее, буквально летел на него, нежданно вывернув из-за угла…

Лена оттолкнула Воронцова и прижалась к стене, повернув к мужу бледное, оцепеневшее лицо с широко распахнутыми бархатными глазами, в которых стояли слезы.

Фирсов налетел на Сережу, как вихрь; тот даже не сопротивлялся, когда Алексей наотмашь ударил его по лицу тяжелой, словно бы железной ладонью, и Воронцов отлетел к стене, тяжело ударившись о нее головой и не успев молниеносно скооординироваться, как без особого труда и чисто автоматически делал он это прежде.

– Алеша-а, не надо-о!! – метнулся испуганный крик Лены, но Фирсов, очевидно, потеряв контроль над собой, подскочил к Воронцову и ударил его ногой под ребра.

Сережу, куда более легкого, чем Фирсов, отбросило метра на два, но, вопреки ожиданию, боль не пригвоздила его к полу и не скрючила, как червяка, насаженного на рыболовный крючок.

Он поднялся, вытер кровь с разбитого лица и широко шагнул к Фирсову… у него не было ненависти к этому человеку, злобы за то, что тот ударил его… скорее какой-то азарт, словно Сергей не воочию видел Алексея Фирсова, а вынужден был проходить его в качестве одного из уровней компьютерной игры. Фирсов, который уже было направился к жене, вскинул на него глаза и начал было разворачиваться, но не успел: его великолепной скорости и реакции не хватило, чтобы парировать удар Воронцова.

Сотрудника службы безопасности Романа Вишневского отбросило так, словно к нему приложились средневековым стенобитным орудием: Сережа вложил в правый хук всю мощь, на какую только был способен. Вся выучка, вся реакция, которую он развил и приумножил на войне, помноженные на жгучую ревность и злобу, пошли в дело.

– Ы-ыкххх!..

Алексей Фирсов упал на ковровую дорожку и растянулся во весь рост, и его лицо немедленно густо залилось кровью. Кровь хлынула на пол, и у головы Алексея за считанные секунды образовалась лужица крови.

Лена ахнула и, оттолкнувшись от стены всем телом, бросилась к Фирсову; по коридору уже бежали охранники Аскольда, а Лена повернула к Сергею искаженное ненавистью лицо (он никак не ожидал такого, особенно после того, как сильно она испугалась за него) и выпалила:

– Вот только это и умеешь… тварь! Ничего хорошего… ничего хорошего не сделал за всю жизнь! Как был Нищиным, так Нищиным и остался!

– Молчи, сука! – без участия сознания Сережи Воронцова холодно выговорили его губы, и его язык не отсох от этих слов и еще от сознания того, что все сказанное Леной, по сути, было правдой.

Охранники схватили Воронцова под руки и повели по коридору, приговаривая:

– Выспаться вам нужно, Андрей Львович… выспаться.

* * *

Сережа вошел – точнее, его «вошли» охранники – в квартиру, в которой жил Аскольд, и, слабо трепыхнувшись, замер прямо на пороге. И было отчего.

– Я… тут живу? – пролепетал он.

– Ну вот, опять забыл, где живет, – добродушно громухнуло над ухом. – Ничего, а то в прошлый раз вообще и имя свое напрочь забыл.

– Да ты, посмотри, посмотри, тут ли ты живешь? – снисходительно-неуклюже поддел неадекватного «босса» второй охранник.

И Сережа посмотрел, потому что посмотреть было на что. Перед ним, необозримое, как футбольное поле, расстилалось белое и абсолютно пустое пространство. Где-то там, вдалеке, метрах в ста от входа, слабо светилась белым люминофором стена, ограничивающая это пустое белое пространство. Потолок без признака светильников, тем не менее переливался глубокоими, хоть и несколько однообразными, сине-зеленой части спектра, тонами. Где-то у боковой стены началась мощная сине-зеленая волна, весь потолок потемнел, сгустившись до нежно-зеленой ряски и соответствующим образом изменив белое пространство – а потом по потолку пошли прихотливые сине-белые валы, до жути напоминающие перевернутое, зависшее над головой море. Верно, в потолок были вделаны мощные фосфоресцирующие пластины, и создававшие этот замечательный морской эффект.

– Зачем… так? – выбулькнул Сережа, подавленный всем этим великолепием. У него, кажется, даже началась морская болезнь.

– Ну ты, Андрей Львович, даешь, – сказали ему, – ты же сам задал эту «морскую» программу компьютеру, когда уезжал на гастроль. Вот теперь тебя и встречают этой заставочкой. Хотел бы – поставил что-нибудь более спокойное. Хотя, если по мне, так эта заставка самая лучшая.

– Выключите, – попросил Сережа, пытаясь разуться, и упал. Уже с пола он попросил:

– А куда можно… можно поставить обувь?

Охранники переглянулись.

– Ну ты даешь, Львович, – буркнул один из них. – Даешь стране угля. Ну-ка, вставай. Дима, иди выключи заставку, Андрей Львович дурковать изволят.

Воронцов разулся. Беспомощно огляделся в поисках какой-либо мебели, куда следовало ставить обувь – но ничего подобного не находил. Охранник, кажется, уловил его затруднение, потому что нажал на камейный, в виде изящного контура женской туфли, белый же выступ в стене, – и бесшумно отъехала белая панель, и на Сережу медленно выдвинулась обувная полка с самыми прихотливыми фиксаторами обуви. Полка была зеркальной, и бесчисленное количество «шузов» на ней ничуть не стесняло отражений – размеры указанного гардеробного элемента интерьера превышали пять метров в длину и два в высоту.

– Черт… – выговорил Сережа. – Ну и ну. Оставь эту полку, пусть так стоит… выдвинутой. Да, ребята… а где тут у меня бар.

– А это дальше, – пояснил охранник. – Идем. Они углубились в белое пространство этой, с позволения сказать, квартиры, и когда очутились в привилегированном обществе пяти роскошных белых кожаных кресел и такого же дивана-аэродрома, не замеченных – благодаря их цвету – Сережей с порога, охранник Дима нажал еще одну выпуклую гемму на стене, и снова бесшумно отъехала огромная белая панель. За ней оказался громадный золочено-хрустальный сверкающий бар, включавший в себя, верно, не менее тысячи бутылок с различными напитками, большей части из которых Сережа не то чтобы никогда не пил, но даже и не знал таких названий.

– Ну что, – сказал бодигард, – выпьешь немного, Андрей? Хотя, конечно, тебе не велено много давать, ты у нас и в самолете что-то скукшенный был.

– Это не я был, – твердо выговорил Сережа. – Это не я… аз есмь, – непонятно к чему добавил он.

– «Мартеля» ему налей, – отрывисто приказал первый охранник Диме. – Что-то он опять чушь несет, а с коньяка успокоится и спать ляжет.

Сережу понесло. Как, ему уже и выпить нельзя без того, чтобы за ним не присматривали, как за ребенком! Его, человека, который видел смерть, который чувствовал, как холодные ребра чеченских гор вонзаются в его собственные, еще теплые и живые… тогда, когда на ночь они пили совсем не кока-колу, чтобы набросить сеть мутного спокойствия на бьющиеся, как бабочки, ломающие крылья нервы…

Он склонился к Диме и, некстати икнув, доверительно сообщил:

– Не надо меня как ребенка… Я – я не в штабе писарррем… меня смерррть несколько раз за яйца шшшупала!! – вдруг гаркнул он и, вырвав из пальцев побледневшего от неожиданности Димы бокал с «Мартелем», отпрокинул в глотку так, будто не дорогущий французский коньяк это был, а дрянная денатуратосодержащая жидкость из числа тех, что распивал на квартире со своей былой сожительницей дедушка Воронцов.

– Так, – сказал первый телохранитель, – поехало… Скоро задрыхнет, ничего.

– М-между прочим… вы меня неправильно поняли, – сказал Сережа. – Ррребята… – в углу его глаза блеснула полновесная алкогольная слеза, – ребята, может, вы мне поможете, а?

– Конечно, поможем, в чем проблема?

– Рррябята, – Сережу неудержимо клонило в сон, но он хотел, прежде чем накроет его громадный темный колпак забытья, выговорить все то, что упорно не удерживалось в нем, как ужин в желудке перепившего алкоголика, – ррребята, я должен вам при-знац-ца: я вовсе не тот, кто я… кто я есть. Вы ведь думаете… кто я? А? Вот скажите, что вы пррра-а меня дума-ите? А? Ну? А?

Он даже привстал, пересыпая свою речь этими бесчисленными «а?», и мутно пялился на хладнокровно сидевших перед ним охранников до тех пор, пока ножки не подогнулись предательски и он не ткнулся задом в мягкое гнездо кожаного белого кресла.

– Вот вы думаете, что я – это я. Аскольд. Да? А вот я-а вовси-и и… не… не он. Я не он. – Сережа бездарно путался в местоимениях, что вызвало у бодигардов все больший иронический скепсис на лицах. – М-между прочим, мой отец – сантехник. Ну да… сантехник. Гришка. Он пьет.

– Почему? – с участливым видом врача-психиатра осведомился первый охранник.

– Поч-чему? Ну… потому что он алго-ко… алголи… алкаш. Вы мне верите? Нет, скажите… вы же верите, что я вовсе не… что вы мне вери-те…

На последнем слоге Сережа запнулся и, склонив голову на плечо, позорно заснул прямо в кресле.

– Все нормально, Дима. Заснул. Ну и загнул же он. «Мой папаша – сантехник». Оно, конечно, Лев Борисович Габрилович гнида редкая, но на сантехника смахивает мало.

– Это еще ничего, – сказал Дмитрий. – Он месяц назад так напился в «Центральной станции», что начал рассказывать мне о том, будто он этот… Понтий Пилат. И говорил, что его мучает болезнь такая смешная… то ли гемикрания, то ли фенилкетонурия.

– Ну и познания у тебя, Дима.

– А я в свое время учился в меде. Мединституте. До третьего курса доучился.

– А потом выгнали, что ли?

– Ну да. Ладно, давай кантовать его. Сына сантехника… Может, в спальню перенесем?

И Дима показал пальцем в сторону белой двери, едва заметной на фоне белой же стены. Такие двери располагались вдоль стены с интервалами примерно в десять метров. За ними находились спальни, джакузи, кабинет, домашняя студия, плэйхолл (так именовал Аскольд напичканную аппаратурой комнату с компьютерами и домашним кинотеатром) и тому подобные буржуйские заморочки.

– В спальню? Да нет, пусть тут спит. Ему сейчас везде хорошо.

И охранники, выудив своего уже храпящего босса из кресла, аккуратно разместили на огромном диване и прикрыли серым шотландским пледом, который достали, как следует догадаться, из-за очередной огромной панели, скрывавшей за собой целый склад разнообразнейшего постельного белья.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИНЦ И МЫСКИН В КЕМПИНГЕ «КУКОЙ»

* * *

Бах!!

Выстрел грохнул, словно под тяжестью многих лет изломился ствол толстого старого дерева. И рухнул… рухнул Гришка Нищин. Он взмахнул руками, словно сосершивший непоправимую ошибку эквилибрист на канате над пропастью – словно пытался удержаться, сбалансировать, уже понимая, что ему не вытянуть, не сохранить спасительное равновесие. Нет, Гришка не вытянул. Он упал лицом в росную траву, скатившись в углубление у левого переднего колеса своей машины.

Аскольд выронил пистолет, но за секунду перед тем, как оружие ухнуло бы на землю, в высокую прибрежную траву, Гриль наклонился и, молниеносно выбросив вперед левую руку в перчатке, поймал «ствол».

– Молодец, – сказал он. – Попал.

– Это как в анекдоте, – подал голос Рукавицын. – Пошел мужик на на охоту, взял с собой двустволку, и вдруг глядь… бежит на него, значится, дикий кабан. Ну он, типа, не растерялся и пальнул в него из обоих стволов. Дымовал, ничего не видать, мужик стоит и кумекает: ну, попал он в кабана или не попал? Дым рассеивается, кабан стоит жив-здоров и говорит:

– Ну что, мужик – ты попал…

Гриль даже не подумал смеяться, а об Аскольде, почувствовавшем себя именно в положении мужика из анекдота, и говорить не приходится…

– С одним ты справился довольно удачно. Теперь вот этого, – сказал Гриль, показывая пальцем на Мыскина. – Ну, что ты застыл, Андрюша? Как говорится, семь бед – один ответ.

Алик широко шагнул в сторону Гриля и проговорил:

– Какая же ты падла, а? Жалко, что тебя не добили там, в «Белой ночи». Жалко…

– Твой же друг Сережа Воронцов и поспособствовал, чтобы меня не убили, – сказал Гриль. – Видел бы ты, как он ловко отбивался от этих уродов, которых я же, собственно, и сподобил на маленький штурм гримерки Аскольда. Они, правда, так обжабились, что меня не узнали и могли угрохать, но все обошлось. А ты, я смотрю, тоже парень горячий. Ладно, мы пошутили. Никто тебя убивать не собирается. Незачем это. Андрюшу мы уже и так повязали по рукам и ногам. Так что имею честь пожелать вам доброго утра.

С этими словами Гриль уселся в «девятку» вместе с Рукавицыным и уехал. Алик и Принц остались в ужасном положении: на пороге накатывающегося утра, без денег, без малейшего представления о том, что же, собственно, делать дальше. Без, без, без… Зато с трупом Гришки Нищина, зато с машиной, все еще числящейся в угоне. С милым городком Богородицком, где шарились свирепые менты-мздоимцы во главе с пучеглазым майором Филипычем, в нескольких километрах от них.

Аскольд сел на корточки и прикрыл руками глаза:

– О-о-о, бл… – а…

– Да, это жесткарь, – пробормотал Алик, садясь рядом с ним прямо на мокрую траву, – это жестко… чудовищный жесткарь. Да… и Гришка тут же… можешь считать, что ты с ним за его ремень расквитался.

– Расквитался… – машинально пробормотал Андрюша Вишневский, а потом поднял на Мыскина осоловело-мутные глаза и произнес:

– Ну как глупо вышло, да? Я же его убил? Убил, да?

– Убил, наверно, – уныло признал Алик. – А этот козел Гриль положил пистолет, из которого ты стрелял, в полиэтиленовый пакет. А на нем самом перчатки были. Урод. А у него теперь все карты на руках. Вот захочет, сейчас ментов встретит и скажет: дескать, дорогие мусора, видел я там вашего нарушителя, он своего собственного папашу застрелил. И полный набор доказательств налицо, – вздохнул Мыскин. – На лицо и прочие органы…

– Органы… органы! – Горе-Принц вскочил на ноги и, взмахнув рукой, выпалил:

– А ведь ты прав! Запросто! Они же сюда в самом деле приехать могут! Давай… рвем отсюда когти!

Андрюша ломанулся к нищинской «копейке» и уже было ввинтился в салон, в потертое стонущее кресло водителя, как его остановил Алик:

– Да? Скорый ты больно! А его что ж… тут оставишь валяться, да?

Аскольд смерил тело Гришки Нищина мутным, мало что сознаюим взглядом и пробормотал шипящим шепотом, каким, верно, заговорила бы брошенная в воду непотушенная сигарета:

– Куда ш-ш-ш евво ш-ш-ш?…

– Куда ж? А куда угодно! Надо увезти его отсюда, и никаких гвоздей, – решительно сказал Мыскин. – Нечего ему тут валяться. – Он сморщился, резко выдохнул, а потом подхватил Гришку подмышки и поволок его к багажнику. – Открывай, что сидишь, как Минин и Пожарский! – злым свистящим голосом прикрикнул он на Аскольда, продолжавшего мутно таращиться в лобовое стекло. – Да не аптечку открывай, болван, на хера аптечка?!.

– А что? – прокудахтал Андрюша. – Что открывать-то?

– Багажник!!

Несчастного главу семейства Нищиных сволокли в багажник и, покрыв сверху куском рубероида, захлопнули. Багажник упорно не желал закрываться, поэтому пришлось еще и примотать замок проволокой, чтобы он не раззявился во время езды по той полосе препятствий, что именовались дорогами в окрестностях городка Богородицка.

– Куда мы едем? – осведомился Аскольд, когда они отъехали от рокового озерца метров на триста.

– Ну уж только не на трассу! Вон там я вижу лесок, нужно оставить его там и хорошо замаскировать. Там, в багажнике, я видел лопату.

Аскольд потаращил на Мыскина глаза и запил впечатление от его слов здоровенным глотком водки, одна бутылка которой, разумеется, початая, была обнаружена в бардачке. Гришка уже успел отовариться за тот малый промежуток времени, когда угнанная машина снова поступила в его владение. Еще день назад Принц побрезговал бы такой водкой даже в качестве отравы для тараканов, а сейчас он пил ее точно так же, как самый простой смертный из населения страны, управляемой в том числе и его дядей и отцом.

Машина шла плохо. То и дело глох двигатель, кошмарные колдобины недвусмысленно намекали на то, что вытрясут и без того утлую душонку из тщедушного тела «копейки» раньше, чем она достигнет вожделенного леска. Предательский рассвет все явственней и откровенней рвал в клочья туманное нижнее белье тающей ночи. Еще мягкий свет тем не менее колол глаза, а утренняя свежесть катилась по спине крупными каплями почти трупного холодного пота. Аскольд, уже захмелевший с Гришкиной паленой водки, крутил головой, поминутно вытирал лоб и бормотал:

– Ну быстрее… быстрее… эх, кокса бы!!

Дергаясь и испуская тяжелый, захлебывающий рев, «копейка» вскарабкалась на холм и тут заглохла. Аскольд допил водку. По всей видимости, машина сделала то же самое с бензином, потому что все потуги Мыскина завести ее безрезультатно заглохли.

Аскольд испуганно трепыхнулся на кресле, и Алик только тут заметил, что незадачливый суперстар смертельно пьян. Уделался с перепугу, называется.

– Что… не едем? – вопросил Принц.

– Не едем, ваша светлость. Вы удивительно догадливы, ваше высочество. У нас бензин кончился.

– Ко-ко… кон-чился?

– Вот именно. Кончился. Так что у нас остался только один вид транспорта?

– Ко-ко…кой?

– Какой-какой? На хрене скакать, вот какой!

Вывалив на голову суперстара эту фразу, Мыскин вылез из машины и, изысканно выругавшись, пнул колесо.

У Аскольда от страха, верно, встали бы дыбом волосы, если бы он не был обрит наголо. Впрочем, встопорщилась и та скудная поросль, что уже начала прорастать. Он выскочил из машины, как черт из табакерки, и с ужасом воззрился на Мыскина:

– И что делать? Ко…

– Ко-копут нам! – передразнил его Алик. – Ничего, прорвемся! – поспешно добавил он, видя, что Принц тут же сел на траву с совершенно-таки жабьими глазками. – Ты, главное, Андрюха, не менжуйся и на парься. Ну да, скверное дело вышло с «мокрухой», ну да это со всяким может случиться. Я вот одного не пойму: кого это ты так обидел, что не можешь этому хмырю ответить? Тебе, племяннику олигарха, по-моему, и бояться-то нечего. Разрулят. Это меня могут закопать, а потом не вспомнят и имени не спросят.

Аскольд поднял на Алика мутный взгляд, похожий на взбаламученный омут с поднявшимися донными отложениями, и выговорил:

– И что же дальше? Мы… мы на самом юру торчим. На самом видном месте застряли.

– А это не проблема, – сказал Алик. – Другое дело, что у нас бензобак пустой, зато багажник заполнен всяческими трупиками.

Вот тут Аскольду стало дурно. Верно, сказалось и моральное потрясение, и выпитое мерзкое пойло Гришки – Андрюша сел на корточки и пополз в близлежащие кусты. До последних он, впрочем, не добрался: его стошнило раньше. Алик Мыскин деликатно отвернулся и, плюнув на руки, начал деловито толкать под гору закапризничавшую машину. Там, у склона холма, виднелись заманчивые заросли, куда, вне всякого сомнения, было бы очень полезно затолкать машину хотя бы из чисто конспиративных соображений. Чтобы только потом, поразмыслив в тишине и теньке, кумекать, что же делать дальше и каким манером добираться из этой глуши в первопрестольную. К тому же за зарослями тускло отвечивала водная полоска озерца – примерно такого же, возе которого убили незадачливого автовладельца Гришку Нищина.

Аскольд же продолжал уныло блевать в кустики. Беседа с собственным желудком у него явно затягивалась. Алик напрягся и начал медленно разгонять машину под уклон, в сторону маскировочного леска. «Копейка» сначала кряхтела, корячилась в колдобинах, а потом вдруг как-то сразу набрала кинетическую энергию и рванулась из рук Алика, как жеребец-мустанг из-под неопытного объездчика.

– А, черт! – вырвалось у Алика, и при виде припустившей под гору машины ему стало нехорошо: он вспомнил гонки по горпарку на «запоре»-кабриолете, а в еще большей степени он припомнил то, к чему все эти «формулические» действа привели.

Он побежал по склону вслед разогнавшейся «копейке». В ушах хохотал встречный ветер с восхода. Алик видел, как «копейка» вонзилась в лесок, протаранив молоденькую березу и конвульсивно подпрыгнув, – но больше он ничего не видел.

Под ноги подвернулась какая-то коварная кочка, и многострадальный Мыскин перевернулся в воздухе и покатился.

Очнулся же он и огляделся только у подножия холма, точно возле сломанной «копейкой» березки. Возле него сидел зеленый Аскольд и отплевывался. Как оказалось, он спустился с холма примерно тем же манером, что и Алик, но несколько более успешно, и потому очухался первым.

– Уф… ну и уделались, – выдохнул Принц.

И похолодел, потому что из леска явственно послышались голоса, треск веток и отрывистые вопли:

– Ты-ва-аю ма-а-ать!

Принц вскочил на ноги. Его лицо, еще недавно аккуратного нежно-зеленого цвета, стало наскоро приобретать погребальный оттенок древнеегипетских мумий.

– Кто… там?

Треск кустов выхлестнулся прямо ему в лицо вместе с криком:

– Ну… што ж за мудозвоны?

Принц сел на траву. Потому что прямо из леска на него и отряхивающегося от грязи и налипшей росной травы Мыскина вышли те, кого он меньше всего желал видеть, но в то же самое время больше всего – в кошмарных предчувствиях – увидеть все-таки ожидал.

Помятые, пьяные, с опухшими физиономиями и в помятой форме – но тем не менее это были майор Иван Филипыч и лейтенант, что так деловито разбирался с мерседесовладельцем Николаем Алексеевичем, так лихо и так опрометчиво обиженным Аскольдом. Аскольдом, который, будучи таким крутым на автостоянке, сейчас просто-напросто смахивал на выжатую половую тряпку.

И этот пол не имел никакого отношения к мужскому…

* * *

Филипыч приподнял одну бровь. Очевидно, он сам был немало озадачен увиденным. Потом он почесал щеку и, дернув табельным оружием, выговорил:

– Ну что… нарушаем, безобразничаем? Пьянствуем-браконьерствуем?

– Да на кого тут охотиться, чтоб вот браконьерствовать… – на автопилоте ответил бедный Аскольд. – Тут же, кроме кузнечиков, никакой другой дичи не это самое… не водится.

– Шутник, – сказал майор Филипыч. Только сейчас Алик и Принц заметил, что корыстолюбивый сотрудник ГИБДД пьян просто грандиозно. Организм майора, кажется, сам удивлялся, как это в него вошло столько спиртного, и время от времени выказывал свое удивление актом громового икания. – Шут-ни…ик! А ну, бл…! – вдруг заорал он и едва не повалился назад, и ведь повалился бы, если бы его не подхватил лейтенант. Майор вдохновился поддержкой, передернул затвор автомата и продолжил. – А ннну… открывай багажник!!

– Как-кой багажник? – пролепетал Аскольд.

– А в вашей гребаной тачке, которая выскочила на нас и… ик!!. чуть всех к чертям не передавила!

– Ага, – сказал лейтенант, – палатку нашу переехала.

Если бы я там был, то кранты бы мне. Хорошо, что я пошел водку искать… бутылка у нас с утреца в кусты закатилась, а остальная водка кончилась. Выпили. Леня поехал в город за водкой. Только где-то шляется.

Лейтенант был явно настроен более благодушно, чем майор Иван Филипыч, и потом Аскольд повернул к нему лицо и проговорил так жалостливо, как, верно, не говорил ни разу в жизни:

– Товарищ лейтенант, мы, честное слово… не того. У нас у самих…

– Водка есть? – вдруг перебил его Филипыч, кажется, забыв о багажнике.

– Есть! – обрадовался Аскольд. – Там, в машине, есть. В бардачке. Я не допил.

– Ленька куда-то запропастился, – тупо повторил майор Филипыч. – Взял патрульную машину и уехал. Мы вообще на рабалку поехали, опосля как ваши, из ФСБ там или из ФСО… вас забрали. А гы-де они?

– Сейчас приедут! – быстро выпалил Принц. – Они поехали. Нужно им было отъехать. У них тут рядом какие-то дела… ну и…

Майор не спускал с него левого мутного, накаченного бессмысленным багровым подозрением глаза, а правый закрыл и чесал грязным ногтем веко. Под этим взглядом Аскольд все больше путался и заплетался в словах. Филипыч сам неожиданно пришел Принцу на подмогу:

– Рядом? Дела? Это не в Кукое у них дела случайно? А то там какие-то байкеры пасутся, трех свиней и корову угнали у местного фермера и на шашлыки пустили. Веселые ребята.

– Мотоциклы у них хорошие, – поддакнул лейтенант. – Два. А остальные – дерьмо. Мотороллер даже один есть, они на нем свиней и возят.

– А ну, идем, – решительно сказал майор Филипыч и вразрез с собственной директивой упал. – Идем, – выговорил он уже из горизонтального положения.

Вся четверка не без труда дошла до места расквартирования ментов. Их взору предстала распластанная палатка, похожая на огромную раздавленную жабу. Возле самого берега озерца стояла многострадальная нищинская «копейка» с трупом владельца в багажнике. Аскольд конвульсивно шагнул к ней и тут же, наступив на что-то скользкое и твердое, свалился в заросли прибрежного камыша. А на том месте, куда он ступил, под лучами восходящего солнца скупо блеснуло что-то стеклянное.

– Водка, – мертво сказал майор Иван Филипыч. – Лейтенант, дай стаканы. И ты, слышь, – повернулся он к Аскольду, – возьми там из бардачка свое жабло, как говорил. Щас плеснем на жабры, а то Леня где-то катается, сукин кот.

Выпили молча. Говорить не хотелось, а впечатлений, которые следовало бы залить, было много. К тому же глотки были постоянно заняты: менты оказались из популярной в народе категории «малопьющих». В смысле: сколько ни налей, все равно мало.

На втором свежевыпитом литре майор Филипыч поднял голову и произнес:

– Слышите… жужжит что-то.

– Это глюк, Филипыч.

– Да нет, чтоб мне в сержанты слететь пэпээсные! Жужжит, говорю!!

Майор оказался прав: жужжание, надсадно лезшее ему в уши, обернулось ревом моторов, и на берег вылетел раздолбанный милицейский газик, в котором сидел голый до пояса мент в фуражке и форменном галстуке. За «газиком» веером вылетели несколько мотоциклов, на которых сидело от двух до четырех человек одновременно. Больше всего сидело в показавшемся последнем мотроллере с коляской: три человека, свинья в шлеме и похожий на свинью аморфный толстяк с рыхлым носом и блинообразным лицом. По всей видимости, он и упомянутый представитель семейства парнокопытных состояли в близкой степени родства.

Майор Филипыч хладнокровно приложил ладонь к щеке и сказал:

– Леня приехал. Водку привез.

Вдребезги пьяный Леня, в котором Аскольд узнал одного из ментов КПП, выскочил из машины и, пошатываясь, доложил майору:

– Ввот, Филипыч… арестовал. Пять единиц транспорта, восемь человек, три бабы еще. Везли свинью. Наверно, опять сперли. До каких поррр… гуляки, байкеры хреновы.

– Леня, не надо так говорить, – печальным голосом выговорил толстяк в мотороллере, потупив глазки. – У меня ревматизм, чтобы свинью таскать. И радикулит у меня. Я специально из Питера в здешние места приехал, чтобы здоровье поправлять.

– Не грузи, Мешок! – перебил его Леня. – Свинью нужно это… на шашлык. Под водочку. С вас ящик. За кражу животноводческой пр-р-р… продукции. С поличным.

– Не надо так говорить, – уныло повторил Мешок. – Не огорчай меня, Леня. От меня и так жена ушла. Саша ее зовут, и она ушла. У меня астма.

Алик и Аскольд остолбенело слушали весь этот бред и даже не шевельнулись, когда байкеры бодро слезли с мотоциклов, выволокли из мотороллера протестующе похрюкивающую свинью, точно так же похрюкивиющих, но без нотки протеста, трех датых девушек; и еще – ящик водки, кучу закуси, три спиннинга, с которыми два бравых мотоциклиста пошли ловить рыбку в озерце. Мешок же уныло извлек из мотороллера свои телеса, а потом вынул маленький черно-белый телевизор и подсоединил его к аккумулятору. Шли утренние новости. Аскольд, который уже и не знал, что думать и делать во всей этой кутерьме, влепился кисельным взглядом в подслеповатый экран.

Бодрячковая дикторша вычитывала новости так называемой культуры:

– Сегодня состоится вручение национальной премии в области шоу-бизнеса «Аполло». Весь цвет отечественного эстрадного боманда… – Аскольд пропустил несколько ничего не значащих помпезных периодов, и тут его резануло по ушам. – В номинации «Открытие года» претендуют женский дуэт «Та-ту», мужской аналог «Та-ту» – «Тот-Того» а также сверхновая звезда российского шоу-бизнеса – Аскольд. Скорее всего, он победит сразу в нескольких номинациях, особенно если учесть, что почетный учредитель премии «Аполло» – Роман Арсеньевич Вишневский, родной дядя Аскольда. К тому же право на трансляцию вручения премии принадлежит каналу этого олигарха.

Принц задергался. Один из байкеров повернулся к Мешку и сказал:

– Ты же вроде по Аскольду зарубаешься, да, Петя?

– У меня отит, – моргая коровьими ресницами, ответил тот. – Я не слушаю музыку. У меня жена ушла. Саша. Она хорошая.

«…Сейчас в нашем утреннем эфире – один из хитов Аскольда „Гвадалахара“…

– Аскольд – это я, – вдруг злобно сказал Принц и оскалился. – Кому там будут давать премию, если я – здесь?! Аскольд – это я!! Я!

– Мама, – испуганно сказал Петя-Мешок и рыхло сел на траву, – не надо так говорить. У меня…

– Знаю, жена ушла!! – бешено перебил его Принц, которого словно взорвало изнутри. Ему, как зайцу из известной сказки, надоело бояться. – У всех жена ушла! А в Москве такое творится… все пррродали, суки-и-и!.. – И Аскольд, выхватив из ящика бутылку водки, швырнул в телевизор, но попал не в него, а в предназначенную к закланию свинью, с которой все еще не сняли мотоциклетный шлем. Многострадальное животное хрюкнуло и крупным лошадиным аллюром поскакало к кустам. За свиньей побежали несколько матерящихся байкеров.

– «Беляк», – косясь на пускающего пузыри «мегастара», доложил мент Леня майору Филипычу, – нужно его того… приплющить немного.

И Леня вместе с лейтенантом начал крутить руки вопящему Андрюше Вишневскому.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СРОК: ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА

* * *

Сереже Воронцову снились кошмары. Ему снился кошмар, что нежданно-негаданно он перенесся из своей занюханной провинциальной квартиры в роскошные апартаменты, белые, пустые, как огромные сводчатые палаты элитной психиатрической клиники. Он шел по ним крадучись, придерживаясь рукой за белые стены, а стены выскальзывали из-под пальцев, уходили белыми парусами-панелями в стороны, и далеко-далеко, опережая Сережины ступни, разбегались, как тараканы, гулкие Сережины же шаги.

Воронцов дернулся всем телом и проснулся.

– Черррт… – пробормотал он и открыл глаза. Потом снова закрыл и снова открыл, но то, что он увидел, не исчезло: огромная фосфоресцирующая пластина потолка испускала слабые сполохи, и созадавалось впечатление, словно за стеклом ворочается огромный живой студень сине-зеленых морских тонов.

В тот момент, когда Сережа сел и увидел, что он сидит на огромном белом кожаном диване, потолок вспыхнул ярко-белым, и в огромном помещении, в котором нашел себя Воронцов, стало ослипетельно-светло. Или это все показалось Сергею спросонку?…

– Нет, это не сон!.. – простонал он. – У-у-у, бляха-муха!

За спиной ему почудилось движение, и он медленно повернул голову. Там стоял огромного роста парень, в котором Сережа, напружинив мозговые извилины, не без труда идентифицировал вчерашнего Диму. А за Димой стоял Романов.

– Н-да-с, драгоценный Андрей Львович, – сказал мистер Очковая Змея, – по слухам, ты вчера давал незапланированный концерт?

– К-какой концерт? – слабо пискнул Сережа.

– Рассказки всяческие ребятам рассказывал, – продолжал Сергей Борисович, – про папу-сантехника и все такое. Вообще, конечно, психика у тебя несколько неадекватная. Ну, да это не по моей части, психика-то. Ты в курсе, Сережа, что у тебя сегодня премия «Аполло». По слухам, тебе могут дать сразу по трем номинациям: «Альбом года», «Открытие года»…ну и еще что-то там, это Борис Борисыч твой должен хорошо знать.

– Какая еще премия? – разлепив сухие губы, выговорил Сережа. – Хреново мне.

– Еще бы тебе не хреново было, – продолжал щебетать Романов, – ты же вчера, брат, столько всякой разной гадости употребил, что мало никому не покажется. Даже средних размеров гиппопотаму. Так что вот так. Ты же еще с Фирсовым подрался. Жену его что-то там притиснул… оно, конечно, сучка не захочет – кобелек не вскочит, но…

Сережу так подкинуло на диване, и он рванулся к Романову:

– А ну, завали табло, козел!!

Дима перехватил уже направленный в физиономию Сергея Борисовича карающий кулак Воронцова и мягко, но с силой, отвел его руку. Сережа метнул в Романова ненявидящий взгляд и прошипел:

– Ничего… доберусь я до вас!

– Дай человеку похмелиться, – недовольно сказал Романов и, решительно чеканя шаги, направился к выходу из квартиры. Захлопнув за собой дверь, он вынул трубку и, быстро нашлепав на тастатуре длиннющий номер, выговорил:

– Алло… Алексей? Ну что, никаких новостей?

– Нет, – послышался мрачный голос Фирсова. – А на сегодня Роман Арсеньевич вызвал к себе Аскольда. Вечером, в одиннадцать, после вручения премии «Аполло».

Романов вздрогнул всем телом:

– Уже сегодня? Откуда такая информация?

– От Адамова, начальника службы безопасности. Повезу Аскольда к Вишневскому я.

– Да кого же ты повезешь, если он пропал, и весь план может сорваться?! – едва не заорал Романов, но вовремя сбросил избыток децибел в голосе. – Пропал с концами, и ни ответа ни привета! И где его искать, неизвестно!

– Ну, тут явно замешан Мишка Гриль и Рукавицын, настройщик аппаратуры, – сказал Фирсов. – Только на кого они работают, если так? Наверно, серьезные люди за ними, если они на такое решились.

– Ты не говори наобум, – предупредил его Романов. – Может, они вовсе и ни при чем. Может, этот недоумок Аскольд возомнил, что способен на собственную игру? И теперь шутит с нами шутки нехорошие?

– Черт его знает, – ответил Фирсов, – ясно только одно: если Аскольд не появится сегодня хотя бы до десяти, то вся операция сорвется. И тогда Антон Николаевич нас прихлопнет.

– Какой Антон Нико… а-а, черрт, ну да!! – Желтоватое лицо Романова начало покрываться серыми пятнами. – Да, дело табак. А что вчера у тебя вышло с этим Воронцовым?

– Не будем об этом! – отрезал Фирсов. – Не для телефона ты тему поднял. Нам сейчас главное – Аскольда найти. Или… уффф!.. рассчитывать на «авось»: авось появится сам, авось вспомнит, что и как…

– А если не появится? – бросил Романов, и голос его дрогнул.

– Тогда – все. Будем убирать Воронцова. Он нам после одиннадцати вечера уже не нужен.

– А если…

– Меня твое «если», Романов, уже заколебало! Если нам не удастся сделать намеченное, то нам край: деньги, которые нам за это выплатили в качестве аванса – это как гиря. Утянет на дно, и понимай как знали, когда затянет илом. На этой поэтической нотке Алексей Фирсов дал отбой.

* * *

Роман Арсеньевич Вишневский сидел в огромном кабинете своего трехэтажного особняка и пристально рассматривал лежавшие перед ним бумаги. Просмотрев некоторые из них, он бросил их на стол и поднялся. Олигарх был высокого роста рыжеволосый, слегка седеющий мужчина лет пятидесяти с небольшим. Но выглядел он определенно моложе. И, несмотря на видимую молодость, он в самом деле был одним из богатейших и влиятельнейших людей в России.

Его лицо, сдержанное и умное, в данный момент выказывало озабоченность, а в чуть косящих темных глазах светилась легкая обеспокоенность и тревога. Он потер небритый подбородок, заросший модной трехдневной рыжеватой щетиной (правда, продвинутый олигарх?) и резко прошелся по кабинету туда и сюда.

Нет, не деловые документы занимали мысли Романа Арсеньевича в данный момент, и даже не беспокойство из-за трехсот пятидесяти миллионов долларов, составлявших задолженность одной из подконтрольных ему фирм по кредитам Центробанка. Эти триста пятьдесят миллионов следовало – плюс проценты – выплатить буквально на днях, но Роман Арсеньевич даже не вспоминал об этом.

Кроме того, две недели состоялся неприятный разговор с Львом Борисовичем Габриловичем, председателем правления банка «Альтаир», банка, который не без основания считался карманной финансовой структурой империи Вишневского. Роман Аркадьевич поморщился, припомнив, как Габрилович говорил о замороженных счетах в ряде швейцарских, японских и американских банков, и о том, куда тянутся нити влияния на эти неблагоприятные для Вишневского и его предприятий.

– Помяни мое слово, Роман Арсеньевич, против нас идет крупнейшая игра, – говорил он. – То, что в свое время провернули против Гусинского и его «Медиа-Моста» – это цветочки по сравнению с тем, что готовится против нас. Можно сказать, впервые поднимают руку на олигарха. На тебя, Роман Арсеньевич.

– А разве Гусинский не олигарх? – кисло улыбаясь, спросил тогда Вишневский и нервно пригладил лысеющую голову. Ему никогда не нравилось совсем недавно привнесенное в русский язык звучное словечко «олигарх».

Габрилович качнул головой:

– Нет, Гусинский не олигарх. Олигарх – это тот, у кого есть деньги и власть. Деньги-то у Владимира Александровича есть. А вот власть… властью его Бог обидел.

– Какой Бог? – глухо спросил Вишневский. – Президент, что ли?

Габрилович оправил браслет своих платиновых часов, стоимость которых превышала годовой бюджет иного районного центра, и ответил:

– Власть есть у тебя, Роман Арсеньевич. И вот именно ее хотят вырвать. Глава президентской администрации, Половцев. И начали с нервов – с финансовых структур. Вот так. Наверно, я начну перевод активов в оффшоры – в Гибралтар, ну и т. д. Да что я, впрочем… не мне тебе эти азы объяснять, Роман. Политически…

Вишневский, который всегда – и небезосновательно – считал себя выдержанным и хладнокровным человеком, вспылил тогда неожиданно даже для самого себя, с жаром перебив Габриловича:

– Не надо тебе в политику лезть, Борисыч! Вон знай себе давай бабки на открытие очередного еврейского центра, отслеживай свои любимые финансовые потоки, а в политику не лезь! Ясно?!

– Да я и не…

– Кто без согласования со мной отсрочил выдачу кредитов красноярским? А? А кто…

И Вишневский принялся перечислять грехи своего главного финансового распорядителя. А закончил совсем уж за упокой:

– И вообще, Лева, известно ли тебе, что в последнее время вытворяет твой сыночек?

– Н-нет. А что? Я с ним просто не общаюсь.

– Твое счастье! А я вот – общаюсь. И, надо сказать, нервов мне это стоит немалых.

– Да что случилось-то?

– Этот болван уже не знает, какой геморрой себе нажить! Например, недавно он нарвался на любезности со стороны одних конкретных людей. Мало того, что те контролируют чуть ли не половину казино Москвы, так ведь еще и отморозки редкие. Если бы не Адамов со своими, Андрея пять раз замочили бы. А он, кажется, ничего не понимает. Он, наверно, думает, что если из него сделали «звезду», так его никто не тронет. Ба-алванн!

– А ты его припугни, – сказал Лев Борисович.

Роман Арсеньевич хитро закрыл один глаз и выговорил почему-то шепотом, хотя, вне всякого сомнения, никто не мог слышать их в запертом и тщательно охраняемом кабинете:

– Уже делают.

…Да, сейчас мысли Романа Арсеньевича были о вовсе не о кредитах и замороженных счетах. Инциндент, происшедший в одном из провинциальных городов – с срывом концерта и взрывом – настоящим взрывом колонок с жертвами! – в прессе были представлены оглушительно и с большим резонансом в плане дальнейшего скандализирования имиджа племянника Андрея, он же – Аскольд. Этот молодой человек, новоиспеченный князь Андрей Вишневский вообще обладал уникальным талантом вызывать недовольство у серьезных и влиятельных людей своими идиотскими выходками, и чем влиятельнее был человек, тем более идиотской являлась и выходка.

В масштабах деятельности господина Вишневского-старшего весь этот скандал не стоил и выеденного яйца. Но тут речь шла не о деньгах, а о племяннике, который носил его, Романа Вишневского, фамилию. Потому что многочисленные – и очень влиятельные и богатые – недоброжелатели Романа Арсеньевича, которые в последнее время множились, как кролики в брачный сезон, могли раздуть эту, по сути, достаточно невинную, но прилюдную выходку племянника едва ли не в эпатаж века. А это явно не пойдет на пользу Роману Арсеньевичу – особенно в преддверии ряда важнейших финансовых операций и лоббирования ряда законов в Государственной Думе. Роман Арсеньевич уже не раз предпринимал ряд самых энергичных мер, чтобы воздействовать на Андрея, но пока что ничего хорошего из этого не выходило.

Может, выйдет на этот раз, подумал олигарх. Зазвонил телефон. Вишневский взглянул на часы и снял трубку.

– Это Адамов, Роман Арсенич. Ваш лимузин подан к парадному выходу. Пора ехать в этот зоопарк.

– Ты имеешь в виду премию «Аполло»?

– А то что ж, Роман Арсенич? Ее, чудную. Уже семь часов вечера. Без пяти семь.

– На моих без десяти.

– Отстаете, Роман Арсеньевич.

– Это ты, Адамов, спешишь. Ладно, сейчас спускаюсь…

* * *

– Гул затих, я вышел на подмостки, прислонясь к дверному косяку… – бормотал Сережа Воронцов, глядя на широкую спину телохранителя, покачивающуюся перед ним. Они ехали в лимузине марки «линкольн» на вручение «Аполло». Сережу уже не мутило: он удачно похмелился вискарем и к тому же дернул дорожку кокса, которой снабдил его Романов.

Ехали так мягко, что Сережа не замечал движения. Время от времени он порывался ткнуться носом в спину охранника Димы, но всякий раз встряхивался и бодро вскидывал глаза на телевизор в салоне, который показывал как раз на канале «дяди» Сережи Воронцова – олигарха Вишневского. Экран высвечивал пафосные мажорные лица, накрашенные рты, извергающие апокалиптическую чушь, и вызывающую почти физическое отвращение рожу ведущего с длинным носом и наглыми масляными глазками. Ведущий суетился и крутил во все стороны головой столь интенсивно, что не будь у ее обладателя еще и бычьей шеи, то она несомненно обрела бы суверенитет.

– Урод, – решительно выговорил Сережа, когда ведущий начал сладко напевать о том, что, по всей видимости, вручение премии «Аполло» следует сравнивать с россыпью звезд первой величины, и предлагал переименовать Аполло в претенциозно-сладкое: «Звездная гроздь».

– Это что за дятел? Он и будет вести эту… церемонию?

– Стареешь, отец, – отозвался мрачный Романов. – Это ж парень, которому ты сам на прошлой неделе по пьяни разбил физиономию, а потом ты с ним нажрался и купил у него подружку за две штуки баксов. Он еще про тебя в «МК» гадость каку-то накропал, что ты начал баловаться зоофилией, а потом ударился в загул с британскими фашистами из «Тигровых Лилий». Группа такая, экстрим. Должен ты помнить.

– Куп… уфф! – выдохнул Сережа, и тут лимузин остановился у внушительных размеров ночного клуба, где и должна была пройти церемония вручения.

Через несколько минут он оказался внутри помещения, по сравнению с котором удивительная и ужасная «Белая ночь» напротив дома Гришки Нищина показалась ему хлевом для подготовки кадров колхозной художественной самодеятельности имени Евфросиньи Перепугайло. С ним здоровались, раскланивались, а какой-то помпезный педераст, в котором Сережа с ужасом признал одного из самых известных и скандальных шоуменов страны, расцеловал его в обе щеки со словами: «Мое почтение, толстячок».

Воронцова-«Аскольда» усадили недалеко от сцены в грозном окружении охраны и при ласкающем взгляд и обоняние близком соседстве трех девушек из Аскольдовского шоу-балета. Среди них была и Лена, и Сережа замер, когда увидел ее, а потом начал яростно тянуть через соломинку коктейль на ромовой основе. К нему пробрался Борис Борисыч Эйхман и свирепо прошептал на ухо:

– Опять пьешь, сукин кот? Да хватит, в самом деле, а! Тебе не пить, а петь скоро надо будет! На сцену хоть вскарабкаться сможешь? Тут сегодня твой дядя будет, и я не хочу, чтобы он разозлился на тебя да и прикрыл всю эту национальную премию к чертовой матери!

– А дядя и так зол, – повернувшись к Эйхману, сказал Романов.

Мистер Очковая Змея выглядел еще хуже и помятее, чем обычно. Его не спасали даже строгий костюм с иголочки и бриллиантовые запонки. Он все время потирал руки, как будто ему было холодно, и зябко передергивал плечами. Сергею Борисовичу явно что-то не давало покоя. Он то оглядывался на Сережу, то хватался за мобильный, то приглаживал виски, то тянул виски.

– А дядя и так зол, – повторил Романов. – Так что, Борис Борисыч, готовьтесь к скорейшей эмиграции. Кто в Израиль, кто в Америку, кто на тот свет.

Эйхман махнул на Романова рукой и отвернулся. А последний вынул часы и посмотрел на них. Было восемнадцать минут девятого. До десяти часов, после которых столь нужное сейчас появления настоящего Аскольда становилось бессмысленным, ненужным, оставалось чуть более полутора часов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «И ВЕЧНЫЙ БОЙ – А ГЕРЛ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ…»

* * *

Андрюшу Вишневского скрутили за тринадцать часов до того момента, как раздосадованный, встревоженный Романов посмотрел на часы в ночном клубе. Андрюша сопротивлялся, как мог, он даже удачно поддел Леню-мента в подбородок и укусил лейтенанта за палец. Он был близок к тому, чтобы в батальной сцене с правоохранительными органами выйти победителем. Но тут подоспел байкер Петя-Мешок, которому, по всей видимости, не понравилось, как его уравняли с другими фразой «у всех жена ушла!». Имидж страдальца требовал немедленного подтверждения, и Петя со словами «не надо так говорить, у меня аппендицит» навалился огромным животом на Аскольда.

Алик Мыскин кротко наблюдал за тем, как Аскольда утихомирили и даже связали руки за спиной. Эта мера не вселила в Принца смирение, но тем не менее он перестал кусаться, брыкать и разбрызгивать пену. Он тупо смотрел на своих укротителей и моргал глазами.

– Этот тип мне не нравится, Филипыч, – сказал мент Леня, – он мне подбородок разбил. Я язык прикусил, теперь распухнет.

– Да он у тебя и раньше не больно-то ворочался, – сказал майор, – так что особо грустить не о… ик!.. не о чем, Леня. А что эти двое подозрительные, так это верно. Ну-ка, ты, – повернулся он к Алику, – открывай багажник, выворачивай карманы! Знаю в-вас!..

– Товарищ майор, – шмыгнув носом, кротко сказал Алик Мыскин. – Не надо так говорить. (Фраза явно была стянута из лексикона Пети-Мешка.) – Мы ничего не делали. А мой товарищ, он просто немного не в себе. У него крыша едет. У него… у него отца недавно убили, – вдруг неожиданно для самого себя ляпнул Алик. – Вот он и переживает.

– Отца убили? Так у него же отец недавно только приезжал! – выговорил майор. – был жив-живехон…ик!.. А ты мне что-то паришь.

– Филипыч! – вдруг раздался вопль Лени, и Алик обернулся и похолодел: Леня рылся в багажнике. – Филипыч, тут они, кажись, жмура катают! Ай, черт!! Точно!

Иван Фиоиппович вцепился в запястье Алика – не только потому, чтобы задержать его, но еще и для сохранения равновесия – и на коротких ножках подкатился к багажнику.

– О-па, – сказал он, заглядывая туда и трезвея, – кажись, в самом деле ухлопали папашу. Ну и ну! Вот это да!

Кажется, пора делать ноги, мелькнула мысль у Алика, и он рывком выдернул руку из потных пальцев майора и бросился было бежать. Его задумка увенчалась бы успехом, но Алику не повезло самым невероятным и смехотворным образом: в тот момент, когда он уже был готов нырнуть в лесок, на него с визгом и хрюканьем выбежала свинья в мотоциклетном шлеме, за которой продолжали гоняться трое байкеров. Алик не успел разминуться с потенциальным шашлыком: свинья врезалась в него и сбила с ног. Но и ей мало не показалось: Алик свалился прямо на ее грязную спину, и свинью приплющило длинным телом Мыскина к земле.

Цепкие руки байкеров вцепились в свинью, но тут окрестности сотряс вопль майора Филипыча:

– Да не ее, бл… это, длинного, длинного хватайте! Дли-и-и…

Алик попытался было подняться, но тут на него налетел Леня с лейтенантом и с размаху ударил ботинком в грудь. Алик повалился на землю, байкеры отволокли в сторону набедокурившую свинью, чтобы и она не попала под раздачу, а Леня с лейтенантом принялись деловито охаживать ногами Алика. Подскочивший майор Филипыч экзекуцию приостановил, но и так уже к тому времени у Мыскина недоставало двух зубов, зато появился громадный кровоподтек на лбу и адская боль в боках.

– Харррош месить его! – вывалил майор. – У нас еще будет разговор по душам. Тем более что ни пап, ни мам, ни дядь из ФСО побли… ик!..зости нет. Суньте пока его в машину с его придурошным дружком… не портить же из-за этих уродов рррыбалку!

Избитого Алика впихнули в машину, в отделение для задержанных, в народе именуемое «клоповником». Келья монаха, вырубленная в скале, кажется просторным собором Святого Петра по сравнению с этим отделением в задней части милицейской машины. Вот сюда-то и определили Аскольда, чьи руки все еще были связаны за спиной, и Алика, отчаянно отплевывающегося кровью и все еще не понимающего, что вот теперь, кажется, так легко, как в первый раз, отделаться не удастся. И ведь так неожиданно все произошло, так феерически изменилась ситуация – от перспектив хорошо выпить на природе и закусить шашлычком с балычком до вот этого: помещение в «клоповник», выбитые зубы, мрак и беспросветность впереди.

И труп Гришки Нищина в багажнике принадлежащей ему же, Гришке, «копейки».

Алик посмотрел на уткнувшегося лбом в стенку Андрея и укоризненно выговорил, слегка шепелявя:

– Ну что же ты, Андрюха, на них так борзо? Они уже и про багажник давно забыли. А тут на те – вспомнили. Теперь швах, братцы, – Алик сплюнул, – попали. Прочно попали.

– Прррочно, бл…! У-у, que te jodan!! – И затем последовал один из пышных интернациональных монологов Аскольда, украшенных витиеватой русской матерщиной, в которую на правах специй вперчились и вкетчупились крепкие испанские словечки «mierda», «cabron» и «con`o», обозначающие то, что в русском традиционно пишется с точками после букв «п», «х» и «ж». Черту своему эмоциональному выступлению Аскольд подвел сакраментальным «мазофакером» и восклицанием на родном языке:

– Вонючие мусора! Еще свинью приволокли, падлы!!

– Ну, на свинью тебе грешить нечего, – оборвал его Мыскин, – я еще – куда ни шло: она, проклятая, мне под ноги бросилось. Подкат был, как у Эдгара Давидса под Рональдо на чемпионате мира. А вот ты вообще молодец. Взял и все скайфоломил. Вот они бы все перепились, мы бы бензинчику отлили и срыгнули бы отсюда. Или вообще мотоцикл позаимствовали или мотороллер у этого… толстого Пети. А теперь изволь выдираться из «клоповника». Будем тут сидеть, пока не подохнем. А не подохнем самопроизвольно – они немного помогут. Сельские мусора вообще ребята веселые, – добавил Мыскин. – Мне один парень рассказывал, что у его знакомого тачку отжали сельские менты. Просто так. Поставили его под «мокруху», как будто это он убил, а потом взяли и отобрали. Он им все бумаги подписал.

– Зачем же подписывал? – угрюмо спросил Аскольд, чуть охладевая.

– А попробуй не подпиши! Они его так разделали – под орех! Сказали: мы тебе, парень, яйца отрежем и твои же собственные зубы тебе в задницу вставим, чтобы очко зубастое было. А если что – спишем все на ДТП… дескать, попал в аварию, отсюда и такие повреждения. Протокол подмахнем соответствующий, если надо. Так тот парень им тачку отдал, как миленький. Да и тачка была не какая-нибудь там гнилая «копейка» – нормальная такая «бэха» была, реальная.

Аскольд щелкнул зубами – свело челюсти – и не без труда выговорил:

– Ты, Мыскин, очень удачно выбрал время, чтобы сообщить мне эти успокоительные сведения.

– Правда? А ты очень удачно выбрал время, чтобы кидаться водочными бутылками и буянить, когда у нас труп в багажнике!

– Надо его, суку, было в камыши скинуть, и всего делов-то! – чуть не плача, простонал Андрюша. – А теперь кранты: если до Москвы не доберусь, все, край!

– Как же ты до Москвы-то доберешься теперь? – злобно спросил Алик. – Разве что на этой машине, да и то если Лене по пьяни приспичит смотаться в драгоценную столицу. А этот Леня вряд ли там какие дела имеет: он же тебе не Роман Арсеньевич Вишневский.

При имени дяди Аскольд снова щелкнул зубами, а потом и вовсе заскрежетал. Мыскин молчал. Первым от молчания устал Принц, и он сказал:

– Алик… ты же вроде человек умелый, сильный… вон как веревки разорвал у Нищина и машину его это… завел. Ты же, я слышал, в Чечне воевал?

– Ну да.

– Алик, – наклонившись к нему, выговорил Принц, – ну придумай что-нибудь! Мне… мне сегодня в десять вечера по-любому надо быть в Москве! По-любому!! Время еще есть… если мы отсюда выберемся!

– Только как мы отсюда выберемся?

– Вот я тебе и говорю! – жарко задышал Аскольд. Вытащи меня отсюда! Приду… при-ду-май! Как-нибудь! Что-нибудь этакое… зацепочка или что! Ну должно же что-нибудь быть, чтобы… Ну Алик! Я тебя озолочу! Тебе всю жизнь не придется думать о том, где бы работать и что заработать! Хочешь миллион долларов? Нет? У меня есть, у моего дяди и отца миллиарды!! Только вытащи меня отсюда!

– Ты же говорил, что у тебя с дядей и отцом, скажем так, натянутые отношения… – пробормотал Алик, но было видно, что слова Аскольда произвели на него достаточно сильное впечатление. – Ладно, не парься, – быстро добавил он, видя, как дернулся на эти слова горе-Принц. – Что-нибудь попытаюсь сделать. Правда, чувствуется, что эти байкеры, так называемые, и менты местные давно корешатся, раз у них такие панибратские отношения. Жаль. Но ничего… ничего… что-нибудь можно сделать. Наверно.

– Сделай… сделай! У тебя вот какая… любимая марка машины?

– А какая разница? У нас тут все равно только «копейка» Нищина да «газик» этого Лени с Филипычем. Ну, еще Петин мотороллер. На них бы удрать – и то чудесно было бы.

– Нет, ты скажи!

– Ну, допустим, «Феррари».

– Вот будет у тебя «Феррари», только помоги мне!

– А, не звони! – досадливо отмахнулся от него Алик Мыскин. – Будет, не будет… дай подумать.

– Думай, думай!

Алик откинулся на спину и полуприкрыл глаза. Откровенно говоря, думать ни о чем не хотелось. Болели ребра, болели почки. Саднило во рту, щипало разбитые десны. Но если этому Аскольду в самом деле так надо в Москву… ну что ж, бывало в жизни и хлеще. Алик взглянул на Аскольда и подумал, что вот сейчас, в полумраке, он в самом деле совершенная копия Сережи Воронцова. Где-то он, Воронцов? Что с ним? Алик кашлянул, и Аскольд нервно вскинул голову:

– Ну что… придумал?

Алик отвернулся и совершенно неожиданно для Аскольда заснул. Неожиданно – это потому, что московский суперстар, угодивший в условия сельской местности средней полосы России как кур в ощип, не мог понять, как можно спать в таких условиях: в жуткой тесноте, под постоянно подхлестывающей инстинкты болью, слыша крики снаружи вроде того, что коряво издал только что Леня:

– А че, Петя, нич-чаво свинья… ты с ней не живешь с ней взамен как с женой… к-котора от тебя ушла? Этакое… свино…вв-водство!!

А Мыскин спал. И снился ему странный сон.

* * *

Это было в спецназовской разведке. Там служили и Мыскин, и Сережа Воронцов. Они были самыми молодыми в своей группе, остальные были в звании не ниже лейтенанта, контрактники от двадцати пяти лет и старше. Хмурые, подтянутые мужчины, совершенно не напоминающие суперменов образца тех, что любят демонстрировать в фильмах. Обычные мужики – большинство из которых было среднего роста, отнюдь не богатырской комплекции, в серенькой и неприметной спецодежде.

После того, как кадры отряда существенно поредели после ряда рейдов по горам, его доукомплектовали молодежью. Среди упомянутой молодежи были двадцатилетние Сергей Воронцов и Александр Мыскин.

Первый же рейд был откровением. И начался страшный сон. Разведотряды часто исполняли роль карательных частей.

…Два автомобиля с бойцами карательного разведотряда ехали по узкой дороге, проходящей через горное ущелье. Где-то там, буквально в сотне метров от них, могли таиться вооруженные до зубов и снабженные инфракрасными прицелами чеченцы, и потому водители крутили баранки с лихорадочной поспешностью, стараясь ехать на максимальной скорости, несмотря на то, что это было чревато падением в какую-нибудь котловину или расщелину.

И вот – в точке трассы, на которой, по мнению водил, вероятность встречи с кровожадными горцами достигает своего апогея – сидящий рядом с водителем головной машины худощавый подполковник сказал:

– Останови здесь.

Тот, казалось бы, просто не воспринял этих слов подполковника – настолько, по его мнению, они противоречили элементарному здравому смыслу.

– Останови здесь, – повторил подполковник, не повышая голоса.

Водитель, стремительно хренея, повернул к тому бледное лицо с расширенными глазами и быстро выговорил:

– Но, товарищ подполковник, здесь же могут…

– Да, могут пристрелить, но если ты не остановишь, то я сам тебя пристрелю, – спокойно произнес тот. – Вот здесь, у этого большого камня.

Помертвевший водитель покорно выполнил распоряжение командира спецназовцев, и из остановившихся машин начали мягко, пружинисто и бесшумно выпрыгивать люди.

Один за другим они исчезали во тьме, а когда растаял последний, подполковник подозвал к себе обоих водителей и сказал:

– Я сожалею, ребята. На вашем месте я бы сейчас застрелился. Через несколько минут здесь или в ином другом месте трассы будут боевики. Смерть лучше плена.

Те онемели. Подполковник передал одному из шоферов пистолет Макарова и повернулся к ним спиной, но тут водитель головной машины, первый обретший дар речи, задыхаясь, заговорил:

– Возьмите нас с собой, товарищ подполковник! Мы не можем оставаться… чтобы…

– Это исключено, – жестко прервал его руководитель группы. – У вас нет необходимой подготовки. Вы сорвете задание. О ваших семьях позаботятся. Это я могу гарантировать. Все.

И он исчез во тьме прежде, чем те успели что-либо возразить…

Это был карательный набег на чеченский аул – родное село одного из наиболее влиятельных полевых командиров. Отряд прошел сквозь скалы тихо, как пантера в черных ночных зарослях джунглей подбирается к своей спящей жертве. Удар был неожиданным и мгновенным – и уже спустя десять минут только зарево пожарища было на месте полностью уничтоженного горного поселка.

Помимо собственно жителей, в ауле, как и ожидали, оказалось около двух десятков боевиков. Правда, преимущественно они были ранены и пришли зализывать раны в родной аул, но раненый зверь еще опаснее здорового. Они начали отстреливаться, и пулями был убит один боец карательного отряда и ранен второй.

Этим вторым оказался Сережа Воронцов.

Рана была нетяжелой, пуля прострелила голень и ушла навылет, но после этого Сергей потерял способность самостоятельно передвигаться. По крайней мере, передвигаться с необходимой для отхода скоростью. Если бы отряд двигался с той скоростью, с какой это было возможно при транспортировке раненого, то спецназовцы совершенно определенно не успевали выйти к точке, на которой их должен был ждать вертолет. И тогда – конец. Поставили бы на них крест или предприняли какие-то попытки к поиску, все равно – живыми им уже не вернуться.

И тогда подполковник Котляров, командир группы, тот самый, что советовал шоферам застрелиться, принял единственно возможное в этой ситуации решение: избавиться от обузы. Действительно, не может же из-за одного человека погибнуть весь отряд! Он прямым текстом уведомил о своем решении Воронцова, и тот без колебаний согласился с тем, что это единственно возможный выход из положения. Но на глазах его выступили слезы, и в свете щербатой луны не один Котляров увидел их. Их увидел и Мыскин. Он бросился к Котлярову и, перехватив руку подполковника с пистолетом, уже поднявшимся на обессиленно прислонившегося к камню Сережи Воронцова, быстро-быстро заговорил:

– Товарищ подполковник, разрешите помогать Воронцову идти! Если мы отстанем больше чем на пятьдесят метров, стреляйте!

Полковник сурово взглянул на Алика и быстро кивнул: добро.

– Но только помни, – тихо прибавил он, – пятьдесят метров. Ты сам сказал: пятьдесят метров!

– И я, – негромко произнес сорокалетний майор, – я помогу.

– Пятьдесят метров, – повторил Котляров.

И потом началось безумие.

…Вероятно, тот грек, что пробежал сорок два километра из Марафона в Афины и с криком: «Мы победили!» – упал мертвым… вероятно, тот грек не сумел бы сделать того, что сумел осуществить Александр Мыскин в эту ночь – в этот маршросок по ночным чеченским горам. Он тащил все более обвисающего на плече Сережу со скоростью, с какой среднетренированный человек может разве что бежать в гору не круче тридцати-тридцати пяти градусов. Он чувствовал на щеке горячее прерывистое дыхание Сергея, который пытался максимально облегчить Мыскину и майору путь и усиленно работал здоровой ногой, изредка задействуя и раненую… перед глазами метались багровые блики, скалы грохотали и бросались в лицо, как раненый зверь… словно призрачные тени, мелькали впереди спины товарищей, сбоку хрипел от изнеможения сорокалетний майор, – а на губах, немеющих, неоднократно прокушенных от напряжения губах, выступала, пузырилась кровавая пена. Они тащили Воронцова по едва ли не отвесным подъемам, по крутым горным тропам, рвали ладони на лоскуты на спусках – а на востоке, угрюмо набухая свежим алым кровоподтеком, из-за линии горизонта выдавливались, вспузыривалось опасное, обезоруживающее их зарево…

Идти. Идти! Идти…

Пятьдесят метров. Пятьдесят метров! Пятьдесят метров…

И они не отстали и – успели.

Вертолет забрал уже потерявшего сознание от обильной кровопотери Сережу Воронцова, майора, который не мог сказать и слова, а только хрипел, и Мыскина, тут же впавшего в забытье на борту вертолета.

Подполковник Котляров молча сидел у иллюминатора, ощупывал правое предплечье, и в его усах накипала еле заметная – суровая – улыбка. Его левая щека подергивалась.

* * *

Мыскин открыл глаза. Перед ним, вытянув шею, сидел Аскольд и смотрел на него выпученными глазами. Снаружи слышался грохот музыки и веселый женский визг, перекрытый воплем майора Филипыча: «Ну и ррррожа у тебя, Петррр!!». Алик моргнул и сказал:

– Извини, заснул. Сейчас выберемся. Ничего. И не такое было.

– У тебя такое лицо… такое лицо было. Я даже испугался. Тебе что, страшный сон приснился?

– Нет, не сон, – ответил Алик. – Это было на самом деле. Ну, что ты смотришь на меня, как… архиепископ на белогорячечного зеленого чертика? Выберемся, я тебе сказал. Выберемся. Только подождем, как они посильнее нахрюкаются. Свинья-то, кажется, уже дохрюкалась – жарят ее, вон запах какой вкусный идет. Бедный Петя… то от него жена ушла, а теперь вот и свинью отобрали.

– Нашел кого жалеть!

– А что, могу и пожалеть. Ладно. Там, кажется, все уже вдребезги. Это хорошо, только из машины нам не выбраться. Нужно, чтобы кто-нибудь открыл. Вот что, Андрюха… ты петь умеешь?

– Да как тебе сказать… – выговорил обалдевший Аскольд. – Я вообще-то того… певец.

– А, ну да. Ну так запевай! Да что-нибудь погромче да подурнее. Глотка-то у тебя будь здоров… вспомнил я, как ты в машине-то пел.

– А что петь-то?

– Да уж не «Боже царя храни»! – Классическая цитата, которая часто фигурировала в лексиконе Сережи Воронцова, вырвалась у Алика чисто машинально. – Да дери глотку каким-нибудь блатняком поотстойнее, чтобы рвотный рефлекс вызывал.

– А, ну ладно. Спою из репертуара одного своего знакомого, – оживился Аскольд. – Жутковатый типаж. Кстати, эту песенку мне в аэропорту твой друг, а мой нынешний заместитель, Сережа Воронцов, напел.

– Давай. Пой, не бубни.

Аскольд разинул рот и запел так громко, что у Алика заложило уши и зашумело тошнотными волнами в голове:

– Ласточки летают низка-а, мне в суде корррячится «выша-ак»! Секретарша-гимназистка исписала два карррандаша-а-а!..

И тем же молодецким хореем в бандитской вариации Аскольд пропел-проорал пару куплетов из жизни чудесного и душевного человека, которому в суде «корячится вышак», то бишь угрожает ныне отмененная высшая мера наказания.

Все-таки недаром Аскольд был звездой эстрады: голос у него был сильный, обработанный, так что его могли услышать все участники ментовско-байкеровской тусовки. Другое дело, что большая часть участников попойки спала крепким сном, один из байкеров возился в кустах с пьяной девицей, а майор Филипыч, окончательно остекленевший от водки, толкал рюкзак одного из байкеров и говорил, очевидно, принимая багаж за Петю-Мешка:

– Ет-та ничего, что… ик!.. жена ушла. У меня тоже жена… как ушла, так и пришла. Так что не грузись, брат. Что? У тебя – отит, простати… прости-та… прости-тутка!..

Пение Аскольда достигло ушей Лени, который лежал, подстелив под плечи собственный форменный мундир и ел шашлык. Ел лежа. Перед ним дымился самоликвидировавшийся Петин телевизор, и это раздражало мента: телевизор реанимированию явно не подлежал. Так что неудивительно, что, когда Принц заорал во всю свою мегастарскую глотку, жареный кусок еще совсем недавно здравствовавшей свиньи встал поперек горла. Леня подавился и закашлялся.

– Хр-р-р… что за сука? – кашляя, прохрипел он. – Эй, ты, задержанный… заткни пасть!

Аскольд, напротив, запел еще громче. Знание трезаемой им блатной песни было нетвердым, и потом Андрюша выпевал по второму кругу куплет про «вышак» и секретаршу, исписавшую два карандаша.

Леня встал на ноги и угрожающе покачнулся. Один из валяющихся прямо на траве пьяных байкеров стал подтягивать Аскольду, и это окончательно взбеленило и без того не блистающего особой толерантностью мента. Он решительно направился к «уазику», где узник пробавлялся исполенением блатняка, и ударил кулаком по стеклу:

– Ну, ты, задрай хлеборезку!!

– Ничуть не бывало, – за Аскольда ответил Алик, а Аскольд от волнения заорал так, что даже начал хрипеть. Удавленнические хрипы «от Аскольда» словно железо по стеклу прошлись по нервам Лени, и без того взвинченным недогоном.

Мент открыл дверцу и прошипел:

– Ну, гнида, ты сам нарвался. Ты у меня…

Леня не успел пообещать, что сталось бы с Аскольдом под пятой доблестных работников Богородицкого ГУВД. Потому что Алик, чьи руки, как помнится, отнюдь не были связаны, протянул руку и, схватив мента за горло, рванул на себя, приложив при этом головой к решетке. Леня издал сумбурный горловой всхлип и взмыхнул руками, но тут Аскольд – совершенно неожиданно для Мыскина – подался вперед и ударил лбом в висок Леню. Вот это окончательно подкосило последнего: Леня вырубился.

Алик выглянул из машины и, убедившись, что никто их не видит, выскользнул из «клоповника» и занял место за рулем «газика». Ключ торчал в зажигании, но всех усилий Алика не хватало, чтобы завести движок. Мыскин даже накинул на плечи Ленин мундир для пущего вживания в роль, но мотор все равно отказывался признавать его и не заводился.

– Ну что, ничего… нет, нет? – царапнул стекла наружний шепот Аскольда, и Алик только досадливо мотнул головой.

В ту же секунду раздался завывающий голос Пети-Мешка. Проклятый толстяк требовал Леню:

– Леня-а-а! Ты где-е? Ты мой телевизор брал, где он теперь, мой телевизор? У меня астигматизм. У меня жена ушла, Саша ее зовут, свинью съели, а теперь и телевизора нет… Леня-а-а!!

Алик, внедрившийся в форму и в машину Лени, заскрежетал зубами:

– Вот жиррная сука!! Ну что ему надо! Ну заткнись ты, дегенерррат!!

– Леня-а!!

– Что он орет… ну что он так орет? – простонал Принц, которому, кажется, снова начинало становиться дурно: его лицо приобретало зеленоватый оттенок.

– Ну ладно… – прошипел Алик. – Будет ему сейчас Леня!

– Но он же валяется в коматозе!

Алик взял с сиденья кобуру с Лениным табельным пистолетом, натянул на себя мундир и фуражку – последнюю натянул так, что было видно едва ли пол-лица.

– Ты что… ты что хочешь сделать?

– А увидишь! – бросил Алик. – Мы с этим Леней примерно одинакового роста и телосложения, авось, и спутают меня с ним. Этот Петя.

– А-а, – булькнул Аскольд, – а я что?

– А ты – вон по тем кустам давай в сторону Петиного мотороллера. Да не спугни вон ту трахающуюся парочку!

– Леня-а! – послышался завывающий голос Пети, и Алик вывалился из машины, пообещав самому себе, что этому унылому Мешку мало не покажется, попадись он только ему, Мыскину, в руки. Никто не обратил на Мыскина, изображающего Леню, никакого внимания. Даже Петя, который сидел на мотороллера с грацией вскарабкавшейся на забор свиньи и время от времени взывал к менту Лене.

– Ну? – коротко и зловеще спросил сквозь зубы Мыскин.

Петя, который набирал воздух в грудь для очередной апелляции к Леониду, повернулся к Мыскину:

– А… Ле-ня?

По судороге, перекривившей толстое лицо Пети, Алик понял, что тот не признал в нем вожделенного Лени, экспроприировавшего телевизор. Потому Алик бухнулся в коляску мотороллера рядом с Петей и, приставив к толстому боку горе-байкера пистолет, произнес:

– Вот что, драгоценный мой Петр… не знаю, как по баюшке. Сейчас мы едем с этой чудесной вечеринки, точнее – утринки, извини за неологизм. Мне тут решительно не понравилось. А ты не дергайся, – тотчас же добавил он, видя, как подпрыгнул рыхло разъехавшийся подбородок страдальца, от которого ушли жена и свинья. – Леня вон там лежит, отдыхает. Телевизор твой он, кажется, расквасил. Вон, не телек твой дымится?

– О-он, – простонал Петя, не сводя глаз с пистолета, буравящего ему бок, – вы… вы меня… убьете?

– «Вы меня», «вы меня», – ядовито передразнил его псевдо-Леня, – на хрена ты нужен мне – убивать тебя. Хотя если говорить о вымени, то оно у тебя порядочное.

– Не понял…

– Брокгауз и Эфрон объяснят! Или на том свете справку возьмешь! А сейчас – заводи мотороллер. Ехат будэм, – с кавказским акцентом добавил Алик.

Петя, ни слова не говоря, благо он и без того сказал их слишком много, начал заводить мотороллер. В отличие от «газика» Леонида, мотороллер завелся сразу, но затрещал при этом так, что перебудил половину лагеря, уже было умиротворившегося в пьяной прострации. Даже майор Филипыч петестал терзать рюкзак, с которым он вел насыщенный диалог, и пробулькал:

– Ето… куда вы, а? Л-леня?

– Чудесно творение твое, Господи – человек, – подумал Алик. Майор Филипыч уже битый час беседует с рюкзаком, будучи не в состоянии усвоить, что тот – вовсе не Петя-Мешок, а вот в сторону Алика только взглянул и сразу признал в нем Леню. По форме, наверно. Ну и ну!

Мотороллер затрещал, и под его шум Алик сказал Пете:

– Скажи майору, что за водкой едем!

– Мы за водкой едем! – машинально повторил за Аликом Мешок, и, несмотря на рев и треск мотора и голоса нескольких проснувшихся байкеров, Филипыч расслышал ключевое слово «водка» и одобрительно закивал головой:

– Эт-та правильна-а… правильно!

Мотороллер сорвался с места и, едва не переехав занимающуюся любовью прямо на дороге парочку, въехал в лесок. Из-за ствола тополя выглядывал Аскольд.

– Сюда, сюда! – замахал ему рукой Леня. – Садись, суперстар хренов!!

Аскольд был так взбаламучен, что даже не выразил радости по поводу такого удачного маневра: он бухнулся в мотороллер позади Пети, уткнувшись носом в мокрое пятно на футболке между лопаток Пети.

– И вечный бой… а герл нам только снится! – воскликнул Алик Мыскин, болтая ногой. – Так, что ли, господин бисексуал?

ГЛАВА ПЯТАЯ. УСПЕТЬ ДО ДЕСЯТИ

* * *

Мотороллер вырвался с грунтовки на шоссе, как окутанный пылью метеорит. Конечно, на метеорит он по техническим характеристикам явно не тянул, но радость пассажиров была воистину космической. Аскольд, который, как все склонные к беспричинной панике люди, точно так же быстро уверовал в успех побега, хотя еще были веские причины волноваться, – Аскольд радовался просто-таки по-детски. Он подпрыгивал за спиной Пети и барабанил тому по хребту, даже не слыша, как тот уныло, подавленно бормочет:

– Не надо так делать… у меня остеохондроз.

Ипохондрические блеяния Пети всякий раз оставались за кадром, Аскольд до боли выворачивал шею и повторял Алику Мыскину:

– Ну, если все выгорит… если в Москву успеем до десяти, я тебе… все, что обещал…

– Ну погоди ты, Андрюха! Видишь, на каком одре едем? Как бы он не крякнул километра в пяти от лагеря этих чудесных байкеров. Как он, то бишь, называется, этот лагерь? Ку-ку?

– Кукой, – чуть ли не плача, отвечал Петя. – Это озеро такое, на котором мы были, ну и кемпинг наш тоже Кукоем называем. Я ездил туда, когда еще Саша…

– Хватит о своих семейных заморочках, а! – перебил его Алик. – Надоело мне слушать, как ты тут гнусишь, честное слово!

– Вот и Саша моя так говорила! – с готовностью завыл Петя. – А потом ушла… И свинья ушла… – Неожиданно Петя выдал протяжный вопль, очень похожий на сиплый гудок паровоза.

– Заткнись! – рявкнул Алик. – Достал, падла! По зубам дам!!

– Мне нельзя по зубам, – хрюкнул Петя, – у меня кариес. И пародонтоз.

– В торррец!

– У меня ларингит, – немедленно откликнулся Петя, крутя руль.

– Жопу порву!!! – неистовствовал Алик.

– Жопу нельзя… – печально вздохнул Петя, – у меня геморрой… и свищ там ещ.

– Та-а-ак, – мрачно протянул Аскольд, – по всей видимости, он болен еще существеннее, чем моя двоюродная прабабушка Ребекка Израилевна, которая померла в девяносто семь лет от насморка. Надоел ты мне, Петр Батькович.

– Валентинович, – сказал Петя, всхлипывая. По всей видимости, его растрогал перечень болезней, оглашенных им самим же. – Петр Валентинович Сучков я.

– Оно и видно, что Сучко… – начал было Алик, но тут мотороллер зашелся в экстазе, захрипел, а потом движок захлебнулся и замолк. Мотороллер некоторое время катился под гору, а потом, войдя в подъем, сначала остановился, а потом даже начал подаваться назад. Наконец встал окончательно. Все это время Алик и Аскольд сидели, храня зловещее молчание.

Потом Алик сухо кашлянул и выговорил:

– Н-да… приехали. Кажется, кончился бензин. Ну что, Сучков, придется нам до Москвы на твоем горбу ехать. Вот такие дела.

– Мне нельзя на горбу… – начал было свое ставшее уже сакраментальным нытье Петр Валентиныч, но Алик не стал его слушать, а выпрыгнул из мотороллера и поднял руку, останавливая проезжающую по дороге машину.

Авто тормознуло, и Принц, который первым проснулу голову в окно, сообщил водителю:

– Нам срочно нужно в Москву. Докинешь?

Это было сказано примерно тем же тоном, как если бы Аскольд просил водилу докинуть его два квартала по городу.

Правда, тот ответил ну совершенно в тон Андрюше:

– До Москвы? Почти по пути. Штука.

– Сколько?

– Тысяча.

– Идет, – быстро ответил Аскольд.

– Только деньги вперед.

– Это ладно, – сказал Аскольд, усаживаясь на переднее сиденье, а Алик уселся на заднее, – это мы сейчас. Алик, где у нас там деньги?

И он выразительно подмигнул Мыскину. Тот начал показательно шарить по карманам, хотя прекрасно знал, что там больше двух-трех рублей не наскрести. Зато там был пистолет, стянутый у Лени. Этот пистолет Алик как бы ненароком и засветил, непринужденно говоря:

– Тэ-эк… не то. Опять не то. Щас… погоди, мужик.

Водитель заморгал и выговорил:

– Да вы ладно, мужики. По дороге найдете. Ехать-то часов пять, не меньше.

– А сейчас сколько? – нервно спросил Аскольд сквозь зубы.

– Сейчас? А сейчас как раз полдень.

– Уже-е-е?!

– Ну да, а что?

– Гони, мужик. Гони! Заплатим, не боись!

Водитель, всполошенный и как-то сразу вспотевший – по красной шее катили струйки – уже было дернулся, чтобы нажать на сцепление и газ, но в этот момент в машину всунулся Петя и сообщил:

– Едете? В Москву, я слышал?

– Да.

– Мне тоже надо.

– Что так срочно? Саша припомнилась? Или свинья? – ехидно ввернул Алик.

Петя только шумно выдохнул и тяжело бухнулся на заднее сиденье рядом с Аликом, бормоча:

– А что мне делать в Кукое-то? Мотороллер сломался, свинью съели, пить я не могу… у меня, это самое, аллергия на алкоголь.

– Болезный ты наш, – жалостливо сказал Аскольд. – Ну, поехали, поехали. Деньги-то у тебя есть? А то проезд нынче дорог.

– Есть, – пропыхтел Петя.

…Если бы Алик знал, что Пете действительно только что позвонили на мобильник (о существовании которого ни Аскольд, ни Мыскин не подозревали) и сказали внушительным, густым голосом:

– Это Котляров. Есть работа. Немедленно гони в Москву.

– Понял, – отрывисто ответил Петя, и в это момент перестал выглядеть и быть Мешком. – Немедленно. Гнать.

И он погнал.

* * *

Алксей Фирсов жутко нервничал. Он ходил по квартире Аскольда крупными дробными шагами и поминутно взглядывал на настенные часы. Толстая стрелка неумолимо ползла к десяти, она была уже точно посередине между жирными римскими цифрами VIII и IX. Верно, для того чтобы убедиться, что часы не спешат, он смотрел и на свои наручные часы, показывавшие тридцать пять (пятнадцать, двадцать пять, сорок пять) минут девятого (а потом, как нетрудно догадаться, и десятого). Не удовлетворяясь этим, Фирсов время от времени осведомлялся, который час, у своей жены Лены, сидевшей тут же, на том самом диване, где сегодня вырубился Сережа Воронцов. Лена ничего существенно нового сообщить мужу не могла.

Фирсов названивал Романову, который в данный момент сидел в ночном клубе, где происходила церемония вручения премии «Аполло». Диалог между двумя компаньонами были удручающе однообразными и всякий раз варьировали одну и ту же обрыдшую тему:

– Ну что?

– Что-что? Ничего! Тут ему только что премию дали, а потом еще одну, и теперь на сцене стоит, кривляется. А у тебя как?

– Как-как? Да никак! Ни слуху ни духу! Да, думаю, и нет его уже давно. Иначе давно бы уже позвонил, объявился, предупредил.

– Нет его? В смысле? – настороженно спрашивал Романов.

– В том смысле, что угрохали его, вот что!

Романов некоторое время молчал, а потом говорил:

– Ну, тогда нам конец. Или что-то наподобие.

У Фирсова на этот случай имелась история:

– Ты мне напоминаешь одного еврея-математика, зацикленного на теории вероятности, который на вопрос о том, кто у него родился – мальчик или девочка? – наморщил лоб и ответил: «Ну, что-то вроде того».

Романов, который слышал ссылку на еврея-математика не в первый и даже не в двадцать первый раз, досадливо морщился и давал отбой. Ему было муторно.

– Черт бы побрал этого певчишку… – пробормотал Фирсов, верно, раз уже в двадцать пятый. Он резко повернулся на каблуках, и в этот момент запела трель звонка, а потом громовой бас рявкнул: «Эй, жиды, есть кто дома?!»

Фирсов побледнел и остановился. Не потому, что он испугался этого черносотенского баса, тем более что к племени Моисееву Алексей Фирсов не имел ни малейшего отношения. Тем более что он прекрасно знал, что бас – это одна из обычных примочек Аскольда, поставившего в свою квартиру звонок со звуком этого грозного голоса; Андрюша Вишневский вообще любил подобные незамысловатые шуточки и, например, на автоответчик часто любил писать послания вроде: «Диспетчер Ваганьковского кладбища слушает. Оставьте свое сообщение после сигнала, и земеля будет вам пухом по самым льготным тарифам».

…Алексей Фирсов побледнел потому, что кто-то пришел. Пришел в квартиру Андрюши Вишневского, и это вряд ли мог быть кто-либо, кроме самого хозяина.

Он взглянул на Лену: она выстукивала ногтем на крышке журнального столика какой-то замысловатый ритм. Потом подняла голову и выговорила:

– Ну, что ты встал, как Отелло у гроба Дездемоны? Иди, открывай.

– Это он, – коротко выронил Фирсов и через все огромное пространство комнаты направился к двери и глянул на монитор, на который транслировалось черно-белое изображение камеры внешнего обзора.

Там стоял Аскольд.

Вне всякого сомнения, это был он, и Фирсов мгновенно признал его, несмотря на то, что мегастар был похож скорее на урку, недолюбливаемого начальством тюрьмы, чем на прежнего Принца.

– Андрей? – выдохнул Фирсов.

– Открывай. Я это, я, – отозвался голос Аскольда, удивительно похожий на голос Воронцова, но в то же самое время какой-то другой. – Успел вроде?

– Ус-пел, – ответил Фирсов и открыл дверь. – Где ты был? Что так долго?

– Рассказывать еще дольше, а у нас нет времени, – ответил Аскольд отрывисто.

– Но почему ты не отзвонился, не сказал, где ты, что с тобой? Мы бы тебя забрали.

– А я помню, по каким номерам звонить? – показательно беспечно ответил тот. – Я же и три цифры толком запомнить не могу, а у вас у всех федеральный роуминг, номера из хер знает скольки цифр…

– Ну так хотя бы сюда позвонил!

– Куда?

– К себе домой, вот сюда, где мы сейчас сидим, идиот! Ты что, и своего номера домашнего не помнишь, ничего не помнишь вообще? Никогда не поверю, что можно быть таким болваном! Это же просто олигофрения какая-то! Из-за твоего самоуправства могла сорваться такая операция!!

– А она и так сорвется, если ты, Фирсов, не попридержишь язык, – холодно сказал Принц. Как сейчас он не был похож на того трясущегося и запуганного человечка, который начинал прерывисто дышать при одной мысли о ничтожных богородицких ментах и их толстом и корыстном начальнике майоре Филипыче.

Алексей, у которого была наготове очередная гневная ремарка в адрес Андрюши Вишневского, осекся.

– Ну что, мой дядюшка назначил встречу? – спросил Аскольд.

– Да, как и договаривались: на одиннадцать.

– А сейчас?

– Половина десятого.

– А где тот?… – отрывисто выговорил Аскольд.

– Воронцов? Он сейчас в ночном клубе. Уже, верно, пьет.

Выступление у него закончилось несколько минут назад. Арстистичный парень.

– Он всегда артистичный был, – глухо отозвалась Лена.

Фирсов мельком посмотрел на нее и ответил:

– Ну, тебе виднее. Особенно удачно он выступил вчера. В коридоре студии.

Аскольд глянул на хмурое лицо Фирсова: нос сотрудника службы безопасности Вишневского распух, верхняя губа вздернулась и нелепо торчала, как у зайца в мульфильмах.

– Это он, что ль, тебя так? – осведомился Принц.

– Угу…

– Подготовленный паренек, стало быть.

– Конечно. Он в Чечне воевал, мы справки навели. Ничего. Порох нюхал. В отличие от тебя, Андрей. Ты не порох, ты другие порошки предпочитаешь нюхать.

– А об этом – в другой серии, – недовольно оборвал его Аскольд. – Ладно. Времени мало. Мне нужно переодеться и ехать. Ты уж там организуй, чтобы все было чисто.

– Ясно, – отозвался Фирсов. – Иди тогда, принимай душ, только в джакузи не залеживайся да на алкоголь не налегай. И кокс, разумеется, тоже.

– С каких это пор ты у меня – руководящий и направляющий? – ехидно осведомился Аскольд. – Я думал, что как-то сам разберусь. Ладно. Ждите.

– А я не могу ждать, – сказал Фирсов, – мне за тем надо ехать. За Воронцовым. Я тебе сюда позвоню.

– Ясно, – отозвался Аскольд и направился в сауну.

* * *

Роман Арсеньевич Вишневский только что приехал с вручения премии «Аполло», которая фактически существовала на его, Романа Арсеньевича, деньги. Потому никого не удивило, что по трем номинациям премия досталась Аскольду, родному племяннику Романа Арсеньевича.

Засветился экран перед столом Вишневского, появилось лицо Адамова, и тот произнес:

– Это Адамов, Роман Арсенич. Приехал ваш племянник. Кажется, он не совсем адекватен. Пахнет алкоголем и глаза красные. Верно, снова кокаин.

– А… ну давай его сюда.

– Хорошо, Роман Арсеньевич. Через пять минут ваш племяник будет у вас.

– Пять минут? Почему так долго?

– Ну вы же знаете, что я должен осмотреть его на случай…

– А, опять ты, Адамов, со своими выдрючками, – поморщился олигарх, – по-моему, это абсолютно излишне.

Но начальник службы безопасности остался непреклонен:

– Так положено, Роман Арсеньевич. Потом вы же и скажете мне, что я плохо сработал.

– Ну ладно…

Вишневский положил трубку и снова углубился в размышления. В самом деле, ему было о чем подумать даже без проблем со своим непутевым родственничком, который хоть и был звездой эстрады и абсолютно не зависел от дяди в материальном плане, все же оставался постоянным источником неприятностей и огорчений.

Олигарх потянул к себе ноутбук и открыл папку, в которой была подшивка материалов в Интернете касаемо эпатажных выходок драгоценного племянничка.

То его арестовывают по обвинению в причастности к наркоторговле, то его бесчисленные герл – и – о Господи! – бойфренды помещают в печати скандальные заметки о его личной жизни, то он громит ночной клуб и избивает персонал, а потом в связи с этим попадает за решетку чуть ли не за преднамеренное убийство. И так далее, и тому подобное.

Вот теперь какие-то там взрывы в ночном клубе в провинции, избиения пришедших на шоу посетителей и даже человеческие жертвы. Плюс сколько-то там загремевших в больницы. Конечно, рука дядюшки – долларового миллиардера, это надежная гарантия от сумы да от тюрьмы… но всему же есть свой предел! И поэтому сегодня Роман Арсеньевич собирался порекомендовать племяннику из России и не показываться здесь хотя бы год. Уехать куда угодно – в Западную Европу, в Штаты, в Латинскую Америку, на восток, хоть в Антарктиду – лишь бы как можно дальше от Москвы.

В дверь постучали, а потом вошел Адамов, высокого роста подтянутый мужчина средних лет, с великолепной осанкой бывшего элитного офицера Комитета госбезопасности, и почтительно произнес:

– Он здесь.

– Ну так давай его сюда. И ради Бога, – Роман Арсеньевич впервые поднял сосредоточенный и ничего не выражающий взгляд на шефа своей «секьюрити», – не торчи под дверями на случай, если меня будет расстреливать из автоматов зондеркоманда СС. Кроме того, мне не нужно никаких видеокамер. Немедленно отключи. Я не хочу, чтобы архивировались разговоры с Андреем.

Адамов склонил голову и вышел. Его место в кабинете Вишневского занял Аскольд.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ НЕ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ

* * *

Он был одет в строгий серый пиджак от Валентино, в светлые узкие джинсы и с темной повязкой на голове, скрывающей безобразную – на вкус и цвет его дяди – клочковатую прическу всех цветов радуги (по крайней мере, Роман Арсеньеивч полагал, что прическа не претерпела изменений). Благодаря этому выглядел он весьма представительно и отнюдь не кричаще, без малейшей тени эпатажности, как то бывало обычно.

И еще одна примечательная особенности: это был не Сергей Воронцов, подвизавшийся в статусе нынешнего Принца. Повязка на голове скрывала не клочковатые разноцветные волосы, а абсолютно лысый череп с едва проклевывающейся щетинкой… и Аскольд был соответственно настоящий. Андрей Арсеньевич Вишневский. Роман Арсеньевич поднял на него спокойные глаза и, прищурившись, сказал:

– Присаживайся, Андрей.

– Ну что… как жизнь-то олигарховская ковыляет, а, дядя Рома? – спросил тот почти весело.

– Благодаря тебе – не так, как хотелось бы. И вообще, Андрей – я хотел сказать тебе, что ты не совсем правильно ведешь себя последние несколько лет своей жизни.

Аскольд усмехнулся и развязно вытянулся в огромном глубоком кресле.

– Правда? – спросил он. – А почему не последние двадцать два года? Ну да ладно… – он передернул плечами и вопросительно посмотрел на дядю, – зачем, собственно, ты меня звал? Наверно, не для того, чтобы увидеть после гастролей и освежить в любящем сердце мой образ. Тем более что ты видел меня на вручении этой гребаной премии имени себя. (Конечно же, он врал, но олигарх-то об этом не знал.)

Роман Вишневский не привык, чтобы с ним разговаривали в подчеркнуто иронических, насмешливо циничных тонах. Даже в Госдуме или на собрании олигархов у Президента России. Но он никак не отреагировал на демарш племянника, а только постучал согнутым пальцем по столу и спросил:

– Что у тебя там вышло в этом… ну, в городе, где у тебя был последний концерт?

– А-а-а, уже донесли, – протянул Аскольд, – очень хорошо. А что у меня там вышло? В том-то все и дело, что ничего. Концерт был сорван какими-то жесткими ослами, если это так тебя интересует. Взрывчатка в колонках – забавно, правда?

– Правда? – переспросил Вишневский. – Сорван? Теперь это так называется?

Аскольд посмотрел на Романа Арсеньевича откровенно подозрительным, изучающим взглядом, а потом бросил:

– Ладно, не тяни. Выкладывай, что у тебя. Я же вижу, что ты имеешь сказать мне что-то достаточно важное.

– Я хотел сказать тебе, что в течение ближайших одиннадцати месяцев тебе не стоит находиться в России, – без обиняков заявил олигарх.

– Почему? Потому что меня кто-то там хочет убить? Сомневаюсь, чтобы это было причиной. Тем более что ты говоришь о моем отъезде только сейчас, после этого мерзкого инцидента с сорванным концертом. А ты, верно, хорошо знаешь, что там произошло.

– Да, из первых уст.

– Из каких это первых?

– Из уст Курицына.

– Што-о-о-о? – заорал Аскольд так, что Роман Арсеньевич страдальчески поморщился: он не переносил, когда в его присутствии недопустимо повышали голос. Даже на заседании Государственной Думы в исполнении вице-спикера Вэ Вэ Жириновского. – Кто-о-о? Курицы-ы-ын? Этот Гриль ощипанный? Сука-а!! Он мне еще ответил за все, что он сделал, падла!!

– Да, он доложил Адамову, что тебя прищучили. Быстро ты, однако, до Москвы добрался. Успел и в концерте поучаствовать.

Аскольд скрипнул зубами:

– Этот Гриль мне за все ответит!!

– Если тебе заблагорассудилось называть его этой гастрономической кличкой, то ты волен делать это, но не в моем кабинете. Будь так добр. Кстати, этот самый Гриль жаловался на тебя. Говорил, что ты взорвал квартиру, которую он снимал, и из-за этого погиб ее хозяин и один из людей Курицына. Это к вопросу о возмутительном наличии взрывчатки в колонках.

– А ты знаешь, что он, этот самый несчастный страдалец Курицын, решил поиграть со мной в похищение a la «чеченская граница» и, вероятно, хотел убить? Что эта сука и тварь собиралась…

Роман Арсеньевич резко оборвал племянника:

– Разумеется, мне все хорошо известно. Это я поручил ему это.

Мертвое молчание воцарилось после этих слов Вишневского, сказанных самым что ни есть обыденным тоном, словно они не несли в себе ничего из ряда вон выходящего. Аскольд открыл было рот, но потом, как будто захлебнувшись заполонившими его эмоциями, снова закрыл его и несколько секунд сидел неподвижно, ссутулив спину и вжав голову в плечи, как раздавленный непосильной тяжестью.

Роман Арсеньевич тоже молчал, поглаживая небритый подбородок и сверля непутевого племянника холодным немигающим взглядом.

– Это как?… – наконец пролепетал Аскольд. – Ты? Но ведь… я не понимаю… ты же сам мне…

– Разумеется, это была только имитация, – сказал Вишневский. – Если бы я хотел устранить тебя на самом деле, я бы прибег к помощи более профессиональных людей, чем этот Курицын, который, кроме балетной школы и службы в морском спецназе – таким оригинальным сочетанием жизненных уроков, – ничем не примечателен. Конечно, у него есть фальшивое удостоверение ФСО, но это так, бутафория. Помогли все эти забавные истории с двойниками. Адамов сам инструктировал, как следует с тобой поступить.

– Но зачем?…

– Чтобы показать тебе, Андрюша, как опасна профессия, которую ты – по недоразумению – избрал. Конечно, у нее есть свои плюсы – популярность и т. д. Но ведь это далеко не все, и упомянутый мной плюс легко превращается в минус. А в руках моих врагов, которым выгодно звонить, что племянник Романа Вишневского – скандалист, наркоман, психопат и педераст, этот плюс может стать страшным оружием. К тому же, – Роман Арсеньевич постучал пальцем по столу, на тебе мокруха. Я знаю. Поверь, Андрей, я хочу выпроводить тебя из страны, потому что здесь ты плохо кончишь. Вернее – кончат тебя. Уезжай.

– Но ты же испортил мне всю гастроль… – сказал Адриан, а потом улыбнулся чему-то своему…

– Конечно. Если бы я был таким мерзким тираном, каким ты, откровенно говоря, меня и считаешь, то я мог бы легко блокировать всю твою, с позволения сказать, творческую деятельность. Но я этого не делаю. Я просто прошу: уезжай на время из России. Жить здесь тихо и смирно ты не можешь, твоя обдолбанная наркотой или просто пьяная физиономия не сходит с газетных полос и не выветривается из журналов, ты то и дело влипаешь в конфликты с серьезным людьми, которых оскорбляешь умышленно ли, по недоумию, или просто так, из запоздалого молодечества. А я на этом несу большие убытки и, что гораздо хуже, ты компрометируешь меня.

– А если я не уеду?

– Я же вкратце продемонстрировал, на что я могу пойти. Курицын – это ребенок по сравнению с теми кадрами, которыми располагает Адамов. Не дразни меня… племянник. Последнее слово прозвучало особенно весомо – очевидно потому, что было произнесено с некоторым усилием. Аскольд постучал кулаком по колену непрерывно дергающейся левой ноги: он был сильно бледен и откровенно нервничал.

Потом поднял на олигарха глаза и сказал:

– И все-таки в твоем поступке есть положительная сторона: ты натолкнул меня на одну блестящую идею. Еще до того, как я поехал на гастроли.

– Это что же за идея?

– А про это я скажу тебе перед самым уходом.

Вишневский пригладил лысеющую голову и сказал:

– Кстати, я наслышан о твоих долгах. Сколько тебе нужно денег, чтобы ты покинул Россию?

– Вообще-то все твое состояние, – серьезно ответил Адриан. – Во сколько определил его «Форбс»? В два с половиной миллиарда долларов, а, дядя Рома?

– В два, – ответил Роман Арсеньевич. – Причем не исключено, что американцы несколько погорячились. А сейчас я готов предоставить тебе, скажем, пятьдесят тысяч, но чтобы завтра тебя не было в Москве.

– Двести, – холодно сказал Аскольд, – и меня не будет уже сегодня.

– Я не намерен с тобой торговаться, – не повышая голоса, произнес Вишневский-старший. – Максимум, на что ты можешь рассчитывать, это семьдесят пять… хорошо, сто тысяч «гринов». Договорились?

– Ладно, – каким-то странным голосом проговорил Адриан. – Только не трудись выписывать чек. Я приму только наличными. Кэш, как говорят у них, где этим кэшем никогда не платят.

– Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что в стену этого кабинета вмурован сейф, а в нем наверняка найдется не одна сотня. Я хорошо тебя знаю.

Роман Арсеньевич положил на стол ручку, которой он уже хотел было выписывать чек на предъявителя, и упер в племянника тяжелый каменный взгляд.

– Будь по-твоему, – наконец сказал он. – Ты получишь всю сумму наличными. Кроме того, сейчас же подготовят самолет, чтобы доставить тебя в любую точку земного шара. Скажи, куда именно.

– Согласен, – сказал Аскольд, приближаясь к столу племянника и подбирая с его поверхности ручку, – Хорошая ручка. Небось «десятку» стоит, а, дядя Рома? Мне такие не по карману.

– Как кокаин на девять тысяч шестьсот долларов, так по карману, а хорошее перо – так дорого, – невозмутимо произнес Вишневский.

– Ты хорошо информирован.

– Разумеется. Тот, кто владеет информацией, владеет миром. Пошлая вещь, а верная. Так куда ты направишься?

– Ну, например, в Барселону. Как раз на матч «Барселона» – «Реал Мадрид» попаду.

Вишневский снял трубку и ровным голосом произнес:

– Виктор Семенович? Да, я. Немедленно подготовьте к вылету мой самолет. Пусть там распорядятся.

– А теперь бабки, брателло, – неподражаемым вульгарным тоном произнес Аскольд. – И у нас снова воцарится трогательная семейная идиллия.

Роман Арсеньевич смерил племянника холодным взглядом, потом повернулся с стене, в которую действительно – совершенно незаметно для стороннего наблюдателя – был вмонтирован сейф производства солидной швейцарской фирмы. Открыл первую, резного дерева дверь панели, скрывающей мощную металлическую дверцу, набрал двойной шестизначный код и слово-ключ, поколдовал и наконец плавно отворил сейф.

– Здесь сто тысячедолларовых банкнот, – сказал олигарх, протягивая Аскольду запечатанную пачку крупных долларовых купюр. – Можешь не пересчитывать – все проверено в моем банке.

– Ну, в этом плане я тебе полностью доверяю, – нарочито равнодушно отозвался Аскольду, укладывая деньги во внутренний карман пиджака.

– Вот и прекрасно. Тебе позвонят и скажут, когда твой самолет. Ну, теперь все. Надеюсь, до нескорого свидания?

– Конечно, – сказал Принц. – Ну что ж, за мой retirez ты заплатил. А сколько ты заплатишь за это.

С этими словами он вынул из пиджака сложенный вчетверо лист и бросил на стол Романа Арсеньевича:

– Вот это!

– Что это такое? – хмуро спросил олигарх, осторожно взяв бумагу за уголок.

– А ты посмотри!

Роман Арсеньевич развернул бумажку и начал читать. Очки медленно сползали с его переносицы. Лицо олигарха потемнело, он поднял на племянника мутный взгляд и спросил:

– Откуда у тебя эта дрянь?

– Оттуда! – с вызовом ответил Аскольд. – Прямо из стола главы президентской администрации Половцева. Правда, когда все это произошло, он еще не был в администрации.

– И ты этому веришь? – быстро спросил Роман Арсеньевич. – Веришь тому, что я заказал твою мать, мою родную сестру?

– А почему бы нет, если из-за нее мог рухнуть весь твой бизнес?

Олигарх покачал головой и заговорил:

– Половцев – продажный и страшный человек. Он ничего просто так не делает. И эту фальшивку он подсунул тебе для того, чтобы как-то использовать тебя в своих целях. Верно, он подкапывается под меня и…

– Верно. Под тебя, – перебил его Аскольд.

Он все еще крутил между пальцами дядину ручку. Но, произнеся эти слова, он положил ее на стол и после короткой, но весьма напряженной паузы произнес:

– У меня тоже есть ручка. Та, которая мне по карману. – И он вынул ее из кармана. – Правда, ничего?

– Ничего, – холодно отозвался Роман Арсеньевич, не понимая, какое отношение может иметь ручка к предыдущей теме разговора. – Но это к чему?

– Да так. Почти ни к чему. Совсем чуть-чуть. Просто ты не видел, как она работает.

С этими словами Аскольд резко нажал на ручке кнопочку, в воздухе словно тонко пропел комар, и Роман Арсеньевич рывком оторвал руки от поверхности стола и поднес их к горлу. В котором – в сантиметре от адамова яблока, среди модных рыжеватых щетинок, в самой сонной артерии – торчала еле заметная тоненькая иголочка.

Роман Арсеньевич Вишневский захрипел и попятился, бессмысленно глядя на племянника налившимися кровью мутными глазами. А потом упал – неожиданно и страшно, не так, как падают живые люди – а плашмя, всем телом, как подрубленное бензопилой дерево.

– Да, теперь действительно до нескорого свидания, – задумчиво проговорил Аскольд, словно он только что посадил на поезд Москва-Сочи наскучившего ему приятеля, а не убил человека.

К тому же собственного родного дядю. Он обошел стол кругом, спокойно переступив при этом через труп Романа Арсеньевича, и выдвинул нижний ящик. Там он нашел ключ от кабинета. Аскольд в самом деле очень хорошо знал привычки своего родственника.

– А идея состояла в том, что вовсе не я убил господина Вишневского Эр А. Совершенно другой человек… – пробормотал он и машинально взглянул на огромные настенные часы. Четверть десятого. – Совершенно другой человек, подменяющий меня… двойник.

И он крупными шагами вышел из кабинета, закрыл его, а ключ бросил в кадку с пальмой, стоявшую неподалеку от входа в кабинет хозяина дома.

На лестнице Аскольд встретил начальника охраны своего дяди – Адамова. Тот подозрительно покосился на безмятежное лицо Аскольда с плавающими зрачками в красноватых припухлых – от излюбленного кокаина – глазах, и быстро спросил:

– Ну что, поговорили?

– Поговорили, – мрачно ответил Аскольд. – Только я не советую в ближайшее время посещать господина Вишневского в его кабинетном уединении. У него сейчас очень плохое настроение.

Адамов смерил пронизывающим взглядом сумрачное лицо племянника олигарха и подумал, что, вероятно, так оно и есть…

* * *

Отъехав от дома своего дяди на несколько кварталов, Адриан зашел в ближайшую забегаловку, где традиционно тусовалась не самая преуспевающая прослойка общества, и заказал себе водки.

Самой дешевой, мерзкой и сивушной, какая только имеется в продаже.

Выпив залпом первые сто граммов, Аскольд вынул из кармана сотовый телефон и набрал номер. Продавщица равнодушно воззрилась на человека, который только что заказал отвратительное пойло, которое пьют только бомжи, а теперь стал говорить по мобильнику очень дорогой модификации. Чудак какой-то.

– Да, это я, – сказал Аскольд. – Все сделано.

– Ну что ж, – через несколько секунд молчания откликнулись на том конце, – приму к сведению. А где ты в данный момент?

Аскольд пояснил, где он находится.

– Да ну, – удивился абонент, – что это тебя туда занесло?

– Вот так, – совершенно лишенным выражения голосом ответил убийца. – Захотелось. Я недолго. Все-таки не каждый день…

Он хотел сказать: не каждый день убиваешь родного дядю, но, к счастью, сдержался.

– Вот и превосходно. Вот и превосходно, – прервал его собеседник. – Ну ладно, отбой.

Андрей выпил еще и, набрав другой номер, сказал:

– Але, Алик? Алик, как ты смотришь на то, чтобы сегодня… нажраться в дробадан?

– А то! – бодро раскатился в трубке голос Александра Мыскина. – Запросто!

– Вот и превосходно, – выдохнул Аскольд.

Прямо как тот человек, которому он сказал о том, что «отработал» своего родного дядю.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

* * *

– Вот и превосходно, – в третий раз повторил Алексей Фирсов и положил трубку, а потом, обернувшись, посмотрел на Воронцова, который мирно дремал на заднем сиденье везущего их «Мерседеса», положив голову на колени девушке по имени Мила, которую Сережа Воронцов подцепил в ночном клубе. – Але… Андрюха! Андрюха! В общем, так: все отменяется. Комедия переносится на неопределенное время, так что можешь вздохнуть спокойно. Только что звонили из службы безопасности Романа Арсеньевича. Он не может встретиться с тобой. У него нет времени: дела.

– Это р-радует, – отозвался Сережа, которому решительно не хотелось выходить из приятного оцепенения, и, по всей видимости, его не интересовало, куда направляется везущая его машина и что же, собственно, будет дальше. – А что мы щас будем делать, а?

– А что делать? Премию ты получил? Получил. Теперь так: Эйхман сказал, что нужно отвезти тебя в клуб… – Фирсов произнес название заведения, – типа сегодня там ты должен выступать. День рождения там у кого-то из твоих коллег по музыкальному цеху, вот что. Этого, как его… нет, не помню…

– А-а, – протянул Сергей. – Вас понял, товарищ генерал. Поехали. Авось там-то ваш пресловутый киллер, от ко-то-ро-го вы так шиифруетесь, меня не срисует… меня…

Фирсов свирепо покосился на Сережу и, наклонившись к самому его уху, прошептал:

– Обдолбался – веди себя прилично… А если ты еще раз будешь торкать мою жену, то хорошей жизни я тебе, откровенно говоря, вовсе не обещаю. Ладно, поехали, – скомандовал он водителю.

…По дороге «Мерседес» пару раз останавливался, Фирсов выходил из машины, оставляя Воронцова на попечение водителя и девушки Милы, а потом появляясь буквально через три минуты. Впрочем, Сергей не обращал на это никакого внимания: за несколько часов пребывания в столице он еще не приходил в ту кондицию, чтобы адекватно оценивать окружающую действительность.

К сияющему огнями ночному клубу, в котором должно было проходить все действо, Сережа Воронцов подкатил уже сладко спящим и даже что-то нежно бормочущим во сне. Фирсов грубо разрушил его покой толчком в бок и словами:

– Труба зовет!

– Кто ска-зал, что у Кутузова не было одного глаза? – пробормотал Сережа, двигаясь к двери. – У К-кутузова был один глаз-з-з!!

Когда он, пошатываясь, вышел из машины, его – совершенно неожиданно – атаковала целая армия поклонниц, жаждущих хотя бы мимолетного общения с кумиром, ну и, разумеется, автографа на память. Воронцов попытался было продраться сквозь них, но не тут-то было – его зажали в таких тисках, что он почувствовал, как его псевдо-«звездная» душа улетучивается через черный ход. Тогда он безнадежно вздохнул и принял из рук первой попавшейся злобной фанатки плакат со своим изображением и маркер, который тут же выпал из его дрогнувших пальцев.

– Не беда, – весело сказал Фирсов, возникший за его спиной, и протянул ему ручку с позолоченным пером, – держи крепче, не роняй.

Сережа подозрительно покосился на преувеличенно бодро ухмыляющегося Алексея, намалевал какие-то неразборчивые каракули на нескольких плакатах, дисках и аудиокассетах, а потом с помощью подскочившей охраны ночного клуба разорвал блокадное кольцо и на пороге заведения попытался было всучить одолженную ручку обратно, но Фирсов только широко улыбнулся и сказал:

– Да оставь ты ее себе. На память.

…Если бы Сережа только мог представить, какая это будет память.

В клубе тем временем уже началось веселое времяпрепровождение. Все поздравляли именинника, известного певца, чьего имени Сергей упорно не мог вспомнить.

Тем не менее он бодро подкатил к нему, сказал несколько малозначащих развязных слов поздравления, а потом, вспомнив манеру поведения настоящего Аскольда и решив быть ближе к оригиналу, смачно чмокнул размалеванного деятеля попс-культуры прямо в губы. После этого он уселся за столик рядом со своей землячкой – тоже из провинции – известной певичкой Аленой Аллиной и начал нести такую несусветную чушь, что спутник этой самой Аллиной (кажется, по совместительству ее продюсер и муж) позвонил по мобильнику Борис Борисычу Эйхману – который, кстати, был буквально в десяти шагах – и попросил унять расходившегося «Аскольда».

Эйхман не успел сделать этого, потому что в этот момент ему позвонил еще кто-то, и он стал слушать с все более вытягивающимся лицом, а потом изумленно посмотрел на Сережу Воронцова и как-то бочком-бочком начал пробираться к выходу из клуба. За ним следовал его телохранитель.

Сережа тем временем потерял чувство меры совершенно. Он вел себя так, словно ему объявили, что завтра утром он умрет, и потому в последний оставшийся ему вечер стоит оттянуться по полной программе. Нет смысле пересказывать все эти безобразия, стоит только подвести им итог: Фирсов подобрал Воронцова буквально из-под стола и с помощью охранника и Романова довел до машины и усадил в салон.

Сережа размахивал руками и время от времени бормотал почему-то с грузинским акцентом:

– Шалико… пасматры, какой странни этот русски язик… Настя по-русски – прастытутка, а нэнастя – плохая погода…

Собирался ночной дождь.

* * *

В течение первых пяти минут езды по ночной Москве многострадальный горе-«суперстар», то бишь г-н Воронцов, не мог вымолвить ни единого слова, только открывал и закрывал рот, как вытащенная на берег рыба-неудачница, да на крутых поворотах время от времени бился затылком о стекло и рассеянно щурил глаза.

– Куда мы едем? – наконец выдавил он.

– В Шереметьево-II, – коротко ответил Фирсов.

– Защщем ета?

– Ты летишь в Барселону.

– В Бар-се-лон-ну? – Сережа растерянно потер кулаками глаза и уставился на невозмутимого Алексея. – Это что… шутка такая?

– Нет, это такая столица Каталонии. Провинции в Испании.

Этот ответ так придавил пьяного Сережу Воронцова своей краткостью и новизной, что он замолчал и продолжал молчать до самого аэропорта, оцепенело уставив взгляд в широченную спину своего личного водителя. Потом вынул из холодильника бутылку пива и начал пить из нее с таким видом, с каким сапная лошадь хлебала бы холодный авиационный керосин.

– И все-таки я не совсем понимаю, – вполголоса сказал Романов, – такими экстренными темпами его не стали бы отправлять за границу. Может быть, Вишневский что-то узнал? Как ты думаешь, Алекс?

– Может быть, – следовал индифферентный ответ.

Вдруг невозмутимое лицо Фирсова дрогнуло, и он легонько толкнул в спину водителя, кивнув на темную машину, следующую метрах в ста за ними и соответственно отражающуюся в зеркалах заднего вида:

– Эй, Диман, глянь-ка, за нами, никак, хвост?

– Да не, Алексей Иваныч, померещилось тебе, – отмахнулся тот. – Вам, гэбэшникам бывшим, вечно что-то подозрительное мерещится.

– И это?!

Из-за поворота на углу массивного сталинского дома – буквально в пятидесяти метрах от «Мерса», на которой ехали Сережа Воронцов и сотоварищи – вылетела длинная черная машина и резко затормозила.

Она еще не прекратила движения, а дверцы ее по обе стороны салона распахнулись, и из них буквально вывалилось несколько темных, еле различимых в свете ночных придорожных фонарей фигурок. Они синхронно, как в цирке, исполнили кувырок через голову и, встав на одно колено – открыли беглый автоматный огонь!

С грохотом разлетелось лобовое стекло, и водитель Дмитрий, пораженный несколькими пулями, глухо застонал и выпустил руль – и машину угрожающе занесло в сторону. Сидевший рядом с ним Романов успел перехватить бесхозную «баранку» и вывернуть ее буквально в нескольких метрах от темной громады дома.

«Мерс» прогрохотал по бордюру тротуара и, развернувшись, остановилась посреди пустынной улицы.

– Ла-а-ажись!!! – заорал Фирсов и, схватив Сережу Воронцова, пригнул его к сиденью. Его рука успела нащупать что-то горячее и влажное, струящееся по шее Сергея.

Воронцова все-таки успели подстрелить, и один Бог ведал, сколь серьезно.

В этот момент долгое время следовавшая на некотором отдалении вишневая «десятка», которую Фирсов заподозрил в слежке, поравнялась с подбитым «Мерсом», притормозила… бесшумно опустились тонированные окна, и две очереди разнесли боковые окна Сережиной машины и прошли навылет через голову так и не успевшего пригнуться Романова.

Не издав ни звука, тот мешком осел на сиденье.

«Десятка» сорвалась с места и ушла во тьму ночных улиц вслед за первой машиной.

Фирсов выпрямился и начал тормошить Сережу:

– Ну же… ты, сердцеед! – быстро повторял он (вероятно, даже сейчас не мог забыть про свою жену и про то, прикаких обстоятельствах он, Алексей Фирсов, застал ее с Воронцовым), – Сдохнуть ты еще успеешь! Э-э-э, ты! М-м-м… что тут у него?…

…Пуля едва зацепила шею Воронцова, только порвав кожу, и прошла навылет, совсем чуть-чуть разминувшись с сонной артерией. Еще бы два-три сантиметра правее – и у него не было бы ни одного шанса выжить: он просто умер бы от потери крови.

– Кажется, живой. Это зря, – пробормотал Фирсов, а потом перегнулся через спинку переднего кресла и взглянул на Романова. Лицо того уже помертвело и приобрело тот восковой желтоватый оттенок, который беспощадно констатирует леталь ный исход.

Возле затылка темные волосы Романова слиплись в темный ржавый ком, на лоб свисала тяжело набухшая кровавая сосулька, а дальше, перечеркивая неподвижное лицо, через переносицу и угол рта, текла узкая темная струйка. Точно такая же выбегала из-под правого уха мистера Очковая Змея. Полуприкрытые глаза его с темными коричневатыми мешками уже остекленели и навсегда остановили бессмысленный взгляд свой на потолке салона.

– А вот ему уже точно ничего не поможет, – сказал Фирсов, словно докладывая вышестоящему начальству о последствиях этого ужасающего эксцесса.

Сережа Воронцов пошевелился и слабо простонал (по всей видимости, больше пострадав от алкоголя и кокаина, чем от пули), а потом сдавленно пробормотал несколько слов, которых Фирсов не сумел разобрать.

Но ему это и не требовалось…

Он вынул пистолет и приставил его к виску Сергея. Секунду поколебался и спрятал оружие.

– Нет… нельзя. Они могут вычислить по результатам баллистической экспертизы, что его убили вовсе не… – Он чутко прислушался к прерывистому дыханию Воронцова, бормотавшего какую-то чушь, а потом вынул из пиджака мобильный телефон и быстро набрал номер.

– Адамов слушает! – резко отозвался звучный мужской голос. – Говорите!

– Михаил Миронович, это Фирсов. Хорошо, что так удачно нашел вас, – быстро заговорил Алексей. – Срочно пришлите кого-нибудь на угол улиц… – И он назвал место происшествия.

– В чем дело?

– Нападение, Михаил Миронович. Расстреляли «Мерседес», в которой находились Аскольд… Андрей, плямянник Романа Арсеньевича, и Романов… а также шофер Дмитрий Степанов. Андрей ранен, Романов и Степанов – убиты.

– Аскольд?! – рявкнул в трубку Адамов. – Так он с тобой, что ли?

– Так точно.

– То-то его нет ни в аэропорту, ни на этом концерте в клубе! Самолет должен вылететь через три минуты, из-за него задерживают, а он, значит, благодушествует там с пулей в брюхе?

– В шее, – несколько озадаченно отозвался Фирсов. – Хотя нет… она прошла навылет, только немного… совсем чуть-чуть… зацепила.

– Хорошо, через десять минут буду лично. Держись, Фирсов! Отвечаешь за Аскольда головой.

Единственный уцелевший после нападения неизвестных – Фирсов – положил трубку во внутренний карман своего пиджака и вынул пистолет. Снял с предохранителя и, выйдя из машины примерно к тому месту, откуда стреляли, прицелился в четко прорисовывающуюся в окне голову Сережи Воронцова.

– Не может быть, чтобы Адамов до сих пор ничего не знал о шефе.

Он посмотрел по сторонам и, не увидев никого, перевел взгляд на Мерседес».

И широко разинул рот.

…Негромко хлопнул выстрел, и Фирсов, пошатнувшись, почувствовал… нет, не резкую боль, а то, как отвратительное, дурнотное состояние мгновенно разливается по всему его телу.

Оцепенелая серая тьма коварной паутиной выткалась перед его мутнеющими глазами, и все его огромное тело вздрогнуло и пошатнулось.

– Эт-та что такое?… – пробормотал несостоявшийся убийца. И, опустив глаза, он увидел, что на правом боку расплылось огромное кровавое пятно…

…Воронцов, шатаясь, вылез из машины и, с трудом приподняв крышку канализационного люка, бросил туда пистолет, из которого он стрелял. Пистолет, вытащенный им у водителя Димы. Он задвинул крышку люка обратно и, сделав несколько шагов, упал на асфальт и замер…

К тому времени, как на место происшествия подкатили «Мерседес» и серебристый джип «Гранд Чероки» с людьми из службы безопасности Романа Вишневского, Фирсов только что очнулся от кратковременного обморока, вызванного болевым шоком и потерей крови.

– Стоять! Ста-а…ять, сказал!! – прохрипел он вышедшим из машин темным личностям и навел на них пистолет. – Кто такие… не вижу!

– Убери пушку, Фирсов. Что же ты не сказал, что ты тоже ранен? Помогите ему, ребята, – прозвучал спокойный голос Адамова, и начальник «секьюрити» быстрыми шагами подошел к расстрелянному «Мерсу» и окинул ее пристальным взглядом. Потом открыл дверцу и взял уже холодную руку Романова.

– Н-да, – констатировал он. – Этот готов. Второй тоже. А где Андрей?

– А вон он, – сказал один из охранников. – Лежит около бордюра.

– Как он туда попал? Пополз, что ли? Поднимите его. Быстро, мать твою!!!

…Всякому человеку, знающему Михаила Мироновича Адамова достаточно долго, его поведение в эту ночь показалось бы неслыханно порывистым, взрывоопасным и вообще – крайне нетипичным для этого обладающего громадной выдержкой и стальными нервами сорокапятилетнего мужчины.

В его серых глазах метался бешеный огонек гнева, крепко сжатые тонкие губы сложились в опасную сардоническую складку и напряженно цедили каждое слово, словно боясь выпустить лишнее.

Воронцова-«Аскольда» осторожно посадили на тротуар, прислонив спиной к фонарному столбу. Фирсов внимательно наблюдал за всеми этими манипуляциями остекленевшими от ужаса глазами, но не вмешивался.

– Перевяжите и обыщите его, – кивнул Адамов.

В карманах Сережи оказались следующие вещи: пачка сигарет «Мальборо» (хотя он не курил), расческа (хотя расчесывать было особенно нечего), связка ключей с брелоком «Man.United», несколько мелких долларовых купюр, а также простенькая пластмассовая зажигалка и ручка.

Эта последняя вызвала особый интерес Адамова. Он покрутил ее в руках, потом быстро и умело разобрал, разложил на ладони и прицыкнул языком.

– Все ясно.

– Что ясно? – спросил Фирсов.

– Пневматический мини-пистолет, стреляющий отравленными иглами, встроенный в корпус обыкновенной авторучки. Кстати, она может писать.

– Что-что? – тихо выговорил Алексей.

– Тебя что, так удивляет обстоятельство, что она может писать? – ледяным тоном отчеканил Адамов, а потом коротко добавил:

– Теперь, кажется, состав преступления налицо.

Фирсов провел цепенеющей рукой по светловолосой голове, посмотрел сначала на Сережу Воронцова, потерявшего сознание от усердствования на алкогольно-наркотическом поприще и потери крови, потом на Адамова, и спросил:

– Но какое отношение имеет эта ручка к этому преступлению?

– А я говорю не об этом преступлении. Что произошло вот тут полчаса назад, не суть важно. А вот эта ручка… из этой ручки, Алеша, несколько часов назад, – Адамов сделал паузу, глубоко вдохнул, а потом выдохнул – резко, как отжался от пола:

– Из нее был убит Роман Арсеньевич.

Это конец, мелькнуло в голове Фирсова. А ведь все было так просто: только успеть нажать на курок, выкинуть пистолет в канализацию и… А теперь – поздно.

Он еще пытался что-то лепетать:

– Но ведь это… это совершенно невозможно. Михаил Миронович! Невозможно!

– А что Михаил Миронович? Михаил Миронович уже не при делах! – резко отозвался Адамов. – Вишневского убили в упор с расстояния полутора-двух метров. И кто убил! Я много лет копаюсь во всяком дерьме, но с таким… с таким сталкиваться еще не приходилось. И ведь камеры слежения были отключены по его же собственной просьбе! Но я разберусь!! – Он потряс в воздухе кулаком, словно грозя кому-то невидимому и могущественному, чьи щупальца дотянулись даже до всесильного олигарха Вишневского и поразили его. – Непременно разберусь, пусть мне даже потребуется поставить на уши всю эту гребаную Москву!

– А если это не Москва? – спросил один из стоявших за плечами своего шефа людей.

Шеф службы безопасности олигарха хищно раздул узкие ноздри и бросил только одно слово, которое затрепетало в стылом ночном воздухе более зловеще, чем россыпь самых жутких и изощренных угроз:

– Посмотрим!

В этот момент из-за угла выехало две милицейские машины, с обычной для наших родимых правоохранительных органов оперативностью – чуть ли не через полчаса! – прибывших на место преступления. Из первой выскочил плотный краснолицый капитан и бодро зашагал к израненному «Мерсу». В хвост ему пристроилось еще трое.

– Что здесь происходит?

– Уже ничего, – ответил Адамов.

– Тогда все посторонние – будьте добры покинуть это место! – не без апломба заявил тот.

– Ну тогда вали, – спокойно, но со скрытой угрозой произнес Адамов. – Все равно от вас, мусоров несчастных, никакого толка, под ногами путаетесь со своими дежурными версиями.

Капитан аж задохнулся от возмущения.

– Я Адамов, начальник службы безопасности Романа Вишневского, – небрежно произнес Адамов. – И то, что здесь произошло, в моей компетенции. Если ты имеешь сказать что-то против, дай мне телефон твоего начальника. Я думаю, что по моей просьбе он с радостью предоставит тебе отпуск. Пожизненный.

– Виш-нев-ско-го? – протянул капитан и аж попятился от изумления. – Это который олигарх? Значит, это в него стре…

– Почти, – бесцеремонно перебил Адамов. – Ишь какие умные слова знаешь, капитан: «олигарх». Молодец. Еще вопросы есть?

– Никак нет, – по-военному четко ответил капитан милиции и, повернувшись на каблуках, зашагал к своей машине.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СКАНДАЛ В РЕСТОРАНЕ «РАФАЭЛЬ»

* * *

Вся эта ночь с девятого на десятое августа прошла для Алика Иваныча Мыскина в сплошном жутковатом веселье, время от времени перехлестывавшем через все мыслимые границы.

Нельзя сказать, что это ему не нравилось, но ведь в конечном итоге самое большое удовольствие рано или поздно переходит в пресыщение, а потом и в дискомфорт, если не сказать – боль.

Аскольд раздобыл где-то совершенно невероятное количество денег и тут же пригласил Мыскина в ресторан.

– Хотя, конечно, неохота идти в ресторан или клуб, – говорил по пути скандальный певец с каким-то истерическим надрывом, который для Алика Иваныча уже перестал быть диковинкой и стал чем-то вроде слабенькой специи для любителя термоядерного «Chilli»-кетчупа. – опять будут вычитать за разбитые стекла и демонтированные морды официантов. Вечно им не угодишь… то я, видите ли, немного не дошел до туалета… пол испортил, то разбил бутылку, и ни чего-нибудь там, а вполне приличного французского коньяка, о башку другого посетителя. То трахнул повариху, то поливал соусом оркестр, то танцевал на столе стриптиз, отпугивая клиентуру… то горланил похабные песни.

– А когда же мы разыщем Серегу-то, а? – вставил Александр.

Аскольд неопределенно махнул рукой и сказал:

– Завтра… слово даю, завтра ты его увидишь.

И они ввалились в один из самых дорогих московских ресторанов.

Александр не припомнит, чтобы он когда-либо так обдалбливался. По всей видимости, виной тут не только алкоголь, потому что он смутно припоминает, как Аскольд подносил к его локтевому сгибу что-то мутное и Мыскин чувствовал легкий укол.

…Это было как несколько сменяющих друг друга театральных актов. С полной сменой декораций где-то там, за огромным непроницаемым занавесом.

Как будто вот он ты – спокойно сидишь в квартире своего нового московского знакомого и чинно пьешь вино, – и вдруг всплеск, занавес падает и оплывает багровым, а когда поднимается, когда вокруг становится невероятно – до слепящей бриллиантовой рези в глазах! – светло, тогда ты начинаешь понимать, что твое бытие в той квартире исчерпалось, как исчерпывался золотой ложкой из изумрудного сосуда чистейший александрийский гашиш, которым так показательно потчевал своих гостей граф Монте-Кристо.

С Аликом никогда еще не было ничего подобного: только что он посмотрел на перекошенное улыбкой лицо Аскольда, который, раскачиваясь взад-вперед на подоконнике туалета, демонстрировал все тридцать два белоснежных голливудских зуба, и с жутковатой оцепенелостью смотрел при этом куда-то в пол, – и вдруг огромный зал, наполненный мягким теплым светом, достаточно ярким, но таким нежным, что он кажется легко светящимся полумраком.

Он нашел себя сидящим за столом, заставленным блюдами и яствами, как то неподражаемо именуется в русских сказках.

Плыла и сладко лепетала музыка, и он узнавал в ней одну из медленных композиций своего неожиданного друга Аскольда. В метре от него, едва придерживаясь рукою за столб, танцевала стриптизерка… она вращалась вокруг него по спирали, извиваясь и впитывая всем телом распаленные взгляды посетителей, и от нее плыли пенящиеся волны чувственности – разлетались и опаляли жестоко и неотвратимо, словно это было настоящее пламя.

– Да вон он, бл… уставился, на какую-то тощую чиксу, словно это царица Клеопатра, – услышал Мыскин далекий иронический голос и понял, что это о нем. – Поплыл совсем, дурик.

– Да в таком состоянии конечно… после такой неплохой дозы… сейчас ему и какая-нибудь бабка Евдокия Никитишна, моющая вокзальные сортиры, покажется Шэрон Стоун.

Алик Иваныч повернул голову – и увидел смеющее лицо сидящего на другом конце стола Аскольда. Рядом с тем сидел незнакомый Мыскину длинноволосый человек со здоровенным семитским носом и смешно оттопыренными ушами, которые были не в силах скрыть самые длинные и густые волосы. Аскольд называл его Борей Эйхманом, и, насколько мог понять Александр, этот Боря Эйхман был не самым последним человеком в ряду знакомцев Андрея Вишневского.

– А гы… гыде это мы? – спросил Мыскин, густо запинаясь.

Аскольд захохотал. В отсветах лазерных спецэффектов в его лице промелькнуло что-то демоническое.

– Это напоминает б-булгаковское, – не дожидаясь ответа Андрея, проговорил Мыскин. – «И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке, и царственным взором окинул владения. Говорили, говорили мистики…» что-то там… наверху… Сутки над пентаграммой рыдала жена… (Мыскин сам удивился, откуда у него, не очень начитанного человека, насколько вообще можно говорить о начитанности у Алика, такое доскональное знание булгаковского «Мастера и Маргариты»).

– Иоанн Богослов! – хихикнул Аскольд, а его длинноволосый семитский друг беспокойно посмотрел по сторонам. – Блаженный Августин… Диоген… э-э-э… Лаэртский… мудрец Сиона, бл…!

– Ма-а-аэсррро-о! Урежьте марш!! – заорал Алик, припоминая, что читал эту книгу непосредственно в квартире Воронцова в промежутке между двумя грандиозными запоями, и громко мяукнул. Тут же подошел официант и почтительно склонился над Мыскиным:

– Будьте так добры так не шуметь и…

– А где мой заказ?! – злобно перебил его Аскольд, синхронно дергая своего густоволосого соседа за оттопыренное ухо. – Гыде-е мой заказ, я спрашиваю?

– Уже несут, – быстро ответил официант.

…Заказ несли на громадном подносе двое здоровенных парней в белых сорочках, с черными «бабочками». Алик Иваныч даже не мог представить, что же такое может находиться на таком монументальном подносе – целиком изжаренный бык, что ли? Впрочем, он оказался почти прав: среди разнообразнейших экзотических фруктов был уложен целиком зажаренный огромный свин, размером едва ли не с теленка, фаршированный чем-то ароматным… Александр уже был не в состоянии разобрать, чем именно. От порося исходил густейший запах, такой захватывающий и аппетитный, что у Мыскина, который отнюдь не был голоден, потекли слюнки.

По периметру же подноса были уложены столовые приборы и круглые чаши с мороженым.

Эйхман покосился на принесенный заказ и недоуменно посмотрел на Аскольда. Тот смешно сморщил нос и громко захохотал, хлопнув Алика по плечу:

– Ты только посмотри, как Боря нос от свиньи воротит! Ему же по Талмуду нельзя свинину хавать… ему раввин за такое святотатство все поотрывает, что после обрезания осталось!

– Андрей! – укоризненно выговорил Эйхман. – Что ты такое говоришь, Андрей?

– А что Андрей? – взмахнул рукой Аскольд. – Что, Андрей – не такой же жид, как ты? Правда, ты – чистый, а я только наполовину… Что, Боря… ты хочешь сказать, что тебе не нравится вот эта свинка? А? Так, что ли? Свиней, значит, убивать нельзя, а людей – можно?

– Ты чего взъелся-то? – продолжал недоумевать Борис Борисович.

– А ничего… – начал было Аскольд, но вдруг его голос оборвался, чтобы через секунду возрасти до пронзительной визгливой ноты:

– Куриц… Курицы… Гриль, бл… – а-а-а?!

Мыскин, голову которого вопль Аскольда пронзил, как вязальная спица пронизывает клубок, обернулся. В самом деле, через три столика от них в компании трех девушек сидел красивый молодой человек. Правда, он выглядел несколько болезненно, но в целом можно было только подивиться, какими завидными темпами он привел в себя в чувство после тех травм, что нанесли ему распоясавшиеся хулиганы из клуба «Белая ночь».

Вероятно, Гриль услышал вопль Аскольда, потому что резко отставил от себя прибор и поднялся на своем месте. Пошатнулся. Вероятно, он был немного подшофе, но ярость на лице Вишневского-младшего мигом улетучила из его организма эти хмельные пары.

– Ах ты, су-у-ука!!!

Аскольд схватил со стола нож и вилку – первое, что попалось ему под руку, отшвырнул тычком локтя пытавшегося удержать его длинноволосого Борис Борисыча и, перемахнув прямо через поднос с жарким, бросился к Грилю. Эйхман отшатнулся и, ухватившись для удержания равновесия за пятак умерщвленного порося, загремел на пол.

Жаркое из свинины упало сверху и приплюснуло длиннейший горбатый нос правоверного иудея к пахнущему шампанским влажному полу.

Тем временем Аскольд гнался за Грилем, который при виде приближающегося к нему с ножом в одной руке и с вилкой в другой кумира молодежи бросился наутек.

Он пробежал через весь зал, перевернув по пути два столика и опрокинув толстую и неповоротливую, как квашня, даму, которая только что встала, чтобы посетить кабинет с литерой «Ж», она же «L» – Ladyes, чтобы, так сказать, попудрить носик.

Аскольд настиг Гриля прямо у дверей – прыгнул, как снежный барс, и вцепился в плечи.

Столовый нож распорол тому синюю атласную рубашку и порезал плечо.

– Говори, козлина ты дойная, кто убил Лио и устроил… устроил все это? – завопил он, до хруста выворачивая руку упавшему на пол Грилю. – Тебя мой дядя на все это своротил, правда, сука ты такая? Ну-у!!

Тот едва удержал крик боли и, втянув голову в плечи, быстро проговорил (кажется, он в самом деле был испуган):

– Андрей, я клянусь тебе, я ничего не знаю. Я делал только то, что мне поручали… но мне не приказывали никого убивать. Так получилось…

– А на кого ты работал?

– Да я…

– А кто велел запалить меня на «мокрухе» с этим Гришкой Нищиным?

– Это… я…

– Можешь не отвечать. На моего дядюшку ты работал, да? Что притих? Или я не прав?

В этот момент две мощные руки легко оторвали Аскольда от Миши Курицына-Гриля и, перекрутив в воздухе, прижали к широкой панели входных дверей. Здоровенный охранник, проделавший эту операцию, впрочем, тут же был отброшен сильным ударом ноги прямо в переносицу на столики.

На Аскольда тотчас же бросились двое и, не без труда скрутив, швырнули лицом о пол. Гриль, отряхивая брюки, медленно поднялся с пола и, срадальчески морщась, кивнул мужчине в темном пиджаке, который помог ему встать:

– Не трогайте его. Это Аскольд.

– Уберите ваши куркули, суки, – хрипел тот и пытался лягнуть ближайшего охранника правой ногой. – А-а-атпусти, мудила-а-а!! Козлодой… прошмандоб… Да я вас всех… мне одно слово сказать…

– Кто это такой, вы говорите? – спокойно спросил начальник охраны.

– Аскольд. Певец такой. Андрей Львович Вишневский, если угодно.

– А, понятно. Плямянник Романа Арсеньевича?

– Да, – раздраженно ответил Гриль, – и я советую вам отпустить этого человека.

– А что же это: он за вами с ножом гнался, а вы – защищаете? – усмехнулся тот и махнул рукой своим людям. – Отпустите его, ребята. Нам совершенно не нужны неприятности с Романом Арсеньевичем. А вот вы кто такой? – обратился он к Грилю.

– Клиент вашего ресторана, – хмуро ответил Курицын и косо посмотрел на поднимающегося с пола Аскольда.

– А вообще?

– Руководитель шоу-балета вот его… Аскольда, – произнес Гриль и после некоторой паузы прибавил:

– Вернее, бывший.

– Мы с тобой еще поговорим, – с неприкрытой угрозой пообещал Вишневский-младший.

Охранник пристально взглянул на них, и Гриль поспешил важно заявить:

– Мы не сошлись по ряду концептуальных моментов нового альбома.

С момента приобретения им вертикального положения и по мере удаления от него Аскольда возвратилась прежняя вальяжность. Начальник охраны кивнул головой и удалился.

* * *

– Мне нужен господин Адамов.

– А кто его спрашивает?

– Колесников. Начальник охраны ресторана «Рафаэль».

– Он вряд ли сможет поговорить с вами. В данный момент он очень занят.

– В половине четвертого ночи?

– Такая работа.

– Но у меня как раз насчет того, чем он сейчас занят. Я ведь тоже, некоторым образом, числюсь в его ведомстве. Я хочу передать ему, что Андрей Вишневский находится в нашем ресторане.

Молчание. Потом несколько недоуменный голос с оттенком досады:

– По-моему, вы ошибаетесь. Андрей Вишневский находится в другом месте, известном Михаилу Мироновичу.

– Да нет же! Я узнал его. Это Аскольд. Он устроил тут драку со своим… который у него на подтанцовке. Это точно он. Я его много раз видел. К тому же у меня дочь обклеила его фотографиями всю квартиру. Приезжайте, сами убедитесь.

– Хорошо. Через двадцать минут.

– Может, Аскольда это самое… надежно.

– Никаких «это самое». Даже если это недоразумение, все равно – никакой самодеятельности. Придержите этого человека в вашем ресторане.

– Да он еще долго будет сидеть, судя по всему. Он на заказывал тут – до утра хватит.

– Вот и хорошо. Ждите.

* * *

Аскольд, как показало не такое уж недалекое будущее, был человек чрезвычайно отходчивый. Впрочем, отходчивым был не столько сам Принц, сколько та его ипостась, в которую его повергли неумеренные дозы алкогля. Он сам позвал Гриля за свой столик и, приобняв за одно плечо, долго говорил что-то извиняющимся и почти заискивающим тоном. Через пять минут между ними царили мир и согласие. Даже труп Гришки Нищина был забыт и по обоюдному умолчанию признан досадным недоразумением.

Алик не мог понять этого.

Гриль не желал распространяться о том, каким образом вышел на него Вишневский-старший и склонил к сотрудничанью. Все это дело техники. Он признал, что скандал в клубе и взрывчатка в колонках – его рук дело. Так велел Роман Арсеньевич, точнее – шеф его службы безопасности Адамов.

Гриль выразил озабоченность происшедшим на последнем концерте Аскольда и среди прочего сказал:

– Из квартиры Воронцова вот этого мужика, – он показал на пьяного Мыскина, – и тебя мы забрали после того, как сами же и доставили туда по приказу Фирсова. Уж мне-то он доверял, т. е. ему сказал Роман Арсеньевич: мне можно доверять. Ну, а потом… потом не составило труда разыграть маленькую пантомиму. Все, как в театре.

– А почему такая мерзкая квартира?

Гриль вздохнул и повел речь совсем уж ни к селу ни к городу:

– Ну мы и перепугались, когда увидели, что квартира сгорела, Толян с синерылым семейством погибли… а тебя и Алика с тобой уже нет.

Аскольд неестественно рассмеялся.

– А тогда на полном серьезе думали, что за мной охотятся. Сколько наворочали всего, сраная канава!

В этот момент длинноволосый гражданин семитского типа, то бишь Борис Борисович Эйхман, ткнулся лицом в костный остов недоеденного борова и испустил первый аккорд басовитого храпа.

– Та-а-ак… одиннадцатая маршевая рота девяносто первого полка идет испражняться и на покой, – невесть к чему протянул Аскольд (по-моему, это из «Бравого солдата Швейка», выудил из своей невесть откуда нарисовавшейся литературной эрудиции Алик Мыскин), а потом вдруг заплакал. Никто не обратил на это внимания: вероятно, слезы скромного идола молодежной культуры были обычным явлением на увеселительных мероприятиях.

– А ты знаешь, Алик, что я агент ФБР? – пробормотал он, размазывая скорбную влагу по лицу.

– Ну вот, начинается, – сказал Гриль. – Однажды он мне целую ночь напролет доказывал, что он полномочный представитель какого-то Всемирного Эзотерического Синедриона больших и малых раввинов. И еще рассказывал, что очень любит есть кактусы, чтобы при этом расцарапаться до крови, помню, доказывал, что в него вселились душа преподобных Августина и какой-то мученицы Агафьи… такой святой дубль. А недавно битых три часа вдохновенно рассказывал, как он похож на Федора Михайловича Достоевского… тот тоже в молодости с друзьями якобы изнасиловал двенадцатилетнюю девочку. Н-да-а-а…

– А мне, – вспомнил Мыскин, – мне он только сегодня сказал, что убил собственного дядю. Дунул ему в лицо, и тот упал.

– А что, – упрямо сказал Аскольд, – дунул, и упал.

Стойкий оловянный солдатик… стеклянный, оловянный, деревянный.

Гриль невесело усмехнулся и столкнул под стол выводящего замысловатые трели длинноволосого продюсера. Именно с мягким стуком упавшего на пол тела в зал вошли несколько новых посетителей. С ними был начальник охраны ресторан, который сдержанно жестикулировал и изредка показывал в сторону сцены, на которой танцевали стриптизерки. В сторону столика, за которым сидели Мыскин и Вишневский-младший сотоварищи.

* * *

– Я не понимаю, почем мне никто не верит, когда я говорю правду… – бормотал Аскольд.

И в этот момент над его ухом прозвучал несколько недоуменный голос:

– Ах ты, черрт! В самом деле – одно лицо.

– Это как же так? – прозвучал второй, еще более удивленный голос.

– А вот разберемся. Андрей Арсеньевич!

Аскольд вскинулся и, повернув голову, посмотрел на невозмутимое лицо окликнувшего его человека, а потом перевел взгляд на стоявших за его спиной еще двоих.

– Что вам надо? – резко спросил он. – Вы из журнала? Из «Экспресс-газеты»? С НТВ? Из «Совершенно секретно»? Уходите немедленно… я вызову охрану! Я не буду давать интервью каким-то неизвестным людям! Потом вы напишете, что я замешан в отмывании грязных денег через финансовые структуры моего… моего дядюшки! Вновь пришедшие люди переглянулись, и первый мягко выговорил:

– Мы не из газеты. Мы офицеры ФСО. Федеральной службы охраны. При службе безопасности господина Вишневского, вашего дяди. Вы нам нужны.

– Все так говорят, – забормотал Аскольд, – однажды ко мне пришел человек и сказал, что он был лично знаком с Карлом Марксом. Я подумал, что, наверно, он не журналист, и стал говорить о педерастии в Голливуде и иудаизме в Нью-Йорке. А вы знаете, что Дэвида Копперфилда зовут Давид Хаимович Коткин, а?

– Наверное, легкий передозняк, – апатично сказал человек из «секьюрити» Вишневского и рывком поставил Аскольда на ноги. – Берите его, парни. И тут произошло неожиданное.

Аскольд схватил со стола ананас и залепил им прямо в лицо схватившего его человека.

– Али-и-и-ик!! Мы-ы-ыскин!!! – заорал он. – Не ве-е-ерь им!

Абсурд, но этот крик оказал на Александра прямо-таки вулканическое воздействие: он подлетел на месте, схватил останки несчастного борова и запулил в темных личностей, невесть откуда прорисовавшихся на горизонте лучшего – по ощущениям – вечера в его жизни.

…Честно говоря, он толком и не соображал, что делает. Более того, все происходящее прокручивалось в его мозгу как бы взглядом со стороны.

Скелет порося был отражен мощным взмахом верхней конечности офицера ФСО и разлетелся на части. Свиные кости брызнули во все стороны с кинетической энергией метеоров, пронизывающих земную атмосферу.

Одна из них угодила прямо в глаз Грилю, другая взъерошила прическу девушке за соседним столиком… а потом Мыскин схватил поднос с фруктами и мороженым и швырнул его в сотрудников Федеральной службы охраны.

Бананы, апельсины, киви, манго раскатились по все стороны, попадая под ноги заметавшимся людям и лопаясь с легким фонтаническим всхлипом.

На одном из бананов и «подорвался» работник «секьюрити».

Поскользнулся и растянулся во весь рост, сбив подбежавшего официанта, за которого он попытался ухватиться, чтобы сохранить вертикаль.

– Ума-а-атываем!! – заорал Аскольд и, восторженно пнув оглушенного «ананасным» хуком главу группы захвата, помчался по залу. За ним устремился Мыскин и – в некотором отдалении – Курицын-Гриль, на которого быстро оправившиеся от первого легкого шока подчиненные Адамова не обратили ни малейшего внимания.

…Алик Иваныч не понимал, куда он бежит. Стены и потолок ресторана пульсировали, словно внутренние полости стенок огромного сердца, в мягком воздухе грохотало сдавленное преддверие чего-то жуткого и тошнотворного. Так, как грохотала бы зловещая и перенасыщенная упругой сатанинской энергией музыка.

И тут ему стало плохо: он почувствовал, что внутренности, словно тряпочные, сминаются и выворачиваются наизнанку огромной рукой, по которой искрами пробегают сполохи тока высочайшего напряжения. На полном ходу его ноги заплелись, и он врезался лбом в стену. Алик припал виском к холодной вертикальной поверхности, и тут его вырвало.

Последнее, что он запомнил, это грохот бьющегося стекла и чей-то истошный душераздирающий вопль:

– Во-о-озьмемся за ррруки, дрру-уззя, возьмемся за рруки, друззя… штоб не прра-а-апасть по «одиночкам»!

Последняя в личной биографии Александра Мыскина вокальная партия Аскольда.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. УБИЙЦА РОМАНА ВИШНЕВСКОГО

* * *

В огромном мрачном кабинете Романа Арсеньевича Вишневского, том самом, где накануне был убит его хозяин, собралось несколько важных – как говорится, компетентных – лиц. Одним из них был начальник службы безопасности покойного олигарха Михаил Адамов.

За эту ночь он постарел лет на десять. Нет, не то чтобы он был очень привязан к убитому – просто своим безотказным чутьем он чувствовал, как сильно осложнится теперь его и без того полная опасностей жизнь с потерей Хозяина.

Присутствовал также невысокий плотный генерал-майор ФСБ и следователь Генпрокуратуры. Оба старые друзья и бывшие коллеги Адамова, который успел поработать в КГБ еще союзного образца, потом занимал одну из руководящих должностей в ФСО – Федеральной службе охраны – а три года назад возглавил службу безопасности стремительно набравшего финансовый и политический вес молодого олигарха.

Тут же находились двое работников возглавляемого Адамовым ведомства. Одним из них – на правах полусвидетеля-подлуобвиняемого – был Фирсов. Последний сидел на некоем подобии инвалидной коляски, был очень бледен и то и дело нервно облизывал губы.

– Очень запутанное дело, Константин Иваныч, – говорил фээсбэшнику Адамов, ероша короткие каштановые, с легкой проседью волосы. – Весьма интригующее, если можно употребить это пошлое слово в применении к этому делу. Что кто-то очень долго копал, это ясно. Но есть ряд особенностей просто-таки черт знает… из ряда вон.

– Двойник? – спросил генерал-майор.

– Вот именно. Кто из них настоящий Аскольд, т. е. Андрей Вишневский, определить несложно, но кто на самом деле был в тот вечер у Романа Арсеньевича… кого видел я, непонятно. Сходство просто поразительное. Да и отработал тот двойник великолепно. Впрочем, о нем есть информация. Оказывается, он вовсе не болван, пересмотревший обоих «Братов» и немножко на этой почве съехавший. Его зовут Сергей Воронцов, в свое время он служил в войсковой разведке в Чечне. Принимал участие в трех боевых операциях. Так что парень достаточно подготовленный, хоть и молод.

– Ты, конечно, склоняешься к тому, что это Воронцов убил Романа Арсеньевича?

– Двух мнений быть не может: конечно, он. Ведь как четко сработал. Ведь была единственная лазейка, чтобы подобраться к Роману Арсеньевичу – через его племянника – и ведь сумел! И сдается мне, что эта веселая история с двойниками началась не в Москве. Конечно, стоит прощупать другие версии, пока этот Сережа Воронцов не заговорил, но это так… для статистики.

– Ты говорил, Михал Мироныч, что он ранен? – спросил следователь Генпрокуратуры.

– Да, в шею. Довольно легко. Только крови много потерял, да пьяный был в говно… поэтому до сих пор еще не очухался. Отпечатки пальцев на той хитровыеженной пневматической ручке проверили. Его пальчики на этой ручке. Его, этого самого Воронцова Сергея Григорьевича.

– Разве этого мало? – вмешался низенький розовый генерал Федеральной службы безопасности, похожий на Мюллера в исполнении Леонида Броневого. – По-моему, достаточно только хорошенько допросить Воронцова, и все немедленно станет на свои места.

– Все-то у тебя просто, Константин Иваныч, – покачал головой Адамов. – Проще пареной репы.

– Это ты всегда склонен усложнять, – не остался тот в долгу. – Прямо-таки Шерлок Холмс какой-то.

– Ну… Шерлок Холмс в нашей Москве долго бы не продержался. У нас тут по пять профессоров Мориарти на один гектар, а он с одним-то две серии фильма возился, – сказал Адамов. – Ладно. Ситуация складывается следующая: Вишневского убил человек, внешне в точности соответствующий его племяннику Андрею. Звучит дико, но таковы факты. Когда этот Воронцов придет в чувство, мы узнаем, кто же, собственно, так ловко все подстроил.

– Вы думаете, что он, этот Воронцов, знает непосредственного заказчика? – неожиданно заговорил Фирсов. – Дело настолько крупное, что тут весьма вероятен посредник, причем даже не один, и к тому же анонимный.

…Фирсов, которому только что был учинен самый подробный допрос, учтиво названный Адамовым «разговором компетентных людей», выглядел довольно жалко. Ему казалось, что присутствующие издеваются над ним, и на самом деле его тайна давно превратилась в секрет Полишинеля. Что допрос Сережи Воронцова – которого он уже ненавидел, и не столько за Лену! – будет только продолжением этой мучительной и хорошо поставленной пантомимы.

В этот момент отворилась дверь, и вошел один из подчиненных Адамова.

– Михаил Миронович, звонили из клиники. Задержанный только что пришел в сознание, – доложил он.

* * *

Сережа лежал на огромной белоснежной кровати. Таких кроватей и такой ослепительной белизны нет, не было и не будет в государственных медицинских учреждениях (ЦКБ и тому подобные заведения для государственных мужей не в счет). К несчастью для тех, кто не имеет и никогда не будет иметь возможности лечиться в элитных частных больницах.

К нему вошли только Адамов и генерал ФСБ, которого начальник службы безопасности Вишневского называл Константином Ивановичем, а также следователь Генпрокуратуры. Остальным – двум заместителям Адамова, второму следователю Генпрокуратуры и Фирсову – было предложено пока что посидеть возле палаты и поиграть в расположенный тут же бильярд. Если, разумеется, кто выразит такое желание.

Меньше всего желания скатать партейку в бильярд выказал, разумеется, Фирсов, который мало того, что сидел в инвалидной коляске и был бледен, как мертвец, так еще и тщетно пытался унять дрожь в руках.

Вот и играй после этого в бильярд. Тем временем в палате Сергея Воронцова началась в высшей степени занимательная беседа.

– Я руководитель службы безопасности Романа Арсеньевича Вишневского. Моя фамилия Адамов. А вот ваша фамилия Воронцов, не так ли? – спросил Адамов, пристально глядя на Сергея.

А выглядел тот не лучшим образом – похудевший, заросший щетиной, с кругами под глазами и перевязанной шеей. И – надо сказать – оставалось только удивляться, каким образом он мог убеждать всех, что он Аскольд, если сейчас не было никакого сходства.

– Д-да, – ответил Воронцов на вопрос Адамова.

– Вот и хорошо. Осталось и на другие мои вопросы ответить так же удовлетворительно. Что вы делаете в Москве, Воронцов?

– П-приехал.

Судя по всему, у Сережи были повреждены голосовые связки, потому что каждое слово он выдирал из себя, как ощетинившийся рыболовный крючок из проколотой рыбьей губы. С хрипом и надреснутым, гортанным придыханием.

– Это понятно, – сказал Михаил Миронович. – Вы приехали сюда вместе с Фирсовым и Романовым из ***ова, где у Аскольда был гастрольный концерт, не так ли?

– Так.

– Фирсов и Романов наняли вас заменять Аскольда на этом концерте и после него, уже в Москве?

– З-зачем вы спрашиваете, если и сами все прекрасно знаете? – выдохнул Сережа.

– Хорошо, – пристально посмотрев на Сергея, сказал Михаил Миронович. – Поступим иначе. Я сам буду рассказывать, что произошло с вами в последние сутки, а вы меня поправите, если я в чем-то ошибусь.

– Хорошо…

– Вы приехали в Москву позавчера рано утром, – заговорил Адамов. – После чего пошли на сведение альбома Аскольда в его студию, где вы удачно напились, как то водится и у звезд эстрады, и у их двойников, до поросячьего визга или же искусно имитировали таковое состояние, и были благополучно доставлены в квартиру Андрея Арсеньевича на Кутузовском проспекте. Где и спали приблизительно до сорока минут восьмого. Вечером вы пошли на вручение премии «Аполло» – тоже под видом Аскольда, разумеется. Потом вы доехали до дома Романа Арсеньевича… Затем было куда веселее, – продолжал Адамов. – Вы приехали к Вишневскому…

– Я не был у него! – негромко проговорил Сережа и поморщился: слова отдались болью в поврежденном горле.

– Что?

– Вы говорили, чтобы я поправлял вас, если вы будете отклоняться от реального хода недавних событий… так вот, я вас поправляю: я не был в доме Вишневского и не видел Романа Арсеньевича.

– Потом вы поговорили с ним, – продолжал Адамов так, как если бы никаких слов Сережи и не было, – а потом, зная, что камеры в его кабинете выключены – он не переносит, когда его просматривают в моменты семейных разговоров…

– Да не был! Я! У него!

– …удостоверившись, что дело обставлено так, как и задумывалось, убили его.

Сережа застыл на подушке: вероятно, все силы его головых связок выплеснулись в две предыдущие протестующие фразы. Да и, попросту говоря, он был просто пригвожден к подушке заявлением Адамова. Последний же пристально смотрел на Воронцова и видел, что до того только спустя несколько секунд дошло, в чем, собственно, его обвиняют.

– Я? – пробормотал Сережа. – Я… убил кого? Виш… Виш-невского? Я? Вы бы еще сказали Березовского.

Он отвернул голову вправо и закрыл глаза.

– Я не был у Вишневского, – тихо произнес он, – не был.

– Но если не вы, значит, Романа Арсеньевича убил кто-то другой? – жестко выговорил Адамов. – В точности похожий на вас, т. е…

– Я не знаю…

– А вы знаете, что на оружии, из которого убили Вишневского, обнаружены ваши отпечатки?

Серая резиновая улыбка косо развалила лицо Воронцова надвое.

– Мои… отпечатки? А на чьей-нибудь заднице вы не обнаруживали моих отпечатков, господин Адамов? Нет? Жалко. Я… я был так наглухо… что мог хвататься за что угодно. Я… я…

Адамов резко прервал его:

– Но как же вы объясните тот факт, что орудие преступления мы обнаружили в вашем сером пиджаке?

– Это не мой пиджак… – тихо ответил Сергей. – Это не мой… мне сказал его надеть Фирсов.

– А это вы узнаете?

И перед глазами Сережи Воронцова возникла толстая ручка с золотым пером.

– Это? Это – узнаю. Это мне дал Фирсов, чтобы я подписывал автографы.

– Фирсов? Автографы?

– Да. А потом он сказал, что я могу оставить ее себе, потому что… типа подарок.

– А когда он ее вам дал?

– Когда? Да часов в двенадцать, наверно. Ночью уже, после церемонии этой… с премией. Я точно не помню. Пьян… пьянство – страшное социальное зло…

– Прекрасно, – сказал Адамов. – А знаете ли вы, что именно из этой ручки убит Вишневский?

На лице Сережи медленно расплывалось медоумение.

– Из ручки? Это как… как из пистолета, что ли?

– Поня-а-атно! – протянул Адамов и, коротко усмехнувшись, открыл дверь и сказал в коридор:

– Фирсов, закатывайся сюда. Есть небольшой разговор. Ясно как Божий день, – повернувшись к генералу ФСБ, негромко проговорил Адамов. Фирсова вкатили в палату двое его коллег по работе и тут же – по знаку Адамова – удалились.

– Алексей Иваныч, – непривычно тихим и вкрадчивым голосом начал Адамов, – дело в том, что гражданин Воронцов утверждает: эту ручку ты дал ему приблизительно около двенадцати, т. е. уж после того, как был убит Роман Арсеньевич. Как ты это объяснишь?

– Я уже все объяснил вам, Михаил Миронович, – коротко ответил Фирсов. – Мы ехали в аэропорт после того, как посетили Романа Арсеньевича. А потом ночной клуб. А допрашивать господина Воронцова в данный момент я считаю излишним по той простой причине, что его ответы пока что, мягко говоря, могут не совсем соответствовать истине. Возможно, при падении мозг мог…

– Нет, ты это словоблудие мне брось, – перебил его начальник службы безопасности Вишневского. – Итак, ты утверждаешь, что не знал, что с тобой вовсе не Аскольд.

Фирсов тряхнул головой, отчего его массивные красные уши задрожали. Это выглядело бы комичным в иной ситуации, но – только не сейчас.

– Я думал, что он дублирует Аскольда только там, на концерте, а потом вышло, что он вынужден совсем по-другому… (Вероятно, от ранения и слабости у Фирсова путались мысли и заплетался язык.)

– Крокус, фикус, пальма! – вдруг резко перебил его Адамов. – Это так на уроках ботаники отвечал один мой знакомый олигофрен, одноклассник моего сына, когда его спрашивали, какие растения он знает. Не нужен мне твой жалкий лепет, Фирсов. Я-то думал, что ты умеешь работать. Ан, оказывается, ты и вовсе дурак. – Он снял трубку телефона и выговорил с досадой: – Ну, давайте его в третью палату. Да, мы у этого… у Воронцова.

Воцарилось молчание, во время которого Адамов расхаживал по палате, Сережа Воронцов оцепенело молчал, а Фирсов что-то сдавленно бормотал себе под нос, уставив перед собой полубессмысленный застывший взгляд, налитый стылым животным страхом.

Эта угрюмая свинцовая тишина была нарушена звуками приближающихся тяжелых шагов. Шли несколько человек. Шаги весомо перекатились за дверью, она распахнулась, и на пороге – зеленовато-бледный, судорожно жующий разбитыми серыми губами, с пустым остолбенелым взглядом, – на пороге появился Аскольд.

При виде его Алексей Фирсов застонал и закрыл лицо руками.

– Аскольд – это я, – сказал Андрюша Вишневский, – все правильно, и можешь не закрывать лицо руками, Фирсов. И так нас всех скоро плотно и безвылазно прикроют.

* * *

– Проходи, Андрей, – сказал Адамов спокойно. – Присаживайся. И повтори, что ты рассказал мне ночью. Зря я тогда не поверил тебе. Просто пойми, что после того, как ты год назад напичкался какой-то гадостью и рассказывал всем, что это именно ты поджег Останкинскую башню, мне как-то сложно… вот. Чтобы поверить, мне нужно было поговорить с твоим двойником. Да, он не убивал Романа Арсеньевича. Это в самом деле – ты. Ты убил.

– Фирсов, а ведь я не полетел в Барселону, – сказал тот, не глядя на Алексея, огромное тело которого как-то съежилось и стало чуть ли не вдвое меньше в размерах. – Не полетел – и все тут.

В этот момент его взгляд упал на неподвижно лежащего на кровати Воронцова, и Аскольд медленно сел на пороге и сжал голову руками.

– Ну хоть кто-то… – не в силах сдержать почти радостной улыбки, пробормотал он. – Значит, не зря…

Сережа не видел ни этого взгляда, ни радостной этой улыбки, перечеркнувшей все, что так долго вынашивалось и просчитывалось Фирсовым, покойным Романовым и его закулисными покровителями: он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по всему телу, остро отдаваясь в пораненной шее, тугими волнами ходит давящий гулкий ужас.

– Ну же, Андрей, – произнес Адамов, побуждая скорчившегося на пороге Аскольда к действию. – Ты же так красноречиво говорил сегодня в пять утра… слишком красноречиво, чтобы безоговорочно тебе верить сразу.

Тот поднялся и, подойдя к кровати Сережи, сел на самый ее край.

– Ты много не знаешь. Это все вовсе не так просто, как ты думаешь. Мы с самого начала должны были подставлять тебя, Воронцов, – тихо сказал он. – Сначала когда думали, что в тебя будут стрелять прямо на концерте… потом оказалось, что это всего лишь милый театральный розыгрыш моего ныне покойного дядюшки, который, однако, едва не смешал нам все карты.

– Кому это – нам? – напряженно спросил генерал ФСБ.

– Мне и Фирсову.

– И все?

– Если вы подразумеваете Романова, то он был чист. Фирсов собирался выдать его за координатора всего этого дела… И ведь поверили бы.

– А кто? Кто заказчик? Кто главный заказчик? – спросил следователь Генпрокуратуры. Комплексный этот вопрос был, кажется, слишком многословен для него: прокурорский чин определенно чувствовал, что дело из ряда вон необычное.

– Я не знаю… да и Фирсову едва ли известно. Хотя спросите у него самого…

Взгляды всех присутствующих обратились к экс-сотруднику секьюрити Вишневского, который так неудачно для себя и своего хозяина предал его и теперь буравил взглядом белоснежный кафельный пол.

– Кто? – жестко спросил Адамов.

– Я не могу… не могу этого сказать, – тихо сказал тот. – Если я и скажу… вы все равно… все равно ничего не сможете сделать, потому что… вот потому что ничего не сможете сделать с этими людьми.

– Ладно… разберемся, – бросил Адамов, а потом повернулся к Аскольду и произнес:

– А вообще картина довольно любопытная. По всей видимости, эти ребята рассчитывали, что подставной Аскольд, т. е. господин Воронцов, по пути в аэропорт попадет под огонь боевиков – вероятно, из той же конторы – и благополучно отдаст концы. На месте преступления трупы «Аскольда», шофера, знавшего, что тот не ездил к Вишневскому, и Романова, соответственно знавшего еще больше. Все признаки преступления налицо, сходство просто фантастическое, я едва установил, кто есть кто. Расклад вполне нормальный: вполне можно посчитать, что именно они обставили убийство Романа Арсеньевича, а потом отработали их самих. Слишком большая роскошь для убийц Романа Арсеньевича Вишневского, олигарха, находиться в живых. – Адамов перевел взгляд на Фирсова и добавил:

– И был только один прокол: Фирсов не успел убрать Воронцова, которого не добили контркиллеры. И второй – даже если бы он убрал ложного исполнителя преступления, он бы все равно провалился. Потому что Аскольд не исчез, не испарился, не улетел в Барселону по фальшивому паспорту, как было условлено. Он остался в Москве и решил сдаться властям. Верно я сказал, Андрей?

– Да… все так, – прохрипел тот. – Мы уже договорились с Михаилом Мироновичем, на каких условиях я рассказываю все, что знаю. Хотя знаю я мало…

– Ничего, – произнес генерал ФСБ, в чьих маленьких умных глазах остро вспыхнули сухие искорки неподдельного интереса. – У нас есть человек, который знает несравненно больше.

И он выразительно посмотрел на Фирсова.

Но Аскольд, казалось, и не слышал этих слов Константина Ильича.

– Я объяснил Михаилу Мироновичу, что толкнуло меня на этот шаг, – тем же усталым, потухшим голосом проговорил он. – Он сказал мне, что мог ожидать от кого угодно, только не от меня… но я не способен зависеть… от самого себя. В этом виноват и дядя. А те люди, которые взяли меня, как сказать, под свое крыло… они сильнее моего дядюшку. Я не мог отказать… меня затащили в огромные долги, в наркоту… пообещали возбудить три уголовных дела.

– Каких дела? – спросил генерал.

– За убийство, за наркоторговлю и за терроризм.

– Н-да-а-а… – протянул Константин Ильич. – А терроризм-то тут как вписывается? Что ты сделал, Андрей?

Аскольд вжал голову в плечи и окончательно стал каким-то старым, ничтожным и жалким. Как-то бросились в глаза остро торчащие ключицы, помятые серые губы и выцветшие, как у глубоких стариков, пустые – больные глаза.

– Так что там еще за терроризм? – с нажимом повторил генерал ФСБ.

Аскольд ткнул подбородком в свое левое плечо и стал похож на ощипанного воробышка.

– Да там… под кокаином взорвал один клуб… хотел приколоться. В сортир подложил динамитную шашку. Там у одного знакомого запор был… груш он, что ли, переел. Ну и полечил.

– А это когда в феврале в этом скандальном клубе, где педерасты… – начал было вспоминать генерал, но его прервал Адамов.

– Вот именно, – сказал он. – У тебя хорошая память, Константин Ильич.

– Работа такая, – отозвался тот. – А что же к дяде или отцу не обратился? Ему же только палец о палец стукнуть, и тебе хоть Мавзолей взрывай!

– А вы не в курсе, как мы с дядей общались вообще?! – ожесточенно прошипел Аскольд. – Да какое вам вообще дело, что с дяде…

– Замолчи, болван! – негромким, но непререкаемо властным голосом оборвал его Адамов. – Ты…

– Да сам ты замолчи! – в свою очередь оборвал его Аскольд. – Сам молчи, бобик цепной! Что бы ты знал!! Да хотя не-е-ет, ты, верно, все знаешь, что надо. Вс-о-о!! – снова протянул он и даже зажмурился, верно, так нравилось ему тянуть этот звук «о», временно избавлявший его от необходимости говорить что-то жуткое. Но говорить все-таки пришлось. Аскольд втянул щеки, а потом сразу резко выдохнул:

– А известно тебе, Михаил Миронович, что драгоценный дядюшка вкупе с еще более драгоценным папой угробили мою мать? Я видел самые достоверные документы. Нет… неизвестно? Я не хотел говорить тебе наедине, говорю вот при всех. Так вот: тебе это неизвестно?

Адамов потер подбородок, что считалось у него признаком волнения.

– Не здесь будем говорить об этом, – сказал он.

– Почему же? Потому что это правда?

– Да. И мне известны посредники, которые организовали это. Но об этом не здесь. В общем, так. Сейчас я еду в Генпрокуратуру… Вот там и поговорим. Ты, Константин Ильич, с нами. Фирсова в камеру! Вернусь, тогда поговорим!!

Фирсов покачнулся вперед и, кажется, с трудом сохранил вертикальное положение в своем кресле на колесиках: у него кружилась голова.

– Простите, – раздался слабый, надтреснутый голос. – А что же будет со мной?

Адамов обернулся уже в дверях: Сережа Воронцов полусидел на кровати и смотрел на него внимательными, тревожными, но отнюдь не напуганными глазами.

– Меня тоже… это самое… в расход?

Адамов пригладил растрепавшиеся на челке волосы и проговорил самым обыденным голосом, как будто он говорил подобное каждый день (хотя, быть может, так оно и было):

– Что же вы хотите, Сергей? Вы же сами работали в спецподразделении в Чечне и прекрасно понимаете, что в таких ситуациях, как та, в которую вы зачем-то влезли, есть только один выход…

И, повернувшись, он вышел из палаты, вслед за ним следователь Генпрокуратуры и генерал ФСБ. Оба с таким видом, словно ничего особенного и не произошло. Словно только что на их глазах не приговорили к смерти человека, как говорится, без суда и следствия.

В палату зашли двое здоровенных парней с лицами, непроницаемости и однозначности которых позавидовал бы сам египетский Сфинкс. Они схватили Сережу за руки и повалили обратно на кровать, с которой Сергей так опрометчиво привстал.

Воронцов пытался сопротивляться, напряг все силы, которые еще оставались у него после вчерашней бурной ночи и ранения, но понял, что это бесполезно. От напряжения на бинтах, перехватывающих шею, выступила свежая кровь, но это было единственным эффектом от усилий Сергея.

И в этот момент в палату вошла… Лена.

Она была бледна, как смерть, под припухшими красноватыми глазами расплылись нездоровые круги – словно легли зловещие недобрые тени! – и совершенно очевидно было, что она не спала всю ночь. Или просто не дали спать.

В руке она держала шприц.

– Это что… такое? – прохрипел Сережа, все еще пытаясь пересилить двух огромных сотрудников службы безопасности Вишневского.

– Это покой для тебя, – неожиданно философски ответил один из державших Сережу мужчин. – Милейшая вещь… вкалываешь небольшую дозу, а через час тихо и культурно останавливается сердце. Без всякого там, понимаешь, криминала. И никакая экспертиза не покажет, что нехорошие парни ввели тебе сильнодействующий препарат.

– Тубарин, – уточнил второй.

Сережа Воронцов не знал, что такое тубарин. Быть может, его почтенная матушка, Дарья Петровна, которая, как известно, работала в роддоме уборщицей… вот, быть может, она смогла бы просветить сына. Хотя вряд ли: из всех химических веществ, имеющих хоть какое-то отношение к медицине, Дарья Петровна искренне и неподдельно интересовалась только одним, а именно С 42 0Н 45 0ОН. То бишь этиловым спиртом. Что касается тубарина, то этот препарат, использующийся при сложных хирургических операциях, в России бандитской стал использоваться киллерами для тонких и тщательно просчитанных убийств. Миниатюрный шприц-автомат вводил смертельную дозу препарата в организм за считанные доли секунды, а на коже оставался только миниатюрный прокол, который было чрезвычайно сложно обнаружить. Через несколько минут у «пациента» останавливалось сердце.

…И если сейчас в руке Лены был обычный шприц, а не шприц-автомат, то это только потому, что убийцы были уверены в успехе своего смертоносного предприятия.

– Давай, девочка.

И Лена – со сжатыми губами и оцепенелым лицом зомби – поднесла иглу к руке Сережи и, пробормотав что-то неразборчивое, вонзила ее в вену на локтевом сгибе…

И Сережа увидел, как вздрогнул и пополз ее тонкий точеный палец – вздрогнул для того, чтобы вогнать в его тело саму Смерть. Раньше она представлялась ему почему-то в виде пьяного сатехника, расхаживающего по квартирам и вместо кранов перекрывающего ток жизни. Теперь он увидел, что это вовсе не сантехник и что она, Смерть, не имеет, ни запаха, ни цвета, ни лица.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДВА ПОБЕГА

* * *

Михаил Миронович Адамов упруго сбежал по лестнице больницы в сопровождении двух своих людей, следователя Генеральной прокуратуры, Аскольда и щекастого генерала ФСБ. Вернее, в сопровождении – это громко сказано, потому что Аскольд анемично плелся позади всех, конвоируемый рослым гориллоидным парнем со здоровенным пистолетом в кобуре подмышкой.

У входа в здание стояло несколько автомобилей. Среди них – служебная черная «Волга», возле которой торчало трое совершенно одинаковых парней – даже небритость у них была какая-то идентичная, – а также «Мерседес-600» Адамова и темно-зеленый джип «Опель фронтера» и черная «Вольво» его людей. Адамов огляделся по сторонам и стремительно прошел к «Мерседесу». Впереди него шел охранник, он почтительно распахнул перед шефом заднюю дверь, однако Михаил Миронович не обратил на это ни малейшего внимания, а сам открыл переднюю и сел на сиденье рядом с водителем.

В «Опель фронтеру» же затолкали Аскольда, и рядом с ним сел один из заместителей Адамова. Следователь Генпрокуратуры сел в свой серый «Опель», которым он управлял сам. Демократичный служитель Фемиды, ничего не скажешь.

В этот момент «Мерседес» плавно тронулся с места…

– Пого… – начал было Константин Ильич, почему-то покосившись на свой погон.

…и словно могучая рука подкинула кверху длинное черное тело адамовского автомобиля. Сначала словно сверкнуло несколько разрозненных вспышек, а потом блеснул ослепительный клинок высокого пламени, рванул и тяжело прокатился грохот, и во все стороны повалили клубы черного, с едкой серой проседью, дыма.

В воздухе просвистели осколки стекол, с визгом и скрежетом врезаясь в щегольские бока других, более счастливых автомобилей. Просвистел кусок искореженного кузова и попал в лобовое стекло «Опель фронтеры», в который за несколько секунд до того посадили Аскольда.

Из-под фонтана осколков низко и страшно прорвался вопль водителя.

«Мерседес» же Адамова подкинуло не меньше, чем на полтора метра, а когда он опустился на землю, несколько раз подпрыгнув и скрежетнув по асфальту полуотвалившимся задним бампером, в горящей и почти полностью скрытой в облаке тяжелого дыма развалине было мало общего с тем красавцем, которым немецкого автомобилестроения был еще пять секунд назад. И когда резкие порывы ветра на секунду раздвигали дымовой шлейф, было видно, как страшно разворочен салон…

…и как мало шансов у людей, находившихся в «Мерседесе», остаться в живых, т. е. их, этих шансов, не было совсем – уж слишком силен был взрыв.

Пламя сбили буквально за минуту, но это не помешало оправдаться самым худшим – и наиболее оправданным, если уж быть до конца откровенным – подозрениям: главу службы безопасности уже покойного олигарха Романа Вишневского – Адамова – разорвало в клочья. Двое людей из его сопровождения также были убиты наповал. Какие-то надежды подавал только водитель, но и он через две минуты затих.

В «Опеле Фронтера» кто-то взвизгнул, и никто не видел, как открылась его дверца, за шлейфом дыма скользнула чья-то фигура и исчезла за углом дома.

Потрясенные этой страшной катастрофой, следователь Генпрокуратуры и генерал ФСБ косо посмотрели друг на друга и снова перевели взгляды на дымящиеся останки «Мерседеса» и мертво застывший «Опель».

– Господи… – только и смог пробормотать Константин Ильич. – Да кто же? Как?

Сбежавшиеся на грохот со всех этажей клиники люди из службы безопасности Вишневского в ужасе смотрели на своего шефа. Вернее, на то, что от него осталось.

– Но такого не может быть, – сказал один заместитель Адамова другому. – Такого не может быть. Это мог сделать только кто-то из…

– Из… – с упруго пульсирующей интонацией повторил второй, не отрывая острых глаз от угрюмо запавшего жесткого рта первого.

Тот еле заметно кивнул на стоявших чуть поодаль людей генерала ФСБ. Трех одинаковых парней с одинаковой стильной небритостью.

После того, как был осмотрен «Мерседес», заглянули и в «Опель Фронтеру». Здесь обнаружили тело водителя, бесчувственного охранника и – все.

Аскольд же исчез. Воспользовавшись катастрофой и гибельной суматохой, ее сопровождавшей.

* * *

Вспуганно метнулись тени, и в палате Сережи Воронцова стало ослепительно светло. Лопнуло наружнее стекло и с грохотом и звоном полетело во двор.

– А-а, черрт!!

– Что там так-кое?…

Когда прогремел взрыв, оба «медбрата» синхронно отпустили руки Сережи и бросились к окну, позабыв о своей смертоносной миссии: убить свидетеля. Сергей перехватил руку Лены и вырвал из своей вены шприц, из которого уже успело попасть в его тело около четверть «кубика» смертоносного препарата, и вскочил с кровати.

Перед глазами багрово метнулась клокочущая дурнота, но невероятным усилием Сережа заставил себя четко чувствовать ситуацию.

Один из амбалов отпрыгнул от окна и развернулся к нему, но Воронцов с неожиданной для самого себя – все-таки он был ранен и чувствовал себя отвратительно! – стремительностью схватил прикроватную тумбочку и швырнул в сотрудника службы безопасности Вишневского. Тот успел уклониться, но импровизированный метательный снаряд угодил точно в голову второму парню.

Тот рухнул как подкошенный.

Второй вскинул на Воронцова пистолет, но Сережа – как в плохом голливудском боевике – успел выбить его в тот самый момент, когда палец противника уже начал вдавливать курок.

Пистолет вылетел из руки парня, но Воронцов тут же получил такой удар, что завертелся на месте и рухнул на кровать. Амбал с неожиданным для него визгливым кудахтаньем подскочил к нему, синхронно поддев с пола и подкинув пистолет, поймал его… и тогда Лена – с пепельно-серым перекошенным лицом, Лена, о существовании которой дерущиеся мужчины уже позабыли в пылу борьбы – Лена с размаху вонзила шприц в мускулистую шею парня и ввела препарат.

– А-а-а… сука-а-а…

И, выдав это, парень вздрогнул всем телом и начал разворачиваться, но тут Лена еще раз ударила его прямо в лицо.

Парень попятился, на мгновение ослепленный, навернулся через тело своего собрата и вывалился в окно. Короткий вопль оборвался треском ветвей и глухим стуком. Лена, не ожидавшая, что ее действия возымеют такой успех, опустилась на кровать и невнятно пробормотала односложное ругательство.

Сережа тяжело упал на колени, и его выворотило наизнанку от непреодолимого приступа тошноты, слабости и дурноты.

– Пойдем! – Лена схватила его за руку и рывком подняла на ноги – уже после того, как Сережа в лучших традициях чудесной семьи Нищиных загрязнил добрых два квадратных метра пола. – Пойдем, Сережа… а то будет поздно! Лена схватила пистолет, и они выскочили из палаты. На глаза им попался всклокоченный врач с безумными глазами, но молодая женщина вскинула на него «ствол», и он шарахнулся к стене.

Они выскочили из больницы выходом в заднем дворе и прямиком устремились к бежевой «девятке», в которую только что сел похожий на поросенка розовый толстяк с похотливой самодовольной физиономией. Он поднял глаза на Воронцова и открыл рот, начав говорить:

– Привет! А у меня Саша ко мне вернула…

Но толстяку не суждено было договорить фразу до конца. Уже пришедший в себя после жуткого приступа слабости Сергей просто выволок его из салона и оттолкнул на асфальт. Толстяк охнул и запричитал:

– Да что же это? Со мной нельзя так обходиться, у меня атеросклероз…

Сережа ничего не слышал. В тот момент, когда толстяк выговаривал пышное слово «атеросклероз», он дал по газам.

* * *

– Добрый день, Антон Николаевич. Вас беспокоит генерал Еременко из ФСБ.

– Здравствуйте, Константин Ильич. Рад вас слышать. Чем порадуете?

– Да радоваться-то особо нечему. Я должен срочно сообщить, что десять минут назад на территории клиники, принадлежащей Вишневскому, произошел взрыв. Взорвался «Мерседес» с Адамовым и, кажется, племянником Ромна Арсеньевича Андреем.

Кроме них, погибло еще трое.

– Как это произошло?

– На моих глазах, – чуть раздраженно ответил генерал Еременко. – Люди Адамова утверждают, что заложить мину могли только те люди, которых я взял с собой.

– Те, которых порекомендовал я? – отозвался Антон Николаевич. – Это интересно. И что, вы собираетесь проверять их?

– Люди Адамова… они… настаивают!

– Вот видите – в одной короткой фразе вы дважды запнулись. Если бы настаивал Вишневский или Адамов, то это дело другое. Но оперировать неопределенными величинами – «люди настаивают» – это не наш калибр, Константин Ильич. Вы меня понимаете?

– Так что я должен делать?

– Запустить следствие и по предварительным результатам его явиться ко мне с докладом. Сейчас посмотрю, в какое время вы это сделаете. Ага… сейчас… в девятнадцать двадцать.

Генерал промычал что-то вроде «угу», положил трубку и головокружительно выругался.

– Куда это ты звонил? – спросил его следователь Генпрокуратуры, еще не отошедший от взрыва.

– И не спрашивай, Иван Алексеич, – отмахнулся тот, а потом обмахнул платочком потный лоб и добавил нарочито небрежно, но с горькими усталыми интонациями:

– В администрацию Президента…

…На другом конце линии тоже положили трубку. Лысеющий мужчина в дорогом сером костюме – очевидно, «Brioni». У мужчины было длинное узкое лицо с холодными серыми глазами и утиным носом, строгие тонкие губы и властный подбородок, выдающийся вперед.

Он постучал длинным пальцем по массивной черной папке и негромко произнес:

– Ну вот… а Фирсов говорил, что это совершенно невозможно.

И он растянул свои тонкие губы в хищной полуулыбке, неприятно кривя при этом узкое лицо. Такое знакомое почти каждому россиянину и довольно часто торчащее в теле-«ящике».

* * *

– Буквально несколько минут назад в столице зарегистрировано очередное громкое преступление. В полдень возле …ской больницы взорвался «Мерседес-600», в котором находилось четыре человека, среди них глаза службы безопасности убитого вчера олигарха Вишневского и, по всей видимости, племянник Вишневского, известный певец Аскольд. Опознание тел продолжается…

Воронцов плюнул в окно и выключил радио.

И тут произошло, как говорится, главное событие уик-энда.

На обочине дороги торчала шатающаяся тощая фигура в рваной рубахе и перепачканных штанах. По всей видимости, этот гражданин переживал сильнейший похмельный синдром, потому что только что вылез из-за мусорного контейнера, где он благополучно блевал, отравляя жизнь и атмосферу какому-то синеморного образца старичку, копошившемуся в мусорном баке с видом специалиста по цитологии, разглядывающего в микроскоп образец растительной ткани.

…Вытащив свое длинное нескладное туловище с длинными и тощими, как у журавля, ногами, на проезжую часть, похмельный товарищ теперь рассекал вдоль бордюра и усиленно тормозил тачки, вероятно, только чудом не попав под несколько проезжающих мимо машин.

Сергей истерически захохотал, напугав вздрогнувшую всем телом Лену, и, резко тормознув, высунулся из окна и весело проговорил:

– Садись, Алик Иваныч.

Тот оторопело выпялился на Воронцова, выпучил глаза, потом закрыл сначала один, а потом другой, и начал открывать в той же смехотворной последовательности: сначала на багровой и опухшей с похмелья харе проклюнулся правый, совершенно бессмысленный красный глаз, а потом и левый, выражавший ужас и изумление.

– Да быстрее ты садись, идиот! – прикрикнул на него Сережа Воронцов. – Сваливать пора!

– Куда? – тихо пробормотала Инна, глядя на то, как Мыскин складывает свое длинное тело вдвое и буквально втыкается головой в пространство салона. – Из Москвы-то нас точно не выпустят.

– Я знаю, – бросил Сергей. – Конечно, не выпустят. Я так чувствую, заказчик всего этого переполоха сидит на самом верху. Где-нибудь этак на первых ступенях трона… близко к президенту.

При этим словах Мыскин почувствовал первые симптомы белой горячки и начал читать «Отче наш», отчаянно перевирая слова и «иже еси на небеси» произнося ну уж как-то совсем непотребно. Лена же тревожно спросила:

– Что же делать?

– Отсидеться! – сказал Воронцов. – Есть у меня один верный человек, который нас не выдаст.

– Кто?

– Мой бывший командир, подполковник Котляров. Точнее, полковник – он вышел в отставку с повышением.

– Как? – быстро переспросила Лена. – Котляров?

– Да. А что такое? Что-то не то?

– Да нет, – переводя дыхание, быстро ответила Лена, – ничего, нормально. Просто у меня в Москве был знакомый Котляров, так он редкий ублюдок.

– Ну, Котляров – фамилия дов-вольно распространенная, – пробулькал Мыскин. – Это тебе не какой-нибудь Пржевальский или… кгм… Красно-бельмо-вский…

Сережа сказал:

– Когда я ездил в Москву полтора месяца назад, то встретил его и он остаивл мне свой московский телефон. Сказал, что если будут сложности: звони. Теперь, кажется, некоторые сложности возникли, – со слабой претензией на юмор добавил он. – Ты помнишь Котлярова, Алик?

…Еще бы Алик не помнил Котлярова. Человека, чьи слова:

«Помни: пятьдесят метров!» – еще долго мучили его в кошмарах.

– Так ты знаешь, где найти Котлярова? – спросил Мыскин, пытаясь продраться сквозь чудовищное похмелье.

Сережа напряженно взглянул в зеркало заднего вида и ответил:

– Не то чтобы знаю, но примерно представляю… По крайней мере, я совершенно точно знаю одно: без посторонней помощи нам из города не выбраться.

– П-почему?

– Потому что люди, уничтожившие Вишневского и Адамова, раздавят нас, как мелких букашек. Мне даже представить страшно, кто стоит за всем этим кошмаром.

– А тут и представлять нечего, вот, – хрипло сказала Елена. – Это надо спросить у моего муженька. Он, кажется, уцелел во всей этой мясорубке, как ни странно. Хотя я и без этого вопроса думаю, что все нити ведут непосредственно в Кремль.

– А как вышло, что именно тебя заставили устранить меня… всучили этот шприц с отравой? – еле заметно дрогнувшим голосом спросил Сережа. – А?

– Я и сама не знаю. После нашего последнего разговора… там, в студии… Алексей перестал разговаривать со мной. Он даже не смотрел в мою сторону, и я уже понимала, что просто так дело не обойдется. Поэтому когда меня вытащили прямо из квартиры какие-то незнакомые люди, я подумала, что это его рук дело. Но оказалось… оказалось, что это не так, потому что он сам оказался жертвой.

– Понятно. Но ведь ты только что говорила – не думаешь, что он Фирсов погиб?

– То есть его убили, – поправила Инна совершенно спокойно, хотя губы, которыми она вытолкнула эти равнодушные слова, побелели от напряжения.

– Это не меняет дела, – сказал Воронцов, резко сворачивая в какой-то дворик. – Ладно… хватит нарезать по дорогам, тем более что нас, по всей видимости, уже вырисовали в общегородской розыск. Нужно позвонить.

– Котлярову?

– Ну… не ему самому, так, по крайней мере, передадут. Так он мне сказал.

* * *

– Слушаю.

– Могу я услышать Котлярова?

– Кондора, что ли?

– Мне нужен Котляров, – чуть повысил голос Воронцов.

– Где я могу встретиться с ним?

– А кто говорит? – резко разнеслось в трубке. – Назовите ваше имя и номер телефона. Вам позвонят.

– У меня нет московского номера, а что касается имени, то его, можно сказать, тоже нет. Передайте Котлярову: ему напоминают про пятьдесят метров у села Айсын-Юрт. Срочно.

– Пятьдесят метров у села Айсын-Юрт? – В голосе говорившего послышалось недоумение. – Ты что мне тут порожняк прокидываешь, пацан?

Лицо Сережи помрачнело:

– Я тебе не пацан. И не надо говорить со мной таким тоном. Вы можете связаться с Котляровым и передать ему то, что я просил?

– Да могу. Только что-то… ну ладно, перезвони через пять минут. Если будет что тебе сказать, забьем стрелку, а нет – не обессудь.

И в трубке раздались короткие гудки.

Сережа Воронцов тревожно посмотрел на скорчившихся на лавочке в нескольких метрах от него Мыскина и Инну Фирсову и тихо сказал:

– Не понял. Мне все это напоминает бандитский винегрет. Стрелки, все такое. И они его называют Кондором. Что, Котляров стал отзываться на братовское погоняло? Ну что… проверим через несколько минут.

– А почему ты не назвал себя?

– А потому, что ты болван, Алик, – быстро вставила Лена. – Откуда ты знаешь, что на этот период времени телефоны Котлярова не прослушиваются спецслужбами… теми самыми, которые, по всей видимости, расправились с Вишневским и его главным телохранителем Адамовым?

Сережа как-то странно на нее посмотрел.

… – В общем, так, брат, – в голосе говорившего при повторном звонке звучало уже нечто смахивающее на уважение.

– Через час у памятника Пушкину в…

– Я понял, – поспешно перебил его Воронцов. – Котляров уже встречался со мной в этом месте. Тогда, когда он дал мне свой телефон, – добавил он после того, как положил трубку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОЛКОВНИК КОТЛЯРОВ КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ КОНТРАКТНОЙ АРМИИ

* * *

Человек в невзрачном сером плаще подошел к лавочке возле памятника великому русскому поэту и, тяжело закашлявшись, сел. Пригладил седеющие волосы под шляпой и, раскрыв газету, углубился в чтение. Судя по тому, с каким вниманием он читал ультраоппозиционную газетку «Завтра» с внушительным портретом Сталина и даже кивал каким-то особо понравившимся ему мыслям, изложенным на первой полосе, он был отъявленным коммунистом. Впрочем, подобное политическое кредо вполне соответствовало его возрасту: судя по всему, этому пожилому мужчине было около пятидесяти пяти-шестидесяти лет.

Но тем не менее это был ни кто иной, как Сережа Воронцов. Прирожденный шут – как назвала его совсем недавно Лена Фирсова, – Сережа и на этот раз остался верен себе и изменил свою внешность. Тем более что это было жизненно необходимо. А добился он этого очень простым способом – зашел в косметический магазин и приобрел там все, что надо для корректировки внешнего облика. Благо магазин находился возле той самой арки, куда – совершенно сознательно – завернул машину Воронцов. А потом он приобрел в секонд-хенде и одежду для своего нового имиджа. Гримировала его Лена, которая, собственно, и настояла на таких мерах предосторожности. А деньги, на которые все это покупалось, взяли в бардачке угнанной у толстячка машины.

Потом машину бросили.

Лена и Мыскин остались ждать его в условленном (относительно безопасном, как полагала Лена, месте), а Воронцов пошел на «стрелку». Ему было тревожно.

…Он не успел прочитать и половины первой полосы, как его окликнули:

– Это ты звонил?

Он повернулся и увидел невысокого и невзрачного парня в темной куртке и с папкой в руках.

– Во-первых, молодой человек, со старшими следует разговаривать на «вы», – и Сережа в облике почтенного коммунистического старикана приподнялся с лавки, – а во-вторых… да, звонил я.

– Идите к серой «восьмерке». Вон она стоит. – И едва уловимым движением подбородка парень оказал направление, в котором надлежало проследовать «постаревшему» Сереже. Сделав это, парень с папкой спокойно пошел дальше, словно он останавливался у лавки только для того, чтобы спросить сигаретку.

– Конспираторы хреновы! – проворчал Сергей и, поднявшись, направился к указанной парнем машине.

В серой «восьмерке» сидели двое. Сережа постучал в окно, стекло опустилось, и один из сидевших в машине парней сказал:

– Садись назад. – Потом недоуменно покосился на «старческое» обличье Воронцова, но ничего не сказал: вероятно, образ жизни и специфическая сфера деятельности приучили его ни в чем не выказывать своего удивления.

Ехали недолго.

Машина свернула в проулок, попетляла по извилистым узким улочкам и наконец остановилась перед большим серым домом старинной постройки.

– Второй подъезд, третий этаж, квартира восемнадцать, папаша, – сказал плотный светловолосый парень, сидевший за рулем. – Давай.

Сережа Воронцов хотел было отвесить шутовской крендель в виде ответного старческого дребезжания, но удержался. Переигрывать не имело смысла. Подсознательно не понравилось все это. Конечно, он прекрасно понимал, что полковник Котляров, всю жизнь проработавший в спецслужбах, в контрактной армии и т. д., вполне мог иметь знакомства и авторитет в криминальных кругах. Более того, по выходе в отставку он в считанные месяцы мог превратиться в бизнесмена и даже одного из боссов крупной полубандитской коммерческой структуры и перенес военные порядки в свою новую организацию. Но то, как смотрели на него, Сережу, эти парни – словно рентгеном прошивали… нет, лучше не давать воли этой проклятой интуиции, не давать корням сомнения прорастать в душе, разъедая ее и разрушая, как склон холма, грозящего переродиться в обрыв.

Не надо. Не надо распускать нервы. Впрочем, хуже уже не будет, решил Сережа. Человек, который попал в свойстве палки в такое грандиозное колесо, как то, что перемололо Вишневского и Адамова… нет, такому человеку не стоит опасаться еще худшего. Потому что еще худшего не существует по определению.

Воронцов прошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Квартира восемнадцать. Коричневая железная дверь, испачканная у самого пола чем-то серым. Засохшей грязью, что ли. Возможно, какой-то особенно продвинутый браток стучал в эту дверь ногой. Лежа.

Сережа осмотрел дверь в поисках какого-либо звонка, но такового не оказалось. Он хотел было постучать, но его рука непроизвольно потянулась к ручке – и дверь, еле слышно щелкнув замком, отворилась.

Сергей шагнул в ярко освещенную просторную прихожую, и в тот же момент прозвучал звучный, хорошо поставленный сочный баритон:

– Чем я могу быть вам полезен? Ведь, если не ошибаюсь, мы не знакомы?

Сергей повернул голову: в проеме двери, ведущей в комнату, стоял среднего роста темноволосый мужчина, с легкой проседью в аккуратно зачесанных назад волосах, в темном костюме и расстегнутой на груди черной рубашке с воротником-стоечкой. Его лицо подергивалось, и это создавало почти комический эффект: как будто Котляров сам с собой гримасничал и сам себе подмигивал. Знаменитые усы полковника Котлярова уже не украшали это характерное лицо, но тем не менее это был он – Кондор. Полковник Котляров, экс-командир карательного отряда в горах Чечни.

– Почему же незнакомы, – тихо проговорил Сережа, – просто вы, как говорится, не узнали меня в гриме. Мы одни, Георгий Павлович?

Котляров прищурился и, пристально посмотрев на Сергея, подошел к нему ближе и, внезапно протянув руку, резко захлопнул дверь за спиной Воронцова – тот аж вздрогнул.

Полковник Котляров два раза дернул левой щекой, потом усиленно замигал. Все это вызвало у Сережи садистскую ассоциацию безногим и безруким постовым милиционером, который за неимением конечностей выныжден регулировать дорожное движение мимикой.

– Понятно, – сказал «постовой». – Здорово, Сережа. Я всегда говорил, Воронцов, что в искусстве перевоплощения тебе мало кто под пару подойдет. Артист. Ты же вроде как актер по образованию?

– Журналист-недоучка. Так вы не ответили. Мы тут одни?

– Да, мы тут одни, Воронцов. Это, так сказать, явочная квартира. Только не задавай лишних вопросов, – как бы предупреждая последующие слова Воронцова, добавил он и дернул усом, как маляр кисточкой.

– Очень хорошо, – сказал Сергей. – Мне нужна ваша помощь, Георгий Павлович.

– А что такое? Нужна работа?

– Все по порядку, Георгий Павлович.

– Да, разумеется. Проходи, выпьем по стопочке коньяку. Я смотрю, тебе надо немного расслабиться, Воронцов. Выпьешь коньяку.

Последняя фраза была сказана тоном приказа.

– Да… и сними этот маскарад, – быстро проговорил Котляров через плечо, семафоря обеими щеками. Сели в гостиной. Котляров нарезал лимончик, налил по стопочке отличного армянского коньяку, который полковник предпочитал любым французским, и, «прожонглировав» по пятьдесят граммов (по выражению Алика Мыскина), Котляров и Сережа Воронцов закурили сигары. Сережа не курил, но иногда его тянуло и на табак.

– Я так понимаю, ты пришел сообщить мне что-то серьезное, – сказал Кондор. – Хоть мы и виделись недавно, месяца полтора назад. Все-таки я убежден, что ты не мог прийти просто так. Повидать своего старого командира.

– Вы совершенно правы, Георгий Павлович, – подтвердил Сережа. – И так глобально я еще не влипал. Даже когда меня сунули в Чечню, я так не боялся.

– Ну… если это говоришь ты, то я даже боюсь предположить, что ты там такое натворил.

– А догадаться несложно. Вы в курсе последних сегодняшних новостей?

Котляров прищурился на него и налил еще коньяку.

– Нет… а что случилось?

– Убит Вишневский.

– Какой Вишневский? Уж не…

– Да, тот самый. Король алюминия и нефти. Роман Арсеньевич Вишневский, олигарх, член Госдумы.

Котляров перекосил лицо в кривой усмешке и перебил Сережу:

– Ну, будет мне все его регалии перечислять. И без того знаю. Но… – Сумрачное, скованное беспощадной выдержкой лицо Кондора чуть дрогнуло, когда он договорил:

– …но только не вздумай говорить мне, что ты имеешь ко всему этому какое-то отношение.

Сережа покачал головой, а потом произнес:

– Вот именно. Вот именно. На меня хотят повесить его убийство. Или я так думаю, что хотят. Но я не убивал его.

Котляров задвигал шишковатым лбом, мрачнея:

– Ну вот что… выкладывай, Воронцов. Если ты хоть бочком задел все это, то сейчас тебе не позавидовал бы и Усама бен-Ладен. Рассказывай, брат.

Сережа шмыгнул носом и заговорил:

– Самое интересное, что влип я именно из того, что вы, Георгий Палыч, считали самым у меня существенным недостатком.

– Это от чего же?

Сергей с силой провел ладонью по псевдо-седым волосам и резко бросил, выдохнул – как бросился с головой в холодный, мутный, завораживающий омут:

– От актерства. Все началось с того, как некто Фирсов и Романов предложили мне…

– Фирсов и Романов? – перебил его Котляров. – Звучные фамилии. – И полковник два раза дернул щекой, опять вызвав у Сережи богатый поток асоциаций: – Звучные фамилии, звучные. И что же тебе предложили эти?…

* * *

Два часа истекли тяжелыми янтарными струйками свечи, стоявшей на столе, за которым сидели Сережа и Котляров. Последний был отнюдь не так оживлен и не так изощрялся в мимических роскошествах, обусловленных нервным тиком. Он был мрачен. Котляров глубоко затягивался и выпускал дым уже не щегольскими колечками, а густыми синеватыми струями. Время от времени он бросал недобрые взгляды на сидевшего на стуле Воронцова. Сергей уже успел освободиться от большей части столь мастерски наложенного им грима и теперь тупо буравил застывшим взглядом поверхность стола.

– Да… ты действительно влип в серьезное дело, – наконец сказал Котляров. – Настолько серьезное, что я даже не могу сказать тебе, чем, собственно, могу тебе помочь.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне уехать из Москвы и чтобы меня больше никогда-никогда не нашли.

– Ты говоришь как ребенок. «Никогда-никогда». – При каждом произнесенном «никогда» полковник комично кривил лицо, но Сереже вовсе не было смешно. – Для того чтобы укрыть тебя, спрятать, надо знать, кто конкретно тобой интересуется. Кто травит тебя. Ведь, по сути, ты былинка. Ведь сломали Вишневского и Адамова. А это были люди. Большие люди. – Щека полковника пришла в непрерывное движение.

– Ну хорошо, – угрюмо сказал Сережа. – Будем говорить не по-детски. Вы говорили, что имеете кое-какие информационные каналы в спецслужбах.

– Да.

– А не смешно ли будет, если я скажу: кто конкретно интересуется моей персоной. Персоной в сущности ничтожной, былиночной, как вы тут образно выразились.

– С каких это пор ты стал обидчив? – прищурился Котляров.

– Да не обидчив я. Тут меня не обидить хотят, а убить. Я примерно догадываюсь, кто, но тем не менее мне нужно подтверждение. Я не хочу ни в чем копаться, мне это никак… ничего мне не нужно, не потяну я. Но я не хочу подыхать.

– А кого ты подозреваешь? ФСБ, ФСО, МВД?

– Ну…

– Конкретно!

– Конкретно? Да ну хотя бы главу президентской администрации Половцева! Сомневаюсь, что без его благословения могут делаться такие вещи!

Кондор насупился:

– Антона Николаевича? Ты уверен в том, что…

– Вот я и прошу вас, Георгий Палыч, прояснить ситуацию. Помогите мне. По сути, я ведь ничего и не делал…

– …просто стал свидетелем событий, которые могут перевернуть всю российскую политику и экономику, – мрачно договорил Котляров. – Понятно. Хорошо. Я попытаюсь выяснить, что намереваются с тобой делать. Какие меры предпринимают, чтобы тебя найти. Что еще? Наверно, ты хочешь, чтобы я забросил тебя за границу?

Сережа судорожно вздохнул:

– Нет, но…

– А как же ты, друг мой, думаешь скрываться? После того, что ты намутил, тебе осталось разве что в Антарктиду лететь к пингвинам и там зарыться в лед на глубину этак километра в два. И то еще неизвестно, как это тебе прокатит.

– Но за границу… деньги…

Котляров иронически хмыкнул (большая часть иронии заключалась в судорожном искривлении на этот раз решительно всех черт лица) и проговорил, как будто что-то для себя решив и внезапно успокоившись:

– Деньги не проблема. Деньги я тебе дам. Конечно, в наше время ничто не делается просто так. Сочтемся. Но ты говори сразу, что тебе нужно. Весь пакет пожеланий, как говорится.

Сережа набрал воздуху в грудь и выговорил:

– Еще… еще я хотел бы, Георгий Палыч, чтобы вы поспособствовали… одним словом, я хотел бы просить вас оформить загранпаспорта на «левые» имена – для меня и еще для двух человек.

– А… это, наверно, для Лены Фирсовой и для этого недотепы Алика Мыскина, – предположил Котляров.

– Да.

– Ну что ж, это правильно, что ты попросил меня о том, чтобы я помог тебе и этим двоим соскочить за бугор. Что ж, это естественное желание. Хорошо. Но пока что ты и твои спутники должны выждать время. Хотя бы несколько дней. Я дам вам хату, и через определенное время сообщу тебе, чего я нарыл по каналам спецслужб. Где Мыскин и Лена дожидаются тебя?…

Сережа было замялся, но потом решился и выпалил координаты места встречи.

Ему внезапно подумалось, что именно в этот момент что-то безвозвратно потеряно, но он тут же постарался отогнать эти мысли.

* * *

– Ты веришь ему? – спросила Лена.

– Я никому не верю до конца, включая Алика и самого себя. Но Котляров… мы с ним вместе видели кровь, я должен ему верить. Он сам говорил. Он всегда выделял меня из… из других. – Сережа тряхнул головой и добавил. – По крайней мере, мы уже два дня живем здесь, в квартире, куда нас привезли по его распоряжению, и тем не менее нас никто не беспокоил. Между прочим, его кто-то, какой-то генерал, по телевизору там, назвал зеркалом русской контрактной армии. Образцом офицера. Сейчас-то у него нервный тик прогрессирует, я посмотрел… так что он на образец как-то не очень…

Сказав эти слова, Сережа Воронцов повернул к Лене несколько бледное лицо, а потом хлопнул по плечу сидевшего рядом с ним на диване Мыскина и сказал:

– А ты, алкаш, опять нажрался? Я и смотрю, что половины содержимого бара, который тут Котляров по неосторожности оставил, уже не хватает.

– А кто в-выпил… ррр…рром? – прокаркал Мыскин. – Там же была бутылочка. Я ее еще сиво… сиводни утром облюбовал…

– По-моему, тебе пора на отдых, Алик, – сказал Воронцов. – Я всегда говорил, что злоупотребления алкоголем к хорошему не приведут, но эти два дня ты вроде как взялся, и куда как наглядно, проиллюстрировать мои слова. Иди спи, Иваныч.

– Как говорил один мой знакомый жиртрес… мменя нельзя так обижать – у меня этот… м-м-м… раз, два, три-и… трихомоноз!

Сказав эти слова из репертуара Пети-Мешка, Алик Мыскин поднялся и, спотыкаясь на каждом шагу и обтирая дверные косяки, поковылял в свою комнату. Сережа посмотрел ему вслед и сказал:

– Где-то я уже слышал что-то наподобие.

…Да, уже два дня они жили в этой квартире. Два дня, в продолжение которых Сережу Воронцова бросало то в жар, то в холод – и в физическом, и в душевном смысле. Беспокоила рана, саднила разбереженная тревога, волны озноба перекатывались по телу, и по ночам Сережа впадал в болезненное, нехорошее забытье. Бредил.

Он просыпался утром и ловил себя на мысли, что вот так, в таком беспомощном виде, не был уже давно.

…И все это время полковник Котляров хранил гробовое молчание. С тех пор как его люди отвезли сюда Воронцова, Алика Мыскина и Лену, Котляров не давал о себе знать. Впрочем, Воронцова не это более всего тревожило. Потому что он смутно представлял, сколь сложно раскопать информацию на таком уровне, на котором он, Сережа Воронцов, заварил себе дьявольскую кашу совершенно необязательных проблем.

И – самое смешное – гораздо больше его волновала Лена.

И еще то, что, оказывается, он еще мог испытывать… да, вероятно, так оно и было, – любовь. Он прекрасно помнил то сумасшествие, что охватило его в Аскольдовской студии. Те ненормальные слова, что выпархивали из самых глубин его души и бросались в лицо Лене, как бабочки на огонь.

За эти два дня он ни разу не был близок с нею, как никогда не было этого и за прежние годы знакомства. Как это говорится в высокоинтеллектуальных американских телесериалах: «не занимался любовью». Заниматься любовью! Для Сережи это всегда звучало столь же дико, как заниматься ненавистью или заниматься надеждой.

Алик Мыскин порывался было инициировать любовную сцену, попытавшись затолкнуть Сережу в ванную комнату, где принимала душ Лена, но очень удачно подскользнулся на заботливо оставленном кем-то на полу мыле и загремел так, как будто его тело состояло из жестяного сосуда с перекатывающимися сухими костями внутри.

…После того, как Мыскин пошел спать, Сережа начал кашлять.

– Я думаю, что Котляров сделает все, что обещал, – сказал он наконец. Сказал, чтобы хоть что-то сказать. Тишина душила его. – Он говорил, что ему легче всего оформить визы в Испанию или Грецию. Хотя не исключал, что может отправить нас и подальше – в Бразилию, скажем, или в Аргентину. Или к черту на рога. Хотелось бы, чтобы черт был каким-нибудь… чилийским.

– Да, хотелось бы подальше, – глухо сказала Лена, не глядя на Воронцова.

По всей видимости, она тоже не могла избавиться от впечатления тягостности их общения наедине. Словно стоял между ними какой-то барьер, который не давал ни вздохнуть полной грудью, ни отойти от него, чтобы забыть раз и навсегда о том, что…

– Вот что, Ленка, – вдруг сказал Сережа, прерывая вереницу унылых захлебывающихся мыслей, – ты помнишь, что я говорил тебе.

Content

Кондратий Жмуриков
Принц и Нищин

ПРОЛОГ: РОЖДЕНИЕ ПРИНЦА И РОЖДЕНИЕ НИЩИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «РОКИРОВОЧКА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОЛЕТ С МОСТА, ИЛИ ЖАРКОЕ ЛЕТО 2001 ГОДА

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАНИМАТЕЛЬНЫЙ ВЕЧЕР ИМЕНИ ЖЕНИ КОРНЕЕВА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В ОЖИДАНИИ «РОЙЯЛ ФЛЭША»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗАПЛАТИТЬ ПО СЧЕТУ

ГЛАВА ПЯТАЯ. АРТИСТИЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ СЕРЕЖИ ВОРОНЦОВА – НИЩИНА

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДЯДЯ ПРИНЦА И ПАПАША НИЩИНА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЯВЛЕНИЕ ПРИНЦА

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. «ПРИНЦ И НИЩИЙ» ПО-НОВОРУССКИ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. «Р-Р-Р-РОКИРОВОЧКИ» ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПРИРОЖДЕННЫЙ ШУТ: БЕНЕФИС И ВАКХАНАЛИЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. МИССИЯ ФИРСОВА И РОМАНОВА

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ СЕМЕЙСТВА НИЩИНЫХ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПЕРВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРИНЦА И МЫСКИНА

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКВУ НАЧИНАЕТСЯ: ПРИНЦ И МЫСКИН В БОГОРОДИЦКЕ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ПРИНЦ И МЫСКИН У МЕНТОВ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОТ ПЕРЕМЕНЫ МЕСТ СЛАГАЕМЫХ СУММА МЕНЯЕТСЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОЧТИ СЕМЕЙНЫЕ РАЗБОРКИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИНЦ И МЫСКИН В КЕМПИНГЕ «КУКОЙ»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СРОК: ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «И ВЕЧНЫЙ БОЙ – А ГЕРЛ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ…»

ГЛАВА ПЯТАЯ. УСПЕТЬ ДО ДЕСЯТИ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ НЕ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СКАНДАЛ В РЕСТОРАНЕ «РАФАЭЛЬ»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. УБИЙЦА РОМАНА ВИШНЕВСКОГО

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДВА ПОБЕГА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОЛКОВНИК КОТЛЯРОВ КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ КОНТРАКТНОЙ АРМИИ