Александр Барков

МОИ ДРУЗЬЯ

Рассказы

ОТ АВТОРА

Красу земли родной я открывал для себя не один год: бродил лесными тропами, слушал вечерние концерты певчих дроздов, встречал зарю у рыбацкого костра…

Природа удивительна во все времена года. Выйдите ранней весной из дому, взгляните по сторонам и почувствуете, как радостно захолонет сердце и глаз не оторвать от сверкающей, росной, бездонной сини.

Вы замечали, как летним полднем солнечные блики играют в березовой роще, а в густой листве купается и распевает флейтовые песни золотая, подобная солнечному лучу иволга?

А приходилось ли вам слушать осеннюю тишину, мягкую, долгую, обрываемую по временам звонкими смешинками неугомонных синиц: «Пинь-пинь трр…ах!» Вдыхать запахи палого листа, мяты, сырой земли…

Помню холодный октябрьский день. Я шел по берегу Светлого озера. Сквозь пелену тумана по воде медленно двигались сугробы снега. Откуда мог взяться снег в такую пору? Тряхнул головой и застыл пораженный: прямо на меня, будто из сказки, плыли великаны лебеди-кликуны. Бот один из них отделился от водной глади и полетел. Вслед за ним поднялись остальные… и поплыли в вышине белыми парусами. На всю жизнь запал в душу их трубный прощальный клич.

Путь к природе — это путь к свету, путь к здоровью, путь к прекрасному! По себе знаю, что юный человек только тогда сможет по-настоящему стать счастливым, когда научится любить и беречь все живое, что его окружает. Ведь все лучшее произрастает в нас сызмальства: и осознание себя как личности, и первое проявление воли, доброты, храбрости, и чувство любви к отцу и матери, и верность Отчизне…

Мое детство прошло в небольшом селе на берегу широкой полноводной Камы. Помню ледоход на реке, когда мы, голенастые мальчишки, с визгом и криками носились друг за другом, радовались приходу весны. И что ни день — воображали себя Колумбами и Робинзонами, вооружались деревянными ружьями, клинками и совершали отчаянные путешествия то в Глухов бор, то на Медвежье болото, то в прибрежные таинственные пещеры…

У меня был замечательный дед, он научил меня видеть прекрасное. Закроешь глаза… и невольно в памяти оживает детство: луга, светлые березовые перелески, глухие заросли малины и бузины.

Мы не спеша идем по знакомой тропе. День ясный, солнечный, прохладный. Голубое, в белых барашках облаков небо.

— А знаешь, сегодня праздник… — говорит дед.

— Какой? — спрашиваю я.

— Осенняя ярмарка. Листопад на реке…

«Листопад на реке» — это звучит для меня сегодня, как строка из стихотворения любимого поэта.

Медленно кружатся листья, тихо падают на воду. Долго качаются на волнах, точно разноцветные лодочки — багровые, оранжевые, желтые, лиловые…

Мы спускаемся к берегу. Дед нагибается к воде, поднимает красный кленовый лист:

— Смотри, гусиная лапка…

Кленовый лист и вправду похож на лапку гуся.

— А этот — Царевна-лягушка! — Он показывает мне желтый в зеленых крапинах лист тополя.

И верно, совсем лягушка, только золотая!

В ту памятную осень я собрал первый гербарий. В нем были разные листья. Каждый из них будто пришел из сказки. Один походил на ковер-самолет, другой — на косматую бороду Карабаса-Барабаса, третий — на Красную Шапочку. Этот первый скромный гербарий стал моей азбукой прекрасного.

В другой раз в лесу дедушка поведал мне тайны старого пня, березовой коры, простого ореха. Оказалось, что трухлявый пенек удивительно напоминал ночного разбойника-филина. Из березовой коры получался белый лебедь. А из зеленых пушистых орехов — о, это был целый клад! — выходили белки, цыплята, бусы…

И еще одну страницу азбуки прекрасного открыл для меня дед. Географ по профессии, он за свою долгую жизнь исходил вдоль и поперек почти всю Россию. Об этом он написал научные труды, учебники, а мне привил страсть к путешествиям.

Вначале я «странствовал» по книгам: с Арсеньевым побывал в дебрях уссурийской тайги, с Пржевальским — в степях Монголии, с Майном Ридом — в знойных прериях Америки. Но в школьные годы я не просто листал страницы увлекательных повестей и романов, а стремился отыскать в них неизведанное и прекрасное. С годами, переменив ряд профессий, я стал литератором, ездил по стране и по-прежнему не переставал удивляться. И все же первые радостные шаги в мир прекрасного, точно зарубка на дереве, сохранились в памяти.

В этой книге мне хотелось бы рассказать о любопытных случаях из жизни ребят, о зверях и птицах, о хвостатых, крылатых, преданных и смекалистых друзьях моего далекого детства.

Буду рад, если друзья моего детства станут вашими друзьями и, прочитав книжку, вам захочется спасти в половодье от гибели беззащитного зверька, позаботиться о птицах в зимнюю стужу, проникнуть в сложный, удивительный и до сей поры во многом еще не разгаданный мир «братьев наших меньших». Захочется охранять и беречь природу, еще крепче любить Родину.

I. ЗА ПАВЛИНЬИМ ГЛАЗОМ

СКАЗОЧНЫЙ ГОРОД

Светлой памяти друга — Г. Цыферова

Тихи, задумчивы сентябрьские дни. Просторнее, светлее становится старый парк. В темных заводях пруда ржавеют и тонут листья кувшинок. Внезапно ночной морозец опалил клены, и они сделались золотыми. А потом задули ветры, потек листопад.

По утрам дворник Архип подметает аллеи парка. Однажды за ним увязался пятилетний внук Митька. Сперва он бойко махал веником, но вскоре это ему надоело; мальчик спрятал веник в кусты и глянул по сторонам. У забора он приметил холмик листвы и вообразил, будто это терем, в котором живет серебряный еж. И Митька решил построить разноцветные дома. В одном поселит оловянных солдатиков, в другом — плюшевого мишку-топтыжку, в третьем будет ночевать самосвал.

Митька берет охапку листьев и раскладывает их по цветам. Мальчик увлечен работой, творит, изобретает, строит.

Вокруг Митьки один за другим растут дома. Красные, оранжевые, фиолетовые… Наконец сказочный город почти готов. Но тут налетел ветер, и дома, точно бабочки, поднялись в воздух. Кружатся над головой, порхают и неприметно садятся на дорожки, на скамьи, на плечи Митьке, но строитель не огорчается. Ему нравится, что дома в его городе летают. Улыбаясь, он ловит листья и принимается строить все заново. А чтобы город не улетел снова, присыпает дома песком. Непослушный петушиный вихор и лоб — все в песке.

Решив передохнуть, дед снимает рукавицы, поворачивается к внуку:

— Ишь перемазался как! Вот погоди, достанется тебе на орехи!

— Ну и пусть… — Митька надувает щеки. — Зато я город построил!

— Какой такой город?

— Вон, гляди… — Внук берет деда за руку, осторожно ведет по улицам города. — Где песочница — наш садик. А здесь труба, завод.

— Ишь ты! — усмехается Архип и показывает на большую груду листьев. — А там что будет?

— Дом высотный! Сорок этажей!

— А в нем кто?

— Я с тобой… На самом верху!

— Это почему ж на самом? — В недоумении дед почесывает бороду.

— Голубей бумажных пускать здорово!

— Ну и ну! — дивится Архип. Ему, видно, по душе работа внука. Отложив метлу в сторону, он не спеша идет к забору, несет охапку листьев.

— Зачем, дедушка?

— А то как же… Город-то у тебя новый, а про вокзал забыл. Где ж гостей принимать будешь?

Архип опускается на корточки и вместе с внуком сооружает вокзал.

— Как назовешь город?

Митька задумывается, теребит вихор и неожиданно выпаливает:

— Дружный! Как наш отряд в садике!

— Так-так… — согласно кивает дед, и они продолжают строить.

Изредка аллеи старого парка пересекают прохожие. Одни останавливаются, понимающе кивают друг другу: «Чудаки!» Другие молча улыбаются. Наверное, им тоже хочется построить из оранжевых листьев свой сказочный город.

КОГДА РАСПУСКАЮТСЯ ПОДСНЕЖНИКИ

Представьте себе стриженную под машинку голову. Огромные, полные удивления серые глаза. Курносый нос весь в веснушках. Вот вам и Ленька.

Его тетка, уборщица, жила по соседству со школой. Ленька переселился к ней летом, В августе тетка разыскала учительницу и попросила: «Уж запиши племяша себе в класс, Ивановна, а то гоняет по улицам как чумовой, того гляди, под машину угодит. Отец их бросил, Мать померла. Так что мне докладывай, Я за ним глядеть буду».

Первого сентября Ленька отличился. На школьном дворе он перекувырнулся через голову, крикнул: «Физкульт-привет!» — и отправился разыскивать третий «Б». На нем была серая фуражка козырьком назад. Брюки до щиколоток. Тужурка застегнута на разные пуговицы.

Учился Ленька с охотой, но во время чужих ответов нередко подсказывал и озорничал. Зато если кто-нибудь мешал рассказу учительницы, Ленька оглядывался и показывал кулак.

На физкультуре он мог легко пройти по бревну, но мягко соскочить на носки ему не удавалось. Физрук сердился: «Не торопись, Маркелов, а то стекла дрожат. Прыгай еще раз!»

А сколько визга и удовольствия вызывала в конце урока игра «Щука и караси»! Ленька нередко оказывался «щукой» и сломя голову носился по залу, стараясь осалить «карасей» и не пропустить их сквозь «невод».

Однажды на перемене Анна Ивановна вошла в класс:

— Ребята! У вас теперь новый учитель пения. Зовут его Глеб Игнатьевич. Во время войны он потерял зрение и перед уроком кто-нибудь из вас должен сходить за ним в учительскую. Сегодня это сделает Солодкин.

Толстяк сидел за первой партой, с аппетитом жевал бутерброд.

— Да ну… — Солодкин надул щеки и отвернулся в сторону.

Анна Ивановна взглянула на притихших детей:

— Ребята, кто хочет пойти?

— Я… я… мы!

Ленька кричал громче всех.

— Пожалуйста, Маркелов!

С тех пор перед уроком пения Ленька бежал в учительскую, перепрыгивая через две ступеньки, и приводил в класс Глеба Игнатьевича. Вместе со всеми увлеченно тянул под баян: «Орленок, орленок, взлети выше солнца!»

Но больше всего он любил читать. Вечерами, выждав, когда уляжется усталая тетка, Ленька на ощупь всовывал ноги в валенки и пробегал на кухню. Порой зачитывался там до ночи. Являлся в класс сонный, тер воспаленные глаза и, уронив голову на руки, засыпал.

— Ленька дрыхнет! — хихикали девчонки.

— Ну-ка, Маркелов, марш домой! Выспишься — приходи! — говорила Анна Ивановне. Она знала Ленькину страсть и про себя думала: «Сирота, уложить вовремя некому».

Каждое утро у входа в класс санитарка проверяла руки, уши, воротнички и докладывала перед уроком:

— В классе все чистые, только Маркелов опять умыться позабыл!

После замечания учительницы Ленька весь сжимался и сидел так до перемены. Со звонком вихрем несся к крану. Возвращался мокрый и громко рапортовал:

— Анна Ивановна, я теперь чистый как стеклышко!

Однажды вечером Ленька сидел за столом, готовил уроки. Призадумался над задачкой, невзначай взглянул во двор и замер: из окна школы, из форточки, черной змейкой вился дым. Стремглав выскочил на улицу. По пожарной лестнице вскарабкался на третий этаж, свистнул ребятам и выбил ногой стекло. На шум подоспели старшеклассники. Вскоре огонь в кабинете химии потушили. Так Ленька сделался героем дня. А в субботу к нему домой зашел корреспондент из газеты. Но на его расспросы Ленька только хмыкнул:

— Вот еще… Обо всех писать — бумаги не хватит!

Корреспондент растерялся, а «герой дня» тем временем удрал во двор и стал гонять с ребятами консервную банку.

— Ну что с ним поделаешь? — развела руками тетка. — Пострел!

Как-то староста Инка Ежова пропела:

— А я знаю. Наша уборщица, Катерина Федоровна, твоя тетя.

— Ну и что? — взорвался Ленька.

— А вот и ничего! — Ежова полуприкрыла глаза. — Похож очень, и глаза, и нос курносый…

— Вот еще выдумала… — Такого Ленька никак не мог ожидать. Соседи говорили; «Вылитый отец! И лоб, и глаза, и походка». Это верно, пожалуй. А нос и губы матери. Тоже возможно. Мать у Леньки ткачихой была. Он ею очень гордился. Ее фотографию на доску Почета в городском парке поместили.

— А где ты раньше учился? — допытывалась Инка.

— В седьмой, на улице Чапаева… А тебе что? — огрызнулся Ленька, и добавил: — Много знать будешь — скоро состаришься!

— Не бойся, не состаримся, — не унималась Инка. — А где твои родители?

Смекнув, что так просто от Ежихи не отделаться, Ленька схитрил:

— Они у меня вот что… в командировку… в Сибирь уехали. Отец там лес по Енисею сплавляет, а мамка ему помогает. Ясно?

— Угу, — лукаво пропела Инка. — А я-то думала… — И спохватившись: — Лень, а Лень, скажи, а почему у тебя зуб выпал?

— Хочешь, и тебя окантую! — обиделся Ленька, втянул голову в плечи и помчался по коридору.

В начале весенних каникул Анна Ивановна почувствовала себя плохо. На другой день слегла.

Высокий худой врач долго осматривал, выслушивал ее и наконец заключил:

— Острый процесс в легких.

А соседке сказал:

— К больной никого не пускать!

На пятый день Анне Ивановне было особенно плохо: дышалось тяжело, в груди протяжно свистело.

Вдруг кто-то робко постучался. Соседка вышла открыть дверь. Не успела оглянуться, как в коридор набились ребята.

Взволнованные, раскрасневшиеся, они таинственно перешептывались.

Соседка приложила палец к губам:

— Ш-ш… к Анне Ивановне нельзя…

Приумолкли. Вперед вышел большеглазый веснушчатый мальчуган. Пальто нараспашку, фуражка сползла на ухо, в руках он держал подснежники.

— Это Анне Ивановне… — громко сказал мальчик.

— Спасибо, родной! Только тише… Как тебя звать?

Ученик смутился:

— Это от нашего класса…

Потоптавшись, ребята ушли.

— Видать, твои.

— Знаю… слышала…

Соседка поставила в вазу подснежники.

Вот они стоят на столе — первые цветы лесных проталин. Белые лепестки, длинные прозрачные стебли.

«Ленька, Ленька, — улыбнулась Анна Ивановна, — Сорвиголова, а душа — подснежник!»

ТРЕХРЯДКА

За окном хмурое осеннее утро. Студеный воздух. Больной Славка полулежит на кровати и читает вслух стихи:

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса…

Мальчик давно выучил их наизусть, но без конца повторяет снова и снова, будто хочет разгадать тайну пушкинского стиха. Все слова такие простые, знакомые, а из них слагаются удивительные строки, загадочные и певучие, как музыка. «Унылая пора, очей очарованье», — еще раз произнес Слава и позвал:

— Ма-ма!

Мать, раскрасневшаяся, пришла из кухни и, вытирая руки о фартук, спросила:

— Чего тебе?

— А в лесу сейчас красиво? Листопад?

— Кто его знает… — мать пожала плечами. — Только не о том ты, сынок, думаешь. Давай-ка лучше уроки учи…

— Ты только послушай, мама!

И мальчик снова прочел пушкинские стихи. Слова слетали с его губ легко и бережно.

Мать, спохватившись, ахнула и убежала на кухню:

— Оладьи небось подгорели!

В это время раздался глухой стук в дверь.

— Ну что ты будешь делать! — мать всплеснула руками и в сердцах крикнула: — Кто там еще?

— Дед-колдун! — ответил густой бас.

Мать поспешила к двери. Щелкнул замок, и Никодим Кузьмич переступил порог дома.

— Здравствуй, здравствуй, папаня! — запричитала мать. — Ишь как зарос в лесничестве-то у себя!

Дед откашлялся, степенно огладил бороду и не торопясь, как делал каждое дело, расцеловал дочь в щеки. Затем огляделся, ища вешалку. Приметил в углу Славкино пальто:

— А внук, Ирина, где?

— Да вот неделю уж хворает. Горло болит.

— Болезнь не беда, коли есть хлеб да вода. Хлеб выкормит, вода выпоит, — изрек дед и скинул с плеч бурый полушубок.

— Все шутки шутишь, — осекла его дочь. — А одежонку давно уж сменить пора.

— Сменить не тесто месить, — Никодим Кузьмич отдал ей полушубок.

Шаркнул по блестящему паркету сапогами, прошел в комнату.

— Философ, тоже мне. — Дочь взяла полушубок за воротник и повесила в передней на гвоздь.

Тем временем из комнаты донесся радостный смех Славки. Позабыв про больное горло, внук бросился деду на шею:

— Ура! Деда приехал!

— Приехать не напасть, как бы после не пропасть!

— Да ты, деда, все стихами говоришь!

— А как же, — поддакнул Никодим Кузьмич. — Небось круглый год в лесу живем. А природа-то, она к сочинительству располагает.

— Точно! — вскрикнул Слава. — «Унылая пора! Очей очарованье!..»

— А то как же, — подмигнул дед. — Чарованье оно и есть. А ну, стой, егоза!

Старик долго развязывал тесемку, пока не выудил из мешка гроздь багряной рябины:

— Урожай ее в лесу нонче богатый. А эта уж морозцу отведала.

— Сладка, и горчит капельку, — попробовал ягоду внук.

— В нашей-то деревне ее северным виноградом величают…

— Какой виноград, папаня? — в комнату вошла Ирина. Увидела Славку, аппетитно жующего ягоды, поморщилась:

— Батя, ты и вправду зарос совсем. Ведь рябину-то мыть надо.

— И-их, дочка, — старик махнул сухой узловатой рукой. — Кто ж лесную ягоду лучше дождя вымоет?

Но дочь тут же отобрала у Славки рябину и пошла мыть под краном:

— Авось не в лесу живем…

— А в лесу как? — помолчав, спросил внук. — Листопад?

— Да, — задумчиво пробасил дед. — Прямо ярмарка. По ночам лист светится…

— Неужели светится? — вздохнул Слава.

— Точно…

— Все о пустом толкуете… — Мать подала сыну тарелку с ягодами. — Лучше расскажи, как вы там живы-здоровы?

— Живем не тужим, лесу служим…

— Ну ты-то еще служака, вижу! А мать как?

— Больно ноги у ней к ненастью ломит. Врачи говорят: ревматизма это. А так ничего. Пожара в это лето не слыхать было. Шелкопряду тоже немного.

— Кого? — спросил Слава.

— Гусеница такая вредная. Листву уничтожает, — пояснила мать.

— А еще что?

— Да как же… Пионеры у нас молодцы. Школьное лесничество на Прошкином верху сообразили. Опять же дерева молодые садят.

Дед говорил о лесе, словно о ребенке, отчего и сам тоже казался ребенком.

— А у тебя, видать, новоселье?

— Да все неплохо, папаня. Квартиру вот весной получили. Михаил диссертацию защитил. Я — плановиком в министерстве…

— А внук?

— Что внук? Сам видишь, какой вымахал. Отца скоро догонит. Да вот дисциплина хромает.

— Ишь ты, перец, значит!

Дед Никодим подсел к Славке и поведал ему о лесных секретах. О том, как осенью родятся в лесу лопоухие зайчата-листопадники. Как ночами веселит округу желтоглазый чародей-филин. Как медведь по весне в узкой протоке ловит сома.

Спустя час пришел с работы отец Славки. Высокий, немного сутулый человек в очках с тонкой золотой оправой.

Дед шутливо раскланялся с ним:

— Академику Михал Андреичу мое почтенье!

Мать стала накрывать на стол.

Весь вечер дед был тих, робел перед ученым зятем.

А наутро он проснулся по привычке чуть свет. Глянул в окно и замер: первый, робкий снег облепил тополя, крышу соседнего дома, забор; прибрал землю, будто к светлому празднику. И первыми гостями на этот праздник явились снегири. Они рядком уселись на подоконник, каждый гордо выпятил грудь в ярко-красном жилете.

Дед не выдержал и разбудил внука:

— Слав, глянь-ка! Какие красавцы прилетели!

Мальчик спросонья не разобрал слов деда, но привстал постели и глянул в окно:

— И правда…

— Снегири — серебряные гусли зимы!

— А почему они «снегири»? — спросил внук.

— С первым снежком к нам на побывку с севера прилетают. Снеговая птица, значит…

— Что они едят зимой?

— Да что поверх снега торчит. Сорняки разные чертополох, репейник, татарник. Рябина для них лакомство.

— Вот здорово! Давай им ягод бросим… — обрадовался внук и полез открывать форточку.

На шум пришла мать:

— Слава, что вы тут затеяли спозаранку?

–. Снегирей рябиной кормим…

— Каких еще снегирей! А ну, марш в постель!

Когда сын улегся, Ирина Никодимовна выговорила отцу:

— У нас в доме в эту пору все спят еще…

— Ну-ну, — спохватился дед. — Спите себе на здоровье. А я собрался было по городу, по магазинам… Бабкин наказ выполнить надо.

К обеду дед вернулся. Втащил на середину комнаты свой мешок. Уселся рядом и не спеша стал доставать покупки. Пузатый голубой чайник. Нарядный платок. Гармонь-трехрядку. Затем отстегнул две верхние пуговицы полушубка, и… рыжий с белым фартуком на груди лобастый щенок заплясал по полу.

Щенок от яркого света зажмурился, прикусил розовый язычок и легонько заскулил.

— Смотри, какого я тебе Пирата привел! От дома, видеть, отбился…

— Порода какая? — спросил Слава.

— А ты глянь на лоб. Сразу видать: из умных… Тут дед достал кусок сахару. Расколол его и стал учить щенка разным фокусам.

Пират прыгал на стул, служил и даже плясал под гармошку.

И так развеселились, разошлись дед с внуком, будто им обоим было сейчас по двенадцати лет.

Даже строгого взгляда Ирины Нмкодимовны они не заметили.

— С новосельем вас! Да с прибавлением! — пробасил дед, кивнув на щенка. А Пират довольно тявкал и катался по полу, Он вовсе не подозревал, что речь идет о нем, о его судьбе.

— Что же мы с псом теперь делать-то будем? — взмолилась Ирина Никодимовна.

— Как чего? Тварь живая… Неужто на улицу? Да и Славке польза немалая. Собаку любить научится и к человеку хорош будет. Не так ли, перец?

— Так, дедушка. Я по радио слышал, что американцы крокодилов в ванной держат. А то — щенок…

— Крокодилов… — Ирина Никодимовна поправила упавшие на глаза волосы. — Тебе, неслуху, только позволь…

— Да-а-а… — тяжело вздохнул дед, потрепал вихрастую голову Славки, молча стал укладывать покупки обратно в мешок.

В тот же вечер, обняв внука и пожелав дочери и зятю доброго здоровья, Никодим Кузьмич вместе с голубым чайником, мешком и щенком Пиратом уехал к себе в лесничество.

А внуку оставил на память гармонь-трехрядку. Когда-то Слава, несмотря на уговоры родителей, наотрез отказался учиться играть на скрипке. А теперь частенько после уроков берет в руки гармонь…

Вздыхают мехи — и Славик вспоминает деда, его веселые прибаутки, багряную рябиновую гроздь, красногрудок-снегирей, забавного щенка Пирата…

А еще он мечтает летом поехать к деду в лесничество. Туда, где родятся лопоухие зайчата-листопадники, Где в узких протоках косолапый медведь ловитсома и где веселит по ночам округу желтоглазый чародей-филин.

ТЕТЕРЕВИНАЯ ПЕСНЯ

В воскресенье отец разбудил меня, когда было еще совсем темно.

— Всю красоту проспишь, соня. Вставай-ка живо! На тетеревиный ток опоздаем!

Я с трудом очнулся от дремы, наскоро умылся, выпил кружку молока, и мы двинулись в путь.

По рыхлому снегу ступали наугад, то и дело проваливались в колдобины. Прямого пути не было, пришлось сделать крюк — обойти низину, и тут я вспомнил:

— Ружье-то забыли…

— Не беда, — успокоил меня отец. — Не за тем идем…

Я опустил голову: что же делать в лесу без ружья?! Миновали железнодорожное полотно и через поле по узкой тропе заспешили к еще сонному, голубеющему вдали лесу.

Апрельский воздух тревожно и свежо пах талой землей. У дороги вербы в серебряном пуху. Внезапно отец остановился, затаил дыхание… Вдали, в березняке, кто-то робко, неуверенно бормотал.

— Кто это проснулся? — спросил я.

— Тетерев-косач, — ответил отец.

Я долго приглядывался и заметил на деревьях больших черных птиц. Мы спустились в овраг и подошли к ним ближе.

Тетерева не спеша поклевывали на березах почки, важно прохаживались по веткам. А один косач си на вершине березы, вздувал шею, вскидывал краснобровую голову, распускал веером хвост и все гром и сильнее бормотал: «Чуф-фых-х, бу-бу-бу…» Ему по очереди, с расстановкой вторили другие петухи… Вдруг старый токовик вошел в азарт, упал на землю… Поднял голову, зорко огляделся го сторонам, замер — нет ли где опасности?! — и тотчас забубнил, вытянув вперед шею: «Чу! чшшш… чуф-фык… бу-бу-бу…». Приметил темную замшелую кочку, и сгоряча ему показалось, что это соперник. Сердито затоптался на месте, подпрыгнул вверх, забил крыльями, принял гневный и немного смешной вид, решительно побежал к ней. Но, чуть не наскочив на кочку, понял свою оплошность, резко отпрянул в сторону и вновь, правда теперь уже покойнее, забормотал…

— Знаешь, — сказал отец, — для охотника это лучшая песня. Послушаешь ее, и весь месяц на душе праздник.

— Какой праздник? — удивился я.

— Весенний… — Отец вдохнул полной грудью воздух, снял шапку. — Скоро у косачей пляски да игрища на болотах пойдут. Музыка — лесная капель. А слова такие… — Тут он подбоченился, охнул… да и запел вполголоса: — Куплю балахон, продам шубу!

С той поры прошло более тридцати лет, но до сего дня у меня перед глазами — холодная апрельская ночь, неблизкий путь к лесу, когда мокрый снег хлюпал под ногами… Светлый березняк — деревья еще голы, но уже ожили, дышат; молочно-белые с голубизной стволы — и на этом фоне темные силуэты птиц: «Чуф-фых, бу-бу-бу…»

ДОРОГА К ДЕТСТВУ

Постояв минуту, поезд прощально гуднул и оставил меня одного на крохотной станции Снегири.

Я спрыгнул с платформы, оглянулся, ища попутчиков, и, не найдя их, зашагал по широкой просеке.

Замер, утонул в снегах бойкий перестук железных колес, только хрустела да поскрипывала под ногами зимняя дорога.

Кругом было необычно светло. Скупые солнечные лучи не слепили глаза, сквозь мороз чувствовалось их слабое тепло. Вдруг на ближней сосне застрекотала сорока, я настороженно осмотрелся по сторонам, птица трещала все неуемнее. Но вот справа от дороги возник знакомый забор. Я сразу узнал его, узнал и калитку, и дом с поблекшими ставнями.

Впервые мы с матерью приехали в Снегири в сорок первом. Недели две добирались. Жили в теплушках, в товарных вагонах. Спасались от бомбежек где придется: в кюветах, в придорожном лесу, под платформами. А когда попали в Снегири, деревня была переполнена эвакуированными. Мы с чемоданами и узлами ходили из дома в дом, и, уже совсем отчаявшись, наткнулись на этот забор. Из калитки вышла женщина, взглянула на нас и поздоровалась.

— Здравствуйте! — ответила мать и заплакала.

— Успокойся, голубушка. У кого нынче горя мало. У меня у самой сыновья на фронте.

— Сами видите… — вздохнула мать. — Нам даже переночевать негде.

— Проходи! — пригласила женщина. — В тесноте, да не в обиде. Проходи со своим воробышком…

Прожили мы у Арины Петровны почти пять лет, сроднились, и я стал звать ее бабушкой. И теперь, спустя много лет, меня охватила тоска по родным местам. Случается так в жизни: встретятся на улице два человека, разговорятся, вспомнят былое — и окажутся невзначай земляками. И затоскуют, размечтаются, и вдруг нестерпимо остро почувствуют, как недостает вокруг чего-то родного, близкого, такого, чего — словами-то не выскажешь.

Так случилось и со мной. Устав от городской суеты, решил проведать бабушку, подышать ядреным морозным воздухом, побродить на лыжах по дремучим, глухим борам.

И вот предо мной страна далекого детства. Осторожно поднимаю засов. Прохожу в калитку, замираю на миг. У крыльца свежие следы.

Робею и не решаюсь сразу постучать. Но тут дверь сама распахивается. На пороге бабушка. В шали, невысокая, сухонькая, она молча глядит и не узнает меня:

— Ты к кому, батюшка?

— Здравствуй, Арина Петровна!

— Неужто воробышек! — ахает бабушка и всплескивает руками. Обнимает меня, поворачивает к свету. Долго разглядывает мое лицо:

— Пожаловал, значит… Пожаловал наконец…

— Как здоровье?

— И не вспоминай. Девятый десяток пошел. Как в эти лета здоровье?! В ушах то и дело гудет. Ноги не слушаются. Да и сердце прошлой весной так захолонуло, думала и не встану. Помирать уж пора.

— Ну-ну, бабуся. Нам ли печалиться да унывать!

— И то правда. Иной раз так косточки заболят, так заколет, так заколодит, что и свету белому не рада. А утречком на зорьке выйдешь за порог: небо лазоревое, жаворонки поют, за околицей поле зеленое, яблони в полном цвету. Душа радуется: такое вокруг веселье. И все-то мне любо. И всех-то я люблю.

Расцеловавшись троекратно, мы проходим в дом.

Я оглядываюсь, и мне кажется, что время почти не коснулось этой небольшой комнаты с низким щербатым потолком. Та же потрескавшаяся по углам беленая печь. Деревянные лавки вдоль стены. Над кроватью ковер с лебедями. Прибавились лишь два стула да платяной шкаф, но и они уже успели состариться и как бы вжились в эту незатейливую обстановку.

— Какими путями-дорогами пожаловал? Иль попутным ветерком невзначай занесло? Ишь какой верстой вымахал!

— Да постой! Постой! — я опускаюсь на лавку, снимаю с плеча рюкзак. Не спеша развязываю тесемку, достаю городские гостинцы: конфеты, ванильные сухари, чай и нарядный расписной платок.

— Родные вы мои! Совсем задарил. Никак Дед-Мороз явился!

— Ну-ну… — машу я рукой и протягиваю клубок шерсти. — Это от матери…

— Как она там в городе-то управляется? Небось пенсию получает?

— Второй год пошел, как с работы ушла. Теперь внука нянчит.

— Так, так… бабка, значит.

Я достаю бумажник, с гордостью протягиваю ей фотографию сына:

— Это мой Серега. Ему уже четыре.

— Ишь ты, лобастый какой! Весь б отца.

— Есть немного… — киваю я. — А я ведь к тебе, Арина Петровна, на Новый год приехал.

— Не затоскуешь? Со старухой-то? Небось в городе у вас веселье! Не то что у нас.

— Что ты, что ты, бабуся! Никакого веселья да шума мне и не нужно. Отдохнуть недельки на две к тебе прибыл.

— Вот и хорошо, родной ты мой! Ну, коли так, милости просим, — бабушка по привычке протирает тряпкой и без того чистый стол. Застилает его белоснежной скатертью и исчезает в сенях.

Монотонно, с хрипотцой ведут долгий, нескончаемый разговор старые ходики с потешным скоморохом на циферблате. Здесь, под ними, за столом я готовил прежде уроки. Когда задачи не выходили, ходики будто подтрунивали надо мной. Я сердился на них, тянул вверх гирю и передвигал назад стрелки.

И сейчас, будто по мановению этих волшебных стрелок, время отступило, и вновь перед глазами памятные годы…

На дворе темно, сумеречно. Бабушка кашляет, зажигает лампу. Я допиваю чай, кладу в ранец учебники. Выскакиваю на мороз и на лыжах лечу в школу. А школа моя в селе Покровском, километра четыре от дома. Пока туда добежишь, чернила в непроливайке застынут, пол-урока отогреваешь их потом. Да и бумаги не было. Писали на обложках тетрадей, брошюр.

Арина Петровна ставит на стол поющий самовар и лукаво подмигивает:

— Помнишь, как чай-то морковный заваривали?

Я молча киваю. В тусклом серебре самовара видно, как мы улыбаемся друг другу.

Стол полнится яствами: капуста с сахарным ледком, соленые огурцы, крынка топленого молока с солнечными пенками…

Вдруг кто-то загремел в сенях ведрами, заскребся. Арина Петровна приоткрыла дверь, впустила кота.

— Васька-полуночник пожаловал!

Большой дымчатый кот важно прошелся по комнате. Выгнул спину дугой, замурлыкал и стал тереться о бабушкины валенки.

— Знает Васька, когда прийти, — шутит она. — Всегда к ужину поспеет.

Услышав свое имя, кот поднимает голову, топорщит усы, облизывается и чуть слышно мяучит…

Я бросаю ему кусочек сала и не торопясь, по очереди пробую разные угощения.

Арина Петровна сидит напротив, подперев голову руками.

— Помнишь, как ты с Ваней Батуевым в лесу заплутал? Ушел на зорьке снегирей ловить, а вернулся с первой звездой. То-то страху в дом напустил!

— Снегиря-то поймал?

— Какое там снегиря!.. Чуть уши в лесу не оставил.

Мы хохочем и припоминаем другие забавные случаи.

Потом бабушка становится вдруг серьезной, достает из стола старый бархатный альбом с медными застежками — подарок матери. И передо мной родные, знакомые лица. Меть в окружении деревенских ребят. Первая учительница Мария Николаевна. Фронтовая фотография отца…

— Так-то, милок, — покачивает головой Арина Петровна, поправляет платок и захлопывает альбом. — Помянули, значит. Ну да хватит кручиниться. Глянь-ка теперь сюда.

Она встает, роется в ящике буфета и вынимает из него то разрисованные спичечные коробки, то зеленую рыбку из картона, то золотые шишки.

— Узнаешь?

Я перекладываю игрушки с ладони на ладонь и припоминаю, вновь припоминаю те военные новогодние праздники…

…Целым классом собирались, бывало, у школы и с криками бежали через глубокие сугробы к лесу.

Морозное утро. В бору тишина. Но вот леденящую тишь нарушают звонкий ребячий смех, крики, возня. Мы разбегаемся по сторонам и где-нибудь на краю снежной поляны облюбовываем пушистую красавицу елку.

Домой возвращаемся счастливые, с посиневшими от холода носами.

Помнится, бабушка Арина была настоящей искусницей. Помогала мне строить из коробков игрушечный поезд. Из шишек и спичек мастерила веселых плясунов, из тряпок и ваты шила зайцев, белок, медведей… Хоть неказисты были те звери и далеко им было до плюшевых магазинных, но праздник всегда удавался на славу.

Невольно я опускаю голову; мне становится стыдно. Стыдно за то, что редко писал письма, а ведь бабушка осталась после войны совсем одна. Старший сын погиб под Ржевом, младший пропал без вести…

Арина Петровна между тем кладет руку мне на плечо:

— Не надо, милок. Не надо. Давай-ка я лучше тесто замешу. Твои любимые маковые пироги испеку.

«Все-то помнит», — отмечаю я.

За окном идет снег. Я слушаю неспешный окающий говорок бабушки, и во мне пробуждается нечто светлое, доброе, вечное. Я вновь обретаю дорогу к своему далекому детству.

БЕЛЬЧОНОК НА ПЛЕЧЕ

Весна на нашей улице начиналась потоками талой воды, птичьим гомоном, звонким мальчишеским свистом. Ребята обновляли самокаты, гоняли на пустыре в футбол, резались в городки, только Петька Зуев просиживал допоздна в сарае — ракету строил. Все с нетерпением ждали: вот-вот полетит. Но в самую последнюю минуту перед взлетом к далекой голубой звезде Арктур случилась авария — вспыхнуло горючее. И по двору пронеслось облако едкого дыма. Дворничиха Настасья с перепугу пожарную команду вызвала.

Угрюмые пожарники долго бродили по двору, искали поджигателя, но Петька как в воду канул. Так пожарники ни с чем и уехали. А неугомонный изобретатель продолжал свою деятельность. Вскоре после ракеты он вздумал луну наблюдать. Из отцовского полевого бинокля соорудил телескоп и до часу ночи бегал по крыше — позицию выбирал.

Наутро снова вздыхали жильцы: ну и парень! Вечно что-нибудь сотворит…

Но больше всех ворчала мать.

— Ума не приложу, — разводила она руками. — Не для него ли стараюсь, а Петька совсем от рук отбился. Ну разве не чумовое дело по крыше ночью с трубой лазить! А что проку от этих звезд… Тьфу! На земле, чай, живем.

Но Петька жил чуть выше. Он без конца мечтал, фантазировал… А однажды в журнале увидел снимок лыжника с белкой на плече. В заметке прочел: в Архангельском, под Москвой, белки садятся людям на плечи и прямо из рук берут орехи.

И Петька во что бы то стало решил завести бельчонка. С того дня он стал заядлым театралом. Каждое воскресенье, отутюженный и нарядный, спешил в Театр юного зрителя.

«Вроде на человека походить стал…» — подумала мать. И тут-то сын и удивил ее.

Однажды после спектакля он явился к обеду сияющий.

— Ну как? — подняла голову мать. — Понравилось?

Вместо ответа Петя протянул ей бельчонка. Мать уронила половник в щи и побледнела от возмущения:

— Где взял?

— На рынке.

— Значит, заместо театра, ты на эту тварь экономил?

Петька покраснел, надул губы.

— Да где мы белку держать будем? Небось не зверинец у нас, а коммунальная квартира.

Но Петька не растерялся.

— На кухне…

— На какой такой кухне? — еще пуще возмутилась мать. — Там люди обед готовят, а ты им зверя.

Но все же Петька нашел место для своего дружка. Бельчонок стал жить на чердаке, в старой голубятне. А назвал его мальчик просто: Скок. Последнее увлечение сына вконец вывело из себя Марию Ивановну. Частенько она выходила во двор, заливисто кричала:

— Долго белку гонять будешь? А задачки кто за тебя решит?

— Да я… — оправдывался Петька, — я по арифметике исправлю.

— Исправишь… Второй месяц, поди, пошел, как исправляешь. А ну, марш за молоком!

И Петька, зажав а кулаке деньги, бежал через улицу к палатке.

Мария Ивановна недобрым взглядом провожала сына. А как-то притащила лестницу и ворча полезла к голубятне. Скрипнула распахнутая дверца.

Бельчонок вылез на крышу и, боязливо оглянувшись, не спеша побежал по карнизу к водосточной трубе. С нее прыгнул на старый тополь.

Мария Ивановна погрозила зверьку пухлым пальцем и ушла в дом: теперь-то Петька образумится.

Вернувшись из школы, мальчик сразу заметил пустую голубятню.

Долго махал платком над головой, звал беглеца:

— Скок! Скок!

Наконец бельчонок зацокал. И тут случилось невиданное… Когда Петя залез на тополь, бельчонок спустился на нижнюю ветку и прыгнул ему на плечо. Неуклюже ткнулся носом в щеку мальчика. А Петя в отчаянии: «Как быть дальше? Теперь мать обязательно прогонит бельчонка…»

И Петя уходит с бельчонком на плече. Так он и шагает по городу. Тонкий, голенастый, потерянный мальчик, чем-то похожий издали на маленького клоуна. Миновав площадь и несколько кривых переулков, останавливается у игрушечного магазина на углу улицы Чкалова. Там, за витриной, плюшевый мишка играет на трубе, машут крыльями забавные пингвины, качаются на качелях обезьяны. Рядом — железная дорога. Поезд совсем как настоящий. Точно такой, на котором служит проводником Петькин отец. Сейчас поезд отца мчится в далекую Алма-Ату. Отец сказал Пашке: «Алма-Ата значит по-казахски „отец яблок“».

Внезапно бельчонок испуганно вздрогнул и прервал раздумья мальчика. Петька повернулся и увидел малыша в кепке, съехавшей на ухо.

Малыш разинул от восхищения рот:

— Ручной? Продаешь?

— Нет, — коротко бросил Петька и, глянув на малыша, добавил: — Тебе… Тебе так отдам…

— Задаром? — удивился малыш.

— Да, бери, бери… — Петька протянул зверька. Его Скок зовут. Только ты за ним ухаживай.

— Как же?! — посерьезнел малыш. — У нас кролик Маркиз летом жил. Проводишь меня? А то еще убежит…

— Где ты живешь?

— Возле планетария.

— Ого. А сюда зачем приехал?

— В зоомагазин. Морскую свинку купить. А он сегодня закрыт.

— Свинку?

— У меня день рождения. Папка говорит: бери свинку.

— Ладно, тогда поехали.

Счастливый малыш спрятал бельчонка за пазуху, и ребята побежали к остановке. Сели в трамвай.

— Как тебя звать? — спросил Петя.

— Отгадай…

— Василек — глаза голубые.

— А вот и нет, — малыш шмыгнул носом и протянул: — Его-о-рушка…

— Егорушка — веселый скворушка! — Петя засмеялся и поправил малышу кепку.

А «веселый скворушка» долго рылся в карманах и опустил в кассу деньги вместе с семечками.

Пассажиры улыбнулись.

Трамвай долго кружил по городу. Но вот за окном мелькнули вывески клуба туристов, библиотеки, и показалась шарообразная стеклянная крыша планетария. Наконец они дома.

— Кого-то принес! По глазам вижу… — певучим голосом сказала мать Егорушки.

— Бельчонка, — так же певуче ответил сын.

— Да ну?! — удивилась мать.

И Егорка вынул из-за пазухи рыжего зверька.

— Вот… Петя подарил.

Гость смутился и отступил к двери.

— А ты куда? — остановила его мать. — Чего испугался? Садись.

Лицо у Егорушкиной матери доброе, с чуть заметной родинкой на щеке.

И Петя сел. Не спеша осмотрел комнату. На стене он заметил портрет женщины в военной форме, с орденом на груди. Лицо молодое, круглое, но улыбка та же. «Она», — догадался Петька и, успокоившись, сказал:

— Ему у вас хорошо будет.

— Пусть живет, — кивнула Егорушкина мать. — На балконе места хватит. Только ты его навещай.

— Хорошо.

— А теперь к столу садитесь, У нас Егорке сегодня семь исполнилось.

За чаем мать вспомнила свое детство. Таежный поселок Вилим. Избу деда Терентия. Там у них вечно гостили ежи, зайцы, белки и даже медвежонок Сынок. Он очень любил бороться с ребятами и ни за что хотел сдаваться.

За столом то и дело смеялись. А к вечеру пришел с работы отец, и тогда все принялись мастерить для бельчонка клетку. И было Петьке в чужом доме совсем не одиноко, а тепло и радостно.

И теперь Петька частенько ездит на трамвае через весь город к планетарию.

ВЕСЕННИЙ ДНЕВНИК

Вовка сидел за столом и готовил уроки. Вдруг в окно кто-то стукнул. Поднял глаза от тетради и увидел взъерошенного бесхвостого воробья.

Воробей махал крыльями, отчаянно чирикал…

Мальчик улыбнулся. Во дворе светло, весело! Ни вчера, ни позавчера он ничего такого не замечал. А сегодня… И этот бесхвостый воробей, и серый ноздреватый снег на подоконнике, и синие тени берез у ворот — все, казалось, говорило: близится что-то радостное, праздничное, голубое.

Вовка даже продекламировал:

Еще в полях белеет снег,

А воды уж весной шумят…

И внезапно ему самому тоже захотелось сочинить стихи. Первые две строки он придумал сразу:

Вот и верба у колодца

Распушилась и смеется…

А дальше, хоть убей, ничего не получалось. И тут Вовка махнул рукой на поэзию и решил написать рассказ. Рассказ о весне. Он взглянул на книжную полку. Где рядком стояли его любимые писатели Гайдар, Житков, Пушкин, Андерсен. «Закачу-ка я повесть! А что, а? Слабо, скажете? Да я каждый день писать буду. Вот и посмотрим, что получится. Весь наш третий „Б“ ахнет! Антонина Павловна тоже удивится: „Ну и Мишуткин! Прямо будущий Лев Толстой…“»

Только с чего начать? Пока Вова размышлял, в комнату вошла мать. Она наклонилась над тетрадью и прочла: «Весенний дневник». Больше ничего не было…

— Мам, когда весна придет?

— Со дня на день. А ты наблюдай!

— Как?

— Выбери что-нибудь одно: деревья, или птиц, или наш двор…

— Я — двор! — крикнул Вова. — Мы там вчера снежную бабу слепили.

— Вот и хорошо. Наблюдай и в дневник записывай, что во дворе произойдет. Хотя бы через день. Весна придет, а ты — первый свидетель.

На другой день Вова сделал первую запись.

6 марта

Сколько раз глядел за окно… ничего особенного. Вон Димка Пронин из школы побежал без портфеля. Видно, позабыл что-то. Вдруг Димка остановился посреди двора и рот разинул: на клене стайка красногрудок-снегирей. Важные, пузатые, семена пощелкивают, песни скрипучие напевают.

А снежная баба на дворе как стояла, так и стоит. Только у ней метла выпала. Пойти поднять, что ли?

8 марта

Сегодня женский праздник. Никто не учится, не работает. Все улыбаются, веселые.

Мы с папой в магазин ходили. Тем одни мужчины в очереди стоят и за маслом, и за картошкой, и за конфетами. Потом мы обед готовили. Я картошку чистил, а папа котлеты жарил. Потом мы купили маме в подарок духи «Белая сирень» и букет мимозы. А про снежную бабу я совсем позабыл. Когда пошел гулять, то заметил, что за день у бабы отскочил нос-морковка. Жалко! Я сбегал домой и принес ей веточку маминой мимозы. Пусть тоже празднует.

10 марта

Целый день падал снег, большой, пушистый, мокрый. А потом солнце выглянуло. Подул ветерок, началась солнечная метель.

Одна горластая ворона уселась на пожарную лестницу и раскричалась: «Карр-каррр…» Потом к ней еще три прилетели. И вся лестница закаркала.

Мой брат Митька тоже подпрыгнул и каркнул. Я рассмеялся. До этого он никак звук «р» не выговаривал. А тут вдруг сразу научился!

12 марта

Ночью мороз ударил. Мостовая обледенела. Все падают. Дворников ругают. Я тоже по дороге в школу упал. Схватился было за Витьку, а он за Борьку… и втроем шлепнулись. Прямо куча мала. Вот смеху было!

После уроков мы с горки катались. И я еще разок грохнулся. Портфель расстегнулся, книжки — во все стороны. А снежная баба, словно сахарная, стоит и блестит. Глаза-угольки у нее разные: один круглый, другой узкий, с прищуром. А лицо шершавым сделалось.

14 марта

Митька сегодня раньше всех в доме проснулся и жмурится:

— Солнышко!

Я взял зеркальце и стал по стене зайчиков гонять. А Митька без конца спрашивал:

— Откуда зайчик берется?

Когда я выбежал во двор, то увидел, что у снежной бабы голова стала меньше. Шляпа, дырявое ведро, нахлобучилась на самый подбородок. Смех да и только. Я снял его и бросил к забору. Тепло, и так не замерзнет!

16 марта

Наша баба похудела и начала плакать. Дворник дядя Корней встретил нас с Митькой во дворе и сказал:

— Весенняя пора — пляши, детвора!

Митька ему в ответ:

— Плясать нельзя. Мокро.

А когда бабу-то лепили всем двором, вот уж плясали потом до упаду! Дядя Корней ей свою старую метлу подарил. А мы с Димкой по угольку раздобыли. Вовка Сапожков — морковку. А сегодня от этого один пшик остался.

17 марта

Баба стала грязная, черная, как Баба-Яга. Вовка Сапожков примерил ей соломенную шляпу с пером. Потеха! Даже молчаливый дворняга Антон не выдержал и залаял.

19 марта

Воскресенье. Солнце и звонкая капель. На крыше длиннющие сосульки. Ребята сшибают их шапками и сосут, как эскимо. Во дворе шумно: девчонки в классики играют, а дядя Корней с нашим соседом по квартире в домино режутся. Мы с Димкой Прониным велосипед обновили. А снежная баба все плачет.

21 марта

Прочел в календаре: «День весеннего равноденствия. Долгота дня и ночи сравнялась». Значит, день прибавится и стечет длиннее.

Снег во дворе сделался черный-черный, а от снежной бабы осталась только большая лужа.

Дядя Корней побелил яблони, подрезал тополя.

Я спросил: «Зачем тополя подрезать?» «Чтобы не шибко летел. Мусора меньше».

23 марта

Посреди нашего двора, на месте снежной бабы лужа на солнце блестит. Увидел ее черногрудый воробей да как нырнет с размаху. Брызги во все стороны, прямо как в бане. Выкупался, отряхнулся и стал страшный-престрашный, словно Бармалей. Еле на забор взлетел. А потом пригрелся да как чирикнет!

25 марта

Ура! Сегодня в школу идти не нужно. Отсыпайся, гуляй сколько хочешь. Каникулы! А у Димки Пронина беда стряслась: рыжий кот Барон сбежал. Мы его целый день искали, даже на чердак лазили, но все впустую.

27 марта

Димка в сарае старый скворечник нашел. Мы его почистили, крышу сменили и повесили на шесте над домом. Хорошо бы в нем скворцы поселились!

30 марта

Проснулся рано. Вдруг слышу: «Ти-ти-тень, ти-ти-тень» — на балконе распевает желтогрудая синица. Видно, торопится объявить всем: «День прибывает! День прибывает!»

Поскорей оделся — и во двор… А там уже весь снег растаял. Вдруг на крыльцо рядом со мной красная бабочка села. Только я собрался ладошкой ее накрыть, как подул ветер. Бабочка вспорхнула и улетела…

На этом дневник кончается. А почему, вы, наверно, догадались: настала весна!

СЕРДЕШНЫЙ

Г. Окскому

Станция Оричи — крохотная, затерянная в глухих борах. Поезда стоят здесь всего минуту, так что чаи гонять пассажирам некогда. Кипяток попивают лишь стрелочники, ночной сторож, путейцы да шустрые старушки, что торгуют солеными огурцами, капустой, мочеными яблоками и прочим разносолом.

Порой торговля идет плохо и, дожидаясь следующего поезда, старушки припоминают молодость, спорят о сыновьях. Так и коротают время. А уж историй понарасскажут — заслушаешься! И главное — все помнят: и как при царе Николке в лаптях хаживали, а при гитлеровцах партизанам в лес провизию украдкой носили, и как по весне в колхозе свинья Агафья знатно опоросилась: двадцать штук принесла.

В прошлом году я снова побывал в Оричах и услышал такую историю.

Зимой это было… Вдоль пути крутились снеговые волчки, а от ветра вздрагивал и легонько позванивал станционный колокол. Стрелочник Игнат Гаврилыч, кончив осмотр путей, спеша возвращался к себе в сторожку.

Лес полнился мглой. Ели стояли по колено в сугробах, шумели тревожно, глухо и по временам задумчиво покачивали белыми папахами. Старик давно свыкся с этим глухим тревожным шумом.

Внезапно донесся прерывистый лай собаки.

«Кого-то там нелегкая носит?» — подумал Игнат Гаврилыч и прибавил шагу.

Впереди виднелось что-то темное, похожее на маленькую горку.

Собака, видно, боялась подойти близко. Трусливо подвывала, тявкала издали.

«Неужто медведь-шатун объявился? — охнул Игнат Гаврилыч и сбавил шаг. — Давненько об них в наших краях не слыхать…»

Но любопытство все же пересилило осторожность, и, пригнувшись, он стал тихо приближаться к темной таинственной горке.

«Иль сохатый?!»

Вскоре показались огромные лосиные рога.

Однако почему зверь на путях? Старик сунул два пальца в рот и по-мальчишески звонко свистнул.

Лось с трудом поднялся, сделал неверный шаг в сторону, но тут же споткнулся и упал.

«Да он, видать, не в себе…» — смекнул стрелочник и подошел ближе.

Натужно вздымались мохнатые бока лесного великана и по-детски вздрагивали его толстые губы. На ноге рана — видно, от пули браконьера.

«Ишь, сердешный, как мается», — качнул головой старик и замахнулся на внезапно осмелевшую собаку.

А лось, увидев занесенную руку, снова поднялся из последних сил, но тут же тяжело рухнул в сугроб.

Старик надвинул шапку на лоб и зашагал к деревне.

Вернулся через час с мужиками и ветеринаром. С трудом взвалили грузного обессилевшего зверя в сани и повезли в теплый хлев.

Так очутился сохатый в доме стрелочника Игната Гаврилыча Тучкова.

Долго лесной великан дичился своего спасителя, но старик знал, как угодить больному. Всякий раз приносил ему какое-нибудь лакомство — то осиновой коры, то рябиновых веток, то ольховых веников…

Лось привязался к стрелочнику и, будто ребенок, тыкался по утрам мокрыми губами ему в бок, ища в кармане заветную горбушку ржаного хлеба.

Спустя два месяца сохатый выздоровел, но память о былом осталась; точно на норе старого дуба, на ноге у лося образовался нарост.

Ветеринар долго осматривал зверя и развел руками:

— Тут уж медицина бессильна!

Старик тяжело вздохнул, погоревал. И с того он еще больше привязался и сохатому и прозвал Сердешным.

Детей у Игната Гаврилыча не было, да и с людьми говорить ему приходилось не каждый день, но с лосем он мог беседовать часами: и о расписании поездов, и о ненастной погоде, и о новом председателе.

Соседи посмеивались над чудачествами старика, но зато окрестные ребятишки так и льнули к нему и всерьез спрашивали:

— Дядя Игнат, неужто лось слова понимает?

— А то как же! — пояснял стрелочник. — Четвертый месяц у меня квартирует. Обвык…

В марте снег на дворе стал темнеть. Небо голубело, раздвигалось и как бы поднималось все выше и выше.

— Видать, скоро и расставание, — сказал однажды старик, бросив охапку ивовых прутьев сохатому другу.

Как-то ранним воскресным утром, когда за окном серебряным колокольчиком зазвенели желтогрудые овсянки, а на проталинках зашагали иссиня-черные грачи и звонкая лесная капель открыла счет весенним денькам, Игнат Гаврилыч распахнул настежь ворота хлева.

Лось вздрогнул, зажмурился от яркого света, ветра, от предчувствия свободы. Будто слепой, сделал два неровных шага, остановился на мгновение, потом гордо взметнул голову к небу, приосанился и пошел большими скачками к лесу.

— Прощай, Сердешный! — махнул ему на дорожку картузом старик и, не оглядываясь, сгорбившись, пробел в сени.

Все лето Игнат Гаврилыч не встречал сохатого. Правда, люди сказывали, что хромой лось не раз забредал на село. Кривая бабка Скворчиха встретила его в сумерки у себя на огороде, в капусте, и чуть не умерла со страху. Пастух Илья Бубнов видел его на водопое: низко опустив голову, отфыркиваясь, Сердешный жадно пил студеную ключевую воду. Грибники всспугнули его с ночлега в редком осиннике. Могучий великан уходил ни спеша. Он шел напролом, и долго еще над кустами мелькали его тяжелые рога. Видно, лось бродил где-то поблизости, но к сторожке Тучкова не наведывался ни разу.

Неприметно, будто стайка желтых бабочек, пронеслись солнечные сентябрьские деньки — закатилось бабье лето. А когда отцвела, отзвенела осенняя ярмарка, умолк, обезлистел лес, дремотную тишину нарушил далекий трубный рев сохатых. Игнат Гаврилыч вспомнил, что в старых календарях октябрь издавна величали лосиным месяцем — заревом.

Трубные звуки заполнили молчаливый сырой бор и тревожили старика по ночам. Видно, лесные великаны печалились о том, что задули студеные ветры, что похолодела вода в озерах и старицах, что пожухли сочные травы… А однажды стрелочник вышел с фонарем за порог и услышал невдалеке легкий хруст и пофыркиванье лосей.

Игнат Гаерилыч вернулся в дом, отрезал краюху хлеба и пошел встречать двенадцатичасовой поезд.

Сердешный по походке признал хозяина, отделился от стада и медленно поплелся за стрелочником.

С тех пор лось не раз наведывался к Игнату Гаврилычу, и они вместе встречали ночные поезда.

У поездов были разные голоса: густой и долгий — у пассажирского, пронзительный и резкий — у товарного. Сердешный тоже вторил им по-своему: глухо, таинственно.

Мир, как говорится, слухами полнится, и вскоре все в округе — и стар и млад — узнали, что на крохотной, затерянной в глухих борах станции Оричи объявился новый стрелочник — лесной великан лось.

ТИХОЕ УТРО

Голубой белесый туман ползет от реки. Окутывает кусты ивняка, лоскутами повисает на ветках. Но вот на востоке алеет заря, небо становится светлее, выше. Солнце выкатывается из-за дальнего леса. У дороги оторвались от земли и как бы парят в воздухе тополя. А в глубине сада начинают позванивать колокольчики. Неприметно эти робкие звуки избирают силу, звенят все разливистее. И, словно испугавшись птичьего перезвона, туман начинает редеть, таять, исчезает прямо у меня на глазах.

Цветы и травы, очнувшись от дремы, выпрямляются и блестят каплями холодной росы.

В то утро я долго бродил по саду. Вдруг у крыльца дома послышались ребячьи голоса.

— Миш, пошли! Поклевку прозеваем…

— Подожди ты, успеем еще…

— Успеем, успеем… А Коська опять наше место на мостках займет, как в тот раз…

— Ну и пусть займет… А у меня, может, секрет.

«Секрет»?! Что за секрет у наших ребят? И, невольно поддавшись мальчишескому любопытству, я шагнул вперед и схоронился в малине.

В нескольких шагах от меня, у куста боярышника, стояли хозяйский сын Миша и его закадычный друг Пашка.

Миша опустился не корточки, тихонько раздвинул ветки:

— Во-оо-он… Видишь?

— Ага, — кивнул Паша. — Гнездо!

— Мой секрет…

— Тоже мне «секрет», — усмехнулся Паша. — Да я таких «секретов» десяток знаю…

И тут из куста вспорхнула стройная птица с апельсиновой грудкой. Ястребком стала виться вокруг ребят.

— А вот и не знаешь! — возразил Миша, — Здесь не простая птица живет.

— Скажешь тоже! — недоверчиво хмыкнул Паша. — Птица как птица.

— Ну-ка угадай, какая птица первой встречает зарю?

— Ишь чего захотел!

— Вот и не знаешь! Зорянка!

Миша потянул друга за рукав. Они отошли в сторону и замерли.

Спустя некоторое время птица успокоилась, и в саду снова зазвенели колокольчики.

— Здорово! — шепнул Миша.

Паша пожал плечами:

— Давай птенцов возьмем. Поглядим!

— Ты что? — возразил Миша. — Зорянка третий год к нам прилетает, верит…

— Так уж и третий?

— Мне ее отец показал. Я теперь всех котов из сада гоняю. А ты гнездо зорить собрался…

— Вовсе и не зорить! Я только погляжу и назад положу.

— Все равно нельзя! — отрезал Миша. — Птицу напугаешь!

Паша опустил глаза, насупил брови и, может, впервые в жизни прислушался к звону чудесных колокольчиков.

ПАМЯТЬ ВОЙНЫ

Догорают последние дни бабьего лета — снова солнце и васильковое небо.

В лесу свежо. На смену зеленому буйству листвы неслышно подкрался тихий, пронзительный свет. Воздух напоен запахами прелой коры, грибов, никнущих, увядающих трав. Осины, березы, клены окрашены холодными утренниками в золотые, бурые, фиолетовые, розовые цвета.

За пригорком, в глухом овраге стонет и плачет гончая, преследуя зайца. Чуть слышно журчит по камешкам торопливый ручей. В редком подлеске тенькают синицы, призывно кричат славки и пеночки, сбившиеся в малые стаи. И сюда, в это ярмарочное царство красок и запахов, собираются из города отец и сын. Загодя они начинают готовиться в путь. Отец достает из кладовой рюкзак. Кладет туда свитер, резиновые сапоги, одеяло. Да и сын не отстает: берет коробку для шишек, мяч, примеряет видавшую виды дедову охотничью куртку. И время от времени между ними идет такой разговор:

— Помнишь, в прошлом году, не успел я оглянуться, как вы с Мишкой Вдовиным решето малины уплели.

— Попробовали, — оправдывается сын.

— Ничего себе попробовали! — смеется отец.

— А помнишь, — басит сын, — как у Свирькиного колодца ты чуть не увяз в болоте. Все хотел подкрасться и заснять лося.

— Да и ты тоже хорош, — покачивает головой отец, — испугался сохатого и бежать.

— Рога-то у него вон какие…

— Так уж и забодает. Только ему и дела до тебя…

Незаметно пролетают дни, и наступает долгожданная суббота.

Мать печет им на дорогу пироги с капустой и мясом, завертывает котлеты, сало, копченую колбасу. Помахав ей на прощание рукой, они отправляются на вокзал. Садятся в пригородную электричку и долго едут до предпоследней станции Самоварово.

Если вы заинтересуетесь, откуда пошло такое название, то старожилы расскажут целую историю. Прежде, лет семьдесят тому назад, здесь был тупик. Поезда летом ходили раз в сутки, а зимой и того реже. И, дожидаясь в пристанционном буфете поезда, пассажиры баловались от скуки чайком из ведерного медного самовара. Самовар этот был знаменит и удивительно весело свистел, шумел и пыхтел, точно паровоз. Да к тому же трактирщик знал особые способы заварки. В чай он клал разные специи и называл его то липовый, то медовый, то малиновый… И потому какой-то разудалый русский мужик окрестил эту тихую станцию — Самоварово. Название оказалось метким, прижилось и с годами не стерлось, не потускнело.

Знаменитый самовар тоже пережил всех. Правда, чай в нем не кипятят, но по-прежнему он стоит на видном месте в пристанционном буфете. И редкий пассажир пройдет мимо и не заглянет, чтобы полюбоваться на местную реликвию.

Вот и сегодня отец с сыном, подъезжая к Самоварову, невольно улыбаются. У этой неприметней станции даже в самом названии есть что-то домашнее, располагающее к мечтам. И, наверное, оттого радостное, приподнятое настроение не покидает путешественников.

Сегодня было так же… Так же приветливо старушки предлагали пассажирам творог, печеные яйца, топленое молоко в больших глиняных крынках. А дежурный по станции, здоровенный, чем-то похожий на Тараса Бульбу детина, узнав путешественников, крутанул запорожский седой ус и полушутя-полусерьезно откозырял.

Не торопясь, передохнув с дороги, они спустились с платформы, прошли маленькую, в два десятка домишек, деревню Гадалкино и свернули налево, к мелководной и илистой реке Утице. Миновали шаткий — в два бревна — мосток и, войдя в густой подлесок, остановились. Их поразила бабочка. Она сидела на тонкой лозинке и походила издали на черный махровый георгин. Крылья бабочки были словно из бархата, и капелька росы, ненароком упавшая на них, светилась голубизной.

Несколько мгновений отец и сын стояли молча, затаив дыхание. Первым не выдержал сын. Он снял головы кепку, пригнулся к земле и неслышно стал подкрадываться. Но когда до бабочки оставался всего лишь шажок, мальчик споткнулся о корень и полетел в яму, заросшую лопухами и жгучей крапивой.

Отец бросился на выручку, поднял сына, хотел пошутить… но вдруг остановился. На дне ямы под ногой лежал… ржавый патрон. Невольно огляделся по сторонам. Да, это был окоп. Он давно обветшал, потерял форму, зарос травой, но бывалый солдат узнал его. В сорок втором, летом, он проходил здесь со своим взводом. А вон их привал — две березы и старый дуб у дороги. На белых стволах черные корявые обручи — отметины войны. Да и столетний дуб без макушки; шальным снарядом срезало. Отец нагнулся. В ложбинке, прикрытая палым листом, словно вросла в землю солдатская каска. Поднял ее, стряхнул землю. В каске было гнездо. Видно, крохотная птаха затеяла в ней по весне новую жизнь. Незаметно отец положил каску на прежнее место, опустил голову и задумался.

Ну как обо всем этом рассказать мальчику, которому недавно минуло всего шесть лет? Как поведать ему о тех суровых днях, днях горьких утрат и потерь? Как объяснить, почему не осталось в живых друзей детства?

Конечно, дома он расскажет сыну об этом. Но только не сейчас… нет, сегодня он не скажет ему ни слова. Слишком светел и безмятежен осенний день, и, подобно этому ясному дню, светло и безмятежно лицо мальчика.

ЧЕМОДАН ДРАГОЦЕННОСТЕЙ

Редкий человек в детстве чего-нибудь да не собирал, не коллекционировал. Один — старинные монеты… большие медные пятаки екатерининских времен, звонкие серебряные полтинники, крохотные копейки…

Другой — наклейки от спичечных коробков, Тщательно отмачивал их, разглаживал теплым утюгом через газету и хранил где-нибудь в коробке из-под торта. Третий — перышки. Каждое из которых носило свое название: «лягушка», «восьмерка», «геркулес»…

И каждый гордился своей коллекцией. Придя из школы, доставал свой клад и с замирающим сердцем показывал его своему другу. При этом нередко рассказывал увлекательную историю, как та или иная монета или перышко достались ему.

Ну, а я в детстве собирал камешки. Они хранились у меня в мешочке. Прятал я свои драгоценности на чердаке, в старом бабкином валенке, боялся — вдруг кто-нибудь из родных нечаянно выбросит. И каких только камней у меня не было: фиолетовый аметист, его я нашел в карьере под Подольском; кристалл полевого шпата, прозрачный кварц с берегов Камы и даже кусочек уральского малахита, который я с великим трудом выменял за саблю у соседа по дому Женьки Шалимова…

Как сейчас, помню, однажды летом отец позвал меня к себе в комнату, заговорщически подмигнул и сказал: — Завтра я лечу в Ялту. Деньков через десять вернусь и постараюсь тебе угодить. Ведь я как-никак знаю, зачем ты то и дело не чердак лазаешь.

Тогда я не придал словам отца большого значения и потому не очень обрадовался.

Незаметно пролетело время. Отец приехал на день раньше срока; расцеловал в дверях мать и поманил меня пальцем:

— А ну-ка, зажмурь глаза, сынок! Сейчас я тебя удивлю!

Я на секунду ослеп, а отец щелкнул замком чемодана — и передо мной очутилась целая гора замечательных камешков. Они были разноцветные и сверкали, как самые большие драгоценности в мире. Я был вне себя от радости. Прыгал и скакал так, что тряслась люстра под потолком. Скоро пойду в школу, и все ребята в нашем классе умрут от зависти, когда узнают о моих сокровищах. А староста Зинка Гуркова даже пикнуть на меня не посмеет.

Каждый день я перебирал и раскладывал на столе свои драгоценности. Теперь их было так много, что папа даже пожертвовал мне свой чемодан. Но странно, эти красавцы с берегов Черного моря недолго радовали меня. Они так и остались чужими.

А как-то утром отец подошел к моей кровати и спросил:

— Где же твоя коллекция?

— Не знаю… — невнятно промычал я и перевернулся на другой бок.

— Быстро же она тебе наскучила! — отец виновато покачал головой. — Ты стал миллионером! Шутка ли?! Целый чемодан драгоценностей!

У СТОРОЖКИ ЛЕСНИКА

Прошлым летом я приехал погостить к своим дальними родственникам в деревню Бузаиху. Изба под тесовой крышей стояла на взгорье. У крыльца рос куст сирени. Мне отвели небольшую светлую комнату. По утрам под окнами ворковали голуби, гудели пчелы, кудахтали куры, неистово горланил петух Митрий. На крыльце, свернувшись калачиком, грелся на солнце рыжий кот Тришка.

В избе пахло пирогами и медом.

После завтрака я шел в сад. Облюбовывал себе укромное местечко и читал.

Днем, когда становилось знойно и воздух делался вязким, я спускался к реке. Плавал в прохладной воде, затем переходил под сень разлапистых лип и отправлялся путешествовать по заповедным ягодным местам.

Однажды, набродившись вдоволь по лугам, по оврагу, где в детстве играл в казаков-разбойников строил из снега крепости и блиндажи, я порядком устал и сел отдохнуть на пенек рядом со сторожкой лесника. Внезапно за спиной раздался звонкий ребячий посвист.

Я повернулся и увидел на тропе мальчика лет шести. Нос-пуговка в царапинах. За плечами ружье. В меня стрельнули зеленые, с лукавинкой глаза.

Мы кивнули друг другу и познакомились.

— Егор Пахомов, — мальчик насупил брови.

— Чей ты будешь?

— Дедов.

— Где он?

— В обход ушел. Скоро придет.

— А родители?

— Мамка в больнице, в город увезли.

— А отец?

— Отец? Отец далеко…

— Ну…

— На границе.

Егор опустил глаза, потоптался на месте и со вздохом уставился на мой ботинок. В дороге у меня случилась авария — отвалилась подошва. Пришлось ее подвязать бечевкой, отчего нога приобрела забавный вид.

— А что без сапог? — спросил Егор.

— Да вот решил: ногам тяжко будет.

— У нас без сапог нельзя, — возразил Егор.

— Это почему?

— Болота, змеи…

— Так, так…

— И без ружья тоже. Далеко ходить без ружья нельзя.

— Ну?

— Медведи шатаются, рысь…

— И ты видел?

— Я — не… — Егор переступил с ноги на ногу. — Дед сказывал. Таганьково знаете?

— Как же…

— На той неделе там медведь объявился. Залез в сад к Пузановым и всю малину попортил. Одни голые ветки оставил. Такой обжора!

— Кто ж его видел?

— Да Генка Пузанов, Он аккурат из лесу шел. Смотрит, медведь на заборе. Он грибы на дорогу вывалил. Корзину на голову нахлобучил и давай что есть сил свистать.

— Не растерялся!

— Ага, — продолжал Егор. — Медведь, он хоть здоров, да трусоват. Испугался и задами к лесу тикать.

— Больше не наведывался?

Пока нет… Только дед Елисей мне ружье дал. Из коры выточил.

Егор присел на одно колено, вскинул ружье, прищурил левый глаз:

— Пугануть всякого можно…

— Еще бы, — кивнул я. — А если рысь?

— Рысь? Что рысь… — Егор нахмурился, почесал затылок. — Рысь днем спит. А ночью костер жечь надо. Огня боится.

С опушки донесся тонкий призывный лей собаки. Видно, она выследила зверя и теперь подвывала, звала хозяина.

Егор насторожился, с ружьем наперевес бросился на шум. Я поспешил вслед за ним.

— Стой, Валетка! — скомандовал Егор.

На вершине березы сидел бельчонок. По временам он вздрагивал, сжимался в комок, боязливо перебирал лапками тонкие ветки. До ближайшего дерева было метров пять, зверек не решался прыгнуть.

Мальчик смекнул, что дело серьезное и просто так пес не угомонится. Приставил ружье к плечу, прицелился. Трах-тара-бах! — последовал оглушительный выстрел. Собака только того и ждала, понимающе крутнула хвостом, радостно взвилась и заколесила вокруг дерева в поисках добычи.

— Молод еще… — сказал Егорка. — Зимой дедбелковать учил, а сейчас не время зверя стрелять. Пускай бельчонок растет.

Мальчик схватил пса за ошейник и потащил к сторожке.

«Ку-ку, ку-ку…» — за рекой робко подала голос кукушка.

Вскоре из ближнего леска ей ответил другой, веселый, раскатистый голосок: «Ха-ха-ха… ха-ха-ха…»

Мальчик замедлил шаги, прислушался.

— Куковей кукушку зовет.

— Ну да?

— Он ей кукукает, а она ему в ответ хохочет. — Егор шмыгнул носом и внезапно спросил: — Вы кукушку-то видели?

— Нет, — признался я. — Не пришлось. А ты?

— Видел.

— Вблизи? — удивился я. — Ведь она человека к себе не подпустит.

— Хитрющая, знаю. Я из орешника манок сделал. Покуковал у крыльца, она сама прилетела.

Валет почувствовал, что хозяин отвлекся и гавкнул.

Егор погрозил неслуху кулаком и двинулся дальше.

Небо вдруг посерело, затянулось тучами словно набежали ранние сумерки.

Я повернул к дому, туда, где неторопливо бежала, позванивая на перекатах, река.

— До скорого! — крикнул я на прощанье внуку лесника.

ЛЕТУЧИЕ КОТЫ

В сентябре выдались на редкость погожие дни. В голубом небе — ни облачка. Большие серые дрозды с сытым квохтаньем тучами летят на рябины.

Среди берез, лип и сосен старого парка — чуткая, дремотная тишина.

Наш учитель Константин Захарович Сачугов частенько проводил здесь свои уроки. Мы окапывали сирень у ограды, пересаживали тюльпаны, собирали семена ольхи, ясеня, клена… Но больше всего нам нравилось сгребать в кучи палый сухой лист и поджигать его. Густой фиолетовый дым клубами поднимался к небу, а Константин Захарович шутил:

— Прямо Везувий!

«Везувии» вырастали в разных концах парка, и легкий горьковатый запах дыма бродил среди трав и кустарников.

На деревья мы тоже лазали: вешали дуплянки, скворечники, снимали старые и чинили их.

Однажды возле дуба с сухой вершиной я заметил убитую мышь. Глянул вверх — и у голого сука приметил дупло. Вскарабкался стволу, сунул руку в дупло и тут же отдернул: там оказался целый склад мышей…

Недавно у нас пропал сибирский кот Дымка. «Неужели он здесь поселился и в дупле свои запасы прячет?» — подумал я и тут же поведал о своем открытии ребятам.

Но никто мне на слово не поверил. Тогда я привел их к дубу и скомандовал:

— Лезьте!

Вовка Жульков забрался на дерево и показал с высоты мышонка.

Все были поражены моим открытием. Вот так новость! Коты в дупле поселились?!

Но известный на всю школу проказник и хитрец Мишка Прохоров наотрез отказался верить:

— Дудки! Небось сам туда мышей подложил, а теперь народ мутишь!

А «народ» и вправду возмутился.

— Конечно, сам! — закричали ребята и, точно сговорившись, повернулись и убежали.

Через день мы снова работали в парке: сгребали листья, чистили скворечники, окапывали деревья… И вдруг откуда-то сверху раздался пронзительный голос Мишки:

— Здесь опять мыши!..

И он бросил на землю три серых комочка. Тут уж новое вещественное доказательство — и ребята поверили, что в дупле устроили склад коты.

Сперва все хохотали, а потом Мишка сказал:

— Войну котам объявить надо!

— Войну! Войну! — поддержали его одноклассники и уговорились прийти позднее. Захватить с собой метлу и шугануть котов.

— По очереди ходить будем! — внес я предложение. — Первые мы с Прохоровым…

Когда синие сумерки перешли в темень, мы с Мишкой, прихватив тайком от дворника метлу, отправились на охоту.

В парке было таинственно. Деревья походили на сказочных зверей. А вот и наш дуб… Большой, корявый, с сухой вершиной.

Мы спрятались в кустах боярышника и замерли. Прошло полчаса — никого!

— Может, нам самим котов позвать… — предложил Мишка и жалобно мяукнул. Но прошло еще полчаса — опять никого. Мы уже ноги отсидели и собрались уходить, как Прохоров вскинул голову кверху и шепнул мне на ухо:

— Гляди!

На вершину дуба, на голую ветку, взгромоздилась сова. Клюв крючком. Уши на голове торчком, глаза большие, кошачьи. В лапах мышь держит.

— Коты-то летучими сказались! — не выдержал Мишка, выскочил из кустов и захлопал в ладоши.

А я замахнулся на птицу метлой.

Сова ухнула и выронила из когтей мышь.

— Айда по домам! — и я направился к выходу.

Смущенные, мы брели по старому парку, а над нами кружились и пронзительно вскрикивали совы… Порой крик этот переходил в дикий, истошный хохот. Видно, «летучие коты» смеялись над нашим «открытием»!

МОРСКОЙ ОКУНЬ

Берег небольшого островка на реке Раменке пологий. Белый, ослепительно чистый песок лежал узкой полоской между кустарником и водой. По утрам песок влажный, прохладный, а днем накалялся и кусал пятки. Я причалил к островку на резиновой лодке. Ступив по колено в воду, втащил лодку на берег, стал разбирать удочки.

Ивнячок на взгорке зашевелился, заскрипел, ожил. Ко мне подошел сосед по дому Витя Козырев. На нем большие резиновые сапоги-вездеходы, серая брезентовая куртка с отцовского плеча, полосатая тельняшка.

На прошлой неделе он рассказал мне о щуке со светящимися в темноте фосфорическими глазами и голавле, из пасти которого торчал хвост гадюки.

— Здрасте! — сказал рыбак и для солидности ковырнул песок резиновым сапогом.

У Вити задумчивые глаза, светлые, высоко поднятые брови вразлет; на щеке чуть заметная ямочка.

— Доброе утро! Как дела?

— Так себе… — Витя посмотрел на искристую воду, где плыла деревяшка, похожая на буек. — Шесть пескарей и один ерш.

Я промолчал, зная наперед, что Козырев расскажет сейчас что-нибудь особенное.

— А вот позавчера, знаете… — Витя берет в рот травинку и присаживается возле меня. — Со мной такой случай вышел. Сижу, значит, я ночью у старой мельницы, ловлю на стрекозу и кузнечика. Клюют одна за другой: окунь, голавль, плотвица — не успеваю вытаскивать. Заполнил ведерко до краев. Решил было вздремнуть, да взглянул на крайнюю удочку… Больно на ней поплавок волнуется. Меня разобрало.

Ладно, думаю, кусай, от меня все равно не уйдешь, не на такого нарвался. Легонько подсек, а он отпустил бродяга.

Минуту передохнул и снова стрекозу терзать принялся. Поплавок заплясал как шальной, аж круги до середины Раменки дошли. Стой, думаю… Еще разок подсек, а поплавок раз… и сразу ко дну пошел. Я дерганул. Упирается, дьявол, но все ж идет. Вытаскиваю, во… — Козырев разводит руки. — Представляете, морской окунь. Откуда он здесь взялся? — Витя в задумчивости покрутил рыжий растрепанный чуб. — А потом догадался… Это ж его из Черного моря к Раменку течением занесло!

«А морской окунь, случайно, не догадался тебе объяснить, что реки впадают в моря, а не наоборот?» — подумал я про себя и решил перевести разговор на другую тему.

— Да, вот что, почему ты в субботу на рыбалку к Зуйкову озеру не пришел?

— В субботу… А-а!.. — Витя встряхивает чубом, глаза его внезапно загораются. — Я уж совсем бы собрался и удочки с собой прихватил. Да у Горбатого моста ласточек приметил. Сидят прямо на поручнях… одна к другой. Видно, только-только из гнезда вылетели…

— Ну и что?

— Вот послушайте. Мать их летать учила. Сядет вплотную и носом вниз спихивает, а сама тут как тут, впереди летит через реку. Дорожку показывает. На другом берегу они на провода садились. И всех одного за другим таким путем летать учила. Только последний слабак оказался. Уж больно робко он за матерью полетел… И на середине реки у него крылья вдруг отказали. Он упал в воду и поплыл прямо по течению. Что тут делать?! Я рубаху и сапоги скинул, и сиганул наперерез. А птенец прямо на меня рулит. Ну, поймал я его и на берег вытащил. А он мокрый-премокрый, дрожит весь. Обсушил его на солнышке, а мать надо мной так и вьется. И все щебечет, щебечет… Ну, я взял да и подбросил его кверху, ласточка-то с земли лететь не может, ей разбег нужен.

— Конечно! — поддержал я Витю.

— Взвился мой птенец и туда же, на провода, уселся. И сразу повеселел, распушился, стал перья чистить. Вся семья собралась, один к одному — девять штук, точно бусы. Поглядел-поглядел я на них да и хлопнул в ладоши. А ласточки снялись разом и полетели к плотине. Больше я их не видел.

— Да, парень ты, Виктор, смышленый… А вот скажи, почему ты с бабкой поссорился? Встретил я ее в прошлую субботу на вокзале, а она жалуется: неслух внук растет. Я удивился: что такое? «Да вот… — запричитала бабка. — Сколько шума наделали». «Да в чем дело?» — спрашиваю ее. «Мой Витька, шельмец да Славка Бодуля, окаянные, в озере чуть не утонули. Со сливной бочки обручи сорвали и дырок наделали».

Витя обиженно шмыгнул носом, наклонился ко мне и таинственно прошептал на ухо:

— Ба-ти-сфе-ра.

— Что-что — переспросил я.

— Разве не знаете? Да мы со Славкой той бочкой глубину Черного озера измерить решили. Там, говорят, фашисты в войну баржу потопили… Вот мы и хотели разведать. Дырок навертели, а стекла никак не вставим. У вас алмаза, случаем, нет?

— Нет, — улыбнулся я. — К тому же я твоей бабке бочара Игната обещал привезти.

— Бочара… — вздохнул Витя и печально развел руками. — Опоздали маленько. Теперь никакой бочар не поможет. Водолаза надо.

— Как так водолаза? — удивился я.

— Ну да, водолаза, — спокойно пояснил Витя, — Мы со Славкой бочку нечаянно утопили, когда пробу делали…

Витя неторопливо встает, одергивает куртку.

— Ну, мне пора… Небось опять наживу сорвала…

Причудливо извиваясь, Ременка не спеша течет по глубоким омутам и стремительно несется по песчаным отмелям. Дальний берег будто движется на нас — это уплывают белесые хлопья тумана. Изредка со станции доносятся гудки утренних поездов. Прибрежный ветерок гонит по воде легкую, быструю рябь; запахло кувшинками, парным молоком и свежей березовой стружкой.

На середине реки у серебристой протоки громко ударила щука. Витя вздрогнул, замер и посмотрел на то место, где широкими волнами расходились круги.

— Здоровущая, всю ночь за плотвой стреляет…

— Ну да!

— Килограмма на три будет. Я ее еще с вечера приметил.

Я поднял глаза от воды вверх и увидел в небе летящих лебедей… Рассекая воздух, плавно вздымались и опускались их широкие сильные крылья.

— На лесное озеро тянут… — сказал мальчик, провожая птиц задумчивыми глазами. — Там гнезда у них… Ну, я пошел.

Я взглянул на уходящего Витю Козырева. Идет он не спеша, вразвалочку, как ходят бывалые рыбаки. Мне нравятся его неторопливые, уверенные движения, и то, как ловко он выбрасывает на берег шустрого колючего ерша, и то, как ловит его в траве, нанизывает на тонкий ивовый прут; нравятся его рыбацкий азарт, фантазия и упорство — просидеть всю ночь напролет за удочками в ожидании чуда, а утром изобрести какую-нибудь батисферу. И невольно мне вспоминается детство, когда я грезил дальними странствиями, читал Александра Грина и мечтал поймать сказочного морского петуха на удивление всем поселковым рыбакам.

НОВОГОДНИЕ ЗВОНКИ

Новый год! Радостные, праздничные, взволнованные спешим мы домой. Нас ждут родные, друзья, знакомые. Веселые улыбки, поздравления. Светлое новогоднее торжество! Но у всех ли оно? Ведь кому-то бывает порой и грустно. Вот для них я и припомнил эту историю. Историю о Новом годе, о моем соседе пятикласснике Алеше и о верных друзьях…

Алеша сидит у окна и рассматривает, как мороз расписал стекла белыми папоротниками, а вверху, у самой форточки, нарисовал пушистую елку. Сквозь мохнатые ветви через круглую проталину видны вечерний бульвар, деревья, вывеска магазина «Ткани», Падает, падает снег… Ветер вырывается из-за домов, хороводом кружит снежинки. Точно голубые и розовые мотыльки, они взмывают в небо, парят в свете уличных фонарей и неслышно опускаются на землю. На мостовой намело сугробы, похожие на полярных медведей.

Запорошенный снегом город — седой и нарядный.

Внезапно где-то вдали послышался гул самолета и, точно испугавшись городской суеты, вскоре затих. Алеша прислушивается к этому далекому гулу и думает об отце. Его отец летчик. Самолет отца летит сейчас в далекий Норильск. Алеше становится радостно и немного грустно. Радостно оттого, что отец у него необыкновенный человек, путешественник — вечно в полете: что ни день, то новые города, поселки, моря! И немного грустно — ведь отец на Новый год не будет дома. Вот и сейчас уже пора устанавливать и наряжать елку, а мама задерживается. Сегодня утром ее вызвали в больницу, и она до сих пор не вернулась. Алеша взглянул на часы, нахлобучил на макушку шапку-ушанку: «Пора бежать за сестренкой в садик!»

Алеша стрелой вылетает из парадного и тут же натыкается на высокого бородатого человека в шляпе.

— Однако! — укоризненно качает головой бородач. — Ну и молодежь пошла…

— Извините! — бормочет Алеша и вдруг замечает, как по тротуару в разные стороны катятся апельсины.

— Я нечаянно… — огорченно роняет мальчик.

— Нечаянно… — Сердитый бородач присаживается на корточки. И тут же на улице начинается веселая кутерьма. Прохожие бросаются подбирать апельсины. Алеша тоже вручает бородачу два золотых апельсина и спешит дальше.

А улица все полнится и полнится празднично одетыми людьми. Одни несут елки, другие — цветы, третьи — сумки, авоськи, торты… Какой-то длинноногий прохожий тащил живого гуся под мышкой. Обалдевший от света и городского шума гусь по временам шипел, а прохожий сбавлял шаг и театрально раскланивался:

— С праздником!

— А гусь откуда? — спрашивали его.

— В лотерею выиграл!

Но вот наконец и детский сад за углом. Ворота украшены мохнатыми зелеными ветками ели, а посреди них горит большой стеклянный шар. Алеша дружески подмигнул ему и побежал дальше. Маша была уже одета и поджидала брата во дворе.

— Опять опоздал!

— Да я маму дожидался.

— А ее разве нет?

— В больнице…

— Тогда пошли… — Маша схватила брата за руку и потянула за собой.

Маша совсем кроха. Ей всего четыре года. Алеша прозвал ее сластеной. Вечно она леденцы или морковку сосет, то и дело пристает к брату: «почему?» да «почему?»…

— Алеш, почему ветер?

— Великан дует…

— Великан?! Какой?

— Здоровенный. Сидит на крыше и дует.

Маша в недоумении оглядела крыши соседних домов:

— Нигде нет!

— Значит, на чердаке спрятался! — не сплоховал Алеша.

Маша на миг умолкает, а спустя минуту вновь спрашивает:

— Папа не прилетел?

— Нет, — мычит Алеша и невольно вспоминает прошлый новогодний праздник.

Здорово было тогда! Папа и мама никуда не спешили. Всей семьей наряжали елку; вешали стеклянные бусы, веселых обезьян и даже серебряный самовар, из трубы которого клубами валил голубой ватный дым. Потом пришли школьные друзья. «Держи фокус-покус!» — крикнули они и подарили Алеше бенгальские огни, а Маше — волшебные картинки. Сестра дотронулась до них мокрой кисточкой, и они тут же ожили: из лесу выбежал бурый медведь, на опушке заплясала избушка на курьих ножках, а на рябине расцвели красногрудые снегири. Алеша продекламировал: «На Арбате, в магазине, за окном устроен сад, там летает голубь синий, снегири вокруг кричат!»

— А елку купили? — спросила Маша.

— Пока нет! — пожал плечами Алеша. — Мама нам обещала принести. Да вот в больнице задерживается!

— Придет! — твердо сказала Маша. — И елку принесет!

— Думаешь?

— Мама не обманет.

Однако, когда они вернулись домой, мамы еще не было. За окном шел снег. Белые папоротники на стеклах вспыхивали разноцветными огнями — это в соседнем доме зажигались елки.

Алеша глянул в печальные серые глаза Маши и тихо прокрался в угол. Тем стоял его письменный стол, за которым он готовил уроки. Под столом — ящик, где хранились драгоценности: альбом с марками, конструктор, отцовский полевой бинокль, стреляные гильзы и даже подводная лодка с моторчиком.

Маша ушла к себе, за книжный шкаф, туда, где жили ее девчоночьи тайны: белый плюшевый заяц с оторванной лапой, резиновый мяч, кукла Таня с золотыми кудряшками и мамин наперсток.

Сестра перебрала игрушки, переложила их с места на место, но вскоре ей это наскучило, и она подкралась, к брату сзади. Закрыла ему глаза ладошками:

— Алеш, а Алеш?… Что делаешь?

— Ничего…

— Когда мама придет?

— Почем я знаю? — скучным голосом ответил брат. — Ступай к своим куклам.

— Не хочу, — захныкала Маша.

— Тогда садись на диван. Смотри мой альбом с марками.

Маша, посапывая, с трудом забралась на диван. Распахнула запретный альбом. Алеша взглянул на часы. Большая стрелка приближалась к девяти. «А мамы все нет и нет. Успеет ли она достать елку?» Внезапно раздумья мальчика прервал продолжительный звонок.

Алеша бросился открывать дверь.

— С Новым годом, юнга! — воскликнул дядя Боря, старый фронтовой друг папы. — Шёл рядом. Решил якорь бросить. Как ты на это смотришь?

— Пожалуйста, пожалуйста. Только мы с Машей одни!

— Догадываюсь. Потому и причалил. Дед-Мороз меня по пути встретил. Велел елку передать!

Дядя Боря шагнул на середину комнаты и вручил детям стройную елку.

Маша от радости захлопала в ладоши, а потом посерьезнела, сунула палец в рот:

— А вы с нами будете ее наряжать?

— Так точно! — кивнул дядя Боря и отрапортовал: — Слушаюсь, товарищ капитан!

Он стоял перед девочкой огромный, с большой трубкой во рту…

И, глядя на него снизу вверх удивленными глазами. Маша спросила:

— Это вы и есть великан?

— Так точно! Разрешите на елку флажок повесить?

— Разрешаю! — засмеялась Маша.

Только они начали убирать елку, как снова раздался звонок. Пришли дядя Гена и тетя Алла, друзья папы. Взглянув на них, дядя Боря лихо огладил усы и воскликнул:

— Ну, вот и встретились наконец! Сколько лет сколько зим!

Затем дядя Гена подошел к ребятам и таинственно прошептал:

— А для вас — сюрприз!

Он на секунду вышел в коридор. И сюрприз оказался… новой елкой!

Все рассмеялись. Только Маша осталась невозмутимой:

— Вот хорошо! Теперь и у Алеши елка! И у меня!

— «В лесу родилась елочка!» — пропел басом дядя Боря и приказал: — Свистать всех наверх! Наряжать вторую елку. Верно, капитаны?

— Верно! — в один голос ответили брат и сестра.

В комнате воцарилась тишина. Каждый старался как можно краше нарядить елку.

Блестки золотого дождя, разноцветные кружочки конфетти и белоснежная вата летали по комнате.

Остро и свежо пахло хвоей и мандаринами.

Не успели гости нарядить вторую елку, как снова раздался звонок.

Алеша распахнул настежь дверь и невольно ахнул: на пороге стояла розовощекая мама с пушистой елкой до потолка.

— Не скучали тут без меня? А я вот задержалась, дела…

Мама вошла в комнату и растерялась.

Гости захлопали в ладоши: «Браво! Третья елка пожаловала!» Елку поставили у окна, украшать ее было уже нечем. Но Маша подошла тихонько к елке и поставила под нее вместо Деда-Мороза игрушечного гуся с красным носом. Алеша улыбнулся и рассказал гостям о чудаке, которого он встретил случайно на улице с живым гусем под мышкой.

— Теперь и у нас свой гусь! — дядя Боря присел на корточки и подмигнул Маше.

И тут зазвонил телефон.

Алеша первым взял трубку. Гости замерли.

— С Новым годом, сынок! — прозвучал в трубке папин голос. — Как там у вас?

— У нас весело! Гости! Целых три елки… Гусь!

— Откуда столько? — удивился папа. — Даже гусь?

— Сейчас узнаешь! — ответил Алеша и передал трубку маме. А потом папу поздравили с Новым годом его друзья: дядя Боря, тетя Алла и дядя Гена.

УДАЧИ ТЕБЕ, АРТУР!

На улице ветрено, сыро. Я вошел в здание вокзала. У камеры хранения сновали носильщики.

— Сторонись! — крикнул могучий грузчик.

Пассажиры расступились и пропустили нагруженные доверху автокары.

В зале ожидания я вынул из портфеля газету. Потер озябшие руки и невольно вспомнил гостиницу с крохотными номерами и горячим титаном. Прикрыл глаза, вздохнул. Газета выскользнула из рук, упала на пол. Подошел мальчик, поднял газету.

— Спасибо! — сказал я.

Но мальчик не уходил, топтался на месте и продолжал меня разглядывать.

— Дяденька, вы, случайно, не писатель?

— А что? — пробормотал я.

— Так, ничего… — смутился мальчик. — Я из седьмой школы, где вы позавчера выступали. Как раз вас я и разыскиваю…

— Ну?

— У меня дело.

— Так, так, выкладывай, — я взглянул на часы. — Времени-то у нас маловато. Садись-ка рядом!

Мальчик шмыгнул носом, присел на краешек скамейки:

— Я придумал сюжет для повести. Только нужно, чтобы кто-нибудь выслушал и записал его. Какой-нибудь писатель. А то сочинять я могу, а записывать не умею…

— Записать — дело нехитрое. Главное — сочинить!

— Вот видите! — обрадовался мальчик. — Как-то я рассказал Ленке Горшковой. Она у нас газету выпускает. Ленка фыркнула и обозвала меня сочинителем. Вот я и выбрал вас…

— Благодарю за доверие. Значит, ты тоже в некотором роде писатель? Коллеги…

— Пока что нет, — мальчик потупил глаза.

— Тогда давай поскорее…

— А как, с самого начала или самое главное?

— Лучше с начала, чтобы не сбиться.

— Так вот, — мальчик кашлянул в кулак. — Корабль «Беркут» отправляется в Индию. Об этом пишут в газетах.

— Далеко!

— Он плывет за змеями.

— За змеями?!

— Ага, — кивнул мальчик. — Случилась беда: дети заболели лихорадкой. Им грозит смерть. Они сохнут и ничего не едят.

— А при чем тут змеи? — переспросил я в недоумении.

— Да ведь только змеиный яд может их исцелить.

— Любопытно!

— Ученые снарядили для этого целую экспедицию. Они будут повить, змей, выдавливать из их зубов яд и готовить из него лекарства.

— Благородная цель!

— И в эту опасную экспедицию во что бы то ни стало хочет попасть один… — мальчик на секунду умолк, — юноша… Но ему запретили дома.

— Юноша?! Сколько ж ему лет?

— Лет двенадцать-тринадцатъ…

— А не рановато ему?

— Что вы! Я сам читал у Станюковича и Майна Рида: юнги на кораблях служили не старше тринадцати лет. А как они лазили по канатам. Прямо как кошки!

— Так что же случилось у мальчика дома?

— Родители запретили ему даже мечтать об экспедиции. А отец после долгих уговоров запер мальчика в кладовке.

— Кладовке?

— Да, да… В темной кладовке, где хранятся старые вещи и шмыгают крысы.

— Жестокий человек!

— И выпустил мальчика только утром, когда ему надо было идти в школу. И вот сын не вернулся домой. После школы он побежал прямо на пристань. Его звали Артур Соколов.

— Артур Соколов… Звучит!

— Корабль должен был вот-вот отчалить. Никто из матросов не хотел всерьез поговорить с мальчиком.

— Ты прав. С годами взрослые становятся толстокожими и упрямыми. Они забывают, что когда-то тоже были детьми.

— Только старый боцман сжалился над ним. Высслушал и в упор спросил: «А не сдрейфишь?» — Голос мальчика дрогнул; в этот момент он сам будто превратился в своего героя. — «Нет», — отрезал юноша. «И болтанки не испугаешься?» — «Да я на качелях могу целый день прокататься — и ничего: жив-здоров и аппетита не теряю». — «Так и быть… Вали ко мне в каюту. А с родителями мы уладим. Как-никак тридцать лет назад я тоже бежал на корабль из родного дома».

— А капитан? Ведь он начальник на корабле!

— Капитан узнал об Артуре последним. «Беркут» был уже далеко в море. Капитан страшно рассердился…

— Ого! Атмосфера накаляется!

— …И приказал списать боцмана на берег в первом же порту. Вместе с Артуром.

— Что же было дальше?

— А дальше… дальше «Беркута» настиг страшный ураган. Горы воды обрушились на палубу. Канаты и снасти покрылись ледяной коркой. Град заплясал по капитанскому мостику. Корабль трещал, дрожал и словно щепка метался по бездонной водяной пропасти. Сколько раз шальной ветер отшвыривал его назад. Волчком крутил на одном месте. Ужасен двенадцатибалльный шторм в зеленом свете луны. Вначале Артур чуть было совсем не потерял голову! Ему казалось, что какая-то неведомая сила тащит его за борт вместе с обломками мачты, кусками канатов и белой пеной. Как быть дальше?! Плакать? Кричать? Звать на помощь?! Но тогда все на «Беркуте» узнают, что при первой же трудности он струсил. Возможно, при нем матросы будут молчать. Но капитан! И мальчик представил, как он будет выговаривать потом старому боцману и потешаться над ним. И Артур, всем чертям назло, выстоял. Выдержал все испытания.

— Силен!

— Постойте. Только море успокоилось и в спину подул попутный ветерок, как корабль напоролся на мину. Знаете, после войны фашисты оставили в море много блуждающих мин. Мина продырявила днище. Корабль дал течь и должен был поднять паруса. Матросы бросились в трюм заделывать пробоину. Больше всех старался Артур! Когда все уладилось, капитан созвал тайный совет, и все решили оставить Артура на «Беркуте». А боцман сказал: «Только такие отчаянные головы и нужны нашему флоту!»

— Молодец боцман! Значит, бой выигран! — воскликнул я.

— Постойте… это еще не все. Тут-то и началось самое трудное, — продолжал мальчик. — Вскоре корабль причалил к небольшому острову. Матросы переоделись в охотников и стали ловить змей.

— Интересно, как это у них получалось?

— Вначале у них ничего не выходило. Пошли дожди, и змеи спрятались в дупла. Так вот что придумал Артур! В одной книжке он прочел, что змеи музыку.

— Так-так… — согласно кивнул я. — Верно подмечено.

— И вот Артур попросил у радиста транзистор и включил его. Послышалась музыка: ту-ру-ру…

— Смотри-ка, настоящий заклинатель змей!

— И тут змеи… — продолжал рассказчик, — одна за другой выползли из своих норок. Подняли очкастые головы и стали раскачиваться из стороны в сторону.

— Значит, музыка пришлась им по душе!

— А как же… Охотники не растерялись, вынули мешки и покидали их туда.

— Пирожки! Пирожки жареные! — буфетчица в белом халате вошла в зал ожидания.

— А куда же делся старый боцман? — спросил я.

— Боцман? — Мальчик задумался. — Он решил поймать попугая и научить его говорить. Взял бумеранг и пошел в джунгли, Артур увязался за ним. Внезапно на боцмана напала тигрица. И тут мальчик не растерялся; направил фонарь прямо в глаза хищнице.

— Смотри, какой молодчага!

— Ведь звери огня боятся. Даже слоны, тигры и леопарды. Хищница зарычала, попятилась и дала деру…

Внезапно объявили посадку на поезд. Мальчик вздохнул.

— Ну, вот и конец… Как вы считайте, интересно?

— Еще как! — ответил я. — Но знаешь, а чем заминка: сейчас я уезжаю. И потому, мой юный коллега, вот тебе на прощание совет…

— Какой? Вам не понравилось?

— Понравилось. Очень понравилось. У тебя получится не только повесть, но и сценарий.

— Сценарий?!

— Да, да сценарий, по которому на студии снимут увлекательную картину. Только для этого нужно…

— Что? Я сделаю все!

— Как только вернешься домой, запиши все, что ты рассказал мне.

Я вынул из кармана авторучку и протянул ее моему юному другу.

— Но я не писатель! — Глаза мальчика потухли. — Разве напечатают?

— Ведь когда-нибудь надо дерзать! У тебя интересный сюжет! И такой славный герой Артур! Смелый!

Мальчик с опаской огляделся по сторонам: нет ли поблизости знакомых ребят, кто мог бы подслушать наш разговор. Затем спрятал авторучку в карман.

— Спасибо! — Нахлобучил кепку на самый лоб.

Прозвенел третий звонок.

— Удачи! — крикнул я на прощание мальчику и прыгнул на подножку вагона. — Удачи тебе, Артур!

P. S. Спустя некоторое время, под Новый год, я получил от моего юного коллеги небольшое письмо. Из письма я узнал, что он увлекся кораблестроением. Увлекся серьезно и посещает по средам клуб юных моряков, а повесть писать забросил. Это неожиданное признание немного огорчило меня, но в то же время напомнило нашу встречу, и я, в меру своих сил, постарался воспроизвести ее на бумаге.

ПОД ЗВОН БУБЕНЦОВ

Прошли долгие годы, и вот я вновь в зоопарке.

Слоны степенно выстроились на горке: два больших и один маленький. Забавно кувыркается через голову бурый мишка и клянчит у ребят бублики. Спят на ходу горбатые, заросшие густой шерстью яки. Без умолку трещат и хорохорятся волнистые попугайчики. Мерно жуют сено и надменно поглядывают по сторонам верблюды. Каждый из обитателей занят своим привычным делом.

А в центре парка, на огороженной забором площадке веселье: по кругу бегут и звенят бубенцами маленькие лошадки — пони.

У кассы толпятся малыши и кричат:

— Пап! Я три круга! И я хочу! И я!

С помощью родителей юные жокеи карабкаются на сиденья колясок, затаив дыхание пускаются в свое первое кругосветное путешествие.

Я вглядываюсь в их счастливые лица, и мне вспоминается одно летнее утро… Незабываемое утро моего детства.

Июнь 1941 года… Так же отчаянно печет солнце. Отец берет меня за руку, и мы выходим из дому. С тополей летит белый, серебристый пух. Невесомый, он кружит над нашими головами и опускается у забора пышными сугробами. Мы дожидаемся трамвая — «Аннушку» — и едем в зоопарк. По дороге отец сажает меня на колени и говорит:

— Выше голову, сынок! Скоро покатим верхом на пони!

И правда, сегодня для меня праздник. С самого утра я чувствую себя лихим наездником!

Трамвай долго трясет и мотает на стрелках. Вот наконец и наша остановка… Мы спрыгиваем с подножки, переходим площадь и направляемся к кассе.

Отец останавливается и стучит в окошко, но касса почему-то закрыта. Мы оглядываемся и замечаем: улица тоже как будто притихла. Отдельные прохожие спешат куда-то с суровыми, озабоченными лицами.

К нам подошла сухонькая старушка в черном платке и прошамкала:

— Война! Фашисты окаянные!

Отец повернулся к ней:

— Как война?

Бабушка подняла глаза к небу:

— По радио объявили!

В тот памятный день мне так и не удалось прокатиться верхом на пони. Вскоре отец ушел на фронт, а мы с мамой уехали в Пермь. Эвакуация…

Мы очень ждали писем с фронта, а они приходили все реже и реже. Отец писал: «Помнишь, Сашок, тот солнечный летний день, когда мы отправились в зоопарк. Я до сих пор не могу забыть его. Здесь у нас морозы. И, наверное, потому я вспомнил сейчас тот тополиный снег. Весело он кружил над нами! А над нашим окопом кружит сейчас „мессершмитт“.

Враг рвется к Москве. Он хочет топтать наши бульвары и улицы, наш тополиный снег. Нет, не бывать этому никогда, сынок!

Не горюй и не вешай носа! Скоро мы разобьем фашистов, Я вернусь домой, и в первый же солнечный день поедем в зоопарк. Выберем самого красивого пони…»

Но наша мечта не сбылась. Отец не вернулся с войны. Мы с мамой прожили в Перми несколько лет, я окончил школу и приехал учиться в Москву, в университет.

И теперь воскресным утром я вновь в зоопарке. Меня окружает горластая детвора, и вдруг я себя мальчишкой… Курносым, вихрастым, с царапиной на носу. И мне захотелось лихо покатить не резвой лошадке под звон колокольчиков «дар Валдая» и бубенцов-воркунцов. Но, увы! Это для меня теперь далекая сказка!

Все же я терпеливо выстаиваю длинную очередь в кассу. Беру два билета «на счастье» и вручаю их голубоглазому карапузу:

— Прокатись-ка, малыш, за меня!

ЗА ПАВЛИНЬИМ ГЛАЗОМ

У Мити Воронова в коллекции разные бабочки: красная — крапивница, желтая — лимонница, две белые — капустницы, несколько серых с крапинками ночниц, даже бархатно-черная с белой каймой по краям — траурница. Недоставало только одной! В коробке из-под вафель, где наколоты бабочки, в верхнем углу пустое место, а чуть пониже написано карандашом: «Павлиний глаз».

— Ну, как, нравится? — спросил Митя, показывая коллекцию своему приятелю Сане Долгову.

— Ничего, красивые… — кивнул Саня. — Только вот тут…

— Здесь будет павлиний глаз! — похвастался Митя.

— Дожидается тебя, как же! — усомнился Саня.

— Увидим… — Митя бережно прикрыл коллекцию крышкой и понес домой.

А между тем павлиний глаз то кружился над поляной возле Конского пруда, присаживаясь на желтые одуванчики, то залетал в сад и порхал с цветка на цветок, то садился и отдыхал высоко на стволе березы. Завидев издали красный Митин сачок, бабочка мигом взмывала в небо и бесследно исчезала в вершинах деревьев. Только ее и видели!

— Ми-итьк! А, Митьк! — изо всей силы крикнул с улицы Саня. — Иди скорей!

Митя выскочил из-за стола с куском ватрушки в руках:

— Пожар, что ли?! Знаешь, как мамка ругается!

— Тсс… тише! — Саня приложил палец к губам. — Павлиний глаз…

— Где? — Митя чуть не поперхнулся и кинул остатки ватрушки козе.

— Только сейчас здесь, прямо на дороге сидел. Я его чуть-чуть рукой не накрыл. Теперь к Шулейкину подался.

— Не может быть! — Митя с опаской оглядел высокий серый забор, за которым проживал здоровенный волкодав Дуглас. — А собака?

— Шулейкин чуть свет за грибами пошел. И Дугласа с собой взял. Моя бабка их утрам на мосту встретила.

— Врешь!

— Бабка обманывать не будет.

— А вдруг там павлиньего глаза, нет?

— Да там он, как пить дать, там… Где-нибудь на розе сидит.

— Подсади! — попросил Митя.

Саня Долгов подошел к забору, нагнулся и подставил плечо:

— А как же. Только ты поскорей давай: одна нога здесь, другая — там. Не тяни…

Митя занес ногу, но не удержался, потерял равновесие и полетел в канаву, заросшую жгучей крапивой.

— Эх ты, а еще павлиний глаз поймать собрался, — засмеялся Саня. — На забор влезть не можешь!

— А ты сам попробуй! — почесывая волдыри на руках и чуть не плача от боли, ответил Митя.

— Ладно уж… становись на спину, — нехотя пробурчал Саня. — Только быстрей…

Митя схватился руками за край забора — раз… два… подтянулся и прыгнул.

— Порядок? — спросил Саня.

Последовало молчание.

Приземляясь, Митя наткнулся глазом на сучок, но даже не пикнул. Сразу понесся к клумбе. Взмахнул руками — бабочка не взлетала. Обежал вокруг дома — никого. Забеспокоился.

— Сань, я обратно…

— Погоди маленько, — прошептал в заборную щелку Саня. — Там сад здоровущий…

— Ну и что?

— Яблоки есть…

— Ну?

— Давай сорвем пару на пробу…

— Не… они еще зеленые, и потом воровать я не буду!

— Эх ты, «не буду…»

— Не стану, и все! — обиделся Митя.

— Тогда лезь обратно как хочешь… — Саня ехидно усмехнулся и, насвистывая, отошел от забора. — На Шулейкина, как пить дать, нарвешься!

Митя, глотая на ходу слезы, побежал за дом, к калитке, открыл задвижку и выскочил на улицу.

Вдали, на мосту показался Иван Кузьмич Шулейкин с корзиной в руке и Дугласом на поводке.

Митя что есть сил бросился к своему дому. Дуглас заметил непрошеного гостя, стал отчаянно лаять и рваться из рук хозяина.

Очутившись у себя за оградой, Митя с трудом отдышался. Спина и руки были обожжены крапивой и страшно горели. Под глазом вздулся фонарь. Мальчик опустил голову и побрел к колодцу умыться.

Но вдруг Митя замер… на листе лопуха возле досок сидел, распластав крылья, павлиний глаз. Он был вишнево-красного цвета, и на каждом его крыле светились большие голубые пятна, точно у индийского павлина.

Митя пригнулся к земле и стал тихонько подбираться к бабочке сзади, так, чтобы не спугнуть ее тенью от вытянутой руки. Павлиний глаз неподвижно сидел на лопухе, опустив длинный хоботок в каплю колодезной воды. Митя секунду-другую выждал… Раз — и долгожданная бабочка-мечта затрепетала в его руке.

— Есть! — прошептал Митя. — Попался…

В эти минуты он позабыл и про синяк под глазом, и про то, что саднило спину.

Митя ликовал.

Мать выглянула в окно и ахнула, увидев сына в таком растерзанном виде.

— На кого ты похож?!

— Зато у меня павлиний глаз есть! — радостно крикнул в ответ Митя.

Мать всплеснула руками:

— Это где ж ты такой «павлиний глаз» себе заработал?

ОДЕРЖИМЫЕ

Шум, визг, лай, мяуканье! Птичий рынок. По воскресеньям здесь продают разную живность: кошек, собак, птиц, живородящих рыб…

И на этот маленький пятачок за Абельмановской заставой приезжают разные люди. Профессор в пенсне. Бывший военный в шинели без погон. Колхозница с мешком конопли. Седой артист в берете. Студенты и школьники…

Взглянув на эту пеструю публику. Слава улыбается: «Ну и дяди! Большие, взрослые, а как первоклашки! Вон тот, в пенсне, руками без конца машет. Плясать, что ли собрался? А этот седой, в берете, целый час возле какой-то пеночки топчется. Разве просто так купишь!»

Лысый дядька с рыжими усами долго ловил юркую рыбешку марлевым сачком в аквариуме. А затем растолковывал Славке:

— Кардинал — благородная рыба. — Он с важностью разгладил усы и добавил: — Это тебе не карась. Держи, сынку!

Славка поблагодарил усатого дядьку и поскорее спрятал баночку с рыбами во внутренний карман куртки, чтобы не остудить воду. И тут кто-то толкнул его в бок. Славка повернулся и увидел своего одноклассника Димку Чиликина.

Димка в пушистой кроличьей шапке с оттопыренным козырьком, в теплой шубе. За пазухой у него шевелится что-то большое, круглое.

— Здорово, Дим…

— Космический Терентьеву!

— Я сегодня кардинала и моллинезию купил. Во… — Славка таинственно извлек из внутреннего кармана куртки баночку из-под горчицы. В ней застыли крохотные рыбы-мальки.

— И дорого стоят?

— Шестьдесят копеек за кардинала. Тридцать за моллинезию.

— За такую муть! — Дима презрительно ухмыльнулся. — Рыбы — животные глупые. А у меня вот что…

Он не спеша отстегнул две верхние пуговицы шубы и вытащил черного с белым ухом щенка.

— Смотри… Законный! Рубль пятьдесят отдал.

— Дворняга?

— Какая тебе дворняга! Сибирская лайка — таежный волк.

Слева в недоумении посмотрел на щенка, потом на Диму и спросил:

— А куда твой Спутник делся? Помнишь?

— Как же. Моя бабушка его собственноручно собаководам снесла. Говорит, там из него, может, настоящую собаку сделают, а дома одно безобразие. Культура у нее, сам понимаешь, девятнадцатый век.

Слава вздохнул, мечтательно взглянул на быструю, похожую на маленький уголек, моллинезию и ответил.

— А может, правда?

— Чего правда? — Дима насупился и дернул щенка за хвост. «Таежный волк» жалобно взвизгнул. — Чего правда? — Повторил Дима и погладил собаку. — Знаешь, как я с бабушкой тогда поругался?

— Ну?

— А потом подумал: может, где-нибудь на границе служить будет, шпиона поймает, а мне премию дадут. Бабушка сказала, что мою фамилию и номер школы записали…

— За что премию? Ведь не ты же шпиона поймал — удивился Слава.

— Да я из-за Спутника… — Дима сложил ладони лодочкой, словно приготовился нырять в воду, — подвиг совершил. Жизнью жертвовал.

— Жизнью?

— А ты думал? Я его в Сокольниках весной из пруда вытащил. По пояс в воду залез.

— Тебе еще тогда от мамы влетело.

— Ну и что? А теперь Спутник, может, государственную границу охраняет. Понял?

— Понять-то понял… — Слава переступил с ноги на ногу и тихо добавил: — Рыбы все равно лучше.

— Безусловно, молодой человек! — К ним подошел профессор в пенсне, положил Славе руку на плечо и, закинув голову, будто собирался читать лекцию, произнес:

— Рыбы в аквариуме — поэзия. Блок, Брюсов, Багрицкий… Да-да… уверяю вас как старый литератор.

— Позвольте, товарищ, — бывший военный в шинели, молчавший дотоле, подошел к профессору и возразил: — А чем, по-вашему, собаки плохи? Прежде я служил на границе вместе с Карацупой…

И между профессором и пограничником разгорелся жаркий спор. Один без конца поправлял пенсне и декламировал:

Он видит, как начинается рост,

Как возникает хвост,

Как первым движеньем плывет малек

На водяной цветок.

И эта крупинка любви дневной,

Этот скупой осколок

В потемки кровей, в допотопный строй

Вводит тебя, ихтиолог.

Другой же, рубя рукой воздух, отвечал твердо, отрывисто: «Туман, след, выстрел»…

Мальчики спорили тоже.

— А знаешь, — говорил Слава, — какие у меня петухи есть?

— Петухи? В аквариуме? Ха-ха…

— Да я серьезно. Рыбы так называются… голубые они и по вечерам светятся.

— Светятся не светятся — все равно глупые. А собака тебе и шпиона поймает, и стойку сделает, и кошелек найдет. О чем спорить? — И Чиликин надвинул Славе шапку на самые глаза.

— Прощай, пограничник! — надувшись, сказал Слава. — Смотри, шпиона не пропусти.

— А ты, рыбник, не задавайся, а то собаку спущу. Марс, куси-ка его за пятки!

— Ав… ав… — пронеслось по рынку.

Это пробовал свои силы «таежный волк».

Спору этому, возможно, и конца не было бы. Но тут профессор важно поправил пенсне, кашлянул и ободряюще кивнул Славе:

— Не грустите, коллега. Я тоже некоторым образом рыбник. Давайте-ка лучше с вами направимся к выходу и побеседуем.

Так возникла эта дружба. Слава пошел с профессором Дима с пограничником. Но не будем тому удивляться! Ведь на птичьем рынке люди очень похожи друг на друга и каждый по-своему беззаветно любит рыб, птиц, собак, кроликов… И любовь эта не проходит с годами.

НОЧНОЙ РАЗБОЙНИК

Смеркалось. Я возвращался со станции в лагерь и шел по берегу реки. Кама чуть слышно бормотала сквозь сон. Ночной ласточкой скользнула над водой летучая мышь и скрылась в зарослях ивняка. Вдруг в трех шагах от меня в сыром осиннике кто-то завозился, зашуршал, фыркнул. Я замер и постоял с минуту в нерешительности. Шуршание и фырканье повторились, словно кто-то простыл и легонько чихал. Я разбросал палую листву и заметил ежа. Весь в листьях, хвое и мхе зверек показался мне смешным и нарядным.

Закатал ежа в плащ и принес к себе в отряд. Ребята сразу обрадовались:

— Смотрите! Смотрите! Прямо живой гербарий!

Как на грех, ящика в тот вечер мы не нашли, и я решил взять ежа на ночь к себе на терраску. На следующий день мы с ребятами должны были ехать на пароходе.

Проснулся чуть свет, обшарил все углы — ежа нигде нет. Неужели утек Гербарий? Взглянул на часы — семь. Пора в лагерь, где я работаю вожатым. Вскинул рюкзак на плечо и скорей к своим пионерам.

По пути решил не говорить ребятам о беглеце. Зачем их расстраивать! Может, в походе другого ежа поймаем…

После завтрака мы с песней подошли к пристани. Белоснежный пароход «Сергей Есенин» тихонько покачивался у причала.

Кама текла ласково и покорно, с тихим урчанием перекатывая поблескивающую на берегу разноцветную гальку.

Пароход звучно гуднул, отвалил от пристани — позади остались луга, косогоры, деревеньки…

Ребята, переговариваясь, смотрели на лесистый берег, на высокого седого капитана в белом кителе, на расторопных матросов.

Я задумался: куда мог запропаститься ежик? На терраске все перерыл… Не мог же еж, в самом деле, в окно выпрыгнуть!

В это время Витя Михеев случайно облокотился на мой рюкзак:

— Ой! Что у вас, иголки там?

Я удивился:

— Какие иголки?

А Маша Сутеева говорит:

— Хорошо, что иголку взяли. Мальчишки обязательно в походе что-нибудь порвут…

— Да нет же, — недоумевал я. — Никаких иголок я не брал.

— А все же взгляните, — настаивал Витя. — Колется что-то.

Я развязал рюкзак. Смотрю, а там, внизу, между сахаром и печеньем, свернувшись клубком, спокойно дремлет Гербарий.

— Как же он сюда попал? — спросила Маша.

— Зайцем! — ответил я.

Ребята рассмеялись:

— Как так зайцем?

Пришлось им рассказать, что еж ночью залез в рюкзак, а утром я его никак не мог отыскать.

— Другие с собаками в поход ходят, — обрадовался Витя Михеев, — а мы с ежом…

— Вот здорово! — закричали ребята, и даже высокий седой капитан на мостике и тот улыбнулся.

Дети наперебой стали угощать ежа «сухим пайком». И на палубе образовалась целая груда печенья, сыра и колбасы.

— Такого обеда ему до конца навигации хватит! — шутили матросы.

Но Михеев невозмутимо парировал:

— Пусть поправляется!

Часа через два пароход причалил в Ягодном. Мы взяли ежа и по скрипучим, дощатым сходням сошли на берег. На лужайке еж заметил в траве лягушонка, Ощетинился, фыркнул и побежал прямо на него. Лягушонок перепугался и нырнул в лужу. А ежик ничуть не смутился. Он тоже плюхнулся в воду и важно поплыл, задрав кверху серую мордочку.

Еж забавлял ребят весь день.

К вечеру, когда мы вернулись в лагерь, я поручил зверька Маше Сутеевой, самой заботливой и примерной девочке в нашем отряде. Маша раздобыла для ежа большую коробку из-под торта, а на дно положили сухой травы и листьев. Еж свернулся клубком и лежал в коробке тихо.

Постепенно закончились последние разговоры, и палата погрузилась в ночную тишину.

Но вот от стука под кроватью проснулась Нора Пахомова. Прислушалась и разбудила Машу:

— Кто это ходит? Уж не козел ли бродячий?

Топ-топ, топ-топ… — стучало где-то совсем рядом.

— Неужели? — заволновалась Маша и, вместо того чтобы поскорее включить свет, начала дрожащими руками ощупывать одеяло.

Услышав шум, проснулась еще одна девочка:

— Чего не спите? — недовольно заворчала она, переворачиваясь на другой бок. — Будите всех!

— Да ходит кто-то! — вскрикнула Маша.

— Сторож Емельян Гаврилыч, наверно, — сказала хладнокровная Зоя, но вскоре и она услышала стук. Вскочила и щелкнула выключателем. Свет поднял палату на ноги, и тайна была раскрыта. Возле тумбочки бегал ежик.

— Ах ты, ночной разбойник! — погрозила ему пальцем Маша.

Ежа водворили обратно в коробку, а чтобы он снова не сбежал, перевязали ее крест-накрест прыгалками. Но и тут смутьян не угомонился. Он стал грызть стенки, царапаться и шуметь еще больше. Пришлось его отнести в коридор.

Утром девочки хотели скрыть ночное приключение. Им было стыдно, что они так перепугались маленького ежа. Но, к их удивлению, об этом прослышала соседняя палата, а от нее слух потянулся по всему лагерю. И перед обедом прозвучал срочный выпуск радиогазеты;

— Внимание! Внимание! У нас в лагере в шестом отряде появился еж. Днем его величают Гербарий, а ночью Разбойник. Послушайте, какое ЧП произошло вчера между двенадцатью и часом ночи.

Еж удрал из коробки и побежал по палате, а Норе Пахомовой показалось, что это бродячий козел, который сбежал из соседнего колхоза. И хотя никто козла не видел, все страшно перепугались и хотели звать на помощь Емельяна Гавриловича с ружьем. И если бы не храбрая Зоя Коновалова, положение могло стать катастрофическим. Зоя включила свет, и тут шло чудо: бродячий козел оказался ежом Гербарием! Таковы правдивые слухи об этом таинственном ночном происшествии.

И вновь еж оказался в центре внимания всего лагеря. А чтобы избавиться от досужих разговоров и смешков, наш отряд решил устроить живой уголок. Для Ночного Разбойника сбили ящик с высокими стенками. По вечерам его накрывали крышкой с такой надписью: «Хоть хитер ты, братец еж, но от нас ты не уйдешь». А вскоре рядом с ним поселились в клетках бельчонок Фомка, белые пушистые кролики Пиф и Паф и пестрый кукушонок Игнаха.

К концу лагерной смены животные стали совсем ручными. Особенно ежик. Стоило Маше Сутеевой зашипеть по-особому, как он начинал лукаво поводил носом-пятачком в ожидании лакомства. Так Ночной Разбойник стал воспитанным Гербарием.

ОСЕННИЙ САД

Не окраине дальнего поселка, над медленной речкой Протвой, где шумит по берегам ивнячок и стреляют в глубоких бочагах зубастые щуки, раскинулся фруктовый сад.

Когда за реку медленно опускается солнце, яблоки будто наливаются золотом и горят среди зелени листвы. В эти предвечерние часы сад оживает, полнится смехом, звонким ребячьим гомоном.

Пятый год школьники приходят сюда, помогают убирать урожай. Вначале они работают дружно, как говорится, в охотку, а спустя час-другой устают, затевают возню. С гиком и хохотом гоняются друг за, другом, устраивают кучу малу. И никто не в силах обуздать их пылкий, неукротимый нрав. Но даже у самых отчаянных сорванцов есть в душе нечто заветное. Стоит в разгар бесшабашного веселья кому-нибудь крикнуть: «Дед Кузьма идет!», как шум вмиг стихает. Стайкой вспугнутых птиц разлетаются юннаты. В тишине становятся слышны шелест листвы потревоженного сада да глухое старческое покашливание. Вдоль ограды, спираясь на суковатую палку, медленно идет высокий худой старик. На нем широкополая соломенная шляпа, темно-синий плащ, высокие хромовые сапоги. Поражают глаза и улыбка. Улыбка радостная и добрая, а глаза, цвета спелых вишен, проницательны и по-молодому задорны.

Недавно деду Кузьме исполнилось девяносто. Лет пять он на пенсии, но по-прежнему не может жить без сада. Точно любимого внука, навещает каждый день.

Перед самой войной он заложил этот сад. Поливал, окапывал и бережно подрезал каждое деревце. Здесь более трехсот яблонь, но Кузьма Ильич помнит каждую из них. Вон у той могучей антоновки была обморожена крона, а ствол того красавца аниса поврежден осколком бомбы. Однако садовод выходил их. С годами деревья поправились и стали плодоносить, а потом началась посадка молодняка. Тяжело, очень тяжело было расставаться Кузьме Ильичу со своим садом…

— Как дела, работнички? — спрашивает Кузьма Ильич и останавливается у ограды.

— Хорошо! — отвечают школьники.

— А как урожай нынче?

— Отменный!

— Так, так, родимые, — старик степенно оглаживает усы. — Иначе и быть не должно. Нынче год яблочный. Я еще в мае по цвету приметил.

И, словно подтверждая слова садовника, девушка с тугой русой косой подбежала к Кузьме Ильичу, смущенно протянула румяное яблоко.

Старик слегка приподнял шляпу, поблагодарил. И глаза, и усы, и каждая морщинка на его желтом лице лучились почти детской радостью…

А на окраине дальнего поселка, над медленной рекой Протвой, а лучах заходящего солнца золотился яблочный сад.

ПТИЦА-РАДОСТЬ

Как грустный взгляд, люблю я осень

В туманный, тихий день хожу

Я часто в лее и там сижу -

На небо белое гляжу

И на верхушки темных сосен.

И. Тургенев

Неприметно подкралась осень. Посветлела, выцвела синева неба. Воздух пропах антоновкой, житом, горьковатым печным дымком. Загремели ставнями ветры. В доме сделалось одиноко, и я решил пойти в лес: посмотреть на золотой снег под березами, полюбоваться смешением нежных тонов и красок.

Я шел мимо темного, поросшего ивняком и пожелтевшей осокой пруда. Палые листья пестрели на влажной дороге. На опушке увидел огромный пень и подумал: «Каким исполином был этот дуб столетие назад, в дни славы и молодости!» Ныне о былом величии можно было лишь догадываться по многочисленным годовым кольцам древесины да толстенной, поточенной жуками коре.

Вдруг над головой в ветвях сосны мелькнул желто-зеленый огонек, послышался легкий шорох. Я застыл на месте. В пяти шагах от меня на пень опустилась синица и заплясала на нем.

Грудка лимонно-желтая, а посредине черный галстук. Щеки — белоснежные. На голове — бархатная шапка. Синица кувыркалась, пряталась, потом снова появлялась и, словно балерина, взмахивала крыльями. Внезапно я стал свидетелем чудесного лесного представления, а дряхлый замшелый пень преобразился и ожил.

«Циви, циви, трах-тах!» — прозвенела радостная песня, и мою осеннюю грусть будто рукой сняло…

Представление окончилось. Синица прыгнула вниз, прямо к моим ногам, и исчезла, словно утонула во мху. Я смахнул паутину с лица, и… в памяти ожило детство. Октябрь далекого года. Малая деревенька Жарки на берегу Камы. Шаткий деревянный мосток через овраг. Знакомая тропа усыпана разноцветными — палевыми, огненно-красными, бурыми листьями. Звонкий голосок придорожных синиц.

«Пинь-пинь, дзынь-дзынь!»

«Пинь-пинь, дзынь-дзынь!»

Звон меди и серебра слышится в их перекличке. Не потому ли мы называли синиц «зинзиверами»?

Так с детства запала в сердце осенняя красота: мерцание сосновых вершин в небесах; лихая цыганская пляска палой листвы под бойкий синичий посвист; желто-зеленые, тонущие листья кувшинок на темно-синем зеркале пруда.

Не раз зимой голодным птицам

Приснятся россыпи зерна,

И грустно тенькает синица

У заметенного окна.

Анатолий Чиков

Зима. На дворе мороз, сугробы по пояс. Сидишь, бывало, в классе, решаешь задачку. Вдруг тишину расколет частый, настойчивый стукоток. Глянешь в окно, а там синица. Прыг-скок по раме.

Толкнешь соседа по парте Володю Бабайлова: «Востра!» А он согласно кивнет и улыбнется в ответ. Видно, так уж повелось: улыбка друга и веселый нрав птицы неразделимы.

Не встречал я синицу вялой и сонной. Вечно она в движении, в работе: осмотрит каждую ветку яблони в заснеженном саду, каждый куст смородины, каждый гнилой сучок. Найдет уснувшего на зиму жука или личинку, затенькает и давай молотить клювом, точно молоточком по наковальне. Неспроста в народе прозвали ее «зимним кузнечиком». Я знал, как тяжко приходится птицам в бескормицу, когда все кругом: земля, деревья, кустарник — покоится под глубоким снегом. Поэтому заранее, в преддверии суровой гостьи-зимы мы с братом сооружали из фанеры кормушку, подвешивали ее где-нибудь в укромном уголке сада, поблизости от дома. И сыпали туда все, что от завтрака оставалось: хлебные крошки, творог, сало, сахар, кусочки мяса… Птицы всему рады бывали.

Однажды суровым январским полднем к нам в комнату вместе со стужей влетела синица. И что примечательно! Она вовсе не испугалась домашней обстановки, покружила под потолком, освоилась и начала проверять в комнате укромные уголки.

Тюкнула клювом березовый веник на печке и принялась хозяйничать: то на стол присядет — масла отведает, то на люстре, словно воздушный гимнаст, повиснет, то в горшке с цветами начнет землю ковырять. И так до самого вечера, по временам напевая веселую песенку. Вскоре я привык к синице, а отец прозвал ее за непоседливость Вертухой.

Вертуха не раз оправдывала свою кличку. Ловко водила за нос нашу кошку Мурку с обрубленным хвостом. Выхватывала у нее из-под самого носа кусочки сала. Присядет на буфет и вроде бы посмеивается над чей, а порой мне казалось, даже бранит. И сколько раз Мурка ни покушалась на жизнь шустрой синицы — все ее попытки оканчивались неудачами. Птица была неуловима.

К собаке Вертуха относилась дружелюбно. Садилась Пирату на спину, а то и на хвост, закрученный кверху бубликом, чем очень беспокоила пса.

Днем синица разгуливала у миски Пирата и под общий смех купалась в тарелке с недопитой водой. На это пес нисколько не обижался.

Со мной Вертуха установила добрые отношения: когда я входил в дом, весело посвистывала и прямо с руки брала подсолнухи.

Однажды вечером я заметил место, где, спрятав голову под крыло, уснула птица, и взял ее. Со страху Вертуха закричала и вцепилась острыми коготками мне в палец. С тех пор я знаю, что не зря говорят: «Мала птичка-синичка, да коготок востер».

В субботу бабушка решила прибрать комнату и открыла настежь форточку. Синица воспользовалась случаем и выпорхнула в сад.

Поутру выбежишь на крыльцо делать зарядку на морозном воздухе, не успеешь оглянуться — и Вертуха объявится.

«Пинь-пинь, та-ра-рах!» — поздоровается и словно спросит: «Как поживаешь?»

Спляшет на поленнице дров и перелетит на крыльцо. По привычке вытянешь руку вперед, разожмешь кулак, а на ладони семечки. Вертуха схватит семечко, зажмет в коготках и примется завтракать. Услышав ее призывный голосок, ко мне с разных сторон слетаются синицы и по очереди берут угощение.

В феврале все кругом было покрыто пушистым снегом. Я торопился в город и бежал вдоль забора к автобусной остановке. Вдруг над головой; «Пинь-пинь, та-ра-рах!» И тут кто-то легонько коснулся воротника моего пальто. Я замедлил шаги: «Кто бы это?» А Вертуха скакнула мне на плечо: «Неужто не узнаешь?»

Я достал из кармана подсолнух, и синица выхватила его, можно сказать, на лету. А в благодарность проводила меня до автобуса.

…Апрель теплеет.

Всю ночь туман, а поутру

Весенний воздух точно млеет

И мягкой дымкою синеет.

И. Бунин

В апреле чуть только за окном заголубеет рассвет, в саду начинают тенькать синицы: «Тили-тили-тень, ти-ли-тень, тили-тень…» Они будят своей радостной песней листву берез, яблонь, тополей.

Однажды я проснулся от какого-то странного шума на крыше нашего дома. Поднял голову от подушки, глянул в окно и увидел, как две синицы, упав сверху, заметались в кустах сирени. Приставил к глазам бинокль и стал следить за ними. Птицы опускались на землю, трепеща крыльями, повисали вниз головой на ветках, делали отчаянные коленца. То был танец любви, молодости, счастья!

Я поскорее оделся и спустился с крыльца в сад. Сел на скамейку и замер, стараясь не вспугнуть птиц, но тут же услышал их тревожные, сердитые крики.

«Только тебя здесь не хватало, — бушевали синицы. — Неужто ты хочешь помешать нам?! Ведь ты тот добрый человек, что помогал нам зимой. Ты человек, которому мы верили и которого любили!» Пристыженный, я поспешил удалиться.

День за днем птицы летали по саду и придирчиво осматривали то одно, то другое дерево, заглядывали в старый скворечник, в почтовый ящик на заборе. Нелегко им было найти подходящее место для гнезда. А быть может, мешала разборчивость молодой хозяйки.

Как-то, возвращаясь от друзей, я приметил на стене дома синицу. Она уперлась в бревно лапками и выдергивала клювом паклю. Набрала целый пучок и — стрелой к раскидистой липе, юркнула в дупло. «Так-так — смекнул я. — Значит, соседи!» Затем синица отлетела в сторонку, расправила на груди черный галстук и начала вечерний концерт.

С рассвета до сумерек трудились птицы: таскали соломинки, перья, мох, тонкие стебельки трав… Красавец самец неотступно следовал за своей подругой и подавал ей строительный материал прямо в клюв. А пока она занималась благоустройством жилища, развлекал ее звонкими, мелодичными песнями.

Всех месяцев звончее

Веселый месяц май…

А. К. Толстой

Синица никогда не смотрит искоса, диковато. Взгляд ее прям, смел и дерзок. Да и жизнь птицы полна хлопот, риска, неожиданностей.

Вспоминается такой случай. В мае я видел, как счастливый отец, покачиваясь на бельевой веревке у сарая, охранял свое гнездо от непрошеных посетителей. Он никому не разрешал приближаться к заветному дереву, где в дупле сидела его подруга.

По временам «зимний кузнечик» резко взмахивал крыльями и цыкал то на темногрудых забияк-воробьев, то на пересмешников-скворцов, то на серых пронырливых мухоловок. На беду, в сад залетела коварная сойка. Важно уселась на березу и начала приглядываться: «Чем бы поживиться? Чье бы гнездо разорить?» Что тут произошло с синицей! Она приняла воинственную позу, вытянула шею и, словно ястребок, стала наскакивать на врага.

Хохлатая разбойница попятилась и, не выдержав натиска малой птахи, неуклюже сорвалась с ветки и полетела. Мне показалось, что сойка в тот миг хотела бы провалиться сквозь землю. А храбрец то и дело нагонял ее, норовил клюнуть и пронзительно кричал. Когда опасность миновала, синица вернулась на прежнее место, но долго еще возбужденно посвистывала. Наверное, она рассказывала птицам, как много ей пришлось только что пережить.

Сияет солнце, воды блещут.

На всем улыбка, жизнь во всем,

Деревья радостно трепещут,

Купаясь в небе голубом.

Ф. Тютчев

Летом я часто ездил в город и потерял синиц из виду. Однажды в воскресенье мы собрались на открытой веранде у самовара. Мать напекла пирогов с клубничным вареньем и подала их на стол.

Я стал заваривать чай и услышал за спиной легкий шорох. Обернулся — и замер, пораженный. На проводах сидело целое синичье семейство. Гордые родители по краям, а посередке семь маленьких желторотых шариков.

Я взял со стола кусок пирога, покрошил его на тарелке и поставил в стороне — угощайтесь! Синицы тотчас же начали таскать крошки и кормить ими птенцов. Вдруг по дорожке пробежал черный кот Барсик. Птицы притихли, насторожились и одна за другой взлетели на березу.

Пока сестра убирала со стола посуду, синицы нежно вполголоса переговаривались о чем-то друг с другом.

«Вот и чудесно, — подумалось мне, — птицы много потрудились, пережили нелегкие минуты, а теперь им пришло время отдохнуть. Сколько еще радости принесет молодое крылатое племя!»

ЗАПЕЧНЫЙ СКРИПАЧ

Разные сны видел я в детстве. Проснешься, бывало, среди ночи и лежишь с закрытыми глазами, боишься шевельнуться. Хочется досмотреть сон.

Однажды поздней осенью мне приснился страшный-престрашный леший. Хожу-брожу я по лесу, малину собираю. Вдруг из кустов на меня глянули большие зеленые глазищи. Не успел я отскочить, а леший как захохочет — громко, раскатисто, на всю округу! Толстый, пузатый. Седая борода ниже колен. Огромная корявая палка в руках. Бросил я туесок с ягодами на землю и бежать. Лечу что есть сил, хоронюсь за елками. А лесное чудище не отстает: топает за спиной, стучит палкой… Вот-вот настигнет. Я вскрикнул от страха и… проснулся. Комната озарена желто-розовым лунным светом. На белой стене отпечатался темный переплет рамы. Внезапно тишину нарушила трель сверчка. Прислушался. Было похоже, что невидимый музыкант настраивает за печкой крохотную скрипку. А потом зазвучала песенка, то веселая, то задумчивая, полная светлой печали… Она заворожила, околдовала меня, и невольно вспомнились слова деда: «Испокон веков сверчки жили по всей нашей необъятной Руси. Во всех деревнях, постоялых дворах, банях. Дом без сверчка считался несчастным. Да и песни у запечных музыкантов были разные. У каждого своя. Скажем, а бане сверчок мурлыкал вполголоса, будто сквозь сон. На постоялом дворе — удало, с азартом, в избе за печкой — загадочно, с томительно-грустной нежностью».

И вот диво! Незаметно страх прошел, я успокоился и задремал снова. А утром мне не терпелось узнать: где за печкой живет сверчок? Ведь там жарко, душно. Да и какой он из себя?

Дед глянул на меня с опаской:

— Погодь! Не то ненароком спугнешь музыканта. Скуку в доме посеешь!

А вечером мать собралась стирать белье. Невзначай громыхнула пустым корытом. Да как затопает ногами, как завизжит! На дне корыта сидел сверчок. Маленький, черный, усатый. Он все подпрыгивал вверх — старался выбраться на свободу. Однако дело это мудреное, и сверчку никак не удавалось!

Пытливо рассматривал я таинственного запечного музыканта. Из сказки я знал, что у него должна быть при себе крохотная скрипка. Но как я ни старался увидеть ее — все было напрасно. Хитрец, видно, спрятал инструмент за печку. Попробуй-ка найди его!

С тех пор прошло много лет, но я не могу забыть того крохотного запечного скрипача. Наверное, без его песен мир моего детства не был бы столь музыкален и светел.

ШУТНИК

На краю деревни, возле барского, как он прежде назывался, заброшенного пруда стоял наш небольшой рубленый дом под тесовой крышей. Издали он походил на сказочный лесной терем. Войдешь внутрь — и, вправду, терем: стены обшиты корой, а окна увешаны клетками. В них жили разные птицы: чечетки, щеглы, синицы… И чиж тоже был. Веселый, нарядный! Грудка желтая, на голове — черная шапка, а под клювом — маленькая копейка. За доброту и сердечность я полюбил его и назвал Степкой.

С годами чиж сделался ручным. Вылетал из окна в сад, прыгал по веткам, звонко, призывно чирикал, забияк-воробьев подзадоривал. По окончании птичьей прогулки я проводил пальцем по железным прутьям клетки. Услышав сигнал, чиж знал, что его ждет лакомство, и возвращался в свой дом.

По утрам Степка не раз опускался мне на плечо, прыгал на руку и слегка теребил клювом рукав — требовал угощения. Прохладный чай он пил с ложечки, а кедровые орехи брел прямо с ладони.

Чиж очень привязался ко мне. Завидит в дверях и приветствует смешной и радостной песенкой, а в конце ее непременно выговаривал что-то вроде: «Хочешь ко-фе или ча-ай?!»

Мой брат сядет, бывало, за пианино и наигрывает: «Чижик-пыжик, где ты был?» Музыкальный Степка разом преображался, хорохорился, вдохновенно подпевал… И мы решили, что песенка эта как нельзя лучше соответствует его характеру.

Порой Степка забавлял меня тем, что трещал чечеткой, щелкал щеглом, тенькал синицей… Он подсмеивался, шутил над птицами. Не они не сердились на него. Ведь с доброй шуткой веселее живется!

ЖИВОЙ БАРОМЕТР

В субботу к нам в гости зашел дядя Гриша, посмотрел в окно на серое облачное небо и спрашивает меня:

— Знаешь, как погоду предсказывают?

— По барометру…

— Хочешь, я тебе живой барометр подарю?

— Как «живой»?

— Очень просто, — усмехнулся дядя. — Забегай ко мне завтра — увидишь…

На другой день пришел я к дяде, а он мне клетку со зверьком протягивает. Мордочка у него пухлая. Глазенки — черные, точно смородины, выпученные. Шуба — рыжая, а на спине пять темных полосок. Забавный!

— Держи бурундука!

— Спасибо! — поблагодарил я. — А при чем тут барометр?

— Скоро узнаешь! — Дядя хитро улыбнулся и похлопал меня по плечу. — Забирай! Забирай! Кедровыми орехами, семечками, ягодами да грибами его кормить надо.

Радостный прибежал я домой, поставил клетку на подоконник, а сам гляжу на зверька и думаю: «И как же такой кроха погоду угадывает?»

Бурундучишка тем временем знай себе таскает подсолнухи из кормушки. Набьет полный рот и с раздутыми щеками в дуплянку спешит. Видно, там закрома у него.

Вечерело. Из приоткрытого окна веяло сыростью и прохладой. Зверек сел на задние лапы, передними щеки подпер и, слегка раскачиваясь, начал кашлять, Я перепугался и скорей к дяде:

— Простыл зверь! Как лечить надо?

А дядя успокоил меня:

— Вовсе он не больной. Если бурундук кашлять вздумал — значит, гроза скоро нагрянет!

И верно, дядя прав оказался: не успел я за собой калитку захлопнуть, как гром прогремел.

С той поры живой барометр не раз меня предупреждал: «Сегодня на рыбалку ходить нельзя — дождь будет»… А однажды я его не послушался и… весь до ниточки промок!

ЯШКА

Скворцы прилетели в первые дни апреля. Один из них, черный, вертлявый, с кольцом на ноге, поселился у нас в скворечнике. Часами сидел на березе, стучал по суку клювом. Постучит-постучит, да и песенку вполголоса затянет.

— На твоего дружка Яшку, что к нам забегал, немного походит, — сказал дед.

Я пригляделся к птице — и верно. Так мы и прозвали скворца Яшкой. Ну и непоседа же он был! Когда грядки в огороде копали, Яшка прямо под ногами вертелся, жуков, червей подбирал. Потом взлетал на березу, давал концерт, а в конце его начинал по-собачьи лаять, дразнить старого дворнягу Валета.

— Семьей обзавелся, — грозил ему пальцем дед, — а все туда же, над собакой потешается!

Однажды я подошел к березе и услышал какой-то писк. Запрокинул голову, глянул на скворечник и догадался, что там вывелись птенцы. Сперва мне захотелось влезть на дерево и посмотреть скворчат, но я вспомнил слова дела: «Птицу на гнезде нельзя тревожить. Иначе она улетит навсегда». И теперь каждое утро я издали наблюдал за скворцами. Дней через десять птенцы подросли, и шуму от них стало больше. То и дело высовывали в леток свои желтые клювики. А Яшка со скворчихой совсем из сил выбились: каждые три минуты снуют туда-обратно. Теперь скворцу не до песен — настала горячая пора. Хлопот, как говорится, полон рот: нелегко прокормить большую семью.

Вот Яшка только что попотчевал прожорливых малышей.

Они успокоились и спрятались в своем доме. И мне тоже захотелось их покормить. Только как это сделать? Я понесся на кухню и притащил блюдце овсяной каши. Поставил его под деревом. И надо же — Яшка мигом спустился на землю и набрал полный рот каши. Я обрадовался, запрыгал и поделился новостью с дедом. Дед тоже улыбнулся: — Доброе дело сотворил. Скворец — птица трудовая, смекалистая.

Вскоре скворчата подросли и вылетели из гнезда. И Яшка со всем семейством подался в поле и не показывался до осени.

В сентябре к нам в сад вновь прилетели скворцы. Облепили яблони, вишни, тополя. Перед отлетом на юг птицы навещают родные места. Свистят, поют, гомонят, прощаются с летом. А один черный, вертлявый, с белыми крапинами скворец с кольцом на ноге отделился от стаи, уселся на шест и стал по-собачьи лаять.

Валет радостно взвизгнул — признал Яшку и вскинул передние лапы на плетень. А скворец попел вволю, потешил нас с дедом. Полетал над домом, над березой, сделал прощальный круг над Валетом, собрал всю стаю и направился в дальние края.

ХИТРЕЦ

Однажды бежал я краем оврага и заметил, что в кустах, у барсучьей норы возится какой-то зверек. Шерсть на нем бурая, Мордашка темная. Уши стоят. Косолапый.

«Волчонок! — решил я. — Вот бы поймать!»

Подкрался и накрыл зверя курткой. А пока нес домой, волчонок мне все руки покусал по дороге. Такой злющий!

В доме у нас в ту пору никого из взрослых не оказалось, и я решил посадить забияку в сарай. А для надежности разыскал в чулане цепочку и привязал зверя в углу.

Первым явился дед, глянул на меня с порога и спрашивает:

— Чтой-то ты, милок, больно растрепанный!

— Да вот, — я заговорщически огляделся по сторонам, — волка поймал!

— Настоящего?

— Ага, — кивнул я. — Только маленького, волчонка.

— Где?

— В овраге у барсучьей норы.

— Как же ты его взял?

— Курткой накрыл! Видишь, все руки мне покусал.

Глянул дед, и правда: красные полосы в разные стороны идут — следы от зубов.

— А ну показывай! Где твой серый разбойник?

— Вон, — я распахнул дверь в сарай. — На цепи…

Дедушка лукаво усмехнулся в усы:

— Да вовсе это не волк…

— Щенок! — подсказал я.

— И не щенок, а плутовка рыжая!

— Как ты узнал, что лисенок? — наскочил я на деда.

— По хвосту! — спокойно пояснил дед. — И у лис, и у волков дети одинаковые — бурые, лобастые… Только у волчат хвост весь темный, а у лисят на конце белое пятно.

И впрямь, на кончике хвоста у моего зверя — белое пятнышко. Словно он хвост в сметану макнул.

Признаться, сперва я очень расстроился. Ведь я мечтал из волка сторожа воспитать. А теперь что будет! Разве станет лиса дом караулить? Но мы с дедом так решили: выучить ее и в цирк отдать…

Целый месяц я дрессировал лисенка: и по бревну водил, и служить заставлял, и лапу давать, и в кольцо прыгать. И такой смышленый оказался! Дам я ему куриное крыло поиграть, он и рад. Крадется к нему, съежится в комок, напружинится… и цап-царап. Побегает от стенки к стенке, поносит и давай ямку рыть — добычу прятать. А я доволен: прямо цирковой номер выходит!

И хитрый такой! Если кто-нибудь захочет крыло найти — лисенок от заветного места отбежит в сторонку, глаза прикроет и сделает вид, будто он тут ни при чем. Месяца через два собрался я лисенка в город везти. В цирк подарить. И вздумал накануне погулять с ним вечерком по опушке. А на ночь на цепь сажать не стал — пусть, думаю, на прощанье по сараю побегает.

Утром пришел, смотрю, а зверя нет нигде. Подкопал лисовин ночью ход под дверью и удрал в лес. Только хитреца и видели!

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Возле колодца стоит высокая кудрявая береза. Дедушка сказал, что дереву около ста лет. С детства я привык к шелесту листьев и среди шума и трепета осин и тополей различал мягкий, застенчивый березовый шепоток.

В мае на березе поселился зяблик. Он пел на особицу раскатисто, звонко: то тенькал синицей, то гремел на весь сад, точно бил в маленький бубен. По утрам, заслышав голосистого певца, я выбегал в сад и здоровался с ним.

Осенью зяблик со стаей перелетных птиц откочевал на юг. И мне стало немного грустно: «Разве вспомнит он нашу березу. Ведь он улетает за тысячи верст!»

А когда пришла весна, я снова заметил на березе небольшую птицу. Сидела она высоко, почти у самой вершины, и я не мог хорошенько рассмотреть ее.

«Верно, новый зяблик», — подумал я и сказал: «Здравствуй!» Птица встрепенулась, почистила клюв о ветку, разок-другой тенькнула по-синичьи и ударила в звонкий бубен. И тут я узнал певца. Ведь старого знакомого всегда узнаешь по голосу.

ДОЗОР

Мой дядя уехал работать на северную стройку и оставил нам свою собаку. Так поселился в конуре возле нашего дома здоровенный волкодав. Звали его Дозор. Ни у кого из моих друзей такой большой собаки не было. Ростом с теленка, а голос густой и хриплый.

Стоило Дозору зарычать, как соседские кошки на деревья лезли. И даже бородатый однорогий козел, огородный пират и жулик, и тот перед собакой пасовал, к забору пятился.

А друзья шутили:

— Теперь тебе даже медведь не страшен!

Частенько бродили мы с Дозором по лугам, ходили на болото за клюквой, за голубикой. А как-то раз шли в сумерках по полю. Внезапно Дозор остановился и замер. Потом бросился в сторону и стал отчаянно скрести лапами. Из-под земли вскоре донеслось фырканье и визг. Я подошел ближе и увидел норку хомяка. Мне стало жаль зверька, и я позвал собаку. Но Дозор вошел а азарт и продолжал с яростью рыть землю. Вот уже его голова ушла в нору. Я кинулся к собаке, но тут… Дозор с визгом отскочил назад.

Видно, маленький храбрец бросился на собаку первым и куснул обидчика.

Вот и пришлось мне выручать из беды не маленького хомяка, а собаку, здоровенного волкодава!

ГЛУПЫШ

Летом рябины в саду уродилось видимо-невидимо. На каждой ветке — крупные янтарные грозди. А когда выпал снег, грозди вспыхнули рубиновым светом. И на этот свет холодным октябрьским утром прилетела стая ярких рубиновых птиц. Я глянул в окно и удивился: деревья разом преобразились, ожили.

Подошел ближе, неслышно раздвинул ветви, а птицы вовсе не испугались меня. Они изредка перепархивали сверху вниз, с любопытством поглядывали на незнакомца. До самой ближней из них, казалось, можно было дотянуться рукой. Тогда я подумал: «Ну и глупые птицы! Ведь этак недолго и до беды…» И верно, тем временем второгодник Ванька Гурьев незаметно подкрался и подстрелил из рогатки одну птицу. Я отнял ее у задиры Ваньки. А когда вернулся домой, посадил птицу в клетку и разглядел ее хорошенько. Окрашена она была в малиново-красный цвет. На крыльях две белые полоски. Крепкий темно-коричневый клюв слегка загнут книзу. Я плеснул в поилку воды, а в кормушку насыпал ягод и подсолнухов.

К счастью, птица легко отделалась — камень едва задел ей крыло. Денька через три выздоровела, повеселела и стала тихонько напевать.

Знатоки-птицеловы сказали мне, что это таежный щур — редкая певчая птица. Родина ее — северные леса. А к нам в среднюю полосу щуры прилетают на зимовку по ягоды.

Пел щур как бы вполголоса, плавно, мелодично, точно неведомый лесной музыкант играл на флейте. Мне нравилось слушать таежного певца, и, вспомнив, сколь он простодушен, доверчив и неосторожен, я прозвал щура Глупышом. Так он и прожил зиму. А весной я захотел выпустить птицу в сад, открыл дверцу и поставил клетку на балкон.

Глупыш с трудом взлетел на клен, долго печально посвистывал. А потом вернулся обратно, сел на свою клетку. И так повторялось три раза. Видно, жилось птице у нас дома хорошо, а летать на воле она отвыкла.

Теперь мне стало стыдно за прозвище Глупыш. Какой он глупыш — он умница, он мой верный пернатый друг!

ЛЮБИТЕЛЬ МУЗЫКИ

Почти всю долгую и на редкость холодную зиму я провалялся в постели. Замучила ангина.

Врач, плотный, невысокий старик в темных роговых очках, долго выстукивал и выслушивал меня. Затем тяжко вздохнул, поправил седую прядь и, о чем-то посовещавшись в дверях с родителями, посоветовал на прощание:

— Лучшее средство — жаркое южное солнышко. Да целебный морской воздух! И будет полный порядок!

Не раздумывая, отец взял отпуск, и ранней весной наша семья приехала в Крым.

Мы поселились в крохотной мазанке вблизи Бахчисарая. Окна на ночь распахивались в сад, а к утру пол был усыпан белыми лепестками черешен.

Белоснежными казались и крыша, и крыльцо, и дорожки. После завтрака я шел в сад, ложился под шелковицу и запоем читал рассказы Сетон-Томпсона. Тайком я тоже мечтал приручить какого-нибудь зверька.

Однажды отец вернулся из похода в горы и принес мне ежа.

— Гляди-ка! — сказал он. — Какой забавный! Пыхтит, словно паровоз!

Я очень обрадовался — прыгал вокруг ежа, трогал колючки пальцем, угощал зверька сыром.

Вечером посадил ежа в ящик, налил ему в блюдечко молока и отнес в сени. А сам лег спать. Утром проснулся, заглянул в ящик, а зверек куда-то удрал. Я искал его везде: в курятнике, в малине, даже под дом лазил. Спрашивал у соседей, но ежа, как говорится, и след простыл.

Тетя Маша, узнав про мое огорчение, предложила мне котенка, но я наотрез отказался.

На другой день ее муж, дядя Гриша, принес мне кролика-ушана, но я снова отрицательно мотнул головой: мне нужен был только еж. И тут мой друг Женька Блинов дал мне шарманку:

— Веселей жить будет! — и хлопнул меня по плечу.

Весь вечер я не расставался с шарманкой. Где-то внутри ее, в небольшом ящике, позванивали колокольчики и звучал старинный вальс «Амурские волны».

Перед сном я собрался было вернуть шарманку Женьке и, наигрывая, пошел к калитке. Но, чу! В кустах шиповника кто-то завозился. Я присел от неожиданности; кто бы это? Вскоре все смолкло, Наверное, показалось, подумал я и крутнул ручку шарманки. «Там-тарарам-там» — зазвучала мелодия вальса.

И тут кусты зашелестели, и прямо на дорожку выкатился еж. Ощетинился, фыркнул и огляделся. Задрал мордочку кверху и начал водить носом-угольком из стороны в сторону. А дальше еще чудней пошло: еж поднялся на задние лапы, будто плясать собрался.

— Чудеса! — улыбнулся я и на радостях позвал отца: — Смотри-ка, беглец нашелся. Пришел музыку слушать!

— Вот так новость! — рассмеялся отец и угостил ежа булкой, смоченной в молоке. — Да он, видно, любитель музыки!

Почти каждый вечер, заслышав шарманку, еж прибегал к нашему крыльцу. С той поры мы так и прозвали его: «Любитель музыки».

ТАЙНА СТАРОГО ЧЕРДАКА

Ветерок бродит по садам, шепчется в листве дубов и каштанов, сбивает с веток груши и яблоки. В один из таких летних погожих деньков к пасечнику Егору Ивановичу Белову в деревню Ладинка приехал погостить из Москвы внук Максимка.

Дед сгреб Максимку в охапку, чмокнул в щеку и загудел, точно пчела на пасеке:

— Ого-го, какой вымахал! В прошлые-то разы, помнится, от горшка два вершка был, а нынче, того гляди. Десну переплывешь…

— В сентябре в школу… Мне мамка и букварь, и форму купила. А ты, деда, как?

— Скрипим помаленьку! — Дед спохватился: — Да я ведь тебе гостинец припас…

Егор Иванович поманил внука на чердак. Скрипучая лестница сладко пахла яблоками и грушами.

— Глянь-ка, Максим! — Дед огладил усы, распахнул дверцу и ахнул: — Срам-то какой!

Заветный дубовый сундук с оторванной крышкой пустовал — груши были разбросаны по полу.

Максим поднял грушу, повертел в руках и протянул деду: сердцевина у нее была выедена.

Старик с досадой почесал затылок:

— Вот тебе и сурприз!

— Кто-то здесь без тебя похозяйничал?

— Кто его знает? — Егор Иванович пожал плечами. — Видать, какой-то поганец повадился!

— А Мурка жива?

— Жива-здорова… Куда она, плутовка серая, денется?

— Значит, не мышь?

— Спокон веков в нашем доме ни мышей, ни крыс!

— Тогда кто ж?

— Кто? Кто? — не на шутку осерчал дед. — Больно скорый! Поживем — увидим…

В тот вечер он постелил себе постель у лестницы на чердак, стал караулить вора.

В первую ночь Егор Иванович не сомкнул глаз, но никто не пожаловал. Во вторую — схитрил: подбросил вору для приманки переспелых груш. Ждал, ждал, ворочался, ворочался с боку на бок да, как на грех, захрапел. И приснился деду страшный сон: будто у него какие-то неведомые крылатые звери дом подожгли, а ему, горемыке, пришлось на пасеке ночевать. Проснулся чуть свет, поднялся на чердак, а там груши снова разбросаны и попорчены. На третью ночь дед положил под подушку будильник, чтобы, случаем, не задремать. Зажег фонарь. Перелистал газету, зевнул раз-другой и только окунулся в сладкую дрему, как наверху зашуршало.

Дед поднялся, тряхнул головой: не почудилось ли?

Шуршание повторилось.

Приложил к уху ладонь, начал размышлять: для хомяка слишком высоко, хомяк в эту пору в поле… Белка по ночам в дупле спит… Но тогда кто?!

И тут воришка пискнул тоненьким голоском и по-беличьи легонько зацокал.

Егор Иванович схватил фонарь, поднялся наверх и плотно притворил за собой дверцу.

Крохотный серый зверек испугался яркого света и заметался из угла в угол. Дед изловчился и накрыл его подвернувшимся под руку решетом.

Утром Максим сразу заметил, что настроение у деда изменилось. Глаза его сверкали из-под густых с проседью бровей, а желтые от табака пальцы проворно барабанили по столу.

— Поймал, что ли?

— А то как же! — кивнул дед и добавил: — От старого да лукавого далеко не убежишь!

Егор Иванович лихо огладил усы и поманил внука за собой в сени. Там, в ящике, накрытом частой сеткой, сидел зверек.

— Ух ты! — удивился Максим. — Такой кроха!

— А знаешь, как его величать?

— Не-е… — мотнул головой внук. — В первый раз вижу…

— Соня-полчок.

— Почему соня?

— Да спать он больно здоров: по осени заляжет, а проснется только летом, в июне…

— Здорово! — рассмеялся Максим.

А полчок будто смекнул, что о нем идет речь, встал на задние лапки, тревожно понюхал воздух. И тут мальчик разглядел зверька. Брюшко у него белое, спина — серая, лапки — с острыми коготками, ахвост — длинный, пушистый.

— Так вот кто груши раскидал! — Максим погрозил зверьку пальцем. — Забавный!

— Раз забавный, пусть у нас поживет. Это тебе заместо груш. Сурприз!

— Спасибо! А чем его кормить?

— Больно любит полчок разные косточки, зернышки да орехи.

— Вот здорово! Значит, грушу делить на двоих: мякоть — мне, а зернышки — полчку.

— Точно! А теперь сбегай-ка в сарай за сенцом. Зверь-то зубастый. Долго ли ему ящик прогрызть…

Внук принес охапку душистого сена. Егор Иванович достал клетку и, пока они готовили зверьку новую квартиру, рассказал о том, как однажды, лет десять назад, в его саду поселился полчок. И до того прожорливый и коварный — все вишни и сливы объел. Еле избавился от него — дымарем выкурил.

— Да-а… — задумчиво пробасил пасечник. — А вообще-то, полчок — зверь редкий да скрытный. Не каждый о нем слыхал…

— Ну?! — промычал Максим.

— Наш ветеринар Иван Гаврилович Сковорода, к примеру, сказывал мне. Мясо полчка жирное и сладкое, как мед. В прежние времена его за лакомство почитали. Даже императорам к столу подавали.

— Ух ты, какой знаменитый зверь! — удивился /Максим. — Императорский!

— Коли понравится, в столицу с собой повезешь. В школу отдашь. Только корми вволю. Поесть он больно здоров!

И правда, у зверька оказался завидный аппетит. Ом чавкал, грыз косточки и орехи все ночи напролет. Максим просто не знал, как его прокормить! А полчок со дня на день толстел, становился круглым, как яблоко.

Однажды Максим решил почистить клетку. Вынес зверька на крыльцо и едва приоткрыл дверцу, как полчок юркнул у него прямо из-под руки. Мальчик погнался за ним, да не тут-то было. Зверек сбежал с крыльца, вскарабкался по стволу на черемуху, покачался на ветке, цокнул… и перепрыгнул на тополь. Максим рот разинул от удивления: ну и циркач! Крохотный акробат пролетел метров пять по воздуху и при этом перевернулся через голову. Пока мальчик охал, полчка и след простыл.

С того дня ни дед, ни внук его больше не видели. Огорченный Максим так и уехал в город без зверька. А спустя месяц в Москву пришло от деда письмо: «…Вот что, окапывал нынче сад и нашел твоего полчка. Он спит в дупле старой груши. Хотел было я зверьку удружить — подсолнухов дать! Глянул, а у него целая кладовая: и желуди, и орехи, и косточки разные… Такой соня — никак его не разбудишь! Я его и за ухо теребил, и в шапку клал — а он все спит да спит. Так что о полчке не беспокойся! Перезимует в дупле. Приезжай, Максим, летом. Разбудишь!»

ПРО ЕЖА ФОМКУ И КОТА ВАСЬКУ

В сумерки я возвращался из леса, гляжу — по дороге еж топает. Он тоже меня заметил, фыркнул и свернулся клубком.

Посадил я ежа в кепку, принес домой и назвал Фомкой.

В комнате Фомка развернулся, громко забарабанил ножками по полу, стал по углам шарить. Нашел за печкой старый подшитый валенок и забрался в него, А на том валенке любил дремать рыжий, с белым фартуком на груди, кот Васька. Всю ночь до рассвета он где-то бродил, а затем прыгнул в форточку — и за печь. Лег на свое излюбленное место, но тут же выгнул спину дугой, мяукнул и выскочил на середину комнаты. Васька не на шутку перепугался. Чудеса творятся на свете! Старый, залатанный дедов валенок ожил: чихал, кашлял, фыркал… а в довершение всего из него выкатился серый колючий клубок. В отчаянии кот прыгнул на шкаф.

Я решил: теперь Ваське спокойной жизни не будет. Но ошибся. День за днем кот и еж приглядывались друг к другу, а потом пообвыкли и подружились. Даже молоко стали лить из одного блюдца.

Как-то Фомка поймал в сенях мышонка и показал его Ваське. Пристыженный кот заурчал и предпочел удалиться во двор. Васька был толст, ленив и на мышей не обращал внимания.

Осенью я пустил Фомку под дом, но почти каждый вечер, часам к девяти, еж прибегал к крыльцу и стучал по блюдцу лапами — молока требовал.

На зов колючего друга являлся кот, и частенько они ужинали вместе. Но самое удивительное, что с тех пор и Васька начал ловить мышей. Ведь недаром говорится: с кем поведешься, от того и наберешься!

КРЫЛАТЫЕ ДРУЗЬЯ

В просторную деревянную клетку с круглым верхом я посадил щегленка и важного красногрудого снегиря Кузьмича. Долгое время птицы не ладили: цыкали друг на друга, ссорились у кормушки. Но прошло несколько недель, и они стали жить мирно и дружно. Только пели по-разному: щегол заливался на весь дом, а снегирь тихонько поскрипывал тягучие зимние песни.

Порой юркий щегол не мог справиться с твердой скорлупой подсолнуха, и тут Кузьмич выручал его. Разгрызал семечко и широко разевал толстый клюв: угощайся на здоровье!

Прожили птицы у меня лет пять и сделались ручными. Протянешь, бывало, снегирю гроздь рябины, а он скосит черный глазок, пройдет бочком по жердочке и степенно возьмет лакомство. А щегол очень любил репей — приметит издали и давай хвостом вертеть да перышки оглаживать. Настоящий щеголь!

Однажды летом я чистил в саду клетку, и снегирь выпорхнул у меня из-под самых рук. Сел на ветку сирени, огляделся по сторонам и принялся громко вавакать…

Щегол заметался по клетке и начал тревожно пищать — звать друга.

Снегирь кружил под окном, где я поставил клетку, но в западок не шел.

На другой день чуть свет я стал манить Кузьмича, который, по моим предположениям, заночевал где-нибудь поблизости от дома.

Летун услышал мои позывные, откликнулся и присел на клетку. Видно, одиноко и непривычно показалось ему ночью в саду. Кузьмич вскоре скакнул в открытую дверцу — крылатые друзья встретились вновь!

ШУСТРИК

Вдоль берега неширокой Березайки лесорубы пилили деревья, а я сидел с удочкой на мостках — ждал поклевки. Но, как назло, брала одна мелюзга да колючие ерши. Я даже привстал с тоски.

— Стой! Бельчонка задавишь! — раздалось поблизости.

Я бросил удилище и скорей на крик:

— Какого бельчонка?

— Да, вишь, оказия, — высокий лесоруб кивнул на поваленную сосну. — Из дупла выпал…

— Куда ж теперь его?

— Забирай, коли хочешь, — сказал лесоруб. — У нас вишь какая делянка! — Он обвел рукой участок леса вплоть до самой плотины. — Дохнуть некогда…

Я взял беспомощного зверька, смотал удочку и бегом домой.

Увидел меня брат и смеется:

— Ничего себе «улов»! Ходил за окунями, а поймал белку!

Так крохотный бельчонок оказался на моем попечении.

Сперва я попробовал дать ему коровьего молока. Но сделать это оказалось нелегко: ведь малыш сам еще не умел пить. Тогда я набрал молока в пипетку и решил закапать ему в рот. Да не тут-то было! Зверек вертел мордочкой, не слушался меня, а самое печальное — час от часу слабел.

— Знаешь что, — предложил брат, — отдай-ка его на воспитание соседской кошке Маркизе. Я слышал, у нее на днях котята родились. Может, и бельчонка примет…

С опасением отнесся я к предложению брата, но иного выхода не было. Поздно вечером, когда Маркиза убежала под дом ловить мышей, я подложил бельчонка к котятам. К великому моему удивлению, Маркиза заботливо отнеслась к приемышу. Стала кормить и облизывать его точно так же, как и своих кровных детей.

Вскоре бельчонок поправился, набрался сил. А когда котята начинали играть, кусаться и царапаться, он вострил уши и сердито цокал на них. Если же шалуны не унимались, то малыш бросался наутек и искал у меня защиты. Забирался по брюкам в карман и отсиживался там с видимым удовольствием.

Через месяц бельчонок подрос, и кутерьма от него в доме пошла. Проснется раньше всех и давай зарядку делать — прыгать со стула на шкаф, со шкафа на буфет… И так до завтрака. Настоящий Шустрик!

Сядет наша семья за стол, а бельчонок заберется мне на плечо. Заложит кончик хвоста между ушами и выжидает, когда я ему кусок сахару или пряник дам. Возьмет лакомство и скорее на подоконник. Вытянется столбиком, прижмет сахар к грудке и точит острыми зубками.

А потом Шустрик начал озорничать: мебель грызть, обои рвать, даже мамину шляпу с гусиным пером изодрал в клочья.

Отец рассердился и отнес его в соседний пионерлагерь: пусть там ребят забавляет.

Прошла неделя, другая… И вот однажды ранним утром кто-то заскребся в форточку.

Взглянули, а это Шустрик! Рыжий! Большой! Пушистый!

Я обрадовался, выбежал из-за стола и протянул ему сушку. Бельчонок схватил угощение в зубы и рыжим огоньком взвился вверх по березе. Но теперь шалун смекнул: раз в дом его не пустили, он в пустом скворечнике поселился. А к нам в гости наведывался. За орехами!

ПОЖАРНИК КАРЛ

В сад повадилась бегать соседская кошка Маркиза. Кошка как кошка, но вот беда: частенько она за птицами охотилась. Знал я это и прогонял ее. Однажды утром гляжу, а кошка взъерошенного галчонка преследует. Схватил метлу и шуганул ее. Маркиза убежала, а в кусте смородины замер перепуганный насмерть птенец. Хотел я взять его в руки, а он голову назад закинул, желтым клювом щелкает…

— Ах ты, бедолага! — я изловчился и поймал галчонка, а как ухаживать за ним, не знаю.

— Сперва червей накопай и булку а молоке размочи, — посоветовал сосед. — Да корми почаще. Галчата прожорливы…

С того дня поселился в нашем доме Карл. Так прозвали галчонка. И неспроста. По утрам он чуть свет просыпался и требовал есть:

— Карл-карл!

Вскоре галчонок подрос и стал очень забавным. Вразвалочку бегал по комнатам, играл в моих оловянных солдатиков — прятал их по разным углам.

Дней через восемь Карл научился летать. Садился на крышу, на трубу, на старый дуб у колодца… Но стоило мне взять червяка и позвать: «Карл! Карл!», как он тут же объявлялся и широко разевал клюв. При этом старался проглотить заодно и мой палец.

Если я ставил на подоконник миску с водой, Карл залезал в нее и начинал купаться. Надо было видеть, как он купался! Подпрыгивал, махал крыльями, приседал. А порой даже вскрикивал от удовольствия.

— Ну и купальщик! — заметил отец.

Когда Карл хотел пить, он подлетал к висячему медному умывальнику и со звоном сбрасывал крышку. За это ему доставалось от бабушки.

Нередко мы с галчонком ходили за водой к дальнему колодцу. Громыхну я ведрами на крыльце — и Карл тут как тут: взмахнет крыльями и сядет на коромысло. Я иду не спеша, и он степенно покачивается у меня на плече. А если налетит шальной ветер, птица нахохлится мигом, начнет лапами перебирать, пританцовывать.

Раз повстречался с нами сосед, удивился: «Хорош гимнаст у тебя!»

У колодца галчонок вскочит на высокий сруб и ждет. Только покажется бадья, Карл вспорхнет на край, напьется досыта свежей водицы, повеселеет и начнет собираться в обратный путь; чистит перьяохорашивается… К дому галчонок всегда верхом летел, догадывался, что хозяину нелегко с полными ведрами.

Прожил у нас Карл лето, зиму, а к весне вздумалустраивать себе гнездо. И не где-нибудь, а в шляпе моего деда. Шляпа лежала в сенях на шкафу. Туда Карл натаскал старые варежки, обрывки меха и промокательной бумаги. Чего только там не было!

Войдешь в сени и видишь; из дедушкиной соломенной шляпы выглядывает черная носатая голова. Но стоило кому-нибудь приблизиться к гнезду, Карл сразу принимал угрожающий вид. Птица, казалось, предупреждала: «Попробуйте только сунуться! Не поздоровится!»

С Валетом галка не церемонилась. В хорошем настроении усаживалась псу на спину и расчесывала клювом шерсть.

Однажды Карл отличился. Случилось так: загорелся сарай. Первым это заметил Карл. Стал отчаянно каркать и поднял всех на ноги. Огонь потушили, в горластого Карла с того памятного дня прозвали Пожарником!

РЫБОЛОВ ВАСЬКА

В конце августа мы переехали в город, и в нашей квартире появился котенок. На день рождения мне подарил его лучший друг Петька Кузин. Его Мурка месяц назад семерых родила.

Петькина мать сердилась:

— Не дом, а зверинец какой-то! Петька с ней спорил:

— У Дурова в доме даже морские львы жили, а тут кошки — обыкновенные домашние животные…

— Домашние! — кипятилась мать. — Но кошек-то восемь. Им отдельная квартира нужна!

Петька заикнулся было насчет ванной, но мать не выдержала и приказала:

— Вот тебе три дня, куда хочешь этих котов неси!

От великих забот и хлопот Кузин даже уроки запустил. Все ходил по знакомым — котят предлагал.

А мне достался самый последний — рыжий и худой.

— Не бойся, поправится, — успокаивал Петька. — У вас мыши водятся?

— Нет, — ответил я.

— А мухи?

— Эти есть.

— Вот здорово, он их прямо на лету ловит!

Может быть, в обычный день я бы наотрез отказался от такого подарка, но сегодня — хочешь не хочешь — принимай!

Так у нас появился кот Васька. И с того дня жизнь моя переменилась. Кот и вправду шустрый оказался. В три дня почти всех мух на окнах переловил, да, как на грех, тарелку с холодцом опрокинул. Тарелка вдребезги, а мне выговор.

И так что ни день. Васька мясо стянет, а ругают меня: плохо воспитываешь. А что с ним поделаешь, если у него звериный инстинкт!

Я ему и веником грозил, и в кладовку запирал — все равно не помогало. Но выпускать во двор Ваську боялся: сбежит еще «подарок».

Так дожил кот у нас до весны и ни разу на улице не побывал.

В конце мая воскресным утром мы поехали к бабушке в деревню. Погрузили в машину тюки, чемоданы, тахту, а Ваську я для надежности сунул в мешок.

Вначале мы вещи сгрузили, а потом уж я за мешок взялся…

— Чего там, у тебя, внучек? — пропела бабушка.

— Подарочек! — улыбнулся я и вытряхнул Ваську.

А кот испугался яркого света да как заорет; мя-яу! И так зычно, что Полкан у соседей чуть с цепи не сорвался. Васька вырвался у меня из рук и — шасть под дом.

Целых три дня оттуда носу не казал. Я не на шутку перепугался: не спятил ли кот с ума?

Но бабушка меня успокоила;

— Спервоначалу городские всегда так пугаются. Обвыкнуть им надо. Погоди, объявится твой Васька…

И верно, на четвертый день утром я выглянул из окна в сад и увидел там Ваську.

Кот с опаской ступал по траве, останавливался, воровато озирался по сторонам. То одна, то другая лапа его на мгновение повисала в воздухе и неслышно опускалась на землю.

По временам Васька замирал, принюхивался к цветам, листьям, траве, как бы ощупывал лапами деревенский мир. Васька родился в городе, а здесь все было для кота ново, забавно и удивительно: и большой серебристый тополь у калитки, и скрипучий журавль колодца, и веселые солнечные блики, вспыхивающие и гаснущие в росе.

Но вот Васька насторожился: черный плюшевый шмель прогудел у него перед самым носом и важно опустился на цветок одуванчика. Такого нахальства кот не перенес. Он сделал стойку и прыгнул, но тут же зашипел и откатился назад.

Л улыбнулся: шмель грозный, кусачий — это тебе не сонная комнатная муха.

Перепуганный кот снова залез под дом. Он просидел там до самых сумерек. Вечером у колодца я видел, как он жадно пил в луже воду, и под его мягкой плюшевой лапой покачивалась луна.

Потом Васька пообвык немного, и я не раз замечал его то на чердаке, то на самой вершине тополя, то на заборе.

На вольном воздухе кот подрос, окреп и сделался настоящим тигренком. По ночам охотился за мышами, а домой наведывался только к обеду.

Но самое удивительное: повадился Васька ходить со мной на рыбалку. Приметит, что я из сарая удочки достаю, и побежит по тропке прямо к реке.

Разложу я снасти у тихого омута, а кот сядет невдалеке, навострит уши и поджидает.

Попадется мне на овсяную кашу пескарь или малая плотвица — я брошу рыбу через плечо Ваське: угощайся, рыжий! А кот рад. Бросится на нее, заурчит, а порой даже вверх подбрасывает, словно в бабушкин клубок играет.

— Ишь живодер! — стыдил я Ваську.

Но коту, видно, пришлась по вкусу живая рыбка. Сижу, бывало, я с удочкой на мостках. Не шелохнусь, а поблизости на мели возле песчаной запруды кот промышляет. Слегка прищурит плутовские зеленые глаза, уставится в прозрачную воду и караулит мальков.

Проплывет стайка рядышком, а кот — бац лапой по воде. Да все впустую. Мелочь сверкнет на солнце бочком и рассыплется в разные стороны. А Васька зажмурится, недовольно крутнет головой и потрясет в воздухе мокрой лапой. Так рыбак из него и не вышел!

В конце августа зачастили дожди. Тысячами крохотных палочек застучали по железным листам, и крыша превратилась в большой звонкий барабан.

Прохладным сырым утром мы увязали тюки, набили яблоками чемоданы, нарвали цветов и собрались ехать в город.

— Где Васька? — спросила мама.

Я пожал плечами и тотчас же в сад — искать беглеца. Но его нигде не было. Я звал Ваську, манил колбасой, но кот снова забрался под дом. Видно, ему совсем не хотелось ехать в город.

— Оставь мне кота, внучек, — попросила бабушка. — В городе он, поди, пропадет. Скучать будет.

Я и сам так подумал: конечно, жаль рыжего плута Ваську, но разве найдет он в нашей квартире на четвертом этаже мышей, пахнущую грибами и оладьями русскую печь, тихую речку Ольшанку. Словом, все то, чем хороша бабушкина деревня!

ЛУКЕРЬЯ-КУДЕСНИЦА

Вечера в Крыму звездные. Поблизости от нашей мазанки висел фонарь под круглой жестяной шляпой. Стоило только ему загореться, как слетались ночные бабочки, словно на бал. Долго кружились в рассеянном свете.

Вот бы показать их у нас в классе! И решил я собрать коллекцию ночниц.

Как-то во время охоты я приметил в веселом хороводе бабочек одну удивительную — бражника мертвую голову. Затаил дыхание, поднял сачок… и в тот же миг что-то пушистое бесшумно прорезало полосу света. Бабочка исчезла. Какая-то серая разбойница опередила меня! Сначала я не очень огорчился. Но вскоре птица снова перед самым моим носом поймала еще одну большую ночницу. Я смекнул: этак она всех бабочек переловит — и побежал к соседу за сеткой. Он был любитель-птицелов. А на пути повстречался с ночным сторожем Константином Федотычем:

— Чего несешься сломя голову?

— Да как же! — И я рассказал ему о птице.

— Ишь дело какое, — усмехнулся старик. — Да это сова-сплюшка куражится.

— Куражится, куражится, — буркнул я в ответ. — Вот поймаю, сразу перестанет.

— Нешто тебе ее словить? — старик безнадежно махнул рукой. — Лучше совы, поди, никто и не прячется.

— Значит, не поймать?

— Поймать трудно, а увидать можно… Константин Федотыч почесал бороду и поманил меня к себе в дом. У порога он остановился, приложил палец к губам:

— Соблюдай!

Мы вошли в избу. Ходики монотонно тикали ив стене. Сторож снял ботинки и полез по узкой, скрипучей лесенке на чердак. Я пожал плечами и сел на лавку в углу.

Вскоре снова скрипнула, ожила лестница. Константин Федотыч спустился на пол, включил свет и будто невзначай достал из-за пазухи что-то пушистое, похожее на шерстяной клубок. Не успел я разглядеть его хорошенько, как старик подбросил клубок к потолку, и тот плавно закружил под зеленым абажуром.

Полетав по комнате, птица ловко поймала ночницу и опустилась Константину Федотычу на палец.

— Узнаешь проказницу?

Я молча кивнул.

А дальше пошло еще чуднее. Когда мы сели за стол, то вместе с нами ужинала и сплюшка. Она подбоченилась и важно уселась на спинку стула. Константин Федотыч нарезал мясо мелкими кусочками и подал ей, как знатному гостю, прямо на тарелке.

Сова нахохлилась, вытянула крыло в сторону, изогнулась и скорчила уморительную гримасу… Затем лапой, точно вилкой, взяла кусок мяса.

Я поразился: наверное, ни одна птица на свете не умеет есть так культурно!

— Лукерья-кудесница! — сказал сторож. — Третий год на чердаке проживает. С птенца растил.

Затем он распахнул окно, выпустил птицу в сад и вновь таинственно приложил палец к губам. Вскоре оттуда донеслись мелодичный свист и тихое бормотание:

— Сплю, сплю, сплю…

— Слышишь? Лукерья ночь баюкает… — продолжал сторож, постукивая в такт песне по столу: так, так, так… — А ты ее словить хотел.

— Из-за бабочек…

— Бабочек в другой раз наловишь. А что за крымская ночь без совы? В наших краях сплюшку уважают. «Ночными часами» зовут!

По вечерам я не раз забегал к Константину Федотычу на огонек и приносил сове то мяса, то сала, то жуков. Лукерья-кудесница признала меня и, заслышав шаги на лестнице, вострила уши и корчила уморительные гримасы.

РУСЛАН И ТИШКА

Был у меня серый лохматый пес. Звали его Руслан. Зимой он скучал, пугался машин, жался к заборам. А летом наши вечерние прогулки по лесным просекам были для Руслана настоящим собачьим праздником. Стоило нам ступить на знакомую тропу, как пес разом преображался. Карие глаза его с золотым донышком вспыхивали радостно, вызывающе и игриво. Пушистый хвост то и дело вилял от удовольствия из стороны в сторону. Я спускал пса с поводка, и он начинал как бы танцевать…

И вечно Руслан кого-нибудь находил: то крота из норы вытащит, то белку в орешнике облает, то за сорокой погонится. А однажды на прогулке произошел такой случай: пес убежал от меня далеко и внезапно замер у кустов тальника. Повел носом, насторожился и, подняв уши торчком, прыгнул… Раздался жалобный писк.

— Руслан, ко мне!

Собака тотчас же вернулась и положила к ногам пестрого хохлатого чибиса.

Я поднял птицу с земли, осмотрел — крыло у нее было повреждено.

— Что же ты натворил? — покачал я головой, спрятал птицу за пазуху, и мы повернули назад.

Дома я перевязал чибису рану и отвел ему угол в сенях. Он мог там прыгать, сидеть на жердочке и даже купаться в корыте с водой. А прозвал я чибиса Тишкой.

Уходя на работу, я опасался за птицу: вдруг Руслан не выдержит, забудется и бросится на нее снова… Но пристыженный пес уже не лаял и не рычал на свою жертву. Он лишь краем глаза наблюдал за ней в дверную щелку и виновато помахивал хвостом.

А спустя два месяца собака совершила благородный поступок и загладила свою вину. Произошло это так. К нам в подвал повадился лазить соседский кот Муштук. Он ловил там мышей. Как-то, почуяв запад птицы, кот прошмыгнул в сени. Тишка не на шутку переполошился и захлопал крыльями. Руслан, оказавшись поблизости, грозно рявкнул и кинулся на кота. Муштук перепугался и молнией вылетел на улицу. Вскарабкался на телеграфный столб и до поздней ночи кричал оттуда истошным голосом.

С той поры кот даже близко не подходил к нашему дому. А Руслан с Тишкой подружились. Частенько играли в прятки. Собака искала чибиса, а тот таился где-нибудь за дровами и чуть слышно попискивал.

Но иногда чибису становилось тоскливо. Он хохлился, прятал голову под крыло и целыми днями не притрагивался к еде. В такие минуты Руслан скулил, тыкался носом в мои колени. Он по-своему, по-собачьи, просил меня развеселить птицу. Я брал Тишку на руки и говорил с ним о том, что скоро зазеленеют сады, прилетят из теплых стран его пернатые братья и ему снова заживется радостно и привольно. А чибис, слегка склонив голову набок, слушал мой голос. Точно ребенок, вытягивал шею, застенчиво и робко вскрикивал: «Чьи вы, чьи вы…»

Во время наших бесед с Тишкой Руслан обычно сидел рядом и, казалось, о чем-то мечтал. Быть может, он грезил о том, когда мы вместе пойдем на прогулку в лес. Воздух будет пахнуть хвоей и дымком костра. А мы будем бродить без устали до самой зорьки. Прошла долгая суровая зима. Тишка окреп и понемногу начал взлетать. А в мае, когда в саду буйно зацвела черемуха, оглушительно закричали грачи на старых липах, а над рекой поплыли туманы, я открыл настежь окно. В комнату ворвался свежий, хмельной воздух. Чибис встрепенулся. Сел на подоконник, огладил каждое перышко. Осмотрелся по сторонам и полетел.

Сперва он низко шел над сараями, над садом, а затем стал набирать высоту.

Не скрою, нелегко мне было расставаться с птицей. Я вышел за ограду и долго стоял на пригорке. А когда вернулся, у порога лежал Руслан. Он долго печально смотрел на меня, будто спрашивал о чибисе. Я не выдержал этого взгляда собаки и махнул рукой вдаль: «Улетел наш Тишка!» Но пес впервые не поверил мне. Он жалобно тявкнул, понуро опустил голову и забрался в дальний угол сеней, где прежде жил чибис.

Руслан не выходил оттуда до позднего вечера, ждал: не вернется ли его крылатый друг?

И теперь летними вечерами, когда я с собакой брому по лесным просекам и где-нибудь на дальнем лугу послышится застенчивое и робкое «чьи вы, чьи вы», Руслан замирает на месте, по-птичьи слегка наклоняет голову набок и подолгу слушает, слушает…

ПЕСНЯ РЕПОЛОВА

Светлой памяти дорогого отца — С. А. Баркова

Крыльцо нашего дома увито буйной порослью дикого винограда. С каждым годом виноград разрастается все необъятнее, гуще. Из сада долетают робкие звуки струны — один… второй… третий… Постепенно они набирают силу и переходят в звонкую музыку теплого июньского утра. Это поет неприметная серовато-коричневая птица с малиновой грудкой — реполов. Поет долго, каждый раз с новой, я бы сказал, солнечной радостью.

В детстве я завидовал реполову, его веселому нраву и той необыкновенной легкости, с какой он поет свою песню. Вот певец беспечно покачался на проводах, нырнул в воздухе, залетел над кустами смородины и сел на прежнее место. Так птица сидит до тех пор, пока я не перестаю обращать на нее внимание. Затем срывается с проводов и летит в сад. Делает гам несколько петель и скрывается в зарослях дикого винограда.

Однажды я раздвинул листья в том месте, где схоронилась птица, и приметил в сухих стеблях винограда два травяных гнезда, одно над другим. Старое прошлогоднее гнездо перевернулось донышком вверх и застряло в таком положении, образуя крышу. Гнездо пониже было стройно и крепко. Из него торчали четыре коричневых носика с желтыми надклювьями и белым пухом над розовыми головками. Птенцы походили на застывшие в поле цветы клевера. Застывшие, пока с легким трепетом не прошелестят над ними родители. Тогда все четверо разом открывали широченные рты. Доставалось только тому, кто был голоден и кричал громче всех.

В сентябре, когда цвели георгины и слегка покачивались на длинных стеблях золотые шары, реполовы сбивались в стайку и пели вполголоса прощальные песни. Долго неподвижно сидели на проводах перед отлетом в дальний нелегкий путь. А потом в сад приходило грустное осеннее безмолвие…

В свои родные места я попал спустя несколько лет на маленьком зеленом поезде-кукушке. Война не пощадила наш дом, сровняла его с землей, выкорчевала и поломала антоновку в саду. И только кое-где, как ни странно, сохранился забор. Старый, линялый, ободранный забор. За него уцепилась и благодаря этому уцелела веточка дикого винограда.

Я не спеша подхожу к калитке. Закрываю глаза и вижу далекое и неповторимое…

Передо мной крыльцо, увитое буйной порослью винограда. Небольшой, чуть покосившийся дом с побуревшей от дождей и времени крышей. Стенные часы в темной оправе. Я ощущаю их мерную, неторопливую поступь.

Но, чу! — робкий звук струны: один… второй… третий,… Наяву ли это?!

До меня долетает песня реполова… песня солнечной радости жизни!

Видно, мой старый знакомый предчувствовал, что я вернусь в родные места. Предчувствовал и прилетел далекими, неведомыми дорогами.

Я слушаю… «Тюнь-тень-тинь…»

Тихо начинается простая, с детства запавшая а душу песня птицы. Как много порой значит она в нашей жизни!

II. У ЧИСТЫХ КЛЮЧЕЙ

ПОДОРОЖНИКИ

За окном, разукрашенным белыми узорами, солнечное февральское утро. В комнате удивительно тихо, как часто бывает зимней порой, Внезапно тишину оборвал ребячий голос:

— Папа, скорей! Послушай, как зима звенит…

Я надеваю полушубок, нахлобучиваю на голову шапку-ушанку и иду за сыном на пустырь за железнодорожным полотном.

«Синь-синь-синь сиии…» — на черной сухой лебеде притаилась бурая птица с желтой звездочкой на груди — овсянка. Подергивает длинным хвостом и звенит: «Синь-синь-синь сиии…»

— Истосковалась овсянка по теплу! — говорю я сыну. — А знаешь, Сережа, знавал я одного печника в Загорске, Константина Павловича. Великий знаток он был птичьего пения. И жила в его доме овсянка. Редкая птица. По ночам пела! А песня у нее дробилась на три коленца: одно «с бубенцом» — громкое, веселое; Другое — потише, с раздумьем. Зато третье на особицу — протяжное, с томительно-грустной нежностью…

Послушаешь, бывало, певицу глухой зимой — на дворе мгла, сугробы по пояс, мороз, — и сразу на душе светло делается, слоено среди снегов нежданно-негаданно майский денек выпал.

Сережа встал поодаль, не шелохнется. А овсянка вызванивает на пустыре: «Синь-синь-синь сиии…» Оповещает округу: «Смотрите, смотрите! Весна сквозь снега тропку прокладывает! Я первой заметила!»

Сделали мы с сыном небольшой круг, побродили по лесу и свернули и дому.

Бело, пустынно кругом. По обочине можайской дороги выстроились могучие сосны. Плавно, словно лодка, плывут между ними сани. Гнедая прядет ушами, взбивает копытами рыхлый, пушистый снег.

В ложбинке на темных кустах татарника сидит стайка овсянок. Птицы нахохлились, слушают: не запоют ли вдали сладкую песню полозья…

Сани обогнули овраг, поравнялись с кустами, и овсянки разом встрепенулись. Лесник, что вез сено лосям, бросил им горсть овса. Радостно забили крыльями подорожники-овсянки, бросились наперегонки подбирать зерна.

Полакомились и снова на кусты — ждать на дороге доброго человека!

ДВЕ ВСТРЕЧИ

Возвращался я из лесу на лыжах. Смеркалось. И вдруг… прямо на голову снежный ком с елки упал. Поднял глаза: здоровенный глухарь с макушки поднялся. Да только уж больно странный; растрепанный и будто горбатый. Крыльями хлопает, а взлететь не может. Что с птицей стряслось?! А глухарь пролетел немного и в снег рухнул. Подбежал к нему, дивлюсь… На снежной скатерти, распластав могучие крылья, лежит петух-бородач. А от него в сторону тянется узкая бороздка-след куницы. Тут я смекнул, в чем дело: видно, ночная разбойница выследила сонного глухаря. Бесшумно забралась на дерево и прыгнула ему на спину, но одолеть птицу силенок не хватило. Здоровенный глухарь взлетел, неся на себе куницу. Вот и разыгралась схватка в воздухе.

Поднял я глухаря, кинул в рюкзак и помахал на прощание кунице рукой — спасибо за ужин!

Случай любопытный, но, признаться, вскоре я о нем стал забывать, если бы не одна встреча…

Как-то летом заметил я на сосне дупло: там жили дикие пчелы. По осени решил за медом наведаться. Вечером прихватил дымокур, лестницу, сетку. Залез на дерево, сунул руку в дупло, а там пусто: улетели куда-то пчелы. Нахмурился: кто ж это меня опередил? Да разве теперь узнаешь?!

Внезапно впереди из кустов орешника выскочил юркий зверек, чиркнул мимо меня и — на дерево. Замер на голом суку. Луна выкатилась из-за тучи, мерцающим светом озарила верхушки сосен. И тут в таинственном зверьке я признал куницу.

«Так вот, оказывается, кто медком лакомился! — смекнул я. — Здорово куница мне отплатила: зимой я ее без глухаря оставил, а она меня осенью без меда!»

РОЗЫ НА СНЕГУ

Черно, голо в парке осенью. Отцвели астры и георгины, увял табак, стали коричневыми, жалко скрючились золотые шары. Засохли настурции. Клумба у входа в парк будто состарилась, поблекла.

Зеленел в парке лишь могучий дуб. Когда начинает смеркаться, дуб походит на мамонта. Но стоит загореться фонарю — и мамонт исчезает. Я знал, что дубы последними сбрасывают листву, и не удивился, увидев его пышную крону на фоне темных ветвей лип.

Под утро ударил морозец. Запорошил снег. Дуб стоял густо заиндевелый, стеклянный. Листья его обвисли, словно сухое белье на веревке.

Я взглянул на клумбу и поразился: в самой ее середине пожаром на бело-голубом фоне полыхал куст роз. Казалось, намертво уснули бутоны, и все же прорвались к свету два ярких цветка. Розы и снег — чудеса!

У ЧИСТЫХ КЛЮЧЕЙ

Рыбачил я у Чистых Ключей. Речонка эта небольшая, вертлявая, начало берет в горах и рождается из малых ключей.

Рыбачил я в конце ноября. Ивняк вдоль берега оголился, снега было мало.

Я шел узкой тропой, что бежала у крутого берега, в поисках удобного места, где бы поставить на ночь жерлицы. Река беспечно журчала, не чувствуя холода и не собираясь замерзать — слишком сильно было ее течение. Среди оголенности и пустоты предзимья заметил на песчаном мыске черный камень. Решил было идти дальше, но тут кто-то тихим голосом будто шепнул мне на ухо: «Погоди!» Словно что-то живое было заключено в том черном, холодном камне.

По инерции я сделал три шага вперед и остановился. Глянул вниз и застыл пораженный. На камне замерла сказочно красивая, отливающая зеленовато-голубым перламутром птица. По яркому оперению я признал в ней рыбака-зимородка.

Название «зимородок» пошло, видно, оттого, что у незамерзающих рек и родников птица появляется с наступлением зимы и ловит рыбу в светлой ледяной воде. Гнездо устраивает в норе на песчаных откосах и устилает его не пухом и перьями, а чешуей и костями рыб.

Зимородок сидел тихо, неподвижно, как истый рыбак. Потом вытянул шею, стрелой бросился вниз и бултых в протоку! Через несколько мгновений вынырнул, а в клюзе серебристая уклейка трепещется. Часто махая крыльями, пронесся над поверхностью воды, похвастался уловом и сел на прежнее место. Тюкнул рыбку о камень и проглотил.

И тут же снова замер, опустил вниз длинный нос-удилище, уставился в прозрачные воды. Подождал, подождал, увидел табунок мальков, как диковинная изумрудная стрекоза, затрепетал крыльями над рекой и… снова в протоку, и опять с добычей. Пролетел над моей головой и скрылся из глаз.

А я поспешил уйти, стараясь не помешать охоте бесстрашной, удачливой птицы.

ПОЛЕТУША

Не спеша плыву в лодке по таежной реке. С берез опадают листья. Покачиваются в медленном, печальном танце и тихо садятся на воду.

В глубоких омутах стоят налимы величиной с доброе полено. На песчаных отмелях гуляют резвые голавли.

Пахнет прелой корой, грибами, малиной. За поворотом раздаются тихие всплески и цоканье. Я бросаю весла, прислушиваюсь.

Загадочные звуки рождаются, кажется, в двух шагах от меня.

Легонько отталкиваюсь от коряги и хоронюсь за кустом тальника.

«Чок! чок!» — раздается где-то рядом.

Пригнул ветку, смотрю: прямо над головой нависает могучий кедр, а из дупла белка выглядывает… Проворными лапками шишку вертит и орехи щелкает.

«Чок! чок!» — в воду летят пустые скорлупки и исчезают на быстрине.

Видно, нравится рыжей непоседе слушать, как с легким звоном падают в воду пустые скорлупки.

Поднял отяжелевшую руку и случайно шлепнул веслом, Белка насторожилась, с опаской глянула на меня. Затем снялась с дерева и полетела над рекой. Кожа у нее между лап натянулась, ну прямо как сказочный ковер-самолет… Крутнула хвостом и на том берегу на ель опустилась. То была летучая белка — полетуша

МАТЕРИНСКАЯ ЗАБОТА

Солнце клонилось к закату. Лучи его золотили тайгу. Был тот час, когда дневные птицы уже кончают петь, а вечерние еще дремлют.

Пограничники шли по берегу горной реки.

Динь-дон… с уступа на дорогу скатился камень.

Замерли.

Мгновение стояли пораженные. Впереди, метрах в двадцати, на бревнах сидела таежная кошка — рысь. Рядом с ней забавлялись двое рысят.

Рысь почуяла людей, фыркнула и выгнула спину дугой. Тут же на хищницу были направлены черные дула автоматов.

А рысь быстро схватила зубами котенка, и вплавь перебралась через реку. Второй остался на берегу.

Пограничники спрятались и решили подождать.

— Ни за что не вернется, — сказал один из них. — Ведь таежная кошка — осторожный и умный зверь.

— Вот увидишь, вернется, — возразил старшина, — Не может она дите бросить…

Вскоре на реке послышалось чуть заметное бульканье. Показалась кошачья морда. Плыла рысь. Глаза прищурены. Уши торчат шилом, на кончиках кисточки.

— Кто прав оказался? — сказал старшина. — Мать заботливая. Ведь она и нас, и наши автоматы видела, а все равно вернулась.

— Да, — кивнул я. — Мать — она всегда мать. Дите в беде не оставит.

ЗА ОЛЕНЯМИ

Настала пора зимней охоты. Снег густо запорошил землю. Лесные бочаги и озера покрылись хрустальным льдом…

На Дальнем Востоке каждому известно: охота на оленя — дело нелегкое. Изюбр[1] — зверь умный и чуткий. Охотник на него должен быть смекалистым и осторожным.

Молодой пограничник Иван Чохов тоже слышал об этом. Но, как говорится, слышал звон, да не знал, в какой колокол бьют.

В одну из увольнительных, вечерком, решил Чохов поохотиться.

Зашел в охотничий шалаш в тайге, стал ждать. Ждал-ждал да и уснул. И приснился Ивану забавный сон, будто он десяток оленей подстрелил. Взял на мушку одиннадцатого, а тот как заревет на всю тайгу.

Проснулся Иван от этого грозного рева и понять не может: сон это или наяву? Слева и справа от шалаша точно такой же рев раздается.

Ущипнул он себя со сна за ухо, глаза ладонью протер, а рев все не стихает — Значит, и вправду изюбры объявились.

Пока Иван почивал и забавные сны видел, звери его кольцом окружили. Того и гляди, налетят и шалаш растопчут. А главное дело, ночь — ни зги не видно, хоть глаз выколи… Хватит какой-нибудь изюбр ногой по голове, а копыто-то у него костяное. Вот тогда и сам, пожалуй, заревешь изюбром.

Так и продрожал охотничек до самого утра. Чуть живой прибежал на заставу, рассказал друзьям, как все было.

А полковник рассмеялся.

— Значит, не ты, Иван, на изюбра охотился, а он на тебя. Скажи зверю спасибо, что у него ружья не было!

ПОГОНЯ

Осенью на границе слышен каждый шаг и малейший шорох. А сегодня даже щука не плескалась и не ухала в заводях. Внезапно пограничники заслышали какой-то треск. Сняли автоматы с предохранителя. Ладно, если бы треснуло-хрустнуло и перестало, а здесь словно кто-то ломился через кусты. Вгляделись вперед… Из рощи выбежала на луг лосиха. Следом за ней показался лосенок, тоненький, хрупкий, шоколадного цвета. Лосиха не могла бежать быстро. Малыш то и дело спотыкался о кочки, падал, поднимался. Снова падал. Ноги у него были высокие и непослушные. Мать подталкивала его, теребила, чувствуя близкую опасность. Но лосенок был слишком мал, несмышлен.

Сохатые подошли к реке. Лосиха остановилась, повела ушами, прислушалась.

Из чащи выскочил волк. Хищник напал на след и преследовал сохатых.

Лосиха толкнула лосенка верхней вислой губой в реку, и сама поплыла рядом с ним. Серый разбойник тоже кинулся к реке. Того и гляди настигнет.

Мой товарищ вскинул автомат: волк заметил это движение и повернул назад.

Мы вышли из черемушника, приложили к глазам бинокль. На другом берегу, подгоняя лосенка, бежала лосиха. По временам она останавливалась, оглядывалась в нашу сторону и как бы просила: «Не стреляйте, ведь у меня маленький».

Так лоси добрались до опушки дальнего леса. Пропустив лосенка вперед, лосиха в последний раз оглянулась на нас, постояла и будто кивнула на прощание головой.

— Видал? — невольно спросил я.

— Благодарит… — ответил мой товарищ. — Мы ее лосенку жизнь спасли.

А лосенок еще раз споткнулся, ткнул лосиху мордой в бок и скакнул в чащу. Шелохнулись зеленые ветки кленов. Пропустили лосиху с лосенком и сомкнулись, укрыли сохатых бережно и надежно.

ВЕЧЕРОМ У РЕКИ

В один из погожих осенних дней пошел я в лес по грибы. Бродил долго, до самого вечера, но стоящих грибов набрал мало: на дне корзинки лежали три подосиновика, моховик, да с десяток маслят, стыдливо прикрытых листом папоротника.

Медленно гасла заря. Вершины сосен становились пепельно-серыми, и сквозь их густые мохнатые ветви светили первые звезды. Я вышел из бора, пересек железнодорожное полотно и по узкой тропе спустился к реке Каменке.

Чуть заметно вздрагивал ивнячок.

По течению медленно плыл желтый кленовый лист. Пахло осокой и сырой землей.

Усталый, я облегченно вздохнул и погрузил ладони в воду. Только собрался умыться, как на другом берегу что-то скрипнуло. Я поднял голову: на торчащую из воды корягу взгромоздился филин.

«Что-то лесной чародей задумал!» — и я спрятался в ивняке.

Филин переступил с ноги на ногу, прислушиваясь к вечерним шорохам. Встрепенулся, резко крутнул головой, выгнул шею и уставился в одну точку. Его оранжевые глаза загорелись, точно два маленьких прожектора.

Прошло несколько минут, филин не шелохнулся. Затем взмахнул крыльями и кинулся в воду. Мгновение — и в острых когтях забилась рыбина.

Птица набрала высоту и бесшумно полетела к лесу.

Филин неприметно исчез, будто растаял в звездной сырой ночи.

СОЙКИНА УДОЧКА

В тот год отпуск мне выпал зимой, и я поехал в деревню к деду. Дом у него небольшой, рубленый. Вблизи за рекой березовая роща. Дни стояли отменные — сухие, морозные, без ветра. С утра до сумерек бродил я на лыжах, стараясь отрешиться от городских забот. «Какая же здесь благодать!» — невольно подумал я, окинув взглядом заснеженную поляну, и присел на пенек поправить крепления. Сижу и разглядываю свежие следы: тут заячья тропа, а вот рыжая плутовка пробежала.

Вдруг над головой кто-то мяукнул. Откуда кот взялся? Неужели плут Тишка за мной увязался? Быть того не может! Когда из дому выходил, он на печке дремал.

А вверху снова — «мяу!» Затем скворец засвистел. «Ну и чудеса! — думаю. — Ведь скворцы давно на юг улетели, в этот, видно, шальной…» Спустя минуту — «фиу-лиу»- желтокрылая иволга прокричала. Доводилось ли вам когда-нибудь зимой услышать иволгу, ее пронзительный, немного печальный флейтовый голос? Нет? А мне пришлось. Признаться, сперва я растерялся — уж больно диковинно звучал в конце декабря ее приглушенный, словно из-под снега, летний разлив. Вскочил, с опаской оглядел ближние деревья… И вдруг на березе заметил сойку. Востроглазая, рыжий хохол подняла и надо мной посмеивается: «Ловко тебя провела!» Я покачал головой: вроде не первый день го лесу брожу, по голосам и повадкам сторожких птиц узнаю — и на тебе! На сойкину удочку попался!

ПРИМЕЧАЙ!

Одна за другой вспыхивают, загораются в небе звезды. На лугу позванивают бубенцами стреноженные кони, блеют овцы…

Пастухи сидят у костра, Помешивают в котелке кашу, жарят на углях мясо.

— А вот в запрошлом году, — говорил молодой пастух, — у соседей в Чугреевке волк объявился. Такая шельма! С десяток овец зарезал.

— Убили? — спрашивает старшой.

— Какой убили! Двух кобелей намертво загрыз и раненый в лес ушел.

— Силен серый! — дивятся пастухи.

А старик тем временем прикурил от уголька и усмехнулся:

— Волк, это еще куда ни шло… Есть и пострашней!

— Это кто ж страшней волка? Думаешь, медведь, что ли?

Старшой огладил усы, кашлянул и собрался было что-то рассказать, но тут собаки, почуяв недоброе, сбились в кучу, завыли. Издалека донеслось жалобное блеяние овцы.

Старшой схватил ружье, побежал на крик. Метнулась тень хищника. Пастух вскинул ружье и выстрелил. В ответ раздалось злобное рычание. Хищник бесшумно исчез, бросив добычу.

Вскоре подбежали остальные пастухи. Молодой глянув на овцу, ахнул:

— Легок на помине. Видать, соседский волк объявился!

Пастухи согласно кивнули, но старшой возразил:

— Вот и не угадал. Вовсе это не волк…

— А кто?

— Да вот, — старик на минуту умолк. — Примечай! Собаки с места не стронулись…

— Ну и что?

— А главное, добычу бросил… Волк, тот жаден. Он нипочем сразу овцу не оставит.

— Кто ж, по-твоему?

— Рысь, а ты — волк…

— Да разве сразу узнаешь…

— То-то и оно… Примечай! — старшой огладил усы. — Страшнее рыси, нет, почитай, в лесу хищника.

ВОДЯНОЙ БЫК

Мы с дедом Игнатом охотились на уток. Брали у знакомого рыбака лодку и плыли, по заросшему камышом озеру. Если утка камнем падала в высокие травяные джунгли, отыскать ее было почти невозможно. Часами нам приходилось плутать в зарослях в поисках долгожданного трофея. Порой мы не выдерживали, безнадежно махали рукой и отступались. Опускали весла, подолгу простаивали на месте. Ветерок шептался в камышах, гнал по воде легкую рябь…

Дремотно было в эту ночь на озере, как вдруг нежданно-негаданно над нашими головами раздался страшный ухающий крик. Я вздрогнул, огляделся по сторонам.

— Кто это? — спросил я Игната и вскинул ружье.

— Неужто впервой слышишь? — помолчав, ответил старик. — Да это выпь куражится! «Водяной бык» по-нашему.

Недалеко от лодочного причала над камышами показалась большая птица. Летела она нескладно, подобно черной тряпке, бестолково мотающейся в небе.

Теперь, несмотря на испуг, мне захотелось посмотреть птицу вблизи, но дед усмехнулся:

— Разве ее найдешь!..

— Ну?

— Так в камыше хоронится: рядом проедешь — не заметишь. И такая занозистая! Помнится, в запрошлом году моей собаке Стрелке чуть глаз не выколола!

— Ишь ты, — я покачал головой. — Занозистая!

С той поры запала мне в душу мечта: хоть разок в жизни повстречать таинственного «водяного быка».

ПЛУТОВКИ

Трудно представить себе русскую зиму без говорливых красавиц сорок. Когда едешь на электричке из Москвы в Загорск, то в окне вагона то и дело мелькают на заборах, на одиноких березах, на кучах щебня и досок стайки черно-белых птиц. Неспроста в сказках сороку величают «белобока»: по бокам на крыльях у нее белые пятна. Но особенно красив сорочий хвост — Длинный, черный с зеленоватым, липовым и синим отливом. Когда птица летит, то быстро машет крыльями, а хвостом как рулем правит.

Еще сороку зовут «лесная болтушка». Где бы она ни появилась, всегда трещит и стрекочет — извещает лесных жителей об опасности. А какая плутовка! Как-то раз поехали мы с другом в конце января на рыбалку к Лебединому озеру. Прорубили пешнями лед, насадили на крючки мотыля, кинули лакомую приманку в прорубь. Долго ждать не пришлось — один за другим стали брать ерши. Мелкие, полупрозрачные, колючие. Видно, сильно проголодались в темном подледном царстве.

За час-другой мы натаскали около сотни рыбешек, сгребли их в кучу, а сами решили другое место поискать. Может, где окунек, плотвица или щучка объявится…

Только отошли от улова, как издали донеслась сорочья трескотня. Оказывается, одна белобока заметила на льду горку мерзлых ершей и немедленно оповестила подруг о своем открытии. И со всех сторон к проруби потянулись шустрые длиннохвостые птицы.

Когда мы разгадали хитрость плутовок, было уже поздно. Знаменитая уха из ершей исчезла! Сороки отлетели в сторону, уселись на телеграфные провода и стали переговариваться отрывистыми голосами.

ЯМЩИЧОК

Если дятел — лесной доктор, то поползень — лесной акробат. Ловкий, смелый, он бегает по стволам вниз головой. А какой нарядный! Голова и спина у него голубые. Грудь белая. Бока красно-рыжие. Хвост короткий, а у глаз — черные полоски.

Голосок у лесного акробата звонкий, задорный: «Твят… твят… твят!» — далеко слышен.

В зимнем лесу поползни держатся парами, небольшими стайками, часто вместе с синицами и пищухами.

В начале февраля погода неожиданно перевернулась. Разом потеплело. По-весеннему заиграло в небе солнце, на проселочной дороге растаял снег, засверкали лужи.

Разбежался поползень по поленнице дров, «фить-фить» — громко свистнул и с размаху бултых в воду! Забил крыльями, распушился — хороша баня!

В один из таких дней я возился на застекленной летней веранде — перебирал старые книги и журналы. Дверь в сад была приоткрыта, И в нее влетел поползень. Начал отчаянно биться о стекла, упал на пол и слегка зашиб крыло. Я поместил пострадавшего в клетку. Дома птица вскоре поправилась, привязалась ко мне и, завидев, радостно посвистывала. Недаром за этот бойкий лихой свист поползней на Руси величали ямщиками!

Шел 1946-й, первый послевоенный год. На маленькой станции Зуйки в пригородный поезд вошел худой как жердь, высокий старик. Прихрамывая, проковылял в проходе между скамейками и остановился посреди вагона:

— А ну, кому погадать! Ямщичок — птица у меня ученая. Врать не будет.

При этих словах он вынул из-за пазухи садок с поползнем и желтыми от табака крючковатыми пальцами высвободил птицу.

Поползень, казалось, только того и ждал. Ничуть не смущаясь людей, начал лазить вверх-вниз по одежде хозяина, теребить его за ухо, выпрашивать подсолнухи.

Затем, словно невзначай, нырнул во внутренний карман полушубка и выудил оттуда бумажку, свернутую трубочкой.

— Кому счастье привалило? — хрипловатом голосом выкрикнул старик.

Первыми к кудеснику потянулись женщины, дети, а затем выстроилась целая очередь.

И всем ямщичок своим длинным клюзом-шильцем доставал билетики. В них были и добрые предзнаменования, и предсказания встреч с друзьями, а ребятам доставал лесные подарки — орехи, желуди, сухие ягоды шиповника…

Тот ловкий циркач-поползень нашел и мне счастливый билетик. Расправив бумажку, я прочел в ней, что в жизни сбудутся все мечты.

Я понимаю, что это, конечно, наивно, но почему-то до сих пор не теряю веры а это доброе птичье предсказание.

БРАКОНЬЕР

С удочками на плече я долго бродил по берегу извилистой речки Колычи в поисках рыбного места. Но где бы ни закидывал, мне все не везло. Ни одной настоящей поклевки! Возвращаться домой было еще рановато, и, не теряя надежды, я все шагал и шагал вниз по течению. Умаялся и присел не пригорке у светлой заводи. Глянул на песчаное дно и заметил там стайку красноперых окуньков, серебристую плотву и застывшего у коряги щуренка. Размотал леску, забросил крючок с ручейником.

На миг зеркальную гладь покрыли круги, чуть слышно чмокнул поплавок. И все стихло…

Долго ждать не пришлось. Поплавок вздрогнул и медленно стал погружаться в воду. Я подсек и выбросил на берег крупного окуня. Будто чуяло мое сердце: в этом месте меня ожидала удача. За какой-нибудь час я поймал десяток приличных рыбин…

Здесь и решил устроить приваду. Забил в дно реки полукругом колышки, оплел их лозой, насыпал песку. Получился крохотный полуостров. С той поры я стал наведываться сюда да рыбу прикармливать. Чуть зорька заалеет — я на реку, на свое любимое место. Спущусь с пригорка и каши овсяной да жмыху подсыпаю. И рыба меня признала: тут как тут, поблизости стоит, ждет. Одним словом, с того удачливого дня уловы были на славу. Но в середине отпуска меня неожиданно вызвали по срочному делу в город, и на Колычу я попал только спустя месяц.

Пришел как-то вечерком, забросил удочки… Жду час, другой… и хоть бы одна поклевка. Что за наваждение! В прошлые-то разы не только мне на уху хватало, но еще и соседям доставалось. А тут хоть плачь, Нет рыбы, и все!

Неужто, думаю, браконьер какой в мое отсутствие рыбу потравил? Сижу на пеньке, вздыхаю. Слушаю лягушачий концерт. А поплавок — не шелохнется.

Взошла луна, по реке побежала желтая дорожка. Загляделся я на нее, задумался… Внезапно тишину пронзил резкий свист, будто озорник мальчишка забрался в осоку и вздумал рыбу пугать.

Огляделся по сторонам — никого. Только на воде пузыри и круги махонькие, точно уклейки играют.

А потом, спустя несколько минут, опять кто-то громко свистнул. На поверхности полилась черная, усатая, немного похожая на моржа голова.

Я так и ахнул: да это ж выдра за рыбой охотится! Притаился за кустом ивняка и наблюдаю, мне лунной-то ночью хорошо видно. Вот выдра снова вынырнула и вскарабкалась на большой камень. Чуткая, тугая, гибкая. Лапы короткие, с перепонками. Поджала толстый хвост и застыла, слилась с камнем. Приметила добычу, насторожилась. Бесшумно нырнула под воду. Не прошло и минуты, как снова показалась на поверхности с рыбой в зубах. Словно похвасталась уловом и скрылась в своей подводно-подземной норе.

Так вот, оказывается, какой «браконьер» у моей привады объявился!

Но меня эта встреча не огорчила, а скорее обрадовала. Ведь далеко не каждому рыбаку и охотнику так повезет: повстречать на реке редкого и осторожного зверя — выдру.

БЕРЕЗОВЫЙ СВЕТ

По пути на работу я поднял на дороге сосновую шишку. Глянул, а она расклевана дятлом. И вспомнилась мне зима. Березовая роща. Сугробы у забора. Белый заревой свет исходит от раннего утреннего снега, от тонкоствольных берез.

Далеко впереди бежит мой сын Серега. Меж стволов мелькают его темный свитер и синяя шапка. Мне видно, как он крадется от дерева к дереву. Выслеживает кого-то!

— Папа! — раздается среди снегов его звонкий голосок. — Здесь птица какая-то чудная! Длинноносая!

— Где?

— За стволами прячется. Нос высунет. Хитрым глазком сверкнет и незаметно на другое дерево перелетит.

— Да это дятел вздумал с тобой в прятки играть…

— Ну!

— Помнишь сказку про лесного доктора — дятла, который вылечил больную сосну?

— А как же! — согласно кивнул Серега.

Тем временем дятлу надоело прятаться. Зимний день недолог, а дела не ждут! Выбрал он старую, покосившуюся березу. Короткими скачками побежал по стволу от земли вверх, причем не по прямой линии, а кругами, спиралью, гордо откинув назад голову. Заметил трещину в коре, прицепился покрепче лапами. Хвостом уперся, приосанился, и по роще посыпалась веселая барабанная дробь.

Мы подошли ближе к «лесному доктору». Ну и нарядный же он! Шапка красная. Щеки белые. Спина черная, а на крыльях белые горошины.

Бум! Бум! Бум! — полным ходом идет работе. Но снег сыплются желто-розовые кусочки древесины.

Зинь! Зинь! — на зов «лесного доктора» подоспели голубые синицы-лазоревки. И скорей за работу: подбирать оброненных короедов.

Если синица самая веселая птица в зимнем лесу, то дятел — самая трудолюбивая. И в будни, и в праздники он всегда занят делом.

Побродив вдоволь по перелескам, по молодому березняку, надышавшись ядреным морозным воздухом, мы остановились у расщепленной молнией осины. Под деревом валялась целая груда шишек.

— Здесь дятел пирует, — сказал я. — Тут его кузницы.

Вдруг над нами пронеслась небольшая птица, сложила крылья и опустилась на дерево.

— Опять дятел! — вскрикнул Серега. — Шишку принес!

«Лесной доктор» огляделся по сторонам и зычно поздоровался с нами: «Кэк!»

Мигом забрался по стволу на свое излюбленное место, положил ношу на лапы и выдернул из углубления в стволе старую шишку. Она чуть не упала Сереге на голову. Вместо нее дятел тут же вставил новую. А чтобы прочнее было, он вколотил носом-молотком шишку поглубже и начал мастерски разделывать ее, доставая языком семена.

— Хороша кузница! — улыбнулся Серега. — И высоко, и удобно!

А «лесной доктор», не удостоив нас даже взглядом, продолжал с азартом долбить шишку.

— Обедает! — сказал сын.

Я взглянул на часы:

— Самое время!

Мы с Серегой пожелали «лесному доктору» приятного аппетита и повернули к дому.

ЗАЯЧЬИ ХЛОПОТЫ

С причудами выдалась осень. Сперва залила, отхлестала землю дождем. Потом смягчилась и одарила золотом: осыпала березовым листом. А ночью внезапно ударил мороз, пошел снег — и все кругом засветилось. Земля побелела, точно помолодела.

Повстречался мне как-то заяц. Жмется он по гумнам да по ложбинам — нигде места себе не найдет. Беда у него стряслась, не успел косой летнюю одежду сменить: спина — бурая, а лапы и голова — белые. В таком пестром наряде его легко заметить и лисе, и волку, и филину.

А через неделю случилась оттепель. Полежал-полежал снег на пригорках и растаял. К тому времени заяц в белый наряд вырядился, только концы ушей черными остались. Я его на проселочной дороге увидел. Привстал на задние лапки. Уши торчком. В нерешительности верхней раздвоенной губой поводит. Я хлопнул в ладоши:

— Берегись!

Заяц припал к земле да как даст стрекача! Несется как чумовой: не знает, где схорониться лучше. Не до смеха косому. Ведь шуба-то своя, не покупная — наземь ее не скинешь!

ДОИГРАЛИСЬ!

Было это в Сибири. Поднимались мы с другом на скалу. Часа два прошло, пока наконец до перевала добрались.

Глянул я вниз — и замер! Прямо под нами, на прибрежной лужайке резвились медвежата. Вот один (что побольше) догнал меньшого и начал бороться с ним. Изловчился и «ножку» подставил. А тот прямо через голову кувырк — и с обрыва в реку полетел. Плюхнулся в воду да в быстрину и угодил. Завертело бедолагу, закрутило…

Братец перепугался, завыл от страха.

На его голос прибежала медведица. Увидела сынка в беде, с ревом бросилась в воду и поплыла наперерез. Схватила сынка за шиворот, вытащила на песок. А медвежонок лежит, не шелохнется.

Медведица давай его теребить да по бережку катать. Вскоре пловец очухался, вскочил на задние лапы и к братцу стал карабкаться. А мать ему помогает, сзади подталкивает. Тут мой друг не выдержал да как крикнет:

— Вот молодчина!

А медведица повернулась в нашу сторону, рявкнула и заспешила с медвежатами в частый кедровник.

КОСАЧИ

Под лучами скупого зимнего солнца обледенелые березы кажутся застывшими фонтанами. Откуда, из какой дивной сказки пришли они сюда, в заснеженный лес?! Может, Василиса Прекрасная невзначай взмахнула рукавом, и на лесной поляне забили фонтаны? Приглядишься, а в них купаются тетерева-косачи. Перо у них черное, брови — красные, а хвост, словно лира, загнут в разные стороны.

Зимой тетерева кочуют с места на место. На лесной окрайке можжевеловую ягоду поклюют, в березовой роще сережками полакомятся, а в дальнем урочище — еловой да сосновой хвоей.

Декабрьский день короток: сизые сумерки сгустились, неприметно перешли в темень. Сжался косач в комок, сложил крылья лодочкой и нырнул вниз, прямо в сугроб. А за ним, словно по команде, и остальные птицы попрыгали в белоснежную постель.

Разгуляется ночью метель-пурга, насыплет, наметет высокие сугробы, а птицам покойно в мягкой постели, и тихо, и тепло. Рыжая кума стороной пройдет — не заметит; лыжники проедут — не догадаются, даже ночная хищница — рысь и та не учует.

СВИРИСТЕЛИ

На пригорке сиротливо вздрагивает от ветра рябина. Вся она усыпана гроздьями ягод; на ветвях покачиваются большие хохлатые птицы. Чу! Нежные звуки свирели…

Сын глаза раскрыл:

— Ни весной, ни летом я таких не встречал!

— И не встретишь, — ответил я. — Зажжет мороз багряным огнем гроздья рябин — и свиристели тут как тут. К нам из тайги по ягоды прилетят.

— А почему они свиристели?

— Видно, от пастушьей свирели птицам название дано…

Сережа подошел ближе. Пепельно-розовые свиристели насторожились, подняли на голове пышные хохолки.

Неподалеку раздался оглушительный выстрел. Стайка снялась с рябины и скрылась в лесу.

Тишина снова огласилась нежными трелями. Сережа проводил птиц долгим взглядом и прошептал вслед: «Красавцы!»

— Еще какие! — кивнул я. — Недаром свиристелей прежде «красавами» величали.

— Смотри, как рябину обчистили!

— Да, поесть они здоровы! Ходил я однажды зимой по Москве. Умаялся и решил передохнуть в сквере возле Большого театра. Сел на скамейку, покупки перебираю. И вдруг над моей головой чавканье и стук: что-то падает, сыплется на землю. Поднял глаза — а на яблонях-сибирках пиршество!

Свиристели расположились на деревьях. Заглатывают мороженые яблочки величиной с вишню, большущие зобы набили. А им все мало. Кругом людской поток без конца, сутолока, автомашины… А птицам хоть бы что! До тех пор, пока все плоды не обобрали, с места не тронулись.

КОТОВЫЙ ПРОМЫСЕЛ

Я и мой отец идем на лыжах по вершине оврага. Ни звука, ни шороха… Кругом таинственные существа: куст орешника похож на спящего клоуна в белом колпаке, елка — на забавного косолапого медведя, верба — на стремительного оленя.

Отец останавливается, стряхивает с шапки снег, достает из сумки полевой бинокль. Прикладывает его к глазам и всматривается в белое безмолвие. Затем приседает и шепчет мне на ухо:

— Плутовка!

— Где?

Отец кивает в сторону и подает мне бинокль. Я долго смотрю вдаль и замечаю лисий хвост, похожий издали на багряный осенний лист.

— Что она делает?

— Котовым промыслом занялась… мышкует.

— Ну да!

— Правда, — подтвердил отец. — Весной да летом лисе раздолье: то птичье гнездо разорит, то зайчонка поймает, то курицу сцапает… А зимой голодно, вот и мышкует.

— А нельзя ли ее за хвост поймать?

— Ишь чего захотел! — рассмеялся отец.

Тут лисий хвост пропал. Наверное, плутовка услышала нас. Метнулся снег в воздух: из лунки показалась лисица с мышью в зубах. Остановилась на мгновение, повела носом в нашу сторону и понеслась к сосновому бору. Только ее и видели!

ЗИМНИЕ ЦВЕТЫ

Снег начал идти с утра и шел беспрестанно: то гуще, то реже. Я люблю смотреть на робкое падение снега. Выйдешь на крыльцо и глаз оторвать не можешь от бескрайнего снежного движения.

К обеду снегопад прекратился, я надел лыжи и побежал к своему другу Андрею Бугрову в село Покровское. Проселочная дорога шла через поле, через Дарьин увал. Издали я увидел кусты репейника. Темные, сухие, невзрачные, они казались сиротливыми и жалкими среди ослепительной белизны снега. А теперь, приближаясь к ним, я поразился: сухой репейник расцвел и полыхал то красным, то желтым.

Невзначай я взмахнул палкой, и… зимний цветок разом осыпался. Лепестки ожили, встрепенулись и… полетели. Увал наполнила звонкая, переливчатая трель. Пели щеглы. Невольно я залюбовался птицей, одиноко усевшейся на голую ветку лещины.

Щегол был грациозен, ярок. Щеки белые. Крылья черные с желтой искрой. Спинка темно-коричневая. Хвост черный. «Недаром, — подумал я, — нарядно одетого человеке щеголем называют».

Из всех живших в моем доме щеглов мне запомнился один крупный красноголовый певец. Стоило только поставить на проигрыватель старую пластинку «Фиалки под дождем», как он тут же принимался звонко подпевать в такт музыке. Мой отец прозвал его в шутку Карузо.

Однажды в апреле друг принес мне канарейку и уговорил посадить ее к щеглу. Вначале гордый Карузо не хотел признавать зеленокрылую незнакомку и начал гонять ее по клетке. А затем, спустя несколько дней смирился и даже полюбил ее. Верна оказалась пословица: от ненависти до любви только один шаг. Я прикрепил в уголке клетки гнездо, и канарейка принялась таскать в него вату и нитки. А спустя две недели отложила четыре яйца, из которых вывелись птенцы.

Пернатые родители кормили их рубленым куриным яйцом, булкой, размоченной в молоке, и тертой морковью. Птенцы удались на славу! Оперением в отца, только немного бледнее, а песней — особенной: звонкий, канареечный залив с щеглиным росчерком: «Пьюи-пьюи-иглик…»

Я оставил себе одного птенца, а остальных раздал друзьям.

Суровой зимой, когда за окнами выла и хороводила пурга, свистел ветер, мы с наслаждением слушали песни сына «прославленного Карузо».

НА ОПУШКЕ

В свои родные места я приехал в конце сентября. И, как всегда, решил проведать заветную опушку леса, где любят хорониться выводки тетеревов.

Всходила луна. Она не спеша поднималась над лесом — огромная, спокойная и холодная.

На опушку вышел волк. Высокий, подбористый, с опущенным хвостом. И в свете луны засеребрилась его шерсть, Издали мне показалось, будто шерсть светится.

Зверь поднял вверх лобастую седую голову, повел носом и вздохнул. В его широкую пасть вместе с вечерней прохладой влетели снежинки.

Луну заволокло тучами. Сразу потемнело кругом.

Холодным огнем сверкнули зеленые глаза хищника. Верно, почуял серый разбойник близость зимы, Постоял с минуту, а потом легкой рысцой двинулся в чащу, в логово — предупредить стаю, что вот-вот задуют сквозные, знобкие ветры, загуляет пурга и настанет суровая, голодная пора.

СЕВЕРНЫЕ ПОПУГАИ

В конце февраля отбушевала последняя вьюга и пошли робкие снега. Лес стоял нарядный. Ели покачивали мохнатыми ветками, роняли с макушек снеговые шапки. Безмолвие. Ни звука! Но вот тишину нарушила задорная песенка: «Цок-цок-цок… кле-кле-кле…»

Сережа повернулся в ту сторону, откуда донеслась птичья перекличка.

На вершине старой, разлапистой ели, увешанной шишками, пировала стайка ярких птиц — вишнево-красных, оранжевых, янтарных. Птицы лазили по веткам, обрывали толстыми клюзами шишки. А одна из них повисла на шишке вниз головой и ну раскачиваться из стороны в сторону, словно на качелях.

— Кувыркается, как обезьяна! — заметил Сережа.

— Обезьяна! — Я рассмеялся. — Клест это. Клюв у него изогнут, похож на щипцы.

— Почему?

— Таким клювом удобнее шишки лущить, выбирать из них крылатые семена. А знаешь, Серега, клесты единственные зимой, в лютую стужу, вьют гнезда, выводят птенцов…

— Ну?! Где же у них гнезда?

— Высоко на соснах, на елях. Гнездо у клеста большое, глубокое, с толстыми стенками. Донышко его выложено пухом и перьями, а сверху замаскировано пышной веткой. Найти его нелегко.

— А птенцы не мерзнут?

— На этот счет у клеста секрет есть. Самочка положит первое яичко и больше уже не слетит с гнезда до тех пор, пока птенцы не оперятся.

— Кто же ее кормит?

— Самец! И накормит, и снегом напоит прямо в гнезде. На редкость заботливый! А чтобы не скучно было, звонкой песенкой развеселит.

— А сейчас у клестов есть дети?

— Середина февраля — самое время! В январе шишки крепкие. Мороз их сковал. Птенцам справиться с ними трудно. А в марте солнышко пригреет, и шишки сами начнут раскрываться. Вот смекалистые клесты и подгадывают к первым весенним денькам птенцов на крыло ставить.

— Откуда ты знаешь?

— От деда Архипа! Как сейчас, помню, сидит дед в сарае. Мастерит клетку и говорит мне: «Есть такая пичуга, Андрей, „северный попугай“ называется». Признаться, сперва я не больно поверил. «Скоро увидишь!»- пообещал дед. И верно, через неделю принес из леса янтарную птицу.

— Клест! — сказал дед. — Гимнаст и клоун. Мертвую петлю на жердочке делает. А в лесу зацепится за шишку и, точно попугай, вниз головой повиснет. Вот потому его и прозвали в народе «северным попугаем».

— Чем же его кормить? — поинтересовался Серега.

— Подсолнухами. Шишками. Слушай-ка дальше. Утром, когда мороз крепко щипал нос, я стремглав летел через дорогу в лес, забыв надеть полушубок. Набирал полные карманы шишек. За такие проделки мне частенько влетало от деда. Зато клест торжествовал! Хватал шишку клювом-щипцами, цепко зажимал в лапах-тисках и принимался бойко лущить. А потом цокал и распевал на всю избу свои песни.

— А как вы его назвали?

— Сейчас не припомню. А что ручной он был, это уж точно. Открою, бывало, дверку клетки, выпущу его в сад. А клест сядет невысоко на ветку яблони и поглядывает: не прихватил ли я, случаем, орешков кедровых. Стоило мне только положить в клетку лакомство, как «северный попугай» тотчас же спешил в свой дом.

— Значит, в клетке ему жилось хорошо! — заключил сын.

— Ясное дело. Купался клест в жестянке прямо на подоконнике. А потом взгромоздится, бывало, на настольную лампу. Весь мокрый, взъерошенный, и давай крылья вытягивать, чиститься, Вытирал я его специальной тряпочкой — птичьим полотенцем. Только дружбе нашей вскоре пришел конец. Повадился к нам ходить приблудный кот. Вот приметил он раз птицу, шмыгнул в дом и свалил клетку на пол. Клеста насмерть перепугал. С той поры он начал всего бояться: и громких шагов, и поднятой руки, даже моего голоса. Однажды я выпустил птицу на прогулку в сад. Клест взлетел на рябину, приосанился да и подался к лесу. Больше я уже «северного попугая» не видел.

У РОДНИКА

Паутина белесого тумана стелется над поляной. Кажется, будто дышит сама земля, так остры вечерние запахи. Мой друг, художник Дмитрий, полной грудью вдыхает лесную прохладу и говорит:

— Зябко становится… Надо за хворостом сходить.

Закуривает трубку, встает и уходит. Большая сутулая фигура его постепенно исчезает, тает в ночной мгле.

Пока Дмитрий собирает хворост, я чищу рыбу, достаю из рюкзака луковицу, перец, лавровый лист. Спускаюсь в овраг к роднику зачерпнуть в котелок воды. В зарослях папоротника послышался легкий шелест. Потом кто-то легонько чихнул. Я насторожился, застыл на месте: маленький полосатый барсук не спеша пробирался к водопою. Обнюхивал землю в поисках червяков-выползков и улиток. По траве зверь ступал тихо и лишь у родника начал плескаться, пыхтеть, Я знал, что весь день барсук спит в глубокой норе и только по ночам отправляется на промысел. Затаив дыхание, я наблюдал за зверьком.

— Эге-гей! — крикнул Дмитрий. Барсук привстал на задних лапах, поднял вверх круглый пятачок, втянул воздух. Почуяв опасность, он быстро побежал и внезапно пропал, словно провалился сквозь землю.

Когда Дмитрий подошел, барсука и след простыл. Он ушел в глубокую нору, в свой подземный лабиринт.

КОЗОДОЙ

На станцию Ольховка мы с сыном добрались на попутной машине. В небе догорала вечерняя зорька. Над старым вязом кружили летучие мыши. Вдали за плотиной ухал филин. Путь наш к дому шел через деревянный мосток, пересекал глухой овраг и выходил на луг, где пасли скот. Места здесь спокойные, и хозяева оставляли коз на ночь, привязав их к колышкам. Когда мы проходили мимо, Сергей ойкнул и присел на корточки: прямо из-под ног козы выскочила темно-бурая птица.

— Кто это? — спросил сын.

А птица тем временем полетела каким-то странным, бесшумным, танцующим полетом и, распластав крылья, приземлилась, на поленницу. По полету я сразу узнал ее — козодой!

— Почему его так прозвали? — спросил сын, — Неужели он по ночам коз доит?

— Раньше темные люди так и думали. Даже поверье такое существовало, будто птица коз доит. Отсюда и название пошло — козодой.

— Значит, все это враки?

— Конечно, враки! Рот у птицы широкий, словно сачок.

— Ну?!

— Только козодой им вовсе не коз доит, а жуков да ночных бабочек ловит.

— А тогда зачем он возле коз вьется? — не унимался сын.

— Затем, что здесь ему привольней охотиться Ведь к скоту всегда много насекомых слетается.

— Вон что! — кивнул Сережа и стал подкрадываться к дровам, туда, где села птица. Но увидеть ее сыну так и не удалось. Козодой выпорхнул у него из-под самого носа и скрылся в темноте.

Я зажег фонарь, и мы оглядели поленницу: нет лм поблизости гнезда? Прямо на земле, в ямке, прижавшись друг к другу, замерли дев птенца. Сергей нагнулся, чтобы рассмотреть их хорошенько. И тут над нашими головами, раскрыв широченные рты, пронеслись родители. Покружив, они падали на землю, ползали у нас под ногами и шипели. Сын отступил в сторону:

— Ну и храбрая птица!

— Пошли! — поманил я его к дому. — Нас заждались…

У калитки мы остановились, прислушались: там, возле стада, на лугу, словно в благодарность нам, запел козодой. Песня у него монотонная, долгая, походит чем-то на треск будильника.

ЗИМНИЙ ЛИСТОПАД

В старом парке, который начинается за оградой нашего дома, есть кленовая аллея. Снегири наведываются туда каждый день, их манят деревья, сплошь усыпанные легкими крылатыми семенами.

Сидят птицы на кленах важно, покойно, не спеша поклевывают золотистые семена. А до чего хороши! Грудь у снегиря алая. Спинка голубая, а на голове черный берет.

«Ва-ва-ва!» — раздается в морозной тишине. Поют снегири всей стайкой: и румяные праздничные самцы, и скромно одетые самки. Мой дедушка называл их пение «серебряными гуслями зимы».

По временам птицы ныряют в снег, купаются в нем, чертят бороздки и следы-крестики.

От слова «снег» птице название дано — «снегирь». И неспроста: снегири — первые вестники зимы.

Однажды под Новый год мне подарили снегиря. Он жил в просторной деревянной клетке с круглым верхом. Долго высвистывал однообразный, немудреный мотив, а потом скрипел, точно полозья саней по снегу, и стучал по жердочкам толстым клювом, будто гвозди вколачивал. За эту привычку мы прозвали его Гришкой Кузнецом.

Стоило мне или деду подойти к подоконнику, где стояла клетка, как снегирь поднимал на голове черный берет, начиная оживленно скакать с жердочки на жердочку и посвистывать.

Рябину, давленые кедровые орехи, кусочки яблока он брал из рук. Подойдет бочком и степенно возьмет лакомство прямо с ладони.

По воскресеньям мы пускали снегиря летать по комнате, Иногда он садился дедушке на плечо. А к вечеру сам влетал в клетку или облюбовывал себе укромный уголок на оленьих рогах.

В марте, когда снег на дворе начал темнеть, небо заголубело, а по карнизам нашего дома зазвенела капель, мы с дедом сняли с подоконника клетку и направились в парк. Отыскали заветное снегириное место в кленовой аллее и открыли дверцу. Вначале Гришка Кузнец с опаской поглядывал по сторонам, но вскоре услышал родные голоса, скакнул в дверцу и легким ныряющим полетом взлетел на клен. Огладил перышки, распушил грудь и принялся за работу — стал шелушить крылатые семена.

Снегири дружески приняли его в свою стаю, которая вскоре собиралась покинуть наши края и откочевать в северные леса…

По утрам я частенько просыпаюсь от ранней снегириной побудки. В комнате сумеречно, свежо, а за окном слышится призывное; «Ва-ва-ва»…

Прислушиваюсь к заунывной, полной грусти и нежности песне, и перед глазами встает заснеженный старый парк, кленовая аллея, стайка красногрудых снегирей…

Где-то теперь ты, наш Гришка Кузнец?!

Осенью, прежде чем заклеивать окна, я кладу между рамами гроздья красной рябины, боярышник, желтые кленовые листья. Когда ветер начнет скрестись в стекла голыми ветками, а дождь гулко забарабанит по крыше, кленовые листья по временам как бы оживают и чуть слышно позванивают.

Как-то воскресным утром я сидел за столом, читал книгу, Ожившие кленовые листья напомнили мне дремотную тишину леса, разукрашенного лимонно-желтыми, бурыми, вишневыми красками.

Вдруг раздался легкий стук в окно. Кто бы это мог быть? Смотрю… а это снегирь пожаловал. Красногрудый, важный, пышный, с черным беретом на голове. Ну, прямо Гришка Кузнец! Уцепился лапками за раму, словно прижался к стеклу, и замер, точно на картинке нарисован.

«Тук… тук… тук…» — глазок скосил — рябину заметил, а как ее достать — не знает.

Я поднялся из-за стола, чтобы бросить гроздь ягод птице, а снегиря уже и след простыл. Снова принялся читать книгу.

Час-другой прошел незаметно. Стало быстро смеркаться.

К вечеру я вышел в сад. Холодало. В воздухе медленно кружились снежинки, будто продолжался листопад, правда, теперь уже не осенний, ярмарочный, красный, зеленый и желтый, а робкий, зимний, бело-голубой.

И мне показалось, будто хмурый, обезлистевший сад преобразился, словно помолодел.

— Здравствуй, зима! — сказал я. — Мне о твоем приходе утром снегирь доложил!

ОРЕХИ НА ЧЕРЕМУХЕ

Ночью дождь гулко барабанил по крыше. Порывистый ветер гнул сучья, трещали и скрипели стволы деревьев.

С рассветом дождь перестал. Солнце неприметно пробилось сквозь цепочку серых туч. Под окнами запели скворцы. В их прощальных песнях слышится радость и грусть.

Егорка выскочил из дому. Запрыгал по дорожке, оставляя на песке следы. Остановился возле калитки. Забор погнула черемуха. Старая, дуплистая, она упала, будто прилегла отдохнуть.

Егорка потряс мокрый шершавый ствол, словно попросил дерево: «Хватит лежать, поднимайся!» Вдруг откуда-то на него орехи посыпались; один… другой… третий…

— Дедушка! — позвал Егорка. — На черемухе орехи выросли!

— В огороде бузина, в Киеве дядька, — отозвался с пасеки дед. — Утром зачем-то будильник стал разбирать и сломал… Теперь орехи на черемухе?

Не спеша дед подошел к забору, как доктор, ощупал и осмотрел дерево. Сунул прутик в дупло — и на его широкой морщинистой ладони появились орехи…

— Чудеса на свете творятся… — пожал плечами дед.

Вдруг прямо по траве к черемухе рыжий бельчонок скачет. Заметил непрошеных гостей, встал на задние лапки да как рассердится, как зацокает: «По какому такому праву мои орехи берете?»

Дед поманил внука и приложил палец к губам. Спрятались они с Егоркой за кустами смородины.

Бельчонок успокоился, не спеша стал приближаться к черемухе. Прыгнет, остановится, шейку вытянет — воздух понюхает.

Схватит зубами орех и — стрелой назад.

— Нынче зверька день год кормит, — сказал дед. — Зима на носу. Надо до снега поспеть в новую кладовую запасы перетаскать.

ЛЕСНЫЕ ГВОЗДИКИ

Ветер свищет по лесу, сбрасывает с ветвей снеговые шали. Но вот ветер затих, и в морозной тишине зазвенела песенка, тоненькая, чем-то похожая на комариный писк. Я окинул взглядом мохнатые ели. А вот и сами певцы — крохотные птицы. Снуют среди ветвей, копошатся, высматривают что-то… Один певец отделился от стаи, поднял золотой хохолок. По хохлу, точно по короне, ему и название дали — королек!

Королек — самая маленькая птица в нашем лесу, он весит всего лишь пять граммов. А какой проворный! Ни секунды на месте не посидит: в каждую щелку в коре, в каждую трещину острый клюв сунет. На севере его прозвали «лесной гвоздик». Все-то «гвоздик» проверит: не спрятался ли где на зиму сонный жучок, не схоронилась ли куколка или личинка, а может, повезет, и откроется клад яиц бабочки-шелкопряда.

У моего друга, актера пермского театра, жили зимой четыре королька. Он сделал для них вольер, поместил там дуплянку и украсил свежими ветками пихты. Кормил он своих питомцев давлеными кедровыми орехами, творогом и яйцом; птицы чувствовали себя хорошо, были веселы и забавны. Друг называл их «мои проказники».

Однажды я заглянул к нему на огонек и застал необычную картину. Виталий Иванович репетировал новую роль, мерными шагами ходил из кухни в свой кабинет, а проказники следовали за ним по пятам. Когда он стал перед зеркалом примерять пышный парик, птицы бесстрашно опустились ему на голову и тут же потонули в седых волосах. Только мой громкий внезапный смех заставил их покинуть столь высокий и пышный трон. Но проказники не растерялись, тут же нашли себе новое дело — отыскали старую пуховую подушку на диване и начали вытаскивать перья и раскидывать их по комнате. Ведь «лесные гвоздики» жить не могут без дела!

ДИКОВИННЫЙ УЛОВ!

В наших краях рыбаков хватает. Чуть свободное время выпадет — на Амур. Амур — река большая, широкая, недаром в народе ее издавна величают «Амур-батюшка». И рыба в ней водится разная: сазан, кета, осетр, а еще амурский сом и амурская щука…

Зимой на заставу приехал служить узбек Хамза, Как-то воскресным утром пошли с ним на Амур рыбачить. Продолбили ледорубами лунки, сели…

Час, другой прошел. Я уже горку рыбы на лед накидал, а Хамзе все не везет. Вокруг лунки приплясывает да вздыхает тяжело. А потом вдруг как закричит: «Тянет, дорогой, тянет!»

Подбежал к нему, смотрю и глазам не верю: черный нос и крысиные уши из лунки лезут. Сроду не видывал такой рыбы!

А Хамза знай себе тянет. Вот уже и длинный хвост показался.

Тут я смекнул: да ведь это крыса такая водяная. Ондатрой зовется. Мех у нее густой, шелковистый и очень ценный. Из него шапки, воротники, шубы шьют. Вот ондатра обозналась да на железную рыбку и клюнула.

Диковинного зверя поймал Хамза. Поздравили его на заставе пограничники с богатым уловом и пошутили:

— А моржа выудить сможешь?

— У-гу…

— А бегемота?

Хамза густые брови насупил и с гордостью ответил:

— Чего зря болтать! Даже слона могу…

КАБАНЬЯ СПАЛЬНЯ

Октябрь на Амуре холодный. Вода темнеет, становится ледяной, свинцовой.

В такое время хорошо костры жечь: и передохнешь, и обогреешься.

Смеркалось. Пограничники возвращались с задания.

Вымокли, продрогли и решили костер развести. Маялись-маялись, а разжечь не могут никак. Сучья сырые — шипят, фыркают, стреляют. Я огляделся по сторонам и приметил в поле стог соломы.

— Сейчас полыхнет! — потер руки от радости и двинулся в путь.

Стал подходить к стогу и замер в недоумении: из соломы парок идет, будто стог дышит… Верхние соломинки даже инеем покрылись.

Неужто там кто спрятался?!

Осторожно разрыл верхний слой — и в сторону. Вместо лица — свиной пятачок.

Пригнулся и назад к костру, за ружьем. А пока бегал, кабан проснулся: то ли холодком его хватило, то ли учуял кого…

Только видим: стог вверх взлетел, будто вулкан. А оттуда здоровенный матерый секач выскочил и скрылся в подлеске.

С той поры, как наши ребята стог соломы приметят, шутят:

— Кабанья спальня!

ПРЯТКИ ЩУРКОВ

Недавно отшумел дождь, и в осенней тайге стоял крепкий грибной запах.

Я шел глухой тропой. На западе сквозь редину проглянуло солнце, и все вокруг: и старые замшелые кедры, и гроздья черемух, и островки красной брусники — все как бы преобразилось и ослепительно засияло.

На калине я увидел стайку алых щурков. Они рассыпались по ветвям и мелодично, с грустинкой, словно прощаясь с летом, посвистывали.

В небе скользнула стремительная тень. Это парил сокол. Он так же, как и я, приметил беззаботных щурков. Сокол всегда появляется неожиданно. В бледно-серое стальное перо спрятаны острые когти. Без промаха бьет добычу крючковатый клюв. Сокол сделал вираж и молнией скользнул вниз. Но чуткие щурки опередили его. Мелодичная песня разом оборвалась, в один миг они попадали с веток и схоронились в траве.

Тем временем пернатый разбойник еще раз просвистел крыльями над моей головой, но, так и не найдя птиц, взмыл в небо.

Порыв ветра сорвал с дерева гроздь калины. Березовый лист упал на рукав моего пальто — он был весь в легкой позолоте.

Я оглянулся назад: щурки снова облепили калину и засвистели по-прежнему мелодично и беззаботно, словно не было никакой опасности, а они просто играли в прятки.

ДИСЦИПЛИНА

Пограничники возвращались на заставу. Дорога шла через болото, заросшее камышом, осокой, редким осинником, и спускалась на широкий луг. Недавно на нем, словно маленькие полевые солнца, пестрели ромашки, пряно и свежо пахло клевером и, опутанные повиликой, позванивали на ветру колокольчики. Но теперь на лугу пусто и голо: поутру здесь на славу поработали косцы. Лишь кое-где мелькают зелеными островками заросли чертополоха.

Мы обходим эти островки и идем дальше по колючей стерне.

— Стой! — закричал мой товарищ и схватил меня! за плечо. — Раздавишь…

Я взглянул под ноги и заметил перевернутое гнездо, а рядом крохотного перепеленка. Птенец замер, прижался к земле, только голубой пушок на его голове едва вздрагивал.

Я поднял птенца и осторожно положил на ладонь. Он был похож на маленькую серую варежку. Лишь по временам живая варежка тихо попискивала. Птенец звал мать.

Мы посмотрели кругом, но поблизости никого не было.

И тут я предложил:

— Отпустим его…

— Да разве не видишь, — возразил мой товарищ. В небе-то…

Я поднял голову. Там в синей дымке медленно парил ястреб.

Так вот почему не видно матери птенца. Луговая курочка увела своих детей в заросли, подальше от опасности. Ну, а этот был, наверное, ротозей — вот и отстал.

Пока мы раздумывали, как поступить, ястреб сделал последний круг и скрылся из виду.

Я положил птенца на землю, и мы затаились в кустах: а вдруг перепеленку еще понадобится наша помощь!

Минуту спустя на зов птенца из зарослей выпорхнула перепелка, Видно, она давно заметила нас, и теперь прикинулась больной, раненой: то падала на землю и кралась, как мышь, то вновь поднималась, вытягивала шею и, прихрамывая, бежала вперед. Она пыталась увести нас от детеныша.

Мы поняли это и отошли подальше. Луговая курочка громко, призывно вскрикнула. И откуда ни возьмись — из-под кочек, из-под листков, лопушков выкатились серые комочки. Они построились гуськом, один за другим, девять сестер и братцев. А последним, десятым, стал в строй наш. Перепелка, как командир, впереди. И шеренга двинулась в заросли.

— Порядок! — сказал я.

— А ты как думал! — ответил мой товарищ. — Дисциплина! И птице без нее нельзя. Не то к ястребу в когти угодишь!

КОТ В САПОГАХ

В дозор пограничники обычно со служебными собаками ходят. А у нас на заставе такой случай вышел — кот стал в дозор ходить.

Было это так. Однажды кто-то из пограничников принес на заставу сибирского котенка тигровой масти. Пушистого, с кисточками на концах ушей. Котенок как котенок. Вначале мы ничего особенного за ним не замечали. А он смекалистым оказался.

Только пограничники в строй станут — и он на левый фланг. Последним, значит. При команде «смирно!» — с места не сойдет.

Когда котенок подрос, в дозор с пограничниками отправился. Чуть что в кустах зашуршит — у него сразу шерсть дыбом.

Все лето кот на границе служил, а как-то зимой пошел он на пост и лапы отморозил.

Тогда наш командир приказал:

— Обуть кота!

Задумались пограничники; где взять сапоги? На складе готовых ему не нашлось. И тут старшина Гвоздев не растерялся: снял мерку с его лапы и сшил коту меховые пимы.

И вручил как положено, перед строем не линейке.

Так появился на нашей заставе кот в сапогах!

НОЧНОЙ ЧАСОВОЙ

Лимонный ломтик месяца стынет в темном небе. Молодой снег опушил сосны и ели. Мерцают и горят холодные звезды. А на голом суку дуба между звездами и поляной замер филин. Навострил чуткие уши, полуприкрыл веки и, точно сказочный часовой, сторожит тишину ночного леса.

Скрипнула от мороза старая ель, филин поднял тяжелые веки, зеленым кошачьим взглядом обвел поляну… И вдруг из кустов с легким шорохом выкатился косой. Филин резко повернул голову, неслышно снялся с дерева. Камнем упал на спину зайца, и помчал косой ушастого по лесу, стал отчаянно петлять, пытаясь сбросить страшного седока. Теперь спасение зайца только в прыжке, Чтобы удержать русака, филин одной лапой когтит его спину, другой — за деревья цепляется, точно якорь бросает. Выдержит якорь — пропал косой. Но случилось, по-иному, собрал русак последние силенки, сделал отчаянный прыжок в сторону — филин кубарем скатился в сугроб. Что поделаешь! Не всегда в лесу везет хищнику. Бывает и у него осечка!

Ушастый разбойник выскочил из сугроба, отряхнулся, расправил крылья и бесшумно, как ни в чем не бывало, уселся на дубовый сук до утра стеречь тишину зимнего леса.

Однажды везли мы с отцом из леса на салазках дрова. Смеркалось. Вдруг тишина огласилась громким отчаянным хохотом: «Ха-ха-ха, ху-хуу!» Я вздрогнул от страха и поскорее прижался к отцу. А он положил тяжелую руку мне на плечо и успокоил:

— Не бойся! То ночной пугач-филин свадьбу справляет. Веселится на всю округу!

ПОЧТИ ПО БАСНЕ

Лесник Фрол Захарович Ветров, Захарка — так все величали его, в девяносто лет вышел на пенсию, поселился в деревне Маковке и славился на всю округу своими рассказами.

Повстречался я с ним раз у колодца, куда, по народному преданию, лиса на водопой ходила, и услышал такую историю.

— Про лису говоришь… А вот какой случай однажды выдался. Ну прямо как в басне «Ворона и Лисица»… Я сам тому свидетель…

Бежала, значит, лиса-огневка по опушке. Вдруг слышит, в ельнике больно вороны переполошились, раскаркались… Прямо как на базаре: кричат, спорят о чем-то, ругаются!

Плутовка остановилась, призадумалась: уж очень высоко примостились носастые. Достать их мудрено. Прокралась кума на соседский лужок. Легла на спину. Растянулась. Мертвой, значит, прикинулась.

Вскорости воронам надоело каркать. Кончился, видно, их базар, Снялись и по разным сторонам полетели. А одна в аккурат на ту лужайку села. Глядит и дивуется: лиса долго жить приказала!

Каркнула носастая во все горло. Оповестила, И мигом к ней товарки пожаловали. На неподвижную лисицу глаза пялят, дивуются. А та ни ухом, ни хвостом не шелохнет. Дохлая, да и только!

И тут одна серая набралась храбрости. Села прямо куме на хвост и давай его теребить.

А плутовка только того и ждала. Глаз прищурила, примерилась… и цап-царап ворону! Да, вишь ты, у лисы промашка вышла. В басне-то ворона без сыра осталась, а тут — без хвоста!

III. ГОЛУБОЙ АПРЕЛЬ

Маленькая повесть

Есть в нашем доме мальчик. Зовут его Андрейка Воробьев. С виду самый обыкновенный. Но, пожалуй, на всей нашей улице не найти человека более любознательного, чем он.

Андрейку интересует все на свете: и почему идет дождь, и откуда солнечный зайчик берется, и куда летят журавли…

Весной Андрейка гостит у деда в деревне. Дедушка у него лесник и знает про разные чудеса в природе. А когда Андрейка возвращается в город, то рассказывает мне обо всем, что видел и слышал. Однажды, наслушавшись его рассказов, я решил записать некоторые из них…

ЗАПАХ ЗЕМЛИ

Дедушка Макар живет в деревне Таганьково. Дом у него просторный, а на крыше резной петух. За домом сад, поле…

Поле черное, а над ним пар. Днем пар белый, а по вечерам голубой.

— Так полюшко дышит, — заметил дедушка. Нагнулся, взял горсть земли, понюхал и говорит; — Пахнет талой водой и шальным ветром!

Солнышко припекает все жарче и жарче. На дворе лужи по ночам не замерзают; к лесу не подступиться — утонешь в мокром снегу. Глянешь вверх, а на высоких липах кричат, хлопочут грачи. Ремонтируют старые гнезда, строят новые…

Идем мы с дедушкой через поле, а навстречу нам трактор. Издали он похож на большого жука. Гудит, стрекочет, тянет за собой железный гребень — борону. Зубья у бороны острые-острые, а от них по земле полосы идут, будто поле причесывают.

ЛЕДОЛОМКА

С каждым днем все светлее становится. По полю важно расхаживают грачи с желтыми носами, а вдоль забора трава зеленеет.

Дедушка Макар распахнул дверь, вышел на крыльцо:

— День-другой, прилетит трясогузка, и лед тронется!

Сперва я не поверил ему; при чем туг птица?! Как-то прибежал на реку, гляжу — вода ожила. Кипит, бурлит, ломает сизые льдины. На реке — шум, треск. А одна храбрая птица перелетает с льдинки на льдинку и радостно посвистывает: «Пи-лик, пи-лик!» Хвост у нее длинный-длинный, все качается вверх-вниз, вверх-вниз.

Ребята на другом берегу хлопают в ладоши и кричат:

— Ледоломка! Ледоломка!

Значит, дедушка прав оказался; прилетела трясогузка и хвостом лед разбила.

А на другой день я выбежал в сад зарядку делать и заметил на коньке крыши трясогузку. Подкрался ближе и рассмотрел птицу хорошенько. Юркая, беленькая, на длинных тонких ножках. На груди — черный фартук. На голове — черная шапочка. Весело пропела свое: «Пи-лик, пи-лик!» — поздоровалась. И давай по крыше бегать — мух ловить на угреве. Быстрая, ловкая, стремительная, полет у нее плавный, волновой.

БЕРЕЗКИНЫ СЛЕЗЫ

Ходили мы с дедушкой по лесу, устали и сели отдохнуть не пенек. Дедушка мне сказку про петуха начал рассказывать: «Жил да был в нашем селе петух Золотое Перо…», а березы да осинки склонились над нами и слушают.

Вдруг мне прямо на лоб: кап-кап-кап… Уж не дождик ли? Вскочил я, поднял глаза кверху, а у березы кто-то сучок обломил. Вот оттуда, из ранки, и капало.

Подставили мы с дедушкой под капель ладони и давай березовый сок собирать.

Попробовал я его не язык, а он сладковатый и пахнет сырой землей.

— Сок — березкины слезы, — сказал дедушка. — Видно, прошел мимо лось, да рогом сучок и обломил.

Дедушка порылся в карманах, достал веревку и перевязал сучок. Березка сразу успокоилась, перестала плакать. А к вечеру мы пришли и замазали рану глиной. Пусть березка живет долго-долго.

СОЛНЕЧНЫЙ ОГОНЕК

Залез я на пригорок. Глянул вниз, а там все желтым-желто. Целая лужайка цветов. И все горят, словно огоньки.

— Дедушка! Кто их зажег?

Оказывается, солнышко. Проснулось оно чуть свет. Заиграло в траве, высушило росу. Обрадовались трава теплу да и загорелась огоньками.

Я нагнулся, сорвал один цветок и протянул его дедушке. Он взял его в руки, понюхал и сказал:

— Мать-и-мачеха — первый цветок весны…

— Почему его так прозвали?

— По листу. Сверху у него лист гладкий и холодный — мачеха. А снизу теплый и покрыт мягким пушком — мать. Вот и выходит: мать-и-мачеха!

— А где же листья?

— Пока их еще нет. Отцветут цветы — и листья вырастут.

— Мать-и-мачеха не ядовита?

— Нет. Цветок этот добрый, полезный. Если простудишься и кашлять начнешь, солнечный огонек тебя вылечит. Заваривай как чай и пей на здоровье!

НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ

Небо голубое, а по нему плывут белые как снег облака. Воздух пахнет тополиной смолой и почему-то арбузными корками.

Самое скворчиное время!

Но сколько раз я ни вставал спозаранок, сколько ни прислушивался к птичьим голосам, так скворцов и не видел.

А как-то подул теплый ветер, показалось солнце, и откуда-то сверху послышался тихий, протяжный свист.

«Неужели скворцы?» — Я глянул вверх и заметил на березе пять черных птиц. Они неподвижно сидели на ветке у самой вершины. Потом переполошились, закричали, быстро снялись с дерева и полетели к реке. А спустя полчаса снова пожаловали к нам в сад. Стали проверять свои прошлогодние квартиры, выбрасывать из них сор, куриные перья. Но что такое? Один черный непоседа-скворец места себя не найдет. С опаской поглядывает то на меня, то на свой дом на березе, а внутрь заглянуть побаивается.

«Может, там кто поселился?» — подумал я. И правда, вскоре из летка показалась темная мордочка. Я схватил палку и постучал по стволу:

— Вылезай-ка живей!

И тут из скворечника выпрыгнула белка. Взвилась по стволу кверху, перепрыгнула на другое дерево — и ускакала. Пусть незваная гостья в лесу живет. Там, в ельнике, ей места хватит.

ВОЛЧЬЕ ЛЫКО

Дедушка сказывал мне, что прежде в Чугреевом бору медведи, волки водились. А теперь одни лоси, лисы да зайцы. И все-таки раз мы про волка вспомнили. Пошли на Марьино болото за клюквой. Кругом пусто, голо. В ложбинках еще снег не растаял. Осины сиротливо чернеют тонкими ветками. И вдруг из-под мягкой замшелой кочки будто фонтан плеснул: перед нами маленькое деревце, все в розовых и лиловых цветах.

Я протянул руку и только хотел сорвать цветок, как дедушка меня предупредил:

— Стой, егоза! Отравишься!

— Как так?

— Да это ж волчье лыко. Цветы и кора его ядовиты.

Постояли мы с дедушкой, полюбовались цветами и пошли дальше. А по дороге он мне и говорит:

— Вот ушел серый разбойник, а память по себе в лесу оставил — волчье лыко.

ПОЛОВОДЬЕ

Наш дом стоит недалеко от реки. Ледоход прямо из окна видно.

Нежданно вода вышла из берегов, затопила овраг, низину, и тут на островке я заметил какого-то зверька.

А вода с каждым часом вес прибывает и прибывает — того гляди, островок затопит. Прибежал я к дедушке, кричу:

— Заяц тонет!

Он вышел на крыльцо, нахмурился:

— Ну и дела! Спасать надо косого!

Отвязал лодку, и поплыли мы к острову. А зверек взъерошился, спина дугой, да как мяукнет.

— Вот так заяц! — удивился дед. — Да это же наш кот Серый!

Не успели мы причалить, как Серый прямо мне на колени прыгнул. Весь мокрый, худой! Трется о плечо, мурлычет… Подгребаем мы к берегу, а кот как вырвется у меня из рук, как сиганет в кусты. Только его и видели!

— По весне куда кота не заносит! — усмехнулся в усы дед. — И в Назарьево за двадцать верст. И в лесную глушь… Теперь вот… на остров!

А вчера залез я на тополь, глянул на реку — островка и след простыл. Кругом одна темная вода.

МУРАВЬИНАЯ ПЕЧКА

В конце апреля прогремел гром и пошли теплые частые дожди. Лес умылся и будто помолодел.

Иду я с дедушкой по узкой тропе и вдруг у старой ели увидел большой муравьиный дом.

— Как муравейник весну встречает? — спросил я.

— Снимает с макушки снежную шапку, — ответил дедушка. — Солнышко выглянет — он шапку долой. В лесу еще снег под елками лежит, а муравейник уже макушку греет…

— А что за дом у муравьев? — поинтересовался я.

Оказывается, высотный. Сколько в нем этажей, коридоров, лестниц! Только печки не хватает. Так вот что муравьи придумали: строят свой дом под деревом. Солнышко пригревает ствол, а от него, как от печки, тепло идет… Дерево и есть муравьиная печка. Вот какие умные строители муравьи!

БАРАБАНЩИК ВЕСНЫ

Взял я с полки книжку русских сказок. Сел на крыльцо и стал картинки рассматривать. А дедушка меня и спрашивает:

— Ну-ка, скажи, почему медведя с ульем рисуют?

— С ульем, — усмехнулся я. — Очень уж косолапый мед любит…

— Так, так… — дед огладил усы. — А белку да ежа — с грибами?

— Тоже ясно, — не сплоховал я. — Осенью звери себе на зиму запасы делают. Грибы, яблоки, орехи собирают…

— Дело говоришь! А вот почему зайца — с барабаном?

«Ну зачем косому барабан? — размышлял я. — Ведь всем известно, что он такой трус, каких свет не видывал. Я не раз замечал, как ребята в колхозном саду зайца гоняли. Приметят издали: свистнут или в ладоши хлопнут, а он бежать со всех ног. Только пятки сверкают!»

По правде сказать, так я ничего толком и не ответил.

И тут дедушка выручил меня:

— Помнишь, на прошлой неделе гроза прогремела?

— Помню.

— А ночью морозец завернул. Сковал землю твердой ледяной коркой, Все ходят по дороге и падают. Гололедицу ругают. И к косому беда пришла: воды не напиться — лужи льдом подернулись; и поесть нечего — трава к земле примерзла. Вот заяц и смекнул! Пора в ход задние лапы пускать. Прыгнет на лед и давай барабанить по нему до тех пор, пока до воды не достучится. С тех пор и прозвали косого барабанщиком весны. Даже на картинках художники часто рисуют его с барабаном!

ЛЕСНОЙ ПЕТУШОК

Лес за рекой большой, дремучий. Сколько раз я в нем плутал, а потом смекнул: где корова мычит, где овца блеет, где собака лает — там и деревня наша.

Однажды мы с дедушкой далеко в чащу зашли. Уже смеркаться стало.

— А ну-ка, сказывай, где наш дом? — спросил дедушка.

Поглядел я — места незнакомые. Прислушался: далеко-далеко собака лает, точно кто в бочку кашляет. Видно, пес старый.

Я, не раздумывая, махнул рукой:

— Вон там. Там собака…

Дедушка замер и приложил к уху ладонь. А потом как рассмеется:

— Да вовсе это не пес!

— А кто же?

— То лесной петушок — белая куропатка токует.

И тут дедушка Макар как свистнет, как заухает филином.

А лесной петушок будто захлебнулся разом. Смолкла его песня, и сделалось тихо-тихо.

Мы зашагали к деревне. Оказалось, дом наш совсем в другой стороне. Ошибся я малость, зато услышал, как токует белая куропатка.

ВЕРНЫЙ ГЛАЗ

Возвратился дедушка Макар с Сороти, принес полный кукан рыбы. А мы с Петькой в чижа играли, Я обрадовался, подбежал к нему:

— Где ты, дедушка, ловишь?

— В реке! Где ж еще?

— А мы вчера где только не закидывали: и у плотины, и у старых ветел, и у черного омута — и все впустую.

— Так ничего и не поймали?

— Дна пескаря. Коту на завтрак!

— А какая наживка у вас?

— Обыкновенная… И на червя, и на хлеб, и на ручейника пробовали…

— Так, так, — кивнул дед. — Наживка, выходит, отменная…

— Да разве дедушка скажет! — махнул рукой Петька. — Это ж его тайна!

— Тайна? — Дед Макар брови нахмурил и приказал: — А ну, ступайте за мной!

Подошли мы к реке, остановились на пригорке. Глянули по сторонам, а отсюда все дали как на ладони.

Над Соротью, точно малые самолеты, летают белые чайки, Голову вниз опустили, рыбу высматривают.

— Видите? — дед указал на птиц.

— Ну и что? Чайки как чайки…

— А знаете, почему они в том месте кружат?

— Рыбу выглядывают, — не сплоховал Петька.

— Верно сказано. Значит, где чайки кружат, там всегда мальки хороводятся…

— Мальки-и-и, — усмехнулся Петька. — Зачем они нам?

— Да постой ты, воробей! Понятие иметь надо. Где мальки собираются, туда и красноперый голавль путь держит. Нет-нет и полосатый окунь объявится. И зубастая щука пожалует…

— Выходит, тебе уловистое место птицы указывают! — догадались мы.

— А как же! Замечу я то местечко, сяду в лодку, подплыву не спеша. И рыбачим вместе. У чайки глаз верный!

ГОЛУБОЙ АПРЕЛЬ

Бегут, журчат в оврагах ручьи. С крыш, с заледенелых сосулек полилась на землю капель. В деревне стало звонко-звонко, точно у каждой калитки повесили колокольчик. Смотрю, на дорогу села желтогрудая птица. Скок-поскок, перепорхнула на вербу, оглянулась и пропела: «Синь-синь-синь сиии…»

Я тоже посмотрел вокруг. И правда, все голубое и синее: и небо, и пушистая верба, ивнячок. Даже опушка вся голубая от цветов пролески.

Птица посидела, покачалась не вербе и снова пропела: «Синь-синь-синь сиии…»

— Верно, овсянка! — сказал дедушка. — У апреля голубые глаза!

МЕДОМ ПАХНЕТ

Вдоль дороги, что спускается к оврагу, растут кусты орешника. Ветки голые, без листьев, обвешаны желтыми сережками.

— Лещина зацвела! — говорят в деревне. Откуда ни возьмись налетел ветер. Качнул сережки — и по воздуху поплыло желтое облачко. Покачалось-покачалось и опустилось на дно оврага.

Когда ветер затих, я сам решил пустить желтое облачко. Нагнул ветку и отпустил. Дедушка Макар стоял напротив и сделался желтым — и брови, и усы, и борода. Так его облачко разукрасило.

Дедушка стряхнул золотую пыльцу. Растер в ладонях, понюхал: медом пахнет. Значит, осенью урожай на орехи будет.

БУБЕНЧИК В ПОЛЕ

Бежал я через поле на почту. Письмо деда опустить. Вдруг откуда-то сверху долетел звон бубенчиков. Я поднял голову и остановился. Во все глаза стал смотреть в небо и в самой вышине приметил темную точку.

— Жаворонок! — прошептал я.

Птица опустилась ниже и повисла в воздухе, трепеща крыльями. Она радовалась светлому апрельскому дню, солнцу, весне.

Я заслушался и чуть не позабыл про письмо.

Зябкий ветер сорвал с моей головы фуражку, нагнал серые тучи, и… птица исчезла.

Я пошел дальше, а песня жаворонка все звенела и звенела у меня в ушах.

— Чего такой веселый? — спросила меня на почте тетя Надя.

И я ответил ей:

— Бубенчик в поле прилетел. Жаворонок!

ЛУГОВИКИ

Чибисы — полезные птицы. Очищают луга от вредных жуков и слизняков. За это их и прозвали в деревне луговиками.

— Санитары лугов, значит! — смекнул я.

— И санитары, — сказал дед, — и храбрецы!

— Как так храбрецы?

— Погоди… Скоро сам убедишься.

Я не больно поверил словам деда, да, признаться, и о чибисах забыл. А как-то пошел с дворнягой Пиратом на прогулку. Спустил пса с поводка, он от радости прыгнул мне на плечи, лизнул нос и помчался кругами по лугу. Спугнул с гнезда чибисиху, — и тут произошло настоящее сражение. Чибисы сбились в стаю и обрушились на собаку. Стали кружить над Пиратом, громко хлопать крыльями и кричать гнусавыми голосами.

Испугался пес, поджал хвост и бежать со всех ног к дому.

Я посмеялся над Пиратом, а дома рассказал обо всем деду.

— Пират — это еще куда ни шло! — ответил дед. — Пес молодой да трусливый! А мне не раз приходилось видеть, как чибисы ястребов да лисиц от своих гнездовий гоняли…

ПРО СОРОК

— Сорока на заборе! — крикнул Петька. — Вот бы подстрелить из лука!

— Зачем подстрелить?

— Чем меньше сорок, тем лучше. — Петька надул щеки и выпятил грудь вперед. — Знаешь, где у них гнезда?

— Нет…

— У реки, в ивняке. Я оттуда яйца брал.

— Да разве можно гнезда зорить?

— Сорок можно, — отрезал Петька. — Знаешь, какие они воровки: ложки, ножи, вилки таскают. А случается, даже часы и кольца.

— Ну! — удивился я.

С того дня стал я после завтрака окна закрывать, а со стола ложки да вилки прятать.

Заметил это дедушка и спрашивает:

— Чтой-то ты больно шустрый? Не успеешь щи дохлебать, уж ложку прячешь!

— Белобоки за окном! Того гляди, что-нибудь сцапают…

— Ишь куда хватил, милок, — рассмеялся дед. — От сорок пока еще никто не обеднел. Верно, есть за ними такой грешок: порой таскают блестящие предметы и забавляются ими, словно дети в игрушки играют. Зато пользу приносят немалую. Уничтожают в наших садах и лесах вредных мохнатых гусениц. Даже мышь-полевку и ту не упустят. Проворные птицы!

КОРОЛЬ ЗАБОРОВ

Во дворе у забора лежала куча хвороста. Мне то и дело приходилось из нее хворостину выдергивать на растопку.

Выбежал я однажды во двор и слышу: поет кто-то в хворосте… Звонко так поет, да еще и прищелкивает. Вот, думаю, чудак!

Притаился, гляжу, а из хвороста выскочила рыжевато-бурая крохотная птица. Носик острый, как у мышонка, а хвост торчком. Плутоватая. На мгновение скакнула на поленницу дров, огляделась. Заметила меня, пискнула и тут же снова юркнула в плотно слежавшийся хворост.

Позвал я деда взглянуть на диковинного мышонка с крыльями. А он мне и говорит: «Вот невидаль… Да это же крапивник. Птица такая маленькая. В хворосте гнездо у нее. Теперь крапивник в нем от непогоды прячется. А вообще-то он по заборам любит хорониться. Недаром немцы его „королем заборов“ прозвали».

Я от удивления даже рот разинул: думал — мышонок, а оказался «король»…

КОМАРИНЫЙ БАЛ

Знаете, как дедушка научил меня погоду предсказывать? Тепло завтра или холодно будет? Вот послушайте…

Однажды выбежал я после завтрака во двор, а над поленницей дров комары табунятся. Что эта им вздумалось?

Дедушка нагнулся к поленнице, а комары приметили его мохнатую шапку — и давай над ней плясать.

Подкрался я к дедушке сзади и шуганул комаров метлой — искусают еще. Дедушка поднял брови и повернулся ко мне:

— Зря обижаешь. Чудит комар по весне. Танцует да пляшет, как говорится, мак толчет. Значит, тепло будет!

Я побежал по саду и насчитал семь веселых стаек. Настоящий комариный бал!

НА ВЕЧЕРНЕЙ ЗОРЬКЕ

Когда солнце заходит за дальний Чугреев лес, наступают сумерки. Густой туман растекается по земле. Окутывает избы, пожарную каланчу, деревья. Все кругом затихает. И только со стороны мельничной плотины доносятся протяжные звуки: «Курлы-курлы-курлы…»

Будто там, далеко вдали играет серебряная труба. Когда звуки смолкают, в небе медленно пролетает клином журавлиная стая.

Дедушка проводит ее долгим взглядом и скажет вслед:

— На Марьино болото тянут.

— Зачем?

— Ногой пробуют, скоро ли снег растает.

— А скоро?

— Вот-вот болото оживет. Заголубеет. Лягушки заквакают. А у журавлей свадебные пляски пойдут.

— А как они пляшут?

— Перышки огладят, переступят с кочки на кочку, приосанятся… Станут в круг. Крыльями машут, курлычут, подпрыгивают, кланяются до земли. Высокие, гордые. Войдут в азарт…, и пошла писать губерния. А потом снова в круг, снова в развеселом хороводе.

Я слушаю дедушку и мечтаю хоть одним глазком взглянуть на журавлиную пляску, а на Марьином болоте вновь начинает звучать серебряная труба: «Курлы-курлы-курлы…»

IV. ПРО ВОВУ, БЫЧКА И СОЛНЦЕ

ВЕСЕННИЙ РУЧЕЙ

Ручей, беги, звени, дыши,

Не стань немым под тонким льдом!

Сильва Капутикян

Звенит по городу ручей. Быстрый, говорливый, он бежит по улице, стараясь обогнать трамвай. Мальчишки пускают в него спичечные коробки. Свистят, хлопают в ладоши, скачут вместе с неугомонным ручьем, с потоком автомашин, с толпой прохожих. Один кричит:

— У меня линкор! Он плывет к Белому морю.

Другой бросает:

— А у меня шхуна «Колумб». Курс — Тихий океан.

Спичечные коробки, попав в водоворот, крутятся на месте, а затем, подпрыгнув, несутся вперед по быстрине. И вдруг над ребятами склонились два здоровенных бородатых детины. Тот, что пониже ростом, спросил:

— А ты знаешь, кто такой Колумб?

— Знаю, — ответил мальчик. — Америку открыл!

Бородач улыбнулся и хлопнул друга по плечу:

— Вот тоже Колумб!

Мальчишки остановились и с опаской глянули на взрослых: — Моряки, что ли?

— Нет, — пробасил бородач. — Художники. — Он пристально взглянул на ребят. Потом резко повернулся, взял паренька за локти, поднял над головой и спросил: — А ну, говори скорей, что видишь?

— Белое море. Красный пароход, — не растерялся мальчик.

— Тоже художник! — весело заключил бородач и повернулся к своему другу: — Вот бы и нам сейчас к Белому морю.

— Угу, — протянул друг. — Бросить все, прихватить с собой мольберт, кисти…

— И… — продолжил другой, — сесть на эту шхуну и плыть… плыть…

— Туда, где белые ночи, моржи и северное сияние… — закончил тот, что пониже ростом, и неожиданно обратился к ребятам: — А билеты на ваши корабли есть?

— Есть! — в один голос ответили юные капитаны.

Бородачи улыбнулись.

Мне показалось, что старый большой город помолодел в эту минуту.

Видно, в художниках были живы эти отчаянные мечтатели-мальчишки. И каждого по-своему волновал, радовал и тревожил весенний ручей!

ДОМИК НА БЕРЕЗЕ

Весной у моего окна на березе начали строить гнездо серые, неприметные на вид птицы — мухоловки. Точно крохотные вертолеты, они на минуту-другую повисали в воздухе, трепеща крыльями, отыскивали на дворе пушинки, сухой лист, солому и тут же несли их к своему домику на березе. Затем будущий отец семейства присаживался на ветку и принимался петь. Правда, песня у него была немудреная, но довольно бойкая.

Я спустился с крыльца, сел на лавочку у забора и стал наблюдать за работой птиц. Сколько в ней легкости, согласия, азарта!

Внезапно над моем головой каркнула ворона, громко хлопнула крыльями и с важностью, по-хозяйски уселась на вершину березы. Стала воровато поглядывать по сторонам.

Почуяв недоброе, птицы бросились к незваной гостье и принялись кружить над ней, тревожно покрикивать. Вскоре на помощь им подоспели синицы и горихвостка. Серая разбойница не выдержала натиска малых птах и предпочла поскорей удалиться.

РОКОВОЕ СВИДАНИЕ

Запахи прелого листа, смолы и грибов доносятся из старого бора. Тихо. Лишь в сыром осиннике стоит чуть слышный, беспечный шепоток. Желтый дождь березового листа неслышно оседает на молодых елях. За стволами проглядываются дальние луга и серо-голубое небо.

Миновав просеку, я заметил, как за кустом орешника схоронился охотник. Небрежно поправил кепку, сплюнул через плечо, приложил к губам самодельный пищик и начал призывно манить, подражая голосу рябушки.

Страстный призыв этот услышал молодой рябчик. Выпорхнул из чащи и сел на макушку невысокой сосны. Лесную тишину оборвала его звонкая, мелодичная трель.

Голосок рябушки повторился и не на шутку растревожил пестрого петушка.

Рябчик опустился на траву, гордо поднял хохолок, распушил веером хвост, приосанился и побежал на зов таинственной подруги.

Лесной голосок прозвенел снова.

Петушок, видно, представил себе прекрасную незнакомку, рванулся и полетел на роковое свидание.

В ту же секунду раздался оглушительный выстрел, И красавец рябок серым комком упал на землю.

Я застыл потрясенный!

«Почему, почему, — повторял я себе, — осталась у человека эта жестокая, пагубная страсть?!»

Опустил голову и с тяжелым чувством побрел к дому. Хорошо, что никогда в жизни не пришлось мне убивать ни зверей, ни птиц. Ведь большинство из них беспомощны и не могут обороняться.

ЩЕНОК

Щенок заблудился в пригородном поселке. Куда ни побежит — высокие, чужие заборы, за которыми гавкают и рычат злобные цепные псы.

Над головой темное небо, крупные холодные звезды. Порывистый ветер клонит к земле березы, гудит, завывает в дуплах тополей. Под ногами чавкает сырая земля. В воздухе пахнет горькой осиновой корой…

Намаявшись, малыш вспомнил теплый, просторный дом, коврик в сенях, на котором любил сладко потягиваться и дремать, шустрого пятилетнего сына хозяина Шурика, — и разразился на весь поселок тонким, отчаянным визгом. Он бегал по незнакомой тропе и по-своему, по-собачьи молил о помощи. Но никто не внимал его голосу. Люди с трудом отрывали головы от подушек и бранили непутевого пса. И долго еще то под самыми окнами, то замирая и удаляясь, слышался вой щенка, пока наконец не раздался окрик хозяина.

Пес со всех ног бросился к нему, лизнул в щеку и нос и принялся тереться мокрой от слез мордой о широкие теплые ладони.

И как бы счастливо ни сложилась в дальнейшем его собачья судьбе, на всю жизнь запомнится ему эта сырая осенняя ночь на окраине пригородного поселка, впервые в жизни так остро прочувствованное одиночество.

ПРО ВОВУ, БЫЧКА И СОЛНЦЕ

Стасик учится в четвертом классе и важно носит фуражку козырьком назад. В школе его за это прозвали Бычком.

Вова поменьше. Он ходит в детский сад и надевает голубой берет с торчащим вверх «вредным» помпончиком.

Частенько друзья встречаются во дворе. Играют в прятки, в чижа, в городки. Стасик, как старшой, считает себя профессором. Он любит про все рассказывать, а Вова — слушать.

Как-то Стасик спросил:

— Знаешь, почему филин ночью видит?

— Почему? — удивился Вова.

— У него вместо глаз — фонари электрические…

Ребята постарше, наверно, посмеялись бы над Бычком:

— Вот так барон Мюнхгаузен!

А Вова только разинул щербатый рот:

— У-у-у…

На другой день друзья встретились на дороге, у большой лужи.

Лужа глядится в небо. В ней отражаются облака и ветви ели, в которых новогодней игрушкой вспыхивает маленькое солнце.

Вова с опаской глянул на бодучую козу Варьку, что щипала траву у забора, шмыгнул носом и перевел взгляд на Бычка.

— А кто самый главный на свете?

— Человек, — ответил Стасик.

— Самый-самый? — переспросил Вова.

— Самый! — подтвердил Бычок.

— Стась, а человек все может?

— Все! Даже на Луну ракета летает…

— На Луну? — тянет Вова, смотрит на маленькое солнце в луже и неожиданно бросает:

— А вот утопить солнышко никто не может!

— Может…

— Спорим, что нет!.. — возразил Вова. — Только на что?

— На моток проволоки, что ты нашел возле колонки. — Стасик усмехнулся и присел на корточки. — Гляди!

Сложил ладони рупором и, как пароход, три раза прогудел у берега лужи. Затем встал и решительно затопал резиновыми сапогами-вездеходами. Лужа вздрогнула, закачалась и вышла из берегов. В том месте, где плавало солнце, он высоко поднял ногу и звонко шлепнул сапогом по воде. На Вову обрушился фонтан брызг. Вода замутилась.

— Видал! — засмеялся Бычок. — Я утопил солнце.

Вова опустил голову, ему показалось, что вокруг потемнело. Он понуро зашагал к дому. Возле калитки мальчик остановился, еще раз взглянул на лужу. В ней, как ни в чем не бывало, снова сияло солнце.

— Бычок, смотри, солнце! — крикнул Вова и захлопал от радости в ладоши. Но Стасика уже и след простыл. Сегодня он в первый раз проиграл спор своему маленькому другу.

ЛЕТО НА ВЕРЕВОЧКЕ

Рябины гнутся под тяжестью спелых ягод. Над ними со свистом проносятся стаи серых дроздов. Клены озябли и пожелтели — порой кажется, будто в осеннем саду замерли золотые кони. Осины лепечут алыми листьями тихо и грустно.

Люся и дедушка подошли к скамейке возле старой антоновки. Внучка подняла голову и увидела юркую голубовато-серую птицу, неслышно бегущую по стволу.

— Поползень хозяйничает, сад к зиме в порядок приводит… — заметил дедушка.

Поползень выслушал дерево. Ни мгновение замер на месте, отыскал в коре гусеницу, перевернулся вниз головой и исчез.

Зашелестел ветерок, Дрогнул, затрепетал лист на верхней ветке, нежный, как птичье перышко. Ветка качнулась, что-то оторвалось от нее и полетело вниз. Упало яблоко. Здоровое, желтое, гулко ударилось о землю.

— Ура! — крикнула Люся и бросилась поднимать. Твердое, мокрое, оно будто холодом обожгло ей пальцы.

— Антоновка — осеннее солнце! — сказал дедушка.

Знакомой тропой они идут гулять к реке Серебрянке мимо сарая, доверху заваленного березовыми дровами, мимо высокой липы с черными опустевшими грачиными гнездами, мимо кряжистого пня, обросшего серыми тугими копытцами грибов-трутовиков.

Низкий синеватый туман, освещенный откуда-то изнутри, неприметно для глаз растаял, слился с начавшей желтеть осокой. Отпечатались золотистые стога сена над луговиной. На том берегу посеребрились купола ив. Река засветилась и блестит. Опавшие листья, темные стебли крапивы похрустывают под ногами. А кругом тишина: мягкая, долгая, обрываемая по временам звонкой перекличкой синиц: «Пинь… пинь… трр… ах!» Люсе нравятся эти веселые звуки и этот сад, роняющий по утрам яблоки.

В воздухе пахнет горькой седой полынью.

— Деда… что там за веревочка в небе?

Высоко-высоко летели большие птицы.

— Журавли пошли в отлет. Лето за собой волокут.

— А куда?

— В жаркие края уносят. Туда, где не бывает зимы.

Люся остановилась, сняла с головы платок и помахала на прощание журавлям и лету.

Ветер вырвал платок из рук девочки, заиграл им, поднял в небо и превратил в журавля.

МОРСКИЕ ОГНИ

У берега море зеленоватое. Дальше оно чернеет, становится дегтярным, но темнота эта не пугает Диму. Мальчик часами может сидеть на крутом, скалистом берегу, смотреть вдаль и мечтать. Обычно Дима приходит сюда один, а сейчас рядом с ним Славка.

Славка переступает с ноги на ногу, швыряет в море плоскую гальку:

— Пять раз вынырнет…

— У-гу! — соглашается Дима.

Слава размахивается, бросает в море голыш:

— О чем задумался?

Сумерки густеют, переходят в темень. По небу золотым апельсином катится луна. Море вспыхивает огнями, вздыхает и как бы переваливается с боку на бок.

— Слав! Ты когда-нибудь считал огни?

— Да что я, того… Тоже мне выдумал.

— Ничего не выдумал. Просто огни живые.

— Живые?! — Слава поправил съехавшую на глаза кепку, усмехнулся и безнадежно махнул рукой.

Дима надулся и притих.

Далеко-далеко, где не отличишь море от неба, вспыхнул и погас огонек, Дима привстал и крикнул:

— Знаешь, я во-о-он на тот огонек загадал!

— А что будет?

— Увидим, — тихо ответил Дима.

Набежал ветер. Растрепал льняную Димину челку. Обдал ребят колючими брызгами, покачал старые портовые фонари и улетел в море.

Внезапно дальний огонек оторвался от тысячи других, ожил и пополз куда-то своей дорогой. Вот он ближе… ближе… Р-р-раз — и превратился в горящий светлячок, потом померк на миг и тут же вспыхнул огромным ночным солнцем.

— Корабль! — закричал Слава. — Вон гляди… Вон!

— Мой огонек ожил…

— А если я загадаю? — Слава опустил глаза и с опаской спросил: — Сбудется?

— А как же! — кивнул Дима.

И, словно подтверждая слова маленького мечтателя, вдали вспыхнули и побежали новые огоньки. А корабль загудел густо, призывно: «Сбу-у-дет-ся!»

V. ЗАПОВЕДНЫЕ МЕСТА

ЛОСИНЫЙ ОСТРОВ

К северо-востоку от Москвы находится первозданный, дремучий бор. Имя ему — «Лосиный остров» или «Лосиноостровский заповедник». Человек не вмешивается в жизнь этого лесного царства уже многие годы.

Название «Лосиный остров» появилось в ту пору, когда леса между селениями и полями именовались островами. На этом острове издавна водилось много лосей — отсюда лосиный… Да и нынче здесь не редкость встреча с величавым дымчато-серым сохатым исполином.

Еще во времена становления Москвы как центра Руси этот глухой бор считался заповедным. Красноречивое свидетельство тому слова иностранного посла, побывавшего на острове в те давние годы: «Близ Москвы есть место, в котором водится превеликое множество зверя, коего не только ловить запрещено под строгим наказанием, но даже рубить в этом лесу деревья недозволено…» А в архивах и летописях XVI–XVII веков сохранились описания соколиных и медвежьих охот царей Ивана Грозного и Алексея Михайловича.

После Октябрьской революции Лосиный остров был взят под охрану государством. Здесь ведутся чистка и посадка леса, а также научные работы в области охотоведения.

Москвичи любовно нарекли этот заповедный лес «Подмосковной тайгой».

«Подмосковная тайга» удивительна во все времена года! Весной на опушках токуют рябчики, а на утренних и вечерних зорях тянут вальдшнепы. Жарким летним полднем приятно укрыться от зноя в еловой чаще и собрать букет голубых колокольчиков; золотой осенью — любоваться разноцветьем листопада и ощутить в руках холодок свежесрезанного тугого боровика, наполнить туесок брусникой или клюквой, а в солнечный морозный денек — лететь на лыжах с крутого склона оврага.

Живописны берега Яузы. Прозрачна и студена вода лесных озер. Целебна сила лекарственных трав и ягод.

Встаньте спозаранку и наведайтесь в «Подмосковную тайгу». Вы услышите и надолго запомните музыку весеннего леса!

Многоголосо и слаженно звучит по утрам птичий оркестр: тихим серебристым ручейком журчит зорянка, словно в звонкий бубен бьет «король русского леса» — зяблик, чарующе рассыпается в орешнике соловьиная трель, неожиданны и нежны рулады певчих дроздов.

Лосиный остров служил источником вдохновения многим представителям русской культуры.

Саврасов и Левитан писали здесь свои ставшие позднее знаменитыми пейзажи. Чайковский любил часами бродить по дремучему бору. Известные биологи Житков и Огнев сделали этот лес своей научной лаброраторией.

«Вчера ездил в лес, — вспоминал П. И. Чайковский. — Что за, чудесный вечер, что за восхитительная прогулка! Когда солнце уже садилось, я бродил один по яру и испытал всю глубину наслаждения, доставляемого красотой леса, заходящего солнца и прохладой наступающего вечера, — думаю, что такие минуты достаточны, чтобы ради них с терпением переносить… невзгоды, коими переполнена жизнь». Вот, оказывается, где таятся истоки его прекрасных романсов «Благословляю вас, леса…», «То было раннею весной…» и многих других…

Тенистые дубравы заповедника, хранящие древние предания, напоминают старинные парки.

Здесь нашли приют более двухсот видов животных. Кроме лосей можно повстречать новоселов Подмосковья оленей. Хорошо чувствуют себя быстроногие лани. Много белок и лис.

По ночам веселят округу боровые «лешие» — совы. В заболоченных поймах живут норки и ондатры. Осенью на зеркальной водной глади отдыхают косяки перелетных гусей и лебедей. А какое множество певчих птиц! От «русских колибри» — корольков, величиной с грецкий орех, до хохлатых голубокрылых соек и больших черных дятлов.

Заповедный Лосиный остров — кладезь чистоты, света, здоровья, жемчужина в зеленом уборе столицы. Кто волновался, вдохнув запах ландыша на лесной опушке; кто видел, как опускаются чирки на тихую речную заводь; кто любовался пляской комаров-толкунцов под звонкий посвист ямщика-поползня, — тот неизменно открывал и в своей душе что-то прекрасное.

КАМЕННЫЕ ИСПОЛИНЫ

Слово «заповедное» имеет далекие корни. В толковом словаре Даля сказано: «Помни праотцев: заповедного не тронь!» Ведь «заповедное» издавна связано с прошлым, с судьбами наших дедов и прадедов.

«Заповедное» — означает не только запретное. Это наша живая история. В шуме Михайловских рощ всегда будет звучать пушкинский ямб, а Ясная Поляна неотрывна от великих творений Льва Толстого.

Каждое заповедное место по-своему славит наше Отечество.

Далеко-далеко — от Саянских гор на юге и до Ледовитого океана на севере — протянулся вдоль величавого Енисея Красноярский край. Там, где шумит под ветрами вековая тайга, где могучие кедры по ночам, кажется, достают вершинами звезд, вблизи города Красноярска, по правому берегу Енисея находится знаменитый заповедник «Столбы».

Красноярские столбы — скалы весьма причудливые, и все-таки в прихотливых фантастических глыбинах улавливается удивительная гармония. В далекой древности здесь клокотали и бурлили потоки раскаленной магмы. Они стремились вырваться на поверхность земли, а прорвавшись, внезапно обессилели и застыли в самых удивительных формах.

Всего заповеднике насчитывается восемьдесят выходов сиенита — горной породы, состоящей из полевого шпата, зеленовато-черной слюды и роговой обманки. В них вовсе нет кварца, и поэтому породы, слагающие столбы, называют еще бескварцевым гранитом. Постепенно скалы обрастали лишайниками, а железистые соединения окрашивали их в желтоватые и красные тона.

Вечерами, когда заходит солнце и последний мигающий луч его освещает тайгу, утесы, речные заводи, заповедник чем-то напоминает сказочные театральные декорации.

Хорошо помню тот холодный осенний день, когда вместе с группой туристов шел вверх по дороге от пристани к заповеднику.

Катер доставил нас сюда из Красноярска. Дорогой мы молча любовались берегами могучего Енисея. Но все это было лишь преддверием того, что мы увидели потом…

Первыми нас встретили бурундуки, маленькие рыжевато-бурые зверьки с черными полосами на спине. Они то и дело выскакивал из нор, становились на задние лапки и с любопытством поглядывали на нас. Затем с пронзительным свистом исчезали в расселинах скал. На берегу реки мы заметили свежие следы. «Здесь выдра хозяйничала», — сказал проводник. Далее пошли новые неожиданные открытия.

Мы встретили барсучьи норы, видели вдали убегающего горностая. В пути нас постоянно сопровождали крики кедровок, раскатистые трели черного дятла желны. А в чащобе мы вспугнули красавцев тетеревов. Глухо ухая, тяжело рассекая крыльями воздух, птицы с шумом скрывались в вершинах кедров.

Кедры, кедры — таежные исполины! Их голос протяжнее и глуше, чем шум елей и сосен. Да и выше, величественнее они. Кажется, что по ночам звезды застревают в их густых, лохматых вершинах.

На третий день нашего пребывания в заповеднике пришла гроза. Она была ослепительна и оглушительна. Молнии, казалось, раскалывали небо, а рокот грома повторял лес. С кедров сыпались шишки, их удары о землю были подобны пистолетным выстрелам. А через час внезапно все смолкло. Еще неслись и бурлили под ногами потоки воды, но вновь с жаром кричали кедровки, тенькали синицы да остро пахла свежей зеленью и дурманом тайга.

И невольно мысли мои обратились к прошлому. Этот многоголосый оркестр тайги заставил меня ощутить то же самое, что чувствовали, наверное, люди, попавшие сюда впервые, — восторг и робость перед могучими силами природы. Поэтично и страстно писал об этих местах известный исследователь Сибири Прохор Селезнев: «Зело превелики и пречудесны сотворены скалы. А находятся они в отдаленной пустыне, верст за пятнадцать, а может, за двадцать. Только попасть туда трудно: конный не проедет, пеший не пройдет, да и зверья дикого немало. Пожалуй, правду говорят, что даже в других землях не увидишь такое». От слов этих до сих пор веет былинной и эпической силой — «конный не проедет, пеший не пройдет…». И каким же бесстрашным человеком надо было быть, чтобы в те времена осмелиться прийти в эти глухие таежные дебри! Однако еще и до Прохора Селезнева бывали здесь люди. Сюда наведывались добытчики золота, охотники, ссыльные поселенцы. Но не только первозданная красота и богатство этих мест влекли людей. Ведь здесь подневольный человек чувствовал себя по-настоящему свободным: трудно было дотянуться сюда царской охранке.

В биографии «Столбов» есть страницы особенно примечательные — они связаны с историей революции. В этих недоступных местах укрывались революционеры, организовывались нелегальные сходки, маевки. Красноярские большевики проводили здесь свои первые съезды и конференции. Знала о «Столбах» и ленинская «Искра». В ней неоднократно печатались корреспонденции из Красноярска. Так, в № 22 «Искры» за июль 1902 года было сказано: «…появились прокламации Сибирского Союза, и вот вдруг полиция (уездная) понеслась отыскивать типографию — куда бы вы думали! — на „Столбы“». А вот как писал впоследствии об этом один из организаторов революционного движения в Сибири — М. В. Витошкин:

«Отдаленность „Столбов“ от города, прекрасная живописная местность и удобная возможность укрыться там, в лесу, от „недреманного ока“ царской охранки, естественно, сделали „Столбы“ любимым местом для нелегальных собраний и митингов… Так „Столбы“ стали мало-помалу приобретать у красноярцев характер своеобразного в царских условиях революционного клуба, борьба с организаторами которого для полиции и жандармов была довольно затруднительна…»

Тяжко приходилось царской охранке! Одно дело листовка на заборе или на доме. Ее легко сорвать. А тут, на мощной скале, называемой «Вторым столбом», на громадной высоте внезапно появилась надпись: «Свобода». А на «Первом столбе» краской — «Социализм». Год спустя чья-то смелая рука дописала: «осуществится». Даже свирепая царская цензура не могла вытравить этих слов. Действительно, слишком «высокие» слова!

В годы реакции после революции 1905 года енисейский губернатор, возмущенный появлением крамольного слова «Свобода», отдал строжайший приказ: «Уничтожить». В награду была обещана немалая сумма.

И вот однажды тихим летним днем к скале подошел отряд жандармов. Они долго топтались у ее подножия, не решаясь двинуться в путь.

«Не беда! — говорил их проводник. — Это мы мигом, без свидетелей. Не впервой здесь лазаю…»

Успокоенные его словами, охранники, украдкой перекрестившись, пошли… До середины пути все обстояло благополучно. Проводник провел их через Сарачевскую площадку до заросшего кедрачом «Садика», а потом внезапно исчез.

Жандармы вскоре почувствовали, что попали в западню, впереди отвесная скала, а позади обрыв. В довершение всего пошел холодный затяжной дождь.

Только на вторые сутки, насмерть перепуганные, вконец усталые, «герои» с помощью проходивших мимо охотников, возвращавшихся с реки Маны, молча спустились с утеса. Полицейским было стыдно взглянуть людям в глаза. Их «подвиг» превратился в комедию.

Так бесславно провалилась попытка стереть крамольные слова. Надпись эта, сделанная впервые учителем Денисюком, студентом Беловым и ссыльным Островским, жива до сих пор.

В разных местах нашей Родины есть славные традиции. В городах и селах советские люди чтут память героев революции. К подножию их памятников возлагают цветы, у их могил проводят пионерские сборы. В «Столбах» тоже сложилась своя хорошая традиция — ежегодно обновлять надпись «Свобода» свежей краской.

Деревьев, кустарников, трав в заповеднике невиданное множество. Ботаники насчитывают более шестисот различных видов. Есть и уникумы, например третичные лиственницы и реликтовые липы. И, конечно, много русских красавиц — белоствольных берез. Они скромно сторожат тихие ручейки, речушки и лесные заводи. Там, в поросших осокой и затянутых ряской заводях, словно маленькие водяные солнца, горят золотые кувшинки. Другие цветы и растения скромнее, зато полезнее: валерьяна, борец, володушка золотистая, ромашка, чемерица и множество других.

Богата и разнообразна тайга. К югу она темнее — здесь преобладают темнохвойные деревья: пихта, ель, кедр. К северу же береза, сосна да осина ее высветлили.

Вольготно живется обитателям заповедника. В окрестностях «Манских» и «Диких» столбов бродят медведи, волки, лисы. По ночам на промысел отправляется таежная кошка — рысь.

В прежние времена в этих местах полностью истребили соболя. Охота велась хищнически. В 1950 году работники заповедника решили сделать лесу подарок — выпустили на волю несколько пар баргузинских соболей. Ценный зверек быстро акклиматизировался, теперь он в «Столбах» уже не диво.

Вблизи метеорологической станции, в Доме туристов находится живой уголок. Организовала его Елена Александровна Крутовская, старейшая сотрудница заповедника.

О своих животных она говорит: это мои дети. Причем дети самые разные: толстый увалень медвежонок, порвавший мне резиновый плащ, и озорная стрекотунья сорока; олененок и волк; непоседы белки и сокол… Для зверей это и дом и больница. Уходя отсюда, они никогда не забывают родное гнездо, а в случае голода или другой беды всегда могут вернуться обратно.

Люди часто говорят о любви к природе, но порой это оказывается лишь пустыми словами. Пройдя по лесу, иной человек может сломать ветку, подстрелить птицу, разорить норку беззащитного зверька. В заповеднике за животными и деревьями ухаживают, а если они заболеют, то лечат. По-моему, это и есть истинная любовь к природе.

Великий французский скульптор Роден говорил, что скульптура создается так: берется камень и удаляется все лишнее. Кажется, что ветер, вода и солнце, создавая каменные «скульптуры», учитывали характер и строение каждой скалы. Вот, например, скала под названием «Дед». Отчетливо видны горбатый нос, борода, усы. На все это природе потребовались миллионы лет. Именно это подтверждают геологи и даже указывают цифру — пятьсот миллионов лет.

«Перья» кажутся хвостом колоссальной сороки. Здесь есть десятки скал с любопытными названиями: «Львиные ворота», «Большой и Малый Беркуты», «Колокольня», «Жаба»… Самые крупные среди них — «Первый» и «Второй» столбы — грибоподобные сооружения, возвышающиеся над бурным Енисеем.

«Столбы» — уникум, взлет фантазии, импровизация гениального художника. И при всем этом они — часть России, нашей Родины, где в удивительном единстве живут и радуются тихие нивы, светлые березы, бурные моря и снежные горы.

Заповедник привлекает не только ученых. Сюда приезжают люди из разных уголков Советского Союза. «Столбы» — великолепная школа скалолазания. Здесь проложены старожилами десятки маршрутов, и каждый из них имеет свое название, например: «Труба», «Шахта», «Пролетарка», «Соколик». Особенно популярен лаз под названием «Катушка». По нему на вершину могучей скалы поднимались замечательный исследователь Сибири В. К. Арсеньев и известный писатель Вячеслав Шишков.

Техника скалолазания здесь весьма своеобразна — ни ледорубов, ни ботинок с триконями, ни веревок. Большинство «столбистов» одеты в резиновые галоши и подпоясаны длинными кушаками. Резина галош отлично держит на крутых уступах, кушак же вполне заменяет альпинистскую веревку.

Многие известные скалолазы начинали в «Столбах» свои первые восхождения. Именно отсюда начали покорение горных вершин заслуженные мастера спорта братья Виталий и Евгений Абалаковы.

Ныне к «Столбам» не зарастает народная тропа. Подышать вольным воздухом тайги, полюбоваться восходом солнца, полазить по причудливым скалам, испытать свою силу и ловкость, набраться бодрости и здоровья — вот что привлекает сюда тысячи туристов.

Заключая очерк о знаменитом Красноярском заповеднике, вспоминая его историю и подытоживая свои собственные впечатления, мне невольно хочется повторить слова А. П. Чехова: «…на Енисее же жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась…»

Примечания

1

Изюбр — порода оленя.

Content

Александр Барков
МОИ ДРУЗЬЯ

ОТ АВТОРА

I. ЗА ПАВЛИНЬИМ ГЛАЗОМ

СКАЗОЧНЫЙ ГОРОД

КОГДА РАСПУСКАЮТСЯ ПОДСНЕЖНИКИ

ТРЕХРЯДКА

ТЕТЕРЕВИНАЯ ПЕСНЯ

ДОРОГА К ДЕТСТВУ

БЕЛЬЧОНОК НА ПЛЕЧЕ

ВЕСЕННИЙ ДНЕВНИК

СЕРДЕШНЫЙ

ТИХОЕ УТРО

ПАМЯТЬ ВОЙНЫ

ЧЕМОДАН ДРАГОЦЕННОСТЕЙ

У СТОРОЖКИ ЛЕСНИКА

ЛЕТУЧИЕ КОТЫ

МОРСКОЙ ОКУНЬ

НОВОГОДНИЕ ЗВОНКИ

УДАЧИ ТЕБЕ, АРТУР!

ПОД ЗВОН БУБЕНЦОВ

ЗА ПАВЛИНЬИМ ГЛАЗОМ

ОДЕРЖИМЫЕ

НОЧНОЙ РАЗБОЙНИК

ОСЕННИЙ САД

ПТИЦА-РАДОСТЬ

ЗАПЕЧНЫЙ СКРИПАЧ

ШУТНИК

ЖИВОЙ БАРОМЕТР

ЯШКА

ХИТРЕЦ

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

ДОЗОР

ГЛУПЫШ

ЛЮБИТЕЛЬ МУЗЫКИ

ТАЙНА СТАРОГО ЧЕРДАКА

ПРО ЕЖА ФОМКУ И КОТА ВАСЬКУ

КРЫЛАТЫЕ ДРУЗЬЯ

ШУСТРИК

ПОЖАРНИК КАРЛ

РЫБОЛОВ ВАСЬКА

ЛУКЕРЬЯ-КУДЕСНИЦА

РУСЛАН И ТИШКА

ПЕСНЯ РЕПОЛОВА

II. У ЧИСТЫХ КЛЮЧЕЙ

ПОДОРОЖНИКИ

ДВЕ ВСТРЕЧИ

РОЗЫ НА СНЕГУ

У ЧИСТЫХ КЛЮЧЕЙ

ПОЛЕТУША

МАТЕРИНСКАЯ ЗАБОТА

ЗА ОЛЕНЯМИ

ПОГОНЯ

ВЕЧЕРОМ У РЕКИ

СОЙКИНА УДОЧКА

ПРИМЕЧАЙ!

ВОДЯНОЙ БЫК

ПЛУТОВКИ

ЯМЩИЧОК

БРАКОНЬЕР

БЕРЕЗОВЫЙ СВЕТ

ЗАЯЧЬИ ХЛОПОТЫ

ДОИГРАЛИСЬ!

КОСАЧИ

СВИРИСТЕЛИ

КОТОВЫЙ ПРОМЫСЕЛ

ЗИМНИЕ ЦВЕТЫ

НА ОПУШКЕ

СЕВЕРНЫЕ ПОПУГАИ

У РОДНИКА

КОЗОДОЙ

ЗИМНИЙ ЛИСТОПАД

ОРЕХИ НА ЧЕРЕМУХЕ

ЛЕСНЫЕ ГВОЗДИКИ

ДИКОВИННЫЙ УЛОВ!

КАБАНЬЯ СПАЛЬНЯ

ПРЯТКИ ЩУРКОВ

ДИСЦИПЛИНА

КОТ В САПОГАХ

НОЧНОЙ ЧАСОВОЙ

ПОЧТИ ПО БАСНЕ

III. ГОЛУБОЙ АПРЕЛЬ

ЗАПАХ ЗЕМЛИ

ЛЕДОЛОМКА

БЕРЕЗКИНЫ СЛЕЗЫ

СОЛНЕЧНЫЙ ОГОНЕК

НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ

ВОЛЧЬЕ ЛЫКО

ПОЛОВОДЬЕ

МУРАВЬИНАЯ ПЕЧКА

БАРАБАНЩИК ВЕСНЫ

ЛЕСНОЙ ПЕТУШОК

ВЕРНЫЙ ГЛАЗ

ГОЛУБОЙ АПРЕЛЬ

МЕДОМ ПАХНЕТ

БУБЕНЧИК В ПОЛЕ

ЛУГОВИКИ

ПРО СОРОК

КОРОЛЬ ЗАБОРОВ

КОМАРИНЫЙ БАЛ

НА ВЕЧЕРНЕЙ ЗОРЬКЕ

IV. ПРО ВОВУ, БЫЧКА И СОЛНЦЕ

ВЕСЕННИЙ РУЧЕЙ

ДОМИК НА БЕРЕЗЕ

РОКОВОЕ СВИДАНИЕ

ЩЕНОК

ПРО ВОВУ, БЫЧКА И СОЛНЦЕ

ЛЕТО НА ВЕРЕВОЧКЕ

МОРСКИЕ ОГНИ

V. ЗАПОВЕДНЫЕ МЕСТА

ЛОСИНЫЙ ОСТРОВ

КАМЕННЫЕ ИСПОЛИНЫ

Примечания