Валерия Вербинина

Званый ужин в английском стиле

Глава 1

Суббота, пятый час вечера

Анна Владимировна волновалась. Для этого не было решительно никаких оснований, но, тем не менее, она не могла избавиться от чувства беспокойства, и чем ближе время подходило к семи часам, тем сильнее становилась ее тревога. Казалось бы, до сих пор все шло прекрасно. Петербургский повар с рекомендациями от самого князя Голицына расстарался на славу, цветы для вечера были выписаны чуть ли не из самой Ниццы, а вина доставлены из французского магазина, нисколько не уступающего московскому, который содержал знаменитый Депре. Вина, между прочим, влетели им в копеечку, и даже сын Митенька, увидев присланный из магазина счет, малость оробел и заморгал глазами. Конечно, семье пора привыкать к новой жизни, ведь Павел Петрович теперь статский советник, и жалованье ему положено в две тысячи рублей в год; мало того, служить он будет теперь не в захолустной Москве, а в блестящей столице, куда семья Верховских перебралась всего несколько дней тому назад.

Анна Владимировна удовлетворенно вздохнула. Так-то оно так, только вот петербургские магазины эти — сущее разорение, и сразу даже и не разобрать, где деньги берут за дело, а где так, только зря цену вздувают, бесстыжие. Вывески все одна красочнее другой, а что за ними кроется — с непривычки и невдомек московскому провинциалу, который почти не бывал в столице прежде. Хорошо хоть Евдокия Сергеевна, супруга Павлушиного начальника, который вместе с подчиненным перебрался на службу в Петербург, помогла на первых порах обустроиться и объяснила, что к чему.

В Москве все проще, думала Анна Владимировна, поправляя вазу. И извозчики не такие лихие, как здесь, и городовые помягче, подушевнее, не то что в столице, где каждый из них полковником глядит и так грозно шевелит усами, что боишься и обратиться лишний раз. Все хорошие магазины в Москве наперечет, там даже и голову ломать не надо: хочешь булочек — ступай себе к Филиппову на Тверскую, надо мужу новую шляпу — пожалуйте к Вандрагу на Петровку. А в Петербурге… Анна Владимировна зажмурилась от сладкого ужаса, вспоминая, во сколько обошлось ей новое платье, шитое у знаменитой портнихи. Евдокия Сергеевна ей по секрету шепнула, что портниха не простая, обшивает даже кое-кого из членов августейшей фамилии. Не самых, положим, высоких членов, потому что тогда бы ее услуги обошлись вдвое дороже, но все же… все же… При одной мысли о том, что она одевается у той же портнихи, что и родственники Его императорского величества, в груди у Анны Владимировны приятно потеплело. Нет, все-таки ничто не может сравниться с жизнью в северной столице, и хорошо, что Павлушу наконец сюда перевели. Привыкнут они и к дорогим магазинам, и к бешеным извозчикам. Митенька наконец образумится, поступит в университет. Одним словом, все будет — лучше не придумаешь. Именно так, как и должно быть.

Вошла горничная Глаша, которую Верховские привезли с собой из Москвы, — веснушчатая застенчивая девушка, маленькая и отчаянно некрасивая. Конечно, ведь Анна Владимировна понимала, что для спокойствия семьи горничные должны быть ловкие и как можно менее привлекательные, дабы у хозяина не возникало излишних соблазнов. Что касается лакеев, то Павел Петрович волен нанимать любых, лишь бы не воровали ложки и вели себя прилично. Анна Владимировна очень уважала приличия, и теперь, в этот прекрасный осенний вечер, ее не на шутку терзала мысль, что в столице ее могут счесть не comme il faut,[1] слишком провинциальной для того, чтобы занять достойное место в обществе. Впрочем, на сей случай она своевременно озаботилась принять свои меры. Сегодня будет первый званый вечер, который она устраивает в Петербурге в качестве супруги статского советника Верховского, и, разумеется, она сделает все для того, чтобы он удался.

— В чем дело, Глаша? — спросила Анна Владимировна.

Оказалось, что кудесник-повар с презрением отверг купленную для вечера телятину и требует другой, более свежей. Что же до той, которую приобрели Анна Владимировна с кухаркой Дарьей, то господин повар придерживается такого мнения: ее вполне можно скормить коту Ваське. Глаша, волнуясь, закончила рассказ и робко покосилась на хозяйку. Щеки Анны Владимировны порозовели: она отлично помнила, что самым бессовестным образом сэкономила на телятине, но ей было неприятно, что ее уличили.

— Право же, я не понимаю, чего он от нас хочет, — беспомощно проговорила Анна Владимировна. Затем, немного подумав, поинтересовалась: — А нельзя ли телятину чем-нибудь заменить?

Глаша пообещала, что спросит у господина повара, и скрылась за дверью. Анна Владимировна сокрушенно поглядела горничной вслед. Просто возмутительно, до чего эти молодые повара горазды драть деньги. Телятина, видите ли, ему не понравилась! Анна Владимировна покачала головой и, заметив у румяной розы увядший лепесток, сердито оторвала его. Однако тотчас же лицо ее обрело привычное терпеливо-покорное выражение — послышались знакомые шаги, и в гостиную вошел Павел Петрович, по-домашнему одетый в наиновейший шлафрок пунцового цвета. В руках статский советник держал слегка смятую газету.

— Павлуша! — с укором промолвила Анна Владимировна. — В каком ты виде!

— Так ведь рано еще, — улыбаясь, отвечал советник. — И потом, матушка, ты не знаешь здешних петербургских обычаев. Раз назначено в семь, значит, жди к восьми.

Он весь лучился довольством. Но не тем спесивым довольством, которое обыкновенно выводит из себя окружающих, а каким-то очень естественным, симпатичным, проистекающим из неизменно хорошего настроения и миролюбивого, ровного характера. Весь его облик словно говорил: «Жизнь хороша, и жить чертовски хорошо». Сам Павел Петрович был маленький, кругленький, с пушистыми седоватыми усами и намечающейся на макушке плешью. Он любил кошек и обладал редким даром с первого взгляда внушать детям к себе доверие. Анна Владимировна поглядела на мужа и улыбнулась.

— Ты бы переоделся все же, Павлуша, — попросила она мягко.

Почтенный статский советник в ответ лишь сморщил нос, как мальчишка, и, не отвечая, повалился на диван, где вновь стал просматривать газету.

— Что-нибудь интересное? — спросила Анна Владимировна. Она не увлекалась политикой и ничего в ней не смыслила, но раз они теперь живут в столице, надо быть в курсе происходящего.

— Ничего, представь себе, — все с той же добродушной улыбкой отвечал муж. — Германия опять грозит войной, но Австрия вроде бы колеблется. В российском воздухоплавательном обществе испытывали новый воздушный шар, но неудачно. — Он перевернул страницу. — Граф Толстой, кажется, пишет новую книгу. А в остальном все то же, что и обычно. — Он зевнул, прикрывая газетой рот.

«Надо будет сказать ему, чтобы он не зевал в обществе», — мелькнуло в голове у Анны Владимировны. Она села напротив мужа и сложила руки на коленях.

— Павлуша… — несмело начала женщина.

— Что, ангел мой?

— Меня беспокоят вина. — Анна Владимировна умоляюще поглядела на него. — Ну зачем было столько заказывать, скажи на милость? Шабли, шато д’икем… ликеры разные…

Павел Петрович хитро прищурился.

— А ты бы хотела обойтись одним ланинским шампанским?[2] Или, может, надо было заказать кахетинское братьев Елисеевых?[3] — Он пренебрежительно повел своими полными плечами. — Пфф! Еще чего не хватало, в самом деле!

— Но ведь гости вряд ли все выпьют, — умоляюще проговорила Анна Владимировна. — Если что-то останется, мы ведь сможем вернуть ненужное в магазин, правда?

Она смотрела на него, и в ее бледно-голубых глазах застыла такая мольба, что Павел Петрович не нашелся, что ответить. Нет слов, его супруга — добрейшая из женщин, образцовая хозяйка, хлопотливая, внимательная, набожная и к тому же прекрасная мать, но есть все же вещи, которые она упорно понимать не желает. Это в Москве можно вернуть товар, если лавочник вам хорошо знаком, а вот в столице. В столице, если вы начнете позволять себе такие фертикулясы, вас навечно запишут в невежи и медведи. Павлу Петровичу вовсе не улыбалась мысль прослыть медведем, но он прекрасно знал: ежели жене что втемяшится в голову, ее не переубедить. Поэтому он только недовольно покрутил головой и, буркнув: «Делай что хочешь», стал читать списки приезжающих в Петербург.

Вернулась Глаша, и успокоенная Анна Владимировна вполголоса отдала ей приказание: несколько бутылок — самых дорогих — припрятать, а за телятиной кого-нибудь послать, чтобы повар потом не бурчал, что у Верховских-де никакого понятия о приличиях и вообще сплошное моветонство. Глаша присела в книксене и удалилась, а Анна Владимировна оглядела гостиную, чтобы убедиться, все ли сделано как надо. В этот особняк они въехали совсем недавно, но с мебелью им определенно повезло. Она ничуть не бросалась в глаза и чем-то неуловимо походила на хозяйку дома — такую же неприметную и вместе с тем незаменимую.

— Иван Андреевич точно будет? — спросила Анна Владимировна.

— Обещал, — лаконично ответил ее супруг.

Иван Андреевич Лакунин был его начальник по ведомству, вместе с которым они и перебрались в Петербург.

— И Владимир Сергеевич обещался быть, — добавила Анна Владимировна. — Вместе с братом.

Владимир Сергеевич Городецкий был когда-то сослуживцем Павла Петровича. Несколько лет назад он вышел в отставку и перебрался в столицу, где дела его по всем признакам пошли в гору. Сейчас он, насколько было известно Верховским, помогал вести дела своему брату Константину, известному адвокату.

— Жаль, Наталья Петровна сказала, что не может принять наше приглашение, — вздохнула Анна Владимировна.

Статский советник поморщился: Наталья Петровна была его родной сестрой, и уж она-то, во всяком случае, могла оказать им честь своим посещением.

— Зато мы увидим Вареньку и ее жениха. Давненько мы ее не видели! — добавила супруга.

— Угу-м, — промычал Павел Петрович.

— Ты знаешь, кто ее жених? — с любопытством спросила Анна Владимировна. Сама она долгое время надеялась, что племянница Варенька выйдет замуж за их Митю, но отец Вареньки, суровый генерал Мезенцев, высказался категорически против брака между близкими родственниками, за что Анна Владимировна его сильно невзлюбила. — Кажется, он военный?

Павел Петрович метнул на нее хмурый взгляд.

— Я знаю только, что он служит при дворе, — сказал он. — Натали не сообщала мне подробностей.

«При дворе, скажите пожалуйста! — мелькнуло в голове у Анны Владимировны. — Уж не лакеем ли?» Однако она согнала с лица скептическое выражение и улыбнулась.

— Все-таки хорошо, что нам удалось заполучить на вечер этого итальянца, — заметила она. — Правда, долго пришлось его уламывать, но…

Павел Петрович вздохнул и спросил довольно равнодушно:

— Ты о хироманте?

По правде говоря, за последние дни жена говорила ему об особом госте много раз, и статский советник уже начал жалеть, что они вообще устраивают этот вечер.

— Конечно, о нем, — несколько обиженно отозвалась Анна Владимировна. — А о ком же еще?

Поскольку в Петербурге у Верховских было все-таки еще слишком мало знакомств, а одними родственниками в таком случае не обойтись, Анне Владимировне пришла в голову гениальная мысль — пригласить на вечер знаменитого хироманта Пьерлуиджи Беренделли, которого они знали еще по Ментоне. Летом Павел Петрович лечился там от камней в почках, тогда супруги Верховские и познакомились с итальянцем, чья дочь тоже находилась на курорте. Осенью Беренделли возобновил гастроли по Европе, во время которых он неизменно поражал публику своими знаниями — предсказывал судьбу по руке и читал прошлое и будущее с такой легкостью, словно они были открытая книга. Сейчас хиромант находился в Петербурге и вскоре собирался уехать в Париж, так что Анне Владимировне пришлось приложить нешуточные усилия для того, чтобы заполучить к себе знаменитого итальянца. Заручившись его согласием, Анна Владимировна вздохнула свободнее: теперь она была уверена, что ее вечер ждет неминуемый успех. Даже эксцентричная графиня Толстая и та напросилась через Павлушиного начальника к ним в гости, чтобы поглядеть на хироманта. И Городецкие, что ни говори, сначала отнекивались от приглашения, пока не узнали, кого встретят у Верховских. В глубине души Анна Владимировна ликовала.

— Только я не уверена, как надо их рассаживать, — пожаловалась она мужу. — Беренделли будет вместе с дочерью, и он, конечно, знаменитость. Но твой начальник… И, конечно, графиня Толстая…

— Гм, — рассеянно молвил на это Павел Петрович. — Кстати, баронесса Корф вернулась в Петербург из продолжительной заграничной поездки.

Анна Владимировна решила, что ослышалась.

— Баронесса Корф? — удивленно спросила она.

— Мы встречали ее в Ментоне, — напомнил статский советник. — Разве ты забыла?

Анна Владимировна ничего не забыла, а в особенности те взгляды, какие добрейший Павел Петрович бросал летом на очаровательную белокурую баронессу. Мадам Верховской смутно вспомнилось, что у госпожи Корф были не в порядке легкие. Также она помнила, что баронесса приехала в Ментону не одна, а с двоюродным братом, который говорил преимущественно по-английски и походил на нее как две капли воды. Впрочем, от проницательной Анны Владимировны не ускользнуло, что молодой человек вел себя очень предупредительно по отношению к кузине, — по правде говоря, даже чересчур предупредительно для обычного родственника. У статской советницы осталось впечатление, что этих двоих связывает какая-то тайна, и какого именно порядка тайна, она даже не сомневалась. Конечно же, речь шла об обыкновенном романе! Но Анна Владимировна считала себя выше сплетен и не стала ставить легкомысленной госпоже Корф на вид ее безрассудное поведение. В конце концов, пока кузен находился при ней, мадам Верховская могла не опасаться за своего супруга.

— В Ментоне было так много людей, — вздохнула Анна Владимировна. Павел Петрович недоверчиво покосился на нее, и потому она быстро добавила: — Но баронессу Корф я помню. Послушай, Павлуша…

— Что?

— А тот доктор, который тебя лечил… Венедикт Людовикович… — Анна Владимировна замялась. — Мне только сейчас в голову пришло… Зря мы, наверное, его пригласили.

— Почему? — очень сухо спросил Павел Петрович. По натуре он вовсе не был снобом, и то, что жена пыталась проявлять неуместную разборчивость, его невольно коробило.

— Но посуди сам: графиня Толстая, адвокат Городецкий и… и… — Анна Владимировна не смогла закончить фразу и только беспомощно развела руками.

Однако Павел Петрович был на редкость твердолоб.

— Не могу понять, отчего это тебя так волнует, — заявил он, пожав плечами. — Уверяю тебя, доктор вхож во многие приличные дома. И в конце концов, чем он хуже твоего хироманта?

Анна Владимировна тихо вздохнула. Боже, и отчего мужчины так упрямы? Конечно, Венедикт Людовикович — почти друг их семьи, и Павлуша ему многим обязан, но вот будет ли его присутствие уместно на их вечере? В конце концов, не стали же они приглашать, к примеру, портного Павла Петровича. А хиромант Беренделли — совершенно особая статья. Он знаменитость такого калибра, которую за честь сочтут принять где угодно, и не надо равнять его с французом-доктором, который вечно курит так неопрятно, что у него все манжеты обсыпаны пеплом. Да!

Вошел Трофим, лакей Верховских (он тоже, как и Глаша, приехал вместе с хозяевами из Москвы), и протянул статскому советнику узкий голубой конверт.

— От господина итальянца, — доложил Трофим, почтительно прокашлявшись. — Только что доставлен.

Павел Петрович открыл конверт и нахмурился.

— Что там? — с замиранием сердца спросила Анна Владимировна.

Ее муж поморщился, не отрывая взгляда от письма, его губы шевелились. Анна Владимировна почувствовала, как сердце опускается у нее в груди все ниже и ниже. Обманул бесстыжий итальянец, как пить дать, обманул! Посулил прийти, а теперь не явится!

— Пропал вечер, пропал! — принялся излагать содержание послания статский советник. — Синьор Беренделли извиняется и пишет, что его дочь Антуанетта чувствует себя неважно и поэтому не сможет к нам приехать. Но сам он обещает быть, как мы и условились.

Анна Владимировна с облегчением выдохнула и откинулась на спинку кресла.

— Можешь идти, — сказал Павел Петрович Трофиму и бросил письмо на столик возле дивана.

— Надо будет сказать повару, чтобы он готовил на одну персону меньше, — с облегчением сообразила его жена. — Значит, сколько всего человек будет за столом?

Павел Петрович наморщил лоб.

— Ты, я и Митя — уже трое, — сказал он.

— Варенька и ее жених — пять, — подхватила Анна Владимировна.

— Иван Андреевич с женой — семь… Беренделли — восемь…

— Графиня Толстая — девять.

— Она сказала, что будет со спутником, — напомнил статский советник.

— С тем композитором, Преображенским? — с любопытством спросила Анна Владимировна.

— Кажется, да.

— Значит, композитор — десятый.

— Владимир Сергеевич и его брат-адвокат — двенадцать. Кого мы забыли?

— Кажется, никого… Нет, погоди. Доктора мы не считали?

— Нет.

— Значит, всего за столом будет тринадцать человек, — подытожила Анна Владимировна. В следующее мгновение ее лицо исказилось ужасом. — Тринадцать? Боже мой! Ну конечно, если Антуанетты не будет… — Она была готова расплакаться. — До чего же необязательные люди эти итальянцы!

— И что из того, что тринадцать? — спросил Павел Петрович. Однако по его лицу было заметно, что он и сам сконфужен.

— Павлуша, разве ты не понимаешь? — вскинулась Анна Владимировна. — Тринадцать! Очень, очень плохо! Просто никуда не годится! Нам надо что-то предпринять, я не желаю, чтобы на моем вечере было тринадцать человек. Такая дурная примета!

Павел Петрович несколько мгновений раздумывал.

— Не торопись, ангел мой, — сказал он наконец. — Кажется, я знаю, как ее обойти.

Глава 2

Неожиданное приглашение

Молодая блондинка с карими глазами, одетая в платье модного цвета mauve,[4] поднялась в свой номер петербургской гостиницы и стала снимать шляпку, когда из-за стены внезапно донесся выстрел.

Следует признать, что молодая особа повела себя на редкость странно. Она не стала визжать, звать на помощь и падать в обморок, как, без сомнений, сделала бы на ее месте любая уважающая себя представительница слабого пола. Более того, блондинка вообще ничуть не удивилась происходящему. Она лишь разгладила ленты шляпки, вздохнула, направилась к двери и через минуту уже входила в соседний номер, где на кровати лежал молодой человек, на детском лице коего застыло выражение непосредственности. Держа в руке увесистый американский револьвер, он целил в стену напротив, где была прикреплена десятка «пик». Внимательный наблюдатель, если бы таковой оказался поблизости, не преминул бы заметить, что четыре значка пик были пробиты пулями.

— Билли, — с легким неодобрением в голосе сказала дама, — кажется, я просила тебя больше не стрелять в гостинице. Это же ни на что не похоже!

Лежащий на кровати шмыгнул носом, покосился на говорящую и со вздохом поднялся. Волосы у него были растрепаны, и он пригладил их свободной рукой.

— Мне хотелось немножко попрактиковаться, — пояснил он смущенно, глядя на собеседницу (кстати, заметим: разговор шел по-английски). — По-моему, я теряю былую сноровку.

Дама в сиреневом поглядела на карту и выразительно вздернула тонкие черные брови.

— Что-то непохоже, — усомнилась она.

— А я говорю, теряю, — вздохнул Билли. — Раньше я стрелял куда лучше. Два промаха из шести, куда такое годится?

И он застенчиво покосился из-под пшеничной челки на даму в сиреневом, которая, слушая его, только качала головой.

— Ты так и не изменился, — сказала она. По ее тону нельзя было понять, радовало ее сие или, напротив, огорчало. — Куда ты хочешь пойти сегодня?

Билли пожал плечами и стал перезаряжать револьвер.

— Мне все равно, — признался он. — Правда-правда!

— И все-таки, куда? — настаивала дама. — В театр? Сегодня дают несколько хороших пьес. Можно прокатиться в оперу, если хочешь, или посмотреть картины в императорской галерее. Хотя я не уверена, что сейчас она открыта.

Билли шмыгнул носом и спрятал револьвер.

— В картинах я ничего не понимаю, — отозвался он. — А в опере все старые.

— Кто старые? — строго спросила дама. Но карие глаза ее смеялись, от чего в них вспыхивали золотые искорки. Билли поглядел на них и смешался.

— Да актеры, — горестно ответил он. — Певица изображает, что ей двадцать лет, а на самом деле у нее наверняка уже внуки есть. А партнер-то ее куда смотрит? Не видит, что ли, кто перед ним?

К его удивлению, собеседница звонко расхохоталась.

— Никак на тебя не угодишь! — воскликнула она, отсмеявшись. — Ну а театр чем тебе не нравится?

Билли задумчиво почесал нос и проворчал, исподлобья глядя на даму в сиреневом:

— Я не говорил, что он мне не нравится.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем, — вздохнул Билли. — Можно сходить в театр, я не против.

Вообще-то он был готов идти куда угодно, лишь бы быть рядом с дамой в сиреневом, о чем та отлично знала. Лицо блондинки смягчилось.

— Значит, отправимся в театр, — подытожила она. — На какую-нибудь смешную пьесу, да?

Она улыбнулась, и Билли почувствовал, что тает от ее улыбки, как леденец… И в то же мгновение раздался стук в дверь.

— Войдите! — слегка повысила голос блондинка, перейдя на русский.

На пороге показалась горничная и, стараясь не смотреть на простреленную карту на стене, объявила, что для баронессы Корф есть письмо. Молодая женщина нахмурилась.

— От кого? — довольно сухо спросила она.

— От статского советника Верховского.

— Не знаю такого, — отрезала дама в сиреневом.

Горничная замялась, затем пояснила:

— Посыльный сказал, вы встречались с семьей господина советника в Ментоне.

— А! — Лоб баронессы разгладился. — В самом деле, теперь я вспомнила. Кажется, мы жили в одной гостинице. И чего же он хочет?

Горничная подала ей маленький запечатанный конверт, на котором изящнейшим почерком со множеством завитушек значилось, что он предназначается госпоже баронессе Амалии Константиновне Корф и никому более. Молодая женщина вскрыла письмо и углубилась в чтение.

— Что-нибудь интересное? — спросил Билли.

Амалия пожала плечами.

— Нас приглашают в гости, — сказала она.

— Кто? — Билли, казалось, заинтересовался.

— Статский советник Павел Петрович Верховский и его супруга. Они устраивают soir?e fixe[5] и мечтают видеть нас среди гостей. Будут присутствовать также графиня Толстая, адвокат Городецкий и знаменитый хиромант Пьерлуиджи Беренделли. — При произнесении последнего имени в тоне белокурой дамы сквозила самая непочтительная ирония. Судя по всему, она не слишком верила в хиромантию.

— Адвокат? — недоверчиво спросил Билли.

— Да. А что? Неужели ты о нем слышал?

— Нет, — честно ответил Билли. — И вообще, я знал только одного адвоката. Да и фамилия у него была совсем другая.

Амалия улыбнулась.

— Госпожа баронесса, посыльный ждет ответа, — напомнила горничная.

Но Амалия не торопилась.

— Да-да, теперь я вспомнила Верховских, — задумчиво произнесла она, погружаясь в свои мысли.

Простая московская семья, только муж был тогда не статским советником, а числился рангом ниже. Добродушный человек с круглым брюшком, вокруг которого все время вертелись кошки. Он их гладил и даже подкармливал со своего стола. Между прочим, за все время своего пребывания в Ментоне мужчина даже не полюбопытствовал заглянуть в соседнее Монако, где его соотечественники оставляли баснословные суммы, и такое его поведение невольно внушало уважение. Жена его, как теперь вспомнила Амалия, показывала ей фотографическую карточку их сына — кажется, его звали Дмитрием. Довольно блеклая женщина, и одевалась она всегда в неброские, однотонные платья самого безыскусного фасона. В ее мясистом лице было что-то овечье, но однажды Амалии довелось услышать, как дама распекает официанта, осмелившегося подать ее мужу слишком холодное питье, — даже голос ее изменился тогда, став металлическим, а в лице и подавно не осталось ничего покорного — оно выражало одну злую, непреклонную решимость. Амалию, которая вообще считала, что все люди состоят из контрастов, немало позабавила подобная перемена. И все же, хотя баронесса ничуть не была снобом, она сознавала, что между ней и Верховскими очень мало общего и пребывание на популярном курорте вовсе не сглаживает разницы. В сущности, Амалия вообще слишком отличалась от остальных людей, чтобы считать кого бы то ни было из них ровней себе. Прежде она вела жизнь, насыщенную самыми разнообразными приключениями, хоть и делала это не вполне по своей воле. Потом были болезнь, трудное выздоровление, санатории, возвращение в Петербург… Заболевание туберкулезом было этаким дамокловым мечом, который постоянно висел над ее семьей, от него умерли отец и родной брат Амалии, но она осталась жива. Баронесса была почти уверена, что в Петербурге мало кто заметил ее отсутствие, кроме самых близких, самых дорогих людей, но, как оказалось, была не права. Амалия вспомнила человека, который приходил к ней вчера, и поморщилась…

— А хиромант — это тот, кто будущее предсказывает? — спросил, перебив ее мысли, Билли.

— Да, по линиям руки, — отозвалась Амалия.

— Ух ты!

Тон молодого человека заставил молодую женщину улыбнуться. Она вновь прочитала письмо и вздохнула.

— Графиня Толстая… Будем надеяться, что не та Толстая, о которой все говорят.

— А та, о которой все говорят, она кто? — заинтересовался Билли.

— Весьма заурядная, но скандальная особа, которой нравится изображать из себя femme fatale,[6] — фыркнула баронесса. — Даже ее собственная семья не поддерживает с ней отношений. Но она получила недавно наследство от деда, который в ней души не чаял, так что мнение родных ей в высшей степени безразлично. Она живет в основном за границей, раз в полгода переходит в новую веру и меняет любовников как перчатки. Сама себя считает меценаткой и покровительницей искусства, но ради блага искусства я надеюсь, что она все же ошибается.

— О, — только и выдохнул Билли. — А, случаем, не та Толстая, из-за которой художник застрелился?

— Она самая, — подтвердила Амалия. — Но я не думаю, что у Верховских окажется именно она. Все-таки они не ее круга люди. Так что ты скажешь, Билли?

— О чем?

— Если хочешь, можем пойти в театр. А нет, так отправимся в гости к Верховским. Все равно на сегодня у нас нет больше никаких дел.

Билли немного подумал.

— В театре смешная пьеса? — деловито осведомился он.

— Не знаю, — рассеянно отозвалась баронесса. — Но всегда можно выбрать.

Билли вздохнул. В то мгновение он больше всего походил на непоседливого школьника, прочно застрявшего в старших классах. Впрочем, впечатление определенно было обманчивым, потому что на самом деле возраст невысокого блондина с детским выражением лица приближался уже к тридцати годам.

— Я вот о чем подумал, — сказал он. — Пьеса будет и завтра, и послезавтра, и когда угодно. И вообще, неловко обижать людей, если они нас пригласили.

Амалия улыбнулась.

— Одним словом, ты выбрал хироманта, — поддразнила она своего друга. — Хорошо, будь по-твоему. — Баронесса повернулась к горничной: — Передайте посыльному, что мы с моим кузеном сердечно благодарим Павла Петровича и принимаем его приглашение.

Билли потупился. Ему очень нравилось, когда Амалия называла его кузеном, хотя они ни в коей мере не являлись родственниками. Впрочем, люди повсюду и так принимали их за брата и сестру, потому что молодой человек и блондинка заметно походили друг на друга. Только Амалия выглядела более утонченно и держалась как настоящая светская дама, а Билли явно пренебрегал светскими манерами. Они определенно получили воспитание в разных кругах, но если бы кто-нибудь осмелился при Амалии сказать что-либо дурное о ее «родственнике», ему бы не поздоровилось. О том, что бы произошло с человеком, который вздумал бы задеть Амалию, лучше вообще не говорить. Несмотря на два промаха из шести, стрелял Билли чертовски метко.

Глава 3

Первые гости

— Иван Андреевич, голубчик, как я рад вас видеть! Евдокия Сергеевна, дорогая! Счастлив приветствовать вас под сим скромным кровом! — И статский советник Верховский закружился колобком вокруг дорогих гостей, улыбаясь, кланяясь, пожимая руку начальнику, рыжеватому господину лет сорока, и уже через мгновение целуя руку его жене, высокой сухопарой даме с вечно недовольным, кислым лицом. — Аннушка, Митя, к нам пришли!

Анна Владимировна сияла, Павел Петрович сиял, гости расточали улыбки, и только Митенька Верховский, единственный сын статского советника, чувствовал себя не в своей тарелке. Новый костюм, который маменька озаботилась пошить у хорошего, однако же не слишком дорого берущего за свою работу портного, жал немилосердно, очки то и дело норовили съехать на кончик носа, а когда Митенька сделал попытку по примеру папеньки поцеловать сухую руку Лакуниной, и вовсе чуть не свалились с позором на пол.

Юноша распрямился, красный, как вареный рак, мысли его заметались. Зачем, ну зачем маменька затеяла этот никчемный вечер? И добро бы пригласили каких-нибудь умных, мыслительныхлюдей, с которыми и поговорить приятно, и есть что обсудить — к примеру, социальную справедливость или теорию немца Маркса. Так нет же! Изволь теперь выслушивать всякий вздор, который будет с умным видом изрекать усатый рыжий олух Иван Андреевич, или отвечать на любезности Евдокии Сергеевны, которая вечно цедит слова сквозь зубы, словно оказывает собеседнику невесть какую милость. Она и прежде была не слишком приятна в общении, а как ее почтенный супруг загремел в тайные советники,[7] так и вовсе сделалась невыносима. Как же они оба смешны, с их дутым высокомерием и вымученной сердечностью! Ни единого искреннего слова, все какие-то нелепости вроде:

— Ну, как поживаете, Митенька?

— Благодарю вас, Евдокия Сергеевна, — едва слышно отвечал юноша, — хорошо.

— Учитесь?

— Он собирается в университет поступать, — вмешался Павел Петрович, — в следующем году.

— О, хорошо. Просто замечательно, — покровительственно одобрил Иван Андреевич. — По какому отделению намерены учиться, молодой человек?

Митенька, чье терпение истощилось, хотел было весьма неучтиво брякнуть: «Ни по какому», но его опередил отец:

— По юридическому, я думаю. Впрочем, мы сначала посоветуемся с Константином Сергеевичем, он обещался быть у нас сегодня. Сами знаете, сегодня даже университетам нельзя доверять. Всюду сплошное свободомыслие и непочитание старших.

Митенька надулся. Евдокия Сергеевна посмотрела на него и отвела глаза. Совершенно непонятно, о чем думал ее супруг, Иван Андреевич, принимая приглашение ехать в гости, когда собственный дом до конца не устроен, — воля ваша, но это верх неразумия. А ведь она предлагала отказаться вежливо, мол, заняты, не сможем нанести визит, но Иван Андреевич настоял. Нехорошо-де обижать Павла Петровича, такой душевный человек, почти двадцать лет знакомы, можно сказать, дружим домами, а нынче дружба — ой какое редкое явление, и друзей ну никак нельзя терять. «Тоже мне, дружба!» — мысленно усмехнулась Евдокия Сергеевна. Просто Иван Андреевич помешан на охоте, а Павел Петрович, хитрец, давно прознал об его пристрастии и тоже охотником знатным прикидывается. Просто используют Ивана Андреевича, доброту его зная, все, кому не лень! Ничего, уж в столице она позаботится, чтобы вокруг него нахлебники не вертелись. Никаких бедных родственников и денег в долг, никаких «приехать и пожить маленько»! И протекций никому не давать! Вон и Анна Владимировна небось, когда ее Митенька в очередной раз провалится на вступительных экзаменах в университет, явится к ним просить о помощи… Евдокия Сергеевна неприязненно покосилась на юношу. Тощий, длинный, как ни причесывается, голова вечно лохматая, то и дело поправляет очки — недоросль, право слово, чистый недоросль, а ведь ему уже двадцать скоро. Только и делает, что книжки какие-то дурацкие читает, и физиономия предерзкая. (Митенька, кстати, в тот самый момент, с мученическим видом стоя неподалеку от нее, мечтал о том, как после постылого званого вечера удерет к себе читать очередной том Бокля.) Вырастила нигилиста Анна Владимировна, ничего не скажешь! Такой и бомбу кинуть может, и зарезать, с него станется.

Но тут супруге тайного советника пришлось отвлечься от дурных мыслей, потому что Павел Петрович повел дорогих гостей осматривать дом.

— Прошу, Евдокия Сергеевна, только после вас! Вот-с, здесь большая гостиная, не угодно ли. — Он гордо указал на рояль, на диваны, обитые неопределенного цвета материей, на столики, где стояли вазы с цветами.

Ай-ай-ай, подумала Евдокия Сергеевна, а на цветы-то денег пожалели, видно, что подвялые. Все Аннушка с ее экономией. Небось в «Ниццкой флоре» заказала за полцены розы, которые возвращают после гулянок из некоторых ресторанов. И мебель, прямо скажем, подкачала. Столики в одном стиле, диваны в другом, стулья в третьем.

Тайная советница поймала на себе взгляд Анны Владимировны, ищущий одобрения, и широко улыбнулась. Все ее плохое настроение как рукой сняло.

Павел Петрович повел гостей в столовую, в бильярдную, в курительную комнату. Гости хвалили, Анна Владимировна сияла, Митенька тосковал.

— Что у нас тут? — сам себя спросил Павел Петрович и сам же себе ответил: — Ах да, малая гостиная. — Они вошли в комнату, где стояла мебель под старину с множеством завитушек, а на стенах висели ружья и кинжалы в затейливых ножнах. — Мы ее обставили во французском духе, — пояснил Павел Петрович, глядя на гостей влажными, сияющими глазами.

«Обстановка во французском духе именуется «веселый дом», — помыслила про себя Евдокия Сергеевна кисло и стала обмахиваться веером. Но ее мужа французская комната заинтересовала чрезвычайно, особенно ружья на стенах. Павел Петрович, польщенный интересом начальника, показал ему все ружья и дал о каждом краткие сведения.

— Это охотничье ружьецо. Помните, прошлым летом мы с вами знатно на фазанов поохотились… — Он снял со стены очередное ружье. — Двустволка марсельская, фабрика «Лепелье и компания», — гордо объявил он. — Только позавчера приобрел по случаю…

Знаем мы твоего Лепелье, мелькнуло в голове у Евдокии Сергеевны. Небось тульский оружейник Чучелкин его делал, и никакой Марсель там и близко не валялся.

Однако Иван Андреевич ружье похвалил и, мало того что похвалил — в руках подержал, даже в окно прицелился. Свежеиспеченный тайный советник обожал огнестрельное оружие и все, что с ним связано. Если бы у него был сын, он бы первым делом научил его охотиться.

А сейчас он был просто рад, что ему предстоит провести хороший вечер в приятной компании Павла Петровича, его жены и остальных гостей. Молодец все-таки Павел Петрович! И человек он хороший, и в его обществе всегда душой отдохнешь. Нет в нем меркантильного современного духа, не выжига он, не честолюбец и не завистник. И охотиться вместе с ним всегда приятно, стреляет почти без промаха, и не надо опасаться, что ненароком угодит куда-нибудь не туда, в ногу егеря, к примеру, как иные недотепы. Нет, Павел Петрович — человек с понятием, не то что некоторые. И, пожалуй, хорошо, что он, Иван Андреевич, взял своего подчиненного с собой на новое место в Петербург. Конечно, он, Иван-то Андреевич, ему кое-чем обязан. Да что там кое-чем — многим, если говорить начистоту. Но это все в прошлом, и пусть оно там и останется, ни к чему об том сейчас думать.

Верховские повели дорогих гостей осматривать остальные комнаты, в которых, впрочем, уже не было ружей и вообще, с точки зрения Ивана Андреевича, не водилось ничего примечательного. Вскоре явилась Глаша и доложила, что пришел господин доктор де Молине. Евдокия Сергеевна, услышав имя приглашенного, поджала губы. Так и есть — Анна Владимировна и ее супруг не могли пригласить кого получше. Обязательно им надо было доктора тащить в гости, словно в доме больные!

Но Иван Андреевич был рад прибытию доктора. По отзывам знакомых, он уже знал, что Венедикт Людовикович один из лучших петербургских специалистов, а жизнь наша непредсказуема — болеют не то что тайные советники, но и сам государь император от хворей отнюдь не избавлен. Поэтому знакомство с хорошим доктором никогда не может повредить.

Время меж тем плавно катилось к половине восьмого. Явились братья Городецкие, адвокат и его брат, — оба высокие плечистые брюнеты, видные, представительные, холеные — и сразу же закрутилась карусель общего разговора. Владимир Сергеевич вспоминал службу в ведомстве и поздравлял Ивана Андреевича, а также хозяина дома с повышением по службе. Константин Сергеевич, не называя имен, но тонко на них намекая, рассказывал всякие занятные случаи из своей адвокатской практики, так что даже Евдокия Сергеевна поймала себя на том, что слушает его не без удовольствия. А Митенька сутулился в углу, не принимая участия в беседе, и про себя думал о том, какими же люди могут быть глупыми и пустыми.

— Натурально, представьте, выдал ей свидетельство по всей форме, что он на ней женится, — рокотал бархатный баритон адвоката. — И неустойку в нем обозначил, да такую, что и в сто лет не выплатить.

— А потом что? — с любопытством спрашивала Анна Владимировна.

— Но она ведь актриса! — с чувством отвечал адвокат. — Да-с, актриса… Ну, словом, вы и сами понимаете. Потом, как водится, проспался наш купец, а она ему бумагу — р-раз! — Константин Сергеевич даже зажмурился от удовольствия. — А у того родители староверы, строгие…

— Ха-ха-ха! — бисерно смеялся Павел Петрович, и глазки его лоснились от удовольствия, когда он представлял себе лицо молодого купца.

— Ну, само собой, помыкался он, помыкался, да и к Вольдемару, а Вольдемар его ко мне переправил, — говорил адвокат. — Плачет, кается, бумага, говорит, по всей форме сделана. Она ему диктовала, а он писал… И копию мне показал. Знала дама, что диктовала. На самом деле, конечно, бумагу грамотный адвокат составил, не подкопаться.

— А вы что же? — замирая от сладкого ужаса, спросила Анна Владимировна.

— Я Федю, то есть купца, вызвал к себе. Говорю, давай согласие на свадьбу. Он: как же так? Меня папенька выдерет так, что лежать не смогу, не то что сидеть. И я ему объяснил план дальнейшего. Словом, он дал согласие, а потом…

— Что же? — Павел Петрович аж на месте подпрыгивал от нетерпения.

Константин Сергеевич выдержал паузу и поглядел на брата.

— Адвокат-то тот был женатый, — объяснил Владимир Сергеевич.

— А! — Иван Андреевич ничего не понял, но на всякий случай сделал вид, что понял.

— Мы его и уличили, — добавил Владимир Сергеевич.

— С актрисой? — вытаращил глаза хозяин дома.

— Конечно. У него жена богатая, так мы ему на выбор и предложили: или его жена обо всем узнает, или он сделает так, чтобы той бумаги больше не было. А если он даже предпочтет разводиться, то наше дело сторона. Мы актрису в суд вызовем и докажем, что прелюбодеяние невесты перед свадьбой — вполне достаточная причина, чтобы никакой свадьбы не было. А свидетели у нас имелись надежные.

— И что же? — снисходительно уронила Евдокия Сергеевна.

— Бумагу он, конечно, нам принес. Так вот мы и спасли купеческого сына от брака с актрисой, — объяснил Константин Сергеевич.

— Ах, какой вы! — покачала головой тайная советница, обмахиваясь веером.

Доктор-француз, куривший на диване, хрустнул пальцами.

— А потом она попыталась отравиться, — неожиданно сказал он.

— Что, простите? — удивленно обернулся к нему Владимир Сергеевич.

— Та дама, о которой вы говорили, — сухо произнес Венедикт Людовикович. По-русски он говорил почти без акцента, что было неудивительно, учитывая, что доктор провел в России не меньше десятка лет. — Купеческий сын ее оставил, адвокат тоже, а денег у нее не было. Мне пришлось ее спасать, и хорошо, что удалось.

— Вздор! — отозвался адвокат. — Никогда не поверю, чтобы она всерьез пыталась свести счеты с жизнью. Скорее всего, просто хотела разжалобить… э… своего воздыхателя.

— Или обоих, — подал голос Иван Андреевич.

Доктор угрюмо посмотрел на него и хотел сказать что-то резкое, но сдержался.

«Какой неприятный тип, — подумала Евдокия Сергеевна. — И на француза-то непохож. Те обычно любезные, а этот угрюмый, как памятник. Никогда не буду приглашать его к нам!»

Впрочем, она скоро забыла о неприятном докторе, потому что явились новые гости. Ими оказались скандальная графиня Толстая и красивый молодой человек, представившийся как Никита Преображенский, композитор. Евдокия Сергеевна, которая в Петербурге уже успела наслышаться про похождения графини, с острым любопытством всматривалась в новоприбывших. От нее не ускользнули ни преувеличенные комплименты, которыми встретили гостью братья Городецкие, ни искренняя любезность хозяина дома Павла Петровича. Интересно, подумала мадам, он действительно так наивен или просто глуп, как пробка? Относительно его жены Евдокия Сергеевна уже давно решила, что та откровенно глупа.

На вид графине Толстой около тридцати лет. В свете она слыла роковой красавицей, и, судя по всему, не зря. У нее было тонкое надменное лицо, маленькие ноздри и ослепительно белые плечи. В каштановых взбитых кудрях сверкала маленькая бриллиантовая диадема. Евдокия Сергеевна знала, что в юности графиню выдали за человека, который по возрасту годился ей не то что в отцы, но даже в деды. Юная супруга очень быстро его возненавидела, следствием чего стало то, что она стала вести самый предосудительный образ жизни. Как говорили, жена сделала все, чтобы свести мужа в могилу, но до самой своей смерти старик не давал строптивице развода. Овдовев, графиня не изменила своим привычкам, да, возможно, уже и не могла, потому что хорошее общество давно закрыло перед ней двери. У нее было несколько громких — и не очень — романов с людьми искусства, и то, что ее спутник оказался композитором, никого не удивило. Удивить могло разве то обстоятельство, что никто никогда не слышал его музыкальных произведений и не знал о них, что, однако, не помешало Павлу Петровичу принять нового гостя с обычным радушием.

Если не считать отсутствия собственных произведений, Преображенский был безупречен почти со всех точек зрения. Правда, некоторые сочли, что красивый сероглазый брюнет куда уместнее смотрелся бы с дамой постарше, — по крайней мере, тогда бы ни у кого точно не возникало никаких вопросов о роде его занятий. Внешне, впрочем, все оставались вежливы и корректны, и только холодок в сочном баритоне Константина Городецкого показывал, что какой-то Преображенский — это вам не графиня Толстая, и с ним вовсе незачем соблюдать политес. Однако вскоре явился новый гость, и все внимание присутствующих переключилось на него.

Глава 4

Встреча старых врагов

— Маэстро Беренделли! Какая честь! Quel honneur! Мы вас так ждали! Прошу сюда… C’est notre fils, il s’appelle Dimitri, я о нем вам говорила. Il est heureux de vous voir.[8]

— Бонжур, — бормотал диковатый, лохматый недоросль Митенька, и его ладонь утонула в могучей лапе гостя.

Да, да, маэстро Беренделли, знаменитый хиромант, мало походил на своих, так сказать, коллег по профессии — гадателей, предсказателей и шарлатанов всех мастей, которые в изобилии водятся во все эпохи и особенно размножаются во времена вселенских кризисов. Сии господа обыкновенно учтивы, незаметны, тщательно подбирают слова и к тому же отличаются довольно субтильным телосложением — надо полагать, потому, что с таким телосложением легче удирать от людей, если те сочтут, что их обманывают, и потребуют свои деньги назад. Однако Беренделли явно выделялся среди них. Прежде всего, он был крупный, могучий, дородный, и когда он входил в комнату, сразу же как-то начинало казаться, что в ней не очень много места. Затем, он обладал чисто итальянской живостью и говорил куда более громким голосом, чем принято в обществе, считающем себя хорошим. Волосы у Беренделли были угольно-черные, как и глаза, на груди лежала окладистая борода. Он явился в черном фраке, словно шел на очередное свое представление; на манжетах сверкали бриллиантовые запонки, на указательном пальце красовался крупный перстень с какими-то сложными письменами. Речь его составляла забавную смесь французского и итальянского языков, однако изредка он ухитрялся вставлять даже русские слова, которые выучил уже здесь, в Петербурге.

— Ah! Signora, grazie! Monsieur! Madame, bella, belissima![9] — И он кланялся, пожимал руки и улыбался, сверкая белоснежными зубами.

«Какой-то дикарь, честное слово», — неприязненно подумал про себя Митенька. Не понравилось ему и то, что хиромант, пожав его руку, повернул ее затем ладонью вверх и всмотрелся в нее, после чего рассмеялся, тряхнул головой и повернулся к остальным гостям.

— Что вы там увидели, маэстро? — спросил Павел Петрович, горя любопытством.

Однако Беренделли замахал руками и сказал, что он, конечно же, будет делать предсказания всем, кто захочет, но не сейчас, а немного позже. Он рад повидать своих старых знакомых и, разумеется, сделает все, чтобы они были счастливы.

— Как здоровье вашей дочери? — вежливо спросила Анна Владимировна. — Надеюсь, ей лучше?

На чело хироманта набежало облачко, и он сказал, что Антуанетта не вполне здорова, и он очень за нее беспокоится. Но он надеется, что все будет хорошо.

— Жаль, что ее здесь нет, — заметил Владимир Сергеевич своему брату-адвокату. — Ведь доктор у нас уже имеется. — И он глазами указал на сердитого, обсыпанного пеплом де Молине.

Из-за прибытия хироманта появление двух других гостей оказалось почти незамеченным, и так как Анна Владимировна и Павел Петрович были заняты итальянцем, пришлось Митеньке вспомнить о своих обязанностях хозяина дома. Краснея, он поцеловал руку хорошенькой кудрявой белокурой девушке, которая оказалась его кузиной Варенькой. Девушка улыбнулась ему, и Митя смешался окончательно.

— О! Какой вы большой! Совсем выросли! — полушутя-полусерьезно проговорила гостья. Глаза ее сверкали ярко-ярко — ярче бриллиантов в диадеме графини с надменным лицом, которая Мите сразу же инстинктивно не понравилась. — А это Александр, познакомьтесь, пожалуйста! Александр, это Митя, мой кузен!

Если графиня Толстая была Мите просто неприятна, то жениха оживленной Вареньки он невзлюбил с первого взгляда и окончательно. Во-первых, Александр оказался старше своей невесты — ему наверняка лет двадцать семь, но может быть, и больше. Во-вторых, он был офицер, а Митя в глубине души полагал, что все военные — грубые, бессердечные животные, и вообще армия предназначена служить исключительно для угнетения народа. В-третьих… Но что вообще хорошего можно сказать о человеке, у которого такое холодное, замкнутое лицо, и манеры которого вас просто леденят? Конечно, будь на месте Митеньки какая-нибудь дама с богатой фантазией, она бы первым делом отметила, что жених Вареньки очень хорош собой, но юноша не обращал внимания на такие мелочи. Зато он сразу же отметил, что офицер не подал ему руки, а когда наконец подошли его родители, окинул их таким взглядом, словно заведомо не ожидал от них ничего хорошего. Впрочем, ни Анна Владимировна, ни Павел Петрович ничего не заметили.

— Варенька! — воскликнула Анна Владимировна с чувством и распахнула объятья племяннице. — Ну надо же! Сколько же я тебя не видела, моя дорогая! Павлуша, ты посмотри, какая она стала красавица!

Офицер стоял, отряхивая перчатки, и на лице его было написано высокомерное, почти брезгливое равнодушие ко всем этим мещанским церемониям, за что Митя возненавидел его еще больше. Вареньку расцеловали, обняли и снова расцеловали. Анна Владимировна сочла своим долгом восхититься ее бледно-розовым платьем. Митя надулся и подумал про себя, что платье — вздор, зато Варенька — просто прелесть. Павел Петрович пожал руку офицеру и представился. Тот в ответ сквозь зубы, ничуть не хуже Евдокии Сергеевны, назвал свое имя. Митя расслышал только «Александр Михайлович» и «при дворе», и ему не понравилось, что отец, услышав последние слова, как-то очень внимательно посмотрел в лицо офицеру и сделался с ним до отвращения вежлив. Гордость Митеньки, считавшего себя выше сословных условностей, была не на шутку уязвлена.

— А правда, что у вас будет итальянский хиромант? — шепотом спросила Варенька, сгорая от любопытства.

— Уже приехал, — буркнул Митя.

Офицер поглядел на него насмешливо, и Митя почувствовал, как его руки сами собой сжались в кулаки. Вот ведь странно — он-то всегда считал себя более чем мирным человеком и даже в детстве никогда ни с кем не дрался (ему куда больше нравилось читать книжки).

Верховские поспешили к гостям, прибывшим ранее, а офицер подал руку Вареньке и двинулся вслед за ними. Митя, сердито сопя носом, замыкал шествие.

— Как вы думаете, он и вправду это делает? — спросила Варенька.

— Кто? Что делает? — осведомился ее жених.

— Хиромант. Как, по-вашему, Александр, он и впрямь может предсказывать будущее?

— Если вам угодно верить… — Офицер пожал плечами.

— А вы не верите?

— Нет.

Грубиян, подумал Митя. И нахал. Можно подумать, сам он может разбираться в таких тонких материях, как судьба. Наверняка ничего не смыслит в жизни дальше хвоста лошади, на которой ездит на парады. Митя почувствовал, как очки вновь съехали на кончик носа, и поправил их, и в то мгновение внизу вновь зазвенел звонок. Павел Петрович обернулся.

— Митя, там еще приехали… Встреть их и проведи в большую гостиную, хорошо?

Митя взглянул на часы на стене и стал спускаться. Однако в столице совсем не принято быть пунктуальными, подумал он. Но тут он увидел вновь прибывших гостей, и всякие мрачные мысли разом исчезли из его головы.

Положим, первый гость не представлял из себя совершенно ничего особенного — какой-то молодой человек чахоточного сложения с мальчишеским лицом. Зато гостья — блондинка с карими глазами и упрямыми уголками четко очерченного рта — совершенно очаровала Митю. Настоящая дама! На ней было шелковое шуршащее платье цвета изумруда, на шее красовалась черная бархотка со сверкающей подвеской, а от ее руки, когда она подала ее Мите, пахло иланг-илангом. Митя почтительно поцеловал ее теплое запястье и, не удержавшись, чихнул. Очки опять попытались предательски соскочить с его носа на пол, но он поймал их на лету и водрузил обратно. Дама улыбнулась, и в ее глазах заплясали золотистые искорки. Тут-то, очевидно, бедный Митя и пропал окончательно.

— Я баронесса Амалия Корф, — сказала гостья, — а это мой кузен Уильям. А вы…

— Дмитрий Павлович Верховский, — заторопился Митя, обретая дар речи. Но на большее его не хватило, и он так и остался стоять, пожирая глазами вновь прибывшую.

— А я вас помню, — заметила дама и опять улыбнулась. — Госпожа Верховская показывала мне вашу карточку.

Митя вспомнил, как он выглядел на карточке, и порозовел. Он ненавидел фотографироваться. Предательская камера словно задавалась целью сделать его еще более смешным и неуклюжим, чем он был в жизни. Он поймал взгляд кузена, как ему показалось, неуместно сочувствующий, и сделался пунцовым.

Сюртук кузена Уильяма слева под мышкой немного оттопыривался, и Амалия, заметив сейчас это, слегка нахмурилась.

— Билли! — шепнула она.

— Что? — спросил кузен, изобразив на лице самое искреннее изумление.

— Зачем ты захватил его с собой? — уже сердито спросила Амалия.

— Пригодится, — уклончиво ответил Билли.

— Должна тебе заметить, что у нас не принято ходить с оружием на званые вечера!

— Ну мало ли что может сегодня случиться, — возразил Билли, безмятежно глядя на нее. — Вдруг мне не понравится, что мне предскажет ручной гадатель, к примеру. Тогда мне будет проще заставить его изменить свое мнение.

У Амалии так и чесались руки дать ему подзатыльник, но героическим усилием воли она все же сдержала себя и мило улыбнулась лохматому недорослю.

— Прошу вас, сюда, — сказал недоросль. — Остальные гости уже приехали.

И он прикусил язык, сообразив, что сморозил чудовищную бестактность. Получалось, будто он упрекает баронессу в том, что она со своим родственником прибыла последней. Но Амалия, казалось, ничего не заметила.

— Ваша семья давно перебралась в Петербург? — спросила она, когда все трое поднимались по лестнице.

— Нет, — ответил Митя. — Отца перевели сюда по службе, вот мы и переехали. — Он с любопытством покосился на Билли, который чинно шагал возле Амалии. — А ваш кузен — англичанин?

— Американец, — уточнила баронесса Корф. — Из Североамериканских Объединенных Штатов.

— А, — протянул Митя.

По правде говоря, он впервые в жизни видел американца. В книгах, которые он читал о данной части света, были сплошные прерии, мустанги и индейцы, которых с риском для жизни героически искореняли храбрые переселенцы. Однако Билли не походил ни на индейца, ни на переселенца, ни тем более на мустанга. Самый обыкновенный молодой человек совершенно европейского вида, подумалось Мите. К его жилету были прикреплены золотые часы на массивной цепочке, на которые он то и дело любовно поглядывал, а корректнейший галстук был повязан так, что поверг бы в смятение даже известного денди принца Уэльского.

Они вошли в гостиную, где вокруг хироманта собрались все гости, чьим вниманием, похоже, он прочно овладел. Только Венедикт Людовикович и офицер не поддались общему настроению. Высокий худой доктор хмуро курил в углу, то и дело поглядывая на часы на камине, а офицер с бокалом шампанского в руке расположился в кресле в нескольких шагах от своей невесты, которая слушала Беренделли, затаив дыхание.

— Я знаю, что многие мне не верят, — закончил тот свою речь, — но вся наша жизнь написана на ладони, и надо только уметь читать знаки, которые нам подсказывает судьба.

— И что же судьба сказала вам относительно моего сына? — спросила Анна Владимировна с любопытством.

— О, его ждет вполне замечательное будущее, — важно отвечал Беренделли. — И оно будет связано с землей.

— Вот уж вряд ли, — вмешался Павел Петрович. — Дмитрий решил, что будет учиться совершенно в другой области.

— О, месье, — хиромант погрозил ему пальцем с перстнем. — Важно не то, что решаем мы. Важно то, что судьба уже решила за нас.

— Браво! — воскликнула графиня Толстая и захлопала в ладоши.

Амалия поглядела на нее и поморщилась. Она не любила такой тип женщин и не скрывала своего отношения к ним.

Заметив, что Митенька привел новых гостей, Анна Владимировна устремилась к ним.

— Добрый вечер, госпожа баронесса! Прошу вас, располагайтесь… Это ваш кузен? Ну да, конечно, я помню. Павел Петрович, баронесса Корф пришла!

Офицер, сидевший в кресле, поднял голову. В то же мгновение Амалия увидела его, и их взгляды скрестились, как хорошо отточенные клинки.

Внезапно бокал в руке офицера треснул и разлетелся на куски. Варенька тихо ахнула, а доктор застыл на месте с озадаченным видом. Не обращая внимания на кровь, которая текла по его пальцам, офицер медленно поднялся, и во внезапном озарении Митя понял, что сейчас, вот именно сейчас произойдет что-то ужасное, что-то непоправимое…

— Александр! — Варенька уже была возле своего жениха. — В чем дело? Вы поранились!

Но офицер не смотрел на нее. Он смотрел лишь на Амалию, и взгляд его можно было назвать каким угодно, только не дружелюбным.

— Добрый вечер, господин барон, — очень вежливо промолвила баронесса Корф. — Давно не встречались, не так ли? Кстати, кто это с вами, Александр Михайлович?

Глава 5

Суббота, девятый час вечера

«Опростоволосилась, да еще как!» Сердце Евдокии Сергеевны пело. Нет, она всегда подозревала, что ее старая подруга — недалекая особа, но чтобы вот так проштрафиться…

— Ах, какой пассаж! Какой пассаж!

Иван Андреевич недовольно поглядел на супругу. Он редко видел ее такой оживленной, и оживленность ее ему не нравилась.

— Право, ma ch?re,[10] — забурчал он, — иногда я тебя не понимаю, честное слово. Вы, женщины…

— А тут и понимать нечего, — перебила его Евдокия Сергеевна. — Как угодно, но это просто… Просто невозможно! Да и неприлично, наконец!

— Что именно? — уже в изнеможении спросил тайный советник.

— Будто ты не понимаешь, Иван Андреевич! — Евдокия Сергеевна на всякий случай оглянулась — не подслушивает ли их кто. Но подслушивать было решительно некому, да и незачем, ибо все уже и так обо всем догадались. — Варенька, ее племянница, ведь с женихом пришла, а жених — барон Корф. Анна же Владимировна пригласила на вечер еще и баронессу Корф! Теперь ты понял?

— Постой, — оторопел советник, — так она что, его жена?

— Бывшая, — значительным шепотом ответила Евдокия Сергеевна. — Бывшая, ты понимаешь, Иван Андреевич? — Веер затрепыхался в ее руке вдвое энергичнее прежнего. — Quel scandal![11]

Иван Андреевич оглянулся на баронессу, вытер платком лоб и подумал, что он и сам не отказался бы оказаться мужем баронессы Корф, хотя и бывшим. Впрочем, Иван Андреевич был женат достаточно долго, чтобы знать, какие мысли надо держать при себе. Он только поглядел на длинную жеваную шею своей жены и тихо вздохнул.

Вокруг раненого офицера меж тем хлопотали Анна Владимировна и Варенька. Доктор Венедикт Людовикович быстро и аккуратно перевязал ему руку, а Глаша убрала осколки стекла.

— Однако и сила у вас, — буркнул доктор, когда все необходимые процедуры были закончены. — Голой рукой раздавить бокал… — Он покачал головой.

— Я знал одну певицу, которая делала то же самое, но лишь силой своего голоса, — вмешался композитор.

Барон Корф покосился на него брезгливо, как на неизвестное науке, но чрезвычайно противное насекомое, и пошевелил пальцами раненой руки. Графиня Толстая, которую происходящее чрезвычайно забавляло, улыбнулась. Хотя мало что знала о баронессе Корф и лично с ней никогда не встречалась, она была рада, что та, по-видимому, попала в неловкое положение. Что может быть смешнее, чем явиться в гости с любовником и застать там собственного мужа с его невестой? Возможность того, что спутник баронессы вовсе не являлся ее сердечным другом, даже не приходила графине в голову.

— Вам лучше? — тревожно спросила Варенька у своего жениха.

Не отвечая, барон поднялся на ноги, но стоило ему сделать столь простое движение, как Амалия, хотя между ними находились рояль и несколько стульев, тотчас же отступила на шаг назад. Она и сама не заметила, как возле нее мгновенно возник Билли. Обостренным чутьем молодой человек сразу же уловил царившую в атмосфере напряженность, и сказать, что она не пришлась ему по душе, значит не сказать ничего.

— Это он? — спросил Билли одними губами. — Твой муж?

Амалия с треском раскрыла веер и стала им обмахиваться. У нее было недюжинное чувство юмора, редкое для женщины, и ситуация мало-помалу стала казаться ей комичной.

— Мы разведены, — коротко обронила она.

Настолько коротко, что Билли понял: дальше расспрашивать бесполезно. Однако он был слишком предан Амалии, чтобы принять существующую ситуацию как есть. Приятный — ну хорошо, ни к чему не обязывающий вечер на глазах превращался в удовольствие весьма сомнительного толка, и Билли решил: пора что-то предпринять. Он тяжко вздохнул и с мученическим видом потер висок.

— В чем дело? — спросила Амалия, когда он повторил сей маневр два или три раза.

— У меня голова болит ужасно, прямо раскалывается, — пожаловался Билли, глядя на нее честнейшими карими глазами. — Может быть, вернемся в гостиницу?

Амалия улыбнулась, и, заметив эту улыбку, обращенную к другому, статный светловолосый офицер с перевязанной рукой сделался еще мрачнее.

— А как же хиромант? — поинтересовалась баронесса. — Ты ведь хотел спросить у него, что тебя ждет?

— Ничего меня не ждет, — упрямо объявил Билли, только что заделавшийся отчаянным скептиком. — Мы уйдем отсюда, только и всего. Может, даже успеем в театр ко второму акту. — Он перехватил иронический взгляд Амалии и надулся. — И вообще, у меня так голова болит, врагу не пожелаешь!

— Нет, — всего-то и произнесла его собеседница, отчего Билли тут же сдался.

— Ну хорошо, совсем не болит. Только какого черта мы тут забыли?

— Я не уйду, — отрезала Амалия. — Иначе он будет думать, что я его боюсь. Так что мы остаемся. — И она мило улыбнулась добрейшему Павлу Петровичу, который от смущения не находил себе места.

Но тут Анна Владимировна, улучив минутку, пригласила дорогих гостей к столу. Муж подошел к ней. Он чувствовал себя виноватым — ведь именно ему пришла в голову мысль пригласить на вечер баронессу.

— Аннушка, — прошептал он, — ты разве не знала, что Варенькин жених — господин Корф?

Анна Владимировна горько покачала головой.

— Твоя сестра мне ничего не сказала. Все твердила: жених да жених. Мол, офицер, выгодная партия, а имя даже не назвала. Но тебе-то она наверняка сказала! Как же ты не мог сообразить такую простую вещь?

Павел Петрович тяжело вздохнул и признался:

— Она, кажется, упоминала его имя, да я забыл. Ох, грехи наши тяжкие!

Глаза Анны Владимировны увлажнились. Ах, как бедный Павлуша переживает!

— Ничего, — ободряюще сказала она, — бог милостив. Проследи только, чтобы рядом их не посадить.

Тут выяснилось, что, по замыслу самой Анны Владимировны, жених Вареньки и госпожа баронесса как раз и должны были оказаться на соседних местах. Павел Петрович в отчаянии схватился за голову, но на помощь отцу очень своевременно пришел Митенька, высказавший весьма практичное предложение — он сам сядет рядом с баронессой, а господин барон займет его место. По другую руку от разведенной жены окажется ее родственник из индейских прерий, так что все приличия будут совершенно соблюдены.

— Ах, Митенька, какой ты молодец! — расчувствовалась Анна Владимировна и обняла сына.

По правде говоря, Митенька был готов и не на такое, чтобы спасти красавицу Амалию от мужа — наверняка тирана, деспота и самодура, каких свет не видел, но похвала была ему приятна. Он приосанился и поправил очки, а Павел Петрович бросился к доктору, который взглянул на часы и быстрым шагом направился к выходу. Судя по всему, француз собирался произвести маневр, в просторечье известный как «сделать ноги». Выражаясь более высоким штилем, он явно собирался улизнуть.

— Венедикт Людовикович! — Павел Петрович догнал де Молине уже на лестнице. — Куда же вы? Мы так на вас рассчитывали!

Доктор, явно сконфуженный, забормотал что-то о пациентах и профессиональных обязанностях, которые вынуждают его… Но от Павла Петровича не так-то легко было отделаться. Он ласково, однако же весьма твердо взял француза под локоть и, невзирая на его протесты, увлек обратно в гостиную.

— Венедикт Людовикович, я просто вам поражаюсь! Вы же сами понимаете, какой вы незаменимый человек… — Павел Петрович оглянулся на жену и позволил себе даже довольно рискованную шутку. — Вдруг барон Корф еще что-нибудь у нас разобьет? Тогда ведь нам будет не к кому обратиться за помощью… — Де Молине вновь замотал головой, но Павла Петровича было не остановить. — Хорошо, мой дорогой, хорошо! Я посажу вас рядом с нашим итальянским гостем.

— О, нет, зачем же, прошу вас! — запротестовал доктор. Но Павел Петрович не желал ничего слушать. Он пожурил доктора за бегство, подвел его к жене и спросил, нельзя ли посадить де Молине рядом с хиромантом. Однако Анна Владимировна заявила, что это невозможно, места возле итальянца уже заняты ею самой на правах хозяйки дома и графиней Толстой.

— Мы посадим вас рядом с Митенькой, — объявила она, улыбаясь своей блеклой, невыразительной улыбкой. — И баронессой Корф.

Судя по всему, доктор был вовсе не против подобного соседства, так что на том и порешили.

— Александр, — тревожно шепнула Варенька своему спутнику, когда они шли в столовую, — может быть, нам лучше уйти? Я же вижу, вам неприятно находиться… рядом с ней.

Это было явно лишнее: барон Корф терпеть не мог, когда кто-то видел его слабость. Он метнул взгляд на Амалию, которая держалась непринужденно, словно ничего и не произошло, и отвернулся.

— Уверяю вас, вы ошибаетесь, — холодно произнес офицер. — Между мной и госпожой баронессой все давно кончено.

Варенька поглядела на него тревожно. От отца, генерала Мезенцева, который многое знал о жизни двора, она слышала, что первая жена барона оказалась вертихвосткой и авантюристкой, каких поискать, и что бедный барон изрядно с ней намучился, пока развод (на который он, к слову, до последнего не соглашался) не положил конец его мучениям. Но Амалия не походила ни на авантюристку, ни на легкомысленную особу вроде графини Толстой, которую не принимают в приличном обществе. Она вообще ни на кого не походила. У нее было умное лицо, и держалась она как настоящая светская дама. Нет, Варенька была бы только рада, если бы первая баронесса Корф оказалась исчадием ада, но, если посмотреть правде в глаза, та вовсе не производила такого впечатления.

Однако если баронесса Корф и в самом деле ничем не провинилась перед своим мужем, то чем же тогда объяснить реакцию Александра при ее появлении? Варенька знала своего жениха (то есть думала, что знала). Он самый сдержанный, самый хладнокровный человек на свете, и надо было основательно потрудиться для того, чтобы заставить его голой рукой так сдавить хрустальный бокал, словно тот обыкновенная бумажка.

«Как он, должно быть, из-за нее страдал! — думала сердобольная Варенька. — Нет, наверное, жена все-таки чересчур была с ним жестока. А то, что с виду баронесса такой не кажется… Вот, к примеру, Китти Барятинская тоже в институте слыла паинькой, а на самом деле… На самом деле ужасно гадкой девушкой оказалась».

Графиня Толстая поглядела на Амалию, которая шла к столу в сопровождении своего кузена, перевела взгляд на мрачное лицо барона и глупышку-невесту рядом с ним и ласково улыбнулась Никите Преображенскому.

— Кажется, никто из них не догадается уйти, — сказала она. — Интересный вечер нам предстоит! По правде говоря, я обожаю скандалы, особенно семейные.

— Элен, умоляю тебя, — довольно кисло пробормотал молодой композитор.

— Разумеется, когда они происходят в чужих семьях, — продолжала графиня, безмятежно улыбаясь. — Скандалы в собственной семье всегда скучны, грубы и несносны…

Неподалеку от них Анна Владимировна успокаивала знаменитого хироманта, который во что бы то ни стало хотел знать, что происходит и почему тот officier[12] так разволновался при появлении дамы в изумрудном платье.

— Нет-нет, месье! — лепетала хозяйка дома. — Уверяю вас, вы ошиблись!

Беренделли шутливо погрозил ей пальцем и важно заявил:

— У судьбы от меня нет секретов. Я все равно прочту все по их ладоням, понимаете?

На самом деле, конечно, ему не требовалось даже смотреть на ладони, чтобы понять смысл происходящего. Он был почти уверен, что красавица с бархоткой на шее предпочтет покинуть дом Верховских под благовидным предлогом, но: но она уже садилась за стол между своим спутником — судя по сходству лиц, близким родственником — и сыном хозяев. Беренделли нравились храбрые женщины, и он посмотрел на Амалию с невольным уважением.

«И какого черта он на нее пялится?» — подумал, бросив взгляд на итальянца, бледный от бешенства барон Корф.

Билли же с задумчивым видом смотрел на вилки и ножи возле своего прибора. С другой стороны от Амалии Митенька Верховский на правах почти хозяина решил, что настала пора развлечь гостью разговором.

— Вы давно изволили прибыть в Петербург? — спросил он.

— Совсем недавно, — ответила баронесса.

— Кажется, вы остановились в гостинице?

Но тут в их беседу самым неучтивым образом вмешался барон Корф.

— Какая еще гостиница? — зло обронил он. — А что такое случилось с вашим особняком на Английской набережной?

— Я распорядилась переделать в нем второй этаж, — очень спокойно ответила Амалия. Но в ее глазах полыхнули уже не искры, а такие языки пламени, что даже Билли, которого они ни в коей мере не касались, малость поежился.

Иван Андреевич метнул на говорившую быстрый взгляд. На Английской набережной? Стало быть, странная молодая женщина принадлежит к высшей знати, иначе бы ей просто не удалось там поселиться.

— А как поживает ваш почтенный дядюшка? — осведомился у бывшей жены барон Корф. — Надеюсь, он в добром здравии?

— О, в прекрасном, — небрежно отвечала баронесса.

— И по-прежнему проигрывает в карты тысячи рублей? — В голосе барона сквозила неприкрытая ирония.

— Десятки тысяч, — вздохнула молодая женщина. — Еще каких-нибудь лет тридцать, и он окончательно меня разорит. — Судя по ее тону, в смысле иронии она могла дать своему бывшему мужу сто очков вперед.

Митя сделал героическое усилие вклиниться в словесную перепалку супругов.

— Вам нравится Петербург? — спросил он у Амалии.

— Вполне, — честно ответила она.

— А я собираюсь скоро поступать в университет, — отважно солгал Митенька, сам удивившись, как ему удалось не покраснеть.

— О, — протянула Амалия. — И кем же вы собираетесь быть?

— Юристом, — объявил Митенька, застенчиво глядя на нее. — Скорее всего, адвокатом, хотя я еще не уверен.

— Будете защищать преступников? — Амалия послала Билли ласковый взгляд. — Боюсь, это мне не интересно.

— Почему? — пролепетал Митенька, совершенно сбитый с толку таким неожиданным поворотом.

— Потому что куда интереснее их ловить, — отозвалась его загадочная соседка.

Но тут Павел Петрович решил, что пора произнести первый тост, и поднялся с места. Глаза всех присутствующих обратились на него.

Глава 6

Муж и жена

— И мы счастливы приветствовать под нашим кровом знаменитого маэстро Беренделли, который среди своих, вне всякого сомнения, примечательных трудов, которые служат человечеству, выкроил минутку для того, чтобы… чтобы… — Оратор запутался в сложном предложении, как рыба в сетях, затрепыхался, глотнул воздуху и коротко завершил маловразумительную речь: — Словом, да здравствует маэстро!

Он улыбнулся жене, улыбнулся гостям, сел и стал вытирать платком лоб.

— Как ты думаешь, — громким шепотом осведомилась Евдокия Сергеевна у мужа, — он и впрямь ее брат?

— Кто? — недовольно спросил Иван Андреевич.

— Американец! — Евдокия Сергеевна сделала страшные глаза.

Иван Андреевич шевельнул рыжими усами, покосился на баронессу Корф, которая вполголоса переговаривалась о чем-то со своим хрупким кузеном. Но почти сразу же он встретил ледяной взгляд сидевшего неподалеку барона Корфа и отчаянно закашлялся.

Тайный советник и его супруга даже не подозревали, что в то же время и братья Городецкие обсуждали даму в изумрудном платье.

— Ты знаешь, кто она такая? — спросил Владимир у адвоката.

— В свете я ее не встречал, — пожал тот плечами.

— Может быть, она живет за границей? Да и брат ее…

— Ей кто угодно, только не брат, — сквозь зубы закончил фразу Константин Сергеевич.

— Почему? Они ведь похожи…

— Именно потому, что похожи, — безапелляционным тоном отрезал адвокат.

— Ты что-нибудь вообще о ней знаешь?

— С чего бы это?

— С того, что она разводилась и наверняка со скандалом делила имущество. Ведь вы, адвокаты, обычно в курсе дел друг друга.

Константин Сергеевич снова пожал плечами.

— Ты, наверное, удивишься, но о ее разводе мне ровным счетом ничего не известно.

— Правда? Занятно! — И Владимир Сергеевич откинулся на спинку стула. Он был заинтригован не на шутку. Странная баронесса Корф против воли начала его занимать.

За первым тостом последовали второй, третий — за хозяйку, за хозяина, за присутствующих дам и процветание хиромантии. Итальянец тоже не остался в долгу и особо отметил красоту русских женщин. Правда, первой в списке красавиц он почему-то назвал хозяйку дома, но, надо полагать, то был чистый жест вежливости.

— Маэстро Беренделли, — спросила графиня Толстая, которую уже успели утомить славословия, — вы мне погадаете?

Беренделли поклонился, поцеловал графине руку и с любопытством всмотрелся в линии ладони.

— Непременно! — объявил он.

— И мне! И мне! — воскликнула Евдокия Сергеевна.

— Пожалуй, я был бы тоже не прочь узнать свое будущее, — с расстановкой заметил адвокат. — Сейчас мы как раз ведем процесс такого рода, что нам не помешало бы знать, чем он закончится.

— А вы, доктор? — спросила хозяйка у де Молине, который мрачно посмотрел на нее. — Вы не хотите знать свое будущее?

— Зачем? — довольно резко ответил тот. — Все проживают более или менее одинаковую жизнь, и все в конце концов умирают. К чему знать больше?

Стол неодобрительно загудел.

— Ах, какой вы циник! — проворковала графиня Толстая и сделала неприятному доктору глазки.

Венедикт Людовикович с раздражением отвернулся. Что-то было в женщине такое, что всерьез раздражало его, хотя он старался относиться ко всем людям ровно и беспристрастно.

— Право же, глупо не узнать, когда есть возможность узнать, — заметил композитор.

— Что до меня, то я бы очень хотела приоткрыть завесу над своим будущим, — промолвила Варенька и покраснела. — А вы, Александр?

— Я? — грубовато отозвался барон. — О нет, увольте!

— Почему? — Варенька смотрела на него широко распахнутыми глазами.

— Потому что все это вздор, — отрезал Александр.

— А вы верите в гадания? — с волнением обратился Митя к своей очаровательной соседке.

Амалия не успела ответить, потому что вмешался Павел Петрович:

— Дамы и господа, обещаю вам, маэстро Беренделли после ужина погадает каждому желающему! И я желаю всем, чтобы их чаяния сбылись!

Графиня Толстая улыбнулась.

— Интересно, она красит волосы? — задумчиво пробормотала она.

— Кто? — спросил Никита.

— Баронесса.

На взгляд Преображенского, такого просто не могло быть, но по тону прекрасной Элен он понял, что та не ждет ничего, кроме утвердительного ответа. А потому ответил уклончиво:

— Кто вас, женщин, разберет!

Доктор катал по столу хлебные шарики. Павел Петрович предложил очередной тост.

— Хм, а на хорошее вино они денег пожалели, — заметил тихонько Владимир Сергеевич, опустошая бокал.

— Чего еще ты от них ждал? Провинция, — фыркнул адвокат.

Напротив них Евдокия Сергеевна методично пилила мужа, чтобы тот не пил слишком много, иначе она не ручается за последствия. Судя по выражению лица добрейшего Ивана Андреевича, с которым он слушал нотации своей половины, тайный советник был явно не прочь овдоветь.

«Лучше бы мы поехали в театр, — думал Билли, механически дожевывая кусок мяса. — Как он мог допустить, чтобы она от него ушла? Я бы, во всяком случае, ни за что не допустил».

Но вот ужин кончился, и гости потянулись обратно в гостиную, где таинственно поблескивал большой рояль. Никита Преображенский сразу же сел за инструмент и начал наигрывать что-то меланхолическое. Беренделли подошел к Амалии, поцеловал ей руку и напомнил, что они мельком встречались на курорте, где лечилась его дочь.

— Впрочем, — добавил он, глядя на ладонь молодой женщины, — я вижу, что вы уже вылечились. Но вы должны быть осторожны, мадам… очень осторожны… — Хиромант с любопытством глянул на Амалию. — У вас странная линия судьбы! — Рука Амалии уже выскользнула из его пальцев; молодой женщине явно не понравилось, что он пытался определить ее будущее. — Столько превратностей, столько опасностей! Но вы можете быть спокойны, дитя мое. Вы будете жить еще долго… очень долго!

— И доживу до ста лет? — в тон ему осведомилась молодая женщина.

— Возможно, — отвечал хиромант с загадочной улыбкой. — Разве это не прекрасно — пройти сквозь годы и сквозь эпохи и видеть, как меняется мир вокруг?

Амалия пристально посмотрела на него. Лицо Беренделли осветилось вдохновением — судя по всему, он и сам верил в то, что говорил. И все же баронесса Корф возразила:

— Нет. Потому что старость ужасна, уродлива и отвратительна. А когда разум слабеет, она становится отвратительной вдвойне.

Беренделли усмехнулся.

— Могу вас заверить, госпожа баронесса, что вам это не грозит. Вы до самого своего последнего часа будете превосходить умом окружающих. Причем доказать это вам придется гораздо быстрее, чем вы думаете.

И, сочтя, очевидно, что уделил Амалии достаточно внимания, хиромант поклонился и вернулся к хозяину дома, с которым завел разговор об их общих курортных знакомых.

Билли вздохнул и поправил какой-то предмет под сюртуком.

— Может, стоит заставить его изменить свое мнение? — небрежно спросил он. — Я бы смог найти подходящие аргументы.

Амалия покачала головой.

— Нет. Он все равно не смог бы предсказать мне то, что я хочу.

— А чего вы хотите? — с любопытством спросил Билли.

— Как и любая женщина, быть бессмертной и вечно молодой, — с улыбкой отозвалась Амалия. — Но, к сожалению, это совершенно невозможно.

«Однако! — подумала Евдокия Сергеевна, которая, сидя неподалеку, постаралась не упустить ни единого слова, произнесенного Амалией. — Ну и нравы у аристократок! Неудивительно, что бедный барон на дух ее не переносит».

Воспользовавшись тем, что никто на него не смотрел, доктор де Молине вновь сделал попытку уйти, но на сей раз его перехватила бдительная Анна Владимировна. Проклиная в душе все на свете, Венедикт Людовикович вернулся в гостиную и сел на диван рядом с баронессой Корф, которая заговорила с ним по-французски о его родине. Митенька застыл за диваном как изваяние. Ему было мучительно стыдно — из беглой речи баронессы он понимал лишь отдельные слова и решил, что непременно подтянет свой французский, чтобы было чем блеснуть в обществе.

Барон Корф устроился в углу, но, как заметил Билли, примостившийся в кресле рядом с диваном, первый муж не спускал с Амалии глаз. Что явно не понравилось Вареньке, которая предприняла попытку увести жениха под тем предлогом, что он неважно выглядит и она не слишком доверяет доктору де Молине. Может быть, им лучше обратиться к кому-нибудь другому? Но Александр таким тоном ответил: «Я вполне здоров, благодарю вас», — что бедная девушка пожалела, что вообще задала свой вопрос. В отместку она решила непременно сказать Амалии какую-нибудь колкость, если та станет с ней разговаривать. Но баронессе Корф, похоже, не было до Вареньки никакого дела. Она беседовала со злюкой доктором, который, похоже, был совершенно ею очарован и даже перестал поглядывать на часы.

— Ну что, нас будут развлекать или нет? — спросил вдруг Владимир Сергеевич.

Павел Петрович посовещался с хиромантом и сказал, что маэстро готов приступить к гаданиям, но так как дело это довольно деликатное, то маэстро удалится в малую гостиную, куда к нему могут заходить по одному все желающие. Каждому из них синьор Беренделли расскажет об их будущем, а для проверки он готов приоткрыть завесу и над некоторыми тайнами их прошлого.

— Ну разумеется, — протянул Константин Сергеевич, качая головой, — кто бы сомневался. Наверняка он нанимает ловких людей, чтобы разузнать все о тех, кому он будет делать предсказания, а потом ошеломляет легковерных силой своего прозрения. Как же это все мелко, в самом деле!

— А как же предсказания будущего? — обратилась к нему с каверзным вопросом Евдокия Сергеевна, обмахиваясь веером. — О будущем он тоже может расспросить, как вы говорите, ловких людей?

— Ах, сударыня, — вздохнул, вступая в беседу, Владимир Сергеевич. — Старый, всем известный фокус! Говори людям такие вещи, какие они хотят услышать, и все будут тебе благодарны. А правда то или нет, не имеет никакого значения.

До сих пор Евдокия Сергеевна колебалась, идти ли ей к хироманту, но ответ Городецкого окончательно развеял ее сомнения. Разумеется, она хочет знать свое будущее. А насколько оно правдиво — в конце концов, жизнь покажет.

Беренделли перешел в малую гостиную, а гости стали совещаться, кто отправится к нему первым. Азартнее других узнать о своем будущем желала графиня Толстая, и ее пропустили вперед. За ней вызвалась идти Евдокия Сергеевна, а после тайной советницы — хозяйка дома. Что же до баронессы Корф, то она, судя по всему, ничуть не интересовалась грядущим. По крайней мере, явно не собиралась расспрашивать о нем всезнающего хироманта.

Графиня Толстая в сопровождении Глаши, которая показывала дорогу, скрылась за дверью. Тем временем лакеи внесли кофе и ликеры.

Варенька Мезенцева страдала. Ей ужас как любопытно было узнать, что у нее впереди, но у Александра сделалось такое каменное лицо, когда она заговорила об этом, что девушка даже не осмелилась подать голос, когда обсуждали, кто и в каком порядке пойдет к Беренделли. Через пару минут к ней приблизилась хозяйка дома.

— Дорогая, а вы? Разве вы не хотите знать, что вас ждет?

Варенька покачала головой. Она храбрилась, но на душе у нее было скверно.

— А вы, Александр Михайлович?

— Благодарю покорно, — барон ответил таким тоном, что Анна Владимировна поняла: настаивать бесполезно. Она лишь ободряюще улыбнулась Вареньке и отошла.

Павел Петрович обсуждал с Иваном Андреевичем какие-то тонкости службы в их ведомстве. До Вареньки то и дело доносились слова: «столоначальник», «беспрепятственно», «секретные бумаги», и ей сделалось скучно. Композитор за роялем тихо наигрывал какую-то прелестную мелодию. Он поймал взгляд Вареньки и улыбнулся.

— Как хорошо вы играете! — искренне воскликнула девушка.

Ее невинное замечание, очевидно, переполнило чашу терпения барона Корфа. Впрочем, возможно также, что Александр попросту не любил музыки. Так или иначе, он поднялся с места, пересек комнату и, скрестив руки на груди, остановился рядом с диваном, на котором сидела Амалия. Евдокия Сергеевна хищно распрямилась, почуяв назревающий скандал. Анна Владимировна и Павел Петрович обменялись растерянными взглядами, однако баронесса Корф и бровью не повела.

— Кажется, вы не представили меня вашему спутнику, — холодно произнес барон, глядя на нее сверху вниз.

Спутник Амалии бросил на барона рассеянный взгляд и сунул руку под сюртук. Носком туфли баронесса тотчас же стукнула Билли по ноге, и «кузен» сделал вид, будто ничего не случилось.

— Alexandre, ce n’est pas poli,[13] — спокойно уронила Амалия.

— Что именно?

Амалия выразительно повела бровями, указывая на Вареньку.

— Ваша невеста может не так вас понять.

— Уверяю вас, она поймет меня именно так, как надо, — отрезал Александр. — Ну и кто же он, господин, который ест салат большой вилкой? — И он с задором покосился на Билли. — К тому же, сколько мне помнится, среди ваших родственников прежде не водилось американцев.

— А вы уверены, что знаете всех моих родственников? — вскинула брови Амалия. — И может быть, вам сначала лучше разобраться со своими?

Доктор беспокойно шевельнулся. Судя по всему, в словах баронессы содержался какой-то намек, причем достаточно обидный. Во всяком случае, скулы барона окрасились кирпичным румянцем.

— Сударыня, я запрещаю вам… — прошипел Александр.

Но тут — надо признаться, весьма вовремя — подоспела Анна Владимировна и увлекла жаждущего схватки барона пить кофе. Самый, самый наилучший кофе, какой только есть в Петербурге, уверяла хозяйка дома, такой, что господин барон не сможет отказаться, тем более что она сама, своими руками нальет ему чашечку. Она, кстати, так рада видеть его у себя в гостях!

— Скандала не получилось, — вздохнул Константин Сергеевич в другом углу гостиной. — А жаль!

— Подожди, все еще впереди, — рассеянно откликнулся его брат и взглянул на часы.

Но тут растворились двери, и вошла Елена Николаевна Толстая. Все сразу же заметили, что лицо ее мрачно. «Интересно, что ж ей наговорил Беренделли?» — подумала изнывающая от любопытства Евдокия Сергеевна.

— Госпожа графиня… — Павел Петрович был уже возле Толстой.

Та повела плечами, сухо улыбнулась и сквозь зубы обронила:

— Не так уж он и хорош, ваш хиромант.

«Значит, композитор ее бросит», — тотчас же повеселела тайная советница. И в сопровождении Глаши направилась к маэстро — пытать свою судьбу.

Глава 7

Один из нас

Пока Беренделли по просьбе Евдокии Сергеевны приоткрывал для нее завесу будущего, в большой гостиной Варенька подошла к хозяйке. Она была не на шутку обижена поведением жениха и решила, что настало время действовать.

— Анна Владимировна… Можно, я пойду сейчас? Ну пожалуйста…

— Да, дорогая, конечно, — улыбнулась Верховская.

Евдокия Сергеевна явилась через несколько минут, и вид у нее был не то чтобы растерянный, но явно озадаченный. Однако она вскоре преодолела свое смущение и стала усиленно обмахиваться большим французским веером.

Итак, следующей к знаменитому хироманту отправилась Варенька. Ей, очевидно, повезло с судьбой куда больше, потому что она вся сияла, когда выпорхнула из малой гостиной.

— А вы, сударыня? — спросила Анна Владимировна баронессу Корф. — Вы по-прежнему не хотите посоветоваться с господином Беренделли?

Но Амалия только покачала головой.

— Тогда я, пожалуй, пойду, — с извиняющейся улыбкой произнесла хозяйка дома и скрылась за дверью.

«Интересно, о чем она будет спрашивать хироманта? — подумала Амалия. — Ей лет сорок, не меньше, у нее внимательный, заботливый муж, или, по крайней мере, кажется таковым; у нее взрослый сын, наивный молодой человек, который считает себя умнее многих, но это пройдет, как только он столкнется с настоящей жизнью… Что именно в будущем может интересовать женщину? Ведь ясно же, что ее существование — такое же, как жизнь сотен тысяч других людей — не плохое, но и не очень уж хорошее. Просто она никогда не разведется, никогда не станет эмансипэ,[14] не поедет на Северный полюс, не напишет захватывающий роман, не поступит в особую службу и не покинет ту службу, громко хлопнув дверью, как некоторые… — Амалия поморщилась, отметив, что мысли ее явно потекли куда-то не туда. — Или она просто хочет услышать от Беренделли, что в ее жизни не произойдет никаких бедствий, что она проживет еще столько же, сколько до сего дня, и умрет в своей постели, окруженная внуками и правнуками? А я? Как бы хотела умереть я? Во всяком случае, не от чахотки — отвратительная, выматывающая болезнь, вечная слабость, лихорадка, кровь горлом… Между прочим, здешний климат — не для меня, у меня и так уже и врач сказал… сказал… Но все обошлось. Пока обошлось, но я больше не хочу подобных треволнений… Я просто хочу видеть, как вырастут мои дети, а весь мир подождет. Надо уметь выбирать. Пусть у меня будет простая жизнь, да, простая жизнь без всяких приключений. Никаких расследований, убийств, невыполнимых поручений. Я устала. Хочу читать книги, гулять в красивых парках, общаться с умными людьми и баловать детей. Что бы ни случилось в их жизни дальше, пусть у них будет хотя бы воспоминание о счастливом детстве, о той поре, когда их любили и баловали… Потому что во взрослой жизни никто никого не любит и, по большому счету, никому никого не жаль. — Она перехватила взгляд Вареньки, которая победно смотрела на нее, постукивая носком туфельки по полу, и мысли баронессы приняли другое направление: — Наверняка родня Александра в восторге от его новой невесты. И, конечно, Беренделли предсказал ей, что она будет совершенно счастлива в браке. Очень опрометчивое предсказание, особенно если учесть натуру господина Корфа. И я сильно сомневаюсь, что девушке удастся его переделать».

Вот уже и Анна Владимировна вернулась от хироманта, теперь в малую гостиную потянулись мужчины. Первым вызвался идти представительный Константин Сергеевич, и Билли проводил его неприязненным взглядом. Судя по всему, молодой человек терпеть не мог адвокатов, которые чем-то ему сильно насолили.

— Интересно, он будет расспрашивать итальянца про каждое свое будущее дело? — спросил вслух Билли. — А то мне придется ждать своей очереди до утра.

— Я думаю, маэстро объяснит ему, что все в подробностях увидеть невозможно, — отозвалась Амалия с улыбкой. — Он просто скажет, что Константин Сергеевич часть дел выиграет, а часть дел проиграет, что, конечно, будет соответствовать истине, потому что ни один человек еще не выигрывал всего.

— Значит, вы не верите в то, что наше будущее предопределено? — спросил баронессу Митенька.

Амалия пожала плечами.

— Если бы было так, то жизнь стала бы слишком скучной. Какой смысл тогда делать что бы то ни было, если все уже предопределено? Тогда получается, что если бы ваш отец, к примеру, не ходил на службу, он бы все равно сделался статским советником. Вот уж неправда! Потому что как раз для этого ему пришлось потрудиться.

— Но в мире не все зависит от нашей воли, — заметил доктор. — Хорошо, допустим, должность Павла Петровича была плодом его усилий. А если завтра в Петербурге произойдет наводнение или революция, и он станет их жертвой, где тут его влияние на события?

— Он может для начала сделать все, чтобы не стать жертвой, — возразила здравомыслящая Амалия. — Успеть сколотить плот, пока подойдет вода, или спрятаться, чтобы не быть убитым разъяренным народом. Впрочем, революция в России вряд ли произойдет. Здесь не Франция, где только в нынешнем веке их было несколько.

— Однако лучшие европейские умы, — быстро вставил Митенька, радуясь, что разговор перешел на мыслительныетемы, — уверяют, что революция не за горами.

— Только не в России, — безмятежно отозвалась Амалия. — Видите ли, Дмитрий Павлович, Россия — очень косная страна. Хорошо это или плохо, неизвестно, но сие факт. Для того чтобы здесь произошли масштабные перемены, нужны совсем уж из ряда вон выходящие условия.

— Должен признаться, сударыня, мне кажется странным, — начал Митенька, поправляя очки, — что вы так говорите о…

— Вы историю изучаете? Нет? А жаль, — перебила юношу баронесса. — Видите ли, история какого-либо народа отражает дух данного народа. Почему Франция сто с лишним лет воевала с Англией и отстояла свою свободу? Вовсе же не потому, конечно, что французские короли не хотели признавать над собой власть английских. Если отвлечься от частностей, то революция в России — это Петр Первый, к примеру. Он был главой страны и повернул ее туда, куда считал нужным. Со всех точек зрения его линия была настоящим безумием, но ему удалось сделать задуманное. Теперь возьмите, к примеру, царя Ивана Грозного — хотя по всем признакам он был просто сумасшедший и кровь при нем лилась как вода, никакой революции не произошло, никто даже не пытался его свергнуть. А вот Смутное время — уже почти революция, потому что династия прекратилась, начался всеобщий разброд внутри государства, да еще и войны с внешним врагом. И если бы в то время нашелся хоть один человек, пригодный на роль вождя, и повернул бы ситуацию в свою пользу…

— Да, революция во имя интересов народа… — вздохнул Митенька, и взор его затуманился.

— Милый юноша, — улыбнулась Амалия, — революция никогда не бывает «за». Она бывает только «против» — против прошлого или настоящего, которые кого-то не устраивают. Именно поэтому все революции так тихо и позорно сходят в конце концов на нет. Потому что недостаточно быть только «против», всегда наступает время, когда надо выступить «за» что-то. А вот как раз ни к чему подобному господа революционеры и не готовы. Они так привыкли быть против, что не способны предложить ничего нового. Да и потом, к чему утруждать себя? Ведь своего они уже добились, им вполне достаточно поделить власть и пожинать ее плоды. Вы же знаете, Французская революция началась истреблением аристократов и Конвентом, продолжилась шайкой воров в лице Директории, а в конце пришел Бонапарт, после чего революция была сдана в архив.

Венедикт Людовикович пристально поглядел на Амалию.

— Должен признаться, сударыня, — заметил он, — у вас достаточно любопытный… э… взгляд на историю моей страны. Значит, появление Наполеона, по-вашему, было закономерностью?

— Да, поскольку это был Наполеон, — ответила Амалия.

— А я не понимаю, отчего все так героизируют его личность, — упрямо сказал Митенька. — По-моему, он был тиран, и к тому же недальновидный, поскольку не понимал, что невозможно без конца вести войну со всей Европой.

— Уверяю вас, вы не правы, — любезно отозвалась Амалия. — Настоящие тираны не терпят поражений. Если они и умирают, то окруженные всеобщим почетом и лестью славословий. А Наполеон умер как обыкновенный человек. К тому же для тирана у него было слишком хорошо развито чувство юмора. Тиран никогда не скажет, что от великого до смешного один шаг.

— Но его войны! Сам я для блага истории и людей, которые погибли в бесчисленных сражениях наполеоновских войн, предпочел бы, чтобы у него было поменьше таланта полководца, но побольше здравого смысла, — отважно процитировал Митенька фразу из книжки.

— А вот как раз войны были наследством революции, — возразила Амалия. — Именно из-за нее Франция оказалась вне общеевропейской системы, которая немедленно начала с ней воевать. И возвышение Наполеона тут мало что изменило.

По лицу Митеньки было заметно, что ему очень хочется поспорить с баронессой, и Билли неодобрительно покосился на него. Сам он всегда слушал все, что говорила Амалия, очень внимательно и даже не думал о том, чтобы спорить с ней, особенно когда речь касалась таких вещей, в которых он мало что смыслил.

— Кажется, адвокат вернулся, — сказал Билли, чтобы перевести разговор на другую тему.

От проницательной Амалии не укрылось, что Константин Сергеевич появился в гостиной, имея весьма растерянный вид.

— Ну, как? — спросил у него брат. — Мы выиграем процесс или нет?

— По его словам, я вообще больше не выиграю ни одного процесса, — с раздражением проговорил адвокат. — Черт знает что такое!

За ним была очередь Ивана Андреевича, но тайный советник замешкался, стал колебаться, и вместо него пошел спутник Амалии.

— Что он тебе сказал? — поинтересовалась баронесса, как только Билли вернулся.

Американец только плечами пожал.

— Да ничего, в общем-то, — ответил он.

Амалия пристально взглянула на него и не стала настаивать.

Что именно Беренделли сказал Ивану Андреевичу, который все-таки решился навестить его, так и осталось тайной, зато ни от кого не укрылась их перепалка. Иван Андреевич кричал: «Я не позволю!», хиромант не то уговаривал его, не то извинялся. Через минуту в большую гостиную влетел тайный советник, и лицо его цветом своим могло в тот момент поспорить с самыми отборными помидорами.

— Иван Андреевич! — кинулась к нему супруга. — Что с вами?

Иван Андреевич как-то застонал и повалился в кресло. Евдокия Сергеевна взвизгнула, и доктору де Молине второй раз за вечер пришлось оказывать гостю помощь. Впрочем, все обошлось, хотя Иван Андреевич держался за грудь и время от времени тихо стонал.

Павел Петрович стоял ни жив ни мертв: из приятного развлечения вечер, устроенный его супругой, превращался в черт знает что. Никита Преображенский и графиня Толстая тихо ссорились. Никита хотел идти к хироманту, Элен его не пускала.

— Но я хочу знать, что меня ждет!

— Перестань! Неужели ты не понимаешь: он же обыкновенный шарлатан!

Однако Никита все-таки отправился в комнату к Беренделли.

— Интересно, какое у него будет лицо, когда он выйдет оттуда? — пробормотал Павел Петрович.

— Все зависит от того, что маэстро ему скажет, — пожала плечами его супруга.

— А что он сказал тебе? — несмело спросил статский советник. Анна Владимировна улыбнулась, ее глаза на мгновение затуманились.

— Он очень многое угадал, — сдержанно ответила она.

Вскоре вернулся Никита Преображенский, но вид у него был не то чтобы радостный и не то чтобы печальный, а скорее сильно удивленный.

— Глупости, — ответил он на вопрос графини и беспечно засунул руки в карманы. — Сплошные глупости!

Больше, судя по всему, никто не хотел идти к хироманту, и Анна Владимировна отправилась за итальянцем, чтобы привести его к гостям. Через минуту маэстро Беренделли в сопровождении хозяйки дома показался на пороге. Его засыпали вопросами, но он только улыбался.

— Однако это несправедливо, — заметил Константин Городецкий. — Одни теперь знают все о том, что с ними случится, а другие пребывают в блаженном неведении. Нехорошо, нехорошо!

— Может быть, им есть что скрывать? — предположил его брат, поглядывая на Амалию, которая, судя по всему, его сильно занимала. — Признавайтесь, баронесса, почему вы не пошли к хироманту? Ведь женщины ужасно любопытны, я знаю! Или у вас есть свои тайны, которые вы не хотите открывать?

Но Амалия не успела ответить, потому что барон Корф подошел сзади к Владимиру и сдавил его плечо так сильно, что тот едва не закричал.

— Еще одно слово, — прошептал Корф, наклонившись к его уху, — и я вызову вас на дуэль. — Затем Александр мило улыбнулся адвокату и отошел, а Владимир Сергеевич, морщась, стал растирать плечо.

«Однако! — подумала ошеломленная Евдокия Сергеевна, от которой не укрылась ни единая подробность этой сцены. — Так он что, до сих пор неравнодушен к своей жене? Mais c’est?patant![15]»

— Ты узнал то, что хотел? — спросила Амалия у Билли.

— Ага, — кивнул тот.

— Вот и прекрасно. Тогда посидим еще немного и уйдем. По правде говоря, вечер оказался немного… утомительным.

Анна Владимировна спросила, будет ли она пить кофе, но баронесса отказалась. Митенька, глядя на нее, отказался тоже, хоть и обожал напиток, зато Билли не стал церемониться и выпил целых две чашки, и доктор де Молине последовал его примеру. Юноша все искал, что бы такое сказать умное, но баронесса Корф, похоже, не была настроена беседовать на тему революций дальше. Поэтому он решил, что если барон еще раз приблизится к ним, то он, Митенька, вызовет его на дуэль, и будь что будет.

— Я надеюсь, маэстро, вам понравилось у нас, — несмело начала Анна Владимировна.

Беренделли поморщился и отставил в сторону чашку с кофе.

— О да, — подтвердил он. — Должен признаться, я узнал много интересного. Все вы — прекрасные, замечательные люди, и я счастлив, что в этот вечер судьба свела меня именно с вами. — Хиромант вздохнул и поправил перстень на пальце. Затем улыбнулся, и было странно видеть, как его белые зубы сверкают в черной бороде. — Тем не менее, дамы и господа, считаю своим долгом предупредить вас. Я много лет изучал свою науку, и я знаю, что есть знаки, которые могут трактоваться по-разному, в зависимости от расположения остальных знаков на ладони. Но сегодня я видел кое-что, и… Нет, я не могу, не могу ошибаться! — Он решительно сжал губы. — Дамы и господа, один человек из тех, кто находится в этой комнате — убийца, безжалостный и хладнокровный.

Адвокат открыл рот.

— Вы слышите? Сейчас среди нас находится убийца!

Евдокия Сергеевна тихо ахнула.

Итальянец обвел глазами бледные лица гостей, застывших на своих местах, словно пораженные громом. Первой очнулась графиня Толстая. Она хотела было бросить: «Что за шутки? Это просто возмутительно! Что за дурной тон?» — но не успела. Беренделли как-то сдавленно ахнул и, нелепо взмахнув рукой, повалился на ковер.

Глава 8

Слова и музыка

— Господа, господа, — как заведенный, твердил Павел Петрович, — у него обморок! Уверяю вас, обычный обморок, ничего страшного… Маэстро Беренделли переутомился, должно быть. Ничего страшного, дамы и господа!

Потерявшего сознание хироманта отнесли в малую гостиную, где он совсем недавно предсказывал судьбу гостям, и им сразу же занялся доктор де Молине. Через пару минут медик объявил, что никакой опасности нет, просто маэстро Беренделли стало дурно. И в самом деле, как только у Вареньки в сумочке нашлась нюхательная соль, хиромант сразу же пришел в себя. Но видимо, чувствовал себя он не совсем хорошо и то и дело стонал.

— Так ему и надо, башибузуку итальянскому! — сипел на диване в большой гостиной злопамятный Иван Андреевич. — Наговорил мне, понимаешь, ввел в расстройство…

— Что такое он тебе сказал? — забеспокоилась Евдокия Сергеевна.

Иван Андреевич только рукой махнул.

— Насчет службы? — тем не менее догадалась супруга. — Ваня, я права?

— Да, — прошептал Иван Андреевич и закрыл глаза.

— Да откуда же он узнал? Кто ему мог сказать? — недоумевала Евдокия Сергеевна. И тут ее осенило. — Конечно же, Анна Владимировна! Ну и хороша же, ничего не скажешь!

Между тем остальные гости обсуждали сенсационное заявление Беренделли, которое он сделал за несколько мгновений до обморока.

— Как вы думаете, это он всерьез? — с дрожью в голосе спрашивала Варенька.

— Да нет, просто вздор! — пробормотал адвокат, пожимая плечами. — Мистификация!

— Не думаю, — уронила госпожа Корф. — На мой взгляд, господин Беренделли не походит на человека, который станет утруждать себя чем-либо подобным.

— И вы всерьез поверили в то, что среди нас находится убийца? — высокомерно осведомилась графиня Толстая.

— Но здесь одни приличные люди! — поддержала ее Анна Владимировна.

Амалия улыбнулась.

— Поверьте мне, порой и очень приличные люди совершают такие поступки, на которые окружающие считают их неспособными, — ответила она.

— Вероятно, вы судите по себе? — Графиня Толстая ринулась в атаку с открытым забралом. Но ее удар не достиг своей цели.

— В том числе, — с загадочной улыбкой ответила баронесса Корф.

Вернулся Венедикт Людовикович, и Павел Петрович спросил у него, как здоровье больного.

— Ничего страшного, — ответил доктор. — Ему просто надо немного отдохнуть. Полагаю, он вскоре сможет присоединиться к нам.

Отчего-то на лицах окружающих при этих словах не возникло ничего, даже отдаленно похожего на восторг. Никита Преображенский встряхнулся:

— Боже мой, как все странно. Однако поразительный вечер сегодня, господа! Что ж, раз наш хиромант вышел из строя… — Он улыбнулся Вареньке, подошел к роялю и провел пальцами по клавишам. — У вас прекрасный инструмент, госпожа Верховская! Одно удовольствие играть на нем. Если позволите, я сыграю несколько вещиц из Верди. Но мне нужна певица…

— Я сегодня не в голосе, — сухо сказала графиня Толстая.

— Ах, какая досада! — Но даже намека на досаду не было в голосе композитора. — Может быть, вы, госпожа баронесса?

Амалия улыбнулась и покачала головой.

— Если позволите… — Варенька застенчиво улыбнулась. — Я люблю Верди, но знаю не все слова.

— Митенька! — тотчас пришла на помощь племяннице Анна Владимировна. — У нас есть ноты?

Митенька объявил, что ноты найдутся непременно, и побежал к себе. Варенька могла гордиться своей выдумкой. Она и в самом деле пела прекрасно и теперь имела отличный повод заткнуть за пояс неприятную особу, которая имела наглость стать первой женой ее будущего мужа.

— Мы еще не уезжаем? — деловито осведомился у баронессы Билли.

— Нет, — отозвалась Амалия, — еще рано. И потом, уйти сейчас было бы невежливо.

— А она будет петь? — задал Билли следующий вопрос, видя, как Варенька и композитор хлопочут возле рояля.

— Да.

— Значит, мы правильно не пошли в театр, — подытожил Билли.

Амалия поглядела на него и смогла удержаться от улыбки.

Митенька притащил ворох нот, композитор уселся за рояль.

— Вот эту арию я знаю очень хорошо, — говорила Варенька, водя пальчиком по страницам. — А эту почти не знаю.

— Как она мила! — прочувствованно сказала Анна Владимировна мужу.

Все расселись, и тонкие пальцы Никиты пробежали по клавишам. Варенька запела.

У нее был и впрямь прекрасный голос, а Преображенский, что бы о нем ни говорили досужие сплетники, играл превосходно. Доктор замер на месте: было видно, что он тронут и увлечен. Поначалу Амалия еще колебалась, выискивала в пении Вареньки какие-то изъяны, но потом ей стало совестно, и она стала просто слушать музыку.

Этажом ниже, в кухне, Дарья, только что поставившая самовар, подняла голову и тоже прислушалась.

— Ишь поют-то как чувствительно, — сказала она, качая головой.

Звуки сплетались в причудливые музыкальные кружева, скользили в воздухе, взывали, плакали, звенели радостью… Митенька застыл в кресле. Ему еще никогда не было так сладко, так мучительно хорошо. Но вот возле него, перебивая мелодию, что-то монотонно, назойливо зажужжало… Это билась о стекло большая, ленивая, тяжелая муха. Бедный Митенька чуть не расплакался. Все впечатление было испорчено… Юноша шикнул на муху, попытался отогнать ее — бесполезно, она по-прежнему липла и льнула к стеклу, за которым уже плыла бархатная петербургская ночь. Константин Сергеевич бросил на хозяйского сына суровый взгляд. Митенька сделал вид, что все в порядке, но проклятое насекомое ужасно досаждало ему. А между тем ария близилась к завершению. Варенька умолкла… Мелодия еще какое-то время дрожала в воздухе — и исчезла, словно ее без остатка поглотили ковры, стены и потолок! Но всем присутствующим еще долго казалось, что она оставила здесь, в скучной комнате скучного дома, свой незримый божественный след.

Все разом задвигались и разом заговорили. Раздались аплодисменты, Варенька кланялась, смущенная, раскрасневшаяся от счастья. Она искала взгляд Александра, но последний отвернулся и глядел в сторону. Амалия заметила это и усмехнулась про себя. Ну конечно же, высокородный месье Корф считает, что лицедействовать, петь на сцене и вообще развлекать толпу имеют право только люди соответствующего звания, а им, аристократам, не положено. Бедная Варенька, что ее ждет после ужина! Что Корфы умеют устраивать сцены, всем известно, и ей, Амалии, в том числе. Но если другие вкладывают в такие сцены весь жар души, то они, наоборот, — все ледяное презрение. «Ах вот как, Амалия Константиновна, вы хотите, чтобы вашу мать тоже пригласили на бал? Вы меня поражаете, дорогая. Что? Вы собираетесь отправиться в Париж? А вам известно, что в свете могут подумать о вашей поездке? Ах, вы навещаете княжну Орлову, вашу давнюю знакомую. Неужели вам неизвестно, что барышня совершенно потеряла голову, увлекшись жалким борзописцем, да, да, господином Верещагиным, журналистом, и приличным людям нечего делать в ее обществе?»[16] Ну и так далее.

«Глупец, истукан! — сердито подумала Амалия. — Подойди же к ней, скажи девушке, как тебе нравится ее пение! Ведь ясно же, что она старалась не ради болвана-адвоката или его братца, а ради тебя!»

Митенька наконец ухитрился казнить муху каким-то журналом, но произвел такой шум, что Александр мрачно оглянулся на него. «Вызову на дуэль», — обреченно помыслил Митенька, но противный офицер ничего не сказал и только отвернулся.

Словно нарочно, Варенька выбрала именно ту арию, которую Александр Корф когда-то слышал в обществе Амалии, вскоре после их свадьбы. Он помнил даже цвет занавеса в том театре, помнил, как выглядел тамошний дирижер. А вот Амалия, кажется, все забыла, как видно по ее рассеянному лицу. И это почему-то резануло по сердцу барона больнее всего, как будто вместе с воспоминанием о той опере она вычеркнула из своей жизни и его самого, его присутствие, которое (он совершенно точно знал!) одно лишь и имело когда-то значение для нее.

— Может быть, попробуем еще? — спросил Никита у Вареньки.

Девушка стала отнекиваться, но Анна Владимировна принялась уговаривать племянницу, и к голосу хозяйки присоединились почти все гости. Пришлось Вареньке спеть еще четыре арии, но под конец она устала и начала немного сбиваться.

— Простите, — сказала она, разводя руками. — Я… кажется, я больше не могу.

Никита поднялся и очень галантно поцеловал ей руку.

— Вы были великолепны! — искренне воскликнул Преображенский. — И для меня было честью аккомпанировать вам сегодня!

Как будто для того, чтобы окончательно изгнать еще царящий в комнате дух музыки, заскрипели кресла, кто-то закашлялся. Мужчины громко заговорили, женщины шуршали платьями и перебрасывались замечаниями. Де Молине взглянул на часы и, пробормотав: «Кажется, мне решительно пора», — поспешил вниз. Павел Петрович улыбнулся жене. Вечер явно удался, и у него были все причины быть собой довольным.

Амалия подошла к Верховским, чтобы попрощаться. Билли следовал за ней кроткой тенью, не переставая одним глазом следить за опасным бароном Корфом, который все еще маячил поблизости.

— Благодарю вас за доставленное удовольствие, — пожала Амалия вялую руку Анны Владимировны. — А где маэстро Беренделли? Мой кузен хотел бы поблагодарить его за предсказания, которые он сделал.

— Черта с два! — прошипел Билли за ее спиной. — Он мне такого наговорил…

— Билли, — тихо и выразительно проговорила Амалия, — не надо быть невежливым. Если ты хочешь знать свое будущее, то должен быть готов к тому, что кое-что в нем может тебе не понравиться. Разве не так?

«И почему она всегда права?» — с тоской подумал Билли.

— В самом деле, — смущенно вставил Митенька. — Маэстро так и не присоединился к нам.

Павел Петрович и Анна Владимировна переглянулись.

— Надеюсь, с ним все в порядке, — сказал Павел Петрович. — Сейчас, баронесса, я провожу вас, только гляну, как там синьор Беренделли.

Билли взял Амалию под руку, и они двинулись вслед за хозяином дома к малой гостиной. Митенька, который понял, что Амалия уходит и увидит он теперь ее неизвестно когда, увязался за ними. Юноша искал, что бы такое сказать умное, чтобы произвести подобающее впечатление, но ему ничего не приходило в голову.

Через минуту гости Верховских услышали сдавленный крик, а еще через мгновение Павел Петрович, как ошпаренный, вылетел из малой гостиной и помчался вниз по лестнице, крича на ходу:

— Венедикт Людовикович, вы еще не ушли?

Он догнал доктора уже у парадной двери и ухватил его за рукав.

— Боже мой, вы должны пойти туда! Вы должны помочь им!

— Кому? — остолбенел пораженный де Молине.

— Моему сыну, — простонал бедный Павел Петрович, — и… и… — Он пытался выговорить, но не смог. — Пожалуйста! Вы не можете мне отказать!

— Да что случилось, черт подери? — разозлился доктор.

Павел Петрович оглянулся, и паника заплескалась в его взоре. Наконец он выдохнул:

— Беренделли: хиромант… Кажется, он убит.

Глава 9

Убийство

— Что происходит? — недовольно спросила графиня Толстая у барона Корфа.

По лестницам сновали люди, звенели чьи-то сердитые и изумленные голоса. В дверь сунулась Глаша с искаженным от страха лицом. Анна Владимировна подозвала ее к себе, выслушала сбивчивый доклад и, тихо ахнув, поспешила к выходу.

— Поразительный дом, — пробормотала прекрасная Элен, поводя своими ослепительными плечами.

— Александр, мы уже уходим? — подала голос Варенька.

Но барон оставил ее вопрос без внимания. Его интересовало, куда запропастилась Амалия? Не слушая больше, что говорит невеста, Александр стремительным шагом вышел из гостиной и в коридоре столкнулся с одной из служанок.

— Что такое? В чем дело? — металлическим, хорошо поставленным офицерским голосом рявкнул он.

— Ой, не знаю, барин! — взвигнула та, но глаза у нее были круглые от страха.

Оттолкнув девушку, Александр бросился в малую гостиную, куда стекался народ.

Войдя в комнату, он сразу же увидел на ковре завалившегося в обмороке лохматого недоросля. Очки все-таки сумели покинуть переносицу Митеньки и лежали на ковре рядом. Амалия наклонилась и подобрала их. Возле потерявшего сознание юноши суетились мать и доктор. Павел Петрович с отчаянным видом стоял возле дивана и ломал руки.

Александр подошел ближе. Разумеется, весь тарарам возник вовсе не из-за непутевого юноши, так некстати потерявшего сознание, — истинной причиной являлся распростертый на диване Беренделли. Глаза маэстро были широко раскрыты, из уголков рта стекали слюна и кровь. Из груди маэстро торчал кинжал с фигурной рукоятью — возможно, один из тех, что украшали стены комнаты. Александр быстро оглядел их и натренированным взглядом сразу же отметил пустые ножны в простенке между окнами. Американский кузен Амалии, стоя напротив, тоже рассматривал их.

— Прошу ничего здесь не трогать, — повернулась Амалия к Павлу Петровичу.

Тот, судя по всему, даже не понял, о чем его просили, но все равно механически кивнул головой.

Александр покосился на невозмутимого Билли, заложил руки за спину и подошел к бывшей жене. Митенька на полу тихо застонал — мать поднесла к его носу нюхательную соль.

— Убийство? — спокойно спросил Александр.

Амалия пожала плечами.

— Как видите.

— Ясно. — Александр дернул щекой. — И кто же это сделал?

Баронесса Корф усмехнулась.

— Тот, кто вошел сюда между уходом доктора де Молине, который оставил больного отдыхать на диване, и нашим появлением, — сказала она.

Барон Корф метнул на нее быстрый взгляд.

— Ценные вещи на месте?

— Бумажник и кольцо? Да. Их никто не трогал.

Александр вздохнул.

На полу Митенька слабо застонал и приоткрыл глаза. По щекам его матери текли слезы. Она вполголоса стала уговаривать сына подняться. Павел Петрович поспешил к ним, но тут Митенька некстати вновь увидел труп и снова обмяк на ковре.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — спросил барон.

Амалия с любопытством взглянула на него и осведомилась:

— И о чем же я думаю, по-вашему?

Ее бывший муж пожал плечами.

— Вы считаете, здесь действовал тот убийца, о котором нас предупреждал маэстро Беренделли. Верно?

Доктор де Молине, который снова пытался привести Митю в чувство, поднялся, покачал головой и предложил:

— Лучше перенести его в спальню. Для молодого человека вид мертвого тела слишком сильное потрясение.

Павел Петрович кликнул лакеев, и Митеньку унесли. Анна Владимировна поспешила за ними, и в малой гостиной остались только Амалия, Билли и барон Корф.

— Гости разъезжаются, — проговорил Александр.

Амалия быстро взглянула на него:

— Задержите их.

Тон ее слов отчего-то рассердил барона.

— И как, позвольте спросить, я смогу это сделать? — упрямо выставив вперед подбородок, спросил он. — В отличие от некоторых ваших знакомых, я не следователь и не полицейский!

Билли у окна беспокойно шевельнулся.

— Александр, — терпеливо ответила Амалия, — мне совершенно все равно, как вы это сделаете. Я лишь хочу, чтобы ни один человек не покинул дома. Вам ясно?

Досадуя на себя, барон вышел из гостиной. За дверями его ждала Варенька.

— Боже мой! Александр, то, что говорят, правда?

— Да, — буркнул он.

— Ужасно!

Барон Корф только пожал плечами. Что именно ужасно? Он бывал на войне, дрался на дуэлях и видел раненых, мертвых. Да и вообще, смерть подстерегает человека где угодно — на улице, дома, в гостях, в имении предков, в поездке, на чужбине… Неуместная чувствительность Вареньки сейчас отчего-то раздражала его, тем более что по контрасту с хладнокровием Амалии чувствительность ее выглядела совершенно смехотворной.

— Кто-нибудь уже ушел? — спросил он.

Варенька со страхом покосилась на него.

— Кажется, нет еще, — сказала она. — Все растеряны, не понимают, что случилось. — Она закусила губу. — И я тоже… Александр, что все-таки произошло?

— Хотел бы я знать, — с расстановкой ответил он. — Но, надеюсь, Амалия Константиновна нам разъяснит.

«При чем тут она?» — мелькнуло в голове у Вареньки, но она посмотрела в лицо жениху, и вопрос замер на кончике ее языка, да так и не рискнул сорваться с него. Но ревность и обида укололи ее в самое сердце, девушка надулась.

А в малой гостиной, где только что произошло убийство, Амалия разговаривала с Билли.

— Когда убийца вошел, — говорила Амалия, — Беренделли, должно быть, дремал, потому что я не вижу никаких следов сопротивления. Убийца взял первый попавшийся кинжал и вонзил его в грудь хироманта. Почувствовав боль, тот открыл глаза, но не смог ничего сделать, потому что смерть наступила очень быстро. Судя по всему, удар пришелся точно в сердце.

Билли недовольно сморщил нос.

— А почему он не взял нормальное оружие? — пробурчал он, оглядывая ружья и пистолеты на стенах. — Что за гадость — подкрадываться к человеку и резать его исподтишка!

Судя по его тону, если бы безоружного Беренделли застрелили, то это свидетельствовало бы о более высокой сознательности убийцы. Но Амалия не стала спорить со своим другом, а лишь напомнила:

— А шум? Ты забываешь про грохот выстрела. Убийца же, как я понимаю, очень хотел остаться незамеченным.

— Верно, — вздохнул Билли. — Значит, он один из гостей?

— Наверняка.

— Адвокат?

— Почему именно адвокат?

— Все адвокаты — сволочи, — ответил Билли с горечью.

— Билли, — предостерегающе шепнула Амалия, — не надо. Лучше постарайся вспомнить, где находились гости примерно в то время, когда… когда мадемуазель Мезенцева пела. Мне надо знать, кто входил, кто выходил, когда и так далее. Сама я кое-что помню, но, боюсь, далеко не все. — И она, словно извиняясь, посмотрела на мертвого Беренделли.

— Адвокат не выходил, — мрачно сказал Билли. — Значит, не он?

— Не он, — согласилась Амалия. — Думай дальше.

Она растворила дверь и попросила Глашу пригласить доктора де Молине.

— Как самочувствие юноши? — были ее первые слова, как только доктор переступил порог.

— Он пришел в себя, но мне пришлось дать ему успокоительное, — довольно сухо ответил Венедикт Людовикович, затем пожал плечами. — Странный юноша. В комнате у него сплошь книжки об истории революций, а он падает в обморок при виде крови. Неужели молодой человек думает, что революция — развлечение?

— Доктор, — серьезно заговорила Амалия, — нам понадобится ваша помощь.

Де Молине вздохнул.

— Был бы рад сказать, что всегда счастлив услужить вам, но в данных обстоятельствах… — он поморщился. — Что именно вы хотите знать?

— В данных обстоятельствах могли бы и сами догадаться, — отозвалась Амалия. — Вы последним видели Беренделли в живых, не считая убийцы. Уходя от него, вы видели кого-нибудь поблизости?

— Никого, — удивленно ответил доктор.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Беренделли что-нибудь сказал вам? Не боялся ли он кого-нибудь? Или, может быть, он упоминал чье-то имя?

Доктор пристально посмотрел на Амалию.

— Вы полагаете, что тот человек, которого маэстро Беренделли назвал убийцей, пришел сюда, в комнату, и разделался с ним, чтобы тот не мог выдать его тайну? Так, госпожа баронесса?

— Вы совершенно правы, доктор, — чуть склонила голову Амалия.

— Если и так, то мне очевидно, что хиромант его не опасался. Да, он выглядел не вполне здоровым, но ничего не сказал мне о том, что кого-то боится.

— И даже никакого намека не дал?

— Нет, госпожа баронесса.

— Хорошо, пока оставим эту тему, — вздохнула Амалия. — А теперь мне нужна ваша профессиональная помощь, господин доктор. Я должна знать все, что только возможно, о ране, орудии убийства и силе удара.

Все эти устрашающие слова из уголовных романов[17] баронесса произносила столь будничным тоном, что у доктора язык не повернулся задавать какие-либо вопросы. Он наклонился над мертвецом и стал осматривать рану.

— Что ж, — сказал де Молине, выпрямляясь, — вряд ли я сообщу вам что-то новое. Удар был один, и пришелся он прямо в сердце.

— Значит, можно предположить, что убийца — профессионал? — спросила Амалия.

— Я бы так не сказал, — с легким смешком отозвался доктор. — Видите ли, госпожа баронесса, сердце у всех людей находится слева, и чтобы нанести туда удар, особой сноровки не требуется, особенно если жертва лежит и не оказывает сопротивления. Если вы не против, я хотел бы вытащить нож.

— Кинжал, — поправила его Амалия. — Да, конечно, доктор.

Де Молине извлек орудие убийства из раны, осмотрел его и покачал головой.

— Ваши соображения, Венедикт Людовикович? — очень вежливо продолжала расспросы Амалия.

— Очень неосмотрительно держать дома такие вещи, — буркнул доктор. — Лезвие достаточно длинное, кинжал всадили почти по рукоять.

— Значит, убийца — мужчина? — быстро проговорила Амалия.

— Не уверен, — отозвался де Молине. — Как я уже сказал, Беренделли не сопротивлялся. Так что, если говорить начистоту, удар могла нанести и женщина. — Он грустно улыбнулся. — Когда я только приехал в Петербург, мне довелось какое-то время работать полицейским врачом. Так вот, я очень хорошо помню беднягу, которого привезли к нам с раскроенным черепом. Все были уверены, что на него напали жестокие грабители, но показания дворника прояснили дело. Оказалось, жена несчастного приревновала супруга к соседке. После того случая, госпожа баронесса, я стараюсь быть очень осторожен в своих показаниях.

Интересно, подумала Амалия, он нарочно употребил последнее слово или же, как и большинству иностранцев, ему все-таки недоступны некоторые нюансы неродного языка? Но доктор явно заметил, что ее интерес продиктован не любопытством или желанием соригинальничать. Она и в самом деле, если отбросить условности, допрашивала его, а де Молине давал показания. И оба они отлично понимали, что работа по раскрытию сегодняшнего преступления предстоит нешуточная.

— Хорошо, — кивнула Амалия. — Доктор, у меня к вам одна просьба. Здесь явно происходит нечто неладное, и что именно, мне хотелось бы разобраться. По этой причине, а также на случай возможных, скажем так, происшествий я бы попросила вас не покидать дом. Это лишь временная мера. Полагаю, мне понадобится несколько часов, чтобы понять, что произошло. И я намерена сделать все, чтобы убийца не ушел безнаказанным.

Венедикт Людовикович немного подумал.

— Что ж, возможно, вы правы, — согласился он, хотя в голосе доктора и прозвучало некоторое сомнение. — Но должен вас предупредить: не все гости могут отнестись с пониманием к вашему желанию, что особенно касается того человека, который убил господина Беренделли. Вы же собираетесь, насколько я понял, задержать до выяснения обстоятельств всех, кто присутствовал на вечере? — Де Молине с еще большим сомнением покачал головой. — Весьма разумная мера, но боюсь, госпожа баронесса, у вас возникнут трудности. Такие люди, как графиня Толстая или Константин Сергеевич Городецкий, вряд ли позволят указывать им, что делать.

Но Амалия только улыбнулась. А Билли, заметив эту улыбку, приосанился и поправил револьвер под сюртуком.

— Не беспокойтесь, Венедикт Людовикович, — сказала она. — Это я беру на себя.

Глава 10

Угроза

— Возмутительно! — воскликнул Никита Преображенский. — Что вы себе позволяете?

Он хотел добавить еще что-то, судя по всему, весьма нелицеприятное, но графиня Толстая опередила его.

— Могу ли я узнать, — проговорила она, глядя прямо в лицо барону Корфу, который стоял у двери и никого к ней не подпускал, — по какому праву вы задерживаете нас и не даете нам уйти?

— Действительно! — поддержал ее адвокат. — Неслыханно, совершенно неслыханно! И если вы думаете, что вам сойдет с рук…

— Сойдет, — коротко ответил Александр, и тонкая жилка дернулась поперек его лба.

— Я хочу покинуть этот дом! — крикнула графиня Толстая. Она явно теряла самообладание. — Немедленно!

— Вы уверены? — прозвенел ей в ответ спокойный голос баронессы Корф.

Амалия вошла в гостиную. За ней вышколенной безмолвной тенью двигался Билли, и барон посторонился, пропуская их.

Павел Петрович беспомощно оглядел готовых вспылить, озлобленных гостей.

— Должен признаться, — несмело начал он, — мы не понимаем…

Не отвечая ему, Амалия обернулась к своему бывшему мужу и спросила:

— Ключи у вас? Очень важно, чтобы никто не мог покинуть дом, — добавила она по-английски, чтобы их не поняли посторонние.

— Я забрал все ключи, — ответил Александр тоже по-английски, протягивая две связки. — И запер двери, так что никто не уйдет отсюда, пока вы им не разрешите.

Амалия удовлетворенно кивнула.

— Сколько дверей в доме?

— Парадная и черный вход.

— Прекрасно. Вся прислуга на месте?

— Сколько я могу судить, да. Впрочем, надо будет уточнить у хозяйки.

— Благодарю вас, Александр Михайлович, — сказала Амалия, забирая ключи и передавая их Билли. — Вы мне очень помогли.

— Может быть, вы все-таки объясните нам, что происходит? — вмешался Иван Андреевич. — Почему господин барон не желает никого выпускать?

Варенька злыми глазами смотрела, как, шурша платьем, Амалия садится в кресло, выбранное с таким расчетом, чтобы ее видели все гости. Что же до Билли, тот, получив ключи, сразу же вышел из комнаты и отправился караулить выходы из дома.

— На самом деле, дамы и господа, все очень просто, — уронила Амалия.

— Неужели? — пробормотала Евдокия Сергеевна как бы про себя, но вместе с тем достаточно громко, чтобы ее услышали все.

Амалия тихо вздохнула.

— Прежде всего, — продолжала она, — никто не задерживает вас в доме.

— И прекрасно! — воскликнул адвокат, делая шаг к двери.

— И, разумеется, — словно не замечая его панической попытки бегства, тем же спокойным и размеренным голосом продолжала Амалия, — вы совершенно вольны идти на все четыре стороны, при условии, конечно, что хотите стать назавтра героями скандала. А он будет непременно, можно даже не сомневаться.

Иван Андреевич, который поспешил вслед за Константином Сергеевичем, застыл на месте.

— Что еще за скандал? — спросил он неприязненно.

— На что вы намекаете? — запальчиво осведомился композитор.

Амалия повела плечами и выдержала паузу, прежде чем ответить.

— Я полагала, дамы и господа, что вы и сами уже обо всем догадались. Ведь убит не кто-нибудь, а иностранный подданный, маэстро Беренделли, хиромант, услугами которого пользовались многие сильные мира сего и даже, говорят, сам итальянский король. И в таких условиях вы полагаете, что решите все свои проблемы, уйдя отсюда? — Амалия усмехнулась. — По-вашему, слуги, как только их начнет допрашивать полиция, забудут о том, что вы находились здесь во время убийства? А газетчики, для которых данное дело наверняка станет лакомым кусочком? Ведь так давно не было больших пожаров вроде гродненского,[18] даже войны никакой приличной не предвидится, и тут… Убит маэстро Беренделли! Вы хоть понимаете, какие последствия повлечет за собой это происшествие? Даже если вы ни в чем не виноваты, вас все равно будут подозревать, а нынешние следователи чертовски въедливы. К тому же многие из них только спят и видят, как бы им отличиться по службе, а сегодняшнее преступление открывает перед ними такие возможности! — Амалия не говорила, а почти пела, и глаза ее лучились золотом. Александр не отрывал от нее взгляда. — Могу представить себе заголовки в завтрашних газетах. К примеру, такой: «Тайный советник замешан в убийстве».

— Что? — пролепетал бедный Иван Андреевич. — Милостивая государыня, что… Что вы себе позволяете, в конце концов?

Амалия покачала головой.

— Не я, глубокоуважаемый Иван Андреевич, не я, — поправила она. — Вы же знаете журналистов. Их ведь хлебом не корми, а только посули что-нибудь эдакое сенсационное. Как только они узнают имена тех, кто находился на вечере, у господ газетчиков будет такое поле для подозрений, что ваши нынешние заботы покажутся детской шалостью. Журналисты начнут гадать, начнут подпускать обидные намеки: а не было ли тут романтических причин? а кто пререкался с Беренделли перед его смертью? а что он успел сказать, а что сказать не успел? В ход пойдут самые дикие теории, самые досужие фантазии! Вы и опомниться не успеете, как вас обвинят во всех смертных грехах. И каковы будут последствия — известно одному всемогущему богу.

— Довольно, госпожа баронесса, — мрачно бросил Владимир Сергеевич. — Ход ваших мыслей нам вполне ясен. Как я понял, у вас есть какое-то предложение?

— Да, — кивнула Амалия.

— И в чем же оно заключается? — высокомерно осведомилась графиня Толстая.

— Мое предложение самое простое, — отозвалась Амалия. — Один из тех, кто находится сейчас в доме, — убийца. Но я не верю в то, что он мог остаться совершенно незамеченным, потому что такого никогда не бывает. Кто-то что-то обязательно заметил, но просто не придал увиденному значения. Поэтому все остаются на своих местах, а я побеседую с каждым и так или иначе пойму, кто убил маэстро Беренделли.

— Нелепо! — в сердцах проговорил композитор. — Просто нелепо!

Но Амалия только покачала головой.

— Или я проведу расследование здесь и сейчас, или к вам завтра же придут полицейские, а у ваших дверей станут дежурить газетчики. Вы этого хотите? — Однако, если судить по лицам гостей, ничто подобное отнюдь не составляло предмета их желаний. — Для нашего же блага нам лучше разобраться в том, что именно здесь произошло, самим.

Никита Преображенский мучительно размышлял. Кто же она такая на самом деле, госпожа баронесса Корф? Откуда у нее столь властный тон, такое обезоруживающее хладнокровие и, главное, убежденность, что именно ей, Амалии, предстоит разгадать, кто и почему совершил убийство? Он ничего не понимал, но чувствовал, что сам заражается ее уверенностью. Кто он для всех собравшихся здесь людей? Маленький композитор с большими мечтами. Если и правда случится скандал и на его имя ляжет тень, велика вероятность того, что никто в целом свете не захочет иметь с ним дела. Что же до Элен… Никита достаточно хорошо знал женщин, чтобы не обольщаться на их счет. И он знал, что будет с ней ровно до тех пор, пока не наскучит, как происходило раньше с его предшественниками. И если следствие вдруг решит сделать его козлом отпущения, то вряд ли Элен станет защищать его. Скорее пожмет своими прекрасными белыми плечами и найдет себе другого музыканта, или художника, или артиста, который одновременно и молод, и неизвестен, а потому будет целиком зависеть от ее милостей.

Братья Городецкие переглянулись. Константин Сергеевич откашлялся.

— Должен вам заметить, госпожа баронесса, — очень спокойно промолвил адвокат, глядя на молодую женщину своими темными непроницаемыми глазами, — я ничуть не ставлю под сомнение вашу красоту, ваш ум и ваше очарование, но… — он улыбнулся. — Но ведь у вас нет полномочий, чтобы вести дело, а значит…

Городецкий хотел закончить свою фразу словами: «а значит, ваше предложение лишено смысла», — но его перебил барон Корф.

— Есть, — отрезал он. — У нее — есть.

Амалия взглядом призвала его к молчанию и повернулась к адвокату:

— Видимо, вы предпочитаете беседовать с судебным следователем. Что ж, ваше право. Если хотите оказаться под подозрением и, может быть, потерять право заниматься адвокатской практикой…

— С какой стати? — вспыхнул Владимир Сергеевич.

— А с такой! — предерзко ответил за Амалию Александр. — Что это за адвокат, рядом с которым произошло убийство? Лично я такому даже полушки бы не доверил.

Ах, до чего же решительный молодой человек, подумала восхищенная Евдокия Сергеевна. Так и рубит сплеча. Все-таки не отнять у военных присущего им шарма силы, что ни говори. Мужчине к лицу определенность. Женщина может прикидываться слабой и колебаться, а вот мужчина…

— Что за несчастье! — простонал ее муж, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ну хорошо. Предположим, вы действительно… Если уж барон Корф… — От волнения Иван Андреевич не мог закончить ни одной фразы, но все и так понимали, что он имеет в виду. — В конце концов, действительно… эти следователи… дурно воспитанные разночинцы! — выпалил он, и щеки его побагровели. — Я полагаю, мы скорее можем довериться вам.

— И я обещаю не злоупотреблять вашим доверием, — с улыбкой отвечала баронесса Корф.

— Позволительно ли мне будет спросить, — вмешался Владимир Сергеевич. — Что, сударыня, заставляет вас думать, что вы сумеете в два счета отыскать убийцу?

— Я отнюдь не говорила, что именно в два счета, — отозвалась Амалия. — Однако я действительно намерена сделать все, чтобы отыскать его. А вы мне поможете.

— Ну просто глупо! — вырвалось у адвоката. — Вы, вы не можете заниматься расследованием!

— Она может, поверьте мне, — с металлом в голосе снова произнес Александр.

— Как интересно! — Графиня Толстая принялась обмахиваться веером из белых перьев. — Я словно попала в уголовный роман!

— Убийство — не развлечение, — сердито заметил Никита.

— Не спорю, — кивнула прекрасная Элен. — Но согласитесь, что-то тут есть мм… донельзя искусственное. Я хочу сказать, — женщина прищурилась, — что ж он за хиромант такой, если не мог предсказать собственную гибель?

— Действительно, — пробормотал Иван Андреевич. — Я полагаю, он был обыкновенный шарлатан.

— Возможно, — отозвалась Амалия. — Однако шарлатан или нет, но он осмелился сделать крайне неприятное заявление, которое кто-то из присутствующих принял близко к сердцу. Настолько близко, что не поленился пойти к Беренделли, когда тот отдыхал в малой гостиной, и зарезать его.

— Так что же, вы и правда думаете, что убийца один из нас? — Павел Петрович смотрел на Амалию широко распахнутыми глазами. — Не может быть!

— Конечно, — поддержала его Евдокия Сергеевна. — В дом наверняка проник кто-то посторонний. Вор хотел ограбить Беренделли, ну, и убил его.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, — очень вежливо сказала Амалия, — но все ценные вещи оказались на месте.

— Потому что вор пытался ограбить Беренделли, но не успел, — подала голос Варенька.

Девушке ужасно хотелось молвить хоть слово поперек противной баронессе Корф, но ничего путного не вышло. Адвокат поморщился, его брат лишь недоверчиво покрутил головой. И в самом деле, зачем вору, если уж он проник в дом, убивать кого-то, когда вокруг достаточно ценных предметов? Унеси их потихоньку, и дело с концом, и вовсе не надо идти на такой риск.

— Тем не менее, баронесса, вы пока не можете утверждать наверняка, что в доме в момент убийства не было посторонних, — с невыносимой юридической обстоятельностью заметил Константин Сергеевич. — Нет слов, ваша гипотеза весьма привлекательна, но пока у вас нет никаких доказательств для ее обоснования.

— А слуги? — неожиданно вскинулся тайный советник. — Мне кажется, сударыня, что вы склонны скорее подозревать кого-то из нас, но прежде всего следует допросить слуг! Вдруг кто-то из них польстился на вещи, бывшие при Беренделли, и потому зарезал его?

Павел Петрович подскочил на месте.

— Иван Андреевич! Я вас заверяю… Честное слово дворянина! Чтобы я да брал в дом душегубцев… — Негодованию хозяина не было предела.

— Милостивый государь, в таком тонком деле, как следствие, нельзя полагаться ни на чье честное слово, — заметила Амалия. — Но, в любом случае, со слугами я побеседую обязательно.

Хозяин дома поглядел на Амалию и угас. Чем дальше, тем сильнее он чувствовал, что его словно затягивает трясина, выбраться из которой он бессилен. Сейчас он больше всего жалел, что вообще пошел на поводу у жены и устроил этот никчемный вечер. «В следующий раз, — решил для себя Павел Петрович, — буду стоять на своем и не дам Аннушке верховодить». И хотя статский советник отлично знал, что ничего такого у него не получится, ему было приятно думать, что когда-нибудь он все-таки проявит твердость и покажет себя с самой неуступчивой стороны.

— Александр, значит, мы остаемся? — взволнованно спросила Варенька. — Но мои родители… Они будут волноваться!

— Они не станут волноваться, потому что знают: я с вами, — спокойно ответил барон Корф.

Что-то такое было в его тоне, отчего Варенька моментально воспряла духом. «Конечно, он больше не любит свою бывшую жену, — подумала Варенька. — Но он служит при дворе и не может позволить, чтобы на его имя легла тень. Сегодняшняя история крайне… крайне дурно пахнет. Только поэтому он и поддерживает решение этой дамы самим провести следствие. Очень разумно, очень».

— Позволительно ли будет мне спросить, с чего именно, сударыня, вы собираетесь начать? — непринужденно осведомился Владимир Сергеевич. Его самого, судя по всему, все происходящее слегка забавляло.

— Для начала, — сказала Амалия, — мне хотелось бы иметь список всех слуг с обозначением их обязанностей. Всех, кто находится в доме сегодня.

Павел Петрович провел ладонью по лицу.

— Хорошо… Анна Владимировна осталась с Митенькой, я попрошу ее составить такой список. Что-нибудь еще?

— Пока больше ничего, — ответила Амалия. — Соседняя комната свободна?

— Да, но ее еще не обставили, — несколько сконфузился Верховский.

— Не имеет значения. С вашего позволения, дамы и господа, я отправлюсь туда и буду вызывать вас по одному. — Она повернулась к своему бывшему мужу. — Как ваша рука, Александр? Не болит?

— Прошу вас, не беспокойтесь, — откликнулся тот. — Со мной все хорошо. Или вы хотите прежде всего поговорить со мной?

Амалия бросила взгляд на Вареньку и заметила, что та как-то уж чересчур нервно прислушивается к их разговору и то и дело покусывает губы. Поэтому молодая женщина сказала:

— Нет, Александр. Прежде всего я хочу побеседовать с Венедиктом Людовиковичем.

Глава 11

Версии

— Мне казалось, мы с вами уже обо всем успели побеседовать раньше, — с некоторым удивлением заметил доктор, садясь напротив Амалии.

Комната, в которой они сейчас находились, похоже, была предназначена для хранения старых игрушек, которые по каким-то сентиментальным причинам хозяевам жалко выбрасывать. На полках неказистого, кособокого шкафа были разложены кубики, оловянные солдатики, ветхие куклы. В углу стоял целый ящик, набитый старой елочной мишурой, и Амалия невольно задержала на нем взгляд. По ее просьбе на шаткий столик поставили лампу и принесли из гостиной два стула.

— Должна вам признаться, доктор, — заговорила баронесса с легкой улыбкой, — наш разговор — лишь некий стратегический маневр с моей стороны.

— В самом деле? — усомнился Венедикт Людовикович.

— Да. Мне бы хотелось, чтобы остальные гости немного успокоились, потому что для меня крайне важно будет все, что они смогут вспомнить. А когда человек встревожен, взбудоражен, trop nerveux,[19] от него, как от свидетеля, мало толку.

— Ну, раз так… — Де Молине пожал плечами. — Можно вопрос, госпожа баронесса? Вы и в самом деле рассчитываете найти того, кто убил Беренделли?

— Да, — просто ответила Амалия. — Как мы знаем, Беренделли был убит после того, как вы оставили его в малой гостиной, и перед тем, как я с Верховскими и Бил… с моим кузеном заглянула к нему, чтобы попрощаться. Что вы помните о том промежутке времени?

— Я? — Доктор поморщился. — Думаю, то же, что и все. Мадемуазель Мезенцева пела, господин композитор ей аккомпанировал.

Амалия вздохнула.

— Собственно говоря, меня скорее интересуют те, кто по каким-либо причинам выходил из комнаты, — призналась она. — Вот вы, к примеру, — вы сами выходили из гостиной?

— Я? Нет.

— Вот именно поэтому мне и важно ваше мнение, — объяснила Амалия. Во время выступления Вареньки доктор находился как раз против нее, и она отлично помнила, что тот и в самом деле не покидал гостиную.

— Понимаю, — протянул Венедикт Людовикович. — Видите ли, госпожа баронесса… Не знаю, как вам объяснить, но я был очень увлечен пением. Музыка напомнила мне времена… — мужчина замялся, затем объяснил с вымученной улыбкой: — Я погрузился в приятные воспоминания.

— Вы любите оперу? — поинтересовалась Амалия.

— Да, — вздохнул доктор. — Когда я жил в Париже, то старался не пропускать ни одной премьеры. Правда, это было давно, я учился тогда в университете, — пояснил он. — Снимал каморку у старушки на Иерусалимской улице, которая работала в оперном театре, и она иногда тайком проводила меня в зал. Впрочем, чаще мне приходилось покупать билеты на галерку — я не хотел, чтобы у бедной женщины из-за меня возникли неприятности.

— Вижу, вам нелегко пришлось в жизни, — заметила Амалия.

— Да, и от тех времен мне осталась в наследство болезнь желудка, — усмехнулся де Молине. — Фиакр после представления я тоже не мог себе позволить, так и возвращался к себе ночью — пешком.

Амалия с любопытством взглянула на него.

— Наверное, в те годы это было не слишком безопасно. Париж — беспокойный город.

— Нет, у нас на Иерусалимской улице все старались вести себя прилично. Разве вы не знаете? Ведь рядом находится полицейское управление Парижа.

— А, ну да, конечно, — протянула Амалия. — Кстати, у нее очаровательный голос.

— У мадемуазель Мезенцевой? О да! Жаль только, что ее талант так и пропадет в гостиных, ведь девушка никогда не выйдет на сцену.

— Однако, как вы понимаете, Венедикт Людовикович, интересует меня сейчас не она, а тот из гостей, кто выходил во время ее выступления. Постарайтесь все-таки вспомнить, вы никого не заметили?

— Поскольку это действительно важно… — де Молине наморщил лоб и задумался, а Амалия отвела глаза и стала смотреть на ящик с елочной мишурой. Прошло несколько минут.

— Я помню, композитор выходил перед последней арией, — наконец промолвил доктор. — Он извинился и вышел, но очень скоро вернулся. Еще, мне кажется, госпожа графиня тоже исчезала на какое-то время. Впрочем, я не слишком уверен.

— Значит, Никита Преображенский и Елена Николаевна Толстая, — пробормотала Амалия. — Очень хорошо. Ваша информация многое нам дает.

— А мне не дает ничего! — внезапно выпалил Венедикт Людовикович. — Я не могу себе представить ни одного из них в роли убийцы несчастного маэстро. Не говоря уже о том, что мало ли какие могли быть у них причины выйти на минуту из комнаты.

— Как раз причины мне и предстоит установить, — с загадочной улыбкой отозвалась Амалия. — Больше вы ничего не помните?

— Боюсь, нет.

— Хорошо. Если вдруг…

— Да, разумеется, госпожа баронесса. — Де Молине поднялся с места.

— Благодарю вас, Венедикт Людовикович. Если вас не затруднит, пригласите ко мне господина барона.

Доктор вышел из комнаты, и через минуту знакомый Амалии — даже слишком хорошо знакомый! — стройный блондин переступил порог.

— Мне сказали, вы меня ждете?

— Да. Прошу вас сесть.

— Лично я запретил бы следователям допрашивать своих близких, — все-таки не удержался барон от того, чтобы показать свой нрав. Но Амалия не обратила на его слова особого внимания.

— Мы с вами давно уже не близки, Саша, — мягко напомнила она. — А как раз наоборот. Кстати, позвольте вас поздравить.

— С чем? — насупился офицер.

— Ваша невеста очень мила.

— Вот как? — Глаза Александра сверкнули. — Должен заметить, сударыня, что если бы не ваше настойчивое и совершенно необъяснимое желание разорвать узы брака, которые нас связывали, я бы никогда… — он осекся, потому что продолжение фразы сказало бы куда больше, чем он готов был сказать.

Амалия смотрела на кукол в шкафу. В комнате воцарилось молчание.

— Могу я спросить? — нарушил тишину Александр.

— Да.

— Почему вы пошли к императору с прошением о разводе? Чем я имел несчастье не угодить вам? Мне кажется, я делал все… — Он закусил губу. Амалия по-прежнему упорно не смотрела на него. — Я никогда не оскорблял вас даже в мыслях. Кто-то оклеветал меня? Вы поверили чьей-то сплетне? Чьей?

…Нет, все это было слишком мучительно, слишком непросто. Как, как можно объяснить человеку, что она ушла, потому что просто разлюбила его? За одно мгновение — всего лишь за одно! — но его хватило для того, чтобы она поняла, что больше не может быть с ним рядом. Да, он обожал ее, готов был на все ради нее, но какое это имело значение, если она его больше не любила?

— Или из-за моей семьи? — спросил Александр.

Он был совсем рядом, стоит только руку протянуть: Амалия слышала его тяжелое дыхание.

— Из-за того, что они не приняли ваших родных?

Конечно, и отношение его родных сыграло свою роль. Разве могли у них вызвать симпатию гордые, но не обремененные достатком самые близкие Амалии люди — дядя, заядлый картежник, и мать, слишком яркая, слишком непохожая на всех. Вдобавок ко всему они были поляки, что более чем серьезно в те времена. Сколько русских писателей выводили польских подданных российского императора в своих произведениях, и все выходило нечто карикатурное и крайне малоприятное: в лучшем случае — стяжатели, задиры, пустопорожние врали и хвастуны, в худшем — шулера, обманщики и вообще самый что ни на есть пустяковый народ. (Заметим в скобках: разве что однажды у писателя Булгакова появится в романе положительный герой польского происхождения, капитан Студзинский, да поэт Бальмонт сочинит нечто хвалебное о польских паннах и их нежности, но гораздо позже.) А пока нет ничего, кроме карих глаз Амалии, прикованных к отблеску лампы на запыленной золотистой елочной мишуре. И других глаз, смотревших на нее, не отрываясь.

— Ваша семья тут ни при чем, — сказала наконец Амалия.

Он решил, что она говорит так просто из вежливости, чтобы не ранить его гордость. Но она, в общем-то, сказала правду: его семью она не замечала в упор, ей не было дела до скучных и, как она считала, совершенно незначительных людей. Какой-то «заржавленный» генерал Корф, который почти безвыездно жил в имении и от скуки мастерил бумажные кораблики, чтобы потом пускать их в пруду, и его жена, бывшая красавица, ядовитая, как змея, и набожная, как все бывшие красавицы, которые провели чрезмерно бурную молодость, просто не существовали для Амалии. Чуть поинтересней, наверное, был двоюродный дед Александра, некогда учившийся вместе с Пушкиным, но он уже умер. И потом, надо было иметь талант особого рода, чтобы о таком незаурядном однокашнике написать настолько заурядные воспоминания. Нет, не в этих людях было дело, вовсе не они стали причиной того, что в один прекрасный день Амалии стало тесно, душно во внешне счастливом браке и захотелось бежать из него куда угодно, любой ценой.

Она вспомнила сейчас слова своей матери: «Дорогая, что я могу тебе сказать? Чем сложнее человек устроен, тем тяжелее ему приходится в семейной жизни. И чем он проще, тем ему легче. И все же, по-моему, ты совершаешь большую ошибку».

Но Амалия считала — и верила до сих пор, — что лицемерие в браке, когда он превращается в простую формальность, еще большая ошибка. Потому-то в один прекрасный день она и огорошила своего мужа заявлением, что уходит от него. Дальше было все, что обыкновенно происходит в таких случаях. Клятвы, мольбы, угрозы одна безобразнее другой. Все выглядело так нелепо, так гадко, так оскорбляло ее чувства, что если Амалия и колебалась ранее, то теперь лишь убедилась в верности принятого ею решения.

Потом они не встречались несколько лет. Серьезно заболев, Амалия была уверена, что Александр будет только рад, если она умрет. Она не сообщила ему о своей болезни и не писала ему, но перед отъездом в санаторий озаботилась составить завещание, по которому опекунами ее детей (родного и приемного) назначались мать и дядя.

И вот теперь всесильному случаю было угодно свести бывших супругов на вечере у малознакомого статского советника, где был убит один из гостей.

Амалия поморщилась. «Зря я отправила Билли стеречь вход», — мелькнуло у нее в голове. Ей было бы все-таки легче, если бы при ее разговоре с мужем присутствовало третье лицо. И лучше всего друг, который уже не раз и не два доказывал ей на деле свою преданность.

— Скажите, — внезапно спросил Корф, — Уильям — ваш любовник?

Это было полное забвение всех приличий, и если Александр дошел до такого, значит… значит… Но Амалия не стала думать о том, что это значит, а очень просто ответила:

— Нет.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Амалия. Через порог переступил Павел Петрович. Он вошел в комнату как-то боком и держался немного сгорбившись, так что у Корфа при взгляде на него сразу же мелькнула мысль: что-то тут нечисто, не исключено, что хозяин дома выглядит так потому, что именно ему пришла в голову счастливая мысль зарезать заезжего хироманта. В руках Павел Петрович держал листок, исписанный мелким почерком.

— Вот, госпожа баронесса, то, что вы просили… список слуг. Анна Владимировна составила его. Если у вас возникнут вопросы…

— Может быть, позже, — обронила Амалия, пробегая листок глазами и откладывая его в сторону. — Как себя чувствует ваш сын?

— Ему лучше. — Павел Петрович, судя по всему, был не в настроении вдаваться в подробности.

— Хорошо. Позже я поговорю и с ним тоже. Может быть, он что-нибудь запомнил…

— Да, конечно, госпожа баронесса.

Хозяин дома вяло поклонился и удалился, шаркая ногами.

— Хотел бы я знать, что у него на душе сейчас, — внезапно сказал Александр.

Амалия пожала плечами.

— На душе у него скверно, как и у любого человека, в чьем доме произошло преступление. Лучше постарайтесь вспомнить, кто из гостей покидал гостиную, пока ваша невеста пела.

Александр метнул на нее хмурый взгляд.

— Я так и думал, — буркнул он.

— Что именно? — поинтересовалась Амалия.

— Просто забавно, что мы с вами пришли к одному выводу, — пояснил барон, не сводя с нее огненного взгляда. — Когда доктор оставил Беренделли в малой гостиной, тот был еще жив, а потом почему-то оказался мертв. Значит, его убил тот, кто выходил из большой гостиной. — Он прищурился. — А что, вы разве не запомнили, кто покидал комнату?

— Пока меня интересует, что запомнили вы, — тихо сказала Амалия.

Вместо ответа Александр откинулся на спинку стула.

— А если я забыл? — внезапно с неким вызовом спросил он. — Такое ведь бывает, не правда ли?

— Тогда убирайтесь ко всем чертям! — тотчас же отозвалась Амалия, вмиг превращаясь в сварливую бывшую жену. Не то чтобы терпение не относилось к числу ее добродетелей — просто она ненавидела, когда в важном деле начинали препираться по пустякам. А барон, судя по его последним словам, был не прочь заняться именно этим.

— Поразительно, — уронил он в пространство. — По вашему воспитанию я бы никогда не предположил, что вы способны на столь вульгарную фразу.

«И он еще удивляется, отчего я с ним развелась! — усмехнулась Амалия. — Положительно, барон Корф в совершенстве владеет искусством быть невыносимым. И особенно тогда, когда сие абсолютно неуместно!»

— Анна Владимировна Верховская, ее муж Павел Петрович, графиня Толстая, тот рыжий господин, забыл, как его зовут, и еще сын хозяев, — без всякой интонации перечислил Александр. — Анна Владимировна, насколько я помню, выходила дважды, но я не уверен, что она успела бы добраться до Беренделли и всадить ему в сердце кинжал, потому что всякий раз хозяйка очень быстро возвращалась. Вот все, что я сумел вспомнить. — Барон наклонился к Амалии. — На всякий случай, если вдруг у вас, сударыня, возникнут какие-то сомнения, могу также поклясться честью офицера, что ни я, ни моя невеста не выходили из большой гостиной.

И он ослепительно улыбнулся. А обыкновенно миролюбивая Амалия поймала себя на мысли, что именно за улыбку, а в особенности за вызывающий тон с удовольствием влепила бы барону пощечину. Впрочем, не исключено, что он как раз того и добивался. Амалия решила ему досадить и с еще более ослепительной улыбкой произнесла:

— Благодарю вас, сударь, вы сообщили все, что мне нужно. Можете идти.

Она указала глазами на дверь, словно ее бывший муж был самым обыкновенным слугой, и углубилась в чтение списка, который для нее составила Анна Владимировна. Александр, помрачнев, поднялся с места. У него наготове имелась еще одна колкость для бывшей жены, но он так и не успел ее произнести, потому что за дверью послышались топот ног и чьи-то приглушенные возгласы. Амалия нахмурилась.

— Что там такое?

Барон Корф распахнул дверь.

— Он умирает! — стонала некрасивая горничная с лицом, залитым слезами. — Говорю вам, он умирает!

— Постойте, постойте, — бормотал доктор де Молине, — я немедленно осмотрю его.

— В чем дело, доктор? — громко спросил барон, и Венедикт Людовикович повернулся к нему.

— Трофим… один из слуг… кажется, ему очень плохо. По крайней мере, так говорит мадемуазель… мадемуазель… — Он осекся и беспомощно посмотрел на горничную.

Амалия рывком поднялась с места.

— Подождите меня! Я иду с вами.

Глава 12

Два или один

Узкая, как пенал, захламленная комнатка. Пахнет щами, по?том, какой-то кислятиной и болью.

— О го-осподи…

Человек на скрипучей кровати стонет и мечется. То стискивает зубы, то скалится в тоске.

— Больно… больно…

— Сейчас, — говорит доктор Венедикт Людовикович, наклоняясь над ним, — сейчас я вас осмотрю…

Больной стонет. Он ничего не понимает. Что даст ему осмотр? Ему плохо, плохо, и все тут!

Глаша застыла на пороге, стиснув руки до того, что побелели пальцы. Ее губы дрожат.

— Его зовут Трофим? — спрашивает Амалия, кивая на больного.

— Да, сударыня.

— Когда ему стало плохо?

— Совсем недавно. Все было хорошо, и вдруг…

Трофима начинает тошнить.

— Похоже на отравление, — негромко замечает Александр, кивая на больного.

— В самом деле, — соглашается Амалия и оборачивается к Глаше: — Скажите, что он ел сегодня?

— Он-то? Да то же, что и всегда…

— Ничего необычного?

— Нет, сударыня… Откуда уж у нас необычное-то…

Трофим откидывается на подушку. Доктор щупает пульс, морщится.

— Странно, — произносит де Молине по-французски, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если бы не…

— Что, доктор?

— Да нет, наверное, глупо предполагать… — Венедикт Людовикович качает головой. — Но по всем признакам… он еще упоминал металлический привкус во рту… — Де Молине колеблется, но наконец решается: — Очень похоже на отравление мышьяком.

— Черт возьми! — вырывается у Корфа. — Вот еще не хватало!

— Как вас зовут? — обращается Амалия к некрасивой девушке в одежде горничной, которая тихо всхлипывает.

— Глаша.

— Очень хорошо. Глаша, у вас в доме есть мышьяк?

— Что вы, сударыня!

— К примеру, чтобы выводить мышей. Разве нет?

— Для мышей у нас кот Васька имеется, — возражает Глаша. — А о мышьяке я ничего не слышала.

Новый приступ рвоты сотрясает Трофима.

— Может быть, кто-то в доме болеет чахоткой, и ему прописали мышьяк как лекарство? — продолжает Амалия (в то время некоторые доктора и в самом деле имели обыкновение прописывать от туберкулеза небольшие дозы мышьяка).

Но Глаша уверенно стоит на своем. Нет, в доме все здоровы, никто, слава богу, легкими не страдает, иначе она бы знала. Она ведь, слава богу, у Верховских не первый год служит…

— Сначала убийство, теперь отравление, — замечает Александр. — Черт знает что такое!

Он поймал взгляд своей жены и на мгновение пожалел, что вообще встрял со своим замечанием. Но продолжение сцены несказанно удивило его.

— Саша, — внезапно улыбнулась Амалия, — вы просто прелесть.

— Что? — Барон, казалось, не верил своим ушам.

Но Амалия уже обернулась к горничной, и лицо у молодой женщины сделалось такое суровое, что Глаша даже перестала всхлипывать.

— Послушайте, Глаша, но ведь просто глупо упорствовать. Скажите мне правду! Ведь Трофим доедал какие-то остатки с господского стола, верно?

— Но… но… — Глаша искала слова для ответа и не находила.

— Глаша! Это очень важно! Ведь мог пострадать не только он, но и кто-то другой… Вспоминайте немедленно! — Амалия не говорила, а почти кричала. — Что он ел?

— Сударыня…

— Что — он — ел? Что? Что?

— Отвечайте, черт бы вас побрал! — пришел ей на помощь барон Корф. — Ну?

— Он ничего не ел. — Глаша залилась слезами. — Он кофе выпил… из чашки… Мне, говорит, много не надо… Скромнейший человек! И вежливый всегда был, не то что другие лакеи… А что со стола… Так ведь господин повар так старались, готовили… И что же теперь — все выбрасывать? Нехорошо… некрасиво… И господа нам не запрещали…

Она говорила еще что-то, сбиваясь на каждом слове. Но молодая женщина больше не слушала ее.

— Кофе, значит, — пробормотала Амалия, оглядываясь на мужа.

Александр дернул ртом.

— Беренделли точно пил кофе, — сказал он.

— Да, Билли тоже его пил, — отозвалась Амалия. — Как и большинство гостей. — Она обернулась к Глаше. — Мне нужно взглянуть на ту чашку. Посуду еще не вымыли?

Барон и баронесса Корф вместе с горничной отправились на кухню.

* * *

— Не повезло, — констатировал Александр.

Чистенькие блестящие кофейные чашки грудой громоздились на столе. Отдельной стопкой высились блюдца, и Амалия, глядя на них, только покачала головой.

— В конце концов, — сказал Александр, — чашка бы нам ничего не дала. Все чашки были одинаковые, насколько мне помнится. И та, из которой пил Беренделли, ничем от других не отличалась.

Кухарка Дарья, исподлобья глядя на господ, вытирала красные руки о передник. Под столом примостился большой рыжий кот, который как раз приканчивал рыбную голову.

— Наверное, вы правы, — со вздохом призналась Амалия. — Будем рассуждать логически: лакей допил чашку одного из гостей, если бы тем гостем был не Беренделли, Венедикт Людовикович сейчас промывал бы желудок не одному человеку, а сразу двум.

Барон Корф улыбнулся.

— Замечательный дом, честное слово, — сказал он. — Признаться, теперь я уже почти не жалею, что пришел сюда. В редком романе встретишь нагромождение таких… приключений.

— Прошу вас, Александр! — Амалия поморщилась. Покосилась на невозмутимую Дарью и продолжала уже по-французски: — Дело еще сложнее, чем я думала. Сначала Беренделли делает совершенно неуместное заявление об убийце, который находится в доме, затем… затем ему становится плохо. Конечно же! Его недомогание вовсе не было случайностью — ему стало плохо, потому что кто-то позаботился подсыпать ему в кофе мышьяк. Так вот почему он выглядел так странно, когда мы его обнаружили! Вот откуда слюна на лице и расширенные зрачки! Просто яд не успел до конца подействовать.

— Подождите, подождите, — вмешался барон. — Если Беренделли отравили, а судя по состоянию Трофима, сделали это на совесть, зачем надо было приходить и добивать его кинжалом? Что, наш убийца не доверял мышьяку?

— Вряд ли, — медленно проговорила Амалия. — Нет, Александр. Теперь я думаю, что убийц было двое.

В ответ ее муж самым непочтительным образом присвистнул.

— О! Нет, Амалия Константиновна, такое предположение уже слишком.

— Отчего же? Один человек отравил Беренделли, другой зарезал его. Все сходится.

— Ну тогда я даже не знаю, что это за дом, — пробормотал барон Корф, пожимая плечами. — Просто уже и не дом, а разбойничий притон какой-то! Но почему?

— Что «почему»?

— Зачем сразу двум людям могло понадобиться убивать несчастного шарлатана? Что он им сделал?

— Судя по всему, они не думали, что итальянец — шарлатан. И его заявление застигло их врасплох.

— То есть?

— Два человека из числа гостей являются убийцами. И им не понравилось, когда Беренделли произнес вслух то, что думал. — Амалия сверкнула глазами и так топнула ногой, что кот под столом на мгновение выпустил из пасти рыбью голову и заинтересованно уставился на нее. — Каждый из двоих отнес заявление маэстро на свой счет, понимаете? И каждый решил, что Беренделли может его разоблачить. Поэтому они и сделали все, чтобы заставить его замолчать.

— До чего же опасно быть хиромантом, — вздохнул барон Корф. — И кто тянул его за язык, в самом деле? Захотелось театрального эффекта, а получилось…

Александр вдруг умолк, потому что ему в голову пришла неожиданная мысль: получилось так, что он теперь находится рядом с Амалией. И он не мог не признаться себе, что это скорее радует его, чем огорчает. Впрочем, почти в то же мгновение его радости пришел конец, потому что в кухне материализовался щуплый молодой человек в щегольском костюме, светловолосый и с карими глазами.

— Мне показалось, или здесь еще кого-то убили? — адресуясь исключительно к Амалии, осведомился он.

Баронесса вкратце объяснила Билли, что именно произошло, и изложила свои выводы по поводу случившегося. Выводы же самого Билли оказались достаточно парадоксальными.

— Ну и работенка у ручных гадателей! Им не позавидуешь, — проворчал он. — Говорят неправду — все начинают их презирать. Попадают в точку, так их сразу же норовят убить. Тяжеловато им приходится!

— Билли, — прервала его рассуждения Амалия, — ты мне лучше вот что скажи: из дома точно никто не выходил? Ты уверен?

— Конечно, не выходил, — фыркнул Билли. — Я обе двери запер, заложил засовами и ходил туда-сюда, чтобы никому не вздумалось втихаря их отпереть. Вы же мне приказали, ну я и постарался. — Он неприязненно покосился на барона. — Так что можете быть уверены…

И тут чуткое ухо Амалии уловило где-то по соседству звон разбитого оконного стекла.

— Александр! — крикнула она. — Вы слышите?

Все трое бросились к выходу, но толстая Дарья замешкалась у порога, и на то, чтобы ее обогнуть, ушло бы несколько драгоценных секунд, если бы хрупкий Билли не ухитрился каким-то непостижимым образом отшвырнуть ее в сторону. С протестующим воплем Дарья повалилась на стол, где сохли чашки. Стол не выдержал столь могучего натиска и опрокинулся, а вся посуда рассыпалась по полу, превратившись в крошево из дорогого фарфора.

— Караул! — взвыла кухарка.

Кот, в последнее мгновение успевший выскочить из-под стола, засел под шкафом и там, вздыбив усы, слушал все те выражения, которые Дарья, совершенно не стесняясь, отпускала в адрес хозяйских гостей. Впрочем, тем было совершенно не до кухарки и ее неожиданного красноречия.

— Скорее, Александр!

Налево, еще раз налево, прямо…

— Сюда!

В распахнутое окно тянуло холодом. Билли первый взлетел на подоконник и приземлился на спину убегавшего.

— Держи! Держи, не пускай!

В большой гостиной Константин Сергеевич Городецкий услышал творящийся внизу переполох и уронил сигару, которую ему только что предложил хозяин дома. Иван Андреевич в волнении приподнялся с кресла.

— Что там, боже мой? — лепетала хозяйка, совершенно потерявшая голову.

Варенька бросилась к окну. В саду, припорошенном снегом, боролись несколько человеческих фигур.

— Ну конечно же! — воскликнул Павел Петрович. — Я так и думал! Это и есть тот человек, который убил Беренделли!

— Посторонний в доме! — поддержал его Никита. — И к чему, спрашивается, было раздувать здесь историю с допросами…

Гостям не сиделось на месте, и они поспешили вниз. Однако входная дверь оказалась накрепко заперта, и, как они ни старались, открыть ее не удалось. Из сада донеслось несколько приглушенных воплей, затем все стихло.

— Что творится, что творится! — нараспев говорила Евдокия Сергеевна. Она уже предвкушала, какими красками будет расписывать в письме кузине Мими то, что произошло на званом вечере, когда все кончится и они с Иваном Андреевичем вернутся домой.

— Окно! — сообразил Павел Петрович и бросился в чулан.

Но хозяин тотчас же отступил назад, потому что из сада на подоконник взбирался злой и взъерошенный американский кузен. Он достал из кармана ключи, прошествовал к выходу, после чего отпер дверь, и Александр втащил в дом здоровенного малого с угрюмой физиономией. На физиономии его наливался внушительных размеров синяк, отдаленно похожий на голубую розу.

— Убийца! — взвизгнула Евдокия Сергеевна.

Незнакомец покосился на нее так, что женщина содрогнулась и поспешно спряталась за широкую спину мужа.

— Вот и выяснилось наконец, кто убил итальянца, — важно изрек адвокат. — Вор забрался в дом и хотел ограбить Беренделли, для чего ему пришлось заколоть несчастного. Теперь все ясно! Все — совершенно — ясно! — хищно пропел Константин Сергеевич.

— Вы так уверены? — холодно бросила Амалия.

— Где вы его нашли? — пролепетала Анна Владимировна, во все глаза глядя на незнакомца.

— Прятался в чулане, — доложил Александр, вытирая кровь с разбитой губы. — Когда этот господин, — барон кивком головы указал на хмурого Билли, — покинул свой пост, он решил, что пора бежать, и попытался выскочить в окно, но оно оказалось ему узко, вот и пришлось разбить стекло.

— Боже! — ахнула Варенька, глядя на него. — Боже! Значит, он и есть тот, кто убил…

Тут незнакомец обрел голос:

— Никого я не убивал! — сердито выкрикнул он.

— А это, голубчик, уже суд установит, — со змеиной улыбочкой произнес Владимир Сергеевич.

— Вряд ли, — очень спокойно отозвалась Амалия. — Думаю, он и впрямь никого не убивал.

— Позвольте! — в негодовании вскинулся Иван Андреевич. — Но ведь мужчина каким-то образом залез в дом, скрывался в чулане, как вы говорите, а потом попытался бежать! Тут явно нечисто!

Амалия обернулась.

— О да, Иван Андреевич, действительно нечисто. Но здесь вовсе не то, что вы думаете.

— То есть как? — надменно подняла подбородок графиня Толстая.

Не отвечая, Амалия двинулась на кухню, а заинтригованные гости пошли за ней следом. Александр и Билли конвоировали пленника, который угрюмо молчал и, казалось, покорился своей судьбе.

В кухне, не обращая внимания на злобные взгляды Дарьи, Амалия быстро и ловко обыскала все помещение и наконец нашла в углу скомканную шинель.

— Так я и думала, — вздохнула молодая женщина. — Господа, позвольте вам представить хорошего знакомого Дарьи, пожарного. Так сказать, заглянул к ней на огонек.

Глава 13

Неожиданный свидетель

Рыжий кот вылез из-под шкафа, потянулся и без малейшего смущения потерся головой о ногу пленника. Судя по всему, мужчина был на кухне частым гостем.

— Дарья? — пролепетала Анна Владимировна, не веря своим глазам. — Но… но как же так?

Кухарка отряхнула юбку, сметая с нее осколки блюдец, и угрюмо потупилась.

— Что здесь произошло? — Павел Петрович только что заметил опрокинутый стол и разбитую посуду. — Вы дрались?

— Я бы так не сказала, — вмешалась Амалия. — Вы очень храбро пытались нас задержать, Дарья. Только не следовало вам так делать.

Билли шмыгнул носом и потер его своей маленькой рукой. Пожарный поглядел на нее, вспомнил удар, который схлопотал от щуплого молодого человека, и насупился. В голове у него до сих пор слегка шумело.

— Дарья, это правда? — строгим голосом вопросил хозяин дома.

Кухарка потупилась.

— Ну, они нас навестили… — Женщина встретила взгляд пожарного и тяжело покраснела. — В гости зашли. А что тут такого? Свои люди, чай… — Кухарка уставилась в пол, плечи ее поникли.

Анна Владимировна беспомощно глянула на мужа.

— Боюсь, я вынуждена буду дать вам расчет. Это… это безответственно! Совершенно неслыханно…

— Успокойтесь, мадам, — вмешалась Амалия. — Ничего ведь страшного не произошло. Просто… Простите, как вас зовут?

— Никифор, — буркнул пожарный, избегая ее взгляда.

— Просто Никифор зашел к Дарье попить чаю. Так ведь? На правах хорошего знакомого. — Амалия сощурилась. — А потом что было? А, Дарья?

— Потом, ну, известно, что потом… — забурчала Дарья. — Двери заперли, никого не выпускали… а хозяйка не любит, когда к нам заходят… К тому же в доме смертоубийство: мало ли что, вдруг на Никифора подумают… а он человек честный…

— Если он такой честный, отчего же в чулан спрятался? — скептически поджал губы Константин Сергеевич, вздернув бровь и придав своему холеному лицу глубокомысленное выражение.

— Действительно! — поддержала его графиня Толстая. — Может быть, он и убил бедного маэстро… а мы тут думали, гадали… — Она брезгливо покосилась на разбитую посуду на полу и зябко поежилась.

«Ну конечно, ты думала, — усмехнулся про себя Александр, причем на красивом лице его не шевельнулся ни один мускул. — Как будто у тебя есть, чем думать…»

— Так, дамы и господа, прошу спокойствия, — вмешалась Амалия. — Пока Никифор является свидетелем, и я им займусь. А вы, пожалуйста, вернитесь в гостиную. Дарья! Позовите слуг, пусть тут приберут. Вас я вызову потом.

— А по-моему, все совершенно ясно, — заупрямилась графиня. — Вам-то он, конечно, ничего не скажет, но я совершенно убеждена: он и убил Беренделли!

— Никифор никого не трогал! — вскинулась Дарья. — Не таковский он человек! Он третьего дня на канале дом тушил и чуть не обгорел! Ребенка из огня вытащил… Про него даже в газете пропечатали! Напраслину вы на него возводите, барыня!

Но графиня Толстая только презрительно улыбнулась.

— Просто поразительно, как представители низов горой стоят друг за друга, — бросила она по-французски композитору.

Однако Никита, чей отец был простым дьячком, ничего не ответил.

— Амалия Константиновна, вам нужна моя помощь? — очень вежливо спросил Александр, когда они поднимались по лестнице.

— Пожалуй, — кивнула Амалия. — Я хочу, чтобы вы с Павлом Петровичем осмотрели дом. Все комнаты! Не думаю, что здесь еще кто-то прячется, но… Вдруг мы обнаружим еще одного свидетеля? Вот вам список прислуги, который составила Анна Владимировна. Проверьте, на местах ли все люди и нет ли среди них кого-нибудь постороннего. — Баронесса поморщилась. — В сущности, так следовало поступить с самого начала, но я была совершенно уверена, что Беренделли убил кто-то из гостей, потому и не стала настаивать.

— Бьюсь об заклад, вы и до сих пор в том убеждены, — со смешком заметил барон.

— Пока у меня нет других версий, эта остается основной, — не стала возражать Амалия и повернулась к своему «кузену». — Билли! Проследи, пожалуйста, чтобы двери внизу были как следует заперты, а потом поднимайся ко мне. Окно тоже не забудь закрыть. — Она окинула шедших за ними гостей беглым взглядом. — Так, Венедикт Людовикович сейчас в комнате прислуги, спасает лакея, Дмитрий Павлович лежит у себя, все остальные здесь.

— И, по крайней мере, один из них убийца, если верить вам, — тихонько добавил барон Корф.

— Вы же знаете, я хотела бы ошибиться, но факты… — Амалия вздохнула и положила руку на его рукав. — Будьте осторожны, прошу вас. Надеюсь, мне понадобится всего пара часов, чтобы распутать это дело.

Несколькими ступенями ниже Варенька, заметив жест Амалии, отчаянно покраснела и закусила губу. Ресницы ее обиженно дрогнули, и молодой композитор посмотрел на девушку с невольным сочувствием…

* * *

— Значит, вас зовут Никифор? — приступила к допросу баронесса.

— Ну да. Мы люди простые… чего уж нам скрывать…

— А фамилия ваша?

— Архипов наше фамилиё, сударыня.

— Вы пожарный?

— Да.

За окном плыла петербургская ночь, и ветер раскачивал голые ветви деревьев. Тени лежали на тонком лице Амалии, и оно казалось утомленным, каким-то нездешним. Кукла со второй полки шкафа глядела на молодую женщину своим бессмысленным взглядом.

— Вы действительно спасли ребенка на пожаре?

— Именно так, сударыня. Все это видели, даже господин газетчик. Он обещался в газете про меня написать.

— И что, не сдержал слово?

— Сдержал. Только вот фамилиё переврал, написал — Охрипов. Курам на смех.

— Я думаю, вам дадут медаль за храбрость, — сказала Амалия. — Я даже готова похлопотать у губернатора… Но вы должны мне помочь.

«Ну да, как же, — подумал пожарный. — В смертоубийстве себя обвинить, что ли?»

— Когда вы пришли к Дарье?

— Когда? Сегодня не мой день, не дежурю я. Свободен то есть… совсем. Так что я к ней заглянул… часам к восьми… или к семи… Не могу сказать точно, сударыня.

— Приглашенный повар, Самородков, уже был здесь?

— Он-то? Конечно…

— И что он готовил?

— Повар? Такой важный господин… я боялся и слово при нем молвить. По-моему, он мороженое сочинял. Да, теперь точно вспомнил, мороженое!

— Десерты подавали в самом конце, но сначала их надо было приготовить… Значит, скорее было ближе к девяти… — вслух прикинула Амалия. Затем задала следующий вопрос: — И что вы делали с Дарьей?

— Мы? Ну, известно что, разговаривали.

— Другие слуги вас видели?

— Конечно. Да вы кого хошь спросите…

— Что было потом?

— Потом? Ну, шум поднялся. Прибежал кто-то, стал кричать: убили, зарезали… Я и струхнул маленько. Хотел уйти потихоньку… но тут двери заперли, и молодой человек стал от одной двери к другой ходить. Как часовой, и физиономия такая… суровая… Хорошо, я в чулан залезть успел, Дарья надоумила. Потом вижу, отошел он… который сторожил… я и решил выбраться. Вылез в окно, да не рассчитал маленько…

— Вам что-нибудь известно об убийстве?

— Нет, сударыня.

— Может быть, видели кого-нибудь?

— В чулане? Да бог с вами…

— Может быть, слышали что-нибудь подозрительное или заметили? Или не подозрительное, а просто странное или необычное?

Пожарный наморщил лоб и погрузился в размышления.

— Никифор, — терпеливо сказала Амалия, — если вы мне поможете, обещаю, вам не только дадут медаль, но и напечатают о том в газетах, и обязательно с правильной фамилией! Вы уверены, что совсем ничего не было?

— Да не знаю, как и сказать, — пробормотал здоровяк. — Когда убийство произошло, я ж на кухне сидел… Что я там мог узнать? А потом… когда в чулане… Я и не понял сначала, показалось, будто ком снега упал… с дерева… такой белый… — Амалия вся обратилась в слух. Наконец пожарный решился: — Мне кажется, какой-то лоскуток пролетел мимо окна чулана… вот…

Амалия поднялась с места.

— Что? — забеспокоился Никифор.

— Можете считать, что медаль у вас в кармане, — коротко ответила Амалия. — Билли! Куда ты запропастился? — Но тот уже стоял на пороге. — Срочно бери слугу с лампой и иди осматривать сад. Там должен быть какой-то белый лоскут… И я не удивлюсь, если на нем окажутся следы крови.

Глава 14

Платок

Это был обычный носовой платок, мокрый от налипшего на него снега, измятый и потерявший всякий вид. Однако на нем и в самом деле осталось несколько бурых пятен, похожих на кровь.

Амалия и Билли, разложив на столе найденную улику, рассматривали ее.

— Как было бы здорово, — задумчиво заметил Билли, — если бы на нем оказались инициалы убийцы или какая-нибудь монограмма…

— Но, к сожалению, ничего такого нет, — отозвалась Амалия. — Мы с тобой уже смотрели.

— Жаль, — вздохнул Билли. — Значит, вы думаете…

— Зарезать человека не так-то просто, Билли. Тот, кто совершил убийство, испачкал руки и вытер их платком. Потом, когда я не отпустила гостей, он понял: если его обыщут, то платок окажется серьезной уликой против него. Поэтому преступник выбросил платок, улучив удобную минуту.

Билли немного подумал.

— Какая комната находится над чуланом? — деловито спросил он.

— Не знаю, — усмехнулась Амалия. — Но уверена, что не большая гостиная, в которой сидели наши свидетели. Убийца не мог выбрасывать улику у всех на виду.

— Ясно, — сказал Билли. — Тогда я пойду гляну.

Через минуту он вернулся.

— Над чуланом курительная комната, смежная с большой гостиной, — сообщил он. — Но вы всегда учили меня учитывать все условия, верно? Так вот, в городе сейчас сильный ветер.

— И если мы учтем ветер… — Амалия улыбнулась. Отчего-то серьезность Билли тронула и позабавила ее.

— Там, в конце коридора, ванная комната, а рядом комната задумчивости, — сообщил Билли застенчиво. — Которую во времена Мольера называли «кабинет», я прочел об этом в одной книжке.[20]

Амалия, не удержавшись, фыркнула.

— Братец, да ты просто кладезь премудрости, — шутливо заметила она. — Итак, что же получается? Кто-то выбросил платок или из курительной, или из ванной, или из кабинета. Предположительно, это был убийца номер два, тот самый, который зарезал бедного Беренделли.

— А номер один — тот, кто его отравил? — уточнил Билли.

— Да.

— Ясно, — изрек Билли и погрузился в глубокую задумчивость.

— В чем дело, Билли? — не выдержав, спросила Амалия.

— Да так, — вздохнул молодой человек. — Просто не понимаю, как его могли отравить.

— В смысле? — насторожилась Амалия.

— Я же помню, как все было, — с той же невыносимой медлительностью продолжал Билли. — Только сейчас сообразил. Беренделли сказал, что среди гостей находится убийца. Убийца номер один заволновался и подсыпал ему в кофе мышьяк, так?

— Ну… да.

— Тогда получается, что наш номер один должен был все время таскать мышьяк с собой, — объяснил Билли. — Авось представится случай кого-нибудь отравить или что-то вроде того. Конечно, люди такие разные, встречаются и очень предусмотрительные, но… — Он остановился и застенчиво взглянул на Амалию. — Вы не обижаетесь на меня?

— Нет, Билли. Продолжай, твои соображения очень интересны.

— Но самое главное, у него ведь не было возможности мышьяк подсыпать, — подытожил Билли. — Вот в чем загвоздка.

— То есть как — не было?

— А вот так, Эмили. Я же говорю, что вспомнил, как все происходило. Беренделли взял чашку кофе. Отпил из нее и поставил на стол. Повернулся к гостям. И сказал, что среди них убийца. Понимаете, он поставил чашку на стол и больше к ней не прикасался. Вы говорите, убийца заволновался, когда услышал слова Беренделли, и решил немедленно принять меры, чтобы тот его не выдал. Я не отрицаю, он мог заволноваться. Но он ничего не мог итальянцу подсыпать, понимаете? Потому что Беренделли уже выпил из чашки и отставил ее. И никто не мог предположить, что он там скажет, и уж тем более — отчего по поводу его слов надо так переживать. Или уж тогда получается, что отравитель был прорицатель почище самого Беренделли и знал все заранее. В общем, уж даже и не знаю…

Билли умолк, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина. Потом половица под ногой Билли скрипнула, и молодой человек тяжело вздохнул. Ему не нравилось, когда Амалия такмолчала.

— Билли, — подала наконец голос баронесса, — я тебе говорила, что ты молодец?

«Кузен» смущенно потупился.

— Я молодец?

— Ну да. Потому что то, что ты сейчас сказал, может все изменить, понимаешь? Все, с начала и до конца.

— Трудное дело, да? — спросил Билли с сочувствием.

— Трудных дел не бывает, — возразила Амалия. — Есть простые обстоятельства, которые кажутся сложными, потому что никак не хотят складываться в стройную картину. Видишь ли, дело в том, что все преступления уже давным-давно были совершены, и никто не может придумать ничего нового, даже если очень захочет. — Она вздохнула и потерла рукой висок. — Нам придется вернуться к самому началу и продвигаться вперед шаг за шагом. Только так мы и сумеем понять, что же на самом деле произошло. Перечисли еще раз, что ты видел.

— Сначала итальянец делал предсказания, — сказал Билли.

— Да, — подтвердила Амалия. — И первой вызвалась идти к нему графиня Толстая. Как она выглядела, когда вернулась?

— Я бы сказал, не слишком радостно, — заметил Билли.

— Вот-вот. Второй была жена того рыжего господина. Евдокия Сергеевна.

— Да, женщина с кислым таким лицом. Когда она вышла от Беренделли, у нее был малость озадаченный вид.

— Третьей пошла хозяйка… Нет, погоди. Третьей была мадемуазель Мезенцева.

— У него плохой вкус, — буркнул вдруг Билли.

Амалия в ответ погрозила ему пальцем:

— Билли, мы должны быть беспристрастны, как настоящие сыщики.

— Никогда не видел беспристрастного сыщика, — хмыкнул молодой человек.

— Значит, они были не настоящие, — отрезала Амалия. — Так или иначе, Варенька выглядела очень довольной, если не счастливой, когда вернулась от Беренделли. Я еще подумала, что маэстро предсказал ей крайне удачное замужество.

Билли открыл рот, чтобы сказать что-то, но сдержался.

— Итак, мадемуазель Мезенцева была третьей, а четвертой хозяйка дома. Вот ее я совсем не помню. Билли, какой у нее был вид, когда она вышла от хироманта?

— Обыкновенный, — не задумываясь, ответил Билли. — Как будто она не узнала ничего для себя нового, или что-то вроде того.

— Хм, допустим — задумчиво произнесла Амалия, глядя на платок. — Потом в малую гостиную отправились мужчины. Номер пять — адвокат Городецкий.

— Этот был просто растерян, когда вернулся.

— Конечно, ведь Беренделли ему сказал, что он ничего не выиграет, — улыбнулась Амалия. — После адвоката был ты. Кстати, что он тебе наговорил?

Билли потупился.

— Ну, всякое разное насчет бурной молодости… В общем, я не могу сказать, что он был не прав, — поспешно добавил американец. — А еще гадатель мне предсказал, что я никогда не женюсь. Но я и не особо стремлюсь, так что…

— Понятно, — отозвалась Амалия. — Ты помнишь, кто пошел к Беренделли седьмым?

— Помню, — подтвердил Билли. — Тот рыжий тип.

— Иван Андреевич Лакунин, начальник Павла Петровича. И они поссорились с хиромантом. Интересно бы знать, почему?

— Жаль, у итальянца уже не спросить, — вздохнул Билли. — А рыжий наверняка соврет.

— Последним, восьмым, был Никита Преображенский, — задумчиво продолжала Амалия. — Кстати, графиня Толстая отчего-то не хотела, чтобы он узнал свое будущее, но композитор настоял.

— И вид у него, когда он вышел от Беренделли, был удивленный, — добавил Билли. — Но это ведь не преступление?

— Нет, — сказала Амалия. — Теперь давай вспоминать, кто покидал большую гостиную в промежуток, когда был зарезан хиромант. Начнем с хозяев. Анна Владимировна выходила два раза, но Александр настаивает, что уходила она на такой короткий срок, что никак не могла убить Беренделли и успеть вернуться обратно. Павел Петрович, по его словам, тоже выходил. Как и сын хозяев.

— Ваш муж гостиную не покидал, — сказал Билли. — И его дама — тоже.

— Значит, у них есть алиби, — отозвалась Амалия. — Теперь остальные гости. Иван Андреевич выходил, по словам Александра.

— А я не помню, — признался Билли. — Но жена его вроде бы никуда не шастала, сидела на месте и махала своим дурацким веером.

— Далее доктор, — продолжала Амалия. — Он точно не выходил, потому что сидел все время напротив меня.

— Графиня исчезала на какое-то время, а когда вернулась, глаза у нее были заплаканные, — донес Билли. — А вот насчет композитора не помню.

— Александр говорит, Никита выходил на минутку в перерыве между ариями, — отозвалась Амалия. — Далее братья Городецкие. Мне помнится, что Владимир Сергеевич вышел из гостиной перед началом очередной арии — я видела, как он пробирался к двери. А его брат оставался на месте.

— Жаль, — буркнул Билли. — Значит, у адвоката алиби?

— Судя по всему, да.

— Тогда под подозрение попадают семь человек, потому что остальные не выходили из комнаты, — подытожил Билли. — Хозяева, их сын, рыжий тип, графиня, композитор и брат адвоката.

— Иными словами, две женщины и пять мужчин, — сказала Амалия. — Беда в том, что теперь я уже не так уверена, что убийство и ошеломляющее заявление Беренделли связаны между собой. Иначе под подозрением остались бы всего четверо — Анна Владимировна, Иван Андреевич, графиня Толстая и композитор, потому что остальным трем Беренделли не гадал.

— Логично, — подумав, согласился Билли. — То есть выходит, что один из четверых в прошлом убийца, и именно поэтому он избавился от итальянца?

— Возможно. Причем, если верить Александру, Анна Владимировна выходила из гостиной дважды, но почти сразу же возвращалась, то есть убийца — не она. А остальные…

Билли поморщился, почесал висок и произнес почти с сожалением:

— И не композитор.

— Почему? — заинтересовалась Амалия.

— Да потому, что он играл. Я вспомнил: да, он выходил между ариями, но, когда он вернулся, играл ничуть не хуже, чем прежде.

— И как это связано с убийством?

— Напрямую, — лаконично ответил Билли. — Если бы музыкант зарезал человека, у него бы дрожали руки, и он не смог бы играть так же здорово, как и до того.

— Не обязательно, — усмехнулась Амалия. — Если он убил не в первый раз…

— Я не верю, что он убийца, — отрезал Билли. — Не тот он человек. Значит, либо рыжий, который поссорился с хиромантом, что все слышали, либо графиня. Лично я ставлю на рыжего.

— На Ивана Андреевича? — улыбнулась Амалия. — Думаешь, он действительно кого-то убил в прошлом, а сегодня зарезал Беренделли, чтобы тот не мог выдать его тайну?

— Скорее всего. И вот еще: кинжал всадили по рукоятку, а нож все-таки мужское оружие.

Амалия усмехнулась.

— Пока, братец, твои доводы разбиваются о реальность, — сказала она.

— В каком смысле? — Билли насупился, исподлобья поглядел на Амалию.

— В том смысле, что мне ничего не известно об убийстве, которое совершил Иван Андреевич, зато я знаю кое-что о том, которое, возможно, совершила Елена Николаевна Толстая. Ты заметил, платок почти высох.

— Да.

— Пощупай его.

Билли послушно потрогал испачканный кровью кусок ткани и медленно проговорил:

— Мне кажется, я понял, к чему вы клоните. Теперь заметно: платок, которым убийца вытирал свои руки, женский, для мужского ткань слишком тонкая.

— Поэтому я предлагаю начать с графини, — сказала Амалия. — На данный момент я более склонна ее подозревать в том, что она зарезала хироманта.

— А отравление? — внезапно спросил Билли. — Что с ним? Я же говорю, убийца не мог подсыпать яд после того, как Беренделли сделал свое заявление. Тогда что? Может быть, тут совсем другое преступление? Или отравить хотели вовсе не итальянца, а кого-то другого, или…

Но Амалия покачала головой.

— Билли, ты же знаешь, я не люблю строить преждевременные гипотезы. Для начала нам нужны факты, на которые мы сможем опереться, а их пока слишком мало. Тем не менее кое-что у нас есть. Мы знаем, что Беренделли сделал крайне странное заявление, которое кое-кто мог воспринять как прямую угрозу разоблачения. Знаем, что кофе в одной из чашек гостей был отравлен, из-за чего лакей Верховских едва не умер. Знаем, что Беренделли был убит после того, как доктор де Молине оставил его в малой гостиной, и до того, как я пришла к нему вместе с тобой и Верховскими. Еще у нас есть платок, которым, судя по всему, убийца вытирал свои руки, и он, без сомнения, женский. А теперь, когда мы установили, кто из присутствующих на вечере имел возможность убить хироманта, мы будем продвигаться вперед шаг за шагом. И прежде чем взойдет солнце, я буду знать, кто именно совершил преступление.

Глава 15

Первые подозреваемые

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Амалия.

В комнату вошел Александр, вернул баронессе список прислуги и доложил (по крайней мере, со стороны его сообщение выглядело именно как доклад), что он с Павлом Петровичем обошел весь дом, но нигде в чуланах, шкафах и даже в чернильницах не было обнаружено ни единого пожарного, не говоря уже о прочих посторонних. Что касается слуг, то они все на местах, но очень напуганы. Пока барон Корф говорил, Билли скучающе смотрел в окно.

— Что с тем лакеем, Трофимом? — спросила Амалия.

— Ему гораздо лучше, он уснул, — отозвался Корф. — Кажется, Венедикт Людовикович спас ему жизнь, и все обойдется.

— Будем надеяться, — кивнула Амалия, поднимаясь с места. Она взяла со стола найденный платок и, убедившись, что он почти высох, спрятала его в сумочку. — А сейчас я хочу посоветоваться с доктором.

По ее просьбе де Молине прошел в малую гостиную и еще раз осмотрел труп Беренделли. Амалия, ее «кузен» и Александр стояли неподалеку, ожидая, что скажет медик.

— Да, вы правы, — наконец заговорил Венедикт Людовикович. — И слюна, и расширенные зрачки… Вероятно, и в самом деле мышьяк. Но он не успел подействовать… должным образом, скажем так.

— Значит, убийц двое? — вступил в разговор Александр Корф. — Иначе с чего было торопиться с кинжалом…

— Гораздо интереснее другое, — перебила его Амалия и вслед за тем пересказала бывшему мужу, почему хироманта никак не могли отравить кофе.

— В самом деле, занятно, — согласился барон, выслушав ее. — Получается, что его хотели отравить по совершенно иной причине, которая нам неизвестна.

— А возможно, вообще не его, — заметила Амалия. — Что, если яд достался Беренделли по ошибке?

Александр нахмурился и поинтересовался:

— Кто разносил чашки?

— Их принесли слуги. Насколько я помню, кому-то кофе предлагала хозяйка, а кто-то брал сам.

— Тогда все ясно, — объявил барон. — Дражайшая Анна Владимировна хотела отравить Ивана Андреевича, чтобы ее муж занял место начальника, но перепутала чашки. Достойный сюжет для Шкляревского,[21] вы не находите?

— Нет, — отрезала Амалия. — Но вы правы в том, что человеку, который приносит чашку, гораздо проще добавить туда яд.

Доктор де Молине выразительно кашлянул.

— Боюсь разочаровать вас, госпожа баронесса, — сказал он. — Однако я кое-что вспомнил. Свою чашку кофе покойный Беренделли получил вовсе не из рук хозяйки дома.

— Вот как? Очень любопытно, — быстро проговорила Амалия. — Но если не из рук Верховской, то из чьих же?

Прежде чем ответить, Венедикт Людовикович посмотрел на барона.

— Боюсь вас разочаровать, — сказал он, — но это была мадемуазель Мезенцева.

Митеньке Верховскому надоело лежать в кровати. Ему было стыдно, что он так нелепо грохнулся в обморок при виде убитого. Юноша протянул руку, нащупал на столе очки, надел их и, сев на постели, стал шнуровать ботинки. Под мышкой у него вдруг что-то хрустнуло — должно быть, слишком узкий костюм не выдержал. Да и бог и ним! Митенька мельком поглядел на себя в зеркало, пригладил волосы и вышел из спальни.

Разговор, который шел в малой гостиной, привлек его внимание, и Верховский-младший остановился. Собственно говоря, он при всем желании не мог пройти мимо, не услышав голосов, потому что разговор велся на повышенных тонах и слова в нем проскальзывали довольно-таки резкие.

— Я вам запрещаю впутывать сюда мою невесту!

— Даже так? Запрещаете? А на каком основании? Может быть, Венедикт Людовикович лжет?

— Я этого не говорил! Но я не желаю, чтобы вы… чтобы вы сводили с ней счеты таким образом!

— Господа, сударыня, господа, — твердил растерянно доктор де Молине. — Прошу вас!

Митенька застыл в нерешительности. Меньше всего на свете он сейчас хотел бы вновь оказаться в проклятой комнате, где лежал убитый, но тут дверь распахнулась, и из нее вылетел разъяренный барон Корф. Он шел так стремительно, что наскочил на юношу, чуть не сбив его с ног.

— Вы еще тут, — прошипел Александр. — Какого черта путаетесь под ногами?

Затем злобно оглянулся на Амалию, доктора и Билли, которые стояли на пороге, и быстрым шагом удалился в большую гостиную.

— Простите, — сказал Венедикт Людовикович извиняющимся тоном. — Наверное, мне не стоило говорить это… при нем.

Билли засунул руки в карманы и качнулся на носках.

— Интересно, за что она могла его отравить? — Задал он вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь.

Амалия послала американцу предостерегающий взгляд.

— Билли, я вовсе не думаю, что мисс Мезенцева убийца. — Тут она заметила Митеньку. — А, вы уже встали? Как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, — пробормотал юноша, — мне уже лучше.

— Да? Вот и славно. Доктор, я скажу вам, если вы понадобитесь, так что пока вы свободны. Дмитрий Павлович, если хотите, можете вернуться к себе, я вызову вас.

— Нет, я лучше пойду к остальным, — упрямо мотнул головой Митенька, указывая на большую гостиную. И прибавил, слегка покраснев: — Вдруг замечу что-то полезное для следствия.

— Вот и замечательно, Дмитрий Павлович, вы мне очень поможете, — серьезно сказала Амалия. — Тогда будьте добры, попросите зайти ко мне графиню Толстую. Мне очень нужно с ней побеседовать.

— Хорошо, я передам, — отозвался Митенька и почти бегом поспешил к большой гостиной.

А баронесса Корф в сопровождении молодого американца последовала к комнате, отведенной для допросов.

— Могу ли я узнать, когда вы наконец отпустите нас? — были первые слова графини Толстой, когда она переступила через порог.

Амалия пристально посмотрела на нее.

— Вы куда-то торопитесь, Елена Николаевна?

— Представьте себе, Амалия Константиновна, — холодно ответила графиня. — Чем дальше, тем меньше мне хочется находиться в этом доме.

— Может быть, вы лучше сядете, графиня? — И Амалия глазами указала подозреваемой номер один на стул.

Прекрасная Элен заинтересованно вскинула брови.

— Неужели вы всерьез намерены меня допрашивать, Амалия Константиновна? Вы меня разочаровываете.

— Я похожа на следователя? — вопросом на вопрос ответила Амалия.

Билли, прислонившись к стене возле двери, с непроницаемым видом слушал разговор женщин. Графиня оглянулась на него, и улыбка скользнула по ее замкнутому, утомленному лицу.

— Нет, не похожи, — буркнула она, садясь на стул. — Но я не могу понять, чего вы хотите.

— Того же, что и все, за исключением одного человека: найти убийцу и передать его полиции.

— Ерунда какая-то, — вяло отреагировала графиня, обмахиваясь пышным веером. — Неужели вы это всерьез, Амалия Константиновна? Я была о вас лучшего мнения.

— Как вы думаете, — спросила Амалия, которой успела наскучить типично женская перепалка, — кто убил Беренделли?

— Пожарный, конечно, — равнодушно отозвалась Элен. — Иначе зачем ему прятаться?

— А если бы я предложила вам выбрать кого-то из гостей? — настаивала Амалия. — Кто из них, по-вашему, мог его убить?

— Вы меня спрашиваете? — графиня негромко рассмеялась. — Право же, вы очень забавны. Откуда мне знать, в конце концов?

— А что, если это были вы? — задавая неожиданный вопрос, Амалия не отрывала взгляда от лица графини. — Как вам такой оборот, Елена Николаевна?

Графиня надменно вскинула голову.

— Вы в своем уме? — зло спросила она.

— Представьте себе, дорогая, — усмехнулась Амалия. — На вас лица не было, когда вы вышли от Беренделли. Что такое он вам предсказал? Или хиромант прочел по вашей ладони, что вы кого-то убили?

— Я никогда никого не убивала, — возразила графиня. Но растерянное выражение ее глаз плохо сочеталось со словами.

— Мне доводилось слышать обратное, — заметила Амалия.

В комнате наступило напряженное молчание.

— Не знаю, что вам доводилось слышать, — наконец подала голос графиня с неприязненной гримасой. — Если вы имеете в виду того художника, Сорокина, то он покончил с собой. Я тут ни при чем!

— Он и правда застрелился?

— Да, и что?

— Говорили, что он был влюблен в вас. Его считали талантливым, академия отправила молодого человека учиться в Рим, где он и познакомился с вами. Там же художник написал несколько ваших портретов, а потом покончил с собой.

— Я знакома со многими людьми искусства, — возразила прекрасная Элен с бледной улыбкой. — Но, представьте себе, не все они накладывают на себя руки.

— Однако Сорокин умер из-за вас? Именно вы довели его до самоубийства?

Графиня молчала.

— Вы внушили ему необоснованные надежды, поиграли с ним, как с игрушкой, а потом бросили. И он не выдержал. Он был слишком молод, слишком импульсивен… и предпочел поставить точку вот таким образом. Не так ли, госпожа графиня?

— Положительно, у вас слишком богатое воображение, — лениво промолвила Елена Николаевна. — Да, Сорокин покончил с собой, но что вы хотите от меня? Я не виновата, что он оказался настолько… неумен.

Амалия откинулась на спинку кресла.

— И это все, что вы можете сказать о любившем вас человеке? О талантливом художнике, который умер из-за вас?

— Не понимаю, к чему вы ведете? — Графиня все-таки начала сердиться. — Кажется, мы говорили о Беренделли. Так при чем тут Сорокин?

Амалия усмехнулась.

— То дело наделало много шуму. Потому что, к примеру, предсмертной записки найдено не было, и полиция сомневалась, можно ли квалифицировать произошедшее как самоубийство. — Баронесса сделала короткую паузу. Показалось ли ей или в лице Элен и впрямь мелькнуло нечто, похожее на страх? — А что, если никакого самоубийства не было? Что, если вы убили Сорокина, а всем остальным внушили, будто он сам наложил на себя руки?

— Вздор! — выкрикнула графиня, теряя самообладание. — Вы говорите вздор!

— У него не было никого, кроме матери, а мать настаивала, что он никогда бы не пошел на такой страшный грех! — воскликнула Амалия. — Но тогда вы сумели отвести от себя подозрения, а несколько часов назад выяснилось, что еще один человек знает вашу тайну. Он прочел ее по вашей руке, когда вы пришли к нему. Он понял, что вы — убийца!

— Нет!

— Тогда почему у вас было такое лицо, когда вы вышли от него? Вы ведь так хотели узнать свое будущее! Вы даже отправились к нему самой первой! Что он вам сказал?

— Беренделли глупец! Не мог даже предвидеть свою собственную смерть! — зло бросила графиня. Затем подняла голову и заставила себя улыбнуться. — Хотите знать, что он мне сказал? О, наш маэстро был в ударе! Ни от кого на свете я не слышала столько оскорблений! Исключая, пожалуй, вас. Он сообщил мне, что я скоро умру. Что все близкие забудут меня еще до того, как мое тело опустят в могилу! Заявил, — глаза графини метали молнии, губы дрожали, — что человек, которого я люблю, женится почти сразу после моей смерти. Он сказал… сказал… что не пройдет и полгода после смерти того жалкого художника, как я с ним встречусь. Вот что мне предсказал, этот хваленый маэстро Беренделли, и вот почему я не испытывала никакого восторга, когда вышла от него!

Билли у двери беспокойно шевельнулся и метнул на Амалию вопросительный взгляд. Вряд ли американец понимал по-русски — просто, наверное, о многом догадывался по интонациям. Графиня умолкла, в глазах ее стояли злые слезы.

— И все? — спокойно спросила Амалия.

— Да, все!

— Мне казалось, полгода уже прошли, — заметила Амалия. — Так что маэстро Беренделли ошибся.

Нет, на сей раз в лице графини и в самом деле мелькнул неподдельный страх. «Неужели она верит всей этой чуши?» — с некоторым удивлением подумала баронесса Корф.

— Три дня, — сдавленно прошептала графиня. — До полугода осталось три дня.

Амалия пожала плечами.

— Вы не похожи на умирающую, Елена Николаевна.

— Да. Но я боюсь.

— Судя по тому, что Беренделли был не в ладах со своей собственной судьбой, я бы не советовала доверять его предсказаниям по части чужих судеб, — по возможности мягко произнесла баронесса. Графиня Толстая была ей вовсе не симпатична, как раз наоборот, но все же Амалия считала своим долгом успокоить ее.

— И все же я буду чувствовать себя гораздо спокойнее, когда эти проклятые три дня наконец пройдут, — усмехнулась прекрасная Элен.

Амалия не стала спорить.

— Скажите, Елена Николаевна, куда вы выходили, когда ваш друг Никита Преображенский аккомпанировал Варваре Мезенцевой?

— Я никуда не выходила, — сухо ответила графиня.

— Бесполезно лгать, Елена Николаевна. Вас видели.

— Конечно, видели, — тотчас же пошла на попятную Элен. — Анна Владимировна, верно? Она встретила меня у двери, когда я возвращалась. Совершенно невыносимая особа.

— Так куда вы выходили?

— Боюсь, вы меня не поймете, — усмехнулась графиня. — После предсказаний маэстро мне сделалось совсем не по себе. Я чуть было не расплакалась при всех! А так… Я дошла до ванной комнаты и там… вытерла глаза. И мне стало легче.

— Понятно. Скажите, графиня, у вас есть платок?

— Платок? — в некотором удивлении переспросила та.

— Да. Не могли бы вы показать его нам?

Платок графини Толстой оказался великолепным расшитым изделием, украшенным кружевами и пышной монограммой. Амалия, выразительно взглянув на Билли, вернула его хозяйке.

— Благодарю вас, Елена Николаевна. Скажите еще вот что: когда убийство уже было обнаружено и все сидели в гостиной, кто выходил из нее? В курительную комнату, например, или куда-нибудь еще.

— Трудно сказать… — Графиня повела своими великолепными плечами. — Например, я выходила поправить кое-что в платье. Иван Андреевич, кажется, выходил, кто-то из мужчин отправлялся курить. Но я, честно говоря, не следила.

— Благодарю вас, — кивнула Амалия. — Можете идти.

Графиня сложила веер и двинулась к выходу, но у самого порога остановилась.

— На вашем месте, — высокомерно проговорила она, — я бы для начала поинтересовалась, почему хозяина дома вместе с его начальником перевели в Петербург. Обещаю вам, вы не будете разочарованы.

И женщина, ослепительно улыбнувшись Билли, вышла из комнаты.

Глава 16

Обрывки

— Ну, что скажете? — спросил Билли, как только роковая Элен скрылась из виду. — Не она?

Амалия поморщилась.

— По крайней мере, непохоже. Да и объяснения ее звучат вполне логично. Хиромант сделал ей предсказание, которое ее расстроило, и она вышла немного поплакать. Да и платок не ее.

— А может быть, все-таки она убила художника? — внезапно спросил Билли. — Чтобы застрелить человека, многого не надо, знаете ли.

— И то, что рядом с Сорокиным не было записки, меня настораживает, — задумчиво согласилась Амалия, но тут же осеклась. — Послушай, братец, с каких пор ты говоришь по-русски? Как ты понял, что именно она мне рассказала?

— Я по-русски не говорю, — важно поправил ее Билли. — Я только понимаю.

И он с торжеством поглядел на Амалию, которая покачала головой и невольно улыбнулась.

— Ну хорошо. Вот что мне интересно: Беренделли всем говорил такие неприятные вещи, как графине Толстой, или только ей не повезло с предсказанием будущего? Потому что я сейчас вспомнила о том короле…

— Каком еще короле? — насупился Билли.

— По-моему, то был Людовик IX, — снова став задумчивой, продолжала Амалия. — Предсказатели его сильно боялись. Понимаешь, если ему не нравилось, что ему предрекали, то он просто приказывал казнить предсказателя, и дело с концом. Считал, что достаточно отрубить человеку голову, чтобы его пророчество не сбылось.

— И правильно, — кровожадно одобрил Билли. — Нечего нести всякую чушь да еще драть за нее деньги. — Тут он остановился. — А какое отношение король имеет к нашему делу?

— Никакого, — ответила Амалия. — Просто меня беспокоит мышьяк в чашке. Что, если Беренделли кому-то раскрыл в будущем нечто неприятное, и человек решил пойти путем короля, то есть убить хироманта, чтобы его предсказание не исполнилось?

Билли ненадолго погрузился в задумчивость.

— Кажется, я понял. Значит, вы думаете, что итальянца зарезал тот из гостей, кого он обвинил в убийстве, которое случилось в прошлом, а мышьяк подсыпал тот, кто не хотел, чтобы сбылось предсказание насчет его будущего.

— Возможен и третий вариант, — добавила Амалия. — Отравитель опасался, что Беренделли кому-то расскажет о его будущем. Допустим, маэстро увидел там что-то крайне некрасивое… и если бы о его предсказании узнали, это могло разрушить жизнь того человека.

— До чего же все сложно, — вздохнул Билли.

— И сложнее всего то, что предсказания делались с глазу на глаз, — добавила Амалия. — Узнать о них мы можем только со слов гостей, потому что тот, кто их делал, мертв, а в таких условиях им ничто не может помешать солгать нам. Вот если бы предсказания слышал кто-то еще…

Билли метнул на Амалию быстрый взгляд.

— Горничная, — обронил он. — Та, которая отводила гостей к итальянцу в малую гостиную.

— Глаша! — воскликнула Амалия. — Ну конечно!

Вскоре по просьбе баронессы американец привел в комнату допросов служанку Верховских.

— Я, конечно, очень хотела бы вам помочь, сударыня, — забормотала Глаша, сложив руки на коленях, в ответ на вопрос баронессы. — Но господин предсказатель говорили по-французски, а я… я же не понимаю этого языка. Совсем не понимаю!

Амалия посмотрела ей прямо в глаза и мягко проговорила:

— Однако ты поняла все-таки, что язык именно французский — не итальянский, не немецкий, к примеру, а французский. Значит, ты кое-что знаешь? Хотя бы отдельные слова?

Глаша сделалась пунцовой и стала теребить оборку на юбке.

— Хорошая прислуга все знает, все примечает и все слышит, — продолжала Амалия. — Конечно, ты не говоришь по-французски, но отдельные слова из того, что Беренделли говорил тем, кто пришел к нему узнать свою судьбу, до тебя наверняка доносились.

— Конечно, — вставил Билли, которого никто не спрашивал. — Ведь наверняка подслушивала под дверью. Потому что женщины — чертовски любопытный народ!

— Глаша, мне очень нужно знать, — убеждала служанку Амалия. — От твоих показаний многое зависит. Давай попытаемся восстановить события: Беренделли был в малой гостиной. Ты провела к нему первую гостью, графиню Толстую, и осталась стоять под дверью, дожидаясь, когда предсказатель закончит. Что ты слышала?

Глаша робко взглянула на Билли. Кончик ее носа, усыпанного веснушками, задрожал.

— Госпожа графиня гневалась, — заговорила наконец девушка. — Произнесла по-русски несколько раз: «Этого не может быть! Нет! Нет!» А когда вышла, была очень расстроена.

— Что ей сказал Беренделли? Ты поняла?

Глаша хлюпнула носом.

— Он называл фамилию. Сорокин, вот… И так смешно ее произносил: Альошь Сорокин, — улыбнулась горничная. — Еще он говорил: лямор, лямур.

— La mort, l’amour? Смерть, любовь? Очень интересно, — вскинула брови Амалия, затем достала из сумочки записную книжку, карандаш и стала быстро что-то писать. — А он не произносил слово suicide?[22]

Глаша покосилась на нее с почтительным ужасом.

— Говорил, да… Несколько раз.

— Не слышала ли ты что-нибудь вроде ce n’?tait pas un suicide, c’?tait un meurtre?[23] — продолжала Амалия.

Глаша попросила повторить фразу и задумалась.

— Нет, — наконец сказала она, — мне кажется, нет. Хотя я ведь за дверью стояла, оттуда не много разберешь…

— Хорошо, — кивнула Амалия. — Теперь давай перейдем к Ивану Андреевичу. Ты слышала слова, которые говорил ему Беренделли?

Таким образом они прошлись по всем, кто приходил к хироманту пытать судьбу. Глаша старалась изо всех сил, косилась на Билли, вспоминала, строила догадки… Лицо ее горело, щеки раскраснелись. Страница в книжке Амалии вся покрылась загадочными письменами, а молодая женщина все спрашивала и спрашивала: Глаша уверена, что Беренделли говорил с Анной Владимировной о mariage?[24] Он не упоминал слов meurtre, assassinat, tuer, assassiner?[25] Нет?

— Нет… — бормотала Глаша. — Он говорил: кузин… кузина, значит… несколько раз повторял слово.

Наконец Амалия закончила допрашивать горничную и отпустила ее. Глаша вспыхнула, присела, стрельнула глазами в сторону сурового, мрачного Билли, который во время допроса перебрасывался с Амалией какими-то замечаниями на незнакомом девушке языке, и шагнула к выходу.

— Глаша, — окликнула ее баронесса Корф, — будь добра, позови ко мне Ивана Андреевича. И одна маленькая просьба: не стоит никому говорить о том, что ты слышала и разобрала кое-какие слова из предсказаний Беренделли гостям. Хорошо?

Глаша пообещала, что будет держать рот на замке, и отправилась за тайным советником.

— Значит, все-таки он? — заметил Билли. — Я же говорил!

— Боюсь, все будет не так просто, — отозвалась Амалия.

Вскоре за дверью раздались тяжелые шаркающие шаги, и Иван Андреевич вошел в комнату.

— Звали, сударыня? — спросил он тоном, обличающим его намерение быть ироничным и ничего не принимать всерьез.

— Да, Иван Андреевич, — строго заговорила с ним Амалия. — Объясните нам, пожалуйста, каким образом так случилось, что вы поссорились с хиромантом, а через несколько минут он оказался мертв.

Иван Андреевич озадаченно заморгал глазами.

— Я? Поссорился? Бог с вами, сударыня! — наигранно весело воскликнул мужчина. — Не настолько велика фигура, чтобы с ним ссориться! Уж не подозреваете ли вы меня?

— А почему бы и нет? — парировала Амалия, спокойно глядя на собеседника. — Кстати, многоуважаемый Иван Андреевич, заодно и откройте нам тайну, за какие такие заслуги вас с Павлом Петровичем перевели из Москвы в Петербург, да еще в чине повысили. Или вы скажете, что и этого не было? — ехидно прибавила она.

Иван Андреевич в волнении зашевелил рыжими усами, стал бессвязно говорить о том, что он предан отечеству… и государю… за то и вознаграждение получил по службе, так что…

— Хорошо, — сказала Амалия, — я непременно передам при встрече государю, как вы ему преданны, уважаемый Иван Андреевич. Только мне кажется почему-то, — баронесса хитро сощурилась, — что вы пытаетесь что-то от меня скрыть.

Услышав о коротком знакомстве баронессы Корф с Его императорским величеством, тайный советник слегка изменился в лице и забормотал:

— Право же, сударыня, я не понимаю… я честный человек…

— Если вы честный человек, — добила его Амалия, — то скрывать вам нечего. Итак?

Иван Андреевич помялся, покрутил рыжий ус и начал рассказывать. Все началось с растраты, обнаруженной в Москве, — неведомо куда исчезли несколько тысяч рублей. Само собой, началось расследование, и как-то незаметно выяснилось, что все нити ведут к Ивану Андреевичу. Он клялся честью, что не имеет к хищению никакого отношения, но кольцо подозрений вокруг него сжималось все теснее. Запахло Сибирью, и сослуживцы перестали здороваться с Лакуниным при встрече. Только Павел Петрович был убежден в его невиновности, и только Павел Петрович поддерживал его. А потом…

Иван Андреевич остановился и вытер лоб платком, который достал из кармана. Амалия покосилась на этот платок, но ничего не сказала.

— Они обыскали квартиру моей матушки и нашли часть денег из тех, которые пропали… — прошептал Иван Андреевич. — Я ничего не понимал. Я не знал, каким образом… откуда. Просто готов был сойти с ума. Понимаете, ведь я был невиновен, могу чем угодно поклясться… И тут Павел Петрович, который жил неподалеку, вспомнил, что видел в тот день возле дома нашего сослуживца, Васильчикова. Одним словом, если бы не он, не Павел Петрович…

— Значит, Васильчиков украл деньги? — спросила Амалия.

Тайный советник слегка поморщился. Ему не понравилось слово «украл».

— Позаимствовал, — смягчил он выражение баронессы Корф, — для своей обже.[26] Знаменитая весьма дама… и расточительная донельзя. Сначала никто ничего не замечал, но потом, конечно, все вскрылось. И он решил обвинить меня. Стал за глаза распускать всякие слухи про меня, а в глаза улыбался и руку пожимал. И тем, кто расследование вел, на меня наговаривал… да-с… Я и не подозревал даже… А потом он деньги моей матушке подбросил, чтобы окончательно меня погубить.

— И где тот человек теперь? — спросила Амалия.

— Как где? Там, где ему и следует быть… Ведь суд состоялся уже. Правда, шум поднимать не стали… После той истории меня и повысили… и Павла Петровича тоже… Ведь меня долго под подозрением держали, ох, долго…

Билли задумчиво смотрел на носки своих модных штиблет. «Интересно, — размышлял молодой американец, — правду говорит тайный советник или врет? А что, если он с хозяином дома проворачивали свои дела за казенный счет, а Васильчиков на самом деле ни в чем не виноват?»

— Почему вы поссорились с Беренделли? — спросила Амалия. — Что такого он вам сказал?

Тайный советник побагровел.

— Это вас не касается, сударыня, — сердито проговорил он. — Не могу же я, в самом деле, при даме всякий вздор повторять…

— Меня сейчас все касается, — отрезала Амалия, и глаза ее сверкнули. — Дайте-ка вашу ладонь, Иван Андреевич.

— Зачем? — растерялся собеседник.

— Затем, что я тоже кое-что смыслю в хиромантии, — отозвалась баронесса Корф. — Вашу руку, Иван Андреевич!

Проклиная в душе все на свете, советник положил руку на стол.

— Надо же, какая у вас интересная линия сердца, — заметила Амалия, делая вид, что изучает знаки на ладони. — А тут что такое? Как странно!

Иван Андреевич вырвал руку и вскочил на ноги.

— Довольно! — крикнул он. — Я не позволю! Я не желаю, чтобы… чтобы…

— Чтобы я узнала правду, хотите вы сказать? — спокойным голосом закончила фразу Амалия.

Тайный советник покачнулся, поднес руку ко лбу.

— Это и есть ваша тайна? — безжалостно продолжала баронесса. — Из-за нее вы поссорились с хиромантом? У вас с женой нет детей, насколько я знаю. Но ваша ладонь говорит обратное!

— Хорошо, — простонал бедный Иван Андреевич. — Я… Вы правы, у меня есть сын. Но не от моей жены.

— Сколько ему лет? — спросила Амалия.

— А разве вы… — удивленно начал Иван Андреевич. — Или возраст по ладони не узнать? Мальчику три года.

— И как его зовут?

— Андрюша. Андрюшенька.

— А кто его мать?

— Агафья. Прачка.

— Вы привезли ее с собой в Петербург?

— Она умерла полгода назад — угрюмо сообщил тайный советник.

— Кто же заботится о вашем сыне? Ваша матушка?

Иван Андреевич поморщился и еще больше помрачнел.

— Она бы никогда не простила мне этого, — мрачно сказал он. — Нет, Андрюшу воспитывают надежные люди.

— Чужие?

— Да какое вам дело, сударыня? — рассердился тайный советник.

— Такое, что ребенок должен жить со своими родителями, — очень тихо произнесла Амалия.

— Я, конечно, весьма благодарен вам за совет, баронесса, — забурчал Иван Андреевич, — но полагаю…

— Если вы не возражаете, ваше превосходительство, — перебила его Амалия, — мне бы хотелось все-таки вернуться к сегодняшним событиям. Скажите, куда вы выходили в то время, когда мадемуазель Мезенцева пела в большой гостиной?

— Это так важно? — пробормотал тайный советник. — Право, сударыня, вы ставите меня в неловкое положение. Я…

— Поверьте, Иван Андреевич, — мягко сказала Амалия, — мне очень важно знать все.

Тайный советник вздохнул и покачал головой.

— Не знаю, право, зачем вам такие подробности. Да я выходил… гм… по делу. Только я не сразу нашел, где в доме у Верховских находится помещение…

— Кабинет, — подсказал Билли в пространство. Амалия послала ему предостерегающий взгляд.

— Вы кого-нибудь видели, когда вышли из большой гостиной? — спросила Амалия. — Или, может быть, заметили что-нибудь?

— Боюсь, нет, — извиняющимся тоном промолвил Иван Андреевич. — Хотя нет, видел. Господин композитор… э… стоял у двери и ждал, когда освободится…

— Кабинет? — улыбнулась Амалия.

— Да, — с облегчением подтвердил Иван Андреевич.

— Понятно, — вздохнула Амалия. И без перехода спросила: — Простите, ваше превосходительство, я могу взглянуть на ваш платок?

— Ради бога, — удивленно откликнулся тайный советник.

Амалия бегло осмотрела платок и вернула его хозяину, после чего задала Ивану Андреевичу еще несколько вопросов. Нет, он не помнит, кто еще выходил в то время, пока Варенька пела. Да, несколько человек выходили из большой гостиной после того, как уже стало известно про убийство. Сам он, например, выходил покурить в курительную комнату, потому что у его жены от табака болит голова.

— Благодарю вас, — очень вежливо сказала Амалия, — это все, что я хотела знать.

Тайный советник замешкался у двери.

— Я бы хотел попросить вас, госпожа баронесса… То, что я вам рассказал об Андрюше…

— Обещаю вам, я никому ничего не скажу.

Когда Иван Андреевич наконец удалился, Амалия открыла записную книжку и аккуратно зачеркнула строку:

«Тайный советник. Глаша уверена, что слышала слова enfant, fils».[27]

Глава 17

Ночь

— Разумеется, — кивнула Анна Владимировна, — я готова ответить на любые ваши вопросы. Поскольку столь ужасное происшествие произошло именно в нашем доме, — женщина поморщилась, — я готова оказать вам любую помощь.

Но Амалия не стала торопить события. Для начала она заговорила с Анной Владимировной о Лакунине и тех прискорбных событиях, которые произошли у него на службе.

— Ужасная история, — вздохнула Верховская. — Но Павел Петрович ни на мгновение не верил в то, что в растрате денег виновен Иван Андреевич. И мой муж всегда его поддерживал. Если бы не он, то Васильчикову наверняка удалось бы выйти сухим из воды.

— Вы его знали? — спросила Амалия.

— Я? Да. Очень любезный господин, но нрава престранного. Когда он развелся со своей женой года два назад, я сразу же подумала, что он плохо кончит.

— Ну, не все разведенные плохо кончают, — улыбнулась Амалия. И разговор плавно перешел на вечер, который устраивала Анна Владимировна.

Хозяйка дома рассказала, как ей пришла в голову мысль пригласить хироманта — ведь она и ее муж мало с кем знакомы в столице, а потому были счастливы заполучить к себе такого важного гостя.

— Скажите, Анна Владимировна, вы ведь ходили к нему спрашивать о своей судьбе? Что он вам сказал?

Анна Владимировна порозовела.

— Маэстро Беренделли? Он был очень любезен. Сначала прочитал на ладони мое прошлое, и я была просто сражена.

— Чем же именно? — улыбнулась Амалия.

— Ну, он знал вещи, о которых я почти никому не говорила, — объяснила Анна Владимировна, застенчиво глядя на баронессу. — Например, что мой отец умер до моего рождения.

Амалия покосилась на Билли.

— Боюсь вас разочаровать, Анна Владимировна, — мягко сказала она, — но такие подробности узнаются довольно легко.

— Может быть, — с сомнением пожала плечами хозяйка дома. — Но я не думаю, что маэстро Беренделли был шарлатаном. Я говорила с ним о браке Митеньки, и он заверил меня, что все будет хорошо.

Амалия поглядела на страницу записной книжки, где значилось: «Анна Влад. Mariage, cousine».

— Вы имеете в виду вашего сына и его кузину? — спросила она. — Боюсь, их брак вряд ли возможен.

Анна Владимировна вздохнула.

— Я бы очень хотела, чтобы Митя и Варенька поженились, — пустилась заботливая мать в объяснения. — Но ее отец не желает, чтобы она выходила за родственника. Думаю, вы правы, их брак невозможен, но ведь на свете много прекрасных барышень и помимо моей племянницы. А маэстро Беренделли ничего не сказал о том, что женой Митеньки окажется именно Варенька.

— Хорошо, — уронила Амалия. И перешла к следующему интересующему ее пункту: — Свидетели говорят, что вы дважды выходили из гостиной, пока ваша племянница пела. Расскажите, пожалуйста, о своих передвижениях.

Анна Владимировна удивленно поглядела на нее.

— Конечно, я выходила. В первый раз забеспокоилась, что графини Толстой долго нет, вот и пошла ее искать, но Елена Николаевна уже возвращалась. Мы встретились у дверей.

— Какой она вам показалась тогда? Она не была взволнована, к примеру?

— Она? Нет, что вы. Она была такая же, как и всегда. Только глаза немного красные.

— А второй раз вы зачем выходили?

— Пошла отдать распоряжения слугам. Знаете, хозяйственные хлопоты… Если хотите, спросите у Глаши, она должна помнить.

— Вы никого не видели?

— Нет. Хотя подождите. Да, видела — Владимира Сергеевича. Но тут ведь никакого преступления нет.

Когда Анна Владимировна вернулась в большую гостиную, Павел Петрович обратил внимание на то, что у нее рассеянный вид.

— О чем тебя спрашивали?

Его жена пожала плечами.

— Кто куда выходил, да что я помню. Еще просили показать платок.

В тот момент в комнату вошла Глаша и объявила, что госпожа баронесса желает говорить с Никитой Преображенским. Композитор поднялся с кресла, со вздохом отложил в сторону газету и пошел за горничной.

— По-моему, все это вздор! — сердито сказал адвокат своему брату. — Ясно же, что у нее ничего нет.

— Погоди, — отозвался тот. — Может быть, преступник как раз друг графини?

— И я вот все думаю, думаю, — горячо подхватила Евдокия Сергеевна, сидевшая невдалеке. — И мне кажется, господа, что убийца все-таки пожарный. Если, конечно, не кто-то из слуг, — победно закончила она.

— А время-то уже позднее, — сказал Владимир Сергеевич и поглядел на часы.

Никита вскоре вернулся и сел возле графини.

— О чем она с тобой говорила? — требовательно спросила прекрасная Элен.

— Просила рассказать, что мне сказал хиромант, — ответил композитор. — Ну и то же самое: кто куда выходил, кто что делал. Я ее заверил, что не видел, как убийца крался с ножом вдоль стены, — шутливо добавил молодой человек.

— И что же тебе сказал Беренделли? — Темные глаза графини были прикованы к его лицу.

— Да всякие глупости, — безмятежно отозвался Преображенский.

— А все-таки? — настаивала Элен.

— Тебе так хочется знать? Изволь. Он сказал, что я скоро получу большое наследство и женюсь. Сказал, что мне будут завидовать и что я проживу счастливую жизнь. И еще маэстро сказал, что я с женой умру в один день.

— Очень романтично, — несмело заметила Варенька, слушавшая их разговор. — О такой смерти многие мечтают.

Графиня Толстая холодно улыбнулась: положительно, пора поставить дурочку на место.

Поэтому Елена Николаевна насмешливо заметила:

— Хотела бы я знать, о чем мечтает барон Корф.

— Вас и в самом деле интересуют мои мечты? — тут же живо откликнулся Александр, и, например, Митенька, уже по его тону почувствовал неладное.

— Представьте себе, Александр Михайлович!

— Я мечтаю о хорошей чашке кофе, — дерзко проговорил барон, глядя графине прямо в лицо. — Но не осмеливаюсь попросить, зная, какой кофе подают в этом доме.

— На что вы намекаете? — сердито вскинулся Павел Петрович, но тут весьма кстати снова вошла Глаша и сообщила, что госпожа баронесса ждет к себе для разговора Константина Сергеевича.

— О боже! — нарочито тяжело вздохнул адвокат. — Дамы и господа, если меня приговорят к смертной казни, прошу вас не поминать меня лихом!

И Городецкий удалился — сияющий, спокойный, уверенный в себе как никогда.

— Меня разоблачат сразу или дадут мне время покаяться? — были первые слова Константина Сергеевича, когда он вошел в комнату для допросов.

Оловянные солдатики сурово косились на него из шкафа, но их взоры были ничто по сравнению со взглядом Амалии, которым она смерила Городецкого.

— Стало быть, это вы убили Беренделли? — холодно осведомилась баронесса.

— Боюсь, я никак не мог сего сделать, — промолвил адвокат, причем тон его вдруг изменился — стал каким-то неуверенным, извиняющимся. — Когда произошло убийство, я слушал чудесное пение барышни в гостиной. Так что, к сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Нет, почему же, можете, — возразила Амалия. — Для начала скажите, зачем вы отправились к Беренделли?

— Дело в том, что мы ведем сейчас сложный процесс, — пустился в объяснения Константин Сергеевич, поглядывая на Билли, который ничем не обнаруживал свое присутствие и задумчиво смотрел в окно. — Вот я и хотел узнать, как он закончится.

— И что вам сказал хиромант?

Адвокат улыбнулся.

— Его ответ, скажем так, меня не устроил, но я не стал его из-за этого убивать.

— Ладно, поговорим о другом, — спокойно сказала Амалия. — Ваш брат — бывший сослуживец Павла Петровича?

— Именно так.

— И поэтому вы с ним оказались на вечере, верно?

— Вы очень умны, госпожа баронесса. — Теперь в тоне адвоката сквозил неприкрытый сарказм.

— Эмили, можно я выкину его в окно? — внезапно спросил баронессу Билли по-английски. — Очень хочется.

— Нельзя, мы еще только начали разговор, — ответила Амалия на том же языке, не переставая любезно улыбаться адвокату.

— Тогда после того, как ты закончишь с ним беседовать, — жалобно уточнил Билли. — А?

— Я же говорю, нельзя, — терпеливо повторила Амалия и перешла на русский. — Что за процесс вы ведете, Константин Сергеевич?

— Разве он имеет какое-то отношение к данному делу? — Адвокат был слишком хорошим юристом, чтобы отвечать прямо на любой поставленный вопрос.

— Зависит от ваших слов. Так что за процесс?

Константин Сергеевич пожал плечами.

— Мы защищаем интересы одного чиновника, чья жена была застрахована в страховом обществе «Надежда» на крупную сумму. Недавно она погибла, а страховое общество не горит желанием платить.

— Любопытно, — сказала Амалия, поглядывая в свою записную книжку, где было написано: «Конст. Серг. Долгий разговор. G?nie.[28] Повторял несколько раз». — Анна Владимировна упоминала недавно, что ваш брат, уйдя со службы, устроился служить в страховое общество. Не в то самое, случаем?

Константин Сергеевич откинулся на спинку стула.

— Даже если и так, что из того? Да, Вольдемар служил в «Надежде», но ему там не понравилось. Поэтому он ушел оттуда и стал работать со мной. И если вы спросите, использую ли я его знания о страховых обществах, когда выступаю против них в суде, то я отвечу — да, конечно. Дело прежде всего.

— Наши страховые общества не любят доводить дело до суда, — заметила Амалия, пристально глядя на собеседника. — Еще неизвестно, как все на суде обернется, а хорошая репутация бесценна. Почему они не хотят выплатить чиновнику то, что ему причитается?

— Потому, что деньги очень большие, — ответил Константин Сергеевич.

— Насколько большие?

Константин Сергеевич вздохнул.

— Речь идет ни много ни мало о пятидесяти тысячах рублей.

— Ничего себе!

— Вынужден согласиться с вами, — улыбнулся адвокат. — Сейчас представители страхового общества пытаются доказать, что муж сам толкнул свою жену под карету, чтобы получить страховку. Одним словом, не зря мой брат не пожелал иметь с ними дела. Совершенно бесчестные люди, для них главное — получить деньги, а выполнять свои обещания они отнюдь не собираются.

— А ваш чиновник действительно толкнул свою жену под карету? — внезапно спросила Амалия.

— Сударыня, — криво усмехнулся адвокат, — вы собираетесь и это дело расследовать? Нет, конечно. Произошел несчастный случай, а в договоре оговорено, что за несчастный случай полагается двойная сумма компенсации. Но страховщики придумывают разные отговорки.

— Однако процесс вы, тем не менее, проиграете, — четко произнесла Амалия, пристально глядя на Городецкого. — По крайней мере, так вам сказал Беренделли. Хоть и добавил, что вы гений.

Константин Сергеевич обеспокоенно шевельнулся.

— Хиромант мне много чего наговорил, — проворчал он. — Например, что я женюсь на брюнетке, хотя мне больше по душе блондинки. И всякое другое в таком же духе. Но я не склонен придавать значение всему, что мне говорят.

— Представьте, я тоже, — очень вежливо заметила Амалия.

— Послушайте, — уже сердито сказал Константин Сергеевич, — я понимаю, к чему вы клоните. Вы ищете того, кого Беренделли открытым текстом назвал убийцей. Убийцей, как он выразился, безжалостным и хладнокровным.

Билли в тот момент чихнул, и адвокат подскочил на месте. Затем довольно раздражительным тоном продолжил свою речь:

— Я человек публичный, госпожа баронесса. Обо мне все известно. И о моем брате все известно. Ни один из нас никогда даже не дрался на дуэли, не говоря уже о том, чтобы убить человека. Расспросите обо мне кого угодно — Павла Петровича, его жену, Ивана Андреевича, и они вам все обо мне расскажут. У меня не было причин убивать хироманта, как не было причин подсыпать ему мышьяк. Да я и не мог сделать этого, поймите, никак не мог!

— А кто мог? — спросила Амалия. — Вы не первый, с кем я говорю, Константин Сергеевич. Все мои сегодняшние собеседники — неглупые, образованные и вроде бы не имеющие склонности к убийству люди. Кто же тогда, по-вашему, мог зарезать несчастного итальянца?

— Вы полагаете, я сам не думал о том же? — возразил адвокат. — Видит бог, я по природе не обвинитель, потому и выбрал такую профессию — защищать обиженных и угнетенных. Но кто упал в обморок при виде трупа? Кто выходил из гостиной как раз тогда, когда убили хироманта?

— Вы разумеете Дмитрия Павловича? — осведомилась Амалия. — Но Беренделли не гадал ему.

— В то время, когда всем гадал, нет, — подтвердил Константин Сергеевич. — Но смотрел его ладонь, когда вечер только начинался. Кто знает, какие тайны Беренделли мог на ней прочесть? Может быть, славный на вид молодой человек на самом деле анархист и тайный убийца. Откуда нам знать? Во всяком случае, он живет в этом доме, ему отлично известно расположение комнат, и ему ничего не стоило выбрать момент, дойти до малой гостиной, взять кинжал и убить человека, который имел несчастье узнать его тайну. Простите, госпожа баронесса, но больше мне никто не приходит на ум. Я от души надеюсь, что не прав и что вам удастся установить истину, несмотря ни на что.

Глава 18

Ночь продолжается

— Я устал, — пожаловался Билли, когда Константин Сергеевич наконец покинул комнату допросов.

— Я тоже, — призналась Амалия. — Но кое-что нам удалось узнать. Мы опросили пять свидетелей, не считая горничной, и по меньшей мере двое из них сказали нам неправду.

Билли насупился.

— Честно говоря, — проворчал он, — я ничего не заметил.

— Конечно, ведь ты не настолько хорошо понимаешь русский, чтобы понимать все нюансы, — отозвалась Амалия. — Какая жалость, что Глаша не говорит по-французски! Если бы мы точно знали, что именно Беренделли предсказал гостям, у нас было бы куда меньше хлопот.

— Как вы думаете, — спросил Билли, — адвокат сказал нам правду? Ну, про того парня в очках. Теперь и я вспомнил, что итальянец действительно что-то говорил про его будущее. Кроме того, он ходил за нотами для… для той мисс.

— Что? — сердито спросила Амалия.

— Он выходил за нотами еще до того, как она начала петь, — напомнил Билли. — Так что вообще-то он мог убить гадателя. Конечно, — поспешно добавил американец, — верить адвокату — последнее дело, но…

Он не закончил фразу, потому что Амалия звонко рассмеялась.

— Что такое? — спросил Билли, исподлобья глядя на молодую женщину в изумрудном платье.

— Ох братец, братец, — предостерегающе погрозила ему пальцем Амалия.

— Когда идет расследование преступления, я никому не верю. С Дмитрием Павловичем мы, конечно, побеседуем, но потом, попозже. Сейчас меня интересует, что расскажет жена тайного советника…

Евдокия Сергеевна не заставила себя ждать. Она уселась напротив Амалии и сразу же обрушила на нее поток вопросов. Госпожа баронесса уже знает, кто совершил убийство? У нее есть подозреваемые? Она любит читать Габорио? Какого она мнения о Шкляревском? Может быть, ее, баронессы, отец был судебным следователем?

— И вообще, я думаю, что убийство совершил доктор! — победно закончила женщина, раскрывая веер.

Билли поглядел на окно и тяжело вздохнул, словно сожалея о том, что не может выбросить в него назойливо болтливую свидетельницу.

— Венедикт Людовикович? — переспросила Амалия. — Что заставляет вас так думать, сударыня?

— Все доктора — убийцы! — безапелляционно заявила супруга тайного советника. — Все!

— Боюсь, покойный Беренделли не был пациентом господина де Молине, — весьма иронически промолвила Амалия. — Кстати о Беренделли: вы же спрашивали у него о своем будущем? Что именно он вам предсказал?

— Глупости, сплошь глупости! Сущий вздор! — надменно произнесла Евдокия Сергеевна, как бы закрывая тему. Но не смогла удерживаться и тут же все выложила: — Представьте, он сказал, что у меня будет сын! У меня! Нелепость, просто нелепость! C’est inoui![29] Он просто издевался надо мной! Как будто знал, что моим всегдашним желанием было иметь детей… Но бог их не дал, к несчастью.

Амалия кротко предположила, что маэстро Беренделли не так прочел знаки всемогущей судьбы, которые она оставляет на наших ладонях. В конце концов, человеку свойственно ошибаться, и теперь, когда маэстро убит, было бы грешно сердиться на него за оплошность.

— Скажите, — спросила затем баронесса Корф, — вы хорошо знаете Анну Владимировну?

Евдокия Сергеевна торжественно поклялась, что они всегда были лучшими подругами, и с любопытством уставилась на Амалию. «Неужели баронесса подозревает эту недалекую особу?» — было написано на лице почтенной советницы.

— А правда, что Анна Владимировна хотела, чтобы ее сын женился на своей кузине? — продолжала Амалия.

Евдокия Сергеевна подтвердила, что именно так. В душе она ликовала. Наконец-то разговор с малоприятной темы убийства свернул на более привычную дорожку сплетен. Госпожа Лакунина не сомневалась, что Амалия просто собирает сведения о той, которая возымела весьма предосудительное, с точки зрения баронессы, желание стать второй женой господина Корфа.

— Однако генерал Мезенцев был против, — притворно вздохнула Евдокия Сергеевна. — Он сказал, что браки между близкими родственниками — чушь и блажь. На самом деле, конечно, он счел, что Анна Владимировна… — Тут тайная советница «повесила» многозначительную паузу.

— Что Анна Владимировна? — с любопытством, подыгрывая собеседнице, спросила Амалия. Неутомимость сплетников, их ненасытность всегда поражали ее.

— Да просто это мезальянс, — объявила Евдокия Сергеевна. — Анна Владимировна, конечно, душечка, но она же была круглой сиротой. Ее отец умер еще до ее рождения, а мать — когда она была совсем маленькой. Аннушка воспитывалась у тетки, которая и устроила ее брак с Павлом Петровичем. Конечно, Аннушка — прекрасная хозяйка, заботливая, внимательная, но ее воспитание… оно, знаете ли, оставляет желать лучшего. Так что нельзя осуждать генерала Мезенцева, что он пожелал для своей дочери более блестящую партию.

— Действительно, — покладисто согласилась Амалия. — А теперь, если не возражаете, мне бы хотелось услышать историю, которая произошла в ведомстве вашего мужа. Кажется, там был замешан некто Васильчиков.

Когда Евдокия Сергеевна вернулась в большую гостиную, даже платье ее шелестело с каким-то особенным возмущением.

— Что с тобой, дорогая? — тревожно спросил Иван Андреевич.

Евдокия Сергеевна мрачно поглядела на него и отвернулась.

— Она спрашивала меня о Васильчикове.

Усы тайного советника поникли. Вот ведь чертовщина! Хоть и повысили его, и перевели в столицу, а теперь получается так, что ему все равно вовек не отмыться от той неприятной истории. Видит бог, он никогда не был деспотичным начальником, но почему-то почти все, кто работал с ним, поспешили от него отмежеваться, едва возникла угроза его чести и репутации. Все знали, что он неспособен на то, в чем его обвиняют, и тем не менее никто, ни один человек, кроме Павла Петровича, не посмел поднять голос в его защиту. Иван Андреевич вспомнил Васильчикова, его вызывающую веселость и развязные манеры.

Бог ты мой, в смятении подумал тайный советник, он же был настоящий подлец! Постоянно занимал деньги и никогда не отдавал их, ему ничего не стоило пустить о человеке порочащий слушок и на следующий день заверять его в своей дружбе, но отчего-то сослуживцы его обожали, а Ивана Андреевича еле терпели. Да что там, даже когда Васильчикова официально осудили, многие остались при мнении, что все подстроил Иван Андреевич, подставил его, а сам вышел сухим из воды. Когда же все это наконец кончится? Тайный советник в раздражении развернул газету.

Услышав его тихий стон, Митенька поднял глаза. Иван Андреевич выронил газету и с оцепенелым видом таращился на нее.

— Что случилось, Иван Андреевич? — спросил адвокат, сидевший напротив.

Барон Корф холодно посмотрел на тайного советника. Он уже прочитал в хронике происшествий на последней странице, что некий И.В. Васильчиков, присужденный к Сибири за растрату, находится в тюремной больнице и, по всей видимости, вскоре умрет от чахотки, которая обострилась вследствие тюремного заключения.

— Боже мой, — прошептал с ужасом Иван Андреевич, подобрав с ковра газету. — Это я… я убил его.

* * *

— Мы опросили всех, кому гадал Беренделли, — сказал Билли баронессе, когда они остались в странной комнате с игрушками вдвоем. — Кроме одного человека.

— Совершенно верно, — подтвердила Амалия. — Глаша! Будьте так добры, позовите ко мне мадемуазель Мезенцеву. Если она захочет, пусть приходит в сопровождении господина барона, я не против.

Оказалось, впрочем, что Варенька предпочла обойтись без сопровождающих. Девушка переступила через порог, смело взглянула в лицо Амалии и быстро проговорила:

— Я готова рассказать вам все, что знаю. — Хоть Варенька и старалась не выдавать своих чувств, но в присутствии дамы в изумрудном платье она отчаянно робела и от того сердилась на себя.

— Присядьте, пожалуйста, — попросила ее Амалия. — Вам известно, о чем мы будем говорить?

— Мне известно, — ответила Варенька, чинно сложив руки на столе, как примерная ученица, — что вы считаете, будто маэстро Беренделли был убит именно тогда, когда я пела, а совершил убийство человек, который в это время выходил из гостиной. — Варенька прикусила губу. — То есть любой, кроме…

— Кроме?

— Кроме барона Корфа, доктора, господина адвоката Городецкого, Евдокии Сергеевны и вашего кузена. И кроме меня, — быстро добавила девушка.

— Мне кажется, вы забыли обо мне, — спокойно заметила Амалия. — Я ведь тоже не выходила. Скажите, мадемуазель, у вас всегда такая хорошая память?

— Нет, — простодушно призналась Варенька. — Просто, когда стоишь в середине комнаты, поешь и кто-то старается незаметно выйти, у него ничего не получается. Потому что я его все равно замечаю.

Амалия улыбнулась.

— Давайте лучше поговорим о Беренделли, мадемуазель, — сказала она. — Многим гостям хиромант нагадал не самые приятные вещи. А вам?

Нет, она не ошиблась: в лице Вареньки сверкнуло настоящее торжество.

— Он сказал мне, что я выйду замуж, очень скоро, — сообщила девушка. — Что я буду очень счастлива, и все у меня будет хорошо.

На самом деле Амалии, конечно, не терпелось узнать, каким образом мышьяк оказался в чашке хироманта, которую ему подала Варенька, но баронесса знала, что некоторые вопросы нельзя задавать сразу, если хочешь услышать хоть что-то, похожее на правду. Посему она спросила:

— Скажите, мадемуазель, у вас есть платок?

— Платок? — удивленно переспросила девушка.

— Да. Мне бы хотелось взглянуть на него.

Варенька нерешительно посмотрела на Амалию, оглянулась на непроницаемое лицо Билли и стала рыться в своем ридикюле.

— Странно, — сказала она, — его здесь нет. Хотя я готова поклясться…

Но слова замерли у нее на губах, потому что Амалия уже достала из своей сумочки испачканный кровью белый лоскут.

— Ваш? — спокойно спросила баронесса Корф.

— Да, — прошептала Варенька. — То есть… Но постойте! Где вы его нашли? И что это за пятна на нем?

— Это кровь, — проговорила Амалия.

— Не может быть! — воскликнула Варенька. — То есть… я хочу сказать. О, теперь я все вспомнила! Александр порезал руку бокалом… я хотела ее перевязать, но уронила платок. Тут Венедикт Людовикович сказал, что сам его перевяжет… Откуда же на моем платке кровь? — спросила девушка с недоумением. — И где вы его нашли?

— Боюсь, кровь не барона Корфа, а убитого маэстро Беренделли, — сказала Амалия. — И убийца выбросил платок, как улику.

Грохнула дверь, и в комнату влетел барон Корф. За ним вбежал рассерженный Митенька, крича на ходу:

— Вы не имеете права мешать установлению истины!

— Мне разрешили присутствовать на допросе, — отрезал барон и обернулся к Вареньке, которая смотрела на него, раскрыв рот. — Что ты сказала? Что платок твой? Ты понимаешь, что это значит?

— Что? — совершенно испугалась Варенька.

— Твой платок — улика, убийца вытер им руки после того, как зарезал хироманта, — безжалостно объяснил Александр. — И ты же подала итальянцу чашку кофе, в которой оказался мышьяк. Господи, да таких улик достаточно, чтобы любой следователь тебя немедленно арестовал!

— А, — протянула Амалия, — я так и подумала, что вы узнали платок. У вас сделалось такое выражение лица, когда вы его увидели в первый раз…

— Неправда, я его не убивала! — выкрикнула Варенька, срываясь с места.

— Молчи, ради бога! — велел ей Александр. — И ничего больше не говори, слышишь? Ведь ясно же, что она не поверит ни одному твоему слову!

— Я, Александр Михайлович, склонна верить здравому смыслу. — Амалия поднялась с места и незаметно оттеснила своего «кузена» Билли в глубь комнаты. Одной рукой она придерживала его руку, которая что-то нащупывала под сюртуком. — А здравый смысл говорит мне, что ваша невеста никак не могла зарезать господина Беренделли, так как не выходила из комнаты, что видели все. Просто в суматохе она выронила свой платок, когда вы порезались, и забыла про него. А убийца подобрал его и позже вытер им руки. И готова поспорить, — добавила баронесса, — что сейчас этот человек сидит в большой гостиной и в глубине души смеется над нами.

— Хорошо, с платком все понятно, — вмешался Митенька, которому не терпелось произвести на госпожу баронессу солидное впечатление. — Но я что-то слышал про мышьяк в чашке. И раз убийство произошло в доме моих родителей, мне было бы любопытно узнать, как она объяснит это!

— Мышьяк? — пролепетала Варенька, и глаза ее сделались круглыми от ужаса. — Но я не понимаю, о чем вы говорите!

— Он был в чашке, которую вы дали хироманту! — мстительно сказал Митенька. — И как же, позвольте спросить, он там оказался?

Варенька находилась на грани обморока — щеки у нее горели, в глазах застыло почти бессмысленное выражение… Амалия сердито покосилась на Митеньку, который совершенно некстати встрял в разговор со своими разоблачениями и к которому у нее самой имелся ряд вопросов, но тут дверь растворилась, и вбежала Глаша.

— Сударыня! — пролепетала она.

— В чем дело? — спросила Амалия.

— Кто-то колотит в дверь уже несколько минут! Что нам делать? Может быть, явилась полиция?

Амалия пожала плечами.

— Если полиция, мы не вправе ей мешать, — сказала она. — Билли! Отопри дверь и проводи гостей сюда, кто бы они ни были. Глаша! Вы пойдете с ним. Ни слова о том, что здесь случилось, до моего особого распоряжения, хорошо?

Билли одернул сюртук, с некоторым сожалением покосился на остающегося в комнате барона и вышел в сопровождении горничной.

— Если и правда пришли полицейские, — внезапно сказал Александр, — то, признаться, я выступаю за то, чтобы передать расследование им. Боюсь, Амалия Константиновна, вы слишком пристрастны, что может не самым лучшим образом сказаться на судьбах некоторых людей.

Прежде чем ответить, Амалия подошла к окну и некоторое время смотрела на черные ветви дерева во дворе, на которые налип мокрый снег.

— Пристрастны как раз вы, Александр, — промолвила она спокойно, не оборачиваясь. — И я настоятельно прошу вас не переносить на меня свои собственные качества. Мне это не слишком приятно, знаете ли. Впрочем, как и все, что связано с вами, — неприязненно добавила она.

«Королева!» — в восхищении подумал Митенька, видя, как потемнело лицо барона при словах баронессы. Юноша приосанился и поправил очки.

За дверями послышались шаги.

— Прошу вас, — донесся голос Глаши, — сюда… Вас ждут!

Дверь отворилась. На пороге стояла молодая женщина, закутанная в легкую шубку на лисьем меху. У нее было вытянутое смугловатое лицо и черные глаза, обрамленные длинными ресницами. Впрочем, тем и исчерпывалась его притягательность, потому что черты лица нельзя было назвать красивыми. И выражение лица, видимо, свойственное незнакомке — застенчивое и вместе с тем диковатое, — тоже ее не красило.

— Добрый вечер, — произнесла неожиданная гостья по-французски. Ее глаза обежали присутствующих и остановились на Амалии, которая держалась непринужденнее всех. — Вы хозяйка этого дома? Меня зовут Антуанетта Беренделли, и я приехала за своим отцом.

Глава 19

Дочь

В комнате наступило ошеломленное молчание.

— За вашим отцом? — пролепетал Митенька.

— Да, — отвечала удивленная Антуанетта. — Он задержался у вас, а завтра нам надо ехать… — Ее глаза перебегали с одного лица на другое и на каждом читали растерянность и страх. — Видите ли, сударыня, уже поздно, и… Если вы не возражаете, мне бы хотелось увидеть его.

— Да, разумеется, — после паузы ответила Амалия. — Александр Михайлович! Будьте добры, уведите свою невесту. И вы, Дмитрий Павлович, тоже возвращайтесь в гостиную. Наш разговор мы закончим потом.

Очевидно, Александр понял, что сейчас не время препираться, потому что он хмуро поклонился, взял под руку бледную Вареньку и увлек ее за собой. Митенька последовал за ними, и в комнате остались только Амалия, Антуанетта и американский кузен. Он выразительно покосился на Глашу, и та с почтительным трепетом прикрыла дверь.

— Мне кажется, — нерешительно начала Антуанетта, — мы с вами уже встречались, сударыня… если я не ошибаюсь.

— Да, — сказала Амалия. — Но, может быть, вам лучше сесть? Билли!

Американец помог гостье снять шубку, и Антуанетта Беренделли села за стол.

— Я бы хотела увидеть своего отца, — повторила она. — Вы проводите меня к нему?

— Если вы так настаиваете, — Амалия тщательно подбирала слова. — Дело в том, что с вашим отцом случилось несчастье.

— Несчастье? — встрепенулась Антуанетта. — О чем вы, сударыня?

— Мне крайне неприятно сообщать вам, но, — Амалия сердилась на себя за то, что вынуждена причинить горе молодой женщине, которую она едва знала. — Но ваш отец умер.

— О боже! — Антуанетта ахнула и закрыла руками рот.

— Более того, — продолжала Амалия, — он был убит. Я не хозяйка дома, меня зовут баронесса Корф, Амалия Корф. Поскольку у меня есть определенный опыт в такого рода делах, гости сочли, что до прихода полиции я могу провести следствие. Поэтому я здесь.

Она умолкла. Антуанетта испуганно смотрела на нее. По щекам молодой женщины текли слезы.

— Но почему? — прошептала она. — За что его убили? Он же ничего плохого никому не сделал!

Амалия вздохнула и села на стул напротив дочери Беренделли.

— Перед смертью, — сказала баронесса, — ваш отец произнес очень странные слова. И я полагаю, что именно в них кроется причина его гибели. Понимаете, он фактически обвинил одного из гостей в том, что тот является убийцей. Но, к сожалению, больше ваш отец ничего не успел нам рассказать.

А в большой гостиной вновь собрались все гости Верховских.

— Бедная, бедная, — повторял Митенька. Его душа была переполнена жалостью и сочувствием к Антуанетте, которой сейчас наверняка рассказывали о смерти ее отца. — Как все ужасно, в самом деле!

Владимир Сергеевич улыбнулся и поглядел на свои ногти.

— Если правда то, что я слышал, то мадемуазель Беренделли кто угодно, только не бедная, — сказал он. — Ее отец должен был оставить значительное состояние.

— По-вашему, все в мире измеряется деньгами? — вспылил молодой человек.

— А по-вашему, нет? — прищурился адвокат.

Елена Толстая слушала их разговор, лениво, как кошка, щуря свои удлиненные к вискам глаза. «Честное слово, они вот-вот поссорятся», — подумала она. Но эта мысль ничуть не пугала ее — наоборот, ей казалось забавным, что в столь унылый вечер будет хоть какое-то развлечение.

— Она потеряла близкого человека, — сердито сказал Митенька. — Как вы думаете, неужели в такой момент она станет думать о наследстве?

Братья Городецкие насмешливо переглянулись.

— Боюсь, юноша, вы слишком плохо знаете жизнь, — с улыбкой произнес Константин Сергеевич.

«Ни за что не пойду в юристы», — подумал оскорбленный Митенька.

— Господа, — вмешалась Анна Владимировна, — может быть, чаю?

— В наше время, юноша, следует быть более практичным, — назидательно добавил Владимир Сергеевич.

— Душечка, вы не хотите чаю? — спросила Анна Владимировна у Евдокии Сергеевны.

«Не хочу, — подумала тайная советница, сохраняя на лице благожелательную улыбку. — Мало ли что в твоем чае окажется!»

— Спасибо, дорогая, — кисло ответила она вслух. — Но мне ничего не надо.

— Венедикт Людовикович?

— Нет, — хмуро отозвался доктор, — благодарю вас.

— А я, пожалуй, выпью, — внезапно сказал Павел Петрович, и жена бросила на него взгляд, полный признательности.

— Скучно, однако, — вздохнул композитор. — Может быть, сыграть что-нибудь? — Он с надеждой покосился на закрытый рояль.

— Благодарю покорно, — отозвался Константин Сергеевич. — Когда вы играли в прошлый раз, в доме убили человека.

— И что? — холодно спросил Никита. — Лично я никого не убивал. Хотя за других не поручусь, — добавил он с весьма обидным намеком в голосе.

— Представьте себе, я тоже никого не убивал, — парировал адвокат. — И даже алиби у меня имеется… чего нельзя сказать о некоторых, — заметил он, глядя на Ивана Андреевича.

— Простите, о чем вы? — пролепетал тайный советник.

— Вы же давеча утверждали, что вы убийца, — подхватил Владимир Сергеевич. Положительно, оба брата стоили друг друга. — Как говорится, лиха беда начало.

— Молодой человек, не забывайтесь! — железным голосом вмешалась Евдокия Сергеевна. Она захлопнула веер и стиснула его, как кинжал.

— Хотя у нас предостаточно других кандидатур на роль убийцы, — тотчас же пошел на попятную помощник адвоката. — Взять хотя бы Варвару Григорьевну. Ведь именно она подала хироманту чашечку, в которой позже обнаружился мышьяк!

Варенька затрепетала.

— Интересно, госпожа баронесса уже обнаружила сие обстоятельство? — бросил ехидный риторический вопрос адвокат.

Судя по лицу Александра, он был уже готов сказать что-то весьма резкое, но его опередил композитор.

— Вам так нравится оскорблять беззащитных женщин? — зло спросил Городецкого Никита. — Или просто вас давно не били по роже?

Константин Сергеевич неодобрительно покачал головой.

— О, quelles mani?res![30] — укоризненно пробормотал он.

— Господа, господа! — вмешался Павел Петрович. — Право же, ни к чему… когда такое происшествие, я понимаю… волнение…

— Не происшествие, милостивый государь, а убийство! — отрезал Владимир Сергеевич.

Но тут явилась вторая горничная, Наташа, которая принесла чай, а за ней в комнату заглянул американский кузен.

— Месье доктор, — на неплохом французском обратился он к де Молине, — можно вас на минуточку? Мадемуазель Беренделли стало плохо при виде тела.

Они вышли, а Анна Владимировна стала разливать чай, который, впрочем, никто не хотел пить. Митенька взял чашку и принялся для чего-то вспоминать все, что знал о мышьяке, а Павел Петрович осторожно пригубил чай и, решив, что тот слишком горячий, отставил его в сторону. Через минуту вернулся доктор.

— Ей лучше? — спросила хозяйка. — Мадемуазель Антуанетта пришла в себя?

— Да, — буркнул де Молине и больше ничего не сказал.

Молодая женщина действительно пришла в себя.

— Если вы не против, — обратилась к ней Амалия, — я хотела бы поговорить с вами.

Антуанетта кивнула, снова всхлипнула и трясущейся рукой провела по лицу.

Они вернулись в ту же комнату, где были свалены старые игрушки и елочная мишура. В окно по-прежнему глядела петербургская ночь. Билли вновь отправился караулить выходы из дома, так как Амалия понимала, что время работает против нее и вскоре гости наверняка попытаются уйти. А имени убийцы у нее как не было, так и нет. Только подозрения, ничем не подкрепленные. Но Амалия имела привычку не слишком доверять необоснованным подозрениям.

— Вас зовут Антуанетта Беренделли, верно?

— Да, — дочь хироманта попыталась вежливо улыбнуться, но в глазах ее еще стояли слезы.

— Можно вопрос? Антуанетта — французское имя, а ваш отец — итальянец. Или…

— Моя мать была француженка, — поспешно проговорила Антуанетта. — И мы чаще бывали во Франции, чем в Италии. В Париже у моего отца квартира… была квартира, — тихо добавила она про себя.

— Ваша мать умерла?

— Нет. Они с отцом разошлись. Давно. Теперь у нее другой муж. Если, конечно, она и с ним не разошлась… Скажите, мадам баронесса, мы ведь виделись с вами прежде? Кажется, летом, на курорте… Вы еще шли под белым зонтиком…

— В самом деле я была тогда в Ментоне, — кивнула Амалия. — Вы ведь тоже там лечились?

— Да, — вздохнула Антуанетта, — у доктора Ротена. У меня возникли проблемы с легкими, и папа… Он очень испугался.

— Вам следовало обратиться к Феликсу Пюигренье, — заметила Амалия. — Он лучший специалист в данной области медицины.

Антуанетта пожала плечами.

— В любом случае, тревога оказалась ложной. Врач сказал, что со мной все в порядке.

— Однако на вечер к Верховским вы все же не пришли, — заметила Амалия.

— О, здесь другое. Просто я не очень хорошо себя почувствовала, и папа отправился один.

— Как он выглядел, когда уходил? Он кого-нибудь опасался? Может быть, у него были какие-нибудь предчувствия?

Антуанетта грустно улыбнулась.

— Нет, ничего такого я не помню. Впрочем… — Молодая женщина задумалась. — Он действительно произнес одну странную фразу.

— Какую? — Амалия вся обратилась в слух.

— «Что бы ни случилось, помни, что я люблю тебя», вот что сказал папа. — Антуанетта вздохнула. — Хотя это неважно, он часто так говорил.

— У него были враги?

— У моего отца? О нет, мадам. Некоторые ему завидовали, особенно другие хироманты, но не настолько, чтобы убить.

Амалия поколебалась.

— Я должна назвать вам имена гостей, которые были на вечере. Вероятно, вам все же удастся что-то вспомнить.

И баронесса перечислила всех, кто присутствовал на роковом ужине.

— Отец общался с Верховскими в Ментоне, — сказала Антуанетта, — он мне сам говорил. Сама я плохо их помню и не думаю, чтобы… — Дочь Беренделли умолкла. — Кто еще, Лакунины? Никогда не слышала. Доктор де Молине? Не знаю такого, и отец о нем не упоминал… Графиня Толстая? Это, случаем, не та Толстая, о которой писали в газетах? Вроде бы из-за нее какой-то художник застрелился…

— Да, — подтвердила Амалия, — именно она.

— Нет, отец о ней не говорил, — Антуанетта покачала головой и вдруг закусила губу. — Странно, ведь вы открыли мне все обстоятельства… и, если верить вам, среди присутствующих в доме находятся сразу двое, кто желал папе смерти, а я ничего не знаю. — Женщина всхлипнула. — Умоляю вас, мадам баронесса, найдите их! Я сделаю все, что вы попросите. Я… у меня есть деньги… но я не хочу, чтобы они ушли безнаказанными. Пожалуйста! Вы должны их найти! Иначе мне каждую ночь будет сниться, как папа лежит на диване… совершенно беззащитный…

Она разрыдалась, плечи ее дрожали, по длинноватому носу катились слезы. Амалия сказала ей все, что обычно говорят в таких обстоятельствах. Конечно, она постарается найти тех, кто это сделал… У нее есть несколько догадок, но все пока слишком смутно, слишком зыбко… и она вовсе не уверена, что правда…

— Для начала мне надо закончить допрос свидетелей. Если хотите, я могу сказать, чтобы вас проводили в отдельную комнату… Наверное, вам будет нелегко находиться рядом с гостями, — закончила баронесса. — Билли!

Но Антуанетта упрямо замотала головой.

— Нет, я пойду к ним. Я хочу видеть их лица. Может быть, я что-нибудь замечу и тогда обязательно скажу вам.

— Как вам угодно, — согласилась Амалия.

Она отлично знала, что преступник затаился и все попытки прочитать что-то по лицам присутствующих ни к чему не приведут, но не стала разубеждать Антуанетту. И, в конце концов, не исключено, что дочь Беренделли все же заметит что-нибудь такое, что даст ключ к разгадке таинственной гибели хироманта.

Глава 20

Тринадцать свидетелей

— Я не хочу больше с ней говорить, — сказала Варенька, когда Глаша ввела Антуанетту и доложила, что баронесса Корф хотела бы закончить беседу с мадемуазель Мезенцевой.

— Что ж, ваше право, — тотчас согласился адвокат. — В конце концов, какие бы полномочия ни брала на себя эта особа, никто не обязан с ней откровенничать.

Антуанетта села на диван неподалеку от Александра. Судя по всему, она чувствовала себя явно не в своей тарелке, но, тем не менее, нашла в себе силы улыбнуться.

— Мне кажется, вам лучше все-таки объяснить ей, откуда взялся мышьяк в чашке кофе маэстро, — вмешалась графиня Толстая. — Потому что запирательство в данных обстоятельствах производит довольно странное впечатление.

— Я не отравляла его! И я не знаю, откуда там мог взяться мышьяк! — сердито выкрикнула Варенька. Слезы готовы были брызнуть из ее глаз.

— Но откуда-то он должен был там появиться, — заявил здравомыслящий Митенька. — Варенька, может быть, кто-то еще трогал чашку?

— Я не помню, — мрачно отозвалась девушка. — Не знаю!

Евдокия Сергеевна послала мужу предостерегающий взгляд.

— А чашку-то никто больше не трогал, — вполголоса сказала она, обмахиваясь веером. — Я все вспомнила: мадемуазель взяла ее с подноса и подала ему.

— Значит, кофе уже был отравлен? И ее мог выпить кто угодно? — в смятении пробормотал тайный советник, нервно передернув плечами. — Что за дом, боже мой! Что за дом!

— Я никуда не пойду! — сердито повторила Варенька Глаше. — Оставьте меня!

Взгляд Антуанетты перебегал с одного лица на другое. Вот надменная графиня Толстая, вот заинтригованная Евдокия Сергеевна, мрачный Павел Петрович, хмурый доктор…

Глаша подождала немного и скрылась за дверью.

— Госпожа баронесса приглашает Дмитрия Павловича, — объявила она, вернувшись вскоре.

— Митенька! — встревожилась мать. — Но ты же слышал, что сказал Константин Сергеевич? Тебе вовсе незачем туда идти!

— Маман, это нелепо, — сердито ответил юноша. — В отличие от некоторых, мне нечего скрывать!

Он поправил очки и вышел вслед за горничной.

— Чем дальше, тем больше все происходящее напоминает какой-то фарс, — вздохнул Константин Сергеевич. — Скажите, Корф, что заставляет вас думать, что вашей жене по силам найти убийцу?

Александр поглядел сквозь него, как будто адвоката и нет в комнате, и отвернулся. По правде говоря, он и сам был полон сомнений, но не хотел, чтобы их заметили окружающие.

— В самом деле, — неожиданно подала голос Варенька. — Вы должны ей сказать, чтобы она прекратила… все это.

Тон невесты, а в особенности слово «должны», которое Александр терпеть не мог, ему безотчетно не понравились. Кроме того, он мог сколько угодно защищать Вареньку, но ему самому не давал покоя вопрос, откуда тогда мог взяться мышьяк в чашке, которую она подала маэстро Беренделли. Ведь он был уверен, что кроме нее к чашке никто не прикасался.

— Мы пошли на поводу у хорошенькой женщины, — пророкотал Владимир Сергеевич. — Но, право же, господа, надо признать, что ее идея была неудачной.

— Ну уж нет! — вскинулся Иван Андреевич. — Если уж мы доверились баронессе, пусть она доводит дело до конца! Лично я не желаю, чтобы мое имя трепали газеты!

— В самом деле, — неожиданно поддержал его Никита. — Осталось совсем немного. Как в романе: допросят всех и каждого, а на последней странице преподнесут имя убийцы. И все мы с чистой совестью отправимся спать. Кроме того человека, конечно, которого передадут в руки полиции.

— С таким же успехом, сударь, — заметил адвокат, — мы можем бросить монетку и выбрать, кто из нас убийца.

— Что-то вы слишком сильно переживаете по данному поводу, многоуважаемый, — холодно обронил барон Корф. — Невольно создается впечатление, будто вы в первую очередь заинтересованы в том, чтобы убийцу не нашли.

— Я? — Константин Сергеевич изобразил на холеном лице искреннее удивление. — Вы что же, намекаете, что маэстро убил я, в то время как я вообще не выходил из гостиной? Просто смешно! — Он поймал взгляд Антуанетты и тепло улыбнулся ей.

Отворилась дверь, и на пороге показался Митенька.

— Все в порядке? — тревожно спросила у него мать. — Тебе задавали много вопросов?

— Да, — смущенно признался Митенька.

— И о чем тебя спрашивали? — осведомился отец.

— О том же, о чем и остальных, — куда я выходил из гостиной, когда кузина пела. — Митенька покраснел. — А я… ну… убил муху, потому что она меня раздражала и вынес ее за дверь. Только и всего. Потом госпожа баронесса спросила, долго ли я искал ноты для кузины, и вообще, люблю ли я Верди. И еще мы беседовали о политике, но совсем немножко.

Анна Владимировна покачала головой. Положительно, Митенька слишком много времени уделяет всяким глупостям. Нет, пора, пора ему уже определиться со своей судьбой. Пусть поступает в университет и занимается делом, как все люди в их окружении.

— Ах да, — спохватился Митенька, — госпожа баронесса попросила к себе Владимира Сергеевича.

Тот прищурился и закинул ногу на ногу.

— А я не пойду, — после паузы произнес младший Городецкий. — И вообще, мне наскучил этот балаган. Уже ночь, а мы все сидим и толчем воду в ступе. — Он отыскал взглядом Глашу. — Передайте баронессе Корф, что я не убивал маэстро Беренделли и понятия не имею, кто совершил преступление, а если и выходил из гостиной, когда мадемуазель пела, то лишь потому, что забыл в столовой портсигар. — Помощник адвоката похлопал себя по карману. — Анна Владимировна может подтвердить, что я шел со стороны столовой, а не из малой гостиной, где произошло убийство. И все, закончим, господа!

— Да уж, правда, — пробормотала хозяйка.

Глаша нерешительно посмотрела на нее и выпорхнула за дверь. Однако вернулась довольно скоро и объявила, что тогда, если Павел Петрович не против, баронесса хочет задать несколько вопросов ему.

Павел Петрович посмотрел на рассудительного, уверенного в себе адвоката, покосился на своего начальника и поднялся с места.

— Ты можешь никуда не идти, — умоляюще глянула на мужа Анна Владимировна. — Ведь Владимир Сергеевич не пошел же, и ничего…

— Да, — со вздохом согласился Павел Петрович. — Однако Иван-то Андреевич давал показания, и нехорошо будет, если я откажусь.

— У него такой вид, как будто его уже ссылают в Сибирь, — заметила графиня Никите, когда хозяин дома вышел за дверь. Композитор поморщился и ничего не ответил.

* * *

Баронесса встретила господина Верховского молча.

— Какое ужасное происшествие: и приключилось в моем доме… — Павел Петрович сбился и с надеждой покосился на лицо Амалии, но оно было бесстрастно. — Скажите, сударыня, вы уже знаете, кто это сделал?

Амалия усмехнулась.

— Боюсь, у меня пока нет доказательств, — сказала она. — И к тому же все еще слишком зыбко, слишком ненадежно. — Она вздохнула и потерла висок тонкой рукой. — Вам наверняка известно, какие вопросы я задавала остальным свидетелям. Скажите, Павел Петрович, зачем вы выходили из гостиной, когда ваша племянница пела?

Верховский кашлянул и приосанился.

— Доктор прописал мне лекарство, — заговорил он. — Я его принимаю по часам, но при гостях, сами понимаете… неудобно-с. Поэтому я и вышел…

— Ваш доктор — Венедикт Людовикович?

— Да, госпожа баронесса.

— У вас в доме много лекарств?

— Да. Но мышьяка среди них нет, я готов поручиться, — сообщил Павел Петрович, сразу сообразив, куда ветер дует. Ему показалось, что Амалия посмотрела на него недружелюбно, но, возможно, то была лишь игра теней в зыбком свете лампы.

— И вы, конечно, понятия не имеете, кто мог убить Беренделли, ничего не знаете об убийце и ничего не видели? — продолжила она. — Так? Или не так?

Павел Петрович нахохлился. Ему показалось, что в словах баронессы прозвучал упрек, а упрека он не заслуживал. Он сказал ей правду, и если правда ее не устраивала, что ж, тем хуже для нее.

— Уверяю вас, госпожа баронесса…

Но та явно не желала слушать его оправдания.

— Теперь я хотела бы опросить слуг, если вы не против… Возможно, кто-то из них мог видеть убийцу.

— Да, конечно, госпожа баронесса. Поступайте, как считаете нужным.

Когда Верховский скрылся за дверью, Амалия развернула список, составленный хозяйкой дома, и стала одного за другим вызывать слуг.

Логические построения? Вещественные доказательства? Вздор, милостивые государи! Главное в сыскном деле — свидетель, который видел, допустим, как Дмитрий Павлович Верховский с зловещей улыбкой на устах и нотами под мышкой выходил из малой гостиной, вытирая руки окровавленным платком своей кузины. Однако никто из слуг никого не видел, ничего не заметил и никого не подозревал, потому что после ужина все делили остатки еды или были заняты своими делами. Зато Амалия узнала многое о прижимистости Анны Владимировны, о несвежих розах и скверной телятине, о которой возмущенный повар вещал чуть ли не четверть часа, самыми черными красками расписывая скаредность хозяйки дома. И все остальные свидетели, если вдуматься, были ничуть не лучше.

Нет, подумала Амалия, кончено. Надо бросить все, послать человека за Марсильяком, старым другом Марсильяком, который нынче ведет следствия по особо важным делам. Тринадцать свидетелей, не считая ее саму и прислугу, и от всех — никакого толку! Да, но она-то? Ведь она тоже была там… И что, помнит больше, чем остальные люди? Она знает, кому Беренделли гадал и на чьей ладони он мог — теоретически — прочитать прошлое убийцы, знает, кто выходил из гостиной, пока Варенька пела, и даже знает, зачем. И все объяснения — одно убедительнее другого! У нее есть даже улики — платок той же Вареньки и кинжал. Стоп! Ну конечно, кинжал! Кинжал на стене! И как она не подумала об этом? Похоже, не только ее американский друг, но и она сама теряет былую сноровку…

— Билли! — крикнула Амалия.

Повар, сидевший перед ней, вздрогнул, и баронесса повернулась к нему:

— Простите, сударь… Благодарю вас, я, кажется, узнала все, что хотела узнать. Остается уточнить только одну деталь…

— Что-то я ничего не понял, — признался Билли.

Он и баронесса стояли в малой гостиной, напротив стены, где остались висеть пустые ножны от кинжала, которым убили Беренделли. Сам кинжал Амалия забрала как вещественное доказательство в самом начале расследования.

— Я должна была сразу же сообразить, — проговорила Амалия. — Смотри. Представь, что я убийца. Я вхожу в дверь, вижу лежащего хироманта, — она покосилась на мертвеца на диване, — и понимаю: вот мой шанс, я заставлю его замолчать, и на том все закончится. Что я делаю дальше?

Билли немного подумал.

— Если вы убийца, то выбираете оружие, — сказал он.

— Вот именно, — подтвердила Амалия. Она подошла к стене и подняла руку. — Видишь? Здесь несколько кинжалов, некоторые слишком высоко, почти под потолком, другие пониже. Но убийца взял именно этот. Почему?

— Если кинжал висит слишком высоко, его неудобно доставать, — слегка задумался Билли. — Если слишком низко, то приходится нагибаться, что тоже неудобно. — Он приблизился к стене и примерился к нескольким рукоятям. — Конечно! Вы правы!

— Он выбрал именно тот кинжал, до которого ему было легче всего дотянуться, — подытожила Амалия. — А из того, где висят пустые ножны, я делаю вывод, что убийца не самый низкий человек.

— Значит, не рыжий? — разочарованно спросил Билли.

— Нет, — ответила Амалия, — не Иван Андреевич, потому что он невысокого роста. И ни одна из женщин — по той же причине. Итак, мы все знаем о тех, кто покидал гостиную в то время, пока мадемуазель Мезенцева пела. Когда доктор вышел отсюда, хиромант был жив; когда я пришла с тобой и хозяевами, Беренделли был уже мертв. И… — Она хотела что-то сказать, но неожиданно осеклась.

— Если говорить о росте, то прежде всего подходит тип в очках, сын хозяев, затем композитор, они примерно одного роста, — стал деловито перечислять Билли. — И адвокатский братец. — Но тут он увидел выражение лица Амалии — и слова замерли у него на губах.

— Билли, — медленно проговорила баронесса, — я ошиблась.

— В чем? — удивился Билли. Американец был не столько озадачен, сколько испуган. На его глазах она распутала столько дел… Как может быть, чтобы такая умная женщина допустила промах?

— Время, Билли, — промолвила Амалия, и ее глаза засверкали. — Время убийства, вот в чем дело! Никому никогда нельзя верить, особенно если расследуешь убийство. Я не обратила внимания на маленькую деталь, а ведь все так просто. Время не совпадает, понимаешь? Потому что я неверно определила его.

— Но как же… — начал Билли. Он ничего не понимал.

— И тогда все сходится, — продолжала рассуждать вслух Амалия, не слушая его. — Ну конечно же! Ведь Антуанетта сказала, и я должна была догадаться! Вот почему он все время пытался… Это же очевидно! И испуг на лице. Именно испуг, готова поклясться, я никогда не ошибаюсь в подобных вещах! Но самое главное, самое главное! Боже мой, да ведь он сам выдал себя! Так просто, а я не обратила внимания. А ведь обязана была обратить!

— О ком вы? — почти закричал Билли. — Кто — он? Убийца? Вы знаете, кто зарезал итальянца?

— Да, — с торжеством ответила Амалия. — Можешь забыть про наших подозреваемых. Все они ни при чем. Видишь ли, я думаю, да что там — я почти уверена, что это был…

Глава 21

Выстрел во тьме

Грохнула дверь, и в гостиную ворвался доктор де Молине. Он явно спешил — так спешил, что споткнулся на пороге, но все же сумел удержаться на ногах.

— Госпожа баронесса! Там творится что-то чудовищное! Ради бога, остановите их!

Привычным жестом Билли сунул руку под сюртук и положил ладонь на рукоять револьвера, но Амалия взглядом приказала ему оставаться на месте.

— В чем дело, Венедикт Людовикович? — довольно холодно спросила она. — Что еще могло случиться?

— Безумие, настоящее безумие! — повторял взволнованный доктор. — Он вызвал его на дуэль! Они хотят стреляться! Немедленно!

— Кто? — Амалию охватили самые скверные предчувствия. — О ком вы говорите?

— О вашем муже и месье Дмитрии, — пробормотал доктор. — Я пытался их calmer, утихомирить, — он не сразу подыскал русское слово. — Но они ничего не хотят слушать!

Амалия и Билли переглянулись.

— Вы правы, — мрачно сказала молодая женщина, — их надо остановить. Не хватало еще одной смерти в этом доме! — Баронесса шагнула к двери. Билли поспешил за ней, а доктор шел впереди и рассказывал о том, что произошло в большой гостиной.

По его словам, все началось с обмена довольно резкими замечаниями между бароном Корфом и адвокатом. Похоже, Константин Сергеевич был не слишком доволен тем, что их удерживают в доме, и позволил себе несколько жалящих намеков. Александр в ответ пообещал научить его вежливости и сказал, что готов выполнить свое обещание в любое удобное для Городецкого время. Однако адвокат, судя по всему, не питал склонности к учебе. Вдобавок ко всему он заявил, что считает дуэли варварским пережитком прошлого. Владимир Сергеевич полностью поддержал брата и сказал, что незачем господину барону выставлять себя на посмешище.

Все шло к крупной ссоре, и тут в разговор вмешалась Анна Владимировна, которая тоже полагала, что пора вызывать полицию, поскольку госпоже баронессе до сих пор ничего не удалось выяснить. К ней присоединились несколько гостей, и завязалась перепалка. Антуанетта, которая, очевидно, поняла, о чем идет речь, стала возмущаться по-французски и требовать справедливости. Корф пообещал ей, что они сделают все, чтобы найти убийцу. Графиня Толстая выразилась в том смысле, что ей совершенно ясно: поиск преступника не под силу госпоже баронессе, о чем она, впрочем, догадывалась с самого начала. Анна Владимировна тотчас с ней согласилась, и тут Александр в довольно язвительной форме позволил себе пройтись насчет ее умственных способностей, которые вряд ли позволяют ей оценивать способности других. Возмущенный Митенька тотчас встал на защиту матери, и буквально в следующее мгновение барон Корф вызвал его на дуэль.

— Как интересно! — восхитился Билли. — Они что, и в самом деле будут стреляться?

Амалия испепелила его взглядом и ускорила шаг. Она отлично знала, как стреляет ее бывший муж, и не сомневалась, что дуэль имеет все шансы закончиться самым скверным образом для любого его противника.

«Что за характер, боже мой, что за характер! — думала она, входя в большую гостиную. — Гордец, строптивец, снаружи — лед, а в глубине — такой огонь… И ведь он прекрасно понимает, что не прав, но никогда, никогда в том не признается! Ах, щучья холера!»

Завидев Амалию, к ней сразу же бросилась испуганная Антуанетта Беренделли.

— Мадам, мадам! Они поссорились! Поговорите с ними, они никого не хотят слушать!

Корф и юный Митенька стояли друг против друга в центре гостиной; остальные столпились вокруг них. Амалия прежде всего почему-то увидела круги под глазами Александра, но барон держался так же непринужденно, как и всегда. Константин Сергеевич оставался несколько в стороне, скрестив на груди руки и словно показывая, что происходящее его ничуть не касается. Павел Петрович побелел как полотно, Анна Владимировна, судя по всему, была близка к обмороку.

— Господа, может быть, хватит? — сердито спросила Амалия.

— Нет! — отрезал барон.

— Нет! — в запальчивости повторил Митенька. — Этот человек пришел к нам в дом, мы встретили его, как гостя… а он позволяет себе… Черт знает что он себе позволяет! — прибавил юноша в сердцах.

Графиня Толстая иронически улыбнулась. Ах, как дурно воспитан юноша! Только зря он поссорился с Корфом — барон не тот человек, которого можно оскорбить безнаказанно.

— Господа, зачем? Успокойтесь, — лепетал растерянный Иван Андреевич.

Но его уговоры не производили эффекта.

— Господа, господа! — твердил доктор. — Здесь дамы! Мы все устали, совсем недавно произошло ужасное событие… Не надо усугублять, господа!

— Мне нужен секундант, — отрезал барон. На доктора он даже не смотрел. — Ваше превосходительство!

Иван Андреевич вздрогнул, изменился в лице, отшатнулся к своей супруге, словно искал у нее защиты, и воскликнул:

— Нет, нет!

— Кстати, мне тоже нужен секундант, — важно заявил Митенька, поправляя очки. — Владимир Сергеевич! Вы, как я понял, не деретесь на дуэлях, но сегодня ничего подобного от вас не понадобится. Будьте моим секундантом!

— Что ж, если вы так настаиваете, вряд ли я могу отказаться, — отвечал тот.

— Сударь, — пролепетала Анна Владимировна дрожащим голосом, — да вы что? Как же можно?

— Это будет занятно! — добавил Владимир Сергеевич, обращаясь к адвокату.

— Не вижу ничего занятного, — пожав плечами, обронил тот. — И охота тебе тешить себя всяким вздором? — он говорил с братом, но отчего-то его слова услышали все.

— Доктор у нас уже есть, — объявил барон Корф. — Так что с моим секундантом? Раз Иван Андреевич отказывается, может быть, вы, Константин Сергеевич?

— Благодарю вас, сударь, — изобразил Городецкий легкий поклон, — но, должен признаться, я не охотник до такого рода развлечений.

— А жаль, — сухо ответил Корф. — Павел Петрович на роль секунданта не подходит из-за родства с моим противником, доктор нам понадобится в другом качестве…

— На меня не рассчитывайте! — сердито крикнул Венедикт Людовикович. — Даже если вас убьют, я и пальцем не пошевельну!

— Если меня убьют, — недобро усмехнулся Александр, — ваши услуги мне точно не пригодятся. Так кто будет моим секундантом? Никита Иваныч больше подходит для аккомпанирования дамам… — Улыбка барона стала еще злее. — Придется уж вам, ваше превосходительство.

Иван Андреевич испуганно замахал руками, но было уже поздно.

— Молчание — знак согласия, — кивнул Корф, который не обратил никакого внимания на его протесты. — Стреляемся сейчас же. Никаких отсрочек!

Варенька, открыв рот, молча переводила взгляд с одного человека на другого…. Амалии даже сначала показалось, что глупышка зачарована тем, что сейчас при ней случится самая настоящая дуэль, а ведь раньше она могла прочитать о чем-то подобном лишь в книжках… Злость захлестнула молодую женщину. Неужели девчонка не понимает серьезности происходящего? Не догадывается, что ее кузена могут убить, а если даже ранят, это заставит его родителей поседеть? Но, похоже, она действительно ничего не понимает…

— Мне кажется, — нерешительно заметил Владимир Сергеевич, — вы узурпируете права секундантов.

— А, да подите вы к черту! — отмахнулся Корф. — Стреляемся на пистолетах, десять шагов. Можно и двенадцать, если юноша трусит, — с презрением прибавил он.

— Я не трушу! — вскинулся Митенька.

— Вот и прекрасно, — отрезал Корф и обернулся к Билли. — Ключи!

— Вы никуда не пойдете! — вмешалась Амалия. — Александр, вы сошли с ума!

— Напротив, — парировал тот, — я совершенно в здравом уме и твердой памяти, хоть сейчас завещание пиши. Ключи!

— Вы хоть понимаете, что вы делаете? — Амалия топнула ногой. — Это убийство!

— Это не убийство, это дуэль, — возразил барон хладнокровно.

— Я запрещаю вам! — вспылила Амалия. Никогда бы она не позволила себе такого, тем более на людях, но сейчас…

Александр обернулся и смерил ее взглядом.

— Мне очень жаль, сударыня, — промолвил он с ледяной вежливостью, — но у вас более нет власти приказывать мне делать что-либо.

Анна Владимировна зарыдала. Глаша с оцепенелым видом стояла в дверях. За ней в проеме виднелись любопытствующие физиономии горничной Наташи и лакеев.

— Нам нужны два пистолета, — объявил Владимир Сергеевич, которого все происходящее явно забавляло.

Амалия взглянула на него с ненавистью.

— Что там с пистолетами? — поддержал его барон. — Господа секунданты, распорядитесь!

На Павла Петровича было страшно смотреть. Он затравленно покосился на Амалию и вышел в сопровождении секундантов. Через минуту они вернулись, неся небольшой ящичек. Завидев его, Анна Владимировна зарыдала еще громче.

— Боже мой, — шептала Антуанетта, совершенно потеряв голову, — да что ж такое-то?

— С меня довольно, — сказала вполголоса графиня Никите. — Пусть глупцы делают что хотят, но лично я уйду отсюда при первой же возможности.

— Будем стреляться в саду, — сказал Александр. Он подошел к Билли и протянул раскрытую руку. — Ну? Ключи, любезнейший!

Билли вопросительно поглядел на Амалию, и та отрицательно покачала головой. Однако оказалось, что она недооценила своего бывшего мужа. С ловкостью, которой от него Амалия совершенно не ожидала, тот вывернул американцу кисть и уложил его на пол, после чего обыскал карманы и нашел ключи. Билли вырвался и вскочил, кипя от бешенства, но Корф уже повернулся к нему спиной и отошел.

— Идем! — коротко бросил он Митеньке.

— Сударь, сударь, — закричала Анна Владимировна, — умоляю вас!

Она вцепилась в его рукав, но барон с гадливой гримасой оттолкнул несчастную мать. В то мгновение все было ему отвратительно: и хлопотливая, серая женщина, и никчемный вечер, и случившееся на нем убийство, и Варенька, которая с изумлением смотрела на него, и гости, жалкие, гнусные людишки, похожие и не на людей вовсе, а на каких-то скользких, мерзких мокриц. Но больше всего он был отвратителен сам себе, а в таком настроении барон Корф оказывался способен на самые дикие, самые жестокие, самые отчаянные поступки. Он знал за собой это качество и обыкновенно старался не давать себе воли, но теперь… Теперь он готов был сокрушить весь свет — лишь потому, что вечер не удался, что все было не так, что сама жизнь не заладилась, и все его попытки вернуть ее в нормальное русло приводили к еще большему разочарованию. Он лишь старался не смотреть на Амалию — вот уж что было выше его сил.

— Боже, — пролепетала Евдокия Сергеевна, — неужели он всерьез?

Амалия сделала попытку задержать своего бывшего мужа, но тот отстранил ее и вышел.

— Дмитрий Павлович! — крикнула она.

Однако и Митенька, поправив очки, уже шагнул к двери.

— Нет! Нет! — простонала его мать и рухнула на пол.

К ней бросились Евдокия Сергеевна и Антуанетта.

— Глаша, воды и уксуса! — крикнула Амалия. — Анне Владимировне дурно!

Горничная и Павел Петрович засуетились вокруг несчастной, а Амалия побежала вниз. Большинство гостей потянулось за противниками — поглядеть на настоящую дуэль.

— Я бы его пристрелил! — мстительно сказал Билли, когда они были на лестнице и сердито добавил: — Но я не стреляю в спину!

— Билли, если ты его тронешь, я тебя убью! — вспылила Амалия.

Билли умолк и нахохлился. Сам он находил барона Корфа пренеприятнейшим типом и не мог взять в толк, что такого Амалия могла в нем найти. Само собой, их брак остался в прошлом, но все равно — он не мог понять, для чего надо было связываться с бароном, когда вокруг столько хороших людей. Вроде него самого, к примеру, что ходить далеко.

Из открытой двери тянуло холодом. Шуба Амалии куда-то запропастилась, старый лакей вынес ее с мучительной медлительностью. Билли вырвал у него шубу и помог Амалии ее надеть. Она поспешно запахнулась и бросилась к выходу. Одинокий унылый фонарь едва освещал сад, слегка припорошенный снегом.

— Света мало! — крикнул Владимир Сергеевич из темноты.

— Ну и черт с ним, — оскалился Александр.

Амалия поскользнулась, но Билли ловко подхватил ее под локоть и помог устоять на ногах. Начал сыпать мелкий, колючий снег. Черные ветви дерева раскачивались над ними, и сквозь них, сквозь легкую пелену облаков были видны редкие звезды и желтая, ноздреватая, больная луна. В стороне Амалия различила группу гостей, которые, ежась, стояли и смотрели на дуэлянтов с непонятным ей любопытством.

— Ну что, господа, начнем, раз мы здесь? — осведомился Владимир Сергеевич.

— Стойте! — крикнула Амалия.

— Да уж, совершенно ни на что не похоже! — поддержал ее доктор. — Опомнитесь, господа!

— Вам-то что? — с задором осведомился Митенька. — У вас только пациентов прибавится, а значит, прямая выгода!

Венедикт Людовикович пробурчал себе под нос какие-то слова по-французски — судя по тону, довольно сердитые.

— Господа, — начал Иван Андреевич, мучительно чувствуя нелепость происходящего, — я не знаю, имеет ли вообще смысл…

— Еще одно слово, — вмешался барон, — и вы будете следующим, с кем я стреляюсь.

Снег пошел сильнее и летел Митеньке в очки, залепляя стекла. Где-то наверху тревожно закаркала ворона, и он похолодел. Ветер усиливался.

— Надо их помирить, — цепляясь за последнюю надежду, пробормотал Иван Андреевич.

— Вы и мирите, — зловеще-весело произнес Владимир Сергеевич.

Доктор в отчаянии взмахнул руками и отошел, беззвучно ругаясь по-французски. Амалия бросила взгляд на напряженные, застывшие лица зрителей. Никогда нельзя надеяться ни на кого, надеяться можно только на себя.

— Билли! — прошептала она, показывая глазами на Митеньку, чья фигура нелепо выделялась среди косо летящего снега.

Ее друг все понял и кивнул головой.

— Сходитесь! — крикнул Владимир Сергеевич.

В неверном свете фонаря Митенька успел сделать только два шага, потому что из темноты на него налетело какое-то тело и сбило с ног.

— Какого черта! — просипел юный дуэлянт. Он уронил очки и теперь, стоя на одном колене, пытался нашарить их, но тут ему заломили руку и повалили на землю. Митенька побарахтался немного и стих.

Амалия подошла и стала перед Александром, который уже держал пистолет наготове. Барон поглядел на нее безразлично, и тонкая жилка дернулась поперек его лба.

— Амалия Константиновна, — спокойно произнес Корф, — отойдите, пожалуйста. Вы мне мешаете.

— Я никуда не уйду, — коротко ответила она. — Можете убить меня, если хотите. Вы ведь об этом мечтаете?

Александр покосился на зрителей, которые толпились неподалеку от них. Ни один даже не пытался вмешаться, и странная улыбка тронула его плотно сжатые губы.

— Вы ставите себя в смешное положение, — мрачно сказал он.

— И пусть. — Она подошла совсем близко к нему, и он видел снежинки, запутавшиеся в ее светлых волосах. — Как вы можете! Я думала, вы не такой, а вы… Ведь мальчик — единственный сын у родителей! Что они будут делать, если его не станет? Что с ними будет?

Павел Петрович выбежал из дома. Он мчался по лестнице, перескакивая через две ступеньки, словно вернулся в детство. Но лицо его было искажено ужасом, губы дрожали.

— Митя! Митенька! — Он увидел фонарь, Александра, фигуру, стоящую перед ним, и застыл на месте, не понимая, что происходит.

— Вы, кажется, забыли, Амалия Константиновна, — очень вежливо произнес Александр, — что в дуэли участвуют двое. И ничто, заметьте, не может помешать господину Верховскому убить меня.

А господин Верховский, лежа на холодной земле, дернулся пару раз, но схлопотал несколько ударов от американца, который крепко держал его, и сдавленно засипел от возмущения. Свободной рукой он нащупал пистолет, который лежал на земле.

— А наш сын? — сердито спросила Амалия. — О нем вы забыли? Что я ему скажу, если вас не станет?

— Господа, господа, — скучающе-развязным тоном вмешался Владимир Сергеевич. — Я, право, не понимаю. У нас дуэль или…

Он хотел сказать «выяснение семейных отношений», но не успел. Грохот выстрела оглушил всех. Варенька, про которую все успели забыть, пронзительно взвизгнула.

— Билли, черт бы тебя побрал! — закричала Амалия в ярости.

Но барон Корф уже схватил ее за руку и загородил собой — на тот случай, если бы господину Верховскому вздумалось стрелять снова.

Чей-то каблук наступил на руку Митеньки, который пытался нащупать очки, но нашел только оружие, и юноша протестующе взвыл.

— Митя! — Павел Петрович, очнувшись от своего оцепенения, бросился к сыну. — Митенька, ты не ранен?

— Помогите! — заверещал Митенька, извиваясь на земле как уж.

Но Билли был неумолим. Он отнял у горе-дуэлянта оружие и, не удержавшись, весьма чувствительно пнул его.

— Что вы себе позволяете? — возмутился Павел Петрович, подбегая. — Митя! Митя, что с тобой? Почему ты лежишь? О боже, он умирает!

Владимир Сергеевич пожал плечами и стал искать сигареты.

— Не дуэль, а черт знает что, — пробормотал он себе под нос.

— Амалия, — тревожно спросил Александр, — с вами все в порядке?

Она стряхнула с себя его руку и досадливо поморщилась.

— Кажется, да. Слава богу, этот болван промахнулся.

Билли, стоя под фонарем, обернулся с озадаченным видом.

— Эмили! — крикнул он. — Эмили, это не он!

— Что? — крикнула Амалия в ответ.

— Он не стрелял! Это был не он! Стрелял кто-то другой!

— Ах, щучья холера! — вырвалось у Амалии ее любимое ругательство. — Александр, значит, стреляли вы? Но тогда как же…

Барон Корф перевел взгляд на свое оружие.

— Я не стрелял, — очень медленно проговорил он. — Амалия, как вы могли так подумать?

Амалия поглядела на испуганные лица гостей, на дом, в котором слабо светились несколько окон…

— Проклятье! — вырвалось у нее. — Билли! Скорее, за мной, пока не поздно!

И она изо всех сил бросилась бежать к дому.

Глава 22

Зеркало треснуло

Обледенелые ступени, тяжелые двери, волна тепла в лицо, испуганные лица прислуги…

— Кто остался в доме?

Билли, который сопел где-то сбоку от нее, как преданная и незаменимая тень, шмыгнул носом.

— Хозяйка, — сообщил он. — Она упала в обморок. Потом жена рыжего, графиня, ее музыкант… Кажется, все. — Американец едва поспевал за Амалией. — Да, и адвоката я в саду не видел. Думаете, стреляли в доме?

— Если Дмитрий не стрелял и мой муж тоже, то кто тогда стрелял? — вопросом на вопрос ответила Амалия.

Билли не очень понравилось словосочетание «мой муж», но он понимал, что сейчас не время для обсуждения того, что не имеет отношения к делу, и поэтому просто промолчал.

Они вошли в большую гостиную, где Анна Владимировна слабо стонала на софе, держась за висок. Возле нее хлопотала Евдокия Сергеевна, на которой буквально не было лица. Антуанетта поднесла хозяйке нюхательную соль.

— Что случилось? — испуганно спросила она у Амалии. — Мы, кажется, слышали выстрел…

— Ах, как у меня кружится голова… — бессвязно проговорила хозяйка дома. — А! Это вы! — Она взволнованно приподнялась навстречу Амалии. — Мой сын не убит? Скажите мне, барон не убил его?

— Нет, Анна Владимировна, — как можно мягче ответила Амалия, — все в порядке. Барон Корф отказался от дуэли.

— О, — прошептала Анна Владимировна, закрывая глаза. — Слава богу! Господь милосерден, он услышал мои молитвы… — Внезапно женщина открыла глаза и со страхом вгляделась в лицо Амалии. — Вы мне не лжете? Вы ведь говорите мне так не для того, чтобы успокоить меня? — теперь она почти кричала, и Евдокия Сергеевна с Антуанеттой тщетно пытались ее образумить. — Позовите его ко мне, я хочу его видеть! Где мой сын?

— Успокойтесь, Анна Владимировна, — поспешно сказала Амалия, — все в порядке… Выстрел был в доме. Вы слышали его, Евдокия Сергеевна?

— Да, — смущенно призналась та, — но, вы знаете, он прозвучал как-то глухо…

— Глухо? — Амалия не верила своим ушам. — Уверяю вас, вы ошибаетесь… Выстрел был очень громким.

Билли, которому надоел бесполезный разговор с почтенной дамой, удалился из комнаты и стал обходить все помещения подряд. В одном из них он обнаружил нечто, что ему до крайности не понравилось, и тотчас же вернулся в большую гостиную.

— Эмили…

Ей достаточно было посмотреть в лицо своего «кузена», чтобы понять — дело неладно. Билли явно избегал встречаться с ней глазами.

— Тебе надо взглянуть… там… я покажу дорогу.

Не снимая шубы, Амалия поспешила за ним. Но, едва открыв дверь комнаты, к которой он ее привел, сразу же поняла, что случилось.

Графиня Толстая лежала на полу, напротив большого зеркала, которое треснуло и частично высыпалось из рамы. На ее груди вокруг дырочки от пули расплывалось алое пятно. Возле руки лежала баночка с помадой. «Pour les brunes» — значилось на этикетке, приклеенной ко дну.

— Доктора, — одними губами велела Амалия и, наклонившись, стала щупать пульс на неподвижной руке.

Билли послушно метнулся прочь… Амалия хотела вернуть его, но передумала. Никакой доктор уже не был нужен надменной графине Толстой, но в конце концов… в конце концов… Она потеряла нить мысли и досадливо стряхнула тающие снежинки со своих волос.

Значит, графиня стояла, а убийца вошел… женщина обернулась на звук хлопнувшей двери, и тогда он выстрелил… пуля прошла насквозь, разбила зеркало… Где же она? Амалия наклонилась и стала шарить по полу.

Чья-то тень упала перед ней, и баронесса резко распрямилась. В дверях стоял ее муж. Выражения его лица Амалия не понимала.

— Она мертва? — очень просто спросил Корф.

— Да, — сказала Амалия. — Я ищу пулю.

Она вновь стала осматривать пол, а Александр подошел к зеркалу. Он тронул осколки, которые еще оставались в раме, и они осыпались с тихим, печальным звоном.

— Пуля в стене за зеркалом, — сказал барон. — Сейчас…

Ему пришлось повозиться, прежде чем он сумел вытащить ее. Держа пулю на ладони, он протянул ее Амалии.

— Вот…

Пуля была сплющена и покорежена. Амалия взяла ее и нахмурилась.

— Что? — спросил Александр, наблюдавший за ней.

Но молодая женщина не успела ответить, потому что в комнату вошел доктор, которого привел Билли. Венедикт Людовикович потрогал пульс, взглянул на рану и, покачав головой, бережно закрыл графине глаза.

— Боюсь, тут я ничем не смог бы помочь, — сказал он, словно извиняясь.

— Странно, — заметил Александр, — ее застрелили, а оружия нигде нет. Хотя пулю мы нашли.

— Вряд ли она много нам расскажет, — отозвалась Амалия. — Венедикт Людовикович, вы не можете сказать, из чего именно убили графиню? Хотя бы приблизительно?

В дверь уже лезли чьи-то любопытствующие физиономии. Кто-то ахал, кто-то издавал бессвязные восклицания, одна из горничных упала в обморок, и ее унесли. Иван Андреевич, увидев труп, попятился, Вареньке едва не сделалось дурно. Она хотела уйти, но ее задело, что Александр не обратил на нее никакого внимания. Барон по-прежнему разговаривал со своей женой, как будто кроме них двоих никого в целом мире не было.

— Значит, еще одно убийство? — спросил он.

— К несчастью, — ответила Амалия. Но тут сквозь ряды гостей протиснулся Никита Преображенский.

— Что случилось? — спросил композитор. И в то же самое мгновение увидел тело на полу, мрачное лицо Амалии и доктора, который осматривал рану. — О боже! — прошептал молодой человек, пятясь. Налетел на столик, уставленный флаконами духов, и опрокинул его. — Что с ней? Она ранена? Да отвечайте же! — набросился он на Александра.

— Держите себя в руках, сударь, — холодно откликнулся тот. — Она убита.

Никита отступил к стене и привалился к ней всем телом. У него был такой жалкий вид, что у Амалии на мгновение даже мелькнула мысль, что перед нею тонко разыгранный спектакль, рассчитанный на публику.

— Нет, нет, нет, — бессвязно повторял Преображенский, — не может быть…

— Почему? — спросил Александр.

Композитор дико взглянул на него.

— Она ничего плохого никому не сделала… За что? Безумие какое-то… — Он сполз всем телом по стене на пол и разрыдался, пряча лицо в ладонях.

Вареньке стало его жаль. Девушка подошла ближе и стала вполголоса успокаивать композитора. Александр хмуро покосился на нее и обернулся к Амалии.

— Вам не кажется, что пора все-таки вызывать полицию? — очень вежливо спросил он. — Сначала Беренделли, теперь графиня…

Билли сверлил его взглядом. Ему не нравилось, что после всего случившегося Амалия и ее муж — бывший, между прочим! — разговаривали так, словно понимали друг друга с полуслова и им не требуется входить в лишние объяснения.

— Думаю, вы правы, — сказала Амалия. — Я напишу записку Марсильяку и попрошу его приехать сюда. Это дело наверняка окажется по его части.

Баронесса еще раз взглянула на убитую, на зеркало, на окно, за которым лежала сплошная мгла. Что-то подспудно беспокоило ее, но она не могла понять, что именно.

Венедикт Людовикович закончил осматривать рану и поднялся.

— Боюсь, не скажу вам ничего нового, госпожа баронесса, — промолвил он устало. — Один выстрел, смертельный, произведен, судя по всему, почти в упор. Стреляли, как я думаю, из ружья. Вот и все, что я могу вам пока сказать.

Амалия обернулась к Билли и заговорила по-английски:

— Кажется, ты был недоволен, когда хироманта зарезали. Теперь у нас есть еще одно убийство, но на сей раз жертву застрелили.

— Эмили, я-то тут при чем? — вытаращил на нее глаза Билли. — Я же никого не убивал! И вообще я не понимаю… — Он запнулся и покосился на барона.

— Я тоже не понимаю, связано ли второе убийство с предыдущим, — призналась Амалия. — Конечно, весьма возможно. Скажем, графиня видела того, кто убил Беренделли, и тот человек принял меры, чтобы она не могла его выдать. Но тогда… — Она умолкла и вновь посмотрела в окно.

— Вы же говорили, что знаете, кто всадил кинжал в итальянца, — несмело проговорил Билли. — Получается, что тот же человек и ее убил?

— Нет, — сказала Амалия.

— Почему?

— Потому что у него алиби. В момент убийства графини он находился в саду и никак не мог застрелить Елену Николаевну.

— Вот как раз насчет выстрела я и не понимаю, — признался Билли.

— Ты о чем? — быстро взглянув на него, спросила Амалия.

— Да о том, что дуэль была в саду, а тут окна выходят вовсе не в сад. Выстрел же мы слышали такой громкий, словно… — Билли хотел добавить что-то, но, увидев выражение лица Амалии, счел за благо умолкнуть.

Окно! — во внезапном озарении поняла она. Конечно же, окно! За ним не было видно ни деревьев, ни больной луны. Почему? Да потому, что оно выходило совсем на другую сторону. Вот что ее беспокоило все время, вот чего она не могла понять! И вот почему Евдокия Сергеевна сказала, что выстрел был глухой…

— Это был другой выстрел! — воскликнула баронесса.

— Что? — обронил пораженный Александр.

Но Амалия уже шла к двери, поясняя на ходу:

— В доме стреляли два раза. Один раз здесь, а второй — в комнате, которая выходит окнами в сад. — Она скользнула взглядом по лицам присутствующих, которые смотрели на нее, застыв в немом ужасе. — Кого-то не хватает: Анна Владимировна, Евдокия Сергеевна и Антуанетта в большой гостиной, Павел Петрович здесь, господин композитор…

— Моего брата нет, — внезапно подал голос Владимир Сергеевич.

Откуда-то послышался женский крик, и гости, толкаясь, бросились на звук. Кричала горничная Глаша, а Константин Сергеевич лежал на пороге столовой. Голова его была прострелена, вокруг нее натекла лужа темной крови. Возле убитого валялось блестящее ружье, и Амалия сразу же вспомнила, где она его видела.

— Двустволка марсельская, — машинально пробормотал Иван Андреевич. — Вот тебе и Лепелье!

Александр наклонился, подобрал с пола ружье и проверил его.

— Так я и думал, — сказал он. — Два выстрела, двое убитых.

— Что происходит? — сердито спросил Митенька, входя в дверь.

Он замешкался в саду, потому что долго искал свои очки, а все зрители к тому времени куда-то удалились, явив тем самым полнейшее равнодушие к его судьбе. В доме Митеньку встретили суета и какие-то непонятные разговоры о новом убийстве. Он кинулся к маменьке — та ничего не знала, но была преисполнена самых дурных предчувствий. При виде сына она разрыдалась и долго не отпускала его от себя, так что Митеньке под конец сделалось неловко, тем более что при душещипательной сцене присутствовали противная тайная советница и некрасивая итальянка, дочь хироманта. Насилу освободившись, он дал Анне Владимировне слово, что немедленно вернется к ней, и отправился разыскивать хоть кого-нибудь, кто мог бы внятно объяснить ему, что же все-таки случилось. Завидев издали Амалию, он устремился за ней, и теперь…

— Графиня Толстая мертва, — устало проговорила Амалия. — И Константин Сергеевич тоже. Похоже, их убил один и тот же человек.

Больше, однако, она не успела ничего сказать, потому что Митенька при виде трупа как-то нелепо взмахнул руками, покачнулся и самым позорным образом рухнул в обморок.

Глава 23

Записная книжка

— Черт знает что происходит! — сказал Билли в сердцах. — Черт знает что!

Потерявшего сознание Митеньку снова отнесли в его спальню.

Амалия написала записку для Аполлинария Евграфовича Марсильяка и вручила ее одному из слуг, объяснив, по какому именно адресу он может найти господина следователя.

Потрясенные гости ахали, охали и высказывали самые фантастические версии. Но самая разительная перемена произошла с самоуверенным братом адвоката, холеным Владимиром Сергеевичем Городецким — он сразу как-то сник, втянул голову в плечи, глаза его забегали, и в лице застыл предательский страх. Куда девались непринужденные манеры и располагающая к себе дерзость бонвивана? Теперь его хватило только на то, чтобы слабым голосом воззвать к закону и потребовать немедленного наказания убийцы. Однако призыв потонул в хоре всеобщего возмущения, изрядно сдобренного испугом.

Евдокия Сергеевна заявила, что их всех тут скоро перестреляют и что налицо явный заговор. Иван Андреевич поддержал супругу и добавил, что отныне он будет крепко думать перед тем, как отправляться к кому-то в гости. С немалым трудом Амалии удалось, однако, призвать присутствующих к порядку. Она попросила их вернуться в большую гостиную и вспомнить все, что только можно, потому что господин следователь наверняка захочет подробно с ними побеседовать. Сама же баронесса занялась осмотром тела. Билли остался при ней, недружелюбно косясь на Александра, который не спешил уходить. Напротив, он остался стоять у двери, глядя на Амалию так, словно видел ее впервые.

— Двустволка висела в малой гостиной, — сказала Амалия. Билли кивнул. — Значит, убийца прошел туда, взял ее…

— Зарядил, — подсказал Билли. — Если, конечно, она не висела на стене уже заряженная.

— Вряд ли, — с сомнением в голосе отозвалась Амалия. — Александр! Сходите, пожалуйста, к Павлу Петровичу, спросите его насчет двустволки. Кстати, где именно он хранил патроны?

Барон Корф кивнул и вышел. Амалия молча смотрела на труп у своих ног.

— Нет, все это никуда не годится, — внезапно проговорила она. — Допустим, убийца хотел разделаться с графиней Толстой. Он убил ее, а затем…

— Вышел из комнаты с ружьем, — подхватил Билли, — а через несколько комнат ему попался адвокат. Ну и… пришлось его убить.

Амалия поморщилась.

— Зачем убийца вообще забрал ружье с собой? — спросила она. — Вполне можно было бросить его на месте преступления, ведь оружие — серьезная улика.

Билли немного поразмыслил.

— Может, убийца хотел разделаться сразу с двумя? — предположил он.

— Но почему? — крикнула Амалия. — Щучья холера, тут нет никакой логики! Адвокат не мог видеть убийцу Беренделли, он даже не выходил из комнаты! Графиня Толстая могла видеть убийцу, но… — баронесса замолчала, о чем-то размышляя..

— Кстати, что адвокат делал в столовой? — спросил Билли.

— Что? — встрепенулась Амалия.

— Я говорю, что он делал в столовой? — терпеливо повторил Билли. — Зачем ему понадобилось идти туда?

— Действительно, зачем? — пробормотала молодая женщина.

Заметив, что она все еще в шубе, которая изрядно сковывала движения, Амалия сбросила ее и отдала Билли, после чего опустилась на колени и принялась осматривать карманы убитого.

— Платок… портсигар… портмоне… несколько визиток… часы… записная книжка. Больше ничего.

Билли рассеянно почесал нос.

— Мне помнится… — начал он неуверенно, — адвокатский братец что-то говорил о том, что он возвращался в столовую за портсигаром.

— Так то брат, — возразила Амалия. — А это сам адвокат. Они что, оба забыли свои портсигары в одном и том же месте?

Баронесса повертела в руках изящный золотой портсигар, и тут ее внимание привлекла записная книжка.

— Может быть, тут нам удастся найти что-нибудь? — пробормотала она и стала листать страницы.

За дверями послышались шаги и голоса. Амалия поднялась и положила записную книжку в сумочку.

— Вот, Павел Петрович готов дать ответы на все ваши вопросы, — объявил барон Корф, переступая через порог.

Амалия обернулась к хозяину дома с вопросами, было ли заряжено ружье, где хранились патроны и кто о них знал.

На что Павел Петрович сообщил: ружье заряжено не было, а патроны он хранил в малой гостиной, в ящике стола.

— Я могу показать вам… — начал он и угас, вспомнив, что там лежит тело хироманта.

— Да, конечно, покажите, — сказала Амалия.

Пришлось Павлу Петровичу провести баронессу и ее мужа в малую гостиную и показать им ящик бюро, в котором лежали патроны. Билли шел за Амалией, неся ее шубу так торжественно, словно в жизни у него не было занятия важнее.

Амалия поглядела на пустое место на стене, где прежде висело ружье, на бюро, находившееся как раз под ним, и тихо вздохнула.

— Это третий, — сказала она по-английски.

— Что? — переспросил удивленный Билли.

— Третий убийца, — пояснила Амалия, оборачиваясь к нему. — Первый предпочитает яд, второй действовал ножом, третий выбрал огнестрельное оружие. Почему?

— Что — почему? — Билли смотрел на Амалию во все глаза.

— Почему ружье? — безжалостно спросила Амалия. — Оно же производит такой шум… Почему не нож? Ведь на стене предостаточно кинжалов.

— Ну, потому что… — Билли поудобнее перехватил шубу и покосился на невозмутимое лицо барона. — Ножом надо уметь владеть, а ружье… что уж там… нажал на спуск, и готово.

Амалия усмехнулась.

— Для начала надо еще его зарядить, — напомнила она. — Павел Петрович! Ваша жена увлекается охотой?

— Анна Владимировна? — вытаращил глаза статский советник. — Бог с вами!

— А Евдокия Сергеевна?

— Гм, она иногда ездит на охоту, но вообще-то не слишком склонна, да-с. Вот Иван Андреевич… тот знатный охотник, да.

— Боюсь, Иван Андреевич нам не подходит, — парировала Амалия. — Его не было в доме во время убийств, он находился снаружи.

— Есть еще композитор, — напомнил Билли, а Александр Корф прищурился и добавил:

— Кстати, за столом Иван Андреевич и Преображенский обсуждали охоту на тетерева. Так что в охоте молодчик разбирается, можете быть уверены.

— Билли, что ты возишься с этой шубой? Отнеси ее вниз и отдай слугам, — внезапно рассердилась Амалия. Затем повернулась к Павлу Петровичу. — Господин Марсильяк еще не приехал?

— Он и не мог приехать так скоро, — отвечал удивленный хозяин. — Живет ведь неблизко, да и послали за ним только что…

— Только что? — Амалия вздохнула. — Тогда я до его прихода опрошу слуг. Может быть, кто-то из них что-нибудь да заметил…

Однако слуги не оправдали ее ожиданий. Оказалось, что они увлеченно следили за дуэлью из окон, и именно поэтому то, что происходило в доме, прошло мимо их внимания. Вроде бы слышали шум, похожий на выстрел, но и все.

Ночь плавно перетекала в утро, часы неторопливо тикали и каждые шестьдесят минут с хрипом и фырканьем отбивали время. Амалия сидела в той же комнате, полной старых игрушек, в которой она вела расследование после первого убийства. Билли примостился напротив, а барон опять стоял у двери.

— Но ведь должно же быть какое-то объяснение, — вздохнула молодая женщина. Тонкая прядь развившихся волос свисала вдоль ее щеки, и Александр не мог оторвать от нее взгляд. — Не так уж много народу оставалось в доме, в конце концов! Анна Владимировна, которая упала в обморок, а также Евдокия Сергеевна и Антуанетта, которые остались при ней. Затем господин Преображенский с графиней Толстой, которым дуэль показалась неинтересной, и покойный адвокат, который зачем-то отправился в столовую.

В дверь постучали, и через мгновение в комнату вошел Владимир Сергеевич Городецкий. Александр заметил, что помощник адвоката очень бледен, но, похоже, к Городецкому вернулось присутствие духа, потому что он делал героические попытки держаться так, словно ничего не произошло. Впрочем, следует признать, последнее плохо ему удавалось. Он поклонился баронессе и обнажил зубы в вымученной улыбке.

— Сударыня, — промолвил Владимир Сергеевич, — мне сказали, что вы осматривали вещи моего брата… моего дорогого брата… Скажите, его записная книжка у вас?

— Вот эта? — спросила Амалия.

— О, госпожа баронесса! — Владимир Сергеевич подался вперед. — Нехорошо, нехорошо… Всякий человек имеет право на… на то, чтобы его собственность уважали. Даже после смерти.

— Можете мне поверить, я очень уважаю чужую собственность, — усмехнулась Амалия. — Скажите, почему ваш брат остался в доме?

— Разве вы не помните, Амалия Константиновна? Вы же там были… Мой брат не любит… не любил дуэлей. Поэтому он и не пошел смотреть на… на это зрелище.

— Его нашли в столовой, — напомнила Амалия. — Вы не знаете, случаем, что он мог там делать?

— Я? — Владимир вновь выдавил из себя улыбку. — Простите, не понимаю, какое отношение имеет…

— Может быть, он забыл там что-нибудь? — перебив его, вклинился в разговор Александр Корф.

— Я не знаю… может быть… Не знаю. — Но тон у Владимира Сергеевича был явно неуверенный. — Я могу получить записную книжку?

— Сожалею, — очень спокойно ответила Амалия, — однако прежде я должна буду показать ее господину Марсильяку.

После недолгого молчания Владимир Сергеевич пробормотал:

— Дожен вам признаться, я не вижу в том никакого смысла.

— Я тоже, — все так же спокойно согласилась Амалия. — Но, может быть, господин Марсильяк его увидит?

Владимир Сергеевич сухо откланялся и удалился. Даже по его спине было видно, что ему очень хочется как следует грохнуть дверью, но он не позволит себе ничего подобного единственно из хорошего воспитания.

— Что вы в ней увидели, в той книжке? — подал голос Александр.

Амалия улыбнулась:

— А вот взгляните. Основная часть — имена, адреса и разные заметки, но одна страничка меня чрезвычайно заинтересовала.

Александр подошел ближе. Посередине листа мелким, буквально бисерным почерком было написано:

«А… «Надежда» — 3000

Л… «Надежда» — 6 000

С… «Рос. страх. о-во» — 3500

П… «Страх. о-во Виктория» — 8000

Д… «Рос. страх. о-во» — 8500

Н… «Рос. страх. о-во» — 6500

Р… «Надежда» — 12 000

Итого нам с Вольд. 47 500 руб.».

— Ну и что? — спросил Александр, возвращая Амалии книжку.

— Разве вас ничто не настораживает? — удивилась Амалия.

— Это деньги? — подал голос Билли. — Большие?

Александр метнул на бывшую жену быстрый взгляд и вновь просмотрел запись в книжке.

— Простите, из-за треволнений нынешней ночи я, кажется, стал плохо соображать, — барон улыбнулся Амалии, и Билли насупился. — Итак, что мы имеем? Список инициалов и названия страховых обществ. «Надежда», «Виктория» и «Российское страховое общество». Может быть, Константин Сергеевич вел с ними дела?

— Скорее он вел дела против них, — отозвалась Амалия и рассказала о том, что незадолго до гибели адвокат пытался заставить страховое общество «Надежда» выплатить страховку чиновнику, чья жена погибла в результате несчастного случая.

— Ясно, — вздохнул Александр. — Предположим, последняя запись касается именно данного дела. Но… — Он ненадолго умолк. — Если «нам с Вольдемаром» означает сумму гонорара, то я должен признать, что господин Городецкий брал просто чудовищные комиссионные. Огромные деньги.

— Интересно, почему ему их платили, — тихо промолвила Амалия, поглядела на Билли, и ее взор сверкнул золотом.

— Вместо того чтобы найти другого, более сговорчивого адвоката, — закончил фразу Александр. — Полагаете, тут-то и есть мотив для убийства?

Амалия покачала головой.

— Я ничего не полагаю, — отозвалась она. — Пока я блуждаю в потемках. У меня есть вопросы, но разумных ответов на них нет. Я была почти уверена, что вычислила того, кто зарезал Беренделли, но теперь я уже ни в чем не уверена. Пожалуй, я поговорю с теми, кто оставался в доме. Убийцей графини Толстой и адвоката должен быть один из них, но… — Баронесса поморщилась и поднялась с места.

— Могу я чем-нибудь помочь вам? — спросил Александр.

— Вы больше не будете драться на дуэли? — обернулась Амалия. — Хотя бы в этом доме. Довольно убийств! Три человека и так никогда больше… — она удрученно замолчала.

— Я готов пообещать вам все, что вы хотите, — учтиво ответил барон.

И, пока Билли подыскивал в уме, что бы такое сказать Амалии, чтобы она не слишком доверяла своему непредсказуемому мужу, Александр взял свою бывшую жену под руку и повел ее за собой. Американцу ничего не оставалось, как последовать за ними, кипя от возмущения.

Глава 24

Первое разоблачение

— Полиция уже приехала? — были первые слова Евдокии Сергеевны, как только Амалия переступила порог. Получив отрицательный ответ, тайная советница стала обмахиваться веером с удвоенной силой. Все мучения мира были написаны на ее лице.

— Вам лучше, Анна Владимировна? — спросила Амалия у хозяйки дома.

Та, слабо улыбнувшись, ответила, что теперь все хорошо, и стала горячо умолять господина барона не сердиться на вспыльчивость ее сына. Александр ответил, что он больше ни на кого не сердится и вообще просит считать все происшедшее недоразумением. Кроме того, он искренне просит прощения у хозяйки дома за то, что посмел причинить ей столько хлопот.

Услышав его слова, Варенька отчего-то надулась. Ей все меньше и меньше нравилось то, что творилось вокруг. Во-первых, убивали людей, с которыми она совсем недавно сидела за одним столом, но то еще полбеды; куда хуже, что Александр самым неприятным образом отдалился от нее и прямо-таки не отходил теперь от своей первой жены, которая общалась с ним так запросто, словно они вообще не разводились. Варенька была оскорблена до глубины души, она ни мгновения не сомневалась, что Амалия делает все нарочно — чтобы досадить ей. Желая отомстить Александру, девушка отвернулась, занявшись Никитой, который сидел как в воду опущенный и выглядел так, словно потерял все на свете и не знает, ради чего ему теперь жить. Впрочем, Амалия вскоре оставила Александра и подсела к Антуанетте.

— Мне надо поговорить с вами, мадемуазель Беренделли, — начала баронесса по-французски. — Вы находились в доме, когда здесь произошло двойное убийство. Скажите, вы ничего не заметили? Ничего подозрительного или хотя бы странного?

Антуанетта наморщила лоб и сказала, что сначала они с мадам приводили в чувство хозяйку, которой было очень, очень плохо, а все слуги куда-то исчезли, словно нарочно. Антуанетта вышла попросить у кого-нибудь нюхательной соли, но на своем пути никого не встретила. Она наугад заглянула в несколько комнат и в одной из них обнаружила то, что искала — кажется, там была спальня хозяев. Антуанетта поспешила обратно, и тут все вернулись в дом из сада. Кажется, она слышала какой-то шум, но не обратила на него внимания. Она еще подумала, что где-то очень громко хлопнула пробка от шампанского, и решила: вероятно, слуги тайком пробуют хозяйское вино. Во всяком случае, больше она ничего не помнит.

Разговор с Анной Владимировной ровным счетом ничего не дал, потому что, когда в доме произошло преступление, она лежала без сознания и, даже придя в себя, чувствовала себя совершенно разбитой. Евдокия Сергеевна, напротив, помнила какой-то шум, но путалась в показаниях. Она краснела, бледнела и вообще произвела на Амалию самое невыгодное впечатление.

— Это был очень громкий выстрел, вы знаете. И как раз тогда, когда вы вышли из дома… Или позже? Нет, наверное, позже.

— Вы уверены? — скептически осведомилась баронесса. — Вы же сказали, что едва слышали его.

Евдокия Сергеевна вздрогнула и закусила губу.

— Разве? — отважно солгала она. — Нет, ничего подобного я не помню.

И тут вдруг Иван Андреевич подошел к Александру и шепнул ему на ухо несколько слов. Александр рассеянно кивнул и хотел подойти к Амалии, но его опередил Билли.

— Она глухая, — неожиданно объявил «кузен» по-английски.

— Что? — сердито спросила Амалия.

— Просто-напросто глухая, — настаивал Билли. — Поэтому она и не помнит, громкий был выстрел или нет, и не помнит, когда он был. Эмили, вы заметили, как громко она говорит? Наверняка потому, что у нее со слухом не все в порядке.

Александр кашлянул.

— В самом деле, — сказал он. — Иван Андреевич только что мне… гм… подтвердил.

По словам Евдокии Сергеевны, она не оставляла подругу ни на мгновение, пока не вернулась Антуанетта с нюхательной солью, а пришла итальянка очень быстро. Впрочем, Евдокия Сергеевна не смогла устоять перед соблазном и подошла к окну. Так, знаете ли, на минуточку, просто посмотреть, что происходит в саду. Произнеся эти слова, тайная советница умоляюще посмотрела на Амалию.

— Что ж, — вздохнула молодая женщина, — все понятно… Теперь вы, господин Преображенский. Где вы были в момент убийства?

Никита нервно вздрогнул.

— Я ждал Элен, — сказал он. — Она велела мне подождать ее, а сама вышла. И я… Мы собирались уходить. Все тут происходящее действовало нам на нервы.

Билли тяжело вздохнул.

— Интересно, — шепнул он Амалии, косясь на барона Корфа, — не написала ли она завещание в его пользу?

— Ты о чем?

— Кто меня учил во всех преступлениях проверять прежде всего материальный мотив? — парировал Билли. — В доме происходит убийство, кто-то зарезал хироманта. А композитор улучил момент и прикончил свою даму, чтобы получить наследство. Убийство спишут на того, кто зарезал хироманта, и дело в шляпе! — Он умолк и победно воззрился на Амалию.

— А Городецкий? — спросила молодая женщина. — Адвокат-то тут при чем?

— Он его видел, — объяснил Билли. — Свидетель, стало быть. Или еще проще: адвокат знал о завещании и мог его выдать. Поэтому он и умер.

Доктор кашлянул.

— О чем вы беседуете, господа? — спросил он.

Амалия обернулась к нему.

— Ничего особенного, Венедикт Людовикович, уверяю вас. Просто мой помощник излагает мне свои соображения. — Затем она посмотрела на подавленного композитора. — Кажется, вы увлекаетесь охотой, господин Преображенский?

— А при чем тут охота? — сердито спросила Варенька.

— Может быть, ни при чем, — покладисто согласилась Амалия. — Но если человек выбирает своим оружием ружье, значит, он, по крайней мере, умеет с ним обращаться.

— Вот уж нелепость, — устало пробормотал Никита. — Я понимаю, госпожа баронесса. Вам нужен убийца, а я — единственный мужчина из присутствующих, кто тогда находился в доме. Ружье — мужское оружие, не так ли? — Он вскинул голову и посмотрел Амалии прямо в глаза. — Я не смогу вам доказать, что не убивал Элен, но я не мог причинить ей зло, никак не мог!

Амалия пожала плечами.

— Судя по тому, что мне известно, ни один человек из тех, кто был в доме, не мог желать графине Толстой зла. Но ведь кто-то же ее убил! Никто, возможно, не желал зла и Константину Сергеевичу. Но кто-то убил и его тоже.

— Значит, есть нечто неизвестное вам, — сердито сказала Варенька.

Ей очень не нравилась Амалия, не нравилось, как на бывшую жену смотрел Александр, но больше всего, только сейчас поняла девушка, не нравилось то, что Амалия считала себя умной. Баронесса, на ее взгляд, умничала, а это еще хуже, чем поступки Китти Барятинской в институте, которая втиралась в доверие к девочкам, разузнавала, кто из них читает романы про любовь и заглядывается на стройных корнетов расквартированного неподалеку полка, а потом беззастенчиво доносила наставницам. И самое неприятное, конечно, заключалось в том, что Александру, судя по всему, ее умничаньенравилось, хотя сама Варенька находила его смешным, нелепым и вообще нисколько не красящим порядочную женщину.

Однако Амалия неожиданно согласилась с Варенькой: да, есть некоторые вещи, которые она хотела бы прояснить. Именно поэтому она и хочет поговорить с доктором де Молине. Не согласится ли он просветить ее насчет ран жертв? Не при гостях, конечно, а в «игрушечной» комнате. Все-таки столь щекотливый предмет…

Венедикт Людовикович галантно сказал, что он всегда к услугам госпожи баронессы, и поднялся с места.

— Амалия Константиновна, я больше вам не нужен? — спросил Александр Корф, подойдя к жене.

Та улыбнулась и едва заметно сжала его руку.

— Если вы мне понадобитесь, я вас позову.

И удалилась в сопровождении Билли и доктора — прелестная молодая женщина, словно созданная для полотна Ренуара или Мане. Женщина, которая зачем-то задалась целью расследовать три убийства, произошедшие в совершенно чужом для нее доме, и до жертв которых ей не должно было быть никакого дела.

— Я готов, — сказал Венедикт Людовикович, входя в комнату.

Оловянные солдатики таращились на него сурово, как присяжные заседатели. Билли вошел в комнату последним, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Правую руку он зачем-то держал под сюртуком.

— Так что именно вас интересует в ранах? — осведомился доктор.

Прежде чем ответить, Амалия пристально посмотрела на него.

— В данный момент меня интересует ответ только на один вопрос, — уронила молодая женщина. — Это ведь вы убили Пьерлуиджи Беренделли?

Доктор открыл рот. Он явно был ошеломлен.

— Как! Но, простите, госпожа баронесса… — он рассмеялся вымученным, режущим ухо смехом. — Разве вы забыли, что я даже не выходил из комнаты, когда пела мадемуазель Мезенцева?

— А вам и не нужно было выходить, — отрезала Амалия. — Дело в том, доктор, что вы уже убили Беренделли. И знали, что он мертв.

— Я, право, не понимать вас, — в стройной прежде речи доктора вдруг начали проскальзывать очевидные грамматические ошибки. — Это какой-то шутка, да?

— Шутка? О нет, месье, — спокойно отозвалась Амалия. — Просто мне не стоило принимать на веру ваши слова о том, что, когда вы оставили Беренделли отдыхать в малой гостиной, с ним все было в порядке. Вы же ушли от него последним, помните? И именно вы, когда он лежал на диване, зарезали его. Высота, на которой на стене висел кинжал, как нельзя лучше соответствует вашему немалому росту. Убийце понадобился лишь один удар — прямо в сердце, потому что он был врачом и знал, куда метить. Убив Беренделли, вы вышли к нам и объявили, что маэстро отдыхает. Признаться, неплохо было придумано. Вас бы никто никогда не заподозрил, но со мной, месье, такие фокусы не проходят!

— Довольно! — визгливо выкрикнул доктор и, вскочив к места, ринулся к двери. Но там его поджидал Билли, уже с револьвером в руке, и доктор, сразу же как-то обмякнув, отступил назад.

— Сядьте, месье, — велела Амалия.

Венедикт Людовикович сел, с ненавистью косясь на нее.

— Должен признаться, мадам, вы ловко все выдумали… — Теперь их разговор шел полностью на французском. — Вам нужен виновный — и вот он я, чужестранец, стало быть, уже поэтому подозрительный… Только не забывайте: вам придется объяснить, почему я должен был убить несчастного хироманта! Потому что у меня не было никакой причины убивать его!

— Нет, месье, — безмятежно отозвалась Амалия, — причина у вас как раз была. Дело в том, — тут она сделала паузу, — что маэстро Беренделли был женат на француженке и долгое время жил в Париже.

— И что из того? — в запальчивости спросил доктор.

— А вот что, — Амалия вздохнула. — Некоторые гости в ходе допросов вспомнили одну странную вещь. Когда вы прибыли на вечер, то были очень оживлены, но стоило явиться Беренделли, вы сразу же забеспокоились. Несколько раз пытались уйти, ссылаясь на какие-то выдуманные дела, а потом и вовсе запаниковали, когда Анна Владимировна чуть не посадила вас за стол рядом с хиромантом. Вы явно избегали его и старались даже не смотреть в его сторону. Да и он тоже не горел желанием общаться с вами. Спрашивается, почему? Да потому, месье, что он знал вашу тайну. Он жил во Франции, как вы; и именно в Париже, как вы. И наверняка узнал вас.

— Вздор! — вспыхнул доктор. — Сплошь ваши домыслы!

Амалия откинулась на спинку стула, обронив всего лишь два слова:

— Иерусалимская улица.

— Что? — Доктор был ошеломлен.

— Вы сказали, что на ней находится полицейское управление Парижа, — терпеливо пояснила Амалия. — Но видите ли, месье, это не так. Сейчас оно находится на набережной Ювелиров. — Тут Амалия сделала паузу, чтобы улыбнуться Билли. — Старое здание управления сгорело в дни печально известной Парижской коммуны. Вам неизвестно, где теперь находится управление, значит, вы не были в Париже после 1870 года. Почему? Вы преуспевающий человек, у вас нет отбоя от пациентов, и я никогда не поверю, что вы не тоскуете по родине. А дело в том, что вы просто не можете туда вернуться. — Амалия подалась вперед, ее глаза заискрились. — Вы ведь не можете, не правда ли? Потому что вас сразу же посадят в тюрьму, если узнают. И ваше имя не де Молине. Молине — небольшой город во Франции. Зовут вас, возможно, Венедикт Людовикович, то есть Бенуа, сын Луи… Ах да неважно, потому что при желании мы ведь можем установить вашу личность. А поскольку вы бывший коммунар и живете по подложным документам, то наши власти вполне способны выслать вас из страны. Ну так что, доктор? Вы скажете мне правду, или мне передавать дело следователю, который должен прибыть с минуты на минуту?

Доктор облизнул губы. Вид у него сразу же сделался постаревший и измученный.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо… Не надо следователя. Я все вам расскажу. Действительно… — медик на секунду умолк. — Да, я участвовал в коммуне. Я был молод… был наивен… Мне казалось, мы многого можем добиться. Но вы не видели, как ужасно все закончилось… Расстрелы на Пер-Лашез… крики казненных… я ведь был там, прятался… как последний трус… Никогда не смогу этого забыть, — тихо признался доктор. В глазах его стояли слезы. — Вы говорите, я не могу поехать во Францию… Могу, и мне все равно, что меня арестуют. Но я просто не хочу возвращаться в страну, о которой сохранил такие воспоминания. Это выше моих сил.

«Значит, вот почему он произнес те странные слова о сыне хозяев — что лохматый Митенька зря считает, будто революция — развлечение, — подумал Билли. — Ах, как права Амалия! Помнится, она как-то обмолвилась, что слова — великие предатели, они всегда говорят о человеке больше, чем он хочет сказать…»

— Вы были знакомы с Беренделли? — спросила Амалия.

— Да. Я был тогда помощником у врача, который лечил его душевнобольную мать, и он, конечно, запомнил меня. Вечером, как только вошел, маэстро окинул меня таким взглядом… Я сразу же понял, что он меня узнал. — Доктор поднял голову. — Но я не убивал его, мадам! Я не убийца, не для того я стал врачом!

Врет, помыслил Билли, покрепче сжимая рукоятку револьвера. Как пить дать, врет…

— Некоторые коммунары не слишком церемонились со своими противниками, — заметила Амалия. — Если Беренделли знал вас, то, может быть, вы и были тем убийцей, на которого он намекал перед смертью? Потому что, скажу вам откровенно, я не верю в хиромантию, астрологию и прочие псевдонауки. Маэстро Беренделли просто захотелось удивить присутствующих, и он бросил им намек на сенсационное разоблачение. Он знал, что один человек из сидевших за столом действительно является убийцей, но прочитал это не по ладони, о нет. Он просто знал. А кроме вас, ни с кем из присутствующих он прежде не встречался. И никто, кроме вас… — она покосилась на серьезное лицо Билли, который жадно внимал каждому ее слову, и осеклась.

Оловянные солдатики смотрели на доктора, как присяжные, уже приговорившие его к гильотине. Но де Молине только упрямо покачал головой.

— Я понимаю ход ваших мыслей, баронесса, и должен признать, что с точки зрения логики он безупречен. На моей стороне только правда, как бы она ни была неправдоподобна. Поверьте мне, она бывает и такой. А правда заключается в том, что, когда я оставил Беренделли в малой гостиной, он был жив, хотя и чувствовал себя не очень хорошо — очевидно, мышьяк уже начал действовать. И я не убивал его. Не пытался отравить, не пронзал кинжалом. Он поблагодарил меня и попросил уйти, и я ушел. Только и всего.

Амалия тяжело вздохнула.

— Хорошо, будь по-вашему, — внезапно произнесла молодая женщина. — Только скажите мне вот что. Мадемуазель Мезенцева вам нравится?

— Что? — Доктор ожидал чего угодно, только не такого вопроса.

— Она вам нравится? — повысила голос Амалия. — Вы находите ее красивой?

— Боже мой, мадам! — Доктор оторопел. — Нет, если вам угодно знать, я… Она довольно мила, но я не считаю ее красивой. У нее вполне обыкновенное лицо, хотя многие мужчины…

— Значит, она вам не нравится? — сухо спросила Амалия. — Благодарю вас. Это все, что я хотела узнать.

Де Молине поднялся с места. Билли стоял в стороне от двери, скучающе глядя куда-то вбок, а револьвер, который он держал в руке совсем недавно, как сквозь землю провалился.

— Я могу идти? — несмело спросил доктор.

— Да. Пока я верю вам, вы не убивали Беренделли. Но вы скрыли от меня правду и поэтому должны признать, что у меня были основания подозревать вас. Однако можете не волноваться: о вашем прошлом я никому не скажу. — И она царственно кивнула де Молине, показывая, что аудиенция окончена.

Глава 25

Второе разоблачение

— Можно спросить? — отважился подать голос Билли, когда доктор скрылся за дверью. — Вы поверили ему. Ваше право, конечно, хотя лично мне он кажется очень подозрительным… Но при чем тут девица?

Амалия, которая встала с места и подошла к окну, так круто обернулась на каблуках, что американец невольно подался назад. Сзади была стена, и он весьма чувствительно ударился локтем.

— Какая еще девица? — осведомилась баронесса, испепелив его взглядом.

У нее было такое лицо, что Билли немедленно захотелось спрятаться куда-нибудь. «И что я такого сделал?» — в тоске подумал молодой человек.

— Вы спросили, нравится ли она ему… — но, не закончив фразу, Билли угас и попятился к двери.

Амалия отвернулась.

— Все дело в платке, — сказала она. — Подумай, и ты сам поймешь.

Билли озадаченно моргнул.

— Нет, ничего не понимаю, — честно признался он.

— Было очень умно — вытереть руки не своим платком, который мог выдать убийцу, а чужим. Весь вопрос в том, откуда чужой взялся.

— Но мы же знаем, откуда взялся платок, — с готовностью подхватил Билли. — Один из гостей, — он бы скорее удавился, чем сказал «ваш муж», — порезался, мисс хотела его перевязать и уронила…

— Я не о том, — отрезала Амалия. — И вовсе не это важно, а другое. Не то, что лежит на поверхности, а то, что скрыто… или кажется таким, хотя на самом деле совершенно очевидно. — Она умолкла. Задумчиво покачала головой. — Мне с самого начала не стоило браться за расследование. Надо было позвать Марсильяка сразу после того, как убили Беренделли. Может быть, тогда не было бы двух других смертей.

Билли тихо вздохнул. Ему не нравилось, что Амалия так переживает. И вообще он придерживался о ней слишком высокого мнения, чтобы кто-то, даже она сама, мог его поколебать.

— Забавно, — сказал он.

— Что именно? — спросила Амалия, не глядя на него.

— Да все, — объяснил Билли. — Ведь итальянец сказал адвокату, что тот больше не выиграет ни одного процесса. И в самом деле, как он может что-то выиграть, если он мертв? Да и графиня… Маэстро предсказал ей, что не пройдет и полгода, как она встретится с тем художником. Получается, не зря она так боялась — тот застрелился, и она тоже…

Амалия укоризненно посмотрела на него.

— Элен Толстая не кончала с собой, ее убили, — поправила она. — Лучше расскажи мне подробнее, что сказал Беренделли тебе самому.

Билли замялся.

— А вам так важно знать? — наконец спросил он.

— Да, — кивнула Амалия. — Мне хочется понять, каким образом он производил на не самых глупых людей впечатление человека, который действительно разбирается в прошлом и будущем. Относительно хозяев и гостей все ясно — он вычислил, кто окажется на вечере, и заблаговременно навел о всех справки. Узнал, что с ними было, чем они живут сейчас, на что надеются… В случае со мной все было легко, потому что про меня известно более чем достаточно. Но вот ты… Ты — другое дело.

Билли вздохнул.

— Что именно вы хотите знать? — спросил он.

— Кто из вас больше говорил — ты или он?

— Мы оба говорили, — удивленно ответил Билли. — Он прочел по моей ладони, что я родился далеко… что у меня в жизни было всякое… ну, разное… — Он потупился. — Бурная молодость, как это называется в книжках, вот!

Ну да, подумала Амалия, хиромант незаметно разговорил парня, а когда тот ему сам все про себя рассказал, ошеломил откровениями… слегка переиначив слова… Ах, Билли, ну как же можно быть таким наивным?

— Я сразу же должна была понять, — сказала она. — «Дамы и господа, один человек из тех, кто находится в этой комнате — убийца, безжалостный и хладнокровный», — процитировала она со вздохом. — Боже, сколько я гадала, ломала себе голову… а ведь на самом деле все очень просто. Беренделли сказал правду, он знал, что один из нас — убийца, причем вовсе не знакомый ему доктор де Молине, бывший коммунар, которому за участие в революции на родине грозит тюрьма. Ах, щучья холера! Наш хиромант просто хотел покрасоваться, но беда в том, что среди присутствующих в самом деле оказался убийца, и он не стал церемониться. И все закончилось именно так, как закончилось.

Билли в напряжении слушал Амалию, пот катился по его лбу. Почему, ну почему она не скажет, кого именно итальянец назвал убийцей? Почему он должен догадываться, что такое знал Беренделли? У самого-то у него нет даже малейшего соображения…

— Эмили, — умоляюще проговорил он. — Так убийца-то кто? Кого итальянец имел в виду, когда сказал, что он находится среди нас?

Амалия покачала головой. С жалостью посмотрела на него.

— Братец, ты что, разве не понял? До сих пор? Именно тебя маэстро Беренделли назвал убийцей. Убийца, Билли, — ты.

Братец Билли, он же знаменитый в прошлом американский бандит Билли Мэллоуэн, за свою сверхъестественную меткость получивший прозвище Билли Пуля, вытаращил глаза.

— Нет! — вырвалось у него.

— Ну конечно, да, — пожала плечами Амалия. — Ты сказал ему, что убивал людей?

— Я? — ужаснулся Билли. — Но он сам мне сказал, по ладони прочитал! И вообще, никакой я не убийца! — Его негодованию не было предела. — Я никогда не стрелял в спину, не палил исподтишка, из засады, и не нападал вдвоем на одного! Если я и убивал, то чтобы защитить себя. Или вас! — отважно прибавил он. — Помните, как мы встретились?

Амалия улыбнулась.

— Вряд ли такое можно забыть, — мягко сказала она.

— Ну вот! Я же говорю, не убийца я, просто мне вечно не везло. — Билли увидел, что Амалия снова улыбается, и надулся.

— По-моему, не везло не тебе, а твоим противникам, — поддразнила она своего друга.

— Вы еще скажите, что гадателя зарезал я, — проворчал Билли. Но молодая женщина покачала головой.

— Нет, Билли. Я даже мысли подобной не допускаю. Просто то, что Беренделли сказал о тебе, кто-то другой принял на свой счет. И испугался.

— Ну, если так, то вы, наверное, правы, — с сомнением в голосе сказал Билли. Он пригладил волосы и исподлобья взглянул на Амалию. — А мышьяк? Кто его подсыпал? Это же было до того, как итальянец спугнул убийцу. И кто, черт возьми, застрелил красотку и адвоката? Он что, не мог ограничиться одним адвокатом?

Следует признать, что Билли Пуля был весьма последователен в своих симпатиях и антипатиях. Адвокатов он не терпел с тех пор, как его поймали еще в Америке — первый и единственный раз — и осудили, причем назначенный ему адвокат даже не сделал попытки хоть как-то защитить своего клиента. Впрочем, тогда Билли не успели повесить, потому что он благополучно удрал при перевозке к месту казни, и примерно в то же время он впервые встретился с Амалией.[31]

Дальше им пришлось пережить вдвоем множество самых разнообразных приключений, а потом их дороги, казалось, разошлись окончательно — у Билли началась чахотка, и Амалия поместила его в лучший санаторий. Сама она вскоре вышла замуж, но потом последовали развод, годы, заполненные не самой интересной, но безусловно важной для страны работой, в которой Билли, который к тому времени уже подлечился, изредка оказывал ей помощь. Однако она и сама не могла похвастаться крепким здоровьем, и когда слегла, то Билли оказался первым, кто примчался к ней на помощь. Молодой человек был для нее кем-то вроде брата (родного она утратила в юности), и Амалия знала, что всегда может на него положиться. Сам Билли питал к ней несколько другие чувства, но был достаточно умен, чтобы понимать: если такая женщина, как Амалия, дарит свою дружбу, это накладывает определенные обязательства, потому что есть вещи, которых нелегко достигнуть, но которые очень легко утратить. А Амалия обладала одной особенностью, из-за коей ее многие считали невыносимой — раз сочтя, что человек ее каким-то образом предал, она навсегда вычеркивала его из своей жизни. И Билли, который отлично помнил о тех, кто совершил непоправимую ошибку и лишился ее расположения, вовсе не хотел оказаться в их числе.

Сейчас он поглядел на молодую женщину, вздохнул и пожаловался:

— Я совершенно запутался.

Но тут в дверях появилась Глаша и сообщила, что господин Марсильяк только что прибыли.

— Идем, — сказала Амалия, — ему о многом надо будет рассказать.

И они вышли из комнаты и направились к лестнице.

Аполлинарий Евграфович Марсильяк был довольно интересным брюнетом в очках, с лицом, которое больше подходило бы какому-нибудь мушкетеру из книг Дюма, чем следователю по особо важным делам. Он носил французскую фамилию, потому что его предки благоразумно предпочли покинуть родину в самом начале Великой революции и перебрались в Россию, управляемую тогда просвещенной Екатериной II, не одобрявшей террора. Амалии уже прежде приходилось сталкиваться с Марсильяком, и, собственно говоря, именно по ее протекции молодой и никому не известный полицейский перебрался из провинции в столицу.[32] С точки зрения баронессы, Марсильяк обладал всеми качествами, которые нужны хорошему сыщику: умом, знанием людей и непредвзятостью, и она была счастлива узнать, что карьера круто пошла вверх. Амалия вообще не питала зависти к талантам других, а, наоборот, радовалась, когда чьи-то таланты находили достойное применение. Сегодня же она рассчитывала, что вдвоем с Марсильяком они быстрее смогут разобраться в том, что произошло в этом доме.

Аполлинарий Евграфович поцеловал руку Амалии и представил ей своего помощника Соболева, вместе с которым прибыл к Верховским. Молодая женщина познакомила следователя с Билли, и Марсильяк сказал, что очень рад всем родственникам уважаемой госпожи баронессы. От Амалии, впрочем, не укрылось, что ее старый знакомый бросил на американца оценивающий взгляд.

— Как я понял, Амалия Константиновна, расследование нешуточное? — спросил Марсильяк.

Баронесса ввела его в курс дела, рассказав обо всех событиях вечера и ночи, передала имеющиеся в ее распоряжении вещественные улики и повела знакомить с гостями.

Евдокия Сергеевна, наконец-то завидев законного представителя власти, так расчувствовалась, что чуть не пустила слезу умиления. Владимир Сергеевич долго тряс руку следователя и бормотал, что очень, очень рад знакомству. Антуанетта Беренделли присела в церемонном реверансе и сказала, что от всей души надеется на то, что убийца ее отца не уйдет безнаказанным. Иван Андреевич во всеуслышание объявил, что теперь, когда дело передано в руки господина Марсильяка, он наконец-то чувствует себя в безопасности. Павел Петрович на правах хозяина дома сразу же пригласил гостя и его помощника устраиваться, где им удобно, и высказал готовность сделать все, что ему прикажут. Сдержанно встретили Марсильяка разве что доктор де Молине, у которого на то имелись свои причины, и Никита Преображенский. Композитор вообще был мрачен — присутствующие, судя по всему, уже успели записать его в убийцы графини и прочно игнорировали молодого человека. Только Варенька Мезенцева пыталась поддержать с ним разговор под пристальным взглядом Александра, который стоял возле камина, скрестив руки на груди.

— С чего вам угодно начать, господин следователь? — спросила Анна Владимировна, глядя на Марсильяка влажными, добрыми глазами.

Аполлинарий Евграфович немного подумал и сказал:

— С вашего позволения, я хотел бы сначала осмотреть место преступления.

— Я могу вас проводить… — Павел Петрович был сама услужливость.

— Ни к чему, — ответил Марсильяк, — мне вполне достаточно госпожи баронессы. Соболев, вы пока останетесь здесь… Идемте, Амалия Константиновна.

Он коротко поклонился дамам и, пропустив вперед баронессу, двинулся к дверям.

Глава 26

Коробка с патронами

Когда следователь в сопровождении своей спутницы вышел из комнаты, гости зашевелились и стали переглядываться. И, хотя ровным счетом ничего еще не произошло, почти каждый из них испытывал нечто вроде облегчения.

— Наконец-то хоть что-то прояснится, — вздохнула Евдокия Сергеевна, обмахиваясь веером.

— Для меня уже все ясно! — воинственно объявил Владимир Сергеевич. — И я искренне уповаю, что тот мерзавец, который убил моего брата, — при сих словах он весьма недвусмысленно покосился на слегка побледневшего композитора, — окажется в Сибири!

— Сударь, — холодно откликнулся Никита, — позвольте вам напомнить, что сейчас не Средние века. В нашей стране, прежде чем обвинить человека, его вину надо доказать!

— А какие еще доказательства нужны? — пожал плечами Павел Петрович. — Вы поссорились с госпожой графиней, взяли ружье, а потом…

Никита мрачно посмотрел на него.

— Вы слышали, чтобы я с ней ссорился? — спросил он, зло покривив рот.

— Не слышал, — тотчас же пошел на попятный хозяин дома. — Но, может быть, другие слышали? — И он победно оглядел гостей.

— Господа, — вмешался доктор, который во время вышеупомянутого разговора испытывал невыразимо тягостное чувство, — может быть, нам не следует торопиться с выводами, которые абсолютно ни на чем не основаны?

— А! — отмахнулся Владимир Сергеевич. — Оставьте подобные глупости баронессе Корф. Не спорю, у этой дамы множество достоинств, но умение распутывать убийства явно не входит в их число!

— Что такое там происходит? — недовольно спросил Марсильяк.

Его чуткий слух уловил какой-то шум в одной из комнат. Следователю показалось даже, что кто-то несколько раз вскрикнул, но затем почти сразу же наступила тишина.

— Если в доме еще кого-то убили, — обронила Амалия, пожимая плечами, — то мы вскоре узнаем.

Они находились в тот момент в малой гостиной. Марсильяк осмотрел тело, лежавшее на диване, и перевел взгляд на пустое место над бюро. Именно здесь висела марсельская двустволка, из которой застрелили двух человек.

— С кинжалом все ясно, — сказал следователь, — его действительно мог взять только человек высокого роста. А вот ружье…

— Ружье висело так, чтобы Павлу Петровичу, который им гордился, было удобно его доставать — хозяин дома не слишком высокого роста, — пояснила Амалия. — Так что, в принципе, ружье мог взять любой.

— Полагаю, вы правы, — заметил Марсильяк. — Значит, вы полагаете, что нам предстоит расследовать два различных дела?

Множественное число — местоимение «нам» в его речи — вовсе не было данью вежливости. Аполлинарий Евграфович слишком хорошо знал баронессу, чтобы позволить себе пренебрегать ее мнением по поводу чего бы то ни было.

— Да, — согласилась Амалия. — И первое дело — убийство хироманта — представляется мне особенно любопытным. Преступление кажется сложным и запутанным лишь потому, что мы не знаем всех предшествующих обстоятельств. Поэтому, я полагаю, вам стоит отправить вашего помощника навести справки по поводу тех людей, о которых я вам говорила.

— Пожалуй, я последую вашему совету, — промолвил Марсильяк. — Хотя ваши доводы… — Он умолк и пожал плечами. — Другому, может быть, они представились бы странными, но я готов попробовать. А что вы думаете о втором деле? Кто, по-вашему, застрелил графиню Толстую и господина Городецкого?

— Вот тут, хоть мне и стыдно признаваться, я даже не знаю, что и думать. Ведь круг подозреваемых еще более узок, чем в случае с первым убийством. Но ни один из них, по здравом размышлении, на роль убийцы не подходит.

Марсильяк поморщился и поглядел на бюро.

— Вы можете поручиться, что во время дуэли в доме, если не считать слуг, осталось только шесть человек? — внезапно спросил он.

— Могу, — ответила Амалия. — Это, во-первых, те двое, которые стали жертвами, и еще четверо людей, а именно: хозяйка дома, Евдокия Сергеевна, Антуанетта Беренделли и господин Преображенский. — Она поколебалась и добавила: — Павел Петрович выбежал в сад последним, но я не думаю, что данная деталь существенна. Хотя, если у него был сообщник… — Баронесса поморщилась.

— Вам что-то не нравится? — с любопытством спросил следователь.

— Да, не нравится, и даже очень, — раздраженно отозвалась Амалия. — Мы ничего не знаем про мотивы, что никуда не годится. Почему убили Елену Николаевну? А Константина Сергеевича? Был ведь колоссальный риск — стрелять в доме, полном людей! К чему убийце идти на него? Допустим, композитор поссорился с… со своей дамой сердца. Настолько, что тут же решил ее убить? Нелепо как-то. Или Анна Владимировна, пока Антуанетта искала соль, а Евдокия Сергеевна глазела в окно, за ее спиной выбралась из комнаты и зачем-то убила двух человек? Или Евдокия Сергеевна на самом деле никуда не глазела, а убедившись, что Антуанетта ушла и Анна Владимировна лежит без сознания, пошла убивать графиню Толстую? Или Антуанетта, которая даже не собиралась появляться на вечере, а лишь заехала за отцом, притворилась, будто вышла за солью, а сама взяла ружье и застрелила двоих гостей? Почему? Месть за отца, поскольку она решила, что они причастны к его убийству? И как же она ухитрилась обернуться, если Евдокия Сергеевна говорит, что Антуанетта почти сразу вернулась? А может быть, все еще проще — две последующие жертвы являются свидетелями первого убийства, и поэтому преступник предпочел избавиться от них. Тогда тот, кто зарезал Беренделли, и тот, кто застрелил графиню и адвоката, одно лицо. А возможно еще, что мы имеем дело не с одним человеком, а с двумя, потому что у первого убийцы был сообщник… Вы понимаете, о чем я?

Марсильяк кивнул.

— Одним словом, пока нам не известно ничего, кроме того, что некто вошел сюда, взял ружье, зарядил его и застрелил сначала графиню, а затем адвоката. — Он выдвинул ящик бюро и посмотрел на коробку, которая лежала сверху. — Именно те патроны?

— Да, — сказала Амалия. — Двух не хватает, я уже смотрела.

Марсильяк заглянул в коробку и уже собирался закрыть ее, когда Амалия обратила внимание на его пальцы.

— Аполлинарий Евграфович! Вы испачкались!

Похоже, одна и та же мысль пришла в голову им обоим, потому что они замерли, глядя друг на друга.

— Порох, — наконец проговорил Марсильяк, к которому вернулось его обычное невозмутимое спокойствие. — Похоже, коробка с небольшим изъяном, и тот, кто заряжал ружье, должен был испачкаться порохом.

— И если он не успел вымыть руки… — прошептала Амалия.

— Будем надеяться, что не успел, — отозвался следователь. — Идемте, Амалия Константиновна. Мне и самому не терпится узнать, кто окажется преступником.

Однако в коридоре их поджидал Соболев, весьма невзрачного вида господин с худым, унылым лицом и пушистыми пшеничными усами. Он прошептал что-то Марсильяку, косясь на Амалию, что баронессе сразу же не понравилось.

— Что случилось? — довольно сухо спросила она.

Аполлинарий Евграфович пожал плечами.

— Очередное убийство, по словам моего помощника, — сообщил он. — Правда, на сей раз оно, кажется, не удалось.

В большой гостиной на диване лежал Владимир Сергеевич. Скула у помощника адвоката распухла, под глазом красовался синяк. Городецкий невнятно стонал и чертыхался, пока незаменимый Венедикт Людовикович смазывал его раны каким-то лекарством, вполголоса успокаивая. Амалия поискала взглядом Билли и нашла американца в углу, рядом с невозмутимым бароном Корфом, причем ее кузен был насуплен и держал руки в карманах. Перед ними, пытаясь придать своему добродушному лицу угрожающее выражение, стоял хозяин дома.

— Господа, господа! — умоляюще твердил он. — На что это похоже, скажите на милость?

Как объяснил Соболев, в отсутствие Марсильяка и его спутницы Владимир Сергеевич позволил себе несколько слов, которые чувствительный американец, похоже, неправильно истолковал и вообще неверно понял. Так или иначе, он совершил попытку вразумить Городецкого посредством рукоприкладства, что ему в совершенстве удалось. Разнимать дерущихся героически бросился барон Корф, однако действовал столь неудачно, что каким-то непостижимым образом ухитрился нанести помощнику адвоката еще больший урон. В конце концов Владимира Сергеевича оттащили, Билли и Александра оттеснили в угол, а Венедикт Людовикович принялся врачевать раны пострадавшего. Варенька хмуро смотрела на жениха, кусая губы.

— Я протестую против подобного обращения! — выкрикнул Владимир Сергеевич. Но тут у него заныла челюсть, по которой от души съездил Билли, и Городецкий, застонав, схватился за лицо.

Амалия подошла к своему кузену.

— Билли, — прошептала она, сверкая глазами, — в чем дело?

— Ни в чем, — буркнул тот, отводя взгляд.

Но Амалии было достаточно взглянуть на улыбку Корфа, чтобы сразу же все понять.

— Александр, — набросилась она на бывшего мужа, — вы должны были его остановить!

— Я пытался, — отозвался барон, даже не моргнув глазом.

Амалия посмотрела на него осуждающе и покачала головой.

— Довольно, господа, — вмешался Марсильяк. — Владимир Сергеевич, настоятельно прошу вас более вообще ничего не говорить, пока я сам не спрошу вас. Вы, сударь, и вы, будьте так любезны сесть вот здесь, — он указал двум дебоширам на кресла в максимальном отдалении от Городецкого. — Павел Петрович! Сядьте, пожалуйста, тоже. Как говорится, в ногах правды нет… — Он скользнул взглядом по лицам присутствующих. — Все здесь? — спросил он у Амалии.

— Сына хозяев нет, — отозвалась та.

Глашу послали за Митенькой, который отлеживался у себя после второго обморока, и вскоре смущенный недоросль показался на пороге большой гостиной. Он неловко поклонился следователю и чихнул. Во время дуэли Митенька, похоже, простудился и теперь чувствовал себя не самым лучшим образом.

— Митенька, что с тобой, ты нездоров? — кинулась к нему заботливая мать.

Юноша покраснел и стал убеждать ее, что она не права, однако не удержался и снова чихнул.

— Дамы и господа, — заговорил Марсильяк, когда Анна Владимировна в пятый или шестой раз получила от сына заверения, что с ним все в порядке, — как всем вам известно, в доме произошли крайне неприятные события, и поэтому, чтобы избежать возможных осложнений, я предпочитаю, чтобы все вы находились у меня на глазах, что может послужить на благо следствия. — Он сухо улыбнулся. — Господин Преображенский! Подойдите сюда, пожалуйста.

Евдокия Сергеевна широко распахнула глаза.

— Я тебе говорила: он! — шепнула она мужу.

— Наоборот, я тебе повторял, — буркнул Иван Андреевич.

Преображенский нехотя поднялся с места и подошел к следователю.

— Вы меня арестуете? — с какой-то странной обреченностью спросил он.

— Нет, — ответил Марсильяк. — Покажите мне ваши руки.

Никита удивился, однако выполнил его просьбу. Аполлинарий Евграфович внимательно осмотрел его пальцы и бросил взгляд на Амалию.

— Можете сесть, — разрешил он. — Евдокия Сергеевна!

Тайная советница оторопела.

— Разрешите взглянуть на ваши руки, сударыня, — проговорил Марсильяк, подходя к ней.

— Это что, это еще зачем? — заволновался тайный советник.

— По долгу службы, — хладнокровно отозвался следователь.

На лицах присутствующих было написано живейшее любопытство, которое все возрастало. Евдокия Сергеевна с мученическим видом позволила Марсильяку осмотреть свои руки. Он поглядел на Амалию и покачал головой.

— Мадемуазель Беренделли!

Она, не понимая, взглянула ему в лицо.

— Мне бы хотелось увидеть ваши руки, — пояснил Марсильяк по-французски.

Но и на руках дочери хироманта не обнаружилось никаких пятен. Анна Владимировна заерзала на месте. Веер застыл в руке тайной советницы, которая вся обратилась во внимание. Что делает странный следователь? Чего добивается?

— Анна Владимировна! — Марсильяк уже был возле хозяйки дома. — Покажите ваши руки, пожалуйста.

Билли озадаченно моргнул и обернулся к Амалии, но она сделала знак, что потом ему все объяснит. Следователь осмотрел руки хозяйки дома и покачал головой.

— Благодарю вас.

«Все-таки убийца успел вымыть или тщательно вытереть руки, — с сожалением подумала Амалия. — Он догадался…» Но тут Марсильяк сделал шаг к Верховскому-старшему.

— Павел Петрович, будьте так любезны, покажите ваши руки.

Статский советник озадаченно взглянул на жену, на напряженно ожидающую, с замкнутым лицом Амалию и, пробормотав: «Ради бога», — протянул следователю обе кисти.

Марсильяк поднял голову. Во взоре его блеснула тусклая искра и погасла, и Амалия сразу же все поняла.

— Благодарю вас, — очень вежливо промолвил следователь. — У меня к вам только один вопрос: какое участие вы принимали в убийстве графини Толстой и адвоката Городецкого?

Глава 27

Пятна пороха

— Что? — болезненно вскрикнул Павел Петрович. — Я никого не убивал!

— Ваши руки говорят об обратном, — ответил Марсильяк. — Итак?

Антуанетта, не выдержав, громко спросила по-французски, что происходит и почему ее заставили показывать свои руки. Амалия объяснила ей, что у человека, который заряжал ружье, должны были остаться пятна пороха на пальцах. А поскольку они обнаружились у хозяина дома…

— Так я и знал, — вздохнул Билли. — Все как в книжках: убийцей оказывается именно тот, на кого меньше всего думаешь. А с виду такой приличный человек. Я всегда знал, что никогда нельзя доверять приличным людям!

— Нет, тут какое-то недоразумение! — горячился Верховский. — Я, конечно, уважаю ваши методы, но…

— Это невозможно! — поддержала его жена. — Уверяю вас, вы ошиблись!

— Любое обвинение требует доказательств, — буркнул Владимир Сергеевич, в котором проснулся помощник адвоката. — У вас они есть?

— Я никак не мог их убить, я находился в саду! — заявил рассерженный статский советник. — Меня видели!

Марсильяк бросил рассеянный взгляд на присутствующих.

— Сколько помню, вы появились в саду не сразу, — уронил он.

— Однако выстрел прогремел, когда я уже был на улице!

— Тот, который убил адвоката, — да. Но о том, который убил графиню, нам мало что известно. Возможно, вы зарядили ружье, о чем говорят пятна пороха на ваших руках, застрелили Елену Николаевну и передали ружье кому-то еще, а сами отправились в сад, чтобы обеспечить себе алиби. Кстати, вы очень спешили, когда появились там. Почему?

— Я отправился в сад, потому что мой сын стрелялся с господином бароном! — вспылил Павел Петрович. — А спешил я потому, что опасался опоздать!

Никита Преображенский мстительно рассмеялся.

— Отлично! — воскликнул он, чем до глубины души поразил гостей. — Сначала Иван Андреевич сообщает нам, что является убийцей, а потом выясняется, что его подчиненный не отстает от начальства. Яблочко от яблони, как говорится!

— Я запрещаю вам оскорблять моего отца! — Митенька вскочил с места, пылая негодованием.

— А не то что? — поинтересовался Преображенский. — Вызовете меня на дуэль?

Митенька хотел поставить зарвавшегося композитора на место, но проклятая простуда вновь дала знать о себе — юноша чихнул.

— Иван Андреевич ничего дурного не делал! — кинулась в атаку Евдокия Сергеевна.

— И тем не менее, — вмешался Марсильяк, — я бы очень хотел услышать, о каком таком убийстве идет речь. Итак, Иван Андреевич?

Тайный советник угрюмо глянул на него и рассказал, как случайно прочитал в газете о том, что их бывший сослуживец Васильчиков, осужденный за растрату, находится в тюремной больнице и может скоро умереть. А так как Иван Андреевич имел некоторое касательство к тому, что его арестовали… Он запнулся. Ему и самому было сложно объяснить, отчего он чувствовал на душе тяжесть от того, что Васильчиков, который в общем-то заслужил свою судьбу, попал в такое положение. Тем более что Васильчиков-то сделал все, чтобы вина пала на другого, на начальника, и если бы в больнице оказался он, Иван Андреевич, даже бы глазом не моргнул, обедал бы с прежним аппетитом и никакие угрызения совести бы его ни мучили.

— Хм, боюсь вас разочаровать, но думаю, что вряд ли вы можете считать себя убийцей, — сказал Марсильяк, выслушав Ивана Андреевича. — Видите ли, ваше превосходительство, некоторые заключенные выдумывают себе разные болезни, подкупают врачей и годами живут в больницах, а там, глядишь, выхлопочут себе и досрочное освобождение. Я не утверждаю, конечно, что ваш бывший сослуживец именно из таких, но на вашем месте не слишком бы доверял газетам.

Евдокия Сергеевна сердито посмотрела на мужа. Ах, вот всегда Иван Андреевич такой, вечно о других печется, и эгоизму практического в нем нет никакого. Нет бы о себе в первую очередь думать, а остальных побоку… И вообще, слишком он порядочный, а люди таких не любят, в глаза хвалят, а за спиной обычно смеются. Женщина с треском сложила веер.

— А пока меня интересует, что скажет Павел Петрович, — проговорил Марсильяк, снова оборачиваясь к хозяину дома. — У вас есть объяснение тому, откуда у вас на руках взялись пятна пороха?

— Я не помню, — пробормотал хозяин дома. — Не помню!

— Ты же показывал вечером ружье Ивану Андреевичу, — несмело напомнила жена. — Может быть, тогда?

Но Павел Петрович упрямо мотнул головой.

— Нет. Мы смотрели ружье, что верно, то верно, но я его не заряжал. Да и к чему? Мы же не собирались на охоту, в конце концов!

Амалия колебалась. Если бы Верховский ухватился за предлог и стал горячо убеждать всех, что он заряжал ружье, дабы показать его начальнику, все — вину Павла Петровича можно было бы считать доказанной. Но он сказал чистую правду, хотя и знал, что она не сможет ему помочь. Но если Павел Петрович говорит правду, откуда же все-таки взялись пятна пороха?

— Воля ваша, но это просто глупость, — сказал внезапно барон Корф.

— Что именно? — живо обернулся к нему Марсильяк.

— Простите, но я не могу представить себе нашего почтенного хозяина в роли убийцы, — холодно промолвил Александр. — Уверен, он просто забыл, откуда взялись пятна.

Следователь пожал плечами.

— Есть много вещей, которые мы не в состоянии себе представить. Например, электричество. Ведь еще наши деды сочли бы его чем-то фантастическим.

— И тем не менее, — объявил Павел Петрович, почувствовавший поддержку, — я никого не убивал!

Марсильяк сел.

— Что ж, — спокойно проговорил он, — тогда вам остается только вспомнить, откуда могли взяться пятна на ваших руках. Вы заряжали сегодня ружье?

— Нет! — сердито ответил Верховский.

— Мой отец ничего такого не делал! — поддержал его Митенька. — Наша полиция просто возмутительна!

Мать посмотрела на него неодобрительно. Но юноша успел заметить только улыбку Амалии и отчего-то обиделся.

— Как все глупо получилось, — устало сказал Преображенский сидевшей рядом с ним Вареньке. — Хотел провести приятный вечер, а видите, чем он обернулся. Теперь вот застрелили Элен, меня обвинили в убийстве…

— Я ни мгновения не верила, что вы виновны! — воскликнула Варенька. И ее слова были чистой правдой.

— Почему? — с любопытством спросил Никита.

Мадемуазель Мезенцева подумала, что бы такое ответить, и ухватилась за фразу из модного романа популярной среди юных девиц мадам Вервен.

— Потому что убийство всегда примитивно, оно свидетельствует об отсутствии воображения и узости натуры, — процитировала она. — А вы такой прекрасный музыкант! Нет, я не верю, что вы могли убить кого-то.

— Мне приятно услышать похвалу от барышни, наделенной столь замечательным голосом, — вернул комплимент композитор. — Значит, человек с воображением убить не может? А как же Челлини? Ведь в своих мемуарах он признается, что ему приходилось убивать людей.

Варенька смутно помнила, что Челлини — не то итальянец, не то француз, не то скульптор, не то художник. По крайней мере, он жил так давно, что его судьба потеряла всякое значение. Поэтому она небрежно ответила:

— О, Челлини! Но это было совсем в другое время!

И с любопытством поглядела на Марсильяка, не успел ли он за минуты ее разговора с господином Преображенским доказать вину Павла Петровича. Тот, по ее мнению, вполне мог оказаться убийцей, потому что не мог похвастаться ни воображением, ни широтой натуры, ни особыми талантами.

— Павлуша! — лепетала Анна Владимировна. — Ты должен вспомнить!

— Отец, может быть, вы все-таки трогали чертовы патроны? — настаивал Митенька. — Ведь откуда-то пятна должны были взяться!

— Так или иначе, — заметил Владимир Сергеевич, — улика весьма весомая.

Евдокия Сергеевна, косясь на невозмутимую Амалию, все пыталась себе представить Павла Петровича, как тот бесшумно подкрадывался с ружьем к графине Толстой, причем в то самое время, когда сама тайная советница совместно с Антуанеттой Беренделли приводили в чувство его жену. Но даже ее фантазии на такое не хватало.

— По-моему, господа, — внезапно сказал доктор, — вы преувеличиваете важность этих пятен.

— У вас есть объяснение, как именно они оказались на руках господина Верховского? — осведомился Марсильяк.

— Скорее догадка, — ответил доктор. — Дело в том, что, когда господин барон вызвал месье Дмитрия на дуэль, Павлу Петровичу пришлось искать подходящее оружие.

— Верно! — воскликнула Анна Владимировна. — Я пыталась их отговорить, но…

Павел Петрович открыл рот и напряженно задумался.

— Ну да, — пробормотал он, — когда господин Корф меня заставил… Я не хотел идти в малую гостиную, у меня хранилась пара пистолетов в спальне… но пули к ним лежали отдельно. Точно! — Хозяин дома взволнованно прищелкнул пальцами. — Я пошел в малую гостиную искать их и тогда открыл коробку с патронами, но сразу же увидел, что они не подходят. Вот тогда, наверное, я и испачкался! А вы-то уже решили, что я… — он говорил, но в его глазах еще читался испуг от того, что его, почтенного человека, статского советника, едва не обвинили в тягчайшем уголовном преступлении.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — спросил Марсильяк.

— Полагаю, я могу, — пробормотал Иван Андреевич. — Мы с господином Городецким были секундантами. Пистолеты Павел Петрович нашел сразу, а вот пули… Я тоже не хотел идти в малую гостиную, и Владимир Сергеевич…

— Все действительно так? — спросил следователь у помощника адвоката.

Тот нехотя кивнул.

— Что-то я ничего не понял, — сказал Билли Амалии. — Получается, он тут ни при чем?

— Похоже на то, — отозвалась баронесса. И добавила с иронией: — Несмотря на то, что он приличный человек.

Билли не любил, когда над ним смеялись, но не мог сердиться на Амалию. Тем более когда у нее был такой задумчивый вид.

— Выходит, пятна пороха нам ничего не дают, — промолвила она с сожалением. — Убийца не настолько глуп, чтобы не заметить и оставить их. Он наверняка успел вымыть руки.

— Обидно, — вздохнул Билли. — У нас всего четверо подозреваемых, которые могли совершить убийство, а мы по-прежнему ничего не знаем. Если бы… — Он умолк.

— Если бы что? — спросила Амалия.

Но Билли ей не ответил. Проследив за направлением его взгляда, молодая женщина заметила, что кузен смотрит на диван, на котором сидели Антуанетта, Иван Андреевич и его супруга, которая по-прежнему обмахивалась веером.

Своими зоркими глазами отменного стрелка Билли успел разглядеть кое-что, чего не заметил Марсильяк. Но вот человек, на которого смотрел американец, шевельнулся и недружелюбно уставился на него. Медлить было нельзя.

— Эмили, — объявил Билли, — мне кажется, я знаю, кто это сделал. Но разрази меня гром, если знаю, почему.

Не обращая внимания на Марсильяка, который как раз спрашивал у хозяина, нет ли у него соображений по поводу того, кто еще мог трогать коробку с патронами, Билли пересек комнату и цепко ухватил настоящего убийцу за запястье.

— В чем дело, сударь? — громко взвизгнула Евдокия Сергеевна.

Ее поразила бесцеремонность, с которой молодой американец обращался с несчастной девушкой, которая потеряла отца при самых трагических обстоятельствах. Антуанетта Беренделли посмотрела на Билли, словно не понимая, чего он хочет, и сделала попытку вырвать руку. Однако от Билли было не так-то просто отделаться. Он поудобнее перехватил ее руку, отвернул длинную оборку рукава у запястья и позвал:

— Эмили!

— Сударь, вы не имеете права… — прошипела Антуанетта. Но Амалия уже стояла возле дивана, а за ее спиной сразу же возник следователь с лицом французского мушкетера.

— Посмотрите сюда, — объявил Билли, указывая на пятно на светлой оборке. — По-моему, это порох. И мне страсть как любопытно узнать, откуда он тут взялся.

Глава 28

Три

Евдокия Сергеевна тихо пискнула и выронила веер. Владимир Сергеевич медленно поднялся с места. Варенька вцепилась в руку композитора. Что касается доктора, то он, судя по его лицу, вообще ничего не понимал.

— Антуанетта? — прошептала Анна Владимировна. — Но… этого не может быть!

А виновник всего переполоха, Билли Пуля, пребывал на седьмом небе. Ведь Амалия наградила его таким ласковым взглядом, каким она на его памяти не смотрела ни на одного человека на свете. Но тут Антуанетта неожиданно запустила когти свободной руки в его руку. Американец взвыл и отпрыгнул назад, а дочь хироманта вскочила с места.

— С меня довольно! — объявила она по-французски. — Я хочу уйти! Я подданная Франции, и вы не имеете права меня задерживать!

Она кинулась к двери, но первым там оказался брат адвоката. Судя по его решительному лицу, в ту минуту Владимир Сергеевич не собирался вспоминать ни о чьих правах.

— Пока в доме идет следствие, вы не имеете права его покидать! — крикнул он.

Но Антуанетта не собиралась сдаваться. Она бросилась на Городецкого с напором, которого никак нельзя было заподозрить в женщине, и попыталась вырваться из комнаты. Однако на выручку Владимиру Сергеевичу подоспели мужчины — помощник Марсильяка Соболев и Павел Петрович. У хозяина дома имелись свои счеты к дочери хироманта, из-за которой его во всеуслышание обвинили в убийстве. Объединенными усилиями они вдвоем оторвали отчаянно сопротивляющуюся Антуанетту от Городецкого и заставили ее вернуться на место. Евдокия Сергеевна тотчас вскочила с дивана, словно рядом с ней оказалась гремучая змея, и Иван Андреевич последовал ее примеру.

— М-да, — тяжело уронил Корф, созерцая безобразную сцену. И больше ничего не сказал.

Билли, тряся раненой рукой в воздухе, подошел к Амалии. Доктор предложил ему свои услуги, но американец наотрез отказался. Марсильяк теперь пытался успокоить возбужденного Городецкого.

— Она убила моего брата! — крикнул Владимир Сергеевич. — И я намерен сделать все, чтобы мерзкая тварь получила по заслугам!

Антуанетта разрыдалась, закрыв руками лицо. Баронесса посмотрела на нее, покачала головой и занялась рукой Билли. К ним подошел Александр.

— Значит, убийца — она? — спросил Корф, кивая на Антуанетту.

— Как видите, — ответила Амалия.

— Но зачем? Она сумасшедшая?

Амалия бросила на дочь Беренделли хмурый взгляд и довольно сухо ответила:

— Возможно. Хотя по ее поступкам так не скажешь.

Варенька широко раскрытыми глазами смотрела на Антуанетту. Значит, вот как выглядит настоящий убийца. А с виду даже и не подумаешь. Просто некрасивая девушка с длинным носом, правда, очень хорошо одетая. И из-за нее они все здесь извелись, подозревали бедного композитора, потом дядю Павла, которые были ни при чем. Совершенно ни при чем! Сколько неприятностей для честных людей!!

Марсильяк очень вежливо попросил мадемуазель Беренделли успокоиться и обратился к гостям. Не будут ли они так добры перебраться в другую комнату? Хотя бы в соседнюю, курительную. Ему необходимо допросить подозреваемую, что удобнее делать с глазу на глаз.

— Да-да, конечно, все, что пожелаете! — воскликнул Павел Петрович. Он был до смерти рад, что кошмар закончился.

— А я желаю остаться! — запальчиво выкрикнул Владимир Сергеевич. — Не забывайте, речь идет о моем брате!

— Если уж на то пошло, — вмешался Никита, — я был бы тоже не прочь услышать, почему сия особа убила женщину, которая не сделала ей ничего плохого!

Антуанетта затравленно покосилась на него и вытерла слезы. Но Марсильяк был неумолим: он, его помощник Соболев и мадемуазель Беренделли должны остаться здесь, а остальные весьма его обяжут, если подождут в другой комнате.

Громко переговариваясь и бросая на убийцу возмущенные взгляды, Верховские и их гости покинули большую гостиную и перебрались в небольшую курительную, обставленную старой дубовой мебелью. Доктор закурил, но сломал несколько спичек, прежде чем ему удалось зажечь сигарету.

— Сразу же можно было догадаться, что убийство графини и адвоката ее рук дело, — заявила Евдокия Сергеевна. — Ведь ни один из нас не способен на такое!

Ей никто не стал возражать.

— Странно, — задумчиво произнес Митенька. — Преступность — результат социальной несправедливости, но по виду барышни я бы не сказал, что она испытывает лишения.

Амалия закончила возиться с рукой Билли и насмешливо поглядела на юношу.

— Вы, Дмитрий Павлович, придаете слишком большое значение книгам, которые того не стоят, — заметила она. — Уверяю вас, реальная жизнь плохо укладывается на страницы учебников. Как выразился немецкий поэт Гете, «сущее не делится на разум без остатка». Не болит? — спросила она у Билли. — Вот и прекрасно.

«И все-таки баронесса слишком умничает, — подумала Варенька. — Разве такое может нравиться мужчинам?»

— Вы не верите во влияние социальных условий на человека? — отважно ринулся в атаку Митенька. Мать тревожно взглянула на него.

— Почему же? — любезно откликнулась Амалия. — Однако выбор все равно остается за конкретным человеком. Он может поддаться влиянию среды, а может противостоять ему. И вообще любые условия подчиняют нас ровно настолько, насколько мы согласны им подчиниться.

— Но преступность… — вновь начал Митенька.

— Конечно, вы знаете о ней куда больше, чем господин Марсильяк, раскрывший сотни убийств, — вмешался Александр, которому не терпелось щелкнуть по носу самонадеянного юношу.

Митенька вспыхнул. Он хотел ответить, что господин Марсильяк тут совершенно ни при чем и вообще это абсолютно разные материи, но ни с того ни с сего на молодого человека напал страшный чих. И пока он чихал, барон Корф успел прочно забыть о его существовании.

— Занятный выдался вечер, — заговорил он, подойдя к Амалии. — Однако сдается мне, господин Марсильяк не справился бы без вас… И без вашего друга. По-вашему, что руководило мадемуазель Беренделли? Она мстила за убитого отца? Не верю. Не в привычках покойной графини было подсыпать людям мышьяк или вонзать им в грудь нож. А Константин Сергеевич вообще вне подозрений, потому что у него, как пишут в уголовных романах, неоспоримое алиби. Тогда что? Ревность дурнушки к хорошенькой женщине? — Он пристально поглядел на Амалию. — Тогда она точно не поставила бы графиню на первое место.

— Спасибо за комплимент, сударь, — сопроводила легкий поклон ироничной улыбкой баронесса. — Хотите сказать, что Антуанетте надо было взяться за меня?

— Боюсь только, — Александр чуть кивнул и продолжил медленно, с расстановкой: — Что в таком случае вашему старому знакомому Марсильяку пришлось бы арестовать меня. Потому что, если бы итальянка тронула вас, я бы убил ее, не задумываясь.

Билли шмыгнул носом.

— Если бы успел, — вполголоса обронил он. — Потому что я бы раньше до нее добрался.

Евдокия Сергеевна заметила, каким взглядом смотрит Варенька на жениха, который беседовал со своей бывшей женой, и вздохнула. Ох уж эти юные девушки, которые думают, что одной свежести и миловидности достаточно, чтобы привлечь мужчину… Привлечь, может быть, да, но чтобы его удержать, нужны совсем иные качества. И женщина, гордо приосанившись, стряхнула с рукава мужа какую-то нитку.

Меж тем в дверь заглянул помощник Марсильяка и, найдя глазами Амалию, направился прямиком к ней.

— Госпожа баронесса, Аполлинарий Евграфович просит вас заглянуть к нему. — Соболев помолчал, явно колеблясь, но все-таки добавил: — Кажется, у него возникли сложности с мадемуазель Беренделли.

Александр Корф повел бровями с таким видом, будто ожидал чего-то подобного. Амалия оглянулась на Билли, вполголоса велела ему вести себя прилично и вышла вслед за помощником следователя.

Едва она скрылась за дверью, Евдокия Сергеевна со скучающим видом прислонилась к стене, разделяющей две комнаты. Тайная советница рассчитывала услышать немало любопытного. И хотя на самом деле она уловила только отдельные обрывки беседы, чутье ее не обмануло. Разговор в большой гостиной положительно стоил того, чтобы его подслушать.

— Она отказывается говорить со мной, — были первые слова Марсильяка, как только Амалия в сопровождении его помощника переступила через порог.

Баронесса Корф вздохнула.

— Мадемуазель настаивает на своей невиновности?

— Вовсе нет. Она призналась, что застрелила графиню Толстую и адвоката Городецкого, но о причинах молчит. Я полагал, что убийство как-то связано с гибелью ее отца, но девушка это отрицает. А истинные причины ее поступка мне неизвестны.

Амалия села напротив Антуанетты и задумчиво посмотрела на нее.

— Она упоминала, что отец привозил ее в Ментону, чтобы показать доктору Ротену, — внезапно сказала баронесса.

Марсильяк поднял голову.

— Ротену? Но он же специалист по душевным болезням!

— Вот именно. Хотя она говорила мне, что лечила легкие.

— Тогда все ясно, — вздохнул Марсильяк. — Когда она увидела труп отца, у нее наступило временное помешательство. Она дождалась, когда почти все выйдут из дома, взяла ружье, зарядила его и убила первых людей, которые ей попались. — Следователь поморщился. — Возможно, как раз по причине ее болезни отец Антуанетты не хотел, чтобы она появилась на вечере. Вспомните, ведь сначала он хотел быть вместе с ней, но затем передумал и пришел один. Теперь все ясно. — Аполлинарий Евграфович поколебался. — Если бы не…

— Да, да, если бы не удивительное самообладание мадемуазель, — кивнула Амалия. — Она очень точно рассчитала момент, объявила, что идет за нюхательной солью… побежала за ружьем, которое заметила в комнате, где лежало тело ее отца и куда я ее приводила… ружье не заряжено, она лихорадочно ищет патроны, но те оказались совсем рядом, в ящике бюро, зарядила ружье, испачкав руки и оставив пятно на оборке возле запястья, убила двух человек, после чего бросила ружье, кинулась за солью, нашла ее: и вернулась в большую гостиную.

— А Евдокия Сергеевна не заметила долгого отсутствия мадемуазель, так как была поглощена тем, что происходило в саду, а в подобные моменты кажется, будто время летит очень быстро, — добавил Марсильяк. — Вдвоем они стали приводить хозяйку в чувство, тут из сада вернулись люди, потому что услышали второй выстрел, но мадемуазель рассказала крайне правдоподобную историю, и никто даже не заподозрил ее.

— Она заметила, что испачкала руки, и при первой же возможности вымыла их. Все шло прекрасно, никто ее не видел и никому в голову не могло прийти, что убийца и есть она. — Амалия покачала головой. — Однако для безумной девушка действовала на редкость обдуманно… Кажется, нам далеко не все известно.

— Полагаете, у нее все-таки были свои мотивы? — спросил следователь. — Но какие?

— Хотела бы я знать, — вздохнула баронесса.

Пока длилась их беседа по-русски, дочь хироманта переводила взгляд с лица Амалии на лицо Марсильяка, явно пытаясь понять, о чем они говорят.

— Если даже девушка в своем уме, — заметил следователь, — то ее защита все равно будет настаивать на невменяемости, чтобы смягчить приговор. И то, что она, по-видимому, лечилась у Ротена…

— Я не сумасшедшая! — внезапно произнесла Антуанетта. Ее голос прозвучал, как карканье вороны.

— Простите? — быстро проговорила Амалия.

— Я не сумасшедшая, — сердито повторила Антуанетта. — И вам не удастся это доказать!

Амалия пожала плечами.

— То, что вы лечились в Ментоне у доктора Ротена, говорит скорее об обратном. Может быть, вы не знали: месье занимается болезнями души, а не тела.

— Я не лечилась у него! — вспыхнула Антуанетта. Глаза ее угрожающе сверкнули, но Амалия только мило улыбнулась.

— К чему возражения, мадемуазель? Ваш адвокат приведет в суде необходимые бумаги, чтобы облегчить вашу участь. Произнесет несколько эффектных фраз о бедной сироте и состоянии аффекта, в котором она совершала преступление. Сейчас подобное в большой моде. Можете считать, что вам повезло.

Антуанетта схватилась за голову.

— Вы не понимаете, боже мой! Не хотите понять! — Ее губы кривились, в глазах стояли слезы. Марсильяк терпеливо ждал, что будет дальше. — Я убила ее, потому что она заслуживала смерти! Как только я пришла в этот дом и увидела ее самодовольное лицо… Я не могла оставить ее в живых! Никогда не думала, что буду кого-то ненавидеть так, как ее, но… — Девушка осеклась. Помолчала. Наконец тихо промолвила: — Я в жизни не ударила ни одно живое существо. И тем не менее не жалею о том, что сделала. Жаль только, что меня видел тот человек… адвокат. Я не хотела его убивать, клянусь вам! Но я не могла допустить, чтобы он выдал меня, поэтому мне пришлось выстрелить в него.

Глава 29

Признание

— Значит, по-вашему, графиня Толстая заслужила смерть? — спросила Амалия.

— Да.

— Почему?

Углы губ Антуанетты опустились. Но ей уже некуда было отступать.

— А вы как думаете? — бросила она.

— Я думаю, — очень спокойно заметила Амалия, — что одна женщина может так сильно ненавидеть другую женщину только из-за мужчины. Я права, не так ли?

Антуанетта усмехнулась.

— Да, вы умнее, чем кажетесь, — проговорила она с ожесточением. — Может быть, вам известно, как его звали?

— Возможно. Я даже могу вам сказать, какая у него была профессия. Он рисовал картины, не так ли?

В комнате наступило долгое молчание. Наконец Марсильяк поднялся с места, подошел к Соболеву и стал вполголоса что-то втолковывать ему. На Амалию следователь не смотрел.

— Значит, вы уже обо всем догадались, — устало промолвила Антуанетта. — Неважно, так даже лучше. Я столько времени носила свою боль в себе… — Она попыталась улыбнуться, но вышла лишь жалкая пародия на улыбку. — Вы понимаете меня?

— Может быть, — сказала Амалия.

Антуанетта кивнула и продолжила:

— Он был ваш соотечественник. Его звали Сорокин, Алеша Сорокин. Он был очень талантливый. В каждом его рисунке было видно, кем он станет очень, очень скоро. Я встретила его в Риме. Отца позвали, чтобы он гадал итальянскому королю, и я поехала с ним. Был какой-то вечер, знаете, где встречаются аристократы, художники, разные люди. И там я его увидела. Он плохо говорил по-французски. Вообще плохо знал языки и много жестикулировал. — Антуанетта показала, как именно жестикулировал Сорокин. — И он был очень, очень обаятельный — весь светился, знаете, таким хорошим внутренним светом, каким светятся только счастливые дети и очень талантливые люди, которые никому не завидуют. А он был именно талантливый и совсем не завистливый. И смеялся искренне, громко, чопорные дамы недовольно оглядывались на него. Но он был такой естественный, что и они начинали улыбаться вместе с ним.

Девушка говорила торопливо, почти захлебываясь, глотая концы фраз, и Амалии порой приходилось догадываться, что именно Антуанетта имеет в виду.

— И вы в него влюбились? — спросила баронесса.

Антуанетта вздохнула. Затем вновь заговорила, не ответив на вопрос:

— Мой отец гадал тогда многим, почти всем, но рука Алеши ему не понравилась. Он сказал, что тот умрет из-за женщины, и я услышала. Мне стало страшно, вдруг он умрет из-за меня, ведь мой отец никогда не ошибался, вы понимаете, никогда. И я решила, что надо выбросить его из головы, для его же блага.

Мы уехали с отцом в Париж. Но потом я не выдержала и приехала погостить к тетке, его сестре. Она жила в Риме, но я ее редко видела, и, в сущности, она была мне чужой. Но я была там не ради нее, сами понимаете, а ради другого человека. И когда я встретилась с нашими общими знакомыми, мне сказали, что он пропал. А графиня Толстая рассталась тогда со своим писателем, не помню, как его зовут. Они жили как муж и жена, но он много играл, и ей надоело оплачивать его долги. Она велела собрать его вещи и выставила его из дому. И ее новой игрушкой стал Алеша.

Она его ослепила, околдовала, подчинила себе. Он верил, что графиня его любит, думал, что она несчастна, потому что в жизни ей не повезло. Но она была такая злая, что несчастье не осмелилось бы к ней приблизиться, уверяю вас!

Графиня была очень тщеславна, и ей нравилось, что она служит музой для талантливого художника. Понимаете, ей очень хотелось войти в историю. Ей казалось, что вот так она будет вдохновлять его, и ее не забудут. Сама-то легко забывала людей, но хотела, чтобы ее помнили. Какая она была блистательная, красивая, благородная! Но у нее была низкая душа. И это ужасно — иметь такую душу при такой внешности. Потому что все видят внешнее и не догадываются, что внутри. Как красивое яблоко, в котором сидит омерзительная гусеница…

Я поняла, что совершила ошибку, ужасную ошибку. Я знала: он не будет счастлив с ней, потому что она из тех женщин, которые никак не могут успокоиться, ей обязательно надо мучить других, чтобы получать доказательства своей власти, но даже не подозревала, что все кончится так плохо. Я постаралась подружиться с ним. Это ужасно, дружить с человеком, которого любишь всем сердцем… — Антуанетта всхлипнула. — Он не любил меня, но я его понимала. И видела, что не нужна ему. Мы ходили по галереям, я рассказывала ему о художниках, которых он не знал, мы смотрели фрески в старинных монастырях. Он мог говорить со мной о том, о чем не мог говорить с ней. Потому что, понимаете, графиня могла сколько угодно говорить, что любит искусство, хотя все было не так. Она ничего в нем не понимала, только притворялась. Узкая, мелкая душа!

Мне хотелось верить, что пройдет время, он увидит ее в истинном свете и тогда, может быть, вспомнит обо мне. Но все случилось иначе. Один знакомый графини сказал, что картины Алеши плохи. А тот человек был фат, знаете, жалкий фат, из тех, которые берут в долг и никогда не возвращают деньги. Но графиня ему поверила. Поверила, что Алеша ничего не стоит как художник. И тогда она решила, что он больше не стоит ее внимания.

Графиня ему сразу же об этом сказала и велела убираться. Как лакею. Алеша ничего не понимал, был ошеломлен. Он думал, что чем-то прогневал ее, и решил: в случившемся виноват только он сам. Графиня его выгнала, потому что была глупа, понимаете, просто глупа. Алеша так мучился тем, что она его отвергла. Ходил к ней просить объяснений, унижался, пытался заговорить с ней у общих знакомых. Он совершенно забросил свои картины, и когда графиня однажды сказала, что не любит его, потому что он плохой художник, поверил в это. Она его погубила!

Но Алеша все еще надеялся, что она вернется к нему. Написал ей десятки писем, которые графиня ему возвращала, не читая. Я пыталась его образумить, но он никого не слушал. Я говорила ему, что у него еще все впереди, что картины его прекрасны, но он в то время со всеми рассорился, ему никто не хотел давать заказов, и Алеша решил, что все кончено. А потом… — Антуанетта умолкла.

— Он покончил с собой? — спросила Амалия.

— Он не выдержал. — Девушка залилась слезами. Они катились по ее щекам, подбородку, длинному носу… — Из-за нее Алеша все, все потерял: веру в себя, свое искусство… И ее любовь он тоже потерял. Хотя вообще-то графиня никогда его и не любила. Она брала людей так, чтобы поиграть с ними и выбросить. Как выбрасывают игрушку, знаете?

Однажды утром ко мне пришел встревоженный хозяин квартиры. Я приплачивала ему, чтобы он докладывал мне обо всех делах Алеши и не давал ему вина… Он тогда начал пить, а я все надеялась… надеялась его образумить. Хозяин сказал мне, что кто-то из соседей слышал странный шум в квартире Алеши, что он беспокоится и хотел прежде посоветоваться со мной.

Мы пришли туда, я звала его, дергала ручку, но никто не отвечал. Наконец хозяин догадался высадить дверь плечом. И мы увидели его. Алеша лежал на полу, голова в луже крови. Он выстрелил себе в рот. Ужасно… ужасно… А напротив стояла картина — портрет, почти оконченный. И графиня смотрела на него с холста с такой презрительной усмешкой…

Амалия вздохнула.

— Это было самоубийство? — спросила она. — Вы уверены?

— Он оставил записку, — сказала Антуанетта.

— Записку? — поразилась Амалия. Она отлично помнила, что при теле не было найдено никакой записки.

Антуанетта робко покосилась на нее, полезла в сумочку и извлекла оттуда смятый клочок бумаги.

— Вот… Я послала хозяина дома за полицией, а когда он ушел, забрала ее, спрятала.

— Почему? — резко оборвала рассказчицу Амалия. — Вы хотели, чтобы в самоубийство художника не поверили? Хотели выдать происшедшее за убийство?

— Скажите, что он написал? — вдруг спросила Антуанетта. — Там написано по-русски… я не смогла прочесть, — добавила она, краснея.

Амалия пристально взглянула на девушку и разгладила листок. Косые строки, неразборчивые буквы… Тот, кто писал их, явно находился в состоянии сильного волнения.

«Всем, кому это интересно. Я ухожу из жизни по своей воле и прошу никого не винить в моей смерти. В конце концов, никто не виноват, что у меня нет таланта.

Мама, прости меня.

Антуанетта, возьмите любые мои работы, какие сочтете нужными. Остальное сожгите».

Амалия перевела текст предсмертной записки сидевшей напротив молодой женщине. Та разрыдалась.

— Значит, он все-таки помнил обо мне! Он меня не забыл!

Она достала платок и утерла слезы. Вид у нее был жалкий и несчастный, и хотя совсем недавно Антуанетта убила двух человек, Амалия поймала себя на мысли, что жалеет ее.

— Так зачем вы спрятали записку? — спросила она у дочери хироманта. — Рассчитывали бросить подозрение на графиню Толстую?

Лицо Антуанетты исказилось ненавистью.

— Если бы мне это удалось, я бы считала себя счастливейшим человеком на земле, — бросила она. — Я распускала о ней слухи, заставила даже хозяина квартиры дать показания, что тот видел графиню накануне смерти художника. Но она была слишком богата, чтобы ее могли начать подозревать по-настоящему. Правда, из Италии ей все равно пришлось уехать.

— Что было дальше? — спросила Амалия.

Антуанетта стиснула руки, как на исповеди.

— Когда я вернулась в Париж, отцу не надо было даже смотреть на мою ладонь, чтобы понять, что случилось, — сказала она. — Он повез меня в Ментону, но мне было все равно. Я словно оцепенела. В Ментоне он хотел посоветоваться с доктором… — Девушка поморщилась. — Отец не очень хорошо себя чувствовал, но ведь он всю жизнь зарабатывал тем, что говорил людям об их будущем, поэтому, когда ему предложили очень выгодные условия в России, сразу согласился.

Амалия метнула на нее быстрый взгляд.

— Ваш отец был в курсе, кто был приглашен на вечер в этот дом? — спросила она.

— Точно я не знаю, — нерешительно ответила Антуанетта, — но, наверное, да, потому что настоял на том, что мне не надо приходить сюда. Отец… — Она закусила губу. — Отец сказал, что управится один, и велел мне ложиться спать. Но я не смогла заснуть, все смотрела на часы, а его не было. В конце концов я оделась и поехала сюда.

— И вы сразу же увидели среди гостей графиню Толстую, верно?

— Да. Я узнала ее по тому портрету… по последней работе Алеши. Мы ведь с ней никогда не встречались. А она не знала, кто я. Потом вы мне сказали, что мой отец убит. Ужасно! Каждый раз, когда графиня возникала в моей жизни, я теряла тех, кто мне дорог.

— И вы захотели отомстить за художника?

— Я подумала об этом, — призналась Антуанетта. — Но решила, что у меня ничего не получится. И тут произошла та ссора… Все побежали в сад, а графиня осталась в доме… Я поняла, что другого момента у меня уже не будет, и побежала за ружьем… Я умею обращаться с французскими ружьями, — пояснила Антуанетта с вымученной улыбкой. — Отец видел революцию, я тогда была совсем маленькой… И он говорил, что надо уметь защищать себя. Хотел, чтобы я ходила на охоту, но мне претило убивать живых существ… Я стреляла в тире по мишеням и почти всегда приносила оттуда призы.

— Почему вы выбрали ружье? Ведь от него столько шума…

— Понимаете, я не хотела убивать ее исподтишка, как убили моего отца… Алеша застрелился, и графиня тоже должна была умереть от огнестрельного оружия. Мне показалось, так будет справедливо. Она красила губы перед зеркалом, когда я вошла. Я собиралась сказать, за что ее убиваю, чтобы она знала, но у меня не было времени, к тому же графиня могла закричать… Я просто выстрелила — и все.

— Зачем вы убили адвоката?

— Я не хотела… Графиня была мертва, я сразу поняла. И побежала прочь из комнаты. Но заблудилась, дом ведь незнакомый… и один человек все-таки увидел меня. Тогда я…

Она умолкла.

— Почему вы не бросили ружье сразу? Ведь так было бы гораздо проще.

Антуанетта подняла на Амалию глаза, казавшиеся огромными на вытянутом, изможденном лице.

— Проще? Не знаю… В те мгновения я плохо соображала. Больше всего боялась, что меня найдут там. Мне хотелось убежать… неважно куда… Но получилось только хуже. Я была уверена, что мое отсутствие уже заметили, что меня сразу разоблачат… Но все сложилось совсем иначе. Потом я заметила, что испачкала руки, и вымыла их. Если бы не ваш друг…

— Мне все ясно, — кивнула Амалия. — Только одного я понять не могу. Вы говорите, что ваш отец никогда не ошибался в своих предсказаниях. Но получается, что он не смог предвидеть свою собственную судьбу и пришел в дом, в котором его убили. Или причина проста и очевидна — сапожник без сапог?

Антуанетта покачала головой:

— Вы полагаете, что на свете нет ничего страшнее смерти? О нет, сударыня… Есть вещи, которые неизмеримо хуже, чем она.

— Боюсь, господин Марсильяк с вами не согласится, — вздохнула Амалия, поднимаясь с места. — Аполлинарий Евграфович! Мы закончили. Да, вот один документ… Полагаю, он может быть вам интересен, хотя к делу прямого отношения и не имеет. — Баронесса протянула следователю предсмертную записку художника. — Таким образом, два убийства, имевшие место в этом доме, можно считать раскрытыми. Осталось лишь одно, и, учитывая обстоятельства, могу сказать, что именно оно окажется самым сложным.

Глава 30

Ночь уходит

— Она призналась! — объявила Евдокия Сергеевна, отодвигаясь от стены.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул композитор.

— Значит, действительно она убийца? — мрачно спросил доктор. — А я надеялся… — он не договорил и лишь безнадежно махнул рукой.

— Как все ужасно! — проговорила Анна Владимировна, и ее глаза увлажнились. Она вытащила платок и промокнула их.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Марсильяк в сопровождении баронессы Корф. Его засыпали вопросами, и следователь терпеливо на них ответил.

— Неслыханно! — вскричал Владимир Сергеевич, воздевая руки к потолку за неимением небес, к которым можно было бы воззвать. — Значит, она убила моего брата, потому что он просто попался ей на пути?

— Она решила, что он может ее выдать, — объяснил Марсильяк.

Владимир Сергеевич объявил, что таких, как эта особа, надо изолировать от общества, хотя лично он надеется, что ей вынесут самый суровый приговор. Иван Андреевич пробормотал: «Не знаю, не знаю». Поступок Антуанетты, ее нежелание прощать вызвали в нем боязливое восхищение. Он даже подумал: кто бы мог так же отомстить за него, если бы с ним что-нибудь произошло? И никто не приходил ему на ум.

— Воля ваша, но тот художник был элементарно глуп, — запальчиво сказал Митенька. — Его так любили, а он предпочел кусок стекла настоящему бриллианту!

Никита заявил, что он должен сказать Антуанетте все, что о ней думает, но Марсильяк охладил пыл композитора, сообщив: его помощник Соболев уже сопровождает мадемуазель Беренделли в участок для более тщательного допроса, так что господину Преображенскому лучше приберечь свое рвение для другого случая. Что касается его, Марсильяка, то пусть дамы и господа не обессудят, но сейчас он должен в подробностях записать их показания, чтобы приобщить их к делу, на случай, если мадемуазель Беренделли одумается и решит отказаться от своих слов.

Общество вернулось в большую гостиную. Все как-то оживились, и Анна Владимировна даже велела подать припасенное для возврата в магазин вино. Аполлинарий Евграфович уселся за столом в углу, развернул бумаги и стал вызывать одного за другим присутствующих для дачи показаний. Тем временем Билли подошел к Амалии и спросил, как все прошло. Она пожала плечами.

— Маленькие недомолвки, большие несчастья, маленькие трагедии, большие трагедии, — сказала она. — Может быть, девушке следовало признаться художнику, а не ждать, когда он сам догадается о ее любви? Впрочем, — добавила баронесса, — легко судить о чужих поступках, о чувствах других людей. Человеческие отношения — тонкая материя и никто не умеет запутывать их лучше, чем сами люди.

— Вы так полагаете? — спросил Александр, подходя к ним и расслышав последнюю фразу.

Амалии не хотелось отвечать на вопрос, в котором подтекста было куда больше, чем собственно текста. Она молча обвела взглядом гостиную.

Марсильяк в углу допрашивал Владимира Сергеевича, прочие присутствующие сбились в группы. Евдокия Сергеевна увлеченно говорила о чем-то с хозяйкой, а рядом стоял с несколько потерянным видом Иван Андреевич. Митенька горячо доказывал что-то отцу. Варенька улыбалась доктору и успевала в то же время адресовать вопросы композитору. Сам доктор держался отстраненно, и по его рассеянному, грустному лицу Амалия видела, что мыслями он бесконечно далеко от маленького мирка гостиной петербургского дома. Может быть, он видел перед собой парижский дом и маленькую Антуанетту Беренделли, чинную, милую девочку, по виду которой никто не мог тогда заподозрить, что однажды, повинуясь непреодолимому порыву, она совершит двойное убийство.

— Почему-то мне кажется, что без вас он бы не справился, — заметил Александр, глядя на Марсильяка, который с отнюдь не французской, а с немецкой какой-то обстоятельностью записывал ответы Владимира Сергеевича и выпытывал у него мельчайшие детали.

— Я тут ни при чем, — отозвалась Амалия. — Это все он, — кивнула она на Билли.

— Только не говорите мне, что без своего друга вы бы не догадались, что именно барышня всему виной.

— Александр, — улыбнулась Амалия, — вы просто прелесть. Но, к сожалению, я всего лишь человек. А как известно, errare humanum est.[33] Лично я была скорее склонна подозревать господина композитора.

— Почему?

— До меня доходили слухи, что графиня будто бы так им увлеклась, что завещала молодому музыканту все свое состояние, — пояснила баронесса. — А деньги — самый весомый мотив для убийства.

— Позвольте-ка, — заинтересовался Александр Корф. — Так ведь маэстро Беренделли предсказал ему, что он получит наследство? Получается, так оно и выйдет, если, конечно, родственники графини не смогут оспорить завещание.

Амалия иронически покосилась на него.

— Я вижу, вы жалеете, что не воспользовались шансом узнать у хироманта свою судьбу, — заметила она.

— Вот уж нет, благодарю покорно, — отрезал Александр. — Один раз мне предсказали, что со мной случится, и с тех пор я предпочитаю оставаться в неведении.

— И что, предсказание было очень неприятным? — удивилась Амалия. Сама она не помнила, чтобы ее муж когда-либо обращался к ясновидцам, ворожеям и прочим знатокам будущего. И вообще, если говорить о тех, кого она знала, барон один из наименее суеверных и внушаемых людей.

Александр несколько замялся с ответом. «Интересно, уж не предсказали ли ему, что я его прикончу?» — мелькнуло в голове у Билли. По натуре спутник Амалии был довольно-таки злопамятен и еще не успел забыть, как барон силой отобрал у него ключи, обошедшись с ним весьма невежливо.

— Нет, — заговорил наконец Александр, — я не могу сказать, что оно было неприятным. И тем не менее я предпочитаю ничего не знать о своем будущем.

Марсильяк к тому времени закончил с Владимиром Сергеевичем и принялся за Митеньку Верховского. Для начала юноша уведомил его, что сотрудничать с полицией считает ниже своего достоинства, но потом после долгих уговоров и увещеваний матери, отца и следователя все же смягчился и согласился ответить на интересующие Марсильяка вопросы.

— Должен заметить, — внезапно промолвил Александр, — что это умно. Очень умно. Не сомневаюсь, идея была ваша, Амалия Константиновна.

— О чем вы? — невинно осведомилась баронесса.

— Обо всей деятельности, которую разводит тут сей господин с французской фамилией, — пояснил барон, безмятежно глядя на нее. — На одни препирательства с младшим Верховским уйдет не меньше получаса. А тем временем господин Соболев успеет обернуться. И я готов спорить на что угодно, именно он доставит сюда нужные вам сведения для продолжения расследования убийства маэстро Беренделли.

Амалия вздохнула и покачала головой. Ей было и приятно, и неприятно, что Александр раскусил ее замысел. Неприятно, потому что она не любила, когда ее намерения становились очевидными для других; приятно — потому что план разгадал человек, который играл когда-то такую большую и важную роль в ее жизни, и ей нравилось, что он по-прежнему и умен, и дальновиден. Потому что баронесса Корф, в девичестве Амалия Тамарина, была особой чрезвычайно разборчивой и не видела решительно ничего хорошего в недалеких мужчинах, равно как и в женщинах, которые связывают с ними жизнь.

— Эмили! — окликнул вдруг ее Билли. — А разве вы еще не знаете, кто… — Американец не закончил вопрос и сделал неопределенный жест рукой.

— Скажем так: я догадываюсь, — отозвалась Амалия. — Но мне нужны доказательства. И, кроме того, есть один момент, который я до сих пор понять не могу.

— Какой же? — осведомился барон.

— То, каким образом мышьяк попал в чашку Беренделли, которую ему подала ваша невеста, — объяснила Амалия. — С одной стороны, я не сомневаюсь, что она не имеет к отравлению маэстро ни малейшего касательства. С другой… — молодая женщина умолкла и посмотрела за окно, сумрак за которым уже редел.

— Если его положила не она, — глубокомысленно заметил Билли, видя, что баронесса не склонна продолжать начатую фразу, — то, значит, его положил кто-то другой.

— Да, но я должна знать, как именно это было сделано, — возразила Амалия. — Иначе все мои доводы ничего не стоят.

Глаза Александра сверкнули.

— Только между нами, — шепнул он, наклонившись к бывшей жене. — Признайтесь, вам очень хотелось бы ее обвинить?

Билли подумал, не будет ли нарушением приличий, если он немедленно сцепится с неприятным офицером, и пришел к выводу, что приличия в данном случае волнуют его меньше всего на свете. Амалия заметила, в каком состоянии находится ее друг, и предостерегающе сжала его локоть.

— Хотите сказать, что я могу быть предвзята? — спросила она, пристально глядя на барона Корфа, и ее глаза сверкнули золотом.

Александр принадлежал к числу тех мужчин, которые не откажутся немного позлить хорошенькую женщину, зная, что в гневе та становится еще краше. Но тут он увидел в золотых глазах смешинки и — чего с ним не случалось уже давно — растерялся.

— В таком случае, сударь, — внезапно объявила Амалия, — идите и спасайте ее от моей предвзятости. Чего же вы ждете?

И, по-прежнему придерживая непредсказуемого Билли за локоть, она двинулась с ним к Евдокии Сергеевне, с которой завязала безнадежно скучный разговор о погоде, о столичных делах, о Москве, которую, как оказалось, баронесса Корф знала очень хорошо, об общих знакомых и различных незнакомцах. А Марсильяк в углу все писал и писал, и груда листков возле него росла на глазах.

«Что за женщина, боже мой, что за женщина!» — подумал, оставшись в одиночестве, Александр Корф.

Прежде его раздражало, что Амалия так не похожа на других. Но, с другой стороны, если бы она была иной, вряд ли он полюбил бы ее. Барон видел ее головокружительную храбрость, видел и ее слабость, ни одна из черт ее характера не была для него тайной, и все же он никак не мог к ней по-настоящему приблизиться, и между ними постоянно оставалась стена недопонимания. Правда, в иные мгновения то была даже не стена, а лишь тонкая, едва различимая грань, но он всегда чувствовал невидимую преграду, которая разделяла их. Александр пытался объяснить ее различием их воспитания, происхождением Амалии, беспокойной кровью ее предков — поляков, немцев, русских, французов, среди которых затесались и крестоносцы, и родичи средневековых королей, и ученые, и красавицы, которые вели весьма предосудительный образ жизни. Все это так тесно перемешалось и переплелось, что невозможно было отделить одно от другого, и разве что Аделаида Станиславовна, мать Амалии, говорила, что у дочери манера вскидывать голову, как у ее прабабушки, очаровательной Амелии, последней из старинного рода Мейссенов, — манера, которая, как утверждали, будто бы пленила самого Наполеона. А от собственной матери Александр нередко слышал фразу: «Ты женился на авантюристке». Она так и не приняла его жену и, даже когда сын развелся с Амалией, никогда не брезговала передавать ему самые неприятные сплетни о бывшей супруге. Например, что второй ее ребенок, которого считают приемным, на самом деле родной ей, что она знается с темными личностями, а потому недалек тот день, когда ее перестанут принимать в свете.

Но Амалия обладала достаточной силой духа, чтобы стоять выше всех сплетен. Она сама выбирала себе друзей, и тех, кого считала друзьями, могла защищать до конца, не слушаясь ни мужа, ни мнения его родни. Она вообще делала что хотела, с невесть откуда взявшейся горечью подумал Александр, ни в чем у него не было на нее влияния. Не то что с Варенькой, которая… Барон поймал оживленный взгляд своей невесты. Ну да, уж не за то ли он выбрал ее, что девушка была полной противоположностью его первой жене? Милая, воспитанная, из хорошей семьи, никаких сюрпризов, никакого духа авантюризма, никаких крестоносцев и бабушек, знавшихся с Наполеоном. И тут же Александр подумал, что все это скучно — да, да, невыносимо, непередаваемо скучно! И что если бы Амалия поманила его только одним пальцем… если бы только намекнула, что не все еще кончено… И ему сделалось жарко, стало не по себе от мысли, что да, он бы бросил милую Вареньку без малейшего зазрения совести, бросил бы все, даже службу при дворе, которой так дорожил.

А Евдокия Сергеевна, от которой не укрылось, как помрачнело лицо Александра, едва он бросил взгляд на свою невесту, победно улыбнулась и продолжила рассказывать баронессе о Павле Петровиче. Судя по лицу собеседницы, хозяин дома нисколько ее не волновал, но, тем не менее, она из вежливости продолжала слушать.

— Конечно, его отец Петр Павлович был прекрасный человек, и мать тоже… Она из старинного рода, очень, знаете ли, хорошего… У них было имение в Калужской губернии. Потом, когда случилась реформа, — Евдокия Сергеевна вздохнула, — имение пришлось продать, ну а тогда, конечно, до этого было еще далеко…

Амалия кивала, рассеянно улыбалась и поглядывала на Марсильяка, который разговаривал с доктором. Венедикт Людовикович был хмур и на вопросы отвечал скупо, почти односложно. Горничная Глаша по указанию хозяйки унесла одну лампу и принесла вместо нее другую, поменьше.

— Свет нынче дорого обходится, — виновато промолвила Анна Владимировна, обращаясь к мужу.

Но Павел Петрович не слышал ее. Откинув голову назад, он дремал на краешке дивана и проснулся только тогда, когда в гостиной появилось новое лицо.

Глава 31

Два

— Как по-вашему, нас скоро отпустят? — спросила Варенька, обращаясь к жениху.

Александр пожал плечами.

— Полагаю, все зависит от господина Соболева, — уронил он. — Впрочем, скорее всего, решать будет баронесса Корф.

— Неужели? — неприязненно проговорила Варенька. — За окнами уже светает. Я ответила на все вопросы господина следователя. И вообще… — Тут она заметила, что Александр не слушает ее, и не на шутку обиделась.

Меж тем Марсильяк вполголоса разговаривал с вернувшемся Соболевым. К ним подошла баронесса Корф.

— Итак, что вам удалось узнать? — спросила она.

— Боюсь, не слишком много, сударыня, — извиняющимся тоном ответил помощник следователя. — Сами понимаете, время не слишком удобное для раздобывания сведений… Из тех двух человек, которых вы изволили назвать, я успел навести справки лишь по одной персоне.

Марсильяк вопросительно поглядел на Амалию.

— Этого пока хватит, — сказала она. — Про вторую я сама уже все узнала. Вернее, почти все, но восстановить события не составит труда.

— Я так и думал, что вы неспроста беседовали с тайной советницей, — заметил Марсильяк.

— Разумеется, — усмехнулась Амалия. — Достаточно сделать вид, что вы совершенно равнодушны к сплетням, и вас не преминут ознакомить со всем, что происходило значительного в частной жизни знакомых в последние сорок пять лет. Правда, Евдокия Сергеевна утверждает, что ей всего лишь тридцать восемь, но для столь юной особы она непозволительно много помнит.

Марсильяк загадочно посмотрел на молодую женщину.

— А вы язва, — внезапно сказал он. — Раньше вы такой не были, госпожа баронесса.

— Просто я устала, дорогой друг, — ответила молодая женщина просто. — И больше всего хочу сейчас покончить с этим утомительным делом и вернуться к себе. А потом я уеду в имение, где сейчас живут дети, и все будет хорошо. — Она обернулась к Соболеву. — Итак, я слушаю, что вам удалось выяснить.

— Кажется, нас ожидают новые разоблачения, — вздохнул композитор, глядя на Марсильяка, Амалию и Соболева, который достал из кармана какую-то сложенную бумажку, развернул ее и принялся вполголоса зачитывать. — Полагаю, сейчас мы наконец-то узнаем, кто убил Беренделли и за что. Евдокия Сергеевна! — Он перегнулся через подлокотник к тайной советнице, которая от неожиданности чуть не выронила веер. — Как вы думаете, кто же он?

— Какие глупости вас интересуют, молодой человек, — довольно кисло ответила дама. Но композитор уже обращался к другой:

— Варвара Григорьевна! Как вы думаете, кому пришла в голову поистине убийственная мысль прикончить господина хироманта?

— Анне Владимировне, — тотчас ответил за Вареньку барон. — Если бы это был роман, следовало бы думать на самое неожиданное лицо. Кто подходит на такую роль лучше, чем хозяйка?

— О да! — весьма иронически откликнулся композитор. — Она наверняка замышляла злодейство между подсчетом свечных огарков и вязаньем теплых носков.

— О, господа, какие вы нехорошие! — воскликнула Варенька. — Нет, только не моя тетя. Скорее уж… — девушка ненадолго задумалась, — скорее уж господин доктор. У него такой вид, словно он хранит невероятную тайну!

Бедный Венедикт Людовикович вытаращил глаза и бурно закашлялся.

— Я читал в книге, что убийца должен быть личностью необыкновенной, потому что противопоставляет себя обществу, — вступил в беседу Митенька, с вызовом поправив очки. — Боюсь, однако, что никто из присутствующих не является таковой.

— Кроме вас, конечно, — любезно заметила баронесса, подходя вместе с американским кузеном. — Все, кто невысоко судит о человеческом роде, всегда почему-то выносит себя за скобки… Садись, Билли.

Билли поискал взглядом Корфа, подумал и сел на диван так, чтобы находиться между ним и Амалией. Соболев отошел к дверям, Марсильяк вышел на середину комнаты и остановился возле рояля.

— Дамы и господа, минуточку внимания!

— Минуточку, пожалуй, можно, — проворчал Иван Андреевич, косясь на часы, — потому что… ааах! — Он зевнул, прикрывая рот рукой. — Вот канальство… пришли, называется, на вечер, повеселиться… — И прежде чем Евдокия Сергеевна успела одернуть его, чтобы он не говорил так громко, супруг ее прислонился головой к спинке и задремал.

— Мы вас слушаем! — объявил Владимир Сергеевич. — Признаться, то, как скоро вы сумели отыскать убийцу моего брата, заслуживает уважения… Так что мы ждем, что еще вы нам скажете.

Марсильяк обвел взглядом присутствующих. Варенька затаила дыхание.

— Прежде всего, дамы и господа, позвольте мне напомнить вам, как все начиналось. И прошу поправить меня, если я в чем-то окажусь не прав. Итак, как вам всем известно, почтеннейшая Анна Владимировна, здесь присутствующая, и ее супруг решили устроить вечер в честь своего переезда в столицу. Приглашены на него были только близкие и достаточно хорошо знакомые люди. Во-первых, племянница Павла Петровича Варвара Григорьевна, а также ее жених; во-вторых, Иван Андреевич Лакунин, начальник Павла Петровича, и его супруга; в-третьих, Венедикт Людовикович, доктор; в-четвертых, графиня Толстая с композитором Преображенским; затем Владимир Сергеевич Городецкий, бывший сослуживец хозяина, и его брат Константин Сергеевич, известный адвокат; наконец, Амалия Константиновна и ее родственник. Это не считая хозяина дома, уже названного мной Павла Петровича Верховского, и его семьи — жены и сына. Помимо прочих, на вечер был приглашен особый гость — маэстро Пьерлуиджи Беренделли, знаменитый хиромант, который гастролировал в нашей прекрасной столице. За ужином он пообещал гостям, что погадает любому желающему и прочтет по ладони не только его прошлое, но и будущее. Всего свою судьбу захотели узнать восемь человек — графиня Толстая, Евдокия Сергеевна, Варвара Мезенцева, хозяйка дома, Константин Сергеевич Городецкий, родственник госпожи баронессы, тайный советник Лакунин (здесь Иван Андреевич особенно сладко всхрапнул, и супруга дернула его за рукав) и композитор Преображенский. Кроме того, господин хиромант успел также посмотреть ладони еще двух человек, которые, однако же, отказались от его услуг, — госпожи баронессы Корф и Дмитрия Павловича Верховского.

— А занятно было бы, если бы это была она, — тихонько проговорила, как бы размышляя вслух, Варенька. Ноздри ее воинственно затрепетали.

— О чем вы? — довольно холодно осведомился ее жених.

— Я хочу сказать, что она вполне могла убить бедного маэстро Беренделли, — пояснила Варенька, глядя на него безмятежным взором. — То есть я имею в виду…

— Нет, — отрезал Александр.

— Вы так в ней уверены? — Своей обострившейся от ревности женской интуицией Варенька чувствовала, что разговор не приведет ни к чему хорошему, но какая-то непреодолимая сила все равно влекла ее вперед. — Вы могли бы поручиться, что она никогда никого не убивала?

— Я мог бы поручиться, что вы читаете слишком много романов, — ледяным тоном ответил барон. — Плохих романов.

Корф отвернулся. Его отчего-то разозлило, что Вареньке вздумалось завести разговор о его бывшей жене, да еще в таком недопустимом тоне. Ведь сам он прекрасно знал, что Амалия не заслужила подобных подозрений и что жизнь ее гораздо сложнее, чем могла себе вообразить глупенькая девочка.

— Вы хотите что-то сказать, Александр Михайлович? — обратился к барону Марсильяк.

— Нет, — отозвался тот. — Продолжайте, прошу вас.

Марсильяк вздохнул. Он вовсе не был убежден в правильности версии, которую выдвинула Амалия. Хотя, с другой стороны, она никогда не делала поспешных выводов, и если на сей раз была так уверена, то ее версию следовало по меньшей мере принять в соображение.

— Дальнейшее, дамы и господа, вам известно не хуже моего, — продолжал Аполлинарий Евграфович. — Маэстро Беренделли объявляет, что среди присутствующих находится убийца. Самому маэстро внезапно становится нехорошо, и доктор де Молине провожает его в малую гостиную. Однако общество не расходится. Дмитрий Павлович приносит ноты, и господин Преображенский садится за рояль — аккомпанировать мадемуазель Мезенцевой. Она поет, и во время ее пения комнату на короткое время по разным причинам покидают несколько человек. Вечер подходит к концу, все собираются расходиться, но когда вспоминают о хироманте и приходят к нему, оказывается, что он лежит бездыханный. Орудие убийства — кинжал из коллекции господина Верховского. Убив Беренделли, убийца вытер испачканные кровью руки чужим платком и позже выбросил его из окна, рассчитывая, что его никто не найдет. В этом, как и во многом другом, он заблуждался.

Так как непреложно установлено, что господин Беренделли был жив, когда доктор оставил его, наше внимание естественным образом переключается на тех, кто выходил из большой гостиной в то время, когда пела мадемуазель Мезенцева. Нам известно, что хозяйка дома выходила дважды, но всякий раз почти сразу возвращалась. Хозяин отлучался принять лекарство, свои причины были и у Дмитрия Павловича, и у Ивана Андреевича, равно как у графини Толстой, господина композитора и Владимира Сергеевича. Стало быть, убийцу надо искать среди них. Впрочем, если считать, что убийство было совершено с целью не допустить разоблачения, и если Беренделли прочел по чьей-то ладони его постыдное прошлое, то круг поисков несколько сужается.

Итак, у нас остаются Анна Владимировна, Павел Петрович, их сын Дмитрий Павлович, который к тому же покидал комнату два раза, Иван Андреевич, графиня Толстая и господин Преображенский. Анна Владимировна исключается сразу, потому что она не отходила далее дверей, и тому есть свидетели. Далее, однако, нам приходится лишь теряться в догадках. Можно вообразить какие угодно причины, которые могли толкнуть любого из названных людей на убийство. Что, если самоубийство художника Сорокина, знакомого графини Толстой, на самом деле было убийством? Что, если Дмитрий Павлович состоит в кружке нигилистов, который ставит целью свержение существующего строя?

— Однако! — пробормотал Павел Петрович. — Надеюсь, вы это не всерьез? Я готов поручиться, что мой сын совершенно благонадежен!

— Напомню вам, что убийца студента Иванова тоже был с виду совершенно благонадежен,[34] — отозвался неутомимый Марсильяк. — Но не будем спорить, мы в состоянии нафантазировать все, что угодно, по поводу наших подозреваемых. Но нам нужны не фантазии, а истина, поисками которой мы и занимаемся. И тут на помощь приходит одна существенная деталь, на первый взгляд малозаметная. Дело в том, что судя по высоте, на которой на стене располагалось орудие убийства, его мог снять оттуда лишь достаточно высокий человек. Иными словами, у нас отпадают Павел Петрович, Иван Андреевич, графиня Толстая, равно как и господин Преображенский. А остается лишь Дмитрий Павлович Верховский.

Анна Владимировна тихо ахнула и прижала руку к сердцу. Евдокия Сергеевна открыла рот, да так и не закрыла его.

— Дмитрий, неужели ты, — простонал Павел Петрович, не сумев договорить фразу до конца.

Митеньке ужасно хотелось сказать что-нибудь взрослое, но он ничего не мог придумать. Не признаваться же в убийстве, которого не совершал! С другой стороны, оправдываться перед полицейским чином, угнетателем народа, реакционером и наверняка негодяем, — не слишком ли много чести?

— Вы серьезно говорите? — ужаснулась Варенька, с трепетом глядя на Марсильяка. — Вы действительно подозреваете моего кузена? Но это же нелепо!

— Нет, сударь, клянусь вам, он не мог — пролепетала Анна Владимировна. — Никогда, никогда!

— Мама, я не желаю, чтобы вы унижались! — выкрикнул юноша, бледный от злости. — Разве вы не видите, что ему нравится измываться над нами?

— Ничуть, — очень просто ответил Марсильяк. — Потому что я сразу же понял, что пришел к неверному выводу. Да, вы единственный из подозреваемых, кто легко мог снять со стены кинжал и всадить его в сердце Беренделли. Но вы не делали этого, потому что на самом деле там был другой человек.

— Пожарный! — пробормотала Евдокия Сергеевна. — Ну конечно же!

— Человек, — очень спокойно продолжал Марсильяк, не обращая на нее ни малейшего внимания, — который мог очень многое потерять, если бы хиромант разоблачил его. Ведь речь шла не только о его репутации, — а она всем казалась безупречной, — речь шла об огромных деньгах, и как раз деньги он не хотел упускать. Именно поэтому маэстро Беренделли пришлось умереть.

— Имя! Имя, сударь! — потребовала Евдокия Сергеевна. И стиснула веер так, что он с жалобным треском сломался, отчего Иван Андреевич испуганно всхрапнул и открыл глаза.

— Сейчас вы его услышите, — отвечал Марсильяк. — Это был человек, который выходил из гостиной; человек подходящего роста, который мог снять со стены кинжал, и при том достаточно сильный, чтобы убить жертву с одного удара. Иными словами, это был Владимир Сергеевич Городецкий.

Варенька ахнула. Митенька застыл на месте, не зная, верить ли своим ушам. Анна Владимировна роняла бессвязные восклицания. Билли Пуля покосился на невозмутимое лицо Амалии, перевел взгляд на ее бывшего мужа, приосанился и поправил что-то под сюртуком.

Александр смотрел на помощника адвоката. Едва следователь назвал его имя, в лице Владимира Сергеевича что-то дрогнуло. Едва заметно, потому что оно тотчас же приобрело прежнее высокомерно-ироническое выражение, но барон Корф убедился, что Амалия права. Это был Городецкий, все всяких сомнений.

— Потрясающе, сударь! — проговорил помощник адвоката своим глубоким голосом. — Однако должен вам напомнить, что я выходил лишь в столовую, искать портсигар, так что никак не мог убить вашего итальянца. Кроме того, позвольте напомнить вам, что он мне не гадал!

— Да, именно так, — покладисто согласился Марсильяк. — Зато он гадал вашему брату Константину Сергеевичу, с которым, судя по всему, у вас общие дела.

— И что из того? — выкрикнул Владимир Сергеевич.

— А то, что дела бывают разные, — тихо уронил следователь и развернул бумажку, которую ему принес Соболев. — Прежде вы работали в страховом обществе «Надежда», верно?

— Да, и что с того? — повторил вопрос Городецкий. — Это не запрещено законом!

— Два года назад, — ровным голосом продолжил Марсильяк, не отрывая взгляда от Владимира Сергеевича, — некто Аносов застраховал свою жену на большую сумму, и как раз в «Надежде». Через два месяца она умерла при странных обстоятельствах. Подозревали убийство, но у мужа оказалось крепкое алиби. Страховое общество, однако, не горело желанием выплачивать страховую премию, и тогда за дело взялись вы. За гонорар в три тысячи рублей, тогда как сумма страховки была шесть тысяч. За что Аносов заплатил вам половину?

— Как за что? — взвился Владимир Сергеевич. — За работу, которую мы проделали! Вы не поверите, до чего прижимистый народ в этом обществе. Стоило поработать с ними, чтобы понять это. Сплошь жулики, обманщики, надувалы!

— Однако Аносов жил в меблированных комнатах, — зло сказал следователь, и его глаза угрожающе сверкнули. — Три тысячи — не слишком ли много за помощь? Тем более что ему, судя по всему, все равно бы отдали деньги.

— Они могли тянуть с выплатой несколько лет, — отозвался Владимир Сергеевич. — Неужели вы не понимаете? Лучше получить хоть и меньше, но сразу, а не больше, но потом!

— Допустим, но я не согласен с вами, — усмехнулся Марсильяк. — Однако идем дальше. Девятнадцать месяцев назад некто Любомирская страхует жизнь своей падчерицы, опекуншей коей является, и опять-таки в «Надежде». Вскоре падчерица умирает. Следствие не проводится, потому что девочке не осталось в наследство ничего, кроме долгов. Однако «Надежда» выплачивает безутешной опекунше двенадцать тысяч рублей, половина из которых идет вам.

— Я протестую! — Взвизгнул помощник адвоката. Он вскочил с места, скулы его сделались багровыми. — Мне известно, откуда вы взяли сведения — из записной книжки моего покойного брата, которую забрала вот она! — он движением подбородка указал на баронессу Корф, которая держалась еще невозмутимее, чем обычно. — И вы полагаете, ваши грязные инсинуации чего-то стоят? Любомирская заключила с нами договор. А когда получила страховку, половину ее отдала нам. Что тут незаконного?

— Допустим, ничего, — бросил Марсильяк. — А как же быть с Солодовым, который застраховал своего отца, на сей раз не в «Надежде», а в «Российском страховом обществе», и опять же отдал вам половину страховки? С Перелыгиным, который женился на даме на восемнадцать лет старше себя и который тоже успел застраховать жизнь супруги, прежде чем ее нашли мертвой в собственной постели? С Давыдовой, которая убедила влюбленного в нее бедного студента застраховаться в ее пользу? Какая жалость — не прошло и месяца, как юношу убили в пьяной драке! А Никульский, который застраховал свою молодую жену? Она утонула, когда супруги катались на лодке, но ее родители клялись, что дочь прекрасно плавала и не могла так просто захлебнуться. А некто Рябушкина, которая убедила застраховаться всю семью — отца, мать, бабушку, дедушку, сестру? И вскоре вдруг случился пожар, во время которого спаслась она одна! И страховое общество, та самая «Надежда», должно было выплатить ей головокружительную сумму в двадцать четыре тысячи рублей, половина от которой опять же досталась вам и вашему брату. Всегда половина, везде половина. Почему все эти люди приходили именно к вам, а не к другим адвокатам, каких сотни, тысячи в нашей столице?

Глава 32

Убийцы

— Я протестую! — вскинулся Владимир Сергеевич. — Вы не имеете права! — Но лицо его было бледно уже мертвенной бледностью, а голос хрипел и звучал фальшиво.

Евдокия Сергеевна внимательно взглянула на помощника адвоката и на всякий случай придвинулась поближе к мужу.

— Представьте себе, имею, — возразил Марсильяк. — Должен вас поздравить, сударь. В каком-то смысле афера была гениальная — не зря же покойный хиромант назвал вашего брата гением (Владимир Сергеевич вздрогнул, как от удара). Суть ее, впрочем, очень проста. Когда вас выгнали из «Надежды» за лень и невежество, вы затаили злобу и решили поквитаться. Вдвоем с братом-адвокатом вы разработали хитроумный план. В чем он заключался, многие уже догадались: вы находили людей, которые за внушительную сумму были не прочь избавиться от своих близких. Делалось все под видом страхования жизни. В случае успеха человек, в чью пользу заключалась страховка, обязывался выплатить вам половину денег. Затем он заключал договор со страховым обществом. Через несколько месяцев вы назначали дату, и тот человек отправлялся куда-нибудь подальше от жертвы — туда, где бы его все видели и могли в случае чего засвидетельствовать, что он не имеет отношения к ее гибели. Предосторожность была не лишней, поскольку крупные страховки проверяются особенно тщательно. Затем вы или ваш брат, как я полагаю, убивали жертву. Страховое общество, которому, разумеется, не хотелось расставаться с кругленькой суммой, начинало тянуть время и проверять обстоятельства смерти застрахованного лица (Владимир Сергеевич с ненавистью смотрел на следователя). Вы подавали на него в суд, выигрывали дело, забирали половину денег, а вторую, как было условлено, отдавали вашему сообщнику по убийству. Для собственного спокойствия, чтобы он не вздумал обмануть вас, вы, скорее всего, заставляли его написать бумагу с признанием в убийстве, которую после выплаты денег ему возвращали.

— Вы и это знаете? — с ужасом прошептал Владимир Сергеевич, окончательно потеряв власть над собой.

— Представьте себе, — ответил Марсильяк, не став уточнять, что о наличии подобной бумаги догадалась Амалия, которая была убеждена, что такие законченные мерзавцы, как Городецкие, не стали бы ничего оставлять на произвол судьбы. — С точки зрения закона вы считали себя неуязвимыми. Таковыми, собственно, были, но до тех пор, пока из любопытства не пришли на вечер, который устроил ваш бывший сослуживец, Павел Петрович Верховский. Ваш брат в числе прочих пошел к хироманту спросить о своей судьбе. Могу себе представить его ужас, когда Беренделли прочитал по его ладони, что он мошенник и убийца, что на его совести жизнь нескольких людей, которые не сделали ему ничего плохого. Все помнят, с каким лицом Константин Сергеевич вышел от маэстро Беренделли. Ваш брат сказал о неприятном предсказании — мол, он больше не выиграет ни одного процесса, но на самом деле его мучило вовсе не это, а то, что его тайна была раскрыта. Разумеется, он обо всем рассказал вам, и вы стали думать, что делать. Стоит напомнить, что ваш страх перед разоблачением обратился в настоящую панику, когда хиромант упомянул о том, что среди присутствующих находится убийца, безжалостный и хладнокровный. Но то, что маэстро сделалось дурно, облегчило вам задачу, и вы решили, не мешкая, убить его, чтобы он не мог выдать вас. Желая сбить с толку будущее следствие, вы оставили Константина в гостиной, чтобы все его видели, а сами отправились туда, где отдыхал хиромант. Вы пошли в малую гостиную и убили беззащитного человека, убили обдуманно и хладнокровно. Заметив, что испачкались кровью, вы вытерли руки платком мадемуазель Мезенцевой и вернулись к брату. По пути вас видела Анна Владимировна, но вы сумели ее убедить, что ходили в столовую в поисках портсигара. Затем, когда убийство обнаружилось, вы решили, что платок может вас выдать. Полагаю, вы передали окровавленную тряпицу брату, который выбросил ее из окна курительной комнаты, — некоторые гости уверяют, что в то время сами вы не покидали большую гостиную. По вашему мнению, все шло прекрасно и никто не мог вас заподозрить. Когда господин Корф поссорился с Дмитрием Павловичем, вы ушли со всеми в сад, шепнув брату, чтобы он забрал из столовой портсигар, который вы и в самом деле там оставили во время ужина. Что было дальше, уже известно: Антуанетта Беренделли убила графиню Толстую и вашего брата. В карманах его одежды был найден тот самый портсигар, а также записная книжка. Суммы, указанные в ней, сразу же возбудили интерес. Вы побоялись привлекать внимание и не стали настаивать на возвращении книжки. Конечно же, теперь, когда ваши махинации раскрыты, страховые общества возобновят следствие, а лица, виновные в сговоре, будут преданы суду. Что же до вас…

— Что же до меня, — довольно нагло перебил Владимир Сергеевич, — то я заявляю: все это чушь! Вы все выдумали! У вас нет никаких доказательств!

— Я полагаю, доказательства мы найдем на вашей одежде, — отозвался Марсильяк. — К примеру, в кармане, куда вы засунули платок после того, как вытерли им руки, наверняка обнаружатся крошечные пятнышки крови. А теперь, будьте так любезны, пройдите со мной, вы арестованы по обвинению в убийстве. Соболев!

Но оказалось, что Марсильяк недооценил помощника адвоката. С яростью, помноженной на отчаяние от того, что его разоблачили, Владимир Сергеевич рванулся к двери. Он отшвырнул Соболева, однако тут на его пути возник Билли Мэллоуэн с револьвером в руке.

— Стоять! — крикнул Марсильяк. — Вы все равно никуда не уйдете, Городецкий. Так что оставьте глупости!

И тогда произошло то, что Евдокия Сергеевна потом еще долго вспоминала с содроганием. А именно — бывший безжалостный убийца сдавленно всхлипнул, обхватил виски руками и в истерике повалился на ковер.

— Я не виноват: — стонал он, — это все Константин… Он меня заставил… Он!

Марсильяк тронул его за плечо и заставил подняться.

— Идемте, Владимир Сергеевич. Простите, дамы и господа, мне надо отвезти его… Соболев, следите за ним, чтобы он не вздумал сбежать. — Затем следователь обернулся к гостям: — Прошу вас не расходиться, мне еще надо будет уточнить кое-какие детали… Соболев, с вами все в порядке?

— Так точно, сударь, — ответил помощник, с тоской косясь на тяжелую лампу, которую он опрокинул в падении. Он почесал голову и вздохнул. — Шагайте, сударь! — обратился он к Городецкому.

И все сидели в молчании, пока внизу, закрываясь за тремя мужчинами, не хлопнула входная дверь.

— Я бы никогда не подумала… — начала Анна Владимировна в смятении.

— А я всегда думал именно на него, — объявил Иван Андреевич.

— И я тоже! — горячо поддержала его супруга. Она хотела раскрыть веер, но вовремя вспомнила, что он сломан, и незаметно убрала его.

Митенька с отвращением поглядел на ее самодовольное лицо и обратился к баронессе Корф, которая занимала его в ту минуту еще больше, чем всегда.

— Ни за что не поверю, что полицейский мог в одиночку обо всем догадаться. Ведь именно вы ему подсказали, не правда ли?

— Что? — довольно равнодушно отозвалась Амалия.

— В самом деле! — воскликнул доктор. — Когда вы поняли, что это он?

— Господа, я не Беренделли, — с улыбкой отвечала молодая женщина, — и не обладаю даром предвидения. Просто кое-что в словах адвоката заставило меня насторожиться.

— Он что, проговорился? — с любопытством спросил Александр Корф.

— Не совсем, — отозвалась Амалия. — Дело в том, что господин адвокат совершенно осознанно мне солгал. Когда я спросила его, что именно ему сказал Беренделли, он начал говорить всякие глупости и среди прочего признался, будто хиромант предсказал ему, что он женится на брюнетке, а не на блондинке.

— И что же из того? — высокомерно осведомилась Варенька.

— А то, — отвечала Амалия, — что хиромантия, может быть, и точная наука, но не настолько, чтобы на ладони можно было увидеть цвет волос будущей жены. Так что я поняла, что господин адвокат сказал мне неправду. Вопрос в том, ради чего он так поступил. Ну а когда мы нашли платок, я окончательно убедилась, что убийца — мужчина.

— Почему? — спросила Анна Владимировна, глядя на нее добрыми, влажными, полными любопытства глазами.

— Потому что в тот момент, когда убийца подобрал платок, он еще не мог знать, что совершит убийство, — пояснила Амалия. — Ведь господин барон порезал руку в самом начале вечера, и тогда же его невеста в спешке уронила платок, пытаясь его перевязать. Это было еще до того, как Беренделли начал гадать, и до того, как он во всеуслышание объявил о том, что среди присутствующих находится убийца. Вопрос: кто может подобрать платок хорошенькой девушки? (Варенька покраснела.) Уж точно не другая женщина, а мужчина. Точнее, нестарый мужчина, достаточно легкомысленный для того, чтобы сохранить у себя такую вещь. Помнится, мой кузен сильно удивился, когда я спросила у одного из подозреваемых, нравится ему мадемуазель Мезенцева или нет. Ну а потом, когда я поняла, что убийца высокого роста, я окончательно убедилась, что мои догадки верны. Оставалось лишь понять мотив. Что за убийство мог совершить Владимир Сергеевич Городецкий либо его брат? Они никогда не дрались на дуэли и вроде бы не были замешаны ни в чем предосудительном. Записная книжка убитого подсказала мне ответ, потому что там, где присутствуют большие деньги, можно ждать чего угодно.

— По-вашему, все преступления совершаются ради денег? — Варенька прекрасно понимала, что ей не удастся уязвить Амалию, но девушке очень этого хотелось, и ради мига собственного торжества, пусть даже эфемерного, она была готова на все, что угодно.

— Не все, — с улыбкой отвечала Амалия. — Но очень многие.

Тут вмешалась Анна Владимировна. Хозяйка дома объявила, что все закончилось, и слава богу, что закончилось именно так, и велела Глаше принести гостям кофе и бисквиты. Присутствующие заметно приободрились. Преображенский отошел к роялю и стал тихонько наигрывать какую-то мелодию, то и дело поглядывая на Вареньку, которая дулась и кусала губы. Амалия подошла к Билли и тихо заговорила с ним о чем-то. Какое-то время Венедикт Людовикович колебался, но под конец все же решился и подошел к молодой женщине.

— Госпожа баронесса… — Он кашлянул. — Я должен выразить вам мою благодарность, что вы… что вы… — Медик запнулся. — Что вы не стали предавать огласке мое прошлое, хоть и имели на то полное право. И… Сударыня, вы и сами не знаете, что сделали для меня!

— Полно, сударь, полно, — улыбнулась Амалия. — Я не сделала ничего особенного. Просто вы и ваши myst?res du pass?[35] сбили меня на мгновение с толку. А я не люблю, когда меня сбивают с толку. — Она вновь улыбнулась доктору и обернулась к Билли, который, как обычно, чрезвычайно внимательно слушал все, что говорила баронесса.

— Поразительный вечер! — восхитилась в нескольких шагах от них Евдокия Сергеевна. — Уверена, что еще долго не забуду его!

— Я тоже, — довольно сдержанно поддержал ее Иван Андреевич. Что ни говори, а ему было неприятно, ведь правда о его маленькой интрижке всплыла наружу. Однако Евдокия Сергеевна ничего не заметила.

— Удивительное приключение! Мы словно стали героями захватывающего романа!

— А роман стоил того, чтобы быть прочитанным? — с иронией осведомился барон Корф.

— Конечно же! — воскликнула тайная советница. — Теперь я точно знаю, что нельзя доверять страховым компаниям. И никто меня не убедит в обратном!

Мужчины обменялись взглядами, в которых сквозила некоторая растерянность. Что верно, то верно, женскую логику еще никому постичь не удалось. Исключая, конечно, самих женщин.

Глаша внесла поднос с чашками кофе и тарелочками, на которых лежал десерт. Иван Андреевич съел несколько пирожных и приободрился. Положительно, жизнь чертовски хороша! А ведь трое из числа тех, кто всего несколько часов тому назад сидел за одним с ним столом, уже никогда не будут лакомиться пирожными. Подумав так, он проглотил еще одно безе и выпил большую чашку кофе. Евдокия Сергеевна объявила, что не любит сладкого, и тотчас же, как коршун, набросилась на угощение.

— Я так волновалась, так волновалась! — сказала она в оправдание своего непостоянства.

Доктор поглядел на часы. Решив, что теперь не имеет значения, когда вернется он домой — в пятом часу утра или еще позже, — он уселся на диван.

— А я вам говорю, это очень опасно! — упрямо сказал Билли Амалии. — Что, если ваш план даст осечку?

— Не даст, — коротко ответила баронесса.

— Но я не уверен, что смогу…

— Сможешь. Потому что иначе мы никак не докажем… — Она оборвала себя и улыбнулась подошедшему Митеньке.

Юноша хотел сказать баронессе массу важных вещей. Во-первых, он собирался скрепя сердце похвалить того типа в очках, полицейского Марсильяка, который, судя по всему, приходится баронессе давним знакомым. Во-вторых, Митеньке очень хотелось, чтобы Билли куда-нибудь отлучился, а он без помех сумел бы поговорить с Амалией Константиновной о каких-нибудь высоких материях. Однако он сумел выдавить из себя лишь то, что его семья всегда будет рада видеть у себя баронессу и ее кузена («чтоб ему пусто было», прибавил про себя Митенька). В конце своей речи юноша чихнул и поправил очки.

Павел Петрович обсуждал с Иваном Андреевичем достоинства различных сигар, Анна Владимировна скользила среди гостей, предлагая кофе, сахар и пирожные, и одновременно успела приказать Глаше потушить в доме лишние лампы. Никита лениво перебирал клавиши и размышлял о том, какой чудный рояль он купит, когда получит наследство графини. Евдокия Сергеевна вцепилась в доктора, требуя немедленно объяснить ей, отчего у нее по утрам болит шея, и, вообще, можно ли считать здоровым петербургский климат. Варенька равнодушно оглянулась на нее и отвела глаза. Она еще не подозревала, что молодость однажды кончается и что когда-нибудь, спустя целую вечность, она сама, быть может, станет такой же, как остролицая тайная советница, сплетницей, занудной, старой и склочной…

Амалия вздохнула.

— Что-то я устала, — пожаловалась она Билли. — Принеси мне кофе, пожалуйста.

В глубине души Митенька возликовал. Он уже как раз приготовился сказать что-нибудь значительное, но тут ему помешал Александр Корф, задавший несколько странный вопрос:

— Чего мы ждем?

— Простите? — подняла брови баронесса.

— Почему мы должны ждать господина следователя? — подала голос Варенька, угадавшая смысл вопроса жениха. — Он велел нам не расходиться. Зачем? Разве дело не раскрыто?

— Нет, — коротко откликнулась Амалия.

Павел Петрович прервал свой разговор о сигарах и с неудовольствием обернулся. Мелодия резко оборвалась под пальцами композитора. Билли принес Амалии чашку кофе, и к ней сразу же подошла Анна Владимировна.

— Не угодно ли пирожных? Или, может быть, сахару?

— Да, конечно, — рассеянно ответила Амалия.

— Мы хотели бы получить объяснения, — подал голос Преображенский. — Разве неизвестно, кто убил графиню Элен и адвоката Городецкого? И разве с убийством Беренделли не все понятно? Тогда в чем же дело?

Амалия отпила из чашки и поставила ее на низкий столик.

— Вы, кажется, забываете, — тихо напомнила она, — что маэстро Беренделли пытались убить дважды. До того как Владимир Сергеевич зарезал его, хиромант был отравлен. И долг следствия — понять, кто это сделал.

— Но разве не Владимир Сергеевич? — нерешительно спросила Варенька. — Я ничего не понимаю…

— Нет, — покачала головой Амалия. — Владимир Сергеевич не из тех людей, которые носят при себе мышьяк для того, чтобы угостить им соседа по столу. Как я уже говорила, отравитель и собственно убийца — два совершенно разных человека.

— Ах, как интересно! — воскликнула Евдокия Сергеевна. — И вам известно, кто является отравителем?

— Думаю, да, — медленно произнесла Амалия. — Мне кажется…

Все с нетерпением ожидали продолжения ее слов, но его не последовало. Потому что баронесса Корф поднесла руку к груди, покачнулась и с каким-то сдавленным стоном опустилась на ковер.

Глава 33

Один

Евдокия Сергеевна пронзительно взвизгнула. Никита вскочил из-за рояля.

— Амалия Константиновна! — Митенька был уже возле потерявшей сознание женщины. — Боже мой! Венедикт Людовикович, сделайте что-нибудь! Мне кажется… мне кажется, она не дышит!

Но прежде чем доктор успел подойти к Амалии, возле нее оказался Александр Корф. Он оттолкнул Митеньку так, что тот не устоял на ногах и отлетел к стене.

— Амалия! — Барон встряхнул молодую женщину. — Что же это такое… Амалия, пожалуйста, не надо пугать нас! Амалия… — Его губы кривились, лицо утратило былую непроницаемость. Он и сам не понимал, что говорил. Безжизненное тело баронессы обмякло на его руках. — Доктора! — закричал Александр так, что Глаша шарахнулась, а в рамах задрожали стекла. — Доктора, скорее! Мне кажется…

Евдокия Сергеевна стояла, дрожа всем телом.

— Чашка, — прошептала она.

— Что? — барон Корф поднял голову.

Не смея глядеть ему в лицо, Евдокия Сергеевна вытянула палец, указывая на чашку на столике, из которой пила Амалия.

— Чашка… Она пила кофе.

— Неужели опять начинается? — пролепетала Варенька, теряя голову. — Невозможно, невероятно! Да что ж такое…

Александр перенес Амалию на диван, доктор щупал ее пульс и никак не мог найти. У него в голове не укладывалось: вот только что она говорила с ними — и вдруг…

— Амалия, пожалуйста! — Александр уже совершенно не владел собой. — Не смей умирать! Я люблю тебя, слышишь? Я… — он хотел продолжить и не мог. По его щекам текли слезы. — Я люблю тебя! Только не умирай, только не умирай!

Митенька поглядел на лицо молодой женщины, казавшееся ему смертельно бледным, покосился на невозмутимого Билли, который стоял у окна, скрестив руки на груди, и сурово кашлянул.

— Между прочим, — пробормотал юноша, — это он принес чашку.

— Что? — вырвалось у Александра.

— Кофе принес вот он, — объявил Митенька, указывая на американского кузена. — Больше никто к ней не прикасался.

Евдокия Сергеевна ахнула и растопырила руки, словно хотела защитить мужа от убийцы, который стоял слишком близко от них. Анна Владимировна застыла на месте.

— Вот так номер! — вырвалось у композитора. Он не верил своим глазам.

И тут тишину прорезал заливистый женский смех. Услышав его, Варенька вздрогнула, и краска начала медленно подниматься по ее щекам.

— Но как же…

Она не смогла закончить фразу, потому что Амалия, неожиданно воскресшая из мертвых, спокойно высвободила руку, которую держал доктор, и села на диване, с вызовом глядя на присутствующих.

— Сударыня, вы, — забормотал Павел Петрович. — Простите, что такое только что случилось?

— Фарс, — ответила Амалия, весело блестя глазами. — Комедия. Или, если угодно, трагедия. — Она мельком поглядела на бывшего мужа и крепко сжала его руку. — Простите, Александр. Я никогда не думала, что вы будете так переживать из-за меня.

Он хотел потребовать объяснений, возмутиться, но Амалия стиснула его руку еще крепче, переплетя свои пальцы с его пальцами, и он замер. Слезы еще катились по его щекам.

— Амалия, я… — барон не смог продолжать и уткнулся лицом в ее платье.

— Ну, будет, будет, — мягко сказала она, погладив его по голове. — Все хорошо, со мной ничего не случилось. Слава богу, у меня большой опыт общения с отравителями, — с вызовом добавила баронесса. — И я не собиралась ничего пить или есть в сем богоугодном доме!

— Так вы… — прошептал Никита. Он начал понимать.

— О да, я разыграла маленький спектакль, чтобы вывести отравителя на чистую воду, — отозвалась Амалия. Глаза ее блестели, на губах блуждала победная улыбка. — И, должна признаться, мне это удалось. Просто мне хотелось взглянуть на выражение лица одного человека… и я увидела именно то, что ожидала увидеть. Итак, Билли?

Молодой человек у окна шевельнулся и застенчиво потер нос.

— Сахар, — объявил он по-английски.

— Что?

— Она положила вам сахар в чашку, — терпеливо пояснил Билли. — Вот и все.

Амалия рассмеялась. И, услышав ее смех, Митенька вздрогнул: такое в нем было дикое, необузданное торжество.

— Ну конечно же! — воскликнула Амалия. — Сахар! Белый порошок, который так похож на мышьяк, что при желании легко можно заменить один другим! Вот почему никто не вспомнил, кто трогал чашку Беренделли после того, как она, — Амалия кивнула на Вареньку, — принесла ее. Никто не обратил внимания, и даже я, что в кофе добавили сахар. Вот это так естественно, так вежливо со стороны гостеприимной хозяйки! И до чего же гениально — у всех на глазах, совершенно спокойно отравить человека, который посмел тебя разгадать! Не так ли, Анна Владимировна?

Тут, признаться, Евдокия Сергеевна едва ли не впервые в жизни утратила дар речи. Впрочем, остальные присутствующие были изумлены не меньше, чем она.

— Право же, госпожа баронесса, — с подобием улыбки промолвила хозяйка дома, — мне кажется, вы… с вами что-то не так. Может быть, вы нездоровы?

Без сомнения, она хотела добавить еще что-то обидное своим покорным тоном прилежной школьницы, но Билли Пуля не дал ей возможности. Подскочив к хозяйке, он схватил ее за руку, спрятанную за спиной, и довольно-таки невежливо заставил разжать пальцы.

— Как вы смеете! — возмутился Митенька. Но Билли уже продемонстрировал гостям небольшое саше,[36] которое он отнял у хозяйки.

— Отпустите меня! — завизжала Анна Владимировна. — Да кто дал вам право… в моем доме…

Она осеклась, увидев в дверях сосредоточенное лицо следователя Марсильяка. В то же мгновение Павел Петрович взялся за грудь, тихо охнул и повалился в кресло.

— Да что же такое? — пролепетал потерявший всякое соображение Иван Андреевич, переводя взгляд с одного гостя на другого.

— Поздравляю вас, сударыня, — торжественно произнес Марсильяк. — Вам удалось взять с поличным весьма опасную особу.

— Нет, нет, нет! — застонал Митенька. — Неправда! Мама, скажите же ему!

Билли отпустил хозяйку дома и отдал вещественное доказательство подошедшему следователю. Тот развернул саше и осмотрел его содержимое.

— Венедикт Людовикович! Я не ошибаюсь, здесь мышьяк?

Доктор осмотрел порошок и хмуро подтвердил. Во взгляде, который он бросил на хозяйку дома, не было ничего, кроме презрения. Она стояла, стиснув руки, и жалобно смотрела на следователя. О, как хорошо был знаком Марсильяку этот смиренный, недоумевающий взгляд преступника, которого поймали, хотя сам он считал себя совершенно неуязвимым!

— Доктор, — вмешалась Амалия, — мне кажется, кое-кому нужна ваша помощь.

Митенька метнулся к отцу. Де Молине тоже поспешил к Павлу Петровичу, который стонал и бессвязно жаловался на боль в груди. Доктор велел приоткрыть окно, дал несчастному какое-то снадобье и стал вполголоса успокаивать его.

— Значит, все? — спросил Билли, подходя к Амалии. — Три, два, один, как вы и говорили. Три разных человека, которые отважились на убийство. Но теперь все кончено, не так ли?

— Не совсем, — ответила Амалия. — Потому что остается еще мотив. Мы не знаем, почему женщина пыталась отравить хироманта. Хотя она определенно добивалась того, чтобы тот умер.

— Вы не знаете? — недоверчиво спросил Билли. — Что-то мне не верится.

— Ну, скажем так: у меня есть догадки, — объяснила молодая женщина. — Но для следствия они ничего не значат. Марсильяку надо знать наверняка. Впрочем, я не сомневаюсь, что он скоро узнает правду.

— Вы Анна Владимировна Верховская, урожденная Серебрякова, жена статского советника Павла Петровича Верховского. Верно?

— Верно. Но я никого не убивала.

— Вы сознаетесь в том, что на вечере в своем доме подсыпали одному из гостей, Пьерлуиджи Беренделли, мышьяк под видом сахара с целью отравить?

— Нет. Нет, нет, нет! Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Позже вы точно таким же образом пытались отравить баронессу Амалию Корф, подозревая, что она может разоблачить вас. Тому есть многочисленные свидетели.

— Вы лжете! Никто ничего не видел!

— Но вы хотели ее смерти?

— Нет!

— За что вы хотели убить Беренделли?

— Я никого не убивала! Я мать, у меня сын, семья! За что, за что? Господи, прости моим гонителям!

— Бесполезно, сударыня, все улики против вас. Вы носили при себе мышьяк, и тот же самый мышьяк был обнаружен в чашке баронессы Корф, которую она не стала пить. Кстати, когда она изобразила, что отравлена, на вашем лице мелькнуло такое торжество…

— Неправда! Я не хотела ей зла!

— Да, вы всего лишь хотели убить ее. Может быть, вы лучше расскажете, что именно вам сказал Беренделли?

— При чем тут он?

— Маэстро прочел по вашей ладони ваше прошлое. Прошлое, которое вам не хотелось вспоминать и о котором, как вы полагали, никто не догадывался.

— Сударь, это невыносимо! Что такого мог увидеть на моей ладони какой-то жалкий шарлатан? Ну что, скажите мне, он мог там увидеть?

— У нас есть некоторые соображения на сей счет.

— Вот как? Для человека, который кажется приличным, вы слишком самонадеянны, сударь! Я не совершила ничего дурного!

— Расскажите нам о вашем браке.

— Что?

— О том, как вы вышли замуж за Павла Петровича. Не хотите? Тогда попробую я. Ваша семья была разорена, отец умер еще до вашего рождения, а мать была вынуждена просить помощи у родственников. Женщина умерла, когда вы были совсем еще ребенком, верно? Вас воспитала ваша тетка Марья Игнатьевна, у которой, кроме вас, было двое собственных дочерей.

— И что из того? К чему вы клоните, сударь?

— Родители Павла Петровича жили в то время неподалеку от вас. Его семья была дружна с семьей вашей тетки, и уже давно было решено, что он женится на одной из ваших кузин. Я прав?

— Ах, вот оно что! Да, действительно, Павлуша должен был жениться на Лизе. Но она умерла еще до свадьбы.

— Да-да. Помнится, врачи еще подумали на то, что девушка отравилась, потому что она очень мучилась и скончалась не сразу. Однако никто даже подумать не мог, что на самом деле отравили ее вы…

— Какой вздор! Вздор, и больше ничего!

— Нам известно, что в юности у вас были нездоровые легкие и доктора лечили вас мышьяком. Всем прекрасно известно, что данное лекарство в больших дозах превращается в яд. Незаметно вы накопили большую дозу мышьяка, после чего отравили свою кузину.

— Это неслыханно! Ваши домыслы просто смехотворны, милостивый государь!

— Не домыслы, а правда. Признайтесь, вы очень завидовали Лизе? По отзывам тех, кто ее знал, она была яркая, красивая. Тетка собиралась дать ей значительное приданое. И самое главное — именно она должна была выйти замуж за вашего соседа Павла Верховского, который в то время считался очень выгодным женихом.

— Ах, сударь, сударь! Признаться, мне очень жаль вас. Да если бы люди травили мышьяком всех, кому завидуют, смею вас заверить, никакого мышьяка не хватило бы!

— Однако, когда Лиза наконец умерла, выяснилось, что ваша тетка не оставляет своих намерений. Только теперь Павлуша должен был жениться на Насте, ее младшей дочери. Странное совпадение: Настя тоже умерла вскоре после помолвки. И то, как она умирала, дает основания подозревать, что ее тоже отравили мышьяком. И сделали это опять же вы.

— Да вы не в своем уме!

— Вы были юны, но являлись круглой сиротой и к тому же не получили в наследство ничего, кроме огромных долгов. Вы полностью зависели от того, что вам согласна была давать ваша тетка Марья Игнатьевна, а я подозреваю, что давала она не слишком много. Кузины, вероятно, были к вам добры, но доброта, идущая сверху вниз, больно ранит. Вы увидели в браке с Павлом Верховским возможность устроить свою жизнь и более ни от кого не зависеть. И вы не стали упускать ее. Однако на пути к вашему счастью стояли два человека. Две кузины, Лиза и Настя. И вы, не задумываясь, устранили их. Никто ни о чем не догадался. Никому и в голову не могло прийти, что вы хладнокровно и безжалостно отравили их, чтобы они не смогли помешать вам. И ваши расчеты вполне оправдались. Тетка после смерти дочерей переключила все свое внимание на вас и добилась того, чтобы Павел женился на вас. Вы могли торжествовать — все получилось так, как вы хотели. О да, вы были хорошей женой, любящей матерью. Вы получили свой кусочек счастья, ради которого пошли на двойное убийство. Но потом в вашем доме появился человек, для которого не было тайн, и по вашей руке он прочитал, что вы убийца. Более того — сказал вам это в лицо. Может быть, он не обвинял вас, но вы сразу же поняли, что именно вам грозит. Весь ваш уютный мир, который вы себе создали, мог рухнуть. И ради того, чтобы его спасти, вы положили яд в чашку предсказателя. Не так ли, Анна Владимировна?

— Боже мой, боже мой… И зачем только я пригласила к себе проклятого итальянца? Если бы не он… Если бы не его слова, я была бы сейчас счастлива и довольна! И моя семья не страдала бы так, как она страдает из-за меня…

— Да, боюсь, вашему мужу придется выйти в отставку по семейным обстоятельствам. Вряд ли он сможет работать, как раньше. А вашему сыну, впечатлительному юноше, придется жить с мыслью, что его мать — убийца. Теперь вы понимаете, что вы наделали?

— Я понимаю… я все понимаю… да. Но я не могла… не могла вынести… Тетка, которая попрекала меня каждым куском хлеба… Мне приходилось носить только черные платья, иначе она начинала меня грызть. Кузины давали мне шали и косынки, которые им надоели… им казалось, что они совершают доброе дело… И я всех их возненавидела, они мне были противны! Когда я заболела, тетка сказала, что я скоро умру и больше не буду им обузой… Услышав это, я поняла, что ничего им не должна. Они больше заботились о своих собаках, чем обо мне. Я была хуже собаки — бедная родственница, от которой они были бы рады отделаться. Вам не понять, какую жизнь я вела! Только Павлуша оказался совсем другим… Он был тогда веселый, оживленный, много охотился, всегда был со мной предупредителен… Он единственный относился ко мне как к человеку. Никогда, ни разу в жизни он не обидел меня, ни тогда, ни потом… И я бы никогда не посмела обидеть его. Я мечтала выйти за него, но его родители и тетка уже все решили… Я была для него нехороша, не то что Лиза или Настя… А ведь он их не любил! Но Павлуша не мог перечить родителям… Мои кузины сделали бы его несчастным. Я спасла его…

— Да, но какой ценой, Анна Владимировна, какой ценой! Неужели вы всерьез все это говорите?

— Вам не понять, милостивый государь. Вы не были на моем месте.

— Вы можете мне не верить, но я тоже был беден, очень долгое время. И семья моя тоже была разорена. Но ни разу мне не приходила в голову мысль пойти, к примеру, начать грабить людей на большой дороге.

— Ни разу? Вы счастливый человек, сударь. Вы можете довольствоваться тем, что у вас есть. А я не смогла. Я всю жизнь должна была страдать из-за того, что мой отец был картежник, который все состояние семьи пустил по ветру, а моя мать была слишком слабовольна, чтобы ему противостоять. Мне надоело отвечать за чужие грехи.

— Что ж, теперь у вас достаточно своих, за которые вам придется держать ответ. Значит, вы признаетесь, что пытались отравить хироманта Пьерлуиджи Беренделли и баронессу Корф?

— Да, да! Мне уже все равно. Пусть только моя семья поменьше страдает из-за меня. Я никогда не хотела их подвести… Но против меня была сама судьба.

— То, как вы действовали, нам уже известно, но меня интересует один момент. Вы всегда носите при себе мышьяк? Ваш муж был уверен, что никто не хранит мышьяк в доме.

— Да, потому что я ему не сказала… Когда мы переехали сюда, у Митеньки в комнате завелась противная мышь, изгрызла его книжку… И мальчик очень расстроился. Кот никак не мог ее изловить, и тогда я купила мышьяк. Я хотела заняться мышью, но не успела, потому что пришлось устраивать вечер и… словом…

— Еще один вопрос. Вы дважды выходили из большой гостиной, когда пела Варвара Николаевна, и всякий раз быстро возвращались. Почему?

— Что ж, теперь я могу сказать вам правду. Я хотела пойти посмотреть, что там с ним… с этим человеком.

— С Беренделли? Иными словами, вы хотели проверить, умер ли он от яда или еще жив?

— Да, если вам угодно. Но я не смогла дойти до малой гостиной, потому что сначала мне пришлось вернуться из-за графини Толстой, которая меня увидела, а потом на полдороге я встретила Владимира Сергеевича.

— Вы поняли, что он шел из малой гостиной?

— Потом догадалась, когда он сказал, что я видела его у столовой. Он солгал.

— И вы ничего никому не сказали? Почему?

— Потому что поняла, зачем он туда ходил. И он, может быть, тоже понял, куда я шла. Хотя я не уверена, конечно…

— Почему вы решили отравить баронессу Корф?

— Странный вопрос, сударь… Вы же были там, вы же все видели. Если бы она осталась в живых, она бы обо всем догадалась. Для женщины она недопустимо умна.

— Вот как?

— Да, именно так. Но я не желала ей зла, поверьте. Я просто не хотела, чтобы моя семья страдала.

— Странные у вас представления о добре и зле, Анна Владимировна.

— Странные? Нет. Знаете, мой сын прочитал в одной книжке, что представления о добре и зле меняются в зависимости от обстоятельств. Не знаю, кто так сказал, но думаю, он был прав.

— Вы пытаетесь оправдать свои поступки?

— Я не ищу оправданий. Те, кто меня любит, найдут в себе достаточно сил, чтобы меня простить. А мнение всех остальных меня нисколько не волнует.

Анна Владимировна говорила тусклым голосом, глядя куда-то мимо Марсильяка.

Следователь почувствовал, что ему неуютно находиться в одной комнате с этой женщиной. Он видел, что она раскаивается вовсе не в том, что сделала, а в том, что оказалась слишком неловкой, и ее поймали. Марсильяк внимательно посмотрел на нее. Образцовая жена, прекрасная мать, благочестивая женщина, рачительная хозяйка — такой она казалась всем до сегодняшнего дня. Но то была лишь видимость, а за всеми масками скрывалось черствое, бездушное, жестокое существо. И самое отвратительное заключалось в том, что она даже не подозревала, насколько отвратительна. Марсильяк почувствовал, что еще немного — и он начнет говорить ей грубости. Он больше не хотел беседовать с ней, не хотел видеть ее, не хотел ее знать. И предпочел бы никогда с ней не встречаться.

А Анна Владимировна смотрела мимо него и думала, что теперь домашнее хозяйство придет в упадок, потому что Павлуша не умеет ничем заниматься, а она больше не сможет ни на что повлиять. И ей было горько.

Глава 34

Здравствуй и прощай

— У меня просто нет слов! — с чувством объявила Евдокия Сергеевна. — Я потрясена! Значит, вы с господином следователем заранее обо всем условились?

— Да, — кивнула Амалия. — Аполлинарий Евграфович сделал вид, что уходит, а на самом деле остался неподалеку. Просто у нас почти не было доказательств того, что Анна Владимировна и в самом деле хотела отравить своего гостя. А вот если бы удалось взять ее с поличным…

Мрачный Митенька, сидевший в углу гостиной, поднял голову и хотел сказать что-то резкое, но передумал.

— И вы вынудили ее попытаться отравить вас? — Доктор глядел на Амалию во все глаза. — Вы поразительная женщина, сударыня!

Варенька подумала про себя, что его слова вовсе не комплимент, но остальные гости, казалось, вовсе не разделяли ее точку зрения.

— Но как? — воскликнула Евдокия Сергеевна. — Как вы поняли, что это была именно она?

Амалия пожала плечами.

— Собственно, не так уж сложно было. Кому легче всего подмешать яд в чашку? Заботливой, внимательной хозяйке, чьи хлопоты воспринимаются как должное. Конечно, то было всего лишь мое подозрение, но Анна Владимировна его только укрепила, когда солгала мне. От горничной я знала, что Беренделли, разговаривая с хозяйкой, упоминал mariage — брак и cousine или cousines — кузину или кузин. Когда я спросила у Анны Владимировны, что значат его слова, она объяснила, что обсуждала с хиромантом возможный брак своего сына с его двоюродной сестрой. Опять-таки, Беренделли не мог прочесть на ее ладони ничего подобного, потому что линии и знаки на руке говорят лишь о судьбе ее обладателя, а родственники отражаются лишь в самом общем виде. Конечно, Анна Владимировна могла сказать неправду, потому что, к примеру, хиромант сказал ей что-то неприятное, чего ей не хотелось повторять постороннему человеку, поэтому я и заколебалась. Но самое главное — я не могла понять, каким образом ей удалось подмешать мышьяк при всех, так, что никто ничего не заметил. Если бы не мой кузен, — и Амалия послала Билли взгляд, полный признательности, — мы бы еще долго ломали голову. А все дело было в сахаре, который насыпают в чашку, в сахаре, как две капли воды похожем на мышьяк.

— Что ж, могу вас поздравить, — не удержался Митенька. — Вы сломали жизнь женщине, которая не сделала вам ничего плохого. Вы… — у него задрожали губы. — Ради ваших дурацких логических построений…

Варенька прекрасно понимала состояние юноши. Будет позорный процесс, тень которого ляжет на всю семью. И ее отец, генерал, тоже косвенно окажется замешан во всю эту грязь, потому что его родственница совершила преступление, которому нет оправдания. «Права была мама: не стоило нам с ними общаться», — мелькнуло в голове у девушки. Она бросила неприязненный взгляд на Александра, который по-прежнему сидел возле своей бывшей жены, и поднялась.

— Кажется, уже поздно, — самым светским тоном промолвила она. — Как я понимаю, все тайны раскрыты, так что… Мы можем идти?

— Теперь — да, — ответила Амалия.

Все сразу же как-то оживились. Венедикт Людовикович подошел к Амалии, поцеловал ей руку и сказал, что для него было большой честью познакомиться с ней. Евдокия Сергеевна рассыпалась в комплиментах, а Иван Андреевич объявил, что если у баронессы выдастся свободное время, он с женой будет счастлив видеть ее у себя в гостях. Павел Петрович ничего не сказал, но все, что он чувствовал, отражалось на его лице. Варенька подошла к Александру.

— Нам пора уходить, — сказала она.

И хотя она изо всех сил старалась, чтобы голос не выдал ее, он предательски дрогнул. В ушах у нее до сих пор звучали его слова: «Я люблю тебя», обращенные к другой. К другой, которую в данный момент Варенька ненавидела всем сердцем.

— Вы идете, Александр? — спросила девушка.

Какую-то долю мгновения барон колебался, но оглянулся на Амалию и, очевидно, решился.

— Ступайте, Варвара Григорьевна, — промолвил он спокойно. — Я догоню вас.

Варенька сразу же поняла, что это значит. У нее вспыхнули щеки, а дышать сделалось так трудно, что она едва не потеряла сознание в своем тесном корсете. Все было кончено. Она проиграла — проиграла неприятной, умничающей, высокомерной особе, баронессе Корф. Варенька Мезенцева, к которой сватались самые блестящие офицеры, оказалась отвергнута, и ради кого — ради бывшей жены, настоящей авантюристки. Да, да, авантюристки! А та вовсе и не красавица, так, дама лет тридцати с синяками под глазами и с неважным цветом лица. Все было невыносимо, да что там — просто ужасно! Девушка в последний раз взглянула на Александра полными слез глазами и, не прощаясь, даже не наклонив головы, быстрым шагом удалилась прочь.

«Ничего себе! — подумал Билли, от которого не укрылось выражение лица Вареньки. — Могу поспорить, что ежели бы мы были где-нибудь в моих родных краях, она бы точно попыталась прикончить Эмили. Ей-богу, цивилизация — отличная вещь. По крайней мере, люди не дают волю своим желаниям, которые плохо совместимы с законами».

Амалия поглядела на него и улыбнулась. Он сразу же приосанился и напустил на себя безучастный вид.

— Мы возвращаемся в гостиницу? — спросил он.

— Да, — ответила Амалия.

Она подумала, прощаться ли ей с Павлом Петровичем, и пришла к мысли, что теперь Верховский наверняка больше всего хочет, чтобы его оставили одного. Лакунины уже ушли, как и композитор, но Александр Корф был еще в гостиной. Глаша тушила лампы, нет-нет да поглядывая на Билли, который, очевидно, ее сильно занимал. За окнами ползло тусклое, сырое петербургское утро.

— Пора, — сказала Амалия.

— Вы разрешите проводить вас? — спросил барон Корф. И Билли слегка нахмурился, услышав ответ:

— Да, разумеется.

Втроем они спустились по лестнице. Билли надулся и не произносил ни слова. Внизу Александр помог бывшей жене надеть шубу, но зато Билли опередил его, первым подав перчатки. Он был вознагражден сияющей улыбкой и сразу же воспрянул духом.

…Варенька вышла из особняка, и тяжелая дверь затворилась за ней. С Невы дул ледяной ветер. Возле дома стояли две пролетки, в одной сидел Марсильяк и разговаривал с каким-то полицейским чином, за стеклом другой виднелось бледное женское лицо, от которого Варенька отвернулась с тайным ужасом. Она едва не уронила муфту и испугалась, когда кто-то поднял ее и подал ей. Свет фонаря упал на лицо любезного прохожего, и Варенька сразу же успокоилась, узнав композитора Преображенского.

— Вы еще здесь? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

— Как видите, Варвара Григорьевна, — кивнул он. — Странный получился вечер, вы не находите?

— Очень странный, — искренне ответила Варенька.

Преображенский вздохнул.

— И тем не менее я счастлив, что познакомился с вами, — сказал он. — Вы так чудесно пели… Вторая Патти, — добавил он.

— Вы мне льстите, — отозвалась Варенька, краснея от удовольствия.

— О, что вы, наоборот, совершенная правда. Вы сейчас домой? Разрешите взять вам извозчика?

Варенька подумала, что и в самом деле это было бы разумнее всего, но на улице свободных извозчиков не было.

— Может быть, на набережной? — заметил композитор. Он предложил Вареньке руку, и они вдвоем двинулись в направлении набережной.

Александр, стоя на ветру, проводил их взглядом.

В сущности, он был почти рад, что все так устроилось. Он с детства ненавидел выяснения отношений, особенно с женщинами. Хорошо, что Варенька все поняла и не стала докучать ему. Потому что, если рассудить по совести, он ничего не может ей дать. Никогда не полюбит ее так, как любил Амалию, да и вряд ли полюбит кого-то еще. Что бы ни произошло между ними, его сердце будет принадлежать этой странной женщине. Он повернулся к ней и увидел, как блестят ее глаза. Она положила кисть в узкой лайковой перчатке ему на рукав.

— Простите, Александр. Я должна была догадаться, по отношению к вам мой спектакль был довольно жесток. Но я и подумать не могла, что моя мнимая смерть так подействует на вас.

— Ничего, — тихо сказал он, — я все понимаю. Дело прежде всего, не так ли?

— А, да какое дело! — отмахнулась Амалия. — Понадобилось всего лишь несколько часов, чтобы все распутать. Вернее… — Она нахмурилась. — Вернее, почти все.

— Неужели вам что-то может быть непонятно? — с улыбкой спросил Александр. — Ни за что не поверю.

Амалия помедлила и оглянулась на пролетки, в одной из которых сидела Анна Владимировна. Билли неодобрительно сопел где-то в полутьме позади нее.

— Мне действительно непонятна одна вещь, — призналась Амалия. — Полагаю, прямого отношения к делу она не имеет, и все же… — она задумалась. — Все же мне было бы интересно знать.

— Что именно? — осведомился Александр Корф. — Неужели вы уже не уверены в виновности женщины? Ведь она сама во всем созналась.

— Так-то оно так, но, — Амалия вздохнула. — Нет, речь вовсем о другом. Просто есть одна деталь, которая не дает мне покоя.

Александр передернул плечами.

— Этот вечер словно был создан для того, чтобы подтвердить вашу любимую мысль, — заметил он. — Помните?

— Да, — помедлив, согласилась Амалия. — Мы ничего не знаем о других людях и мало что знаем о самих себе. В начале ужина все казались такими приличными людьми, а потом…

— Потом оказалось, что блестящий адвокат на самом деле придумал аферу, как убивать людей и зарабатывать на их смерти деньги, — подхватил Александр. — Достойная мать семейства в прошлом, как выяснилось, не колеблясь отравила двух человек, чтобы избавиться от унизительной бедности. А неприметная девушка пошла на преступление ради любви, которую сама же и выдумала. — Он оглянулся на окна особняка, два из которых еще светились слабым желтоватым светом. — Как по-вашему, что с ними будет?

— Ничего, — ответила Амалия. — Человек гораздо более вынослив, чем он думает. Сейчас им кажется, что несчастнее их нет никого в целом свете. Но будет новый день, отец и сын свыкнутся с мыслью о происшедшем и постараются сделать все, чтобы оно затронуло их как можно меньше.

— Я знаю, вы ловили многих преступников, — проговорил Александр, пристально глядя на спутницу. — И я хотел спросить… давно хотел… — Он запнулся. — Вам не жаль их? Когда вы внезапно изобличаете их и передаете в руки закона… и они меняются на глазах, словно съеживаются, пытаются оправдаться. Все это выглядит так унизительно, так… — Он искал слова, которые могли бы передать его ощущения, но все они были слишком бледны.

— Нет, — коротко ответила Амалия.

Билли затаил дыхание.

— Я понимаю, о чем вы, Саша. Не мучают ли меня угрызения совести от того, что я тоже калечу их жизни, как они до того искалечили жизни других? Нет, потому что преступления не должны оставаться безнаказанными. Если не я, то кто защитит тех, кто уже никогда не сможет себя защитить, — тени, когда-то бывшие людьми, призраки тех, кто был убит и канул во тьму…

Она заметила возле дома силуэт неизвестного человека и нахмурилась. В сером сумраке зажегся огонек папиросы, но затем погас.

— Вы сейчас живете в гостинице? — спросил Александр.

— Да, но к Новому году рассчитываю вернуться в особняк.

— Я могу как-нибудь навестить вас? И Мишу, — быстро добавил он. — Конечно, я предупрежу заранее о своем визите.

Амалия сжала его руку и сказала, блеснув глазами:

— Не нужно предупреждать. До свиданья, Саша.

— До свиданья, Амалия.

Барон Корф смотрел, как она подходит к пролетке, в которой сидел Марсильяк. Следователь тотчас вышел и заговорил с ней. Позади Амалии с ноги на ногу переминался Билли. Он озяб и хотел вернуться в гостиницу, но раз Амалия считала, что с возвращением нужно повременить, был готов ждать столько, сколько понадобится.

— Хорошо, — сказал наконец Марсильяк. — Если вы хотите с ней поговорить, я не вижу никаких препятствий.

И полицейский придержал дверцу, помог Амалии забраться в пролетку.

Глава 35

Выбор хироманта

Это было грязное, холодное, бедно меблированное помещение с обшарпанными стенами, выкрашенными до половины человеческого роста унылой темно-зеленой краской. Где-то поминутно хлопала дверь, хохотали пьяные, бубнил чей-то монотонный голос, другой — женский — визгливо оправдывался. Антуанетта Беренделли сидела в углу и читала какую-то книгу, наморщив лоб. Подойдя ближе, Амалия увидела, что она держит в руках Библию.

— Десяти минут будет достаточно, Амалия Константиновна? — спросил Марсильяк. И, получив утвердительный ответ, вышел.

Антуанетта едва взглянула на Амалию и перевернула страницу. Где-то простучали подкованные сапоги, глухо пробубнили какие-то голоса, и все стихло.

— Я хочу поговорить с вами, — сказала Амалия.

Баронесса поглядела, куда бы сесть, и наконец выбрала шаткий стул, казавшийся наиболее приличным из окружающей обстановки. Антуанетта покачала головой.

— Нам не о чем с вами разговаривать, сударыня. — Тон был спокоен, и в нем не было даже намека на враждебность. Чувствовалось, что дочь хироманта попросту смертельно устала.

— Это касается вашего отца.

Антуанетта вздохнула и закрыла Библию.

— Я уже знаю, кто убил его, — проговорила она. — Мне сказали. Наверное, я должна поблагодарить вас.

— Мне не нужна благодарность, — спокойно возразила Амалия. — Просто у меня возникли некоторые сомнения, и я надеюсь, что вы сумеете их разъяснить.

Кончик длинного носа Антуанетты дернулся. Она метнула на собеседницу быстрый взгляд.

— И что за сомнения, сударыня?

— Относительно хиромантии, — пояснила баронесса. — Видите ли, я не верю в гадание по руке и тому подобное. Но то, что произошло недавно, заставило меня по-иному взглянуть на события. Ваш отец сказал Городецкому, что тот убийца, и рассказал ему, каким образом братья проворачивали свои махинации. Также рассказал мадам Верховской о том, что женщина больше всего на свете желала забыть. Еще поведал моему кузену о некоторых вещах, что случались с ним в прошлом. Заметьте, я упоминаю только самые явные случаи. Откуда ваш отец знал все это?

— Хотите сказать, что он использовал шпионов, чтобы узнать прошлое людей? — бесстрастно спросила Антуанетта. — Нет, сударыня. Мой отец был великий хиромант. По ладони он мог прочитать прошлое и будущее кого угодно и когда угодно. И покончим на том.

— Хорошо, — согласилась Амалия. — Но как же тогда может быть, что великий хиромант не предвидел свою собственную смерть? Ведь, если верить вам, он должен был понимать, что ему угрожает опасность быть убитым. Он вовсе не обязан был идти к Верховским. Они не очень богаты и не обещали ему больших денег. Люди, которые собрались у них, были ему по большому счету неинтересны. Тогда зачем принял приглашение и пришел на злосчастный вечер? Навстречу своей смерти!

Антуанетта посмотрела на нее и отвела глаза. Но Амалия настаивала:

— Получается, он не знал того, что касается его самого? Не верю.

— Судьба, — тихо ответила Антуанетта. — Это была судьба.

— Я не верю в судьбу, — повторила Амалия упрямо. — Всегда есть выбор, и только от нас зависит, какой судьба будет.

— Да, но количество ее вариантов все равно ограничено, — живо возразила Антуанетта. — Если вы старший сын короля и королевы, у вас будет одна судьба. Если ваш отец бедный угольщик и вы родились в подвале, она будет другой. Семья, в которой вы появились на свет, ваша родина, ваша национальность, люди, с которыми вы сталкиваетесь на своем пути, — почти все это от вас не зависит. Есть то, что предопределено, и есть очень небольшое количество обстоятельств, которые вы можете изменить. Оглянитесь вокруг — ведь на самом деле люди и не хотят ничего менять. Каждый катится по той колее, которая ему отведена судьбой, и каждый старается довольствоваться тем, что у него имеется. Королевский сын не хочет стать угольщиком, а угольщик не стремится стать королем.

— Я совсем о другом веду речь, — возразила Амалия. — О том, почему ваш отец все равно отправился в дом, где он как хиромант должен был знать, его могут убить. И не говорите мне, — с неожиданным раздражением прибавила она, — что он не мог послать к черту Верховских с их приглашением! Получается, что либо он не знал, что с ним будет, либо его все-таки не должны были убить, если верить хиромантии. А раз так, то она все равно — сплошное шарлатанство.

Антуанетта вздохнула. Рассеянно погладила рукой в перчатке обложку книги, которая лежала на ее коленях.

— Мой отец знал свою судьбу, — внезапно сказала она.

— В самом деле?

— Да. И о моей мне рассказал, хотя обычно хироманты не любят предсказывать своим родным и тем, кого они любят. Хотите знать, что со мной будет? — Антуанетта вскинула голову. — Ничего. Я даже не сяду в тюрьму, хоть и знаю, что мои обвинители будут стараться. Но на моей родине суд снисходителен к crime passionel,[37] а второй человек, которого я убила, сам оказался убийцей и принимал участие в убийстве моего отца. Так что меня оправдают.

— Но ведь маэстро не хотел, чтобы вы присутствовали на вечере, — заметила Амалия. — Получается, что все равно хотел вас уберечь. Вопреки судьбе.

— Нет, все не так, — покачала головой Антуанетта. — То есть, может быть, отец думал и обо мне тоже. Но я уверена, он отговорил меня идти к Верховским, потому что не хотел, чтобы я оказалась там, когда его убьют.

— То есть маэстро все-таки знал и, тем не менее, пошел туда? — настаивала Амалия. — Не могу понять, простите. Ради чего же тогда знать будущее?

— Обстоятельства, — устало промолвила Антуанетта. — Есть обстоятельства, на которые мы можем повлиять.

— А разве ваш отец не мог? Достаточно было лишь прислать письмо с отказом!

Антуанетта откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.

— Таков был его выбор, — наконец сказала она. Так тихо, что Амалия едва различала слова. — Потому что на самом деле мой отец не должен был умереть.

— Вот как?

— Да. Он должен был скончаться через восемнадцать месяцев в клинике Ротена.

— Но ведь Ротен… — медленно начала Амалия.

— Вы угадали. Тот доктор из Ментоны, который лечит, вернее, пытается лечить душевнобольных. Но болезнь моего отца не поддавалась излечению, о чем он знал. — Антуанетта открыла глаза. — Летом мы поехали к Ротену под предлогом того, что мне нужна консультация медиков. На самом деле врач требовался моему отцу, но он не хотел ненужной огласки, и поэтому я говорила всем, что хочу показаться известному доктору.

И тут Амалия вспомнила слова Венедикта Людовиковича. Что он говорил? Кажется, мать Беренделли страдала душевным расстройством. А ведь болезни подобного рода нередко передаются по наследству.

— Отец давно знал свою судьбу, — негромко продолжала Антуанетта, глядя мимо своей собеседницы. — И предупредил меня, чтобы я была готова. Конечно, мне не хотелось ему верить, но точно в срок, как он и предсказал, начались первые симптомы — бессонница, небольшие провалы в памяти… Он все знал, поймите! Знал, что будет умирать в смирительной рубашке, выкрикивая бредовые слова. Что забудет мое лицо, мое имя, превратится в животное, и только смерть положит конец его мучениям. Я колебалась, сомневалась, но мы поговорили с Ротеном… Было нелегко убедить доктора сказать правду, но он все же признался, что не советует рассчитывать на чудо. И тогда отец решил, что избавит себя от ужасной участи, избавит меня. Он знал, что я буду страдать не меньше, чем он, и не хотел, чтобы я страдала, не хотел превращаться в безумца.

Амалия застыла на стуле, смотря на Антуанетту во все глаза. Голос мадемуазель Беренделли звучал глухо.

— Отец прочитал свою судьбу, и как раз на эти дни у него приходился темный период… когда все могло случиться… все, вплоть до смерти. Мало кто знал, но он занимался и астрологией тоже, и составленный им гороскоп подтвердил его подозрения. Тогда отец принял решение умереть сейчас, чтобы не мучиться потом.

— Вы хотите сказать… — медленно начала Амалия.

— Да. Обычно он, когда гадал по руке, остерегался говорить посторонним такие вещи, которые они не желали бы услышать. Но в тот вечер бросил всем в лицо их низость, обнажил тайны, долго и тщательно скрываемые… И под конец во всеуслышание объявил, что в доме находится убийца. Там было несколько убийц, но он хотел, чтобы каждый из них принял его слова на себя, только на себя…

— Маэстро Беренделли сделал так нарочно, чтобы спровоцировать их? Вы это хотите сказать? — не веря собственным ушам, воскликнула баронесса.

По щеке Антуанетты покатилась слеза.

— Да, — выдохнула девушка. — Вы же сами были там… Разве вы не заметили, до чего театрально все получилось? Конечно же, отец сделал так нарочно… Сделал буквально все, чтобы они убили его. Он не хотел умирать в клинике, потеряв рассудок… И поэтому выбрал смерть от чужой руки.

Но Амалия уже не слышала ее. Она словно перенеслась в ту странную комнату дома Верховских — с оружием на стенах и вычурной мебелью, которые так плохо сочетались друг с другом. Доктор де Молине спросил у Беренделли, как он себя чувствует, но тот попросил покинуть его. Он не желал, чтобы кто-то мешал убийце. Времени оставалось так мало…

Доктор ушел, и человек с черной бородой остался лежать на диване, прикрыв глаза… Его немного мутило от яда, который начал действовать, но, несмотря на металлический привкус во рту, он был уверен, что все идет так, как надо… Издали до него доносилась музыка, чудесная музыка Верди. Варенька пела… И волшебные звуки были последним, что он слышал в своей жизни, — странный человек, сильный и слабый, героический и обреченный. Он знал, что обречен, и просто ждал…

А потом пришел он.

Глава 36

Близится утро

Баронесса вышла из комнаты, затворила за собой дверь. Марсильяк в слабом свете утра сразу же увидел, какое у нее уставшее, осунувшееся лицо.

— Мадемуазель Беренделли сказала вам что-нибудь, Амалия Константиновна?

Ей не хотелось отвечать на этот вопрос, и поэтому она кивнула, задав свой:

— Как я понимаю, ее будут судить во Франции, потому что она иностранка?

— Да. Но, между нами, я сомневаюсь, что приговор будет суровым. Все-таки адвокат был, как выяснилось, опасный аферист, да и графиня Толстая… тот образ жизни, который она вела. — Марсильяк поморщился. — Защита мадемуазель Беренделли наверняка легко добьется минимального наказания.

— Значит, вряд ли она окажется в тюрьме, — пробормотала как бы про себя Амалия. — А что с остальными?

Марсильяк пожал плечами.

— Полагаю, Владимир Сергеевич не сумеет избежать каторги — слишком уж серьезно обвинение. Да и страховые компании, которые он обирал, наверняка захотят свести с ним счеты. Что же до Анны Владимировны, то она уличена в покушении на убийство, и тут ее адвокат ничего поделать не сможет. А вот с убийствами, которые мадам Верховская совершила в прошлом, наверняка возникнут сложности. Ведь обвинению придется предпринять серьезные шаги для того, чтобы доказать ее вину. Хотя сейчас наука так быстро развивается, что скоро для нее не останется ничего невозможного, — добавил следователь.

Он оглянулся на Билли, который стоял у двери, недовольно морщась. Бывший бандит не любил полицию и все, что с ней связано. И хотя он знал, что Марсильяк друг Амалии, сам предпочитал бы как можно скорее уйти отсюда.

— Хорошо, — сказала Амалия. — Полагаю, мне придется давать официальные показания… Вы знаете, где меня найти?

— Да, конечно, Амалия Константиновна.

— Я хотела еще попросить: по поводу того пожарного, Никофора… — Амалия вздохнула. — Пусть его наградят, если возможно. В конце концов, он ведь и нам помог.

— Я обязательно распоряжусь, можете не беспокоиться, госпожа баронесса, — промолвил Марсильяк с поклоном.

— Значит, я рассчитываю на вас… До свидания, Аполлинарий Евграфович.

— До свидания, госпожа баронесса.

На улице было почти светло. Амалия взяла Билли под руку и увлекла за собой.

— Удалось выяснить что-нибудь новое? — спросил американец.

Баронесса рассеянно кивнула, обронив:

— Странную мне довелось услышать историю. Конечно, можно в нее верить, а можно и не верить…

— Вы мне объясните, в чем дело? — жалобно попросил Билли. — А то я даже не знаю, о чем идет речь.

Амалия хотела рассказать ему, что фактически хиромант покончил жизнь самоубийством, спровоцировав преступников, но тут взгляд ее упал на худого человека в николаевской шинели с капюшоном, который стоял на тротуаре, словно ожидая кого-то. Она прекрасно помнила, что видела его прежде у особняка Верховских, где он курил папиросу. Глаза баронессы сузились.

— Билли, подожди меня здесь!

Она отпустила его руку и подошла к незнакомцу.

— Доброе утро, Амалия Константиновна, — почтительно промолвил тот. — Поздравляю вас с блестящим завершением очередного дела. Хотя, наверное, следует назвать его внеочередным, потому что оно вовсе не входило в ваши планы.

— Это становится утомительным, Мельников, — холодно произнесла Амалия, не обращая внимания на довольно неуклюжую попытку собеседника польстить ей. — Вы так и будете всюду ходить за мной? Я уже в гостинице, когда вы пришли ко мне, сказала, что ваши усилия совершенно бесполезны.

— Я лишь подчиняюсь приказу генерала Багратионова, — возразил незнакомец. — А генерал, как вам прекрасно известно, не любит, когда его приказы не выполняются.

— Мне нет дела до любовей и нелюбовей генерала, — ответила Амалия, начиная сердиться. — Помнится, я уже дала вам ответ, и ответ был отрицательный. Я не хочу возвращаться в службу. Ваше начальство дурно со мной обошлось, но генерал, кажется, забыл, что со мной можно так поступить лишь один раз. Второго раза не будет![38]

Мельников вздохнул и свесил голову. Вновь начал падать снег.

— Генерал искренне раскаивается в происшедшем, — сказал он наконец. — И он готов принести вам извинения в любой форме, которую вам будет угодно счесть приемлемой.

— Мне не нужны его извинения, — отрезала Амалия. — Я никогда их не просила и не нуждаюсь в них. А если бы он их принес, я бы все равно их не приняла.

— Генерал очень высоко ценит вас, Амалия Константиновна, — кротко возразил Мельников. — И он умоляет вас принять во внимание, что тогда он вынужден был выполнять волю лица, которое стоит много выше его. У него попросту не было иного выхода. Тем не менее, — быстро добавил он, заметив, что Амалия намерена спорить с последним утверждением, — он готов не только принести вам заверения в своем почтении, но и сделать все, что вам будет угодно — разумеется, в разумных пределах, — чтобы вы забыли о произошедшем маленьком недоразумении.

— Это было вовсе не недоразумение, — возразила Амалия, которая никогда не давала сбить себя с толку словами, которые значили вовсе не то, что имело место в действительности. — И уж совершенно точно не маленькое, как вы изволили выразиться.

— О, прошу вас, Амалия Константиновна, — промолвил Мельников. — Вы же очень умны и прекрасно знаете, что есть интересы, которые выше нас с вами. Порой всем нам приходится идти на жертвы, которые другой стороне могут показаться неоправданными. Поверьте, генерал Багратионов искренне раскаивается в том, что доставил вам неприятности. И если есть что-то, что он может сделать для вас, чтобы вы простили его, он готов сделать это.

Амалия поморщилась и поглядела на Билли, который, ежась на ветру, терпеливо ждал окончания ее разговора с человеком в шинели.

— Почему бы генералу Багратионову просто не забыть о моем существовании, как он с успехом поступал в последнее время? — очень холодно проговорила она. — Помнится, когда я болела чахоткой, ему вполне удалось не вспоминать обо мне.

Мельников тяжело вздохнул. Идя на встречу с баронессой, он понимал, что предстоит трудный разговор, но даже не подозревал, что тот окажется настолько трудным. И все же, подавляя глухое раздражение, продолжил:

— Боюсь, вы забываете о том, в каком мире мы живем, госпожа баронесса. Сейчас в Европе очень непростая обстановка. Дело потихоньку катится к большой войне. Очень большой! Возможно, такой, какую еще не знало человечество. И наш долг — сделать все, что в наших силах, чтобы противостоять ей. Есть у нашего правительства и другие заботы, напрямую связанные с тем, что происходит в Европе. И для того чтобы они получили благоприятное разрешение, нам нужны наши лучшие люди. Согласитесь, важные миссии нельзя доверять кому ни попадя. Выполнять их — удел людей достойных, тех, кто уже зарекомендовал себя на данном поприще и на кого генерал всецело может положиться. Поверьте, — живо добавил Мельников, — я рассказал бы вам куда больше, если бы имел на то полномочия. Хотя, если вы согласитесь выслушать меня и дадите мне слово, что никому ни о чем не расскажете…

О да, усмехнулась про себя Амалия. Можно подумать, ей неизвестен старый трюк — подцепить человека на любопытство, как рыбку на крючок. Ах, Мельников, Мельников, за кого он меня принимает? Даже обидно, право.

— Боюсь, я сейчас не в настроении слушать что бы то ни было, — вслух сказала она. — Я слишком устала, у меня была тяжелая ночь. Прощайте. — И баронесса повернулась, собираясь уйти.

— Послушайте, — проговорил Мельников, явно волнуясь. — То, что я сказал вам, не пустые слова, а истинная правда. Поверьте, генерал готов на все, чтобы вернуть вас, и не потому, что его мучает совесть, а потому, что нам без вас будет нелегко. Вот видите, теперь вы знаете все. Генерал Багратионов хочет, чтобы вы снова были на нашей стороне, потому что нам предстоят очень непростые дни. И он надеется… надеется на вас. Он ждет вас. Что мне еще сказать вам, чтобы уговорить вас?

Амалия вздохнула.

— В данный момент я не готова принять решение, — сказала она. — Позже дам вам письменный ответ. Сейчас я хочу только одного: отдохнуть. — Она шагнула к Билли.

— Ответ будет положительный? — спросил Мельников ей вслед. — Вы скажете нам «да», сударыня, не так ли?

Ее спина дрогнула, но Амалия не остановилась.

«Дело в шляпе», — подумал успокоившийся агент. Засунув руки в карманы, он проследил, как Амалия с Билли садятся на извозчика. Через минуту экипаж покатил по направлению к гостинице, где остановились баронесса и ее друг.

— Я понял, чего он хотел от вас, — нарушил молчание Билли. — Неужели вы и в самом деле вернетесь к ним? Они же не стоят вас!

— Поговорим об этом потом, — поморщилась Амалия. И по выражению ее лица Билли понял, что она и в самом деле не хочет об этом говорить.

В гостинице она приняла горячую ванну и сразу же легла в кровать, но сон не шел к ней. Лежа под расшитым ирисами шелковым одеялом (белье и всю постель баронесса возила с собой), она размышляла.

Она думала об Анне Владимировне, которая столько лет ускользала от возмездия, которое все-таки настигло ее. Думала о холеных, представительных братьях Городецких, которые построили свое процветание на чужих смертях, что вовсе не считали чем-то постыдным. Думала о Билли, который ворочался и вздыхал за стеной, — ведь, если бы не она, его бы наверняка давно уже не было в живых. Думала о странном, мужественном человеке, который предпочел быструю смерть угасанию в лечебнице для душевнобольных. Интересно, что бы такого маэстро мог рассказать ей о ее будущем? Ведь Беренделли знал, определенно знал, что именно она будет расследовать его убийство, и, может быть, знал даже, что убийцы не уйдут безнаказанными. Однако больше всего она думала об Александре. О том, как они любили друг друга когда-то и куда все это ушло… Она закрыла глаза и сама не заметила, как наконец задремала.

Проснулась Амалия уже вечером. Баронесса встала и первым делом попросила газеты. Горничная принесла ей целую стопку вечерних выпусков. Амалия бегло просмотрела их и отложила в сторону. Весть об убийстве хироманта уже успела просочиться в прессу, но ее интересовали не сообщения уголовной хроники, а политические известия.

Заглянул Билли, но, увидев грустное, рассеянное лицо баронессы, не посмел докучать ей и быстро исчез. Вновь заглянула горничная — на сей раз она принесла письмо от матери Амалии, отправленное из полтавского имения семьи.

В последнее время Аделаида Станиславовна приобрела привычку писать только по-французски, который она к тому же мешала с польским, и Амалии пришлось перечитать письмо три или четыре раза, чтобы вполне уяснить его смысл. Ничего особенного, впрочем, матушка не сообщала. Дядя Казимир упал с лошади и лежит в постели, моды в Полтаве никуда не годятся, дети здоровы и целуют свою маму. В письмо был вложен рисунок старшего, Миши, и Амалия долго смотрела на него. Миша нарисовал двух птичек на ветке, но так как рисовал мальчик не самым лучшим образом, птички почему-то показались Амалии похожими на две морковки. Впрочем, насколько она знала, никто в их роду не мог похвастаться особыми способностями к рисованию, включая ее саму.

Часы пробили десять. Амалия отложила письмо матери и подумала, что завтра поедет в особняк смотреть, как продвигается ремонт. Потом, пожалуй, можно будет пригласить на обед Александра. Правда, придется что-то делать с Билли, которому ее бывший муж явно не по душе, но Амалия знала, что всегда сумеет его уговорить. И еще Мельников… она же обещала дать ему ответ. Баронесса поморщилась. Не то чтобы она не знала, что именно следует написать. Нет, решение уже было принято, и никаких сожалений о нем не возникало.

Амалия села за стол и взялась за перо.

Эпилог Судьбы героев этой книги

Антуанетта Беренделли была депортирована на родину, где ее судили за совершенные ею убийства. Впрочем, принимая во внимание все обстоятельства дела, суд постановил, что молодая женщина не заслужила тюремного заключения, так как одна из убитых оказалась иностранкой, ведшей весьма предосудительный образ жизни, а второй принимал участие в убийстве ее собственного отца. Протест обвинения, что в то время мадемуазель Беренделли не могла знать о последнем обстоятельстве, был отклонен. Кроме того, свою роль сыграло и приведенное адвокатом свидетельство того, что мадемуазель Беренделли страдала небольшим расстройством психики и даже лечилась у доктора Ротена. Вскоре после суда Антуанетта уехала в неизвестном направлении. По слухам, она купила дом в глухой провинции, где вела очень замкнутую жизнь.

Анна Владимировна Верховская на суде отказалась от всех показаний, которые дала во время следствия. Кроме того, генерал Мезенцев, чья жена была сестрой ее мужа, сделал все, чтобы замять скандальное дело, и разбирательство было прекращено. После этого Анна Владимировна пыталась воссоединиться с мужем, но Павел Петрович ее не принял. Она умерла в столице, в собственной квартире, около 1900 года.

Владимир Сергеевич Городецкий, несмотря на красноречие, с каким он защищал себя во время процесса, был признан судом виновным по всем пунктам обвинения и приговорен к лишению дворянских прав и пожизненной ссылке в Сибирь. Там он близко познакомился с революционерами и стал горячим сторонником ниспровержения существующего строя. До времени, когда мечты его сподвижников начали претворяться, Владимир Сергеевич, впрочем, не дожил, потому что скончался в 1897 году от белой горячки.

Павел Петрович Верховский был вынужден оставить службу и продал дом в Петербурге. Вместе с сыном они купили имение во Владимирской губернии и перебрались туда. На досуге Митенька стал разводить цветы и весьма преуспел в данном занятии — его розы появлялись даже на международных выставках. Он постоянно помогал матери деньгами, но, даже женившись, не желал с ней встречаться. Его женой стала дочь соседского помещика, который выводил необыкновенно крупные тыквы.

Через несколько месяцев после описанных событий Иван Андреевич Лакунин и его супруга взяли приемного ребенка, которого звали Андрюшей. На старости лет Евдокия Сергеевна увлеклась гаданием на картах и предсказывала судьбу всем, кто просил ее об этом.

Венедикт Людовикович де Молине по-прежнему занимался врачебной практикой, помогая и многим неимущим больным. В пятьдесят пять лет он женился на одной из своих пациенток, которой спас жизнь, и вместе с ней побывал на родине, где его никто не узнал. Остаток дней Венедикт Людовикович провел вдали от Франции — по его словам, он слишком привык к России, чтобы с ней расставаться.

Варенька Мезенцева вышла замуж за Никиту Преображенского, который после смерти графини получил большое наследство и отстоял его от посягательств родни Элен. Отец Вареньки счел брак мезальянсом, но, видя, что дочь по-настоящему счастлива, мало-помалу примирился с зятем. Никита написал несколько сонат, которые, однако же, не имели особого успеха. Если композитор и был огорчен данным обстоятельством, внешне это никак не выражалось. Никита и Варенька умерли от голода в Петрограде в печально известном 1919 году. Они прожили вместе всю свою жизнь и умерли в один день.

Примечания

1

Comme il faut (франц.) — здесь: приличные люди, полностью соответствующие требованиям общества.

2

Н.П. Ланин был редактором «Русского курьера». Помимо того, он владел заводом, который производил фруктовые воды, а также недорогое шампанское.

3

В 80-е годы XIX века это вино считалось эталоном, но — эталоном крайне низкого качества.

4

Сиреневый (франц.).

5

Званый вечер (франц.).

6

Роковая женщина (франц.).

7

Тайный советник — чин 3-го класса, соответствовал генерал-лейтенанту в армии; статский советник — чин 5-го класса.

8

Это наш сын Дмитрий, он счастлив видеть вас (франц.).

9

Ах, синьора, благодарю вас! Сударь! Сударыня, какая красавица! (франц., итал.)

10

Дорогая (франц.).

11

Какой скандал! (франц.)

12

Офицер (франц.).

13

Александр, это невежливо (франц.).

14

Женщина, свободная от предрассудков.

15

Это просто потрясающе! (франц.)

16

Подробнее о взаимоотношениях Амалии и Александра Корф читайте в романе Валерии Вербининой «Отравленная маска», издательство «Эксмо».

17

В конце XIX века так назывались детективные романы. (Прим. автора.)

18

Амалия имеет в виду пожар, который случился в Гродно 30 мая 1885 года, когда сгорело больше половины города. (Прим. автора.)

19

Слишком взволнован (франц.).

20

В частности, когда в пьесе Мольера «Мизантроп» главный герой предлагает бездарному поэту отправиться со своими стихами «в кабинет», это значит вовсе не то, что перевел наш переводчик. (Прим. авт.)

21

Популярный в то время автор детективных произведений. (Прим. автора.)

22

Самоубийство (франц.).

23

Это не было самоубийство, это было убийство (франц.).

24

Брак (франц.).

25

Убийство, жестокое убийство, убить (франц.).

26

От французского objet — дама сердца (выражение конца XIX века).

27

Ребенок, сын (франц.).

28

Гений (франц.).

29

Это неслыханно! (франц.)

30

Что за манеры! (франц.)

31

Подробнее об этом читайте в романе Валерии Вербининой «Леди и одинокий стрелок», издательство «Эксмо».

32

О знакомстве Амалии с Марсильяком, которое случилось при довольно примечательных обстоятельствах, читайте в романе Валерии Вербининой «Путешественник из ниоткуда», издательство «Эксмо».

33

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

34

Имеется в виду Нечаев, чей нашумевший процесс послужил отправной точкой для написания романа «Бесы». (Прим. автора.)

35

Тайны прошлого (франц.).

36

Sachet — пакетик (франц.).

37

Убийство на любовной почве (франц.).

38

О том, почему Амалия так болезненно восприняла появление Мельникова, прочитайте в романе Валерии Вербининой «На службе Его величества», издательство «Эксмо».

Content

Валерия Вербинина
Званый ужин в английском стиле

Глава 1 Суббота, пятый час вечера

Глава 2 Неожиданное приглашение

Глава 3 Первые гости

Глава 4 Встреча старых врагов

Глава 5 Суббота, девятый час вечера

Глава 6 Муж и жена

Глава 7 Один из нас

Глава 8 Слова и музыка

Глава 9 Убийство

Глава 10 Угроза

Глава 11 Версии

Глава 12 Два или один

* * *

Глава 13 Неожиданный свидетель

* * *

Глава 14 Платок

Глава 15 Первые подозреваемые

Глава 16 Обрывки

Глава 17 Ночь

Глава 18 Ночь продолжается

* * *

Глава 19 Дочь

Глава 20 Тринадцать свидетелей

* * *

Глава 21 Выстрел во тьме

Глава 22 Зеркало треснуло

Глава 23 Записная книжка

Глава 24 Первое разоблачение

Глава 25 Второе разоблачение

Глава 26 Коробка с патронами

Глава 27 Пятна пороха

Глава 28 Три

Глава 29 Признание

Глава 30 Ночь уходит

Глава 31 Два

Глава 32 Убийцы

Глава 33 Один

Глава 34 Здравствуй и прощай

Глава 35 Выбор хироманта

Глава 36 Близится утро

Эпилог Судьбы героев этой книги

Примечания