Максим Веселов

Гоголиада

Глава I

«Плотные тени»

Он встретил её, а её было — три…

Плотные тени? Тени из плоти.

Гоголиада не любила ни вечер, ни ночь.

Иногда они не приходили. Но чаще — да.

Сегодня утром она проснулась медленно, это шум дождя по цинку крыши убаюкивал её утро. Ветер наоборот, чуть тревожил — принуждал деревья в саду стучаться в окна, и они, не сумев противостоять его суетящемуся безумству, что есть силы и воспитания царапались корявыми пальцами о цинк подоконников.

Споткнувшись в животе, вспомнился сон.

Она очнулась во мраке и видела сквозь землю — отовсюду, они пролезали отовсюду, они грызли и проглатывали дерево, чтобы добраться до её распухшего месива. Как они почуяли, что она именно здесь? Были ли у них носы? Ведь не изгибаются же они вслепую, полагаясь на удачу, что где-нибудь, да закопали для них еду? Вслепую. У них нет даже глаз, они просто знают, где она. Они пролезают сквозь пласты земли наверняка, а не на удачу, ведь они не люди, у них свои законы и своя жизнь.

Просто наступает момент, когда они пересекаются с людьми, а о жизни тут речи и не ведётся, им не нужна наша жизнь, им нужна только наша смерть. Впрочем, они не думают и над этим.

Стряхнув головой, Гоголиада вышла из сна.

Сегодня вечером у неё бал. Приём. Она опять не сможет ничего поесть.

В ожидании вечера прошёл день.

День прошёл как дождь, но дождь не прошёл.

Она бродила по комнатам и залам. Не хотела зайти в кабинет. А там — библиотека.

Надо читать в дождь. Или писать. Прежде чем писать — думать и пить кофе. Всё в кабинете, а в него зайти не хотелось. Но постоянно получалось. Вздрогнет, обнаружив себя на пороге библиотеки, и метнётся прочь. Сама сделала стены тёмно-коричневыми, а теперь этот цвет холодил внизу тела. И пальцы холодил. Оставалось вздохнуть и догадаться, что этот цвет был выбран специально — дабы одеть её в панцирь новой книги. Последней её новой книги.

Как-то подуло сквозь тело.

Она увидела планету летящей в полном мраке, подвластной своему движению. По кругу, по кругу. На этой планете есть ма-алюсенькие двигающиеся штучки, и только они считают повороты планеты. Берут одним им понятный миг и отсчитывают от него повороты, складывают, записывают. Их смывает, сжигает, замораживает или стряхивает от лихорадок её тела, а они, эти настырные двигающиеся штучки, всё равно начинают считать повороты своей планеты. Иногда и — заново. А то сами устраивают ей такую лихорадку, что, казалось бы, изменят ту волю, коя движет планету по этому долгому-долгому кругу… но, пока обходилось, пока — вертится.

И летит. Не надо думать про «откуда/куда», этого делать не надо, мозг расширяется до краёв бездны, края у которой — нет. Тогда мигрень.

Гоголиада увидела, что давно сидит в кресле за своим письменным столом. В кабинете с тёмно-коричневыми стенами. Что ж, это очень хорошо, что так незаметно для себя просочилась в свой библиотечный склеп. Взяла в руку перо, обмакнула в чернильницу и притронулась к снегу листа:

Прошу всех помолиться обо мне, начиная от святителей, которых уже вся жизнь есть одна молитва. Прошу молитвы как у тех, которые смиренно не веруют в силу молитв своих, так и у тех, которые не веруют вовсе в молитву и даже не считают её нужною: но как бы ни была бессильна и черства их молитва, я прошу помолиться обо мне этой самой бессильной и чёрствой их молитвой. Я же у Гроба Господнего буду молиться обо всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого: моя молитва будет так же бессильна и черства, если святая Небесная Милость не превратит её в то, чем должна быть наша молитва…

Надо бы успеть напечатать в этой же книге завещание.

Надо торопиться с книгой.

За окном, сквозь возню ветра и цинковую нервность дождевых капель, послышались экипажи. Вечереет. Гости.

Наймиты на один приём (команда разовых слуг) встречали подъезжающие кареты.

Гоголиада подошла к окну, чуть отпрянув, отвела край портьеры и стала разглядывать пришельцев. Лучше и точнее, наверное, звучит — приездцев.

М-да, всё-таки ярче всех смотрелся её перманентно заказываемый дворецкий — со спины он казался страусом, обученным делать балетные па. Фалды его синего костюма расходились вниз от поясницы и, в образовавшемся разрезе, кокетливо торчали белесые «буфы манишки». Трико обтягивает узенькие ножки, и те кривенько волнами изгибаются в реверансах. Парик настолько залакирован, что, словно выструганный из дерева, расходится ушами спаниеля при поклонах. При таком дворецком и самой любо чувствовать, что — королева. М-да… Хозяйка дома с привидениями. Какое уж тут королевство…

Однако гости уже прибывали упругим потоком, не спешили заходить в дом, предпочитая прогуливаться по двору и, с надменностью появившихся первыми, разглядывать вновь подъезжающих. А может, их просто дворецкий пока не звал, с него будет — господин строгий и высокомерный, как все, кому не повезло в жизни.

Даже кланяется, словно авансы раздаёт… а ведь, нечай, помрёт скоро… вот так всё у нас. Вот так. Поблестел, поискрился, позабавил, покланялся и — на погост.

Из двуколки выпорхнула нашумевшая в округе пара супругов д, Обильон. Они славились тем, что она не носила под платьем корсета, а он — панталон. Граф с такой нежной страстью рассказывал Гоголиаде все эти трикотажные подробности, что становилось непонятно, откуда ему-то известно, каким именно маслом мадам д, Обильон намазывает соски, дабы они в неподходящий момент не выдали её невинного хобби.

Вот и сейчас она идёт по мощеной дорожке к парадному, а естественность её богатой от природы груди — предательски колыхается при ходьбе из стороны в сторону. Зато уж верно, что по дороге она собирает в свою копилку все взгляды присутствующего гламура. Этого ей, наверняка и требуется. Супруг несёт отбеленное лицо под измеряющими пенсне слабого пола. Он так же коллекционер шёпота за спиной. Что самое интересное — им нужно только то, что они получают, а смысл произносимого толпой, шёпотом или с придыханием, в шипении либо со всевозможными оттенками горечи — им не нужен. Процесс для них — жизнь. Какая разница, на каком горючем происходит движение? Может они и правы, может и не важно. А всё-таки забавно, солидные люди, а развлекаются как дети, вдруг получившие взрослые тела. Что-то в этом есть. Да ну хотя бы то есть, что они тормошат это полуспящее в своих акциях и наследствах общество. А ведь смотри ты, не любят их, обсуждают и кости моют, а на все светские рауты приглашают. Они стали неотъемлемой частью местного колорита, а что другим обсуждать, если не колорит? Ведь колорит? Пригляделась к выделяющемуся и колыхающимся… да колорит, конечно! Вот и приглашают.

Из крытого позолоченного экипажа, с перламутровым двуглавым чудовищем над кучером, выскрипнули пожилые князь и княгиня Жировые. Как говаривал мой тятюшка, на Руси даром фамилий не давали. Нет, сам-то он скорее даже худ, чем тучен, тут дело в ином. Поговаривают (опять же, со слов Графа), что князь на старости лет начал «беситься», с этого самого, в фамилии заложенного. Выйдет поутру в ночной сорочке да босый в имение, а дворовые детки уж строем стоят, ждут, когда князь обойдёт их всех генеральским аллюром, погладит по головкам, раздаст по конфетке и скажет, — Не позорьте, родимые, земли нашей, она нам хлеб-соль насущный даёт!

Ну, ступайте с Богом…

И ступают родимые по домам, выпрашивать у родителей этот самый кусок, чёрствый да последний. Имеют право, ибо конфетки князевы их родители по субботам в соседней деревне на крупу и пшено обменивают. Княгиня по молодости ещё слово имела, а теперь совсем на супруга махнула рукой — любишь холопов, люби, главное — вольной им не раздавай. Из дому не тащит, так ну и Бог с ним, пусть на старости лет тешится.

Приехали ещё кто-то из полезно-необходимых, но о них уже писали. Их уже описывали. Зачем утомляться?

Сколько книг на полках, сколько характеров описано людьми, способными к примечанию оных, а всё же не оскудела земля на пасьянсы в головах сыновей и дочерей своих. Что ни день — нет предела человеку в уме и глупости его. Новости, новости. Перекладываются карты светящейся и скучающей рукой, рождаются новые и новые Личности для Истории, ОколоЛичности для историй и подличности для историек из выеденного яйца.

Ах, ах, а вот и вольнодумец Ульев с жёнушкой Катенькой. Уж сколь почтенна барыня, а для всех — Катенька. Константиновна по батюшке, так её за глаза ещё и инициалами величают — КК… так и говорят: «КаКа», словно на французский манер, а всё одно — по-нашему выходит. Любит мужа безоговорочно, верит во все его завиральни про «Новый Свет от Нового Бога», нос пуговкой вздёрнут, глаза восторженные, ушки, словно ладошки, расправлены для чужого вранья. Наливайте с три короба, всё одно сквозь пальцы протечёт. Он — бессребреник, так вынужден как умеет — хлеб добыть. Врать умеет. А если тут просвещённого люда мало, так что ж не врать, коль за это платят? Так нет же, Ульев, вдохновлённый местным столичным успехом и за границу съездил, там с пять коробов про «Новый Свет» наврал и денег привёз. Да нет чтоб на эти деньги жену одеть-обуть, он так расхорохорился, что решил партию Нового Бога собрать. Говорит, мол, теперь научу, как самим Новый Свет испускать. Безумец, Солнца ему мало. Сам светить решил. Что он и ему подобные в состоянии испускать? Нет предела. Нет предела… Чтой-то будет, если он и впрямь партию свою собственную соберёт? Почему у нас только умных и могут останавливать? Кто дурака остановит? Да кому ж останавливать? Князь Жировой остановит? Или беспанталонный д, Обильон? Или Граф? Нет предела, нет…

Дождь стал менять настроение. Из суетливого, но отчётливого, вдруг стал сплошной стеной мгычки, расползся шатром над имением и, смешиваясь с сумерками, скрыл даже ближние деревья в саду. Лягушки, обычно так весело орущие свои вакханалии, в этот вечер молчали. И одиноко не от ощущения родства с молчащими лягушками.

Тошно от гомона говорящих людей. Пора выходить к гостям. А где же Граф? Он — завсегдатай любого общества, в котором собираются хоть сколь-нибудь весомые персоны. Как же нынче? Сам же на свой вкус всех и собрал. Или случилось что? Да что суетно думать, какая к чертям разница, что там с этим Графом?

Она вышла к гостям и зала наполнилась овациями. Юбилей? О чём они говорят? Ах, да, да, юбилей… моему сердцу четырнадцать лет. А мне самой — опять семнадцать, который уж десяток лет. Дворецкий переместился в столовую и принялся исполнять роль мажордома. Молодец, опоздавших пусть встречает прислуга помельче, так им всем. Ба, а и тут народ всё молодой-незнакомый. Расплываются в улыбках, задыхаются в восклицаниях воодушевлённого восхищения, прикосновение к чужой славе, что слаще, пока нет собственной? Завтра они станут наперебой давать интервью прессе, смакуя подробности личного знакомства с известной писательницей.

А я даже имён их не знаю… Ох, Граф, допляшешься ты у меня! Что он там опять задумал? А ведь оправдает присутствие каждого гостя, объяснит, зачем мне пригодится любой из них! Ох, чёрт безрогий. Однако расселись, и бокалы полны.

— Дорогие гости! — Гоголиада привстала за столом, — Я очень благодарна вам, друзья мои, за то искреннее внимание, оказанное вами в честь моего скромного юбилея! (аплодисменты) Спасибо, что пришли, не забываете свою преданную бумагомарательшу… (бурные аплодисменты) Трогательно. Не надо пить за моё здоровие, его, всё одно, не много осталось. Вам спасибо, за вас и поднимаю бокал! (овация) Господи, что я несу такое? И почему этому сброду не выпить за моё здоровье?

На Руси говорят, что «пью твоё здоровье». Вот уж точно! Сколько его ни осталось, а они всё равно пьют моё здоровье. И едят плоть Христову. Бред какой-то у этих попов — сплошной каннибализм, бедного Христа целыми днями жуют и кровь его глотают литрами… как он в своё время толпу тремя рыбами накормил, так такой же фокус попы теперь проделывают с его телом и кровью… Попы. Попы. Странная игра ударений, нет ли в ней скрытого эзотерического смыла? Надо будет спросить у филологов, для меня, беллетристки, это не праздный вопрос. Хотя, тут скорее — философия. Или сам чёрт знает, что такое! Великий и могучий русская языка.

Гоголиада откинулась в кресле и тут заметила, что её верноподданный Граф стоит у подлокотника и навязчиво покашливает.

— Ах, ах, какой приём, какой бал, драгоценная услада моего сердца! — расплылся чеширский Граф обворожительным оскалом, — Это же надо, весь свет у Вас, Гоголиада, весь бомонд, стопроцентный сливочный гламур! Вот она, слава, вот оно, признание народа!

— Где народ? — понизила голос Гоголиада и деланно оглянулась, — не страна народ, и не народ — страна. А тем паче «сливные сливки» со страны. М-да, вы мне ещё расскажите, граф, по каким таким причинам, мой дом до верху наполнен этим людским хламом.

— Не стоит беспокоиться! Наслаждайтесь вниманием и обожанием публики!

Граф отмахнулся от её намёков, как от комара. Он уже блистал, искрился и отсвечивал, все балы, на которых ему доводилось бывать, он воспринимал исключительно личностно. Это его усаживали на трон всеобщего внимания, это им любовались, его восхваляли. Юлой кружился вокруг нимфеток, застывал в почтительно восхищённых позах перед старлетками и панибратски жал руки всем персонам мужеского пола. Невнимания к собственной персоне Граф себе позволить не мог. Звезда, одним словом — звезда. Или комета, наполненная пылью и льдом.

Оркестр грянул полонез, публика перманентно прекращала жевать и пускалась в пляс.

В конце концов, за столом остались только ярые не танцоры, либо приверженцы неугомонного Бахуса. Князь Жировой задумчиво тыкал вилкой в зелёный салат и долго, по-козлиному двигая челюстью из стороны в сторону, — пережёвывал. Вот кто-то полез ложкой через весь стол в супницу и рукавом опрокинул фужер в селёдку, д, Обильон уронил тефтелю на панталоны, и беспомощно оглядывает стол в поиске салфетки. Ему подали, пусть теперь оттирается. Музыка ревёт без остановки, оркестр честно отрабатывает свои кровные, вот уж кому любой праздник — каторга! Вдруг плеснул канкан, и публика рванула задирать ноги и юбки. Что алкоголь и безудержное веселье делают с людьми! Какими степенными они сходили с подножек карет опираясь на руки слуг! Вот у кого-то лопнули штаны и он, не заметив, продолжает канкан, у герцогини Люпашиной разлетелось жемчужное ожерелье, кто заметили, ринулись собирать жемчуг, падают на четвереньки и ползают средь продолжающих скачки канкана обезумевших танцоров. Кто-то кого-то задевает ногами или просто пинает в экстазе пляски, кто-то валится сверху на ползающих, думая, что это — новая игра, весело, одним словом. Праздник удался.

И тут Гоголиаде показалось, что к танцующему шабашу примешались знакомые тени из плоти, да нет, конечно же — без плоти, просто плотные тени… Они снуют меж разгорячённых пляской тел, корчат рожи, размахивают хламидами нелепых одежд, взмывают вверх до потолка и обрываются вниз, сквозь пол. Их никто не видит.

Кроме неё одной. Это она связана с ними видимостью причин, это по её душу они появляются, требуя внимания и участия. Это её мозг они раздирают в клочья и сводят в могилу, в мир теней, откуда сами вышли и, конечно же, не без её участия.

Граф, уловив состояние хозяйки дома, диагностировав на глаз, что состояние это близко к обморочному, стал закруглять бал и провожать гостей. Точнее — выпроваживать. Разгулявшаяся публика дебоширила бы здесь до утра, а теперь, подхватив идею Графа (оброненную шёпотом и вбок), засобиралась на ночной пароход, прогулочный речной кабак. Теперь, если не утопнут там все вместе или по отдельности, то уж точно догуляют на славу. Иными словами — прогуляют всё, что у кого есть. Все, кто мог ещё удерживать собственное тело относительно вертикально, подходили поочерёдно к Гоголиаде и Графу прощаться. Много было сказано благодарности и произведено попыток выразить восхищение. Самый удачный спич звучал примерно так — «Спасибо, за то, что все, вот так и разом, как давно, почаще вам юбилеев!» Из парадной вываливались господа, прямо на руки распихивающим их по экипажам слугам. Бардак медленно, но верно шёл к завершению. Граф свесился через леера, махал отъезжающим и кричал своим друзьям:

— Да, да, подождите меня, голубчики мои, подождите! Закажите, пожалуйста, крытые экипажи!

Вдруг он резко переменил позу, спрыгнул с перил и, повернувшись к хозяйке, засеменил голосом:

— Промозгло, крытые экипажи, это то, что нужно… Меня угнетает наша промозглость… Да, да, наша промозглость… угнетает… — он явно что-то задумал, но мялся, решался, готовился, — Дорогуша моя, спасибо за бал, за приём, всё было обворожительно, как и хозяйка этого дома.

Откланялся и повернулся уходить. Всё-таки не решился. Что же его так интересует?

До чего он хочет допытаться? Да и какое мне, право, дело.

Кстати, оговоримся, кто такой и откуда этот самый Граф.

Человек бы как человек, но — писатель. И… не очень удачный (не путать — удачливый) писатель. Как раз-то и удачливый, всё у него издаётся, даже самая что и ни на есть дрянь. А может, в том его «не очень удачность» и кроется, что издаёт всё удачно. Не всё что написано пером — блестит, кое-что потом не вырубишь и топором. Суетлив, оно же — энергичен. Глаза острые и саккадливые. А внутри глаз счётная машинка, колёсики крутятся, шарниры постукивают, что-то складывается, что-то перемножается, умножая и так величавую славу в широких кругах прилитературного богемствующего сброда, и раздражая эстетов от будущего упадка. Были в нём и демонические черты, но какие-то не явно выраженные, словно второпях прорисованные. Крахмальная манишка и иссиня чёрный фрак, одним словом — вылитый граф. Потомственный. Впрочем, он и есть.

Граф уже шёл по направлению к парадному, как из-за ближайшей колонны выглянула недовольная физиономия тени Лили. Она показала хозяйке язык, достав им до собственного плеча. Подмигнула ей заговорщицки и погрозила крохотным мизинцем, при этом нижняя её губка обидчиво надулась и набухла как гриб. Гоголиада вздрогнула и засеменила за Графом, догнала, взяла под руку, своими шагами чуть замедлила его шаги, усилием воли уняла коленную дрожь и начала придумывать, что говорить.

— Не за что, что вы, право, граф! Вам спасибо, что пришли… Я… хотела спросить, да что-то никак не получалось, эти мои гости…?

Собеседник живо замотал головой, словно ждал какой-нибудь повод задержаться. А тут повод просто шикарный — граф обожал свою свиту не меньше, чем та мэтра.

Кукушка хвалит петуха.

— О, это мои друзья: литераторы, поэты, диссиденты, э… — тут он сбавил обороты, запнувшись на возникшей мысли о литераторах, — э… элита, одним словом… (вздохнул устало и понуро) наши собратья по перу. Я прошу прощения у вас, голубушка моя, за них, все мы, писатели, народ разный, одни к примеру, как вы, тихие-тихие, затворники, даже своего рода колдуны, а другие вот этакие, э… неугомонные…

Но ведь пишут же, чёрт их побери, пишут! Чёрт их побери… что пишут, чертяги!..

Чёрти что пишут!..

Граф, после выпитого, слегка заплутал языком по лабиринтам мысли, запутавшись в собственной тираде. Было заметно, как картинки произносимого вслух сразу встают у него перед глазами, и немного ставят в тупик. Он замолчал и насупился: видимо, сказанное вылетело из уст неожиданно даже для самого графа. А конфузы светский лев не любил.

Хозяйка поспешила его утешить:

— Ну, уж ладно, привели так привели, мне гости не помеха. А тем более… со братья.

По мужественному черепу графа поездили морщинки, он готовился к выступлению.

Кстати, почему так говорят — «мужественный череп»? Это диагноз или законное строение черепной коробки? А если второе, то каково оно на самом деле, это строение, в чём заключается именно природная мужественность черепа? Скажем проще, а стало быть точнее — у графа сзади череп был почти квадратный. На такой голове легко должна была держаться фуражка, и даже при шквальном ветре её не сдуло бы с кубо-образной головы. А фуражки ассоциируются с войной, а война — с мужеством.

Вот, путём подобных ассоциативных эволюций, в умах тех, кому довелось видеть графа со спины, и сложилось впечатление, что его мутированный череп выглядит именно «мужественно» и никак иначе.

И, раз уж мы расписались тут про физиологические достоинства героя, необходимо отметить ещё одну его отличительную черту. Данное описание также не применёт использовать разговорный штамп, а именно: глаза у графа были бутылочного цвета.

Это какого именно, спросит дотошный читатель и будет прав, ведь давно минули те времена, в которых все бутылки были непременно стеклянные и непременно мутно-зелёного цвета. Можно добавить — цвета морской волны. Так, несколько испачканной морской волны. Да, даже и просто грязной. Мутной-мутной. Сколько бы не подбиралось синонимов, а трудно избежать слова «мутность». Наверное, это по тому, что именно некоторая «мутность» — и есть основная психологическая черта людей — обладателей глаз бутылочного цвета. Не сильно уступал им и граф. Душа человек, но лишь выпьет лишнюю унцию шампанского, как его глаза автоматически приобретают цвет, через который «дна души» не разглядеть ни с каким скафандром ныряльщика. Сложные глаза. Сложные люди. Перед ними пасуют детекторы лжи и пророки. Психоаналитики не берутся копаться в их сути, невидимой даже их обладателям. А на самом деле, всё просто — если человеку не успели в детстве привить чётко сформулированную мораль, то окружение этого человека обречено. Попробуйте судить кошку за то, что она стащила у вас рыбу со стола. Очень трудно объяснить кошке её неправоту.

Почти невозможно. Плавающая мораль. Трудно быть владельцем кошки.

Однако к этому времени граф уже оправился от замешательства. Он крутил большим и указательным пальцами серебряную пуговку на груди у Гоголиады и жевал мысль. Она не реагировала на подобные графские выходки, прекрасно понимая, что граф в эту секунду просто думает, формулирует (что даётся ему с превеликим трудом, и уж если он этим занят, то это значит только одно — он уважает собеседницу. Иначе бы, как всегда — не церемонился и ляпал напрямик). Она терпеливо ждала. Хотя подспудно уже догадывалась, о чём граф попытается повести речь. Итак, разродился:

— Голубонька вы моя… Э… Я вот ли, на правах вашего… творческого наставника…

Э… вот ли… не могу ли испросить вас о некоем мне одолженьице?

«Графова голубонька» переменилась в лице. Холодом подёрнулись веки, как-то побелели и вытянулись скулы, и сама Гоголиада словно выпрямилась в струну, по-чеховски заламывая пальцы. Взгляд стал надменным, а речь спокойна и холодна. «Догадалась», — подумал граф и был прав.

— Ну, что же вы так робеете, право, как юнош незрелый, Граф? Вы — единственный, кто мне дорог из всей этой писательской когорты — собратии. У вас я пример нашла и для жизненного подражания, да и вам я обязана двумя изданными моими книгами…

Ну же. Просите!

Отступать было некуда. Позади графа оставался балкон с парапетом над бездной. Эх, пропадать так… Граф сделал голос особенно вежливым, отчего тот получился мармеладно липким.

— Вот о книгах и просьба моя…

Вдруг его перебили истошные вопли внизу, у последнего, не отъехавшего экипажа.

Орали вежливым шёпотом. Хотели графа.

Граф сконфузился, как поскользнулся. Опрокинул на парапет перил своё грузноватое тельце, поискал глазами кричавших и заорал:

— Сейчас, сейчас же! Дайте нам секунду посекретничать!

Отвернулся от ожидающих и пробормотал, даже не заметив, что говорит вслух:

— Не таков же я старик, что бы мне неочем было с молоденькою дамою пошу-шу!.. — спохватился и к Гоголиаде, — Вот, право, нехристи торопливые, сбили-таки старика.

На улице не унимались, слышалось и недовольное бурчание кучера. Граф вновь перевалился через парапет:

— Золотой плачу, пусть ждёт, плачу золотой! — и снова к Гоголиаде, — О чем бишь я, голубонька вы моя? (в поисках мысли залюбовался её лицом) Ох, если бы все наши беллетристки были этакой красы обворожительной, я бы-то, ей богу бы, помолодел!

А так — вы меня не приголубите, даже не глядите, а остальной мне свет скушён.

Тут граф просиял от возникшего в его угоревшем за вечер от выпитого мозгу каламбура. Он приосанился и протрубил то ли ожидавшим его гулякам, то ли ещё чёрт знает каким теням, наполнявшим дом:

— Скучно мне с вами, господа!!!

Гоголиаду каламбур покоробил. Стало как-то… стыдно, что ли. Так бывает, когда пьяный родственник начинает изливать душу первому встречному. Гоголиада приняла совсем уж учительский вид и, одновременно строго и устало скомандовала подсказку:

— Просьба ваша…

Граф благодарно заморгал. Потом закудахтал:

— Ах, старый чёрт те что, просьба же! Голубонька вы моя! Вся столица уж слухом изошла, а вы всё молчок? Гремит слухами столица-то, что вы… э… книжицу новую написали, издать вот-вот задумали…

Ответ был короток и холоден, даже молитвенно монотонен:

— Господь с вами, ваша милость!

Скрутило графа, завернуло и вывернуло. Он обполз, обтёк Гоголиаду и, уже с другого плеча, зашёл на новый виток:

— Ох, ох! Скрываете! Ох, как горько вы меня, писаку старого разобижаете…

Пошутили, признайтеся! Скромничаете. Но, уж коль сами меня за друга держите, коль две книги, ещё в рукописях мне первому собственноустно читали, и даже с дневником перед тем, как сжечь — ознакомили, так, голубушка вы моя, удостойте, прошу вас, прочтите и четвёртую… Я зайду к вам намедни, без сотоварищей, без прессы, один, как и раньше, да у комелька и послушаю? А вы мне поворкуете, прочтёте книжечку, да? Завтра, в пять?!

Упоминание графом сожжённый дневник не прошло бесследно. Графу показалось, что конец его фразы она даже и не услышала. Глаза затуманились, и сознание направило взгляд Гоголиады куда-то назад, наоборот, вглубь её мозга, к памяти. Тело осталось, стояло тут, перед ним, а Гоголиады в нём словно и не было, она будто выпорхнула куда-то. Графу стало страшно. Он покашлял. Попереминался с ноги на ногу. Покашлял. Буфы тяжёлого бархата штор наполнились сквозняком, как паруса.

Где-то скрипнула дверь. Странно заржала лошадь внизу. Внизу. Там люди. А здесь тело Гоголиады с открытыми глазами и вздымающейся грудью. Она дышит, но её здесь — нет. Что такое «стеклянные глаза», он не знал, но глаза из стекла видеть приходилось. Теперь рядом с ним стояла вполне живая женщина, но мимо него смотрели её живые зрачки из стекла.

Вдруг по телу Гоголиады рябью прошла мелкая дрожь, и глаза оживились. Она возвращалась. Граф облегчённо выдохнул последний хмель.

— Ваше общество мне не неприятно, Граф, и потому заходите, когда вздумаете, но только книги я новой не написала, уж вы поверьте мне, а не слухам столичным…

— Слухами светская жизнь полнится! — затараторил граф, стараясь перешептать плохо отступающий страх, — Голубонька, вы свет хоть и видите, и в оном бываете, но — изредка, и как бы — опрометью, а сути его и не знаете: свет, он не на глазу, но на слуху, вот его сущность! Это с виду только все как павлины павами ходят, а послушать, как сии павлины поют, так ой-ё-ёй!..

Граф случайно раздавил чашку с остатками кофе. Вытер (по возможности незаметно от хозяйки) руки о скатерть, запихнул носком туфли осколки под стол.

— Не доводилось в павлиньи песни вслушиваться, — нараспев задумчиво произнесла Гоголиада, словно пробуя слова на вкус, — А вот, что бы «свет слушать»… ума не хватило. Свет, если он есть, он изнутри проглядывает.

Тут уже не согласился граф:

— Не ругайте, голубонька, свет наш. Он хоть и хилён, а всё ж — наш! Пусть ростом не удался, от времени только скрючивается, а не растёт, а если и растёт, той куда-либо в бок, то на запад, то на восток, пусть ударение он не знает, куда влепить, толи на п-о-няла, толи на пон-я-ла, а всё же он — наш, национальный… э… многонациональный… (хмыкнул новому, зародившемуся в его трезвеющей голове писательскому каламбуру) и татарский на треть!.. Так для того такие как вы, голубонька и пригодитесь! Обсветить! Облагородить! Чтоб и просветить нашу жизнь пустосветскую!

Граф остался доволен своей речью и победно посмотрел на собеседницу. Но той не было на прежнем месте. Граф опять вздрогнул и поискал её глазами, дико оглядываясь в пустом и тёмном замке.

Гоголиада сидела на корточках у камелька, грела пальцы, смотрела на них, а не в огонь.

Он не слышал, как она отошла так далеко во время его проповеди о национальных светских особенностях. Что ж, над всем задумываться — думалки не хватит. Сам подошёл к ней, встал за спиной. Лишний раз видеть её задумчивый взгляд ему не хотелось. После того «отсутствия в присутствии», трезветь графу уже было некуда.

Гоголиада задумчиво произнесла:

— Я ж теперь гожусь боле для монастыря, чем для жизни светской. Уйду я скоро, и не держите меня здесь, уйду, тяжело моё здесь положение.

Графу стало смешно. Это ж надо, что придумала. Эх, знала бы ты, голубонька, как по утрам болят суставы и в сами кости словно спицы повставляли. Когда просыпаешься утром и не знаешь, то ли спать только лёг, а то ли уже и поспал? Об отдыхе все думы, начиная с самого раннего утра. Это — начинающаяся старость. Это — конец молодости. Больше не тянет плюхнуться с разбегу в речку: и холодно, и можно не вынырнуть. Это когда горячее молоко прельщает больше кружки доброго вина, это когда проходящая мимо тебя юбка уже не вызывает даже щекочущих воспоминаний… хотя про юбку для неё — не то. Граф осклабился в отеческой улыбке:

— И это вы, молодка, говорите мне, псу обглоданному?! Милочка вы моя, да чем же положеньице-то ваше столь тяжкое, чтоб уходить от нас?

Гоголиада медленно развернулась к нему и начала подниматься. На графа опять словно сыростью повеяло. Он сжался внутри сюртука и, стараясь не смотреть в глаза хозяйке, попытался проследить, куда она смотрит. Она показывала ему ладони и пальцы. Долго показывала, покручивая их перед носом графа и вместе же с ним их разглядывая. Потом тихо сказала:

— Посмотрите! Совсем холодные…

Граф отпрянул и промолчал. Нечего было говорить. К тому же он понял, что если ещё пробудет у Гоголиады хоть некоторое время, оно (это самое время) окажется роковым для его души. Граф заспешил, засуетился в поисках трости и шляпы, по обыкновению в таких случаях затараторил:

— Всё, всё, всё! Главное-то я уже услышал, и, значит, до завтра. Всё-всё-всё!

Спасибо за бал, за приём, жажду услышать книжицу, всё было обворожительно, восхитительно и замечательно, как и хозяйка этого дома!

Ушёл.

Стало промозгло.

Вернулся, просто ворвался. Но запнулся на пороге и застыл. Оттуда и протрубил: — …А издатели уже дерутся, делят, червонцесчитатели, кому вас печатать!

Гоголиада промолчала.

Граф подождал реакции. Нет реакции. Сдулся и прошептал:

— Высоко парите, голубонька… Спокойной вам ночи…

Ах, как прав был в своём пожелании Граф, как прав!

Так немногое разделяло эти два существа — талантливого, но безгениального Графа и гениальную, но бесталанную в обычной жизни беллетристку. Так немногое разделяло, а вот гляди, разделило. Ушёл.

Она закрывает глаза, и на цветных пятнах «внутреннего экрана» начинают проявляться и мелькать осколки слов, фраз и уже целого монолога, написанного горящим рваными тонкими струями огнём. Так приходит к ней Проза. Надо только закрыть глаза, вчитаться и начать записывать. Дальше придёт Голос, и слова потекут через неё на бумагу, правясь по пути и складываясь окончательно уже на самих листах.

Гоголиада сомнамбулой прошла в кабинет библиотеки и села за рабочий стол. Свечи в канделябрах горели испуганно — откуда-то сквозило на хрупкое пламя. Поэтому тени по коричневой обивке кабинета плясали угловатый танец глухонемых. Не надо смотреть на тени — они начнут разговаривать и сбивать. Всё написанное единожды и отпечатанное в тираже — становится её следом среди людей. Приходит вновь, возвращается к ней в виде плотных теней, и тогда стыдно почти за каждое слово, выроненное впопыхах записи, ведь всё написано «по живому», всё это было с ней самой, пусть не всегда в жизни или не совсем так, как в жизни. Пусть тысячу раз открещиваются писатели, мол, не надо проецировать написанное нами на нас, ассоциировать с нами самими, мол, мы — есть мы, а написанное нами — просто написано и всё. Враньё. Надо. Если чего в голове у человека нет, так он об этом и не пишет. Закон сохранения энергии. Всё, всё было. И кто его там уже разберёт, было на самом деле или только в голове, в фантазии-воображении? Никто не разберёт. Случается, пересказываешь случай, из жизни, разным людям в разное время, а потом уже и вспомнить невозможно, как оно было там на самом деле — столько добавилось по пути «подробностей». И так далее и далее, и всё хранится в голове, и просыпается, когда не зовёшь, и муторно становится в груди, хоть волком вой. Садишься за перо и переписываешь эти случайности, свои черты присваивая «хорошим героям» и не задумываясь, что все плохие черты в «плохих героях» — это не что иное, как так же твои собственные черты. Ибо если чего у человека в голове нет, так он об этом и не знает. Всё твоё кровное, весь воз.

Из-за балконной портьеры выглянула плотная тень Пики. Она ехидно усмехнулась, довольная таким поворотом мысли. Растворилась. Нет её. И не было никогда. Но, однако — была. Есть. И теперь останется с ней навсегда, ибо сама Гоголиада стала матерью для неё, бесплотной тени — героини её собственного романа. Романа о ней самой. О себе. Да ведь и не пугаемся мы отражения в зеркале! Привыкли. Значит можно привыкнуть и к ним… А как бы мы взвыли, если бы в зеркало глянуло на нас и загримасничало отражение нас самих, только двадцатилетней давности? А двадцатилетней будущности??

Гоголиада схватила перо, обмакнула в чернила и застрочила по листу:

А кто же повинен в том, что вся жизнь наша — это вокзал? Вокзал беспросветный, вокзал непроглядный, вокзал от поезда, коий довёз нас до него, вокзал до поезда, в ожидании которого мы толчимся здесь десятилетиями, в надежде, что увезёт, к чертям или херувимам, но скорей бы, не зная куда, но побыстрей… Это вокзал с лицами замученных ожиданием… опаздывают поезда на нашем вокзале, не угадать поезда на нашем вокзале… пьян стрелочник на нашем вокзале. Кто ты, директор нашего вокзала, безумец ли, ну, а может всё-таки… а? Святой?!

И тут тени взбесились. Она услышала вой ночного ветра и разгулявшейся стихии, стон столетнего дуба во дворе, в кроне которого бесновались теперь её плотные тени. Она закрыла уши и закричала:

— Молчать!!!

О, да лучше бы не делала этого. Её услышали все, наполняющие пустой сад. Вот они, оглядываясь и перемигиваясь, направляются в её кабинет, ползут по наружным стенам, взлетают на балконы, растекаются по стёклам… Гоголиада ниже опускает голову, смотрит прямо и только на появляющиеся перед ней строчки:

Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся…

Плотные тени, эти тени из плоти, входят в кураж, они пользуются тем, что свечи стали гореть тусклее и уже освещены остались только стол и лицо писательницы, руки и перо. Остался световой круг. Это её последнее пристанище. Больше бежать некуда. Бежать! К огню! К камину! Но что-то держит её за правую руку и приковывает к бумаге. Гоголиада, сотрясаясь всем телом, постаралась вырваться, но рука сама начала выводить на листе слова:

Что ж делать, если душа стала предметом моего искусства, виноват ли я в этом?!

Что же делать, если заставлен я многими особенными событиями моей жизни взглянуть строже (!) на искусство?! Кто же тут виноват? Виноват Тот, без воли Которого не совершается ни одно событие.

Дописав эти строки, она сумела вырвать руку и опрометью кинулась вон.

Только огонь, только живой огонь сможет спасти её. Много огня, надо много-много огня! Пробегая по коридорам, она увидела, наконец, свет, отражавшийся в лаке паркета. В зале камин. Горит. Это спасение, это настоящее тепло, способное согреть её от холода вечности. Это не работа, это судьба — запечатлевать слова.

Все, кому суждено попасть в историю, в процессе работы узнают холод вечности, в которую уносятся их произведения и откуда возвращаются персонально для них, своих создателей, дабы мучить незаконченностью, неудовлетворённостью и просто — стыдом за… они знают за что, и ещё чем-то, ещё чем-то…

Гоголиада вскарабкалась на камин, прижалась спиной к раструбу дымохода и закричала подняв голову:

— Да есть там кто, наверху?!! Появитесь же! Вот я!

Резкая тишина. Гром молчания. Пауза. И — словно вспышка, ослепившая её на мгновение.

Она почувствовала человеческое, теплое присутствие человеческого существа.

Откуда ночью кто-то в доме?! Да какая разница, только не быть одной, один на один с этим вымыслом жизни, с жизнью вымысла!

Всегда, она знала, всегда с появлением людей сразу всё исчезало. Все тени растворялись без следа, рассыпались в тень. В юности, в лицее, когда соседка уезжала на каникулах домой, она просила оставшихся однокурсниц попеременке ночевать у неё. Живое дыхание отпугивало их. Она просто слышала сопение на соседней кровати, и было тепло и уютно. Становилось просто и легко, как бы никак.

Тогда дни были днями, а ночи оставались только ночами, ничего больше. Иногда приходили мысли, она их записывала. Во сне мысли обретали сюжеты, но когда становилось страшно — ей стоило проснуться, и звук человеческого дыхания действовал на них, как крик петуха.

Гоголиада огляделась.

В огромной зале словно посветлело. Свет лился ровным и спокойным потоком. Ветер во дворе утих, и она услышала, как где-то, совсем рядом, метёт метла.

Зажмурилась и опять открыла глаза, привыкая к полумраку.

В углу комнаты на корточках сидел некто. В белом. Смешной треух на седой голове раскидал в стороны свои «уши» с болтающимися верёвочками, словно раскинутые руки снеговика, говорящего — «ну, вот так оно всё, вот так…» Лицо сидящего было озабоченно-сосредоточенным. Он усердно загребал сметённый в кучку мусор, оставшийся после бала, голыми руками утрамбовывал его и… распихивал в карманы на брюках. Причём от взгляда писательницы не ускользнул тот факт, что карманы у этого белого человечка — дырявые и только что запихнутый мусор тут же вываливается снизу. Казалось, самого его факт этот не интересует, он самоотверженно продолжал. И, похоже, ему нравился столь увлекательный процесс.

Хозяйка дома пригляделась, пытаясь догадаться о назначении присутствия в её доме столь странного гостя. Хотя, почему «странного»? Это может быть дворник. В «Конторе по найму» видимо, решили, что если заказывают прислугу для бала, то необходима прислуга и для того, чтобы убрать помещение после этого бала. Чего проще.

Только вот что-то не вписывался ночной пришелец в эту гладкую картину.

Не только треух на седой голове был белым. Его телогрейка белела лучше, чем накрахмаленные платья придворных. Из-под расстегнутой телогрейки выпячивалась белая нательная рубаха. Штаны так же — белые, а когда он повернулся в профиль, Гоголиада заметила, что и сапоги, кирзовые сапоги (!) на нём тоже сверкали иссиня-белым цветом. Про метлу мы уже и промолчим. Догадайтесь с одного раза, какого цвета у этого белого подметалы была метла?

Правильно.

Гоголиада хотела испугаться.

Передумала.

Хватит уже этих страхов. Да что, в конце концов, не может человек иметь право на странность? Кому бы говорить.

Она не стала ничего говорить, а только молча наблюдала за пришельцем. Не долго придумывала, как для себя его окрестить. Нарекла без изысков — Белым Дворником.

Тем временем Белый Дворник встал и, так и не заметив изъянов собственных карманов, начал сметать не уменьшившийся мусор в сторону камина. Ловко орудуя метлой, справился с задачей в считанные минуты. Подогнав кучку бумажной мелюзги к жерлу камина, Белый Дворник опять присел на корточки, собрал в руки мусор и плюхнул его в огонь. На мгновение стало светло и жарко. Огонь благодарно заурчал в трубе дымохода, отчего спина Гоголиады вмиг согрелась.

Белый Дворник уклонился от жара и заметил пыль на столешнице камина, как раз там, где стояла хозяйка дома. Она видела, как он размышляет, прикидывает — чем лучше стряхнуть пыль. Взял метлу. Но потрогал пальцем полировку столешницы, цыкнул языком. Отложил метлу. Вынул из недр телогрейки обувную щётку, забрался с ногами на столешницу (благо она — огромна) и так на четвереньках и пополз, расчищая впереди себя пыль обувной щёткой и насвистывая под нос «Чижик-пыжик, где ты был?».

Гоголиада уже чуть не прыснула, представляя себе испуг Белого Дворника, когда он, наконец, заметит хозяйку дома верхом на камине!

Не тут-то было.

Белый Дворник заметил… её туфли. Он как-то, видимо, не догадался, что столь почтенная матрона может-таки, как и он, находиться именно на камине.

Несколько секунд Белый Дворник просто любовался её французскими туфлями. «Что ж, вкус есть», — пронеслось у неё в голове. Дальше он повёл себя странно — не переставая насвистывать, Белый Дворник стал этой же щёткой чистить её туфли, совсем не обращая внимания на то, что в эти самые туфли ещё что-то (кто-то) вдето.

Такого хамства Гоголиада не выдержала. Она подбоченилась и голосом, как можно строгим, сказала:

— Кто вы такой?

При этих словах Белый Дворник искренне вздрогнул, думая, что с ним заговорили сами туфли. Его вмиг ставшие круглыми глаза с почтением и восхищённым любопытством разглядывали чудо обувного мастерства. Гоголиада решила, что над ней издеваются.

— Я вас спрашиваю, э… пожилой человек!

Белый Дворник вежливо снял треух, и Гоголиада заметила, что седина его оказалась фальшивой, он просто блондин. Или альбинос. Покряхтел, поконфузился и, заговорщески подмигнув туфлям, поддержал разговор именно с ними:

— Вы это замечательно не придумали… Действительно, лучше всего отдыхать именно над камином! Люди-то, любят, когда им тепло. Я тоже люблю. И не одной какой-либо части меня, не туфле, уже дымящейся от жара, когда ступня всё ещё коченеет… не рукам, продрожащим от рукопожатий… и даже не спине, её всегда труднее прогреть через озябшее пальто… Надо! Надо быть в тепле полностью. Вы очень умны для своих лет.

Гоголиада просто не нашла слов, чтобы ответить ему на эту тираду от имени своих туфель. Поэтому предпочла обидеться лично. Как женщина.

— Неэтично напоминать даме о годах, — сказала Гоголиада, выпятив губку, — Даже если вы застали её над камином.

Белый Дворник, наконец, поднял глаза и застыл в уже полном восхищении, увидев-таки хозяйку дома. Вся картина с удивительными разговаривающими туфлями для него прояснилась. Тут он догадался и о «неэтичности» своего замечания. Действительно, лета туфель очень некрасиво сравнивать с летами их хозяйки, особенно упоминая при этом ум кого-то из них… однако, Белый Дворник быстро нашёлся:

— То же самое мне сказала одна юная-юная леди, на парапете «Серой Лошади»!..

Гоголиада выдержала паузу, это уже напоминало ей соревнование:

— Не делайте грубопримысленных пауз, — парировала она, — Вы ждёте, что я спрошу — что такое серая лошадь. Так вот что! Я знаю, что такое «Серая Лошадь». Так называется почти высотный дом, в непонять каком стиле выстроенный, салат из готических сводов, барокковых барельефов, да ещё монстры на крыше. Дурной стиль.

А пытаться свести счёты с жизнью, сверзивши себя с этакого убожества… ваша «юная-юная леди» просто нововоспитана. Или ортодоксальная психопатка!

Белый Дворник не стал спорить. Но заметно погрустнел. Он изменил позу, свесил ноги с камина, усевшись на столешнице, и развёл руками.

— В округе просто не сохранилось красивых домов, м*дам…

Чем-то понравился Гоголиаде этот наивный болтун с чужими туфлями. Она приревновала его внимание к мыслям о «какой-то психопатке». Что бы поболтать с ним ещё чуть-чуть, Гоголиада смягчилась:

— Впрочем, я уже согрелась, помогите мне сойти.

Белый Дворник на этот раз не заставил себя ждать, он вскочил с камина как ужаленный, впопыхах, да что там — на лету сделал реверанс, воткнулся белыми сапогами в ковёр и предложил даме руку.

— Снизойти, м*дам!

Теперь они поменялись местами. Странно повела себя сама хозяйка дома: она, перед тем, как взять предложенную руку, словно акцентированно прощупала её пальчиками «на плотскость», убеждаясь, что перед ней не очередное «видение». Впрочем, кому-кому, а Белому Дворнику, видимо такие па были абсолютно безразличны.

Он провёл её к диванам, как королеву — высоко впереди неся её руку, причём едва касался своей ладонью её пальцев. Она подыграла — высокомерно повернула голову в его сторону и, не смотря в глаза приближённому, произнесла повелительно:

— И объясните, наконец, кто вы такой?

Белый Дворник усадил её на диван, сам встал сзади и осторожно принялся массировать ей плечи. Гоголиада сначала даже хотела запротестовать, взвиться оскорбленной кошкой и разнести тут всё вдрызг и пополам, но… обмякла, успокоилась и растворилась в мурлычущей волне его голоса:

— В Ирландии любят пиво, м*дам, в Бельгии предпочитают вино, в Англии глоточками цедят грог и отодвигают пальчик, во Франции нюхают коньяк, в Америке виски…

Гоголиада, перебивая, но всё же мягко и томно:

— В России пьют водку, кто вы такой, чёрт побери?

Белый Дворник не обратил внимания на её сарказм и продолжал:

— В Шотландии обожают джин. — И вдруг он наклонился к самому её уху и негромко, но отчётливо, низким голосом пророкотал, — Но везде… заботятся… о Душе.

Молчание обрушилось в душу Гоголиаде.

Тишина.

По закоулкам страха эхом пронеслись его слова. Она испугалась и отстранилась:

— Кто вы!?

Показалось, что Белый Дворник немедленно потерял к ней интерес.

Он отошёл в тот угол, где она увидела его впервые, опять сел на корточки и принялся перекладывать оставшийся там мусор с пола в дырявые карманы своих белых штанов. Использованные хлопушки, конфетти и прочий хлам вылетали обратно из дыр, и Дворник снова их собирал, ничуть не смущаясь. Словно и не было в его жизни встречи с хозяйкой дома, и не интересовало его в этом мире ничего, кроме вот этого мусора, который собирается вновь и вновь. На лице Белого Дворника даже появилась мечтательная улыбка. А почему бы и нет? Он занят делом. Его не волнуют вопросы бытия, он — океан, а все волны где-то там, на поверхности и какое ему дело до них?

— Кто вы? — повторила Гоголиада ещё строже.

— А я здесь вот. Подметаю… — был ответ.

Поняла Гоголиада, что таким образом с ним нельзя. Ничего не добиться от него таким образом. Игриво расположилась в диване и игриво же произнесла:

— А можно задать вам прямой вопрос? Вы мне не привиделись?

Белый Дворник ни на секунду не задумывался, словно подобные вопросы ему задают сплошь и рядом. Он улёгся животом на нескончаемую кучку мусора, принял глубокомысленное выражение лица и, перебирая правой рукой конфетти, сказал:

— Вот есть мусор, и я его убираю. И нет его больше. Вот есть я, а лет через сто уже и неясно будет, привиделось ли кому моё бытиё, а то может, и было на самом деле! А Козьма Прутков! Видимо! Всё-таки! Существовал!!!

Потом Дворник начал просто шутовать — подкрался к Гоголиаде, тихонько взял двумя пальцами её кисть и потрогал её кистью себя за плечо. Потом за грудь, и уж после почесал свою шею её пальцами. Видимо, эта пантомима означала, мол, на, проверь, теперь видишь, чувствуешь, что я не привиделся, что я — на самом деле! Гоголиада весело засмеялась от этих дурачеств. А Дворник и не думал успокаиваться, он свободной рукой вынул из кармана телогрейки белый платок, акцентировано обтёр ладонь и пальчики Гоголиады (видимо, от своих якобы отпечатков), затем с наслаждением понюхал платок и с ещё большим удовольствием повязал этот платок себе на шею как талисман.

Гоголиаде захотелось пожаловаться этому смешному человеку на себя. Он угадал её мысли, перестал дурачиться и сел рядом. Какое-то время они молчали и только пальцы их рук, скользя по поверхности дивана, приближались друг к другу, пока не сомкнулись. Это не было объятьем в буквальном смысле слова. Переплелись только пальцы их рук. Но это было самое крепкое, самое нежное объятье в её жизни.

Дыхание перехватило, и сердце затаилось, дабы не вспугнуть мгновение единения пальцев и душ.

— Над нашим городом два года летали чайки… — тихо сказал Белый Дворник, — прямо по улицам… и летом… и зимой… а уж месяц как летают вороны.

— Они неприятно спрашивают: «Как?! Как?!» — благодарно отозвалась Гоголиада.

— Им не интересно! На самом деле — им не интересно…

— Я уже третий день подряд вижу похороны.

— И я их вижу. Хоронят почему-то именно в обед. Тот, кто придумал хоронить в обед, изрядно голодал.

Гоголиада также почувствовала голод. И это после бала! Смешно. Она согласилась:

— Я третий день не могу обедать. Я не могу в обед есть.

Наверное, для Белого Дворника эта тема была всё же актуальней, чем для неё. Он сглотнул и продолжил:

— Я тоже в обед не ем… Но мне спокойней!.. Я гляжу на похороны и думаю — ну, даже если бы у меня дымился на столе обед, я бы всё равно расхотел бы его съесть.

И мне спокойней… Пусть уж в обед хоронят.

Гоголиада почувствовала искреннее уважение к этому голодному мудрецу. Вот уж кто повидал на своём веку, вот уж кого жизнь потрепала. Он напоминал ей отца, которого она едва помнила и в большей мере придумала себе. Он напоминал ей её дедушку, таким, каким тот непременно должен был быть, если б сохранился в её памяти. Он был ей чем-то очень-очень родным человеком. Может быть, он так же думал, как она, может, так же ощущал жизнь. Она склонила свою голову ему на плечо и проговорила:

— Тот, кто придумал хоронить в обед, как и вы, знал жизнь не понаслышке.

Не знаю, догадался ли Белый Дворник о её размышлениях, или подумал о чём-то своём, но — загордился. Выпрямился, подбоченился:

— Я так думаю, что он тоже подметал. Он подметал ПЛАНЕТУ.

— А вы?

— А я тут вот подметаю.

И тут оба резко встали, и, чтобы выйти из создавшейся столь скорой откровенностью неловкости, Гоголиада жеманясь и заламывая руки, как все чеховские три сестры вместе взятые, преложила:

— У меня были гости… вечером… уже вчера вечером… но я… естественно, ничего не ела, так уж давайте вместе порадуем свои желудки, пока нет похорон?

Голодному предложить поесть… В общем, можно было и не предлагать.

— Да уж, можно и поторопиться… — согласился Белый Дворник, потирая ладони.

Оба поискали глазами стол и, найдя его, отправились за ним.

— А ваш желудок, — прощебетала хозяйка, почувствовав себя хозяйкой, — мы будем радовать в три приёма: сперва он удивится, потом не поверит, ну а уж после — и порадуется.

— Этакая длительная процедура вас не утомит?

Гоголиада смущённо улыбнулась:

— Ну, что вы!

Белый Дворник нёс стол в тот момент, пока Гоголиада на ходу этот стол сервировала. Когда стол был водружён на место возле дивана, он уже оказался накрыт и парочка, не обращая ни на что внимания, продолжала мило беседовать.

Гоголиада с каким-то незнакомым для неё наслаждением накладывала гостю, ухаживала, как могла.

Даже сама заметила. Что ж, интригует! Что это в нём есть такого, что заставило меня так суетиться вокруг него? И, что особенно любопытно, мне это нравится и хочется, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

Глава II

«Всё есть любовь»

Его вилка подрагивала, касаясь округлостей тарелки, и иногда от этого слышался тонкий скрип. Стекло реагирует на металл.

Она взяла ненарезанный батон, аккуратно, двумя руками, и освободила его от пакета.

Надрезали вдоль. Почему-то взяли одновременно нижнюю часть. Он хотел отпустить, уступив хлеб ей, но она подвинулась ближе и дала понять, что вместе есть один кусок батона гораздо лучше, чем по отдельности и разные куски.

Взяли столовые ножи и начали медленно намазывать батон — она со своей стороны мармеладом, он со своей — горчицей.

Потом вместе пригубили-откусили. Поменяли батон сторонами, пригубили-откусили.

Она взяла в ладошки чашку, похожую больше на фужер, а он из чайничка с длинным носиком, долго наливал напиток.

Выпили чаю на брудершафт.

Разговаривали:

— А правда, что на похороны нельзя смотреть из окна?

— Не правда, м*дам, сущая неправда. Каждый раз, когда мимо моей дворницкой проносят очередного нас обогнавшего, я смотрю на идущих ему вослед и говорю: «Вот гады»… Они стенают! Но что? «На кого ж ты нас оставил?!» Они все сидели у него на шее всю жизнь, не думая, что через это самое он загнётся. А когда он таки загнулся, они опять думают о себе, на чьей шее они будут сидеть впредь! Умора! А о нём самом, нас обогнавшем, кто подумает? Ему-то как и он-то куда? То-то. А что касательно этой приметы: я три дня смотрел на похороны, а теперь вот сижу с вами и обедаю.

— В час ночи?

— Вы завтракали? Я тоже завтракал. Значит, теперь — обед.

Где-то в дали ночи прогудел паровоз, в нём видели сны уставшие в дороге пассажиры и проводники разносили романтикам жёлтый чай. Во дворе залился гортанной песней соловей — ночная птица, просит свою крылатую подругу спуститься к нему на ветку. Отдохнув от дождя, выводили рулады сонмы лягушек, не давая спать комарам и мошкам после сытного вечернего пиршества. Мир жил своей жизнью.

Планета поворачивалась, выходя на новый виток. Жизнь продолжалась.

— А вам нравятся поминки? Я так думаю, что мне бы они понравились. Но только чужие поминки не так интересны, я была на двух-трёх. Сидишь, смотришь во все глаза, а виновника-то торжества уже и нет. Он ушёл. Ему как будто и не интересно!

Странно. Ну, ладно, я сама себя выбираю в поминаемого и смотрю… но это всё не так и не то: я вижу, как и что именно они едят, в тот момент, когда я разлагаюсь, когда сквозь деревянный панцирь к моему телу уже рвутся сонмища червяков, а я… я слышу, о чём они говорят!.. О, я не знаю их! Я не знаю, о чём они там ещё и думают в этот самый момент. Ох-хо-хо… ведь это покойный прожил с ними всю жизнь, а не я… и это сглаживает уже возможные впечатления?

— Не затрудню вас ожиданием моего согласия! Да, если домысливать за присутствующих то, о чём они сами думают… то можно ненароком обидеть присутствующих. Но вот свои поминки пережить хотя и любопытно, но не так продуктивно: что, допустим, мне с того, что я увижу, как они без меня едят, ведь я никому даже кружку чая не смогу вылить за шиворот!

— Почему же?.. Можно заставить их поперхнуться. Так и вижу: первого, третьего, пятого, а потом второго, четвёртого, шестого. И на другом конце стола утираются, как бы ничего не заметив: «Нет, нет! Ничего не было! Вы не доставили нам неудовольствия!» — А потом вдруг, поперхнутся утиравшиеся, ра-азом! Никому не обидно, и всем страшно!..

— А вы боитесь смерти?

— Я не могу бояться того, чего не пробовал… Но наверняка скучно лежать в яме и вонять, а со всех сторон уже вода просочилась проточная, она протекла уже через сотни могил, и наполняет мою могилу сущностью отстоя всей сотни предыдущих могил.

И те самые черви, не которых мы едим, но которые нас едят, уже вонзают свои круглые беззубые рты в моё разбухшее месиво… Не-ет, только кремация. И пепел, по моему завещанию, развеют с дельтаплана над открытым морем… А раньше я боялся… самого момента умирания. Но потом одна бабушка мне рассказала, как отдал Богу душу её старичок: он, говорит, повздыхал, покашлял, поплевал, затем этак тонюсенько пукнул и всё… помер…

Гоголиаду уже было не остановить. Она видела, как искрились светом вдохновения его глаза, она впервые жаловалась, она — верила ему:

— А я боюсь не умереть, а что меня закопают… живой… со мной бывало такое, что я падала и сердце замирало, будто навсегда… это бывало, когда… когда у меня тут появлялись всякие… ну, я пугалась… а все думали, умерла…

— Мы никогда случайно не умрём!

Гоголиада поднялась с фужером чая в руках:

— Мы не умрём никогда!

Белый Дворник вскочил и подхватил тост:

— За кремацию!

— Да здравствует кремация и пепел над открытым морем!

— С дельтаплана-а!!!

Их брудершафт выглядел так: он поит её из своей чашки-бокала, она — его.

И тут они оба услышали музыку. Конечно же, вальс Шопена! Им не важно было, откуда раздалась музыка, то ли она звучала только в их воспалённых встречей умах, то ли сам Шопен восстал из Царства Теней и колдует над роялем в соседней комнате, дабы усладить им встречу. Это было даже не интересно! Они кружили по зале, крепко держась руками друг за дружку, словно ветер со всех гор пытается раздуть их в разные стороны. Они нашли друг друга, и теперь главное было одно — чтобы этот вальс не заканчивался, чтобы звучал и звучал, переходя из форте в пиано и обратно из пиано в форте, разносился по всему замку, и заполнил всю их вселенную, состоящую теперь только из их неотрывно глядящих глаз и рук, что не разомкнуть никогда.

Они скользили-порхали по зале, присаживались за стол, и она держала ладошками кружку, а он лил ей чай из чайничка с длинным носиком, они ели батон, вместе откусывая один кусок, опять пили чай на брудершафт, и он снова увлекал её в танце по мягким коврам жизни. Это повторялось и повторялось, сменялись эпохи, росли и гибли цивилизации, налетали и исчезали стихии, а эти двое продолжали кружиться, продолжали утопать в своей собственной вселенной Неотрывно Глядящих Глаз и Рук, что Не Разомкнуть…

Однако за ними наблюдали.

За ближайшей колонной притаилась и внимательно, с колкой завистью в прищуренных глазках, смотрела на этот праздник жизни молоденькая девушка-подросток. Она была одета в развевающуюся розовую накидку с бахромой на длинных рукавах, кокетливо завязанную бантом на тонкой лебяжьей шее. Коротенькая юбочка подчёркивала стройность стана и длину ног. Непослушный локон светлой чёлки девушка постоянно сдувала со лба. Сперва в её подкрашенных глазках искрилось любопытство. Она даже сделала попытку привлечь к себе внимание присутствующе-отсутствующей пары, делая вальсовые па вокруг них в один из моментов, когда они были заняты едой. Но замечая, что внимания не привлекает, девушка огорчилась или разозлилась и перешла в наступление — в момент третьего (или десятого) брудершафта она просто встала за спиной у Гоголиады и резко сказала: «Кхе! Кхе!».

Где-то совсем рядом ударила молния.

Шопен встал из-за рояля, поклонился и растворился в пространстве у рояля.

Очнувшиеся любовники во все глаза смотрели на незваную гостью. Гоголиада со злостью, а Белый Дворник с любопытством и удивлением.

— А у меня всё щемило — вспомнишь ты о нас или нет!.. — капризно сказала девушка и выпятила губку. Дворник для неё не существовал, она говорила исключительно Гоголиаде. — Я так соскучилась, ну что ты о нас не вспоминала?! — и делано топнула ножкой в розовой туфле.

Вдруг Гоголиада заметила, что Белый Дворник смотрит в сторону Лили.

— Тс-с… — сказала она девушке полушёпотом, — Мне кажется… что он тебя видит…

Девушка, не обращая внимания на предостережение, продолжала капризничать:

— Это значит, мы — «всякие»? Гоголиада, это я — «всякая»? А я-то тебя люблю больше их всех! Ведь я самая простая, самая понятная… Нет! Я не простенькая, я!..

Это я тебя «пугаю»?! Я не могу тебя пугать!

Казалось, перекрыть словесный фонтан у девочки не представлялось возможным никому на свете. Её, как принято считать — несло. Колокольчик голоска звенел не переставая, вызывая в ушах слушателей ровный и настойчивый звон. Окончательно войдя в кураж, она ущипнула Гоголиаду, отчего та пришла в молчаливое бешенство, девушка сама испугалась и, осёкшись, залепетала:

— Я тебя слушаюсь, я тебя слушаюсь, Гоголиадочка!

Не помогло — безумные глаза беллетристки в упор метали стрелы гнева. И тут Лили, вдруг, посмотрелась ей в эти самые глаза, как в зеркало и, молниеносно сменив страх на кокетство, искренне рассмеялась:

— Ой, у меня причёска распушилась! Смотри, я такая смешная!

Её настроения менялись каждую секунду и, что самое интересное, все эмоции были честными! Да, несколько более напыщенные, чем следовало бы, даже гипертрофированные, но — честные! Вдруг она резко повернулась к Белому Дворнику, который во все глаза продолжал на неё смотреть, и закричала строптиво:

— Ну что уставился! Ты что, видишь меня?

Дворник удивился ещё больше и медленно кивнул.

Гоголиада с девушкой так испугались и отшатнулись от ничего не понимающего Белого Дворника, словно рядом с ними оказался разъярённый бык. Первой взяла себя в руки Гоголиада, она как-то сжалась вся, словно даже и постарела. Грустно окинула Дворника взглядом и утвердительно уточнила:

— Вы её видите?

Белый Дворник подошёл к оправившейся от потрясения кокетке, взял её за запястье (причём девушка подняла к небу глаза от жеманства) и пощупал её пульс.

— Вижу, — сказал Дворник и ещё раз кивнул.

— Необъяснимо! — защебетала девушка на ухо Гоголиаде, — Он меня потрогал! Руками потрогал меня! Раньше никто, кроме тебя, нас видеть не мог…

Трогать её, видимо, также не могли. Лили погладила пальчиками себе запястье в том месте, где Дворник обнаружил пульс, выпрямила позвоночник как стебелёк и кокетливо поинтересовалась у мужчины:

— Как я выгляжу?!

Белый Дворник просто застыл в восторге и больше ничего не говорил. Лили приготовилась расстроиться и толкнула хозяйку в плечо:

— Он что, видит меня, но не слышит?..

Гоголиада снова взяла учительский тон, только теперь он не был похож на игру:

— Вы её слышите?

Белый Дворник снова кивнул.

— Кто вы? — лицо писательницы стало серым.

— Ты кто? — эхом повторила вопрос девушка и застенчиво улыбнулась.

— А ты кто? — спросил Белый Дворник девушку и потупил глаза.

— Кто вы!? — отрывисто и строго воскликнула Гоголиада.

— Ты кто-о? — нараспев повторила девушка и покраснела.

— А ты кто? — отозвался Белый Дворник, продолжая то опускать очи долу, то разглядывать розовые туфли незнакомки-Лили.

— Кто вы?! — Гоголиада.

— Ты кто-о-о? — девушка.

— А ты кто? — вторил Белый Дворник и откручивал у метлы ветку.

Гоголиада как-то вмиг потеряла интерес ко всему происходящему. Она отошла от присутствующих, прошла к столу, села, залпом выпила остывший чай и произнесла тихо, словно ставя точку:

— Вы такой же, как они…

Белый Дворник развёл руками и улыбнулся Гоголиаде:

— А я тут вот… подметаю.

Но девушка, видимо, решила не сдаваться ни за что. Она всплеснула руками и залезла на стол с ногами, причём Гоголиада едва успела убрать со стола бьющуюся посуду.

— Подме-таю!.. Как романтично!.. — прорвало молодую красавицу. — Я ждала! Я провела свои страстные ночи одиночества, оди-ночества, облака, плыли зловещие облака, ужасные кучи пара надо мной и я думала: это знак(!), он не придёт! Или нет, нет, придёт, разгонит все тучи, разметёт их с запада на восток и выйдет с горячими пальцами к моему ложу, а я… вот она я… в пеньюаре, лежу и благоухаю, как зимняя роза, отогрей зимнюю розу! Зима, ты видишь?! Эта ужасная, холодная зима! Немедленно отогрей розу!! Отогрей зимнюю розу!!!

— Лили, прекрати… — устало сказала Гоголиада распоясавшейся кокетке и, Дворник узнал, как эту кокетку зовут.

— А чего он хочет?!! — вдруг, резко перестав паясничать, грозно спросила Лили.

Белый Дворник, видимо, пропустил последний вопрос Лили, впрочем, как и всё, что она тут наболтала. Он подошёл к Гоголиаде и шёпотом спросил у неё:

— Это твоя подруга?

Лили трусцой подбежала к Гоголиаде и зашептала в другое ухо:

— Я же подруга твоя, ну скажи ему, что я твоя подруга!

Где-то рядом снова полыхнула молния и раздался оглушительный гром, заполнив все закоулки огромного дома. Гоголиада вскинулась и гневно закричала:

— Не смей меня так называть! Я тебе больше, чем старшая сестра, я тебе больше, чем мать!

Лили гипертрофировано, с размаху упала на колени перед Гоголиадой и, взахлёб рыдая, запричитала:

— Ах, простите меня, пожалуйста! Я же только в начале вашего жизненного пути! Я же не понимаю ещё ничего, я же всё за монету принимаю! Я-то подумала: вы снова влюбились, вас снова обманут, а это просто вонючий дворник, вам просто скучно и хочется пофлиртовать, как я могла поду-ума-ать!

Гоголиада взяла голову Лили в свои руки, уткнула её заплаканное лицо себе в колени.

— Прекрати… что же вы меня в покое не оставите?.. вы мне даже забыться не даёте ни на секунду, я ещё не стара, мне надо жить, мне надо радоваться жизни этой поганой, я устала от вас! — и, подняв голову вверх, обрушилась на небо, — Память моя! Сволочь! Память моя, ты мне осточертела!!!

А потом, снова уронив очи долу, писательница погладила кудряшки Лили и уже в сторону, в пространство, плача тихо, почти беззвучно, прошептала:

— Отвяжись от меня, наконец! Оставьте меня… В покое…

Лили поднялась с колен, присела рядом с Гоголиадой, спина к спине и плакала уже по настоящему, всё её юношеское жеманство как рукой смахнуло:

— Как же мы оставим тебя? Ведь мы только твои, мы всегда с тобой, кто мы без тебя? Ведь ты влюбляешься, и я влюбляюсь, ты страдаешь, и я страдаю… я уже расту от страдания, я переполняюсь твоим страданием, я уже, право, самоё страдание! Всё, что есть во мне хорошего, приятного, трепетного, звенящего, вдохновенного, всё это уже просто написано и — всё! Как я всё это вспомню, если страдание стало моей сутью? А ты всё пополняешь это уже переполняющее меня зелье, эту отраву! Не мы тебя должны оставить, а ты должна нас успокоить.

Тишина в замке.

И только слёзы гулко звенят, ударяясь о каменный пол.

Всё это время Белый Дворник стоял за спиной у дам и гладил по голове то одну, то другую: как им помочь или чем их утешить, понять ему было трудно.

Но, после последних слов Лили, Дворник на секунду задумался, посмотрел по очереди на обеих и заметил явное сходство этих двух очаровательных в своей особенной красоте лиц. Он наклонился к Гоголиаде и спросил:

— Так вы её… это…

Лили не дала ему договорить, она вскочила, на лету развернулась и крикнула в лицо Гоголиаде:

— А чего он хочет?!

Но на этот раз её проигнорировали.

Гоголиада ощутила, что ей зябко, или как говорил тут недавно Граф — «промозгло».

Она укуталась в шаль, подошла к камину. С Дворником она могла говорить и через спину, благо он её уже не так занимал.

— Да, я её создала.

Лили грустно кивнула и подтвердила:

— Да! Она мне не мать! Как плохо, что она мне не мать, а гораздо больше, чем мать!

Гоголиада продолжала, словно в помещении и не было никого, а это она так, сама с собой:

— Я беллетристка. Я пишу романы.

Лили подошла к Гоголиаде и обняла её сзади за плечи:

— Мы поём о себе, о чём же нам петь ещё?

Гоголиада уже только соглашалась:

— Да. Пишу я романы о себе, о ком же ещё можно написать честно? Вот такой я была, полюбуйтесь. А теперь они портят мне жизнь, они преследуют меня, они пользуются тем, что их не видят люди и появляются средь бела дня, они пугают меня, они не дают мне жить дальше…

Лили высунула голову у неё из-за плеча и заискивающе взглянула на хозяйку. Та обняла девушку, в голосе было поровну и грусти и любви:

— И ведь никому не расскажешь о вас, никто не может заглянуть мне в душу и помочь, посоветовать, что с ними делать, да просто пожалеть, наконец!.. это ужасно…

Белый Дворник деликатно покашлял, Гоголиада вздрогнула и посмотрела на него, как на сошедшего Бога. Белый Дворник прошлёпал к Лили и шепнул ей на ушко:

— А знаешь, почему она до сих пор ещё не собрала все экземпляры твоей книги… и не сожгла?!

Лили беззаботно сдула гуттаперчевую чёлку с красивого лба:

— Ну?.. Ну… — видно было, до неё стал доходить смыл вопроса Дворника. Она посерьёзнела или, сказать точнее — вмиг повзрослела, и уж совсем нетерпеливо прикрикнула: — Ну!!?

Белый Дворник улыбнулся, показав два ряда зубов и, так и не разжимая их, ядовито процедил:

— Ей ещё никто этого не подсказал.

Лили ещё успела пальчиком закрыть ему рот, мол, молчи, не подсказывай Гоголиаде столь простой и страшный способ!

И тут случилось второе за вечер музыкальное чудо.

Вдруг сама собой заиграла механическая шарманка, стоявшая до сего дня без движения со времён прабабушки Гоголиады. Сначала в ней что-то с лязгом хрустнуло, провернулось и заскрипело, а потом жестяночные и медные стаккато разнеслись по зале и Гоголиаде пьяняще захотелось танцевать.

Следующую картину Дворник наблюдал с каким-то только ему понятным удовольствием.

Гоголиада в танце делала несложные и плавные па, а Лили… словно превратилась в куклу-марионетку, невидимый кукловод дёргал прозрачные нити, и Лили угловато вторила танцу Гоголиады, проделывая точно те же движения, что и хозяйка, да только как-то механически, явно сопротивляясь неведомой силе. Через некоторое время, когда Гоголиада заметила странный танец Лили и, догадавшись о собственной роли, уже специально кружила девушку в замысловатых позах, а затем, окончательно распалившись, она просто «выбросила» Лили за ближайшую колонну. Та, опешив от произошедшего, совсем потеряла способность ёрничать и лишь тихо всхлипывала за колонной.

Но не уходила.

Гоголиада не отличалась наивностью.

Она с дрожью догадалась, кому, собственно, обязана своей первой победой. С восхищением глядя на Белого Дворника, она подсела к нему на диван и их пальцы опять заговорщицки начали сближаться.

— Да, я здесь живу.

— Значит, вы здесь живёте?

— Я работаю, когда все отдыхают.

— Я почему-то вас здесь раньше не видела.

Их пальцы встретились, лихорадочно сомкнулись, сжали друг друга. Десять безумных пальцев бешено ласкались чуть больше мига и разлетелись как кометы, столкнувшиеся в безграничном космосе. Помолчали. И опять:

— Я работаю, когда все отдыхают.

— Я почему-то вас здесь раньше не видела.

— Да, я здесь живу.

— Значит, вы здесь живёте?

Гоголиаде стало спокойно.

Словно все моря мира в эти мгновения утихомирили свои волны и стали — штиль.

Она откинулась на диване и прикрыла глаза. Почему покой — это только миг среди бурь? Неужто суть человеческого бытия и есть в том, чтобы ледоколом «Ермак» пробивать льды этого самого бытия? Наяву нет или почти нет ни чертей, ни крылатых серафимов. А вон нате вам, стоит начать работать с миром, коий у тебя в голове или снах (что, может, и так же — в голове. А может и нет.), как эти создания теперь — вечные твои спутники, и требуют внимания ещё хуже собственных детей. У Гоголиады не было детей. Ей хватало Их. И она знала, что Они — хуже детей, ибо дети вырастают и идут своей дорогой. Конечно, помнят о родителях, чтят их. Вот именно — чтят и стараются помочь. Эти же создания — вечная мука, ибо они не вырастают. Они — какие есть.

Белый Дворник убирал стол, потом взялся за метлу.

По комнатам разносилось мерное пошаркивание белых веточек его волшебной метёлки о паркет.

Что метёт этот дворник?

Да и дворник ли это?

Что выметает этот дворник?

Что такое дворник?

Она услышала его мерное бормотание:

— Я думал, что вы спите, после бала, вот я потихоньку и уберу здесь, что надо убрать… или кого.

Гоголиада ответила не сразу, думала, что он продолжит. Не дождавшись, прошептала: — …Их ведь раньше никто не видел, только я. Нет, ну конечно же, и вы правы, все, кто читал мои романы, все их видели, но — каждый по-своему и сугубо в собственной фантазии, не боле. А уж, чтоб наяву… вы не читали мои романы?

Белый Дворник на минутку перестал мести. Наморщил лоб, перебирая что-то в памяти, затем уточнил:

— А какое у вас сценическое имя?

— Сценическое? — ей даже стало смешно. — Да то же самое, Гоголиада. Читали?

Белый Дворник сник. Продолжил мести и пробурчал:

— Нет, извините, не читал. Я вообще не умею читать. Но только книги, всё остальное — прочту.

Гоголиада даже засмеялась, посмотрела, как старательно дворник метёт чистейший пол на одном месте, и умилилась. Но следующая мысль была куда менее весела:

— Если вы не читали моих книг, то как же вы её разглядели?

Белый Дворник пожал плечами и проронил:

— Работа такая.

Пауза. Этот ответ хозяйку дома не устраивал.

— Тогда как же вы её успокоили?

— Работа такая, — опять промямлил Белый Дворник и стал ещё тщательнее мести пол.

Гоголиада не унималась, даже заводилась:

— Значит, вы здесь работаете?

— Да, я здесь живу… — словно подтвердил Белый Дворник, повернулся к подходившей к нему Гоголиаде и прямо посмотрел ей в глаза. С минуту они молча стояли и было бы похоже, что они играют в игру «Кто моргнёт первым», если бы лица не были столь серьёзны. Лили внимательно наблюдала за происходящим из-за спасительной колонны. От неё не ускользнуло, что парочка видит в глазах друг друга что-то ещё. Первая заговорила Гоголиада, она прищурилась, рассматривая глаза дворника:

— Ой, у меня прическа распушилась, а вы молчите…

Пока дама, не отрывая глаз, поправляла волосы, дворник смутился и стал тереть себе лицо рукавом белой фуфайки:

— А у меня пятно на щеке, и вы не сказали…

На секунду они замерли, вспомнив о Лили, повернули головы в её направлении, Лили им чуть помахала ладошкой, да, мол, и я тут, а как же… Оба встряхнули головами, наваждение глаз-зеркал исчезло. Дворник взялся за свою метлу, Гоголиада стала теребить шаль, что-то обдумывая. Наконец она решилась:

— А вы не могли бы остаться?

Белый Дворник посмотрел на неё внимательно, она не отвела взгляд. Он, держа метлу наперевес, подошёл к ней вплотную и, прямо у её ног провёл метлой по паркету, словно расчищая ей путь:

— Я мог бы остаться.

Гоголиада сделала шаг вперёд на расчищенное место:

— И что же вам мешает?

Белый Дворник отошёл на шаг и вновь провёл метлой перед её ногами, путь становился всё свободней:

— Незнание. Незнание моей работодательницы, что я вам нужен.

Она опять сделала шаг по расчищенному, и продолжила спрашивать:

— А работодатель? Он ничего не скажет?

Вновь взмах метлы и Белый Дворник запросто улыбнулся:

— Не скажет. Зачем ему говорить? Он всё знает и вполне счастлив от этого.

Вновь шаг вперёд и новый вопрос, похожий на констатацию: — … Кто ваш работодатель?

— Я сам.

Гоголиада протянула руку, говоря жестом: «Дай», Белый Дворник обернулся вокруг и поискал глазами, не найдя больше ничего взял с камина вазу, вынул из нее цветы, ваза оказалась без дна, и он, вместо рупора, подал её Гоголиаде.

— Где ваша работодательница? — деловито осведомилась Гоголиада, и Белый Дворник в реверансе подал ей и цветы.

Гоголиада поднесла «рупор» к губам и пространство оглушил её усиленный вазой-рупором крик:

— Он нужен мне! Пусть он останется!! Он мне нужен!!!

Она улыбнулась и надела рупор ему на голову, как шлем:

— Пусть останется…

Как фарфоровая статуэтка, она наклонилась к нему и отставила ножку, он снял импровизированный шлем и прикрыл от ненужных глаз их поцелуй.

Хлопнуло распахнувшееся окно, и полетели осколки разбившихся стёкол.

Полыхнувший морозный ветер вынес штору вместе с гардиной на середину залы.

С грохотом на пол были опрокинуты столовый сервиз и ваза времён китайского императора Ли Бо Шина.

Испугалась только Лили.

Эти двое ничего не заметили.

А зря.

Под аккомпанемент проливного дождя с молниями и громом, под литавры вынесенного порывом ветра окна, невесть откуда в залу явилось видение ещё одной заметной фигуры. На первый взгляд, этой женщине было что-то чуть более тридцати трёх. Вся в чёрно-красном одеянии, накидках и балахонах, однако ничего из одежды не прикрывало прекрасных в своей стройной длине ног, обтянутых чёрным капроном. Это был триумф рока и подиума, Сама Пиковая Дама не явилась бы столь торжественно и величаво царственно. Но, как нам не трудно догадаться, триумф сей оценить было некому. Почти. За одной из колонн продолжала прятаться Лили.

Появившаяся дама продефилировала по зале, замерла возле целующихся Белого Дворника и Гоголиады, оценила обстановку, заметила Лили и подошла к ней. Вначале могло показаться, что Лили не на шутку испугалась появлению загадочной гостьи, может, даже так оно и было, но когда та подошла, они поздоровались поцелуями в носик. Дама жестом спросила, видела ли Лили эту парочку, Лили безнадёжно махнула рукой, тогда дама сделала ей знак: мол, смотри, в дело вступает профессионал.

Она подошла к целующимся, бесцеремонно уселась на стол за Белым Дворником и постучала кулачком ему в спину, словно в дверь:

— Сударь, у вас вся спина сзади! — и сама деланно засмеялась. Ветер парусами раздул по замку тяжёлые шторы. Дама, прервав смех, продолжала:

— Что вы здесь делаете, чумазый? Давеча, в Сантрофе, я видела такого же… о, Гоголиада, доброй ночи, отгадайте же, милочка, кого же я видела давеча в Сантрофе? Небольшая подсказка…

Целующиеся вздрогнули и только сейчас заметили непрошенную гостью. Дворник недоумённо уставился на наряд и боевую раскраску Дамы Вамп. Гоголиада устало закатила глаза к небу и, зная наперёд все слова гостьи, процитировала саму себя:

— «Он ещё не молод второй молодостью, он ещё игла граммофона, зависшая между песнями и неловко шипящая, он…» Дама нервно дёрнулась и перебила хозяйку:

— Откуда вы всё знаете? Ах, да…запамятовала…

Она переменила позу, описав в воздухе выпрямленными ногами полукруг, балетная школа, трюк «ножницы», на мужчин действует безотказно, ведь им стоит только на миг показать бельё и — он ваш. Её не смутил внимательный взгляд голодранца, она не эта пустышка Лили, её не сбить с толку никакими сюрпризами. Смотрит? Видит?

Вот и замечательно, значит — не зря старалась. Более высокомерно продолжила, обращаясь к дворнику, но глазами скосив в бок:

— Она всё про нас знает, она не дает помечтать, фу, капризная! А вы — миленький.

Что вы тут делаете?

Белый Дворник сразу-то и не нашёлся:

— Я этого вот…

Но, даме этого вот и не требовалось, дама была, видимо, опытна и догадлива:

— Ах, вот оно что… вы под-ме-та-ете! Романтично как! Вас никогда не лишали права гражданства? Нет? Странно, но я ещё не разочарована, я надеюсь, что вас ещё лишат, ведь здесь всегда нехватка дворников, потому что их регулярно лишают гражданских прав… и высылают… а, может, вас уже выслали? — с надеждой или мольбой в голосе продолжала дама. — Ну скажите, ведь вас выслали! Сюда! Вас сослали из Чистой Страны сюда, в это гарантированное убожество, в этот мусороотстойник, вас назначили сюда Дворником, в Чистой Стране всегда переизбыток дворников, ведь она чи-истая, им даже девать некуда свою чистоту, вот вас и сослали… чудовищно!.. вас постигла моя участь, меня тоже лишили гражданских прав на небе! И вот я здесь… перед вами…

Белый Дворник решил подыграть даме и нараспев продекламировал:

— Вы сошли на серебряном облаке в поиске света!

Дама не поняла намёка, казалось, любая человеческая фраза способна воспламенить эту женщину. Она истерично закатила глаза и вскрикнула:

— Нет! Меня сбросили! Повергли во мрак!

Тут уже не выдержала Гоголиада, она строго прикрикнула на даму:

— Пика, перестань ломать комедию.

Тогда Белый Дворник узнал, как зовут и эту непрошеную гостью. Действительно, как могли назвать её иначе, чем дама Пик? Однако же она — Пика, острая, значит. Ну, ничего, ничего.

В это время Пика уже обращалась непосредственно к Белому Дворнику, теребя его за рукав и нашёптывая на ухо:

— Попытайтесь отгадать, мы же с вами родственные души, ещё никому не посчастливилось меня выслушать, а вы можете, так попытайтесь, угадайте, кто лишил меня гражданства на НЕБЕ?

Белый Дворник прищурил глаз:

— А вы были на небе?

Пика кивает, она забыла всё своё высокомерие, она кивает голодным псом перед куском мяса. Дворник с той же интонацией спросил:

— И как оно там?

Словно молния полыхнула в глазах Пики, эту женщину нельзя было злить:

— Классиками становятся сразу, либо никогда! Классик этой земли сказал: «Идеи носятся по небу!». Я была на небе! Там такие как я носятся в пространстве, наги и свободны!.. пока их не выцарапают оттуда и не нацарапают здесь, на бумаге, пока не лишат…

На этот раз испугались все. Кроме, пожалуй, дворника.

Он повёл себя так: резко вскинул руку, и Пика с Лили замерли на полуслове и полу-движении.

Поднял уроненную было метлу, по-солдатски вскинул её на плечо, отмаршировал назад несколько шагов, словно для разгона, затем, как ружьё, снял метлу и резкими, размашистыми движениями начал мести. С каждым махом его метлы, Лили и Пика в каком-то механическом мульте меняли позы, приближаясь к Гоголиаде. Это были скорее осмысленные позы, чем просто движение в сторону хозяйки. Это замирали и менялись картины жизни писательницы. Причём те картины, кои не вошли в рукописи этих двух книг и, следовательно, специально пропущенные Гоголиадой, по только ей известным причинам. Может, интимным причинам, но — приватным — уж точно. Так у умирающих проходят перед глазами куски из жизни. Но — умирающим уже поздно что-то понимать и изменять. А Гоголиада забыла даже, что эти приватные картинки с ней видит так же и Белый Дворник. Она широко раскрыв глаза следила за ними и угадывала, где и когда что было, и что из этого было не так, как хотелось бы. И вырисовывалось, что делать теперь. А отгадка была очень проста и всегда под боком, каждую секунду её жизни — рядом. Ведь она — писательница… О, Боги-Боги, как всё просто! Как прост Ваш замысел этой простой жизни…

Впервые за многие годы Гоголиада возблагодарила Богов за то, кем родилась. Или за то, что этот странный человек ворвался в её жизнь. Или за всё вместе. Теперь она понимала, что ей не надо умирать, дабы решить — что есть её жизнь, и что с этой жизнью делать. И особенно — что делать с прошлым. Кто-то сказал, мол, наша жизнь — это воспоминание о жизни. То есть, о том, что было. Жизнь это — память.

Но, чем отличаются воспоминание о происходившем во сне, и воспоминание о реальной жизненной ситуации? Да — ничем. Кроме нашего собственного знания о том, что есть что. А если перепутать? Ведь тогда и не разобрать, что было, а что приснилось. А чем отличается память о твоих произведениях, действие в которых тобой точно так же выстрадано, как в жизни? Чем она отличается от воспоминания о реальности? Да и что более реально? И, ведь… всё можно просто переписать.

И когда уже Пика и Лили оказались поверженными у ног Гоголиады, к ним подошёл Белый Дворник, указал на Гоголиаду и спросил Пику:

— Это ты?

Пика хлопала испуганными ресницами, всё, что могла она сделать сейчас — это кивнуть.

Кивает.

Белый Дворник обратился к Гоголиаде, указывая на Пику:

— Это ты?

Гоголиада согласно опускает взор.

Белый Дворник, похожий на пророка Моисея пророкотал, обращаясь к Пике:

— Где небо?! Где ты была?! Была ли ты?!!

Шарманка не заставила себя упрашивать.

В этой допотопной коробочке опять что-то щёлкнуло, побряцало и в залу полилась механическая мелодия. Опять пришло время кукол.

Гоголиада поднимает вверх правую руку и Пика с Лили в том же механическом мульте, угловато и искусственно поднимают руки, вторя ей, как куклы кукловоду.

Здесь не нужны были нити, ведь они — не больше, чем её собственная фантазия, отражение мысли, формулировка. Гоголиада, и никто боле, здесь хореограф собственного творчества, она правит бал, она расставляет партии и создаёт их жизнь от начала до слова «конец».

Она вспомнила, как в детстве вырезала с сестрой из картонок стены кукольного домика, как они раскрашивали этот домик и изнутри, и снаружи во всевозможные небывалые цвета. А потом придумывали жизнь внутри домика. Потому что их куклы в этом домике жили. Смеялись, болели и плакали, ходили друг к другу в гости, ели и болтали. Они, куклы, делали всё, что нужно было их хозяйкам. Так чем же отличны от этого детского бреда её теперешние забавы? Откуда в них сила и есть ли в них воля? А если есть, то кто наделил эти несущества такими дарами? Да кто же ещё?

Она? Но, тогда, как? И где тот момент, когда был утерян контроль? И почему он был утерян?

Обычное человеческое недомыслие? Нет предела… нет предела…

От такого количества вопросов и ответов Гоголиада растерялась, потом разозлилась.

Взяла, и со всего маху обрушила, повергла измученных неестественным танцем Лили и Пику себе в ноги.

Воцарилась пауза.

Каждый думал о своём.

Первой в себя пришла Пика.

Поняв, что прямая опасность миновала, она ползком начала приближаться к Белому Дворнику, который к тому времени успокоено присел на диван и прикрыл от усталости глаза. Пика подползла, схватила дворника за белый рукав телогрейки и страстно зашептала на ухо:

— Если бы вы меня поймали! Я бы смогла стать королевой под вашим пером.

Белый Дворник вздрогнул и встал на диван прямо в сапогах, так как увидел, что Пика явно хочет завладеть метлой. Диван теперь напоминал пьедестал, с застывшей на нём «статуей Свободы» в образе дворника. Вместо факела «статуя» держала метлу, к которой тянулась Пика. Она цеплялась за телогрейку, висла на дворнике, но дотянуться не могла.

Пика сменила тактику, теперь она попробовала уговорить дворника:

— Хочешь, я стану Принцессой, ну графиней, ну Джульеттой, наконец! Да ты только подумай: ни одной смертной это не под силу, они из мяса, а мясо портится, и мечты не исполняет! Ты ведь… Вы ведь умеете писать! Все дворники умеют писать!

Напишите на моей судьбе продолжение, второй том! Вы ведь можете это, а я буду обвиваться вокруг вас ласковым плющом, я разогнусь, я поднимусь… к Солнцу, к свету… обратно… на Небо…

На последних словах Пика прыгнула, но и теперь ей не удалось выхватить метлу, и этим не преминула воспользоваться Лили, внимательно наблюдавшая всю эту сцену.

— Он хотел отогреть меня! — капризно прикрикнула Лили на сестру.

— Тебя? Он?! ХОТЕЛ?!! — Пика только скривила губы, чтобы не захохотать. Она отошла немного в сторону, уступая младшей место: ну, мол, дитятко, давай-ка, дуй, а мы тут поглядим, что у нашего карапуза выйдет…

Лили не заставила себя ждать. Она взялась за дело обстоятельно:

— Да! Меня!

Повернулась к Белому Дворнику, улыбнулась ангельски, посмотрела ласково и чуть грустно, зашептала страстно и вкрадчиво:

— Ты же помнишь? Это же у меня память девичья, а ты должен помнить… Мой творец!

Повелитель метлы! Напиши моё продолжение, сотвори мне второй том! Зачем тебе все они?! Я молодая, я гибкая и красивая, я то чудо, кое ты в силах сотворить веточкой этой живительной метлы!

Тут нервы Лили так же сдали, и она дикой кошкой прыгнула вверх, но даже до кисти дворника не дотянулась. Тогда девушка стащила Белого Дворника за лацкан телогрейки с «пьедестала», вскинувшись и, оборотившись уже настоящей пумой, прыгнула ему за спину и вцепилась в волосы:

— Ты только напиши МЕНЯ, и весь грёбаный мир будет у твоих ног, что ты черканёшь на листке, то я и внесу в этот мир, как ты пожелаешь, так я и буду зваться, лелея и оберегая тебя, своего живого БОГА…

Она уж очень сильно рванула своими маленькими пальчиками и выдрала из головы бедного дворника порядочный кусок волос. Обнаружив, что её пальцы в чём-то неприятном, Лили чуть притормозила, но не опомнилась. Она только заметила, что дворник схватился за голову и ему больно. Но сострадание у вечно юного создания давно путалось с собственным горем, и она продолжала, постоянно наращивая темп, переходящий в истерику: — …ой, ты смертен, но это не помеха, это ничего, ничего, мы успеем, до того как я тебя похороню, успеем! Мы проживем тысячу написанных тобою жизней — томов, ведь жизнь — это книга, и только Бог может написать их хоть тысячу! Хочешь, мы станем пиратами, и будем пускать на дно огромные бригантины, а затем…

Её колотит, лицо постоянно меняет форму — то она ведьма, то — богиня, она — сырой материал писателя, она — всё, и она — ничто! Истерика девочки неисчерпаема, горе — безмерно, надрывно плача, она запускает бумерангом последний свой аргумент: — …мы будем ками-ка-адзе, со скоростью грома мы направим свой начиненный толом самолёт во вражий эшелон с атомными боеголовками! Мы разобъё-ёмся на куски, мы пожертвуем свои жизни ради нибудь-чего! Да-а!!! Банза-ай! Не-ет! Не-е-ет!!! Это я разобьюсь, а ты снова меня оживишь в следующем томе!!!..

Жалок ребёнок в своих мечтах о спасении, когда спасения нет. Лили теперь тихо плачет, дело проиграно, отходит, оттирая с рук прилипшие волосы дворника.

Белый Дворник сел в позу мыслителя.

Всё, блин, приехали…

И всё-таки создания бывают гораздо опасней создателей.

Пика.

Повернула голову и довольно, даже плотоядно улыбнулась.

Она медленно наклонила голову и скосила глаза, разглядывая свою левую грудь.

Декольте нервно вздрагивало, дворник увидел, как бьётся о перегородки рёбер сердце Пики. Не успел он поразмышлять над тем, откуда сердце у литературного персонажа, как Пика поднесла к своей левой груди пальцы и острыми ногтями обеих рук методично разорвала кожу. Кровь полилась по чёрному платью, став бурой. Пика с усилием втолкнула пальцы в разверзнутую рану и раздвинула рёбра, как опоздавший ездок двери лифта. В кровавом месиве показалась тонкая ткань пульсирующего сердца, покрытого белыми прожилками.

Пика левой рукой не позволяла рёбрам сомкнуться, а правой поддела своё сердце как грушу и одним рывком вырвала его из груди. Дворник почувствовал ледяные потоки, полившиеся по позвоночнику вниз. Обычно пот бывал горячим…

Пика встала на одно колено и окровавленной рукой протянула Белому Дворнику продолжавшее биться сердце. Сознание не покидало её, но голос стал глуше:

— Ну, съешь яблочко… Ты же сам смеешься над её юношеской непосредственностью!

Я уже знаю жизнь, я уже многое умею, откуси яблочко! — Пика ткнула своё сердце дворнику прямо в лицо. — Разве сравнится отсутствие морщин с той, коя уже знает и может?!

Свет стал тускнеть. Канделябры забыли о своём предназначении и перестали светить.

Подуло сыростью и заброшенностью. Промозгло. В рояле отсырели струны и неестественно напряглись. Пауза.

Белый Дворник не выдержал.

Он берёт метлу и «выметает» Пику и Лили к камину, он даже лупит их метлой по спинам, но они теперь и не думают противиться, а только послушно следуют указке метлы, как-то даже легко «сметаются» и ложатся вокруг сидящей Гоголиады, как каменные львицы. Полны достоинства и изящности. Гениальные произведения даже в проигрыше остаются непререкаемыми в искусстве быть классикой. У Пики нет и следа крови, грудь продолжает соблазнительно блестеть из-под декольте. Лили полна дерзновенного достоинства.

Белый дворник посмотрел на эту идиллию и встряхнул головой.

Потом, шаркая тапочками и усмехаясь, он начинает просто подметать.

Наверное, он их простил.

Кстати, а слово «простил» тоже происходит от слова «просто»?

Неизвестно, сколько продолжалась эта картинка, но нарушила её на этот раз Гоголиада.

Она поднялась и пошла навстречу Дворнику, по пути собирая с пола хлопушки и прочий праздничный мусор. Гоголиада и Белый Дворник остановились в своём дружном рабочем порыве, только когда оказались друг против друга, меж ними красочный мусор в её руках. Она постаралась как можно глубже заглянуть в его глаза и спросила:

— Скажите честно… Вы их отвергли… потому что знали, что с ними ничего не выйдет?

Белый Дворник только меланхолично любовался ей и глупым эхом повторил:

— С ними ничего не выйдет…

Лицо писательницы посерело.

Нам остался неясен ход беллетристской мысли, но реакция была таковой — Гоголиада швырнула в лицо дворнику мусор и закричала каким-то диким голосом:

— Да! Ничего с ними у вас не получится! Пика — уже написанное продолжение Лили, а перед Лили ещё был…

Белый Дворник не стал этого дослушивать. И, может — зря. Он взял её руки в свои, нежно поцеловал пальцы и примирительно сказал:

— Нет. Я не потому их отверг. Да я их и не отвергал. Я их полюбил. Они такие милые, живые, хотя и книги, много фантазии… я даже решил научиться читать.

Гоголиада ещё не включила тормоза, продолжала нервно и резко:

— И вас не удивляет?

— Что?

— Что «такие живые, хотя и книги»?

Белый Дворник, видимо, обладал ангельским терпением. Он ещё раз взял её выхваченные было руки в свои, опять поцеловал и шепнул:

— Нет, не удивляет.

— А, «работа такая»!

— Их ты написала, какими они могут быть ещё?

Гоголиада почувствовала себя маленькой девочкой, принявшей велосипед за быка.

Она глупо и немного некрасиво растерялась, что бы скрыть румянец — присела, собрала брошенный хлам, поднялась и утвердительно спросила, даже, предварительно, кивнув:

— Значит…

— Значит… — кивнул Белый Дворник.

Они бы, по логике, должны были в этот момент сентиментально обняться и она бы поплакала от счастья на его мужественном и терпеливом плече… но им мешал мусор, который Гоголиада теперь продолжала судорожно сжимать своими писательскими пальчиками. Тогда Белый Дворник нежно взял у Гоголиады этот красочный хлам, отнёс его к камину и выбросил в пылающий зев. Вид огня, захватившего новую бумажную добычу, заставил дворника остановиться и замереть, на секунду позабыв о Гоголиаде. Конфетти горели ярко и истерично.

Белый Дворник шмыгнул носом и продекламировал:

— Горит в камине старый хлам, сжигают люди память.

А потом вдруг повернулся к Гоголиаде, и она заметила, как огонь отразился в его левом глазу, и зрачок показался красным и пылающим. Он криво улыбнулся и громко спросил:

— А ты никогда не жгла в камине рукописи?

Эхо вопроса пронеслось по балюстрадам залы.

Гоголиада отшатнулась, и наваждение затмило её взор.

Под жгуче раздирающую сознание музыку, хлынувшую из пустого рояля, она увидела как Пику и Лили словно засасывает в жерло камина, они визжат от страха и боли, цепляются пальцами за углы, а неведомый ветер сдувает их в огонь. Вдруг резко всё прекратилось, Гоголиада увидела, что её девочки опять просто лежат, греясь у самого жерла.

Но её поразила реакция Белого Дворника, который же просто не мог видеть всё это!

Он сломя голову подбежал к камину и, взяв Лили и Пику за руки, по очереди помог им сойти. Девушки сразу же ощутили себя на подиуме и грациозно направились вглубь залы.

Белый Дворник в ужасе даже вскрикнул:

— Нет, нет! Как же можно! Как же можно? Живые они… — помолчал немного и заискивающе спросил Гоголиаду, — Это все равно, что самосожжение, да?

Гоголиада устало опустила глаза и только согласилась:

— Да, как самосожжение…

Если бы у Гоголиады были соседи, то этот вечер, затянувшийся у эксцентричной писательницы глубоко к утру, показался бы им, по меньшей мере, странным.

До самой зари в доме играл рояль прекрасные лёгкие вальсы, а под эти волшебные звуки по зале двигались, плыли и скользили танцующие вальс вчетвером — мужчина, одетый во всё белое и не снявший треух, женщина, счастливая впервые, и две девушки, странные в своих нарядах. Они кружили, взявшись за руки или полуобнявшись, менялись партнёрами, в замысловатых па создавали венок из тел, напоминающий семейную фотографию, где все улыбаются и счастливы, да они просто наслаждались танцем, хореографом в котором теперь была сама Судьба.

Но, если бы соседи действительно были… то, может, они бы увидели совсем другое, может, это нам так померещилось.

Глава III

«И это… любовь»

Опять же, осталось не совсем ясным, какой именно по счёту наступил день после вышеописанных событий. Может и следующий. Скорее всего, это было раннее утро, пришедшее сразу за священной ночью. Но дело было так:

На покрытом фиолетовым бархатом столе, прямо посреди залы, стояла Гоголиада.

Её розовое бальное платье было накрахмалено и отблёскивало перламутром. Справа от Гоголиады сидела на столе Лили и радостно хлопала в ладоши, слева грациозно расположилась Пика и методично пришивала к платью Гоголиады разноцветные ленты, которые заправским фокусником вынимал из рукавов своей белой телогрейки Белый же Дворник. Ленты пришивались к рукавам платья, так, что в итоге сама Гоголиада становилась похожа в своём платье на облако, а переливчатые ленты на раскинувшуюся по этому облаку радугу.

Идиллию дополняла музыка. Опять в соседней комнате играл Шопен, звуки его вальсов разливались по дому, наполняя мелодией каждый уголок и пьяня без вина.

Свечи радостно и даже с треском горели в тяжёлых золотых канделябрах, их свет танцевал на стенах и потолках, подхватывался и отражался радугой в руках Гоголиады. Лили весело и заразительно смеялась, словно ускользающее детство вновь впорхнуло в её уставшую душу. Дворник купался в женском внимании, грациозней льва вынимая из манжета очередную ленту. Пика… о, Пика поражала своей скрупулёзностью и аристократическим изяществом. Все четверо так захвачены происходящим, что если бы в этот момент рухнул в тартарары весь мир, то, пожалуй, никто бы и не вздрогнул.

Это была картина, напоминающая… улыбающегося человека.

Но мир не очень любит подобные картины.

И он (мир), поспешил скорее вмешаться, явив посредником знакомый уже персонаж.

Сквозь не очень ухоженный сад, даже, можно уточнить — диковатый сад, под глухой гвалт невесть откуда взявшихся ворон, к усадьбе Гоголиады пробивался радостно-ошалелый Граф. Его походка не отличалась твёрдостью шага. Руками он отбивался от ворон, а казалось, наоборот, хотел поймать привидение.

Через некоторое время дверь внизу грохнула и музыка в зале ушла на второй план, уступив сквозняку. В комнату ввалился Граф в смокинге, чёрном в белую крапинку.

Он неистово отряхивался и радостно орал:

— Милочка-моя-добрутро-вот-я-и-у-вас! Вороны! — на этом восклицании все присутствующие застыли и удивлённо подняли бровь. Граф, размазывая рукавами по костюму птичий помёт, продолжал, — Простите меня, изгадили мне весь камзол, злыдни, загадили как Бог черепаху! Чёрт побери, такое впечатление, что вороны со всего города слетелись на ваш дом! Я не успел выйти из экипажа, как тут же стал вороньей канализацией, каналья им в бок! А ещё божья тварь с крылами!

— А может, это вас чайки изгадили, мсье? — меланхолично поинтересовался Белый Дворник.

— А, может и чайки, поди их разбери… — отозвался Граф, отряхиваясь, — Как птицы на мёд… я только и успел, что глаза закрыть.

Лили и Пика подходят к Графу и, пользуясь тем, что он их не видит, тихонько берут его за лацканы и отводят к дивану, усаживают. Он повинуется, как будто собственному порыву сесть. Все ждут, что он увидит обновлённую Гоголиаду. Не видит, занят собой, отряхивается. Девушки стоят по обе стороны от Графа, осторожно пальчиками поворачивают его лицо по направлению к героине.

— Ну и сквозняки у вас тут… — бурчит Граф.

Тогда девушки указательными пальчиками разводят губы Графа в улыбку. До старика дошло. Он увидел-таки хозяйку дома, хлопнул себя ладошкой по лбу и начал фальшиво декламировать:

— Рафаэль мой, Рафаэль, как он вас-то проглядел! Ну, какой он Рафаэль, коль он вас-то про-гля-дел?!

Дальше Граф повёл себя следующим образом — он встал, расправил стариковские плечики, втянул живот и борцовской походкой направился к Гоголиаде. Должно быть, походка должна была символизировать молодецкую удаль. Этаким крендельком он начал дефилировать вокруг стола, на котором стояла Гоголиада, и интимно рассказывать:

— Случалось, говаривал он мне: «Знаете, Граф, мне осталось совсем немного до Творца! Творец создал людям глаза, а я эти глаза людям, почти открыл». Хорошо сказал, шельмец!

На этих словах граф вынул из внутреннего кармана смокинга ножницы и начал по одной разрезать ленты меж рук Гоголиады. Ленты разлетались в стороны, оставаясь висеть на рукавах писательницы, как цветные перья крыльев. Граф продолжал:

— Он освободил натуру, он убрал всю ложь, кою люди сами напридумывали. Шкура должна быть у зверей, они с ней рождаются, и это правда. А у людей есть кожа, и она — прекрасна, она — божественна! Рафаэль мой, Рафаэль, он первый нарисовал на холсте свой мир, и этот мир, изначально был чист, был Раем. Рафаэль создал этот Рай на холстах, он открыл его в себе, представляете, Рай — это я, САМ.

Восхитительно!

Ленты закончились и теперь все они, разрезанные ровно посредине, удивлённо висели вдоль рук Гоголиады. Граф поднял глаза, полюбовался результатом своего вмешательства, кивнул сам себе и продолжал:

— Вот, чем мне нравятся ваши книги, Гоголиада, тем, что это долгий путь внутрь себя, к первородному, к догрехопадению, к чистоте, к собственному Раю. М-гм. Да.

Рай — это я сам.

Граф берёт Гоголиаду за руку и ведёт к дивану, не обращая внимания на то, что она стоит на столе. Белый Дворник едва успел подбежать и подхватить Гоголиаду на руки, что бы помочь спуститься со стола. Эти эволюции услышал граф. Он обернулся, увидел дворника, но даже не удивился, мысль его была далеко, она плыла по просторам искусства. Но дворник раздражал. Граф повернулся непосредственно к Белому Дворнику и холодно сказал, а может, бросил, или даже выбросил дворника из головы:

— Принесите нам кофе, мальчик! Видите, люди общаются, не мешайте.

Брови Белого Дворника от удивления превратились в дугу. Он так же округлил глаза и как глухонемой «промэкал» графу, мол, не понимает.

— А, тяжёлый случай… — снисходительно согласился Граф и, жестикулируя, заорал убогому, — Кофе! Пить!! Понял?!!

Белый Дворник так и остался стоять, вкопанным одной фразой.

Граф увёл Гоголиаду к дивану, она садится, он встал исполином за её спиной.

Лили и Пика в ожидании продолжения и поддавшись любопытству, присели по обе стороны от Гоголиады. А может быть, они уже чувствуют интригу. Ведь они — персонажи, а в литературе куда без интриги? Можно, конечно, но — недолго.

Пауза пророкотала по дому писательницы.

Паузы всегда что-то означают. Или предвещают, или дают возможность оценки. Но, оценивать было пока нечего. Ведь не оценивать же беспардонную самовлюблённость графа! Он не со зла. Он не настолько крупная фигура, чтобы иметь право на Зло. У него взаимная любовь к самому себе. А когда человек влюблён, он с наслаждением мазохиста идёт на жертвы ради объекта своей любви. Особенно легко, если в жертву приносится кто-то другой. Но, впрочем, Бог ему судья, а не мы. Хотя, с другой стороны, из-за того, что Бог в большинстве случаев является единственным судьёй и имеет обыкновение спать во время процесса, и происходят всевозможные казусы в жизни жертв и приговорённых.

Дворник остался у стола, он — наблюдатель, ему то и остаётся теперь, что теребить метлу, ломая на ней ветки.

Гоголиада взяла девушек за руки, они прильнули к ней. Она ещё успела подумать, мол, странно, впервые её девушки её не пугают, а самоё их присутствие — успокаивает.

Граф испил паузу, насладился вниманием и начал издалека:

— Гоголиада… Кто знает, когда мы умрем… Мы, писатели, народ в плане здоровия неблагонадежный, сами говорили про руки свои… — Здесь он вздрогнул и начал говорить быстрее, пытаясь прогнать воспоминание. — Этой ночью я не сомкнул глаз, вы уж извините меня за благие намерения… но судьбу я вашу почти устроил.

Почти. Не хватает лишь вашего на то согласия…

Граф выпрямился первоапостолом и поднял вверх перст указующий.

Гоголиада съёжилась и многое поняла, поэтому затаилась и ждала. В левом виске звенело.

Лили посмотрела на Пику, и догадалась приготовиться слушать во все уши.

Дворник сломал пучком три ветки.

Граф вещал:

— Так вот, этой ночью я провел пресс-конференцию в вашу честь, в честь Вашей Новой Книги, я, так сказать, прощупал возможности… а возможности оказались шаткими. Вы же знаете, что ваши книги вызвали резонанс у общественности, одни их боготворят-с… другие, наоборот, извините-с, хаят-с… а уж редакторы, этот барометр общества, эти деньгосчитатели… они не готовы были выложить даже половины ваших прошлых гонораров… они, ради Бога, ещё раз извините-с, в вас почти не верят! Но!!!

Это «но» Граф, со всем своим апломбом, выдал как победный клич команчей, отбивших остов сгоревшего вигвама.

Во время дальнейшего монолога, он будет вынимать обеими руками из карманов своего пиджака монеты и бросать их в воздух. Монеты посыплются на Гоголиаду, она их не почувствует, но Лили и Пика будут стараться поймать монеты, но те раз за разом проскользнут у них сквозь пальцы. Девочки опять и опять будут ловить монеты, но… Да, именно это НО.

А Граф уже торопился, он почти кричал:

— Я ухватился за это «почти», я вывел НАШ корабль из бури. Весь свет знает о Вашем шатком здоровии, я сыграл на этом. Я сообщил издателям, присутствовавшим на пресс-конференции, что книгу мы написали вместе. А это бестселлер. Факт. Они дали залог, они оплатили нашу поездку в Рим, где ваше здоровие оправится, они даже купили нам особняк в Риме, чтобы ничто не отвлекало Вас от окончания создания гениального произведения, этакой книги, рожденной в содружестве гениев… мало того, они переиздадут все ваши книги, включая сожженный дневник, коий, если вы постараетесь и восстановите, будет издан миллионным тиражом. Тираж — миллион, ведь эта книга, вышедшая из огня, прошедшая сквозь огонь, к вам, читателям!..

Рукописи… горят… но восстанавливаются!!!

Резкое бросание монет, залповое. Фейерверк золота. Звон. Звон стоит в доме.

— Да здравствует содружество гениев! Да здравствуют переиздания! Да здравствует лечение бренной плоти! Да здравствует Рим и покой!

Пауза, тишина.

Все замерли.

Внимательные статуи окружают писательницу.

Все взоры на Гоголиаду.

У дворника осталась последняя ветка в метле.

Гоголиада, силясь в себе, разомкнула губы:

— Но у меня нет этой книги.

Лили и Пика завизжали от горя. Их никто не услышал, ведь они — книги. Никто, кроме двух сердец, бившихся доныне в унисон. И эти сердца оглохли от визга.

В полной тишине, Граф сыпет монеты на голову Гоголиаде, девушки с ненавистью смотрят на хозяйку.

Пауза, могильная тишина.

Гоголиада разлепила иссохшие губы:

— У меня есть кое что…

Обвал звуков.

В соседней комнате сошёл с ума Шопен и паяцем с размаху ударил по тонким клавишам, исполняя сразу все свои мелодии в каком-то диком темпе. Девушки танцуют в восторге, их танец — ритуальный пляс, Граф хохочет и аплодирует, а, увидев дворника, орёт:

— Эй, глухонемой, подай нам с дамой кофе!

Всеобщий вакханальный грохот прерывается и отчётливо слышна просьба Гоголиады:

— Подай нам с графом кофе… Пожалуйста…

Белый Дворник вздрогнул и нечаянно сломал последнюю ветку.

С новым напором грохнуло веселье в доме Гоголиады.

Дворник потерял очертания лица. Он весь стал каким-то белесым и призрачным, как воспоминание о тумане. Не медля, а только очень медленно, он на подносе подал присутствующим кофе и уходит, волоча вослед себе ободранную метлу.

Нам никогда не понять людей.

Нет, конечно, нет, и Вы во сто крат правы — всех можно понять.

Но как просто понять всех по отдельности от каждого.

А вот свить из этого понимания единое гнездо, тёплое и уютное для каждого беспомощного птенца… это и называется жизнь. Мы смеёмся, когда кто-то бравурно торжествует: жизнь удалась! О, слепцы! А сколько из Вашего гнезда вывалилось птенцов… Да, люди сильны, и в отличие от желторотых птенцов, не все принимают мученическую смерть, вывалившись из тёплого гнезда. Не все. Но даже если и не смерть, то мученическую жизнь примут все вывалившиеся. Благо, если ненадолго.

Благо, если падающего подхватит новое гнездо, или он(а) на столько силён (сильна), что создаст собственное гнездо, именуемое жизнь. Благо, если так. Но может ли удаться жизнь, если память хранит имена выпавших? Выпавших и обречённых на мучение. Кто не думал об этом, тот и не дочитает это писание до сего момента. А кто задумался, с тем мы посмотрим далее, авось у нас что и получится?

Писательница ещё в некоем оцепенении или трансе от произошедшего.

Все чувства, желания, страхи и надежды, мечты и отчаяние — переплелись в один змеиный клубок у неё в голове и не хотели выстроиться хотя бы в список. На этом свете мечты сбываются, но сбываются — как будто издеваются. Перед глазами мелькали картины её жизни, лица и ситуации, чьи-то слова клокотали в ушах, перемешиваясь меж собой, хотелось заорать во все связки, чтоб лопнули они, эти связки, с людьми и их лицами, словами и ситуациями.

Девушки повели Гоголиаду к камину, усадили её там, благоговейно подали с полки черновики, сами поудобней уселись рядом, как всегда, по обе стороны от неё, как сфинксы. А что в это время делает Граф?

Граф укладывает поудобнее своё тело в кресло, в ожидании чтения. Ещё размышляет, покурить или не покурить… ах, чёрт, да ведь и не курил никогда, так стало быть и неча.

Гоголиада перебирает черновики, глухо и монотонно начинает чтение:

«Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться… Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости в делах, даже и таком, как погребение, я завещаю это здесь, в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности. Предать же тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом, стыдно тому, кто привлечётся каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим, прошу покрепче помолиться о моей душе, а вместо всяких погребальных почестей угостите от меня простым обедом нескольких не имеющих насущного хлеба…» Пока писательница читала сей текст, даже ветер умолк в саду. Шторы перестали настырно топорщиться и застыли часовыми на страже, преградив путь сквозняку.

Девушки заслушались, и никто не обратил на Графа внимания. А между тем Граф был не молод. Да и не спал ночь. Да и Гоголиада читала монотонно. И душновато стало в комнатах без свежего воздуха с улицы. В общем, прикорнул Граф.

Плыли перед убаюканным графским взором солнечные пляжи далёкой Италии, а вот есть ли там пальмы и негритянки? Да хорошо бы, если б и были… Как ни высоко было положение Графа в обществе, а вот не случалось ему по заграницам побывать, на тамошнюю жизнь посмотреть. В картинках фотографических, да в журналах иностранных видел, что негритянки на свете есть. Странненькие такие, губки пухлые, носы сплющенной картошкой, а в остальном — такие же, как и наши девки, ничем не отличаются. Руки, ноги, остальное всё — как полагается, всё на своих местах, как у людей. Да фотографические карточки-то чёрно-белые, а на них и наши крестьяне с помещиками так же — чёрные и белые, особо не разобрать, чем и отличаются от негритянской масти. Даже Николая видел в газете и тот тоже — чёрно-белый, прости Господи. Так что может и брешут, может и нет никаких негритянок, а только видимость одна, у нас вон тоже, казахи да узбеки — темнокожие, и никто их неграми не называет. А может, это просто слово такое, не перевели на русский, по-ихнему говорится как у нас, к примеру, «чурка». А вот Венеция ихняя — вылитый Питер, по словам видевших, только воды как будто больше. Ну, это и понятно, за границей всего больше чем у нас.

Граф всхрапнул и проснулся, все вздрогнули.

Граф сам напугался. Оглушающее молчание.

Девушки натянулись стрелой.

Гоголиада гордо подняла голову и чеканно проговорила:

— Я доверяю вашему мнению, Граф, и не спрашиваю: «Ну как?» На помощь грохнувшей какофонической истерике Шопена пришли все тени музыкантов из Мира Теней. Кто-то чёрный и бородатый, с изрисованным лицом, прыгал босыми ногами по скользким литаврам. Паганини, большой, как орангутанг, нанизывал на длиннющий смычок сразу тринадцать скрипок и крутил ими над головой. Чайковский носился за Моцартом, тыча тому в спину альтом, целясь при этом, одному ему известно, куда и за что. Вивальди целовал рояль, Бах бил по клавишам этого рояля каблуками, и, как и подобает сюрреалистам, обладающим талантом быть не там и не тогда, сквозь толпу беснующихся гениев, верхом на шашке проскакал голый Дали, истошно улюлюкая.

Гении разом откликнулись, ухнув с подвыванием несколько тактов «Танца с саблями».

Грузный Хачатурян вприпрыжку умчался вслед за Сальвадором, чтобы взять автограф.

Гоголиада медленно, но верно швыряет листки рукописи в камин.

Пламя весело и с треском подхватывает рукопись, рассыпаясь искрами по ковру.

Лили и Пика бешеными кошками накинулись на Графа. Они когтями царапают ему лицо и шею, разрывают на нём пиджак, избивают упавшего старика ногами, вонзая каблуки в оплывший жир. Ополоумевший Граф, который не может понять, откуда сыплются удары, с плачем катается по полу, корчится и только истошно вопит:

— Я же ночь не спал!!!

Графа подняли и с разбега врезали носом в мрамор колонны. Разом хрустнули нос и пенсне.

Графа за шиворот выбросили вон.

Он, чертыхаясь, полетел по проёмам винтовой лестницы, избитый и перепуганный до смерти. Мир теней поворачивается и таким боком. Ещё долго спящий город будут будоражить охи и вопли плачущего старика, бегущего по проспектам в истерзанном платье и монотонно повторяющего про бессонную ночь. Он так и не смог постичь, каким образом сон так быстро превратился в кошмар, и какая сила перенесла этот кошмар из сна в реальность? И реальность ли это, если он, всеми уважаемый и многими чтимый господин, бежит в изодранном белье по ещё не проснувшемуся городу, трясясь от ужаса? Не может это в его положении быть реальностью. А вот те нос болит и бока, и всё тело — одна сплошная рана, так, стало быть, так-таки и не сон, а явь. В церковь надо. В церковь. Замаливать всё, что знаю и чего не знаю.

Или — забыл, что знаю. А к ведьме этой ни по утрам, ни, упаси Господь по ночам, ни даже днём больше ни ногой! Да что ж это делается на свете, не сам же я себя так отделал!

Тут граф притормозил свой удалецкий бег. Марафоны спозаранку, оно, может и полезно, но уж не в его возрасте. Да и не солидно как-то, право. Мысли графа потихоньку стали обретать ясное течение.

— А может, это я во сне ходить стал, да пошёл и с лестницы-то и навернулся! — сам с собой уже размышлял старичок, глаза его просияли, — А, вот те всё и объяснилось! Лестница-то, лестница у неё, словно в Лувре, чтоб она пропала. А тут ещё и сон такой приснился, что прости Господи, какой сон. Нет, старею я, что ли? Чего перепугался-то? Куда бегу? Ну, свалился, сверзился, счертыхнулся, с кем не бывает. Там Гоголиада уж точно, небось, подумала, что тронулся малахольный граф с радости-то, что в заграницу едет!

Граф даже присвистнул или крякнул, попытавшись выразить свою радость по поводу того, что всё так просто объяснилось. Но подранная губа испортила радость, граф скорчился и огляделся. Оказывается, он в панике отмахал три проспекта от злополучного дома. Но, как бы то ни было, а надо вернуться. Дело того стоит.

Надо исчерпать неловкость у ситуации и загладить впечатление идиота, летающего в гостях с лестниц, а потом гарцующего среди незакончившейся ночи по пустынному городу.

Решив таким образом вопрос с потусторонним миром, граф вздохнул, заложил ноющие руки кольцом за спину, и побрёл в обратном направлении.

Зря, зря успокаивал себя граф.

Сон и явь, фантазия, вымысел и реальность — всё вскипело в доме Гоголиады в одном клокочущем вареве судьбы.

Это была самая настоящая реальность. Её реальность.

Девушки в страхе спрятались за колонны, не зная, что теперь делать. Один раз в своей жизни, они уже видели это. Теперь они переживали это второй раз. И кто они такие, что бы остановить ЕЁ? Что они могут дать ЕЙ, кроме тихой сатисфакции в самом тихом уголке её души? Но для этого нужна как раз та самая тишина, а не тайфун, разносящий в клочья сознание Гоголиады. В такие мгновенья — они бессильны. Они — прошлое, отголосок перемешанных бытия и небытия, они — бжик, звук, щелчок.

Гоголиада продолжает акт сожжения рукописи.

Почему это больно??! Словно горит рука, резь достаёт до кости и по нервным волокнам пульсирует в мозг, раздирая его на части. Разве можно писать без боли?

Нельзя! Это то же, что не писать вовсе! Тогда приходят дни, полные тягучих минут бездарности, бессмысленности, пустой пустоты. Эти дни длятся годом в аду, и стыдно смотреть на образа, на небо и землю, на день и на ночь, стыдно и больно за бездарную жизнь, за хлеб и воздух — стыдно, ведь они поглощаются неоправданно, а это неправильно, несправедливо. Должен быть смысл в жизни человека, а что бессмысленно и бездарно, то и не человеческое вовсе. И нельзя быть недочеловеком, не даёт что-то внутри, в сердце, рвётся наружу и болит, требует, протестует. Не может быть бездарной жизни, не для человека бездарная жизнь! Так для того-то и пишется, для поиска этого смысла треклятого, для оправдания жизни в человеке.

Так почему же я жгу эти сокровища? Ведь они — единственная индульгенция перед самосудом совести. Они, оно, написанное сокровище моих желаний и фантазий — единственная реальность. Ибо что такое моя реальность, моя жизнь? Секунды, мгновения, уносящиеся в память, в которой их уже и не отличить от вымысла! А это всё — написано и топором теперь их не вырубишь. Год от года — неизменны. Да и сколько мильонов раз мне самой хотелось стать ими, одеваться как они, говорить и ходить — как они, но нет же, духу, смелости не хватало, вот потому и только они могут мной ходить и говорить то и так, как я того хотела, да не могла этого в своей скудной жизни. Потому они и сильнее меня, потому, потому. Они всегда делали то, что хотела я, да не могла. Это словно когда родители не доедают кусок, отдавая его ребёнку. Даже не так, ещё хуже. Я профукала свою жизнь, отдав все самые лучшие события, поступки, слова и ощущения — им. Это они всё самое лучшее из моей жизни пережили. Вот так-то вот. И это всё, что осталось у меня от моей жизни и останется после моей жизни…

Опешила Гоголиада и застыла перед разверзнутым жерлом камина, в котором горела, пылала синим пламенем её рукопись.

Это длится ещё несколько секунд, и потом слышно, как кто-то бежит.

Белый Дворник, он вихрем проносится мимо испуганных девушек, отталкивает Гоголиаду от камина, и сам, голыми руками, из огня выхватывает листки рукописи. Они ещё горят, он гасит их пальцами и лезет в камин вновь.

Гоголиада упала на колени и смотрит на него.

По зале расползается дым и гарь, всюду летает пепел и обугленные с разных сторон листы.

Гоголиада кричит дворнику, почти истерично, почти зло:

— Тебе-то это зачем?!! Ты ведь даже читать не умеешь!!!

Белый Дворник не обращает внимания на крик, не слышит, сейчас у него нет слуха, нет осязания, есть только понимание катастрофы.

Белая телогрейка на нём идёт бурыми пятнами, в нескольких местах уже дымится, руки черны и обуглены. Опалено лицо, брови, ресницы, чуб. Он выхватывает и выхватывает у огня листы и вдруг… …когда уже показалось, что все листы Завещания он спас, а те, что не спас, смешались зола к золе… что-то вспыхнуло в глубине камина. Так память озаряет нам давно забытое, но важное. Дворник зажмурился и последний раз полез в камин, разгребая руками пылающие угли, ощупывая средь них ещё оставшиеся листы и вдруг… …он нащупал в горящих углях человеческую руку. Живую руку, которая хватается пальцами за пальцы Дворника, она трясётся, как горящая живая человеческая рука!

Боже, да что я несу! Это и есть — горящая человеческая рука!

Дворник схватил руку, и что есть силы, рванул её на себя.

Вместе с клубами дыма и копоти, Белый Дворник вырвал из огня Сожжённый Дневник.

Оглушительный визг трёх женщин распугивает вакханалию Теней.

Сожжённый Дневник трепещет от боли на полу и только корчится всем телом. Это ожоги, он не в состоянии делать что-то ещё. Он не произносит ни звука, а рот его разевается в ужасном вопле. Все три дамы хватают его и несут, волокут на диван.

Белый Дворник застыл в изумлении. Девушки укладывают обожжённого на диван, голова на коленях у Гоголиады, сами обдувают его, боясь прикоснуться к обожжённому телу, стараясь просто дыханием сбить жар, тление и дым.

В пустынных сводах дома раздаётся только безумное причитание Гоголиады:

— Жив! Ты жив, мой миленький, ты живой, прости свою мамочку, прости, я не хотела, родной ты мой, ненаглядный, живой, живой, драгоценность моя, мамочка больше не обидит тебя, мама спасёт тебя, спасёт, золотко ты моё… вот радость-то… вот горе-то…

Но это только слова, на самом деле никто не знает, что надо сделать, чтоб давным-давно Сожжённый Дневник не умер и теперь.

Спохватился один Белый Дворник, мысли его замелькали калейдоскопом, как-как-как (?!!), он вскочил, побежал к столу, вынул из него чистые листки, перо, чернильницу и показывает дамам, мол, скорее, Гоголиаде надо писать, чтобы спасти пострадавшего! Его понимает Пика, она садится на место Гоголиады, тогда Лили ведёт, толкает писательницу к Белому Дворнику. Тот, не найдя стул, сам присел на одно колено, подставив согнутое колено Гоголиаде. Она садится, очень быстро пишет, передаёт исписанные листы Белому Дворнику, он — Лили, она бежит к Пике, Пика «приклеивает» новые листы к обожжённым местам на теле Сожжённого Дневника, разглаживает их, дует. В этом бешеном ритме проходит некоторое время и…

Сожжённый Дневник — умирает.

Пика остаётся с листком в руке, она не принимает от Лили новый. Больше незачем.

Лили с листом в руке замирает.

Её детское лицо вытягивается, по щекам текут капли, размазывая краску и копоть.

Белый Дворник поворачивается к Лили, чтобы передать новый лист… всё понимает.

Гоголиада протягивает Белому Дворнику новый лист, его не берут и… она догадывается, что не успела.

На этом свете бывает так, когда — поздно.

Писательница встаёт, направляется к Сожжённому Дневнику.

Пика уже встала, положила ему голову ровно и сложила его руки на груди.

Гоголиада присела возле Сожжённого Дневника. И это — она. Каждый обугленный листочек — она, каждая строчка написана её почерком и о ней самой. Впервые смерть, собственная её смерть стала так ощутима, что смерть — видно, ещё при жизни. И ведь в таком виде уходят отсюда почти все…

Что-то жжёт ей колени… она догадывается, что это — разбросанные Графом монеты.

Гоголиада собирает горсть монет, показывает их Белому Дворнику, глазами говоря:

«Ведь это… что же…», несёт монеты к Белому Дворнику, они просыпаются из ладоней. Звон стоит в зале, золотой звон. Он увидел, что глаза её подёрнулись мглой, она вот-вот упадёт. Когда Гоголиада подошла к Белому Дворнику, руки её безвольно падают, она и сама ровно падает, упираясь головой в плечо Белому Дворнику. Бездыханна. Всё.

И снова тишина наступила на дом Гоголиады.

И только ветер, свободно врываясь в разгромленные окна, носится по пустынным комнатам. Он, ветер, хозяин пустынь и немой свидетель причин пустынь.

Белый Дворник беспомощно обвёл взглядом залу. Кругом погром и запустение. Весь дом в обожжённых листах, и девушки странно смотрят из-за колонн. Их взгляд уже наполовину стеклянный и почти не живой. На ранее красивых лицах застывают предсмертные маски. Дворник хотел крикнуть, но не смог, хотел позвать на помощь, но — некого. Нет никого боле в этом пустынном доме.

И тут внизу хлопнула дверь, и вверх по лестнице засеменили хромающей поступью.

Появился Граф, он так хочет замять конфуз, что… да нет, он сразу и забыл, что хотел сказать, какую речь готовил к своему второму пришествию в этот дом. Граф видит Гоголиаду, застывшей в странной, неестественно-неживой позе. Дворник не смеет шелохнуться и поэтому Гоголиада так и полустоит, упершись головой в его плечо.

Граф сразу всё понял, но на всякий случай, подойдя к Белому Дворнику, пощупал у писательницы пульс на сонной артерии.

— Отмучилась… — грустно произнёс Граф.

Он поднимает Гоголиаду с плеча дворника и ставит ровно, повернув её лицом, закрывает ей глаза, складывает ей руки на груди, потом закатывает рукава своего смокинга, перекрещивает руки и подаёт их Белому Дворнику. Тот не сразу, но понял, делает то же самое, и они успевают сжать ладони друг друга в тот момент, когда Гоголиада так же ровно падает на их скреплённые руки. Они, делая полукруг, дабы не задеть колонны, выносят Гоголиаду вперёд ногами и… вниз лицом.

Когда процессия проходит мимо Лили и Пики, каждая начинает биться в судорогах и застывает навеки, умирая вслед за хозяйкой. Всё. В зале остаются только окаменевшие девушки и мёртвый Сожжённый Дневник.

Вечность пришла в дом Гоголиады.

Холодно.

Глава Последняя, короткая

«Равноденствие»

Возвращается Белый Дворник.

Он в растерянности.

Что это было? Почему здесь всегда так, как быть не должно? Что это за свет такой, в котором постоянно — полнейший мрак…

Он трогает за руки девушек, они качнутся как будто внутри у них пружины и застынут вновь.

Он начинает поднимать разбросанные всюду листы, только он может их сохранить. Да и кому делать эту работу, как не Белому Дворнику? Работа такая.

Собрал.

Сел у ног Сожжённого Дневника.

Растерян.

Почему здесь постоянный конфликт между Божьим Промыслом и Случайностью?

И вдруг (о, это великое и так часто страшное слово «вдруг»!) его осеняет какая-то мысль.

Он судорожно перебирает рукопись и… он по слогам вчитывается в кривые строчки и… находит!

Самая Первая Страница Завещания!

Природа смолкла в этот миг. Ветер застыл и исчез. Птицы перестали летать и петь.

Белый Дворник читает по слогам:

— Не за-ка-пы-вай-те!.. Не закапывайте… не закапывайте…

Да что б вас всех…

Ухнула природа ошеломлённым стоном, да даже ставни заскрипели от негодования.

Бежать! Звать! Куда? Кого?

Кто поверит безродному и полуграмотному дворнику?

Белый Дворник ищет по карманам и находит, вынимает… …детскую лопатку для игры в песочнице! Нашёл! Спасёт! Ведь на этом свете это так просто — спасти!

* * *

Прошёл месяц.

В соседней комнате, уже битый час, сонный музыкант наигрывал вариации на тему вальсов Шопена. Ох уж ему эта знать… Фотографируются они. Запечатлеться они изволили. Вот вы скажите мне, какого рожна можно целый час усаживаться перед фотографом и не усесться, чтоб сфотографироваться? Не-ет, ну это ж надо! И ещё им Шопена подавай, а то, видите ли, они «будут испытывать разные ощущения и на фотографической карточке выйдут как бы порознь»… Это ж надо додуматься, чтоб такое ляпнуть. Ну, сели бы по-людски, да куда уж там, творческие особы, туды их через коромысло, а я им что, не творческая особь, что ли? До меня им дела нет.

А в зале Белый Дворник всё порхал между Гоголиадой, Лили, Пикой и Сожжённым Дневником и всё менял им стулья на кресла или рассаживал вдоль и поперёк, одним словом, Белый Дворник в сей момент был режиссёром фотографической карточки!

Фотограф был не столь категоричен, чем музыкант. Он, умудрённый годами грузный усач, и сам понимал толк в расстановке фотографических персонажей. И помог бы этому мелькающему шалопаю, да уж больно хорош шалопай, как не усадит — фотографу и так хорошо и сяк, и даже и любопытно, «аки можно ещё рассадить одну единственную женщину на снимке»?

Из-за правой колонны появляется Граф с подносом кофе. Он некоторое время ждёт, когда же дворник утихомирится, а затем покашлял и низким голосом проговорил:

— Ваше кофе… И вы просили напомнить, что ваш поезд в Рим отправляется через час.

Каково же было удивление усатого фотографа, когда на негативе, а затем и на фотографической карточке он увидел вместо одной прелестной дамы с её эксцентричным мужем, одетым во всё белое — целых пять человек! Фотограф и протирал глаза, и снова и снова перепечатывал снимок, ничего не изменилось! С карточки на него смотрели и улыбались: дама — известная писательница, её белый муж, девочка лет 16-18-ти, роковая дама с искрящимся взглядом и странный малый в обугленном и исписанном трико.

1996, 2003 г.

Дополнительный вариант финала для пьесы «Гоголиада»

(после трагического ложного финала)

Начинает играть замечательная музыка, занавес открывается после ложного финала.

На середине сцены — длинный пуф, на котором сидит Гоголиада, рядом «колдует» Белый дворник, рассаживая невидимых персонажей.

Чуть сбоку примостился старичок-фотограф со старинным фотоаппаратом на треноге.

Видно, что он уже очень давно ожидает, когда Белый дворник перестанет суетиться и позволит ему сфотографировать. Так же, заметно, что он явно одобряет суету Белого дворника, кивает, мол, «и так нравится, и этак», неторопясь забивает трубочку.

Эта сцена рассчитана только на импровизацию Белого дворника, зрителю должно стать ясно, что он-таки рассаживает здесь не одну Гоголиаду и самого себя, а ещё троих «человек». И только фотограф этого не понимает, ибо — не видит.

Входит Граф с подносом кофе.

Граф — Ваше кофе: И вы просили напомнить, что ваш свадебный тур в Рим начинается через час. Поезд под парами.

От такой новости Белый дворник уж сильно спешит, плюхается как есть и кричит:

— Приступайте, маэстро!

Фотограф с удовольствием запахивается покрывалом фотоаппарата, одновременно наступает затемнение и на сцене: Вдруг — пиротехническая вспышка на фотоаппарате подхватывается весёлой музыкой, так же — ярчайшей вспышкой на сцене — и зрители видят, что на пуфе восседают все герои пьесы (кроме Графа, он так и застыл сбоку) — Гоголиада, Белый дворник, Пика, Лили и Сожжённый дневник!

Фотограф отскакивает от фотоаппарата, из которого начинают вылетать фотографии, он ловит их и приходит в дикое изумление, мол, «Да как же это!!!», «Не может такого быть!!!» На зрителей тоже начинают сыпаться фотографии с «потолка», это действо происходит пару десятков секунд и затем — финал/поклоны.

На фото: Фотография, которую могут поймать или поднять с полу зрители (и забрать с собой, использовать для автографов — эту «мысль» могут подсказать им подсадные «зрители»), сама — чёрно/белая, такие же на ней Гоголиада и Белый дворник. Но Пика, Лили и Сожжённый дневник на фото — цветные!

Когда актёры уже кланяются, фотограф всё ещё не может успокоиться и пристаёт к зрителям, мол, «Нууу нееет, вы это видели???», «Да этого просто не-бы-ва-ет!!!»

Финал.

МВ, 15.08.06.XXI.

Content

Максим Веселов
Гоголиада

Глава I «Плотные тени»

Глава II «Всё есть любовь»

Глава III «И это… любовь»

Глава Последняя, короткая «Равноденствие»

Дополнительный вариант финала для пьесы «Гоголиада» (после трагического ложного финала)