Висенте Бласко Ибаньесъ

Толедскій соборъ

Романъ

Переводъ съ испанскаго Зин. Венгеровой

Книгоиздательство "Современныя проблемы"

Москва.- 1911

I

Начинало свтать, когда Габріэль Луна подошелъ къ собору, но на узкихъ улицахъ Толедо была еще ночь. Голубой свтъ зари едва пробивался между выступами крышъ и разливался боле свободно только на маленькой площади Ayuntamiento. Изъ полумрака вырисовывались при блдномъ освщеніи зари невзрачный фасадъ архіепископскаго дворца и дв черныя башни городской ратуши — мрачнаго зданія времени Карла Пятаго.

Габріэль долго ходилъ по пустынной маленькой площади, надвинувъ капюшонъ плаща до бровей и не переставая сильно кашлять. He останавливаясь ни на минуту и стараясь защитить себя ходьбой отъ холода, онъ смотрлъ на входъ въ соборъ со стороны площади — на дверь Прощенія. Только съ этого фасада церковь имла величественный видъ. Луна вспомнилъ другіе знаменитые соборы, стоящіе на возвышеніи, выдляясь среди окружающихъ зданій, открытые со всхъ сторонъ, гордо выставляющіе на показъ свою красоту, и сравнивалъ ихъ мысленно съ толедскимъ соборомъ, праматерью испанскихъ церквей, тонущимъ въ поток окружающихъ зданій, которыя такъ застилаютъ его, что его вншнія украшенія виднются только въ просвтахъ сосднихъ узкихъ улицъ. Габріэль, хорошо знавшій внутреннюю красоту собора, вспоминалъ обманчивые съ виду дома на восток, жалкіе снаружи, а внутри разукрашенные алебастромъ и филигранной работой. He напрасно жили въ Толедо цлыми вками евреи и мавры. Ихъ нелюбовь къ вншней пышности, повидимому, повліяла и на архитектуру собора, утопающаго среди домовъ, которые тснятся вокругъ него, стараясь укрыться въ его тни.

Только на площади Ayuntamiento христіанскій храмъ могъ обнаружить все свое величіе. Тутъ, подъ открытымъ небомъ, возвышались при свт зари три стрльчатыя арки главнаго фасада и колокольня, огромная, съ выступающими ребрами. Крышу ея образовалъ alcuzun — какъ бы черная тіара съ тремя коронами, расплывавшаяся въ полумрак туманнаго свинцово-сраго зимняго утра.

Габріэль съ нжностью смотрлъ на закрытый тихій храмъ, гд жили его родные и гд онъ провелъ лучшее время своей жизни. Сколько лтъ прошло съ тхъ поръ, какъ онъ былъ здсь въ послдній разъ!.. Онъ сталъ съ нетерпніемъ ждать, чтобы открылись, наконецъ, двери собора.

Онъ пріхалъ въ Толедо изъ Мадрида наканун вечеромъ. Прежде чмъ запереться въ своей маленькой комнатк въ гостиниц del Saagre (прежней Meson del Sevillano, гд жилъ Сервантесъ), ему непремнно хотлось взглянуть на соборъ. Онъ бродилъ около часа вокругъ него и слушалъ лай сторожевой собаки, испуганной шумомъ шаговъ въ тихихъ, мертвыхъ маленькихъ улицахъ. Вернувшись въ свою комнату, онъ не могъ заснуть отъ радости, что вернулся на родину посл долгихъ тяжелыхъ лтъ скитанія. Было еще темно, когда онъ снова вышелъ изъ гостиницы и направился къ собору, чтобы дождаться открытія дверей.

Чтобы занять время ожиданія, онъ сталъ разглядывать красоты и недостатки храма, произнося вслухъ свои сужденія, какъ будто хотлъ призвать въ свидтели каменныя скамьи и чахлыя деревья маленькой площади.

Передъ входомъ въ церковь тянулась ршетка, верхъ которой украшенъ былъ вазами XVIII вка. За ршеткой была паперть, выложенная широкими плитами. Тамъ каноники устраивали въ прежнія времена торжественные пріемы, и тамъ выставлялись для забавы толпы въ праздничные дни «Гиганты» — манекены громадныхъ размровъ.

Посредин входа открывалась дверь Прощенія — огромная, сводчатая, съ множествомъ уходившихъ вглубь и постепенно съуживающихся стрльчатыхъ сводовъ, украшенныхъ статуями апостоловъ, маленькими ажурными балдахинами и щитами съ изображеніями львовъ и замковъ. На колонн, раздлявшей дв половинки двери, представленъ былъ Христосъ, стоя, въ царской мантіи и въ внц, изможденный, худой, съ тмъ болзненнымъ и грустнымъ выраженіемъ лица, которое средневковые художники придавали своимъ фигурамъ, чтобы изобразить божественную благость. На тимпан фронтона былъ барельефъ, изображавшій Мадонну, окруженную ангелами и надвающую ризу на святого Идлефонса. Это благочестивое преданіе воспроизведено было въ разныхъ мстахъ собора, точно церковь имъ больше всего гордилась. По одну сторону главнаго входа находилась дверь на колокольню, а по другую — «дверь нотаріусовъ». Черезъ нее въ прежнія времена входили торжественнымъ шествіемъ нотаріусы, вступавшіе въ должность, для произнесенія клятвы свято выполнять свои обязанности. Об двери украшены были каменными статуями и мкожествомъ фигуръ и эмблемъ, тянувшихся между арками до самаго верха.

Надъ этими тремя дверями пышнаго готическаго стиля возвышался второй корпусъ въ греко-римскомъ стил и почти современной работы; онъ казался Габріэлю Луна рзкимъ диссонансомъ, какъ нестройные трубные звуки среди симфоніи. Христосъ и двнадцать апостоловъ представлены были больше чмъ въ натуральную величину, сидящими за трапезой, каждый отдльно въ своей ниш надъ порталомъ главнаго входа, между двумя контрофорсами, похожими на башни и раздлявшими фасадъ на три части. Нсколько дальше тянулись полукругомъ арки двухъ галлерей во вкус итальянскихъ дворцовъ; Габріэль вспомнилъ, какъ часто онъ перегибался черезъ перила галлерей въ дтств, когда приходилъ играть къ звонарю.

«Богатство церкви, — подумалъ Луна, — принесло вредъ искусству. Въ бдномъ храм сохранилось бы единство первоначальнаго фасада. Но когда у толедскихъ архіепископовъ было одиннадцать милліоновъ годового дохода, и у капитула — столько же, то они не знали, куда двать деньги, и предпринимали архитектурныя работы, затвали перестройки., и падающее искусство создавало такія уродливыя произведенія, какъ эта Тайная Вечеря».

Надъ вторымъ корпусомъ возвышался третій: дв большія арки, пропускавшія свтъ въ розетку срединнаго нэфа; а на самомъ верху шла каменная балюстрада, извивавшаяся вдоль всхъ изгибовъ фасада, между двумя выступающими громадами — колокольней и мозарабской часовнею.

Габріэль прервалъ свой осмотръ, замтивъ, что онъ не одинъ на площадй передъ соборомъ. Было уже почти свтло. Нсколько женщинъ прошли мимо церкви, скользя вдоль ршетки; он шли, опустивъ голову, спустивъ на глаза мантилью. По звонкимъ плитамъ тротуара застучали костыли проходившаго калки. Нсколько дальше, за колокольней, подъ большой аркой, соединяющей дворецъ архіепископа съ соборомъ, собрались нищіе, чтобы занять мста у входа въ монастырь. Богомольцы и нищіе знали другъ друга. Каждое утро они приходили первые въ соборъ и ежедневныя встрчи установили между ними братскія отношенія. Покашливая, они жаловались другъ другу на утренній холодъ и на звонаря, медлившаго открыть двери.

Наконецъ, за аркой архіепископскаго дворца открылась дверь; то была дверь лстницы, которая вела на колокольню и въ квартиры церковныхъ служащихъ. Оттуда вышелъ человкъ и перешелъ черезъ улицу съ огромной связкой ключей въ рукахъ. Окруженный ранними постителями храма, онъ сталъ открывать стрльчатую дверь нижняго монастыря, узкую, какъ бойница. Габріэль узналъ звонаря Маріано. Чтобы не показаться ему на глаза, онъ отошелъ въ сторону, предоставляя остальнымъ врываться въ соборъ, точно въ страх, что у нихъ отнимутъ ихъ мста.

Спустя нсколько времени, онъ ршилъ, наконецъ, послдовать за другими и спустился внизъ по семи ступенямъ. Соборъ, построенный въ углубленіи почвы, былъ ниже сосднихъ улицъ.

Внутри ничто не измнилось. Вдоль стнъ тянулись большія фрески Байе и Маельи, изображавшія подвиги и славу святого Евлогія, его проповдничество въ стран мавровъ и жестокія пытки, которымъ его подвергали язычники; послднихъ легко было узнать по высокимъ тюрбанамъ и огромнымъ усамъ. Во внутренней части двери del Mollete изображена была варварская пытка младенца Гвардія — преданіе, порожденное одновременно въ разныхъ католическихъ городахъ яростнымъ антисемитизмомъ: картина изображала закланіе христіанскаго младенца жестокими съ виду евреями, которые похищаютъ его изъ дому, и распинаютъ, чтобы вырвать у него сердце и выпить его кровь.

Сырость разрушила въ значительной степени эту фантастическую картину, но Габріэль всетаки могъ еще различить зловщее лицо еврея, стоящаго у подножья креста, и свирпый жестъ другого, который, держа ножъ во рту, наклоняется, чтобы передать ему сердце маленькаго мученика; эти театральныя фигуры не разъ тревожили его дтскіе сны.

Въ саду, расположенномъ между четырьмя портиками монастыря, росли среди зимы высокіе лавры и кипарисы, и втви ихъ пробивались сквозь ршетки, замыкающія пять аркадъ съ каждой стороны до высоты капителей. Габріэль долго глядлъ на садъ, расположенный настолько выше монастырскаго двора, что голова Габріэля была на одномъ уровн съ землей, которую нкогда обрабатывалъ его отецъ. Наконецъ-то онъ снова видитъ этотъ уголокъ земли, этотъ «patio», превращенный въ фруктовый садъ канониками прежнихъ вковъ. Онъ вспоминалъ о немъ не разъ, гуляя по Булонскому лсу или по Гайдъ-Парку въ Лондон. Садъ толедскаго собора казался ему самымъ прекраснымъ въ мір, потому что это былъ первый садъ, который онъ видлъ въ жизни.

Нищіе, сидвшіе на ступенькахъ, стали съ любопытствомъ слдить за нимъ глазами, не ршаясь протянуть ему руку за милостыней. Они не могли понять, кто этотъ незнакомецъ, явившійся на зар въ потертомъ плащ, смятой шляп и стоптанныхъ башмакахъ — туристъ ли, или такой же нищій, какъ они, который ищетъ, гд ему примоститься, чтобы просить подаянія.

Чтобы избавиться отъ ихъ назойливаго любопытства, Габріэль прошелъ дальше и дошелъ до двухъ дверей, соединяющихъ монастырь съ церковью. Одна изъ нихъ, дверь Введенія, вся изъ благо камня, отдланная тончайшей рзьбой, сверкала, какъ драгоцнная игрушка ювелирной работы. Немного дальше за дверью находилась клтка лстницы Теноріо, по которой архіепископы спускались изъ своего дворца въ соборъ. Стны лстницы украшены были готическими узорами и большими щитами, а внизу, почти касаясь земли, находился знаменитый «свтовой камень» — тонкая полоса мрамора, прозрачная какъ стекло, она освщаетъ лстницу и составляетъ главный предметъ восхищенія крестьянъ, когда они осматриваютъ соборъ. Затмъ шла дверь святой Каталины, черная съ позолотой, украшенная разноцвтными листьями, изображеніями замковъ и львовъ и двумя статуями пророковъ.

Габріэль отошелъ на нсколько шаговъ, услышавъ, что извнутри отпираютъ замокъ. Дверь открывалъ звонарь, обходившій церковь, открывая вс входы. Изъ двери выскочила прежде всего собака, вытянувъ шею и громко лая, очевидно отъ голода. Затмъ появились два человка въ темныхъ плащахъ, съ надвинутыми на глаза шляпами. Звонарь придержалъ половинку двери, чтобы дать имъ пройти.

— Съ добрымъ утромъ, Маріано! — сказалъ одинъ изъ нихъ, прощаясь съ звонаремъ.

— Съ добрымъ утромъ и спокойной ночи. Вы вдь спать идете… Пріятнаго сна!

Габріэль узналъ ночныхъ сторожей. Запертые въ церкви съ вечера наканун, они отправлялись теперь домой спать. А собака побжала въ семинарію, гд для нея припасали объдки отъ обда семинаристовъ. Тамъ она оставалась всегда до тхъ поръ, пока сторожа не приходили за нею, чтобы снова запереть ее съ собой на ночь въ церковь.

Луна спустился по ступенькамъ и проникъ въ соборъ. Едва онъ ступилъ на плиты храма, какъ почувствовалъ на лиц ласку свжаго и нсколько липкаго воздуха подземелья. Было еще совершенно темно. Наверху сотни цвтныхъ стеколъ, освщавшихъ пять кораблей собора, загорались утреннимъ свтомъ. Они казались волшебными цвтами, раскрывающимися навстрчу лучамъ дня. Внизу, между огромными колоннами, образующими каменный лсъ, все еще царилъ мракъ, разрываемый мстами краснымъ пламенемъ лампадъ, зажженныхъ въ часовняхъ. Летучія мыши носились промежъ скрещивающихся колоннъ, какъ бы стараясь продлить свое владычество въ храм, пока не скользнутъ въ окна первые лучи солнца. Он тихо пролетали надъ головами людей, склоненныхъ у алтарей и молившихся вслухъ съ радостнымъ чувствомъ, что въ этотъ часъ они въ храм какъ у себя дома. Другіе разговаривали съ церковными служащими, которые входили во вс двери, сонные, звая, какъ рабочіе, отправляющіеся въ мастерскія. Въ темнот мелькали черныя пятна длинныхъ рясъ, направлявшихся къ ризниц и останавливавшихся передъ каждымъ алтаремъ для долгаго колнопреклоненія. Вдали двигался невидимый въ темнот звонарь, — объ его присутствіи можно было догадаться по звону ключей и по скрипу открываемыхъ дверей.

Храмъ просыпался. Громко хлопали двери, и шумъ отзывался во всхъ углахъ. Въ ризниц натирали полъ съ шумомъ, напоминавшимъ скрипъ огромной пилы. Служки счищали пыль съ знаменитыхъ креселъ хора, и шумъ разносился по всей церкви. Соборъ точно просыпался отъ сна, нервно потягивался и жалобно стоналъ отъ каждаго прикосновенія. Звуки шаговъ будили оглушительное эхо, точно глубоко сотрясая вс могилы королей, архіепископовъ и воиновъ, погребенныхъ подъ плитами. Въ собор было еще холодне, чмъ снаружи. Къ низкой температур присоединялась сырость почвы, прорзанной дренажными трубами, и просачиваніе подпочвенныхъ стоячихъ водъ, которыя заливали плиты и служили постояннымъ источникомъ простуды канониковъ, составляющихъ хоръ, — «укорачивая ихъ жизнь», какъ они говорили жалобнымъ голосомъ.

Утренній свтъ сталъ разливаться во всемъ собор. Изъ разсявшагося мрака выступала близна толедскаго собора, блескъ его камня, длающій его самымъ прекраснымъ и радостнымъ храмомъ на свт. Выступали во всей своей красот и смлой стройности восемьдесятъ восемь пилястръ, мощныхъ пучковъ колоннъ, смло поднимающихся вверхъ, блыхъ какъ затвердвшій снгъ, скрещивающихъ и сплетающихъ свои втви, служа подпорой для сводовъ. А наверху открывались окна со своими цвтными стеклами, похожія на волшебные сады, въ которыхъ распускаются свтящіеся цвты.

Габріэль слъ на подножіе одной пилястры, между двумя колоннами, но долженъ былъ подняться черезъ нсколько, мгновеній. Сырость камня, могильный холодъ, наполнявшій весь соборъ, пронизывалъ его до костей. Онъ сталъ переходить съ мста на мсто, привлекая вниманіе молящихся, которые прерывали молитвы, чтобы глядть на него. Незнакомецъ, явившійся въ храмъ въ ранніе часы, принадлежавшіе завсегдатаямъ собора, возбуждалъ общее любопытство. Звонарь встртился съ нимъ нсколько разъ и каждый разъ оглядывалъ его съ нкоторымъ безпокойствомъ, — этотъ незнакомецъ, имвшій видъ бродяги, не внушалъ ему большого доврія, особенно въ такой ранній часъ, когда трудно услдить за сокровищами часовенъ.

Около главнаго алтаря Габріэль встртилъ еще одного человка. Его онъ зналъ. Это былъ Эвзебій, ключарь часовни Святилища. Его звали «Голубымъ», Azul de la Virgen, потому что онъ носилъ во время церковныхъ празднествъ голубую одежду. Прошло шесть лтъ съ тхъ поръ, какъ Габріэль видлъ его въ послдній разъ, но онъ не забылъ его жирную фигуру, прыщеватое лицо, низкій морщинистый лобъ, окаймленный взъерошенными волосами, и бычачью шею, превращавшую его дыханіе въ пыхтніе. Вс служащіе, жившіе въ верхнемъ монастыр, завидовали ему, такъ какъ его должность была очень доходная и онъ пользовался благосклонностью архіепископа и канониковъ.

«Голубой» считалъ соборъ какъ бы своей собственностью и почти готовъ былъ выгнать изъ храма всхъ, кто ему не нравился. Увидавъ прогуливающагося по церкви бродягу, онъ устремилъ на него дерзкій взглядъ и нахмурилъ брови:- гд это онъ видлъ этого молодца? — Габріэль замтилъ, что онъ напрягаетъ память, и чтобы отдлаться отъ его пытливаго взгляда, повернулся къ нему спиной, длая видъ, что разсматриваетъ образъ, прислоненный къ одной пилястр.

Спасаясь отъ любопытства, которое вызывало его присутствіе въ храм, онъ перешелъ въ монастырь, гд чувствовалъ себя свободне, такъ какъ никто не обращалъ на него вниманія. Нищіе разговаривали между собой, сидя на ступенькахъ двери del Mollete. Мимо нихъ проходили священники, закутанные въ плащи и направлявшіеся въ церковь черезъ двери Введенія. Нищіе здоровались съ ними, называя ихъ по именамъ, но не протягивая имъ руку за подаяніемъ. Они ихъ знали; это были свои люди, a къ своимъ не обращаются за милостыней. Они пришли сюда для чужихъ, и терпливо ждали «англичанъ», — увренные, что вс туристы, прізжающіе съ утреннимъ поздомъ изъ Мадрида, непремнно англичане.

Габріэль сталъ подл двери, зная, что черезъ нее входятъ жители верхняго монастыря. Они проходятъ черезъ арку архіепископскаго дворца, спускаются по лстниц на улицу и входятъ въ соборъ черезъ дверь del Mollete. Луна, хорошо знакомый съ исторіей собора, зналъ и о происхожденіи этого названія. Вначал она называлась дверью Правосудія, потому что тамъ главный папскій викарій давалъ аудіенціи. Потомъ ей присвоили названіе del Mollete, потому что каждый день, посл главной мессы, священникъ со своими аколитами приходилъ туда благословлять полуфунтовые хлба — molletes, — которые раздавались бднымъ. Боле шестисотъ фанегъ {Фанега — около 55 литровъ.} хлба, насколько помнилъ Луна, раздавались ежегодно бднымъ, — но это было тогда, когда соборъ имлъ боле одиннадцати милліоновъ годового дохода.

Габріэля стсняли пытливые взгляды церковныхъ служителей и молящихся, входящихъ въ церковь. Все это были люди, привыкшіе ежедневно встрчать другъ друга въ одни и т же часы, и появленіе новаго лица возбуждало ихъ любопытство, нарушая однообразіе ихъ жизни.

Онъ отошелъ, но нсколько словъ, сказанныхъ нищими, заставили его вернуться.

— Вотъ «Деревянный шестъ!» {Деревянный шестъ (vara de palo) — знакъ отличія церковнаго служителя, обязанность котораго заключается въ томъ, чтобы слдить за тишиной въ храм во время службъ. Отсюда и прозвище, присвоенное исполняющему эту обязанность.}

— Здравствуйте, синьоръ Эстабанъ! Маленькаго роста человкъ, въ черной одежд, бритый, какъ священникъ, спускался внизъ по лстниц.

— Эстабанъ!.. Эстабанъ!.. — тихо произнесъ Луна, становясь между нимъ и дверью.

«Деревянный шестъ» посмотрлъ на него свтлыми какъ янтарь глазами — равнодушными, какъ у человка, привыкшаго проводить долгіе часы въ собор, не давая строптивому разуму нарушать свое блаженное спокойствіе. Онъ долго колебался, точно не могъ поврить отдаленному сходству этого блднаго, изможденнаго лица съ другимъ, сохранившимся въ его памяти. Наконецъ, онъ всетаки съ удивленіемъ и печалью призналъ незнакомца.

— Габріэль… братъ мой! Неужели это ты?

Застывшее лицо стараго служителя церкви, уподобившееся недвижнымъ колоннамъ храма, оживилось нжной улыбкой.

Крпко пожавъ другъ другу руки, братья направились вмст въ соборъ.

— Когда ты пріхалъ?… Откуда?… Какъ ты жилъ это время?… Зачмъ пріхалъ сюда?

«Деревянный шестъ» выражалъ свое изумленіе нескончаемыми вопросами, не давая брату времени отвчать.

Габріэль разсказалъ, что пріхалъ наканун, и что ждетъ у собора уже съ разсвта.

— Теперь я изъ Мадрида, — сказалъ онъ, — но до того побывалъ во многихъ мстахъ: въ Англіи, во Франціи, въ Бельгіи и въ другихъ странахъ. Я кочевалъ изъ страны въ страну, въ посгоянной борьб съ голодомъ и съ жестокостью людей. Нищета и полиція слдуютъ за мной по пятамъ. Когда я хочу остановиться гд-нибудь, измученный этой жизнью, этимъ существованіемъ вчнаго жида, страхъ передъ судомъ заставляетъ меня снова пуститься въ путь… Такой, какимъ ты меня видишь, Эстабанъ, больной, съ преждевременно разрушеннымъ здоровьемъ, увренный въ близости смерти, я, оказывается, очень опасный человкъ. Вчера въ Мадрид мн угрожали тюрьмой, если я останусь дольше, и мн пришлось сейчасъ же ссть въ поздъ и ухать. Но куда? Свтъ великъ, — однако для меня и для подобныхъ мн онъ такъ съуживается, что не остается ни одной пяди земли, на которую можно было бы спокойно ступить. Во всемъ мір у меня остались только ты и этотъ тихій уголокъ земли, гд ты живешь спокойной, счастливой жизнью. Я пріхалъ къ теб; если ты меня прогонишь, мн некуда будетъ пойти умереть, кром какъ въ тюрьму или въ больницу, — если меня тамъ примутъ, узнавъ, кто я.

Утомленный произнесенными имъ немногими словами, Габріэль сталъ мучительно кашлять, тяжело хрипя, точно въ груди у него были каверны. Онъ говорилъ съ пламеннымъ воодушевленіемъ, сильно жестикулируя, какъ человкъ, привыкшій говорить передъ толпой и обуреваемый жаждой обращать людей въ свою вру.

— Ахъ, бдный мой братъ! — сказалъ Эстабанъ съ выраженіемъ дружескаго упрека въ голос:- какую пользу принесло теб чтеніе газетъ и книгъ? Зачмъ исправлять то, что и такъ хорошо, или даже то, что дурно, если зло непоправимо! Если бы ты спокойно шелъ своимъ путемъ, ты бы теперь имлъ мсто при собор и — какъ знать? — можетъ быть, сидлъ бы въ хор среди канониковъ, на гордость своей семь и служа ей опорой. Но ты всегда былъ сумасбродомъ… хотя по своимъ способностямъ ты выше насъ всхъ. He принесъ теб добра твой умъ!.. Какъ я горевалъ, когда узналъ про твои неудачи! Я думалъ, что теб отлично живется въ Барцелон, гд ты зарабатывалъ корректурной работой цлое состояніе, сравнительно съ тмъ, что мы здсь получаемъ за свой трудъ. Непріятно мн было только, что твое имя часто встрчалось въ газетахъ, въ отчетахъ о «митингахъ», на которыхъ требуютъ, чтобы все длилось поровну, и проповдуютъ уничтоженіе семьи, церкви и всякія нелпости въ этомъ род. «Товарищъ Луна сказалъ то-то», «товарищъ Луна сдлалъ то-то»… Я скрывалъ отъ всхъ здшнихъ, что этотъ «товарищъ Луна» — ты. Я зналъ, что это безуміе къ добру не приведетъ. А погомъ исторія съ бомбами…

— Я былъ непричастенъ къ ней, — возразилъ Габріэль съ печалью въ голос. — Я теоретикъ, и считаю всякое прямое насиліе преждевременнымъ и пагубнымъ.

— He сомнваюсь въ этомъ, Габріэль. Я зналъ, что ты невиновенъ. Ты былъ такой добрый, такой кроткій въ дтств. Мы всегда изумлялись твоей доброт. Покойная мать все говорила, что ты будешь святымъ. Какъ же бы ты сдлался убійцей, какъ бы ты убивалъ такимъ предательскимъ образомъ… при посредств этихъ дьявольскихъ снарядовъ… Господи Іисусе!

Эстабанъ замолчалъ, потрясенный однимъ воспоминаніемъ о преступленіяхъ, въ которыхъ обвиняли его брата.

— Но, всетаки, — продолжалъ онъ помолчавъ, — ты былъ схваченъ во время арестовъ, произведенныхъ посл взрыва. Какъ я тогда измучился! Отъ времени до времени производились разстрлы въ крпостномъ рву, и я съ ужасомъ читалъ въ газетахъ имена казненныхъ, все ожидая встртить твое имя среди нихъ. Ходили слухи о томъ, что заключенныхъ пытали, чтобы вынудить у нихъ признанія; и я думалъ о теб, о твоемъ слабомъ здоровь. Я былъ увренъ, что не сегодня-завтра тебя найдутъ мертвымъ въ твоей камер. И мн еще къ тому же приходилось скрывать все, что я знаю о теб… Луна, сынъ сеньора Эстабана, стараго соборнаго садовника, съ которымъ разговаривали запросто каноники и даже архіепископы — сообщникъ злодевъ, которые хотятъ истребить міръ! Какой позоръ! И поэтому, когда Голубой и другіе здшніе сплетники спрашивали меня, не ты ли тотъ Луна, о которомъ такъ много говорятъ въ газетахъ, я отвчалъ имъ, что мой братъ въ Америк и рдко мн пишетъ, потому что очень занятъ. Ты можешь себ предстарить мою муку! Ждать, что каждую минуту тебя могутъ казнить — и даже не имть возможности отвести душу, говоря о своемъ гор съ близкимъ человкомъ… Мн оставалась только молитва. Живя въ храм и привыкнувъ ежедневно общаться съ Господомъ и его святыми, начинаешь немного охладвать къ религіи… Ho rope оживляетъ вру, и я обратился къ всемогущей заступниц нашей, Дв Святилища, моля ее вспомнить, какъ ты ребенкомъ преклонялъ колни въ ея часовн, когда собирался вступить въ семинарію.

Габріэль снисходительно улыбнулся наивности брата.

— He смйся, — сказалъ Эстабанъ, — ты огорчаешь меня своимъ смхомъ. Поврь, только заступничество Пресвятой Двы спасло тебя… Черезъ нсколько мсяцевъ я узналъ, что тебя и другихъ выслали, строго запретивъ когда-либо возвращаться въ Испанію. Съ тхъ поръ я не имлъ ни одного письма, ни одного извстія о теб, ни хорошаго, ни дурного. Я думалъ, что ты умеръ на чужбин, и много разъ молился за твою бдную душу, которая очень нуждается въ молитвахъ.

«Товарищъ Луна» ласково посмотрлъ на брата.

— Благодарю тебя за твою любовь, Эстабанъ, — сказалъ онъ. — Я преклоняюсь передъ твоей врой. Но не думай, что я спасся, цлъ и невредимъ отъ опасности. Лучше даже, если бы все кончилось сразу. Лучше обрсти ореолъ мученичества, чмъ попасть въ тюрьму сильнымъ и здоровымъ человкомъ и выйти изъ нея развалиной. Я очень боленъ, Эстабанъ, и скоро умру. Мой желудокъ отказывается служить, легкія разрушены и весь мой организмъ — испорченная машина, которая едва дйствуетъ, потому что вс ея части разваливаются. Ужъ если Пресвятая Два, внявъ твоимъ мольбамъ, хотла спасти меня, ей слдовало повліять на моихъ сторожей и смягчить ихъ жестокость. Они, бдные, думали, что спасаютъ міръ, давая волю зврскимъ инстинктамъ, спящимъ въ каждомъ человк, какъ наслдіе минувшихъ временъ… Да и потомъ, на свобод, жизнь моя была хуже смерти. Нужда и преслдованія заставили меня вернуться въ Испанію, и существованіе мое превратилось въ адскую муку. Я не могь поселиться нигд среди людей, — они травили меня, какъ свора собакъ, выгоняя меня изъ своихъ городовъ въ горы, въ пустыни, туда, гд нтъ ни одного человческаго существа. Они считали меня боле опаснымъ человкомъ, чмъ т отчаянные фанатики, которые бросаютъ бомбы, потому что я говорю, потому что во мн живетъ несокрушимая сила, которая заставляетъ меня проповдывать истину, какъ только я вижу передъ собой несчастныхъ… Но теперь все это кончено. Ты можешь успокоиться, милый брагь. Я близокъ къ смерти. Моя миссія кончена. Но вслдъ за мной придутъ другіе — много другихъ. Борозда вспахана, и смя проникло глубоко въ землю… Теперь я считаю себя вправ отдохнуть нсколько недль передъ смертью. Я хочу въ первый разъ въ жизни насладиться тишиной, спокойствіемъ — быть ничмъ, жить такъ, чтобы никто не зналъ, кто я, не внушать никому ни добрыхъ, ни злыхъ чувствъ. Мн хотлось бы быть статуей на этой двери, колонной въ собор, бездушнымъ предметомъ, надъ которымъ проходитъ время и проносятся радости и печали, не вызывая ни волненія, ни содроганія. Предвосхитить смерть, стать трупомъ, дышать и сть, но не думать, не радоваться, не страдать — вотъ что было бы для меня счастьемъ, Эстабанъ. Мн некуда итти. Стоитъ мн выйти за эту дверь, чтобы меня опять стали гнать и преслдовать. Оставишь ты меня здсь?

Эстабанъ, вмсто отвта нжно толкнулъ впередъ брата.

— Идемъ наверхъ, сумасбродъ! — сказалъ онъ. — Ты не умрешь. Я поставлю тебя на ноги. Теб нужно спокойствіе и заботливый уходъ. Соборъ вылечитъ тебя. Здсь ты забудешь о своихъ бредняхъ, перестанешь быть донъ-кихотомъ. Помнишь, какъ ты намъ читалъ его приключенія по вечерамъ въ дтств? Теперь ты самъ сталъ похожъ на него. Что теб за дло, хорошо или скверно устроенъ свтъ! Онъ всегда будетъ такимъ, какимъ мы его знаемъ. Важно только одно — жить по христіански, чтобы заслужить счастье въ будущей жизни;- она будетъ лучше этой, потому что она — дло рукъ Господнихъ, а не человческихъ. Идемъ же, идемъ!

Подталкивая съ нжностью брата, Эстабанъ вышелъ съ нимъ изъ монастыря, проходя мимо нищихъ, которые съ любопытствомъ глядли на нихъ, тщетно пытаясь подслушать, о чемъ они говорятъ. Они прошли черезъ улицу и стали подниматься по лстниц, ведущей въ башню. Ступеньки были кирпичныя, поломанныя во многихъ мстахъ; крашеныя блыя стны покрыты были каррикатурными рисунками и неразборчивыми подписями постителей, которые поднимались на колокольню посмотрть на знаменитый колоколъ огромныхъ размровъ — Campana Gorda.

Габріэль шелъ медленно, останавливаясь на каждомъ поворот.

— Я очень илохъ, Эстабанъ.,- проговорилъ онъ, — очень плохъ. Мои легкія точно треснувшіе мха, въ которые воздухъ входитъ со всхъ сторонъ.

Потомъ, точно раскаиваясь въ своей забывчивости, онъ поспшно обратился къ брату съ разспросами о семь.

— Какъ поживаетъ твоя жена, Пеппа? — спросилъ онъ. — Надюсь, она здорова.

Лицо Эстабана омрачилось, и глаза его сдлались влажными.

— Она умерла, — кратко отвтилъ онъ.

Пораженный печальнымъ отвтомъ, Габріэль остановился и прислонился къ периламъ. Посл короткаго молчанія онъ, однако, снова заговорилъ, чувствуя желаніе чмъ-нибудь утшить брата.

— Ну, а моя племянница Саграріо? Она, врно, сдлалась красавицей. Въ послдній разъ, когда я ее видлъ, она походила на молодую королеву со своими свтлыми волосами, зачесанными кверху, — со своимъ розовымъ личикомъ, подернутымъ легкимъ золотистымъ пушкомъ. Она замужемъ или живетъ у тебя?

Эстабанъ еще мрачне взглянулъ на брата.

— Она тоже умерла! — рзко отвтилъ онъ.

— И Саграріо умерла? — повторилъ пораженный Габріэль.

— Умерла для меня — это то же самое. Умоляю тебя, братъ, всмъ, что теб дорого на свт, не говори мн о ней!..

Габріэль понялъ, что растравляетъ своими вопросами глубокую рану въ душ брата, и замолчалъ. Въ жизни Эстабана произошло, очевидно, нчто очень тяжелое за время его отсутствія — одна изъ тхъ катастрофъ, которыя разбиваютъ семьи и навсегда разлучаютъ оставшихся въ живыхъ.

Они прошли по крытой галлере надъ аркой архіепископскаго дворца и вошли въ верхній монастырь, носящій названіе канцелярій — Las Сlаverias: четыре портика одинаковой длины съ нижнимъ монастыремъ, но безъ малйшихъ украшеній и очень жалкаго вида. Полъ былъ выстланъ старыми поломанными кирпичами. Четыре стороны, выходившія въ садъ, были соединены узкимъ барьеромъ между плоскими колоннами, поддерживавшими крышу изъ гнилыхъ балокъ. Это была временная постройка, сдланная три вка тому назадъ, но оставшаяся съ тхъ поръ въ томъ же вид. Вдоль выбленныхъ стнъ тянулись расположенныя безъ всякой симметріи двери и окна квартиръ, занимаемыхъ церковными служащими; служба и жилища переходили по наслдству отъ отца къ сыну. Этотъ монастырь со своими низкими портиками представлялъ собой какъ бы четыре улицы, каждая изъ одного ряда домовъ. Противъ комнатъ возвышалась плоская колоннада, надъ барьеромъ которой просовывали свои остроконечныя верхушки кипарисы сада. Надъ крышей монастыря виднлись окна второго ряда комнатъ, ибо почти вс квартиры верхняго монастыря были въ два этажа.

Такимъ образомъ, надъ соборомъ, въ уровень съ крышами, жило цлое населеніе, и ночью, когда закрывалась лстница, ведущая на башню, все это населеніе было совершенно отрзано отъ города, Цлыя поколнія рождались, жили и умирали въ самомъ сердц Толедо, не выходя на улицы, — привязанныя какимъ-то инстинктивнымъ наслдственнымъ влеченіемъ къ этой громад изъ рзного благо камня, своды которой служили имъ убжищемъ. Они жили тамъ, пропитанныя запахомъ ладана, вдыхая особый запахъ плсени и стараго желза, свойственный стариннымъ храмамъ, съ горизонтомъ, ограниченнымъ арками или колокольней, закрывавшей собой большую часть неба, виднаго изъ верхняго монастыря.

Габріэлю показалось, что онъ вернулся къ временамъ своего дтства. Ребятишки, похожіе на тогдашняго Габріэля, прыгали, играя въ четырехъ портикахъ, или садились, сбившись въ кучку, туда, куда проникали первые лучи солнца. Женщины, которыя напоминали ему его мать, вытряхивали надъ садомъ одяла или подметали красныя кирпичныя плиты передъ своими квартирами. Все осталось такимъ же, какъ прежде. Время какъ будто не заглядывало сюда, увренное, что не найдетъ ничего, что могло бы состариться. Габріэль увидлъ на стн полустертые два рисунка углемъ, которые онъ сдлалъ, когда ему было восемь лтъ. Если бы не дти, которыя кричали и смялись, гоняясь другъ за дружкой, можно было бы подумать, что въ этомъ странномъ город, какъ бы висящемъ въ воздух, никто не рождается и не умираетъ.

Эстабанъ, лицо котораго оставалось пасмурнымъ, сталъ давать объясненія брату.

— Я живу попрежнему въ нашей старой квартир, — сказалъ онъ. — Мн ее оставили изъ уваженія къ памяти отца. За это я чрезвычайно признателенъ церковному совту, — вдь я только простой «деревянный шестъ». Посл н_е_с_ч_а_с_т_ь_я я взялъ въ домъ старуху, которая ведетъ мое хозяйство. Кром того, у меня живетъ донъ-Луисъ, регентъ. Ты увидишь его; онъ очень способный молодой священникъ, — но тутъ его способности пропадаютъ даромъ. Его считаютъ сумасшедшимъ, но онъ — настоящій артистъ съ чистой ангельской душой.

Они вршли въ квартиру, издавна принадлежавшую семейству Луна. Она была одной изъ лучшихъ во всемъ верхнемъ монастыр. У дверей висли на стн корзинки для цвтовъ, въ вид кропильницъ, и изъ нихъ свшивались зеленыя нити растеній. Въ комнат, которая служила гостиной, все осталось такимъ же, какъ при жизни родителей Габріэля. Блыя стны, принявшія съ годами желтоватый тонъ кости, покрыты были дешевыми изображеніями святыхъ. Стулья краснаго дерева, отполированные долгимъ треніемъ, имли молодой видъ, не соотвтствовавшій ихъ старинному фасону и почти прорваннымъ сидніямъ. Черезъ открытую дверь видна была кухня, куда вошелъ братъ Габріэля, чтобы дать распоряженія старой, кроткой съ виду служанк. Въ одномъ углу комнаты стояла швейная машина. Габріэль вспомнилъ, что когда онъ былъ въ послдній разъ дома, на этой машинк работала его племянница. Теперь машина стоитъ тутъ на память о «двочк», посл катастрофы, оставившей глубокую печаль въ сердц отца. Черезъ окно въ гостиной Габріэль увидлъ внутренній дворъ, составлявшій преимущество этой квартиры передъ другими: довольно большой кусокъ синяго неба и четыре ряда тонкихъ колоннъ, поддерживавшихъ верхній этажъ, придавали дворику видъ маленькаго монастырскаго двора. Эстабанъ вернулся къ брату.

— Что ты хочешь къ завтраку? — спросилъ онъ. — Требуй чего желаешь, — теб все приготовятъ. Я хоть и бденъ, но всетаки надюсь, что смогу поставить тебя на ноги и вернуть теб здоровый вицъ.

Габріэль грустно улыбнулся.

— He хлопочи понапрасну, — сказалъ онъ. — Мой желудокъ ничего не переноситъ. Мн достаточно немного молока;- и то хорошо, если я смогу его выпить.

Эстабанъ приказалъ старух пойти въ городъ за молокомъ и хотлъ ссть около брата. Но въ эту минуту открылась дверь, выходившая въ корридоръ, и черезъ нее просунулась голова юноши.

— Съ добрымъ утромъ, дядя, — сказалъ онъ.

Въ его плоскомъ лиц было чтото собачье; глаэа сверкали лукавствомъ, волосы были начесаны на уши и густо напомажены.

— Войди, озорникъ! — сказалъ Эстабанъ и обратился снова къ брату.

— Ты знаешь кто онъ? — спросилъ онъ. — Нтъ? Это сынъ нашего покойнаго брата Томаса, да уготовь Господь ему мсто въ раю! Онъ живетъ тутъ на верху со своей матерью, которая моетъ церковное блье и уметъ удивительно хорошо плоить стихари. Томъ, поздоровайся съ этимъ господиномъ. Это твой дядя Габріэль, который вернулся изъ Америки, Парижа и изъ разныхъ другихъ далекихъ, очень далекихъ мстъ.

Юноша поздоровался съ Габріэлемъ, нсколько смущенный грустнымъ, больнымъ видомъ дяди, о которомъ его мать говорила при немъ, какъ объ очень таинственномъ человк.

— Вотъ этотъ мальчишка, — продолжалъ Эстабанъ, обращаясь къ брату и указывая на Тома, — самый большой озорникъ во всемъ собор. Если его еще не выгнали отсюда, то только изъ уваженія къ памяти его отца и дда, ради имени, которое онъ носитъ; всмъ извстно, что семья Луна — такая же старинная, какъ камни стнъ… Какая бы шалость ему ни взбрела на умъ, онъ непремнно приводитъ ее въ исполненіе. Онъ ругается какъ язычникъ въ ризниц, за спиной канониковъ. Это все правда; не отрекайся, бездльникъ!

Онъ погрозилъ ему пальцемъ, полу-серьезно, полу-шутливо, точно на самомъ дл вовсе не осуждалъ проступковъ своего племянника. Юноша выслушалъ выговоръ, гримасничая какъ обезьяна и не опуская глазъ, глядвшихъ очень дерзко.

— Какой стыдъ, — продолжалъ дядя, — что ты напомадилъ волосы какъ свтскіе шалопаи, прізжающіе въ Толедо въ большіе праздники! Въ доброе старое время теб бы за это обрили голову. Но теперь, когда наступили времена распада, произвола и бдствій, наша святая церковь бдна, какъ Іовъ, и каноникамъ не до пустяковъ. Все пошло на убыль, на горе намъ! Если бы ты видлъ, какъ все пало, Габріэль! Соборъ теперь совсмъ врод мадридской лавки, куда люди приходятъ, покупаютъ, что имъ надо и бгутъ прочь. Соборъ такъ же прекрасенъ, какъ и прежде, но исчезло величіе прежняго служенія Господу. To же самое говоритъ и регентъ. Онъ возмущается, что только въ большіе праздники въ хоръ является человкъ шесть музыкантовъ, да и то, едва-едва. Молодежь, живущая въ монастыр, перестала любить нашу церковь; жалуются на то, что имъ мало платятъ, не принимая во вниманіе, что церковь переживаетъ тяжелыя времена. Если такъ будетъ продолжаться, то я не удивлюсь, если такіе сорванцы, какъ вотъ этотъ и другіе, подобные ему, начнутъ устраивать игры въ церкви… прости Господи!

Простодушный Эстабанъ, выразивъ свое возмущеніе, продолжалъ, указывая на племянника:

— Вотъ этотъ молодчикъ, какъ ты его видишь, уже занимаетъ должность, которую его бдный отецъ получилъ только въ тридцать лтъ; а онъ еще не доволенъ. Онъ мечтаетъ сдлаться тореадоромъ — и осмлился даже разъ отправиться въ воскресенье на новильяду (бой молодыхъ бычковъ) въ толедскомъ цирк. Его мать прибжала ко мн вн себя, чтобы разсказать, что сдлалъ ея сынокъ, и я, помня, что покойный братъ поручилъ мн передъ смертью заботиться объ его сын, подстерегъ молодчика, когда онъ возвращался изъ цирка, и погналъ его домой тмъ же шестомъ, которымъ я водворяю молчаніе въ собор. Пусть онъ теб самъ скажетъ, тяжела ли у меня рука, когда я сердитъ. Два Святилища! Чтобы Луна изъ святаго собора сдлался тореадоромъ! Когда объ этомъ узнали каноники и кардиналъ, они были очень огорчены, какъ мн, потомъ, передавали. А мальчишку съ тхъ поръ прозвали «Тато» {Т. е. «шепелявый»: намекъ на андалузцевъ. Андалузій — родина большинства тореадоровъ.}. Да, не длаетъ онъ чести нашей семь.

Эстабанъ посмотрлъ на племянника уничтожающимъ взглядомъ, но тотъ только улыбался, слушая его обличенія.

— He думай, Габріэль, — продолжалъ Эстабанъ, — что ему нечего сть, и что поэтому онъ пускается на всякія сумасбродства. Несмотря на то, что онъ такой озорникъ, онъ въ двадцать лтъ получилъ должность «переро» — служителя, выгоняющаго собакъ изъ собора. Въ прежнее время эту должность получали только посл долгихъ лтъ усердной службы. Ему платятъ шесть реаловъ въ день, и такъ какъ дла у нero при этомъ никакого нтъ, то онъ можетъ еще, кром того, показывать церковь туристамъ. Вмст съ тмъ, что онъ получаетъ на чай, онъ зарабатываетъ больше, чмъ я. Иностранцы-еретики, которые смотрятъ на насъ, какъ на дикихъ обезьянъ, и смются надъ всмъ, что видятъ здсь, обращаютъ на него вниманіе. Англичанки спрашиваютъ его, не тореадоръ ли онъ? Большаго ему и не нужно. Какъ только онъ видитъ, что имъ интересуются, онъ начинаетъ врать безъ конца — выдумщикъ онъ какихъ мало — и разсказываетъ о «корридахъ» въ Толедо, въ которыхъ онъ принималъ участіе, о быкахъ, которыхъ убилъ… А негодяи-англичане записываютъ все, что онъ говоритъ, въ свои путевые альбомы; одна блондинка съ большими ногами зарисовала даже профиль этого бездльника. Ему все равно — лишь бы слушали его вранье и дали потомъ песету. Что ему до того, если эти нечестивцы будутъ разсказывать, вернувшись домой, что въ толедскомъ собор, въ первой церкви Испаніи, служащіе — тореадоры и участвуютъ въ богослуженіи въ промежуткахъ между «корридами»!.. Словомъ, онъ зарабатываетъ больше, чмъ я, и всетаки еще жалуется на свою должность. А должность его прекрасная! Шествовать во время большихъ процессій впереди всхъ, рядомъ съ крестомъ, и нести вилы, обернутыя въ алый бархатъ, чтобы поддержать крестъ, если бы онъ упалъ… Носить парчевую красную одежду, какъ кардиналъ! Въ этомъ костюм, какъ говоритъ регентъ, который очень много знаетъ, становишься похожимъ на нкоего Данте, который много вковъ тому назадъ жилъ въ Италіи и спустился въ адъ, а потомъ описалъ свое путешествіе въ стихахъ.

Раздались шаги на узкой витой лстниц, которая прорзана была въ стн для сообщенія съ верхнимъ этажемъ.

— Это донъ-Луисъ, — сказалъ Эстабанъ. — Онъ идетъ служить мессу въ часовню Святилища, a потомъ огправится въ хоръ.

Габріэль поднялся, чтобы поздороваться съ священникомъ. Это былъ маленькаго роста, слабый съ виду человкъ. Съ перваго взгляда бросалось въ глаза несоотвтствіе между хрупкимъ тломъ и огромной головой. Большой выпуклый лобъ какъ бы сокршалъ своей тяжестью смуглыя неправильныя черты его лица, носившаго слды оспы. Онъ былъ уродливъ, но всеже ясность его голубыхъ глазъ, блескъ здоровыхъ блыхъ и ровныхъ зубовъ, озарявшихъ ротъ, невинная, почти дтская улыбка придавапи привлекательность его лицу; въ немъ чувствовалась простая душа, всецло поглощенная любовью къ музык.

— Такъ этотъ господинъ и есть тотъ братъ, о которомъ вы мн столько разсказывали? — спросилъ онъ, когда Эстабанъ познакомилъ ихъ.

Онъ дружески протянулъ руку Габріэлю. У нихъ обоихъ былъ болзненный видъ, и общая слабость сразу сблизила ихъ.

— Вы учились въ семинаріи, и можетъ быть, свдущи въ музык? — спросилъ донъ-Луисъ Габріэля.

— Это единсгвенное, что я не забылъ изъ всего, чему меня тамъ учили.

— А путешествуя по разнымъ странамъ, вы вроятно, слышали много хорошей музыки?

— Да, кое-что слышалъ. Музыка — самое близкое мн искусство. Я мало понимаю ее, но люблю.

— Это чудесно. Мы будемъ друзьями. Вы мн разскажете о своихъ приключеніяхъ… Какъ я вамъ завидую, что вы много путешествовали!

Онъ говорилъ какъ безпокойный ребенокъ, не садясь, хотя Эстабанъ нсколько разъ придвигалъ ему стулъ. Онъ ходилъ изъ угла въ уголъ, прижимая приподнятый край плаща къ груди, и съ шляпой въ рукахъ — жалкой, потертой шляпой, продавленной въ нсколькихъ мстахъ, съ лоснящимися краями, такой же поношенной какъ его ряса и его обувь. Но всетаки, несмотря на свою нищенскую одежду, донъ-Луисъ сохранялъ прирожденно изящный видъ. Его волосы, боле длинные, чмъ обыкновенно у католическихъ священниковъ, вились локонами до самой макушки. Искусство, съ которымъ онъ драпировалъ плащъ вокругъ тла, напоминало оперныхъ пвцовъ. Въ немъ чувствовался художникъ подъ одеждой священника.

Раздались, какъ далекіе раскаты грома, медлительные звуки колокола.

— Дядя, насъ зовутъ въ хоръ, — сказалъ Томъ. — Пора, ужъ скоро восемь часовъ.

— Правда, правда. Вотъ смшно, что ты напомнилъ мн о долг службы. Ну, идемъ!

Потомъ онъ прибавилъ, обращаясь къ священнику-музыканту:

— Донъ-Луисъ, ваша обдня начинается въ восемь. Вы потомъ поговорите съ Габріэлемъ. Теперь нужно итти въ церковь. Долгъ прежде всего.

Регентъ грустно кивнулъ головой въ знакъ согласія и направился къ выходу, вмст съ двумя служителями церкви, но съ недовольнымъ видомъ, точно его повели на непріятную и тяжелую работу. Онъ разсянно что-то напвалъ, когда протянулъ на прощанье руку Габріэлю, и тотъ узналъ мелодію изъ седьмой симфоніи Бетховена.

Оставшись одинъ, Габріэль легъ на диванъ, уставъ отъ долгаго ожиданія передъ соборомъ. Старая служанка поставила подл него кувшинъ съ молокомъ, наливъ изъ него предварительно полный стаканъ. Габріэль выпилъ и посл того впалъ въ давно неизвданное блаженное забытье. Онъ смогъ заснуть и пролежалъ около часа на диван безъ движенія. Его неровное дыханіе нарушалось нсколько разъ припадками глухого кашля, который, однако, не будилъ его.

Наконецъ онъ проснулся и быстро вскочилъ, охваченный нервной дрожью съ головы до ногъ. Эта привычка къ тревожному пробужденію осталась у него отъ пребыванія въ мрачныхъ тюремныхъ камерахъ, гд онъ ежечасно мотъ ждать, что откроется дверь и его или будутъ колотить палкой, какъ собаку, или поведутъ на плацъ для разстрла. Еще боле укоренилась въ немъ эта привычка въ изгнаніи, когда онъ жилъ въ вчномъ страх полиціи и шпіоновъ; часто случалось, что его настигали ночью, въ какой-нибудь гостиниц, гд онъ остановился на ночь, и заставляли тотчасъ же снова отправляться въ путь. Онъ привыкъ къ тревог, какъ Агасферъ, который не могъ нигд остановиться для отдыха, потому что сейчасъ же раздавался властный приказъ: «Иди!»

Габріэль не хотлъ снова лечь; онъ точно боялся черныхъ сновидній, и предпочиталъ живую дйствительность. Ему пріятна была тишина собора, охватывающая его нжной лаской; ему нравилось спокойное величіе храма, этой громады изъ рзного камня, которая какъ бы укрывала его отъ преслдованій.

Онъ вышелъ изъ квартиры брата и, прислонясь къ периламъ, сталъ глядть внизъ въ садъ. Верхній монастырь былъ совершенно безлюденъ въ этотъ часъ. Дти, которыя наполняли его шумомъ рано утромъ, ушли въ школу, а женщины заняты были приготовленіемъ завтрака. Свтъ солнца озарялъ одну сторону монастыря, и тнь колоннъ прорзала наискось большіе, золотые квадраты на плитахъ. Величественный покой, тихая святость собора проникали въ душу мятежника, какъ успокаивающее наркотическое средство. Семь вковъ, связанныхъ съ этими камнями, окутывали его, точно покрывала, отдляющія его отъ остального міра. Издали доносились быстрые удары молотка — это работалъ, согнувшись надъ своимъ маленькимъ столикомъ, сапожникъ, котораго Габріэль замтилъ, выглянувъ изъ окна. На небольшомъ пространств неба, заключенномъ между крышами, носились нсколько голубей, вздымая и опуская крылья, какъ весла на лазурномъ озер. Утомившись, они опускались къ монастырю, садились на барьеръ и начинали ворковать, нарушая благочестивый покой любовными вздохами. Отъ времени до времени открывались двери изъ собора, наполняя садъ и верхній монастырь запахомъ ладана, звуками органа и глубокихъ голосовъ, которые пли латинскія фразы, растягивая слова для большей торжественности.

Габріэль разсматривалъ садъ, ограждённый блыми аркадами и тяжелыми колоннами изъ темнаго гранита, на которыхъ дожди породили цлую плантацію бархатистыхъ черныхъ грибовъ. Солнце озаряло только одинъ уголъ сада, а все остальное пространство погружено было въ зеленоватую мглу, въ монастырскій полумракъ. Колокольня закрывала собой значительную часть неба; вдоль ея красноватыхъ боковъ, украшенныхъ готическими узорами и выступающими контрофорсами, тянулись полоски чернаго мрамора съ головами таинственныхъ фигуръ и съ гербами разныхъ архіепископовъ, участвовавшихъ въ сооруженіи ея. На самомъ верху, близъ блыхъ какъ снгъ каменныхъ верхушекъ, виднлись за огромными ршетками колокола, похожіе на бронзовыхъ птицъ въ желзныхъ клткахъ…

Раздались три торжественныхъ удара колокола, возвщавшихъ поднятіе Св. Даровъ, самый торжественный моментъ мессы. Вздрогнула каменная громада, и дрожь отдалась во всей церкви, внизу, на хорахъ и въ глубин сводовъ.

Потомъ наступила снова тишина, казавшаяся еще боле внушительной посл оглушительнаго звона бронзовыхъ колоколовъ. И снова раздалось воркованіе голубей, а внизу, въ саду, зачирикали птицы, возбужденныя солнечными лучами, которые оживляли зеленый полумракъ.

Габріэль былъ растроганъ всмъ, что видлъ и слышалъ. Онъ отдался сладостному опьяненію тишины и покоя, блаженству забытья. Гд-то, за этими стнами, былъ міръ, — но его не было ни видно, ни слышно: онъ отступалъ съ почтеніемъ и равнодушіемъ отъ этого памятника минувшихъ вковъ, отъ великолпной гробницы, въ которой ничто не возбуждало его любопытства. Кто могъ бы предположить, что Габріэль скрывается именно здсь!? Это зданіе, простоявшее семь вковъ, воздвигнутое давно умершими властителями и умирающей врой, будетъ его послднимъ пристанищемъ. Среди полнаго безбожія, охватившаго міръ, церковь сдлается для него убжищемъ — какъ для средневковыхъ преступниковъ, которые, переступивъ порогъ храма, смялись надъ правосудіемъ, остановленнымъ у входа, какъ нищіе. Тутъ, среди безмолвія и покоя, онъ будетъ ждать медленнаго разрушенія своего тла. Тутъ онъ умретъ съ пріятнымъ сознаніемъ, что уже умеръ для міра задолго до того. Наконецъ осуществится его желаніе закончить свои дни въ углу погруженнаго въ сонъ испанскаго собора; это была единственная надежда, поддерживавшая его, когда онъ бродилъ пшкомъ по большимъ дорогамъ Европы, прячась отъ полиціи и жандармовъ, и проводилъ ночи во рву, скорчившись, опустивъ голову на колни и боясь замерзнуть во сн.

Ухватиться за соборъ, какъ потерпвшій кораблекрушеніе хватается за обломки корабля, — вотъ что было его послднимъ желаніемъ, и оно наконецъ осуществилось. Церковь пріютила его какъ старая суровая мать, которая не улыбается, но всетаки раскрываетъ объятія.

— Наконецъ-то!.. наконецъ! — прошепталъ Луна.

И онъ улыбнулся, вспомнивъ о своихъ скитаніяхъ, какъ о чемъ-то далекомъ, происходившемъ на другой планет, куда ему больше никогда не нужно будетъ возвращаться. Соборъ пріютилъ его навсегда въ своихъ стнахъ.

Среди полной тишины монастыря, куда не доходилъ шумъ улицы, — «товарищъ» Луна вдругъ услышалъ далекіе, очень далекіе звуки трубъ. Онъ вспомнилъ про толедскій Альказаръ, который превосходитъ по вышин соборъ, подавляя его громадой своихъ башенъ. Трубные звуки доносились изъ военной академіи.

Эти звуки непріятно поразили Габріэля. Онъ отвернулъ взоры отъ міра — и какъ разъ тогда, когда онъ думалъ, что ушелъ далеко-далеко отъ него, онъ почувствовалъ его присутствіе тутъ же, около храма.

II

Эстабанъ Луна, отецъ Габріэля, былъ садовникомъ толедскаго собора со временъ второго кардинала изъ Бурбонскаго дома, занимая эту должность по праву, которое казалось неотъемлемымъ у его семьи. Кто былъ первый Луна, поступившій на службу въ соборъ? Предлагая самому себ этотъ вопросъ, садовникъ улыбался и глаза его устремлялись вдаль, точно онъ хотлъ проникнуть вглубь вковъ. Семья Луна была такая же древняя, какъ фундаментъ церкви. Много поколній, носившихъ это имя, родилось въ комнатахъ верхняго монастыря; а прежде чмъ онъ былъ построенъ знаменитымъ Циснеросомъ, они жили въ прилегающихъ домахъ. Казалось, что они не могли существовать иначе, чмъ подъ снью собора. Соборъ принадлежалъ имъ по праву — боле, чмъ кому-либо. Мнялись каноники и архіепископы; они получали мста при собор, умирали, и мсто ихъ занимали другіе. Co всхъ концовъ Испаніи прізжали духовныя лица, занимали кресла въ хор и черезъ нсколько лтъ умирали, оставляя свое мсто другимъ, приходящимъ имъ на смну. A члены семьи Луна оставались на своемъ мст, точно этотъ старинный родъ былъ одной изъ колоннъ храма. Могло случиться, чтобы архіепископъ назывался дономъ Бернардо, а черезъ годъ дономъ Гаспаромъ и, затмъ, дономъ Фернандо.

Ho нельзя было себ представить, чтобы въ собор не было какого-нибудь Луна въ должности садовника или церковнаго служителя — до того соборъ привыкъ въ теченіе долгихъ вковъ къ этой семь.

Садовникъ говорилъ съ гордостью о своихъ предкахъ, о своемъ благородномъ и несчастномъ родственник, конэтабл дон Альваро, погребенномъ въ своей часовн какъ король, за главнымъ алтаремъ, о пап Бенедикт XIII, высокомрномъ и упрямомъ, какъ вс члены семьи, о дон Педро де-Луна, пятомъ этого имени архіепископ толедскомъ, и о другихъ своихъ не мене знаменитыхъ родныхъ.

— Мы вс принадлежимъ къ одному роду, — говорилъ онъ съ гордостью. — Вс участвовали въ завоеваніи Толедо славнымъ королемъ Альфонсомъ VI. Только одни изъ насъ любили воевать противъ мавровъ и сдлались знатными сеньорами, владльцами замковъ, а другіе, мои предки, оставались на служб собора, какъ ревностные христіане.

Съ самодовольствомъ герцога, разсказывающаго о своихъ предкахъ, старикъ Эстабанъ перечислялъ всхъ представителей рода Луна, восходившаго до XV вка. Его отецъ зналъ дона Франциска III Лоренцана, этого тщеславнаго и расточительнаго князя церкви, который тратилъ огромные доходы архіепископства на постройку дворцовъ и изданія книгъ, какъ какой-нибудь вельможа временъ Возрожденія. Онъ зналъ также перваго кардинала Бурбонскаго дома, дона Луиса II, и разсказывалъ о романтической жизни этого инфанта. Донъ-Луисъ былъ братъ короля Карла III и вслдствіе обычая, по которому младшіе сыновья знатныхъ родовъ непремнно должны были служить церкви, сдлался кардиналомъ въ девять лтъ. Но донъ-Луисъ, изображенный на портрет, висвшемъ въ зал капитула, въ бломъ парик, съ накрашенными губами и голубыми глазами, предпочиталъ свтскія наслажденія церковнымъ почестямъ и оставилъ свой санъ, чтобы жениться на женщин незнатнаго происхожденія; и изъ-за этого онъ поссорился навсегда съ королемъ, который изгналъ его изъ Испаніи.

И старикъ Луна, перескакивая отъ одного предка къ другому, вспоминалъ еще эрцгерцога Альберто, который отказался отъ толедской митры, чтобы управлять Нидерландами, и о кардинал Тавера, покровител искусствъ. Все это были великодушные владыки, которые относились со вниманіемъ къ семь Луна, зная ея вковую преданность святой церкви.

Молодость самого сеньора Эстабана протекла печально. To было время войны за независимость. Французы заняли Толедо и вошли въ соборъ какъ язычники, волоча за собой сабли и шаря по всмъ угламъ среди мессы. Вс драгоцнности были спрятаны, каноники и пребендаріи, которыхъ называли тогда — racioneros, разсялись по всему полуострову. Одни искали убжища въ крпостяхъ, еще оставшихся во власти испанцевъ; другіе прятались по деревнямъ, вознося молитвы о скоромъ возвращеніи «Желаннаго», т.-е. Фердинанда VII. Тяжело было глядть на хоръ, въ которомъ раздавались лишь немногіе голоса трусливыхъ или эгоистическихъ канониковъ, привыкшихъ къ своимъ кресламъ, неспособныхъ жить вдали отъ нихъ и потому признавшихъ власть узурпатора. Второй бурбонскій кардиналъ, мягкій и ничтожный донъ-Луисъ Марія ухалъ въ Кадиксъ, гд былъ назначенъ регентомъ. Онъ одинъ изъ всей своей семьи остался въ Испаніи, и кортесы нуждались въ немъ, чтобы придать нкоторую династическую окраску своей революціонной власти.

По окончаніи войны, бдный кардиналъ вернулся въ Толедо, и сеньоръ Эстабанъ умилился, глядя на его грустное дтское лицо. Онъ вернулся, упавшій духомъ, посл свиданія въ Мадрид со своимъ племянникомъ Фердинандомъ VII. Другіе члены регентства были въ тюрьм или въ изгнаніи, и онъ избжалъ этой участи только благодаря своей митр и своему имени. Несчастный прелатъ думалъ, что поступилъ хорошо, соблюдая интересы своей семьи во время войны; и вдругъ его же стали обвинять въ либерализм, въ томъ, что онъ врагъ церкви и престола; онъ никакъ не могъ понять, въ чемъ заключалось его преступленіе. Бдный кардиналъ тосковалъ въ своемъ дворц, употребляя свои доходы на украшеніе собора, и умеръ въ начал реакціи 1823 года. Мсто его досталось Ингванцо, трибуну абсолютизма, прелату съ сдющими бакенбардами, который, будучи избранъ въ кортесы въ Кадикс, сдлалъ карьеру тмъ, что нападалъ на всякія реформы и проповдывалъ возвратъ къ австрійской политик, говоря, что это — врное средство спасти страну.

Добродушный садовникъ относился съ одинаковымъ восхищеніемъ и къ бурбонскому кардиналу, котораго ненавидли короли, и къ прелату съ бакенбардами, который наводилъ страхъ на все епископство своей суровостью и своей грубостью бшенаго реакціонера. Всякій, кто занималъ толедскій епископскій престолъ, былъ въ глазахъ садовника Эстабана идеальнымъ человкомъ, дйствія котораго не подлежатъ критик. Онъ не желалъ слушать канониковъ, которые, покуривая папиросы у него въ саду, говорили о причудахъ сеньора де Ингванцо, враждебно настроеннаго противъ правленія Фердинанда VII, потому что оно не было досточно «чистымъ», и потому что изъ страха передъ иностранцами оно не ршалось возстановить спасительную инквизицію.

Одно только огорчало садовника: дорогой его сердцу соборъ приходилъ въ сильный упадокъ. Доходы архіепископства и собора сильно сократились во время войны. Случилось то, что бываетъ при наводненіяхъ: вода, отступая, уноситъ съ собой деревья и дома, и земля остается опустошенною. Соборъ утратилъ много принадлежавшихъ ему правъ. Арендаторы церковныхъ земель, пользуясь государственными невзгодами, превратились въ собственниковъ; деревни отказывались платить феодальныя подати, точно привычка защищаться и вести войну освободила ихъ навсегда огъ вассальныхъ повинностей. Кром того, сильно повредили собору кортесы, уничтожившіе феодальныя права церкви; этимъ отняты были у собора огромные доходы, пріобртенные въ т времена, когда толедскіе архіепископы надвали воинское облаченіе и шли сражаться съ маврами.

Всетаки соборъ владлъ еще огромнымъ состояніемъ и поддерживалъ свой прежній блескъ такъ, какъ будто ничего не произошло. Но сеньоръ Эстабанъ предчувствовалъ опасность, не выходя изъ своего сада, а только слыша отъ канониковъ о заговорахъ либераловъ и о томъ, что королю дону Фернандо пришлось прибгать къ разстрламъ, вислиц и ссылкамъ, чтобы побороть дерзость «черныхъ», т. е. либераловъ, враговъ монархіи и церкви.

— Они отвдали сладкаго, — говорилъ онъ, — и постараются вернуться, чтобы опять полакомиться! Наврное вернутся, если ихъ не отвадить. Во время войны они отхватили почти половину состоянія у собора; а теперь отнимутъ все, если ихъ подпустить.

Садовникъ возмущался при одной мысли о подобномъ дерзновеніи. Неужели же для этого столько толедскихъ архіепископовъ сражались противъ мавровъ, завоевывали города, брали крпости и захватывали земли, которыя переходили во владніе собора, возвеличивая блескъ Господа и врныхъ слугъ Его? Неужели для того, чтобы все это досталось нечестивцамъ, столько врныхъ сыновъ церкви, столько королей, вельможъ и простыхъ людей завщали большую часть своихъ состояній святому собору для спасенія своей души? Что же станется съ шестью стами честныхъ людей, взрослыхъ и дтей, духовныхъ и свтскихъ, сановниковъ и простыхъ служащихъ, которые жили доходами церкви?… И это они называютъ свободой! Отнимать у другихъ то, что имъ принадлежитъ, обрекая на нищету множество семей, жившихъ на счетъ собора!..

Когда печальныя предчувствія садовника стали оправдываться и Мендизабалъ постановилъ уничтожить церковныя права, сеньоръ Эстабанъ чуть не умеръ отъ бшенства. Кардиналъ Ингванцо поступилъ лучше, чмъ онъ. Запертый въ своемъ дворц либералами, какъ его предшественникъ абсолютистами, онъ дйствительно умеръ, что бы не быть свидтелемъ расхищенія священнаго церковнаго имущества. Сеньоръ Луна былъ простой садовникъ, и не дерзалъ послдовать примру кардинала. Онъ продолжалъ жить, но каждый день испытывалъ новое огорченіе, узнавая, что нкоторые изъ умренныхъ, которые, однако, никогда не пропускали главную мессу, пріобртали за ничтожныя деньги то домъ, то фруктовый садъ, то пастбища; все это принадлежало прежде собору и занесено было затмъ въ списки національныхъ имуществъ. — «Разбойники!» — кричалъ онъ. Эта медленная распродажа, уносившая по кускамъ все богатство собора, возмущала Эстабана не мене того, чмъ еслибы альгвазилы пришли въ его квартиру въ верхнемъ монастыр и стали бы забирать мебель, изъ которой каждый предметъ былъ памятью о комъ-нибудь изъ предковъ.

Были минуты, когда онъ подумывалъ о томъ, чтобы покинуть свой садъ, и отправиться въ Маестрасго или на сверъ, чтобы примкнуть къ тмъ, которые защищали права Карла V и желали возврата къ прежнему порядку вещей. Эстабану было тогда сорокъ лтъ и онъ чувствовалъ себя бодрымъ и сильнымъ; хотя онъ былъ миролюбивъ по натур и никогда не бралъ въ руки ружья, все же его воодушевлялъ примръ нсколькихъ семинаристовъ, кроткихъ и благочестивыхъ молодыхъ людей, которые бжали изъ семинаріи и, по слухамъ, воевали въ Каталоніи въ отряд дона Рамона Кабрера. Но, чтобы не жить одному въ своей большой квартир въ верхнемъ монастыр, садовникъ женился за три года до того, и у него былъ маленькій сынъ. Кром того, онъ бы не могъ разстаться съ церковью. Онъ сдлался какъ бы однимъ изъ камней этой громады, и былъ увренъ, что погибнетъ, какъ только выйдетъ изъ своего сада. Соборъ потерялъ бы нчто неотъемлемое, если бы изъ него ушелъ одинъ изъ Луна посл столькихъ вковъ врной службы. И Эстабанъ не могъ бы жить вдали отъ собора. Какъ бы онъ ушелъ въ горы стрлять, когда въ теченіе цлыхъ годовъ не ступалъ на «мірскую» землю, если не считать узкаго пространства улицы между лстницей монастыря и дверью del Mollete?

Онъ продолжалъ работать въ саду, скорбно утшаясь тмъ, что защищенъ отъ ужасовъ революціи въ этой каменной громад, внушающей почтеніе своей величественной древностью. Могутъ отнять у храма его богатства, но ничто не можетъ сокрушить христіанской вры тхъ, которые живутъ за стнами собора.

Садъ, равнодушный и глухой къ бурямъ революціи, которыя проносились надъ соборомъ, продолжалъ разрастаться во всей своей темной красот. Лавры тянулись вверхъ, достигая до барьеровъ верхняго монастыря. Кипарисы шевелили верхушками, точно стремясь взобраться на крыши. Вьющіяся растенія покрывали ршетки, образуя густыя завсы изъ зелени, и плющъ обвивалъ бесдку, стоявшую посредин, съ черной аспидной крышей, надъ которой высился заржавленный желзный крестъ. Въ этой бесдк священники, посл окончанія дневной службы, читали при зеленомъ свт, проникавшемъ сквозь листья, карлистскія газеты, или восторгались подвигами Кабреры, въ то время какъ вверху равнодушныя къ человческимъ дламъ ласточки носились капризными кругами, стремясь долетть до самаго неба.

Кончилась война и послднія надежды садовника окончательно разсялись. Онъ впалъ въ мрачное молчаніе, и пересталъ интересоваться всмъ, что происходило вн собора. Господь покинулъ праведныхъ: злые и предатели — въ большинств. Его утшала только прочность храма, который простоялъ уже столько вковъ и можетъ простоять еще столько же, на зло врагамъ.

Луна желалъ только одного: работать въ саду и умереть въ монастыр, какъ его предки, оставивъ новое поколніе своего рода, которое будетъ продолжать служить храму, какъ вс прежнія. Его старшему сыну Тому было двнадцать лтъ, и онъ помогалъ ему работать въ саду. Второй сынъ, Эстабанъ, былъ на нсколько лтъ моложе и сталъ проявлять благочестіе необыкновенно рано; едва научившись ходить, онъ уже становился на колни передъ каждымъ образомъ въ дом и съ плачемъ требовалъ, чтобы мать водила его въ церковь смотрть на святыхъ.

Въ храм водворилась бдность; стали сокращать число канониковъ и служащихъ. Co смертью кого-нибудь изъ служителей должность его уничтожалась; разсчитали плотниковъ, каменщиковъ, стекольщиковъ, которые раньше жили при собор на жалованьи и постоянно заняты были какимъ-нибудь ремонтомъ. Если отъ времени до времени нужно было произвести работы въ собор, для этого нанимали рабочихъ со стороны. Въ верхнемъ монастыр много квартиръ стояло пустыми, и могильное молчаніе воцарилось тамъ, гд прежде тснилось столько людей. «Мадридское правительство» (нужно было слышать, съ какимъ презрніемъ садовникъ произносилъ эти слова) вело переговоры съ «святымъ отцомъ», чтобы заключить договоръ, который называли «конкордатомъ». Сократили число канониковъ — точно дло шло о простой коллегіальной церкви — и правительство платило имъ столько, сколько платятъ мелкимъ чиновникамъ; на содержаніе величайшаго испанскаго собора, который во времена десятины не зналъ, куда двать свои богатства, назначено было тысяча двсти песетъ въ мсяцъ.

— Тысяча двсти песетъ, Томъ! — говорилъ онъ своему сыну, молчаливому мальчику, котораго ничто не интересовало, кром сада. — Тысяча двсти песетъ! А я помню еще время, когда соборъ имлъ шесть милліоновъ ренты! Какъ же теперь быть? Плохія времена ждутъ насъ, и если бы я не былъ членомъ семьи Луна, я бы научилъ васъ какимъ-нибудь ремесламъ, и поискалъ бы для васъ работы вн собора. Но наша семья не уйдетъ отсюда, какъ другіе, предавшіе дло Господне. Здсь мы родились, здсь должны и умереть вс до послдняго въ нашемъ род.

Взбшенный противъ канониковъ собора, которые рады были, что вышли цлы и невредимы изъ революціонной передряги и потому приняли безъ протеста конкордатъ и согласились на маленькое жалованье, Эстабанъ сталъ запираться въ своемъ саду, отказываясь устраивать у себя собранія, какъ прежде. Въ саду ему было отрадно. Маленькій растительный міръ по крайней мр совсмъ не мнялся. Его темная зелень походила на сумракъ, окутывавшій душу садовника. Онъ не сверкалъ красками, веселя душу, какъ сады, стоящіе подъ открытымъ небомъ и залитые солнцемъ. Но онъ привлекалъ своей грусгной прелестью монастырскаго сада, замкнутаго въ четырехъ стнахъ, освщеннаго блднымъ свтомъ, скользящимъ вдоль крышъ и аркадъ, не видящаго иныхъ птицъ, кром тхъ, которыя носятся высоко въ воздух и вдругъ съ удивленіемъ замчаютъ райскій садъ въ глубин колодца. Растительность была въ немъ такая, какъ въ греческихъ пейзажахъ: стройные лавры, остроконечные кипарисы и розы, какъ въ идилліяхъ греческихъ поэтовъ. Но стрльчатые своды, замыкающіе садъ, аллеи, выложенныя плитами, въ расщелинахъ которыхъ росла трава, крестъ надъ бесдкой посредин, обросшей плющемъ и крытой чернымъ аспидомъ, запахъ ржаваго желза ршетокъ, сырость каменныхъ контрофорсовъ, позеленвшихъ отъ дождей, — все это придавало саду отпечатокъ христіанской древности. Деревья качались на втру, какъ кадильницы; цвты, блдные и прекрасные безкровной красотой, пахли какъ бы ладаномъ, точно струи воздуха, попадавшія изъ собора въ садъ, мняли ихъ естественный запахъ. Дождевая вода, стекающая изъ трубъ, спала въ двухъ глубокихъ цистернлхъ. Ведро садовника, разбивая на мгновеніе ея зеленую поверхность, обнаруживало темно-синій цвтъ ея глубины; но какъ только расходились круги, зеленыя полосы снова сближались, и вода снова исчезала подъ своимъ зеленымъ саваномъ и стояла мертвая, неподвижная, какъ храмъ, среди вечерней тишины.

Въ праздникъ Тла Господня и праздникъ Двы Святилища, приходившійся на шестнадцатое августа, много народа являлось съ кружками въ соборный садъ, и сеньоръ Эстабанъ позволялъ набирать воду изъ цистернъ. To былъ старинный обычай, очень чтимый толедскими жителями, которые восторгались свжестью воды въ соборномъ саду; въ остальное время имъ приходилось пить землистую воду Таго. Посщенія публики приносили въ нкоторыхъ случаяхъ небольшой доходъ сеньору Эстабану. У нero покупали буксъ для образовъ или горшки съ цвтами, предпочитая цвты изъ собора всякимъ другимъ. Старухи покупали у него лавровые листья для соусовъ или для лекарственныхъ цлей. Эти маленькіе доходы, вмст съ двумя песетами, которыя ему платилъ соборъ посл рокового уничтоженія церковныхъ привилегій, помогали ему содержать свою семью. Подъ старость у него родился третій сынъ, Габріэль, который уже въ четыре года приводилъ въ изумленіе всхъ женщинъ верхняго монастыря. Его мать увряла съ слпой врой, что онъ — вылитый портретъ Младенца Іисуса, котораго держитъ на рукахъ Два Святилища. Сестра Эстабана, Томаса, жена «Голубого» и мать многочисленнаго семейства, занимавшаго половину верхняго монастыря, восхваляла всюду необыкновенный умъ своего маленькаго племянника, когда онъ едва только научился говорить, и поражалась наивнымъ благоговніемъ, съ которымъ онъ смотрлъ на образа.

— Настоящій маленькій святой! — говорила Она своимъ пріятельницамъ. — Нужно видть, съ какимъ строгимъ видомъ онъ читаетъ молитвы. Габріэль далеко пойдетъ. Мы доживемъ еще до того, что онъ будетъ епископомъ. Когда мой отецъ былъ ключаремъ, я знала многихъ маленькихъ пвчихъ, которые теперь носятъ митру и могутъ стать толедскими епископами.

Хоръ похвалъ и восторговъ окружалъ точно облакомъ куреній дтство Габріэля. Вся семья только имъ и жила. Сеньоръ Эстабанъ, отецъ на римскій образецъ, любилъ своихъ дтей, но былъ съ ними суровъ въ воспитательныхъ цляхъ. Только съ маленькимъ Габріэлемъ онъ становился инымъ, чувствуя въ его присутствіи какъ бы возвратъ своей молодости; онъ игралъ съ нимъ и подчинялся съ улыбкой всмъ его прихотямъ. Мать бросала домашнюю работу, чтобы занимать маленькаго сына, и братья восхищались его дтскимъ лепетомъ. Старшій братъ, Томасъ, молчаливый мальчикъ, который замнилъ отца въ садовыхъ работахъ и ходилъ босикомъ зимой по грядамъ, покрытымъ инеемъ, часто возвращался домой съ пучками благоуханныхъ травъ для Габріэля. Эстабанъ, второй братъ, которому было тринадцать лтъ, пользовался нкоторымъ престижемъ среди другихъ пвчихъ за аккуратность, съ которой онъ помогалъ священнику при служеніи мессы. Приводя въ восторгъ Габріэля своей красной рясой и плоеннымъ стихаремъ, онъ приносилъ ему огарки восковыхъ свчей и раскрашенныя картинки, которыя онъ вытаскивалъ изъ требника у кого-нибудь изъ канониковъ.

Нсколько разъ маленькаго Габріэля приносили на рукахъ туда, гд стояли «гиганты», въ большую залу, устроенную между контрофорсами нэфовъ. Тамъ собраны были вс герои старинныхъ празднествъ: могучій Сидъ съ его огромнымъ мечомъ, и четыре пары, изображавшія четыре части свта — огромные манекены въ одеждахъ, изъденныхъ молью и съ продавленными головами. Когда-то они наполняли весельемъ толедскія улицы во время народныхъ празднествъ, а теперь гнили на чердакахъ собора. Въ одномъ углу стояла Тараска — страшное картонное чудовище, которое пугало ребенка, раскрывая огромную пасть, въ то время, какъ на его спин сидла и вертлась растрепанная, распутнаго вида кукла, которую ревностные католики минувшихъ вковъ прозвали Анной Болейнъ.

Когда Габріэль сталъ посщать школу, вс восхищались его быстрыми успхами. Дтвора верхняго монастыря, раздражавшая «Серебряный шестъ» — священника, который долженъ былъ слдить за благонравіемъ населенія подъ крышей собора, — смотрла на маленькаго Габріэль, какъ на чудо. Онъ научился читать почти раньше, чмъ сталъ ходить. Въ семь лтъ онъ началъ изучать латынь, и быстро ее одоллъ, точно это былъ его родкой языкъ. Въ десять лтъ онъ велъ споры съ священниками, приходившими въ садъ, и они любили возражать ему, вызывая его на интересные отвты.

Старикъ Эстабанъ, который уже сильно ослаблъ и сгорбился, улыбался, очень довольный своимъ послднимъ сыномъ.

— Онъ будетъ гордостью семьи, — говорилъ старикъ. — Онъ Луна и можетъ поэтому безбоязненно стремиться ко всему; у насъ въ семь были даже папы.

Каноники уводили мальчика въ ризницу до начала службы и разспрашивали объ его ученіи. Одинъ священникъ, спужившій въ канцеляріи архіепископа, представилъ его кардиналу, который, поговоривъ съ нимъ, далъ ему горсть миндалей и общалъ ему стипендію для того, чтобы онъ могъ учиться безвозмездно въ семинаріи.

Семья Луна и вс ихъ родственники, близкіе и далекіе, составлявшіе почти все населеніе верхняго монастыря, обрадовались этому общанію. Чмъ бы и могъ стать Габріэль, какъ не священникомъ? Для этихъ людей, связанныхъ съ соборомъ съ самаго рожденія, и считавшихъ, что толедскіе архіепископы сзмые могущественные люди на свт, единственнымъ мстомъ, достойнымъ талантливаго человка, была церковь.

Габріэль поступилъ въ семинарію, и его семь казалось, что съ его отъздомъ верхній монастырь совершенно опустлъ. Кончились вечернія собранія, на которыхъ звонарь, церковный сторожъ, ключари и другіе служители церкви слушали Габріэля, который яснымъ отчетливымъ голосомъ читалъ имъ или житія святыхъ, или католическія газеты, прибывшія изъ Мадрида, или иногда «Донъ-Кихота» изъ книги въ пергаментномъ переплет, напечатанной стариннымъ шрифтомъ. Эта старинная книга была фамильной драгоцнностью въ семь Луна и переходила отъ отца къ сыну.

Въ семинаріи Габріэль велъ однообразную жизнь, подобающую трудолюбивому студенту; онъ побждалъ своихъ оппонентовъ на богословскихъ диспутахъ, получалъ награды и его ставили въ примръ товарищамъ. Отъ времени до времени кое-кто изъ канониковъ, преподававшихъ въ семинаріи, заходили въ соборный садъ.

— Вашъ сынъ отлично учится, Эстабанъ, — говорили они. — Онъ первый во всемъ, и къ тому же скроменъ и набоженъ, какъ святой. Онъ будетъ утшеніемъ вашей старости.

Садовникъ, который все боле и боле старился и слаблъ, качалъ головой. Успхи своего сына онъ надялся увидть только съ высоты небесъ, если бы Господь вознесъ его къ себ. Онъ зналъ, что умретъ раньше, чмъ его сынъ выйдетъ въ люди. Но это не огорчало его, — останется семья, которая будетъ наслаждаться торжествомъ Габріэля и возблагодаритъ Господа за его милости.

Гуманитарныя науки, богословіе, каноны, — все это Габріэль одолвалъ съ необычайной легкостью, которая удивляла его учителей. Въ семинаріи его сравнивали съ отцами церкви, наиболе прославившимися раннимъ проявленіемъ своихъ дарованій. Когда онъ кончалъ семинарскій курсъ, вс были уврены, что архіепископъ дастъ ему каедру въ семинаріи еще прежде, чмъ онъ начнетъ служить мессы. У него была неутолимая жажда знанія. Библіотека семинаріи стала какъ бы его собственностью. По вечерамъ онъ часто ходилъ въ соборъ, чтобы дополнить свои знанія церковной музыки, бесдуя съ регентомъ и органистомъ. Въ класс церковнаго краснорчія онъ поражалъ профессоровъ и слушателей пламенностью и убжденностью своихъ проповдей.

— Его призваніе — проповдывать, — говорили въ саду. — Въ немъ воскресъ пламенный духъ апостоловъ. Онъ, быть. можетъ, новый святой Бернардъ или Боссюэтъ! Какъ знать, что выйдетъ изъ этого юноши!

Больше всего Габріэль увлекался исторіей собора и архіепископовъ, правившихъ имъ. Въ немъ проснулась наслдственная любовь всхъ Луна къ этой громдд, которая была ихъ вчной матерью. Но онъ не обожалъ ее слпо, какъ вся его семья. Ему хотлось знать, какъ все происходило въ дйствительности, хотлось проврить по книгамъ смутные разсказы отца, походившіе скоре на легенды, чмъ на историческую правду.

Прежде всего его вниманіе было привлечено хронологіей толедскихъ архіепископовъ, этой цпью знаменитыхъ людей, святыхъ, воиновъ писателей, князей, за именами которыхъ стояло число, какъ за именами королей каждой династіи. Было время, когда они были настоящими монархами Испаніи. Готскіе короли со своимъ дворомъ играли чисто декоративную роль; ихъ возводили на престолъ и смщали, смотря по надобности. Испанія была теократической республикой, и дйствительнымъ главой ея былъ толедскій архіепископъ.

Габріэль раздлялъ на группы этотъ нескончаемый списокъ знаменитыхъ прелатовь.

Прежде всего святые, апостолы героической поры христіанства, епископы, которые были такъ же бдны, какъ ихъ прихожане? ходили босикомъ, спасались отъ римскихъ преслдованій и преклоняли, наконецъ, свою голову передъ палачомъ, съ радостной надеждой, чго они возвеличатъ свое ученіе, жертвуя своею жизнью. Таковы были святой Евгеній, Меланціо, Пелагіо, Патруно и другіе, терявшіеся въ туман старинныхъ преданій.

Затмъ шли архіепископы времени готовъ, прелаты-монархи, которые властвовали надъ завоевателями, благодаря своему духовному превосходству надъ побдоносными варварами. Имъ помогала власть чудесъ, которыми они устрашали суровыхъ воиновъ. Архіепископъ Монтано, который жилъ подъ однимъ кровомъ съ своей женой, возмущенный поднявшимся противъ него ропотомъ, положилъ горящіе угли подъ свое священническое платье въ то время какъ служилъ мессу, и не обжегся, доказавъ этимъ чудомъ чистоту своей жизни. Санъ-Идлефонсо, не довольствуясь писаніемъ книтъ противъ еретиковъ, добился того, что ему явилась святая Леокадія и оставила въ его рукахъ кусокъ своего плаща. На его долю выпала потомъ еще большая честь: сама Пресвятая Два спустилась къ нему съ неба, чтобы надть ему на плечи ризу, шитую ея собственными божественными руками. Много лтъ спустя, Сигбертъ имлъ дерзость надть эту ризу, за что лишенъ былъ сана и отлученъ отъ церкви. Единственныя книги, которыя появлялись въ то время, были написаны толедскими прелатами. Они сочиняли законы, они возвели въ короли Вамлу, они устроили заговоръ противъ жизни Эгики, и совщанія, которыя происходили въ базилик святой Леокадіи, были политическими собраніями, на которыхъ тронъ занимала митра, а королевская корона была у ногъ архіепископа.

Мусульманское вторженіе снова обрекло толедскихъ архіепископовъ на смиренную жизнь. To, что было во времена римскаго владычества, конечно, не повторилось боле и прелатамъ не приходилось бояться за свою жизнь: мусульмане не умножали число мучениковъ и не насиловали врованій побжденныхъ. Вс толедскія церкви остались во власти мозарабскихъ христіанъ за исключеніемъ собора, превращеннаго въ главную мечеть. Но католики были бдны и постоянныя войны между сарацинами и христіанами, а также притсненія, которыми мавры отвчали на варварство, сопровождавшее обратное завоевываніе христіанами мавританскихъ земель, затрудняли служеніе церкви. Къ этому времени относятся невдомыя имена Циксила, Элипандо и Вистремиро, того Вистремиро, котораго святой Евлогій называлъ «факеломъ святого духа и свточемъ Испаніи», но о которомъ исторія даже не упоминаетъ. Если самого святого Евлогія предали мученической казни въ Кордов, то этимъ онъ обязанъ неистовству своего религіознаго пыла. Что касается Бенито, француза по происхожденію, его пріемника на архіепископскомъ престол, то онъ не желалъ уступать своимъ предшественникамъ въ святости и поэтому прежде чмъ прибыть въ Толедо, постарался, чтобы въ одной изъ церквей у него на родин сама Пресвятая Два принесла ему новое облаченіе.

Вскор посл того въ XI вк на сцену выступили воинствующіе архіепископы, прелаты въ кольчугахъ, вооруженные топорами о двухъ лезвіяхъ, «конквистадоры», которые, предоставляя служеніе мессъ смиреннымъ каноникамъ, сами садились на боевыхъ коней и считали, что недостаточно служили Господу, если въ теченіе года имъ не удавалось прибавить къ церковному достоянію нсколько деревень и нсколько горъ. Первыми изъ нихъ были французы, монахи знаменитаго монастыря Клюни, посланные въ сагагунскій монастырь аббатомъ Гюго; они первые стали называться «донами» въ знакъ своей сузеренской власти. Благочестивая вротерпимость прежнихъ епископовъ, которые среди полной мозарабской свободы поддерживали дружескія отношенія съ арабами и евреями, смнилась жестокимъ фанатизмомъ побдоносныхъ христіанъ. Какъ только архіепископъ донъ Бернардо занялъ толедскій престолъ, онъ тотчасъ же воспользовался отсутствіемъ Альфонса VI, чтобы нарушить королевскія обязательства. Въ силу торжественнаго договора, подписаннаго королемъ, главная мечеть должна была оставаться во власти мавровъ. Но архіепископъ, подчинивъ своему вліянію королеву, сдлалъ ее своей сообщницей; однажды ночью, въ сопровожденіи клира и рабочихъ, онъ ворвался въ мечеть и освятилъ ее; на слдующій день, когда сарацины пришли молиться, обращая лица къ восходящему солнцу, оказалось, что храмъ превращенъ въ католическій соборъ… Архіепископъ донъ Мартинъ предводительствовалъ войсками въ поход противъ андалузскихъ мавровъ; онъ завоевывалъ земли и участвовалъ, сопровождая Альфонса Ш, въ аларкосской битв… Знаменитый архіепископъ донъ Родриго написалъ хронику Испаніи, наполнивъ ее чудесами, и самъ созидалъ историческія событія, проводя больше времени на кон, чмъ въ собор; въ битв Ласъ Навасъ онъ подалъ примръ храбрости, бросившись первый въ бой. Посл побды король даровалъ ему двадцать деревень и между прочимъ Талаверу де ла Реина. Донъ Санчо, сынъ дона Хайме Арагонскаго и братъ королевы Кастильской больше цнилъ свое званіе войскового начальника, чмъ свою толедскую архіепископскую митру; узнавъ о приближеніи мавровъ, онъ выступилъ навстрчу имъ въ мартосскія равнины, ринулся въ битву и былъ убитъ врагами, которые отрзали ему руки и насадили его голову на пику… Донъ Хиль де Альборнозъ, знаменитый кардиналъ отправился въ Италію, спасаясь отъ дона Педро Жестокаго и, будучи очень умлымъ вождемъ, — вновь завоевалъ земли папъ, убжавшихъ въ Авиньонъ… Донъ Гутьере III воевалъ противъ мавровъ при дон Хуан II. Донъ Альфонсо де Акунія сражался при Энрико IV во время гражданскихъ войнъ. Этотъ рядъ прелатовъ, ставшихъ государственными людьми и воинами, богатыхъ и могущественныхь, какъ монархи, завершился кардиналомъ Мендоцца, который участвовалъ въ битв при Торо, въ завоеваніи Гренады и потомъ правилъ этой страной; такой же воинственностью отличался Хименесъ де Циснеросъ, который, не найдя боле мавровъ на полуостров, переправился черезъ море и двинулся на Оранъ, потрясая крестомъ, превращеннымъ въ оружіе для наступленія.

Орловъ смнили прелаты, напоминавшіе скоре домашнихъ птицъ. Посл архіепископовъ въ желзныхъ кольчугахъ потянулся длинный рядъ архіепископовъ, любившихъ роскошь и богатство; ихъ воинственный духъ проявлялся только въ интригахъ; они вели вчные процессы съ городами, съ корпораціями и съ частными лицами, ограждая огромныя богатства, собранныя ихъ предшественниками. Боле щедрые изъ нихъ, какъ напримръ Тгвера, воздвигали дворцы, покровительствовали художникамъ, Греко, Беругвете и другимъ, и такимъ образомъ положили въ Толедо начало возрожденію, представлявшему какъ бы отголосокъ возрожденія итальянскаго. Скупые, какъ напримръ Квирога, сокращали расходы церкви, привыкшей къ роскоши; они становились банкирами королей, одолживали милліоны дукатовъ австрійскимъ монархамъ, которые хотя и владли огромной имперіей, въ предлахъ которой никогда не заходило солнце, но все же нищенствовали, когда запаздывали суда изъ Америки.

Соборъ былъ вполн произведеніемъ своихъ архіепископовъ. Вс они оставили на немъ свой отпечатокъ. Самые сильные духомъ, самые воинственные создали остовъ собора, эту каменную гору и деревянную чащу, составлявшую скелетъ зданія; боле развитые, т, которые жили въ эпоху утонченнаго вкуса, соорудили рзныя ршетки, порталы, представлявшіе настоящее кружево изъ камня, обогатили соборъ картинами и драгоцнными камнями, превратившими ризницу въ хранилище истинныхъ сокровищъ. Постройка гигантскаго собора длилась около трехъ вковъ. Когда сооружены были стны и колонны, готическое искусство находилось въ первобытномъ період своего развитія. Въ теченіе слдующихъ двухъ съ половиною вковъ готика сильно подвинулась впередъ и ходъ ея развитія ясно обозначился въ архитектур собора. Подножія колоннъ были грубой работы, безъ всякихъ украшеній; колонны устремлялись вверхъ со строгой простотой и своды покоились на капителяхъ готическаго стиля, не достигнувшаго еще цвтистости позднйшей эиохи. Но верхняя часть, построенная двумя вками позже, окна съ ихъ многоцвтными стрльчатыми дугами, свидтельствовали о пышности искусства, достигнувшаго своего апогея.

Въ двухъ концахъ трансцепта ясно намчались успхи архитектуры за т вка, въ теченіе которыхъ сооружался соборъ. Дверь Часовъ, называвшаяся также Праздничной дверью, съ ея первобытной скульптурой, съ ея торжественной холодностью, съ ея тяжеловсными сценами сотворенія міра въ медальон посредин, представляла полную противоположность двери другого конца, такъ называемой Львиной двери, построенной двсти лтъ спустя, радостной и величественной, какъ входъ во дворецъ, уже обнаруживавшей чувственную смлость возрожденія, которая торопилась вытснить строгость христіанской архитектуры: ручка двери была сдлана въ вид голой сирены, свернувшей свой хвостъ.

Соборъ, весь изъ молочно благо камня, привезеннаго изъ каменоломенъ около Толедо, поднимался стройно и цлостно отъ подножія колоннъ до самыхъ сводовъ. Этотъ нжный камень былъ тотъ же, который употреблялся для архитектоническихъ украшеній; другой камень, еще боле нжный, служилъ для постройки сводовъ. Извн контрафорсы и перекидныя арки, брошенныя въ пространство, какъ мосты, были изъ твердаго гранита и составляли какъ бы твердый щитъ, который вка покрыли золотистымъ налетомъ. Щитъ этотъ поддерживалъ и защищалъ воздушность внутреннихъ сооруженій.

Внутри собора представлены были образцы всхъ стилей, процвтавшихъ на полуостров. Самыя старыя двери являли первобытную наивную готику; дверь Прощенія, такъ же какъ Львиная дверь, были яркими образцами цвтущей готики. Арабская архитектура представлена была своими изящными подковообразными кругами въ трифоріум, обходившимъ за главнымъ алтаремъ всю хоровую часть церкви: это было произведеніе Циснероса, который жегъ мусульманскія книги, но ввелъ мавританскій стиль въ христіанскія церкви. Даже стиль барокко представленъ былъ знаменитымъ прорзомъ Тамэ, въ свод за главнымъ алтаремъ.

Въ свободное время отъ занятій Габріэль бродилъ въ собор до вечера. Онъ любилъ заходить за главный алтарь; это было самое темное и самое тихое мсто во всей церкви. Тамъ почивало въ гробницахъ прошлое Испаніи. Въ королевской часовн за дверью, которую оберегали два подбоченившихся каменныхъ воина, кастильскіе монархи спали въ своихъ могилахъ, на которыхъ стояли въ молитвенныхъ позахъ статуи въ золотыхъ доспхахъ.

Семинаристъ любилъ останавливаться также передъ часовней Сантъ Яго и смотрть во внутрь черезъ ршетки трехъ стрльчатыхъ сводовъ. Въ глубин, святой въ одежд странника, поднявъ въ рук мечъ, топталъ нечестивцевъ копытами своей лошади. Большія раковины и красные щиты, украшенные серебряными полумсяцами, покрывали блыя стны до верха. Отецъ Габріэля считалъ эту часовню своею собственностью. Это была, по его словамъ, часовня семейства Луна и, какъ надъ нимъ ни смялись, онъ всетаки врилъ, что конетабль донъ Альваро и супруга его донья Хуана Пиментель, лежавшіе въ своихъ монументальныхъ гробницахъ, его славные предки. На гробниц супруги стояли въ углахъ четыре колнопреклоненныхъ монаха изъ чернаго мрамора, и созерцали благородную даму, лежавшую на мавзоле. А. гробница несчасгнаго кастильскаго конетабля охранялась четырьмя рыцарями Сантъ Яго, которые, завернувшись въ орлеанскіе плащи, стерегли своего начальника, погребеннаго съ отрубленной головой въ каменной гробниц готической формы. Габріэль вспоминалъ о томъ, что отецъ его разсказывалъ про статую донъ Альваро; когда-то статуя эта была бронзовая и когда въ часовн служили обдню, то въ минуту дароприношенія статуя приводилась въ движеніе посредствомъ скрытой пружины; она подымалась и стояла на колняхъ до конца службы. По однимъ свдніямъ Изабелла Кастильская потребовала уничтоженія этого театральнаго эффекта, нарушавшаго благоговніе молящихся; по словамъ другихъ, автоматъ былъ разбитъ взбунтовавшимися солдатами, врагами конетабля. Снаружи часовня Луна со своими большими укрпленными башнями походила на крпость, отдленную отъ собора.

Но хотя родители Габріэля считали эту часовню своею, все же его боле привлекала часовня святого Идлефонсо, гд находилась гробница кардинала Альборноза. Изъ всего прошлаго собора Габріэля боле всего восхищала романтическая фигура этого воинствующаго прелата, любителя литературы, испанца по рожденію, итальянца по своимъ побдамъ. Кардиналъ почивалъ въ богатой мраморной гробниц, которой года придали особый блескъ и янтарную мягкость. Невидимая рука вковъ, стирая лицо лежащей фигуры, сплюснула носъ, что придало воинственному архіепископу выраженіе монгольской жестокости. Четыре льва оберегали его прахъ. Все въ этомъ человк было необычайно, даже его смерть. Его трупъ, привезенный изъ Италіи въ Испанію при пніи молитвъ, несли на плечахъ цлыя толпы: он сбжались за индульгенціями, общанными папой. Это возвращеніе умершаго на родину длилось нсколько мсяцевъ: добрый кардиналъ подвигался медленно, переносимый изъ церкви въ церковь; передъ нимъ несли Распятіе, украшающее еще теперь его часовню, и онъ разливалъ на колнопреклоненныя толпы ароматы своего набальзамированнаго тла. Для дона Хиля дель Альборнозъ ничто не было невозможнымъ. Онъ являлъ собой какъ бы мечъ апостола, вернувшійся въ міръ, чтобы вновь насадить вру. Спасаясь отъ дона Педро Жестокаго, онъ укрылся въ Авиньон вмст съ другими, боле знаменитыми бглецами. Тамъ тогда жили папы, изгнанные изъ Рима народомъ, который въ своемъ средневковомъ бреду мечталъ возстановить по зову Ріенци древнюю консульскую республику. Но дону Хилю не могла прійтись по душ жизнь при веселомъ провансальскомъ двор. Онъ носилъ подъ рясой кольчугу, какъ полагалось толедскому архіепископу и за неимніемъ мавровъ, жаждалъ сразиться съ еретиками. Онъ отправился въ Италію съ порученіемъ собрать тамъ приверженцевъ церкви и принять начальство надъ ними. Его войско составилось изъ европейскихъ искателей приключеній и изъ итальянскихъ бандитовъ; онъ опустошилъ много деревень, истребилъ много городовъ отъ имени своего повелителя папы и вскор авиньонскіе изгнанники смогли вновь утвердиться на римскомъ престол. Посл этихъ походовъ, которые вернули папамъ половину Италіи, кардиналъ разбогатлъ какъ король и основалъ въ Болонь знаменитую «испанскую коллегію». Папа, знавшій о его грабительскихъ набгахъ, потребовалъ отъ него счетовъ. Тогда гордый донъ Хиль предсталъ передъ папой съ повозкой, нагруженный ключами и замками.

— Это ключи отъ городовъ и крпостей, которые я покорилъ папской власти, — надменно сказалъ онъ. — Вотъ мои счета.

Габріэль относился къ кардиналу Альборнозо съ тмъ восторгомъ, который люди слабой воли часто питаютъ къ военной доблести. Ему было особенно отрадно, что такая гордость духа и такая храбрость проявились именно у служителя церкви:

«Если бы въ нашъ маловрный вкъ, — думалъ онъ, — нашлись такіе люди, они подняли бы католичество на прежнюю высоту!»

Часто бывая въ собор, Габріэль особенно восхищался ршеткой главнаго алтаря, дивной работой Вилальпандо, ея листвой изъ темнаго золота и черноватыми, мстами поблвшими прутьями. Проводники и нищіе объясняли эти блыя пятна тмъ, что ршетка была серебряная, но что каноники нарочно выкрасили ее въ черное, чтобы ее не украли наполеоновскіе солдаты. Въ глубин святилища сверкалъ мягкимъ блескомъ главный алтарь изъ стариннаго темнаго золота: подъ его ажурнымъ балдахиномъ изображены были разныя сцены страстей Господнихъ. Золото струилось вдоль блыхъ стнъ, отмчая сверкающими линіями соединеніе камней. Подъ покровомъ рзныхъ стрльчатыхъ сводовъ стояли гробницы древнйшихъ кастильскихъ королей, а также гробница великаго кардинала Мендоцца.

Вдоль всей обшивки стнъ вокругъ алтаря изображенъ былъ безмолвный оркестръ готическихъ ангеловъ въ строго спадающихъ съ плечъ ризахъ, со сложенными крыльями; они играли на лютняхъ и на флейтахъ. Между колоннами статуи святыхъ епископовъ чередовались съ изображеніями различныхъ историческихъ или легендарныхъ лицъ. Съ одной стороны возвышалась статуя добраго магометанина Абу Валида, увковченнаго въ христіанскомъ храм за его вротерпимость, съ другой стороны, стоялъ таинственный пастухъ изъ Ласъ Навасъ, который научилъ христіанъ итти путемъ побды, а потомъ исчезъ какъ посланникъ Божій. Онъ представлялъ собой жалкую фигуру крестьянина съ плоскимъ лицомъ, съ грубымъ капюшономъ на голов. Справа и слва ршетки, какъ свидтели былой пышности, возвышались дв кафедры изъ драгоцннаго мрамора и рзной бронзы.

Габріэль бросилъ взглядъ на хоры, восторгаясь изумительными креслами, на которыхъ возсдали каноники. Онъ радостно мечталъ о томъ времени, когда и у него будетъ тамъ свое кресло. Идя дальше, онъ останавливался передъ огромной фреской, изображавшей святого Кристобала; фреска была столь же уродлива, какъ и внушительна, гигантъ занималъ всю стну и казался, благодаря своему росту, единственнымъ достойнымъ обитателемъ собора.

Кадеты военной академіи, разсматривая гиганта, опирающагося на пальму, похожую на метлу, измряли саблей его щиколодки и высчитывали, сколько «саблей» во всей фигур святого. Эта безцеремонность будущихъ воиновъ очень возмущала семинариста.

Иногда утромъ Габріэль заходилъ въ мозарабскую часовню и внимательно слушалъ службу, которую тамъ свершали на старинный ладъ, такъ, какъ въ средніе вка. На стнахъ изображены были въ краскахъ сцены завоеванія Орана знаменитымъ кардиналомъ Циснеросомъ. Семинаристъ, слушая однообразное пніе мозарабскихъ священниковъ, вспоминалъ столкновенія, которыя при Альфонсо VI происходили между римской литургіей и толедской, т.-е. между иностраннымъ и національнымъ культомъ. Врующіе, чтобы закончить вчный споръ, обратились къ «суду Божіему». Король избралъ бойца за Римъ, а жители Толедо поручили защиту готическаго культа мечу Хуана Руидза, владвшаго замкомъ на берегахъ Писуэрги. Побда выпала на долю готической литургіи, крторая доказала свое превосходство тмъ, что прекрасно владла мечомъ. Но, вопреки ясно обнаружившейся вол Господней, римскій культъ постепенно вытснилъ старый, и мозарабская литургія сохранялись во всей своей неприкосновенности только въ одной часовн.

Вечеромъ, когда посл окончанія службы, закрывали соборъ, Габріэль отправлялся къ звонарю. Маріано, сынъ звонаря, былъ однихъ лтъ съ семинаристомъ и дружилъ съ нимъ, цня его ученость. Онъ служилъ проводникомъ Габріэлю, когда они забирались на чердакъ собора. Взявъ ключъ, открывавшій двери на своды, они проникали вдвоемъ въ это таинственное мсто, куда отъ времени до времени попадали только рабочіе, производившіе работы въ собор.

Сверху соборъ казался некрасивымъ и лишеннымъ всякой оригинальности. Въ первое время своды оставались открытыми, огражденные только воздушными перилами. Но дожди сильно попортили своды, грозя полнымъ разрушеніемъ; каноники покрыли тогда соборъ кровлей изъ срыхъ кирпичей, придававшей храму видъ магазина или большого жилого дома. Верхушки перекидныхъ арокъ какъ бы стыдились показываться надъ такой уродливой крышей; контрафорсы вдавались во внутрь и терялись между плоскими постройками служебныхъ зданій, прислоненныхъ къ собору; башенки лстницъ прятались за щитомъ изъ уродливыхъ кирпичей.

Два друга, скользя по выступамъ, позеленвшимъ отъ дождя, шли вдоль наружнаго края собора. Ноги ихъ путались въ дикихъ травахъ, которыя росли въ расщелинахъ между камнями. При ихъ приближеніи стаи птицъ вылетали изъ этихъ крошечныхъ лсовъ. Выступы скульптурныхъ украшеній служили убжищемъ для гнздъ. Каждое углубленіе камня становилось маленькимъ озеромъ, куда стекала дождевая вода и куда слетались птицы, чтобы утолить жажду. Иногда на верхушк перекидной арки виднелась какая-нибудь большая черная птица, казавшаяся въ своей неподвижности страннымъ скульптурнымъ украшеніемъ: на самомъ дл это была просто ворона, гладившая себ крылья клювомъ на солнц. Для тхъ, кто смотрлъ на нее снизу, она казалась не больше мухи.

Своды производили на Габріэля каждый разъ подавляющее впечатлніе. Никакъ нельзя было представить себ, что подъ крышей собора ютится столько жизни. Когда, много лтъ спустя, Габріэль увидлъ кулисы театра, онъ вспомнилъ своды своего собора. Мальчики ходили среди сгнившихъ балокъ, поддерживавшихъ крыши, по узкимъ дорожкамъ между насыпями, которыя вздымались на полу, подъ крышей точно блые мыльные пузыри. Мстами передъ ними зіяли провалы, черезъ которые видна была внутренность церкви на головокружительной глубин, провалы эти похожи были на вертикальныя бойницы или на узкія отверстія колодцевъ, въ глубин ихъ проходили по плитамъ церкви люди, на видъ не больше муравьевъ. Въ эти отверстія проходили веревки отъ большихъ паникадилъ, а также золоченая цпь, на которой висло распятіе надъ главнымъ алтаремъ. Сквозь огромные переплеты видны были въ полутьм ржавыя зубчатыя колеса, рукояти и канаты, похожіе на какія то забытыя орудія пытки. Это была скрытая механика церковныхъ представленій и вс эти приспособленія служили для поднятія огромнаго балдахина надъ плащаницей во время страстной недли.

Въ полосахъ свта между балками плясали атомы пыли, которая въ теченіе вковъ собиралась на сводахъ толстымъ слоемъ. Вковыя сти паутины качались на втру какъ кисейные вера. Шаги мальчиковъ пугали въ далекихъ углахъ крысъ, которыя бросались бжать отъ ужаса. Въ самыхъ темныхъ углахъ летали черныя птицы, спускавшіяся въ соборъ ночью черезъ отверстія сводовъ. Глаза филиновъ сверкали въ темнот фосфорическимъ блескомъ. Летучія мыши, испуганныя свтомъ, принимались неловко летать и задвали крыльями лица пришельцевъ.

Габріэлю было восемнадцать лтъ, когда онъ лишился отца. Старый садовникъ умеръ спокойно, довольный тмъ, что вся его семья состоитъ на служб при собор и что такимъ образомъ традиціи семьи Луна не нарушены. Томасъ, старшій сынъ, занялъ должность отца еще при его жизни. Эстабанъ былъ сначала пвчимъ и помощникомъ пономаря, а потомъ произведенъ былъ въ «силенціарія», наблюдающаго за тишиной въ храм, и получилъ, вмст съ деревяннымъ шестомъ, жалованье въ шесть реаловъ въ день; это былъ предлъ его желаній. Относительно же младшаго сына садовникъ былъ увренъ, что въ немъ растетъ будущій отецъ церкви и что на небесахъ ему предназначено мсто по правую руку отъ Всевышняго.

Габріэль пріобрлъ въ семинаріи ту суровость духа, которая превращаетъ служителя церкви въ воина, и интересы церкви были ему ближе, чмъ событія въ родной семь. Смерть отца не произвела поэтому на него сильнаго впечатлнія. Его тревожили боле важныя политическія событія.

III

Наступили дни сентябрьской революціи. Въ семинаріи и въ собор вс сильно волновались, обсуждая съ утра до вечера всти, доходившія изъ Малрида. Старая Испанія съ ея великимъ историческимъ прошлымъ клонилась къ упадку. Кортесы, объявившіе себя учредительнымъ собраніемъ, казались этимъ чернымъ рясамъ, возбужденно слдившимъ за газетными извстіями, раскрывшимся адомъ. Каноники радовались, читая рчи Мантеролы, но зато приходили въ смертельный ужасъ отъ революціонеровъ, уничтожавшихъ въ своихъ рчахъ все прошлое. Духовенство возлагало вс надежды на донъ-Карлоса, который началъ воевать въ сверныхъ провинціяхъ. Имъ казалось, что стоитъ королю баскскихъ горъ спуститься въ кастильскія равнины, чтобы все пришло въ порядокъ. Но проходили годы, донъ Амадео прізжалъ и снова узжалъ, наконецъ провозглашена была республика, а дла церкви не поправлялись. Небо оставалось глухимъ къ мольбамъ правоврныхъ. Одинъ республиканскій депутатъ провозгласилъ войну противъ Бога, похваляясь тмъ, что Богъ не заставитъ его молчать, — и безбожіе продолжало изливать свое краснорчіе, какъ воду отравленнаго источника.

Габріэль жилъ въ состояніи воинственнаго возбужденія. Онъ забылъ свои книги, не думалъ о своей будущности, пересталъ пть мессы. Ему было не до заботъ о себ и о своей карьер теперь, когда церкви грозила такая опасность. Сонливая поэзія старины, обввавшая его съ колыбели, какъ запахъ старинныхъ куреній и увядшихъ розъ, разсялась.

Изъ семинаріи стали все чаще исчезать воспитанники и на вопросы о томъ, гд они, учителя отвчали съ лукавой усмшкой:

— Они т_а_м_ъ… съ честными людьми. He могли спокойно смотрть на то, что творится… Молоды… кровь горячая!

И они съ отеческой гордостью относились къ этимъ проявленіямъ горячей молодой крови.

Габріэлю тоже хотлось уйти вслдъ за отважными товарищами. Ему казалось, что наступаетъ конецъ свта. Въ нкоторыхъ городахъ революціонная толпа врывалась въ храмы и оскверняла ихъ. Еще не убивали служителей церкви, какъ въ другихъ революціяхъ, но священники не могли выйти на улицу въ ряс, не рискуя подвергнуться издвательствамъ. Воспоминаніе о прежнихъ толедскихъ епископахъ, объ этихъ отважныхъ прелатахъ, безпощадныхъ къ еретикамъ, будило въ душ Габріэля воинственный пылъ. Онъ никогда еще не вызжалъ изъ Толедо и всю жизнь провелъ подъ снью собора. Испанія казалась ему равной по величин всему остальному міру, и ему страстно хотлось увидть что-нибудь новое, созерцать воочію все то необычайное, о чемъ онъ читалъ въ книгахъ.

Наступилъ день, когда онъ поцловалъ въ послдній разъ руку матери, почти не замчая, какъ дрожала всмъ тломъ бдная, почти ослпшая старуха. Ему тяжеле было покинуть семинарію, чмъ родной домъ. Онъ выкурилъ послднюю папиросу съ братьями въ соборномъ саду, не открывая имъ своихъ намреній, и ночью убжалъ изъ Толедо, зашивь въ подкладку жилета изображеніе сердца Христова и спрятавъ въ карманъ прелестную шелковую «бойну» — берэтъ карлистовъ, — сшитую блыми руками какой-нибудь монахини въ одномъ изъ толедскихъ монастырей. Вмст съ Габріэлемъ бжалъ его сверстникъ Моргано, сынъ звонаря. Они вступили въ одинъ изъ маленькихъ карлистскихъ отрядовъ, которыми полна была Манча, потомъ прошли въ Валенцію и Каталонію, горя желаніемъ предпринять нчто боле серьезное для защиты короля и церкви, чмъ кража муловъ и взиманіе контрибуцій съ богачей.

Габріэль находилъ дикую прелесть въ этой бродяжнической жизни, проходящей въ вчной тревог, въ страх быть застигнутыми войсками. Его произвели въ офицеры, въ виду его учености, а также благодаря рекомендательнымъ письмамъ отъ нкоторыхъ канониковъ толедскаго собора, которые писали о его выдающихся способностяхъ и о томъ, что было бы жаль, если бы онъ остался простымъ пономаремъ.

Габріэлю нравилась свобода этой жизни вн всякихъ законовъ; онъ чувствовалъ себя какъ школьникъ, вырвавшійся изъ-подъ надзора. Но всетаки онъ не могъ побдить въ себ разочарованія, которое онъ испыталъ, ближе приглядвшись къ церковнымъ войскамъ. Онъ думалъ, что увидитъ нчто подобное крестовымъ походамъ — воиновъ, которые сражаются за вру, преклоняютъ колни, отправляясь въ бой, и ночью, ложась спать посл пламенныхъ молитвъ, спятъ чистымъ сномъ праведниковъ. Вмсто всего этого онъ увидлъ нестройное войско, которое не подчинялось начальникамъ и неспособно было бросаться въ битву съ храбростью фанатиковъ, жертвущихъ собой для праваго дла. Напротивъ того, всмъ этимъ добровольцамъ хотлось продлить войну, чтобы продолжать питаться на счетъ мстнаго населенія и жить среди бездлья, которое было имъ такъ по душ. При вид вина, золота и женщинъ они бросались на добычу, какъ бшеные волки, отталкивая начальниковъ, если т хотли ихъ удержать.

Глядя на эти шайки грабителей, можно было подумать, что возобновилась среди современной культуры времена кочевыхъ дикихъ ордъ: воскресла древняя привычка отбирать, съ оружіемъвъ рукахъ, хлбъ и жену у другихъ; старинный кельто-иберійскій духъ, склонный къ междоусобіямъ, воскресъ подъ предлогомъ политической распри. Габріэль не встрчалъ, за рдкими исключеніями, въ этихъ плохо вооруженныхъ и еще хуже одтыхъ войскахъ никого, кто бы сражался за идею. Среди воюющихъ были авантюристы, любившіе войну для войны, искатели счастья, были крестьяне, которые въ своемъ пассивномъ невжеств пошли въ ряды партизановъ, но остались бы дома, если бы кто-нибудь другой посовтовалъ имъ остаться. Эти жалкіе, доврчивые люди были твердо убждены, что въ городахъ жгутъ на кострахъ и пожираютъ служителей церкви, и пошли въ горы, чтобы спасти страну отъ возвращенія къ варварству. Общая опасность, утомительность длинныхъ переходовъ, нужда и лишенія уравняли всхъ партизановъ восторженныхъ, врующихъ, скептиковъ, образованныхъ и невждъ. Вс чувствовали одинаковое желаніе вознаградить себя за лишенія, удовлетворить свои зврскіе инстинкты, разгорвшіеся отъ невзгодъ и опасностей походной жизни. Они предавались пиршествамъ и неистовствамъ во время набговъ и грабежей. Они входили въ маленькіе города съ возгласами: «да здравствуетъ вра!» — но при малйшемъ неудовольствіи ругались какъ язычники, и ихъ божба не щадила ничего святого.

Габріэль привыкъ къ этой кочевой жизни и ничмъ не возмущался. Прежняя скромность семинариста исчезла въ суровомъ воин.

Донна Бланка, невстка короля, мелькнула передъ нимъ, какъ героиня какого-нибудь романа. Нервная принцесса стремилась уподобиться вандейскимъ героинямъ. Верхомъ на маленькой лошади, съ револьверомъ за поясомъ, въ блой «бойн» на распущенныхъ волосахъ, она мчалась во глав вооруженныхъ отрядовъ, которые воскресили въ центр Испаніи жизнь и бытъ доисторическихъ временъ. Разввающіяся складки ея черной амазонки служили знаменемъ для зуавовъ — отряда, составленнаго изъ французскихъ, нмецкихъ и итальянскихъ авантюристовъ. Эго были отбросы всхъ армій въ мір, солдаты, предпочитавшіе слдовать за честолюбивой женщиной вмсто того, чтобы вступить въ иностранный легіонъ въ Алжир, гд ихъ ожидала боле суровая дисциплина.

Взятіе Куэнки, единственная побда за всю войну, оставила глубокое впечатлніе въ душ Габріэля. Отрядъ людей въ «бойнахъ», взобравшись на городскія стны, вступилъ въ городъ и разлился широкимъ потокомъ по улицамъ. Выстрлы изъ оконъ домовъ не смогли остановить побдителей. Вс были блдны, у всхъ были помертввшія губы; глаза сверкали и руки дрожали отъ жадности и жажды мести. Опасность, отъ которой они избавились, и радость первой побды вскружили имъ головы. Двери ломились подъ ударами прикладовъ; изъ домовъ выбгали перепуганные люди и падали, тотчасъ же проколотые штыками. Внутри домовъ женщины вырывались отъ партизановъ, одной рукой вцпляясь имъ въ лицо, а другой придерживая платье. Въ «институт», мстной общественной школ, самые невжественные изъ воиновъ на глазахъ Габріэля разбивали шкафы съ инструментами въ физическомъ кабинет; они были уврены, что черезъ посредство этихъ дьявольскихъ изобртеній нечестивцы общаются съ мадридскимъ правительствомъ. Они бросали на полъ и разбивали прикладами и сапогами золоченыя колеса аппаратовъ, диски электрическихъ машинъ.

Семинаристъ глядлъ съ сочувствіемъ на ихъ неистовство. Подъ вліяніемъ семинарскаго обскурантизма, онъ тоже боялся науки, которая въ конц концовъ роковымъ образомъ приводитъ къ отрицанію Бога. «Эти горцы», думалъ онъ, «совершаютъ, сами того не зная, великое дло! Хорошо, если бы вся нація послдовала ихъ примру. Въ прежнія времена не существовало выдумокъ науки, и Испанія была счастливе. Для благополучія страны достаточно знаній служителей церкви, а невжество народа только способствуетъ спокойствію и благочестію. А вдь это главное».

Война кончилась. Партизаны, преслдуемые войсками, прошли въ самый центръ Каталоніи и наконецъ, отброшенные къ границ, принуждены были сдать оружіе французскимъ таможеннымъ чиновникамъ. Многіе воспользовались амнистіей, радуясь возможности вернуться домой, и въ числ ихъ былъ Маріано, сынъ звонаря. Ему не хотлось оставаться на чужбин. Къ тому же еще умеръ его отецъ, и онъ надялся занять его мсто и поселиться на соборной колокольн. Онъ могъ надяться, что ему дадутъ мсто отца, въ виду заслугъ всей его семьи, служившей при собор, и, главное, въ награду за то, что онъ три года сражался за вру — и даже былъ раненъ въ ногу. Онъ почти могъ причислить себя къ мученикамъ за христіанскую вру!

Габріэль не послдовалъ примру малодушныхъ и сдлался эмигрантомъ. «Офицеръ не можетъ присягнуть на врность узурпатору», — говорилъ онъ съ высокомріемъ, усвоеннымъ имъ во время службы въ этомъ каррикатурномъ войск, гд доведенъ былъ до крайнихъ предловъ старинный военный формализмъ, гд босяки, опоясанные шарфами, передавали другъ другу приказанія, всегда называя другъ друга «господинъ офицеръ». Но истинною причиной, по которой Луна не хотлъ вернуться въ Толедо, было то, что онъ предпочиталъ отдаться теченію событій и пожить въ новыхъ странахъ. Вернуться въ соборъ значило остаться въ немъ навсегда и отказаться отъ всякой дятельности вн церкви. А онъ отвдалъ во время войны прелесть свободной жизни, и ему не хотлось такъ скоро отказаться отъ нея. Онъ еще не достигъ совершеннолтія и ему оставалось много времени впереди, чтобы закончить ученіе. Жизнь священника — врное убжище, куда всегда еще будетъ достаточно рано вернуться.

Къ тому же умерла его мать, и письма его братьевъ не сообщали ему никакихъ перемнъ въ сонной жизни верхняго монастыря, кром женитьбы садовника и помолвки средняго брата, Эстабана — конечно съ молодой двушкой изъ семьи соборныхъ служащихъ; бракъ съ кмъ-нибудь постороннимъ собору противорчилъ бы традиціямъ семьи.

Луна жилъ боле года въ эмигрантскихъ поселеніяхъ. Его классическое образованіе и симпатіи, которыя внушала его молодость, въ значительной степени облегчали ему жизнь. Онъ разговаривалъ по-латыни съ французскими аббатами, которые съ интересомъ слушали молодого богослова, разсказывавшаго имъ о войн, и обучали его французскому языку. Они доставали ему уроки испанскаго языка въ богатыхъ семьяхъ, преданныхъ церкви. Въ тяжелыя минуты, когда у него не было никакихъ средствъ къ жизни, его спасала дружба съ одной старой графиней-легитимисткой. Она приглашала его гостить къ себ въ замокъ и представляла воинственнаго семинариста гостившимъ у нея благочестивымъ важнымъ особамъ, говоря о Габріэл въ такихъ выраженіяхъ, точно онъ былъ крестоносецъ, вернувшійся изъ Палестины…

Самымъ пламеннымъ желаніемъ Габріэля было похать въ Парижъ. Жизнь во Франціи измнила кореннымъ образомъ направленіе его мыслей. У него было такое чувство, точно онъ попалъ на новую планету. Привыкшій сначала къ однообразному семинарскому быту, а потомъ къ кочевой жизни во время безславной, дикой войны, онъ былъ пораженъ культурностью, утонченностью и благосостояніемъ французовъ. Онъ вспоминалъ со стыдомъ о своемъ прежнемъ испанскомъ невжеств, о кастильскомъ высокомріи, питавшемся чтеніемъ лживыхъ книгъ, о своей увйренности, что Испанія первая страна въ мір, что испанцы самая сильная и благородная нація, а остальные народы жалкіе ереттіки, созданные Богомъ лишь для того, чтобы получать здоровыя колотушки каждый разъ, когда имъ приходило въ голову мриться съ избраннымъ народомъ, который плохо стъ и мало пьетъ, но зато далъ міру наибольшее число святыхъ и самыхъ великихъ вождей въ христіанскомъ мір.

Когда Габріэль научился говорить по-французски и накопилъ небольшую сумму, нужную для путешествія, онъ отправился въ Парижъ. Одинъ знакомый аббатъ нашелъ ему работу въ качеств корректора при книжномъ магазин, торгующемъ книгами религіознаго содержанія. Магазинъ находился вблизи церкви святого Сюльпиція. Въ этомъ клерикальномъ квартал Парижа, съ его мрачными какъ монастыри отелями для священниковъ и набожныхъ семействъ, съ его лавками религіозныхъ картинъ и статуй святыхъ съ неизмнно блаженной улыбкой, сверщился переворотъ въ душ Габріэля.

Кварталъ св. Сюльпиція съ его тихими улицами, съ богомолками въ черныхъ одеждахъ, которыя скользятъ вдоль стнъ, спша въ церковь на звонъ колоколовъ, сталъ для испанскаго семинариста путемъ въ Дамаскъ. Французское католичество, культурное, разсудительное, уважающее прогрессъ, поразило Габріэля. Воспитанный въ суровомъ испанскомъ благочестіи, онъ привыкъ презирать мірскую науку. Онъ зналъ, что на свт есть только одна истинная наука — богословіе, а вс другія праздныя забавы вчно пребывающаго въ младенчеств рода человческаго. Познавать Бога и размышлять о Его безпредльномъ могуществ — вотъ единственное серьезное дло, достойное человческаго разума. Машины, открытія положительныхъ наукъ не имютъ отношенія къ Богу и къ будущей жизни, и потому это пустяки, которыми могутъ заниматься только безумцы и нечестивцы.

Бывшій семинаристъ, который съ дтства презиралъ науку какъ ложь, былъ пораженъ почтительнымъ отношеніемъ къ ней французскихъ католиковъ. Ислравляя корректуры религіозныхъ книгъ, Габріэль видль, какое глубокое уваженіе внушала наука, презираемая въ Испаніи, французскимъ аббатамъ, гораздо боле образованнымъ, чмъ испанскіе каноники. Боле того, онъ замтилъ въ представителяхъ религіи странную смиренность при столкновеніяхъ съ наукой, а также удивлявшее его желаніе привлечь симпатіи людей науки своими примирительными попытками съ цлью сохранить мсто и для религіи въ быстромъ наступательномъ движеніи прогресса. Много книгъ знаменитыхъ прелатовъ имли цлью примирить — хотя бы съ сильными натяжками — откровенія священныхъ книтъ съ данными науки. Древняя церковь, величественная, неподвижная въ своемъ высокомріи, не соглашавшаяся шевельнуть ни одной складки своей одежды, чтобы не стряхнуть съ себя пыль вковъ, — эта церковь вдругъ оживилась во Франціи. Чтобы вернуть молодость, она сбросила традиціонныя одежды, какъ смшныя старыя лохмотья; она расправляла члены съ отчаяннымъ усиліемъ воли и облачалась въ современный панцырь науки, своего вчерашняго врага и сегодняшней торжествующей побдительницы.

Въ душ Габріэля проснулась такая же любознательность, какъ въ юности, когда онъ зачитывался переплетенными въ пергаментъ книгами семинарской библіотеки. Ему хотлось постигнуть чары этой ненавистной науки, которая такъ тревожила служителей Бога и ради которой они отрекались отъ традицій девятнадцати вковъ. Онъ хотлъ понять, почему они искажаютъ смыслъ священнаго писанія, стараясь объяснить геологическими эпохами сотвореніе міра въ шесть дней. Онъ хотлъ знать, отъ какой опасности хочетъ оградиться духовенство своими попытками примирить божественную истину съ законами науки, и откуда явился этотъ страхъ, мшающій духовнымъ писателямъ откровенно и твердо провозгласить вру въ чудеса.

Черезъ нкоторое время Габріэль покинулъ мирную атмосферу католическаго книжнаго магазина. Его репутація ученаго гуманиста дошла до одного издателя классическихъ книгъ, который жилъ подл Сорбонны, и Луна, не покидая лваго берега Сены, переселился въ Латинскій кварталъ, чтобы править корректуры латинскихъ и греческихъ книгъ. Онъ зарабатывалъ по двнадцати франковъ въ день — гораздо больше, чмъ каноники толедскаго собора, которые когда-то казались ему принцами. Онъ жилъ въ студенческомъ отел, по близости отъ медицинской школы, и его споры по вечерамъ съ другими молодыми людьми, жившими въ томъ же отел, просвщали его почти не мене, чмъ пагубныя научныя книги, которыя онъ сталъ читать. Его товарищи указывали ему, какихъ авторовъ ему слдуетъ изучать въ свободные часы, которые онъ проводилъ въ библіотек св. Женевьевы; они хохотали до упаду надъ его семинарской восторженностью въ бесдахъ.

Въ теченіе двухъ лтъ молодой Луна посвящалъ все свободное время чтенію. Иногда, впрочемъ, онъ сопровождалъ товарищей въ кафе, и пивныя и принималъ участіе въ веселой жизни Латинскаго квартала. Онъ видлъ гризетокъ, описываемыхъ Мюрже, но не такими меланхоличными, какъ въ произведеніяхъ поэта. Иногда онъ совершалъ по воскресеньямъ идиллическія прогулки вдвоемъ въ окрестностяхъ Парижа, но въ общемъ любовь не играла большой роли въ его жизни. Любознательность побждала въ немъ чувственные инстинкты, и посл мимолетныхъ романтическихъ приключеній онъ возвращался еще съ большимъ рвеніемъ къ умственной работ.

Изученіе исторіи, столь ясной въ противоноложность туманнымъ чудесамъ церковныхъ хроникъ, которыми онътувлекался въ дтств, расшатало въ значительной мр его вру. Католицизмъ пересталъ быть для него единственной религіей. Онъ уже не длилъ исторію челозчества на два періода — до и посл появленія въ Іуде нсколькихъ невдомыхъ людей, которые разсялись по міру, проповдуя космополитическую мораль, изложенную въ форм восточныхъ изреченій и расширенную ученіями греческой философіи. Онъ видлъ теперь, что религіи создавались людьми и подвержены условіямъ жизни всхъ организмовъ, что есть у нихъ пора восторженной юности, готовой на всякія жертвы, что затмъ наступаетъ зрлость, съ ея жаждой власти и, наконецъ, неизбжная старость, за которой слдуетъ медленная агонія. Во время нея больной, чувствуя близость конца, съ отчаяніемъ цпляется за жизнь.

Прежняя вра Габріэля еще старалась бороться нсколько времени противъ его новыхъ убжденій, но чмъ больше онъ читалъ и думалъ, тмъ слабе становилась въ немъ сила сопротивленія. Христіанство казалось теперь Габріэлю только однимъ изъ проявленій человческой мысли, стремящейся объяснить какъ-нибудь присутствіе человка на земл, а также понять тайну смерти. Онъ пересталъ врить въ католичество, какъ единственную истинную религію, и вмст съ тмъ исчезла у него и вра въ святость монархіи, побудившая его примкнуть къ карлистамъ. Освободившись отъ расовыхъ предразсудковъ, онъ сталъ относиться съ трезвостью къ исторіи своей родины. Иностранные историки раскрыли ему грустную судьбу Испаніи, молодой и сильной на исход среднихъ вковъ, но остановленной въ своемъ дальнйшемъ развитіи фанатизмомъ инквизиціонной церкви и безуміемъ своихъ королей, которые задумали — совершенно не имя для этого средствъ — возстановить монархію цезарей и погубили страну своимъ честолюбіемъ. Народы, которые порвали связь съ папскимъ престоломъ и повернулись спиной къ Риму, были гораздо счастливе, чмъ Испанія, дремавшая какъ нищенка у воротъ храма.

Отъ всхъ его прежнихъ врованій у Габріэля осталась только вра въ Бога, творца міра. Но при этомъ его смущала астрономія, которою онъ занимапся сь дтской восторженностью. Безконечное пространство, гд, какъ онъ былъ убжденъ въ прежнее время, летали сонмы ангеловъ и которое служило путемъ для Мадонны, когда она спускалась на землю, вдругъ наполнилось милліардами міровъ, и чмъ боле изощрялись инструменты, изобртаемые для изслдованія небесныхъ тлъ, тмъ число ихъ все возрастало, тмъ безпредльне становилось пространство. Голова кружилась при мысли о такой безбрежности. Міры оказываютъ взаимное притяженіе друтъ на друга, вращаются, свершая милліарды миль въ секунду, и вся эта туча міровъ падаетъ въ пространство, никогда не проходя дважды по одному и тому же пункту безмолвной безконечности, въ которой возникаютъ все новые и новые міры, также какъ все боле и боле совершенствуются орудія наблюденія. Гд же въ этой безконечности мсто для Бога, создавшаго землю въ шесть дней, гнвающагося на два невинныхъ существа, созданныхъ изъ праха и оживленныхъ дуновеніемъ. Гд Богъ, который извлекъ изъ хаоса солнце и столько милліоновъ свтилъ для того, чтобы они освщали нашу планету, эту жалкую пылинку среди безконечности?

Богъ Габріэля, утратившій тлесный образъ и разсявшійся въ мірозданіи, утратилъ и другіе свои аттрибуты. Проникая собой безграничное пространство, сливаясь съ безконечностью, онъ становился неосязаемымъ для мысли призракомъ.

По совтамъ знакомыхъ студентовъ, Габріэль прочелъ Дарвина, Бюхнера, Геккеля, и ему открылась тайна мірозданія, мучившая его посл того, какъ онъ пересталъ врить во всемогущество религіи. Онъ понялъ прошлое нашей планеты, которая вркщалась сотни милліоновъ лтъ въ пространств, претерпвая всевозможныя катаклизмы и превращенія. Жизнь возникла на ней посл долгихъ предварительныхъ попытокъ, сначала въ вид микроскопическихъ формъ существованія, мха, едва покрывающаго скалы, животнаго, въ которомъ едва замтны признаки элементарнаго организма. Постепенное дальнйшее развитіе совершалось, прерываемое катаклизмами. Жизнь земли безконечная цпь эволюцій, смна неудавшихся формъ и организмовъ новыми, совершенствующимися вслдствіе естественнаго подбора, вплоть до человка, который, высшимъ напряженіемъ матеріи, заключенной въ его череп, вышелъ изъ животнаго состоянія и утвердилъ свою власть на земл.

У Габріэля ничего не осталось отъ его прежнихъ врованій. Его душа была какъ бы опустошенной втромъ равниной. Послднее врованіе, сохранившееся среди развалинъ, рушилось. Луна отказался отъ Бога, какъ отъ пустого призрака, стоявшаго между человкомъ и природой.

Но бывшему семинаристу необходимо было во что-нибудь врить, отдаться борьб за какую-нибудь идею, употребить на что-нибудь свой проповдническій пылъ, которымъ онъ поражалъ всхъ еще въ семинаріи. Его стала привлекать революціонная соціологія. Прежде всего его заинтересовали смлыя теоріи Прудона, а затмъ дло его обращенія завершено было нсколькими воинствующими пропагандистами, работавшими въ одной типографіи съ нимъ, старыми солдатами коммуны, вернувшимися изъ ссылки или изъ каторги и возобновившими съ удвоеннымъ жаромъ борьбу противъ существующаго общественнаго строя. Съ ними онъ ходилъ на митинги, слушалъ Реклю, Кропоткина, и ученіе Михаила Бакунина казалось ему евангеліемъ будущаго.

Найдя новую религію, Габріэль всецло отдался ей, мечтая возродить человчество экономическимъ путемъ. Прежде обездоленные надялись на блаженство въ будущей жизни. Но уврившись, что нтъ иной жизни, кром настоящей, Луна возмутился противъ общественной несправедливости, осуждающей на нужду много милліоновъ существъ ради благополучія небольшого числа привилегированныхъ. Онъ увидлъ источникъ всхъ золъ во власти и возненавидлъ ее всей душой. Вмст съ тмъ, однако, онъ очень отличался отъ своихъ новыхъ товарищей мягкостью характера и ненавистью ко всякому насилію. Они мечтали только о томъ, чтобы устрашить міръ динамитомъ и кинжаломъ и заставить всхъ принять изъ страха новое ученіе. Онъ же, напротивъ того, врилъ въ силу идей и въ мирную эволюцію человчества. Онъ доказывалъ, что нужно дйствовать, какъ апостолы христіанства, вря въ будущее, но не торопясь осуществить непремнно сейчасъ же свои надежды.

Побуждаемый жаждой прозелитизма, онъ покинулъ Парижъ черезъ пять лтъ. Ему хотлось видть міръ, самому изучить нужды общества и посмотрть, какими силами располагаютъ обездоленные для того, чтобы произвести великій переворотъ.

Кром того онъ спасался отъ преслдованій французской полиціи, которая слдила за нимъ въ виду его близкихъ отношеній къ русскимъ студентамъ Латинскаго квартала, молодымъ людямъ съ холодными глазами и длинными волосами, которые проповдывали въ Париж свои революціонныя идеи.

Въ Лондон онъ познакомился съ молодой больной англичанкой, горвшей, подобно ему, революціоннымъ пыломъ; она ходила съ утра до ночи по улицамъ рабочихъ кварталовъ, стояла у входовъ въ мастерскія и раздавала брошюры, находившіяся въ картонк для шляпъ, которую она всегда носила въ рукахъ. Люси сдлалась вскор подругой Габріэля. Они полюбили друтъ друга глубокимъ, но спокойнымъ чувствомъ. Ихъ соединяла не любовь, а общность идей. Это была близость революціонеровъ, всецло поглощенныхъ страстной борьбой противъ общества и въ сердц которыхъ не оставалось мста для другихъ страстей.

Луна и его подруга здили по Голландіи, по Бельгіи, потомъ поселились въ Германіи, постоянно перезжая отъ одной группы товарищей къ другой, разными способами зарабатывая средства для жизни, съ той легкостью приспособленія, которая отличаетъ международныхъ революціонеровъ; вс они скитаются по міру безъ денегъ, терпя лишенія, но всегда находятъ въ трудныя минуты братскую руку, которая помогаетъ имъ стать на ноги и двинуться дальше въ путь.

Посл восьми лтъ такой жизни подруга Габріэля умерла отъ чахотки. Они были въ это время въ Италіи. Оставшись одинъ, Луна впервые понялъ, какой опорой была для него подруга его жизни. Онъ забылъ на время свои политическіе интересы и оплакивалъ Люси, безъ которой жизнь его стала пустой. Онъ любилъ ее не такъ пылко, какъ любятъ въ его годы, но ихъ сроднила общность идей, общія невзгоды, и съ годами у нихъ сдлалась какъ бы одна общая воля. Кром того, Габріэль чувствовалъ себя состарившимся раньше времени вслдствіе трудной, тревожной жизни. Въ разныхъ городахъ Европы его сажали въ тюрьму, подозрвая въ сообщничеств съ террористами. Полиція много разъ жестокимъ образомъ избивала его. Ему становилось труднымъ путешествовать по Европ, потому что его фотографическія карточки, вмст съ портретами многихъ его товарищей, находились у полиціи всхъ странъ. Онъ былъ бродячей собакой, которую отовсюду гнали палками.

Габріэль не мог къ тому же жить одинъ, посл того какъ привыкъ видть около себя добрые голубые глаза подруги, слышать ея тихій ласковый голосъ, поддерживавшій въ немъ духъ въ трудныя минуты; онъ не могъ выдержать жизни на чужбин посл смерти Люси. Въ немъ проснулась пламенная тоска по родин, ему страстно захотлось вернуться въ Испанію. Онъ вспомнилъ о своихъ братьяхъ, точно прилпившихся къ стнамъ собора, равнодушныхъ ко всему, что происходитъ во вншнемъ мір; они уже перестали даже освдомляться о немъ, забыли его.

Габріэль ршилъ хать въ Испанію, точно боясь умереть на чужбин. Товарищй предложили ему завдывать типографіей въ Барцелон, но, прежде чмъ похать туда, ему хотлось пробыть нсколько дней въ Толедо. Онъ возвращался туда сильно состарившимся, хотя ему еще не было сорока лтъ, съ знаніемъ четырехъ или пяти языковъ, и бдне, чмъ ухалъ изъ дому. Онъ зналъ, что старшій братъ, садовникъ, умеръ, и что его вдова жила вмст съ сыномъ въ маленькомъ чердачномъ помщеніи вь верхнемъ монастыр и стирала блье на канониковъ. Эстабанъ отнесся къ нему посл долгаго отсутствія съ такимъ же восхищеніемъ, съ какимъ относился, когда Габріэль былъ еще въ семинаріи. Онъ очень интересовался путешествіями брата и созвалъ всхъ жителей верхняго монастыря послушать этого человка, который исходилъ весь міръ изъ конца въ конецъ. Въ своихъ разспросахъ Эстабанъ сильно путался въ географіи, такъ какъ зналъ въ ней только два дленія — на страны, обитаемыя католиками, и страны, гд живутъ еретики.

Габріэль чувствовалъ жалость къ этимъ людямъ, прозябающимъ на одномъ и томъ же мст, не интересуясь ничмъ, что происходитъ за стнами собора. Церковь казалась ему огромной развалиной — какъ бы щитомъ животнаго, нкогда сильнаго и мощнаго, но которое уже умерло боле ста лтъ тому назадъ. Тло его истлло, душа испарилась, и отъ него не осталось ничего, кром этого вншняго щита, подобно раковинамъ, которыя геологи находятъ при раскопкахъ и по строенію которыхъ они стараются опредлить, каково было тло существъ, жившихъ въ нихъ. Глядя на церковные обряды, которые его прежде волновали, онъ чувствовалъ желаніе протестовать, крикнуть священникамъ, чтобы они ушли, потому что время прошло, вра умерла, и что если люди приходятъ еще въ храмы, то только по традиціи и изъ страха передъ тмъ, что скажутъ другіе.

Въ Барцелон, куда Габріэль похалъ изъ Толедо, жизнь его превратилась въ водоворотъ борьбы и преслдованій. Товарищи относились къ нему съ большимъ уваженіемъ, видя въ немъ друга великихъ борцовъ «за идею», человка, объздившаго всю Европу. Онъ сдлался однимъ изъ самыхъ видныхъ революціонеровъ. He было ни одного митинга безъ участія товарища Луны. Его природный даръ краснорчія, обращавшій на себя вниманіе уже въ семинаріи, проявлялся съ огромнымъ блескомъ въ революціонныхъ собраніяхъ, опьяняя толпу въ лохмотьяхъ, голодную и жалкую, которая вся дрожала отъ возбужденія, слушая, какъ онъ описывалъ грядущее райское устройство жизни, когда не будетъ ни собственности, ни пороковъ, ни привилегированныхъ классовъ, когда работа будетъ наслажденіемъ и не будетъ другой религіи, кром науки и иекусства. Нкоторые слушатели, самые скептическіе, снисходительно улыбались, слушая, какъ онъ возмущался насиліемъ и проповдывалъ пассивное сопротивленіе, которое должно привести къ полной побд. Онъ казался имъ идеологомъ, — но его всетаки ходили слушать, считая его рчи полезными для дла. Пусть онъ говоритъ, а они, люди дла, сумютъ уничтожить безъ рчей это ненавистнве общество, глухое къ голосу истины.

Когда начались взрывы бомбъ на улицахъ, товарищъ Луна былъ пораженъ боле всхъ другихъ неожиданной для него катастрофой; однако, его же перваго посадили въ тюрьму въ виду популярности его имени. О, эти два года, проведенные въ крпости Монхуихъ! Они глубоко ранили душу Габріэля, и эта неизлечимая рана раскрывалась при малйшемъ воспоминаніи о томъ времени.

Общество обезумло отъ страха, и ради самообороны стало попирать вс законы совсти и человческаго достоинства. Въ культурной стран воскресло правосудіе варварскихъ временъ. Расправу съ революціонерами перестали доврять суду, который могъ бы оказаться слишкомъ совстливымъ для этого. Революціонеровъ отдавали въ руки полиціи, которая, съ одобренія высшихъ властей, возобновила систему пытокъ.

Габріэль помнилъ стрзшную ночь, когда вдрутъ въ его каземат показался свтъ. Вошли люди въ полицейскихъ мундирахъ, схватили Габріэля и повели вверхъ по лстниц въ помщеніе, гд ждали другіе люди, вооруженные огромными палками. Молодой человкъ въ мундир полицейскаго офицера, креолъ, съ сладкимъ голосомъ, съ небрежными, лнивыми дврженіями, сталъ допрашивать его о террористическихъ покушеніяхъ, происходившихъ въ город за нсколько мсяцевъ до того. Габріэль ничего не зналъ, ничего не видлъ. Можетъ быть, террористы были изъ числа его товарищей, но онъ жилъ въ своихъ мечтахъ и не видлъ, что вокругъ него готовились акты насилія. Его отрицательные отвты раздражали полицейскихъ. Сладкій голосъ креола дрожалъ отъ гнва, и вдругъ вся шайка накинулась на него съ ругательствами и проклятіями, и началась охота за несчастной жертвой по всей комнат. Удары сыпались на Габріэля куда попало — на спину, на ноги, на голову. Нсколько разъ, когда преслдователи вталкивали его въ уголъ, онъ выскакивалъ у нихъ изъ рукъ и отчаяннымъ прыжкомъ, наклонивъ голову, перебгалъ въ противоположный уголъ. Но удары продолжали сыпаться на него со всхъ сторонъ. Минутами отчаяніе придавало ему силу, и онъ бросался на своихъ мучителей, съ намреніемъ вцпиться зубами въ кого сможетъ. Габріэль хранилъ на память пуговицу отъ полицейскаго мундира, которая осталась у него въ рук посл одной изъ этихъ послднихъ вспышекъ угасаюіцихъ силъ.

Когда, наконецъ, мучители его устали, ничего не добившись отъ него, его отвели обратно въ казематъ и забыли тамъ. Онъ питался сухимъ хлбомъ и страдалъ отъ жажды еще боле, чмъ отъ голода. Вначал онъ молилъ изнемогающимъ голосомъ, чтобы ему дали напиться, потомъ пересталъ просить, зная, какой будетъ отвтъ. Ему предлагали дать сколько угодно воды, если онъ выдастъ имена виновниковъ покушеній. Все время ему приходилось длать выборъ между голодомъ и жаждой. Боясь терзаній жажды, онъ бросалъ на полъ, какъ отраву, пищу, которую ему давали, потому что она была пропитана солью и усиливала жажду. У него начался бредъ, какъ у погибающихъ при кораблекрушеніи, которые грезятъ о прсной вод среди соленыхъ волнъ. Ему снились прохладные ключи, и онъ высовывалъ языкъ, прюводилъ имъ по стнамъ каземата, думая, что погружаетъ его въ воду, и съ ужасомъ приходилъ въ себя. Разумъ его начиналъ мутиться отъ пытокъ; онъ ползалъ на четверенькахъ и стукался головой объ дверь, самъ не зная зачмъ.

Его мучители какъ будто забыли о его существованіи. Они заняты были допросами новыхъ заключенныхъ. Сторожа молча приносили ему пищу, и проходили меяцы, въ теченіе которыхъ никто не заходилъ къ нему въ казематъ. Иногда ночью до него доходили, несмотря на толщину стнъ, рыданія и стоны изъ сосдней камеры. Однажды утромъ его разбудили нсколько ударовъ грома, очень удивившіё его, потому что въ это время сквозь узкое окно пробивался лучъ солнца. Подслушавъ, что говорили сторожа у его дверей, онъ понялъ, въ чемъ дло. Въ это утро разстрляли нсколькихъ заключенныхъ.

Луна ждалъ смерти, какъ единственной возможности избавленія отъ мукъ. Ему хотлось поскоре покончить съ этимъ призракомъ жизни въ каменномъ мшк, среди физическихъ страданій и страха передъ жестокостью тюремщиковъ. Его желудокъ, ослабленный лишеніями, часто не могъ принимать пищи, и онъ отворачивался съ гадливостью отъ миски съ отвратительной дой, которую ему приносили. Долгая неподвижность, отсутствіе воздуха, плохая и недостаточная пища довели его до смертельнаго истощенія и малокровія. Онъ постоянно кашлялъ, чувствовалъ стсненіе въ груди при дыханіи, и нкоторыя медицинскія знанія, которыя онъ пріобрлъ въ своемъ стремленіи все знать, не оставляли ему никакого сомннія, что онъ кончитъ, какъ бдная Люси.

Посл полутора года предварительнаго заключенія, онъ предсталъ на военный судъ вмст съ цлой группой обвиняемыхъ, въ томъ числ стариковъ, женщинъ и мальчиковъ. У всхъ были исхудалыя, блдныя, вздутыя лица и испуганное выраженіе глазъ — обычное слдствіе долгаго одиночнаго заключенія. Габріэль искренно хотлъ, чтобы его приговорили къ смерти. Когда прочли длинный списокъ обвиняемыхъ и названо было имя Луны, судьи свирпо взглянули на него. Этотъ обвиняемый былъ теоретикъ. По показаніямъ свидтелей выяснено было, что онъ не принималъ непосредственнаго участія въ террористическихъ дйствіяхъ и даже возставалъ противъ насилія въ своихъ рчахъ, — но все же извстно было, что онъ — одинъ изъ главнйшихъ анархическихъ агитаторовъ, и что онъ произносилъ часто рчи во всхъ рабочихъ обществахъ, посщаемыхъ виновниками покушеній.

Габріэль провелъ еще много мсяцевъ посл того въ одиночномъ заключеніи. По намекамъ сторожей онъ могъ приблизительно слдить за колебаніями въ ршеніи его судьбы. To онъ думалъ, что его сошлютъ вмст съ товарищами по несчастью на каторгу, то ждалъ немедленнаго освобожденія, а то, по другимъ слухамъ, полагалъ, что предстоитъ массовый разстрлъ, и что онъ въ числ осужденныхъ.

Черезъ два года его, наконецъ, выпустили вмст съ другими, осужденными на изгнаніе. Габріэль вышелъ изъ тюрьмы худой и блдный, какъ тнь. Онъ шатался отъ слабости, но забылъ о своемъ состояніи отъ жалости къ другимъ товарищамъ, еще боле бопьнымъ, чиъ онъ, съ видимыми знаками пытокъ и варварскихъ издвадельствъ. Возвращеніе на свободу воскресило въ немъ его прежнюю мудрую жалость къ людямъ и готовность простить всмъ. Наиболе неистовые изъ его товарищей готовились похать въ Англію и измышляли планы мести за свои страданія. А Луна, напротивъ того, говорилъ, что нужно жалть слпыя орудія обезумвшаго отъ страха общества. Эти исполнители чужой воли думали вдь, что они спасаютъ свою родину, карая тхъ, кого они считаютъ преступниками.

Климатъ Лондона оказалъ плохое дйствіе на здоровье Габріэля. Его болзнь обострилась, и, по прошествіи двухъ лтъ, ему пришлось переселиться на континентъ, несмотря на то, что Англія съ ея абсолютной свободой была единственной страной, гд онъ могъ жить спокойно.

Существованіе его сдлалось ужаснымъ. Онъ превратился въ вчнаго странника, котораго полиція гнала съ мста на мсто, сажала въ тюрьму или изгоняла по самому ничтожному подозрнію. Среди культурной Европы онъ принужденъ былъ вести существованіе средневковыхъ бродягъ. При его физической слабости это сдлалось невыносимымъ. Болзнь и жажда успокоенія побудили его вернуться въ Испанію, гд стали относиться снисходительно къ энигрантамъ. Въ Испаніи все забывается, и хотя власти тамъ боле жестоки и произволъ сильне, чмъ въ другихъ странахъ, но зато тамъ, по природной инертности, не упорствуютъ въ преслдованіяхъ.

Больной, безъ средствъ, безъ возможности найти работу въ типографіяхъ, гд хозяева боялись его, Габріэль впалъ въ нужду и долженъ былъ обращаться за помощью къ товарищамъ. Такъ онъ бродилъ по всему полуострову, прячась отъ полиціи и прося помощи у своихъ.

Онъ палъ духомъ, чувствуя себя побжденнымъ. Онъ не могъ боле продолжать борьбу. Ему оставалось ждать смерти, но и смерть медленно приближалась на его зовъ. Тогда онъ вспомнилъ о своемъ брат, единственномъ близкомъ существ, которое осталось у него на свт.

Онъ вспомнилъ безмятежную жизнь семьи въ верхнемъ монастыр, промелькнувшую передъ его взорами, когда онъ былъ въ послдній разъ въ Толедо, и ршилъ искать тамъ послдняго убжища.

Вернувшись въ Толедо, онъ увидлъ, что и въ этотъ тихій уголокъ прокралось горе, и что прежнее безмятежное благополучіе семьи нарушено. Но все же соборъ, безучастный къ несчастіямъ людей, стоялъ непоколебимо, и подъ его снью Габрізль надялся умереть спокойно, скрывшись отъ всхъ преслдователей — и оставивъ за порогомъ свои мятежныя мысли и желанія, которыя навлекли на него ненависть общества.

Ему хотлось не думать, не говорить, сдлаться частью этого мертваго міра, уподобиться камню стнъ — и онъ вдыхалъ съ наслажденіемъ усыпляющій запахъ ветхости, который шелъ отъ древнихъ стнъ.

IV

Каждое утро, когда Габріэль выходилъ на разсвт изъ квартиры брата, чтобы погулять по галлере верхняго монастыря, первый, кого онъ встрчалъ, былъ всегда донъ Антолинъ, «Серебряный Шестъ». Онъ былъ въ нкоторомъ род губернаторомъ толедскаго собора, власти котораго подчинены были вс служители недуховнаго званія; онъ завдывалъ также мене значительными работами въ собор и наблюдалъ за порядкомъ въ самой церкви и въ верхнемъ монастыр; такимъ образомъ, по милости кардинала архіепископа, онъ былъ какъ бы алькадомъ этого маленькаго населенія.

Ему отведена была самая лучшая квартира въ верхнемъ монастыр, а въ дни большихъ праздниковъ, во время торжественнаго обхода церкви, онъ шелъ впереди всего причта, въ риз и держа въ рукахъ серебряный шестъ, вышиной съ него самого; этимъ шестомъ онъ ударялъ въ тактъ по звонкимъ плитамъ. Во время обдни онъ обходилъ церковь и слдилъ за тмъ, чтобы нигд не нарушалась тишина, чтобы служащіе не разговаривали другъ съ другомъ. Въ восемь часовъ вечера зимой и въ девять лтомъ онъ запиралъ лстницу верхняго монастыря и клалъ ключъ въ карманъ, отрзавъ такимъ образомъ все населеніе верхняго монастыря отъ города. Если случалось, что кто-нибудь заболвалъ ночью, онъ милостиво открывалъ дверь и возстановлялъ сношеніе съ вншнимъ міромъ.

Ему было лтъ около шестидесяти; онъ былъ маленькаго роста, сухой человкъ съ гладкимъ, какъ бы отполированнымъ лбомъ, узкимъ лицомъ безъ морщинъ и острыми, безстрастными глазами. Габріэль зналъ его съ дтства. Онъ былъ, по его собственному выраженію, простой солдатъ церкви, котораго за долгую и врную службу произвели въ сержанты съ тмъ, чтобы онъ уже не ждалъ дальнйшаго повышенія.

Когда Габріэль поступалъ въ семинарію, дона Антолина какъ разъ только что посвятили въ священники посл долгихъ лтъ службы въ собор. За его слпую вру и за несокрушимую преданность церкви семинарскій совтъ всячески покровительствовалъ ему, несмотря на его невжество. Онъ былъ простой крестьянинъ по происхожденію и родился въ маленькой горной деревушк въ окрестностяхъ Толедо. Толедскій соборъ онъ считалъ первымъ храмомъ въ мір посл собора святого Петра, а богословіе казалось ему воплощеніемъ божественной мудрости, которая его осппляла и къ которой онъ относился съ благоговніемъ полнаго невжды.

Онъ обладалъ тмъ святымъ невжествомъ, которое церковь такъ цнила въ прежнія времена. Габріэль былъ увренъ, что если бы донъ Антолинъ жилъ въ пору расцвта католичества, онъ былъ бы произведенъ въ святые, предавшись духовной жизни, или же примкнулъ бы къ воинствующей церкви и былъ бы ревностнымъ инквизиторомъ. Но, родившись во время упадка католичества, когда благочестіе ослабло и церковь уже не могла подчинять своей власти силой, Антолинъ прозябалъ въ неизвстности, занимая низшія должности въ собор, помогая церковному старост завдывать жалкими деньгами, которыя правительство давало на содержаніе собора. Онъ долго и тщательно обдумывалъ всякій расходъ въ нсколько су, стараясь устроить такъ, чтобы святой храмъ, какъ разоренная знатная семья, мотъ хоть прикрывать приличной вншностью свою нужду.

Ему нсколько разъ предлагали мсто духовника въ женскомъ монастыр, но онъ былъ слишкомъ привязанъ къ собору, чтобы покинуть его. Онъ гордился довріемъ сеньора архіепископа, дружбой канониковъ и совмстной административной дятельностью съ казначеемъ и старостой. Онъ не могъ поэтому не выказывать высокомрнаго превосходства, когда стоялъ въ ряс, съ серебрянымъ шестомъ въ рукахъ, и къ нему подходили деревенскіе священники, заходившіе въ соборъ, когда они прізжали въ Толедо.

У него были, конечно, слабости, свойственныя всмъ духовнымъ лицамъ. Онъ любилъ копить деньги и изъ скупости имлъ нищенскій видъ. Его грязная шапочка была всегда наслдіемъ отъ какого-нибудь каноника, который отдавалъ ее ему за негодностью, и ряса его, зеленовато-чернаго цвта, была такого же происхожденія. При этомъ однако, по слухамъ, ходившимъ въ верхнемъ монастыр, у дона Антолина были деньги и онъ давалъ ихъ въ ростъ. Впрочемъ онъ никогда не давалъ больше, чмъ два-три дуро самымъ бднымъ служителямъ церкви, и получалъ эти деньги обратно съ процентами, когда въ начал мсяца производилась уплата жалованья служащимъ. Скупость и ростовщичество соединялись въ немъ съ чрезвычайной честностью во всемъ, что касалось интересовъ церкви. Онъ безпощадно преслдовалъ за малйшую утайку церковныхъ денегъ и сдавалъ свои счеты церковному совту съ необычайной аккуратностью, раздражая даже церковнаго старосту высчитываніемъ каждаго гроша. Церковь была бдна — и отнять у нея хоть грошъ онъ считалъ грхомъ, заслуживающимъ вчныхъ мученій въ аду. Но и онъ, Антолинъ, какъ врный слуга Господень, былъ тоже бденъ, и потому считалъ вполн дозволеннымъ пустить въ ростъ деньги, которыя онъ усплъ скопить, отказывая себ во всемъ. Съ нимъ жила его племянница Марикита, очень некрасивая, толстая, краснощекая двушка, пріхавшая вести хозяйство своего дяди, о богатств котораго дошли слухи и до ея деревушки. Въ верхнемъ монастыр она командовала всми женщинами, пользуясь властью дона Антолина. Самыя робкія изъ обитательницъ верхняго монастыря составляли какъ бы дворъ вокругъ нея; чтобы снискать ея благоволеніе, он убирали комнаты и готовили за нее. Она же въ это время, въ монашескомъ плать, но очень тщательно причесанная, — это была единственная роскошь, которую разршалъ ей дядя, — гуляла по галлереямъ монастыря, надясь встртить какого-нибудь случайно попавшаго туда кадета, или привлечь взоры туристовъ, поднявшихся для осмотра башни или Залы Гигантовъ. Она кокетничала съ кмъ только могла. Властная и суровая съ женщинами, она нжно улыбалась всмъ холостякамъ, живущимъ въ верхнемъ монастыр. Тато, сынъ старшаго брата Габріэля, Томаса, былъ ея большой другъ. Она приходила къ нему въ отсутствіе дяди и подолгу болтала съ нимъ. Ей нравился граціозный мальчикъ, который готовился стать тореадоромъ. Габріэль съ его болзненнымъ лицомъ, съ таинственностью его далекихъ скитаній, тоже внушалъ ей большой интересъ. Она была любезна даже со старикомъ Эстабаномъ, въ виду того, что онъ былъ вдовецъ. Тато говорилъ со смхомъ, что видъ мужского костюма сводилъ съ ума бдную двушку, когорая жила въ дом, гд почти вс мужчины носили длинныя женскія одежды.

Донъ Антолинъ зналъ Габріэля съ дтства и говорилъ ему «ты». Невжественный священникъ помнилъ блестящіе успхи Габріэля въ семинаріи и видя его теперь жалкимъ и больнымъ, живущимъ въ монастыр почти изъ милости, всетаки относился къ нему съ прежнимъ уваженіемъ. Габріэль же боялся дона Антолина, зная его непримиримый фанатизмъ, и, встрчаясь съ нимъ, предпочиталъ только слушать его и ничего не говорить самому, чтобы не выдать себя. Донъ Антолинъ первый потребовалъ бы его изгнанія изъ монастыря, если бы узналъ объ его прошломъ, а Габріэлю хотлось пожить спокойно въ собор никмъ неузнаннымъ.

При встрч по утрамъ съ Габріэлемъ, донъ Антолинъ неизмнно предлагалъ ему одинъ и тотъ же вопросъ:

— Ну что, какъ здоровье?

Габріэль былъ настроенъ оптимистически. Онъ зналъ, что не можетъ выздоровть, но спокойная жизнь и заботливый уходъ брата, который насильно кормилъ его каждый часъ, какъ птичку, остановилъ теченіе болзни. Смерть встртила на пути большія преграды.

— Мн гораздо лучше, донъ Антолинъ, — отвчалъ онъ.- A y васъ вчера удачный былъ день?

«Серебряный Шестъ» опускалъ свои грязныя костлявыя руки въ глубины своей рясы, вынималъ оттуда три книжечки съ талонами, красную, зеленую и блую, и принимался переворачивать листки, считая т, отъ которыхъ остался только талонъ. Онъ такъ бережно обращался съ этими книжечками, точно он имли большее значеніе для религіи, чмъ Евангеліе, стоявшее на анало въ церкви.

— Плохой былъ день, Габріэль! — говорилъ онъ. — Теперь зима и мало туристовъ. Самый лучшій сезонъ — это весна, когда прізжаютъ черезъ Гибралтаръ англичане. Они дутъ на праздники въ Севилью, а потомъ зазжаютъ посмотрть нашъ соборъ. А когда устанавливается весеннее тепло, прізжаютъ гости и изъ Мадрида и ршаются, скрпя сердце, заплатить нсколько грошей, чтобы посмотрть «Гигантовъ» и большой колоколъ. Тогда, по крайней мр, пріятно продавать билеты. Былъ одинъ день, Габріэль, когда я собралъ восемьдесятъ дуро!.. Помню, какъ теперь, это было въ праздникъ Тла Господня въ прошломъ году. Марикит пришлось зашивать карманы моей рясы, которые прорвались отъ тяжести пезетъ. Истинное было тогда благословеніе Господне!

Онъ съ грустью смотрлъ на книжечки, опечаленный тмъ, что въ зимніе дни ему приходилось отрывать такъ мало листковъ. Ве его мысли поглощены были желаніемъ продать какъ можно больше входныхъ билетовъ для осмотра достопримчательностей и сокровищъ собора. Въ этомъ было единственное спасеніе церкви: этимъ современнымъ способомъ покрывались расходы собора, и донъ Антолинъ гордился тмъ, что именно онъ доставлялъ этотъ доходъ церкви и такимъ образомъ являлся до нкоторой степени опорой храма.

— Видишь эти зеленые билеты? — говорилъ онъ Габріэлю. — Это самые дорогіе: они стоятъ по дв пезеты и даютъ право осмотрть самое интересное въ собор: сокровищницу, часовню Мадонны и «Очаво» — восьмиугольную мраморную часовню, гд хранятся реликвіи. Вс реликвіи другихъ соборовъ ничто передъ нашими, такъ какъ вс он большей частью поддльныя. A вотъ эти красные билеты стоятъ только по шести реаловъ и даютъ право осматривать ризницы, коллекцію облаченій, часовни дона Альвареса де-Луна и кардинала Альбернозы, залу капитула съ портретами архіепископовъ, словомъ, цлый рядъ интереснйшихъ драгоцнностей! Кто не сунетъ руку въ карманъ, чтобы увидть все это?

Потомъ, указывая на послднюю книжечку съ талонами, онъ прибавлялъ почти презрительнымъ тономъ:

— Эти блые билеты стоятъ всего по два реала. Они даютъ доступъ къ «Зал Гигантовъ» и на колокольню. Ихъ покупаетъ простой народъ, который приходитъ въ соборъ по праздникамъ. Представь себ, что многіе возмущаются продажей билетовъ, считая это грабежомъ. Недавно еще пришли три солдата изъ академіи вмст съ нсколькими крестьянами и стали скандалить, требуя, чтобы ихъ пустили смотрть «Гигантовъ» за два су. Точно мы милостыни просимъ! А многіе уходятъ, ругаясь и браня церковь, какъ язычники, и длаютъ непристойныя надписи на стнахъ лстницы. Какія времена, какія ужасныя времена, Габріэль!

Габріэль улыбался и ничего не отвчалъ, a донъ Антолинъ, ободренный этимъ молчаніемъ въ которомъ онъ видлъ сочувствіе къ себ, продолжалъ съ нкоторой гордостью:

— Это вдь я выдумалъ бипеты, т.-е. собственно не выдумалъ, а впервые ввелъ въ употребленіе здсь. Ты вотъ бывалъ въ разныхъ чужихъ странахъ и знаешь, что всюду можно все осматривать только за деньги. Сеньоръ кардиналъ, предшественникъ теперешняго — да сохранитъ его надолго Господь! — тоже много путешествовалъ и былъ человкъ съ новыми понятіями. Это при немъ устроили электрическое освщеніе въ собор. Отъ него-то я и слышалъ, что въ Рим и въ другихъ городахъ музеи и разныя интересныя зданія всегда открыты для осмотра — только нужно платить за входъ. Для публики это большое удобство, такъ какъ она можетъ видть все, что ее интересуетъ, не обращаясь ни къ кому за протекціей. И однажды, когда я съ казначеемъ ломалъ себ голову, не зная, какъ покрыть вс необходимые мсячные расходы жалкой тысячью пезетъ отъ правительства, я предложилъ пускать въ соборъ публику для осмотра по билетамъ. Представь себ, что многіе были противъ этого. Протестовали каноники изъ молодыхъ, говоря что-то о торговцахъ въ храм; протестовали и старики, доказывая, что если соборъ показывалъ даромъ свои сокровища столько вковъ, то нельзя теперь этого мнять. Они, конечно, были вс правы — вдь каноники вс умные и разсудительные люди, — иначе они не были бы канониками. Но въ это дло вступился покойный кардиналъ — царство ему небесное! — и капитулу пришлось принять нововведеніе. Потомъ вс были этому рады, — да и какъ было не радоваться! Знаешь, сколько денегъ было выручено въ прошломъ году за входные билеты? Боле трехъ тысячъ дуросовъ — почти столько же, сколько даетъ намъ многогршное правительство — и безъ всякаго ущерба для кого бы то ни было. Публика приходитъ, платитъ, осматриваетъ, что хочетъ, и уходитъ. Все это перелетныя птицы — больше одного раза никто не является. И что за бда заплатить какія-нибудь четыре пезеты, если за нихъ можно осмотрть знаменитйшій соборъ въ христіанскомъ мір, колыбель испанскаго католичества, толедскій соборъ… Шутка ли сказать!

Донъ Антолинъ устремилъ глаза на Габріэля; видя его загадочную улыбку, онъ принялъ ее за подтвержденіе своихъ словъ и сталъ продолжать свои изліянія.

— He думай, Габріэль, — сказалъ онъ, — что я исполняю свое трудное дло безъ настоятельной необходимости. Кардиналъ мн довряетъ, каноники относятся ко мн хорошо, а казначей только на меня и возлагаетъ надежды. Съ помощью этихъ билетовъ мы имемъ возможность удовлетворять нужды собора, и онъ сохраняетъ прежнее величіе въ глазахъ постителей. Въ дйствительности же мы бдны, какъ крысы. Къ счастью, у насъ остались еще на черный день крохи отъ нашего прежняго богатства. Если втеръ или градъ сломаетъ у насъ расписныя стекла оконъ, то у насъ остался еще большой запасъ такихъ же стеколъ отъ прежнихъ вковъ. Господи Боже мой! — вдь были времена, когда соборъ содержалъ на свои средства въ оград храма мастерскія для живописи по стеклу, имлъ своихъ стекольщиковъ и другихъ ремесленниковъ, такъ что можно было предпринимать большія работы, не заказывая ничего на сторон. Если у насъ порвется какая-нибудь риза, то есть въ кладовыхъ, для починки ея, остатки дивной парчи, съ вытканными на ней цвтами и фигурами святыхъ. Но когда-нибудь запасъ истощится. Что будетъ, когда разобьется послднее расписное стекло, когда не будетъ больше парчи для починки ризъ? Придется вставить въ окна блыя дешевыя стекла, чтобы оградить соборъ отъ втра и дождя. Соборъ будетъ похожъ — да проститъ мн Господь это сравненіе! — на харчевню, и каноники толедскаго собора будутъ славить Бога въ облаченіи деревенскихъ священниковъ.

Донъ Антолинъ иронически засмялся, точно будущее, которое онъ предсказывалъ, противорчило всмъ законамъ природы.

— He думай, — продолжалъ онъ, — что мы бросаемъ деньги на втеръ, или не стараемся извлечь деньги изъ чего только возможно. Вотъ, напримръ, соборный садъ, который былъ издавна собственностью твоей семьи, посл смерти твоего брата отдается въ аренду. Твоя тетка Томаса арендуетъ его для своего сына и платитъ двадцать дуросовъ въ годъ, — и то ей уступили за такую небольшую цну, въ виду того, что она очень дружна съ его святйшествомъ; они — друзья съ дтства. Я работаю, какъ каторжный слдя за всмъ, что длается въ собор и въ монастыр, чтобы нигд не было никакихъ злоупотребленій… Молодежи вдь нельзя довритьса. Я долженъ самъ забгать въ «Очаво», чтобы посмотрть, требуетъ ли твой племянникъ Тато билеты у постителей при вход. Этотъ сорванецъ способенъ впускать народъ даромъ, чтобы потомъ получить больше на чай. Потомъ нужно бжать въ верхній монастырь, присмотрть за сапожникомъ, который показываетъ «Гигантовъ». Отъ меня никто не увернется, и никто не войдетъ, не заплативъ за входъ. Но зато уже я — увы! — давно не служу мессъ. Въ полдень, когда закрываютъ соборъ, я хожу тутъ по галлере, читая требникъ въ ожиданіи часа, когда снова откроютъ церковь и могутъ явиться постители, тогда я спускаюсь внизъ. Такая жизнь не достойна благочестиваго католика, и если Господь не приметъ во вниманіе, что я это все длаю для славы его храма, то я еще поплачусь за свое усердіе спасеніемъ души!

Донъ Антолинъ остановился на минуту, но сейчасъ же продолжалъ говорить дальше; онъ былъ неисчерпаемъ, когда рчь шла о финансовонмъ положеніи собора.

— Ахъ, Габріэль, — продолжалъ онъ:- что значитъ то, что у насъ осталось, въ сравненіи съ тмъ, что было!.. Вдь ты и почти вс здсь живущіе понятія не имете о томъ, какъ богатъ былъ нашъ соборъ. У него были царскія богатства; временами даже онъ былъ богаче королей Испаніи. Ты съ дтства зналъ, какъ никто, исторію нашихъ знаменитыхъ архіепископовъ; но о томъ, какія богатства они скопили, ты ни слова не можешь сказать. Вы, ученые, не интересуетесь матеріальными подробностями… Знаешь ли ты, какіе дары мы получали отъ королей и отъ знатныхъ вельможъ и сколько они завщали собору посл смерти? Я то вдь все это знаю; я все изучилъ по архивнымъ матеріаламъ, потому что меня это интересуетъ. Сколько разъ, когда мы съ казначеемъ ломаемъ себ голову надъ тмъ, какъ справиться съ самыми мелкими расходами, я бшусь, видя, какъ мы обнищали, — и утшаюсь въ то же время, вспоминая о минувшемъ богатств. Вдь мы, Габріэль, были очень, очень богаты. Архіепископъ толедскій могъ бы надть на свою митру дв короны — я не говорю: три, изъ почтенія къ пап…

Первый даръ принесъ король Альфонсъ VI посл того, какъ отвоевалъ Толедо. Я самъ своими гршными глазами видлъ дарственную запись, великолпную, написанную на пергамент готическими буквами. Добрый король даровалъ собору девять городовъ, которые я могу вс назвать теб, съ мельницами, виноградниками, домами, лавками. Въ заключеніе онъ пишетъ въ своей дарственной записи, какъ подобаетъ щедрому христіанскому рыцарю: «Все это я дарую этой церкви и теб, архіепископъ Бернардо, въ свободное владніе, которое никогда, ни за убійство, ни за другое какое-нибудь преступленіе не можетъ будетъ быть у васъ отнято. Аминь». Потомъ Альфонсъ VII даровалъ намъ восемь деревень за Гвадалквивиромъ, нсколько замковъ и десятину со всхъ денегъ, которыя чеканились въ Толедо, — и все это предназначалось на облаченіе пребендаріевъ. Столько же и даже больше далъ намъ Альфонсъ Ш. А потомъ воинственный прелатъ донъ Родриго, который отвоевалъ у мавровъ много земель, далъ собору цлое княжество съ нсколькими богатыми городами. A кром королей, сколько знатныхъ вельможъ осыпали насъ своими щедрыми дарами. Донъ Лопе де Гаро, владлецъ Бискайскихъ земель, не только оплатилъ изъ своихъ средствъ постройку церкви отъ Нотаріальной двери до хора, но подарилъ еще собору помстье Алкубилетъ со всми мельницами и рыбной ловлей и завщалъ намъ ренту за то, чтобы за упокой его души жгли большую восковую свчу, ту, что называютъ у насъ «драгоцнной». Донъ Альфонсо Телло де Менезесъ подарилъ намъ четыре замка на берегахъ Гвадіаны. И по ихъ примру много вельможей дарили намъ земли, десятины и много другого.

Мы были сильны и безконечно богаты, Габріэль. Территорія соборныхъ владній была величиной въ большое княжество. У собора были владнія на суш, на мор и въ воздух. He было провинціи во всей Испаніи, гд бы намъ не принадлежало что-нибудь, — и все это усиливало славу Господню и благосостояніе служителей церкви. За все платилась десятина собору: за печеніе хлба, за уловъ рыбы, за право охоты, за чеканку монеты, за право прохода по дорогамъ. Крестьяне, не платившіе ни налоговъ, ни податей, были преданы королю, а для спасенія души охотно давали церкви одинъ снопъ — самый лучшій — изъ десяти. Хлба было у насъ такъ много, что онъ едва умщался въ амбарахъ. Какія это были времена, Габріэль! Жива была вра, а это самое главное въ жизни. Безъ вры не можетъ быть ни чести, ни добродтели. Ничего хорошаго не можетъ быть, когда угасаетъ вра!

Онъ остановился на минуту, тяжело дыша прямо въ лицо Габріэлю. Онъ весь проникся жизнью собора и совмщалъ въ себ вс запахи храма. Отъ его рясы шелъ затхлый запахъ — старыхъ каменныхъ стнъ, а дыханіе его пропитано было сыростью каналовъ и водосточныхъ трубъ.

Воспоминаніе о минувшемъ богатств воспламенило старика, и онъ далъ волю своему возмущенію.

— И посл такого богатства, Габріэль, вотъ въ какую горькую нужду мы впали теперь! Я, слуга Господень, долженъ продавать билеты, точно на бой быковъ; храмъ Божій уподобился театру, и мы должны радоваться приходу въ храмъ какихъ-то еретиковъ, недостойныхъ созерцать сокровища храма… Я долженъ имъ улыбаться, чтобы собрать что-нибудь на пропитаніе намъ…

Донъ Антолинъ не переставалъ плакаться на несчастную судьбу церкви, пока они не дошли до дверей его квартиры. Изъ дверей высунулось некрасивое лицо Марикиты, которая позвала его.

— Дядя, — сказала она, — довольно гулять. Шоколадъ остынетъ.

Пропустивъ дядю въ дверь, она, улыбаясь, обратилась къ Габріэлю и попросила его тоже зайти къ нимъ. Ей нравился этотъ болзненный таинственный пришелецъ издалека, и она всячески старалась подружиться съ нимъ.

Габріэль отклонилъ ея приглашеніе, и когда она, наконецъ, ушла къ себ, онъ еще походилъ по галлере, прежде чмъ пойти выпить чашку молока, которую братъ приготовлялъ ему каждое утро.

Часовъ около восьми спускался донъ-Луись, регентъ, всегда театрально завернувшись въ плащъ и откинувъ назадъ шляпу, которая окружала ореоломъ его большую голову. Онъ разсянно напвалъ чтто, и тревожно спрашивалъ, не началась ли уже служба, потому что ему грозили штрафомъ за постоянныя опаздыванія. Габріэль чувствовалъ симпатію къ этому священнику съ душой художника, который прозябалъ, занимая ничтожное положеніе въ собор, и больше интересовался музыкой, нежели догматами вры.

Днемъ Габріэль поднимался въ маленькую комнатку, которую занималъ регентъ, этажемъ выше квартиры Эстабана. Въ комнатк этой помщалось все имущество музыканта: желзная кровать, которая осталась у него еще отъ временъ семинаріи, фисгармонія и два гипсовыхъ бюста: Бетховена и Моцарта, а также кипа нотъ, переплетенныхъ партитуръ и нотныхъ листовъ.

— Вотъ на что уходятъ его деньги! — ворчалъ старикъ Эстабанъ, когда онъ заходилъ къ регенту, и видлъ разбросанныя по всей комнат ноты. — Никогда у него не остается ни гроша денегъ. Чуть получилъ жалованье, сейчасъ же отправляется въ Мадридъ — покупать еще ноты. Лучше бы, донъ-Луисъ, вы купили себ новую шляпу, хотя бы самую скромную, а то вы приводите въ ужасъ канониковъ своимъ нищенскимъ видомъ.

Зимой, регентъ и Габріэль уходили, посл обдни, въ комнатку музыканта. Каноники, спасаясь отъ холода и дождя, гуляли по галлереямъ верхняго монастыря, чтобы не лишать себя моціона, необходимаго для упорядоченности ихъ образа жизни. Дождь стучалъ въ окна, и при сромъ печальномъ свт донъ-Луисъ перелистывалъ страницы партитуръ и, тихонько наигрывая что-нибудь на, фисгармоніи, разговаривалъ съ Габріэлемъ, который сидлъ на кровати, за неимніемъ второго стула.

Музыкантъ говорилъ съ воодушевленіемъ о своихъ любимыхъ музыкальныхъ произведеніяхъ. Среди какой-нибудь восторженной тирады онъ вдругъ останавливался и начиналъ играть; звуки наполняли комнату и, спускаясь по лстниц, доходили до гулявшихъ внизу, какъ отдаленное эха Потомъ онъ вдругъ переставалъ играть, обрывая игру на самомъ интересномъ мст, и начиналъ снова говорить, точно боялся, что его мысли разсются, прежде чмъ онъ успетъ ихъ высказать.

Габріэль былъ первый человкъ изъ всхъ знакомыхъ дона Луиса, который слушалъ часами его изліянія, не тяготясь и не считая его сумасшедшимъ. Напротивъ того, замчанія, которыя онъ вставлялъ, прерывая дона Луиса, показывали, что онъ его слушаетъ съ интересомъ. Вс бесды кончались обыкновенно гимнами регента Бетховену, къ которому онъ относился съ благоговніемъ.

— Я любилъ его всю жизнь, — говорилъ регентъ. — Меня воспиталъ монахъ іеронимитъ, который, посл закрытія его монастыря, скитался по міру, преподавая игру на віолончели. Іеронимиты были всегда музыкантами. Вы этого, можетъ быть, не знали, и я не зналъ, какъ и вы, прежде чмъ меня не принялъ подъ свое покровительство монахъ, ставшій для меня настоящимъ отцомъ. Оказывается, что всякій монашескій орденъ выбиралъ въ прежнее время какую-нибудь спеціальность: одни, кажется бенедиктинцы, писали примчанія къ старымъ книгамъ; другіе изготовляли ликеры, иные строили клтки для птицъ. А іеронимиты изучали музыку и каждый игралъ на какомъ-нибудь избираемомъ имъ инструмент. Благодаря имъ въ испанскихъ церквахъ сохранился хоть отчасти музыкальный вкусъ. И какіе они составляли оркестры въ монастыряхъ!.. Испанскія дамы очень любили ходить по воскресеньямъ днемъ въ монастырскую часовню, гд собирались отцы, изъ которыхъ почти вс были хорошіе музыканты. Въ то время не существовало иныхъ концертовъ… При ихъ полной обезпеченности и при ихъ любви къ музык, которая была для нихъ къ тому же священнымъ долгомъ, они были, конечно, замчательными артистами. И поэтому, когда изгнали монаховъ изъ монастырей, іеронимиты ничуть не пострадали. Имъ не приходилось служить обдни изъ милости или жить приживалами въ благочестивыхъ семействахъ. Они легко пристраивались органистами или регентами. Ихъ нарасхватъ приглашали къ себ разныя церкви. Нкоторые изъ нихъ, боле смлые, желавшіе видть вблизи музыкальный міръ, который казался имъ какимъ-то волшебнымъ раемъ издали, поступали въ театральные оркестры, путешествовали, добирались до Италіи и такъ преображались, что ихъ едва ли узналъ бы ихъ настоятель.

Къ таковымъ принадлежалъ и мой воспитатель. Что это былъ за человкъ! Онъ былъ добрый христіанинъ, но настолько увлекался музыкой, что почти пересталъ чувствовать себя монахомъ. Когда ему заявили, что скоро вновь откроютъ монастыри, онъ равнодушно пожалъ плечами: его гораздо больше интересовала новая соната… Много словъ этого монаха навсегда врзалось мн въ память. Однажды въ Мадрид, когда я еще былъ совсмъ ребенкомъ, онъ повелъ меня къ знакомымъ ему музыкантамъ, которые играли въ это время только для себя знаменитый Septuor's. Слышали ли вы когда-нибудь это самое свжее и самое прекрасное твореніе Бетховена? Помню моего учителя, когда онъ ушелъ тогда, посл музыки, опустивъ голову, и тащилъ меня за собой; я едва поспвалъ за нимъ, такъ онъ быстро ходилъ своими длинными ногами. Когда мы вернулись домой, онъ пристально посмотрлъ на меня и сказалъ мн какъ взрослому:

— Послушай, Луисъ, и помни мои слова. Есть только одинъ Богъ — Господь нашъ Іисусъ Христосъ и есть два полубога: Галилей и Бетховенъ.

Сказавъ это, донъ-Луисъ любовно посмотрлъ на гипсовый бюстъ глухого музыканта съ печальными глазами и продолжалъ:

— Я не знаю Галилея, — сказалъ онъ. — Знаю только, что это былъ геніальный ученый. Но относительно Бетховена мой учитель ошибся: Бетховенъ — богъ.

Весь дрожа отъ возбужденія посл восторженныхъ гимновъ своему божеству въ музык, донъ-Луисъ ходилъ взадъ и впередъ по комнат.

— Какъ я вамъ завидую, Габріэль, — говорилъ онъ, — что вы столько здили по свту и слышали много хорошей музыки! Въ особенности въ Париж… вс эти воскресные симфоническіе концерты какое наслажденіе!

— А я запертъ здсь въ собор и вся моя надежда — это когда-нибудь въ большой праздникъ продирижировать какой-нибудь мессой Россини. Мое единственное утшеніе, это читать музыку или разбирать великія музыкальныя произведенія, которыя въ большихъ городахъ столько дураковъ слушають, звая отъ скуки. Здсь, въ этой кип нотъ, у меня есть девять симфоній, написанныхъ несравненнымъ мастеромъ. У меня есть его сонаты, его месса; есть у меня также произведенія Гайдна, Моцарта, Мендельсона даже Вагнера. Я играю ихъ на фисгармоніи, какъ могу. Но вдь это то же самое, что разсказывать глухому о рисунк и краскахъ картины.

Онъ разсказывалъ съ упоеніемъ о выпавшемъ на его допю, годъ тому назадъ, счастьи: кардиналъ-архіепископъ послалъ его въ Мадридъ для участія въ конкурс органистовъ.

— Это была самая счастливая недля въ моей жизни, Габріэль! — говорилъ онъ. — Я одлся въ платье одного зкакомаго скрипача и пошелъ въ Teatro Real слушать «Валькирію», а потомъ ходилъ въ симфоническіе концерты, слышалъ «Девятую симфонію» Бетховена. На меня музыка производитъ странное дйствіе. Она вызываетъ виднія разныхъ пейзажей — моря, котораго я никогда не видлъ, а иногда лсовъ или зеленыхъ пуговъ съ пасущимися стадами. Когда я разсказываю объ этомъ здсь въ собор, вс думаютъ, что я — сумасшедшій. Но вы, Габріэль, понимаете меня. Когда я слушаю Шуберта, я точно вижу передъ собой влюбленныхъ, вздыхающихъ подъ липами; нкоторые французскіе композиторы вызываютъ у меня образы дамъ, гуляющихъ среди цвтовъ… Особенно яркія виднія вызываетъ во мн «Девятая симфонія». Когда я слушаю «Скерцо», мн кажется, что Господь Богъ и его святые ушли куда-то на прогулку и оставили небесныя селенія въ полномъ распоряженіи ангеловъ. И небесная дтвора прыгаетъ съ облака на облако, подбираетъ внки цвтовъ, забытые святыми, и, отрывая лепестки, бросаетъ ихъ на землю. Потомъ, одинъ открываетъ резервуаръ съ дождемъ, и воды небесныя проливаются на землю; другой отпираетъ громъ; удары его пугаютъ дтвору и обращаютъ ихъ въ бгство. А «Адажіо»!.. Можно ли представить себ нчто боле нжное, боле сладостные звуки любви? Никто на земл не умлъ такъ безгранично нжно любить… Слушая «Адажіо», я представляю себ фрески съ миологическими сюжетами, вижу прекрасныя блыя тла съ нжными линіями. вижу Венеру, которую ласкаетъ Аполлонъ на розовыхъ облакахъ при золотистомъ свт зари.

— Послушайте, донъ-Луисъ, — прервалъ его Габріэль, — вы говорите не какъ правоврный католикъ.

— Но я говорю какъ музыкантъ, — просто возразилъ регентъ. — Я исповдую вру, въ которой я выросъ, и не размышляю о ней. Меня занимаетъ только музыка, про которую говорятъ, что она будетъ «религіей будущаго». Все прекрасное мн нравится, и во всякое великое произведеніе я врю какъ въ твореніе Госнодне. Я врю въ Бога — и врю въ Бетховена.

Эти часы, которые они проводили въ маленькомъ углу дремлющаго собора, очень сблизили Габріэля и дона Луиса. Музыкантъ говорилъ, перелистывалъ партитуры или игралъ на фисгармоніи, а революціонеръ молча слушалъ его, не прерывая своего друга и только иногда невольно обрывая бесду своимъ тяжелымъ кашлемъ. Это были нжные и грустные часы, во время которыхъ они взаимно проникали въ душу другъ друга, одинъ — мечтая уйти изъ собора, который казался ему каменной темницей, а другой, ушедшій отъ жизни съ больной душой и неизлечимо больнымъ тломъ, — радуясь отдыху въ прекрасной развалин и скрывая изъ осторожности тайну своего прошлаго.

Когда они встрчались утромъ, разговоръихъ былъ почти всегда одинъ и тотъ же.

— Придете днемъ? — съ таинственнымъ видомъ спрашивалъ регентъ. — Я получилъ новыя ноты. Мы разберемъ то, что мн прислали. Кром того, я еще сочинилъ одну бездлушку…

Анархистъ всегда принималъ приглашеніе, радуясь, что можетъ быть полезнымъ этому парію въ искусств, для котораго онъ былъ единственнымъ слушателемъ.

V

Во время церковной службы, когда все мужское населеніе верхняго монастыря, кром сапожника, показывавшаго «Гигантовъ», уходило въ соборъ, Габріэль бродилъ по галлереямъ или же спускался въ садъ.

Онъ любилъ деревья, напоминавшія ему, какъ и верхній монастырь, его дтство, а слушая шелестъ листвы, качающейся на втру, онъ мнилъ себя на простор, въ деревн.

Въ бесдк, обросшей плющомъ и крытой чернымъ аспидомъ, гд часто сидлъ его отецъ разбитый параличомъ на старости, онъ теперь заставалъ свою тетку Томасу, которая вязала носки и въ то же время зорко слдила за работавшимъ въ саду работникомъ.

Тетка Габріэля пользовалась большимъ почетомъ въ верхнемъ монастыр, и слова ея имли такой же всъ, какъ слова дона Антолина. Авторитетъ ея объяснялся тмъ, что она была въ дружб съ кардиналомъ-епископомъ. За пятьдесятъ лтъ до того, кардиналъ былъ служкой въ собор, и Томаса, дочь пономаря, съ самаго дтства дружила съ нимъ; они дрались иногда за какую-нибудь раскрашенную картинку, играли вдвоемъ, придумывали разныя шалости и остались друзьями на всю жизнь. Величественный донъ Себастіанъ, отъ одного взгляда котораго дрожалъ весь причтъ, запросто приходилъ въ гости къ старой Томас и относился къ ней, какъ братъ. Старуха почтительно прикладывалась къ пастырскому перстню, но затмъ говорила по родственному со старымъ другомъ, чуть ли не говоря ему «ты»; кардиналу нравилась ея откровенность, и простота, какъ отдыхъ отъ лицемрнаго подобострастія его подчиненныхъ. Томаса, какъ утверждали въ собор, была единственнымъ человкомъ, говорившимъ кардиналу всю правду въ лицо. И сосди Томасы въ верхнемъ монастыр чувствовали себя польщенными, когда кардиналъ являлся въ своей красной ряс и подолгу непринужденно болталъ съ Томасой въ садовой бесдк, въ то время, какъ сопровождавшіе его священники ждали его, стоя у входа въ садъ.

Томас не льстило вниманіе архіепископа; она видла въ немъ только равнаго себ, друга дтства, которому повезло въ жизни. Она называла его просто «дономъ Себастіаномъ». Но семья ея пользовалась этой дружбой для практическихъ цлей. Въ особенности умлъ эксплуатировать вліяніе Томасы зять старухи, «Голубой». Томаса говорила про него, что онъ уметъ превращать въ деньги все — даже паутину; ненавистный въ своей жадности, онъ пользовался расположеніемъ кардинала, выпрашивая все новыя и новыя милости, а низшая церковная братія не смла протестовать.

Габріэль любилъ бесдовать съ теткой, потому что только на нее одну соборъ не оказалъ усыпляющаго дйствія. Она любила церковь, какъ родной домъ, но ни святые въ часовняхъ, ни каноники въ хор не внушали ей большого почтенія. Въ семьдесятъ лтъ она оставалась необычайно бодрой и энергичной, свободно говорила всмъ правду, какъ человкъ, много видвшій на своемъ вку, относилась снисходительно къ человческимъ слабостямъ, но терпть не могла лицемрнаго скрыванія ихъ.

— Вс они самые простые смертные, Габріэль, — говорила она племяннику о каноникахъ, — и донъ Себастіанъ такой же человкъ, какъ другіе. Вс гршники, и у всхъ есть, въ чемъ каяться передъ Господомъ. Иначе и быть не можетъ, и ставить имъ это въ вину не слдуетъ. Смшно только, когда передъ ними становятся на колни. Я врю въ святую Мадонну и въ Бога Отца — но въ этихъ господъ… Нтъ, я въ нихъ не врю; для этого я слишкомъ ихъ знаю. Въ конц концовъ, конечно, вс мы люди и жить нужно. Худо не то, что человкъ гршенъ. Худо, когда люди комедію ломаютъ, какъ, напримръ, мой зять. Онъ бьетъ себя въ грудь, кладетъ земные поклоны, а все время только и думаетъ о томъ, какъ бы я скоре умерла, такъ какъ увренъ, что у меня спрятаны деньги въ шкапу. Онъ обираетъ соборъ, воруетъ на свчахъ, кладетъ въ карманъ деньги, уплачиваемыя за мессы. Если бы не я, его давно бы прогнали. Но мн жалко дочь; она все хвораетъ. И внучатъ жалко.

Когда Габріэль приходилъ къ ней въ садъ, она каждый разъ говорила ему, что онъ, видимо, поправляется, и что братъ наврное спасетъ его своимъ заботливымъ уходомъ. Она слегка поддразнивала Габріэля его болзненнымъ видомъ и все ставила въ примръ свою безболзненную, бодрую старость.

— Посмотри на меня, — говорила она. — Мн семьдесятъ лтъ, а я ни разу не болла! Я попрежнему встаю въ четыре часа утра, лтомъ и зимой; у меня вс зубы цлы — какъ въ т времена, когда донъ Себастіанъ приходилъ въ красной ряс хорового служки и отнималъ у меня мой завтракъ. Въ твоей семь, правда, вс были слабаго здоровья; твой отецъ страдалъ ревматизмомъ и жаловался на сырость въ саду, когда ему еще не было столько лтъ, какъ мн теперь. А я все время сижу въ саду и совсмъ здорова… У насъ, въ семь Вилальпандъ, вс желзнаго здоровья: не даромъ мы ведемъ свой родъ отъ знаменитаго Вилальпанда, соорудившаго ршетку у главнаго алтаря, ковчегъ для Святыхъ Даровъ и множество другихъ диковинъ. Онъ, наврное, былъ великанъ, судя по легкости, съ которой онъ гнулъ вс металлы…

Томаса жалла Габріэля, видя, какой онъ больной; но это не мшало ей давать очень рискованныя объясненія его болзни.

— Воображаю, какъ ты кутилъ ва время своихъ путешествій! — говорила она, — Тебя погубила война. He будь ея, ты бы теперь занималъ кресло въ хор и сдлался бы, быть можетъ, вторымъ дономъ Себастіаномъ… Онъ въ молодости не такъ славился въ семинаріи, какъ ты… Но зато ты видлъ свтъ; теб, видно, пріятно жилось въ тхъ краяхъ, гд, говорятъ, женщины очень красивы и носятъ шляпы величиной съ зонтики… Ты теперь ни на что не похожъ; но прежде ты былъ красавчикомъ: ужъ поврь старой тетк. Какъ же это ты довелъ себя до такого состоянія?… Врно жилъ слишкомъ шибко… Бдная твоя мать! Она все думала, что ты будешь святымъ. Хорошъ святой!.. Не отпирайся, я знаю, что ты шибко жилъ. Дурного въ этомъ нтъ. Худо только, что ты вернулся такимъ больнымъ и слабымъ. Удивительно право, какъ у всхъ церковниковъ точно злой духъ живетъ въ душ. Когда они уходятъ въ міръ, то сгораютъ отъ ненасытности желаній, — никакой мры не соблюдаютъ. Я знаю многихъ, которые, какъ ты, ушли изъ семинаріи и тоже плохо кончили.

Однажды утромъ Габріэль обратился къ тетк съ вопросомъ, который давно уже хотлъ ей предложить, но все не ршался. Ему хотлось знать, гд теперь Саграріо и что произошло въ семь брата.

— Послушайте, тетя, вы добрая, вы скажете мн… другіе все не хотятъ сказать. Даже болтунъ Тато не говоритъ. Что случилось съ моей племянницей.

Лицо старухи омрачилось.

— Это было большое несчастье, Габріэль, неслыханный позоръ для собора! Ужасно, что безуміе свило себ гнздо въ самой уважаемой семь верхняго монастыря. Мы вс здсь славимся добродтелью; но семья Луна была выше всхъ, даже выше Вилальпандо, занимающихъ второе мсто посл васъ. Ахъ, если были бы живы твои родители!.. Виноватъ больше всего твой братъ… Слишкомъ онъ простъ, и не видлъ опасности, гордясь своей дочкой…

— Но что же собственно произошло, тетя?

— Да то, что часто бываетъ на свт, и только здсь никогда не случалось. Кадетъ, воспитанникъ военной школы, влюбился въ Саграріо, и твой братъ позволилъ ему ухаживать за ней. Я тысячу разъ говорила ему: «смотри, Эстабанъ, этотъ молодой сеньоръ не пара твоей дочери». Красивый онъ былъ, это правда, пріятный въ обращеніи, богатый и знатнаго рода. Бдная Саграріо крпко полюбила его. и когда по воскресеньямъ она ходила гулять съ матерью и женихомъ въ Закодоверъ или въ Мирадоро, ей вс барышни завидовали. Племянница твоя славилась красотой на весь Толедо. Твой братъ тоже, по глупости, гордился постоянными посщеніями кадета, забывая, что въ такихъ случаяхъ дло рдко кончается бракомъ. У насъ, въ среднемъ кругу, вс женщины безъ ума отъ военныхъ. Я сама помню, что въ молодости всегда оправляла платье и прихорашивалась, какъ только, бывало, заслышу лязгъ сабли въ верхнемъ монастыр. Это увлеченіе переходитъ отъ матерей къ дочерямъ; а между тмъ всегда они, проклятые, имютъ невстъ у себя дома и возвращаются къ нимъ, какъ только кончаютъ академію.

— Что же случилось съ моей племянницей?

— Да то, что когда кадетъ вышелъ въ лейтенанты, его вызвали въ Мадридъ. Горе было ужасное. Влюбленная парочка долго-долго прощалась; они точно не могли оторваться другъ отъ друга.

Твой глупый братъ и его дура жена (да почіетъ она въ мир!) тоже ревли. Лейтенантъ общалъ прізжать каждое воскресенье и писать каждый день. Вначал такъ и было. Но потомъ онъ все рже являлся самъ и все меньше писалъ — занятъ былъ въ Мадрид другими длами. Бдная твоя племянница истомилась отъ горя, поблднла, исхудала. А потомъ, въ одинъ прекрасный день, она исчезла изъ дому… ухала одна въ Мадридъ. И до сихъ поръ…

— Ну, а что же потомъ? He нашли ее?

— Твой братъ совсмъ растерялся. Бдный Эстабанъ! Онъ иногда по цлымъ ночамъ стоялъ на галлере въ одной сорочк и смотрлъ въ небо стеклянными глазами. О дочери нельзя было упоминать при немъ: онъ приходилъ въ ярость. Мы вс цлый годъ ходили мрачные, точно похоронили члена семьи. Чтобы нчто подобное случилось въ собор, гд мы вс жили въ святости, чтобы въ благочестивой семь Луна могла оказаться двушка, которая ршилась уйти къ своему возлюбленному, не боясь Бога и людей… этого никто не ожидалъ. Видно, она уродилась въ своего дядю Габріэля, который считался святымъ, а потомъ разбойничалъ въ лсахъ и скитался по міру, какъ цыганъ.

Габріэль не сталъ возражать противъ представленія тети Томасы о его прошломъ.

— А посл побга было что-нибудь извстно о ней? — спросилъ онъ.

— Въ первое время часто доходили слухи. Мы знали, что они жили въ Мадрид вмст, сначала очень мирно и хорошо, совсмъ какъ мужъ и жена. Даже я думала, что онъ въ конц концовъ женится на Саграріо. Но черезъ годъ все кончилось. Онъ сталъ тяготиться ею, и семья вмшалась: требовала, чтобы онъ ее бросилъ ради своей карьеры. Впутали въ дло полицію, чтобы запретить ей приставать къ нему съ жалобами. А потомъ неизвстно, что съ нею сталось. Я слышала про нее отъ людей, здившихъ въ Мадридъ. Ее тамъ встрчали… но ужъ лучше бы, чтобы никто ее не видлъ такой. Позоръ это для семьи, Габріэль, и большое несчастіе! Она, несчастная, сдлалась продажной женщиной. Мн говорили, что она была больна и теперь еще, кажется, не выздоровла. Да и не мудрено. Пять лтъ такой жизни. И подумать, что это дочь моей сестры… Она, бдная, умерла съ горя. А Эстабанъ совсмъ опустился посл своего несчастія. Да и я, какая я ни сильная, всетаки прямо съ ума схожу, когда подумаю, что двушка изъ моей семьи сдлалась падшей женщиной, превратилась въ забаву для мужчинъ, и живетъ одна, точно у нея нтъ родныхъ.

Сеньора Томаса утерла глаза платкомъ. Голосъ ея дрожалъ.

— Вы, тетя, добрая, — сказалъ Габріэль. — Почему же вы то не заботитесь о несчастной двушк? Нужно ее разыскать и привести сюда. Слдуетъ прощать людямъ ихъ прегршенія и спасать несчастныя жертвы.

— Да разв я этого не знаю? Сколько разъ я объ этомъ думала; но я боюсь твоего брата. Онъ добрый человкъ; но онъ приходитъ въ ярость при одномъ упоминаніи о дочк, и ни за что бы не потерплъ ея присутствія въ благочестивомъ дом вашихъ предковъ. Да къ тому же, хотя онъ этого и не говоритъ, онъ боится нареканій, боится сосдей; вс вдь знаютъ о скандал съ Саграріо. Но, это пустяки; съ сосдями легко справиться; они рта не раскроютъ, если я вступлюсь за нее. Я боюсь только твоего брата.

— Я вамъ помогу! — сказалъ Габріэль. — Только бы ее разыскать, а я ужъ берусь уговорить Эстабана.

— Трудно ее найти. Давно о ней ничего не слышно. — Ну, да я подумаю, какъ бы это сдлать.

— А каноники? А кардиналъ? Разв они допустятъ, чтобы она вернулась сюда?

— Да многіе, врно, ужъ забыли о томъ, что было. Мы можемъ къ тому же помстить ее куда-нибудь въ монастырь, гд она будетъ жить спокойно, никого не возмущая.

— Нтъ, тетя, это слишкомъ жестокое лекарство. Нельзя спасти ее для того, чтобы лишить сейчасъ же свободы.

— Ты правъ, — подтвердила старуха. — Нужно вернуть ее домой, если она раскаялась и согласна жить скромно. Я сумю зажать ротъ всякому, кто вздумалъ бы тронуть ее словомъ. И донъ Себастіанъ ничего не скажетъ, если намъ удастся вернуть ее. Что ему и говорить… Въ конц концовъ, врь мн, Габріэль… вс мы люди!

VI

Въ собор принято было ни слова не говорить о правящемъ прелат. Габріэль помнилъ съ дтства эту традиціонную привычку. Говорили о предшествующемъ архіепископ, обсуждая его слабости и недостатки; это допускалось. Мертваго прелата никто не боялся, тмъ боле, что осужденіе предшественника было косвенной лестью его живому преемнику. Но если въ разговор упоминалось имя правящаго архіепископа, вс умолкали. Никто не говорилъ правды о прелатахъ и не осмливался оглашать ихъ недостатки, пока ихъ смерть не развязывала языки.

Въ лучшемъ случа позволялось обсуждать распрю между канониками, называть тхъ, которые, встрчаясь въ хор, обмнивались враждебными взглядами, какъ собаки, готовыя загрызть другъ друга; позволялось говорить также о полемик двухъ канониковъ въ мадридскихъ католическихъ газетахъ на вопросъ о томъ, — былъ ли потопъ всемірнымъ, или только частичнымъ, и обсуждать статьи, которыми они отвчали другъ другу разъ въ четыре мсяца.

Вокругъ Габріэля образовался кружокъ людей, которые чувствовали въ немъ ту притягательную силу, которую прирожденные вожди оказываютъ на людей, даже когда они молчатъ и не стараются вліять на окружающихъ. По вечерамъ кружокъ собирался у звонаря или, въ хорошую погоду, на галлере надъ дверью Прощенія, a no утрамъ сборнымъ пунктомъ было помщеніе сапожника, служба котораго въ собор заключалась въ показываніи «Гигантовъ» постителямъ. Онъ былъ слабый, больной человкъ, вчно страдалъ головными болями и голова у него была всегда повязана нсколькими платками, свернутыми ввид тюрбана.

Онъ былъ бдне всхъ въ верхнемъ монастыр, такъ какъ безвозмездно исполнялъ свою должность, въ надежд, что откроется вакансія на какое-нибудь платное мсто. Онъ былъ благодаренъ и за даровое помщеніе, отведенное ему ради его жены, дочери стараго церковнаго служителя. Помщеніе это было сырое и нищенское, пропитанное запахомъ дегтя и моченой кожи. Къ довершенію несчастія, у него каждый годъ рождался ребенокъ. Жена его, болзненная и худая, вчно ходила съ груднымъ младенцемъ на рукахъ, a no галлереямъ верхняго монастыря бродили старшія дти сапожника, блдныя, съ большими головами, худосочныя; они постоянно болли, но не умирали, и положеніе семьи было крайне бдственное.

Сапожникъ работалъ для городскихъ лавокъ, но зарабатывалъ очень мало. Уже на зар раздавался въ тишин монастыря стукъ его молотка. Этотъ единственный отзвукъ мірского труда собиралъ въ жалкое жилище сапожника всхъ праздныхъ людей верхняго монастыря. У него Габріэль заставалъ съ утра звонаря Маріано и своего племянника Тато, сидвшихъ на низенькихъ табуреткахъ. Отъ времени до времени звонарь бжалъ на башню, звонилъ въ опредленное время, и тогда мсто его занималъ или старый выдувальщикъ органныхъ мховъ, или кто-нибудь изъ другихъ служителей, привлеченныхъ толками объ этихъ собраніяхъ мелкаго соборнаго люда. Вс приходили слушать Габріэля. Революціонеру въ сущности не хотлось говорить, и онъ разсянно слушалъ жалобы соборныхъ жителей на ихъ нужду, но его заставляли разсказывать о далекихъ странахъ; слушатели широко раскрывали глаза отъ восторга, когда онъ описывалъ имъ красоту Парижа или величину Лондона, точно дти, слушающія волшебную сказку.

Сапожникъ слушалъ, опустивъ голову, разсказы о всхъ далекихъ мстахъ и не прерывалъ работу. Когда Габріэль кончалъ разсказъ, вс восклицали въ одинъ голосъ: Подумать только, что есть еще боле прекрасныя мста, чмъ Мадридъ!.. Даже жена сапожника усаживалась гд-нибудь въ углу и, забывая больныхъ дтей, слушала Габріэля съ блдной улыбкой. Блескъ современной культуры волновалъ служителей храма больше, чмъ красоты неба, о которыхъ говорили проповдники съ церковной каедры. Среди пыльнаго, затхлаго воздуха въ верхнемъ монастыр, они видли въ воображеніи волшебные города и забрасывали Габріэля наивными вопросами о жизни и даже пищ людей въ большихъ городахъ, — точно это были существа иной породы.

Иногда днемъ, во время службы, когда сапожникъ работалъ у себя одинъ, Габріэль, соскучившись среди однообразной тишины верхняго монастыря, спускался въ церковь, гд Эстабанъ, въ шерстяномъ плащ съ блымъ воротникомъ, спускавшимся на плечи, съ шестомъ въ рук, стоялъ на одномъ мст въ трапецент, не подпуская никого въ пространство между хоромъ и главнымъ алтаремъ.

Дв золотыя дощечки, прибитыя къ колоннамъ, угрожали отлученіемъ отъ церкви всмъ, кто осмлится разговаривать или обмниваться знаками въ храм. Но эта устарлая угроза никого не смущала, и приходившіе къ вечерн люди свободно болтали съ церковными служителями, стоя за колоннами. Предвечерній свтъ, проникая черезъ стекла, бросалъ пестрыя пятна на плиты, и священники, проходя по этому пламенному ковру, становились красными и зелеными. Въ хор каноники пли для себя въ угрюмой пустынности храма. Двери хпопали какъ пушечные удары, пропуская запоздавшихъ служителей. Сверху, въ промежуткахъ хорового пнія лниво звучалъ органъ, скучно исполняя свой долгь, и звуки его казались унылыми жалобами среди пустыннаго мрака.

Габріэль натыкался каждый разъ на своего племянника, который, при вид его, уходилъ отъ своихъ товарищей, церковныхъ служекъ, и забавлялъ Габріэля своими шалостями. Какъ только появлялась случайно собака, онъ вступалъ въ должность реггего — собачника — и выгонялъ ее на манеръ тореадора, выходящаго на бой съ быкомъ; при этомъ, для большей потхи, онъ не давалъ ей сразу уйти, а гналъ ее изъ часовни въ часовню; ея отчаянный лай приводилъ въ бшенство канониковъ, къ величайшей радости Тато, который хохоталъ, не обращая вниманія на Эстабана, грозившаго ему своимъ шестомъ.

Посл подобныхъ представленій, дядя и племянникъ принимались болтать, главнымъ образомъ, о разныхъ соборныхъ сплетняхъ. Въ противоположность другимъ соборнымъ служителямъ, которые изъ страха, что на нихъ донесутъ кардиналу или каноникамъ, молчали обо всемъ, что длалось вокрутъ нихъ, Тато разсказывалъ кому угодно сплетни, доходившія до него. Онъ ничего не боялся. Въ крайнемъ случа, его прогонягь изъ этого погреба, и тогда онъ сможетъ оставить соборъ и сдлаться тореадоромъ съ согласія своей семьи.

Онъ придумалъ насмшливыя прозвища всмъ каноникамъ и, указывая на нихъ Габріэлю, разсказывалъ тайны ихъ жизни. Онъ зналъ, куда каждый отпрявляется посл службы, зналъ имена дамъ и монахинь, которыя плоятъ имъ стихари, и зналъ о соперничеств между собой этихъ пріятельницъ канониковъ. Онъ зналъ то, что каноники говорятъ противъ архіепископа, a apxiепископъ у себя во дворц — противъ канониковъ, зналъ вс интриги этихъ обозленныхъ холостяковъ, которые помнили время, когда капитулъ самъ избиралъ прелатовъ, и зналъ, также, что архіепископъ требуетъ полнаго подчиненія и выходитъ изъ себя при малйшей строптивости канониковъ.

Но больше всего онъ любилъ разсказывать скандальную хронику. Когда каноники выходили изъ хора посл службы, онъ указывалъ Габріэлю на группу молодыхъ священниковъ, очень нарядныхъ, гладко выбритыхъ, въ шелковыхъ мантіяхъ, отъ которыхъ шелъ запахъ мускуса. Это были щеголи собора, молодые каноники, часто здившіе въ Мадридъ исповдывать своихъ покровительницъ, старыхъ маркизъ, доставившихъ имъ, благодаря своимъ связямъ, мсто въ хор. У двери del Mollete они останавливались на минуту поправить складки плаща, прежде чмъ выйти на улицу.

— Они идутъ къ своимъ подругамъ, — съ хохотомъ говорилъ Тато. — Мсто донъ-Жуану Теноріо!

Посл ухода послдняго каноника, мальчикъ сталъ разсказывать дяд про кардинала.

— Онъ теперь золъ, какъ чортъ; во дворц вс дрожатъ оть страха. Когда у него разбаливается фистула, онъ впадаетъ въ полное бшенство.

— Разв правда, что у него фистула, — спросилъ Габріэль.

— Еще бы, вс это знаютъ. Спросите тетю Томасу… Они потому такъ дружны, что она приготовляетъ мазь, которая ему помогаетъ. Онъ добрый человкъ, но когда его мучитъ болзнь, онъ невмняемъ. Я самъ видлъ его разъ, въ облаченіи и съ митрой на голов, такимъ бшенымъ, что, казалось, вотъ онъ сейчасъ бросится на всхъ насъ и отколотитъ. Тетя правду говоритъ: ему нельзя пить.

— А разв правда, что онъ пьянствуетъ?

— Нтъ, не пьянствуетъ; это неврно: онъ только выпиваетъ, при случа, рюмочку-другую, когда кто-нибудь приходитъ къ нему въ гости. Эту привычку онъ пріобрлъ въ Андалузіи, когда былъ тамъ епископомъ. И вино-то отличное — по пятидесяти дуросовъ за аробу. Оно укрпляетъ желудокъ и придаетъ силы. Но когда оно попадаетъ въ его внутренности, кардиналъ мучается, какъ въ аду. Доктора его потомъ подлечатъ, а онъ снова принимается пить свое винцо.

Тато, несмотря на свою насмшливость, выражалъ сочувствіе прелату.

— Онъ вдь не кто-нибудь, дядя, онъ хорошій человкъ, — только характеръ у него несносный. У него маленькое блое и розовое личико, а между тмъ голова не пустая… Онъ молодецъ, и главное, не лицемръ. Ничего не боится, — видно, что былъ солдатомъ въ молодости; онъ не поднимаетъ по всякому поводу глаза къ небу, не труситъ ничего. Настоящій человкъ. Мн онъ тмъ нравится, что держитъ въ строгости канониковъ — не то, что прежній, который трусилъ передъ каждымъ… Съ нимъ вдь шутки плохи! Онъ въ состояніи броситься во время службы въ хоръ и выгнать всхъ. Онъ вотъ теперь два мсяца, какъ не показывается въ собор, разсердившись на канониковъ. Они послали къ нему делегацію съ просьбой о какой-то реформ, одинъ изъ делегатовъ началъ рчь словами: «Монсиньоръ, капитулъ полагаетъ…» Тогда донъ Себастіанъ прервалъ его въ бшенств, крикнувъ: «Капитулу нечего полагать, капитулъ ничего не понимаетъ»! — повернулся къ нимъ спиной и ушелъ… Онъ правъ, что такъ съ ними обходится. Чего они вмшиваются въ его жизнь? Онъ вдь ихъ не ругаетъ за похожденія, извстныя всему Толедо.

— Что же они говорятъ про него?

— Говорятъ, что Хуанито — его внукъ, что отецъ Хуанито, который сходилъ за брата его, на самомъ дл былъ его сынъ. Но больше всего его бсятъ толки про донью Визитаціонъ.

— Это кто такая?

— Какъ, вы не знаете? О ней столько говорятъ въ собор и въ город. Это — племянница архіепископа и живетъ въ его дворц. Онъ ее очень любитъ. Какъ бы онъ ни бсился, когда его схватитъ припадокъ болзни, стоитъ ей явиться, — и онъ становится кроткимъ какъ ягненокъ. Онъ весь сіяетъ, когда она скажетъ ему ласковое слово. Прямо души въ ней не чаетъ.

— Такъ неужели она?… — спросилъ Габріэль.

— Ну, конечно. Какъ же иначе? Она воспитывалась въ институт благородныхъ двицъ, и кардиналъ выписалъ ее къ себ во дворецъ, какъ только пріхалъ въ Толедо. Неизвстно, чмъ она ему такъ нравится: она слишкомъ высокая, худая, блдная. Только глаза у нея большіе и цвтъ лица нжный — вотъ и все. Говорятъ, что она поетъ, играетъ, читаетъ книги и и очень образованная. Во всякомъ случа, она сумла забрать въ руки кардинала. Она приходитъ иногда въ соборъ, одтая какъ монахиня, въ сопровожденіи уродливой служанки.

— Можетъ быть, ты ошибаешься, Тато?

— Ну, вотъ еще! Это извстно всему собору, и даже прихлебатель архіепископа, который доноситъ ему вс сплетни, не отрицаетъ этого. A кардиналъ приходитъ въ бшенство, какъ только услышитъ что-нибудь дурное про племянницу… Ужъ вы мн поврьте, что это такъ. У меня самыя точныя свднія, дядя, отъ человка, живущаго во дворц. Онъ сколько разъ видлъ, какъ они цловались, то-есть цловала-то она его, а онъ улыбался отъ удовольствія. Бдняга — онъ такъ старъ!

Братъ Габріэля возмущался всми этими слухами, доходившими до него. Онъ не выносилъ неуваженія къ высшимъ властямъ. Вдь про всхъ прежнихъ епископовъ тоже говорили при ихъ жизни разныя гадости, а посл смерти производили ихъ въ святые. Когда онъ слышалъ непочтительную болтовню Тато, мальчику сильно отъ него доставалось.

Эстабанъ радовался, видя, какъ поправляется Габріель, и продолжалъ нжно заботиться о его здоровьи. Онъ былъ доволенъ осторожностью брата, не выдававшаго никому своего прошлаго, и гордился почтительнымъ и восторженнымъ отношеніемъ къ нему всхъ соборныхъ служащихъ, которые восхищались разсказами Габріэля о его путешествіяхъ.

Когда онъ иногда съ улыбкой глядлъ на Габріэля и выражалъ свое удовольствіе по поводу того, что онъ меньше кашляетъ и уже не такой блдный, Габріэль грустно предостерегалъ брата и говорилъ, что смерть всетаки придетъ и даже скоро. Эстабанъ тревожился и еще усердне отпаивалъ его молокомъ и упитывалъ вкусными блюдами, надясь восторжествовать кадъ болзнью, разрушившей организмъ Габріэля въ тяжелые годы революціонной борьбы.

Попеченія о больномъ брат сильно отзывались на скромномъ бюджет Эстабана. Его крошечнаго жалованья и небольшой денежной помощи отъ регента, дона Луиса, не хватало на покрытіе новыхъ расходовъ, и ему приходилось обращаться къ помощи дона Антолина въ конц каждаго мсяца. Габріэль ясно понималъ затруднительное положеніе брата и не зналъ, какъ ему помочь. Онъ бы радъ былъ взять какую угодно службу, — но вс мста при собор были заняты, и если иногда открывалась вакансія за чьей-нибудь смертью, на нее было слишкомъ много голодныхъ кандидатовъ, предъявлявшихъ свои семейныя права. Кром того, Эстабанъ, на просьбы брата достать ему какую-нибудь работу, отвчалъ рзкимъ протестомъ, говоря, что единственной его заботой должно быть возстановленіе здоровья.

____________________

Однажды днемъ, когда Габріэль выходилъ изъ верхняго монастыря, его остановила у ршетки сада синьора Томаса.

— У меня есть новости для тебя, Габріэль, — сказала она. — Я узнала, гд наша бглянка. Больше ничего я теб не могу теперь сказать, но приготовься убждать брата. Очень возможно, что черезъ нсколько дней она будетъ здсь.

Дйствительно, спустя нсколько дней, тетя Томаса подошла, въ сумерки, къ Габріэлю и дернула его, молча, за рукавъ. Уведя его за собой въ садъ, она указала ему на женщину, прислонившуюся къ одной изъ колоннъ, окружавшихъ садъ. Она была закутана въ темный плащъ, и головной платокъ надвинутъ былъ на глаза.

— Вотъ она, — сказала Томаса.

Габріэль ни за чтобы ни догадался, что это его племянница. Онъ помнилъ ее молодой, свжей, граціозной, такою, какою она была во время его послдняго прізда въ Толедо, а теперь передъ нимъ стояла почти старая женщина, съ увядшимъ лицомъ, съ выступающими скулами, провалившимися глазами, съ измученнымъ, страдальческимъ видомъ. Потертое платье, стоптанные башмаки ясно указывали на крайнюю нищету.

— Поздоровайся съ дядей, — сказала старуха. — Онъ ангелъ небесный, несмотря на свои продлки. Это онъ вернулъ тебя сюда.

Садовница толкнула Сограріо къ дяд, но несчастная женщияа опустила голову, согнула плечи и прикрыла лицо мантильей, скрывая слезы; она, каззлось, не выносила вида кого-либо изъ родныхъ.

— Пойдемъ домой, — сказалъ Габріэль. — Къ чему ей здсь стоять.

Поднимаясь по лстниц, они пропустили впередъ Саграріо. Она не открывала лица, но ея ноги инстинктивно поднимались по знакомымъ ступенькамъ.

— Мы пріхали изъ Мадрида сегодня утромъ, — разсказывала садовница Габріэлю. — Но я пробыла весь день съ ней въ гостиниц, думая, что лучше ей вернуться домой только подъ вечеръ. Эстабанъ теперь въ церкви, и у тебя есть время подготовиться къ разговору съ намъ. Три дня я пробыла въ Мадрид съ Саграріо и насмотрлась такихъ ужасовъ, что вспомнить страшно. Въ какомъ аду она очутилась, несчастная! И еще говорятъ, что мы христіане! Нтъ, люди хуже дьяволовъ. Хорошо, что у меня есть тамъ знакомые въ собор. Они вспомнили старую Томасу и помогли мн. И то еще пришлось дать денегъ, чтобы вырвать ее изъ когтей дьявола.

Въ верхнемъ монастыр было пустынно въ этотъ часъ. Дойдя до квартиры отца, Саграріо остановилась у дверей, откинулась назадъ съ выраженіемъ ужаса и стала плакать.

— Войди, войди, — сказала тетка. — Это твой домъ; рано или поздно ты должна была вернуться сюда.

Она силой толкнула ее въ дверь. Войдя въ переднюю, Саграріо перестала плакать. Она стала оглядываться съ изумленіемъ, какъ бы не вря, что дйствительно вернулась домой, и поражалась видомъ знакомыхъ предметовъ. Все было на прежнемъ мст. Ничего не измнилось за пять лтъ ея отсутствія въ этомъ маленькомъ мірк, окаменвшемъ подъ снью собора. Только она, ушедшая среди цвтущей молодости, вернулась постарвшей и больной… Наступило долгое молчаніе.

— Твоя комната, Саграріо, осталась такой же, какъ ты ее оставила, — сказалъ наконецъ Габріэль. — Войди туда и жди, пока я позову тебя. Будь спокойна и не плачь. Доврься мн… Ты меня совсмъ не знаешь, но тетя теб наврное сказала, что я принимаю къ сердцу твою судьбу. Сейчасъ вернется твой отецъ. Спрячься и сиди тихо. Помни: не выходи, пока я тебя не позову.

Она ушла, и еще долго Томаса и Габріэль слышали сдержанныя рыданія молодой женщины, которая бросилась въ изнеможеніи на кровать и долго не могла побороть слезы.

— Бдняжка! — сказала старуха, которая тоже готова была расплакаться. — Она раскаивается въ своихъ грхахъ. Если бы отецъ позвалъ ее къ себ, когда она очутилась одна, она бы не опустилась до такого позора. Она больна; кажется, еще боле больна, чмъ ты… Хороши люди, съ ихъ болтовней о чести! Лучше бы они понимали, что нужно любить и жалть, а не осуждать другихъ. Я это говорила своему зятю. Онъ возмутился, узнавъ, что я похала за Саграріо, сталъ говорить о семейной чести, сказалъ, что если Саграріо вернется, то честнымъ людямъ нельзя будетъ тутъ жить, и что онъ не выпуститъ за порогъ дома свою дочь. И это говоритъ человкъ, который воруетъ воскъ у Мадонны и прикарманиваетъ деньги за мессы, которыхъ никогда не служитъ!

Посл короткаго молчанія, Томаса нершительно пссмотрла на племянника.

— Чтожъ, позвать Эстабана? — спросила она.

— Позовите. А вы будете присутствовать при нашемъ объясненіи?

— Нтъ. Я вдь или расплачусь, или брошусь на него съ кулаками. Ты лучше сумешь уговорить его одинъ. Теб вдь Богъ далъ даръ слова — жаль, что ты такъ плохо воспользовался имъ въ жизни.

Старуха ушла, и Габріэль ждалъ брата боле получаса среди тишины собора. Верхній монастырь былъ еще боле угрюмъ, чмъ всегда и не слышно было даже дтской возни и смха. Наконецъ Эстабанъ явился…

— Что такое, Габріэль? — тревожно спросилъ онъ. — Что случилось? Тетя Томаса позвала меня къ теб. Ужъ не боленъ ли ты?

— Нтъ, Эстабанъ, садись, успокойся.

Эстабанъ слъ и съ тревогой поглядлъ на брата. Его серьезный видъ и долгое молчаніе, прежде чмъ онъ заговорилъ, сильно его обезпокоили.

— Да говори же, наконецъ! — сказалъ онъ. — Мн становится страшно.

— Послушай, братъ, — началъ Габріэль:- я до сихъ поръ не говорилъ съ тобой о тайн твоей жизни. Ты сказалъ мн, что твоя дочь умерла, и я тебя не разспрашивалъ. Правда вдь, что я до сихъ поръ не растравлялъ твои раны?

— Да, конечно. Но зачмъ ты это теперь вспоминаешь? — спросилъ Эстабанъ. — Зачмъ говорить о томъ, что мн такъ больно?

— Эстабанъ, выслушай меня спокойно и не упирайся въ предразсудкахъ нашихъ предковъ. Будь разумнымъ человкомъ. Мы сь тобой люди разной вры. Я не говорю о религіи, а только о взглядахъ на жизнь. Для тебя семья — дло божеское, а по-моему семья создана людьми въ силу потребностей рода. Ты осуждаешь прегршившаго противъ закона семьи, предаешь его забвенію, а я прощаю его слабости. Мы разно понимаемъ честь. Ты знаешь только кастильскую честь, жестокую и неумолимую, очень театральную. Она основана не на истинныхъ чувствахъ, а на страх передъ тмъ, что скажутъ другіе, на желаніи рисоваться передъ другими… Прелюбодйная жена заслуживаетъ смерти, убжавшая дочь предается забвенію. Вотъ ваше евангеліе. А я такъ полагаю, что жену, забывшую свой долгъ, слдуетъ забыть, а дочь, ушедшую изъ дому, нужно вернуть любовью, нжностью и прощеніемъ. Послушай, Эстабанъ: насъ раздляютъ наши убжденія; между нами лежатъ цлые вка. Но ты мой братъ, ты любишь меня и знаешь, что я люблю тебя и чту память родителей. Во имя всего этого, я говорю теб, что ты долженъ опомниться; пора отказаться отъ ложнаго пониманія чести, — пора вспомнить про дочь, которая тяжко страдаетъ. Ты — такой добрый, ты пріютилъ меня въ тяжелую минуту жизни, — какъ же ты можешь спасать людей, не думая о твоей потерянной дочери? Ты не знаешь, не умираетъ ли она съ голоду, въ то время какъ ты шь? Можетъ быть, она лежитъ въ больниц въ то время, какъ ты живешь въ дом твоихъ отцовъ…

Лицо Эстабана становилось все боле и боле мрачнымъ.

— Вс твои старанія напрасны, Габріэль, — отвтилъ онъ наконецъ.- He говори мн о ней: она разбила мою жизнь, она опозорила семью, которая цлыми вками была гордостью собора и строгостью своей добродтели внушала уваженіе всмъ каноникамъ и даже архіепископамъ. А изъ-за моей дочери мы вс сдлались предметомъ насмшекъ, позорныхъ сожалній. Сколько я выстрадалъ, какъ часто рыдалъ отъ бшенства, посл того какъ слышалъ шушуканья за моей спиной. Бдная моя жена умерла отъ стыда. А ты требуешь, чтобы я это забылъ!.. Нтъ, Габріэль, я иначе понимаю честь: я хочу жить не стыдясь, глядть людямъ въ глаза, спать, не боясь очей покойнаго отца. Его взглядъ преслдовалъ бы меня, если бы подъ моимъ кровомъ жила моя потерянная дочь. Молю тебя, братъ, во имя нашей любви, не говори мн объ этомъ… У тебя отравлена душа ядомъ опасныхъ ученій. Ты не только въ Бога не вруешь, но и про честь забылъ.

— Однако, — возразилъ Габріэль, — ваша религія учитъ, что дти — даръ Божій. Какъ же ты отверіаешь этотъ даръ при первомъ огорченіи отъ дочери? Нтъ, Эстабанъ, любовь къ дтямъ — первый величайшій долгь. Дти продолжаютъ наше существованіе, они даютъ намъ безсмертіе. Забывать дтей, отказывать имъ въ помощи — значитъ отказаться отъ жизни посл смерти.

— Ты не убдишь меня, Габріэль, — отвтилъ Эстабанъ.- He хочу, не хочу!

— Повторяю теб: то, что ты длаешь — возмутительно. Если ты держишься устарлаго понятія о чести, требующаго расплаты за позоръ кровью, почему же ты не отыскалъ соблазнителя твоей дочери и не убилъ его, какъ отцы въ старыхъ мелодрамахъ? Но ты миролюбивый человкъ и не научился убивать ближнихъ, а онъ привыкъ обращаться съ оружіемъ. А если бы ты вздумалъ другими средствами мстить ему, его семья уничтожила бы тебя, Ты изъ чувства самосохраненія отказался отъ мести и обрушилъ свой гнвъ на несчастную жертву…

Эстабанъ упорно стоялъ на своемъ.

— Ты меня не убдишь, — говорилъ онъ, — я не хочу тебя слушать. Она меня бросила, и я ее бросаю.

— Вдь если бы она тебя бросила посл обряда въ церкви, ты былъ бы радъ и встрчалъ бы ее съ открытыми объятіями каждый разъ, когда она прізжала бы къ теб. А теперь ты отъ нея отказываешься изъза того, что она обманута и доведена до позора? Разв несчастная дочь твоя не нуждается въ твоей нжности теперь гораздо больше, чмъ если бы судьба дала ей счастье? Подумай, Эстабанъ, почему она пала? Вдь въ этомъ виноваты ты и твоя жена; вы не вооружили ее противъ людского коварства, вы внушили ей преклоненіе передъ богатствомъ и знатностью, принимая у себя ея соблазнителя и гордясь его вниманіемъ къ вашей дочери. Что удивительнаго, что онъ сталъ для нея образцомъ всхъ совершенствъ? A когда обнаружились неизбжныя послдствія ихъ общественнаго неравенства, она изъ благородства не отказалась отъ своей любви и возстала противъ тираніи предразсудковъ. Въ этой борьб она погерлла пораженіе. Ваша вина, что вы ее не поддержали, не уберегли, а сами привели ее къ краю пропасти, ослпленные тщеславіемъ. Несчастная! Она дорогой цной заплатила за свое ослпленіе. Теперь нужно поднять ее — и это долгъ твой, ея отца.

Эстабанъ сидлъ, опустивъ голову, и все время длалъ отрицательные жесты головой.

— Послушай, братъ! — сказалъ Габріэль съ нкоторой торжественностью:- если ты упорствуешь въ отрицаніи, мн остается покинуть твой домъ. Если не вернется твоя дочь, я уйду. Всякій по своему понимаетъ честь. Ты боишься людскихъ толковъ — я боюсь своей совсти. Я былъ бы воромъ, если бы лъ твой хлбъ въ то время, какъ дочь твоя терпитъ голодъ; если бы принималъ попеченія о себ, когда у дочери твоей нтъ никакой поддержки въ жизни. Если она не вернется сюда, то я — грабитель, похитившій для себя любовь и заботы, принадлежащія по праву ей. У каждаго своя мораль. Твою теб преподали попы, мою я создалъ себ самъ, и она — еще боле суровая. Поэтому я повторяю теб: или твоя дочь вернется, или я уйду. Я вернусь въ міръ, гд меня травятъ какъ звря, вернусь въ больницу или въ тюрьму, умру какъ собака въ канав. He знаю, что будетъ со мною, но я сегодня же уйду, чтобы не пользоваться ни минуты тмъ, что отнято у несчастной женщины.

Эстабанъ вскочилъ со стула.

— Ты съ ума сошелъ, Габріэль? — крикнулъ онъ съ отчаяніемъ. — Ты спокойно говоришь, что хочешь меня покинуть, когда твое присутствіе — единственная радостъ моей жизни посл столькихъ несчастій? Я привязался къ теб, воскресъ душой съ тхъ поръ, какъ ты со мной. Ты все, что у меня осталось родного въ жизни! До твоего возвращенія я ни къ чему не стремился, жилъ безъ всякой надежды. Теперь у меня есть надежда — вернуть теб здоровье и силы. Нтъ, ты не уйдешь — иначе я умру.

— Успокойся, Эстабанъ, — сказалъ Габріэль. — Будемъ говорить безъ криковъ и слезъ. Я теб снова повторяю: если ты не исполнишь моей просьбы — я уйду.

— Да гд же она, наконецъ, что ты такъ настойчиво просишь за нее? — спросилъ Эстабанъ. — Ты ее видлъ, что ли? Неужели она въ Толедо? Или даже…

Глаза Эстабана были полны слезъ. Габріэль, видя, что онъ поколебленъ въ своемъ упрямств, ршилъ, что наступилъ нужный моментъ, и открылъ дверь въ комнату Саграріо.

— Выйди, племянница, — сказалъ онъ, — проси прощенія у отца!

Эстабанъ, увидя среди комнаты женщину на колняхъ, остолбенлъ отъ изумленія. Потомъ онъ обратилъ глаза на Габріэля, точно спрашивая его, кто она. Женщина отняла руки отъ лица и поглядла ему прямо въ глаза. Ея помертвлыя губы шептали одно только слово:

— Прости, прости!..

При вид ея измученнаго, измнившагося до неузнаваемости лица, Эстабанъ почувствовалъ, что его неумолимость пошатнулась. Глаза его выразили безконечную грусть.

— Хорошо, — сказалъ онъ. — Ты побдилъ, Габріэль. Я исполняю твое желаніе. Она останется здсь, потому что ты этого хочешь. Но я не хочу ее видть. Оставайся ты съ ней, а я уйду.

VII

Съ утра до вечера раздавался теперь стукъ швейной машины; вмст со стукомъ молотка изъ квартиры сапожника это были единственныя напоминанія о труд среди молитвенной тишины верхняго монастыря.

Когда Габріэль выходилъ на зар изъ своей комнаты, прокашлявъ всю ночь, онъ уже заставалъ Саграріо, приготовлявшую машину для работы. Сейчасъ же по возвращеніи изъ собора, она снимала чехолъ съ машины и принималась упорно и молчаливо за работу, чтобы какъ можно меньше показываться на глаза сосдямъ и чтобы загладить трудомъ свое прошлое. Старая садовница доставала ей работу, и стукъ машины не умолкалъ весь день, сливаясь иногда съ аккордами фисгармоніи, на которой игралъ регентъ.

Эсгабанъ не ушелъ изъ дому, но онъ проходилъ какъ тнь, уходя въ соборъ и появляясь у себя лишь тогда, когда это было неизбжно. За столомъ онъ сидлъ, опустивъ глаза, чтобы не смотрть на дочь, которая едва сдерживала рыданія въ его присутствіи. Тягостная тишина наполняла домъ и одинъ только донъ-Луисъ не измінился; онъ попрежнему оживленно болталъ съ Габріэлемъ и почти не замчалъ присутствія Саграріо. Эстабанъ уходилъ сейчасъ же посл завтрака и возвращался только вечеромъ. Посл обда онъ запирался у себя въ комнат, оставляя дочь и брата вдвоемъ въ гостиной. Машина снова начинала стучать. Донъ-Луисъ игралъ на фисгармоніи до девяти часовъ, когда донъ Антолинъ приходилъ запирать лстницу и перебиралъ ключами, напоминая всмъ о час ночного покоя.

Габріэль возмущался упрямствомъ брата, избгавшаго встрчъ съ дочерью.

— Ты ее убьешь, — говорилъ онъ;- твое поведеніе возмутительно.

— Чтожъ длать, братъ, я иначе не могу. Я не могу глядть на нее… Достаточно, что я допускаю ея присутствіе въ дом. Если бы ты зналъ, какъ я страдаю отъ взглядовъ сосдей!

На самомъ дл, однако, появленіе Саграріо вовсе не произвело такого скандала, какъ онъ думалъ. Она такъ подурнла отъ болзни и горя, что женщины перестали относиться къ ней враждебно, посл того какъ въ прежнее время он завидовали ея красот и ея блестящему жениху. Кром того, покровительство Томасы защищало ее. Даже гордая Марикита, племянница дона Антолина, съ преувеличеннымъ покровительствомъ относились къ несчастной женщин, которая прежде славилась своей красотой. Съ недлю ея появленіе возбуждало нкоторое любопытство, и вс толпились у дверей Эстабана, чтобы иоглядть на Саграріо, наклоненную надъ машиной; но потомъ любопытство стихло, и Саграріо могла безпрепятственно жить своей печальной трудовой жизнью.

Габріэль мало выходилъ изъ дому и проводилъ цлые дни съ племянницей, чтобы хоть нсколько возмстить ей отцовскую ласку. Она была такъ же одинока дома, какъ въ чужомъ город, и Габріэлю было жалко ее; иногда приходила тетка Томаса, которая старалась ободрить племянницу, но говорила, что всетаки не для чего убивать себя работой… — Хорошо, конечно, — говорила она, — много работать и не быть въ тягость упрямцу отцу. Но незачмъ изводить себя. Успокойся, будь веселой! Придутъ хорошіе дни.- He все тужить. Тетя и дядя Габріэль все уладятъ… И она оживляла мрачный домъ веселымъ смхомъ и смлыми рчами.

Иногда являлись также друзья Габріэля, собиравшіеся прежде у сапожника. Они такъ привязались къ своему новому другу, что не могли жить безъ него. Даже сапожникъ, когда у него не было спшной работы, приходилъ съ повязанной головой и садился около швейной машины слушать Габріэля.

Молодая женщина смотрла на дядю съ восхищеніемъ, оживлявшимъ ея грустный взоръ. Она съ дтства много слышала объ этомъ таинственномъ родственник, который скитался по далекимъ странамъ. А теперь онъ вернулся, преждевременно состарившійся и больной, какъ она, но покорявшій своему вліянію всхъ вокрутъ себя, восхищая ихъ своими рчами, которыя были небесной музыкой для всхъ этихъ людей, окаменвшихъ въ мысляхъ и чувствахъ. Такъ же какъ эти простые люди, которые въ своемъ стремленіи узнать новое, оставляли свои дла и шли къ Габріэлю, и Саграріо слушала его съ великой радостью. Габріэль былъ для нихъ откровеніемъ современнаго міра, который столько лтъ не проникалъ въ соборъ, жившій еще жизнью ХІ-го вка.

Появленіе Саграріо измнило жизнь Габріэля. Присутствіе женщины воспламенило въ немъ проповдническій жаръ; онъ отступился отъ прежней сдержанности, сталъ часто говорить со своими друзьями о «новыхъ идеяхъ», которыя производили переворотъ въ ихъ мысляхъ и волновали ихъ, не давая спать по ночамъ.

Они требовали у Габріэля, чтобы онъ излагалъ имъ свое ученіе, и онъ поучалъ ихъ подъ непрерывный звукъ швейной машины, который казался отголоскомъ мірового труда среди тишины соборныхъ камней.

Вс эти люди, привыкшіе къ медленному, правильному исполненію церковныхъ обязанностей и къ долгимъ промежуткамъ отдыха, удивлялись нервному трудолюбію Саграріо.

— Вы убьете себя работой, — говорилъ надувальщикъ органныхъ мховъ. — Я знаю, что посл длинной мессы, когда много органной игры, которую такъ любитъ донъ-Луисъ, я проклинаю изобртателя органа — до того я устаю.

— Работа, — возбужденно говорилъ звонарь, — кара Божія, проклятіе, которое Господь Богъ послалъ во слдъ нашимъ прародителямъ, изгнаннымъ изъ рая; это — цпи, которыя мы постоянно стремимся разбить.

— Нтъ, — возражалъ сапожникъ, — я читалъ въ газетахъ, что трудъ — мать всхъ добродтелей, а праздность — мать пороковъ… Правда вдь, донъ Габріэль?

Маленькій сапожникъ смотрлъ на учителя, ожидая его отвта, какъ жаждущій мечтаетъ о глотк воды.

— Вы вс ошибаетесь, — провозглашалъ Габріэль. — Трудъ не наказаніе и не добродтель, а тяжелый законъ; ему мы подчинены во имя сохраненія и себя, и всего рода человческаго. Безъ труда не было бы жизни…

И съ тмъ же пламеннымъ воодушевленіемъ, съ какимъ въ прежнія времена онъ проповдывалъ толпамъ слушателей на большихъ собраніяхъ, онъ объяснялъ теперь этой маленькой кучк людей великое значеніе мірового труда, который наполняетъ ежедневно всю землю изъ конца въ конецъ.

Онъ разсказывалъ о томъ, какъ армія труда разливается по всему земному шару, какъ она поднимаетъ кору земли, бороздитъ моря, проникаетъ во внутрь земли. Едва солнце показывается на горизонт, какъ фабричныя трубы выпускаютъ клубы дыма, молотъ опускается на камни, плугъ разрываетъ землю, печи разгораются, топоръ рубитъ деревья въ лсу, локомотивъ мчится вдаль, выпуская паръ, пароходы разрзаютъ волны и вздымаютъ попадавшіяся имъ на пути рыбацкія судна, волочащія за собой сти. Каменоломъ разбиваетъ ломомъ скалы и, побждая ихъ, отравляется невидимыми частицами проглоченной пыли. Каждый ударъ лома отнимаетъ у него частицу жизни. Углекопъ опускается въ адъ рудниковъ, направляемый только тусклымъ пламенемъ своей лампы и вырываетъ изъ ндръ земли обугленныя дереьья доисторическихъ временъ, подъ тнью которыхъ ходили чудовища ушедшихъ вковъ. Вдали отъ солнца, на глубин мрачнаго колодца онъ рискуетъ жизнью, какъ каменщикъ, который, не боясь головокруженія, работаетъ въ воздух, стоя на хрупкой доск и любуется птицами, удивленными видомъ птицы безъ крыльевъ. Фабричный рабочій, роковымъ образомъ ставшій рабомъ машины, работаетъ рядомъ съ ней, какъ бы превратившись въ одно изъ ея колесъ. Его стальные мускулы борятся противъ усталости и онъ съ каждымъ днемъ все боле тупетъ отъ оглушительныхъ свистковъ и стука колесъ, изготовляя безчисленные предметы, необходимые для культурной жизни. И эти милліоны людей, трудомъ которыхъ живетъ общество, которые сражаются для насъ всхъ противъ слпыхъ и жестокихъ силъ природы и ежедневно начинаютъ борьбу сызнова, видятъ въ этомъ однообразномъ самопожертвованіи единственное назначеніе своей жизни. Они образуютъ огромную семью, живущую отбросами отъ достоянія небольшого меньшинства, ревниво охраняющаго свои привилегіи.

— Это эгоистическое меньшинство — говорилъ Габріэль — исказило истину, убждая большинство, порабощенное имъ, что трудъ — добродтель, и что единственное назначеніе человка на земл — работать до изнеможенія. Сторонники этой морали, изобртенной капиталистами, прикрываются наукой, говоря, что трудъ необходимъ для сохраненія здоровья, и что бездлье пагубно. Но они сознательно умалчиваютъ, что чрезмрный трудъ еще боле убиваетъ людей, чмъ праздность. Можно сказать, что работа — необходимость, это врно. Но не слдуетъ говорить, что она — добродтель.

Соборные служители кивали головами въ знакъ сочувствія. Рчи Габріэля будили въ нихъ цлый міръ новыхъ идей; до сихъ поръ они жили, подчиняясь условіямъ своего существованія, въ полубезсознательномъ состояніи, почти какъ сомнамбулы; а неожиданное появленіе этого бглеца, побжденнаго въ общественной борьб, разбудило ихъ, толкнуло на работу мысли. Но пока они еще шли ощупью и единственнымъ ихъ свтомъ были слова учителя.

— Вы-то, — продолжалъ Габріэль, — не страдаете отъ чрезмрнаго труда, какъ рабы современной культуры. Служба церкви не утомительна. Но васъ убиваетъ голодъ. Разница между тмъ, что получаютъ каноники, поющіе въ хор, и тмъ, что вы зарабатываете трудомъ своихъ рукъ, чудовищна. Вы не погибаете отъ труда и всякій городской рабочій посмялся бы надъ легкостью вашей работы; но вы чахнете отъ нужды. Здсь дти такія же больныя, какъ въ рабочихъ кварталахъ. Я знаю, что вамъ платятъ, что вы дите. Церковь платитъ своимъ служителямъ столько же, сколько платила во времена господства вры, когда народы готовы были сооружать церкви только для спасенія души, довольствуясь кускомъ хлба и благословеніемъ епископа. И въ то время, какъ вы, живыя существа, нуждающіяся въ пищ, жалко питаетесь картофелемъ и хлбомъ, внизу деревянныя статуи покрываются жемчугомъ и золотомъ, съ безсмысленной роскошью, и вы даже не спрашиваете себя, почему статуи такъ богаты въ то время, какъ вы живете въ нужд…

Слушатели Габріэля смотрли на него съ изумленіемъ, точно прозрвая отъ долгой слпоты. Съ минуту они молчали въ недоумніи и нкоторомъ ужас, но потомъ лица ихъ озарились врой.

— Правда, — мрачно подтвердилъ звонарь.

— Правда, — сказалъ и сапожникъ, съ горечью думая о своей нищет, о своей огромной семь, которую онъ не могъ прокормить, работая съ утра до вечера и которая увеличивалась съ каждымъ годомъ.

Саграріо молчала, не вполн понимая слова дяди, но принимая ихъ на вру, и голосъ его звучалъ въ ея душ, какъ небесная музыка.

Слава Габріэля распространялась между бдными служащими храма. Вс говорили о его ум, и много разъ и священники, заинтересованные имъ, старались разговориться съ Габріэлемъ. Но онъ сохранялъ еще достаточно осторожности и былъ очень сдержанъ съ «черными рясами», боясь, чтобы его не изгнали изъ собора, узнавъ его образъ мыслей.

Одного только молодого священника, очень бднаго, служившаго духовникомъ въ одномъ изъ безчисленныхъ монастырей въ Толедо, Габріэль счелъ достойнымъ доврія. Священникъ этотъ, донъ Мартинъ, получалъ всего семь дуросовъ въ мсяцъ и на это долженъ былъ еще содержать старую мать, старую крестьянку, которая готова была голодать, лишь бы сынъ ея былъ духовнымъ лицомъ.

— Подумайте, Габріэль, — говорилъ молодой священникъ:- я принесъ столько жертвъ, а зарабатываю меньше, чмъ работникъ на ферм. Неужели для этого меня посвящали съ такимъ торжествомъ въ священническій санъ, точно, вступая въ бракъ съ церковью, я пріобщался къ ея богатству?

Нищета длала его рабомъ дона Антолина, и въ конц мсяца онъ почти ежедневно являлся въ верхній монастырь, чтобы выманить у дона Антолина нсколько пезетъ. Онъ даже льстилъ Марикит, которая не могла оставаться безучастной даже къ аббату при своихъ симпатіяхъ ко всмъ мужчинамъ, и всюду расхваливала его.

— Онъ ничего, — говорила она женщинамъ верхняго монастыря. — Пріятно смотрть на него, когда онъ разговарираетъ съ дономъ Габріэлемъ. Они кажутся оба знатными сеньорами, когда гуляютъ вдвоемъ въ саду. Мать назвала его Mapтиномъ наврное потому, что онъ похожъ на св. Мартина на картин Греко.

Но дядю ея, дона Антолина, было гораздо трудне смягчить; донъ Антолинъ очень сердился, когда онъ не возвращалъ въ срокъ взятые въ долгъ гроши; къ тому же донъ Антолинъ намренно притснялъ дона Мартина, чтобы показать жителямъ верхняго монастыря, что его власть простирается не только на мелкоту, а и на такихъ же священниковъ, какъ онъ самъ. Донъ Мартинъ былъ для него слугой въ ряс, и онъ подъ разными предпогами каждый день вызывалъ его къ себ и заставлялъ дожидаться своего прихода по долгимъ часамъ. А въ разговор съ нимъ донъ Мартинъ принужденъ былъ непремнно слушать и подтверждать вс его слова.

Габріэлю часто становилось жалко молодого священника, жившаго въ такомъ подчиненіи, и, оставляя племянницу, онъ спускался въ гаилерею, присоединяясь къ бесдамъ дона Антолина и его жертвы. Вслдъ за Габріэлемъ появлялись его друзья, звонарь, пономарь, Тато и сапожникъ. Дону Антолину пріятно было собирать вокрутъ себя всхъ ихъ; онъ былъ увренъ, что они приходятъ слушать не Габріэля, а его, проникнугые почтеніемъ къ нему, а также питая страхъ передъ его строгостью. Но, признавая равнымъ себ только Габріэля, онъ обращался исключительно къ нему, а если кто-нибудь изъ слушателей раскрывалъ ротъ, онъ длалъ видъ, что не слышитъ, и продолжалъ говорить съ Габріэлемъ.

Марикита, стоя у порога въ мантиль, не спускала съ нихъ глазъ, гордясь тмъ, что дядя ея гуляетъ, окруженный цлой свитой.

— Дядя! Донъ Габріэль! — звала она кокетливымъ тономъ. — Войдите, вамъ дома пріятне будетъ разговаривать. Хотя солнце и свтитъ, всетаки день прохладный.

Ho дядя продолжалъ ходить no солнечной сторон и говорить. Любимой темой его разговора была ныншняя бдность собора и прежнее его величіе. Онъ говорилъ о щедрости прежнихъ королей, приводя въ тсную связь блескъ прежняго времени съ величіемъ монарховъ.

— Это правда, — подтверждалъ звонарь, — то время было хорошее. Мы вдь шли воевать въ горы только для того, чтобы вернуть его. Ахъ, если бы побдилъ донъ Карлосъ… Если бы не было предателейю Правда, вдь, Габріэль? Ты можешь подтвердить это — мы вмст сражались.

— He говори вздора, Маріано! — остановилъ его съ грустной улыбкой Габріэль. — Ты самъ не зналъ въ то время, за что сражаешься; ты былъ слпъ, какъ и я. He обижайся, это правда. Ну скажи: чего ты хотлъ добиться, сражаясь за дона Карлоса?

— Какъ чего? Справедливости. Престолъ принадлежалъ семь дона Карлоса — нужно было вернуть его ему.

— И это все? — холодно спросилъ Габріэль.

— Нтъ, это самое меньшее. Я хотлъ, и теперь хочу, чтобы у насъ былъ справедливый король, добрый католикъ, который бы, помимо всякихъ кортесовъ, накормилъ насъ всхъ. досыта, не дозволялъ бы богатымъ угнетать бдныхъ и не допускалъ бы, чтобы люди умирали сь голоду, когда они готовы трудиться… Кажется, ясно?

— И ты думаешь, что все это было въ прежнее время и что твой король это возстановитъ? — Да вдь именно та эпоха, которую привыкли считать великой и благодарной, была самой ужасной и породила все зло, угнетающее насъ теперь.

— Подожди, подожди, Габріэль, — вмшивался донъ Антолинъ. Ты много знаешь, ты больше читалъ, и путешествовалъ, и видлъ, чмъ я. Но въ этомъ вопрос я свдущъ, и не допущу, чтобы ты злоупотреблялъ невжествомъ Маріано и другихъ. Какъ ты можешь обвинять во всемъ прежнее время? Напротивъ того, во всемъ виноваты либерализмъ и теперешнее безвріе. Безъ трона и алтаря Испанія не можетъ существовать, какъ хромой падаетъ, уронивъ костыли;- это ясно видно изъ всего, что длается у насъ съ тхъ поръ, какъ начались революціи. Мы играемъ жалкую роль. У насъ отбираютъ наши острова, — испанцевъ, самую храбрую націю въ мір, разбиваютъ, страна погибаетъ отъ долговъ, сколько новыхъ налоговъ не придумываютъ въ Мадрид. Разв это когда-нибудь бывало?…

— Бывало и хуже.

— Ты прямо съ ума сошелъ… Ты разсуждаешь не какъ испанецъ. Забылъ ты, что-ли, что сдѣлали Фердинандъ и Изабелла. Нечего хирѣть надъ книгами, чтобы знать это! Войди въ хоръ и ты увидишь на нижнемъ рядѣ креселъ всѣ побѣды, которыя они одержали съ помощью Господней. Они покорили Гренаду и прогнали нечестивцевъ, которые держали насъ подъ варварскимъ игомъ шесть вѣковъ. Забылъ открытіе Америки? Кто, кромѣ насъ былъ на это способенъ? Добрая королева заложила свои драгоцнности для того, чтобы Колумбъ могъ совершить свое путешествіе. Этого ты не станешь вѣдь отрицать. А побѣды Карла — го? Что ты можешь привести противъ него? Знаешь ли ты болѣе замѣчательнаго человѣка? Онъ покорилъ всѣхъ королей Европы; ему принадлежала половина міра и «солнце не заходило въ его царствѣ». Испанцы были тогда властителями міра. И этого ты, надѣюсь, не станешь отрицать… А донъ Филиппъ II, этотъ мудрый король, по волѣ котораго всѣ иностранные короли плясали какъ маріонетки. И все это дѣлалось во славу Испаніи и для торжества вѣры. О его побѣдахъ и о его власти я не стану и говорить. Если отецъ его былъ побѣдителемъ при Павіи, то онъ побѣдилъ враговъ въ Сенъ-Кентен… А Лепантъ ты помнишь? Въ ризницѣ хранятся знамена корабля, которымъ командовалъ донъ-Хуанъ австрійскій. Ты ихъ видѣлъ: на одномъ изображено Распятіе. Ты прямо потерялъ голову, Габріэль, если все это отрицаешь. Когда нужно было убить мавровъ, чтобы они не захватили Европу и не угрожали бы христіанской вѣрѣ, кто это сдѣлалъ? Испанцы… Когда турки завладѣли морями, кто ихъ остановилъ? Испанцы, во главѣ съ донъ-Хуаномъ… Новый міръ открытъ былъ испанскими мореплавателями; первое кругосвѣтное плаваніе свершилй испанцы съ Магеланомъ; всѣ славныя предпріятія совершены были нами въ эпоху благоденствія и торжества вѣры. А наука? Въ т времена жили величайшіе богословы, знаменитѣйшіе поэты, не превзойденные съ тѣхъ поръ. И чтобы показать, что источникъ всякаго величія — религія, знаменитѣйшіе поэты и писатели носили платье священниковъ…

Ты скажешь, что потомъ наступилъ упадокъ. Я знаю, но это ничего не значитъ. Въ этомъ я вижу испытаніе Господне, желаніе унизить какъ отдѣльныхъ людей, такъ и цѣлые народы, съ тѣмъ, чтобы потомъ возвеличить ихъ, если они будутъ стоять на прежнемъ пути… Что объ этомъ говорить! Мы помнимъ только великое прошлое, блестящую эпоху Фердинанда и Изабеллы, дона Карлоса и двухъ Филипповъ, — и ее мы хотимъ вернуть.

— А всетаки, донъ Антолинъ, — спокойно возразилъ Габріэль, — та блестящая эпоха, которою вы восхищаетесь, представляетъ собой именно упадокъ и подготовила наше разореніе. Я не удивляюсь вашему возмущенію. Вы повторяете то, чему васъ учили. Другіе, боле образованные, чмъ вы, тоже возмущаются, если затронутъ то, что они называютъ «золотымъ вкомъ». Это происходитъ оттого, что изученіе исторіи сводится у насъ къ прославленію вншняго великолпія, а между тмъ только дикари цнятъ все no вншнему блеску, а не по внутренней польз.

Испанія, конечно, была велика и, можетъ быть, станетъ еще великой націей, благодаря качествамъ, которыхъ не могли уничтожить война и политика. Но эти качества создались въ средніе вка, когда можно было питать надежды, не оправдавшіяся посл того, какъ утвердилось національное единство. Тогда въ Испаніи жило образованное, трудолюбивое культурное населеніе; тогда создались элементы, могущіе породить великую націю. Но зданіе, поражающее васъ своимъ величіемъ, построено зодчими, явившимися извн.

Въ пылу спора Габріэль забылъ о необходимой осторожности, — такъ ему хотлось убдить дона Антолина, который слушалъ его холодно и мрачно и въ немъ вспыхнулъ прежній жаръ, прежнее желаніе обращать людей въ свою вру. Онъ переставалъ скрывать свои убжденія. Другіе слушатели внимали возбужденно, смутно чувствуя необычайность подобныхъ рчей въ стнахъ собора. Донъ Мартино, стоя за спиной своего скупого покровителя, смотрлъ на Габріэля съ нескрываемымъ восторгомъ.

Габріэль сталъ излагать, освщая факты, согласно своимъ революціоннымъ идеямъ, всю исторію иностранныхъ вторженій въ Испанію, а также изображалъ ростъ національнаго духа, который достигъ высшаго напряженія въ конц среднихъ вковъ. Царствованіе Фердинанда и Изабеллы было апогеемъ національной исторіи и, вмст съ тмъ, началомъ паденія. To, что было великаго при нихъ, было результатомъ энергіи прежнихъ вковъ. Сами же они погубили Испанію своей политикой, толкнувъ ее на путь религіознаго фанатизма и возбудивъ жажду всемірнаго цезаризма. Въ то время Испанія стояла впереди всей Европы и играла такую же роль, какъ теперь Англія. Если бы вмсто того, чтобы бросаться въ военныя авантюры, она продолжала прежнюю политику вротерпимости и сліянія расъ, земледльческаго и промышленнаго труда, — какъ бы она далеко пошла!.. Возрожденіе было въ значительной степени боле испанскимъ, чмъ итальянскимъ. Въ Италіи возродилось только античное искусство, но то, что составляетъ другую сторону возрожденія — пробужденіе къ жизни новаго общества съ новой культурой и наукой — все это дло Испаніи, въ которой слилась арабская, іудейская и христіанская культура. Въ Испаніи впервые создалась современная стратегія; испанскія войска первыя стали употреблять огнестрльное оружіе. Испанія открыла Америку.

— Что-жъ, этого теб мало? — прервалъ донъ Антолинъ. — Ты вдь самъ подтверждаешь мои слова, говоря, что величіе Испаніи относится ко времени Фердинанда и Изабеллы католическихъ.

— Я признаю, что это была одна изъ самыхъ блестящихъ эпохъ нашей исторіи, послдній моментъ ея славы, — но тогда же именно началась смерть націи, въ которой смшались арабы, евреи и христіане. Изабелла установила инквизицію; начались религіозныя преслдованія. Наука загасила свой свтъ въ мечетяхъ и синагогахъ, забросила книги въ далекіе углы христіанскихъ монастырей: насталъ часъ однхъ молитвъ. Испанская мысль укрылась въ тни, дрожала отъ холода и, наконецъ, умерла. To, что осталось, направлено было на поэзію, драму и богословскіе диспуты. Знаніе стало путемъ къ костру.

Потомъ явилось новое бѣдствіе; изгнаны были евреи, которые такъ любили нашу страну. Они еще теперь, четыре вѣка спустя, разсѣянные по берегамъ Дуная и Босфора, оплакиваютъ на старомъ кастильскомъ нарѣчіи потерянную родину:

Perdimos la bella Sion

Perdimos tambien Espana,

Nido de consolacion

(Мы потеряли прекрасный Сіонъ — и Испанію — пріютъ утѣшительный).

Они дали наук среднихъ вковъ такихъ великихъ людей, какъ Маймонидъ и служили опорой нашей промышленности. Испанія, обманутая своей жизнеспособностью, надялась, что сможетъ перенести эту утрату и открывала себ жилы въ угоду народившемуся фанатизму.

Потомъ начинается вторженіе австрійцевъ. Нація теряетъ навсегда свою самобытность и начинаетъ умирать. Истинная Испанія, чуждая посторонняго вліянія, это — та, въ которой христіанское населеніе, съ примсью арабовъ, мавровъ и евреевъ, отличалось вротерпимостью; это Испанія, въ которой процвтали земледліе и промышленность, въ которой были свободные города. Она умерла при Фердинанд и Изабелл католическихъ и смнилась Испаніей фламандской, которая сдлалась германской колоніей, истощала свои силы въ войнахъ, не имвшихъ національнаго значенія. Карлъ V и его сыновья были сильными королями, не спорю, но они убили національный духъ Испаніи, убили испано-арабскую культуру. Хуже того, они уничтожили культурную вротерпимость Испаніи, свободу древней испанской церкви, и создали жестокій церковный фанатизмъ, который — вовсе не произведеніе испанской почвы, а созданіе нмецкаго цезаризма.

Донъ Антолинъ не выдержалъ, наконецъ, кощунственныхъ рчей Габріэля и остановилъ его.

— Габріэль, сынъ мой! — воскликнулъ онъ:- да ты боле крайній, чмъ я думалъ! Подумай! гд ты все это говоришь? Мы стоимъ подъ сводами великаго испанскаго собора!..

Но ужасъ и возмущеніе стараго священника еще боле возбуждали Габріэля, и онъ продолжалъ развивать свои взгляды.

— Повторяю, — говорилъ онъ — Карлъ V былъ нмецъ до мозга костей и переносилъ несчастія Испаніи какъ иностранецъ. А посл него началось разложеніе. Филиппъ III довершилъ гибель страны, изгнавъ мавровъ; Филиппъ IV былъ порочный дегенератъ. Испанія покрылась тысячами монастырей и церквей. Число священниковъ и монаховъ все росло и росло, а численность населенія въ теченіе двухъ вковъ спустилась отъ тридцати милліоновъ до семи. Инквизиція убивала культуру, войны истощали силы, усиленная эмиграція въ Америку уносила вс лучшіе рабочіе элементы страны. И эта эпоха варварства и застоя наступила какъ разъ тогда, когда вся остальная Европа развивалась и шла влередъ. Испанія, стоявшая такъ долго впереди всхъ народовъ, очутилась въ хвост. Короли, обуреваемые гордостью, начали безумную войну для возстановленія прежняго блеска, но это привело къ новому пораженію. Испанія становилась все боле и боле католической и все боле и боле бдной и невжественной. Она хотла покорить міръ, а внутри страны все было опустошено. Исчезло множество старыхъ деревень; дороги исчезали. Никто не зналъ географическое положеніе своей родины, но вс были освдомлены о томъ, гд небо, чистилище и рай. Плодородныя мстности заняты были не фермами, а монастырями; a no дорогамъ бродили разбойники, которые могли всегда укрыться отъ преслдованій въ монастыряхъ. Невжество и нищета по всей стран, усянной монастырями и церквами, были невообразимыя, и когда кончилось владычество австрійцевъ, Испанія была такъ безсильна, что чуть не наступилъ раздлъ ея между европейскими державами; ее чуть не постигла судьба другой католической страны въ Европ — Польши. Насъ спасли только распри королей.

— Однако, — попробовалъ было возражать донъ Антолинъ, — если время это было такимъ ужаснымъ, почему испанцы терпли? Почему не было «pronuneiamentos» и такихъ возстаній, какъ въ наше время?

— Разв это было возможно? Власть католичества, поддерживавшая власть монархіи, убила народный духъ;- мы до сихъ поръ страдаемъ отъ послдствій этой болзни, длившейся цлые вка. Чтобы спасти страну отъ гибели, пришлось призвать на помощь иностранцевъ, — явились Бурбоны. Во время войны за испанское наслдство призваны были нмецкіе и англійскіе генералы и офицеры. He было испанцевъ, способныхъ командовать войскомъ. При Филипп V и Филипп VI все управленіе страны было въ рукахъ иностранцевъ. Единственное спасеніе было въ антиклерикализм, и его внесли въ Испанію иностранцы — Бурбоны. Карлъ III первый началъ борьбу противъ церковной власти, — и церковь стала плакаться на преслдованія, на то, что у нея отнимаютъ ея права и главное — ея имущества. Но для страны политика Карла III была счастьемъ; она воскресила національную жизнь. Въ политик Карла сказались отголоски англійской революціи. Но принципъ наслдственности погубилъ дло просвщеннаго короля. Слдующіе короли не продолжили его дла, а наступившая французская революція такъ напугала представителей монархической власти, что они потеряли голову уже навсегда. Страхъ передъ революціей снова обратилъ ихъ къ церкви, какъ единственной опор; опять іезуиты и монахи сдлались и остались до сихъ поръ совтчиками королей.

Наши революціи были мимолетными мятежами; въ народ слишкомъ сказалось долгое церковное рабство, и вс испанскія возстанія останавливаются у порога церкви. Вы можете быть спокойны, народъ не ворвется въ стны собора. Но вы сами знаете, что это не потому, что воскресъ религіозный духъ прежнихъ вковъ.

— Это правда, — сказалъ донъ Антолинъ. Вра исчезла. Никто не приноситъ жертвъ на пользу храма Господня. Только въ часъ смерти, когда людей одолваетъ страхъ, они иногда приходятъ намъ на помощь.

— Вы правы, и я долженъ прибавить, что и испанцы равнодушны къ вопросамъ вры по недомыслію. Они уврены, что попадутъ на небо или въ адъ, потому что имъ это внушили, но при этомъ они живутъ какъ придется, не думая о грядущемъ. Они врны традиціямъ вры, въ которой ихъ воспитали, но никогда не размышляютъ о религіи. Они — ни врующіе, ни атеисты, а принимаютъ за вру то, что принято, и живутъ въ какой-то умственной спячк. Всякій проблескъ критической мысли убивается страхомъ передъ осужденіемъ другихъ. Судъ закоснлаго въ предразсудкахъ общества замнилъ прежнюю инквизицію. Всякій человкъ, разбивающій рамки общепринятаго, возбуждаетъ общій гнвъ и осуждаетъ себя на нищету или одиночество. Нужно быть такимъ, какъ вс, — иначе нтъ возможности существовать. И вотъ почему у насъ невозможна оригинальная мысль, невозможны плодотворныя революціи. Вра умерла въ испанцахъ, но характеръ націи не измнился. Остался культъ традицій, преграждающій путь къ прогрессу. Даже революціонеры считаются съ предразсудками. Конечно, церковь бдна въ сравненіи съ ея прежними несмтными богатствами, но положеніе ея еще прочное. Пока у насъ будутъ попрежнему бояться суда людей и страшиться каждой новой идеи — до тхъ поръ вамъ нечего бояться революціи: какъ она ни будетъ бушевать, васъ она не коснется.

Донъ Антолинъ разсмялся.

— Теперь я совсмъ тебя не понимаю, Габріэль. Я возмущался твоими словами и думалъ, что ты, какъ многіе другіе, жаждешь революціи и водворенія республики, которая отниметъ у насъ все. А ты, оказывается, всмъ не доволенъ. Я радъ. Ты не страшный врагъ — ты слишкомъ многаго требуешь. Ho послушай, неужели ты дйствительно думаешь, что Испанія теперь еще въ такомъ же дикомъ состояніи, какъ въ т вка, о которыхъ ты говоришь? Я все слышу о желзныхъ дорогахъ, фабрикахъ и заводахъ, наполняющихъ города и возвышающихся высоко надъ колокольнями церквей къ радости нечестивыхъ. — Прогрессъ, конечно, есть, — пренебрежительно отвтилъ Габріэль. — Политическія революціи привели Испанію въ связь съ Европой, и потокъ захватилъ и насъ, — какъ онъ захватилъ дикія племена Азіи и Америки. Но мы идемъ слдомъ за другими, безъ всякой иниціативы, плывемъ по теченію, въ то время какъ сосди, боле сильные, плывутъ впереди насъ. Въ чемъ результаты прогресса въ Испаніи? Наши желзныя дороги, очень плохія, принадлежатъ иностранцамъ; промышленность, въ особенности самое главное — металлургія — тоже въ рукахъ иностранныхъ капиталистовъ. Національная промышленность прозябаетъ подъ гнетомъ варварскаго протекціонизма и не находитъ поддержки капитала. Въ деревняхъ деньги все еще прячутъ въ потаенномъ мст, а въ городахъ ихъ отдаютъ, какъ прежде, въ ростъ, не употребляя на живое дло. Наиболе смлые покупаютъ государственныя бумаги, а правительство продолжаетъ растрачивать государственные доходы, зная, что всегда найдетъ у кого занимать деньги и гордясь кредитомъ, какъ доказательствомъ своего богатства.

Милліоны гектаровъ земель пропадаютъ безъ правильнаго орошенія. Обработка неорошенныхъ земель — у насъ единственный родъ земледлія, и въ этомъ сказывается фанатизмъ, вра въ молитвы и небесныя воды, а не въ плодотворный трудъ рукъ человческихъ. Рки высыхаютъ лтомъ, а когда он наполняются зимой, то наступаютъ губительныя наводненія. Есть достаточно камня для построекъ церквей, но нтъ — для плотинъ и бассейновъ. Воздвигаютъ колокольни и въ тоже время истребляютъ лса, которые привлекали бы дождь.

Но самая ужасная язва нашего земледлія — рутинность крестьянъ, отвергающихъ всякіе научные пріемы во имя старыхъ традицій. «Минувшія времена — самыя благодатныя; такъ воздлывали землю мои предки — такъ буду воздлывать ее и я». Невжество возводится въ національную гордость. Въ другихъ странахъ разсадниками прогресса являются школы и университеты, — у насъ же они создаютъ интеллигентный пролетаріатъ, который гонится только за мстами и не желаютъ никакихъ реформъ. Учатся, чтобы имть дипломъ, обезпечивающій заработокъ, а не для того, чтобы пріобртать знанія. Профессора и ученые, большею частью — адвокаты или доктора, занятые своей профессіей и не интересующіеся наукой. Они читаютъ лекціи по часу въ день, повторяя, какъ фонографы, то, что читали за годъ до того, а потомъ возвращаются къ своимъ процессамъ и къ своимъ больнымъ, равнодушные къ тому, что пишется посл ихъ вступленія въ должность. Вся испанская наука — изъ вторыхъ рукъ, все переведено съ французскаго, да и эти переводы мало кто читаетъ, довольствуясь учебниками, читанными въ дтств, и знакомясь съ завоеваніями европейской мысли по газетамъ; вс заняты практическими интересами; студенты абсолютно не развиты; ихъ отрываютъ отъ дтскихъ игрушекъ, чтобы послать обучаться практическимъ знаніямъ, и посл короткаго ученья они становятся нашими управителями, законодателями и юристами. Разв это не смшно?

Габріэль не смялся, но донъ Антолинъ и другіе восторженно внимали его словамъ. Старику священнику были пріятны всякіе нападки на современность, и онъ выразилъ одобреніе Габріэлю.

— Бдовый ты! — сказалъ онъ Габріэлю. — Никому спуску не даешъ.

— Наша страна обезсилена, — сказалъ Габріэпь. — Въ другихъ странахъ сохраняютъ остатки старины, берегутъ ихъ и облегчаютъ къ нимъ доступъ, a y насъ, гд процвтали вс виды европейскаго искусства, — римское, мавританское, — все гибнетъ отъ недостаточнаго присмотра. Народъ уничтожаетъ драгоцннйшіе памятники старины. Вся Испанія — запыленный и запущенный музей со старымъ хламомъ, не привлекающимъ даже туристовъ. Даже развалины у насъ развалились!

Донъ Мартинъ, молодой священникъ, молча глядлъ въ глаза Габріэлю, и въ его глазахъ свтился восторгъ. Другіе слушали, опустивъ голову, зачарованные смлостью рчей, прозвучавшихъ въ церковныхъ стнахъ. Одинъ донъ Антолинъ улыбался; его забавляли слова Габріэля, хотя онъ былъ увренъ въ ихъ явной нелпости. Становилось уже темно, солнце зашло, и Марикита стала звать дядю домой.

— Сейчасъ, сейчасъ, иду, — сказалъ донъ Антолинъ, — я только еще долженъ ему что-то сказать.

— Послушай, — сказалъ онъ, — обращаясь къ Габріэлю:- ты вотъ все такъ осуждаешь. Испанская церковь, развалившаяся отъ старости по твоимъ словамъ, обднла; но и этого теб мало. Какое же ты предлагаешь средство, чтобы поправить дло? Скажи намъ, и потомъ пойдемъ домой. Становится холодно.

Онъ посмотрлъ на Габріэля, улыбаясь съ отеческимъ сожалніемъ, глядя на него какъ на ребенка…

— Увы, — отвтилъ Габріэль, — я не знаю средства. Насъ можетъ исцлить только научный прогрессъ. Вс народы шли одинаковымъ путемъ; сначала они властвовали мечемъ, потомъ ихъ сила опиралась на вру, а затмъ уже на науку. Нами владли воины и духовенство. Но мы остановились на порог современной жизни, не ршаясь обратиться къ наук, которая могла бы насъ спасти. Испанія слишкомъ отдалилась отъ свта науки, который доходитъ до насъ только въ холодныхъ, слабыхъ отблескахъ. Мы слишкомъ горли врой, и теперь обезсилли, какъ люди, испытавшіе серьезную болзнь въ ранней юности и навсегда оставшіеся безсильными, осужденные на преждевременную старость.

— Знаемъ мы, — сказалъ донъ Антолинъ, направляясь къ дверямъ своей квартиры. — Наука… о ней постоянно говорятъ въ такихъ случаяхъ… Нтъ, лучшая наука — это любить Бога. До свиданья.

— До свиданья, донъ Антолинъ. Но не забывайте вотъ чего: мы никогда не выходили изъ-подъ власти вры и меча. To вра, то мечъ управляли нами. А никогда не было рчи о наук. Она никогда не властвовала въ Испаніи хотя бы одн сутки.

VIII

Посл этой бесды Габріэль сталъ избгать разговоровъ съ дономъ Антолиномъ, раскаиваясь въ своей неосторожности: онъ понялъ, что ему опасно высказывать свои убжденія; онъ боялся, что его выгонятъ и изъ собора, и что еиу снова придется скитаться безъ пристанища. Зачмъ бороться противъ неискоренимыхъ предразсудковъ? Зачмъ напрасно кружить головы горсти соборныхъ служителей? Обращеніе нсколькихъ существъ, привязанныхъ къ прошлому, какъ улитки къ скал, не можетъ содйствовать духовному освобожденію человчества.

Эстабанъ, который пересталъ угрюмо молчать, какъ въ первое время посл прізда Саграріо, тоже совтовалъ ему быть осторожнымъ, потому что донъ Антолинъ призвалъ его и сталъ освдомляться, откуда у Габріэля взялись такія опасныя мысли. У него прямо дьявольскія мысли, говорилъ онъ, и онъ спокойно высказываетъ ихъ въ собор, точно тутъ одинъ изъ тхъ нечестивыхъ клубовъ, которые развелись заграницей. Откуда это твой братъ набрался всего этого? Никогда я ни отъ кого не слышалъ подобныхъ ересей… Онъ общалъ не поднимать скандала, въ виду того, что онъ былъ гордостью семинаріи, и особенно въ виду его болзненнаго состоянія, понимая, что было бы безчеловчно выгнать его изъ собора; но онъ требовалъ, чтобы больше такіе «митинги» не повторялись въ стнахъ собора, и чтобы онъ не развращалъ служащихъ. Живя гостемъ въ собор, не благородно подтачивать его основы.

Этотъ послдній доводъ убдилъ Габріэля, и онъ сталъ избгать встрчъ со своими друзьями, не приходилъ къ сапожнику, и когда видлъ, что вс они собираются въ галлере послушать его, отправлялся наверхъ къ регенту, который былъ счастливъ, что можетъ играть ему новыя пьесы.

Когда Габріэль сильно кашлялъ, онъ переставалъ играть, и между ними завязывались длинныя бесды всегда на одну и ту же тему — о музык.

— Замтили ли вы, донъ Габріэль, — сказалъ однажды донъ-Луисъ, — что Испанія очень печальна, но не поэтичной грустью другихъ странъ, а дикой, грубой скорбью? Испанія знаетъ или громкій смхъ, или рыданія и вой, но не знаетъ ни улыбки, ни разумной веселости, которая отличаетъ человка отъ звря. Она смется, оскаливая зубы; душа ея всегда мрачна какъ пещера, гд страсти мечутся, какъ зври въ клтк.

— Вы правы: Испанія печальна, — отвтилъ Габріэль. — Она уже не ходитъ вся въ черномъ, съ четками на рукоятк меча, какъ въ прежнее время, но душа у нея мрачная, живущая отголосками инквизиціи, страхомъ костровъ. Нтъ у насъ открытой веселости.

— Эго всего замтне въ музык, — сказалъ донъ-Луисъ. — Нмцы танцуютъ томные или бшеные вальсы, или съ кружкой пива въ рукахъ поютъ студенческія псни, прославляя беззаботную жизнь. Французы хохочутъ и пляшутъ съ порывистыми движеніями, готовые сами смяться надъ своими обезьяньими ужимками. У англичанъ танцы похожи на спортъ здоровыхъ атлетовъ. И вс эти народы, когда они проникаются тихой поэтической грустью, поютъ романсы или баллады, жаждутъ сладкихъ звуковъ, которые усыпляютъ душу и возбуждаютъ фантазію. A наши народные танцы носятъ священническій характеръ, напоминаютъ экстазъ танцующихъ жрицъ, которыя падаютъ въ конц къ подножію алтаря съ обезумвшими глазами, съ пной на устахъ. А наше пніе? Псни прекрасны, но сколько въ нихъ отчаянія, до чего он надрываютъ душу народа, любимое развлеченіе котораго — видъ крови на аренахъ цирка!

Говорятъ объ испанской живости, объ андалузской веселости… Хороша она!.. Я разъ былъ въ Мадрид на андалузскомъ праздник. Вс хотли быть веселыми, пили много вина. Но чмъ больше они пили, тмъ лица становились боле мрачными, движенія боле рзкими… Олэ!! Олэ! Но веселья не было. Мужчины обмнивались злыми взглядами; женщины топали ногами, хлопали въ ладоши съ затуманеннымъ взоромъ, точно музыка опустошила ихъ мозгъ. Танцовщицы извивались какъ зачарованныя зми, сжавъ губы, съ неприступнымъ, надменнымъ взглядомъ, какъ баядерки, исполняющія священный танецъ. По временамъ раздавалось пніе на монотонный и сонный мотивъ, съ острыми выкриками, какъ у человка, падающаго пораженнымъ на смерть. Слова псенъ были прекрасны, но печальны, какъ жалобы узника въ тюрьм. Содержаніе всхъ псенъ было одно и то же: ударъ кинжала въ сердце измнницы, месть за оскорбленіе матери, проклятія судьямъ, посылающимъ разбойниковъ на каторгу, прощаніе съ міромъ передъ казнью на зар послдняго дня — похоронная поэзія, сжимающая сердце и убивающая радость. Даже въ гимнахъ женской красот говорилось о крови и кинжалахъ. Вотъ музыка, которая развлекаетъ народъ въ праздникъ, и будетъ «веселить» его еще много вковъ. Мы — печальный народъ и можемъ пть только съ угрозами и слезами. Намъ нравятся только т псни, въ которыхъ есть стоны и предсмертный хрипъ.

— Это совершенно понятно, — возразилъ Габбріэль. — Испанскій народъ любилъ своихъ королей и своихъ священниковъ, слпо имъ врилъ, и сталъ походить на нихъ. Онъ веселъ грубымъ весельемъ монаха; его плутовскіе романы — разсказы, придуманные въ часы пищеваренія въ монастырскихъ трапезныхъ. Предметы нашего смха всегда одни и т же: уродство нищеты, паразиты на тл, мдный тазъ благороднаго гидальго, уловки нищаго, который крадетъ кошелекъ у товарища, ловкая кража у благочестивыхъ дамъ въ церкви, хитрость женщинъ, которыхъ держатъ взаперти, боле порочныхъ, чмъ женщины, пользующіяся полной свободой… Испанская грусть — дло нашихъ королей, мрачныхъ, больныхъ, мечтавшихъ о міровой власти въ то время, какъ народъ умиралъ съ голоду. Когда дйствительность не оправдывала ихъ надеждъ, они становились мрачными ипохондриками, приписывали свои неудачи кар Господней и, чтобы умилостивить небо, предавались жестокому благочестію. Когда Филиппъ II услышалъ о гибели «непобдимой Армады», о смерти тысячъ людей, которыхъ оплакивала половина страны, онъ не обнаружилъ никакого волненія. «Я послалъ ихъ сражаться съ людьми, а не со стихіями», сказалъ онъ и продолжалъ молиться въ эскуріал. Жестокая грусть этихъ монарховъ гнететъ до сихъ поръ нашъ народъ. He напрасно уже много вковъ черный цвтъ сталъ цвтомъ испанскаго двора. Темные парки королевскихъ замковъ, тнистыя, холодныя аллеи были всегда и остались до сихъ поръ любимыми ихъ мстами для прогулокъ. Крыши ихъ загородныхъ дворцовъ темныя, башни плоскія и дворы мрачны, какъ въ монастыряхъ.

Габріэль радъ былъ, что могъ свободно, безъ боязни, изливать накипвшія въ немъ мятежныя чувства передъ музыкантомъ, и воодушевился, говоря о вліяніи вковъ инквизиціи на народъ. Угрюмость королей, продолжалъ онъ — наказаніе, возложенное природой на испанскихъ деспотовъ. Когда кто-нибудь изъ королей, какъ напримръ Фердинандъ V, имлъ отъ природы художественный вкусъ, то вмсто того, чтобы наслаждаться жизнью, онъ томно вздыхалъ, слушая женоподобное сопрано Фаринелли. Боле безразличные къ красот короли жили вълсахъ около Мадрида, охотились на оленей и звали отъ скуки въ промежуткахъ между выстрлами. Печаль католической вры проникла въ плоть и кровь нашихъ королей. Въ то время какъ человчество, осмлвшее подъ чувственнымъ дуновеніемъ Возрожденія, восторгалось Апполономъ и снова поклонялось Венер, извлеченной изъ развалинъ, идеаломъ красоты для нашихъ королей оставался попрежнему запыленный темный Христосъ старыхъ соборовъ съ его безжизненнымъ лицомъ, изможденнымъ тломъ и костлявыми ногами, съ струящейся по нимъ кровью. Во всхъ религіяхъ начинали любить кровь, когда зарождалось невріе, когда брались за мечъ, чтобы укрплять вру. Въ то время какъ въ Версал били фонтаны среди мраморныхъ нимфъ и придворные Людовика XIV, щеголяя пестрыми нарядами, увивались за дамами, не скупившимися на свою благосклонность, не зная стыда, ставъ совершенными язычниками, испанскій дворъ одвался въ черное, носилъ четки у пояса и считалъ за честь присутствовать при сожженіи еретиковъ на кострахъ, нося зеленыя ленты, въ знакъ принадлежности къ инквизиціонному суду.

Мы — испанцы, дйствительно рабы печали и у насъ царитъ до сихъ поръ мракъ прежнихъ вковъ. Я часто думалъ о томъ, какъ ужасна была жизнь людей съ открытымъ умомъ въ т времена. Инквизиція подслушивала каждое слово и старалась угадывать мысли. Единственной цлью жизни считалось завоевываніе неба, а оно становилось съ каждымъ днемъ все боле труднымъ. Приходилось, чтобы спасти душу, отдавать вс свои деньги церкви и высшимъ совершенствомъ признавалась бдность. Нужно было, кром того, ежечасно молиться, ходить въ церковь, поступать въ братскія общины, бичевать тло, внимать голосу «брата смертнаго грха», будившаго отъ сна напоминаніемъ о близкой смерти. И все это не избавляло отъ страха попасть въ адъ за малйшее прегршеніе. Никакъ нельзя было умилостивить окончательно грознаго мстительнаго Бога. А я уже не говорю о вчномъ страх физическихъ мукъ, сожженія на костр. Самые открытые умы слабли подъ этой постоянной угрозой и становится понятнымъ циничное признаніе монаха Ліоренте, говорившаго, что онъ потому сдлался секретаремъ инквизиціоннаго. суда, что, «лучше поджаривать людей, чмъ самому быть поджареннымъ». Умнымъ людямъ не оставалось другого выбора. Какъ они могли противиться? Король, при всемъ соемъ могуществ былъ слугой духовенства и инквизиціи, боле нуждаясь въ поддержк церкви, чмъ церковь въ его поддержк…

Габріэль остановился, чувствуя, что задыхается. Среди своихъ пламенныхъ рчей онъ закашлялся сильне, чмъ обыкновенно и бесда оборваласъ. Регентъ испугался за него.

— He пугайтесь, донъ-Луисъ, — сказалъ Габріэль. — У меня такіе припадки бываютъ каждый день; я боленъ, и мн не слдустъ такъ много говорить. Но я не могу молчать, — до того меня волнуетъ мысль о томъ, какъ погубили нашу страну монахи и какъ они губятъ весь міръ.

— Я политикой не интересуюсь, — сказалъ донъ-Луисъ. — Я не разсуждаю о томъ, что лучше, республика или монархія; моя единственная родина — искусство. Я не знаю, какова монархія въ другихъ странахъ, я только вижу, что въ Испаніи она мертва. Ее терпятъ, какъ другіе пережитки прошлаго, но она ни въ комъ не вызываетъ восторга и никто не расположенъ приносить себя въ жертву ей, я даже думаю, что т, которые живуть подъ ея снью, связанные съ престоломъ своими личными выгодами, боле преданы ей на словахъ, чмъ на дл.

— Это правда, — отвтилъ Габріэль. — Послднимъ популярнымъ монархомъ былъ Фердинандъ VII. Всякій народъ заслуживаетъ своихъ властителей… Нація пошла впередъ по пути прогресса, а короли даже, напротивъ того, ушли назадъ, отказавшись отъ антиклерикализма и реформаторскихъ начинаній первыхъ Бурбоновъ. Если бы теперь воспитатели какого-нибудь молодого принца сказали, что хотятъ «сдлать его дономъ Карлосомъ III», стны дворцовъ содрогнулись бы отъ такихъ словъ. Австрійская политика воскресла, какъ сорная трава выростаетъ заново, сколько ее ни вырывай… Если въ нашихъ королевскихъ дворцахъ вспоминаютъ прошломъ, то лишь объ эпох австрійскаго владычества. Тамъ совершенно забыты т короли, которые уничтожили обаяніе инквизиціи, изгнали іезуитовъ и содйствовали благосостоянію страны. Совершенно забыты т иностранные министры, которые просвтили Испанію. Іезуиты, монахи и священники снова всмъ распоряжаются, какъ въ худшія времена царствованія дона Карлоса II… Да, донъ-Луисъ, вы правы: монархія умерла. Между нею и страной такое же взаимоотношеніе, какъ между живымъ и мертвымъ. Вковая лнь испанцевъ, ихъ боязнь передъ всмъ новымъ, длятъ ту форму правленія, которая не иметъ у насъ, какъ въ другихъ странахъ, оправданія военныхъ побдъ и захвата новыхъ земель.

Вскор Габріэль сталъ опять видаться со своими друзьями, которые, по выраженію сапожника, не могли жить безъ него. Друзья собирались теперь на башн у звонаря, чтобы избжать инквизиторскихъ взглядовъ дона Антолина. По утрамъ Габріэль сидлъ подл своей племянницы, глядя, какъ она шьетъ на машин, и смотрлъ на ея грустное лицо, когда она молчаливо склонялась надъ работой. Они очень сблизились, проводя вмст время въ одинокомъ помщеніи Эстабана, который уходилъ изъ дому, избгая общества дочери. Ихъ сближала также болзнь. По ночамъ Габріэль, который не могъ уснуть отъ душившаго его кашля, слышалъ стоны племянницы. Встрчаясь утромъ, они обмнивались тревожными вопросами о здоровьи другъ друга: каждый изъ нихъ забывалъ о своихъ страданіяхъ, видя передъ собой страданіе другого. Саграріо была очень больна, но ея молодое лицо оставалось красивымъ, глаза сверкали оживленіемъ и нжная грустная улыбка придавала ей особую прелесть… Изъ любви къ дяд, Саграріо не позволяла ему такъ долго сидть подл себя, боясь стснять его собою.

— Уйдите, — говорила она, притворяясь веселой. — Меня раздражаетъ, чго вы сидите здсь паинькой. Вамъ нужно побольше двигаться. Пойдите къ своимъ друзьямъ; они наврное ругаютъ меня за то, что я васъ къ нимъ не пускаю. Пойдите погуляйте, дядя. Поговорите о томъ, что васъ такъ интересуетъ и приводитъ ихъ всхъ въ восторгъ. Только не простудитесь и не утомляйтесь!

Габріэль уходилъ къ своимъ друзьямъ, собиравшимся у звонаря, и находилъ тамъ всхъ своихъ прежнихъ слушателей, въ томъ числ и дона Мартина, который пробирался туда тайкомъ, а также и сапожника; онъ работалъ по ночамъ, чтобы возмстить время, которое проводилъ, слушая Габріэля. Самый дикій и смлый изъ всхъ былъ звонарь Маріано. Онъ быстро освоился съ новыми идеями и сразу принялъ самые крайніе идеалы Габріэля.

— Я вполн раздляю твои убжденія, Габріэль, — говорилъ онъ, — и въ сущности всегда ихъ раздлялъ. Я считалъ, что не должно быть бдныхъ, что вс должны работать, и что нужно помогать другъ другу… Я съ этими мыслями и пошелъ въ горы, надвъ «бойну» и взявъ ружье въ руки. Я всегда думалъ, что религію выдумали богатые, чтобы примирить обездоленныхъ съ ихъ судьбой, давъ имъ надежду на вознагражденіе на неб. Выдумка не дурна. Кто посл смерти не нашелъ блаженства — не придетъ вдь жаловаться.

Однажды въ свтлое весеннее утро Габріэль вмст со своими друзьями, собравшимися у Маріано, пошелъ на колокольню — поглядть на знаменитый большой колоколъ, La Gorda, котораго онъ не видлъ съ дтства.

Поднявшись по винтовой лстниц изъ комнатки звонаря, вс они стали у огромной ршетки, замыкавшей клтку для колокола. Огромный бронзовый колоковъ былъ надтреснутъ съ одной стороны; языкъ колокола, разбившій его своей тяжестью, весь рзной, толщиной въ колонну, лежалъ внизу и вмсто него вислъ другой, мене тяжелый. У ногъ Габріэля разстилались крыши собора, черныя и некрасивыя. Прямо противъ собора возвышался Альказаръ, величественно поднявціійся выше храма, точно храня высокій духъ построившаго его императора, цезаря католицизма, борца за вру, державшаго церковь у своихъ ногь.

Вокругъ собора раскинулись зданія города, и дома исчезали среди безчисленныхъ церквей и монастырей, наводнившихъ Толедо. Куда бы ни обращался взоръ, всюду онъ встрчалъ часовни, монастыри, больницы. Церковь заполонила Толедо, въ которомъ въ прежніе вка кипла промышленность, и до сихъ поръ подавляла своей каменной громадой мертвый городъ. На нсколькихъ колокольняхъ разввался маленькій красный флагъ съ изображенной на немъ причастной чашей: это означало, что тамъ служитъ первую службу посвященный въ санъ новый священникъ.

— Когда бы я ни поднялся сюда, — сказалъ донъ Мартинъ, свъ около Габріэля, — всегда разввается гд-нибудь этотъ флагъ. Церковь неустанно пополняетъ свои ряды новыми избранниками, а большинство вступающихъ въ нее избираетъ духовную карьеру только для того, чтобы пріобщиться къ богатствамъ и могуществу церкви. Бдные! И меня вдь тоже посвящали съ пышностью, среди клубовъ ладана, и семья моя плакала отъ счастья и умиленія, гордясь тмъ, что я сталъ служителемъ Господнимъ. Но на слдующій день посл торжества, когда потухли свчи и кадильницы, начались будни, началась нужда, приходилось вымогать мольбами возможность имть кусокъ хлба — зарабатывать семь дуросовъ въ мсяцъ.

— Да, — сказалъ Габріэль, кивая головой въ знакъ сочувствія словамъ молодого священника. — Вы — первыя обманутыя жертвы. Прошло время, когда вс священники жили въ богатств. Несчастные юноши, надвающіе рясу съ надеждой на митру, похожи на эмигрантовъ, которые отправляются въ далекія страны, славившіяся цлыми вками, какъ неисчерпаемые источники богатствъ, и убждаются, попавъ туда, что богатства истощены, что тамъ — большая нужда чмъ у нихъ дома.

— Правда, Габріэль. Время могущества церкви прошло, однако, она еще достаточно богата, чтобы доставить довольство своимъ членамъ. Но духъ равенства, который приписывается церкви, не существуетъ на самомъ дл. Напротивъ того, нигд нтъ такого безпощаднаго деспотизма, какъ въ церкви. Въ первыя времена папы и епископы избирались врующими, и если они злоупотребляли своей властью, ихъ свергали. Теперь церковь стала насквозь аристократической. Кто достигъ митры, тотъ навсегда свободенъ отъ всякой отвтственности. Въ государственной жизни чиновниковъ удаляютъ со службы, министровъ смняютъ, военныхъ лишаютъ военнаго званія, даже королей свергаютъ съ престола. Ho папа и епископы не могутъ быть никмъ смщены и не несутъ никакой отвтственности. А если какой-нибудь возмущенный несправедливостями священникъ вздумаетъ протестовать, окажется живымъ человкомъ подъ рясой — его объявляютъ сумасшедшимъ. Въ завершеніе лицемрія, они провозглашаютъ, что въ лон церкви живется лучше, чмъ гд-либо въ мір, и что только безумецъ можетъ возмутиться противъ нея.

— Какая ложь, — продолжалъ донъ Мартино, все боле воодушевляясь, — все, что говорится о бдности церкви! Эта бдность очень относительная, Церковь уже не владетъ большей половиной богатствъ всой страны, какъ прежде, но всетаки ея положеніе у насъ лучшее, чмъ гд бы то ни было, и государство тратитъ на церковь больше, чмъ на все другое. На церковь въ бюджет опредляется сорокъ милліоновъ, что ей кажется недостаточнымъ, а на народное образованіе — девять, на помощь неимущимъ — одинъ милліонъ. Чтобы сохранить добрыя отношенія съ Богомъ, испанцы тратятъ въ пять разъ больше, чмъ на обученіе грамот. Но, помимо этого, церковь получаетъ субсидіи отъ разныхъ министерствъ — на миссіи въ разныхъ странахъ, на содержаніе духовниковъ въ арміи и флот. Она собираетъ огромныя деньги на поддержаніе папскаго двора и папскаго иунція, на перестройки и поддержку церквей, на епископскія библіотеки и на всякіе непредвиднные случаи, собираетъ огромныя пожертвованія съ частныхъ лицъ, получаетъ субсидіи отъ городскихъ совтовъ… Словомъ, церковь иметъ ежегодно отъ государства и частныхъ жертвователей боле трехсотъ милліоновъ въ годъ… И всетаки она стонетъ и жалуется на бдность.

Триста милліоновъ — я точно подсчиталъ. А я получаю семь дуросовъ, и большинство священниковъ живетъ впроголодь. Вс деньги идутъ въ пользу церковной аристократіи. Подумай, Габріэль, какъ мы обмануты! Отказаться отъ радостей семьи и любви, отъ мірскихъ благь, облечься въ черное траурное платье — и зарабатывать не больше любого каменщика, мостящаго улицу! Правда, нашъ трудъ не тяжелый, и намъ не грозитъ опасность упасть съ помостовъ, но мы бдне многихъ рабочихъ и не можемъ признаться въ этомъ, не можемъ просить милостыни, чтобы не позорить нашъ санъ!.. Когда церковь утратила свою первенствующую роль въ мір, то только мы, мелкіе служители вры, пострадали отъ этого. Священники бдны, соборъ бденъ, но князья церкви получаютъ попрежнему тысячи дуросовъ, и каноники спокойно поютъ, сидя въ своихъ креслахъ и не заботясь о хлб насущномъ.

Пробило двнадцать часовъ… Звонарь исчезъ. Послышался скрипъ цпей и балокъ, отъ громового удара содрогнулась вся башня. «Горда» заглушила вс другіе колокола рядомъ съ нею. Черезъ минуту раздались изъ Альказара воинственный бой барабановъ и звуки трубъ.

— Пойдемъ, — сказалъ Габріэль. — Напрасно Маріано не предупредилъ насъ, чтобы не оглушить такъ неожиданно. — И онъ прибавилъ, улыбаясь:- Вчно то же самое. Много шума — и никакого дла.

Приближался праздникъ Тла Господня. Жизнь въ собор шла обычнымъ чередомъ. Въ верхнемъ монастыр много говорили о здоровьи кардинала, которое очень ухудшилось отъ волненій, вслдствіе его ссоры съ канониками. Говорили даже, что у него былъ припадокъ, и что жизнь его въ опасности.

— У него болзнь сердца, — утверждалъ Тато, который всегда точно зналъ, что происходитъ во дворц архіепископа. — Донья Визитаціонъ плачетъ, какъ кающаяся Магдалина и проклинаетъ канониковъ.

За обдомъ Эстабанъ сталъ говорить о томъ, съ какой пышностью праздновался въ прежнія времена надвигающійся праздникъ, и скорблъ о паденіи церкви.

— Ты не увидишь прежняго блеска, — говорилъ онъ Габріэлю. — Теперь отъ прежняго остался только обычай украшать фасадъ церкви драгоцнными коврами. Но уже не выставляютъ «Гигантовъ» въ рядъ передъ дверью прощенія, и процессія совсмъ заурядная.

Регентъ тоже жаловался:

— А месса, синьоръ Эстабанъ!.. Самая жалкая для такого большого праздника. Приглашаютъ четырехъ музыкантовъ и исполняютъ нсколько отрывковъ Россини, самыхъ коротенькихъ, чтобы вышло подешевле. Лучше бы уже при такихъ условіяхъ довольствоваться органомъ.

По старому обычаю, наканун праздника военная музыка играла вечеромъ передъ соборомъ, и весь городъ сбгался слушать ее, радуясь развлеченію среди однообразной будничной жизни. Къ этому дню съзжались гости изъ Мадрида на бой быковъ, назначенный на слдующій день.

Звонарь пригласилъ своихъ друзей слушать музыку въ греко-римской галлере на верху главнаго фасада. Въ тотъ часъ, когда донъ Антолинъ закрылъ двери верхняго монастыря и тамъ потушены были вс огни, Габріэль и его друзья пробрались наверхъ къ звонарю, и къ нимъ присоединилась, по настоянію дяди, Саграріо. Пришла и блдная, больная жена сапожника съ груднымъ ребенкомъ. Вс они сли у каменной баллюстрады и стали смотрть внизъ, на городъ.

Городская ратуша украшена была гирляндами огней. Среди деревьевъ гуляли группы молодыхъ двушекъ въ блыхъ платьяхъ, а за ними слдовали кадеты, тонкіе и стройные въ своихъ турецкихъ шароварахъ. Надъ ярко освщенной площадью высилось темное, ясное и глубокое лтнее небо, усянное сверкающей пылью звздъ.

И когда кончилась музыка и потухли огни, обитатели собора долго еще оставались на галлере, будучи не въ силахъ оторваться отъ волшебнаго вида неизмримаго пространства надъ головой и города у подножья собора.

Саграріо, которая, со времени своего возрращенія, не выходила еще ни разу изъ верхняго монастыря, съ восхищеніемъ смотрла на небо.

— Сколько звздъ! — мечтательно проговорила она тихимъ голосомъ.

— Небо подобно полю, — сказалъ звонарь. — Въ хорошую погоду звзды высыпаютъ на немъ въ большемъ количеств.

Наступило долгое молчаніе, которое звонарь прервалъ наконецъ, вопросомъ.

— Что такое небо? Что тамъ за его синевой?

Площаць собора была въ этотъ часъ пустынная и темная, озаренная только разсяннымъ свтомъ звздъ. Съ огромнаго голубого свода спускалась молитвенная тишина, величіе которой охватило наивныя души служителей храма. Ихъ постепенно заполняла тайна безконечности.

— Вс вы, — снова заговорилъ Габріэль — не въ состояніи постигнуть безконечность. — Васъ обучзли какойто наивной и жалкой исторіи творенія, придуманной невжественными евреями гд то въ углу Азіи. По этой благочестивой легенд міръ, созданіе Бога, похожаго на человка; и этотъ изумительный творецъ соорудилъ будто бы все мірозданіе въ шесть дней. До чего дйствительность боле прекрасна, до чего объясненія науки боле возвышенны. Наша земля, такая огромная въ нашихъ глазахъ, со всми ея народами и врованіями лишь атомъ вселенной. Даже солнце, которое кажется намъ огромнымъ по сравненію съ землей, лишь пылинка въ безконечности. To, что мы называемъ звздами, такія же солнца какъ наши, окруженныя планетами, подобными земл, но они такъ малы, что недоступны нашимъ взорамъ. Сколько ихъ? По мр того, какъ человкъ совершенствуетъ оптическіе снаряды и проникаетъ все глубже въ глубины неба, онъ находитъ ихъ все въ большемъ и большемъ количеств; за открытыми мірами появляются въ глубин ночи новые міры. Въ пространств движутся безчисленные міры, боле сплоченные, чмъ частицы составляющія дымъ и облака и все же отдленные одинъ отъ другого безграничными пространствами. Одни изъ этихъ міровъ населены какъ земля, другіе были населены, но сдлались необитаемыми и кружатся одиноко въ пространств, ожидая новой эволюціи жизни; есть такіе, которые еще не проснулись къ жизни. Млечный путь — звздная пыль, которая только кажется сплошной массой; въ дйствительности между отдльными частицами такія огромные промежутки, что въ нихъ могли бы двигаться свободно три тысячи такихъ солнечныхъ системъ какъ наша, со всми сопровождающими ихъ планетами.

— Такъ чему же насъ обучали здсь? — робко спросилъ старый органистъ, указывая на соборъ.

— Ровно ничему, — отвтилъ Габріэль.

— А что такое вс люди? — спросилъ Тито.

— Ничто.

— А правительство, законы, нравы общества? — спросилъ звонарь.

— Тоже ничто.

Саграріо посмотрла на дядю глазами, расширившимися отъ созерцанія неба.

— А Богъ? — мягко спросила она. — Гд Богъ?

Габріэль стоялъ опершись на перила галлереи. Его фигура вырисовывалась на фон звзднаго неба, высокая и черная.

— Богъ, — сказалъ онъ, — это все, что насъ окружаетъ, также какъ мы сами. Это жизнь, которая со всми своими превращеніями, какъ бы постоянно умираетъ и постоянно возрождается. Богъ — это та безпредльность, которая насъ пугаетъ своей непостижимостью. Это матерія, которая одухотворяется силой, составляющей ея сущность и неразрывна съ нею. Словомъ, Богъ — это міръ съ человкомъ включительно. Но если вы меня спрашиваете, что такое тотъ мстительный и своевольный Богъ, который извлекъ изъ небытія вселенную, который управляетъ нашими дйствіями и хранитъ наши души, то этого Бога вы напрасно стали бы искать въ глубинахъ безпредльности; онъ измышленіе нашего разума и когда люди придумали его, земля уже существовала милліоны лтъ.

На вс дальнйшіе вопросы Габріэль отвчалъ тоже отрицательно; все, что слушатели его чтили до сихъ поръ, онъ назвалъ ложью — но они уже были такъ охвачены его вліяніемъ, такъ врили ему, что его отрицаніе стало для нихъ закономъ. Въ эту ночь, подъ праздникъ Тла Господня, бесда на вышк древняго собора разрушила въ душахъ наивно-врившихъ людей все, что ихъ связывало съ общественнымъ и религіознымъ строемъ родины ихъ духа — толедскаго собора.

IX

Рано утромъ на слдующій день Габріэль, выйдя на галлерею верхняго монастыря, увидлъ дона Антолина, который раскладывалъ свои книжечки съ билетами для обзора храма и поврялъ ихъ.

— Сегодня великій день, — сказалъ Габріэль желая польстить дону Антолину. — У васъ будетъ хорошій сборъ: прідутъ иностранцы.

Донъ Антолинъ пристально посмотрлъ на Габріэля, сомнваясь въ его искренности и потомъ отвтилъ довольнымъ тономъ:

— Да, праздникъ, кажется, будетъ удачный… Намъ очень нужны деньги. Ты вотъ радуешься нашей бд и можетъ быть доволенъ. Мы такъ бдны, что нечмъ покрыть расходы по празднику.

Донъ Антолинъ продолжалъ пристально смотрть на Габріэля. Ему пришла въ голову одна мысль и онъ колебался, сдлать ли то, что онъ придумалъ.

— Послушай, Габріэль, — сказалъ онъ, помолчавъ, съ лукавой улыбкой:- вотъ ты хотлъ заработать немного денегъ, чтобы помочь брату. Сегодня представляется случай. Хочешь принять участіе въ процессіи, везти колесницу съ священной ракой?

Предложеніе дона Антолина было, конечно, сдлано съ ироніей, и Габріэль хотлъ отвтить отказомъ, но онъ вдругъ ршилъ перехитрить стараго священника и принять его предложеніе. Онъ хотлъ къ тому же дйствительно что-нибудь заработать, зная, какъ нуждается братъ. Его жалкаго заработка и платы регента за комнату и ду не хватало на то, чтобы содержать больного Габріэля, котораго нужно быпо очень хорошо кормить, что онъ длалъ съ трогательной нжностью, предлагая постоянно то състь, то выпить что-нибудь. Въ конц мсяца ему приходилось обращаться за помощью къ дону Антолину.

— Ты, конечно, не захочешь, — саркастически прибавилъ донъ Антолинъ, — ты слишкомъ крайній, и счелъ бы недостойнымъ себя возить раку по улицамъ.

— Вы ошибаетесь, — возразилъ Габріэль. — Я готовъ принять ваше предложеніе, — можетъ быть только, трудъ этотъ мн не по силамъ?

— He безпокойся, — отвтилъ донъ Антолинъ, — возить будутъ другіе; тутъ будетъ человкъ десять, а ты только будешь однимъ изъ нихъ. Я скажу, чтобы тебя не слишкомъ утруждали.

— Тогда отлично, донъ Антолинъ. Я радъ заработку, и сейчасъ пойду въ соборъ.

Больше всего онъ ршился принять предпоженіе стараго священника изъ желанія пройтись по улицамъ Толедо, куда онъ ни разу не выходилъ, скрываясь въ собор. Кром того, ему казалось любопытнымъ, чго онъ, не врующій, будетъ возить передъ толпой католическую святыню. Для него это было символомъ отрицанія, скрывающагося подъ вншней пышностью католическаго культа, символомъ исчезнувшей вры — въ то время, какъ донъ Антолинъ, напротивъ того, увидалъ въ согласіи Габріэля побду церкви.

Когда Габріэль спустился въ соборъ, месса уже началась. У дверей ризницы взволновано говорили о важномъ событіи, нарушившемъ торжественность праздника. Архіепископъ не спустился въ соборъ и не приметъ участія въ процессіи. Говорили, что онъ боленъ, но вс отлично знали, что наканун онъ ходилъ гулять довольно далеко, въ монастырь за городомъ, и знали, что онъ не явился изъ злобы на канониковъ.

Габріэль вошелъ въ церковь и сталъ разглядывать группы монахинь, въ крахмальныхъ чепчикахъ, молодыхъ двушекъ, воспитанницъ разныхъ пансіоновъ, въ черныхъ платьяхъ съ красными или синими лентами, офицеровъ военной академіи. Больше всего выдлялись среди двушекъ воспитанницы института благородныхъ двицъ, въ черныхъ платьяхъ съ кружевными мантильями, сильно набленныя и нарумяненныя, какъ полагалось молодымъ аристократкамъ, съ сверкающими черными глазами; ихъ вызывающая граціозность напоминала женщинъ на картинахъ Гойи.

Габріэль увидлъ также своего племянника Тато въ пышной красной мантіи. Онъ стучалъ палкой о плиты, чтобы пугать собакъ, и окруженъ былъ цлой толпой пастуховъ, загорлыхъ мужчинъ и женщинъ въ пестрыхъ нарядахъ. Спустившись съ горъ къ великому празднику, они осматривали храмъ, вытаращивъ глаза, пугаясь собственныхъ шаговъ, ослпленные и оглушенные музыкой и огнями, точно боясь, что ихъ сейчасъ прогонятъ изъ храма, прекраснаго какъ въ сказк, женщины показывали пальцами на расписныя стекла, на золоченныхъ воиновъ башенныхъ часовъ, на трубы органа и стояли не двигаясь, раскрывъ ротъ отъ изумленія. Тато, который казался имъ принцемъ въ своей роскошной одежд, давалъ имъ объясненія, которыя они едва понимали отъ волненія. Когда онъ сталъ гнать собакъ, сопровождавшихъ своихъ хозяевъ, они, наконецъ, ушли изъ собора, чтобы не разставаться съ врными спутниками своей дикой жизни.

Заглянувъ за ршетку хора, Габріэль увидлъ собравшихся тамъ канониковъ и священниковъ другихъ церквей. По средин стоялъ его другъ регентъ въ туго накрахмаленномъ стихар и дерижировалъ дюжиной музыкантовъ и пвцовъ. На алтар стояла знаменитая рака, въ вид маленькой готической часовни изумительно тонкой работы.

Мало-помалу являлись приглашенные участвовать въ процессіи: городскіе жители въ черныхъ сюртукахъ, профессора академіи въ парадныхъ мундирахъ, при орденахъ, офицеры городской гвардіи въ старинныхъ мундирахъ, дти, одтыя ангелами, но во вкус Помпадуръ, съ кружевными жабо, въ туфляхъ съ красными каблуками, съ привязанными за плечами крылышками и митрой съ плюмажемъ на блокурыхъ парикахъ, Костюмы всхъ участвующихъ въ процессіи были ХПІ вка; двое служителей, которые шли впереди колесницы были въ пудренныхъ иарикахъ, въ короткихъ панталонахъ и черномъ плать, какъ аббаты стараго времени; парча и бархатъ украшали бдныхъ служителей, которымъ нечего было сть; даже простые прислужники носили сверкающія золотыя одежды. Главный алтарь увшанъ былъ драгоцнными коврами, а ризы епископа и священниковъ сверкали золотомъ и драгоцннымъ шитьемъ, тяжелыя и неудобныя какъ латы.

Приближался часъ процессіи, и въ церкви началось оживленіе; хлопали двери, бгали служители съ озабоченными лицами.

Въ однообразной медлительной жизни этихъ, людей, ежегодняя процессія, которая должна была пройти по нсколькимъ улицамъ, также волновала, какъ опасная экспедиція въ далекія страны.

Посл окончанія мессы, органъ заигралъ оглушительный маршъ, подобный танцу краснокожихъ, загудли колокола и раздавалась команда офицеровъ, выстраивавшихъ войска передъ соборомъ.

Донъ Антолинъ со своимъ серебрянымъ шестомъ и въ парчевомъ плащ бгалъ во вс стороны, чтобы собрать церковныхъ служителей. Весь въ поту, задыхаясь, онъ подбжалъ къ Габріэлю.

— Иди на свое мсто, пора! — сказалъ онъ и подвелъ его къ алтарю, гд сгояла рака.

Габріэль и еще восемь или девять человкъ приподняли ковры съ боковыхъ сторонъ и вошли въ клтку, на которой помщена была рака. Ихъ обязанность заключалась въ томъ, чтобы толкать повозку, которая двигалась на колесахъ, спрятанныхъ подъ коврами. Они должны были только сдвинуть повозку съ мста, а спереди два служителя, въ блыхъ парикахъ и черныхъ одеждахъ, везли ее за ручки спереди и сзади. Такъ возили колесницу по извилистымъ улицамъ, и должность Габріэля заключалась въ томъ, чтобы давать сигналы, когда останавливаться.

Священная колесница медленно пустилась въ путь по наклонному полу, которымъ покрыли ступеньки алтаря: за оградой пришлось остановиться; вся толпа опустилась на колни. Процессія двигалась по улицамъ, мимо балконовъ, украшенныхъ старинными коврами, торжественно и медленно. Улицы были посыпаны пескомъ, что бы колесниц было легче скользить по острымъ камнямъ. Габріэлю тяжело было ступать, стоя въ подвижной клтк, но ему всетаки пріятно было очутиться на улицахъ, хотя шумъ толпы съ непривычки оглушалъ его. Онъ внутренно улыбался, думая о томъ, какъ бы поражена была толпа, набожно опускавшаяся на колни, узнавъ, кто такой тотъ, чьи глаза выглядывали изъ-подъ раки. Многіе изъ офицеровъ, сопровождавшихъ пррцессію, наврное знали о существованіи Габріэля и считали его врагомъ общества. И вотъ этотъ отверженный, который спрятался въ собор, какъ птица, укрывающаяся въ нишахъ собора отъ непогоды, возитъ святыню по улицамъ благочестиваго города.

Уже далеко за полдень процессія вернулась въ соборъ, и, пропвъ послдніе псалмы, священники быстро снимали одежды и спшили домой — завтракать. Шумная церковь быстро опустла и снова погрузилась въ молчаніе и мракъ.

Когда Эстабанъ увидлъ Габріэля, вышедшаго изъподъ раки, онъ разсердился.

— Ты убиваешь себя! Разв теб по силамъ такая работа? Что это была за нелпая фантазія?

Габріэль улыбнулся. Да, фантазія, но онъ о ней не жаллъ, такъ какъ, погулялъ по городу, скрытый отъ всхъ, и брату будетъ на что нсколько дней варить обдъ.

Эстабанъ былъ тронутъ жертвой брата:

— Да разв мн нужно что нибудь отъ тебя, голубчикъ? Все, чего я желаю, это чтобы ты былъ здоровъ.

Въ благодарность брату онъ былъ добръ къ дочери; когда они вернулись домой, онъ разговаривалъ съ ней за завтракомъ.

Днемъ верхній монастырь опустлъ. Донъ Антолинъ быстро спустился продавать билеты постителямъ; Тато и звонарь тайкомъ ушли, разряженные, на бой быковъ. Саграріо, не работавшая въ праздникъ, отправилась къ жен садовника, чтобы помочь ей чинить одежду ея многочисленной семьи.

Габріэль вышелъ на галлерею подышать воздухомъ въ то время, какъ регентъ и Серебряный шестъ ушли въ соборъ; вдругъ донъ Антолинъ вернулся съ ключами въ рукахъ.

— Его преосвященство идетъ сюда; онъ хочетъ посидть въ саду. Вотъ тоже фантазія! Говорятъ, онъ сегодня въ ужасномъ настроеніи.

Онъ быстро побжалъ отворять дверь, соединяющую верхній и нижній монастыри, а Габріэль спрятался за колоннами, чтобы оттуда поглядть на этого страшнаго князя церкви, котораго онъ еще ни разу не видлъ.

Кардиналъ появился въ сопровожденіи двухъ священниковъ. Онъ былъ очень тученъ, но держался прямо. На черной ряс, окаймленной краснымъ, вислъ золотой крестъ. Кардиналъ опирался на посохъ и имлъ очень воинственный видъ; золотыя кисти его шляпы падали на жирный розовый затылокъ, покрытый блыми прядями волосъ. Онъ озирался маленькими пронзительными глазами, точно высматривая какое-нибудь запущеніе и ища предлога излить на чемъ-нибудь свое дурное настроеніе духа. Пройдя по галлере, онъ спустился по лстниц, ведущей въ нижній монастырь, въ сопровожденіи дрожащаго отъ страха дона Антолина, и Габріэль, прислонившись къ барьеру, видлъ, какъ онъ направился въ садъ. Тамъ онъ остановилъ своихъ провожатыхъ и пошелъ одинъ по главной алле къ бесдк, гд сидла и дремала Томаса, опустивъ на колни свое вчное вязанье. При звук шаговъ она встрепенулась и, увидавъ кардинала, вскрикнула отъ изумленія:

— Донъ Себастіанъ… Вы пришли сюда!

— Я хотлъ навстить тебя, — отвтилъ кардиналъ съ доброй улыбкой, садясь на стулъ. — Что жъ теб всегда приходить ко мн! И я, въ въ свою очередь, пришелъ къ теб.

Онъ опустилъ руку въ глубину рясы, вынулъ золотой портсигаръ и закурилъ папиросу. У него былъ теперь довольный видъ человка, который былъ радъ освободиться отъ необходимости быть суровымъ, чтобы внушать почтеніе.

— Такъ, значитъ, вы не больны? — спросила садовница. — Я ужъ собиралась пойти справиться о вашемъ здоровьи у доньи Визитаціонъ.

— Глупости! Я отлично себя чувствую и нарочно не пошелъ въ соборъ для того, чтобы разозлить канониковъ. Эта пощечина имъ привела меня въ отличное настроеніе. Я нарочно пришелъ къ теб, чтобы знали, что болзнь была только предлогомъ, но что я не явился въ соборъ не изъ гордости, а изъ чувства собственнаго достоинства, такъ какъ вотъ же я вышелъ изъ дворца — навстить своего стараго друга, садовницу.

Онъ хохоталъ при мысли о томъ, какъ будутъ злиться въ хор, узнавъ, что онъ пришелъ сюда.

— Но это не единственный поводъ для моего посщенія, Томаса, — продолжалъ онъ. — Мн было скучно дома; къ Визитаціонъ пріхали подруги изъ Мадрида, и мн захотлось поболтать съ тобой здсь, въ прохладномъ саду… Ужасная вдь духота сегодня. Какая ты, Томаса, еще бодрая; ты худощавая, живая и такъ хорошо сохранилась, а я заплылъ жиромъ и мучаюсь; спать не могу отъ боли по ночамъ. У тебя волосы еще черные и зубы цлы — теб не нужно носить фальшивые зубы, какъ мн. А всетаки мы съ тобой старики и намъ немного осталось жить… Ахъ, если бы вернуть время, когда я приходилъ маленькимъ служкой за твоимъ отцомъ и отнималъ у тебя твой завтракъ! Помнишь, Томаса?

Старикъ и старуха забыли о разниц ихъ общественнаго положенія и съ братскимъ чувствомъ людей, приближающихся къ смерти, вспоминали свое дтство. Вокругъ нихъ ничто не измнилось, ни садъ, ни монастырь, ни соборъ, — и прелатъ, оглядываясь вокругъ себя, могъ вообразить себя тмъ же маленькимъ служкой, какимъ онъ былъ полвка тому назадъ. И голубыя копьца дыма отъ его папиросы уносили его мысли въ далекое прошлое.

— Помнишь, какъ твой покойный отецъ смялся надо мной. — «Чмъ ты хочешь быть? спрашивалъ онъ меня и я всегда отвчалъ: „толедскивдъ архіепископомъ“. Тогда онъ хохоталъ и говорилъ:- этотъ малый, будущій Сикстъ Пятый!..» Когда я былъ посвященъ въ епископы, я вспомнилъ его насмшки и жаллъ, что онъ умеръ. Онъ бы плакалъ отъ радости, видя митру на голов бывшаго маленькаго служки. Я сохранилъ привязанность къ твоей семь. Вы были хорошими людьми, и сколько разъ я бы голодалъ безъ васъ…

— Что вы, что вы, монсиньоръ! Нечего объ этомъ вспоминать. Я вотъ должна была бы благодарить васъ за то, что вы такой добрый и простой, несмотря на вашъ высокій санъ… Да и для васъ хорошо, что вы такой, — прибавила она съ обычной откровенностью. — Такихъ друзей, какъ я, у васъ немного. Васъ окружаютъ льстецы и негодяи, и будь вы бдный сельскій священникъ, никто бы на васъ и не глядлъ, a Томаса оставалась бы вашимъ врнымъ другомъ… Я васъ и люблю за то, что вы привтливы и просты. Будь вы надменный человкъ, какъ другіе епископы, я бы поцловала вашъ перстень и — до свиданья. Кардиналу мсто во дворц, a садовниц — въ саду.

Архіепископъ съ улыбкой слушалъ энергичную, откровенную Томасу.

— Вы останетесь для меня навсегда дономъ Себастіаномъ, — сказала Томаса. — Когда вы позволили мн не называть васъ преосвященствомъ, говорить съ вами безъ церемоній, не такъ какъ другіе, вы меня больше обрадовали, чмъ если бы подарили мн плащъ Богородицы. Меня злила эта важность и такъ и хотлось крикнуть вамъ:- помните, ваше преосвященство, какъ мы дрались дтьми! — Вы были плутишкой и тащили у меня хлбъ и абрикосы изъ рукъ.

Старики помолчали нсколько времени, погрузившись въ воспоминанія, потомъ Томаса стала вспоминать, какъ донъ Себастіанъ явился въ Толедо навстить своего дядю, соборнаго каноника, когда онъ учился въ военной школ и какъ онъ пришелъ повидать ее.

— Какой вы тогда были красивый въ своемъ мундир и каск! — вспоминала Томаса. — Вы и мн тогда говорили любезности о моей красот… Вы не сердитесь, что я вспоминаю объ этомъ? Все это были вдь офицерскія любезности. Помню, когда вы ухали, мой шуринъ сказалъ мн: «Онъ навсегда снялъ рясу. Его дяд никогда не уговорить его стать священникомъ».

Кардиналъ съ гордостью улыбнулся, вспоминая время, когда онъ былъ блестящимъ драгуномъ.

— Да, — сказалъ онъ, — это было безуміемъ моей молодости. Въ Испаніи есть только три пути для человка съ нкоторыми способностями: мечъ, церковь и судейская карьера. У меня была кипучая кровь — я избралъ мечъ. Но, къ несчастью, я былъ солдатомъ въ мирное время, и не могъ сдлать карьеры. Чтобы не опечалить послдніе годы жизни моего дяди, я возвратился къ прежнимъ занятіямъ и вернулся въ лоно церкви. На обоихъ путяхъ можно служить Богу и отечеству. Но, поврь мн, и теперь, нося кардинальскую мантію, я вспоминаю съ удовольствіемъ о времени, когда былъ драгуномъ. Счастливое время! Я иногда съ завистью смотрю на кадетъ. Можетъ быть, я былъ бы лучшимъ солдатомъ, чмъ они… Если бы мн довелось жить въ т времена, когда прелаты шли сражаться съ маврами… какимъ бы настоящимъ толедскимъ архіепископомъ я былъ!

Донъ Себастіанъ выпрямился своимъ тучнымъ тломъ, гордясь остатками прежней силы.

— Я знаю, — сказала Томаса, — что вы всегда сохраняли духъ воина. Я часто говорила священникамъ, которые болтаютъ вздоръ про васъ:- не шутите съ его преосвященствомъ. Съ кардинала можетъ статься, что онъ войдетъ какъ-нибудь въ хоръ и разгонитъ всхъ, сыпля пощечинами направо и налво.

— Да мн и не разъ хотлось это сдлать, — признался кардиналъ, и глаза его сверкнули. — Но меня сдерживало достоинство моего сана. Я вдь долженъ быть мирнымъ пастыремъ, а не волкомъ, пугающимъ стадо своей свирпостью… Бываютъ однако минуты, когда терпніе мое лопается, и я съ трудомъ удерживаюсь, чтобы не кинуться съ кулаками на этихъ бунтовщиковъ…

Донъ Себастіанъ сталъ возбуждечно говорить о своей борьб съ канониками. Его мирное настроеніе, навянное тишиной сада, разсялось при воспоминаніи о мятежныхъ подчиненныхъ. И ему было отрадно подлиться своими волненіями со старымъ другомъ дтства.

— Ты не представляешь себ, Томаса, сколько я отъ нихъ терплю. — Я здсь владыка, и они обязаны мн повиновеніемъ, — а они вчно бунтуютъ и жить мн не даютъ своими распрями. Они ропщутъ, когда я даю имъ приказанія, и стоитъ мн требовать повиновенія, чтобы всякій изъ нихъ началъ судиться, доводя дло до папскаго суда, Владыка я наконецъ или нтъ. Разв пастухъ разсуждаетъ со своимъ стадомъ, направляя его на врный путь? Надоли мн эти сутяги и трусы. Въ глаза низкопоклонствуютъ, а за спиной — жалятъ какъ зми… Пожалй меня, Томаса! Когда я подумаю объ ихъ низостяхъ — я съ ума схожу…

— Зачмъ вы такъ огорчаетесь? — сказала садовница. — Вы выше ихъ всхъ, вы съ ними справитесь.

— Въ сущности, конечно, что мн за дло до ихъ интригъ! Я знаю, что въ конц-концовъ они падутъ къ моимъ ногамъ. Но ихъ злословіе убиваетъ меня… Вдь что они, негодяи, говорятъ о существ, которое мн дороже всего на свт!.. Это меня смертельно ранитъ.

Онъ приблизился къ садовниц и понизилъ голосъ:

— Ты вдь знаешь мое прошлое, — я теб довряю и ничего не скрывалъ. Ты знаешь, что такое для меня Визитаціонъ, и знаешь — не отпирайся, наврное знаешь, что про нее говорятъ, какія клеветы распространяютъ… Объ этомъ знаютъ вс, не только въ собор, но и въ город. Многіе врятъ въ сплетни. А вдь правду я не могу открыть, не могу провозгасить ее громогласно: увы, мн запрещаетъ это мое платье.

Онъ сталъ теребить свою рясу, точно хотлъ разорвать ее.

Наступило молчаніе. Донъ Себастіанъ опустилъ сурово глядвшіе глаза и сжалъ кулаки, точно грозя невидимымъ врагамъ. Отъ времени онъ стоналъ отъ муки.

— Зачмъ вы думаете объ этихъ гадостяхъ? Вы только себя разстраиваете, — сказала садовница. — Нечего было для этого приходить ко мн.

— Нтъ, мн легче будетъ, если я поговорю съ тобой. Я безконечно страдаю, безгранично бшусь и не могу играть комедію, не умю скрывать мое бшенство… He могу выразить теб мою муку. He имть права открыто сказать, что у меня были подъ рясой живыя чувства, что я зналъ любовь… и что моя дочь живетъ подъ твоимъ кровомъ! Другіе оставляютъ своихъ дтей, а во мн сильно отцовское чувство. Отъ всего прошлаго, отъ былого счастья у меня осталась только Визитаціонъ. — Она живой портретъ своей матери; я ее безконечно люблю. И это счастье они отравляютъ своими грязными толками. Разв не слдуетъ задушить ихъ за это?

Отдаваясь чарамъ воспоминаній, онъ сталъ опять разсказывать Томас о своей связи съ одной дамой въ Андалузіи. Ихъ сблизило сначала одинаковое благочестіе, потомъ дружба перешла въ пламенную любовь. Они были всю жизнь врны другъ другу, храня тайну своей любви отъ міра, и наконецъ она умерла, оставивъ ему дочь. Клеветы, которыя распускали каноники о мнимой племянниц дона Себастіана, выводили его изъ себя.

— Они считаютъ ее моей любовницей! — воскликнулъ онъ съ возмущеніемъ. — Мою чистую дочь, такую кроткую со всми, они считаютъ падшей женщиной, — моей любовницей, которую я будтобы выманилъ изъ института благородныхъ двицъ. Точно я, старикъ, да еще больной, сталъ бы думать объ удовольствіяхъ… Безсовстные!.. За меньшія оскорбленія отплачивали прежде кровью.

— Пусть ихъ болтаютъ, не все ли вамъ равно? Господь на неб знаетъ вдь правду.

— Конечно, но это не можетъ меня успокоить. У тебя самой есть дти, и ты знаешь, какъ ревниво родительское сердце относится ко всему, что касается своего ребенка. Оскорбляешьея каждымъ словомъ, сказаннымъ противъ него. Одинъ Господь вдаетъ, какъ я страдаю. Я вдь осуществилъ самыя честолюбивыя мечты моей молодости. Я облеченъ высшей церковной властью, сижу на архіепископскомъ престол — и все же я боле несчастливъ, чмъ когда-либо. Я теперь больше страдаю, чмъ тогда, когда стремился чмъ-нибудь стать и считалъ себя самымъ несчастнымъ человкомъ. Я уже не молодъ и мое высокое положеніе, направляющее на меня вс взгляды, не позволяетъ мн очиститься отъ клеветъ, открывъ правду. Пожалй меня, Томаса! Любить дочь все боле и боле возрастающей любовью — и выносить, что эту чистую нжность принимаютъ за гнусную старческую страсть!..

Глаза дона Себастіана, эти суровые глаза, отъ взгляда которыхъ дрожала вся епархія, увлажнились слезами…

— Еще другія заботы гнетутъ меня, — продолжалъ онъ исповдываться старой садовниц. — Я боюсь будущаго. Ты знаешь, я скопилъ большія богатства, такъ какъ хорошо управлялъ своими землями и деньгами, такъ какъ думалъ о томъ, чтобы обезпечить мою дочь, и, не будучи скупымъ, умлъ умножать свои доходы. У меня есть пастбища въ Эстрамадур, виноградники въ Манч, дома и, главное, много проценіныхъ бумагъ. Я, какъ честный испанецъ, люблю помогать правительству деньгами — если эти деньги приносятъ хорошіе доходы. Мое состояніе, вроятно, доходитъ до двадцати милліоновъ — а то и больше. Моя дочь будетъ очень богата посл моей смерти. Я мечталъ о томъ, что она при моей жизни выйдетъ замужъ за хорошаго человка. Но она не хочетъ разстаться со мной, и къ тому же она очень благочестива. Это меня пугаетъ, не удивляйся, Томаса, что я, занимая высокое положеніе въ церкви, хочу отдалить отъ нея дочь свою. Я считаю, что женщина должна быть благочестива, но не настолько, чтобы стать богомолкой и постоянно торчать въ церкви. Женщина должна любить мужа и быть матерью. Я всегда не любилъ монахинь.

— He безпокойгесь, донъ Себастіанъ, возразила садовница. — Она теперь привержена къ церкви, — но только потому, что она выросла въ этой сред.

— Теперь я спокоенъ. Но я боюсь, что когда меня не станетъ, ею овладютъ какія-нибудь монашескія конгрегаціи — есть вдь такія, которыя спеціально гонятся за богатыми наслдствами — для славы Господней, конечно, — и дрожу при мысли, что ока можетъ попасться въ ихъ когти. Грустно подумать, что я всю жизнь копилъ — для того, чтобы кормить какихъ-нибудь жирныхъ іезуитовъ или монахинь съ большими чепцами, которыя даже не говорятъ по испански… Меня пугаетъ слабая воля моей дочери.

— Но нтъ! — воскликнулъ онъ, помолчавъ, властнымъ тономъ. — Неужели Господь такъ покараетъ меня? Скажи — ты своимъ простымъ, открытымъ умомъ можешь врне судить, чмъ ученые богословы, — скажи, разв моя жизнь дурная и я заслужилъ гнвъ Господень, какъ утверждаютъ мои враги?

— Вы, донъ Себастіанъ? Господи помилуй!.. Вы — человкъ, какъ вс другіе, и вы даже лучше другихъ, потому что вы не хитрите и не лицемрите.

— Ты права, я человкъ, какъ вс другіе… Мы, занимающіе высокое положеніе въ церкви, стоимъ на виду, какъ святые въ нишахъ. Но насъ можно считать святыми только на разстояніи. Для тхъ, кто насъ ближе знаетъ, мы люди со всми человческими слабостями. Лишь очень немногіе съумли уберечься отъ человческихъ страстей! И какъ знать, можетъ быть ихъ терзалъ демонъ гордыни и они лишь потому были аскетами, чтобы имъ воздвигали алтари? Къ тому же, если священнику удается побороть въ себ стяжательство, то онъ за то рискуетъ стать скупымъ… Я же копилъ только для дочери…

Донъ Себастіанъ замолчалъ, погрузившись въ свои мысли. Потомъ онъ снова сталъ исповдываться передъ Томасой. Я надюсь, — сказалъ онъ, — что когда пробьетъ мой часъ, Госпоць не отринетъ меня въ своемъ милосердіи. Въ чемъ мое преступленіе? Въ томъ, что я любилъ мать моего ребенка, какъ мой отецъ любилъ мою мать, — въ томъ, что у меня есть ребенокъ, какъ у многихъ апостоловъ и святыхъ. Но вдь безбрачіе священниковъ — измышленіе людей, правило церковной дисциплины, а плоть и ея требованія — отъ Бога… Приближеніе смертнаго часа пугаетъ меня, и часто по ночамъ я томлюсь сомнніями и дрожу. Но въ сущности вдь я служилъ господу, какъ умлъ. Живи я въ прежнія времена, я защищалъ бы вру мечомъ, сражаясь противъ еретиковъ, А теперь я церковный пастырь и борюсь противъ безврія… Да, Господь помилуетъ меня и приметъ меня въ лоно свое. Правда вдь, Томаса? У тебя ангельское сердце и ты можешь судить.

Садовница улыбнулась, и слова ея медленно прозвучали въ предвечерней тишин:

— Успокойтесь, донъ Себастіанъ! — сказала она. — Я знала многихъ въ нашемъ собор, которые считались святыми, и они не стоили васъ. Они бы во имя спасенія души бросили на произволъ судьбы своихъ дтей… Во имя того, что считается чистотой, они оставили бы семью. Но поврьте мн, истинныхъ святыхъ нтъ здсь. Вс люди, — только люди… He нужно раскаиваться въ томъ, что слдуешь влеченію сердца. Господь создалъ насъ по своему подобію и не даромъ вселилъ въ насъ любовь къ дтямъ. Все остальное, — цломудріе, безбрачіе — все это вымышлено церковью, чтобы отдлить себя отъ простыхъ смертныхъ… Вы, донъ Себастіанъ, человкъ, и чмъ боле вы слдуете влеченіямъ своего сердца, тмъ лучше. Господь проститъ васъ!

X

Черезъ нсколько дней посл праздника Тла Господня донъ Антолинъ пришелъ къ Габріэлю и съ улыбкой заговорилъ съ нимъ покровительственнымъ тономъ:- Я о теб думалъ всю ночь, — сказалъ онъ. — Почему ты ходишь по верхнему монастырю, ничего не длая и только скучая? Отъ праздности у тебя и пошли опасныя мысли…

— Такъ вотъ нехочешь-ли, — предложилъ онъ въ заключеніе, — спускаться каждый день въ соборъ и показывать достопримчательности собора иностранцамъ? Ихъ много ходитъ сюда и я ничего не понимаю, когда они предлагаютъ мн вопросы. Ты знаешь вс языки и сможешь объясняться съ ними. Когда узнаютъ, что у насъ есть переводчикъ, къ намъ будутъ еще больше ходить. Намъ ты этимъ окажешь услугу, а теб это не будетъ стоить большого труда. Одно только развлеченіе. А жалованье… потомъ можно будетъ что-нибудь выцарапать для тебя изъ бюджета, но пока нельзя… средства собора слишкомъ ограниченны.

Габріэль, видя озабоченный видъ Антолина, ксгда онъ заговорилъ о деньгахъ, сейчасъ же согласился. Онъ вдь былъ гостемъ въ собор, и долженъ былъ воспользоваться случаемъ отблагодарить за гостепріимство.

Съ эгого дня Габріэль ежедневно спускался въ соборъ, когда собирались прозжіе туристы. Донъ Антолинъ считалъ ихъ всхъ лордами или герцогами, удивляясь иногда ихъ плохой одежд, такъ какъ считалъ, что только знатные люди могли себ позволить роскошь путешествій, и раскрывалъ глаза отъ изумленія, когда Габріэль объяснялъ ему, что многіе изъ этихъ путещественниковъ — сапожники изъ Лондона или лавочники изъ Парижа, которые длали во время праздничнаго отдыха экскурсіи въ древнюю страну мавровъ.

Въ сопровожденіи сторожей съ ключами и дона Антолина Габріэль показывалъ разложенныя и разставленныя въ огромныхъ витринахъ богатства собора: статуи изъ массивнаго серебра, ларцы изъ слоновой кости съ искусной рзьбой, золотыя и эмалевыя блюда, драгоцнные камни — брилліанты огромныхъ размровъ, изумруды, топазы и безчисленныя нити жемчуга, падающія градомъ на одежды Мадоннъ.

Иностранцы восхищались этими богатствами, но Габріэль, привыкнувъ ежедневно глядть на нихъ, оставался равнодушнымъ къ обветшалой роскоши стариннаго храма. Все потускнло въ немъ, брилліанты не сверкали, жемчугъ казался мертвымъ — дымъ кадильницъ и затхпый воздухъ наложили на все отпечатокъ тусклости.

Посл того начинался осмотръ «ochavo», — цлаго пантеона мощей, гд отвратительные съ виду человческіе останки, мертвыя головы съ страшнымъ выраженіемъ рта, руки, позвонки хранились въ серебяныхъ и золотыхъ сосудахъ. Габріэль добросовстно переводилъ иностранцамъ объясненія дона Антолина, повторяя ихъ по двадцати разъ кряду съ нсколько саркастической торжественностью; сопровождавшіе его при осмотр каноники отходили въ сторону, чтобы имъ не предлагали вопросы.

Однажды, во время обзора, одинъ флегматичный англичанинъ обратился къ Габріэлю съ вопросомъ:

— Скажите, у васъ нтъ пера изъ крыльевъ святого архангела Михаила?

— Нтъ, — и мы очень объ этомъ жалемъ, — отвтилъ Габріэль еще боле серьезнымъ тономъ, чмъ англичанинъ. — Но эту реликвію вы найдете въ другомъ собор. Нельзя же все собрать только здсь.

Больше всего постители восторгались богатствами ризницы, коллекціей драгоцнныхъ облаченій съ драгоцнными вышивками, воспроизводившими библейскія и евангельскія сцены съ живостью свжихъ красокъ. На этихъ драгоцнныхъ тканяхъ запечатлно было все прошлое собора, имвшаго въ прежнія времена милліонные доходы и содержавшаго цлую армію вышивальщиковъ, скупавшаго тончайшія полотна Валенціи и Севильи, чтобы воспроизводить на нихъ золотомъ и шелками сцены изъ священнаго писанія и изъ жизни святыхъ мучениковъ. Вс героическія преданія церкви были увковчены здсь иглой въ эпоху, когда еще нельзя было закрпить ихъ посредствомъ книгопечатанія.

Вечеромъ Габріэль возвращался въ верхній монастырь, утомленный этими осмотрами мертвой пышности. Вначал его развлекала мняющаяся толпа иностранцевъ, но постепенно ему стало казаться, что вс они на одно лицо. Все т же англичанки съ сухими, спокойными лицами, все т же вопросы, т же «О!» условнаго восхищенія и та же манера презрительно отворачиваться, когда осмотръ кончался.

Но посл вида всхъ этихъ скопленныхъ и спящихъ богатствъ нищета соборнаго люда казалась ему еще боле нестерпимой. Сапожникъ представлялся ему еще боле желтымъ и несчастнымъ въ затхломъ воздух своего жилья, жена его еще боле измученной и больной. Ея грудной ребенокъ умиралъ отъ недостатка питанія, какъ ему разсказывала Саграріо, проводившая теперь почти весь день у сапожника, помогая справляться съ хозяйствомъ, такъ какъ мать сидла неподвижно, держа ребенка у чахлой груди, въ которой не было молока и глядя на свое дитя глазами полными слезъ.

Габріэль осмотрлъ ребенка, золотушнаго и худого какъ скелетъ, и покачивалъ головой въ то время, какъ сосдки предлагали разныя средства для его леченія, настойки особыхъ травъ, зловонныя припарки, совтывали надть на него образокъ, семь разъ перекрестить, читая «Отче нашъ».

— Да, ребенокъ боленъ отъ голода, — сказалъ онъ племянниц. — Только отъ голода.

Онъ длалъ все, что могъ, чтобы спасти ребенка, купилъ молока для него, но жепудокъ больного млаценца не переваривалъ слишкомъ тяжелой для него пищи. Томаса привела ему кормилицу, но та посл двухъ дней перестала ходить, ей было страшно давать грудь безкровному, похожему на трупъ младенцу. Трудно было найти великодушную женщину, которая согласилась бы кормить младенца за низкую плату.

Младенецъ умиралъ. Вс женщины верхняго монастыря заходили къ сапожнику, проходя мимо. Даже донъ Антолинъ заглядывалъ въ дверь къ нимъ, выходя изъ дому.

— Ну что, какъ вашъ ребенокъ? Все попрежнему? Да будетъ воля Господня!

Онъ уходилъ, выражая свое сочувствіе тмъ, что не напоминалъ сапожнику о его долг.

Донъ Антолинъ возмущался тмъ, что спокойствіе собора и его собственное пріятное настроеніе нарушены печальными событіями. — Какой позоръ, что пустили къ намъ этого сапожника съ его больной и грязной дтворой! Они постоянно болютъ и мрутъ, заражая болзнями всхъ кругомъ. По какому праву эти нищіе живутъ въ собор, не занимая никакой должности! Нельзя было пускать ихъ на порогъ Господня дома.

Томаса, теща дона Антолина, возмущалась его словами.

— Молчи, воръ, обкрадывающій святыхъ! Молчи, не то я брошу теб тарелку въ голову… Мы вс дти Господни, и если бы міръ былъ мудро устроенъ, то въ собор жили бы только бдные… Вмсто того, чтобы такъ кощунствовать, ты бы лучше далъ этимъ бднякамъ что-нибудь изъ того, что ты награбилъ у Пресвятой Двы.

Донъ Антолинъ презрительно пожалъ плечами въ отвтъ.

— Если имъ нечего сть, незачмъ было имть столько дтей.

У него самого была только одна дочь, такъ какъ онъ не считалъ себя въ прав имть больше; такимъ образомъ, по его словамъ, онъ съ помощью Господней смогъ отложить кое-что на черный день.

Добрая Томаса говорила о больномъ ребенк каноникамъ, которые посл мессы прогуливались по саду. Они слушали ее разсянно, принимаясь шарить въ карманахъ рясъ.

— Нужно покоряться Промыслу Господню…

Они давали по нсколько мдныхъ монетъ, a одинъ даже далъ цлую песету. Садовница отправилась во дворецъ архіепископа, но у дона Себастіана былъ припадокъ; онъ не захотлъ принять Томасу и только выслалъ ей дв песеты.

— Они вс не злые, — сказала Томаса матери умирающаго ребенка, вручая ей собранныя деньги. — Но каждый думаетъ о себ и не раздляетъ плащъ съ ближнимъ. «Вотъ теб подаяніе и длай что хочешь».

Въ семь сапожника стали лучше питаться, и это пошло на пользу всей семь кром младенца, который уже еле-еле дышалъ, неподвижно лежа на колняхъ матери. Его уже нельзя было спасти.

Онъ вскор умеръ, и горе матери было неописуемо. Она кричала, какъ раненое животное, неустаннымъ рзкимъ крикомъ, а сапожникъ молча плакалъ, разсказывая, что ребенокъ умеръ какъ птичка, — совсмъ какъ маленькая птичка. Вс друзья собрались вокругъ сапожника и его жены. Звонарь Маріано мрачно взглянулъ на Габріэля.

— Ты все знаешь, — сказалъ онъ. — Скажи, правда, что онъ умеръ отъ голода?

А Тато, съ свойственной ему необузданностью, громко возмущался и кричалъ.

— Нтъ на свт справедливости, — повторялъ онъ. — Нельзя, чтобы такъ продолжалось… Пог думать только, что бдный ребенокъ умеръ отъ голода въ дом, гд золото течетъ ручьемъ, и гд столько бездльниковъ ходятъ въ золот!

Когда тло младенца унесли на кладбище, бдная мать стала биться головой объ стну отъ отчаянія.

— Дитя мое… Антонито! — кричала она.

На ночь Саграріо и другія сосдки пришли, чтобы провести ночь подл нея, Отчаяніе привело ее въ бшеное состояніе, — ей хотлось во что бы то ни стало найти виновника своего несчастья и она осыпала проклятіями всю аристократію собора.

— Это донъ Антолинъ во всемъ виноватъ! кричала она. — Этотъ старый ростовщикъ тянеть изъ насъ жилы… Ни гроша вдь не далъ на ребенка. А Марикита… Ни разу не зашла къ намъ… Распутная двка… только и знаетъ, что наряжаться для кадетъ!

Напрасно сосдки увщевали ее не кричать изъ страха передъ дономъ Антолиномъ. Другія, напротивъ того, возмущались такой трусостью.

— Пусть донъ Антолинъ и его племянница слышатъ! Тмъ лучше! Вс мы достаточно настрадались отъ жадности дона Антолина и надменности Марикиты. Нельзя всю жизнь дрожать передъ этой парочкой!

— Господь вдаетъ, что длаютъ дядя и племянница, когда остаются вдвоемъ…

Въ сонномъ царств собора пронесся духъ мятежа, и это было слдствіемъ безсознательнаго вліянія Габріэля. Его слова пробудили въ обитателяхъ верхняго монастыря смутныя отрывочныя идеи и возбудили ихъ спящій духъ. Они вдругъ почувствовали, что рабство ихъ не должно вчно длиться, что долгъ человка — возставать противъ несправедливости и деспотизма. Донъ Антолинъ сталъ замчать, что творится неладное. Его должники стали грубо отвчать на его напоминанія и стказывать ему въ повиновеніи. Особенно нагло отвчалъ ему Тато. Кром того, и племянница постоянно жаловалась ему на презрительное отношеніе къ ней сосдокъ, на ихъ грубости и оскорбленія, и ей говорили въ лицо, что ея распутный дядя высасываетъ кровь изъ бдняковъ, чтобы оплачивать ея наряды.

Донъ Антолинъ, отлично знавшій подвластное ему стадо, замтилъ сразу глухое броженіе въ собор. Онъ почувствовалъ вокругъ себя вражду и мятежъ. Его должники стали дерзко отвчать ему, видимо считая, что бдность освобождаетъ ихъ отъ жадности ихъ заимодавца. Его властныя приказанія не исполнялись тотчасъ же, какъ прежде, и онъ чувствовалъ, что за его спиной надъ нимъ смются или грозятъ ему кулаками. Однажды, когда онъ сдлалъ выговоръ Тато за то, что онъ поздно вернулся домой и заставилъ его снова открыть дверь, когда онъ уже ложился спать, Тато, къ его ужасу, дерзко отвтилъ ему, что онъ купилъ ножъ «наваху», и собирается пырнуть имъ священника, обирающаго бдныхъ.

Съ другой стороны, къ дону Антолину приставала съ жалобами его племянница. — Меня вс стали презирать! — говорила она. — Ни одна изъ сосдокъ не приходитъ помочь по хозяйству. Мн отвчаютъ дерзостями, когда я зову кого-нибудь: «Хочешь имть служанокъ, такъ плати», говорятъ он. Пожалуйста, дядя, приструньте ихъ!..

При всей ея ршительности, Марикит приходилось отступать, какъ только она появлялась на порог. Вс женщины верхняго монастыря, мстя ей за свое долгое рабство, преслдовали ее теперь дерзостями.

— Посмотритека на нее! — кричала жена сапожника сосдкамъ. — Какая франтиха. Развратникъ дядя ея сосетъ кровь изъ насъ, чтобы покупать ей наряды.

У дона Антолина лопнуло терпніе, и онъ пошелъ жаловаться кардиналу. Но тотъ обругалъ его за то, что онъ жалуется, вмсто того, чтобы проявить свой авторитетъ и водворить порядокъ въ собор. Онъ пригрозилъ ему отставкой, если онъ не суметъ самъ справиться съ своимъ населеніемъ верхняго монастыря.

Бдный донъ Антолинъ былъ въ отчаяніи, Онъ вздумалъ было принять строгія мры, главнымъ образомъ прогнать сапожника, но объ этомъ узнали, и вс, въ особенности Тато, смотрли на него при встрчахъ съ такимъ угрожающимъ видомъ, что онъ боялся, какъ бы ему не пришлось плохо отъ бунтарей. Больше всхъ его пугалъ звонарь своимъ мрачнымъ молчаливымъ видомъ. Кром тогои Эстабанъ уговаривалъ его не прогонять сапожника, потому что крутыя мры къ добру не приводятъ.

Въ ужас отъ всего этого онъ обратился къ заступничеству Габріэля.

— Поддержи меня, Габріэль! — просилъ онъ. — Дло плохо кончится, если ты не вступишься. Вс оскорбляютъ меня и мою племянницу… и я, наконецъ, повыгоню отсюда всхъ. Кардиналъ далъ мн полную свободу дйствія… He понимаю, что тутъ за втеръ подулъ. Точно какойто демонъ, сорвавшійся съ цпи, проникъ сюда и бродитъ въ верхнемъ монастыр. Вс точно переродились.

Габріэль отлично понималъ, что этимъ демономъ донъ Антолинъ считаетъ именно его. И это была правда. Самъ того не желая, Габріэль, который хотлъ, живя въ собор, только укрыться отъ людей, принесъ съ собой смуту и перевернулъ всю жизнь соборнаго люда. Подобно тому, какъ путешественники, переступивъ санитарный кордонъ, хотя и здоровые съ виду, приносятъ микробы болзни въ плать, въ волосахъ, и сами того не зная, сютъ смерть, Габріэль тоже принесъ съ собой — не смерть, а мятежъ. Въ соборъ, жившій переживаніями шестнадцатаго вка, ворвался съ нимъ революціонный духъ. Спящіе проснулись, устыдились своей отсталости и тмъ горяче воспринимали новыя идеи, не задумываясь о послдствіяхъ.

Трусливое отступленіе дона Антолина было первой побдой смльчаковъ, и они уже теперь не прятались у звонаря, а собирались открыто на галлере верхняго монастыря и громко обсуждали смлыя идеи Габріэля на глазахъ дона Антолина, не смущаясь святостью собора; они усаживались съ серьезными лицами вокругъ учителя, въ то время кахъ донъ Антолинъ сумрачно бродилъ одинъ какъ призракъ, съ требникомъ въ рукахъ и поглядывалъ на сборище печальнымъ взглядомъ. Даже донъ Мартинъ, прежде столь покорный и почтительный, оставлялъ его и шелъ слушать революціонера.

Донъ Антолинъ понималъ пагубность вліянія Габріэля. Но онъ изъ эгоизма, старался не размышлять. «Пусть болтаютъ», говорилъ онъ себѣ… «Все это слова, дымъ… лишь бы не просили денегъ»…

Но самъ Габріэль, боле чмъ донъ Антолинъ, ужасался дйствія своихъ словъ. Онъ жаллъ, что вздумалъ говорить о своемъ прошломъ и о своихъ идеалахъ. Ему хотлось отдохнуть, укрывшись подъ снью собора, но по ироніи судьбы въ немъ проснулся агитаторъ, возбудившій опасное броженіе умовъ. Восторженность новообращенныхъ была очень опасна. Братъ его, не понимая вполн, до чего опасность была велика, всетаки предостерегалъ его съ обычнымъ своимъ благоразуміемъ.

— Ты вскружилъ головы этимъ несчастнымъ твоими рчами, — говорилъ онъ. — Будь остороженъ. Они слишкомъ невжественны и не сумютъ остановиться въ должныхъ предлахъ. Все равно, какъ если бы меня, привыкшаго къ скромному обду, позвали на пиръ къ архіепископу. Я бы сталъ слишкомъ много сть и пить, а потомъ бы заболлъ, а то бы даже и умеръ.

Габріэль былъ до нкоторой степени согласенъ съ братомъ, но его охватилъ прежній проповдническій жарь, и онъ продолжалъ говорить своимъ друзьямъ о грядущемъ золотомъ вк, который наступитъ посл соціальнаго кризиса. Онъ испытывалъ несказанное наслажденіе, когда простыя души его слушателей сразу проникались свтлыми ученіями, созданными человчествомъ на протяженіи многихъ вковъ. Онъ восторженно описывалъ имъ грядущее человчество. Онъ говорилъ имъ словами, проникнутыми мистическимъ тономъ, почти такъ, какъ христіанскіе проповдники говорятъ о райскомъ блаженств, о счастьи, которое наступитъ посл того, какъ революція преобразитъ общественный строй. Вс люди проникнутся братскими чувствами другъ къ другу, не будетъ раздленія на классы, не будетъ соперничества, не будетъ борьбы за существованіе. Коммунистическій строй обезпечитъ общее блаженство; производительность возростетъ, благодаря свобод труда; изъ общихъ предметовъ производства каждый получитъ часть, нужную для удовлетворенія его потребностей; все будетъ принадлежать всмъ и настанетъ общее благополучіе.

Но относительно настоящаго у Габріэля не было никакихъ иллюзій. Современное челйвчество казалось ему изнуренной почвой, на которой произрастаютъ только отравленные плоды. Нужно ждать, пока революція, начавшаяся лишь около ста лтъ тому назадъ, завершится въ умахъ. Тогда будетъ возможно и даже легко измнить основы общественнаго строя. Габріэль глубоко врилъ въ будущее. Но эволюція человческой природы требуетъ для своего осуществленія тысячелтія. Въ доисторическія времена человкъ былъ двуногимъ существомъ, носившимъ слды своего недавняго животнаго существованія; потомъ мало-по-малу, въ первобытномъ дикомъ существ обозначились черты умственнаго и нравственнаго развитія, причемъ все же сохранялись остатки зврскихъ инстинктовъ и страстей. И теперешній человкъ въ сравненіи съ грядущимъ окажется тмъ же, чмъ въ сравненіи съ нами былъ первобытный человкъ. Разумъ человческій просвтлится, инстинкты смягчатся, эгоизмъ исчезнетъ, побжденный доводами ума и теперешнее зло смнится общимъ благополучіемъ.

Слушатели его, продолжая относиться къ нему съ благоговніемъ, не довольствовались однако этими отдаленными перспективами. Имъ хотлось воспользоваться сейчасъ же самимъ тми благами, которыя онъ рисовалъ имъ;- они, какъ дти, тянулись къ лакомству, которое имъ показывали издалека. Самопожертвованіе во имя будущаго счастья человчества не привлекало ихъ. Изъ рчей Габріэля они извлекли только убжденіе въ несправедливости своей доли и увренность въ своемъ прав на счастье. Они не возражали ему, но Габріэль чувствовалъ, что въ нихъ зарождается такая же глухая враждебность, какъ въ его прежнихъ товарищахъ въ Барцелон, когда онъ излагалъ имъ свои идеалы и возставалъ противъ насильственныхъ дйствій.

Прежніе пламенные ученики стали отдаляться отъ учителя и часто собирались безъ него на колокольн у звонаря, возбуждая другъ друга жалобами на несправедливость и нужду, угнетавшую ихъ. Звонарь, мрачный, нахмуривъ брови, кричалъ, продолжая вслухъ свои мысли:

— И подумать только, что въ церкви накоплено столько ненужныхъ богатствъ! Грабители!.. Разбойники!

Вслдствіе охлажденія къ нему учениковъ, Габріэль могъ опять проводить цлые дни съ Саграріо, къ радости дона Антолина, который думалъ, что онъ окончательно разошелся съ своими друзьями. Въ награду за это онъ досталъ Габріэлю заработокъ: умеръ одинъ изъ двухъ ночныхъ сторожей собора, и донъ Антолинъ предложилъ Габріэлю замнить его, т. е. проводить ночи въ собор, получая за это дв пезеты въ день. Габріэль принялъ предложеніе, не взирая на свое слабое здоровье. Дв пезеты въ день — его братъ получалъ не боле того, и ихъ средства такимъ образомъ могли удвоиться. Какъ же не воспользоваться такимъ счастливымъ обстоятельствомъ.

На слдующій вечеръ Саграріо, въ разговор съ дядей, выразила преклоненіе передъ его готовностью взять на себя каксй угодно трудъ для поддержки семьи. Спускалась ночь. Они стояли у перилъ на галлере верхняго монастыря. Внизу виднлись темныя верхушки деревьевъ. Надъ ихъ головами было блдное іюльское небо, подернутое легкой дымкой, смягчавшей сверканіе звздъ. Они были одни. Сверху, изъ комнатки регента, раздавались нжные звуки фисгармоніи и мирная ночь обввала ласковымъ прикосновеніемъ ихъ души. Съ неба спускалась таинственная свжесть, успскаивающая душу и будящая воспоминанія.

Чтобы убдить Саграріо, что съ его стороны не было никакой заслуги въ томъ, что онъ готовъ нести службу въ собор, Габріэль сталъ разсказывать ей о своемъ прошломъ, о прежнихъ лишеніяхъ и страданіяхъ. Онъ такъ часто голодалъ! Страданія въ Монхуих, въ мрачномъ каземат, были, быть можетъ, мене ужасны, чмъ отчаяніе, пережитое имъ на улицахъ большихъ городовъ, когда онъ глядлъ на ду, выставленную въ окнахъ магазиновъ, или на золото въ мняльныхъ лавкахъ, когда у него самого не было ни гроша въ карман и голова кружилась отъ голода. Но онъ сказалъ, что очень легко переносилъ все, пока былъ одинъ, и что его жизнь стала невыносимо мучительной, когда вмст съ нимъ страдала въ скитаніяхъ и Люси.

— Ты бы ее полюбила, — сказалъ онъ Саграріо. — Она была мн истинной подругой по духу, хотя настоящей любви я къ ней не питалъ. Бдная Люси была некрасивая, анемичная двушка, выросшая въ рабочемъ квартал большого города, съ посинвшими отъ малокровія губами. Прекрасны были только ея глаза, расширившіеся отъ холодныхъ ночей, проведенныхъ на улиц, отъ страшныхъ сценъ, которыя происходили при ней, когда она жила у родителей и отецъ ея возвращался пьяный домой и колотилъ всю семью.

Какъ вс двушки рабочаго класса, она рано увяла… Я любилъ ее изъ жалости къ ея судьб, общей для всякой молодой работницы, красивой въ дтств, но утратившей красогу въ ужасныхъ условіяхъ трудовой жизни.

Габріэль разсказалъ со слезами о послднемъ свиданіи съ ней въ очень чистомъ, но пропитанномъ холодомъ благотворительности, госпитал въ Италіи. Онъ не былъ ея законнымъ мужемъ, и могъ являться къ ней лишь два раза въ недлю. Она сидла въ кресл и попросила у него розъ. У него не было денегъ на кусокъ хлба, но онъ взялъ нсколько грошей у товарища, еще боле бднаго, чмъ онъ, и принесъ ей цвтовъ… А потомъ она умерла, и онъ не зналъ даже, гд ее похоронили. Можетъ быть тло ея отправили въ анатомическій театръ. Но я вижу ее всегда передъ собой — и мн кажется теперь, что Люси воскресла въ теб…

— Я бы не могла сдлать то, что длала она, дядя, — сказала Саграріо, взволнованная разсказомъ.

— Зови меня Габріэлемъ и говори мн «ты»! — взволнованно сказалъ Габріэль. — Ты замнила мн Люси, и я опять не одинъ… Я долго разбирался въ моихъ чувствахъ и теперь знаю: я люблю тебя, Саграріо.

Молодая женщина отступила отъ изумленія.

— He отходи отъ меня, Саграріо, не бойся! — сказалъ Габріэль. — Мы слишкомъ много страдали въ жизни, чтобы думать о радостяхъ жизни. Мы — дв жертвы, осужденныя умереть въ этомъ монастыр, служащемъ намъ убжищемъ. Насъ обоихъ раздавили безсмысленныя условія общественнаго строя. И вотъ почему я полюбилъ тебя — мы равны въ нашихъ страданіяхъ. Меня ненавидятъ, считая врагомъ общества; тебя чуждаются — какъ падшей. Надъ нами тяготетъ рокъ — наши тла подточены ядомъ. Такъ возьмемъ же, прежде чмъ умереть, у любви высшее счастье, — какъ бдная Люси просила розъ.

Онъ сжималъ руки молодой женщины, которая не могла выговорить ни слова отъ волненія и плакала сладкими слезами. Сверху лились звуки музыки; регентъ игралъ безгранично печальный квартетъ Бетховена, «Такъ быть должно», предсмертный гимнъ геніальнаго композитора.

— Я полюбилъ тебя, — продолжалъ Габріэль, — съ той минуты, какъ ты вернулась сюда. Я читалъ въ твоей простой и нжной душ, сидя рядомъ съ тобой, когда ты шила на своей машин; я видлъ, что и ты привязалась ко мн, что я теб близокъ… Скажи, я не ошибся? Ты любишь меня?

Саграріо безмолвно плакала и не могла поднять глазъ на Габріэля. Наконецъ, она сказала:

— Я плачу отъ счастья. За что меня любить? Я давно уже не гляжусь въ зеркало, боясь вспомнить утраченную молодость… Могла ли я подумать, что вы читаете въ моей душ?!.. Я бы умерла и не открыла свсей тайны… Да, я люблю тебя… Ты — лучшій изъ людей!

Они долго стояли молча, взявшись за руки, и взгляды ихъ обращены были на темный садъ.

— Ты будешь моей подругой, — грустно сказалъ Габріэль. — Наши жизни будутъ связаны, пока смерть не разрознитъ ихъ. Я буду защищать тебя, твоя нжность усладитъ мою жизнь. Мы будемъ любить другъ друга, какъ святые, которые знали экстазъ любви, не допуская радостей плоти. Мы — больные, и у насъ были бы несчастныя, жалкія дти. He будемъ же умножать горе на земл, создавая обездоленныя существа. Предоставимъ богатымъ ускорять вырожденіе ихъ касты наслдниками своихъ пороковъ.

Онъ обнялъ за талію молодую женщину и свободной рукой приподнялъ ея лицо, Глаза ея блестли отъ слезъ.

— Мы будемъ, — тихо сказалъ онъ, — любить другъ друга съ такой чистотой, какую не представлялъ себ еще ни одинъ поэтъ. Эта безгршная ночь, въ которую мы сознались другъ другу въ нашей грустной любви — наша свадебная ночь… Поцлуй меня, подруга моей жизни!

Среди ночной тишины они обмнялись долгимъ поцлуемъ. А надъ ними изъ комнаты регента раздавались похоронные звуки Бетховенскаго квартета.

XI

Габріэль началъ свою службу въ начал іюля. Его товарищъ, Фидель, былъ чахлый маленькій человкъ, который постоянно кашлялъ, носилъ, не снимая даже и лтомъ, свой теплый плащъ.

— Идемъ въ клтку, — говорилъ Маріано, звеня связкой ключей.

Они входили въ соборъ; звонарь запиралъ двери извн и уходилъ.

Лтніе дни были длинные и можно было еще часа два не зажигать свта.

— Теперь церковь наша, товарищъ, — говорилъ Габріэлю второй сторожъ.

Онъ по привычк располагался въ ризниц, какъ у себя, ставилъ корзину съ провизіей на сундукъ, между канделябрами и распятіями.

Но Габріэль, еще не освоившійся съ величіемъ пустыннаго собора, съ любопытствомъ гулялъ въ немъ. Шаги его гулко звучали на плитахъ, мстами перерзанныхъ могилами архіепископовъ и старыхъ вельможъ. Мрачная тишина храма нарушалась странными звуками, таинственными шорохами. Въ первую ночь Габріэль нсколько разъ оглянулся съ испугомъ; ему казалось, что онъ слышитъ за собой шаги.

Позади него садилось солнце. Надъ главнымъ входомъ круги розы изъ расписныхъ стеколъ сверкали, какъ корзина лучистыхъ цвтовъ. Ниже, между колоннами, свтъ сплетался съ тнью. Летучія мыши спускались со свода и шипли, касаясь колоннъ, какъ въ каменномъ лсу. Уносясь въ слпомъ порыв, он стукались о шнуры паникадилъ или раскачивали красныя шляпы съ запыленными кистями, висвшія высоко надъ могилами кардиналовъ.

Габріэль продолжалъ длать обходъ церкви. Онъ смотрлъ, закрыты ли ршетки алтарей и двери мозарабской и королевской часовенъ, заглядывалъ въ залу капитула и останавливался передъ мадонной святилища. Сквозь ршетку виденъ былъ свтъ лампадъ и надъ алтаремъ сверкала статуя, осыпанная драгоцнными камнями. Потомъ Габріэль возвращался къ товарищу и они садились вдвоемъ посредин церкви, на ступенькахъ хора или главнаго алтаря, откуда можно было обнять взглядомъ всю церковь. Тогда оба сторожа надвигали шапки до ушей.

— Васъ наврное предупреждали, — говорилъ Фидель, — что нужно держаться чинно въ собор, сть только въ ризниц, курить только въ галлере. Мн это тоже говорили, когда я поступилъ на службу въ соборъ… Это легко говорить тмъ, которые спокойно спятъ у себя въ постели. А на самомъ дл нужно только смотрть въ оба; въ остальномъ можно устраиваться, какъ можно удобне на ночь. Когда цлый день наслушаешься моленій, да церковныхъ псенъ, да наглотаешься ладона, нужно хоть ночью отдохнуть… Теперь и Господь Богъ и вс святые спокойно почиваютъ, наше дло охранять ихъ сонъ и никакой обиды для нихъ нтъ, если мы устроимся посвободне… Давайте, товарищъ, подимъ вмст.

Они опоражнивали на мраморныя ступени все, что приносили въ карзинахъ и принимались за обдъ.

Единственнымъ оружіемъ товарища Габріэля былъ засунутый за поясъ пистолетъ, который онъ получилъ въ подарокъ отъ собора, совершенно негодный для употребленія. Габріэлю донъ Антолинъ подарилъ пистолетъ прежняго сторожа; тотъ оставилъ его на память о его служб. Но Габріэль не хотлъ его брать: «Пусть онъ останется въ ризниц. Вдругъ сторожъ придетъ за нимъ». Такъ пистолетъ и остался лежать въ углу съ пачками патроновъ, заржаввшихъ отъ сырости и покрывшихся паутиной.

Стекла оконъ постепенно потухали и въ темнот собора засверкали лампады, точно блдныя звзды. Габріэлю казалось, что онъ очутился гд то на пол въ темную ночь. Когда онъ ходилъ по собору при мелькающемъ свт фонаря, который былъ прикрпленъ у него на груди, внутренность собора принимала чудовищныя очертанія. Колонны поднимались до сводовъ, плиты прыгали при движеніяхъ свта. Каждые полчаса тишина нарушалась скрипомъ пружинъ и круженіемъ колесъ; потомъ раздавался серебряный звонъ колокола, золоченные воины часовъ возвщали время ударами молотка.

Товарищъ Габріэля жаловался на нововведенія, придуманныя кардиналомъ, чтобы мучить служителей. Въ прежнее время онъ и прежній сторожъ могли, посл того какъ ихъ запирали, спать сколько угодно, не боясь выговоровъ отъ начальства. А теперь кардиналъ, вчно искавшій, какъ бы ему позлить людей, установилъ аппараты, привезенные изъ-за границы: каждые полчаса нужно ходить ихъ открывать и отмчатъ свой приходъ.

Утромъ донъ Антолинъ проврялъ этотъ контрольный аппаратъ и при малйшемъ упущеніи назначалъ штрафъ.

— Дьявольская выдумка! — жаловался сторожъ. — Теперь приходится устраиваться такъ, что каждый изъ двухъ сторожей спитъ по очереди, въ то время какъ его товарищъ беретъ на себя обязанность караулить при аппарат. Не то вычеты съдаютъ все нищенское жалованіе.

Габріэль по своей природной доброт большей частью сторожилъ все время за товарища, который очень полюбилъ его за это. Когда Фидель не могъ спать отъ кашля, онъ болталъ съ Габріэлемъ, расказывалъ ему о своей нужд или о разныхъ происшествіяхъ во время ночныхъ бдній въ собор, причемъ каждый разъ повторялъ, что бояться воровъ нечего, что соборъ отлично охраняется, и прибавлялъ, что въ крайнемъ случа есть всегда возможность позвонить въ маленькій колоколъ, призывающій канониковъ въ церковь, и что если бы этотъ звонъ раздался среди ночи, весь городъ сбжался бы въ одинъ мигъ, понявъ, что въ собор случилось несчастіе.

По утрамъ Габріэль возвращался домой, весь дрожа отъ холода, и его встрчала Саграріо, кипятила ему молоко, и когда онъ ложился въ постель, она ириносила ему чашку горячаго молока. Она попрежнему называла его дядей при другихъ и выказывала свою нжность только наедин съ нимъ. Она укрывала его, запирала окна и двери, чтобы солнце не мшало ему спать.

— Ахъ, эти ночи въ собор! — говорила она съ отчаяніемъ. — Ты себя убьешь. Это занятіе не по теб. Отецъ то же говоритъ. Теперь, когда я полюбила тебя и такъ счастлива, утратить тебя было бы слишкомъ жестоко!

Чтобы успокоить ее, Габріэль говорилъ, что къ осени у него будетъ лучшее мсто.

Выспавшись утромъ, онъ выходилъ на галлерею, гд встрчалъ своихъ бывшихъ учениковъ. которые, однако, относились къ нему теперь съ какимъ-то пренебреженіемъ. Точно при всем поклоненіи къ учителю, они жалли его за его чрезмрную кротость.

— У нихъ отросли крылья, — говорилъ Габріэль брату, — и они не нуждаются во мн. Они предпочитаютъ говорить другъ съ другомъ безъ меня.

— Дай Богъ, — говорилъ донъ Эстабанъ, пожимая плечами, — чтобы ты не раскаялся въ томъ, что говорилъ имъ о непонятныхъ имъ предметахъ. Они вс стали совсмъ другими. Тато совершенно невыносимъ. Онъ говоритъ, что если ему не даютъ убивать быковъ, онъ будетъ убивать людей; онъ считаетъ это необходимымъ для спасенія отъ бдности! Говоритъ, что иметъ такое же право на счастье, какъ всякій буржуа и что вс богатые люди эксплуататоры… Пресвятая Два, неужели ты дйствительно училъ ихъ такимъ ужасамъ?

— He пугайся, — отвчалъ съ улыбкой Габріэль. — Они еще не переварили новыя идеи и болтаютъ вздоръ. Это пройдетъ. Они въ сущности славный народъ.

Его огорчалъ только звонарь Маріано, избгавшій его, какъ будто боясь, что Габріэль читаетъ у него въ душ.

— Что съ тобой, Маріано? — спросилъ Габріэль, встртившись съ звонаремъ въ верхнемъ монастыр.

— Да то, что все не ладится. Проклятый общественный строй! — проворчалъ въ отвтъ звонарь.

— Ты какъ будто избгаешь меня. Почему?

— Я тебя избгаю? Да теб это приснилось… Я полонъ негодованія съ тхъ поръ, какъ ты мн открылъ глаза. Я уже не такой дуракъ, какъ прежде. Неужели мы будемъ всю жизнь умирать съ голода среди богатства, окружающаго насъ?

— Мы то, вроятно, такъ и проживемъ въ гор. Но посл насъ настанутъ лучшія времена.

— Знаешь что, Габріэль? Ты слишкомъ ученый… Думаешь ты по настоящему, это правда, но на практик… прости, на практик ты такой же бездльникъ, какъ вс образованные люди… Неучи, какъ я, ясне все видятъ.

Черезъ нсколько недль донъ Мартинъ пересталъ показываться въ верхнемъ монастыр и Габріэль узналъ отъ дона Антолина, что умерла его мать. Недлю спустя донъ Мартинъ явился. У него были красные, опухшіе отъ слезъ глаза.

— Я пришелъ проститься, — сказалъ онъ Габріэлю. — Я провелъ у постели моей матери цлый мсяцъ въ безконечной тревог. Теперь она умерла. Она одна привязывала меня къ церкви, въ которую я пересталъ врить… Зачмъ мн лгать и притворяться? Я пошелъ вчера въ архіепископскій дворецъ, заявилъ, что могутъ располагать какъ угодно моимъ жалованіемъ и попросилъ назначить другого духовника въ женскій монастырь. Я узжаю къ себ на родину; священникъ, отказавшійся отъ своего сана, не можетъ оставаться въ Толедо… Я уду какъ можно дальше, можетъ быть въ Америку… У меня нтъ друзей, нтъ ни въ комъ поддержки, но я не боюсь нужды; я привыкъ къ ней, служа церкви. Я сдлаюсь рабочимъ, буду обрабатывать землю, если нужно, и буду свободнымъ человкомъ.

Исчезновеніе дона Мартина не возбудило толковъ въ собор. Донъ Антолинъ и другіе каноники думали, что онъ похалъ въ Мадридъ, чтобы добиться лучшаго положенія, какъ это длали многіе честолюбивые священники. Къ тому же общее вниманіе отвлечено было событіемъ, которое поразило громомъ весь соборъ. Разладъ между архіепископомъ и канониками закончился и Римъ одобрилъ вс ршенія, принятыя кардиналомъ. Онъ торжествовалъ, а каноники смущенно и смиренно преклонили передъ нимъ головы.

Наступилъ праздникъ Мадонны святилища и архіепископъ, давно уже не появлявшійся въ собор, объявилъ, что будетъ въ этотъ день служить мессу; вс говорили объ этомъ со страхомъ, боясь гнвныхъ взоровъ кардинала.

Габріэль мало интересовался предстоящимъ событіемъ; онъ спалъ почти по цлымъ днямъ, готовясь къ ночной служб. Ему приходилось нести ее одному; старикъ Фидель заболлъ, и, боясь, какъ бы у него не отняли его нищенское жалованіе, Габріэль не просилъ себ помощника. Онъ привыкъ къ ночной тишин собора; чтобы не скучать, онъ бралъ съ собой книги и читалъ при тускломъ свт фонаря.

Праздникль начался въ обычномъ порядк. Статую вынесли изъ ея часовни и утвердили на главномъ алтар, надвъ на нее пышную мантію, расшитую драгоцнными камнями; втеченіе всего года она хранилась въ сокровищниц собора.

Незадолго до начала мессы каноники въ красныхъ одеждахъ собрались у лстницы, по которой долженъ былъ спуститься кардиналъ. На верху лстницы появился служка съ крестомъ, а за нимъ кардиналъ, окруженный свитой викаріевъ. На немъ была пурпурная мантія, затмевавшая своимъ блескомъ одежды всхъ остальныхъ. Каноники окружили кардинала, склоняя головы передъ его холоднымъ, надменнымъ взглядомъ. Онъ казался совершенно здоровымъ и лицо его дрожало отъ торжества. Свою кардинальскую шапочку онъ носилъ такъ, точно это была королевская корона.

Онъ властно протянулъ руку въ красной перчатк, съ большимъ изумрудомъ на перстн, и каноники, одинъ за другимъ, должны были цловать перстень въ знакъ своего подчиненія глав церкви; они привыкли съ семинарскихъ дней къ этой наружной смиренности, подъ которой скрывались враждебныя и мстительныя чувства. Кардиналъ чувствовалъ всю скрытую злобу канониковъ и тмъ сильне наслаждался своимъ торжествомъ. Онъ часто говорилъ садовниц:- «Ты не можешь себ представить, до чего злобныя чувства сильны въ служителяхъ церкви. Вн церкви всякій человкъ можетъ излить свой гнвъ, обнаруживая его, а среди насъ многіе умираютъ отъ невозможности мстить, отъ необходимости склонять голову, подчиняясь дисциплин. Мы свободны отъ необходимости зарабатывать кусокъ хлба и содержать семью, и поэтому насъ гложетъ честолюбіе.»

Каноники стали въ ряды, сопровождая архіепископа, шествовавшаго во глав процессіи. Впереди всхъ шелъ Тато, въ красной одежд, а за нимъ служители въ черномъ и донъ Антолинъ, постукивавшій палкой по плитамъ. Затмъ несли архіепископскій крестъ, шли два ряда канониковъ и вслдъ за ними выступалъ кардиналъ; концы его длинной пурпурной мантіи несли двое служекъ. Донъ Себастіанъ благословлялъ всхъ по пути, вглядываясь зоркими глазами въ распростертую у его ногъ паству. Какое торжество! Отнын соборъ въ его власти. Посл долгаго отсутствія онъ возвращается неограниченнымъ властелиномъ, который растопчетъ всхъ, кто осмлится противодйствовать ему.

Боле чмъ когда либо онъ гордился величіемъ церкви. Какое великое учрежденіе! Ставъ во глав ея, человкъ превращался во всемогущаго, грознаго бога. Въ собор не существовало пагубнаго революціоннаго равенства: все подчинялось желаніямъ главенствующихъ. На словахъ проповдывали смиреніе передъ Богомъ, a на дл существовали только покорныя овцы и ведущіе ихъ пастыри. По вол Всевышняго пастыремъ былъ теперь онъ, и горе тому, кто бы ему воспротивился!

Кардиналъ еще сильне ощущалъ свое торжество, пройдя въ хоръ. Онъ возслъ на престолъ толедскихъ архіепископовъ, о которомъ мечталъ всю юность. Тронъ стоялъ на возвышеніи, подъ балдахиномъ, и къ нему вели четыре ступени. Головы канониковъ, сидвшихъ около него, были почти на уровн его ногъ. Онъ могъ растоптать ихъ, какъ гадюкъ, если бы они снова вздумали бунтовать и оскорблять его въ самыхъ святыхъ его чувствахъ.

Гордый сознаніемъ своего превосходства и торжества, онъ по установленному ритуалу, первый поднимался и первый садился: онъ присоединялъ свой голосъ къ хору канониковъ съ такой грозной силой, что вс трепетали вокругъ него. Латинскія слова исходили изъ его устъ, какъ выстрлы, направленные противъ его враговъ, и онъ смотрлъ съ вызывающимъ видомъ на двойной рядъ склоненныхъ головъ. Этотъ баловень судьбы привыкъ къ жизненнымъ успхамъ, но никогда еще онъ не испытывалъ такого глубокаго удовлетворенія, какъ въ этотъ день, онъ самъ почти пугался своей радости, своей торжествующей гордости, которыя заглушали его обычныя физическія страданія.

Въ конц службы пвчіе и низшіе церковные служители (они одни осмливались глядть на него) испугались, увидавъ, что онъ вдругъ страшно поблднлъ и поднялся съ искаженнымъ лицомъ, прижимая руки къ груди. Каноники бросились къ нему и окружили его тронъ сплоченной толпой красныхъ рясъ. Онъ задыхался въ кругу простертыхъ къ нему рукъ.

— Воздуха! — кричалъ онъ. — Отойдите!.. Уведите меня домой!..

Онъ отстранялъ всхъ властнымъ жестомъ воина, отталкивающаго непріятеля. Онъ не могъ перевести дыханія, но не хотлъ, чтобы каноники это видли. Онъ чувствовалъ ихъ радость, скрытую подъ наружнымъ испугомъ. «Уйдите!.. мн никого не нужно!..» Наконецъ, поддерживаемый своими приближенными, онъ направился къ лстниц архіепископскаго дворца.

Службу закончили впопыхахъ. «Пресвятая Два проститъ!.. Въ будущемъ году ее отпразднуютъ вдвое торжественне»…

На слдующій день, когда Габріэль всталъ посл утренняго сна, въ верхнемъ монастыр только и было рчи, что о болзни кардинала.

— Онъ при смерти, — сказала Томаса, которая ходила навстить больного. — На этотъ разъ онъ не выживетъ. Онъ хрипитъ, точно у него въ груди треснувшіе мха. Доктора говорятъ, что онъ не доживетъ до утра… Какое горе… и въ такой день!..

Женщины вздыхали и гнали домой дтей, чтобы не было шума въ собор.

Регентъ, обыкновенно равнодушный къ жизни собора, очень интересовался здоровьемъ кардинала, надясь, что въ день его похоронъ исполнятъ Реквіемъ Моцарта. Габріэль былъ равнодушенъ къ смерти архіепископа.

— Вотъ его Преосвященство умираетъ, Саграріо, — говорилъ онъ подруг, — а мы съ тобой, несчастные и больные, еще живы.

Когда закрывали двери собора, Габріэль спустился туда одинъ, такъ какъ Фидель былъ все еще боленъ.

— Ну, что съ кардиналомъ? — спросилъ Габріэль звонаря, который ждалъ его со связкой ключей въ рук.

— Умираетъ, — можетъ быть, даже умеръ.

И онъ прибавилъ:

— Знаешь, Габріэль, сегодня всю ночь соборъ будетъ освщенъ. Статуя Мадонны будетъ стоять всю ночь на главномъ алтар, и вс свчи будутъ зажжены вокругъ.

Онъ помолчалъ, точно не ршаясь продолжать говорить, но потомъ прибавилъ:

— Теб, врно, скучно одному… Можетъ быть я приду къ теб на часокъ…

Когда Габріэля заперли въ собор, онъ увидлъ, что алтарь горитъ яркимъ свтомъ. Онъ обошелъ весь храмъ и, убдившись, что нигд никто не спрятанъ, надлъ плащъ на плечи и слъ, поставивъ подл себя корзину съ провизіей. Онъ сталъ разсматривать черезъ ршетку статую Мадонны въ пышномъ одяніи, покрытомъ драгоцнными каменьями, съ ожерельями, серьгами и браслетами, сверкавшими камнями огромной цнности.

Когда наступила ночь, Габріэль полъ, потомъ взялъ принесенную съ собой книгу и сталъ читать. Часы медленно проходили, и каждые полчаса Габріэль подходилъ къ контрольному аппарату.

Ровно въ десять часовъ вдругъ тихо открылась одна изъ боковыхъ дверей. Габріэль вспомнилъ общаніе Маріано, но удивился, услышавъ шаги нсколькихъ человкъ.

— Кто идетъ? — крикнулъ онъ.

— Мы, — глухо отвтилъ голосъ Маріано. — Я вдь теб говорилъ, что мы придемъ.

Когда пришедшіе подошли, то при свт отъ алтаря Габріэль увидлъ, кром Маріано, также Тато и сапожника. Они принесли бутылку водки и стали подчивать его.

— Вы вдь знаете, что я не пью, — сказалъ Габріэль. — Но куда это вы отправляетесь такіе разряженные?

Тато быстро отвтилъ, что донъ Антолинъ заперъ двери въ девять часовъ, и что они вс ршили провести ночь въ город, и уже были въ кофейн и угостились на славу.

Вс трое были, видимо, навесел, и Габріэль сталъ ихъ упрекать, говоря, что пьянство унижаетъ бдняковъ.

— Ну, ужъ сегодня особенный денекъ, дядя, — сказалъ Тато. — Пріятно видть, когда умираетъ кто-нибудь изъ важныхъ. Я кардинала одобрялъ, вы знаете, но всетаки радъ, что и его часъ насталъ.

Они услись и стали громко разговаривать, особенно Маріано, безъ умолку болтавшій о богатств кардинала, о донь Визитаціонъ, о радости канониковъ.

Прошло около часа. Маріано пытался нсколько разъ прервать разговоръ, точно собираясь сказать нчто очень важное, но все не ршаясь. Наконецъ, онъ ршился.

— Послушай, Габріэль, — сказалъ онъ. — Время проходитъ, a y насъ еще много дла впереди. Уже одиннадцать часовъ. Нечего мшкать.

— Что ты хочешь сказать? — удивленно спросилъ Габріэль.

— Я буду кратокъ. Пора всмъ намъ разбогатть. Мы устали отъ нищеты. Мы — ты самъ это замтилъ — избгали тебя въ послднее время. Это оттого, что ты ученый, а настоящее дло могутъ сдлать только ршительные люди. Ты намъ говоришь все объ очень далекихъ революціяхъ, а для насъ важно только настоящее. Такъ вотъ что мы ршили. Ты одинъ сегодня сторожишь въ собор. Мадонна стоитъ на алтар, вся покрытая драгоцнностями, которыя обыкновенно заперты въ ризниц. Дло самое простое. Снимемъ съ нея вс украшенія и подемъ вс въ Мадридъ. Намъ нужно будетъ нсколько времени скрываться. Это нетрудно, въ виду связей Тато въ мір тореадоровъ, а потомъ удемъ заграницу. Ты всюду бывалъ, ты поможешь намъ устроиться. Потомъ удемъ въ Америку, продадимъ тамъ камни и будемъ вс богаты.

— Вы предлагаете мн совершить воровство! — съ ужасомъ воскликнулъ Габріэль.

— Воровство? Такъ что же такое? Вдь ограбленные — мы… У насъ съ дтства отняли всякую надежду на нашу долю счастья въ жизни… Да и кого мы грабимъ? Стату Мадонны не нужны драгоцнности, которыми она обвшана… а наши дти мрутъ съ голода… Скоре, Габріэль! Heчего терять времени.

Габріэль уже не слушалъ его, съ ужасомъ увидвъ, какая пропасть отдляла его отъ его учениковъ, какъ они въ своемъ невжеств, удрученные своей нищетой, ложно поняли его благородныя стремленія и видли въ его освободительныхъ идеяхъ предлогъ устроиться самимъ хорошо, хотя бы на счетъ ближняго. Въ нихъ слишкомъ сильно говорилъ голосъ эгоизма, и все, что они извлекли изъ его ученій, это — сознаніе своей нужды. Лишь бы самимъ спастись отъ нужды — объ остальныхъ несчастныхъ они не думали. Т, которыхъ онъ считалъ своими учениками, были такіе же люди, какъ вс. Гд найти высшій типъ человка, облагороженный разумомъ, способный на вс жертвы во имя солидарности, — гд человкъ свтлаго будущаго?

— Нечего терять времени, — повторилъ звонарь. — Намъ достаточно пяти минутъ, и тогда сейчасъ убжимъ вс вмст.

— Нтъ, — твердо сказалъ Габріэль. — Я не допущу этого. — И мн горько, что вы думали найти во мн сообщника.

— Довольно, Габріэль! — грубо прервалъ его звонарь. — Мы пришли предложить теб хорошее дло, а ты отвчаешь намъ руганью. Довольно болтать. Замолчи и слдуй за нами — мы силой поведемъ тебя къ счастыью. Впередъ, товарищи!

Они поднялись втроемъ и приблизились къ ршетк. Тато толкнулъ дверцы, и он раскрылись.

— Остановитесь! — крикнулъ Габріэль.

Видя, что онъ не можетъ отвратить ихъ отъ ихъ замысла, онъ сталъ между ними и алтаремъ. Но звонарь оттолкнулъ его.

— Убирайся! — крикнулъ онъ. — Разъ ты не можешь намъ помочь, предоставь намъ дйствовать однимъ… Ты, что-ли, боишься Мадонны? Мы вдь знаемъ, что она чудесъ не совершаетъ.

— Если вы подойдете къ алтарю, я позвоню…

При этой угроз сапожникъ схватилъ связку ключей, замахнулся ими и стукнулъ Габріэля по голов съ такой силой, что онъ упалъ на полъ, потерявъ сознаніе, и струйка теплой крови оросила ему лицо.

Онъ очнулся въ большой зал съ блыми стнами, куда солнце входило сквозь ршетчатое окно, на кровати подъ грязнымъ одяломъ. У него давило въ вискахъ, точно вся тяжесть собора давила ему голову. Онъ не могъ пошевельнуться и передъ глазами былъ красноватый туманъ.

Онъ увидлъ наклоненную надъ собой голову въ полицейской треуголк, съ огромными усами. Очевидно, какъ только онъ пріоткрылъ вки, его хотли допросить. Какой-то господинъ въ черномъ сюртук подошелъ къ его кровати въ сопровожденіи двухъ другихъ съ портфелями подъ мышкой. Этотъ господинъ, видимо, что-то сказалъ; Габріэль видлъ, какъ шевелились его губы, но ничего не слышалъ. Затмъ глаза его сомкнулись.

Когда онъ снова поднялъ вки, ему показалось, что онъ видитъ брата Эстабана, окаменвшаго отъ ужаса, среди группы полицейскихъ, и еще боле смутно увидлъ черты своей нжной подруги, Саграріо, которая глядла на него съ безконечной любовью. Больше онъ уже ничего не увидлъ. Глаза его закрылись навсегда. Въ самую минуту смерти раздался голосъ у его постели:

— Негодяй! Теперь мы его выслдили. Сведемъ, наконецъ, съ нимъ счеты!

Но никакихъ счетовъ уже съ нимъ не сводили. На слдующій день тло его вынесли въ покойницкую, чтобы похоронить его въ общей могил, — и тайна его смерти ушла вмст съ нимъ въ землю, гд хоронятъ вмст все величіе, и все безуміе, и все горе человческихъ жизней.

Content

Висенте Бласко Ибаньесъ
Толедскій соборъ
Романъ
Переводъ съ испанскаго Зин. Венгеровой
Книгоиздательство "Современныя проблемы"
Москва.- 1911

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI