Ольбик Александр Степанович

Дублет из коллекции Бонвивана

Смерть никого не минует,

убийцы спешат вслед за убитыми.

Сенека

Глава первая

Владимир Ефимович Рощинский страдал тучностью. При росте ста семидесяти сантиметров он весил почти полтора центнера, что по мнению соседа делало его похожим на империалиста Черчилля. Не хватало только сигары.

Он родился накануне Пасхи и цыганка, гадавшая матери, предсказала, что ее сын будет знаменитым и богатым.

Он жил в зеленом деревянном домике, погруженный в неистребимую апатию, молчаливо, без надежды когда-либо изменить свое однообразное существование. Но с ним он уже давно свыкся и, как будто назло всему миру, нес свою персону по жизни с неподражаемым достоинством, что опять же тому же соседу дало повод прозвать его толстопузым павианом.

В привокзальном киоске, где работала его хорошая знакомая Анна Авдеева, Рощинский покупал свежие газеты. Проходил в дальний конец перрона, садился на уже обжитую скамейку и подолгу сидел на ней, провожая и встречая редкие электрички. Газеты в это время он не читал, оставлял на вечер, чтобы уже лежа в постели, не спеша, насладиться успокаивающим нервы чтивом.

В каком-то смысле он был таинственной личностью. В приморском городе он появился внезапно — в один прекрасный апрельский день, на такси, с небольшим чемоданом в руках. Никто никогда не видел, чтобы Толстяк завозил в дом мебель или какую-то необходимую в быту утварь. А объяснялось все просто: он приобрел дом вместе со всеми его потрохами — добротной, из орехового дерева, немецкой мебелью, посудой, садовым инвентарем и, конечно же, ванной и телефоном.

Когда жилье Рощинского погрязало в пыли и мусоре, он звонил Авдеевой, и та, дважды в месяц, за «полставки» вычищала и вылизывал каждый, даже самый потаенный, уголок обители. По субботам стирала постельное и нижнее белье, гладила его рубашки, после чего разрешала увести себя в ванную. Это тоже был своего рода ритуал, которого Рощинский неукоснительно придерживался. Он с нетерпением ждал, пока Анна Александровна заканчивала работу, сам наливал в ванну горячей воды, добавлял в нее хвойного экстракта и, измерив термометром воду, довольный окликал женщину: «Аня, все уже готово! Я жду…»

Раскрасневшаяся и смущающаяся, она входила в ванную комнату, окунала в воду руку и, как будто сердясь, говорила ему: «Отвернись!» Он отворачивался к туалетной полке с полным набором импортного шампуня и покорно ждал. И когда на его босые ноги начинала литься горячая вода, он знал — Анна Александровна благополучно погрузилась в ванну.

С мочалкой и шампунем в руках Рощинский приступал к омовению своей прислуги. Сначала он тер ей руки, тщательно и сосредоточенно, как будто счищал с них следы дегтя, потом переходил на шею, грудь. Он любовался не по годам ладной фигурой женщины, иногда щекой прикасался к ее теплому влажному телу и с оттенком старомодной галантности нежно целовал ее в плечо, гладил ее большие коричневые соски, живот и то место, из-за которого начинаются войны и случаются гениальные открытия. На большее он не претендовал: возраст и целый букет недугов были для полноценного секса непреодолимой преградой. И когда процедура заканчивалась, он, пыхтя, ставил перед ванной меховые тапочки. Потом он их возвращал себе под кровать, но по субботам они были неизменным аксессуаром банного дня.

После того как с его помощью она облачалась в стеганый японский халат, Рощинский оставлял ее одну перед зеркалом. Пока Анна Александровна сушила феном волосы и приводила в порядок лицо, хозяин готовил ужин. Себе — геркулесовую кашу-размазню, для сотрапезницы — гренки с сыром и бананами. Иногда — омлет с ветчиной или жарил куриное филе с аджикой. Затем они пили чай и смотрели телевизор. Иногда Рощинский доставал из бюргерского буфета бутылку ликера «Мокко», и они из маленьких серебряных рюмочек причащались им, словно после исповеди.

В десять вечера — и ни минутой позже или раньше — посиделки заканчивались, и хозяин дома клал на стол перед Анной Александровной пятьдесят долларов. Вначале она искренне отказывалась брать «такие крупные деньги», но постепенно он ее приучил к столь щедрому вознаграждению.

Дважды в год они посещали оперный театр и в такие дни Рощинский надевал свой необъятных размеров костюм-тройку, в нагрудный карман пиджака засовывал уголок белого платочка, а на грудь — непомерной длинны бордовый, с криво повязанным узлом галстук…

Вот и все, пожалуй, развлечения, которые Рощинский себе позволял и которыми на протяжении всей последующей недели питал свое воображение. Спроси его кто-нибудь о том, почему за столь малопроизводительный труд он вознаграждал так щедро, Владимир Ефимович, вероятно, ответил бы сакраментальным: «За удовольствие надо платить».

Однако, прежде чем положить ставку своей прислуге, он тщательно подсчитал, во сколько обойдутся ему такие визиты в течение года. При этом он не выпускал из виду свое некрепкое здоровье, тоскливое одиночество и прихоти жизни, от которых, увы, никто не застрахован.

Ближе Авдеевой у него в этом городе никого не было, а потому в своих расчетах относительно оплаты ее услуг он не мелочился. Иногда даже подумывал увеличить единовременную ставку до семидесяти долларов. Впрочем, расходы эти могли быть и в два, и в пять раз больше, что так же не было бы обременительно для его бюджета, им же самим на глазок оцененного в… Впрочем, он и сам толком не знал, сколько у него этого бюджета.

Однажды она его спросила — почему он не обзаведется семьей и был ли он когда-нибудь женат? Долго надувал щеки Рощинский, вроде бы не ответить — можно обидеть эту замечательную женщину, а ответить — значит, всколыхнуть воспоминания, которые и без того ядовитой змеей каждый вечер кусают его душу.

— А ты пойдешь за меня замуж? — вместо ответа спросил Толстяк.

Авдеева тоже не из находчивых. И тоже отгородилась от него долгой паузой.

— А мы с тобой, Володя, и так вроде бы как вместе живем. Да и в наши годы…

— Да перестань ты, Аннушка, кокетничать, ты еще молодая женщина, и тело у тебя как у девушки…

Она зарделась, ей такие разговоры ни к чему.

— У меня одна забота — вырастить Татьяну, выучить…

— Так вся жизнь пройдет, а результат?

— Она выйдет замуж, родит внука…

А у Рощинского от таких разговоров все внутри скисло и ему позарез захотелось остаться одному. И когда Авдеева уехала и он остался наедине с пустой тишиной, первой мыслью было достать старый альбом и пострадать над ним. Хотя понимал, насколько это опасно так пристально вглядываться в свое прошлое. И все же какое-то горько-сладостное чувство его одолело и он, отдыхиваясь от натуги, открыл нижний ящик комода и извлек оттуда фотоальбом, в жестком коричневом переплете. И долго держал его на коленях, медлил, словно пловец, не решающийся войти в холодную воду. А рука оказалась быстрее его опасений: перевернула обложку и взгляд лег на небольшую черно-белую фотографию, на которой они со Златой, в первый год женитьбы, стоят на фоне раскидистого ливанского кедра, что в Никитском ботаническом саду. Он в светлой сетчатой футболке, она в полосатом платье, пляжной с бахромой панаме, из под которой виднеется затененное лицо.

У Златы большие черные глаза и маленький нос и полные, словно резцом художника исполненные губы.

Рощинский провел ладонью по фотографии, затем нагнулся и прижался щекой к изображенным на снимке милым существам. На других фотографиях тоже Злата: в зимнем пальто с большим меховым воротником, в котором прячет лицо. Но улыбка заметна и, кажется, она освещает все пространство вокруг нее. А вот и он собственной персоной — сорокалетие, которое они отмечали в ресторане «Пекин»…А кто же их фотографировал? Наверное, официант или же сам завзалом, с которым у Рощинского были деловые отношения. Затем пошли фотографии ее матери, тетки — никого уже нет в живых. Похороны близких, рождение дочери…Ага, вот и дочурка Ника, она в теплом меховом капюшончике на коньках. Стоит нетвердо, потому что абсолютно не спортивная, тонкие ножки в раскорячку, на лице смешливость от своей неуклюжести. «Сколько ей тут лет? — спросил себя Рощинский. — По-моему, это 66-й год, я еще работал на авиационном заводе. А, вот и ты, голубчик собственной персоной, после лагеря, худой, как щепка…сейчас бы мне эту кондицию…»

И наконец, он дошел до того, самого последнего снимка, который он получил от фотографа, работающего на полставки в санатории «Самшит». Черноморское побережье пленяет, но последнее изображение любимых на фоне субтропического пейзажа — самый устрашающий круг ада. Под снимком надпись: «Гагры, 1988 год». Он положил альбом на подоконник и отправился на кухню пить сердечные капли. И чтобы нервы привести в равновесие, принял две таблетки релаксатора. Потом он прилег на диван и, ощущая подступающую легкость и теплоту к сердцу, воздушно поплыл.

Его очаровывал и звал куда-то сладостный сон. Как будто на сочинском автовокзале он провожает на экскурсию Злату с дочерью Никой — голубоглазой, стройной девчушкой. На ее голове пляжная, с большими мягкими полями и бахромой, шляпа, затеняющая, как у матери, лицо, когда они со Златой были в Крыму…

Они обе стоят в густой тени шелковицы, в руках у Златы пляжная сумка, на которой она сама вышила крестиком их московский дом на Старом Арбате.

Во сне он точно знает, что провожает своих любимых в последний путь, но никак не может найти слова, чтобы это им объяснить. И от этой невысказанности его томит страшная тоска и он взглядом пытается что-то им сказать, но в это время подъехал красно-синий экскурсионный автобус «Торпедо». Верх у машины был открытый и потому он долго смотрел на удаляющиеся головы своих милых сердец и махал, махал им рукой.

Во сне он знает, что из этой поездки на озеро Рица возвратилась только полуистлевшая в огне пляжная сумка, в которую какой-то человек какого-то государственного учреждения сложил все, что осталось от его Златы и Ники. Среди вещей — босоножка дочери. Она источает запахи гари. В газетном клочке он нашел золотую розочку с гранатом, которую он подарил Злате на ее тридцатилетие.

После гибели в автомобильной катастрофе любимых людей, Рощинский превратился в ходячий ледяной склеп. А чтобы не сойти с ума, он подолгу сидел один в комнатах и слушал любимые старинные романсы Златы: Вертинского, Козина, Изабеллы Юрьевой и более поздние — в исполнении Брегвадзе…Они, как сладкий сон, дурман очаровывали и пьянили его воображение, делая действительность более или менее сносной для дальнейшего существования.

Однажды, в особенно синий вечер (а такие вечера бывают в середине апреля), он прошел по знакомой, засаженной жасмином и липами улице и по деревянным мосткам спустился к морю. Слева, ближе к спасательной станции, он давно облюбовал оранжевую скамейку, повернутую в сторону горизонта. Компанию ему составили вороны с чайками и нырками. Вороны что-то отыскивали в морских водорослях, которые в изобилии выбросил на берег последний шторм, чайки, семеня своими субтильными лапками, ловили на ходу мошкару. А сколько в них было стройности и грации! И, наверное, не меньше сиротливости и непреходящего чувства голода…

Рощинский смотрел на море, на далекие маяки и ждал заката солнца. И, глядя на светило, к нему пришла странная догадка, каким-то мистическим образом связанная с ним самим и с ТЕМ, ради чего он последние годы жил и чему верой и правдой служил. Он думал, возможно, не новую, но для него, безусловно, впервые открывшуюся мысль: эта безумно раскаленная, непередаваемо животворная и так необходимая всему сущему звезда, рано или поздно погаснет. Случится это через миллион или миллиард лет — это неважно, важно другое: наступит ничто и это ничто, спроецированное из того непостижимого далека, назначает всему другую цену.Что-то обесценивает до нуля, а что-то подымает до гигантских расценок. Материальное, конечно же, девальвирует, а дух, душу наполняет особым смыслом, особой гармонией.

И он подумал, как будто это произойдет еще при его жизни, что тогда их пути со Златой никогда не сойдутся в другом мире и это было для него буквально непереносимым чувством. И чтобы не думать, Рощинский, обратил свой взор на играющих в футбол подростков, их нехитрые финты, окрики, смех — и все встало на место: море осталось обычным морем, чайки — птицами, а не жертвами вселенского катаклизма и солнце — слепящим глаза шаром, который через минут сорок скроется за горизонтом. А пока это представляет собой непередаваемо прекрасное зрелище, между прочим, навевающее сладкую печаль, ибо они со Златой и Никой не раз провожали на этом пляже заходы солнца…Возможно даже, сидели на этой самой скамейке…Да нет, слишком много с тех пор прошло времени, дождей, восходов и закатов…

И как-то незаметно его мысли перекочевали к собственной жизни, делам мирским, будням, от которых, как ни фантазируй, никуда не уйдешь. Прикинул, что надо, по возвращении домой, купить на ужин, и не забыть зайти в аптеку, ибо запас корвалола почти уже весь кончился. И не мог он не вернуться мыслями к тому, что захоронено под пустой собачьей будкой и вспомнив об этом, ругнул себя за лень, беспечность и дал себе слово — завтра же сходить в охранную фирму и установить в доме сигнализацию.

Вернувшись домой, Рощинский зашел в кладовку, бывшую коптильню, и запер за собой дверь. Он сел на старый диван, с выступающими пружинами, и так сидел, бездумно глядя на замутненное, узкое оконце на противоположной стене. Затем он, подняв с земли позеленевший от времени примус, отложил его в сторону и, взяв в руки саперную лопатку, принялся копать. То, что он хотел найти, было зарыто на глубине сорока-пятидесяти сантиметров. Это был небольшой целлофановый пакет, из которого он вынул еще один перетянутый бечевкой сверток и стал его разворачивать. На диван легли пачки долларов и Рощинский, послюнявив, пальцы принялся пересчитывать деньги. Их было много, и потому закончил он работу не скоро, его короткие толстые пальцы не очень проворно справлялись с ревизией.

Пересчитав и уложив пачки на место, он аккуратно их опустил в ямку и присыпал желтоватым песком. Притоптал ногой грунт и сверху кинул кусок толи, а на нее — примус…Он подумал, чтобы такую же ревизию провести основному его кладу, сокрытому во дворе, но отложил затею — устал, слишком волнительный был день…

Ему вспомнился один разговор с Авдеевой. Это, кажется, было на третью субботу, когда он с ней рассчитывался за уборку. Возможно, к этому вопросу ее подвигли 50 долларов, которые он ей заплатил: «Вы, Владимир Ефимович, наверное очень богатый человек, если можете так много платить…» А что он ей тогда ответил? Что-то вроде отговорки: «Богатый Рокфеллер, а я так себе…Но милостыню просить не буду…» Не мог же он ей пересказывать одиссею с советскими облигациями, которые он скупал по дешевке и складывал в пухлые чемоданы. Они находились у него под кроватью, были сборниками пыли и Злата часто его за это ругала. Да и не верила, что когда-нибудь этот «бумажный хлам» себя окупит сторицей. Идея в общем-то простая, как выеденное яйцо. Рощинский был неглупым человеком и прекрасно понимал, что советская власть взятое в долг у населения, обязательно вернет не в этом, так в следующем году.

Играя на человеческом стремлении иметь синицу в руках сегодня, Рощинский развернул широкую кампанию по скупке облигаций займа 1948-1957 годов. Часто бывая в командировках, он обзавелся посредниками, которые поставляли ему искомые бумаги, да и на стройках, на которых работал, он легко находил кандидатов поменять ценную бумагу в сто или двести рублей на бутылку пива или стограммовку, которые по утрам для некоторых дороже родной мамы. И пришла пора или, как он про себя говорил, — настал момент истины, когда государственные сберкассы стали скупать облигации по номиналу. Вот тут и открылись пыльные чемоданы Рощинского, а из них выпорхнули тысячи, сотни тысяч рублей, которые он тут же переводил в золото и драгоценные камни. Но не только из этого складывались его капиталы: на появившиеся деньги он организовал не один цех по производству бижутерии, художественных свечей, женской одежды с люриксом и джинсовых брюк.

Расскажи он об этом Авдеевой, кто знает, как бы она отреагировала — может, эта праведница перестала бы к нему приходить, что для него было бы настоящей утратой.

…Он часто подходил к фотопортрету Златы, который в серебряной рамке висел в прихожей, и целовал его, гладил по стеклу рукой. В ящике трюмо остались ее вещи: маникюрный прибор, коробка с пуговицами, катушками ниток и маленькая подушечка с иголками. В углу, за шкафом, стояла старая швейная машинка, на которой она иногда шила, тоже осталась нетронутой, какие-то квитанции, записка, написанная ее рукой перед самым отъездом в Сочи: «Володя, пообедай без меня, я сегодня задержусь на лекции о международном положении». И много ее кофточек и платьев так и остались висеть в шифоньере, куда он почти не заглядывал. Боялся, что умрет от волнений.

Однажды наводя порядок на антресолях, он нашел маленький чемоданчик, в котором хранились вещи ее отца, тоже Владимира… Владимира Ароновича Непомнящего… Очень поношенная шапка-ушанка, кожаные коричневые перчатки с кнопками, тоже сильно потраченные временем, ибо их он привез после войны из Чехословакии, очки с черными дужками и часы в форме кирпичика — швейцарские, с отлупившимся никелем. И когда Рощинский повернул заводную головку вполоборота, секундная стрелка ожила и часы, после двадцатилетнего перерыва, снова начали отсчитывать вечность…И это больше всего поразило Рощинского. Все вещи тестя, кроме этих швейцарских часиков, он выбросил, а «кирпичик» положил на полку секретера. И не забывал каждый день их заводить…

И однажды, пребывая в страшной меланхолии, а было это на 8-е марта, он надумал изменить свою жизнь самым кардинальным образом. Он решил переместить свое бренное тело в те места, где они со Златой впервые встретились и где им было несказанно хорошо. Это был приморский городок на Балтике, куда он в молодости ездил отдыхать и где познакомился с москвичкой Златой. Тогда она была замужем за режиссером телевидения, но жизнь не сложилось и на этом перепутье и произошла их встреча. «А что меня в Москве, собственно, держит? — спрашивал себя Рощинский. — Да ничего, все, что мне нужно, у меня есть… А там море, улочка, где я ее впервые поцеловал, море, вдоль которого мы гуляли и любовались заходом солнца…Тишина и покой, а что мне еще надо?»

Однако не сразу он созрел для смены «площадок». Опять свою главную роль сыграл случай. Один из цеховиков, возглавлявший подпольную мастерскую по пошиву джинсов, попался в лапы ОБХСС. Это была женщина, очень деловая, но не очень стойкая. И потянула она за собой Рощинского. Начались допросы, очные ставки, из чего, впрочем, Рощинский не делал особой трагедии. Все-таки отвлечение от мрачных дум, хоть какое-то разнообразие… Но тем не менее боролся со следствием, идти за решетку не хотелось. Однако и «золотой» адвокат не помог: срок в общем-то пустяковый — год ИТК общего режима, но как урок — незаменимый.

Пожалуй, с тех пор в нем что-то изменилось, как будто вокруг него опустились какие-то плотные жалюзи и он остался наедине со своей оболочкой. И вывел для себя две, как ему казалось, бесспорные истины: никогда в делах не связываться с женщиной и никогда больше не попадать в тюрьму. Там постоянно горит свет, душно и унизительно.

Выйдя на свободу, он снова взялся за свое: его уже не устраивали случайные кольца или зубные коронки, золотые часы, переставшие ходить, золотые монеты — он все чаще и чаще стал заглядывать в антикварные лавки и ювелирные магазины. И как-то незаметно потянуло на старинные иконы. Для этой цели он даже обзавелся кооперативным гаражом, где с надлежащей подсветкой оборудовал неплохую галерейку. Сосед по гаражу не один раз у него допытывался: «Владимир Ефимович, не поторопились ли вы с гаражом, не купив машины?» На это Рощинский уклончиво отвечал: «Я уже пять лет стою в очереди и вот-вот жду извещение на „Жигули“. А вы ведь знаете, как порой бывает — машина есть, нет гаража, есть гараж, нет машины…»

Соседа такое объяснение вполне удовлетворило. Хотя любой мало-мальски наблюдательный автолюбитель сразу же заметил бы, что легче верблюда протащить в игольное ушко, чем Рощинского втиснуть за руль «Жигулей».

Однажды, зимой, поутру он заметил возле своего гаража натоптанное пятно, следы электросварки, дужку от навесного замка и открытую дверь… Рощинский ринулся вовнутрь гараж, отчетливо понимая, что стряслось худшее, что его галерея стала жертвой грабежа, а когда он увидел пустые полки, сердце его зашлось в удушье и, казалось, наступил конец света. Он опустился на холодный цементный пол и пришел в себя только под вечер. Владимир Ефимович отморозил ногу и щеку, на которой лежал на цементном полу.

Выйдя из больницы, он начал готовиться к отъезду. По объявлению нашел подходящий вариант с покупкой дома и в апреле, с небольшим чемоданом в руках, он прибыл в город своей мечты, не подозревая, что он же станет и его последней географической точкой пребывания на этом свете…

…Перед сном Рощинский вставлял в старенькую «Электронику» аудиокассету и под мелодии романсов и песен «прошлых лет» старался уснуть. Закрыв глаза и подтянув до подбородка одеяло, он уносился сознанием в мешанину образов — в свою прошлое, которое тихо исходило из динамика магнитофона: «Вечер, шумит у ног морской прибой, грустно поют о прошлом волны…»

А волны и в самом деле шумели, но этого Рощинский не слышал: на разноцветном воздушном шаре он поднимался над зеленым полем, которое испещрено желтыми откосами и белыми, выгоревшими на солнце бесконечными дорогами…

Глава вторая

Рощинскому показалось, что к дому подъехала машина. Вытянув короткую шею, он стал выжидательно прислушиваться. Безотчетное беспокойство подняло его с места и он подошел к окну. Однако кроме нахохлившегося куста сирени и части забора он ничего там не увидел и это, успокоив душу, заставило вернуться на место. Он продолжил пить чай из большой чашки, без сахара, вприкуску с белыми сухарями. Но снаружи опять что-то громыхнуло, дверь с шумом распахнулась и через мгновение на пороге нарисовались незваные гости. Их было четверо: двое в милицейской форме и столько же в гражданском одеянии.

— Кто тут Рощинский Владимир Ефимович? — довольно развязно спросил тот, на ком была надета капитанская форма.

— Допустим, это я, — отодвигая от себя кружку, смиренно ответил хозяин дома, и с трудом поднялся с табуретки.

— Обыск, — объявил ему. — А это, — жест в сторону гражданских, — понятые, прошу любить и жаловать…

— Как обыск? — ослабевая в коленях, промямлил Рощинский.

— Обыкновенный, законный, — отрезал капитан. — И хочу предупредить, что добровольная помощь органам может смягчить вашу участь и избавить моих людей от лишних трудозатрат…Поэтому давайте без обиняков…где у вас тут запрятано золотишко, брильянты и прочая зелень?

Под старой клетчатой рубашкой Рощинского заструились липкие ручейки пота. Его полное одутловатое тело начала забирать дрожь.

— Хотелось бы знать, по какому праву произвол? — едва сдерживая себя, спросил он. — Я что — преступник или вы имеете основания для…

— Пианиссимо, господин Рощинский! — сказал тот, который в милицейской форме. — Ничего страшного пока не произошло, нас интересует лишь то, что нажито нечестным путем. Где ваш тайник?

Рощинский видел, что в действиях непрошеных гостей была какая-то суетливость, так противоречащая обстоятельности сыска. А он-то это уже проходил…

— Все при мне, — он хлопнул себя по ляжкам, изображая на лице полную отстраненность от мира. Про себя подумал: «Мы напасали, а вы пришли да взяли…У долговязого такая рожа, что сама на пулю нарывается.» — Нет в моем доме никаких тайников…И не мешало бы взглянуть на ордер, если, разумеется, таковой у вас имеется…

Ему сунули под нос бумажку и он увидел неразборчивую печать и подпись прокурора, сделанную хоть и витиевато, но обыкновенным «шариком». «Ни один уважающий себя законник шариковой ручкой такую бумагу подмахивать не будет», — сказал себе Рощинский и ощутил некоторое облегчение.

Шмон начался с комнаты, примыкающей к кухне. Он заметил, что у того, кто с лейтенантскими погонами и который так бесцеремонно роется в комоде, не сходится ворот милицейской форменки. Она ему явно мала. Правда, галстук это почти скрывает, но сбоку, особенно когда этот тип наклоняется, хорошо видна не застегнутая верхняя пуговица.

Рощинский взглянул в окно и на обочине дороги увидел темно-синий джип с толстым, выдвинутым вперед никелированным бампером.

Он незаметно, на полшага, придвинулся к окну и это позволило ему расширить сектор обзора. Дальше улица была пустынна, не считая подростка, гоняющего на велосипеде. «Сейчас, сизые голуби, я сыграю вам мыльную оперу в одном акте», — пообещал гостям Толстяк и, схватившись за сердце, начал падать на стул.

— Отставить цирк! — рявкнул капитан и откинул на затылок фуражку. — Лейтенант, дайте подозреваемому воды…

Тот, у которого форменка не по росту, кинулся на кухню, где через мгновение зашумела в кране вода. Рощинский сквозь полуприкрытые веки видел, как к нему приближался лейтенант с ковшиком в руках. Он впился взглядом в массивный перстень, надетый на средний палец «милиционера». Машинально про себя отметил: «Червонное золото с агатом, огранки кабошон».

Рощинский отпил глоток воды, глубоко вздохнул и в ноздри ударил кислый перегар, смешанный с табачными запахами. От отвращения его передернуло. Последние сомнения покинули хозяина дома: «Меня трясут „кровельщики“, органы работают солиднее…А это обыкновенный гоп-стоп…»

— Оклемался, дед? — дернул его за плечо капитан.

— Вон в том ящичке лежит нитроглицерин, — обратился Рощинский к тому, кто поил его водой.

— Мы тебе не «скорая помощь», — кривая ухмылка сломала часть лица капитана. И Владимир Ефимович разглядел в ее изломе превосходные белые зубы. «Зверь, — подумал он, — такой сыч вопьется клыками и спасибо не скажет.»

Он видел как из шкафа стали вылетать его простыни и пододеяльники, как чужие руки скидывали с вешалок его большие тяжелые одежды, бросали их на пол, ходили по ним. Один из гражданских, как будто нарочно, топтался на белой, в синюю полоску, сорочке Рощинского.

Из задней комнаты вышел второй «милиционер» и, обращаясь к «капитану», сказал: «Здесь одно старое барахло…Что будем делать с телеаппаратурой?»

— Все тащите в машину! — рукой, в которой была зажата сигарета, он указал на стоящие в углу телевизор с видеомагнитофоном. — Прощупайте все углы и устройте шмон в кладовке…Не верю, чтобы у этого барана оказался пустой курдюк…

— Может, чтобы дядя стал разговорчивее, позвать на помощь нашего правдолюбца?

— Не возражаю…Давай его сюда, — с готовностью поддакнул «капитан». — Мне тоже кажется, что этот пикадор собирается корчить из себя молодогвардейца…

Один из гражданских, сухой как вобла, достал из-за пазухи небольшой паяльник и начал глазами искать розетку. Вскоре Рощинский почувствовал запах раскаленного металла, который однозначно исходил от «правдолюбца». Он понял: промедление для него хуже смерти. Он был способен на многое только не на пытку. Его правая рука, которая была ближе к окну, сунулась за штору и, нащупав шероховатый рисунок обоев, заскользила вверх… Затаив дыхание и прикрыв глаза, он взял в руки нечто, приподнял, как поднимают пальто, прежде чем снять его с вешалки, и уже не таясь, с шумом выдернул руку из-за шторы. На непрошеных гостей хищно глянул трехствольный обрез бельгийского «франкота». Узрев это дивное диво, «капитан» колебался лишь мгновение. С криком «кабан, брось пушку!» он рванулся к окну. И почти дотянул до него, однако, в этот момент правый ствол обреза грозно брызнул волчьей картечью. Ковер сплошь покрылся осколками былой роскоши Рощинского — антикварной люстры с 3682 хрустальными подвесками. Выстрел был настолько убедительный, что вся банда, как по команде, распласталась на полу.

Рощинский восседал на стуле, устроив тяжелый ствол обреза на его спинке. Он видел как «капитан» сгруппировался для прыжка. Толстяк сквозь зубы процедил: «Предупреждаю, я не в том настроении, чтобы отвешивать вам поклоны…»

Мысленно он выбрал новую мишень, по которой , с целью устрашения, будет стрелять: большое овальное зеркало, висящее в простенке между дверью и бельевым шкафом.

Начал допрос с «лейтенанта».

— Я спрашиваю, сосунок, по чьей наводке сюда притащились?

Однако вопрос повис в воздухе: главарь с ловкостью степного кота перевернулся на спину и в руках у него заворонел пистолет. В сноровке они почти уравнялись: выстрелы прозвучали одновременно, хотя бас «франкота» поглотил вероломный фальцет браунинга. Картечь прошла по касательной с вытянутой рукой бандита, оторвав от нее пистолет вместе с пальцами. На зеркало легли густые пятна крови. Зажимая раненую кисть, «капитан» начал рвать зубами рукав форменки. «Ага, каторжник, — подумал Рощинский, — это в их привычках по всякому поводу клацать зубами…»

— Ну, я жду… — голос его выровнялся, в нем уже не было угрозы и натиска. — Чистосердечное признание облегчит вашу участь, — процитировал Толстяк недавно сказанное «капитаном».

Чтоб ты сдох, кабан! — главарь поднял умытое кровью лицо. — Мы могли тебя давно пришить, но не были уверены, что сами найдем металл…

Голос его был глухой, однако слова звучали довольно отчетливо. Он продолжал:

— На твоем месте мог оказаться любой другой, но именно на твоей харе написано, сколько унций золота и каратов находится в твоем зобу.

— А что ты скажешь, маргофон? — обратился Рощинский к «лейтенанту».

— Я не в курсе, — с пионерской готовностью откликнулся ряженый милиционер. — Идея его, — он указал на раненого главаря, — его идея, моя машина, а это — статисты…

«Капитан» перестал рычать и бить истерику. Почти смирившись с участью, заметил:

— Мы тебя, кабан, застолбили при покупке платинового портсигара…И нам все равно, кто оказался бы на твоем месте. Решили сходить к тебе…

Рощинский с олимпийским спокойствием стал перезаряжать обрез. Два патрона он взял в коробке стоящей на подоконнике.

— К вашему сведению, орлы, я не покупал портсигар, а лишь к нему приценивался. Так что вы меня не за того приняли…А сейчас давайте-ка выворачивайте свои карманы, сымайте обувку и ремни со штанов. Только делайте это как можно шустрее, у меня немеет палец на курке…

Но ведя разговоры, Рощинский на мгновение выпустил из виду малозаметного, с испитой рожей, «понятого». Тот быстрой ящерицей приблизился к Толстяку и взмахнул рукой. Но, видимо, Бог берег хозяина дома: в последний миг он ухватил глазом длинный голубой клинок, змеей приближающийся к его сонной артерии. И «франкот», словно живое существо, мгновенно отреагировал на опасность. Его стволы сместились вправо и один из них в упор расстрелял нападавшего.

Человека отбросило назад, что-то липкое, неопределенного цвета разлетелось по сторонам. «Лейтенант» от такого зрелища аж взвыл. Он отвел взгляд от человека, который на его глазах остался без головы. И только Рощинский, не меняя позы, спокойно взирая на происшедшее, заявил: «Теперь, надеюсь, вы понимаете, что тут не рождественская распродажа шмоток…»

Главаря по приказу Рощинского обыскал второй «понятой». На ковер легли ключи, зажигалка, пачка сигарет, портмоне, из которого посыпались деньги и какие-то бумажки. Толстяк видел, что обыскивающий человек свое дело делал недобросовестно и он ему попенял: «Слышь, маргофон, ты не стесняйся, поройся у него в нагрудных карманах…» И верно, в одном из карманов милицейской тужурки находилось удостоверение и несколько визитных карточек.

— Давай это добро сюда, — приказал он «понятому». — И даю вам на сборы две секунды…Убирайтесь, пока я не передумал…

Он держался из последних сил. Его несло по какому-то жуткому кругу и, казалось, еще немного и центробежная сила оторвет ему голову. Он уже почти был без сознания, когда банда уносила ноги. Когда затихли шаги, он вдруг обмяк, придавленный к стулу какой-то чудовищной силой. Из его свинцово-тяжелых рук выскользнул и стукнулся об пол обрез.

И сам хозяин дома, потеряв равновесие, тряпичной куклой отдался силам гравитации, упав на бок рядом со стулом.

Сколько времени он пролежал без сознания, Рощинский не знал. Пришел в себя уже в сумерки. Он долго не мог понять, где он и что делает на полу. Но, увидев рядом безголовое туловище человека, он все вспомнил. Его начал бить озноб и Толстяк снова погрузился в муторное беспамятство. Ему мерещился огромный крокодил, в широко открытую пасть которого залетали маленькие с синими крылышками птички. Он поднял камень и запустил им в крокодила, но тот вдруг превратился в «капитана»…

Когда Рощинский окончательно пришел в себя, он пополз на кухню и каким-то неимоверным усилием воли дотянулся до полки с лекарствами. Потом он согрел чайник и выпил несколько чашек крепкого чаю. С трудом передвигая ноги, он вышел в другую комнату и начал набирать номер телефона Авдеевой.

…Он долго держал в руках трубку, прислушивался к назойливо громким гудкам и не мог решиться позвонить. Труп, находящийся в другой комнате, нес угрозу всей его более или менее устоявшейся жизни.

Рощинский положил трубку на рычаг, потер рукой грудь, где ныло и страдало сердце, взглянул через окно, за которым по-прежнему царила сиротливая будничность. Он поморщился, покашлял в кулак, как бы разгружаясь от остатков пороховой гари в легких, и снова взялся за трубку. И когда в ней послышался ровный, но с вопросительной интонацией голос Авдеевой, он сказал:

— Аня, видно, циклон приближается, сердце… а может, нервишки пошаливает… — он помолчал, прикрыв веки. — У меня кончился «седуксен», привези что-нибудь успокоительное.

Встретил Авдееву на крыльце. На ней был темно-синий английского покроя костюм, к которому так подходили ее русые волосы, забранные сзади в «пирожок», скрепленный простенькой заколкой. Однако в глазах светилась настороженность, причину которой, наверное, и она сама еще не знала.

— То, что ты сейчас услышишь, воспринимай как идиотский фильм, — Рощинский обнял женщину за плечи и попридержал на самом пороге. — Аня, дальше не ходи, дело серьезное и, боюсь, с ужасными для меня последствиями.

— Ты так говоришь, как будто убил человека…

— Ты не ошиблась, — Рощинский рукавом рубашки вытер вспотевший лоб. — Здесь, в моем доме, действительно произошло убийство.

Он увидел как Авдеева отступила от двери и тяжело опустилась на крыльцо. Закрыла руками лицо и так сидела до тех пор пока Рощинский не закончил рассказ.

— У меня просто не было выбора…Нож того ублюдка был настолько близко от меня, что я почувствовал, как он разрывает мне сонную артерию…

— И ты никого из них раньше не знал? Значит, все произошло случайно? Какой-то сумасшедший дом, — женщина заплакала.

— Плачь не плачь, а труп надо из дома убирать. Самому мне с этим не справиться…

— И ты для этого меня позвал? — Авдеева подняла заплаканное лицо, искаженное страдальческой гримасой.

— Да Бог с тобой, Аня! Да я…Я сам зубами потащу этого кретина, но никак не ты…Я о другом веду речь…Может, у тебя есть кто-то на примете, я хорошо заплачу…

Оба долго молчали.

Из водосточной трубы назойливо стучали капли, метрономом отсчитывая траурные доли такта.

— Надо заявить в милицию, все равно это добром не кончится. Да, ты убил человека, но у себя дома, защищаясь. Никто тебя за это судить не будет.

Рощинский поднял к небу лицо, обрамленное серебристой трехдневной щетиной, и с тоской смотрел на постепенно расчищающееся от туч небо.

— Это исключено, — жестко отрезал он. — Всего не объяснишь, но поверь, сделать этого я не могу. Я просто не выдержу следствия. Нет, это исключено…

Авдеева достала из кармана упаковку «седуксена» и выщелкнула из фольги две таблетки. Одну протянула Рощинскому. Тот взял лекарство и положил в рот.

— Моя Танька встречается с одним парнем…Алик Пуглов. Может, его попросить?

— Чем он занимается? Человек должен быть… — с языка чуть не сорвалось слово «порядочный». — Главное, чтобы он потом не сболтнул лишнего.

— Не знаю. Лично мне он не симпатичен. Нигде не работает, но почти каждый вечер играет в казино.

— Похоже, у меня нет выбора, хотя не хотелось бы втягивать в историю тебя. Ты мне скажи, где этого Алика найти или дай его номер телефона.

— Я его не знаю, Танька в курсе…

— А в каком казино он ошивается? — после таблетки у Рощинского перестали дрожать руки, в груди наступало успокоение.

— Казино «Релакс», напротив универмага.

— Жаль, Аннушка, что не могу тебя пригласить попить чайку.

— Не до чая, Владимир Ефимович, — Авдеева взяла его руку в свою и посмотрела в глаза. Видимо, хотела в них что-то прочитать до конца.

— Иди, Аня, мне уже легче. Хорошее лекарство, моментально подействовало.

— Я тебе оставлю всю упаковку, — женщина протянула «седуксен».

— Все пройдет и зима и лето, — бодрился Рощинский, — пройдет и это…

— Не зря сегодня я видела сон…Покупала на рынке крупные черные ягоды. Это всегда к большим неприятностям, — Авдеева спустилась с крыльца и по невысохшей после дождя дорожке пошла в сторону калитки. А он смотрел ей вслед и проклинал себя за то, что ввязал ее в непосильное дело.

Толстяк вытащил убитого в коридор, предварительно укутав размозженную голову старыми газетами. Дверь в чулан была неширокая и Рощинскому пришлось как следует потрудиться, пока труп не оказался в бывшей коптильне, среди разного старого барахла. От физических усилий у него началась аритмия, в висках шумно заполоскалась кровь и он едва добрался до кровати.

Однако спал мертвым сном. Проснулся в девять часов вечера, когда солнце уже светило в окно из задней комнаты. Оно всегда там появляется перед самым закатом. Возвращение к реальности было тягостным, и он долго не мог собраться с мыслями.

Сполоснув лицо холодной водой, он принялся за уборку разгромленного жилья.

Собрал многочисленные осколки от люстры и зеркала, в которое угодила порядочная порция дроби. Ему было тяжело работать внаклонку и он часто, лежа на полу, делал передых. Потом мокрой тряпкой вытирал пол и стены, собрал стреляные гильзы и вынес их во двор, где под старым каштаном их и захоронил. Вычистил и смазал стволы «франкота», а перед тем как с ним расстаться, долго маял ружье в руках, словно это был малый ребенок…

В половине одиннадцатого позвонила Авдеева. Голос у нее был надтреснутый, но спокойный и это спокойствие передалось ему. Но звонила она не за тем, чтобы ободрить его, она сказала, что нашла фотографию, на которой Татьяна запечатлена вместе с Альфонсом Пугловым.

Договорились встретиться в кафе «Нептун».

Глава третья.

Надев черную старую шляпу и такой же старый потертый плащ, Рощинский отправился на свидание с Авдеевой. На улицах еще не горели фонари и город постепенно погружался в фиолетовые сумерки.

Авдеева ждала его возле кафе «Нептун», где они заняли одинокий столик в дальнем углу. Когда-то они сюда часто захаживали — в кафе всегда были отменный кофе и разнообразный ассортимент кондитерских изделий. Особенно оно славилось свежими пирожными и неповторимым фруктовым салатом.

Женщина вытащила из сумочки цветную фотографию девять на двенадцать и положила перед Рощинским. На снимке он увидел Татьяну и на голову выше ее широкоплечего малого. На нем были джинсовые синие брюки и кожаная коричневая куртка., из-под воротника которой выглядывала водолазка красного цвета. Единственное, что делало парня на фотографии не до конца выразительным — отсутствие на голове копны волос.

— Ничего, симпатичный, — сказал Рощинский, — только слишком маленькие уши. Моя мама говорила, что это признак короткого века.

Авдеева взяла в руки фотографию и стала ее рассматривать, словно видела впервые.

— Если верить всем приметам, можно сойти с ума. Мне в этом парне не нравится другое…Мне в нем не нравится абсолютно потребительское отношение к жизни.

— Этим ты сегодня никого не удивишь.

— Но ты с ним будь поосторожней. Он уже один раз сидел и в прошлом году опять чуть не загремел за решетку. Избил парня, который пригласил Татьяну танцевать. Отмечали его день рождения в ресторане…

Выйдя из кафе, они направились в сторону универмага. Издали он напоминал огромный светящийся куб. Понемногу на фасадах зданий стала проявляться неоновая реклама. Рощинский без подсказки заметил красный овал, в центре которого горела синяя надпись «Казино „Релакс“.

— Дальше я пойду один, — Рощинский положил руку на талию своей спутницы. — Я тебе позже позвоню…

— Будь осторожен, — предупредила Авдеева, — в таких заведениях много всякой шушеры. Если его там не застанешь, позвони мне, я постараюсь выпытать у Таньки его телефон.

Пуглова в казино не оказалось. Народу было немного — играли только два стола и одна рулетка, возле которой искали своего счастья две молодые пары. У дальней стены мерцали и переливались соблазнительными сполохами игральные автоматы.

Рощинскому понравилась спокойная обстановка и он, устроившись у стойки бара, заказал себе пятьдесят граммов джина и манговый сок. Он не спешил, надеялся дождаться Пуглова.

Загорелый бармен качал колбу с коктейлем и время от времени с абсолютным равнодушием бросал взгляды в сторону непрезентабельного посетителя. Удостоил его своим вниманием и распорядитель, одетый в черный смокинг, и Рощинский, чтобы не мозолить глаза снялся с высокого стула и, по утиному раскачиваясь, пошел на выход.

Пуглова он увидел в нескольких метрах от входа в казино. Тот вышел из только что подъехавшего такси. На нем был того же, коричневого цвета, кожаный пиджак, красная водолазка и синие джинсы. Но ростом он оказался значительно выше, чем выглядел на фотографии. И намного плотнее.

Рощинский его окликнул:

— Молодой человек, можно вас на минутку?

Пуглов остановился.

— В чем проблема, старина? Я перед игрой не подаю и не одалживаю, плохая примета…

— Спасибо, пока не нуждаюсь, просто к тебе, Алик, есть один вопрос.

— А мы разве с вами знакомы? — Пуглов вытащил из кармана сигареты.

— Заочно — да, но дело не в этом. Я на сегодняшний вечер ищу помощника.

Пуглов прикурил.

— Честно говоря, у меня сегодня другие планы. А если не секрет, по какому делу нужен помощник?

— По мокрому, — Рощинский не считал нужным ходить кругом да около.

— Ага…Любопытно послушать, какую ахинею мне перед игрой придется выслушать. Только не тяните резину…

— Я уже все сказал: надо похоронить одного сыча. Сегодня ночью, а не то завтра всему кварталу придется надеть противогазы.

Пуглов сбил с сигареты пепел и внимательно оглядел странного собеседника.

— Я конечно, могу, послать тебя в одно место, но прежде послушаю, какие нынче тарифы на внеурочное, и, надо полагать, нелегальное погребение.

Переход на «ты» не обескуражил Толстяка.

— Тысяча долларов. Пятьсот до и пятьсот после.

— Мне лучше, если одну до и одну после церемонии, — Альфонс выстрели окурком по проезжающей мимо «хонде». — А как насчет подставы? Меня ведь могут менты взять за задницу как раз в тот момент, когда я того сыча буду опускать в братскую могилу. Какие можешь дать гарантии?

— Гарантия — ночной тариф. А о безопасности позаботься сам.

— Допустим, но кроме этого мне хотелось бы чуть больше знать о своем деловом партнере, — кивок в сторону Рощинского.

— Вот моя визитная карточка, — Рощинский снял шляпу и, задрав кверху голову, помахал шляпой звездному небу.-Кроме вечности, сынок, ничего больше в этом мире стоящего нет.

— Простудишься, старина, — сказал Пуглов. — Через кого ты на меня вышел?

— Предположим, через одну замечательную женщину, у которой такая же, как она, симпатичная дочь.

— Через Авдееву, что ли? Это уже в масть…Ладно, где этот жмурик находится?

— В десяти минутах хода отсюда. Кленовая два, за дощатым зеленым забором.

— Шагай, батя, домой, а я схожу переоденусь. Кстати, чей транспорт? Я без колес…

— Я тоже.

— Тогда нас будет двое. У моего корефана «опель» с большим багажником. Нет возражений?

На лице Рощинского появилась нерешительность.

— Мне, конечно, не хотелось бы иметь дело с целой похоронной командой, но, если ты в своем дружке уверен, что ж, какие тут могут быть возражения.

— Хор! Сейчас половина двенадцатого, думаю, в полночь мы будем у тебя. А кстати, много в доме народу?

— Я да мыши под полом. Постарайся, Алик, не задерживаться, у меня сегодня был сумасшедший день…

Рощинский возвращался домой пешком. Он шел и думал о превратностях жизни. Его грызли сомнения — не слишком ли рискует, доверяясь этому в общем-то незнакомому человеку?

Возвратившись в свой дом, он прошел в комнату и, сняв со стены обрез, отнес его на кухню и спрятал за газовым баллоном. Затем, сделав звонок Авдеевой, коротко дал ей понять о разговоре с Пугловым.

Без пяти двенадцать послышался шум подъезжающего автомобиля. Через окно Рощинский увидел, как свет от фар полощется в кустах сирени. Скинув с ног тапочки, он влез в грубые, без шнурков, башмаки и направился во двор.

За воротами горели два огненных глаза. Движок работал почти бесшумно. Хлопнули дверцы машины и через мгновения в калитке показалась широкоплечая фигура, в которой он не сразу распознал Пуглова. Альфонс сменил экипировку: теперь на нем была надета шапочка с большим козырьком, а плечи обтягивал старый брезентовый плащ с башлыком.

— Отворяй, старина, ворота, — негромко сказал Пуглов.

Когда «опель» подъехал к самому крыльцу, из него неспешно вылез почти не уступающий Пуглову в росте широкоплечий малый. Как с картинки, подумал Рощинский: чернобровый, черноусый, с аккуратной стрижкой, словно только что вышел из салона красоты.

— Это Игорь Ройтс, — представил Пуглов своего товарища.

Однако Рощинский не подал ему руки. Он смотрел парню в переносицу и, хотя двор освещался одной лампочкой над входной дверью, Рощинский разглядел в глазах Ройтса баранье спокойствие.

— Идемте, — Толстяк развернулся и направился в дом. — Осторожно, здесь узкая дверь, — и он первым пропустил в кладовку Пуглова.

Перед ними лежало изрядно потрепанное человеческое тело. Вместо головы — кокон газет. И как в насмешку, на выбившемся клочке газеты каждый из них мог прочитать крупный заголовок: «Ни дня без убийств».

— Его надо во что-то запеленать, — вдруг заговорил Ройтс и Рощинский в его голосе отметил легкую вибрацию. — Не хотелось бы пачкать машину.

— Этого от вас никто не требует…Алик, помоги мне притащить из комнаты ковер.

Они прошли во внутренние помещения дома. Альфонс взялся за угол распластанного на полу шикарного паласа и тут же грязно выругался. Затряс рукой, словно его ужалила змея. К пальцам прилипло что-то непонятное, кроваво-желеобразное.

— Что б мне так жить, это же человеческий глаз!

Пуглов побежал на выход, едва сдерживая рвотные позывы. Вернулся с сигаретой в зубах, бледный, с мокрыми висками.

— Извини, батя, я никогда еще не держал в руках чужой глаз.

В дверях появился Ройтс.

— Этот ковер слишком толстый, — сказал он, — вместе с телом вряд ли поместится в багажнике.

— Кинем на заднее сиденье, — Пуглов нервно курил, делая умопомрачительные затяжки.

— А может, труп разделать по частям? — вдруг спросил Ройтс. — У меня в багажнике без дела лежит бензопила «Дружба»…Принести?

Рощинский застыл на месте. На секунду он представил, как дом заполняется нестерпимо пронзительным визгом пилы, как по кладовке разлетаются ошметки мяса и осколки костей, вместе с серым мозговым веществом.

— Ну как? — Ройтс вопросительно взглянул на хозяина дома. — Может, действительно, притащить пилу?

— Оставьте ее для другого раза. Его и так никто не опознает, — Рощинский вдруг почувствовал отвращение к этому усатому типу.

— А тут и опознавать нечего, — ответил Ройтс. — Это же Ваня Ножичек из команды Суслопарова. Два дня как на воле…

— У него, что — на лбу об этом написано?

— На кисти левой руки жмурика есть знак…

Рощинский нагнулся над трупом и отвернул на запястье убитого рукав. Там, где у людей часы, виднелась небольшая синяя наколка: клинком вниз финский нож и на нем одно слово — «Ваня»…

— Кто-нибудь еще присутствовал при расстреле трудящихся? — Пуглов кивнул в сторону человека без головы.

— К сожалению, их было четверо, — Рощинский понимал, о чем спрашивал Пуглов. — Кроме этого еще один нарвался на мой привет. Такой белозубый и наглый, норовивший взять меня на мушку.

— Длинный, сутулый, с перебитым шнобелем? — Пуглов вместе с Ройтсом уже вытаскивал труп из кладовки, чтобы завернуть его в палас.

— Тогда тебе, старик, не повезло, — сказал Ройтс. Ты тронул самого Нерона, правую руку Суслопарова. Про него говорят, что он открыто живет со своей матерью и дочерью своей любовницы. Особенно метко стреляет в упор.

— Стоп! — увел в сторону разговор Рощинский. — Не мешало бы взглянуть, что в карманах этого Вани.

— Игорь, обшмонай его! — Пуглова опять всколыхнули рвотные позывы.

А для Ройтса, по прозвищу Таракан, это чистое развлечение. На ковер легли пачка дешевых сигарет, пробка от пивной бутылки, ключ, начатая упаковка «промедола» и большой перочинный нож. В тощем, потертом бумажнике — две стодолларовые купюры.

— Это, наверное, аванс за работу, — предположил Ройтс. Ножичку сегодня крупно не повезло, но зато какая бедовая смерть…А вот и визитная карточка, — Ройтс протянул бумажный прямоугольничек Рощинскому. Тот вслух прочитал: «Симчик Роман Борисович, директор антикварного магазина».

Из нагрудного кармана Ройтс извлек еще одну визитку: «Бурин Валерий Иванович». Фирма «Рондо», президент».

— Он такой же президент, как я Тутанхамон, — негромко отреагировал Пуглов. — Этот Бурин делает туфтовые ксивы. Между прочим, конкурент Суслопарова.

Когда труп был завернут в ковер, оказалось, что ноги остались не укрытыми.

— Кроссовки почти новые, мой, бля, размер, — Ройтс указательным пальцем провел по синему ранту.

Однако Пуглов мародерские поползновения дружка категорически пресек.

— Игореха, не валяй дурака! Давай лучше потащим Ваню к машине.

— Неужели ты думаешь, что я могу… — оправдывался Таракан. — Мне это дерьмо задаром не надо…

Рощинский вышел на крыльцо и огляделся.

— Понесли, — сказал он, и это «понесли» было таким же будничным, словно речь шла об охапке дров.

Скатку с трупом положили на заднее сиденье. Однако ноги мешали закрыть дверцу и Ройтс, обхватив конечности Ножичка руками, с силой затолкнул их в глубь салона.

— Куда его повезем? — спросил Ройтс Альфонса.

— Не на Братское же кладбище…Оттараним в дюны, к устью реки.

Ройтс ожидающе взглянул на Рощинского. Пуглов понял этот взгляд и тоже посмотрел на Толстяка. Тот сидел на крыльце. Где-то за забором голос с хрипотцой, с элегическими нотками, выводил песенку: «Плачь, скрипка моя, плачь, расскажи о том, как я тоскую, расскажи о ней, о любви моей, может быть, она еще вернется…»

— Ну что, гоним? — сказал Ройтс, однако, в машину не сел. — Слышь, Алик, хотелось бы получить аванс.

Пуглов подошел к Рощинскому и что-то ему сказал. Толстяк, не вставая, полез в карман своих безразмерных брюк.

— Возьми, Алик, здесь тысяча, как договаривались. Остальное отдам завтра.

— Но у нас, кажется, был другой договор — каждому по штуке сразу и по окончанию работы столько же…

— Нет, у нас такого договора не было. Правда, ты вел речь о таких суммах, но я тебе не сказал «да». Это и так неплохие деньги за два часа работы.

— Но зато какой работы! — Пуглов, зажав в кулаке доллары, направился к машине. Когда уже сидел рядом с Ройтсом, сказал: «Жмется старая посудина».

— Так мы можем ему устроить козу и похоронить Ваню тут же, в его палисаднике.

— Перестань, Таракаша, мы же с тобой не дешевки, верно? Сейчас рули налево и будь внимателен.

Когда «опель» выехал за ворота, Рощинский долго стоял в их створе, прислонившись к сырому от росы бетонному столбу, и смотрел на дорогу. Проезжающих машин было немного, но они шли и шли, куда-то унося свое рубиновое счастье. «Завтра надо позвать Аню, чтобы убрала квартиру, » — подумал он и от этой мысли ощутил неприятное чувство в области сердца. Он понимал, что прежней жизни у него больше не будет…

С дороги, в сторону дома, свернула какая-то легковая машина. И, скинув главный свет, медленно направилась в его сторону. Рощинского пронзил страх. Он отошел от столба, сдвинулся вдоль забора и затаился в тени деревьев. С тревогой прислушиваясь к работе движка, молил Бога, чтобы машина побыстрее умолкла и не тревожила его душу. И Всевышний, видимо, его услышал: набрав некоторую высоту, мотор затих, а затем и вовсе перестал работать. Несколько мгновений стояла абсолютная тишина.

В соседнем дворе залаяла собака. Из открывшейся дверцы машины послышались женские голоса, к ним присоединился мужской баритон. Рощинский понял, что на лужайке разбивают бивак любители пирушек на природе.

Он закрыл ворота, накинул на калитку резиновый обруч и пошел во двор. На крыльце долго взирал на небо — оно уже очистилось от тяжелых туч и теперь излучало спокойный звездный свет.

Хлопнула дверь, стукнул засов и дом погрузился в царствие тревожных сновидений.

Глава четвертая

— Поедем вкругаля, вдоль реки, — сказал Пуглов.

— Там часто дежурят дорожные менты, ловят пьяных лохов.

Ройтс одной рукой вел машину, другую, с зажатой между пальцами сигаретой, держал у открытого окна.

— Если будут останавливать, останавливайся, я этих придурков почти всех знаю в лицо.

— Алик, если честно, зачем ты полез в это дерьмо?

— А зачем ты полез?

— А черт его знает, — пожал плечами Ройтс.

— Вот так же и я. Тем более, бабки сами прут в руки.

Перед поворотом к реке, идущая впереди машина стала тормозить.

— Говоришь, гаишники часто ошиваются в этом месте, — сказал Ройтс, но скорости не снизил.

Однако его беспокойство было напрасным: за остановившемся перед ними «мерседесом» дорога была свободна. Обогнув машину, они въехали в лесопарковую зону.

— Этот жидяра напоминает мне жирного фазана, — Ройтс выбросил в форточку окурок. — Как ты думаешь, есть у него шанс дожить до завтрашнего дня?

— Не знаю, меня это мало волнует…

— А меня волнует, ведь он нам еще должен бабки…

— Если Нерон все это провернул без санкции Суслопарова, то он будет молчать. Ты не забывай, что Рощинский, судя по всему, отсек Нерону клешню…Впрочем, у каждого свои проблемы. Сделаем работу и я махну в казино. Должен отбиться, я вчера на автоматах просадил полкуска… Естественно, перед игрой выпью и, возможно, по пьяни сорву, наконец, хороший бонус…

— А я поеду к Лельке. Не трахался уже целую вечность. Не дает, стервозина, говорит, чтобы сходил провериться в триппер-бар. Она мне объявила трехнедельный карантин…

— Ты что, опять к проституткам ходил?

— А куда мне еще ходить, если моя баба крутит динамо?

— Так ты сам смени пластинку, — Пуглов сунул руку в карман, где шершавым комочком лежали доллары. — Найди какую-нибудь помоложе и ахайся с ней, сколько машинка позволит.

— Это ты спец по молодым чувихам. Но честно скажу, мне твоя Танька напоминает восковую фигуру или букварь, у которого еще не разрезаны страницы. Правда, губы у нее сексапильные.

— А мне твое мнение до одного места, — Пуглов сказал это беззлобно. Он, прильнув к лобовому стеклу, следил за дорогой. — Возле очистных сооружений поверни направо, — сказал он.

— Там же кладбище…

— А тебе что, нужен роддом? Свернешь в лес и по дорожке поезжай в дюны.

— Черт возьми, Алик, мы же лопаты не взяли.

— Зато ты бензопилу прихватил…Твоим хреном, что ли будем Ножичку могилку рыть? — Пуглов положил руку на баранку. — Заворачивай к кладбищу, к часовне, там, кажется, есть сарайчик с инвентарем.

Часовня легко просматривалась сквозь сосны — на ее белесых стенах лежал отсвет звездного неба. Ни Пуглов, ни Ройтс, по кличке Таракан, никогда не будут лежать трупами в этой уютной часовенке. Их тела будут погребены в другой среде, без церемоний и слез, о чем, разумеется, они в тот вечер не догадывались…

Когда остановились, Ройтс предупредил Альфонса:

— Только сильно не хлопай дверью.»

— Тут нам нечего бояться, кругом вечный сон.

Пуглов, выйдя из машины, направился в сторону сетчатого ограждения. Легко перемахнул его и скрылся в темноте. Ройтс вытащил из бардачка сложенную вчетверо газету с завернутым в вату тонким инсулиновым шприцем. Осторожно положил его на сиденье, а сам стал закатывать рукав. Иголка в мышцу вошла легко и он указательным пальцем надавил на стержень. Пока что один кубик «бефорала» вполне устраивал Ройтса.

За стеклами что-то мелькнуло, и Ройтс услышал стук железа — это Пуглов в темноте задел лопатой машину. Альфонс нагнулся к окошку и попросил открыть багажник.

А Ройтса уже подмывало на душевные разговоры. Наркотическое тепло винтом пошло по нутру и все сущее становилось любо и значительно. И ни с того ни с сего начал разговор на животрепещуюся для него тему.

— Я уверен, что есть место, где нас с тобой ждут большие деньги. Приходи и бери…

— Интересно, где это такая раздача бабок?

Ройтс вставил в рот сигарету, но прикуривать не стал. Растягивал удовольствие.

— Я ничего против твоей идеи не имею, — Пуглов без энтузиазма слушал болтовню дружка, — только никто нас с тобой в том месте не ждет.

— А ты представь себе ситуацию…Простая вещь, к входу в магазин подъезжает обыкновенная «волга» или «ауди», неважно…Из машины выходят трое — якобы члены ревизионной комиссии. Спокойно себе заходят в магазин и у первой попавшейся на глаза продавщицы интересуются — где, мол, тут ваше руководство? Та, естественно, сломя голову бежит за директором Воструховым, который через две минуты, как конек-горбунок, вырисовывается перед ревизорами. А ему в лоб и объявляют: «Просим приостановить торговые операции и закрыть магазин, поскольку мы имеем соответствующие полномочия инвентаризировать ваши ювелирные ценности.» Завмаг, разумеется, в шоке, потому что каждый уважающий себя завмаг бывает в шоке, когда на его голову сваливается ревизия. Тем более, внеочередная…

— Когда ты успел познакомиться с Воструховым? — перебил Ройтса Пуглов.

— В твоем бывшем кабаке…Итак, господин Вострухов в дикой панике и первые две минуты не знает, как унять в коленях мондраж.

— Ну и что тут такого? Проси у самозванцев мандат на проверку магазина и…

— Вот ты, Алик, и попался! Именно так бы он и поступил, если бы в эту самую секунду в его кабинете не раздался телефонный звонок. Настойчивый такой. Требовательный звонок. Завмаг, естественно, извиняется, проходит в свой кабинет и снимает трубку. Ему этот звонок даже на руку — оттяжка момента и можно выкроить лишнюю минуту на обдумывание ситуации.

— Игорь, смотри за дорогой. По-моему, скоро будет поворот…Ну предположим, он снимает трубку и в ней слышит приятный голос, который уверяет его, что приехавшие ревизоры никакие не мошенники, а натуральные работники КРУ со всеми вытекающими отсюда полномочиями. Так? — Пуглову весело.

— Так да не так! — Ройтс сделал паузу, вглядываясь в дорогу. — Нет, не так, мой друг! А в трубке, между прочим, говорят примерно следующее: к вам, дескать, обращается генерал МВД с просьбой государственной важности. И объясняет. Если, мол, в ваш магазин явятся ревизоры, то примите все меры к их задержанию, ибо это вовсе не ревизоры, а опасная бандгруппа. И генерал настаивает, чтобы лжеревизоров, если они заявятся, провели в хранилище и пусть они там начинают проверку…

— Ну да, заведующий магазином последний придурок и делает так, как ему советует генерал…

— Представь себе, делает! Психология! Завмагу не надо ничего решать самому, все уже спланировано другими. И все идет так, как ему порекомендовали: ревизоры в кавычках проходят в хранилище, Вострухов им показывает документацию, раскрывает бронированные сейфы, все продавцы ходят на цырлах и… — Ройтс, наконец, прикурил сигарету и затянулся до самых пяток. — И в этот момент в магазин врываются омоновцы…конечно, в масках, с автоматами в руках и всех псевдоревизоров окольцовывают наручниками и ставят у стены в раскорячку. И вот тут, Алик, начинается самое интересное в этой истории.

— Дальше, Таракаша, можешь не продолжать! — Пуглов выщелкнул из пачки сигарету. — Омоновцы скручивают ревизоров, а вместе с ними забирают вещественные доказательства, то есть драгоценности. Ведь на них проверяльщики успели оставить отпечатки пальцев…Или я не прав?

— Именно так все и должно произойти, — Ройтс ничуть не разочарован проницательностью друга. — Но согласись, Алик, все просто до гениальности.

— Согласен, гениально для какого-нибудь деревенского лопуха. Но если бы ты лучше знал торговлю, понял бы, что твой вариант с самого начала обречен. Почему? Объясняю для особо тупых: о любой ревизии в ювелирном магазине сообщается туда лично или с помощью егерской почты. И при этом используется специальный пароль. Считанные люди его знают, а вот — кто конкретно, это даже мне неизвестно. Возможно, это управляющий банка или начальник контрольно-ревизионного управления минторга и кто-нибудь еще из первых ментов республики.

Ройтсу немного обидно.

— Все верно, Алик, но ты не учитываешь офигенный психологической стресс, который в те минуты все испытывают. Кидок должен проходить молниеносно, когда у потерпевшей стороны нет на раздумье ни минуты. Во-вторых, после телефонного звонка все внимание заведующего будет переключено на момент задержания так называемых ревизоров. А когда в магазин ворвутся вооруженные спеназовцы, тут у Вострухова вообще отпадут последние сомнения.

— Ты не проедь поворот, бриллиантщик, — Пуглов внимательно следил за дорогой. — Что касается меня, я бы за эту идею не дал бы вчерашней бутылки пива. Ты, Таракаша, придумай что-нибудь попроще. Что-нибудь в духе рабоче-крестьянского грабежа: взял в руки лом и — содержимое сейфа у тебя в руках.

— А у меня, между прочим, есть и такой вариант. Стопроцентный! Хочешь послушать?

— Обязательно, но в следующий раз. Мы кажется, с твоими байками скоро окажемся у черта на куличках…

Дорога шла вдоль дюн, поросших сосняком и кустами ежевики. В свете фар порхали ночные мотыльки. Некоторые из них воздушным потоком бросало на лобовое стекло, где они мужественно боролись за свою маленькую жизнь и, не победив, тихо умирали.

— Сразу за трансформаторной будкой сворачивай налево, — сказал Пуглов.

— Может, нам лучше податься в торфяники? Там легче копать…

— Нет, не легче. Там зыбкая почва, пружинистая, того и гляди сам провалишься в преисподнюю.

— Но зато в торфянике Ножичек быстрее разложится, а в песке будет лежать вечно, как мамонт во льду.

— Можно подумать, что ты хоронишь каждый день…Кажется, приехали…

Ройтс притормозил и свернул на проселочную дорогу.

Проехав метров тридцать, он остановился и приоткрыл дверцу. В ноздри шибанули смолистые ароматы, смешанные с запахами скошенной травы.

Когда они уже собрались вытаскивать из машины труп, где-то в дюнах раздался мучительный крик. Ему на смену — леденящий душу стон.

— Кого-то мочат, — тихо сказал Ройтс.

— Или трахают…Но иногда так кричат чайки…

— Я сейчас, — Ройтс затушил сигарету и вылез из машины.

— Не дури, старик! — попытался остановить его Пуглов. — Вернись, придурок!

Пуглов машинально нащупал у пояса пистолет, отжал предохранитель и, прислушиваясь к ночи, пристроился у заднего колеса. Пахло отсыревшей землей и резиной. Он был раздражен — похороны явно затягивались. Ему нестерпимо захотелось выпить и побыстрее оказаться в казино. Однако какое-то необъяснимо гнетущее ощущение нарастало.

Близко хрустнула ветка, по желтоватым стволам сосен проплыла тень и на фоне звездного неба он разглядел человеческий силуэт.

— Алик, ты где? — Пуглов с трудом узнал голос Ройтса.

— Я здесь, а где ты был?

Ройтс подошел и присел рядом с Альфонсом. Голос у него дрожал и Пуглов почувствовал исходящий от него страх.

— Там, наверху, кажется, кого-то повесили. Или сам повесился. Мне показалось, что это была женщина, причем абсолютно голая…

— Не мели, тебе с наркоты еще и не то может примерещиться, — однако Пуглов говорил не своим голосом.

— По-моему, отсюда надо рвать и как можно быстрее.

— А ты можешь ехать без света?

— Попробую. Но ты прав, здесь кто-то ошивается и, возможно, наблюдает за нами.

Метров двести машина двигалась задом. Когда добрались до асфальта, Ройтс круто развернулся и дал по газам.

— Выходит, — сказал он, — наш труп, как магнит, притянул еще одного жмурика.

— Возможно, ты в темноте ошибся. Принял дерево за человека.

— Хорошо, допустим, я ошибся, но ты ведь тоже слышал этот крик.

— Стой! — приказал Пуглов. — Давай разгружаться, глупо мотаться в темноте.

Однако звездного света было достаточно, чтобы вытащить из машины скатку и положить на землю. И хотя они старались не шуметь, лопаты, когда их доставали из багажника, издали противный ночной тишине звук.

Они отнесли труп подальше от дороги и принялись копать яму. Грунт был довольно мягкий, но им мешали корни, на которые они то и дело натыкались штыками лопат. В такие моменты раздавался резкий стук и это их пугало.

— Давай не будем мучиться и забросаем этого мудака валежником, — предложил Ройтс. — Какая ему сейчас разница?

— Зато для нас обоих существенная. Нам за это деньги платят.

— Но этот Ножичек меня доконал.

— Давай возьмем немного правее, здесь как будто более мягкий грунт.

— Тебе, Алик, не кажется, что в этом Булонском лесу навалом таких безымянных могил? В прошлом году где-то тут поблизости грибники нашли ногу и руку, причем разных людей.

— Откуда тебе известно, что разных?

— Знакомый мент говорил…банда Хусейна приезжих с Казани трех киллеров порешила…Да и сам Хусейн после куда-то провалился, может, его косточки где-нибудь в этих местах упакованы…

Пахло сырой землей и вереском. Через минут сорок они кончили копать. Глубина ямы была по грудь Пуглову.

С них лил пот. И не столько от работы, сколько от страха, который буквально сочился из них.

Когда наконец, труп вместе с ковром уложили на дно ямы, Ройтс, не сдерживая нервной икоты, взмолился:

— Алик, еще пару минут и я лягу вместе с Ножичком. Гоним отсюда!

Но Пуглов, молча, подцепил лопатой кучку земли и в сердцах бросил ее в яму.

— Давай, Таракаша, быстренько его прироем и…свободны.

— Будь он неладен твой боров Рощинский, — выругался Ройтс и, как заведенный, принялся засыпать могилу. — Ты заметил как он живет? Вроде бы ничего особенного, но рэкет, тем более Нерон, к нищим в гости не ходит.

— Перестань молоть чепуху, пойдем лучше наломаем веток, прикроем это дерьмо…

— Может, заказать этому пикадору венок с ленточкой? К чертям эту панихиду, бежим отсюда.

— Я бы с удовольствием, но у меня почему-то отказали маслы, — у Пуглова и впрямь голос совсем сник и потерял обычную твердость и уверенность. — Последний рывок, Игорек, и мы отваливаем.

После того как они натаскали на свежий песок кучу валежника и наломанных сосновых веток, отправились к машине.

В половине третьего они въехали на улицу, где жил Пуглов.

Перед тем как выйти из машины, Альфонс сказал:

— Лопаты выброси где-нибудь по дороге. Завтра созвонимся…

Ройтс начал разворачиваться.

— Игорь, подожди, возьми свою долю, — и Пуглов полез в карман за деньгами.

За первым же поворотом Ройтс остановился и всадил себе двойную дозу «бефорала». Он несколько минут сидел без движения и в его мозгу ворочался разный ассоциативный мусор, который его психика расщепляла так же легко, как поддавалась власти наркотика.

Глава пятая

Ночью Рощинский не сомкнул глаз. «Суслопаров, Суслопаров, — как навязчивое заклинание твердил про себя Владимир Ефимович. — В гробу я тебя видел…Да нет, пожалуй, это ты спишь и видишь меня в гробу…»

Несколько раз он вставал с постели, подходил к двери и долго прислушивался. Потом подступал к окну, забранному шелковой шторой, и там, застыв каменным Буддой, подолгу внимал мельчайшим проявлениям жизни, которая, несмотря ни на что, шевелилась и шебуршала в доме и вовне.

Дважды он снимал с гвоздя «франкот», клал его на согнутые в локтях руки и как малое дитя качал.

Под утро Рощинского сморил сон. Он спал, а рядом, прильнув к бедру, лежал обрез. В случае опасности — откинул одеяло и — стволы в зубы непрошеному гостю…

Рощинский во сне почувствовал сильную загрудинную боль и проснулся. Сердце работало с натугой и частило, словно дятел на сосне. Он долго лежал в темноте и думал о своей никчемной жизни. Она пуста, однообразна и теперь, после налета, еще и очень небезопасна. И как ни странно, последнее обстоятельство немного взбодрило его, влило в жилы изрядную дозу адреналинчика и потому он зажег бра, которое висело над изголовьем и слез с кровати. Пока надевал шлепанцы, прислушивался, но ничего, кроме бешеного тока крови, не расслышал. В первой комнате, куда он пришлепал, увидел маленького мышонка, убегающего под шкаф.

Рощинский подошел к комоду и стал открывать ящики. Он явно что-то искал, для чего ему пришлось выложить все постельное белье. Он нервничал, торопился, руки дрожали, а он, не обращая внимания на боль в сердце, продолжал ворошить то, что с годами накопилось в ящиках. И когда каждый из них был перевернут вверх дном, он понял: то, что он ищет, бесследно исчезло. Видимо, кто-то из грабителей незаметно сумел унести то, что он искал.

Поздним утром он позвонил Авдеевой и договорился с ней об уборке квартиры. Затем нашел в справочнике телефонный номер питомника по разведению сторожевых собак, где ему дали телефон главного кинолога. Однако того на месте не оказалось и Рощинский переключился на поиск какой-нибудь охранной фирмы, которая могла бы оборудовать его жилище сигнализацией.

Ему повезло: такую фирму он нашел довольно быстро, где ему пообещали в течение суток провести не только сигнализацию, но и поставить стальную дверь с «практически непреодолимым ворами замком-пауком». В конце разговора ему назвали сумму, в которую ему обойдется личная безопасность. «Спокойная жизнь этого стоит, » — успокоил себя Толстяк. Но он тут же вспомнил о долге Пуглову с Ройтсом и окончательно понял: как это ни печально, придется прибегнуть к неприкосновенному запасу.

Под вечер он поднялся с дивана, опустил ноги в тапочки и долго сидел в такой позе. Затем, сменив шлепанцы на башмаки, отправился в кладовку.

Когда он вошел в нее ему стало жутко — казалось, дух Ножичка витает над ним.

Рощинский отвалил несколько прокопченных кирпичей, приподнял лежащую под ними асбестовую пластину и перед ним открылся потемневший от старости слой древесных опилок. Он уже вознамерился опустить в них руку, как вдруг заметил на краю углубления необычный клочок бумаги. Он взял его в руки и отошел к оконцу. Однако свет, падающий из него и от двадцатипятиваттовой лампочки не позволял хорошенько рассмотреть находку. Он вернулся в комнату за очками и с ними снова — в кладовку. Сомнений не было — на зеленоватом обрывке отчетливо виднелась часть банковского номера стодолларовой купюры. И как крот, которого ужалила змея, судорожно стал разрывать опилки. И чем глубже он в них проникал, чем чаще ему попадались ошметки долларов. Когда, наконец, он добрался до целлофанового пакета, все еще теплившаяся в нем надежда рухнула окончательно. Пакет и все его содержимое, когда он поднял его над землей, рассыпалось, словно новогоднее конфетти. То, что недавно было солидным капиталом, на глазах превратилось в прах, в никчемную труху.

Отбросив целлофано-бумажное крошево в сторону, он бессмысленно стал разгребать опилки вглубь. Но, к его огромному разочарованию, дальше шел слой желтого песка. Чтобы не взвыть волком, он впился зубами в рукав махрового халата и этот жест отчаянно напомнил ему недавнюю сцену обыска, когда главарь банды грыз себя зубами.

«Потц, шушваль!» — гремел на себя Рощинский. Он схватил старый, позеленевший от времени примус и в сердцах запустил им в блеклое пятно оконца. Но не попал, угодил в стену. Строение вздрогнуло, наверху заунывно запела жестяная кровля. «Старый пень, — клял себя Рощинский, не обращая внимания на ноющую, загрудинную, боль. — Все, мразь, пустил на ветер, как жить будешь?» Он прижался лицом к стене и, как малый ребенок, навзрыд заплакал. Он оплакивал свое бессилие перед свалившимися на него невзгодами.

С огромным трудом добрался до дивана. Он чувствовал себя полностью разбитым, постаревшим на сто лет. Он лежал без движения, похожий на выброшенного на сушу старого кита, беспомощного и одинокого. Но не безвольного. Превозмогая страшную тяжесть во всем теле, он поднялся и направился на кухню, чтобы принять лекарство. Две таблетки «коринфара» и полтаблетки «анаприлина» он запил из чайника, затем накапал в мензурку сорок капель волокардина, подлил водички и тоже влил в себя. И когда лекарства стали понемногу действовать, а боль стала уходить, он позвонил Авдеевой. Попросил придти.

Плохое его самочувствие она восприняла, как очередной приступ стенокардии. Вскипятила чайник, положила к его ногам горячую грелку, на грудь десяток горчичников. Он лежал ко всему безучастный и молил Бога, чтобы тот смилостивился и забрал его к себе.

Авдеева занялась уборкой жилья, а он лежал на диване и с облегчением прислушивался, как сердце освобождается от изнуряющей боли. И настроение стало улучшаться. Безнадежность отступила. Тем более, прибравшись, расставив все по местам, рядом с диваном устроилась Авдеева. Она время от времени щупала у него пульс, гладила по седой круглой голове, брала за руку и говорила, говорила какие-то утешительные слова. «В конце концов не все еще потеряно, — утешал себя Рощинский. — Ведь у меня еще осталось ОНО…» Но он так и не мог, да и не пытался, этому ОНО подыскать истинное определение. С этими мыслями он и заснул, а рядом с ним всю ночь, в придвинутом к дивану кресле, бодрствовала Авдеева.

На следующий день, ближе к обеду, к воротам подкатил «опель», из которого вышли Пуглов с Ройтсом. По-прежнему черно-смоляные волосы Игоря прорезал безукоризненный пробор. Сам он был чисто выбрит, напарфюмерен и особенно щеголевато выглядели его усы.

Еще на подходе к крыльцу, где уже находился Рощинский, Пуглов бросил:

— Мы свое дело сделали, теперь очередь за вами, товарищ маузер.

— Входите, только как следует вытирайте ноги, полы помыты…

Уселись на кухне. Рощинский поставил на стол бутылку джина, на большую мелкую тарелку набросал несколько листиков российского сыра и бутербродов с сырокопченой колбасой. Рядом поставил железную миску с капустным салатом.

После первой рюмки наметившаяся было отчужденность стала ослабевать.

Полуденное солнце заливало светом небольшую кухоньку и оттого, наверное, в душах собравшихся воцарился необъяснимый дух товарищества. Особенно захорошело Ройтсу: накануне он укололся «опнопоном» и теперь принятая порция водки усугубила кайфовый настрой. Ройтс смотрел через окно на изумрудные листочки сирени, на перелетающую с ветки на ветку жирную стрекозу и от этого простого видения испытывал тихий восторг. Ему даже не хотелось говорить, его вполне устраивала роль созерцателя. Но когда Рощинский, сидевший по правую от него руку, заговорил, внимание Ройтса стало мучительно прорываться сквозь невидимую паутину приятной апатии.

— Алик, я хочу с тобой посоветоваться, — сказал хозяин дома и постучал костяшками пальцев о край стола. — Я вам за работу должен тысячу долларов… Ну, по договоренности…Ты меня, надеюсь, понимаешь?

— Все так. Хотя я рассчитывал на другую сумму.

— Дело в том, что у меня возникли непредвиденные проблемы с наличностью, — охладил ситуацию Рощинский. — Поэтому, Алик, решай — или какое-то время подождешь пока я не выправлю свои дела или…Или давай сойдемся на каком-нибудь эквиваленте.

При этих словах Пуглов перестал жевать и положил на стол вилку. Он зырнул на Ройтса, словно спрашивая: «Взять этого карася за жабры сейчас или немного поводить?» И Ройтс тут же подсуетился:

— Алик, не соглашайся! За опасную работу надо платить сразу и много.

— И на какой эквивалент мы можем рассчитывать? — не беря во внимание реплику Игоря, спросил Пуглов.

Рощинский засунул в карман свои пальцы-сосиски и извлек оттуда большой перстень. На первый взгляд ничего необычного в нем не было, разве что кроме искрящегося белого камня огранки кабошон.

— Я вам должен тысячу, а этот обруч тянет как минимум на три…

— Значит, мы тебе будем еще должны? — не скрывая иронии, спросил Пуглов.

Рощинский, уставившийся в оконный квадрат, долго молчал. Сопел и молчал. Наконец оформился:

— Как-нибудь разберемся…Просто для меня вы сделаете еще одну работу.

— Надо еще кого-нибудь похоронить? — Ройтсу показалось, что он удачно сострил.

Однако Рощинскому такие дебаты были не по нутру. Взглянув неприязненно на Ройтса, он сказал:

— Я, Алик, имею дело только с тобой и потому лишнюю публику попрошу заткнуться.

Пуглов решительно возразил:

— Игорь здесь не лишний, он соучастник ночного погребения. В принципе я не против такого эквивалента, но чтобы сбыть кольцо, надо иметь надежного покупателя.

— Если бы такой у меня был, я бы к вашей помощи не прибегал. Просто здесь я никого не знаю и не с моей физподготовкой бегать по городу в поисках подходящего оценщика.

— Хорошо, допустим, мы это с Игорехой провернем, хотя бесплатно такие дела не делаются.

— Я же сказал: разберемся. За реализацию кольца отсчитайте еще двести пятьдесят долларов. Устраивает? Разницу вернешь мне.

— Согласны! — не раздумывая, ляпнул Ройтс, как будто он был главный.

— Идет, — сказал Пуглов. — Но ты говорил о каком-то деле.

Рощинский, как и Ройтс, рассматривал на сиреневых листах стрекозу, к которой присоединилась еще одна, меньшего размера.

— Когда меня трясли глоты Суслопарова, они позарились на одну очень для меня дорогую вещицу. Правда, хватился я ее только сейчас.

— Какая-нибудь картина или статуэтка? — поинтересовался Ройтс.

— Небольшая брошь в виде розы — рубин в золотой оправе. Надо ее вернуть.

Ройтс свистнул.

— Это нереально, — безапелляционно заявил он. — Во-первых, это все равно что искать вот этот мой чинчик на городской свалке, — он стряхнул с сигареты пепел. — Во-вторых, если вещь попала к Суслопарову, отнять у него ее можно разве что с помощью танкового батальона.

— Алик, пусть твой корешок закроет свою хлеборезку, — зло прогудел Рощинский.

— Игорь сказал то, что должен был сказать я. Суслопаров — это не просто частное лицо, это целая бандитская организация. Другое дело, что сам Нерон мог вашу брошку присвоить и втихоря толкнуть тому же Симчику. Если, конечно, вещь представляет хоть какую-то антикварную ценность.

— Ну тут тебе либо удастся, либо отдастся, — Рощинский достал из нагрудного кармана рубашки визитку и протянул ее Пуглову.

Тот вслух прочитал: «Роман Симчик, заведующий антикварным магазином».

— Вполне возможно, что этот Симчик к моей вещи не имеет никакого отношения, — Рощинский отломил кусочек сыра, — но с другой стороны, как ты заметил, это наиболее вероятный канал сбыта ювелирных изделий. В нашем захолустье всего один такой магазин. Да я и не думаю, что визитка Симчика оказалась в кармане Ножичка случайно.

Владимир Ефимович хотел сказать большее, — например о своей тоске по своим любимым людям, что эта брошь — единственное, что связывало его с прошлым и было памятью…Он сглотнул горький комок и опустил к тарелке глаза.

— И во сколько ты, Владимир Ефимович, оцениваешь наш вклад в общее дело возвращения культурных ценностей на родину? — у Пуглова опять все сбилось к иронии.

Не долго обдумывал ответ Толстяк.

— Если вы мне вернете брошь, то поверьте, за ценой не постою. Ну а если ее не найдете, а просто проведете разведку с боем, то пятьсот на двоих.

— Ну как, Игореха, беремся? — обратился Пуглов к Ройтсу. — Давай пару дней посвятим этому Роману Симчику, сходим к нему в лавку, поошиваемся возле дома…

— Я даже знаю, как это быстренько провернуть, — с энтузиазмом откликнулся Ройтс.

— Вишь, Алик, какой прогресс, твой приятель, кажется, начинает исправляться, — Рощинский поднялся со стула, давая понять, что аудиенция закончена.

От Рощинского они поехали к матери Пуглова. Ройтс остался в машине, а Пуглов, сбегав в соседний магазин за тортом, отправился к родительнице.

Это была еще довольно моложавая, со следами былой красоты, крашеная блондинка. Взяв в союзники косметику, она упорно сопротивлялась годам и даже преуспела в личной жизни. В ней был определенный шарм, который присущ всем особам женского пола, которые секс ставят превыше кислорода.

Когда Альфонс по пьянке выбросил из троллейбуса контролера и тот сломал себе шею, она подняла на ноги всех золотых адвокатов и ее сынок вместо пяти лет строгого режима, получил год и вскоре попал под амнистию…

Когда они уселись в кресла, Пуглова, нежно моделируя голос, спросила, что у «сынули на душе?» Альфонс не любит лишнего трепа, а потому, показав ей перстень, который им дал Рощинский, поинтересовался — нет ли у маман знакомого ювелира? Она взяла свою записную книжку в кожаном переплете и открыла на букве «П». Яков Плинер — ювелир-оценщик, живет там-то и там, добираться до него таким-то и таким транспортом…

— А как у тебя дела с Налимом? — между прочим поинтересовался Пуглов.

Налим или Борис Аркадьевич Пасенюк — президент мебельной фирмы и директор самого крупного в городе мебельного салона. Женщина нервно потянулась за сигаретой.

— Только тебе могу сказать…Отношения не очень складываются. Не мое дело, сынок, но Борис подкатывается к твоей Таньке. Видимо, молодость берет свое.

— Маман, ты с этим, пожалуйста, не шути, — сдавленным голосом проговорил Пуглов. — Ты же знаешь мое отношение к Татьяне и, если он действительно ее клеит, то извини…

— Оставь, Алик, его в покое, в его возрасте все мужики очень любят молодую телятину. А мой поезд, увы, уходит…

— Все поезда рано или поздно уходят. Передай Налиму…впрочем, не надо, я сам с ним проведу пресс-конференцию.

Женщина встревожено вскочила с места и взяла Альфонса за руку.

— Ради Бога, Алик, оставь его в покое! Он Таньку по моей просьбе принял на работу, и тебя согласен взять в салон…

— Кем — грузчиком или подметалой?

— Сейчас особо не приходится выбирать. Какое-время можешь поработать и грузчиком, потом займешься рекламой или будешь экспедитором.

Но Пуглов уже не слушал свою мать. Широко распахнув деверь, он так же широко шагнул за порог и, не прощаясь, бегом спустился по лестнице.

— Мразь! — накаленным голосом сказал он, залезая в машину.

— Ты что, Алик, сорвался с цепи? — Ройтс включил зажигание и отъехал от тротуара.

— Буквально все знают, как надо жить другим, но никто не может устроить свою собственную жизнь. Хотя не спорю, мы с тобой, Таракаша, как дерьмо в прорубе бултыхаемся.

— Потому что мы с тобой фрукты позднего созревания. И не той социальной формации. Одной ногой мы еще стоим на осколке развалившегося социализма, а другой уже увязли в этом вонючем капитализме. Вот и стоим в раскорячке.

— Так, кто же нам мешает быть другими? Как Бурин или тот же поганый Налим? Давай примкнем к какой-нибудь преступной группировке, возьмем какого-нибудь баклана под свою крышу и помаленьку будем доить его. Надо, Игорек, действовать, наверстывать упущенное.

— Я лично не возражаю, давай действовать.

— Так и поступим. Ты сейчас отправляйся в магазин Симчика и какое-то время там покантуйся. Узнай маршрут, каким он возвращается с работы, может по пути заходит куда-нибудь развлечься…ну в кафе или к любовнице…Не мне тебя учить.

— А ты куда7

— Я должен утрясти одно свое личное дело.

— С Танькой, что ли? Ты лучше о ней не говори, она мне напоминает опера, хотя и очень красивого.

— Пусть тебя это не колышет. Так что давай сначала доедем до мебельного магазина и ты меня там высадишь.

Буквально через пять минут Ройтс припарковался возле двухэтажного, вытянутого вдоль центральной улицы здания, на котором крупно красовалась надпись «Мебельный салон „Дукат“

— Встретимся у тебя в шесть, — Пуглов хлопнул дверцей и, на ходу закуривая, направился в сторону сияющих витрин.

Когда он за прилавком не обнаружил Татьяны, у него судорогой стянуло челюсти. Он почувствовал, как предательски дрожат его руки. Он подошел к другой продавщице и та без слов указала рукой на кабинет директора.

Альфонс подошел к двери и в нерешительности остановился, пытаясь уловить хоть какие-то за ней звуки. Но дверь молчала и это его еще больше раззадоривало. Наконец, не выдержав душевной пытки, он взялся за ручку и силой дернул на себя. Однако дверь не поддалась. Он приложил к двери ухо и отчетливо услышал голос Татьяны. Сжав до боли зубы, Пуглов изо всех сил долбанул ногой по двери. Через несколько мгновений он услышал поворот ключа. Дверь распахнулась и перед ним предстала сытая, с вздернутыми бровями физиономия Налима. За ним, у стола, застыла Татьяна. Она была в фирменной форме и это обстоятельство немного охладило пыл ревнивого Альфонса.

— Какого черта ломитесь? — достаточно грубо вопросил Налим и хотел снова закрыть дверь.

Пуглов взял директора за его бордовый галстук и рывком притянул к себе. В желтых глазах Налима он увидел льдинки страха.

— Я к твоей бабе не лезу, верно? — Пуглов размахнулся и чисто угодил в правую челюсть хозяина кабинета. Отпущенный Пугловым тот упал на ковровую дорожку, закрыв лицо руками.

Татьяна попыталась проскочить мимо, но ухватистые пальцы Альфонса удержали ее.

— Не суетись малышка, — сказал он и только глухой не мог бы расслышать в его голосе угрозы. — Может, ты и мне дашь заодно с ним? — он зырнул в сторону распростертого на полу Налима.

В глазах девушки вспыхнуло не то презрение, не то отвращение и она без замаха влепила Пуглову пощечину.

— Ты, Алик, такой же кобель, как этот, — Авдеева взглянула на пытавшегося подняться Налима. — Но все же тебе спасибо, ты мне помог окончательно избавиться от иллюзий на твой счет.

Татьяна развернулась и бегом направилась через весь зал в сторону раздевалки. И когда Пуглов тоже повернулся, чтобы уйти, его остановил довольно спокойный голос Налима:

— С этой минуты, парень, тебе придется жить с оглядкой. Ты ведь знаешь мои возможности…

Однако Налиму не суждено было закончить свою историческую фразу. Пуглов, по футбольному, щечкой ботинка, подцепил подбородок Налима и, когда тот вторично опрокинулся на пол, поспешил прочь.

Глава шестая

В течение трех дней все было закончено: деревянный домик Рощинского превратился в неприступную крепость с решетками на окнах. Часто, без особой необходимости, он выходил на крыльцо и каждый раз, когда открывались двери, он чувствовал их стальную неподатливость. В углах комнат и кухни подмигивали красные точки сигнализации — они загорались на каждое, даже самое незначительное, его движение.

Из окна комнаты хорошо была видна собачья будка, возле которой, зевая от нервности, лежал только что привезенный из питомника волк по кличке Форд. Пес в первые дни объявил настоящую голодовку и, когда к нему приближался Рощинский, озверело скалил зубы и норовил дотянуться ими до своего нового хозяина. Однако голод и жажда взяли свое и собака, признав, наконец, власть нового господина, стала откликаться на команды.

Вскоре вокруг конуры была возведена высокая сетчатая загородка, наверху которой зажигался яркий фонарь. Рощинский даже подумывал для отвода глаз устроить в этом сооружении голубятню.

Когда его донимала бессонница, он садился в своем застиранном махровом халате у окна и часами вглядывался в силуэт загородки, чем-то напоминающей сторожевую лагерную вышку. Этот пейзаж его никогда не утомлял. Напротив, в его воображении в такие минуты возникали смутные ассоциации, связанные с тем, что находилось под собачьей будкой.

И не было ночи, чтобы он хоть раз не вставал с кровати и не убеждался, что все в мире по-прежнему непоколебимо и ОНО находится в полной неприкосновенности. И такие бдения стали его привычкой, спасающей, между прочим, от однообразия жизни, но вместе с тем и отнимающей остатки покоя и здоровья. Поэтому, после того как дом его был надежно защищен от посторонних, он решил переместить свои сокровища к себе поближе.

В один из пасмурных вечеров он зашел в загородку с саперной лопаткой, укутанной в старую куртку, и для видимости с кое-каким плотницким инструментом. Перевязав Форда, он с большим трудом сдвинул с места его конуру. Затем стал копать. Легко снял верхний слой земли, под которым обнаружил замету — кусок жести с крестообразной вмятиной. Под железом земля была сухая, с слежавшимися комьями прошлогодних листьев.

Когда сантиметров восемьдесят было пройдено, видимо, от работы внаклонку, вдруг застучало в висках, а ноги сковало холодом. Он перестал работать руками, стараясь избавиться от искрящейся в глазах мишуры, отложил в сторону лопату и стал доставать из кармана брюк тюбик с нитроглицерином. Положив под язык крохотную таблетку, он перевернулся на спину и раскинул в сторону руки.

— Ну, что, Фордик, жить будем? — спросил Рощинский у пса и, поплевав на ладони, взялся за черенок лопаты. Однако, когда он снова наклонился над шурфом, лицо налилось багровой синевой и цветом напоминало перезревшую сливу.

Со стороны, его распластанное на земле туловище напоминало бесформенный обрубок дерева, отростки которого изредка приходили в движение. Пот заливал глаза и от напряжения, в затылке, стучали назойливые отбойные молотки. Но, слава Богу, из земли, наконец, показалась проволочная петля. И Рощинский, чтобы дотянуться до нее, нагнулся еще ниже. Его мясистая влажная ладонь подцепила проволочную петлю и потянула вверх. И когда казалось, что работа уже сделана, пакет вдруг на глазах стал расти, а Рощинский почувствовал себя на дне глубокого колодца, в который падает каменная глыба. И как ни старался он увернуться, камень приближался с неотвратимой неизбежностью…

Пришел он в себя так же внезапно, как и потерял сознание. Приподнял голову, осмотрелся и понял, что с ним произошло. Он попытался освободить руку, но собственное тело гранитной плитой придавило ее к земле.

Когда, наконец, он встал на ноги, нашел в себе силы, чтобы успокоить собаку, лающую на последнем издыхании: «Не все так просто, Фордик…Нас губит земное притяжение…»

Пакет, перетянутый проржавевшей проволокой, и завернутый в куртку, в которой недавно была спрятана лопатка, он положил в кладовку, запрятав в хаотическом нагромождении разноликой рухляди. Для надежности он отвязал Форда и впустил его в кладовку.

Уже было далеко за полночь, когда он приступил к долгожданному свиданию со своими сокровищами. Предвкушая сладостную минуту, он томил себя преднамеренным ожиданием. Несмотря на адское нетерпение, ему хотелось отдалить и растянуть час этой волнующей встречи. Только так, думал он, можно получить полноту наслаждения.

Когда ставни и шторы были плотно закрыты, когда двери с помощью замков-пауков наглухо отгородили его от внешнего мира, он вскрыл пакет и, не спеша, стал извлекать из него драгоценности.

Отдельные броши, золотые цепочки, кольца, различные колье и корпуса от золотых часов он бегло просматривал и без особого интереса отсылал в общую пирамидку, вырастающую в центре стола. Правда, один, весьма скромного вида кулончик, он держал в руках дольше других, пристально рассматривая его через увеличительное стекло. Затем он просмотрел камень на просвет и, не приобщая к золотой кучке, положил кулончик на металлическое основание настольной лампы.

Все богатство он разделил на три части. В первую попадали корпуса от часов, монеты, различный золотой лом, портсигары, колье, зубные коронки, словом, все то, что, по его мнению, не имело большой художественной и ювелирной ценности. Во вторую кучку от отбирал старинные украшения, в основном изящные миниатюрные вещицы, отделанные басмой и бирюзой. Третья часть — бриллианты, которые он высыпал на стол из коричневого замшевого мешочка. Вот это и было его главное достояние.

Рощинский высыпал камни на стол, несколько стекляшек положил на ладонь и стал осторожно раскатывать сверкающие, слегка подграненные градины. И каждой клеткой своего естества он ощущал непреходящую, вечную прохладу камней. Он был их повелителем, некоронованным королем, абсолютная власть которого умещалась в пределах его ладони.

За окном вдруг громко стукнуло. Как будто кто-то с разбега ударился о стену дома. Рощинский напрягся, еще плотнее прижал руку к бриллиантам, словно защищая их от возможной опасности. Выключил лампу. Прислушался, не лает ли Форд. Но нет, все вроде бы тихо. Однако до его слуха вновь донесся какой-то непонятный шорох и Рощинский поднялся со стула.

Сердце натружено заколотилось о ребра. Он подошел к окну, и наклонив к нему голову, внимательно прислушался. Рука механически потянулась к обрезу. Но по мере того как шорохи за стенами дома тускнели, его рука понемногу отстранялась от страшного «франкота».

Стараясь не скрипеть старыми половицами, он вернулся к столу и на ощупь нашел стул. Чтобы не смахнуть в темноте на пол бриллианты, он осторожным движением обеих рук стал искать лампу.

Однако в темноте он себя чувствовал в большей безопасности, а потому не спешил зажигать свет. Он долго сидел без движения, положив указательный палец на кнопку включателя, не решаясь расстаться с обволакивающей все его существо темнотой.

Когда вновь зажегся свет и он увидел разбросанные по столу сокровища, его охватила неожиданная апатия. Он увидел заурядные железки из желтого металла, молчаливые и холодные, как лед, стекляшки, которые еще несколько минут назад так завораживали его своей магнетической властью. Неизвестно по какой причине, по чьему велению его охватило полное разочарование, граничащее с презрением к тому, что находилось на столе. И одним махом он все свое добро смахнул в целлофановый пакет и который небрежно завернул в большой кусок холстины. Сначала он хотел пакет положить в шифоньер, но передумал и, подойдя к кровати, приподнял у изголовья тюфяк и под него спрятал свое сокровище. Но как будто чего-то устыдившись, он снова достал пакет из-под матраца и стал лихорадочно его разпеленовывать. И снова все посыпалось на стол, и он принялся в золотой груде отыскивать бриллиантины и по одной складывать их обратно в замшевый мешочек. И снова пакет с золотом лег под матрац, а бриллианты он отнес на кухню и утопил их в банке с черным перцем.

Утром, наведя в квартире нехитрый марафет, и попив зеленого чайку, он подошел к этажерке, где лежало несколько книг. Он взял ту, которую читал всю жизнь и которая никогда не казалась ему прочитанной до конца. Он лег на диван и зажег бра. Почти с упоением он прочитал заголовок «Воротилы финансового мира» и открыл книгу там, где она сама открылась. Ощущая в пальцах некоторую дрожь, он перевернул страницу и, поправив под головой валик, начал читать: «Один философ заметил, что красота могущественна, а богатство…всемогуще. В течение веков деньги выступали в качестве силы, подпирающей троны императоров, кредитора завоевателей и победоносных армий, спасителя художников, композиторов и титулованных вдов…Деньги, как война и философия, имеют свой собственный тип героев…»

Рощинский упустил момент, когда его сморил сон. Ему приснилось ночное небо, сплошь усеянное быстро перемещающимися по нему гигантскими самолетами. Они летели на огромной высоте и было в них что-то невыразимо зловещее, какой-то предвестник всеобщей гибели.

Проснувшись, он огляделся и его поразила отчужденность всего, что его окружало. Он вытащил из-под матраца пакет с золотом и отнес его в кладовку. Форд прыгнул ему на грудь и едва не сбил с ног…

Глава седьмая

Они собрались на квартире у Ройтса: сам хозяин дома, его сожительница Лелька Волкогонова и Пуглов. Лелька — вульгарно красива, но до тех пор пока, улыбаясь, не открывает рот. Вот тогда верхняя губа ее поднимается, обнажая розовую десну, что и делает Волкогонову по-детски беззащитной.

Ройтс с Пугловым принялись играть в двадцать одно. Альфонсу везло больше и он, чтобы не вспугнуть фортуну, по обыкновению суеверного игрока, убаюкивал бдительность партнера.

— У тебя, Таракаша, есть Лелька, квартира, машина, а у меня одна радость — мани, мани…

Пуглов беззлобно посмеивается над другом, а тот, возбужденный игрой, боялся смотреть в сторону Лельки, ибо не любил в ее глазах быть хоть в чем-то не на высоте.

— Ладно, — отсек улыбку Пуглов, — давайте перейдем к делу. Как тебе этот Симчик? — спросил он у Ройтса.

— Гусь с золотыми лапами, — ответил Ройтс, складывая в колоду карты. — Магазин, правда, у него небольшой и забит всяким барахлом, однако, я не думаю, чтобы та брошка находилась в его магазине…

— А почему ты в этом уверен?

— Потому что я заходил в магазин и у продавщицы поинтересовался — нет ли у них какой-нибудь броши с самоцветом? Мне показали несколько «жуков» и «сиреневых лепестков», но ничего похожего на то, что обрисовал Рощинский…А самое главное, ты знаешь под чьей крышей находится Симчик?

— Тоже мне секрет Полишинеля, — Пуглов взял фужер с коньяком. — Если это не Суслопаров, значит, и ты не Ройтс. Так, что будем делать с Симчиком?

— Расконторим, — спокойно изрек Таракан. — Надо попасть к нему на хату, обычно самое ценное они держат у себя дома.

— А ты узнал, где он живет?

— На Водораздельной, недалеко от бывшего КГБ. Жена и двое пацанов, кстати, близняшек. По утрам все разъезжаются — взрослые на службу, а пацаны с девяти до одиннадцати купаются в бассейне.

— Соседей много?

— На лестничной площадке три квартиры, включая Симчика. Но квартира на пульте, сам Симчик с работы ходит пешком.

Пуглов взглянул на Лельку.

— Придется подключить ее, — Пуглов взглядом указал на Волкогонову.

Она поняла.

— А если этот, ваш ювелир, меня трахнет? А может, я сама ему дам… в виде гуманитарной помощи. Как ты, Игорек, на это смотришь?

— Тоже мне фронтовая давалка, — Ройтс кисло поморщился.

Пуглов засмеялся.

— Да ты его, Леля, не слушай! У него только одно на уме.

— А у тебя как будто не так, — вяло огрызнулся Ройтс.

Альфонс расстелил на столе карту города.

— Леля, подсаживайся ко мне ближе, я тебе покажу точку, где ты нашего клиента встретишь.

— Ты лучше скажи, на какой улице вы эту клоунаду думаете разыграть?

— Вот здесь, — Пуглов авторучкой указал на скрещение двух улиц. — На углу Мирной и Монтажной.

— Я этот район знаю вдоль и поперек. Когда-то работала в гостинице «Виктория», так что говори, я пойму и без твоей карты.

— Как скажешь…Симчика надо перенять возле парикмахерской. Но сделать надо так, чтобы он к тебе подошел сам. Пойдешь медленным, прогулочным шагом и, встретившись с ним глазами, улыбнешься…

— Вот так? — Волкогонова изобразила нечто похожее на улыбку.

— Заткнись! — одернул Лельку Ройтс. — Ты должна посмотреть на него так же, как когда-то пялилась в кабаке на меня. Помнишь, как ты выдрючивалась в своем панбархате?

— Это было давно и не правда, — Лелька глубоко затянулась сигаретой.

Пуглов плеснул себе сухого вина.

— Вы как дебильные дети… Нашли время выяснять отношения. Ты, Леля, делай, что хочешь, но Симчик на тебя должен клюнуть. И на первый же его шаг в твою сторону, ты должна сказать…

— Ты, Алик, объясняешь мне такую элементарщину, будто не я, а ты женщина. Как его заклеить, меня учить не надо, лучше скажи, куда потом с ним топать.

— У тебя будет два варианта. Первый — он приглашает тебя в кафе, второй — после того, как обнюхаетесь, договоритесь о встрече. Скажем, на следующий день, в первой половине дня…

— Допустим, но чтобы я творчески подошла к работе, говорите, для чего он вам нужен?

— Не он нам нужен, а его ключи от квартиры, — не дал Пуглову открыть рот Ройтс.

— Могли бы и без ключа…через балкон.

— Балкон выходит во двор, и на него глядят окна четырнадцати квартир, — уточнил Ройтс.

— Это меняет дело. Не хотелось бы вляпаться с вами в дерьмо, — скривив губы, проговорила Волкогонова.

— Ничего особенного не произойдет, — возразил Пуглов. — Просто ты познакомишься с Симчиком и мы сходим к нему в гости.

— Алик, кончай базар! Нам надо уже быть на месте, через сорок минут Симчик заканчивает работу, — Ройтс поднялся и, подцепив со стола пачку сигарет с зажигалкой, отправился на кухню.

Там он открыл шкафчик и нашел упаковку «севредола». Одну таблетку расколол на две части и вместе с еще одной отправил препарат в рот. Запил стаканом воды…

* * *

…Когда Симчик подходил к своей улице, в машине находился только Пуглов и Ройтс. Лелька, как и договаривались, уже фланировала возле парикмахерской. Игорь, словно завороженный, смотрел то на приближающегося Симчика, то на отдаляющуюся свою подругу.

Лелька была на высоких каблуках, в джинсовом сарафане, соблазнительно облегающем ее красивую фигуру.

Симчик вдруг остановился перед парикмахерской, и Пуглов с Ройтсом увидели, как по ее ступенькам спускается какая-то фигура с замысловатым сооружением на голове. Симчик, при виде это фигуры, на мгновение замешкался, молча взирая на фифу и в этот момент Пуглов дал знать Лельке. Он просигналил и роты ринулись в бой…

После мгновенной растерянности и неловкости, которую Симчику доставил презрительный взгляд выходящей из парикмахерской незнакомки, ему нужна была какая-то компенсация. И таковой стала появившаяся из-за газетного киоска Волкогонова. Увидев ее, ювелир набычил шею и, подобрав на выдохе живот, игриво поинтересовался: где, мол, тут собор парижской Богоматери?

— Так нам же по пути, — мгновенно отреагировала Лелька.

Из «опеля» хорошо были видны немые кадры, героями которых были Симчик и Лелька. Они повернули к кафе «Омега» и вошли в стеклянную дверь.

— Все, с концами, — сквозь зубы процедил Ройтс и сплюнул через форточку. — Давай перекинемся в буру, — предложил он, не отрывая взгляда от кафе.

— В буру еще успеем, а сейчас тихо сидим и культурно отдыхаем.

Через полтора часа Лелька с Симчиком вышли из кафе. На лице у Волкогоновой Ройтс легко прочитал, что проведенное в кафе время не было для нее каторгой.

Симчик держал ее за руку и время от времени подносил руку к своим губам.

Когда он, наконец, после поцелуя в щеку, оставил ее одну, а сам побрел по тенистой аллее в сторону дома, Лелька подошла к машине. Она была заметно навеселе. Ройтс рывком отмахнул дверцу и, схватив ее за руку, стал втаскивать в машину.

— Ну, что, сучка, накокетничалась?

— Всего лишь набралась коньяка. А хотел гусь отделаться вишневым ликером, — усаживаясь ловчее, сказала Лелька. Закурила.

— Ладно, все подробности по дороге, — Пуглов с усмешкой наблюдал за Ройтсом. — Сейчас, Леля, успокойся, соберись с мыслями и скажи главное — состоится ли у вас свидание или у тебя — пролет?

— Еще бы! — Лелька через плечо Игоря пыталась рассмотреть себя в зеркале, чтобы поправить прическу. — Еще бы, Алик! Завтра в десять тридцать на том же месте. Ювелир сказал, что жена и мальчишки будут на даче.

Волкогонова весь путь до дому рассказывала, какой приятный человек этот Симчик.

— Это не вы, мужланы, нальете глаза и — в карты резаться. — И вдруг, отбросив наигранный тон, Лелька сказала: — Судя по всему, завтра он поведет меня к себе на хату. Это, господа, вас устраивает?

— Вполне! — Альфонс повернулся к ней и подмигнул.

— Так что, Игорек, смотри в оба, — Лелька ткнула Ройтса в спину. — Опоздаешь хоть на минуту, за себя не ручаюсь…

— Завтра я тебе дам таблетки, растворишь в минералке, — сказал Пуглов.

— А если он не пьет минералку или не вырубится…

— Ну это уж на твое усмотрение — минералка, квас, тоник или моча Тарзана…

…На следующий день «операция Симчик» началась с заминки. Главное действующее лицо явилось с большим опозданием. Лелька от нервности все время зевала и курила. Ройтс тоже психовал и втихоря кинул в рот розовую таблетку «севредола».

Пуглов, сидевший рядом с Ройтсом, нетерпеливо поглядывал на часы. Ему хотелось набить морду недисциплинированному ювелиру, а самому отвалить в казино.

Однако Симчик оказался молодцом: хоть явился с опозданием, но зато с большим букетом роз. Впрочем, Лелька этого заслуживала…

— Ну, начинается, — простонал Ройтс. — Таких орлов надо выводить дустом.

— Ты, Игорь, напоминаешь мне собаку на сене, — бесхитростно заявила Лелька и принялась подкрашивать губы.

Но Игорь тоже в долгу не остался.

— А ты мне напоминаешь сучку, у которой течет по лыткам.

— Заткнитесь, придурки! — Пуглов открыл с Лелькиной стороны дверцу. — Иди, Леля, и зацепи этого фраера за ширинку.

Лелька, выйдя из машины, поправила на бедрах сарафан и, аппетитно виляя задницей, пошла на свидание.

Вскоре Симчик с Волкогоновой скрылись в дверях «Омеги». Больше часа Ройтс изнывал от нетерпения. Около двенадцати пара, наконец, вышла на улицу и, оживленно переговариваясь и жестикулируя, направилась в сторону дома Симчика. У парадного подъезда они остановились. Ни Пуглов, ни Ройтс не слышали, о чем ювелир говорил со своей новой знакомой. Они видели, как Роман Борисович первым вошел в парадное и лишь через пару минут за ним последовала Лелька.

Позже от нее они узнают, что Симчик взял в залог ее сумочку — на случай, если она захочет крутануть динамо.

Пуглов с Ройтсом зашли в соседний магазинчик, через витрину которого хорошо был виден этаж Симчика. Заранее было условлено: как только ювелир отключится, Лелька откроет окно — путь свободен.

Через несколько минут они вышли на улицу и встали под развесистой липой. Игорь не на шутку разволновался и Пуглов, видя жалкое состояние своего друга, предложил тому сыграть на деньги. Он выгреб из кармана крупную купюру и, зажав ее в руке. Спросил: «Чет-нечет»?

Шли томительные минуты, а окно, на стеклах которого лежала летняя тень от липы, оставалось неподвижным.

— Может, они там действительно трахаются? — вслух подумал Ройтс.

— Не психуй, не смылится, — Альфонс неотрывно смотрел на окна второго этажа.

Но прошло еще несколько минут, прежде чем они услышали легкий скрип открывшейся наверху рамы. Они дружно подняли глаза: наметившаяся в окне щелочка понемногу расширялась. Ройтс рванулся в подъезд первым, однако, его остановил Пуглов: «Пойдем по одному, — сказал он, — и без шума».

Пуглов легким бегом устремился вверх по лестнице. В четвертой квартире дверь была открыта. В нос шибанул сигаретный дым, смешанный с запахами долго непроветриваемого помещения.

Это была трехкомнатная квартира: прямо и слева комнаты, справа — большая кухня. В глаза бросилась газовая плита и над ней, на вытяжке, — ряд разноцветных банок для специй.

Лелька стояла в гостиной — слева от прихожей и, прижав палец к губам, взглядом указывала на спящего в кресле Симчика. Рот его был широко открыт, и при каждом вздохе щеки глубоко западали, обрисовывая плавную линию скул. Рядом с ним, на журнальном столике, стояла пустая бутылка «Рислинга» и полбутылки армянского коньяка.

Шумно в квартиру ввалился Ройтс. Прикрыв за собой дверь, негромко сказал: «Чуть, бля, не нарвался на какую-то старую кошелку…»

Лелька уселась за стол и взяла в руки недопитый фужер с коньяком.

Пуглов, стоя в центре гостиной, давал ценные указания:

— Здесь три комнаты — каждому по одной. Надо осмотреть все ящики и шкатулки.

Дверцы серванта с шумом растворились и на пол посыпались какие-то вещи — это Ройтс приступил к досмотру.

— Я ничего делать не буду, — заявила Лелька, не выпуская из рук фужера.

— Сиди, если тебе так нравится, — Пуглов направился в заднюю комнату, где стояли стеллажи, битком набитые старыми книгами. Но они его не интересовали. Он подошел к трехстворчатому платяному шкафу и распахнул дверцы. Пахнуло духами и нафталином. Он выгреб с полки постельное белье, и оно смятым парашютом легло у его ног. Затем он открыл нижние ящики и стал по очереди их трясти.

Альфонс вернулся в гостиную и подошел к секции. Его окликнул Ройтс. У него в руках была хрустальная конфетница, доверху заполненная ювелирными изделиями.

— Здесь полно всякого дерьма. Но того, что мы ищем, здесь нет, — сказал Ройтс и, подцепив несколько колец и цепочек, положил их себе в карман.

— Ты, Таракаша, случайно, ничего не перепутал? — с усмешкой спросил Пуглов. — По-моему, мы с тобой не в магазине самообслуживания…Ты лучше открой антресоли и пошуруй там…

Вдруг зазвонил телефон. Лелька съехала с лица. Ройтс и тот замер и прикусил ус.

— Не дергайтесь, — сказал Пуглов, — Он сидел на корточках и разглядывал иконы, которые нашел в нижних ящиках секции. Одеяния святых ликов были украшены красными и синими самоцветами.

В какое-то мгновение Симчик чмокнул губами, дернул под столом ногой. Посуда и бутылки с фужерами издали тихий, настороженный звук. Никто из присутствующих не заметил, как глаза Симчика приоткрылись и бессмысленно заметались по лицам людей. Однако, не в силах перебороть дурман, он снова их смежил.

— Ни черта тут нет, — громко сказал Ройтс. — Я думал, что антикварщики живут, как короли.

— Хватит вам! — у Лельки от коньяка речь сбилась на скороговорку. — Мне надоело тут торчать и смотреть на эту спящую рожу.

И вдруг она заметила как Симчик приоткрыл глаза и сквозь туманную пелену увидел чужих людей. Лелька вскочила с кресла и нечаянно задела ногу Симчика. И того, словно подхлестнули каленым железом. Он как-то кособоко вскочил с кресла и, подбежав к Ройтсу, сильно толкнул его в спину. Игорь упал между секцией и радиатором отопления. Больно ударился головой о стену.

Впавший в бешенство хозяин дома подбежал к буфету и, обхватив пальцами узкое горлышко старинной восточной вазы, крикнул:

— Сволота! Грязная дешевка… — он замахнулся на Волкогонову вазой. — Наводчица, блядь…

Пуглов попытался перехватить его руку, но Симчик каким-то чудом увернулся и сам перешел в атаку. Удар вазой пришелся Пуглову по голове. От резкой боли тот зашатался и уже с залитыми кровью глазами, на ощупь, стал искать Симчика. Это походило на игру в жмурки.

Поднявшийся с пола Ройтс ужаснулся разъяренному виду хозяина. Он отчетливо осознал всю безнадежность ситуации.

А Симчик уже прочно взял инициативу в свои руки. Размахивая вазой, как булавой, он двинулся на Ройтса и дважды достал его — первый, скользящий удар, пришелся по голове, второй — в ключицу.

Волкогонова, видя, какой оборот принимают события, взвизгнула:

— Игорь, берегись!

И ее крик как бы привел Ройтса в чувства. Увернувшись от еще одной атаки, он сам размахнулся и сильно ударил кулаком в лицо Романа Борисовича. Тот выронил вазу и на мгновение потерял ориентиры. А Ройтс, полностью придя в себя, подхватил со стола пустую бутылку стал бить ею по голове Симчика. Того повело вбок и он медленно начал оседать, пока окончательно не распластался на полу, между столом и передними ножками тяжелого кресла-дивана. Но, несмотря на поверженность жертвы, Ройтс с лютой гримасой на лице, подошел к лежащему и стал с нещадящей силой лупить того бутылкой.

Таракан входил в раж. Он видел как судорожно дергалась голова Симчика, как на лбу трескалась кожа и все лицо превращалось в сплошное кровавое месиво… В какой-то момент бутылка разбилась и ее осколки со звоном разлетелись по комнате.

Лелька, чтобы заглушить собственный крик, ладонями закрыла рот.

Первым опомнился Ройтс. Он подошел к Пуглову и взял его за локоть.

— Пойдем, Алик, в ванну, тебе нужно умыться….Леля, помоги Алику привести себя в порядок.

— Я не могу! — Волкогонова рыдала, по-прежнему прижав ладони к лицу.

— Игорь, оставь ее в покое, отведи сам меня в ванну.

Квартира, где несколько минут назад царили чистота и устроенность, теперь напоминала поле сражение.

Они сбивчиво, в лихорадочном темпе приводили себя в порядок. Ройтс, сдернув с окна шелковую занавеску, стал складывать в нее все, что цепляло его взгляд. Он выгребал что-то из секции, какие-то женские украшения, женский полушубок, легкий и мягкий как сам соболь, содержимое хрустальной конфетницы тоже бросил в чужое добро, и, схватив вазу, положил ее в общую кучу. Из шифоньера он принес женскую сумочку и ее содержимое высыпал на пол. К его удивлению, в воздухе запорхали долларовые купюры. Их было немало и Ройтс, глядя на этот долларовый дождь, ощущал ни с чем не сравнимое возвращение былой уверенности.

Лелька, плача, сырой тряпкой протирала пол, по которому шрих-пунктирным следом прошли капли крови, край стола и дверцы секции, на которых также лежали пятна крови. Игорь самолично проверил ванную — не осталось ли следов, и, взяв с полки губку тщательно протер все ручки, краны и пол возле самой ванны.

В комнатах, кроме бедлама, висела гнетущая атмосфера страха. Лелька совсем раскисла, и от страха ее пальцы не в силах были справиться с половой тряпкой. Ее тошнило, и сердце готово было выскочить через горло.

Ей стал помогать Ройтс, из головы которого не выходила одна мысль: брать с собой иконы или оставить как было? Когда Волкогонова пошла с тазиком в туалет, чтобы налить воды, Игорь спросил у Пуглова:

— Это добро, — он указал на иконы, — по-моему, надо забирать с собой.

— Перестань, это же улика! Мы должны уйти чистыми и моли Бога, чтобы нам никто не встретился на лестнице.

— Алик, я не согласен! — решительно возразил Ройтс. Все это барахло нужно брать с собой…почти на каждой вещи отпечатки наших пальцев.

Ройтс подошел к секции и вытащил из нее обе иконы и, не глядя на Пуглова, положил их к остальным, уложенным на занавеске, вещам.

— Из-за твоей жадности мы погорим, — сдавая позиции, проговорил Пуглов. От боли у него разламывалась голова. — Черт с тобой, бери, но помни, что ты подписываешь себе приговор — преднамеренное убийство с целью ограбления, а это минимум — восемь, максимум — секир башка… — И Пуглов пальцем провел по горлу.

— Это чистая самооборона, — Ройтс подошел к трюмо и взял с него баллончик дезодоранта. Когда Лелька и Пуглов с узлом уже были в прихожей, он тщательно опылил все углы и квартиры. Это были, по его мнению, профилактические меры против милицейских собак-ищеек. Закончил он в гостиной.

Уходя, Ройтс обернулся. Из-под стола белела рука Симчика. На среднем пальце поблескивал толстый с печаткой перстень. Колебался недолго. Он возвратился к трупу и начал сдергивать кольцо с негнущегося пальца. Однако оно не поддавалось и тогда Таракан, схватив со стола кухонный нож, принялся отпиливать палец. Его тихо окликнул Пуглов. Ройтс еще раз дернул кольцо и почувствовал, как тело Симчика вдруг шевельнулось.

Ройтса охватил безумный страх и он, бросив под стол нож, побежал на выход. Но тот же страх заставил его вернуться — осознал, какую отменную улику он оставляет на месте преступления. Он стал шарить под столом, но нож, словно сквозь землю провалился. Его пальцы коснулись Симчика и он ощутил гладкое, но уже набирающее неживую упругость тело. Когда, наконец, он нащупал рукоятку ножа, пальцы соприкоснулись с чем-то липким. Он вытер нож о рубашку Симчика и положил его себе в карман. На почти негнущихся ногах он покидал это дьяволом меченое место…

Ко всем похищенным вещам из квартиры Симчика присоединилась соломенная шляпа. Пуглов снял ее с вешалки и нацепил на раненую голову.

Когда они выходили из квартиры, где-то на верхнем этаже открылась дверь и чей-то женский голос крикнул: «Валера, если не будет кефира, возьми ряженки…»

Всю дорогу Лелька плакала.

— Кретины, — стонала она, — втравили в такую грязную авантюру…Это же убийство…

— Заткнись! — резко осек ее Ройтс. — Ты ведь знаешь, что никто не собирался его убивать. Это несчастный случай и такое может произойти с любым из нас.

— Да? Но ведь можно было вызвать «скорую», он еще был живой, — не унималась Волкогонова. — Если нас застукают, я не перенесу тюрьмы.

— Что ты, Лелик, глупости говоришь! — Пуглов слегка повысил голос. — В тюрьме тоже люди и не надо заноситься…И, между прочим, попадешь туда, если не будешь держать себя в руках.

Вдруг Ройтс резко затормозил.

— Олух царя небесного! — воскликнул Ройтс. — Я же на серванте оставил зажигалку…мои отпечатки, — он начал уже разворачиваться, когда Пуглов наконец отреагировал:

— Не смей, старик, этого делать! Успокойся, я знаю, ты взвинчен, но глупости делать не позволю.

— Алик, это не глупости. Из-за этой е….й зажигалки и нам будет хана. Ты же понимаешь, что у всех, кто попадает СИЗО, снимаются отпечатки пальцев… А мы там с тобой уже были…Я сейчас отвезу вас на автовокзал, а сам смотаюсь к Симчику.

Развернув на крутом вираже «опель», Ройтс на скоростях устремился в сторону автовокзала.

Лелька притихла. Когда первая волна страха и возбуждения прошла и когда она в кармане сарафана нащупала тюбик с таблетками, ей открылась безмерная глупость содеянного. Она не выполнила инструкцию Пуглова и вместо двух таблеток положила в стакан Симчика одну…

Незаметно, вместе с недокуренной сигаретой она выбросила в форточку тюбик с оставшейся таблеткой. Он разбился и его содержимое вместе с осколками стекла катилось вслед за машиной.

Когда до автовокзала оставался один квартал, Ройтс вдруг даванул на тормоз. Переложив баранку круто вбок, и сделав лихой разворот, он снова устремился в сторону дома.

Лелька безучастно смотрела в окно — ей виделся мир в абсолютно серых тонах. Она не обратила никакого внимания на нелогичное поведение Игоря. Пуглов нагнулся и заглянул в лицо приятеля — он не мог постичь выкрутасов Ройтса.

— Алик, дай сигарету, — обратился к нему Ройтс. Прикурив, сказал: — Смотри, Алик, зажигалку-сучку, я, оказывается, засунул в спешке во внутренний карман. Вот она! Нервы, черт бы их побрал.

Пуглов снял с головы шляпу и, отклонившись вбок, посмотрел в зеркало. Глубокая, наполненная спекшейся кровью, рана по форме напоминала запятую.

— Неплохую память о себе оставил ювелир, — Ройтс слизнул с губы капельки пота.

— Мы сваляли большого дурака, — сказал Пуглов, — Нам не надо было его там оставлять. Ему теперь все равно никто не поможет, а нам он может напакостить.

— Конечно, его надо было бы отправить к Ване-Ножичку, но что сделано, то сделано. Не надо только об этом думать, — Ройтс сказал это с прицелом на Лельку. — Когда думаешь, становится жутко от мысли, что не все следы за собой убрали.

— Не все следы, — чуть не плача, передразнила его Лелька. — Два таких шкафа не могли утихомирь одного пьяного пожилого мужика. Сами в повидло вляпались и меня под статью подвели. Завтра же в газетах появится мой фоторобот. Теперь сиди и жди, когда придут арестовывать. Если сейчас я чего-нибудь не выпью, окончательно сойду с рельсов…

— Домой приедем, там и ужремся, — сказал Ройтс. — Кстати, у нас дома совершенно пустой холодильник, а я есть хочу…Давайте заедем в магазин и наберем много водяры и шашлыков. Как думаешь, Алик?

— Лично я сейчас выпил бы квасу, но от шашлыка тоже не откажусь.

— А меня тошнит от одного упоминания о жрачке, — Лелька взяла из пачки сигарету и закурила. Из глаз у нее снова полились слезы и она их не смахивала. Две полоски туши, словно траурные ленточки, не портили ее красивое лицо, а лишь подчеркивали его бледность…

* * *

На свидание к Рощинскому Пуглов с Ройтсом шли после сильнейшей попойки. Накануне они снимали стресс и, не считая Лельки, выпили четыре бутылки водки и две дюжины банок пива.

Рощинский при виде гостей почувствовал их бедственное положение и сразу же выставил на стол семисотграммовую бутылку джина.

Особенно было тяжело Ройтсу: после возвращения от Симчика он весь вечер скрещивал водку с наркотиками и потому пробор на голове не был столь безукоризнен и сердце напоминало о себе сильными аритмичными толчками.

Когда Пуглов рассказа о происшествии в квартире Симчика, наступила навязчивая тишина. Могучие щеки Рощинского обвисли еще больше и он едва сдерживал себя, чтобы не взять в руки обрез не разнести вдребезги «эти бараньи головы».

— Я чувствовал, что с вами нельзя связываться, — сказал Толстяк, продолжая безучастно смотреть за окно. Ваше дело — игра в наперсток и спекуляция презервативами на блошином рынке.

— Да при чем тут гондоны? — всполошился Ройтс. Ему стало совсем муторно. — Если бы ювелир, сволота, не бросился на меня первым, ничего бы этого не было.

— А это вы тоже должны были предвидеть. А сейчас я не знаю, что с вами делать…Что ж, будем сидеть и ждать, когда за нами приедет ОМОН и отвезет всех в подвалы. Поэтому давайте договоримся так: не вы меня, не я вас знать не знаем и видеть не видели. И пока дорожку ко мне забудьте.

— Когда надо тащить в лес Ножичка, вы зовете нас, — Ройтсу с трудом давались столь сильные экспромты. — У вас свой труп, у нас свой и оба — нечаянные. И вы защищались и мы делали это исключительно с целью самообороны.

— С той лишь разницей, что ко мне пришли, а в вашем случае все наоборот…

Ройтс проглотил упрек и, не говоря ни слова, пошел на выход. Пуглов поднялся и тоже направился к двери.

Оставшись один, Рощинский со свойственной ему дотошностью стал перетряхивать случившееся. И ничто в нем не затронуло настороженной струны. За свою физическую оболочку он давно перестал беспокоиться — устал от своего непомерно громоздкого живота, мясистых плеч, медлительно свинцовых ног.

Волновало его другое: у него не было наличных денег, чтобы рассчитаться с «баранами», как он про себя называл Пуглова с Ройтсом, и заплатить Авдеевой за уборку квартиры. А он уже скучал по банному дню, по тем светлым минутам, когда они с Авдеевой оставались наедине…

Глава восьмая

После убийства Симчика Волкогонова совсем потеряла равновесие. Она плакала и пила, пила и плакала. И только работа в магазине, за кассой, спасала ее от полной депрессии. Все, кто ее знал, заметили разительные перемены во всем ее облике. Особенно сдали глаза — под ними угнездились синие болезненные разводы. Вместо обычных серых искорок они излучали безнадежную маяту.

Пуглов заезжал в магазин и подолгу ее успокаивал. Говорил убедительно и на время ей становилось легче, но когда возвращалась домой, хандра снова брала за горло. Телевизор она вообще не могла на дух переносить: что ни передача, то о каком-то убийстве или разбое. Об убийстве Симчика сообщила местная информационная телепрограмма, после которой Лелька побежала в туалет, где ее до чертиков вытошнило.

В один из дней к ней на работу заявился Ройтс и сказал, что они с Пугловым собираются на авторулетку. Глядя на его бездумное, чисто выбритое лицо и крахмальной белизны сорочку, она поражалась — как это он так может? Неужели он настолько бесчувственный, что не понимает всей тяжести свершившегося?

А Ройтс действительно не мучился угрызениями совести. Все, что произошло в квартире у Симчика, отодвинулось в его сознании далеким миражом и каждая новая порция наркоты, принятая им, еще дальше отдаляла его от того дня.

С Пугловым они встретились возле казино.

— Снял небольшой банчок, — сказал Альфонс, устраивая свои длинные ноги в узком пространстве «опеля».

— Значит, деньги к деньгам, — и Игорь вырулив на главную улицу, поддал газу.

— Как они приходят, так и уходят, — философски заметил Пуглов. — Сегодня мы с тобой можем попытаться сорвать приз в пятьдесят кусков…

— У меня проблема с Лелькой, — отстраненно проговорил Ройтс.

— Я знаю, Игорек, но ты сам в этом виноват.

— Не пломбируй мне мозги. Что я — Бог? Я ей одно, она мне — другое, страшное…Не надо было ее привлекать.

— Давай об этом пока не будем. Ты в рулетку собираешься играть?

— Мне сегодня все можно, — Ройтс стукнул ладонью о баранку. — Любой подвиг мне по плечу, — сигарета вылетела в форточку, и, прокатившись за машиной, юркнула в кювет.

— Интересно, кто сегодня будет заправлять заездами?

— В прошлый раз был Роберт. Официант из «Рубинчика». А что это меняет?

— Если будет Роберт, он может нам подсказать, какую тачку лучше взять.

— А разве это для нас не все равно?

— А разве нет? От машины ведь зависит, будем мы участвовать в розыгрыше приза или останемся в качестве зевак.

— Ну, не знаю. Мне не кажется, что фортуну можно кидать, как хочешь. Если суждено нам пройти трассу, значит, пройдем.

— Пройти-то, может, и пройдем, только при этом у тебя под ногой не будет тормозов…И судя по оживляжу, в каком ты сейчас находишься, ты уже принял какую-то гадость…

— Анаболик и не более того, — Ройтс снова закурил. — Без расширенного сознания мировые рекорды не ставятся.

— А я бы тебе сегодня не советовал рисковать.

— Ты, Алик, своей Таньке советуй, а мне не надо.

Возле углового магазина Ройтс повернул на широкую, но по воскресному довольно спокойную улицу. Прямо, по переднему стеклу, светило слепящее солнце.

До начала авторулетки оставалось полтора часа. Она проходила на бывшем аэродроме гражданской авиации, который теперь не принимал и не отправлял в рейс ни одного самолета. Тут повелевали разные аттракционы, мелкая розничная торговля и несколько нарядных кофеюшников.

Уже на подъезде к аэродрому они поняли — спрос на предстоящее зрелище превышает предложение.

Возле турникетов стояло десятка три иномарок, начиная с последней модели «вольво» и кончая спортивными «пежо», которые в последний год стали входить в моду.

Ройтс припарковался возле солидного «Роллс-Ройса», цвета морской волны, и когда вылезал из машины, поделился с Пугловым своими наблюдениями.

— Если сюда пожаловал сам господин Суслопаров, значит, тут все уже схвачено.

— Я думаю, что этот парень свой драгоценный кумпол ради пятидесяти штук подставлять не будет.

— А это мы еще увидим.

— Это может случиться только в одном случае, если в гонках примет участие Бурин, — Пуглов с высоты своего роста окинул взглядом стоявший гурт машин. — Если его черный «линкольн» с тремя семерками здесь, значит, вся его компания в сборе.

— Ты не туда, Алик, смотришь, — вытянул руку Ройтс, — Вон, возле рыжего «фольксвагена», за бежевым «кронпринцем», стоит его «линкольн»…

— Отсюда не видно номеров, возможно, это тачка Комильфо. У этого нефтяного магната тоже «линкольн».

— По-моему, такие фраера сюда не приезжают, не тот уровень развлечений…Они свои игры проводят в Монте-Карло.

— Да у нас похлещи, чем в твоем вонючем Монте-Карло…Веселее…

— И я в гробу видел это Монте-Карло! — Ройтс харкнул и смачно сплюнул под колеса «Роллс-Ройса». — Мне бы очень хотелось этих фраерков пощипать.

— А хотеть не вредно. Пошли, Таракаша, в кассу, купим входные билеты.

— Ты прав. Мы сегодня лучше с тобой посидим на трибунах. И Роберт нам сегодня не помощник. — у Ройтса наступало наркотическое похмелье и он не знал удержу в раздражении.

— Надо было сюда вытащить Лельку, поели бы шашлыков…Может, махнешь за ней, а, Игорь?

— Я тебе уже говорил, — не пломбируй мне мозги. Мне ее хныканье вот где сидит — Ройтс большим пальцем черканул себя по горлу. — Лучше пошли за билетами, а то будем, как придурки, глазеть из-за забора.

Они подошли к кассе и купили два билета. Посовещались: брать ли сразу талон, дающий право на участие в аукционе машин, участвующих в гонке, или вместо этого купить несколько лотерейных билетов.

— На аукционе будут продавать то, что останется от заездов, хлам…Я тебе, Алик, давно в одном месте присмотрел подходящий «мерс» и ты в любой момент можешь его забрать…

— Ты не прав, тут никакого хлама не будет, разве что разобьется одна машина, та, которая будет без тормозов. Остальные просто сойдут с трассы и среди них нет ни одной консервной банки…

— Ты сам видел как в прошлый раз они сходи с трассы? Только дым из-под колес…

— Ну и что, в таких гонках это в порядке вещей.

После того, как купили лотерейные билеты, они миновали турникет, возле которого ошивались шестерки Суслопарова.

На трибунах царила праздничная суета. Возле киосков, словно мухи на коровьих титьках, кучковались расфуфыренные жены бандитских авторитетов. Левее детского аттракциона, с двумя центровыми шлюхами, калякал Юрка Королев, подручный Суслопарова. На нем, несмотря на жару, надет черный костюм и клетчатая рубашка с полосатым галстуком.

— Король, как всегда, с дурой под полой…А что-то не видно Нерона, может, где-нибудь на Канарах зализывает оторванную клешню…

— Ты что, Таракаша, с луны свалился? Нерон уже две недели как отбросил копыта. Надо читать прессу…

— Сам отбросил или ему помогли?

— Заражение крови…Нижайший поклон нашему Толстяку…Владимиру… как его…Ефимовичу…

— Что-то не верится. Такие субчики, как Нерон, обычно загибаются от пули или от шашки тротила под днищем тачки.

Они съели по шашлыку и запили сухим вином. Ройтс, облизывая пальцы, изрек: «Нам надо кое-кого из этой шушвали потрясти.

— Смотри, чтобы тебя не потрясли.

— С меня нечего взять, но я не я буду, если через полгода я сам сюда не притащусь на таком же «линкольне».

— Поживем, увидим, — рассудительно сказал Пуглов. — Вообще-то мило волку теля, да где ж его взять.

— Брось, Алик! Неужели мы с тобой глупее Короля или того же Налима?

— О последней сволочи ни слова! Что касается моих дел…Честно скажу, пока задача-минимум — обойтись в ближайшие двадцать четыре часа без услуг похоронного бюро. И без появления на горизонте какого бы то ни было ментовского элемента.

— Забудь о таких кошмарах, а не то у меня сейчас начнется оральный понос.

— Не будь, старик, жлобом, дай перевариться шашлыкам.

— Да я так, к слову…Вон, в третьем ряду, сидит Суслопаров. Я его бабу не отказался бы промарафетить. Нет, Алик, все в этом бардачном мире покупается. Я ж Суслопарова знаю, как облупленного. У него вечно потели ноги, как от хорька несло. В одной камере невозможно было сидеть. Ты думаешь теперь он другой? Такой же, только наел пузо и не будь у него столько бабок, эта дива тире блядь, которая с ним, не села бы с ним на одном поле с…ь.

— Не спорю, может все так, но на мой взгляд, любые бабки без игры — пыль, грязь. Ты думаешь бывший король Египта Фарух был дураком, когда просаживал в казино свои миллионы?

— Конечно, придурок девяносто шестой пробы! Один небольшой укольчик может заменить и бабу, и бабки, и любую игру. Все в этой жизни относительно да и сама наша жизнь, черт ее подери, сплошное очко или бура. Ну в крайнем случае, рулетка, которую мы сейчас будем смотреть…Я Лельку спокойно подложил бы под самого затрюханного бомжа, если бы он мне сейчас сделал маленький укольчик. Или угостил бы малюсенькой розовой таблеточкой по имени «севредол»…

— Красиво, звучит! — Пуглов с забытым любопытством взглянул на Ройтса. — Можно подумать, что ты ходишь без резерва…

— Представь себе, хожу. Мне не нравится быть постоянно на форсаже. Иногда специально тяну резину, чтобы потом получить райский кайф.

— Тоже мне, нашелся нарком-гурман. Лучше завязывай, иначе пристрастие это согнет тебя в бараний рог.

— Вот расконторю какого-нибудь жирного леща тогда и завяжу. А сейчас нет смысла…

Они нашли свои места под тентом. Кругом был разноцветный народ, в основном группками, молодежь до тридцати лет. Внизу, на первых рядах, раскрепощался уголовный бомонд.

Оттуда, где сидели Пуглов с Ройтсом, хорошо был виден старт: три широких красных полосы поперек трассы. Судьи в зеленых широких шортах и рубашках-аппаш что-то между собой обсуждали. У одного из них в руках стеклянная пирамидка. В нее положат пятьдесят тысяч долларов, а саму пирамидку установят на финише гоночной трассы, чтобы она была путеводной звездой для претендентов на победу.

В глубине стадиона, отливая лаком и хромом, стояли несколько новеньких иномарок, которым предстояло участвовать в авторулетке. И какая-то из них — без тормозов.

— Послушай, Алик, а не заключить ли нам пари — на того, кто победит?

— Ты хочешь сказать — на того, кого первым вынесут вперед ногами? Пусть пройдет жеребьевка, а там посмотрим. Н если поедут Суслопаров и Бурин, я, естественно, поставлю на Бурина.

— Суслопаров старше Бурина, но более накаченный…

— Это для гонок не решающий фактор. Зато Суслопаров больше сидел и у него нервы быстрее сдадут. Но пока мы можем с тобой держать пари только насчет того, кто из них будет участвовать.

— Ты меня, Алик, знаешь: я готов с тобой спорить даже о том, какое твое яйцо зачешется первым.

— Тогда мы с тобой валяем большого дурака, не зарабатывая на этом деньги.

— Иногда зарабатываем.

— Это мизер, а не деньги! Тебе о чем-нибудь говорит слово «Лендбрук»?

— Наверное, папа какого-нибудь моющего средства?

— Это название одной английской фирмы. Ты знаешь, на чем она делает сумасшедшие бабки? — Пуглов снял с ноги немного жмущий туфель. — Когда из лондонского зоопарка улетел орел, этот «Лендбрук», купив на три минуты телевизионного времени, заключил со зрителями пари — вернется ли птица в зоопарк или нет?

— Сто лет им, придуркам, этого ждать, — у Ройтса в голосе нетерпеливое дребезжание.

— Срок пари — сутки.

— Да не сношай ты мне мозги, говори! Что дальше?

— Ничего особенного: публика поставила двадцать тысяч фунтов за то, что птица прилетит назад.

— Ну и, конечно, этот «Лендбрук» всех натянул на пяльца?

— Держи карман шире! Орел то ли из-за плохой погоды, то ли проголодался, но как миленький вернулся в клетку, двадцать тысяч улетели к зрителям…

— А фирме — кранты?

— Ничего подобного! Перед этим она заключила десятки пари на миллион долларов. Например, в каком году Мадонна подхватит спид и на каком году жизни откинет копыта Шварценеггер. Все просто, как этот стадион.

— Послушай, Алик, ты пока об этом особо не распространяйся…

— Хочешь тоже заняться таким бизнесом? Только когда будешь открывать такую контору, пригласи меня разрезать ленточку. Идет?

— Издеваешься? Мне от таких разговоров захотелось дико трахаться.

— Так сбегай в кустики, отмастурбируй. Или смотай к Лельке, заодно утешишь.

— Ты меня сейчас достанешь, что я действительно отвалю отсюда.

Пуглов стал закуривать, а закурив начал обзирать близлежащее пространство стадиона.

На старт начал движение «мерседес-600». Он мощно катился по гаревой дорожке и, словно демонстрируя свое достоинство, сделал широкий разворот, наехал на красные полосы.

Слева от Пуглова белобрысенький паренек рассказывал своей загорелой девушке правила гонок. «Ничего сложного в авторулетке нет, — убежденно говорил юный болельщик, — тяни жребий и, если повезет и тебе достанется машина без тормозов…Только на машине без тормозов нужно преодолеть тот коридорчик, ограниченный синими рейками. В этом, в принципе, вся соль: нужно проехать по этому коридорчику, не снижая первоначальной скорости — 100 километров в час. А эту скорость нужно развить на участке в триста метров — не больше и не меньше, только сто км…Но в машине установлены датчики: нажмешь на тормоз раньше, чем кончается трехсотметровая полоса, сходишь с трассы. Это сделано для того, чтобы никто не мог заранее приготовиться. Должен сыграть фактор неожиданности…»

Ройтс, видимо, слыша разглагольствования юнца, тоже в чем-то засомневался.

— В общем мне все понятно за исключением одного. Если за участие в гонках платят по одной штуке, а всего двадцать заездов и все на новеньких машинах…Не понимаю, в чем, собственно, бизнес? Может, я чего-то с наркоты не соображаю?

Пуглова от жары разморило и ему не очень хочется попусту болтать.

— Это же рекламное шоу, чего тут не понять? Дилеры автозаводов отваливают на рекламу столько, что зеленью можно устлать весь стадион вместе со всей этой ожиревшей мразью. Вот тут и столкнулись интересы Бурина с интересами Суслопарова. Сорок процентов имеет Бурин, тридцать Суслопаров, а остальные тридцать разметались по мелким бандитским группировкам. Но и Бурин, и Суслопаров хотят забрать это под свой контроль. По?

— А мы тут с тобой при чем? Мне, что — некуда свои деньги девать кроме как отдавать их этим пикадорам? Или мы с тобой совсем охренели?

— Так это же игра! Удовольствие, за которое надо платить…

— Но это же откровенный наглеж! Это, что же получается…Это все равно, что больной и нищий содержит богатого и наглого…

— Ну это с какой точки зрения посмотреть…

Судья дал отмашку и «мерседес» приготовился к старту. К водителю подошел распорядитель гонок, бывший чемпион по баскетболу, и, видимо, напомнил тому правила гонок.

Судья, еще раз взглянув в сторону «мерседеса», взмахнул флажком.

Машина легко, буквально за несколько секунд набрала скорость и понеслась навстречу неизвестности. На размышления гонщику оставались тоже секунды, ибо трехсотметровый отрезок трассу почти весь уже ушел под колеса. Водителя полностью захватила приближающаяся поперечная полоса. Он, конечно, понимал, что нельзя терять и сотой доли секунды — правила строги и неукоснительны.

Однако «мерседес» на глазах затаившей дыхание публики тут же вышел из игры — у него сработали тормоза. По правилам гонок он должен после этого свернуть вправо, на газон и там отдаться во власть технарей.

Второй шла темная «ауди». Шик и блеск! На ней ехал довольно полный человек, в белом глухом шлеме. И ему тоже не повезло: блестяще преодолев триста метров, и затормозив на черной поперечной полосе, он понял, что пятьдесят тысяч долларов достанутся кому-то другому.

— И этот, гусь, спекся, — прокомментировал Ройтс.

— И не он один, — Пуглову захотелось пить.

И вдруг по стадиону объявили, что в подбирающемся к старту «форде» под номером восемь, находится президент нефтяного транзита Борис Малинович. По кличке Комильфо. Услышав это сообщение, Ройтс аж слетел с лица.

— Вот это номера! Ты слышал? Я понимаю, мы с тобой ради пятидесяти штук можем рисковать башкой, а он-то, этот пикадор, что здесь забыл?

— А ты как будто не знаешь, что это шоу называется «авторулетка»? Проверка жилы…Во всяком случае, слабонервный эту дистанцию не пройдет. Кроме денег этим ребятам нужен еще понтяра…Экстрим!

Когда «форд» встал на старт, из него вышел еще довольно молодой черноволосый человек, в белом костюме, и взял из рук обслуги красный гоночный шлем. На нижних рядах раздались хлопки и крики: «Борис, ты прав! Боря, ты абсолютно прав!»

Движения Комильфо были размеренные и именно по ним можно было судить, насколько он собран и в то же время, насколько взвинчен.

— Я бы на этой марке не рискнул, — сказал Ройтс. — У «форда» очень сильный накат и система управления не та, что у немецких тачек.

— Но ты, старик. Только посмотри, как пылит это «форд»! — Пуглов аж приподнялся со скамейки и подался вперед.

— Это только начало, а нам интереснее финиш, — Игорь тоже встал, его жгло нетерпение.

Они увидели, как машина, ведомая Комильфо, преодолев 300-метровую полосу, стала входить в коридорчик из цветных планок и ленточек. По стадиону прокатился клич: «Боря, даешь рулетку!» И все, кто обременял своими задницами трибуны, вскочили с мест и диким ревом стали сопровождать гонку.

Машина преодолела три умопомрачительных поворота, но впереди ее ждало еще столько же. Это был высший пилотаж, симфония слаженности движений механизма и человека. Весь стадион понимал, что судьба этого заезда зависит от одного-единственного мгновения, от крохотной выщерблины, от микроскопического доворота баранки. И потому трибуны, как помешанные, скандировали: «Боря, финиш! Даешь финиш без тормозов!»

— Этот парень мне нравится, — сказал Ройтс и судорожным движением выхватил из пачки сигарету. Однако прикуривать не стал.

На последней кривой, возможно, на крошечном камешке, «форд» вдруг бросило на синюю ограничительную рейку, и машина готова была врубиться в нее, но в последний момент Комильфо вывернул колеса и удержался в коридорчике. Правда, сделал он это несколько размашисто и потому машина встала на два боковых колеса и, накренившись, понеслась из колеи.

Из-за шума движка Комильфо не слышал ревущей толпы, отдельных истерических выкриков и свиста зрителей. Теперь весь стадион в едином порыве скандировал: «Даешь приз! Приз — восьмерке»! Однака толпа опережала события. С машиной вдруг что-то произошло невероятное: она, словно обо что-то споткнулась. Фары и бампер нырнули вниз, багажник взлетел вверх и в эти доли секунды из ее окон вырвались тугие снопы огня. Над трибунами прокатился раскатистый взрыв.

Стадион враз выключился. Наступившая тишина могла бы соперничать с мертвым сном.

Ройтс локтем толкнул Пуглова и показал на летящую, словно бумажный змей, дверцу «форда». Крыша от него упала за ангар, в котором разместилась оптовая строительная фирма.

Вечером, в передаче новостей, показали другой кадр, отснятый каким-то любителем: воздух прочерчивало что-то круглое — это был красный шлем Комильфо, но пустой или с частью его тела, телевидение не сообщало. Крупным планом — тела погибших при взрыве, дикая паника, плачущие женщины, уводящие со стадиона детей.

— Кажется, этот парень навсегда сошел с трамвая, — сказал Пуглов, не подозревая, какой серый оттенок приобрело его лицо. — Отсюда надо быстрее рвать, скоро приедут менты.

— Пойдем сначала попьем спрайта, — Ройтс чувствовал во рту невероятную сухость.

— Какой, к черту, спрайт, Таракаша! У меня в бардачке дура лежит. Рвем отсюда пока толпа в шоке…

На автостоянке уже шла заварушка. Видно, не у одного Пуглова в машине находились недозволенные вещи. Активнее всех локтями и кулаками работали люди Короля. Они пытались вывести со стоянки «Роллс-Ройс», но им мешали.

Ройтс кому-то дал по зубам, кого-то послал к такой-то матери. Пуглов, сжав челюсти, потным плечом пробивал дорогу и лишь изредка бросал: «С дороги, сучара!»

Когда они добрались к своей машине, увидели, как четверо бритоголовых оттаскивали их «опель» в сторону.

— Уберите эту паскуду! — орал взбешенный Король. Витек, беги за шефом! Возьми с собой Кузнеца. Отвечаете, падлы, головой!

Ройтс не стал разводить дипломатию: дверцу своей машины рванул с такой силой, что двое трущихся возле нее оглоедов Короля, враз были отброшены на газон.

— Убирайтесь, дешевки! — орал Ройтс и ногой ударил белым штанам в пах.

В расстройстве он никак не мог попасть ключом зажигания в замок и даже не отреагировал, когда кто-то из шустрил Короля звезданул бутылкой по лобовому стеклу. По нему пробежали трещины, но это уже никого не волновало.

Пуглов, отбиваясь от двух накаченных лбов, одетых, как близнецы, в джинсовые костюмы, забрался, наконец, на сиденье и, потирая ушибленное место, прохрипел:

— Вот тебе, Таракаша, и спрайт! Если можешь, покажи, пожалуйста, как быстро может бегать твоя тачка…

— Не бздырь, Алик, пока мы укладываемся в график.

Они помчались вдоль стадиона, но не в сторону центра, а по пыльной дороге, ведущей к городской свалке.

Ройтс то и дело зыркал в зеркало, слизывая с усов капельки пота.

— Сейчас перекроют все дороги, — Пуглов отщелкнул бардачок и вынул «парабеллум». — Возле той сосны остановись, я его тут где-нибудь приныкаю. Нет ли у тебя кусочка ветоши.

— На заднем сиденье целлофановый кулек…Кажется, сзади кто-то пылит. Пока не рыпайся, — тихо предупредил Ройтс.

— Игореха, стой! — Пуглов на ходу отмахнул дверцу и выбрался из резко затормозившей машины. Обошел ее с капота и направился к сосне, росшей в десятке метрах от дороги. Не нагибаясь, он бросил в траву пистолет, а сам вернулся к машине.

К ним приближался «линкольн — это было заметно по играющим в лучах солнца никелированным ободкам и бамперу. Широко расставленные фары блестели, словно надраенные алмазной крошкой.

Кто в городе не знает Бурина? Разве что слепой. Его портреты одно время не сходили с газетных полос. Это было в пору тротиловой войны, когда Бурин со своей командой завоевывал место в теневом бизнесе.

Пуглов знал Бурина — тот не раз захаживал к нему в кабак, однако, близких отношений между ними не сложилось. И сейчас он собственной персоной предстал перед ними.

На нем был бежевый костюм, на ногах светло-коричневые штиблеты. Из-за темных очков — ни холода, ни зноя. Аккуратные, но все же не такие элегантные, как у Ройтса, черные усики, неплохо гармонировали с цветом его машины.

Бурин, подойдя к стоящему у багажника Пуглову, спросил:

— Это вы сейчас, Алик, дрались? — он большим пальцем тыркнул в сторону стадиона.

— Не дрались, а хотели оттуда побыстрее смотаться.

— К чему такая спешка? Можно подумать, что ваше бегство как-то связано с покушением на Комильфо.

— Это все, что ты, Бура, хочешь нам сказать? — Пуглов жалел, что «парабеллум» сейчас очень некстати отдыхает не у него в кармане.

— Нет, не все! — Бурин подошел к задней дверце «линкольна» и широко распахнул ее. — Серый, вылазь, сменишь колеса…

Из машины вылез среднего роста, сухощавый, лет двадцати пяти, субъект. Он был в черных джинсах, в светлой льняной рубашке, поверх которой была надета кожаная безрукавка со множеством карманов. Пуглов отметил, что этот, в общем-то симпатичный типчик, не способен смотреть людям в глаза, и отчуждения в его повадках, наверное, больше, чем у Бурина денег. У парня тонкие губы, узкий лоб и сильно вздернута правая бровь. Такой крутой изгиб чаще всего присущ людям, которые часто вглядываются в оптический прицел снайперской винтовки…

— Отвезете этого парня в аэропорт и дождетесь пока он не улетит московским рейсом, — в тоне Бурина повелевала безапелляционность. Он взглянул на часы — До отлета осталось чуть больше восьми минут…И не дай Бог, сдать вам этого парня ментам. Кстати, Алик, у меня к тебе личная просьба — оставь Налима в покое.

— Не много ли для первого раза даешь поручений? — едва себя сдерживая, спросил Пуглов.

— Другого раза может просто не быть, — Бурин полез за пазуху и вытащил оттуда пресс из долларов. Он взвесил его на руке и небрежно, через открытое окно «опеля», бросил его на сиденье.

— Это вам за труды. Я думаю, этих денег хватит, чтобы купить собственный киоск, — Бурин закрыл за Серым дверцу «опеля». — После того как самолет подымится в воздух, позвоните мне на фирму. Скажете два слова «Серый улетел» — ничего другого я от вас не жду…

Пуглов, если еще и не все понял, однако, эскиз догадки у него в голове уже сложился: Серый, вполне возможно является киллером, который только что угробил Комильфо и теперь с их помощью пытается оторваться от ментов. «Хрен с вами, — сказал себе Пуглов, — в пачке, как минимум, пять штук и за них я могу пять минут от страха поклацать зубами».

— Игорек, заводи свой луноход, — приказал Пуглов и полез в машину. Мельком взглянул на стоящего рядом Бурина, бледность с лица которого сползала с заметным ускорением. «А как же, — подумал Альфонс, — киллер с воза, „линкольну“ легче…»

Ройтс нажал на педаль и, не оборачиваясь, а лишь однажды зырнув в зеркало, направился к березовой рощице, за которой шумела и гудела загородная автотрасса. Оттуда до аэропорта — подать рукой.

Шоссе было в мареве. Оно грело словно тефлоновая сковородка. Вписавшись в довольно плотный поток легковушек, Ройтс переключился на пятую скорость и буквально за три минуты долетел до указателя «Аэропорт».

Свернув направо, начал по пологой дуге подниматься на развязку. Перед глазами то и дело возникала картина взрыва машины Комильфо: сначала яркие плотные снопы огня, затем распадание их на несколько языков с сажево-черными концами.

Пуглов курил и исподлобья следил за дорогой. Пассажир молчал, словно находился в глубокой коме. В салоне стояла удушливая тишина, которую вдруг разрушила мелодия. Это, наконец, Ройтса осенило включить магнитолу. Шуфутинский, как бы издеваясь над ними, пел: «Все, через час самолет, грустно немного, скоро меня позовет небо в дорогу. Все, заблестели глаза, надо прощаться, все, не придется назад возвращаться…»

— К центральному входу не подъезжай, — сказал Пуглов. — Припаркуйся возле автобусной остановки.

Ройтс, однако, поднялся наверх, медленно проехал мимо сверкающих в лучах солнца витрин аэровокзала и, завернув налево, скатился вниз, к автобусной остановке.

— Иди за мной, — сказал Пуглов незванному пассажиру и первым вышел из машины.

Не оглядываясь, он направился в широкие двери, ведущие в подземный переход, и по лестнице стал подниматься в зал ожидания.

Возле регистрационной стойки он повернул к стоящим у стены рядам кресел и уселся на одно из них. Он видел, как парень, которого Бурин назвал Серым, неспешной походкой прошел до таможенного коридора, затем миновал магнитную арку и, как ни в чем не бывало, направился вниз, к распахнутой двери, выходящей на летное поле.

Пуглов перешел на другую половину зала, откуда хорошо просматривалась большая часть летного поля. Через пару минут он увидел того, кто так навязчиво томил его своим присутствием. Человек в кожаной безрукавке уверенным шагом покрывал расстояние, которое его отделяло от стоящего вдалеке Ту-154. Застывшая у трапа стюардесса замахала рукой, давая понять, что посадка заканчивается и чтобы пассажир ускорил шаг. «У этого придурка титановые нервы, — подумал Пуглов, — но именно таким и должен быть наемник…»

Когда парень поднялся по трапу и скрылся в провале дверей и когда поднялась на борт проводница и двери тяжело закрылись, Пуглов вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

Он прошел в дальний конец зала и в буфете взял фужер джина. Выпил как минералку — не поморщился. И через пару мгновений почувствовал какую-то заразительную сопричастность к тому, что, по его мнению, произошло на стадионе с этим, только что севшим в самолет человеком. Даже легко стало на душе. Словно какая-то тайна открылась и теперь он воочию убеждается, что ничего особенного в ней нет.

Он затянулся сигаретой, ожег легкие дымком и рассеянно стал смотреть на серебристую сигару самолета, который, сделав маневр, потихоньку выруливал на ВПП.

Когда из глаз скрылось заднее хвостовое оперение, на душе у Альфонса совсем захорошело. Однако он решил дождаться той минуты, когда самолет поднимется в воздух. Пуглов успел еще раз сходить в буфет, выпить сто граммов коньяка и выкурить еще одну сигарету, и только тогда он услышал характерное нарастание рева самолетных движков.

Он видел, как мимо аэровокзала делал разбежку Ту-154, и, как оставляя за собой легкий дымок, он поднялся в небо.

Уже сидя в машине, Пуглов сказал:

— У этого Серого стальные нервы…Давай, Игорь, трогай и припаркуйся на стоянке. Мне не терпится пересчитать бабки…и забрать кинутый в траву пистоль…

Глава девятая

Рощинский не то чтобы не умел читать или игнорировал чтение, он просто не получал удовольствия от написанных на бумаге букв. Правда, за исключением цифр, отчетов, дебитов и кредитов, которые сопровождали всю его жизнь. Главной библией его жизни был бухгалтерский баланс и все, что имело к нему отношение.

…Однажды, по своему обыкновению, он отправился на вокзал, чтобы подышать свежим воздухом и заодно перекинуться несколькими фразами с Авдеевой. Но киоск был закрыт и он, присев в скверике на лавку, вдыхал вечерние запахи, глядя на реку, над который плыли белые кучистые облака и в которой плескалась рыба и отражалось предзакатное светило. Возможно, какие-то воспоминания настроили его на элегический, даже просветленный лад…

И вот какое совпадение: на лавке лежала кем-то забытая книга, которую Рощинский от нечего делать взял в руки и начал листать. Это были рассказы Льва Толстого и какая-то фраза из них, как паук муху, затянула его воображение в словесные тенета. Он сидел, читал пока не наступили сумерки — глаза заслезились и он не без сожаления захлопнул книгу. «Вот и я, как этот сивый мерин, — думал о прочитанном Рощинский. — Кому я такой нужен, хотя порой пытаюсь ржать и кого-то учить жить…А копыта-то сбиты, зубы сточены, маслы, как у дохлой скотины…»

О том, что Холстомера разрежут на куски и скормят волчатам, он узнает позже, дома, когда дочитает до конца рассказ про судьбу лошади. И почему-то при слове «волчата» он подумает своих новых знакомых — Пуглове с Ройтсом. Это у них повадки серых, быстрые ноги и крепкие челюсти…

Уже был поздний вечер, а он все сидел за своим круглым столом, не зажигая света. Он смотрел и смотрел в окно, за которым плескались едва уловимые лучики вечерней зари.

Посидел, погоревал, вспомнил о тех, кого нет и без кого его жизнь превратилась в бесцельный бег по замкнутому кругу. Но вдруг тоска развеялась, куда-то самотеком отошла и Владимир Ефимович уже как солдат, получивший приказ, встал и отправился на кухню. Поставил на плиту чайник, достал последние сухари, конфетки и начал наслаждаться тем, что Бог послал. Потом он сотворил какую-то еду и отнес ее Форду. Перед тем как закрыть на запоры все двери, он вышел на крыльцо, постоял несколько минут, поглазел на небо, где уже гуляли первые звездочки и присоединившийся к ним молодой месяц.

Проверил калитку, закрыл ставни, сходил в туалет и — жизнь кончилась. Уже лежа в постели, он снова вернулся к переживаниям Холстомера и снова захолодило душу. Подумал было сходить в кладовку и раскопать клад, чтобы лишний раз убедиться в его сохранности, но что-то его сдержало.

Когда первые отрывки сна начали его придавливать к подушке, зазвонил телефон. Аппарат стоял на полу и когда Рощинский взял трубку, ничего кроме беспрерывных гудков в ней не услышал. Он перевернулся лицом к стене и, лежа с открытыми глазами, внимал своим тихим думам. А они по-прежнему были невеселыми: годы, как птицы, пронеслось у него из забытой, молодой поры песни, и с этим не поспоришь. Ну, год, ну два-три…да хоть десять, но не больше, душа и тело слишком изношены…А кому все останется, кто заберет Форда или его крючьями за пах подцепят собачники и отвезут на переработку живого утиля? Три дня он будет биться в железом обитом отстойнике. А когда собачники поймут, что никто за ним не придет, никто не поставит им бутылку на радостях находки, его опять же крюком зацепят за что попало и под его огрызания и лютый тоскливый вой потащат в фургон, тоже обитый железам. А там…А похороны, кто придет проводить в последний путь меня? Да кроме Ани и некому…Соседям некогда, пьют и дерутся, Пуглов с этим охальником Игорем… Э, нет, нет на них надежды…

Под грустную сурдину он улетел в сны и, потеряв грань между сном и явью, увидел себя в пустом вагоне электрички, идущей вдоль реки. Он чувствовал, вернее, даже знал, что первые вагоны почему-то сошли с рельсов и двигаются по воде. Но не тонут и вода не заливается в вагон. За окном он увидел парящую, с большими серыми льдинами реку и содрогнулся: его потрясла необъятность холодной сумеречной реки…

…Где-то зазвонило, он открыл глаза, но ничего кроме темноты не увидел. Протянул руку — стена, он перевернулся и, опустив руку, взял трубку. После непродолжительного молчания на другом конце провода откликнулся мужской голос. «Привет от Вани Ножичка», — сказал этот голос, от которого у Рощинского побежали по спине мурашки. Он ждал, что еще ему скажут, хотя и так было ясно — спокойная жизнь его кончилась. Между тем голос продолжал: «Как думаешь, Кабан, на сколько килограммов драгметалла тянет смерть Ножичка?»

Рощинский покрылся холодным потом, но все же нашел в себе силы отбить эту вероломную атаку: «Кто бы ты не был, хмырь, приходи днем, обсудим проблему…» Но незримый абонент повесил трубку. И гудки, раздававшиеся в ней, показались ему абсолютно безобидными, едва ли не чьей-то шуткой…

Владимир Ефимович, хоть и нервничал, однако страха не испытывал. Его душа готова была столкнуться с любым злодейством.

Поднявшись с кровати, он не стал пить чай, а взялся за магнитофон — старенькую «Электронику»…В кладовке нашел кусок провода и с его помощью подключил магнитофончик к телефону. Сначала ничего хорошего не получилось — видимо, не ту выбрал последовательность проводки. Для пробы позвонил в службу точного времени. Когда отмотал пленку назад и включил воспроизведение, услышал треск, в котором не было никаких на намеков на человеческую речь. Еще поколдовал и оказалось, что не в то гнездо в магнитофоне вставил разъем.

Он слышал как в кладовке скулит Форд, просит есть, но не до того было человеку, на чье добро покушаются.

Утром он набрал номер Авдеевой. И, видно, что-то в его голосе ей показалось необычным, ибо она с ноткой беспокойства спросила — как он себя чувствует и не нужна ли ее помощь?

— Если свободна, приходи, поговорим, — на пленке эта фраза и несколько слов Авдеевой воспроизвелись без малейших помех. Правда, немного фонило, причину чего Рощинский вскоре обнаружил — громкость при записи речи нужно было сделать нулевой.

Когда пришла Авдеева, они сели пить чай. Но стол был бедный: в хрустальной вазе сиротливо лежали три сухаря и одна конфета из старых запасов. Эта скудость угощения не осталась без внимания Авдеевой. Она спросила:

— Владимир Ефимович у тебя, кажется, проблемы с деньгами?

— И не только с деньгами, Аннушка. Не только…У меня проблемы по всему фронту…

Он попытался улыбнуться, но губы не желали складываться в улыбку. Про себя он решал другую проблему: рассказать ей о ночных звонках или сначала ситуацию немного прояснить?

— Так получилось, что совершенно случайно кончилась наличка…Так что, Аннушка, в эту субботу можешь отдыхать, платить мне нечем…

Авдеева положила на стол чайную ложку, насупилась.

— Прошу тебя, Владимир Ефимович, со мной так не говорить…У меня немного есть деньжат и я могу…

— Спасибо тебе душевное, но твои деньги моих проблем не решат. Только ты не обижайся, тут надо Алику и его дружку заплатить. Люди сделали работу, а я в должниках ходить не люблю.

— Они были вдвоем?

— Я этого не хотел, но нужен был транспорт. Хотя честно сказать, мне такой дуэт не нравится.

— Алик может подождать, а вот с Ройтсом можешь нажить лишние хлопоты. Он помешан на деньгах…

Рощинский встал из-за стола и вышел в другую комнату. Вернулся с кулончиком — топазовый ромбик в золотой оправе, не цепочке свешивался с его ладони.

— Эта вещица не очень дорогая, — сказал он, — протягивая кулон Авдеевой, — но если ее продать, мне на пару месяцев хватит.

— Жалко продавать, очень красивая вещица. Сколько за нее ты хочешь?

— Ты думаешь я знаю? Покупал за рубли, а сейчас в почете доллары…Сколько дадут, — он пожал плечами.

— Единственное, что могу сделать — предложить подруге Татьяны. У нее отец бизнесмен…Правда, сейчас в магазинах ювелирных изделий очень много…

— Это старинное украшение, но я отдам его по дешевке. Ну, скажем, можно попросить долларов пятьдесят…сто…Я думаю, за такую сумму любой бармен возьмет с руками…

— Можно попробовать, — Авдеева взяла кулончик и, не разглядывая, положила в маленький кошелек.

После чая женщина принялась за уборку. Рощинский слабо пытался ее отговорить, но пылесос, который она включила заглушал все его слова.

Он захотел возобновить их старое правило: когда Авдеева уже заканчивала уборку, он наполнил ванну горячей водой и насыпал в нее хвойного экстракта. Он даже приготовил ее замшевые тапочки, которые несколько недель простояли под кроватью без дела. Но когда он предложил ей принять ванну, она наотрез отказалась…

…Днем он отправился в дюны в надежде насобирать там пустых бутылок. Но отдыхающих было мало, пляж наполовину пустовал и Рощинский за три часа собрал всего шесть бутылок. Когда он собрался уходить домой, к нему подвалили два потрепанных субъекта и один из них, с синяком под глазом, налетел на Рощинского. Дипломатических переговоров не получилось, было силовое давление конкурентов и, слава Богу, что кулак ударивший его в живот, принадлежал спившемуся бомжу.

Толстяк сменил экспозицию: перейдя железную дорогу, начал обследовать мусорники, стоявшие в привокзальном сквере. Контейнеры были высокие и ему приходилось неестественно изгибаться, выуживая бутылки из их чрева. За четыре часа он насобирал еще десяток бутылок. Денег, вырученных за них, едва хватило на полбатона и два глазированных сырка.

Возвращаясь, непроизвольно сделал крюк и спустился к крохотной, очень узкой, где не разъедутся два велосипедиста, улочке. Она так и называлась «Незаметная». Именно здесь, лет сорок назад, он впервые поцеловал Злату…Владимир Ефимович прислонился к серому, как и он сам, старому забору и вытащил из кармана тюбик с валидолом. Закрыв глаза, он вспоминал и горько-сладкий мед прошлого заливал его сознания, создавая помутнение в голове и вялость в ногах…

Придя домой, он уселся на крыльцо и долго там сидел. И думал: почему те, кто звонили ему ночью, так и не появились, не дали о себе знать?

Чтобы он ни делал, все время прислушивался, ждал телефонного или дверного звонка. И такая ситуация ему даже нравилась, некогда было скучать. Но шли часы, а звонки молчали, словно убитые новобранцы. В какой-то момент Рощинский даже поднял трубку и поднес к уху — гудки подтвердили, что телефон работал.

Под вечер он сел за стол и стал раскладывать пасьянс. Несложный, горизонтальный, принцип которого сводился к подбору карт по масти и значению. Так он убивал время, а время убивало его…

В восемь часов вечера он включил телевизор и как раз на том месте, когда в кадре происходил взрыв машины Комильфо. Он подумал, что это очередной теракт в Израиле, но последующий комментарий поставил все на свои места.

Камера заскользила по трибунам, по отдельным лицам и вдруг Рощинский, среди разноцветных одежд, увидел знакомые фигуры — Пуглова с Ройтсом. Последний с открытым ртом застыл в позе, напоминающей лягушонка, который собирался в первый раз в жизни сделать прыжок. «Кто-то неплохо сработал, — сказал сам себе Рощинский и подумал — насколько глупо в наше время ходить на зрелищные мероприятия».

Информация, которую озвучил диктор, сводилась к простым вещам: авторитеты мафии не поделили сферы влияния в шоу-бизнесе и начали прилюдную разборку. И что это только начало большой кровавой войны. Тут же последовал вывод, — мол, куда смотрят правоохранительные органы? Рощинский поморщился: «Ну, куда смотрят, куда смотрят? Ясное дело, куда менты смотрят, только в одно место они смотрят — на чужие кошельки…» Однако, когда комментатор стал называть имена предполагаемых участников разборки, до слуха Рощинского донеслось: «Главную скрипку в этой преступной симфонии, конечно же, играют господа Бурин и Суслопаров.»

Крупным планом на телеэкране появилась квадратная физиономия Суслопарова — улыбающегося, ничуть не напуганного, решительного человека. Слегка изогнув левую бровь и наклонив к микрофону голову, он убедительно вещал: «Даже если завтра я сам взлечу на воздух вместе со своей машиной, средства массовой информации будут утверждать, что это дело рук Суслопарова. — Он кокетливо улыбнулся. — У нас еще нет должной культуры, мы не боимся быть бездоказательными, забывая о журналистской этике, достоинстве и презумпции невиновности…»

«Тьфу ты, козел комолый, еще мораль читает, » — выругался Рощинский, но телевизор не выключил.

Бурина не показали. Заметив, что господин Бурин сразу после взрыва уехал со стадиона, ведущий показал архивную фотографию. Со снимка на Рощинского смотрело вполне интеллигентное лицо и, если бы не мстительно сжатые губы и не капризный подбородок, об этом человеке можно было бы сказать, что он красив.

«Вот, оказывается, куда ходят развлекаться волчата, — подвел черту Рощинский. — И мне пора их быстро отшивать…Рассчитаться и отшить…»

Но на этом криминальная хроника не закончилась. Так же, крупным планом, на телеэкране появилась часть комнаты Симчика и зажатое между столом и диваном его тело. Акцент оператор сделал на отдельных деталях: на засохшей луже крови, на изуродованном лице, затем — «полет камеры» по стенам, окну, где вместо двух штор висела только одна. В общем зрительном ряду появились открытые настежь дверцы шкафа и секции…Со ссылкой на жену Симчика, диктор перечислил похищенные вещи. Среди них — две иконы шестнадцатого века, около двух тысяч долларов, старинная индийская ваза и несколько золотых украшений. «Ах, мерзавцы, позарились на чужое добро, — прокомментировал услышанное Рощинский. От негодования у него захлобыстало сердце. — Это же чистая уголовщина, убийство с грабежом…»

Он выключил телевизор и пошел на кухню пить корвалол.

Телефонный звонок застал его в туалете: перед сном он делал слабительную клизму и ставил геморроидальные свечи. Рощинский подтянул к животу брюки и, поддерживая их одной рукой, пошел в комнату. Взял трубку и плотно прижал к уху. Но в трубке — ни гу-гу.

— Ну что, мистер икс, будем играть в молчанку? — Отдыхиваясь, спросил Владимир Ефимович. И тут только вспомнил, что не включил магнитофон. Но соображалка его работала хоть и с перебоями, но достаточно быстро. Просто от волнения он не сразу нажал нужные клавиши.

После назойливой паузы в трубке послышался тот же голос, который звонил накануне: «Звоню последний раз. К четвергу 100 тысяч долларов или их золотой эквивалент должен лежать… — говоривший опять замолчал и у Рощинского мелькнула мысль, что тот проглатывает лишнюю слюну, которая выделилась при упоминании ста тысяч… — Слышишь, Рощинский, все оставишь в автоматической камере на автовокзале: сто десятая ячейка, код „Ж“ и цифры твоего номера телефона.»

— Послушай, шифровальщик, ты, случайно, не сбежал из дурдома?

Однако вместо ответа зазвучали отрывистые сигналы.

И как ни странно, этот звонок внес некоторую определенность, ослабил внутреннее напряжение и Рощинский впервые за долгие недели почувствовал зверский аппетит. Он подошел к холодильнику, открыл его и долго взирал на его пустые полки. Сглотнув обильную слюну и подтянув штаны, он отправился в туалет заканчивать процедуру.

Перед тем как лечь спать, он тщательно смазал обрез, проверил патроны с жаканом и крупной волчьей картечью. Три патрона он слегка смазал ружейным маслом и вложил в норки стволов.

Проверил ставни и все запоры. Проделал несколько хаотических движений напротив красного глазка сигнализации. Глазок то зажигался, то снова гас…Потом Толстяк сорвал с календаря листок — до четверга оставалось двое суток.

Положив обрез рядом с собой и прикрыв его одеялом, Владимир Ефимович заснул умиротворенным сном. И спал, как убитый, без сновидений.

Утро выдалось на славу: сквозь ветви сирени в окна комнат пробивались рассеянные солнечные блики. Они абстрактными пятнами расползались по стенам, полу и изгибисто преломлялись по шкафу и комоду.

Прежде чем пойти открывать ставни, он поставил на газовую плиту чайник и вытащил из подвала НЗ — банку свиной тушенки с гречневой кашей. Целый ящик этого «стратегического продукта» он купил у прапорщика воинской части, отбывающей в другой регион. И сейчас он готов был этому служаке поцеловать одно место и подарить тот самый портсигар с бриллиантовой кнопкой, из-за которого, собственно, и начался этот кошмар с убийством Вани Ножичка.

Рощинский отдернул шторы и отвинтил гайку на металлическом стержне, которым крепились ставни. Он уже собрался распахнуть окно, когда его взгляд зацепился за нечто, покрытое мелкими капельками утренней росы. Вроде бы такого он раньше не замечал. Это была тонкая стальная проволока, уходящая от ручки оконной рамы, по карнизу, вбок за ставню. Он почувствовал в пятках ледяной холодок, его тело сковало тяжелое оцепенение.

Стараясь не делать резких движений, Рощинский отошел от окна, схватил с вешалки старый плащ и пошел открывать дверь. Однако, имея в виду только что обнаруженную таинственную проволоку, он передумал выходить, а свернув в кухню, подошел к окну. Свинтив со штыря гайку, он осторожным движением нажал на него — ставня отошла и он, не обнаружив ничего подозрительного, открыл окно. С помощью стула вылез наружу. Он шел по клумбе, ощущая на лице утренний холодок, что, впрочем, меньше всего его волновало.

Обогнув угол дома, увидел то, что так его взбудоражило. Проволока, пройдя через проушину для крючка, которым фиксировалась ставня, спускалась вниз, где в полуметре от земли соединялась с обыкновенной ручной гранатой типа «лимонка». Сама граната была прикреплена к ветке сирени.

Рощинский вернулся к крыльцу и внимательно осмотрел его и прилегающую к дому территорию. Кругом лежала нетронутая роса и никаких чужих следов не было. Он сел на сырое крыльцо и задумался. Смотрел на небо — чистое и обещавшее хорошую погоду, и размышлял, как быть с опасной находкой и кого позвать на помощь. Затем он тяжело поднялся и пошел искать какую-нибудь подставку, чтобы залезть обратно в окно.

К гранате он вернулся с кусачками — что надо сделать, он обдумал, когда сидел на крыльце. Он осторожно приладился к сырой проволоке и, подстраховывая одной рукой гранату, другой перекусил растяжку. «Вот и все, засранец террорист!», — сказал неизвестно кому Владимир Ефимович, и с великим любопытством стал рассматривать рубчатый комочек металла. Завернув гранату в два целлофановых кулька, он спрятал ее под крыльцом.

В середине дня к нему пришла Авдеева. Настроение у нее было замечательное. Она улыбалась, что в последнее время было большой редкостью. Она положила перед Рощинским сто пятьдесят долларов и сорок немецких марок.

— Это все, что я наскребла. А это забери назад, — и опять Рощинский восхитился этой женщиной. Его топазовый кулончик лежал рядом с деньгами и радовался утренним лучам солнца.

— Это ты зря, — он чуть не плакал от умиления. — Ты поторопилась, я как-нибудь выкручусь…

— Я кое-кому предложила…не хотят, а мне оно на что…

Сомлевший от человеческой доброты Рощинский чуть не проговорился о зловещей находке. «Зачем, — думал он, — в эту глупую авантюру втягивать эту чудесную женщины?»

Он проводил ее до трамвайной остановки, где они распрощались. Перед тем как сесть в трамвай, Авдеева сказала, что в субботу ее Татьяне исполняется двадцать лет.

— Никого не будет. Приходи, Владимир Ефимович…

— До субботы еще надо дожить, — он рассеянно посмотрел вдоль улицы и понял, что он на ней лишняя деталь. — Спасибо, Аня, я постараюсь…Если мотор не будет шалить, я непременно приду. Во сколько думаете отмечать?

— Отмечать? Это слишком громко сказано…Отмечать она будет в своем коллективе, а мы так, отведем череду.

Домой он пошел через парк — надеялся найти в его кустах хотя бы пару пустых бутылок.

В конце аллеи он присел на лавку и стал смотреть на пруд, в котором плавали серые утки и два белых лебедя. И ему опять вспомнился мистер Холстомер, а через него — волчата. И по ассоциации мысль стала вертеться вокруг вчерашнего сообщения о взрыве на стадионе и смерти Симчика.

По дороге домой Рощинский заглянул в валютный пункт и поменял доллары, которые принесла ему Авдеева, после чего зашел в мясную лавку. Себе взял лопаточную часть говядины, Форду — две мозговых кости и кусок телячьей требухи. В бакалейном магазине набил полную сумку спагетти, крупами и серыми сухарями.

Домой он шел до предела загруженный всякой снедью и сам себе казался баржой, которая медленно плывет мимо скалистого и совершенно пустынного острова.

Глава десятая

Лелька Волкогонова, выпив полторы бутылки коньяка, спала мертвым сном. Рядом с ней, пристроившись на самом краю тахты, суетился Ройтс. Он только что принял таблетку севредола, ловя кайф, пытался его усугубить за счет секса. Однако его сожительница была более статична, чем отсыревшая колода, на которой рубят дрова. Он снял с нее черные, с узенькими тесемками трусики и удивился, что Лелька, практически не бывая на пляже, имеет нежный ровный загар…

Однако у Ройтса вышла затормозка: его руки перестали ему подчиняться и, хотя его душа наркотически ликовала, тело просило отдыха. Так он и заснул, лежа головой на драгоценном месте Волкогоновой.

Его привел в чувство звонок. Это пришел Пуглов. Он был возбужден и, оттолкнув от себя одуревшего Ройтса, вошел в комнату и сразу же — к бару. Налил полстакана джина, одним махом выпил и грохнулся на стул.

— Буди Лельку! — приказал он Игорю. — Разбуди и дай ей ударную дозу сердечных капель. И нашатыря…

— Ты, Алик, случайно, не с хрена свалился?

— Заткнись, Таракаша! Нас ищет полиция. Во всяком случае, фоторобот Лельки вчера показывали по телевизору.

— Она уже в курсе, потому и нажралась. Хотела повеситься, но не нашла в доме подходящей веревки, — Ройтс осклабился, его вело в стороны.

— Что будем делать? — у Пуглова впервые дрогнул голос. — Дело только во времени, скоро и наши с тобой фотки появятся на милицейских стендах.

— Не фурычь, Алик, мне мозги! Откуда им взяться, нас что — кто-нибудь видел? Или мы свои фотографии с автографом кому-то дарили?

— А кто Лельку видел?

— Ну это вообще детский вопрос, она заходила, причем дважды, с Симчиком в бар…

— А мы с тобой болтались возле магазина и даже заходили в него, когда собирались в гости к Симчику…Помнишь или ты все свои извилины запломбировал наркотой?

— Хватит! Заткнись, Алик, мне и без тебя блевать хочется, — Ройтс рубанул ребром ладони воздух. — Не пыли, и так жить тошно…Давай лучше смотаемся к Монтане, она в советское время работала в золотой скупке и знает всех оценщиков.

— А какого хрена ты об этом раньше молчал?! — Пуглов отставил стакан.

— Забыл, а вот сейчас, по ассоциации с Лелькиной задницей, вспомнил. У Монтаны корма, что боеголовка стратегической ракеты. Трахальщица всех времен и народов.

— А ты уверен, что она нас не пошлет по тупику молодых Коммунаров? Позвони ей, узнай, — Альфонс вытащил из кармана мобильник и протянул его Ройтсу. — Тот, стараясь не промахнуться, опустился в кресло и стал набирать номер. Слушал трубку, курил и мутным взглядом ошаривал лежащую полуобнаженную Лельку.

— Эта шлюха не отвечает, — Ройтс сбросил мобилу на стол. — Давай нанесем ей неофициальный визит вежливости. Чем мы рискуем, а?

— Тебе нетерпеж встретиться со старой любовью?

— Со старинной шлюхой, — Ройтс оскалил свой красивый рот и поднялся с кресла.

— Ну что ж, Игорек, совместим приятное с полезным…

Пуглов снял с вешалки халат и прикрыл им Лельку. Та не пошевелилась, а лишь на мгновение открыла глаза, повела ими и снова уплыла в сны.

Вскоре они на «опеле» Ройтса миновали центр города и въехали в зеленую зону, застроенную индивидуальными коттеджами. Таракан подрулил к кирпичному одноэтажному дому, стоящему за высоким металлическим забором. От ворот к особняку вела садовая гаревая дорожка, по сторонам которой росли рододендроны, шикарные кусты роз и старые туи.

Монтана была одна. На ней — какого-то балахонного вида шелковый халат с красными павлинами, с тремя разрезами, открывающими загорелое сытое тело. В руках она держала томик в черной обложке, с зажатым между страниц указательным пальцем.

Они зашли в просторный холл, где стоял внушительных размеров концертный рояль «стенвей». Монтана подошла к инструменту и положила на его зеркально отполированную поверхность книгу. Ройтс, шедший за ней, ради любопытства, взял томик в руки и прочитал оглавление.

— Вторую неделю мучаю Бирса, — кокетничая произнесла женщина. — Однако я бы не хотела, Игорек, чтобы вы здесь встретились с Юриком.

— Неужели ты все же прилипла к Королю?

— А чем он хуже тебя?

— А чем он лучше меня?

— А хотя бы тем, что в отличие от тебя, он не приходящий муж.

Ройтс поморщился и бросил книжку на рояль.

— Это старая, как ты сама, песня, — Ройтс явно терял чувство меры и Пуглов это почувствовал.

— Да не слушай ты Игоря, он с дикого бодуна.

— А это и заметно…Мог бы с таким настроением сидеть дома…

Пуглов подошел к Монтане.

— Извини, Нора, нам нужен хороший ювелир, — сказал он, — а Игорь говорит, что ты когда-то терлась среди этой публики.

Монтана взглянула на Ройтса, но тот, как ни в чем не бывало, рассматривал свое отражение в стоящем напротив трюмо.

— Нам нужен классный оценщик, — сказал Пуглов.

— По-моему, Боря Аперман, которого даже менты приглашали для наиболее сложных экспертиз, самый подходящий для этого человека.

— Как нам на него выйти?

Монтана перестала манерничать и, подойдя к телефону, набрала номер. Однако ей никто не ответил и она, положив трубку, взялась за сигарету.

Пуглов, чтобы не торчать столбом посреди гостиной, без приглашения уселся в кожаное кресло — глубокое, неудобное. Спинка была скошена назад и встать с такого кресла довольно непростое дело.

Ройтс, облокотясь о крышку рояля, курил и бездумно смотрел на липы за окном.

Никто из них не заметил, как в дом вошел Юрка Королев. Приземистый, с бычьей шеей и круглой, как футбольный мяч, головой, он напоминал рассерженного носорога. Он обвел присутствующих тяжелым взглядом и на скулах его зловеще заходили желваки. Ему явно не нравились гости и его лицо наливалось опасной бледностью. Он, разумеется, знал о былых амурных делах между Монтаной и Ройтсом, на что, по его разумению, срока давности не существует.

— Юра, одну минутку, сейчас будем обедать, — Монтана забыла о своей роли светской дамы, отчего голос, жесты и походка ее приобрели натуральный вид.

Однако в душе Короля уже закручивался смерч, и Ройтс пошел ему навстречу.

— Ну чего ты, король, распушил хвост? — Игорь отлип от рояля и лицом повернулся к Королеву.

— Я тебе не король! — на придыхе бросил Юрка. И тут же Монтане: — Не цепляйся, говорю! — и вразвалку, словно под ним и впрямь качало, пошел на Ройтса. И хотя он был ниже ростом и уступал в весе, плечи, руки и вся его животная стать выдавала в нем упрямую, не щадящую мощь.

Король встал лицом к гостю и не в силах сдерживать себя, брызгая слюной, истерически закричал:

— Это ты, пикадор, развратил мою бабу, сделал из нее проблядь! Я тебе сейчас все яйца пообстригаю!

— Папочка, не надо! — закудахтала Монтана, стараясь встать между ними. — Алик, Игорь, уходите!

— Да на твоей Норе до меня уже некуда было ставить клейма, — с вызовом выпалил Ройтс.

Бес взыграл в глазах Короля. Запоздалая, накопленная ревность резанула по жилам. И хотя он был тяжеловат, однако, сноровисто подцепил челюсть Ройтса на костяшки кулака. Игорь отлетел к роялю и элегантный «стенвей» издал жалобный, несвойственный ему звук. Ройтс, хоть и с наркопохмелья, а елозить перед хозяином дома не собирался. Он шибанул ногой Короля в живот и Юрка едва удержал равновесие, чтобы не распластаться на собственном цветном паркете. Последовала серия невыразительных обменов зуботычинами, пока инициатива не перешла к более озлобленному хозяину дома. Ему, видимо, надоело оббивать руки о зубы Игоря и потому, схватив с тумбочки портативный магнитофончик, Король запустил им в голову Ройтса. И попал туда, куда надо.

— Это, презер, тебе за мои бессонные ночи, — орал в бешенстве Король и в этом крике внимательный слушатель мог бы выделить нотки удовлетворения, чувства выполненного долга.

Ройтс упал и сник. А куда денешься от килограмма железа и пластмассы?

Пуглов, видя, как измываются над его другом, попытался быстро встать, но проклятое кресло, словно осьминог, держало его в своих могучих объятиях. Наконец, осилив земное притяжение, он поднялся и пошел на выручку Ройтсу. Первым ударом Пуглов промахнулся, едва не размозжив голову Монтане, зато второй прямой тырок попал в самую носопырку Короля. Развернувшись на сто восемьдесят градусов и, задев плечом рояль, тот наотмашь рухнул на пол.

Ройтс молча переживал минуту бесславного поражения. Его еще никто так славно не бил. Ройтс хотел что-то сказать хорошее своему другу, но в этот момент Монтана завизжала таким пронзительным голосом, что все в голове Ройтса заплясало и муторно перевернулось.

— Уби-и-ли! — орала Нора. — Убили моего Юрика! Помогите…

— Заткнись, профдура, принеси лучше воды, — приказал ей Пуглов, растирая ушибленную руку.

Монтана шустро поднялась с колен и побежала на кухню.

Тут же гости убедились, насколько хитер и коварен Король: встав на колено, он поднял руку и на Пуглова радушно взглянул ствол «вальтера».

— Ну, что гондольеры, будете платить по векселям? — речь Короля была не очень четкой, а содержание не очень оригинальным.

— Перекрестись, парень, — посоветовал ему Пуглов, из рук которого также предупредительно взирал на Короля «парабеллум».

Пауза была недолгой, но исключительно красноречивой.

— Подожди, бармен, мы с тобой еще поквитаемся, — Король сплюнул кровью на паркет. Но это уже был свисток уходящего поезда.

— Не начинай, Юрик, писать, пока не расстегнул ширинку, — посоветовал Пуглов и спрятал пистолет за пояс. — И никогда не забывай, что не один ты был в детстве хулиганом и не один ты занимался боксом. И пойми еще одну вещь: мы пришли сюда не трахать твою Нору, а поговорить о делах. Игоря не оправдываю, но пускать ему кровянку не позволю.

Пока Монтана отпаивала Короля минералкой, Альфонс помог встать на ноги обмякшему Ройтсу. Тот трогал пальцами разбитые губы, шепелява приговаривая:

— Шмотри, жуб мне сволота выбил.

— Ладно, старик, бери свой зуб в руки и валим отсюда. Хреновый прием получился.

Пуглов вывел дружка на улицу и они, словно два ветерана войны, медленно поплелись в сторону оставленного за оградой «опеля».

— У Монтаны задница действительно выдающаяся и сама она сексапильная, но при этом вполне мог бы получиться вариант Симчика.

— Да брошь ты, Алик, — Игорь потянулся рукой ко рту. — Брошь ты об этом вшпоминать, он мне за этот жуб заплатит в тройном номинале…

Для снятия стресса они заехали в бар «Омега», где когда-то Пуглов работал за стойкой, а Ройтс — швейцаром.

После бара они поехали к ювелиру Якову Плинеру, знакомому матери Пуглова.

Нашли они его в мастерской по ремонту часов. На первый взгляд ему можно было дать лет сто: ссутулившийся, с дряблой желтоватой кожей, он напоминал старого аллигатора, потерявшего все до единого зуба. Едва заметная рыжая щетина усугубляла и без того разбросанные по всему лицу пигментные пятна. Однако голосовыми связками Бог его не обидел. Бас, что у Штоколова. И первые произнесенные Плинером слова поразили Пуглова, словно он изначально услышал человеческую речь. От неожиданности даже оглушенный Ройтс открыл рот и долго не догадывался его захлопнуть — столь велик был контраст между субтильным телом и громоподобным гласом ювелира.

— Ну что, орлы, вас привело ко мне? — прогудел Плинер. — Если проблемы с часами, то тут мне, откровенно говоря, равных нет и быть не может. Своего рода патриарх часового дела. Не сочтите это саморекламой, просто в этом деле более полста лет…

— Нам не то нужно, — Пуглов извлек из кармана перстень, который им дал Рощинский. — Хотелось бы знать настоящую цену этой вещицы.

Плинер метнул на Пуглова острый взгляд и тому показалось, будто под кустистыми бровями ювелира вспыхнул бриллиантовый пожар. Вооружившись часовым моноклем, он стал изучать кольцо. И чем дольше он это делал, тем заметнее начинали дрожать его пальцы. В какое-то мгновение его брови взлетели вверх, отчего черный монокль непроизвольно упал на стол. Ювелир явно был взволнован.

— Я, орлы, не спрашиваю вас, где вы раздобыли этот обруч, но хочу вас предупредить, что за этой штуковиной вполне может тянуться кровавый след. — Оценщик наконец поднял глаза на Пуглова. — Если не ошибаюсь, этот дуплет принадлежал Бонвивану…

— Ну и хрен с ним, — выпалил Ройтс. — Сколько это кольцо стоит?

— Пожалуйста, не залупайся, — тихо одернул Пуглов Ройтса. — Мы вас слушаем, дядя Яша. Но что значит «дуплет» и кто такой Бонвиван?

— Если коротко…По-моему, в 1969 году я работал в ломбарде. Оценивал, так сказать, поступавший товар. Однажды милиция поставила нас в известность, что разыскивается ювелирное изделие из коллекции Бонвивана. Это, разумеется, кличка, его прихлопнули по заказу какого-то подпольного коллекционера. На Западе такие есть да и у нас хватает…

— А почему «дуплет»? — снова спросил Пуглов. — Можно стрелять дуплетом, играть в бильярде, а чтобы кольцо…

— Я тоже ничего не понимаю, — на лице Ройтса проглядывало большое недоумение.

— Не спешите, хлопцы. Все по порядку…Этот термин пошел от старых ювелиров. Так называется подделка: камень, склеенный из двух частей, из которых только верхняя часть — драгоценный камень. И в этом перстне тоже — снизу горный хрусталь, а сверху наложен настоящий бриллиант. Между прочим, отличный камень. Много чистой воды да и по весу, думаю, не менее пяти-шести каратов…

— Значит, нас хотели по дешевке купить? — возмутился Ройтс.

— А это смотря с какой стороны смотреть, — ювелир снова вооружился моноклем. — В этом камушке отражена вся мировая диалектика. Если судить по его номинальной стоимости, то красная ему цена три-три с половиной тысячи долларов, но если взглянуть на него с точки зрения завзятого коллекционера, то, извините, у этой вещицы цены нет…

Пуглов с Ройтсом переглянулись.

— С трудом верится, чтобы этот Бонвиван, будучи коллекционером, не заметил подделки, — усомнился Пуглов.

— А вот ту вы не правы. Дело в том, что сделан этот предмет одним находчивым ювелиром из Венеции…Прошло больше ста пятидесяти лет, а кто скажет, что это не цельный бриллиант? Чистой воды! Но весь фокус в том, что этот Бонвиван только и собирал изделия из дуплетов…Это редкий вкус. Когда его убили, все разлетелось по малинам и барахолкам. Поэтому я и говорю, что за этой вещицей может тянуться нехороший след…Но повторяю, меня не интересует, где и у кого вы его взяли…

— Тогда нам проще с вами говорить. Мы хотели бы это колечко продать. И с нашей стороны все чисто, мы, если можно так выразиться, только посредники.

— Посредники и только, — заверил Ройтс.

— Что, на мель сели?

— Это мягко сказано, — подтвердил Пуглов.

— Ради твоей мамы, Алик, я могу вас выручить, но, боюсь, предложенная мной сумма вас не устроит.

Хитрый ювелир, умеет торговаться.

— Называйте свою сумму, — Пуглов старался смять в голосе нотки нетерпения.

— Полторы тысячи, естественно, в зеленом исчислении. Вещь неизвестного происхождения и я не хочу рисковать…

— Когда сможем получить деньги? — тут же откликнулся Ройтс.

Но Плинер вопрос Ройтса проигнорировал. Обращаясь к Пуглову, он сказал:

— Через пару дней. Я позвоню твоей матери…Кольцо можете оставить у меня.

Пуглов согласно кивнул.

Ройтс бросил удивленный взгляд на Альфонса. В нем был вопрос: «Как это оставить?» Однако Пуглов сказал:

— Я понимаю, дядя Яша, бриллиант устал и ему надо отдохнуть.

Ювелир осторожно взял в руки кольцо и спрятал в нижний ящик стола.

На улице Ройтс накинулся на Пуглова.

— Ты что, Алик, сдурел? Практически незнакомому человеку отдал бриллиант…

— Полубриллиант! — поправил друга Альфонс.

— Неважно! Зато это бриллиантовый дуплет, великая редкость, — Игорь пыхал сигаретой. Этот дядька для нас десятая вода на киселе, а ты перед ним расшаркиваешься: «Дядя Яша, я вас понимаю…» Конечно, понимаешь, как таких, как мы, лохов обводят вокруг пальца вот такие дяди Яши…Теперь иди доказывай…

— А я бы на его месте сделал бы то же самое. Откуда он знает, кто мы, и вечером не пришли бы к нему с мусорами. А деньги он отдаст, никуда не денется. Меня удивляет другое: неужели Рощинский причастен к убийству Этого, как его…Бонвивана?

— Этот хряк мне с самого начала не понравился. Что-то он вертит и крутит, как Лелька моя жопой. То взялся за Симчика, то подсунул нам стекляшку, за которую тем не менее можно срок схлопотать.

— И это все претензии к нему?

— Знаешь, между прочим, на какую мысль меня дуплет навел?

— Не морочь ни себе, ни мне голову, — отмахнулся Альфонс.

— А я кадыком чувствую, если его хорошенько потрясти, из этого Буратинки посыплется и золотишко и бриллианты. Судя по этому кольцу, или у него таких дуплетов черпаками хлебай, или же это самая пустяковая вещь из его золотых запасов…

— А почему тебе надо трясти именно Толстяка, потряси лучше свою Монтану с Королем. У них, я думаю, чулок ничуть не меньше.

— Сравнил хрен с пальцем! У Монтаны, разумеется, деньжура из ноздрей прет, но она же еще не дошла до того, чтобы расплачиваться бриллиантами. А твой дядя Рощинский очень похож на подпольного миллионера. Копыта этот Корейко отбросит — привет родне, все добро останется потомкам…

— Не знаю, — раздраженно сказал Пуглов, — я не местный…Но, если серьезно, я сам видел, как он в сквере собирает бутылки…

— Это для маскировки. А может, бздык на фоне синдрома Плюшкина?

— Не знаю, — повторил Альфонс и стал рассматривать костяшки руки, которой он сбил с ног Короля.

По дороге домой, они заехали к Поэту — бывшему журналисту, находящемуся в очень тесных отношениях с алкоголем.

— Сколько он тебе должен? — поинтересовался Пуглов.

— Дело не в количестве долга, а в сроках его невозвращения. Я понимаю, безработица, вечный запой, но при чем тут мои бабки? Три года и все — завтра. Завтра…

Ройтс имел неосторожность дать Поэту пятьсот долларов на поездку за радиоаппаратурой в Арабские Эмираты. Тот один раз съездил, привез партию видеомагнитофонов и вырученные деньги в течение Великого поста прогулял.

— Под какой процент ты дал ему взаймы?

Ройтс курил и делал вид, что вопрос мимо ушей пролетел.

— Небось, кабальный процент? — желая поддеть дружка, настаивал Пуглов.

— Тут другое…Просто Поэт меня однажды крупно выручил, достал косячок, когда я уже Богу душу отдавал.

— Ну, тогда это меняет дело. Вы почти с ним родственные души…

— Перестань, Алик, сейчас увидишь эту родственную душу…

Поэт жил в аварийном домике — без крыльца и забитыми окнами. В темном коридоре они едва не влетели в открытый сухой туалет, из которого несло тошнотворной вонью.

Дверь не была заперта и в полумраке двадцатипятиваттовой лампочки, в дымном чаду, они с трудом обнаружили диван, на котором спало дурно пахнущее волосатое существо.

Поэт, услышав шаги, вскочил, словно его за мошонку укусила гадюка, и тут же схватился за недокуренную сигарету. Однако нигде не мог найти спички.

Ройтс, теряющий наркоградус, почувствовал как к горлу подступает тошнота. И тоже закурил, но не дал огня Поэту. Тот, не глядя на гостей, бестолково моргал и чесался.

— Ты, я вижу, опять не готов со мной рассчитаться? Или я ошибаюсь? — Ройтс дотронулся до того места, где еще недавно сидел зуб. Поэт идиотски улыбнулся и одной рукой сделал широкой жест — мол, сам видишь, готов или не готов…

Пуглова тоже поташнивало и он механически взял в рот батончик жевательной резинки.

— Валим из этой помойки, — сказал он и направился на выход.

Но Ройтса, только что потерявшего вместе с зубом и порядочную дозу самолюбия, ничья не устраивала. Он взял Поэта за его роскошную, но порядком всклоченную бороду, и потянул на себя.

— Если бы ты был немного почище, я бы тебя сейчас заставил стать шалашиком, понял? Даю еще две недели, со следующей среды включаю счетчик.

— А что ты с меня возьмешь? — резонно заметил контуженный вино-водочными изделиями Поэт и ощерил свой беззубый рот.

А вот этого Ройтс стерпеть уже не мог. Тем более, ему срочно нужна была компенсация за недавно потерянное лицо. Не напрягаясь, он ударил несчастного в лицо и тот, как тряпочная кукла упал на диван-берлогу. Поэт захрипел, изо рта у него потекла слюна вместе с сукровицей.

— Идем, Таракаша! — Пуглов схватил Ройтса за руку. — Неужели тебе мало на свою задницу приключений?

— А мне бабки достаются, сам знаешь как…А этот шнурок, как видишь, не инвалид и вполне может подхалтурить на той же товарной станции. А не хочет работать, пусть немного поворует…Кругом полно богатых дач…

— Пошли! — Пуглов нерасчетливо подтолкнул Ройтса в спину и тот, не удержав равновесия, упал на заплеванный пол.

— Этого, Алик, тебе не следовало делать, — и Альфонс расслышал в голосе своего закадычного кореша угрожающие нотки.

— Не психуй, Игореха! Он с пьяни отбросит копыта, а ты опять сядешь…

— А может, я хочу немного посидеть, отдохнуть в тюряге от всей этой мрази. Я сейчас приду домой, а там Лелька мочится от страха. Куда мне прикажешь деваться?

— Поедем ко мне. Выпьем, посидим, посмотрим «Секретные материалы». Кстати, ты, кажется, еще не смотрел двадцать третью серию.

— В другой раз посмотрим, сегодня мне надо выспаться. Я не знаю, что делать с Лелькой. Может, ее того…расчленить и отвезти к Вани Ножичку?

Пуглов аж остолбенел. Они уже были у машины и Альфонс не верил своим ушам.

— У тебя, случайно, не супергрипп? Или я ослышался?

— Да ни хрена ты не ослышался. Сдаст по слабости нас обоих и пойдем по статье — грабеж средь бела дня с преднамеренным убийством. Может, вспомнишь, какое за это следует наказание?

— По прежним временам — вышка, по нынешним, когда мы рвемся в Европу, от силы пятнашка. Правда, тебе легче, ты сам торопишься на нары, так что бери свою «Дружбу» и разделай Лельку, а потом отвези в дюны…Но я не думаю, что ты это сказал всерьез.

— Правильно и делаешь. Лелька слишком хорошо трахается, чтобы ее потерять. Трудно найти замену… — Ройтс пытался улыбнуться, но у него ничего не получилось. Рот, словно стальной намордник сковал, а в горле заледенела слюна.

Однако в глазах Пуглова осталась настороженность. «Сегодня, Игорек, мечтаешь избавиться от Лельки, а завтра захочешь отделаться от меня, как от главного и единственного свидетеля», — подумал он невеселую думу.

Остаток дороги они ехали молча. И только перед самым домом Пуглова Ройтс сказал:

— Ты, Алик, не думай ничего такого, я иногда говорю не то, что надо.

Альфонс не ответил.

Он вышел из машины и за ним, словно змея, поползло отчуждение, порожденное двусмысленностью сказанных Ройтсом слов. Он долго смотрел вслед удаляющемуся «опелю», пока тот не завернул за угол кинотеатра.

Глава одиннадцатая

Дома Татьяну ждали мать и Рощинский. Несмотря на солнечный свет, льющийся в окна, на столе были зажжены три витые разноцветные свечи. В центре стола, с двадцатью небольшими свечечками, стоял огромный круглый торт, который Анна Александровна заказала и на котором были написаны имя и количество лет виновницы торжества.

В комнате пахло воском и старостью, которая исходила от плаща Рощинского, который он оставил в прихожей. Сам он сидел на диване и смотрел на экран телевизора. Он не испытывал ни малейших эмоций, пребывая во власти апатии, которая смирительной рубашкой обездвижила его душу. Однако он нашел в себе небогатый резерв ощущений, чтобы изобразить на лице улыбку и поздравить Татьяну. Он сказал ей самые банальные слова и, достав из кармана кулончик, стал совать его ей в руку. Татьяна засмущалась. Покраснела и спрятала руку за спину.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила она и отодвинула от стола простенький венский стул. — Прошу вас, садитесь, а то мне неловко, когда вы стоите…

Он опустился на стул, не зная, куда деть руки. Кулончик он положил на край стола, цепочка от него свесилась и отливала золотистой змейкой на фоне белоснежной скатерти.

Рощинский оловянно смотрел на желтые язычки свечей, находясь в полной неопределенности.

— Владимир Ефимович, тебе подать большую чашку или обычную, кофейную? — спросила Анна Александровна.

— Самую обыкновенную. Мне и так у вас хорошо.

Авдеева старшая вышла в другую комнату и возвратилась со свертком. Шорохнула бумага и на свет появилась довольно элегантная сумочка с ремешком через плечо. Авдеева обняла дочь и поцеловала.

Из отвисших, невыбритых щек Рощинского взирали усталые, слезящиеся глаза. Татьяна перехватила этот взгляд и ужаснулась одиночеству, которое они источали.

— Замечательный кулончик, — сказала Татьяна и взяла подарок в руки. — Это, наверное, очень дорогая вещь?

— Не дороже нас, Танюша, — Рощинский на мгновение почувствовал удовлетворение.

Татьяна вышла, но вскоре вернулась с кулончиком на шее. Искорки от язычков свечей играли в его золотисто-янтарных гранях. Взглянув на кулончик, Рощинский отвернулся — не кстати вспомнив бывшего владельца этой вещицы, который умер как раз во время ареста.

После кофе и вялого, отнюдь не праздничного разговора, Татьяна извинилась и, перекинув через плечо новую сумочку, пошла на свидание. Ее ждал Пуглов.

Когда дочь ушла, Авдеева сказала:

— Не пойму, что ее к этому оболтусу тянет.

— Этого не может понять никто, кроме нее самой, — рассудительно заметил Толстяк. — В жизни случаются совершенно необъяснимые вещи. Но Алик парень видный, всегда может защитить…

— Подальше бы от такой защиты.

— Сами разберутся. Хотя мне Пуглов нравится больше, чем его дружок. Тот, по-моему, циничный и способен на подлость. Может, я ошибаюсь и, дай Бог, чтобы ошибался.

— А мне кажется, что он увлекается наркотиками…

Авдеева убрала со стола.

— Может, сходим пройдемся, — предложила она.

Я не против. Только сначала зайдем в наше кафе, посидим, на людей посмотрим.

— Я тоже это имела в виду, а ты меня опередил. Мы как будто с тобой на одной волне.

Рощинский обнял Авдееву за плечи и осторожно прижался головой к ее голове, стараясь не испортить ее праздничную прическу.

Это были абсолютно разные люди. Даже внешне они смотрелись, как стог сена и лилия. Они шли по тротуару и женщина старалась подладиться под его шаг — неспешный, раскачивающийся, что, впрочем, ее ничуть не смущало…

* * *

Пуглов ждал Татьяну возле кинотеатра. В кафе «Лира», куда они зашли выпить в ее честь шампанского, Пуглов увидел кулон. Без единого слова Альфонс подсунул указательный палец под цепочку и потянул на себя. Авдеева широко раскрытыми глазами умоляла его не поднимать скандала.

— Прошу тебя, не надо, — тихо попросила Татьяна и взяла его руку.

— Сувенирчики! — губы его шевельнулись змейкой. — Налим одаривает?

— Перестань, при чем здесь он?

— Считаю до трех, — Пуглов стал медленно наматывать цепочку на палец.

— Умоляю тебя, кругом люди…

— Тогда ответь — кто это дерьмо тебе повесил на шею? — у Альфонса от злости побелели глаза.

— Это подарок Владимира Ефимовича… маминого знакомого…

Пуглов разжал пальцы. Его лицо стало принимать нормальный цвет. Он налил себе фужер вина и когда это делал, было видно, как мелко вибрирует его рука.

— Если это действительно так…Прости, Танюша…Я бы этого Налима… — Пуглов скрежетнул зубами.

Сначала мне твои выходки нравились, а сейчас меня от них тошнит. Ты, наверное, не очень в себе уверен, если ведешь себя, как жлоб.

— Ты же знаешь, что это не так, зачем дразнишь?

— А чем тогда объяснить твои выкидоны? Ты же в такие моменты похож на монстра…

— Не знаю, но это выше моих сил. Поверь, в такие минуты я себя ненавижу. Извини. Пойдем ко мне послушаем музыку. Пойдем, — Альфонс нежно взял ее за руку.

— Кто у тебя еще будет?

— Возможно, зайдет Игорь с Лелькой.

— Я бы сегодня с ним не хотела встречаться. Нет я ничего против него не имею, просто он Козерог, а я Водолей.

— Ладно тебе заноситься! Игорь к тебе расположен в общем неплохо, хотя считает отпетой ментовкой.

— В каком же смысле?

— А леший его знает, спросишь об этом у него сама.

Однако побыть им вдвоем не суждено было. Когда они поднимались по лестнице, снизу их окликнул Ройтс. У него в руках был большой целлофановый пакет с вином и фруктами. Лелька несла торт. Шла понуро, без былого энтузиазма.

Когда зашли в квартиру и Пуглов взглянул на Волкогонову, у него от удивления отвисла челюсть. Это была вовсе не Лелька. От всегда улыбающейся красавицы не осталось и следа. Перед ним находился изможденный, с синими кругами под глазами человек.

— Почему ты сегодня без макияжа? — спросил у нее Альфонс.

— Какое это имеет значение?

— Да перестань, Леля, отчаиваться, — он положил руку на ее плечо. — Сейчас попьем вина, немного разтормозимся и гори оно все синим пламенем.

— Алик, ответь — я очень похожа на ту, которую показывали по телевизору?

— Сначала ответь: а я похож на Алена Делона?

— Не надо меня утешать, я сама знаю, что фоторобот, как две капли воды, похож на меня.

Ройтс что-то говорил с Татьяной, которая тоже была удивлена разительными переменами, произошедшими с Волкогоновой.

Когда они уже сидели за столом, позвонила Пуглова: к ней пришел Плинер и хочет видеть Альфонса.

Пуглов отозвал в прихожую Ройтса и передал ему разговор с матерью.

— Развлекай тут девчат, — сказал он, — а я сбегаю к маман, может, ювелир принес деньги.

И за пятьдесят минут, которые ему понадобились, чтобы сходить к матери и возвратиться обратно, в его квартире и в жизни Татьяны произошли разительные перемены.

Из-за какого-то пустяка Игорь схамил Лельке и та, психанув, хлопнула дверью. И пока Татьяна готовила на кухне салат, он бросил в ее фужер таблетку севредола и отнес шампанское на кухню. Как змей-искуситель стоял у нее над душой, пока она не выпила вино до дна.

Менее чем через пять минут у нее начались в мозгах какие-то жуткие завихрения. Первое впечатление, будто она парит над землей. Кругом, насколько хватает взгляда, зеленые перекаты, бескрайние зеленые поля, по которым вразброс расходятся желтого цвета дороги. Светло, просторно, радостно. И она вдруг почувствовала себя гигантской стрекозой. Затем ее сознание претерпело удивительно приятный скачок в теплый бассейн, где полно обнаженных мужчин, один к одному похожих на Ройтса. Все они возбуждены и каждый из них стремится что-то вложить ей в рот. Ей хорошо, страшно, стыдно. Она переживает неведомое ранее состояние — ей хочется быть бесстыдной и она начинает делать судорожные движения губами, словно ребенок, прильнувший к материнской груди. И по мере того, как она делала такие движения, к горлу подступал удушающий комок. Она рефлекторно, сглотнув, мертвой хваткой сцепила зубы и в этот момент услышала душераздирающий крик. Это кричала стая обезьян, которые вдруг предстали перед ней на огромном зеленом дереве. Открыв корытообразные рты, они визжали и визг этот ломился в ее ушные перепонки и, кажется, доставал до самых заветных глубин мозга.

Ее начало рвать и опять же примерещилось в гипертрофированном виде, как будто из нее извергаются водопады и нет сил их остановить.

Татьяна открыла глаза и сквозь мутную пелену разглядела Ройтса, который носовым платком промокал окровавленный пенис. Когда пелена немного спала и в ушах затих бурильный звук, она услышала его надсадный голос: «Если будет заражение, я тебя, гадина, убью…»

Она приподнялась с ковра и пошла, вернее, поползла на четвереньках в ванную. И там, свесившись через край ванны, начала разгружаться. Из нее нескончаемым потоком вырывалась одна желчь. И по мере того как возвращалось к ней сознание, до нее стал доходить смысл недавних галлюцинаций.

Она взяла с полки тюбик зубной пасты и выдавила себе в рот половину его содержимого. Никак не могла очиститься. Она силилась не допустить какую-то нежелательную мысль, но та назойливо, агрессивно к ней пробивалась.

К приходу Пуглова травмированный Ройтс сбежал, а Татьяна, подавленная происшедшим, сидела на полу ванной и плакала. Она не сопротивлялась, когда Альфонс поднял ее на руки и отнес на диван. И не слышала, как он говорил:

— Дуреха, не умеешь пить, не пей, — он гладил ее по лицу, по груди и, просунув руку под блузку, начал массировать сосок. Делал он это ненавязчиво, у него были теплые пальцы, а в ее еще неокрепшем сознании, эти движения напоминали прикосновения материнских рук. И она заснула. Когда проснулась, первой мыслью было броситься на балкон и сигануть с девятого этажа вниз.

Она увидела у щеки кулончик, он был желтоватого цвета и прозрачный, словно березовый сок. Она прижала его к губам и снова погрузилась в видения.

Теперь она себя увидела в каком-то старом, до предела захламленном доме и до предела одиноком. Космическая тоска обуяла ее сознание и, хотя она как будто бы знала, что находится во сне, однако освободиться от него она никак не могла.

Альфонс, глядя на нее и на лежащий на подушке кулончик, думал о Рощинском. Мысли были отрывочные, холостые, ни к чему не обязывающие, но каким-то образом тонко соприкасающиеся с тем, что говорил о Рощинском Ройтс. «Неужели он и впрямь золотой теленок?» — думал Пуглов, тут же переключившись на другое. Ему показалось, что губы у Татьяны слишком сухие — он встал и пошел на кухню за минералкой…

Глава двенадцатая

Рощинский ни на минуту не забывал о четверге, до которого оставалось чуть больше двух суток. После обеда, когда спала дневная духота, он отправился на вокзал, чтобы купить газету. Он миновал железнодорожные пути, и навстречу ему, приятно освежая лицо и грудь, неслись прохладные смерчики.

Спустившись к самой реке, он уселся на большой горячий валун и стать наблюдать за мальками. Рыбки суетились возле самого галечного берега, тыркались рыльцами в золотистые песчинки и, удовлетворив любопытство, торпедами уплывали в глубь реки. На смену одним приплывали другие…

Он вытащил из кармана монету и, подбросив ее, загадал: если выпадет решка — не надо ничего предпринимать, если орел — пойти на самые решительные меры. Умереть, но не дать вымогателям спуску. Крутанувшись на сыром песке, монета скатилась в воду и Рощинский, словно через увеличительное стекло, увидел свою судьбу. «Орел так орел», — сказал себе Толстяк и поднялся с валуна. Казалось, что с плеч свалился какой-то надсадный груз.

Он уже прошел половину пути в сторону дома, когда его осенило изменить маршрут. Он направился в сторону торгового центра, в котором находилась библиотека.

В читальном зале заказал военную энциклопедию, которую ему принесли буквально через пять минут. Открыл том на букве «р» — «ручная граната».

Человеку, хоть и окончившему политехнический институт сорок лет назад, не трудно было разобраться, что есть такое стопорное кольцо предохранительной чеки, спусковой рычаг запала… Проще не бывает: прижми рычаг, выдерни кольцо и, не отпуская его, лови момент истины. Для Рощинского таким моментом должен стать контакт того, кто придет за деньгами в камеру хранения. «Чего я тушуюсь, ведь он меня не пожалеет, » — успокоил свою совесть Владимир Ефимович.

Придя домой, он достал из-под крыльца гранату. В ней было не более трехсот граммов, но руку она оттягивала ощутимо. Чтобы не рисковать, он перенес все необходимое на кровать: саму гранату, коробку из-под печенья, двухсотграммовый стеклянный стакан, фольгу и небольшой рулончик синей изоляционной ленты. Сначала он гранату примерил под диаметр стакана. Лучшего эталона не придумаешь: ф-1 укладывалась в него так, что спусковой рычаг без натяга, но достаточно плотно фиксировался стенками стакана. Он мог отжаться только в одном случае — когда граната будет извлечена из стакана. Однако Рощинский понимал, что любой человек, вынувший пакет и обнаруживший в стакане «лимонку» тут же выбросит ее в окно или без паники вынесет во двор и вызовет милицию. Или, в худшем случае, перетянет рычаг шнурком и отнесет на городскую свалку. Поэтому Рощинский решил гранату замаскировать. Он обмотал ее куском фольги и осторожно засунул в стакан. Теперь тот, кто получит такой подарок, обязательно соблазнится достать ее и развернуть фольгу…

Стакан с гранатой он положил в коробку, а крышку заклеил изолентой. Запаковав коробку в непрозрачный целлофановый пакет, он завернул его в газету. И крест-накрест заклеил изоляционной лентой.

Как-то незаметно он провозился до самого вечера и, взглянув на часы, расстроился: забыл покормить Форда. Сам он поел по-холодному: открыл банку шпрот, нарезал крупно синего репчатого лука, и с черным ржаным хлебом все аппетитно съел. Запил темным пивом, после чего почувствовал себя молодым и сильным. Им владело полное ощущение выполненного долга. Однако в какой-то момент он представил, к каким последствиям может привести взрыв, и содрогнулся. Но тут же эту мысль отогнал, как несвоевременную. Он успокоил себя тем, что человек, получивший пакет, не будет его потрошить в людном месте. «Нет, конечно, он обязательно уединится, хотя бы для того, чтобы пересчитать деньги, — подумал Рощинский, — и тут — пых и — готово!»

Посылку он спрятал в кладовке, положил в давно нетопленый зев коптильни. Затем он отрыл свой клад и, отряхнув от земли, отнес в дом.

Драгоценности разложил на столе и стал их сортировать в соответствии с их достоинством. Он взял в руки браслет с крупными сапфирами и долго рассматривал его на просвет. И словно в его лучах ему привиделся Гриша Либерсон, которого застрелили в собственном туалете. Золотая цепь 96-й пробы, старинная работа из червонного золота. Тот, у кого он ее купил в далеком 1969 году, пропал без вести. Поехал в Крым и оттуда не вернулся. А вот и платиновый портсигар с почти незаметной бриллиантовой кнопкой, который он «взял по случаю» в антиквариате. Рощинский отчетливо ощутил, как от него исходят щекочущие руки и лицо флюиды. Вот из-за этого портсигара к нему и заявились люди Суслопарова. И как молния, сверкнула в сознании простая мысль: не было случая, чтобы свидание с кладом закончилось для него благодатью. Каждый раз оно терзало его дух и тело необъяснимым энергетическим шквалом. И стало ему все противно и опасливо враждебно.

Он грубо смел со стола в кучу добро и небрежно замотал в лоскут замши. Засунул в целлофановый пакет и, наклонившись, швырнул его под кровать.

Владимир Ефимович ничего больше не боялся. И эту фундаментальную мысль он окончательно осознал, когда, ложась спать, не взял с собой в кровать своего верного друга — «франкот».

Он улегся на подушку легкой головой и тут же провалился в живописные сны, в которых преобладали зеленые, синие и желтые тона. Это были деревья, бесконечные песчаные пляжи и изумрудные акватории, с белыми парусами…

…Проснулся рано. Долго лежал, сверяя вчерашние ощущения с настоящими. Думал — не сделал ли какой-нибудь непродуманный шаг? Но нет, душа его покоилась в штиле умиротворения. Он чувствовал себя как никогда свободным и это чувство буквально распирало его грудную клетку.

Оделся, согрел чайник, с удовольствием попил с бутербродами из ливерной колбасы кофе, и отправился звонить Авдеевой. Разговор был короткий: «Аня, бери такси и приезжай ко мне…» Она попыталась выяснить причину такой просьбы, но он не стал распространяться. Сказал только: «Приедешь — расскажу.»

Он накрошил в кастрюлю черного хлеба, добавил остатки гречневой каши, кинул несколько кусков ливерной колбасы и, все перемешав, пошел кормить собаку. Пес лежал на старой, с выскочившими пружинами, кушетке, и, склонив на бок голову, водил по обивке тяжелым хвостом. «Ну что, Фордик, живот подвело? — ласково обратился к собаке хозяин и прежде чем поднести к морде еду, потрепал его по мощному, немного опавшему от скудной еды боку. — Будь уверен, они от нас ни хрена не получат. Ни пылинки. А если что — отобьемся!»

Собака с прихлебом начала жадно поглощать еду. Рощинский присел рядом с Фордом и уставился на старый примус. Потом стал изучать потемневший от времени кирпичный дымоход, оплетенный в отдельных местах толстой паутиной. В ее тенетах, словно в гамаке, покачивались трупики мух и еще каких-то букашек, пойманных, видимо, в давние времена и обреченных на мертвое заточение. Судя по всему, и сам ткач давно ушел в иной мир, а все его племя удалилось в темные углы, где еще можно подкараулить зазевавшуюся жертву.

Владимир Ефимович вернулся на кухню и достал из банки, в которой хранил перец, замшевый мешочек с бриллиантами. Он подержал его на ладони, словно взвешивая караты, после чего небрежно бросил в боковой карман пиджака.

Авдеева приехала быстро. И как только женщина переступила порог, он прижал ее к себе и ткнулся носом в плечо.

— Сейчас все решим, — сказал он и Авдеева услышала в его голосе нотки многозначительности.

— Такси ждет, — робко напомнила женщина.

— Ничего страшного…Понимаешь, мне надо с тобой обсудить одну очень серьезную проблему, но сначала хочу спросить…Могу ли одну вещь перевезти к тебе?

От волнения на висках у него запульсировала взбухшая вена.

— Почему же, я думаю, можешь…

Он снял с крючка брезентовую сумку и отправился с ней в комнату грузить золото. Однако не сразу удалось запрятать его в сумку — пакет, словно живой карп, выскальзывал из рук и падал на пол.

Ноша была тяжелая, и Авдеева, когда они вышли из дома, попыталась перехватить у сумки вторую ручку, но Рощинский переложил кладь в другую руку и довольно шустро засеменил в сторону такси. И вскоре частное «ауди» везло их по городу, который уже покидало лето.

Дом Авдеевой ничем не отличался от других деревянных строений — с мезонином, дважды обитый вагонкой. Он состоял из двух небольших комнат, кухни, веранды, которую Авдеева каждое лето сдавала дачникам. Осенью, когда наступал мертвый сезон, печать запустения ложилась на строение и тогда некрашеные стены домика представляли собой довольно унылую картину.

Татьяна была на работе и это устраивало Рощинского. Пока Авдеева кипятила чайник, ее гость без интереса рассматривал жилье. Он не был здесь со дня рождения Татьяны, а ему казалось — целую вечность. Словно впервые, он увидел недорогую светлую секцию для книг, трехстворчатый шкаф, судя по цвету из другого гарнитура, трехрожковую старомодную люстру и кафельную покосившуюся печку. «Коломбину», как ее называла Авдеева.

— Аня! — Рощинский из кухни окликнул женщину. — Куда положить это мое барахло? — он поставил сумку на плиту, которой давно не пользовались и застланную цветной клеенкой и, наверное, никому не пришло бы в голову ассоциировать эту невзрачную сумку с сокровищами Алладина.

— А что у тебя там? — спросила Авдеева.

— Все мои сбережения. Не хочу их держать дома, ко мне иногда заходит всякая шушера…

Он не собирался до конца посвящать Авдееву в свои дела, но та и так не настаивала.

— А сырости твои сбережения не боятся?

— Они вообще ничего не боятся кроме людей…

— Тогда мы их определим в леднике.

Когда-то ее отец разводил кроликов. Сразу после войны, в голодное время. Земляной пол и до сих пор зиял бесчисленными глубокими норами.

Однако они не сразу отправились в ледник: сначала сели пить чай и в эти минуты Рощинский испытывал чувство настоящего покоя.

— А ты, Владимир Ефимович, не боишься доверять мне свои сбережения? — вдруг спросила Авдеева.

Рощинский мизинцем почесал щеку.

— Еще месяц назад я даже подумать боялся, чтобы все это куда-то тащить. Но кое-что круто изменилось и ты об этом знаешь.

— Но мне страшно держать у себя такое количество денег, — в голосе Авдеевой было столько непосредственности и затаенного беспокойства, что Рощинский, поддавшись мимолетному чувству, признался:

— Это, Аннушка, не деньги, это металл. Правда, желтого цвета.

— Неужели золото?

— И не только.

Он уловил момент, как рука женщины, державшая чашку с чаем, тонко завибрировала.

— И ты не боишься все это у меня оставлять? Доверяешь все это мне? — повторила она.

— Не я тебе доверяю, а ты мне. Но с этой минуты забудь об этом.

Авдеева перестала пить чай. Ее охватил нервный озноб.

— И сколько времени все это будет у меня находится? — тихо спросила она.

— До тех пор пока я не подыщу что-нибудь подходящее на Украине. Нам с тобой, Аннушка, уже давным-давно пора доживать свой век в тепле. Свой садик с грушами, виноградом и с видом на море… — Рощинский с шумом отхлебнул чай и сквозь его парок нерадостно улыбнулся. Он смотрел на Авдееву, и в его успокаивающуюся душу вновь стало заползать ощущение собственной никчемности.

— Ну если так, пойдем, покажу место, — Авдеева поднялась и направилась на выход.

Рощинский пошел следом за ней, через уютный загороженный дворик, по всей территории которого росли раскидистые кусты черной смородины. Под окном полыхало пламя кумачовых георгин. Впереди, толевой крышей, темнел ледник. Вросший в землю, он скорее напоминал блиндаж или дзот — надежный, с толстыми кирпичными стенами. В леднике было сумрачно, и, спускаясь по деревянным ступеням, Рощинский отступился и едва не подвернул ногу.

Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, как Авдеева подняла с пола большой лист фанеры и указала в угол рукой: «Где-то там под соломой должна быть главная нора. Она глубже остальных…»

Рощинский взял стоящие у двери грабли и рукояткой стал искать нору. Вскоре древко ушло в землю по самые зубья, и в этом месте он стал разгребать солому.

— Ну и катакомбы нарыли зайцы, — тяжело отдуваясь, поговорил Рощинский. — Аня, принеси, пожалуйста, немного ветоши и какой-нибудь проволоки. Желательно не очень тонкой.

Авдеева вышла из ледника и вскоре вернулась со старым солдатским одеялом и мотком медной проволоки. Затаив дыхание, как умела, помогала прятать золото.

Рощинский сделал из своих драгоценностей нечто похожее на длинную колбасу, обмотал ее шпагатом и, прикрепив к проволоке, опустил в нору. Конец проволоки закрепил за ржавый большой гвоздь, торчащий из стены.

— Ну, кажется, кранты, — Рощинский взял Авдееву за руку и повел на выход.

— Минуточку, — женщина взяла прислоненный к стене лист фанеры и бросила его на место захоронения. Граблями набросала на него остатки сена, угольных и торфяных крошек, оставшихся здесь от прошлых времен.

— У меня теперь на душе будет неспокойно, — проговорила Авдеева. — Все время будет казаться, что сюда кто-то лезет.

— Только ты сама об этом не думай, — предупредил Толстяк. — Будешь думать, передашь мысли другим. Если со мной…да мало ли что может случиться, сразу им не пользуйся. Потерпи, как минимум, год-полтора и только потом, да и то по крупицам, и в другом городе пытайся сбывать. Если кто-то заинтересуется, откуда взяла, скажешь — нашла и ни за что не признавайся, даже если тебе под ногти будут всаживать иголки…

— Прошу тебя, Володя, не надо предрекать… Я и так всего боюсь.

— Это жизнь и все мы ходим под Богом. Имей дело с такими, как я, старыми евреями. Правда, они тебя могут немного надуть, но зато не сдадут в милицию и не убьют.

Пока они находились в леднике, на улице начался дождь. Он шлепал по широким темно-зеленым листьям смородины, и этот звук больно отдавался в груди Рощинского.

Он остановился посреди дворика и, подняв к серому небу одутловатое, поросшее трехдневной щетиной, лицо, мысленно стал прощаться с тем, что повисло на медной проволоке в кроличьей норе. По его щекам катились капли влаги, которые, между прочим, мало чем отличались от дождевых.

Авдееву продолжал одолевать нервный озноб. В ней росло какое-то непонятное для нее чувство — не то постижение великой тайны, не то обреченность всю жизнь нести эту тайну в себе. И, возможно, уйти с ней в могилу.

Рощинский, перестав взирать в небеса, вытер рукавом лицо и устало поплелся вслед за Авдеевой. Но когда женщина скрылась в доме, он остановился возле георгинов, которые были почти с него ростом и дотронулся до одного из них. Жадно затянулся усладой приближающейся осени, и она напомнила ему что-то непостижимо далекое и столь же непостижимо горькое…

Все остальное было вторичным и даже осознание того, что его руки больше никогда не дотронутся до того, что осталось в леднике. Однако в какой-то момент все разительно в нем изменилось: он остолбенел и был близок к тому, чтобы вернуться и достать из норы золото. Но ему помешала Авдеева, которая появилась на пороге и, бодрясь, громко позвала: «Владимир Ефимович, иди сюда, намокнешь…»

Ответил он не сразу, ему нужно было привести в порядок свои мятущиеся мысли.

— Пожалуй, пойду домой, — сказал он устало.

— А щи? Я их уже разогрела…

«Сдались мне твои щи, — раздраженно подумал Рощинский, — я сейчас пойду домой, возьму обрез, упрусь стволом в живот, и пошло оно все к чертям собачьим…»

Но слова его были другие:

— Не провожай меня, я сам как-нибудь доберусь. Вечерком позвоню…

Авдеева мягко взяла его под руку и проводила до калитки. И долго смотрела ему вслед. А он шел, переваливаясь с ноги на ногу, вытянув обе руки вдоль туловища. Ей стало нестерпимо жалко этого одинокого человека и она тихонько заплакала.

Дождь уже шел во всю, а Рощинский, засунув руки в карманы своего необъятного плаща, и надвинув черную шляпу на глаза, шагал не обходя лужи, не видя белого света. Очевидно, его вел домой какой-то внутренний автопилот, не позволявший ему сбиться с пути.

Придя домой, лег на диван. Он понимал: то, что предстоит ему скоро исполнить, потребует немало сил и здоровья. Однако заснуть не удалось, слишком сильный был напор ощущений, связанных с предстоящим делом.

Он поднялся с дивана и начал готовиться. В ту же брезентовую сумку, с которой ходил к Авдеевой, он положил коробку с гранатой. Мысленно он давал себе задание — не нервничать, вести себя естественно и ни в коем случае не размахивать и ни за что не задевать сумкой.

На всякий случай он попрощался с Фордом — потрепал его по холке, отдал последний кусок колбасы.

Постоял у окна, погладил, по-прежнему висящий за шторой «франкот», и собрался уже уходить, когда зазвонил телефон. Рощинский пододвинул к себе магнитофон и включил его на запись. Это было «последнее предупреждение», как заявил звонивший аноним… Он дважды прослушал голос таинственного вымогателя и на какое-то мгновение ему показалось, что этот тембр он уже однажды слышал.

На вокзал он отправился пешком. Старался идти подальше от кромки тротуара, чтобы не стать случайной жертвой автомобильного наезда.

В камеру хранения он попал не через главный вход, а через тоннель, ведущий на платформы дальнего следования. Народу было немного, а в самой камере хранения с ее бесчисленными рядами ячеек, маячили всего два человека. Ячейка № 110 находилась посредине третьего ряда, куда он мог попасть, минуя турникет, за которым сидел старик-служитель. Впрочем, без него Рощинский никак не мог обойтись — нужны были жетоны, чтобы воспользоваться камерой хранения. Он подошел к стойке и попросил два жетона. Служитель, не удостоив его даже мимолетным взглядом, дал требуемые жетоны и сдачу. И вновь принялся за газету.

Когда до нужной ячейки оставались считанные метры, Рощинский почувствовал сильное сердцебиение. Он вытянул вперед руку — она тоже вибрировала, словно соединенная проводами высокого напряжения.

Он опустил в щель жетон, набрал названный вымогателем номер и дернул ручку на себя. Однако дверца не открылась. Он ее дергал и проклинал всех подонков, которые заставляют его жить по их правилам. Через секунду спохватился: не набрал букву «ж». И когда наконец он открыл ячейку, его взору представился белый стандартный лист бумаги, на котором печатными буквами было написано: «Иди на выход, подойди к торговке семечками (в сером плаще и красных туфлях) и передай ей посылку. Советую делать все быстро и без подлянки».

Рощинский чертыхнулся и сплюнул прямо на пол. Ему такие игры очень не нравились.

Он вышел из зала и сразу же, за трамвайными путями, увидел женщину в сером плаще. Ей было не более тридцати, с несколько помятым, но все еще красивым лицом. И как показалось Рощинскому, скромным и никак не подходящим для роли участницы банды.

Он подошел к лоточнице и стал наблюдать, как она ловко и быстро насыпает семечки в маленькие газетные кульки. Когда его очередь дошла до нее, он вытащил из сумки пакет и протянул ей. Женщина не удивилась и вообще не выразила ни малейшей эмоции: взяла пакет и положила под стол, на пустые ящики. Ему хотелось ей крикнуть, чтобы она не валяла дурака и убрала оттуда опасную поклажу…

Владимир Ефимович, ощущая дискомфорт, отошел к киоску и купил бутылку пива. Несколько бомжей устроили настоящее толковище у перил, ограждающих канальчик. Они курили, плевали в воду, кидали туда пробки и окурки.

Облокотившись о перила, Рощинский из-под полей шляпы наблюдал за продавщицей. Однако свежий ветер с канальчика заставил его зайти в зал ожидания и занять позицию на лавке, примыкающей к игральным автоматам. Возле них было шумно — подростки с хлесткими комментариями и подначками играли в гонщиков.

Два часа он неотрывно, через витрину, взирал на продавщицу семечками в надежде увидеть того, кто явится за пакетом. Время уже клонилось к вечеру, когда к столику с семечками подошла высокая, русоволосая женщина с большим целлофановым пакетом в руках. Пакет полоскался у ее стройных ног, облаченных в черные лодочки на высоком каблуке. Ему показалось, что эту молодую женщину он уже когда-то видел.

Все произошло буднично и неопасно: женщина взяла у продавщицы пакет и кинула его в целлофановый мешок. У Рощинского екнуло сердце, когда она размашисто, пересекая трамвайные пути, задела мешком фонарный столб.

Толстяк сорвался с места и, словно раненый пингвин, торопясь и чуть не падая, заспешил к выходу. Он хотел окликнуть, остановить женщину, сказать ей, чтобы она не была последней дурой и не брала неизвестные вещи у неизвестных людей. Однако он опоздал: женщина уже пересекла стоянку такси и через несколько мгновений ее стройная фигура скрылась в одном из частных таксомоторов.

Машина выехала на трамвайные пути и направилась в сторону железнодорожного виадука. Рощинский стоял посреди улицы и всем своим видом напоминал выброшенного на берег кашалота. Он не мог справиться с дыханием, его сердце так колотилось, что даже лацкан плаща заметно вибрировал в такт его сумасшедшему ритму…

Глава тринадцатая

Ройтс шел по еще непроснувшемуся до конца городу, глубоко засунув руки в карманы кожаной куртки. «Нельзя допустить, — наставлял его внутренний голос, — чтобы этот барсук унес с собой весь куль с добром…»

Он обошел вокруг забора и возле кустов жасмина перелез через него. Дом спал и только старый клен по-утреннему тихо поскрипывал над ним. Капельки росы на ставнях и стенах дома напоминали о конце лета.

Ройтс, подойдя к крыльцу, затаился. Он не знал, что в кладовке к каждому шороху прислушивается Форд. И когда он подошел к двери и взялся за ручку, собака притаенно зарычала. Ройтс чертыхнулся и, уже не таясь, с силой дернул на себя дверь. Форд зашелся низким предостерегающим лаем. Через несколько мгновений скрипнула в коридоре половица и сонный голос Рощинского цыкнул на собаку: «Фу, Фордик, молчать!»

— Кому в такую рань не спится? — спросил он из-за двери.

— Это я, Игорь…Есть дело, надо переговорить.

— Дверь распахнулась и перед Ройтсом предстал заспанный, в заношенном махровом халате, хозяин дома. Халат не закрывал колен и грудь, поросшую густыми седыми волосами. Черные на выкате глаза Рощинского с ног до головы осмотрели раннего гостя. И было в этом взгляде и раздражение, и отсвет подозрительности.

— Что за дело в такую рань? — спросил Толстяк. — Я всю ночь глаз не сомкнул, видно, циклон на подходе.

— Погода действительно меняется, — поддакнул Ройтс, — причем так меняется, что того и гляди скрутит в бараний рог.

В глазах Рощинского еще больше засветилась подозрительность.

— Ты еще слишком молод, чтобы от погоды загибаться. Заходи и выкладывай, что у тебя на душе.

Игорь переступил порог и слева от себя, в кладовке, услышал злобный рык Форда.

— Фу, Фордик, тут все свои, — для приличия прикрикнул на собаку Рощинский.

Идя следом за Ройтсом, он отодвинул на двери чулана щеколду.

— Ты, Игорь, проходи и садись, а я прилягу, — Рощинский, не снимая с плеч халата, сел на кровать и как-то по-женски залез под одеяло. Одну руку он положил под голову, другую вытянул вдоль туловища.

Ройтс расположился у стола. Сидел молча, видимо, не решаясь произнести много раз сказанные про себя слова…

— Ну, чего ждешь, парень? — подтолкнул его к разговору Рощинский. — Или пока шел, текст забыл?

— Я хочу вас, Владимир Ефимович, по-дружески предупредить: разговор будет непростой. Все, что сейчас скажу, воспринимайте спокойно, без истерик и боданья.

— Интересно говоришь…Ты, случайно, не онколог, а я случайно не твой пациент, которому осталось жить две недели? — на дряблых щеках Толстяка проступила пепельная бледность. — Давай, трекай, только не ломай голову насчет того, как раковый больной твою чушь будет воспринимать. Идет?

— А тут, собственно, не о чем много говорить! — Ройтс щелчком сбросил со стола засохшую хлебную крошку. — Вопрос очень простой и упирается в справедливое распределение материальных радостей. Но для начала я вам напомню кое-какие штрихи из вашей боевой биографии…

— А вот это уже тянет на сенсацию! Только я не знаю, с какого конца ты начнешь…

— Вы не на допросе — знаю, не знаю…Да это сейчас никакой роли не играет, — Ройтс поднялся со стула, подошел к кровати и присел на ее край, у ног лежащего. — Я могу вам напомнить, как вы в свое время прищучили некоего Бонвивана. Вспоминаете о столь незначительной детальке из своей жизни? На сколько тысяч тугриков тянула та коллекция из дуплетов?

— Чего, чего? — прохрипел ошарашенный Рощинский.

— Ду-пле-тов! — по слогам повторил Ройтс. — И не делайте вид, будто это слово вам не знакомо.

— Почему же не знакомо…Когда-то в молодости стрелял дуплетом по уткам и в бильярд поигрывал…

Ройтс поднялся с кровати и сделал несколько шагов по комнате.

— Вы же прекрасно понимаете, что речь идет не об этом. Вы нас уже однажды втравили в авантюру с Симчиком, теперь еще раз, но уже с дуплетами, черт бы их побрал. — Ройтс блефовал и делал это примитивно. — Я пришел к вам, чтобы предупредить…

— Перестань, парень, темнить, — Рощинский уже не улыбался. На его висках опасно взбухли вены. — Вваливаешься спозаранку в чужой дом, несешь какую-то ахинею, а я, практически находясь в гипертоническом кризе, оправдываюсь перед тобой, словно нашкодивший пацан. И мне этот расклад категорически не нравится.

Ройтс снова вернулся на стул. Его подгоняло нетерпение.

— Хорошо, — сказал он, — буду выражаться яснее. Тот перстень, который вы нам с Аликом дали загнать, принадлежит Бонвивану. Его замочили из-за знаменитой на весь мир коллекции дуплетов.

— О, Господи, опять эти задрюченные дуплеты! — Выкрикнул взбешенный Толстяк.

Но Таракан гнул свою линию.

— На всякий случай объясняю для особо непонятных…Дуплеты — это склеенные камни, один из которых фальшивый. Фуфло, стекляшка по цене три копейки за тонну. И не делайте из себя дурочку из переулочка.

— Да что ты говоришь! — Владимир Ефимович резко приподнялся с подушки. — Интересно, почему ты об этом знаешь, а я впервые о такой хреновине слышу?

Ройтс в упор смотрел на Рощинского, и в его серых с желтыми крапинками глазах бился вопрос: «Так где же все ЭТО спрятано?»

И Рощинский, словно прочитал этот немудреный вопрос. Темные силы шевельнулись в его груди. Лицо как будто опало, вытянулось, как это обычно бывает у тяжело больных людей. Однако вопрос его был спокойным, даже с оттенком благодушия.

— Так ты, сукин сын, пришел ко мне за своей долей?

— Да, за ней, — как ни в чем не бывало молвил Ройтс.

— И в чем же она выражается?

Ответ последовал без запинки:

— Сто штук наличными или два кило желтого металла и соответствующей бижутерии. Я думаю, это не разорит вас…

Рощинский усмехнулся.

— Надо полагать, всю эту малость ты хочешь получить взамен на твое молчание?

— И за это тоже, — Ройтс сунул руку в карман куртки и извлек на свет такое, отчего у Рощинского затряслась нижняя губа. Но не от страха, а от вероломности раннего визитера.

Ройтс, остановившись в метре от кровати, продемонстрировал свое превосходство: на указательном пальце вытянутой руки болталась ручная граната Ф-1. Затем он перехватил ее второй рукой и резко выдернул стопорное кольцо.

— Так я жду ответа, — напуская на хозяина страху, крикнул Ройтс. — Лично я обвиняю вас в еще одном преступлении — в преднамеренном покушении на мою жену гражданскую Елену Волкогонову.

У Рощинского мелькнула мысль, что он случайно забрел в палату для умалишенных. Но что-то до него стало доходить. Он сопоставил цифры, которые только что озвучил Ройтс, с теми, которые он услышал от телефонного вымогателя. Они почти совпадали. И тут же в памяти прошли кадры: продавщица с семечками, красивая молодая женщина, которая подходила к лотку и на которой были черные лодочки на высоком каблуке…

— Так это ты, дундук, на днях повесил мне на окно эту хреновину? — спросил Владимир Ефимович, глядя на зажатую в пальцах Ройтса гранату.

— Допустим, но не с целью тебя угробить, — Ройтс перешел на «ты», — а с целью твоего скорейшего вразумления. Но все дело в том, что я тебя пугал. Брал, так сказать, на понт, а ты эту милую вещицу снарядил, чтобы пустить меня в расход.

— Перестань трепаться! Ты что — оставил мне свою визитную карточку? А у меня правило — зуб за зуб. Других законов я не знаю.

— Но ты, казанок, жестоко просчитался, — Ройтс вдруг разжал пальцы и бросил гранату на кровать.

Рощинский устало закрыл глаза и рефлекторно напрягся. Однако взрыва не последовало.

— Значит, ты так развлекаешься? — Владимир Ефимович находящейся под одеялом рукой обхватил цевье обреза. Остался пустяк — чуть приподнять стволы и нажать на курок.

Ройтс уселся на стул и стал закуривать.

— Когда я гранату на тебя настораживал, я знал, что она учебная, но ты-то, старина, этого не знал. Передавая пакет с гранатой, ты был уверен — убийство произойдет.

— И очень сожалею, что этого не случилось. Таких, как ты, гондольеров, надо пропалывать без всякого сожаления.

— Заткнись! Мне терять нечего. На мне висит Симчик, будет висеть и Рощинский. Перековыряю всю избу, но то, что греет, найду.

— А ты уверен, что здесь есть ТО, на что ты так широко раззявил свою хлеборезку?

— На тысячу процентов! Я долго за вами наблюдал и, будьте уверены, раскусил, — Ройтс снова перешел на «вы». — Найти в доме металл — дело техники. Для этого у меня есть все необходимое…

— Ты, конечно, явился сюда со своим рентгеновским аппаратом, — в голосе Толстяка слышалась откровенная издевка.

— Хватит, каплун, трепаться! — Ройтс озверело рванулся к Рощинскому. — Никогда не поверю, чтобы Ваня Ножичек хлопотал по пустому…Так что, чем быстрее разродишься, тем быстрее оставлю тебя наедине с твоей вонючей требухой.

Рощинский до боли в пальцах сжал обрез и уже готов был откинуть одеяло, чтобы взять «франкот» наизготовку…

Ройтс приближался и, когда до кровати осталось не более метра, со стороны двери послышался странный звук. Похожий на дыхание запыхавшегося человека.

Ройтс суетливым движением, бросив руку к карману, вытащил нож в кожаных ножнах, которые он тут же снял и засунул в карман. В тусклом свете единственной лампочки, которая светила вместо люстры, блеснуло длинное узкое жало финки. Он развернулся на звук и, видимо, вовремя: из приоткрывшейся двери, хищно скаля зубы, с прижатыми к голове ушами, в комнату влетел Форд. Без звука он пружиной обвился вокруг утреннего гостя и мгновенно сомкнул челюсти на его шее. Человек и собака рухнули на пол, но через мгновение Форд оказался сверху и мощно принялся терзать Ройтса. Тот выворачивался и все время делал попытки сделать ножом замах, однако ему мешала ножка стола, возле которой происходила борьба.

Рощинский, чтобы не взбурлить еще больше ток крови, стал медленно слезать с кровати. Когда он откинул одеяло, на свет появился «франкот».

Толстяк подошел к Ройтсу, которого все еще терзала собака, и несколько раз ударил пяткой по откинутой руке налетчика. С крехом нагнулся и вырвал из руки нож. Снова отошел к кровати и оттуда скомандовал: «Форд, фу! Сидеть!»

Овчарка, рыча, нехотя разжала зубы. Но она все еще порывалась снова вцепиться в горло пришельца. Высунув язык, Форд часто дышал., и с его обнаженных молодых клыков стекала струйка слюны и крови.

Ройтс лежал в скомканной позе, вряд ли до конца осознавая, что битва за Эльдорадо безвозвратно им проиграна. На его попытку высвободить руку собака хищно отвечала злобным рычанием.

— За свои шестьдесят с лишним лет, — начал обвинительную речь Рощинский, — я перевидал столько разного человеческого хлама, что не могу тебе передать словами. Но я тебе могу сказать одну откровенную вещь: не будь придурком и не лезь туда, куда тебя не приглашали. И особенно не суйся к людям, которые угробили всю свою жизнь на приобретение желтого металла…

— Не учи жить, паскуда, — вдруг огрызнулся Ройтс, но Форд был начеку.

Рощинский, проигнорировав эту реплику, продолжал говорить.

— Да, парень, я за свою жизнь кое-что сшиб, и есть на что ночью полюбоваться. Но запомни: все, что у меня есть, — мое! Мое! И если тебе того же охота, иди и заработай, а не открывай свою грязную шумовку на чужое.

— Отгони скотину, — не очень твердо попросил Ройтс.

— Это еще надо посмотреть, кто здесь скотина. Я думаю, мой Форд, по сравнению с такими как ты засранцами, благородный рыцарь. Форд, ко мне! — отдал команду хозяин.

Ройтс стал подниматься с пола и дважды поскальзывался на том, что скапало из пасти собаки. Встав на ноги, Таракан пришибленно поплелся на выход. Однако на пороге он притормозил и вполоборота бросил: «Люди уходят и возвращаются, запомни это динозавр».

— Поторопись, маргофон, а не то мы с Фордом можем передумать, — он взял в руки обрез.

Скрипнула, затем хлопнула дверь. Рощинский уже с кухни видел, как Ройтс пересек двор и вышел через калитку. За ним вился белесый дымок сигареты.

— Чертовы иждивенцы! — пробормотал Рощинский и принялся готовить Форду завтрак. За хорошую службу он дал ему порядочный кусок любительской колбасы.

Когда собака, уже накормленная, вновь отправилась в кладовку, Рощинский подошел к телефону.

— Иждивенцы! — выругался он. — Работать не хотят, а красиво жить любят. Сами вы динозавры и век ваш недолог…

И Толстяк начал крутить диск аппарата…

Глава четырнадцатая

Они встретились в кегельбане. Это был элитарный уголок джентльменов удачи. Здесь, не спеша, переговаривались, всласть затягивались дорогими сигаретами, смаковали напитки высокой пробы и уверенно, хотя несколько картинно, бросали шары.

Сначала ни у Пуглова, ни у Ройтса игра не клеилась. Отчасти это объяснялось их поздним открытием кегельбана, когда большинство модных мальчиков с красивыми девочками уже как следует поднаторели в игре. Но в бар заходили и члены конкурирующих криминальных кланов. Они много пили, громко разговаривали, чем в значительной степени нарушали тонкую видимость благопристойности.

Особенно в игре выделялся Мишка Родимчик, с большим родимым пятном на кадыке. Высокий, одетый в черный, из тонкой лайки, костюм, неулыбающийся и никогда не смотрящий в глаза собеседнику. У него узкая, но очень цепкая кисть, серый меткий глаз. Его игра нравилась Пуглову и он невольно ему подражал. Альфонс был свидетелем, когда в руки Мишки перекочевала крупная сумма денег. Пуглов тоже поставил на кон сто пятьдесят долларов, но тут же их проиграл. Однако, обладая отменными физическими данными, он довольно скоро освоил игру и часто стал побеждать.

У Ройтса шея была заклеена пластырем.

— Никак следы жаркой любви? — весело полюбопытствовал Пуглов.

Игорь смутился.

— Ерунда, неосторожно побрился. Я думаю, это не смертельно.

— Я тоже так думаю…Сыграем?

На входе в игровой зал появилась группа молодых парней, затянутых в темные плащи. В одном из пришедших они узнали Юрку Королева. При виде его у Ройтса напряглись плечи и челюсти, помимо воли, сомкнулись в смертельной сцепке.

— Шушваль, — процедил сквозь зубы Ройтс, — сам пикадор лезет на рожон.

— Не греби, Таракаша, на волну, с ним Каратист, — предупредил Альфонс.

Каратистом звали Олега Ефимова. Бывший самбист, не раз выступавший на международных соревнованиях. Он одним из первых в городе освоил каратэ.

Третьим в компании был Артист — Аркадий Звень. Человек не без способностей, но которого за пьянку выдворили из дворца Мельпомены. Двух других, с короткой стрижкой, Пуглов видел впервые.

Компания каратиста подошла к игровым дорожкам. По разгоряченным лицам Пуглов понял — братва гуляет от вольного. Артист с купюрами в руках отправился в бар отовариваться. Каратист, подхватив лежащий на подставке шар, запустил его в створ кегельбана. Мишка, наблюдавший за такой самодеятельностью, подошел к каратисту.

— Что все это значит? — спросил Мишка. — Кто из нас играет — я или ты?

— Пока тебя не шворят, не подмахивай, — осадил Мишку стоящий рядом Король. — Сейчас все равно играть будем мы.

Ройтс, наблюдавший эту сцену, почувствовал как в кулаках начинает чесаться темная жажда мщения. Рука Игоря, помимо воли, коснулась рта, где недоставало одного зуба.

— Вы будете играть тогда, когда подойдет ваша очередь, — спокойно заявил Мишка и пошел на позицию.

Он уже изготовился бросать шар, когда вышедший вперед Король выставил на дорожку ногу. И в этот момент произошло такое, чего Пуглов с Ройтсом давно не видели: с виду субтильный Мишка, которого, казалось, можно перешибить бумажной скрепкой, сделал шаг в сторону Короля и левой отвесил тяжелый апперкот. Король с миной удивления на лице попятился, оступился и рухнул на пол. Хотел тут же вскочить, но его новые на коже полуботинки все время скользили по надраенному паркеты. И Король, словно бычок на льду, был смешон и беспомощен. Однако, преодолев земное притяжение, он бульдозером попер на своего обидчика. Но когда разгоряченное тупое тело Короля поравнялось с Ройтсом, тот, не совладав с собой, выставил вперед ногу, и разъяренный Король вынужден был еще раз поцеловать паркет.

В несколько мгновений все у дорожек смешалось, и, вышедший из бара Артист, в руках которого висела гроздь бутылок, с немым изумлением взирал на коллективную потасовку.

Прибежавший откуда-то швейцар дядя Коля своим слабым прокуренным голосом закричал: «Ах ты, буфетная интеллигенция, что ты, курва, со мной вытворяешь?! — И, обращаясь в сторону бармена, истуканисто застывшего за стойкой, приказал: — Альфред, мать твою, звони Бурину — кодла взбесилась».

Кегельбан — частная собственность Бурина, которая обошлась ему в двести пятьдесят тысяч долларов.

Буквально через пять минут его два джипа с визгом затормозили у входа и в игровой зал ввалились дюжие мордовороты, готовые, не глядя, поднять стрельбу.

Бурин шел третьим, впереди — охрана, в каждый момент готовая сомкнуться перед телом хозяина. Однако в кегельбане для него никакой угрозы не было, хотя потасовка шла на каждом квадратном метре.

Особенно выделялись двое, катавшиеся по полу. Это Ройтс и Король выясняли отношения. Неподалеку от них, тоже в ближнем бою, шло сражение между Мишкой и Каратистом. Родимчик вел бой ярче, его отменная техника боксирования ничуть не уступала приемам каратэ Ефимова.

На Пуглова навалились двое дружков Короля, стараясь уложить его на пол. Но поставили только на одно колено. И Альфонс, словно башенный кран, мощно развернулся, сгреб парней в охапку и с грохотом бросил на паркет. В этот момент подошел Бурин. Он долго взирал на побелевшее лицо Пуглова и, видимо, что-то вспомнив, сказал:

— Привет, Алик! — В кегельбане наступила мертвая тишина. — Что Король от тебя хочет?

Королев рванулся у Бурину, но его отбросили в сторону.

— Выкинь этого придурка на свежий воздух, — сказал Бурин своему охраннику. — А ты чего тут делаешь? — этот вопрос относился к каратисту.

Однако тот, как и Король, играть с Буриным в поддавки не собирался.

— Если хочешь, чтобы этот сарай прилично функционировала, закройся и веди себя, как радушный хозяин, — довольно спокойно сказал Ефимов.

— Что это — угроза? — у Бурина лоб покрылся капельками пота.

— Нет, Валера, это дружеский совет.

— Засунь его себе в задницу и убирайся отсюда.

— Потише на виражах, господин Бурин, от таких, как мы, зависит навар твоего заведения.

В дверях вдруг что-то шумно задвигалось и в зал ворвались омоновцы. Мегафонный голос грубо вещал:» Всем оставаться на местах! Приготовить документы!»

Вдоль стен потянулась серая цепочка омоновцев, экипированных под грифом «Фильтр». Они были в бронежилетах и с автоматами, с наручниками и томфами у поясов.

Вперед вышел капитан Обруч и, раскачиваясь на носках, собирался произнести речь. Но ему помешал Мишка. Убедившись, что милиция — это непреложный факт, он схватил один из шаров и с силой послал его в огромное, до самого потолка, окно. Стекло со звоном осыпалось вниз. Капитан не успел еще понять что к чему, как Мишка в три прыжка достиг окна и, не останавливаясь перед ним, рыбкой послал свое гибкое тело в опасный проем. Приземлившись на руки, Родимчик тут же вскочил и через мгновение скрылся в кустах жасмина.

Ройтс, вытащив из кармана упаковку «севредола», незаметно сбросил ее на пол и ногой отодвинул от себя. В неразберихе кто-то таким же образом отделался от пистолета, другие сбросили кастеты и финские ножи.

Несколько омоновцев подбежали к Каратисту и лбом уперли его в стену. Кто-то из бойцов ударил Ефимова томпфой по голове и принудил его поставить ноги на ширину плеч, а руки открытыми ладонями положить на стену. Его бесцеремонно обыскали, и когда Каратист повернулся, чтобы что-то объяснить, один из омоновцев размашисто саданул его по почкам.

— Стоять, паскуда! — крикнули ему и это было сигналом другим милиционерам. Они словно сорвались с цепи и начали массовый шмон.

Бурин пытался объясниться с капитаном, но тот с каменным выражением лица стоял в центре и молча наблюдал за действиями своих подчиненных.

Пуглов оказался рядом с Ройтсом, у которого под левым глазом набухал здоровенный синяк. Поблизости стоявший Король покосился на Альфонса и притаенно сказал: «Передай гондону Ройтсу, что все это из-за него…Пусть подумает о страховой фирме…»

— Заткнитесь, пикадоры! — крикнул им лейтенант — помощник капитана Обруча.

Возле каждого их задержанных выросли кучки из личных вещей. Среди них — несколько перочинных ножей и стилетов, нунчак, кастетов и два пистолета — спортивный «марголин» и «вальтер» времен второй мировой. Разумеется, никто их не признал за свои.

Принесли стол и два омоновца начали составлять протокол задержания. Всем было предъявлено формальное обвинение: дебош в общественном месте. Однако никто из поставленных к стенке не догадывался, что налет омоновцев не был случайным и что это была заранее спланированная оперативная разработка. Уголовный розыск давно ждал сборища криминалов с целью пополнить и обновить картотеку визуальной и биографической информацией.

Пока двое милиционеров писали протоколы, телеоператор каждого в отдельности задержанного фиксировал на видеопленку. В дальнейшем весь собранный материал будет в УГРо тщательно профильтрован и размещен в специальных оперативных альбомах, на которых появится примерно такая надпись: «Сходка криминальных авторитетов в кегельбане». Портрет, а под ним текст из трех предложений: кто, где, когда…

Всех участников драки и случайно оказавшихся в кегельбане посетителей, на двух рафиках, доставили в Управление милиции.

Дважды Король в машине пытался достать кулаком Ройтса, но не достал: подставленная рука Пуглова спасла Таракана от нокаута.

Двое омоновцев первыми на допрос повели Короля. Тот вышел из-за барьера, хотел поправить полу своего элегантного плаща, но ему помешали наручники. Его доставили в один из множества кабинетов и сдали молоденькому, с хилыми рыжими усиками следователю.

— Чего не поделили? Почему дрались в общественном месте? — следователь начал лениво подбираться к сути вопроса.

— Да какая это драка? — Король наметил все свести к шутке. — Это так себе, легкая разминка перед боем…

— Пойдете по хулиганке, — обнадежил следователь.

— Не вижу причин. У меня ни к кому нет претензий и ко мне, надеюсь, таковых ни у кого нет.

— Дебош в общественном месте, разве это не причина?

— Кегельбан — это частная лавочка, а не общественное место. Там только мы и бываем.

— Вот то-то и оно, что только такие, как вы, там бывают. Порядочному человеку там делать нечего.

— Дороговато для порядочного, — съязвил Юрка. — На зарплату в кегли не поиграешь.

— А вы сами, где работаете?

Король понимал — завираться нет смысла, все равно проверят.

— Пока тружусь на спасательной станции.

— Спасаете людей?

— Вот именно, спасаю, имею профессию водолаза.

— Вот и замечательно, — на лице следователя появилась почти дружелюбная улыбка. — Теперь поработаете на строительстве жилого дома.

— Я буду звонить Геннадию Федоровичу, — со значением сказал Король. Он понтер и назвал первое попавшееся на ум имя.

— Звоните хоть самому Путину…Скажите лучше, кого из задержанных вы знаете?

Потом на допрос повели Ройтса. Его сопровождал сам капитан омоновцев. По дороге он поинтересовался у задержанного: «Кто это тебе такой классный фонарь поставил?» «Это я сам на что-то напоролся…» «Странные вы люди, — добавил капитан, — исколошматят друг друга до крови, а потом играют в благородство…»

Следователь спросил его о пистолетах, на что Ройтс ответил плутоватой улыбочкой: «Чьи угодно, только не мои. Я думал, кто-то зажигалку уронил».

В соседнем кабинете другой следователь, тоже молодой и ретивый, «колол» Каратиста. Ефимов вытащил из кармана красную пачку «Донхила» и протянул ее следователю.

— Благодарю, бросил, — ответил тот. — Кто начал потасовку?

— Драку начал не я, ее завязал тот типчик, который сиганул в окно.

— И вы, разумеется, его не знаете?

— Разумеется, не знаю. Сегодня увидел впервые.

Следователь достал из сейфа пачку, а из нее несколько переснятых фотографий. Положил их перед Каратистом.

— Кого из этих людей знаете?

— Вот этого, — Ефимов указал на фотографию, на которой был изображен Мишка. — Я еще тогда подумал, что имею дело еще с тем субчиком. Верткий, как мангуста.

— Это он вам порвал плащ?

— Он, сволота…

— А из-за чего у вас возник конфликт? Или не поделили что-то старое?

— Началось все из-за пустяка. Он мешал нам играть в кегли. Можно у вас спросить — кто этот парень и что он натворил?

— Одна залетная птичка, — неопределенно ответил следователь. Затем уточнил: — Разыскивается, как особо опасный преступник. Завтра, надеюсь, он будет сидеть на вашем месте и мы проведем с вашим участием очную ставку.

— Когда меня отпустите? — спокойно спросил Каратист. — У меня срывается график тренировок.

— Куда вам спешить? Отдохнете у нас, умерите свою прыть, подумаете о смысле жизни. — И как-то буднично следователь крикнул: — Кто там следующий, давай его сюда!

Следующим был Пуглов. Его внушительная фигура на фоне тщедушного следователя казалась копной сена. Однако следователь с первых шагов Пуглова начал того «просвечивать». «Особые приметы: верхний зуб из желтого металла, начинающаяся лысина, на правой височной части головы скобкообразный шрам. Примерно такого человека видел продавец магазина в день убийства Симчика. Но в ориентировке шрам не указан…»

Разговор с Пугловым дознаватель начал с нейтрального вопроса:

— Вы вроде бы самый трезвый, а в драку ввязались. Почему?

— Ошибаетесь, это не я ввязался, а меня ввязали. Зашел сыграть в кегли, а тут мордобой…

— И кто, по-вашему, начал драку?

Пуглов на секунду запнулся, но быстро нашелся:

— Тот, кто вышел через окно.

И снова на стол легли фотографии разыскиваемого.

— Да, это тот парень, — с готовностью подтвердил Пуглов. — Но поверьте, гражданин следователь, при моем весе начинать потасовку было бы глупо. Ко мне и так никто не прикалывается.

Следователь вдруг резко изменил направление разговора.

Судя по отметине на вашем челе, частенько приходиться участвовать в драках? — И снова взгляд на бумагу, снова на Пуглова. Но уже с притаенным вниманием, пристрастно. А Пуглову и деваться некуда, он машинально прикрыл шрам рукой И, чувствуя неконтролируемую скованность, сглотнул пересохшим горлом.

— Вы имеете в виду это? — он дотронулся пальцем до шрама. — Случайная травма. Колол зимой дрова, поленом по неосторожности и шарахнуло.

— Привлекались?

— Было…По недоразумению, но судимость снята, амнистия…

Но следователь на то и следователь, чтобы ничему не верить и все подтверждать фактами да уликами. И быть предельно внимательным. Он увидел, как стушевался задержанный и понимал, что тот говорит неправду. Рана еще не успела как следует зарасти, значит, шрам свежий, а потому имеет красно-мясистый оттенок.

Натренированная и в чем-то изощренная память подсказала: «Видели в магазине двоих: высокого светлого, с начинающей лысиной и черноволосого, с тонкими усиками и маленьким носом субъекта…»

— Надо быть осторожнее с дровами, так можно и без глаза остаться, — следователь про себя решал — задержать Пуглова на разрешенные УПК тринадцать суток или за неимением неопровержимых улик отпустить домой? Все-таки не пьяный, свежих следов драки нет, претензий со стороны других задержанных не имеется. Да и нет уверенности, что это тот, кто разыскивается за убийство ювелира. «Никуда этот фрукт не денется и, если потребуется, возьмем его с унитаза…» — решил про себя следователь. А вслух сказал:

— У нас нет оснований вас задерживать и потому можете быть свободны.

Пуглов поднялся с казенного стула и, не совсем веря в услышанное, чего-то еще ждал. А о нем как бы уже забыли: следователь, обернувшись к двери, крикнул: «Сержант, давай следующего!»

Когда Альфонс проходил мимо барьера, его взгляд встретился со взглядом Ройтса.

— Алик, меня, видно, повязали, — сказал тот Пуглову. — Оставь сигареты.

Пуглов протянул пачку «Голливуда» и при этом, перегнувшись через барьер, шепнул Ройтсу: «Менты что-то копают вокруг Симчика, будь осторожен.» — И уже громче:

— Если дадут сутки, завтра принесу пайку и покурить…Выйдешь раньше, дай знать, чтобы я успел сварить хороший кофе…

— Мы ему здесь устроим и чай и кофе со сливками, — оскалился Король. — Ты лучше принеси ему ведро бодяги.

Дежурный, сидевший напротив барьера, прикрикнул:

— Отставить, разговорчики! А вы, — обратился он к Пуглову, — идите домой, пока мы не передумали.

— Да ладно гнать туфту, — огрызнулся Пуглов. — Отпустил бы ты меня, лейтенант, если бы закон не был на моей стороне. — Он подмигнул на прощание Ройтсу и направился к выходу.

Из милиции он пошел по спокойной, с односторонним движением улице, мимо бывшего пионерлагеря и мастерской по ремонту холодильников.

Возле бара «Изумруд» ему встретился инкассатор Гунар, с сумкой под мышкой. Лицо у него красное, глаза весело блестели. «Уже остограммился, — подумал Пуглов, — в этом Гунча верен себе». Они знакомы с тех пор, когда Пуглов работал барменом в ресторане «Морская жемчужина».

Увидев Альфонса, Гунар остановился и отвел свободную руку в сторону.

— Вот так встреча! — воскликнул инкассатор. — Когда ты, Алик, вернешься на свою прежнюю работу?

— Думаю, никогда. Пока я сидел, мой кабак продали частнику…Да хрен с ним, забудь…Давно с тобой не виделись, может, зайдем в «Изумруд» и возьмем чего-нибудь на грудь?

— Я пас! — воскликнул Гунар. — Я сегодня уже причастился.

— Это твоя последняя точка? — вдруг вырвалось у Альфонса.

— Финита! Через десять минут сдаю мешок в банк и я свободный казак.

— Наверное, нынешнюю выручку не сравнишь с нашей, — опять кто-то невидимый дернул его за язык.

— Я бы так не сказал…Впрочем, иногда за смену я собирал два мешка, а сейчас…Да нет, почти столько же, хотя раз на раз не приходится. Рад был тебя, Алик, видеть, побегу, — обменявшись рукопожатием и поправив на поясе кобуру с ПМ, Гунар шустро зашагал к стоящей возле черного хода машине.

Это был обыкновенный уазик, с опоясывающей цельнометаллический кузов зеленой полосой. На крыше торчала синяя мигалка.

На заднем сиденье угадывалась фигура еще одного инкассатора. Шофер курил, приоткрыв форточку, и на его лице лежало скучающее выражение. Пуглов обратил внимание, что все дверцы у машины без ручек и открываются изнутри, другим инкассатором.

Альфонс обошел вокруг кафе, осмотрел подходы, двор, расположенной по соседству конторы водоканала. Остановившись в густой тени липы, он сосредоточенно о чем-то думал, отчего на лбу обозначились темные прорези морщин.

Вернувшись домой, позвонил Татьяне на работу, но там сказали, что она заболела. Он набрал домашний номер и когда ответила Анна Александровна, спросил Татьяну. Ответ его озадачил: Татьяна плохо чувствует и к телефону подходить не желает. На следующий день, утром, позвонил Ройтс. Довольно бодрым голосом отрапортовал: «Докладывает десятисуточник Ройтс, отправляющийся на строительство жилого дома».

Пуглов слушал его с довольной миной на лице, хотя испытывал к своему приятелю двойственное чувство.

— Можешь сделать зигзаг в мою сторону? Тогда гони сюда, есть крупный разговор.

— Но я не по форме одет.

— Я тебя и так узнаю. Давай, дуй сюда!

Когда Игорь открыл дверь, Пуглов разразился гомерическим смехом.

— Вот не знал, что в твоем гардеробе есть и такое!

На Ройтсе были надеты военные галифе, заправленные в кирзовые с отворотами сапоги, а на плечах — старая стеганная фуфайка….. Его вороненую голову венчал темно-синий с фестонами берет.

— Ты знаешь, старик, тебе эта форма даже идет. Как будто мы снова встретились в зоне.

— Не говори, счастливые были времена, — Ройтс достал из кармана какую-то бумагу и положил перед Пугловым.

Альфонс прочитал вслух: «Повестка. Явиться не позднее…к следователю, иметь при себе…»

— Это из-за драки?

— А черт его знает. Я думал, что черные дни уже позади, но нет…Ты знаешь, что выкинула Лелька? Дала, дуреха, деру. Даже не оставила записки, словно я ей чужой дядя.

— И куда она могла навострить лыжи?

— Я думаю, она подалась в Белоруссию, к сестре.

По лицу Пуглова прошла мимолетная тень подозрительности. Однако он сказал о другом.

— Баба с воза, кобыле легче. А если честно, я ее понимаю. Когда следователь в ментуре завел речь о шраме, я тоже немного струхнул. Вообще у меня такое ощущение, что они что-то знают. Во всяком случае, тыкаются в неслучайном направлении и от этого меня тошнит. И эта какая-то странная облава, фотографирование, допрос…Сколько ты имеешь в резерве времени?

— Сержант меня отпустил на пару часов. Но за это я ему обещал притащить блок «Кента». Черт с ним, пусть ментяра травится.

Альфонс кивнул и неожиданно спросил:

— Скажи, Игорь, только честно — ты готов пойти со мной на одно…На одно весьма рискованное дело? Только ты не верти своей башкой, а смотри мне в глаза.

— Значит, крупное дело затевается?

— Крупное и рискованное. Хватит нам ходить в шестерках у Рощинского…

— Что может из этого дела выгореть? — переходя на жесткий тон, спросил Ройтс.

— Как минимум, пару миллионов рябчиков. Это, конечно, не ахти сколько, но для тренинга достаточно.

— Это сколько же в зеленом исчислении? — в Ройтсе забурлил азарт охотника.

— Около ста штук, ради которых можно пойти на риск.

— А что в этом деле можно потерять?

Вопрос был риторический и Пуглов вместо слов провел пальцем по кадыку.

— Значит, можно поплатиться башкой? Тоже неплохо…И как ты себе это представляешь?

— Я это себе хорошо представляю, но ты мне так и не ответил — ни да, ни нет…

— С суммой я согласен, но важен технический расчет. Давай, Алик, выкладывай нюансы, — в Ройтсе уже вовсю бушевало его хищное любопытство.

— Может быть, это даже хорошо, что ты будешь на сутках — прекрасное алиби. Если удачно провернем эту авантюру, сразу же махнем на Кавказ или Украину. А лучше всего в Сибирь, на лесоповал. Немного помантулим и — Рим, Крым, Монте-Карло к нашим услугам.

— Все это звучит, словно песня моей юности, но…Но в каком месте нас ожидают бабки? Не в банк же ты задумал затесаться?

— Почти. Речь идет об инкассаторской машине. Поэтому твоя тачка должна быть на ходу, работать, как часы, поскольку все будут решать скорости. — И, поднявшись с кресла, Альфонс закончил разговор. — У тебя есть время подумать и предложить свой план. Если передумаешь, не обижусь, но буду искать другого напарника.

Ройтс был в шоке от сказанного. И единственное, что ему хотелось немедленно сделать — крикнуть во все легкие: «Алик, черт бы тебя побрал, да я согласен! Я готов, говори, когда и где!» Но Таракан все же не произнес вслух эти слова, ибо другая его часть была сложнее и тверже первой.

— Идея капитальная, — сказал он, наконец. — Но, согласись, и мой план с «Бриллиантом» тоже неплох…

— Может он и неплох, но слишком много действующих лиц, а затея с доверенностью мне кажется абсолютно бредовой. А то, что я предлагаю, вполне реальное дело, — Альфонс постучал пальцем по виску. — Все будет зависеть только от нас с тобой. Поэтому я и спрашиваю — согласен ты или дать время на раздумье?

— Считай, что согласен. Без вариантов…

— И с учетом возможных последствий? Чтобы потом никто из нас не перекладывал вину на другого.

— Век наркоты не видать! — торжественно поклялся Ройтс. — Мне такая глухая жизнь остотиздела. Дешевка Король может позволить себе царские хоромы с роялем, бабу с жопой-линкором, а мы с тобой…

— А кстати, как на нарах чувствует себя Король?

— Алик, ты меня не смеши. Этот пикадор отмазался. Монтана в тот же вечер пустила в ход все свои блядские связи. Его даже на суд не возили. И Каратист отделался только штрафом. А о Бурине я вообще не говорю. Ты, наверное, сам слышал как он еще в кегельбане разговаривал с капитаном, а тот, как последняя парчушка, перед ним заискивал. Да о чем речь, Алик, все схвачено и не нами заплачено. Причем, в американских долларах…

Пуглов подошел к окну и стал рассматривать шустрящий по делам люд. Его мысли сейчас были где-то далеко-далеко. А Ройтс, скосив глаз, наблюдал за Пугловым. И если бы Таракан знал, что обозначает слово «одухотворенность», он именно так определил бы выражение лица своего друга. А может быть, это ему только показалось: осенний свет иногда делает настоящие чудеса с лицами, накладывая на них случайный, несвойственный им грим значимости.

— Слышь. Алик, не мог бы ты выделить мне немного деньжат? Ну, из тех, которые дал Бурин, когда мы рвали когти с авторулетки…

Пуглов, не отрываясь от окна, почти с раздражением, проговорил:

— Я их в одну финансовую фирмочку на депозит кинул. Пусть понемногу капают проценты…А зачем тебе, Игорь, срочно понадобились бабки?

— Да так, — пожал плечами Ройтс, — просто хотелось бы получить свою законную долю…

Глава пятнадцатая

Чтобы снять стресс, Рощинский отправился в город. Выпив в «Нептуне» чашку двойного кофе с шоколадной булочкой, он пошел в сторону сквера. Однако возле секс-шопа остановился и стал глазеть на витрину. Здесь он уже пару раз бывал, когда с помощью современных технических ухищрений хотел поправить свое пошатнувшееся половое недомогание. И ничего кроме разочарования: ни пищевые добавки, предназначенные для активизации половой потенции, ни биостимуляторы ему не помогли и он закаялся прибегать к помощи секс-шопа.

Нащупав в кармане несколько купюр, он все же ступил на порог магазина и открыл дверь. Раздался мелодичный звук висевшего над дверью колокольчика, в нос ударили специфические запахи, какие обычно бывают а магазинах с иностранными товарами.

Он подошел к продавщице и попросил меню-прейскурант секс-видиков. Заплатив тридцать пять рублей за три минуты сомнительного удовольствия, он прошел в отдельную кабину, которая по размерам была едва ли больше собачьей будки. Небольшой диванчик, а над дверью — экран телевизора. Справа от сиденья подвешен рулон туалетной бумаги, под которым находилась красного цвета мусорная корзина. Когда дверь за ним закрылась, где-то включили видеомагнитофон и на экране появились первые кадры. Чтобы их видеть, надо было далеко назад закинуть голову, что сразу же окунуло его в дискомфортное состояние.

На сей раз он выбрал порнофильм с участием нескольких лесбиянок. Это был черно-белый «коктейль» — белые девицы резвились с чернокожими. Ничего особенного: обычное кувыркание, округлые черно-белые ягодицы, розовые языки и змеиной гибкости тела.

Однако не успел он разобраться что к чему, как три минуты кончились и экран погас. Единственным ощутимым результатом от увиденного были легкое смятение и вспотевшие подмышки. Он оторвал кусок туалетной бумаги и вытер ладони. Ему показалось, что он только что держал в руках эти лоснящиеся, потные тела, которые вопреки своему предназначению возбуждать, вызвали в нем отвращение…

Возвращаясь домой, он заглянул в охотничий магазин и купил коробку патронов с разрывными пулями. На этикетке был изображен медведь, вставший на задние лапы, а в передних держащий медовые соты. На последние гроши он купил газету, батон и консервы «Тефтели в томате».

Владимир Ефимович уже вошел в коридор, когда услышал телефонный звонок. Открыв дверь, он затрусил в другую комнату. Сняв трубку, без нажима сказал: «Рощинский слушает». Звонила Авдеева… И хотя в голосе ничего особенного не было, однако паузы между словами показались ему немного затянутыми.

— Приходи ко мне, — сказал он. — Хлеб у меня есть…Нет, от творога не откажусь.

Авдеева пришла довольно скоро и принесла две пачки обезжиренного творога. Рощинский скипятил чайник и вытащил из буфета остатки былой роскоши — полбутылки ликера «Мокко».

— У тебя усталый вид, — сказал он женщине, и взял ее за руку. — Что-нибудь не ладится?

— Не ладится? Это мягко сказано, — Авдеева вздохнула так горестно, что только слепой мог не заметить, какая буря у нее на душе. — Что-то невероятное творится с моей Татьяной. Ее словно подменили, все время плачет и ни в какую не идет на работу…

— Возможно, это связано с возрастом. Происходит ломка натуры. И это пройдет.

— У нее ужасная депрессия. Она смотрит в глаза, а слезы как из незакрытого крана. Хочу отвести к психиатру.

— Замуж ей пора, а не к психиатру вести, — Рощинский не чувствовал интереса к разговору.

Авдеева открыла сумочку и достала из нее кулон — тот, который Рощинский подарил Татьяне. Желтый камушек разбросал на скатерти веселые искорки.

Рощинский так и застыл, словно его поразила молния.

— Аня, по-моему, ты делаешь глупости. Это детские капризы и нет никакой трагедии.

— Нет, я так не думаю. Что-то случилось после того, как этот кулончик оказался у нее на шее. Я знаю своего ребенка лучше, Таня не из тех, кто по каждому пустяку капризничает. — Поэтому забери, Володя, кулончик и все остальное. Это не наша с Таней энергетика, — женщина вскинула на него глаза и Рощинский увидел, что они до краев наполнены слезами.

— Аня, прошу тебя…Не надо, не плачь…Может, мне поговорить с Татьяной? Мне она может сказать то, чего никогда не скажет тебе.

Авдеева носовым платком промокала слезы.

У нас раньше не было тайн друг от друга, но тут что-то скрывается ужасное. Просто ужасное…

— Может, не дай Бог, она подхватила какую-нибудь заразу?

— Мне стыдно, но я тоже об этом думала. Эти чертовы спиды, не знаешь откуда какую напасть ждать.

Авдеева, не сдержавшись, зарыдала.

— Поплачь, родная, — Рощинский погладил ее по голове. — Если бы я мог плакать, все проблемы, наверное, были бы намного проще. Но о чем я подумал…Может, ее обидел Пуглов? Возможно, она забеременела и не хочет, чтобы ты об этом узнала?

— Она бы сказала. Здесь что-то другое, гораздо серьезнее…Между нами говоря, я водила ее к врачу, сделали анализ крови, — Авдеева поднялась со стула и подошла к окну. — У нее в крови нашли наркотик…

Да слушай ты их больше. Сейчас могут поставить любой диагноз, чтобы из человека выкачать последнюю копейку.

— Конечно, ни за что нельзя ручаться, — Авдеева ладонью вытерла глаза.

Ему хотелось хоть как-то ее поддержать, но у него не было настроя на душеспасительные разговоры. Он и сам чувствовал, как почва уходит у него из-под ног и нет рядом опоры, за которую можно было бы зацепиться. Кругом одни тонущие…

— И все же ты не спеши. Не все так страшно, как порой нам кажется. И пойми, Аня, одну простую вещь: к человеку с чистой душой никакая грязь не прилипает. Если золото действительно имеет разрушительное воздействует на людей, то оно прежде всего должно было порушить мою жизнь.

— А разве уже не порушило? Золото притянуло к тебе бандитов…И убийство…

У него едва с языка не сорвался рассказ о вероломстве Ройтса. Однако какая-то необъяснимая сила сдержала его. Наверное, это было ощущение тайны, с которой делиться с другими, значит, обречь их тоже на подобные страдания.

— Ты, Аня, все же дай мне телефон Пуглова, у меня к нему есть небольшой разговор, — попросил он Авдееву…

…Они встретились с Альфонсом в сквере возле казино.

— Что с моим кольцом? — сразу спросил Рощинский. — Что-нибудь наторговали?

— Нам дали за него полцены…Как объяснил ювелир, это склеенный бриллиант, — Пуглов силился вспомнить то слово, которое назвал Плинер, но никак не мог вспомнить.

— Дуплет? — подсказал Рощинский.

— Он, мать его так! Но зато по своему знаменит, — Альфонс не стал прижимать Рощинского в угол рассказами о гибели какого-то Бонвивана. — Вы нам заплатили за похороны Ножичка, так? Мы взяли за кольцо две с половиной штуки, значит, излишек я вам возвращаю.

Пуглов вытащил из кармана красивый кожаный портмоне и вылущил оттуда несколько стодолларовых купюр

— Не жирно, — сказал Рощинский, изображая на лице разочарование, — я, честно говоря, надеялся на большее.

Когда Пуглов собрался уходить, Владимир Ефимович произнес:

— Не гони, Алик, у меня к тебе есть еще разговор.

Пуглов закурил и уселся на лавку. Игра у него все равно не шла и он не рвался назад в казино.

— Я разговаривал с матерью Татьяны…Ты слышишь меня?

Альфонс кивнул.

Может, ты в курсе, почему девчонка впала в такую депрессию?

— Я сам вот уже какой день не могу с ней встретиться.

— Мать сказала, что она резко изменилась после ее дня рождения. Где вы с ней были? Ты можешь мне, как мужчина мужчине, сказать правду?

— Честно говоря, мне не совсем понятно, что происходит. Плохое настроение, это еще не повод для моего допроса.

— Но с ней встречаешься ты, а не я, — Рощинского стал раздражать Альфонс

— Встречались? Это слишком громко сказано. Несколько раз заходили в кафе и в кино. Я не скрываю, что она мне нравится, но я так же знаю, как прохладно она ко мне относится. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Ты знаешь, что у нее в крови обнаружен наркотик?

Рощинский искоса взглянул на Пуглова и увидел, как изменилось его лицо. А изменилось оно потому, что Альфонс тот час же смекнул, кто в его окружении балуется наркотиками. Он вспомнил тот вечер, когда они с Татьяной пришли к нему домой — выпили шампанского, потом он ушел к матери, потому что к ней приехал Плинер. Затем он вернулся и застал Татьяну в интересном положении. Ни Лельки, ни Игоря у него уже не было. Вспомнил он и другое: в тот вечер он звонил Ройтсу домой, но застал только Волкогонову, которой он попенял за быстрый уход. Однако Лелька объяснила, что они поссорились с Игорем и она, психанув, одна ушла домой. Но Альфонс хорошо помнил, как сам Ройтс говорил ему, что от него они уходили вместе с Волкогоновой… Значит, врет Игорек, что-то скрывает?

Однако Рощинскому Пуглов об этом ни-ни.

— У меня у самого иногда бывает такая чернуха в башке, хоть кричи караул. Честно говоря, наш разговор мне не нравится. Я тоже, как мужчина мужчине, скажу вам: я Татьяну даже не… Ну не было у нас с ней постели, понимаете? Хотя я не раз подъезжал к ней. И меня ее настроение тоже беспокоит, но я тут не вижу никакой драмы.

— Зато мать ее видит. Я знаю семью Авдеевых довольно давно и они не из тех, кто на пустом месте будет закатывать истерику.

— Возможно…Но, чтобы разобраться что к чему, мне надо самому переговорить с Татьяной.

— Так переговори, черт возьми!

Пуглов отшвырнул сигарету. Ему было все противно, а главное, в нем начало расти подозрение в отношении Ройтса.

— Вы передайте Анне Александровне, чтобы она позвала к телефону Татьяну, когда я сегодня вечером буду ей звонить.

— Ты лучше сам сходи к ней. Телефон — для таких как я пенсионеров. А ты повнимательнее приглядись к своему дружку…

Пуглов, глядя на Рощинского, вспомнил когда-то им высказанное предупреждение: «Я тебе уже говорил, что Игорь тебя подведет под монастырь. Это еще тот сукин сын…»

— Что вы имеете в виду? — у Пуглова заходили на скулах желваки.

— У меня ничего нет, кроме интуиции и шестидесяти с лишним лет за плечами, — слукавил Толстяк. Ему не хотелось до поры до времени рассказывать о визите Ройтса.

— Этого мало, чтобы быть пророком. С таким же успехом я мог бы сказать про вас… Если по большому счету, это ведь вы втравили нас в историю с Симчиком.

— Забудем об этом. Если бы вы с Ройтсом не были бы готовы к подобным подвигам, никто бы вас никуда не втравил. Вы напоминаете жеребцов, которым куда бы не бежать, лишь бы бить копытами…

Пуглов, затушив сигарету о подошву кроссовок, в которых он был обут, поднялся с лавки.

— Каждый живет, как умеет, — сказал Альфонс. — В этом бардачном мире лично у меня не много осталось вариантов.

— Передай, Алик, своему дружку горячий привет и пусть на всякий случай сделает прививку от бешенства, — Рощинский тоже поднялся и словно надутый шар покатился по дорожке сквера. Засунув руки в карманы своего безразмерного плаща с оторванным клапаном, и надвинув шляпу чуть ли не на нос, он шел и глотал неопределенность.

Пуглов смотрел ему вслед и обмозговывал свою мрачную и тоже неопределенную думу. Он не знал, куда направить свои стопы — мир перед ним лежал измызганный старыми проблемами и лишь сентябрьский ветер в кронах деревьев о чем-то непонятном лопотал над его головой.

Глава шестнадцатая

Грабеж инкассаторской машины откладывался. Отбыв десятисуточный срок, Ройтс занялся ремонтом машины. Он отогнал ее в автосервис и оставил на попечение старого корефана. Потом он позвонил Пуглову и предупредил, что между тремя и четырьмя часами зайдет к нему.

В буфете, куда он по дороге заскочил опохмелиться, пахло смешанными запахами, настоянными на водочном перегаре и сигаретном дыме. Взяв кружку пива, он пристроился к компании из трех человек. Это были совсем мальчишки, но речь вели о вещах серьезных. Один из них рассказывал о ратных подвигах в Чечне. О том, как их пятерых омоновцев, окружили боевики и предлагали сдаться, пообещав не сдирать живьем кожу, а прикончить путем безболезненного отсечения головы.

Ройтс вынул из кармана упаковку эфедрина и, вылущив из нее четыре таблетки, кинул их в рот. Запил пивом, закурил и расположился ждать кайфа. Он курил, бездумно прислушивался к трепу молодняка и витал в своих разноцветных облаках.

Заметив за дальним столом когда-то виденное, оплывшее от пьянки лицо, Ройтс махнул рукой, мол, давай, парень, иди сюда…А тот, подняв кружку, на всю пивную рявкнул: «Хайль, Жирик! Чубайса на шашлык!» От другого столика отделился мужичок с ноготок, подошел к адепту ЛДПР и без замаха саданул того по скуле. Жириновец сник и сполз на грязный пол, а вместе с ним свалилась кружка и звон от разбившегося стекла мигом разлетелся во внезапно наступившей тишине.

— Придурки сенегальские! — выругался Ройтс и прильнул губами к щербатому краю пивного бокала. Он пил пиво, а ему казалось, что весь мир качается на огромных качелях, отчего в паху приятно захолодало. — Пикадоры, зажрались скоты, — он раздавил о край пустой кружки сигарету и вышел из буфета.

По дороге к Пуглову заглянул еще в одну забегаловку, где выпил стакан сухого вина. К Альфонсу он явился в полном порядке — пьяный, сытый и нос в табаке. С собой он принес бутылку коньяка и связку бананов.

И после того, как Пуглов посвятил его в свои планы, воображение Таракана взбрыкнуло, словно молодой козлик. В магазин, где работала Лелька, тоже приезжал инкассаторский уазик и, наверное, поэтому все воображаемые им сцены были связаны именно с машиной этой марки.

Он знал, что деньги возят три человека, включая водителя. Но как эти деньги взять? Сначала ничего путного у Ройтса не получалось. Допустим, размышлял он, с пистолетом в руках выскочить из-за угла дома, открыть дверцу и, наставив пистолет…А в это время, поправил себя Таракан, второй инкассатор, который всегда находится в салоне, вытащит «дуру» и тогда неизвестно, у кого больше шансов не оказаться трупом.

Интересно, сколько времени потребуется инкассатору сходить за выручкой и вернуться в машину? И где лучше всего брать инкассаторов? Может, в самой глухой части города открыть один из дорожных колодцев? Или натянуть на пути машины стальной трос?

Но по мере того, как начинал действовать эфедрин, воображение Ройтса стало отдаляться от реальности. То он вдруг увидел себя с гранатометом в руках, стоящим на середине бульвара Единства, по которому обязательно проедет инкассаторская машина, то залегшим в кювете с противотанковыми гранатами в руках. Единственное, что его в тот момент смущало — разлетевшиеся после взрыва деньги, что ему казалось абсолютно непоправимым делом…

— Алик, — сказал он, — у нас должен быть простой и надежный план, детально расписанный по минутам.

— Ты только, Таракаша, не строй из себя великого стратега. Лучше налей…

…Пуглов вынул из секретера блокнот для писем и шариковую ручку.

— Ты, разумеется, знаешь, где находится кафе «Изумруд»? Тогда рисуем кафе, а от него проведем две улицы, — линии на бумаге изобразились не очень ровные, легкая дрожь в руках мешала каллиграфическому начертанию. — Да налей же ты мне, наконец! — вскипел Альфонс. — Видишь, лапы дрожат.

— Это сейчас дрожат, а что будет там? — Ройтс уверенно смотрел на мир.

— Там будет все тихо, как в морге. Руки у меня дрожат не от страха, а от предвкушения навара…

Ройтс задумался.

— А может, нам для тренировки взять что-нибудь попроще? Например, почтовую машину или валютный киоск?

— Чего уж мелочиться, давай лучше выйдем на бульвар Макаренко и будем выдергивать сумочки у прохожих старушек…Если мне не изменяет память, ты совсем недавно вел речь о магазине «Бриллиант»…

— Ты, Алик, неправильно меня понял. Я не против большого дела, просто нужна соответствующая подготовка. Небольшая репетиция…

— Нам с тобой не репетиция нужна, а удача. Смотри сюда…

— А я и так смотрю.

— Смотри не глазами налетчика, а глазами сыщика. На каждый мой ход находи опровержение. Вот я и говорю: чтобы взять мешок и не поднять шума, нам нужно, как минимум, полторы-две минуты…

— Да я ширинку за это время не успею расстегнуть.

— Согласен, времени у нас будет очень мало, тем более, происходить все будет в сумерках, — Пуглов окрепшей рукой вытащил из пачки сигарету. Коньяк потек по жилам. — Значит, что мы сможем за две минуты сделать? Когда инкассаторская машина остановится вот здесь, — Пуглов начертил квадратик, — мы с тобой будем находиться в разных местах. Ты — возле этой забитой дачи, где стоят мусорные контейнеры. Они как раз расположены на одной линии с лобовым стеклом инкассаторской машины. Останавливается она всегда в одном и том же месте, плюс-минус метр. С тобой будет галогеновый фонарь…А я в это время буду находиться вот за этой липой.

— И сколько времени я буду торчать на мусорнике?

— Туда ты попадешь не сразу…Перед тем как подойти к «Изумруду», мы немного покантуемся вот здесь, — Пуглов начертил еще один квадратик. — Будем сидеть в твоей машине, которую ты поставишь во дворе мастерских водоканала. Там всегда стоит одна-две легковушки и это ни у кого не вызовет подозрения. Двор полуосвещенный и неохраняемый…Но нам понадобится помощник.

Ройтс закусил ус и наморщил лоб.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил он.

— Твоего должника, Поэта. Ты его найдешь, приведешь ко мне, и я с ним переговорю. Пусть отрабатывает долг.

— Но это ненадежный фрукт. И где мы его найдем, он ведь профессиональный бомж.

— Когда тебе надо было кулаки почесать, ты быстро его нашел и, думаю, найдешь сейчас. Слушай дальше…

Они выпили еще по одной рюмке. Пуглов приступил к изложению основной части своего генплана.

— Итак, мы втроем сидим в машине и спокойно наблюдаем за этим перекрестком, — Альфонс изобразил на бумаге крестик. — Миновать его инкассаторы при всем желании не могут. И вот, запоминай! Когда мы их увидим, у нас будет время выйти из тачки и занять исходную позицию. Поэт встанет неподалеку от черного входа в кафе, и, когда инкассатор войдет в бар, он закроет за ним дверь и заранее припасенным штырем замкнет ее. Тебе от контейнеров его действия будут хорошо видны. На этом миссия Поэта заканчивается.

— И сколько ты ему за это забашляешь?

— В десять раз больше того, что он тебе должен…Слушай дальше. Действия наши должны быть исключительно синхронными. Когда дверь за инкассатором будет заблокирована, ты быстро поднимаешься на контейнеры и наводишь фонарь в лобовое стекло. Свет должен ослепить и сбить с толку водителя. Заодно мне хорошо будет видно заднее сиденье и состояние Гунчи. Если я увижу, что он в отключке, то бегу к форточке и…

— И стреляешь из своего «парабеллума» в башку водилы? — от Ройтса просто пышет жар нетерпения.

— Не мечи икру, старик! Шофер будет жив и здоров, разве что пару часов почихает и покашляет.

— Значит, нервно-паралитическая атака? — понимающе спросил Ройтс. — А если пистолет даст осечку? Или смесь газа окажется слабоватой?

— А это мы еще успеем проверить на любом алкаше… Только это будет не пистолет…От него много шума. Используем баллончик…После того, как водила будет в отключке, я в машине разбиваю стекло и отжимаю кнопку, блокирующую заднюю дверь. А ты, как только услышишь удар по стеклу, погасишь фонарь и бегом ко мне.

— А если нам помешают пьяные отдыхающие?

— Брось…Надо учитывать психологию людей. Вряд ли кто рискнет лезть на рожон и разбираться, в чем тут дело. Например, ты бы пошел?

— Никогда! — убежденно заявил Ройтс. — Но среди прохожих могут быть шизики или менты.

Пуглов задумался.

— Конечно, с этим тоже надо считаться и потому глупо на такое дело идти с одним газовиком. — Альфонс внимательно взглянул на Игоря.

— Значит, Алик, вооруженный грабеж? Впрочем, действительно, было бы глупо начинать такую авантюру без подстраховки. Поэтому я смотаюсь на рынок и у знакомых пацанов куплю дуру. На Бога надейся, а сам не обмишурься…

— Ствол, ты знаешь, не проблема. И будь уверен, что стрелять будем только в самом крайнем случае.

— А где этот край?

— В том случае. если нас возьмут за гланды. Я тоже не хочу брать на себя мокрое дело и раз в этом плане у нас полное единодушие, давай подумаем о беговой дорожке…

— Мне кажется, — сказал Ройтс, — у нас должны быть в запасе билеты на один из ночных авиарейсов.

— Глупее ты ничего не мог придумать? Буквально через пять минут после того как мешок окажется у нас, по всей республике будет объявлена тревога. И, естественно, опергруппы ментов тут же начнут чесать все вокзалы и аэропорты. Нет, нам нужно будет на несколько дней затихариться, а уж потом рвать отсюда когти.

— Я не совсем понял насчет Гунчи. Ты что, собираешься его усыпить? Чтобы получился вариант Симчика?

— А может, тебе известен более надежный способ? Ты ведь знаешь, убрать совсем мы его не можем, значит, остается только одно — глубокий сон. И сделаю я это накануне, в казино, где он тоже забирает выручку. То есть за полтора часа до нашей операции, — Пуглов поморщился, почувствовав несуразность в слове «операция». — Вместе с коньяком я ему дам лошадиную дозу снотворного. Так что вариант Симчика исключен.

— А если он откажется пить? Вот откажется и все — что будешь делать?

— Перенесем все на другой день. Но скорее ты превратишься в носорога, чем Гунча во внезапного трезвенника.

— Ну, допустим, все произойдет так, как ты тут все обрисовал: и Гунчу усыпим, и дверь за инкассаторами запрем, и шофера охмурим газом…Пусть даже мешок заберем. Но, куда его потом девать?

Пуглов, заняв рот сигаретой, делая интригующую паузу.

— Мешок мы бросим в багажник твоей машины. И вот здесь нам надо будет проделать один интересный кульбит. Перед тем как заехать во двор водоканала, ты позвонишь в отдел милиции и сообщишь об угоне твоей машины.

— Да ты рехнулся!

— Подожди…Но позвонишь не в госавтоинспекцию, а именно дежурному по городу, по 02. И пока тот свяжется с ГИБДД, пройдет несколько минут. А нам и надо выкроить несколько лишних минут. Кроме того, ты этим звонком обеспечишь себя кое-каким алиби. Связав впоследствии угон машины с ограблением инкассаторов, вряд ли кто заподозрит потерпевшего автовладельца…

— А если все же заподозрят?

— Пуглов на этот, как ему казалось, глупый вопрос не стал отвечать. Он поднялся с кресла и подошел к окну. Постоял, подумал, затем подозвал Ройтса.

— Взгляни во двор. Видишь, крышки канализационных колодцев?

— Разумеется, вижу. А в чем их смысл?

— Ты помнишь, где находится писательская дача?

— Такой старинный деревянный особняк с витражами?

— Именно.

— Если не ошибаюсь, он находится в дюнах, рядом с общагой железнодорожников.

— Верно. Так вот, во дворе этой дачи есть точно такой же колодец. Осенью и зимой он абсолютно сухой, ибо в это время никто на даче не живет. Этот колодец на время и станет нашим сейфом. Езды до дачи метров 300-400 и это поможет нам быстренько отделаться от мешка.

Ройтс наморщил лоб, тень озабоченности легла на его заострившиеся скулы.

— А что потом делать с машиной? — немного помедлив, спросил он.

— Отделавшись от мешка, газуем по пляжу в сторону устья реки и там твою тачку бросаем. После этого мы рвем в мое любимое казино и проводим там весь оставшийся вечер и всю ночь. С завзалом я договорюсь — он выпишет тебе входной билет и, если потребуется, подтвердит, что в казино мы пришли с самого начала его работы.

— Честно говоря, я думал, что все будет гораздо сложнее.

— Не очень-то самообольщайся…Все проблемы возникнут потом, когда угрозыск начнет рыть копытами землю. Это тебе не кегли сшибать…

— Сбавь обороты, Алик! — Ройтс налил в рюмки коньяка. — Мы же с тобой не первый год знаем друг друга. И, если я выражаю сомнения, то исключительно по твоей просьбе. Я понимаю, что дело не из легких и потому вправе все хорошенько обмозговать. В принципе, я со всем согласен, хотя некоторые детали взывают сомнения.

— Говори, обсудим, — Пуглов стал вылущивать банан.

— Ты сказал, что Гунара берешь на себя…Но ведь позже может всплыть, что инкассатор был усыплен. Экспертиза легко установит дозу и состав снотворного. Кто-нибудь случайно увидит тебя вместе с Гунчей, который, как и Симчик, будет охмурен какой-то заразой, подмешанной в коньяк…

— Кончай фантазировать! — вспыхнул Пуглов. — До казино инкассаторская машина побывает в пятнадцати точках и после казино еще во столько же. Тут само ЦРУ ни черта не докажет. И не думаю, что дело дойдет до экспертизы. Даже невооруженным глазом будет видно, что человек поддатый. И это ни для кого не является секретом. А через день-два у него в крови вообще ничего не останется.

— Ладно, возражения приняты, — Ройтс налил себе полстакана водки.

— Да, с Гунчей все будет гораздо проще, чем ты думаешь. Мы ему дадим такой препарат, который не оставляет после себя следов…Но не в этом дело, — Альфонс рассеянным взглядом обвел комнату. — Ты, Игорек, вот что скажи…Можем ли мы друг на друга рассчитывать в случае ареста одного из нас или двоих сразу? Извини, старик, этот вопрос я тебе задаю в первый и последний раз.

— Ты хочешь, чтобы я поклялся на Библии?

— Поклянись лучше вот на этом банане, — Пуглов оторвал от связки один банан и положил его перед Ройтсом.

— Перестань, Алик, хохмить. Ты и так знаешь, что я буду отрицать все до конца. Даже если в доказательство мне дадут прослушать теперешний разговор, — Ройтс говорил с подъемом, и в его глазах появился влажный блеск. — Но у меня к тебе встречное предложение…Если, тьфу, тьфу, благополучно заберем мешок, его сразу же надо делить на две части.

— Ты, наверное, рехнулся от наркоты…

— Ты меня не понял, — Игорь выставил вперед руку с растопыренными пальцами. — Ты меня не так понял, старик! Нам надо поделить деньги только для того, чтобы уменьшить риск. Накроется одна часть, будет цела другая.

— Я понял тебя и объясняю. У нас будет слишком мало времени, чтобы заниматься расфасовкой. У нас будет ровно столько минут, чтобы быстренько освободиться от мешка. Ни минутой больше, — Пуглов говорил так уверенно, что Ройтс счел свой вопрос полностью исчерпанным. Спросил о другом.

— Как насчет маскировки? Слишком на бойких местах мы с тобой ошивались.

Пуглов взял со стола фужер с коньяком и стал его греть в ладонях.

— Ничего лучше женских колготок мы не изобретем. И кожаных перчаток… От Лельки нет известий?

При упоминании имени сожительницы Ройтса мысли Пуглова совершенно неожиданно, остро закрутились вокруг происходящего с Татьяной. Глядя в самые зрачки Ройтса, он спросил:

— Что произошло между тобой и Татьяной в ее день рождения?

Таракану и деваться некуда. Глаза его вильнули в сторону, вверх, опять в сторону и наконец легли на кожуру банана, распластанного на столе.

— Я тебя не понимаю, Алик, — Ройтс с трудом сглотнул вдруг сгустившуюся слюну, в руках его появилась предательская дрожь. — Интересно, а что между нами могло произойти?

Пуглов видел, как глаза Таракана отстраненно ушли в сторону, как его слова от неправды выговаривались особенно отчетливо и потому звучали откровенно фальшиво. Однако Пуглов, видя, что дружок его завирается, сжал до боли зубы и вышел на кухню. И оттуда он услышал смятый, оправдывающийся голос Ройтса: «Не понимаю, что может быть общего между нами? Я твою Таньку всего пару раз видел…Да и не в моем она вкусе…»

Но Пуглова это не убедило. Он стоял у окна и, рассеянно вертя в руках большой кухонный нож, смотрел на улицу, где уже начинал угасать день.

Глава семнадцатая

Несмотря на большой опыт работы в инкассации, а может, именно в силу этого обстоятельства, инкассатор Гунар Тризна потерял нюх на опасность. Правда, когда он был еще молодым и наивным, ему мерещились грабители чуть ли не в каждом прохожем, особенно, если кто-то прямиком направлялся в сторону машины. Тогда Тризна немедленно клал руку на кобуру и средним пальцем отщелкивал кнопку ремешка, фиксирующего пистолет.

Мысленно он бесконечное количество раз проигрывал отражение бандитского налета и даже наметил на теле места, куда он будет налетчику целиться. Первое условие — непременно надо взять его живым, чтобы облегчить задачу следствия, но если нужно будет все же стрелять, — делать это с большим расчетом. Ни в коем случае не в сердце и не в голову, а лучше в плечо, в руку или ногу. Однако с годами ощущение опасности таяло, как туман, и многие годы Гунар уже без оглядки бегал по точкам, собирая деньги.

В казино они приехали около восьми вчера, когда кое-какая выручка уже поднабралась. Он вошел через парадное, миновал зал, где всегда царит праздник, направился в кабинет завзалом, где его уже ждала кассирша.

Пуглова он увидел, когда с инкассаторской сумочкой под мышкой и небольшим, запломбированным мешочком с деньгами выходил из кабинета. Тот стоял у зеркала и курил. Они поздоровались за руку. Пуглов, бросив окурок в изящную, сделанную из светлого мрамора урну, предложил Гунару пройти в бар, который находился рядом. Из-за застекленного угла выглядывала часть его витрины, уставленной на любой вкус алкоголем, а также стойка, за которой сидели двое молодых людей, один из которых развлекался пусканием колечек из сигаретного дыма.

— Алик, только на скоростях, — сказал Гунар, — рассиживаться некогда.

Он всегда так говорит, но делает как раз наоборот. Они зашли в небольшой бар и присели за свободный столик.

— Покури, — сказал Пуглов, — я сейчас закажу по фуфцику. Чего ты сегодня предпочитаешь — виски, коньяк?

— Бери, Алик, на свой вкус. Я пью все, кроме цианистого калия, — Гунар взъерошил себе волосы и довольно улыбнулся.

Пуглов вернулся быстро. В руках у него были два больших фужера и две тарелочки с мелко нарезанными дольками лимона и розовыми пластиками лососины.

— Ну, будь, — сказал инкассатор и маленькими глотками выпил коньяк.

— Прозит, Гунча! За твою денежную работу, — с этого момента дрожь, появившаяся в руках Альфонса в день убийства Симчика, исчезла и больше к нему не возвращалась.

Когда Гунар ушел, Пуглов сам отнес фужеры в мойку и поставил под горячую струю воды. Затем он со спортивной сумкой прошел в туалет и все, что у него было в карманах, выложил на газету и тщательно завернул ее. Извлек из сумки небольшой матерчатый сверток, в котором находился «парабеллум» с запасной обоймой. Проверив предохранитель, приподнял сзади куртку и засунул пистолет за ремень. Однако ему показалось, что пояс слабоват и он, вернув оружие на газету, принялся туже затягивать ремень. Металл холодил тело. Альфонс передвинул «парабеллум» ближе к правому бедру и сделал несколько движений рукой. Пистолет не мешал и надежно покоился на своем месте.

Пуглов взглянул на часы: Ройтс, по всей видимости, уже ждал его в условленном месте — в районе центра мебели. Альфонсу осталось только спуститься вниз, пройти полквартала и, минуя центр мебели, свернуть в проходной двор. Но прежде чем уйти из казино, Пуглов зашел в комнатушку швейцара и оставил под столом сумку.

Он был сосредоточен и спокоен. Но это было спокойствие неведенья. Миллиарды нейронов его серого вещества, словно цветная карусель, вертели и вертели одну и ту же мысль: «Возможно сегодня решатся все проблемы…»

…Но в тот самый момент, когда Пуглов отсчитывал последние шаги к машине Ройтса, Гунар Тризна отсчитывал последние мгновения сознания. Он изо всех сил старался держать голову прямо, но она неумолимо чугунным ядром падала и падала ему на грудь. Второй инкассатор понимающе с шофером переглянулись. В салоне пахло спиртным. И когда они остановились возле пельменной, второй инкассатор по фамилии Шабалин спросил: «Гунча, ты пойдешь или я сбегаю?» Но никто не ответил — Тризну сморил сон.

Он спал, откинув голову назад и из его широко открытого рта, на подбородок, стекала тонкая струйка слюны.

— Конечно, иди сам, — сказал Шабалину водитель Ситников. — Черт с ним, пусть проспится, не впервой для него.

— Однажды он капитально нарвется на ревизоров, — Шабалкин выругался и стал выходить из машины. — Это до первой проверки.

— Да ладно тебе, с кем не бывает. Поторапливайся и так плетемся нога за ногу, — шофер закурил и, повернувшись вполоборота, стал наблюдать за улицей. Вскоре за окном мелькнула тень — это возвращался Шабалин.

— Стало свежеть, с моря дует холодный ветер, — инкассатор зябко передернул плечами и полез на сиденье…

…Бар «Изумруд» уже погружался в сумерки. До полной темноты оставались считанные минуты.

— Странно, — Шабалин нагнул голову и посмотрел за окно, — здесь всегда горел фонарь.

— Может, перегорел или пацаны развлекались, — Ситников сбавил скорость и немного подал машину вправо, ориентируясь по силуэтам деревьев. Чтобы лучше разглядеть дорогу, водитель почти вплотную прильнул к лобовому стеклу. На грудь больно надавила баранка. Уазик немного накренился и Ситников понял, что именно здесь, на скосе дороги, он всегда паркуется.

Не выключая зажигания, и притушив фары, они с Шабалиным огляделись. Когда глаза свыклись с темнотой, инкассатор отжал кнопку, открыл дверцу и, не спеша, стал выходить из машины. Когда дверца за ним захлопнулась, Ситников тут же ее заблокировал. Таков у них был порядок, хотя Гунар за это иногда на него ругался. Называл перестраховщиком…

Водитель, сидя вполоборота, наблюдал за смутно передвигающейся фигурой инкассатора. На фоне светлого фасада появилась прямоугольная заплата открывшейся двери — это Шабалин прошел в бар. Однако через мгновение дверь снова колыхнулась и стала затворяться. В дело вступил Поэт.

Кругом стояла тишина, позволявшая слышать тиканье часов на приборном щитке, и мерное, едва уловимое, посапывание Гунара.

Ситников взглянул на часы и не успел он отвести от них взгляда, как в лобовое стекло резанул пронзительный сноп света. Он механическим движением опустил козырек и грубо выругался. Ждал, что свет сейчас погаснет и он узнает причину его возникновения. Однако, помимо его воли, им стала овладевать тревога. Прошло еще несколько мгновений, но бьющий в самые зрачки луч света не исчезал.

Слева Ситников вдруг ощутил — нет, скорее угадал, чужое присутствие. Хотел закрыть форточку, но не успел: раздался ни на что не похожий звук — не то фырчание кошки, не то шипение потревоженной змеи. Дыхание Ситникова внезапно прервалось, он схватился за горло и неистово закашлялся. Он молил Бога, чтобы тот не дал ему потерять сознание. Склонившись на баранку, водитель шарил в кармане пиджака «Астмопен» — небольшой ингалятор, не раз спасавший его от жестоких приступов астматического бронхита. Ситников вставил мундштук ингалятора в рот и нажал на его головку. Во рту появился специфический, холодящий небо, привкус. Но кашель, который он пытался сдержать, снова прорвался и еще плотнее перехватил дыхание.

В левом стекле вдруг что-то стукнуло, и щека ощутила прохладу осеннего воздуха. Одновременно с этим в лицо ударили осколки стекла, которые не доставили ему боли. Вялость и апатия сковали его тело.

Сквозь пелену уходящего сознания он твердил себе, что надо что-то предпринять, не дать ситуации развиваться вне его воли. Но силы покидали его и не влияли на ход событий.

Он услышал щелчок дверной кнопки, и в этот момент он окунулся в кромешную тьму. Бьющий в лицо свет наконец иссяк. Слева началось активное движение человеческих ног и рук. Помутившееся сознание протестовало против инерции и лихорадочно посылало сигналы в центры нервной системы. И то ли «Астмопен» сделал свое дело, то ли глубинные инстинкты самосохранения перебороли смертельную апатию, только Ситников вдруг протянул к кобуре руку, пытаясь привести пистолет в боевое состояние. У него уже не было ни малейших сомнений — идет разбойный захват инкассации. И Ситников, отчаявшись что-либо изменить, с болью выдавил: «Сволочи, вас же…вас же…» Но слова не складывались. Рядом раздались приглушенные быстрые фразы: «Да тащи ты этот е….й мешок!» «За что-то, зараза, зацепился, помоги!»

Неописуемая ярость сбросила с Ситникова гибельное оцепенение и он, развернувшись, дважды выстрелил в сторону голосов. И сразу же на него обрушилась вся Вселенная и реальный мир перестал для него существовать. Пальцы в поисках опоры вцепились мертвой хваткой в кольцо сигнала и уже не выпускали его…

…Когда Шабалин, взяв у кассирши сумку с деньгами, направился на выход, он уперся в закрытую дверь. Толкнул ее, но дверь не поддавалась. Он вернулся к кассирше и взвинчено спросил: «У вас, что — в это время всегда закрывают двери на замок?» «Нет, — кассирша мотнула головой, — замок у меня и я сегодня ухожу последней.»

Тревога стальной петлей перехватила горло. Стало трудно дышать.

— Где тут у вас еще выход?

— По коридору, вторая дверь направо. Пройдете через кухню в зал, оттуда — на выход.

Он уже был у дверей, ведущих в пищеблок, когда услышал два выстрела и после мгновенной паузы — беспрерывный автомобильный сигнал.

В крошечной кухоньке находилось несколько человек, на столе поблескивали бутылки, фужеры и большие хрустальные салатницы. Раскрасневшаяся молодая повариха, увидев инкассатора и узнав его, расплылась в пьяной улыбке. Шабалин решительно оттеснил ее и, бросив: «Извини сейчас не до тебя», — прошел в узкий проход, ведущий в бар. Там вовсю шло веселье. Танцующие пары загородили ему путь, и он, буквально прорываясь сквозь них, устремился на выход.

В холле никого не было. Правда, в дальнем углу целовалась молодая пара. Шабалин подошел к двери и рванул ее на себя. Но дверь не поддавалась. Швейцар словно сквозь землю провалился.

Через дверное стекло он Шабалин увидел часть освещенной неоном улицы и, не раздумывая, ударил ногой по стеклу. Раздался перекрывающий звуки оркестра звон. Осторожно, чтобы не пораниться о торчащие пики стекла, он выбрался наружу.

Он делала сразу два дела: бежал и на ходу вытаскивал из кобуры пистолет. Повернув за угол, на границе неонового отблеска, стояла непроглядная темнота. Когда он подбежал к машине, увидел то, чего больше всего боялся увидеть. Левая задняя дверца была настежь распахнута, в глубине салона спал Гунар, водитель Ситников, упав грудью на баранку, не подавал признаков жизни. Казалось, из его сердца исходил выворачивающий мозг сигнал…Пахло свежей кровью.

Шабалин взглянул на небо, словно хотел найти в нем поддержку. Но оно само было в плену темных облаков, с редкими лапинами звезд.

И в тишине он вдруг услышал приглушенные голоса, несшиеся с территории водоканала. Когда инкассатор подбежал к забору, и увидел сквозь щели силуэты людей, что-то засовывающих в багажник, он громко крикнул: «Стоять, паскуды, стреляю!» Но голос его от волнения сломался и не произвел на грабителей никакого воздействия.

Между тем таинственные личности захлопнули багажник и стали торопливо забираться в машину. Слышал ли Шабалин, как кто-то из них сказал: «А ты, хмырь, зачем здесь? Мы так с тобой не договаривались…»

«Опель» тронулся с места и стал выезжать за ворота. Сейчас он свернет к морю и тогда ищи ветра в поле. Шабалин двумя руками поднял пистолет до уровня глаз и прицелился в заднее окно. Еще мгновение и машина уйдет. И когда она действительно уже уплывала из его поля зрения, он выстрелил…

…Ройтс в спешке не мог сразу нащупать ногой педаль сцепления. И хотя страха он не испытывал, его руки била мелкая дрожь. Где-то за углом раздавались голоса выбежавших на выстрелы пьяных посетителей бара.

— Да гони же ты, черт тебя дери! — хрипел Пуглов.

На заднем сиденье, раздавленный страхом, скорчился Поэт. Это к нему относились слова Пуглова: «Мы так с тобой не договаривались». И Альфонс говорил правду: по сценарию Пуглова, Поэт, закрыв за инкассатором дверь, должен был уйти своим ходом. Но какая-то непреодолимая сила не отпустила его. Сыграв свою эпизодическую роль, он вернулся в машину и стал ждать. Когда раздались выстрелы, он чуть было не потерял сознание и, вжавшись в сиденье, парализованно затих.

— Какая-то сука стреляет, — Ройтс инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая следующего выстрела. Но они уже миновали ворота, машина спасительно рванулась по улице в сторону моря.

— Снимай это дерьмо! — воскликнул Альфонс и первым сдернул с головы колготки.

— Если бы Лелька знала, куда пошли ее шмотки, — нервно хохотнул Ройтс, и тоже левой рукой начал освобождаться от маскировки.

— Давай сюда! — сказал Пуглов, — это тоже улики. — Он прикурил сигарету и протянул ее Ройтсу, затем закурил сам. — Тебе дать курнуть? — обратился он к Поэту. Но тот не отвечал. Альфонс обернулся к заднему сиденью и внимательно вгляделся в замолкшего соучастника. — Кажется, наш пассажир от страха потерял все признаки жизни…Сейчас, Игорь, крути налево, — приказал Пуглов и напряженно отвалился на спинку сиденья. Сбавь скорость, чтобы не проскочить писательскую дачу…

Ройтс то и дело вертел головой и, что-то вдруг вспомнив, сказал:

— Я сначала, бля, подумал, что мешок за что-то зацепился, а это, оказывается, Гунча его держал. Мертвая хватка…Куда ты саданул шоферюге? Надо же, пидор македонский, открыл стрельбу…пуля рядом с виском просвистела…

— Я его по кумполу рукояткой пистоля…Стоп! Давай теперь держись левой стороны и у третьего столба сразу сворачивай во двор.

Машина сбавила ход. Слева, в заборе, с железными пиками, не хватало одного звена, куда и завернул Ройтс. Они въехали на гаревую дорожку, обсаженную с двух сторон старыми туями. В перспективе аллеи белел старинный особняк.

— Гони к правому крылу дома и там замри, — приказал Пуглов. — Мотор не выключай.

Когда «опель» остановился, Пуглов открыл дверцу и вышел на дорожку. Прошел вперед, но вскоре вернулся совершенно взбешенный.

— Мы, кажется, Таракаша, капитально подзалетели.

Ройтс тоже вышел из машины.

— Что случилось? — спросил он.

Пуглов поманил его за собой.

— Смотри, — сказал он, — еще вчера ничего похожего на это здесь не было…

Перед ними отчетливо различимая лежала гора строительного материала: доски, мешки с цементом, стекловата, бочки с краской и несколько рулонов рубероида. Там, где еще недавно находился колодец, теперь бугрилась куча щебня.

— Вот это да! — словно увидев великое чудо, воскликнул Ройтс. — Что же теперь делать, а, Алик? Может, где-то поблизости есть другой колодец?

— Ни черта тут больше нет! Это единственный дом, который в этом районе подключен к канализации.

— Вот так и губит случай фраеров…

— Лучше заткнись! — раздраженно осек своего дружка Пуглов. — Быстро в машину и гоним к Рощинскому!

— Да пошел бы он лесом! — вырвалось у Ройтса. — Нас по дороге к нему могут перехватить.

— А что разве у нас есть другой выход? Еще пять-десять минут и мы вместе с мешком будем вариться в крутом кипятке. Скажи бороде, чтобы отвалил, сейчас он нам не попутчик.

Ройтс открыл заднюю дверцу, наклонился и что-то сказал Поэту. Но ему никто не ответил. Игорь почти наполовину забрался в салон и дернул бомжа за рукав…И вдруг до Пуглова донесся подрагивающий голос Ройтса:

— Алик, этот пикадор, кажется, убит, вся куртка в кровищи…

— Вот только этого нам с тобой и не хватало! — Альфонс полез в машину и вскоре Ройтс услышал:

— Пуля пробила заднее стекло и разнесла ему затылок. Полные кранты…

— Куда его теперь?

— Гоним, старик, к Рощинскому! Остановишься у его забора, я переброшу мешок во двор, а ты… — Пуглов не мог сразу сказать то, о чем думал. Но сказал: — Машину отгонишь не к устью реки, а за переезд, к очистным сооружениям. Ничего не поделаешь, обольешь тачку бензином и — бегом ко мне…

— А куда я этого жмурика дену?

— Ему уже и так все до фени…

— Понял, предам Поэта кремации…А где, Алик, я тебя потом найду? — в интонации Ройтса появилась неуверенность. Ему противно было в такой ответственный момент далеко отходить от мешка.

— Возвращайся через кладбище и пожарную часть, так быстрей. Я буду ждать тебя у Толстяка…

Чтобы добраться до дома Рощинского, им нужно было миновать центр города и проехать еще несколько кварталов на виду постовых милиционеров.

Позади уже остался железнодорожный вокзал, кинотеатр, сквер, мебельный центр…Они входи в зону наиболее интенсивного автомобильного движения.

— Сбрось скорость! — приказал Пуглов. — Мы ведь с тобой не на авторулетке…

Впереди, справа, показалось трехэтажное здание УВД и, судя по всему — по отсутствию на стоянке оперативного транспорта, тревога в городе уже была объявлена. По существу, они мчались крокодилу в пасть…

Пуглов, чтобы успокоиться, начал про себя вести счет. Дошел до двадцати и сбился. Его мысли были заняты приближающимся зданием милиции.

Ройтс тоже рад был бы спрятаться под ковриком, лишь бы только не видеть угрожающе вздыбившегося дома ментовки.

— Спокойно, Таракаша, — Пуглов положил руку на баранку, рядом с рукой друга. — Сбавь еще скорость и приткнись вон к тому «Икарусу». Сразу за аптекой резко сворачивай на Сиреневую улицу, дадим крюк и со стороны железки подъедем к Рощинскому.

Не успел Альфонс договорить, как с тротуара, с жезлом в руках, к ним метнулся гаишник. Он недвусмысленно приказывал им остановиться.

— Это он нам? — сдуру спросил Ройтс.

— Нет, заднице твоей! Наверное, ищут твою же машину по твоей же просьбе. Вот теперь, надеюсь, ты понимаешь, что от тебя сейчас зависит. Только не суетись. Обходи автобус и пере самым его носом сворачивай направо.

— Нам же нужно налево.

— Сперва нам нужно оторваться от мента. Зайцы, когда убегают от волка, страшно петляют.

— А потом — что? Будем, как наскипидаренные, мотаться по городу? Нет, надо бросать тачку и отрываться пешим ходом…

— И далеко уйдем с мешком на плечах, на котором красуется надпись «Коммерческий банк „Прометей“? Быстренько сворачивай…Осторожней, черт возьми, костей не соберем!

Перед самым «Икарусом», который они обогнали, Ройтс съехал с центральной трассы и тут же развернувшись, вновь переехал трассу и устремился в сторону речки.

Через пять минут они попали в относительно спокойную часть города. Миновали несколько кварталов из малоэтажных, частной застройки, особняков и подъехали к забору Рощинского.

К их счастью, возле дома никого не было. Когда машина остановилась, они с проворностью пожарного расчета выскочили из нее и бросились к багажнику. Перекинуть мешок через забор было делом нескольких секунд.

— Давай, старик, жми по газам! — махнул рукой Пуглов и сам в два приема перемахнул плотно сбитую высоченную ограду.

Приземлился он в мокрые от росы кусты жасмина. Рядом почувствовал упругую кочку мешка. Он слышал как удалялся Ройтс, и жуткое волнение последних минут стало покидать Альфонса. Он расслабился: вот так бы лежать и лежать. Но что странно, он не чувствовал себя победителем.

Пахло сырой землей. В доме, видно, почувствовав чужака, залаял Форд. Пуглов нащупал мешок и попытался найти его горловину. Однако после недолгого раздумья к дому он пошел налегке, оставив деньги в кустах.

Ставни на окнах уже были закрыты, и только сквозь их сердечки струился свет.

Пуглов подошел к окну и попытался в едва различимую щелочку заглянуть в комнату. Но сделать это не удалось: отверстие приходилось как раз на переплет рамы. Прислушался — от дома исходила тишина.

Обойдя угол, Альфонс приблизился к крыльцу. Остановился и снова прислушался. И как ни осторожен был его шаг, как ни сдерживал он дыхание, Форд все равно чувствовал присутствие постороннего и лай перемежал злобным рыком. «Что же я тяну резину?» — ругнул себя Пуглов и решительно поднялся на крыльцо. Взялся за ручку двери, нажал на нее. Форд зашелся затяжным лаем. Пуглов не знал, что за дверью уже стоит Рощинский, прислушиваясь к едва различимым шагам позднего гостя.

— Кто там? — громко спросил Рощинский.

— Это я — Алик Пуглов.

Щелкнул отлетевший вверх крючок, и дверь широко распахнулась.

— Надеюсь, ты без своего дружка заявился? — Рощинский отступил на шаг вглубь коридора.

В комнате никого не было. На столе лежали две колоды карт — хозяин только что закончил раскладывать пасьянс.

Рощинский уселся за стол, не приглашая Пуглова сделать то же самое.

— Что произошло, Алик? На тебе нет лица…

— Все в порядке, — Пуглов избегал прямого взгляда Рощинского. — Разговор будет короткий, но содержательный.

— Ну что ж, послушаю и тебя…

— Вы когда-то остро нуждались в наличке, так?

— Допустим. И эта проблема не снята до сих пор.

— Хочу вам предложить много наличных, но, разумеется, не бескорыстно…

— Не тяни, Алик, открывай прикуп, — Рощинский плотнее запахнул на груди халат. — И разреши узнать, какой суммой располагаешь? Сотней, штукой или счет идет на миллион?

— Плата по договоренности.

— Говори конкретно — кто кому должен платить?

Пуглов ладонью вытер вспотевший лоб. Ему хотелось курить и он достал из куртки пачку «Голливуда».

— Я буду платить, но за это вы должны оказать мне небольшую услугу.

— Интересно послушать, о какой услуге идет речь?

— На время, буквально на день-два мне надо оставить у вас деньги. Вернее, мешок с деньгами…

И без того выпученные глаза Рощинского при этих словах еще больше расширились и, казалось, они вот-вот стеклянными шариками выпадут из глазниц и разобьются.

— Чьи деньги?

— Собственность коммерческого банка. Мне от вас нечего скрывать.

— Значит, речь идет о солидном куше? — Рощинский задумчиво барабанил пальцами по столу. — И ты мне за это отстегнешь какой-то гонорар?

— Я бы не хотел попусту тратить время…Называйте сами любую сумму.

— А где же сам мешок? С твоим приятелем остался?

— Он в надежном месте…Решайте, Владимир Ефимович. Дорога каждая минута.

На лице хозяина дома заплескалась ненависть.

— Сволочи! — сказал он. — Один спозаранку заявляется и с ножом в руках требует от меня золота, другой, рисуясь этаким доброхотом, сам предлагает тысячи…

Пуглов слушал и ничего не понимал.

— Я пришел к вам не кроссворды решать, — сказал Пуглов. — Да или нет?

— Ты посмотри, Алик, на меня повнимательнее и спроси себя: может ли такой сыч, как Рощинский, играть в азартные игры без надежды выиграть?

— Я ничего вам сверхъестественного не предлагаю, — нетерпение охватило Альфонса. — Я предлагаю вам честную сделку — все!

— Нет, ты, видимо, меня не понял. Я могу отвечать перед кем угодно, но только за свои грехи. Отвечать за чужие — извини, бэби. Пойми, Алик, я уже не молод для таких дел и хочу дотянуть свой век на свободе. Я и так проклинаю тот день, когда с вами связался.

В кладовке вдруг зло, с бесовскими переливами, залаял Форд. Шумно стукнула передняя дверь, потом вторая, и в комнату ввалился Ройтс. Обвел помещение накаленным взглядом. Он был взбешен.

— Где мешок? — рыкнул Таракан.

— Там, где мы с тобой его оставили.

Рощинский, глядя на вошедшего с нескрываемой неприязнью, язвительно бросил: «Когда порядочные люди входят в чужой дом, они здороваются».

В груди Владимира Ефимовича стала расти и набирать силу лютая ненависть. Он сам был тираном и потому тиранию ненавидел.

Однако на замечание Рощинского Ройтс не отреагировал. Громко, не таясь, он стал доказывать Пуглову, что мешку с деньгами самое место в доме, и вообще нечего разводить лясы с человеком, который сам по уши замаран кровью.

Лицо Рощинского все более приобретало кирпичный оттенок, а под глазами набухали кроваво-водянистые мешки. Его надпочечники явно не справлялись с работой.

— Стоп, закрой, фраер, свою фрамугу! — Рощинский резко стукнул ладонью по столу. В кладовке истошно взвыл Форд. — Хватит мне давить на психику, у меня вы ничего не оставите.

У Ройтса от такого меморандума нос и губы покрылись желтовато-пепельным налетом. Он сделал шаг в сторону Рощинского, но его остановил Пуглов.

— Игорь, не спеши, сейчас разберемся, — и к Рощинскому: — Владимир Ефимович, вы берете нас за гланды. Мы сегодня провернули такое дело, какое удается раз в сто лет, и только случайность привела нас к вам. Надеюсь, я ясно выражаюсь? День, от силы два понадобятся, чтобы перенести бабки в другое место. Сейчас же у нас нет другого варианта, а у вас нет оснований так нас кидать…

Крикнув «один момент», Ройтс выскочил за дверь. На лицо Пуглова легла легкая нерешительность, но, видимо, поняв, куда отправился приятель, продолжал:

— Между прочим, когда вам понадобилась моя помощь, я не стал торговаться. И что вы имеете в виду, когда говорите, что один спозаранку заявляется к вам и с ножом в руках?

— Или ты, Алик, темнишь или наивничаешь. Ты хочешь сказать, что не знаешь о том, как твой Таракан приходил ко мне и угрозами пытался что-то из меня вытянуть? Слава Богу, Форд ему чуть яйца не откусил, а так бы…

— Век свободы не видать, я об этом ничего не знаю….

Стукнула дверь, и в комнату, пятясь, вошел Ройтс, таща за собой мешок с деньгами. По-видимому, последние слова Рощинского дошли и до его ушей — он сказал:

— Я хотел от тебя получить то, что ты за свою барсучью жизнь наворовал у государства.

К нему больше не обращались на «вы» и это, как ни странно, больно его укололо. Он сидел грузным бонзой и на лицо его наползала опасная тень.

— А ты что, дешевизна, меня за руку держал? Я всю жизнь комбинировал, играл по крупному, ломал голову и, в отличие от тебя, не глотничал. Ты же, сухотка, берешь мышцей и страхом, а я — головой. И не я пришел к тебе, а ты, как гаденыш, приполз ко мне…И если уж на то пошло, взял я у государства, государству и возвращу…

— Подумаешь, целка после семи абортов! Тоже мне цаца с жидовской требухой.

— Игорь, заткнись! — Пуглов понимал, что план его ломается.

А Таракану не терпелось, наконец, высыпать содержимое мешка на пол и немедленно приступить к дележу добычи. Но ему мешали, и это вызвало в нем звериную ярость.

— Да что ты берешь его в голову! — рассупонился Ройтс. — Если мы с тобой, Алик, пошли ва-банк, давай будем последовательными.

— Что ты имеешь в виду? — Пуглов начал теряться, его раздражали оба — и Ройтс и хозяин дома.

— Не хочет этот гамбургер играть в наши игры, что ж, тем хуже для него. Я тебе давно говорил, что этот баклан оправляется на золотом унитазе. А зачем ему металл? Вот и поменяемся: мы ему часть этих бабок, он нам — свой золотой резерв. Только надо этого Буратинку как следует потрясти, — Ройтс сплюнул на пол, рядом с ногой Рощинского.

— Трясите, сукины дети! Маргофоньте, если не боитесь Бога, — голос Рощинского звучал зловеще. Лицо покрылось пепельной бледностью, лоб разгладился, а губы сжались в змеиные жгутики. — Только ты, Игорь, сначала подойди ко мне, и я шепну тебе на ухо, где все искать….Только учти, такому археологу, как ты, и золотая кровать не поможет, — обе руки Толстяка покоились на коленях под столом.

Ройтс выскочил в коридор, открылась дверь в кладовку, раздался рык Форда, за ним — выстрел, второй…

Пепельный цвет на лице Рощинского стал превращаться в лунную безликость.

Ройтс из коридора прошел на кухню и оттуда вернулся с электрическим утюгом. Он выдернул из него шнур и сделал петлю.

— Сейчас я его…

Пуглов не успел протянуть руку, чтобы сдержать порыв Таракана, как тот уже оказался рядом со стулом, на котором непоколебимо восседал Рощинский.

— Если в прошлый раз я не пощекотал тебя ножичком, то сейчас ты от меня не уйдешь…

Но когда оставались считанные сантиметры и должен был произойти ритуал приношения жертвы, стол вдруг взлетел в воздух. Вернее, взлетело то, что секунду назад было столом. Картечь из правого ствола «франкота» разнесла в щепки старый мореный дуб, некогда бюргерской мебели. Растерзанные выстрелом волокна хлопчатобумажной скатерти, словно тополиный пух, летали по комнате. Облако синего, пахнущего порохом дыма, плавало под потолком.

— К стене! — с одышкой проговорил Рощинский. — Я вас, сволочей, научу любить свободу, — он поднялся со стула и, пятясь, отошел к окну. В кладовке на его голос откликнулся недобитый Форд. Это было такое страдальческое стенание, что даже у Пуглова что-то зашлось в груди.

От неожиданности происходящего Альфонс решился дара речи, а Ройтс, как подкошенный, рухнул на пол.

— К стене! — повторил, не повышая голоса, Рощинский. Обрез в его руках всеми тремя стволами обнюхал воздух.

Инстинкт самосохранения подсказал Пуглову: «Брось все и беги отсюда!» Ни малейших иллюзий у него уже не было.

— Ваша взяла, Владимир Ефимович! — выбросил последний козырь Альфонс. — Оставляем деньги у вас и разойдемся по-хорошему. И никаких претензий друг к другу…

Пуглов ждал ответа. Таракан приподнялся на одно колено, его бил неудержимый озноб.

Рощинский подошел к телефону и с аппаратом вернулся и уселся на стул.

— Мне понадобилось почти сорок лет, чтобы понять, что иду не по той дорожке. В какой-то мере вы оба стали той соломинкой, которая перебила верблюду хребет, — Рощинский сделал паузу, он волновался и устал. — Но я вам обещаю, что вы никуда отсюда не уйдете и я собственноручно сдам вас милиции. Под расписку…

Он повернул к себе номеронабиратель и, почти не глядя, стал набирать цифры. При этом приклад «франкота» он упер в живот и стволы, тремя змеиными норками, направил в сторону гостей. Услышав в трубке отклик, он заговорил:

— Аня, прошу тебя, соберись и слушай, — голос Толстяка звучал спокойно и даже буднично. — У меня тут шантрапа решила устроить презентацию с банковской выручкой…Да нет, какие там бандиты…Пуглов с Ройтсом хотят вытрясти из меня душу. Подожди, это еще не все…То, что у тебя, передай в Фонд помощи детям погибших в Чечне. Оформи все как полагается, но только в присутствии нотариуса и работника прокуратуры. Какую-то часть обязательно оставь себе, это вам с Татьяной на жизнь. Там хватит и про черный день. Не спорь и не плачь, я еще не умер. А сейчас набери 02 и пошли по моему адресу омоновцев. Скажи вооруженный грабеж…И позвони в «скорую», я думаю, она в любом случае пригодится…

Он замолчал, вытащил из кармана валидол и принял под язык таблетку.

— Если со мной что-нибудь случится, никаких памятников не ставь. Я хочу лежать в земле налегке. Ты поняла? — Рощинский опустил руку, в которой была зажата трубка, и она выпала из ослабевших пальцев.

— Я думаю, повторять сказанное нет смысла? — обратился он к Пуглову.

Бледность на лице Ройтса приобрела кафельный оттенок. Альфонс наоборот — покрылся пунцовыми пятнами.

— Слышь, носорог, на тебя ляжет организация убийства Симчика, — сказал Ройтс. — И поверь, каплун, это всплывет сразу же, как только мы переступим порог следственного изолятора.

— Я за это отвечу, — внятно отреагировал Рощинский.

— И Бонвивана с Ножичком тоже пристегнут…

— Это тоже моя проблема.

Ройтс, не таясь, сказал Пуглову: «Рвем отсюда в разные стороны, — Таракан рукавом смахнул со щеки капли пота. — На счет „три“ — разбегаемся…»

Ройтс отвел руку назад и нащупал под курткой рукоятку «Марголина». Он понимал: другого аргумента у них нет.

Он выстрелил без подготовки, надеясь, что широкая мишень, какую из себя представлял Рощинский, не даст пуле пролететь мимо. И его расчет оказался верным: пуля калибра 5, 6 мм впилась в правое подреберье Рощинского и мигом осадила его в коленях. Ройтс вытянул вперед руку, чтобы, прицелившись, наверняка уложить Толстяка. Но ему не хватило сотой, а может, тысячной доли секунды: нижний ствол рыгнул картечью. Пистолет с тяжелым грохотом вылетел из рук Ройтса и стукнулся о край печки.

Пуглов почувствовал, как несколько раскаленных иголок впились в его тело. Но он был жив и почти невредим, лишь несколько дробинок вошли в его плечо и руку. Ройтс, распластавшись, лежал за мешком с деньгами, надеясь, что это лучшая защита в его положении.

Силы покидали хозяина дома. Он не ощущал особой боли, только неподвластная слабость одолевала его. Она исходила от кончиков пальцев левой руки.

Вяло, но все же подчиняясь своей воле, Рощинский осел на пол. Он чувствовал, как подтекает под него тонкий ручеек собственной крови. И как ни странно, чем больше слабело тело, тем спокойнее становилось у него на душе. Она освобождалась от страха и ожиданья.

Рощинский обвел уходящим взглядом свое затрапезное жилье, мысленно попрощался с Авдеевой и Фордом и, теряя сознание, медленно поплыл в сиреневые сумерки…

Глава восемнадцатая

— Рвем из этого морга! — крикнул Пуглов и заметался по комнате.

— Сумку! Не оставлять же здесь денжуру.

— Да катись ты, Таракаша, со своими дурацкими нравоучениями, — Альфонс, косясь на лежащего без движения Рощинского, начал собирать вывалившиеся из мешка инкассаторские сумки.

Ройтс сбегал на кухню и вернулся с большой сумкой. С той самой, в которой Рощинский отвозил свое добро в ледник к Авдеевой.

— Загружаемся! — заторопился Ройтс. — У нас времени в обрез. — Он поднял с пола свой пистолет и засунул во внутренний карман куртки.

Набив сумку деньгами, которые они вытряхивали из банковских мешков, они подошли к поверженному хозяину дома.

— Пузатая мразь! Ни себе, ни людям! — и Ройтс с силой ударил ногой по ребрам Толстяка.

— Это его беда, — Альфонс поднял с пола тяжелый «франкот». — Где-то здесь должны быть патроны.

— Не знаю, может, в шкафу, — Ройтс сорвал с вешалки пахнущие нафталином тяжелые одежды. — Здесь пусто, надо смотреть в комоде.

На пол полетели все пять ящиков, в которых накопилось чудовищное количество разной рухляди.

— Вот он! — Игорь держал в руках кожаный, плотно набитый патронами патронташ.

— Может, это уже перебор? — усомнился Пуглов. — Сегодня и так много было стрельбы.

— Не дави слабину, Алик! Давай лучше простынь, завернем обрез, — и не дожидаясь Пуглова, он подошел к кровати и выдернул из-под атласного одеяла простынь. Завернув в нее обрез с патронташем, сунул сверток под мышку.

— Можем отваливать, — Пуглов оглядел жилище. — Мы очень грубо сработали, Таракаша.

— Но мы ведь с тобой оборонялись, — Ройтс взглянул на Рощинского, — а этот монстр палил в нас из пушки…

— Тебя об этом пока никто не спрашивает, — Пуглов уже стоял в дверях. — Рвем, Игорь, сейчас тут будет все красно от ментовских фуражек.

— А может, нам сделать здесь небольшой шмон? Не удивлюсь, если Толстяк гнал по телефону туфту…Спинным мозгом чувствую, что золото здесь. Давай быстренько пробежим по углам.

Пуглов повертел пальцем у виска.

— Если соскучился по нарам, что ж — оставайся, а я ухожу

— Да ладно тебе гоношиться. Идем, я и сам не могу больше здесь оставаться.

Они выскочили в прохладную ночь, под едва различимые стенанья Форда. Это были настолько тоскливые ноты, что у Пуглова промеж лопаток побежал холодок.

Они обогнули загородку с собачьей будкой, продрались сквозь заросли жасмина и двинулись в узкий проход, образовавшийся между двумя покосившимися заборами.

— Игорь, погодь! — приглушенно сказал Пуглов. — Куда так гоним, ты знаешь?

— Пока не знаю. Но стоять на месте не собираюсь.

— Я тоже не собираюсь, но представь, что сейчас творится в городе.

— Был бы у нас вертолет…

— А еще бы лучше — перехватчик с вертикальным взлетом. Не морочь себе голову, старик. Нам терять нечего, поэтому рвем к морю. Главное сейчас перемахнуть шоссе.

— А что нам даст море? — Ройтс размашисто двинулся в темноту. Он смутно догадывался, что имел в виду Альфонс, говоря о море. — Ты думаешь, надо идти на спасалку?

— Пока это единственный выход. Возьмем лодку и доберемся до устья, а там до Бычьего берега рукой подать. В том районе много пустых дачных домиков. Пару дней отсидимся, а там видно будет.

Короткими перебежками они добрались до шоссе, но им мешал бесконечный поток машин. Промчался на огромной скорости туристический «мерседес», за ним — вереница частных иномарок, направляющихся на уик-энд за город. Когда они собрались перебежать магистраль, из-за поворота показался милицейский рафик. Он двигался медленно, словно к чему-то прислушивался. Следом за ним — два мотоцикла с омоновцами, вооруженными автоматами.

— Не хватало нам только этого дерьма, — шепнул Ройтс. — От этих ребятишек так просто не отвяжешься, — он нащупал в темноте булыжник и, сильно размахнувшись, бросил его по ходу мотоциклов. В свете фар камень какое-то время кувыркался по асфальту, пока его не увело в сторону, в придорожную траву. Передний мотоцикл резко затормозил, с него соскочили омоновцы и врассыпную разбежались по краям шоссе.

— Зачем ты это сделал? — спросил Пуглов, когда они уже были на другой стороне дороги.

— Просто так, для психологической разрядки. А ты видел, как менты струхнули, подумали, небось, что перед ними граната…Сворачивай на тропинку…

Неожиданно Пуглов спросил:

— А твой одиночный приход к Рощинскому тоже был психологической разрядкой? Чего ты от него хотел?

— Того, что и Нерон с Ножичком. Только слепой не видит, что это за гусь с золотыми лапами. Просто я не хотел тебя втравливать в эту историю.

— Знаешь, как это называется? — Пуглову не хотелось говорить и он, сорвав на ходу несколько ягод рябины, кинул их себе в рот. Кислота свела челюсти и в какой-то степени утолила подступившую жажду.

— Забудь, все это уже в далеком прошлом…Ты слышал, Рощинский с кем-то по телефону говорил о чем-то таком, что нам нужно…При этом упоминал Таньку…Может, завернем к ней и расспросим?

Пуглов тоже помнил слова Толстяка и тоже догадывался о том, как Рощинский распорядился своим добром. Однако предложение Ройтса он отверг на корню.

— Нам в холку дышит весь городской угрозыск, а ты о какой чуши ведешь речь…Давай лучше прибавим шагу…

Вскоре они попали в заросли коринки, приведшие их в широкий, не загороженный двор и оттуда — на поперечную улицу, ведущую в сторону моря. И если бы кто-нибудь из них удосужился взглянуть на небо, то непременно поразился бы его удивительному покою.

Кончился асфальт, и под ногами зашуршала щебенка — шел ремонт дороги. Они метнулись дальше от нее и выбрались на тропинку, уходящую в дюны.

— Да не гони ты так! — хрипло взмолился Ройтс. — Дай передохнуть, — у него в руках белел сверток с «франкотом». Пуглов прижимал к боку висевшую на плече сумку с деньгами.

— Где-то тут спасалка — слева или справа? — спросил Пуглов. — Так затрахали мозги, что ни черта не соображаю.

Они вдруг услышали, как с сиреной промчалась милицейская машина. В дюнах было светло и тихо. Где-то сбоку вскрикнула разбуженная сойка и тут же умолкла. По траве, словно звезды на небе, пластались огоньки светляков. Они мерцали зеленоватым светом и было в этом что-то таинственное, неземное.

— Гоним! — подхватился Ройтс.

Две мощные мужские фигуры устремились на высокую дюну, и вскоре перед ними открылась безмятежная ширь моря, с корабельными огнями на горизонте. Справа, отражаясь в воде, затих ресторан «Морская жемчужина», ближе к ним, золотилось светом окно спасательной станции. Но они прошли мимо нее, спустились почти к самой кромке воды. Со станции несся голос Шуфутинского: «Эй, наяривай, пой, седой, чтоб слеза прошибала в штык, я теперь на всю жизнь блатной, эх, амнистия, пой, старик…»

— Что-то не видно катера, — панически засуетился Ройтс. — Он всегда был здесь…

— Возвращаемся к спасалке! — Пуглов широким шагом направился назад, к домику станции. И действительно, возле гаража, под навесом, белел двухмоторный катер на колесах. В случае необходимости его можно было быстро докатить до воды.

Ройтс, нетерпеливо бросив на дно катера сверток, потянул судно на себя. Тележка легко стронулась с места, но тут же звякнула цепь, и катер замер на месте.

— Алик, взгляни, что там его держит.

— Цепь и замок.

Где-то наверху скрипнула дверь и через несколько мгновений раздался голос, который они оба знали.

— Какое дерьмо там ищет вчерашний день?

— Это Король, — шепнул Пуглову Ройтс и машинально дотронулся до того места, где когда-то был зуб. — Я надеялся, что он, сучара, сегодня не работает.

— Придется с ним поговорить по душам. Оставайся здесь, а я пойду на переговоры, — Пуглов направился в сторону лестницы, ведущей наверх, к спасалке.

Через минуту донеслось:

— Юрик, не мешай! Так сложилась ситуация, нам надо отсюда побыстрее слинять.

— Не по адресу, блондин, обращаешься! Я казенным имуществом не торгую и не даю напрокат…Впрочем, сколько кладешь на бочку?

— А сколько надо? — Альфонс спешил и говорил без обиняков.

— А во сколько штук ты оцениваешь свою коммерческую душонку? Сколько мне надо, ты все равно не дашь…Эй, хлопцы, — крикнул Король в открытую дверь спасалки, — тут нам предлагают сделку века.

В проеме дверей появились два молодых парня, которые только что кончили жонглировать гирями. При их появлении Король двинулся на Пуглова.

— Ты сам сойдешь с лестницы или тебе помочь? — насмешливо-угрожающе поинтересовался Юрка.

Один из парней стал приближаться к Пуглову.

Ройтс начал нервничать. Он крикнул: «Алик, кидай сюда торбу!» Король удивленно замер и зырнул вниз.

— Да тут, оказывается, целая шобла! Эй, Таракан, поди сюда, я тебе золотую фиксу вставлю.

— У твоей Монтаны хорошо работает передок и очаровательная бородавка на лобке…

Король попробовал ногой достать Пуглова, но ему не хватило техничности — поскользнувшись на ступенях, он схватился за перила и начал по ним сползать вниз. А там его уже ждали кулаки Альфонса. Два хороших подцепа в подбородок Короля, несколько его отрезвили. Встав на корячки, Юрка мотал головой, словно молодой бычок, получивший в загривок укол шпагой.

В темноте всколыхнулось белое полотнище. Это Ройтс распеленывал обрез. Он действовал так уверенно, как будто всю жизнь был инструктором по этой заморской штуковине. Звякнули раскрывшиеся стволы, затем два из них чмокнули — это Ройтс вогнал в них патроны.

Когда помощники Короля подошли к Пуглову и хотели приняться за капитальный мордобой, в тишине раздался сухой выстрел. Эхо от него прерывисто полетело в дюны. Еще дымился ствол «парабеллума», а один из двух парней, согнувшись в три погибели, метался по откосу дюны. Король рванул наверх и скрылся в светлом дверном проеме.

Реакции Короля можно было позавидовать: он метнулся к шкафу и вытащил оттуда завернутый в старый тельник какой-то предмет. Разматывая его на ходу, он вышел на площадку перед дверью станции. Свет, идущий из глубины ярко освещенного помещения, высветил Ройтсу искаженное ненавистью лицо Короля и нечто очень похожее на короткоствольный автомат, который тот держал в руках… Круглая стриженная голова Короля отчетливо контурилась на фоне зеленоватого неба.

Юрка в три прыжка достиг края площадки и оттуда, наскоро прицелившись, выстрелил по Пуглову. И, видимо, попал. Ройтс видел как его друг дернулся всем корпусом, затем медленно склонился и уткнулся носом в ступеньку.

Ройтс, не раздумывая, поднял обрез до уровня глаз и, не таясь, выкрикнул:

— Эй, Король, привет Монтане! — и Таракан нажал на спусковой крючок. Он видел, как заряд плотным снопом улетел в сторону Короля. И в том месте, где только что самовыражалась человеческая плоть, осталась сумеречная пустота. Король наотмашь упал на землю и выпавший из его рук автомат, издал прощальный металлический гул.

Ройтс перевел взгляд на небо. Все нутро Таракана вибрировало и наливалось безумием. Решительно он направил стволы обреза в замок, держащий катер на привязи. И снова выстрелил. Теперь, должно быть, весь город знал, где их искать. Он вытащил из борта катера искореженный дробью болт вместе с замком, а саму тележку развернул и покатил в сторону залива. Оставив ее у воды, сам побежал к Пуглову. Тот, лежа на песке, руками загребал вокруг себя землю и стонал.

— Все, приехали, — с трудом выдавил из себя Альфонс. — Теперь ты дичь для охоты. — И он вдруг затих, опустив лицо в песок.

Ройтс взял его за плечо и перевернул на спину. Чуть ниже левой ключицы, сквозь клочья куртки, виднелось кровавое месиво. Пуглов с трудом дышал, видимо, из-за пули, пробившей легкое, произошел спонтанный пневмоторакс, перехвативший дыхание.

— Алик, вставай! — пытался привести его в чувство Ройтс, хотя отчетливо понимал, что Альфонс уже не ходок. Казалось, вялое тело ему не повиновалось. Но вдруг, на какое-то мгновение, глаза Пуглова открылись и рука цепко взяла Ройтса за ворот куртки, притянула к себе.

— Скажи, Игорь, что ты сделал с Танькой? — прохрипел Пуглов.

Такой поворот был совершенно неожиданным для Ройтса и он в растерянности не мог найти подходящих слов.

— Ничего не было… Пустяки и я не знаю, что она тебе наплела, — но слова Ройтса были неубедительны и они оба это прекрасно понимали.

— Говори…Ну, Таракаша, что же ты заткнулся? — голос Пуглова набирал уже агонизирующую силу.

— Клянусь, ничего особенного не было… обычный по пьяни минет — едва вымолвил он и сам не поверил своему голосу. Пуглов, кажется, намертво прицепил его к себе. Ройтс стал задыхаться — ворот куртки сдавливал горло.

— Ты предал меня… Уходи, дешевка, — и пальцы Пуглова разжались, тело его вздрогнуло, а голова дотоле лежащая прямо, вдруг отвалилась набок. Изо рта выкатилась капелька крови.

Ройтс приподнял Альфонсу голову и увидел, как булькающе начала вырываться у него изо рта кровь. Глаза уже не светились, они закатились под лоб и тихо там умирали.

Таракан опустил голову Пуглова на песок и поднялся на ноги. Кругом стояла оглушительная тишина, ему даже показалось, что все в мире соревновалось за абсолютный покой. Он подхватил лежащую рядом с Пугловым сумку с деньгами и, не оборачиваясь, побежал к катеру. Напрягаясь изо всех сил, он покатил его к воде.

Пахло порохом, морской травой и еще чем-то неуловимым, отчего ему становилось жутко. «Неужели запах человеческой крови так далеко разлетается?» — подумал Ройтс.

Он вошел в воду и еще долго продвигался по ней, пока катер сам не сполз с тележки и не закачался на легкой волне.

Из-за нервотрепки он не сразу завел двигатели. Куда-то запропастился в темноте стартовый шнурок. Наконец, он разобрался что к чему и два спаренных двигателя несколько раз мощно чихнули, винты пустили круговерть, и катер ожил недюжинной энергией. Ройтс взял в руки штурвал и стал ориентироваться по далеким огням. Справа ярко мерцали маяки: ближайший в устье реки, другой — на припортовом Северном молу. И там же пунктиром тянулись огоньки дальнего рейда.

Ройтс осмотрелся и повернул нос катера в противоположную от маяков сторону. Ему вдруг отчетливо послышались слова Пуглова: «Не туда рулишь, черт тебя подери!» Он знал, что эти слова всего лишь игра воспаленного воображения и тем не менее, он вслух ответил: «Пойдем на Дымчатый мыс…Видишь огоньки на краю синей полосы?»

Нащупав в кармане «севредол», он выщелкнул из фольги три таблетки и положил их в рот. Разжевал. Они были сухие и пресные, как мел.

Моторы пружинисто набирали обороты, форштевень легко разбивал пологие волны. Прибавляя скорость, катер с ветерком уходил на Запад. Берег темной полосой постепенно удалялся. И все внимание Таракана было обращено туда, где различалась черная стена сосен и так же едва просматриваемая песчаная полоска земли.

Ройтс находился в наркотическом полузабытье. Из-за шума моторов и ветра в ушах он не слышал бешеных ударов своего сердца и тем более не слышал лая милицейских собак, приведших опергруппу на берег залива. И когда он услышал выстрелы, ничего в нем не изменилось. Он видел, как веер трассирующих пуль прошел в метрах ста пятидесяти левее катера и подумал — это ночные ласточки устремились на юг. А может, это вовсе и не ласточки, подумал Ройтс, может, это рой пчел, которые в его детстве гнездились на солнечном берегу — крутом и ослепительно белом.

Ему стало легко и отрадно, он помахал берегу рукой, затем наклонился к правому борту и попытался зачерпнуть горсть воды. На мгновение он выпустил из руку штурвал и суденышко, потеряв управление, начало опасно рыскать среди волн. Это было роковое мгновение: он не расслышал и не усмотрел небольшую рыболовецкую посудину, на которой пятеро рыбаков, упившись в стельку, спали мертвецким сном. А от юного моториста, стоявшего на штурвале, толку было мало — он зачарованно уставился в ночное, полное звезд, небо и, кажется, тоже спал с открытыми глазами.

Какая-то неведомая сила влекла эти два небольших суденышка к их мистическому концу.

В последний момент Ройтс все же разглядел что-то темно-бесформенное, неумолимо приближающееся, но уже был бессилен что-либо изменить. Его руки обмякли и двумя тряпочными жгутами соскользнули со штурвала…

Спасательный катер угодил в самое то место рыбацкой шхуны, где устроены баки с горючим и, прорезав форштевнем борт, чиркнул по разлившейся солярке.

Горячим гейзером его подняло в воздух и, пока он летел, ему привиделась Лелька. Она лежала голая на гладильной доске, привязанная бельевой веревкой, а он ей ласково говорил: «Потерпи, это не больно. Пила „Дружба“ делает надрезы абсолютно безболезненные…» Но видения вдруг покрылись кроваво-розовым флером: рваный кусок железа вонзился Ройтсу в самый кадык и потянул его в вечное безмолвие. На мгновение он ощутил бесполезную прохладу воды и увидел ослепительный факел, который вознесся над морем и который, как ему мерещилось, еще целую вечность виднелся из-под воды. Однако погружение в бездну было молниеносным и Ройтс успел достичь дна еще до того, как над ним распахнулась и снова захлопнулась звездная ширь…

P.S.

После звонка Рощинского Авдеева была вне себя. Боль и жалость к нему переплетались с непомерным грузом, который Толстяк на нее взвалил своим поручением. И что делать — звонить ли в милицию или вызвать такси и самой отправиться к нему домой? Она хваталась за телефонную трубку, но тут же ее бросала и через мгновение снова обращалась к телефону. И в какой-то тягостный и неопределенный для нее момент она сделала то, что подсказало сердце: она позвонила по 03 и вызвала «скорую», указав адрес Владимира Ефимовича. Правда, при этом получился конфуз: когда на другом конце провода спросили, сколько больному лет, она растерялась и не могла толком ответить, ибо и сама не знала, когда он появился на свет. Назвала приблизительную дату — 1940 год… Потом она вызвала такси, которое прибыло очень скоро и Авдеева, набрав в сумку лекарств, отправилась к Рощинскому.

Она приехала раньше неотложки и со страхом поднималась на крыльцо притихшего, со светящимися окнами дома. И что ее поразило: она не услышала лая Форда и ее охватило ощущение будто все, что с ней происходит — страшный, навязчивый сон…Но действительность превзошла все ее ожидания. Пройдя в открытые настежь двери, она увидела хаос, среди которого, раскинув руки, с неестественно поджатой правой ногой, покоилось тело Рощинского. Но он был не один: рядом с ним, поводя мутным глазом, находился Форд. При виде постороннего человека собака сделал попытку отреагировать, но, видимо, боль остановила ее и животное беспомощно опустило морду на вытянутые лапы. И человек и животное находились в луже крови.

Авдеева застыла, как завороженная, однако длился этот столбняк недолго. Она встала перед Рощинским на колени и прижалась головой к его необъятной, гороподобной груди. И долго чего-то там выслушивала, при этом улавливая собственное сердцебиение, и наконец поймала нитевидный отклик, исходящий из недр порушенного человеческого существа. «Владимир Ефимович… Володя, ты меня слышишь?» — позвала она и сама не расслышала своего голоса. А тот, к кому она обращалась, видимо, был чутче, он ждал этого зова и отреагировал на него слабым, едва различимым стоном…На стон хозяина откликнулся Форд: изо всех своих силенок он придвинулся ближе к хозяину и лизнул его руку. Авдееву поразил его язык — он был похож на тертую свеклу, столько на нем налипло крови, которую он слизывал со своей раны…

…Потом все было, как во сне: люди в белых халатах, какие-то вопросы, слова, неизвестно к кому относящиеся, лицо молодой женщины с резиновым жгутом и шприцом в руках…И эта же женщина, закатав рукав ее плаща, сделала ей внутривенный укол. Потом послышались мужские голоса, топот ног, голос Татьяны: «Мама, это я, Таня…Тебе лучше?»

Авдеева, придя в себя, поняла, что находится на больничной койке. Рядом, на стуле — Татьяна, с белым халатом на плечах…Щеки у нее пунцовые, в глазах тревога и невысказанный вопрос: «Что же случилось? Как все это произошло?»

— Что со мной? — спросила Авдеева.

— Мамочка, не волнуйся, у тебя нервный срыв. Обыкновенный обморок…Тебя напичкали успокоительными лекарствами и ты проспала двенадцать часов…

Авдеева отвернулась к стене.

— А что с ним? — голос ее был притаенный, нерешительный, не готовый услышать самое худшее.

— С Владимиром Ефимовичем? — зачем-то переспросила Татьяна. — А он в хирургическом отделении, на третьем этаже…

— Он жив?

— Конечно, он жив. Врач сказал, что состояние тяжелое, но стабильное. Ночью ему сделали операцию и из легкого достали пулю…И Форд жив. После того как тебя отправили в больницу, я сама позвонила в ветеринарную клинику и Форд сейчас там…Под капельницей, ему тоже сделали операцию…Мама, что произошло? Тебя хочет допросить следователь.

Авдеева повернула голову и Татьяна увидела застывшие в глазах слезы надежды.

— Мамочка, не плачь, все уже хорошо.

— Да, да, я знаю…Все будет хорошо…

…Вечером, после врачебного обхода, она вышла из палаты и, минуя длинный коридор, поднялась на третий этаж. В дежурной комнате ее встретила молоденькая черноглазая медсестра, которая выслушав ее, провела в палату, где лежал Рощинский. При виде его Авдеева замерла, так поразил ее вид Рощинского. Осунувшееся, с желтоватым оттенком лицо говорило о тяжком испытании, выпавшем на его долю. Глаза его были закрыты, руки вытянуты вдоль туловища, а под одеялом бугрился его выдающийся живот.

Авдеева подошла ближе и, нагнувшись, долго вглядывалась в измученное страданием лицо, потом дотронулась до его руки и мягко ее пожала. И совершенно неожиданно до нее донесся его слабый хрипловатый голос: «Аня, я в порядке…Что с Фордом?»

— Володечка, тебе нельзя волноваться, — Авдеева подвинула к себе стоящий у тумбочки стул и уселась на него. — Все будет хорошо… Форд жив, тоже в больнице…

Она своим платком промокнула испарину, выступившую на его огромном лбу.

— Ты отдала? — и Авдеева поняла, что он имеет в виду. На мгновение она застыдилась, что не исполнила его волю.

— Нет, не до того было, но, когда вернусь домой, обязательно это сделаю.

Долго длилось в палате молчание и стояла такая тишина, что слышно было, как в лампочке потрескивает вольфрамовая нить.

Наконец пауза иссякла и Рощинский отчетливо проговорил:

— Воздержись…Растащат, а нам надо еще пожить с тобой в Крыму.

Она ничего больше ему не сказала: уткнувшись в его бок, она тихо плакала и так же тихо произносила про себя молитву «Отче наше».

В палату вошла дежурная медсестра и сказала то, что в таких случаях говорят посетителям тяжело больных людей: свидание окончено, больному нужен покой…

Когда Авдеева возвращалась к себе в палату, она услышала доносившиеся из телевизора слова диктора: «На наш город обрушилась настоящая эпидемия преступлений. Ограбление инкассаторской машины, в результате которого был тяжело ранен один из инкассаторов, взбудоражило общественное мнение. В районе спасательной станции обнаружено три трупа, в числе которых известный криминальный авторитет Юрий Королев по кличке Король, а также нигде на работающий и находящийся в оперативной разработке по делу убийства ювелира Симчика Пуглов Альфонс…Причина смерти — огнестрельные поражения. Этот факт следствие рассматривает, как криминальную разборку банд, не поделивших награбленных денег. Сегодня утром, в пойме реки, была обнаружена сожженная машина марки „опель“, в которой находилось неопознанное сгоревшее человеческое тело. В течение последних суток произошло еще одно загадочное происшествие: в своем доме был тяжело ранен пенсионер В.Р., 1941 года рождения. Возбуждено уголовное дело и сейчас мы даем слово начальнику следственного отдела УВД…»

Авдеева отошла к окну и стала смотреть на мокрые, уже начавшие желтеть деревья, сиротливо поджавшую хвост таксу, что-то подбирающую возле мусорных баков, пожилую женщину, старающуюся раскрыть зонт, и надо всем сущим — отчужденную пелену сумерек. И вдруг ее взор в серой мгле выделил голубое пятно неба, через которое протянулось полудужье роскошной радуги. Она не поверила своим глазам и потому почти вплотную притиснулась лицом к стеклу. Она смотрела на увиденные, поразившие ее первородные цвета и в ее утомленной душе встрепенулась небывалой мощи жажда жизни.

Женщина стояла у окна и тихонько, чтобы не услышали проходящие по коридору больные, творила молитву. Она молила Бога, чтобы он помог справиться ей с несчастьями, чтобы он, ее Володя, поправился и чтобы все худшее, что случилось с ним и Татьяной прошло и уже никогда не возвращалось в их жизнь…И в это же время, этажом выше, Рощинский, влекомый каким-то необъяснимым помыслом, тоже узрел в настенном зеркале краешек отраженного радужного излучья, поразившего его своей первозданной свежестью. И, может быть, впервые за долгие месяцы, из его тела изошла физическая маята и даже рана, нанесенная пулей и скальпелем, перестала саднить, отчего в каждой клетке тела ожило долгожданное отдохновение. И успокоенная, освободившаяся из плена физических страданий душа его приказала легко закрыться ресницам, влила в кроветок тепло и он, поддавшись умиротворению, погрузился в глубокий, невозвратный сон. И снился ему Форд, сидящий возле своей конуры, дом, кусты расцветшего жасмина и калитка, в которой туманно обрисовывался силуэт женщины…И все виденные им образы покрывала слабеющая мелодия: «Вечер, шумит у ног морской прибой, грустно поют о прошлом волны…»

…Похороны Рощинского состоялись в ближайшую пятницу. Кроме Авдеевой на них присутствовали две пенсионерки и представитель еврейской общины. Возвратившись с похорон уставшая и замерзшая Анна Александровна пошла в ледник. Она долго стояла на его пороге, не решаясь окунуться в его сумеречное нутро. Она смотрела на мокрые, сиротливые кусты смородины, на поникшие головки георгинов, увядшие грядки и смертельная тоска сжимала ее грудь. Затем она спустилась вниз и на ощупь нашла гвоздь, к которому была примотана проволока. И когда она ее освободила, рука почувствовала не уступчивую отягощенность, идущую от гирлянды сокровищ. И не сожалея, она разжала пальцы и проволока жесткой змейкой заскользила по ладони. Она услышала шорох и через несколько мгновений в сумерках помещения раздался глухой, придонный звук. Анна Александровна вышла из ледника и, вооружившись ведром и лопатой, стала с грядок носить в него землю. Когда собралась порядочная кучка, женщина принялась засыпать нору, где упокоились унции и караты, ради которых жил человек и ради которых он умер. Когда многометровая нора заполнилась землей, Авдеева плотно притоптала грунт, сверху навалила старую жестяную ванну, в которой с незапамятных времен сохранились остатки цемента. Он давно слежался, превратился в камень и по крепости не уступал граниту…

Татьяна в тот день, на другом кладбище, хоронила Пуглова…Вернее, участвовала в похоронах, а всем заведовала мать Альфонса. Она постарела и осунулась, но вместе с тем, на ее некогда красивом лице лежала печать смирения, согласия со свершившимся. Рядом с ней постоянно находились ее старая подруга из парфюмерного магазина и директор мебельного центра по кличке Налим…

День был солнечный, а к вечеру снова пошел дождь…

Финита

Content

Ольбик Александр Степанович
Дублет из коллекции Бонвивана

Глава первая

Глава вторая

Глава третья.

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

P.S.