Ольбик Александр Степанович

Гуттаперчевая любовь

Ольбик Александр Степанович

Гуттаперчевая любовь

Им было знобко, одежда не располагала к морозным выходам, а пустые, обкуренные желудки усугубляли ощущение жесточайшей стылости и голода. Один из них, которого звали Борькой, по кличке Тубик, все время поднимал падающий воротник тонкой нейлоновой курточки и тщетно старался подальше в рукава втянуть посиневшие кисти рук. Второй, по имени Саня, тоже озябший до предела мальчуган, сосал окурок, который подобрал на перроне, только что оставшегося позади вокзала.

Подростки убивали время.

Они свернули в темную, без фонарей, улочку, и, пройдя метров тридцать, вошли в калитку. Березовая аллея, ведущая вглубь бывшего пионерлагеря, тоже была обременена инеем и ветки деревьев, извиваясь хрустальными змейками, свисали до самой земли. Впереди светилось единственное окно, рядом с ним темнел прямоугольник двери. Где-то за углом монотонно тарахтел водяной насос и это было единственное, что нарушало тишину.

Они попали в бильярдную — безнадежно выстуженную, с одним маленьким полуторным столом, на зеленом поле которого вразброс застыли шары, разделенные брошенными как попало киями. Кии были добитые, без кожаных нашлепок, и, видимо, многократно укороченные. Но играть можно было. Подростки оживились. Собственно, ради этого они мерзли и прошли полгорода, чтобы немного погонять шары.

На бортике бильярда лежал окатыш мела и Борька, подхватив его, стал деловито обмеливать ударный конец кия и ту часть кисти, по которой должен скользить кий.

— Во что сгоняем? — спросил Санька, словно цыплят, всаживая в деревянный треугольник шары.

— Мне все равно… Давай в американку, под интерес…

— На что? У меня только две сигареты.

— Оставь их себе. Если выиграешь, я тебе завтра покупаю жрачку, а если продуешь… — Тубик аккуратно положил кусочек мела рядом со средней лузой. — А если продуешь, дашь пострелять.

— Надо сначала достать патроны… Кто первым будет разбивать?

— Разбивай, ты же все равно сыграешь своего… Патроны мне обещал один придурок принести. Я ему за них отдам финарь.

Санька стучал по шарам осторожно, расчетливо, Борька же, любитель клопштоссов, делал прямые, резкие удары и шары хлестко залетали в лузы. Он играл лучше своего приятеля.

— А мне что — жалко? Достанешь патроны, стреляй сколько хочешь… А пока убери с борта грабли.

— Что, я тебе мешаю? — Борька продолжал держать руку возле боевой лузы.

— Убери, говорю, лапы! — Санька, изготовившись сделать удар, поднял голову и посмотрел на Тубика.

— Не психуй, — сказал тот, но руку все же отнял и подул на замерзшие пальцы. Его рука напоминала баклажан, неделю как сорванный с грядки.

Однако хорошего удара у Саньки не получилось: шар подскочил и, в припрыжку, стукнувшись о борт, вылетел за пределы стола.

— Такими киями только черепушки колоть, — недовольно сказал Санька и снова взялся за мел.

Со стороны крыльца донеслась дробь каблуков, стукнула дверь.

— Какая-то сука прется, — Борька в сердцах сильно ударил по шару, стоящему в сантиметрах двадцати от угловой лузы. Он сыграл дуплет и шар с пристоном заскочил в среднюю лузу.

В бильярдную влетела довольно молодая, накрашенная девица, в кроличьем полушубке, с сигаретой в руке. Она напоминала молодую кобылку, которую в первый раз впрягли в оглобли.

— Мальчики, пора заканчивать, — объявила эта верткая особь и, ни слова не говоря, принялась сгребать шары в кучу. — Давайте, давайте, быстренько… Закрываемся…

— Как закрываемся? — опешил Санька, — мы же только пришли…

— Надо было раньше приходить… давайте, мальчики, закругляйтесь. Уже поздно и у меня через пять минут электричка…

— Пока не закончим партию, никуда не уйдем, — у Тубика от негодования заострились скулы. Он не мог представить, что их сейчас выставят на холод.

Но пальцы женщины, в которых дымилась сигарета, и которые искрились гранеными камушками, стали собирать шары и складывать их на полочки.

— Быстренько. Не заставляйте меня хамить.

— Дешевка, — тихо произнес Санька и бросил с досадой кий на зеленое поле бильярда.

— Профурсетка! — поддержал дружка Борька. — Отшворить бы тебя да много возни будет.

В помещении наступила неподобающая тишина. Рука девицы, вместе с желтоватым шаром, зависла в воздухе. Взгляд, брошенный на Тубика, был испепеляющий, однако словесного приклада к нему не последовало.

Первым на выход направился Санька. Одна рука в кармане, другая пыталась поправить воротник курточки. Борька тоже пошел за ним, однако на пороге остановился и, отхаркнувшись, вызывающе плюнул на пол. Ему это не сложно: туберкулез, открытая форма. Полторы каверны на два легких и уйма очагов, готовых в любую минуту превратиться в решето. Поэтому и кличка у него такая — Тубик.

Мотор за углом уже не работал. Тишина в которую они ступили, была под стать набиравшей градусы погоде и затаившейся красоте звездного неба, до которого, казалось, можно дотянуться рукой. Но подросткам было не до красот: прямо с крыльца они вновь окунулись в морозную купель, и поеживаясь, не ведая, куда и зачем, поплелись в сторону объятого изморозью сетчатого забора. Они снова побрели по пустынной улице, вдоль покосившихся заборов, над которыми свисали заиндевелые кусты жасмина и сирени. Летом это, пожалуй, одна из самых кучерявых и ароматных улиц, однако зимой превращается в нелюдимый, богом забытый аппендицит…

Под фонарем Борька остановился и достал из брючного пистона крохотный, с ноготь, сверточек.

— Погодь, Саня, сейчас мы с тобой поправим настроение.

И Саня, у которого от холода ломили пальцы конечностей, увидел на развернутом клочке бумаги небольшую розовую таблетку. Про себя он ждал этого момента, дружок иногда баловал его таким угощением. Посиневшими пальцами Тубик разломил таблетку, потом одну половинку разделил еще на две части. Четвертинку протянул Саньке.

— Только не урони. Сейчас станет тепло, — и Тубик свою четвертинку сопроводил в рот вместе со щепоткой снега, который снял с поперечины забора. — Можешь положить под язык, со слюной она еще быстрее попадет туда, куда надо.

— Нет, я ее уже проглотил, — Санька от предвкушения удовольствия аж приободрился.

И действительно, не прошли они и ста метров, как в голове у Саньки что-то стронулось. А мысли… Их сам черт не смог бы в тот момент проследить: они разноцветными бабочками порхали с одного видения на другое. Холод отступил, на душе стало уютно и сытно.

Каждый из них ушел в себя. Борьке тоже стало хорошо, он даже вытащил руки из кармана и дважды нагнулся, нагреб снежка и, смяв его, запустил в стекло опустевшей дачи. Подумалось о школе, в которой не был уже четыре дня, однако эта мысль его нисколько не озаботила. Единственное, что из этого осталось в мозгах — Верка Хатько, к которой он был неравнодушен и которая на него плевала с пятого этажа.

Потом они дружно мочились, оставляя на снегу свои автографы. И кому-то пришла идея опробовать крепость забора, мимо которого они шли и который огораживал частную усадьбы. Планки были толстые и не поддавались и тогда они в четыре руки уцепились за выступающий конец доски и несколькими рывками оторвали ее вместе с гвоздями… … Когда они подходили к вокзалу, сзади их окликнул мужской голос. Не грубый, но сильный. Санька оглянулся.

— Кажется, наша киса со своим фраером… Небось, настучала…

— Делаем отрыв? — Борька на всякий случай вытащил из кармана финку в кожаных ножнах. Блеснуло, он выдвинул и снова задвинул лезвие в ножны. — Кастет у тебя с собой?

— Нет… Надо было прихватить дуру…

— Без патронов?

К ним подошли. В отсветах далекого фонаря и покрытых инеем деревьев, хорошо было видно лицо мужчины. На вид это был еще молодой, с темными усиками парень — коренастый, в кожаной кепке, с зажатой в руке перчаткой. И в обыкновенной, из плащевки, куртке. Но Борьке показалось, что вторая рука парня, которую тот держал в кармане, как-то нехорошо бугрится, словно сжимает рукоять пистолета.

Девица, словно приклеенная, вплотную прижалась к попутчику и, судя по раскрасневшимся щекам и сбившемуся дыханию, была сильно возбуждена.

— Это они, — сказала она. — Вот этот сосунок, — взгляд на Тубика, — грозился меня оттрахать…

— А, может, он уже передумал? — спросил парень в кепке и сделал шаг навстречу подросткам. Даже, скорее, в сторону Борьки.

Замах был почти неуловимый и, возможно, нокаутирующий, однако убедиться в этом никому не пришлось. Так же неуловимо, по змеиному тихо и молниеносно, навстречу кулаку с зажатой в нем связкой ключей, устремился нож. Он напоминал крутанувшуюся в воде блесну — клинок свободно прошил куртку, немного задержался в брюшном прессе и с хрустом проскочил в область двенадцатиперстной кишки. Борька успел вытащить финку и еще раз пырнуть парня в живот. А тот, еще не понимая, что все уже свершилось, продолжал по инерции наступать на Борьку. Тубик пятился, уперся спиной в металлическое ограждение, и не отрывая глаз, смотрел на нож, с жала которого стекали на снег темные капли. Он ощутил что-то лишнее — липко-теплое сползло с рукоятки и облепило худое запястье.

— Рвем! — словно через подушку он услышал голос Саньки. — Кажется, ты его достал.

Девица, прижав вязаную варежку к губам, готовилась к крику. Она начала поднимать своего попутчика, но он был неподъемный, словно вылитый из бронзы.

Они бежали, шумно захватывая в себя морозный воздух. Страх и одышка сковывали их движения и они перешли на быстрый шаг.

— Убери финяру! — крикнул Санька и вытер рукавом свисающую с носа каплю. — Ты, кажется, достал его до печенки…

Мороз уже сгустил то, что было на финке. Борька, пораженный словами дружка, взглянул на нож и отбросил его в наметанный у дороги сугроб.

— Он, падла, хотел меня нокаутировать, но я успел первым, — оправдывался Тубик. — Я больше чем уверен, что он не сдохнет, на нем было много надето всякого говна.

Санька подбодрил:

— А если и сдохнет… Сам полез, мы оборонялись. Может, зайдем к Руслану, посмотрим видик?

— У него надо разуваться, а у меня носки… не снимая можно постричь ногти. Давай лучше завалим в церковь, к јське…

јська или Иосиф Каземирович — староста местной церкви. Завхоз: и воск достает, и певчих организует, и церковь отапливает и охраняет. А главное, ухаживает за церковными свиньями.

Служба уже давно кончилась и дорожка, ведущая от калитки к церковному крыльцу, была тщательно подметена и посыпана желтым песком. јська его привозит с пляжа, в жестяной ванне, на саночках.

Они обошли храм и увидели искрящийся квадрат света, идущего из окна старосты. Он не удивился поздним гостям, лишь по-своему криво усмехнулся. В помещении пылко горел котелок, было жарко и душно. Дыхание у Борьки зашлось, он с трудом справлялся с настигающим его удушьем. У него аллергия на свечной дух.

Они пили зеленый чай и хрумкали оранжевого цвета пряники. Саньке нестерпимо хотелось курить, но нечего было. Его две сигареты раскрошились в кармане и он еще по дороге их выбросил.

— јська, а твой поп случайно не курит? — спросил Санька, хотя этот вопрос он задавал, наверное, уже сто раз. И знал, каким будет ответ.

— Потерпишь, до утра осталось совсем немного, — староста скинул со своей кровати один тюфяк и бросил его на пол, как раз между помойным ведром и горячим боком котелка. — Если бы тебе хлеба, я бы сходил к соседям, а без соски проживешь.

Санька заснул и не слышал, как долго и тяжело крутился во сне Борька. Даже постанывал, а один раз выругался матом. И при этом поднял правую руку и сделал ею ударяющее движение.

јська проснулся рано. Во всяком случае, в шесть, когда Санька открыл глаза и взглянул на будильник, хозяина в доме уже не было. Он растормошил Тубика. Тот закашлялся, припадочно забился на грязном тюфяке.

— Бля, курить охота, — Борька приходил в себя.

С утром к нему явилось тяжелое воспоминание вчерашней сцены у вокзала. Ему стало нехорошо. День только начинался, а он не знал, куда себя девать. Стал вспоминать сон. Стоит перед ледяной ямой полной воды. В воде плавают рыбы, во всяком случае, он видит, как воду разрезают черные плавники. Одной ногой он соскользнул и начал сползать в яму. Уже нога коснулась прохлады, уже через края кроссовок потекла ледяная вода, уже не было никакой надежды на спасение, когда вдруг соскальзывание прекратилось. Даже не прекратилось — замедлилось…

Когда староста вошел в комнату, от него пахнуло церковным духом. Тем, что курится в кадилах и чем отгоняют дьявольские силы от царских ворот.

— Хотите размяться? — спросил хозяин, снимая с гвоздя старое пальто.

Он вывел их на холод. Сквозь морозную дымку на них снизошла благодать звездного неба. С тремя тысячами мерцающих светлячков, летящих в глубину двенадцати миллиардов световых лет. А справа, над заливом, распластавшись во всю ширь, безмятежно спала Большая медведица.

В сарае, куда их привел јська, было темно, сквозило из всех щелей. Звякнули лопаты, стукнули черенки. Борька закашлялся — хотелось в тепло, а еще больше хотелось курить. Длинные тени вынырнули из-под козырька навеса и стреловидно прочертили заснеженное пространство.

Лопаты нес староста. Он сутулился, загребая надетыми на босу ногу бахилами снег, и, не оборачиваясь на пацанов, направился в сторону побеленного изморозью креста. Это была могила дьякона. Похороненного на церковном погосте еще в позапрошлом веке…

— Что мы тут потеряли? — поежившись, клацая от холода зубами, спросил дружка Борька.

— Да пошел он лесом, — Санька весь посинел от утреннего озноба. — Валим отсюда.

Они свернули на дорожку, ведущую к калитке. Дорожка желтела песком и скрадывала шаги. За оградой они припустились в сторону центральной улицы. Редкие прохожие, озабоченные собственными передрягами, не обращали на них никакого внимания.

На автобусной остановке Санька подвалил к мужчине в шапке с опущенными ушами и попросил закурить, но его проигнорировали. Возле урны валялся бычок и он его быстрым движением подцепил и, не удержавшись, сунул в губы — так горело ему затянуться.

Расстались на перекрестке уже перемигивающихся светофоров. Над домами светлело небо.

Дома Саньку встретили винегретные и спиртные ароматы, прокуренные углы, приторные запахи человеческого пота. На столе — открытая пачка сигарет «Марлборо». Тут же, в пепельнице, навалом грудились окурки. На фильтрах ободки губной помады. Он знал, что его мать дома и не одна. На вешалке — дубленка хахаля. Меховая шапка, мохеровый шарф, а на подставке — кожаный кейс.

Дверь в комнату была приоткрыта, в щель тускло проскальзывал лучик ночника, висевшего над изголовьем.

Ее белокурая голова, с ярким пятном накрашенных полных губ, лежала рядом с другой головой. Мужская смуглая ладонь притерлась к материнскому плечу. Родинку прикрыл палец с тяжелым золотым перстнем.

Саньку начали одолевать смутные ощущения. Он отошел от двери и принялся лихорадочно поглощать остатки винегрета. Ему это понравилось, его пустой желудок был ненасытен и в его пропасть полетело все, что поддавалось жеванию и проглатыванию. Остатки корейки вместе со шкуркой, два ломтика сырокопченой колбасы и яблоко… Металось все легко и с обильным слюноотделением. То, что осталось в бутылках и фужерах, он опрокидывал в рот. Поперхнулся. Чтобы не шуметь, зажал ладонью рот.

Вытерев пальцы о штаны, он вытащил из пачки сигарету и вложив ее в губя, начал искать спички. Прикурив и несколько раз затянувшись до самых донышек легких, он на цыпочках подошел к двери и прикрыл ее. Затем направился к вешалке и долго стоял перед чужим кейсом, лежащем на подставке. Чемоданчик был тяжелый и не хотел сразу открываться. А когда распахнулся, у Саньки от удивления глаза полезли на лоб — до того его поразило содержимое кейса. Он зырнул на дверь, и ему почудилось, что у нее не одна, а две ручки — в голове хмельно разливалась теплая раздвоенность.

Подросток, сглотнув слюну, взял в руки то, что навалом, словно дрова, лежало в чемоданчике. Гладкий, гуттаперчевый ствол… скользкая болванка, почему-то называемая половым органом. Санька приставил его к ширинке и увидел в темном прямоугольнике не зашторенного окна свое и его отражение. Ему стало забавно и он сделал рукой несколько шмурыгающих движений. Затем округлый, утолщенный конец он взял в рот и сделал те же поступательно-возвратные движения. Подобное он видел в каком-то видике. Ему показалось, что из искусственного фаллоса сто-то липкое излилось ему в рот. Брезгливо сплюнув, он бросил болванку назад в чемоданчик, к ее разновеликой семье.

Из карманчика «дипломата» Санька вынул цветной буклетик, на обложке которого пышная блондинка, с помощью искусственного фаллоса занималась онанизмом. Однако ее лицо при этом не выражало того, что по замыслу издателей должно было выражать — вожделение и страсть. Лицо демонстрировало лишь нарочитую бодрость и представляло из себя витрину косметики. Внизу буклетика, на фоне кроваво-красного пятна губ, он прочитал написанные золотом слова: "Секс-шоп «Экстаз»… адрес, телефоны…

Он просунул руку под товар, которым, видимо, торговал хахаль матери, и извлек оттуда сложенный сине-красный пакет. Из целлофана, припудренную тальком, с фирменным ярлыком, он извлек резиновую, сложенную вчетверо куклу Мэри. Ниппель находился как раз на месте розового пупка и Санька тут же принялся надувать сексуальную мечту моряков авианосцев и подводников американских ВМС. Кукла быстро увеличивалась в размерах и вскоре рядом с ним выросло бестелесное изобретение похотливых мозгов человечества — заменитель плоти, вместилище холодных надежд, фантом удовлетворения и страсти.

Он отнес ее к столу и посадил на стул. Но того, что он хотел найти, там, между кукольными ножками, не было. На него, призывно открыв накрашенный ротик, смотрели голубые бессмысленные глаза дивы, и в них, как у той, что на обложке буклетика, не было жизни. Санька из-за своей неискушенности не знал, что эта кукла предназначена исключительно для орального секса…

За дверью вдруг послышались приглушенные голоса. Он метнулся к выключателю и погасил свет. На ощупь нашел «дипломат» и захлопнул крышку. Подошел к двери и прильнул к светящейся щели, из которой ему в лицо повеяли приторно-теплые ароматы.

Женщина сидела на лежащем навытяжку хахале, ее маленькие груди, словно два небольших лоскутика, в такт движению, жалко полоскались по ребрам. Голова, откинутая назад, губы, в шатре белокурых волос, издавали мучительно-сладостные стенания. Санька не в силах оторвать взгляд, почувствовал как что-то заныло и горячо запусльсировало ниже живота. Но когда он увидел, как смуглая рука хахаля хватающим, грубым движением пыталась нагнуть голову женщины, заставляя ее сменить позу, у Саньки враз все тело обмерло. Ему хотелось выть, вырваться из собственной шкуры. Верхнюю часть его существа душила ярость, нижнюю охватило непреоборимое томление.

Мать сползла с мужика и как-то по-кошачьи грациозно улеглась возле него. А рука хахаля, опять же грубо, ищуще заелозила по ее наклоненной голове, и в так движению то прижимала ее к себе, то за волосы отстраняла…

— Где научилась так профессионально это делать? — голос мужика слегка вибрировал, видно, акт забрал его за живое.

— Кончай! Я устала и хочу курить, — женщина подняла голову и рукой отвела с лица волосы.

— Еще немного… Я уже почти готов, — и он снова прижал рукой голову женщины к своему грешному телу.

Санька вернулся к столу и взял недопитую бутылку пива. Его знобило, словно он голый стоял на морозе. Одной рукой он поднес ко рту бутылку, другой прижимал к себе куклу. К дверям спальни он больше не подходил.

С Мэри они прошли в его комнатушку, где топчан и небольшой стол, за которым он когда-то делал уроки. Положив куклу на кровать, подросток принялся скидывать с себя одежду.

Где-то за стенами дома раздался далекий гудок электрички и он невольно вспомнил прошедший вечер и поножовщину у вокзала. Но эту мысль он долго про себя не держал, его одолевала другая, только что пришедшая на ум идея. Она кружила ему голову, напуская дурмана, и обволакивая все его существо какой-то упоительно сладкой маятой.

Санька улегся рядом с Мэри и прижался щекой к ее щеке. Но ему мешали его трусики и он, поджав ноги, скинул резинку с худых чресл. Его, еще как следует не оформившийся «краник», торчал и тень от него жалкой закорючкой отразилась на бедре Мэри. Он ее обнял и животом плотно прижался к ее животу. «Краник» протиснулся между ног куклы, но ничего кроме гладкой выпуклости он там не обнаружил.

Он услышал, как что-то ритмично, с методичностью метронома, начало издавать звуки. Но Санька знал, что это такое — стучала тахта, билась торцом о стену — видимо, тапочки, которые его родительница, в моменты сексуальных развлечений, обычно подкладывала вместо амортизаторов, упали на пол.

Перед глазами стоял образ матери, склоненной над телом незнакомца. Злость и темное чувство ворошили его нутро и он, не осознавая своих поступков, взял резиновую куклу за талию и свесил ногами с топчана. Ноги Мэри коснулись давно немытого пола. Санька нагнул ее голову и вложил в ее удивленно раскрытый ротик свой «краник». Сделал несколько подмахивающих движений. Однако ход был холостой: «вал» и «отверстие» не совпадали по вине малого диаметра «вала». Он отпихнул от себя Мэри и поднялся с кровати. Выйдя на кухню, он снова полез в чемоданчик хахаля. Назад вернулся с зажатым в руке подарочным, выполненным из янтаря фаллосом. Это была болванка сантиметров двадцать в длину и толщиной с Санькину кисть.

Он подошел к кровати и, вложив янтарный пестик в рот Мэри, со сладострастием начал движение рукой. Вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх… Но когда это ни к чему не привело и рука устала, он положил Мэри на кровать и лег рядом с ней. Он обнял ее и всем телом прижался к холодной безжизненной плоти. Но в силу необъяснимого порядка вещей, в те минуты Мэри для одинокого мальчугана стала самым близким и дорогим существом, которое его объединяло с этим летящим в никуда миром.

Во сне он парил среди густых зеленых крон и видел, насколько красивы внизу зеленые, бесконечные в своей необъятности поля, прорезавшие их столь же необъятной протяженности желтые песчаные дороги… … Почудилось, что где-то рядом раздался страшный удар грома. Санька еще был во сне, но уже лежал с открытыми глазами. И то, что он увидел, показалось нереальным. В дверях его коморки стоял оперуполномоченный уголовного розыска Родионов и шмонал его одежду, висевшую на гвозде. Тут же, с автоматом в руках. застыл спецназовец, третий человек занял пост у входной двери.

— Что, доигрался, сосунок? — спросил Родионов и кинул на топчан Санькины джинсы. — Одевайся, поедешь с нами.

— А что я такого сделал? Язык помимо воли задал глупейший вопрос.

— Зарезал человека, вот что… Твой дружок Тубик уже раскололся. Слышь, Гунар, — приказал оперуполномоченный человеку с автоматом, — надень на всякий случай на сосунка наручники. — Где нож, которым ты вчера орудовал? — обратился полицейский к подростку.

Санька ошалело уставился на спрашивающего и на его побелевших от нервотрепки губах тихо заметался страх. Тяжелая рука Родионова отмела его от топчана и рывком приподняла угол тюфяка. На фанерной подложке, вороново поблескивая, лежал китайского образца двухзарядный «ТТ».

— Вот тебе номер, искали зайца, а нашли волка, — явное удовлетворение сквозило в голосе полицейского. — Может, еще что-то предъявишь без особого приглашения, а, гаденыш? — Родионов мизинцем подцепил пистолет за курковую скобу и опустил пистолет в целлофановый пакет, который держал наготове человек в цивильном костюме.

Кто-то крутанул ему руки, завел их под самые лопатки, и Санька ощутил на запястьях утренний холодок металла. Щелкнули наручники. Его схватили за волосы и грубо выволокли на кухню. Позади, вытянувшись вдоль стенки, осталась лежать опавшая Мэри, напоминающая большую лягушку.

В комнату протиснулся одетый в бронежилет спецназовец и приподнял стволом автомата «похудевшую» за ночь Мэри. На его лице появилось брезгливое выражение, однако в глазах вспыхнул и угас тупой интерес. "Что это за порнография? — спросил человек. — Искусственная блядь, что ли? "

Мать Санька увидел краем глаза: она замерла возле стола со стаканом в руке — видимо, ей было плохо и она холодной водой пыталась утешить свою зачумленную душу. Под правым глазом грязным пятном расползлась тушь, голова напоминала разворошенный стог сена. В губах вибрировала сигарета.

Он бросил мимолетный взгляд на вешалку, где ночью висела чужая дубленка, взглянул на подставку, на которой лежал чемоданчик, но ни дубленки, ни кейса там уже не было.

Когда Саньку тянули через порог, к нему кинулась мать.

— Шурик, куда они тебя?! — женщина хотела подойти к сыну, но ее бесцеремонно оттолкнул волокущий Саньку человек. Она попятилась, зацепилась за стул и, запутавшись в собственных ногах, упала на пол.

На улице по-прежнему было морозно. Звезды притухли. Когда Саньку закинули в фургон «берты», он почувствовал тошнотворный запах, исходящий от боксиков — от них несло мочой и блевотиной. Щека прижалась к холодному, обитому железом полу, машину встряхнуло, захлопнулась дверца и его тело ощутило движение. Его мутило.

Полицейский, который сопровождал его в машине, закурил и до Санькиных ноздрей долетели табачные ароматы, за одну затяжку которыми он готов был отдать все… Но у него за душой ничего не было: его худое, неокрепшее тело бросало на колдобинах, он бился головой о металлическую стойку, отделяющую один боксик от другого. Помимо воли что-то теплое потекло по щеке, но у него не было возможности вытереться. Руки его были скованы за спиной, плечи разламывались от нестерпимой боли, но все это в общем-то уже не имело для него абсолютно никакого значения…

Сентябрь, 2001 года.

Content

Ольбик Александр Степанович Гуттаперчевая любовь

Ольбик Александр Степанович Гуттаперчевая любовь