Валерий Лобачев

И печатью скреплено. Путешествие в 907 год

Повесть

СВОД ПЕРВЫЙ

НОЧЬ И УТРО

Памятка купца-дальностранника времен десятого века

К хождению по земле.

Верблюда выбирай по горбам, лошадь по ногам, осла по волосу, погонщика по голосу.

Следи за ветром. Наблюдай запахи, которые он приносит.

К хождению по морю.

Никогда не надейся, что сам доплывешь до берега, старайся спасти корабль. Помни, кстати, и о «родосском законе» – жители берега имеют право на пятую часть имущества, выброшенного морем.

Следи за небом. Оно не так далеко от моря, как кажется.

От морских разбойников одно спасение – бегство. Столь же единственное, сколь и бесполезное.

О необходимости.

Если у тебя сломался меч, немедленно найди себе новый, где бы ты ни находился.

О беседах.

Если не знаешь языка страны, куда прибыл, – выучи. Иначе рискуешь не понять что-нибудь, и тебе вырвут твой собственный язык.

Если ты узнал в книге или от людей, что в той стране, куда ты держишь путь, люди с собачьими головами, выучи собачий язык.

Если покупаешь ткань.

Сначала посмотри ее одними глазами, глаза должны радоваться. Потом посмотри ее одними только руками, руки должны радоваться. Не бери ткань, если глаз она радует сильнее, чем руки. Если же на ощупь она приятнее, чем на вид, пусть ее тоже купит другой.

Если задерживаешься в чужом городе.

Помни, даже самые толстые и высокие стены не уберегут:

от долгой осады и скорого голода,

от желтой холеры, черной чумы и красной лихорадки,

от падающего карниза и от неправедного суда.

О чудесах.

Чудес много, и все они разные. Помни это.

Каждый купец должен побывать в Константинополе

(записка неизвестного)

Каждый купец должен побывать в Константинополе. Этот город находится в центре мира, на 7 холмах и отгорожен от мира 3 линиями, образующими треугольник. Первая линия отрезает город от суши, она состоит из выложенного камнями рва, двойной стены Феодосия и стены Константина, построенных этими великими императорами. Вторая линия – морские стены – отрезает город от пролива и Пропонтиды. Пропонтида – это маленькое море у города. Третья линия – стены и пристани – выводит из Города в Золотой Рог, самый длинный залив и самую удобную гавань в мире.

В Константинополе живет византийский император, или василевс, который меньше, чем христианский бог, но больше, чем любой христианский император. Дворец василевса много больше, чем любой императорский дворец. Церковь василевса называется святая София, и ни у какого бога нет церкви прекраснее, огромнее и чудеснее.

Жители Константинополя называют себя ромеями или римлянами. Они говорят и пишут по-гречески. Все они имеют какую-нибудь работу, но не имеют права делать чужую, чтобы всем хватало своей работы. Об этом заботятся многие, глаза и руки василевса. Те ромеи, которые не работают, грабят по ночам иноземных купцов, совершают поджоги в своих кварталах и даже уносят большие статуи с ипподрома, где так много разных статуй, привезенных со всех концов мира, что пропажа не всегда сразу заметна.

В память своих великих императоров ромеи ставят великие колонны. На площади Константина стоит колонна Константина – самая высокая в мире, ее никто не сможет никуда унести. На колонне стоит великий император, а в основании колонны замурованы меч и щит Константина. Колонна будет стоять, пока стоит мир.

Нигде как в Константинополе нет столько денег, товаров, купцов и базаров. Нигде нет стольких кораблей, как в Золотом Роге. Нигде нет другого Константинополя.

Разговор, подслушанный у дворца василевса

В Константинополе ночь. И золотое яблоко в руке бронзового императора Юстиниана, давно сидящего на бронзовом коне, который стоит на высокой мраморной колонне, – это яблоко едва блестит в свете месяца. И то если знать, куда смотреть.

Тонкий месяц в небе.

Мы слышим, как у ступеней дворца разговаривают двое из многочисленной стражи василевса. Разные бывают стражники, и разные бывают у них мечи. Это варяги, воины родом с далекого северо-запада, дети тех отцов, что кладут меч рядом с младенцем-сыном и произносят заученную в их стране формулу: «Ничего не оставлю тебе в наследство, кроме меча. Будешь владеть только тем, что завоюешь этим».

Мечи бывают разные. Есть такие длинные, что и рукоятку у них приходится удлинять. За нее берутся двумя руками, и только тогда этот меч можно как следует занести над своей головой и обрушить на голову врага. Это меч для больших сражений. Но разные бывают стражники. Варяги, что прохаживаются у дворца василевса, могут спокойно поднять одной рукой двуручный меч. И караул они несут с такими мечами. Меч висит на перевязи из красной барсовой кожи. Серебряные пряжки на ней изображают птиц с тонкой шеей, и птиц с острым загнутым клювом, и птиц с львиной головой и гривой. Пряжек много, они полязгивают друг о друга. Меч висит с левой стороны, и поэтому кожа перевязи и пояса так крепко прижимает легкую ткань одежды справа, что когда стражник, кончив дежурство, снимает с себя железо и кожу, то на ткани остаются длинные неразлипающиеся складки.

Первый стражник, Гуннар, разговорчив, все время прохаживается.

– Я знаю один город и один дворец, который я могу охранять и понимать, что эта служба почетна, – говорит он, и голос ровно гудит в темноте. – Я служил в Киеве у конунга Олега. Его ум – неразрешимая загадка для меня. Он как будто и не думает, а просто говорит важные мысли. Но он молчалив, и даже страшно представить, сколь же умно то, о чем он молчит… Я знал хорошо его лучших людей – Велмуда и Стемида. Таких людей нет во дворце василевса и во всем Константинополе. Но такого города нет у этих людей. Просто не понимаю, почему у нас на родине русские земли зовут Гардарик – страна городов? – Он приостановился на полшаге, что-то шаркнуло по камням площади. Может, собака, бежавшая по своим делам, прянула от звука его голоса?.. Он пошел дальше. – Почему зовут Гардарик? То страна людей. Но страна городов – только страна ромеев. Вот где города и единственный Город!

Рулав, второй стражник, еще держал фонарь приподнятым и всматривался туда, куда Гуннар только что, приостановившись, вслушивался. Но ничего. Рулав опустил фонарь и тоже немного прошелся.

– Гардарик – страна городов не потому, что там много больших городов, – ответил он, – а потому, что города там легко вырастают и, вырастая, могут стать и большими и сильными. Ведь не та страна воинов, где сейчас много воинов, большое войско. А где легко растут воины и вырастают в сильных. И Киев, ты прав, не такой город, как Константинополь. Но и Константинополь не такой город, как Киев…

На этот раз они расслышали отчетливый стук – кто-то выходил из дворца. Это был этериарх – начальник этерии, гвардии василевса.

– Сплетничаете, мои хорошие? – весело скривившись, обратился он к варягам. Он не знал языка, на котором они между собой говорили. Но это были его любимцы – на кого можно положиться. И сильны, и без коварства. Служат так служат.

Стражники почтительно повернулись к нему, придерживая мечи. Рулав, у которого был фонарь, поднял свет повыше. Этериарх махнул ладонью – опусти, мол. И передал тот фонарь, что был у него самого в руке, Гуннару.

– Надеюсь, вы по-прежнему все видите, все слышите и ничего не знаете? – продолжал веселиться начальник. Ах, как он любил их. Он был с ними иногда почти что откровенен – единственные в этом смысле люди. Кивнули. Хорошо. – Сегодня ночью вам предстоит особенно послужить василевсу, – продолжал этериарх. – О! О! Ну не так сильно, как вы предполагаете! Не с таким размахом… Но так, как редко приходится. Вы, должно быть, знаете, что самый бдительный в мире – после бога, разумеется, – ну кто?

– Патриарх Николай Мистик, – сказал Рулав. Это была лихая шутка. Все трое на секунду представили, должно быть, одну и ту же сцену…

…Год назад василевс, Лев VI, женился по четвертому разу. Николай Мистик, константинопольский патриарх, разрешения на этот брак не давал. Лев, не желая терять время в уговорах, взял и обвенчался самовольно. Дальше началась преглупейшая история.

По церковным праздникам Лев со свитой отправлялся в святую Софию. Хозяином в святой Софии был Николай Мистик. Он встречал Льва на ступенях.

– Я иду в церковь, – изрекал гордый Лев.

– Я запрещаю, – отрезал Мистик.

– Я должен пройти.

– Я не пущу, – продолжал патриарх.

Члены императорского совета – синклитики – еле сдерживались, чтобы не подталкивать кулаками правителя империи. Если бы не этикет, они уперлись бы руками в Льва и как тараном прошибли им стену гордых попов. Ведь тогда и они, синклитики, оказались бы наконец на своих привилегированных местах в святой Софии.

– Отстрани его царственной дланью, – советовал один синклитик.

– Поставь его на место, – подсказывал другой.

Но Лев не представлял себя затевающим возню с Николаем. Каждый кулак Мистика был величиной с голову царственного многолюбца. Не то чтобы Лев опасался за целостность своей головы – Николай был властным патриархом, но не был безумцем. Просто он был стоек там, где управлял. Он не двинулся бы с места, а Лев бы выглядел смешно, упираясь в эту колонну.

Василевс медленно отступал на полшага и топал пурпурным сапожком. (Пурпур был цвет василевса. Ныне такого цвета в природе нет. Нет уже тех трав и минералов, из которых получали настоящую пурпурную краску…) Полубожественный сапожок без особого стука опускался на ступень. Здесь было чисто выметено, так что и столб пыли не застилал фигуру Мистика. Патриарх смиренно глядел поверх головы Льва VI и начинал так цитировать священные тексты, что слушателям становилось неудобно за императора, больно за жалкую человеческую природу и слегка страшновато за сохранность мира. От ветхозаветных строчек шел ощутимый запах гражданских столкновений.

Лев VI заливался слезами и поворачивал назад. Так случалось каждый церковный праздник, а их немало в году, пока всем не надоело. Несколько месяцев назад по приказу василевса патриарх был тихо арестован и отвезен на другую сторону Босфора, в монастырь. Исполнял этериарх. Стражники-варяги помогали.

– Николай сегодня прислал отречение. Так что он уже не патриарх. – По глазам стражников их начальник понял, что для них это новость. Впрочем, не самая интересная. – Но вернемся к вопросу: кто самый бдительный после бога? – сказал он, подражая тону бывшего патриарха-проповедника. – Самый бдительный, конечно, василевс, – докончил он скороговоркой на шепоте. – По всему видно, что ты умеешь шутить, – сказал он Рулаву, подцепив пальцем одну из его серебряных пряжек. – И сегодня вам предстоит отличиться в ловкой шутке.

Варяги настороженно наклонились к этериарху. Они знали: шутки в их службе – тонкая работа. Дворец – это дворец…

– Отречение Мистика – победа василевса. Это вам понятно. Но после побед глупцы и простаки успокаиваются и только веселятся, а мудрый настораживается: что-то будет дальше, все ли крепко, все ли в порядке?.. – Этериарх говорил как по писаному, словно проповедь читал, но только говорил быстро и, в общем-то, не очень серьезным тоном. – Итак, – голос его стал совсем тихим и резким, – мудрый правитель, одержав победу, выходит проверить, на постах ли его воины, зорко ли следят. И самых зорких ждет поощрение… Если кто-то будет ходить около дворца, арестовывать немедленно, кем бы он ни казался, и вести ко мне!

Это был приказ. Стражники показали, что все поняли. Этериарх забрал у Гуннара свой фонарь и побежал, прикрывая свет рукой, во дворец. Он исчез быстро.

Стражники знали о подозрительности василевса, слышали о том, что правитель вроде бы иногда тайно ходит – проверяет караулы дворца. И все-таки, как видно, сегодня предстояло арестовать самого василевса, если он, закутанный в плащ, будет проходить где-то рядом…

Нет ли здесь чего, кроме игры в бдительность? Не заговор ли? Что, если они действительно приведут Рожденного в Пурпуре к этериарху? Ну не будет ли там, скажем, еще десяток воинов с мечами, с кинжалами? И если этериарх увидит, что Гуннар и Рулав, арестовавшие василевса, собираются его охранять, не прикажет ли он зарезать их?.. Все это может быть. Перевороты у ромеев – дело обиходное.

– Я придумал, – сказал Гуннар, – как еще сильнее пошутить. Если мы кого-нибудь арестуем, то, вводя во дворец, крикнем себе на помощь в сопровождение еще десяток наших. Ведь, может быть, мы очень хитрого и важного злоумышленника остановили?

Рулав понял сразу. Но мысль о такой сильной шутке хоть и успокоила его, но совсем не веселила.

Он был угрюм и сосредоточен.

Гунар же, напротив, уже хотел, чтобы так и было. Они арестуют василевса. С десятком-полутора других варягов войдут к этериарху; те по дороге уже узнают от них, что происходит. А когда этериарх потребует отдать преступника и уйти, то… Ну, не стоит все предсказывать в точности, до мелочей, но понятно, что дело решится мечами, и те, кто защитит василевса от покушения, будут славно награждены. Да уж не станет ли Гуннар сам этериархом – пусть не сразу, со временем? «Приобретешь только то, что завоюешь этим мечом», как говорят у него на родине.

О дворце василевса

(из записок неизвестного)

1. Дворец построен для василевса, но в нем живут тысячи человек. Василевс не может быть один.

2. Тот, кто входит во дворец без разрешения, попадает совсем в другое место.

3. Во дворце есть комнаты и коридоры и плиты в полу трех статей:

для всех, кто имеет право находиться во дворце,

для высших,

только для василевса.

4. Тот, кто вошел во дворец по специальному разрешению, а выходит без разрешения, тоже куда-то пропадает.

5. О хождении гостей по дворцу:

если ты не посланник иной страны и не поставщик двора, то тысячу раз подумай, стоит ли тебе добиваться пропуска туда;

ни шагу не ступай во дворце без сопровождающего – можно потеряться и никогда не найтись;

идя с сопровождающими, не надейся понять, куда тебя ведут;

вообще все время помни, где ты находишься.

Показания Абу Халиба, арестованного стражниками-варягами ночью на площади Августа

– Я путешествую с ученой целью…

«Я знаю одну ученую цель – шпионаж», – подумал этериарх.

– …Явился я из Трапезунда. Солнце двигалось с востока на запад, отражалось в морской воде и показывало кораблю, на котором я плыл, дорогу в Константинополь.

– Если ты так любишь солнце, что делал ночью на площади?

– Я никогда не покидаю город, не посмотрев его ночью. Если у монеты есть две стороны, надо посмотреть на ту и на другую, прежде чем принять ее. У каждого города две стороны: день и ночь.

– Константинополь не монета. Зачем ты шел ко дворцу?

– Я поднялся от Золотого Рога к площади Тавра и пошел вверх по улице Меси.

– Разве тебе не известно, что тот, кто прикидывается дураком, на самом деле хитрец? Мне это известно.

– Кроме умных, дураков и хитрецов, в мире есть еще ученые и поэты, – смиренно сказал Абу Халиб.

– В мире существуют меч и веревка, – очень внятно и зло сказал этериарх, наклонившись в сторону арестованного и пристукнув ладонью по спинке черной резной скамьи. – И только для особо отличившихся существует в мире яд! Понятно?

Абу Халиб не стал спорить. Перечисленные вещи действительно существовали в мире.

Этериарх злился. В сущности, ему этот перс был ни к чему. Совсем лишний перс. Может, он и шпион. Но шпионов в Константинополе пусть отлавливает эпарх, начальник города, пусть стережет городская стража. Все равно не переловить.

Этериарх ждал василевса, а ему привели странствующего перса. Руки сложены – рукав в рукав. Голос спокойный, а глаза быстрые. Соображая, какой бы вопрос ему задать, смеривая невысокий рост и худощавую фигуру Абу Халиба, этериарх вдруг ощутил нехороший холодок внутри: уж не переодетый ли это василевс, у Льва тоже смуглое круглощекое лицо… Это, конечно, было наваждение – от долгого бессонного ожидания. Этериарх был уверен в своем предчувствии, что василевс пойдет сегодня проверять тайком караулы, и не хотел упустить случай. Но что было бы, если б он и вправду не узнал его под восточным халатом, под краской, изменившей черты лица?.. Этериарх передвинул свечи на столе – ближе к арестованному… Как бы понял василевс рассуждения этериарха о яде для избранных? Он ведь самый бдительный, василевс. Или, вернее сказать, самый подозрительный…

Чтобы отрешиться от этих мыслей, этериарх брякнул неожиданно:

– Ты был в Галате?

На первый взгляд вопрос не без умысла: узнать, насколько подробно изучил недавний приезжий окрестности города. А Галата – селение напротив Константинополя, у самого входа в гавань Золотой Рог, – место стратегическое.

– Я был в Галате, – ответил тихо Абу Халиб.

– Да?

– Ведь там есть мечеть, – закончил Абу Халиб.

– Ах, да! – хлопнул себя по лбу этериарх, совершенно не стесняясь показать свою неловкость перед арестованным. Ему было уже не важно. – Проводите его вон отсюда, – сказал он стражникам.

Перс поднял с пола свою маленькую лампу.

– Я возьму свою вещь? – спросил Абу Халиб и показал пальцем на стол, где лежал отобранный при аресте кинжал голубоватой стали, четыре рубина на узкой золоченой рукоятке.

– А штраф за прогулки ночью у дворца надо платить? – усмехнулся этериарх.

– Я заплачу деньгами.

– Ты что же – богат?

– Я приторговываю, чтобы не быть стесненным в дороге. Сейчас у меня есть деньги.

– Возьмите, – указал этериарх стражникам на кинжал, – и отдайте ему тогда, когда отведете подальше от дворца.

Абу Халиб подумал, что, наверное, зря напомнил о своем оружии. Приказ стражникам звучал двусмысленно: отведут подальше, возвратят кинжал – под ребро. А потом, вытерев об полу халата Абу Халиба… интересно – себе возьмут или принесут начальнику? Путешественник стоял, соображая, не отдать ли кинжал сразу и без последствий? Они в чем-то подозревают его, Абу Халиба. А подозревая, могут зарезать. «Нелечимую рану мечом резать подобает», – вспомнил Абу Халиб заповедь первого императора ромеев Константина. Его передернуло.

– …К этериарху! К этериарху! – послышались крики за дверями.

Двери распахнулись, качнулось пламя свечей, и серебряные световые зайцы заплясали в воздухе от множества пряжек и мечей варяжской стражи. Несколько фонарей качались, поднятые над головами. Идущие впереди Гуннар и Рулав расступились. Перед вскочившим со скамьи этериархом оказался человек в длинном плаще, ростом и сложением с Абу Халиба. Человек отер шелковой полой лицо, и на ткани отпечатались густые полосы черной и желтой краски. Арестованный захохотал. Этериарх склонился в поклоне василевсу.

– Я с удовлетворением вижу: не один я бодрствую в моей столице, – смеялся Лев.

Гуннар сразу же заметил, что в комнате этериарха все спокойно. Кроме их начальника, двух дежурных у дверей и арестованного недавно перса, – никого и ничего. За парчовыми портьерами пусто, засады нет. Значит, заговора не было.

Гуннар увидел кинжал на столе.

– Чей? – шепотом спросил он у дежурных стражников.

Стражники повалили араба на колени перед василевсом.

– Его, – ответил один из них, ткнув пальцем в спину Абу Халиба.

Абу Халиб знал язык варягов, но не понял, о чем была речь. Но, кажется, уже понял, что в комнату к этериарху тем же путем, что и он, Абу Халиб, попал сам василевс.

– Кто это? – заинтересовался Лев, показав на спину, в которую один из стражников только что ткнул пальцем.

– Арестованный владелец вот этой вещицы, – ответил этериарх.

Лев рассматривал поданные ему рубины. Кивнул в сторону перса:

– Где вы его взяли?

– На площади Августа. Гулял. Шпион, прикидывающийся поэтом.

– Ты пишешь стихи? – спросил Лев Абу Халиба. Сам-то василевс был сочинителем, все это знали. Похоже, он решил устроить проверку.

– Позволь, государь, показать тебе поэзию, скрытую в этой вещи, – попросил перс. И протянул руку за кинжалом.

Наступила тягучая тишина. Масляные огни, рвущиеся от прерывистого дыхания людей, постепенно стали совсем ровными, вытянулись по вертикалям.

– Пусть покажет! – Лев передал кинжал этериарху.

Начальник стражи подошел к Абу Халибу так, чтобы не повернуться к василевсу совсем спиной, но чтобы загородить государя от перса. Стражники нависли над Абу Халибом.

Абу Халиб, стоя на коленях, взял свой кинжал правой рукой за лезвие, острием к груди, а пальцами левой руки – за рукоятку. Он словно пересчитывал на ней рубины, и тут рукоять постепенно стала отдаляться от груди Абу Халиба, а конец лезвия оставался на месте. Клинок вытягивался: щелкнув раз и другой, он оказался втрое длиннее прежнего, но одинаково остр по всей длине. Переходы от одной трети клинка к другой были едва различимы. На потайной части выдвижного лезвия змеились письмена – арабская вязь, похожая на смерч из знаков препинания.

– Вот здесь я ношу свои мысли. – Абу Халиб отдал кинжал этериарху. Тот, подзадержав у себя в руках, передал кинжал Льву.

– Затейная вещица, – хмыкнул василевс.

– Слепой мастер, наверное, делал, – прошептал Гуннар.

– Ты его знаешь? – удивился Абу Халиб.

Гуннар пожал плечами:

– Самое хитрое оружие обычно делают слепые мастера.

– Откуда кинжал? – проговорил Лев.

– Из Антиохии, государь.

– Прочти, что на нем написано.

– По-арабски?

– Переведи сразу на язык ромеев.

– Здесь высечена только одна строка. Я прочту все целиком:

«Если в мире однажды заговорят

Все вещи, одна за другою подряд.

Не узнаешь ты больше, чем знать раньше мог, —

Все солгут, скажет правду только клинок.

Соврет саксаул, потому что коряв,

Халат – потому что потерт и дыряв,

Ковер – потому что красив и богат,

Но скажет правду булат.

Кубок соврет – он выпит до дна,

Кувшин – потому что в нем много вина,

Обманет пустой и тугой кошелек,

Но скажет правду клинок».

– Теперь скажи это по-армянски. – Отец Льва был армянин.

Абу Халиб перевел. Стихи остались стихами.

– Теперь на языке моих варягов.

Абу Халиб сказал, причем так, как принято у скандинавских скальдов, – слово в стихах заменялось двумя-тремя: например, «кошелек» он назвал «желудок для золотых лепешек», а «кубок» – «кошелек вина»…

По варягам было видно: перевод им понравился.

– Похоже, что ты не шпион, прикидывающийся поэтом, а поэт, прикидывающийся шпионом, – сказал Лев.

Половина свечей погасла от хохота (василевс пошутил!)…

– Я куплю… эти стихи. – Лев покачивал кинжал, держа его пальцами за самый конец клинка.

– Я был бы счастлив подарить… – хрипнул перс.

Лев недоуменно поднял глаза на этериарха.

– Василевс сказал: куплю, – твердо и тихо изрек тот.

– Цену назначит Мраморная Рука, – добавил Лев и повернулся к выходу. Этериарх – за ним, сопроводить до постов первого пояса внутренней стражи.

Еще одно происшествие той же ночи

Украли статую с ипподрома. Это случалось то каждый месяц, то вдруг следовал перерыв на полгода, даже на год, и опять начинали таскать, даже чаще прежнего. Статуи находили всегда: они были очень большие, а в Городе было много платных глаз. Воры были не так заметны, как статуи, выследить их было труднее, и отчаянные ночные кражи продолжались.

Полнеющий краснолицый начальник Города – эпарх – привык к этим пропажам. «Вор, стремящийся украсть солнце… Может быть, его сын будет великим полководцем?» – шутил эпарх. «Хуже, если бы воровали живых людей, но столь же высоких», – глубокомысленно ронял он на пиру. «Смотрите, как бы они не украли Золотой Рог», – издевался он над городской стражей.

Но временами собственные шутки переставали веселить эпарха. Ипподром – в самом центре города, возле дворца и святой Софии. «Хватайте всех, кто вчера надорвал себе живот!» – кричал ополоумевший эпарх. Он становился мрачным. Говорил, что надо приковывать на ночь к каждой статуе по три человека из стражи. Грозился сам спать на ипподроме.

Потом статую находили, ставили на место. Являлся эпарх. Задрав голову, тяжело дыша, смотрел на бронзовое лицо, спрашивал: «Ну, будешь еще бегать, порождение Гомера?», подходил поближе и тихо говорил: «Чушка бронзовая. На что тебя переплавить?» Напугав так произведение античного искусства, он уходил.

В эту ночь с ипподрома унесли Елену Прекрасную из зеленого эфесского мрамора. «Все течет, как говорил Гераклит, земляк этой статуи», – проворчал эпарх. Согласно его приказу о таких случаях ему сразу же докладывали. «Почему они никогда не унесут Гермеса – покровителя воров?» Но в голосе эпарха не было ни ехидства, ни философической усмешки. Он был осунувшийся и скучный. «Запереть вход в гавань! – заорал он свистящим со сна голосом. – Запереть до тех пор, пока не найдется эта мраморная языческая девка!» Теперь он повеселел, на лице выступил румянец.

Это была шальная выходка: Золотой Рог запирался только в случае военной опасности. Зачем нагонять страху на Город? Вряд ли, если принять меры, статуя могла бы незаметно уплыть на корабле. Дикая шутка – запереть залив. Купцы будут протестовать. Конечно, быстрее донесут на воров, если что узнают. И никто не решится купить краденую. Но все-таки… никого не выпускать! И не впускать…

Эпарх уже хотел крикнуть слугам, чтобы вернули стражника, который помчался с приказом эпарха. Но… крякнул, потер раскрасневшуюся шею и широкими шагами отправился в свою роскошную постель. До завтра.

Пусть пока поволнуются, запертые.

Он спал сладко, с удовольствием.

Из Галаты потянулись вслед за лодками цепи – к башне морской стены Константинополя. Говорят, нельзя видеть след корабля в воде – здесь он был виден, железный. Цепи протянулись, хрустнули замки в каменной утробе башни. Золотой Рог был отрезан от Босфора.

Кто бы мог подумать, что уже завтра в Городе заговорят о поступке эпарха как о чудесном предвидении…

О предположениях

1. То, что случилось сегодня, не может повториться завтра.

2. Когда сегодня станет вчера, ты поймешь его иначе.

3. То, что случится завтра, начинается сегодня.

4. Не спрашивай у завтра, где оно было вчера.

Ночные бдения

Абу Халиба оставили во дворце до утра. Его отвели спать в служебное помещение, которое находилось девятью ступенями ниже первого этажа и под хорошим присмотром. Утром этериарх должен был пойти с Абу Халибом к Мраморной Руке. Та назначит цену за кинжал, Абу Халибу выдадут деньги и отпустят на все четыре стороны. Так можно было предполагать. Абу Халиб погасил свечу, он лежал на скамье и не спал.

Абу Халиб не мог думать ни о чем, кроме событий этой ночи. Только что он пережил ряд превращений.

Из путешественника стал арестованным. Затем из одной опасности – быть заключенным по подозрению в темницу, перешел во власть другой опасности – быть зарезанным. Но, не сходя с места, а только повалившись на пол, попал с допроса у этериарха на аудиенцию к василевсу. И тут превратился из шпиона в поэта. Что сделалось с ним дальше? Он уже как будто не арестованный. Но еще не свободный. Из поэта он превратился… в торговца! Да, он теперь торговец редким оружием. Наверное, если бы кто-то явился с такой именно целью ко дворцу, то его поместили бы – если бы впустили вообще – в эту же комнату. И он пребывал бы под присмотром до окончания торга.

Несколько превращений претерпел и кинжал. Из любимого оружия Абу Халиба стал угрозой его жизни. А затем – спасителем. Это чудесный кинжал. Не потому, что с секретом. Между ним и Абу Халибом существует, видимо, тесная связь. Может быть, сходство. Как и Абу Халиб, кинжал в эту ночь путешествует, почти не меняя места, но постоянно превращаясь. Был собственностью, стал предметом спора, теперь – товар. Два превращения подряд. А сколько раз менял кожу за это же время Абу Халиб? Арестованный, заложник собственного кинжала, неизвестный гость василевса, поэт, торговец. 5 превращений на человека и 2 – на кинжал. Но миром, Абу Халиб в это верил, правят числа 7 и 4. Значит, прежде чем приключение завершится, Абу Халибу и кинжалу предстоит еще по два превращения?

Подсчет удивил Абу Халиба. Чтобы круг приключения замкнулся, достаточно было еще по одному превращению на человека и на вещь. Завтра кинжал будет куплен василевсом. Из товара он станет собственностью, то есть вернется в начальное состояние. Абу Халиб же, сразу после этого превращения кинжала, хотел вернуться в свое первое состояние – стать путешественником (выполнив как можно быстрее две важные заповеди хождения по миру: купить новое оружие взамен утерянного и не задерживаться в чужом городе).

Но тогда будет только 6 и 3 превращения. Абу Халиб проверил свой счет и убедился, что он точен. Значит, прежде чем кинжал станет собственностью василевса, а Абу Халиб – путешественником, случится еще что-то? Что же еще такое может произойти?

Кем станет завтра торговец Абу Халиб? Сможет ли он догадаться, ведь предыдущее было так неожиданно и удивительно. Не проще ли сообразить, чем станет кинжал? Чем он еще может быть? Собственность, предмет спора, товар…

Абу Халиб встал со скамьи, и вытканные на матерчатых обоях темные круги из лепестков, которые он давно уже различал в темноте, стали медленно вращаться в его глазах. Кинжал мог стать оружием! Чем же еще?.. А кем же тогда станет Абу Халиб… Свидетелем?..

Завтра он и этериарх пойдут к Мраморной Руке. Этериарх понесет кинжал с собой – Мраморная Рука должна видеть товар. Кого может заколоть начальник стражи?.. По дороге? На площади? По дороге назад? Во дворце, где Абу Халибу будут в это время отсчитывать деньги?

У бывалого странника закружилось в голове.

И здесь мы оставим его наедине с бессонницей. Только что Абу Халиб сбился с верного пути в расчетах и не сможет подойти к истине ближе, чем подошел. Он не знал: наутро случится такое, что этериарх не пойдет с ним к Мраморной Руке. А как мог подумать Абу Халиб, что этериарх не выполнит наказ василевса?

Но принцип рассуждений у Абу Халиба верный. Дело, конечно, не в числах 4 и 7, вы понимаете. История с путешественником и кинжалом в эту ночь закрутилась так лихо, что вряд ли могла окончиться просто и скоро. Это чувствовал и ученый перс. А для предсказаний будущего у мира всегда хватало разных формул.

Данные византийской разведки о князе Олеге на 907 год

«Через купцов, мореходов, а также через Херсонес известно:

Олег правит в городе Киеве около тридцати лет. Он никогда не платил дани хазарам и печенегам, но почти вся Русь – данница Олега. Он язычник, не женат по христианскому закону. Ни одна из женщин не имела и не имеет на него влияния, которое могло бы представлять интерес.

Олег воспитывает наследника киевского престола Игоря, по-видимому, своего дальнего родственника.

Самое большое внимание Олег уделяет строительству и торговле с иными землями. Авторитет Олега в глазах Руси силен и постоянен. Происхождение такого авторитета остается для нас не очень ясным.

Через варягов, служивших в Киеве, известно:

Три страсти Олега – ставить города и укреплять Киев; забота о новом и дорогом снаряжении дружины; упрощение обычаев правления. Ловко пресекает споры, многое решает сам.

Ближние воеводы Олега – Велмуд и Стемид. Они появились в Киеве вместе с князем. Оба нехристи. Велмуд, как говорят, похож на большую серую сову. Подозрителен. Настойчив в переговорах. В последние годы не раз сносился с печенегами. Стемид похож на медведя. В его заботах – княжеская охота, веселье князя и дружины, занимается книжниками, собирает сведения о иных странах.

Любит представляться незлобивым, прощает мелкие нарушения данникам Киева. Оба опытны в войне и походах; осторожны, бережливы, их действия неожиданны.

В войске совсем не развивается кавалерия. Предполагают, причина та, что князь Олег и его воеводы очень велики ростом и считают коней неподходящими для русских воинов».

Приписка другой рукой: «Не много. Составитель похож на мышь, он может отгрызать только малые кусочки по краям».

Еще ниже добавлено третьей рукой:

«Дополнено по данным Ипсилона и Омеги:

Князь Олег никогда не был в землях Ромеи. И в Херсонесской феме не был, и в иных климатах империи. Велмуд (или Велемуд) и Стемид (или Стратемид) бывали не раз в Константинополе как богатые русские купцы.

В прошлом году, когда на базаре ромеи убили пятерых купцов-славян, воеводы Олега, по нашим данным, не выезжали из Руси».

Той же рукой:

«В этом году караван купцов из Руси в Город не приходил».

Памятка славянского воина

Слон у арабов, яд у аваров, конь у хазар, терновник у булгар,[1] корабль у варягов, панцирь у фрягов.[2] Сам у славян.

Об оружии

Копье начинается с острия, меч с рукояти, стрела с тетивы, нож из сапога.

Копье летит, меч падает, нож скачет.

Щит встречает, стрела догоняет, лук посылает.

О копье. Копье летит в солнце. Ломается, но не гнется.

О мече. Меч – продолжение руки. Тяжелому мечу потребна легкая рука. Легкому мечу – рука тяжелая.

О щите. Копье пробьет щит и увязнет, меч разрубит и застрянет.

О стреле. Стрела летит куда пошлют и чуть в сторону. Стрела с ядом, как дождь с градом.

О ноже. Нож сказал – все сказали. Нож говорит последним.

О крепости, об осаде

Ворота заперты с обеих сторон. Одни не войдут, другие не выйдут.

Не достать мечом, достать калачом.

Дождь мочит осаду и поит засаду.

Стрела из города вылетит – никого не убьет. Гонец выскочит – погибель придет.

Воин теряет голову, князь теряет воина, дружина теряет товарища.

В Босфоре

Рог и бубен – соловьи дружинные – молчали до Босфора. Но когда с башни Христа забил барабан тревоги, они откликнулись. Перед тем как барабан забил – с задних лодий этого видно не было, – два первых корабля славян побились своими надстроенными бортами о цепи. Несколько обломков понесло течением в сторону морских стен, они путались между других лодий, становилось тесно.

Стратимир вскочил, жестом приказал своей лодье приблизиться к цепям, еще не верил. Убедился. Что-то заговорил, понять было невозможно – начинал одно слово, бросал, говорил другое, замолкал… Обхватил голову руками, сел.

Подошла лодья с князем и Велемудром. Стратимир, как немой, показывал, мыча, в пустопорожние волны…

– Не пройти, князь, – сказал Велемудр. – Я это дело знаю. Все побьемся.

– Стойте! – крикнул Стратимир, увидев, что другие лодьи подходят к цепям. – Стойте!

Стоять было трудно. Подворачивали паруса, но все равно несло сильно. Начали отгребать веслами назад, чтобы удержаться.

Велемудр подал князю копье – бросить, по обычаю, в сторону города, начать войну.

«Старый законник, – подумал Олег. – Такое дело, а он все помнит. У самого руки трясутся».

Взял копье, поднял его высоко. Они стояли во весь свой рост, лодья, удерживаемая на месте, качалась, чуть не опрокидывалась. Большой парус хлопнул раз, другой. Олег выждал, чтобы побольше людей с других лодей видели, что он держит копье. Глянул в темную прозрачную воду. Ловко воткнул копье основанием в звено цепи. Рука почувствовала через древко цепь могутную. Отнял руку, и копье, скосившись немного, осталось стоять – на две трети длины над водой. Красные лоскуты змеились из-под наконечника, вытянулись в одну сторону. Копье поднималось и опускалось на волнах.

Вуколеон

«Он что, всю Русь привел жить здесь вместо меня?» – Василевс стоял на башне Вуколеонского дворца. Дворец примыкал к морским стенам. Видимость была как нельзя лучше. Хоть ложкой черпай эти сотни лодий. И нельзя закрыть глаза, открыть снова – и чтобы ничего этого не было!..

Василевса разбудили. С приличной медленностью он проехал расстояние от Большого дворца к Вуколеонскому. Быстрее поднимался по лестницам. Почти выбежал на галерею – по дороге наверх, через окошки-бойницы краем глаза он уже угадывал, что должен увидеть…

Сырой ветер оставлял влажной шелковую одежду василевса. Его начало знобить. Он принял поданный парчовый плащ на плечи. И хрипло кашлянул, прежде чем сказал:

– Это все-таки или сон… или заговор!

Паракимомен, хранитель императорских покоев, евнух-араб Самона – одно из осведомленнейших лиц в империи – ответил:

– Это варвары, – и на его тонком румяном лице проступила серая краска растерянности.

– Всех ко мне, – сказал василевс.

Самона понял, кого всех, и отдал распоряжение.

Волны Пропонтиды

– На каком языке они кричат? – спросил юноша в одной из лодий. Здесь большинству все внове; молодые воины из северных колючих лесов, подобранные на одну лодью по разной умелости, и несколько наставников.

– На языке страха, – ответил детина – сросшиеся брови, купец средней руки из Чернигова.

Другой, белобородый новгородец, бывалый старик, который одним тем, что сел в лодью неопытных мореходов, оказывал им честь и великое доверие, решил объяснить подробнее:

– Они призывают своего бога. Показывают рукой крест. – Старик тонко улыбнулся, понимая, что ромеям пока больше ничего не остается.

Здоровяк черниговский перестал смотреть на стены со стиснутыми зубами – сдерживаемой боевой яростью. Повернувшись к воинам, стал объяснять, словно услышал невысказанное распоряжение старшего.

– Крест они показывают. Крест – такая мачта, – сказал он, – к которой прибили ихнего бога…

Он вскинул в руке меч. Держа за клинок, стал показывать на крестовины, как прибивали:

– Так левую руку, так – правую, здесь – ноги…

– Он что – человек был? – не понял круглолицый рыжий вятич. Чтобы спросить, он просунул голову под парусом.

– Был человек. Пока не прибили, – ответил черниговец в сторону паруса.

– Его в Царьграде прибили? – спросил юноша – тот, что начал разговор, меткий лучник, чудской охотник. Наверное, он увидел золотые кресты над церковью святой Ирины.

– Здесь? Не-ет, это давно было… – Черниговский купец сдвинул брови, соображая, был ли тогда Константинополь и где это они действительно обошлись так странно со своим богом.

– Не здесь, – сухо сказал всезнающий новгородец. – Там, – он уверенно махнул рукой куда-то за Пропонтиду. – Где много песка и света, а ума мало.

– Они грозят или мира хотят? – спросил кто-то сидевший впереди, не оборачиваясь.

– Они хотят, чтобы мы утонули. – Черниговец вернулся в прежнее молчаливо-боевое состояние.

– Мира они будут просить. Позже. И не так. – Новгородец, казалось, перебирал в памяти события многих лет, чтобы выпытать будущее. – Но и грозить они еще не начали, – он смотрел на стены и словно взвешивал каждого ромея, каждого иноземца из городского войска, каждую башню в стене, каждый камень. И вправду, потрясания оружием на стенах пока не было заметно.

Далеко впереди Стратимир окликнул со своей лодьи Велемудра:

– Воевода! На вуколеонской башне цветок пурпуровый!

Велемудр был рядом с князем и поэтому, соблюдая степенность, не поднял вверх головы, а только глаза.

– Да, – сказал он Олегу. – Царь Лев уже здесь.

Стратимир же встал, расправился и крикнул в сторону башни:

– Держись крепче – ветром сдует!

Лодьи качнулись от хохота. Да, была бы потеха, если бы Льва сейчас понесло над Пропонтидой.

Утро

Говорят, что через Город пробежала Мраморная Крыса. Говорят, она живет обычно в Мраморной башне – угловой между морскими стенами и стеной Феодосия. С Мраморной башни в одну сторону посмотришь – прибой Пропонтиды, в другую – ров с водой. Крыса бежала из башни в Город, пронеслась через него.

Говорят, она проскользнула у Вуколеонского дворца. Варяг из конвоя императора, мерно ходивший перед Вуколеоном, отпрянул назад так резко, что длинный его меч, висевший на поясе, застрял острием меж камней мостовой. Стражник схватился за рукоять меча, выдернул его. Потом медленно обеими ладонями пригладил волосы назад, словно проверяя себя…

Говорят, эта крыса, серого с черными крапинами мрамора, проскочила по Амастрианской площади. Здесь всегда торговали конями. В это утро был спрос на боевых коней. Говорят, лошади взвизгнули, выбив искры и пыль копытами, метнулись в стороны от невидимой тропы – там, где пробежала Мраморная Крыса. Говорят, что известный конный эксперт-оценщик – вофр, зарегистрированный у эпарха под девятым номером, – одноглазый маленький Филоктет сам стоял на дороге Крысы, видел ее тупую морду с разводами. Он подпрыгнул высоко, как заезжий мим-акробат с Запада, и, говорят, несколько секунд висел в воздухе. Опустившись на упругие ноги, он тут же отскочил от этого места. Он говорил: Крыса худа и отчаянно зла, зубы ее необычно плоские и острые. Он не мог работать целый час, оглядывался, шаря глазами понизу. Так без дела шатался по площади, пока молодая арабская кобылка, не выдержав его нервного прохода мимо, чуть не прикончила девятого вофра копытами. Лошадиный мир Филоктет знал лучше собственного голоса, он затылком почувствовал опасность и упал на землю, когда обе задние ноги кобылки подбросились в воздухе – там, где он только что стоял. Встав с земли, он сделал круг, подошел к арабской молодке и, глядя ей в круглые кокетливые глаза, поцокал языком.

Доместик – командир третьей тагмы столицы, покупавший себе эту лошадь для приближающихся дел, – после того что сейчас случилось, сомневался, ходил возле.

– Лошадь для спокойного человека, отлитого из бронзы, – сказал ему Филоктет. – Лучшего седока ей не найти.

Доместик – лысеющий, с выветренными чертами лица, с тяжелой подагрической походкой – понимал: лесть такого знатока, как вофр девятый, кое-чего стоит. И в отношении доместика, и в отношении лошади.

– Одиннадцать номисм, – твердо сказал цену Филоктет.

Старейшина – арбитр вофров – уже стоял за их спинами. Он вымеривал, выценивал глазами лошадь, но ничего не мог прибавить к сказанному. Одиннадцать номисм. Да. Цена почти максимальная на Амастрианской площади. Продавец кобылки, который думал о несчастном дне, о том, что репутация арабской красотки загублена ее прытью – а чего еще ждать в такой судный для Города день? – смотрел теперь на Филоктета с восхищением. Одиннадцать номисм! Он верил, что пойди они сейчас к главному оценщику города – Мраморной Руке, и та дала бы за кобылку ровно столько же. И тут ему вспомнилась – как неуместно! – Мраморная Крыса, которая только что…

Крыса напугала полгорода.

А одна женщина, спешившая к дальним причалам Золотого Рога увидеть, так ли грозна опасность, о которой уже кричали все, чуть не наступила на нее, на бежавшую Мраморную Крысу, поскользнулась и вскоре умерла тут же посреди улицы от разрыва сердца.

Говорят, что на рыбных причалах Золотого Рога сам эпарх видел, как эта огромная крыса, длиной в половину человеческой руки, с хвостом еще более длинным, прыгнула с пристани в воду. Вздрогнули рыбачьи баркасы на волне. Эпарх отвернулся и сделал вид, что ничего не было. Но кругом было достаточно глаз.

Эпарх лично прибыл на причалы – увидеть, сколько рыбы получит Город в этот день, когда славяне смели ночную ловлю, когда причалы под морскими стенами оказались закрыты. Он пришел упредить малейшее взвинчивание цен. Все уже знали – началась тяжелая осада. И Мраморная Крыса, бежавшая из Города, говорила это лучше всех. Она словно нарочно показалась эпарху в последнем своем прыжке.

Закончив дела на причале, эпарх с небольшой свитой поскакал к Вуколеону. Он помчался на белом коне по периметру Города – вдоль Золотого Рога, потом мимо морских стен. Чтобы видеть и слышать, как реагируют ромеи на славянский флот.

– Это мираж! Не верьте! Это мираж! – закричал человек в богатой одежде. Как золотой шарик, он скатился внутрь города со стены и скрылся из вида эпарха…

Он бежал к улице Меси, по ней – к Золотым Воротам. Смугло-румяный, плотный, как вылепленный римскими скульпторами мускул, богатый византийский купец Бакуриани. «Мираж!» – выдыхал он без голоса.

…Когда-то в одной из великих пустынь мира, на тропе, далекой от поселений, его караван остановился: они увидели впереди горящий город. Несколько часов стоял караван и смотрел, как увеличиваются проломы в стенах, как наседают штурмующие, как пламя, угасая и превращаясь в черный дым в одном месте, вскидывается в другом… Люди и животные в караване молчали, но слышались летающие по пустыне стоны и скуление. Потом все исчезло. Караван пошел дальше. Через неделю пути они узнали, какой видели город – он находился далеко в стороне, – кем он был взят и разрушен.

Посмотрев сегодня на Босфор, купец решил, что миражи стали преследовать его. Он бежал оглушенный, в заботе о своем рассудке. Его остановили уже у стены Константина. Город был закрыт.

Бакуриани сел на землю тут же, у одного из постов константинопольского гарнизона. Он посмотрел перед собой: экипировка человека, стоящего напротив, была ему знакома. Желтая, китайской работы ткань с немалым содержанием шелка – на плечах. Сабля – она была в ножнах, но купец знал, что клинок – «красного» исфаганского булата. Перстень с египетским изумрудом. Все это, несомненно, были его, Бакуриани, поставки, и они как бы отмечали его жизнь поэтапно: когда он торговал шелковыми одеждами, когда покупал для Города иранские клинки, когда перешел в корпорацию аргиропратов, посвятив себя торговле драгоценностями. Он помнил этих большеголовых синих птиц на ткани и форму сабли, а такой величины изумруды – наперечет в Городе, он знал их. Бакуриани отдал себе отчет, что действительно все эти вещи помнит, но, почему они собрались здесь вместе, понять не мог. Он закрыл глаза. Прямо держа спину и чуть качаясь, задремал. Он выдохся и восстанавливал силы.

Человек с изумрудным перстнем медленно подошел к нему. То был доместик третьей тагмы, вернувшийся с Амастрианского рынка к своим постам. Он был солидным и верным клиентом Бакуриани. Они знали друг друга лет двадцать. Доместик сожалеюще посмотрел на купца: если такие люди, торговая опора Ромеи… Но Бакуриани уже успокаивался. Он только проскулил во сне.

…От всеобщего шока и, надо полагать, от скорого взятия Города константинопольцев спасло ночное безумство эпарха: Золотой Рог все-таки был заперт. Барабан с башни Христа и теперь еще продолжал стучать – словно без него не видно, что делается. Но барабанщика можно понять: он глушил свой страх.

Вуколеон

(продолжение)

– Откуда они взялись? – спросил василевс требовательно у слегка наклонившего голову изящного человека в шелках – то был Фома, логофет дрома, он ведал иностранными делами и не только ими.

– Славяне могли пройти сюда только невидимыми, – тихо сказал логофет. – Когда-нибудь мы узнаем, как они это сделали.

Самона в который уже раз перебирал в голове невозможные варианты. Не могли славяне в таком числе прийти даже необычным путем – вдоль восточных берегов моря, мимо Херсонеса, Колхиды, Трапезунда – и чтобы об этом не знали в Константинополе. Но вдоль западного побережья – мимо Болгарии, ромейских земель – и подавно не могли… Природного интригана Самону просто переворачивало оттого, что он не может проникнуть в славянскую хитрость.

– В пределах империи не было ни войны, ни стычек. Славяне появились прямо здесь, раньше их не видели, – сказал еще тише логофет.

Подошел брат василевса – мрачный пьяница и высокомерный завистник Александр, выругался:

– Ничтожные люди, вас обманули варвары. – Он не сообразил, что Лев может принять этот выпад и на свой счет – его ведь тоже обманули.

– Где эпарх? – спросил василевс.

Самона позвал рукой дожидавшегося поодаль эпарха.

– Почему ты запер Золотой Рог? – спросил Лев.

– Я увидел ангела во сне, – ответил эпарх. – Ангел сказал: «Анатолий, ты забыл отдать сегодня еще один приказ». Я проснулся, долго думал, ничего не мог понять и приказал повесить наши цепи.

Он врал: лучше объяснением будет выдуманный ангел, чем, не дай бог, решат, будто он знал что-то там, где никто ничего не знал.

Лев был удовлетворен сном и ангелом: «Значит, господь за меня. Значит, славянская напасть – не искупление за арест и отречение Николая…»

Галакринская обитель

Николай Мистик в это время тоже смотрел на русские лодьи с другого берега Босфора, из башни Галакринского монастыря:

«Жестока кара небесная! Но справедлив господь. Я всегда говорил: что во дворце – то и в империи. Если император не видит истины, подданные совсем слепнут. Какой флот прошел, словно перелетел море!..

Уж не придется ли мне в скором времени войти в опустошенный Город и поднимать его к жизни?»

Николай представил себя идущим по руинам Константинополя и как из-под обломков тянутся к нему руки – голодных, раненых, потерявших себя. «Трудно будет. Но с божьей помощью можно и это».

Он ошибался – не будет ему славы ни на чьих костях…

Вуколеон

(продолжение)

– Как в городе с рыбой? – спросил василевс.

– Золотой Рог был щедр, но это и все, что мы получили сегодня, – ответил эпарх.

– Рыбацкие кинонии на Босфоре уже разорены?

– Я послал человека за точными сведениями, он еще не вернулся. Но на рыбачьих причалах говорят… или государь подождет точных сведений?

– Что говорят? – не выдержал логофет. На приемах послов ему приходилось говорить от имени василевса в его присутствии, так было принято. Но здесь он просто забылся.

Эпарх по глазам Льва понял, что ему тоже хочется услышать непроверенные вести.

– Если государь желает знать… На причалах говорят… Славяне забрали большую часть рыбы у тех, кого застали в Босфоре. Лодки и ромеев не тронули. Записали… – эпарх сделал паузу. – Записали имена рыбаков и у кого сколько взяли.

– Варвары не могут писать! – рявкнул Александр.

Эпарх продолжал свое:

– Если государь желает знать. На причалах говорят: славяне сказали рыбакам, что они дадут деньги за рыбу.

– Деньги? – логофет повернулся ухом к говорящему. Остальные оцепенели: платить их рыбакам?! Топить – это понятно. Но покупать – привилегия ромейская…

Эпарх продолжал:

– Если завтра утром рыбацкие кинонии доставят улов следующей ночи к ставке русского князя, то им заплатят и за сегодняшнюю рыбу, и за завтрашнюю, – так будто бы сказали славяне. Они объяснили, почему не платят сразу: еще не установлена цена. Но сегодняшний улов невелик – ведь русские лодьи помешали рыбакам, – и поэтому цены за эту рыбу обещаны выше обычных. Славяне сказали, что вообще будут платить больше, чем в Городе.

– И им поверили? – спросил Лев.

– Славяне сказали еще, что платить будут из своих денег, но потом удержат эту сумму с Города – потому и не скупятся.

– Варвары не могут так делать и говорить! Это слухи! Заговор черни! – Александр чуть волосы на себе не рвал. Он, как и положено младшему брату царя, сам был самый крупный интриган и заговорщик в империи.

– Государь, – заметил эпарх, – я ошибся, сказав, что так говорят на причалах. Так говорили на причалах. Я принял соответствующие меры.

– Довольно, – махнул рукой Лев. – Как только твой разведчик вернется с той стороны пролива, дашь знать.

– Государь, я только хочу сообщить еще, что в последнюю неделю лов был очень удачный, и я разрешил солить рыбу.

Итак, эпарх отличился дважды. Тем, что вчера запер залив, и тем, что всю неделю, вопреки обычному правилу, в Городе продавали не всю пойманную рыбу – часть готовили впрок. Без особого разрешения солить рыбу запрещалось – чтобы запасы не всплыли в каком-нибудь полуголодном месяце по бешеным ценам. За цены в Городе отвечал эпарх. Сегодня оказалось, что он предусмотрел сохранность Константинополя и готовность к осаде.

Логофет посмотрел на него с подозрением, Самона – с удивлением, Александр – с недоумением, но Лев – просто с одобрением. Хорошие вести – это не плохие вести, василевс любил быть довольным.

…Внизу, при выходе из дворца, эпарха остановил этериарх.

– Чего ждать сегодня в Городе?

– Пока ничего, – сказал эпарх. – Сегодня нужно смотреть туда, – он показал рукой в сторону стен.

– Ты знаешь, что в городе ходят слухи об этой… ну… о Мраморной… Крысе? – этериарх говорил нехотя, брезгливо. Им – высоким должностным лицам – было грех верить хоть немного в плебейскую легенду, будто есть в городе страшная крыса, предвестница бедствий. К тому же – Мраморная! Мрамор хоть и не так благороден, как порфир, камень василевса, но все же и он символ Ромеи, Константинополя с его колоннадами с Мраморной Рукой, Мраморной Черепахой. А тут – крыса.

– И что о ней говорят? – спросил эпарх. – Старая выдумка – такая живучая. Я думаю, не сделать ли и вправду хвостатую тварь из мрамора и не расколоть ли ее у всех на глазах…

– Говорят, что утром Крыса сбежала из Мраморной башни и понеслась куда-то. – Этериарх совершенно определенно махнул рукой на север, показывая, куда именно.

– Утром? Это новость. Раньше она выходила только по ночам. – Эпарх посмеялся немного, показывая чернеющие зубы. – Скажи своим варягам: если увидят ее, пусть… – он показал рукой, как должен стражник расколоть мечом крысу. – Скажи, что эпарх не дорожит этой принадлежностью Города. Не так уж много мрамора и не такой он ценный, – эпарх неожиданно показал руками, сколько точно мрамора – длину крысы. – Серый мрамор, – сделал небрежный жест.

– Говорят, она и похудела сильно, – этериарх нелепо хмыкнул.

– Похудела… – эпарх, призадумавшись, прижал нижней большой губой верхнюю. – М-м-м-а-м… – он все понял и сменил тему. – Вот Елену унесли с ипподрома ночью – это мрамор! И по Городу она не бегает…

Но этериарх про статую ничего интересного сообщить, разумеется, не мог. Да и эпарху сейчас было не до Прекрасной Елены.

– Как там дела с рыбой? – спросил этериарх.

Эпарх показал большим пальцем через свое плечо в сторону Пропонтиды:

– Ходит большими косяками!

Угрюмо помолчал. Успокаивающе добавил:

– Есть у меня кое-что, есть…

Этериарх с уважением посмотрел на него:

– А скажи, почему ты запер гавань? – Он и не ждал, что эпарх ответит истинно, но не мог не спросить.

Начальник Города тяжело вздохнул полными легкими:

– Может, я всю жизнь жил для того, чтобы вовремя повесить цепи, – и полез на коня. – …Говорят, ночью ты арестовал какой-то халат?

– Далекие у тебя уши! Да странный один перс… Хочешь допросить его? Не знаю, может, и стоит теперь еще раз…

– Нет уж! Теперь это дело логофета дрома. Мне и Города хватит. Лазутчики не лазутчики – пусть он разбирается, он, который… ворона серая!.. – крикнул вдруг эпарх, белый от злости. Его лошадь прижала уши. – Славян недосмотрел, баран стриженый!..

И ускакал.

Этериарх поправил на бедре меч франкской работы, упругий, с клинком волнистой формы. Разговор с эпархом оставил его в прежнем состоянии – неясного и неприятного ожидания событий. Что будет-то? Он искал глазами по двору, на чем остановить взгляд, и вдруг… с неба что-то упало. Он схватился за меч.

Действительно, так все и произошло: с неба что-то шлепнулось. Этериарх, чуть присев, всмотрелся: рыба. Она лежала на камнях, а потом еще дрыгнула хвостом. Этериарх подбежал, и несколько стражников тоже. Рыба!.. Что тут сделаешь! Рыба и есть. Стражник Рулав потянулся к чему-то на земле, и тогда этериарх тоже увидел: стрела! Сзади них опять что-то шлепнулось. Обернулись и увидели еще одну рыбу. Та лежала прямо вместе со стрелой, к которой была привязана, а древко стрелы сломалось.

Рулав подал первую стрелу Гуннару.

– Из Смоленской земли стрела, – важно сказал Гуннар. – Радимичи ее пустили.

– Все-то ты знаешь! – Этериарх без удовольствия посмотрел на ребристый наконечник.

– …Понимать это надо так, – продолжал Гуннар, – «у нас, славян, рыба есть, а у вас нет».

– Далеко у них стрелы летают, вот как надо понимать. – Рулав представил себе силу тетивы, пославшей эту рыбицу.

Третий стражник растолковал с варяжской образностью:

– Славяне сказали: «Ваша рыба теперь у нас, и только стрела разрешит этот спор».

– Нечего тут понимать! – крикнул этериарх. – Это – оскорбление! Ромеев еще никто так… не кормил.

У него почти слезы выступили на глазах. «Бесчувственный народ эти варяги, дикий», – озлился он в первый раз так, наверное, на своих меченосцев.

– Ешьте ее, – сказал этериарх. – Прямо сырую возьмите и съешьте. Может быть, она как раз отравленная…

– Если радимичи посылали – вряд ли отравили, – сказал Гуннар все тем же важным тоном. – Но есть мы эту рыбу не будем, архонт.

– Тогда ступайте на стены кто-нибудь и пошлите ее обратно. Да так, чтобы горожане видели!

Рулав собрал рыб, уцелевшую стрелу и пошел поискать хороший лук.

Этериарх посмотрел вверх – оттуда пока ничего больше не падало.

СВОД ВТОРОЙ

ДЕНЬ И НОЧЬ

Берег Пропонтиды

(сказания участника похода)

«…А потом мы вышли на берег. И пошли по нему, и встали лагерем, а паруса на многих лодьях убрали и вытащили лодьи на берег, и только часть их князь послал сторожить вдоль города…

И вышли мы на берег, и земля царьградская показалась мне похожей на землю корсуньскую. И скот был, и рощи из корсуньской сосны и ели, и виноградники, и рыбы много белой. И понял я, что ромеи ищут по миру земли, похожие на царьградскую, – и в Корсуни они живут, и здесь, и говорили мне люди, что в других местах похожих они тоже живут. И странным подумалось мне такое желание: охватить разбросанные по миру куски и острова похожих земель, и все виноградники мира, и всех быков, и всю большую белую рыбу…»

Олег

Царьград Олегу был внове. Он, конечно, знал, куда идет, – по рассказам. Но на деле Город оказался – если смотреть со стороны на стены – подряхлее и… несуразнее, что ли.

Вот они высадились, вышли у главных, самых неприступных стен Города. И ров широкий, каменный, вода в нем. Ну, понятно, вода гнилая, зеленая. Стены – потертые временем, между камнями пробиваются пучки длинной жесткой травы, даже деревья растут из расселин – в сторону солнца тянутся. А солнце как раз совсем с другой стороны стен, и видно, как дерево изо дня в день за ним следит и оттого кривое во все стороны…

Первая стена очень высокая. За ней вторая, еще выше. Не так надо было делать, подумал князь. Лучше бы за первой стеной не видеть вторую. Тогда если воины преодолеют первую, они знают или не знают, а все одно оторопеют, увидев перед собой еще одну такую же преграду. А здесь все ясно заранее. Царьград он вообще, видимо, такой: все показывает, что он из себя есть, грозится да красуется…

Олег нехотя улыбнулся. Видимо, он себя не обманывает: в Городе действительно есть некая несуразность. Если он поймет ее до конца, он сладит с Царьградом. Надо понять…

Дело темное, как что было, но теперь он совсем не удивляется, что в этом городе год назад убили на базаре пятерых русских купцов. И такое случалось не впервые.

Но княжеское дело – не месть, отомстят воины. Княжеское дело – свободная торговля для Руси. А где торговать, как не в Царьграде?

Для ромеев Русь – далекая, за болгарами, за печенегами. Что же, пришлось привести ее всю сюда, под стены Константинополя. Давайте посмотрим один на другого, узнаем, кто чем силен, и закон установим. Вот получается, что мира без ссоры не вышло. Что не поделили в Городе славяне и ромеи? Спорят ведь не народы. Уклады жизни спорят. И разные цели.

Вот на Руси спорили, спорили, а сюда пришли вместе. И сейчас никто не пойдет не осадит Киев. Игорь может сидеть спокойно. И даже печенеги не придут…

– Позови воеводу, – кивнул князь оруженосцу.

Тот пошел за Велемудром – воевода на берегу кричал начальникам полков:

– Переяславский! Стражей у лодий поставишь. Ответ держишь за берег. Мирослав-вятич! Разведчиков пошлешь дальше по берегу. И питье-вода за тобой для всего войска. Не спорь! Кому что способно: вы люди лесные, тихие и воду чуете… Изборский воевода где?.. Лучников ставь против стен. Две тысячи построишь. По сорок человек будешь с заменой отпускать к кострам, рыбу уже пекут… – Бросил взгляд вокруг, оценил на глаз: сутолоки немного. Не слишком ли расползается войско по берегу?.. Крикнул: – Воеводы! Всем полкам выставить сторожей!

– А чего беречься? – откликнулся Радомир Любечский, ширококостный, прямоносый, с угрюмым лицом весельчак. – Себя, что ли, беречься?

За спиной его из лодьи вышел – два прыжка по воде – на берег Стратимир:

– Ты и себя поостеречься можешь! От тебя ведь орлы в степи шарахались – больно страшный! Змеи прячутся!..

– Ладно, сторожей-то я поставлю, – ухмыльнулся начальник любечского полка. – А когда к царям пойдем разговаривать?

– Не видишь, они ворота чинят? – указал Стратимир на Золотые Ворота. – Видишь, сколько людей старается?

На башнях, стенах действительно поблескивало, посверкивало, похлопывало на ветру – за славянами наблюдали.

– Князь зовет!

Велемудр пошел, княжеский оруженосец за ним.

Олег сидел под деревом, вытянув ноги, на стуле резной кости – широком, но невысоком, с небольшой спинкой. Два копья по сторонам в землю воткнуты. Ветер подбрасывает узкие красные полоски шелка при наконечниках.

– От печенегов вести были? – спросил князь.

– Не было.

– Что же им – стыдно, что все-таки пропустили гонца в Город?

– Стыда они не знают. Хоть бы и пропустили, все равно бы подошли сюда. Но я думаю, князь: ни один гонец ромейский к Городу не прорвался. Печенеги видят в темноте и ловят на лету.

– А кто же предупредил Город?

– Никто, князь. Я смотрел на стены, на ромеев этих – не ожидали они.

– Не ожидали, что нас так много.

– Совсем не ожидали. Я думаю, князь, печенеги отловили всех, кто мог предупредить. А цепи… со временем мы узнаем, почему их повесили.

– Тогда не будем сейчас об этом думать.

– Я понял, что Город не был предупрежден, по тому уже, как стучал барабан. Это был большой страх.

– Если был большой страх, надо, чтобы он не утихал. – Олег задумчиво посмотрел на стены. На выстраивающихся лучников. И дальше вдоль стен. Там проскакал… табун. Да, дикий табун. Не печенежский конный отряд, что был им в помощь.

Олег посмотрел на Велемудра:

– Чтобы страх не утихал, надо еще раз удивить их. Ромеи уже сосчитали нас?

– Мы не прятались сегодня, князь.

– Выставь сторожей у всех полков. Как только увидят конников, пусть встретят их и придержат за рощей. Город не должен пока видеть наших печенегов.

На кипарисе

Стражник Рулав сидел высоко на тонком кипарисе, обхватив руками и ногами ствол и обломанные ветки. Повернув голову, он мог видеть за спиной морскую стену Города. Чтобы увидеть верхний край стены и людей на ней, ему надо было вывернуть голову не только назад, но и сильно вверх. Внизу же под Рулавом был песок, спуск к Пропонтиде. Там русские лодьи. Короче говоря, Рулав оказался за пределами Города.

Получилось это так. По приказу этериарха Рулав пошел на стену – запускать рыбой в русские корабли. Рядом на стене стояли ромеи разных званий и, видно, не очень понимали, что он делает. Они, может быть, и не видели, как летели стрелы-рыбы с Пропонтиды, не знали, что рыбы упали во двор Вуколеонского дворца. А Рулав уже натянул лук сильно и подумал, что, как отошлет рыбу, так объяснит ромеям, что это значит. Стрела полетела тяжело, но ровно. И тут стоящий рядом с Рулавом маленький кривоногий мужичонка взглянул и, крикнув «Да и сам туда лети, варвар!», сильно толкнул Рулава сзади…

Если бы не кипарис высокий, далеко бы лететь Рулаву. Меч его упал вниз и торчал в песке рукоятью вверх. А стражник на кипарисе.

Столкнул Рулава девятый вофр, Филоктет. Утром он знал о начавшейся осаде и даже Мраморную Крысу своими же глазами видел, но все-таки, занятый делом, не видел еще славян в Пропонтиде, не представлял все так явно. А теперь, освободившись на Амастриане, он пошел на стены и все понял, что угрожает Городу. И, увидев, как варяг выпускает из лука туда ромейскую рыбу, почувствовал жар в голове и прилив крови в руках… Он быстро опомнился от бешенства. Пока люди смотрели, куда летит здоровенный воин с мечом и луком, Филоктет исчез со стены. Поэтому Рулав, глядя с кипариса, уже нигде не мог найти его глазом. Да он почти и не видел, когда стрелял, кто именно стоит у него за спиной…

Посидев немного на кипарисе, Рулав понял, что ему остается одно – слезть вниз. Его видели со всех сторон – и со стен и с моря. В любой миг русская стрела могла подбить его, как птицу на гнезде. Он медленно спустился на песок, поднял свой меч. Лук искать не стал. Кажется, лук сломался при ударе Рулава о кипарис…

Стражника окликнули с моря, с какой-то из лодий. Окликнули по-варяжски. Он пристроил меч в надорванной при падении перевязи, посмотрел на ближайшую из лодий и пошел туда. Сам он не очень соображал, почему идет к русским. Никакого предательства он не имел в виду. Просто залезть на стену он не мог, а сюда его позвали.

Он вошел в волны по пояс, и его подняли через борт.

– Меч не отдам, – сказал Рулав.

– Зачем нам твой меч? У нас свои не худые.

– Хорошо стрелы посылаешь! – похвалил его большой славянин со сросшимися бровями.

– Кто ваш архонт? – спросил Рулав.

– Мы личный полк самого Стратимира, – сказал черниговец.

«Страти-мир… Не его ли называл Гуннар…»

Седой старик объяснил по-варяжски:

– Ближний воевода конунга Хельга.

Показания Абу Халиба на допросе у паракимомена Самоны

– Ты был когда-нибудь в Руси?

– Нет, я только читал о ней.

– Но ты видел же славян?

– Да.

– Сегодня славяне напали на ромейские земли, на границе с Булгарией.

Абу Халиб молчал.

– Почему же славяне хотят обменять тебя на пленного ромея? – спросил Самона. Паракимомен всегда руководствовался законом: «С помощью открывшейся правды можно выявить тайную ложь. С помощью явной лжи можно открыть спрятанную правду». Его возвышение началось с того, что он выдал заговор своих хозяев против василевса. С тех пор он только и делал, что открывал правдой двери лжи, а ложью испытывал истинное положение вещей и умов. Он смотрел на Абу Халиба не испытующе, а спокойно, как бы предлагая и ему не слишком настораживаться. Он ждал явной лжи от Абу Халиба.

– Я не понимаю ни одного слова, – сказал перс. – Я вижу только ошибку. Я не пленный, и никто не может хотеть меня обменять.

– Ты не пленный?

– Я гость во дворце василевса.

– Случайный гость.

– Да, я не надеялся на эту честь…

– Кинжал смазан отравленными маслами!

Слово ответа застыло в горле Абу Халиба, он издал хрип. Он не решился обвинить Самону во лжи и сказал просто:

– Когда кинжал был моим, он не был ничем смазан. Но уже ночью он перешел из моих рук.

«Допустим, я тебе поверил во всем», – подумал Самона и сменил тактику.

– Василевс купил кинжал, – сказал Самона. – И ты должен получить назначенные деньги.

Он положил перед Абу Халибом стопку монет.

– Эту цену назначила Мраморная Рука? – спросил Абу Халиб и пожалел, что задает лишние вопросы. Но ему и не хотелось показывать, что он боится говорить и спрашивать. Ему нечего было скрывать.

– Правая рука василевса ничуть не хуже Мраморной Руки, – сказал Самона, имея в виду себя.

Абу Халиб этого не понял. Он почти и не слышал ответа Самоны – в ушах шумело от внутреннего напряжения, – он только понял сразу, что разговор уже не угрожает его жизни, ситуация переменилась. Он взял деньги.

…Абу Халиба вывели из дворца. Но теперь, куда бы он ни шел, его сопровождал невидимый глаз паракимомена Самоны. Абу Халиб не мог разобрать, что случилось с Городом. Но слишком частое «славяне» он расслышал скоро. Славяне перешли границу Ромеи, вспомнил он сказанное Самоной. И все-таки Город был слишком взбудоражен. «Неужели ночь и утро во дворце так подействовали на меня, что мир кажется моим глазам прыгающим и непонятным!» Он шел к Золотому Рогу с намерением сегодня же сесть на какой-нибудь корабль. Он еще не знал, что, прежде чем снова превратится в путешественника, пробудет какое-то время в положении путника, задержавшегося в осажденном городе. И что кинжал, прежде чем – только что – стать покупкой василевса, побывал сегодня утром в роли плохой приметы.

– Неотплаченный кинжал! – вскрикнул Лев, увидев рубины и длинный клинок, когда вернулся из Вуколеонского дворца. Потаенная сила кинжала была похожа на таинственность появления славян в Босфоре. – Заплатить ему деньги!..

Паракимомен сделал больше. Он допросил Абу Халиба. Заплатил деньги. И приставил к персу слежку.

Оружие теперь было отплаченным, но славянские лодьи и сами славяне из-под Константинополя, разумеется, не исчезли. Лев VI при всем доверии к приметам и прорицаниям не очень-то на это и надеялся.

Под стенами

(сказания участника похода)

«…Я заметил: одни из нас чем дольше смотрели на стены города, тем становились неувереннее. „Добьемся ли чего от Царьграда? – спрашивали они. – Не лучше ли пойти дальше, взять города попроще?“

Другие смотрели на стены с радостью. «Если ради нас их построили и поддерживали в целости столько лет, значит, мы стоим того. И купцы из Руси должны иметь в Городе достойный и лучший прием».

И вправду: князь Олег никогда не замысливал ставить таких стен в Киеве. Ромеи никогда бы не пришли к нам таким сильным войском. Они бы и не доплыли до Киева. Построили, потому как знали, что мы когда-нибудь придем. Мы пришли, и стенами нас не испугаешь. Я видел горы много выше, чем эти стены, и переходил через них. И не только я один. Человек камня не боится, если камень лежит на месте. И войска не боится, если оно стоит на месте. А ромеи из Города на нас не выходят, и стены на лагерь наш не наступают. Чего же смущаться их?..»

Рыба на углях

Двое спорили у притушенного морской водой огневища. Дым с йодистым привкусом Пропонтиды царапал глаза и ноздри.

– А в котлах вкуснее, чем на углях. Надо было нам, северским, за рыбу взяться.

– Не вкуснее, а по-другому. Надо разное знать. А то залез в свой котел и ничего из него не видишь.

– Вкуснее в котлах.

– Из рыбы в котле весь сок в воду уходит. Да и воды здесь столько нет, чтобы в котлах…

– Мы бы хотя для своего полка сварили, северского. На реке, конечно, жить сподручнее, чем на море, – воды сколько надо.

– Так чего ж ты в поход тогда собрался, если никак от своей Десны пересохлой оторваться не можешь?

– Без похода нам нельзя, знаешь. Одни бы дружинники княжеские с таким Городом не справились.

– Ты пришел и – справился! Только жалишься, рыба тебе не та. Смотри, какая сильная, – указал на рыбину, потрескивавшую кожей на углях.

Ополченец с Десны ел другую рыбу, уже готовую, поменьше.

– Кость не проглоти, она что копье!..

– Без нас бы с Городом не справились, – заладил едок новую песню. Ему без разговора рыба, видно, не так жевалась. – Ромеи – это страна большая. – Он подумал, вспоминая слово, в походе слышанное. – Ромеи – это им-перия. У них царь есть. Царь Лев. Лев, зверь такой: четыре лапы. – Он растопырил и загнул свои пальцы, блестевшие жиром, и, не вставая с земли, поднял ступни, напряг их, словно показывал львиные задние лапы. – Хвост у него. На конце хвоста – жало ядовитое. Волосатая морда и зубы, каждый с секиру…

– Где ж ты видел такого зверя?

– Видел. – Он пожевал, думая, сознаваться или нет, но решил-таки сказать правду. – На пуговицах стеклянных, из Итиля от арабов привезенных.

– Ты что же, в Итиле был?

– Не был. А зверя знаю.

Тот, кто готовил рыбу, замолчал, тревожа палкой угли. И он льва видел только на кубках. Лев на задних лапах стоял. Как и царь ромейский. Едок продолжал:

– Без нас, северцев, Город не повинить… Это ж царство!

– А мы Русь. Чем меньше? – махнул рукой, показывая на раскинувшийся по берегу лагерь, на лучников, на лодьи, в несколько рядов выставленные на берегу. Махнул, забыв, что уже держит в руке готовую рыбину, и та надломилась от сильного взмаха. – На, ешь… нас больше любого царства. Вон сколько.

Те, кто сидел, стоял рядом, поглядели по сторонам. Еще весной не было такой русской силы и не думалось даже, а теперь – вот она, убедись. В походе это не слишком замечалось. В походе каждый делал одно и то же: греб, ставил парус, вытаскивал лодью на берег и стаскивал ее обратно, ловил и готовил рыбу, смотрел за ветром, морем и солнцем… Видел десяток-другой людей впереди и столько же – сзади. На берегу же Пропонтиды славяне неожиданно увидели себя армией – сложной, как стольный город, великой, как племя. Вот одни стоят в цепи, другие плавают под Городом, третьи что-то делают у берега, четвертые – на берегу, отдыхают пятые… Пальцев не хватит всех учесть. Как в большом доме: все разные, и каждый нужен на свой лад…

В спор двоих у костра вмешался чудский лучник:

– Разве может сильное войско так быстро родиться?

– За один день и может родиться. Как человек рождается. А если долго – считай неживой! – ответил тот, кто пек рыбу.

– Я и говорю: без нас, с Десны которые, никакой страны не было, не справились бы с Царьградом…

Велемудр, проходивший мимо, сказал:

– Быстро только стрела летит. Князь Олег сколько правит вами, столько и строит русскую землю. А конца этой работе никогда не будет.

– Почему?

– Потому – русской земле конца не будет. – Воевода прошел дальше.

– Слышал, что воевода сказал? С нами, которые с Десны, – земле конца не будет. И рыба в котлах – вкуснее.

Странное занятие

В это время старик-новгородец из сборного полка Стратимира занимался странным делом. Он ходил в траве – между цепью лучников и русским лагерем – ходил вправо, влево, назад, но все спиной к Городу. И смотрел так, словно заглядывал куда-то далеко за лагерь, через рощу.

Потом он нашел Стратимира:

– Вижу, как сделать, воевода.

– Видишь – делай. Отряжу тебе в помощь любечских. Они печенегов знают. И гребцы хорошие, и пловцы.

На том разговор и закончился. А дело будет ночью.

Через ров

Черниговский купец стоял около самого рва и кричал на Золотые Ворота по-гречески:

– Если кто хочет есть, может ловить рыбу здесь, во рву, я разрешаю! Но сеть не тащи! Сетью здесь ничего не поймаешь! Мелкая рыба, лягушачья дочь! Паволокой шелковой надо ловить! Лучше всего: с василевса одежду снять – в ней шелк хороший – и ловить!..

Со стены в сторону черниговца полетел камень. Не долетел – плеснул во рву.

– Последнего червя распугаете! – сказал черниговец.

Он отчаянно, зло веселился, как умел. В прошлом году в этом самом Городе, на базаре, убили его брата, купца.

– Если василевс хочет с нами поговорить, можете ворота не открывать! Бросайте его прямо со стены – мы поймаем!..

Ромейский счет

(разговор на улице Меси под царским портиком)

Царский портик был местом для умных, заумных и даже полоумных споров – среди людей ученых, переучившихся и недоучек. Здесь же, под портиком, и книги продавали.

В этот день разговор шел все об одном.

– Никакие это не славяне – те, что под Городом, – сказал человек несколько потрепанного странного вида – то ли чей-то секретарь, то ли собравшийся в монахи.

– А кто же? – спросил лангобардский рыцарь, невесть зачем попавший в Город.

– Никакие это не люди…

– Варвары – они и не люди, – сказал университетский старец, хранитель рукописей.

– Это не варвары. Это дни…

– А?

– С той поры, как великий Константин основал Новый Рим, наш Город, и Восточную империю, с тех пор каждый день, прожитый ромеями, в полночь обращался в человека. И человек этот, не совсем, конечно, человек – не как мы с вами, – переплывал на тот берег Босфора и прятался в пещерах…

– Где там пещеры? – спросил въедливый хранитель.

– Далеко. С тех пор прошло триста семьдесят семь лет…

– Нехорошая какая-то цифра, – сморщил лоб лангобардец.

– Прошло триста семьдесят семь лет. И прожитые Константинополем дни собрались вместе, вышли из пещер, сели на корабли, поплыли под стенами Города. Они высадились на берег. И пойдут они по всей ромейской земле, чтобы все видели, как много уж прожил Город, и каждый бы понял, как трудно – и чем дальше, тем труднее, – будет достраивать каждый новый день к прекрасному зданию империи.

– Это и без них ясно. И без них трудно, – обиделся Филоктет, девятый вофр, вставший под портик успокоить душу ученым разговором и налетевший на этот бред. – И по какому же правилу, по какому праву дни, прожитые ромеями, стали выглядеть как натуральные славяне! Уж мне ли их не знать!

Странный полусекретарь-полумонах пожевал губами и с достоинством ответил Филоктету.

– Пылкий юноша, – сказал он вофру, который был одного с ним возраста, лет сорока пяти. – Пылкий юноша может заподозрить меня в чем угодно. И даже донести на меня городской страже, эпарху или самому паракимомену, если тот пожелает принять пылкого юношу…

– Больно надо доносить, – буркнул Филоктет.

– Но он не может заподозрить меня в одном: в неучености и неглубокомысленности. Неужели пылкий юноша, который, кажется, занимается таким сложным ремеслом, как оценка лошадей, думает, что дни, прожитые ромеями, должны быть точь-в-точь похожи на самих ромеев? Неужели лошадиный хвост, который развевается сзади, когда лошадь бежит вперед, похож на саму лошадь? Нет, дни, прожитые Городом, похожи на что угодно, только не на ромеев. Они, быть может, специально прикинулись варварами, чтобы испытать нашу стойкость и смелость!..

Университетский старец сосредоточенно моргал, глядя себе под ноги.

– Со времени основания Города прошло более двухсот тысяч дней, – сказал он, подняв глаза. – А сколько воинов под Городом?

– Около ста тысяч, – сказал Филоктет, привыкший называть цифры с убедительностью. – Сто тысяч – сказали те, кто знает, – озабоченно прибавил он, не желая, чтобы кто-нибудь подумал, будто он, Филоктет, мог быть сегодня на морской стене города.

– Значит, сто тысяч дней еще в дороге! – сказал находчивый секретарь-монах.

– Этого нам не хватало! – Филоктет вспомнил виденное им со стены, помножил это на два – страшнее, чем две Мраморные Крысы, бегущие на тебя с двух сторон…

Опоясанный мечом лангобардец, которого славянская осада меньше других пугала, но интересовала как военный опыт, решил перевести разговор на иное:

– Неужели на этих корабликах славяне прошли через все Русское море?

– Через Румское море, и не все, а его часть, – объяснил Филоктет.

– Через Русское море, – поправил Абу Халиб, который стоял здесь же, но пока только слушал. – Если речь идет о том, что называлось Понт Эвксинский, то это море называют Русским. И у славян нет других кораблей.

– Все моря здесь – Румские, и на юг и на север, – наклонился в сторону Абу Халиба девятый вофр. – И то море, на чьи западные берега пришли они, – показал Филоктет на лангобардца, – и то море, на берегах которого фема Херсонеса, все это Румское море, а мы находимся в самом центре его, на Пропонтиде.

– Море называется по имени тех, кто живет на его северных берегах, – объяснил терпеливый Абу Халиб. – Так принято в науке. Румское море – к югу от нас, стоящих здесь, к югу от ромеев. Море Варягов – к югу от варягов. Море Мраков потому и называется Морем Мраков, что на севере его уже никто не живет, а на южных берегах живут славяне и варяги. Море же к югу от Руси – Русское море. Фема Херсонеса занимает небольшую часть северного берега.

– Но дальше, за Херсонесом, живут печенеги, – вставил университетский хранитель. – Не называть же море Печенежским!

– Печенежское море – это степь, – сказал Абу Халиб.

– Ты что же, был во всех этих землях? – спросил его лангобардец.

– Нет, но знаю их по книгам. Правда, книги можно дописывать бесконечно. Не меняется лицо земли, но меняется лицо стран. Меняются со временем и названия морей. Но пока, насколько я слышал, все так, как я назвал.

– Придется ромеям исправлять вашу науку или, как ты говоришь, лицо стран! – Филоктет озлился и, поскольку прямо сейчас исправить ничего было нельзя, вышел из-под Царского портика.

«Говорили, что год назад славяне и ромеи поспорили на базаре Города и посекли друг друга мечами, – вспомнил Абу Халиб. – Не о названии ли моря они спорили? Или, может быть, о смысле названий?.. Далеко заходят научные споры в наше время».

«Перемирие»

К Стратимиру привели Рулава. Рассказали, как он попал в славянскую лодью.

– Прямо и не знаю, что с тобой делать, – сказал Стратимир. – Мне кое-что хочется узнать. Пожалуй, я спрошу у тебя.

– В вопросе стыда нет, – сказал Рулав.

– А ты наглый малый. Все вы, варяги, разбойники.

– Я не разбойник, ты знаешь. Я служу василевсу.

– Нашел чем хвалиться. Знаешь, у лошадей, которые дают на себе ездить, есть такое… седло. Так седло, оно тоже служит. И бывает дорогое, красивое. Но как оно знает жизнь? По тяжести седока, и только!

– На седло еще, – не очень уверенно заметил Рулав, не слишком разбиравшийся в кавалерийских делах, – на него еще голову кладут. Ночью, в походе.

– И голову оно знает только по весу, – махнул рукой Стратимир. – Ты где служишь?

– В этерии.

– Знаю эту этерию. Седло и есть, как я говорил. Только что к голове и вправду ближе.

– Если вы думаете, что я пленный, попробуйте меня взять. Если же я гость в вашем стане, зачем говорить так?

– Не торопись. Я шел сюда дольше, чем ты. Тебе что – прыгнул со стены и уже здесь. А мне от Киева! Знаешь, сколько?

– Знаю.

– Ну вот. Тебя славяне встречают как честного воина, а мне ромеи цепи перед носом повесили. Хорошо это?

– Эпарх приказал. – Рулав понял, наконец, что интересует Стратимира, и сказал, какая в этом тайна…

– Эпарх?

– Анатолий. Говорят, он приказал ночью.

– А гонца ночью во дворец не было?

– Нет.

– Хитрый у вас эпарх. И больше ты, стало быть, ничего не знаешь?.. С дерева, конечно, не так уж далеко видно, а слышно еще меньше. Ладно. Оставайся в пределах моего полка. Дальше не ходи.

– А если воины Города выйдут из ворот на вас?

– Тебя это пусть не волнует. Мы им эти ворота на уши повесим! А с тобой у нас пока перемирие. Все.

Решение корпорации константинопольских нищих в связи с осадой города

(обсуждалось ночью на улице Меси под портиком Михаила)

1. Корпорация считает город неприступным, настаивает на этом мнении и должна распространять его среди всех ромеев от последнего ремесленника до высших лиц империи.

2. Если осада будет затягиваться, корпорация должна позаботиться о скорейшем заключении мира. Для этого она будет показывать, что население города доведено до крайности (специальные эпизоды и сцены на пути следования по городу влиятельных лиц).

Синклит корпорации снесся с эпархом и пришел к таким выводам:

в случае вспышек недовольства в городе не поддерживать выкриков против лично эпарха и лично… (фигура умолчания относится к личности василевса). В остальной смуте по случаю осады члены корпорации принимают участие только по единому плану, который должен быть составлен синклитом корпорации за время не большее, чем нужно скороходу, чтобы пройти от площади Августеон до Амастрианской;

заверить эпарха, что нужные ему слухи будут безотказно распространяться в городе силами корпорации;

если у корпорации возникнет надобность распространять и другие мнения и рассказы, она будет это делать, не нарушая тем не менее договоренности с эпархом;

договор с эпархом покупается гарантией эпарха в случае крайней нужды оказать корпорации платную помощь водой (резерв цистерны Филоксена[3]).

Члены корпорации молятся о наступлении мора среди славян и о течи в их кораблях.[4] Для успешных молитв корпорация выделяет средства.

Если славяне войдут в город, нищие покидают центральные кварталы. Старосты извещают о месте, где они будут находиться, как высших, так и низших.

Бегство без этого условия считается преступлением против корпорации.

Слухи (ложные), предназначенные к распространению

(от эпарха – корпорации нищих)

1. Неожиданность появления славян объясняется просто: они шли, по договору с василевсом, для войны с арабами в Киликию, но нарушили договор, ибо им показалась мала плата за союзничество. Когда славяне поймут неприступность Города, они пойдут в Киликию выполнять свои обещания.

2. Олег, князь славян, тяжело заболел.

3. Николай Мистик, увидев славян в Босфоре, упал с башни и утонул.

Слухи, циркулирующие в городе стихийно

1. Николай Мистик устроил так, что о походе славян вдоль берегов болгарских и ромейских не сообщили в столицу.

Славяне хотят восстановить Николая Мистика в сане патриарха и сами примут христианство из его рук.

2. Воды в городе очень мало.

3. Славяне научились ходить по дну моря.

4. Слышали, что юродивый Григорий Белый кричал: «Пропонтида сгорит, и славяне погибнут».

Печенежские заповеди

Степь нигде не кончается, и за морем лежит степь.

Война никогда не кончается, перейти реку – и начнется другая война.

Договор с другим народом – все одно что договор с солнцем: прилетела туча и солнце скрылось.

Удар копья в поле убьет одного, удар копья из засады убьет двоих.

Бараний жир на котле должен быть толщиной в палец, рука печенежского князя – длиною в степь, прыжок коня не должен иметь предела.

Без коня под твоим седлом и копья в твоей руке не выживут в этом мире твои жена и дети.

Ночь. Пропонтида

Странные дела творились на Пропонтиде. Начавшись утром, никак не кончались. Вдоль извилистого берега, с юга, к русскому лагерю шли лодьи, шли плоты, горели над ними толстые свечи и слышалось конское ржание.

Печенежские кони привыкли к воде – правда, не такой просторной. Пропонтида пугала их. Одни всадники перекидывали поводья в лодью, садились туда сами, а конь плыл за лодьей, увлекаемый силой гребцов, ему было не тяжело. Другие кони жались друг к другу на плотах, им было легче, но страшнее.

Все это не очень нравилось печенегам, но награда была обещана хорошая. Русский князь не поскупился и на подарки вперед.

Замысел был прост: движение людей и коней в Пропонтиде должны были заметить из Города. Но понять, что к чему, ромеям будет трудно. Славяне перевозили печенегов не так уж далеко – из-за рощи в свой лагерь, вдоль берега. Но берег был здесь сложный, извилистый, а движение людей и плотов еще хитрее, так что из Города должно было казаться: перевозят конницу с другого берега Пропонтиды, и, может быть, числом немалую.

Свечи позаимствовали в ближайшем монастыре.

– Воск – наш товар, славянский, – сказал старик-новгородец. – Не будет наших купцов в Царьграде, не будет свечей у ромейского бога.

Подкрепленная мечами и копьями, криками конников во дворе, эта истина восторжествовала над монахами.

Огней над плывущим войском было много, Пропонтида их отражала. Качались блестящие мокрые конские морды. Тяжелые длинные морды, коротковолосые стоячие гривы – на таких конях в былые века мчались скифы, теперь – печенеги. Но никогда не заносило еще этих выносливых и упрямых лошадей в волны Пропонтиды.

– …Отпусти поводья подальше, грести неловко, веслом лошадь накрою! – повторял печенегу славянский гребец.

– …Плот перевернется, если конь спрыгнет! Погоди, ближе к берегу подойдем, – останавливал другой славянин на плоту печенега, который хотел свести коня в воду и поплыть на нем. Держал упрямого степняка за руку. Начиналась возня, кони на плоту шарахались…

– Хорошо еще, море спокойное, – сказал сквозь зубы Радомир, любечский воевода. – А то бы мы их потопили всех в волне ромейской. Рыбам на корм.

Новгородец не слышал его, потому что как раз закричал в этот момент на какую-то из лодий по-печенежски:

– Здесь скалы под водой! Кони ноги побьют! Дальше выводи, вон у того мыска!..

Видно было, как печенег, услышав его, полез обратно из воды в лодью, накручивая на руку длинные поводья, заводя лошадь к правому борту, подальше от берега.

– За такое дно – особая плата! – кричал он новгородцу.

– Будет! – кричал новгородец. – Но только на одного коня, тебе это не в опасность.

– Жадный какой!.. – хрипел печенег.

– Хорошо еще, не в Босфоре идем, там бы совсем против течения, – продолжал перечислять Радомир, как им повезло. – И ветер с севера утих. А то бы пришлось топить их всех…

– Еще лучше, что они твоих слов не слышат, печенеги.

– Хорошо, что нам не тихо сейчас идти надо, а то как бы им глотки заткнули? Крику-то! Пришлось бы топить…

– Сейчас чем шумнее, тем страшнее. Хорошо нас видно из Города?

– Доберемся до места, пойду спрошу у василевса.

Олег вышел к берегу.

– Не знал, что такое маленькое море так напугает печенегов, – сказал князь. – Надо бы и нам возле Киева свою Пропонтиду сделать. Или у порогов. Ой как надо бы!

Велемудр стал честно прикидывать в уме, можно ли это сделать: плотины навести… Стратимир покачал головой:

– Легче Пропонтиду отсюда вывезти – в кубках, в ковшах.

С плота прыгнул в воду Радомир, высоко поднимая толстую свечу. Плеснул водой себе на лицо, фыркнул:

– После такого дела, князь, меня уже ничем не возьмешь! Скажи: я все стены константинопольские по камню разберу. Но печенегов возить…

Весь мокрый, как будто из его кожи сочилась сквозь поры вода, выходил на берег новгородец.

– Холодно, – сказал он сам себе. – Отведите меня к костру!

Он устал за утро, день и ночь.

Первые всадники поскакали мимо лагеря, вдоль цепи лучников. Им указали, где ручей. Помчались пить.

Во дворце

Вестники разбудили Большой дворец. И так было трудно уснуть, а тут еще:

– Они переводят конницу с того берега!

Логофет дрома покачивался, держась руками за голову:

– Конница! Неужели арабы! Неужели у славян договор с ними!

Царский брат Александр смотрел на Фому с презрением.

Логофет заметил это: «Неужели он не понимает, что грозит сейчас Городу?»

– Какая разница! – рявкнул Александр. – Стены от этого не рухнут!

«Может быть, это он устроил, его это дела? – подумал Фома. – Его желание стать василевсом зашло так далеко, и он сделал тайным проход варваров к Городу?»

– Сколько их? – спросил Самона вестника.

– Не сосчитать. Огней много. Конники уходят в рощу. Совсем не видно.

– Огней много, а ничего не видно?! – переспросил Самона.

Вестник поклонился с перепугу.

Василевс не выходил к ним, молился.

Глаз Самоны

Под утро к паракимомену прибежал человек, приставленный следить за Абу Халибом. Он сказал, что вчера под Царским портиком какой-то, с виду ученый, чудак говорил, что к Городу идет еще сто тысяч воинов. И вот они – прибыли ночью.

– Сто тысяч?

– Да. Столько же, сколько славян, говорил он.

– Кто говорил?

– Я помню лицо, но не знаю его.

– Как хочешь и что хочешь помни, но решается твоя судьба. – Самона прикинул в уме насыщенность Города людьми и знания своего шпиона. – Три часа или вечность, выбирай сам.

Выходя от него, шпион поймал себя на предательской мысли: стоило ли доносить, конники все равно уже у Города.

Ночные домыслы логофета дрома и утреннее сообщение агента Самоны родили в Городе страшную весть: под Константинополь прибыли сто тысяч арабов. Город поверил не задумываясь. Начиная со вчерашнего дня, его трудно было удивить числом и внезапностью.

На самом деле печенежских конников было полторы сотни.

Глаз Самоны дождался вчерашнего прорицателя под Царским портиком. Стража арестовала потрепанного ромея открыто, доставила во дворец. Он и на самом деле оказался недавним секретарем одного константинопольского вельможи. Самона лично руководил пытками, но длинноволосый секретарь не мог рассказать ничего, кроме того, что плел под Царским портиком. До вечера он не дожил.

СВОД ТРЕТИЙ И ПОСЛЕДНИЙ

ОЛЕГ

Князь понял: если он сейчас не придумает еще что-то, в войске наступит расслабление. Напряженный вчерашний день обернется усталостью. И Константинополь успеет опомниться от страха.

Рыть подкопы, засыпать рвы – все это было бы слишком обычным делом после неожиданностей прошлого утра и ночи. Обычно и для славян и для ромеев. Все бы поняли, что хитростям пришел конец, и уж точно – перерыв, и началась обыкновенная осада – сколько их видел Царьград…

Воины при осаде мрачные, город – гордый. А пока что все было наоборот.

К тому же Олег не хотел давать большой славы печенегам. Отряд для перехвата гонцов, идущий по берегу, – хитрость наша, киевская. Но отряд-то был печенежский. Перевозка конницы по воде – княжеская выдумка, а плыли-то печенеги. Что же, он без них и не может ничего удивительного?!

Олег встал, отдал оруженосцу серебрянный кубок, из которого пил горьковатую воду близкого родника. И воды мало… Лодьи на берегу стоят без дела, сохнут на жаре. Переяславцы стараются, плещут в них морскую воду, а она улетает, не успеешь отойти, словно вода здесь легче, чем на Руси…

Он решил: первое, что остановит его взгляд, должно стать новой причиной страха для ромеев. Он медленно разглядывал Город, Пропонтиду, свой лагерь. Он заметил давно, что красные полосы на копьях вытянулись почти ровно на север, вдоль стен Константинополя. Куда они показывают, стяги?

– Там Золотой Рог, князь, – сказал Велемудр, угадав его взгляд. – Он же длинный, Золотой Рог. Далеко за Город идет, загибается.

– Пошли туда, – сказал Олег.

Велемудр не понял. Князь что-то придумал, почувствовал воевода по голосу, а что – не понял.

– В тысячу лодий пошли туда. Войдем в Золотой Рог с другой стороны. Там цепей нет.

«Здоров ли князь?» – мелькнуло у Стратимира. Он оглянулся на лодьи. Конечно, можно сделать катки, повезти лодьи на них, волоком. Далеко, жарко, долго. Людей, правда, много тоже. Когда-нибудь докатим до залива…

– Князь! – Стратимир показал на повозки, что стояли в лагере. На повозках привезли еду из окрестных селений. – Не попробовать ли колеса? Может, выдержат наши лодьи?

– На колеса, – сказал князь. – И паруса ставь – ветер прямой!

Стратимир пошел, потом побежал к берегу, кричал на бегу, созывая людей. Олег и Велемудр видели, как повозки уже катили к лодьям, как разворачивали паруса, как выстраивались воины вдоль бортов, готовясь поднять тяжелое судно…

– Не успеем мы дойти до залива, – сказал Велемудр. – И не потому, что далеко, а ветер уйдет. Не так далеко, и ветер стойкий.

– Не успеем, – согласился Олег. – Скоро откроются Золотые Ворота. Этого они не выдержат. А если выдержат, дойдем до залива!

Мнения, высказанные во дворце

Донесения от доместиков первой тагмы: «В Золотом Роге волнуются приезжие купцы. Сюда уже дошли слухи, что славяне едут лодьями по суху к заливу. Требуют снять цепи. Плохо понимают объяснения, что русские лодьи постоянно ходят вдоль Города до Галаты…»

второй тагмы: «Народ постоянно ходит смотреть на русские лодьи под морскими стенами. Говорят, что русские останутся здесь навсегда на нашей рыбе…»

третьей и четвертой тагмы: «Число прибывшей конницы и ее происхождение выяснить не удается. Как уже доносилось, лодьи идут на север на колесах и под парусами…»

Этериарх Николай: «В Городе неспокойно. К дворцу начал собираться народ. Еще вчера утром одного воина этерии сбросили со стены недовольные… Немедленно надо сделать заявление для народа, успокоившее бы его».

Эпарх Анатолий: «В Городе становится все больше пьяных крикунов. Придется вступать в переговоры со славянами: дальше будет хуже, мы проиграем на ожидании».

Друнгарий флота Имерий: «При нынешнем обилии купеческих кораблей бой в Золотом Роге превратится в полную сумятицу».

Фома, логофет дрома: «Надо откупаться от варваров. Чем быстрее, тем дешевле».

Паракимомен Самона: «В Городе полно шпионов и паникеров. Эпарх несет за это ответственность. Наверное, стоит вступить в переговоры со славянами, чтобы узнать о ситуации, в которой мы находимся, больше, чем мы знаем сейчас».

Синклит: «Мы считаем, что извечная стратегия Ромеи – покупать волю варваров – победит и на этот раз».

Наставление Олега

Велемудр оживился – дошло до переговоров. Ему надоело заниматься необходимыми, но простыми вещами в походе. Он устал ждать, пока сломается гордость ромеев: ведь неизбежно должны они были выйти из Золотых Ворот. Слишком хорошо он знал это, чтобы не наскучить ожиданием. Теперь в углах его рта заиграл живой интерес, пропала обычная насупленность. Он словно проснулся – хотя и до этого вроде не спал, но настолько разительна была перемена.

– Я, пожалуй, с ними разговаривать не стану, – сказал князь. Из ворот выехало двое конных со свитой. За ними покатились повозки, груженные чем-то.

– Конечно, князь. Тебе это не нужно, – бодро согласился воевода. – С кем тут разговаривать тебе.

– Скажи им, чтобы увозили то, что тащат нам в подарок.

– Это, должно быть, царские угощения.

– Вот и скажи им, что пища от человека, который нарушил мир и слово договора, – ведь был у Руси договор о том, чтобы наши купцы торговали безопасно и беспошлинно в Царьграде?..

– Давно был заключен, но мы его хорошо помним.

– …Пища из рук такого человека – отрава. Пусть так и передадут Льву.

Повороты дела

Логофет Фома и доместик третьей тагмы спешились. Подошли ближе к славянским воеводам.

Фома встал в позу, что, впрочем, странно выглядело перед цепью лучников, в поле.

– Василевс передает, – сказал он, понимая, что дальше, к князю, его не пустят, и не желая терпеть унижения с первых же слов. – Василевс передал: он хорошо отплатит за зрелище. Василеве посылает со своего стола угощение искусным в войнах и забавах и князю – царское угощение и благодарность. Василеве передал: пусть считают, что они на моем пиру. Ему просто негде рассадить стольких гостей. – Фома с подчеркнутой любезностью показал жестом на широко раскинувшийся русский лагерь.

– Пища от человека, который нарушил слово и мир, – отрава. Покормите этим константинопольских крыс. – Велемудр с удовольствием рассматривал Фому – логофет не ожидал таких слов.

– Мы дадим попробовать ту же еду нашему человеку, – опомнился он. На лице появилось выражение оскорбленного достоинства: отрава!.. Про «слово» и «мир» он предпочел не расслышать.

– Попробовать дадите? Значит, в Константинополе уже люди работают крысами!

– Я логофет дрома, – сказал Фома, – и говорю от имени василевса.

– Ответ князя киевского звучит так: пища человека, который нарушил слово и мир, – отрава.

– Нельзя тому быть, – крикнул Стратимир, – чтобы русских купцов губили на константинопольском базаре!

– Вы об этом… Русские купцы были с мечами, без мечей они не ходят. В ссоре они убили десять ромеев. Десять ромеев за пять славян – уже очень много.

Велемудр распахнул руки:

– Здесь русских столько же, сколько ромеев в Городе. Если мы начнем считать так же и дальше – двух за одного, то в Константинополе не останется ромеев. И еще столько же будет нужно для расчета. Но за недостающих мы согласны взять деньгами. А если живущие в Городе хотят и сами сохранить жизнь, мы за каждого из них тоже возьмем деньгами. Мы старые купцы.

– Я же сказал, – надулся Фома, – что василевс наградит славян, которые пришли под стены Города.

– Мы не служим из награды у ромейского правителя. Если в Константинополе еще есть василевс, то должен, наверное, существовать пока и закон. О законе торговли мы и пришли узнать.

– Мы не знаем закона торговли, который бы заключил с нами русский князь Олег.

– Закон в Руси заключает Киев и князь Киева, как василевс в Ромее. Киевский договор вечен, это мы и пришли подтвердить, – Велемудр опять распахнул руки, показывая на русские войска.

– Я передам эти слова василевсу, – сказал Фома.

Возникло молчание: стороны сомневались, надо ли сейчас продолжать разговор.

Стратимир заметил за спиной доместика стражника Гуннара. Лицо варяга он помнил, тот служил в Киеве. Гуннар куда-то пристально смотрел и вроде бы даже знаки кому-то делал. Стратимир повернулся в сторону и увидел недалеко от себя Рулава.

– Разрешим поговорить двоим воинам этерии! – сказал Стратимир доместику. Тот кивнул.

Гуннар подошел ближе.

– Верно ли известно в этерии, как я попал сюда? – спросил Рулав.

– Известно. Не удалось найти, кто это сделал… За тебя хотят выкуп, какой?

– Нет, я здесь будто не в плену.

Стратимир поморщился:

– Выкупом за воина могут быть только его голова и меч. И то и другое при нем.

Гуннар наклонил голову, соглашаясь.

Логофету было все равно, что будет с Рулавом, он смотрел, нет ли здесь шпионской интриги. Вообще-то они с Велемудром делали вид, что не присутствуют при этом разговоре.

А положение создалось запутанное: выкупить воина нельзя, выменять не на кого. Оставить как есть – накладно для константинопольской гордости. Но вопрос был уже назван, и отвечать было надо.

Тогда доместик третьей тагмы сделал царский жест. Он снял перстень с огромным изумрудом.

– Посольство не бывает без знаков посольства, – сказал он и протянул перстень Стратимиру.

Воевода взял, надел изумруд на здоровенный мизинец. Посмотрел на Рулава. Тот вынул из перевязи свой двуручный меч и поставил острием на землю рядом со Стратимиром. Воевода накрыл рукоять меча ладонью. Рулав, не удержавшись, легко вздохнул и, сделав два шага, перешел в свиту логофета.

Доместик третьей тагмы даже выгнулся от гордости. Он и так имел добрую славу в гарнизоне, но теперь, после того что сделал для Рулава, он знал – его репутации у воинов позавидует любой архонт.

Фома не любил военных выкрутасов. Он только с естественным сожалением посмотрел на чудесный зеленый камень: «Ценности уже начали уплывать из Города к славянам…»

Первые переговоры кончились.

Рулав

Во дворце Рулава вызовет к себе Самона. Рулав скажет, что ничего не может сказать о славянах, кроме того, что видно из Города. Да если бы и мог, добавит он, то должен был бы промолчать до окончания переговоров с Русью.

И Рулав умрет под пытками. Не станет в Городе человека, указывая на которого, могли бы говорить: «Это тот самый Рулав, за которого доместик третьей тагмы подарил свой изумруд русскому воеводе».

Этериарх не решился жаловаться василевсу на Самону. Паракимомен был в большой силе – именно он ездил к Николаю Мистику и привез василевсу отречение патриарха. Но год спустя после нашей истории, когда Лев сошлет в монастырь Самону, запутавшегося в собственных подметных письмах и наговорах, командовать его конвоем этериарх назначит Гуннара. И конечно, Гуннар был благодарен этериарху, а Самона нет.

Решение синклита корпорации нищих

В Городе увидели повозки с царским угощением, вкатывающиеся обратно. Пошел слух, что переговоры не удаются. Под портиком Михаила срочно собрался нищенский совет, гордо именовавший себя синклитом.

– Скороход вышел от святой Софии, – сказал тот, кто должен был следить за временем, – отправил воображаемого скорохода.

– В Городе недовольны логофетом Фомой, – сказал председатель.

Члены синклита стали говорить в очередь по кругу:

– Переговоры со славянами начались. Будем же довольны.

– Логофет может проиграть большие деньги русским. Это ударит по нас.

– Фома знает свое ремесло, но с русскими трудно договориться – их много.

– Эпарх не делал объявления Городу – значит, дело плохо. Надо поторопить их. Не будем мешать волнению.

– Кто заменит Фому на переговорах? Араб Самона?..

– Скороход прошел площадь Константина.

– Славяне едят нашу рыбу, – сказал председатель. – Переговоры должны закончиться как можно быстрее.

– Стоит ли ввязываться?

– Если Город недоволен Фомой, значит, кто-то хочет его сменить…

– Пусть Фома остается. Поддержим его.

– А если он не сможет договориться с Русью?

– Эпарх не любит Фому – может быть, это он замутил воду?

– Смена Фомы может задержать переговоры. Или славянам понравится, что его сменили? – спросил председатель.

– Скороход вышел на площадь Тавра!

– Значит, Фому не хотят славяне, эпарх и еще кто-то?..

– Мало знаем. Не лучше ли поверить в то, что происходит само собой, поддержать волнение?

– То, что хорошо славянам, хорошо ли нам? Пусть ведет переговоры Фома.

– Пусть ведет.

– Не будем во всем потакать эпарху. Пусть остается Фома.

Председатель встал:

– Фома самый лучший логофет дрома, какого только знали ромеи. Идите и объясните это всем.

– Скороход на Амастрианском рынке. Время.

Синклит разошелся.

Переговоры

(сказания участника похода)

«…Ромеи, видно, решили, что нам нужны только их деньги. Слепые умы: неужели бы из-за одних ромейских денег мы отправились в поход таким числом кораблей? За правдой идут далеко. И как бы ни был далек путь, правда лежит еще дальше. Нет ее в Константинополе, нет в Золотом Роге. А договор о том, как принимать купцов из Руси, который бы был правдой, ромеи заключать не спешили. Тяжело татю бросить свое ремесло…»

«Славяне и закон»

(запись совещания у василевса)

Лев VI: «Все свое царствование я забочусь о приведении в систему законов империи. Своды ромейских законов должны быть похожими на систему сводов святой Софии – недаром это храм мудрости божественной. Надо установить порядок торговли со славянами на века, я должен это сделать для империи. Но давать привилегии варварам – не в традициях Ромеи».

Александр: «Какой это закон – не брать пошлины с варваров! Варварский закон. Не доросли славяне до закона».

Имерий, друнгарий флота: «Они против и Родосского морского права, которое признают на берегах всех морей света. Они требуют, чтобы имущество славян, выброшенное морем на берег, возвращалось владельцу разбитого судна или на Русь, его наследникам. С таким законом люди не захотят жить на берегу, они потеряют старинный источник дохода».

Анатолий, эпарх: «Купцы из иных стран не были рады привилегиям славянских купцов на константинопольских базарах. Но приезжие купцы чтят законы Ромеи. Больше недовольства выражали жители Города: славяне имеют свободы в столице Ромеи, которых не имеют ромейские купцы и ремесленники. Но ромеи чтят свои законы. Если мы не подтвердим старых привилегий славян, не начнет ли кто-нибудь требовать таких привилегий для себя? В законах все сохраняется – и число запретов, и число разрешений. Не оставить ли потому славянам то, что им дали несколько десятилетий назад? Нынешние ромеи выросли при этих законах».

Самона, паракимомен: «Вы забыли, что сила славян недавняя – она длится не более жизни человека. Она и умрет скоро. О чем мы договоримся с ними в этот год, не будет вечно».

Фома, логофетдрома: «Славянам надо показать их место – на много ступенек ниже ромейской державы. Если составлять договор, то договор, который бы ставил их низко».

Филофей, синклитик: «Славянские купцы не должны допускаться жить в Городе. Тогда и привилегии их не будут бросаться в глаза. Доставлять их под стражей на базары и обратно. И оружие в Городе носить запретить. Эпарх не прав – чем больше запретов, прочнее власть. Так мы уничтожим зависть к славянам. Разрешить привилегии временно нам придется. Хотя бы обещать такой договор».

Лев VI: «Чтобы славяне ушли из Ромеи, мы согласны дать им деньги. Логофет дрома говорил, что князь просит цену каждого жителя Города и еще столько же. Но мы не можем оценить жизнь ромея – это же не раб!..»

Эпарх: «Мы можем считать столько же белых коней. Это не будет оскорбительно для нас. Белых коней вместо ромеев».

Александр: «Белый конь – двенадцать номисм! Два миллиона номисм! Мы можем купить целую страну рабов на эти деньги!»

Самона: «Где ее можно купить?»[5]

Александр: «Везде!»

Эпарх: «Я не говорил о двух миллионах номисм. Когда мы условимся о цене белого коня – а эту цену знает Мраморная Рука и каждый, кто бывал в Городе, – тогда мы предложим взять по „белому коню“ за каждый славянский корабль».

Филофей: «Двадцать четыре тысячи номисм. Или сорок восемь, если они все-таки потребуют вдвое. Двенадцать тысяч гривен серебра».

Лев VI: «Логофет дрома приведет в Город послов русского князя, перед этим растолкует им все, и мы, говоря с послами, будем держаться этой цены».

Тронная палата

В это время тронную палату готовили к приему русских послов. Дворцовый механик в который уже раз поворачивал колесо в подполье палаты, а трон… не хотел опускаться.

Дело в том, что в палате было заведено: когда послы склонялись в поклоне василевсу, трон возносился под потолок. Распускались шелка с подножия (разумеется, пурпурного цвета) и скрывали гидравлику, поднимавшую правителя Ромеи. Василевс оказывался совсем высоко: там, за бархатной портьерой, стоящие на колосниках слуги меняли одеяние на василевсе, и он опускался вместе с троном уже в преображенном виде.

На нервы послов это обычно действовало. Но сегодня трон исполнял только половину положенного – поднимался, и все.

Смотритель палаты видел еще одно безобразие. Птицы – на золотых деревьях в рост человека, – птицы, что должны были петь при вознесении трона, мерзко квакали. Вот позолоченные львы – те отменно били хвостами, рычали, приподнимались на лапах. Но птицы – хоть отрывай их вместе с ветками.

В палате появился дворцовый механик, полез под складки пурпурного шелка.

– Мы погибнем с тобой под одним колесом, – сказал смотритель. – У нас совсем не осталось времени.

– Сыро здесь. Заржавело что-то. Морские ветры – сырые… – бормотал механик сверху из-под шелков. Он, значит, высоко уже залез.

Послышался резкий скрежет.

– Если ты упадешь и свернешь себе голову… я этого не переживу, – смотритель сел на мраморный пол. – Ты не поломал там лишнего?

Скрежет продолжался.

– Мне нужна кожа, – донесся голос механика вовсе уже из-под трона. – Полоска кожи шириной в три пальца.

– Где же ее взять? И не думаешь ли ты, что я залезу с этой кожей туда, наверх?

– Лезть не надо. Я захватил все, что может понадобиться, с собой. Просто нужна кожа, я ее и беру.

Смотритель встал с пола и подошел к птичкам.

– Лучше служить возничим на колеснице, – сказал он.

Птичка квакнула – тихо, на последнем заводе. Видно, не доквакала свое, пока трон поднимался.

– Что с птицами будем делать?

Вверху что-то зашипело, и с тихим присвистом трон стал опускаться.

Механик вывалился вниз из-под шелков:

– Птиц надо менять. Давно пора.

– Что ты говоришь! Сегодня-то?..

– Сегодня?.. – он подумал. – Постучи ее по головке пальцем.

Смотритель послушно побил указательным пальцем по серебряному темечку. Птичий хвост – длинный, из тонких витых проволочек, усыпанный красными и синими камнями, – стал дергаться, и изо рта птицы донеслось тихое, почти шепотом: «Ло-ло-ло…» Так, только громко, в голос, она обычно и пела, когда под полом тронной залы начинали работать мехи.

– Так что, их и бить всех по темени, когда послы придут? – Смотритель окинул взглядом оба золотых дерева с восемью птицами. – По слуге на ветку посадить, что ли?

– И будут петь хорошо… Менять птиц надо.

– Ты можешь, чтобы они просто молчали?

– Могу. Но тогда и львы не двинутся.

– Львов жалко.

Механик внимательно поглядел издалека птице в рубиновые глазки. И быстро подошел к ней. Не успел смотритель вскрикнуть, как мастер оторвал у птицы с хвоста первый попавшийся камень и забил птичке в рот.

– Испробуем, – сказал механик и ушел за боковые портьеры. Было слышно, как он топает по маленькой скрытой лестнице.

Смотритель безнадежным жестом дернул шнур, спрятанный у стены. Это был сигнал. Трон пошел вверх, чуть присвистывая. Вскочили львы. Птицы издавали резкое «кло-кло-кло», но та, что съела камень с собственного хвоста, залилась непривычным высоким, но все-таки не противным «ле-ле-ле…». Смотритель опять дернул шнур. Трон, присвистывая, пошел вниз, львы успокоились, птицы прекратили концерт.

Появился механик.

– Поет! Пищит, но поет! – крикнул смотритель.

Механик стал кормить драгоценными камнями всех птиц подряд. Смотритель перекрестился.

Послы и чудеса

Фома и этериарх сопровождали по Городу послов: Велемудра, Стратимира и свирепого вида любечского воеводу.

Логофет знал, что воеводы бывали в Городе. Но решил педантично представить им константинопольские чудеса. Напомнить, куда они попали. Сбить воинский азарт.

На площади стоял мраморный куб. Красноватый с разводами. На кубе лежала рука. Вернее, она вроде бы выходила из верхней грани куба – начиналась с локтя и кончалась кистью. Но если локоть был еще точно мраморный, то ладонь уже верно бронзовая. Переход от камня к металлу был почти незаметен.

Рядом стоял один из служащих эпарха, держал в поводу белого коня.

– Хотите проверить цену? – спросил Фома у послов.

– Нет, но если логофет хочет… – Стратимир был слегка любезен сегодня с ромеями. Все-таки к василевсу идут.

Логофет стал класть на красноватую бронзовую ладонь золотые номисмы с портретами Льва VI, одну за другой. Когда монет собралась дюжина, горсть закрылась.

– Вот и цена. Мраморная Рука – самый верный оценщик мира.

– Если бы эта рука стояла в Киеве, – сказал Стратимир, – то цену бы она показала другую. Хотя кони в Константинополе и в Киеве в цене примерно равны. – Он, вздохнув, посмотрел на мраморный куб. – Эпарх в камень просочиться не может. Но какой-нибудь человек поменьше… Ромеи – они ведь удивительный народ.

Логофет покраснел. Он не ожидал такого грубого разоблачения.

– А меч такая рука держать может? – спросил Велемудр.

– Не может, – откликнулся Стратимир. – Она ведь по локоть отрубленная!

Но Фома знал наверняка: святая София послов поразит, хоть они и бывали в ней не раз. И он спокойно ждал того момента, когда все они войдут внутрь тяжелого многокупольного здания и там перед ними откроется свод небесный.

Послы, однако, и сами торопились увидеть то, чего давно не видели. Новый патриарх, Евфимий, что встретил их у дверей храма, с ревностью отметил про себя: русские входили в Софию, словно к себе домой, вернувшись из дальнего и долгого путешествия…

Свод небесный открылся. Послы стояли на разноцветном полу, в окружении бесчисленных солнечных отражений, и смотрели вверх, следили, как купол медленно поднимается вверх, хотя, казалось бы, куда уже выше. И сам человек, следящий за его парением, ощущает, будто он отделяется от земли и медленно плывет к солнцу.

Конечно, купола были неподвижны и массивны. Но никто из находящихся внутри храма святой Софии никогда в это поверить не мог. Знал и не мог.

– Зачем небесный свод человеку, имеющему то более прекрасное, чем небесный свод, – проговорил Стратимир, задумчиво улыбаясь.

Фома был удовлетворен. Он отошел от послов в сторону, оставив их наедине с их мыслями, – пусть прочувствуют силу ромеев, их исконное превосходство.

Через какое-то время, когда послы очнулись от первого, резкого, как удар, впечатления, их, казалось чуть покачивающихся, повели по храму. Евфимий, как было условлено, показал на фреску, где Лев VI был изображен перед Иисусом Христом.

Но тут Стратимир вспомнил, что он здесь находится по делу, кинул взгляд на довольного Фому и вернулся к прежнему ироническому стилю разговора.

Стратимир немного разбирался в христианской науке и спросил: почему василевс, если он знал Христа, не спас сына божьего от казни? Или он еще не был тогда василевсом, Лев? И был ли он тринадцатым учеником Христа? И не собирались ли и самого Льва распять по тем временам? И не друг ли василевс Понтию Пилату? И любит ли Лев так же ездить на осле, как Христос?.. Патриах, сдерживаясь, как мог, несколько замаскированно ответил в том роде, что один дурак может задать столько вопросов, что сто мудрецов не ответят. Посол сказал, что это еще полбеды: иной, ничего не спрашивая, может такое изобразить на стенке, что сто мудрецов не разгадают. На этом осмотр храма решили закончить.

Сообщение синклиту корпорации нищих, сделанное председателем оного синклита:

о разговоре между председателем и русскими послами у фонтана во дворе святой Софии

Когда логофет, этериарх и Евфимий вышли с послами из храма, председатель синклита нищих обратился к послам с заверением. Доступно и красноречиво он объяснил, что в Городе знают: нет лучше купцов, чем русские; нет воинов хитрее, чем русские. Посол Стемид, показывая изумрудный перстень доместика третьей тагмы Романа, ответил, что от изумруда вытекают глаза у змеи, как известно, и что если бы он, Стемид, обладал змеиной хитростью, то уже перестал бы видеть свет. Однако он до сих пор хорошо различает, где светло, а где темно, – и слова эти были сказаны с особым значением.

В то же самое время чернобородый посол раздавал нищим у фонтана милостыню – ромейскими монетами, имеющими твердое хождение в Городе. «Вот вам по василевсу», – приговаривал он, так как то были монеты с изображением Льва.

В продолжение всей встречи блаженный Григорий Белый то и дело кричал: «Пропонтида сгорит, и славяне погибнут!»[6] Единственным видимым проявлением внимания послов к этим пророчествам можно назвать то, что русский архонт, раздававший милостыню, дал монету и Григорию.

Председатель заметил, что Фома и Евфимий были недовольны разговором, происшедшим, видимо, в храме. Вследствие чего председатель заверил послов, что ромеи – народ хотя и горячий, но терпимый и добросердечный. Стемид отвечал, что послам хорошо известны нравы ромеев, и он лишь сожалеет, что не все ромеи схожи в мыслях: например, нищие думают не то, что василевс, а купцы не то, что логофет дрома.

Председатель поблагодарил бога за щедрость русских послов и заверил, что эта добродетель русских известна всем в Городе. Посол Велмуд сказал председателю, что щедрым может быть только тот, кто хорошо знает цену себе и своему слову.

На этом встреча закончилась.

Тайна империи

Послы уже подходили ко дворцу, когда Стратимир сказал Фоме:

– Вы не то нам показывали, логофет… Мы не видели, как делают самый красивый в мире шелк и как готовят жидкий огонь, самое опасное оружие в мире. Мы не видели подземные дворцы – городские цистерны – и не узнали, как устроена вами подземная река, что приводит воду в город. Мы не поняли, как творится мозаика и как вашим художникам удается переплетать краски с тонкими, как волос, золотыми нитями. И как варится ваше вино, и где в Городе бьется монета…

– Все это – тайна империи, – тихо и гордо ответил логофет.

– Это сила империи. А ее-то нам видеть и не пришлось… И книги ваши о том не рассказывают, – добавил воевода.

– Зачем нужны такие книги? – настаивал на своем Фома.

– Я и так тебе сказал много.

Заложники

В русском лагере находились заложники за послов-воевод. Когда договаривались о том, кто это будет, Фома предложил Самону и доместика третьей тагмы Романа. Самону, несмотря на должность и титул, отвергли.

– Не ромей, да еще евнух, – сказал Стратимир. – Это не заложник от Города.

Фома, не любивший Самону, был и рад это слышать и не рад. Придирчивая разборчивость по отношению к паракимомену оскорбляла.

– Доместик Роман и эпарх Анатолий, – сказал свое слово Велемудр.

Фома не стал спорить. Эпарх так эпарх.

…Заложники – не послы. Князь допустил их к себе.

– Ты тот самый Анатолий, что приказал запереть Золотой Рог?

– Я приказал.

– А почему, ты можешь сказать русскому князю?

Эпарх повторил свою байку про ангела.

– Ангел только что сошел с коня, должно быть? – спросил князь.

– Нет. Даже во сне я могу отличить гонца от ангела.

– Я тоже могу отличить правду от выдумки.

Роман решил выручить эпарха:

– То же самое Анатолий рассказал и василевсу.

– Не стоит говорить одно и то же ромейскому царю и князю русскому, заметил Олег. – Мне тоже как-то приснился сон: будто русских купцов в Константинополе хотят лишить закона. Я проснулся и прибыл сюда. Разные бывают сны. Мне говорили, что в Константинополе эпарх смотрит за порядком на рынках?

– Мне некого было судить тогда, – сказал эпарх, глядя на свой красный сапожок (другой был черный) – он означал право карать жителей Города. – Не остались в живых те, кто участвовал в драке. Умерли сразу или от ран.

Он обманул: был легко ранен и не был под судом эпарха девятый вофр, юркий Филоктет.

– Выходит, русские купцы сделали за эпарха его работу?

– Не скажу, князь. Дело темное.

Послы и чудеса

(продолжение)

Во дворце послам все-таки решили показать еще одну диковину. Мраморную Черепаху. Огромная, голубого мрамора, с покачивающимися большими лапами. Этериарх объяснил, что по ночам черепаха ходит по городскому центру и собирает мусор. Потому и чисто в Городе.

– А Мраморная Крыса у вас есть? – спросил Радомир. Он не знал поверья о Мраморной Крысе, живущей в Мраморной башне. Он просто съязвил. Но этериарх вздрогнул.

Послов повели в тронную палату.

О василевсе

(из записок лангобардского рыцаря-странника)

«Наш король не пал так низко, чтобы возноситься под крышу. Ему, слава богу, достаточно простого трона из крепкого дерева, чтобы быть королем. Он умеет держать меч в руке. Ничего этого я не слышал про василевса. О нем говорят – мудрый. А в чем тут суть – кроме того, что он гадает на костях, изображая провидца, – никто не знает и не допытывается».

Послы и василевс

Когда трон посвистел вверх, воеводы слегка качнулись в поклоне. Стратимир шепнул: «Один Лев улетел, а другие не могут. Обидно им – вот и машут хвостами».

Трон опустился, Лев VI был в плотной парадной одежде. Однако традиция не позволяла василевсу опуститься до самоличного разговора с послами. От его имени вещал брат Александр:

– Я, василевс, дарю славянам по белому коню на каждый корабль. Я согласен подтвердить договор о том, что купцы из Руси будут торговать в Городе без пошлины. Я удовлетворю и просьбу князя давать купцам из Руси еду и питье, а тем, кто возвращается на Русь, – и еду, паруса, и другие морские снасти по необходимости. Я, василевс, хочу и от славян клятвенных обещаний о следующем. Чтобы не вызывать зависть гостей из иных земель, не тревожить покой ромеев, купцы из Руси будут жить за пределами Города, в монастырских палатах. Входить в Город будут без оружия и только вместе с помощником эпарха. За проступки, совершенные в Городе, они будут подсудны эпарху. Так же и князь киевский, если случится ромеям совершить проступок в Киеве и иных городах Руси, может сам или через своих воевод вершить суд над гостями ромейскими по законам своей земли.

– Мы благодарим василевса за подарок – по белому коню на корабль, – сказал Велемудр. – Кроме того, мы хотим, чтобы он учел, сколь дорого было путешествие нашего большого посольства, и помог бы к всеобщему благу нашему общему предприятию – достойному возвращению кораблей на Русь. Сколько еще войдет коней в русский корабль, столько на каждый и возьмем мы. Считать будем по те же двенадцать номисм, или три серебряные гривны. Кроме того, для большей памяти мы хотим отвезти уклады царские и на русские города: на Киев, на Чернигов, на Любеч, на Переяславль.

Велемудр замолчал.

– Василевс обдумает это, – сказал Александр.

Ромеи понимали заранее, что так дешево, как они начинали разговор, им не откупиться.

– Из того, что сказал василевс, следует, что эпарх и городская стража отвечают за жизнь и целость русских купцов?

– Да, следует. – Александр стал еще угрюмее и злее.

– Мы, – сказал Стратимир, – не привыкли уезжать из Константинополя пустые – только с деньгами. Мы хотим получить за наши номисмы – по количеству тех белых коней, что войдут в каждый русский корабль, – шелковые ткани…

Они были запрещены к вывозу.

– …и вино…

Вино не продавалось варварам.

– …и золотые вещи, и украшенные драгоценными камнями.

Здесь тоже были ограничения.

– Василевс рассмотрит эту просьбу. – Александр начал чернеть – такой поворот сильно менял дело. Выходило много накладнее.

– Ветер по-прежнему южный, – напомнил любечский воевода. – Прямой нам ветер…

Ромеи живо представили русские лодьи, идущие под парусами, надутыми этим самым ветром, на колесах вдоль стены Константина.

– …Мы хотим не упустить хороший ветер и выйти из Босфора. Пусть хранитель пурпурной чернильницы поскорее готовит чернила.

Мера

Лодью сняли с повозки. Первой завели в нее белую лошадь эпарха, затем арабскую кобылку доместика Романа и две печенежские лошадки. Четыре лошади стояли в ряд, смотрели в северную сторону.

– Девяносто шесть номисм. Двадцать четыре тысячи серебряных гривен. По двенадцати гривен на лодью. – Стратимир махнул рукой черниговскому купцу. – Выводи коней на землю!

Арабская кобылка коротко ржанула.

Подслушанное у дворца

Гуннар, прохаживаясь в карауле, говорил напарнику:

– У нас на родине хорошее правило: не спеши с местью. Не поторопились ли славяне? Пришли бы через два года, следующим летом – год без константинопольской торговли, большой убыток! – воины были бы вдвое злее! Город бы не отделался так дешево…

Этериарх, проходя мимо, буркнул под нос:

– Опять сплетни…

Купцы

(из записок Абу Халиба)

«В мире не так много известных дорог. Повстречавшись на одной из них, два человека вполне могут, спустя время, увидеться на другой. Звезды, двигаясь по небу, раз в сто лет встречаются в одном и том же месте. Люди, склонные к странствиям, могут встречаться в разных точках земли. Несколько лет назад в Итиле[7] я узнал одного русского купца. Он приплыл туда из самых дальних пределов Руси, из Новгорода, то есть «нового города», что стоит почти у самого Моря Варягов. Русь – страна загадок, и не стоит удивляться, что «новым городом» зовется у них один из самых старых и сильных городов. Человек этот, судя по всему, был очень похож на свой родной город. Почтенных лет и немалых знаний, он мог бы называться мудрецом, но занятия торговлей и иными делами оставили размышлениям в его жизни не очень много места. Однако разве узор, что идет по периметру ковра, менее ценен для нас, чем рисунок, вырастающий из его сердцевины?..

Этот человек нашел меня в Константинополе, ибо он был в войске князя Руси, а затем среди тех, кто осматривал товары ромеев, предназначенные славянам по установленному миру. Новгородец предложил мне обмен: тайну на путешествие. Тайной должно было стать то, что я возьму его деньги и закуплю для него у известного константинопольского торговца Бакуриани небольшую партию дорогого оружия, мечей и кинжалов, украшенных драгоценными камнями, отделанных золотом и серебром, ибо ромеи никогда не продавали оружие славянам, а в эти дни об этом было бы неумно даже мечтать.

В обмен на совершение этой тайны он предложил мне путешествие в своей лодье через всю Русь до самого Новгорода, где обещал поселить в своем доме на столько времени, сколько я захочу, а затем, когда я пожелаю плыть дальше, он устроит меня в надежный купеческий караван, идущий туда, куда пожелает мое сердце, и все это также за его счет. «Уверен ли ты, что мне нужно в твой город?» – спросил я его. «Я уверен, что ученый странник, каков ты есть, захочет понять то, что здесь увидел, – сказал он про осаду славянами Города. – А понять это можно, только увидев своими глазами Русь от Киева до Новгорода».

Я решил, что тайна и путешествие стоят одно другого и торг выгоден. Я, однако, усомнился, легко ли мне будет преодолеть Русское море в небольшом корабле, не имея к тому привычки. Но он сказал, что круглые просмоленные корзины, в каких пускаются по реке рыбаки моей родины, управляясь с течением всего лишь длинным шестом, еще менее похожи на большой корабль, чем его лодья, и мы заключили уговор об обмене тайны на путешествие.

Удивило же меня только одно: как новгородец угадал, что с этим предложением ему нужно подойти именно ко мне. Ведь он не мог знать, что я сам собирался в тот день к Бакуриани, чтобы купить себе кинжал. А поскольку мой антиохийский клинок купил сам василевс, я мог, не вызывая лишних разговоров, купить и небольшую партию дорогого оружия. То, что обо мне уже знали во дворце, вполне объясняло это приобретение. Еще в Итиле я поражался тому, как русские купцы верно находят пути и случаи удачи. Я не могу объяснить это долгим расчетом – славяне еще менее склонны рассчитывать, чем варяги. Но солнце само выбирает, какому народу светить в тот или иной век, и сейчас посылает сильные лучи славянам, а они умеют видеть этот свет.

В тот же день на улице Меси я говорил с одним из стражников-варягов по имени Гуннар. Он остановил меня, поймав за халат, и я было решил, что он выследил мою с новгородцем тайну. Но он попросил только растолковать, зная мою ученость, что означает фраза «погасить свет месяца сердцем», ибо он слышал, как Бакуриани говорил мне: «Еще вчера, глядя на то, что творится в Городе, я хотел погасить свет месяца сердцем. Но теперь вижу, что месяц, знак Ромеи, не пойдет на убыль. Славяне думают о торговле больше, чем другие варвары, а торгуя, можно лишиться разума, но нельзя потерять жизнь». Я объяснил варягу, что «погасить свет месяца сердцем», значит в лунную ночь, когда клинок отражает желтый свет, поручить кинжал своей груди так глубоко и верно, чтобы только на рукояти остались плакать серебряные чеканные искры. Фраза понравилась варягу своей красотой. Эти люди Севера умеют слушать поэзию; должно быть, потому, что, как говорят, в их краях часто бывает холодный дождь, похожий на осколки хрусталя, а над Морем Мраков вспыхивает звездный шелк. Но варяг не смог постичь, зачем Бакуриани хотел погасить лунный свет собственным сердцем…

Затем этот Гуннар рассказал мне историю своего друга, тоже стражника и варяга, который в дни осады Города был предан одним ромеем, подобран славянами, выкуплен другим ромеем, а потом третий ромей погубил его. Гуннар не понимал, каков смысл этой судьбы. Я сказал: «Его судьба прошла четыре колена, то есть законченное число превращений. Это значит, ее нельзя было изменить, но можно сделать из нее уроки. Первое, что стоит запомнить: споры ромеев и славян не полезны варягам. Второе: нельзя дважды войти в одну и ту же воду, а твой друг, выйдя на берег из бурного потока, ступил обратно уже в огненный ручей и сгорел. И третье: как написано на кинжале, что купил у меня василевс, „все солгут, скажет правду только клинок“.

Я подумал, но, конечно, не сказал варягу, что иногда клинки тоже молчат, как сейчас, например, оружие, купленное мною у Бакуриани, верно хранило нашу с новгородцем тайну. Но это неудивительно: эти клинки еще не были оружием, они пока что еще оставались товаром, а товар умеет молчать».

Сделки продолжаются

В тот же день Стратимир заключил с эпархом еще более удивительный договор, чем новгородец с Абу Халибом. Воевода попросил, чтобы на русских лодьях отпустили в Киев одну из константинопольских киноний строителей.

– Этого еще не хватало! – откровенно разозлился эпарх.

– Не хватает статуи на ипподроме, – поправил его Стратимир, – а строительных киноний в Городе хватает.

– При чем тут статуя!

– Я знаю, где она, – Стратимир хитро прищурился.

– Не может этого быть! – эпарх просто не верил, что воевода может быть осведомлен в делах Города более, чем он. – Но если будет Прекрасная Елена, будут тебе и каменщики!

– Только уговор: ты отпустишь с нами не такую кинонию, которая уже в третий раз строит один и тот же дом…

В Константинополе был закон: если дом начинал разваливаться, не простояв десяти лет, те, кто его строил, делали всю работу заново, но уже бесплатно.

– Другие в твой Киев не поедут!

– Недавно, – сказал Стратимир, – в одной из киноний судили каменщика за убийство. По законам Города кинония должна теперь быть распущена, хотя остальные ни в чем не повинны. Так пусть они поедут со мной на Русь, а в Константинополе не будет безработных бродяг.

– Судили! Но не за убийство, а за поджог! – Эпарх был уязвлен тем, как много знал Стратимир. Он не подумал, что воевода сказал про преступление наугад. – Но я же сказал: если только будет Елена!..

Эпарх не предполагал, что статуя находится не в Городе, а чуть за его пределами, в чем и была удача Стратимира…

Сосуд

Фома, логофет дрома, не спал в эти дни и всю ночь писал:

«…Отношения между народами текучи, как вода или любая другая жидкость. Они требуют соответствующих сосудов, чтобы они, хоть на время, могли обрести постоянную форму. Такие сосуды – договоры между народами.

Но если варвар пользуется привилегиями в великой стране, надо ли еще этим привилегиям придавать безусловную форму законов?..»

Фома не хотел заключать письменный договор с Русью. Пусть уходят, а там видно будет. Между Ромеей и Русью есть еще печенеги – не заслонят ли одни варвары от претензий других?..

Поутру Фома отдал слуге странное приказание – принести кувшин вина (само по себе странно в такое время), но глиняный кувшин (да где его взять-то во дворце среди обилия драгоценной посуды?..). Когда кувшин прибыл к Фоме, он жестом пресек попытку слуги налить вина в золоченый кубок, а сам взял в руки дешевый сосуд и бросил его на пол.

Вино разлилось, а кувшин почему-то не разбился, только у горлышка откололся небольшой плоский кусочек. Сосуд был цел, а Фома, и без того измучившийся и усталый, стал совсем мрачен.

Секретарь сообщил Фоме, что его ждет русский архонт Велемудр. Логофет прошел в соседнюю палату, для приемов, на голубом мраморном полу его левый сапожок оставлял винные следы.

Глядя на красные выпуклые лужицы, Велемудр размышлял: «Кого это он там зарезал?..»

– Князь Руси не уйдет от Города без письменного договора, – сказал Велемудр.

– Сосуд должен остаться пуст, – проговорил Фома себе под нос.

«Зарезал кого-то и не понимает, что говорит», – решил воевода.

– Но мы согласны, – продолжал Велемудр свою речь, – что, как говорил вчера уважаемый логофет, истинный договор должен заключаться по всем правилам: с посольством, присланным для того из одной столицы в другую… Но князь без договора от Города не уйдет.

– Но тогда выходит, что вы вечно будете сидеть у стен Города!

– Да, – сказал Велемудр, – это загадка из загадок: как нам быть.

Фома отвернулся от него, уставился в пол. На мраморе виднелась цепочка красных пятен. «Одно дело – золотой или серебряный сосуд, но бывают ведь и глиняные…» Он нашел выход.

– Мы можем написать краткий временный договор, – сказал логофет. – Договор без золотых печатей. С печатями из воска.

– Логофет сегодня быстро вершит дела.

– Василевс скрепит этот пергамен печатью пурпурного воска. Но русский князь не имеет право на этот цвет.

– Решено, – сказал Велемудр. – Пурпур останется василевсу, готовьте пергамен.

Когда воевода ушел, Фома вздохнул. Такая форма всех устроит. Пурпурная печать василевса рядом с голубой какой-нибудь княжеской означает унижение Руси. Так Константинополь скрепляет договоры с вассалами.

Фома вернулся к себе. Вино на полу было вытерто, кувшин подобран. На столике стоял новый кувшин из глины, полный красного вина.

– Я не приказывал! – крикнул логофет. Но бить сосуд не стал.

Печать

– Договор будет, – сказал Велемудр. – Краткий договор.

Он теребил свою бороду. Стратимир понял, что не все ладно.

– Печати… – поморщился Велемудр, отвечая на взгляд Стратимира.

– Не рви бороду. Печати поставим.

Велемудр рассказал подробно, как договорились с логофетом.

– Как ты мог согласиться! Позор на все времена! – Стратимир не знал, куда себя деть от возмущения.

«Логофет Фома кого-то зарезал, – размышлял тот, – а сейчас Стратимир меня зарежет». Но Стратимир будто услышал его мысли и немного успокоился:

– Пошли к князю.

Но Олег стоял рядом – они его не заметили – и все слышал.

– Я сказал, что без договора от Царьграда не отойду, но я не буду здесь стоять вечно. Воевода прав, что согласился.

Стратимир потряс руками и замычал, онемев от возмущения.

– Теперь дело за тем, чтобы Стратимир вновь обрел дар речи и сказал, какой печатью мы скрепим договор. Это не будет голубой или зеленый воск подручника. Но красным мы обещали не пользоваться. Думай, как быть, – сказал Олег Стратимиру.

– Тогда мне до конца своей жизни придется молчать. Что здесь можно придумать!

– На печати должен быть знак нашего князя – «раздвоенное дерево», – начал бормотать Велемудр.

– Я тоже знаю, что Царьград стоит на Пропонтиде, а тот, кто не умеет плавать, тонет! – перебил его Стратимир. – Но на чем будет «раздвоенное дерево»?

Чтобы успокоиться, Стратимир стал отыскивать глазами щит князя возле его палатки, ибо на щите было это самое «дерево», знак из серебра, похожий на греческую букву «гамма». Вслед за Стратимиром все посмотрели туда же. Щит был, как и другие славянские щиты, обтянут красной кожей.

– Вот и печать. И красный цвет на ней – мой, – сказал князь.

– Но как его привесить к грамоте? – недоумевал Стратимир.

– Есть старый обычай, ромеи должны его знать, – Велемудр указал на Золотые Ворота.

– Да. Победитель, уходящий с миром, вешает щит на ворота… Но как же быть с грамотой? – все вопрошал Стратимир.

– В грамоте будет указано: договор скрепил русский князь Олег своей печатью «раздвоенное дерево», красным своим щитом на Золотых Воротах Царьграда. Этого никто не сможет оспорить, – довершил Велемудр.

– Видите, как хорошо получается, когда против хитрости идешь простотой.

О договорах

(из записок лангобардского рыцаря)

«Договор со славянами, как и все в этом городе, был скреплен необычно. Василевс и его брат Александр повесили на грамоту печать из красного воска со своим двухголовым орлом, желая тем унизить славян. А славянский великий герцог приказал своему оруженосцу вместо печати повесить на главные ворота Константинополя свой щит с родовым знаком, похожим на реку, расходящуюся на два русла.

У нас есть обычай прибивать кинжалом железный наруч к воротам врага, объявляя войну. Но щит – это слишком крупная монета для дипломатических дел. Щит надо держать при себе. Один персидский купец, человек весьма ученый, говорил мне, что это старый обычай Востока – вешать щит на воротах в знак мира. Это обычай, я думаю, слишком старый, чтобы его понимать.

Потом ромеи клялись в верности договору на кресте, а славяне – своими богами и оружием. И хотя их боги – не ровня христианскому, оружие их достойно клятвы».

Клятва

«Клянусь Перуном и Волосом, богами, которые присутствуют здесь…

Клянусь оружием своим…

Пусть меч того, кто нарушил свое слово, падет на его же голову, лишь только он занесет его.

Пусть стрела того, кто нарушил слово, полетит с тетивы в лучника же.

Пусть падет он на свой же нож…»

Фома слушал равнодушно. Размышлял, насколько можно вообще доверять языческим клятвам. И уж если честен человек, не лучше ли просто верить его слову, а если нет, то к чему эти «боги». Все равно что он, Фома, стал бы клясться какой-нибудь статуей с ипподрома… И заметил в этих своих рассуждениях слабое звено: можно ли в принципе употреблять понятие честность в отношении варваров?..

Эпарх Анатолий беспокойно вертел головой – он смотрел то на одного клянущегося, то на другого, ему хотелось одновременно видеть, как будет произносить все слова клятвы и князь, и каждый воевода, но это было физически невозможно. И потому хор голосов, клянущихся языческими богами, он слышал как бы из уст одного князя; слова о мече обоюдоостром говорил с беспощадной угрюмостью на лице Велемудр; о коварной стреле рассказывал десятком голосов лукавый Стратимир; о ноже, который неизбежно подстережет клятвопреступника, с истовостью – словно сам был этим ножом – сообщил, выдвинув вперед тяжелую челюсть, любечский воевода Радомир…

Эпарх посмотрел на деревянных истуканов, которые одни не повторяли клятвы, и подумал, что вряд ли стал бы клясться колонной Константина и колонной Юстиниана, древними хранителями Города, – уж слишком гремучая такая клятва, ибо уводит воображение во тьму веков, когда вершилась история ромеев. И уж конечно, не доверил бы своей клятвы такой легкомысленной статуе, как Елена Прекрасная… Но клясться тем, что собственный кинжал может подстеречь тебя, это уж…

Из задумчивости эпарха вывел Стратимир.

– Я обещал статую, – сказал воевода, подойдя близко. – Она лежит во рву под левой башней Влахернских ворот, обернутая в грязное тряпье.

– Не может быть!.. Что она там делает?

Стратимир показал в ту сторону, где совершенно точно лежит статуя, а на вопрос эпарха, подумав, ответил так:

– Она ждет, пока ее заберут те, кому ее уже продали. Что ей еще делать в грязи?

– Сегодня же поставлю тайное наблюдение. Пусть только придут покупатели!

– Вот уж лет, эпарх. Мы договаривались: я помогу найти статую. Но не было уговора, что я буду помогать схватить тех ловких ромеев – ремесло их я, правда, не одобряю, – которые так потрудились, таща статую к Влахернам с самого ипподрома. Я ведь не служу, эпарх, начальником твоей городской стражи… Забирайте статую, и все.

И Анатолий не стал спорить.

Когда высокочиновные ромеи шли назад, в Город, к Золотым Воротам, где уже висел княжеский щит, этериарх сказал:

– Знаешь, Анатолий, целовать крест как-то спокойнее. – Он крепко держал рукоять своего меча. – Хорошо, что мы с Константина Великого еще христиане…

Эпарх молчал, но тот и не ждал ответа, он чувствовал, что думают они сейчас, как и идут, в одном направлении…

О договоре

(сказание участника похода)

«Князь отдал щит Царьграду. Многие спорили, что нельзя грекам отдавать свой щит. Но князь сказал: „Я лучше знаю место моему щиту. Он покажет вам дорогу к Царьграду в будущее лето и будет показывать ее вашим детям. Я обещал грекам, что русские купцы будут входить в город без меча. Да, пусть они снимают свой меч – перед щитом русского князя!“

В Русском море

Обратный путь был опасен. Ночами, на стоянках у берега, воеводы не спали, ожидая нападений и поджогов. Ходили вдоль вытащенных на песок лодий. Велемудр однажды чуть не убил задремавшего воина-сторожа.

Печенеги же, напротив, боялись дня, когда флот отходил от берега на порядочное расстояние, иной раз терялся из виду. Присутствие печенегов на ромейских землях уже не было тайной, и они опасались засады… Поэтому двигались они ночью, отказав Олегу в просьбе стеречь стоянки, а скакать днем…

В одну из этих ночей на ромейском берегу Русского моря Олег, который, как и воеводы его, предпочитал спать днем, в качающейся на волнах лодье, сказал Стратимиру:

– Каждую ночь мне кажется, что все, что было под Царьградом, и договор наш с греками, – сон. И вот только сейчас я проснулся, а на небе даже месяца не видно, и все еще только предстоит, и никто не знает, что будет.

Олег не увидел в кромешной темноте – костров не зажигали, – но почувствовал, что воевода остолбенел от удивления.

– Не пугайся – я еще не стар, – усмехнулся Олег. – А и буду стар, останусь храбр и умен… Да ты этого и не боишься, что я стану другим. Но, знаешь, трудно принять за явь, что мы настояли на своем в споре с Городом.

– Князь! Сказки люди сказывают, мы и сказали с тобой. Без тебя, конечно, нам бы правды не выспорить. Да и богам нашим, заступникам, поклонились…

Чувствовалось, что Стратимир все-таки очень растерян, не ожидал такого разговора.

– Был я в Городе, – признался князь. – Видел я его. За одну человеческую жизнь такого не устроишь. Да и за три не сделаешь. И уменье накопили. Только работников своих, художников всяких дел, в том Городе не столько любят, как стерегут. Если бы не этот гнилой корень, не переспорить бы нам их…

Стратимир встряхнул головой и сказал звонким голосом:

– Знал я, князь, что ты тайно в Город ходил. Худой бы я стал воевода, если бы не ведал, где мой князь. Прости уж.

– Стало быть, и охрана за мной была?

– А как же. Сколько лет мы с тобой Киев держим и сколько земель за Киевом!.. Прости уж.

– Ладно, воевода. Простил.

– Велемудр, тот тоже по ночам говорит, что не верит в крепость договора нашего. А я верю – сами сделали. Удержим – будет крепкий.

– Вот греки научились ветер парусом держать: он сторону меняет, а у них лодья все одно в своем пути держится. Надо бы и нам…

– Мы и на своих лодьях с путем управляемся, – возразил Стратимир. – Дошли себе до Царьграда, не потерялись.

– Не о том говорю. О потомках наших. Ветер изменится – путь удержат ли?

С моря ударили брызги.

– Морянка, – оценил погоду Стратимир, – резкий свежий ветерок то есть.

– Вихарь идет.

Они прислушались к ветру.

– Далекий еще вихарь, – уточнил князь. И продолжил прежний разговор: – У греческих князей свету много, наряду много, а покоя нет. Но не нынешние этот свет и наряд завели – издревле идет. Вот Город и верит им. Цари, что теперь у них, говорят больше, чем умеют. Но и крепкие есть. Тот, что на белом коне выезжает, силен.

– Анатолий не удержится долго эпархом, – ответил Стратимир, поняв, о ком речь.

– Жаль. Он хоть и не брат нам, а для разговора хорош. С сильным дело проще иметь…

Брызги снова ударили, долетели до князя и воеводы. Олег вспомнил, о чем подумал в Городе, видя воинов-варягов из этерии. Будь он в юности поглупее, может, и он нынче служил бы в Константинополе. Может, – в Городе такое бывало – из воинов… в цари бы вышел. Как отец Льва, Василий. Власть, данная мятежом, – лучше она или хуже, чем другим путем полученная?.. А если бы он стал царем и осадил бы его Город русский князь?.. Нет, такую ситуацию Олегу почему-то расхотелось представлять…

К ним подошел Велемудр:

– Наказание нам – эти ночи! Стережем ромейское добро в наших лодьях, словно в найме у них!

– Русь близко, воевода, – добро ответил ему Олег. – Шаг по морю – и в своей земле.

– Тебе виднее, князь.

Эпарх

Когда русский флот уже ушел в Русское море, василевс спросил как-то эпарха, что тот сделал со щитом Олега. Эпарх ничего еще не делал, но понял, что таким образом решение дела о щите, висящем на воротах, хотят возложить целиком на него.

– Щит украли, – сказал Анатолий, сам испугавшись того, что сказал. Никто, насколько он знал, не трогал щита на Золотых Воротах. Можно было пойти и проверить.

– Если так будет дальше, то мне придется отрешить от дел всех моих чиновников и поручить исполнение государственных и столичных дел ворам. Слишком расторопны одни и слишком неповоротливы другие, – Лев зло играл кинжалом Абу Халиба.

…Выходя из дворца, Анатолий увидел прогуливающегося этериарха.

– Я только хотел узнать, – спросил этериарх, – где теперь печать русского князя, что была на воротах?

Эпарх полез на белую лошадь, чтобы скрыть на мгновение свое лицо.

– Щит унес тот же ангел, который неделю назад явился мне во сне и приказал повесить цепь. («Кто же щит-то уволок? – не мог он понять. – Так можно с ума сойти. Ничего нельзя оставить в этом Городе…»)

Этериарху показалось, что широкое лицо Анатолия такое же белое, как его лошадь. Но это, наверное, от яркого солнца.

– Ну и ангел, – сказал этериарх, – и все ночью делает. Вечером щит был еще на месте.

Эпарх только махнул рукой…

На следующий день василевс спросил Анатолия:

– Что же ты не сказал мне про ангела? Это совсем другое дело.

– Я думаю, государь, что ангел не сам приходил за щитом, а послал кого-нибудь.

– Значит, и воры зачем-то нужны в моем Городе! – смеялся василевс.

Дело о щите

Сообщение председателя синклита корпорации нищих оному синклиту

«Председатель получил от эпарха следующий запрос. Эпарх сообщает, что ему неизвестно, кто снял с Золотых Ворот щит, прибитый туда русским князем. При этом эпарх доводит до ушей корпорации, что его не интересует, кто это сделал и где теперь находится щит.

Председатель считает, что поскольку эпарху неизвестно и неинтересно это дело, щит должен быть приравнен к государственной тайне. Как поступать с государственными тайнами известно: они должны быть явны для синклита корпорации и скрыты для всех остальных. Поскольку корпорации пока неясно, кем и куда взят щит, председатель предлагает сообщить эпарху следующие мнения:

1. щит вывезли из Города на одном из купеческих кораблей;

2. щит унесла Мраморная Крыса;

3. щит сжег кто-то из юродивых.

Мнения синклита

1. Эпарх не жалует разговоры о Мраморной Крысе, и поэтому, к глубокому сожалению синклита и всей корпорации, вторую версию, самую понятную, придется исключить.

2. Щит исчез ночью, когда юродивые, вне всякого сомнения, спят.

3. Зачем его могли вывезти купцы?..

Председатель согласен с возражениями и предлагает дать эпарху такой ответ: «Корпорация нищих считает вопрос о щите выше своего разумения. Если эпарху надо, чтобы будущей весной, к прибытию русских купцов, щит был на месте, корпорация нищих, если эпарх считает, что это ее дело, окажет содействие».

Эпарх

(не для ушей корпорации):

«Если они будут стараться, то достанут десять и сто таких щитов и что я буду тогда делать?»;

(для ушей корпорации):

«Эпарх повторяет нищим Города, что не интересуется, куда делся щит, ибо это дело ангельское. Он не беспокоится сам и советует не беспокоиться другим касательно русских купцов – тем достаточно знать, что щит в свое время был повешен, они это хорошо помнят и не забудут никогда. Если же щит все-таки появится на горизонте корпорации, то просто эпарх советует этого от него не скрывать».

Возвращение

(сказание участника похода)

«Спрашивали нас в Киеве, сколько дней мы спорили с Царьградом, и мы отвечали, что простояли там только четыре дня и ночи, и Киев удивлялся.

Спрашивали, сколько воинов оставили мы под Царьградом, и говорили мы, что в дороге утонуло и умерло от боления дважды по сорок воинов, а под Царьградом не остался никто. И Киев еще больше удивлялся.

Но не удивлялись мы, ибо знали уже, что дело совершается не временем и числом, а умением задавать такие вопросы, над которыми мир долго будет ломать голову.

Спрашивали в Киеве, бился ли князь с греческим царем Львом, и отвечали мы, что князь не входил в Царьград, а Лев из Города не выходил, но Олег победил Льва. «Стрелой достал-победил?» – «Нет, – отвечали мы, – умыслом». – «А бросали греки на вас со стены камнями, горячей смолой обливали?» – «Нет, – говорили мы, – только мраморную деву ночью за ворота вынесли, а мы ее обратно в Город вернули».

И удивлялся Киев и не мог всего понять, да и мы всего объяснить не могли, ибо как объяснишь тому, кто не был, что случалось там, где не было его, – все никак понять не может.

А каменщиков греческих поместили в лучших домах и за делом их наблюдали, а в следующее лето кто хотел из них, отправился в наших лодьях к Царьграду, а кто не хотел, остался.

Началось с пути, путем и кончилось, путем и продолжится…»

Заповеди летописца

О рассказчиках

Есть люди, которые, первый раз в жизни повстречав верблюда, опишут его в тот же день очень точно. Через год они расскажут о верблюде так, будто видели простого осла. Через пять лет – словно повстречали собаку.

Есть другие рассказчики. В тот же день он расскажет о верблюде, что у него, кроме горбов и длинной шеи, были большие белые крылья и рог во лбу. Через год он добавит животному кабаньи клыки и пламя из ноздрей. Через пять лет, забыв о горбах и длинной шее, он украсит верблюда – в придачу к крыльям, клыкам, рогу и пламени – павлиньим хвостом, и будет тот верблюд нести яйца, по два в год, размером с голову теленка.

И наконец, есть люди, которые, повстречав верблюжий караван, будут потом рассказывать, как видели сто горбунов, скачущих на тонконогих арабских конях. Что все горбуны были из далекого Царства Горбунов, известного на Востоке, и негорбатый в том царстве считается уродом, а неодноглазый – калекой. Поэтому человеку, который пишет Хронографы, или Временные Письма, нужно уметь, слушая рассказчика, видеть то, что было на самом деле.

К описанию великих событий

Тот, кто видел сам, знает только половину. Кто слышал от того, кто видел, знает еще и того, кто видел. Кто слышал многих видевших, знает уже почти все, но может представить себе совсем не то. Зная арифметику, мы можем сказать, что она не пригодна для занятия летописца. Разные сведения нельзя складывать. Их нельзя и умножать одно на другое. Конечно, правильным было бы вычитать одно из другого, и остаток будет истиной, но сколь мала она будет! Итак, летописец должен отринуть арифметику и обратиться к поэзии, здравому смыслу и далеким слухам, совместить эти несовместимые вещи на острие писчей трости и перенести на пергамент. В конце концов, воловья или телячья шкура, на которой мы пишем, неподдельна, хотя бы это будет истинно.

Но непременно надо уметь отличать великое от малого, героя от злодея, правдолюбца от мошенника, а уже горькое от смешного читатель сам отличит.

О музе Клио[8]

Об этой музе нам рассказывали, что живет она у теплого моря далекого, носит широкие шелковые одежды, что браслеты на ее руках – слова, а ожерелье – из загадок, в корону вставлены блестящие осколки людской памяти, а пояс – из золота мудрости. Она помнит песни всех времен и выходит под вечер к теплому морю, и поет, и те – в какой бы стране они ни жили, – что составляют Хронографы, могут услышать Клио, и перо их бежит быстрее, и истина им открывается. Живет муза в пещере, к ней приползают змеи, слетаются орлы, а в глубине пещеры летучие мыши листают и перекладывают книги…

Но сами мы этого не видели, и не знаем, насколько все это так.

История

Константин, помощник эпарха, составил историю русской осады Константинополя. Здесь действовали и ангелы. А договор был заключен сразу же, как из Золотых Ворот навстречу князю вышел логофет дрома Фома. Князь Олег дивился, как было здесь сказано, богатству и силе Города. О щите же говорилось смутно: русские князья, мол, делают все по варварским обычаям и никак не могли обойтись без них и здесь…

Прочтя этот опус, эпарх сказал:

– Теперь понятно, отчего в Городе еще столько непорядка – мой помощник занимается хронографией…

– Я хотел бы еще, – сказал Константин, – представить эту историю в один из праздников на ипподроме. Сейчас в Городе как раз большая группа ловких акробатов.

– Где ты возьмешь столько корабликов, сколько было у славян? А без этого будет не то впечатление.

Константин подумал, что эпарх не научился и не научится никогда мыслить отвлеченно и не понимает театральной условности. Но эпарх думал о другом…

Константин преподнес свою рукопись василевсу. Через некоторое время Лев вызвал эпарха:

– Твой помощник – глупец. Он решил стать вторым Гомером, не зная, видно, что в Ромее есть лучшие образцы поэзии. Что это за битва полубогов!.. Не хватает нам только того, чтобы ромей писал историю варваров! Что они делают здесь? – он указал на рукопись, лежащую на столике.

– Я верну ее Константину, – заверил эпарх, – и ясно объясню, что это не его призвание.

– Эти пергамены унесет ветер забвения, – почти вскричал василевс, – вместе с автором! На север, поближе к этим скифам-руссам!

Анатолий понял, что его помощника ссылают в Херсонес. И бесполезно спорить – дело решенное. Выйдя на площадь из дворца, глядя усталым взглядом на святую Софию, эпарх даже подумал: «Может быть, им и лучше там – в херсонесской феме или в далекой Руси, – поэтам да художникам. В Городе и так уж очень много всего понаписано и изображено. Лучшего они здесь не сотворят, а там – кто знает…»

В тот же день этериарх вызвал Гуннара: «Вы, норманны, любите мореходствовать. Тебе надо съездить в Херсонес».

Спустя месяцы ромейский корабль подходил к Херсонесу Таврическому. На палубе стояли бывший помощник эпарха Константин и Гуннар, сопровождавший его в ссылку.

– Какой маленький Константинополь! – сказал бывший помощник столичного эпарха. – Ну быстрей же заходите в бухту, я уже успел полюбить этот город! – голос Константина был мрачен.

– Константинополь ничто не заменит, он самый великий, – сказал Гуннар.

– А если бы тебя сослали?

– Как можно сослать варяга…

Внутри Херсонес оказался довольно тесным. Константин прожил здесь долго и продолжал свои занятия хронографией. Вот кое-что:

«В 911 году был заключен подробный договор с Русью, начало же ему было положено в году 907.

В тот же год эпарх Константинополя Анатолий был заменен Филофеем, любимцем Льва. Это тот самый Филофей, что составил «Книгу эпарха» – самый подробный свод больших и малых запретов. Экземпляр этой книги он, говорят, положил в гробницу Льва, который умер в 912 году, в праздник Города, Нового Рима, 11 мая. И тогда же умер русский князь Олег – говорят, от укуса змеи. Они ушли из жизни, довершив свой спор миром. И тогда же на западе явилось господнее копье – падающая звезда. И новый василевс, которым стал Александр, брат Льва, не процарствовал и года. Он умер на ипподроме во время представления…»

На Юге небо – близкое к земле, его свод утяжелен многими звездами. Поэтому чудеса там и называют «астрономической хитростью».

На Севере неба часто не видно вовсе: темно днем, тучно ночами. Чудеса кроются в людях, считают здесь. И после похода на Царьград не искали небесных знамений этой удаче, а назвали вещим – Олега.

Если бы отыскался щит Олега, то проступили бы на нем слова о лете 907: «Нет похода известнее и таинственнее. Понятно, что он был. Но именно об этом – великом – походе славян молчат византийские Письма о времени. И вслед за ними молчат хронографы во всех странах Запада и Востока, кроме Руси».

СЛОВАРЬ

для путешествующих в ромейских землях в X веке

АРХОНТ – начальник над кем-нибудь или чем-нибудь. Буквально – «высший».

ДОМЕСТИК, ДРУНГАРИЙ – военные командные должности.

КИНОНИЯ – артель. Например, строителей или рыбаков. Участок берега и моря, которым владела рыбацкая артель, также именовался кинонией.

КОРПОРАЦИЯ – профессиональное объединение ремесленников или торговцев. Были, например, корпорация АРГИРОПРАТОВ – ювелиров и торговцев драгоценными изделиями, корпорация ВОФРОВ – оценщиков лошадей.

ЛОГОФЕТ – начальник государственного ведомства. Так, ЛОГОФЕТ ДРОМА ведал внешними сношениями и почтой империи.

ПАТРИАРХ – высшая церковная должность.

ПАРАКИМОМЕН – придворная должность, хранитель императорских покоев. При этом мог оказывать большое влияние на государственные дела.

СИНКЛИТ – совет знати. СИНКЛИТИК – член совета.

ТАГМА – один из четырех отрядов столичного войска.

ФЕМА – область империи.

ЭПАРХ – главное должностное лицо в столице.

ЭТЕРИАРХ – командир ЭТЕРИИ, личной императорской гвардии. Этерия набиралась, как правило, из иноземцев. В X веке это в основном варяги, позже – славяне, в XII – англичане и датчане. В борьбе за власть и престол в империи этерия могла играть немалую роль.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Предлагаемая вниманию юных читателей повесть В. Лобачева «И печатью скреплено» раскрывает для них загадочно-далекий мир истоков Древнерусского государства. О нем знаем мы немного, но и то немногое, что донесла до нас история, поражает своей яркостью, своим героизмом, своим величием. Начальные страницы отечественной истории поистине эпичны, и эпичны не только потому, что о них так много по сравнению с немногочисленными и отрывочными письменными источниками поведали памятники народного эпоса, но и по самому духу своему.

Отдать должное этому духу, бесспорно, нужно, ибо он оставался жив и в последующие века русской истории. Это не подлежит сомнению. Но вместе с тем необходим и историзм подхода к событиям далекого прошлого. Нужно смотреть на него глазами современника, оценивать его в исторической перспективе развития нашей страны, увидеть ее место среди других стран, не замыкая в себе самой ее историческое бытие.

Все сказанное в полной мере можно отнести к повести В. Лобачева.

Хорошее знание прошлого Руси органично сочетается в ней с справедливо нескрываемой любовью к деяниям наших далеких предков. Что же касается международных связей Руси, то они-то как раз и лежат в фокусе повести. И это тем более важно, что события 907 года, то есть похода великого князя киевского Олега на Византию и заключенного с ней в итоге этого похода договора, – одни из первых страниц существования нашей страны в системе международных отношений с другими странами и, конечно, в первую очередь с Византией, взаимоотношения с которой так надолго определили не только международный статус Руси, но окрасили ее внутреннее, особенно культурное, развитие колоритом принадлежности к восточноевропейскому культурному ареалу. Но сказанное относится уже к последующему времени по сравнению с тем, о котором повествует Лобачев.

В его книге навстречу друг другу выходят с одной стороны юная языческая, во многом еще с чертами родоплеменного строя, но стремительно растущая Русь и с другой стороны – Византия, существовавшая уже более полутысячелетия, страна высочайшей и утонченнейшей культуры, вобравшей в себя великое и столь значимое для всей европейской культуры античное наследие, – Византия, хотя уже и пережившая свой золотой период, но все еще одна из великих и могущественных стран мира.

В. Лобачеву очень убедительно удалось показать всю свежесть, всю юную неизбывную силу Руси, талант и мудрость князя Олега, сметливость и боевую опытность его военачальников. Интересно и доступно для юного читателя показаны экономическая, внешнеторговая сторона русско-византийских отношений. О русских купцах, их богатстве, торговой активности в IX–X веках мы знаем как по западноевропейским, так в особенности по арабским источникам описываемой поры. Русское государство покровительствовало купечеству и даже, когда надо было, военной силой отстаивало его интересы в других странах, и прежде всего в Византии. Торговые контакты с ней были особенно активными, а знаменитый путь «из варяг в греки», проходивший главным образом по Днепру, был подлинной торговой артерией, во многом способствовавшей успешному развитию русско-византийской торговли.

Таковы были объективные благоприятные условия для этого. Но существовали и субъективные моменты, препятствовавшие торговой деятельности русских купцов. Помимо губительных для торговых караванов и так часто почти неизбежных набегов степняков, в первую очередь печенегов, препоны русской торговле чинило и византийское правительство, строго регламентировавшее условия проживания и деятельности иноземных купцов.

Поход русских войск на Константинополь 907 года, которому посвящена предлагаемая книга, был не единственным военным вмешательством Древнерусского государства в целях защиты экономических и юридических интересов своего купечества. Те же цели преследовал и повторный успешный договор Олега 911 года и поход, правда неудачный, его преемника Игоря на уязвимую в стратегическом отношении византийскую столицу в 944 году.

Единственным источником, сообщающим нам сведения о походе 907 года, является Повесть временных лет (начала XII века). Известие об этом походе уже имелось и в Начальном летописном своде (конец XI века), предшествовавшем ей. Новгородская Первая летопись, донесшая до нас его известия, довольно подробно повествует об этом походе, хотя и не сообщает текста договора, заключенного в 907 году, как, впрочем, не передает она текстов и других русско-греческих договоров X века. Эти тексты были, судя по всему, открыты в великокняжеском архиве составителем Повести временных лет Нестором-летописцем. Этот поистине отец русской истории и сделал их достоянием потомков.

Правда, относительно именно договора, помещенного Нестором под 907 годом, до сих пор не прекращаются споры среди ученых. Одни из них считают этот текст подлинным, как и тексты договоров 911, 944 и 973 годов. Другие склонны подозревать, что Нестор-летописец сам как бы реконструировал этот текст, исходя из договора 911 года.

Положение осложняется еще и тем, что византийские источники молчат о походе 907 года. Впрочем, это не дает нам оснований сомневаться в его исторической реальности, как это делают некоторые зарубежные исследователи русско-византийских отношений. Причина этого умолчания не только в том, что далеко не все памятники византийской историографии дошли до нас (а потери их действительно велики в период турецкого и предшествовавшего ему латинского порабощения), но, возможно, и в том, что достаточно бесславные для истории Византии события могли найти или слабый или вообще никакой отклик в анналах Византийской империи.

Поход 907 года был тщательно продуман и организован Олегом. Русское войско состояло не только из киевской княжеской дружины, но и из воинов других русских земель, вошедших в состав Древнерусского государства. Олег, как говорит летописец, взял с собой новгородцев, кривичей, древлян, радимичей, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев. В состав войска входили и представители неславянских народов, находившихся под властью киевских князей. Это были угро-финские племена чуди и мери. Были в войске Олега и варяжские дружинники, находившиеся на службе у Русского государства.

Поход был комбинированным: сухопутным и одновременно морским. Только кораблей отправилось в него, по сведениям летописца, 2 тысячи. Прибыв водой к византийской столице, однако, и они были использованы в завершившем поход сухопутном бою, поскольку греки закрыли цепями водный подход к Константинополю. Олег велел поставить корабли на колеса. Попутный ветер ударил в паруса, и русское войско потрясло воображение греков не только своей силой, но и ошеломляющим внешним видом. В память о своей победе Олег прибил свой щит «на вратах Цареграда».

Так повествует о походе Олега летописец. Вероятнее всего, в этом рассказе он использовал какие-то устные предания. Слишком уж много в этих сухопутных кораблях, бегущих на парусах, от народного эпоса, сказочной или полусказочной фантазии, хотя и не совсем беспочвенной. Вспомним часто встречающиеся на Руси, особенно на ее северных землях, волоки, то есть места, где корабли сухопутным образом перетаскивались из одной реки в другую.

Само обращение к эпическому стилю и приемам многозначительно. Победа русских войск над великой империей запечатлелась в народной памяти именно в таких формах.

В этом же ключе следует рассматривать и данные летописца о контрибуции. Византия вынуждена была заплатить по 12 гривен на каждого воина на корабле, а их было по 40 человек на корабле, то есть 80 тысяч человек. Если принять во внимание, что древнерусская гривна весила более 133 граммов серебра, контрибуция составляла 128 тонн серебра, что за реальную цифру принять «невозможно.

Как уже было сказано выше, между русскими и греками был заключен договор, касающийся главным образом положения русских купцов в Константинополе. Если даже текст этого договора считать не подлинным документом, а реконструкцией летописца, он правильно отражает общую принципиальную ситуацию сложившихся в это время русско-византийских отношений. Русские купцы обеспечивались на полгода продовольствием. Получали они его и на обратный путь. Снабжались русские купцы и корабельными снастями. Им предоставлялась и такая важная привилегия, как право беспошлинной торговли.

Так успешно завершился поход русских войск на Константинополь в 907 году. Русь выходила на международную арену.

Кандидат исторических наук

А. РОГОВ

Примечания

1

Дунайские булгары обносили свои владения высокой оградой из колючего терновника. В ограде были смотровые отверстия – окошки.

2

Фряги – генуэзцы, вообще западноевропейцы. Нигде такой тяжелой брони, как в Западной Европе, не надевали.

3

Цистерна – подземное каменное сооружение с колоннами, водохранилище.

4

Корпорации вездесущих нищих следовало бы знать, что для славянских долбленых челнов течь не слишком характерна. Что их ввело в заблуждение – надстроенные борта русских лодий или дело просто в привычности молитвы о течи?

5

Самона – бывший раб.

6

Находившийся тут же, у фонтана, Абу Халиб вспомнил восточную шутку: «Море сгорит, и будет вдоволь жареной рыбы». Но председатель нищих об этом, разумеется, не знал.

7

Итиль – город в тех местах, где нынешняя Астрахань.

8

Клио – муза истории (из древнегреческой мифологии).

Content

Валерий Лобачев
И печатью скреплено. Путешествие в 907 год
Повесть

СВОД ПЕРВЫЙ НОЧЬ И УТРО

Памятка купца-дальностранника времен десятого века

Каждый купец должен побывать в Константинополе (записка неизвестного)

Разговор, подслушанный у дворца василевса

О дворце василевса (из записок неизвестного)

Показания Абу Халиба, арестованного стражниками-варягами ночью на площади Августа

Еще одно происшествие той же ночи

О предположениях

Ночные бдения

Данные византийской разведки о князе Олеге на 907 год

Памятка славянского воина

В Босфоре

Вуколеон

Волны Пропонтиды

Утро

Вуколеон (продолжение)

Галакринская обитель

Вуколеон (продолжение)

СВОД ВТОРОЙ ДЕНЬ И НОЧЬ

Берег Пропонтиды (сказания участника похода)

Олег

На кипарисе

Показания Абу Халиба на допросе у паракимомена Самоны

Под стенами (сказания участника похода)

Рыба на углях

Странное занятие

Через ров

Ромейский счет (разговор на улице Меси под царским портиком)

«Перемирие»

Решение корпорации константинопольских нищих в связи с осадой города (обсуждалось ночью на улице Меси под портиком Михаила)

Слухи (ложные), предназначенные к распространению (от эпарха – корпорации нищих)

Слухи, циркулирующие в городе стихийно

Печенежские заповеди

Ночь. Пропонтида

Во дворце

Глаз Самоны

СВОД ТРЕТИЙ И ПОСЛЕДНИЙ ОЛЕГ

Мнения, высказанные во дворце

Наставление Олега

Повороты дела

Рулав

Решение синклита корпорации нищих

Переговоры (сказания участника похода)

«Славяне и закон» (запись совещания у василевса)

Тронная палата

Послы и чудеса

Сообщение синклиту корпорации нищих, сделанное председателем оного синклита: о разговоре между председателем и русскими послами у фонтана во дворе святой Софии

Тайна империи

Заложники

Послы и чудеса (продолжение)

О василевсе (из записок лангобардского рыцаря-странника)

Послы и василевс

Мера

Подслушанное у дворца

Купцы (из записок Абу Халиба)

Сделки продолжаются

Сосуд

Печать

О договорах (из записок лангобардского рыцаря)

Клятва

О договоре (сказание участника похода)

В Русском море

Эпарх

Дело о щите

Возвращение (сказание участника похода)

Заповеди летописца

История

СЛОВАРЬ для путешествующих в ромейских землях в X веке

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания