Ирина Ивановна Стрелкова

Похищение из провинциального музея

I

В половине десятого Ольга Порфирьевна отправилась в обход музейных помещений. Сторожиха тетя Дена терпеливо дожидалась в вестибюле ее возвращения. Закончив обход, Ольга Порфирьевна отпускает сторожиху домой. В вестибюль выходила низкая дверца бывшей швейцарской, на ней белела табличка: «Заместитель директора музея В. А. Киселев». Молодой и самолюбивый заместитель не имел обыкновения по утрам сопровождать Ольгу Порфирьевну, хотя являлся на работу одновременно с ней. Кассирша и методист еще не пришли — музей открывается в десять часов.

В голубой гостиной с балконной дверью в угловом фонаре Ольга Порфирьевна задержалась подольше. Несколько дней назад в Путятин приехала вдова Пушкова, Вера Брониславовна. В гостиной проходили ее беседы о творчестве замечательного художника, не признанного при жизни, но теперь завоевывающего все более громкую славу.

По случаю приезда Веры Брониславовны из голубой гостиной вынесли все музейные витрины с монетами, медалями, статуэтками из бронзы и фарфора, старинной посудой и бисерным шитьем. На прежние места вернулись кресла и полукреслица из голубого гарнитура, привезенного бывшим владельцем особняка и Путятинской мануфактуры Кубриным в начале века из Франции. К гарнитуру принадлежал и майоликовый столик на тонких витых ножках. В нем туманно отражалась белая ваза, обманчиво простая, с изображением дымчатой лилии — дорогой датский фарфор. К вечеру — так заведено уже много лет — Киселев принесет из дома и поставит в вазу букет белой сирени. Голубая гостиная наполнится томительным запахом майского сада, необходимым Вере Брониславовне для творческого настроения, — она всегда приезжает в Путятин на две майские недели.

Убедившись, что в гостиной все в порядке, Ольга Порфирьевна направилась было к высокой белой двери, ведущей в зал Пушкова, но какая-то непонятная тревога остановила ее. Ольга Порфирьевна еще раз придирчиво оглядела знакомую до мелочей обстановку гостиной. Все на месте, ничто не сдвинуто. Только в фонаре возле балконной двери валяется на дивном кленовом паркете грязный комочек. Ольга Порфирьевна подошла ближе и разглядела, что это оконная замазка. Балконную дверь на зиму замазывали и заклеивали полосками бумаги. В этом году тепло наступило поздно. Только после майских праздников Ольга Порфирьевна распорядилась отворить балконную дверь, смыть пожелтевшие за зиму бумажные полоски и заодно навести чистоту на балконе, обнесенном чугунными перилами, представлявшими собою тоже музейную ценность, — один из шедевров каслинского литья. После уборки дверь заперли. В музеях не любят свежего воздуха.

Осмотрев балконную дверь, Ольга Порфирьевна убедилась, что бронзовые шпингалеты задвинуты плотно, до отказа. Но их, несомненно, уже давно не чистили, кое-где появилась неряшливая прозелень. Такие мелочи ужасно расстраивали придирчивую Ольгу Порфирьевну. В досаде она машинально подняла с пола кусочек замазки и тщательно затерла войлочной подошвой пятнышко на сияющем паркете. И тут вдруг с улицы донесся дикий скрежет. Как ножом по стеклу, но во много крат сильнее и противнее. Испуганная старуха спешно повернула бронзовую ручку, открывавшую одновременно верхний и нижний шпингалеты, распахнула дверь и вышла на балкон.

На перекрестке, затененном густой зеленью, нос к носу стояли две машины — городская «неотложка» и синий «Москвич». Знакомый Ольге Порфирьевне шофер «неотложки» на высоких нотах объяснял правила разъезда на перекрестке владельцу «Москвича», явно нездешнему, в рыжей замшевой кепочке с захватанным козырьком.

Ольга Порфирьевна в гневе наклонилась через перила:

— Нельзя ли потише?

— Да не лезьте вы, бабуля, не в свое дело! — огрызнулся шофер «неотложки». — Я не собираюсь из-за каждого дурака садиться в тюрьму! — И с новой силой напустился на владельца «Москвича»: — Ты где поворачивал? Ты как шел? — Шофер был настроен излить весь свой гнев до последней капли и только тогда, окончательно разрядившись, отправиться своей дорогой.

Владелец синего «Москвича» смиренно помалкивал, только разок воздел руки к небу и как бы призвал стоящую на балконе Ольгу Порфирьевну в заступницы.

Где-то она его раньше видела… Да, это он был в музее вчера и очень интересовался «Девушкой в турецкой шали» Пушкова. По музею он, разумеется, расхаживал не в кепочке. Что за дурь в почтенном возрасте напяливать на голову какую-то мерзость!

Ольга Порфирьевна вернулась в гостиную, тщательно затворила за собою дверь и задвинула шпингалеты. Не забыть сегодня же распорядиться, чтобы до вечера начистили всю бронзу в голубой гостиной. И уж заодно освежили паркет. Мельком глянув под ноги, она не обнаружила валявшегося только что на полу кусочка замазки. Куда он подевался?

— Ах, да! — Она коснулась пальцами лба. — Я его подняла, а потом, наверное, бросила с балкона.

На камине часы с бронзовым Мефистофелем показывали без четверти десять. Ольга Порфирьевна заторопилась, однако, берясь за ручку двери, ведущей в зал Пушкова, успела и тут обнаружить прозелень. Ольга Порфирьевна раздраженно повернула ручку и распахнула дверь. Ноги ее подкосились, дыхание перехватило. На противоположной стене зала зияла пустота. Лучшее творение Пушкова, «Девушка в турецкой шали», исчезло.

Не веря глазам, Ольга Порфирьевна подтащилась ближе на ватных, непослушных ногах и потрогала стену. Там, где висела картина, отпечатался небольшой прямоугольник. В нем торчал крюк, слегка обросший паутиной, надорванной там, где находился шнур. Портрет был снят очень бережно и аккуратно.

Ругая себя за преждевременную панику, старуха поспешила вниз. Слабость в коленях пропала, ноги в домашних тапочках легко несли Ольгу Порфирьевну по ступенькам беломраморной лестницы. Она трусцой пересекла вестибюль, толкнула дверь бывшей швейцарской.

Киселев, как школьник, застигнутый учителем, что-то поспешно сгреб со стола в выдвинутый ящик и, вставая, затолкал ящик животом.

— Картина у вас? — выпалила Ольга Порфирьевна, еле переводя дыхание.

— Какая именно? — он вытаращил глаза.

— «Девушка в турецкой шали». Ее там нет. Кто-то снял. Если не вы, то… — Она пошатнулась и чуть не упала.

Киселев успел ее подхватить, усадил в кресло, притулившееся в углу за шкафом.

— Володя, ее украли, — с трудом выговорила старуха. — Ради бога, звоните сейчас же в милицию!

— Нет уж! Сначала я вызову врача! — сказал Киселев.

В музее был только один телефон. Позвав к Ольге Порфирьевне тетю Дену, Киселев из вестибюля черным ходом выскочил во двор и помчался по наружной чугунной лестнице, по застекленной галерее в директорский кабинет. Такой отдельный ход в кабинет существовал в доме еще со времен бывшего владельца.

II

Почти одновременно с врачами в музей приехали трое из городского отдела внутренних дел. Пока они осматривали место происшествия, все окна и двери, все царапины на паркете, Ольге Порфирьевне стало лучше, и она, распорядившись повесить на дверях музея табличку «Санитарный день», направилась в голубую гостиную.

— Следователь Фомин, — представился ей молодой человек в штатском.

— Очень приятно, — сказала Ольга Порфирьевна, подумав про себя, что следователь слишком молод и, кажется, простоват.

— Вы всегда сами делаете утренний обход или чередуетесь с заместителем? — спросил следователь.

— Всегда. Мой заместитель недостаточно требователен к персоналу.

Фомин что-то пометил в раскрытом блокноте.

Ольга Порфирьевна спокойно и логично поведала все подробности сегодняшнего утреннего обхода вплоть до привлекшего ее внимание происшествия на перекрестке. Показала, как вошла в гостиную, затем направилась к двери, ведущей в зал Пушкова, и, не дойдя, повернула к балконной двери.

Фомин осмотрел надежные старинные шпингалеты.

— Так вы говорите, дверь на балкон была заперта?

— Она всегда заперта.

— Зачем же вам понадобилось ее открыть сегодня утром?

— Меня испугал ужасный скрежет. Я решила взглянуть, что случилось на улице.

Следователя насторожило, что старуха на этом месте начала сбиваться и путать. Она показала, где лежал на паркете комочек замазки, но не помнила, куда он потом исчез.

— Кажется, я его бросила вниз с балкона.

— Что значит «кажется»? Бросили или не бросили?

— Кажется, бросила. Но не берусь это утверждать со всей очевидностью.

Фомин присел, потрогал паркет там, где, по уверениям старухи, валялась замазка.

— Прекрасный паркет, не правда ли! — воскликнула Ольга Порфирьевна.

— Возможно.

Фомин поднялся и перешел к двери, ведущей в зал Пушкова. Ольга Порфирьевна просеменила за ним.

— Итак, вы вошли в этот зал и увидели, что картины нет?

Старуха остановилась на пороге.

— Если быть точной, то я заметила пропажу, даже не войдя в зал, а отсюда. — Она стояла, как бы боясь шагнуть дальше.

— Значит, вы сразу посмотрели туда, где находится или, вернее, находилась пропавшая картина. Почему?

— Потому что портрет девушки в турецкой шали — жемчужина нашего музея.

— Жемчужина? — недоверчиво переспросил Фомин.

Ольга Порфирьевна смерила его уничтожающим взглядом:

— Судя по вашему вопросу, вы прежде у нас никогда не бывали. Очень жаль. Люди приезжают к нам в Путятин издалека именно ради картин Пушкова. Такого собрания его работ нет нигде. Даже в Третьяковской галерее висит только одна картина Пушкова.

На Фомина упоминание Третьяковки произвело некоторое впечатление.

— Я давно собирался посмотреть выставку Пушкова, да все как-то некогда, — смущенно оправдывался он. — Вообще-то я бывал у вас в музее. Когда еще в школе учился.

— Так, значит, вы здешний. Тогда тем более жаль… — Она укоризненно покачала головой. — Закончили здесь школу? Недавно?

— Восемь лет назад.

— Ах, вот как… Восемь лет назад. И с тех пор в музей не заглядывали? А собрание картин Пушкова поступило к нам семь лет назад. Дар Вячеслава Павловича родному городу. Картины были развешаны им собственноручно. И, увы, через полгода его не стало. — Ольга Порфирьевна вытерла кружевным платочком набежавшие слезинки.

— Пройдемте! — Фомин взял ее под руку и повел к противоположной стене. — Вы помните, на каком шнуре висела картина?

— Разумеется. Белый капроновый шнур.

— Принято ли у вас в музее время от времени снимать картины? Например, для того, чтобы стереть пыль, исправить раму.

— Разумеется, мы иногда тревожим картины. И эту нам приходилось снимать чаще других.

— Почему?

Ольга Порфирьевна глянула на следователя, как ему показалось, с жалостью:

— Но я же вам говорила! «Девушка в турецкой шали» — лучшее творение Пушкова. Ее копируют, фотографируют. Кстати, недавно приезжали от издательства «Искусство», «Девушка в турецкой шали» будет на обложке книги о Пушкове. Потом еще эти халтурщики, которые оформляют новое кафе возле гостиницы, они тоже…

Фомин насторожился:

— Художники из Москвы? Три бородача?

— Они! Нам известно, что они собираются украсить новое кафе изображением девушки в турецкой шали, разумеется, поданным в каком-нибудь ужасном модерновом искажении.

— Художники вам сами сказали о своем замысле?

— Это не замысел, а умысел! — запальчиво возразила Ольга Порфирьевна. — Я узнала о нем от своего заместителя Киселева. Он тоже возмущен. Наглое мародерство! Вопиющее издевательство над русской и советской классикой! Вера Брониславовна с утра направилась в горсовет. Шедевр Пушкова не должен быть использован для оформления пищевой точки! Вера Бронисла…

Фомин увидел, что Ольга Порфирьевна вдруг страшно побледнела.

— Боже мой! Она ни в коем случае не должна знать! Она не переживет!

— Кто — она?

— Да господи, Вера Брониславовна, вдова Вячеслава Павловича! Она с утра отправилась с визитом к председателю горсовета, а потом придет сюда… Как я ей скажу о пропаже?!

— Постарайтесь скрыть. — Фомин записал в блокноте имя и отчество вдовы Пушкова, обвел жирной чертой. — Заприте зал, придумайте причину.

— Но в шесть у нее беседа о творчестве Пушкова!

— В шесть? — бодро переспросил Фомин. — До шести у нас еще есть время.

— Вы надеетесь так быстро найти картину? — Ольга Порфирьевна уставилась на следователя чуть ли не с ужасом.

«Что же ее напугало?» — подумал Фомин. И сказал деловито:

— Я надеюсь, что до шести часов вы успеете оповестить всех приглашенных об отмене беседы, а вдову художника… ну… увезете куда-нибудь под благовидным предлогом. А я тем временем буду действовать.

— Дай-то бог! — Ольга Порфирьевна прижала руки к груди. — Вы уж постарайтесь… Ах, как жаль, что вы не видели ни разу саму картину! Возьмите у Киселева цветную фотографию. Хотя, конечно, фотография не передает всей прелести портрета. На нем изображена Таисия Кубрина, дочь последнего владельца Путятинской мануфактуры. Она славилась своей красотой. Рассказывают, что как раз накануне революции в Петербурге Таисия Кубрина…

— О ней вы мне расскажете как-нибудь потом, — перебил Фомин. — А сейчас не припомните ли вы что-нибудь более относящееся к делу?

— Я от вас ничего не скрыла, — заявила с достоинством старуха. — Мое сегодняшнее утро вам известно. Каждый шаг, каждая минута. Что я могу знать еще?

— Не казались ли вам подозрительными какие-нибудь посетители вчера, позавчера?

— Боже мой! — вскричала Ольга Порфирьевна. — Вот память-то! Именно подозрительный посетитель! Накануне он провел полдня в музее и особенно интересовался портретом. А сегодня утром я его увидела с балкона, и что-то меня насторожило.

— Насколько я помню из ваших объяснений, под балконом пререкались водитель «неотложки» и владелец синего «Москвича». Который же из двух был накануне в музее?

— Этот, с «Москвича», в мерзкой рыжей кепочке.

— С балкона можно было разглядеть номер машины?

— Я не знаю. Я не подумала о номере.

— Жаль, жаль…

Ольга Порфирьевна растерянно терла пальцами лоб.

— Мне трудно вам объяснить, откуда у меня взялось внезапное подозрение. Впрочем, мне так же трудно объяснить то тревожное предчувствие, которое вдруг охватило меня, когда я вошла сегодня утром в голубую гостиную… И более того… — Она убрала руку, заслонявшую лицо, и пристально поглядела в глаза следователю. — Если признаться честно, я еще со вчерашнего дня ждала беды. С той самой минуты, как проводила Веру Брониславовну до гостиницы. Мне показалось внезапно, что…

— Мы еще поговорим с вами об этом, — перебил ее Фомин. — А теперь мне нужно побеседовать с вашими сотрудниками, причем с каждым в отдельности. Могу ли я обосноваться на часок хотя бы в соседней комнате?

— В голубой гостиной? Вам здесь будет неудобно. — Она помедлила. — Если хотите, можете занять мой кабинет.

— Ваш кабинет нужен вам самой. — Фомин изобразил особую почтительность. — Спокойно занимайтесь делами музея и не забудьте отменить сегодняшнюю беседу вдовы. Я устроюсь в комнате вашего заместителя.

III

В бывшей швейцарской Фомин по-хозяйски уселся за письменный стол. Заместитель директора подал ему цветную репродукцию «Девушки в турецкой шали».

— Ну и что? — Киселев выкатил кресло из темного угла и расположился напротив Фомина.

Фомин насмешливо фыркнул:

— Я ничуть не удивлюсь, если через полчасика вдруг выяснится, что картину вовсе не украли. Кто-то из вашего персонала снял ее без разрешения начальства, чтобы вбить в раму выпавший гвоздик или сменить протершийся шнур.

— Что ж… Подождем полчасика. — Киселев принял ленивую позу. — И поговорим… хотя бы о Сенеке. Он утверждал, что люди, которым мы уделили время, не считают себя должниками, хотя время вернуть невозможно;

— Все умничаешь? — усмехнулся Фомин. — Не отучился?

— Нельзя ли ближе к делу? — вспыхнул Киселев. — Ты должен меня допросить по всей форме.

— Чудовищная правовая безграмотность! — заявил Фомин. — На месте опрашивает инспектор уголовного розыска, а я следователь. И я еще не решил, стоит ли вообще возбуждать дело. Ну скажи мне положа руку на сердце, кому может понадобиться картина из какого-то захудалого, провинциального музея?

— Так, так… Очень интересно! — Киселев возмущенно подпрыгнул в кресле. — Продолжай развивать свои соображения.

— Ты не обижайся, — благодушно продолжал Фомин. — Постарайся объективно оценить ситуацию. Ты, конечно, патриот нашего родного Путятина, любишь свою работу, но…

— Давай, давай! — вставил Киселев. — Смелее веди наступление!

Фомин и Киселев десять лет проучились вместе, не отличаясь в школьные годы особыми успехами в науках. После десятого класса Коля Фомин поехал по комсомольской путевке в Сибирь на стройку. Володя Киселев остался дома, у него тяжело болела мать. Она болела уже много лет, и Володя тащил на себе все домашнее хозяйство, сад и огород, убирал в доме, варил обед и воспитывал Таньку, младшую сестренку.

Работу себе он нашел в городском музее. Володя неплохо рисовал, и даже пробовал писать красками. Оформлял стенгазеты, наглядные пособия и мало-помалу набил руку. Иногда ему случалось заработать пятерку, а то и десятку на объявлениях и афишах для клуба. Так что в музей Володя пришел, как он сам полагал, опытным специалистом по части оформления. История его не интересовала — школа внушила Володе стойкое отвращение к датам и цитатам. Однако, проработав в музее год, Киселев поступил на заочное отделение областного педагогического института, по историческому факультету. За время его заочной учебы в Путятинском музее появилась новая штатная единица — заместитель директора. Сюда прочили бывшего Володиного школьного учителя, это был счастливый случай избавить от него ребят, но Ольга Порфирьевна добилась в горсовете, чтобы замом утвердили Киселева. В горсовете подозревали, а в гороно говорили открыто, что старая директорша музея выдвинула Киселева в замы, чтобы вертеть им как угодно. Деспотический характер Ольги Порфирьевны был всем известен. Однако насчет мягкотелости Володи в горсовете, в гороно да и вообще в Путятине могли очень сильно ошибаться.

Репутация тюхи-матюхи сложилась у Володи на том основании, что его привыкли видеть бегущим с хозяйственной сумкой в магазин или на базар, развешивающим белье во дворе своего дома, причем мокрый фартук выдавал, что стиркой занимался не кто иной, как он сам…

Людские мнения обычно складываются по шаблону. Но ведь можно заниматься стряпней, ходить по воду, стирать белье и даже — если уж на то пошло! — шить себе рубашки и при всем при этом иметь несгибаемый, волевой характер. Разве мало женщин с исключительно сильными характерами всю жизнь ведут хозяйство, варят и шьют? Почему же мужчина, на которого свалились женские заботы, должен непременно превратиться в тюху-матюху?

Володя Киселев был решительно не согласен с общественным мнением, сложившимся по шаблону. И тем более не согласен, что он сам всегда избирал оригинальный ход рассуждений и любил парадоксальные выводы. К тому же втайне Володя был страшно честолюбив и в своем воображении постоянно вел сложную игру с Ольгой Порфирьевной, умело противопоставляя ее неустойчивому дамскому деспотизму свою стальную руку в мягкой перчатке.

К сожалению, Фомин не догадывался обо всех этих качествах своего бывшего одноклассника и в разговоре с ним взял излишне снисходительный тон. Для Фомина Володя был робкий неудачник, ничего не видевший дальше родимого Путятина, тогда как сам Фомин и на стройке поработал, и бандитов ловил, будучи дружинником, и в армии отслужил, и учился в школе милиции, и практику проходил под руководством знатоков своего дела.

— Вы тут и понятия не имеете, что такое современная система сигнализации. В Москве в любом музее… да и не только в музеях или там универмагах… известные артисты, художники, писатели ставят квартиру под охрану. Вор сунул в дверь отмычку — и сразу в отделении милиции вспыхнула лампочка. До форточки не думай дотронуться — сразу тревога. Конечно, это я тебе упрощенно объясняю, чтобы ты мог понять, а на самом деле все не так просто, современная аппаратура, электроника, телемеханика и тэ пэ. А у вас тут что? У вас какая-нибудь тетя Маша караулит все ваши ценности. Спит в вестибюле или в лучшем случае вяжет внукам носки.

— Не тетя Маша, а Денисия! — возразил кротко Володя.

— Кто? — спросил Фомин. — Не понял!

— Нашу сторожиху зовут Денисия. Если фамильярно, то тетя Дена, а никак не тетя Маша. Впрочем, ты угадал, она отлично вяжет. Девочкой она служила в этом доме на побегушках. А хозяин этого дома был из староверов, у него в кабинете собраны труды по истории раскола в России. Будет время и охота — погляди, любопытно.

— Для чего?

— Ну, хотя бы для того, чтобы по душам поговорить с тетей Деной. Она у нас держится старой веры.

— Тебе это кажется криминалом.

Киселев расхохотался:

— Фома, ты ничуть не меняешься! Ты все такой же, Фома! Я думал, что из тебя сделали современного сыщика, этакого интеллектуала, который не только владеет приемами дзюдо, но еще и цитирует к месту Лабрюйера, а также разбирается, кто такой Гоген и кто Ван Гог. Но, оказывается, не все в вашем ведомстве такие блестящие эрудиты.

Фомин покраснел и набычился.

— Прошу тебя, перемени тон. Мы с тобой сейчас не на пятачке прогуливаемся. И ты на работе, и я здесь по делу. Я же тебя не называю Киселем.

— Да называй, пожалуйста, как тебе угодно. Хоть Киселем, хоть подследственным.

— Не ощущаю такой потребности! — отрезал Фомин.

— Не хочешь — не надо! — весело согласился бывший одноклассник. И тут же перешел на серьезный тон: — Я собирался тебя спросить, следишь ли ты за современными тенденциями в искусстве. Но это, в общем-то, был вопрос чисто декларативный. Видишь ли, Коля, Вячеслав Павлович Пушков, наш с тобою земляк, при жизни не завоевал большой славы. Думаю, что он за ней и не гонялся. Только однажды ему достался шумный успех. О портрете Таисии Кубриной много говорили и писали. «Девушку в турецкой шали» собирались купить для Третьяковки, но художник наотрез отказался продать эту картину. Пушков не отдал портрета Таисии и ее отцу, хотя тот предлагал большие деньги. Писали туманно о ссоре художника со своим меценатом. Пушков был должен Кубрину немалую сумму.

— И что же потом?

— После революции Кубрины эмигрировали. Долгие годы считалось, что им все-таки удалось прижать Пушкова и они увезли картину с собой. Портрет девушки в турецкой шали считался безвозвратно утраченным для русского искусства. Друзья Пушкова боялись хоть словом напомнить ему об этой работе, чтобы не бередить душу художника. И вот представь себе сенсацию, когда Пушков однажды объявляет, что преподносит все свои картины в дар родному городу и среди них оказывается и портрет, считавшийся пропавшим. Никто и не догадывался столько лет, что «Девушка в турецкой шали» хранилась в чулане у самого художника. Что ты на это скажешь?

Фомин пожал плечами.

— Бывает…

— А я убежден, что за этим скрывается какая-то тайна. — У Киселева отчаянно заблестели глаза. — Моделью художнику послужила девушка со странным характером. В старых газетах я вычитал, что некий критик — тогда он был корифей, а теперь его имя ничего не значит, — так вот этот критик на выставке застыл перед «Девушкой в турецкой шали» и изрек, что именно такой ему представлялась Настасья Филипповна… героиня романа Достоевского «Идиот».

Насчет Достоевского Володя добавил после некоторой паузы, как бы усомнившись, знает ли Фомин, кто такая Настасья Филипповна. Фомин обиделся:

— Как-нибудь без тебя знаем Достоевского.

— Вот и отлично! — не моргнув, продолжал Володя. — Сможешь себе представить нынешнюю ситуацию. Полгода назад заявилась в наши Палестины кинозвезда Элла Гребешкова…

— Гребешкова? — перебил Фомин. — Разве она к нам приезжала?

— Представь себе — да! Но не для встреч со зрителями. Гребешкова получила роль Настасьи Филипповны в многосерийном телефильме. Великий режиссер потребовал, чтобы она немедленно командировалась в Путятин, и никакой халтуры… Найди зал Пушкова, сядь перед портретом девушки в турецкой шали и сиди перед ним до тех пор, пока полностью не постигнешь натуру Настасьи Филипповны. Чуешь, как дело повернулось?

— И что, она долго сидела перед портретом? — заинтересовался Фомин.

— Как же… Иной раз по часу. А потом бежала в наш универмаг. Оказывается, в провинции можно достать кое-какие дефицитные шмутки. В общем, она с пользой провела тут целую неделю. А мы с Ольгой Порфирьевной сделали соответствующие выводы.

— Какие же? — На Фомина раздражающе действовала манера Киселя умничать по любому поводу.

— «Э-э-э», сказали мы с Ольгой Порфирьевной. — Киселев несколько раз с удовольствием проблеял «э-э-э». — Великий режиссер не зря заинтересовался Пушковым. У киношников особый нюх на новые имена.

— Почему новые? — Фомин чувствовал, что терпение его уже на пределе.

— Видишь ли, Фома, в известном смысле Пушков сейчас новое имя. — Володя заговорил с особенной, взлелеянной вескостью. — В общем-то, довольно типичная история, распространенный вариант загробной славы. Не так давно подобный случай произошел с одним молодым драматургом. Он погиб в автомобильной катастрофе, и сразу же оказалось, что он оставил человечеству семь гениальных пьес. Но ведь не за месяц до гибели он их — все семь! — написал. Наверное, лет десять трудился, носил свои пьесы в театры и получал всюду отказ. Почему же при жизни не признавали, а после смерти буря восторгов? Не потому ли, что кто-то умело зажимал талантливого конкурента? Пока он был жив! Ну, а покойник уже никому не мешает. Я готов спорить, что именно те, кто авторитетно отвергал одну за другой все семь пьес, сейчас громче всех кричат о даровании безвременно ушедшего писателя.

— Ну ты даешь! — Фомин усмехнулся. — Слушая тебя, можно подумать, что ты свой человек в театре. Ты сколько раз там был за всю свою жизнь?

Володя вскочил с кресла и снова сел.

— Допустим, меньше десяти раз. И то в областном. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления — да, преступления! — проверенным дедуктивным методом; ищи того, кому это выгодно.

— Ладно, ладно, не возникай, — заметил Фомин, уверенный, что на этот раз взял верх над Киселем. — Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить других работников музея.

— Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли — их не хотели брать. И помещения, мол, нет, и негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна — ей на том свете зачтется! — взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только сообщение в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он при жизни был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками — лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. Русский Ренессанс конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Пушков, как и Рерих, обратился к традициям древнерусского искусства. Молодые художники называют себя учениками Пушкова… За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России. Цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас «Девушка в турецкой шали».

— Ты серьезно? — спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.

— Вполне, — отозвался Володя. — Пушкова украли. И сделали это весьма компетентные люди.

— Так какого же черта! — Фомин стукнул кулаком по столу. — Какого черта вы не позаботились об охране этих картин! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.

— Мы запрашивали, сколько раз, — печально оправдывался Киселев. — Но ты же сам только что говорил — музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до «Гасите свет»!

— Н-да-а… — посочувствовал Фомин. — У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько «рэ»?

Володя назвал свои «рэ».

— Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?

— Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Несмотря на мои запреты, познакомилась с примитивистами!

— С какими примитивистами? — не сразу понял Фомин.

— Да это я их так называю, хотя у них за плечами высшее художественное образование. Трое ребят делают тут халтуру. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка — годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Не по карману нам с Танькой художественное образование.

— Они сами не набивались в преподаватели?

— Для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.

— Ну, а вообще, какое они произвели на тебя впечатление?

— Работящие ребята, вкалывают в новом кафе от зари до зари.

— Твоему начальству они почему-то не понравились.

Володя вздернул тощими плечами:

— Ольга Порфирьевна человек старых вкусов. А с художниками — не только с этими — у нас свои счеты. В музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Эти альбомы с недавних пор стали чаще спрашивать, в моде стиль «ретро». Смотрим — тут листок выдран, там листок. А вроде бы брали приличные люди, художники-дизайнеры. Вырвут узорчик и выдадут где-нибудь на текстильной фабрике за свой творческий поиск. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.

— У тебя с ней хорошие отношения?

Киселев тонко улыбнулся:

— Я бы сказал, разнообразные отношения.

— А что бы ты сказал о вдове художника Пушкова… — Фомин заглянул в блокнот, — о Вере Брониславовне?

На этот раз Киселев не спешил с ответом.

— Умна, — начал он. — Очень энергична, обладает несомненной деловой хваткой, умело включилась в посмертную славу своего мужа. При этом любит жаловаться на свою непрактичность. В Москве легенды ходят о ее простоте.

— Ты ее не очень-то любишь, — заметил Фомин.

— Возможно. А она, кажется, не очень-то любит модель, с которой написан портрет в турецкой шали.

— С Ольгой Порфирьевной у вдовы хорошие отношения?

— Они держатся как задушевные подруги, но на самом деле она Ольгу Порфирьевну терпеть не может. Это общество ее старит. Еще вопросы есть?

Фомин закрыл блокнот и достал из кармана пачку сигарет.

— Закурим?

— Я не курю.

— Правильно делаешь. — Фомин чиркнул зажигалкой, затянулся. — Слушай, Володька, сколько же лет мы с тобой не виделись?

— Через месяц, когда моя Танька сдаст экзамены, исполнится ровно восемь.

— Надо бы встретиться, потрепаться. Расскажешь, как ты тут жил все эти годы.

Володя смешливо покрутил головой.

— Нет уж, давай условимся рассказывать про эти годы по очереди. Немного я, потом немного ты, потом опять немного я… Согласен?

— Чудишь ты, Володька. — Фомин натянуто улыбнулся. — Какие-то дурацкие условия ставишь.

Киселев надул щеки и по-мальчишечьи прыснул:

— Слушай, Фома, а ведь ты меня заподозрил!

— Нет, ты совсем спятил! — возмутился Фомин.

— Честное слово, заподозрил! — с удовольствием повторял Киселев. — В расследовании этой кражи ты, Фома, главное — остерегайся идти по шаблону. У людей твоей профессии, как я замечал, есть склонность к шаблону. Шаблон — злейший враг науки, искусства и твоего ремесла тоже, поверь! Похожее не значит одинаковое. Подумай над этим изречением!

Фомин выразительно покрутил пальцем у виска:

— Ты, Кисель, как я убедился, имеешь привычку выносить суждения по множеству вопросов, не заботясь о мало-мальски подходящих доказательствах. Например, только что с умным видом пустился рассуждать о шаблоне. Среди преступников не так-то много встречается таких, которые находят оригинальные пути. В преступлениях, напротив, употребляется шаблон, и при расследовании полезно прикинуть, какой шаблон мог быть использован в данном случае.

— Например? — заинтересовался Володя.

— Например, знаток искусства вступил в контакт со знатоком иного сорта. Один разбирается в живописи, а другой — в том, как проникнуть в запертое, но плохо охраняемое помещение.

— Но ведь вы не обнаружили следов взлома! — вскричал Володя.

— Обнаружили или не обнаружили — об этом еще говорить рано. — Фомин нарочно темнил. — А теперь спасибо тебе за ценные сведения, можешь быть свободным и не сочти за труд сказать тете Дене, чтобы она зашла ко мне.

Оставшись один, следователь слегка выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел четвертушку ватмана. На ней тушью, затейливым шрифтом было выведено: «Таисия Кубрина», и чуть ниже — виньетка.

— Вот оно что! — сказал Фомин самому себе и задвинул ящик.

Дверь отворилась, вошла старуха в низко повязанном черном платке.

— Ольга Порфирьевна велели передать… Они уехали с Верой Брониславовной и сегодня на работе не будут.

«Вот это оперативность!» — подумал Фомин.

— А ты чей же? — спросила тетя Дена, усевшись напротив следователя. — Не внук ли Фомина Ивана Степаныча?

IV

За исключением Киселева, весь крохотный штат музея оказался женским. Фомин уловил, что Ольгу Порфирьевну тут недолюбливают за строгость и будут рады, когда она наконец уйдет на пенсию, а ее место займет Володя Киселев.

— Уж такой он добрый, со всеми уважительный!

Известно, что женщины обычно бывают наблюдательней мужчин, памятливей на всякие мелочи. А в провинции вообще наблюдательность развита сильнее, чем в больших шумных городах. Про московских художников и про владельца синего «Москвича» Фомин получил в музее весьма обширную информацию.

В тройке художников за главного считается Юра, у него борода цвета пеньки. Юра посетил музей только один раз. Прямиком поднялся в зал Пушкова, постоял перед знаменитым портретом и больше никуда не заглядывал, ушел. Было это еще зимой. Очевидно, руководитель халтурной бригады приезжал заключать договор.

В конце апреля в музее появился художник с рыжей бородой, его зовут Саша. Копию с портрета девушки в турецкой шали писал он. Рыжий Саша работал в музее целую неделю. Когда стоял за мольбертом, разговаривал вслух сам с собой. В таких разговорах отзывался о самом себе очень плохо, попросту говоря — ругал себя последними словами. Бросит кисть и пойдет бродить по музею, вроде что-то потерял. Словом, на сотрудниц музея Саша произвел впечатление немного чокнутого.

За ним несколько раз заходил чернобородый Толя, он в бригаде художников за младшего, подай-принеси. На нем все покупки. Черный Толя уже как свой во всех путятинских продовольственных магазинах. Универмаг не посещает. На промтовары у бородачей, как видно, денег нет. Они вообще живут экономно, не пьют, даже не ходят обедать в ресторан, черный Толя варит обед на электрической плитке. Он сам об этом рассказывал. Толя парень вежливый, всегда здоровается, где бы ни встретился, только взял себе привычку и в булочной, и в молочном, и в овощном брать все без очереди. Но этим и местные мужчины отличаются, не только москвичи.

— Работая в музее, художник уносил копию каждый раз с собой или оставлял? — интересовался Фомин.

— Он ее в угол ставил и завешивал тряпкой. Только один раз было — унес. Он в тот день очень злился, прямо перекосило всего.

Фомин установил, что, закончив работу над копией, рыжий Саша больше в музее не появлялся. Он теперь вместе с теми двумя что-то малюет в кафе. Там стена сплошь стеклянная, с улицы все видно. Как-то у художников видели Таньку, сестру Володи Киселева. Сотрудницы музея обсудили этот факт между собой и решили, что хотя б и сплетня, а старшему брату знать надо, ведь он у Таньки и за отца, и за мать. О чем Володя с ней после говорил, в музее не спрашивали, но Танька больше в кафе не бегает. И слава богу. Ничему хорошему ее бородачи не научат.

Владелец синего «Москвича» произвел в музее впечатление интеллигентного человека. Приезжие обычно осматривают только зал Пушкова, что является для музея обидой. А этот обстоятельно прошел по всем залам, интересовался и природными богатствами, и историей Путятинской мануфактуры, и знаменитой стачкой. Поспорив, женщины установили, что владелец синего «Москвича» побывал в музее не один раз, а два. Номер машины женщины не запомнили.

Закончив опрос сотрудников, Фомин пошел звонить по телефону своему начальству. Дело о краже из музея оказалось не пустяковым.

Кабинет хозяина Путятинской мануфактуры и рядом комната для конторщиков были расположены таким образом, чтобы мануфактурный дух не проникал в апартаменты. Пройдя двором и поднявшись по лестнице, Фомин по застекленной галерее добрался до кабинета. Здесь все сохранилось в том виде, в каком оставил свое святилище сбежавший за границу Кубрин. Кожаные кресла, кожаный диван, книжные шкафы с резными колонками, письменный стол с львиными мордами на дверцах. Сыщик-эрудит определил бы в убранстве кабинета стиль, который в России предшествовал вторжению деловой мебели шведского производства. Но Фомин, как правильно заметил его бывший одноклассник, не был еще эрудитом. Читать он не любил с детства, поэтому его не интересовали книжные шкафы, сквозь зеркальные стекла которых просвечивало золотое тиснение на корешках.

Поговорив со своим начальством, Фомин подумал немного и позвонил в приемную председателя горсовета.

Секретарша председателя бойко ответила, что товарищ Колосков действительно принимал сегодня утром вдову художника Пушкова. Именно с ней он и укатил неожиданно на родину Пушкова, в деревню Нелюшку. Вряд ли он сможет обернуться с такой поездкой до конца рабочего дня, хотя туда теперь хорошая дорога, асфальт. А между тем ему все время звонят, у него сегодня по плану два важных совещания, и никто не может понять, что с ним случилось.

— Может быть, его упросила вдова Пушкова? — осторожно осведомился Фомин. Он догадывался, что поездка в Нелюшку придумана Ольгой Порфирьевной. Ловкая особа, ничего не скажешь.

— Да нет, что вы! — затараторила секретарша. — Вера Брониславовна приходила к нам совсем по другому вопросу. Она возражает против использования копии с картины покойного мужа для оформления кафе. Ни в коем случае! Товарищ Колосков при ней вызвал к себе отдел торговли и отдел культуры.

— Ну, и что же решили? — вопрос был для Фомина не праздный: он собирался прямиком из музея направиться к троим бородачам.

— Решили категорически запретить художникам использовать эту картину.

— Круто берете, — проворчал Фомин. — С юристом советовались? Договор с художниками смотрели?

Секретарша рассмеялась:

— Ой, да мне-то откуда знать! Меня в кабинет не приглашали. Я только знаю, что наши все ушли, а товарищ Колосков еще беседовал с Верой Брониславовной и велел его ни с кем по телефону не соединять. Потом выходит и говорит мне, чтобы я звонила в музей Ольге Порфирьевне, пускай она через пять минут спускается на крыльцо и пускай оденется потеплее, потому что ехать далеко, в Нелюшку. Ну, я и позвонила Ольге Порфирьевне.

— А она что?

— Она очень удивилась и обрадовалась. Говорит, мигом буду готова.

«Еще бы не обрадоваться», — подумал Фомин. Он пришел к окончательному убеждению, что Ольга Порфирьевна не промах.

Секретарша продолжала тараторить:

— Только я дозвонилась в музей, выходит Вера Брониславовна, очень расстроенная. Ах, говорит, как жаль! Оказывается, у нее сегодня вечером беседа в музее, а товарищ Колосков буквально с ножом к горлу — поедем и поедем в Нелюшку. Он хочет ей школу показать, там ребята устроили музей Пушкова, шефствуют над могилами его родителей. У Веры Брониславовны такой характер добрый! Она всем уступает. Муж у нее знаменитый, а она ну до того простая!

После того как Фомин положил трубку, у него еще долго звенело в правом ухе.

Он вышел из кабинета и спустился во двор, мощенный отборным крупным булыжником. В глубине двора стояли каменные конюшни, их воротца были заперты висячими замками дореволюционного качества. Внушительная лестница вела в глубокий подвал. Фомин увидел, что дверь внизу, окованная железными полосами, тоже заперта на замок. Подвалом здесь, как видно, не пользовались — каменные ступени поросли нежной травкой, на одной из ступеней поднялось деревце.

Со двора в дом вела низкая дверца. Днем она не запиралась, а при закрытии музея Ольга Порфирьевна и реже Киселев самолично проверяли старинный тяжелый засов. Это, конечно, свидетельствовало о требовательности и любви к порядку, но в смысле охраны больших государственных ценностей было абсолютным безобразием. Чего там говорить — прошляпили картину! Теперь ищи-свищи, не поймаешь. А портрет девушки в турецкой шали спокойненько появится на каком-нибудь зарубежном аукционе как законная собственность русских эмигрантов Кубриных.

В скверном настроении Фомин прошел через вестибюль к парадным дверям особняка. Киселев, конечно, сидит у себя в швейцарской, но заглядывать на прощанье к бывшему однокласснику не хотелось. Володька еще в школе был, что называется, с приветом.

Вахтерша отомкнула парадные двери. Фомин вышел на высокое каменное крыльцо с перилами каслинского литья, с витыми чугунными столбиками, поддерживающими вычурный козырек. Прямо против крыльца, на проезжей части, Фомин увидел синий «Москвич» с московским номером. Не его ли владелец поднимается по ступенькам музея навстречу Фомину? Интеллигентная внешность, мерзкая рыжая кепчонка — приметы сходились! Фомин остановился, и тотчас же встречный застыл, словно перед ним внезапно возникло препятствие.

— Санитарный день! — Владелец синего «Москвича» озадаченно сдвинул кепчонку на затылок, обнажив лысое темя. — Что за дурацкие шутки! — Он поглядел на Фомина, призывая повозмущаться за компанию. — Вы не знаете, что у них там стряслось?

— Стряслось? — простодушно переспросил Фомин. — А почему что-то должно обязательно стрястись? Санитарный день, вот и все.

— Санитарный день бывает по графику в конце месяца! — безапелляционно возразил человек в рыжей кепчонке. — Вам-то они объяснили, что у них стряслось?

— Мне? — Надо было что-то придумать, ведь этот тип видел, как Фомин вышел из дверей музея. — Мне они ничего не сказали, да я и не интересовался. Я даже табличку «Санитарный день» не заметил. Я сюда к приятелю забегал. — Фомину стало жарко от собственной длинной речи. И чего оправдывался? Буркнул бы невнятно, и все.

Выдумка насчет приятеля чуть не обернулась Фомину боком.

— У меня к вам просьба, — прицепился этот тип. — Ваш приятель не мог бы в виде исключения пропустить меня сегодня в музей?

Фомин сделал каменное лицо.

— Не выйдет. Тут у них строго. Я и просить не стану. Парень хороший, но все равно откажет.

— Обидно! — Тип натянул кепчонку на глаза. — Хотелось еще разок повидаться.

— Уезжаете от нас? — Фомин продолжал изображать простодушного путятинца. — Что за народ нынче пошел! Все куда-то спешат. А то пожили бы у нас. Или не нравится наш город?

— Нравится! Славный городок! — Тип отвечал в тон Фомину. — Но я уж тут не первый день. Пора и честь знать, как говорится у радушных хозяев.

Тип повернулся и пошел к своей машине. Открыл ключом дверцу, нажал внутри какую-то секретную кнопку и обернулся к Фомину:

— Товарищ, вам в какую сторону? Если в сторону базара, я могу подвезти.

— Вот спасибочки! — Фомин мигом был у машины. — Мне на Пушкинскую, за квартал не доезжая базара.

— Вот и прекрасно. Садитесь. Впереди, рядом со мной. Говорят, это в машине самое опасное место, но ведь мы едем недалеко, авось обойдемся без происшествий.

Пристегивая ремни, Фомин незаметно оглядел салон. Не видать никаких псевдомедвежьих шкур, кошек с горящими глазами, растопыренной пятерни на заднем стекле, не болтается куколка-талисман. Просто и строго. На таком фоне рыжая замшевая кепчонка выглядела как что-то неподходящее, чужое, от другой машины.

— Вас удивляет мой головной убор? — насмешливо осведомился владелец синего «Москвича». Он явно наблюдал за Фоминым. — Не удивляйтесь, это мой талисман. Когда я в этой кепке, ничего не случается.

Судя по тому, как этот тип вел машину, ему был необходим талисман самой внушительной силы. Однако и везучая кепчонка водителю не помогла. На углу Пушкинской синий «Москвич» был встречен истошным милицейским свистком. Тип тут же сел на тормоза. Фомину представилась возможность услышать тот жуткий скрежет, который вынудил Ольгу Порфирьевну распахнуть двери на балкон.

— Кто же так тормозит! — заорал Фомин.

— Еще ничего, обошлось, — бодро ответил тип. — А могло и занести. У меня правый тормоз сильнее левого.

Не спеша подошел инспектор ГАИ, откозырнул, представился.

— Ваши права.

Владелец «Москвича», выбравшись из машины, удрученно охлопывал карманы.

— Сейчас, сейчас… Куда они подевались? Наверное, на заправке выронил… Нет, вот они, пожалуйста. Разве я допустил нарушение?

Инспектор развернул водительские права.

— Вы, Спартак Тимофеевич, поехали на знак, запрещающий движение всех транспортных средств, кроме… Помните правила?

— Исключение составляет общественный транспорт, движущийся по своему маршруту.

— Знаете, а нарушаете, — отечески укорил инспектор. — Вы и у себя в Москве с правилами не считаетесь? Или там нельзя, а в Путятине можно?

— Капитан! — заюлил тип, подхалимски завышая чин инспектора. — Но ведь тут нет никакого знака. Вот и товарищ со мной ехал, он местный, а тоже никакого знака не видел.

— Не видели? — Инспектор призадумался. — Тогда прогуляйтесь назад полквартала и посмотрите.

— Охотно прогуляюсь! — вскричал тип и обернулся к Фомину: — Вы, товарищ, не вылезайте, я сейчас!

Инспектор покосился — кто же сидит в машине? — узнал Фомина и дружески заулыбался:

— Николай Павлович! Как же это я вас проглядел! Богатым будете, верная примета! — И окликнул водителя, покорно направившегося на поиски прозеванного знака: — Спартак Тимофеевич, вернитесь! Можете ехать. Только уж больше не нарушайте!

— Преогромное вам спасибо! — Спартак Тимофеевич влез в машину, нежно прижимая к груди возвращенные права. — И вам, товарищ, спасибо. Выручили! Вы, оказывается, тут человек известный!

Фомин смущенно посмеялся:

— У нас тут все известные. Городок-то маленький. А этот инспектор — мой хороший приятель.

— Смотри-ка! — Спартак Тимофеевич прищурился. — Везет вам на приятелей. И в музее приятель, и в ГАИ…

У нового кафе Фомин вылез из машины, сердечно поблагодарил водителя и, как бы в порыве приятных чувств, не пошел сразу по своим делам, а постоял, поулыбался вслед синему «Москвичу». Перед тем как повернуть во двор гостиницы, Спартак Тимофеевич оглянулся и приятельски приподнял-пришлепнул рыжую кепчонку.

Художников Фомин на месте не застал. Сквозь заляпанные известкой стекла видны были на первом плане деревянные козлы. В глубине стоял обшарпанный кухонный стол и по сторонам его четыре ящика. На столе Фомин разглядел водочную пустую бутылку, три стакана и четыре клочка газеты с остатками жареной рыбы.

«И это называется — они не пьют! — возмутился Фомин. — Вот и верь после этого женщинам. Но куда же девался четвертый стакан? Ведь за столом явно сидело четверо! Кто был четвертым?»

Придя в горотдел милиции, он первым делом позвонил в ГАИ. Для начала Фомин дружески посоветовал дежурному принять меры к путятинской сирени: она до того распустилась, что не видно дорожных знаков. Отдав дань служебному юмору, который ему всегда давался с трудом, Фомин поинтересовался, нет ли у автоинспекции каких-либо данных насчет находящегося сейчас в городе синего «Москвича» номер такой-то.

Данные о синем «Москвиче» нашлись. Четыре дня назад при въезде в Путятин, синий «Москвич» налетел на каменную тумбу. Правая передняя дверца оказалась немного помятой, но владелец на акте не настаивал, очевидно, машина у него не застрахована.

— А тебе он зачем нужен, если не секрет? — спросил дежурный ГАИ.

— Мне бы только фамилию уточнить. Отчество я знаю: Спартак Тимофеевич.

— Футболист! — Дежурный, несомненный болельщик команды «Динамо», посмеялся с кем-то у себя в комнате над последним поражением «Спартака», кого-то вызвал по радио и с оттенком в голосе — знай наших! — сказал: — Запиши фамилию — Коваленок. Не Ковалев и не Коваленко, а именно Коваленок. Хватит с тебя? Или еще что нужно?

— Спроси у своих, по какой причине он наехал на тумбу.

— По дурости. Делал разворот с заездом во двор, ну, и не учел, что у нас в городе по старинке на тротуарах у ворот тумбы.

— А тормоза тут не могли подвести? — не без умысла спросил Фомин.

Дежурный его умысел сразу заметил:

— Ты это к чему?

— К тому, что у синего «Москвича» правый тормоз сильнее левого.

— А ты откуда знаешь?

— От самого владельца. Вы бы ему посоветовали не пускаться в дальний путь с неисправными тормозами.

— По-нят-но… — протянул дежурный. — Толкаешь нас на такое дело? Не выйдет, товарищ Фомин. Но автолюбителю мы охотно поможем. Есть у нас в Путятине один умелец. Ни в одной столице мира не смогут так нежно выправить вмятины на автомобиле, как это делает наш дядя Вася. Заодно он и тормоза проверит. Золотые руки у мужика.

— Значит, поможете?

— Не исключено. Где живет твой клиент?

— В гостинице, — не очень-то уверенно сказал Фомин.

Впрочем, теперь уже известны имя, отчество и фамилия, можно справиться в гостинице, есть ли у них такой постоялец, Коваленок. Когда Фомин работал в Братске, там гремела бригада бетонщиков Михаила Коваленка. Михаил был родом из Белоруссии, с белыми, как лен волосами и бровями. А этот Футболист скорее на татарина смахивает. Брови густые, черные и глаза немного раскосые.

Фомину даже в мыслях трудно было складывать Спартака с Тимофеевичем да еще прибавлять Коваленка. Поэтому он условно, для себя, стал называть владельца синего «Москвича» Футболистом, хотя во внешности пятидесятилетнего лысого человека не было ничего спортивного, кроме пресловутой рыжей кепчонки.

«Кепчонка слишком приметна, — думал Фомин, сидя за своим столом, — а любой вор, прежде всего, старается не обращать на себя внимания. Тогда уж тем более — человек, который собирается украсть в музее ценную картину, не должен при въезде в город так глупо наезжать на тумбу и попадать на заметку в ГАИ».

Фомин пришел к выводу, что с Футболистом он, может быть, напрасно теряет время. Надо немедля отыскать, куда подевались художники.

V

Хотя Путятин и небольшой город, у председателя горсовета работы по горло. Колосков сам себе удивлялся. Какого лешего он бросил все дела и едет теперь неизвестно зачем в Нелюшку! Еще больше удивлялся он тому, что обе спутницы наперебой благодарили его за любезное приглашение. Они уверяли Колоскова, будто идея поездки принадлежит лично ему. Он в этом сильно сомневался, но их восторги мешали ему припомнить, с чего все началось.

Два отмененных совещания не шутка. Колосков мысленно прикидывал, как и когда он сможет отработать свой легкомысленный прогул. Выходило, что этот день поломает ему всю неделю.

Но мало-помалу настроение Колоскова улучшалось. Колосков разговорился со своими спутницами и почувствовал себя в ударе. Что ни скажет — все и умно, и метко, и тонко, и оригинально.

Он и не догадывался, насколько его успех как собеседника зависел от особой манеры Веры Брониславовны поддерживать разговор с интересующим ее человеком. Эта манера была проверена Верой Брониславовной много раз и на людях более опытных, чем путятинский председатель. Суть заключалась в том, чтобы слушать и слушать, не сводить восхищенных глаз, время от времени тонко хвалить и тут же обрывать себя, как бы в нетерпении узнать мнение собеседника, куда более ценное, чем ее собственное. В любом избранном обществе, среди умных мужчин и эффектных женщин, Вера Брониславовна никогда не пребывала в старушечьем одиночестве. С этой старой дамой можно было прекрасно поговорить о самом себе, а это нравится даже умным людям. Если к ней не подходили, то она, неразлучная с мужской тяжелой тростью, заметно прихрамывающая, направлялась к кому-нибудь малоизвестному и выражала ему свое восхищение. Для начинающих это много значит. Впоследствии не все обласканные Верой Брониславовной забывали о ее внимании, о ее особом чутье на истинный талант. Она и в самом деле помогала молодым талантам обрести уверенность. Среди молодых она была свой человек и добрый гений. Как-то незаметно она приобрела авторитет. Чем внимательнее она слушала своих собеседников, тем охотнее они следовали деликатным, ненавязчивым советам милейшей старой дамы.

Пока Колосков все больше убеждался в своем уме и обаянии, Ольга Порфирьевна, почти не принимавшая участия в оживленной беседе, углубилась в тоскливые мысли о случившемся в музее. Для нее это были еще и мысли о неминуемом уходе на пенсию. Во всем ее вина, во всем…

Дорога в Нелюшку шла лесом. Как все старые русские дороги, она с давних пор принимала на себя ношу куда тяжелее, чем могла. Брани в нее было вбито несоизмеримо больше, чем булыжника и щебенки — только этим и держалась с давних пор. Теперь же, когда дорогу закатали асфальтом, она строптиво норовила сбросить с себя тесную одежку. То разламывала асфальт трещинами, то вспучивала, то утягивала в провал. Нынешней весной промоина отхватила полшоссе не доезжая моста, перекинутого через глубокий овраг.

Шофер притормозил, огибая промоину:

— Каждый год чинят, а она опять! Тут место какое-то заколдованное. Название подходящее — Медвежий овраг.

— Медвежий овраг? — Вера Брониславовна очень взволновалась. — Пожалуйста, остановите машину!

Шофер остановил машину на мосту. Все вышли.

— Так вот он какой! — Вера Брониславовна остановилась у невысокого парапета. — Покойный муж мне столько рассказывал о Медвежьем овраге! Он ведь тут в юности хаживал пешком из Нелюшки в Путятин и обратно. Босой! Сапоги он нес в руках. Здесь, у оврага, он садился отдохнуть. Где-то внизу есть ключ с замечательно вкусной водой. Муж часто вспоминал этот ключ, особенно перед смертью. Все говорил: «Попить бы воды из ключа, она целебная…»

На мосту, опустившем бетонные слоновьи ноги на дно оврага, чувствовались холод и сырость земной глубины. Слышны были какие-то вековые шепоты деревьев и кустов в густой овражной чаще. И вроде бы просачивалось сквозь мерный шум деревьев слабенькое «буль-буль».

— Спустимся вниз? — предложил Колосков.

Вера Брониславовна указала на свою палку:

— Такие прогулки не для меня. И мне жаль ваш костюм, который так прекрасно на вас сидит. Вы можете его запачкать или порвать. — Она вздохнула. — Мы уж с вами постоим на мосту. И подождем нашего водителя. Он у нас самый молодой и одет по-спортивному. Ему, конечно, ужасно хочется напиться ключевой воды, я же вижу. — Она повернулась к шоферу: — Идите, идите. Мы вас подождем.

Шофер вовсе не горел желанием напиться из ключа. Он очень любил пиво, особенно чешское, и мог выдуть бутылок пять зараз, когда чешское пиво появлялось в буфете горсовета. Конечно, пил шофер не в рабочее время, а после. Он был вообще парень дисциплинированный. Услышав настойчивое «идите», он оглянулся на свое начальство, получил одобрение и одним прыжком махнул через парапет.

— А кружечки у вас никакой нет? — спросила вдогонку Вера Брониславовна.

— Кружечки? — Он остановился. — Да я с ладошки! — И тут же сообразил, о чем его просят: — Кружечка у меня найдется!

Шофер вернулся к машине, достал из багажника эмалированную кружку.

— Парень у вас прелесть! — В ее похвале шоферу Колосков различил и похвалу себе, приятно заулыбался в ответ.

Парень ломился вниз. Некоторое время был слышен треск и хруст, потом все поглотили шорохи Медвежьего оврага. Минут пять прошло, пока вновь не послышался снизу хруст. Шофер вынырнул из чащи с полной до краев кружкой.

— Болотцем пахнет, но пить можно! — Он подал кружку Вере Брониславовне.

— Дай вам бог… — Она поднесла кружку к губам и вдруг расплакалась. — Не могу, не могу… Вячеслав перед смертью так хотел… Вы меня простите, слабую женщину. Я на людях всегда держусь, а сейчас вспомнилось так больно…

Ольга Порфирьевна преданно кинулась утешать, но Колосков видел, что никакие слова не помогут горю этой женщины, можно только надеяться на ее собственные душевные силы.

С тайной гордостью Колосков подумал, что несравнимо лучше понимает вдову художника, чем ее давняя приятельница Ольга Порфирьевна.

Выплакавшись и напившись воды из ключа, любимого покойным мужем, Вера Брониславовна успокоилась. Поехали дальше. Из темного ельника машина выбежала на солнечную опушку, и сельцо, рассыпанное по пригорку, словно бы кинулось навстречу.

— Прелесть какая! — воскликнула Вера Брониславовна.

На самой высокой точке в окружении вековых лип стояла заброшенная церковь. По правую руку от нее, очевидно, когда-то располагалась усадьба — скопище бурьянов поднялось на месте барского дома. По левую руку виднелось из-за молодых посадок школьное здание, построенное из красного кирпича по типовому проекту для народных школ, существовавшему во времена оные.

В школе уже приготовились к встрече. Несколько учительниц выравнивали шеренгу ребятишек, впереди поставили девочку в русском народном костюме, с хлебом-солью на блюде, застеленном шитым полотенцем. Колосков узнал в девочке бойкую солистку школьного хора, победителя недавнего смотра детской художественной самодеятельности.

Конечно, учителя Нелюшкинской школы по-деревенски перестарались. Можно бы и обойтись без хлеба-соли. И уж вовсе незачем было держать гостью на ногах перед хором, исполняющим чуть ли не весь свой репертуар.

Встреча получилась казенной. Колоскова нелепый церемониал злил, даже унижал как путятинского деятеля. Однако Вера Брониславовна перед хором не сникла. Грузно опираясь на палку, она подошла к девочке-солистке, расцеловала в обе щеки, протянула ей куклу-сувенир и двинулась вдоль первого ряда знакомиться с детишками. Шеренга сломалась, все сделалось вмиг уместно, достойно и очень сердечно. Ольга Порфирьевна даже тихонько всплакнула.

Гостей повели осматривать места, связанные с памятью Вячеслава Павловича Пушкова.

Он родился в Нелюшке, в семье народного учителя. Отец будущего художника жил при школе, в большой комнате, разделенной дощатой перегородкой. Теперь в этой комнате, затененной деревьями, устроили музей. Школьники понатащили старой крестьянской утвари, букварей и книжек с ятем, фитой и ижицей, пожелтелых тетрадей по чистописанию, где от палочек до прописей — все говорило о прилежании, которое нынешним ребятам уже не по силам, у них слабее нервная система.

Зато как смело и вольно нынешние ребята из Нелюшки управлялись с цветными карандашами и акварельными красками! Одну из стен музея сплошь занимали детские рисунки, кричавшие во все цвета о богатой творческой фантазии авторов. За свою фантазию ребята из Нелюшки год назад получили призы в одной далекой южной стране, где устраиваются всемирные конкурсы юных художников.

Конечно, такого и быть не могло в годы детства Вячи Пушкова. Но почему-то он все-таки сделался художником.

Вяча рос тихим, послушным мальчиком. Он читал и пел на клиросе в здешней церкви святого Павла, и это открыло ему дорогу в духовное училище, откуда он после был принят в семинарию. Другого пути из Нелюшки в большой мир у Вячи Пушкова не имелось. Дети народных учителей были самые несчастные дети. Им не полагалось ни клочка земли, и они не могли надеяться, что прокормят себя крестьянским трудом. А средств, чтобы послать своих детей в гимназию или реальное училище, у народного учителя не было.

Все эти объяснения Ольги Порфирьевны нелюшкинская ребятня слушала невнимательно.

Из школы гостей повели вокруг заброшенной церкви с пустой колокольней на старое кладбище, заросшее травой. Тут рядом с забытыми могилами и поваленными крестами виднелись холмики свежей земли и дорогие мраморные плиты, как на городских кладбищах. В отличие от церкви нелюшкинский погост продолжал жить. За особой оградой из зеленого штакетника находились могилы родителей Вячи и двух его братишек, умерших в младенчестве.

Ольга Порфирьевна приготовилась поддержать Веру Брониславовну, но той помощь не понадобилась. С чувством почти радостным глядела вдова художника на могилы, убранные детскими руками.

— Какие молодцы! — повторяла она. — Ваши дети меня просто восхищают. Особенно эти кусты сирени в изголовье. Вячеслав Павлович очень любил сирень и часто ее писал…

Внимание Ольги Порфирьевны привлекли две белые гвоздички — по одной у каждого креста. Вернее, не сами гвоздички, уже немного увядшие, а странный интерес, проявленный к ним мальчишками, облепившими штакетник. До Ольги Порфирьевны донесся жаркий спор:

— Ты видал? Не ври!

— Ты, что ли, видал?

Учительница строго глянула на спорщиков. Они смолкли.

Когда возвращались с кладбища, Ольга Порфирьевна отстала от взрослого общества и подозвала одного из спорщиков. Он ей запомнился по исцарапанным, вымазанным зеленкой щекам. Не иначе, как с кошкой не поладил.

— Скажи, это ты принес две белые гвоздики?

Тотчас к ней подскочил другой, весь в золоте веснушек:

— Тетенька, он не приносил.

— Так это ты принес такие красивые гвоздики?

— Не я! — клятвенно отрекся золотой.

— Тогда кто же?

— А никто не принес! — на помощь приятелям подоспел третий, с крупными, как у зайца, передними зубами.

Вся троица была явно не из лучших учеников. При торжественной встрече этих мальчишек не поставили в первый ряд, несмотря на малый рост, задвинули за спины долговязых девочек.

Ольга Порфирьевна до музея много лет проработала в школе и еще не забыла, как надо говорить с детьми.

— Значит, никто не приносил цветы, а они лежат? Так не бывает.

— Бывает! — убежденно возразил усыпанный веснушками. — Я точно знаю, никто из наших ребят эти цветы не приносил.

— А ты видел? — задрался исцарапанный, с зелеными щеками.

— Ты, что ли, видел? Ты машину видел, а хвастаешься, что знаешь про цветы.

— Машину и я видел! Ну и что?

Ольга Порфирьевна насторожилась:

— Дети, о какой машине вы говорите?

Из мальчишечьих пререканий Ольга Порфирьевна извлекла наконец причину спора. Причиной оказался какой-то синий «Москвич». Ольгу Порфирьевну кольнуло ужасное подозрение. Опять тот аферист в рыжей кепчонке.

«Москвич» приезжал в Нелюшку три дня назад. Машина некоторое время стояла возле церкви. Кто на ней приехал, что делал, мальчишки не углядели. Но гвоздики могли быть привезены только на синем «Москвиче»: в Нелюшке таких цветов нет ни в одном палисаднике.

Ольга Порфирьевна поняла, что ей удалось добыть ценные сведения для следователя. Что-то этот тип в Нелюшке искал, что-то высматривал.

Придя в школу, Ольга Порфирьевна поспешила в учительскую к телефону, чтобы обо всем рассказать Фомину, но оставленный ей следователем номер не отвечал.

Пока она ходила в учительскую, произошла неприятность. Колосков был красен от гнева, учительницы бестолково оправдывались. Хор для встречи вывели, о хлебе-соли подумали, но никто не позаботился заказать обед.

Спасла положение сама Вера Брониславовна. Она спросила, чем сегодня кормили детей в школьной столовой. Пшенной кашей! Вера Брониславовна пришла в восторг:

— Какая прелесть! Моя любимая каша! У вас осталось хоть немножко?

Пшенной каши осталось на кухне чуть ли не полкотла, ребята ее терпеть не могли. Кашу подогрели, сдобрили маслом. Вера Брониславовна ела и нахваливала. Всем стало казаться, что каша и в самом деле какая-то сегодня особенная. Ел с аппетитом Колосков, уписывали за обе щёки учительницы, умял полную тарелку шофер. После трапезы пригласили с кухни повариху. Вера Брониславовна записала с ее слов рецепт приготовления и обещала, что научит всех своих московских знакомых варить кашу по-нелюшкински.

Словом, вместо недоразумения вышел для всех еще один праздник. Вера Брониславовна подарила поварихе французский носовой платочек с Эйфелевой башней, всем учительницам — по значку. Во дворе провожающие школьники преподнесли ей альбом с фотографиями памятных исторических мест Путятинского района. Вера Брониславовна опять раскрыла свою большую кожаную сумку и стала наделять ребят сувенирами, не пропустив ни одного, кто хоть как-то себя проявил. Она говорила, что ей очень хочется пройти по всему селу, повидать всех, кто помнит Вячеслава Павловича, но, увы, здоровье не позволяет. Она все тяжелее опиралась на палку, до машины доковыляла уже с трудом, и на лице ее непритворно выразились усталость и мука.

VI

С того момента, как Володя Киселев узнал о пропаже картины, он находился в состоянии крайнего возбуждения. Володя говорил себе, что тонкая игра, которую он воображаемо вел с Ольгой Порфирьевной и некоторыми другими людьми, приобретает наконец-то реальный смысл.

Когда Володя узнал, что следствие поручено Фомину, он понял, какие обязанности ложатся теперь на него. Фоме не по силам обнаружить и изобличить похитителя «Девушки в турецкой шали». Фома всегда был туповат, это факт общеизвестный. В школьные годы учителя и одноклассники постоянно критиковали Фому за крайнее легкомыслие: «У Киселева есть уважительная причина — у него мать болеет, ему на самом деле некогда делать уроки. А ты, Фомин, о чем думаешь?» Толстокожий, лишенный самолюбия Фомин совершенно ни о чем не думал. Он водил голубей, рыбачил, играл в футбол. Ему незачем было соваться в институт со своим троечным аттестатом. Наверное, только там, в Сибири, он немного взялся за ум и решил получить хоть какое-нибудь образование. Все равно, где учиться, лишь бы диплом. Ведь в школе никто и никогда не замечал за ним интереса к юриспруденции. И вот на тебе — наш Фома следователь! Шерлок Холмс, Мегрэ! Порфирий Порфирьевич!

«Чего можно ожидать от такого следователя? — размышлял Володя, стараясь быть объективным. — Стоило сказать Фоме про доллары, как он сразу пошел по шаблонному пути. Он решил, что картина похищена кем-то из приезжих. Глупейшая ошибка. Вор непременно очень близкий к музею человек!»

Володя шел к себе домой, на окраину, которая называлась Посадом — по монастырю, окончившему свое существование в двадцатые годы и отданному под жилье ткачам Путятинской мануфактуры. Там, в монастыре, жила когда-то семья Кольки Фомина, пока его дед не получил квартиру в новом доме как бывший юный участник знаменитой Путятинской стачки.

Улочкой, лепившейся вдоль берега реки, Володя добрался до своего дома. Берег здесь зарос репейником, матерой крапивой, а за Киселевской оградой буйствовала сирень, посаженная покойным отцом после возвращения с войны. Отец Володи был селекционер-самоучка, и Киселевская сирень славилась на весь город. Поэтому, когда приезжала вдова Пушкова, а она всегда приезжала в мае, Володе вменялось в обязанность приносить каждый день свежий букет для голубой гостиной. Обязанность как будто не обременительная, но Володю она очень раздражала и унижала в собственных глазах.

Вера Брониславовна покровительствовала Володе, присылала ему книги по искусству и все публикации о Пушкове. Без ее помощи Володя, сидя в Путятине, конечно, не смог бы уследить за всеми газетами и журналами, а тем более за иностранной прессой. Он был кругом обязан старой даме. Только она могла добиться, чтобы солидное московское издательство заказало брошюру о Пушкове неизвестному провинциальному автору В. Киселеву. Но чем больше делала для него Вера Брониславовна, тем мучительнее было для Володи общение с ней. Ее манерный голос, душный запах ее духов, голубая седина, пудра и румяна, дорогие перстни на пальцах с распухшими суставами, малиновый маникюр — все это угнетало Володю. Будь она неказистой старушенцией, он бы относился к ней иначе, уважал ее ради памяти Пушкова, перед которым Володя преклонялся. Вячеслав Павлович Пушков был начисто лишен суетности и славолюбия. С юных лет он привык отказывать себе во всем, лишь бы хватало денег на холст и краски. Случалось, что Пушковы жили только на скромнейшую зарплату Веры Брониславовны, бывшей балерины, которая стала машинисткой-надомницей. Зато теперь вдова могла забыть о прежней нужде. Она как-то предложила Володе в долг значительную сумму. Он, конечно, отказался и сделал это в достаточно резкой форме, так что больше ему не делали унизительных предложений.

Подойдя к калитке своего дома, Володя запустил правую руку в щель между досками, откинул крючок и толкнул калитку ногой.

В палисаднике за сиренью слышались возбужденные голоса.

«У Таньки сидят ребята из ее класса. Кажется, завтра у них экзамен по литературе».

Володя сначала зашел в дом, чтобы переодеться. Свой единственный костюм он очень берег.

Дом состоял из двух комнат. Володя взял себе первую комнату, она же служила столовой и кухней, а Таньке уступил бывшую спальню родителей. Шифоньер стоял у Таньки, и Володя сразу же прошел за перегородку, снял костюм, аккуратно повесил в шифоньер, закрепив брюки в специальный зажим, чтобы они отвиселись. От частого глаженья, по наблюдениям Володи, одежда быстрее изнашивалась.

В трусах и майке он вышел на крыльцо, почистил щеткой ботинки и вернулся в дом. Вставив в ботинки деревянные колодки на пружинах, Володя задвинул их под диван, на котором спал. В изголовье дивана лежал шестирублевый тренировочный костюм. Володя надел костюм, вытащил из-под дивана домашние тапочки. Теперь он покажется ребятам из Танькиного класса, перекусит и засядет за работу. Но вот ведь рассеянность! Он забыл вынуть ручку из кармана пиджака.

Володя прошел за перегородку, открыл дверцу шифоньера. В мутном зеркале промелькнула вся комната, и вдруг вдалеке возникло прекрасное, любимое лицо. Таисия Кубрина! Здесь, в его доме!

Володя обернулся и увидел над Танькиной постелью пропавший из музея шедевр Пушкова.

VII

На обратном пути Вера Брониславовна много рассказывала о покойном муже, о его трудной жизни, удивительной непрактичности. Он настолько был привязан к своим картинам, что сначала с великой неохотой соглашался их продавать даже в хорошие собрания, а потом вовсе перестал выставляться. Старая дама рассказывала о муже с истинной любовью и сделалась проще, милее. Ольга Порфирьевна от души радовалась за нее и жалела, что рядом нет Володи Киселева — как много ценных деталей он мог бы получить для своей книги о Пушкове!

Все настроились умиротворяюще — и дернула же нелегкая любознательного Колоскова спросить про Таисию Кубрину, послужившую моделью для самой знаменитой картины.

Ольга Порфирьевна посерела — она до сих пор не могла набраться смелости и доложить начальству о пропаже. Трусила, откладывала — и дооткладывалась!

Оглянувшись на Веру Брониславовну, она увидела, что та с трудом приходит в себя.

Так случалось всегда, если в музее кто-то из слушателей Веры Брониславовны с обывательской дотошностью начинал выспрашивать несчастную вдову об отношениях между ее мужем и гибельной красавицей, изображенной на портрете. А спрашивать об этом стали чаще и чаще. Вместе с ростом известности «Девушки в турецкой шали» все крепче прирастала к портрету легенда о роковой роли Таисии Кубриной в жизни художника. Так к известному полотну Репина в Третьяковке приросла история сумасшедшего, порезавшего картину ножом. В статьях о Пушкове стали непременно упоминать того критика, который сказал о сходстве девушки в турецкой шали с Настасьей Филипповной. Критик, некогда пользовавшийся известностью, а потом забытый, в связи с этим стал выплывать из небытия. То в одном, то в другом полулитературном издании перепечатывались его статейки, абсолютно слинявшие за прошедшие полвека. Мода на критика обещала вскоре выдохнуться, но слухи о Таисии все ширились. Работников музея стали упрекать в том, что они проявляют непростительное равнодушие к столь замечательной личности. Где она сейчас? Как сложилась ее судьба? Ну и что, если она с отцом эмигрировала в годы революции! Мало ли бывших эмигрантов впоследствии вернулись на родину, а некоторые, живя на чужбине, вели себя достойно, участвовали в Сопротивлении.

На такие доводы посетителей Ольга Порфирьевна строго отвечала, что если бы жизнь Таисии Кубриной сложилась на чужбине достойно и неординарно, то на родине об этом уж как-нибудь стало бы известно. Вера Брониславовна ни в какие объяснения не вступала, тут же переводила разговор на другую тему. Но Колоскову она ответила с глубочайшей печалью:

— Эта женщина причинила Вячеславу Павловичу много горя. Мне трудно о ней говорить, но вам я расскажу. Вы добрый, внимательный, сердечный человек… — Колосков не знал, куда деваться от смущения. Она прерывисто вздохнула. — Фу ты, как волнуюсь! С чего же начать? С самого Кубрина? Муж о нем часто вспоминал, их связывали сложные отношения. Владелец Путятинской мануфактуры был сделан из того же теста, что и Савва Морозов, Савва Мамонтов или Щукин. Эти трое были большими оригиналами. И Никанор Кубрин тоже, на свой образец.

Пушков не раз говорил мне, что русское купечество за короткий срок, отпущенный ему историей с конца восемнадцатого века по начало нашего, двадцатого века, словно бы торопилось выработать яркий тип чисто русского самодума, самовластителя, самодура. Русский купец походил на русского барина своими сумасбродными причудами, и, хотя отличался от барина деловитостью, в нем не было западной буржуазности, самоуверенного практицизма. Вячеслав Павлович любил сравнивать фантазии американских миллионеров с теми причудами, на которые швырял деньги русский купец. Выходило, что у американца непременно есть свой эгоизм, а у Тит Титычей — чистая бескорыстная блажь.

Никанору Пантелеймоновичу Кубрину русские невесты не подходили. Он укатил жениться в Италию и действительно воротился очень скоро с супругой-итальянкой. Чтобы она не тосковала по южной теплой родине, Кубрин выстроил в Путятине дом — точную копию какого-то знаменитого палаццо во Флоренции. Строили дом мастера-итальянцы, мрамор возили из Италии.

Красавица итальянка умерла родами. Говорила, что у себя в Италии она была служанкой в трактирном заведении, где ее и увидел Кубрин.

Когда молодой художник Пушков впервые попал в этот дом, итальянки давно уже не было в живых. Как-то Вячеслав Павлович спросил хозяина, зачем он, сооружая флорентийское палаццо, заставил строителей выкопать такие глубокие подвалы, в хозяйстве вовсе не нужные.

«А как же без погреба? — усмехнулся Никанор Пантелеймонович. — Уж не думаешь ли ты, что итальянцы живут без припаса, на фу-фу? У них подвалы поболе наших. Они жаднее нас, старой жилетки не выбросят. Поехал бы да поглядел, какие они запасливые…»

Кубрин слов на ветер не бросал. Он дал Вячеславу Павловичу деньги на поездку в Италию с единственным условием: произвести обмер подвалов во всех примечательных зданиях. Капризное купеческое условие художник выполнил со всем педантизмом, на какой только был способен. Кубрин не глядя сунул его отчет в шкаф и забыл про все подвалы на свете. К Вячеславу Павловичу этот самодур был по-своему привязан, помогал ему и дальше — до того дня, как художник отказался продать портрет Таисии…

Вера Брониславовна достала из сумочки крохотную, с ноготь, баночку настоящего вьетнамского бальзама «Золотая звезда», протерла бальзамом виски и ноздри.

— Это меня укрепляет. — Она предложила бальзам Ольге Порфирьевне и Колоскову.

Они поблагодарили и отказались: баночка была уж очень мала.

— Муж писал «Девушку в турецкой шали» в доме Кубрина, — продолжала Вера Брониславовна. — В том зале, где сейчас размещена экспозиция по истории Путятинской мануфактуры. Потом он увез портрет в Петербург и не собирался его выставлять. Но следом явилась Таисия и настояла, чтобы «Девушка в турецкой шали» была выставлена. Дочь Кубрина привыкла, чтобы все ее желания исполнялись и все сумасбродные поступки сходили с рук. Она стала появляться на выставке, накинув на плечи турецкую шаль, стоившую, кстати, баснословных денег. Дурацкие слова насчет ее сходства с Настасьей Филипповной толкнули Таисию на всяческие скандальные выходки. Вячеслав Павлович очень страдал. Он был человеком самых строгих правил и любил Таисию, но Кубрин на его официальное сватовство ответил самым грубым отказом. Вот, собственно, и весь роман художника с девушкой в турецкой шали. Однако Таисия распускала о себе и Пушкове самые невероятные слухи. Вячеслав Павлович никогда не рассказывал о причине разрыва с Таисией, но разрыв был ужасный. Целый год он не мог взять в руки кисть, не мог даже войти в мастерскую. Потом спрятал портрет Таисии и никому никогда не показывал.

Вера Брониславовна закрыла лицо руками.

— Дайте мне собраться с силами. Доскажу все, как на духу.

— Может быть, не надо? — участливо спросила Ольга Порфирьевна.

— Доскажу! — Голос Веры Брониславовны был непреклонен. — Из жизнерадостного, общительного человека мой муж превратился в неистового отшельника. Не было на свете человека добрее его, но он мог иной раз обидеть более жестоко, чем самый бессердечный эгоист. Ему всегда было безразлично, что он ест, имеется ли вообще в доме корка хлеба. Но иногда он мог раскричаться из-за жесткого мяса, подгоревшей картошки… И все эта женщина…

— Да уж, — посочувствовал Колосков, — досталось бедняге.

Ольга Порфирьевна поймала руку Веры Брониславовны, крепко сжала. Прежде вдова художника никогда не жаловалась, что ей жилось с ним не сладко. Вера Брониславовна вышла замуж за Пушкова в середине двадцатых годов, ее портретов он не писал. Он увлекся старой уходящей Москвой, спешил запечатлеть улочки, дворы, церкви, Москву-реку и московские типы.

Машина подъезжала к городу.

— Обратите внимание! — похвастал Колосков. — Слева, в сосновом бору, — новые корпуса городской больницы. Построили, не срубив ни единого дерева.

— Как мне нравится в вас это… — Вера Брониславовна словно бы искала слово подороже, — это чувство любви к своему городу, к дивной северной природе. Вячеслав Павлович был бы счастлив увидеть, с каким вкусом обновляется Путятин. Вы уж, пожалуйста, проследите за точнейшим исполнением вашего сегодняшнего решения…

— Все будет в порядке! — заверил Колосков. — Творчество Пушкова опошлить не позволим!

Ольга Порфирьевна восхитилась. Даже в расстроенных чувствах Вера Брониславовна не забыла о главном деле своей жизни — беречь память мужа.

Колосков попрощался с дамами возле горсовета, где уже никого не было, кроме дежурного милиционера. Шофер повернул на Пушкинскую, к гостинице.

— Я совершенно разбита, — сказала Вера Брониславовна потихоньку от шофера. — Путятинское гостеприимство мне не по силам. Завтра я наверняка не поднимусь с постели.

— Полежите! Непременно полежите! — возбужденно зашептала Ольга Порфирьевна. Она получила отсрочку еще на один день.

Шофер собирался и ее довезти до музея или до квартиры, но Ольга Порфирьевна категорически отказалась:

— Я не такое большое начальство, чтобы кататься по городу да еще после работы на персональной машине председателя горсовета!

Ольга Порфирьевна проводила Веру Брониславовну до дверей гостиничного номера, а выйдя на улицу, остановилась в раздумье: куда ей прежде направиться — в музей или в милицию.

VIII

Не шедевр Пушкова — бездарная копия, грубая мазня примитивиста! Как она могла очутиться у Таньки в комнате?

За окошком мелькнула Танька. Она мчалась из летней кухни в палисадник, держа наперевес дымящуюся сковороду. В окно залетел дразнящий запах жареной колбасы. Откуда взялась в доме колбаса за день до зарплаты?

Володя поддернул сползающие тренировочные штаны и направился в палисадник. Там у Киселевых была летняя столовая — некрашеный стол пятигранной формы, обнесенный вокруг жиденькой лавкой. Нырнув в густую сирень, Володя увидел в просвете меж плотной листвы не юные лица Танькиных одноклассников, — над некрашеным столом торчали три бороды: рыжая, черная и цвета пеньки.

— А… Вот и хозяин! — без особой радости объявил обладатель пеньковой бороды, только что закончивший делить ножом яичницу с колбасой на четыре равные доли. — Хозяюшка, тащи-ка пятую вилку и четвертый стакан!

Танька метнулась из-за стола. Гость затер порезы на яичнице и приступил к новому чертежу, ориентируясь на пять углов стола.

— Пятого тут как раз и не хватало, — приговаривал он. — Для полной симметрии.

Володя молча дожидался возвращения сестры.

— Откуда у нас колбаса? — строго спросил он Таньку, принимая от нее вилку.

— Ребята принесли!

Для нее, семнадцатилетней девчонки, бородатые примитивисты были, оказывается, ре-бя-та-ми! Володя внутренне возмутился, но виду не показал.

— А как у нас с литературой? — осведомился он озабоченно.

— У нас с литературой все в порядке! — отчеканила сестрица.

— Очень рад! — сообщил Володя ледяным голосом.

Танька плаксиво оттопырила губы. Володя малодушно отвернулся и угодил взглядом в пеньковую бороду, замусоренную желтыми крошками.

— Вам не нравится моя борода? — вызывающе спросил примитивист.

— У вас в бороде яичница! Утритесь! — холодно посоветовал Володя.

Примитивист пятерней прочесал бороду и продолжал наворачивать яичницу. Володя не спеша поддел вилкой кусок колбасы со своего сектора сковороды, отправил в рот и не удержался от гримасы: жуткий пересол!

«Нет, Танька совершенно не готова к самостоятельной жизни, — размышлял он, очищая свой сектор сковороды. — Любой мальчишка умеет хотя бы яичницу себе поджарить, а она? Она ничего не умеет. А я ведь маме давал слово, что выращу, выучу, воспитаю… Нечего сказать, хорош старший брат! Я же знал, что она познакомилась с этими халтурщиками, но не принял суровых мер».

Пережевывая горелую колбасу, он приглядывался к сотрапезникам. Бородачам было примерно лет по тридцать. Их где-то, когда-то и чему-то учили по всей художественной программе, а выучили на подражателей Пиросмани или еще кого-нибудь в том же роде. Но у Пиросмани есть его биография трактирного живописца, а у этих что?

Володя решительно отложил вилку:

— Татьяна, ты бы нас все-таки познакомила.

— Юра, — она показала на пеньковую бороду. — Толя и Саша. (Черная и рыжая дружески покивали.) А это мой брат Володя. (Он привстал и поклонился.)

— Со свиданьицем! — Юра наклонился, вытащил из сиреневых зарослей бутылку и набулькал в стаканы с поразительной точностью всем поровну.

Володя читал, что при сильном возбуждении человек не хмелеет. Он чокнулся со всеми и лихо осушил стакан.

— Вот это по-нашему! — одобрил Юра, явно принимавший Володю за простака-провинциала. Это было для Володи как нельзя более кстати: пусть принимает…

Танька убрала сковороду, вытерла стол и принесла из летней кухни фыркающий во все дырочки самовар. Примитивисты за краткий срок знакомства больше приохотили ее к хозяйству, чем старший брат за все годы неусыпного воспитания.

— Красавец, а?! — Художники взялись оценивать стати самовара. — Петух! А выправка, выправка! Тамбурмажор!.. Куда там, тяни выше — генерал!

Домашний бог Киселевых и вправду был представителен — весь в заслуженных медалях, как и положено тульскому породистому самовару. Когда-то он украшал чайный стол у самого Кубрина. В Путятине чуть ли не в каждом доме имелась хоть какая-нибудь вещица бывшего владельца мануфактуры. После реквизиции особняка все драгоценности были переданы государству, картины и антиквариат остались музею, начало которому положил еще сам хозяин мануфактуры, а домашнее имущество было распродано рабочим по самой дешевой, чисто условной цене. Многое за годы поломалось, побилось, сносилось, а кое-что, как этот самовар, пережило несколько поколений и по-прежнему здравствовало.

За чаем бородачи распарились, размякли и выложили Володе все свои неприятности, из-за которых они, не будучи, в общем-то, охотниками до выпивки, нарушили сегодня строгий устав своей малярной артели.

Кафе они расписывают по законному договору — все честь по чести. А сегодня утром заявляются из горсовета сразу два деятеля — один по линии культуры, второй по линии торговли. В чем дело? Оказывается, есть приказ прекратить работу впредь до особого распоряжения. Чей приказ — оба темнят. Но слово за слово выясняется, что явилась в Путятин вдова Пушкова и, видите ли, категорически возражает против использования картины Пушкова для оформления кафе. Будто бы это принижает творчество художника. Только в такой дыре, как Путятин, могли принять всерьез старушечий бред.

— А что, разве не принижает? — бросил Володя.

Его реплика произвела впечатление. Три бороды повернулись к Володе. «Бить беспощадно!» — приказал он мысленно себе.

— Такие деятели, как вы, способны опошлить все прекрасное! Таких, как вы, нельзя подпускать к искусству на тысячу километров! Ваш промысел отвратителен. Если хотите, он безнравственен!

— Володя! — Танька вскочила. — Ребята, не обращайте на него внимания!

Все женщины в мире делятся на две группы. В одной — те сестры и жены, которые неколебимо убеждены, что мужчина из их семьи самый умный человек на свете. В другой группе женщины стоят на том, что ни муж, ни брат не должны раскрывать рта при гостях, иначе они непременно ляпнут глупость. Для женщин второй группы любой посторонний мужчина умнее своего. Но мог ли Володя ожидать, что туда переметнется воспитанная им Танька! И опять она зовет их «ребятами». Черт знает что!

Однако он не отступил.

— Или культура для масс, или массовая культура — вот дилемма, перед которой мы стоим!

— Красиво говорит! — Черный Толя тупо захохотал, но не получил поддержки.

Юра глядел на Володю стеклянными глазами. Рыжий Саша недовольно поморщился и сказал Толе:

— Не перебивай, пусть говорит.

— Меня невозможно сбить! — надменно бросил Володя. — Потому что я мыслю!

Теперь он видел, что эти трое все-таки разные. Юра у них, несомненно, лидер, он современный босс. Лицо у Юры прочной выделки, неуязвимое, как резиновая маска. Черного Толю босс держит на роли послушного исполнителя, рабочей лошадки. Толя — губошлеп, тупица, дуболом. В общем, эти двое абсолютно ясны. Но Саша… Он тонкая бестия, вещь в себе, познать которую — вот задача для пытливого ума. И решение этой задачи — раскусить рыжего Сашу — не терпит отлагательств, потому что именно на него глупая Танька глядит счастливыми, жалкими глазами. Ее ни капельки не отталкивают ни заношенная ковбойка, ни гнусная бороденка, растущая рыжими кустиками в разные стороны, ни то, что Саша уже не молод — ему все тридцать!

Какой-то подозрительный шумок начинался в голове у Володи, но он стоически продолжал развивать свои мысли о массовой культуре и культуре для масс.

— Лучше быть учителем рисования в глухой сельской школе, чем малевать бездарные копии с великих творений! — Володя повысил голос, чтобы перекричать посторонний шум в голове. — Поймите, наконец, как ужасен ваш промысел! Ведь вас когда-то учили любить прекрасное. Вам дали художественное образование. Вы обязаны понимать, что кисть художника не для того перенесла на полотно прелестные черты девушки в турецкой шали, чтобы портрет — немое признание в любви! — забавлял посетителей кафе в перерыве между порцией сосисок и стаканом бурды, именуемой кофе!

— Красиво говорит! — Толя всерьез удивлялся, без дураков, это Володе польстило.

Рыжий Саша опять поморщился, но промолчал. Юра бухнул кулаком по столу:

— Мне надоела его дилетантская болтовня! — Резиновое лицо босса отвердело. — Меня раздражает его провинциальная манера разглагольствовать о предметах, о которых он знает только понаслышке, в которых он ничего не смыслит. Меня возмущает до глубины души его попытка выносить суждения о незнакомых ему людях, не имея никаких веских оснований!

При последних словах босса Володя насторожился. Суждения без достаточных оснований? Знакомая песня! Кто-то сегодня уже пытался сбить Володю именно таким демагогическим приемом. Посторонний шум в голове мешал ему вспомнить, от кого он слышал эти же слова. Но Володя теперь ясно понимал, что тот человек — сообщник босса. Их тут целая шайка!

Совершенно неожиданно для Володи рыжий Саша принял его сторону:

— Юра, не дави! Он по-своему прав.

«Хитрая бестия», — подумал Володя.

— Нет, он неправ, этот теоретик из Путятина! — рявкнул босс. — И я ему сейчас докажу!

— Очень интересно! — Володя сделал тонкую улыбку. — Я жду с нетерпением.

Босс и дальше продолжал говорить о Володе в третьем лице:

— Он утверждает, что его земляк Пушков не для того писал картину, чтобы ею могли любоваться простые советские люди, жрущие сосиски под вывеской кафе «Космос»! Он, видите ли, возмущен нашим замыслом росписи новой пищевой точки. Он полагает, что мы несем дурновкусицу в не развращенный массовой культурой добрый старый Путятин! Но так ли это? Проанализируем с привлечением местных фактов. Какой шедевр висит с давних времен в зале ожидания Путятинского вокзала? Там висят «Богатыри» несравненного Васнецова. Неужели маг и волшебник Виктор Михалыч Васнецов создавал своих «Богатырей» для нужд ведомства путей сообщения? И далее… — Юра указал волосатой рукой на Таньку: — Сейчас будущая художница сдаст нам экзамен по специальности… Какая картина украшает главную сберкассу?

— Крамской, «Портрет незнакомки», — по-школьному ответила Танька.

— Почту?

— Айвазовский, «Девятый вал».

— Фойе поликлиники? — Юра победно загнул еще один палец на широкой, ухватистой руке.

— Репин, «Бурлаки на Волге»… — Танька отвечала уже с запинкой. До нее дошло, что это за экзамен.

Босс торжествовал:

— Кто сказал, что мы явились сюда развращать невинные массы? Мы продолжаем славные традиции города Путятина, который испокон веков тянулся к большому искусству.

— Юрий, оставь, хватит… — попросил рыжий Саша.

— Нет, зачем же бросать на полдороге! — усмехнулся босс. — Мы пойдем дальше, по всему городу. Что у нас на углу Пушкинской и Фабричной? Библиотека! Что висит в читальном зале?

— Больше я отвечать не буду! — отрезала Танька.

— И не надо! Будем считать, что вопрос уже всем ясен.

— Пошляки! — в отчаянии выкрикнул Володя, безгранично презирая самого себя за жалкую брань.

Над ним посмеялись нагло и искусно. Вместо умного спора, предложенного Володей, босс устроил нечестное избиение. Надо ответить на все удары одним безукоризненным выпадом! Одной фразой, острой, как шпага! Один выпад — и противник повержен.

Володя все понимал с абсолютной ясностью, но победная фраза никак не приходила на ум.

— Пошляки! — уныло повторил он. — Бездарные мазилы! Я видел там, — он махнул рукой в сторону дома, — вашу мазню. Своей бездарной кистью кто-то из вас совершил убийство. Вы убили прекрасную женщину!

Танька всхлипнула:

— Ребята, ну что же это!

— Юра, кончай! — Танькины слезы перепугали рыжего.

— Кончаю! — Босс кивнул. — Один момент… Толечка, не в службу, а в дружбу… (Рабочая лошадка тут же запряглась.) Толечка, принеси-ка сюда упомянутое бездарное творение. — Босс повернулся к Володе и продолжал серьезно, без подковык: — Деятели из горсовета имели намерение забрать копию впредь до особых распоряжений, но мы не уступили. Копия наша законная собственность. Холст и труд еще не оплачены заказчиком, нам выдали только жалкий аванс. Так что не волнуйся, хозяин, мы не собирались укрывать у тебя в доме краденую вещь. Мы ее повесили у тебя в доме просто так, для сохранности. При этом мы, конечно, не предполагали, что у нас с тобой возникнут принципиальные разногласия.

Сквозь сирень продрался Толя с портретом под мышкой.

— Толечка, дальше ни шагу! Поверни картину к нам. А ты, хозяин, давай сюда свет.

Володя встал, зажег лампочку в жестяном колпаке. Босс запустил пятерню в пеньковые дебри бороды.

— Ребятки, ваше мнение?

— Какое тут может быть мнение… — Саша пожал плечами.

Толя заглядывал на картину сверху, держа ее на груди:

— По-моему, сойдет.

— Да вы взгляните ей в глаза! — потребовал Володя.

— А что глаза? — Босс не спеша раздирал ногтями пеньку. — Ах да, припоминаю. Экскурсоводы в картинных галереях обычно открывают публике главную тайну портретного искусства. Куда ни отойди — глаза портрета всюду следуют за тобой. Ты это имел в виду? Но ведь у данной особы и в оригинале глаза косят.

— Жена Пушкина тоже косила, это известный исторический факт. Пушкин просил Карла Брюллова написать портрет Натальи Николаевны, а Брюллов отказался: «Твоя жена косая». Мало ли что. Все ее считали красавицей. И Александр Брюллов ее написал.

— Но Карл Брюллов ее так и не написал.

— Зато Пушков написал Таисию Кубрину и доказал!

— Ты не горячись, — посоветовал Володе рыжий, на которого явно действовал умоляющий Танькин взгляд.

Володя понял, что надо кончать дискуссию. Вот вам бог, вот порог, и точка!

Но босс вдруг откачнулся назад и вытащил из-под стола большую картонную папку.

— Не надо! — Саша вскочил, но поздно.

Босс извлек из картона еще один портрет Таисии Кубриной. Настоящий! От неожиданности Володя выдал себя — глупо, смешно, постыдно открылся. И перед кем! Перед прожженными халтурщиками!

Володя рванулся из-за стола, но зацепился ногой за лавочку.

— Спокойно, Киселев! — раздался у него за спиной знакомый голос.

«Фома?! Как он сюда попал?» Володя резко обернулся, и все поплыло перед ним. Почему-то у Фомы в руке вместо чего-то огнестрельного оказалась бутылка шампанского.

Это было последнее, что увидел Володя, окончательно теряя равновесие.

IX

Не найдя художников в кафе, Фомин направился в гостиницу. Дежурная сказала, что их нет и что они вообще так рано не возвращаются. В гостинице уже знали, что комиссия горсовета выставила художников из нового кафе и запечатала помещение. Приход Фомина навел панику: может, бородачи тайком удрали, не расплатившись за номер? Дежурная послала уборщицу проверить, на месте ли имущество постояльцев. Воспользовавшись случаем, Фомин заглянул в номер.

Он полагал, что увидит неряшливое мужское общежитие, разбросанную по кроватям одежду, пару грязных носков на столе. Однако в номере оказалось прибрано по-солдатски. Словно здесь ожидали в любой час строжайшую поверку. Это Фомину очень не понравилось.

Мимоходом он поинтересовался, в каком номере проживает Спартак Тимофеевич Коваленок. Футболист остановился на самой верхотуре, откуда, как знал Фомин, есть прямой выход на чердак и к пожарной лестнице.

— Он сам выбрал этот номер или ему такой достался?

Дежурная побледнела.

— Ты уж не скрывай, — злорадно посоветовала уборщица. — Ты уж признавайся. С милицией шутки плохи.

— А что признаваться? — лепетала перепуганная дежурная. — Тебе вот Вера Брониславовна колготки для внучки привезла, а мне лекарство. Что тут плохого? Знак внимания.

— Так то Вера Брониславовна. Она нам как родная. А то чужой человек. Вера Брониславовна и на Восьмое марта всегда поздравляет, а этот с чего?

Фомин быстро разобрался, в чем уборщица обвиняла дежурную.

Гостиницу в Путятине построил тоже Кубрин. Но в ее архитектуре не было ничего итальянского — все по-российски, по-купечески. Длинное двухэтажное здание со стенами метровой толщины занимало в длину целый квартал. К нему примыкал обширнейший двор с конюшнями и сараями для экипажей. Окнами на улицу шли номера побогаче, окнами во двор — победнее. И хотя в номерах уже давно стояла нынешняя стандартная мебель, а не прежние диваны, кресла, карточные столы, разница между номерами оставалась — окнами на улицу селили командированных рангом повыше. Зато изменилось в корне значение номеров получердачных. Прежде тут помещали бедняков приличного облика — неприличных грубо отсылали на постоялый двор. Но теперь тесные чердачные каморки приобрели немалую ценность. Дело в том, что многие бывшие богатые номера стали четырехместными, а в чердачную каморку никакими ухищрениями нельзя было втиснуть больше одной кровати. При этом чердачные номера никогда не бронировались горсоветом или управлением текстильной фабрики. Они составляли золотой фонд гостиничной администрации. Вот почему Футболист, преподнесший дежурной коробку шоколада московской фабрики имени Бабаева с веткой сирени на крышке, получил в свое распоряжение тот самый номер, откуда он мог отлучиться в любое время и незаметно для гостиничного персонала.

Видимая сторона его жизни в Путятине была такова. Футболист вставал в семь часов утра, завтракал в гостиничном буфете и укатывал на своей машине до вечера. Ужинал в буфете и рано ложился спать. Никакие посетители к нему не приходили, к телефону его не вызывали, писем он не получал. С художниками Футболист не общался и не проявлял никаких попыток с ними познакомиться, с Верой Брониславовной тоже. Сегодня с утра он предупредил, что собирается уезжать после обеда, однако никуда не уехал. Дежурная гостиницы и уборщица видели своими глазами, как во дворе появился известный всему Путятину дядя Вася, тунеядец, племянник известной активистки здешней секты староверов. Судя по всему, он был не пьян. Примерно через полчаса к нему вышел постоялец из чердачного номера. Они о чем-то поговорили, сели оба в машину и уехали. Спустя некоторое время постоялец вернулся пешком, немного посидел у себя в номере и ушел.

Фомин поблагодарил дежурную и уборщицу за ценные сведения и оставил свой телефон на случай, если они что-нибудь еще заметят. Что же касается дяди Васи, то это был, конечно, знаменитый умелец, направленный ГАИ по верному адресу.

Через четверть часа Фомин беседовал с умельцем в его домашней мастерской. Дядя Вася сообщил, что машина у клиента новая, содержится бережливо. Клиент, как водится у автолюбителей, сначала сыпал техническими словами, а затем целиком доверился дяде Васе. Особых, не относящихся к автоделу разговоров не заводил, но о милиции выразился неодобрительно.

— То есть? — спросил Фомин равнодушно.

— То есть сначала никакого разговора не было про милицию. Он издалека начал. Что вот, мол, бывают у людей одни и те же увлечения или одни и те же болезни, и тогда люди сближаются, стараются помочь друг другу. Например, у одного больная печень и у другого пошаливает. Сидят рядом на совещании, обмениваются, у кого как болит, а там, смотришь, записали телефоны, звонят друг другу, устраивают взаимно на прием к знаменитым врачам. Или, например, человек гуляет со своей собакой. Понемногу у него появляются знакомые среди собачников. Они дают друг другу советы, как воспитывать псов, как лечить. А если надо, собачники объединяются против пенсионеров и против работников милиции.

На этом месте дядя Вася запнулся, но потом твердо повторил, что так и было сказано: «Против милиции».

— Дальше что? — допытывался Фомин, остановив клятвы дяди Васи в полном уважении к милиции.

— Дальше хвастался, что автолюбители тоже друг за друга стоят горой. Запчастями делятся, мастеров друг другу рекомендуют или там электроников, которые ставят противоугонные устройства. У него в машине клавиши поставлены — секретный код, по блату делали в закрытом НИИ. При ударе о тумбу — все к черту. Он насчет дверцы не очень переживал, все охал, что электроника полетела. Пришлось налаживать.

— Электронику? — усомнился Фомин. — Вы?

— А чего тут хитрого? Подпаял маленечко — и заработала лучше прежнего, — скромненько пояснил умелец.

— А потом что делали, о чем беседовали? Вы не тяните, сами обо всем рассказывайте.

Дядя Вася задумался.

— Потом-то нечего рассказывать, потом он ушел. Но вот до… Тут была одна закавыка. Тетка моя терпеть не может чужих, а тут ее как подменили.

— Точнее! — потребовал Фомин. — По порядку, со всеми подробностями.

Подробности оказались весьма любопытными.

Когда дядя Вася и Футболист подъехали к дому, умелец вылез и стал отворять ворота. Дом принадлежит не ему, а тете Дене, которая служит в музее. Она староверка и пуще всего боится обмирщиться. Лучших друзей дяди Васи за ограду не пускает, но заказчиков кое-как терпит.

Стал, значит, дядя Вася отворять ворота, они скрипели довольно громко, потому что все недосуг смазать петли. Машина въехала во двор и остановилась. В этот самый момент на крыльцо вышла рассерженная тетя Дена. Заказчик вылез из машины и поздоровался с ней. Обычно она глянет, как водой окатит, и обратно в дом. А этому заулыбалась, словно родному.

К сожалению, дядя Вася не расслышал, какими словами обменялись его тетка и Футболист — уж очень сильно скрипели ворота.

— Вам не показалось, что ваша родственница и этот человек знакомы друг с другом? То есть где-то встречались раньше? — спросил Фомин. Ему вспомнилось, как на ступенях музея Футболист проговорился, что пришел с кем-то повидаться.

— Вот именно показалось! — обрадованно вскричал дядя Вася.

— А не создалось ли у вас впечатление, что ваша родственница не просто знакома с этим человеком, но и находится от него в какой-то зависимости?

Дядя Вася слегка оторопел:

— Этого не знаю, не скажу. Хоть сажайте!

— Никто вас не собирается сажать! — обиделся Фомин. — Вы поймите, я должен разобраться в кое-каких тонкостях.

— Понятно. — Дядя Вася сделал таинственное лицо. — Дело о шпионаже? — Он замахал руками: — Нет, нет, я не любопытствую! Можете не отвечать!

— Какой шпионаж! Вы же видели мое служебное удостоверение!

— Видел! — быстро согласился умелец. — Признаю свою ошибку.

У Фомина осталось подозрение, что дядя Вася на самом опасном месте их беседы заюлил и стал отводить в сторону.

С Футболиста умелец, по собственному стыдливому признанию, взял за ремонт двадцать пять рублей.

— Не много ли?

Дядя Вася молитвенно прижал к груди пропитанные смазкой руки:

— Так ведь не каждый день у меня клиенты! И опять же сделаю к утру, а на автосервисе проманежили бы дня три. Тоже надо учитывать. Я с вами без утайки, меня на этот счет в ГАИ предупредили.

— Без утайки так без утайки, — строго заметил Фомин. — Что сделала потом ваша родственница?

— Поулыбалась ему и пошла в дом.

— А он что?

— Он ничего. Мы с ним занялись машиной. Он только спросил меня, как ее зовут и где работает.

— То есть как спросил? — Фомину показалось, что умелец путается в объяснениях и сам себе противоречит. То он говорит, что Футболист и тетя Дена знакомы. То у него оказывается, что Футболист даже не знал, как ее зовут.

— Мной он тоже интересовался, — продолжал дядя Вася, — один я живу или есть жена, дети. Я ему сказал, что жена и дети отбыли в другой город, а я, значит, бобылем поселился у тетки.

— Та-ак… — протянул Фомин. — А про жену вашу он спрашивал? Как ее зовут, где работает?

— Нет. Ему-то зачем?

— Тогда подумайте, зачем он вам задавал вопросы про тетю Дену. Тем более, если он — вы мне сами об этом сказали — был с нею раньше знаком!

Дядя Вася развел черными руками:

— Задачка!.. Без пол-литра не разберешься.

— Бросьте эти намеки! — посоветовал Фомин. — Не путайте меня со своими клиентами!

— Я не в смысле выпить! — запротестовал умелец. — Так уж говорится. Народный афоризм.

— Вы без афоризмов. Только факты.

Дядя Вася шумно вздохнул:

— Фактов у меня не густо. Но есть кое-какие собственные идеи. — На его небритом лице проступило особое, глубокомысленное выражение, какое бывало у него в те моменты, когда дяде Васе удавалось обнаружить, отчего барахлит мотор.

— Вы уж поверьте моему печальному опыту. Корень зла в секте. Сколько я от тети Дены натерпелся из-за ее веры! Лучшие мои друзья и в ограду не смей, а к постороннему она сразу с лаской и приветом. Это что означает? Да то, что у членов секты есть свой тайный знак. Они им обмениваются навроде пароля и таким путем узнают своих единоверцев… — Дядя Вася просветленно взглянул на следователя. — Мы с вами ошибались! Моя тетка и мой клиент прежде не знали друг друга. Интересующий вас человек прибыл сюда от секты с тайным заданием!

Фомин понял, что больше он ничего дельного от дяди Васи не добьется.

Забежав домой поужинать, он получил от деда полную информацию о путятинских староверах. При Кубрине их тут было много. Хозяин мануфактуры держался старой веры и жену-католичку заставил креститься в купели, некоторые хозяйские подхалимы, само собой, заделались старообрядцами. А теперь по старым книгам молится неполный десяток стариков и старух. Тетя Дена у них за батюшку. Биография у тети Дены чистая, трудовая. До революции она девчонкой служила в доме у Кубрина, а после поступила на фабрику, вышла замуж за ткача. Он умер от чахотки, а единственный сын тети Дены не вернулся с войны. Одинокая старуха из жалости приютила в доме дядю Васю, он ей вовсе не родной племянник, а седьмая вода на киселе. Вместо благодарности этот тунеядец явно пытался бросить тень подозрения на приютившую его тетю Дену. Возможно, только из-за того, что старуха гонит прочь его собутыльников. Но возможно, тут кроется и причина посерьезней…

Из дома Фомин направился в гостиницу. Там ему сказали, что троица художников все еще не возвращалась. Выйдя из гостиницы, Фомин остановился в нерешительности. Десятый час вечера. Никого не вызовешь на беседу в милицию, ни к кому не полезешь с расспросами домой. Остается только Кисель — к нему Фомин может явиться в любое время. Что-то Кисель знает, но не хочет говорить. А что, если встретиться с ним в домашней обстановке, вспомнить школу, потрепаться о пустяках?.. Кисель подобреет, захочет помочь. Он всегда был отзывчивым парнем. Но, конечно, неудобно заявиться к нему с пустыми руками. Это будет выглядеть, словно явился с обыском.

Все магазины были давно закрыты. Фомину пришлось заглянуть в ресторан «Колос». Кстати он удостоверился, что бородачей тут сегодня вечером не видели, да и вообще они тут были только раз. В буфете ресторана Фомин купил шампанское.

Весь Посад уже спал, в окнах ни огонька. Нездешнему человеку лучше не пускаться в путь по кривым улочкам — или в яму сверзишься, или где бродит и скучает пес, спущенный с цепи. Но Фомину тут была с детства знакома каждая яма и каждый пес. Он без происшествий добрался до улочки, лепившейся вдоль обрывистого берега, и издали увидел в Киселевской сирени яркий свет. Не спят, занимаются. Или Володька, или Танька, или оба, вдвоем…

Фомин запустил ладонь в щель калитки, откинул крючок. В сирени мужские голоса вели какой-то явно неприятный разговор. Фомин прислушался. Ночной шорох листьев заглушал слова. Осторожно раздвигая ветки, Фомин стал подкрадываться ближе.

За знакомым ему Киселевским пятигранным столом сидело пятеро. Перед ними, залитая ярким светом, стояла та самая картина, которую украли из музея. Фомин замер, надеясь подслушать, какие планы строят похитители, но нервный Кисель с чего-то сорвался, заблажил.

— Спокойно, Киселев! — приказал Фомин и вышел на свет.

Киселев покачнулся и стал падать. Фомин успел его подхватить.

— Не шевелиться! — Теперь он прекрасно видел, кто сообщники.

Вся троица была здесь, за столом. Бородачи обалдело уставились на Фомина. Наконец, один из них — с бородой цвета пеньки — поборол испуг и попытался изобразить, будто ничего особенного не случилось:

— Не умеет пить современная молодежь.

Чернобородый тем временем сделал попытку спрятать картину в картонную папку.

— Не шевелиться! — напомнил Фомин. — Не вставать с места. Татьяна, помоги-ка мне.

С помощью Татьяны он усадил бесчувственного Киселя на лавочку. И предложил:

— Поговорим?

— Чаю хотите? Самовар еще горячий. — Чернобородый услужливо принялся ополаскивать чашку.

Фомин усмехнулся:

— Бросьте валять дурака! Я из милиции, и вы это прекрасно знаете.

— Ну дела!.. — озадаченно протянул рыжебородый.

— Как у вас оказалась картина?

Черный и рыжий разом повернулись к третьему, с пеньковой бородой, — ясно, что он был у них за главаря.

— Что ж, ребята, будем признаваться! — распорядился главарь. — Кто из нас начнет первым? Ты, что ли, Саша? — Он подмигнул рыжему.

Тот озадаченно подергал бороденку.

— Я так я… Начну с самого начала. — Он ласково поглядел на Фомина: — Да вы поставьте бутылку на стол. Она вам мешает.

Фомин отшвырнул шампанское за спину, в кусты. Глаза в ржавых ресницах погрустнели, заволоклись дымкой.

— В том, что я оказался у вас в Путятине, виноват вот этот человек. — Саша показал на Юру. — Этот деловой человек или, попросту говоря, делец. Где искусство, там всегда дельцы. Юра — мой Никанор Кубрин. Да, да…

X

С утра по городу пополз слух, что из музея пропали какие-то ценные вещи. О картинах речи не было. Общее мнение сходилось на том, что вор польстился на фарфоровые и серебряные безделушки, которые Кубрин, затеяв собственный Эрмитаж, понакупил у окрестных разорившихся помещиков.

В гостинице весь персонал тоже судил и рядил о краже из музея. Не знала ничего одна Вера Брониславовна — от нее догадались скрыть дурные слухи.

Вера Брониславовна всегда занимала номер люкс на втором этаже, выходивший окнами на старые торговые ряды с полукружьями арок.

Номер был однокоечный, для важных командированных, но вида самого казенного: славянский шкаф, обеденный круглый стол на толстых ножках, письменный стол с мраморным чернильным прибором, кровать, тумбочка, пара стульев, обитых коричневым дерматином. От всего пахло тряпками и дезинфекцией.

С приездом старой дамы унылая гостиничная обстановка совершенно преобразилась. Вера Брониславовна привозила с собой множество ярких аксессуаров домашнего уюта. Круглый стол с позорными кругами от стаканов был теперь застелен тонкой клеенкой итальянского производства — на зеленом фоне золотые венецианские бокалы. Дерматиновые стулья скрылись под пестрыми платками из Японии. На тумбочке, тоже задекорированной чем-то ярким, стояла крохотная хрустальная вазочка с веточкой белой сирени. Письменный стол сплошь устилали брошюры и типографские афиши, сообщающие о выступлениях В. Б. Пушковой.

Больная полулежала на кровати, застланной не гостиничным плюшевым покрывалом, а привезенным из дома шотландским пледом. На Вере Брониславовне был нейлоновый стеганый халат, черный с золотом. Ноги она укрыла легчайшим мохеровым одеялом, которое, по ее уверениям, занимало в чемодане самую чуточку места.

С утра пораньше заботливая Ольга Порфирьевна принесла больной кофе в термосе и куриные котлетки.

— Я так счастлива, что побывала в Нелюшке! — говорила Вера Брониславовна, слабо покашливая. — Какой милый человек ваш председатель! Сама бы я ни за что не выбралась, да теперь и не выберусь уже до конца моих дней.

Ольга Порфирьевна протестующе замахала руками:

— Не спорьте, не спорьте, мне уже недолго осталось! — Больная опять покашляла. — Покойный Вячеслав Павлович последние годы очень тосковал по родным местам, да все как-то не получалось с поездкой — то денег не было, то еще что-нибудь. Только и успел незадолго до кончины.

Безуспешно пыталась Ольга Порфирьевна избавить больную от мрачных мыслей. И тут, на счастье, кто-то постучался в номер. Стук еле слышный, почти царапанье. Кто-то очень деликатный стоял за дверью.

— Войдите! — слабо крикнула Вера Брониславовна, но ее голос не был услышан за толстыми дубовыми филенками.

— Ну кто там? — Больная занервничала. — Олечка, откройте, пожалуйста.

Ольга Порфирьевна открыла дверь и отпрянула, увидев владельца синего «Москвича».

— Разрешите? — Он приветственно сдернул свою мерзкую кепчонку.

— Да, да, пожалуйста! — отозвалась Вера Брониславовна.

Он вошел, держа в одной руке рыжую кепчонку, а в другой — кожаный баульчик с красным крестом.

— Я ваш сосед по гостинице. Узнал, что вы хвораете, и дай, думаю, зайду к болящей. Сейчас ГАИ обязывает иметь в машине аптечку. — Он положил кепчонку на стул и расстегнул «молнию» на баульчике. — Тут у меня что хотите! И салол, и валидол, и аспирин, и борная кислота.

— Очень мило с вашей стороны! — Вера Брониславовна благодарно улыбнулась.

Она возила с собой кучу редкостных лекарств на все случаи жизни. По сравнению с ее запасами аптечка автомобилиста выглядела смехотворно. Однако Вера Брониславовна заинтересованно покопалась в баульчике и с радостными восклицаниями извлекла анальгин.

— Я вас не ограблю?

Ольга Порфирьевна только удивлялась.

— Простое человеческое участие иной раз целебней лекарств! — Вера Брониславовна убрала анальгин в тумбочку. Она в самом деле заметно приободрилась с приходом внимательного соседа, перестала покашливать. — Присаживайтесь, если никуда не торопитесь. Ваше имя, отчество?

— Спартак Тимофеевич.

Он присел на краешек задрапированного стула.

— Вот имя, по которому можно узнать и возраст, — заметила Вера Брониславовна, назвав гостю себя и Ольгу Порфирьевну. — В начале двадцатых годов были в моде для мальчиков имена Спартак или Радий, а для девочек — Марсельеза, Идея…

Гость смущенно посмеялся:

— Мама долго не соглашалась, но отец настоял. Его крещеное имя Тимофей. Отцу оно ужасно не нравилось. Тимофей расшифровывается как «честь богу», а мой батя был красный кавалерист. У отца в отряде воевал один бывший семинарист. Вот он и просветил насчет имени. От него же отец узнал про Спартака, вождя восставших рабов… Отец у меня был кадровый военный, погиб в первые дни войны.

Он рассказывал о себе доверительно и простодушно. Вера Брониславовна слушала в обычной своей манере. Ольга Порфирьевна усиленно старалась не верить ни единому слову. Спартак Тимофеевич казался ей не тем, за кого себя выдает.

Меж тем Вера Брониславовна, приняв участие подозрительного типа за чистую монету, разговорилась о своих недугах.

— Чуяло мое сердце, что в этом году у меня будет несчастливая поездка. И вот видите, слегла. Не знаю, как теперь доберусь до Москвы. Я стала очень тяжело переносить дорогу. От стука вагонных колес у меня начинается невыносимая головная боль. А эта вечная грязь в уборных!

— Так в чем же дело! — Спартак Тимофеевич от радости покраснел, даже лысина запылала. — Я могу вас довезти на машине.

Вера Брониславовна выказала большую заинтересованность.

— Наверное, очень приятно путешествовать на своем автомобиле. В дни моей молодости машин было мало, а еще меньше денег у нас с мужем. — Она вздохнула. — Скажите, за сколько часов можно отсюда доехать на машине до Москвы?

— Часов за восемь.

Она покачала головой:

— Такая поездка не для меня. Я не выдержу. Восемь часов!..

— Восемь получается с остановками, — принялся уговаривать Спартак Тимофеевич. — У меня правило — отдыхать от руля каждые два часа. И непременно поесть горячего. По пути сюда я разведал неплохие ресторанчики. Мы с вами заедем в Торжок к самому Пожарскому. О нем еще Пушкин писал: «Пообедай у Пожарского в Торжке».

С подозрительной настойчивостью он расписывал Вере Брониславовне все прелести поездки на машине из Путятина в Москву. Ольга Порфирьевна никак не могла разгадать, что за расчет у этого афериста. Но расчет непременно должен быть. Этот тип хочет как можно скорее увезти Веру Брониславовну из Путятина. А она, бедняжка, ничего не подозревает. Оживилась, глаза разгорелись… Вера Брониславовна уже почти дала свое согласие отправиться в путь, как только Спартак Тимофеевич заберет свой автомобиль из починки.

Ольга Порфирьевна ужасно боялась оставлять больную с человеком, не внушающим доверия, но пришлось. Она прытко посеменила к себе в музей и оттуда позвонила в милицию Фомину.

Следователь выслушал ее и неопределенно хмыкнул.

XI

Володя проснулся с тягостным чувством, что провел ночь не у себя дома, а в чужом и скверном месте. Стоит ему открыть глаза — сразу же посыплются жестокие вопросы.

Он лежал не шевелясь, не подавая виду, что уже проснулся, и старался припомнить до мельчайших подробностей все, что произошло накануне. Так он мысленно добрался до того мгновения, когда глупо и постыдно выдал себя перед этими тремя примитивистами.

Но что случилось потом?

Дальше в памяти был провал. Володя снова и снова вспоминал сцену с двумя копиями «Девушки в турецкой шали», и наконец перед ним возникло самое последнее — голос Фомы за спиной: «Спокойно, Киселев!» Володя оборачивается и видит Фому, у которого в руке вместо огнестрельного оружия бутылка. Вряд ли он мог видеть такое наяву. Это уже начался бред, забытье.

Ну, а если все-таки Фома наяву вышел из-за сирени? Володя в досаде застонал. Если наяву, то, значит, Фома ему не доверял. Фома за ним следил, а тем временем настоящий преступник мог уйти.

— Проснулся наконец? — спросил незнакомый голос.

Володя обреченно открыл глаза и вдруг увидел потолок, знакомый с детства, весь в абстрактных рисунках, образованных трещинами.

— Вставай! Уже восемь часов! — сказал незнакомый голос.

Володя с трудом повернул налитую свинцом голову и увидел за обеденным столом рыжего Сашу.

— Что вы здесь делаете?

— Татьяна ушла на экзамен, я ей подал на завтрак гренки. Кроме хлеба, в доме ничего не было. Потом я сходил за молоком, в продмаге дают сосиски, но я стоять не стал…

Бородач обстоятельно отчитывался в своей хозяйственной деятельности. Послушать со стороны — он у Киселевых свой человек.

— Ваши приятели тоже здесь?

— Нет, они в гостинице.

— А вы зачем остались?

— Вчера мы были на «ты», — напомнил Саша, ставя на стол две тарелки. — Я бы не хотел переходить на официальный тон.

Володя сел в постели и обнаружил, что спал на простыне, раздетый, а тренировочный костюм аккуратно повешен на спинку стула. Володя спустил голые ноги и поймал пальцами шлепанцы. Молча оделся, взял полотенце и вышел на крыльцо к рукомойнику. В сирени беззаботно чирикали воробьи, из бачка садового душа шлепались на дощатый настил звучные капли. Примитивист до того поусердствовал, что даже натаскал воды в душ.

«Какой дурак в мае купается под садовым душем?» — раздраженно подумал Володя и, откинув кусок матрацного тика, заменявший дверь, вошел в кабину, разделся и наперекор трусливым содроганиям тощего тела встал под ледяную струю.

В дом он примчался весь синий, в гусиной коже, громко клацая зубами. Зато головной боли как не бывало.

— Вот и отлично! — Примитивист развернул газетный кочан и достал из него кастрюлю, открыл крышку и положил себе картошки. — Сливочного масла у нас нет, но знатоки уверяют, что с подсолнечным — это уж чисто по-крестьянски, как в ранешние времена…

Саша пододвинул хозяину фирменную бутылочку с подсолнухом на этикетке, видимо тоже купленную сегодня утром. Володя ожесточенно навалил себе в тарелку картошки, размял, полил маслом и принялся за еду.

— Нравится мне, как ты живешь! — болтал Саша с набитым ртом. — Твой ветхий кров и буйная сирень. Ты очень правильно, ты мудро живешь. Природа одарила тебя колоссальной чувствительностью. Это хорошо, это замечательно. Как ты вчера вспыхнул весь и задрожал! Ты ведь не был пьян, с тобой приключился нервный обморок. Значит, ты в нее влюблен! Не только Пушков, но и ты. Боже мой, как это прекрасно! — Саша блаженно помотал бородой. — Но ты когда-нибудь думал о ней как о живой? Не о девушке на портрете, а о реальной Таисии Кубриной? Сколько ей сейчас лет? Должно быть, около восьмидесяти. Дряхлая старуха!

Володя отшвырнул вилку:

— Замолчи! Сейчас же замолчи!

Саша в упоении схватился за голову:

— Слушай, я непременно напишу твой портрет. Какие у тебя сейчас бешеные глаза!

— Ты напишешь? — Володя засмеялся довольно неестественно. Ему было не до смеха. — Ты бездарный мазила! Пошляк! Халтурщик! Вор!

Саша побледнел, лицо его перекосилось.

— Ты меня совсем не знаешь, — тихо сказал он. — Почему ты себе позволяешь судить о человеке, не зная о нем буквально ничего?

Володя смущенно зашарил по столу, отыскивая вилку. Третий раз ему бросили упрек в том, что он судит о людях без достаточных оснований. Первым был Фома, вторым — босс Юра. И вот теперь Саша. Как сговорились! Но раз уж его загнали в угол, он не будет с ними валандаться.

Володя привстал и нагнулся к примитивисту:

— Где картина? Вернули Фомину?

Сашино лицо прояснилось.

— Ах, вот оно что… Ты так и не понял. А я-то думал, что ты разбираешься. Это же был не оригинал, а тоже копия. Я написал две копии. Плохую повесим в кафе, а ту, что получше… — Саша неопределенно пожал плечами.

— Куда же ту, что получше? Собирались тайком подменить ею оригинал?

— Опять ты торопишься! — огорчился Саша. — У тебя непомерно развито воображение, но житейская сообразительность стоит на нуле. Ты неглуп, талантлив, но наверх ты не пробьешься. Так и застрянешь в глубинке.

— Ну и пускай застряну! — отрезал Володя. — Тебе же самому так нравится моя жизнь! — Он передразнил со злостью: — Моя сирень и мой ветхий кров! Но ты-то сам чем выбился из своей глубинки? И для чего выбился? Чтобы халтурить и подделывать картины?

Саша помотал головой:

— Если бы это была подделка, на ней оказались бы подделанными и подпись художника, и следы времени. А я писал обыкновенную копию, которая будет висеть в кафе. Но, понимаешь, Юра ее забраковал.

— Да ее забракует любой, даже ничего не смыслящий в живописи! — уничтожающе бросил Володя.

— И опять торопишься. — Саша глядел с жалостью. — Юра забраковал ту, которая лучше. Он сказал, что я перестарался, что я нарушаю современный стиль кафе. Ну, я и написал, как ему надо.

Володя понял, что Саша не врет. В конце концов, босс мог не посвятить Сашу в свои преступные замыслы. Сообщник босса — черный Толя, рабочая лошадка.

Володя встал из-за стола:

— Не беспокойся, посуду помою я сам. А ты иди, тебя ждут твои коллеги.

Но от Саши не так-то легко было отделаться. Он проявлял к Володе родственную нежность.

Из дома они вышли вместе. По дороге в музей Саша рассказывал про свою неустроенную жизнь.

— Я слабый, я не умею толкаться, а в наше время нет купцов-меценатов, которые лезут в карман и вынимают пачку денег на поездку в Италию. В наше время надо жить трудом. Но никто тебе не доверит сразу расписывать дворец. Один мой однокурсник подрядился расписывать церковь под Москвой, хотя он не верит в бога, он вообще ни во что не верит, кроме денег. А я за что только не хватался. Одно время заголовочки рисовал в «Пионерской правде». Теперь вот работаю у Юры. Трактирная живопись, какой бы скверной она ни была, несет наименьший вред людям. Знаешь, сколько таких вот, как я, малюют по разным градам и весям, расписывают кафе под названиями «Романтики» и «Гвоздики» в стиле духанов Пиросмани…

— Что ж, ты так и собираешься всю жизнь заниматься трактирной живописью? — сочувственно спросил Володя.

— Денег, которые я заработаю у вас в Путятине, мне хватит на год. — Саша понизил голос: — Знаешь, я кое-что задумал. Я, конечно, не гений. Если бы я был гением, я бы не пошел на халтуру, я бы предпочел честно и благородно умереть в нужде.

Рассказ Саши вызвал у Володи искреннее сочувствие. И сразу же явились тревожные мысли о Таньке. Оказывается, художника диплом не кормит. Как мог Володя об этом раньше не подумать! Вот и попробуй писать шедевры! Конечно, гению ничто не страшно. Только ведь Танька не гений. Уж пусть бы скромненько поступала в педагогический.

Володя прекрасно понимал, насколько он сам виноват в том, что Танька возмечтала стать художницей. Он и его бесконечные разговоры о Пушкове. Гением Пушков, допустим, не был. Про таких художников принято говорить: незаурядный талант. Как будто бывают и заурядные таланты. Или говорят: большое, яркое дарование. На халтуру Пушков никогда не разменивался. Однако в конторских книгах Кубрина Володя нашел записи, свидетельствующие, что художник перебрал у фабриканта немалые суммы — взаймы. Положение должника его, конечно, мучило. И вот, не видя иного выхода, он соглашается несколько раз выполнить узор для знаменитых кубринских ситцев.

В те годы, как вычитал Володя в старых номерах «Биржевых ведомостей», хранящихся в музее, ситцы фабрики Кубрина вышли на первое место в российской торговле со Средней Азией, откуда приходили в Путятин тугие кипы хлопка. Кубрин вытеснил бы всех конкурентов с рынков русского Востока, но помешала революция.

Перелистывая в музейной кладовой альбомы с образцами кубринских ситцев, Володя не раз пытался угадать те шесть узоров Вячеслава Павловича Пушкова, за которые с художником расплатились в конторе. Володя пробовал заинтересовать альбомами Веру Брониславовну, но она даже не пожелала взглянуть — так ненавидела все связанное с Кубриным и его дочерью.

Впрочем, чем она могла бы помочь? Жены художников далеко не всегда разбираются в искусстве. Но вот Саша… Саша бы мог!

Володя въявь услышал взмах крыльев — на свет родилась блестящая идея. Саша не гений, но он несомненно талантлив. Даже халтурной бригаде требуется один талантливый художник. Босс Юра делает дело, Толя — черную работу, а Саше платят за талант. У дельца должен быть нюх на все незаурядное, как был этот нюх у Никанора Кубрина.

Парадный подъезд музея оказался запертым. На бронзовой ручке болтался, как и вчера, плакатик: «Санитарный день». Володя и Саша вошли во двор, поднялись в кабинет директора. Там собрался весь небольшой коллектив. Ольга Порфирьевна консультировалась с отделом культуры, открывать сегодня музей или нет.

— Открывать и только открывать! — с порога выпалил Володя. — Ольга Порфирьевна, я нашел человека, который может определить узоры Пушкова.

— Что определить? Зачем? — Она не понимала, о чем он говорит.

— Чутьем! Понимаете? Чутьем!

Сидящая у самой двери тетя Дена проворчала:

— Лучше бы ты собаку привел с хорошим чутьем. Она бы нашла. Собаку полагается приводить, а никто не догадался.

— Ольга Порфирьевна! — взмолился Володя. — Ради бога, выслушайте! Я изобрел сложнейшую и вместе с тем простейшую систему поиска узоров Пушкова на кубринских ситцах. Мы будем показывать кубринские альбомы каждому приезжающему в Путятин одаренному художнику. Чем больше будет экспериментов, тем точнее результат. Все данные будут, разумеется, заложены в ЭВМ. Вопрос об авторстве Пушкова разрешится на современном научном уровне: интуиция талантливой личности плюс логика электронного мозга.

Уступив Володиному напору, Ольга Порфирьевна вручила ему ключи от бывших каретных сараев.

Володя доставал один за другим толстенные альбомы. Саша на вытащенном во двор столе рассматривал листы и затевал посторонние разговоры:

— Ты когда-нибудь, Володя, задумывался над тем, почему Пушков писал ее в турецкой шали? Старинные турецкие шали ни на ком так не смотрятся, как на русских красавицах. Вообще шаль живописна. — Саша мелкими шажками прошелся вдоль стола, изобразил, как женщина накидывает на плечи дорогую шаль. — Я зимой был на выставке русских шалей. На улице Станиславского. Там есть старинные хоромы и в них — выставочный зал. Знаешь, о чем я подумал? Современные женщины носят мексиканские пончо, но шаль — это совсем другое, они не сумеют… И походка не та, и статности нет. Шаль на плечах… Это совсем другое, ныне исчезнувший тип женщины. Человеческие типы так же исчезают, как исчезали археоптериксы…

Саша рассеянно поднимал с земли щепку, закладывал страницу и перелистывал дальше.

— Кстати, тебе не кажется, что походка полной женщины, матери семейства, в общем-то, более естественна, более женственна, чем выделанный шаг тощей манекенщицы?

Саша откусывал травинку, клал меж страниц и наборматывал какую-нибудь песенку.

— Тебе не кажется, Володя, что есть мелодии, которые застревают у нас не в ушах, а в зубах? Как жилистое мясо.

Он методично перебрал все страницы, раздумчиво покопался в рыжей бороде и сообщил Володе свои соображения:

— Где заложены щепки, там узор, которого Пушков никогда бы себе не позволил. Художник, совершивший такую пакость, погибает навеки. А вот где травинки, там, возможно, он. Я не утверждаю. Может быть, он, а может быть, и не он. Показывать фокусы я не собираюсь.

Володя насчитал в альбомах около пятидесяти щепок.

Травинок оказалось только четыре. Номера образцов, заложенных щепками и травинками, Володя переписал в блокнот и вытащил все закладки.

Во дворе появилась Танька.

— Четыре балла! — сообщила она небрежно.

— Какой вопрос завалила? — строго осведомился брат.

— Дополнительный по Щедрину.

— Самый трудный писатель в русской литературе! — поспешил на выручку Саша.

Володя смотрел, как они уходят вдвоем. Пигалица Танька в стареньком школьном платье выше колен — слава богу, что пришла мода на мини! — и бородатый Саша в заношенной ковбойке и вытертых штанах.

«Он ее не прокормит, — мрачно размышлял Володя. — Они оба себя не сумеют прокормить. А мне их двоих не вытянуть на мою музейную зарплату. Хоть иди с кистенем на большую дорогу!»

В вестибюле музея ему повстречался Фомин. Они молча кивнули друг другу. В распахнутые парадные двери валила крикливая детская экскурсия. Все ребята были в одинаковых красных пилотках.

— Пройдем к тебе, — предложил Фомин.

У себя в кабинете Володя по-хозяйски сел за стол. Следователю пришлось занять место в кресле.

— Вопросы есть? — Володя решил держаться вызывающе.

— Да нет, — благодушно ответствовал Фомин. — Хочу тебя успокоить. Сегодня вдова у вас не появится. И завтра тоже.

— Надеешься?

— Располагаю точными данными.

— Ты не очень-то верь в ее хвори. Я эту даму знаю лучше, чем ты. У Веры Брониславовны богатырское здоровье.

— И тем не менее…

Фомин держался с поразительной самонадеянностью. Володя решил, что кто-то посолидней едет на подмогу путятинскому Мегрэ.

— Меня ты все еще подозреваешь?

— Тебя, Кисель, ни в чем нельзя заподозрить! — заявил Фомин с апломбом. — Видишь ли, у тебя нет никаких тайных пороков. Разумеется, кроме твоей тайной гордыни. Ведь любовь не порок? — Фомин засмеялся.

Володя невольно схватился за верхний ящик стола.

— Ты не имел права шарить в моих бумагах!

— Я и не шарил! — весело заверил Фомин. — Я заглянул случайно, краешком глаза. А вчера вечером…

— Что вчера? — перебил Володя. Его злила самоуверенность Фомы. — Ты у них отобрал вторую копию?

— Не имею права.

— А тебе не приходило в голову, что ты вчера держал в руках вовсе не копию, а оригинал?

Он рассчитывал, что Фома клюнет на такого «червяка». Но Фома зевнул лениво:

— Мне-то? Нет, не приходило. Я абсолютно уверен, что видел и держал вчера в руках не оригинал, а копию. Да, я не могу отличить Гогена от Ван Гога, как ты вот тут вчера изощрялся, но я сын ткача, внук ткача и правнук ткача. Старинную холстину от новенькой я уж как-нибудь могу отличить, не сомневайся.

XII

Фомин вышел из музея. Навстречу по ступеням вприбежку поднимался Футболист.

— Давненько не видались! — Футболист приподнял рыжую кепчонку. — Опять заглядывали к приятелю? В наше время редко встретишь такую трогательную мужскую дружбу.

Это было уж слишком. Если Футболист не преступник, кто же он?

— Маленький город, узкий круг приятелей. — Фомин оправдывался очень неловко. — Но, кажется, и у вас завелось знакомство в здешнем музее. Вы вчера обронили, что хотите с кем-то повидаться. Сегодня никаких препятствий нет, музей открыт.

— Спасибо за радостные вести! Повидаюсь на прощанье — и в путь! — Футболист скрылся за дверьми.

Фомин в раздумье остался стоять на крыльце. Он уже доложил своему начальству, что надо бы не мешкая вызывать специалистов по расследованию музейных краж. Фомину теперь даже неудобно проявлять хоть какую-нибудь инициативу. Но все-таки… С кем там прощается Футболист перед отъездом?

Фомин быстро перебрал в памяти все, что знал об этом человеке. При въезде в Путятин Футболист налетел на каменную тумбу. Поселился в получердачном номере гостиницы, из которого можно выбираться по ночам незаметно для гостиничной дежурной. Побывал в Нелюшке и положил гвоздички на могилы родителей Пушкова (???). Проявляет особый интерес к музею. Откуда-то знаком с тетей Деной. И, наконец, сегодня утром он навестил больную Веру Брониславовну и уговорил ее отправиться вместе с ним на машине в Москву. При его-то умении попадать в дорожные происшествия (!!!).

Фомин взглянул на часы. Две минуты прошло, как Футболист исчез за дверьми музея. Фомин взялся за бронзовую ручку, потянул на себя тяжелую резную створку и заглянул в вестибюль. Никого! Фомин вошел и, крадучись, стал подниматься по беломраморной лестнице.

Ребята в красных пилотках только что закончили осмотр зала, посвященного флоре и фауне Путятинского района. Сводчатый коридор вел отсюда в следующий, исторический зал.

На переходе мальчишки устроили девчонкам засаду, и поднялся визг.

Фомин выждал, пока вожатая навела порядок, и пробрался в коридорчик. Отсюда хорошо просматривался исторический зал музея. Экскурсию вела сама Ольга Порфирьевна. Экспозиция начиналась с зарождения в Путятине мануфактурного дела. У первого владельца фабрика прогорела, несмотря на все усилия управляющего, приглашенного из Англии. И тут в царствование Екатерины II вышел на сцену купец из староверов Олимпий Кубрин. Никто не знает, откуда он взял деньги, чтобы купить фабрику и чтобы пустить ее в ход…

Ольга Порфирьевна рассказывала с жаром. Ребята слушали вполуха. Никто из них не загорелся любопытством, где же все-таки разжился капиталом первый Кубрин. Хотя он мог, например, держать постоялый двор и мог прирезать какого-нибудь проезжего и завладеть его кубышкой. Но вопросы в таком роде обычно задавали в музее люди постарше. У школьников факты истории не пробуждали воображения.

Оставаясь в коридорчике, Фомин прикидывал, куда же направился Футболист. Одна дверь вела из исторического зала в анфиладу комнат, где была представлена современная история Путятина и продукция местных предприятий. Другая дверь, наполовину приоткрытая, вела в голубую гостиную. Пожалуй, Футболист находится где-то там.

Фомин чуть было не вышел из своего удобного укрытия, но вовремя заметил того, кого искал. Футболист прятался за одной из боковых витрин, у окна, завешенного белой присборенной шторой. Что ему здесь нужно?

Ольга Порфирьевна перешла к рассказу о том, как жили до революции путятинские ткачи.

— Ткачихи! — поправил уверенный детский голос.

Ольга Порфирьевна победно вскинула седую голову. Наконец-то начинает устанавливаться связь со слушателями. Она добилась, что они ее поправили на этом слове.

Фомин вспомнил, что, когда он с классом в первый раз попал в музей, кто-то из его одноклассников вот так же поправил тогдашнего экскурсовода.

— Нет, мальчик! Я правильно сказала — ткачей!

Ольга Порфирьевна объяснила, что были, оказывается, времена, когда работу ткачих выполняли мужчины, которые потому и назывались не ткачихами, а ткачами.

Нынешнее поколение встретило эту новость куда сдержаннее, чем школьники из поколения Фомина. Нынешние, как замечал Фомин, вообще редко чему удивлялись.

Зато Футболист старался не пропустить ни одного слова из объяснений Ольги Порфирьевны. Фомин не сводил с него глаз. Куда переходила Ольга Порфирьевна, туда незаметно, прячась за витринами, перемещался и Футболист. Но вот он не рассчитал и вышел прямо на нее. Ольга Порфирьевна вздрогнула и онемела. Однако она достаточно быстро справилась с испугом и стала рассказывать пионерам, как выглядела фабричная казарма.

При этом полагалось задать слушателям вопрос, кто из них бывал в красном кирпичном здании бывшей казармы. Обычно выяснялось, что никто там не бывал. Экскурсовод подводил группу к бывшему камину, щелкал выключателем, и лампочка освещала искусно сработанный макет мрачного жилища ткача.

Но сейчас совершенно непредвиденно экскурсанты вытолкнули вперед одну из девочек.

— Вот она живет а казарме!

Возникло замешательство. Девочка сделалась красней пилотки, даже сквозь белобрысые, туго зачесанные волосы светила краска стыда. Ребята или не замечали ее состояния, или действовали с обдуманной жестокостью.

— Ты живешь в казарме? — Ольга Порфирьевна отступила к камину и щелкнула выключателем.

— К осени мы получим квартиру, — оправдывалась девочка. — Мама сказала — у нас первая очередь.

Фомин из своего укрытия смотрел на смеющиеся, подмигивающие ребячьи лица. Что делают, а? Ничего не понимают, хоть кол на голове теши! В казарме сейчас доживают одинокие старухи. Девочка и ее мать могли там поселиться только по несчастью. Что-то у них стряслось.

Он перевел взгляд на Футболиста и увидел, что тот стоит как окаменелый.

Ольга Порфирьевна призвала ребят внимательней поглядеть на макет.

— Перед вами комната бывшей рабочей казармы. Сейчас такую комнату занимает один человек или одна небольшая семья. А при Кубрине в каждой комнате жили три семьи. Видите, стоят две кровати. На каждой помещалось по семье. Итак, внизу две. Но где же место для третьей? Третья семья, ребята, помещалась на деревянных антресолях, куда лазили по приставной лестнице. Слово «антресоли» вам, конечно, знакомо. Они есть и в новых домах, там ваши мамы держат разные ненужные вещи… А теперь прошу всех перейти к следующей витрине. Здесь показано, как эксплуатировался детский труд. С восьми лет ребенок попадал в кабалу к Кубрину…

Лишь немногие из ребят последовали за Ольгой Порфирьевной. Среди остальных начался разлад. Мальчишки отошли в сторону, пошептались и стали разглядывать развешенные в простенке казачью шашку, нагайку и винтовку — орудия подавления Путятинской стачки.

А что Футболист? Он остался возле Ольги Порфирьевны.

Из исторического зала Ольга Порфирьевна повела экскурсию знакомиться с современным Путятином. Но теперь Футболист не последовал за ней. Он еще немного постоял в зале, как-то странно его оглядел и направился к полуотворенной двери в голубую гостиную. Когда он скрылся, Фомин неслышно пересек зал и заглянул в гостиную.

Футболист в раздумье остановился, изучая паркет. Затем быстрыми шагами подошел к балконной двери, открыл ее и вышел на балкон. Постоял там, посмотрел во все стороны, вернулся в гостиную, методически запер балконную дверь. Как бы бесцельно прошелся по гостиной и присел к майоликовому столу на крученых ножках. На дорогостоящую датскую вазу не обратил никакого внимания. Встал и медленно, в неуверенности двинулся к двери в зал Пушкова, открыл…

Не теряя ни минуты, Фомин вбежал в зал Пушкова следом за Футболистом. Тот испуганно оглянулся, но мигом оправился и спросил Фомина, как старого доброго знакомого:

— Послушайте, куда они девали «Девушку в турецкой шали»?

— Спокойно! — сказал Фомин. — И давайте разберемся.

— В чем?

— Прежде всего в том, почему вы проявили интерес именно к этой картине Пушкова.

— К ней проявляют интерес все посетители музея.

— Не темните! — строго посоветовал Фомин. — И не прячьтесь за многих. Вы проявили особый интерес, уважаемый Спартак Тимофеевич!

— Простите, а ваше имя и отчество? — учтиво полюбопытствовал Футболист.

— Николай Павлович. Вот мое удостоверение.

Футболист внимательно изучил удостоверение и вернул Фомину.

— Так в чем же дело?

«Недурно держится», — подумал Фомин.

— Зачем вы пришли сегодня в музей?

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, пока вы мне не объясните, чем вызвано ваше… м-м-м… служебное любопытство. И учтите, я спешу. Меня ждет дама.

Фомин предложил Футболисту продолжить разговор в другом месте и привел его в кабинет заместителя директора.

Володя, увидев Футболиста, вскочил, чем-то крайне изумленный.

— Киселев, — быстро спросил Фомин, — вы знаете, кто этот человек?

— Да, — сказал Володя. — Это Кубрин! Я его сразу узнал.

Фомин разозлился:

— Глупая шутка!

— Ваш приятель не ошибся, — заявил Футболист. — Я действительно родной внук бывшего владельца этого дома.

— Но ведь Кубрины эмигрировали из России!

— Ничего подобного! — возразил Футболист. — Мой дед действительно успел перевести деньги в швейцарский банк, но сам не спешил покинуть Россию. У него были давние связи с Ташкентом, с тамошними торговыми кругами. Мой дед даже не менял фамилию, он остался Кубриным и работал бухгалтером в хлопковом тресте.

— А Таисия Никаноровна? — волнуясь, спросил Володя. — Она уехала в Париж?

— Мама? — Футболист очень удивился. — Мама закончила в Ташкенте университет по естественному факультету и всю жизнь занималась изучением Голодной степи.

Володя с ужасом разглядывал лысого человечка с чуть косящими черными глазками. И это сын загадочной прекрасной Таисии! Ему вспомнились слова Саши: «Ты когда-нибудь думал о ней как о живой?» Володя нехотя взял протянутую ему фотографию. Седая женщина с темным, как у степнячки, лицом стояла возле каких-то приборов на фоне голой, выжженной солнцем степи.

Ее сын продолжал рассказывать о ней и о своем отце, красном кавалеристе Тимофее Коваленке. Старый Кубрин умер незадолго до войны. В первый военный год Таисии Никаноровне удалось получить из Швейцарии отцовские деньги, она их отдала в фонд обороны.

Фомин понимал, что ему выкладывают чистую правду.

— Почему же вы никому не назвались? Так бы и уехали?

— Так бы и уехал, — печально признался Спартак Тимофеевич. — Не вижу никакой необходимости докладывать людям — и особенно здесь, в Путятине, — что я внук того, знаменитого Кубрина. Правда, сейчас среди определенной публики стали пользоваться успехом те, кто когда-то скрывал свое дворянское происхождение или дедушкину фабрику. Есть, знаете ли, у нынешних мещан мода на именитых предков, но человек интеллигентный не может быть ей подвержен. Вы согласны?

Фомин неопределенно пожал плечами. Володя утвердительно наклонил голову.

— На меня произвел тяжелейшее впечатление исторический зал вашего музея… — Спартак Тимофеевич обращался к Володе. — Теперь я могу понять, почему маму никогда не тянуло повидать родные места. А вот о Пушкове я от нее в детстве много слышал. Мама считала его очень талантливым и жалела, что судьба Пушкова сложилась неудачно. Она долгие годы считала, что его уже нет в живых или нет в России. Мама и он были когда-то большими друзьями.

— А о портрете она вам рассказывала? — спросил Володя.

— О портрете? — Спартак Тимофеевич виновато развел руками. — Нет, о нем мне мама не говорила. Но шаль я узнал сразу. Мама ее очень любила, берегла. В войну пришлось продать. Она мне писала на фронт, что за шаль ей дали мешок рису. По тем временам — огромная цена. В Ташкенте были знатоки…

Володя, казалось, не слушал Спартака Тимофеевича, витал мыслями где-то далеко.

— Я был просто поражен, когда увидел здесь, в музее, мамин портрет, — пояснил Спартак Тимофеевич Фомину. — Очевидно, тогда-то я и привлек к себе особое внимание. А затем с портретом что-то случилось? Да?

Фомин молчал. Ему на помощь пришел Володя, молниеносно спустившийся с небес на землю.

— Произошло небольшое недоразумение, — для убедительности Володя мелко хихикнул. — Портрет, оказывается, никуда не пропал! — Володя выразительно глянул на Фомина: — Извините, уважаемый Николай Павлович, мы вас напрасно побеспокоили. «Девушка в турецкой шали» отправлена в Москву на реставрацию.

— Черт знает что! — Возмущение Фомина прозвучало вполне искренне. — У вас в музее правая рука не знает, что творит левая!..

— Жаль! — огорченно проговорил Спартак Тимофеевич.

— У меня есть цветные фотографии. Пойдемте, я вам дам. — Володя повел Спартака Тимофеевича к себе в кабинет.

Фомин поплелся следом за ними.

Получив снимок, Спартак Тимофеевич благодарно поморгал черными, чуть косящими, материнскими глазами:

— Я понимаю, исследователей творчества Пушкова интересуют факты личной жизни, относящиеся к созданию портрета, но я ничем не могу помочь…

Володя и Фомин проводили его до машины.

— Врет он, что ничего не знает, — мрачно заявил Фомин, провожая взглядом синий «Москвич», взявший с места в карьер.

— Знаешь, Фома, — раздумчиво произнес Володя, — я, кажется, понял, кто украл «Девушку в турецкой шали»…

— Опять дедукция? И слышать не хочу! — отмахнулся Фомин и пошагал к себе в горотдел.

«Хоть бы скорее приехали из Москвы специалисты по музейным кражам! — думал он. — Однако каков Кисель! Все-то он знает и понимает! Подозрительно…»

Вернувшись в бывшую швейцарскую, Володя достал из ящика письменного стола свою рукопись и цветную фотографию с портрета Таисии Кубриной. Рядом мысленно поместил выцветший любительский снимок: женщина возле своих приборов посреди иссохшей, потрескавшейся Голодной степи.

— Значит, вылитая Настасья Филипповна? Вот оно что! Как же я сразу не раскусил?!

XIII

У подъезда гостиницы стоял синий «Москвич», распахнув все дверцы, капот и багажник. Дядя Вася в чистой рубашке и трезвый как стеклышко возился с зажиганием. Тетя Дена приказала ему обслужить этого заказчика по совести.

И вот теперь совесть дяди Васи разрывалась на части: говорить или не говорить следователю о теткином подозрительном приказе?

Возле распахнутого багажника суетились женщины из гостиницы, укладывали вещи Веры Брониславовны: чемодан примечательной формы, большой и плоский, затем с десяток всяческих сумочек. Без такой дробной упаковки не обходится ни одна путешествующая женщина. Чего бы проще — взять в дорогу еще один чемодан или вместительную сумку. Нет, навяжет узелков и узелочков.

У себя в номере одетая в дорогу Вера Брониславовна раздаривала на прощанье сотрудницам гостиницы разные мелочи: салфеточки, платочки. Ее отъезд, как и приезд, всегда вызывал общее приятное волнение.

— Если буду жива, через год опять увидимся, — говорила она. — А вы пишите, не забывайте. Если что нужно, не стесняйтесь, напишите.

— Непременно приезжайте на будущий год! — просили ее все от души. Кое-кто из женщин прослезился.

Постучавшись в дверь как бы лишь для проформы, вошел, не снимая кепчонки, с видом своего человека оживленный Спартак Тимофеевич:

— Лошади поданы! Я на минутку за своими вещичками — и в путь!

Поддерживаемая с обеих сторон, Вера Брониславовна вышла из номера. Позади дежурная несла шотландский плед и трость. Процессия направилась к лестнице.

Навстречу, шагая через две ступеньки, поднимались торжествующие Юра и Толя. Они только что одержали победу над Колосковым: доказали свое право продолжать работу согласно договору. Мимо старой дамы победители прошли с издевательскими ухмылками на молодых тугих физиономиях.

Никто из ее спутниц не догадался, в чем дело, но Вера Брониславовна все сразу поняла:

— На минутку! Мальчики, вернитесь!

В несколько прыжков они спустились к ней, нисколько не боясь неминучей слезливой старушечьей жалобы. Однако старая дама одарила их лучшей из улыбок.

— Я на вас не в обиде. Молодость всегда права. Не так ли? — и, не дожидаясь ответа, двинулась вниз, увлекая за собой всю процессию.

Юра и Толя остались стоять на лестнице.

— Один — ноль в ее пользу! — изрек Толя.

Володя наблюдал всю эту сцену снизу, с диванчика в вестибюле, и оценил по достоинству: «Ай да Вера Брониславовна!»

Он рванулся ей навстречу и поздоровался по-школьному, он это заранее прорепетировал:

— Здрасьте, Вера Брониславовна! — и даже головой мотнул.

Она ему обрадовалась непритворно.

— Как хорошо, что вы пришли меня проводить! Именно вы! Я ведь знаю ваше ко мне суровое отношение. Вы не прощаете мне даже самые простительные женские слабости. И вот за это я вас особенно люблю. Вы, Володя, чем-то напоминаете мне Вячеслава Павловича. — Она протянула унизанную перстнями руку и заботливо поправила ему галстук. — Вы… только, пожалуйста, не обижайтесь… вы, Володя, замечательно провинциальны! Поверьте, это очень высокая похвала. Русская провинция дает человеку прочные корни. Так говорил Вячеслав Павлович…

Володе пришлось взять ее под руку и вести к машине.

— Я вас очень прошу, — продолжала сердечно Вера Брониславовна, — не отменяйте вечера в голубой гостиной. Вы скажете слово о Вячеславе Павловиче. Я в вас верю. И не забывайте каждый вечер приносить в гостиную букет белой сирени.

Володя видел у себя на рукаве старушечьи пальцы с распухшими суставами, острые алые коготки, дорогие перстни. Его обдавал мерзкий запах французских духов — одна склянка за его почти месячную зарплату! — и он думал только о том, как от всего этого ненавистного поскорее избавиться.

Но, избавившись, тут же сам напросился проводить Веру Брониславовну и сел впереди, рядом со Спартаком Тимофеевичем.

Прощание Веры Брониславовны с подоспевшей Ольгой Порфирьевной заняло еще пять минут. Тем временем на заднем сиденье «Москвича» был расстелен плед — чтобы путешественница не замерзла дорогой.

С самолетным ревом «Москвич» рванул с места и покатил, оставляя позади струю синего дыма. Дядя Вася с полквартала бежал за машиной с криком: «Дроссель! Дроссель!» — непонятным для пешеходов. Вернувшись к гостинице, дядя Вася на все охи и ахи провожавших женщин ответил флегматично:

— Ничего опасного. Ну перекачает бензина, только и всего. Как-нибудь доедет. Такие крупных аварий не делают. Максимум в кювет завалится. А чтобы всю машину в лепешку? Да никогда!

Утешив женщин, дядя Вася постоял, подумал и — делать нечего! — пошел искать Фомина, чтобы сообщить ему, какую заботу об отъезжающем проявила тетя Дена. Вот они как дружно действуют, сектанты!

О Фомине думала, глядя вслед синему «Москвичу», и Ольга Порфирьевна. Ее опять охватило тревожное, гнетущее предчувствие. Нет, эта поездка добром не кончится! Что-то должно непременно случиться. Из гостиницы звонить в милицию не хотелось. Ольга Порфирьевна поспешила к себе в музей.

…Володя еще загодя наметил, что попросит остановить машину на пятом километре, где шоссе взлетает на холм. Там он посоветует Вере Брониславовне кинуть прощальный взгляд на Путятин.

Рядом с ним Спартак Тимофеевич философствовал на вечные темы:

— В Путятине все улицы разбиты, годами не ремонтируются, а выедешь за город — асфальт целый, глядите — лоснится! В городе мосты через речку старые, деревянные, а за городом через железную дорогу построен великолепный виадук… И так, знаете ли, всюду… Въезжаешь в город — прощайся с гладким асфальтом…

Вера Брониславовна вовремя подавала восхищенные реплики, и Спартак Тимофеевич исполнялся уверенности, что сегодня он на редкость красноречив, умен и обаятелен. А машину ведет — залюбуешься. Правда, вскоре Спартак Тимофеевич заметил, что забыл задвинуть на место одну из рукояток на панели, но и это не испортило ему настроения! Он затолкал ладонью подсос, мотор перестал реветь, перешел на тонкое жужжание. Машина покатила веселей, разговор делался интересней.

Володю после километрового столба с цифрой «4» одолела нервная дрожь. Машина шла на подъем.

Наверху автодорожники оборудовали смотровую площадку с ротондой на кургузых толстеньких колоннах.

— Остановитесь, пожалуйста, — попросил Володя, — Вера Брониславовна хочет полюбоваться. Отсюда открывается прекрасный вид.

Спартак Тимофеевич лихо притормозил у самых ступенек, ведущих к ротонде.

— Володя, вы чудо! — восхитилась Вера Брониславовна. — Но удобно ли задерживаться здесь из-за меня? Я ведь дала себе слово не обременять Спартака Тимофеевича лишними просьбами.

— Что вы! Что вы! — возразил тот. — Конечно, полюбуйтесь.

Володя подал руку старой даме и повел ее вверх по шершавым бетонным ступеням, обрамленным с обеих сторон бетонными шарами, выкрашенными голубой масляной краской. Обернувшись, он увидел, что Спартак Тимофеевич остается пока внизу, открыл капот и что-то там ощупывает с озабоченным видом.

— Я все знаю! — Володя крепче взял ее под руку. — Портрет у вас. Я видел ваши вещи, когда их укладывали в багажник. Портрет в большом чемодане.

Она тяжело дышала от нелегкого для нее подъема, а он все говорил, говорил…

— Вы ее ненавидите, я знаю! Вы придумали, будто бы она искала скандальной славы. Это неправда. Я уверен, что ее возмутили выдумки газетных репортеров и дешевый вымысел бездарного критика, охотно подхваченный публикой. Она решила, что скандальные слухи муссирует Пушков. Вот причина их ссоры. Ну, и, наверное, она его не любила. Но что теперь докажешь! Ничего… — Володя чувствовал, что старая дама все тяжелее опирается о его руку. — Верните «Девушку в турецкой шали», — потребовал он, понижая голос. — Я знаю, как вы ее вынесли из музея. То есть, конечно, не вынесли, а сбросили, да? Вы остались одна в зале, никого поблизости не было — вы прошли в голубую гостиную, открыли балконную дверь… Так? Под балконом растет сирень, картина упала в кусты. Вы ведь любите гулять перед сном? Вы пришли и унесли картину к себе в номер. Так? — Он отпустил локоть Веры Брониславовны.

Они остановились лицом к лицу в ротонде. Внизу раскинулся город, над ним возвышался на холме обнесенный крепостными стенами монастырь. Речка, обогнув монастырь, поворачивала к мрачным красно-черным корпусам Путятинской мануфактуры.

— Верните картину! — властно сказал Володя. — Верните, и я никому не выдам. Даю честное слово.

Вера Брониславовна, прищурясь, глядела на лежащий внизу Путятин, будто что-то искала среди крыш и макушек деревьев. Володя ожидал, что сейчас она станет изворачиваться и, быть может, заплачет, но она спросила жестко и деловито:

— Как вы собираетесь объяснить там? — Она показала в сторону города.

— Даю вам честное слово, — со всей силой повторил Володя, — никто не узнает, что это вы!

— Хорошо, — сухо и бесцветно проговорила она. — Можете ее взять. Я вам верю. Идите.

— Спасибо! — радостно выпалил он. Других слов не нашлось. Да и нужны ли они сейчас?

Вера Брониславовна осталась в ротонде. Володя побежал к машине, открыл багажник и достал большой плоский чемодан. Ключик болтался на золотом шнурке, привязанном к ручке чемодана. Володя отпер чемодан и поднял крышку. Картина, завернутая во что-то легкое, пестрое, лежала наверху. Володя на ощупь узнал раму и решил было не разворачивать, но все же не удержался и с одного угла откинул пестрый шелк.

Она… Таисия Кубрина, своенравная купеческая дочка, жена красного кавалериста, замечательный исследователь Голодной степи.

Володя запер чемодан, положил на место и захлопнул багажник.

Вера Брониславовна недвижно стояла в ротонде, опершись на тяжелую мужскую трость.

— Любуетесь? Не наглядитесь? — К ней подошел сияющий Спартак Тимофеевич. — И правда вид недурен! Но его портят вон те мрачные строения. Поберегите восторги, я вам еще покажу Торжок. Вот где красота! И древний Кремль и дворянские особнячки. И к тому же знаменитые пожарские котлеты!

На эту неуместную болтовню ничего не подозревающего человека Вера Брониславовна ответила милейшей улыбкой.

Володя восхищался ее выдержкой. Прежде ему казалось, что уж он-то в совершенстве изучил ее характер. Но нет, он Веру Брониславовну совсем не знал. Ему удалось дойти путем сложных размышлений, что портрет Таисии Кубриной похитила именно она и сделала это из противоречивых чувств, вызванных дурацкой шумихой вокруг «Девушки в турецкой шали». Но почему Вера Брониславовна так вот, сразу отдала похищенную картину? Испугалась, что Володя сообщит в милицию? Но кто бы там прислушался к его «дедуктивным выводам»? Посмеялись бы, и только.

Володя больше не испытывал ненависти к старой даме, к ее кольцам и парижским духам, ко всем ее дамским и светским претензиям, вплоть до белой сирени, создающей творческую атмосферу. Володя вдруг очень искренне пожалел Веру Брониславовну. И, кажется, он начал ее уважать. Как ни говори, а Вера Брониславовна оказалась человеком с сильными чувствами. Вообще она человек, которому ничто человеческое не чуждо.

Когда она спустилась к машине с помощью Спартака Тимофеевича, Володя подошел к ней. Вере Брониславовне показалось, что Володя намеревается отдать ей то шелковое, во что была завернута картина.

— Оставьте у себя, — распорядилась она.

— До будущей весны. — Володя поклонился.

Спартак Тимофеевич усадил старую даму в машину, и они покатили. Володя подумал, что где-то в пути она все же узнает, кто ее везет — сын Таисии. Но у Веры Брониславовны хватит силы воли и на это.

Володя сел на бетонную ступеньку и стал дожидаться попутной машины в город. Он еще не придумал, как объяснит Ольге Порфирьевне, а главное Фомину, внезапное возвращение «Девушки в турецкой шали». Ладно, еще есть время изобрести нешаблонный сюжет.

Но лучше всего — если удастся! — незаметно пронести картину в музей и повесить на стену.

Порожний самосвал промчался мимо Володи и, громыхнув, резко притормозил.

— Кисель! Садись, подвезу! — Из кабины высунулся знакомый парень. Когда-то Володя учился с ним в одном классе, но этот парень ушел после восьмого.

Бережно прижимая к себе портрет, Володя забрался в кабину самосвала. Ему повезло, что встретился знакомый шофер. Володя только сейчас вспомнил, что у него ни копейки в кармане.

У въезда в Путятин по правую сторону был издалека виден стеклянный скворечник ГАИ. Шофер привычно сбросил скорость.

— Ты гляди, а! — Он толкнул Володю локтем. — Кто стоит, а!

Рядом с инспектором, затянутым в кожу и белые ремни, стоял и с усмешкой глядел на приближающийся самосвал самоуверенный, как всегда, Фомин.

«Детская литература», 1980 г.

Content

Ирина Ивановна Стрелкова
Похищение из провинциального музея

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII