Crime story № 4

Наталья Александрова

Мечты сбываются

Уже по Мухиному звонку он понял, что она не в духе. Это плохо, потому что будет дуться весь вечер и не станет готовить ужин. А он ничего не ел с самого утра.

Звонок повторился – нетерпеливый, злобный. Он нехотя оторвался от компьютера и пошел открывать.

– Привет, Муха! – заискивающе сказал он.

– Привет, таракан! – буркнула она без улыбки, врываясь в прихожую и сбрасывая белую шубку прямо на пол.

Последний решительный жест говорил о том, что его подружка находится в крайней степени ярости и лучше не попадаться ей на узкой дорожке. Денис вздохнул и удалился на кухню, по дороге повесив шубу на вешалку. Ужин придется готовить самому, это ясно.

Через некоторое время Муха, привлеченная запахом омлета с ветчиной, притащилась на кухню. Денис разделил содержимое сковородки ровно пополам и переложил на тарелки.

Когда они съели омлет и изрезали полбатона на бутерброды, да еще выпили по большой чашке кофе, Денис понял, что настало время для расспросов.

– Что стряслось-то? – лениво поинтересовался он. – Опять, что ли, со своим боровом поцапалась?

– Не то слово, – вздохнула Муха и затянулась сигаретой, – слушай, мое терпение лопается, придется, видно, бросать эту работу к чертовой матери!

– Плохо! – Денис помрачнел. – Знаешь же, что деньги нужны как воздух. С этой хаты, – он обвел рукой порядком захламленную кухню, – в конце месяца съезжать нужно, хозяин уже другим жильцам сдал. Да и Новый год на носу. Елки, подарки…

Мухина зарплата секретаря давала возможность оплачивать квартиру и экономно питаться два раза в день. Сам Денис с детства не мог заставить себя вставать по утрам и тащиться сначала в школу, а потом в институт. Поэтому он выбрал компьютерный дизайн – сидишь спокойно дома и творишь. Только вот выгодные заказы перепадали нечасто. Все же его денег хватало на то, чтобы хотя бы через раз удовлетворять Мухины многочисленные капризы.

Плохо, если Муха останется без работы: он не потянет двоих, и, кроме того, она будет торчать дома и мешать сосредоточиться на очередном заказе.

– Что, опять он к тебе вяжется? – вздохнул Денис.

– Не опять, а снова, – привычно огрызнулась Муха, вытягиваясь на кухонном диванчике и задрав кверху ноги.

Ноги у Мухи были замечательные – километровой длины и отличной формы, с длинной голенью, узкой щиколоткой и круглой коленкой. Разумеется, все Мухины начальники – директора небольших фирм, или их заместители, либо же заведующие какими-нибудь отделами маркетинга – не могли спокойно созерцать рядом с собой такие ножки. А ведь у Мухи еще были роскошные темно-рыжие кудри и огромные выразительные глаза. И одевалась Муха всегда очень вызывающе – короткая юбка, не мешающая ногам являться во всей красе, блузка с глубоким вырезом, а лифчика Муха никогда не носила. Начальники, возбужденные Мухиным внешним видом, требовали удовлетворения. Некоторые приглашали в рестораны, другие – на дачу, на уик-энд, один тип пытался соблазнить Муху сауной с бассейном, а еще один мерзавец чуть не изнасиловал в собственном кабинете. Муха была девушка современная и умела за себя постоять. Потому что, как справедливо полагала она, за мизерную зарплату секретарши она не обязана предоставлять сексуальные услуги собственному начальнику. Но начальники никак не хотели этого понимать, поэтому стаж Мухи на очередном рабочем месте исчислялся неделями.

– Придется искать такую фирму, где директором – женщина, уж ее-то твои прелести не возбудят! – недовольно буркнул Денис.

– И не факт! – возразила Муха. – То есть я хочу сказать, что может еще хуже получиться! Помнишь Ленку Веткину, я тебя с ней знакомила?

– Такая блондинка, очень высокая?

– Ну да, только она сейчас не блондинка, а брюнетка. Захотела, понимаешь, поменять имидж, ну постриглась коротко и перекрасилась. Шеф приходит – обалдел, собственную секретаршу не узнал, думал – не ту дверь с перепою открыл! А потом разозлился, что Ленка его не спросила, потому что ему коротко стриженные брюнетки, видите ли, не нравятся! Так и сказал, что не желает, чтобы в приемной у него прапорщик сидел – это он про Ленку! Она обиделась и уволилась. Нашла себе в начальницы одну тетку, так та такая жаба оказалась, просто садистка какая-то! Ленка у нее трех дней не продержалась, теперь без работы.

– А что-то ее давно не видно? Ты с ней больше не общаешься?

– Зимой – да, потому что у нас шубы одинаковые – белый песец, не можем же мы вместе ходить… Ой, что же с работой делать? – снова закручинилась Муха.

– Тогда оставайся на старом месте, перетерпи как-нибудь своего шефа, – заикнулся Денис.

– Денечка, я его ненавижу! – громко пожаловалась Муха. – Когда он подходит и трется возле меня своим жирным боком, меня трясет! И пальцы вечно липкие, и волосики жиденькие к лысине приклеены… – Ее передернуло.

Денис уныло вздохнул и отвернулся к окну, перебирая в уме многочисленных друзей и прикидывая, кто из них мог бы помочь Мухе с работой.

– И дурак какой! – продолжала Муха гораздо веселее. – Сегодня письмо деловое сорок минут пытался составить, пока меня не было. Так и просидел все время, пока я с обеда не пришла! Двух слов связать не может и ошибки грамматические в словах делает!

– Однако он – шеф, а ты – секретарша.

– Это не потому, что он умный, а я – дура, – надулась Муха, – просто у него связи в криминальном мире, он отмывает их деньги.

– Вот как? – Денис повернулся к ней. – А ты мне раньше не говорила.

– Сама не знала, недавно только случайно подслушала, – призналась Муха. – Какие-то там махинации… Они переводят деньги как бы на благотворительность или на страхование, а потом им все возвращается наличными. Опять же документами бухгалтер занимается, а шеф только деньги передает, их он никому не доверяет. Вот скоро как раз такая операция предстоит. Деньги придут, может, завтра даже…

– Вот как? – повторил Денис.

– Да что ты заладил – «вот как, вот как?», – завелась Муха. – Не веришь мне, что ли? Я иногда думаю, вот бы те деньги как-нибудь раздобыть! Квартиру купили бы…

– Там так много? – удивился Денис.

– Больше ста тысяч долларов, – авторитетно заявила Муха, – я видела документы.

– С ума сойти! – присвистнул Денис, и глаза его загорелись.

Весь вечер он ходил задумчивый и ночью не спал, а все размышлял и ворочался. К утру план был готов. Он разбудил Муху и вполголоса рассказал ей, что нужно делать.

На работе Муха была в этот день чрезвычайно покладиста, не огрызалась на замечания шефа и даже улыбнулась ему пару раз приветливо. Шеф Андрей Михайлович решил, что строптивая секретарша взялась наконец за ум, и плотоядно улыбался у себя в кабинете. Он задержал ее на работе под пустяковым предлогом и, когда сотрудники удалились, вызвал в кабинет. Там он, не потрудившись даже запереть дверь на ключ, притянул девушку к себе. Муха позволила себя поцеловать, после чего отстранилась и залепила шефу пощечину. Рука у нее оказалась тяжелая, так что лысеющая голова шефа мотнулась в сторону, как детский мячик.

– Ты что себе позволяешь! – заорал шеф, придя в себя. – Ты кого ударила?

Дальше он обозвал ее разными словами, среди которых самое приличное было «дрянь». Муха тоже не осталась в долгу и отвечала ему разнообразно и цветисто.

– Пошла вон! – наконец сказал шеф и вытер пот с лысины. – Завтра явишься за расчетом.

Муха выбежала из кабинета, заливаясь слезами. На бегу накинув шубу, она пронеслась по пустому коридору, спустилась со своего шестого этажа пешком и замешкалась у вертушки, отыскивая пропуск.

В здании было много мелких фирмочек, внизу стояла общая вертушка, и при ней дежурила охрана. В данный момент в прозрачной будочке сидела тетя Валя, как ее звали все. Она с сочувствием поглядела на Муху:

– Что это ты такая зареванная, случилось что?

– Паразит! – прорыдала Муха. – Нарочно на работе велел задержаться, а сам пристает!

– Ну-у, – протянула тетя Валя, – а ты бы юбочку подлиннее надела, может, тогда он и не стал бы…

И, видя, что Муха еще больше расстроилась, утешила:

– Тут делать нечего, надо терпеть. Вот если бы это не у нас было, а там, у них, – тетя Валя махнула рукой в сторону, – ты спокойно на него могла бы в суд подать за сексуальные домогательства…

Вахтерша тетя Валя была образованной пенсионеркой, она регулярно читала газеты и очень любила смотреть передачи «Человек и закон» и «Вам отвечает юрист».

Муха позаимствовала у тети Вали салфетку, промокнула растекшуюся тушь и ушла, шмыгая носом.

…Так случилось, что назавтра днем дежурила тоже тетя Валя. Ее сменщица заболела, вот и пришлось сидеть вторую смену. С часу дня вниз устремился поток сотрудников – в основном женского пола. Девицы шли перекусить в бистро на углу либо в кафе двумя кварталами дальше. Наконец поток схлынул, и тетя Валя тоже решила попить чайку, пока никого нету. Она удалилась в свою каморку, изредка выглядывая наружу.

Мухин шеф Андрей Михайлович обедать не пошел. Он сидел в кабинете и ждал звонка от одного человека, с которым был связан не слишком законными делами. Человек этот собирался позвонить и сказать, когда заберет из сейфа Андрея Михайловича наличные – сто десять тысяч долларов. И пока он этого не сделал, Андрей Михайлович чувствовал легкое беспокойство – он волновался за деньги.

Шеф запер дверь кабинета и сидел за столом, с нетерпением глядя на телефон. Вдруг в приемной раздался грохот, как будто уронили факс. Или компьютер.

– Что там еще? – недовольно крикнул шеф, но никто не отозвался, только упали два стула, судя по звукам.

Андрей Михайлович чертыхнулся и выглянул из кабинета. В приемной был жуткий беспорядок, но никого из сотрудников он не заметил. Он сделал шаг вперед, но в это время кто-то сзади обхватил его рукой за шею и прижал к лицу тряпку, противно пахнущую эфиром. Андрей Михайлович дернулся, но его держали крепко. Он вдохнул отравленный воздух и обмяк в руках неизвестного.

Тетя Валя наливала кипяток в красивую чашку с ярким петухом, когда кто-то с грохотом скатился по лестнице. Она повернула голову и заметила белую шубку и рыжие кудри – значит, та, вчерашняя, за расчетом приходила. Небось на прощанье высказала начальнику все, что о нем думает, ну и правильно.

Тетя Валя не глядя нажала кнопку, проход открылся. Девушка исчезла, хлопнув входной дверью.

Сотрудники фирмы, придя на рабочие места после обеденного перерыва, обнаружили дверь кабинета открытой, а своего шефа валяющимся на полу без сознания. Схватились за телефон, чтобы вызвать «Скорую помощь», но когда заметили распахнутые дверцы сейфа, решили вначале позвонить в милицию. К тому времени, как милицейская бригада в составе трех человек появилась на пороге, шеф уже пришел в себя. Он сухо приветствовал милицию и твердо ответил, что ничего не случилось, обычное хулиганство. А на сотрудников поглядел с такой злобой, что некоторые решили на всякий случай собрать личные вещи, чтобы завтра, когда уволят, не тратить время.

В милиции, однако, работали ребята тертые, и взять их на крик было сложно, они и сами кого угодно переорут. Поэтому один из ребят удалился побеседовать с тетей Валей, другой принялся опрашивать сотрудников, которые, надо сказать, ни черта не знали, а третий, постарше, невысокого роста и в очках, приступил к шефу.

– Моя фамилия Мехреньгин, – представился он, – это река такая – Мехреньга.

Андрей Михайлович стоял насмерть. Он ничего не знает и ничего не помнит. Просто открыл дверь кабинета и упал. Он понятия не имеет, зачем влезли грабители и что им понадобилась. Он очень сомневается, что это были грабители, потому что в фирме ничего не пропало, только устроили беспорядок. Даже его бумажник и часы на месте – в доказательство своих слов шеф продемонстрировал золотой «Ролекс». На настойчивый вопрос, что находилось в сейфе, шеф отвечал, что денег не было нисколько, а бумаги все целы.

Вахтерша тетя Валя добросовестно вспомнила девушку, которая выскочила в обеденный перерыв, описала она и вчерашний с ней разговор. Глаза у старшего опера блеснули под очками. Тем временем выяснилось, что сейф был не взломан, а открыт, и уволенная секретарша вполне могла знать его код. Шеф Андрей Михайлович скрепя сердце признал, что вчера скандал с секретаршей имел место.

После чего милиции осталось только выяснить адрес девушки и объявить ее в розыск. Но тут секретарша сама возникла на пороге. Красивая, очень высокая девица в белой песцовой шубе, с пышными рыжими кудрями. Короткая юбка не скрывала отличные ноги в сапожках на высоких каблуках.

– Здрасте! – сказала Муха, изумленно хлопая ресницами при виде милиции. – А я за расчетом пришла…

И тут с шефом случился припадок буйного помешательства. Он подскочил к Мухе и вцепился в рыжие волосы.

– Ты… – пыхтел он, – ты…

Еле оттащили его трое милиционеров. Мухиным кудрям не был нанесен большой урон, тем не менее она горько заплакала от обиды.

Капитан протянул ей свой носовой платок, после чего взял под локоток, проводил до открытого сейфа и поинтересовался, что она может сообщить по этому поводу. Муха сказала, что она ничего не может сообщить, потому что когда она уходила вчера вечером, сейф был заперт и шеф находился в кабинете живой и здоровый. Больше она его не видела и пришла сегодня за расчетом, как он велел. На настойчивый вопрос, не заходила ли она в офис во время обеда, то есть с часу до двух, Муха вытаращила свои выразительные глазищи и сказала, что всю первую половину дня она гуляла, чтобы успокоить вконец испорченные ее шефом нервы. В таком виде нечего и пытаться найти работу. И в подтверждение своего нервного состояния Муха снова зарыдала.

Капитан Мехреньгин тяжело вздохнул и снова предложил Мухе свой носовой платок. Девушка ему нравилась, а потерпевший ее шеф Андрей Михайлович Крутиков – совсем нет. И дело было вовсе не в рыжих кудрях и поразительной красоты ножках, просто капитан в свои двадцать девять лет сохранил еще некоторые иллюзии. И хоть на своей работе повидал всякого, однако никак не мог избавиться от надежды, что на свете существуют женщины верные и честные, которые могут любить мужчину просто так, а не за дорогие вещи и деньги. А уж богатых мужиков, которые принуждают бедных секретарш к сожительству под угрозой увольнения, он просто ненавидел. Поэтому он очень понимал свою собеседницу, и при мысли о том, как эта красивая рука с длинными пальцами пришла в соприкосновение с гадкой физиономией потерпевшего, капитан испытывал вполне объяснимое злорадство.

Отревевшись, Муха вспомнила, что во время прогулки заходила в несколько магазинов и около часу дня зашла перекусить в кафе «Синий попугай».

Устроили ей очную ставку с вахтершей. Тетя Валя повторила, что видела Муху во время обеда, но держалась как-то неуверенно.

На всякий случай взяли отпечатки пальцев с сейфа, но Муха не преминула сообщить, что отпечатки ее на сейфе обязательно будут – как-никак она проработала в фирме полтора месяца и не раз вынимала из сейфа нужные бумаги.

Милиционеры посовещались и решили не забирать Муху с собой, а назавтра вызвать ее повесткой. И уже при выходе, возле самой вертушки, на Муху нацелился видеокамерой какой-то шустрый сотрудник криминальных теленовостей. Муха очень удачно вписывалась в кадр – высокая видная девица с буйными рыжими кудрями. А что глаза заплаканны, так даже лучше – вызовет сочувствие телезрителей.

Пока милиция отгоняла любопытных, предприимчивый репортер успел вырвать у Мухи несколько слов. На этом все закончилось.

Наутро капитан Мехреньгин сидел в кабинете и ждал Муху на допрос. Девица запаздывала, и вместо нее капитан впустил в кабинет высокого парня с фотоаппаратом.

– Понимаете… – парень замялся и даже покраснел, – я вообще-то художник… Но заказов мало, деньги нужны, и вот, подрабатываю иногда фотографией.

– Ближе к делу! – сухо предложил капитан.

– К делу так к делу, – покладисто согласился парень. Он представился Денисом Кораблевым и рассказал, что видел вчера в криминальных новостях сюжет о том, как рыжая секретарша нахулиганила в кабинете у своего шефа.

– Понимаете, – от волнения слегка заикаясь, говорил парень, – девушка очень приметная, кудри эти рыжие, шубка… вот я и вспомнил. Я ведь вчера ее сфотографировал возле кафе «Синий попугай». Прямо на ступеньках.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Мехреньгин. – И во сколько это было?

Парень молча протянул ему снимки, сделанные хорошим фотоаппаратом, который в каждом кадре ставил точную дату и отмечал время.

Муха на снимках выглядела потрясающе. Капитан откровенно залюбовался девушкой, тем более что легко было разглядеть время – 13.28, 13.29, 13.30.

Получалось, что разгром в кабинете Муха устроила в то самое время, когда входила в кафе «Синий попугай», а добираться от него до места Мухиной работы даже на машине было не меньше двадцати минут.

Чтобы не тратить драгоценное время, опер связался с вахтершей по телефону. Тетя Валя с легкостью отказалась от своих показаний, сказала, что годы ее не те, глаза тоже не те, белых песцовых шуб сколько угодно, а про рыжие волосы она просто так сказала.

Инцидент был исчерпан, и капитан Мехреньгин с радостью сообщил вошедшей Мухе, что подозрения с нее полностью сняты. Муха всплакнула на радостях, пожаловалась на шефа, который проходу ей не давал и решил, верно, отомстить таким образом. После чего капитан снова предложил ей свой носовой платок и сурово велел в случае чего обращаться прямо к нему, а уж он-то умеет вправить мозги любвеобильным директорам, чтобы не смели приставать к таким красивым девушкам.

Муха послала доблестному милиционеру воздушный поцелуй и упорхнула.

…Директор Андрей Михайлович тупо смотрел на телефонную трубку. Только что ему позвонил из милиции капитан Мехреньгин и сказал, что подозрения в хулиганстве и взломе сейфа с его бывшей секретарши полностью сняты – у нее бесспорное алиби.

Шеф нехорошо выругался и бросил трубку. Телефон тут же зазвонил снова. На этот раз звонил именно тот человек, звонка которого Крутиков ждал еще вчера. Но теперь ему было нечего сказать тому человеку. Деньги из сейфа исчезли.

Однако страшный человек имел много что сказать Андрею Михайловичу. Не слушая оправданий, он требовал деньги. И его совершенно не интересовало, откуда шеф их возьмет. Вслушиваясь в короткие гудки, Андрей Михайлович поглядел на трубку и понял, что деньги придется вернуть.

– Ты порвал Ленкину шубу, – заявила Муха, – она устроила жуткий скандал.

– Все-таки она мне малость тесновата, – признался Денис, – и вообще, как вы ходите на высоких каблуках? Да еще парик проклятый все время сползал…

– А ты думал – у нас райская жизнь? – подначила Муха. – Так что делать с Ленкой?

– Слушай, отдай ей свою шубу, – предложил Денис, – она тебе долго не понадобится. Завтра улетаем в теплые края…

– А потом я куплю норковую! – подхватила Муха. – И вообще, Денечка, ты – гений! У тебя светлая голова!

– Ты тоже умница, – великодушно сказал Денис, – быстро разобралась с фотоаппаратом. Все сделала правильно, выставила таймер, чтобы он сам тебя снял…

– Да что ты! – Муха махнула рукой. – Где мне было разбираться! Руки трясутся, нервничала очень.

– Что же ты сделала? – встревожился Денис.

– Просто попросила какого-то мужика, он и щелкнул.

– Ты с ума сошла! – заорал Денис. – Тебя же показывали в новостях! Все алиби летит к черту! Мужик вспомнит, что это он, а не я тебя сфотографировал!

– Да не психуй, он не то швед, не то немец, по-русски ни в зуб ногой, мы с ним знаками объяснялись… И вообще, давай ложиться, завтра самолет так рано…

Поговорив по телефону с потерпевшим Крутиковым, капитан Мехреньгин положил трубку и надолго задумался. Весь его опыт работы в милиции говорил ему, что дело нечисто. В данном случае капитан никак не мог поверить в бессмысленное хулиганство. Бывает, конечно, но происшествие имело место не в темном переулке и не на детской площадке. Маловероятно, что кто-то проскочил через вертушку и ворвался в офис приличной фирмы только для того, чтобы разбросать стулья и усыпить директора. Напрашивалось самое простое объяснение: в сейфе лежали деньги. И, судя по тому, как усиленно Крутиков отрицал этот факт, деньги немалые и криминальные.

Капитан Валентин Мехреньгин не любил загадочных происшествий. То есть, наоборот, любил, но признаться в этом осмеливался только себе. Среди суровых и, что греха таить, рутинных и обыденных событий попадались изредка в его милицейской практике дела интересные, загадочные, над которыми стоило поломать голову. Мехреньгин тогда становился задумчивым и рассеянным, загадка владела его мыслями и днем и ночью. Не сказать, чтобы все подобные дела Мехреньгиным раскрывались стопроцентно, однако кое-что иногда удавалось. Так что можно сказать, что капитан Мехреньгин любил загадки.

Начальство и коллеги относились к этой слабости капитана без снисхождения. Коллеги тихо подсмеивались и говорили, что капитану больше всех надо, а начальство в случае успешного завершения дела, конечно, хвалило капитана, но нехотя и мимоходом. Зато в процессе работы частенько поругивало, поскольку, как уже говорилось, Мехреньгин в такое время становился рассеянным и забывал о своих прямых обязанностях.

Так и в данном случае, капитан знал уже, что не сможет спокойно существовать, пока не узнает, что же такое было в сейфе у Андрея Михайловича Крутикова и кто это оттуда взял.

Капитан подумал еще немного, а потом направился в отдел борьбы с экономическими преступлениями, где работал его приятель Гена Окуньков. Мехреньгин вызвал Гену на лестницу, хотя Генка не курил. Нельзя сказать, что он являлся сторонником здорового образа жизни. Генка мало бывал на свежем воздухе, любил гамбургеры, а спорт терпеть не мог во всех видах, даже чемпионат по футболу по телевизору не смотрел. Генку держали на работе за его феноменальную память. Он без всякого компьютера помнил все дела, когда-либо находившиеся в производстве, имена свидетелей, подозреваемых, потерпевших и подследственных. Мог сказать, кого осудили и насколько, кого освободили за недоказанностью, кто сумел вывернуться по иным причинам. Коллеги пользовались Генкиной памятью как справочником.

Надо сказать, что чаще других к нему обращался Валентин, на этой почве они и подружились.

– Чего-то ты, Валя, бледный какой, – озабоченно сказал Генка, – кушаешь, наверное, плохо…

– Зато ты хорошо, – не удержался Валентин, с неодобрением глядя на Генкино пузо, неопрятно нависающее над ремнем джинсов.

– Зимой витамины нужно пить, – посоветовал Генка, ничуть не обидевшись, – сироп шиповника, к примеру, или аскорбинку…

– Слушай, – перебил его Мехреньгин, – что у вас в отделе есть на Крутикова Андрея Михайловича?

Генка поднял глаза к потолку, как будто там был написан ответ. Потом поглядел на Валентина в упор и улыбнулся.

– Крутиков… – протянул он, мысленно поворачивая эту фамилию, ощупывая ее и заглядывая с изнанки, – есть кое-что… В разработке сейчас этот Крутиков Андрей Михайлович.

Он понизил голос, оглянулся по сторонам и поведал приятелю, что фамилия Крутикова всплыла в связи с одной операцией, которую собираются проводить коллеги из отдела по борьбе с экономической преступностью. Собственно, все направлено против могущественного и опасного типа, и он, Генка, даже не станет называть его фамилию. Крутиков помогает супертипу отмывать криминальные деньги. Того типа плотно пасут и даже прослушивают его разговоры, но у него большие связи, и до сих пор всегда ему удавалось выкрутиться. Так что сейчас операция проводится в большой секретности, и капитану Мехреньгину там ловить нечего.

В это время на лестнице показался начальник капитана подполковник Лось.

– Здрасте, Игорь Олегович! – хором грянули Генка с Валентином. – А вы уже из командировки вернулись?

– Вернулся, – хмуро ответил Лось, он был не в настроении, и Мехреньгин, как всегда, попал ему под горячую руку.

– Прохлаждаетесь… – протянул подполковник, – беседуете… приятно время проводите… У тебя, Мехреньгин, сколько дел в разработке?

– Ну, пять… – пробормотал Валентин и отвел глаза, – две кражи, пьяная драка в семействе Михеевых, разбойное нападение в подъезде и ограбление квартиры вдовы профессора Аксельрода.

– Пять, значит… – мрачно повторил Лось, – а тогда какого же лешего ты по этажам гуляешь в рабочее время?

Капитан опустил голову. Дел-то пять, да что толку их расследовать? Две кражи – у одной тетехи в магазине кошелек свистнули, да как же вора-то найти? А у бабки с первого этажа с лоджии торт унесли! Подростки, наверное, из хулиганства прихватили, что плохо лежит. Сама бабка виновата, решетки надо ставить и лоджию застеклять. Она бы еще на дорогу свой торт выставила! У девчонки в подъезде сумочку отняли, угрожая ножом. Она молодец, цепляться за свое барахло не стала, сразу все отдала, так хоть цела осталась. И не видела она тех парней в лицо, так что опознать не сможет.

А Зинка Михеева сама, видать, своего муженька сковородкой приложила в сердцах, а потом испугалась, что посадят, и врет, что к мужу приходил кто-то и они вместе пьянствовали.

Вот и все расследование, что тут делать… Правда, ограбление еще профессорской вдовы. Там квартира богатая, от старых времен у старухи много чего осталось. Но дверь хоть и железная, так замок плохой, его самой плевой отмычкой открыть можно. Видно, по наводке люди шли, вычислили, когда старуха в поликлинику ушла, да и обнесли квартирку подчистую. Но никто ничего не видел, аккуратно грабители действовали.

Скучно… Но начальству разве что докажешь… Поэтому капитан Мехреньгин преданно поглядел в глаза подполковнику Лосю и сказал, что он будет стараться и вообще рыть землю носом.

Лось махнул рукой и ушел, а Генка Окуньков из сочувствия к приятелю выболтал ему, где и когда будет происходить операция по поимке влиятельного и опасного преступника, которому помогает упомянутый Крутиков.

Директор Андрей Михайлович совсем не спал в эту ночь. Он мысленно прикидывал, откуда наберет сто десять тысяч долларов. Выходило, что если продать машину и небольшую укромную квартирку, которую он купил в свое время для встреч со своими многочисленными любовницами, то основной капитал можно не трогать. С этим-то он разобрался довольно быстро. Его терзал другой вопрос: если строптивая секретарша не брала денег, то куда они тогда делись?

Подумав, он решил, что самому разбираться с мерзавкой опасно – милиция в курсе, а если обращаться к бандитам, то себе дороже обойдется. Нет, видно, с деньгами придется расстаться навсегда. На этой грустной ноте он прервал свои размышления и задремал как раз под утро.

Утром он поднялся с больной головой и в отвратительном настроении. Он выпил кофе и собрался уже отправиться на работу, когда в дверь его квартиры позвонили.

В первый момент Андрей Михайлович подумал, что уже начались неприятности из-за пропавших денег. Он беззвучно подкрался к двери и выглянул в «глазок».

На лестнице стоял Родственник.

Он так и называл этого типа – Родственник, с большой буквы.

На самом деле он не был родственником Андрея Михайловича, он был всего лишь братом его бывшей жены. Это называется то ли шурин, то ли деверь – Андрей Михайлович всегда путал эти слова и поэтому называл Витасика просто Родственником. Они уже давно развелись с женой, так что всякое родство с Витасиком прекратилось, к большому облегчению Андрея Михайловича.

Потому что Витасик его сильно раздражал. На взгляд Крутикова, он был абсолютно бесполезный пустой человек. Нигде толком не работал, зато много бегал и суетился, что-то кому-то передавал, постоянно торопился на какие-то важные, по его словам, встречи и увлекался самыми бредовыми проектами. Проекты эти, разумеется, лопались, и Витасик оставался в полном прогаре. От Андрея Михайловича ему вечно что-нибудь было нужно, чаще всего – денег.

Он так и остался должен Андрею две тысячи долларов – для самого Крутикова сумма смешная, но для Родственника – очень значительная, поэтому его появление перед дверью было необъяснимо.

И вдруг Андрея Михайловича осенило. Вот бывает так – наступает внезапное озарение, и в одну секунду человек видит перед собой выход там, где раньше был полный тупик. План высветился перед мысленным взором Андрея Михайловича во всех мельчайших подробностях.

Он открыл дверь и впустил Родственника в квартиру.

– Что – никак ты мне деньги хочешь вернуть? – спросил Андрей Михайлович самым невинным тоном.

– Что? – переспросил Витасик, нервно потирая руки. – А, нет, извини, сейчас никак… у меня временные трудности… Но уже вот-вот… Я точно отдам…

– Чего ж ты тогда притащился? – Андрей Михайлович смотрел на Родственника неприязненно. – Там, между прочим, проценты набегают…

– А? Да… проценты… Андрей, дай мне еще двести баксов! Для ровного счета… я тебе все сразу отдам…

– Для ровного счета? – переспросил Андрей. – Странный какой-то счет… Ты вообще-то что, думаешь – я эти деньги печатаю? Или рисую?

– Андрей, ты не понимаешь! – Витасик округлил глаза. – Я проценты должен отдать… обязательно сегодня… такому человеку страшному…

– А мне, значит, не должен? Или я – не страшный?

– Но ты же все-таки родственник…

Андрею Михайловичу стало скучно дальше куражиться над Родственником, и он выдал нейтральным тоном:

– Я дам тебе двести долларов. Только не просто так, а за одну услугу…

– Все, что угодно! – выпалил легкомысленный Витасик. – А что нужно сделать? Куда-нибудь съездить?

– Ага, съездить! – Андрей усмехнулся. – Съездить в бизнес-центр «Старая крепость», зайти там в туалет и поменять портфель… один портфель взять, а другой поставить на его место…

И он подробно изложил Родственнику, что тот должен сделать.

– Нет! – выпалил Витасик, выслушав его до конца. – Я не могу… я боюсь… ты же знаешь, я к таким вещам не приспособлен…

– А к каким вещам ты приспособлен? – неприязненно проговорил Андрей Михайлович. – Деньги клянчить? Слушай, Родственник! Вот тебе двести долларов, и вот твоя расписка на две тысячи. Я ее порву у тебя на глазах, если ты сделаешь то, что я прошу!

– И двести долларов? – уточнил Витасик.

В его душе страх боролся с жадностью.

– И двести долларов! – И Крутиков помахал перед носом Родственника двумя аппетитными бумажками.

Во время обеда он сидел за столиком ресторана на третьем этаже «Старой крепости». Напротив него сидел тот самый человек, которому он должен был отдать деньги. Это был толстый, неопрятный тип в мятом, очень дорогом костюме. Он неаккуратно ел, давясь и роняя на себя крошки, и смотрел на Андрея Михайловича с насмешкой и неприязнью. Одним словом – неприятный человек. И очень опасный.

– Принес? – осведомился неприятный человек, проглотив кусок творожного торта.

– А как же! – Андрей пододвинул ему портфель. – Разве я вас когда-нибудь подводил?

– Ты вроде пока живой – значит, не подводил. – Неприятный человек расстегнул портфель, заглянул в него и удовлетворенно хмыкнул: – А вчера мне твой голос не понравился. И болтовня эта – деньги пропали, ограбили тебя…

– Да это так, – пробормотал Крутиков, – минутная слабость…

– Ох, не понравился мне твой голос! – продолжал, не слушая, его собеседник. – Я даже подумал, что придется подумать о твоем увольнении…

Андрей Михайлович взмок: увольнял этот человек навсегда, одним из нескольких проверенных способов – пуля в голову, или под гусеницы бульдозера, или камень на шею – и в воду…

Неприятный человек застегнул портфель и отвернулся, чтобы подозвать официанта.

И тут Андрей Михайлович, потея от страха, бросил в его чашку с кофе маленькую белую таблетку.

– Принеси еще кусок торта! – бросил неприятный человек подоспевшему официанту. – Какие-то у вас, блин, порции маленькие!

– Ну, если у вас больше нет претензий, я, пожалуй, пойду… – робко проговорил Андрей Михайлович.

– Я не возражаю, – осклабился неприятный человек. – Иди, работай!

Но Андрей Михайлович далеко не ушел. Он пересек зал и устроился в самом дальнем его конце, за большой кадкой с крупным разлапистым растением. Неприятный и опасный его собеседник жадно съел кусок торта, сыто отрыгнул и откинулся на спинку стула. Тут же возник официант и согнулся угодливо. Человек махнул рукой – мол, не надо больше ничего, неси счет. Андрей Михайлович поглядел на часы и вытянул голову из-за дерева.

Началось! Страшный тип вдруг громко охнул и выпрямился на стуле. Глаза его выкатились из орбит, казалось, он с изумлением прислушивается к тому, что происходит внутри его. Вдруг он булькнул и вскочил со стула. Подбежавшего официанта со счетом он смел одним движением руки и устремился к туалету, вспомнив в последний момент о портфеле с деньгами и зажав его под мышкой.

Андрей Михайлович выждал две-три минуты.

Неприятный и опасный человек давно уже находится в туалете – а Витасик, бестолковый Родственник Крутикова, так и не появлялся!

И Андрей Михайлович понял справедливость старого правила: если хочешь, чтобы дело было сделано, – делай его сам.

И в который раз порадовался своей предусмотрительности.

Выскочив из ресторана, подбежал к своей машине и вытащил из багажника заранее приготовленный портфель. Точно такой же, как тот, что он только что отдал тому самому опасному и неприятному человеку.

Дело в том, что три часа назад, когда он пришел в магазин за портфелем для Родственника, вместо одного он купил два одинаковых портфеля. Честно говоря, он поступил так не от большого ума, а от жадности: в магазине проходила акция, и два портфеля можно было купить по цене одного.

Короче, Андрей Михайлович схватил запасной портфель и устремился обратно в «Старую крепость». Но на этот раз он не задержался в ресторане, а прямиком проследовал в сортир.

Занята была только одна кабинка, из которой доносились мучительные стоны и ругань – маленькая белая таблеточка действовала отменно.

Андрей Михайлович юркнул в соседнюю кабинку, закрыл за собой дверь и согнулся в три погибели, чтобы заглянуть в пространство между полом и разделяющей кабинки пластиковой стенкой.

И тут же увидел вожделенный портфель. Портфель с деньгами, которые раздобыл с таким трудом и на чрезвычайно короткое время.

Опасный человек в соседней кабинке снова издал мучительный стон, переходящий в цветистую матерную тираду. Ему было сейчас явно не до портфеля. Андрей Михайлович запустил руку в просвет, схватил портфель, торопливо втащил в свою кабинку и поставил на его место свой, точно такой же.

Он перевел дыхание и вытер пот со лба.

Кажется, все прошло гладко, его страшный сосед ничего не заметил.

Тот издал еще один стон, который постепенно затих и сменился глубоким вздохом полного удовлетворения.

Зашуршала бумага, зажурчала спускаемая вода, и наконец хлопнула дверца кабинки.

В туалете наступила тишина.

Андрей Михайлович выждал для верности еще пару минут и тоже покинул туалет, прижимая к груди драгоценный портфель, добытый с таким трудом и с несомненным риском для жизни.

И едва он вышел из дверей туалета, как на него навалились двое здоровенных парней с квадратными челюстями и могучей мускулатурой. Они заломили руки Крутикова за спину, а третий человек, постарше и посолиднее, с пронзительным милицейским взглядом, взял у него портфель и проговорил протокольным голосом:

– Крутиков Андрей Михайлович?

– Да, это я… – пропыхтел Крутиков. – А в чем дело?

– Пройдемте с нами!

Андрея Михайловича провели в служебную комнату местной охраны. Это была комната без окон, но зато с большим количеством мониторов, на которых просматривалось все, что происходит в «Старой крепости». В комнате находилось довольно много людей, и все они с интересом уставились на Крутикова.

За столом посреди комнаты сидел тот самый опасный и неприятный человек, с которым Крутиков только что плодотворно общался. На столе перед ним красовался портфель – точная копия изъятого у Андрея Михайловича. Судя по всему, этого человека, как и Крутикова, задержали на выходе из сортира.

– Вы знакомы? – проговорил тот человек, который руководил задержанием. По пристальному и пронзительному взгляду Крутиков подумал, что это следователь.

– Первый раз вижу этого человека! – выпалил Крутиков. Опасный и неприятный человек промолчал.

– Первый раз? – насмешливо проговорил следователь. – А камера видеонаблюдения зафиксировала, что вы только что сидели за одним столиком и оживленно беседовали!

– Ну, он ко мне случайно подсел… – пробормотал Андрей Михайлович. – Или я к нему…

– Ага, – следователь хмыкнул. – И совершенно случайно вы поменялись портфелями?!

– Портфелями? – глупо переспросил Крутиков. Больше ему ничего не оставалось.

– Это ваш портфель? – осведомился следователь у опасного и неприятного человека.

Тот промолчал.

– Молчание – знак согласия! – Следователь оглядел присутствующих торжествующим взглядом и проговорил: – Открываем портфель! Понятых прошу быть внимательнее!

Лицо у него было такое, какое бывает у фокусника, собирающегося вытащить из шляпы живого кролика, букет цветов и финский двухкамерный холодильник.

Он открыл злополучный портфель и вытряхнул на стол его содержимое.

На стол вывалилась целая стопка глянцевых журналов с обнаженными красотками – «Плейбой», «Пентхаус» и подобные популярные издания. Андрей Михайлович сунул их в портфель, прежде чем идти на встречу, для веса.

Лицо следователя разочарованно вытянулось – как у фокусника, который вместо кролика и дорогостоящей бытовой техники вытащил всего лишь использованный трамвайный билет. Ну да, подумал Андрей Михайлович, разумеется, он явно ожидал увидеть совсем другое. Груду валюты, вот что он ожидал увидеть на столе. Но эта радость его еще ожидает… – И Крутиков тоскливо взглянул на второй портфель. На тот, что был изъят у него самого.

И в то же мгновение перехватил взгляд опасного и неприятного человека. Ведь не только следователь был уверен, что из портфеля посыплются деньги. Взгляд опасного человека исполнился ненависти и обещал Крутикову очень большие неприятности.

– Ну что? – неприятный человек насмешливо взглянул на следователя. – Вы удовлетворены? У вас ко мне больше нет вопросов? Я могу быть свободен?

– Нет, подождите… – ответил следователь, правда, без прежней уверенности. – Мы сейчас откроем второй портфель… понятые, внимание!

Он открыл портфель Крутикова, вытряхнул на стол его содержимое…

На этот раз Андрей Михайлович удивился не меньше самого следователя. Вместо денег на стол выпала какая-то дурацкая шапка.

– Ну что? – опасный человек откровенно веселился. – Теперь-то у вас точно нет вопросов?

И тут к столу подошел еще один человек, которого Крутиков до сих пор не замечал. Невысокий человек в очках, с совершенно невзрачной внешностью. Его лицо показалось Андрею Михайловичу знакомым, и, приглядевшись, он узнал милицейского капитана, который приходил к нему на работу. Еще такая странная фамилия… Мех… Мехреньгин…

– Минуточку! – проговорил капитан, взяв в руки выпавшую из портфеля шапку. – Шапка женская зимняя, в форме капора, мех шиншиллы. Точно такая же шапка числится среди вещей, пропавших при краже из квартиры вдовы профессора Аксельрода. Как вы объясните этот факт, Андрей Михайлович? – И капитан пристально уставился на Крутикова.

– Никак! – искренне ответил тот. – Понятия не имею, откуда здесь взялась эта дурацкая шапка!

– А придется вспомнить! – Губы капитана сжались, как железные челюсти капкана, и Крутиков понял, что попал всерьез и надолго.

Кто легко мог бы ответить на вопрос о шапке – это Витасик, невезучий и безалаберный родственник, точнее – Родственник Крутикова.

Когда Андрей Михайлович поручил ему подменить портфели в «Старой крепости» и велел что– нибудь сунуть в портфель для веса и объема, Витасик сунул в свой портфель эту злополучную шапку.

Он часто выполнял мелкие поручения своих многочисленных знакомых, и платили ему не всегда деньгами. Вот и шапку ему дал в оплату какой-то услуги один очень смутный человечек. Витасик сперва шапку брать не хотел, но потом подумал, что подарит ее своей даме сердца Антонине. С Антониной они недавно поссорились, и какой-то подарок был бы сейчас очень кстати.

Однако Антонина, увидев шапку, чуть не спустила Витасика с лестницы.

– Что ты мне подсовываешь? – вопила она, потрясая головным убором. – Какая-то крыса! Какая-то кошка драная! Да еще и фасон допотопный! Такое моя бабушка и то не носила! Что это за дрянь? На какой помойке ты ее подобрал? Забери немедленно и убирайся, можешь своей шапкой подтереться!

Витасик совету Антонины не последовал, однако шапка валялась у него в прихожей, вечно попадаясь под руку и напоминая о неприятном, поэтому, когда Андрей Михайлович поручил ему провернуть операцию в «Старой крепости», Витасик, недолго думая, сунул шапку в портфель, чтобы придать ему форму.

Он пришел в «Старую крепость» чуть не на час раньше назначенного времени и слонялся перед входом в ресторан.

В конце концов местный охранник стал на него косо посматривать, и тогда Витасик отправился прямо в туалет, решив на месте дождаться нужного человека.

Он занял одну из кабинок, заперся изнутри и даже залез с ногами на унитаз, чтобы его нельзя было заметить снаружи.

В такой неудобной позе Витасик просидел примерно полчаса. Наконец дверь хлопнула, и в туалет ворвался, пыхтя и ругаясь, какой-то тип.

Витасик выглянул в дырку и увидел, что человек этот соответствует описанию, а самое главное – у него в руке точно такой же портфель, как у самого Витасика.

Человек с портфелем заперся в соседней кабинке, и оттуда понеслись малоприятные звуки.

Витасик едва слышно сполз с унитаза, опустился на колени и заглянул в соседнюю кабинку.

Вот он, портфель! Стоит на самом виду!

Витасик зажмурился, выдохнул и молниеносным движением поменял портфели.

Потом он снова взобрался на унитаз и замер там, прижимая портфель к груди и дожидаясь подходящего момента, чтобы сбежать.

В это время дверь туалета хлопнула.

Витасик снова выглянул в дырку и увидел Андрея Михайловича.

Крутиков вошел, держа в руках еще один портфель.

Оглядевшись, он скрылся в кабинке по другую сторону от неприятного незнакомца.

Витасик не понимал происходящее, но это его мало беспокоило: он сделал то, что ему велели, и рассчитывал на вознаграждение.

А пока он просто выжидал.

Через несколько минут ушел из туалета незнакомец, чуть позже – Крутиков. Витасик для верности выждал еще пару минут и тоже выбрался на свободу.

Однако в холле, куда он попал, происходили какие-то странные вещи. Там толкались подозрительные личности, в которых Витасик, со свойственным ему обостренным чувством опасности, признал сотрудников милиции. Витасик заволновался и на всякий случай спрятался за колонну, выжидая удобный момент, чтобы проскользнуть к выходу.

И тут случилось нечто невероятное.

Открылась одна из неприметных служебных дверей, и оттуда вывели Андрея Михайловича.

Всегда представительный и уверенный в себе, сейчас Крутиков выглядел пришибленным, опустошенным и раздавленным. Он шел, убрав руки за спину и опустив глаза, а с двух сторон его придерживали за локти плечистые парни с милицейской выправкой.

Следом за Крутиковым вели еще одного человека – того самого, у которого Витасик подменил портфель…

Кстати, сзади арестованных шли двое милиционеров постарше, которые несли два точно таких же портфеля, как тот, что был в руках у Витасика. Причем несли они несколько на отлете и с большим почтением – не как обычные портфели, а как важные улики и вещественные доказательства.

«Ох, ни фига себе! – подумал Витасик. – Ни фига себе!»

Других, более членораздельных мыслей у него не возникло.

Зато возникло отчетливое чувство, что он влип. И вместо законного вознаграждения за успешно проделанную работу запросто может получить срок.

Портфель, который он все еще прижимал к себе, жег ему руки. Витасик хотел поскорее избавиться от этого опасного предмета и уже собрался было поставить его на пол за колонной, но тут он перехватил взгляд местного охранника и с самым независимым видом направился к выходу.

Крутикова и неприятного незнакомца уже посадили в милицейские машины, но оперативники все еще крутились возле входа в бизнес-центр, и Витасику пришлось бы пройти мимо них с компрометирующим портфелем. На его счастье, возле самых дверей остановился большой туристский автобус, полный детей. Двери автобуса распахнулись, дети высыпали на тротуар. Воспользовавшись суматохой, Витасик торопливо закинул злополучный портфель в багажное отделение автобуса и быстро зашагал прочь, насвистывая какую-то жизнерадостную мелодию и оглядываясь по сторонам.

Напоследок он бросил взгляд на автобус. На его лобовом стекле красовалась табличка:

«Каменск-Уральский детский дом № 4».

– Эй, Валентин! – окликнул Мехреньгина в столовой Генка Окуньков. – Давай сюда!

Мехреньгин поставил поднос на свободное место и с неодобрением поглядел на четыре котлеты, тесно расположившиеся на Генкиной тарелке. Все знали, что буфетчица Катя неравнодушна к Генке и дает ему двойные порции. Генка, со своей стороны, поглядывал на Катю благосклонно и даже подумывал жениться, чтобы не платить за обеды.

– Какие новости? – спросил он.

Генка с сожалением оторвался от котлет и рассказал, что того опасного типа пришлось выпустить, поскольку улик против него опять не нашлось. Куда делись деньги – непонятно. И ведь это представить невозможно, что тип с Крутиковым встречались для того только, чтобы обменяться эротическими журналами, да то и далеко не новыми.

Валентин усмехнулся. Его-то Крутиков вывел на своего бывшего родственника, а тот с перепугу тут же выболтал имя того, от кого получил шапку. При этом выглядел родственник таким радостным, что Мехреньгин невольно заподозрил, что за ним числится еще что-то.

– Мехреньгин! – раздался над ним начальственный бас подполковника Лося.

– Здрасте, Игорь Олегович! – Валентин вскочил, с грохотом опрокинув стул.

– Молодец, Валентин, – гудел Лось, – оперативно раскрыл ограбление вдовы профессорской. С блеском дело раскрутил, вернули пожилой женщине почти все пожитки. Благодарность тебе в приказе будет и премию квартальную… посодействуем. Как раз к Новому году.

– Стараемся… – не по уставу ответил Мехреньгин, – работаем…

– Везет же людям, – сказал Генка Окуньков, дожевывая очередную котлету.

Елена Арсеньева

Рождественское танго

– Погодите-ка, девушка, – устало сказал мужчина в серой куртке, – вы что, не видите, что закрыто?

– Не вижу, – усмехнулась Алена. – По-моему, очень даже открыто! – И она толкнула турникет, попытавшись пройти.

– Черт, – с досадой сказал мужчина, повернувшись к кабинке кассирши, – перекройте дорогу, вы что, русского языка не понимаете?

Испуганная смуглянка, сидевшая в кабинке, обвешанной рулонами туалетной бумаги, смотрела на него с тупым ужасом. Очень может быть, что она и впрямь не понимала русского языка, поскольку, судя по внешности, родилась где-то на бескрайних просторах бывшего Союза и училась в школе (если вообще училась!) уже в то время, когда обязательное изучение русского языка было признано вредной политической ошибкой.

– Черт, – снова сказал мужчина, – да что вы все такие… тьфу! Закрыто! – крикнул он, обернувшись к небольшой группе людей, уже собравшихся перед турникетом и, судя по всему, испытывающих неодолимую охоту зайти за него. – По техническим причинам! Вон в другом переходе туалет, через двадцать метров, туда пожалуйста!

– Да там санчас! – возмущенно воскликнула маленькая женщина, стоявшая рядом с Аленой. При говорившей была сумка на колесиках, весом и объемом превосходящая хозяйку самое малое вдвое. – А на второй этаж не подняться – эскалатор не работает. Вы уж нас пустите, а то как пить дать авария случится.

– И не одна, – буркнул ломкий юношеский голос за Алениной спиной. И вслед за тем целый хор начал нестройно выражаться в том смысле, что закрывать одновременно два вокзальных туалета – это по меньшей мере некорректно.

– Черт! – в очередной раз сказал мужчина. – Ну не черт ли побери?!

– Вообще чертыхаться в таком количестве вредно, – произнесла Алена, как указывают в театральных ремарках, в сторону. – Накличете еще.

– Кого? – непонимающе посмотрел на нее мужчина, и Алена заметила, что он примерно одних с ней лет, высокий, худой, сероглазый и до крайности усталый. А может, и злой, потому что у некоторых мужчин крайняя злость проявляется в тенях под глазами и мученических складках у губ. И больше ничего, никаких признаков. Они умеют себя держать в руках и не срываться на конкретных людях. Как правило, достается только предметам почти абстрактным: чьей-то блудной прародительнице, или некоему фаллическому символу, или общеупотребительному вместилищу женского греха, ну и, как вариант, разжигателю адова пламени.

– Ну, его, – улыбнулась Алена, потому что мужчина ей понравился. Что с того, что они встретились на пороге столь неромантичного места, как туалет, и он помешал ей… помешал ей привести в надлежащее состояние некоторые свои внутренние органы, назовем это так. И что с того, что они сейчас разойдутся, как в море корабли! И вообще, какой-то там работник туалетно-вокзального обслуживания совершенно не пара для писательницы, детективщицы, красавицы, умницы, фантасмагорической женщины Алены Дмитриевой, которая приехала в Москву специально на рождественскую милонгу!

Милонга, чтоб вы знали (быстренько поясню, дабы никого не клинило на непонятках), – это вечеринка, на которой танцуют только аргентинское танго. А также танго-милонгу или танго-вальс. Иногда милонгу и вальс называют быстрым или медленным танго, но это объяснение годится только в том случае, если нет времени вдаваться в подробности – как в нашем случае. Тем паче что впереди может случиться оказия, и о коренных отличиях танго от милонги и от вальса поговорить все же удастся. Ну а сейчас вернемся к диалогу Алены и туалетного работника… помните, у Евгения Шварца в «Каине Восемнадцатом»? «Поговори со мной, туалетный работник!» Похоже, правда?

Итак, Алена улыбнулась туалетному работнику и сказала:

– Ну, его… о котором говорят: помяни черта, а он тут как тут.

– Нет, ну что это за издевательство, – простонала какая-то высокая худенькая бледненькая девушка в вязаной, глухо натянутой на лоб шапочке, протискиваясь сквозь толпу. – Я не могу больше, не могу, понимаете?! Я беременная, у меня токсикоз первых месяцев, меня сейчас вырвет! Прямо здесь! Пропустите меня к унитазу!

Она зажала рот рукой, и сероглазый мужчина на всякий случай отпрянул к стене, чтобы себя обезопасить, а потом во весь голос заорал:

– Василий Петрович! Громовой!

– Ну чего? – отозвался и впрямь устрашающий, воистину громовой бас, и вокруг Алены раздались смешки. Она и сама хохотнула за компанию.

– Я одну девушку пропущу, – крикнул сероглазый. – Она беременная!

– Не верю! – отозвался Громовой. – Или девушка, или беременная, оба-два разом – понятия взаимоисключающие.

– Философ, иди ты! – несказанно удивился кто-то в толпе.

– Мне плохо! – взвизгнула взаимоисключающая беременная девушка. – Я сейчас… сейчас…

Алена сунула руку в сумку и выхватила полиэтиленовый пакет. В нем лежало яблоко, взятое в дорогу, но не съеденное за отсутствием аппетита. Яблоко Алена вытряхнула в сумку, а пакет протянула девушке.

Та глянула недоумевающе.

В эту минуту из туалетных недр явился человек, который с успехом мог бы сыграть Портоса в новой версии бессмертного романа Дюма.

– Ну что? – повернулся к нему сероглазый.

– Да все то же, – сердито буркнул Портос, и сразу стало ясно, что это и есть Василий Петрович Громовой. – Крест, восемь С, бутерброд. – И он потряс пластиковым пакетом, в котором лежал самый обыкновенный бутерброд: ломтик белого хлеба с колбасой.

– Колбаса!.. – в ужасе простонала девушка, выхватила у Алены пакет и ринулась прочь, прижимая его ко рту. Толпа сочувственно расступилась перед ней.

– Бутерброд? – печально проговорил сероглазый. – Опять упакованный, конечно? Понятно… Безнадега…

– Вызывай оперативников, короче, – сказал Громовой. – Нашей самодеятельностью тут не обойдешься.

Сероглазый «туалетный работник», который, как теперь легко было догадаться, оказался работником вовсе даже милицейским, достал телефон и начал нажимать на кнопки, а Громовой встал около турникета, взялся за него обеими руками и возвестил, что туалет закрывается на неопределенное время в связи с тем, что в нем произошел несчастный случай, поэтому необходимо обеспечить беспрепятственную работу оперативной бригады, которая сейчас прибудет.

Его голос слышен был примерно половине вокзала, поэтому Алене пришлось приложить немало усилий, чтобы выбраться из толпы, которая немедленно собралась на манящее слово «несчастный случай». Вечная трагикомедия нашей жизни, никуда от нее не денешься.

Поднявшись на второй этаж вокзала (эскалатор очень удачно заработал в то мгновение, когда она к нему подошла), Алена сделала то, что хотела, и снова спустилась вниз, чтобы пройти в метро. Толпа около туалета меньше не стала, и двум милиционерам в форме приходилось применить немало силы, чтобы через нее пробиться.

«Интересно, что там случилось? Неужели кого-то убили?» – подумала Алена, но немедленно поняла, что ее это на самом деле не очень занимает. Ну кого могли убить в вокзальном туалете? Бомжа какого-нибудь. Или бомжиху, вернее всего, потому что Громовой вышел из женского отделения. А при чем там был бутерброд? Его нашли у жертвы? Нет, похоже, на нем надеялись найти отпечатки пальцев: если вынесли в пластиковом пакете, значит, это бутерброд убийцы. Бр-р, какая пакость. И что там еще было… крест и восемь С, кажется, так сказал Громовой. Что бы это значило, интересно?

А вот тут Алене и в самом деле стало интересно, потому что звучало необычно, а ее хлебом не корми, дай какую-нибудь загадку разгадать. И чем больше в ней намеков на ребус или шараду, а то и вовсе на шифр, тем лучше! Крест, восемь С, бутерброд… Ну, предположим, крест – это крестик, который был на жертве. Или его убийца обронил? Или на стенке нарисовал? А что такое восемь С?! И еще Громовой сказал – опять… Получается, какие-то убийства уже были, если так можно выразиться, декорированы подобным образом? То есть это серийное убийство? Действует маньяк? Ужас! И это накануне Рождества!

И ужаснее всего, что это не столько маньяк, сколько маньячка, ибо убийство произошло в женском туалете…

– Девушка, ну куда вы претесь?! – заорал кто-то над ухом, и Алена очнулась, бестолково замотала головой и спохватилась, что стоит перед этой штукой, бог весть как она называется, она отродясь не знала, ну, через которую надо пройти, чтобы в метро попасть… раньше в нее жетончики бросали, потом карточку всовывали, а теперь просто прикладывают эту карточку к красному кружочку – и все отлично, иди не хочу! Алена хотела идти, кто спорит, но беда в том, что у нее не было этой самой карточки, которую нужно к красному кружочку приложить. Она проскочила кассу, углубившись в свои думы и забыв обо всем на свете. О да, это наша героиня умела делать в совершенстве! Однако Москва – последнее место в мире, где стоит предаваться гениальной рассеянности. Вот вернешься в родимый Нижний Горький – и витай в облаках сколько угодно. А здесь – ни-ни. Здесь прежде всего о делах!

Алена вернулась к кассам и встала в очередь, послушно думая о делах. Милонга начнется в восемь, сейчас около полудня (она приехала в Москву из Нижнего на самом своем любимом поезде, который уходил в шесть утра и прибывал в одиннадцать с небольшим). Нужно съездить в издательство «Глобус», которое великодушно снисходило до того, чтобы печатать нетленку, которую ваяла детективщица Дмитриева, и подписать там договоры на новые книжки, и это прекрасно, товарищи, потому что книжка – это не только полет вдохновения, но и конкретные мани-мани, на которые худо-бедно, но можно-таки жить. И не просто жить, но и порой получать от жизни некоторые приятности. Например, позволить себе съездить в Москву на рождественскую милонгу… и купить по такому случаю новые танго-туфли!

О танго-туфли… «Песнь песней» для тангеры! Тангера, если кто не знает, это дама (девушка), которая тангирует – танцует танго. Аргентинское танго, само собой, потому что никакое другое (бальное, финское, спортивное etc.) в счет вообще не идет. Между прочим, в Нижнем так и называют этот танец для краткости – атанго. Мужчина, который танцует атанго, называется тангеро. Множественное число от мужского и женского рода – тангерос. И это слово не склоняется, что бы ни думали некоторые безграмотные личности, сплошь и рядом называющие танцующих атанго тангеросами.

Так вот о танго-туфлях… О «Сomme il faut», «Neo Tango», «Darcos-tango» и прочая, и прочая, и прочая! Наверное, нет ни одной марки обуви, название которой произносилось бы с большим восторгом, пиететом и количеством придыханий, чем название аргентинских фабрик, которые шьют туфельки для атанго. Шелковые, сатиновые, замшевые, кожаные, для практик (так на танго-языке называются уроки, тренировки) на скромном каблучке сантиметров в шесть, и для милонг и шоу – с тонюсенькой шпилькой, которая достигает порой двенадцати сантиметров!.. Атанго такой удивительный танец: чем выше каблук у туфелек, тем удобнее танцевать. Вся штука в том, что большинство шагов у партнерши назад, причем идет она, подав корпус вперед, поэтому высокий каблук очень помогает контролировать баланс.

Но стоило Алене Дмитриевой подумать о танго, которое она обожала и которому поклонялась, как язычник поклоняется своему златому кумиру, – и все прочее вылетело у нее из головы, а в первую очередь – столь неприятное событие, как убийство в вокзальном туалете. И она, купив несколько карточек, прошла наконец в метро, спустилась в вестибюль Кольцевой линии и поехала на «Белорусскую», где ей предстояло пересесть и ехать на «Войковскую», в любимое издательство «Глобус». По пути Алена думала о том, что многое нужно сегодня успеть: и договоры подписать, и забрать авторские экземпляры книжек, которые вышли с того времени, как она последний раз была в Москве, и отвезти их на вокзал, в камеру хранения, а потом срочно мчаться в «El choclo»[ «El choclo» – название одного из самых популярных классических аргентинских танго. ] – замечательную студию, где можно было купить туфельки, специально привезенные для русских тангерочек из Аргентины. Алена загодя созвонилась с Афиной, которая ведала продажей туфелек, и та назначила ей время.

Странное имя Афина, верно? На самом деле у этой милой дамы были обычные имя и фамилия и даже, конечно, отчество, но Алена Дмитриева, которая и сама вполне привыкла к жизни под псевдонимом («в миру» ее звали Еленой Ярушкиной), обожала давать новые имена всем своим знакомым из небожителей, которыми для нее были все причастные к миру аргентинского танго в Москве и Питере. Афина звалась Афиной не столько из-за своего предполагаемого сходства с греческой богиней, сколько из-за обаятельной мудрости, которой от нее так и веяло.

Руководителя «El choclo» Алена называла Александр Великий, потому что он был в самом деле Александр и в самом деле великий человек для русского танго. Вот так его Алена воспринимала и ничего с собой не могла поделать. Для краткости он, впрочем, звался АВ. Был в Москве тангеро, которого она прозвала Мистагог, поскольку он был полным тезкой (по имени и фамилии) одного знаменитого поэта Серебряного века, носившего такое прозвище среди своих почитателей. Среди москвичей был еще Серый Мачо, Энерджайзер, Лебедь Белый (он же Гусь Хрустальный, в зависимости от того, проявлял он благосклонность к Алене на милонгах или нет), Че Гевара, МММ, что означало Мужчина Моей Мечты (с этим потрясающим тангеро Алена давно мечтала потанцевать, да он ее в упор не видел); среди питерцев имелись Брунгильда, Три мушкетера (прозвище одного человека, а вовсе не трех), Тангоман…

Итак, Алене предстояло сделать множество дел до конца дня, но она успела все, что нужно, и даже, вернувшись на вокзал к вечеру, почти час подремала в VIP-зале в мягком VIP-кресле, заплатив за все удовольствие 200 рублей. Собственно, удовольствие состояло не столько в дреме, сколько в том, чтобы, сняв сапожки, как можно выше задрать ноги, что Алена и сделала, плюнув на взгляды мимоходящих мужчин и уложив ноги на спинку нарочно для этого приставленного VIP-стула. Безумно хотелось померить новые туфли – само собой, каблук 12 см, само собой, тисненый шелк, само собой, черные, матовые такие, с ремешком вокруг щиколотки… волшебный сон, а не туфли! Идеально подходящие к ее черному платью в экстравагантных лиловых бабочках! Но интерес окружающих к ее задранным на спинку стула ногам и так выходил за рамки здорового, поэтому Алена не стала напрягать мироздание до предела и просто мечтала о том, как она наденет туфли и выйдет на паркет, и на нее тотчас, немедленно, сломя голову, налетят партнеры, партнеры… тридцать пять тысяч одних партнеров… и она будет танцевать без отдыха всю ночь.

И тут она вздохнула, потому что насчет «всей ночи» не получалось никак. У нее был билет на обратный поезд на час. Просто милонга в пять утра кончится, а ближайший поезд в Нижний – в два дня. И куда податься Алене Дмитриевой с пяти до четырнадцати? В гости к кому-то напроситься не позволяла гордыня. Устроиться в гостиницу – здравый смысл и размер кошелька. И вообще, к пяти часам она, «жаворонок», с ума сойдет. Самое то: побыть на милонге до половины первого, нет, даже до без четверти, а потом бегом на вокзал (благо здание старого завода, где оборудовали танцзал, ровно в пяти минутах ходьбы через тоннель) – и влететь в вагон перед самым отправлением.

Рискованно, конечно. Но что делать, если иначе никак не извернуться, чтобы и на милонге побывать, и в родной город по-человечески уехать?

Кроме того, Алена не любила ничего, что длится долго. Лучше недоесть, чем переесть. Уйти лучше раньше, чем позже. Ну и прочее в этом же роде, кроме того, что переспать – лучше, чем недоспать, особенно с…

Впрочем, пардон, это уже не в тему.

Алена посмотрела на часы, и сердце ее, совершенно как у небезызвестной Маргариты, глухо стукнуло.

Полвосьмого. Самое время двигать на завод и начинать тангировать.

* * *

Конечно, истинные танго-львицы Москвы скорее застрелились бы, нежели явились бы на милонгу за полчаса до начала, но, во-первых, Алена не танго– львица, тем паче Москвы, а во-вторых, она явится не за полчаса, а, с учетом дороги, за двадцать пять минут. Или даже за двадцать четыре. Почувствуйте разницу!

– С Рождеством! – радостно воскликнула барышня, сидевшая за столиком с билетами у самого входа в огромный танцевальный зал, бывший цех… может, самолеты в нем собирали, что он такой огромный?! На худой конец, грузовики, наверное. – Триста рублей, и, пожалуйста, без сдачи, сдачу я еще не наторговала. Вот гардероб, можете шубку повесить, но только там гардеробщика нет, так что, если беспокоитесь, лучше берите вещи с собой, а переодеться можно в туалете – вон туда, направо.

Алена нашла триста рублей без сдачи, повесила шубку в гардеробной (вот еще не хватало, шубу с собой таскать, пусть уж висит, положимся на русский авось), взяла номерок и вон там, направо, отыскала туалет. Вошла – и онемела, потому что, без преувеличения, это был самый потрясающий туалет, виденный ею в жизни.

Раньше это было просторное помещение с высоченным потолком и кирпичными стенами. Кирпич просто оббили – теперь это была неровная, бугристая, грубая ржаво-бурая поверхность, – но в сочетании с вычурно-помпезным оформлением выглядело это невероятно. Какое зеркало – до потолка! – в золоченой раме в стиле русский модерн начала ХХ века! Какой кафель на полу! Какие раковины и краны – тоже золоченые и тоже модерновые! Какие немыслимые флаконы с мылом для рук! Какие вертушки для бумажных полотенец! Какие ароматы, вполне достойные цветущих садов, а вовсе не отхожего места! Все в красно-золотисто-розовых тонах! Человек с огромной фантазией и вкусом это придумал.

Правда, самым насущным – собственно сантехникой – Алена пока не имела возможности восхититься, потому что все десять кабинок, предназначенных как для мужчин, так и для женщин (на каждой были переплетены сакраментальные буквы М и Ж, столь же затейливо вызолоченные, как и ручки), были заперты. На восьми висели таблички: «Не работает», производившие в этом царстве роскоши и изысканности совершенно разрушительное впечатление. На девятой таблички не было, но она оказалась заперта изнутри. Видимо, там кто-то уже переодевался. Интенсивный процесс переодевания осуществлялся и за десятой дверью, которая чуть– чуть не доходила до пола – как, впрочем, и все прочие: из-под нее была видна лежащая на полу туфелька, которую ее хозяйка, видимо, еще не успела надеть. Оттуда также доносилась какая-то возня, что-то щелкало, шуршало, шелестело, иногда с шумом сливалась вода в унитазе… Алена деликатно отошла подальше, но никак не могла отвести взгляд от валявшейся на полу туфельки. Ее каблук чуть– чуть высовывался в щель… черно-красный лакированный каблук, конечно, двенадцатисантиметровой высоты. Сегодня в «El choclo» Алена видела такие туфли. Вообще она там много чего увидела и просто с ума сходила, так хотелось купить и то, и то, и это! Но ее ограничивали и деньги, вернее, невеликое количество таковых, и то, что не все туфельки подходили по размеру. Утешила премудрая Афина: «У тебя только две ноги, больше, чем одну пару, ты не наденешь!» Конечно, это правда… А вот такая туфелька, которая валялась на полу, Алене не подошла, маловата оказалась. А той девушке, которая там переодевается, значит, подошла. Она, наверное, пришла в «El choclo» сразу за Аленой и купила их, потому что Афина сказала: эти туфли единственные, только 38-го размера. Одна пара! В полтора раза дороже самых дорогих, очень авангардная модель, красные с черным босоножки, лакированные, с алыми креповыми лентами, которые завязываются на щиколотках пышными бантами.

Банты, на вкус Алены, все же были некоторым излишеством, но смотрелись просто обалденно.

Алена стояла, завистливо таращилась на туфельку и поступала совершенно как известная по басне Крылова лисица, то есть размышляла, что зелен виноград. Все-таки банты – ужасно неудобная штука, их очень легко зацепить каблуком, потерять баланс, а то и вовсе упасть и свалить партнера, вот будет жуть… Алена один раз умудрилась зацепить каблуком широкий подол прелестного трикотажного платья, делая высокое переднее болео, но предпочла порвать дорогую ткань, только бы не нарушить баланс, ведь баланс для тангеры – это самое святое, это основа основ, это альфа и омега танго… Да что же это, черт возьми, они в этих кабинках так долго переодеваются?!

В эту самую минуту дверца ближайшей кабинки со страшным скрипом распахнулась и оттуда выскочила высокая и худая девушка с черными длинными волосами. На ней было черное платье и черные чулки в сеточку, туфли тоже черные. Обычный наряд тангеры. В руках у девушки была огромная черная сумка, в которой, надо думать, лежали не только сапоги и какой-нибудь там свитер с джинсами или юбкой, но, наверное, и шубка или куртка. Такая возня зимой с этими сумками на милонгах, в гардероб их никогда не принимают, приходится заталкивать за спинки диванов, под стулья и постоянно контролировать, на месте твое барахлишко (или сверхценное имущество, нужное подчеркнуть) или ему уже приделали ноги. Впрочем, на милонгах вроде бы не воровали. А может, это Алене просто везло.

Наверное, черненькая тангера не заметила, как Алена дергала ручку двери. Выскочив, она испуганно сказала «ой», как если бы не ожидала, что кто-то ждет своей очереди переодеться, и даже поскользнулась. Алена внимательней взглянула на ее туфли и даже удивилась: они были самые простые, черные, кожаные, на толстом каблуке. Туфли из магазина «Grishko». Раньше только в этом магазине можно было купить танго-обувь, все туда просто ломились, но теперь, когда студия «El choclo» занялась продажей настоящей аргентинской обуви, раз в сто более удобной и раз в сто тысяч более красивой, никто за тамошними туфлями и ходить не хотел, вот разве что начинающие, еще не расчухавшие, что к чему в танго.

Наверное, черненькая девушка была из нерасчухавших.

Ну что ж, можно было только пожалеть ее и понадеяться, что она рано или поздно прозреет.

Алена вошла в кабинку и начала переодеваться. Из соседней кабинки не доносилось ни звука. Наверное, девушка, которая там переодевалась, тоже ушла.

В туалете раздался веселый щебет девичьих голосов, из чего можно было легко сделать вывод, что количество жаждущих переодеться увеличилось. Ну, ситуация клиническая! Сейчас тут выстроится такая очередь, что некоторым несчастливицам удастся переодеться только к концу милонги. Как глупо, что организаторы не подумали о специальной комнате или хотя бы не позаботились открыть все кабинки! Причем милонгу ведет студия «El choclo», которой руководит Александр Великий. Не похожа на него такая непредусмотрительность, совсем не похожа!

О господи, только бы колготки не порвались, конечно, есть запасные, но что делать, если потом, в танго, она зацепит тонкую сетку каблуком? Запасные лучше приберечь на крайний случай…

Вдруг Алена услышала решительные мужские шаги, а потом голос Александра Великого:

– Девочки, извините, что врываюсь, но я привел человека, который откроет все кабинки, так что переодевайтесь на здоровье.

Александр оставался великим во всех своих проявлениях, с умилением подумала Алена.

Защелкали ключи, заскрипели, открываясь, дверцы, девушки вбежали в кабинки, снова заскрипели дверьми, застучали защелками, кто-то подергал ручку кабины Алены, констатировал: «Занято! И рядом тоже!»

Алена дождалась, пока шаги АВ удалились, и открыла свою жутко скрипучую дверь. Почему-то показалось неудобным выйти из туалета в его присутствии, хотя что здесь такого?!

Ну вот такая она стеснительная.

Выходя, Алена обернулась, чтобы увидеть себя в зеркале сзади, и боковым зрением отметила, что под дверью крайней кабинки по-прежнему лежит та самая черно-красная потрясающая туфелька.

Странно. Значит, там кто-то все еще переодевается? Вроде бы ни звука… И дверь чуть приоткрыта…

А впрочем, пустяки все это. Алена пришла сюда не подслушивать под туалетными дверьми, не подсматривать, а тангировать!

И она полетела в зал.

Там было практически пусто, но уже звучала непременная «Cumparsita», которой традиционно открывают и закрывают все милонги, и три пары медленно пробовали себя в базовых шагах. С молоденьким, нерешительным мальчиком танцевала и та черненькая, из туалета. Эх, эх… какие туфли, таковы и молинете, и очос[Базовые фигуры аргентинского танго. ], и все прочее… Бытие определяет сознание, не нами сказано. Но сказано верно.

В это мгновение расклешенная юбка девушки взвилась, и Алене стало видно, что сетчатый чулок на коленке порван. Наверное, зацепила, когда одевалась, а запасных с собой не взяла. Теперь понятно, почему она так скованно держится! Ничто так не мешает танцевать, как осознание, что у тебя что-то не в порядке с одеждой!

С другой стороны, ни одна нормальная женщина из дому не выйдет без пары запасных колготок, это всем известно!

Алена нашла себе местечко на хорошем диванчике, откуда ей будет видно всех и всем будет видно ее, запихала сумку за спинку и села, расправив юбку на коленях, но не натянув ее, а как бы чуточку вздернув, при этом стреляя взглядом по сторонам в ожидании партнера. Они уже присутствовали – в количестве пяти-шести человек, но пока не танцевали – присматривались.

«Эй, эй, тангерос-партнерос! – мысленно возмутилась Алена. – Уже начало девятого, у меня времени осталось всего ничего, вы что, не понимаете?! Поторопитесь, ведь я так хочу, хочу, хочу танцевать!»

И, словно услышав ее мысленный призыв, рядом с ней материализовался высоченный Энерджайзер и, сияя улыбкой, протянул ей руку. Алена просияла в ответ и прильнула к нему трепещущим от счастья бюстом. Как всегда, рядом с Энерджайзером у нее возникало ощущение, что она пьет хорошее шампанское. Пузырьки так и будоражили кровь!

Она бы танцевала с ним всегда, но после трех танд[Музыкальный отрезок на милонге, обычно это три танго, милонга и танго-вальс, длится в общей сложности около пятнадцати минут. ] пришлось, увы, расстаться. Впрочем, на своем диванчике Алена не засиделась. К ней подплыл Лебедь Белый и загадочно улыбнулся. Алена блаженно вздохнула и обняла его. Он был такого же роста, как Энерджайзер, то есть не меньше чем метр девяносто. Любимый размер высоченной тангеры на двенадцатисантиметровых каблуках!

После изысканного танца с утонченным блондином Алену пригласил какой-то малорослый немолодой незнакомец в берете, один из эпигонов Че Гевары, но, если тот просто эпатировал публику своим обликом, этот явно скрывал под беретом лысину. Впрочем, ни лысина, ни рост не мешали ему прекрасно танцевать. Однако манера у него была довольно, как бы это помягче выразиться, свободная, чтобы не сказать развратная… Перманентно он двигался, уткнув нос в декольте Алены, и даже иногда забывал вытащить его, чтобы перевести дух, а уж приткнуть свои выступающие части тела к ее бедрам – это для него вообще было святое дело!

Ну да ладно, такому партнеру можно многое простить за качество введения в волькаду[Одна из самых сложных и весьма эффектных фигур аргентинского танго: некая взаимная «пирамидка» между партнерами с различными движениями ног. ]! Потом, усевшись на свой диванчик и мимолетно проконтролировав наличие сумки (на месте, все ОК), Алена обнаружила, что в зале появился МММ, Мужчина Моей Мечты (в смысле ее, Алены Дмитриевой, мечты), и принялась его гипнотизировать по всем правилам кодигос[Свод традиционных правил, регламентирующий поведение на милонге. ], внушая, что он должен, непременно должен, просто обязан ее пригласить. Но МММ, по обыкновению, никак на это не отреагировал и понесся по залу с какой-то хорошенькой дебютанткой, закружив ее в вихре танго-вальса. Это был «Desde El Alma», восхитительная классика, его Алена обожала. Впрочем, его все обожали, и на паркете, вернее, на длинных, безупречно отполированных досках танцпола, вдруг стало довольно много народу.

Алена взглянула на часы. Батюшки, она здесь уже почти полтора часа! Вот летит время, это просто что-то. Однако у нее довольно много времени до ухода, можно вволю натанцеваться. Впрочем, не факт… Как раз начали прибывать московские танго-пижоны (элита нации!), которые считают дурным тоном явиться на милонгу вовремя. А среди элитных партнеров котируются только элитные партнерши – несчастных провинциалок вроде Алены и не замечают (да что они понимают в женщинах!). Для многих залогом счастья было непременно потанцевать с какой-нибудь знаменитой тангерой, а потом, в кулуарах, небрежно обмолвиться: я-де танцевал с Аллой Сусиной, и она на пьернас[Изощренная фигура аргентинского танго, высокие махи ногой партнерши за спину партнера. ] не повелась, а мне Аля Юстиньина наступила на ногу, а Муся вообще не ловит синкопы… Конечно, все это было обычное мужское вранье, но до чего же высоко эти мужики задирают носы!

«Может быть, меня больше никто и не пригласит, – грустно подумала Алена. – Мною ведь не похвастаешься! Они же не знают, что я писательница… правда, совсем не знаменитая, это раз, а во-вторых, в атанго идет в счет только мастерство. Все прочие регалии несущественны!»

Словом, Алена совсем уж приуныла, как вдруг увидела, что в обход танцующих пар к ней приближается не кто иной, как сам АВ, Александр Великий.

Точно, он шел к ней… и смотрел ей в глаза… по всем правилам кодигос! Алене показалось, что АВ невесел и чем-то сильно озабочен, однако, подойдя, он приветливо улыбнулся и протянул руку:

– Потанцуем?

Сто раз Алена внушала себе, что не должна принимать приглашения с такой радостной улыбкой, но разве можно было скрыть неистовый восторг от возможности потанцевать с самим АВ?! Алена вскочила, улыбаясь ну натурально до ушей, и просто-таки кинулась в его объятия – такие мягкие, такие вальяжные, такие надежные.

И снова как укололо: «Почему он такой грустный?» Но снова он улыбнулся, а она забыла обо всем от удовольствия. Больше всего на свете она любила танцевать с АВ, жаль, что такое счастье выпадало редко, но уж сейчас она намерена была воспользоваться им на полную катушку, тем паче что звучала ее любимая, любимейшая «Felicia» в самой удачной, на взгляд Алены, аранжировке – оркестра Альфредо д’Ангелиса.

Лишь волны печаль мою хранят, —

начала напевать Алена в такт музыке.

Один стою

На берегу и жду.

Так жизнь пройдет,

Как ты прошла, любовь!

Так жизнь пройдет…

Покинут я

Звездой моей,

Покинут я

Отрадой глаз,

Покинут я,

Умру, умру…

Вернись, вернись,

Вернись ко мне,

Фелисия!

Но если Aлена ожидала, что АВ похвалит ее перевод (а ее переводы все всегда хвалили!), то она ошибалась. Он напряженно улыбнулся – и повел Алену в самую гущу танцующих, наперерез линии танца. Круто повернул, уворачиваясь от Развратника, который прижимался своим беретом к пышной груди не кого-нибудь, а питерской Брунгильды, – и втолкнул Алену в какую-то тесную каморку, в которой была навалена пластиковая мебель – столы и стулья. Тотчас выпустил ее из объятий и деловито спросил:

– Вы говорили Афине, что сегодня уезжаете?

– Да, – растерялась Алена. – Убегу сразу после полуночи.

– Так. – АВ взглянул на часы. – Времени мало, но еще есть. Я прошу вас о помощи. Случилось нечто страшное… страшное и непонятное, я… – Он нервно провел рукой по лбу, и Алена поняла: он и в самом деле вне себя от беспокойства! – Здесь произошло убийство.

* * *

– Убийство? – повторила Алена севшим голосом. – Какой ужас… Здесь?!

И она обвела взглядом комнатушку.

– Нет, – качнул головой АВ. – В туалете.

И при этом слове Алена, как во сне, вдруг проговорила:

– Крест, восемь С, бутерброд.

АВ так и вытаращил глаза:

– Откуда вы знаете?! Неужели уже пошел слух? Но ведь они обещали никому пока не говорить!

– Да мне никто ничего не говорил, – растерянно объясняла Алена, не имевшая представления, кто такие эти они, и пытавшаяся как-то привести в порядок мысли, бестолково и беспорядочно сновавшие в голове. – Я сама не пойму, почему это ляпнула. Просто сегодня днем на Курском вокзале тоже случилось убийство в туалете… там прозвучали эти слова – крест, восемь С, бутерброд, ну, вот, видимо, записались на каких-то файлах моей памяти… К тому же туфелька валялась под дверью так странно… В ней было что-то трагичное, обреченное.

– Вы тоже видели туфельку?

– Ну да, я как раз переодевалась, когда вы пришли открывать кабинки. Но неужели и правда эта туфелька принадлежала убитой? А ведь она купила ее только сегодня! Я видела эту пару в «El choclo»!

– Да, Афина сказала, что сегодня туфли купила Роза Рыбина. Это одна из преподавательниц аргентинского танго в Москве. Раньше она с Белым Лебедем танцевала, а теперь и свою школу открыла. Дела у нее, правда, неладно идут, но Роза – весьма амбициозная дама, она свое непременно возьмет.

– Так, значит, это ее убили? – воскликнула Алена, немного удивившись, почему это АВ говорит о Розе Рыбиной в настоящем времени.

– Да нет, – покачал он головой, – жива-здорова, дома сидит. Я ей сразу позвонил, и она объяснила, что ногу подвернула, когда от нас с новыми туфлями шла, и теперь может только платонически любоваться ими. Сидит, дескать, и плачет…

– Но получается, такие туфли покупал кто-то еще?

– Да, где-то полгода назад была у нас еще пара, но кому мы их продали, Афина, конечно, не помнит. Очевидно, эту девушку и убили. Кошмар…

– И Афина не опознала ее?

– Да опознать ее весьма затруднительно, – мрачно сказал АВ, и Алена почувствовала, как тошнота поползла к горлу. Что ж там такое случилось, в той тесной туалетной кабинке?! – Просто потому, что трупа нет.

– Как – нет? – тупо переспросила Алена. – А куда он делся?! Может быть, его и не было?

– А кровь откуда? Это, знаете ли, не кетчуп или краска, это настоящая кровь.

– Откуда вы знаете? Сейчас такие пошли заменители всякого реквизита для фильмов, что и не отличишь. Тут анализы надо в лаборатории…

За спиной скрипнула дверь. Что же это двери тут все такие скрипучие, на этом заводе?!

– Все анализы сделаны, – послышался мужской голос. – А теперь объясните, откуда вы знаете про крест и восемь С.

Алена обернулась – и так удивилась, что сказала:

– Здрасте!

Да и было чему удивляться! Ведь перед ней стоял не кто иной, как тот сероглазый в серой куртке, которого она видела сегодня днем в туалете Курского вокзала!

– А Громовой тоже здесь? – вопросом на вопрос ответила Алена, и у него изумленно расширились глаза.

– А, я вас знаю. Я вас видел днем на Курском. Я вас в туалет не пускал.

– Да, и именно там я и еще сотня всякого народу могли слышать, как Громовой проорал про крест, бутерброд и все такое, – любезно сообщила Алена. – Значит, милицию все же вызвали? – повернулась она к АВ. – Полагаю, это самое разумное.

– А я не полагаю, – мотнул головой АВ. – Никто никого не вызывал. Это случайное совпадение, что господа… в смысле товарищи сыщики тут оказались. Они искали меня для разговора. А тут…

– Чистая правда, – подтвердил сероглазый. – Дело в том, что в том туалете на Курском, в мусорной корзинке, стоявшей в той же кабинке, где произошло убийство, мы нашли розовую с белыми цветами танцевальную туфельку на бессмысленно высоком каблуке. Туфля лежала в шелковом мешочке с надписью «Соmme il faut», а еще сверху была пришпилена бумажка с надписью, отпечатанной на принтере: «Студия „El choclo“, обувь для аргентинского танго». Это и привело нас сюда. То есть мы сначала побывали в студии, но нам сказали, что все руководство здесь. Вот и мы здесь. Вчера и позавчера мы тоже находили в окровавленных туалетах очень красивые и дорогие – это даже мне, мужчине, понятно! – танцевальные туфли в фирменных мешочках с разными надписями.

Алена, которая не только писала детективы, но и любила их читать, мигом вспомнила один из любимейших: роман Мэри Хиггинс Кларк «Любит музыку, любит танцевать». Маньяк убивал девушек, сначала потанцевав с ними, и одну нарядную танцевальную туфельку отсылал родным.

Жуть! Не дай бог столкнуться с таким в реальности!

– Всегда одна туфля, – продолжал сероглазый. – Всегда полный унитаз крови. Трупа нет. Мы терялись в догадках, как все эти ситуации связаны. Серия ведь самая типичная! И вот эта этикетка на мешочке, найденная сегодня на Курском… Нам потребовалось время, чтобы связать кое-какие нити, найти студию «El choclo». Кстати, может кто-то объяснить мне, что это значит?

– По-испански это означает кукурузный початок, – пояснил АВ. – Танго культовое так называется, но к кукурузе оно не имеет отношения.

Алена кивнула с видом эксперта, потому что «El choclo» она тоже переводила, и там в самом деле не было ни слова про какие бы то ни было сельскохозяйственные культуры. Только про танец, про музыку, про звезды…

Ах, в ритме танго, ритме дерзком и хвастливом,

Я улетел однажды, как на крыльях ночи,

Я улетел однажды из трущоб постылых

И устремился, все покинув, в небеса.

Я заклинал своей душою звезд потоки,

Я в ритме танго закружил луну и солнце,

Я пел о боли, о любви и о надежде,

Я в ритме танго вырвался с земли.

Отличный был перевод, который Алена с удовольствием пропела бы, но сейчас, увы, было не до прославлений своего несомненного литературного таланта.

– Ишь ты, – сказал сероглазый. – Мы сначала думали, это магазин какой-то так называется. Оказалось, танцы… танго… Позвонили Александру Великому, – разумеется, Аксютин назвал его по имени-отчеству, – приехали, а у вас тут такое…

– Слушайте, АВ, – сказала Алена недоуменно, – сколько раз покупала у вас туфли, но ни разу не видела на мешочках таких этикеточек: «Студия „El choclo“, обувь для аргентинского танго».

– Не видели, потому что мы их никогда не клеили, – угрюмо сказал АВ. – Это кто-то другой сделал. Но я не понимаю, при чем тут этикетка!

– Сколько, вы говорите, уже зафиксировано подобных случаев? – спросила Алена у сероглазого. – Кстати, как вас зовут?

– Майор Аксютин Геннадий Андреевич, – отрапортовал тот и нахмурился: – Это к делу не относится. Зачем вам?

– Меня зовут Алена, Алена Дмитриева, – сказала наша писательница, которую на самом деле звали Елена Ярушкина. Но она так привыкла к своему псевдониму, сроднилась с ним, можно сказать, что про подлинное имя и фамилию периодически забывала. – И должна же я к вам как-то обращаться. Господин или даже товарищ сыщик – не лучшая форма, вам не кажется?

Он усмехнулся:

– Ладно, зовите меня просто майор, это удобнее всего.

– Договорились, – кивнула Алена. – Так вы мне не ответили, майор.

– Убийств – четыре, включая сегодняшнее. Но этикетка появилась впервые, на предыдущих мешочках ее не было.

– Где все это случалось, в каких районах Москвы?

– Сначала в туалете на Павелецком вокзале, потом в общественном туалете на Приваловой, потом на Курском и вот теперь здесь.

– А я думаю, – сказала Алена, – что больше ничего подобного не произойдет.

– Вашими бы устами… – скептически хмыкнул майор Аксютин, а АВ вздохнул с отчаянной надеждой.

– Нет, серьезно, – настойчиво проговорила Алена. – Вам не кажется, майор, что милицию кто-то старательно подводит именно к студии «El choclo»? Обратите внимание: Павелецкий вокзал находится рядом с Приваловой, а на Приваловой расположена студия. Курский вокзал рядом с заводом, где уже давно анонсирована милонга, которую проводит именно «El choclo»… И если уж вы сразу не увязали аргентинские танго-туфли, которые продаются только в «El choclo», с этой студией, вам на нее конкретно указали в записке.

– То есть кто-то убивал людей и расчленял трупы, чтобы только скомпрометировать какую-то студию аргентинского танго? – скептически поднял бровь Аксютин. – Ну и полет фантазии у вас, Алена Дмитриева!

– Расчленял?! – севшим голосом повторила Алена, почувствовав, как похолодело лицо.

– А куда еще, по-вашему, деваются трупы? – как на идиотку, посмотрел на нее Аксютин. – Как можно убить человека в туалетной кабинке, а потом вынести его? Разумеется, только расчленив, а потом положив в большую сумку.

– Слушайте, – осторожно проговорила Алена, – я не очень хорошо разбираюсь в этом… э-э… процессе, но даже я знаю, что все должно быть в кровище…

– Кровищи достаточно, – успокаивающе кивнул Аксютин. – Но умеренно. Мне приходилось уже сталкиваться с такими ситуациями, когда убийца работает профессионально. Сначала он заталкивает труп в большой пластиковый мешок – и уже в этом мешке орудует ножом или секатором.

– Секатором… – Алена сделала глотательное движение, подавляя тошноту.

– При известном навыке, – продолжал хладнокровный Аксютин, – следы крови сведены до минимума. Потом труп кладется в большую сумку – и…

При словах «большая сумка» Алена вдруг вспомнила черненькую тангеру с ее сумкой. Да, в такой вполне может уместиться расчлененное тело… Но, во-первых, девушка вышла из другой кабинки, не оттуда, где произошло убийство, а во-вторых, если всех женщин с большими сумками подозревать в совершении жуткого преступления, то Алена вполне может занять место в очереди первой.

– Господи боже, – простонала она, вдруг кое-что вспомнив, – а я ведь стояла рядом, практически рядом, когда он ее убивал… я слышала какие-то звуки, доносившиеся из кабинки… но мне и в голову не могло прийти, что… я думала, там переодеваются. Это меньше всего было похоже на убийство!

Аксютин посмотрел на нее подозрительно.

– Не стоит, – слабо усмехнулся АВ. – Не там ищете. Алена не только пишет детективы, у нее еще и незаурядные детективные способности, которые она иногда проявляет с пользой. Мы с женой были в Египте и оказались в одной группе с начальником городского следственного отдела из Нижнего Горького, Муравьевым Львом Ивановичем. Такие дифирамбы вам пел… – улыбнулся он Алене. – Я именно потому и решил к вам сейчас обратиться, ну и господам вот… ну, товарищам… посоветовал. Майор хотел сразу оперативников вызвать. То есть представляете, Алена, что бы тут началось?

– Да, вечеринка была бы сорвана, – хладнокровно констатировал Аксютин.

– Это не просто вечеринка, а милонга! – возмущенно воскликнул АВ. – Это сорванная милонга! Это испорченное настроение сотен тангерос. Это дискредитация самой идеи аргентинского танго в Москве!

– И прежде всего – студии «El choclo», – задумчиво проговорила Алена Дмитриева.

– Да ну, бросьте, – отмахнулся Аксютин. – Кому она нужна, эта студия?!

– Как это – кому? – обиделся АВ.

– Как это – кому?! – обиделась и Алена. – Например, мне. И не только мне. И очень сильно нужна, не сомневайтесь. А также можете не сомневаться, что кому-то она так же сильно не нужна. Мешает. И он устроил всю эту кровавую жуть с единственной целью: сорвать праздничную милонгу и скомпрометировать студию «El choclo».

– У вас что, враги есть? – со скептическим выражением лица повернулся Аксютин к АВ.

– Ну, скажем так – конкуренты, – дипломатично ответил тот. – Конечно, есть, как и у любого бизнесмена. Ну и, конечно, в борьбе иной раз идут на недозволенные приемы.

– В танцульках-то? – еще более скептически хмыкнул Аксютин.

– Ого! – печально кивнул АВ.

– Ого! – сердито кивнула Алена. – Вообразите, к нам собрался приехать, чтобы провести мастер-класс, Энерджайзер. И вот накануне его приезда одна фифа, которая занимается в Москве у другого преподавателя и хочет, чтобы все наши тангерос ходили только на его мастер-классы, распространяет слух, будто Энерджайзер – самый плохой в Москве преподаватель, то есть полный отстой. А фифа эта, к сожалению, из тех, про которых говорят, что она, как ржавчина, все проест. Ей поверили. И на тот мастерс пришло довольно мало народу. А Энерджайзер – он просто супер, – горячо воскликнула Алена, – не такой, конечно, как АВ, но все равно – супер!

– Ну, это чепуха, – пожал плечами Аксютин. – Мало ли кто что сказал.

– Зато здесь и сейчас – не чепуха, – парировала Алена. – И я убеждена, что все дело именно в стремлении скомпрометировать студию «El choclo».

– Ах, вы убеждены… – протянул майор Аксютин. – Ну, тогда конечно…

– Слушайте, – сказала Алена примирительно, сделав вид, что не заметила откровенной издевки в его голосе. – А каких групп была кровь тех девушек, ну, которые предположительно убиты и… того-этого?..

Аксютин достал капэкашник и открыл какой-то документ:

– Первая.

– У всех?

– Ну да, а что? Очень распространенная группа крови. Например, известно, что ее больше всего сдают на донорских днях.

– Ага! – радостно воскликнула Алена. – А вы не могли бы узнать, товарищ майор, не было ли каких-то случаев кражи донорской крови первой группы на станциях переливания?

Аксютин посмотрел на нее со странным выражением.

– Вы соображаете, что говорите? – осведомился скучным голосом. – Что за бред? Даже если бы я и решил последовать вашему нелепому указанию, то как я могу заставить людей заниматься этим в ночь под Рождество?!

– Во-первых, это Рождество, – сказала Алена. – А во-вторых, вы хотите сказать, что вся московская милиция – кроме вас, конечно! – этой ночью или спит, или непотребно квасит, а миллионы жителей столицы нашей необъятной родины, города-героя Москвы, брошены на произвол судьбы?!

У Аксютина так сверкнули глаза, что Алена подумала: происходи действие в вестерне, он выхватил бы свой «кольт» и выпалил в нее в упор. А происходи дело в криминальном романе, выхватил бы свой боевой «макаров», или «ТТ», или из чего там еще стреляют работники милиции в криминальных романах?

Однако дело ограничилось лишь сверканием глаз. А потом Аксютин вдруг усмехнулся:

– Ну и языкастая леди! Неужели вы и Муравьева вашего так же убалтываете? Ну ладно, я могу попытаться узнать… насчет хищений крови.

– Попытайтесь, попытайтесь. Причем спрашивайте о хищениях в районе тех дней, когда найдены были трупы, – напутствовала Алена. – Ведь кровь должна быть свежая, верно? Это раз. А во-вторых, это должна быть кровь женщины, причем молодой. Иначе сразу будет понятно, что подделка. Я читала, по составу крови можно даже пол определить и возраст. Это правда?

Мгновение АВ и Аксютин смотрели на нее неподвижно, потом АВ с уважением покачал головой, а Аксютин… Аксютин махнул рукой и рассмеялся:

– Браво! Теперь я верю, что Муравьев не зря вами бредит. Вы угадали. Убийств… – Он замолк на мгновение. – Никаких убийств не было.

* * *

– Не было?! – почти испуганно переспросил АВ.

– Не было.

– А что же… что же было? – АВ мотнул головой куда-то в сторону.

– Была очень старательная попытка нас убедить, что здесь произошло убийство. Как и во всех предыдущих случаях. В крови обнаружены консерванты, которые помещают туда в пунктах сдачи крови. То есть кровь, как вы изволили выразиться, – Аксютин с улыбкой в глазах глянул на Алену, – несвежая. Это раз. Только в одном случае из трех предыдущих – анализ сегодняшней мы еще не проводили, сами понимаете, – пролита кровь молодой девушки. Один раз – мужчины тридцати лет, второй – мужчины под сорок, причем больного гепатитом. Вы представляете?! И случаи хищений мы проследили. Они происходили в Лугокамске, на районной станции переливания крови. Правда, примерно месяц назад. Виновный – санитар – сказал, что ему заплатила, причем очень щедро, какая-то женщина. Ничего толкового больше он сказать не мог, кроме того, что чуть не сдох из-за этой бабы: напился до полусмерти, деньги частью пропил, частью потерял, да еще и в вытрезвитель угодил. Так что убийств все же нет, но есть случаи истерик, сердечных приступов, шока у тех, кто эти декорации обнаруживал и видел, так что дело все равно на уголовное очень даже тянет – нарушение общественного порядка и злостное хулиганство.

– Ну вот, теперь вы верите, что это антирекламная провокация? Что круги смыкаются вокруг «El choclo»? – возбужденно воскликнула Алена.

– Какая фраза! – хмыкнул Аксютин. – Круги смыкаются… Что и говорить, писательницу сразу видно! Ну ладно, предположим, что вы правы.

– Однако я не совсем понимаю, при чем здесь бутерброд? – осторожно осведомился АВ.

– Какой бутерброд? – отрывисто спросила Алена. – Ах да, бутерброд! А что, в этом туалете тоже нашли бутерброд? – повернулась она к Аксютину.

– Громовой! – вместо ответа позвал Аксютин, и тот явился, как послушный джинн, раб лампы – или служебных обязанностей, что, впрочем, почти одно и то же. Правда, джинн являлся практически беззвучно, а явлению Громового предшествовал скрип двери.

– Покажи бутерброд, – велел Аксютин, и Громовой достал из портфельчика пластиковый пакет с лежащим в нем бутербродом, в свою очередь затянутым пленкой.

– Куплен в одном из вокзальных кафе быстрого обслуживания, – сообщил он. – Кафе называется «Зефир». А предыдущий был куплен в кафе, которое называется… как его… – Он запнулся, вспоминая.

– «Борей»? – легкомысленно хихикнув (с тех пор как стало ясно, что убийства не происходили, на душе значительно полегчало!), предположила Алена, которая никогда не упускала случая продемонстрировать свою начитанность и изысканные аллюзии.

– «Пастила»? – непроизвольно облизнулся АВ. Алена понимающе улыбнулась ему – она тоже обожала пастилу!

– Нет, всего лишь «Квадра-М», – прозаично сказал Аксютин. – Неведомо, почему оно «Квадра», но оно тоже находится на Курском вокзале.

– Разумеется, продавцы не помнят, кто эти бутерброды покупал, – предположила Алена.

– Разумеется, нет, – кивнул Аксютин. – Вокзалы ведь, народищу чертова уйма… А два предыдущих бутерброда были куплены на Павелецком вокзале, в буфете.

– А что там еще повторяется во всех этих случаях, кроме бутерброда? – спросила Алена. – Какой-то крест… Крестиками, что ли, убийца разбрасывался?

– Да нет. Просто во всех случаях бутерброд лежал на полу, а перед ним была надпись обычным мелком: нарисован крест, потом восьмерка, потом буква С. И все.

– Нет, не все, – снова подал голос Громовой. – Там еще точка стояла.

– Ну, точка, – пожал плечами Аксютин.

– Слушайте, – вкрадчиво сказала Алена, – а вы не могли бы это написать? А то я как-то лучше соображаю, когда наглядно…

Аксютин не стал спорить, вынул из кармана блокнот, ручку, старательно начертал на чистом листке: «+8С.» – и добавил:

– Ну и бутерброд лежал тут, рядом с точкой. Да вот, посмотрите, у нас есть фото предыдущих надписей, и сегодняшнюю я на мобильный снял.

Он подал Алене три обычных цветных снимка, а потом достал телефон и открыл кадр.

– Только на сей раз он еще приписал «ха-ха», видите? И восклицательный знак поставил.

В целом все выглядело так: «+8 С (бутерброд) ХА-ХА!»

– Занятно, – проговорил АВ задумчиво. – Это, надо полагать, его подпись? Как черная кошка в «Место встречи изменить нельзя».

– И мне кажется, что это подпись, – кивнула Алена. – Только не его, а ее.

– Вы имеете в виду, что тому санитару в Лугокамске заплатила за кровь женщина, а декорации обставляются в женских туалетах? – спросил Аксютин. – Но наш пакостник может переодеваться в женское пальто, в платок какой-нибудь…

– Вообще да, – нерешительно согласилась Алена. – Вполне возможно. Наверное, он был переодет, потом выскользнул из кабинки, когда я в своей уже переодевалась, а другие девушки зашли в кабинки, которые для них открыл АВ, и туалет был пуст…

Она умолкла. Мелькнула какая-то мысль… что-то про дверь и еще почему-то про колготки в сеточку… мелькнула и, к сожалению, ушла восвояси.

– А вы не интересовались у охраны, уходил ли кто-то из зала в самом начале милонги? Мужчина или женщина? – спросила она Аксютина.

– Я задавал такой вопрос, – вмешался Громовой, – никто не уходил, все только приходили.

– Значит, он или она все еще здесь, – задумчиво проговорила Алена. – Значит, этот человек из наших… это тангеро или тангера. Но я почти убеждена, что именно тангера! Во всех этих делах есть что-то непроходимо-бабское, не изощренное, а такое подловато-хитроватое. Как действия какой-то злобной неудачницы… Слушайте, АВ, – смущенно взглянула она на своего кумира, – а нет ли где-то в вашем окружении какой-то злобной ревнивицы, которая не может простить вам, что вы на Тане женились?

– Точно нет, – качнул головой АВ. – Мы ведь уже лет пять женаты, все устаканилось. Не очень я верю в долгоиграющую месть. Кроме того, вы говорите, он или она из тангерос, а в нашем кругу я никаких порочащих связей, так сказать, не имел.

– Не имел, не имел… – задумчиво повторила Алена. – А вам не кажется, что это «ХА-ХА!» очень похоже на издевку? Автор издевается над нами. Автор намекает, что разгадка рядом. А мы, идиоты…

– Кхм, кхм! – сердито кашлянул Громовой. – Прошу не обобщать.

– Не буду, – покладисто согласилась Алена. – Но давайте следовать логике тангеро. То есть примем за основу, что мы ищем человека, который танцует аргентинское танго. Значит, он мыслит тангообразами. В том смысле, что у нас, у тех, кто тангирует, мышление очень своеобразное. Помнится, я в Париже, в метро, увидела надпись salida…

– Да ну?! – перебил АВ со смехом. – Я тоже ее видел. Дико, да?

Аксютин и Громовой переглянулись.

– Вы не понимаете, – усмехнулась Алена, посмотрев на них покровительственно. – И понять не можете. Дело в том, что salida по-испански – выход, то есть эта надпись встречается в метро в ряду других, которые на разных языках подсказывают, где находится выход: sortie, exit, salida… Все нормально для нормальных людей. Но, кроме этого, salida – еще и название базовой фигуры аргентинского танго. Поэтому нам с АВ и показалось странным увидеть это слово в метро! Понимаете?

– Нет, – дружно сказали Аксютин и Громовой.

Алена безнадежно махнула рукой:

– Да ладно, это неважно. Короче, есть фигура салида, а есть – салида крузе, что означает выход в крест. То есть партнерша делает ножкой вот так, – она показала, как именно, – и становится в крест. Понятно?

Аксютин и Громовой переглянулись с тоскливым выражением.

– Да вот, посмотрите! – воодушевленно предложил АВ, подхватил Алену в эль альбрасо, то есть в объятие, и вывел в крест на пяти шагах с самой понятной и удобной скруткой, какую ей только приходилось испытывать в жизни.

– Теперь понятно, – глубокомысленно сказал Аксютин, глядя на скрещенные ноги Алены.

– Ну да, – подтвердил и Громовой, заходя сзади и глядя туда же. – Все понятно!

– Итак, с крестом мы разобрались, – подытожила Алена, продолжая оставаться в той же стойке. – Из креста очень удобно выйти в очо кортадо.

АВ немедленно вывел ее в очо кортадо.

– Очо кортадо – это прерванное очо, – продолжала Алена, стоя чуть сбоку АВ с расставленными ногами и с трудом сдерживая себя, чтобы не сделать какое-нибудь украшение. Но сейчас было, конечно, не до танго-бижутерии! – Очо, ocho, – это название красивой такой фигуры, но еще это – восемь по-испански. В танго партнерша как бы восьмерки перед партнером выписывает, оттого так фигуру и назвали. Понимаете, раньше, на заре атанго, когда его танцевали в каких-нибудь, ну, не знаю, тавернах, трактирах, где пол был посыпан опилками или песком, а девушки еще не носили коротких юбок и их ног не было видно, – она для наглядности помахала ножкой и встала в прежнюю стойку, – зрители смотрели на их следы на полу. Ровненько выписанные восьмерки, ну, ochos, свидетельствовали о мастерстве партнерши.

– То есть вы хотите сказать, что цифра 8 в записке – это обозначение фигуры танго? – проявил чудеса сообразительности Аксютин.

– Совершенно верно! Но там написано не просто 8, а именно 8 С, что означает очо кортадо, мы для краткости, записывая схему какой-то связки, так и пишем: 8 С. – Она кивнула на фотографии, лежащие на пластиковом столе. – На испанском слово cortado пишется с буквой С, но произносится К. Понятно? То есть после креста следует очо кортадо.

– Ну и что? – со скептическим выражением проговорил Аксютин. – Перечень фигур, не более того. Что это нам дает?

– Нам дает это то, что за ними следует точка, – сухо сказала Алена. – Думаю, точка тут обозначает некое пропущенное слово, название фигуры, которая следует за очо кортадо.

– Вообще существует два выхода, – подсказал АВ. – Можно снова поставить партнершу в крест, а можно вывести ее в американу.

– А, ну да, – с непостижимым выражением кивнул Аксютин. – Если в американу можно вывести, тогда конечно! И все же насчет бутерброда…

– Американа… – пробормотал АВ. – Бутерброд…

– Бутерброд здесь тоже не с печки упал, – сказала Алена.

– Не с печки, – согласился Громовой. – Его в магазинах вокзальных покупали.

– Да нет! – махнула рукой раздосадованная Алена. – Не в том смысле! Бутерброд – это тоже название фигуры аргентинского танго! По-английски она называется sandwich, по-испански – mordida, но часто преподаватели для простоты говорят просто – делаем бутерброд. То есть выглядит все вместе вот так… АВ, поведите меня, пожалуйста.

АВ повернул Алену так, что вес ее перешел на правую ногу, и вывел с левой ноги перед собой. Сам он шел с правой. То есть, как это называется у понимающих людей, они шли с внутренних ног. Вообще, к слову сказать, у тангерос и вообще танцоров не две ноги, левая и правая, а шесть: левая, правая, задняя, передняя, внешняя, внутренняя. Иногда, впрочем, их бывает даже восемь: добавляются еще верхняя и нижняя.

А впрочем, вернемся к американе. Итак, АВ вывел Алену с внутренней ноги и поставил перед собой, но не просто так, а зажав ее ступни между своими.

– Вот вам бутерброд, пожалуйста, – с торжеством сказала Алена. – Сандвич, мордида, бутерброд, как хотите, так и назовите! Вообще не слишком удобный выход из очо кортадо, правда, АВ? То есть американа вполне уместна, но вот так сразу в бутерброд…

– Американа! – воскликнул вдруг АВ. – Бутерброд! Но ведь это любимый выход Розы Рыбиной! Она вообще американу любит, у нее даже студия называется знаете как? «Американа»!

– Вот! – с торжеством воскликнула Алена. – Подпись расшифрована! – И она даже в ладоши захлопала от восторга: – Вы говорили, эта дама амбизиозна? Она студию открыла? Вот вам мотивы!

– В самом деле, – сконфуженно хмыкнул АВ, – кроме того, она, когда с Белым Лебедем перестала танцевать, очень сильно меня осаждала… в том смысле, чтобы стать моей партнершей. Но у меня же Танечка есть… и вообще, Рыбина – она Рыбина в полном смысле слова. Холодная, даже замороженная, расчетливая! По ней сразу видно было, что ее вовсе не я интересую, а мое раскрученное дело. Ни как женщина, ни как компаньонка она меня совершенно не трогала. Конечно, она ужасно разозлилась, когда я ее бортанул! Но неужели…

– Определенно! – с энтузиазмом воскликнула Алена.

– А я бы так не сказал, – перебил Аксютин, и Алена с изумлением обнаружила, что голос его звучит с прежней насмешливостью, а из серых глаз не исчезло скептическое выражение. – Все это очень впечатляюще, конечно, но, сколь мне известно, АВ, ваша Роза Рыбина подвернула ногу и сидит дома. То есть здесь ее не было и быть не могло. Тогда кто-то все это устроил?

За спиной скрипнула дверь. Кто-то заглянул и исчез.

– Бог ты мой, – тихо сказала Алена, берясь за голову. – Я знаю кто.

– Ну? – хором произнесли АВ, Аксютин и Громовой.

– Имени ее я не знаю, но… слушайте, там какие-то отпечатки пальцев остались? – спросила она. – На бутерброде, на туфельке, на задвижке туалета изнутри, на стенах, еще где-то?

– Определенно остались, – кивнул Аксютин. – А что?

– А то, что я знаю, с чьими отпечатками они совпадут. И я вам ее покажу… если она уже не ушла, конечно. Но все равно я знаю, как она выглядит, теперь ее можно найти. Пойдемте посмотрим.

Снова заскрипела дверь, и все четверо вышли в танцевальный зал, уже переполненный тангерос до такой степени, что казалось просто немыслимым кого-то в нем разглядеть. Однако Алене нынче фартило! Не прошло и минуты, как она вцепилась в руку АВ:

– Вот она! Вон та черненькая, в черном платье! Вы ее знаете?

– Конечно, – сказал АВ. – Это Ира Стасова, самая близкая подруга Розы Рыбиной. Одна из преподавательниц в «Американе». Настолько нас ненавидит, что, вообразите, даже перестала аргентинскую обувь у нас покупать, танцует черт знает в чем просто из принципа!

– Ха-ха, – сказала Алена. – Из принципа, значит? А между тем я уверена, что она покупала у вас туфли. Одна из них была ею оставлена сегодня в туалетной кабинке. Видимо, они с этой Розой все и придумали. Роза, конечно, нарочно купила сегодня такую же пару, чтобы еще посильнее все запутать. А ногу она точно не подворачивала – просто обеспечивала себе полное алиби на всякий случай. Я не я, и туфля не моя.

– И все же я не пойму, почему вы Ирку подозреваете, – сказал АВ.

– Потому что она вышла из соседней туалетной кабинки, у нее порван чулок, а дверь не скрипела! – с торжеством объявила Алена.

Трое мужчин посмотрели на нее, потом переглянулись, потом снова посмотрели на нее.

– Э-э… – пробормотал АВ.

– Да-а… – пробормотал Аксютин.

– Ну-у… – пробормотал Громовой.

– Что-то ничего не понятно! – наконец пробормотали они хором.

Алена с мученическим выражением воздела очи горе. А впрочем, наверное, и впрямь надо объяснить.

– Ну ладно, слушайте, – сказала она снисходительно. – Я пришла одной из первых, еще восьми не было. Сразу побежала переодеваться. Восемь кабинок были заперты, а две заняты. За дверью крайней валялась знаменитая туфелька. Там кто-то сильно шуршал. Потом со скрипом, – она выделила голосом это слово, – открылась дверь соседней кабинки. Вышла вон та девушка, Ира эта, с большой черной сумкой. Я туда вошла. Когда я переодевалась, появился АВ и велел открыть другие кабинки. Девушки начали в них заходить. Двери ужасно скрипели. Потом я вышла – дверь опять заскрипела! – и пошла в зал. Ира уже танцевала. Я обратила внимание, что она очень скованно движется. Я подумала, что из-за неудачных туфель. А потом у нее подол взвился в повороте. И я увидела, что у нее на коленке порваны колготки, она просто боялась двигаться свободно, чтобы этого никто не увидел. Теперь понятно?

АВ, Аксютин и Громовой переглянулись и сказали хором:

– Не очень.

– Что, серьезно? – озадачилась Алена. – Ну ладно, скажите мне, АВ, дверь той кабинки, где как бы произошло убийство и где валялась туфелька, не была заперта изнутри, когда все это обнаружилось, верно?

– Не была, – качнул головой АВ. – Мы обратили внимание, что туфля там слишком долго лежит, начали стучать, открыли и увидели… Но откуда вы знаете?

– Оттуда! – с торжеством воскликнула Алена. – Оттуда, что дверь не скрипела. Пока я была в туалете, из нее никто не мог выйти, я бы услышала скрип. А между тем она не была заперта. Это значит – что? Что из нее никто не выходил, а пролез в соседнюю кабинку под перегородкой. Там перегородки не очень высоко подняты, протиснуться, конечно, можно. Она, эта Ира, сразу заперла обе кабинки, чтобы обеспечить себе путь к отступлению, и пролезла под перегородкой в крайнюю. Там она все декорации расставила, потом начала пролезать под перегородкой, но порвала чулок. Наверняка у нее и ссадина на коленке, это легко проверить. Потом она вышла как ни в чем не бывало из другой кабинки со своей сумкой, в которой, конечно, у нее раньше были спрятаны все необходимые реквизиты, а теперь лежала только ее одежда, и пошла себе танцевать. Вот и все. Очень просто, верно?

– Ну да, – хором сказали АВ, Аксютин и Громовой, потом майор кивнул напарнику:

– Побеседуй с этой Ирой!

И тот с неожиданной ловкостью ввинтился в броуновское движение на танцполе.

– Жалко ее, – сказала Алена. – Не дотанцует… А такое танго красивое, «A Media Luz», я его обожаю, особенно когда Анита Де Сильва поет, вот как сейчас. – И она не смогла удержаться, чтобы не пропеть под музыку:

И сумерки вокруг

Смыкаются, лаская.

И сумерки целуют,

Когда целуешь ты.

Вздыхает полумрак,

Когда ты вдруг вздыхаешь,

Когда вздыхаю я

В полутонах любви…

– Что такое? – удивился Аксютин.

– Ничего, – невинным голосом сказала Алена. – Такое танго-шансон.

– Красиво, – сказал Аксютин и почему-то покраснел.

– Да, – усмехнулась Алена, но глянула на часы – и усмешка тут же слиняла с ее лица: – Ой, сколько уже времени! Это мы так долго говорили?! Да ведь у меня поезд через сорок минут, а мне еще переодеться и до вокзала добежать. Нет, на одно, последнее танго у меня время еще есть, конечно, если кто-то пригласит…

Аксютин браво шагнул вперед, и серые глаза его блеснули.

– Вы танцуете аргентинское танго? – изумилась Алена.

Серые глаза померкли:

– Нет… а обязательно только танго танцевать, да?

– На милонге, – наставительно проговорила Алена, – обязательно. Только танго!

– Зато я танцую аргентинское танго, – улыбнулся АВ. – Алена, вы позволите?

– Еще как! – с нескрываемым восторгом воскликнула Алена, бросаясь в объятия АВ.

Салида, крест, очо кортадо, американа… и так далее, и так далее… дивный, лучший в мире, волнующий, восхитительный танец!

– Я научусь! – крикнул вслед Алене Аксютин, и серые глаза его снова блеснули. – К следующей милонге! Приглашаю вас! Договорились?

– Сначала выучите кодигос! – засмеялась она и исчезла в толпе танцующих.

Дарья Донцова

Коньяк для ангела

Семейная жизнь – тяжелая штука, поэтому ее порой несут не вдвоем, а втроем. Впрочем, иногда у некоторых пар складывается не любовный треугольник, а иная геометрическая фигура.

За несколько дней до Рождества мне позвонила Ленка Латынина и спросила:

– Отметим праздник вместе?

– Согласна, – ответила я, – только я приду одна. Зайка с Аркадием уехали на каникулы, Дегтяреву тоже дали отпуск, а Маруся собирается веселиться с приятелями.

– Очень плохо! – искренне огорчилась Лена.

Я решила, что она переживает по поводу моего настроения, и оптимистично сказала:

– Никаких проблем, наоборот, я чувствую себя счастливой! Проведу Рождество в тишине и покое, не собираюсь рыдать от тоски, мне редко удается побыть наедине с собой.

– Меня волнует количество гостей, – тут же заявила Латынина, – если вы, мадам, заявитесь одна, то нас за столом будет тринадцать человек! Ищи себе пару, хватит одной по гостям таскаться.

Обижаться на Лену – последнее дело. Как правило, ляпнув глупость, она не хочет никого обидеть, просто выпаливает фразу и не думает, какое впечатление она произведет на окружающих.

– Ладно, – кивнула я, – если не устраиваю тебя, так сказать, соло, то явлюсь в составе дуэта!

В голосе Латыниной тут же появилось любопытство.

– А он кто?

– Весьма симпатичен, – обтекаемо ответила я.

– Богат? – не успокаивалась Ленка. – С твоими деньгами нужно быть осторожной. Если мужик нищий, он, вероятно, хочет неплохо устроиться за счет обеспеченной пассии.

– Субъект, о котором я веду речь, проживает в собственном доме, на Ново-Рижском шоссе, – серьезно ответила я.

– Какая у парня машина? – еще сильнее возбудилась Латынина.

– Их несколько, но джип самый любимый, – сообщила я.

– Мужик пьет?

– Только воду.

– Курит?

– Даже не приближается к табаку, – ухмыльнулась я.

– Дети есть?

– Двое, но они давно живут в Париже.

– А жена?

– Он никогда не оформлял отношения официально, любовная связь длилась всего три дня, – пояснила я.

– Значит, у него отвратительная мамаша, – злорадно сказала Ленка, – еще Ломоносов придумал закон: если в одном повезло, то в другом точно лажа получится.

– Думаю, ты слишком вольно трактуешь принцип сохранения материи, – не удержалась я, – но родители моего кавалера давно скончались. Он, увы, сирота.

– Зануда, да? – с надеждой спросила Латынина. – Скряга? Брюзга?

– Он постоянно пребывает в хорошем настроении, меня обожает, готов целый день сидеть рядом с любимой женщиной на диване, – добила я подругу.

– Колись, Дашута, где взяла парня? – взвизгнула Ленка.

– Да ты его давно знаешь! Он не первый год живет в Ложкине, – усмехнулась я.

В трубке воцарилось молчание, потом Лена растерянно спросила:

– Ты же не про полковника говоришь?

– Нет, конечно, – еле сдерживаясь от смеха, ответила я.

– Так про кого? – взвыла Латынина.

– Я имею в виду Хуча, – раскололась я.

Подруга на пару секунд лишилась дара речи, а потом стала возмущаться:

– Ну, вообще! Мне не нужен за столом мопс!

– Почему? Он подходит абсолютно по всем статьям, – прикинулась я идиоткой, – не пьет, не курит, живет в коттедже, в Москву выезжает на внедорожнике, бабами не увлекается, а меня обожает без памяти. К тому же он всегда пребывает в замечательном расположении духа, не ворчит, не ругается, не скандалит, не упрекает меня в транжирстве, готов постоянно следовать за мной, чистоплотен и стопроцентно верен. Из недостатков могу отметить лишь обжорство и храп, но это мелочи.

– Сама найду тебе кавалера, – вздохнула Ленка.

– Хуч будет расстроен – он любит званые ужины! – не сдалась я.

– Ты видела, как Миша украсил магазин к Рождеству? – спросила Латынина, решив закрыть тему предстоящей вечеринки. – Если нет, то непременно посмотри. Уж поверь, такой витрины ни у кого нет.

Я машинально кивала: охотно верю, что Ленкин супруг устроил нечто феерическое.

Миша Латынин имеет в кармане диплом доктора наук, он искусствовед и первую часть своей жизни занимался театром. В эпоху революции, когда россиянам стало не до спектаклей, Михаил не растерялся и стал торговать вином. Сначала у Латынина была крохотная точка в подвале у вокзала, он сам ездил за товаром к оптовику и лично отпускал «пузыри» местному контингенту. Но мало-помалу Миша развернулся, и теперь у него целая сеть винных супермаркетов в разных городах России. Самый крупный торговый центр расположен в Москве, на одной из главных улиц. Думаю, в преддверии Рождества там началось столпотворение. Латынин предлагает вполне приличные напитки по щадящим ценам, а перед праздниками, как правило, устраивает масштабные распродажи. Впрочем, если вы человек не бедный, старший сомелье сопроводит вас в зал для VIP-клиентов и предложит эксклюзивное вино. Коли вы готовы потратить сумму, за которую можно купить отечественный автомобиль, сам управляющий отведет вас в особое хранилище. А уж если вы коллекционер, то тогда заказ выполнит Михаил. Порой он сам летает по поручению клиента во Францию или Италию, но, как понимаете, в этом случае речь пойдет о десятках тысяч. Не рублей.

До того как Миша вплотную занялся виноторговлей, я, конечно, знала о существовании дорогого вина, но не представляла, до какой суммы может дойти цена на раритетную бутылку. Наиболее драгоценные экземпляры Латынин хранит в особой комнате-сейфе, проникнуть в которую можно лишь в сопровождении хозяина.

На следующий день я поехала в город, чтобы купить подарки. Собралась пробежаться по торговому центру, а потом посетить книжный магазин. Отсутствие домашних следовало использовать по полной программе. Сначала отпраздную с Латыниными Рождество, а на следующий день завалюсь на диван, замотаюсь в плед, обложусь собаками, поставлю на столик конфеты и буду читать детективы. Лучших каникул и не придумать.

Около восьми вечера я, уставшая, как шахтер, выползла из центра к машине, неся в руках и зубах кучу пакетов. Не успела сделать несколько шагов к автомобилю, как увидела толпу возле витрины находившегося неподалеку магазина.

– Мама, мама, – закричал веселый детский голос, – ангел шевельнулся.

Я быстро бросила покупки в багажник и присоединилась к зевакам. Интересно, что привлекло внимание прохожих? За большим стеклом расположилась праздничная композиция, изображавшая хлев. Но корова, лошадь, коза и овца возвышались на заднем плане. Посередине, на соломе, сидела красивая молодая женщина, державшая на руках новорожденного. Справа от нее стоял мужчина в хламиде, сильно смахивающей на халат. С потолка свисала звезда, а вокруг них расположились ангелы в серебристой одежде.

Я еще раз окинула взором инсталляцию, – во многих европейских городах устанавливают рождественские экспозиции, но в Москве я ни разу не встречала подобной. Кому пришло в голову изобразить сцену появления на свет малыша Иисуса? И почему Иосиф держит в руке огромную бутыль шампанского? Впрочем, не буду придираться к деталям, кстати, новорожденный-то выглядит минимум на полгода, он уже весьма ловко сидит на коленях у Девы Марии.

– Чего только не придумают ради водки, – закряхтела бабка, стоявшая около меня, – богохульники!

– Не вижу никакой водки, – машинально сказала я и тут же пожалела об этом.

Пенсионерка толкнула меня в спину.

– Глаза разуй! Магазин винищем торгует! Попрыгает народ, полюбуется – и внутрь за спиртным попрет!

Тут только я осознала, что стою около главной торговой точки Латынина – вот каким украшением витрины восхищалась Ленка.

– Тьфу на вас! – совсем обозлилась старушонка и ушла.

Ее место занял мальчик лет семи, который незамедлительно закричал:

– Мам, ну мам же! Глянь! Ангел живой, он недавно шелохнулся.

Фигуры небожителей и впрямь были выполнены с большим искусством, издали они казались замершими людьми.

– Вон та тетя, – продолжал ребенок, тыча пальцем в крайнюю фигуру, – Серафима, она…

В ту же секунду витрину закрыли шторы.

– Пошли, представление закончилось, – устало сказала женщина, державшая ребенка за руку.

– Сейчас снова распахнется, – уперся малыш, – она так уже не первый раз задвигается. Мам, а та ангел дышит.

– Ангелы не имеют пола, – возразила мать, – они не мужчины и не женщины!

Драпировки разошлись в стороны.

– Супер! – завопил мальчик. – Это тетя! Вон у нее ногти накрашены!

Я машинально посмотрела на крайнюю фигуру. Действительно, на тоненьких пальчиках видна розовая эмаль. Дети на удивление внимательны, я бы пропустила эту деталь, и ангелок на самом деле напоминает живое существо, около запястья темнеет грязное пятно, его легко можно принять за синяк. А роскошные платиновые длинные волосы – явно натуральные. Хотя с париками для кукол нынче нет ни малейших проблем.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, – сосчитал мальчик, – мам, их шестеро!

– Нам пора, – поторопила сына женщина, – видишь, магазин закрыли.

Я вздрогнула, ну-ну, разинула рот, как первоклассница, а ведь еще не все презенты приобретены. Надо вернуться в торговый центр, чтобы успеть купить подарки для всех друзей, внесенных в список.

Ровно в полночь вместе с небольшой группой припозднившихся покупателей я снова очутилась на улице. Слава богу, все покупки сделаны, а один из книжных магазинов столицы, находящийся в паре кварталов отсюда, работает до двух часов.

Я снова закинула бумажные сумки в багажник и повернулась к витрине. Любопытные прохожие разошлись, но лампочки за стеклом продолжали сиять, освещая Деву Марию, новорожденного Иисуса, Иосифа, животных и пять ангелов. Миша не экономил на электричестве, шторы были не задернуты, композиции предстояло радовать редких в этот час прохожих. Я села за руль и вдруг вздрогнула: пять ангелов? Отлично помню, что в момент закрытия магазина их было шесть! Смешно в этом признаваться, но я вылезла из малолитражки и пересчитала небесных созданий. Пять! Куда подевался шестой? Ушел попить чайку в подсобное помещение? Небось в витрине холодно, манекен замерз и отправился погреться в торговый зал? И кто удрал?

Я стала внимательно разглядывать херувимов и пришла к невероятному выводу. Из витрины сбежал тот самый персонаж с розовыми ногтями.

Мне отчего-то стало тревожно, я села в салон своей машины, вытащила телефон и набрала номер Ленки.

– Чего не спишь? – прокричала Латынина, перекрывая шум.

– Извини за поздний звонок, – сказала я, – но, похоже, ты тоже бодрствуешь.

– Сидим с Мишкой в ресторане, – объявила Ленка, – ждем омара. Привет тебе от него.

– От омара? – уточнила я.

– Нет, от Мишки, – загоготала Лена.

– Спроси у мужа, сколько у него ангелов? – велела я.

– Чего? – изумилась подруга.

– Стою около витрины его винного бутика, поражена сценой рождения Иисуса, сколько там херувимов?

– Пять, – после небольшой паузы сказала Ленка, – а что?

– Точно не шесть?

Раздалось шуршание, потом прорезался голос Миши:

– Дизайнеры хотели поставить десять, но каждый манекен стоил фигову тучу денег, пришлось ограничиться пятеркой. Скажи, суперидея?

– Ага, – согласилась я, – ты случайно не привез на днях какую-нибудь эксклюзивную бутылку?

– Ну… ездил за коньяком, – осторожно подтвердил Латынин, – заказ Борисова, уникальная вещь! Пару лет назад один владелец замка во Франции совершенно случайно обнаружил подземный ход, который привел его к потайному складу вин. Теперь он распродает раритеты. Мало того что сто тысяч евро за бутылку хочет, так еще уговаривать приходится, чтобы продал.

– И где сейчас коньяк? – спросила я.

– В сейфовой комнате, – ответил Латынин, – Борисов его послезавтра днем забрать хочет. К нему приедет приятель, лучший в России эксперт по коньякам, вот Павел Никитович и решил его поразить.

– Они откупорят бутылку за сто тысяч евро? – ошарашенно поинтересовалась я.

– Ну да, – ответил Мишка, – Борисов не коллекционер, он гурман.

– Ты не боишься оставлять такую ценность в магазине? По-моему, это весьма опрометчиво, – осудила я Латынина.

– Коньяк застрахован, мне вернут его стоимость в случае чего. И потом, сейф неприступен.

– К любому замку можно подобрать ключи.

– Верно, но есть и секрет, уж поверь, даже если некто задумает спереть бутылку и сумеет открыть дверь, его ждет сюрприз! Никуда грабитель не уйдет!

– Почему? – спросила я.

– Сказано, секрет, – отрубил Миша, – сейфовую комнату монтировали немцы, это их ноу-хау и коммерческая тайна.

– Охрана в магазине есть? – не успокаивалась я.

– Естественно, – без малейшего беспокойства ответил Латынин.

– Позвони дежурному и вели ему все внимательно осмотреть.

– Да зачем? – поразился Миша.

– Думаю, внутри находится вор, – пояснила я.

– Это невозможно, – буркнул приятель.

– Тебе трудно набрать номер? – не успокаивалась я.

– Нет, конечно, – сдался виноторговец, – позвоню.

– А потом звякни мне, – попросила я.

– Ох уж эти женщины, – протянул Миша, – чего только вам в голову не взбредет! Жди!

Я облокотилась на руль и начала изучать композицию. Во многих европейских городах в местах скопления туристов стоят живые статуи. Как правило, это студенты, которым нужен заработок. Юноша или девушка целиком покрывают тело гримом и застывают на одном месте, позу они меняют редко, и кое-кто из наивных туристов пугается до дрожи, когда «Давид» или «Афина» внезапно поворачиваются. Я встречала подобные «изваяния» на улицах Парижа, Рима, Флоренции, Афин. Но в Москве таких развлечений нет.

В пустых размышлениях я провела минут десять, потом раздался звонок от Латынина.

– Еду в магазин, – коротко сказал он и бросил трубку.

Я включила погромче радио и уставилась на витрину. Сто тысяч евро – неплохой куш для вора. Некая девица придумала оригинальный план, прикинулась ангелом и осталась в магазине после закрытия. Надеюсь, хитрое немецкое устройство задержало предприимчивую особу и Миша не понесет больших убытков. Хотя коньяк застрахован, деньги Латынин не потеряет, а вот клиента может, но в случае сохранности бутылки все обойдется.

Внезапно кто-то резко постучал в стекло, я вздрогнула, увидала Ленку и быстро вышла из машины.

– Надеюсь, там и правда сидит преступник, – сердито сказала подруга, забыв поздороваться, – первый раз за полгода выбрались вдвоем в кабак!

Высказавшись, Ленка резко повернулась и побежала к магазину, я последовала за ней, и мы обе подоспели как раз к тому моменту, когда Латынин распахнул дверь.

– Черт! – сказал он.

– Что? – хором спросили мы с Леной.

– Сигнализация отключена, – ответил Миша, – лампочка не горит. И охранника нет! Я звонил, звонил сюда, но никто не ответил.

– Ой, – испугалась Ленка, – не надо дальше ходить! И что там валяется возле витрины? Похоже на дохлую птицу!

Латынин сделал несколько шагов, наклонился, поднял скомканные перья и с огромным удивлением воскликнул:

– Крылья! На резинках! Пойду посмотрю, что в торговом зале творится!

– Ой! Стой! – запищала Ленка. – Вдруг там бандит!

– Ерунда, – отмахнулся Миша.

– Лучше вызвать милицию, – я тоже попыталась воззвать к его благоразумию.

– Сам разберусь, – решительно заявил Латынин, – если и впрямь сюда влез грабитель, то он лежит в сейфовой комнате.

– Почему? – заморгала Ленка.

Муж нахмурился.

– Тут спереть нечего, здесь хорошее вино, я отвечаю за качество продукции, но напитки самые обычные, подобных в супермаркетах много. Эксклюзив хранится в сейфе.

– Почему, говоря о воре, ты употребил глагол «лежит»? – удивилась я.

Виноторговец довольно ухмыльнулся.

– Ладно, открою тайну. Если в хранилище входит незваный гость, в него стреляет невидимое устройство, придуманное немцами.

– Ничего себе! – подскочила я. – Это же превышение пределов необходимой самообороны! А волчий капкан на пороге поставить ты не догадался? Еще можно устроить атомный взрыв, тогда уж точно враг погибнет.

– Прежде чем нести чушь, дослушай человека, – разозлился Миша. – В грабителя летят не пули, а ампула со снотворным. Не пройдет и полминуты, как нарушитель заснет.

– Ловко, – восхитилась я, – но все же лучше позвать милицию, мне ситуация не слишком нравится: сигнализация отключена, охранник испарился.

Латынин, не обращая ни малейшего внимания на мое предложение, спокойно направился к двери в углу зала.

– Бесполезно давать Мишке советы, – вздохнула Лена, – он все равно по-своему поступит. Ладно, пошли взглянем на нее!

Мы побежали за хозяином, спустились по железной винтовой лестнице, прошли по узкому коридору и увидели приоткрытую дверь, своей массивностью напоминающую ворота средневекового замка.

– …! – сказал Миша.

– Она там! – Лена прижала ладони к лицу. – Ой, мама! Мне плохо! Воды!

Миша шагнул внутрь помещения, я, не обращая внимания на Ленкину истерику, последовала за виноторговцем.

И сразу ощутила резкий запах алкоголя, увидела темно-коричневую лужу на полу и разбитую бутылку. Чуть поодаль, странно вывернув руки и ноги, лежал на животе ангел, правда, у него отсутствовали крылья, а длинные белокурые волосы частично пропитались разлитым коньяком.

– …! – заорал Миша и выскочил из сейфового помещения.

Я вжалась в стену. В нашей семье любят вкусно поесть, и никто не откажется от рюмки спиртного. Зайке очень нравится шампанское, Ольга знает, что одним из лучших считается французское, но оно бывает исключительно сухое. Поэтому Заюшка пьет то, что виноделы с легким презрением называют «пузыри». Шампанским данный продукт назвать нельзя, это просто газированное сладкое вино. Дегтярев с удовольствием глотает красное сухое. В молодости полковник любил водочку и мог принять на грудь изрядное количество беленькой. Но с годами Александр Михайлович перешел на вино, толстяка вполне устраивает то, что привозят из Чили, бутылка стоимостью с авианосец приведет нашего борца с преступностью в ужас. Один раз Латынин угостил Дегтярева раритетным напитком и спросил:

– Ну как?

– Нормально, – почмокал губами полковник, – но на мой вкус кисловато!

– Лапоть! – удрученно воскликнул Миша. – Я открыл ему отличный херес, две тысячи евро бутылка!

– Сколько? – позеленел Александр Михайлович. – С ума сойти! Я больше у тебя пить не стану!

Уже дома толстяк мне сказал:

– Наверное, я и впрямь лапоть, но ничем, кроме цены, вино меня не удивило, то, что покупаю сам, намного вкуснее.

Я лишь развела руками, сама предпочитаю коньяк в аптекарских дозах, принимаю спиртное кофейными ложками и тоже люблю более простой вариант, чем тот, что вызревал в бочке двадцать пять лет. Я не понимаю, почему пол-литра алкоголя стоят сто тысяч евро, ну что особенного в таком напитке? А если, паче чаяния, тронусь умом и приобрету эксклюзивное горячительное, то потом меня сожрет жаба. Но, оказывается, есть люди, готовые выставить на стол бутылку стоимостью с квартиру. И, похоже, ангел знал такого человека, ведь не для себя же воровка решила упереть «пузырь», такие кражи, как и угон элитных автомобилей, осуществляют под заказ.

– А ну посторонись! – заорал Мишка, и тут же на пол обрушилась хорошая порция воды.

– Эй, эй, – взвизгнула я, – с ума сошел?

– Хочу, чтобы мерзавец очнулся, – зашипел Латынин, – ща еще ведро приволоку.

– Прекрати, – поморщилась я, – если в человека попало сильнодействующее снотворное, его не приведешь в сознание душем. Да еще у тебя косоглазие, выплеснул воду не на вора, а на разбитую бутылку. Лучше звони в милицию.

– Нет, – помотал головой Миша.

– Налицо хорошо спланированное ограбление, – зачастила я, – в нем явно замешан кто-то из своих!

– Отчего ты так считаешь? – устало спросил виноторговец.

– Это же элементарно, Ватсон! – скривилась я. – Кто знает шифр от сейфа? Каким образом «херувим» оказался в витрине? Куда подевался охранник? Не удивлюсь, если он в доле с грабителем! Потом, бутылка разбита, значит, страховая компания начнет расследование, ведь сумма выплаты немаленькая!

Миша сложил руки на груди.

– Так! Надо действовать оперативно и тихо. Ты мне поможешь перетащить мерзавца в кабинет?

– На месте происшествия ничего трогать нельзя, – предостерегла я, – эксперт будет недоволен.

– Я не стану звать ментов, – твердо заявил Михаил.

– Но как же? – растерялась я.

Латынин вытащил телефон.

– Алексей? Дуй в магазин! Мне плевать! Слезай со своей бабы и гони сюда! У нас форс-мажор! На месте увидишь!

Завершив беседу, Михаил повернулся ко мне:

– Сейчас управляющий примчится, он рядом живет. Спокойно разрулим ситуацию. Буду очень тебе благодарен, если не погонишь волну. В моем бизнесе шум не нужен, Борисов не захочет, чтобы его имя трепала желтая пресса, обсуждая, сколько бабок он тратит на выпивку. Нашим газетам только дай волю, до весны новость обмусоливать будут. Сами с Алексеем разберемся, потрясем этого гада, когда он очнется, и заставим рассказать, кто его нанял. А со страховкой я договорюсь, о’кей?

– Это женщина, – тихо заметила я.

– Где? – завертел головой Миша.

– На полу. Отчего ты решил, что вор – мужчина?

– Бабе не под силу провернуть такой трюк, – безапелляционно заявил хозяин лавки, – и потом, лично у меня ангел ассоциируется скорей с юношей! Ну-ка, вспомни картины великих мастеров! А народный эпос? Женщины – всякие там феи, волшебницы, принцессы эльфов, а по небу летают парни с крыльями. Пушкин тоже так считал. «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился!» Почему не написал: «шестикрылая Серафима»?

– Я тоже, когда говорю «ангел», имею в виду мужской род, – вздохнула я, – но в комнате девушка. У спящей ногти покрыты розовым лаком, длинные кудрявые волосы.

– Это парик, – вклинился в беседу незнакомый голос.

– Привет, Алеша, – воскликнул Михаил, – видал миндал?

– Спасибо немцам, – потер руки управляющий, – сработало их устройство, не зря офигенные бабки заплатили!

– А толку? – окрысился Латынин. – То ли снотворное слабое, то ли грабитель крепкий, да только лекарство его не в один момент срубило. Успел, гад, бутылку разбить!

Я перевела взгляд на лужу коньяка, которая после того, как в нее вылили ведро воды, превратилась в море, и машинально пересчитала куски, на которые развалилась бутылка.

– Борисов обозлится, – пригорюнился Алексей, – эх, потеряли клиента.

– Может, ему двенадцатый номер отдать? – ткнул пальцем в стену Латынин. – Подарить в качестве извинения.

– Дороговато, – не согласился с начальством управляющий, – шикарная бутылка.

– Если он возникать начнет, нам это дороже встанет, – сдвинул брови Михаил, – будет на каждом углу орать: «Не имейте дело с винным домом Латынина, они меня обманули!»

– Обокрасть всякого могут! – резонно возразил Алексей.

– Еще хуже, – побагровел бизнесмен, – получается, мы не способны сохранить товар. Нет, Борисову надо сообщить: французы нас надуть хотели, поставили не ту бутылку. Но эксперты Латынина на стреме и не допустили обмана. Простите, извините, целуем вас во все места, получите презент, не сердитесь! Ваш заказ повторим, коньяк будет через пару недель!

– Как прикажете, – кивнул Алексей.

– Вот именно, будет так, как я велю, – потерял терпение Миша, – а теперь раз, два, бери этого за руки, я за ноги, ну?..

– Черт! – вскрикнул Алексей и выпрямился.

– Теперь что? – окончательно разозлился хозяин. – Тебе не нравится его внешность? Или парень не освежил дыхание жвачкой?

– Это женщина, – со странным выражением на лице сказал управляющий.

– Да ну? – поразился Латынин и покосился на меня. – Дай посмотреть.

Алексей живо вытянул руки вперед.

– Не надо!

– Почему? – усмехнулся Михаил. – Она такая страшная? Уродина? Боишься, что я испугаюсь и убегу? Нас ограбила Баба-яга?

– Вам не следует на нее смотреть, – побледнев, повысил голос управляющий.

– Погоди, – вдруг растерялся Латынин, – на полу баба?

Я удивилась запоздалой реакции Миши.

Алексей кивнул:

– Да.

– Не мужик? – зачем-то уточнил хозяин. – Я думал, он переоделся в ангела!

– Это девушка, – сказал управляющий.

– И как она сюда попала? – кипятился виноторговец. – Что, черт возьми, происходит? Подвинься!

– Зачем? – спросил Леша.

– Хочу взглянуть на ее морду!

– Она умерла! – гаркнул Алексей. – Здесь труп.

По моей спине прошел озноб, я вдруг почувствовала, как в сейфовой комнате холодно.

– Уверен? – без особого волнения уточнил Михаил.

– Десять лет работы в райотделе милиции научили меня отличать мертвое тело от живого, – с кривой гримасой ответил управляющий. – Наверное, снотворное оказалось слишком сильным.

– К нам претензий не будет, – пожал плечами Михаил, – систему безопасности вместе с комнатой поставляли немцы, они же заверили меня в полной безопасности транквилизатора. А мы, как велит инструкция, раз в полгода меняли ампулу. Адвокат отмажет. Но, если тут труп, придется-таки звать ментов. Слышь, Дашута, Дегтярев может нам помочь? Ну, типа, тихо, без шума, прибыть и в газету «Желтуха» не стучать?

Я кивнула.

– Так позвони ему, – велел Латынин.

– Александр Михайлович в отпуске, – сообщила я.

– Ну …! – выругался бизнесмен. – Пришла беда – доставай паспорта.

– Могу соединиться с его правой рукой, Костей, – предложила я, – это очень ответственный и честный человек.

– Валяй, – обрадовался Михаил, – а я пока на красавицу полюбуюсь.

– Нет, – вновь попытался помешать ему управляющий, но Латынин сдвинул подчиненного в сторону, наклонился, схватил прядь светлых волос и дернул на себя.

– О господи! – выдохнул Алексей.

Я удивилась, пару минут назад управляющий рассказал о своем милицейском опыте. Почему он столь нервно реагирует на ситуацию? Человека, десять лет отпахавшего «на земле», удивить нечем, любой труп, даже в самом страшном состоянии, не поразит бывалого оперативника.

Михаил выпустил волосы и беспомощно посмотрел на Алексея.

– Тебе лучше пойти в кабинет, – отбросив обращение на «вы», засуетился Леша.

– Да, – слабо кивнул Латынин, – ты видел?

– Пошли, – сказал управляющий.

– Видел? – шепотом повторил Миша.

– Угу, поэтому я тебя и не подпускал, – объяснил Алексей.

– Но… как… это… как? – беспомощно шептал Латынин.

Алексей обхватил начальника за плечи и повернулся ко мне:

– У него стресс. Не всякий человек способен спокойно смотреть на мертвеца. Уложу его на диван.

Я кивнула, выскочила в коридор, позвонила Косте и призадумалась. Алексей прав: вид мертвого тела вызывает у обывателя ужас. Основная масса людей пугается даже вида скончавшихся близких, чего уж тут говорить о погибшей грабительнице. Но есть одно обстоятельство, мешающее мне поверить в испуг Латынина. Миша старше нас с Леной, в молодости он служил в армии, попал в Афганистан. Латынин никогда не рассказывает о военном опыте, но у него есть несколько боевых наград, которые не дают людям, перекладывающим в штабе бумажки. Следовательно, Миша видел погибших, а я думаю, что тела на поле брани выглядят пострашнее женщины, которая умерла от передозировки снотворного. И почему Латынин так отреагировал? Он едва не грохнулся в обморок!

Я восстановила в уме цепочку событий и решительно вошла в хозяйский кабинет.

Миша лежал на диване, рядом с откупоренной бутылкой коньяка в руке топтался Алексей, он хотел при помощи спиртного привести хозяина в равновесие.

– Немедленно рассказывайте всю правду! – велела я.

Управляющий округлил глаза.

– Даша, вы о чем?

– О женщине, которая лежит в сейфовой комнате. Как ее зовут?

– Откуда мне знать? – слишком быстро ответил Алексей. – Хотя, надо паспорт поискать, вероятно, он при воровке.

– Спросите у Миши, если сами забыли имя, – тряхнула я головой, – хотя, думаю, и вы расчудесно его помните.

– Стресс даром не проходит, давайте налью вам коньячку, – захлопотал управляющий, – это недорогой, но очень хороший напиток. Вообще, не советую вам покупать…

– Лекцию о спиртных напитках я с удовольствием выслушаю на досуге, – оборвала его я, – а сейчас внимательно подумайте над моими словами. Михаил был стопроцентно уверен, что в магазин проник мужчина, он, правда, удивился, увидев «ангела», но особого волнения не выказал. И разбитый эксклюзив его не расстроил.

– Товар застрахован, – вставил Алексей.

– Верно, – кивнула я, – вот только две маленькие детали, которые сильно портят впечатление от красивой картины. Бутылка!

– А что с ней? – удивился Леша.

– По версии, изложенной Михаилом, вор залез в комнату, неожиданно получил инъекцию снотворного, но сразу не отключился, схватил бутылку, и тут его свалило лекарство! – выпалила я.

– Очень похоже на то, – кивнул управляющий.

– Объясни тогда, почему стекло лежит на расстоянии метра от тела, в луже, расколотое на несколько кусков, и при этом нет никаких брызг вокруг? – забыв про «вы», налетела я на Лешу. – Ну-ка, урони любую бутылку! Она стопроцентно разлетится фейерверком осколков, капли осядут на стенах, и никогда не получится аккуратной лужи! В сейфовой комнате другая картина. Думаю, кто-то вылил коньяк, положил в него бутылку и аккуратно тюкнул ее. Это плохо инсценированная кража.

– Глупости, – уже без всякой уверенности возразил Алексей.

– Умник, – топнула я, – имей мужество признать очевидное. И зачем Миша выплеснул в коньяк воду? Мне он глупо соврал насчет того, что хочет разбудить грабителя, и промахнулся. Ну просто «Косой Глаз – друг индейцев»! Или хозяин винного бутика понимал, что страховая компания возьмет на анализ спиртное, разлитое по полу, и решил помешать работе экспертов? Теперь, когда алкоголь перемешан с жидкостью из-под крана, качество коньяка не определить! И последнее! Михаил, прошедший Афганистан, абсолютно спокойно поднял голову трупа за волосы. Наше тело хорошо помнит опыт движений, много лет миновало, а Латынин поступил как спецназовец, это они обычно так обращаются с убитыми врагами. Но почему же Михаилу стало плохо? Ответ прост: он знает убитую, более того, Латынин предполагал, что в сейфовой комнате обнаружится тело, но только мужское! Поэтому живо говори, кто эта девушка? Вы вместе с ней задумали надуть страховщиков? В бутылке за сто тысяч плескался грошовый напиток?

– Бред! – дрожащим голосом начал Алексей. – Бредовее ничего не слышал!

Михаил сел и сбросил плед.

– От нее так не отделаться! И я хочу знать, что случилось с Лизой.

– С ума сошел! – взвился Алексей.

Латынин посмотрел на дверь.

– Где Ленка?

– Не знаю, – удивилась я, – наверное, испугалась и удрала в машину. Хотя странно, обычно она предпочитает находиться в эпицентре событий.

– Торговля вином – стремный бизнес, – монотонно завел Миша, – в особенности в России, где население традиционно предпочитает водку. Я пару раз ошибся и оказался на грани разорения. А потом мне повезло! Купил развалюху за сто километров от Москвы, начал там строить дачу, хотелось подальше забраться, в глушь. Короче, я прежнее здание снес и обнаружил тщательно замаскированный погреб, а в нем много старых бутылок. Алкоголь был испорчен, но этикетки почти сохранились, тара тоже была в идеальном состоянии.

– Понятно, – кивнула я, – вы туда наливаете коньяк и выдаете его за раритет. И как только вы не попались!

– Продаем дуракам, – понуро сказал Алексей, – настоящим коллекционерам не предлагаем!

– Борисов – идиот, – подхватил Михаил, – кретин с понтами! Ни фига в алкоголе не смыслит! Ему надо перед гостями похвастаться. И приятели у дурака под стать! Видят старую бутылку с потрепанной этикеткой – и ну языком щелкать!

– Да только, на беду, Борисов решил в канун Рождества настоящего знатока угостить, – подытожила я, – то-то вам докука! Теперь ясно!

– Что? – исподлобья посмотрел Леша.

Я пожала плечами:

– Все. Вы наняли мужика, который должен был сыграть роль грабителя.

Управляющий посмотрел на Михаила, тот кивнул.

– Вот уж глупость, – сказала я, – и как вы предполагали обмануть страховую компанию?

– Я не хотел, чтобы история с подделкой выплыла наружу, поэтому оформил охранником парня с фальшивым паспортом. Он должен был вечером, после закрытия магазина, открыть сейфовую комнату, разбить бутылку и смыться, – мрачно пояснил Миша.

– А Борисов? – воскликнула я. – Он же деньги заплатил!

Михаил неожиданно улыбнулся.

– Идиот через две недели получит новый пузырь! Нет проблем! Порой случаются накладки.

– В вашем плане полно дыр, – покачала я головой.

– Нет, – возразил Алексей, – хоть мы и торопились, но все сделали тип-топ! Отличный сценарий: накануне Рождества хитрый вор решил спереть эксклюзивную бутылку, но выронил ее. Пожалуйста, господин Борисов, полюбуйтесь на останки! Извините нас, не пройдет и десяти дней, как мы привезем замену!

– По-моему, вы кретины, – не выдержала я. – А если Борисов снова эксперта позовет? Или в гости к другим клиентам, которых вы за дураков держите, случайно заглянет настоящий знаток? А ваша сейфовая комната? Может, Борисов в вине не разбирается, но если он сумел заработать капитал, то вряд ли является абсолютным дураком. Как вы ответите на его вопрос: «Коим образом секьюрити попал в тщательно охраняемое помещение, где взял ключи? Почему его укол не усыпил?»

– Сказали бы, снотворное сработало, но поздно, когда ворюга сбежал, он очень крепкий физически. Кстати, про ампулу знали лишь трое, – потер затылок Алексей, – мы с Михаилом и Лена. Ну еще представитель фирмы, продавший устройство, но он в Германии.

– Ленка? – удивилась я. – Не думала, что она в курсе.

– Елена великолепно владеет немецким языком, а мне не хотелось, чтобы о снотворном слышали посторонние, поэтому я попросил жену поработать переводчиком, – глухо сказал Миша.

– И кто лежит сейчас в сейфовой комнате? – задала я главный вопрос.

Латынин вздрогнул.

– Лиза Романова, молодая актриса, играла в нескольких сериалах. Мы случайно познакомились и… Ну, короче, она, как это объяснить…

– Твоя любовница, – подытожила я.

– Нет, нет, – затряс головой Латынин, – мы прекратили общение месяц назад! Елизавета сказала, что беременна, стала требовать оформления отношений, но я честно ее предупредил: «Разводиться не собираюсь, бери деньги на аборт, и разойдемся друзьями». Очень не люблю, когда бабы шантажом занимаются. И потом, у меня не может быть детей, Ленка долго лечилась, пока врачи не определили, что бесплоден я. Не очень красивая история вышла. Как Лиза тут очутилась?

– А где Лена? – тихо спросила я.

– Наверное, в машине, – предположил Алексей.

Я оставила мужчин в кабинете, вышла на улицу, приблизилась к огромному внедорожнику и постучала в стекло. Задняя дверь приоткрылась.

– Залезай, – дрожащим голосом прошептала Ленка, – чего там?

– Труп, – коротко ответила я.

– Она умерла? – еле слышно спросила Латынина.

– Кто? – я прикинулась непонимающей.

– Ну… эта… которая на полу…

– Почему ты решила, что погибла женщина? – глядя в упор на посиневшую от страха Лену, осведомилась я.

– Э… так мне показалось, – пролепетала она.

– Странно, – протянула я, – знаешь, что я припоминаю? Едва Миша открыл дверь сейфовой комнаты, как ты почему-то затряслась и сказала: «Она там, я боюсь». Но когда люди думают о воре, то произносят обычно: «он». В человеческом сознании образ вора ассоциируется с мужчиной. Это нелогично, конечно, полным-полно женщин-преступниц, но все равно, услышав о грабеже, мы в первый момент вспоминаем о представителе сильного пола. А ты сразу повела речь о женщине. Почему?

Лена уставилась перед собой и ничего не ответила.

– Еще одна странность, – сказала я, – ты весьма любопытна, любишь находиться в центре событий, а сейчас залезла в машину и боишься выйти. Что случилось? Думаю, ты знаешь погибшую.

– Это так страшно, – пролепетала Ленка, – я не хотела! Вернее, мы планировали иначе! Думали… полагали…

– Продолжай, пожалуйста, – попросила я, – раз уж начала – надо завершить.

Ленка схватила меня за руку и стала быстро говорить, проглатывая окончания слов.

Месяц назад ей позвонила женщина по имени Лиза, назвалась любовницей Миши и предложила встретиться. К сожалению, Латынин никогда не являлся образцом верного супруга, Лена знала о романах мужа, но всегда смотрела на измены сквозь пальцы. Их браку уже много лет, Миша всегда возвращается к жене, какие проблемы? Да и любовницы вели себя прилично, ни одна не устраивала скандалов, на рожон полезла лишь Елизавета. Идя на встречу, Лена приготовилась к бою, она думала, что Лиза устроит ей истерику, наговорит гадостей, но за столиком в кафе сидела милая перепуганная девушка, которая стала плакать, причитая:

– Я беременна от Миши, а он выгнал меня, даже слушать не захотел. У меня больное сердце, оно не выдержит наркоза, аборт сделать я не могу, а рожать придется в специальной клинике за большие деньги, которых у меня нет! Помогите, пожалуйста!

И Лена пожалела дурочку, годившуюся ей по возрасту в дочери. Правда, Латынина проявила благоразумие, отвезла Лизу к врачу, где за нехилые средства у той взяли анализ и подтвердили: Михаил – отец еще не рожденного младенца. Своих денег у Ленки нет, изъять большую сумму со счета в банке она не могла, сообщить Мише о том, что он все же умудрился вопреки диагнозу стать отцом, Лена не хотела, оставалось одно: обокрасть магазин.

Елена была в курсе, что в сейфовой комнате стоит безбожно дорогая бутылка, она нашла в Интернете покупателя на эксклюзивный напиток и придумала план. Около семи часов Латынина привезла к магазину Лизу, одетую ангелом. Постороннему человеку спрятаться в торговом зале негде, оставался один вариант: превратить Елизавету в часть украшения витрины. Лена знала, что за большое окно легко проникнуть прямо от входа, надо лишь отвлечь охранника, стоявшего у двери.

Латынина вошла в магазин и удивилась, увидев секьюрити.

– Вы новенький? Первый день у нас? Я жена Латынина, сделайте одолжение, сходите в кабинет Михаила и принесите мою сумку, черную, лакированную, с застежкой в виде цветка, я забыла ее на диване.

Парень понесся выполнять просьбу жены босса, Лиза, тщательно закутанная в просторную пелерину, шмыгнула в винный бутик. Торговый зал от входа отделяет небольшой коридорчик, влезть в витрину можно было незаметно, покупатели быстро минуют узкую часть пространства, торопятся к стеллажам с бутылками. Елизавета скомкала пелерину, засунула ее под ковер в тупиковой части прохода, быстро расправила сложенные крылья и юркнула к картонным фигурам, ей предстояло простоять недолго, около получаса. Стекло периодически занавешивалось шторкой, актриса имела возможность пошевелиться.

После того как магазин закрывался, секьюрити всегда уходил в подсобное помещение и смотрел телевизор. Лена сообщила Елизавете код охраны, шифр замка сейфовой комнаты, актрисе хватило бы пяти минут, чтобы отцепить мешающие крылья, забрать спрятанную пелерину, спуститься в сейф, взять бутылку и удрать. Лиза потренировалась с костюмом и достигла отточенности движений, крылья она скидывала в мгновение ока, никаких сложностей не предвиделось.

– Но теперь она мертвая, – стонала Лена, – кто ее убил?

– Укол снотворного, – ответила я. – У Елизаветы было больное сердце, а доза рассчитана на здорового человека.

– Какой укол? – заморгала Елена. – Впервые о нем слышу!

Мне стало противно, потом вдруг пришла усталость.

– Советую придумать более правдивую версию, – грустно сказала я. – Ты переводила для мастера, который монтировал сейфовую комнату, значит, великолепно знала о секрете!

Ленка стала краснеть.

– Кто сказал тебе глупость про переводчицу?

– Твой супруг, – ответила я, – он же не предполагал, что ты задумала убийство наивной Лизы. Ловко все провернула. Законная жена решает помочь беременной любовнице. Тебе повезло, Елизавета оказалась, мягко говоря, глупа и согласилась на твой дурацкий план. Хотя она актриса – история с переодеванием небось пришлась юной дурочке по вкусу. Ты же знала про лекарство и понимала: мощное снотворное убьет соперницу. За что ты ее на тот свет отправила? Всегда ведь относилась спокойно к Мишиным походам налево!

Латынина вцепилась пальцами в спинку переднего сиденья.

– Я лечилась почти двадцать лет! Испробовала все! Но беременность не наступала! Врач предупредил, что есть крохотный шанс, один из ста, но он мне не выпал. Эта же дрянь пару раз потрахалась и получила ребенка! Где справедливость? Елизавета собралась рожать, она бы потом принесла младенца Мишке… И какова тогда судьба законной жены? Ну уж нет! Это мой муж! Я его никому не отдам! Нечего пасть на чужой кусок разевать! Войну начала Лиза!

Дверь машины распахнулась, показался Миша.

– Что вы тут делаете? – рявкнул он.

Ленка вздрогнула и разрыдалась.

– Только истерик мне не хватало, – заорал Латынин, – без тебя дерьма навалом! Заткнись!

– Думаю, вам лучше поговорить наедине, – вздохнула я, – вот только боюсь, времени на откровенную беседу с выяснением отношений маловато. Сюда скоро прикатит вызванный мною по Мишиной просьбе Костя, заместитель Дегтярева, и начнет задавать вопросы. Хочу дать совет: чистосердечное признание и искреннее раскаяние могут сократить срок.

– Офигела? – схамил Латынин. – И в чем нам каяться?

– Лене – в убийстве Лизы, а тебе – в мошенничестве, – пояснила я, – по странной случайности вы, не сговариваясь друг с другом, решили провернуть свои делишки в один день. Лиза вошла в сейфовую комнату, получила укол и умерла. Охранник, сидевший у телевизора, ничего не услышал. Похоже, он в урочный час тоже отправился в хранилище и обнаружил там труп. Секьюрити испугался, но сохранил самообладание, поэтому, как было договорено, без особого шума уничтожил фальшивый коньяк и удрал. Думаю, утром «грабитель» позвонит Михаилу и потребует не только обещанную за инсценировку сумму, но и немалые деньги в качестве, так сказать, вознаграждения за форс-мажорные обстоятельства!

– Эрзац спиртного? – подскочила Лена. – Что за договор с охраной? Какая разбитая бутылка?

– Кто убил Лизу? – шарахнулся в сторону Миша.

– Вам нужно продолжить беседу вдвоем, – сказала я, – хотя слышите сирену?

– Господи! – заломила руки Лена. – Я не хотела, не думала, не понимала, как это жутко! Милый Боженька, сделай так, чтобы ничего не было! Я ошиблась! Пусть Лиза оживет! Миша, честное слово, поверь: я очень-очень-очень хочу, чтобы Елизавета очнулась.

Муж, приоткрыв рот, смотрел на рыдающую Лену. Я выкарабкалась из джипа и топталась на снегу, ожидая коллег Дегтярева. В канун Рождества исполняются все желания, но Лене не стоит ждать чуда: и мужу, и жене предстоит ответить за обман и смерть Лизы.

Внезапно меня охватила тоска – кажется, придется встречать праздник в одиночестве. Даже если Латыниных сейчас не задержат, а потом они наймут отличного адвоката, который сумеет спасти их от рук правосудия, мне не захочется пить с ними шампанское. Жаль, дома никого нет, в окнах особняка сейчас темнота, хотя остались собаки, значит, я повеселюсь на Рождество вместе с Хучем, Банди, Снапом, Жюли и Черри – в конце концов, псы лучше некоторых людей.

На следующий день я решила слегка развеяться и отправилась на выставку кошек. Но даже красивые киски и умилительные котята не помогли избавиться от грустных мыслей. В самом мрачном настроении около восьми вечера я приехала домой, открыла дверь, повесила куртку, вошла в столовую, потянулась к выключателю и… Свет вспыхнул сам по себе, зажглись все люстры, торшеры и настольные лампы. На секунду я зажмурилась, потом приоткрыла один глаз и ахнула.

На белоснежной скатерти стоит блюдо с запеченным гусем, за столом сидят все домашние, под ногами суетятся собаки, чьи головы украшают бумажные цветные колпаки.

– Сюрприз! – закричала Зайка.

– Как я боялась, что ты приедешь раньше и мы не успеем подготовить праздник, – затрещала Маша.

– Главное, гуся пять минут назад из духовки вытащили, – подхватил полковник.

– Рождество нужно отмечать всем вместе, – сказал Аркадий, – это семейный праздник, простите за неуместный пафос!

– А еще нужно загадывать желания, – оживилась Зайка, – они непременно исполнятся! Все!

– Муся, садись, – засуетилась Маруся.

Я опустилась на стул. Действительно, в Рождество случаются чудеса, и насчет исполнения желаний Заюшка права. Маленькое уточнение: просить надо лишь о чем-то хорошем – все плохое, что вы задумали, непременно вернется к вам бумерангом.

Анна и Сергей Литвиновы

Ремейк Нового года

Цены не было б этим газетам – если бы они правду писали.

Так думала старлей Варя Кононова, молодая сотрудница комиссии– самой, пожалуй, засекреченной спецслужбы страны, занимающейся всем необычным, выходящим за рамки обыденных представлений: от паранормальных явлений до возможных контактов с иными цивилизациями[Подробнее и о судьбе Вари Кононовой, и о деятельности комиссии читайте в романах Анны и Сергея Литвиновых «Прогулки по краю пропасти» и «Пока ангелы спят», издательство «Эксмо».].

Еженедельный просмотр открытой печати был ее обязанностью – не слишком увлекательной и совершенно, по правде говоря, нерезультативной. На памяти Вари имелось всего несколько случаев, когда по сообщениям газет начинали разработку, – однако всякий раз выяснялось, что журналисты либо врали все, от начала до конца, либо основывались на негодных источниках: черпали информацию от психически ненормальных или таких же патологических лгунов, как и сами. Но… Хочешь ты или не хочешь, полезным считаешь или вредным то, что тебе приходится делать, а в военизированных организациях, от пожарной охраны до разведки, поставлено так: раз имеется приказ – ты обязан его выполнить. Варя, воспитанная в университетской вольнице, не раз уже нарывалась, особенно попервоначалу, на жесткие проработки и даже взыскания, когда пыталась начальственные команды не то чтобы не выполнять, а хотя бы даже обсуждать. Теперь – зареклась.

Но, несмотря на определенную твердолобость и косность, царящую в комиссии, Кононовой все равно, порой к собственному удивлению, нравилось служить в ней. И потому, что перед ней время от времени жизнь и начальство ставили труднейшие и необыкновенные задачи (и ей удавалось их выполнять). И оттого, что начальником ее был умнейший, образованнейший человек – полковник Петренко, с которым у Вари сложились почти (насколько позволяла субординация) дружеские отношения. А кроме того, в числе немногих избранных она оказалась допущена к главным государственным секретам и даже удостоилась (через три года беспорочной службы) осмотреть потрясающие артефакты, которые содержались в спецхране под зданием комиссии на глубине около двухсот метров. И то, что ей рассказали о Посещении, равно как о многих других поистине потрясающих событиях, произошедших в мировой истории, вдохновляло ее на дальнейшие поиски. Ведь если чудо произошло хотя бы единожды, значит, имеется определенная вероятность, что оно случится и во второй, и в третий раз.

Но… Но сколько же в Вариной службе было рутины! Сколько же ей приходилось перелопачивать, единого факта ради, тонн словесной и цифровой руды!

Вот и сейчас, в хмурый зимний денек 19 декабря, с трудом подавляя зевоту, старший лейтенант Кононова взялась за свой ежепятничный крест – начала просматривать сообщения открытой российской печати.

Она листала газеты, шерстила Сеть и не находила ровным счетом ничего интересного. Все, что на первый взгляд казалось сенсацией, Варя отметала почти мгновенно. Сплошная лажа, враки, параноидальный бред.

Однако… Когда девушка просматривала очередную общероссийскую бульварщину под названием «Икс-пресс», она взглянула на скромную заметку – и звякнул невидимый звоночек… Варвара отложила таблоид в сторону. А потом, через полчаса, пришлось поместить рядом другое издание – на сей раз санкт-петербургскую газетку «Канал неведомого». И наконец, на глаза попался листок «Королевские вести» с очень похожим сообщением. В животе сладко заныло… Возникло предчувствие удачи, настоящего Дела, без которого Варя сидела уже много месяцев и по которому, честно сказать, весьма соскучилась.

Девушка осторожно разложила три таблоида рядом. Если только газеты не переписывают одна другую… Если только это не централизованная информация, поступившая по каналам какого-нибудь агентства «Чудо-пресс», поставляющего своим подписчикам враки и выдумки… Варвара еще раз пробежала все три сообщения, одно за другим, и по отдельным, почти неуловимым признакам – разный стиль, подлинные (похоже) места действия и фамилии потерпевших – Кононова почувствовала: нет, заметки написаны не одной рукой, вряд ли организованы из единого центра, друг с другом не связаны – и в то же время ох как перекликаются между собой. До жути!

Варя подхватила газеты и помчалась к полковнику Петренко. Пусть лучше он костерит ее, что она сеет ненужную панику, чем они упустят время – возможно, в данной ситуации драгоценное.

* * *

Полковник Петренко пребывал в настроении благодушном. Возможно, сказывалось приближение Нового года; возможно, он предвкушал прием в Кремле по случаю профессионального праздника, на который он сегодня, впервые в жизни, был приглашен.

Однако, глянув на выросшую в дверях кабинета подчиненную, полковник понял: что-то случилось, Варя опять что-то нарыла. Он, не теряя времени, нацепил на нос очки для чтения, которыми с недавних пор начал пользоваться, и протянул руку к газетам:

– Давай!

Первой в стопке оказалась общероссийская «Икс-пресс», открытая на нужной странице. Искомую заметку девушка пометила маркером. Петренко взял листок и с чувством прочитал заголовок:

МУЖ ИЗВЕСТНОЙ ПРОДЮСЕРШИ ВЫПРЫГНУЛ С СЕДЬМОГО ЭТАЖА

Саркастически хмыкнул и с выражением начал читать заметку:

– «Вчера ночью жители элитного дома, что на улице Плющиха в Москве, были разбужены шумом падающего тела…» – Оторвался, покачал головой: – Лихо закручено! – Затем начал искать в газете выходные данные.

– Газета вчерашняя, – подсказала Варя, научившаяся за годы службы понимать начальство не то что с полуслова, но и с полужеста.

– Значит, все произошло третьего дня? – глянул поверх очков полковник.

– Да, – пожала плечами Кононова, – если они, конечно, не врут…

Под «ними» она разумела журналистов. Петренко охотно подхватил:

– А «они», как известно, врут всегда или почти всегда.

– Ну, некоторые не врут, – без особой уверенности возразила Варя.

– Значит, брешут, – безапелляционно отозвался полковник и погрузился в чтение, проборматывая наиболее важные моменты статьи: – «Антон Рутков, муж известной музыкальной продюсерши Наины Рутковой, выпал из окна своей квартиры на улице Плющиха примерно в половине четвертого утра. Когда подоспели случайные прохожие, „Скорую“ вызывать не пришлось: мужчина был уже мертв… Милиция сообщила о случившемся жене. Последние годы Рутковы жили отдельно, но не разводились формально. Госпожа Руткова не скрывала внебрачные связи, прославившись, в частности, романом со своим подопечным, 21-летним певцом Иоанном. Как рассказали нам жители дома, в котором в последнее время проживал ее супруг, господин Рутков существовал на средства жены, которая выделяла ему ежемесячное содержание, и вел паразитический образ жизни. 39-летний Антон Рутков нигде не работал. В последнее время он увлекся компьютером и сутками напролет либо играл в игры, либо торчал в Интернете…» Пассаж про компьютеры подчеркнула ты? – вдруг спросил Петренко у подчиненной.

– Я, кто ж еще, – отозвалась девушка.

Полковник кивнул и продолжил:

– «…Когда милиция вызвала госпожу Руткову, та срочно примчалась на место происшествия. С ее помощью правоохранители открыли стальную дверь и осмотрели квартиру господина Руткова. Ничего подозрительного найдено не было, если не считать включенного компьютера. Как об основной версии милиция заявила о самоубийстве Руткова. Однако в квартире никакой записки или других улик, объясняющих, почему он вдруг решил свести счеты с жизнью, обнаружено не было…» И здесь про включенный компьютер снова подчеркнула ты? – обратился полковник к Варе.

– Я.

– А зачем?

– А вы прочитайте другой материал. – Кононова протянула Петренко вторую газету.

– «Королевские вести», – почтительно продекламировал название печатного органа полковник. – Это что, новости из Букингемского дворца?

– Не «королевские», – улыбнулась Варя, – а «королёвские», по названию города в Подмосковье. Там на третьей странице.

Вторую заметку полковник читал уже про себя, без шуточек: верный признак того, что информация, доставленная подчиненной, его заинтересовала. Впрочем, Кононова с ее феноменальной памятью, натренированной еще в физматшколе и потом на факультете ВМК в МГУ, помнила статью почти дословно:

«Страшную находку обнаружили недавно жители дома номер 2/22 по улице Циолковского. Некоторые из них, живущие на последних этажах, вдруг стали ощущать резкий, неприятный запах. Вскоре выяснилось, что миазмы исходят из-за двери квартиры, находящейся в пентхаусе. В этом великолепном шестикомнатном жилье, занимавшем весь этаж, последние два года в одиночестве жил 23-летний Александр Б. Родители Александра погибли в автокатастрофе, а так как оба они занимались бизнесом, то и наследство Александру досталось поистине роскошное, в виде многокомнатного пентхауса в нашем городе, дачи и трех автомобилей бизнес-класса. Однако богатство не пошло юноше впрок. Автомобили и дачу он продал, а на вырученные средства стал вести весьма разудалую жизнь. Обитатели дома не раз и не два жаловались на настоящие оргии, происходящие в пентхаусе, который занимал Александр. Потом, правда (возможно, помогли увещевания милиции), разгул прекратился. Поговаривали также, что „богатый наследник“ женился. Во всяком случае, несколько раз его видели во дворе в компании весьма эффектной брюнетки. Однако в последние дни девушка в обиталище молодого человека явно не появлялась. Когда милиция вскрыла роскошную квартиру, запах стал поистине нестерпимым, а в петле обнаружился труп молодого человека с явными признаками разложения. По предварительной оценке экспертов, тело провисело за закрытыми дверями не менее десяти дней. Тем не менее эксперты считают, что говорить о насильственной смерти оснований нет: произошло банальное самоубийство. Любопытно отметить, что все то время, что труп разлагался в пустой квартире, там продолжали работать телевизор и компьютер».

– Ты обратила внимание, – оторвался от чтения полковник, – с каким смаком наши газетенки повествуют о трагических событиях? Им прямо-таки доставляет удовольствие выписывать гадости! Некрофилы натуральные!

Петренко в сердцах отшвырнул «Королевско– королёвский вестник».

– А вы обратили внимание, Сергей Иванович, – осторожно спросила Варя, – на совпадающие детали?

– Самоубийство и включенный компьютер? Естественно! Ну, и что из этого следует?

– А вы еще почитайте. – Девушка подала начальнику третий листок, совсем уж непотребного вида – на первой его странице в аляповатом коллаже сплелись блондинка с ножом (с ножа и ее удлиненно-вампирских зубов капала кровь), зеленый инопланетянин и расхристанный труп.

Петренко брезгливо повертел газетенку в руках.

– Что, там опять суицид?

– Да.

– И снова при включенном компьютере?

– Именно.

– Когда дело происходило? – нахмурился полковник. – Где? Кто жертва?

– Когда – в нынешнем месяце, точнее не сообщают. Где – в вашем любимом городе Питере, на канале Грибоедова, прошу заметить. Квартира опять-таки, судя по адресу и описанию, роскошная. Жертва – снова молодой человек, точный возраст не указан, тоже проживал в одиночестве (родители – дипломаты, работают в Африке). И вновь, как вы верно предположили, включенный компьютер…

– Только не надо мне говорить о «вэ-шестьсот шестьдесят шесть», – с нескрываемым сарказмом промолвил Петренко.

«Вирус V-666» был уткой, придуманной газетчиками еще в девяностые годы двадцатого века, и комиссии тогда пришлось потрудиться, чтобы выявить, кто первым запустил в обиход этот бред, а также дезавуировать негативное влияние слуха на массовое сознание. А страшилка, которая в то время охотно тиражировалась журналюгами, заключалась в следующем: появился, дескать, компьютерный вирус-убийца. В вирусе, мол, ровно 666 байт, и воздействует он непосредственно на психику того человека, в чей компьютер попадает. На просторах СНГ от V-666, – без зазрения совести врали писаки, – уже умерло то ли сорок шесть, то ли шестьдесят шесть человек, подпадших под зловредное вирусное излучение через экран собственной ЭВМ…

– И про «двадцать пятый кадр» вам не рассказывать? – с усмешкой, в тон начальнику, поинтересовалась девушка.

– И слова такого не вздумай произносить!

На примере одной из самых удачных мистификаций двадцатого века теперь учили молодых сотрудников – а работа по проверке данного факта явилась одним из первых дел комиссии, созданной Хрущевым. Бред про «двадцать пятый кадр» опровергли и наши, и американцы, причем многократно: исследования показали, что он на деле никакого воздействия на людей не оказывал. Больше того: сам Джеймс Вайкери, «изобретатель» двадцать пятого кадра, через пять лет после своего «открытия» заявил, что результаты эксперимента он сфабриковал (это, однако, не помешало ему продать свою методику доверчивым рекламным агентствам и стать богаче на несколько миллионов долларов). И все же до сих пор предприимчивые молодчики впаривали негодную методологию «двадцать пятого кадра» доверчивым студентам, желающим враз выучить все науки, и не менее доверчивым политикам, пытающимся вмиг поправить свой пошатнувшийся рейтинг…

– В компьютерах вообще никакого «двадцать пятого кадра» нет, изображение строится на других принципах, – на всякий случай пояснила старший лейтенант Кононова, по образованию программист, по призванию хакер.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся полковник. – Что ж тогда ты этими писульками заинтересовалась?

– Совпадения странные, – пояснила Варя. – Не ровен час, кто-то из журналюг заметит, раздует вселенский шум – надо обеспечить легенду. И потом: а вдруг, товарищ полковник, появилось что-то? – с оттенком мечтательности проговорила Варя.

– Да, вот именно… а вдруг… – пробормотал полковник.

Он-то знал, что разработка способов дистанционного воздействия на психику и интеллект (в том числе и через компьютер, конечно) идет и в наших засекреченных лабораториях, и в научных центрах вероятного противника. Пока, если судить по тем сведениям, что до него доводились в ежемесячных совсекретных бюллетенях, никто: ни наши, ни американцы, ни китайцы, ни израильтяне – ощутимых результатов в данной области не достиг. Но действительно: а вдруг? Вдруг у кого-то получилось? Вдруг вирус, воздействующий через компьютер на оператора, наконец создан? И по неосторожности или злому умыслу вырвался из засекреченных лабораторий на свободу? Или его (что еще хуже) сотворил гений – маньяк-одиночка? И начал использовать в собственных корыстных целях?

Петренко откинулся на спинку кожаного начальственного кресла и смежил веки. А после минутного раздумья промолвил:

– Проверь, Варя.

– Хорошо, – кивнула девушка.

– За тобой никаких «хвостов» не висит?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Тогда набросай план расследования и оформляй командировку в Питер. В Москве и Королеве поработаешь без командировочных. Хорошо бы к Новому году уложиться.

– Слушаюсь, товарищ полковник. Готова приступить хоть завтра.

– Завтра – суббота.

– Какая разница?

Петренко хотел было спросить, а когда Варя думает рождественские подарки покупать, да вовремя прикусил язычок.

В этом году один за другим умерли Варины родители: сперва отец, генерал в отставке, а вскоре, в одночасье, и мама. Девушка, единственная дочка в семье, нежно любила обоих и теперь очень тосковала. А парня у нее то ли не было, то ли она его не афишировала… И жила она, некстати вспомнил полковник, примерно в тех же условиях, что и трое погибших: в роскошной генеральской (пятикомнатной, кажется) квартире на Новослободской.

Совсем одна.

* * *

Была ли Варя влюблена в своего начальника?

Полковник Петренко, умный, немногословный, красивый, похожий на слегка постаревшего Андрея Болконского (каким она себе литературного героя представляла), конечно, занимал ее мысли. Он был прекрасным командиром и товарищем, но если она и была в него влюблена, то совсем чуть– чуть. Во-первых, Варя являлась правильной девушкой (и даже чересчур правильной, как она сама о себе начинала подумывать), чтобы заводить романы на службе. А во-вторых, полковник слишком уж трепетно относился к своим «девочкам», как он называл жену и дочку. Покушаться на их общее счастье было бы просто неприлично.

Беда заключалась в том, что у Вари сейчас вообще не было никого. Потенциальных поклонников отпугивали, как она сама анализировала, ее ум, прямота, да и почти кустодиевские красота и сила. Редко кто из мужчин с самого начала и добровольно согласится на заведомо подчиненную роль, поэтому слишком много у девушки было хороших друзей-партнеров – по совместным автопутешествиям, тренировкам, походам на байдарках – и слишком мало любовников, а еще меньше возлюбленных. И наступающий Новый год она опять собиралась встречать не в романтическом путешествии или хотя бы шампанским с кем-то тет-а-тет, а в старой, еще студенческой, компании на даче у приятеля. Подружки, конечно, обещали привести для нее нового ухажера, но девушка изначально не питала никаких надежд и заранее предчувствовала очередную пустышку.

Поэтому, когда она увидела капитана Федосова… На следующий день, в субботу, двадцатого декабря, Варвара поехала на Плющиху поговорить с участковым того района, где жил (и скончался) муж своей знаменитой жены Антон Рутков. И когда она зашла в его кабинет и капитан с улыбкой поднялся ей навстречу, в груди у Вари екнуло, сердце дало мгновенный сбой и сладко потеплело в низу живота. Капитан Борис Федосов был высоченным, широкоплечим – настоящая косая сажень! – а рукопожатие его мощной длани оказалось бережным – он словно погладил ее ладонь. И глаза его при виде девушки загорелись, уста залучились улыбкой…

Варя представилась, села в предложенное кресло и даже начала задавать вопросы о покойном Руткове, но мысли ее – в кои-то веки! – витали совсем не вокруг работы. Федосов ее поразил. Околдовал. Пленил. Убил. Не было больше бесстрастного компетентного специалиста Варвары Кононовой. Осталась одна лишь женщина. И как ни старалась Варя смотреть в сторону, взгляд ее то и дело спотыкался о роскошные, сочные губы капитана… о его небрежную челку… сильные плечи… И в голове билось: «Нравлюсь ли я ему? А если нравлюсь – не слабак ли он, не трус ли? Последует ли продолжение? Пригласит ли он меня куда-нибудь? И не потеряю ли я „очки“, если приглашу его сама – куда-нибудь в совершенно невинное место, скажем, сыграть партию в теннис? Или можно наврать, что не хватает партнера для боулинга…»

Но капитан Федосов о Вариных терзаниях, кажется, и не подозревал.

– А что это соседей заинтересовало какое-то банальное самоубийство? Да еще в собственный праздник? – с улыбкой поинтересовался он. Место работы Вари, естественно, являлось легендированным: никто в целом свете, кроме узкого круга высшего руководства страны, не должен был знать даже о самом существовании комиссии, поэтому сейчас (как, впрочем, почти всегда) девушка выступала под прикрытием: согласно документам ее звание – старший лейтенант ФСБ.

– А я водку не пью, вот и решила поработать, – бесхитростно улыбнулась в ответ Варвара. И чтобы пресечь дальнейшие расспросы о том, почему чекистов заинтересовала обычная бытовуха, переспросила: – А вы уверены, что Рутков покончил с собой?

– Патологоанатом – лучший диагност, – развел руками Федосов. – А судмедэксперты своего заключения еще не выдали, поэтому отказ о возбуждении дела за отсутствием состава преступления еще, насколько я знаю, не оформляли. Но, по-моему, никаких оснований возбуждать дело и нет. Судите сами, Варя: на трупе следов насилия, не связанных с падением с высоты, не обнаружено. Тело лежало на животе – характерная поза для самоубийц. Да и квартира закрыта, никаких следов пребывания посторонних в помещении не обнаружено. Нет здесь темы, чтоб дело возбуждать. А у вас что, имеются другие данные?

Варя, изо всех сил пытавшаяся обрести свойственное ей всегдашнее хладнокровие, сделала вывод о Федосове: «Умен. Хитер. Знает себе цену». Она отдала должное незаметным попыткам капитана все-таки выведать, с чего вдругсмежники заинтересовались гибелью Руткова. Но пояснять ничего не стала (хотя наготове имелась, конечно, сочиненная легенда), ответила вопросом:

– В гибели Руткова есть у его супруги интерес?

– Разумеется. Но у нее стопроцентное алиби: весь вечер и ночь она провела на телевидении. Шел прямой эфир с участием ее подопечного… Этого, ну, сладкоголосого певца…

– Иоанна… – подсказала Варя. – Но, может, Руткова мужу своему угрожала, давила на него, издевалась? Не лично, а на расстоянии, например звонила… Или письма электронные писала?

– Вы же знаете: доказать доведение до самоубийства очень сложно. А что, у соседей есть в этом интерес?

– Никакого интереса обвинить госпожу Руткову у нас нет, – жестко ответила Варя. – А вот, скажем, компьютер покойного вы изучали?

– Лично я – нет. Но опер из следственной бригады просмотрел, что там. Компьютер ведь был включен в момент происшествия.

– В электронный почтовый ящик покойного заглядывали?

– Насколько я знаю, нет. Из Сети покойный перед своим последним полетом вышел. Пароля у нас, естественно, не имеется.

«А мне пароль не нужен, – подумала Варя. – И еще чрезвычайно интересно, на какие сайты Рутков перед гибелью заходил. Мне бы только до его компа добраться…»

– Пойдемте, посмотрим квартиру Руткова, – без особой надежды на успех предложила девушка.

– Как? – усмехнулся коллега. – Жилье закрыто, дверь стальная, тем более ордера у вас, как я понимаю, нет.

– А телефон госпожи Рутковой у вас имеется?

– Конечно.

– Я запишу.

«По делу наш разговор с участковым подходит к концу, – мелькнуло у Вари. – А что насчет не по делу? Неужели он не понял, не допер, что нравится мне? Или понял – но не решается? Или, – больно кольнуло в грудь, – я его совсем не впечатлила? И он и не собирается никуда меня звать?»

Записав номер супруги погибшего, девушка проговорила:

– Что ж, тогда у меня к вам все. – Но помедлила, вставать из кресла не спешила.

– Хорошо, – кивнул Федосов и поднялся – проводить ее.

«Вот ведь чурбан бесчувственный!» – вздохнула Варя про себя.

Придется ей тоже вставать.

Капитан обогнул стол и протянул девушке руку.

– Спасибо за помощь, – сухо проговорила она.

По логике, нужно было улыбнуться. Загадочно облизнуть губы. Вроде как случайно коснуться его плеча… Но Варя стояла недвижимо – а сердце ее разрывалось на части.

– Приятно было познакомиться, – молвил участковый, снова нежно обнимая ее кисть своей лапищей.

А потом случилось неожиданное: он за руку притянул Варю к себе. Другая рука вдруг легла ей на талию и притиснула. Его глаза оказались совсем рядом, чуть выше уровня ее глаз. Они смеялись.

– Что вы делаете? – ошеломленно пробормотала девушка.

– А я влюбился в тебя, – нагло прошептал Федосов и попытался поцеловать в губы.

Варя дернулась и вырвалась из его объятий.

Капитан не стал повторять приступ. Стоял на том же месте с безвольно опущенными руками.

– Я не могу так сразу! – то ли прошептала, то ли выкрикнула Варя. И залилась краской, поняв, что своей фразой с головой себя выдала.

– Ох, девчонки-девчонки… – вздохнул Федосов. – Зачем вам эта постепенность? Ну, хорошо: буду ждать тебя сегодня в девять вечера в боулинге «Шарики-ролики».

– Вы мне одолжение делаете? – прищурилась Варя.

– Свидание назначаю, – спокойно парировал капитан. – Я же говорю: влюбился в тебя.

– А если я сегодня вечером занята?

– Постарайся освободиться, – проговорил мужчина.

И было в его взгляде что-то такое… заставлявшее безоговорочно исполнить приказ…

– Ровно в девять, – повторил Федосов. – Дорожку я закажу.

– Я, конечно, постараюсь, – пробормотала Варя, – но ничего тебе не обещаю.

Двойной облом

Когда Варя вышла из кабинета участкового на свежий воздух, лицо ее горело. Печальные снежинки не спеша падали на серый асфальт. Их было мало, они были не уверены в своих силах. Земля стояла голой, настоящего снега не предвиделось. Варвара несколько раз, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула сырой, насыщенный углекислотой столичный воздух. Через несколько минут ей наконец удалось привести чувства и нервы в порядок и переключиться на расследование.

Предстоял разговор с вдовой Руткова – разговор в любом случае непростой.

Дозвонившись продюсерше на мобильник, Варя представилась:

– Вас беспокоит дознаватель, капитан милиции Варвара Конева.

Милицейские «корочки» с оперативным псевдонимом «Конева» являлись еще одним прикрытием Варвары. Порой совершенно не нужно, чтобы подозреваемые знали, что ими интересуется ФСБ.

– Что вы хотели? – резко бросила вдова.

Варя решила играть в открытую.

– Мне нужно осмотреть квартиру вашего покойного мужа.

– Зачем?

– Мы должны решить, возбуждать ли уголовное дело по факту гибели гражданина Руткова. Чтобы написать отказ в возбуждении дела, я должна быть уверена, что ему никто… м-м-м… не помогал прыгнуть.

Варя загадала: если Руткова ни в чем не виновна, она должна пойти навстречу. Впрочем, какие уж тут особенные загадывания? Обычная психология. Никто не хочет, ни невиновный, ни тем паче тот, кто в смерти замешан, чтобы открыли уголовное дело по факту гибели близкого человека. А Варя натурально шантажировала вдову: покажешь квартиру – закроем дело, нет – пеняй на себя.

Однако та сухо ответствовала:

– А у вас есть ордер на обыск?

– Нет, – не стала лукавить Кононова. – Я надеюсь на ваше добровольное сотрудничество.

– Боюсь, что у меня нет для вас времени. И в ближайшие две недели не будет.

– В таком случае я возбуждаю по факту гибели вашего мужа уголовное дело, – еще раз надавила Варя.

– Ваше право.

Девушке показалось, что ледяной голос Рутковой все ж таки дрогнул. Значит, ей настолько не хочется пускать милицию в жилье супруга, что она готова даже на расследование согласиться, лишь бы избежать осмотра квартиры – или хотя бы отсрочить его.

– Раз мы откроем дело, – продолжила Варвара, – будет и ордер на обыск. И вам к тому же придется являться к нам на допросы.

Но и третья попытка убедить вдову показать квартиру по-хорошему успехом не увенчалась.

– Что ж, если будет повестка, тогда и поговорим, – до невозможности сухо откликнулась Руткова.

Положив трубку после разговора с продюсершей, Варя подумала: «Держу пари, она виновна. Но как она могла убить собственного мужа, если у нее самой был прямой эфир? И в квартире – никого посторонних не было?»

Впрочем, перед Кононовой, как сотрудницей комиссии, не стояла задача непременно изобличать Руткову. Пока ей требовалось просто покопаться в компьютере покойного. Ну и что делать?

За несанкционированный обыск по головке никого не гладят. Если, конечно, начальству вдруг становится известно, что сотрудник к подобному причастен. Но Варя надеялась, что, во-первых, сумеет проникнуть в квартиру Руткова незаметно, а во-вторых, Петренко, даже если до него дойдет информация, взыскание Варе точно объявлять не станет. Что не дозволено быку (милиционерам и даже фээсбэшникам), дозволено Юпитеру (то есть комиссии).

Пробраться в подъезд мимо консьержа для подготовленного человека (каковым, разумеется, была Варя) труда не составляет. Потом, конечно, пришлось повозиться со стальной дверью в квартиру Руткова, но специнструмент не подвел. Осадок на душе, правда, оставался – Варя не любила действовать незаконными методами. Но еще неприятнее стало после того, как она тщательно обследовала все три комнаты, где проживал убитый, и никакого компьютера там не обнаружила. Хотя незапыленный прямоугольник на полу, где раньше стоял системный блок, имелся и более светлый кусок обоев позади него – тоже.

Когда Варя выскользнула из квартиры Руткова, она уверилась в обоих своих интуитивных предположениях: во-первых, в преступлении замешана вдова; а во-вторых, компьютер сыграл в нем особую, если не ключевую, роль.

Планируя сегодняшний день, Варя думала, что, если у нее останется время после изучения обстоятельств самоубийства Руткова, она сразу рванет в Королев – осматриваться там, где погиб второй фигурант. Но, когда вышла из дома самоубийцы, подумала: «Какого черта? Я что, автомат? Боевая машина? У меня сегодня вечером, между прочим, свидание!»

При мысли о нежно-сильных руках Бориса Федосова сладко заныло сердце. И почему-то появилось предощущение если не счастья, то, по крайней мере, удачи.

На первых порах предчувствие ее не обмануло: несмотря на то что Новый год на носу и все мастерицы красоты завалены работой, оказалось, что у Вариной маникюрши, пользовавшей еще ее покойную маму, как раз сейчас случайно появилось «окошко». А в салоне к тому же выяснилось, что и косметологиня может ее принять. После процедур у Вари хватило времени заехать домой, чтобы переодеться.

Поэтому к боулингу «Шарики-ролики» Варя подходила во всеоружии, гордая и довольная собой.

Огромный и обаятельный участковый ждал Варю в баре.

Он заказал ей «Мохито» – «для разминки». Чувственно и нагло оглядел ее с головы до ног: блузка, какой бы просторной ни была, не скрывала ни большую грудь, ни мощные плечи, ни красивые руки, – и присвистнул:

– А ты хороша!

Варя оставила комплимент без ответа.

– Сейчас выпиваем по коктейльчику – и на дорожку, – распорядился капитан.

Девушка поняла: красавец-мент любит доминировать. Наверное, это характер, да и род занятий играет свою роль. Беда заключалась в том, что Варя не любила подчиняться.

– На вашем месте, – заметила девушка, отхлебнув «Мохито», – я не торопилась бы закрывать дело о самоубийстве Руткова.

– Как выпьем, говорим о работе, да? – нагловато усмехнулся Федосов, но все-таки переспросил: – А почему все же такое внимание к бедному самоубийце?

Варя знала: милиционеры и прокурорские работники не могут оставить без внимания мнение «старших братьев» из ФСБ.

– Я разговаривала с вдовой, и она явно нервничает. А еще, по информации из наших специсточников, нам известно, – она, конечно, не стала признаваться в своем проникновении в жилище погибшего, – что из квартиры самоубийцы пропал компьютер. Скорее всего, его вывезла вдова. Спрашивается, зачем? И почему столь спешно?

– Улики косвенные, – возразил Федосов. – О-о-очень даже косвенные!

«Вот так у нас с ним всю дорогу и будет, – подумала Варя, – сколько бы она, эта дорога, ни заняла, пусть даже один сегодняшний вечер: постоянное соревнование, дуэль. Что ж, пока мне такое положение скорее нравится. Чуть не впервые – герой мне достался по силам».

– Но их нельзя не учитывать, правда? – надавила она. – И хотя бы допросить Руткову стоит, как ты думаешь?

Вопросы Варя специально поставила в такой форме, что на них мог быть один ответ: да. Однако капитан с ней, может, внутренне и согласился, но промолчал. И девушке пришлось добавить:

– А когда вдову станут допрашивать, пусть ей зададут, между делом, вопросы о компьютере покойного. Куда он делся? И какой, кстати, у Антона Руткова был электронный адрес?

– Ну, раз ты настаиваешь – поможем в твоем лице славным соседям, – кивнул капитан. – Тем более нынче ваш профессиональный праздник. Но ты на поддавки по такому случаю не надейся. Пошли, наша дорожка – пятая.

– Минутку… – Варя достала лейкопластырь и обернула три пальца на правой руке, спасая свежий маникюр.

– О, как у тебя все серьезно! – слегка насмешливо воскликнул мужчина. – Да ты, наверно, чемпион!

– Пока еще нет, – пробормотала Варя.

Первые же броски показали, что Федосов, впрочем, как и Варя, играет безыскусно. Не было в их арсенале крученых ударов, да и точность порой оставляла желать лучшего. Однако силушкой бог не обидел обоих, и когда самый тяжелый, «шестнадцатый», шар врезается на скорости тридцать километров в строй кеглей – те разлетаются, даже если попадаешь не совсем точно. И уже в первой, пристрелочной, партии оба сделали по куче «страйков», выбили каждый больше ста пятидесяти очков, и за их спинами стали собираться официанты, обслуга, да и игроки с других дорожек то и дело глядели на двух гигантов, раз за разом сметавших кегли с поля.

– Во дают! – заслышала Варя уважительный голос хрупкого паренька, соседа по дорожке. – Прям битва титаников!

А девушку захватил азарт борьбы. Она уже не думала – как частенько забывала думать и раньше при общении с молодыми людьми – о кокетстве, флирте, жеманности. Она стала самой собой: женщиной, нацеленной на выигрыш, на успех – любой ценой. Только один раз, когда Варя добила практически невозможный «спэар» и вырвала концовку партии, радостно вскинув затем вверх руки, Федосов вполне по-дружески обнял ее и поцеловал, от этого все тело девушки словно окутало наэлектризованное поле любви.

Оба уступать не хотели, и за три часа игры счет по партиям оказался равным: четыре – четыре. И Варя, в кураже, в азарте настаивала:

– Давай еще одну, на победителя!

– Лучше оставим до следующего раза, – рассудительно молвил Борис, – хотя бы для того, чтобы был повод встретиться.

Они оделись в гардеробе и сели в машину Федосова – «Форд», довольно не новый. Капитан завел мотор, включил печку и, словно об обыденном деле, спросил:

– Ну, к тебе или ко мне?

И Варю мгновенно обдало холодом. Вопрос был, конечно, вполне естественный и логичный. И любая другая, обычная, женщина ответила бы на него притворным гневом, кокетливым смехом, лукавым взглядом… Варвара же на полном серьезе отрезала:

– Ни к кому! Если подбросишь меня до дома – буду тебе признательна. Если нет – поймаю такси.

Не готова она была так быстро впустить его – в свое сердце, в свое тело, в свою душу!

Федосов, может, и обиделся, но виду не показал. Довез как миленький до дома, и они обменялись номерами мобильников. Капитан помог Варе выйти из машины и поцеловал ручку. И сказал, что позвонит.

* * *

Неизвестно, из каких соображений к названию платформы Подлипки Ярославской железной дороги добавили определение «Дачные». Сто лет здесь уже никаких дач не водилось. Может, подумала Варвара, наименование было одной из составных частей легенды прикрытия нашего космического проекта – который, как известно, творился именно здесь, в обстановке строжайшей секретности.

В утренней воскресной электричке было полно лыжников – несмотря на захудалую зиму, в лесах снег все ж таки нападал. Однако ехали туристы дальше – в Монино или, на худой конец, в Валентиновку.

А Подлипки, хоть и Дачные, выглядели явным городом. По подземному переходу сновали люди. Старушка, очень древняя и морщинистая, разложила на асфальте на клееночке нехитрую галантерею: спички, туалетную бумагу, салфетки, мыло. Варя дала ей двадцать рублей – просто так, старушка просияла: «Спасибо, дочка!»

В серых пятиэтажках светились окна. Улица вывела Кононову (вчера она пробила адрес по «гугловской» карте) к новейшему щегольскому дому, снисходительно возвышающемуся над округой, словно юная девушка-модель, по недоразумению попавшая в толпу простых работниц.

Варя обошла дом по периметру. Пентхаусы под крышей казались нежилыми.

Здешнего участкового на месте не оказалось (еще бы, воскресенье!), к тому же и мобильник его молчал. В отделении милиции не нашлось оперов, выезжавших на недавнее происшествие, а уголовное дело по факту самоубийства здесь возбуждать не стали – слишком уж очевидным оказался суицид. Пришлось оставлять ментам свои визитки («ФСБ, старший оперуполномоченный Варвара Кононова»– значилось в них) и просить, чтобы участковый и опера ей по возможности срочно позвонили. Единственным, что ей толком удалось разузнать в милиции, были имя самоубийцы – Александр Барсуков – и его полный адрес.

Варя вернулась к дому на улице Циолковского. Ей очень хотелось как можно быстрей проверить свои подозрения. И – а что оставалось делать! – она второй раз за уик-энд незаконно проникла в чужое жилище.

Квартира Александра Барсукова оказалась воистину роскошной, полной новомодной техники: здесь и домашний кинотеатр, и хай-энд-проигрыватель, и навороченная кофеварка, и даже измельчитель мусора и дистанционно управляемые жалюзи. Кроме того, юный хозяин явно страдал нарциссизмом: во всех шести комнатах имелись его фотографии, а в спальне так даже написанный маслом портрет: смазливый, явно себялюбивый, хитрый и капризный мальчик с длинными белокурыми волосами. Может, душа Вари очерствела, но ей отчего-то не было его жалко.

Девушка последовательно обошла все шесть комнат, коридор и кухню. И убедилась – хозяин явно фанател от бытовой техники. Однако нигде в квартире не обнаружилось компьютера. Ни стационарного, ни ноутбука – никакого. Впрочем, чего-то подобного Кононова как раз и ожидала.

Вопрос: кто похитил его из квартиры Барсукова? И кто унес комп из квартиры Руткова? Ясно одно: компьютеры не могли испариться по воле особенного виртуального вируса. Или в результате какого-то другого чуда. В их исчезновении явно замешаны вполне земные силы. А значит, получалось, что комиссии, по большому счету, расследовать здесь нечего.

Но загадка-то оставалась. И отсутствие обоих компов наводило на мысль о сокрытии улик преступления. Или даже, точнее, – на сокрытие орудия преступления. Но как с помощью компьютера можно принудить человека к суициду? Неужто действительно кто-то создал особую программу, запустил в ЭВМ несчастных убийственный вирус? Кто? Почему? И как он достиг успеха? Вот эти вопросы комиссию как раз интересовали.

Чтобы путешествие в подмосковный город Королев не оказалось совсем уж малорезультативным, Варя занялась нудной, достойной милицейского опера работой: отправилась в поквартирный обход, и тут снова ей пригодились милицейские «корочки». Однако соседи с нижних этажей, как один, рассказывали о пьянках-гулянках в квартире лоботряса Барсукова, об ужасном запахе, доносившемся с его этажа в течение нескольких дней (перед тем, как был найден труп). Но никто не мог указать, с кем конкретно дружил покойный и кто бывал в его квартире, а главное – с какой такой девушкой, вроде даже женой, его видели в последнее время. Никто из соседей не переписывался с покойным по Сети, никто не знал его имейла.

В поисках виртуальных следов Барсукова девушка зашла даже в местное интернет-кафе, но и там никто ничего не ведал о самоубийце.

Уже стемнело, когда Варя – практически несолоно хлебавши – отправилась на электричку. День прошел, можно сказать, впустую. «И правильно, – ехидненько прокомментировал ее внутренний голос, – по воскресеньям нужно не за виртуальными призраками гоняться, а отдыхать. Или в крайнем случае хлопотать по хозяйству».

Однако когда девушка вышла на Ярославском вокзале, она вместо того, чтобы последовать совету внутреннего голоса и заняться собой и (или) домашними хлопотами, перешла на Ленинградский вокзал и купила билет до Питера на сегодняшний ночной поезд.

«Хм, в последнее время я часто стала совершать импульсивные поступки, – с неудовольствием подумала она. – Что-то, вероятно, со мной не так… Может, оттого, что по родителям скучаю? И Борис, как назло, не звонит…»

* * *

В купе, предназначенное для женщин (на железной дороге появилось такое новшество), Варя пришла первой. Скинула дубленку, шапку, устроилась – и тут накатило… Вспомнились папа и мама, и как они впервые, все вместе, ездили в Питер. Ехали втроем в одном купе, и им никого не подселили, и папа был весел, много шутил и даже разрешил дочурке отхлебнуть пива, а потом они полночи с мамой вели шепотом задушевные разговоры, и за окном, как и нынче, была зима, и летели мимо станционные огни… Варе даже показалось – вдруг сейчас откроется дверь, и войдут мама с отцом, дышащие морозом, родные, веселые… Слезы навернулись Варе на глаза. Тут как раз первая попутчица явилась – холеная бизнес-леди с презрительно поджатыми губами, и девушка не выдержала, убежала в туалет. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее слезы, да еще бы и утешать начал…

Когда Кононова умылась и привела себя в порядок, Ленинградский вокзал уплыл в сторону и застучали колеса. Слава богу, в туалет никто не ломился: все привыкли, что на стоянках пользоваться им нельзя.

Девушка вернулась в купе и, избегая дорожных знакомств и разговоров, забилась на верхнюю полку. Но все равно: было ужасно жалко себя и хотелось плакать. И от того, что мамы с папой больше нет с нею и никогда не будет… И потому, что дело «самоубийц с компьютером» никак не вытанцовывалось… И потому, что проклятый капитан Федосов ей так и не позвонил…

* * *

В Питере было теплее, чем в Белокаменной: на вокзальном термометре всего-то минус один. Но из-за ледяного ветра, что гулял по проспектам и дул практически отовсюду, казалось в десять раз холоднее. Поэтому Варя сочла за благо нырнуть в троллейбус «десятку»: она еще со времен той поездки с мамой-папой помнила, что этот маршрут проходит через весь Невский.

За немытыми и запотевшими окнами троллейбуса скорее угадывались, чем были видны, красоты Северной Пальмиры: Аничков мост с конями, дворец Белосельских, крутой и радостный изгиб так и не замерзшей, зябкой Фонтанки… В саду близ памятника Екатерине светилась елка. У Гостиного сновали люди.

Варя вышла из троллейбуса. Отворачивая нос от ветра, пересекла Невский, а потом – опять неожиданно для себя! – вдруг зашла в Казанский собор. Зашла – и помолилась Богоматери: не о деле, не о службе, не о Борисе и даже не о покойных родителях, а просто о том, чтобы все было хорошо.

И непонятно, то ли помогла молитва, то ли светлая полоса сменила черную, но в Питере Варваре все стало удаваться как по маслу.

Для начала ее очень радушно встретили в местной милиции. Опера в кабинете, куда ее направил дежурный, не выказали никакой неприязни ни по поводу того, что она – чекистка, ни из-за того, что она – москвичка. Усадили пить чай, стали рассказывать о происшествии на канале Грибоедова. Оба тоже оказались старлеями, обоих звали Максимами (один – Шадрин, другой – Бароев), оба даже моложе Вари и – на полголовы ее ниже. Впрочем, мужское начало так и кипело в парнях, прорываясь в слегка неуклюжей галантности и рискованных шуточках. И Варя мимолетно подумала: не потому ли она пошла служить, что в среде силовиков еще остались чуть ли не последние в стране настоящие мужчины – на фоне прочих хлюпиков и нытиков?

Два Макса рассказали Варе, что уголовное дело по факту самоубийства двадцатилетнего Артема Веретенникова, студента университета, все-таки возбудили (первое из трех, подумала девушка). Однако дело открыли не потому, что сами обстоятельства его смерти вызывали вопросы. Нет, суицид казался, что называется, некриминальным: студент наглотался снотворного, улегся в ванну, а когда от таблеток потерял сознание, захлебнулся. Экспертиза не обнаружила на теле покойного никаких следов насилия или борьбы. К тому же он оставил собственноручную записку. Варе продемонстрировали ее фотокопию: «Мама, папа, мои родные, простите меня и прощайте! В моей смерти можно винить только меня самого». Расследование начали потому, что отец Веретенникова был дипломатом, недавно назначенным послом в одну из африканских стран, и имел выходы на Смольный и на Белый дом. Но главной причиной была другая: как оказалось, в квартире, где жил студент, хранилась небольшая, но чрезвычайно ценная коллекция картин русского авангарда. Веретенников-дед, известный искусствовед, в свое время составил свое собрание буквально за гроши, теперь же оно стоило миллионы. Долларов, разумеется. Так вот коллекция – в нее входили и Кандинский, и Ларионов с Гончаровой, всего шесть полотен – исчезла.

Потрясенная Варя воскликнула:

– И родители оставили пацана-студента одного в квартире с дорогущими картинами!

Э, не так все просто, объяснили оперативники. Самое ценное на время отсутствия родителей было на всякий случай уложено в домашний сейф. Правда, Артем знал его код, но, во-первых, неподалеку проживала бабушка парня, которая навещала его чуть ли не каждый день, а во-вторых, мальчик он был очень положительный: ни гулянок, ни подозрительных знакомств.

– Порой с тихими домашними мальчиками происходят самые большие неприятности, – заметила Варя. И ее новые знакомцы-опера поспешили с ней согласиться.

О том, что сам парень как-то замешан в краже, продолжали рассказ милиционеры, свидетельствует тот факт, что не тронуты ни замки в квартире, ни замок сейфа, где хранились полотна. Жилье было на милицейской охране – но сигнализация не срабатывала, и на окнах нет следов взлома. Словом, пацан, несчастный этот Артем, получается, сам впустил злоумышленника(ов) в квартиру и сам отдал ему (им) картины.

– Вы, конечно, отрабатываете связи убитого, – не вопросительно, а утвердительно заметила Варя. Никаких в том сомнений не могло и быть.

Естественно, оба Макса их отрабатывали. Но ровным счетом ничего пока, увы, не нарыли. Юноша был человеком замкнутым, «ботаником», почти отличником, и, казалось, ничто, кроме наук, Артема не интересовало. Единственный его друг, такой же, как он, студент-отличник, абсолютно вне подозрений. Самое ужасное преступление, на которое способен тот дружбан, как ехидненько заметил один из оперов, это задолжать книги в университетскую библиотеку.

– А девушки? – заметила Кононова.

– Вот! – воскликнул второй опер. – Совершенно центрально замечено!

Да, подтвердил первый Макс, появилась в жизни Артема в последнее время женщина. И, возможно, бывала в его квартире, но… Такое впечатление, что он ее ото всех скрывал. Во всяком случае, ни бабушка, ни его ближайший друг девушку ни разу не видели, не разговаривали с ней. Даже не знали о ее существовании! Видели только соседи – невзначай, мельком, со спины. Помнят только, что высокая и, кажется, брюнетка. Субъективный портрет не составишь.

– А вы работали с компьютером погибшего? – задала Варя ключевой для себя вопрос.

Опера переглянулись.

– Просматривали файлы, – заметил один.

Кононова чуть не подпрыгнула на месте с радостным криком: «Так комп не пропал!» – но сдержалась и продолжила слушать милиционеров.

– Ничего криминального в компьютере Веретенникова не оказалось, – подтвердил второй. – Обычный набор: игрушки, рефераты, фотки, научные книги… Ну и порнушка. Так ведь какой подросток нынче без порнушки!

– А почтовый ящик вы смотрели?

Милиционеры переглянулись снова.

– Как бы мы его посмотрели? – вытаращился один. – Он же запаролен!

Варвара отставила чай и решительно встала.

– Пойдемте.

– Куда?

– Я должна поработать с компьютером парня. Прямо сейчас, пока не поздно.

Видимо, голос девушки прозвучал настолько решительно, что оба милиционера тоже немедленно поднялись.

Вход со взломом

В иных обстоятельствах Варя, и сама не обделенная жильем, все равно, наверное, позавидовала бы квартире Веретенниковых: тихое место с видом на канал Грибоедова, по-дореволюционному высоченные потолки, десятилетиями налаженный быт: напольные часы с боем, абажур с кистями, сервант красного дерева. Всюду картины в золоченых рамах – не такие, видимо, ценные, как похищенные, но вполне достойные… Только сейчас на серванте возвышался огромный фотопортрет с черным бантом на боку: застенчивый мальчик с милой улыбкой…

Их встретила мать: она выглядела как сомнамбула и почему-то все улыбалась тонкими губами.

– Я не могу уделить вам много времени, – светски предупредила она гостей, – папа слег, мне надо везти ему передачу.

– Нам бы только посмотреть компьютер Артема, – поспешил один из Максов.

– Пойдемте. Конечно, Тема был бы ужасно недоволен, если б узнал, что вы рылись в его файлах, но теперь… – Губы женщины задрожали. – Темы уже нет, – с трудом выговорила она, и по щекам заструились слезы, – поэтому он, наверное, не рассердится… Ах, извините! – Она прижала руку к глазам и выбежала из комнаты.

Горе матери пробрало даже обоих Максов. Варя, прикусив губу, чтобы самой не расплакаться, принялась осматривать комнату парня. Там снова был его портрет, и опять с крепом на углу, а кроме того, шарф и плакат «Зенита», плакаты Курта Кобейна, Джимми Хендрикса и группы «Рэд хот чили пепперз». На застланной кровати сидел истрепанный плюшевый мишка. У окна – компьютер с большим экраном.

Варя села к нему. Оба опера застыли за ее спиной. «Или здесь побывал другой преступник, – подумала она, – или он почему-то не смог унести с собой системный блок… Ну да, у него же руки были заняты картинами… Впрочем, это только догадки…» Пока Варя размышляла, ее пальцы порхали по клавиатуре. Удивилась – похоже, все файлы хозяина сохранились в неприкосновенности. Впрочем, с ними она будет разбираться позже.

Девушка достала из дорожной сумки и подключила к компьютеру Артема внешний жесткий диск. Набрала команду «скопировать все». Информации оказалось не слишком много, не больше пятнадцати гигабайт. Пока она скачивалась, Варвара вышла в Сеть. Появилась приглашающая плашка хозяйского почтового ящика: никаких закидонов, простое а-veretennikov@yandex.ru. Программа предложила ввести пароль. И Варя, не столько ради дела – она могла бы заняться этим потом, в спокойной обстановке, сколько для того, чтобы произвести впечатление на питерских оперов, вытащила из сумки свой карманный комп, подсоединила его к хозяйскому и запустила программу-дешифратор. Впрочем, ей и самой не терпелось просмотреть содержимое почтового ящика Артема… Через три минуты все было кончено. Дешифратор подобрал пароль, и она вошла в ящик бедного самоубийцы. Девушка почувствовала, как за ее спиной два опера, два Макса, уважительно переглянулись.

Однако… Почтовый ящик юноши оказался пуст. Ни единого послания: ни во «входящих», ни в «отправленных», ни в «черновиках». Кто-то уничтожил всю переписку Артема.

– Это меняет только одно, – пробормотала Варя.

– Что именно? – спросил один из Максов.

– Удлиняет мой рабочий день, – лихо заметила девушка, и форсу в ее фразе было примерно пополам с правдой.

* * *

Варвара распрощалась с операми у подъезда.

Разумеется, она обещала, что все значимые данные, какие добудет, немедля переправит им. Естественно, и сама получила заверения, что Максы будут держать ее в курсе расследования и делиться результатами. А сейчас Кононова искала только тихое кафе – желательно с вай-фай-интернетом – чтобы предаться своему самому любимому (если говорить о службе) занятию: добывать информацию из чужих компьютеров и Сети.

В Северной столице разыгралась поземка: мелкая, резкая, злая. Порывистый ветер кусал за нос, подбородок и щеки. Ни единого человека не видно было на тротуарах вдоль канала, только изредка проскакивали машины мимо. Натянув шапку пониже, а шарф – повыше, Варя добрела до Гороховой. Здесь с общепитом стало веселее, однако наклеек на дверях с вожделенным «вай-фаем» не наблюдалось. И вот наконец такое кафе – чистенькое, в модном экологическом стиле, видать, недавно открытое. И ни единого посетителя внутри.

Варвара немедленно заказала у стойки чайник чая, салат и карточку доступа в Сеть. Уселась на один из стерильно белых диванов. Здесь ей никто не помешает, если только не будут докучать явно не обремененные заботами официантки. Девушка разложила на столе свою аппаратуру: компьютер и внешний диск. Принесли чай и салат.

Крепкий, горячий, сладкий чай прогнал из тела холод, а из головы усталость после ночи в поезде. Варя вошла в Сеть.

После тщательного осмотра вычищенного почтового ящика Артема Веретенникова стало ясно, что уничтожали корреспонденцию извне. Явно какой-то умник-хакер, вломившийся в него так же, как и Кононова, без спроса.

– Ну-ка, посмотрим, кто ты таков… – пробормотала девушка, пытаясь вычислить место, откуда произошло вторжение.

Следы были запутаны. Они гнали ее от одного сервера к другому. Кононовой явно противостоял если не профессионал, то весьма искушенный любитель.

И вот наконец виртуальный адрес мерзавца, опроставшего ящик бедного Артема, был найден. Варвара немедленно запустила программу, определяющую по сетевому адресу физическое местоположение человека.

– Что? – оторвалась она от комментатора и непонимающе уставилась на выросшую рядом официантку. Та во второй раз участливо переспросила:

– Вы совсем не покушали салат. Вам не понравилось?

– Все просто супер! – бросила девушка. – Только не надо больше меня отвлекать, ладно?

Официантка обиженно удалилась. Кононова почти не заметила ее, она предвкушала свою первую маленькую победу, но… Программа-определитель физического адреса высветила явно издевательское: Каймановы острова, город Че-Гевара-град, проспект Ленина, дом 13, квартира 13.

– Ах ты, маленький засранец! – выругалась девушка. Почему-то она не сомневалась – наверное, по низкой пробы шутке с адресом, – что ей противостоял засранец, и именно маленький. – Ну, что ж, – пробормотала она, – мы, как говаривал вышеупомянутый Ленин, пойдем другим путем…

Как известно, полностью уничтожить информацию в компьютере невозможно – если только ты разобьешь жесткий диск на мелкие кусочки или расплавишь его в раскаленном металле. «Но и то еще не факт!» – как восклицал в этом месте своей лекции читавший Варе курс информационной безопасности профессор Зимин. Впрочем, Зимин, конечно, шутил – даже подготовленному человеку восстановить затертые файлы не всегда удается. Но не Варе Кононовой – с ее образованием, опытом и, что греха таить, благодаря почти неограниченным возможностям комиссии. Чего-чего, а новейшего программного обеспечения и кодов доступа к почтовым серверам у спецслужб хватает.

Поэтому через полчаса работы – чай остыл, салат так и остался нетронутым, официантки перестали обращать внимание на большую румяную деваху, неотрывно глядящую в комп, – Варвара восстановила для начала самое последнее электронное письмо, полученное несчастным Артемом. К нему прилагался видеофайл – небольшой, всего около шести мегабайт.

Письмо дошло до адресата в воскресенье, седьмого декабря, в двадцать один час сорок минут.

Тело мальчика нашли, рассказали оперативники, утром восьмого декабря. Жильцы снизу обнаружили протечку, стали звонить в дверь, никто не открывал, связались с бабушкой Артема, она пришла с ключами, и…

По заключению судмедэкспертов, смерть Веретенникова произошла около ноля часов в ночь с седьмого на восьмое. А до этого, как рассказали Варе питерские опера, он с десяти до одиннадцати вечера все пытался дозвониться – и с домашнего телефона, и с мобильного – до какого-то «левого» сотового номера, зарегистрированного на пенсионерку из Гатчины. Всего звонков насчитали шестнадцать. Парень явно был в отчаянии, но он не позвонил ни бабушке, ни родителям в их далекое посольство, ни своему близкому питерскому другу. Он упорно набирал и набирал один и тот же номер – который ему не отвечал.

Итак… Варя постаралась рассуждать хладнокровно. Значит, он получил письмо, прочел, посмотрел видео, потом начал названивать, не дозвонился и, отчаявшись, напился снотворного и лег в горячую ванну умирать.

* * *

С внутренней дрожью и неожиданной гадливостью Варя открыла последнее полученное Артемом письмо. И, несмотря на то, что она была подготовлена, примерно представляла, что ей предстоит прочесть, текст больно ударил ей по глазам – словно обжигающим кипятком плеснули. Девушка старалась не впускать в себя текст, читать по диагонали, но все равно ей становилось плохо. Ей, постороннему человеку! Что ж тогда говорить о том несмышленыше, кому послание было адресовано.

«Дорогой Артем!

Пришла пора сказать тебе правду. Горькую, но, увы…

Я не люблю тебя. И никогда не любила.

Ты глупец, бедняк, варвар. И мне никогда не было с тобой хорошо. Нигде: ни в жизни, ни в постели. Ты – ноль, деревяшка, полное ничтожество!

И не было у меня никакого мужа, от которого я, влюбившись в тебя, должна была скрываться. Только такой пень и осел, как ты, мог поверить в столь развесистую лажу. Я врала тебе, во всем врала – так было надо. Мне – надо.

Как ты понимаешь, картин своих ты больше никогда назад не получишь. И не увидишь.

Прощай навсегда!

Не любящая тебя и никогда не любившая

Н.

А если ты совсем отупел и до тебя не доходят человеческие слова – можешь посмотреть картинку. Ведь ты, мальчик, любишь забавные картинки!»

Ощущая боль и ужас, Варя бесчувственной рукой, чтобы только побыстрей покончить с этим, запустила приложенный к письму видеофайл.

Там, как она и догадывалась, была порнуха. Самого мерзкого толка, снятая любительской видеокамерой. На пленке были двое. Женщина, довольно молодая, но, на взгляд Вари, очень так себе – брюнетка с чувственными губами и длинноватым носом. Она, совершенно голая, оседлала обнаженного молодого человека – красавчика-блондина – и фальшивым голосом покряхтывала: «Да!.. Так!.. Еще!.. Хорошо!..» Груди ее тряслись, а глаза были широко открыты и, словно издеваясь, бесстыже смотрели прямо в камеру.

Боковым зрением Варя заметила, что официантки, тосковавшие у стойки, переглянулись, и одна из них украдкой повертела пальцем у виска. Кононова вспыхнула и убрала звук. Она бы остановила пленку вообще, если бы не… Если бы не ощущение, что где-то она уже видела и второго участника порнофильма, и интерьер, в котором снималось действо. И тут до нее дошло: да ведь длинноволосый парень – не кто иной, как Александр Барсуков, самоубийца из подмосковного города Королева! И «кино» снималось, похоже, в его спальне в пентхаусе дома на улице Циолковского!

И тут, словно по заказу, грянул телефонный звонок.

* * *

Варвара остановила видео и взяла трубку.

– Это Аркадий Минаев звóнит, – доложили ей.

– Кто? – не поняла девушка.

– Минаев я, лейтенант, участковый из Королева, – раздельно и снисходительно, словно Варя была тупоголовой блондинкой, пояснил голос. – Вы тут вчера нашим самоубивцем интересовались…

– Да-да, – отрывисто сказала девушка. – А у вас что, есть для меня какие-то сведения?

– Ну, например, – с чувством собственного превосходства молвил участковый, – известна ли вам информация, что гражданин Барсуков был женат?

– Что?! – вскричала Варя.

– Ну да, – степенно продолжил лейтенант, которому оказалась приятной столь непосредственная реакция «фээсбэшницы». – Он два месяца назад поженился с одной особой и прописал ее на собственной жилплощади. Других у гражданина Барсукова наследников, получается, нет, поэтому по всем законам через шесть месяцев квартирка его достанется в полное и безоговорочное владение ей, жене. То есть теперь уже, извиняюсь, вдове. – Участковый хихикнул. – А у нас, конечно, не совсем Москва, но его апартáменты, я думаю, лимончика на три зеленых потянут…

– Имя! – вскричала девушка. – Как ее зовут?

– Записать есть чем?

– Есть, есть, говорите!

– Анастасия Ивановна Зараева, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, уроженка города Кургана. Успеваете?

Варя азартно вбивала данные в компьютер.

– Да, да, успеваю!

– Номер, серия паспорта требуются?

– Да, да!

А когда Кононова записала все установочные данные и устало откинулась на спинку диванчика белой кожи, к ней подскочила официантка. Хотя посетительницей Варя оказалась единственной, кажется, девчатам она надоела, и те не чаяли выпроводить ее на мороз.

– Желаете еще что-нибудь? – спросила девушка.

– Да, – выдохнула Варя. – Желаю. Принеси-ка мне водки, сразу сто граммов.

И почему-то вдруг вспомнила, как говаривал здесь, в Питере, ее отец: «Ленинград – коварный город (папа по привычке именовал Северную столицу ее старым именем), здесь сама природа подталкивает тебя выпить. Да и страсти тут вечно кипят нешуточные…»

«Да, папа, ты прав, – мысленно ответила ему дочка. – Ты прав, мой дорогой папочка, прав, как всегда…»

Но не успела Варя выпить заказанную водку, не успела даже официантка принести ей рюмку, раздался еще один звонок. Ровно в тот момент, когда она о нем совершенно забыла, ей позвонил участковый Борис Федосов.

– Варя? Куда ты пропала?

Сил не было с ним пикироваться, и девушка устало бросила:

– Я в командировке.

– Когда вернешься?

Делать в Питере ей, пожалуй, больше нечего, расследование пора переносить в Москву, и Кононова сказала:

– Возможно, сегодня вечером.

– Я тебя встречу.

– Не надо. Я сама еще не знаю, когда приеду.

– А наш дознаватель все-таки допросил вдову Руткову, – сообщил капитан Федосов.

– И что?

– Ты права: она очень дергается даже при упоминании слова «компьютер».

– Пусть в следующий раз при ней назовут фамилию: Зараева. Анастасия Зараева. Запомнил? И ее фотку предъявят – я ее тебе подброшу.

– Да, хорошо, я записал: Зараева… Я хочу видеть тебя.

– В ближайшее время вряд ли получится. Ужасно много дел.

– Жаль.

– Мне тоже.

Голос девушки звучал ровно. После чудовищного предательства, свидетелем которого Варя только что невольно стала, трудно было поверить в любовь и искренность.

– Ну, тогда звони, как освободишься, – заметил явно недовольным голосом Борис.

– Конечно.

После того как Варя положила трубку, она немедленно забронировала себе по Интернету билет на вечерний сидячий экспресс.

Ночью можно будет спокойно выспаться в своей постели, а завтра как можно раньше прийти на работу, чтобы плотно заняться гражданкой Зараевой.

* * *

Назавтра Варя приехала на службу рано даже для себя: без четверти семь. Постовой прапорщик на входе посмотрел на нее с удивлением – вся Москва готовится к Новому году, гуляет «корпоративки», а эта трудоголичка…

Весь день старший лейтенант Кононова посвятила тому, что в открытых, полуоткрытых и совершенно закрытых источниках черпала информацию об уроженке города Кургана Анастасии Зараевой и ее семье. А вечером, когда все ушли, а глаза резало от восемнадцатичасовой непрерывной работы за монитором, Варя пробила (ей показалось, что в тот момент ее пальцы по клавиатуре летали как-то крадучись) по доступным ей базам данных капитана Бориса Федосова. Участковому оказалось тридцать два, три года как разведен, детей нет, проживает в одиночестве, квартира в районе Марьино. Его не разрабатывало ни УСБ, ни ФСБ, и он не числился в базах сотрудников, заподозренных в связях с оргпреступностью или в коррупции.

Не то чтобы Кононова в своем новом ухажере сомневалась, но все равно отлегло от сердца. «Наверное, у меня начинается профессиональная деформация личности», – усмехнулась Варя про себя. А уж что она злоупотребила служебным положением в собственных интересах – даже бритому ежику ясно. Но ей хотелось хоть какой-то компенсации за целый день, проведенный в виртуальном обществе Зараевой. То общество оказалось куда как неприятным…

А на утро следующего дня, двадцать четвертого декабря, Варя пришла к полковнику Петренко с докладом. Она старалась уложиться в пять минут – начальник не терпел долгих рассусоливаний. Но за каждой минутой доклада стояли, без преувеличения, мегабайты проштудированной ею и тщательно перепроверенной информации.

– Анастасия Зараева, восьмидесятого года рождения, прибыла в Москву из города Кургана. Трижды пыталась поступать на психфак МГУ. Дважды проваливалась, в промежутках работала санитаркой в психиатрической клинике, в компании, распространяющей таймшеры, и секретаршей в агентстве по подбору персонала. На третий год поступила на платное отделение. В ходе учебы особо интересовалась гипнозом, нейролингвистическим программированием, другими методами внушения. После окончания вуза работала в частных клиниках. В прошлом году организовала собственное индивидуальное предприятие, получила лицензию на медицинскую деятельность. У Зараевой имеется брат Леонид, на четыре года ее младше, отчислен с четвертого курса Бауманского за неуспеваемость. Судя по всему, умелый хакер. В прошлом году разрабатывался отделом «К» ГУВД Москвы по делу о мошенничестве с кредитными картами. Доказательной базы тогда против него собрать не удалось.

Петренко слушал заинтересованно. Кононова разложила перед ним на столе фотографии Анастасии и Леонида Зараевых и продолжила:

– По моим предположениям, преступники действовали следующим образом. Зараева регулярно просматривала Интернет. Анализировала, базируясь на своем психологическом образовании и опыте работы, те тексты, что пишут посетители форумов и авторы блогов. Среди них она отбирала людей с шизоидной акцентуацией личности – а значит, в принципе склонных к суициду. Когда жертвы были намечены, в дело вступал братец. Он сканировал их компьютеры, взламывал пароли доступа к почтовым ящикам и читал всю переписку и, кроме того, определял их физические адреса. Благодаря изучению личной почты жертв и данных в «левых» персональных базах преступники из числа потенциальных самоубийц отбирали тех, на ком они могли поживиться: богатых и одиноких. Такими оказались, в частности, Александр Барсуков с его шестикомнатной квартирой и Артем Веретенников с коллекцией картин. Информацию о будущих жертвах преступники изучали всю. Они знали их привычки, слабости – полный психологический портрет. Когда конкретные жертвы были намечены, кончалась виртуальная фаза, Леонид отступал на второй план, и на сцену, уже в реале, выходила его сестрица Анастасия. Она знакомилась с молодыми людьми, влюбляла их в себя, очаровывала, используя психотехники влияния, которыми, похоже, владеет в совершенстве. И в итоге очень быстро добивалась, чего хотела: Барсуков на ней женился и прописал в своей квартире, Веретенников своими руками отдал преступнице коллекцию дорогих картин… После этого поклонники становились не нужны, и, чтобы избавиться от них, Зараева меняла свое отношение к ним на сто восемьдесят градусов, с любви на ненависть и, опять-таки с помощью психотехник, доводила парней до самоубийства…

– А дело Руткова? – спросил полковник. Он всегда задавал вопросы не в бровь, а в глаз. – Оно к Зараевым каким боком?

Однако у Варвары был заготовлен ответ:

– Я проследила точки пересечения Зараевой и Рутковой. Они в одно и то же время посещали – более года! – один спортклуб. Там, вероятно, познакомились и подружились, а в итоге Зараева получила от продюсерши заказ на устранение ее мужа. Она, я полагаю, устроила заказное самоубийство. Подобного в уголовной практике, по-моему, еще не было!

– А куда исчезали компьютеры?

– Преступники заметали следы. Леонид ведь точно знал, что умелый белый хакер, вроде меня, сможет выйти на них. Поэтому из квартиры Барсукова комп унесла его свежеиспеченная вдова Зараева. А из обиталища Руткова вытащила системный блок жена-продюсерша. И только к компьютеру Веретенникова они не подобрались, Леонид затирал информацию дистанционно, опять войдя в почтовый ящик Артема. Таким образом они в итоге и попались.

– Все равно доказательств у тебя мало. Или даже нет вовсе.

– Доказывать – не наше дело.

– Правильно мыслишь. Поэтому передавай материалы по принадлежности – в милицию, прокуратуру, следственный комитет – и переключайся на свои собственные дела. Ты хорошо поработала, Варя.

– Сомневаюсь, чтобы кто-то из смежников сумел собрать против Зараевых доказательную базу. Да и что инкриминировать братцу с сестрицей? Доведение до самоубийства? Это максимум – до пяти лет лишения свободы. Легко отделаются эти гады!

– А кража картин?

– Зараева будет упирать на то, что мальчик сам их ей подарил.

– Хорошо, Варя, куда ты клонишь? – устало спросил Петренко.

– У меня вот какие соображения…

Когда девушка закончила свой рассказ, полковник решительно заявил:

– Такие твои действия я санкционировать не могу.

– Тогда запретите. Приказом.

– Скажи: зачем тебе рисковать?

– Какой там риск! – с бравадой воскликнула Кононова. – Все будет предусмотрено!

– Зачем, Варя? – переспросил полковник, устало потирая лицо.

– Затем, Сергей Александрович, что я мерзавку Зараеву буквально ненавижу. И хочу отомстить за того несчастного мальчика из Петербурга и его семью.

– Только ли? – поднял бровь полковник.

А Варя тихо добавила:

– И за себя тоже. За то, что я теперь в людей не верю.

Петренко только махнул рукой:

– Ты этого не говорила, а я этого не слышал.

* * *

Ни в каких базах данных – ни полулегальных, продающихся на «Горбушке», ни даже в совершенно секретных МВД и ФСБ – Кононова не значилась как сотрудник органов. Просто работница ООО «Ритм-21», программист, волею судьбы оказавшаяся прописанной одна в пятикомнатной квартире на Новослободской. Так что с бытовой стороны к ее сути преступники не подберутся…

В тот же день, двадцать четвертого, она почистила – да так, чтобы даже следов от многих файлов и писем не осталось, свой домашний компьютер. Варя понимала: если парочка злодеев клюнет, они первым делом просканируют ее компьютер. Ничего, связанного со службой, в нем и без того не содержалось, однако пришлось выкинуть все оптимистическое, радостное, победное. А еще девушка сфабриковала пару писем от собственного имени, отправленных якобы пару месяцев назад нескольким известным антикварам. В первой депеше она интересовалась, за сколько можно продать награды отца-генерала, в том числе орден Ленина и боевого Красного Знамени. В другом – спрашивала о цене изумрудного ожерелья (фото драгоценности прилагалось). Ордена были настоящие, отцовские, а ожерельем ее снабдили друзья из столичного угро – украшение числилось в конфискате и стоило не меньше полумиллиона долларов.

Затем Варя разместила на сайте, который регулярно посещал при жизни Артем Веретенников, пять сообщений. Первое из них, путем нехитрой манипуляции, датировала концом ноября, последнее пометила сегодняшним числом. В своих постах она демонстрировала – причем по нарастающей – симптомы тяжелой депрессии. В последнем сообщении Варя писала:

«Скоро Новый год, все суетятся, радуются, а у меня наступающий праздник вызывает только страх и отвращение. Дата меняется, – а жизнь, увы, нет. Еще один одинокий праздник… Не случайно именно первое января – лидер по количеству самоубийств. Наверное, уйду из жизни и я. Мне больше нечего делать в нашем мире. Ни парня, ни любви, ни привязанности. И даже кошку завести неохота и лень. И вы, мои дорогие папочка и мамочка, так далеко от меня, уже ничем не сможете помочь… Ну, ничего, скоро я приду к вам… Скоро мы опять будем вместе…»

Теперь оставалось только ждать.

* * *

Той же ночью девушка получила отклик. Некто под ником «Белоснежка» писал:

«Такое бывает, поверь мне. Тоска приходит и уходит. Что-то подобное случалось и со мной. Но мне помогли выйти из этого состояния. И научили, как помогать другим. Все вернулось: счастье, радость, солнце, любовь. Поверь, вкус к жизни возвратится и к тебе. Я могла бы тебе помочь».

Варя, тщательно заметая собственный след, прошла по виртуальному пространству весь путь, по которому двигалось письмо «Белоснежки». Физический адрес отправителя оказался знакомым: «Каймановы острова, Че-Гевара-град…»

Преступники клюнули. Возможно, они спешили, чтобы жертва не ушла из жизни раньше, чем успеет принести им профит.

Варя откликнулась на послание «Белоснежки» сразу же – ничего удивительного, что одинокий, страдающий депрессией человек ночь напролет просиживает за компьютером. Она написала:

«Как ты можешь мне помочь?»

И опять реакция преступницы не заставила себя ждать:

«Ты живешь в Москве?»

«Да», – отстучала Кононова.

Теперь диалог происходил практически в режиме реального времени.

«Мы могли бы встретиться», – осторожненько, чтобы не вспугнуть жертву, предложила «Белоснежка»-Зараева.

«А это удобно?» – засомневалась Варя.

«Вполне. Мне будет приятно помочь тебе».

«Беда в том, что у меня проблема с деньгами…»

Нельзя соглашаться сразу, понимала Варя. Для людей вообще характерна недоверчивость, а те, кто в депрессии, недоверчивы втройне. Интересный диалог происходит, с усмешкой подумала она, каждый боится спугнуть другого.

«Феи обычно помогают бесплатно», – ответила Зараева и поставила «смайлик».

«Ну, если я тебя не обременю…»

«Ты доставишь мне удовольствие тем, что позволишь себе помочь».

И они описали друг другу, как выглядят. «Точно, придет сама Зараева, никаких посредников, никакого его братца-хакера!» – обрадовалась Варя. Договорились встретиться назавтра, в девять вечера, у метро «Новослободская». «Правильно, – отметила про себя Кононова, – никаких кафе, по легенде у меня проблемы с деньгами, так что сразу будет повод пригласить новую знакомую к себе домой. А она заглотнула наживку удивительно легко. То ли и вправду спешит, то ли убийство уже стало ее пристрастием – и ей требуются все новые и новые жертвы».

* * *

Всю дорогу на свидание Варя входила в образ: глаза потухшие, волосы встрепанные, голова опущена, взгляд в пол, на плечах – словно неподъемная тяжесть. И еще – ни грана косметики и сапоги нечищеные (для человека, находящегося в депрессии, характерно пренебрежение к своему внешнему виду). Она пришла первой и словно бы случайно заняла (как учили) место, с которого просматривались все подходы. Кононова волновалась, и то было не обычное предстартовое волнение спортсмена, а напряжение перед смертельной схваткой. Напряжение, перемешанное с ненавистью.

Зараеву она увидела издалека. Окликать и подходить не стала («Выбьюсь из образа!» – удержала Варя себя) – надо, чтобы та сама узнала и приблизилась. Преступница тоже тщательно поработала над своим имиджем: ничего кричащего или вызывающего, светло-серые тона, все тщательно отутюжено. Образцовый психотерапевт.

Вот она осмотрелась. Заметила Варю. Подошла.

Поздоровалась. Голос звучал бархатисто и участливо:

– Вы – Варя? А я Настя.

Протянула руку – ладонь оказалась теплой, мягкой, тоже какой-то участливой.

«Она очень талантливый человек, – вдруг оценила преступницу Кононова, – и могла бы лечить, консультировать, приносить людям пользу. И зарабатывать, между прочим, неплохо. Но она решила своим талантом – убивать. Почему, зачем?»

– Приятно с вами познакомиться, – безжизненным тоном ответила Варя. (Она волновалась: «Сумею ли я убедительно сыграть человека в депрессии? Не расколет ли меня профессионал? А она ведь действительно профессионал!»)

Зараева отступила на шаг, осмотрела девушку с ног до головы.

– Да вы так хороши собой! – воскликнула она. – Просто красотка!

Кононова в ответ только грустно улыбнулась. А про себя подумала: «Теперь у нас с ней одна и та же задача: оказаться у меня дома. Но и она боится меня спугнуть, и я ее. Что ж, я ей помогать не буду. Пусть действует сама».

– Может, зайдем куда-нибудь? – непринужденно предложила преступница.

– У меня денег нет, – глухим голосом призналась Варя.

– Ну, тогда не стану смущать вас своей благотворительностью, – улыбнулась новая знакомая. – Может, просто погуляем?

– Холодно. Сыро. Промозгло… – пожаловалась Кононова.

– А хотите, поедем ко мне? – лучезарно предложила Зараева. – Это близко.

Люди в депрессии боятся новых мест. Варино лицо исказилось. Она почти простонала:

– Нет, не хочу никуда… Пойдемте лучше домой. Здесь ко мне действительно рядом. Пять минут пешком.

В тот момент преступница не смогла скрыть блеснувшее в глазах торжество.

* * *

– Пошли в гостиную, – предложила Варя.

– Ой, какая у тебя шикарная квартира! – восторгалась Зараева. По дороге девушки незаметно перешли на «ты». – Какие высокие потолки! И комнаты огромные!

– Только, извини, неубрано, даже запущено, – не выходя из депрессивного образа, посетовала Кононова.

– Все прекрасно, идеальная чистота и порядок, – возразила гостья.

– И угостить нечем. Только чай с сушками. Я плохая хозяйка.

– Не надо угощений! У меня для тебя есть кое-что получше.

Зараева торжественно вытащила из сумки отпечатанный на плотной бумаге листок.

– Знаешь, что это? – лучезарно вопросила она. – Приглашение на бал. Сегодня, в самом лучшем клубе города. Начало в двенадцать. И я приглашаю на него тебя. Ты там будешь настоящей королевой!

– Но как я пойду… – пробормотала Варя. – Я так ужасно выгляжу. Лицо серое… А руки – вообще кошмар.

Она в отчаянии посмотрела на коротко обрезанные ноготки (жаль, но недавно сделанным шикарным маникюром пришлось пожертвовать).

– Мы тебя подготовим! Я помогу!

– Я уродина.

– Не говори так. У тебя великолепные данные, а я сделаю тебя настоящей красавицей! И мейк-ап будет, и все прочее. У меня хорошо получается. И, знаешь, у меня предложение: давай начнем праздник прямо сейчас.

– Как?

– Ты сейчас пойдешь и переоденешься. Наденешь свое самое лучшее вечернее платье. И лучшие туфли – на самом высоком каблуке. И лучшие украшения.

«Вот он, момент истины, – подумала Варя. – Она хочет увидеть ожерелье. А что еще она может с меня взять? Ведь не успеет же прописаться в моей квартире!»

– Платье? Украшения? – непонимающе проговорила Кононова.

– Да! От того, как ты выглядишь, зависит половина успеха. Ты почувствуешь себя победительницей.

– Ну, что ж… – Варя нехотя встала. – Если ты настаиваешь…

Она отправилась в свою спальню. Не спешила (для депрессии характерны постоянные сомнения, колебания, неуверенность в себе). Надела действительно свое самое красивое платье с глубоким декольте, вечерние туфли на двенадцатисантиметровом каблуке, застегнула на шее то самое ожерелье. Оглядела себя в зеркало: выглядит великолепно. Плечи и декольте такие, что ни один мужик не устоит – провалится туда взглядом!

Но она старательно притушила перед зеркалом победительный блеск в глазах. Появилась на пороге гостиной робкая, неуверенная, оглаживающая себя руками.

– Какая ты! Исключительная, сногсшибательная! – ахнула Зараева. А глаза на одно мгновение алчно вспыхнули при виде ожерелья. – Ты затмишь всех: и сегодня, и всегда! Надо выпить за тебя.

На журнальном столике стояла маленькая бутылочка «Моет и Шандон» – предусмотрительная гостья принесла ее с собой. И успела достать из серванта Варины бокалы, разлить в них шампанское.

«Хм, что-то новенькое, – подумала Кононова, – в прежних сценариях подобного не было. Давай думай быстро: зачем шампанское? Она хочет меня отравить? Или оглушить каким-нибудь снадобьем, чтобы действовать прямо сейчас, наверняка?»

– Но я не пью… – робко проговорила Варя.

– Когда шампанское разлито, его надо выпить, – категорически заявила гостья. – Я дипломированный врач и говорю тебе: в данной ситуации – лучшее лекарство.

– Слушай, я не могу без закуски, – неуверенно молвила Варвара. Господи, только бы она клюнула! – Может, принесешь? У меня в холодильнике шоколадка завалялась. Я не доковыляю на таких каблучищах, разучилась.

Зараева вскочила и отправилась на кухню. Она, кажется, потеряла бдительность – потому что уже, похоже, не сомневалась в своей победе.

Когда женщина исчезла из комнаты, Варя быстро поменяла бокалы местами.

Гостья вернулась с шоколадкой, положила на стол.

– Ну, за твое преображение и за твой успех! – провозгласила она. – Пьем до дна!

Девушки чокнулись. Зараева украдкой глянула на часы. Хозяйке дома ничего не оставалось делать, как выпить. Шампанское вроде оказалось с нормальным вкусом, но Варя не слишком часто в своей жизни пила настоящее французское, чтобы утверждать с уверенностью.

– А теперь, – жизнеутверждающе воскликнула гостья, – мы займемся твоим макияжем. Где у тебя самое большое зеркало?

Она подхватила свою необъятную сумку, и девушки прошли в спальню. Зараева усадила Варю на вертящийся стульчик перед маминым трюмо.

– Ох, что-то мне в голову ударило, – пожаловалась Кононова слегка заплетающимся языком.

«Что, интересно, было в том бокале? И какой реакции она от меня ждет? Неужели она хотела меня банально отравить? Нет, не похоже, убийцы не меняют свой почерк… Наверное, подмешала в шипучку какой-то препарат, подавляющий волю…»

Зараева встала у нее за спиной, положила руки на голые плечи. Варя видела ее в зеркале, возвышающуюся над собой. На секунду стало страшно.

– Ты так хороша…Ты так красива… – приговаривала черноглазая, чернобровая гостья. – Ты уверена в себе… Ты великолепна…

Снова украдкой глянула на циферблат – и вдруг резким движением развернула вертящийся табурет на сто восемьдесят градусов, наклонилась к Варе и схватила ее обеими руками за щеки. «Кажется, она решила, что ее снадобье начало на меня действовать. Надо подыграть ей: сделать взгляд совсем безвольным».

Хищные глаза Зараевой оказались на расстоянии полуметра. Они впивались в мозг.

– Ты – несчастна! – вдруг проговорила она непререкаемым тоном. – Ты несчастна сейчас и будешь несчастна всегда!

– Что ты такое говоришь… – пролепетала Варя.

– Ты слишком много ошибок сделала в своей жалкой, никчемной жизни! – продолжала преступница. – Рядом с тобой – никого нет. Ты одинока, и так и будешь одинока, если не найдешь в себе силы покончить со всем сейчас. Все люди, которых ты любила, ушли от тебя. Ушли и мама с папой. А почему? Ты, ты во всем виновата! Ты недостаточно их любила! Ты могла бы спасти отца от сердечного приступа, если бы начала действовать вовремя! Ты могла бы спасти мать – если после смерти отца проявляла бы о ней больше заботы, повезла бы ее отдыхать! Ты… ты не заслужила жить! – выкрикнула она.

– Да, да… – растерянно проговорила Варвара.

Глаза девушки наполнились слезами – совсем не наигранными. Даже ее – знающую, зачем и с какой целью Зараева произносит столь ужасные фразы, убийственные слова преступницы травили, жгли, язвили, обжигали. Что же тогда говорить о неподготовленных, несчастных, замороченных людях!

– Тебе – пора уйти из этого мира! – непререкаемо скомандовала Зараева. Затем заговорила мягко: – Все, довольно, одним шагом ты прекратишь свою боль, свои страдания. Всего лишь миг – и наступит вечность. Счастливое отдохновение от всех мук.

– Я должна? – прохныкала Варя. Просительно заглянула в глаза преступницы. И заметила в них перемену. Только что они были режущими, будто черные лазеры, – и вот уже поплыли, стали терять фокусировку. Препарат, растворенный в шампанском, кажется, начинал действовать.

Однако руки преступницы, словно невзначай, расстегнули ожерелье, обвивавшее шею девушки.

– Иди… Ступай к окну… Я помогу тебе… – Голос Зараевой зазвучал не столь уверенно, как прежде.

Варя встала во весь свой рост и совершенно неожиданно для преступницы весело засмеялась.

– Что с тобой? – невольно вырвалось у гостьи испуганное.

– Со мной – все хорошо. А вот с тобой – плохо. Ты хотела, чтобы я выпрыгнула из окна? Как муж продюсерши Рутков? А сама не хочешь попробовать?

В глазах Зараевой мелькнул ужас. Но Варя продолжала:

– Я все про тебя знаю. И про Александра Барсукова, которого ты заставила повеситься – ради квартиры в Королеве. И про несчастного Артема Веретенникова из Питера. А сейчас… Сейчас ты, между прочим, покушалась на жизнь сотрудника правоохранительных органов! Поэтому тебе светит пожизненное – слышишь, пожизненное!

Зараева, отравленная своим же препаратом, стояла покачиваясь, держа в одной опущенной руке уже ненужное ожерелье.

– Зачем тебе жить? – воскликнула Варя. – Весь свой век провести в тюрьме? Стареть там и в конце концов сдохнуть? Лучше тебе умереть сейчас. Красиво умереть! Иди к балкону, иди! Всего один шаг – и ты будешь избавлена от всех дальнейших страданий!

– Нет!!! – неожиданно очнувшись, выкрикнула Зараева.

Она вдруг выхватила из своей сумки скальпель и ринулась на Варю. Девушка, хоть и не ожидала нападения, приемом самбо все-таки успела отбить руку с ножом. Скальпель полетел под кровать, а Зараева, отброшенная Вариным ударом, тяжело опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала.

В комнату вошли капитан Федосов и еще двое оперативников.

– Вы, гражданка Зараева, задержаны, – объявил Борис, наклонился, отнял руки преступницы от лица и защелкнул на них наручники.

– Не забудь взять ее бокал на экспертизу, – устало посоветовала Варя. – Надо узнать, что она подмешала в шампанское. Хотела отравить меня, а траванулась сама.

– То-то я смотрю, – усмехнулся Федосов, – что она такая на все согласная. Я уж думал, грешным делом, ты ее так напугала. А оказывается, она сама себя…

И Варя еще раз уверилась, что их соперничество с Борисом будет продолжаться и дальше. Но ей хотелось длить и длить это состязание…

* * *

Прошло несколько дней, и снова была та же квартира, и капитан Федосов в ней, и то же платье, и те же туфли на высоченных каблуках на хозяйке. Только вот ожерелья, послужившего главной приманкой для преступницы, на шее Вари не было. И, слава богу, не было в квартире ни Зараевой, ни кого-то еще. Зато было предощущение праздника.

Федосов заехал за Варей, а она спросила: «Ну, как я тебе?» – и ловко прокрутилась перед ним на каблуках. И тут же вместо ответа оказалась в его объятиях. Его руки нетерпеливо спускали с ее плеч бретельки, а нежные губы целовали шею.

– Пусти, ты помнешь мне прическу! – отбивалась со смехом Варя.

– До головы не дотр-ронусь! – прорычал Борис.

– И макияж испортишь!

Вместо ответа капитан легко подхватил ее на руки и понес в спальню.

Очень мало кто, честно признаться, носил Варю на руках – не те у нее стати! – и забытое ощущение оказалось восхитительным, чертовски упоительным. Федосов бережно опустил девушку на кровать. «Подумать только, – мелькнуло у нее, – не будь этой гадины Зараевой, мы бы с ним никогда не встретились…»

Борис нежно приник к ее губам, и все мысли кончились, Варю затопила волна удовольствия…

Татьяна Луганцева

Санки для Золушки

Глава 1

Люди с детства в той или иной степени любят зиму. Конечно, когда наступают холода и начинает дуть пронизывающий ветер, многие корчат недовольные гримасы и думают: «Скорее бы лето!» Тогда возвращается тепло и становится так радостно на душе. Это время, когда девушки ходят с красивыми распущенными волосами, хвастаются не только маникюром, но и педикюром. А самое главное – никто не надевает всю эту кучу теплой одежды, утяжеляющую человека на несколько килограммов.

Но спросите любого: согласился бы кто-нибудь жить совсем без зимы? Не задумываясь, многие ответят – конечно! А если поразмыслить… Никогда больше не видеть снега? На это согласится далеко не каждый. Исчезновение свежего холодного снега станет чем-то вроде тоски по родине, своеобразной томительной ностальгией. В конце концов, мы же не африканцы! Русские люди любят зиму, они вспоминают свое детство, санки, лыжи… Зима может быть такой же зажигательной, как бразильский карнавал, только с лучшим убранством. Такой ледяной, до мозга костей пробирающий, чистый, прозрачный воздух, яркое слепящее солнце, миллиарды снежинок, и каждая – со своим удивительным природным узором, переливающаяся своим неповторимым преломлением лучиков света в морозных гранях… Свежий снежный хруст под сапогами словно говорит: все в этой жизни будет хорошо.

Бывают и иные зимы – теплые, влажные, с обильным снегопадом. Снег идет крупными хлопьями. Хлопья эти ложатся в большие рыхлые сугробы, оседающие неторопливо и степенно – на ветках деревьев и кустарников, на одежде и даже на ресницах. Деревья с благодарностью принимают пушистый сверкающий снежный наряд от небесного кутюрье. И ни один модельер на земле еще не придумал ничего более красивого. Леса превращаются в сказочные чащобы, ветки деревьев застывают в гордом любовании собой и не шевелятся в новых белых шубках.

Для Родимцевой снежная зима ассоциировалась с детством и только с самыми хорошими воспоминаниями. Их семья жила в маленьком сибирском городке. Зимние ночи бывали так длинны, что казалось, день не наступит никогда. Каждое утро дедушка сажал ее на деревянные самодельные санки и катил за три километра в садик, куда свозили всех детей в округе. Можно было доехать и автобусом, старым и редко ходившим, но дед предпочитал пройтись для здоровья и дать ребенку подышать свежим воздухом. Она очень хорошо помнила, как ее, завернутую в несколько слоев теплой одежды, словно в большой кокон, сажали в санки, и дед, которого она представляла своей лошадкой, начинал свой долгий, неспешный, монотонный путь.

Она сама была тогда маленькой принцессой или Золушкой, которую везли в карете во дворец. И вот сидела она таким закутанным кулем, ей было тепло, и все было нипочем – и щиплющий за нос морозец, и колючий мелкий снег, секший лицо иголками, словно желавший нарушить это благостное состояние. Приятное скольжение отполированных лезвий санок по утоптанной спешившими на работу людьми дороге завораживало ее. Неспешный путь вводил ее в транс, давал полное расслабление и чувство комфорта. Девочка наблюдала за сверкавшими в свете фонарей и звезд сугробами, проплывавшими мимо, и представляла, что ее дорога, как у настоящей принцессы, усыпана бриллиантами, вымощена драгоценными камнями…

Прошли годы. Жизнь оказалась отнюдь не прекрасной сказкой, как ей думалось в детстве. Не было больше маминых рук, укутывавших ее с особой тщательностью и заботой. Ушли в прошлое заботливо связанные бабушкой шерстяные носочки, не стало и сильных рук деда. В детстве ей казалось, что это не закончится никогда, что эти добрые крепкие руки все время будут тянуть ее санки вперед, к заколдованному замку, по дороге, усыпанной снежными алмазами. Сказка кончилась, это случается рано или поздно в жизни любого человека.

В жизни Снежаны – так звали девочку – это доброе привычное волшебство оборвалось настоящей трагедией. Во время одного из привычных утренних путешествий на санках морозным утром с дедом Снежаны, заменившим ей отца, случился сердечный приступ. Веревка, привязанная к санкам, безжизненно повисла и упала на мерзлую землю. Убаюкивающее скольжение полозьев по заледеневшему снегу оборвалось. Снежана явственно ощутила закрадывавшийся в душу страх, услышала стук своего маленького сердечка. На воплощении ее мечты, на сугробе из искрящихся снежинок лежал неподвижный дедушка. Страх сковал ее холодным обручем… Их нашли только через два часа – в садике обеспокоились, почему не пришла Снежана, и позвонили им домой. Морозный воздух, припорошенный снегом мертвый старик и маленькая, испуганная, почти уже замерзшая девочка…

Снежана очень испугалась. Она долго звала деда и плакала, пока у нее не пропал голос. Никто не пришел им на помощь, от холода занемело все тело, а снег, впервые оказавшийся врагом, бесстрастно присыпал ее и мертвого дедушку белыми хлопьями. Конечно, маленькая девочка не могла осознать, что она побывала на волосок от смерти. Она поняла это, лишь когда выросла. А после того несчастья Снежана долго пролежала в больнице. Полгода она почти не разговаривала, стала очень замкнутой и нелюдимой. От нее ускользал смысл фразы: «Дедушка больше не будет жить с нами, он теперь на небе». Она помнила синюшное лицо деда с открытыми неподвижными глазами. Он не отозвался на ее отчаянный плач, и маленькая Снежана смутно чувствовала, что произошло нечто ужасное. Она злилась на это непонятное небо, отобравшее у нее деда, и на него самого, так внезапно разрушившего ее прочно установившийся детский мир – сказку. Уже в школе, узнав, что же это такое – смерть, Снежана ночами плакала. Она вспоминала деда и обвиняла в его смерти себя. «Старый человек не должен был везти меня на санках так далеко!» Или: «Я должна была не реветь, как полный несмышленыш, а позвать на помощь, и его, возможно, еще успели бы спасти…»

Так как дед был единственным мужчиной в их семье, сразу же почувствовалась нехватка мужского внимания и заботы. Бабушка, прожившая с мужем почти пятьдесят лет, после его кончины угасла за год, потеряв опору и интерес к жизни. Она тихо умерла во сне. Снежане уже не требовались объяснения, что бабушка ушла на небо. Она даже робко, тайно по-своему обрадовалась, что деду теперь будет не так одиноко там, наверху…

Снежана была тихой примерной девочкой, не вызывавшей ни у кого нареканий. Она окончила школу твердой «хорошисткой» с примерным поведением и отличной характеристикой. Несмотря на то что они остались совсем одни, мама снарядила Снежану в другой город, чтобы дочь поступила в институт – она понимала, что так будет лучше. В их маленьком городке имелось всего два училища: педагогическое для девочек и слесарное для мальчиков. Судьба большинства детей была предрешена. Кое-что из стремившихся к чему-то лучшему отличников уезжал, пробовал получить высшее образование, и бóльшая их часть обратно в эту «дыру» уже не возвращалась. Мать так и сказала Снежане:

– Хоть я и рискую сойти с ума в полном одиночестве, но жизнь тебе портить не собираюсь. Здесь у тебя одна судьба – стать воспитательницей в детском саду. Все! Потолок! А так – выучишься, человеком станешь. Ни у кого из нашей семьи особого образования не было, перед тобой все дороги откроются. Я смогу гордиться тобой, – со слезами на глазах добавила она, – тем более что школу ты окончила хорошо. Хотя, конечно, я буду за тебя очень переживать. Как-то тебе придется во взрослой жизни?

Снежана окончила институт неподалеку от Москвы, а затем мама сделала ей еще один подарок. Она продала свою трехкомнатную квартиру и заявила:

– Поезжай-ка ты, дочка, в Москву! Да, да, именно туда! Купи жилье, устраивайся на работу и живи, как люди!

Этот щедрый жест был вызван уколом совести. Мать впервые за всю свою жизнь, в возрасте сорока пяти лет, наконец-то встретила мужчину и создала семью. За спиной ее словно выросли крылья. Она не была больше одинокой и почувствовала себя счастливой. Мало того: у нее родилась крепкая, здоровая девочка, желанный ребенок. Все внимание матери переключилось на малышку. Снежана, учившаяся далеко от дома, оказалась в роли одинокого птенца, уже выросшего, но все еще не умеющего летать.

Она сама к тому времени уже получила первые уроки взрослой жизни, пережила первую и, как это часто бывает, несчастную любовь. В общежитии Снежана познакомилась с одним парнем на курс старше ее. Он был очень любезен и обходителен, носил ее сумку и пакеты с продуктами, давал свои конспекты. Снежана просто «купилась» на его красноречивые обещания, что они сразу же поженятся, как только закончат институт.

«Потому что мы сейчас – бедные студенты, а ты заслуживаешь самой роскошной и красивой свадьбы на свете! Пока что я тебе ее устроить не могу, а вот в будущем…» Снежана прожила с ним три года, а потом ее кавалер благополучно женился на женщине на десять лет старше. Знаком он с ней был всего неделю, но успел оценить степень ее благосостояния – по квартире, машине и «брюликам», которыми она обвешивалась без меры. Снежана думала, что она никогда не оправится от этого предательства, но, как ни странно, жизнь продолжалась.

Она купила жилье. Денег хватило на однокомнатную квартиру на окраине Москвы. Но все равно Снежана чувствовала себя человеком, она знала, сколько в Москве приезжих, они снимают запущенные неуютные квартиры или мотаются из дальнего Подмосковья в Москву на работу. Несколько лет девушка проработала учительницей в школе, затем занялась частным репетиторством, потом полностью перешла на частные уроки, дававшие ей и заработок, и свободу. К тридцати годам, не считая истории с однокашником, разбившим ее сердце, Снежана испытала пару неудавшихся романов с женатыми мужчинами и обрела полную уверенность в том, что она никогда не узнает, что же такое счастье, любовь, семья. Периодически рядом с ней возникали какие-то самоуверенные типы с глупыми шутками, но девушке совершенно не хотелось с ними связываться. Счастье обходило ее стороной, на ней словно клеймо стояло. Часто, прогуливаясь по парку, Снежана видела счастливые лица влюбленных, светящиеся глаза матерей с колясками и понимала, что они ничем не лучше и не хуже ее. Просто им на роду написано быть счастливыми, а ей – нет. И тонкая ниточка надежды, которая, как говорят, умирает последней, ускользала куда-то, необратимо и ужасающе. Снежана думала, что и из школы она ушла из-за того, что устала отвечать на неделикатные вопросы коллег: «Почему ты такая грустная? Отчего у тебя потухшие глазки? Когда же появится твой принц на белом коне? Неужели еще никого не встретила? И чего только этим мужикам надо? Все же при тебе!»

Кто понаглее, тот и продвигается в жизни. Снежана так не могла, хоть и понимала, какими способами некоторые женщины добывали себе счастье, как бы подворовывая на время чужих мужей и принимая из их семейного бюджета деньги – «спонсорскую помощь». Постоянно подливала масло в огонь и ее институтская подружка Лика.

– Не пойму я, подруга, что мужикам требуется? Почему ты маешься в одиночестве всю жизнь? Уже молодость прошла, а так ничего и не получилось, – заявила как-то она.

– Только не голоси, как на похоронах! – поморщилась Снежана. – Кому-то везет, кому-то нет…

– Ага! Мужикам надо улыбаться, вешаться на них, все делать для них, а не ходить с видом Снежной королевы. Они избалованные, за них бороться надо, завоевывать их! А ты как думала? На одного мужика по пять баб приходится. Вот он и будет выбирать. Чем ты лучше оставшихся? Сейчас уже не прокатит «путь через желудок» или «она мастерица в постели». Надо совмещать все качества, все!

Снежана растерянно посмотрела на подругу. Вот уж Лика-то старалась, просто из кожи вон лезла. Старания ее были вознаграждены, но весьма своеобразным образом. Лика никогда не оставалась одна, с ней все время были мужчины, но – разные. Снежану такое положение дел не устраивало. Она с детства была настроена на одного, своего собственного, принца. Только, похоже, затерялся он где-то в жизненных лабиринтах, а возможно, и в юбках других принцесс…

– Ты не устала быть одна? – допытывалась Лика.

– Что ты хочешь услышать от меня? Крик моей души? Хочешь увидеть ее истекающую кровью изнанку? Конечно, мне плохо одной, но изменить свое отношение к жизни я не могу! Вот уж такой я уродилась!

– Бедная ты моя, – обняла ее Лика. – А мой бывший, Костик-то, намекал мне, что не против познакомиться с моей подругой поближе.

– Ты с ума сошла! – отстранилась от нее Снежана.

– А что? Он отличный любовник!

– Да как я с ним – после тебя? После своей подруги?!

– А я что – заразная? Да ладно, не смотри так на меня! Все я поняла. Так и зачахнешь ты в самом соку! У нас на работе тоже одна такая умная была, и все одна да одна… А потом смотрю, в больницу загремела, что-то ей там по-женски отрезали, в общем, конец делу. Сказали, что для нормального функционирования женской репродуктивной системы необходима регулярная половая жизнь. А говоря проще, по-русски, с мужиками надо спать, а плохие они или хорошие – это уже второй вопрос! Иначе и у тебя что-нибудь заболит, и тогда уже поздно будет. И матерью никогда не станешь.

Глава 2

Эти разговоры ни к чему конкретному никогда не приводили. Но произошел некий случай, придавший Снежане, так сказать, невиданное ускорение. Она два раза в неделю ездила давать уроки русского и английского языков к одному очень богатому клиенту, Всеволоду Владимировичу Шубину. Прочие ученики приходили к ней домой и платили значительно меньше. Чем конкретно занимался Всеволод Владимирович, Снежана не знала. Платил он ей исправно и более чем прилично. Девочка, Злата, его дочь, нравилась Снежане, у них сложились вполне дружеские отношения. Злата была смышленой и любознательной. Вначале возникли некоторые разногласия – девочка была избалована и считала, что Снежана – всего лишь очередная прислуга, а прислуге платит ее папа, поэтому учительница должна исполнять свои обязанности, а не воспитывать дочь хозяина, и слушаться Снежану вовсе не обязательно. Но Снежана смогла разъяснить Злате, что та должна уважать своего преподавателя. А ее отец отнюдь не выбрасывает деньги на ветер, платя ей зарплату – за эти деньги Снежана вкладывает знания в голову его дочери.

– Я уважаю тебя, ты, в свою очередь, уважаешь меня, – сказала она Злате.

– Ага, а при этом тебе платят деньги! – выпалила девочка.

– Любой труд оплачивается, – терпеливо пояснила Снежана.

– Хорошо… а могу я называть тебя не Снежана Игоревна, а просто Снежана? А то у тебя что имечко, что фамилия – смех один, – сморщила носик Злата.

– Ты можешь называть меня по имени, но обращаться к взрослому человеку следует на «вы», – ответила она, пряча улыбку.

Злате исполнилось уже тринадцать лет, она была высокой девочкой с намечающимися пышными формами, длинными темными волосами и круглым лицом с курносым носом. Шубины проживали в роскошном четырехэтажном коттедже с цокольным этажом и мансардой, в элитном поселке «Восход» неподалеку от МКАД. В доме периодически появлялись домработница, кухарка, охранник, он же телохранитель, сопровождавший Злату в поездках. На дом приезжали и врачи, и массажисты, и сотрудники ресторанов быстрого питания, и масса каких-то неприятных людей – партнеров Всеволода Владимировича по бизнесу. К девочке приходила и учительница музыки. А три раза в неделю ее возили в элитную частную школу в Подмосковье.

Злата привязалась к Снежане и заваливала ее кучей вопросов. Снежана старалась держать себя в рамках и не выходить за пределы обязанностей учителя. Но девочка как-то сумела влезть к ней в душу и стать чем-то бóльшим, чем просто ученицей.

«Это понятно, – размышляла Снежана, – у девочки нет ни матери, ни сестры, ни кого-либо близкого рядом, с кем она могла бы поговорить, посоветоваться о чем-то, поделиться… Отец все время на работе, да и не очень-то он ее балует своим вниманием. Конечно, Всеволод Владимирович заботится о Злате. Она одета, обута, накормлена, он следит за состоянием ее здоровья, дает ей хорошее образование, ни в чем ей не отказывает… Но как бы это выразиться… точно так же он заботится и о своем лабрадоре – сюда приезжает специалист и вычесывает ему шерсть. Заботится хозяин и о своих породистых лошадях: за ними установлен регулярный ветеринарный контроль, дорогой корм взвешивают на весах по граммам. Все у Шубина учтено, все оплачено, дом ухоженный, богатый, крутой. Но ведь для маленькой одинокой девочки, запертой в стенах дорогой клетки, этого мало! Она не собака и не лошадь, у нее есть и мозги, и сердце, ей нужны любовь, внимание, человеческое общение. Ведь она входит в такой возраст… может, уже и влюбилась в кого-то, а поговорить ей не с кем».

Как-то раз Снежана набралась храбрости и напрямую заявила об этом Всеволоду Владимировичу. Он сидел в своем кабинете на втором этаже, водрузив ноги на стол, и недоуменно рассматривал Снежану. Примерно так смотрели бы люди на таракана, вдруг подавшего голос.

– Извините, – прищурился он. – Вы…

– Снежана. Снежана Игоревна, – быстро ответила она, переминаясь с ноги на ногу и отметив про себя, что он не предложил ей присесть.

– Так вот, Снежана Игоревна, за что я вам плачу? Правильно: за то, чтобы вы учили мою дочь… как это? Чему?

– Русскому языку, литературе и английскому языку, – перечислила Снежана, уже понимая, что диалог не получится. И все же она должна была попробовать.

– Вот именно! Кстати, как успехи у моей дочурки?

– Отличные.

– Вот и хорошо, вот и славно, а остальное не должно вас заботить.

– Но у Златы даже нет подружек, ей не с кем поделиться! – не отступала Снежана.

– А чем ей делиться? – удивился Всеволод.

– У каждой девочки ее возраста есть мечты, тайны, о которых ей хочется поговорить с близкой подругой. Вам не понять!

– Да, маленькой девочкой я никогда не был, – согласился Всеволод, смеясь и рассматривая учительницу так бесцеремонно, словно она была его собственностью. – А все, о чем вы мне имели честь поведать, – полная чушь! Девичьи сплетни! Мне в моем доме не нужны толпы ненужных зевак и глупое хихиканье.

– Но к вам ходят друзья…

– Дорогая моя Снежана Игоревна, у меня нет и никогда не было друзей. Больше скажу, их никогда и не будет. Потому что в наше время, тем более если у человека крупный бизнес, у него могут быть только партнеры, подчиненные и враги. И никому из них он доверять не будет: не имеет права. Меня так отец воспитывал, говорил, что человек в этой жизни может рассчитывать только на себя. И свою дочь я так же воспитываю. Вам с ней недолго возиться осталось. Когда Злате исполнится четырнадцать лет, я отправлю ее в частный закрытый колледж для девочек в Англию. Пусть получает образование и познает реалии жизни.

– Но это неправильно… она не должна быть одна, да еще в таком возрасте, – упорно повторила Снежана.

– А вы-то сами знаете, каково это? – Он вновь сощурил свои жесткие серые глаза с холодным металлическим отливом.

– Жить одной, вдали от близких? Знаю. Жизни это действительно как-то учит, но отнюдь не самым ее приглядным сторонам. А вот острое чувство одиночества и желание любви здорово мучают человека, – сказала Снежана.

– Любви? – презрительно усмехнулся Всеволод Владимирович. – Чушь собачья! Вы поощряете девчоночий интерес к мальчикам?

– Но это как раз вполне нормально! Заявляю как педагог с высшим образованием!

– Если бы я узнал, что моя дочь встречается с каким-нибудь сопляком, я бы положил этому конец в тот же день! И уж поверьте мне, не поскупился бы на любые способы, методы и средства. – От резких слов хозяина дома повеяло таким холодом, что Снежана ему сразу же поверила. Ей стало совсем неуютно.

– Вы… запретите ей любить? – спросила она.

– Если понадобится, проявлю всю свою жесткость и силу воли. А сейчас, в ее тринадцать лет, еще рано об этом говорить. Вы учительница или сводница? О чем мы, собственно, беседуем? – вдруг вспылил он, нервно закуривая толстую сигару.

– Учительница…

– Вот и помните об этом!

«Знай свое место», – мысленно перевела Снежана.

– И потом: она – моя дочь. Если я почувствую, что с ней что-то не так, – приглашу на дом психолога.

«А ведь может оказаться уже поздно, – подумала Снежана. – Да и существует ли у вас, Всеволод Владимирович, какой-либо орган, которым вы смогли бы что-то почувствовать?»

– Снежана, что вы сами знаете о любви, чтобы разглагольствовать об этом с моей дочерью? – спросил он, немного успокоившись.

– Не волнуйтесь, Всеволод Владимирович, я знаю свои обязанности и имею представления о пределах подобных разговоров с девочкой-подростком.

– Я спросил о вас. – Хозяин дома растянул тонкие губы в неприветливой улыбке.

– Обо мне? – Снежана подняла бровь. – Не вы ли сами напомнили мне о моем месте и границах моей деятельности? Думаю, рассказ о моей личной жизни не поместится в эти жесткие рамки.

Всеволод Владимирович встал, обогнул стол и подошел к Снежане.

– Ну же, не сердитесь! Присаживайтесь. Я хочу с вами поговорить.

«Наконец-то соизволил предложить мне стул. Стою перед ним, как крепостная крестьянка!»

– Ну же, расскажите мне о себе, – смягчив тон, проговорил Всеволод Владимирович, пытаясь расположить к себе собеседницу.

Но вряд ли Снежана попалась бы на этот крючок. Она прекрасно знала, каков ее хозяин и на какие меры он пойдет, если что-то или кто-то не подчинится его воле. Всеволод Владимирович был весьма видным, по-своему красивым мужчиной лет сорока, с жесткими темно-пепельными волосами, темно-серыми глазами и плотно сжатыми губами. Он предпочитал классические мужские костюмы и белые рубашки, которые он менял так просто, словно они были одноразовыми.

– Я не хотела бы говорить о себе. К тому же вы наверняка навели обо мне справки, прежде чем взять на работу в свой дом.

Всеволод сухо рассмеялся:

– А вы умная! Ладно, не стану вас допрашивать. Все, что требуется, я действительно знаю. А чтобы вы не утверждали, что я не участвую в жизни своей дочери, скажу: я знаю, что вы для нее стали человеком особенным.

Снежана смутилась.

– Да… я…

– Не надо лишних слов. Злата с нетерпением ждет вашего прихода. Она говорит о вас только хорошее. Я желаю получше познакомиться с человеком, ставшим… м-м… другом для моей дочери. Возможно, вы и есть та жилетка, которой девочки доверяют свои секреты? Я предлагаю вам отобедать со мной. Нам накроют в саду.

– Благодарю вас, – нейтрально ответила Снежана. Нельзя не уважить хозяина дома, платившего ей такие большие деньги за частные уроки.

– Тогда по рукам! – обрадовался Всеволод Владимирович. – Жду вас в саду минут через десять. Там все приготовят.

Снежана покинула его кабинет и решила заглянуть в ванную, припудрить носик. Ей не было так уж приятно общение с этим человеком, но, с другой стороны, за полгода ее работы у Шубина она впервые была удостоена такого внимания. Возможно, за обедом ей еще удастся поговорить о Злате и выдоить из скупого на ласки и внимание сердца хозяина хоть что-то для своей ученицы.

Снежана внимательно посмотрела на себя в зеркало. Отражение показало стройную молодую женщину, подходившую под категорию девушки. Худенькая, с вьющимися волосами светло-золотистого оттенка, красиво обрамлявшими ее аккуратную головку. Светлые, большие, распахнутые навстречу миру глаза, тонкий прямой нос и нежные пухлые губы. Снежана всегда знала, что она очень привлекательная женщина, даже сексапильная. Но поведение ее отличалось строгой сдержанностью. Она была в черном брючном костюме и ярко-бирюзовом джемпере-водолазке. Вид у нее не слишком праздничный, но ведь она не рассчитывала на обед с хозяином дома.

Снежана щелкнула замком сумки, достала блеск для губ и поярче накрасила губы. Ресницы у нее были длинные, с эротическим загибом. Она провела по ним кисточкой, наложив слой туши, и ресницы затрепетали. Все, она готова.

Садом Шубин называл большую, крытую стеклянной крышей веранду с теплыми кирпичными стенами, заставленную экзотическими растениями. Великолепный зимний сад – кусочек лета, уголок рая, тропиков посреди мерзлой снежной русской зимы.

Бывают в жизни каждого человека моменты, западающие в душу, запоминающиеся с небывалой яркостью на долгие годы. Со Снежаной это и случилось, хотя она никогда об этом не думала. И главное – где? Рядом с туалетом, да еще в доме Всеволода Владимировича! Она вышла оттуда и столкнулась почти лоб в лоб с мужчиной, словно бы спустившимся на грешную землю из какого-то другого мира. Она остановилась и уставилась на него во все глаза. Высокий, не меньше метра восьмидесяти сантиметров. Широкие плечи, узкие бедра… от таких фигур у Снежаны, оказывается, просто сносило крышу. Правда, узнала она об этом только сейчас. Лицо вполне обычное, а глаза… темные, глубокие, густые, почти черные волосы. У Снежаны даже голова немного закружилась. Они посмотрели друг на друга так, словно окружающего мира вообще не существовало.

– Всеволод Владимирович ждет вас, – наконец прервал затянувшуюся паузу мужчина.

– Да, да… я уже иду…

– Время – деньги, он не может долго ждать. – Голос незнакомца звучал некой неземной музыкой, а его бархатные темные глаза, казалось, смеялись.

Снежана почти с ужасом ощутила, что она готова упасть к нему на грудь и сказать: «Я на все согласна!» Поразительно на нее подействовала его внешность!

– А вы кто? – неловко спросила она.

– Обслуживающий персонал, – скромно ответил мужчина и протянул ей руку, – Дункан.

– Маклауд? – машинально проговорила Снежана, имея в виду бессмертного горца из художественного фильма. Что это – сон? Чудесный сон?.. Но она была не против, чтобы этот сон длился долго-долго. Вечно.

Мужчина улыбнулся так обаятельно… лучше бы он этого не делал! Ей стало совсем не по себе.

– Меня на самом деле зовут Дункан, но в России друзья называют меня Дима.

– Уже лучше, – ответила Снежана, протягивая руку. – Снежана.

– Очень приятно.

– Мне тоже, – покраснела она, чувствуя, что всю ее колотит от непонятного озноба. Что с ней происходит?

«Какой он красивый! Кто это? Откуда он? Боже мой! Такой мужчина… наверняка у него кто-то есть. Сколько сердец он, наверное, разбил! В глазах читается, что он все знает о нас, женщинах, видит нас насквозь. Он заметил и мою реакцию… Как я, наверное, смешна… Я просто ошалела от него! Но что я могу сделать? Нельзя быть таким красивым! Стоп! Никогда в жизни я так не терялась. Что он обо мне подумает? Как стыдно… но я ничего не могу с собой поделать. О чем это я? Нет, не то… Где я? Или – кто я? Почему мне так сладко, и страшно, и хочется плакать и смеяться одновременно? Я с ума схожу…»

– Снежана, вы слышите меня? – услышала она его слова сквозь какой-то туман, окутавший все ее существо.

– Да? Что? Да, я слышу! – Она оперлась рукой о стену. Твердая, крепкая. Помогает прийти в себя.

– Я говорю, что хозяин ждет!

– А! Вот оно что! – Она обрадовалась, что сумела вернуться в реальность. – Идемте… Что мы тут стоим?

– Действительно, – согласился Дмитрий и пошел вперед.

Все ее внимание было приковано к его фигуре. Она только сейчас спокойно смогла рассмотреть, что сложение у Димы идеальное, но он этого никак не подчеркивал. Одет он был с подчеркнутой небрежностью. Широкие черные штаны и пуловер в полоску, похожий на матроску моряка. Хотя Дима больше походил на пирата, а не на матроса.

Он вывел Снежану в просторное полукруглое помещение с окнами во всю стену. Стеклянный потолок давал просторный доступ свету. Всеволод Владимирович поспешил им навстречу.

– Где же вы, Снежана, десять минут уже давно прошли!

– Я не смотрела на часы, – ответила она, еле сдержавшись, чтобы не добавить: «А когда увидела ваш обслуживающий персонал, просто потеряла счет времени».

– Вы уже познакомились? – спросил Всеволод. – Это мой садовник, Дун… впрочем, зовите его Дмитрием.

– Да, мы уже познакомились, – мягко ответил Дмитрий.

– Дело в том, Снежана, что официантов я вызвать не успел и обслуживать нас будет Дмитрий. Он не профессионал в этом деле, но, надеюсь, ты не против?

– Конечно, нет, – икнула Снежана. Он решил перейти на «ты»?

Она села за круглый стол с белоснежной скатертью и сложила руки на коленях. Дмитрий накрыл на стол, разложил приборы и огласил:

– Повар сказал: сегодня на обед суп из чечевицы, котлеты, капуста с укропным соусом и молочное желе с черникой.

– Очень хорошо. Неси, – откликнулся Всеволод.

У Снежаны ком в горле встал.

«Боже, что он ест?! Что это за гадость?»

Словно услышав ее немой вопрос, хозяин дома пояснил:

– Я питаюсь только растительной пищей.

– Вы вегетарианец? – откликнулась она, думая о другом.

– Но не из-за убеждения, что убивать животных жалко. Я просто берегу свое здоровье, не засоряю организм трупным ядом, который, что бы там ни говорили, все равно выделяется при гибели животных.

«Почему-то я так и подумала», – вздохнула про себя Снежана.

– Но сегодня я сделаю исключение – ради тебя, дорогая. Дима принесет нам бутылку дорогого сухого красного вина.

Официант, он же садовник, кивнул головой и куда-то направился, красиво и уверенно ступая.

Всеволод перехватил мимолетный взгляд Снежаны.

– Хорош, правда?

– Простите? – смутилась она.

– Да ладно извиняться! Дима прекрасен, как Аполлон, к тому же он обладает чертовским обаянием. Я редко беру в дом людей с улицы, но он сумел убедить меня, что он мне нужен. И вот он – в моем доме.

– Он садовник? – уточнила Снежана.

– Понимаю твою иронию… Этот парень больше похож на охранника или личного массажиста… но он действительно классный садовник. Я проверил его, он чист. А уж сколько он рассказал мне о растениях в этом зимнем саду! Я сразу ему поверил. У меня по всему дому цветы, бывшая жена развела. Выбросить жалко, а уход за ними нужен соответствующий, этим Дима и занимается. А теперь все же поговорим о вас…

Глава 3

Снежана и сама не помнила, как она выдержала этот обед. Дима ненавязчиво, бесшумно и легко обслуживал их, а она несла какую-то чушь. О том, что у нее жизнь не сложилась из-за ее глупой мечты о единственном принце, о непростом детстве и несбывшихся амбициях. Всеволод спокойно слушал ее, изредка вставляя нейтральные комментарии. Затем они заговорили о Злате, об ее успехах и о том, что беспокоило Снежану, а именно – об изоляции девочки от других детей.

– Что случилось с ее матерью? – спросила она и испугалась изменившемуся выражению лица Всеволода Владимировича.

– Эта тема в нашем доме закрыта. Я прощаю тебя только потому, что ты этого не знала, – резко ответил он.

– А может быть, наоборот… Поговорим об этом, и вы не будете так резко реагировать на вопросы о ней? – предположила она. – У меня ведь не праздный интерес. Я учитель и, надеюсь, друг вашей дочери, и мне эта информация необходима, чтобы лучше понять ее, – она словно оправдывалась, скребя вилкой по тарелке.

Еда была ни сладкой, ни соленой – никакой, но ради соблюдения приличий Снежана все же ела, Всеволод поглощал свои фальшивые котлеты с большим удовольствием. А вино оказалось очень хорошим.

– От Златы вы все равно ничего не узнаете. Она была слишком маленькой, чтобы что-то помнить по-настоящему, – вытер губы салфеткой Всеволод Владимирович.

– Я бы у ребенка и не стала спрашивать об этом. Хотя она мне сама говорила, что помнит маму. Мама была очень красивая и добрая, и Злата ждет ее до сих пор… Не проще ли сказать ей, что мама на небе и всегда с ней, чтобы ребенок не ждал и не мучился?

– А вы хваткая особа! Из тех, кому палец дай, так они всю руку откусят. Я не сержусь на вас только из-за того, что хочу понять: что такое в вас нашла моя дочь и почему я сам пригласил вас на обед?

– Все верно, я не напрашивалась, – смело посмотрела ему в глаза Снежана, стараясь не замечать боковым зрением Дмитрия. Стоило только посмотреть на него, и оторвать взгляд не представлялось уже никакой возможности.

– Я расскажу… – Всеволод задумался.

Его взгляд рассеянно прошел сквозь Снежану, словно он пытался поднять из подсознания нечто, что давно быльем поросло.

– Мы прекрасно жили с Марикой… да, брак наш длился два года, потом родилась Злата. А когда нашей дочурке исполнилось четыре годика, мама наша исчезла.

– Что значит – исчезла? – не удержалась от вопроса Снежана.

– Очень просто. Исчезла, и все… До этого у нас были трения, взаимные упреки. Она говорила, что меня вечно не бывает дома, что ей скучно… а потом произошла неприятная история. Я узнал, что моя жена завела любовника – молоденького мальчишку лет двадцати, работавшего у нее стилистом. Я, конечно, понимал, что в случившемся есть часть и моей вины. Но смириться с тем, что я вынужден делить любимую женщину с каким-то желторотым юнцом, я тоже не мог. Я попросил ее порвать с ним. Какую истерику закатила мне Марика! Я же еще и оказался виноватым во всех смертных грехах. Одно было хорошо: разборки проходили в отсутствие Златы, поэтому ребенок и помнит о матери только хорошее, мы берегли ее. В общем, Марика сделала свой выбор. Она ушла от меня – сбежала вместе со своим альфонсом, забрав свои вещи и драгоценности – несколько килограммов, что я ей дарил, – и обчистив мой сейф, видимо, на первое время.

Лицо Всеволода исказилось гримасой боли и пренебрежения.

– Извините… я не знала… я не думала. – Снежана почувствовала себя неловко.

– Конечно, не думала.

– И с тех пор?..

– Ни ответа, ни привета, совершенно верно.

– Вы ее искали?

– Я не знал, что делать… Конечно, по горячим следам их искали, только не я, а органы милиции. О пропаже жены и драгоценностей я должен был заявить. Что я и сделал. Начали копаться в нашем грязном белье. Как выяснилось, масса людей знали, что жена изменяет мне. При этом все честно смотрели мне в глаза и жали руку при встрече. Я тогда пережил сильный шок, пересмотрел всю свою жизнь. Я порвал отношения со многими людьми, считавшимися моими друзьями, ушел в бизнес. Я не хочу, чтобы кто-то причинил боль моей дочери, я слежу за этим. Поэтому я не люблю вспоминать тот период своей жизни, хотя, если честно, боли уже никакой не испытываю. Жену мою искали весьма усердно. Единственное, что удалось узнать, – что людей с похожими приметами видели в аэропорту на второй день после ее исчезновения. Но по их паспортам никто не проходил.

– Документы были фальшивые? – предположила Снежана.

– Вполне возможно. Роман их длился примерно год, сбежали они где-то через месяц после того, как я ее предупредил. Они могли подготовиться к побегу, сделать новые документы и исчезнуть бесследно…

Всеволод прервался, закурил сигару и внимательно посмотрел на Снежану сквозь облако дыма.

– Довольна?

– Вполне.

– Что, не ожидала, что мать Златы могла просто-напросто сбежать? – прищурил он свои колючие глаза.

– Не думала, что все так было, – согласилась Снежана. – Считала, что с ней произошел несчастный случай.

За ее спиной что-то звякнуло – это нож выпал из руки Дмитрия.

– Извините, – он поднял нож и унес поднос.

Снежана не сдержалась и посмотрела ему вслед.

– Не профессионал, я имею в виду, как официант, – пояснил Всеволод, перехватывая ее взгляд. – Да, он – красавчик… Уже все мои сотрудницы, от уборщицы до секретаря-референта, спросили – кто он? Есть ли у него женщина? Вам это неинтересно?

– Что именно? – снова покраснела Снежана.

– Хотите узнать что-нибудь об этом мальчике? Вы – дама одинокая и тоже работаете у меня.

– Мне это неинтересно. Я не флиртую на работе, и меня не привлекают люди, не имеющие высшего образования, – телохранители, шоферы, инструктора, официанты… и садовники, – ответила она.

– То есть обслуживающий персонал вам безразличен? – уточнил Всеволод.

– Да, – кривя душой, твердо сказала она.

– Но вы сами служите. У меня.

– Я вам ничего не должна. Я даю знания вашей дочери, а вы мне за это платите. В любой момент контракт может быть расторгнут.

– Это ты так думаешь… молодая еще! Все в этом мире от кого-то зависят. Все, девочка моя, поверь. А насчет Марики… чтобы закрыть этот вопрос… я ее больше не искал. Зачем искать, если нет любви? Она сделала свой выбор. Даже если этот альфонс бросил ее, она не пыталась вернуться сюда.

– А увидеться с дочерью она тоже не хотела? – Снежана почему-то насторожилась.

– Нет. Я и сам удивлялся. Бросила ее совсем маленькой девочкой и даже не соизволила взглянуть, как она растет. Иногда мне думается, что, возможно, Марики давно и в живых-то нет… Этот жиголо мог ее убить. Отобрал деньги, драгоценности… я ведь даже не знаю, куда они улетели! В российских скупках ее побрякушки не всплывали. Сказать Злате, что ее мать мертва, я тоже не могу, потому что это неправда… Я просто не знаю, жива она или мертва! И не хочу опять делать дочери больно! Скажу, что ее мать умерла, а Марика вдруг заявится!

– Я понимаю…

– Я не имею права ее обманывать. Один раз это уже произошло…

– Уход жены вас здорово подкосил, вы получили психологическую травму. Вы ушли в себя и закрылись от дочери. Злате не хватает тепла и любви. Я в детстве пережила смерть деда и представила ее как предательство с его стороны.

– В чем же состояло это предательство? – спросил Всеволод.

– Он бросил меня, посмел уйти… он не довез меня, Золушку, до дворца с принцем. Вез меня на санках холодной и снежной зимой… и умер. Внезапно. Почти перед самым Новым годом… Я так ждала праздника…

– Ты серьезно считаешь, что он виноват перед тобой?

– Так думала тогдашняя шестилетняя девочка, и я выросла с этим чувством. Но, как и все отрицательные эмоции, мое чувство обиды на деда едва не разрушило меня, мою личность. Только хорошие чувства подвигают людей на созидание.

– Я знаю, – откликнулся Всеволод, приступая к десерту. – Я не перестал злиться на мою бывшую жену… но – что толку? В любом случае, даже если она стала… Шемаханской царицей, она все равно осталась в проигрыше.

– Это точно, – согласилась Снежана.

Всеволод поискал глазами Дмитрия и подозвал его к себе.

– Хоть ты и садовник, но с ролью официанта справился отменно, держи чаевые, заработал, – он выложил на стол сто долларов.

– Благодарю, – кивнул Дмитрий.

– Окажи мне еще одну услугу, Дима. Включи музыку, что-нибудь медленное и романтическое, – велел хозяин дома.

«Эко его разобрало», – подумала Снежана.

– Приглашаю тебя на танец, а затем мне надо уехать по делам.

Заиграла одна из любимых Снежаной романтических баллад Криса де Бурга «Леди ин ред». И хоть она была не в красном платье, но откликнулась на приглашение хозяина дома. Танец был странным, каким-то романтичным. Они тихо кружились среди сочно-зеленых кустов и ярких цветов, а за окном мела метель. Тысячи снежинок стремительным вальсом уносились куда-то холодным ветром. Голые ветки деревьев барабанили по стеклу, нарушая ритм музыки.

– Надо сказать Дмитрию, чтобы он подрезал ветки, – сказал Всеволод на ухо Снежане.

Снежана обрадовалась, что хозяин заговорил о Дмитрии: у нее появилась возможность спросить о садовнике, не вызывая излишних подозрений.

– А Дмитрий давно у вас? Я не видела его раньше…

– Еще бы! Такого парня вы, бабы, извините, оговорился, женщины сразу бы заприметили. Нет, он работает вторую неделю. Речь сейчас не о нем… Я давно наблюдаю за тобой, да-да… одинокая учительница, с хорошим образованием и прекрасными рекомендациями… После ухода жены я не обременял себя серьезными отношениями. Не из-за недоверия ко всем женщинам вообще, просто таково было мое желание.

«Да уж, ярких девиц я у него в гостях видела предостаточно! Одна даже прогуливалась неглиже по дому, когда он уезжал на работу. Мне пришлось сделать ей замечание, ведь в доме ребенок», – вспомнила Снежана.

– А вот ты вполне устроила бы меня в качестве подруги, – продолжил Всеволод и для пущей убедительности прижал ее к себе крепче, чем того требовал медленный танец. – Давай встретим Новый год вдвоем!

– Я думаю, это не очень удачная мысль, – ответила Снежана и попыталась отодвинуться, но объятия Всеволода Владимировича оказались просто стальными.

– Отчего же?

– Лучше оставить все как есть, – ответила она.

– Как бы ты не пожалела! Я не каждый день делаю такие предложения. Я богат… и могу быть верным. Ну?

«А еще ты – пресен, деспотичен и скучен», – закончила его мысль Снежана.

– Я не пожалею, – резко сказала она.

– Ты хочешь позлить меня или просто поиграть? Как эта роль называется? Недоступная кошечка? Скажи сразу, сколько ты хочешь, на этом и закончим.

– А вы – хам! Неприлично так себя вести!

– Я могу себе это позволить, – нахально улыбнулся ей в ответ хозяин дома.

– Никто не имеет права позволять себе лишнее. – Снежана поджала губы и уперлась в его грудь кулаками. – Пустите!

– Ты отстала от мира, учительница!

– А вы, Всеволод Владимирович, потеряли совесть! Немедленно отпустите меня!

– Я не позволю тебе так разговаривать со мной!

– Вы сами напросились. А ну, пустите! – воскликнула Снежана, которой опостылела эта игра в кошки-мышки.

– Я еще не закончил! – огрызнулся он, запуская руку в ее вьющиеся волосы и грубо притягивая ее голову к себе.

Никогда еще Снежана не испытывала ничего более омерзительного, чем этот жалкий, вынужденный и такой злой поцелуй. Пощечина – и то было бы легче!

Она бешено сопротивлялась, но силы их были неравны. На помощь к Снежане никто не спешил. Она уже теряла силы, когда раздался спасительный голос:

– Шеф, вам звонят по очень важному делу. Трубка в вашем кабинете… Извините, что помешал.

– Да уж! – Всеволод оттолкнул от себя Снежану и прошел мимо Дмитрия.

Снежана почувствовала себя оплеванной. Она отвернулась и начала приводить в порядок одежду, пытаясь стереть с лица косметику, которую хозяин дома бесцеремонно размазал по ее щекам.

– Я могу быть вам чем-нибудь полезен? – спросил Дима.

– Что вы! Вы так хорошо прислуживаете своему хозяину! Мне бы сейчас рябчиков в ананасах! – зло ответила Снежана, не поворачивая головы.

Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что он совершенно бесшумно приблизился к ней и деликатно дотронулся до ее шеи. Она вздрогнула и почувствовала, как заколотилось сердце.

– Снежана, повернись и посмотри мне в глаза, – тихо произнес Дмитрий.

– Зачем? – обернулась она, не понимая, почему прикосновения Всеволода буквально выворачивали ее наизнанку, а Димины руки вызывали ощущение тепла.

– У нас очень мало времени, Всеволод сейчас вернется.

– У нас? – натужно удивилась она. – Я не так использовала столовые приборы?

– Послушай, Снежана! Ты должна мне помочь! – сказал он очень серьезно.

– Помочь? Тебе?

– Я тебя очень прошу.

– Как? – спросила она, словно загипнотизированная.

– Он вернется. Извинится за свое скотское отношение. Прости его и согласись на свидание.

– Что?!

– Именно на свидание. Только очень прошу: настаивай, чтобы оно прошло в этом доме.

– Да вы с ума сошли?! Он меня чуть не изнасиловал, он мне омерзителен, а вы… толкаете меня в его постель! – воскликнула она, не веря своим ушам.

– Тише! Поверь мне, тебе не придется делать ничего такого, о чем ты потом пожалеешь! Мне некогда сейчас все объяснять, просто поверь… Сделай все, о чем я попросил, клянусь, что ни один волос на твоей красивой головке не пострадает.

– Но…

– Я дам дальнейшие инструкции, когда ты назначишь ему свидание.

Снежана посмотрела в его темные завораживающие глаза, открыла было рот – отказаться, – просьба Дмитрия была просто бредовой. Но слова почему-то застряли в горле.

Глава 4

– Идиот! – ворвался в зимний сад Всеволод. – Дима, какой же ты идиот, что отвлек меня в такой момент! Связи не было, в трубке – сплошные гудки!

– Может, просто не дождались ответа? – спокойно ответил Дмитрий, отодвинувшийся от Снежаны на безопасное расстояние.

– Идиот, пошел вон! – рявкнул хозяин. – Мне это очень не понравилось, Дима!

Снежана стояла между ними и думала: если бы Дмитрий захотел – а он явно хотел, – он размазал бы этого Всеволода по стенке. Еще она поняла, что Дима специально отвлек Всеволода, чтобы поговорить с ней, возможно, спасти ее – таким образом. Дима обернулся в дверях и коротко глянул на Снежану. От его взгляда у нее мороз пошел по коже. Она угадала, что он имеет в виду.

Всеволод подошел к столу, открыл вино и плеснул себе полбокала. Нервно выпил, обернулся к Снежане. Ее снова забила нервная дрожь. Она не понимала, что происходит. Словно стала заложницей некоего страшного действа, актрисой театра абсурда.

– Извини, Снежана, кажется, я перегнул палку.

«Мерзавец!»

– Наверное, сейчас ты скажешь, что больше не станешь работать у меня? – предположил Всеволод Владимирович.

«Именно так я бы и сказала, психолог хренов», – подумала она, но вслух выдавила:

– Я продолжу обучение вашей дочери, но наши личные встречи хотелось бы ограничить, – она повела себя верно, приняв вид оскорбленной в лучших своих чувствах дамы.

– Ну же, Снежана, давай забудем об этом неприятном инциденте… выпей, я глубоко раскаиваюсь, – в свою очередь, примерил образ обольстительного раскаивающегося подонка Всеволод.

Он приблизился к Снежане небрежной походкой и протянул ей бокал с вином.

– Вот… за наше примирение. Не дуйся, детка!

Снежана охотно выплеснула бы вино ему в лицо. Он вел себя, как в дешевых фильмах про ковбоев. Но темные Димины глаза смотрели ей прямо в душу. Почему-то она верила: то, о чем он ее попросил, действительно очень важно. При этом она также отдавала себе отчет, что просто могла попасть под его чертово обаяние. Но ей почему-то было все равно.

«Если я сдамся так быстро, то это будет выглядеть подозрительно», – и Снежана решила немного поломаться – для убедительности.

– Я даже не знаю…

– Пойми: я не сдержался, потому что ты – очень красивая девушка, я просто потерял контроль над собой, – кокетливо произнес Всеволод. – Ну как… мир?

– Я не знаю… – надулась Светлана.

– Дай мне шанс загладить свою вину, – умоляюще посмотрел на нее Всеволод.

– Это как? – Снежана прикинулась дурочкой.

– Приглашаю тебя на свидание, тогда у меня будет шанс реабилитироваться! Выбирай. Мы можем полететь в Париж, Ниццу, Нью-Йорк. Куда скажешь! Не любишь путешествий – выбирай любой ресторан в Москве. Ведь скоро Новый год, праздник!

Снежана до сих пор ощущала мерзкий вкус его поцелуя, ее тошнило. Но она помнила и взгляд Дмитрия, полный надежды.

– Нет, так далеко я с вами не полечу… я вам теперь не доверяю.

– Тогда – в ресторан? – Всеволод расплылся в самодовольной улыбке.

– Я не видела более красивого ресторана, чем ваш зимний сад. Если уж вы так настаиваете, то я бы дала вам шанс… именно здесь. – Снежана выдавила улыбку, читая на этом наглом холодном лице всю гамму обуревавших его чувств, словно в открытой книге.

«Ну, что, дурочка, кончила ломать комедию? И правильно! Я так и знал, что ты не убежишь отсюда вся в слезах – куда ты денешься? Ты уже прикормленная с моей руки: я плачу за уроки большие деньги. А уж теперь, когда появилась возможность заполучить в мужья такого богатого, красивого и свободного мужчину, как я… Все вы одинаковы – и училки, и проститутки…»

– Ты хотела бы посидеть здесь? – засмеялся Всеволод. – Бедная рыбка, не видела ничего красивее? Ну, хорошо, я провинился перед тобой, и желание дамы станет для меня законом, так и быть…. Сегодня у меня дела, а завтра я надеюсь помириться… с одной очаровательной блондиночкой!

Всеволод взял ее руку и поцеловал.

– До завтра?

– Да, – кивнула она.

– Прощен?

– Почти, – уклончиво ответила она.

– Тогда иди к Злате, а завтра – в восемь часов здесь.

«Поздно назначает, думает, что ночевать домой я не уеду, останусь у него, – мелькнула шальная мысль. – Что же я делаю? Почему послушалась какого-то смазливого парня, которого я и знать не знаю? Откуда во мне это легкомыслие? Сама себе удивляюсь…»

Всеволод удалился. Снежана почувствовала острую необходимость принять душ, но ее уже ждала Злата.

«Надеюсь, этот тип, Дима, объяснит, ради чего я согласилась на эту пытку», – устало подумала Снежана.

Глава 5

Снежана обнаружила Злату в ее комнате. Она сидела на кровати, поджав ноги, и тупо смотрела прямо перед собой. Снежана постучала себя по уху, показывая – вынь наушники от плеера.

– Здравствуй, Злата! Почему ты не бежишь со всех ног ко мне и не кричишь, как всегда: «Здравствуй, тетя Снежана! Как я рада тебя видеть»?

– Здравствуйте, – прошептала девочка.

– Как наши успехи?

– Хорошо, – вяло ответила Злата.

– У тебя нет настроения общаться? Хорошо, тогда займемся делом, – сказала Снежана.

– Вы обедали с отцом? – спросила девочка.

– Откуда ты знаешь? – испуганно спросила Снежана. Не дай бог, если она видела эту мерзкую сцену!

– Знаю…. Мне отец сказал, что он приглашает вас на обед или, может быть, на ужин. Я видела, кого-то обслуживали в зимнем саду. Это были вы… с отцом?

– Да, – Снежана кивнула.

Девочка надулась и отвернулась от нее.

– Злата, что с тобой? Я понимаю, ты ревнуешь отца ко мне… Не переживай. Я доверю тебе один секрет. Это был всего лишь обед, и больше ничего. Клянусь тебе самой страшной клятвой: никогда не займу место твоей мамы. Просто твой отец – мужчина, он уже давно одинок, ты должна это понимать и не быть такой эгоисткой. Ведь другие женщины тоже посещали ваш дом, но ты так не реагировала… Я не нравлюсь тебе?

Злата повернула к ней заплаканное личико:

– Вы не понимаете! Эти женщины – они просто… как же вам объяснить? Просто! Ну, так… А вы – совсем другая!

– Я не собираюсь жить с твоим отцом, я же пообещала, ты знаешь, что я не обману тебя, – Снежана попыталась успокоить девочку.

– Вы не понимаете! – истерично воскликнула Злата. – Я не об отце беспокоюсь, а о вас! Вы мне нравитесь! Вы не должны быть с ним!

– Злата! Ты же говоришь о своем отце, – упрекнула ее Снежана.

– Ну и что? Я не люблю его!

– Прекрати!

– Я не люблю его, и он тоже не любит меня! – выкрикнула девочка.

– Всеволод Владимирович заботится о тебе…

– Он закрыл меня в этом доме, как в клетке! Я не могу даже пригласить к себе подружек. Все девчонки всегда вместе, а я, как изгой, под вечным контролем! – Симпатичное лицо Златы исказила гримаса ненависти.

– Злата, успокойся!

– А Коля! А Коля? – Девочка заплакала.

– Какой Коля? – растерялась Снежана, присаживаясь рядом со Златой и прижимая ее к себе.

– Мальчик! Я в кои-то веки понравилась кому-то! Ведь я уродина!

– Злата! Господи! Кто тебе сказал, что ты уродина?! – Снежана растерялась окончательно.

– Отец! Она всегда мне говорил, что я – уродина, что я похожа на маму и чтобы я не мнила себя красавицей и не думала, что понравлюсь парням! А Коля – это мальчик из нашего класса, он сказал, что я симпатичная, и предложил дружить! А отец… отец… он что-то такое сделал с Колей, напугал его… или его семью, и он… и Коля исчез! То есть он вынужден был уйти из нашей школы. Он же возненавидел меня! А другие ребята боятся даже смотреть в мою сторону. – Девочка горько зарыдала.

У Снежаны перехватило дыхание. Ее сердце сжалось от гнева и жалости.

«Бедная девочка! Что же он с ней сделал? Какая сильная ненависть заставила его сказать такое своей маленькой дочери! Он вымещает на ней свою злобу и ревность за сбежавшую жену. Вот скотина… При чем же тут Злата? Она, наверное, копия своей матери, не повезло ей. Он – домашний тиран, жалко, что за подобное отношение к ребенку не лишают родительских прав. Такое не докажешь, да и кто захочет связываться в открытую, в суде, с этим холодным деспотом? Его гориллы нагонят страха на кого угодно, и придется смельчаку улепетывать из страны, не просто – из Москвы. Сволочь!»

– Успокойся, Злата, все будет хорошо. Всеволод Владимирович сказал это, не подумав. Он просто боится потерять тебя, как твою маму. Он пережил психологическую травму, прости его… он не хочет потерять и тебя.

– Мне плохо, мне так не хватает мамы! – плакала девочка.

«Бедная, ей не хватает не только мамы, но и друзей, да и отца нормального – тоже», – Снежана погладила ее по голове.

– Успокойся, а то я теряюсь, у меня же нет детей, чтобы я их так хорошо знала и могла успокаивать.

– Вы же педагог! – сквозь слезы проговорила Злата.

– Вот именно! Я – не чья-то мама, и мои ученики не рыдали на моем плече. Я вот что скажу, Злата… Если ты хочешь чем-то поделиться, можешь сказать мне.

– Вы же всего лишь педагог! – заупрямилась девочка, но слезы уже высыхали на ее щеках.

– Я могу быть твоим другом, – предложила искренне Снежана.

– А если отец прекратит платить тебе деньги, ты останешься моим другом? – наивно спросила девочка.

– Так вот что тебя беспокоило, когда ты говорила, что твой отец платит мне деньги? Ты думаешь – чтобы с тобой общались, нужно кому-то заплатить? Дурочка! Ты очень умная, интересная девочка, и я бы с удовольствием продолжила с тобой общение и после того, как закончатся наши уроки.

– Честно?

– Хоть на детекторе лжи проверяй! Зуб даю! – кивнула Снежана.

Девочка улыбнулась, но улыбка слетела с ее лица, словно ее сдули легким ветерком.

– Отец не позволит мне с вами общаться, ни за что… Он не разрешает мне ни с кем дружить, – снова завелась девочка.

– Хватит об этом! – прервала ее Снежана, жалея ее и понимая, что ничем она помочь Злате не сможет.

«А я ведь тоже собираюсь совершить подлость, – подумала она. – Внушаю девочке, что ее отец – молодец, а сама уже пустилась в какую-то авантюру, направленную против Всеволода Владимировича».

– Отец хочет отправить меня за границу, вы знаете? – спросила Злата.

– Он сказал мне.

– Он просто хочет избавиться от меня! – вновь заплакала девочка. – Я ему не нужна.

– А если посмотреть на твой отъезд с другой точки зрения? Нельзя быть такой пессимисткой!

– Это с какой такой точки зрения? – Девочка исподлобья посмотрела на учительницу.

– Ты получишь прекрасное образование, вырастешь, станешь самостоятельной, будешь хорошо зарабатывать. Ты еще не очень взрослая, но, поверь, ты же уедешь из его дома, вырвешься из-под опеки отца и сможешь завести друзей.

Девочка покачала головой и вдруг выпалила:

– Папа убил маму.

– Что ты говоришь?!

– Мама ушла, потому что не смогла с ним жить. Он ее убил!

– Злата, нельзя кидаться такими словами. Ты не знаешь, что произошло между твоими родителями. Это их личное дело.

– Если бы я была большая, я бы обязательно ушла отсюда! Мама так и сделала. Я только не понимаю, почему она не взяла меня с собой? Она же знала, что мне без нее будет плохо!

Снежана не представляла, что ей ответить, но она постаралась успокоить Злату.

– Даже если и так, твоя мама ушла в неизвестность… как взрослая женщина, говорю тебе: это нереально – забирать с собой ребенка из обеспеченного дома, сама не зная куда.

– А почему, уже устроившись на новом месте, мама не вернулась за мной?

– Я не знаю. – Снежана встала, подошла к окну и взглянула вниз.

Большой двор был полностью укрыт белым снегом. Сугробы стояли такие чистые-чистые… Мужчина в джинсах и куртке-аляске темно-оливкового цвета расчищал дорожки большой лопатой. Снежана поняла, что перед ней Дмитрий, или Дункан.

– Садовник, он же дворник, работает у вас две недели? – перевела она разговор в другое русло.

– Ха-ха-ха! – засмеялась Злата.

– Почему ты хихикаешь? – покраснела Снежана.

– Вы уже пятая женщина, включая моих репетиторов и домработницу, кто интересуется им. Правда, он очень красивый?

– Ну…

– Он похож на принца? Вы обещали говорить мне правду! Мы же друзья, – напомнила девочка.

– Похож, – согласилась Снежана. – Но надо не только восхищаться чьей-то внешностью, но и знать, каков человек внутри, в душе. Тогда и станет ясно, принц ли он.

– Я знаю, что он – хороший. У Димы добрые глаза, он единственный, кто ко мне хорошо относится.

– Ты общаешься с ним? – удивилась Снежана.

– Ничего плохого я не делаю. Я иногда разговариваю с ним, когда нас никто не видит.

– Но это же неприлично, разве тебе не ясно? Молоденькая девочка и взрослый мужчина общаются тайком, – возмутилась Снежана.

– Я не маленькая, и я понимаю, что ты имеешь в виду. Дима никогда не приставал ко мне.

– Ну, хорошо, Злата, успокойся. Я могу доверить тебе один секрет?

– Конечно, мы же друзья! – Девочка оживилась.

– Ты сможешь тайно передать Дмитрию записку от меня?

– Ты назначаешь ему свидание?!

– Почти, – уклончиво ответила Снежана, осознавая, что девочка в лепешку расшибется, но выполнит ее просьбу.

Снежана села за письменный стол Златы, взяла ручку, бумагу и широким размашистым почерком вывела на белом листе: «Уважаемый Дмитрий! Ваше обаяние безгранично, и все же я требую объяснений. Если сегодня в восемь вы не будете в кафе „Минутка“ и я не узнаю, в чем должна состоять наша совместная „миссия“, – завтра я не приду в сад. Как вы все устроите, мне безразлично. Жду вас ровно в восемь. Нам надо поговорить. Снежана».

– Вот, – Снежана сложила бумагу и вручила ее Злате. – Надеюсь на тебя.

– Я передам, – кивнула девочка, лукаво глядя на Снежану. – А он работает здесь вовсе не две недели.

– Как это? – не поняла Снежана.

– Он работал уже месяца два в доме напротив, я видела его там. Потом супружеская пара, жившая там, уехала на полгода в Австрию, а Дима устроился к нам. Он не сказал отцу, что служил по соседству, а я тоже не выдала его. – Девочка прямо светилась от важности.

Снежана не знала, что ей может дать эта информация. Но стало ясно: что-то здесь кроется…

Глава 6

Стрелка часов неумолимо приближалась к восьми, Снежана нервничала все сильнее. Она сидела в кафе «Минутка» и ждала этого странного свидания, которое должно было прояснить возникшие у нее вопросы. Кафе располагалось поблизости от ее дома, поэтому она и назначила встречу именно там. Обстановка в «Минутке» была домашней, уютной, и Снежана иногда забегала туда – просто так, перекусить, когда ей не хотелось готовить дома. Ее знали в этом кафе и принимали как постоянного клиента – очень радушно. Она была в полушерстяных брюках радостного оранжевого цвета, коротком полушубке из рыжей лисы и оранжевой вязаной шапочке. Под полушубок Снежана надела светло-кремовый джемпер с золотым рисунком. Уютно потрескивали дрова в настоящем камине. Столики стояли в обособленных нишах, и возникла иллюзия уединенной обособленности.

Дмитрий вошел в зал ровно в восемь часов. Он поздоровался со Снежаной, снял куртку, на нем были надеты черная водолазка и джинсы. На ногах – дорогие черные ботинки. Снежана отметила, что черный цвет чертовски ему идет. На волнистых черных волосах поблескивали белые снежинки.

«Принц… Он действительно похож на принца…» – она вспомнила слова Златы и мысленно с ними согласилась.

– Я получил ваше секретное послание и понял, что не могу не прийти. Вы умеете вести дела! Выбора вы мне просто не оставили.

– Да, на свидание со мной можно приходить только под дулом пистолета, – усмехнулась Снежана.

– Я не это имел в виду, – смутился Дмитрий.

– Что будем заказывать? – подошла официантка и во все глаза уставилась на Дмитрия.

– Мне картофель фри с киевской котлетой, греческий салат и ноль пять вашего пива, – Снежана разошлась, не узнавая саму себя.

– Ого! – Дмитрий поднял брови. – Я-то думал, леди Пинкертон закажет кофе.

– Я есть хочу, да и разговор нам предстоит долгий, – прищурилась Снежана.

– Тогда доверюсь вашему выбору. Мне то же самое. – Дмитрий ослепительно улыбнулся официантке.

Девушка удалилась.

– Люблю женщин, не заботящихся о своей талии. – Он перевел взгляд на Снежану.

– А я люблю ясность в отношениях. Кто вы, мистер Икс?

– Дмитрий, садовник, – улыбнулся он.

– А я вот этим пальчиком возьму и наберу «ноль-два» и сообщу органам, что некий мужчина два месяца подряд наблюдал за одной маленькой девочкой, а затем обманом устроился в дом ее отца и начал тайно встречаться с его дочерью! Вы решили, кажется, что запертую в четырех стенах девочку можно так легко обвести вокруг пальца? И у нее появится взрослый обаятельный друг, похожий на принца? – в лоб спросила она.

Дима рассмеялся:

– Так вы подозреваете меня в педофилии? Объясните, на чем основан ход ваших мыслей?

– Вы такой же садовник, как я – киллер! Вы жили в доме напротив целых два месяца, так мне сказала Злата.

– Два с половиной, – поправил ее Дима. – Моя беда – запоминающаяся внешность.

– Вот именно. Мужчина с такой внешностью может прекрасно пристроиться в качестве жиголо, но не возьмется за лопату или секатор.

– Может, у меня высокие моральные принципы?

– Бросьте! А как вы сервировали стол? Вряд ли тонкости раскладки столовых приборов известны обычному садовнику.

– Вас не проведешь… вы – чертовски умная и внимательная женщина… с таким холодным снежным именем, – ответил Дима, и его лицо стало серьезным. – Хотите знать правду? Я скажу вам все. Я опасаюсь Всеволода Владимировича. Я видел ваше лицо, когда вы на него смотрели. Вам он неприятен.

– Омерзителен!

– И все же мне вы тоже не доверяете?

– Нисколько, – согласилась Снежана.

– Почему же тогда вы… Когда я попросил вас увидеться с Всеволодом…

– Слишком убедительной была ваша просьба, плюс – ваше чертовское обаяние, – ответила она. – Учтите: я – на стороне Златы. В любом случае, при любом раскладе!

– Я тоже. Не бойтесь: я не собираюсь ее совращать. Она – моя единственная родственница. Ее мать, Марика, была моей родной сестрой. Я – дядя Златы. Вот так.

Снежана уставилась на него. Пауза тянулась, пока не принесли греческий салат, нарезанный большими кусками, по кружке пива темно-янтарного цвета.

– Так вы следили за ним?

– Да, и скажу больше – я уверен, что он убил мою сестру и ее любовника, – мрачно сказал Дмитрий.

Снежана сделала большой глоток пива, и стены кафе словно поплыли перед глазами. Она вспомнила вопрос девочки – почему же мама не вернулась за ней, когда устроилась на новом месте? Если Дима прав, это все объясняет…

– Знаете… – прошептала она вмиг осипшим голосом, – я учитель, но психологию нам тоже преподавали. И мне с трудом верится, что Всеволод преспокойно отпустил жену с любовником, смирился с ее изменой и – с его слов – даже не искал ее…

– Я тоже изучил этого хмыря… На него взглянуть косо нельзя – его головорезы сразу зубы выбьют, а уж за измену…

– Так ты все же не садовник, – Снежана взяла вилку.

– Нет.

– А кто же ты? Почему ты объявился только сейчас? Твоя сестра пропала восемь лет тому назад!

– Я археолог, путешественник, последние десять лет не жил в России. В последней экспедиции у нас не было связи. О том, что Марика пропала, я узнал три года тому назад. Я не думал, что произошло… нечто криминальное. А потом возникли кое-какие сомнения. Я вернулся, навел справки, сначала официально. Понял, что дело глухое, и решил действовать самостоятельно.

Официантка принесла им по огромной порции картофеля фри, кетчуп и котлеты.

– Девушки за тем дальним столиком интересуются: у вас все серьезно или с вами можно познакомиться? – обратилась она к Диме.

– Совсем обнаглели! – воскликнула Снежана, чуть не уронив нож.

– У нас все очень серьезно, мы празднуем помолвку, – ответил Дима и послал девушкам воздушный поцелуй.

– Жаль. – И официантка неохотно удалилась.

– В России по-прежнему нехватка мужчин? – спросил Дима.

– Есть такое дело.

– А ты? Ты свободна? – допытывался он.

– А при чем здесь я? – Снежана удивилась.

– Я редко встречал девушку, в которой в равной мере сочетались бы ум и красота.

– Да, я такая, – Снежана зарделась, удивляясь собственной наглости.

– Так вот, Снежана, когда все это закончится… я не намерен упустить такую женщину, как ты.

– Ты меня предупреждаешь?

– Именно.

– И что ты собираешься делать? – спросила она, подавляя растерянность.

– Ухаживать за тобой со страшной силой, – ответил он, взял ее ладонь и поцеловал.

– Подожди… что закончится-то? – спросила она и вдруг ахнула: – Уж не потому ли ты устроился садовником, что думаешь – Всеволод зарыл тела на своем участке?

– Я же говорил, что ты – умная! Да, я уже кое-где осмотрел землю. Якобы исследовал грунт.

– И что?

– Пока ничего. Всеволод не беспокоился. Он же может приказать убить меня, если я что-то узнаю. Видела бы ты, как по его приказу избили семью мальчика, хотевшего дружить со Златой!

– Так ты об этом знаешь?!

– Я много чего знаю…

– А на участке трупов нет?

– Чем дольше ищу, тем сильнее убеждаюсь – вряд ли они там… Но рыло у Всеволода в пуху, я чувствую! Только одно место в доме остается абсолютно закрытым, недоступным для посторонних глаз. Это его кабинет. А в кабинете – сейф.

– И?..

– Ключи от кабинета и сейфа он носит на цепочке, на шее. Если и есть какая-то зацепка, то только там. В сейфе.

– Ты хочешь проникнуть в кабинет?

– Это последний шанс… или пан, или пропал. В его доме мы вряд ли останемся – после этого… Ты поможешь мне?

– Ради Златы – да! Иначе Всеволод просто загубит девчонку. Если ты окажешься прав и мы докажем, что он причастен к смерти твоей сестры и ее любовника, что будет с Златой?

– Она останется со мной, – невозмутимо ответил Дима.

– А у тебя есть семья? – осторожно поинтересовалась Снежана.

– Мне тридцать пять, я был женат. Жена не выдержала моего образа жизни с долгими отсутствиями, мы расстались. Она и мой сын, ему десять лет, живут в Германии. Я обязательно познакомлю Злату с ним.

– Она – его двоюродная сестра, – Снежана улыбнулась и вдруг нахмурилась: – Ты говоришь, что тебя долго не бывает дома…. С кем же будет девочка? И где твой дом?

– Я не повторю прежних ошибок и не упущу свою вторую семью! Ради Златы я брошу экспедиции, займусь преподаванием в университете, меня давно приглашали. А живу я во Флориде. Кроме того, я надеюсь, что ты тоже будешь со мной и с моей племянницей.

– В качестве кого?! – не верила своим ушам Снежана.

– В качестве моей жены, – серьезно ответил он, и почему-то она вновь ему поверила.

Но до обещанного рая было далеко: вначале требовалось войти в клетку к тигру. Снежана не думала – страшно ли ей. Она пошла бы с ним куда угодно! Этот мужчина внушал ей огромное, безмятежное чувство доверия. Он – стена, крепкое плечо, да что угодно – главное, как она думала, на него можно положиться.

Глава 7

В этот день Снежана постаралась выглядеть просто сногсшибательно. Яркий макияж, красиво уложенные волосы… и жуткий холод, разливающийся по всему телу. Пришлось пожертвовать теплом ради красоты и ноток сексуальности в облике. Вместо теплых брюк – тонкие колготки, вместо теплых зимних сапог на удобной платформе – демисезонные лаковые сапоги на каблучке. Короткая юбка, полушубок. Прическу нельзя было приминать шапкой. Как назло, ударил крепкий мороз. Ноги заледенели, казалось, тонкие подошвы сапог примерзнут к хрустящему снегу. Ветер поддувал под короткую юбку. Но Снежана старалась об этом не думать. На нервной почве ее и так колотило с самого утра. Так что в объятия Всеволода Владимировича она попала, застыв и от холода, и от нервного озноба. Всеволод лоснился самодовольством, как сытый кот, и рассыпался в комплиментах. Зимний сад был украшен живыми цветами, играла музыка, стол ломился от яств.

«Подготовился», – мелькнула мысль.

– Нам никто не помешает, дорогая. Я решился на ответственный шаг: хочу связать свою жизнь с серьезной женщиной, хочу доказать тебе, что я достоин доверия.

– Музыка не помешает Злате?

– Ты все о Злате! Ничего с ней не будет! Я вывез ее из дома на этот вечер.

– Куда? – Снежана испугалась.

– В коттедж своего коммерческого директора, – ответил Всеволод, элегантный, «как рояль», в своем строгом костюме. – Не волнуйся, завтра я привезу ее обратно, а сегодня вечером мы останемся вдвоем. Я даже охрану отпустил.

Это были последние слова, отпечатавшиеся в памяти Снежаны. Она поверила, что Димин план удастся. После медленного танца ей удалось подбросить таблетки в бокал шампанского Всеволоду. Перед ее глазами все время стояло лицо Дмитрия. Звучали в ушах его слова – она должна ему доверять, он не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось. Всеволод заснул, уткнувшись лицом в накрахмаленную скатерть. Снежана выждала несколько минут и достала телефон.

– Иди… все. Он готов.

Появившийся из ниоткуда Дима снял с Всеволода ключи, и они вместе пошли в кабинет хозяина дома.

– Мы не убили его? – спохватилась Снежана.

– Нет, это снотворное, дозу я рассчитал.

– Сколько у нас времени?

– Ты думаешь, я каждый день усыпляю людей? Я не знаю… часа два есть точно.

Они вошли в богато обставленный кабинет. Дмитрий открыл сейф и вытащил оттуда кипу документов. Уселся за стол и начал внимательно их просматривать.

– Что ты ищешь? – клацая зубами от страха, спросила Снежана.

– Сам не знаю… что-нибудь. Хоть какую-нибудь зацепку, – не поднимая головы, ответил он.

– Не факт, что он спрятал тела где-то поблизости. Их могли зарыть или утопить где угодно, – предположила она. – Что ты хочешь найти? Записку со словами – «Жену и ее любовника я зарыл под второй яблоней в левом ряду»? – Снежана, нервничая, расхаживала по кабинету.

– Насколько я изучил этого человека, он любит, чтобы у него все было под контролем. Интересно! Здесь собраны все характеристики на его работников, и везде подчеркнуто: «Немногословен, сдержан, замкнут, неболтлив». Понятно? Только таких людей этот паук принимает на работу. Вот документы по строительству и ремонту. Смотри: ровно восемь лет тому назад на его участке построили новую баню, а старую, хотя ей было не так уж много лет, снесли. Не странно ли это?

Снежана не успела ему ответить. Грубый мужской голос рявкнул:

– Не странно! Шеф был прав: велел, чтобы я заглянул к нему и все проверил. Не двигаться!

В кабинет вошел высокий плотный мужчина. Лысый, с мрачным лицом. Снежана знала его. Это был начальник охраны Всеволода Владимировича, которого все звали просто – дядя Павел. В руке он крепко сжимал пистолет. Из-за его спины выглядывали два молодца с безразличными пустыми рожами, готовые исполнить любое приказание шефа, как послушные собаки.

Снежана так испугалась, что просто окаменела. Дмитрий спокойно взглянул на охранников.

– Ты никогда не нравился шефу, смазливая морда! А вот насчет этой сучки он ошибался. Что вы там отрыли про баньку? Вынюхал, падла! Именно там, под фундаментом, мы с ребятами закопали его жену-потаскушку вместе с ее любовником. И никто ничего не заподозрил! Это было идеально. Прошло столько лет, и вот появились вы! Ну, ничего, мы от вас избавимся, никто и не пронюхает. Что ж, ребята, берите девку, я займусь этим красавчиком.

– Придется строить еще одну баньку! – рассмеялась одна из «горилл».

Снежана испытала какое-то двойственное чувство. С одной стороны, их догадка полностью подтвердилась, а с другой – она ждала, что эти типы скажут: мы просто пошутили.

– Дядя Павел, а что они сделали с шефом? – спросил один из ребят.

– Усыпили, – буркнул тот.

– Вызвать «Скорую»?

– С ума сошли?! Нам не нужен лишний народ, – мрачно сказал дядя Павел. – Грузи их в машину. Вывезем в лес и зароем. Шеф, когда очухается, будет доволен.

Под дулом пистолета раздетых до белья Диму и Снежану впихнули в джип и повезли в сторону леса. Руки связали только Дмитрию. Все трое мужчин были вооружены. Они несколько расслабились оттого, что им не оказали сопротивления. Перед ними были только окаменевшая от ужаса слабая женщина и странно покорный, тихий Дима. Когда они отъехали от поселка на приличное расстояние и углубились в лес, дядя Павел сказал:

– Все, дальше не поедем, завязнем к чертовой матери. Здесь их и кончим.

«Еще два трупа… и опять никого не найдут», – отстраненно подумала Снежана, словно вовсе не ее собирались убить.

В этот момент Дмитрий со всех сил двинул локтем в лицо одному из бандитов и вцепился ногтями в глаза водителю. Как он сумел разорвать скотч, стягивавший его руки, – загадка! Машина резко завиляла, Дмитрий, проделав невероятный акробатический этюд, ухватил за шею водителя, ногами выбил дверь и вывалился в снег вместе с оглушенным охранником.

– Беги! – диким голосом закричал он Снежане. – Беги!

Трижды ему повторять не пришлось. Она пулей вылетела из джипа и понеслась в лес. Сколько она бежала, Снежана не помнила, этот рывок получился на надрыве всех ее чувств и сил. Она просто бежала – без верхней одежды, утопая по колено в снегу. Ее подгоняли страх и страстное желание выжить. Сквозь шум в ушах она услышала несколько выстрелов. Жуткая мысль, что с Димой покончено, охладила кровь в ее венах сильнее, чем мороз. Человек в состоянии аффекта может бежать долго, но затем силы покидают его. Снежана выдохлась как-то разом, обессиленная, она рухнула в сугроб. Она лежала, каменея от холода и ужаса, не чувствуя рук и ног, и смотрела в темное высокое небо. Казалось, жизнь покидает ее с каждым ударом загнанного этим бешеным бегом сердца.

«Диму убили, побежали за мной… Они найдут меня по следам… или наткнутся на мое тело, когда я уже замерзну. Почему-то мне все равно. Всеволод – монстр, жаль, что не удалось спасти девочку… Как холодно!»

Снежана закрыла глаза. Две крошечные слезинки замерзли на щеке. Она почти ничего не ощущала. Ей захотелось спать… Она вдруг увидела маленькую девочку на санках, а вокруг – никого, кто мог бы ей помочь. «Дежавю». Это опять возвращается. Она подчинилась воспоминанию, принимая эту муку как знак неумолимой судьбы…

Эпилог

– Снежана! Снежана! Очнись! Открой глаза! Очнись, дорогая! Ты молодец, ты – самая смелая девушка на свете! – Слова доносились издалека. Наконец они помогли ей вырваться из мрака. Снежана открыла глаза и увидела испуганное Димино лицо. Он был бледен, щека измазана кровью, в глазах стояли слезы.

– Держись, милая! Помощь уже идет! Я позвонил по мобильному… Держись, мы вместе! У нас все получилось!

– Ты нашел меня, – еле слышно прошептала она и взглянула в небо. – Спасибо… Я все-таки приехала к своему принцу… – Она прижалась к его груди и заплакала. Сквозь тонкую ткань майки она чувствовала его спасительное тепло. Теперь Снежана точно знала, что они выживут. И будут вместе!

– Знаешь что, – Снежана вытерла ладонью лицо, – я хочу встретить с вами Новый год. С тобой и Златой!

– Конечно. – Он крепко обнял ее, и обоим стало теплее…

В зимнем небе, высоком и холодном, казалось, ничего не изменилось, только звезды засияли ярче.

Галина Романова

Суженый к рождеству

Глава 1

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Пухлые детские губы монотонно, как молитву, повторяли заученные с самого утра слова. Дыхание прерывалось. Лопатки сводило от звуков нечаянно хрустнувших старых, давно не крашенных половиц. И снова девичий неокрепший голосок повторял:

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Сколько раз отразили невзрачные стены крохотной гостиной это заклинание? Десять, двадцать, сорок?

Старенький черно-белый телевизор, взгромоздившийся в углу на деревянную самодельную тумбочку, взирал на съежившуюся перед зеркалом Алису пустым серым глазом. Давно вышедший из моды сервант, который отдала им из жалости тетя из Ростова (у него давно отвалилась ножка и вместо нее лежали четыре кирпича), горбился в углу. Рядом нашлось место кухонной колонке, опять же из Ростова, в которой они с мамой хранили лук, соль, сахар и макароны, когда они были. К колонке прислонился подлокотник дивана, на котором всегда спала Алиса. Дальше следовал дверной проем. Потом мамина кровать, заправленная цветастой простынкой. И последним предметом мебели в этой комнате был платяной шкаф, упирающийся антресолями почти в потолок.

Шкаф был им совсем не нужен, как всегда утверждала мама. С чем Алиса никак не могла согласиться. На полки она складывала учебники, тетрадки, две пары колготок, одну юбку и три водолазки, доставшиеся ей от дочерей тети из Ростова. Опять же там висела ее курточка, которую приходилось носить с октября по апрель. Пара латанных раз десять сапог. Да и туфли, вымыв, она всегда старалась из прихожей прятать на дно шкафа. Чтобы никто не утащил и не пропил. Так что шкаф был ей очень нужен, очень. А мама…

Последний месяц ее утверждения, что в комнате много лишней мебели, звучали все настойчивее, а взгляд становился все более алчным, когда она хлопала дверцами шкафа.

Скоро пропьет, поняла недавно Алиса, когда мать начала искать место вещам своей дочери на полках кухонной колонки. Ну и пускай, поспешила она тут же не слишком расстраиваться. Пускай пропивает. Если матери шкаф не нужен, ей, Алисе, уж тем более. Зачем он ей, если она скоро, через каких– нибудь пять лет, выйдет замуж и уедет отсюда навсегда! Сейчас ей двенадцать, через пять лет, соответственно, будет семнадцать. А замуж можно выходить даже с шестнадцати, как рассказывал друг матери по застолью – дядя Саша. Главное, чтобы удачно.

– Ты, дочка, вырастешь настоящей красоткой, – утверждал он, оценивающе приглядываясь к девочке. – Как художник тебе говорю!.. Твоя красота – это твое богатство. И главное что?

– Что? – ахала в ответ Алиса, слушая авторитетного дядю Сашу, художника, во все уши.

– Чтобы ты смогла ею правильно распорядиться, вот! Не растрачивать попусту, как твоя мать, к примеру. – Нечеткий и без того взгляд дяди Саши еще сильнее мутился застарелой обидой. – Той лишь бы хвостом повертеть! С кем угодно от меня уйти готова! Кто нальет, с тем и пойдет!.. Ты не становись такой, дочка…

Она такой никогда не станет, твердо знала Алиса. И в том, что растрачивать себя и свою красоту попусту не станет, была просто уверена.

Главное было – выйти удачно замуж, вот!

Об этом и дядя Саша говорил. И мать ему то и дело поддакивала. И сама Алиса об этом всегда помнила.

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Сегодня она наконец узнает, кто станет ее мужем.

– Сегодня или никогда! – воскликнул, воодушевившись идеей, дядя Саша, накрывая облезлый полированный стол куском непонятно откуда взявшейся парчи.

Водрузил поверх трехстворчатое старенькое зеркало, что давно пошло плешинами по краям. Потом поставил перед зеркалом большущую толстую свечу в алюминиевой кружке. Рядом положил коробок спичек и приказал:

– Зажжешь в половине двенадцатого. Повторяй без конца. – И он зачитал ей слова заклинания. – И внимательно смотри в зеркало. Если сильно будешь стараться, то непременно увидишь там своего будущего мужа. И потом, когда увидишь, быстро накрой зеркало тряпкой и зажмурься, иначе…

– Иначе что?!

Во время рассказа Алиса думала, что сердце просто возьмет и выпрыгнет из груди. Ей предлагалось не просто остаться одной в рождественскую ночь, чего она всегда боялась. Ей предлагалось остаться одной в сказке! В необыкновенной, чудесной сказке про прекрасное будущее. Про прекрасного мужа, который придет и заберет ее из этой сырой серой комнаты, насквозь пропахшей перегаром, табаком, плесенью от промерзающего угла и затхлостью давно не мытых тел маминых друзей.

Он спасет ее непременно! Она же хорошая, красивая, дядя Саша говорит. Учится почти на одни пятерки, невзирая на то, что учить уроки приходится почти всегда под одеялом, ведь шумят в квартире до утра. Она умеет готовить, если есть из чего. Умеет стирать и убирать. Она много чего умеет и непременно – Алиса была уверена – полюбит хорошего человека, который ее заберет отсюда к себе.

В том, что он обязательно будет хорошим, Алиса была абсолютно убеждена.

Ей не могло не повезти еще и в следующей – взрослой жизни. Она натерпелась в детстве, так? Так! Значит, вторая половина жизни обязательно должна быть счастливой! И этот человек…

Она его сегодня непременно увидит. И пусть даже он не будет красавцем. Не это главное, понимала двенадцатилетняя девочка. Главное, чтобы человек был хороший! Так и дядя Саша всегда говорил, и она так точно думала.

Она его увидит сегодня!

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Она не послушалась дядю Сашу и зажгла свечу не в половине двенадцатого, как он велел, а раньше. Минут пятнадцать, наверное, двенадцатого было, когда ее трясущиеся пальцы полезли в коробок за спичками.

Воск оплывал, крохотное пламя, множась зеркалами, неровно подплясывало, Алиса послушно повторяла заговор, а он – ее нареченный – все не появлялся. У нее начало подрагивать и все плыть перед глазами, когда стрелки часов сошлись в самом верху часового циферблата теткиных настенных часов. Жутко затекла шея и спина. Хотелось пить, есть и спать. Но уйти и все бросить она не могла: верила и ждала, ждала и верила.

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Алиса повторила заклинание в который раз и вдруг непростительно протяжно зевнула. Тут же отругала себя и еще раз повторила, и…

В кухне что-то негромко хрустнуло. Потом еще и еще раз. Хруст становился все отчетливее, и даже будто холодом потянуло по голым пяткам, упирающимся в ничем не покрытый пол.

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… – Алиса повторяла все громче и громче; голос твердел: еще бы, вот оно, началось. – Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Тень, которая возникла в зеркале, была много гуще темноты, что ее окружала. Она была плотнее, точно перемещалась с места на место и, кажется, пододвигалась к девочке.

– Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… – теперь уже тихо, почти шепотом повторяла Алиса, когда поняла, что за спиной у нее и в самом деле кто-то есть.

Она пока не видела лица, оно было за тем световым пятном, которое очертило беснующееся пламя свечи. Но отчетливо проступили достаточно широкие плечи. Угадывала высокий рост мужчины, который…

– Нет!!! – закричала она истошно, когда ее нареченный вдруг вынырнул из темной завесы, на какое-то мгновение мазнув отражением своего лица по зеркалу. – Нет!!! Этого не может быть!..

Глава 2

– Лидия! Прекрати вводить меня в грех в канун светлого праздника!

Анастасия Соколова смотрела на нее с изматывающим душу спокойствием. Лиду просто убивала эта удивительная соколовская способность всегда и во всем сохранять спокойствие. С давних школьных лет, когда их дружба еще пребывала в робком зачатке, и до нынешнего двадцатитрехлетия, когда отношения окрепли и стали незыблемыми, Настя несла на своем челе печать непробиваемости. В душе ее могли бушевать вулканы, ее могли искушать демоны, сердце ее могло съеживаться от боли, лицо же всегда оставалось спокойным. Редко кто мог угадать, что Соколова расстроена. Мало кому доводилось разглядеть в ее глазах слезы. Всегда ровна, всегда поразительно сдержанна.

– Я не в блуд тебя ввожу! – возмутилась Лида.

– Не в блуд, а в грех, – поправила Соколова, схватив со стола две головки чеснока. – И прекрати возмущаться.

– А что мне делать?! Что?!

Настя подбросила в руке одну головку чеснока, следом послала вторую и с поразительно безмятежной улыбкой принялась жонглировать.

– Соколова! – возмущенно ахнула Лида. – Вот если бы я тебя не знала, наверняка подумала бы, что ты идиотка!

– Но ты же меня знаешь, – спокойно пожала плечами Соколова и, поочередно поймав головки, послала их в раковину. – Знаешь и то, что глупостей я не насоветую. А потому должна меня слушаться. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе весь век будешь сидеть в девках, – фыркнула Настя, полоснув по больному.

Лида очень боялась остаться не замужем. От перспективы одинокой зрелости, а затем и старости ее передергивало и мутило. Когда она видела изъеденный молью бирюзовый берет и скрюченные артритом пальцы, удерживающие на поводке единственную подружку в старости – болонку, ей хотелось плакать.

– Я не хочу так, Соколова!!! – ныла она, дрыгая шикарными длинными ногами. – Я не хочу разводить к старости кошек, собак и разговаривать с утра до ночи с канарейкой!

– А чего ты хочешь? – терпеливо отзывалась верная подруга, меланхолично помешивая, к примеру, манную кашу в алюминиевой кастрюльке.

Сама-то она замуж не спешила. И в том, чтобы разводить собак и кошек, не видела ничего дурного. Они никогда не предадут, считала Соколова, пережив в жизни пару-тройку сумасшедших любовных трагедий.

– Я хочу детей! Много! – воодушевленно подхватывала Лида, охватывая руками метровый воздушный коридор, могущий означать троих или четверых потомков. – А потом столько же внуков! – Ее руки растопыривались много шире. – И чтобы шум, крик, визг в доме…

– Дом-то должен быть непременно большим? – иронично замечала Соколова и фыркала. – Конечно, можешь не уточнять. Дом нужен большой, что свидетельствует о необходимом достатке. И детей выводок на зарплату массажистки содержать сложно. Стало быть, мать, собралась ты замуж за олигарха, не иначе. А они нонче, поверь, в дефиците…

В дефиците, как оказалось, были не только олигархи. Вполне нормальные бизнесмены средней руки тоже оказались недоступны. Только Лида раскрывала рот в направлении какого-нибудь зазевавшегося, как его тут же уводили у нее прямо из-под носа. Бизнесмен средней руки только-только робко улыбнулся ей, а его уже поволокли. Как тут было не опечалиться!..

– Итак, – приступила к основным пунктам рождественского инструктажа Соколова, – Генка приедет шестого января вечером, уедет девятого рано утром. У вас будет ровно три полных дня!.. Повторяй за мной немедленно!

– Три дня, – кивнула Лида, уперлась в пластиковый подоконник кулаками и, приплюснув нос к стеклу, снова повторила: – Только три дня!

– Целых три дня, чтобы понравиться друг другу!

– Скажешь тоже! – фыркнула Лида, подмигивая нахальной синице, выталкивающей воробья с кормушки на березе. – Он-то мне априори нравится! А вот я…

– Все в твоих руках, дорогая, – хмыкнула Настя, ловко очищая чеснок от плотной чешуи, смерила подругу оценивающим взглядом и добавила со вздохом: – Ну и в ногах, конечно же!

Соколова, в отличие от Лиды, броской внешностью не отличалась. Была мелковата росточком, худосочна, с зализанными наверх рыжими волосами, с противными – как она считала – веснушками не только на щеках, но и на руках, плечах и запястьях. С непомерно высокой грудью для столь хилого телосложения, невероятно тонкой талией и крохотными – тридцать четвертого размера – ступнями.

Двоюродный брат Соколовой – Генка Вершинин, удачливый красавец и очень выгодно оказавшийся одиноким на данный момент, – всегда шутил, что сестру по ошибке собрали сразу из нескольких женщин, каждая из которых по-своему прекрасна.

– А вот сборка оказалась некорректной, – шутила обычно Соколова с кислой улыбкой.

Все ее близкие, и Лида в том числе, считали ее если не красавицей, то дамой с необычайным шармом. Но Настя этим утверждениям не верила, отчего и сеяла за собой одну любовную разруху за другой.

– Ты дура??? – орала на нее Лида, когда очередной герой-любовник бывал отвергнут по причине его чрезвычайной красоты или удачливости. – Почему?!

– Потому что он достоин лучшего, – заявляла Соколова с невозмутимым видом. И между прочим, думала так в самом деле. – Я не могу такому человеку портить жизнь. Я же – посредственность!..

На самом-то деле она была умницей. Очень симпатичной умницей. Можно даже сказать, красавицей, стоило только приглядеться. Но мало у кого хватало терпения рассматривать, тормошить, заставить улыбнуться или хотя бы расплакаться. Всем нужен был фейерверк эмоций, желательно сразу и многократный. А Соколова…

Она оставалась невозмутимой, рыжей, конопатой и иногда до тошноты правильной.

– Такой и умру, – печалилась она порой, когда Лидка особо остро наседала на нее в плане устройства личной жизни. – Это тебе нужно поскорее, чтобы красота не увяла.

До увядания броской брюнетке Лиде было ой как далеко. Ни морщинок, ни седины, ни грамма лишнего веса, ни, тьфу-тьфу-тьфу, целлюлита не наблюдалось. Но она все равно спешила. Хотелось поскорее стать счастливой, замужней, многодетной, ну и… обеспеченной желательно.

– Если ты упустишь Генку теперь, когда его сердце, тело и душа на отдыхе, то я тебе этого никогда не прощу! – готовила проклятие для любимой подруги Соколова в канун Рождества. – Я не могу упустить возможность любить твоих детей, как своих племянников. И своих племянников – как детей лучшей подруги! Это же… Это же как здорово, Лидка! И экономно опять же… Так вот, приедет он шестого вечером.

– А мне надеть нечего! – выпалила вдруг Лида, отпрыгивая от окна и бросаясь к выходу. – У меня же сегодня примерка у портнихи! А я тут!.. Совершенно заболталась! Все забыла! Слышь, Соколова, если она не успеет, я твое темно-синее платье надену, так и знай!

Темно-синее платье Соколовой сидело на Лидке как хирургическая перчатка на руке – так же тесно. Оно жутко мешало движению, врезалось в подмышки и норовило порваться на груди, но Лиду, казалось, это нисколько не смущало.

– Зато сексуально! – заявила она позавчера, крутясь возле зеркала, когда перетряхнула весь свой гардероб, а потом перебралась к подруге. – Смотри, как все подчеркивает!

По мнению Соколовой, все было не так. Вульгарно. Да и сама Настя хотела надеть на праздник именно это платье, зная, как великолепно оттеняет тяжелый темно-синий шелк ее белую кожу.

Но не спорить же с подругой, которую сама же собиралась сосватать за любимого кузена. Все отдашь, лишь бы…

– Слышь, Соколова, – заорала Лида уже из прихожей. – А давай гадать станем!

– Язычество, – отмахнулась Настя, появляясь из кухни. – Совсем уже на старости лет, да?

– Во-первых, мне только двадцать два! – гневно выпрямилась Лида, застегнув сапоги.

– Двадцать три через две недели, – едко поправила ее Настя. – А во-вторых, ступай уже к портнихе, а я стану мясо мариновать. Ночь постоит, завтра с утра я его запеку, а потом вечером…

Завтрашним вечером Генка Вершинин не приехал. Позвонил, сразу начав с извинений. И сильно занят. И никак не успевает. И возможно…

Опять же не точно, а возможно, он выедет только седьмого около двенадцати дня.

– Нет, ну какой бессовестный! – осторожно возмутилась Настя, глянула на приунывшую подругу и тут же поспешила с оправданиями. – Ну, ты сама должна понимать, что такое бизнес, раз замуж собралась за бизнесмена. У них сутки раскроены вдоль и поперек. Времени совершенно нет. Никуда он от нас не денется, Лидочка. Не седьмого, так девятого приедет.

– Ага, – встряла Лида, у которой уже нос начал разбухать от напрашивающихся слез. – Девятого! Девятого уже рабочий день, между прочим.

– Не переживай, – приструнила ее Настя. – Не Генку, так его друга захомутаешь.

– Какого друга? – с нежным всхлипом поинтересовалась Лида.

– Генка сказал, что вместо себя сегодня друга своего пришлет. Хороший парень, говорит. Часам к девяти вечера должен подъехать.

– Он очень много говорит, твой Генка! – зло фыркнула Лида, тут же начав припудриваться перед зеркалом. – Друг! Что за друг? Какой друг? Ты вот лично о нем что знаешь?

– Ничего, – честно призналась Настя Соколова.

– И даже как зовут, не знаешь? – ахнула Лида, роняя пудреницу себе на коленки. – А как же тогда?.. Как же ты его собралась в гости принимать? Явится какой-нибудь шаромыга, скажет: здрасте, а ты и впустишь его?!

– Нет, ну почему обязательно шаромыга, Лидок?

Настя с печалью оглядывала подругу, вырядившуюся в новое платье, туфли, взбившую в великолепную волну свои кудри на затылке, полтора часа потратившую на макияж. И жалко ее было, и обидно за то, что Генка не оправдал надежд – приехать-то наверняка не сможет. Ну и немного раздражения тоже имелось.

И чего Лида спешит, спрашивается? Куда торопится? Уж замуж невтерпеж, да? Их вот с Генкой любимая бабушка вечно причитала: выйти замуж – не напасть, как бы замужем не пропасть. И все в сторону Насти поглядывала. И все горевала. Все печалилась, доживет или нет, когда ее голубку кто– нибудь пригреет. А ну как обижать станет, а заступиться будет некому, коли бабушка помрет.

– Ты, Генка, не бросай сестрицу, – умоляла она двоюродного брата. – Вас всего двое на белом свете осталось. Родители ваши с моря к нам так и не доехали, погибли… Что же теперь поделаешь! Но не одни вы. Я у вас есть. Да вы вот друг у друга.

Бабушки уже три года как не было. Из всей самой близкой родни у Насти остался лишь Генка Вершинин, который ее любил, холил и лелеял, но…

Но никак не хотел рассматривать ее подругу Лидочку в качестве возможного варианта. Настя ведь давно к нему с этой темой приставала (главным образом потому, что к ней приставала Лидочка).

– Успею еще, – хохотал обычно Генка и целовал ее в веснушчатый нос. – Мне бы тебя, малыш, пристроить. Да так, чтобы душа за тебя не болела.

– А болит? – глаза тут же начинало дико резать, а губы выворачивать. – Болит, да, Ген?

Настя всегда размякала, когда он начинал открыто проявлять свою любовь, нежность и заботу. Раньше бабушка ее по голове гладила и в макушку целовала, теперь вот Генка. Но бабушка-то всегда была раньше рядом. А Генка лишь наездами, временные промежутки между которыми становились все длиннее и длиннее.

Обещал же на Рождество приехать, обещал! А теперь виляет. Может, это он из-за Лидочки поменял свои планы? Раньше они всегда этот праздник вместе отмечали, даже когда бабушки не стало, все равно – вдвоем. А теперь…

Кого она станет потчевать замаринованным в чесночном соусе мясом? Кого удивлять пышными пирогами с печенкой и грибами? А холодец для кого варила? Для Лидочки? Да ей все эти гастрономические яства как шли, так и ехали. Она с диет не слезает. И уже заказала подруге специально для нее поставить на стол фруктовый салат и крохотную тарелочку с вареной телятиной, нарезанной крупными пятаками.

Так для кого она все эти блюда готовила? Для Генкиного посланца, которого он решил свалить им на головы только потому, что сам не приедет и что друга надо пригреть на Рождество? Очень надо, блин!

– Как его зовут? – снова пристала с вопросом Лида, так гневно чеканя шаг, что в углу тревожно позвякивала разноцветными шарами новогодняя елка. – Твой разлюбезный братец хотя бы сказал, как зовут его друга? Ты же не можешь впустить себе в дом человека с улицы, не проверив у него документов?!

– Иванов Иван Иваныч, – ворчливо отозвалась Настя, забираясь с ногами в кресло и надувая губы. – Как ты себе представляешь проверку документов, Лида? Что, я стану у лучшего друга моего брата требовать паспорт, водительское удостоверение, пенсионное и страховое свидетельство?..

– ИНН! – фыркнула вдруг Лида, перебивая ее, и рассмеялась. – Что, правда Иванов Иван Иванович?!

– Ну, не Иван Иванович, конечно, но Иванов, – с кислой улыбкой ответила Соколова, не понимая веселья своей подруги.

Она что же, решила переместить свой интерес с Генки на неведомого Иванова, да?! А как же верность подруге и их совместному выбору? Как же их планы насчет детей, которые станут Соколовой и племянниками, и детьми любимой подруги?

– А он хорошенький? – окончательно обнаглела Лидка, очень быстро сменив гнев на милость. – Хорошенький твой Иванов?

– Не знаю, – от такого вероломства Настя окаменела в кресле. – Тебе-то вообще что? Что, Генка уже не интересует?!

– Где он, твой Генка-то? А тут Иванов! Да в канун Рождества! Гадать станем, Соколова?..

Ей радость, а Настя расстроилась. И даже в сердцах выпроводила ее домой, сказав, что помощи от нее никакой, только под ногами путается. Чтобы шла к себе – в соседний подъезд. А как только Иванов подкатит, Настя ее вызовет.

– Смотри не передумай, – погрозила ей пальчиком Лида, выходя на лестничную площадку. – А то возьмешь да спать уляжешься! И конец тогда всем моим планам на эту волшебную ночь и… Слушай, Соколова! Раз ты гадать не хочешь, давай тогда пойдем на реку купаться, а? Тут же рядом совсем, а? Давай, Настюша, соглашайся!

– Так на Крещение купаются, Лида.

– Да какая разница! Сегодня святая ночь, не заболеем! Заодно и на Иванова без одежд посмотрим.

– Ох, господи! – взвыла Настя. – Иди уже!..

На Иванова она без одежд посмотреть захотела, понимаешь! Его хотя бы в одеждах дождаться. Время катилось к двадцати двум ноль-ноль, а его все не было. Лидочка уже четырнадцать раз за минувший час позвонила, истомившись от ожидания. И все порывалась к Насте прийти. Та запретила, все еще обижаясь на подругу за то, что она променяла Генку на незнакомого Иванова.

– Сиди дома, – приказала строго. – Как явится, так позову!

Иванов не являлся. Зато позвонил братец и сразу затараторил, затараторил.

– Малышка моя, рыженькая, не обижайся! – торопился он, проглатывая окончания, из чего Настя сделала вывод, что Генка во хмелю. – Завтра… Крайний срок послезавтра непременно приеду.

– Ты пил! – возмущенно перебила она его.

– Совсем чуть-чуть, Настюха, чего ты, блин, сразу ругаться-то! – засопел Генка в трубку. – Сделку обмыли на радостях. Сто граммов коньяка, а ты сразу! Я вот из-за твоей строгости и от женитьбы шарахаюсь, между прочим. Попадется такой прокурор, как ты, что тогда делать?!

– Лидочка не такая, как я, – к месту ввернула Настя. – Она терпимее, красивее, выше!

– Какая же ты у меня еще дурочка, Настюха, – помолчав, вздохнул с нежностью Генка, снова помолчал, а потом признался: – У меня тут на днях девушка появилась.

– Какая девушка?! – ахнула Настя, поняв тут же, что они с Лидой безнадежно опоздали. – Ты же обещал, Гендос!

– Обещал, обещал… Я же не знал, что подвернется. Ладно, не дуйся. Приеду, сказал, и взгляну на твою Лидочку. Какой она теперь стала? В детстве-то, помнится, чуднушка была. Железки какие-то на зубах вечно носила.

– Эта чуднушка, между прочим, девяносто– шестьдесят—девяносто! Метр семьдесят восемь рост! И вместо железок у нее теперь шикарные зубы! – тут же простив своей подруге ее вероломный интерес к Иванову, с холодком перебила его Настя. – И она мне не чужой человек! И ты тоже! И если бы вы состоялись как семья…

– Настюха, не заводись, – предостерег братец. – Сказал, приеду и взгляну – значит, приеду и взгляну. А Сергей еще не подъехал?

– Иванов который?

– Он самый.

– Нет никого.

– Значит, все-таки встал. – И Генка минут десять рассказывал ей о проблемах в двигателе машины Иванова Сергея. – Теперь переживать станет, что опаздывает. Он вообще-то очень пунктуален.

– Слушай, Ген. А зачем ты его сюда вообще присылаешь? Ты вместо себя его Лидочке подсовываешь, да? Как только… – Голос Насти зазвенел на обиженной ноте. – Сам обещал приехать, взглянуть на мою подругу, и тут же вместо себя присылаешь Иванова! Нормально! Ты мне все врешь, да?!

– Дуреха ты, Соколова, – тоже вдруг с чего-то обиделся братец, скороговоркой попрощался и повесил трубку, не забыв приказать не обижать его Серегу.

А Настя окончательно сникла.

И чего ей теперь эта волшебная ночь? Что она будет делать? Глаза таращить на то, как Лида станет Иванова охмурять, готовя под семейное ярмо? Если бы то же самое происходило между Лидочкой и Вершининым, то тут другое дело. Тут умиляйся – не хочу. Строй планов громадье и готовь подарки к свадьбе.

А когда главный герой – Иванов Сергей, то тут уж не до умиления. Тут как бы ревновать не пришлось Лидочку.

– А может, он ей еще и не понравится. – Настя вдруг махнула рукой и полезла в ящик серванта за скатертью.

Стол она специально не накрывала до сих пор. Маленькая такая месть была с ее стороны всем сразу.

Генке – за то, что не приехал, а вместо себя друга прислал, которого Насте совершенно не хотелось за стол сажать.

Лидочке – за то, что мгновенно позабыла про Гену Вершинина, стоило на горизонте замаячить другому бизнесмену.

Кстати, а чем он занимается, этот Иванов? Друг другом, но о роде деятельности братец мог бы и поподробнее рассказать. Про пунктуальность рассказал, про проблемы в коробке передач его машины – тоже. А вот про работу ни слова.

Машинка-то, видимо, рвань, раз барахлит и ехать не хочет, тут же провела одну из параллелей Настя Соколова. Глядишь, и все остальное не такой высокой пробы окажется – легла рядом вторая линия. А если так, то Генка как был, так и останется для лучшей подруги вожделенной мечтой, подвела третью черту под своими умозаключениями Настя.

И тут же, уговорив себя, что все будет хорошо, поспешила на кухню.

Глава 3

Он проклял все на свете, пока добирался до крохотного городка, который и на карте-то вряд ли найти. Проклял не потому, что поднялась метель, слепили встречные машины, будто сговорившись. Не потому, что барахлил двигатель, машина дергалась, глохла на холостом ходу. И не потому даже, что все придорожные кафе были забиты до отказа дальнобойщиками, и ему так и не удалось перекусить. А потому все проклял Иванов Сергей – тридцати лет от роду, удачливый, предприимчивый, чрезвычайно симпатичный и до неприличия одинокий к его возрасту, – что не понимал, зачем и для кого он туда вообще едет!

– У тебя есть планы на грядущую ночь?

Гена Вершинин пускал над его головой бумажных самолетиков, разомлев от коньяка и только что закончившихся удачных переговоров.

– Нет, – пожал он плечами, не подозревая ничего такого.

– Тогда у меня есть план, господин Иванов! – Вершинин глянул на него с проникновенным подвохом. – И еще у меня есть сестра, которой двадцать два года.

– Настюха, что ли? – вспомнил тут же Иванов. Гена за день раз по двадцать упоминал ее имя, не запомнить было невозможно.

– Она, она, – закивал обрадованно Гена, начав сворачивать очередной бумажный лайнер.

– Так и что? Что с Настей?

– Она страдает жуткой болезнью, Серега! – фальшиво опечалился друг.

– Какой же?

– Она страдает одиночеством – раз! И, что самое страшное, – диагностировать его как заболевание не позволяет! Если ее подружка спит и видит, как бы выскочить скорее за кого-нибудь, все равно за кого, лишь бы кольцо на палец нанизать, – с явным осуждением высказался Вершинин, – то моя Настя… Она не хочет замуж!

– Да ты что?! – Сергей заметно оживился.

Гена знал, чем его зацепить, знал, бродяга! И знал о его пунктике – никогда не связываться с дамами, путающими понятия: «любовь» и «замужество». И еще, возможно, знал…

– Серега, а еще она рыжая! – добил его последним аргументом Вершинин и потер ладони. – Ну что, выручишь старого друга?

– Как выручить-то?! – Он замотал головой, так ничего и не поняв. – Она что, приехала к тебе и ее надо развлечь?

Вот честно: на тот момент он был совершенно не против. Мало того, что девица не хотела замуж, так она к тому же была рыжей. А Иванов рыжих просто обожал. За невероятный солнечный свет, заставляющий их волосы скручиваться спиралью. Ведь почти все рыжие девушки, встретившиеся ему по жизни, были кудрявыми.

За удивительной белизны кожу обожал рыженьких Иванов, еще за веснушки, золотой пыльцой разбросанные по коже.

И еще он считал, что девушки с таким цветом волос не могут быть дурами. Могут быть умными, хитрыми, даже коварными, но никак не дурами.

– Да, дружище, ее надо бы развлечь, но… – Вершинин снова фальшиво опечалился. – Но есть одно «но»!

– И которое? Она что, с горбом? В смысле твоя Настя горбатая?

– Нет. Тьфу-тьфу-тьфу! – заржал в полное горло Вершинин. – «Но» заключается в том, что она не приехала, ехать надо к ней. Ну, Сережа, не хмурься! Ну выручи, а? Я сам должен был сегодня выезжать, да зацепила меня эта крошка. К тому же Лидочка там… А я ее боюсь, честно!

– А если эта Лидочка в меня вцепится, что тогда?! – Иванов нервно дернул шеей. – Приеду как бы к Насте, а там эта хищница. Подумает, что ты меня к ней заслал в порядке извинительного приза…

– Вот и славно, Серый! И славно! – У Генки сделались совершенно бесовские глаза. – Если Настя нас хоть в чем-то заподозрит, все пропало! Она и тебя выставит, и мне наваляет. Она строгая знаешь какая!..

– Догадываюсь, – скупо улыбнулся Сергей. – А далеко ехать?

Ехать было, смешно сказать, – каких-то триста километров. Думал, промахнет их, не заметит. А вон как вышло. Сначала машина начала подводить. Потом покормить его никто не захотел в дороге, ткнув в нос забитыми до отказа столиками и длинными хвостами очередей, а бутербродов из дома наделать было некому. А потом вдруг непонятная раздражающая робость сковала: а зачем, а для кого, а не пошлет ли его эта гордячка Настя прямо с порога куда подальше? Едва не развернулся с половины дороги, да Вершинин остановил.

– Ты с ума сошел, да?! – зашипел друг ему в ухо Змеем Горынычем. – Я не приехал, ты не приедешь, ей что, одной в Рождество за столом сидеть?! Она там наверняка наготовила всего…

Ладно. Смирился. Доехал до указанного адреса, приткнул машину на парковке. Поднялся на четвертый этаж пешком, дом-то был пятиэтажным, лифт не предусмотрен. Позвонил, стал ждать. А когда дверь распахнулась, то еле удержался, чтобы не удрать.

Страшно серьезные карие глаза смотрели на Иванова с немым упреком. Тут же, не дождавшись от него ни единого оправдательного слова, взгляд сместился с его лица на изящное запястье, где обосновались золотые часики, наверняка Генкин подарок. Потом плотный дорогой шелк на груди колыхнулся возмущенной волной сдержанного выдоха. И звонкий голос, невероятно подходивший к рыжим кудрям, позволил наконец пройти.

– Половина одиннадцатого, между прочим, – не обращаясь к нему конкретно и не поворачиваясь, проговорила хозяйка, тут же принявшись кому-то звонить. – Да, приходи, Лидочка. Да, все в сборе.

– Будет кто-то еще? – прикинулся Иванов неосведомленным, но тут же был пристыжен.

– Будет вам, Сергей, комедию разыгрывать. – Настя с осуждением качнула головой. – Гена вас наверняка насчет моей подруги проинструктировал. Сам не приехал, а вас вместо себя для нее… Извините, конечно, но что вас заставило в такую ночь тащиться за столько километров, в метель?! Там что, девушек красивых мало?

Иванов готов был со стыда сквозь землю провалиться. Этим вопросом он и сам всю дорогу задавался.

– Друг попросил, я не смог отказать, – пробубнил он с красным лицом.

– А-а, а если он вас на ней жениться попросит, женитесь? – Аккуратный Настин ротик изогнулся саркастической дужкой. – Эх, вы! Мужчины… Идите мыть руки, и за стол. Голодны?

– Очень, – не стал он притворяться. – Ничего не удалось перехватить в дороге.

– А дома?

– Дома никого.

– Родители? Родители-то живы?

Пытливые карие глазки смотрели на него с явным интересом. Не с тем, приценивающимся, когда молниеносно по твоим запонкам, ботинкам, зонтику определяют размер годового дохода. А с таким, что напрочь лишен меркантильного любопытства и таит в себе нечто, намекающее на интригующее продолжение.

– Родители, слава богу, живы. Но мы давно разъехались. Так где помыть руки, Настя?..

Лида – ее яркая, эффектная подружка – ввалилась в квартиру, когда Сергей уже закончил поверхностный осмотр жилища и сделал экспертное заключение: девочка что надо, Вершинин не обманул.

Все вокруг чистенько, аккуратненько. Цветов немного, но все к месту. Скатерть на столе накрахмалена до скрежета. В огромном блюде в самом центре стола такое аппетитное мясо, что у Иванова один вид его отозвался судорогой в желудке. Салаты, множество салатов! Пышные пирожки с затейливыми вензельками по пузатым бокам. Аккуратные ровные кубики холодца, высившиеся на тарелке, чуть подрагивали от его шагов. Так и запустил бы вилкой в самый верхний, ощетинившийся мясными волокнами и ломтиками чеснока.

Холодец Иванов, между прочим, любил с детства. И тут угодила рыжая!..

– Ой, здрасте! – проныла даже, а не молвила подружка, скидывая Иванову на руки дорогую дубленку. – Я Лида, а вы?..

– Сергей.

Пришлось поцеловать ее холеную ладошку, слишком уж настойчиво она ему ее совала.

– Оч… приятно, – тут же подхватила его под руку и поволокла, успев, правда, спросить разрешения у Насти: – Так мы к столу?

– А куда же еще-то, не в прорубь же! – фыркнула хозяйка.

– В прорубь, между прочим, чуть позже. Ведь мы станем сегодня купаться в проруби, так ведь, Сергей?

Лида плотно прильнула левой грудью к его предплечью. Настя, несомненно, это заметила. И у него тут же испортилось настроение.

Может, Лида и хорошенькая, даже очень. Но подошла бы она скорее Генке, в самом деле. Он на таких девчонок обычно западает: высоких, эффектных, томных. А ему лично и вдвоем с Настей было бы неплохо эту ночь скоротать. Посидели бы за столом. Он бы все перепробовал, нахваливал бы ее. Они бы разговаривали.

Иванов ухмыльнулся, представив себе этот диалог. Колючая пикировка двух умников, не желающих сдавать свои позиции. И пускай, даже интересно. Уж куда интереснее, чем Лидочкин щебет про внезапное похолодание и очередной роман голливудской звезды.

Настя до такого разговора никогда не опустится, почему-то сразу подумал он, усаживаясь за стол между двумя девушками. Каждое ее слово – слиток золота. И вовсе не потому, что она немногословна. А потому, что в каждом слове смысл, а не пустое исторгание звуков.

– Вы к нам надолго? – Красиво очерченные глаза Лиды уставились на него с алчностью.

Так и хотелось сказать, что он не к ним, а к Насте. А к ней так можно бы и вообще навсегда. Но нельзя было откровенничать до такой степени. Вершинин предупредил, что в таком случае схлопотать могут оба. Поэтому он лишь неопределенно пожал плечами и пробубнил с набитым ртом, что пока ничего не знает.

– Гена приедет? – вставила Настя. – Он ничего не говорил?

– Приедет непременно, – закивал Иванов. – Завтра не знаю, но послезавтра обязательно.

– Хорошо. – Настя глянула на него с улыбкой. – Да не стесняйтесь вы, Сергей, кушайте. Смотрите, сколько всего. Лида не ест так поздно. Я наелась, пока готовила. Знаете, ведь пробовать все приходится. Кому это все? Кушайте.

Ишь, какая проницательная, смутился Сергей, с трудом проглатывая. Заметила, как он украдкой стащил уже четвертый мясной кусок и на третий пирожок нацелился. Попробуй скрой от такой что-нибудь. Ни за что.

У него пару лет назад был роман сразу с двумя девушками. Жили те в разных концах города, встречался он с ними поочередно. И все как-то так безболезненно проходило, что, не наскучь ему все эти метания, наверное, до сих пор бы сохранился треугольник. Главное, дамы ни о чем не догадывались.

Настя догадалась бы сразу. И мгновенно взяла бы под сомнение все его внеплановые задержки на службе. И чужой запах уловила бы. И повышенную его утомляемость оценила бы как нужно, а не как он объяснял.

Рыжая! Одно слово, рыжая. Такую не обманешь.

– Ой, давайте выпьем! – всполошилась непонятно почему Лида, глянув на часы. – Скоро полночь, надо успеть выпить и нырнуть в прорубь!

– А зачем?

Иванов скользящим движением бокала прошелся по пузатому боку коньячной рюмки Лиды. Чуть дольше задержался около стакана Насти, та пила какой-то навороченный коктейль. Одним глотком выпил вино, хотя букет был потрясающий, смаковать бы и смаковать, да не тот случай. Глянул на Лиду, театрально хватающую пухлыми губами воздух и размахивающую ладошкой возле рта, и разразился молчаливой бранью в ее адрес.

И чего выпендривается, а? Коньяком она поперхнулась, крепок он для нее чрезвычайно! Зачем тогда пила?! Пригубила бы вина или коктейль такой же, что и Настя, сделала бы. Нет, схватилась за коньяк. Пила – давилась, теперь кашляет. Ему, стало быть, надо по ее хрупкой спине теперь лупить, оказывая тем самым помощь. Потом еще из проруби вытаскивать…

Кстати, а это что за блажь такая? В полночь купаются в проруби, насколько ему известно, на другой праздник. Крещение, кажется. Сегодня-то к чему? И двенадцать ночи тоже, кажется, не определяющее время для Рождества. Что-то такое помнится про первую звезду.

Все ведь перепутала! Все перемешала – и Новый год, и Крещение, и Рождество. Все вместе соединила, скомкала, вылепила то, что ей самой нужно, а вы теперь попробуйте не пойти у нее на поводу.

Велика радость теперь выбираться из дома, тащиться куда-то по заснеженному городу, задыхаясь от студеного ветра. Потом еще и в прорубь нырять. Нет, она как хочет – он из штанов не вылезет. Настя, кажется, тоже с неодобрением к этой затее относится, помалкивает только, чтобы подругу не подводить.

Ну, до чего же умница, до чего сдержанна и корректна. Про потрясающую внешность вообще разговор особый, отдельный. Вершинин еще по шее получит, что такое сокровище скрывал от друга. Как же вот только…

Как же ему теперь выпутаться из этой нелепой ситуации, а? Как дать понять Насте, что он здесь только из-за нее? Не из-за прекрасных глаз ее подруги, которой так невтерпеж, что она готова даже в прорубь прыгнуть на две недели раньше срока. А из-за этой милой кареглазой малышки, задрапированной в тяжелый синий шелк, потрясающе оттеняющий ее белую кожу.

А ну как не поймет? А ну как разозлится и выставит его вон? Надо потерпеть. Вот вернутся они с реки, куда заполошная Лида их всех тянет весьма настойчиво. Отправят Лиду спать, можно в соседнюю комнату, а лучше домой. Сядут за стол и…

– Я в прорубь не полезу! – завопил он, когда длинные пальцы чернобровой красотки потянули с его шеи шарф. – Вы можете сколько угодно разыгрывать из себя моржа, а я…

– А вы что же, не морж? – хмельно захихикала Лида, погрозила ему пальцем и начала медленно снимать с себя платье, будто в спальне была теперь, а не на двадцатиградусном морозе.

– Лида, ну что ты делаешь? – Настя болезненно сморщилась, ахнула, увидев голые бедра своей подруги, и опять повторила: – Ну что ты делаешь! Ты же простудишься!

– Не-а, – смеялась Лида, скинув им на руки последний предмет своего туалета – ажурные чулки. – В такой праздник ни с кем и никогда не случится ничего плохого! В такой праздник не совершается дурных дел! Не бывает грубых грязных людей. Все чисто – и душа, и помыслы! Эй, ребята! Давайте за мной…

Конечно, никто в прорубь за ней следом не полез. Их с Настей от одного только вида ее посиневшей на морозе кожи начало колотить от холода. А когда, пошатываясь, Лида выбралась из воды, то Настя и вовсе едва не расплакалась.

– Ну, какая ты дура, Лидка! – всхлипывала она негромко, втискивая одеревеневшие ноги подруги в сапоги. – Ну, зачем ты?.. Зачем?! Ты же не подготовлена…

– Я ко всему готова, – опрометчиво заявила Лида, стуча зубами, и посмотрела с вызовом в сторону Иванова. – Я готова ко всему и на все!

Явный намек на ожидаемый финал рождественской ночи. А как же еще! Теперь она промерзла, ей требуется простое человеческое участие и тепло человеческого тела, лучше мужского. А поскольку, кроме него, мужчин в их компании не было, стало быть, греть ее предстояло ему.

– Вы ведь проводите меня, Сергей? – висла всю дорогу на его локте Лида, с трудом переступая озябшими ногами.

– Конечно, провожу, а далеко? – на всякий случай уточнил он.

– Соседний подъезд, второй этаж, квартира номер семнадцать, – монотонным голосом оповестила Настя, когда они добрались с горем пополам до дома. – Думаю, ключи от моей квартиры вам не нужны.

– Почему? – не понял он внезапной горечи в ее голосе.

– Когда вы вернетесь, я уже встану, – фыркнула Настя, резко развернулась к своему подъезду, успев на ходу их поздравить: – С Рождеством вас, сладкая парочка!

И Иванов снова расстроился. Нет, ну почему сегодня все с ним не так, а?! Ехал к незнакомой девушке с намерением познакомиться и развлечь ее в праздничную ночь. Девушка очень понравилась, даже больше, чем ожидалось. И поговорить с ней очень хотелось, а то и просто перед телевизором посидеть, обмениваясь ленивыми репликами. И она не в одиночестве, о чем очень пекся ее брат. И ему в удовольствие.

А тут эта Лида, черт бы ее побрал!..

– Сергей, – прошептала она заплетающимся языком, когда он поставил ее перед дверью ее квартиры.

– Да. – Он бесстыдно лазил по ее карманам в поисках ключей, поскольку в сумочке их не оказалось.

– А я вам нравлюсь? – Лида пахнула ему в лицо коньячными парами, приблизившись на непотребное расстояние. – Я вам нравлюсь, Иванов Иван Иваныч?

– Честно? – Он нашел наконец ключи и начал отпирать ими дверь, отодвинувшись от назойливой девицы.

– Ну да!

– Мне больше ваша подруга понравилась. – Иванов распахнул дверь в темную квартиру, нащупал выключатель, щелкнул, зажигая свет. – Проходите, Лида!

Она минут пять в неуверенности стояла возле собственной двери и смотрела на него хмельными глазами. Потом широко шагнула через свой порог, сделала пару шагов, повернулась, прислоняясь к стене, и уточнила без всякого выражения:

– Вы хотите сказать, что вам понравилась Настя?

– Именно это я и хочу сказать. – Сергей положил ключи на полочку под зеркалом. – Не потеряйте, Лида, я пошел.

– Погодите! – Она резко шатнулась в его сторону, поймав за рукав куртки. – Вам точно Настя понравилась?! Но… Но она не хочет замуж! Она не хочет мужчин вообще!

– А кого она хочет? – переполошился Иванов, поняв намек по-своему.

– Кошек, собак, я не знаю… Она считает, что лучше с кошками и собаками коротать свой век, чем с мужем. Что скажете?

Она все еще надеялась, все еще ждала. Ждала, что он передумает, останется, падет наконец к ее ногам, плененный ее броской, навязчивой красотой.

Только Иванову уже давно не хотелось ничего такого. Всем был сыт, даже пресыщен. Он и роман сразу с двумя красотками, подобными Лиде, затеял лишь для того, чтобы понять самого себя. Понять, чего он хочет-то!

Понял! Понял и обомлел. Даже несовременным втайне стал себя считать. Не таким, как все.

Потому что понял Иванов, что не хочет милого, пустого, уютного щебета. Не хочет шикарной, зачастую накладной шевелюры, волной ниспадающей по точеной спинке. Не хочет изящных пальчиков с дорогим маникюром, обхватывающих тонкую ножку винного бокала. Не хочет грациозной поступи на тонких каблуках по половицам своего дома.

Притворство все! Притворство и пустота!

Пускай она лучше будет заспанной, в мятой хлопчатобумажной пижаме, с взъерошенной прической, но пусть мчится утром следом за ним к входной двери с забытыми им бутербродами.

Пускай ворчит, что он опять не поставил тарелки в посудомоечную машину и завалил ими весь стол, что снова навешал мыльной пены на плитку в ванной.

Пускай тревожится, когда его долго нет, не потому, что они опаздывают на ужин к нужным людям, а потому, что боится, что с ним беда. И снова ворчит про давно остывший ужин, когда он входит в дом, но уже с радостным блеском в глазах, от того, что с ним все в порядке. И целует его потом в усталые глаза, и треплет по щеке. Морщится, что колючий, и все равно целует крепко и нежно.

Пусть все с ней будет не глянцево, пусть шероховато и не очень красочно порой, но это все у него будет именно с ней – с его избранницей, которую он должен любить, как самого себя: так же непредвзято, терпимо и навсегда.

– Лида, мне пора. – Иванов осторожно стащил ее цепкие пальцы со своего рукава. – Настя ждет.

– Настя?! Господи, Настя! Да не нужен ты ей, понял, Иванов? – закричала она очень громко и с истеричным вызовом. – Ей никто не нужен, кроме Генки, кошек и собак, которых она станет выгуливать в старости…

– Что же, – Сергей улыбнулся, переступая порог чужой квартиры, – тогда, чтобы меня выгуливали в старости, мне на всю жизнь придется стать ее верным псом…

Глава 4

Она так горько расплакалась, закрыв за собой дверь в квартиру, что Генка, застань он сестру в такую ночь в слезах, непременно сломал бы своему другу шею. А она ведь из-за него разревелась – из-за Иванова.

Стыдно было признаться: первый раз так горько плакала из-за совершенно чужого человека. Человека, о существовании которого еще сегодня утром не подозревала. Нет, знала, конечно, что у Генки есть друзья, но чтобы такие…

Такие славные, хорошие, добрые, порядочные и симпатичные – нет. Нет, не могло в одном мужчине переплестись столько достоинств. Не могла судьба наградить его так щедро, на ее погибель.

Пусть бы он был плохим, ее поздний гость. Пусть бы не так сразу понравился ей, пусть бы не с таким аппетитом и удовольствием ел все, что она приготовила, и пусть не нахваливал бы так часто. Пусть бы не смотрел на нее весь вечер так, как он смотрел. А он явно смотрел на нее с удовольствием и не уставал от того, что видел.

Пусть бы все это было так, она бы тогда не горевала так сильно от того, что он ушел с Лидочкой. Она бы просто простила своей подруге греховный ход против собственных замыслов насчет нее и Генки, и все!

А так ведь не могла! И не думать не могла, и простить не могла. И Генку с Лидочкой ругала. Одного – за то, что подвел и не приехал. Вторую – за то, что без разбора готова хватать претендентов и душить их в своих серьезных намерениях.

Ну и Иванову, конечно, доставалось.

Он не мог!.. Он не должен был!.. Он не имел права!..

И вот, вместо того чтобы начать разбирать праздничный стол и таскать тарелки в кухню, а остатки еды в холодильник, она сидит теперь на крохотной табуреточке в прихожей, льет слезы и… придумывает причину, по которой можно было бы его вызвать от Лидочки к себе, пока еще было не поздно.

Сказать, что в квартире пожар? Глупо, он сразу увидит, что этого нет.

Сказать, что она при смерти? Опять глупо, сразу обнажит свои чувства, а мужчинам это не нравится.

Сказать, что ее топят с верхнего этажа? Тоже обман обнаружится.

Господи, ну как?! Как помешать им сделаться ближе?! Как помешать им совершить то, после чего она уже не сможет надеяться?! Что придумать?..

Ничего путного в голову не лезло. Минут десять придумывала, все оказалось ничтожным и смешным. Даже звонок брату, чтобы тот устроил экстренный вызов Иванова обратно, показался нелепостью.

Генка ведь сразу заподозрит неладное, станет копаться, еще, чего доброго, поймет, что его сестрица позволила себе наконец смелость влюбиться с первого взгляда. Тогда ведь просто беда! Он будет наседать на Иванова, тот, возможно, подчинится, а разве от его покорности в угоду другу ее страдания уменьшатся?!

Никогда…

– Никогда, – прошептала Настя Соколова.

Тяжело поднялась, сняла с себя дутое пальто, которое предпочитала всем меховым полушубкам, которыми заваливал ее Генка. Вязаную шапку сунула в рукав. Стянула замшевые сапожки и пошла менять шикарное синее платье, так и не сумевшее ей сегодня помочь понравиться, на домашние трикотажные штаны и клетчатую байковую рубашку.

Переоделась быстро, не мешкая перед зеркалом. Что там нового можно было увидеть? Ничего. Все те же огненные кудри, веснушки, проступившие ярче прежнего на побледневшем от слез лице. Да нос еще покраснел, соревнуясь в яркости красок с красно-белой клеткой на ее рубашке. Красота, одним словом, – глаз не оторвать. Оно и понятно, с чего Иванов удрать поспешил…

– Кто там?! – Настя вытаращилась в «глазок», но ничего толком не увидела, а в дверь-то уже в третий раз успели позвонить, пока она бежала из спальни.

– Это я, Сергей, Настя. Откройте, пожалуйста, прохладно.

– Сергей?! – изумилась она и, глупая, брякнула не к месту: – Какой Сергей?

– Иванов, Настя. Уже успели позабыть?

Скажет тоже! Его забудешь, пожалуй!..

– А Лида с вами? – Ничего не понимая, она впустила позднего гостя в квартиру.

– Лида дома, спит, наверное, уже.

Иванов не стал рассказывать, что полчаса ходил под окнами сестры своего друга, репетируя решительное объяснение. Выходила дрянь, а должно было быть серьезно и убедительно. Она должна была завтра с ним уехать отсюда насовсем, чтобы насовсем поселиться в его доме, раз насовсем поселилась в его сердце.

Он-то знал, что это так – насовсем, как вот только ее теперь в этом убедить?..

– Настя… – начал Сергей, когда она вымыла наконец последнюю тарелку, вытерла руки и вернулась в гостиную стягивать скатерть со стола. – Настя, мне нужно с вами серьезно поговорить…

– Тсс! – Ее узкая спина неожиданно напряглась, указательный палец лег на губы, а глаза испуганно расширились.

– Что такое?!

Он не хотел, да переполошился. Слишком уж серьезным был ее вид. Он же знал, что она не истеричка и не дурочка, чтобы драматизировать и нагнетать. Она никогда не станет излишне волноваться из-за разбитой чашки или сломанного ногтя.

– Вы ничего не замечаете, Сергей? – ахнула она после того, как сумела привлечь его внимание. – Вокруг ничего не замечаете?!

– А что такое?

– Ящики серванта не так плотно задвинуты, как были! И ваша сумка!.. Где она?! И ноутбук! Вы же все возле этой стены оставляли! Господи, да что же это?! Сергей, ищите же!

Он не зря пообещал Лидочке, что станет Настиным верным псом. Он кинулся исполнять приказ, даже не успев подумать, что в сумке оставил вполне приличную сумму денег, банковские карточки, что в компе хранилась вся информация по их с Генкой последней удачной сделке. Вспомнил обо всем, когда не нашел ничего, обшарив всю квартиру Насти Соколовой. Вспомнил и обомлел.

– Гена, у нас проблемы, – забыв извиниться за поздний звонок, тут же, без переходов, обрушил он на друга суровую правду.

– А у Настюхи что пропало? – тут же вник Вершинин с протяжным зевком. – Дай ей трубку.

– Ничего, кроме украшений. Ты же знаешь, что все документы, карточки и наличность я ношу с собой. Ты еще всегда меня за это ругал, – испуганным, как у ребенка, голосом покаялась сестра. – Украшения жалко.

– Мелочи, восстановим, – оборвал брат, посерьезнев. – Слушай меня внимательно и запоминай…

Выслушать и запомнить было несложно. Гена был краток. Милицию не вызывать, пока он не позволит. Если они с Серегой способны после выпитого спиртного ворочать мозгами, то пускай пока подумают на месте, кто и каким образом смог обчистить квартиру. Если нет, то пускай ждут его с командой, часа через три они будут на месте. Но никакой милиции, шума от них и протокольной писанины много, толку – ноль.

– А что за команда, Сергей? – Настя, съежившись, сидела на краю дивана.

Командой звался начальник службы безопасности и его зам, прошедшие огонь, воду и медные трубы в сыскном деле. Иванов тоже не был совершенным дилетантом, когда-то отслужив в органах полтора года. Им, конечно, даже и в подметки не годился. Но попробовать все же решил. И не столько из-за пропавших вещей, сколько из-за того, чтобы в Настиных глазах возвыситься до героического уровня.

– Настена, давайте подумаем… – Он присел к ней рядом на диван и тронул за плечо. – Да не переживайте вы так, разберемся!

– Да, – протянула она с неожиданным испугом и поежилась, то ли от его прикосновения, то ли от страха. – Вы разберетесь и уедете, а я как тут останусь?!

– Как?

Глупый вопрос задал, конечно же. Но рядом с ней соображалось очень плохо. Какое тут соображение и сосредоточенность, когда глаза цвета молочного шоколада смотрят на тебя с такой суеверной надеждой. Когда пушистые волосы щекочут твою щеку. А яркие губы так трогательно подрагивают.

– Но ведь если этот человек пробрался ко мне в дом один раз, он может и второй раз попробовать! – прошептала она с ужасом. – А если я вдруг окажусь дома! Что тогда?!

– А действительно… – В голове неожиданно забрезжило. – Как он попал к вам в дом? Квартира была заперта?

– Да. На оба замка. На верхний и нижний, – отчеканила Настя Соколова, как прилежная ученица.

– Следов взлома тоже никаких?

Нет, ну до судорог хотелось потрогать ее рот губами. Просто сидеть и смотреть на ее рот, когда Настя говорит, и оставаться при этом безучастным было невыносимо. Интересно, а она врежет ему, если он…

– Сергей, вы меня не слушаете! – возмутилась Настя, ткнув пальцем ему чуть ниже ключицы.

– Простите, задумался.

И тут же про себя шкодливо хмыкнул: знала бы она, о чем!

– Так на чем мы остановились?

– Я сказала, что следов взлома никаких. Было бы видно, свет на лестнице великолепный. Да и… – Она помялась, словно думала, признаваться ей или нет в своих секретах. – Да и нижний замок у меня с особенным вывертом. Генка снабдил. На заказ делал. Простому, рядовому домушнику вряд ли по зубам такой запор.

– Тогда как?

Он обнаглел настолько, что, не выдержав, взял и заправил ей прядку волос за ухо. И тут же зачастил, зачастил, чтобы она отвлеклась от смущения, тут же залившего ей лицо пунцовым цветом.

– Тогда как вор смог проникнуть в квартиру?! Не на крыльях же он взлетел на четвертый этаж! Хотя… Минуточку, Настя… У вас есть освещение на лоджии?

Освещения не было. Пришлось вооружиться фонариком, свет в котором приходилось извлекать вручную, то есть без конца его встряхивать, потому что отходили батарейки. Или окислились, она сказала. Он без зазрения совести разглядывал ее крохотные ступни и стройные ножки, когда исследовал пол на балконе.

Что он сумел рассмотреть там, кроме ее ног?

Первое – сделал окончательный вывод о собственном добровольном пленении. Он пропал ведь из-за рыжей-то! Да, пропал…

Второе – никаких следов чужого присутствия на балконе не было.

Толстый лохматый кусок ковра не хранил на себе ни единой снежинки, которую могли притащить с собой ботинки грабителя. Ни окурочка, на что надеяться было бы глупо. Ни сухой травинки, что тоже было не по сезону.

Так как попал в квартиру грабитель?!

– А кто ваши соседи, Настя? – спросил ее Иванов, высунувшись за остекление, которое Настей, оказывается, не закрывалось никогда, наружу. – Ваша лоджия, я смотрю, граничит с соседней квартирой. Там все точно так же…

– Так же, да не так, – вздохнула она вдруг с печалью. – Там живут… Пьют они, одним словом.

– Да?! – оживился сразу Сергей. – Идемте туда немедленно!

– Зачем?! – ахнула Настя, еще минута, и она точно пальчиком бы у виска покрутила, настолько читаемым был ее взгляд.

– Наверняка оттуда было совершено проникновение к вам в квартиру. На балконных перилах и ваших, и соседней квартиры сметен снег. Если эксперт…

– Господи, Сергей, опомнитесь! Что вы несете?! Кому из той квартиры корячиться по балконным перилам, если они по твердой земле ходить по большей части не могут!

– А кто там вообще живет? – немного сник Иванов.

– Мама с дочкой.

– Обе пьют?

– Да нет, что вы! Алиса славная девочка. Она школьница. Мама у нее алкоголичка. Друг ее тоже. Ну и все остальные друзья, соответственно.

– Что-то я на лестничной клетке следов их присутствия не заметил. Мало того, там цветы в горшках!

– Правильно. Потому что эта квартира, с которой граничит моя лоджия, находится в соседнем подъезде.

– Ага! – кивнул Иванов с пониманием, хотя ничего не понял.

Нет, он, конечно, понял, что если замок входной двери не открыли отмычками, то вор пробрался именно оттуда – из квартиры, что через стенку. Но он не понимал, кому надо было оттуда лезть? Если, конечно, у соседей давно не кончилось спиртное, и они, расслышав праздничный звон бокалов за стеной, не решили пополнить запасы.

Замок он внимательно исследовал. Настя ему даже из каких-то школьных своих коробочек притащила обломок большого увеличительного стекла. Смущаясь, призналась, что берегла его для «секретиков», да так и не успела сделать – выросла.

Увеличительное стекло окончательно подтвердило – взлома не было. Ни единой царапины, ничего.

– Значит, либо кто-то подделал ключи…

– Исключено, – тут же перебила его Настя. – Они всегда при мне. Даже когда, пардон, на работе в туалет хожу, таскаю их с собой.

– А в бассейне, сауне?

– Не посещаю. Не модная я, Сергей, – со смущением призналась она.

И слава богу, хотелось ему крикнуть! Сыт модными по горло! Простушку хочется любить. Милую рыжую простушку с такими потрясающими…

– Значит, через балкон. Больше никак! – Он шлепнул себя руками по бедрам. – Либо без вашей подруги тут не обошлось.

– Лида?! – веснушки тут же так ярко проступили на ее лице, такими сделались крупными, будто он и к ним только что поднес оставшееся от детства увеличительное стекло. – Не смейте, понятно? Не смейте брать под сомнение нашу дружбу!

– Не буду, не буду. Одевайтесь тогда, – сдался Иванов.

– Зачем?

– Идем в квартиру через стенку. Станем допрашивать ваших алкоголиков…

Алкоголиков дома не оказалось. Они долго молотили в хлипкую дверь. Сначала по очереди, потом одновременно. Им никто не открывал.

– Да нету их, – выбралась из своей берлоги старенькая женщина, запеленутая пуховой шалью по самые брови. – Ушли с вечера. Алиса одна осталась.

– А что она не открывает? – изумился Иванов. – Давно ведь стучим.

– Может, спит, а может, боится. Вы пошумите. Может, услышит. – Женщина широко зевнула, проворчала что-то о полуночниках и ушла к себе, громко хлопнув дверью.

Иванов только набрал полную грудь воздуха, намереваясь крикнуть, как славно пахнувшая духами ладошка легла ему на губы.

– Давайте я попробую, – тихо сказала Настя. – Она и правда может бояться, если одна дома… Алиса! Алисочка, милая, открой, детка!

Странно, но ее тихая просьба была услышана тут же. Как ни молотили в дверь, как ни стучали, ответа не было. А тут, поди же ты…

– Здравствуйте.

На грязном пороге стояла высокая девочка-подросток. Лицо ее было очень бледным, то ли перепуганным, то ли заспанным.

– Здравствуй, Алиса. Можно мы войдем? – сразу напросилась Настя.

– Зачем? – Алиса от двери не отступала.

– Нам нужно с тобой поговорить, – улыбнулся проникновенно Иванов перепуганному подростку. – И кое-что посмотреть.

– Что? – упрямилась та и так и не впускала.

– Алиса, милая… – Настя положила руки девочке на худенькие плечи. – Это очень важно, поверь! Вот этому человеку только что сделали плохо.

– А я тут при чем?! – со слабеющим вызовом отозвалась девочка.

– Ты? Ты можешь помочь ему, милая, – продолжила проникновенно уговаривать Настя. – Это очень важно для него. Разве тебе не говорили, что в рождественскую ночь нужно делать друг другу добро?..

– Говорили! – фыркнула она с внезапной, не детской совершенно горечью. – Мне много чего про эту ночь говорили, толку-то!.. Ладно, входите.

Настя с Алисой сразу прошли в комнату, а Иванов начал метаться из комнаты в кухню, из кухни в другую крошечную комнату, давно превращенную матерью Алисы в свалку. Хотя и именовала она ее всегда гордо – кладовая. Бегал, чем-то гремел, снова бегал, потом набегался и присоединился к ним.

Сел на диван, на котором спала Алиса. Уставился на стол, все еще хранивший следы несостоявшегося таинства. Думал, думал, а потом спрашивает:

– Ты видела его?

– Кого?

Алиса мгновенно насупилась и даже от Насти отодвинулась, хотя минуту назад увлеченно говорила с ней об уроках.

– Нареченного своего видела в зеркале? – И Иванов ей заговорщически подмигнул.

– Вам-то что? – нагрубила Алиса, закусила губу и пробубнила с опущенной головой: – Я вообще-то спать собираюсь.

– Успеешь, малышка, уснешь. Ты только скажи мне, видела мужа своего будущего? Понравился?

– Да идите вы! – закричала вдруг Алиса, вскакивая на ноги, губы у нее обиженно задрожали, того гляди расплачется. – Нашли мужа! Он мне тысячу лет без надобности! Это неправда все, понятно! А теперь уходите!!! Уходите, или я маме пожалуюсь!..

Глава 5

Генка и его команда из двух человек ввалились в квартиру какой-то толпой. Настя никогда не могла предположить, что три человека могут занимать столько пространства, так оглушительно шуметь и так энергично двигаться. У нее даже голова закружилась от их ора, споров и хохота.

– Нет, ну ты, Иванов, даешь! – хлопал его по плечу Генка. – Как же ты догадался-то?

– А чего было не догадаться? В квартиру к Насте проникли с соседней лоджии, так? Так… В соседней квартире никого не было, кроме девочки– подростка. Зато была лоджия, выход с которой кто-то тщательно расчистил… Видели бы вы те катакомбы, мужики! Жалко девочку, пропадет ведь… Так вот, мало этого, из крохотной спальни, тоже превращенной в свалку, есть выход еще на один балкончик. Бывают такие квартиры, представляете, в которых сразу по два балкона! Так вот второй, в свою очередь, соприкасается с соседним. И на перегородке между балконами, хлипенькой такой, тщедушной, я обнаружил шерстяные волокна темно-синего цвета. Ну, зацепился кто-то, понимаете?

– Понимаем, понимаем, дальше! – кивал Генка, не выпуская Настиной ладони из рук и виновато ей улыбаясь.

– Спрашиваю потом у Алисы: есть у вас такая одежда? Такого цвета и из такой шерсти… А она говорит: нет. У соседского Пашки, говорит, такой джемпер.

– Нет, ты расскажи, как ты с этой гадалкой ее расколол?

– Я сначала подумал, что девочка была с кем-то в сговоре. Как еще мог грабитель с одного балкона попасть на другой? Надо ведь было мимо девочки пройти. Думаю, она с кем-то сговорилась соседку ограбить. Потом смотрю в ее глазки, а они чистенькие такие, непорочные – не гадкие, одним словом. Думаю, не могла она! Тут стол вижу, на нем кусок тряпки блестящей, зеркало, свеча потухшая в кружке. И у девочки, присмотревшись, обнаружил кровоподтек за ухом. Сразу вспомнил девчонок ровесников в детстве, как они тоже с этой ерундой носились в Рождество. Пристал с вопросом к Алисе, та отрицает все. А потом…

– А потом он подошел к ней, повернул ее к свету и говорит: а ударил тебя кто? Мать? – встряла Настя, устав слушать подробности. – Она – сразу на ее защиту. Сергей прицепился к бедной девочке. Та вся смущается, мучается…

– А я и говорю: значит, ты тряпку не успела на зеркало накинуть, когда мужа будущего в зеркале увидела. Надо было накидывать тряпку-то, а то он ударит… Эту ерунду девки тоже из уст в уста передавали, – засмеялся Иванов, вспомнив школьное детство. – Алиса как разревется и…

– И плачет, и говорит, бедная, – со вздохом снова перебила его Настя. – Не успела, говорит, накинуть, вот и ударил. Так сильно, говорит, что очнулась потом на полу, голова болит. Только, говорит, я не хочу за Пашку замуж. Он нехороший! Он тоже пьет, как мамка, и не работает нигде.

– Стало быть, этот мерзавец пробрался со своего балкона на их, прошел через квартиру, наткнулся на ребенка, отключил его, вылез с их лоджии на лоджию Насти. Ограбил квартиру и тем же путем обратно. Правильно я понимаю ситуацию? – с хмурым лицом закончил Генка, уставший виноватиться перед сестрой, и соскочил с дивана.

– Совершенно верно. Мы его тепленьким взяли. Он, оказывается, подсек, что к Насте гость на дорогой машине приехал, понаблюдал за нами, когда мы к реке уходили, ну и решил рискнуть. Заходим, а он сидит перед компьютером, а как включить – не знает, умник! – фыркнул Иванов, тут же поспешив занять Генкино место на диване подле Насти. – И деньги кучками у него на столе. И карточки. Цацки Настины уже в мешок целлофановый свалил, завязал – с утра продать, наверное, собирался.

– Сдался без сопротивления?

– Без! Сергей на него как пошел, как пошел!.. В ухо ему как засветит, за что, говорит, гад, ребенка тронул?! – Настя покачала головой. – Тот воет, соседка, соседка, прости…

– Простила? – прищурился Генка.

– Нет. Вызвали все же милицию, – покаялся Сергей. – Хоть ты и не велел, но пришлось. Он ведь так и станет теперь с балкона на балкон прыгать, не останови его!

– Да! – подхватила Настя. – А мне как тут жить?!

– Как жить? – Сергей подмигнул своему другу и поочередно потом его спутникам. – Могу предложить варианты… Вернее, один.

– Который? – нахмурилась она.

– Переезжай ко мне, и все!

Иванов беспечно подергал плечами. Но тут же опомнился, увидев внушительный кулак друга из-под полы.

– Нет, на законных правах, конечно, а не просто так.

– Как у вас, Сергей, все скоро, – ахнула Настя, растерянно переводя взгляд с одного мужчины на другого. – Мгновение – и преступление раскрыто! Второе мгновение – и предложение сделано! Это ведь предложение было сейчас, я правильно поняла?

– Конечно!

– А вы не торопитесь? Сергей, ну чему вы улыбаетесь, а?! Ген, ну скажи ему!

– Ну… – Братец потеребил подбородок, успев подмигнуть лучшему другу. – В рождественскую ночь надо торопиться, сестрица! Надо все успеть! И стать наконец счастливой, Настюха!..

Эпилог

Алиса стояла посредине двора, задрав голову к небу, и с широко раскрытыми глазами наблюдала за тихим полетом снежинок. Странно, что она никогда прежде не замечала, как красив и нежен этот полет. Нет, он мог быть и грубым, и жестким, когда сильный ветер сбивал снежинки в тугие спирали и гонял их по городу, заставляя бросаться на прохожих и забиваться им под воротники.

Она всегда промерзала в такие дни до самой последней своей косточки и всегда тихонько, не злобно, нет, совсем слегка завидовала тем, кто волочил длинные подолы дорогих шуб по сугробам. Им – этим счастливым людям – наверняка и тогда нравилось это снежное буйство, и приятно было осознавать собственное превосходство над метельным неистовым бессилием.

Ей не нравилось. Ей вообще не нравился снег, не нравилась зима. А теперь…

А теперь все по-другому. Теперь для нее это самое лучшее время года. А Рождество – самый лучший, самый загадочный, самый счастливый в ее жизни праздник.

Он подарил ей сказку!

Дядя Саша, мамин друг, в чем-то оказался прав. Он говорил, что в зеркале она увидит свою судьбу. Так почти и получилось.

Она увидела в зеркале соседского Пашку, потом он ее ударил, потом ограбил соседскую девушку Настю, потом она пришла со своим другом и…

И вот с этого места, а может, чуть раньше, просто она не уловила, и начали происходить чудеса в ее жизни.

Сначала почти под утро мама вернулась откуда-то с дядей Сашей. Они были совершенно трезвыми и объявили ей, что теперь не будут пить. Совсем не будут!

Алиса не могла поверить!..

Потом на следующий день к ним пришло сразу так много народу! И Настя, и ее друг, который вдруг оказался и не другом вовсе, хотя ночью они говорили друг другу «вы», – а самым настоящим женихом. И брат ее – Гена, и еще какие-то два дядьки пришли. Они о чем-то долго говорили с мамой и дядей Сашей, запершись в кухне. А потом мама с непонятной робостью объявила Алисе, что та едет с Настей учиться в другой город. В школу с углубленным изучением иностранных языков.

Алиса не могла поверить!..

И даже когда потом грузилась в дорогую машину со скудным узелком своих нехитрых пожитков, все еще не верила, что все это правда. И в дорогих магазинах потом терялась, и вела себя словно деревянная кукла, когда на нее примеряли, примеряли, примеряли что-то без конца. И совершенно не понимала, почему дядя Сережа все время называл ее их общим с Настей рождественским подарком и целовал Настю при этом в висок.

Она не верила и не понимала.

Поверила как-то внезапно, будто очнувшись. Поверила, когда мамин голос в телефонной трубке уверял, что все теперь у них будет хорошо…

– Все и хорошо, – прошептала Алиса, поймав языком ажурную снежинку, замешкавшуюся с приземлением.

Все просто замечательно. Рождество, в которое она так верила, в самом деле подарило ей сказку. Самое настоящее чудо!

Может, просто потому, что она в него верила, а?..

Ольга Тарасевич

Если растает любовь

Печка «Жигулей» воодушевленно жарила струями горячего воздуха. И упрямо отказывалась выключаться. Просто вот ни в какую!

Следователь Владимир Седов, еще раз дернув рычажок печки, покачал головой.

Заклинило. Если нажать сильнее – хрупкая пластмасса просто разломается.

«После праздников надо на сервис, – подумал следователь, расстегивая куртку. – Закон бутерброда! В ноябре вдарили морозы, крепкие, и снегом все засыпало. Печка еле дышала. Теперь оттепель, на улице плюс. А в машине настоящий Ташкент. Открытые окна не спасают».

Он снял куртку. На следующем перекрестке с наслаждением стащил форменный синий пиджак и быстро протер запотевшее стекло.

Обретшая четкость действительность в любой другой день могла бы вызвать уныние. Плотный, еле ползущий поток неумытых машин. Грязная серая каша размазана по шоссе. Через сито свинцовых облаков – мокрый снег крупными редкими хлопьями.

Но следователь смотрел по сторонам и улыбался.

Плевать на мерзкую погоду. На ненавистный костюм, который пришлось напялить ради выпивки с начальством. И пробки, как ни странно, тоже почти не напрягают.

Все-таки Новый год – самый лучший праздник, самый любимый! Не важно, сколько тебе лет, какой подарок хочется получить от Деда Мороза и верится ли вообще в его существование. Любое сердце ждет сказки, и каждая душа предвкушает чудо. И хотя вроде бы все известно заранее – оливье, золотые пузырьки в бокале шампанского, сияющая елка, запах мандаринов, – предчувствие именно этого праздника делает все вокруг светлее и прекраснее.

Володя опять улыбнулся, провел тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу. И вдруг увидел ее.

Это была самая потрясающая елка на свете! Небольшая, чуть больше метра, с крепенькими пушистыми веточками, она выделялась на фоне других елочек благородным серебристым «кремлевским» цветом. Редкие покупатели, высматривавшие зеленых красавиц на елочном базаре, просто не видели это чудо – заставленная другими елками, прижатая к сетке, красавица была заметна только со стороны шоссе.

Попытки перестроиться Седов даже не предпринимал. Посмотрел на лицо водителя, скучающего в «бумере» по соседству, и понял: такой ни за что не пропустит. Врубил (это во втором-то ряду!) «аварийку», схватил портмоне и помчался к елочному базару.

– Ой, мужчина, а мне такую найдите! – увидев необычную елку, воскликнула бодренькая старушка. Она отставила в сторону лысоватый рахитичный экземпляр со слабенькими веточками. – Вот бы моя внучка этой красоте порадовалась!

На какое-то мгновение у следователя случился приступ доброты, и он даже прикинул, не уступить ли красавицу. Но потом представил, как завизжит, увидев елку, сын Санька. Дома-то всегда ставят искусственную, он требует с «игойками», и вот такая появится, живая, как с картинки…

Расплатившись, Седов схватил елочку и по раскисшему снегу (капут синим форменным брюкам, будут в белых брызгах) помчался к машине. Негодующе сигналившие застрявшим «Жигулям» машины через пару минут снова зашлись в истерике. Нагло перестроившись, следователь показал поворот аккурат под знаком, предписывающим двигаться прямо. Встречный поток не заканчивался, возмущенное гудение вынужденных притормозить автомобилей становилось все громче, а Володя улыбался. В жарком салоне пахло хвоей, детством, невероятными сюрпризами, счастьем…

«Сейчас подъеду домой, вручу жене елку, – рассуждал Седов, выкручивая руль влево. Вот-вот загорится красный свет и можно будет быстро крутануться. – Пусть Люда наряжает. И уж один-то раз потерпит, подметет падающие иголки. С такой-то красавицы!»

Телефон стал выводить похоронный марш, установленный на звонки абонентов рабочей группы, и Седов нахмурился. Не хватало еще срочного выезда на место происшествия и Нового года, встреченного в компании очередного трупа. Плавали, знаем: приятного мало…

– Володя, вроде после прошлой гулянки пластиковая посуда оставалась? Не помнишь, куда убирали? – деловито осведомился коллега. – Кстати, тут поляна почти накрыта, где тебя носит?

В следственном отделе, судя по звукам, подготовка к празднику шла полным ходом: звенели бутылки, деловито стучал нож, секретарша с хохотом требовала открыть банку огурчиков. Врубленный на приличную громкость телевизор выдавал Женю Лукашина с головой: ушел в баню, уже хорошо так набрался с друзьями и даже начинает забывать о планах жениться на красавице Гале.

– Посуду вроде стажерка в шкаф прятала, за коробкой с картриджами. А я скоро буду, – пообещал Седов.

И подумал, что было бы хорошо вернуться к ребятам, когда они опрокинут рюмочку-другую. Тогда ни у них, ни у шефа по поводу опоздания вопросов уже не возникнет.

Припарковавшись возле своего подъезда, он осторожно достал из машины елку, панибратски потрепавшую его по щеке колючей ладошкой. Потом похлопал по карманам брюк в поисках ключей от квартиры.

«Санька у тещи, можно не бояться его разбудить, – Володя старательно обошел большую лужу, окаймленную рыхлым тающим снегом. – Вот же пострел, когда он только научится себя вести. Вроде почти три года, а все равно за ним глаз да глаз нужен. Людка действительно ничего приготовить не может, когда Санька рядом. До сих пор приходится сдавать наследника, как стеклотару, родным! Всюду лезет, все ему надо! Ртуть, огонь, а не ребенок… Санечки нет дома. Но… Да! Я хочу сделать Люде сюрприз. Было бы хорошо, чтобы она оказалась теперь на кухне. Я тихо войду, оставлю елку и смоюсь. Вот она удивится!»

На кухне работал телевизор. Седов, вытянув шею, невольно заглянул туда из прихожей, очень уж упоительно пахло бужениной. Женя Лукашин безмятежно дремал в самолете.

А жена была не на кухне.

Совсем не на кухне…

Вначале Володе даже показалось, что это не жена. Это какая-то другая женщина в их спальне, красивая, роскошная, чувственная.

У Люды есть красное кружевное белье?

А откуда черные простыни?

Какие у нее шикарные волосы, рыжие, густые, волнами. Оказывается, она может их не стягивать в вечный хвост…

Жена увлеченно целовала соседа.

Это было так странно.

Мальчишка, хлыщ… Перманентный менеджер, или мелкий клерк из банка, или какой-нибудь… лаборант на кафедре вечнозеленой ботаники. Глист в очках. Чего в этом придурке меньше: роста или веса? Вот же ж хрен собачий, теперь понятно, почему на его роже поганой всегда появлялась кривая улыбка. Паскудная такая ухмылка. Поэтому-то и противно было смотреть на соседа, хотя он всегда здоровался, бацилла дистрофичная…

Надо же, а голубки – эстеты, гурманы, практики Камасутры, на простынки черные сразу не заваливаются. Блин, откуда у нее эти простынки, как она могла! Сидят друг перед дружкой на коленках, ласкаются.

Да посмотрите на Людку, вы только посмотрите на эту тварь!

Как Люда его трогает… Так нежно, как будто бы не может поверить своему счастью.

Нормальное счастье, ага: муж на работу, жена – на хрен соседа!

Трогает, поглаживает и целует. В шею, ключицы. Долго. Часто. Много. Водопад поцелуев, метель прикосновений. Распухшие губы, сияющие счастьем глаза. Люда, Люда!

Конечно, отчего бы чужого мужика не потискать. Это ж не свой, посконный, надоевший…

Любовники ничего не видят. И не слышат. Еще бы. Естественно.

Уроды!!! Твари!!!

Швырнув елку, Седов бросился вон.

Скорее, быстрее!

Мысль о виноватом взгляде жены, растерянном – хлыща-соседа была совершенно невыносима.

Драться, скандалить и выяснять отношения не хотелось.

Ничего не хотелось. Разве вот уйти. Или, пожалуй что, сдохнуть…

«Жигули», всегда чихавшие в оттепель, завелись только со второй попытки.

Седов резко нажал на газ, зацепил правой частью бампера авто соседки. Но останавливаться, чтобы посмотреть на машины, не стал.

Автомобиль, люди, отношения. Нет ничего ни вечного, ни надежного. Все ломается…

– Хорошо, что у меня есть Инга, – пробормотал Седов, отыскивая на ощупь сотовый телефон. Вроде бы он валялся где-то на пассажирском сиденье. – Если бы не было любовницы, я бы точно сейчас рехнулся. Буду думать, что я и сам хорош, и получил по заслугам. Но… все равно, Людка, Людка! Я был уверен, что ее секс уже вообще не интересует. Она ведь всегда в постели лежит бревно бревном! И потом, для мужчины измена – по большому счету норма, мы так устроены. Но для жены, для матери – это вообще ни в какие ворота!

Телефон все не находился. А услышать нежный голос, всегда воркующий: «Здравствуй, любимый», хотелось все сильнее. Володе даже казалось, что он задохнется через минуту без этих привычных слов, умрет, сойдет с ума.

Вдруг заигравший марш Мендельсона телефон себя выдал: лежит в кармане пиджака, брошенного на сиденье.

У следователя заходили желваки. Он сбросил звонок жены, благоневерной, проститутки поганой. Но через секунду аппарат снова завибрировал.

Володя задумчиво смотрел на шоссе. Выбросить теперь? Или подождать, пока пробка рассосется? А то водители решат: придурок тут мобилами разбрасывается. На панели высветилось: «Захаров».

– По крайней мере не Люда, – пробормотал Седов, отвечая на вызов.

– Короче, Володя, тут такая тема в натуре…

Следователь криво усмехнулся. Андрей Захаров в своем репертуаре. Ни тебе здрасте, ни до свидания. И не парится – удобно собеседнику говорить или нет. Сразу – «есть тема». Вот потому и непотопляемый олигарх, крейсер без лишних церемоний. Что да как и почему – не его вопросы. Для таких людей существует только собственная цель…

– Короче, я не понял, что случилось. Фигня какая-то. Ну, Новый год в натуре, да? – басил бизнесмен. – Я елочку нарядил, типа праздновать решил. Девчонок пригласил из модельного агентства – а че, пусть потусуются. Пацанов позвал, друзей своих, кто холостякует. И артистов – а че, пускай поют. И Деда Мороза со Снегурочкой. Народ стал уже теперь подтягиваться. У меня ж такой кайф – банька, бассейн, все дела, до Нового года есть чем заняться. Манекенщицы приехали. И студенты – Дед Мороз со Снегурочкой. И вот прикинь, какая тема – Дед Мороз, похоже, в моей бане шею сломал. Лежит, не дышит, пульса нет. Полная фигня. Типа, ирония судьбы или с тяжелым паром…

То, что сказал следователь в паузе, потребовавшейся Захарову для того, чтобы сделать вдох, с нецензурного на русский переводилось однозначно.

Никого не волнуют проблемы Андрея Захарова. И убиенный Дед Мороз Владимиру Седову до голубой звезды. И даже если Снегурочку разберут на запчасти, он и не подумает пошевелиться, потому что праздник и не его округ, кроме того, есть порядок действий в таких случаях, нарушать который не следует…

– Снегурка тут вообще с ума сходит, – перебил бизнесмен. – И, кстати, в натуре говорит, что тебя знает. Ее Инга зовут. Не гонит? Твоя подруга?

Все вспомнилось за секунду. Расстроенная мордашка девушки: «Новый год придется встретить на работе. Одно радует – нас пригласили на два дня, и гонорар отличный. Это лучше, чем по десяткам квартир мотаться». Еще был стыд, горячий. Все праздники любовница встречает одна. Да, конечно: изначально знала, на что шла. Но как же жаль, что нет возможности дать Инге то, чего она достойна. Особенно в Новый год. «Что ж, пускай лучше работает, чем грустит. Она учится в театральном, для артистов это вообще привычно – в праздники трудиться, – подумалось тогда. – И пусть бы моя Снегурочка влюбилась в Деда Мороза. Красивого, холостого».

И вот, получается, девушке сейчас совсем не до любви. Напарник Инги свернул себе шею. В голове не укладывается…

Как же тесен мир! Ну почему их нанял именно Захаров? Или это писательница Лика Вронская «сосватала» Ингу? В принципе могла, общается и с Андреем, и с девушкой…

– Так я не понял, ты подтянешься? – нервно поинтересовался Захаров.

– Да, – отозвался Седов. – Но мне сначала надо кровь из носу на работе засветиться. Ты уверен, что парень мертв? Может, «Скорую» вызвать? А, твой приятель – врач и сказал, что студенту не помочь? Не дышит, пульса нет. Понятно. Ну, жди. Проследи, чтобы на месте происшествия табун гостей не топтался. Да, хорошая идея, в доме всех закрой. И если с Ингой что-нибудь случится… Ты меня понял, да?

* * *

Сначала следователю Седову казалось, что он справился с эмоциями и ситуация под контролем.

Может, плохие новости, сообщенные Захаровым, как-то снивелировали боль от увиденного в собственной спальне?

Но вот все вроде бы неплохо. Свинцовая, мешающая дышать тяжесть в груди почти исчезла. Окружающая действительность опять наполняется красками, запахами, звуками.

Главное – думать о чем-нибудь очень простом.

Вот, сырокопченая колбаса – вкусная. Начальник – добродушный, сыплет анекдотами. Даже вредная «синечулочная» секретарша, оказывается, умеет очаровательно улыбаться.

Володя посмотрел на часы, висевшие над телевизором. В принципе полчаса посиделок уже прошли, кое-кто из коллег откланялся, можно следовать их примеру.

Потом взгляд упал на экран. И в душе все перевернулось.

«Ирония судьбы», первая и единственно настоящая, рязановская. Знаком каждый кадр, и реплика любого героя звучит в сознании раньше, чем на экране.

Долгие годы эта картина казалась очень доброй и душевной. Потом – после просмотра недавно снятого продолжения – гениальной.

Но теперь, теперь… какой же это, оказывается, тупой жестокий фильм!

Седов смотрел на Ипполита, обнаружившего в постели Нади мужика. И невольно сжимал кулаки.

«Как я раньше смеялся над этими сценами? – он отвернулся. Очень хотелось заткнуть уши, но, конечно, это бы вызвало лишние вопросы. – У людей нарушились все планы! Да вся жизнь полетела под откос! И это в Новый год, когда особенно хочется чего-то доброго, светлого! Какая же это комедия? Трагедия, фарс!»

Допив минеральную воду, Володя встал из-за стола, взял свою куртку с вешалки.

Но «Ирония судьбы» догнала его и в дороге к особняку Захарова.

– Павлик? Ах, здесь еще и Павлик? Где вы спрятали Павлика? Павлик! – неслось из соседнего авто.

Ползущий рядом джип был оборудован телевизором и такими мощными динамиками, что звуком наслаждалось полшоссе.

Седов лишь вздыхал и кряхтел. Если печка в старых «Жигулях» не выключалась, то магнитола не включалась, и заглушить кино можно было разве что собственным воем…

Километров через двадцать от Москвы девушка, управлявшая джипом, уже спокойно могла бы обогнать «семерку». Седов даже специально принял вправо, стараясь побыстрее спровадить машину, ревущую: «Ипполит! Держи себя в руках!»

Но, конечно, осторожная барышня еще полчаса висела на хвосте, не решаясь выехать на крайнюю левую полосу, которая бесцеремонно использовалась встречным потоком.

«Впрочем, правильно делает, что не торопится, – Володя поморщился и скрипнул зубами. – Какой же ужасный, невыносимо длинный фильм! В Москве снег растаял, а здесь такие сугробы. Покрытие скользкое, машину мотает…»

Занесенные снегом высоченные ели отбрасывали косые шевелящиеся тени. На секунду следователю показалось, что это чьи-то гигантские руки тянутся к скользящим по дороге авто, и сейчас машины, как жестянки, сомнутся в крепких объятиях зловещих великанов.

– Я не Ипполит! – прокричал на прощанье джип голосом Мягкова.

А потом впереди показался забор коттеджного поселка и огромная, вспыхивающая то красными, то зелеными, то синими огоньками елка.

Шлагбаум взлетел вверх еще до того, как Седов успел притормозить.

«Андрей передал номер моей машины? Ага, Инга, наверное, подсказала. А я уже было решил, что здесь плохая охрана. Что же там все-таки произошло?» – рассуждал Седов, посматривая по сторонам.

Дом Андрея Захарова он узнал сразу же. Вообще-то возле него росла приметная береза, с раздваивавшимся стволом, образующим чашу. Но Седов сначала обратил внимание на тихий, словно нахохлившийся особняк, очень уж отличавшийся от расположенных по соседству. Из окон не гремела музыка, и двор, в отличие от соседских, не трещал сверкающими алмазными фейерверками. А потом уже следователь заметил и знакомую березу. В воронку между частями стволов кто-то поставил теперь маленького снеговичка с черными круглыми глазами.

Ворота отъехали в сторону, Володя кое-как припарковался среди множества автомобилей.

На крыльце показалась высокая массивная фигура хозяина дома. И – тонкая, девичья, в длинном серебристом плаще.

«Инга в принципе за сто семьдесят. Но Захаров – под два метра, и моя девочка кажется совсем Дюймовочкой, – пронеслось в голове. – Бедная, наверное, перепугалась. Только бы это был несчастный случай. Перепил, оступился. Жизнь человеческая хрупка, неудачное стечение обстоятельств – и вот все. Лишь бы не убийство…»

– Володя, хорошо, что ты приехал, – тихо сказала Инга. – Спасибо. Мне очень тяжело теперь. Кажется, кошмарный сон. Только – все не заканчивающийся. Не проснуться уже Юрке…

Ее лицо выглядело сияющим и потухшим одновременно. Она была накрашена ярче, чем обычно: серебристые тени на веках, нежный румянец, вишневая помада. Но глаза – непривычно серьезные, покрасневшие, сухие.

– Че стоим? – Андрей, выскочивший из дома в легком светлом джемпере, поежился. – Баня там, идемте. В ней никого, кроме меня и Инги, не было.

– А врач?

– И врач, естественно, я ж за базар отвечаю. А потом гости, как узнали, тоже захотели ломануться и посмотреть, что случилось. Но я твои указания выполнил четко. Не знаю, конечно, как с той лестницы можно было свалиться. Может, парень уже бухнуть успел?

В окне, за шевельнувшимися шторами, белели лица, много лиц.

– Я ж говорил, модели, – проследив за направлением взгляда следователя, прокомментировал Захаров. – Они уже были здесь, когда это случилось. Я им сказал, чтобы сидели дома и по участку не шастали. Все запомнил, все сделал. Без базара!

Манекенщицы, артисты, друзья. Прислуга. Особняк огромный, самому тут при всем желании не управиться. И еще какие-то гости.

Следователь скрипнул зубами. Если это не несчастный случай или скоропостижная смерть – возможно, у студента было больное сердце, – то в подозреваемых недостатка явно не будет.

По аккуратно расчищенной дорожке он шел за Андреем Захаровым и слушал сбивчивый рассказ семенившей следом Инги.

– Нас сюда Юрина девушка подвезла. Мы перекусили, познакомились с гостями. Артисты после обеда решили репетировать. Девушки-модели захотели лошадей посмотреть, у Андрея здесь есть конюшня, он, кажется, собирался их проводить. Юрка спросил: можно ли вздремнуть до начала работы. У нас ведь сейчас сессия в самом разгаре. Ну и утренники в детских садах. И заработать хочется, и из института желательно не вылететь. Все за счет сна, конечно. А я, – голос Инги дрогнул. – Я…

Володя остановился и, покосившись на заинтересованно обернувшегося Захарова (а пусть смотрит!), обнял девушку.

– Успокойся. Продолжай.

Ее тело била мелкая дрожь. «Не простудилась бы, – забеспокоился Седов, снимая куртку. – Вот, так лучше будет, плащ-то у моей Снегурочки – одно название».

Шмыгнув носом, Инга вздохнула:

– А я почти все уже рассказала. Я решила в баню пойти. Косметика у меня с собой, думала, попарюсь, макияж подправлю потом. Спускаюсь по ступенькам, вижу – Юрка лежит. Шутит – я так подумала. Знаешь, у актеров такие шуточки в порядке вещей. Хотя голова у него под таким углом вывернута… Но я как-то не обратила внимания. Нагнулась и давай его щекотать – он боится. В смысле боялся… И пульса уже не было…

– А как он оказался в бане? – уточнил следователь. – Ты же говоришь: он отсыпаться собирался.

Захаров развел руками:

– А кто его знает. Народу в доме было – тьма. К тому же девки еще подрались. На них все и смотрели, такое шоу. Возможно, Деда Мороза достали вопли, и он в баню потопал, чтобы никто над ухом не выл.

– Андрей! – Лицо Инги вспыхнуло от возмущения. – Я ведь просила! Зачем ты рассказал?!

– Что ты просила? А если это она Деда Мороза твоего шлепнула?!

– Да ерунда это все!

– А ты видела, где Марина после драки была? Может, она в баню смоталась и Юрку твоего того?! С лестницы столкнула, он упал неудачно, и все! Ты ее видела в доме? – Захаров, уже потянувший на себя дверь бани, остановился. – Говорить тебе неудобно! Ты, может, убийцу невольно покрываешь!

Инга, сосредоточенно глядя на носки белых сапожек, тихо пробормотала:

– Короче, Володя, ничего такого, ты не подумай. Просто одна из моделей, Марина… Она сама себе все придумала. А ничего не было.

Воображение Седова вдруг нарисовало следующую картину: Инга в красном бельишке, Захаров, с наслаждением обнимающий тонкую талию, черные простыни.

И нервы не выдержали.

– Чего не было? Да вы себя ведете, как идиоты! Что мне каждое слово из вас как клещами приходится вытягивать?! – заорал Седов. – Если не хотите ничего говорить, на хрен было меня из Москвы выдергивать?! Я, может, хотя бы Новый год хотел по-человечески, без трупов встретить! Нет же, Седов, спаси, помоги! Да пропади оно все пропадом! В милицию звоните, ко второму января, может, кто и доедет. Я и так все мыслимые и немыслимые нормы нарушил, поперся не на свою территорию, без экспертов!

Инга коснулась его руки.

– Володь, ну тише, тише. Все расскажу сейчас. Марина решила, что я строю глазки Андрею. А у них роман. И она сказала, что убьет меня, если это будет продолжаться. Никаких глазок я ему, конечно, не строила. Честное слово: не кокетничала, и в мыслях не было. Но я же не могла с ним вообще не разговаривать! Спросила, где руки можно помыть. Потом, после обеда, когда Захаров сказал, что банька натоплена, я тоже вопросы задавала. Да, Марина вцепилась мне в косы. У меня еще корона из мишуры была, и вот, – девушка коснулась длинных русых волос и грустно усмехнулась, – все в клочки подрала, а ведь это реквизит, мы костюмы напрокат брали, и что теперь возвращать… Но я не думаю, что она на такое способна. Юрка просто оступился. Хотя ступеньки там не крутые, ты увидишь.

«Эх, девочка, – Седов вслед за Андреем вошел в симпатичную, сложенную из досок избушку, – я за годы работы понял четко: в этой жизни нельзя сделать только одно. Пройтись по потолку. А все остальное возможно в разных вариантах. Какие дурацкие страшные преступления совершаются. И мотивы – курам на смех. Убивают из-за сотового телефона, из-за теоретически имеющихся нескольких сотен рублей. А женская преступность – вообще отдельный разговор. Бывает, дама своего любимого ножиком нашинкует, а потом еще сама и в милицию позвонит. Спрашиваю у такой: зачем? Она руками машет, приревновала. Так что здесь, возможно, именно вот такая типичная ситуация, спровоцированная излишней бабской эмоциональностью».

Следователь вошел внутрь и осмотрелся. В отличие от роскошного особняка Захарова баня была отделана без излишнего выпендрежа. Светлая дощатая обшивка стен, деревянные скамеечки, декоративные пеньки-коряги.

Лестница, тоже обитая деревом, действительно не крутая, ступеньки невысокие и достаточно широкие. Поскользнуться на них сложно. А вот если человека толкали… Причем – Володя повертел головой – да, вот здесь стоит вешалка для одежды, за ней вполне можно спрятаться… Спрятаться можно. Но если допустить, что убийца – модель, то почему она перепутала Юру и Ингу? Здесь только один вариант вырисовывается – у этой Марины явные проблемы со зрением…

Пристально рассматривая ступеньки – чистые, следов обуви не осталось, – следователь спустился вниз, к распростертому на полу возле бассейна телу.

Здесь было очень жарко, волны мятного тепла катились из парной. И еще пахли замоченные в тазике березовые веники.

– Почему дверь в парилку не закрыта? – поинтересовался Володя, отводя взгляд от трупа с неестественно изогнутой, даже, скорее, изломанной шеей. – Там кто-то был?

Захаров едва заметно пожал плечами:

– А я знаю? Может, домработница, которая здесь за порядком следит, не закрыла. Я, если честно, внимания не обращал. Сам видишь, тут такое творится…

Следователь подошел к двери, присел на корточки. И осторожно, за нижнюю часть, приоткрыл ее.

– Нечего здесь пальцы свои оставлять, может, еще экспертам придется работать, – пробормотал он, прикрывая лицо от обжигающего жара. – Кажется, тут действительно никого не было. Хотя…

В дальнем углу что-то блестит?

Или показалось?

Следователь, вздохнув, вошел в парилку, нагнулся и…

Женская заколка. Изящная, тонкая. Такими девушки закрепляют отдельные пряди, или как там у них это называется.

У Инги вроде бы были похожие заколки. Можно ее поднимать, не опасаясь уничтожить отпечатки пальцев – поверхность стильной вещицы такая тонкая, что снять их отсюда все равно не получится…

– Ой, это же моя! – воскликнула Инга, увидев находку. Пошарив в кармане, она протянула ладонь. Лежавшая там заколка явно была родной сестрой найденной в сауне. – Видишь, я ее специально сняла. Подумала, что первая потерялась, когда Марина мне разбор полетов устроила. Но в сауну я ведь не заходила. Как там оказалась моя заколка?! Неужели…

Она запнулась, недоуменно развела руками.

«Похоже, мысль о том, что эта Марина хотела ее подставить, просто не укладывается в голове. Но и манекенщица – если все-таки она убила студента – просчиталась. Инга не стала скрывать, что обнаружила труп, – рассуждал Седов, обыскивая уже начавшее остывать, чуть затекшее тело. – Так, рядом с трупом никаких подозрительных предметов не обнаружено. Блин, какой парень молодой, двадцать лет всего было… На лице застыло недоуменное удивленное выражение. Шея просто свернута, ужасно».

– Андрей, а у этой твоей Марины, – следователь выпрямил голову трупа, – нет проблем со зрением? Окоченение тела сейчас начнется, потом не разогнуть будет…

Захаров покачал головой и передернул плечами:

– Фигня какая-то. До сих пор не верится… Что ты спрашиваешь? Проблемы со зрением? У Маринки-то? Да все у нее в порядке, кольца с нехилыми бриллиантами только так на витринах высматривает!

– Вот и встретили Новый год, – прошептала Инга, вытирая бегущие по щекам слезы. – И Новый год, и сессия, а Юрка еще переживал, что на его Танечку известный продюсер засматривается…

Следователь вздохнул. На душе скребли кошки, и от этой невыносимой тяжести он вдруг попытался найти хоть что-то позитивное в нынешней ситуации. Говорят ведь: абсолютно все плохо быть не может, даже в мрачной ситуации можно увидеть светлые моменты… Вот, собственная шея, например, не свернута, как у молодого парня. Или есть Инга – а чем не жена, если разобраться. С Людой можно развестись, любовница много раз говорила, что мечтает жить вместе…

Он, в последний раз оглядывая помещение бани, пытался думать о хорошем, успокоиться, изгнать из памяти образ супруги-изменницы. И ничего не получалось.

Больше всего Седову хотелось заниматься не поисками убийцы Деда Мороза. И даже не встречать Новый год с очаровательной Снегурочкой – а ведь прежде об этом так часто мечталось.

В далеком сокровенном уголке души теплилось совершенно идиотское желание.

Не покупать ту красивую серебристую елочку с упругими ветками. Не приезжать домой, не видеть адюльтер. Да, не знать ничего о связи жены с соседом! Меньше знаешь – не только спишь лучше, живешь! Живешь и не превращаешься в замороженного робота… Всегда в эту ночь, в этот праздник то, что они являются счастливой семьей, ощущалось особенно остро. И было так здорово танцевать и укладывать спать Саньку, есть селедку под шубой и загадывать под бой курантов только одно. Самое важное.

Пусть все это всегда останется со мной. Эти люди, это счастье, эта жизнь, именно такая, какая она есть сейчас…

Так было раньше. Теперь все будет по-другому.

И как становится понятно после всего произошедшего, утрата покоя и семьи намного мучительнее неведения по поводу растущих рогов…

* * *

Как же здорово Марина уела Кристи! Которую все агентство звало Плюшкой, и, в общем, не без оснований. Попу девка отрастила – уже почти на сорок шестой размер, а все туда же, на кастинги таскается. И упрямая ведь: ее на показы уже сто лет не отбирают, а Плюшке хоть бы хны, уверена, что она вся из себя такая красавица. А сегодня вообще удумала – на Андрея посматривает, коза растакая!

Но как гламурненько удалось все провернуть, комар носа не подточит! Марина, небрежно покачивая бедрами, подошла к вазочке с конфетами. И давай трескать: одну, вторую, третью. У Плюшки, ясное дело, челюсть с отбеленными зубами бац и отвисла. Кристи ведь не жрет ничего, даже салат уже не жует, только минералку хлещет. Может, кстати, и пухнет поэтому – типа с голодухи.

– Я могу себе позволить не придерживаться диеты, – заявила Марина, аккуратно складывая блестящий фантик. – У меня отличное телосложение! Ни грамма жира – и все без малейших усилий, ни диет, ни спорта.

Врать было очень приятно. Потом, конечно, пришлось сбегать в туалет, два пальца в рот и все такое. Но Плюшка-то об этом не знала! Андрей ее в этот особняк потусить раньше не приглашал. А догадаться о том, что за огромной пальмой оборудована маленькая ванная комната, невозможно. Зря Плюшка пасла вход в туалет на первом этаже. А как она свяла, когда решила, что Марина конфет натрескалась и тошнить не побежала!

Устроив Кристи показательное выступление, Марина походя уколола ногастенькую, во вкусе Захарова, певичку: «В каком салоне вам силикон в губы закачивали? Ой, нет, я там даже на маникюр не решусь, как вам рот-то скособочили». Послала многообещающий взгляд другу Андрея Эдику. А что делать, вдруг Захаров соскочит, жить-то как-то надо. Еще было у Марины намерение довыдирать волосы Снегурочке (и ведь не нарощенные, свои, что особенно обидно). Но она куда-то с Андреем слиняла. Что, конечно, было очень даже волнительно и опасно. Снегурка времени даром не теряла, глазами зырк, ресницами луп. Кадрила мальчика по полной программе, стерва волосатая!

Чтобы хоть немного успокоиться, Марина повернулась к телевизору.

– Сколько вам? Тридцать… два? Три?

– Тридцать четыре.

– Тридцать четыре?! – фальшиво изумился мужик, припершийся на бедненькую хазу к негламурной чумичке. Платье у нее – мечта магазинщицы из местечка Задрипинск.

«Задолбало уже кино это по всем каналам. Лучше бы вторую часть показывали, Безруков – такой супермен, просто душка, – подумала Марина, отводя взгляд от огромного, во всю стену, экрана. – И Хабенский тож ничего. Но вообще, Новый год этот – какой-то весь неправильный. Только выпросила у Захарова длинную норковую шубку – снег растаял, и куда ее на лужи надевать. Одно хорошо – труп Деда Мороза. Хоть какое-то развлечение. Это же Снегурка его пришила, сто пудов! Вот будет о чем на кастингах с девчонками языками почесать. А то все о шубах да о членах. Вот я про труп расскажу, и все в отпаде будут. И зря, между прочим, Андрюша все жалуется, что типа я… это самое, как это он завернул… а, интеллектуально не развиваюсь, вот. Я стараюсь, между прочим…»

Марина представила, как будет описывать девочкам и лежащее на полу тело со страшной изломанной шеей, и Снегурку, еще больше скручивающую голову бедному мальчику. И неожиданно для самой себя всхлипнула.

– Жаль парнишку, – пробормотала она, закидывая ногу за ногу. Короткое леопардовое платьишко задралось по самое не хочу, пришлось тянуть его вниз, чтобы прикрыть резинки от чулок. – Такой молоденький. И симпатичный. С ним можно было бы в натуре оторваться, если бы у него бабки были. Жаль мальчика…

– Первый раз вижу такую романтичную убийцу. Зачем вы столкнули Юру с лестницы? Перепутали его с Ингой?

Вдруг появившийся рядом коренастый мужчина в синем унылом костюме, почему-то даже с погонами, сказал сразу слишком много слов.

Открыв рот, Марина смотрела на его хмурое лицо и судорожно соображала. Романтичная убийца – это вот конкретно она, что ли? А кто такая Инга – Снегурка, паскуда волосатая, которая с Андреем закрутить хочет?

«Ага, тогда, получается, этот чувак – кто-то типа мента, уже приперся и труп нашел, – на всякий случай Марина облизнула губы и посмотрела вниз, чтобы дяденька милиционер оценил всю прелесть свеженарощенных ресниц с совершенно незаметными капсулками. – Так, надо валить все на эту Снегурочку-дурочку. Ну точно! Пусть ее в тюрьму заберут. От Андрюшеньки моего подальше».

Она уже собиралась все рассказать. Как, подравшись с Ингой, решила выйти на свежий воздух. Или даже искупаться в бассейне – почему бы нет, времени навалом. Но до бассейна добраться так и не получилось. Какое плавание, когда там Дед Мороз со свернутой шеей лежит. А потом пришла эта поганая Инга, нужно было прятаться. Впрочем, из-за неплотно прикрытой двери сауны Снегурка просматривалась во всей своей красе. Мальчик и так неживой – а она ему еще наподдать решила, шею свернула окончательно. Правду в телевизоре говорят: преступника тянет на место преступления, как девушку на распродажу…

Послав дяденьке-милиционеру улыбку – во все тридцать два, как во время фотосессии требуют, – Марина собралась приступить к рассказу. А мужик вдруг протянул руку.

Марина прищурилась: на широкой ладони лежала заколка поганой Снегурки, гадины патлатой.

– Вы потеряли это в сауне, – сказал мужик. – Наверное, хотели бросить подозрение на Ингу.

– Шо значит бросить?! – заорала Марина, упирая руки в бока. – Это еще хто на кого шо бросить хотел?! Сча разбираться будем!

Увидев вытянувшееся лицо Захарова, она быстро хлопнула себя по рту.

Дура, идиотка настоящая!

Растрынделась, забыла обо всем. Вот родной говорок-то и попер. А ведь Андрюшеньке с прицелом на свадьбу уже конкретно лапши на уши навешано: агентство – это так, по приколу туса, а вообще она скоро высшее образование получать будет, так как семья ее вся из себя гламурная, мама – профессор, папа – доктор наук. Хотя, в общем, не сильно и соврала, отец – почти доктор. Каждое утро рассол на кухне хлещет и повторяет: «Вот я сейчас себя полечу, а потом на завод пойду». Раз лечит – значит, батька кто? Доктор, в натуре!

– Кстати, – мужичок в синем прикиде с погонами тем временем осмотрелся по сторонам, – Андрей, я вот что собираюсь спросить. Вы про врача вроде говорили, который тело осматривал. Я хочу с ним побеседовать. Кто это?

«Ой мама, – Марина резво вскочила с дивана и осторожно попятилась к елочке, увешанной золотистыми шарами, – этот мент же – экстрасенс реальный. Я про доктора только подумала – и он сразу как брякнет: „Где доктор?“ Надо от него подальше держаться, а то вдруг он и другие мысли мои прочитает. Не надо бы Андрюшеньке знать, что я и к Эдику присматриваюсь».

– Володя, – Захаров подошел к барной стойке, взял бутылку с виски, пододвинул стакан, – не было тут никакого врача. Ну, прости, соврал я. Знал, что ты залупишься, и слукавил. И потом… видишь ли, какая штука… Юре врач был совершенно не нужен, поверь мне.

«Ядрен батон, какой врач – шея набок свернулась, – подумала Марина, одобрительно наблюдая, как Андрей делает большой глоток виски. Пьяненький, он всегда добрел и делал особенно дорогие подарки. – Пусть дядя заарестовывает Снегурку скорее и валит, а мы…»

Кажется, она хотела подумать: «А мы Новый год встречать будем».

Кажется, Плюшка подавилась под шумок поедаемой корочкой хлеба.

Кажется, Снегурочка обрадованно улыбнулась.

Но все это поняла и увидела какая-то второстепенная Марина.

А главная Марина, зажав рот рукой, наблюдала за проходящим в центр гостиной Дедом Морозом. В красном костюме, с прикрепленной бородой, нарисованным на щеках румянцем.

И таким живехоньким, как будто бы ему Снегурка голову и не откручивала!

– Почему мы такие мрачные? – Он с притворным гневом стукнул по полу посохом. – Подарки не получите. Давайте исправляться. Елочка, гори! Давайте все вместе, хором! Елочка! Гори!

В ушах зашумело. И Марина перепугалась до смерти.

«Девочки рассказывали: после долгой диеты галлюцинации начинаются. Точно! Галюники конкретные, как у батьки, когда он водки переквасит, а потом во всех углах чертей видит, – она огляделась по сторонам. И, предчувствуя что-то нехорошее, отошла на шаг от елки. – У меня галюники, крыша совсем поехала. И теперь еще вот падаю в обморок…»

Оказывается, терять сознание – это отлично. Не зря в сериалах героини чуть что – и хлобысь с копыт, в отключке лежат.

Падать в обморок – круче не бывает!

Чернота, прохлада. Звездочки блестят – как брюлики на витрине «Шопар».

И что примечательно – ну абсолютно никаких Дедов Морозов поблизости, ни живых, ни мертвых!

* * *

– Спасибо, милая! Я получил самый замечательный подарок, который только можно придумать!

– А ты не обиделся за этот розыгрыш? – Инга натянула одеяло до подбородка и прижалась к Седову так, как любила больше всего – спинкой. – Ага, еще обними меня, хорошо. Точно не обиделся?

– Нет! Я рад и очень счастлив, что ты так здорово меня разыграла! Я повелся, как ребенок. Вы настоящие артисты, у меня даже в мыслях не было, что Юра жив. Он так вошел в роль трупа! Лучше была только ты в роли безутешной Снегурочки! Глубокая скорбь, сам Станиславский бы поверил!

Инга слушала знакомый голос и грызла костяшки пальцев, чтобы не разрыдаться.

Володя – первый раз за все время знакомства – врал, играл. Врал неумело, играл отвратительно. Он никогда раньше этого не делал. Может, поэтому и задержался рядом так надолго. Когда вокруг слишком много придуманных чувств, фальшивых страстей и залежалых пронафталиненных образов, очень хочется настоящих эмоций. Седов был именно настоящим. Может, не очень сложным (ну не Тарковский), совершенно не изысканным (не Ричард Гир, что поделаешь), но искренним и теплым.

Теперь же он притворяется. Говорит: рад, доволен. А сам просто прячет в ворохах слов воспаленную боль и тоскливое беспокойство…

За окном по-прежнему слышались ругань, треск и противное шипение. Гости Андрея Захарова и под утро никак не могли смириться с природными катаклизмами.

– И не надоедает им пиротехнику портить. Ясно ведь уже, никакого фейерверка, – пробормотал Володя, машинально поглаживая плечо. – Первый раз такое вижу. Ну и погода! Ливень после боя курантов. Как из ведра…

– А мне, – «Голос не должен дрожать. Ровный, спокойный. Все-таки я же – актриса», – напомнила Инга, глотая комок в горле и вскипающие слезы, – даже, пожалуй, нравится. Посмотри, вон в стекло ветка дерева стучит – со снежной шапкой. И одновременно дождь лупит косыми струями. Наверное, сугробы – если они не растают за остаток ночи – будут похожи на сыр с дырками.

Обсуждать погоду.

Делать вид, что все в порядке.

Единственное, что остается.

А ведь в планах все было по-другому. Радость, счастье, праздник, рука в руке, поцелуй рядом с искрящейся елкой, удивление, изумление.

Очень хотелось подарить милому целый букет эмоций.

Вещи теряются, портятся, ломаются.

Эмоции запоминаются.

У каждого в картотеке памяти много файлов, правда?

Чистые глаза первой любви, горький привкус разочарования, красное зарево боли, прозрачный эфир счастья, крылья успеха.

Володя сам подсказал, что ему требуется…

…Обычно он приходил в гости, ужинал и засыпал. Минут на двадцать, чтобы хоть чуть-чуть восстановиться после работы.

Выражение лица во время этого сна постоянно менялось. Очень редко в Володиных чертах проступали детство, покой, безмятежность. Как правило, ломались брови, и губы были искусаны до крови, потом проступала паутина морщинок. Еще так смешно – пальцы шевелятся, сигарету ищут, хоть бы во сне дымом себя не травил, что ли…

– Я, солнышко, иногда вижу сон. Про розыгрыш. Представляешь, снится мне, что моя работа – один большой многолетний розыгрыш. И вот встают все «мои» трупы, которые я осматривал, описывал. Живые, все до единого. Смеются, благодарят за то, что убийц честно искал и сажал.

Она не дослушала, перебила:

– Жуть какая! Мне так страшно стало!

– А мне – нет. Страшно другое, другие. Смерть. Я к ней привык, но не совсем. Все-таки в смерти вообще есть что-то неправильное и безысходное. А уж насильственная – черная дыра, стылая, нелепая. И люди, которые похожи на людей, а на самом деле хуже животных, – вот они тоже пугают. А если бы убитые вдруг ожили – я бы только радовался. Очень многие ведь запоминаются. Молодые, женщин помню, а еще тех, кого с особой жестокостью убивали… Наверное, накапливается эта боль. И во сне так хочется чуда.

«Если хочется – значит, будет, – улыбнулась Инга, перехватывая двумя руками волосы. Любит Володя улечься на пряди, он только чуть пошевелится – боль сразу дикая. – Все твои трупы оживить, конечно, мне не под силу. Но вот один – почему бы не попробовать».

Эта операция готовилась почти полгода.

Пришлось часто встречаться с приятельницей Володи Ликой Вронской. Писательница, автор криминальных романов – она так поднаторела во всех следственных вопросах, что ей впору уже открывать собственное детективное агентство. И она подробно рассказала, как ведет себя следователь в таких ситуациях, что делает, куда смотрит.

Лика же помогла встретиться с судмедэкспертами, провела в морг, где, стараясь не лишиться чувств, они осматривали кровоподтеки, раны, ссадины на «криминальных» телах.

– Надо трупные пятна нарисовать! У вас ведь есть театральный грим? Отлично! Не жалей красок! – советовала Вронская, вдохновляясь предстоящим спектаклем. – И еще рана должна быть какая-то на теле актера. Огнестрельное ранение не сымитировать, но что-то надо придумать. Потому что иначе Володька начнет труп обшаривать и внимательно рассматривать в поисках следов. А это не в наших интересах. Все-таки мертвый человек и живой – две большие разницы!

Лика действительно очень помогла. Можно даже сказать, что Володя подарок от них обеих получил.

Вронская договорилась с Захаровым, посоветовала оставить на месте происшествия «следы» преступника, придумала фокусы с инъекцией и воском.

Тело-то живого человека мягкое, теплое. Экспериментальным путем выяснили: некоторые препараты могут чуть понижать температуру без особого вреда для здоровья. Но как быть с мягкой кожей? Лика придумала нанести на некоторые участки – те же запястья, область сердца – тонкий слой воска, который создавал эффект окоченения и немного маскировал биение пульса… «Сойдет, – заявила писательница, облив себя в Ингиной ванной воском. Репетировать так репетировать! – Конечно, при пристальном рассмотрении все можно понять. Но следователь – не судебный медик, и если он увидит картину в целом, то не станет очень уж тщательно по трупу шарить…»

Потом они придумали трюк с шеей. Немного воска, много грима – выглядело все по-настоящему, очень жутко. Шедевр, Хичкок нервно курит в сторонке!

В общем, спектакль планировался многоактный, тщательно срежиссированный. И даже один полный «прогон» состоялся под бдительным присмотром Захарова и Вронской.

За время подготовки у всех обнаружился свой интерес в этом розыгрыше.

Андрей планировал пригласить журналистку, которая опишет всю эту шутку в газете, и радовался предстоящему пиару, как ребенок. Он обожал, когда его имя упоминалось в прессе.

Вронская предвкушала, как использует сюжет для рассказа.

Юрка загорелся сразу по нескольким причинам – он сыграет роль трупа, встретит Новый год рядом с известным олигархом, попытается разыграть настоящего следователя.

О! Сколько всего было придумано! Тень подозрения предполагалось бросить на друга Андрея Эдика. Резкий, за словом в карман не лезет, любит помахать кулаками. Предупреждать его, как и остальных гостей, о том, что затевается, никто не собирался. Поэтому можно было ожидать целую бурю негодования.

Фантазия у Вронской разыгралась не на шутку. Она даже предложила впечатлить Седова вдруг исчезнувшим трупом, который должна была вывезти с участка дожидавшаяся в укромном месте девушка Юры. А потом, перед боем курантов, «труп» в костюме Деда Мороза эффектно появился бы в особняке…

Но эту часть спектакля пришлось опустить – дела Володи, потом пробки. Времени до двенадцати и так оставалось всего ничего. Да, предполагалось, что в бане следователь проторчит долго, но он оказался еще более дотошным!

Жизнь внесла свои коррективы и в плане подозреваемого. После того как Марина стала выяснять отношения, Андрей, хихикая, предложил:

– Давай мою малую типа убийцей заделаем. Конечно, как ей не ревновать! Мы с тобой все время отходим и базарим!

Наверное, Марина предположила, что олигарх со Снегурочкой уединился в бане. И решила помешать «голубкам» своим присутствием. Какой это был шок: вдруг увидеть, поправляя входящему в образ «мертвому» Юре грим, стройные ножки Марины через неплотно прикрытую дверь сауны… Видимо, девушка, обнаружив «труп» и услышав чьи-то шаги, решила спрятаться, просто в лучших традициях кинематографа.

– Что ж, так даже веселее, – сказал потом Андрей, услышав о «свидетельнице преступления», – она станет заявлять, что ты убийца, Седов не поверит. Нормалек! Вот это движуха! Ты еще улику в сауну какую-нибудь подбрось!

Все было прекрасно до тех пор, пока на сцене не появился главный герой, ради которого этот спектакль и затевался.

– Ты представляешь, у жены, оказывается, любовник есть, – сказал Володя, едва получилось чуть отойти от внимательно прислушивающегося к разговору Захарова. – Думал, мы уже совершенно чужие люди. Но так сердце разболелось…

В глазах резко потемнело. И вдруг показалось: не крупные капли дождя барабанят по аккуратной дорожке. А много-много елочных шариков падает с неба и разбивается вдребезги.

Вот и все.

Осколки…

Это точно, и нет никакой ошибки.

Хороший актер – мощный сканер. Слова излишни, в эмоции партнера просто входишь, как в незапертую дверь. За дверью Володиной души было больно, мрачно. Страшно. Там переплелись упреки, досада, раскаяние. И там больше не было ни света, ни тепла, возле которого всегда хотелось греться.

Если свеча задувается – значит, больше она не нужна. А может, никогда и не была нужна.

Самое главное ведь не ломается, не задувается, не исчезает. Никогда. То, что действительно важно, остается всегда и в любых ситуациях.

Все стало понятно. У Володи действительно есть любимая женщина, одна-единственная. И зовут ее Люда.

Но – что бы ни случилось – роль надо доигрывать полностью, до последнего акта.

Получилось.

И это не только профпригодность, долгая дрессировка в институте, безумная любовь к профессии.

Хотелось попрощаться с Володей красиво. Он будет пытаться склеить свою семью, это очевидно, и не надо было вообще начинать эти отношения, но если уж так случилось, то теперь тем более надо уходить…

Хотелось поблагодарить его – за свет, за боль.

Вот ведь как получилось. Настоящая ирония судьбы. Любимый тоже подарил эмоции. Неожиданные, незабываемые…

… – Володь, ты не спишь? – Инга высвободилась из его объятий, приподнялась, положила под спину подушку. – Я должна тебе кое-что сказать. Мы с Ликой и Андреем называли нашу операцию «Смерть Деда Мороза». Но вот какая штука… Кажется, получилась в итоге «Смерть Снегурочки». Я не хочу больше быть с тобой. И не спрашивай почему, мы оба все понимаем. Ты меня отпускаешь?

Седов, притворно вздохнув, кивнул.

Какое облегчение на его лице…

«Милый, как жаль, что ты – такой плохой актер, ну хоть капля горя – и мне было бы легче…»

– Я выйду покурить, – пробормотала Инга, вставая с постели. – Возьму у тебя сигарету, хорошо?

Она даже не стала ее вытаскивать из пачки, обнаруженной в кармане синего пиджака. Просто повертела в руках и засунула обратно.

Если бы сигареты решали проблемы, курильщики были бы самыми красивыми и счастливыми людьми. А они злые и зеленые. Сигарета – просто повод, лишь предлог…

Побыстрее уйти!

Когда сказано все, что нужно было сказать, зачем мучиться рядом с трупом остывающей любви?!

Длинный коридор, в который выходили двери многочисленных спален, уткнулся в симпатичное полукруглое окошко с широким подоконником.

Инга собиралась пройти мимо, спуститься по лестнице в гостиную. Но задержалась, привлеченная необычным зрелищем.

Дождь стал еще сильнее. Такие проливные, стеной, в последние годы все чаще обрушиваются летом. Но… первого января?!

Впрочем, это было красиво. Упругие струи ввинчивались в снег, и сугробы разлетались неуправляемыми фонтанчиками. Потом светлеющее небо вдруг озарилось красным букетом ракеты.

– Андрей! Получилось!

– С Новым годом всех!

Инга прислушалась к визгу девчонок и вдруг улыбнулась.

Даже в утрате есть счастье. И в любой боли есть свет.

Если больно, когда теряешь, – значит, было хорошо. Могло бы не быть – но было!

Если больно – то жизнь продолжается. И можно снова пытаться наполнить ее счастьем, раскрасить красивыми красками и засадить благоухающими розами.

Пережитое делает сильнее. Сильнее во всем, даже в способности любить, наслаждаться жизнью, радоваться.

«Боль тоже нужна. Все будет хорошо, – Инга послала новогоднему дождю воздушный поцелуй. – Ведь год только начинается! И у каждого человека есть возможность исполнить все свои мечты…»

Content

Crime story № 4

Наталья Александрова Мечты сбываются

Елена Арсеньева Рождественское танго

Дарья Донцова Коньяк для ангела

Анна и Сергей Литвиновы

Ремейк Нового года

Двойной облом

Вход со взломом

Татьяна Луганцева Санки для Золушки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Галина Романова Суженый к рождеству

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Ольга Тарасевич Если растает любовь