Михаил Нестеров

Характер победителя

Все может пасть. Дома, тела и враги надламываются, когда их ритм приходит в беспорядок.

Миямото Мусаси, «Книга Пяти Колец»

Эта книга основана на реальных событиях, однако сюжет и персонажи вымышлены. Всякое сходство с действительным лицом чисто случайное. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Глава 1

«На графских развалинах»

«Согласно оперативной информации, полученной от источника «Горизонт», 1 ноября 2008 года майор Телешевский Ю.А. из состава миротворцев Минобороны РФ намерен осуществить по заданию ГРУ конфиденциальную встречу с майором бывшей миротворческой группы со стороны Грузии Вахтангом Данией. Встреча планируется в грузинском населенном пункте Земо-Никози в 22.00 кавказского времени».

Грузия

Полковник Джемал Шавхелишвили с позывным «Шерхан» прибыл в населенный пункт Земо-Никози в 14 часов 15 минут, за восемь часов до встречи грузинского и российского миротворцев. Последний раз он был здесь в мае этого года, в период работ по очистке Салтвисского оросительного канала на участке от Цхинвала до Земо-Никози; работы проводились грузинской стороной. В целях обеспечения безопасности выставлялся временный наблюдательный пост миротворческих сил. Шавхелишвили с десятью спецназовцами, переодетыми в спецовки техников, были готовы провести провокацию с целью вовлечения в локальное вооруженное столкновение миротворцев. Все было готово и к взрыву участка канала. Но в последний момент санкцию на теракт отменили. А сам полковник и его бойцы стали непосредственными участниками по очистке оросительной системы, проходящей по территориям, подконтрольным югоосетинской и грузинской сторонам.

А годом раньше – 2 августа 2007 года – неподалеку от Земо-Никози на базе грузинского миротворческого батальона прошли военные ученья. Миротворцы отрабатывали отражения на их блокпосты, зачищали территории, выводили мирное население. На учениях присутствовали представители Минобороны и Объединенного штаба Вооруженных сил Грузии.

Но самые свежие воспоминания об этом населенном пункте сохранились в связи с недавними событиями, которые пришлись на 13 октября, то есть двадцать дней тому назад. Под покровом ночи в городок пробралась диверсионная группа Шавхелишвили. Подрывники поставили две мины с часовым механизмом так, чтобы они взорвались с интервалом в пятнадцать минут. Что впоследствии и было зафиксировано. И в первую очередь это отметили в Министерстве внутренних дел Грузии, делая упор на то, что на месте взрывов планировалось установить пост грузинской полиции. Тремя днями ранее грузинская сторона задержала в этом населенном пункте трех российских солдат; позже они были переданы российской стороне.

Это была мелкая провокационная акция, сравнимая с комариным укусом. В таком ключе рассуждал о ней сам полковник госбезопасности. Но даже такие незначительные провокации, которые просились называться подстрекательством, были необходимы грузинской стороне; они создавали напряжение на грузино-осетинской границе и все больше настраивали Европу против России.

* * *

Юрий Телешевский и Вахтанг Дания назначили встречу в одном из разрушенных домов. Скорее всего, по нему отработал российский танк. Возможно, в доме укрывался грузинский снайпер. Целыми остались три из четырех стен и, как ни странно, крыша целиком, за исключением потрескавшегося шифера.

Телешевский подошел к дому со стороны дороги, ведущей из поселка в северном направлении. В пятистах метрах от этого места пятнадцать минут назад съехала на обочину и выключила габаритные огни шестая модель «Жигулей» бежевого цвета. Об этом Шавхелишвили по рации доложил спецназовец с позывным «Винсент». Эту кличку он получил после того, как в тренировочном ножевом бою ему отсекли мочку уха.

– Номер машины? – поинтересовался Шавхелишвили, резонно предположив, что с югоосетинскими номерами на территорию Грузии мог приехать только человек, решивший свести счеты с жизнью.

– ВХА-715, – передал по рации Винсент. Он с двумя бойцами находился в непосредственной близости от точки парковки, высчитанной с минимальной погрешностью. Направление высчитывалось с закрытыми глазами: строго на север, на Цхинвал.

– Если машина поедет в нашу сторону – пропусти. Если назад – расстреляй. Кстати, – спохватился Шерхан, досадливо сморщившись, – сколько человек было в машине?

– Вместе с Телешевским – двое.

«Значит, только водитель». Полковник снова хмыкнул. В этот раз – над широкой и тем не менее загадочной русской душой. Майор российской армии на встречу отправился один, чтобы никого больше не подвергать риску. Ну-ну... Он поступил мудро? – спросил себя Шавхелишвили. Его встреча с Данией один на один носит личный характер – и так можно ее трактовать в случае задержания майора полицией или военными. А в сопровождении миротворцев или спецназовцев?.. Это уже подразделение, боевая единица. Никто с грузинской стороны не станет возражать против формулировки «российская диверсионная группа, проникшая на территорию Грузии».

– Бери водителя, – отдал распоряжение Шавхелишвили. – Машина нам тоже пригодится.

Для Винсента это прозвучало как «не переусердствуй».

– Есть! – отозвался он и прервал связь с полковником. Жестом руки увлек за собой товарищей, которые в своих рациях тоже слышали голос командира.

Водитель поставил машину так, что ее не было видно из проезжающих мимо транспортных средств: к границе с Южной Осетией через этот населенный пункт подтягивалась военная техника: танки, бронетранспортеры, новенькие, по ходу проходящие обкатку американские штабные «Хаммеры». Они передвигались небольшими колоннами и только в темное время суток.

Он мог быстро выехать на оперативный простор. Что дальше – не знали ни он, ни майор, ни представитель Генштаба, который дал «добро» на эту операцию. Также они не смогли бы «прорваться с боем» – оружия не было, а только решимость применить отчаянный таран, как последний аргумент.

Винсент незаметно подкрался к передней дверце со стороны водителя, а его напарник был готов распахнуть заднюю правую. Третий спецназовец, вооруженный пистолет-пулеметом MP5 с ночной оптикой, страховал товарищей на расстоянии пятнадцати метров.

Винсент и напарник разом распахнули дверцы. Они откровенно куражились, когда синхронно включили яркие фонари, которыми были оснащены «хеклеры». Водитель, ослепленный с одной стороны, машинально повернул голову в другую и словно напоролся на луч. Он замер в положении, при котором его голова была обращена к правому боковому окну.

– Не шевелись, – негромко предостерег его Винсент. – Положи руки на руль.

Водитель выполнил и эту команду.

Винсент болевым приемом за кисть заставил его повернуться и медленно выйти из машины.

– Руки на капот. – Спецназовец отпустил водителя и опустил пистолет-пулемет. Он обыскал его быстро и со знанием дела, но обыск начал снизу, с голеней, поднимаясь выше и выше. – Ничего, – скорее для себя, чем для партнеров, сообщил он. – Ни телефона, ни хрена. Как ты здесь оказался, брат? Заблудился?

– Да.

– Заблудился в прифронтовой полосе, – уточнил Винсент. – А ты догадался, почему я разговариваю с тобой по-русски?

Водитель промолчал. Он только представил еще одного человека, который был точной копией Винсента, – он тоже разговаривал по-русски. С майором Телешевским. «Предатель», – прозвучало в его голове. И будто отголосок из прошлого: «По законам военного времени».

Винсент задал водителю несколько коротких вопросов, выяснив для начала его фамилию и имя: Николай Кипанидзе.

– Ты военный?

– Да. Пенсионер.

– Где проходил службу?

– В Ахалкалаки.

Винсент хмыкнул... недоверчиво. Ахалкалаки, стоящий на берегу Паравани, – его родина. Воды этой реки, вытекающей из одноименного озера, он считал не менее святыми, чем воды Иордана. Последний раз он был в родном городке, население которого не превышало девяти тысяч человек, в 2004 году. Но Ахалкалаки, известный без малого тысячу лет, – это не только святые воды. Это еще и 62-я военная база российских войск.

А дальше он, мысленно погруженный в воды Паравани и с думами о родном городе, совершил святотатство:

– Вот где ты нахватался заразы. С тобой все ясно.

Когда Винсент допрашивал водителя, то переключал рацию с приема на передачу, и полковник Шавхелишвили имел возможность слышать вопросы и ответы в прямом эфире.

– Руки назад, – приказал Винсент.

Водитель безропотно повиновался.

Спецназовец замкнул на запястьях задержанного наручники. Открыл заднюю дверцу машины и, пригнув голову водителю, свободной рукой подтолкнул его в салон. Сел рядом. Еще два спецназовца заняли передние места.

* * *

Глупо все это, подумал Шавхелишвили, глядя на майора российской армии. Ему на ум пришло определение «приспичило». Майор зашел в «графские развалины» по малой нужде. А развалины молчали. Ни клада там, ни хрена, как сказал бы Винсент. Не факт, что Телешевский пришел раньше Дании, а тот опоздал. И эта напряженная атмосфера сказала Юрию Телешевскому все или почти все. Он не мог не думать о провале. Скорее всего, об этом думал больше, чем об удаче. На душе у него было муторно. Нельзя представить, что в душе у него все пело от радости.

Чернота пролома отпугнула его. Он резко развернулся и рванул назад. С таким же успехом он мог повернуть налево, направо, мог пойти напролом. Туда, откуда были готовы выткаться люди в черном. Но Джемал остановил их коротким приказом по рации, он в Телешевском увидел дичь. Не достойного соперника, а предмет охоты. Он должен был взять его своими руками.

Джемал в несколько широких шагов настиг майора и толкнул его в спину. Как будто подтолкнул к активным действиям. А может, вернул майора с позорного пути бегства. Телешевский сумел сгруппироваться и перекатился через плечо. Тут же встал, принимая свободную стойку.

Шерхан в черном был похож на «сабатера» и первый выпад сделал как ниндзя: стремительно, незаметно. Крутнувшись вокруг своей оси, он высоко выбросил ногу, и она по широкой дуге прошла в сантиметре от головы майора. Джемал дал прочесть этот удар, называемый «ура маваши», замаскировав за ним следующий: такой же обратный удар ногой, но в нижнем партере, фактически не останавливаясь, закрутившись на второй круг. Он сбил майора мощным ударом под колено, и тот упал на спину. Его лицо исказила боль, но он поборол ее, поднимаясь на ноги. Он походил на гладиатора, судьба которого была решена еще до поединка.

Шерхан показал ему, как нужно работать во фронтальной стойке. Он атаковал майора прямым ударом, продавив его этим мае гери, а дальше, высоко поднимая ногу, обрушил ее на плечо противника. Майор упал на колени, подавшись вперед. Шерхан, демонстрируя небывалую скорость, той же ногой двинул его в грудь. Майор словно находился в машине, которая лоб в лоб столкнулась с другой машиной: его голова вначале упала на грудь, а потом откинулась назад. Казалось, это тонкий расчет Шерхана, однако он едва не перестарался: майор чуть не сломал себе шею. Это «чуть» остановило обоих и вывело на импровизированную арену «людей в черном». Они взяли в кольцо Джемала Шавхелишвили и стоящего перед ним на коленях миротворца, и тут же впустили в него еще одного человека – Данию.

– Зачем вы привели его сюда? – недовольно сощурился Шавхелишвили. – Отведите его в помещение.

И, глянув на майора, усмехнулся:

– Может, тебе руку подать?

В развалинах Джемал свалил майора с красивой «европейской» фамилией одним точным ударом под дых. Дания корчился в ногах двухметрового полковника, о котором знал не так много. Поговаривали, он служил всем, на кого работал, а понятия «прислуживать» для него не существовало. Он был редкостным исполнителем, и это качество ценили в нем все его работодатели.

Шерхан разговаривал с Данией на русском языке – чисто, без акцента, однако подчеркивая каждое слово, вычеканивая предательство.

– Кому ты продался, собака? – Джемал смотрел прямо перед собой. А перед ним стояли, вытянувшись в струнку, его подчиненные. – Продался русским? Отвечай, на каких условиях ты собирался передать в ГРУ секретную информацию?

– Я... – Дания тяжело сглотнул. – Я хотел обговорить с... Телешевским условия.

– Какие условия? Мне что, из тебя каждое слово вытаскивать?

– Я обещал дать официальные показания на своих непосредственных начальников, которые 7 августа дали мне приказ вывести наших... грузинских миротворцев из миротворческой группы, оставив русских военнослужащих одних. В обмен на это я хотел потребовать гарантий для моей семьи. Я хотел вывезти жену и сына...

– Сколько твоему сыну?

– Восемь.

– Восемь. Продолжай, – разрешил Джемал.

– Их нужно было вывезти из Грузии.

– Куда именно?

– Мне было все равно куда – хоть в Южную Осетию. Но только ненадолго, на считанные часы.

– А потом? – Шавхелишвили усмехнулся, легко угадывая мысли Дании. – А потом – в российскую глубинку, да? Никогда еще снежные российские просторы не манили грузинского офицера так сильно. – Странно, но в голосе Джемала не было и капли издевки. – Ты рисовал в голове натуральные «заносы» и был счастлив в воображаемом домике, из трубы которого валил дым. На километры вокруг никого, только ты и твоя семья. Настоящее счастье. Покой, к которому ты стремился последние несколько месяцев. Или недель?

Дания промолчал. Его замучили совесть и страх. Это они сломили его. А сейчас его добивал громила-полковник из госбезопасности. В голове каким-то чудом промелькнули слова из книги или кинофильма: «Боевой дух – хрупкая вещь. Его легко сломить. Но также возможно восстановить». Последняя фраза виделась ему плевком судьбы...

– Неужели ты думал, что тебе, офицеру грузинской армии, позволят предать свою родину? – продолжал Шерхан. Он покачал головой, и даже густые брови его поползли вверх. Казалось, он не верил своим словам. – Нет, ты ее пока не предал. Ты только ступил на дорогу предательства. Обвинив родину раз, ты выдвинешь против нее другие обвинения – обоснованные и нет. Ты войдешь во вкус. Мне это очень знакомо. Не ты первый, не ты последний, кого я обламывал. Зубы у тебя еще пока целы. Понимаешь, о чем я говорю?

Вот сейчас Дания неоправданно затянул с ответом, и Шавхелишвили напомнил ему, что время лирических отступлений закончилось. Он ударил Данию, и тот повалился на пол, собирая лицом грязь с заплеванного пола. Он был похож на громадную креветку, выброшенную на берег.

«Время заката вышло», – подумал вдруг Шавхелишвили. Он запомнил тот момент, когда лучи уходящего за горизонт солнца целеуказателями прорвались через дыры в крыше и стенах, а время как будто остановилось. Для всех, кто находился в радиусе ста метров, а не только для одного человека, который, может быть, повторял про себя: «Зубы пока еще целы...» Интересно, когда его брали, он думал о том, что ему могут отбить внутренности, но лица не тронут? Он полагал, что его лицо – это допуск на встречу с Юрием Телешевским? Если это так, подвел итог Джемал, то майор Дания по-прежнему был безоружен перед совестью и страхом.

Он перевел взгляд на другого майора, Телешевского. Он приготовил длинную речь, не сомневаясь в том, что майор не забудет начало, когда он доберется до конца.

– Я не знаю, есть ли у тебя семья, есть ли люди, которые станут переживать за тебя, как и ты за них. Мне и тебе, майор, достаточно знать одно: сильно, очень сильно за своих близких будет переживать твой грузинский друг. Он упомянул только жену и сына. Но у него большая семья, и каждое твое «нет», майор, будет сокращать его семью на одного человека. И начнется отсчет с его сына. Потом я убью его отца. Я буду чередовать: молодой – старый, и это будет справедливо. Ты согласен сделать одну вещь для меня?

– Да, – кивнул майор и сморщился от резкой боли, прострелившей его от шеи до кончиков пальцев. «Лучше бы он свернул мне шею». Дания в представлении майора оказался прирученным животным, а люди, как сказал Антуан Сент-Экзюпери, навсегда в ответе за тех, кого приручили. Телешевский правильно предположил: у него будет время представить на месте близких Дания – своих и спросить себя: при каком раскладе легче и кому?

Ему завязали глаза (факт для майора Телешевского обнадеживающий) и посадили в микроавтобус. Он слышал дыхание и переговоры грузинских спецназовцев. Приблизительно высчитал время в пути и на семьдесят процентов был уверен, что его привезли в Гори.

Его поместили в подвальное помещение (марш-полуторка насчитывал шесть и десять ступеней) – сухое, прохладное, без единого окна. Единственный источник света лампа, горевшая вполнакала в коридоре; ее света едва хватало на то, чтобы толстые прутья решетки, за которые крепко держался майор, могли отбросить тень. Чего нельзя было сказать о живом человеке: майор Телешевский сам превратился в тень.

Глава 2

Ловец снов

Тбилиси

Полковнику Шавхелишвили снова приснился сон. Один и тот же сон преследовал его на протяжении последних трех лет. Во сне он переживал реальные события. Они начинались с главного. Он в черном. Его лицо скрывает маска портативного дыхательного устройства. Он лично проверил вытяжку на кухне квартиры, из окон которой открывалась улица. Тяга оказалась на таком высоком уровне, словно накануне в доме поработала бригада трубочистов. Лист бумаги, который Шерхан приложил к решетке вытяжного отверстия, прилип к ней, став оригинальной заслонкой. И только с этого мгновения все четыре конфорки газовой плиты и газовый обогреватель стали представлять для тех, кто находился в арендованной квартире, смертельную опасность, – за исключением тех, кто прихватил с собой и вовремя надел ПДУ. Их было десять человек. Шерхан любил это число. И если кому-то из его команды требовалась замена, она немедленно находилась; он всегда держал под рукой пять-шесть равноценных кандидатов. Десять человек. Это был почерк. Или намек на почерк. Но этот факт Джемала ничуть не трогал. Ведь никто не удивляется, что у легковой машины четыре колеса.

И снова сон. Сон во сне. Он в загородной резиденции президента республики. Он в приемной в компании пары двухметровых охранников в строгих костюмах и черных очках. В связи с чем Джемалу Шавхелишвили припоминается фраза русско-украинского мафиози из американского фильма: «Какой мудак будет в черных очках в помещении, где полно голых баб?» Эта фраза точно подходила к телохранителям президента, которые без очков сами себе казались голыми. В кабинете президента находился министр госбезопасности; через приоткрытую дверь Шавхелишвили отчетливо видел его спину. Он знал тему разговора, тем не менее вслушивался, но, как ни странно, не расслышал ни одной связной фразы, как будто собеседники перешептывались. Но нет. Если уж шеф госбезопасности жестикулировал, то президент в это время переплюнул любого самого горячего итальяшку.

Наконец президент вышел на первый план. Он показался в проеме двери и несколько секунд неотрывно смотрел на гостя. Он приценивался к нему. В его глазах было столько сомнения, что оно только что не стекало по его полным щекам. Он не доверял никому. Он был готов разорваться, но следовать популярному правилу: «Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай это сам». С другой стороны, он постоянно демонстрировал власть, манипулируя не только подчиненными, но и целыми ведомствами. Он был диктатором.

Его волосы были растрепанными, в глазах застыло беспокойство. В голову Шерхана вдруг пришла фраза, претендующая на афоризм: «Сильные люди часто подчиняются слабым».

Ему кажется, что за дверью топчется бледный как смерть генеральный директор «Тбилгаза». Он сам себе видится козлом отпущения. Он походит на ученика, который, не зная темы урока, просто заучил текст. И не отступит от него, какие бы вопросы ему ни задавали работники прокуратуры и журналисты. И в домашнем кругу он будет твердить одно и то же. По большому счету потому, что однажды заглянул в холодные глаза Шерхана и увидел на самом дне их пропасти острые камни...

Шавхелишвили, как и многие, был уверен, что угарный газ не имеет ни цвета, ни запаха. Это была неправда, облаченная в пропаганду. У каждого человека запах и цвет угарного газа свой.

...Премьер-министр почувствовал острый запах пережаренных сухарей. Навсегда ускользающая память швырнула его на много-много лет назад. Он очутился в холодной комнате деревенского дома. Дверь на кухню закрыта, но там тепло. Там топится печка. Бабушка старается не шуметь, чтобы не разбудить внука, который приехал погостить на зимние каникулы. Только дед, который вскоре ввалится в дом, поднимет лежебоку с постели. И мальчик будет ему благодарен. За то, что вместе с ним в комнату рванет долгожданное тепло; он откинет одеяло и утонет в горячих и сильных руках деда.

Запах сухарей...

Бабушка нарезала зачерствевший хлеб на ломтики и поставила сушиться на сковородке в печку. И один ломтик упал на чугунную плиту. Он потемнел, от него пошел легкий дымок. Потом запах усилился, дыма стало много. Как будто сразу несколько человек закурили в комнате. Вот они прикурили еще по одной сигарете и жадно затянулись, шумно выдохнули. Распахнулись окна, и в них показалось множество людей – копии деда. Они курили и курили, пуская дым в комнату, и та скоро превратилась в огромный воздушный шар, наполненный дымом; туман, молоко, ничего не видно.

А где же бабушка? Почему она не выгонит этих людей, не прогонит деда, который торопливо пускал дым из каждого уголка комнаты?

Она на полу. Лежит бездыханная. Она отравилась дымом обыкновенного сухарика, который предназначался как угощение любимице-козе.

Трудно дышать. Невозможно пересилить этот смрад; он забил нос, ожег гортань, выел глаза. Ничего не видно. Кроме смутной фигуры без лица. Вот он приблизился, и его голова стала похожа на освежеванную баранью голову с торчащим из нее окровавленным горлом. Он протягивает руки и душит, душит. Он перекрывает доступ угарного газа, ставшего смертельной дозой наркотика, к легким, к крови, к сердцу, к рассудку.

Угарный газ.

А...

А!!

И еще один – последний вопль. Призрак с бараньей головой его не душил. Руки у него висели плетью.

– Все?

– Кажется. Да. Этот готов.

Невнятные голоса, сопровождаемые жестами.

Шерхан подошел к премьер-министру и приложил пальцы к его шее. Впервые в жизни он испугался так сильно – изо рта высокопоставленного чиновника вырвался отравленный воздух, его отравленная душа, упорно державшаяся за прутья его грудной клетки. И вот клетка опустела.

Жуть. Человек мертв, а в нем еще что-то теплится.

И снова пальцы касаются шеи трупа. В этот раз в глазах Шерхана видна опаска. Живые, они смотрят в мертвые глаза, распахнутые широко, гостеприимно. Как с того света. Но почему «как»?

Готов.

А что со вторым?

Шерхан подошел ко второму телу. Покойник сидел на стуле ровно, словно его привязали к спинке. Ему как будто вкатили дозу героина «с ветерком», и он боится потерять хотя бы одно мгновение этого неповторимого сумасшедшего кайфа. «За это можно все отдать». И он отдал жизнь.

С ума сойти.

Шерхан качает головой. Он уже на улице. На легком, как ему показалось, морозе. Ночная улица встретила его прохладно. Его губы тронула улыбка. Он словно вышел не из подъезда дома, в котором оставил два трупа, а покинул головокружительный аттракцион. В крови бурлит адреналин, а сердце, кажется, взяв такой бешеный ритм, уже никогда не остановится. Никогда.

Жить хорошо.

Дело сделано. Привычная, дежурная фраза. А если осечка? Дело не сделано? Смешно. Смешно, ей-богу.

Кошмар, пережитый однажды наяву, покидал Шерхана именно со словами, обращенными к богу всуе, может быть. Он не верил в бога. Он как в спасение и избавление верил в Великое Ничто, в котором утонут все боли и страдания, утянут за собой и все самое лучшее. От этих мыслей ему было страшновато, особенно по ночам и под утро, когда он просыпался ни свет ни заря и уже не тешился мыслью уснуть снова. Тогда он потеряет то, что только что ощутил, самое важное, что существовало на этом свете и имело ценность: ПРОБУЖДЕНИЕ. Здоровым или больным, упивающимся праздником жизни или жаждущим оставить этот мир.

Проходили минуты – порой целая вереница, тяжело поднимаясь в гору, и он обретал уверенность. Сам, без посторонней помощи. Ему было трудно, потому что он был одинок.

То первое пробуждение после смерти премьер-министра пришлось на следующее утро; предыдущая ночь выдалась бессонной. Он переживал не очередную смерть, а смерть важного человека, сильного мира сего. В его жизни это было значимое событие, поэтому он воспринимал его так остро. Он часто возвращался к одной мысли: ему казалось, в тот поздний вечер он убил святого... И может быть, в этой связи переключался на маслянистые глаза человека, который взглядом отдал ему приказ: «Убей!» Но почему таким, как Шерхан, суждено получать приказы от сильных мира сего, а докладывать тем, кто, по сути дела, ничего не решает и является посредником между заказчиком и исполнителем?

Несправедливо.

Но нужно свыкнуться с этим, принять. Мир тонет в море несправедливости.

Глава 3

Ловец снов

(продолжение)

Шеф личной охраны министра обороны сморщился так, словно у него разболелись все зубы разом. Во рту пересохло, а к горлу подкатила тошнотворный комок. Давид Кочари ждал гостей, но не мог предположить, что все будет так страшно. Он не знал, что чувствуют убийцы – он никого не убивал, – зато уже мог поделиться чувствами предателя – и родины, и конкретного человека, которого он уважал и ценил. Раньше ему казалось, он был готов отдать за него жизнь. Теперь – нет. Он позволял другим забрать у него жизнь. Он был напуган. Люди, которых он впустил в дом, могли одним словом назвать его состояние: трусость.

– Как дела? – спросил полковник Шавхелишвили. Не на ходу. Он остановился рядом с телохранителем министра, но руки ему не подал. Он не изменил своей привычки и смотрел мимо собеседника. Их взгляды снова пересекутся, но только на короткий миг, который будет слишком мал, чтобы увидеть в его глазах хотя бы холодную искру.

Джемал был одет в униформу черного цвета. Он бы не изменил этому правилу, даже если бы операция протекала посреди пустыни и при палящем солнце. Он любил черный цвет. Любил перебирать фотографии, на которых он был запечатлен в униформе траурного цвета. Было несколько других фотографий – скорее для сравнения, что ли, – где на нем была коричневатая форма – аналог той, в которую были экипированы американские солдаты в Ираке. Но в отличие от последних, укутанных так, будто они шли покорять величайшую вершину мира, Шерхан был приверженцем «легкой кавалерии». (Однажды он услышал в свой адрес: «Вы всегда так мало на себе носите?» Кажется, эта фраза была позаимствована из американского фильма «Бриллианты навсегда». Впрочем, он не был уверен. В связи с чем припомнил другое высказывание: «Во всех сомнительных случаях цитату следует приписывать Бернарду Шоу». Но кто автор этой цитаты? Еще один сомнительный случай...) Боец спецназа должен быть маневренным, мобильным. Но если у тебя за спиной двадцатикилограммовый рюкзак, глаза скрывают защитные очки и ты разрываешься от средств связи (кому ответить – первому, второму или третьему и по какой рации), задыхаешься после полукилометрового броска на черепашьей скорости, ты, извини меня, – экипированный труп, а никакой не спецназовец. Его умиляли наколенники и налокотники, под которыми он, привлекая чуточку сарказма, видел изнеженные коленки, которым позавидовала бы слабая половина человечества. Любая царапина, и ты бежишь к доктору: смазать, перевязать, сделать инъекцию. Где боль? Ведь только она способна сказать тебе, что ты еще жив, что ты солдат, а не живой манекен, рекламирующий средства защиты, нападения, выживания и еще черт знает чего. Шавхелишвили был глубоко убежден, что «живые американские манекены» в Ираке и Афганистане – хорошо продуманная рекламная акция – в самом масштабном, на государственном уровне, смысле этого слова.

– Как дела? – повторил Шерхан, обремененный лишь парой упряжей – для пистолета и ножа, и бронежилетом.

Давид Кочари ответил честно. Наверное, потому, что не знал, что ответить.

– Не спрашивай.

– А все-таки.

– Хреново.

Шерхан рассмеялся. В его коротком смешке был заложен и дружеский жест, которым он потрепал офицера физической защиты (так официально называлась должность Кочари; без всяких там замещений) по плечу. И только сейчас их взгляды пересеклись.

Все же телохранитель министра обороны увидел искру в холодных глазах Шерхана и она могла завести любой «убитый» двигатель.

– Он на втором этаже?

– Да, – ответил Кочари.

Шерхан не расслышал. Его взгляд пробежался не по дубовым ступеням лестницы, а по видимой ее части – балясинам, сработанным из той же твердой и дорогой породы дерева.

– Он на втором этаже? – повторил Джемал.

Он – это министр обороны страны. Так его не называла даже жена. Сколько помнил Кочари, она всегда избегала личных местоимений даже в его присутствии.

– На втором, – подтвердил он более конкретно.

– Не бери в голову, и все обойдется. Мы за ним пришли, не за тобой.

– Ну да. Про меня ты бы спросил: «Он на первом этаже?»

Шерхан растянул чувственные губы во второй раз. Этот человек, именно человек, а не его смелость, нравился ему все больше. И он не удержался от жеста, который лишь подразумевал: похлопал Кочари по плечу. В следующую секунду полковник ступил на лестницу и быстро взбежал по ней. Буквально по горячим следам своих подчиненных. Они действовали бесшумно. Наверху было тихо, как и положено в этот ранний час.

Площадка на втором этаже вливалась в узкий коридор, раздваивающийся неравными по длине рукавами. Более короткий вел в личные апартаменты министра, который даже за кулисами военной политики придерживался некоего светского стиля. Его апартаменты состояли из спальни, имеющей смежную комнату, ванной и кабинета – с его необязательной, наверное, комнатой отдыха и туалетом. Спальня жены министра находилась в другом крыле, и начиналась она с будуара.

Бойцы Шерхана взяли под контроль весь дом. К этой минуте все, кто находился в доме, смотрели в стволы немецких пистолет-пулеметов «Хеклер и Кох» MP5N – с интегрированным глушителем и раздвижным металлическим прикладом. Спецназовцы поставили жильцов на колени, заставив скрестить руки на затылке, и контролировали каждое мимолетное движение минимум с двух точек – спереди и сзади. Они казались скованными, но на самом деле это называлось неподвижностью, готовностью убить, опустить оружие, выполнить любой приказ. Они в корне отличались от тех бойцов спецподразделений, которых раздавила русская военная машина в первые дни и часы битвы за Южную Осетию. У тех буквально на лбу было выгравировано модное «Team Special». Они желаемое выдавали за действительное. Когда грузинское телевидение ретранслировало кадры российских коллег, Джемал Шавхелишвили, глядя на трупы из спецгруппы, сплюнул под ноги и брезгливо выдавил: «Тупые ублюдки». Как бы он действовал на их месте? Он этим вопросом не задавался. Каждый должен заниматься своим делом. «Наезднику стремя, охотнику ружье» – он припомнил строки из песни к кинофильму «Берегите женщин».

Русские давно готовились к этой войне, был уверен Шавхелишвили. Предвидели действия противника? Но это в плане военной стратегии одно и то же. В сентябре прошлого года на полигоне Ашулук в Астраханской области прошли специальные учения «по исследованию сил и средств радиоэлектронной борьбы». Об этом сообщил прессе не кто иной, как заместитель главнокомандующего Военно-воздушными силами России генерал-полковник Анатолий Наговицын. Полковник Шавхелишвили поднял материалы годичной давности и освежил память, процитировав русского генерала, как если бы обращался к аудитории: «На воздушно-огневой конференции мы разработали эту тему, чтобы сформулировать правила. С помощью средств РЭБ мы проверяем свои возможности бороться с такими же средствами противника и оцениваем, насколько они могут выполнять задачу по прикрытию наших войск». В первые же часы операции, озвученной генералом как операция по принуждению к миру, российские военные подавили все, что только поддавалось подавлению, в том числе и радиоэлектронные средства противника, лишив его управления войсками и взаимодействия между группами и группировками всех родов войск, даже на море, которое превратилось в кладбище погибших кораблей. Год назад Анатолий Наговицын был известен узкому кругу лиц. Нынче он олицетворяет Вооруженные силы России. Учения в прошлом году и боевая операция в этом – иначе как привязкой это не назовешь.

Отчасти – но только отчасти – Шавхелишвили сам выдавал желаемое за действительное.

На лестничной площадке, над которой находился чердачный люк с раскладывающейся лесенкой, полковник остановился и оглядел коридор в оба конца. Машинально посчитал своих бойцов, выстроившихся в узком пространстве. Он повернул направо и на секунду остановился напротив широкой двери. Если бы она открывалась наружу, то не смогла бы открыться на всю ширину – слишком узок был коридор. Странная планировка дома, еще раз отметил Шавхелишвили.

Он вошел в спальню министра, которая начиналась буквально с вешалки: это простенькая прихожая, будто перенесенная сюда из гостиницы. Все так, как было на плане и прилагающихся к нему снимках; на них не было живых людей, а так все соответствовало тому, что имело место на самом деле. Министра подняли с постели – об этом говорила кровать со смятой подушкой и отброшенным одеялом. Он спал в спортивных штанах. Ему бы не дали прикрыться, даже если бы он был голым. Спортивные штаны и голый торс. Глаза Шавхелишвили пробежали по груди министра обороны, растительность на которой хоть и была бурной, но седой. Старческой – дал определение полковник, обходя стоящего на коленях командующего вооруженными силами. Тот дышал тяжело, как будто его вытащили из петли, в которой он задыхался не меньше минуты. Он знал, что это конец, и принял это как данность. Надежда умерла раньше, чем он, оставив его в качестве вдовца.

«Мы молчим, мы молчим, мы молчим, мы спешим... Мы вместе с птицами в небо уносимся...»

Шавхелишвили мысленно выругался. К нему прилипла еще одна песня из «Берегите женщин». Говорят, самый надежный способ избавиться от навязчивой мелодии – это насвистеть или напеть ее. Что он и сделал, стоя за спиной министра. Сделал «капитально»: «Мы молчим» – он насвистел, а «Мы вместе с птицами в небо уносимся» – напел.

Он подошел к окну и распахнул шторы. В комнате горело только бра в виде пары зеленоватых свечей, что было странно, да просачивался свет из прихожей. Но даже на этом фоне высоченный полковник в штурмовом одеянии смотрелся эффектно. Не запахивая обратно шторы, он поднес ко рту рацию и отдал короткий приказ:

– Давайте его сюда.

Снова никаких имен в эфире.

«Надежда воскресла» – пронеслось в голове Шерхана. Вернее, приоткрыла глаза, развалившись на смертном одре. Министр обороны прохрипел, глядя прямо перед собой:

– Дайте мне пистолет. Вы тоже военный... Джемал, я прошу вас...

– Вы получите пулю, – пообещал полковник, кривя душой: чего-чего, а смерти от пули министру не видать. – Всему свое время.

Что бы сделал он на месте главнокомандующего российской армией, который отдал приказ на вторжение на территорию суверенного государства? Он бы пошел дальше. Российская военная машина поначалу в лице одной из тактических групп 58-й армии, превратившись в раскаленный нож, прорвалась в базовый лагерь российских миротворцев в Цхинвале, а к ней подтянулся спецназ. Так началась операция «по принуждению агрессора к миру». Русские начали штурм позиций грузинской армии, что в селе Тамарашени на севере Цхинвала. Это село входило в четверку населенных пунктов северного грузинского анклава, через них же проходит Транскавказская магистраль, блокированная грузинскими военными. Потом части и подразделения 58-й армии совершили марш «в тяжелых горных условиях под обстрелом грузинской артиллерии... В район боевых действий были переброшены артиллерийские, мотострелковые и разведывательные подразделения... Штурмовая и армейская авиация сосредоточена на ближайших российских аэродромах в зоне конфликта».

Человек, который стоял перед Шавхелишвили на коленях, в то время сделал жесткое заявление: «Если российские войска приблизятся к границе Южной Осетии, мы объявим России войну». Он же позорно заткнулся, когда российские танки и авиация перешли границу с Грузией, и огненная волна эта докатилась до Гори; до столицы было рукой подать. Так вот, если идти дальше и сравнивать диспетчерский пункт столичного аэродрома с Белым домом «51-го полигона», то жизнь президента и его ближайшего окружения висела на волоске. Что, воля или слабость российского главкома не позволили ему перерезать этот волосок? Какая разница: отвечать перед сумасшедшей Европой за вторжение до Гори или Тбилиси? За гибель трех тысяч грузинских военнослужащих или пяти?

Недоделали...

Полковник Шавхелишвили пошел бы дальше. Он бы катком прокатился по белокаменным палатам Кремля и проник в «Кремлевские тайны». Эта «недоделанность», перенесенная с одной стороны на другую, как с больной головы на здоровую, долго не давала Шавхелишвили покоя. В лице русских он видел кровного врага и, ставя себя на его место, топтал ногами кремлевскую резиденцию верховного главнокомандующего...

Что для тебя Грузия? Нет, что для тебя Независимая Грузия? Историческая? Да. Она без Абхазии и Южной Осетии, как пирог с вырезанными кусками. Посмотрите на карту. Что такое Сербия без Косово? Такой же пирог с безобразным надкусом. За Южную Осетию и Абхазию нужно бороться, как за руку или ногу, подлежащие ампутации. Хирург поставил неверный диагноз.

* * *

Сегодня полковник Шавхелишвили снова примерил портативное дыхательное устройство, аббревиатуру которого он, сам того не замечая, назвал ДПУ. Ошибку замечали его подчиненные, но обсудили раз или два, просклоняв как «Дорожно-патрульное управление» и «Дай полковнику ума». Это был тот же тип противогаза, способный защитить от боевого отравляющего вещества, к которому Джемал Шавхелишвили отнес и «начинку» от советского снаряда ствольной артиллерии: это четыреста сорок граммов зарина. Его вчера доставили в Гори из Ахалкалаки, где на протяжении многих лет на российской военной базе хранилось несколько десятков таких снарядов, и факт хранения был официально задокументирован в 1993 году. Специалисты из радиационно-химической лаборатории госбезопасности освободили химическую составляющую и поместили ее в баллон, используя для этого инертный газ.

Толстостенный баллон с шаровым краном весил чуть больше четырех килограммов. Его содержимое могло убить все, что дышало легкими и имело кожный покров, в закрытом помещении размером со спортзал. Загородный дом министра обороны был не меньше.

...Он оставил министра на попечение своих подчиненных и неторопливой походкой направился к группе людей, которая даже полковнику показалась жалкой. Он не хотел знать, что творится у них на душе. Отозвав в сторонку Давида Кочари, он без обиняков спросил:

– Кого из твоих людей ты отдаешь на откуп?

Для Кочари прозвучало: на алтарь. Он не мог выбрать, ткнув пальцем в одного, другого офицера. С каждым из них его связывали не только служебные отношения. Как не мог он указать на себя. Ему было страшно делать выбор. Он отдавал себе отчет в том, что Джемал Шавхелишвили добивает его морально и ждет от него одной, только до некоторой степени стандартной, фразы: «Выбор за вами». Он покачал головой, вкладывая в этот жест очень многое, включая собственное унижение и покорность. Он, выбирая между жизнью и смертью, выбрал жизнь.

Джемал ответил ему схожим жестом, а вслух сказал:

– Уходите.

Эти слова он адресовал офицерам, которые уже не могли выступить в защиту своего шефа. И тише, чтобы услышал только их начальник:

– А ты задержись.

– Да, – ответил Кочари. На слух – грузинская фамилия. На самом деле «кочари» – тюркское слово и переводится как кочевник. Насколько знал сам Давид, тюрков в его роду не было.

Он подошел к своим подопечным. Ему не нужно было играть роль. Он был бледен, часто облизывал пересохшие губы; его глаза подернула мертвенная дымка.

Он сказал офицерам: «Уходим», а глаза его, которыми он указал наверх, говорили: «Издец ему». Он даже на миг забыл, что «издец всем», что первыми, как и положено, головы сложат телохранители министра обороны.

– Уходим... ребятки, – с запинкой, как будто заикнулся, поторопил Кочари.

– Они выходят, – бросал в рацию Шавхелишвили, неспешно поднимаясь по лестнице. – Встречайте их. Где Телешевский?

– В автобусе.

Для встречи четырех офицеров охраны Шерхан выставил двух своих спецназовцев. Они отложили штатные «хеклеры» и вооружились старыми добрыми «калашами».

Майор Телешевский находился в автобусе. Он был один. Пристегнутый к вертикальной стойке наручниками, он мог вертеться вокруг нее, как стриптизер в баре. Когда его накрывала волна бешенства, он был готов начать невероятную гонку по кругу в попытке укусить свой локоть. Глядя на происходящее во дворе дома министра обороны, он читал сценарий Джемала Шавхелишвили как с листа. Сценарий был прост и понятен, ничего лишнего.

Открылась центральная дверь, выпуская охранников. Они выходили парами и только что не держались за руки. В строгих костюмах, гладко выбритые, стройные и красивые, они, казалось со стороны, покидают церковь, где, сгорая от стыда, их обвенчал православный священник.

Автоматчики одновременно выбрали свободный ход спусковых крючков и дожали их. Два десятка пуль скосили первую пару, и стрелкам открылась вторая. Они и по ней отстреляли, как по падающим мишеням. Используя оптику, они выработали рожки до последнего патрона в попытке «проконтролировать» телохранителей.

– Дело сделано, – в вольном стиле доложил старший пары, продолжая неотрывное наблюдение за поверженным противником. Его напарник тем временем сменил магазин, передернул затвор, засылая патрон в патронник, и тоже приник к окуляру прицела.

– Выпускайте нашего мальчика, – не называя Телешевского по имени, распорядился Шавхелишвили.

Старший поднялся во весь рост и покинул точку, которой послужило что-то наподобие вазона или исполинского кашпо с лепниной по гребню; китч, на который министр обороны не обращал внимания.

В микроавтобусе он снял с Телешевского наручники и сунул ему в руки «калаш» с пустым рожком. Угрожая ему пистолетом, еще раз напомнил правила игры:

– Шаг в сторону, майор, и первым умрет мальчик. Тебе не надо напоминать, сколько лет сыну майора Дании?

– Ему восемь. У меня хорошая память.

«Умрет мальчик, – мысленно повторил он за спецназовцем. – Умрет сын Дании. Но не мой». Он подумал об этом с немыслимой смесью облегчения, вины и смертельной тоски, и от этого хотелось выть...

– Эй, – окрикнул его тихонько стрелок. – Возле двери задержись и махни мне рукой.

«Махни рукой своему партнеру», – подкорректировал его Телешевский. Чтобы камера слежения, уже запечатлевшая расстрел охранников, сняла и исполнителя, вооруженного автоматом Калашникова.

– Давай, пошел! – чуть слышно взорвался автоматчик, видя замешательство русского майора. – Оглох, блин?

Телешевский на ходу перекинул автомат через плечо. Оружие придало ему каплю уверенности. Во всяком случае, мысли его взяли иное направление. Он думал о том, что можно выжать из этой аховой ситуации. Грузинский стрелок целится ему в спину и не промахнется; он уже доказал свою состоятельность, скосив четырех человек; их трупы и обходил стороной Телешевский. За дверью еще несколько вооруженных до зубов спецназовцев. Так что можно выжатьиз собственных мозгов, какую лазейку найти, когда до порога осталось всего несколько шагов?.. А, да... Нужно выжать жест своему напарнику. Телешевский улыбнулся – рефлекторно, поскольку жест его был дружеским. И камера беспристрастно запечатлела этот момент.

Дальше он подошел к рубежу и миновал его довольно легко, без какой-либо мысли, на автомате. И сразу же встретился лицом к лицу с начальником охраны министра обороны.

Давид Кочари пришел в себя, едва увидел Телешевского, уловил его дыхание, словно понюхал нашатырного спирта. Скоро он убьет этого человека и станет единственным, кто сумел выжить в отравленной зарином атмосфере. И он, протянув руку, потребовал:

– Оружие!

Джемал Шавхелишвили, наблюдая эту сцену с бельэтажа, бросил под нос:

– А это неплохо совсем.

Он был рад тому, что одна из ключевых фигур этого дела ожила.

С этими мыслями Шавхелишвили дошел до спальни жены министра и бросил беглый взгляд на следующую дверь, в конце коридора: детская.

Дети министра в этот вечерний час наслаждались жизнью в Женеве. Они выросли как из коротких штанишек, которые бережно хранились в шкафах, так и из этой комнаты...

Молодая женщина – лет тридцати – лежала на кровати. Ее шелковая сорочка гармонировала, сливалась с атласным постельным бельем. То же самое можно было отнести и к коже этой грузинской красавицы, но только в последнюю очередь. Она была бледна... как княжна Тараканова, пришло к Шавхелишвили сравнение. Напугана, но не смертельно, как ее муж, с которым в браке она состояла последние четыре года. Она – женщина, а мужчины с женщинами не воюют. Женщину нельзя бить даже цветком. Даже красной розой. Она прекрасно знает об этом. Иначе чем еще объяснить ее относительное спокойствие... которое со временем могло перерасти в ледяное.

– А жаль... – обронил Джемал. И его смог расслышать дежуривший здесь спецназовец по имени Теймураз. Ни он, ни сам полковник Шавхелишвили не смогли бы толком объяснить причины его жалости.

– Внимание! – передал он по рации. – Минутная готовность.

Он был уверен в себе, как никогда. В эту минуту он мог уложить многое. Вот сейчас он уподобился театральному актеру: подошел к шкафу, снял с плечиков халат и подал вначале руку женщине, помогая ей встать с кровати, затем помог ей с халатом. Она завязывала пояс на ходу, стараясь не отстать от этого высокого, сильного мужчины.

– Ты можешь обнять жену, – разрешил Джемал, едва женщина вслед за ним перешагнула порог комнаты министра.

Минута вышла, и Шерхан начал обратный отсчет.

– Десять...

Он потянул из бокового подсумка ПДУ и надел маску отточенными движениями. Он мог находиться под защитой дыхательного устройства в течение двадцати минут.

– Девять.

Из другого подсумка он достал баллон и скрутил с крана стальную предохранительную проволоку. Теперь, чтобы пустить газ в помещение, достаточно было повернуть кран.

В руку Телешевского ткнулось ПДУ, над ухом прозвучал густой голос Кочари:

– Надевай противогаз. Быстро!

Теперь даже здесь, у самого выхода, ситуацию в свои руки взял Давид Кочари. Он не стал обременять себя дыхательным устройством – главное, чтобы аппарат был зафиксирован на майоре, зафиксирован камерой видеонаблюдения. Он не слышал, как отсчитывал последние секунды Шерхан, – у него не было рации. И он не мог опоздать. Наоборот – он поторопил события, и никто из команды «Дельта-Джи» – так именовалось подразделение полковника Шавхелишвили, не остановил его. Кочари выхватил свой табельный «кольт» и взвел курок, направил ствол на Телешевского.

– Пошел! На выход! Беги! Открывай дверь! – брызгал он слюной.

Сломленный за несколько дней плена, навсегда забывший о всплесках мужества и отваги – когда рубился с Шерханом, Телешевский рванул из двери так, словно завелся от искры надежды. Он уже не мог сообразить, что в его руках автомат, а лицо скрыто под резиной дыхательного аппарата. Он сбежал по ступеням и едва не споткнулся о безжизненную кучу тел. Он представлял собой отличную мишень и для начальника охраны, вооруженного пистолетом, и для второго автоматчика, который все это время был наготове, ждал этого момента.

Давид Кочари, воспользовавшись замешательством русского, шагнувшего в сторону, отстрелял в него из пистолета, как в мишень «бегущий кабан». Пули угодили майору между лопаток, и он, припадая на колено, крутнулся вокруг своей оси, замер, открыв рот. Но закричать от дикой боли не смог: еще две пули ударили ему в спину. Его правая сторона горела огнем, как будто он уже провалился в ад. К этому времени Кочари, окончательно вживаясь в роль, подбежал к своей жертве, опустился на колени так, чтобы не бросить тень на умирающего майора. Он сорвал с него маску и заглянул в его лицо; мог поклясться, что действительно увидел в этом человеке убийцу своего шефа.

А тот пока что был жив. Задержав дыхание, министр отпихивал от себя жену с посиневшим лицом. Глаза его вылезали из орбит, легкие вздулись и стали огромными, как будто вылезли из кастрюли с крутым кипятком. Изо рта вырвался зеленоватый парок – газ, который убивал его...

Они виделись Шавхелишвили замерзающими на полюсе холода людьми; мороз настолько страшный, что пар изо рта имел консистенцию сметаны. Желто-зеленого, настоящего ядовитого цвета. Почему, думал озадаченный Джемал, держа в руках пустой баллон, почему бесцветный газ «на выходе» приобретает цвет? Если у зарина нет реакции с воздухом, то он вступает в реакцию непосредственно с легкими, живой тканью? Он что, расслаивается, отдает часть себя? Этими вопросами он задавался в то время, когда на его глазах умирали два человека. Они зябли, выдыхая облачка газа, и менялись в лице. Еще секунда-другая, – и эти цвета сольются.

Первым сдался министр. Он убрал руку с горла, которой словно душил сам себя, и, показывая белок идеального цвета, завалился на бок. Его жена теперь не встретила сопротивления и повалились на грудь мужа. Последний выдох, и она, наконец-то, обрела покой.

«Отмучилась» – коротко подвел итог ее страданиям Шавхелишвили. И едва не снял маску: дело-то сделано. Но в доме по-прежнему витала смерть. Пройдет немало времени, прежде чем атмосфера очистится от ядовитых веществ.

«Вот я и приобрел еще один сон», – подумал Джемал. Но не кошмар, нет, был уверен он. Теперь в его сновидениях все будет сбалансировано. Он мог сказать себе, что излечился, если признать истиной его болезнь. «Клин клином вышибают. Клин клином...»

Ему показалось, что ядовитый газ нашел брешь в ПДУ – отсюда и мысли такие задурманенные, слегка отравленные; утренние мысли. Их надо пережить. Не гнать их, а пережить, пропустить через собственный фильтр, посмотреть, что осталось на нем, – иначе они придут снова, снова и снова.

Он вышел последним из министерских апартаментов, «фильтруя» последнюю в этот день навязчивую мысль: справедливый ли суд состоялся на министром обороны? Да – если учесть, что он проиграл войну. Он не мог не догадываться о том, что однажды за ним придут. Он знал разницу – в какой стране родился и в какой жил последние несколько лет.

Только на первом этаже, став у приоткрытой двери, Шавхелишвили снял маску и без опаски вдохнул полной грудью животворный бодрящий воздух. И понял, что никаких цветных паров изо рта министра и его жены не было. Виной всему – свет от зеленоватого бра и напуганное воображение самого Джемала...

– Посмотрим запись, – обращаясь больше к себе, нежели к Винсенту, произнес Шавхелишвили. И уж точно его слова не были обращены к Давиду Кочари, который после убийства майора Телешевского мог сменить фамилию. Тюркскую на тюркскую. Не то же на то же, но фамилия Юсупов ему бы подошла.

Джемал первым направился к небольшой комнате, затерявшейся в конце коридора. В нее вели две двери, одна со двора, но Шавхелишвили, пока работала аппаратура наружного наблюдения, было не резон заниматься «масштабным монтажом»: хватит и начала, где неподвижная камера запечатлела появление во дворе группы «Дельта».

В этом помещении, где и двум людям было не развернуться, Джемал остановил запись и перемотал пленку на начало, в режиме ускоренного просмотра дошел до того места, где в кадре появились телохранители министра. «А ну-ка посмотрим», – не без самодовольства сказал он сам себе.

Он высоко оценил работу двух автоматчиков из своего подразделения. Они словно использовали принцип домино: вышибли первую пару телохранителей, которые, по нехитрой задумке Шавхелишвили, отправлялись домой после смены, открывая вторую.

«А вот и наш герой».

Майор российской армии с автоматом в руках на пороге загородного дома министра обороны Грузии. Вот он, махнув кому-то рукой, скрывается в доме. Проходит время, и он снова в кадре. Но теперь Телешевский, лицо которого скрывала маска дыхательного устройства, сам себя не узнал бы в зеркале. Он рванул из распахнутой двери по следам телохранителей, отклонился в сторону и попал под пистолетный огонь Давида Кочари. И еще одна серия выстрелов.

Маски сорваны. Видеокамера очень четко запечатлела лицо российского миротворца. Его узнает даже приемная мать, сострил Джемал.

Он забрал кассету формата SuperHG и положил ее в карман. Не он сам, но специалист из его отряда поработает над ней ножницами. За кадром осталась последняя фаза операции, но и без нее ролик получился более чем полновесным.

Шавхелишвили вызвал по рации Винсента, чтобы по обыкновению сделать запрос о состоянии здоровья каждого члена команды, не нужна ли кому-то медицинская помощь, и вздрогнул от неожиданности: «одноухий» следовал за ним по пятам и ответил прямо у него над ухом. Шерхан просверлил его взглядом: «Еще раз так сделаешь...»

Винсент поднял руки, извиняясь.

– Заканчивай тут, – отрубил Джемал.

В сотне метрах от особняка в свою машину сел Николай Кипанидзе. Его пассажиром стал майор Дания. Он составил водителю компанию по приказу Винсента. Они переглянулись. Они хотели сделать как лучше. Может быть, немного по-другому: хотели сделать мир лучше, родину чище, но запятнали все что могли. Они были марионетками в этом спектакле, и против воли кукловода сделать ничего не могли: с ним их связывали нервущиеся нити.

Команда Винсента: «Давай!» – и Кипанидзе завел двигатель. Дал ему прогреться чуть-чуть на холостых оборотах. Отмашка «одноухого» – и он придавил педаль газа.

Дания повалился на сиденье, инстинктивно прикрывая голову руками. Он цеплялся за последнюю ниточку: вдруг Кипанидзе удастся увести машину из-под обстрела?..

Они ждали очереди сзади, но пара автоматчиков встретила их плотным огнем впереди.

Кипанидзе выпустил руль из рук, уронив голову на баранку, и неуправляемая машина врезалась в столб. Раненный в плечо Дания молился, когда вооруженный автоматом спецназовец через разбитое окно добил его короткой очередью в голову.

* * *

Статьи из газеты «Сакартвелос республика».

«Сегодня ночью в своем загородном доме был убит министр обороны Грузии Нугзар Квирикашвили... Личности убийц установлены. Это майор российской армии Юрий Телешевский, офицер грузинских ВС Вахтанг Дания и бывший военнослужащий Николай Кипанидзе, объединенные в диверсионную группу. Расстреляв охрану министра Квирикашвили, Телешевский проник в дом. Там он использовал боевое отравляющее вещество – зарин. Супруги Квирикашвили в это время находились в одной комнате... «О концентрации зарина в здании говорил тот факт, что Телешевский покидал место преступления в противогазе», – сказал нашему корреспонденту начальник охраны министра Давид Кочари... Кочари поднял тревогу и, преследуя преступника, смертельно ранил его. Подоспевшая группа спецназа уничтожила двух других членов диверсионной группы, пытавшихся скрыться на легковом автомобиле. Все они были вооружены автоматами Калашникова с приборами бесшумной и беспламенной стрельбы, оптическими прицелами... Напомним, что 1 ноября этого года российская сторона в лице заместителя министра обороны обвинила грузинскую в похищении майора-миротворца... Бесстрастными свидетелями этой трагедии стали видеокамеры, установленные над порталом особняка...»

«Спустя три дня после убийства Нугзара Квирикашвили, на брифинге, проходящем в Генпрокуратуре Грузии, постоянного представителя ФБР в Грузии Нэда Келли, было заявлено о том, что прибывшие накануне пятеро экспертов ФБР провели несколько следственных экспериментов и в основном согласны с заключениями грузинских правоохранительных органов: причиной смерти Нугзара Квирикашвили и его жены стал зарин. В комнате, где находились трупы, следователи обнаружили части снаряда ствольной артиллерии – с взрывателем и пороховым зарядом. Судя по маркировке, этот снаряд с российской базы в Ахалкалаки; всего, по данным следствия, с базы пропало около пятидесяти таких снарядов, в общей сложности – это двадцать два килограмма зарина. Нэд Келли сообщил, что образцы, полученные на месте происшествия, будут исследованы в лаборатории ФБР в штате Вирджиния, а результаты исследования будут переданы грузинской стороне. Не оставляет сомнений и тот факт, что автоматы Калашникова, которыми были вооружены российские диверсанты, также с военной базы в Ахалкалаки...»

Глава 4

Американский советник

Они не виделись три с половиной года, точнее – с февраля 2005. Гвидотерон посмотрел на Шерхана, как Микеланджело на «Давида». Он молча любовался своим творением, и ему показалось, в молчании прошла не минута, а целая вечность. Что-то с лицом пафоса промелькнуло перед глазами американца: «Ради этого стоило жить». Он уже оставил после себя след. Он причина, а его творение – следствие. Взаимная связь явлений во всей красе.

Гвидо Терон был на восемь лет старше Шавхелишвили. Всего на восемь лет. Это существенная поправка была ощутима на фоне его биографии и послужного списка. Терон окончил Денверский университет, затем академию ФБР в Куонтико. Потом получил назначение в центральный офис. В полиции проработал три с половиной года, расследуя дела, отличительной чертой которых было применение снайперского оружия и принадлежностей. После чего получил предложение «по-настоящему поработать на правительство». Он окончил двухгодичные курсы в учебном центре ЦРУ, расположенном на окраине Вашингтона. С каждым днем он тяготел к стратегии. Его уже больше не прельщала перспектива расследования как такового. Но без нее он бы не стал профессионалом в планировании секретных операций и не получил бы отдел в свои руки, а последний скоро получил конкретное направление: если раньше его более чем простое название «Свободный Северный Кавказ» больше подходило департаменту, то конкретное – «Джорджия-либерти», или «Джи-Эл», – действительно укладывалось в рамки отдела.

Терон получил прямые телефоны нескольких высокопоставленных чиновников Грузинской республики, которых он мог побеспокоить в любое время суток: секретаря совета национальной безопасности Грузии и руководителя госдепартамента разведки. Но прежде чем позвонить им, он должен был лично познакомиться с ними и с «проводимой ими политикой безопасности». И он вылетел в Грузию в качестве, о котором не мог мечтать даже год назад. Он был горд тем, что является личным куратором двух ключевых ведомств «Кавказского полигона», или просто «51-й полигон» – так упоминалась бывшая Советская Социалистическая республика в отчетах американских разведок и госсекретариата.

Пожимая руки двум этим благообразным людям, которые приготовили ему теплую встречу в Госканцелярии, Гвидо даже не подозревал, что вскоре получит приказ из Вашингтона на их устранение и с заданием справится на «отлично». В «обвинительной» речи Эдуарда Шеварднадзе он найдет с улыбкой камешек и в свой огород. Пресс-служба президента отметит, что произошедшая трагедия является составляющей частью далеко идущей кампании, которая ставит целью моральный террор общества, и которая особенно активизировалась после срыва попытки физического уничтожения президента Грузии. А вот и слова «Одуванчика» – так за глаза называли Эдуарда Шеварднадзе: «Конечной целью этой кампании является разрушение фундамента государственности страны и ее дискредитация... Совет национальной безопасности обратился с просьбой к генеральному прокурору Нугзару Габричидзе оперативно провести следствие против заказчиков и исполнителей этой грязной кампании, вызвавшей эту ужасную трагедию».

...Гвидо Терон мягко отклонил предложение Шавхелишвили отметить встречу у него дома. Но не мог отклонить другое: погостить пару дней в родовом селе полковника Шавхелишвили. Его родители уже семь или восемь лет жили в высокогорном поселке, что в тридцати километрах от Телави. Чистый воздух, свежие фрукты, новое и старое вино, с которым могла поспорить разве что кристальная вода из горного ручья. В этом поселке, о котором Шавхелишвили не раз рассказывал Терону, проживали всего несколько семей. Он считался историческим местом. Там до сей поры сохранились сторожевые башни, внутри которых в старину жители могли укрыться и сдерживать натиск неприятеля в течение многих дней. Клановые разборки – так на современном языке назывались набеги соседей.

Сам Шавхелишвили жил в городе, в доме, что в двух шагах от Министерства госбезопасности. Гвидо Терон перенес якобы запланированную Шавхелишвили вечеринку на свой гостиничный адрес. Он прибыл в Грузию с командой из четырех человек: сам Гвидо, его жена и помощник по имени Дайана, и еще одна пара, не связанная узами брака: Лори Монро и Стэнли Йошиоки. Все четверо из отдела «Джи-Эл». В гостинице они заняли три комнаты, одна из которых предназначалась исключительно для рабочих встреч, но получила название гостевой.

Гвидо Терон в очередной раз дал понять опекавшим его в Тбилиси людям, что в специальной опеке не нуждается, и место проживания выбирал себе сам. Хотя у него был отличный вариант – одна, две, три комнаты, целый этаж в посольстве США. Оно было расположено не в центре Тбилиси, а фактически на въезде в столицу Грузии, на улице Джорджа Баланчини, которого в Грузии называют Георгий Баланчивадзе. Посольский комплекс занимает территорию в восемь гектаров, а общая площадь здания посольства составляет более трех тысяч квадратных метров и рассчитана на пятьсот сотрудников. Архитектором этого «шедевра» был японец Мелвин Аракаки.

Совсем недавно тут был переполох. Госдепартамент США санкционировал вывод семей американских дипломатов из Грузии «в связи с агрессивными действиями России». Госдеп выбрал шумную тактику, которая была на руку и самим Штатам, и их европейским сателлитам; особенно ярыми сторонниками США стали страны Прибалтики, а также Польша и Чехия. Посольство организовало конвой из Тбилиси в Ереван. Также госдеп порекомендовал гражданам страны «воздержаться от необязательных поездок в Грузию, в частности в район города Гори и в Южную Осетию».

В посольстве, где в данное время работало около четырехсот грузин и чуть больше ста американцев, Гвидо Терон провел не больше двух часов. Устроившись в гостинице, расположенной на той же улице Баланчини, он связался с полковником Шавхелишвили. И вот они встретились. Ради этой встречи агент американской разведки отложил другую – с военным атташе и парой военных советников.

И еще об одной встрече нельзя не упомянуть. Гвидо Терон в «Боинге», который совершал спецрейс из столицы США в центр «51-го полигона», листал иллюстрированный журнал; на его обложке красовался президент Грузии Михаил Саакашвили. Собственно, Терон забавлялся, вооружившись фломастерами, которые он одолжил у стюардессы, и вспоминал о том, что в школьные годы достиг немалых успехов, рисуя комиксы. У него хорошо получались рисунки, а текст к ним откровенно хромал. Так зачастую авторы романов затрудняются давать названия главам, – они должны быть выверены, нести точную информацию о содержании главы; это как резкий выпад шпажиста, как-то сравнил Гвидо Терон.

Выбрав черный фломастер, он широкими штрихами пририсовал Саакашвили усы короткие и широкие, густые, как у Адольфа Гитлера. Приглядевшись к портрету и заметив деталь, которая раньше ускользнула от его внимания – проседь в черной шевелюре президента Грузии, – добавил серым фломастером седины его усам. Отлично. То, что нужно. Капитан Зло. Ему бы костюмчик соответствующий, прикинул Гвидо и даже «придумал» ему цвет: розовый. Как у знаменитой пантеры и ставшей не менее знаменитой революции. Он не разучился обращаться с образами, и эта подзабытая деталь добавила ему вдохновения, и настроение его поменялось в лучшую сторону. Хотя он не мог пожаловаться на состояние духа. Он летел в Грузию пусть не с открытым сердцем, зато с открытым карт-бланшем. Собственно, образ родился не в его голове, а был позаимствован у журналистов ежедневной бельгийской газеты, которые, насколько был осведомлен Терон, первыми сравнили «грузинского революционера» с главным нацистом всех времен и народов. Но в первую очередь они прославились, когда опубликовали карикатуры на пророка Мухаммеда, и случилось это зимой позапрошлого года. Но если оскорбленный до глубины души Усама бен Ладен, вооруженный, как всегда, АК-47, поклялся отомстить всему Евросоюзу за карикатуры на пророка, то грузинский президент проглотил «бельгийский выпад», правда, изжевав при этом свой галстук. А может быть, продолжал размышлять американец, у Саакашвили был другой, более веский повод попробовать на вкус часть своего гардероба.

Гвидо Терону было глубоко плевать на революционный цвет президента Грузии, пусть даже этот цвет был одобрен в Белом доме. Ему выпал шанс воплощать идеи на небывалом плацдарме. Он был «экспериментатором без границ и последствий». Опыт его работы уже сейчас, на этом этапе, положительно оценен как руководством ЦРУ, так и администрацией Белого дома.

В этот раз Терон прилетел в Тбилиси в качестве планировщика. Что касается исполнителей... Этот вопрос вызвал на тонких и будто выветренных губах американца улыбку.

По каналам Центрального разведывательного управления в это ведомство попал рапорт агента следующего содержания.

«Согласно оперативной информации, полученной от источника «Горизонт», 1 ноября 2008 года майор Телешевский Ю.А. из состава миротворцев Минобороны РФ намерен осуществить по заданию ГРУ конфиденциальную встречу с майором бывшей миротворческой группы со стороны Грузии Вахтангом Данией. Встреча планируется в грузинском населенном пункте Земо-Никози в 22.00 кавказского времени».

Рапорт стал той деталью, которая и запустила маховик секретной операции, получившей название «Метро». По сути дела, Гвидо Терон воспользовался шаблоном, клише, которых в ЦРУ насчитывалось великое множество. Он немедленно связался с полковником Шавхелишвили и в нескольких словах расписал, что тому необходимо сделать. Главное – не сорвать встречу и взять российского миротворца живым.

Гвидо достал из блокнота сложенный вдовое листок бумаги и распрямил его ладонью на столе. Сгиб послужил чертой, отделяющей один текст рапорта, написанного на грузинском языке, от другого – на английском; это был перевод.

Что интересно, Гвидо Терон за время частых и нередко длительных командировок в Грузию так и не научился говорить по-грузински – так, отдельные слова и короткие фразы, и то «через жопу», как назвал это Шавхелишвили, то есть через промежуточный русский язык, на котором Гвидо Терон говорил более чем сносно. Специальные же термины понимали по-английски даже самые тупые грузинские солдаты, мечтающие о черных беретах и шевронах с чарующей надписью «Специальная команда».

В ответ на действия Гвидо Терона полковник Шавхелишвили тоже мог достать бумагу, с которой ознакомился сразу после того, как в ЦРУ ушел рапорт агента «Горизонт».

«Нас крайне заинтересовала информация, полученная вами от источника «Горизонт». Рекомендуем вам провести действия следующего характера. Первое: задержать Телешевского на месте встречи с Данией, до нее или после (устраивают любые варианты). Второе: содержать Телешевского под стражей до наших особых распоряжений. Также рекомендуем изолировать Данию от любых контактов, включая телефонные разговоры и текстовые сообщения. Ожидается, что 3 или 4 ноября будет организован спецрейс с сотрудниками отдела «Джи-Эл» в Тбилиси с целью координировать ваши действия непосредственно на месте. Ваш Терон».

И вторая бумага, которая пришла по защищенным каналам связи спустя всего два часа после того, как Шавхелишвили лично сообщил Терону о завершении операции с Телешевским. С ней первым ознакомился министр госбезопасности, и его личные планы, как оказалось, совпали с планами ЦРУ и президента Грузии. Речь шла об «устранении от дел министра обороны», жизнь которого и так висела на волоске.

– Что сделано? – спросил Терон у Шавхелишвили. Он проигнорировал недовольную мину грузинского полковника госбезопасности. Тому не понравилась следующая картина. За журнальным столиком устроились двое: Лори Монро и Стэнли Йошиоки. Мужчина делал вид, что читает газету, женщина якобы взяла паузу, причем такую длинную, что даже проголодалась. Она то и дело запускала руку в пакетик с какой-то хрустящей гадостью и бросала в рот. Полная, она была одета в обтягивающий шерстяной свитер и джинсы. Ее раскосый спутник оделся похоже: синяя рубашка, застегнутая под горло (а-ля Джордж Буш-младший), и джемпер с глубоким треугольным вырезом, просившийся называться декольте. Жены Гвидо не было видно. Такое чувство, сравнил хмурый Шавхелишвили, что она возится на кухне. Хотя никакой кухни в гостиничном люксе не было. Ему хотелось поговорить с Гвидо с глазу на глаз, хотя бы начать беседу в таком ключе. А дальше он бы принял официальное представление: «Лори, это полковник Шавхелишвили», и так далее, до трех.

«Что сделано?» Этот вопрос полковник, одетый в деловой костюм черного цвета, повторил про себя дважды. И в свою очередь спросил американца:

– Сегодня какое число?

Лори Монро заинтересованно перестала хрустеть чипсами, от которых у нее одежда трещала по швам.

Терон глянул на часы, будто собирался отметить точное время, в которое был задан вопрос.

– Сегодня 4 ноября.

Именно сегодня президент Южной Осетии озвучил заявление. На русском. Гвидо Терон мог процитировать его, ибо лишней информации вокруг так называемого грузино-осетинского и грузино-абхазского конфликта для него не существовало, пусть даже ноги секретной операции росли только из одной республики. Еще придет время для обобщения. Итак, президент Южной Осетии:

«Заявляю, руководства Абхазии и Южной Осетии встретятся с президентом Грузии, при условии, что Грузия выведет свои вооруженные формирования из Кодорского ущелья и из зоны грузино-осетинского конфликта. Нас не устраивают двухсторонние договоренности, когда противоположной стороной подписываются и заключаются договоренности, которые потом нарушаются; когда за столом переговоров говорят одно, а на деле подталкивают народы к столкновению, к кровопролитию. Россия – главный гарант мира и стабильности на Кавказе, поэтому мы готовы встретиться с грузинской стороной при участии России».

Законное требование, отметил про себя Терон.

Еще из новостей он отметил выступление министра иностранных дел Израиля Ципи Ливни: «Израиль не намерен придавать законность движению ХАМАС». Она отклонила предложенное Россией посредничество в контактах с палестинским движением для прекращения огня в секторе Газа. «Мы не просим другие страны воевать вместо нас, это наша обязанность перед нашими гражданами».

«Пока живут на свете дураки, обманом, стало быть, нам жить с руки». Эти две строчки могли хором спеть США и Израиль.

Но главная, что ли, дата, отмеченная в российском календаре красным цветом, ускользнула от Гвидо Терона. 4 ноября стал одним из главных праздников в России. День народного единства. Без малого четыре сотни лет тому назад князь Дмитрий Пожарский, предводитель народного ополчения, освободил Москву от польско-литовских интервентов. Только цветы тезка Пожарского – Медведев отчего-то возложил на могилу Кузьмы Минина. В общем, как бы случайно оказался в Михайло-Архангельском соборе Нижегородского кремля, поближе к народу, к его пониманию.

Да, сегодня было 4 ноября, день, насыщенный событиями. Даже приезд в Тбилиси специального агента ЦРУ Гвидо Терона можно было посчитать явлением значительным.

– Три дня назад я взял майора Телешевского, – продолжил легкое давление задетый за самолюбие полковник Шавхелишвили. – Двадцать четыре часа все СМИ, аккредитованные здесь, кроме российских, разумеется, только и говорили об этом: «Куда мог пропасть российский офицер-миротворец? Может быть, стоит искать его труп, возможно, обезглавленный?» Вчера пришел ответ на эти вопросы: Телешевский провел теракт, результат которого тебе известен.

– Я слушаю тебя, – покивал Терон, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. – Как прошла операция?

– Это другой вопрос, – Шавхелишвили тут же сменил тон и положение за столом: закинул ногу за ногу. – Операция прошла гладко. Даже ты не смог бы придраться. Господи, – чуть ли не простонал полковник, – почему мне все время кажется, что я разговариваю с русским? Даже выполняю его задание! Могу устроить ускоренные курсы по овладению...

Гвидо Терон отгородился от собеседника рукой.

– Чтобы лучше понимать противника, нужно изучить его язык. Кажется, есть такое высказывание. Хотя я не уверен.

В этом был не уверен и Шавхелишвили. Он слышал и запомнил другое высказывание: «Чем быстрее вы реагируете на действия противника, тем больше у него шансов понять, что его изучают». В отдельных случаях противника нужно перетерпеть.

Шавхелишвили был приверженцем японских боевых искусств. О понятии Кендо он мог говорить часами. А вернее – размышлять на эту тему, и это молчаливое действие походило на длительную медитацию. Его мысли соприкасались с историей, витали над эпохой самураев, первое упоминание о которых нашлось в системе Кондей – «Надежной молодежи», в 792 году. С ума можно сойти. Эти отважные люди, носившие доспехи, воевали в строю, были вооружены луком и мечом. И еще одно «сумасшествие»: еще в 782 году император Камму начал строительство Киото, где и появился первый тренировочный зал; он существует и по сей день и называется «Зал воинских доблестей».

Прошли десятилетия, и провинциальные армии были распущены. Самураи, оставшиеся без работы, бесцельно бродили по стране. Они стали бродягами, ронинами, «людьми, плывущими по волнам». Постепенно ронины образовали замкнутое сословие, свято хранившее традиции военного искусства, и время это стало расцветом Кендо – «Путь меча», символ благородства. Потомки ронинов получили образование на Западе, где в ходу была поговорка «перо сильнее меча», японские сегуны превратили ее в мудрость: «Перо и меч в гармонии».

Глава 5

«Четырехсотлетний ронин»

В самолете Гвидо Терон не только рисовал комиксы. Он еще раз пробежался по досье Шавхелишвили, хотя мог пересказать его, не упуская ни одной мелочи. Но в досье мелочей, как это широко известно, не существует. Каждая мелочь в личном деле – это черта, порой главная, играющая в том или ином эпизоде решающую роль; также она может быть использована в будущем, например, как средство давления, как точка для стимула и так далее. Рост Шавхелишвили – сто девяносто пять сантиметров. Под стать его «кумиру из прошлого» – ронину Мусаси, который, словами самого Гвидо Терона, «рылом не вышел и вдобавок перерос». Терон в этом месте сделал отступление, припомнив «детали» 1612 года, когда Мусаси организовали поединок с самураем, разработавшим уникальную технику фехтования, известную как «пируэт бабочки». Поединок назначали на восемь утра, а местом его проведения должен был стать остров. Накануне Мусаси откровенно наклюкался, а наутро не смог встать с постели. Пронесся слух, что в страхе перед филигранной техникой противника ронин сбежал. Но когда его добудились, он выпил воды и сел в лодку. Пока гребец направлял ее острову, Мусаси выстрогал меч из запасного весла. Когда лодка причалила к берегу, ронин выскочил из лодки и бросился на противника с веслом. Тот сделал выпад клинком работы Нагамицу, а Мусаси размозжил ему голову веслом собственной работы. Поклонившись секундантам, он уплыл с острова.

Он был одержим в совершенствовании своего мастерства: «мокрый от дождей, продуваемый ветром, не причесываясь, не глядя на женщин, не занимаясь ничем, кроме оттачивания мастерства, он никогда не принимал ванны, чтобы не быть застигнутым врасплох без оружия; приобрел дикий и жутковатый вид».

Эта сопутствующая информация, которой не нашлось места в досье Шавхелишвили, была достойна занять в нем место хотя бы в виде сноски. Пусть Шавхелишвили не был «мокрым от дождей, продуваемым ветром и непричесанным», но на женщин он не глядел точно, ни во время оттачивания своего мастерства, ни в перерывах. Полковник Шавхелишвили был гомосексуалистом. Насколько знал Гвидо Терон, а точнее Центральное разведывательное управление, за последние восемь лет у Шавхелишвили была всего одна связь с женщиной. И длилась она порядка четырех месяцев. Он дарил ей цветы, но никогда – дорогие подарки. Но всегда на его лице была заметна тоска по чему-то или кому-то. Это выражение исчезло, когда исчезла и женщина из его жизни, и на горизонте замаячил очередной молодой любовник.

Мужественный, даже воинствующий гомосексуалист – явление отнюдь не редкое. Не все геи женственны и трусливы, как не все гетеросексуалы мужественны и смелы. В общем и целом, пришел к выводу Гвидо Терон, Шавхелишвили был рожден «стойким педиком».

Однажды Терон решил представить, каков «грузинский Шерхан» в постели, на что ему потребовалось напрячь все свое богатое воображение гетеросексуала, и в голове его помутилось. Он реально почувствовал, как его протыкают насквозь.

Так или иначе, агент американской разведки был вынужден вникать в то, что сам назвал «хобби Шерхана». Он выучил некоторые термины из Кендо, и некоторые понятия его рассмешили, поскольку он непроизвольно навешал на них гей-ярлыки. Например, термины «отшить», «шлепающее парирование», «прямая связь», «придержать подушку», «знать время», «освобождение четырех рук», «двинуть тенью», «привести в смущение», «три крика» (по Мусаси различаются как до, во время и после), «проникнуть в глубины», «командир знает солдат». Последний термин японского фехтования вообще был бесстыжим.

Начальство может быть слепым, глухим, каким угодно, но наушники, агенты, офицеры службы внутренней безопасности, даже обыкновенные соседи, все, вместе взятые, не могут быть без глаз. Шавхелишвили немного опоздал, хотя был уверен, что играет на опережение. Он предстал перед начальником управления без тени смущения и румянца на щеках и прямо сказал: «Я гомосексуалист. Вас это устраивает?» Начальник управления ответил откровенностью на откровенность: «Это устраивало моего адъютанта. Его пришлось убрать от греха подальше». Да, адъютант был красив. Джемал понял это, еще не видя его, когда впервые услышал его голос за дверью кабинета. Понял по тому, как часто заколотилось его сердце... Больше на эту тему разговоров в управлении не было. Получилось так, словно начальник отпустил подчиненному все его грехи.

Чувственные губы... У Шавхелишвили были чересчур чувственные губы. Они выдавали в нем нетрадиционную ориентацию больше, чем оценивающее выражение его удивительно синих глаз. В них не было похоти. Этот человек любил, как и все остальные люди, но в любви его было лишь одно отличие... Переживания, чувства, включая самое острое – ревность, были искренними, равно как и слезы, которые он проливал в пору молодости.

Еще в досье имело место одно из любимых выражений Шавхелишвили. Надо ли говорить, что автором его был «диковатый, жуткого вида, избегающий женщин ронин Мусаси. «Каждый изучает то, к чему имеет естественную склонность». Если отталкиваться от этой цитаты, то именно она стала основанием той самой «естественной склонности» Шавхелишвили. Поскольку изучение подразумевает и склонность. Но это было личное мнение Гвидо Терона. Он знал правду, а в каких мучениях она появилась на свет, его по большому счету не интересовало. За одним исключением: все же ему хотелось узнать, кто был тем человеком, который совратил и стал первым любовником Шавхелишвили. И всегда он одинаково гасил свое любопытство: «Пусть это будет четырехсотлетний самурай».

* * *

...Шавхелишвили одарил Йошиоки долгим, полным сомнения взглядом. Ничто не выдавало в этом толстяке фехтовальщика, последователя Пути меча. Даже его раскосые глаза, которые смотрели на мир словно по отдельности. В нем отсутствовали какие-то первичные, что ли, признаки фехтовальщика. Он стоял, чуть опустив голову, собрав на лбу морщины. Это признаки мыслителя, но не воина; и еще он часто моргал. Быть может, он был наслышан, много читал про Кендо, и в отдельных случаях, беря на вооружение свои японские глаза, мог сойти за фехтовальщика. Во всяком случае, он мог поддержать разговор даже в кругу посвященных в это древнее искусство. Но никто из этого круга не примет и не признает в нем ронина. Никто. По тем же «первичным» признакам, которые выдавали в нем скорее слабоволие.

– Ты слышал про Мусаси?

– Конечно. Кто же не знает Мусаси…

– Не все, кто находится здесь. – Шавхелишвили в первую очередь скосил глаза на Монро, потом посмотрел на Гвидо Терона. Тот если бы и захотел вмешаться в разговор, то сделал бы это на русском языке. Полковник продолжил тоном человека, чье самолюбие было задето. Он действительно встал на защиту «четырехсотлетнего ронина». – Ты знаешь, а может быть, ты понял методы Мусаси?

– Да, я изучал приемы традиционных школ и практиковался в базовых атаках. Нам говорили: «Нужно помнить, что боевой прием может начинаться с гораздо большего расстояния, чем это кажется возможным на первый взгляд».

– Интересно. А дальше?

И тут лоб полукровки разгладился; он буквально преобразился на глазах.

– Человек, повидавший смерть на конце меча, обладает повышенным пониманием боя. – И снова как будто ушел в себя. Более чем будничным голосом поинтересовался: – У тебя найдется деревянный меч? Мы могли бы...

Куртка кимоно, называемая кендоги, штаны-юбка хакама, а также пояса юбки – тарэ, пришлись полукровке впору, это уже не говоря о нагруднике, шлеме и рукавицах. Это была очень удобная одежда, сшитая из ткани, выкрашенной традиционным японским способом с помощью индиго. Цвет очень стойкий и немаркий.

Йошиоки разделся до трусов и в первую очередь надел на голое тело кендоги, а потом – хакаму с традиционными пятью складками спереди и двумя сзади. Каждая складка символизировала доброжелательность, честь и справедливость, вежливость и этикет, мудрость, искренность, преданность, благочестие. Дальше японец облачился в тарэ – защитный пояс, и в конце скрыл лицо за маской фехтовальщика, которая состояла из решетки и двух частей, защищающих подбородок, голову и шею сверху и по бокам. Он глубоким кивком оценил качество рукавиц, которые были набиты не химволокном, но настоящим оленьим пухом; а внутренняя их часть, что прилегала к ладони, была изготовлена из светло-коричневой оленьей кожи. Наконец Йошиоки взял в руки синай – тренировочный меч. Он был изготовлен из четырех отполированных частей бамбука, выровненных между собой посредством металлической пластины. Меч имел в длину чуть больше ста двадцати сантиметров.

Йошиоки прошел босыми ногами в середину зала и, не имея под рукой специального меча для ката – он немного меньше, выполнил комплекс упражнений с синаем. Шавхелишвили не без удивления и удовольствия отметил, что Йошиоки отлично держит ритм, а положение его тела можно было назвать идеальным. В его крике было столько энергии, что, будь в это время перед ним реальный противник, он бы проиграл...

И вот они сошлись в середине зала. Поклон – и Йошиоки, опередив соперника, словно на правах гостя, ринулся в атаку. Шавхелишвили отразил его выпад ударом своего синая сверху. Задержав его, он, дождавшись повторной стремительной атаки японца, нанес режущий удар снизу. И повторил выпад.

Соперники разошлись. В этом коротком поединке выиграл хозяин помоста. Он принял стойку с прямой головой – не опущенной и не поднятой; не была она повернута и в сторону. Его лоб был гладок; лишь тени – как намек на морщины – пролегли от одного виска до другого; они проглядывали даже через маску. Он смотрел прямо, не мигая, слегка прикрыв глаза. Контролировал выражение лица, держа линию носа прямо. Его чувственные ноздри трепетали, раздуваясь, и он ощущал холодок в носоглотке, как будто поединок проходил на морозном дворе. Он привычно опустил плечи, перемещая силу в ноги от коленей до кончиков пальцев; напряг пресс. Расположил свой деревянный меч вдоль живота, туго затянутого поясом. Эта стойка стала для него повседневной, и он хорошо понимал это состояние.

Он держал меч с «плавающим» ощущением в большом и указательном пальцах. Средний палец был словно нейтральным, а другие два пальца сжаты крепко. Он не признавал «закрепленности в одном положении» ни в мече, ни в кисти. Фиксация означает мертвую руку.

Йошиоки снова пошел в атаку, на деле доказывая, что был приверженцем школы Мусаси. Он атаковал. Стремительно бросался вперед, сохраняя спокойствие. Суть его наскоков была очевидна: проникнуть в глубь обороны противника.

Шавхелишвили, дождавшись когда противник пойдет в атаку, ударил по его рукам. Йошиоки попытался отбить его меч вниз, зычно выкрикнув при этом. Шерхан полоснул по руке горизонтально и с ощущением «пересечения». Это означало, что он поразил противника из нижнего положения в тот самый момент, когда он атаковал. Был бы в его руках длинный меч, а не «сборный» бамбуковый, со струной, показывающий тупую часть лезвия, то его противник пал бы замертво.

Шавхелишвили снова отдал инициативу японцу, и когда тот опять бросился в атаку, решил подловить его. Он сделал движение, которое даже для неискушенного Гвидо Терона было очевидным: Шерхан собрался отпрыгнуть в сторону, уйти с линии атаки. Но грузин только изобразил слабость, подловив соперника. Он сам бросился вперед и мощно атаковал его; кожаный наконечник меча ударил в переднюю часть шлема, состоящего из четырнадцати горизонтальных пластин.

Они снова разошлись и снова сошлись. Йошиоки получил достойного соперника и пока что ничего не смог поделать с его взрывной защитой.

Шавхелишвили принял левостороннюю стойку. Когда Йошиоки опять атаковал его, он полоснул по его рукам снизу. Японец в этот момент попытался придавить его меч, а грузин, легко уклонившись с траектории его меча, провел секущую атаку наискосок сверху от своего плеча.

Глаза его за решеткой маски блеснули торжеством. Они словно говорили: «Это Путь длинного меча». Этим приемом он в четвертый уже раз победил противника, уходя с траектории его атаки.

В пятом подходе он продемонстрировал, что умеет работать в любой из пяти стоек, выбрав правостороннюю.

На ногах Шерхан передвигался своеобразно, методом так называемого «ровного ума»; и с «плавающими» кончиками пальцев, твердо ступая на пятки, он двигался как при нормальной ходьбе – медленно ли, большими шагами или короткими. Спокойно работал левой-правой, правой-левой (и никогда только одной ногой), нанося удары, отражая их или отступая, не отдавая какой-либо ноге преимущества. В каком бы положении он ни пребывал, никогда его не фиксировал. Из существующих пяти положений тела – это верхнее, среднее, нижнее, правостороннее и левостороннее, он предпочтение отдавал среднему положению – сердцу всех положений. Прочие стойки ему подчиняются. Как подчинилась и правосторонняя, с которой он начал, и верхняя, которой он заканчивал поединок.

Шерхан снова прочувствовал ритм атаки Йошиоки и перевел свой меч косым движением в верхнее положение. И тут же атаковал прямо сверху.

Это был пятый подход – и пятая победа Шерхана.

Он поклонился сопернику. Затем еще раз – когда снял шлем.

Йошиоки не сразу показал свое лицо. Несколько секунд оно было скрыто за решетчатым забралом. Он словно прятал его, покрасневшее от позора. Он считал себя мастером Кендо. Во всяком случае, в школе, где он два раза в неделю проводил по два часа, ему могли противостоять всего несколько человек, включая учителя. Он даже не предполагал, что в далекой, далекой во всех пониманиях, включая удаленность от Штатов и Японии, Грузии найдется равный ему боец. По большому счету, он согласился на эту командировку больше из любопытства. И вот оно было удовлетворено.

Но он не был бы самим собой, воином, каковым считал себя, отчасти ронином, если бы не принял поражение как должное.

Когда он снял шлем, лицо его было бледным, точнее – желтоватым. На нем не осталось ни одного гневного пятнышка. Он поклонился Шерхану и короткими шажками направился в душевую.

– Никогда его таким не видел, – нарушил паузу Гвидо Терон, не без опаски ступая в центр зала. Он сумел реально представить, что было бы с Йошиоки, будь у Шерхана боевой меч.

– А что насчет меня скажешь? – улыбнулся Шавхелишвили.

– Ну, ты был на высоте.

– Я нажил друга?

– Совсем нет, – поспешил успокоить его американец. – И ты знаешь это лучше, чем я.

Глава 6

«Директива – ликвидировать»

Москва

Генерал армии Ленц, занимающий должность начальника военной разведки вот уже на протяжении одиннадцати лет, прочитал подробный доклад о смерти министра обороны Грузии и обронил под нос: «Во время операции ни одно животное не пострадало». На языке вертелась еще одна «вольность»: «Не пытайтесь повторить этот трюк дома». Однако она была в тему. 3 февраля 2005 года в квартире своего друга отравился бытовым газом премьер-министр Грузии Зураб Жвания. А газ – та же химия, посредством которой отправили на тот свет еще одного министра – обороны. В этой связи Ленц позволил себе шутливое отступление: многое бы прояснило в смерти министров, если бы газ, которым они отравились, шел транзитом через Украину.

А если говорить серьезно, то даже одна смерть – Зураба Жвании – лично у начальника Главного разведывательного управления ассоциировалась с убийством. То есть других версий этого преступления попросту не существовало. А «бытующие», они же официальные, версии не выдерживали никакой критики. Начать с того, что премьер-министр «пошел в гости к своему другу» Юсупову. Как будто премьеру больше делать нечего. И когда он перестал отвечать на телефонные звонки, квартиру на Сабурталинской улице взломали его охранники и нашли то, что нашли: два трупа. Один – премьера – в гостиной, другой – Юсупова – в кухне. Причем в квартире не было обнаружено отпечатков пальцев Жвании и Юсупова. Жвания был заядлым курильщиком, однако найденные в квартире окурки не были от выкуренных премьером сигарет. Те, кто знал его хорошо, отмечали его специфическую манеру выкуривать сигареты. «Он их до конца не докуривал и характерно гасил». Об этом, в частности, рассказал брат погибшего.

Косвенно факт убийства признал и президент Грузии. Во-первых, 9 февраля, в среду, на международной научной конференции он сказал: «В связи с убийством Жвании...», потом поправился: «...в связи со смертью Жвании». Во-вторых, в соборе Святой Троицы в Тбилиси он заявил, обращаясь, судя по всему, к всевышнему: «Я принял решение взять на себя обязанности премьер-министра», собственно, человека, который, говоря официальным языком, «являлся сторонником развития дружественных добрососедских отношений между российским и грузинским народами».

Что интересно, последний звонок премьер-министру Грузии сделал посол Грузии в США Леван Микеладзе.

Также интересен тот факт, что в деле о «трагической случайности» Нино Бурджанадзе «не усмотрела русский след». Пожалуй, она проговорилась почище самого президента Грузии.

Что касается следователей ФБР. В докладной записке на имя начальника ГРУ было сказано следующее:

«В грузинскую столицу в ночь на вторник 8 февраля прибыла группа следователей ФБР. Официальная версия прибытия – совместное, со следственным департаментом генеральной прокуратуры, расследование обстоятельства гибели премьер-министра Грузии Зураба Жвании, а также оказание профессиональной помощи грузинским следственным органам в расследовании теракта в городе Гори 1 февраля. В результате взрыва у здания краевой полиции региона Шида-Картли погибли трое полицейских, 27 человек получили ранения различной степени тяжести. Следователи ФБР намерены провести химическое, биологическое и гистологическое исследование проб крови Жвании. В посольстве США отмечают, что не связывают факт гибели премьера с терактом в Гори. Во вторник утром состоялась встреча посла США в Грузии Ричарда Майлса и секретаря Совета национальной безопасности Грузии Гелы Бежуашвили. Тема: обсуждение деталей будущего сотрудничества с ФБР».

И еще одно. Рауль Юсупов никогда не жил в квартире на Сабурталинской улице, где произошла трагедия, и никогда не снимал ее; вместе с семьей он проживал в Варкетильском микрорайоне Тбилиси. Причем в квартире на Сабурталинской за три дня до трагедии сменили газовую печь. И сменил ее тот, кто снял эту квартиру для разовой акции.

Согласно оперативной информации, которую генерал Ленц всегда получал в режиме реального времени, за ликвидацией грузинского премьер-министра стояли люди из госбезопасности Грузии. По его приказу были подняты документы почти четырехгодичной давности, и он освежил память. Исполнителем того преступления источники в Грузии назвали Джемала Шавхелишвили. (Впервые его имя назвал брат покойного). Не исключено, что и в этот раз полковник госбезопасности с позывным «Шерхан» исполнил приказ своего начальства.

Работая с документами, Ленц подметил одну деталь, заслуживающую особого внимания. А именно: сообщение российского военного разведчика, который работал под прикрытием дипломата в грузинском посольстве. Датировался этот документ, подшитый к делу, 1 февраля 2005 года. То есть фактически за два дня до кончины чиновника; подшит же он был к делу в ходе сбора информации и расследования через возможности ГРУ.

Начальнику 2 управления

Сегодня, 1 февраля 2005 года, в Тбилиси из США специальным рейсом прибыл лично руководитель отдела ЦРУ «Джи-Эл» Гвидо Терон. Цель его визита неизвестна. В столичном аэропорту его встречал подполковник Министерства госбезопасности Грузии Джемал Шавхелишвили. Первые два часа Гвидо Терон провел на месте строительства нового посольства США, где переговорил с главой Бюро международного строительства госдепартамента, послом и постоянным представителем ФБР в Грузии Нэдом Келли. Тема беседы неизвестна. К месту проживания (Гвидо Терон остановился в небольшой гостинице в местечке Диди Дигоми, неподалеку от новостройки) Терон пришел пешком в сопровождении Джемала Шавхелишвили. В 20.30 они на машине Шавхелишвили отбыли в неизвестном направлении».

И вот спустя почти четыре года уже другой источник сообщает нечто очень похожее.

После убийства министра обороны Грузии в эту страну снова прибывает руководитель «Джи-Эл» Гвидо Терон. Он снова проводит два часа в посольстве, которое начало функционировать с декабря 2005 года, а потом встречается в той же полюбившейся ему гостинице со старым знакомым – теперь уже полковником госбезопасности Джемалом Шавхелишвили.

Если Шавхелишвили причастен к убийству и министра обороны, то в этот раз он исправил все недочеты. Убийство министра произошло в доме министра. Шерхан отвел от себя и своих заказчиков подозрения, подставив другого, проведя акцию с похищением российского миротворца. В этот раз руководитель отдела «Джи-Эл» прилетел не на день раньше запланированной акции, а позже, что также виделось наигранным действием. В общем, «все наоборот кажется; может, это все мне мерещится?»

Почему Терон прибыл позже? – спрашивал себя начальник военной разведки. Ведь дело сделано. Неужели за тем, чтобы выслушать доклад о проделанной работе? А может, дело недоделано? Что еще они задумали у себя в ЦРУ? Какое продолжение изобрели?

В субботу генерал Ленц присутствовал на традиционной встрече членов Совбеза с президентом страны. И услышал – впервые за много лет – в свой адрес нелестное замечание верховного главнокомандующего. (Впрочем, отметил он, замечание было сделано сгоряча, по молодости лет. Нет, новая метла по-новому не мела. Она пока что училась мести.) Замечание сводилось к следующему. Назвав начальника ГРУ, как и положено, генералом армии, президент словно понизил его в звании, назвав по имени отчеству: «Игорь Александрович, я слышал, у вас люди пропадают. А потом их обвиняют в убийствах и терактах. Во-первых, я требую доклада по этому поводу. Второе: виновные должны быть наказаны». И все члены Совбеза посмотрели на начальника военной разведки похотливым взглядом, видя в нем особь женского пола. Вот-вот она снимет исподнее и высечет себя при всех.

Ленц разучился краснеть лет в шестнадцать-семнадцать. Что касается этой «выволочки», то он не посчитал ее даже здоровой критикой. У президента «кризис переломного возраста». Его отношение к начальнику ГРУ сменится; чем быстрее они смогут переговорить с глазу на глаз, тем лучше.

Дальше совещание проходило ровно и гладко. Глава государства оседлал любимого конька: «Вот когда я был маленьким...»

Когда Ленц вернулся в штаб-квартиру ГРУ, немедленно, только в родных стенах начав с досады гонять желваки, приступил к решению проблемы с цветом детской неожиданности.

Он вспомнил о давнем знакомом, который ушел в отставку в звании подполковника. Он обращался к Сергею Марковцеву на «ты» и был уверен, что тот, предпочитая официальное «вы», вкладывал в эту форму открытый вызов, объявление боя: «Иду на вы!» Сергей Марковцев был дерзким и смелым человеком. Пожалуй, другого такого Ленц на знал. И он больше всего подходил на главную роль в акте под названием «Виновные должны быть наказаны».

Ленц вызвал помощника, и когда тот вошел в кабинет и остановился точно в середине, начальник ГРУ отдал ему распоряжение, предупредив вначале: «Записывать ничего не надо». (Помощник явился с тонкой папкой, в которой всегда находился чистый лист бумаги. Он был готов выслушать и короткий приказ, и записать, если потребуется, дополнения к нему).

– Отыщи мне подполковника Марковцева. Сергея Максимовича, – добавил он после короткой паузы. – В отставку он ушел много лет назад, но после отставки несколько раз привлекался к работе нашими специалистами. Черт его знает, где он сейчас.

– Я понял, о ком идет речь.

Спрут наигранно выгнул бровь, опершись о подлокотник высокого стула, искривив, как школьник, позвоночник.

– Мне вызывать Марковцева?

– Готовься сделать это в любой момент. А пока что только уточни его адрес. Вызови ко мне полковника Артемова.

– Слушаюсь.

– Ступай, – привычно отпустил он подчиненного.

На ум генералу пришла фраза: «Злоумышленник, действующий в одиночку». Она была в ходу у спецслужб. Они с успехом отслеживали и боролись с преступными группировками разного толка, но с одиночками – зачастую фанатиками – у них дела шли не так хорошо.

Сергей Марковцев, некогда командовавший батальоном спецназа «Ариадна», подпадал под это определение, потому что с успехом мог отработать как одиночка.

Игорь Александрович не читал остросюжетную литературу по меньшей мере последние пятнадцать-двадцать лет. Но всего пару месяцев назад попросил помощников составить аннотацию на пару свежих романов Фредерика Форсайта, которого считал мастером документального детектива. Сюжет романа «Мститель» был незатейлив и при желании мог свестись к одной фразе: охота одного человека за другим. Однако при таком подходе любому роману можно дать оценку одним предложением.

Ленц позволил себе чуточку фантазии. Он в черных очках, в панаме, сидит в шезлонге, в руках книга Форсайта. Дела в управлении идут так хорошо, а отдых протекает так безмятежно, что его сотрудникам плевать на карканье воронов, а руководителю – на крики морских чаек. И в его голове пронеслось: «Почему бы и нет, почему бы и нет?...»

О Форсайте Ленц вспомнил потому, что невольно сравнил главного героя с реально существующим человеком – Сергеем Марковцевым. Но еще больше тот походил на персонаж из «Мстителя», и Ленц почти дословно воспроизвел несколько строк из этого романа.

«Сначала он проплыл почти что милю, потом, оседлав гоночный велосипед, промчался сорок километров, низко склонившись над рулем, на предельной скорости. Такое нелегко и в двадцать пять лет, а в пятьдесят один подобное издевательство над собой тянет на злостное нарушение Женевской конвенции о правах человека. Ему пятьдесят один исполнился в январе...»

Сергей Марковцев был разным, но не универсальным в прямом смысле этого слова. Он мог быть жестоким, а мог простить даже своего кровника. Хотя с последним выводом Ленц, скорее всего, поторопился.

Ему был необходим человек с определенным набором качеств, и положительных моментов в этом наборе он почти не видел. Он был вправе рассчитывать на то, что, сделав выбор в пользу Марковцева, в выборе не ошибся.

Но прежде всего Ленц подумал о кураторе. На эту роль он подобрал полковника Артемова, которого отпустил со службы с формулировкой «свободный агент». Полгода назад Артемова восстановили в должности. Но генерал Ленц с ним так и не встретился.

Михаил Артемов вошел в кабинет начальника ГРУ через четверть часа. Ленц до сей поры имел в своем подчинении командный пункт ГРУ, нелегалов и группу особо важных агентов; в число последних входил Сергей Марковцев и до недавнего времени Михаил Артемов. Что касается командного пункта, куда стекается вся информация со всего мира, то он в новом здании в районе Хорошевского шоссе приобрел иной вид. Теперь не только на бумаге, но и на огромных экранах можно было увидеть «современную структуру ГРУ» и отдельные основные и вспомогательные управления в действии. Информация из управления космической разведки моментально выводилась на экран по личному распоряжению начальника ГРУ, равно как из управлений, отвечающих за страны Европы, Азии, Северной Америки...

Еще одна гордость – ситуационный центр, где специалисты могли без труда смоделировать любую конфликтную ситуацию в локальном или международном масштабе.

Но все же на первом месте в ГРУ были кадры, самая засекреченная сторона управления. Они решали порой незначительные, на первый взгляд, задачи, но без них не было бы этого современного засекреченного здания, не осталось бы былой славы военной разведки.

Ленц вышел из-за стола и за руку поздоровался с вошедшим. Покачал головой, услышав в ответ: «Здравствуйте, Игорь Александрович». Он подумал о полковнике, которого не видел несколько лет, вслух:

– Стареешь, Михаил Васильевич.

Артемов пожал плечами и, безбоязненно заглянув в глаза шефа военной разведки, сказал:

– Один я, что ли, старею?

– Думаешь, я подавлюсь твоей шпилькой?

– Я ничего такого не думаю.

– Ты ведь недавно перебрался в новое здание ГРУ?

– Пару недель назад.

– Присаживайся. Но ведь о чем-то думал, когда впервые шел по коридорам управления? Или я ошибаюсь?

– Вы?

Ленц рассмеялся. Артемов, познавший вкус и прелести штатской жизни, удовлетворил его любопытство в соответствующем ключе:

– В здании на старой Ходынке меня прельщала атмосфера обычной войсковой части. Там я чувствовал себя... покойно, что ли. Все-таки изначально в нем планировали разместить военный госпиталь. В каждой комнате, кабинете я видел врачебный кабинет. В каждом офицере – врача.

– Военврача.

– Да какая разница? А здесь я чувствую себя... как в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли. Не удивлюсь, если вы заговорите со мной по-английски.

– Тебе сорок пять?

– Так точно.

– У тебя семья – жена и дочь, да?

«Думаете, в этом причина моего старения?» – глазами спросил Артемов.

У него была жена, дочь, как верно заметил начальник управления. Дочь – уже совершеннолетняя. И если сказать об этом, то генерал спросит: «В каком смысле?» Нет, конечно, он не спросит. Это отвечал за него Артемов, действительно хлебнувший прелестей штатской жизни, но отчаянно тоскующий по своей работе.

Наступила пауза, прервать которую Ленц позволил своему гостю.

Артемов демонстративно посмотрел на часы; с его губ едва не сорвалась очередная вольность: «Я работаю быстрее, когда мне говорят суть задания». Все дело в том, что он так и не смог понять и простить до конца Ленца, уволившего его со службы. Он признал свою вину и постарался ее загладить, когда подписал распоряжение о его восстановлении в должности.

– Помнишь Сергея Марковцева?

– Да. Нас связывает совместная спецоперация в Сирии.

Спрут же вспомнил год 2001-й.

– В Грузии Марковцев провел блестящую операцию, завершившуюся в аэропорту.

– Вы ошибаетесь.

– Я? – Спрут «отхаркнул» шпильку подчиненному.

– Операция завершилась в тюрьме. Я знаю об этом не понаслышке. Марка взяли в аэропорту «Северный» и посадили за решетку. Он рассказывал мне, что ни на минуту не забывал, кто вытащил его из Грузии. Из тюрьмы-то он сам бежал, – конкретизировал полковник. – Хотите поручить нам еще одно задание?

– Именно. И об этом должны знать только трое: ты, я и Сергей Марковцев. Прочитай «деяния Марка» и найди к нему подход. Ступай.

* * *

С одной стороны, к чему искать подход к Сергею Марковцеву? – задался вопросом полковник Михаил Артемов. Он был на несколько лет моложе Марковцева и знал о своем коллеге из ГРУ достаточно, чтобы снова поработать с ним в паре, а другими словами – «пойти с ним в разведку». Они познакомились в 2003 году. «Пять лет тому назад», – удивился Артемов. Ему казалось, с тех пор прошло два, ну три, года. А причиной тому были яркие воспоминания о совместной работе.

Было что вспомнить. Основная фаза операции проходила в Сирии. Группа спецназа во главе с Марковцевым была интернациональной. Русские и немецкие военные провели блестящую операцию. Они проникли в тюрьму и освободили двух русских спецназовцев, приговоренных к смертной казни. Эвакуация проходила в два этапа: сначала вертолетом, потом торговым судном «Новиков».

Михаил Артемов бережно хранил воспоминания об этой уникальной операции. Он даже лично встретился с капитаном «Новикова», приписанного к Черноморскому морскому пароходству, и забрал у него радиограмму следующего содержания:

«НОВИКОВ». КМН. СЛЕДОВАТЬ В ТОЧКУ С КООРДИНАТАМИ 36.00 СЕВ., 35.50 ВОС. ВЗЯТЬ НА БОРТ ГРУППУ РОССИЙСКИХ ГРАЖДАН. НАЧАЛЬНИК ЧМП ГРОМОВ.

«Прочитай «деяния Марка» и найди к нему подход».

Подполковник в отставке, бывший настоятель Свято-Петрова монастыря любил фразу: «На работе я о боге не думаю». Самый простой подход к нему – без обиняков. По пути прихватить бутылочку водки. Одну. Чтобы потом вместе выйти на улицу за второй. Сменить на время обстановку, чтобы не мешала восстановлению связей.

Какой еще к черту подход имел в виду Спрут, эта хитрая рыбина? И тут Артемова осенило. Он только что не хлопнул себя по лбу. Найти подход к Марку означало заинтересовать его. Чтобы он не рассматривал предложение сонными глазами. Начало должно быть динамичным, а не вялотекущим. Спрут тысячу раз прав.

Артемов расположился в «сотовом» кабинете, где, кроме него, над делами корпело с десяток сотрудников «Террариума» – так уже стали называть новое здание ГРУ, оставив «Аквариум» за старым. А кабинет «сотовым» назвали из-за светло-коричневых шестигранных столов, стоящих в ряд.

Досье на Марковцева Сергея оказалось внушительным и даже, показалось Артемову, вызвало зависть коллег, сидевших за тощими папками. Марковцев при жизни удостоился чести: папки, в которых были собраны свидетельства значимых событий его жизни, были отмечены надписями: «ХРАНИТЬ ПОСТОЯННО». Ниже – «Марк», его оперативное имя. Гроссбухи, сравнил Михаил Васильевич. Он припомнил последнюю встречу с Марком. Они оттягивались после зарубежной командировки. Артемов признался: «Не думал, что ты командовал батальоном». Марковцев ответил: «Когда получил подполковника, в голове что-то щелкнуло: все, это предел». Вот и Артемов в свои сорок пять мог констатировать, что добрался до предела... еще семь или восемь лет тому назад. Только не помнил, щелкало ли у него что-то в голове, когда получил полковника. Скорее всего, щелкало и шумело. Наутро.

«Деяния Марка».

«Ранние годы».

Ему двадцать три. С ума сойти. Не верится, что Сергею Марковцеву когда-то было двадцать три года. Кажется, он явился на свет в сорок пять. Открыл дверь-пространство, искривив его своей неповторимой ухмылкой, и влез в этот мир «гостем непрошеным». И первым, кого он встретил на своем пути, оказался Михаил Артемов. А последний не нашел ничего лучшего, чем отрапортовать Марку на его вопрос, зачем он понадобился военной разведке: «У нас возникли некоторые трудности». Марковцев натурально посочувствовал: «Такое бывает, когда у разведчика кривые руки. Это много хуже кривых ног, которые плотнее обжимают шею. Я уже не в том возрасте, когда хочется обвешаться пулеметными лентами. Я каждое утро проверяю, на месте ли мой член, а вы мне предлагаете «поработать на правительство».

И тут Артемов призадумался: «А не послать бы его к черту?»

Каким он был в двадцать три года? Не хочется верить, что заурядным лейтенантом. Он всегда был яркой личностью. Так хотел Артемов, который, языком милиции, в данное время и в данном месте занимался не своим делом, хотя и выполнял приказ начальства. Есть ли в этом парадокс?..

Двадцать три года. Командировка в Каракалпакию. Серьезная командировка, но не первая в его военной карьере. У Сергея Марковцева уже за плечами горы Гиндукуша, Афган...

Михаил Васильевич заинтересовался служебным поручением, связанным с выездом в Каракалпакию, как выяснялось, не зря. Его в этой истории двадцатишестилетней давности привлек один момент. Он пусть и не был связан с «делом майора Телешевского», но перекликался – это точно. И пусть это отголосок самого эха, упорно настоял на своем Артемов.

Он запросил из архива личное дело Валерия Кознова, но получил отказ. Ему снова пришлось воспользоваться связями на самом верху управления, и на вопрос Спрута «Зачем тебе дело Кознова?» ответил: «Без него мне не выполнить вашего задания, товарищ генерал. Я ищу подходы к Марковцеву...» – «Я знаю. Ты получишь дело».

Досье Кознова оказалось тощим: родился, учился, чуть не женился. И Артемов запросил материалы, связанные с «последним заданием Кознова» – в такой форме было упомянуто о нем в личном деле. Получив документы на руки, он отметил одну странность: Кознов уволился со службы, а по прошествии двух недель отправился в Каракалпакию... по распоряжению начальника разведки полка, которому по штату не положено было иметь даже помощника, зато в его распоряжении был целый взвод спецназа. Он был в звании подполковника, фамилия – Утяшев.

Артемов просидел за материалами больше пяти часов; не в его натуре было откладывать на завтра то, что можно было сделать сегодня. Он сдавал дела в архив с чувством выполненного долга. Он поздно лег и рано встал – бодрым, даже не отказался от бутерброда с копченой колбасой. Это с учетом того, что он каждое утро отвергал предложение жены позавтракать. Завтракал он в своем кабинете, похожем на контору старьевщика. Некоторые дела и то, что принято называть вещдоками, пылились во множестве в его кабинете. Сегодня был рабочий день, но его Артемов спланировал по-своему, согласно картам, которые удачно легли на зеленое сукно.

Он сказал жене спасибо, назвал ее дорогой, зародив несвойственным для себя поведением подозрение в супружеской измене или, по крайней мере, подготовке к этому акту, набрал номер телефона Сергея Марковцева и, услышав его голос (и узнав его), спросил:

– Тебе о чем-то говорит аббревиатура ОПУ?

Глава 7

«По волнам моей памяти»

Москва – Нукус

– Тебе о чем-то говорит аббревиатура ОПУ?

Если бы Сергей сказал, что говорит о многом, он бы солгал – себе в первую очередь. «Говорит обо всем». Наверное, так.

Он уже начал забывать, а точнее, забыл это сложносокращенное слово. Его расшифровка или смысл, таящийся в нем, выветрился из его головы, – ведь с тех пор, как он впервые услышал его, увидел три заглавные буквы на странице, прошло ни много ни мало двадцать семь лет. Память была милосердна к нему. Но в ее готовности помочь крылась жестокость; она финишной лентой замаячила перед ним.

ОПУ.

Поначалу Марковцев не понял важности этих трех букв, которые в общем тексте заключения медика-криминалиста смотрелись бельмом. ОПУ – это что-то из далекого прошлого. Это ОГПУ с «потерянной государственностью». Особое государственное политическое управление. Отзвуки революционных дней – с наганами и маузерами, с выкрестами из российских глубинок, вставших под знамена самых знаменитых евреев: Розенфельда, Анфельбаума, Нахамкеса, которые скрыли «фейс-картавость» за благозвучием русских имен: Каменев, Зиновьев, Стеклов.

Человек, написавший в конце медицинского заключения эти три буквы, поторопился как минимум на пять лет. Определив признаки смерти, медик-криминалист глумливо добавил судейское: «Официально признан умершим». Написал так, как будто эта приписка была его фирменным почерком.

Его образ навсегда отпечатался в памяти Сергея Марковцева, и ему без особого труда удалось припомнить его в деталях. В ту пору эксперту было лет двадцать шесть; он был на год моложе того, кому он поставил «посмертный диагноз». Бледность и чрезмерно ранние залысины делали его облик отталкивающим, как у больного проказой. Прибавьте к этому высокий лоб, водянистые глаза, вздернутый нос, и вы получите образ человека, который легко проходит пробы на роли вампиров. Марк помнил, как спросил его: «У него дырка в голове, а в заключении вы написали: смерть от охлаждения желудка». «Так и есть, – осклабился он. – Видели бы вы его желудок». Сергей бросился на него с кулаками, но был сбит с ног капитаном. «Не связывайся с дерьмом, Сергей. Здесь ты его не достанешь».

«Здесь» – это гостеприимная Каракалпакия с населением полтора миллиона человек. Каракалпаки, узбеки, казахи, сосланные чеченцы косо поглядывали друг на друга на протяжении десятилетий, держа руку на рукояти кинжала. Они ненавидели друг друга, но их роднила ненависть к русским. Ненавидели за то, что в декабре 1917 года в правобережной Каракалпакии была установлена советская власть; даже за то, что спустя год она вошла в состав Туркестанской АССР. Что касалось левобережной Каракалпакии, остававшейся в Хивинском ханстве, – она в апреле 1920 года вошла в состав Хорезмской народной советской республики. Наконец в 1925 году размежеванная Каракалпакия была объединена в автономную область в составе Казахской АССР, а дальше с той же аббревиатурой вошла в состав Узбекской Советской Социалистической республики.

Власть там менялась так часто и круто, что даже анархисты завистливо чесали в затылке. Только не испекли еще тот калач, которым их можно было заманить в эту республику.

Валерий Кознов не был анархистом и любителем калачей. Марк точно знал, какие чувства овладели им, когда он смотрел из окна поезда и не видел «встречного» полотна: «Билет в один конец». Он из Каракалпакии не вернулся. Его убили. В дырку в его голове Сергей мог просунуть палец, а из защищающихся следов на руках – определить, как и чем его убивали. И вот «откровения» патолога затуманили ему голову: «Смерть от охлаждения желудка».

* * *

Его вызвал командир полка. Поиграв желваками мелодию, написанную на лице Сергея Марковцева, он пролаял:

– Привезешь труп Кознова сюда. Поезжай в «Калпакию» немедленно!

– Мне ехать к «колпакам» одному? – спросил Сергей. Пока полковник прикидывал, отпускать этого оборванца одного или приставить к нему человека, и Марковцев шевелил серым веществом. И картины рождались соответствующего тона. Ему придется добираться на перекладных. Никаких прямых, никаких более или менее «кривых» рейсов и направлений в забытую богом автономию не существовало. Ему предстоял ряд поединков с военными комендантами на вокзалах, и именно это его угнетало.

Он прибыл в Нукус на пятый день. Прошло девяносто шесть часов и еще три четверти часа с той минуты, когда командир полка выдавил из себя, как будто дарил Марковцеву жизнь: «Поедешь один». Сергей демонстративно глянул на его пальцы, но перстней, как у Ивана Грозного, не увидел.

Сорок восемь часов – ровно половину времени, проведенного в пути, в его голове под стук колес крутились одни и те же слова, «стыдливый» диалог между ним и командиром батальона. (Он был ему ближе, чем комполка. Удивительно, но даже командир 14-й штурмовой бригады, где Сергей Марковцев занимал должность инструктора, отличался от полковника, как туалетная бумага от наждачки. Он был мягок и уступчив, потому что мог разглядеть в человеке сильные стороны и уважал их.)

«Ты слышал про Валерку Кознова?»

«А что я должен был услышать?»

«Говорят, его мертвого нашли».

Сергей много раз слышал и читал про стальной привкус во рту, но ощутил его впервые. Ему показалось, во рту у него магнит, притягивающий металлические предметы-слова, и он не мог их проглотить, давился ими. Валерка Кознов был его лучшим другом. И если бы у Сергея был брат, он любил бы его и дорожил им меньше. Он был уверен в этом. И получил подтверждение своим чувствам. Его известие о смерти Кознова скосило под ноги. И если комбат говорил с сомнением в голосе, давая выход хоть какой-то надежде, то Марковцев поверил в смерть Валерки сразу. Говорят, такая связь на биологическом уровне существует у близнецов.

Накануне ему приснился сон: ему отрезало пальцы на руке, а крови не было.

На железнодорожном вокзале в Нукусе, расположенном на улице Досназарова, Сергея встречал хмурый капитан. По его мятому лицу, по уставшим от преизбыточного давления глазам, по запаху перегара, которым он держал всех на расстоянии вытянутой руки, было видно, что он по горло наелся службой в «Калпакии» и его рвет на родину – в прямом и переносном смысле.

– Как вы тут? – задал Сергей дежурный вопрос после того, как они с капитаном обменялись похмельным духом и вроде как сблизились, как два пса, обнюхавшие друг друга. И Марковцев впервые вник в смысл слова «колонист». Тут была не чужая земля, а далекая планета. В воздухе витали возбудители неизлечимых болезней; территорию «колонистов» с шевронами советской армии, огороженную высоченным «зоновским» забором, осаждали законные обитатели этой земли: озлобленные тем, что их крупно имели на протяжении многих десятилетий, они в отместку не брезговали ничем, даже «богатырским» плевком навстречу или вдогонку. «Зверь в человеческом облике» – вот четкое определение единого организма, в жилах которого билось немыслимое кровосмешение.

На вопрос Марковцева, как вы тут, капитан натурально отхаркнул клише:

– Как в Донбассе: одного прут, другой в запасе.

В его красных, как полковое знамя, глазах застыла на несколько мгновений жуткая смесь лютой ненависти и смертельной тоски. Он олицетворял собой оборотня: еще в человеческом образе, он тем не менее выл на луну и был готов порвать неокрепшими зубами волчонка любого, кто встанет у него на пути.

За рулем «УАЗа» сидел небритый сержант. Сергей устроился на заднем сиденье, положив рядом спортивную сумку со шмотками и тремя бутылками водки – пустой, полупустой и непочатой, – и он посмотрел на него в панорамное зеркало. И воспринял его соответственно. Для него он был отображением – Йегрес. Марковцев ответил ему мутным взглядом из Зазеркалья.

Дорогой они не разговаривали. И Сергей прикинул, почему. Капитан был старше его на три или четыре года, но внешне эта разница утраивалась. Было в этой паузе, повисшей в насквозь продуваемой кабине, что-то унизительное для капитана, как будто точила его изнутри неизлечимая болезнь и он старел на глазах; он точно знал дату своей смерти.

Два часа пути на север от некрополя древнего Миздахкана, и машина подъехала к воротам с красной звездой на сдвижной створке. Дежурный на КПП вдавил кнопку на настенном пульте, и створка отъехала в сторону. Водитель повернул от контрольно-пропускного пункта направо и поехал по песчаной дороге, оставляя справа казармы, а слева – ряды многострадального карагача. Он затормозил напротив небольшого приземистого задания из силикатного кирпича, затормозил резко, и облако морозной пыли, преследовавшее их от въезда в войсковую часть, накрыло машину.

Капитан не спешил выходить. Полуобернувшись, он покачал головой, словно заранее извинялся за то, что собирался сообщить.

Он кивнул на здание.

– Это продовольственный склад. Большая его часть под землей. Туда мы и поместили труп. Погоди, Сергей, я знаю, что ты хочешь сказать.

– Откуда ты знаешь, чего я хочу, а чего не хочу?

– По глазам вижу.

Если можно так сказать, трупов Сергей насмотрелся во время полугодичной командировки в Афган. Трупы своих – знакомых и не очень, трупы чужих. Видел, как «скромно» отрывались наши на пленных «духах», отвечая на их жестокость. Выбирали здание повыше и, раскачав за руки и за ноги визжащего «духа», бросали вниз. И пока он летел, в него стреляли те, кто находился внизу: солдаты из «калашей», офицеры скромно – из пистолетов. Приземлялся он, нашпигованный свинцом.

– Нам предложили забрать его... – Капитан избегал назвать Кознова по имени. – Это лучше, чем если бы он остался в местном морге. Но все... как это? – Он пощелкал пальцами, подбирая слово. – Все процедуры с ним они закрыли.

Его трудно было слушать. Он не умел связно говорить. Но был уверен, что окружающие его понимают с полуслова.

Свое настроение и чувства Марковцев спрятал за шуткой, как это часто бывает. Ему на ум пришла фраза героя комедии «Берегись автомобиля» в исполнении Невинного: «Вы гараж-то откройте». Он сказал это вслух. Капитан хмыкнул, качнув головой, и вышел из машины. Сергей – следом, оставив на сиденье спортивную сумку.

Капитан открыл дверь, обшитую стальным листом, спустился по заплеванным ступенькам и, сорвав пломбу, отомкнул замок. Повернув головку выключателя, он первым вошел внутрь.

Накрытый с головой простыней, Валерка лежал на полке сооружения, напоминающего нары в два яруса или деревянную кровать для близнецов в лепрозории. Таких стеллажей было несколько. Два из них заняты коровьими тушами.

Капитан резко сдернул с покойника простыню – как если бы сдергивал скатерть, в намерении оставить на столе посуду.

Нос у Валерки был с отметиной, которую ему на всю жизнь оставили в «застенках» московской комендатуры: шрам в виде крестика, а точнее – в виде буквы «Х». Сам он называл это печатью. Он мог прижаться носом к заиндевевшему стеклу и оставить на нем отпечаток. Он шутил, предлагая Сергею сотворить на его носу «нолик»: «Мы могли бы коротать время в электричке, по очереди прикладываясь к замороженному стеклу». Он был веселым, неунывающим парнем.

Сейчас его нос был вдавлен. Но не от сильного удара, а как если бы на него давили, дожидаясь окоченения. Видимо, он лежал лицом вниз, пока его не нашли и не перевернули.

Сергей тяжело сглотнул и тихо произнес:

– Эх, бля, Валера, Валера...

Глаза капитана смотрели с холодностью и расчетливостью работника морга: «Он?» Ему не терпелось поскорее закончить процедуру «опознания», чтобы потом одним широким движением снова скрыть труп под серой простыней.

Здесь царил полумрак даже при свете лампы. Ее свет походил на свечение бактерий в колбе. Марковцев не раз бывал в таких складах, которые называли не продовольственными, как назвал капитан, а «мясными». Курсантом Сергей, только-только получивший новенькую форму, проклинал все на свете, поднимая по лестнице скользкую до омерзения коровью тушу. Ему казалось, что еще трое курсантов только держались за тушу, а вся тяжесть легла на него. В то время он был худой и в случае смены пола мог претендовать на мисс Вселенная. Он чуть не разжал пальцы, когда неожиданно – то ли сверху, то ли снизу – на тушу набросились крысы. Огромные, полуметровые серые твари (их тоже назвали мясными, и перед ними не могли устоять те, что кормились на территории столовой) отрывали куски мяса и, умудряясь злобно проверещать, падали ему под ноги. В то утро Сергей познакомился с преддверием ада – настолько все шокировало и врезалось ему в память. Но за обедом – зная, что за мясо у него на тарелке, чем оно недавно воняло и кто отрывал от него куски, – он совершил маленький подвиг. Глядя в глаза товарищу, который подавлял приступы тошноты, он съел свое мясо, облизнул ложку и будничным голосом спросил: «Ты будешь доедать?» Застучали еще три ложки, сваливая в его тарелку куски мяса.

Потом за ним тенью ходили товарищи и ждали, когда он начнет блевать. На что он прикидывался старым евреем: «Не дождетесь».

Не смея оторвать глаз от того, что когда-то было живым человеком и его другом, Марковцев вдруг сказал капитану:

– Я привез белье, форму.

Тот недоуменно пожал плечами:

– На хрена? У нас в части все найдется.

– Да вроде бы положено так, – неуверенно ответил Сергей. Если честно, то и сам не знал, зачем потребовал у старшины новое, нестиранное, белье и форму. По его разумению, Валерка не увольнялся со службы. Ну что такое полторы недели? Треть отпуска. Нет, он как был военным, так и остался. Что нашло подтверждение в звериной отзывчивости командира полка: «Привезешь труп!.. Поезжай немедленно!» Он только что не надавал ему по роже.

– Мы все приготовили, – продолжил капитан тоном гробовщика, снявшего с покойника мерку. – В кузове «Урала» сколотили отсек, туда и положим гроб. На машине довезешь его быстрей, чем на поезде. Завтра и тронетесь в путь.

– Посмотрим.

– На что?

Марковцев подыграл капитану и ответил:

– На место преступления. Покажешь, где убили Валерку.

– Не уверен, что тебе это нужно. В заключении патологоанатома написано, что смерть наступила в результате переохлаждения желудка.

– Так, – Сергей заиграл желваками и тщетно пытался остановить нервный тик под глазом. – Повтори-ка еще раз, отчего наступила смерть?

Капитан послушно повторил.

– Он что, проглотил кусок льда? Или ему фреон закачали через голову?

С этими словами он показал на отверстие в голове трупа. Оно не было похоже на огнестрельное.

– Скорее всего, череп ему пробили прутком.

– Почему именно прутком?

Сергей легко скрестил руки покойника, что свидетельствовало о том, что их сгибали уже после окоченения, и защищающиеся следы на его руках стали походить на след от лунохода.

– Его били арматурными прутками, а он защищался руками, скрестив их. Значит, убийц было двое. С одним противником он бы справился.

– Он был под этим делом, Сергей, – капитан щелкнул пальцем по горлу и чуть не пробил его. – Набрался под завязку.

– Ты что, кого-то выгораживаешь? – прищурился Сергей.

Капитан привел его на территорию трансформаторной станции, брошенной по сути. Все рабочее оборудование было снято и вывезено. Остались здания – с десяток, не больше, половина стояли без дверей. В каждом фекалии, грязные матрасы, рванье.

– Его нашли здесь, – капитан вошел в кирпичную коробку с торчащими из стен штырями. «Не на один ли из них напоролся Валера?» Капитан ответил на немой вопрос Марковцева. Он подошел к стене и встал под одним из штырей толщиной с палец и длиной двадцать сантиметров. Они с капитаном были одного роста – метр восемьдесят пять, и высоту, на которой находились стержни, можно было вычислить до сантиметра: сто девяносто сантиметров над землей. Нижний ряд штырей, на котором раньше крепилось электрооборудование, располагался на высоте сорока сантиметров.

– Он напоролся на верхний или нижний стержень? – спросил Сергей.

– На верхний. – Капитан указал на соседний штырь. – Кознов был ниже нас. Стало быть, ему помогли насадиться на железку. Либо подбросили в ходе драки, либо подняли и насадили намеренно.

Сергей представил, как один из убийц приподнимает Кознова, подхватив его за бедра, а другой, отклонив его голову, сильно толкает вперед. Раздается хруст, и... Кознов умирает от охлаждения желудка. Он снова почувствовал металлический привкус и сплюнул на пол. Пожалел, что водка осталась в машине.

Капитан претендовал на роль ясновидящего. Он вынул из внутреннего кармана бушлата плоскую фляжку и, открутив крышку, протянул гостю.

– Спирт? – спросил Марковцев.

– Да, – подтвердил капитан.

Сергей пару раз пил неразбавленный спирт. Это можно было прочесть по его глазам. Но он не привык отступать. Выдохнув, он сделал три глотка и шумно втянул носом воздух, приложив к нему тыльную сторону ладони. Она ничем не пахла. Он остро пожалел о том, что не вывозил руку в собачьем дерьме, которого здесь было хоть ужрись. Выручил бывалый капитан. Он прикурил сигарету и протянул ему. Вначале Сергей понюхал сигарету, потом затянулся...

Капитан вышел из будки и поманил его за собой.

– Я не знаю, как Кознов оказался на территории трансформаторной станции. Возможно, его заманили, но тогда должна быть причина, мотив. Его хотели убить и сделали это хладнокровно. Его начали гнать отсюда...

Капитан подошел к забору, склонился над землей.

– Накануне шел дождь, к утру подморозило. Так что следы остались. – Он выдержал паузу. – Кознов оказался на станции босиком. Ни одного следа в ботинках. Ботинок мы тоже не нашли. Вот его след.

Сергей пощелкал пальцами:

– Спирту!

Он не мог смотреть на след босой ноги, оставленной на жирной красной глине; смазанный, он казался отпечатком неуловимого снежного человека. Действительно слепок. Посмертный.

Пока Сергей пил и занюхивал сигаретой, капитан продолжал:

– Вот отпечатки ботинок. Две пары. Ты был прав, приезжий...

– Кто я?

– Приезжий. Так я тебя буду звать. Так вот, убийц было двое. Сначала они загнали Кознова в трансформаторную будку, – капитан указал рукой и пошел в том направлении; остановился в проеме, давая и Марковцеву возможность заглянуть внутрь. – Кознову удалось убежать. Или ему дали отсрочку. Как бы то ни было, он сумел добраться до следующего здания. По дороге он петлял, как заяц. Здесь он упал. Потерял сознание. Его взяли за руки и потащили к будке. Вот след волочения тела.

– Откуда ты знаешь, что его тащили за руки?

– Потому что у него штаны спустились до колен. Если бы его волокли за ноги, у него бы задрался свитер и майка. Он же был в гражданке. Кстати, ты не знаешь, зачем он уволился со службы?

– Если бы...

– Ну ладно. А что случилось в самой трансформаторной будке, ты уже знаешь.

– Конечно. Смерть наступила от охлаждения желудка.

Эта фраза была пропитана цинизмом. Незнакомый эксперт-криминалист издевался и над мертвым, и над живыми.

* * *

Он привез Кознова домой на тринадцатые сутки со дня его смерти. На похоронах был и отец Сергея – Максим Сергеевич; он готовился выйти в отставку. Он сказал сыну: «Я знаком с начальником ГУВД Москвы». Сергей ответил: «Прямо не знаю, присвистнуть мне или пустить газы в штаны». – «Просто не рассчитывай на стопроцентный результат, – последовал фигуральный ответ. – Ты не клад собираешься искать, ты в поисках истины». – «Не иронизируй, отец». – «И не думаю».

Много позже Сергей понял всю прелесть его тонкого хода; так наслаждается ситуацией шахматист, просчитавший все ходы противника.

Если в нем и теплилась какая-то иллюзия относительно «изыскания правды в стенах милицейского главка», то ее напрочь заморозил начальник главного управления с боевой фамилией Суворов и с лицом, похожим на кусок пемзы, используемой по прямому назначению.

Развязный капитан милиции, бледный, как бумаги, с которыми он работал, отвесил шутку. Возвращая удостоверения личности на имя полковника Марковцева Максима Сергеевича и старшего лейтенанта Марковцева Сергея Максимовича, он деланно вздохнул: «Во имя отца, и сына...» Сергей не знал, вырвалось ли из него богохульство подсознательно, но ему было плевать. Он придвинулся к нему ровно настолько, чтобы не схлопотать пулю от вооруженного автоматом стража порядка, но отец предостерег сына, громче, чем обычно, назвав его по имени. «Сука!» – прошипел Сергей в морду милицейского капитана.

Они поднялись по ступенькам. В приемной долго не задержались. Личный секретарь начальника открыл дверь и, доложив о посетителях, вышел.

Генерал изобразил на пористом лице фарисейское радушие, припомнил накоротке детали знакомства с Марковцевым-старшим (это случилось четыре года назад в ДК ЦСКА, где генерал присутствовал в качестве почетного гостя) и, мимикой демонстрируя занятость, предложил перейти к делу. Отец кивнул: «Начинай». Сергей уложился в пятнадцать минут, рассказал о частном расследовании и официальном – белом и черном по сути. Он сделал упор на «явную подтасовку фактов», касающихся настоящей причины смерти Валерия Кознова.

Генерал недолго пребывал в молчании. Он смотрел на Сергея так, как если бы подбирал ему подходящее орудие для умерщвления. Когда он заговорил, Сергей уловил – и мог в этом поклясться – сталинские акцент и интонацию: «Вы сомневаетесь в честности и надежности советской милиции?» – «Отдельных ее сотрудников», – вставил Сергей.

Его до глубины души тронула метаморфоза, превратившая генерала советской милиции в генерала ордена иезуитов. Он был готов костьми лечь, защищая любого своего подчиненного, но защищая не его интересы, а интересы и безопасность ордена. Ведь даже самое крохотное пятнышко на белоснежном мундире портит общее впечатление; внимание обращают не на кипенное одеяние, а на крохотное пятно. Этот Суворов защищал иерархию милиции – защищал здесь, в Москве. А в Твери, в Алма-Ате, в Нукусе, Иркутске интересы ордена защищали местные генералы и их адепты. Марковцеву еще только предстояло столкнуться с настоящей, идеальной Системой, совершенство которой олицетворяло Главное разведывательное управление Генштаба (ее он сравнил с «Черным квадратом» Казимира Малевича), а пока что лицезрел персонаж с громадного полотна неизвестного художника. И то, и другое полотно – шедевр. Но истинный смысл одного был скрыт за сплошными мазками черной краски.

– Я знаю, зачем ты сводил меня к этому бульдогу, – зло сказал он отцу, когда они спускались по широкой лестнице управления. – Чтобы я больше не рыпался, да?

– Не заставляй меня по-отечески тебя утешать, – ухмыльнулся тот.

Отец преподал ему урок. У Сергея за плечами было военное училище, но ему было всего двадцать три года и никакого жизненного опыта. Что бы ни говорил ему отец, его слова не стали бы для него лекарством. Потому что, считал Сергей, ему уже нечему научить сына. Даже удивить. Все, что было положено ему сказать, он сказал. В чем-то он был прав. Но он оказался мудрее любого индейского вождя. Он воздействовал на него через другого человека – генерала Суворова. И сделал это легко.

– Спасибо, – буркнул Сергей, прощаясь с отцом за руку.

Отец пошел к себе домой. Сергей понуро побрел на вокзал.

В холодной электричке он припечатал свой нос к стеклу. А когда отстранился от него, то увидел отпечаток: нолик внутри круга.

Глава 8

Плата настоящему за прошлое

Москва

Они встретились на следующий день утром. Артемов выслушал Сергея, сопереживая ему. А когда он спросил: «Можешь назвать людей, которые стояли за убийством Кознова?», ответил, покачивая головой:

– Скажу тебе всю правду. Все, что знаю об этом деле. И знаешь еще что?

– Что?

– Постараюсь объяснить причины, которые толкнули тебя на путь преступлений. Ты еще не знаешь, насколько были ценны твои слова о том, что ты много напакостил в своей жизни, но прежде ты уволился из армии.

– Это как-то связано с Козновым?

Артемов оголил руку до локтя:

– Вот таким канатом. Тебя и Кознова действительно можно было назвать близнецами. Вам были свойственны одинаковые поступки. И если учесть то, что твой близнец был старше тебя на четыре года, то ты повторил его шаги, ничего не зная о них, тоже годы спустя. Что скажешь, Сергей? Мои предложения заинтересовали тебя?

– Это не твой стиль. Ты копируешь кого-то.

– Выполняю приказ Спрута, – вздохнул Артемов. – Но рад, что смогу помочь тебе разобраться с твоим прошлым, закрыть еще одно дело, поставить очередную точку. Хотя по твоему виду не скажешь, что у тебя остались хвосты.

Артемов усмехнулся и пошел навстречу Сергею.

– Виновным за убийство Кознова в анналах ГРУ значится подполковник Утяшев.

– Начальник разведки нашего полка? – удивился Сергей.

– Точно. Свою службу он начинал в Каракалпакии в войсковой части радиохимической защиты. Перехлестнулся с каракалпакской мафией. А когда его перевели служить в Московскую область, стал звеном в наркотрафике. Сделал на наркотиках большие деньги. Решил подсидеть одного из боссов мафии, а когда его попытка не удалась и ему фактически повесили камень на шею, пошел на убийство.

– Это он обработал Кознова?

– Да. И заставил его уволиться со службы. В день убийства он также находился в Нукусе – всегда во время командировок снимал одну и ту же квартиру. Остальное я тебе расскажу потом. Обещаю. Не все сразу.

Артемов посмотрел на часы. Марк покивал:

– Ты торопишься, я вижу.

– Тороплюсь оставить тебя один на один с твоими мыслями. Тебе сейчас собеседник ни к чему.

– Ты прав, Михаил Васильевич.

Марк остался один. Вылив в стакан остатки водки, он покрутил его на столе. И ему в голову вдруг влезла посторонняя мысль. Кажется, подумал он, этот жест является оскорбительным. Для кого? Кого можно обидеть, покручивая на столе стакан с выпивкой?.. Вот ведь дерьмо, выругался Сергей.

А может быть, от этого болит голова? Ну и хрен с ней.

Он выпил водку, сунул в рот сигарету, прикурил. Он принял предложение Артемова, который сегодня предстал перед ним в качестве разведчика-дипломата. Артемов не собирался сегодня открывать все страницы из дела Кознова. Сергей был готов отработать, отпахать на военную разведку в данном конкретном случае, но, как правильно заметил Михаил Васильевич, закрыть давнишнюю брешь, заплатить настоящему за прошлое.

Он заранее согласился на то (и даже поставит условия), что Артемов эпилогом выложит перед ним правду, как он это назвал. И Марк уже с этого момента начал настраиваться на предстоящую работу.

Они встретились на следующий день в полдень. Артемов, устроившись в кресле, изложил суть задания, назвал фигурантов, открыл первую карту.

– Завтра отправляемся в Южную Осетию. Там опросим несколько человек, потом мотнем в Гори.

– Это уже не Россия, а Грузия, – заметил, ухмыльнувшись, Марк.

– Согласен. На связи у нас будут два человека. Один работает в парикмахерской, второй – коммивояжер.

– Они, случайно, не связаны с Данией и Телешевским?

Артемов покачал головой:

– Конечно, нет. Остановимся на нашем клиенте. Джемал Шавхелишвили. Многие называют его личным псом министра госбезопасности Грузии. В связях с криминалом замечен не был. В его распоряжении всегда десять бойцов спецназа, объединенные в группу «Дельта-Джи».

– Грузинская «Дельта», что ли?

– Точно. Постарались скопировать с отряда «Дельта». Как ты знаешь, «Дельта» была создана в 1977 году. Одно из самых засекреченных спецподразделений США. Была задействована во всех антитеррористических акциях в Латинской Америке, Азии, на Ближнем Востоке. Первой высадилась в Афганистане в 2001 году.

– Первой высадилась в Афганистане в 2001 году? – переспросил Марк. – А что делали мы в декабре 1979 года? Кажется, наш десант высадился в Кабуле и взял штурмом дворец Амина. Так что если «Дельта» первая, то мы – лучшие.

– Извини, если я задел твои чувства.

– Ничего, со мной такое бывает. Когда кто-то фальшивит на струнах исторической справедливости.

Глава 9

Первые наметки

Гори

Городок жил своей размеренной жизнью. Трудно было представить, что этот гостеприимный город не так давно стал ареной боевых действий. Дело не в зданиях – часть города находилась в руинах, – дело в людях. Они остались такими же мирными и гостеприимными, как двадцать, пятьдесят, сто лет тому назад. И за несколько дней их переделать было невозможно. Невозможно вбить в голову мирных жителей подозрительность, научить косому взгляду. Людей можно озлобить быстро, и это самое страшное, что грозило грузинскому народу.

Георгий Ломая и его жена Тамара проявили радушие к гостям и отвели им две комнаты на втором этаже.

Марковцев не сразу сообразил, что этот дом трехэтажный, а не двух, как показалось поначалу. Первый – это цокольный этаж, и пол помещений в нем находился ниже уровня тротуара. Вход в этот этаж скрывали буйные побеги дикого винограда; они оплели и пожарные лестницы, которые со временем превратились в «парадные», а сам подъезд с его лестничными клетками превратился в большую кладовую. На скамейке возле дома всегда находился кто-то из соседей. Казалось, они по очереди несли дежурство.

В Гори было одно место, которое притягивало разведчиков. Это двухэтажное здание, которое фигурировало в материалах ГРУ как «филиал госбезопасности Грузии в Гори». Начиная с августа «Филиал» принимал исключительно силовую составляющую госбезопасности – спецназ. Он превратился в «СМЕРШ», но только в системе администрации президента, и подчинялся только последнему. Его задачи – «разоблачение вражеских агентов, их диверсионной и подрывной деятельности в районах боевых действий на освобожденных территориях». В общем, те задачи, которые ставило перед собой Главное управление советской военной контрразведки, подчинявшееся лично Сталину. В этом здании планировались диверсионные и провокационные акты против мирного населения Южной Осетии с привлечением исполнителей из числа заключенных. Этот дом, на взгляд Михаила Артемова, буквально выпрашивал табличку «Дом провокаций. Работает круглосуточно семь дней в неделю».

– Здесь и только здесь можно рассчитывать на встречу с Шавхелишвили, – сказал Артемов. – В Тбилиси – нереально. Нам скажут спасибо и добавят «большое», если мы достанем только одного американца. Его зовут Гвидо Терон. Убийства премьер-министра и министра обороны не обошлись без его участия.

– Работает на ЦРУ? – спросил Марковцев.

– Да. Возглавляет отдел «Джи-Эл». Планирует операции у себя в Вашингтоне, обкатывает и воплощает их в жизнь в Грузии.

Они продолжили беседу за одиноким столиком. Хозяин этого самобытного кафе принес шашлыки и вино.

Вот так, «на ходу», вести беседу, отмечая мелочи и внося предложения, было несравнимо легче, чем в замкнутом пространстве пусть даже гостеприимного дома. Артемов назвал такие прогулки продвинутым моционом. Другой плюс – это наглядное пособие в масштабе. Вот тебе «Дом провокаций», где нередкий гость – Джемал Шавхелишвили. Кто знает, может быть Шерхан попадет в поле зрения разведчиков не раз и не два.

Одна из основных задач – отработка эвакуационного коридора. Но по глубокому убеждению Артемова, главное сейчас – пропитаться духом этого города; он ответит не одной подсказкой.

На связи с Артемовым в Гори был бывший военный, а ныне коммивояжер. Он представлял небольшую коньячную фирму и предлагал продукцию по образцам и каталогам. Разъездная работа позволяла ему завести множество связей в Южной Осетии и России, и в плане эвакуации многое зависело от него. Запасной вариант лег на агента ГРУ Николая Мамедкулидзе.

Впервые они встретились в Цхинвале, и между ними состоялся короткий разговор.

– Сергей – это твое настоящее имя? – поинтересовался Иосиф.

– Вымышленное, – ответил Марк. – На самом деле меня зовут Харви Ли Освальд. А это, – он боднул на Артемова, – второй стрелок – Эрнст Неизвестный.

В Гори они приехали порознь. Здесь Иосиф представлял так называемое подполье. Подпольщики были против режима Саакашвили, но также они были не в восторге от отделения Южной Осетии от Грузии.

Коммивояжеру было тридцать восемь, звали его Иосифом, но он просил звать его Сосо. В первую очередь он высмеял легенду российских разведчиков. Они несколько раз предъявляли полицейским украинские паспорта, и они, что называется, были здесь в ходу.

* * *

Гвидо Терон впервые ступил на землю, некогда оккупированную российскими войсками. И вынужденно сделал существенные поправки. Войска он подменил армией и «присвоил» ей номер – 58. И, во-вторых, оккупация была применима ко всей Грузии.

На пути к Гори и в самом городе российская военная машина подмяла под себя три тысячи грузинских военнослужащих. Терон знал точную цифру и мог уточнить в ЦРУ до человека, – хотя грузинские власти сократили это число до трехсот человек, проконсультировавшись на этот счет в Вашингтоне. Терон легко представил себе главу Пентагона, под чутким руководством которого был написан план войны для Тбилиси, его возбужденный голос: «Ну не могла российская военщина уничтожить десятую часть регулярной грузинской армии». Он лично занимался доктриной вооруженных сил Грузии. Хотя грузинская военная доктрина была похожа на мертвую собаку: никто не знал, где она зарыта.

Больше десяти лет обучался личный состав грузинской армии иностранными военными инструкторами. И, на фоне колоссальных финансовых вложений в модернизацию, армия обладала крайне низким уровнем боевой подготовки. У Тбилиси отсутствовали структуры, обеспечивающие подготовку военных кадров. Грузия на деле доказала, что в военном отношении далека от идеала, которое пытался декларировать ее президент.

Разрушенные строения сразу бросились в глаза американцу еще и по той причине, что он выискивал именно разрушения, причиненный городу ущерб. И с места в карьер попросил Шавхелишвили отвезти его в район, который больше всего подходил под определение «спальный». Он возобновил разговор, начатый в машине:

– Значит, проблем с классными минометчиками у нас не будет.

– Все найдем, – еще раз обнадежил его Джемал. – В любом количестве. На двух военных базах осталось много вооружения: танки, БТРы, пушки, минометы. – Он мысленно выругался. Разговаривая с американцем по-русски, он чувствовал себя болваном. Фразы получались рублеными, порой несвязными. Ему так или иначе приходилось подстраиваться под своеобразный говорок Терона. Тот определил для себя нечто среднее между литературным и разговорным языками. Его часто выручали меткие фразы, которые он пополнял по мере их использования. Он редко повторялся в этом плане.

Шавхелишвили был одет в коричневатую кожаную куртку, темные широкие брюки. Он сегодня не выспался, и его чуть-чуть навыкате карие глаза прорезали красные прожилки. Джемал в гражданской одежде не был похож на военного. Вернее, не походил на военного в компании полноватого американца. Больше эта пара напоминала городских чиновников или членов комиссии. Они не скрывали, что их интересует. Задержались немного у одного разрушенного здания, у другого. Проявили интерес к быту простых горожан. Лет шестидесяти мужчина пожаловался им на перебои с электричеством. Еще две женщины – на водоснабжение.

Неожиданно для Шавхелишвили Гвидо Терон проявил инициативу и проследовал за женщинами во двор, образованный восемью двухэтажными и трехэтажными домами. Дворик был тесный, но уютный. Здесь, по определению самого Гвидо Терона, царило иное измерение. Мальчишки, разбившись на группы, бросали мяч в корзину, набивали футбольный мяч, ездили по кругу на велосипеде. Девочки были заняты своими делами. Как флагами, двор был завешан бельем. Причем, как показалось обескураженному американцу, женщины белье полоскали прямо на улице возле единственной колонки; допотопная, скрипучая, она исправно работала. Терона в этом убедил велосипедист, бросивший свой велик и набравший матери ведро воды. Когда он налег на рычаг всем телом, Терон был готов увидеть бьющий из крана бензин. А это у него ассоциировалось с легковыми автомобилями у каждого подъезда. Среди них не было ни одной иномарки, только российские «Жигули».

– Сколько семей здесь живут? – спросил он Шавхелишвили.

Тот пожал плечами и, оглянувшись и пожевав губами, прикинул:

– Около семидесяти.

– Семьдесят семей?! – не поверил Терон. – Просто невероятно. Тюремная плотность.

Впрочем, он сам подсчитал: только в одном двухэтажном доме проживало восемь семей, и домов было восемь.

Он еще раз огляделся. В этот раз увидел много больше. Белье сохло едва ли не в каждом окне, словно на дворе стояла середина лета. Крыши домов топорщились антеннами. Да еще фон... итальянского двора. И с этой минуты Терон мог сменить устоявшееся клише – грузинский двор.

Он сделал выбор в пользу этого густонаселенного квартала, в пользу четырех дворов, и в этой связи в его голове родилось название операции: «Каре». Но нет, не пойдет. Начальство одобрило другое – «Метро». И оно уже фигурировало в некоторых секретных документах в Лэнгли. Оно не было броским, как например, «Чистое поле», но соответствовало замыслу.

Гвидо Терон походил на гончую, обходя дворы. В его голосе просквозило беспокойство, когда он спросил:

– Мы сможем достать подробный план города и этого района? Мне это нужно больше для отчета.

– Ты глупости говоришь, Гвидо, – ответил Шавхелишвили. – Конечно, сможем.

* * *

Парикмахерская находилась в тридцати метрах от «Филиала». Эти два строения разделяла проезжая часть. Ее в свою очередь разделяли два светофора, и расстояние между ними не превышало ста пятидесяти метров.

Парикмахер по имени Зия читал газету двухмесячной давности, издателем которой был то ли патриот, то ли предатель Грузии. Эту газету оставил, по словам Мастера, «специально или нарочно» один из клиентов. Статья, на которую обратил внимание Зия, называлась «Хроника войны, или Позорные дни в современной истории Грузии».

«7 – 8 августа. Грузинские войска начали массированный обстрел Цхинвала, а также югоосетинских сел... Начались ожесточенные бои силами югоосетинского ополчения, миротворческих батальонов. На оперативное направление были выведены дежурные силы 58-й армии; первая тактическая группа армии вышла из Рокского тоннеля примерно в час дня 8 августа...

...Был блокирован грузинский анклав Кехви-Тамарашени с флангов. Батальонные тактические группы обеспечили полное развертывание полков 19-й мотострелковой дивизии и артиллерии, изолирован район боевых действий бомбоштурмовыми ударами авиации...

...Корабли Черноморского флота России – крейсер «Москва», сторожевой корабль «Сметливый», три больших десантных корабля – встали на рейде в Новороссийске и потопили грузинский ракетный катер, пытавшийся их атаковать...

...В окрестностях Цхинвала взяты в плен две группы грузинских диверсантов... Российская авиация сбросила бомбы в районе села Патара Лило и на гору Махат в Тбилиси. Российские самолеты нанесли ракетно-бомбовые удары по Сенакской военной базе... В России задержали девять агентов грузинских спецслужб, которые вели разведку и готовили теракты на территории страны...

...Некоторые грузинские военные, которые официально числятся пропавшими без вести, являются дезертирами и объявлены в розыск грузинской полицией...»

Вторая статья была перепечаткой западного издания и называлась «Саакашвили проиграл на поле битвы, но выиграл в эфире».

Парикмахер, обслуживающий лысоватого клиента, в очередной раз бросил взгляд в окно. Из машины, остановившейся напротив центрального входа, вышли двое. Небольшого роста полноватый мужчина не удостоился острого взгляда мастера. Он надолго, провожая до двери, приковал свой взгляд к высокому мужчине. Ориентировку на Джемала Шавхелишвили он помнил наизусть. Рост – 190 – 195 сантиметров. Вес – около ста килограммов. Телосложение атлетическое. Волосы черные, волнистые. Глаза карие.

Плюс, у него была фотография Шавхелишвили, которую ему лично передал Сосо. Это довольно четкий портретный снимок в три четверти. О могучем телосложении и высоком росте Шерхана говорило его продолговатое, за счет мощного подбородка, лицо. Такой вывод для себя сделал парикмахер.

– Я на секунду, – извинился он перед клиентом и прошел в служебное помещение. Оно было разделено на две половины; в одной хранились средства для уборки салона.

У него было два контактных телефона, по которым он мог сообщить о визите Шавхелишвили: Михаила Артемова и Сосо. Он не стал нарушать субординацию и набрал номер Сосо. Однако, здороваясь, он назвал его «взрослым» именем:

– Добрый день, Иосиф. Это Мастер. – И его губы растянулись в улыбке. Он впервые применил свой позывной «в обстановке, реально приближенной к боевой». – Узнал? – на всякий случай спросил он.

– Да, здравствуй, – ответил Сосо в обратном порядке. – Есть новости?

– Да. Он только что приехал. Понял, о ком я говорю?

– О господи... Конечно. Спасибо. Ничего не предпринимай.

В голосе Сосо Мастер различил нотки беспокойства. «Ничего не предпринимай». Он имел в виду опасную бритву?

С этими полушутливыми мыслями Мастер вернулся к клиенту. Глянув на него, он спросил:

– Ну-с, на чем мы остановились?

* * *

Михаил Артемов, приняв телефонный доклад Сосо, несколько секунд провел в молчали, словно вытягивал из Марковцева хотя бы вопросительный кивок: «Ну что?»

– Джемал Шавхелишвили появился в городе. Мастер опознал его. Нужно расспросить Мастера... Блин, кто дал ему такую кличку?

– Сосо, – коротко ответил Сергей, вставая с уютной старинной тахты. – Лет восемь назад мне дорогу перешел человек с такой кличкой. Я застрелил его в прихожей его квартиры. Поедем расспросим и этого Мастера. Кто знает, может быть, он ошибся. Заодно постригусь.

Они арендовали у Георгия «пятерку» странного синевато-камуфлированного цвета. Как будто она была вся в дырках, и дырки заклеили кусками изоленты. За руль сел Артемов. Неплохо изучив город, он через десять минут неспешной езды затормозил напротив парикмахерской. Глянул в окно. Усмехнулся – впервые за много лет он увидел давно забытую картину: седого мастера за работой. И озвучил свои ностальгические мысли:

– Сейчас в салонах можно встретить разве что поседевшую мастерицу.

– О какой мастерице ты говоришь? – не понял Марковцев.

– Иди стригись, – напутствовал его Артемов. Сам он, выкраивая время, развернул газету на украинском языке...

Всего кресел в парикмахерской было два. И к настоящему времени оба пустовали. Мастер встал навстречу клиенту и коснулся спинки кресла:

– Сюда, пожалуйста. Куртку можете повесить на вешалку.

«Или бросить на подоконник», – мысленно добавил Марк, не видя другой альтернативы.

– Как будем стричься?

– В советские времена говорили «молча», – ответил Сергей, усаживаясь в кресло и снимая очки в тонкой оправе. – Полчаса назад ты звонил Сосо?

Короткая пауза, за время которой Мастер два раза изменился в лице, и он сказал:

– Как скажешь, дорогой.

Из-за занавески выглянул второй парикмахер и тут же скрылся.

– Модельную, – выбрал Сергей. Последние лет двадцать он выбирал именно эту стрижку, но его всегда стригли по-разному. – Виски косые, – на всякий случай добавил он.

– Сделаем модельную. – Мастер подвязал видавший виды клеенчатый фартук и вполголоса сказал: – Я видел его.

– Шерхана?

– Да. Как тебя сейчас.

– Значит, узнал?

– Это точно он! Рост, вес, овал лица, все совпадает. У него действительно мощный подбородок. Такой я видел только у Николая Дроздова из «В мире животных». С ним был еще один. Не грузин. Я бы сказал... русский. Полноватый. Светловолосый. Они приехали на «девяносто девятой». Она и сейчас у подъезда стоит.

Марковцев повернул голову и вгляделся в машину за окном. Весь бампер, а значит и номер, был покрыт ровным слоем грязи. Такое идеальное покрытие можно получить только на трассе и на высокой скорости. Наверное, если Мастер не ошибся, Шерхан приехал из Тбилиси.

– Во что он был одет?

– Коричневая куртка до середины бедра. Черные брюки. Коричневые... да, светло-коричневые ботинки. Рубашка в клетку. Прежде чем войти в подъезд, он расстегнул куртку, ключи от машины положил в карман брюк.

– Хорошая работа, – похвалил Сергей Мастера за его наблюдательность.

* * *

Шавхелишвили пропустил Терона вперед и вышел из «Филиала» последним. «Филиал» имел номер: войсковая часть 1331. В данный момент там находились оперативная группа и подразделение спецназа госбезопасности. Можно сказать, Шавхелишвили «отметился» в этом подразделении. Хотя командир этой части – полковник Ашуба первым отдал ему честь, а на рукопожатие ответил. Если бы не тигриная кличка полковника Шавхелишвили, он бы назвал его псом министра госбезопасности. Он подумал, глядя в окно на «девяносто девятую», что если Шерхан не обделен скромностью, то она красит его. Ведь всего четыре года назад Рамзан Кадыров разъезжал по улицам Грозного на своей «девятке»...

Как назло, у него не оказалось карты Гори – с теми подробностями, которые интересовали Джемала Шавхелишвили. Если бы у него была возможность провалиться сквозь землю, он бы провалился. Самая подробная карта, которую он мог предложить полковнику, – это план эвакуации из «Филиала».

– Как же так? – спросил Шерхан, поймав насмешливый взгляд Гвидо Терона.

– Я запрошу карту у военных и полиции. – Ашуба покачал головой, предвидя еще один адрес: это музей Сталина. Там он точно мог найти все подробности.

– Да, запроси, – напутствовал его Шавхелишвили. – Только в темпе. Может, перекусим? – спросил он Гвидо Терона. – Я знаю место, где подают отличную жареную ягнятину. Только мясо и лаваш. Никакого гарнира. И соус. Красный, как кровь. И острый...

– Как твой язык, – опередил его Терон.

Джемал рассмеялся.

Сев за руль, он тронул машину с места. Глянув в окно, вдруг изменил планам. Демонстративно взъерошив волосы, он пояснил свои намерения:

– Я задержу тебя на пятнадцать-двадцать минут.

Если со стороны Гвидо Терона и последовали возражения, то Шавхелишвили их не услышал. Он вынул ключ из замка зажигания и вышел из машины. Перебежав дорогу, мельком глянул на синюю «пятерку», толкнул дверь и вошел в парикмахерскую.

– Спокойно, – тихо сквозь зубы процедил Марковцев. Он изучил внешность Шерхана по фотографиям и смог бы узнать его из сотни похожих людей. Фартук скрывал его движения: он вынул из кармана брюк нож и большим пальцем раскрыл широкое лезвие. Один шанс из тысячи, что Шавхелишвили зашел в парикмахерскую постричься, это с учетом того, что там в это время находился Марковцев. Сергей, глядя на свое отражение в зеркале, унял желваки. Разомкнул зубы, и мышцы его лица расслабились. С виду он был спокоен, но внутри него шла настоящая борьба. Он подумал о том, что Шавхелишвили в «Филиале», где он задержался на полчаса, получил подробную информацию о своем противнике.

Преимущество было на стороне Шерхана. Марковцев, упустив момент, был спутан. «Чужой против Хищника», – он снова, против воли, заиграл желваками.

Шавхелишвили снял куртку и повесил ее рядом с курткой Марковцева. «Ну-ну», – бросил тот под нос, увидев у него поясную кобуру. Джемал спросил что-то у Мастера на родном наречии. Получив ответ, сел в свободное кресло. Мастер громко позвал сослуживца, лет сорока мужчину, по имени:

– Зия, обслужи клиента.

Шерхан обратил внимание на Марковцева, когда оказался рядом и глядя на него в зеркало – одно на два места. Он спросил по-русски, когда их взгляды пересеклись:

– Вы местный?

Марк ответил сразу:

– Да. А шо?

Джемал забористо рассмеялся. А дальше его вниманием завладел парикмахер.

* * *

Настроение у полковника Ашубы было ни к черту. Он едва пересилил желание напомнить Шавхелишвили, что они равны по званию, просто одному повезло больше. Только не мог ответить на вопрос, устроило бы его место и положение, которое занимал Джемал Шавхелишвили. На голову Ашубы свалилась бытовая проблема под названием «брат с Севера приехал». И ему вдруг пришла в голову идея – привлечь к разборкам самого Шерхана. Тому по зубам любая задача.

Он проводил Шавхелишвили и его американского партнера до выхода и, когда вооруженный автоматом дневальный закрыл за ними дверь, позвонил в полицию. Постукивая в нетерпении по стойке дежурного и покручивая шнур телефона, он с головой выдавал скверное настроение.

Он звонил на прямой телефон начальника управления. Назвав его по имени, он попросил подробную карту Гори, а про себя подумал: «Как червонец взаймы прошу».

– Моя куда-то затерялась, – отшутился он. – Хорошо, я сейчас пошлю за ней. Да, спохватился Ашуба, – большое спасибо.

* * *

Сергей облегченно выдохнул, но нож под накидкой по-прежнему держал наготове. Если бы он мстил за брата, невесту... за Валерку Кознова, он бы не колебался. Он отогнал мысль о том, когда и при каких обстоятельствах они встретятся снова. Случайность. Все-таки это случайность. И она не в счет. Только вчера Марк мог сослаться на жизненный опыт: случайностей не бывает, все в этом мире предопределено, все закономерно, и признать случайности – значит – не отвечать законам вселенной.

А что сегодня? Сегодня день другой, выкрутился он, по-прежнему сохраняя спокойствие; его лицо в зеркале напротив было индифферентным. Он вовремя вспомнил, что положил очки во внутренний карман пиджака. Всего в одну диоптрию. Он мог обходиться и без них, но считал, что очки ему идут. И частенько забывал надевать их.

Он прищурился, когда Мастер приступил к его вискам и скорее по привычке переспросил:

– Виски косые?

– Прямые, – внес коррективы Марк. – Чтобы были параллельны дужкам очков.

Он нашел еще одну причину, по которой ему не стоило бросаться с ножом на паровоз. Это Михаил Артемов, кабинетный разведчик. Может быть, напарник Шерхана – копия Артемова, но копия вооруженная. Здесь с оружием не расстаются. Марк не мог рисковать. Если бы к этому времени был проработан план отхода – это другое дело.

Стрижка подходила к концу. Марк жалел еще и о том, что не может видеть машину и Артемова за рулем. Он наверняка узнал Шавхелишвили. И боится не его, а своего напарника. Сердце у него колотится.

– Все, дорогой, – объявил Мастер, снимая с клиента накидку и смахивая мягкой щеткой остриженные волосы. – Одну секунду. – Он подхватил с рабочего стола овальное зеркальце и стал с ним позади Марка. – Затылочек ровненький.

Сергей вынул из кармана очки и, надев их, буквально преобразился. Краем глаза он увидел выражение лица Шерхана. Тот проигнорировал очкарика так, как будто они учились в школе. Он потерял нарастающий, может быть, интерес к этому человеку. А может быть, интерес был мимолетным, просто Марковцев накрутил себя, попав в непростую ситуацию.

– Хорошо, – скупо похвалил он Мастера и полез в карман за бумажником.

Он и не думал ломать язык – окать, шокать, гыкать. Количество шуток было ограничено до одной.

Мастер назвал цену. Марковцев собрался заплатить, как вдруг в салон вошел еще один человек. Он был в военной полевой форме с едва приметными знаками различия полковника.

Марк не успел оценить степень очередной угрозы, как она рассеялась при первых словах этого полковника. Он подошел к Шерхану и передал ему пухлый конверт.

– Карта Гори, – коротко пояснил он. – Как вы и просили.

Шавхелишвили и на полковника смотрел через зеркало. Высвободив из-под накидки руку, он принял конверт и кивком головы поблагодарил его. Марковцев в это время выходил из парикмахерской.

– Что случилось, Сергей? – спросил Артемов, заводя двигатель. – Я думал, тебе хана. – С этими словами он тронул машину с места. – Стул под тобой не показался тебе электрическим?

– Мне он показался жидким.

Артемов изобразил смешок и недоверчиво покачал головой:

– Боже, что мы здесь делаем...

– Играем.

– Играем? Во что?

– В игру «Убить Шерхана». Шерхан жив?

– Ну... да.

– Значит, игра продолжается.

Глава 10

Смена приоритетов

В эту ночь Марк глаз не сомкнул. Он не хотел видеть сон, в котором, возможно, его будут душить, топить, жечь, где он будет задыхаться и там, во сне и наяву, вращая глазами под плотно сомкнутыми веками. Он пытался осмыслить все, что произошло в салоне, отделить часть, которая станет ключевой и выведет на Шерхана. Он появился неожиданно, как будто принял игру, зная все о готовящемся на него покушении, и дал минуту на размышление.

Марк скоро понял, что ключевой фигурой в этой сцене был не Шерхан, а полковник в полевой форме. Только он мог сказать, какую ценность и срочность представляла карта Гори. Почему он передал ее в салоне? Тут действительно вариант один: дело срочное. Или же полковник реабилитировался перед Шавхелишвили. Подобные случаи были хорошо известны Сергею Марковцеву.

К утру он, почувствовав что начинает отчаянно бороться со сном, разделся и лег в кровать. Одной ногой он был уже во сне, как вдруг резкий голос вернул его в реальность.

– Подъем, Сергей. Половина восьмого.

Марковцев выругался:

– Я только лег...

Артемов, проспавший всю ночь, был вправе усомниться. К вечеру вчерашнего дня, просидев за анализом ситуации, он не нашел ничего, что угрожало бы кампании, и уснул с более или менее легким сердцем.

Марковцева за столом с парой чашек горячего кофе и яичницей поджидал бодрый, в хорошем расположении духа, Михаил Васильевич.

– Полковник, – сказал Марк, принимая приглашение.

– Да, слушаю, – отозвался Артемов.

– Я не к тебе обращаюсь. – Сергей смерил товарища хмурым взглядом. – Я подлянки научился чувствовать за версту. Шерхан появился в Гори неспроста. Он снова готовит что-то серьезное.

– Не успел остыть от одной специальной операции, – акцентировал Артемов. – Нужно еще учитывать и тот факт, что недавняя операция была двойной. Это похищение Телешевского и убийство министра обороны.

– Может быть, она еще не закончена. Это самый простой вывод.

Артемов согласно покивал: такой вывод напрашивался сам собой.

– Иначе получается, что специальные операции Шавхелишвили выпекает, как пирожки, – сказал он. – Возможно, он сам рвется в бой. Но он – ручной сборки. Согласен?

– Да, – подтвердил Сергей.

Артемов высказался с похвалой в свой адрес:

– Как всегда, я ответственно подошел к заданию. Просмотрел и изучил множество материалов, заочно познакомился со многими фигурантами. Одна из ключевых фигур – начальник спецотдела Гвидо Терон.

– Да, ты не раз говорил о нем.

– В то время, как он появляется в зоне ответственности своего подразделения, случаются знаковые события. И если твой визави – Джемал Шавхелишвили, то мой противник – Гвидо Терон. Я узнал его. Американец сидел на месте переднего пассажира «девяносто девятой». Я видел по меньшей мере десять фотографий Гвидо Терона, три или четыре были сделаны в 2005 году. На одной из них он изображен с официальным представителем ФБР в Грузии – Нэдом Келли.

– Значит, ты его видел в машине вместе с Шерханом. А почему мне сразу не сказал?

– Не могу объяснить. Я не играю втемную. Но появление в Гори агента ЦРУ только доказывает твое смелое предположение о связи двух дел. Теперь, независимо от того, как скоро мы докажем эту связь, качество операции коренным образом поменялось. Сосредоточим внимание на полковнике из «Филиала», – поддержал Артемов идею Марковцева. – Если мы правы и намечается игра, то, выбив из обоймы одного серьезного игрока, заставим Шерхана занервничать. В таком раздраженном состоянии люди склонны совершать ошибки.

– Нам нужен «язык», – высказал Марковцев идею, озвученную им еще в Москве. Помнишь, что ты ответил мне?

– «На месте будет виднее».

– Мы на месте. Что скажешь?.. Хорошо бы уложиться в два-три дня, узнать адрес полковника, – размышлял Марковцев, не дождавшись ответа от товарища. – В «Филиал» же за «языком» не сунешься.

– Меняем приоритеты, – заметил Артемов. – Не всегда это хорошо.

– У нас нет другого выхода. Вызывай Сосо. Нам пора вооружаться.

Артемов, позвонив Сосо, не изменил другой привычке. От него никто не требовал рапорта, тем не менее он, составляя его сухим языком, еще раз проанализировал ситуацию. Очень часто обычная бумага приобретала свойство лакмусовой – ошибки проявлялись в строчках, равно как и удачные идеи и находки.

Марк тоже думал о приоритетах. Операция встала наперекос. Наглядно это выглядело так: винтовку пристреляли на сто метров, а когда пришла пора решающего выстрела, цель оказалась на расстоянии километра.

В сложившейся ситуации говорить о поспешных шагах было бессмысленно. Самое разумное сейчас – сворачивать все мероприятия и возвращаться в Москву. А как быть с качеством?..

– А как быть с Мастером?

На этот вопрос Артемов ответил:

– Мы не можем вывести его из игры. Потому что он вне игры. Иначе нам придется суетиться вокруг всех жителей Гори, с которыми мы контактировали: проводники, таксисты, продавцы, оружия в том числе.

* * *

Артемов припомнил высказывания начальника военной разведки об организованных группировках и фанатиках. Последние могли ударить в любой момент. И радикальных мер против них, по большому счету, не существовало. Группа Артемова, какой бы мобильной, уникальной или универсальной ни была, группой быть не перестала. Она наполовину, что ли, состояла из единомышленников. Сосо и Мастер вошли в состав по идейным соображениям.

В одиночку, каким бы искусным ни был исполнитель, в этом деле было не справиться. Оно требовало скорейшего завершения, поскольку начал проявляться след от министерского дома в Гори. Существовали и косвенные улики, подтверждающие эту версию. Это спецагент ЦРУ Гвидо Терон, прибывший в Гори вместе с Шавхелишвили.

Артемову предстоял телефонный разговор с начальником разведки. И он набросал на листе бумаги доклад в стиле рапорта; по привычке фамилии писал заглавными буквами.

«В ходе оперативных мероприятий выяснилось следующее. 5 ноября 2008 года в Гори на автомашине ВАЗ-21099 прибыли полковник госбезопасности Грузии Джемал ШАВХЕЛИШВИЛИ и специальный агент ЦРУ Гвидо ТЕРОН. Наблюдательной группой был зафиксирован факт посещения ШАВХЕЛИШВИЛИ и ТЕРОНОМ «Филиала». Цель их визита в Гори неизвестна. Но нас заинтересовал следующий момент. Начальник «Филиала» АШУБА в помещении парикмахерской передал ШАВХЕЛИШВИЛИ пакет, по всей видимости, с документами (при передаче прозвучали слова «карта Гори» и «как вы просили»). По тому, при каких обстоятельствах была передана карта, можно судить о срочности и важности этого документа. Эти и другие факты позволили нам предположить следующее: ШАВХЕЛИШВИЛИ и его куратор из ЦРУ форсируют мероприятия в Гори, и они могут быть связаны с убийством министра обороны КВИРИКАШВИЛИ. Это подтверждают и косвенные доказательства.

В связи с вышеизложенным, операция, возложенная на нашу группу, качественно уже не удовлетворяет первоначальным потребностям. Доведенная до логического завершения операция (ликвидация ШАВХЕЛИШВИЛИ) – с учетом того, что ТЕРОН от поставленной перед ним руководством ЦРУ задачи не откажется, то планы ЦРУ, приоткрытые для нас сейчас, дальше будут проходить в ином, более жестком и скрытом режиме.

С учетом «срочности и важности» намерений ЦРУ и МГБ предлагаю:

первое: отказаться от плана ликвидации ШАВХЕЛИШВИЛИ.

второе: предпринять ряд шагов для выяснения планов ЦРУ в Гори».

Михаил Васильевич еще раз прочитал рапорт, дал ознакомиться с ним Марковцеву. Тот сказал: «По мне, так слишком много бюрократии».

По крайней мере, два места вызывали у него вопросы. И он озвучил свои мысли:

– Где косвенные доказательства, связанные с убийством министра обороны?

– Они называются предположениями, – ответил Артемов. Он выразил их в качестве сравнения с выпечкой горячих пирожков: Шавхелишвили не успел остыть от одного задания, как его бросают на другое. Он продолжил вслух: – Как будто лимит на полковников в силовых органах Грузии исчерпан. И вот вопрос, Сергей: новое задание более или менее ответственное, чем устранение министра обороны?

– По логике... более ответственное.

– Правильно. Потому что убийство Квирикашвили – лишь начало большой игры. Потому что с менее приоритетным заданием справился бы и менее авторитетный сотрудник госбезопасности. И еще какой вопрос вызвал у тебя сомнения?

Марковцев подчеркнул ногтем последний пункт в рапорте, где Артемов предлагал предпринять ряд шагов. То есть по месту, на его усмотрение.

– Я беру ответственность на себя, не задумываясь о том, ценит ли начальство это качество в своих подчиненных, или не ценит. В общих словах.

– Значит, всю ответственность ты берешь на себя, – покивал Марковцев. – Ты очень ответственный парень, Михаил Васильевич. А про меня ты не забыл?

– Я точно знаю, какой ответ услышу на свои предложения. Они прозвучат в следующем стиле: «Действуйте по обстоятельствам и на свое усмотрение». Действуйте – во множественном числе. Действуйте, товарищ Артемов и товарищ Марковцев.

– А если мы провалим дело?

– Лавровый лист, он и в супе лавровый лист, – ответил Артемов. – Это нехитрая кухня.

Выйдя на связь с начальником управления, Михаил Артемов «шпарил по написанному» со вставками в свободном стиле. Он буквально разжевал все по пунктам...

* * *

Генерал Ленц только что позавтракал. Звонок Артемова застал его за чашкой чая. Он слушал его доклад, помешивая чай ложечкой, стараясь не шуметь. Чтобы понять, что он не в восторге от доклада Артемова, ему следовало дослушать того до конца.

Перебирая в голове все политические убийства в Грузии, которые грузинское руководство на скорую руку маскировало под несчастные случаи, а зачастую откровенно махало на маскировку рукой, – Ленц не мог не отметить события шестилетней давности. Утром 25 февраля 2002 года секретарь Совета национальной безопасности Грузии Нугзар Саджая совершил самоубийство в здании Госканцелярии. Сразу после инцидента в Госканцелярию был закрыт доступ для журналистов. Кто такой Саджая? Он и руководитель госдепартамента разведки Автандил Иоселиани «спланировали все громкие политические убийства в Грузии. В частности, они организовали убийство экс-президента Звиада Гамсахурдиа, лидера Национально-демократической партии Грузии Георгия Чантурия и других. Они же «сфабриковали несостоявшийся теракт против президента». Незадолго до своей смерти Саджая встречался с директором ФСБ России Николаем Патрушевым. На встрече обсуждались вопросы совместной борьбы с террористами, укрывающимися в селах Панкиси. Обсудили...

Косвенные доказательства указывали на Гвидо Терона как на планировщика некоторых убийств.

Почему Ленц вспомнил о секретаре Совета нацбезопасности Грузии? Потому что он, по большому счету, был исполнителем, а исполнителей, как загнанных лошадей, пристреливают. Он не пожалел о своей горячности, когда дал Артемову задание устранить Джемала Шавхелишвили. Последнего тоже ждет пуля. Он кончит плохо, и это не будет считаться возмездием. Вот в чем причина. Но на душе у генерала потеплело. Как раз в тот момент, когда Артемов в своем докладе добрался до конца.

Он засомневался только в одном и озвучил свои мысли:

– Правильно ли ты поступаешь, засовывая руку в мясорубку?.. Для операции, поменявшей качество кардинально, сил твоей группы маловато.

– Мы только в начале нового пути, – акцентировал Артемов. – Думаю, нам представится возможность запросить помощь.

Ленц развеял его сомнения:

– Действуйте на ваше усмотрение.

И голос его прозвучал с интонациями Брежнева-Хазанова: «Правильной дорогой идете, товарищи».

* * *

В этот же вечер Артемов встретился с Сосо и спросил его:

– В Гори есть загородные виллы министров, высокопоставленных чиновников Грузии? Что-нибудь слышал об этом?

– Самые крутые виллы смотрят на море, – ответил Сосо. – А здесь моря нет.

– Здесь замышляется что-то серьезное. Возможно, с подставой. Как в случае с министром обороны. Я пытаюсь найти причины, которые снова свели вместе Гвидо Терона и Джемала Шавхелишвили, привели их в Гори. Читал книгу Платова «Секретный фарватер»?

– Давно, – подтвердил Сосо.

– В книге есть такие строки: «Там, где появляется «летучий голландец», война получает новый толчок». Сегодня «летучий голландец» – ЦРУ. Оно проявило интерес к Гори. Что стоит за этим? Мы можем строить догадки неделю, две. Но как бы не опоздать. Поэтому шаги, которые нам рекомендовали, будут радикальными. Что ты на это скажешь, Сергей?

Марковцев пожал плечами.

– Ты у нас Генштаб.

– Понятно. Ты хорошо знаешь город?

Этот несуразный вопрос он адресовал Сосо, местному жителю. В этой связи Марковцеву вспомнился эпизод из какого-то фильма: «Значит, вы и ваша жена живы?»

– Да, – кивнул Сосо. – Что нужно сделать? За кем-то проследить?

– Именно это я и хотел тебе поручить. Подразделением спецназа «Филиала» руководит полковник Ашуба. В идеале мы хотели бы получить его адрес и сопутствующие детали.

Сосо, добывая и обновляя информацию на личный состав «Филиала», понимал важность этой работы. Информация такого рода была приоритетной для добывающих органов любой спецслужбы. Фактически, он пробивал защиту «Филиала», а та находилась на очень высоком уровне. Образно говоря, защита представляла собой совершенные замки, двери и окна. Но при ветхих стенах здания такие меры защиты были бесполезны. Так, информация о полковнике Ашубе нашла выход через его семейные дрязги. По сути дела, он был скомпрометирован. Соседи – это всегда глаза и уши, и неважно, какова высота соседского забора.

Артемов, выслушав Сосо и обменявшись взглядом с Марковцевым, спросил:

– Ты можешь вывести нас на брата Ашубы?

Тот развел руками:

– Если бы...

Глава 11

Брат с Севера

Полковник Ашуба проживал с семьей на юге города. У него был добротный двухэтажный дом, выросший буквально на месте одноэтажного. На первом этаже разместились гараж, котельная, прачечная, подсобки. Второй этаж был отведен под жилые помещения. Перед домом раскинулся уютный палисадник. Напротив гаража пролегла модная галечная площадка. По идее, Ашуба, представляющий в Гори силовую составляющую службы в регионе, не должен был пренебрегать средствами слежения в доме. Но видеокамер, как ни старался Сосо, не обнаружил. Целую ночь он провел в наблюдениях, меняя точки, но не заметил даже намека на красный свет контрольной лампы, ни блеска от набора линз.

Ночь. Сергей Марковцев, подходя к дому Ашубы, мысленно воспроизводил слова местного разведчика.

«Спальня на втором этаже. Гостиная и столовая тоже на втором. Странная планировка, но не я же планировал. Дети у него есть, но я их не видел. Как и многие, у кого была такая возможность, отправили детей подальше от боевых действий. Здесь многие думают, что еще не все закончилось. Наши военные могут спровоцировать русских, и тогда по городу снова пройдут ваши танки».

Сергей впервые увидел дом полковника Ашубы, когда проезжал мимо на машине; за рулем сидел уставший Сосо. Это было утром. А сейчас... Сергей с коротким разбегом преодолел кирпичный забор, отталкиваясь рукой от его широкого двухскатного гребня. Прислонившись к забору, выждал минуту; прошла она в полной тишине. Не считая общего фона ночной улицы. Где-то играла негромко легкая музыка, более агрессивная – с грохотом басов прокатилась из проезжавшей мимо машины. Лай собак. А здесь, слава богу, собак не было, отметил Марк.

Дом был освещен в стиле «подмосковных дорог» – оранжевые лампы, светящие, казалось, внутрь себя, но только не вокруг.

Сергей перебежал к гаражу и сделал остановку в нише, назначение которой осталось для него загадкой. Там мог уместиться механизм для шлагбаума, прикинул он, осматривая дверь-штору. Гараж смотрелся красиво, как на рекламных проспектах. Интересно, какую машину скрывает эта штора? На этот счет Сосо информацию не предоставил.

* * *

– Ты слышал это?

Полковник Ашуба простонал. Конечно, он слышал это. Несколько дней назад он, страдая бессонницей, вернулся к вроде бы испытанному методу: включал телевизор на канале «Дискавери» и смотрел научные и познавательные программы. Порой они увлекали его настолько, что ночь пролетала незаметно. Но чаще всего он засыпал под мягкий голос переводчика.

Неделю тому назад он оставил в качестве снотворного фильм из серии «Она написала убийство». Неожиданно сюжетная линия показалась ему знакомой, и он ощутил поступь дежавю. В маленький американский городок приезжает отсидевший свое преступник и заходит в гости к старшему брату – шерифу этого городка, и у того сразу начинаются неприятности.

Вот у и полковника Ашубы две недели назад начались проблемы. Его брат не сидел в тюрьме, он больше десяти лет прожил в соседней республике. И вот в трудный час и явился помочь. Его восстановили в должности командира стрелкового взвода, и он, надев форму, 8 августа в числе первых грузинских военных вошел в Цхинвал... И побежал в числе первых. Он входил в список тех военных, которые официально числились пропавшими без вести, однако на деле являлись дезертирами и были объявлены в розыск грузинской полицией. Никто пока с них ответственности не снимал. По сути дела, Серго Ашуба покрывал предателя. Но при этом он не перестал быть его братом.

Не успел развеяться дым от российской военной техники, покидающей Гори, он и появился. Надрался, как свинья. На второй день спьяну высадил оконце в гараже. Через неделю у него закончились деньги... Старший брат предупредил младшего: «Если ты не уедешь сам, тебе увезут. Если напросишься – вперед ногами».

Он помог Ираклию уехать к сестре в Тбилиси. Но через два дня тот снова нанес визит брату – ровно в полночь, как вампир. Ашуба, разбуженный среди ночи, устало бросил: «Я тебя когда-нибудь пристрелю».

Ираклий не был алкоголиком. Он, по определению полковника, был шебутным. Его дурная голова не давала ногам покоя.

– Ты слышал это?

«О да, господи...»

Он вздохнул. Встал и зажег свет в спальне, пообещал жене:

– Я убью его.

Она согласно покивала в ответ.

* * *

Марку показалось, что света во дворе прибавилось. Он не ошибся. На втором этаже в одной из комнат зажглась лампа. Он бросил взгляд на часы. Четверть первого. Неужели Ашуба заметил его? Или Сосо не заметил камеры слежения? Но как-то уж робко отреагировал на вторжение полковник спецназа – просто включил лампу. Что дальше? Вооружится битой и спустится во двор? Нет, реакция на вторжение не должна отличаться от принципа работы автосигнализации: рев, свет...

Сергей остался спокоен.

Но чего он не ожидал, так это громкого шипящего звука за спиной, как будто он разворошил террариум с гремучими змеями. Это ушла по направляющим внутрь гаражная дверь. Марк резко обернулся и в двух шагах от себя увидел полковника. Ашуба был одет в белую майку и синие спортивные штаны, на ногах тапочки. В этой одежде, подчеркивающей его сильные мышцы, он предстал другим: решительным и безбоязненным. В парикмахерской он не смотрелся рядом с мощным и именитым Шерханом.

Марк опередил противника на пару мгновений, и Ашуба умело перешел к обороне. Он уклонился от связки-двойки – джеб левой и прямой правой – и поменял стойку. Его правый боковой не представлял для Марка угрозы – он мог достать его с такого расстояния разве что прямым. Но этот крюк стал продолжением наработанной связки. Вслед за рукой и плечами он закрутил бедра и когда, фактически, повернулся лицом к противнику, выстрелила его левая нога. Марк успел поставить блок, но удар был настолько силен, что его отбросило в сторону. Два, три неверных шага, и он снова обрел равновесие. Теперь он стоял спиной к черному джипу «Мерседес», а полковник – на пороге гаража. И в этот раз он атаковал Марка. И снова его удар был точным и сильным и отбросил Марка на капот машины. Он распластался на нем, но в тот же миг, выбрасывая вверх и вперед ноги, оказался на полу, так неожиданно быстро, что Ашуба, избегающий ближнего боя, оказался в невыгодных условиях: близко к противнику, на прямых, расставленных узко ногах. Он сумел провести обратный захват рук Марковцева. А для самого Марка это был подарок. Прием «подхват, скрещивая руки» он провел молниеносно. Он вывел правой рукой левую руку полковника влево и вперед, а левой рукой затянул его правую руку к себе, и это действительно было перекрещивание. А дальше он, поворачиваясь на левой ноге и подбивая ноги противника, головой вниз послал его на пол. Он смягчил прием, чтобы Ашуба не сломал себе шею.

Но все равно приземление на голову получилось жестким. Ашуба пошевелил было головой, но его тело пронзила острая боль. Он застонал.

Сергей потянул рычаг на потолке, и система противовесов мягко, со знакомым уже шелестом опустила штору на место.

Он не рискнул поднять Ашубу – его серьезная травма была очевидна, – он присел на корточки так, чтобы было видно его лицо.

– Наверху, в спальне, твоя жена, – начал Сергей. – Если ты ответишь на несколько вопросов, я забуду о ней. Если откажешься – я поднимусь к ней. Ты можешь говорить? Эй, я тебя спрашиваю! – Он шлепнул Ашубу по щеке. – Скажи «да», «нет», любое слово.

– Да, – с трудом разлепил рот полковник.

– Отлично. Теперь пару слов обо мне. Я получил задание убрать Джемала Шавхелишвили. Рано или поздно я убью его.

Ашуба, глядя в холодные глаза Марка, нашел в них доказательства. Они показались ему безжизненными, как стекло, и он не удивился бы, если бы заметил миниатюрные «дворники».

Он пригрозил подняться в спальню к жене...

– Мы встречались раньше? – спросил он, чувствуя связь своего языка с каждой клеткой тела. В его шейном позвонке от удара о бетон образовалась трещина, в которую с трудом могло пролезть бритвенное лезвие. Ему чудилось, что так и было: лезвие наполовину прорезало главный нерв...

– Однажды. Мельком, – подтвердил Марк. – В парикмахерской, что неподалеку от «филиала».

– А... Клиент на синих «Жигулях»...

– Хорошая память. Ты передал Шерхану пакет и сказал, что в нем карта, которую тот просил. Что за карта? Что за интерес? Не медли, полковник. Я тебе не майор Телешевский.

– Нет. – Ашуба не мог избавиться от желания покачать головой. – Мы встречались гораздо раньше. Кажется, в столичном аэропорту.

Аэропорт Тбилиси. Зима 2001 года. Передача чеченских боевиков грузинской стороне.

...Марк буквально выцарапал глазами фигуру сначала одного арестованного, потом второго: «Вот они!» Оба находились за спиной офицера госбезопасности, шагнувшего на площадку трапа. Внизу их поджидала разношерстная представительная делегация; кто-то вооружен до зубов, кто-то скрывал оружие в заплечных кобурах и карманах деловых костюмов. Комитетчики хоть и были в гражданском, но выделялись одеждой – короткими коричневыми дубленками. И все как один были без головных уборов.

Вслед за офицером чинно спускались подрывники. Сергей, видя, как встречают боевиков, не удивился бы их появлению в зале официальных делегаций. Но все же у трапа бандитов «разобрали» люди в гражданском. Невооруженным глазом можно было приметить, как один из подрывников – арестованный в Питере сотрудник грузинских спецслужб, обменивается рукопожатием с коллегой, перебрасывается словами, кивает, улыбается. Два других – выпускник диверсионной школы Хаттаба и российский специалист-пиротехник – своих эмоций не показывают. Оглядываются, чаще всего посматривая в сторону застекленных дверей. В отличие от грузинских товарищей, на них надеты «браслеты».

Затворы автоматов давно передернуты, предохранители сняты, переводчики огня установлены на автоматический режим. Одна рука на автомате, другая на ручке дверцы. Только глаза Сергея Марковцева и его напарника по кличе Певец смотрят в одно место. Сорок шагов окончательно расставят каждого на свое место и станет понятно, как распределятся экстрадированные преступники между двумя русскими спецназовцами. Но вряд ли что-то изменится коренным образом.

...Вскинув автомат на уровень плеч и чуть склонив к нему голову, Марк, делая шаг от машины, нажал на спусковой крючок. Оружие фыркнуло, ударяя в плечо складывающимся прикладом. Глаза привычно отметили точное попадание. Опасаясь, что на преступниках могли быть бронежилеты, Сергей стрелял в голову. Рискованно в данной ситуации, поскольку расстояние до цели было достаточно велико. Но одна пуля точно нашла свою цель: бандит резко опустил подбородок.

И уже с места, без шага в сторону, Марковцев в очередной раз нажал на спусковой крючок, поймав на мушку голову русского подрывника.

И слышал справа от себя сухие выстрелы из автомата товарища. Певец стрелял с колена длинными очередями в грузинских подрывников. А они были от него на расстоянии тридцати метров. И Певец, поводя стволом, косил всех подряд: и тех, кто был рядом, и самих бандитов. И получал в ответ. По груди, защищенной бронежилетом, забарабанили пули, опрокидывая бойца. Упав на спину, он продолжал стрелять в том же направлении, пока ему под подбородок не ударила пуля. С Певца будто сняли напряжение. Тело моментально расслабилось, и рука, соскользнув с автомата, упала на бетон...

Рискуя получить пулю от своих, на Марковцева сзади набегал грузинский спецназовец. Он плечом врезался в спину стрелка, отбрасывая его на пару метров. И по инерции продолжал движение. Когда Марк, невероятным усилием сумевший перевернуться на спину, попытался вытащить десантный нож, тот навалился на него всем телом. И прохрипел ему в лицо: «Все кончено, брат».

Это был он, Ашуба, в 2001 году майор спецназа. Он до сей поры помнил детали того дела, знал имя командира российской диверсионной группы – Сергей Марковцев. Его перевели в следственный изолятор в Рустави, откуда он бежал, убив четырех охранников.

Его фотография в деле...

Да, это он.

Теперь они оба узнали друг друга.

Не к его угрозам, но к предложениям такого человека стоило прислушаться.

– Я передал Шавхелишвили подробную карту Гори.

– И все?

– Да. Мне пришлось посылать за ней в полицию.

– Какие именно подробности заинтересовали Шерхана и Гвидо Терона?

– Так ты и его знаешь...

– Мне хрюкнуть от удовольствия?.. У нас мало времени.

Марковцев прислушался. Ему показалось, что женский голос позвал по имени его, Марковцева. И еще раз. Теперь он расслышал четко: «Серго». Она звала мужа через приоткрытое окно.

Ашуба заторопился.

– Лично мне Шавхелишвили ничего не говорил. Из разговора между ним и американцем я понял, какие именно районы вызвали их интерес. Это бедные кварталы. Они говорили по-русски. Ни разу не прозвучало слово «операция». Жена идет. Спускается. Больше я ничего не знаю.

– Может быть, в бедных кварталах планируется разместить командные пункты, установки?

– Может быть. Все может быть.

Убить этого человека было проще простого. Гораздо труднее было оставить его в живых. Марк перевернул его на живот, прикрывая ему рот рукой, и резко дернул его за подбородок вверх. Тело Ашубы потяжелело, как будто налилось свинцом.

Сергей открыл ворота в тот момент, когда с другой стороны в гараж вошла женщина. Снова зашипели ролики по направляющим салазкам, заглушая приглушенный же вскрик.

Глава 12

Аста ла виста

Тбилиси

Джемал Шавхелишвили ознакомился со срочной информацией, разосланной во все подразделения госбезопасности и полиции. На первом этапе именно полиция занималась делом по факту убийства полковника Ашубы. Это событие можно было вывести из разряда рядовых, каковым его делала бытовая версия. Что Шавхелишвили и сделал, позвонив Гвидо Терону. Номер был занят. Он решил перезвонить через минуту, но американец в это время набирал его номер. Трубка Шавхелишвили ожила красивой полифонией из грузинского фильма «Мелодии Верийского квартала». Такой же мелодией отзывался и телефон американца на вызов с мобильного Джемала Шавхелишвили. И тот и другой не раз меняли карты и номера телефонов, но мелодии вызовов – никогда.

Выслушав Джемала, Терон ответил ему в категоричной форме:

– Срочно приезжай.

Как и в прошлый визит, в «гостевом номере» было не протолкнуться. Особенно раздражала Лори Монро, эта бестолковая баба. Ее образ соответствовал ее фамилии, заводился Шавхелишвили. Она была пропитана имиджем пышки-блондинки. Терон что-то говорил о маскировке. Маскировка, о господи, в открытую гонял желваки Джемал. Он вспомнил анекдот. «Доктор, что такое копчик?» – «Это то место, где кончется позвоночник». – «Странно. А у меня там голова».

Джемал доложил, что ему было известно на этот час.

– Ашуба был убит в гараже своего дома. Жена нашла его не то что теплым, а горячим.

– Настоящий грузин, – обронила Монро.

– Слушай, ты!.. – вскипел Шавхелишвили. Он смотрел на нее, но пальцем показывал на Терона. И обращался к нему. – Пусть она уйдет. Я за себя не отвечаю.

– Лори, выйди, – пошел на уступки американец. И когда Монро удалилась, ступая тяжело, как садистка из «Мизери», он, как ни в чем не бывало, предложил Шавхелишвили продолжить. Тот настраивался с минуту.

– Единственный подозреваемый на этот час – младший брат полковника Ираклий. Жена полковника дала показания, из которых следовало: Ираклий как минимум дважды проникал в дом через гараж. Дважды братья обменивались угрозами. Несмотря на все усилия полиции, Ираклия Ашубу задержать не удалось.

– Что сказано в отчете об орудии убийства?

– Ничего. Оперативники сделали снимки трупа, сами же дали комментарии к ним: это не снимки, а кадры из фильма ужасов. Ашуба лежал на животе – но не лицом вниз, а затылком. Его голова была повернута на полкруга.

– Нам так и так ехать в Гори. Отложим поездку на завтра. Сегодня у меня запланирована встреча с Нэдом Келли.

Такого открытого цинизма Шавхелишвили не ожидал... даже от американца.

– Значит, убийство полковника госбезопасности для тебя «так и так»? А может быть, «тик-так»? Почему ты посмотрел на часы?

– Засек время, когда ты успокоишься. – Терон, засунув руки в карманы брюк, шагами измерил диагональ комнаты. – Днем мы встретились с Ашубой, следующей ночью его убили.

– Отметаешь полицейскую версию?

– На месте разберемся. Кстати, Джемал, ты определился с минометным расчетами?

Как бы то ни было, Шавхелишвили был рад перемене темы.

– Да, – ответил он. – У меня на примете четыре расчета из спецназа военной разведки. Они очень удачно применяли минометы в операции «Чистое поле». Они не станут палить из автоматов, если у них есть возможность накрыть противника минометным огнем. И не станут махать кулаками, если враг на мушке. Все просто.

Гвидо Терон покивал. Взвинченность Джемала – вначале он накричал на Монро, а потом повысил голос на него – только придала блеска его рекомендательной речи.

– Четыре расчета, ты сказал?

Шавхелишвили подтвердил кивком головы:

– Да.

– Нам и потребуется четыре. Это значит, что выбора у нас нет. Некого отсеивать.

– Тебе обязательно нужно кого-то отсеять? Это что за практика такая? Ты вечно чем-то недоволен, Гвидо.

– Я вечно с претензиями.

* * *

Гори

Ираклий Ашуба не решался явиться в полицию. Он даже отбросил тот факт, что обвинений в дезертирстве с него никто не снимал. В его представлении – это явка с повинной. Порой ему казалось, что именно он свернул брату шею. Больше всего его беспокоила «исповедь». В мыслях он сто раз приходил в дом Серго и клялся: «Не я убил его! Клянусь всеми святыми! Небом клянусь!» Но ему не верят – ни жена брата, ни полицейские в засаде.

Засада...

Ираклий шагал по минному полю. Его заочно обвинили в убийстве полковника госбезопасности. Нет, в России не знают, что такое репрессии. Если настоящего преступника не найдут, Ираклия поставят лицом к стенке.

Он был насквозь пропитан страхом. У него было алиби: он в ночь убийства провел в объятьях сорокалетней вдовы. Причем оставался у нее на ночь не в первый раз. Но его алиби затрещит по швам хотя бы по той причине, что ни одна нормальная женщина в этой стране не подтвердит алиби висельника-заочника, – иначе сама составит ему компанию.

Ираклий сто раз пожалел о том, что вернулся на родину, а потом надел военную форму.

Половина первого ночи. В подвале дома вдовы темно. Она и не знает, что он скрывается в ее доме. Огонек зажигалки, осветивший циферблат часов, погас. Ираклий отдал себе команду: «Пора». Он руководствовался простыми правилами и вещами, чтобы не запутаться. Невестка обвинила его в убийстве – и ей поверили, и только она, выслушав Ираклия, сумеет снять с него обвинения. Или по крайней мере повлиять на следствие. Как ни крути, лучшего варианта не придумаешь. Явишься в полицию, в полиции и останешься.

Страх и смертельная усталость свили из него ту веревку, которая притянула его к дому Серго, дому живому, полному скорбящих людей. Родственники и знакомые брата виделись ему защитой; но больше он воспринимал их как свидетелей. Пусть полиция арестует его при всех. Это шанс не пропасть в подвалах.

Он дошел до дома Серго за двадцать минут. Шел, кутаясь в шарф, хотя на улице было не так холодно. Он прошел мимо, бросая частый взгляд на окна, дверь, ворота, через которые были видны легковые машины. Прошел еще метров двести и вернулся.

Ираклий проник во двор путем, который уж мог считаться классическим: через забор. И – сразу к гаражу, лавируя между автомобилями. Он знал секрет – помогал брату строить и оборудовать этот гараж, – как открыть дверь гаража снаружи. В нише, в которой он, подобно часовому в непогоду, простоял, сканируя обстановку, находился скрытый рычаг. Он потянул его и удерживал в течение пары секунд. Отпустил. Ворота приподнялись над землей ровно настолько, чтобы, пригнувшись, проскользнуть внутрь.

Внутри он снова привел в действие противовесы. Передохнул, словно взбежал на девятый этаж.

Дверь в жилые помещения оказалась незапертой. Он тихонько открыл ее и шагнул на лестницу...

В доме стояла тишина. Ираклию же чудилась тихая траурная музыка. Она эфиром окутала и объединила всех, кто остался в этот час в доме вдовы. Большая часть скорбящих гостей вскоре разъедется, но все равно кто-то останется. Вот сейчас, когда Ираклий осуществил часть плана, большое количество свидетелей его не устраивало. Пусть будет пять или шесть человек. Он даже представил, как, приподнимая руки, тихо входит в комнату: «Спокойно. Без паники. Я никому не причиню вреда».

Он тенью появился в конце коридора и не сразу разобрал на другой его стороне фигуру в черном костюме. Он сделал пару шагов, прежде чем его остановил окрик дежурившего в доме Ашубы полицейского:

– Стой! Не двигаться! Стрелять буду!

Ираклий не видел, вооружен ли этот человек. Обратный путь в подвал занял у него мгновения. Он схватил металлическую трубу с завальцованным краем и, став сбоку от лестницы, ждал, когда полицейский, окрикнувший его, спустится. И когда его ноги оказались на уровне головы Ираклия, беглец со всей силы ударил его трубой по голени. Он сломал полицейскому ногу. Боль была настолько острой, что полицейский упал на бетонный пол, потеряв сознание.

Ираклий вооружился его «кольтом». Оружие придало ему уверенности. Он выстрелил, не мешкая, едва свет наверху заслонила чья-то тень. Теперь ему было плевать, попадет ли он в родственника или чужака. Ему в голову влезала сумасшедшая мысль: «Одним родственником больше, одним меньше». Он был готов ответить утвердительно на вопрос, он ли убил своего брата: «Да. И собираюсь устроить пикник на его могиле».

В ответ прозвучало шесть выстрелов. Второй полицейский опустошил барабан своего кольта. Но путь в подвал ему был заказан. Если только через гаражные ворота. Он неосмотрительно громко, как будто докладывал самому Ираклию, в двух словах обрисовал обстановку и запросил подмогу.

Ираклий усмехнулся, мысленно поблагодарив натурального копа, и, открыв ворота наполовину, выскользнул из гаража во двор. Многие видели в нему убийцу, и он стал им. Откуда в нем столько жестокости и хладнокровия, не смог бы ответить и сам Ираклий. Его обложили, и выход искал загнанный в угол человек.

Он шагнул и скрылся в нише – как будто кто-то потянул его за рукав. Он взвел курок пистолета и поднял его на уровне плеч. Прошла минута, прежде чем второй полицейский, на ходу проверив пульс напарника, показался из гаража. Его взгляд скользнул вдоль машин и уперся в забор. Он легко представил себе прыгуна в высоту. И вздрогнул, когда его виска коснулся ствол пистолета. Словно воспитанный на американских фильмах, Ираклий пробасил:

– Аста ла виста, бэби.

И придавил спусковой крючок.

Пуля не могла пройти мимо головы, поскольку Ираклий стрелял в упор. Тем не менее у него сложилось ощущение промаха. Голова полицейского чуть качнулась в сторону, словно предлагая Ираклию не валять дурака и следовать в участок. Потом ноги полицейского подкосились, и он упал. Как будто пародировал пьяного. И тотчас под его головой стала расползаться кровавая лужа.

– Готов, – поставил ему диагноз Ираклий. Он вплотную познакомился с состоянием «умирать, так с музыкой». Он улыбнулся так, как будто шел к победе.

Полицейское подкрепление прибыло раньше, чем мог предположить Ираклий. Он перелез через забор и успел пробежать тридцать-сорок метров, как вдруг из-за поворота, брызжа дальним светом, с красивым заносом выехал «Форд». Водитель увидел метнувшуюся в сторону фигуру и включил сирену.

Ираклий прижался к стене соседнего дома и выстрелил вслепую, загораживаясь одной рукой от яркого света.

Машина резко затормозила. Трое полицейских заняли места за открытыми дверцами и открыли огонь из пистолетов. Они дважды меняли обоймы, отдавая себе отчет в том, что эти, по сути контрольные, выстрелы лишние.

Когда они осторожно приблизились к дому, под Ираклием расползлась огромная лужа крови. Один из полицейских не без сомнения на полноватом лице обыскал его. Во внутреннем кармане куртки он обнаружил паспорт, нижний край которого был прострелен пулей, и вслух зачитал имя и фамилию убитого:

– Ашуба Ираклий. – Многозначительно покивав, он доложил по рации в управление: – Мы взяли его. К сожалению, он мертв.

* * *

На следующее утро город только и говорил о ночной перестрелке. Артемов и Марковцев обменялись взглядами: «Что это значит?» Первые официальные комментарии полиции прозвучали по радио.

«Сегодня в ноль часов тридцать минут была предотвращена попытка убийства Нины Ашубы. Имя преступника известно. Это брат полковника Ашубы – Ираклий. При аресте он оказал ожесточенное сопротивление, убив одного и тяжело ранив другого полицейского. Полицейские, принимавшие участие в задержании, применили табельное оружие, и преступник был убит. Мотивы двух преступлений выясняются».

– Ну что же, – подвел итог Артемов, – этот Ираклий, сам того не зная, прикрыл нас. И мы можем остаться.

Глава 13

Обходительность

По пути в Гори Джемал, пребывая в дурном расположении духа – не скрывая этого от единственного пассажира «Жигулей», буквально упиваясь плохим настроением, как желчью, на вопрос Терона «Что с тобой такое происходит?» ответил прямо:

– Да ни хрена не происходит.

Американец взял короткую паузу и покачал головой:

– Ты недоволен мной или собой?

– Окстись, Гвидо!

– Тогда в чем дело? В чем твоя проблема?

– Моя проблема носит «GEO»-политический характер. Тебя здесь не было четыре года, – Джемал быстро загнул пальцы, как будто сыграл мелодию на призрачной флейте. – Я не скучал по тебе. Вообще не знаю человека, который бы взгрустнул по тебе. И я не скучал. У меня работы было по уши. Но я выкраивал время и для размышлений. Однажды подумал: «Не хочу плясать под чужую дудку. Хочу играть на своей, и пусть даже она звучит в унисон с вашей».

– Джемал, – с нажимом позвал его американец.

– Да?

– У меня к тебе просьба: когда ты обращаешься ко мне, то смотри на дорогу.

Шавхелишвили вел машину уверенно, держа руль одной рукой, а второй необязательно сжимая рукоятку переключения передач. Он вел машину на скорости сто сорок километров в час. Но что такое плюс-минус двадцать километров на буквально горной дороге?..

– Помнишь, как мы познакомились?

Шавхелишвили, задав этот вопрос, искренне улыбнулся.

Гвидо Терон ответил ему наигранной улыбкой, с полуоткрытым ртом, как будто у него заложило нос или он выступал перед толпой, баллотируясь в президенты.

– Помню, Джемал, и никогда не забуду. Ты делал первые шаги, работая в госбезопасности.

Свою службу в МГБ Грузии Джемал Шавхелишвили начал с одного из противостояний России, и случилось это одиннадцать лет тому назад, когда рычаги влияния в Закавказье у «большого брата» начали ломаться. На территории Грузии самым заметным оставалось военное присутствие, и выражалось оно дислокацией трех российских военных баз и войсковой группы «Грузия» Кавказского особого пограничного округа ФСП РФ, охраняющей грузино-турецкую границу. 1997 год. «Спиртовое противостояние» на границе в Верхнем Ларсе и Нижнем Зарамаге. Грузии «спиртовой бизнес» приносил немалый доход. России – громадные убытки и натуральную головную боль: здоровье россиян. Российские военные сами, что называется, «напросились»: перенесли на один километр свой пост в сторону грузинской территории. Хотя этот шаг и был юридически и технически оправдан, но вызвал соответствующую реакцию Грузии; дело дошло до демонстраций. А дальше в Верхний Ларс прибыл российский пограничный спецназ. Лейтенант Шавхелишвили был классным стрелком. Группа спецназа госбезопасности Грузии, которая в этом противостоянии официально приобрела статус антитеррористической, держала российских коллег-«террористов» на мушке.

На огневой позиции рядом с Шавхелишвили расположился американский советник Гвидо Терон, которого сами грузины называли «слитно»: Гвидотерон, что походило на название запрещенного стероида. Как и Джемал Шавхелишвили, советник был вооружен винтовкой фирмы Knight's Armament калибра 7,62 с облегченным полуметровым стволом плавающего типа.

Шерхан надолго сохранил ощущение гордости при прикосновении к настоящему американскому оружию, равно как и личное знакомство с американским «консулом»; он воспринял это буквально как прикосновение к части великой страны, которая развязывала по всему миру войны и ни разу не проиграла. Его прельщала больше безнаказанность Штатов, но в то время он не мог думать в таком ключе по причине высокого мнения о себе, плюс национальная гордость. Одно прикосновение Гвидотерона, и молодой грузин Шавхелишвили стал американцем.

Прошли годы. Одиннадцать лет прошло, но только не пролетело. Сегодня Шавхелишвили осознал, что невольно подменяет одно понятие другим – стиль китчем. Хотя и дешевку нередко маскировали под стиль.

Он перегорел в плане подражания и поклонения кому-то, действительно повзрослел в самом широком смысле этого слова. Он четко осознал, что Грузия стала оккупационной территорией. С тех пор как в стране обосновались американцы, давление русских ощущалось все сильнее. Но как в таком сложном положении сказать – «враг врага моего – друг мой» и применить это на практике? И как произнести «старый друг лучше новых двух»?.. Старый друг превратился в заклятого врага.

И еще о независимости подумал Джемал. О Дне независимости. И горько усмехнулся: пожалуй, только в этот праздничный день его страна становится по-настоящему независимой. И не только в Грузии из триста шестидесяти пяти дней независимым был только один.

Он откашлялся, словно привлекал внимание Гвидо Терона, хотя это было не так, и с усмешкой произнес:

– И когда обрушились бомбы на Югославию и повалил народ с родной земли, сказал президент США: «Плодитесь и размножайтесь». Хорваты, боснийцы и прочие югославопитеки с глазами шахидов расползлись по всей земле. Они сбивались в кучки: только тронь! За них горой вставали правозащитники со всего мира. Им давали работу в тех странах и городах, где местные жители только мечтали о работе. «Только тронь!» Они кутались в триколоры «расчлененок», искренне ненавидя народы, которые дали им кров. На любом спортивном матче, на любом игрище они громче и агрессивнее всех: только тронь! Организованное меньшинство бьет неорганизованное большинство – и от этого уже оскомина. Они не только громче, они впереди всех. Они возрождают Великую Югославию – в Австралии, Западной Европе, Океании и еще черт знает где. И очередной президент США готов отдать приказ своим мальчикам: «Летите в Австралию и бомбите!»

– Ну, – с некоторой запинкой ответил Гвидо Терон, – мы так далеко не загадывали.

– Ну надо же, – усмехнулся Джемал. – Если уж мне в голову пришла эта мысль, то что говорить о ваших аналитиках... Вы просчитываете на много ходов вперед. Вы видите очередную мировую заварушку в Австралии, Японии. И «малые народы» превратились в выкрестов, вставших над могилами Великих народов. Вы пустили их по миру, и они – ваша пища: вы пьете их кровь и едите их тело.

Гвидо Терону стало не до скорости, перевалившей за сто пятьдесят. Может быть кто-то другой на его месте и назвал бы полковника Шавхелишвили отступником, неблагонадежным. Он сравнил его с трамваем. У него один путь: по рельсам, по кругу, с заходом в депо, с запланированными остановками. Отклонение с пути – это сход с рельсов, и это лечится. Приезжает бригада ремонтников, ставит трамвай на рельсы, дает втык вагоновожатому или сажает на его место другого.

Увлекшись, Терон сравнил Джемала с целой страной, Грузией...

Шавхелишвили только поначалу не разделял точку зрения Гвидо Терона: их визит в Гори спровоцировала или стимулировала («нужное подчеркнуть», – акцентировал американец) смерть полковника Ашубы.

– Что это значит? – спросил он, озабоченный больше только взявшей его в оборот операцией «Метро».

– Это значит, кто-то пытается выбить у нас из-под ног почву, вывести из равновесия. Кто-то бросил в почву зерно сомнений и ждет всходов. Ну и что с того, что Ираклия убили, а дело скоро закроют? Мы отработаем свою версию.

Шерхан уже в который раз скривился от «дешевой лирики» американца. Было заметно, что вот сейчас ему по-русски говорить было в тягость. Он хотел выразить свою мысль о «всходах» на родном языке, свободно и понятно.

До него тирада Терона дошла быстрее, чем он ее закончил: «Кто-то мешает ему». Пока что только его оболочка подверглась взлому. Но и этот факт был очень тревожным.

Кто его враг?

Джемал на подсознательном уровне понял, что вычислить его не составит труда. Он был в Гори и встречался с Ашубой три недели тому назад. Если не брать в расчет ту встречу, то ключевой стала последняя.

– В «Филиале» нас видели десять-пятнадцать человек. Но только один знал наш интерес.

– По поводу карты города, – покивал Терон. – И не сам Ашуба ходил в полицию. Карту принес посыльный. Пока ты стригся, я видел, как он выходил из «Филиала» и как заходил. В общем, как говорят русские, что знает один человек, то знает и свинья.

Шавхелишвили согласился.

– Ашуба передал мне карту в парикмахерской. – Только сейчас, зараженный сомнениями, он подумал: «Отличный наблюдательный пункт за «Филиалом». – А там я встретил странного типа. – Он выразительно посмотрел на Терона: «Вот с кем ты по-русски наговорился бы всласть». – Случайный посетитель?

– Кто знает?

– Я узнаю...

На этом прервались логические умозаключения, от которых у Шавхелишвили голова разболелась. Он был исполнителем, а значит, как никто другой, – человеком дела.

Он вызвал дежурного. Когда тот явился, вытянувшись в струнку, отдал распоряжение:

– Подготовь камеру для допросов.

– Все шесть свободны, господин полковник.

– Ты недослушал меня, – недовольно сдвинул брови Шавхелишвили. – Приведи в камеру парикмахера из соседнего салона. – Ему этот момент показался подходящим для того, чтобы высказать недавнюю мысль вслух. – Не задумывался над тем, что салон – это наблюдательный пункт?

– Никак нет.

Терон подумал, что Шавхелишвили скажет: «Хорошо», и продолжит. Однако Джемал сказал: «Плохо». И продолжил.

– Парикмахеру за пятьдесят. Прическа – как у Шеварднадзе. Дунь, и волосы разлетятся, как с одуванчика. Подготовь его к допросу.

– Да, я все понял.

– Иди, – отпустил его Шавхелишвили.

Через полчаса он, самолично открыв тяжелую дверь с глазком и кормушкой, стянутой, как бочка, широкими стальными полосками, вошел в камеру, заставив Мастера опустить глаза...

Этот человек уже был сломлен. Но не полковником Шавхелишвили. Он ощущал это на физическом уровне. Ему было необходимо не просто одержать верх над Мастером. Он привык стартовать и финишировать. А в этом случае он словно вылез из машины и, сделав шаг, грудью коснулся финишной ленты.

В этой камере не было стола, как не было стула; еда для арестованных ставилась на откидную крышку кормушки, ели стоя. Сидели и спали также на откидной койке; ее откидывали в шесть утра, опускали в одиннадцать вечера.

Мастер стоял рядом с койкой, пристегнутый одной рукой к металлическому кольцу в стене. Такая обстановка, намеренно скопированная с фашистских застенков, могла сломить самых стойких, в очередной раз отметил Шавхелишвили. Он лично был против таких методов давления и содержания арестованных, и это был не показной гуманизм. Даже кролик или нутрия, которых ждет неминуемая смерть, должны иметь сухие просторные клетки. Но в плане содержания арестованных здесь, в «Филиале», от него ничего не зависело. Приоритет в этом вопросе находился в руках американских советников, которые в плане обустройства тюрем, в том числе и летающих (тюрьма на базе «Боинга-757» с бортовым номером N313Р), не имели себе равных. Как-то раз Джемал представил себе «великую грузинскую тройку» – Сталин, Берия, действующий президент. Упитанные и розовощекие, они были растеряны перед бескровным дядей Сэмом.

Не оборачиваясь к дежурному, который сопровождал его в подвальное помещение, Шавхелишвили отдал ему распоряжение:

– Откинь койку и оставь нас одних.

Когда дежурный переадресовал приказ своему подчиненному и Мастера усадили на койку, Шавхелишвили присел на один ее край. Он словно перевесил человека на другом краю, как на амбарных весах. Между ними пролегла пропасть.

– Как давно ты начал работать на русских? – задал он первый вопрос. – Может быть, ты согласился на разовую помощь?

Джемал вдруг подумал о том, что, окажись он на месте Мастера, затруднился бы ответить. Все пошло не так. Он понял, что ему лично не стоит поднимать начало этой истории – кто, почему и когда продался русским, главное, – авершить работу, закрыть эту масштабную операцию, получившую достойное продолжение. А каково было зачатие!.. В жерло жертвенника была слита кровь самого министра обороны.

«Конец – делу венец». Так сказал бы этот имитатор по кличке Гвидотерон».

– Назови мне имена твоих друзей, адреса. – Шавхелишвили понимал чувства и устремления Мастера. Тот тосковал по мирной жизни, делал все, чтобы вернуться к прежней стране. Но та была разрушена до основания. Республика построила свой новый мир, как пелось в пророческой песне. И тот, кто был никем, стал Всем.

– Тебе дадут ручку, бумагу. Ты опишешь в деталях структуру вашей организации. А сейчас я жду ответа на свой вопрос.

Мастер начал с Михаила Артемова, ответственного за операцию... по устранению полковника госбезопасности Джемала Шавхелишвили.

– Какая честь, – хмыкнул Шерхан. – ГРУ уподобилось израильскому «Аману»? – артистично прокартавил он. И еще раз: – На ГРУ повеяло новым временем?

Он усомнился насчет операции, которую вынашивал, как мать, под сердцем. Его чуточку покоробил тот факт, что весь сыр-бор из-за него, Джемала Шавхелишвили, отдельно взятого человека. Нет, в ГРУ не практиковали месть, но были требовательны к справедливости, и в этом плане две военные разведывательные структуры – ГРУ и «Аман» – различались. Что же, в российском ведомстве люди более разборчивы.

И вдруг на пороге камеры, отвернувшись от Мастера, лицо которого выцвело и слилось с алебастровыми волосами, понял, что полковник ГРУ Артемов – это дар небес; и пусть даже небеса – это красивая ширма, за которой бесконечный и беспросветный мрак. И если в случае с ликвидацией министра обороны небеса послали всего лишь майора-миротворца, то на завершающей фазе – старшего оперативного офицера военной разведки. И это, черт возьми, звучало. Это делало операцию максимально масштабной, правдоподобной и доказуемой.

«Коса на камень, господин полковник, – пробормотал Джемал, поднимаясь по лестнице, – коса на камень... Сбиваюсь на Терона... А вот и он – Гвидо...»

Американец сидел за столом так, как это показывают в кинофильмах и как это было на самом деле, – положив ноги на стол. Сам он в кресле представлял собой корабль, а его ноги на столе – брошенный якорь.

Шавхелишвили сел напротив, откатившись на кресле от стола метра на два. Набрал номер телефона и, дождавшись ответа, отдал распоряжение Винсенту:

– Срочно в Гори. Да, нашим обычным составом.

* * *

Мастер был поражен обходительностью человека, в покушении на которого принимал участие и он, «рядовой страны своей». Теперь здесь, в подвале госбезопасности, он призадумался о целесообразности ныне провалившегося теракта. На кой черт убивать рядового, в общем-то, комитетчика? Что, это называется вывинтить болт на паровом котле, и тогда остальные разболтаются от непомерного давления и котел разнесет?

Он сейчас смог разобрать по косточкам целеустремленность русских, готовящих убийство Шавхелишвили. Тем самым они давали понять, что на провокацию будут отвечать той же монетой.

Обходительность Шерхана толкнула его к крайней мысли: русские своими действиями доказывали причастность майора Телешевского к убийству министра обороны. Ведь его встреча с майором Данией не требовала доказательств.

Жаль, подумал он, заканчивая эссе, уместившееся на трех страницах, что даже между строк нельзя выразить свою догадку. Это не его дело. Он и так наворотил.

Мастер постучал в дверь, и, когда дежурный открыл, передал ему исписанные убористым почерком листы.

– Передайте лично полковнику Шавхелишвили, – потребовал он.

Сейчас его не узнала бы родная сестра.

Глава 14

Отзывчивость

В нескольких километрах от Гори, на берегу Куры находится, древний город-крепость Уплисцихе. Высеченный в вулканических скалах, он завораживает пещерными улицами-коридорами, которые соединяют между собой залы и храмы.

В этой пещерной столице Грузии сохранился зал приемов царицы Тамары, отличающийся арочными нишами и огромными пилонами. До сегодняшнего дня сохранились некоторые жилые помещения, храмы, крепостные стены, а также потайной подземный тоннель, через который в Уплисцихе подавалась вода.

– До принятия Грузией христианства Уплисцихе был культовым храмовым городом, где проходили языческие ритуалы и совершались жертвоприношения. Потом здесь стали строить христианские церкви.

Марк слушал Сосо, который коротал время в роли гида, и нервно посматривал на часы. Продавец оружия по имени Ясон Мамисашвили опаздывал уже на двадцать минут. Еще десять минут, и контрольные полчаса истекут.

Сосо стоял чуть на возвышении и на фоне древней крепости сам смотрелся величественно. Он походил на Наполеона. Во всяком случае, принял знаменитую позу маленького француза; даже ногу поставил на камень. И его вдруг пробило на откровенность.

– Почему в маленьком Гори есть большой «Филиал»? – спросил он и сам же ответил: – Потому что Гори – важный стратегический город. Многие местные жители, с которыми я разговаривал, говорят, что особый вес ему принесла «русская лавина», докатившаяся до средневековой крепости Горисцихе времен Давида Строителя. – Он выбросил руку в сторону Гори. – С холма русским был хорошо виден весь город... Знаешь, русские в глазах грузин превзошли Чингисхана, под натиском орд которого не выдержал и пал в XIII веке «город царицы Тамары»...

На откровенность Сосо Марковцев ответил классикой:

– Ты в самодеятельности не участвуешь?..

– Участвую, – горько усмехнулся Сосо и закончил, как и полагается, про себя: «Зачем я соврал? Я же не участвую!»

Марковцев продолжил:

– Мне интересно – почему ты с такими тараканами в голове помогаешь нам?

– Лично тебя и Артемова я не видел на танке.

– А... Вот в чем дело.

Развить мысль Марку не дал «Ауди», свет фар которой его ослепил. Водитель, выключив дальний свет, остановился рядом с машиной Сосо и, кряхтя, выбрался наружу. Вглядевшись из-под руки в людей, поджидавших его, поздоровался с ними за руку.

– Сделка сорвалась, – сообщил «продавец», которого Марковцев «откатил» до «посредника». Ясон Мамисашвили был из эбраэли – грузинским евреем. Его родоначальники основали в Мцхете свою колонию. Торгаш по сути своей, Ясон говорил на киврули – это как одесский жаргон.

Марк был вынужден забрать «посредника» обратно. Этот неопрятный толстяк был готов доставить оружие в любую точку Гори, рискуя головой.

– Вот что я смог достать, – сказал Ясон.

Во-первых, он достал, перегнувшись через водительское кресло, пистолет, который Сергей Марковцев поначалу принял за легендарный «кольт-М1911». Но когда взял его в руки, словно очнулся от амнезии. Перво-наперво он вспомнил название этого пистолета: «Bren Ten». Еще и потому, что с технической точки зрения этот «американец» считался клоном чешского «Чи-зет-75». Но он был первым пистолетом, который был выпущен в начале 80-х годов под новый 10-миллиметровый патрон с «добавкой» «ауто». Насколько знал Марк, «BT» на вооружение не поступал. Он продавался на гражданском рынке. И даже в Соединенных Штатах являлся предметом коллекционирования. Он был очень дорог, а патроны к нему являлись дефицитом.

Воистину Марковцев держал в руках уникальное оружие, построенное по схеме с коротким ходом ствола. Он даже засомневался – есть ли в магазине эти дефицитные патроны с тяжелой пулей. Он нажал на клавишу и освободил пистолет от обоймы. Все одиннадцать патронов были на месте. Об этом свидетельствовало последнее из восьми отверстий в магазине, через которое матово поблескивал патрон. Красивый пистолет, серебристый, с чуть зеленоватой, как чешуя у старой щуки, рукояткой.

Когда Мамисашвили протянул Марку еще два магазина, тот попросту не нашел слов. И все же поблагодарил «аргонавта»:

– Я верну его, Ясон. Когда сделаю свою работу. И тогда твоему пистолету цены не будет.

Он, убирая пистолет в карман куртки, воспрянул духом:

– Ну, чем еще ты намерен удивить меня?

Ясон Мамисашвили удивил его самозарядной винтовкой «SR-25 LMR», то есть облегченный вариант винтовки с укороченным на десять сантиметров стволом, что несколько снижало эффективную дальность стрельбы: приблизительно до шестисот метров. В конструкции этой винтовки использован тяжелый свободноплавающий ствол из нержавеющей стали. Цевье трубчатое, к нему крепятся сошки. Он вспоминал характеристики винтовки по мере того, как глаза его скользили по ее деталям. Весила она около пяти килограммов. Длина чуть больше метра. Емкость магазина – двадцать патронов. Калибр – 7,62.

– ...Пистолет принадлежит лично мне, – услышал Марк обрывок фразы и не понял, к кому обращены эти слова. Он повернул голову к Ясону, которого назвал Коллекционером. Тот продолжил, глядя на него. – Винтовка – моего старшего племянника Арика-копателя. Мне пришлось объезжать родню в поисках оружия. Друзья познаются в беде, – не без горечи произнес Ясон. – Только несколько родственников и друзей не отвернулись от меня. Наверное, я не большой патриот своей родины. Я обязательный человек, – доходчиво объяснил он. – Не скажу, что отзывчивый.

– Член подполья? – неудачно пошутил Марковцев.

Ясон посмотрел на него с сожалением:

– Плохо быть членом. Потому что соседка твоя – жопа.

Мамисашвили снова полез в машину. Марк и Сосо обменялись красноречивыми взглядами.

Поначалу Марковцеву показалось, что Коллекционер, оправдывая свой новый позывной, решил продемонстрировать главную жемчужину свой коллекции. В руках он держал предмет, который походил на пивную банку работы мастеров петровской эпохи. Изрядно обшарпанная, она все же сохранила следы красной краски. Было заметно, что хранилась она в промасленной бумаге или тряпке. И в этом плане она напомнила Марку старый масляный фильтр от двигателя. Он не сразу сообразил, что Ясон держит в руках гранату.

– Самопал? – спросил он, забывая о винтовке.

– Фирма, – заносчиво ответил Ясон. – Венгрия. 1937 год. «36-М». Изобрел ее мужик по имени Золтан. Фамилию не помню, – отмахнулся он. – Корпус гранаты изготовлен из листовой стали...

– Не надо разворачивать, – сострил Марк.

Он посмотрел на луну – то ли прятал улыбку, то ли хотел завыть на нее. Ночное светило по-прежнему роняло свет на древний город. Но если получасом ранее он даже не отражал света и, как призрак, не отбрасывал тени, то сейчас ожил. Глазницы «Владыки» вспыхнули красным светом, раздался методичный перезвон – как будто колокола. Но это «мужик Золтан» начал свою работу за горном. Вот он, нагрев кусок железа, перенес его на плиту и давай молотить по нему кувалдой. Он готовил листовую сталь для своей гранаты. А потом приступил к ювелирной работе и быстренько выковал «маленькую детальку»...

– На верхней части корпуса есть желоб. В нем установлена предохранительная чека. Там есть отверстие для винтового стержня. Он-то и придерживает ударник.

«Господи? боже ты мой, – подумал Марк, – стержню семьдесят лет».

– ...Штырь установлен таким образом, что в свободном состоянии способен вывалиться от собственного веса, – продолжал нагнетать обстановку Ясон. – С внутренней стороны предохранителя находится бумажная изоляционная прокладка. Она предохраняет внутренности гранаты от сырости.

Марк представил свои внутренности на стенах Уплисцихе. Коллекционер размахивал гранатой так, словно готовился к броску.

– Дай мне подержать гранату, – мягко попросил Сергей. Но облегчения не испытал, когда она оказалась у него в руке. – Ты менял бумажную прокладку? – спросил он.

– Я? – Мамисашвили указал на себя пальцем. – Что я, псих, что ли?

– Где ты взял эту гранату?

– Троюродный брат купил у «черных копателей»... в каком же году, дай бог памяти?..

– Не надо копаться в прошлом.

– Я еще про предохранители ничего не сказал. Хотел предупредить.

– Это важно?

– Еще бы! Можно подорваться. Ты же знаешь, как это бывает.

– Пытаюсь представить.

– С внешней стороны предохранителя находятся дырки, – детализировал Ясон. Для наглядности он показал знак «о'кей» и просунул в него палец. – Они нужны для того, чтобы привести в движение крышку предохранителя. Когда граната уже летит. В полете. – Он изобразил рукой волнообразное движение, как будто танцевал брейк. – Потом дужка чеки. К ней прикреплен кожаный язычок. – Ясон наконец-то обратил внимание на выражение лица Марка – он принял его как недоверчивое. И тут же высказал сожаление по этому поводу: – Сомневаешься, что венгерские гранаты взрывались?

– Я об этом только и думаю, – живо ответил Марк. – У тебя одна такая граната? – спросил он. – Или Золтан успел наклепать пару?

Мамисашвили красноречиво развел руками: «Все что есть...»

И сам вывел Марковцева из затруднительного положения: первым подал руку, прощаясь со ссылкой на дела.

– Спасибо тебе, брат, – от души поблагодарил его Сергей. – Даже не знаю, что тебе пожелать. Говорят, в Испании есть храм, на входе в который надпись: «Проси здоровья себе и своим близким. Все остальное зависит только от тебя». Здоровья тебе.

Когда габаритные огни «Ауди» пропали из виду, Сергей, прихватив с собой двухлитровую бутылку с минеральной водой, быстрым шагом направился к крепости. Сосо, ничего не понимая, пошел следом. Марк остановился в середине базара с его каменными лотками, над которыми поработало беспощадное время. В темное время суток базар был похож на кладбище: камни один в один походили на гробницы. Над ним возвышался амфитеатр. До того величественный, что современные мостки с перилами, ведущими к нему, были незаметны.

Сергей присел возле камня с пучками увядшей травы у основания. В углубление рядом он положил гранату, диаметр которой составлял пятьдесят два миллиметра. Открутив на несколько витков пробку с бутылки, Марк добился ровного и постоянного, толщиной со спичку, потока воды. Прежде чем положить на гранату этот уникальный замедлитель взрыва, Сергей снял чеку с гранаты. Встал, прикидывая: пройдет минут пять-семь, и опустевшая бутылка скатится с гранаты, освобождая предохранитель.

Сосо покачал головой на шутливое замечание русского, который буквально вырвал цитату из киноновеллы «Деловые люди»: «Успеем добежать до канадской границы». Марк был прав: везти в машине семидесятилетнюю гранату – это все равно что курить на пороховой бочке.

Граната и связанные с ней мысли и действия отвлекли Сосо от другой неприятности. Он позабыл о другом оружии в машине. Может быть, потому что оно было не такое опасное, как «венгерка». Вспомнил о нем, только когда машина пересекла городскую черту, оставляя справа отель... под названием «Отель».

Он обратил на дом внимание потому, что он был альтернативой в поисках жилья для русских разведчиков. Это одноэтажное желтое здание было здорово похоже на сельпо с зарешеченными окнами, низким окошком (для приема хлеба и других продуктов), травой, пробивающейся из-под стен, и протоптанными вокруг здания дорожками. Да еще крыша: двускатная, покрытая листовым железом; выкрашенная в зеленый цвет, она словно рекламировала работу местного кровельщика.

...Сосо вспомнил о гранате и нахмурился. Отвлекаясь от дороги, он спросил Марка:

– Ты слышал взрыв гранаты?

– Что?

– Я ничего не слышал. Хотя невольно прислушивался. Наверное, прислушивался. Точно не могу сказать.

«Твою мать!» – мысленно выругался Сергей. Ему показалось, он нашел причину, почему они с Сосо не услышали взрыва гранаты. Скорее всего, она не была дистанционной, но ударной: взрывалась только при попадании в твердую поверхность. А может быть, она за многие десятки лет пришла в негодность. Хотя факты говорили об обратном: некоторые образцы оружия времен Второй мировой войны, гранаты в частности, прекрасно сохранились и готовы к применению.

Марк не стал делиться с Сосо своими подозрениями. Даст бог, никто не бросит ее, понадеялся он. А если найдут дети, отнесут родителям. Было бы неплохо, если бы гранату нашел сын или племянник Коллекционера. У Арика-копателя шары на лоб вылезут, когда он снова увидит ее. «Нынешние дети лучше взрослых разбираются в оружии», – не совсем уверенно подумал Марк. Эта мысль принесла ему кратковременное облегчение. А потом он уже не возвращался к мыслям о венгерской гранате.

Глава 15

Шестое чувство

Гвидо Терон «вспомнил молодость». Как и во время одной из спецопераций одиннадцать лет назад, он и Джемал были на переднем краю. А может быть, он тряхнул стариной. Он походил на вездесущего и надоедливого корреспондента, для которого сделают все, лишь бы поскорее от него отвязаться. Ему выдали оружие и бронежилет. Шавхелишвили не стал спрашивать, прельщала ли его охота на полковника российской военной разведки. Именно в таком ключе. Он мог сам создать ситуацию и дать фору Артемову, а потом начать на него охоту, отпуская и настигая его. Пожалуй, подумал он, Гвидо Терон будет не против охоты. Или откажется в свойственной ему манере: «На охоту ехать – собак кормить». Джемал рассмеялся.

Силы своего визави Шавхелишвили расценил как ничтожные. Он еще ни разу не встречал на своем пути достойного противника. Имя Сергея Марковцева, якобы подполковника ГРУ, ему ни о чем не говорило. Он видел его. И еще в парикмахерской машинально отметил, что они в разных весовых категориях. Это была давняя привычка оценивать каждого.

Половина первого ночи. Микроавтобус со спецназовцами остановился в пятидесяти метрах от объекта. С левого борта к нему как будто пришвартовался «Хаммер», машина, которая даже ночью напоминала всем и каждому, как выглядят истинные ценности. В нем, кроме водителя, находились двое – Терон и Шавхелишвили; они вышли с левой стороны.

Терон с удивлением заметил жест Джемала, которым обычно поправляют пиджак. Его плотная рубашка была заправлена в штаны с широким офицерским ремнем. И такой стиль для Джемала стал прет-о-порте.

Одинокая лампа под металлическим «грибом» тускло освещала фасад дома, прихватывая несколько метров пространства. Черная с белым собака, спавшая у пошатнувшегося кирпичного забора, поджав хвост, беззвучно покинула свое место.

Спецназовцы вплотную подошли к забору. Головным выступал Винсент. Дальше, возвышаясь на полголовы над американцем, занял привычное место Джемал. Он окидывал долгим, пристальным взглядом фасад дома, отмечая на втором этаже пару окон, за которыми горел свет. И к ним, если смотреть чуть склонив голову набок, буквой «Z» протянулась пожарная лестница. Порядком проржавевшая, она казалась ненадежной, как приставленная к стене стремянка.

«Пошли!»

Шерхан коснулся плеча Винсента, отдавая ему команду. И тот, пригнувшись, перебежал к площадке, с которой и начиналась лестница. Одновременно с Джемалом и Тероном, которые выступали парой, свои места оставили еще двое бойцов. Один взял под контроль окна первого этажа, другой – второго. И только сейчас другая пятерка спецназовцев с двух сторон обошла дом и взяла под контроль его тыловую часть. Старший этой подгруппы по рации доложил Шавхелишвили:

– Мы на месте.

Ствол «винчестера», которым был вооружен Винсент, переместился, уходя с линии, вдоль которой по ступеням бесшумно устремился Джемал; за ним тенью последовал Гвидо Терон.

* * *

Марковцев изучал винтовку, представлял ее бой, как вдруг легкий шум с улицы заставил его насторожиться. Он достаточно прожил в этом доме и научился отсеивать все примеси – будь то звук или свет. Сейчас звук с улицы ему показался посторонним.

Он подошел к окну и глянул на улицу через неплотно запахнутые шторы.

– Что? – спросил с напряжением в голосе Артемов, приподнимаясь на локте с кровати.

«Он тоже услышал это».

Сергей не увидел ничего сверхъестественного. Внизу подразделение спецназа развертывалось для штурма здания. Они отрабатывали по системе «Дельта Форс». Секрет успеха прост – ежедневные многочасовые тренировки с применением боевых патронов на оборудованных полигонах и макетах зданий. Самым удобным считалось двухэтажное здание, в котором каждый этаж был поделен на четыре помещения. Их-то и поливали огнем спецназовцы.

Двухэтажное...

Марковцев коротко выругался.

– Что там, Сергей?

Артемов приблизился ровно настолько, насколько ему позволил Марковцев: чтобы тень его не упала на штору.

– К нам гости.

– Уверен, что к нам?

– Нет, с «хеклерами» они пришли в гости к дяди Вахтангу и тете Манане, – нервно ответил Сергей. – Их десять. – Он, стоя в метре он окна, поймал в оптику одного из спецназовцев.

Он мог предугадать каждое действие любого бойца. Например, этого смертника, который думал, что контролировал окна на втором этаже. Но что толку, если они применят слезоточивый газ или пустят вперед натренированных собак? Собаки не умеют открывать двери, так что впереди окажутся, в лучшем случае, проводники. Уже неплохо. Марк поиграл желваками, засылая патрон в патронник.

– Но самое паршивое – это слезоточивый газ и всевозможные пиротехнические заряды, – озвучил он свои мысли. – Последние опасны: штурм пройдет на «ура», и зданию тоже придет конец. У кого из штурмовиков защемит в груди от этого? Но и пожар никому не нужен.

– Значит, все-таки химия, – расслышал Марк товарища и едва сдержал нервный смех. Их обложили со всех сторон, а они ведут пустые разговоры. Но не паникуют. Это очень хорошо.

На профессиональном языке атака слезоточивым газом называлась «доставка активного вещества». Самый распространенный способ – бросить гранату. Современный и эффектный способ – «доставить активное вещество» посредством газового ружья. Оно заряжается 37-миллиметровым патроном, содержащим шестнадцать граммов вещества в жидкой форме, и выстреливается в опасную зону прямо через стекло.

– Ты не близко стоишь?

Марк дождался очевидного: когда одна группа разделилась на две. С тыла не выбраться – там пятеро стрелков контролируют окна и двери. А с этой – всего двое. Остальные заняты работой – поднимаются по лестнице.

Головной спецназовец вооружен, скорее всего, боевым дробовиком. Его задача – открывать огонь по первой цели, которая встретится ему внутри помещения.

Тот, кто входит вторым, зовется защитником. Обычно он вооружен пистолетом-пулеметом. Вместе с головным бойцом он отрабатывает методы проникновения и технику деления помещения на сектора обстрела.

Лидер идет третьим. Его задача – нейтрализовать любые цели, не уничтоженные первыми двумя бойцами, проникшими в помещение. У него есть право менять тактику штурма – это с учетом «реально складывающейся ситуации».

«Посмотрим, настолько ли ты хорош, как о тебе говорят».

Марк недолго досадовал на то, что Шерхан не попал в оптику его винтовки. Он не стал бы стрелять в него, потому что сейчас его задача – уцелеть, унести ноги. Задача почти невыполнимая. По сути дела, он один бросал вызов отряду «Дельта».

Четвертый и пятый бойцы – и стрелки, и «вышибалы». Нередко они вооружены дробовиками «мастер-ключ»: выстрел в район замка, и дверь открыта. Не имея специального ствола для точной стрельбы, они для уничтожения пользуются пистолетом. Порой работают «полицейскими», разбираясь по ходу с подозрительными людьми на штурмуемом объекте. Они же обеспечивают безопасность команды с тыла.

Они допустили одну серьезную ошибку: отошли от двух основных типов штурма – скрытое проникновение и динамичная атака, и у них получилось что-то среднее. Обычно такие накладки происходят во время откровенной показухи. Но кому они сейчас демонстрируют свое умение? Может быть, штурм снимается на камеру?..

Возможно, они заведомо посчитали, что противник пусть и опасен, но не готов открыть огонь по штурмующим?

Марк находился в метре от окна. Ракурс обоих прикрывающих не позволял им разглядеть его. Зато Сергей их видел отлично. Они были вооружены пистолетами-пулеметами, незаменимыми в закрытых помещениях, салонах самолетов и автобусов. Эта группа спецназа работала без прикрытия. Им бы не помешала снайперская пара. И место ей... Марковцев сместил винтовку и в оптический прицел рассмотрел дом через дорогу. Окна на втором этаже закрыты, шторы запахнуты плотно. На крыше можно было разглядеть разве что пару кошек.

Нет, «Дельта» с приставкой «Джи» сейчас выступала как мобильный отряд, неделимая единица. Ее командир был осведомлен о количестве противника, но он не брал в расчет качества.

Марк по-прежнему смотрел в оптический прицел, и в нем снова подрагивала черная фигура прикрывающего. На него краем падал свет уличного фонаря, и он в положении для стрельбы с колена смотрелся весьма эффектно. Как и другие бойцы «Дельты», он приучил себя к трескотне перестрелок и свисту пуль. Он пользовался боевыми патронами в зданиях-тренажерах, опустошая магазины по макетам условного противника. Но макеты в ответ не стреляют.

– Сергей! – горячо, вполголоса позвал его Артемов. – Дай мне пистолет.

Он разрывался надвое. Стрельбой, парой-тройкой трупов они могли усугубить и так аховое положение. И тогда расправы не миновать. Ситуация напряженная. И как выйти из нее? Только делая ситуацию еще более напряженной, сказал бы Марковцев.

– Дай мне пистолет.

– Я слышу. – Он рукояткой вперед протянул полковнику оружие.

Он слышит. Но медлит. Он колеблется. Не знает, стрелять ему или нет. Он обвешан не пулеметными лентами, но сомнениями.

Артемов по темпу, который нетрудно было представить, высчитал местонахождение штурмовиков – в середине лестницы. Если метнуться к балконной двери, которая была капитальной и даже с «глазком», то успеешь только отворить ее, а дальше упрешься в могучую грудь Шерхана.

Артемов снял пистолет с предохранителя, расположенного на левой стороне рамки, и передернул затвор. Одновременно с этим снаружи раздался резкий щелчок. Как будто на лестнице кто-то прихлопнул хлопушкой муху. Со злости. Со всего размаха. Достала.

* * *

Первый пролет над цокольным этажом – восемь ступеней. Площадка. На которой красиво, «сабатером», развернулся Шерхан. И начал «штурмовать» следующий, в два раза длиннее пролет.

Гвидо Терон сменил направление на площадке не так резво, как его более молодой и ловкий товарищ. И он невольно сделал за ним неоправданно широкий шаг, подстраиваясь под него. И когда носок его кроссовки скользнул со ступеньки, он в резком шлепке – как по медному тазу – был готов обвинить Шавхелишвили.

– Фак ю! – выругался он сквозь зубы, забывая русский язык.

Джемал даже не оглянулся. Он тут же увеличил темп, обзывая американца уродом.

Терон потерял скорость. Чтобы удержаться на ногах, он схватился рукой за перила, останавливаясь окончательно. Мимо него промчался, теперь уже не маскируя шагов, Винсент.

Американец снова выругался. Глянул вниз. Оценил обстановку. После того как он нашумел, пара спецназовцев здесь и остальные «за фасадом событий» с места не тронутся. Велика вероятность, что противник попытается покинуть здание через окна и двери. Если успеет.

Он снова вернул себе образ, который так нервировал Шавхелишвили, сказав по-русски:

– Глаз да глаз...

* * *

Марковцев не ожидал помощи со стороны, но принял ее с интонациями переводчика Алексея Михалева: «Это просто обалдеть». Кто-то из спецов не попал ногой на ступеньку, это было очевидно. И все внимание было уделено ему. Он ввел в искушение и прикрывающих. Тот, на ком Марк протер дырку, повернул голову в сторону звука, оставляя без внимания окна. И если Марковцев мгновениями раньше хотел привлечь в помощники Артемова, то теперь, когда фортуна повернулась к нему передом, а к «Дельте» задом, он совместил два несовместимых дела: убрал руку с цевья винтовки, потянул головку шпингалета вправо и за шпингалет же поднял створку окна. Когда штурмовик снова глянул в прицел своего оружия, он не поверил глазам. Хотя панорамное зрение его обмануть не могло: он увидел движение за окном. Он потянул спусковой крючок...

Марк видел все его движения. Перед выстрелом бросил Артемову:

– Не жилец. С него блохи побежали.

Он ответил стуку на лестнице грохотом из винтовки. Она была больше известна как оружие поддержки для снайперских групп или оружие второго номера снайперской пары, но практически не уступала винтовкам с продольно-скользящим затвором. Что Марк и доказал. Пуля попала точно в оптику «хеклера» и выбила оружие из рук спецназовца. Он смотрел прямо перед собой, когда вторая пуля снесла ему половину верхней челюсти.

Сергей сместил винтовку и поймал в прицел второго прикрывающего. Тот первым открыл огонь, но пистолетные патроны на такой дистанции лично Марк посчитал шутихами. Однако «шутихи» ударили в раму, в стекло; оно задребезжало, получив сквозное отверстие, но устояло. Сергей выстрели в левое плечо противнику и, прежде чем добить его, отдал команду Артемову:

– Стреляй в дверь, Михаил Васильевич.

Артемов поднял руку с пистолетом. «Bren Ten» был настолько мощным, что по дульной энергии буквально бил 9-миллиметровый «парабеллум» и был равноценен «Магнуму-357». Артемов трижды нажал на спусковой крючок, и три одиннадцатиграммовые пули разогнались до четырехсот метров в секунду.

Штурм захлебнулся и с этими выстрелами, которые остановили тройку лидеров, и очередным выстрелом из винтовки: второй прикрывающий повалился на землю, и штурмовики остались на лестнице, между небом и землей. Помощь подоспеет быстро пятерым боевикам только здание обежать. Но за это время их товарищей можно перебить одиночными выстрелами.

– Ты или я? – спросил Марк, подходя к двери.

Артемов не успел ответить.

Марковцев и сейчас отработал на опережение. Винсент был готов взять инициативу в свои руки, и этому не могли противиться Гвидо Терон и Шавхелишвили, пропустившие своего бойца вперед. Винсент передернул скользящий затвор «винчестера», засылая трехдюймовый патрон в ствол, и опустил его, чтобы высадить замок. На его глазах поверх замка образовалась пробоина размером с кулак, и во все стороны брызнули щепки. Еще один выстрел изнутри – и замок вырвало с корнем. Обычно вслед за этим дверь открывают ударом ноги и видимое пространство поливают плотным огнем.

Винсент попятился, инстинктивно поднимая оружие, и выстрелил на уровне груди взрослого человека. В ответ раздались пистолетные и винтовочные выстрелы. Тем, кто находился внутри, особо прицеливаться было не надо. Дверь выходила на прямоугольную площадку, а та обрывалась вниз металлическим маршем. Огонь можно было вести по прямой, не глядя, разве что корректируя его по вертикали.

Винсент ни разу в своей жизни не попадал в такую сложную ситуацию, которая просилась называться засадой. Он сам был мастером расставлять силки. Он как будто купил самые дешевые места на биатлонном стадионе – сразу за мишенями. Застигнутый врасплох, он пятился, стреляя и перезаряжая дробовик. И если секундами раньше Шавхелишвили пропустил его вперед, прижавшись к перилам, то сейчас...

Перед глазами Винсента словно молния сверкнула. Он стал живым щитом перед командиром. Инстинктивно дернулся в сторону, когда рядом с головой просвистела пуля. Нутром почуял, что дальше стрелок не промахнется.

Высота до земли – семь метров. Высоко или нет, сломает он руку или ногу, свернет ли шею при приземлении, спецназовец не думал. Он бросил руку к перилам, отпуская «винчестер», и присел, чтобы оттолкнуться. Вместе с ним присел и Шавхелишвили. Его красные губы шепнули в обезображенное ухо Винсента:

– Ты был лучшим.

Шерхан одну за другой всадил в спину бойца пять пуль. Подхватив его одной рукой, он, прикрываясь им, стал отступать, спускаться по лестнице. Сверху грохнули еще два выстрела. Две пули пробили грудь смертельно раненного Винсента.

Шерхан проронил фразу из какого-то фильма:

– Уходят, уходят золотые погоны...

Теперь, когда он потерял трех человек, не имел права разбрасываться людьми. Тот стрелок наверху непредсказуем. Против логики САС, «Дельты» он противопоставил инстинкт бойца. Он будет прорываться с тыла или фронта? Как расставить людей? Разделить? Они вооружены лучшими образцами фирмы «Хеклер и Кох». У Марковцева оружие фирмы «Снайперская винтовка». Он положит еще двух человек, когда те поспешат на зов командира. Но это полбеды. Беда целиком – это задание, с которым он прибыл в Грузию: ликвидировать полковника госбезопасности Джемала Шавхелишвили. И он близок к финалу. Только тело Винсента вклинилось между охотником и жертвой.

Нет. Нужно собрать людей здесь, на этой стороне. Шерхан едва не повторил «подвиг Гвидотерона» – не попал на ступеньку. Оказалась последней в этом марше; Шавхелишвили ступил на площадку. Здесь ему нужно разворачиваться, подставлять спину. Или изловчившись, снова прикрыться Винсентом. Какой же он тяжелый, зараза...

– Ко мне! – отдал он приказ хриплым голосом. – Все ко мне! Кто-нибудь, вызовите подмогу. – В суматохе он забыл переключить рацию на передачу, и его голос мог услышать разве что Винсент...

Тем не менее он, не замечая оплошности, почувствовал, как его отпустило. Шестое чувство подсказало ему, что опасность миновала. И – сгинуло. Что дало повод Джемалу глубокомысленно заметить: «Пяти чувств человеку явно недостаточно». Он опустился, привалившись спиной к перилам. Труп Винсента сполз ему на колени. Он вдруг вспомнил украинских инструкторов, которые приехали в Грузию обучать грузинский спецназ по системе немецкого подразделении GSG-9. Настаивали на том, что перед штурмом каждому бойцу нужно ввести в вену и закрепить пластырем иглу, чтобы в случае ранения быстро ввести в кровь необходимые препараты. С ума сойти... Джемал представил иглу в локтевом сгибе Марковцева...

* * *

Двое из пяти спецназовцев, не слыша призывов командира, пользуясь грохотом перестрелки, выбили сначала подъездную дверь, а потом дверь в гостевую половину на втором этаже. Не успела она распахнуться, как они открыли огонь.

Марк головой вперед ушел с линии огня, успев за рукав схватить Артемова. Прижавшись боком к стене, он толкнул холодильник, опрокидывая его. Под свист пуль, выбивающих из стены куски штукатурки, Марковцев взял у Артемова пистолет и сунул ему винтовку. Их от пистолетных пуль «хеклеров» пока что надежно защищала толщина холодильника. Спецназовцы лупят вслепую, дернул глазом Марк и решил приободрить Артемова:

– Они просто поливают огнем комнату.

– Еще немного, и они польют соседей, – отозвался неунывающий полковник ГРУ. Он продолжил мысль Сергея Марковцева: сейчас место двух стрелков, опустошивших магазины, займут другие, и все повторится сначала. А потом они войдут в помещение.

Лучи фонарей, установленных на скорострельном оружии, метались по комнате, вырывая все новые облака пыли, обломки миниатюр, сбитых со стен, стеклянную крошку, обрывки бумаг. Секунда затишья, от которой заложило уши, – и накатила вторая волна. Переждать ее означало погибнуть. Уже сейчас спецназовцы были хозяевами положения и всем составом готовы войти в помещение.

Они поливали его в одной плоскости, на уровне полутора метров. И Марк получил возможность выглянуть из-за временного укрытия. В глаза ему ударил настоящий клубный стробоскоп: свет фонарей, вспышки выстрелов. Вот сейчас, в эту секунду, у этой пары стрелков закончатся патроны. Они уступят место второй двойке, успевшей перезарядить оружие, и сами поменяют магазины. Их уже ничто не остановит. Они давно усвоили, что каждый поединок с противником для них может оказаться смертельным.

Отстрелявшиеся бойцы освободили проход, с шагом в сторону разворачиваясь спиной к двери. Отработанные магазины полетели на пол, и первая двойка вошла в помещение – «растекаясь»: первый шагнул вправо, второй влево.

Марк использовал затишье как единственный шанс остаться в живых. Лежа на спине, он выстрелил в одного грузинского спецназовца, потом в другого, инстинктивно подергивая головой. Они одной ногой попали в собственные силки: в пороховой дым, не имея четкого обзора. Они могли стрелять во что угодно, но под ослепительными лучами двигались все предметы в этой комнате. Защищенный бронежилетом спецназовец ощутил сильный удар в грудь. Качнулся. И луч скользнул по торшеру. Он машинально выстрелил по метнувшейся мертвой тени.

Сергей сделал ставку на скорость. Он стрелял поверх слепящих лучей, которые для него стали целеуказателями. Спецназовцы вели огонь, прильнув к оружию, и панорамы по сути не видели, только узкие освещенные сектора. Марк отстрелял в одного, в другого. Нажал на кнопку, выбрасывая магазин, точным движением вогнал на его место запасной.

В пылу атаки вторая пара, не имея возможности видеть партнеров по команде, «растекшихся» по стенке, повторила их маневр. Марк отдал им должное, отстреляв по своей схеме.

Выстрелы прекратились. Им на смену пришли крики раненых. Сергей предотвратил возможную попытку противника ворваться с пожарной лестницы: несколько раз выстрелил в проем. И снова перезарядил пистолет. Он посчитал штурмовиков, раздав каждому по контрольной пуле. Бросил беглый взгляд на Артемова, покинувшего укрытие.

– Как ты, Михаил Васильевич?

– Нормально.

– Вот так мы это делаем.

Они, спина к спине, отошли к двери. Сергей, держа пистолет наготове, оглядел широченную лестничную клетку. Артемов, закашлявшись от пороховых газов, пару раз выстрелил в балконную дверь.

Где-то здесь был пятый спецназовец.

* * *

Лейтенант по имени Шалва занял удобную позицию: напротив окна во двор и в паре метрах от входной двери. Сверху его не видно. Кто бы ни спустился по лестнице, он сначала увидит его ноги. Он перекинул винтовку за спину и взял на изготовку пистолет-пулемет, загодя выключив фонарь.

По лестнице вниз – самый короткий путь. Противник изберет только его. Шалва по себе знал, что в такие моменты других путей, кроме самых коротких, не ищешь.

Он услышал скрип двери, голоса.

Неужели русские выбрали другой, более длинный, путь? Невероятно, что осажденные чувствуют себя хозяевами положения.

Слева никого. Справа тоже. Взгляд Марка скользнул вниз по деревянной лестнице.

Он в два шага оказался у противоположной стены и толкнул дверь в половину Ломая. Георгий и Тамара забились в угол, и было непохоже, что в них, затаившись, кто-то целился из оружия.

– Оставайтесь здесь, – распорядился Сергей. – Если выйдете из дома – вас убьют.

– Нас убьют, даже если мы останемся, – обронил хозяин, обнимая жену.

Марковцев кивнул им в знак прощанья.

* * *

У лейтенанта губы свело и ком подкатил к горлу, когда после перестрелки, показавшейся ему долгой, раздались крики его товарищей. Он узнавал каждого по голосу... Прозвучал одиночный выстрел, впервые не утонувший в хоре других выстрелов, и одним криком стало меньше. Когда смолк последний, Шалва стиснул зубы. Вызвал по рации командира и даже не успел доложить. Ему пришлось ответить «Есть!» на приказ Шавхелишвили примкнуть к «передовой подгруппе».

Наверху творилось что-то непонятное, невообразимое. Как будто к одержимому вызвали экзорциста.

Лейтенант не мог вот так сразу откликнуться на приказ командира. Он мог попасть под огонь противника, выдав себя. Нет, пока его место здесь. Ничего не изменится, если он останется на месте, а противник уйдет через окно. Но он мог переломить ситуацию.

Деревянные перекрытия скрипнули. Старые доски выдавали русских с головой. Они подошли к лестнице. Секунда – они ступят на первую ступеньку.

* * *

Пятый спецназовец мог оказаться внизу; не факт, что Шерхан отзовет его. Один он мог сдержать противника до прибытия подкрепления, как сдерживал и остановил натиск основной группы Сергей Марковцев. Он вспомнил о гранате работы Золтана, она была бы кстати.

Марк поменялся с Артемовым оружием и, прицелившись из винтовки, выстрелил в газовую трубу, видневшуюся между балясинами перил. Пуля разворотила трубу, и газ зашипел под давлением. Марк выждал несколько секунд и выстрелил в электрощит, буквально выбивая из него искру.

Грохот раздался в метре от лейтенанта. Он инстинктивно втянул голову в плечи. Шипенье газа он принял за отголосок металлического звука, и только характерный запах сказал ему все. Шалва повернулся лицом к окну, выбирая самый короткий путь к спасению. В это время сверху раздался еще один выстрел и синхронно с ним еще один где-то совсем рядом. Отражаясь от оконных стекол, огненный шар ослепил лейтенанта. Он видел его изображение впереди, тогда взрывная волна накрыла его сзади. Он полетел навстречу огню. А тот пропал вместе с разлетевшимся стеклом. Лейтенанта выбросило в палисад, прямо на острый штакетник. Деревянная планка, словно смазанная салом, вошла ему под ребра, скользнув по краю бронежилета...

* * *

Шерхан вздрогнул, когда в доме будто взорвалась граната. Они мощно, очень мощно вооружены. Он не смог по слуху определить марку пистолета, но у него на этот счет сложилось странное представление о нем: без рамки. Как мотоцикл без глушителя. Страшный грохот.

– Шалва! Лейтенант, ответь.

Тишина.

«Я перекрою весь город».

Шавхелишвили тотчас связался с полицией и только потом поднял на ноги личный состав «Филиала».

* * *

Марковцев сбежал по лестнице, увлекая за собой Артемова. Никакого огня внизу не было. Только потрескивали провода в развороченном силовом ящике.

– Чисто, – ответил Марк, первым выходя из подъезда.

– Ничего себе проверка. Удивляюсь, что ты дотянул до пятидесяти.

– Мне сорок девять. Я стал бережно относиться к календарю и часам.

Глава 16

Роковой выстрел

Гвидо Терон оставил сладкую парочку – живого педика и мертвого гетеросексуала – на площадке и сбежал вниз. Повернул за угол и чуть не напоролся на лейтенанта. Из его спины торчала окровавленная планка. Она прошла аккурат поверх ремня от винтовки «SR-25 Battle Rifle» – «боевая винтовка» с телескопическим прикладом. Это была едва ли не копия той, из которой стрелял Марковцев. Винтовка для Терона была гораздо более живой, чем умирающий на колу спецназовец. Во всяком случае, с ее помощью можно было защититься, и в этом плане она олицетворяла жизнь. Он чуть было не спросил: «Что это у тебя такое?» Винтовка почудилась ему минометом – на всю группу была одна. Перед глазами Терона промелькнули картинки из далекого прошлого. Спиртовой кризис. Зачатки противостояния с Россией. Огневая позиция. Он в паре с Джемалом, в руках – снайперская винтовка.

Он вынул из кармана нож и перерезал винтовочный ремень, взял винтовку в руки.

Он запутался оттого, что жильцы, сделав пожарную лестницу основной, поменяли фасад на тыл. Гвидо вышел к парадному, дверь которого была открыта. Здесь было темно. Темнее, чем на «законных задворках». Но впереди – метрах в ста, не больше, – светлым пятном выделялся участок улицы. Не факт, что русские попадут в него, как мотыльки. Но вдруг?

Гвидо Терон понадеялся на удачу. Должна же она сегодня блеснуть стерильной голливудской улыбкой.

Он занял положение для стрельбы, стоя с упора, приспособив под него толстую ветку дерева. Глянул в прицел в надежде сразу же разглядеть беглецов-триумфаторов и даже не удивился своей нетерпеливости.

Прицел был обычный. Терон многое бы отдал за ночную оптику. Нет, не палец... а мочку уха.

Он целился в пустоту, но пустоту, подсвеченную безымянным источником. Левая половина топорщилась низким забором, правая – частью тротуара. Посередине коротенькая перспектива уходящей вдаль дороги. Даже ночная бабочка не ускользнула бы от внимания стрелка, попади она в круг света.

Гвидо начал вести обратный отсчет, не понимая, что дало повод к этому. Наверное, потому что он, прикидывая скорость бегущих прочь людей, определял их местоположение на каждой точке пути с точностью до метра, до секунды. Этакие чек-пойнты.

Пять. Четыре. Три...

* * *

Они уходили, не имея возможности воспользоваться машиной. Но уходили. И Артемов воспринял это как настоящее чудо. А для Марка, подумал он, это было «обыкновенное чудо».

«Вот так мы это делаем», – припомнились ему слова Сергея.

Они свернули было во двор четвертого или пятого дома на этой улице. Днем здесь паслись овцы. Дворы были огорожены металлической сеткой. Выше нее проходили газовые трубы. Тихая в обычную ночь, сегодня эта улица, взбудораженная перестрелкой, взорвалась. Во дворе зашлись лаем собаки. Кто-то из жильцов – скорее всего, с балкона или через открытое окно – отсалютовал «вероятному противнику» ружейным залпом. И еще раз. Потом ночной воздух разорвала автоматная очередь.

Артемов и Марковцев, напоровшись на защитную реакцию этого двора, побежали дальше.

Марка манил поворот направо, тогда как они находились на левой стороне улицы. Она представляла собой хорошо простреливаемый коридор и обрывалась освещенным участком. Не попадая под свет фонаря, разведчики перешли дорогу.

Марк выругался. Справа сверкнули проблесковые маячки полицейской машины. Впереди, по ходу – огни другой.

Артемов инстинктивно дернулся в другую сторону, выводя Марка из кратковременного замешательства. И остановился. Как раз в центре освещенного пятачка. Позвал товарища:

– Уходим, Сергей.

Марка накрыла волна страха. Вот сейчас должно произойти что-то страшное, непоправимое.

* * *

Гвидо Терон не мог не заметить, как добавилось света в оптике. Как будто «просветлели» и без того просветленные линзы фирмы «Карл Цейс». Мгновением позже он, определив происхождение источника света, вдруг забеспокоился: приближающаяся машина могла ослепить его. Невозможно представить, что противник может взять на вооружение этот момент с дальним светом. Но почему нет? Он сегодня уже доказал свою состоятельность. Жизнь Шавхелишвили висела на волоске, а исполнитель был в шаге от доклада заказчику: «Дело сделано». Терон даже не заметил, что за последнюю минуту дважды возвращался к одной и той же теме.

А несколько секунд назад, в самом начале его final countdown, «цейсовскую» оптику словно заслонила чья-то тень. Мимолетное виденье, но оно заставило американца придавить спусковой крючок, выбирая свободный ход, чтобы дожать его, по крайней мере, нужно было повторение ситуации. Работа со штатной оптикой в ночных условиях требовала специальных знаний и навыков. Он был готов выстрелить вслепую, по наитию, по косвенным признакам.

Терон принял решение на выстрел. В сложившихся условиях требования к снайперу «один выстрел, одно попадание» расширяло границы. Он мог выстрелить два, три раза, опустошить магазин ради одного попадания.

Секунда, вторая, третья. Он ослабил давление на спусковой крючок.

Его любимая винтовка – «ремингтон-700» с оптикой «Леопольд-Ультра». В его родной стране такими винтовками вооружены полицейские антитеррористические подразделения, агенты ФБР и ЦРУ. В своей родной стране Гвидо Терон вооружался «семисотым ремингтоном» только на учениях и чаще всего наблюдателем, «вторым стрелком», этаким Джо Доу из мира снайперов. Впервые он выступал первым номером здесь, на «51-м полигоне», и в прицеле его винтовки был российский солдат. Он всегда хотел знать имя человека, которого он лишил жизни. Может быть, это называлось тщеславием в крайней его степени, а может быть, по-другому, – Терона это не волновало. Он собрал достаточно полную информацию о потерях с российской стороны в том давнем конфликте. Среди десятков убитых военнослужащих был и его...

...Он ослабил давление на спусковой крючок в тот момент, когда ему снова нужно было нажимать на него.

Совершенно неожиданно, как клоун на манеж, на освещенный участок дороги выбежал человек. Гвидо запоздал с выстрелом. Секунда – и цель исчезнет. Но, к его удивлению, цель остановилась. Теперь у Терона было море времени, он мог отстрелять и на опережение, поиграв с жертвой и поиграв у себя на нервах. Он даже фыркнул, выражая удовлетворение и крайнюю степень удивления. Он успел заметить, что человек вооружен пистолетом, – значит, это именно тот, кто ему нужен.

Терон наколол его голову на угольник прицеливания, но тут же поменял решение отстрелять на поражение. Достаточно стреножить этого человека, чтобы доложить в рацию: «Я взял его. Он наш».

Он стрелял наверняка, с запасом, целясь в верхнюю треть бедра своей жертвы. И выстрел его порадовал.

Артемова закрутило на месте. Он еще не успел понять, что ранен. Он старался сохранить равновесие, но так и не смог. Он упал на бок... но ногами в сторону выстрела, интуитивно. И только сейчас осознал: он ранен.

Марк успел оценить коварный выстрел снайпера – у него не было сомнений на этот счет. Выстрел винтовочный. Одиночный. Выборочный? Нет. Снайпер знал, в каком месте появится цель. Он не новичок в снайперском деле. Он убивал. В противном случае стрелял бы на поражение. И попал куда надо. Иначе добил бы Артемова – когда тот крутился на месте, когда падал. Он опытный. Он ждет вторую свою жертву. Он примет и то, что не дождется ее.

Сергей выжал из этой ситуации все что мог. Не тратя слов попусту, он, находясь от Артемова в десяти шагах, повернулся лицом к цели и поймал в прицел полицейскую машину. Он прицелился точно в яркое пятно, которое слепило его, и спустил курок. Он дешифровал себя выстрелом и следующие два сделал, отдалившись от Артемова еще на три метра. Раненый Артемов притягивал его, но там была его смерть. Сергей понимал это и от бессилия переломить ситуацию в свою пользу кусал губы.

Из трех пуль одна точно попала в цель. Полицейская машина остановилась. Погасли проблесковые маячки, затихла сирена. Спустя несколько секунд раздались пистолетные выстрелы.

– Как ты? – бросил Марк, не глядя на Артемова. – Идти можешь?

Артемов лежал на спине. Не шевелясь, боясь получить пулю от снайпера.

– Нормально. Может, я и встану, но что толку?.. Уходи, Сергей.

– Да, да. Чуть позже.

– Уходи. Тебя убьют. – Он все же решился на поступок, от которого у Марка ком подкатил к горлу: выбросил руку в сторону, не поднимая ее над асфальтом. К ногам Марковцева отлетел пистолет.

– Я вытащу тебя, Михаил Васильевич, – он взял в руку пистолет, рукоятка которого хранила тепло Артемова. – Только не сдавайся. У меня за плечами пять побегов из тюрем. Ты же помнишь – я сбежал из сирийского острога. Я вытащу тебя.

Сергей послал полный ненависти взгляд в ту сторону, откуда в Артемова стрелял снайпер.

– Я достану тебя, тварь! – перешел на личности Марк.

Он так и не попрощался с Артемовым, не махнул рукой. Он ушел в темноту. В ночь. Подгоняемый ярким светом полицейских машин и ревом сирен.

* * *

Гвидо Терон был готов поцеловать свою кроссовку. Он мог оказаться на месте Винсента. Но каков Джемал!.. Терон невольно дотронулся до поясницы, куда мог отстрелять Шерхан, упади карты по-другому. Он не брал в расчет широкую спину грузина, за которой был как за каменной стеной.

Терон поднял два пальца.

Шавхелишвили усмотрел в них символ победы.

– Салютуешь?

У него в ушах все еще стояли слова Терона: «Я взял одного, Джемал. Пришли-ка мне ребят». Про таких говорят: невероятный человек. Терон же заслуживал другой похвалы: невероятное везение. Так подфартить могло только скользкому, как налим, человеку.

Американец покачал головой:

– Нет, я не салютую. Считаю. Два человека остановили твою группу.

– Хороший снайпер с хорошей позиции сдержит батальон. – Он опередил Терона. – Ничего не говори. Я наперед знаю, что ты хочешь сказать. Я не стану извлекать из этого никаких уроков. Я не аналитик, ясно?

«Ты педераст», – улыбнулся американец.

– В следующий раз я наплюю на схемы, построения и правила, – пообещал Шавхелишвили. – Вся эта дрянь сажает мое нутро. Я сегодня должен был руководствоваться не схемами, а шестым чувством. Как ты. – И это прозвучало похвалой. – Шерхан усмехнулся: – Знаешь, Гвидо, сегодня инстинкт бойца чуть не спас Винсента...

Полная зачистка, в которой не сомневался Шавхелишвили, превратилась в полный провал. Но он не отступил от правил и запросил по рации доклад каждого члена группы. «Как ты?»... Это вопрос о состоянии здоровья. Восемь человек на него не ответили. Как не ответили бы на любой другой вопрос. Два человека, да и он сам, нуждались в медицинской помощи. Пострадали все. Кроме американца. Последний получил свое satisfaction. Шерхан – свою долю растерянности.

Не изрядно потрепанная, но выпотрошенная группа «Delta G-Force» покидала объект впервые так: не произведя окончательный осмотр с полной проверкой тех мест, где еще могли укрываться злоумышленники. Но не все так плохо. Шавхелишвили в актив записал поимку полковника Главного разведывательного управления. Он стоил восьми бойцов, родственникам которых вскоре вручат аккуратно сложенные национальные флаги Грузии. В конкретной ситуации – да, стоил. И хватит об этом.

Глава 17

«Взаперти»

Поджидая Джемала, Гвидо Терон предался воспоминаниям. Он не раз возвращался к теме ронинов, а точнее – образ Шавхелишвили, его поведение и манеры заставляли его снова и снова касаться этой темы. Оказывается, ронины были разными. Лично Шавхелишвили особо почитал тех ронинов, которые, считаясь элитой, не имели средств к существованию; и лишь немногие владели замками и землями. Некоторые из них вложили мечи в ножны и примкнули к другой элите: художников, музыкантов, артистов. Другие, наоборот, «устремились к идеалу воина» в жажде познать совершенства на опасных путях Кендо. Дуэли стали обычным явлением, а школы фехтования вступили в эпоху расцвета. Но и они разделились: одна школа готовила учителей Кендо, а другая со временем превратилась в тайную полицию.

Духом битвы была пронизана вся повседневная жизнь самурая, и возможная смерть не казалась ему чем-то необычным; близость смерти его не пугала. Можно ли то же самое сказать о Джемале? – задался вопросом Терон. Настоящим мастером меча он был вряд ли. А вот по духу – несомненно. Джемал был готов без колебаний шагнуть навстречу собственной гибели. Но такое положение вещей просуществовало только до вчерашнего дня, когда Джемал попрал это правило и отступил. Мало того, он прикрылся товарищем, убив его. Но он спас свою жизнь. Он не спасовал в отдельно взятой ситуации, нашел выход, проявил смекалку, постиг суть ситуации. Вот!

Как-то раз он заговорил о практике, направленной на постижение сути вещей. В ней нет церемоний и поучений, сказал Джемал. Совершенствование в этой практике ведет к осознанию природы обычной жизни. Конечная точка – это начало, а наибольшая добродетель – простота. И эта фраза заставила Терона надолго задуматься. Еще он сказал, что знание – это законченный круг. Новичок тренируется, как одержимый, отражая тысячи атак утром и вечером. Мастер тоже продолжает шлифовать простейшие упражнения, отдавая им всего себя, как ежедневной молитве.

Мастер.

Джемал, оставив Гвидо Терона одного в кабинете «Филиала», спустился в подвал.

...Мастер вдруг почувствовал головокружение. Как будто у него резко упало давление. Как будто он отошел от самогипноза. Он был близок к истине. Он не подумал только об инструментах – этой камере с ее самобытной атмосферой, коридоре за толстыми стенами, скромной вывеске на фасаде здания.

Он встрепенулся – как будто прозвучал голос медсестры из кабинета тюремного стоматолога: его очередь вырывать зуб. Открылась дверь. На пороге вырос полковник Шавхелишвили. Мастер же грешным делом подумал о том, что больше его не увидит.

– Не все так просто, – сказал Джемал.

Одна эта фраза послужила росчерком ко всему, о чем подумал Мастер, о чем успел он написать сутками раньше.

Вот оно...

Губы и язык его занемели. Он впервые попробовал на вкус вязкий воздух подвала, последний его глоток.

Шерхан взвел курок пистолета и трижды выстрелил в Мастера.

Глядя на тело, сползшее с койки, он убрал пистолет в поясную кобуру. Усмехнулся. Ведь он держал в голове мысль об автокатастрофе. Зачем? Что скажет этот факт соседям Мастера, его близким и родным? Только то, что он попал под машину. Несчастный случай. А может быть, не такой несчастный. «Аннушка уже пролила масло». Нет, это не ерунда. Но это слишком сложно. Три пули в грудь и голову скажут близким, родным и соседям Мастера чистую правду. Три пули в чужое тело выгонят из них все затаенное: злобу, ненависть, желание отомстить.

Мысль об автокатастрофе могла прийти в голову одному человеку, но одобрение могла получить только в большом коллективе. Один человек думает и действует проще. Его мысли и устремления прямы, как стрелы. Но горе ему, если он свернет с прямого пути: у него нет помощи со стороны. И он в конце концов сгинет, пропадет.

Шавхелишвили невольно перенес свои мысли на операцию «Метро». Она была проста. По сути своей – двухходовка. И он не придал значения тому, что она увеличилась на один ход, а значит, и он сворачивал с прямого пути. Просто потому, что в полковнике Артемове, которого он расценил как дар небесный, он не увидел «примеси» – как человеческого фактора. Он не уводил с пути, но украшал его.

Покидая подвал, Шавхелишвили сказал дежурному:

– Вы знаете, что делать.

– Да, господин полковник.

Гвидо Терон встретил Джемала настороженным взглядом.

– Ты где был?

– С другом надо было пообщаться.

Этот ответ поначалу озадачил Терона. Он не собирался устраивать тотальный контроль. Но когда они вместе, этакой сиамской парой, действительно напарники, пусть даже в русской интерпретации – «Я начальник, ты дурак», то будь добр, отчитайся.

И ответ Шавхелишвили не заставил себя ждать.

– Я устраивал небольшое дорожное происшествие. С нашим парикмахером случился инцидент.

– Правда? – фальшиво удивился Терон. – Когда же ты успел?

Он представил более чем реальную картину. Шерхан берет Мастера за шиворот и выводит из «Филиала», ждет, когда мимо проедет грузовик на средней скорости или легковушка на высокой, и швыряет парикмахера под колеса.

Он мог запросто сделать и такое. А мог толкнуть его на рельсы. Гори – крупный железнодорожный узел.

– Когда я зашел к нему в камеру, он осветил меня реальным светом своих глаз. Я потерял управление.

Такой стиль не шел Джемалу. Он говорил как педик. Терон тотчас поправился: почему как?

После этого глубокого вывода мысли американца вздыбились, но он быстро взял себя в руки. Дважды за короткий промежуток времени Джемал Шавхелишвили показал характер. Или проявил, черт его знает, как правильно по-русски. Но не вышел из-под контроля. Об этом говорить рано. Он все сделал по-своему. Его поступки было легко объяснить – нужно было лишь немного времени на анализ.

Гвидо Терон сравнил себя с секундантом, а Шавхелишвили с боксером. Он дает ему установку на бой. Но точно знает, что «по месту» его подопечному будет виднее. Главное – победа. Обнимашечки после боя.

Он должен был ответить что-то Джемалу – тот смотрел на него не без вызова и не без иронии: «Ты начальник, но и я не рядовой. И я не дурак». И Терон ответил:

– Ну ладно. Главное, чтобы у тебя не поехала крыша.

* * *

Михаил Артемов не раз возвращался в разговору в кабинете начальника управления. «Об этом должны знать только трое: ты, я и Сергей Марковцев». Еще в то время полковник мог задать вопрос: «А как же агенты, с которыми нам придется контактировать? Они должны знать суть задания. Иначе работать будут медленно и некачественно». Собственно, Спрут и давил на качество. «Должны знать трое» – это акцент на важность и прочее.

Артемов вздрогнул, услышав выстрелы. Ему показалось, они прозвучали прямо за дверью его камеры. «Не надо давить на меня, – нервно посоветовал он грузинским комитетчикам, – меня на такие вещи не купишь». Он был крайне взволнован, растерян. Об этом говорила другая его мысль: о пушечном залпе в тюремном коридоре.

Звукопроницаемость тут потрясающая, успел заметить Михаил Васильевич. Где-то капала вода. Вроде как признак катакомб или мрачных застенков. Скорее всего, она капала в конце коридора, образовав лужу. Но... Нет. Звук другой. Капли падали не в воду, а ударяли в камень. Слух у полковника Артемова обострился. Он реально представил себе Джека Николсона в роли оборотня. Вот и его, похоже, укусил волк.

Открылась дверь. Черные глаза охранника обшарили помещение, затем остановились на арестованном. Вслед за ним в помещение шагнул другой охранник. Он помог Артемову подняться с койки, подставил свое плечо, тихо бросил: «Пойдемте».

Поджимая ногу и морщась от боли, Артемов с помощью охранника вышел в коридор.

– Спиной к стене, – последовало распоряжение.

– Спиной к стене – это что-то новенькое, – рискнул заметить Артемов.

С какой целью его вывели из камеры, он скоро узнает. Его точил другой вопрос: связано ли это с недавними выстрелами? Он полагал, что да. И не ошибся.

Раздались шаги нескольких человек. Они спустились по лестнице. Двое несли пустые носилки. Третий шел впереди с длинным ключом наготове. Он остановился напротив соседней камеры, вставил ключ в замочную скважину и с усилием провернул его. Лязгнула рейка, скрипнули петли. Старший зашел в камеру, и Артемов уловил запах пороха. Сомнений не оставалось: три выстрела прогремели в этой камере.

Артемов проводил глазами военных с носилками и приготовился к самому худшему, что мог себе представить в эту минуту. И заранее то ли накручивал себя, то ли таким образом успокаивал: «Только не так, Сергей. Только не ты». Ему было жаль и самого Марка, но больше всего – обещаний, которые он так и не выполнит: «Я вытащу тебя, Михаил Васильевич. Только не сдавайся. У меня за плечами пять побегов из тюрем».

Сердце Артемова заколотилось глубоко и часто. Где-то за грудиной родилась и нарастала с каждым ударом боль. Его резко отпустило, когда в трупе, который вынесли вперед ногами, он узнал Мастера.

Дежурный кивнул напарнику, и они вдвоем помогли Артемову войти в новую камеру, откуда только что вынесли покойника.

Глава 18

Амазонка

Тбилиси

«...Минометы с установленными следственной группой заводскими номерами ранее принадлежали отдельной мотострелковой бригаде в Урте... Следственные органы провели первый допрос полковника ГРУ Генштаба Михаила Артемова. В обмен на гарантии политического убежища в Грузии он дал следующие показания. Диверсионная группа, которой командовал Артемов, взяла на вооружение так называемое изделие 2И27, которое представляет собой «комплект приспособлений, предназначенный для установки, укладки и транспортирования двух 82-миллиметровых минометов, возимого боезапаса на автомобиле «УАЗ-469» с целью повышения маневренности и боевых возможностей подразделений быстрого реагирования – парашютно-десантных, десантно-штурмовых»... Диверсионная группа Артемова насчитывала девять человек и была разбита на две подгруппы. 1 подгруппа передвигалась на автомашине «УАЗ-469»; расчет с водителем – 4 человека. Боезапас мин – 76 штук, из них 36 с химическим боезарядом в двенадцати лотках и 40 фугасных в четырех парковых ящиках...»

Гвидо Терон оторвался от письма. Когда закончится операция «Метро», он перешлет его в посольство на корректировку; также над ним поработают собкоры и прочая журналистская братия, и авторство Гвидо Терона исчезнет бесследно. Как исчезнут листы бумаги с его стола. У него давно вошло в привычку работать на бумаге, а в конце рабочего дня переделывать материал в электронный формат. Он потер переносицу, снимая напряжение с глаз, и прикинул, что еще можно добавить к написанному. Он прошелся по комнате, не обращая внимания на жену.

Грузия получила вооружение и военную технику, принадлежащие ранее Закавказскому военному округу. В вузах Минобороны России учатся больше грузинских военных, чем в США, Германии, Украине и других странах, вместе взятых. И это очень хорошо, считали и до сих пор считают в Пентагоне, Белом доме; ЦРУ так вообще готово аплодировать русским добрякам. Счет в десять миллиардов долларов за вывезенное из Грузии вооружение бывшей Советской армии, использование воздушного пространства «за деньги» – это не только нормально, этого мало[1]. Так считал и Гвидо Терон.

Он не без воодушевления работал с документами. С каждым годом, с каждым днем ему такая работа, которую он сам назвал аналитической, нравилась все больше. По российскому вооружению в ГРВЗ он имел массу документов и мог пополнить их в базе данных ЦРУ. Отложив бумаги и включив свой «Макинтош», он с ловкостью офисного работника переходил от одного документа к другому, используя сочетания «горячих» клавиш. В конце концов у него родилось досье на командование Группы российских войск в Закавказье. Он постарался набросать его в журналистском стиле, поскольку этот текст тоже станет частью большой редакторской статьи, а также будет процитирован в грузинских, европейских и американских средствах массовой информации, станет продолжением первой статьи о «спецоперации ГРУ и полковнике Артемове», и плевать, что черновое название походило на «Сказку о старике и Золотой рыбке». Он умело сочетал подлинные документы и фальсифицированные. И мог поклясться, что сам верит в только что рожденный «полуфабрикат».

«Февраль 1994 года. Степанакерт. Отмечено появление зенитных комплексов «Тунгуска», ранее не состоявших на вооружении в Вооруженных силах Армении и не имевшихся в соединениях и частях Закавказского военного округа. В 1995 году двенадцать танков были отправлены из 62-й военной базы в Ахалкалаки на 102-ю базу в Гюмри с целью их перепродажи. В марте 1995 года из Грузии в Армению проследовал воинский эшелон с 22 единицами бронетехники. 14 мая 1995 года 48 БМП-2 из Вазиани были переброшены в Ахалкалаки, а затем в Гюмри. Объяснением их передислокации послужило превышение квоты обычных вооружений российских войск в Закавказье, выявленное комиссией ОБСЕ. В действительности оказалось, что эта техника была закуплена вооруженными силами Армении. В конце мая 1995 года в Гюмри были отправлены 7 вагонов с боеприпасами. Затем в июле-августе того же года со складов в Вазиани в Армению была отгружена большая партия стрелкового оружия. 27 января 1996 года 4 танка были направлены на Тбилисский танкоремонтный завод, а оттуда после проверки их технического состояния армянскими специалистами переброшены в Армению. Для поставок вооружения, боеприпасов и обмундирования использовалась также военно-транспортная авиация с аэродромов Вазиани и Алексеевка. Также бесследно исчезли из 62-й военной базы два «изделия 2И27». Итого вместе с «изделиями» из российской военной базы бесследно пропали 72 химических боезаряда. В Армении, куда российскими военными была продана «большая партия тяжелой техники», следов «изделий» не обнаружено. В Генпрокуратуре Грузии уверены, что «изделия 2И27» с химическими боезарядами были законсервированы российскими военными на территории Грузии либо с целью продажи, либо – диверсии... Стоит также напомнить, что сотрудник госдепартамента США, Адам Эрели, заявил о том, что до войны в Ираке Россия поставляла свое оружие этой арабской стране, нарушая тем самым международные санкции и ставя под угрозу жизни американских солдат. В Вашингтоне полагают, что среди российских военных поставок были самонаводящиеся противотанковые ракеты и химические мины...[2]»

Гори

Артемов не стал строить из себя партизана. Тем более что допрос был построен умело: вопросы касались только дела о покушении на полковника Шавхелишвили. Гвидо Терон, взявший на себя функции доброго и активного следователя, не интересовался (пока, во всяком случае) его службой в Главном разведывательном управлении. Несомненно, это большой успех. Терону еще только предстояло выжать из подопечного как можно больше и с привлечением к процессу сотрудников ФБР в Тбилиси. Но участь Артемова решена. Даже если он выразит желание сотрудничать со спецслужбами США. Впрочем, обстоятельства, при которых он оказался в руках грузинской госбезопасности, позволяли использовать его и дальше.

Второй допрос длился дольше первого – восемь часов. За это время Шавхелишвили успел сделать запрос в управление и получил ответ. И он обескуражил его. Сергей Марковцев и Серго Ашуба по меньшей мере однажды встречались. И пусть даже обстоятельства их встречи носили особый характер. Просто трудно представить вторую встречу запланированной.

Сергей Марковцев получил задание от руководства военной разведки ликвидировать группу боевиков, экстрадированных в Грузию; в этой стране им была гарантирована свобода. Диверсионная группа прибыла в Грузию под видом специалистов по светосигнальному оборудованию. Самолет с преступниками должен был приземлиться в аэропорту двойного назначения «Северный», однако планы изменились, и самолет перенаправили в столичный аэропорт. Этот ход спутал карты Марковцева, и его последующие шаги демаскировали группу. Среди прочих Шавхелишвили получил на руки следующий документ:

«Принять меры к задержанию всех подозрительных лиц предположительно славянской национальности в возрасте от двадцати до сорока лет. Они могут передвигаться группами до трех человек и поодиночке. Преступники вооружены и представляют угрозу безопасности Грузии. При задержании применять огнестрельное оружие и стрелять на поражение. Передать экстренное сообщение по всем радиочастотам, включая диапазон FM, телеканалам местного и государственного телевещания. Привлечь население к бдительности и содействию службам безопасности и полиции; не вступать в контакт с подозрительными личностями; о всех подозрительных случаях немедленно сообщать по телефону или обращаться в ближайший полицейский участок. Проверять весь автотранспорт без исключения. Преступники могут использовать поддельные документы граждан Грузии, включая паспорта, водительские удостоверения и удостоверения личности, справки регистрации и временного гражданства. Председатель чрезвычайной комиссии полковник Министерства госбезопасности Зия Селиани».

Марковцев разбил группу на части и приехал в столичный аэропорт на машине директора аэропорта «Северный»; спустя несколько минут он убил его выстрелом в затылок. Но основную задачу он выполнил: вооруженный, использующий естественное прикрытие – оружие, черную униформу и маску, все то, чем были экипированы спецназовцы госбезопасности во главе с майором Ашубой, уже находился на расстоянии выстрела от трапа. И когда по нему стали спускаться подрывники, он сделал свою работу. Он был обречен, тогда как в дело вмешался случай. И имя ему – Серго Ашуба.

Прошло восемь лет. Просто трудно представить вторую встречу Марковцева и Ашубы запланированной. Но что скажет на это сам полковник Артемов?

Шавхелишвили, которому досталась роль злого, но пассивного следователя, ждал ответа на свой вопрос.

Михаил Артемов покачал головой:

– Впервые слышу об этом. В анналах нашей разведки факт знакомства Марковцева и Ашубы не зафиксирован. Иначе в планировании этой операции мы пошли бы по пути меньшего сопротивления. Не готов ответить, как именно, но что-нибудь придумали бы.

– Это не ответ.

– Отчего же? Я ответил прямо: лично я не знал о столкновении – в прямом смысле этого слова – вашего полковника и нашего подполковника.

Шерхан покатал по столу шприц с обезболивающим для Артемова. Подходило время для укола. Артемов, заметив этот невольный, может быть, знак, рассмеялся.

– Это не ответ, – повторил Шавхелишвили. Еще свежи были воспоминания о неудавшемся штурме. В этой комнате были два свидетеля его позора, и обоих Джемал был готов разорвать голыми руками. Он признал, что получил пусть не исчерпывающий, но категорический ответ, однако обладал правом принимать его или нет.

Он подошел к Артемову сзади и отодвинул его от стола вместе со стулом. Сместившись в сторону, Шерхан сильно вынес ногу вверх и обрушил ее на бедра Артемова. Удар был такой силы, что стул под Артемовым сломался. Он корчился на полу среди обломков и молил бога только об одном: потерять сознание. Боль пронзила все его тело, но очаг ее в раненом бедре был просто нестерпимым.

– Говори, мразь, как спутались эти двое?

– Ты не в своем уме, – синими губами еле прошептал Михаил Васильевич. – Один убил другого. Или тебе изменяет память?

Шерхан склонился над Артемовым и рывком поднял его с пола. Закрутившись вместе с ним, он отпустил его в конце поступательного движения. Артемов отлетел к стене и, ударившись, сполз вдоль нее на пол. Его молитвы были услышаны: он потерял сознание.

Гвидо Терон смотрел на Шавхелишвили до тех пор, пока тот не ответил ему взглядом.

– Никто не бьет мертвую собаку. – Он придвинулся ближе, как будто с близкого расстояния хотел найти что-то общее между ним и экстравагантным человеком, из которого он сотворил себе кумира, о котором писали книги, да и сам он написал свою знаменитую «Книгу Пяти Колец». «Четырехсотлетний ронин» убил человека, когда ему было всего тринадцать лет. Шавхелишвили, кажется, ухлопал свою жертву раньше: швырнул на землю, ударил палкой по голове, пришел домой, бросил портфель на стол и сказал: «Мам, я сегодня убил человека».

– Что? – переспросил Шавхелишвили, озадаченный пристальным взглядом Терона.

– Никто не бьет мертвую собаку, – повторил тот. – Так утверждал Дейл Карнеги. А еще он сказал, что нужно вести учет своим глупостям. – Американец кивнул на Артемова. – Он что-то недоговаривает.

– Он же не Дейл Карнеги, – усмехнулся Шавхелишвили, успокаиваясь.

– Мы не можем ждать, когда поймают Мар-ков-це-ва, – эта фамилия для него была труднопроизносимой. – Нужно форсировать работу. Может быть, с тем расчетом, что в список исполнителей мы внесем еще одно имя: кроме Артемова – Марковцева.

Терон выдержал паузу.

– Очень интересный материал. Я имею в виду диверсию в столичном аэропорту с участием Марковцева. Это было в 2001 году, да?

Шавхелишвили подтвердил кивком головы.

– Меня интересует вся информация по этому делу.

– Полный пакет можно получить только в Тбилиси.

– Ну так поехали.

* * *

Тбилиси

Шавхелишвили было интересно узнать больше о веществах, которые в плане «Метро» занимали ключевые позиции. С другой стороны, он видел эти вещества в действии – когда смотрел на умирающего министра обороны. Сам он не проявлял инициативы – настоящую предприимчивость в этом вопросе проявил Гвидо Терон. И только тогда стала понятна роль Лори Монро, этой куклы, – Джемал не спешил вычеркивать ее из списка людей под названием «терпимые условия». Он до сегодняшнего дня не скрывал неприязни к этой женщине, считая ее фальшивкой. Как не скрывал схожих чувств к гостевой комнате. Он менял ее название каждый раз, когда перешагивал ее порог: совещательная комната, комната страха (когда Лори Монро была без макияжа), лаборатория (когда на первый план выходил полукровка Стэнли Йошиоки, которому Джемал дал кличку Полураспад, с откровенным, как вырез на вечернем платье Дайаны Терон, намеком на него как на полукровку).

Гвидо Терон начал с того, что назвал Лори Монро девочкой. Шавхелишвили хмыкнул так громко, как будто сморкался. Самое подходящее для нее имечко – Fat Woman, Толстуха. Если ее сбросить с самолета – эффект будет не меньше, чем от плутониевого «Толстяка», который пророс на родине косоглазого агента этой четверки смертоносным грибом...

«Девочка» с готовностью отдалась теме отравляющих веществ, буквально посмаковав слова «зоман» и «зарин», а потом перекинулась, «к вящему удовольствию» Гвидо Терона, на Россию.

– В настоящее время суммарное количество химического оружия в России – это по массе отравляющих веществ – составляет порядка сорока тысяч тонн. И складированы они на семи специализированных объектах. Из них примерно тридцать две тысячи тонн составляют фосфорорганические отравляющие вещества нервно-паралитического действия, а остальное – это о-вэ кожно-нарывного действия. В 1993 году Россия, объявив себя правопреемником СССР, подписала Парижскую конвенцию. В соответствии с этой конвенцией Россия обязалась никогда, ни при каких обстоятельствах...

Монро подалась вперед и продолжила, акцентируя каждое «не», как будто зачитывала обвинительный приговор.

А Джемал подумал о том, что судейская мантия ей была бы к лицу.

– Не разрабатывать. Не производить. Не приобретать иным способом. Не накапливать. Не сохранять. Не применять. Не проводить любых военных приготовлений к применению. Не помогать, не поощрять или не побуждать каким-либо образом кого бы то ни было к любой деятельности, запрещенной государству... И все это о нем, о химическом оружии.

Лори приняла прежнее положение – откинулась на спинку стула – и продолжила:

– Конвенция также предусматривает следующий пункт: все существующие запасы химического оружия подлежат уничтожению. В Грузии, – Монро потопала ногой в пол, – на складах отдельных мотострелковых бригад в Гудауте и Урте хранились незначительные запасы химического оружия. В первую очередь это снаряды ствольной артиллерии от четырехсот сорока до трех килограммов трехсот граммов отравляющего вещества в боеприпасе. Конкретно речь идет о зомане и зарине.

Шавхелишвили выразительно посмотрел на Гвидо Терона:

– Мои подчиненные усвоили одну вещь: докладывать мне только то, чего я не знаю.

– Это вводная часть, – оттянул нижнюю губу американец. – Продолжай.

«Продолжай, девочка», – мысленно подкорректировал его Джемал.

– Зоман, зарин – стойкие отравляющие вещества, – пробасила Монро, меняя тональность. Глотнув виски, она как будто перековала голосовые связки и стала вещать голосом доброй бабушки, не преминул отметить Шерхан. Его не устраивал такой вариант беседы, где ему буквально втолковывали прописные истины. Он хотел услышать ответы только на интересующие его вопросы. И он, остановив Монро жестом руки, спросил:

– Зарин и зоман поражают при попадании на кожу и в легкие?

– Да, – подтвердила Монро. – Путем ингаляции паров и попадании капельно-жидкого вещества на кожные покровы.

«Я сейчас убью ее!»

– Можешь назвать смертельные концентрации и дозы?

– Легко. Ингаляционная доза зарина составляет 0,06 грамма, зомана – 0,002. Все фосфорорганические вещества обладают выраженным кумулятивным действием. Конечно, я могла бы рассказать о соединениях, которые встречаются в природе, на производстве, как они применялись в качестве химического оружия. Но, видно, этого мне делать не стоит.

– Это ты верно заметила. Я задам еще один вопрос: как именно распространяются в организме... фосфорорганические вещества?

Он мысленно перенесся в комнату министра обороны...

...Глаза его вылезали из орбит, легкие вздулись и стали огромными, как будто вылезли из кастрюли с крутым кипятком. Изо рта вырвался зеленоватый парок – газ, который убивал его... Почему бесцветный газ «на выходе» приобретает цвет? Он что, расслаивается, отдает часть себя? Потом приходит ответ: никаких цветных паров изо рта министра и его жены не было. Виной всему – свет от зеленоватого бра и напуганное воображение самого Джемала...

– Входными воротами для них являются кожа, органы дыхания, конъюнктива, органы пищеварения, – с готовностью ответила Монро на его вопрос. – Когда они попадают в организм, поступают в кровь, то оказываются в неблагоприятных условиях, так как в щелочной среде неустойчивы, а кровь обладает слабощелочной реакцией.

– Правда? Почему? Объясни. – Для Шавхелишвили был непонятен этот момент. Оказывается, насколько он понял, кровь способна противостоять отравлению боевым отравляющим веществом. Точнее, часть его обезвреживается в крови.

– Продукты превращения фосфорорганических веществ в виде простейших соединений, фосфора например, удаляются почками. – Монро пожала плечами: – Клиническая картина.

Шавхелишвили подхватил с полуслова:

– А как быть с «клиникой острого поражения»?

– Тебя волнует этот вопрос?

– Ага. Потому что я не могу смириться с мыслью, что боевое отравляющее вещество – боевое и отравляющее только наполовину. Или частично, что не суть важно. Это все равно что пуля, которая только ранит, или бомба, которая только глушит. – Шавхелишвили окинул Монро долгим выразительным взглядом.

– Вообще-то клиника развивается бурно, – отозвалась «бомба». – Самый растянутый период – продромальный, и длится он до пятнадцати минут, при попадании яда в организм через кожу. При ингаляционном поражении и поражении через желудочно-кишечный тракт период скрытых явлений может и не проявиться. Но первыми симптомами недуга станут чувство стеснения за грудиной и удушье.

«Станут...»

Шавхелишвили еще раз повторил это. Монро говорила с такой убежденностью, как будто вернулась от гадалки. Она не сомневалась: теракту быть. Мины с зоманом и зарином – эти миниатюрные бомбы – обрушатся на кварталы Гори. Ядовитый туман расстелится над землей, уничтожая все живое... Она говорила с убежденностью практика. Шавхелишвили расслышал, как ему показалось, в ее голосе ветеранские нотки. Она как будто представляла американскую нацию.

Монро говорила по-русски с заметным акцентом, но слов не путала. Ее предыдущая фраза звучала так: «Вообше-то клыника развайвайтса бурно». Вообше... Она часто вставляла в речь это слово. Вот и сейчас начала с него.

* * *

Терон, Монро и Йошиоки остались одни. Дайана Терон, сославшись на мигрень, ушла в свой номер. Она наверняка спустится в бар и прихватит в номер бутылку виски, подумал Гвидо. Ну и черт с ней. Он уже начал жалеть о том, что взял ее с собой. Сидела бы дома в Вашингтоне...

Он словно осекся. И было на чем. Он был бы рад, если бы фраза была пусть не длинной, но законченной: «Сидела бы дома в Вашингтоне с детьми». Он хотел детей. Дайана – нет. Она все время твердила: «Надо пожить для себя». – «А потом для кого?» спрашивал Гвидо. Она не знала ответа на этот вопрос. Последний раз Терон закончил этот вечный спор словами своей матери: «Мы хотим внуков. А вы-то детей можете?» Господи, она один в один походила на еврейку с Манхэттена.

Монро начала со слов «В этом деле есть своя подоплека», а закончила вопросом:

– Джемал догадывается о скрытых причинах в операции «Метро»?

Этот вопрос она адресовала Гвидо Терону. Тот, увлекшись своими мыслями, в ответ пожал плечами:

– Что, если это так? – Долгая пауза. – Джемал – собака при хорошем хозяине. Он может тявкнуть, оскалиться на хозяина, но никогда не укусит. Иногда полезно спускать его с поводка.

В операции «Метро» Монро была отведена особая роль. Она считалась специалистом по химическому оружию. Когда разъясняла Джемалу тонкости, на ее языке вертелось признание: «Мы заинтересованы в проведении акции. В Вашингтоне на чемоданах сидят специалисты химики и медики из лаборатории ЦРУ. После атаки на грузинский город они прилетят в Грузию и развернут в очагах заражения госпитали. Их задача – исследовать зараженный очаг в целом и пораженных людей в частности, фиксировать их состояние на каждой стадии». Дальше воображение уводило ее в «практическую плоскость». Она представляла себе цинотичные слизистые оболочки и кожу, напряженные, как перекачанные велосипедные шины, шейные вены. Больные или подопытные – неважно, дышат шумно, открытым ртом. Они сидят, упершись руками – включая в акт дыхания вспомогательную мускулатуру, и называется это «фиксированной позой астматика». Специалисты в химзащите раздевают одного, обмениваются мнением о том, как сильно увеличены межреберные промежутки жертвы зарина, как расширена грудная клетка. В дело включают рентгеновский аппарат, и на снимках видно, что нижняя граница легких опущена дальше некуда. Кто-то, исследуя легкие нанесением слабых ударов, замечает различия в звуках: «Перкуторный звук коробочный». Кто-то соглашается с ним: поражение тканей очевидно.

«Пульс частый?»

«Да, хорошего наполнения... А сейчас заметно реже, легко сжимаемый».

«Давление?»

«Снижается... Падает. Падает. Падает».

«Больной жалуется на боли в глазницах... Вы видите меня? Алло?.. У него явно выраженная гемералопия»[3].

В чем причина? Зарин выжрал из организма витамины, входящие в состав зрительного пурпура палочек сетчатки глаз?

Исследовать, исследовать, исследовать. Это так интересно. И так важно. Переоценить значимость этих экспериментов невозможно.

Прежде чем потерять сознание, больной видит свои ресницы: громадные, как частокол. Ему страшно. Его тошнит. Понос и невероятное слюноотделение приходят одновременно. Его лицо искажается. Он бьется в судорогах – сначала шеи, потом верхнего пояса, наконец – в тотальных.

Этот умер. В период судорог нарастал цианоз. Смерть наступила от остановки дыхания. Но сердце, сердце билось еще несколько минут. Удивительно.

Этот еще жив. Каскад судорог сменился расслаблением – его снова вырвало и снова пронесло. Затем наступил новый приступ судорог. Интересно, сколько он еще продержится?

Если не здесь, не сейчас, то когда и где можно наблюдать и изучать пораженных химическим оружием людей? В «Абу-Грейбе»? В Гуантанамо? А на кого переложить ответственность за эксперименты над людьми, пусть даже они маскируются под «неотложную помощь»? Здесь за все в ответе русские. Здесь пахнет настоящим геноцидом и настоящим зарином.

Ха– ха.

Монро хотелось, чтобы Джемал был в курсе всех скрытых причин. И на то тоже была причина. Она смотрела на грузина не без вожделения, будучи прекрасно осведомленной о его нетрадиционной ориентации. Эта сторона дела пробуждала в ней фантазии: Джемал знал о женщине гораздо больше, чем мужчина, а в плане секса мог переплюнуть женщину. Он знает, что ей нужно, потому что знает, что нужно ему, человеку, рожденному... воином-женщиной. Это была подсказка, и Лори Монро окрестила Джемала Амазонкой. Изучая его досье, она нашла там любопытную деталь. На плече Шавхелишвили были вытатуированы иероглифы, обозначающие: «Стоит, как гора, течет, как река». Это ли не мужское и женское начала? – спросила она себя.

Амазонка...

Если не сейчас, то когда можно будет проявить себя с той стороны, с которой ты фактически появился на свет? Он родился воином. Побаивался, что благоприятные времена для войн и кровавых поединков вскоре пройдут. Он не сомневался, что тогда отправится в другую страну, неспокойную, как Грузия. Найдет ли такую страну? – задалась вопросом Монро. О, да. Если гаснет один конфликт, то всегда найдутся те, кто зажжет другой.

Но она не была бы собой, если бы зациклилась на этой теме.

На вопрос Терона, не хочет ли она прокатиться в Гори, американка ответила: «Не сегодня. Может быть, завтра».

Глава 19

Один в вагоне

Гори

Сергей Марковцев смотрел из окна железнодорожного вагона. Ему казалось, поезд уносит его не в заоблачную даль, а тянет в Тартар, куда Зевс низверг титанов, прямиком в царство мертвых.

Ему было знакомо состояние: ты жив, а окружающие считают тебя мертвым; он не раз переживал эти чувства.

Когда ему надоедал однообразный пейзаж за окном, Сергей задергивал занавески и ложился читать. Его увлекли копии писем и записок Сталина. Когда он переключался на карты и схемы сражений, всегда задавался одним и тем же вопросом, адресованным Шавхелишвили и Терону: «Что же вы задумали, ребята?» Размышлял над этим, меряя шагами ковровую дорожку железнодорожного вагона.

Однажды он, задремав, увидел короткий сон. Он и Сосо встречаются на колокольне. Марк звонит к заутрене и маскирует свои слова за оглушительным перезвоном: «Теперь я работаю один. Если кто-то обратится к тебе от моего имени – это провокация. Бойся человека по имени Коба...»

Кто сдал «грузинское подполье» – уже не важно. Хотя бы по той причине, что с меньшим риском можно было контактировать с прокаженным. На свободе Сосо и Мастер бесполезны. Если не оба, то один точно парится в камере. А второй скрывается.

Сергей уже забыл вкус чая из стаканов с подстаканниками. Он был глубоко убежден, что вкус у чая из одного чайника, разлитого в стаканы, бокалы, чашки и пиалы, разный. Пакетный чай был наполнен ароматом чего угодно, только не чая. Он бы с удовольствием заварил настоящего грузинского – по семьдесят шесть копеек за пачку. Первый, второй, третий сорт – не важно. Заварил бы крепкий чай, чтобы вязало небо и вызывало легкую тошноту, чтобы пальцы потом чуточку подрагивали. Вот ведь пробивал раньше напиток, удивлялся Сергей.

«Теперь я работаю один».

Вместе с Артемовым исчезла возможность запросить у него тот или иной материал. Марк вспоминал то, чему не придавал особого значения. Артемов еще в Цхинвале загружал напарника выдержками из досье Джемала Шавхелишвили. Мол, он считается мастером кендо. Сергей усмехался в ответ: «Ну молодец он, этот Шерхан. Только я с ним на мечах биться не собираюсь. Потому что я не самурай». Артемов стоял на своем, сыпал цитатами: «Настоящим мастером меча может считаться лишь тот, кто без колебаний может шагнуть навстречу собственной гибели». Для Артемова это экзотика, и ему было интересно копаться в ней. Он что-то черпал для себя. Но пригодятся ли ему знания о том, что «духом битвы пронизана вся повседневная жизнь Шавхелишвили, и возможность близкой смерти не кажется ему чем-то необычным»? Помнится, Марк прервал тогда Артемова: «Он прямо какой-то оголтелый фанатик. Если он, ко всему прочему, запоями слушает японскую музыку и на его мобильнике японская мелодия, то нам надо разворачивать лыжи. Для него лучший киллер – психиатр. Кстати, чем он похмеляется? Саке?».

Сейчас Сергей с удовольствием выпил бы и горячего саке из деревянного стаканчика, и ответил бы на звонок по телефону. Но он теперь работал один. Никаких контактов.

Он держал в голове разговор с Ашубой. Если опустить интерес Шавхелишвили – грузина, то интерес американца Гвидо Терона распростерся до границ с так называемыми бедными кварталами. А если говорить более точно – густонаселенными районами. Подразделения 58-й армии и авиация столкнулись с тактикой, которую успешно применяют палестинские боевики: размещают там ракетные установки. Готовят новую заварушку? Можно ли представить, что однажды жилые кварталы заволочет дым от пусковых установок и в сторону Южной Осетии полетят ракеты? Легко. Ответный удар будет точечным. Собственно, этот урок мы уже проходили, размышлял Марк. Если исходить из того, что знание – это законченный круг, то для Марковцева он был разорван в нескольких местах. Секретной операцией руководит агент ЦРУ, и он не повторит ошибок прошлого. Артемов назвал его мастером провокаций. На одном этом далеко не уедешь. Как не уедешь далеко в этом вагоне.

Он был бронированным и считался особым экспонатом дома-музея Сталина. Сергей смотрелся в зеркала из венецианского стекла, как когда-то это делал «великий и ужасный». Он был разделен на две части: кабинет со столом и диваном и ванная. Никаких переделок. Все осталось, как при жизни Сталина. Ванная не функционировала, но на диван не могла пожаловаться даже сказочная принцесса.

Эта часть музея находилась на реконструкции, однако соответствующие работы не велись по неизвестной причине. Марк заметил это еще во время первого посещения музея на второй день пребывания в Гори. Он не мог не посетить дом генералиссимуса, собственными глазами увидел личные вещи Сталина, его форму и посмертную маску. И – бюсты Сталина из камня, дерева, гипса.

Это был дом-музей Сталина, построенный в 50-х годах вокруг дома сапожника по имени Виссарион. В конце позапрошлого века этот каменный дом с высокими потолками находился на окраине Гори. И если исходить из правила «прятать письма лучше в почтовом ящике», то скрываться от госбезопасности Грузии лучше всего было в доме «кремлевского горца». Кто кроме русского посмеет нарушить покой живущего здесь призрака?..

Сергей проник на территорию этого богатого дворца в готическом стиле, который выделялся на фоне старых построек Гори, спустя полчаса после перестрелки. И сразу занял бронированный вагон. В нем он мог выдержать настоящую осаду. Освоившись, он позаимствовал в шкафчиках реставраторов чай, кипятильник, пакет сухарей; он грыз их, отчего-то вспоминая разговор между ним и начальником военной разведки, и было это восемь лет тому назад. Это была их первая встреча. Спрута не интересовала полная автобиография Марковцева, который в данный и конкретный момент работал на контрразведку. Он задавал ему вопросы, касающиеся текущей операции. «Вам предложили большие деньги?» – «Когда-то я работал за большие деньги. Сейчас я беднее церковной мыши. Для меня главное – не опускаться до общепринятого».

Сейчас он походил на музейную мышь...

Но главное – в том разговоре начальник военной разведки сказал золотые слова: «Я никому не помогаю. Победи, а я подхвачу твою победу». Его слова сводились к тому, что без поддержки не выжить никому, даже самому сильному. И тогда Марк подумал: «Вот я и дома. Там, где говорят с ужасающей прямотой: «Иди, Сережа, заработай наше теплое отношение к тебе. Победи, а мы разделим с тобой победу». Помнится, он на пороге главного кабинета «Аквариума» обернулся, назвав шефа ГРУ по имени-отчеству: «Игорь Александрович, у меня к вам личная просьба». И тут же получил подобающий вопросу ответ: «По личным вопросам я принимаю по средам, с двух до четырех».

Марк о многом пожалел за последние часы. Например, о том, что не узнал от Артемова «окончание истории Валерия Кознова». И стал додумывать, начав с ключевой фразы: «Тебе о чем-то говорит аббревиатура ОПУ?»

Когда он услышал ее по телефону, не сразу сообразил, что обрадовался... по той причине, что отец давно на том свете, а на этом никто не отведет его в главк к генералу и не дернет того за веревки, и «тот» не разразится сталинскими «честностью» и «надежностью». Шестое чувство подсказывало Марку, что существовал еще один вердикт («официально признан умершим»), и совпадение почерков двух экспертиз – в 1983 году и в нынешнем – даст Марку шанс отомстить за Кознова. Некоторые плохо переваривают незаконченные дела, некоторые не переваривают их вовсе.

Потом Сергей понял: нет, Артемов не стал бы стимулировать его таким способом. Иначе Марк уподобился бы Шерхану: не успел остыть от старого задания, как начал форсировать новое. Горячие пирожки.

Нет, история с Козновым закончена. Или имеет законченный вид. А поставить в этом деле точку означало прочитать последнюю страницу истории. И пусть она окажется не красочной и короткой, но она – завершающая.

Марк, словами классика, пытался нести груз прошлого и будущего, и он заставлял его спотыкаться и сбиваться с дороги.

Валерка так и остался молодым, и Марк, почти достигший пятидесятилетнего рубежа, чувствовал вину перед ним. Он ставит свой нолик на замороженное стекло, а крестик поставить некому. Некому.

Память всколыхнулась...

Утяшев. Подполковник Утяшев. Член военно-криминальной группировки. Не верится.

Не верится, что он бесследно исчез. Или без вести пропал. Он взял отпуск и отбыл в неизвестном направлении. С тех пор о нем ни слуху, ни духу. Может быть, жив еще подполковник Утяшев? Поплевывает себе семечки на завалинке, развлекает деревенских старух. Ему сейчас... шестьдесят пять. Не старый еще. Хотя так обычно говорят про покойников. 60 – молодой еще. 70 – жить да жить. На пять лет больше – не старый. 90 – ну нормально пожил, хотя мог и еще. Но как Утяшев рискнул провести такую махинацию в далеком 1983 году? Готовился?

Еще Артемов говорил что-то о судебном медике, которому Сергей Марковцев в 83-м чуть не выбил зубы, автору этого «эпохального» ОПУ. По словам Артемова, который читал досье Кознова как увлекательный роман, медэксперт был на откупе у каракалпакской мафии и дал такое заключение, которого от него потребовали. Чтобы прокуратура через убийство Кознова не вышла на его жертву, а дальше на членов преступного клана. Интересно, кто был Валеркиным клиентом и хлопнул ли он его? («Кого ты хлопнул-то, Валера?») Кого заказал Утяшев?

Марк отвлекся от одних неспокойных мыслей, но не смог отделаться от других. Как будто во сне перевернулся с боку на бок.

Он к месту вспомнил поговорку «Катящийся камень мхом не обрастает» и покинул бронированный вагон. Он руководствовался самурайским постулатом: без колебаний шагал навстречу собственной гибели. Мог сказать, что однажды уже проходил схожий путь, поскольку уже был мастером. Еще им двигала жажда мщения. Его покоробил тот коварный выстрел, сваливший Артемова. В чьих руках была снайперская винтовка? Неужели стрелял рядовой боец? Вряд ли. Он бы отстрелял на поражение. Сергей довольно четко представлял состояние каждого бойца «Дельты» и команды в целом. Шерхан оголил тылы, чтобы не схлопотать пулю. Он действовал по наводке. У него должно было сложиться представление о том, против кого он планирует операцию. Будучи сам по природе охотником, он преследовал такого же хищника. И в первые минуты штурма увидел, какой длины у того клыки. Если бы не это знание, он бы пошел до конца; его бы завели потери команды. А так – они его отрезвили.

Шерхан ушел в глухую защиту. Он не сдался, но затаился. И вот в таком положении происходят интересные события, идущие вразрез с его понятиями и уже принятыми решениями. Кто-то берет на себя функции снайпера. Впечатление – кто-то со стороны. Тот, о ком Шерхан либо не знал, либо не смог остановить. Ведь он, по сути дела, свернул операцию, когда сработал защитный механизм. «Все ко мне!» Нужно быть сильным человеком, чтобы признать поражение.

Досье на Гвидо Терона, долетевшее до Марка в виде отрывистой речи Артемова.

Гвидо Терон. Окончил Денверский университет, академию ФБР. В полиции проработал три с половиной года, расследуя дела, отличительной чертой которых было применение снайперского оружия и принадлежностей».

По большому счету все то, что относилось к открытым источникам.

Неужели Гвидо Терон тоже принимал участие в штурме?

Агентурные данные («лично участвовал в силовых операциях в Верхнем Ларсе и Нижнем Зарамаге») перекликались с материалами из досье Джемала Шавхелишвили. Пожалуй, Гвидо Терон был единственным в команде Шерхана, кто мог действовать вразрез с распоряжениями командира.

Накручивая себя таким образом, идя в некоторых местах против логики, Марк отчетливо представил себе Терона на огневой позиции. На приказ Шерхана откликаются все его подчиненные. Американец остается. Он имеет на это право. В нем полицейская тяга к «применению снайперского оружия», он знает все нюансы этого искусства и мог бы стать критиком. И образ рядового с винтовкой окончательно выветрился из головы Сергея Марковцева.

Он вычислил снайпера, ранившего Михаила Артемова. Но он, как и Шерхан, был вне досягаемости. Но они были вместе. Шерхан и Терон – пара. Считай, неразлучная. Они связаны секретной операцией. Они защищают ее секреты, и в этом они уязвимы. Выйти бы на них, зацепиться за кончик путеводной нити.

Марк с горькой усмешкой вспомнил название батальона армейского спецназа, которым он командовал – «Ариадна». Дочь критского царя никогда не оставляла его на произвол судьбы и всегда давала в дорогу клубок ниток.

* * *

– Будешь комплектовать новую группу?

Этот вопрос Гвидо Терона вызвал у Джемала странное чувство – будто одна рука у него холодная, а другая горячая. Он подумал о контрасте. Черное и белое. Контраст не двух людей. Одного. Джемала Шавхелишвили. Он так и не смог избавиться от навязчивых мыслей – в том плане, что мысли эти ему навязывали. Он шел на поводу у американца. Избегал этого протестного чувства, что-то исправляя в общих планах собственной рукой. Он уже сказал ему однажды: «Не хочу плясать под чужую дудку. Хочу играть на своей, и пусть даже она звучит в унисон с вашей». Это были хорошие слова. Они родились под определенным настроением и грузом, но прозвучали экспромтом. Но когда начал ковыряться в этой фразе, он нашел причину, по которой Гвидо Терон принял его краткое и точное выражение, во всяком случае, он не стал возражать. Играть и плясать – это разные вещи. Он играл на своей дудке, но плясал-то под чужую.

«Комплектовать новую группу», – повторил про себя Джемал. А нужна ли она сейчас? Его от совместной с ЦРУ операции не рискнет оторвать даже сам президент. Просто на данный момент не существовало дела более важного и ответственного. Будет непростительно упустить представившуюся возможность и с учетом того, сколько уже пройдено. Фактически осталось порвать, набегая, финишную ленту. Не осталось причин думать о провале, они все устранены. Кроме одной. «Ищут давно, но не могут найти, – припомнилось Джемалу. – Парня какого-то лет пятидесяти». Сергея Марковцева до сих пор не обнаружили. Восемь лет назад он доказал, что даже одного человека нельзя сбрасывать со счетов. Он действовал просто: когда падать было больше некуда, он поднимался вверх.

– Есть такой фильм – «Место встречи изменить нельзя». Так вот, я думаю, что места – их мы договорились называть контрольными точками, да?..

– Его нет в Грузии, – возразил Терон и перебивая, и отвечая на вопрос полковника.

– Эти сведения ты получил из штаб-квартиры ЦРУ? – усмехнулся Шавхелишвили.

– Я не видел, как убегал Марковцев. Я видел сцену под названием «Он его бросил». В оптике я не заметил даже тени руки помощи. Артемов был обречен и тогда, на улице, что же говорить о его нынешнем положении, когда он содержится здесь. – Терон постучал ногой по полу. Так громко, словно перестукивался с полковником ГРУ.

Сегодня Джемал снова удивил Гвидо Терона. Он выбросил из головы последние страницы правил дорожного движения, пер по трассе на недопустимой скорости, горные повороты проходил в раллийном стиле. И на территорию «Филиала» въехал, чуть сбросив скорость на повороте – лишь бы вписаться. Ворота открывались слишком медленно, прикидывал Терон, невольно вжавшись в сиденье. Джемал играл и на своих нервах, и на нервах пассажира. Впрочем, нервы натянулись и у пары дневальных. Они тянули створки к себе, а со стороны казалось они удерживают рвущийся в небо воздушный шар. И пока что он одерживал верх. Машина буквально втиснулась в полутораметровое пространство-щель. Каким-то чудом она не поцарапала оба борта сразу. Гвидо Терон подумал о Шерхане в голливудском ключе: «Заговоренный».

Он вернулся к теме, как бы отдавая Джемалу должное:

– Так что ты говорил о контрольных точках?

– Их надо сменить.

– Что?! – Терон не поверил своим ушам. Менять «наработанные кварталы»? Это после того, как, считай, в Вашингтоне уже знают точное количество жертв «новой русской агрессии»! – Ты что, Джемал, хочешь трахнуть меня?

– В каком смысле? – На лице Шавхелишвили не дрогнул ни один мускул. Только его удивительно синие глаза сыграли «мелодию Верийского квартала». – Только не говори, что в самом прямом.

«Господи, какая откровенность».

– Марковцева нет в Грузии – считай, ты меня убедил. Но он жив, не так ли? – спросил Джемал.

– Думаю, да.

– Он и Артемов для нас – близнецы. Что знает один, знает и другой. Ашуба назвал им координаты «контрольных точек». Появление там российской техники, которую мы хотим подставить, может быть заснято на видеокамеру. В каждом квартале, в каждом доме есть свой Мастер. Есть Сосо, которого мы не можем арестовать потому, что он вовремя слинял в Армению. В этом деле, если я его правильно понимаю, должна быть только одна правда, одна видеозапись. Когда я работал с министром обороны, я гарантировал, что видеозапись будет только одна. И сейчас будь добр, развяжи мне руки.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Джемал, – вполголоса обронил Терон.

– Значит, да?

– Я этого не говорил. Расскажи, что ты задумал.

– Во-первых, я сократил количество «контрольных точек» с четырех до двух. (При этих словах зубы у американца заныли.) Во-вторых, перенес их за город.

– Как далеко? – простонал Терон тоном «Сколько это стоит?». Шавхелишвили встал в стойку; пожалуй, прикинул ее он, снести его могла только Монро. «Чудовище и красавец». Он не к месту вдруг подумал: «Чего хочет от Джемала эта «розовая пантера»?» Ответ был очевиден и читался в глазах Монро. Но если искать пример, то вот он: сам Терон всегда был не прочь трахнуть лесбиянку. И в этом свете интерес Монро к «чудовищу» просто очевиден.

Он пропустил значительную часть выступления Джемала.

– Извини, что ты сказал? Какие точки ты назвал?

– Уплисцихе и Атени.

– Поселки, памятники старины, – покивал Терон. К последним он был равнодушен. Тбилиси раз и навсегда покорил его сердце. Чем именно? Своей неповторимой красотой. Особенно впечатлял вид со стен крепости Нарикала. Желтые воды Куры, которую сами грузины называют Мтквари, глинистые обрывистые берега, красноватые крыши домов, белые – церквей, зеленые шапки деревьев и горы на заднем плане. Это была такая старина, что, казалось Гвидо Терону, храмы ацтеков и инков меркли перед красотой древнего Тифлиса.

Он изучал историю, чтобы лучше понять людей, с которыми ему предстояло работать. Чтобы не загружать себя лишней информацией, он выбрал «конфликтную» сторону. Итак, в эпоху правления царицы Тамары, когда Грузия достигла пика своего могущества и территория ее простиралась от нижнего течения Куры у Каспийского моря до Трабзонда у Черного, в Панкисском ущелье была построена мощная крепость Торгва – Панкели. Ее развалины сохранились до сегодняшнего дня – как свидетельство былого могущества грузин. А по другую сторону хребта располагалась Кистети – так грузины называли страну вайнахов, чеченцев и ингушей. Так за ее обитателями закрепилось название «кисти», а в русской транскрипции «кистины». И сегодня кистами грузины называют и чеченцев, и ингушей, не делая между ними никакого различия.

Нынешние русские военачальники также подходили к истории однобоко. Они в августовском противостоянии привлекли на свою сторону кистин. А последним лишь бы повоевать, был уверен Терон. Под началом бородатых командиров, снявших свою полевую форму с плечиков, они словно мстили грузинам за то, что те не делали различия между чеченцами и ингушами. Горцы. Малые народы. Что еще сказать?

Американец вернулся к теме разговора.

– Ударить по маленьким городкам, ударить из сердца памятников старины, ударить из прошлого – это насмешка русских над историей Грузии.

– Я этого не говорил, – Джемал вернул должок американцу.

– Уплисцихе и Атени, – еще раз повторил, как посмаковал, Гвидо Терон. – Это хорошая замена жилым кварталам. Я сегодня же доложу в Вашингтон.

– Не забудь упомянуть мое имя, – равнодушно и чуть тихо произнес Шавхелишвили.

Они оба поостыли. Шавхелишвили погрузился на глубину задания, с которым прибыли в Грузию российские военные разведчики: ликвидация полковника госбезопасности. Для его реализации из еще больших глубин подняли отставного полковника спецназа ГРУ. Как старая щука, покрытая мхом, он был покрыт сомнительной славой: «дела на благо родины» чередовались с авантюрами. Не факт, что он сделал хорошие деньги. Шавхелишвили был уверен, что у Марковцева за душой ни гроша. По словам Михаила Артемова, стимулом послужило «небольшое вознаграждение». Артемов работал в ГРУ, а Марковцев работал на эту организацию. И это была существенная разница. Она стала барьером между ними. И эта преграда не позволила Марковцеву протянуть товарищу руку помощи. Он шел по пути своей логики наемника. Артемов, «меняя приоритеты задания», как он выразился, отдалялся от него по другой дороге. Здесь принцип дороги с двухсторонним движением (ты мне, я тебе), как говорят американцы, не сработал.

В этих выводах Шавхелишвили не нашел изъянов. Они стали дополнительной проверкой и, по сути дела, возвращали операцию на прежние рельсы: не четыре квартала Гори задохнутся в отравленном воздухе, но два поселка. Возмездие не заставит себя ждать? В этот раз от Цхинвала не останется камня на камне? Думать над этим – не его планка. У него своя высота, и он был обязан взять ее.

Только одна вещь стала преградой на его пути – это непредсказуемость Марковцева. Это его способность мыслить под пулями. Это его интеллектуальный инстинкт.

То, что знает один человек, знает и свинья. Так сказал Гвидо Терон. Вдвоем они отдали должное паре разведчиков ГРУ: в свою очередь поменяли приоритеты операции. И это был очень важный и своевременный ход. Могла ли случайность помешать их планам? Если только роковая, пришел к выводу Шавхелишвили.

Глава 20

Крестовый поход

Сергей Марковцев не верил в искренность Сосо, как не верил и в Мастера. Но был третий человек, подлинные чувства которого не вызывали сомнений. Этим человеком был Ясон Мамисашвили. Его подлинность прошла проверку:

«Пистолет принадлежит лично мне».

«Винтовка – моего старшего племянника».

«Мне пришлось объезжать родню в поисках оружия».

«Друзья познаются в беде».

Что же еще он сказал? Какие слова «аргонавта» тронули Марка до глубины души? Ах да, точно. Мамисашвили сказал, что он не большой патриот своей родины. «Я обязательный человек», – постарался объяснить он. Добавил, что не очень-то отзывчивый.

Он был честнее Сосо, потому что, в отличие от последнего, не искал оправданий своим действиям и мыслям. Сосо походил на грузина, убившего свою жену за то, что она не была девственницей, и на вопрос «Была ли она девушкой в первую брачную ночь» горько отвечал: «Была. Потом не стала».

Марку нужна была помощь. Он рассчитывал получить ее от Ясона. Слава богу, у него остался его контактный номер телефона. Он сумеет подготовить встречу и увидит, привезет ли Ясон за собой «хвост».

В доме-музее Сталина Сергей среди вещей реставраторов обнаружил подзаряжающее устройство, фирмы «Нокия», оно не подходило к его немецкой «раскладушке», но адаптировать его – было парой пустяков. Сергей оголил два провода и прикрепил их спичками к входному гнезду на трубке телефона. Так что его мобильник был полностью заряжен. В адресной книге он нашел номер телефона Ясона Мамисашвили.

– Это Сергей тебя беспокоит, – сказал он, услышав голос Ясона. – Твоя «Ауди» еще на ходу?

– Почему нажимаешь на «еще»? – с тревогой спросил Мамисашвили.

– Не спрашивай. Просто ответь.

– Еще на ходу. А что такое?

– Жду тебя в половине восьмого на старом месте.

– На старом? Эй, а перенести на новое никак нельзя?..

– Отбой, – оборвал его Марковцев.

Он вышел из вагона с настроением уставшего кондуктора: «Бронепоезд дальше не идет».

Он был одет в темно-зеленую майку с треугольным вырезом и черную кожанку. В руках спортивная сумка со светоотражающими вставками, которую он позаимствовал в музейной раздевалке. В сумке находилась в неполной разборке винтовка. Пистолет был заткнут за брючный ремень.

Сергей дошел до железнодорожного вокзала. На площади стоял экскурсионный автобус.

– Я увижу «Крепость владыки»? – спросил он гида, лет сорока грузина, сидевшего в проеме открытой двери.

– Конечно, дорогой, – бодрым голосом отозвался экскурсовод. – Но сначала гвоздь программы. – Он выдержал мхатовскую паузу. – Дом-музей Сталина.

Сергей простонал и вошел в автобус с зашторенными окнами. К его удивлению, свободных мест было пять или шесть. Через десять минут гид сказал: «Полна коробочка», и водитель тронулся в путь.

На счастье Марковцева, туристический маршрут изменился. Часть дома-музея Сталина была закрыта по техническим причинам. И первую остановку автобус сделал возле местной мэрии. Это было трехэтажное здание с красивым порталом-аркадой, куполом, увенчанным шпилем, на котором развевался на ветру государственный флаг Грузии. Словно на страже этого внушительного здания высился бронзовый Иосиф Виссарионович Сталин – на роскошном постаменте; пара цветников по обе руки вождя народов походила на исполинскую гробницу, которая в темное время суток была подсвечена прожекторами.

И только через два часа автобус остановился у подножия «Крепости владыки».

Сергей впервые был здесь в светлое время суток, и крепость, высеченная в скалах хребта Квернаки, завладела им целиком. Он даже забыл, что в сумке у него боевое оружие. Когда автобус подъезжал к крепости, ничего особенного та из себя не представляла; даже пещерные храмы и дома не казались гротами, но скальными порами. Она отлично просматривалась с противоположного берега Куры.

Экскурсовод тем временем приступил к своей работе.

– В девятнадцатом веке Уплисцихе полностью покрылся слоем земли и песка. Только труд и усилия археологов и других специалистов по его раскопке, расчистке, укреплению, реставрации и изучению помогли сохранить этот памятник. Он занесен в фонд охраны исторических памятников ЮНЕСКО. Здесь сохранились остатки водопровода и канализации. Также вы увидите ведущий к реке тайный туннель. Желающие могут «посидеть» в колодце-тюрьме.

Сергею показалось: эти слова гид припас для него.

Он остался под сводами арки, пропустив вперед всех туристов. Они поднялись к амфитеатру, оттуда – к церкви, построенной из кирпича в десятом веке.

Сергей заметил, что туристам нет дела друг до друга. Среди них были немцы, англичане, японцы, держались они маленькими группками по два-три человека; и тут уместнее было бы сказать «держались друг за дружку». После посещения Атенского Сиона гид, не глядя на пассажиров, спросил тоном сельского учителя: «Все ли сели?» Несколько секунд тишины, и автобус трогался с места. Марковцев был уверен, что так будет и сейчас.

Он перешел к крепостной стене и затаился у пролома. Автобус находился в пятнадцати метрах отсюда, и Сергей мог видеть, как туристы занимают места в автобусе. Если его все же хватятся, то водитель посигналит. Но нет. Зашипела пневматика, и дверь плавно закрылась. Автобус, раскачиваясь на неровностях этой подъездной дороги, медленно поехал к шоссе. Пропустив грузовик, едущий в сторону Гори, он выехал на дорогу и набрал скорость.

Марк покинул место наблюдения и легко взбежал к самой высокой точке крепости – церкви, не преминув подумать: «Я снова монах и мне не помешала бы ряса». Расстегнув сумку, он собрал винтовку и поймал в оптику туристический автобус. Он успел отъехать далеко и даже при шестикратном увеличении был не больше зажигалки.

Сергей занял более удобную позицию, из которой ему открывался вид на все четыре стороны; и сам этот город имел четыре входа, ориентированных по сторонам света. Он не заметил ни одной машины, свернувшей в сторону крепости. Он положил начало многочасовому наблюдению. Если Ясон на крючке, то, скорее всего, Шерхан устроит засаду в самой крепости за пару часов до назначенного срока. И тактика эта могла называться «хвостом, который крутит собакой».

Также Сергей подумал о том, что его ход с Ясоном мог «прокатить» как тактический. Это за неимением другого. Мамисашвили тащит за собой Шерхана, Марк убирает его.

* * *

Два часа. Сам Марковцев подготовил бы засаду за два часа до встречи. Если учесть авантюрный характер Шерхана, который проявился во всей своей красе во время предыдущего штурма, то сроки могут существенно сократиться. Или Ясон действительно притащит за собой «хвост».

19.00. Полчаса до встречи. Марк поборол искушение позвонить Ясону. Не заспал ли прошлый разговор? Нет, ему сейчас не до сна. Он обчесался, подумал Марк, наверняка зная об аресте Сосо или Мастера. Но ничего не сказал об этом по телефону.

Внимание Марковцева привлекла колонна машин. Три из которых легковые и одна, заслуживающая особого внимания: «УАЗ-469» камуфлированного цвета. Новенькая, она казалась объектом сопровождения, находясь третьей в колонне. Был бы на ее месте лимузин, многое бы разъяснилось. А так...

Сергей был уверен, что машины проедут мимо крепости, однако ошибся.

Он выругался, назвав прием с «УАЗом» тяжелой шуткой Шерхана. Все-таки Ясон был на крючке.

Головная машина была видна, как на ладони. Марковцев в оптику разглядел водителя и пассажира на переднем сиденье. Они были в военной полевой форме.

Колонна словно наезжала на оптику. Такой ракурс не позволял сколько-нибудь точно определить скорость. Этому мешала пыль, преследующая машины. Они передвигались в мареве, которое чаще всего бывает жарким утром. Как будто у основания церквушки развели костер – и горячий воздух, поднимаясь, застил глаза. Марк целиком видел только первую машину, остальные скрывались друг за другом в порядке очередности. «Психическая атака», – промелькнуло у него в голове. Он мог одним выстрелом остановить эту еле ползущую гусеницу, и эта мысль насторожила его. «Психическая атака» переросла в лобовую, таранную, бестолковую. Колонна, возглавляемая военным; в составе еле плетущейся колонны военный автомобиль. И где тут маневренность, присущая Шерхану?.. Все эти часы Марк, даже когда исследовал крепость, не мог прогнать образ микроавтобуса, оптимального средства для доставки десяти-двенадцати бойцов спецназа. И вот появляются машины, тяжеловатое назначение которых просилось называться развертыванием. Против одного человека?

Он оставил колонну в покое и осмотрелся с трех других сторон. Поймал себя на мысли, что со сторон бездорожья был готов увидеть силуэт боевого вертолета.

И снова сосредоточился на колонне.

Какие действия предпримут военные, когда оставят свои машины? Прежде чем подготовиться к встрече противника, им необходимо проверить объект, как это сделал сам Марковцев. Судя по темпу и все той же ощутимой тяжеловесности, которая давила на Марка, они уверены: на объекте никого нет.

На объекте никого.

Это уверенность.

Потому что машины миновали тот рубеж, за которым бойцы этого подразделения должны были высыпать из машин и, разбившись на подгруппы, прикрывая друг друга, провести проверку.

Им невдомек, что на объекте есть кто-то посторонний. Они проводят мероприятие, которое никак не связано с заданием Марковцева.

Самое время позвонить Мамисашвили. Потом будет поздно. Неизвестно, сколько проторчат здесь военные.

Марковцев больше оттягивал время, нежели взвешивал все «за» и «против». Наконец набрал номер.

– Ясон, – спросил он, когда абонент ответил хрипловатым, как со сна, голосом, – у тебе нет знакомых, которые передвигаются на трех легковушках и одном «УАЗе»?

Пауза.

– А что, должны быть?

– Может, это археологи, – вслух рассуждал Марк, не выпуская из рук винтовку и ощущая тяжесть пистолета в кармане куртки. – Или приехала съемочная группа. Нет ли среди них Харрисона Форда?..

– Ты откуда звонишь?

– Из апартаментов царицы Тамары.

– Спроси, нет ли у нее подруги. Я бы приехал на «Ауди»...

– Встреча переносится, Ясон, – снова оборвал грузина Сергей. – У меня гости. Я перезвоню. Отбой.

Марк еще раз проверил стиль оповещений на своем телефоне: бесшумный и виброзвонок. То, что нужно.

Вооруженный винтовкой, он принял единственно верное решение: остался наверху крепости, держа господствующую высоту, имея круговой обзор. А в коридорах-улицах, в тоннеле он становился легкой добычей.

Сейчас главное – не дать себя обнаружить. Сказался опыт. Марковцев в течение часа обследовал объект и изучил его хорошо. Пусть и с натягом, он мог считать себя запертым в крепости. А в таких ситуациях он чувствовал себя уверенно.

* * *

Дорога ровная, асфальт положили только недавно, но колонна машин еле плелась. Причин этому Михаил Артемов не находил. Он обратил внимание на скорость, как обращал на каждую мелочь. Все его чувства были обострены. Нервы оголены.

Он сидел на заднем сиденье «Жигулей» четырнадцатой модели, прикованный левой рукой к ручке дверцы. Рядом с ним устроился Джемал Шавхелишвили. Ему было неудобно. Он головой упирался в потолок, но терпел. Чего ради? Еще одна мелочь, на которую обратил внимание полковник ГРУ.

Сам он терпел адскую боль. Нога его налилась болью...

Дорога проходила вдоль берега. По пути Артемов не увидел ни одного дорожного знака. Верно предположил, что по ночам поселки тонут в темноте.

Шавхелишвили перед самым поворотом к крепости попросил Артемова посмотреть в окно:

– Ничего особенного не видите?

Артемов посмотрел в окно. Ему пришлось нагнуть голову, чтобы охватить взглядом гору, испещренную гротами. В этот момент машина поравнялась с «Нивой», стоящей на обочине. Из окна машины велась съемка. Камера в руках оператора была отнюдь не профессиональная. Наоборот, особой четкости от оператора не требовалось. Он снимал на мобильный телефон. В кадр попала приближающаяся на небольшой скорости колонна машин, а потом и сам Артемов – крупным планом. Колонна повернула к крепости, и это тоже не ускользнуло от объектива. Оператор одним касанием кнопки перемотал на начало и просмотрел часть записи. Если бы запись оказалась некачественной, лицо Артемова нельзя было идентифицировать, пришлось бы возвращать колонну. Это означало нарваться на неприятности.

Оператора звали Теймураз. Он входил в основной состав «Дельта-Джи». После легкого ранения, полученного им во время штурма злосчастной квартиры, он фактически остался не у дел. Сегодняшнее задание было легким, и Теймураз подумал: «И дальше бы так». Раньше такие мысли его не посещали.

Он посмотрел на светящийся циферблат. Ждать Шавхелишвили придется час или чуть больше.

Шавхелишвили принял звонок и нажал на кнопку отбоя, не удостоив Теймураза ни словом.

– В Атени тоже снимают? – спросил Артемов.

– Одна запись послужит доказательством, а две – разрушат сами себя.

– Мудро, – обронил полковник. – Заодно заряд батарейки можно сэкономить: и на съемке, и на докладах.

Сегодня около шести часов вечера Артемова вывели из камеры. Его ждал сюрприз – костыли. Как же здорово передвигаться без посторонней помощи, подумал он. Здорово, но больно. Стоя и сидя – нога затекала. Она наливалась горячим свинцом. Артемов не удивился бы, если бы она разлетелась кровавыми ошметками. Когда он лежал, подняв ногу вверх, боль уходила... в сердце. Так ему казалось. Из головы не уходили мысли о жене, дочери. И как там собака будет без него? Не выбросят, конечно, останется. Останется обделенной его лаской – хозяина.

Сергей Марковцев... Где он? Где этот человек, с которым они на пару забеременели уже второй операцией? Где Спрут, чье семя попало в них?

Артемовым овладели мысли и настроения, которые он испытал несколько лет назад в Ливане: его сжигала неизвестность, и все буквы этого слова были заглавными. Он улетал из Бейрута в Москву. Его неодолимо тянуло на дачу. Он решил, что бросит работу к чертовой матери и будет жить на сбережения, пока они не кончатся. У него в ту пору лицо было с густым налетом безысходности. А сейчас его тело с густым налетом побоев. Шерхан ударил его лишь раз, швырнув на стену. Михаилу Васильевичу казалось: целая стена отпечаталась у него на теле. И тогда, и сейчас его больше всего терзали мысли о Марке...

Его в реальность вернул голос Шавхелишвили. Джемал позвонил кому-то по телефону и доложил:

– Мы на месте. Как у тебя дела?.. Очень хорошо. До связи через час.

Джемал не спешил выходить из машины. Он подозвал старшего группы спецназа с очень известной в Грузии фамилией и отдал ему распоряжение.

– Проверьте все здесь. Потом готовьте минометы.

– У меня один вопрос, полковник.

– Слушаю.

Гедеон Абашидзе склонился над дверцей, опершись о нее рукой, медленно повел головой – то ли оглядываясь, то ли шея у него затекла. Он говорил с Шавхелишвили, тогда как голова его была повернута в сторону поселка.

– Пристрелку вести обычными минами? Я имею в виду осколочные. Наши мины снабжены взрывателями ударного действия. Мины разрываются при ударе о любое препятствие. Осколочное действие...

Шавхелишвили кашлянул в кулак, перебивая Абашидзе.

– Кажется, мы разговаривали на тему патриотизма. Ты делай свою работу, а отвечать за нее будут другие люди.

– Не вы.

– Не я. – Джемал демонстративно глянул на часы. – На все про все у тебя час. Одну секунду, – остановил он Абашидзе. – Обычные мины поднимут тревогу. Осколки посекут стены домов, упадут к ногам убежавших людей. Ты часто думал об этом. Ступай, – Шерхан отпустил его жестом руки.

* * *

Ясон занервничал. Какие гости? Какие машины? Он только собрался ехать в крепость; телефонный звонок застал его в салоне «Ауди».

Какие знакомые на трех легковых и одной «полугрузовой» машинах? Что за бред? И еще Тамара...

Жена назвала его «жадным наполовину». Так вот, Ясон вернулся в дом, залез в погреб и достал из жестяной коробки из-под печенья завернутый в промасленную тряпку «вальтер». Это его жадная половина не позволила сунуть в руку Марка еще один пистолет. Если бы он знал, что Марковцев одинаково хорошо стреляет с обеих рук... А пока что вооружился сам. Снял со стены дробовик и, пригвоздив к стулу суровым взглядом молодую жену, во второй раз вышел из дома.

Смеркалось...

На днях он читал на ночь дочери сказку Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес». «Воркалось. Хливкие шорьки пырялись по мове и хрюкотали зелюки как мюмзики в нове».

Эти «заклинания» у него лично вызвали неприятные чувства. Как будто кто-то над ухом резал стекло притупившимся алмазом.

Вот и сейчас воркалось...

Крепость он знал, как свой дом. Это гиды пудрят мозги, что она имела четыре входа. Даже Ясон мог перебросить свое нетренированное тело в ста двадцати местах.

Он подъехал на безопасное расстояние с потушенными фарами. Вышел из машины, не закрывая дверцы. Он еще издали заметил свет в крепости. Однако сейчас искусственный свет притупился, как будто его утягивало за собой уходящее за крепостные стены солнце.

Когда он перелез через забор и загородил собой часть прохода, увидел в первую очередь машины. Они стояли в ряд, как на парковке. Казалось, крайняя машина была готова преодолеть подъем, этакую древнюю эстакаду, которая вела к амфитеатру.

* * *

У минометного расчета имелись индивидуальные противохимические пакеты, плюс десятипроцентный раствор аммиака. Гедеон Абашидзе инструктировал подчиненных:

– Кожу в случае попадания на нее фосфорорганического вещества энергично протираем дегазатором, после чего обмываем водой с мылом. При попадании ФОВа в глаза конъюнктивальный мешок промываем легким раствором питьевой соды.

Абашидзе не был силен в медицине, равно как и в химии, пусть даже с существенным для него, военного, дополнением: боевой химии. Он слабо представлял себе, как его расчет, а значит, и он сам, может отравиться через желудочно-кишечный тракт. Для этого нужно, ни много ни мало, «расковырять» мину и проглотить содержимое.

Задание разовое. Он разве что будет вспоминать о нем. Но вернее всего – постарается забыть раз и навсегда, как самый страшный кошмар.

Однако он выполнял приказ. Ему сказали проинструктировать, он подчинился, заучив инструкции.

А начинался инструктаж в одной комнате на первом этаже «Филиала». В советские времена она называлась бы ленинской, а так – сталинской.

Солнце катилось к закату. Кто-то из бойцов зевнул, распространяя цепную реакцию; последним на рефлекторную реакцию отозвался Гедеон Абашидзе. И буквально с выдохом в сторону своего заместителя он припомнил, с чего начался его разговор с полковником Шавхелишвили и Гвидо Тероном. Шавхелишвили спросил его: «У тебя есть родственники в Уплисцихе и Атени?» Абашидзе задумался. Родственников у него в этих селах не было. Он прикидывал, что могло крыться за этим, как ему показалось, каверзным вопросом. Он ответил: «Нет». – «Хорошо. Подбери десять человек из личного состава. Главных требований к кандидатам два: работа в минометном расчете и отсутствие родственников и знакомых в вышеназванных селах. Остальное зависит от того, как ты патриотично настроен».

Один из них – Джемал Шавхелишвили – и сейчас не спускал с него глаз. Он не вышел из машины, как если бы чего-то опасался. Он походил на припозднившегося зрителя в кинотеатре, которому достался последний ряд, крайнее место.

* * *

Вооружение, манеры, команды, перемещения выдавали в этой группе из десяти человек армейский спецназ. Разбившись на пары, они рассыпались по крепости. Гарнитура скрытого ношения связывала их неразрывной нитью. Они физически не могли заглянуть в каждый угол – это был пусть и древний, но все же город. Но «высоту взяли», поднявшись к церкви, буквально послонявшись в лабиринтах амфитеатра. И все по той же причине-уверенности: в крепости ни души. Они отрабатывали. И эта часть мероприятия могла бы быть названа очисткой совести.

Марк узнал миномет 2Б14-1 «Поднос» калибра 82 миллиметра. Эта мортира была ему хорошо знакома. Она прошла полигонные испытания в Афганистане и была предназначена для уничтожения и подавления живой силы и огневых средств противника в интересах мотострелковой роты. «Поднос» был выполнен по классической минометной схеме: с гладким стволом, предохранителем от двойного заряжания. Транспортируется во вьюках. Расчет – два или четыре человека. Масса миномета в боевом положении – сорок два килограмма. Вьюк ствола весит шестнадцать, вьюк опорной плиты – на килограмм больше, вьюк двуноги – четырнадцать. Сделан по схеме мнимого треугольника. Заряжание с дула. Прицел оптический МПМ-44М.

* * *

Время. Джемал посмотрел на часы. Отчего-то сверился с часами Вахтанга Измайлова. Последний участник «Дельта-Джи» сидел за рулем «Лады» и смотрел только вперед, на дорогу, которая извивалась вдоль берега Куры.

– Пора, Вахтанг.

– Как скажете, – вполголоса отозвался он.

Шавхелишвили позвонил по телефону. Трубку снял его знакомый – бригадный генерал Эльдар Саладзе, войсковое подразделение которого в начале этого года было переброшено на границу с Южной Осетией. Их связывали только деловые отношения. Поэтому Джемал официально представился:

– Полковник Шавхелишвили из госбезопасности. Здравствуй, Эльдар.

– Да, здравствуй, Джемал. Узнал тебя по голосу. Что-то важное?

– По пустякам я бы тебя беспокоить не стал.

– Слушаю.

– Я сейчас на пути в Гори. К нам поступила информация о возможной атаке его пригородов.

– От кого поступила информация? Я записываю. Имя можешь назвать?

– Анонимный источник, – сжато ответил Джемал.

– Хорошо. Дальше.

– Этот человек стал свидетелем прохождения колонны в район Уплисцихе. В одной из машин он опознал «изделие 2И27». Понимаешь, о чем идет речь?

Бригадный генерал в этом вопросе «понимал» лучше полковника госбезопасности. Он только не понимал, как можно визуально распознать в военном «УАЗе» «изделие 2И27», если, конечно, не заглянуть внутрь. Минометы перевозятся во вьюках и вместе с боезапасами находятся внутри машины. Это же не «Малютка» с его противотанковыми управляемыми ракетами. Помнится, в 1973 году во время арабо-израильской войны весь бронетанковый парк Израиля, а это восемь сотен машин, был уничтожен «Малютками».

– Речь идет о транспортной машине с двумя минометами и боеприпасами, – конкретизировал генерал.

– Именно. Я ставлю тебя в известность. Думаю, ты не забыл, что сделали русские в Уплисцихе 13 августа?

Эльдар Саладзе заиграл желваками. Он в хронологическом порядке мог доложить, «что сделали русские» в это несчастливое число в этом святом месте. В двенадцать часов дня они обстреляли поселок, а спустя пять часов заняли его. Русские солдаты мочились на памятники старины. Как военный, он остро переживал оккупацию Грузии и должен был костьми лечь, но предотвратить очередную трагедию и надругательства над историей. Он много раз был в Уплисцихе. Вода последнее время все чаще размывала дороги. Грузинские солдаты помогали чем могли. Два года назад ему пришлось задействовать в спасательной операции американский многоцелевой вертолет «Ирокез».

Сейчас он подумал о том, что уже не в мирных целях сможет поднять в воздух боевые машины.

– Спасибо за предупреждение, Джемал. Кто предупрежден, тот вооружен.

– Это я и хотел тебе сказать. Удачи, Эльдар.

– И тебе тоже.

Шавхелишвили убрал трубку в карман. Тихим свистом, как надрессированную собаку, позвал Абашидзе. Когда тот подошел и в очередной раз склонился над дверцей, полковник отдал ему последние распоряжения.

– Я уезжаю в Атени. Самое позднее, буду там через полчаса. На связь особой надежды нет. Так что и ты особо на голосовые приказы не уповай. В 19.50 твои минометы должны выстрелить. Все мысли, которые могут помешать тебе, из головы выброси и запихни поглубже в задницу. – Пауза. – Выполняй.

Абашидзе выпрямился. Глядя поверх крыши автомобиля, на беспокойную Куру внизу, он четко выговорил:

– Есть!

Не успел он сделать и пяти шагов, как Шавхелишвили снова окликнул его:

– Ты забыл главный атрибут.

С этими словами он, перегнувшись через Артемова, отомкнул кольцо наручников с ручки, открыл дверцу и вытолкнул полковника из машины.

– И еще одно – и это в качестве напутствия. Отстреляешься, долго здесь не задерживайся. Генерал Саладзе не станет ждать, и его «Ирокезы» не оставят вам ни одного шанса.

– Генерал в курсе? – с ощутимой задержкой спросил Абашидзе.

– А ты как думал?

Шавхелишвили поднял стекло и откинулся на спинку сиденья, уже в который раз задевая головой потолок. Выругался. Остановил Вахтанга Измайлова, повернувшего ключ зажигания, и вышел из машины. Присел, разминая ноги, и занял место переднего пассажира. Впереди сидеть было гораздо удобнее.

* * *

Теперь Марк понял, для чего нужны были четыре машины. Отработанное «изделие» останется здесь. Военные должны будут уносить ноги на двух легковых. Ну и четвертая – персонально для Шавхелишвили...

Глава 21

«Чужой против Хищника»

...Шерхан уезжает. И оставляет минометный расчет. Оставляет вместе с ними полковника российской военной разведки. Дальнейшее читалось, как с листа. Едва первые мины ударят по городку, сами расчеты будут уничтожены. Идеальный вариант для этого – ударные вертолеты. Пилотам не нужно знать правды. Они отработают против реального противника. Они уничтожат последних свидетелей этого преступления. Они уничтожат их даже в том случае, если те, спасшись каким-то чудом сегодня, завтра явятся с повинной. Носители таких секретов опасны в любом ведомстве. Марк был готов дать руку на отсечение, что у бойцов Абашидзе нет с собой документов.

Но неужели командир расчета – непроходимый тупица? Неужели он не понимает, что его подставляют? Но есть ли у него выбор – вот в чем вопрос. Может быть, на одной стороне весов были жизни его близких, а на другой – чужих людей.

И еще один факт, над которым стоило бы задуматься Абашидзе. Его по сути дела диверсионно-подрывная работа пришлась на светлое время суток. Это было сделано для того, чтобы вертолетчики сумели определить огневую точку и людей визуально...

Сергей прицелился в Шерхана. Ругнулся: «Надо было снять этого спортсмена, когда он приседал, разминая ноги». А теперь он в лучшем случае ранит его. Как и на заднем сиденье, открытыми для выстрела по-прежнему оставалась его правая сторона, по большому счету, плечо, часть груди. Этим выстрелом только обозначишь себя. Пока половина расчета будет обстреливать позицию снайпера из стрелкового оружия, вторая ударит по городу. Потому что пристрелка и стрельба на поражение для них одно и то же. Попасть в населенный пункт из батальонной мортиры так же легко, как найти на глобусе северный полюс. Это же не огневая точка, на подавление которой уходит до пятнадцати снарядов.

Марк принял комплексное решение. Он поймал в прицел парковый ящик с минами. Как по заказу, тот стоял так, что открытая крышка не загораживала сами снаряды.

Некоторое время тому назад по команде Абашидзе его спецназовцы вынесли из машины весь боезапас. Три парковых ящика стояли отдельно – на краю базара. Один ящик – на рабочей дистанции от миномета. Туда же они сгрузили все двенадцать лотков, по три мины в каждом. По тому, с какой осторожностью солдаты обращались именно с этими минами, Марк не усомнился в их особой начинке. «Химия?» – задался он вопросом.

Он целился в мину и взглядом проникал вовнутрь. Мина снабжена разрывным зарядом и взрывателем ударного действия, ввинченного в ее головное очко. Хвостовой патрон – или основой заряд – помещен в трубке стабилизатора. Он целился в десятиперую мину, стало быть, дополнительный заряд крепился на трубке стабилизатора – это в отличие на шестиперой мины с ее зарядом-лодочкой между перьями стабилизатора. Не с первого выстрела, так с пятого, десятого хоть один заряд, да сдетонирует.

Он смотрел обеими глазами. Половина расчета собралась вокруг минометов, отстоящих друг от друга на двадцать пять метров. Это не просто хорошо, это фантастика. А где Артемов?..

Сергей не ожидал помощи со стороны Гедеона Абашидзе. Тот уводил Артемова от самого опасного места. Он поднимался с ним к амфитеатру, и Михаил Васильевич с каждым шагом был ближе к Марку. Но не знает этого. «Не думает он, что я рядом». Сергей еще немного повременил с выстрелом. Поиграл у себя на нервах, дав Шавхелишвили возможность немного отъехать. Чем дальше Артемов от разлета осколков, тем лучше. Вот он ступил на мостки. На левой руке болтаются наручники. Правой он держится за перила. Поглядывает вниз так, как будто под ним пропасть. Но мостки проложены по камням. Вот он поднял голову. Посмотрел на церквушку...

Марк мысленно помахал ему рукой. И снова все внимание сосредоточил на мине. Машина с Джемалом Шавхелишвили отъехала на двадцать метров.

«Шерхан жив?»

«Да».

«Значит, игра продолжается».

* * *

Артемов близко. Ближе, чем кажется. Это желаемое наступает на действительное. Он еще в пределах смертельного разлета осколков, но у него выгодная позиция: его прикрывает Абашидзе.

Черт возьми...

Марковцев упустил из виду потенциальную опасность, и исходила она от командира минометного расчета, который буквально держал Артемова на мушке. После взрыва у Марка будет всего несколько мгновений, чтобы поймать Абашидзе в прицел и выстрелить.

– С первого раза, – шепнул он, придавливая спусковой крючок. – Ну, давай, с первого выстрела.

Миномет походил на телескоп, в окуляр которого мог заглянуть сам черт из-под земли или слесарь из канализационного люка и увидеть в нем черные звезды и пыль. Рядом с ним находилось пять человек. По две мины на каждого, прикинул Марк. Тогда как им, за глаза, хватило бы и по одной пуле.

Сумеречная пора. Не самая хорошая для стрельбы. Но важен только первый выстрел, а дальше должен помочь огонь из вспыхнувших машин.

Сергей плавно дожал спусковой крючок.

Пуля легла очень близко от цели. Она прошла над и между перьями и срикошетировала от корпуса мины, в паре сантиметрах от трубки стабилизатора. Марк не смог увидеть этого. Взрыва не произошло, значит, он промахнулся. Он прицелился чуть ниже, под самое оперенье мины.

В это время он уже не видел никого – ни солдат, ни машины с Шерханом, ни Артемова и его конвоира. Только цель. Он мысленно проложил для пули траекторию: точно между перьями, в середину трубки, словно опоясанной дополнительным зарядом...

* * *

Солдат привлек резкий металлический щелчок со стороны паркового ящика с осколочными минами. В ту же секунду они повернули голову в сторону церквушки. Оттуда донесся более приглушенный и более объяснимый звук. Это был выстрел из винтовки.

Марковцев выстрелил во второй раз. Снова не попал. В этот раз успел отметить движение среди солдат. Они быстро заняли положение для стрельбы лежа, повернувшись в его сторону, как если бы упали. На Артемова и Абашидзе он не посмотрел. Последний не понял ничего, первый догадался обо всем. Наверное, по его губам пробежало имя товарища.

* * *

Абашидзе стряхнул с себя оцепенение. Толкнув Артемова в спину, он навалился на него всем телом. Потянулся к пистолету. Взведя курок, прохрипел в ухо полковника:

– Вот и все.

Он приставил ствол к его голове, отстраняясь, чтобы кровь не брызнула ему в лицо. Но в последний момент передумал стрелять, заметив наручники на левой руке Артемова. Он приподнялся, надавил коленом на больную ногу полковника и набросил свободное кольцо наручника на поручень мостков.

– Может, ты еще и пригодишься, – выговорил он.

Его настрой поменялся с первыми же выстрелами снайпера. А вот сейчас прозвучал третий...

* * *

Слишком мала цель. Слишком велико желание не промахнуться. Слишком много поставлено на карту. Слишком много зависит от точного попадания. Это все равно что попасть из рогатки ключом в замочную скважину.

Сергей прицелился в третий раз. Выстрелил.

Пуля пошла точно по проложенной им траектории. Когда сдетонировал дополнительный заряд, а за ним основной, когда вслед за огнем до него долетел грохот разорвавшейся мины, он похвалил себя: «Отличная баллистика».

Все, что летает, в конце концов опускается на землю.

В воздухе свистели осколки, поражая всех, кто находился в эпицентре взрыва. Они догнали машину с Шавхелишвили и высадили в ней заднее стекло, осыпавшееся в салон. Мины взрывались одна за другой, все наращивая темп. Они выбрасывали в небо языки пламени и клубы дыма.

Сергей поймал в прицел Абашидзе в тот момент, когда он поднимался на ноги. Выстрел. Пуля попала Абашидзе в левую половину груди, и он упал как подкошенный. В оптику Сергей разглядел Артемова. Главное – он жив.

Разглядеть сквозь огонь и дым машину Шавхелишвили было невозможно.

* * *

Тело Абашидзе перевалилось через перила и скатилось по камням. Артемову удалось удержать его за рукав. Прилагая нечеловеческие усилия, рискуя оставить прикованную наручниками руку на перилах, он подтягивал отяжелевшее тело Абашидзе к себе. Над ним свистели осколки, рикошетом отскакивали от камней, и Артемову пришлось вытянуться в струнку на мостках. Он походил на Нео из «Матрицы», уклоняющегося от пуль. И для Артемова время тоже остановилось. Он подбадривал себя криками, ломал ногти, таща к себе Абашидзе. Но вот его рука ткнулась в холодную рамку пистолета. Он разжал пальцы трупа и забрал у него пистолет. Передернул затвор в тот момент, когда из-за охваченного огнем базара к амфитеатру рванул грузинский солдат. Артемов выстрелил в него. Пуля пробила солдату рукав куртки, и он, бросившись под защиту каменного лотка, открыл ответный огонь из автомата. Пули ударили в мертвое тело Абашидзе. Артемов громко вскрикнул и лихорадочно бросил под нос: «Ну, ловись рыбка большая и маленькая». Он лежал навзничь, но в любой миг был готов выстрелить.

Солдат дал в его сторону еще одну очередь. Его попытку выйти из-за укрытия и подобраться к Артемову пресек Марковцев. Он выстрелил, и пуля выбила над головой противника кусок камня.

Сергей думал о хорошем – Артемов только ранен. Пусть даже снова в ногу. Кричит – значит, жив.

Он только на мгновение переключился на товарища и снова сосредоточился на автоматчике. Выстрелил еще раз в надежде на ответный огонь. Тот сместился в сторону, уходя с линии огня снайпера.

Артемов дождался благоприятного момента. Солдат показался из-за укрытия наполовину, и он выстрелил, тщательно прицелившись. Пуля попала ему под левую ключицу, и он повалился на бок. Марку стала видна его голова, и он нажал на спусковой крючок не задумываясь.

«Вот так мы это делаем», – прокомментировал на этот раз Артемов.

Он снова вступил в бой – прикованный одной рукой к перилам, раненный в ногу. Он остановил еще одного солдата и дал Марку довершить эту огневую связку. И – патроны у него кончились. Артемов выругался и потянулся к кобуре Абашидзе. Но его тело вдруг поползло по камням вниз. И пистолет, который Артемов положил рядом, тоже скакнул по камням.

Марк ушел с башенки-колокольни, где уже не чувствовал себя в безопасности, и занял позицию у окна церквушки. Кто-то из спецназовцев Абашидзе стрелял на слух, по наитию. Пули влетали в проем этого старинного эркера и выбивали куски кирпича в стене и потолке храма.

Дым стал рассеиваться. Пыль быстро осела. Теперь Марк смог оценить последствия взрыва мин. Он насчитал пять трупов солдат. Еще двух они уложили с Артемовым. Одного Марковцев свалил самостоятельно. Из автомата огрызался только один. А где десятый? Десятый – это командир подразделения Абашидзе, расставил все точки Марковцев.

* * *

Шавхелишвили не мог отказаться от своих планов. Он жалел о своем труде как об упущенных возможностях. В его представлении – он воскрешал майора Телешевского, «еврогрузина» Данию и никчемного водителя, министра обороны, его жену, охранников. Но – хоронил свой труд. Он работал на перспективу, и вот она пропала, как будто он сам умер. Джемал не мог этого допустить. Он бился и за свою жизнь, и за свой труд, который ставил на одну доску со своим существованием. Иначе нельзя. Он высоко ставил свои ценности.

Он зарычал. Приподнял вооруженную руку и выплеснул часть переполнявшей его злобы, выстрелив в Измайлова. Еще и еще раз, не глядя. Боковое зрение отмечало лишь тень, готовившуюся покинуть Вахтанга вместе с духом.

Спецназовец по имени Гиго, обстреливающий позицию снайпера, даже не поднял оружие, защищаясь. Шерхан ожег его взглядом и указал вооруженной рукой на уцелевший миномет:

– Займись-ка делом.

Сказал он это спокойным голосом. И словно похоронил Гиго – для него он больше не существовал. А дальше его прорвало.

– Марк! – выкрикнул Шерхан, оставшийся один. Один на один со своим врагом.

Он подбежал к амфитеатру, рискуя обрушить мостки. И – все же обрушил их, не добежав до амфитеатра нескольких шагов. Упал. Его нога предательски скользнула по обломкам поручня, и он едва не сломал ногу.

Джемал снова выкрикнул имя подполковника. Он рвался в бой, попирая правила «четырехсотлетнего ронина». Дух его был неспокоен, а сам он напряжен. «Когда твой дух спокоен, не позволяй телу расслабляться, а когда тело расслаблено, не позволяй духу распускаться... Не позволяй противнику проникнуть в твое состояние». Но он, выкрикивая имя врага, пускал его в свою душу. Откликнется ли он? Бросит ли винтовку? Настоящий ли он ронин, каким представлял его Шавхелишвили по кличке Шерхан?

«Ружье не имеет себе равных. Но как только скрестились мечи, ружье становится бесполезным».

Его взгляд остановился на Артемове. Прикованный к перилам, тот был еще жив. Шерхан выбросил руку назад, откуда мог отработать по поселку миномет. Хотел что-то добавить к этому, но не стал тратить слов, словно в них была заложена энергия.

* * *

Гиго перебросил через плечо автомат и, пользуясь горящим «УАЗом» как прикрытием, подошел к миномету. В первую очередь он подтащил ближе мины с зарином. Глянув в темнеющее небо, он произнес короткую молитву.

Он мог по приказу того же полковника Шавхелишвили убрать снайпера. У «Подноса» максимальная дальность стрельбы с дальнобойным зарядом – четыре километра, с полным переменным – чуть больше трех. Минимальная дальность – восемьдесят пять метров. При скорострельности выстрелов в минуту с исправлением наводки – пятнадцать, без исправления – свыше двадцати эта мортира похоронила бы снайпера прямо в храме, откуда он вел огонь. Это предложение было услышано разве что богом, к которому накоротке обратился Гиго. Он стряхнул с себя нерешительность и вынул из ящика мину. Глянул вниз и обалдел: на опорной плите с грузозацепами, обеспечивающими устойчивое положение ствола миномета в момент выстрела, лежала еще одна мина. Кто ее туда положил?

* * *

Ясон Мамисашвили передернул затвор «вальтера» и ступил с ним на рыночную площадь старинного города... Уже отгремели выстрелы из пистолета Шерхана, отзвучал его рык, и сам он пропал за стеной огня. Ясон вышел за спину спецназовцу и негромко позвал его:

– Эй, швило! Куда это ты собрался стрелять?.. Даже не думай, – предупредил он «сынка». – Влеплю пулю в затылок и даже глазом не моргну. А ну-ка положи автомат на землю. Но прежде опусти мину. Без резких толчков. Понял меня?

– Кажется... да.

Гиго медленно присел, положил мину на землю. Он находился спиной к противнику, обратившемуся к нему на родном языке, – и это позволило ему незаметно отстегнуть ремешок на ножнах, крепящихся к бедру. Теперь ему ничто не мешало выхватить нож.

Он был спокоен. Чутье подсказывало ему, что его противник один. Решать – выполнять или не выполнять приказ Шавхелишвили – он будет потом. Вначале ему нужно ликвидировать угрозу. Он в это время походил на машину, внутри которой сработал механизм самозащиты.

Гиго, по-прежнему не поворачиваясь, стоя на одном колене, подыгрывал Ясону и упрощал задачу себе. Он снял автомат через голову и положил его рядом с опорной плитой миномета. Когда убирал руку, вытянул нож из ножен и взял его – по ходу – обратным хватом.

– Мне можно повернуться?

– Ты забыл про пистолет, швило.

– Да, точно.

Спецназовец левой рукой расстегнул кобуру, медленно вынул пистолет и отбросил его далеко в сторону.

– Теперь повернись, – распорядился Мамисашвили. – Я хочу посмотреть в твое лицо, засранец.

Гиго повернулся, поворачивая предплечье и маскируя за ним нож, рукоятку которого он прижимал к ладони мизинцем и безымянным пальцем. Холодное оружие в его руке выдавало только неестественное положение руки, как будто ее свело судорогой или он показывал средний палец.

Ему этого времени за глаза хватило, чтобы оценить степень угрозы. Ему угрожал из пистолета толстяк лет сорока с небольшим, в теплой шапке, похожий на партизана.

Вставая с колена, спецназовец пошел на хитрость. Его шаг с поворотом остался для Ясона незамеченным. Ясон начал соображать, что что-то не так, но было поздно. Он отступил, возвращая прежнюю дистанцию, вместо того чтобы пустить оружие в ход. Гиго был моложе, сильнее и быстрее его. Он пошел вперед, снова разворачиваясь по ходу, и сверху нанес Ясону удар ножом в грудь. В последний момент Мамисашвили дернулся в сторону, и нож вонзился ему в плечо. Спецназовец подбил его ногу и повалил на землю. Оседлав его, он выдернул нож из раны и замахнулся для повторного удара... Сейчас он убил бы и священника. В его глазах было так же пусто, как на дне высохшего колодца.

* * *

Марк сменил место. И панорама поменялась. С этой позиции ему открылась та часть древнего базара, где был установлен второй миномет. Бензин почти весь догорел, и Сергей сумел разглядеть даже отдельные части миномета: двуногу с подъемным механизмом и амортизаторами, обойму для соединения лафета со стволом. Но вот вой огня, показалось Марку, не утих. Сквозь его многоголосие он расслышал очередной выкрик Шерхана. Теперь он видел его боковым зрением, и удивлению его не было предела. Джемал Шавхелишвили и сам был готов выбросить оружие и предложить разоружиться противнику.

– Теперь ты мой, – прошептал Марковцев.

Магазин его винтовки опустел. Только один патрон, предназначавшийся Джемалу Шавхелишвили, торчал в стволе. Марку в этот миг почудилось, что они с Артемовым не меняли никаких приоритетов. Задание прежнее и простое донельзя: ликвидировать Шерхана.

Он вел его в прицел до подножия амфитеатра, откуда мог снять его и без оптики. Но вдруг услышал крик. Кто-то звал его по имени. Но не Артемов, нет. Крик раздался с другой стороны. Совсем недавно он пережил что-то схожее. В доме Серго Ашубы Нина позвала мужа по имени.

Шерхану некуда деваться. Он в пределах досягаемости трех-пяти секунд. Сергей сместил ствол винтовки, успев пожалеть о наблюдателе: вот кто не дал бы первому номеру отвлекаться от работы. Сработала моторика, и взгляду Марковцева предстала прежняя картина: часть базарной площади с размещенным там вторым минометом.

Пламя метнулось в сторону, и Марк потерял из виду двух людей, лежащих на земле. Откуда они взялись? Их не было несколько секунд назад. Они как будто упали с неба, один на другого. Верхний держал в руке нож...

* * *

Ясон отпустил пистолет и, выбросив руки вверх, схватил спецназовца за запястье вооруженной руки. Гиго пришлось включить в работу плечо, а потом он надавил всем туловищем. Ясон закричал так сильно, что почувствовал легкие у горла.

– Ма-арк!

Гиго надавил сильнее, и руки Ясона начали сдавать. Они дрожали от напряжения, а лезвие ножа неумолимо приближалось к его шее. Спецназовец, стиснув зубы, ронял слюну на лицо Ясона. Он дожимал его. Чувствовал слабость в его руках. Он бросил опираться рукой о землю и перенес ее на горло своей жертвы. И еще шире расставил ноги, удерживая равновесие.

– Марк, – прохрипел Ясон, задыхаясь.

* * *

Сергей видел ноги двух людей. У него сложилось впечатление, что это спецназовцы сошлись в смертельном поединке. Он терял время – Шерхан вот-вот нырнет в спасительный лабиринт амфитеатра и там станет хозяином положения.

Но кто мог позвать Сергея по имени? Сосо? Его привез с собой Шерхан и оставил в машине? Бред...

И тут Марка словно прострелило. Ясон был последним человеком, с которым он говорил. «У меня гости».

Сергей больше не мешкал.

Огонь заслонял обе фигуры, но Марку было от чего отталкиваться. Он сместил ствол и чуть поднял его; в нем словно сработал механизм горизонтирования. Он нажал на спусковой крючок и отбросил ставшую бесполезной винтовку. Вооружившись пистолетом, он оставил огневую точку.

* * *

Ясон уже не мог сдерживать напора. Он задыхался. Схватив руку, которая душила его, он вдруг увидел, как изо рта спецназовца потекла кровь. Гиго еще пару секунд смотрел на Ясона, потом глаза его закатились, и он резко обмяк. Мамисашвили убрал голову, и нож стукнулся в камень.

– Что это было? – спросил он себя, не в силах выбраться из-под отяжелевшего тела Гиго. В его ушах звенело, и он не расслышал выстрела. Послав взгляд в небо, он сказал: – Спасибо тебе, господи.

* * *

– Ма-арк! – снова пронеслось в старинной крепости, подсвеченной красными языками пламени. Как будто дракон опустился на эту землю. – Бросай винтовку! Или она прикипела к твоим рукам? Это твое любимое оружие?

«У тебя не должно быть любимого оружия».

– Ты сросся с ним?

«Стать слишком близким с одним оружием – большая ошибка, чем недостаточное знание его».

Шерхан только сейчас осознал, что значат слова: «Имея один предмет, понимать десять тысяч». Он свободно побеждал одного бойца – значит, мог победить любого человека в мире. Его сердце открылось перед истиной. Путь воина – это смерть. И в ней нет стыда. Есть стыд за смерть других, близких и не очень близких тебе людей.

Все может пасть. Дома, тела и враги надламываются, когда их ритм приходит в беспорядок. Когда противник надломился, ты должен преследовать его, не давая шанса уйти. Если ты упустишь эту возможность, враг может собраться с силами. В поединке противник также иногда теряет ритм и надламывается. Не упускай удобной возможности, враг может оправиться и станет осторожнее. Улови момент упадка противника и гони его, нанося мощные удары, чтобы он не мог прийти в себя. Делай только так. Атаки преследования приходятся в жестком духе. Громи врага, чтобы он не мог подняться. Ты должен понять принцип окончательного разгрома.

Принцип окончательного разгрома...

Его славная команда, именуемая «Дельта-Джи», разгромлена.

«Дельта-Джи». Сейчас он не смог понять сути этого названия. Оно так разнилось с принципами, выраженные иероглифами на его плече: «Течет как река, стоит как гора».

Джемал тряхнул головой.

Все не так. Не прав был «четырехсотлетний ронин». Так на битву не настроишься. Такое мог написать, посоветовать только человек, который одной ногой стоял в могиле, на закате своих дней. Очень давно, четыре сотни лет тому назад, когда умереть за князя считалось делом чести.

Шерхан узнал пистолет по его характерному громкому хлопку: как будто без рамы. Пуля просвистела над его головой. Он крикнул:

– В кого ты целишься, Марк? В нимб над моей головой?

– Джемал! – выкрикнул в ответ Марк. – Вижу, ты смеешься. Шепнул себе о своих планах, да?

Громкое эхо раскатилось под сводами амфитеатра, и от этого могла закружиться голова. Шерхан не мог ориентироваться по звуку, но он заметил тень в арке и трижды выстрелил. Он знал амфитеатр, как свои пять пальцев, и пошел навстречу противнику, минуя колонны.

«Коллапс», – улыбнулся, наконец-то улыбнулся Шерхан. Марк пытается вывести его из состояния равновесия. Но неужели он так глуп? Он сделал все наоборот: подстегнул Джемала.

– Ты невероятный человек. Тебя столько раз убивали... У тебя, как у кошки, девять жизней? Но восемь из них ты уже прожил.

Они оказались друг против друга, их разделяло всего пятнадцать метров. Они одновременно спустили курки. Марк – с уходом в сторону. Шерхан бросился за ним, стреляя на ходу. Он добился своего и загнал противника в угол.

Сергей уперся в стену. Свернул в узкий коридор-лаз, но выхода из него не было. Уйти в другую сторону ему не дал Шавхелишвили. Он отсек его плотным огнем из пистолета. И – повисла пауза. Марковцев легко понял, что стоит за ней: Шерхан, опустошив магазин, менял обойму. На Марка свалился шанс. Как будто Ариадна не оставила его в этом лабиринте и бросила к его ногам спасительный клубок. Он в свою очередь опустошал магазин, стреляя в проход под острым углом. Шерхан остановился в метре от выхода, и его посекло камнями. Ему оставалось лишь вогнать магазин в рукоятку пистолета...

Сергей, отстреляв все патроны, швырнул щелкнувший затвором пистолет в стену. Он выбежал в коридор. Не снижая скорости, оттолкнулся от стены и с лета ударил Шерхана ногой в голову. Падая, Джемал выпустил из рук оружие. Он перекатился через плечо и оказался на ногах быстрее, чем Марковцев приобрел равновесие. С разбитой брови по щеке, огибая крутую скулу, стекал ручеек.

– Прорвало ауру? – спросил Марк. – Подождать, когда ты заштопаешь?

Шерхан первым пошел в атаку – короткими быстрыми шагами. Он имитировал удар левой и вложил в удар правой всю силу. Марк ушел с линии атаки, подныривая под руку противника. Выпрямляясь, он ударил его кулаком в подбородок.

Шерхан умел держать удары. И в свою очередь обрушил на плечо Марковцева свой локоть. Ноги Сергея подкосились, и он грохнулся на колени. Шерхан двинул его ногой. Легко оторвав от земли, он швырнул его о стену. Сергей ударился головой и сполз по стене. Обычно после таких ударов спрашивают: «Кто выключил свет?» Голова Марка загудела. Он понимал, что Шерхан, по сути, сделал его. Он мог только бежать, сунув противнику эту возможность – гнать и гнать зверя. И он отступил. Он не видел усмешки, исказившей лицо Джемала, не услышал его шумного дыхания за спиной. Шерхан – охотник. Он отпустил жертву, чтобы снова догнать, насладиться погоней.

Марк бежал к выходу, качаясь из стороны в сторону. Каждая секунда передышки для него на вес золота. «Каждая жиринка – витаминка».

Он не дал Шерхану заскучать и встретил его на выходе из амфитеатра. Они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки. Марку словно дали отмашку: «Бокс». Качнув плечами, он правой нанес удар в голову Джемала. Тот, словно был легковесом, шагнул вперед и в сторону с нырком под атакующую руку Марка. Оказавшись со стороны его правого бока, он коленом ударил его в живот. Сергей покатился по камням. Встал, пошатываясь, и поднял руки к подбородку.

– А ты крепкий орешек. – Шерхан не торопясь двинулся ему навстречу. Бросил взгляд на Артемова и прочитал мысли полковника по его отчаянным попыткам достать пистолет, отгрызть руку, но достать. Тщетно.

Шерхан посмотрел поверх головы Марка, как будто того не существовало. Он даже порассуждал вслух:

– Этот кретин у миномета умер?

– Я убил его, – внес ясность Марк, по-прежнему покачиваясь. И прервал размышления противника. Он шагнул навстречу и провел двойку. Джемал снова ушел от прямого в челюсть, предплечьем не только блокируя удар, но и переходя на захват запястья. Он рванул Марка на себя, имитируя удар в подбородок, захватил шею и пригнул. Дальше он буквально скрутил противника, подняв руку, и опрокинул на землю.

Марк скатился еще ниже. Вскочил. Отбежал к горящей машине, а дальше его словно не пустил огонь.

Он поднял руки и опустился на колени. Дважды облизнул окровавленные губы.

– Сдаюсь, – прохрипел он. Опустил глаза. Медленным поворотом головы обозначил предмет, на который смотрел, и этот жест предназначался Шерхану, и только Шерхану. И снова его горло и гортань прорезал хрип: – Пить... – Он тяжело сглотнул. Выдавил несуразное: – Полцарства за глоток воды. Мы же во дворце царицы...

Шерхан не скажет: «Пей!» Не сделает одолжения: «Хочешь попить перед смертью – попей». Он не разразится издевкой: «Перед смертью не напьешься». Надо брать инициативу в свои руки. Он выиграл поединок, и снисхождение написано на его лице.

Сергей протянул руку к бутылке. Воды в ней осталось чуть больше половины. Чуть больше литра. Остальное вылилось тонкой, толщиной со спичку, струйкой, и воду эту поглотил песок. Он открутил крышку. Поднес бутылку к губам и с наслаждением сделал один, другой глоток. Он загородился ею от Шерхана и скосил глаза на гранату... Ее наполовину занесло песком. Но все же «отличительные» ее черты были видны. Это и тончайший слой масла, и краска.

«Так ты ударного действия или просто сдохла за семьдесят лет? Поменял тебе прокладку Ясон или не поменял?» Марк нащупал в углублении гранату, которую занесло песком. Сжал ее, как камень. Как камень же и бросил в Шерхана.

Колпачок тут же отделился от корпуса с важностью разгонной ступени ракеты, вытаскивая предохранительный винт из ударного механизма гранаты. А дальше пошла натуральная цепная реакция: инерционные блоки разошлись, упираясь во внутреннюю поверхность корпуса гранаты. Пружины надавили на коромысло, и оно отклонилось таким образом, что его верхнее плечо уперлось в край корпуса накольного механизма, а жало встало точно напротив капсюля-воспламенителя. Она бы ударила Шерхана в грудь, не защитись тот руками. Он видел манипуляции Марка, которые говорили об одном: так готовят гранату к броску. Он был уверен, что у него как минимум четыре секунды. Прежде чем прозвучит взрыв, он успеет поднять ее и отбросить в сторону. А может быть, вернуть противнику, не давая ему ни мгновения, ни шанса.

Граната капитана Золтана Вейчеи дожидалась своего часа семьдесят лет. Конструкция ударного механизма приводила к срабатыванию гранаты независимо от ее положения. Она переплюнула все нынешние образцы гранат и взорвалась при встрече с преградой.

Она обладала недостатками, которые сейчас стали ее достоинствами: легкое извлечение предохранительной чеки и разлет осколков в пределах от одного до трех метров. Осколков и восьмидесяти пяти граммов литого тротила хватило для того, чтобы оторвать Шерхану, как тряпичной кукле, руки и голову.

Обезглавленное тело Шерхана стукнулось коленями о камни древней крепости и выпустило в небо фонтан крови. Она изморосью долетела до Марковцева, оросив его лицо, но он даже не заметил этого.

Покачиваясь, он подошел ближе, рухнул перед Шавхелишвили на колени, как если бы собирался заплакать навзрыд, снял с его брючного ремня чехол с сотовым телефоном. Порывшись у него в кармане, нашел связку ключей, а в ней – маленький ключ от наручников. Когда поднялся по лестнице к Артемову, бросил ему ключи и тяжело опустился рядом. Тронул свою гудящую голову и объяснил причину ее болезни короткой фразой:

– Вот горилла...

– Ты зачем забрал у него телефон? – спросил Артемов, освобождаясь наконец-то от наручников.

В три приема Сергей пояснил:

– Любые контакты... полковника госбезопасности... представляют интерес.

Артемов прокомментировал это коротко:

– Я сейчас с ума сойду.

И – вздрогнул, когда телефон в руках Марка вдруг зазвонил.

Он и Марковцев обменялись взглядами. Сергей нажал на кнопку и... в последний момент передумал отвечать Гвидо Терону. Именно это имя высветилось на экране мобильника. Да кто другой мог позвонить в эту ответственную минуту? Сергей протянул трубку Артемову со словами:

– Тебя, Михаил Васильевич.

Полковник откашлялся и ответил:

– Да, Артемов слушает. Вы хотели мне что-то сказать, Гвидо?

– Я... в общем-то...

– Ясно, вам нужен полковник Шавхелишвили. К сожалению, он не может подойти к телефону. Я могу подойти к нему, но он трубку все равно не возьмет – нечем. И вообще он потерял голову. А вы сейчас в Атени? Алло, Гвидо?..

* * *

Атени

«И когда обрушились бомбы на Югославию и повалил народ с родной земли, сказал президент США: «Плодитесь и размножайтесь».

Именно в таком стиле подвел Гвидо Терон итог сегодняшнему дню, венцу всего этого, пусть и недолгосрочного, проекта: «И когда все было кончено на одном объекте, все было кончено и на другом». Теперь Гвидо Терон не мог взять ответственность за операцию на себя. Для этого ему нужен был человек, каким был Шавхелишвили. Как не мог взять на себя бразды грузинского правления президент США – у него был свой ставленник на этом посту в Грузии. Более того, Терон оказался в опасном положении. Так необходимая ему «Дельта-Джи» не была восстановлена. Что ни говори, а даже пятеро бойцов Шерхана стали бы для него бронированным щитом.

Он поймал угрюмый взгляд капитана спецназа. Тот ждал окончания сеанса связи, чтобы задать вопрос или же сразу получить ответ. Он был готов выполнить приказ своего начальства. На Терона он сейчас смотрел, как на путчиста.

Десять километров пути от Атени до Гори показались Терону нескончаемым сибирским трактом. Он сидел на заднем сиденье машины и невольно вспоминал головокружительные маневры Джемала. Если бы он сидел за рулем, то домчал бы до «Филиала» за минуту. Снес бы ворота вместе с дневальными. Но он потерял голову. Что бы это значило?

* * *

Уплисцихе

«Воркалось, – пронеслось в голове Ясона Мамисашвили. – Хливкие шорьки пырялись по мове и хрюкотали зелюки как мюмзики в нове». Снова им завладело тошнотворное состояние. Стекло и притупившийся алмаз.

Он еле выбрался из-под тела спецназовца, поработал рукой – рана оказалась легкой, лезвие ножа словно раздвинуло группы мышц. Услышав Артемова, который обращался к американцу: «Вы сейчас в Атени?» – Мамисашвили мысленно разработал операцию под названием «Спасти Грузию».

– Поедем в Атени? – приосанился он.

– Ясон? – удивился Марковцев. – Ты как здесь оказался? Я же велел тебе сидеть дома.

– Ну ничего такого ты мне не велел, – возразил Мамисашвили. – Ты сказал «отбой», и я встал. Армейская привычка. Так мы едем в Атени?

– Боюсь, мы там никого не застанем, – ответил Артемов.

Трубка была не его, и он вернул ее Марковцеву.

Он не видел, как Марк, пролистав записную книжку телефона, остановился на имени Гвидо Терона и, вызвав меню, присвоил американцу самую почетную горячую клавишу – номер один. Как будто Терон был обвязан тротилом, а взрыватель приводился в действие посредством мобильного телефона.

Мамисашвили поторопил товарищей:

– Надо уносить ноги. Мы храм разрушили. Я укрою вас... в доме своего племянника, – с небольшой задержкой, как будто выбирал мишень в тире, сказал он. – Да и мне спокойней будет. Кстати, вам в свое время доводилось жить в пещере?

– А что?

– Это могло бы вам пригодиться. Вы будете жить в погребе. Пользуйтесь случаем: сегодня я спасаю жизни даром. Ну ладно, поехали. Мне еще сказку сегодня читать.

Глава 22

«В зоне особого внимания»

Военные и полиция перевернули Уплисцихе, но следов диверсантов не обнаружили. Марковцев и Артемов пережидали эту самую горячую пору в подвале дома племянника Мамисашвили, которого Ясон называл Ариком-копателем. У Арика был самый большой винный погреб в селе. Он, по словам дяди, и затоплял поселок, откачивая по весне воду.

Тайник в погребе был устроен так хитро, что даже Марковцев поначалу опешил. Когда они переступили порог дома, Арик прямо при детях – трое мальчишек и две девочки – отогнул край ковра в середине комнаты, потянул за кольцо и открыл крышку. Поторопил беглецов нетерпеливым жестом руки. Над поселком уже несколько раз прошли на бреющем полете «Ирокезы». Уплисцихе окунулся во тьму.

– Здесь нас никто не найдет? – спросил Марковцев. Вход в погреб он заметил сразу: кольцо выпирало, и ковер в том месте со временем протерся. – Сильно сомневаюсь.

Арик снова поторопил гостей.

Марк первым подошел к квадратному люку и глазам не поверил: ржавая металлическая лестница уходила в воду. О нее терся, как катер в бриз, пустой бочонок. Он, как пальцем, указывал на десяток себе подобных, плавающих в стороне.

– Нам бы акваланги, что ли... – заметил Артемов, поддерживаемый Ясоном. – Ну вы-то ладно, потомственные аргонавты...

– Глубоко только под лестницей, – пояснил Арик, полное имя которого было Ариэль. Он на скорую руку показал, что делают во время обыска полицейские: взял трехметровую бамбуковую удочку и опустил в погреб; глубина составила около двух метров.

Сергей первым спустился в погреб, следуя подсказкам Арика-копателя: шагнул в сторону. И тотчас нащупал дно. Михаил Артемов морщился от боли, постанывал, спускаясь следом, обматерил товарища, ненароком задевшего его рану.

– Терпи, Михаил Васильевич.

Они стояли по колено в воде... в широкой металлической емкости, расположенной точно под люком. По бокам она была наполнена мешками с песком, и этот подводный гребень имел в ширину полметра. В сам погреб, высота которого составляла три метра, вела еще одна лестница. Он был сухой и полон запасов продовольствия. Даже большая семья Арика могла продержаться в нем несколько месяцев.

Он был оборудован как дом, только без окон. Одна сторона была заставлена двухъярусными кроватями. У стены напротив нашли себе место несколько стульев, стол, телевизор на тумбочке.

– Что скажешь, Сергей? – спросил Артемов, с наслаждением растянувшийся на жесткой деревянной кровати.

У Марка не нашлось слов. Он последовал примеру товарища; не прошло и пяти минут, а он уже крепко спал.

«У этого человека железные нервы», – подумал Артемов.

Он с благодарностью принял куриный бульон с четвертинками вареных яиц – полупустой, как сказала бы жена. Бульон вообще вещь целебная, поэтому Артемов почти не обратил внимание на то, что вкус у него странноватый, как будто курицу варили вместе с перьями или одни перья.

Сам он уснул только под утро. И приснилось ему черт знает что: он попал в рай. А тот оказался разделен на рай христианский и мусульманский, православный и буддистский. И там не утихала борьба между фанатиками из ислама, которые обрели, погибая за веру, свой рай, и между фанатиками-христианами, которые получили свое. У каждого рая свой бог, свой ключник, свой правитель. Артемов, к своему ужасу, узнал, что грешники из рая попадают в ад. И горе тому христианину, который попадет в исламский ад, и горе тому мусульманину, кого угораздит попасть в ад для христиан. Там тоже есть свои боги, свои ключники, свои правители. И там тоже нескончаемые войны. И Артемов – абсолютно голый, представший перед своим привратником, спросил: «А в этом мире встречаются те, кто встречался в мире том, называемом земным?» «Откуда ты пришел?» – уточнил ключник. «Да», – подтвердил Артемов. – «А с кем бы ты хотел встретиться?» – снова спросил привратник. «Его зовут Марк», – конкретизировал Артемов. Ключник заплакал и ушел.

* * *

Сегодня Сергей Марковцев снова вышел на связь с Ленцем. Прошло ровно шесть дней с тех пор, когда он, замещая раненого Артемова, доложил начальнику об этом служебном деле, как если бы ему докладывал сам полковник. Спрут не стал рассыпаться в благодарностях («А мог бы», – прикинул Сергей), он только обронил: «Да, вы неплохо там поработали», и его похвала ударилась о защищенную связь, отозвавшись в голове Марка медным колоколом.

Марк назвал Спруту адрес Арика-копателя и через два дня встретился с агентом ГРУ Николаем Мамедкулидзе. На вид ему было около сорока.

– Как чувствует себя Артемов? – спросил Николай. Он был в неведении, где именно находится полковник. А встреча состоялась рано утром в закрытой беседке в саду Арика.

– Посмотри на меня – и все поймешь. Говорит, трудно служить тому, кто всегда за кадром.

– Он что, стал священником?

– На полпути к этому, – улыбнулся Сергей. – Ты будешь докладывать Спруту?

– Ну нет, – покачал головой Мамедкулидзе. – Так далеко я не заплываю.

– И все же, – упорно стоял на своем Сергей. – Поблагодари его за то, что он дал обо мне хороший отзыв, чтобы я оправдал его.

– Что, примерно в таком стиле тебя и привлекли к работе?

– Насколько я знаю, ему был нужен смелый и позитивно настроенный человек.

Мамедкулидзе улыбнулся.

Марк согласился с тем, что начальник военной разведки изучил его за восемь лет, что они были знакомы. Он знал его старые привычки – а они умирают долго. Марк был одним из немногих агентов, кто сидел с ним в его машине. И он был единственным из тех, кто был гостем в его загородном доме. Их действительно связывали особые отношения.

Мамедкулидзе прибыл сюда, чтобы лично руководить операцией по эвакуации двух разведчиков. Он сразу предупредил, что торопиться не стоит. Точнее, не сразу, а оценив степень безопасности. На его взгляд, Артемов и Марковцев были как у Христа за пазухой.

– Что новенького? – спросил Сергей, когда они разговорились, выпили по стакану вина из подвала Арика. – Что слышно о Гвидо Тероне?

– Гвидо Терон? – Мамедкулидзе пожал плечами. – Ну, например, мне известно следующее...

Он говорил, а Марку казалось, что это сам Спрут сидит перед ним. Надевает очки, берет в руки лист бумаги и, то отдаляя, то приближая его, добивается четкого изображения.

– ...Гвидо Терон отбывает в Вашингтон. Вместе с ним на самолете «Боинг-747» вылетают сотрудники его отдела – Монро, Йошиоки, а также его жена Дайана. В Вашингтон отправится и постоянный представитель ФБР в Грузии Нэд Келли.

– Похоже на отзыв дипломатов.

– Да, что-то в этом сравнении есть, – согласился Николай. – Причина столь поспешного отъезда агентов американских разведок очевидна и связана с провалом операции «Метро». Также мы располагаем сведениями о «встречном» рейсе: в Тбилиси ожидают визита директора ЦРУ и госсекретаря США.

– Слушай, друг, – доверительным тоном спросил Марковцев, – а тебе известно, из какого аэропорта назначен вылет Терона?

– Из аэропорта «Северный», – ответил Мамедкулидзе.

– «Северный»? – не поверил ушам Сергей.

– Да. А что, знакомый объект?

– Да был там однажды... – Марк скрыл свои чувства, разливая вино в стаканы. – Объясни, мне интересно, почему рейс «боинга» с агентами ЦРУ и ФБР выставили на «Северный»?

– Конечно это только предположение, – постарался объяснить Николай. – Вашингтон был крайне заинтересован в благополучном завершении операции «Метро». Козлами отпущения стали истинные виновники провала – Терон и его подчиненные. Нэд Келли, по большому счету, не при делах. Но его поставили в один ряд с агентами ЦРУ. По-русски говоря, с ним директор ЦРУ и госпожа госсекретарь на одном поле срать не захотели. Такой демарш в духе американских политиков. Прилет и вылет запланированы в одно и то же время. В 14.15 в столичном аэропорту приземлится рейс из Вашингтона, а из аэропорта «Северный» вылетит борт в обратную сторону.

– Значит, в 14.15, – повторил Сергей. – Завтра, да?

– Послезавтра.

– А жаль... Терону стоило бы поторопиться, – тише добавил он.

Вечером Марковцев занялся чисткой винтовки, отправив Ясона на поиски патронов к ней. Артемов спросил его: «Что ты делаешь, Сергей?», – тот ответил: «Готовлюсь к войне».

Он протер оптику – от нее зависело очень много. Но вдруг опустил винтовку. Он рисковал, когда переносил оружие на короткое расстояние в Гори. Конечно, городок в то время уже не стоял на ушах, поиски Марковцева потеряли накал, а потом и вовсе сошли на нет. Аэродром «Северный» послезавтра будет кишеть спецслужбами. От снайперов будет рябить в глазах. К охране американцев привлекут лучших полицейских стрелков и спецов из госбезопасности. Спецслужбы Грузии, равно как и любой другой страны, особое внимание уделяют фанатикам-одиночкам. Те непредсказуемы. Могут появиться в любом месте и в любое время.

– Ты места себе не находишь. Что тебя беспокоит, Сергей?

– Мозги чешутся, – ответил Марковцев. Он сложил бумажный самолетик, написал на нем «Боинг-747» и запустил его в Артемова, попал точно в его больную ногу. Покачал головой. – Нет, ничего не получается.

И когда Ясон принес патроны, Сергей демонстративно, один за другим, побросал их в бак с водой, чем буквально нокаутировал Мамисашвили. Достать их почти с трехметровой глубины было трудно. Да и стоило ли? – задался вопросом Артемов. Он уважал помыслы товарища, но еще больше гордился его поступком. Сергей не сдался. Просто понял, что очередную высоту ему не взять ни за что. Подобные операции планируют месяцами. Нереально, абсолютно нереально подготовить огневую позицию – по той причине, что все они просчитаны спецслужбами, спецслужбами же и заняты.

– Подышу свежим воздухом.

– Да, сходи проветрись.

Сергей вышел вслед за Ясоном, прихватившим из погреба бутылку вина, стаканы. Они устроились в беседке.

– Твое здоровье, – Ясон, наполнив стаканы, первым поднял свой.

Они выпили.

– Я видел у тебя пистолет. – Марк указал в сторону крепости. – «Вальтер», да?

Ясон куда-то заторопился:

– Знаешь, и вашим генералам место в газовой камере. Они в современном мире все локальные и масштабные конфликты профукали. В камеру. Вместе с губернаторскими креслами.

– Ясон...

– Пули на них жалко даже мне. Ты сегодня утопил столько дефицитных патронов...

– Я тебе денег пришлю. Купишь свечной заводик.

– Это все равно, что спалить деньги, – с деловым видом заметил Ясон.

– Спалишь завод. Огня будет больше. Мне нужен пистолет. С глушителем.

– Глушителя точно нет.

– Его можно сделать в любой ремонтной мастерской.

Мамисашвили встал и молча удалился. Его не было минут пять. Вернулся он с листом бумаги и шариковой авторучкой.

– Сможешь набросать чертеж? Вообще-то я кое-что смыслю в оружии. Не забыл?

– Помню.

Сергей тотчас приступил к работе, поясняя:

– Это цилиндр диаметром тридцать два миллиметра. Длина – сто сорок. Внутри цилиндр разделен на четыре камеры. У каждой на конце прокладка из мягкой резины. В первой камере размещен отсекатель. В стенках камер нужно просверлить отверстия диаметром один миллиметр. Они нужны для стравливания пороховых газов.

– Я понимаю, – заинтересованно покивал Ясон. – При выстреле пуля пробьет поочередно все четыре прокладки.

– Точно. Пороховые газы, расширяясь в первой камере, потеряют давление и стравятся через боковые отверстия наружу. То же самое произойдет и во второй, и в третьей, и в четвертой камере, куда прорвутся вместе с пулей пороховые газы. Это очень простое приспособление для глушения звука. Пистолет с ним очень тихий. Их использовали для диверсионных операций еще в годы Второй мировой.

– Сделаем, – пообещал Ясон, забирая чертеж.

– Глушитель нужен к утру послезавтрашнего дня, – предупредил Сергей. – И ты мне будешь нужен. Отвезешь меня в аэропорт «Северный».

– Я калымил там лет десять назад, зал перестраивал, – вспомнил Мамисашвили. – Раньше там базировался авиаполк, а потом аэродром перешел в частные руки. Авиакомпания «Север-Платинум», как сейчас помню. Директором в ту пору был Эдик... а как же его по фамилии...

– Андриасов, – подсказал Марк. И мысленно перенесся в холодную зиму 2001 года.

...В двери служебного туалета столичного аэропорта торчал, как во многих конторах, ключ. Он словно запрещал случайно попавшему в административное крыло заходить внутрь. Непонятная логика того, кто первым додумался оставить ключ в двери.

Сергей осмотрелся. Все три кабинки открыты. Удача. Двери расположены низко, нет безобразного просвета, через который видны ноги. Марк закрыл за собой дверь и подтолкнул Эдика к кабинке.

– Руки назад. Руки назад!

Андриасов, с помощью которого Марк проник на объект, сделал еще один шаг и оказался стоящим над унитазом.

– Руки! – снова раздался голос Сергея.

Эдик помедлил. Но очередной окрик заставил его повиноваться. Когда он завел руки за спину, Марк выстрелил ему в затылок. И чтобы кровь не залила пол, поставил тело Андриасова на колени и поместил его голову в унитаз. После закрылся изнутри и покинул кабинку, перемахнув через дверь.

Жаль Эдика, подумал он тогда. Но кто пожалеет Марковцева, его товарища, который тоже ожидал смерти в машине? А как поверить на слово? Да никак. Первое, что сделал бы Андриасов, оказавшись в кабинете директора, – указал на свою машину из широкого окна: «На ней приехали диверсанты, приставив пистолет к моей голове».

– Так ты и Андриасова знаешь, – удивился Ясон. И снова заторопился. – Ну я пойду. Ты скажи, если тебе еще что-нибудь надо.

– Небольшой бинокль и нож. Желательно выкидной.

– Не проблема. Есть надежная и дешевая выкидуха. Есть карманный бинокль – безумно дорогой, – добавил Ясон, почесывая небритую щеку. – Очень мощный. Десятикратный. Можно брать с собой на культурные мероприятия и экскурсии.

Мамисашвили сделал паузу.

– Артемов в курсе твоих планов?

Марковцев показал в улыбке свои крупные зубы и вроде как оправдался:

– Я ему записку оставлю: «Уехал провожать нашего Терона».

Глава 23

Жизнь – странная штука...

Половина двенадцатого. «Ауди» с Ясоном за рулем свернула на парковочную площадку аэропорта. Лет тридцати пяти сотрудник военизированной охраны предупредил водителя и пассажира, заглянув в салон через опущенное стекло:

– В машине оставаться запрещено. Закройте машину. Ключи передайте мне.

– Ладно, – кивнул Мамисашвили.

Они покинули парковку и заняли места за высоким столиком кафе. Было достаточно холодно, и Ясон, заказав горячего чая, согревал о него руки. Он часто повторял:

– Ты чокнутый. Ты ненормальный. Зачем тебе бинокль? Чтобы получше разглядеть полицейского, который пустит тебе пулю в лоб? Здесь только два человека не из полиции – ты и я.

Аэродром «Северный» Марк изучил, как свою квартиру. Восемь лет назад он, стоя в центре бокового зала, отдавал команды своим бойцам: «Диспетчерский пункт. Погранконтроль. Пожарная часть. Караульное помещение. Технический этаж». И они разбирали свои объекты, чтобы через считанные секунды взять их под полный контроль. Он не забыл, как появился в диспетчерской, чтобы лично руководить работой операторов. Ему пришлось перешагнуть через трупы вооруженных охранников.

Тогда Марковцев был вооружен до зубов, сейчас при нем только пистолет. Его любимый «вальтер» с новехоньким глушителем: только одна пуля вылетела из него, пробив мягкие прокладки, во время испытания.

– Сколько на твоих часах? – спросил Сергей.

Мамисашвили вздернул рукав куртки:

– Час дня уже. Время летит – не заметишь, – проворчал он.

– Час дня, – повторил Марковцев. – До вылета наших друзей остался час с четвертью.

Он определил несколько снайперских точек. Военные или полицейские снайперы привлекаются к работе лишь в крайних случаях, и сегодня выдался как раз такой день: из аэропорта «Северный» рейсом «Тбилиси – Вашингтон» вылетает «Боинг-747». На его борту, кроме гражданских пассажиров, несколько агентов ФБР и ЦРУ.

Находясь за пределами летного поля, Марк, вооружившись биноклем, довольно отчетливо разглядел несколько стрелков. В их задачу не входила маскировка. Наоборот, они были на виду, как богатыри в дозоре. Все под контролем. Аэродром на замке.

– Ты чаще всего смотрел на «вышку», – заметил Ясон.

– Точно, – подтвердил Марковцев. – Лучшая снайперская точка находится именно там, на крыше контрольно-диспетчерского пункта. Все, Ясон, забирай машину со стоянки. Езжай по шоссе метров пятьсот и сворачивай на обочину. Выставляй аварийный знак, поднимай капот. Если меня не будет до половины третьего – уезжай.

– А если рейс отложат? – спросил Мамисашвили.

Сергей протянул ему руку и крепко пожал:

– На это я и надеюсь.

Он проводил взглядом Ясона и, когда тот вывел машину за пределы парковки, направился к аэровокзалу. Мысленно он повторял: «Лучшая снайперская точка на «вышке». И путь к ней знаком, навеян воспоминаниями.

В 2001 году для того чтобы обеспечить доставку снаряжения и саму диверсионную группу на объект, расположенный в тридцати пяти километрах от Тбилиси, Марковцев провел большую работу. Он заключил договор с администрацией аэродрома о поставке светосигнального оборудования и получил возможность легально изучить объект. Он даже побывал в подвалах, исследовал систему ливневых стоков. Он не мог поверить, что спустя восемь лет ему пригодятся все прежние наработки. В этой связи он подумал о безотходном производстве. И начал отсчет ошибок противника, едва встретил вооруженного охранника на своем пути. Он и еще один, но пусть их будет двое, – вот и вся охрана важнейшей точки. Снайперы представляли грозную силу, но к ним можно было легко подобраться.

Марк прошел в служебные помещения через узкий неприметный коридор. Площадка справа вела в хорошо освещенный подвал с его коммуникационными сетями, включая телефонную линию и кабели антенн сотовой связи. Лестница, ведущая наверх, находилась дальше.

Четыре пролета Марк преодолел на одном дыхании, никого не встретив. И только на входе в технический этаж стоял охранник. Он был одет в темно-синюю униформу, на рукаве шеврон, говоривший о его принадлежности к службе безопасности аэродрома.

– Посторонним вход воспрещен, – предупредил он загодя по-грузински.

– Я не понимаю, – Сергей развел руки в стороны, заодно демонстрируя, что не вооружен. – По-русски можешь сказать?

Он опустил руки, видя, что охранник взялся за рацию. Выхватив из-за пояса пистолет, Марк взвел курок и нажал на спусковой крючок. Времени у него на это ушло меньше, чем у охранника переключить рацию на передачу.

Сергей не дал ему упасть на пол. Подхватив его под мышки, он свернул с ним в короткий коридор, в конце которого находился туалет и выход на крышу: металлическая лестница, упирающаяся в люк.

В этой части здания шел ремонт, и строители приспособили туалет под склад. Опустив тело охранника на пол, Марк закрыл его рулонами обоев.

Он точно знал, что выйдет снайперской паре за спину. У них самая выгодная позиция в левом углу, что он минутами раньше наблюдал в бинокль. А теперь ему выпала возможность увидеть это со спины и вблизи. При первом же взгляде он понял свою ошибку. На крыше капитального ангара, который был ниже «вышки», он четко разглядел полицейскую пару: легко одетые, они были вооружены «легкими» винтовками классической формы – начиная с приклада и заканчивая цевьем, – это визуально. Может быть, это были «ремингтоны». А здесь облюбовала себе место пара из подразделения антитеррора.

Снайпер был вооружен полутораметровой винтовкой AW-50 фирмы Accuracy International. Калибра 12,7, с патронами она весила больше пятнадцати килограммов. Такие винтовки были наперечет, и вот одна из них «всплыла» в Грузии. Марк мог представить, что могла сотворить эта винтовка, оснащенная десятисантиметровым патроном.

Второй номер был вооружен не хуже. Его «супер-магнум» был похож на «AW», только был сконструирован под патрон калибра 8,6 миллиметра. Даже эту винтовку можно было применять для уничтожения легкобронированных целей на расстоянии в один километр.

«Пожалуй, я не потяну первую», – забежал вперед Марковцев.

Он снова вооружился биноклем и внимательно в течение трех минут смотрел на другую огневую точку, расположенную на крыше ангара. Он еще раз убедился, что там работает полицейская пара. По крайней мере, они не прятали лиц под масками, не говоря уже об оружии. Один стрелок носил черное кепи, другой предпочтение отдал черному же козырьку, надетому поверх вязаной шапочки. Ни тот, ни другой не пользовались упорами, держали оружие на весу, уперев локти в широкий гребень низкого ограждения. Такая поза была неудобной, и они часто меняли ее на «стойку». Марк дождался, когда второй номер повернется в сторону «вышки». Вот он, увидев в оптику коллег на «вышке», снова сосредоточился на своем секторе ответственности.

Значит, по меньшей мере каждые три минуты происходит своеобразная визуальная сверка между группами. И в этом плане они больше походили на часовых в зоне неуверенного приема.

Парапет на «вышке» откровенно подкачал. Однако для снайперов, использующих сошки, даже сорокасантиметрового возвышения было достаточно. Первый номер сидел в позе, поджав под себя ногу, привалившись боком к парапету. Последнее было бы невозможно, если бы он находился в середине, а так он буквально срезал угол. И обзор у него был превосходный. По правую руку от него – самолеты на рулежной дорожке. Прямо – третья взлетно-посадочная полоса и белоснежный «боинг» с красными полосами. Несомненно, он отвечал за этот объект.

И тут Марка осенила догадка. Меры предосторожности подтолкнули ответственных за безопасность высокопоставленных американцев сделать посадку на удалении от аэровокзала.

* * *

«Боинг-747-300», перевозящий свыше шестисот пассажиров на расстояние до тринадцати с половиной тысяч километров, сегодняшний рейс выполнял с полутора сотнями человек на борту. По большому счету, этот рейс носил окраску «специальный». Еще и потому, что даже после ремонта взлетно-посадочных полос взлет тяжелых самолетов здесь производился только с неполной заправкой топлива. Командир экипажа – бывший военный летчик, с которым Гвидо Терон успел пообщаться, сказал ему: «Баки зальем по самое не могу. Балласт сегодня не очень-то обременяет самолет». «Балласт?» – не понял Терон. «Ну да. Вы, я, и еще сто сорок восемь чушек». Веселый парень.

Гвидо Терон, прогуливаясь по общему залу вылета и прилета, напоследок припомнил еще одну поговорку: «Из больших гостей домой хлебать щей». Когда он вернулся к своей делегации, то услышал:

– Сядем первыми или последними?

– Что?

Монро повторила вопрос.

«Вот уж актуальная тема!» – фыркнул Терон.

– Мне по фигу, каким номером садиться в самолет. Я лечу бизнес-классом. А остальные, – Терон по очереди выпрямил пальцы, подражая первому пилоту, – остальные сто сорок человек летят другим классом, – акцентировал он. – Это все, что мне нужно знать.

Терон смотрел на летное поле, взятое в кольцо горами. Но думал не о красоте Кавказа, а о сложных условиях взлета и посадки. Снова в голове прозвучали слова командира экипажа, который, как на суде, говорил правду, только правду и ничего кроме правды. Он «харкал» труднопроизносимыми словами: «Мухрани-Гори – безопасная высота до трех тысяч трехсот метров. Мухрани-Лениногори – до двух тысяч семьсот. Условия взлета всегда сложные. Сегодня не исключение. Нам уже передали сообщение о повышенной турбулентности воздуха с нисходящими потоками и сдвиг ветра на предпосадочной прямой. Контроль по рулежке затруднен».

В названиях населенных пунктов для пилота не было чехарды, для Гвидо Терона наоборот. Гори – грузинский город. Лениногори – уже не грузинский, а югоосетинский, разделяют их всего-то пятьдесят километров. Это очень много для грузин и осетин, но это ничто для американца Терона.

Он вдруг завелся со слов Лори Монро, родиной которой был Канзас. «Может, она подумала о том, что я, если решу подняться по трапу последним, то продлю пребывание на этой земле? Вот дура!» Так назвал бы ее, сверкнув глазами, Джемал Шавхелишвили. Бедный Джемал Шавхелишвили, сделал существенную поправку Терон.

Он смотрел на пассажиров, вылетающих в Америку. Половина действительно вылетала: несколько грузинских семей. Половина – американцы – возвращались на родину. Но что делали здесь «свободные граждане Америки»? Прилетели удовлетворить свое любопытство? И что они увидели? То, что им показали? Трудно себе представить, что вон та стокилограммовая корова забрела на задворки Тбилиси, Гори, других грузинских городов. Она прилетела сюда только за тем, чтобы потом говорить: «Я там была». Это шест. И с ним она могла взлетать на любую высоту. «Я там была и все видела». А дальше все зависит от фантазии. Воображение – вот что нужно. А первую часть Давидову («Там, где не предвиденья») можно опустить.

Гвидо срывал зло на соотечественниках. Потому что влился в толпу, стал ее частью: не знал, что делал здесь, то ли вынес отсюда и уложился ли в норму.

Уложился ли в норму?

Если считать нормой его очередной удачный выстрел, то да, конечно.

Он еще раз пережил этот острый момент, когда совершенно неожиданно, как клоун на манеж, на освещенный участок дороги выбежал человек... и так же неожиданно остановился. Он подарил Терону море времени, возможность отстрелять и на опережение. Помнится, он даже фыркнул, выражая удовлетворение и крайнюю степень удивления... «Я взял его. Он наш». Он стрелял наверняка, с запасом, целясь в верхнюю треть бедра своей жертвы. И выстрел его порадовал. Он видел, как закрутился Артемов на месте. Вряд ли он успел понять, что ранен. Старался сохранить равновесие, но так и не смог. Упал на бок, красиво, ногами в сторону выстрела, интуитивно...

Память не подвела его и в этот раз. Она снова побаловала его картинками из далекого прошлого, когда он впервые выступал первым номером здесь, в Грузии, и в прицеле его винтовки был российский солдат...

И снова он смотрел на самолет – серый после радужных воспоминаний. Терон вдруг, мысленно опередив «боинг», оказался в своем офисе и подумал: «У меня есть работа, которая мне не нужна». Смелая мысль. Никто не отпустит его с работы. Ошибки совершает каждый.

* * *

Снайпер был в маске. Широкая прорезь, стянутая в районе переносицы, походила на знак бесконечности на шкале фотообъектива. В нечто подобное смотрел и он – оптический прицел Bausch & Lomb с возможностью регулировок угла прицела и боковых поправок в радиусе семидесяти минут.

Он не часто привлекался к работе на «Северном». Сегодня – третий раз. За ним было выбирать место, и он трижды выбирал это. Он входил в контрснайперскую группу и опыт приобрел в зонах «югославского конфликта». Если бы он посмел сделать на прикладе своей «дальнобойки» насечки, соответствующие «точным выстрелам», то ему пришлось бы нанести их с двух сторон, подразделяя на снайперов и обычных жертв: одиннадцать с одной и двадцать с другой.

Панорама именно этого аэродрома вызывала в нем позитивные эмоции. Никакой суеты, будь то заправка бортов или внеплановые работы. Здесь не было место столпотворениям. Он научился, не отвлекаясь от работы, с точностью до нескольких минут угадывать взлет борта. Не сомневался, что через пять-семь минут на первую полосу вырулит «Боинг-737» австрийской авиакомпании, который днем раньше прилетел в Грузию с гуманитарной миссией. Самолет простоит в конце полосы всего несколько минут и помчится, выпущенный словно камень из пращи. Легко взмоет в небо; но последующие несколько сотен метров пройдет на надрыве. Так будет казаться с земли. А точнее – с крыши диспетчерского пункта, самого высокого здания в округе, и конкретному человеку.

* * *

Три минуты. Плюс-минус минута. Сейчас важно не привлечь внимание ближайшей к «вышке» снайперской пары.

Марковцев успел пожалеть о том, что буквально напоролся на снайперов из спецподразделения. Оба были в бронежилетах и кевларовых шлемах поверх шерстяных шапочек. Помимо основного оружия – полуавтоматические пистолеты «Глок-20» в поясных кобурах. Атаковать их так же опасно, как танк. Он развернет башню – медленно, но развернет. Марковцев мог отказаться от этой акции, но как ужиться с тошнотворной мыслью о «предательском выстреле»? С чем это можно было сравнить? Трудно, очень трудно подобрать правильные слова.

«Вот сука!» Марковцев стиснул зубы, отчетливо представляя чуть полноватого американца. Ненависть, желание отомстить толкнули Сергея вперед.

Он вышел из-за приземистой чердачной надстройки, вскидывая пистолет для выстрела. Он добился главного на этом этапе: привлек к себе внимание. Но сразу обоих стрелков. Теперь он сделал ставку на точность в ущерб скорости. Он прицелился точно в перемычку маски, между глаз, и нажал на спусковой крючок. В другом месте и в другое время он бы уложился в более короткий срок. Боковым зрением он видел второго стрелка. Тот не стал разворачивать свою семикилограммовую «дуру», а потянулся к пистолету. «Молодец», – одобрил его решение Марк.

Он еще трижды выстрелил в первого номера и не смог зафиксировать ни одного попадания. Пули пропадали за шерстяной тканью, как будто раздвигали ее, уходили в никуда. Глушитель поглощал звуки выстрелов, но был бессилен перед металлическим лязгом затвора. Но эти звуки – ерунда. Еще секунда, и второй стрелок возьмет «глок» на изготовку.

Марк направил на него «вальтер», сделав шаг навстречу. Спецназовец ответил тем же: резко поднявшись на ноги, шагнул вперед. Одна рука далеко впереди – ею он загораживал лицо, другая обвила рукоятку пистолета.

Сергей нажал на спусковой крючок. Боек ударил в капсюль. Но тот не воспламенил порох в патроне. Осечка. Он передернул затвор, но патрон перекосило, и он остался на месте. Марк бросил пистолет в противника. Тот согнул руку в локте и развернул корпус, защищаясь. Рука Марка нырнула в карман. Он вынул нож, нажимая на кнопку; с громким щелчком острое лезвие встало в рабочее положение. Сергей проделал это с такой скоростью и так уверенно, что опередил противника и не дал ему достать из кобуры пистолет.

Спецназовец выбрал свободную стойку, готовясь отразить выпад противника. «А вот это мне совсем ни к чему», – подумал Марк. Танцы на крыше наверняка привлекут внимание полицейских на соседнем ангаре, и тогда его план полетит к чертям собачьим. Он не достанет Терона; а про двух грузинских спецназовцев не скажешь: «За одного небитого двух битых дают».

Он отработал против стрелка в горизонтальной плоскости, изнутри наружу, резким маховым движением, выпрямляя руку и добавляя подхлест кистью. Второй рассекающий удар по запястью достиг своей цели: лезвие распороло лучевую артерию. И это позволило Марку провести вторую атаку. Качнув телом, он с шагом вперед нанес противнику колющий удар в шею. Вынимая нож из раны, он толкнул спецназовца и, не оглядываясь, потащил его за ноги к чердачной надстройке. Скрывшись за ней, он бросил взгляд на огневую позицию. То, что он увидел, шокировало его. Первый стрелок изменил положение. Как будто возвратная пружина вернула его в исходное состояние, все так же привалившись боком к низкому ограждению; поджатая под себя левая нога и согнутая правая послужили ему идеальной опорой. А второй опорой стала дальнобойная винтовка на сошках. Даже на расстоянии семи метров казалось, что он по-прежнему занят своей работой. Посмотрел на смертельный поединок с участием своего напарника, и снова занялся делом... С его пальцев, проложив дорогу в рукаве толстой куртки, стекала на ограждение кровь. За минуту набралась целая лужица.

Сергей снова вооружился биноклем. Взгляд на ангар. От перевозбуждения он не сразу увидел полицейских. Один поменял положение, другой согнулся над парапетом. Но вот он вдруг резко выпрямился, повернулся в сторону «вышки». Замер. Он поймал в оптику снайпера на «вышке». Разглядел его неподвижную фигуру. Чуть повел стволом, касаясь указательным пальцем предохранительной скобы, выискивая второго стрелка; его пустое рабочее место он, конечно же, заметил. «Супер-магнум» по-прежнему стоял на сошках.

Марк щелкнул пряжкой на лямке и освободил стрелка от шлема. Потом стянул с него маску. Вгляделся в его лицо – молодое, гладко выбритое; ему было не больше тридцати. Сергей сбросил свою куртку и примерил куртку покойника. Они были примерно одинакового роста, и его верхняя одежда пришлась Марковцеву впору. Он изначально рассчитывал на этот момент. Быстрее – торопил он себя, надевая куртку. Быстрее – застегивая ее. Быстрее – натягивая маску, втягивая носом чужое дыхание, сохранившееся на ней. Застегнув шлем, положил в карман куртки «Глок», рацию и гарнитуру «свободные руки». Не теряя больше ни одного мгновения, вышел из-за укрытия.

Полицейский снайпер по имени Отар потянулся было к рации, чтобы вызвать старшего пары из группы антитеррора...

Они всегда были лишними, держались особняком; их машина с парой водителей (непонятно зачем) стояла в стороне. Были ли они высокомерными, как большинство «альфовцев»? Отар никогда не видел их лиц. На его губах застыл вопрос: «У вас все в порядке? Я не вижу второго». И предвидел ответ: «Напарник пошел отлить». Ну если это действительно так, то место такому снайперу в сортире. Настоящий снайпер обмочится, но никогда не покинет своей точки.

Ну точно. Отар увидел «сортирного снайпера» и его характерные движения, которыми он, придерживая полу куртки одной рукой, второй застегивал ширинку.

Полицейский хмыкнул. И решил, что с этого момента ему нужно пореже обращать внимание на эту странную пару. Уж скорее бы отбыл этот «Боинг-747».

* * *

Сергей занял место «за станком» и, подсунув под маску гарнитуру, закрепил ее за ухом. Тотчас услышал фон. И ничего кроме фона. Полицейский успокоился. Иначе бы его голос прозвучал в наушнике.

Он посмотрел в десятикратную оптику. Первое, на что он обратил внимание, – это трап, который уже успели подать к самолету. Значит, его выводы оказались верны. Посадка на «боинг» будет осуществляться на дальней, второй по счету, но третьей по наименованию, взлетно-посадочной полосе.

Визуально самолет не приблизился в десять раз, вполовину меньше. Но четче проявились детали, и это придало Марку уверенности. «Сейчас бы закурить», – подумал он, закашлявшись.

Другое, что привлекло его внимание, – это чугунная решетка над ливневым стоком. И была она расположена сразу за «Боингом», всего в нескольких метрах от него...

* * *

По направлению к «бингу», медленно набирая скорость, поехал автобус, за ним другой. Сергей проводил их взглядом поверх оптики и снова посмотрел в прицел – уже когда из автобуса вышел первый пассажир. Им оказался мужчина лет тридцати. На руках он держал малышку. Следом вышла женщина,и тоже с ребенком. Вот она что-то сказала стюардессе, та ответила глубоким кивком и улыбкой.

Ветра не было. Только бортпроводница куталась в синий плащ и зябко поводила плечами; руки она держала в карманах. Но вот она вынула носимую радиостанцию и, выслушав распоряжение, стала проверять билеты. Вторая стюардесса встречала пассажиров на верхней площадке высоченного трапа и каждому указывала рукой направление.

Марк не обделил вниманием ни одного пассажира, хотя сейчас для него было ясно: Гвидо Терон, Нэд Келли и «другие официальные лица» сядут в самолет последними.

Первый автобус был забит местными жителями. Во втором находились американцы. Сергей изучал каждого мужчину, даже если он не подходил под описание Гвидо Терона. Это был своеобразный тренинг. Вот только потренироваться в стрельбе из «супер-магнума» не получится. У него минимум четыре выстрела. Ровно столько патронов с шестнадцатиграммовой пулей вмещал магазин. Плюс еще один магазин, который снайпер выложил на парапет.

Он скосил глаза на мертвого стрелка. Тот, показалось Марку, «укоренился» в одной позе. Окоченел. Лужа крови под ним давно загустела.

Американцы сели в самолет. Теперь почти в каждом иллюминаторе была видна голова пассажира. Автобусы вернулись к зданию аэровокзала. Привилегированная группа пассажиров заставляла себя ждать. Так и должно быть. Марк не представлял, что тот же Нэд Келли будет дышать в затылок простому смертному грузину и даже бессмертному американцу. Или ему будут дышать. В таких смешанных ситуациях пауза просто необходима.

А вот и они.

Сергей увидел черный лимузин и микроавтобус марки «Мерседес». Придерживаясь скорости примерно тридцать километров в час, они ехали к «боингу».

Внимание!

Кто выйдет первым?

Первым вышел Нэд Келли и его спутница – из лимузина. Первым из микроавтобуса – Стэнли Йошиоки. Он подал руку Лори Монро. Она была одета в переливающуюся на солнце норковую шубу, через плечо перекинута стильная белая сумочка. Женщина первой поднялась по трапу. Медленно, как «звезда» по красной дорожке. И пока она перебирала ногами ступени трапа, из автобуса успели выйти все особо важные персоны.

Лори Монро обернулась.

Марковцев не видел этого. Он вел, поймал в прицел, Гвидо Терона.

Терон был в деловом костюме. Куртка с яркой подкладкой перекинута через руку, в другой руке – кейс-атташе. Он не стал дожидаться остальных, даже Келли, которого согласно табели о рангах ему стоило пропустить вперед.

Келли остался у трапа. Поправляя то кашне, то густые седые волосы, он обменялся парой фраз с подоспевшим командиром экипажа.

Но и этого Марк не видел. Угольник прицеливания намертво впился в Терона. Теперь уже никто не мог помешать стрелку. Наоборот – ему на помощь пришел аэробус. Он появился неожиданно, идя на посадку, и вой его турбин нарастал с каждым мгновением. Его шасси коснулись бетонки, раздался характерный скрип, турбины перешли на низкий звук. Гвидо Терон, дойдя до середины, обернулся посмотреть...

– Спасибо тебе, господи, – прошептал Марковцев и нажал на спусковой крючок. И сразу же увидел результаты своего выстрела. Терон рухнул на ступени. Его потащило вниз, но он каким-то чудом остался на трапе.

Марк никому не дал усомниться, что в Терона стрелял снайпер, а не выстрелил случайно пистолет в штанах американца. Второй выстрел тоже потонул в шуме самолета, но своего достиг. Бегущий по бетонке аэробус лишь на секунду заслонил видимость стрелку – своим килем.

Марк вынул телефон, нажал на горячую клавишу и, поправив наушник гарнитуры, стал дожидаться ответа. Терон ответит – он был уверен в этом. Он по-прежнему не спускал с него глаз. Он был на виду у остальных снайперов и в полной мере пользовался этим естественным прикрытием.

* * *

Гвидо Терон находился один в середине трапа. Люди от него побежали, как от прокаженного. Находясь под прицелом снайпера, он и для них представлял реальную угрозу.

Он не мог двинуться с места. Отдал бы ногу, которая горела огнем, за то, чтобы трап превратился в эскалатор и доставил его к двери «боинга». А дальше... чьи-нибудь сильные руки, такие как у покойного Джемала, втянут, обязательно втянут его в салон.

Терон поймал беспомощный взгляд Стэнли Йошиоки. Полукровка замер в конце трапа. Он был отличной мишенью для снайпера – но только мишенью. А жертва одна.

Однажды Терон переживал схожий момент, только сейчас «их поменяли местами»: его жертва держала в руках снайперскую винтовку.

Не Артемов, нет. А человек, который бросил полковника ГРУ на произвол судьбы. Теперь он возвращал Терону должок. Подвергаясь опасности? Рискуя жизнью? А когда Марковцев не подвергался опасности?

Но его скоро возьмут. «Северный» кишит полицейскими и военными. Сейчас снайперские пары превратились в антиснайперские. Они должны его взять до того, как он выстрелит во второй раз. Они безошибочно должны определить снайперскую точку. Это их работа. Это их промах тоже. Как они могли оставить без внимания хотя бы одно место для снайперской позиции? Все такие места должны быть заняты или, по крайней мере, блокированы. Кто их инструкторы? Неужели американцы?

«Ну, спецназ мы уничтожили». Это прозвучали в голове обидные слова генерал-полковника Анатолия Наговицына. Они стали сопровождением к победному маршу русских вдоль трупов грузинских спецназовцев. «Генерал знает свое дело».

Спецназ уничтожили...

Уничтожили...

Во рту Гвидо Терона стало суше, чем в пустыне Невада. Он был в шаге от разгадки... Он мысленно представил не самого снайпера, но лучшую позицию в районе аэродрома. Еще бы одно усилие, и он бы представил мертвую пару: первого и второго номера.

Глаза Лори Монро. Кажется, они ближе, чем она сама. Это называется взглядом. Она сочувствует, сопереживает. Рада, что не она раскорячилась на трапе и это не ее кейс-атташе валяется в самом низу. Она, выгнув спину колесом, приняла позу пассажира самолета, совершающего аварийную посадку. А еще она в меховой шубе похожа на хищника. Она почти у двери, и это положение позволяет ей безбоязненно смотреть на шефа своего отдела. Она знает, что шеф ранен, но не знает, насколько тяжело. В его правой штанине, набухшей от крови, находилась ампутированная конечность; только ткани мышц и кожа удерживали нижнюю часть ноги. От беспамятства его спасал страх и обезболивающее, вырабатываемое организмом. И глаза. Он боялся смотреть на свою ногу.

Нэд Келли. У него самая загадочная поза. Он упал лицом вниз в тот момент, когда вторая пуля заставила зазвенеть трубчатые перила трапа, – но он успел подставить руки. Сейчас он упирался грудью в кулаки, локти прижаты к бокам. Поза человека, ожидающего массажа. Скоро ли он высвободит руки и расслабится?..

Терон начал понимать, как сходят с ума и как умирают, одновременно. Если бы просто зазвонил его мобильный телефон... Но он разразился «Мелодией Верийского квартала». Волосы на голове Терона встали дыбом. Он отдернул руку, потянувшись было к телефону.

Это был звонок – в прямом и переносном смысле слова.

Стоя на пороге жизни и смерти, он был готов поверить в загробную жизнь. Это ли не венец жизни – узнать о бессмертии? Но его вызывал живой человек. Не случайно «верийская мелодия» прозвучала именно сейчас, спустя минуты после выстрела. Но знает ли о ней человек, который сейчас обладал уникальной парой: снайперская оптика и мобильник стали полноценным видеотелефоном.

Он знает...

Не он, но его раненый товарищ отвечал несколько дней тому назад на звонок Терона.

Он понимал, что ему лучше ответить на звонок живому человеку сейчас, чем мертвому – чуть позже. Сам по себе звонок был обнадеживающим фактом.

Терон неуверенной рукой вынул из кармана телефон и нажал на клавишу.

– Алло?

И услышал смешок:

– А ты быстро соображаешь, американец. Я-то подумал, что тебя придется хлестать свинцом... Тебе всю жизнь светило солнце. Я здесь для того, чтобы над тобой пролил дождь. Ты часто молишься?

«Мне действительно отвечать?» – спросил про себя Терон. И ответил буквально под «свинцовой плеткой».

– Да.

Терон соврал. Он редко обращался к богу. Будучи студентом, он выучил одну лишь молитву и только с ней изредка обращался к всевышнему.

«Господи, даруй мне спокойствие, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить, и храбрость, чтобы изменить то, чего я могу, и мудрость, чтобы отличать одно от другого».

– Улетай, – отпустил его Марк. – Несколько часов ты будешь ближе к богу. Благодари его за то, что ты жив. И моего напарника. Потому что он тоже жив.

Гвидо не смел нажать на клавишу отбоя, хотя услышал стук упавшей трубки. Шерхана уже нет, а с его лицевого счета капали деньги. «Жизнь – странная штука», подумал Терон, вступая в нелепый диалог с покойником. И был готов поклясться, что разобрал голос Джемала: «Да и смерть тоже вызывает недоумение».

Только сейчас его прострелила такая боль, что он только чудом не потерял сознание. Он был готов поверить даже в повторный выстрел. Но не Марка, а его напарника. Второго стрелка.

Глава 24

...Смерть тоже вызывает недоумение

Отар не поверил своим глазам, увидев работу безымянного коллеги. Но в каком месте он оборудовал огневую точку?.. У него сложилось странное чувство, будто он сам стрелял в американца. Его место для выстрела было идеальным. Но еще лучшая позиция у снайперов на «вышке». Уж сколько раз за день он менял положение. Вот и сейчас, оторвав локти от парапета и выпрямляясь, он повернулся лицом к «вышке». Оба стрелка на месте. Номер первый, похоже, сделан из железа – не шелохнулся, номер второй, как и раньше, подает, как сигналит, признаки жизни. Его левая рука... Брови полицейского поползли вверх. Да, точно, в левой руке он держит мобильный телефон. Кому он звонит? Докладывает о ЧП начальству? Слава богу, у нас разные начальники, подумал Отар.

В эфире переполох. В ушах трещат номера – первый, третий, четвертый, двадцатый. Кто-то докладывал «Главному» о «лимузине полномочного представителя», «Главный» распорядился снова пропустить лимузин на взлетную полосу и не препятствовать выезду американцев. Чем быстрее эвакуируют янки, тем лучше, был уверен Отар. Им откроют прямую дорогу до Тбилиси, и только в посольстве они почувствуют себя в полной безопасности. Оттуда же прозвучат первые обвинения в адрес грузинского руководства, не сумевшего должным образом обеспечить безопасный вылет граждан США.

Слову «внимание» был отдан приоритет. Оно вернуло Отара к его работе. Наверное, он был единственным, кто в это время не засорял эфир.

Он изучал обстановку в единственном месте, которое могло дать ему подсказку. Там сейчас всё так, как показывают в учебных лентах, причем – глазами снайпера («вот что он видит в оптический прицел»). То же самое видел и преступник, снайпер-террорист. Ну, где ты?.. Он заставил десяток людей повалиться ничком там, где они стояли. Одним лишь выстрелом посеял панику. И неудивительно – один снайпер не даст поднять головы целой роте, сдержит даже батальон.

Группа американцев у трапа самолета застыла, словно режиссер отдал команду «Стоп мотор!»

Черт, американцу понадобится серьезная помощь. Отар видел, в каком состоянии его нога. Снайпер только ранил его, но не торопится добить. Выбирает другую жертву? Отар был готов увидеть гримасу боли на лице другого пассажира. Увидеть... но не услышать выстрела. У него винтовка с глушителем, пришел к выводу Отар. Сейчас же все звуки в округе глушил аэробус, успевший добежать до конца полосы и вырулить к аэровокзалу. Он не мог точно сказать, был ли вой аэробуса громче во время выстрела... Пожалуй, нет. Сейчас звук турбин нарастал по мере приближения самолета к зданию. Пилотом невдомек, что сейчас творится в аэропорту, пассажиры спокойны, даже счастливы – приземление прошло на «ура». Но это состояние продлится недолго. Ветерок беспокойства пронесется среди пассажиров, когда командир экипажа по радио попросит всех оставаться на своих местах вплоть до дальнейших распоряжений.

Отар снова сосредоточил свое внимание на раненом, как будто опекал его. Ему показалось, взгляд американца блуждал по кромке «вышки». Но что он делает, о господи? Достает мобильный телефон, что ли? Он что, «скорую помощь» решил вызвать или тыкает привычные «девять-один-один»?.. Его можно понять. Ему никто не пришел на помощь. Единственный человек, который мог прекратить его мученья, – это снайпер-террорист. Но Терон не звонит сам – не тычет пальцем в клавиши, – он отвечает на чей-то звонок. Что-то неестественное крылось в этом простом действии. Что? – пытал свои мозги Отар. Что вызвало у него беспокойство? И он вдруг покрылся холодным потом. Перед его мысленным взором вырос снайпер на «вышке», в руке он держит мобильный телефон. Кроме визуальной, его и жертву объединила телефонная связь.

Этого не может быть – еще больше похолодел полицейский. И получил другие доказательства своей правоты. Помнится, его сильно удивил непрофессионализм второго стрелка. Он пошел отлить. Он и его напарник хоть и были в черном, но вот сейчас виделись белыми воронами.

Это не снайперы из спецподразделения госбезопасности. И – новое откровение: «А почему нет?» Он слышал о зверствах полковника госбезопасности Джемала Шавхелишвили... И Отар постарался забыть о нем: о покойниках или хорошо, или ничего.

Он медленно повернулся к вышке, зафиксировал в прицеле первого стрелка... Секунда, другая, третья... Отар нашел причину его неподвижности. Он либо смертельно устал и прикорнул, опершись о дальнобойную винтовку, либо был мертв... но словно зафиксирован. Он не мог смотреть в прицел под таким углом. В микроскоп – другое дело. Отар пожалел о том, что перепад высоты между двумя огневыми точками не позволял рассмотреть, что у стрелка под ногами. Там наверняка натекла целая лужа крови.

Они не из госбезопасности. Во всяком случае, один из них. Слава богу...

Вот террорист закончил телефонный разговор, бросил трубку.

Как ни был подготовлен Отар, он не ожидал таких действий от противника. Может быть потому, что не был уверен в этом на все сто процентов; он не хотел ошибиться даже на десятую долю процента. Что означало задеть интересы вездесущей госбезопасности.

И все же он решился перенести палец с предохранительной скобы на спусковой крючок.

* * *

Марковцеву не нужно было ломать голову: он разоблачен. В него целился из винтовки снайпер из полицейского спецподразделения. Сергей мягко придавил спусковой крючок. Когда панорама в прицеле восстановилась, он поймал на мушку напарника Отара. Выстрел. И снова точное попадание.

Сергей опустил приклад винтовки на парапет и собрался было уходить, но что-то важное удерживало его на месте. Его удерживал и раненый Гвидо Терон, и его образ, пышущий здоровьем, его ум, его уверенность, хладнокровие и безнаказанность, все то, что открыло ему границы для выстрела в полковника Артемова.

Сергей вернулся к прежним размышлениям. Где Терон набрался опыта? У себя в Америке? Но какой штат охвачен мятежным огнем? В Афганистане? В Ираке? В других горячих точках, огонь в которых заботливо поддерживался Штатами? Но Гвидо курирует «51-й полигон». И всегда рядом был Джемал Шавхелишвили. И кого они выбрали своим врагом, гадать не надо.

Сергей левой рукой поднял телефон, ткнул в кнопку. Взял с парапета запасной магазин и поставил его на место. Передернул затвор. Приклад винтовки снова привычно ткнулся ему в плечо. В оптике снова появился Терон. Снова один. Он какое-то время записан в прокаженные. Пока разберутся, что к чему...

* * *

Гвидо посмотрел на свой мобильный, как на гремучую змею. Она распахнула пасть, но он не смел отстраниться. Он поднес телефон к уху. И уже плохо соображал. Он действительно не удивился бы, услышав голос Джемала, не удивился бы своему раздражению: «Ради этого стоило жить, о господи?» Какой след он оставил после себя? Самый явный – это кровавый, оставленный на этом трапе. Он причина, а его творение – Джемал – следствие? Взаимная связь явлений во всей красе? Бред, бред, бред...

– Алло?

– Не знаю, кто послал тебе эту пулю, – четко выговорил Марк, – но она твоя. – Он выстрелил, и тяжелая пуля разворотила американцу грудную клетку.

* * *

Сергей сбросил с себя униформу, прихватив пистолет. Бросил куртку в люк и спустился по лестнице. Передернув затвор, он положил «Глок» в карман.

Он четко представлял действия спецслужб. Они перекроют все выходы из аэропорта, невольно оставляя противнику лазейку: выход на летное поле, с которого можно было разве что взлететь.

Сергей вышел на летное поле через служебный выход. Ему повезло в том плане, что он работал на аэродроме двойного базирования. Неразбериха была вызвана тем, что аэропортовское одеяло на себя тянули сразу несколько спецслужб и никто не признавал верховенства одной над другой. В столичном аэропорту ему не дали бы подняться на «вышку».

Едва он ступил на бетонку, ему тут же представилась возможность смешаться с людьми в военной и гражданской одежде. Около двадцати человек бежали к «боингу», и Марк составил им компанию.

Он оказался возле «боинга» в числе первых. Напряжение среди американцев спало, как только тело Терона обмякло и кто-то выкрикнул «Умер!». Это означало, что не кто-то, а конкретный человек свою работу сделал – зачехлил винтовку. Это поняла на подсознательном уровне даже личная секретарша Нэда Келли. Она стояла рядом с боссом и заглядывала ему в глаза. Сергей прошел в шаге от Келли, бросив взгляд на середину трапа. Рядом с телом Терона стояла бледная растерянная бортпроводница. В руках она держала жгут, которым хотела перетянуть рану соотечественника. Теперь жгут мог понадобиться только для того, чтобы зафиксировать челюсть агента ЦРУ. Дайана Терон сидела рядом, отвернувшись от мужа. Она не могла смотреть на жуткую рану у него на груди, а накрыть убитого никто пока не догадался.

Сергей прошел под брюхом высоченного самолета. Его путь лежал к входу в систему ливневых стоков. Скорее по инерции за ним последовал мужчина лет тридцати в штатском. Он не придал значения тому, что с ним заговорили по-русски.

– Тебя как зовут?

– Кахи.

– Отлично. Я – Сергей. Эта ветка ведет к очистным сооружениям и имеет два ответвления, – Марковцев указал на приземистое здание за пределами летного поля. – Там сейчас двое или трое рабочих. Давай, взяли.

С этими словами он взялся за один край чугунной решетки, его неожиданный помощник – за другой. Но едва они сдвинули решетку, Кахи напрягся. Сергей не дал ему пошевелить мозгами. Быстрым движением он выхватил из кармана нож и всадил его под ребра противнику. Закрывая ему рот другой рукой и придерживая за нож, торчавший из раны, он подбил его подсечкой к краю ямы. Кахи рухнул в люк так быстро, словно земля разверзлась у него под ногами. Сергей хотел было последовать за ним, но тут увидел автобусы и черный лимузин, мчащиеся на высокой скорости к самолету. Эта поспешность говорила о том, как быстро будут выводить людей из самолета.

Открытый люк недолго оставался незамеченным, и Марк прикинул, что до очистных он бы не дошел, и дальше ему отрезали бы все пути к отступлению. Неорганизованность в плане безопасности, сыгравшая раз на руку Марковцеву, теперь повернулась к нему боком: слишком много людей собралось у самолета. «Когда влип в историю, никогда не знаешь, чего ждать», – рассудил Сергей.

Он оказался у трапа быстрее, чем работник службы безопасности у раскрытого люка.

– Сюда! Ко мне! – выкрикнул тот и, сдернув со специальной уздечки фонарь, посветил внутрь. – Здесь труп!

Сергей протиснулся к Нэду Келли, плечом оттирая от него секретаршу.

– Как чувствует себя Гвидо? – спросил Марк.

– Боюсь, что никак, – ответил Келли; он отлично говорил по-русски. – Вы долго шли. – И только сейчас приподнял бровь: – Мы знакомы?

– Заочно. Вы не раз и не два слышали мое имя от Гвидо Терона. Меня зовут Сергей Марковцев. Моя работа заключается в том, чтобы отстреливать таких негодяев, как Джемал Шавхелишвили и его куратор из ЦРУ. Вас нет в моем списке, но я готов пристрелить вас. У меня в кармане «Глок-20» и смотрит он на вас. Но это пустяк по сравнению со снайперской винтовкой. Мой стрелок использует винтовку «супер-магнум». Не хотите поближе взглянуть на то, что бывает с человеком, когда он встает на пути пули, летящей на скорости километр в секунду? Отвечайте мне что-нибудь, идиот! Мы привлекаем внимание. Толстуха на трапе смотрит на нас подозрительно. И ваша секретарша. Как ее имя?

– Сара. Сара Стивенс.

– Как зовут толстуху?

– Лори Монро.

– Фантастика. Мы беседуем и уже не привлекаем внимания. Скажите что-нибудь лестное о покойнике.

– Гвидо – кретин, – выдавил сквозь зубы Келли. Он не видел пистолета, но был уверен на сто процентов, что он в кармане Марковцева и направлен на него. – Зачем вы поступили с ним так? Насколько я знаю, вам дали задание ликвидировать Шавхелишвили.

– Око за око. Зуб за зуб. Мне продолжить? – Марковцев поиграл бровями.

– Не надо. Это отвратительно. Что вам от меня нужно?

– Это ваша машина? – Марк указал на бронированный лимузин «Кадиллак Де Вилль».

– Да, она приехала за мной.

– Вряд ли в лимузине найдется хотя бы литр донорской крови.

Келли понял, о чем говорил Марк: в президентском лимузине постоянный запас донорской крови составляет три литра. И его дальнейшие действия читались как с листа: он заставит Келли сесть в машину и в случае необходимости прольет «невосполнимый запас крови».

Но Келли оказался прав наполовину.

– Вы остаетесь здесь, – поставил условия Марковцев. – Посадите в машину ваших женщин – Сару, Монро. Я буду сопровождать их в пути.

– А я...

– Вы еще немного попозируете моему товарищу. Вы поймете, когда он снимет наблюдение с вашей головы. Не стойте истуканом. Отправляйте женщин в посольство.

Келли подозвал выскочившего из машины шофера и только после этого – Монро и Сару. Дайана сидела рядом с мужем, положив его голову себе на колени. Келли даже не пытался уговорить ее ехать в американское посольство. Вообще все, что он делал, казалось, была продиктовано логикой. Он один не потерял самообладания и первым отдал распоряжения.

По крайней мере, две группы людей жили сейчас различной жизнью; одной не было дела до другой; грузины снова стали грузинами, американцы остались самими собой. Как будто из-за высокого соседского забора раздавались голоса:

«Он ушел ливневым стоком».

«Перекройте выходы на очистных».

«Пошлите туда людей».

Из американцев, кроме Нэда Келли, выдержку проявил только командир экипажа «боинга». Он сновал между Дайаной Терон и бортпроводницами и лично подносил бедняжке то стакан с виски, то минеральную воду.

Келли, пожалуй, громче, чем следовало, отдал распоряжение водителю:

– Езжай без меня. Я останусь с Дайаной.

Вдова ответила ему благодарным взглядом.

Сергей помог сесть Монро и Саре. Он торопился. Первые несколько сот метров лимузин проедет без сопровождения – спецслужбы не успеют подготовить эскорт, но и в горячей точке, пока не обезврежен снайпер, его не оставят. Лимузин по ходу догонят прежде всего полицейские машины с включенными спецсигналами.

Прежде чем составить компанию американкам, Марковцев бросил взгляд на крышу ангара. Там метались фигурки нескольких человек. Полицейских снайперов хватились быстрее, чем их коллег из госбезопасности. Теперь в эфире наверняка прозвучат слова о террористической или диверсионной группе.

Марк покачал головой, адресуя этот жест Келли. Он не стал предупреждать его еще и еще раз – чтобы тот не делал резких движений и вообще – глупостей, иначе Келли заподозрил бы его в блефе.

«Кадиллак Де Вилль» легко покатил к воротам. Сергей смотрел через плечо Монро, сквозь прозрачную перегородку, отделяющую пассажирский салон от зоны водителя, сквозь лобовое стекло, и видел только две створки. Главное – выехать за территорию...

Женщины не задают вопросов, кто этот человек рядом и почему он говорил с Келли по-русски. Это не самые острые вопросы. Они пережили такое, что не снилось Хиллари Клинтон в Боснии.

А что Нэд Келли? Он прикидывает варианты. Он может юркнуть под трап, уйти от выстрела. Но как уйти от выстрела в упор его секретарше и агенту ЦРУ Лори Монро? Пока он ломает над этим голову, время идет.

Здесь американцы были хозяевами. Лимузин с государственным флагом США на капоте открыл створки ворот и заставил дневальных вытянуться по струнке. Лишь на группу спецназа, расположившуюся в непосредственной близости от ворот, он впечатления не произвел. Взяв оружие на изготовку, спецназовцы смотрели только вперед.

Марковцев сбросил напряжение, лишь когда лимузин оставил справа парковку и выехал на шоссе. Он привлек внимание водителя, бесцеремонно вклинившись между Сарой и Лори Монро и постучав в перегородку.

– Остановитесь, пожалуйста. Мне нужно выйти. А сами поспешите в посольство.

Монро не удержалась от вопроса:

– Мы раньше виделись?

– Да, я видел вас крупным планом, – ответил Марк и закрыл дверцу с обратной стороны.

Впереди был поворот, и едва лимузин скрылся за ним, Сергей вернулся к тому месту, где стояла «Ауди» Мамисашвили.

Ясон с оторопью смотрел на Сергея, который возвращался со стороны города, куда минутами раньше унесся роскошный «Кадиллак» и как будто вдогонку за ним устремились несколько машин.

– У тебя есть близнец? – спросил он, указывая большим пальцем за спину, на аэродром.

– Когда-то был, – ответил Марковцев, садясь на переднее кресло пассажира и пристегиваясь ремнем.

– Серьезно?

– Серьезно.

– А что с ним стало?

– Это я и пытаюсь выяснить. И все сделал для этого. Поезжай и держись за лимузином, – распорядился Марк. – Еще с четверть часа мы будем за ним, как за каменной стеной.

– А что с Тероном? – не удержался от вопроса Мамисашвили.

– В Грузию он больше ни ногой.

* * *

Что-то щелкнуло в мозгу Нэда Келли. Отрывками пронесся в его голове разговор с Сергеем Марковцевым. Тот призывал его к профессионализму. Легко быть профессионалом, когда по меньшей мере два ствола смотрят на другого. Келли был испуган, на грани паники, но виду не подавал.

Никто ничего не прочел по его лицу – потому что никому до него не было дела. Люди что-то кричали про ливневые стоки, по которым, оставляя за собой труп, ушел преступник, про диверсантов, уничтоживших снайперские пары на КДП и ангаре.

Но какого черта Марковцев делал около самолета? Он сказал, что снайпер снимет с него наблюдение и Келли это почувствует. Он помог Марку бежать. А как же снайпер? Он что, поехал за ним на лимузине?

Келли мог поклясться, что наблюдение снято. Но как до конца убедиться в этом? И стоит ли предавать этот факт огласке? Он покачал головой: нет.

Глава 25

Конец истории

Москва

Генерал Ленц не захотел встречаться с Сергеем Марковцевым ни до, ни после операции. Он посчитал, что лимит личных контактов между ними исчерпан.

Он припомнил, что предшествовало встрече с Марковцевым зимой 2001 года. Ленц был у себя на даче. У него вошло в привычку самому убирать снег утром – он получал заряд бодрости на целый день. Но тот год, насколько помнил генерал, не радовал снегом, который было легко убирать: невесомым и пушистым. Снег на даче не отличался от снега на обочине московских дорог; липкое месиво прилипало к лопате и та становилась неподъемной. Разминка превращалась в каторгу. Ленц не мог отступиться и бросить к чертям собачьим лопату: домочадцы всполошатся – заболел; охранники скривятся: скис. Но генерал нашел выход из затруднительного положения: незаметно поднажал на лопату, и черенок сломался. В списках его привычек починка инвентаря не значилась. Тогда он подумал, что начинает шизеть. Он переживал непростые времена и готовился сдать дела своему преемнику.

От воспоминаний Ленца оторвал адъютант. Он вошел в кабинет и доложил:

– Полковник Артемов, товарищ генерал.

– Проси, – кивнул Ленц. Он ждал Артемова.

Михаил Васильевич вошел в кабинет начальника управления, опираясь на трость.

– Настоящий разведчик, – скупо улыбнулся Ленц.

Он вышел из-за рабочего стола и за руку поздоровался с полковником.

– Жив – значит, хорошо стимулировал Марка. Или тебе больше подходит «нашел подход»?

– Как сказать… – Артемов принял приглашение и занял место за столом.

– Твой ход с Козновым даже меня навел на размышления, – признался генерал, устраиваясь напротив. – Чаю?

Артемов отказался.

Ленц продолжил:

– Я слышал о деле Кознова. Когда вы с Марковцевым приехали в Гори, я освежил память. Поучительная история. В духе нашего управления, не находишь?

– Что правда, то правда.

– Марк знает конец этой истории?

– Нет.

Артемову нечего было скрывать от товарища. Но даже в этом плане он не отошел от присущего ему стиля: набросал письмо-рапорт, словно сам оставлял след в этой истории. Причем написал еще в доме Арика-копателя. Первые строчки вывел в то время, когда Сергей Марковцев и Ясон Мамисашвили подъезжали к аэродрому «Северный». Таким образом он поддерживал мысленную связь с товарищами и не оставался в стороне от дела. Он не смог удержать Марка в рамках операции – потому что она завершилась. А размеры других рамок Марковцев определил сам для себя.

Артемов припомнил слова Марка: «По мне, так много бюрократии». Они снова встретятся, и Михаил Васильевич даст ему прочитать опус, поинтересуется, не увидел ли в нем Сергей ошибок? Может, он что-то поправит.

В доме Арика-копателя Артемов взял авторучку, наискосок положил перед собой первый чистый лист бумаги, вывел первые слова... Он писал, делая длительные паузы. И по-прежнему фамилии писал заглавными буквами.

«Валерия КОЗНОВА втянул в свои грязные дела начальник разведки полка по фамилии УТЯШЕВ. Он был звеном в трафике наркотиков из Каракалпакии...»

Подполковник Утяшев показал Кознову свою подмосковную дачу, дал посмотреть «простому советскому офицеру» другие ценности. Даже за часть того, что увидел Валерий Кознов, многие дельцы схлопотали пятнадцатилетние сроки, иных расстреляли. А подполковник здравствует и процветает. Это означало одно: у него могущественные покровители. Кознов соприкоснулся с военно-криминальной мафией. Слово это было терпким, непривычным, оно же и опьянило его. Оно в сочетании со словом «русская» вселяло чувства вседозволенности и безнаказанности. Русская мафия в Америке? Подполковник Утяшев в ответ на этот вопрос приоткрыл белые, как будто из первого снега, зубы.

– Русской мафии в Америке нет и никогда не было, – просветил он Кознова. – В Штатах гыкают и шокают хохлы и евреи. Почему она называется русской? Потому что только один народ имеет право называться великим. Один только язык носит это «почетное звание»: русский народ и русский язык. Кого впечатлит украинская мафия в Америке? Вырежи из карты мира Россию и наложи на Америку. Вырежи Украину и наложи на то же место. Ну, что получилось? Кусок туалетной бумаги на розово-волосатой заднице. Несерьезно. Да, Украина – союзная республика, часть СССР. А СССР для западных стран и есть Россия.

Утяшев сделал паузу, чтобы налить себе и гостю армянского коньяка «Ахтамар».

– Как тебе напиток? – спросил он и снова широко улыбнулся. Дальнейшие его слова шли вразрез с предыдущими: – Это тебе не русское или грузинское пойло...

Дальше Утяшев начал вешать лапшу на уши Кознову, но это была лапша высшего качества, спагетти. Деньги, уверенность в себе и завтрашнем дне, чувства значимости и важности – вот что целиком завладело Козновым.

Он недолго колебался.

– Что я должен сделать?

– Это другой разговор, – еще больше оживился Утяшев. – Для начала ты должен уволиться со службы.

– Зачем? – не понял Кознов.

– Затем, чтобы оборвать связь между нами.

– Ясно.

– Потом ты поедешь в Каракалпакию. Это будет первая твоя командировка в новом качестве.

– Я должен буду что-то отвезти?

– Это работа курьеров. Для тебя найдется работа почище и покруче. – Подполковник выпрямился. – Ты убьешь одного человека.

Он быстро встал с места и прошел в кладовую. Вернулся с баллоном, предназначенным для накачивания резиновых лодок и плотов, и бумажным свертком. Сверток он сразу передал Кознову, пояснив не без доли равнодушия:

– Здесь три тысячи рублей. («Годовой заработок квалифицированного рабочего», – заметил Кознов.) А здесь... – Утяшев как будто засомневался.

– Что? – невольно поторопил его Кознов.

– Внутри этого баллона таится смерть. Много мучительных смертей. Необходимо, чтобы клиент умер не своей смертью. Его смерть должна быть необычной, выходящей за рамки нашего понимания смерти. Она должна впечатлить и предостеречь группу людей от необдуманных поступков. Здесь... зарин. Знаешь, что это?

– Газ. Боевое отравляющее вещество.

– Ты готов выполнить задание? – Утяшев перешел на привычный военный язык.

– Да.

«...КОЗНОВ сделал все так, как и велел ему УТЯШЕВ. Во-первых, он уволился со службы. Ни он, ни УТЯШЕВ не знали, что за ними следили оперуполномоченные ГРУ, и каждое их слово было записано на пленку. Почему Управление не вмешалось в судьбу молодого и честного офицера? О чести речь уже не шла – он вступил в сговор с подполковником, планировавшим убийство. Он не доложил куда следует – вот в чем была его ошибка и его вина...»

Четверо суток в пути, прикинул Кознов. Это много или мало? Жаль, нет попутчика. Только попутчица – то ли казашка, то ли узбечка, она и заполнила часть этих долгих часов пути.

– Вы едете в Нукус?

– Ага, – с неохотой отозвался Кознов, все еще жалея о попутчике: «Эх, с Серегой Марковцевым прокатиться бы!» И спросил «А что?» в надежде, что подруга заткнется. Но она не оправдала его ожиданий. Она задала очередной вопрос:

– А вы знаете, что Нукус с персидского переводится как «девять человек»?

Кознов выпил водки и ответил вопросом на вопрос:

– Я что, по приезде буду десятым жителем?

Она рассмеялась противным фальцетом и, сославшись на источник информации легенду, рассказала следующее. Однажды шах Хорезма разгневался на девять придворных девиц и запретил им общаться с мужиками и выходить замуж. Он сослал их в безлюдное место. Так они оказались на территории нынешнего Ходжейли и стали жить близ дороги, по которой следовали торговые караваны. Вскоре они вышли замуж за купцов и родили сыновей, ставших впоследствии богатырями. Однажды они отправились в поход и возвратились с победой. Их назвали Нукэс, что означало девять человек. Это они стали родоначальниками каракалпакского рода.

«Ну как?» – взглядом спросила попутчица.

Кознов ответил без обиняков:

– Просто охренительная история. Водку будешь?

– Если только чуть-чуть.

Она остановила его руку, когда стакан наполнился на две трети.

Валерий полез в сумку за закуской. Его пальцы коснулись баллона, завернутого в газету. Он тряхнул головой, прогоняя тоскливые мысли, и вернулся к разговору с попутчицей. Но большее время он смотрел и смотрел в окно...

Этот край был засекречен подобно Сибири. Но если Сибирь и юго-восточные районы страны, где проходили торговые пути, охраняли от иностранцев, то Каракалпакию охраняли от своих же советских граждан.

Что ему говорило название этой автономии? Ничего, кроме географических особенностей, этакий «каракалпакский треугольник»: плато Устюрт на востоке, пустыня Кызылкум на западе и Аральское море на севере. Зато многое прояснялось при упоминании столицы Каракалпакии – Нукусе. «Большая шестерка» – так Кознов называл основные объекты по разработке, испытаниям и производству химического оружия, находящиеся в Москве, Дзержинске, Новочебоксарске, Волгограде, Нукусе и Шиханах.

«...Я подхожу к тому, что хотел написать в конце, но я передумал. Кознов убьет клиента – ради этого он и уволился из рядов вооруженных сил, ради денег, ради острых ощущений, всего того, что он не смог найти в жизни, которую, наверное, видел в серых тонах – до тех пор пока не встретил на своем пути подполковника Утяшева. И ты, Сергей, невольно пошел по стопам своего друга, чувствуя его, как чувствуют друг друга близнецы...

На вокзале в Нукусе к КОЗНОВУ подошел оперативник ГРУ и представился человеком УТЯШЕВА...»

– Как настроение? – спросил он, вышагивая рядом с Козновым. Он был среднего роста, с военной выправкой, одет в гражданскую одежду: куртка, свитер, брюки; Кознов был одет схоже. – Как настрой? – задал он очередной вопрос.

– Если ты имеешь в виду, не передумал ли я, то нет, – рассеял его сомнения Кознов. – Все нормально. Не переживай.

– Приходится. Это же первое твое задание.

Кознов демонстративно оглянулся.

– Вас не семеро?

– Почему нас должно быть семеро? Гномов или козлят имеешь в виду?

– Нянек. У семи нянек дитя без глаза.

– А, да. Я знал эту поговорку, но забыл. Зарин у тебя с собой?

– Да, – ответил Кознов, останавливаясь и прикуривая.

– Сегодня в десять часов вечера.

– Так быстро?

– А чего телиться? – оперативник пожал плечами. – Сделаешь работу, и – свободен.

– Да, верно.

– Запоминай адрес. Заранее не ходи, чтобы тебя никто не срисовал. Клиент будет на месте. Может не пустить тебя в квартиру, но для того мы тебе и заплатили три тысячи. Поаккуратней с ним.

– Не бойся, не нашумлю. Где я остановлюсь?

– Нигде. Послоняйся по городу, зайди в столовую. На вокзал придешь, когда сделаешь дело. Ни о чем никому докладывать не надо.

– Это я понял. Две недели штатский, – улыбнулся Валерий. – Прямо не верится.

Кознов сразу нашел дом клиента. Это был четырехэтажный блочный жилой дом на окраине Нукуса. Квартира номер один на первом этаже. В московском доме, где жил сам Кознов, первая квартира принадлежала семье дворника. Он приготовил нож, взяв его обратным хватом и пряча лезвие в рукаве куртки. Нажал на кнопку звонка. Несколько секунд тишины, и дверь открылась.

На пороге стоял подполковник Утяшев...

В горле у подполковника пересохло. Он схватился за грудь и прохрипел:

– Валера?! Кознов?! Ты?! Что ты здесь делаешь?!

Кознов быстро взял себя в руки. Он понял, что проиграл и кому именно проиграл. Этот вечер был последним в его жизни. Сегодня его убьют. Убьют люди мафии; военные разведчики не станут марать о него руки. Как и где это случится – для него было уже не важно. «Билет в один конец, – простучало у него в голове. – Билет в один конец».

Он подтолкнул подполковника в квартиру и ответил на его вопрос:

– Что я здесь делаю? Выполняю ваше задание.

Примечания

1

По материалам «Независимого военного обозрения».

2

По материалам «Независимого военного обозрения».

3

Куриная слепота.

Content

Михаил Нестеров
Характер победителя

Глава 1 «На графских развалинах»

Глава 2 Ловец снов

Глава 3 Ловец снов (продолжение)

Глава 4 Американский советник

Глава 5 «Четырехсотлетний ронин»

Глава 6 «Директива – ликвидировать»

Глава 7 «По волнам моей памяти»

Глава 8 Плата настоящему за прошлое

Глава 9 Первые наметки

Глава 10 Смена приоритетов

Глава 11 Брат с Севера

Глава 12 Аста ла виста

Глава 13 Обходительность

Глава 14 Отзывчивость

Глава 15 Шестое чувство

Глава 16 Роковой выстрел

Глава 17 «Взаперти»

Глава 18 Амазонка

Глава 19 Один в вагоне

Глава 20 Крестовый поход

Глава 21 «Чужой против Хищника»

Глава 22 «В зоне особого внимания»

Глава 23 Жизнь – странная штука...

Глава 24 ...Смерть тоже вызывает недоумение

Глава 25 Конец истории

Примечания