Мария Семенова

Викинги

Два короля

Так гласят старинные хроники… Давным-давно – тысячу сто лет тому назад – жил в Дании, на острове Зеландия, могущественный вождь. Звали его Рáгнар. А ещё носил он прозвище – Лóдброк, то есть «Кожаные Штаны».

Не было такого моря, где бы ни носились его страшные полосатые паруса. Это он, поднявшись по реке Сене, в 845 году взял и дочиста разграбил Париж. А на обратном пути к морю разметал, как песок, две армии французского короля Карла. Это он немного погодя покорил на севере Англии королевство Норсхамбрию. Это он ещё через несколько лет совершил поход в русские земли, но потерял там сына и сам едва не сложил головы…

В 867 году Рагнар Кожаные Штаны отправился в Ирландию. Поначалу этот поход складывался удачно, но для Лодброка он оказался последним. Старый викинг был пленён своим злейшим врагом, норсхамбрийским королём Эллой, и в цепях привезён в его столицу – город Йорк, который тогда назывался Эофорвиком…

1. Лодброк

Отчего бы и не припомнить теперь, что мне снилось там, в Ирландии? Это, конечно, легче всего – искать в прошлом предостережения, которым в своё время не внял. Ведь всякий сон, говорят, сбывается так, как его истолкуют.

Лáдгерд получит весть о моей судьбе и посмеется. О, она посмеется, моя Ладгерд, мать моего старшего сына, – Лодброк умер в оковах, обманом захваченный в плен!.. Рагнар, Рагнар, скажет она. А ведь тебя называли прозорливым и мудрым. Как же это ты не распознал вражеских воинов в слугах, подносивших пиво?..

Дорого я дал бы за то, чтобы вызнать – кто же всё-таки продал меня англам… Много зим длилась моя жизнь, и не ко всем бывал я справедлив, и ей, моей Ладгерд, выпало понять это раньше других. Уж не она ли отомстила мне за давнюю обиду?

Ладгерд… Нет, она била в спину только тогда, когда враг пускался от неё наутек, не смея повернуться лицом. Я-то это знаю, я же видел её, мою Ладгерд, с копьём в руках, на носу боевого корабля. Она не изменила себе и в тот день, когда мы с ней смотрели друг другу в глаза и оба знали, что эта встреча последняя. Ты, усмехнулась она, ни дать ни взять Си́гурд-змееборец. Ты так же, как он, забываешь любимую ради другой. Вот только Сигурду помутило разум питьё, настоянное на злом колдовстве. А тебя, мой конунг, и околдовывать не понадобилось.

А я ей ответил… должно быть, я делаюсь стар, если не могу не то что придумать ответ, но даже и вспомнить сказанное однажды! Я ей ответил: если я – Сигурд, стало быть, мне надо ждать скорой смерти? Которой ты, моя Ладгерд, непременно добьёшься? И ещё я сказал, что, пожалуй, не стану бегать от подобной судьбы, если только она, Ладгерд, поклянётся умереть на моей могиле. Они у меня всегда были остры одинаково – оружие и язык.

Но за ней тоже ни разу ещё не пропадало, будь то меткий удар или беспощадное слово. А что, спросила она, уж не испугался ли ты, мой конунг?

Испугался? Я, Лодброк?..

Впрочем, тогда я ещё не успел стать тем, кто я ныне. И прозвища не носил. Но и тогда никто не оскорблял меня безнаказанно. На неё одну я никогда не замахнулся бы – на мою Ладгерд, и она это знала. Если я когда-нибудь буду нужна тебе, Рагнар конунг, сказала она. Я или мои воины. Ты только позови.

Я не позвал её обратно. Ни тогда, ни потом. А теперь даже у Фри́длейва, нашего сына, блестит в усах седина, и люди называют его разумным. Хорошо иметь сына, который о многом судит так верно. Это даже приятнее, чем никогда не ошибаться самому.

Он был уже взрослым мужем, когда я полюбил в последний раз. Фридлейв говорил, что Убе, мой младший, ненавидел меня из-за безродной матери, которую я ему дал. А мать чтил за то, что она сделала его сыном Лодброка.

Уж не его ли люди были там, в Ирландии, подле меня?..

2. Король Элла

Всю жизнь я ждал этого дня. Все девятнадцать лет. Каждый вечер я ложился спать с мыслью о Рагнаре Лодброке, и он снился мне по ночам. Он заносил надо мной свой топор, а я не мог пошевелиться. Сколько помню себя, столько же – и этот сон. Всегда один и тот же. Я просыпался в холодном поту и лежал с открытыми глазами, обдумывая месть. Потом засыпал вновь и гнался за ним по чёрному ночному болоту, и оно расступалось у меня под ногами. А Лодброк смеялся и ускользал от меня, пропадая в тумане.

Я скрывался, я нищенствовал на дорогах страны, принадлежавшей мне по праву рождения, и люди, которые должны были бы сдёргивать передо мной свои драные шапки, из милости давали кров мне, королю, и позволяли съесть корочку хлеба, испечённого под перевёрнутым котлом!

Мне так хотелось унизить его – посмеяться над ним, когда его скованного привезли сюда, в Эофорвик. Мне казалось, что у меня проросли за спиной крылья, что я взят на небо живым, как пророк Илия. Я был полновластным хозяином Норсхамбрии, и тень Лодброка не лежала больше поперёк моего пути.

Ну что, морской король, сказал я ему, нравится ли тебе Эофорвик?.. Хороша ли земля, в которой сгниют твои кости?..

А он стоял передо мной в цепях, босиком, по щиколотку в грязном талом снегу. И два воина крепко держали копья, нацеленные ему в грудь. И пожелай я оказаться одного с ним роста, мне потребовалось бы встать на скамью…

Но я не вставал! Я принудил его – Лодброка! – стоять, когда сижу я, норсхамбрийский король. Я казался себе самому величественным и важным. И только потом, когда его уже увели, понял, что был не величествен, а жалок и глуп. От себя-то этого не скроешь.

Я сидел перед ним в позолоченном кресле – надутый маленький король. А он стоял и с усмешкой в глазах разглядывал меня и мой двор. Моих воинов и святых отцов, и старого Этельреда. Разглядывал, как утёс разглядывает волны, лопочущие у ног! А я смотрел на Рагнара, задрав голову, и думал, что унизил его.

Я ждал, что он станет затравленно озираться, а не то попробует напасть. Но и тут мне суждено было ошибиться. Он вдруг заговорил, и я вздрогнул от неожиданности, ведь я уже забыл, что сам только что к нему обратился. И я приготовился слушать по-датски, но он заговорил не по-датски, и я вспотел от волнения, испугавшись, что не пойму, и подумал, что же делать, если я не пойму… но всё это продолжалось один миг, потому что Рагнар отвечал мне на моём родном языке, на языке саксов.

Жил-был маленький, тщедушный охотник, сказал он мне. Однажды этот охотник метнул свой тоненький гарпун и нечаянно оцарапал кита. А кит взмахнул хвостом и уволок его с собою на дно. Вот так, Элла конунг.

И тогда я приказал увести его, потому что не знал, как на это ответить. Я готовился торжествовать, но теперь вместо радости в душе моей поселилась тревога. И смутное ощущение, будто я что-то делаю не так.

Один Этельред не удивляется, видя, что его король хмур и невесел и не празднует победы над таким врагом, каким был Лодброк… Был! Он ещё жив, но больше он не увидит ни солнца, ни бегущих в небе облаков. Я один определяю, долго ли он проживет. Я стою над ним, как змеелов, прижавший палкой ядовитого гада…

Я, Элла, король всего Севера, от Хамбера до реки Форс.

3. Лодброк

Как славно, когда есть, о чём вспоминать… Уж верно, мои сыновья позаботятся, чтобы этот молодой конунг пережил меня ненамного. Но сколько бы ни отмерила ему судьба, никто не произнесёт его имени, не назвав сперва моего. Потому что он никогда не совершит даже доли того, что выпало совершить мне, Рагнару Лодброку. Как это говорил Фридлейв, мой старший? Если и родится когда-нибудь вождь славнее, чем ты, Рагнар конунг, то, должно быть, его станут славить совсем за другое, нежели тебя. Ибо трудно представить, чтобы кто-то был отважнее или щедрее!

А ведь он никогда не отважился бы приписать мне чужой подвиг или качество, которым я не обладал. И всё вокруг, и я сам сразу поняли бы, что это неправда, и назвали бы подобную речь издёвкой, а не похвалой.

Хорошо иметь таких сыновей.

Мой род подобен высокому, раскидистому древу. Свежий ветер колышет и раскачивает упругие ветви, и каждая по-своему хороша, но одна – всех выше и всех непокорней… Я сам обрубил эту ветвь. Я прогнал от себя Убе, моего младшего сына.

Кто отказал бы ему, вздумай он, сын Лодброка, посвататься к дочери самого знатного вождя? Но он предпочёл без моего ведома жениться на простой рыбачке. И привез показать мне свою белобрысую девку, уже сыграв свадебный пир.

И я в раздражении бросил ему: ты не мог пройти мимо немытой девчонки, должно быть, оттого, что и в тебе самом течёт рабская кровь!.. Девчонка расплакалась и стала совсем некрасивой, и я уже понадеялся, что усовещу моего Убе. Но он только обнял её за плечи, привлекая к себе, и тихо сказал: надо же было тебе, отец, переодеваться женщиной, чтобы повидать мою мать! Ты так любил её, что не побоялся даже позора. А теперь попрекаешь меня низким рождением…

Двадцать два года никто не смел вспомнить о том, как я, Лодброк, ходил в женском платье. Горько думать об этом, но из всех сыновей моей храбрости больше всего досталось именно Убе, и я привык видеть в нём, как в зеркале, второго себя.

Я прогнал его вместе с его женой, навсегда запретив показываться на глаза… А ведь окажись он рядом со мной там, в Ирландии, не сидел бы я теперь в гнилой яме у Эллы конунга – в Нортимбраланде… Где же ты был, Убе?

А впрочем, как знать, может, оно и к лучшему, что в моей смерти виноват только я сам. Будь это кто-то другой, этот другой мог бы остаться ненаказанным. А мне никуда уже не уйти. Правда, англы станут думать, что казнят меня совсем за другое. Откуда им знать, что я пытался помешать моему Убе любить ту единственную, которую избрало его сердце!..

Но с этим, как видно, ничего уже не поделаешь.

4. Король Элла

Раскрыв от волнения рот, слушал я рассказы старого Этельреда о кровавой вражде Синехерда и Синевульфа, давным-давно живших на нашей земле… У меня разгорались глаза, когда я воображал себя среди товарищей храброго Озрика. Я жалел о том, что опоздал родиться на целых сто лет. Я завидовал могучим королям минувшего – Оффе и Эдвину. Я и сейчас завидую им, но только совсем по-другому. Они прожили свои славные жизни, понятия не имея о том, кто такой Лодброк.

…Дважды бежал я из Эофорвика, бросая стены, выложенные прадедовскими руками. Дважды – и в первый раз меня несли, потому что ходить я ещё не умел. Я родился в день битвы, под одним из тех раскидистых зелёных дубов, которыми так славится наша земля. И никого не было рядом с моей матерью, королевой, кто помог бы ей, укрыл её от беды… Один Этельред, но он и тогда был уже стариком.

Может быть, оттого я и вырос таким непохожим на предков? Говорят, я мало схож даже с отцом. Он был золотобородым великаном, а я в свои девятнадцать лет ещё кажусь мальчишкой. Или это оттого, что я рос бездомным бродягой, и Этельред не всякий вечер знал, чем станет кормить меня назавтра?

Мой отец никогда не видел меня, потому что Лодброк отнял нас друг у друга. Отцу не пришлось носить меня на руках и подкидывать высоко-высоко, заставляя задыхаться от ужаса и восторга. Он погиб в день моего появления на свет, погиб в неравном бою на берегу широкого Хамбера. Он отстаивал свою страну и не смог её отстоять, и Лодброк убил его, а в Эофорвике посадил править своего сына И́вара, который тогда уже был старше, чем я теперь.

Ивар сидел в моем доме, а меня кормили чужие люди, и Этельред не смел открыть мне, кто я такой. А когда я совсем замучил его расспросами о родне, он повёл меня в лес, показал холмик под корнями дуба и сказал: здесь лежит твоя мать. Она умерла молодой. И я стал думать, почему же в наших сказках на помощь красавице, гибнущей в лапах дракона, всегда вовремя является доблестный воин, а она, моя мать, умирала в лесу, на мокрой от дождя земле, и никто не примчался спасти её, а ведь она тоже была красавицей?.. Добрый мой Этельред – он выслушал меня и заплакал.

А потом я узнал, что я не просто Элла, а Элла сын Хейма, сын великого короля. Я завидовал подвигам давно умерших героев, но кому из них этот трон достался таким трудом и мукой, как мне! Мне ведь не являлись прекрасные феи, и мудрый волшебник не показывал меча, вросшего в наковальню, и воины, железной стеной окружающие меня теперь, тоже не сами собой встали из земли! Это только гонцы, разносящие вести, так легко врываются на площади с криком: слушайте, все люди, наш король Элла разбил в бою викинга Ивара, сына Лодброка, и заставил его бегством спасаться из Эофорвика!

Тогда я тоже долго боялся поверить, что это всё наяву, что это и вправду со мной. И оно оказалось-таки призрачным, моё счастье. Ровно через год старый Рагнар вышиб меня из моего Эофорвика – вышиб одним ударом, с налёта, даже не отдохнув после долгого перехода на кораблях! И опять я бежал, и опять мне снилось море, сплошь покрытое страшными полосатыми парусами, и опять каждую ночь Лодброк заносил надо мной свою секиру, смеясь: да с кем ты вздумал тягаться, малыш?..

Со мной, что был славен и знаменит ещё до рождения твоего отца?..

Ну что же – посмотрим, как это выйдет у его сыновей! Я могу хлопнуть в ладоши, и все увидят над воротами его голову, насаженную на копье. Седую голову Лодброка, заставившего франков петь по церквам: спаси нас, Господи, от ярости норманнов!.. Но стоит мне вспомнить тот взгляд, которым он наградил меня тогда во дворе, те единственные слова, которые я от него слышал, – и моё счастье сникает, точно птица с перебитым крылом. И я чувствую себя сборщиком яиц, забравшимся по скалам на непомерную высоту. Если я велю расправиться с Лодброком, это будет убийство, а не победа. А как победить его? Если бы я знал!

Я определённо сделал что-то не так. Но у меня, как у скалолаза на круче, есть теперь дорога только вперёд…

5. Этельред, книжник

Величайшую истину рёк тот, кто первым отметил проворство недобрых вестей. Ещё не все у нас в Норсхамбрии прослышали о пленении Лодброка, а приезжие люди уже рассказывают, как приняли эту новость его сыновья!

Бьёрн, по прозвищу Железнобокий, играл в кости; и якобы он так сильно стиснул кулак, в котором держал фишки, что потекла кровь. А Ивар, прежний властитель Эофорвика, охотился. И будто бы копье, выпавшее из руки, пронзило ему ступню – но он не заметил боли… А Убе, которого Рагнар прогнал от себя и единственного из одиннадцати сыновей не наделил королевством, – Убе пировал в окружении верной дружины. И только кивнул головой и продолжал веселиться, словно ничего и не произошло…

И когда Элла, мой король, услышал об этом, он сразу же сказал, что опаснее всех – рыжий Убе. Ведь самые страшные омуты, в отличие от рокочущих, но мелководных перекатов, всегда внешне спокойны и тихи.

Вчера вечером мой король пришёл ко мне и долго листал мои книги, словно пытаясь что-то в них найти. Потом сел напротив меня и спросил: о чём ты пишешь сейчас, отец мой? О том, отвечал я, как ты нынче утром охотился и затравил старого кабана. И как юные вепри набросились на тебя, угрожая клыками. Элла усмехнулся… Неспроста это было, сказал он погодя. Я ведь и вправду затравил старого кабана. Я – как неопытный дровосек, подрубивший корень огромного дерева, и ствол вот-вот рухнет мне на голову, размахивая ветвями. Но скажи, мудрый Этельред, что я мог сделать ещё?.. Другие короли либо насмерть перепуганы, либо надеются откупиться, подобно Карлу, повелителю франков. Все они только и ждут, чтобы сыновья Лодброка срубили мне голову, и тогда они растащат мою Норсхамбрию по частям! Один Э́льфред, сын короля Уэссекса, рад прийти мне на помощь, но его отец не даёт ему этого сделать. Я не боюсь смерти, отец мой, но не окажется ли, что всё было напрасно?..

И я ничего не мог ответить моему мальчику, моему королю. Я спросил его: а как ты думаешь поступить с пленником? Элла вздохнул, и тень легла на его лицо. Ты сам знаешь, отец мой, как я его ненавижу, проговорил он тихо. На этой земле нет никого, кто ненавидел бы его больше, чем я. Но я хочу, чтобы перед смертью он посмотрел на меня снизу вверх. Понимаешь, снизу вверх. А он пока что поёт победные песни, сидя в своей яме. Иногда мне хочется вытащить его оттуда и сразиться с ним в поединке – лицом к лицу. Но я не делаю этого, ибо старый волк легко одолеет меня. Хотя он и стал, говорят, похож на свой собственный призрак. А как ещё заставить его почувствовать себя ниже меня – я не знаю…

…Так мы беседовали с моим королём, когда вошли воины и привели человека, от усталости не державшегося на ногах. Этот человек рассказал, что в устье Хамбера появилось множество боевых кораблей, двигавшихся вверх по реке. А вели их сыновья Лодброка, поклявшиеся вызволить отца или по крайней мере стократно за него отомстить. А берегом Хамбера шло войско короля Мерсии, вступившего с ними в союз.

Сказав так, человек тот повалился на пол и немедленно уснул. Мой король велел раздеть его и уложить, а когда проснётся, дать ему еды и светлого эля. И ещё сказал что-то на ухо старшему из воинов… Но что именно, я не слыхал.

Я смотрел на свои книги и жалел о том, что на их месте не было доброго меча, крепкого панциря и окованного щита. И спрашивал себя, кому в этом мире, живущем по законам железа и крови, нужны мои рукописи, мои слабые пальцы, натруженные пером, мои старые полуслепые глаза?.. Будет вечер, и будет утро, и снова чей-то сапог мимоходом втопчет в пыль всё то, чем я жил долгие годы…

И опять я начну всё с самого начала.

Когда же мы вновь остались наедине, мой король вдруг сказал мне: отец мой!.. Я только сейчас, в разговоре с тобой, понял, что всю жизнь ошибался! Я с детства мечтал о мести и был готов возроптать, когда судьба дала этому исполниться, а я не почувствовал удовлетворения! Теперь я понял отчего. Отец мой, ты помнишь, как мы с тобой однажды увидели волка, задравшего отбившуюся от стада корову? У нас животы подводило от голода, но мы не отважились подойти. А на другой день мы встретили стадо, быть может, то самое, и на наших глазах его рога согласно отбросили целую стаю! Ведь это был знак, отец мой, это был знак, посланный мне свыше, но как же долго я оставался слепым и глухим! Я дрался с соседями из-за жалкого клочка пустоши или леса, а должен был сделать всё возможное для единения наших сил. Одному мне с Лодброком не тягаться, но сообща мы могли заставить его заключить с нами мир! Мир, ты понимаешь?.. Но пока у меня было время, я не видел дальше собственного носа. А теперь сыновья Лодброка подняли его топор, и это конец. И с ними идут на меня мерсийцы, которые могли бы стать мне друзьями. И мир, который мог меня прославить, теперь принёс бы только бесчестье…

Он бессильно опустил голову на руки и надолго умолк. Но потом я услышал, как он пробормотал: однако коль скоро Господь предал Рагнара в мои руки – живым он от меня не уйдёт…

6. Лодброк

Что ещё они кричат там, наверху?..

Рагнар, эй, Рагнар! Слышишь, Лодброк!.. Надевай-ка свои знаменитые кожаные штаны, сейчас они тебе пригодятся…

Над ямой стоят двое: я хорошо вижу, как в багровом факельном свете блестят их глаза. Резким движением они опрокидывают большую корзину… и змеи, целый клубок извивающихся гадюк валится мне на голову! Тысячехвостая смерть с шипением растекается по полу…

Я не боюсь её. Даже те, кого тянули за языки обида, гнев или хмель, ни разу не отваживались назвать меня трусом.

Я был храбр!

Когда мои корабли шли морем, то казалось – их паруса полосаты оттого, что сам Один вытирал о них меч. И голодные чайки с криком летели над нами, спрашивая, скоро ли на покрасневших волнах снова закачается пища!

Я снова вижу мои боевые корабли, узкие, стремительные, хищные. Гордо и грозно летят они над тёмно-синей пучиной, и белоснежная пена окутывает поднятые форштевни!

Всё дальше и дальше уходят они от меня… уже без меня.

А когда мы высаживались на берег, то после первой же ночи в лесах и оврагах начинали перекликаться волчьи стаи. И чёрные вороны, каркая, подзывали друг друга – скоро Лодброк снова устроит для них пир!

Я был храбр!

Я первым бросался в сечу, и песня просилась из груди, и когда мои люди подхватывали её – никто не мог против нас устоять. Ни франки у стен Парисаборга, ни англы здесь, в Йорвике, ни даже пермы, сведущие в колдовстве!

Я был храбр!

Я с улыбкой думал о смерти, уверенный, что встречу её в вихре битвы, стоя, как дерево во время грозы! И упаду смеясь – сжимая в руке меч и уже видя перед собой распахнутые двери Вальхаллы и Отца Богов, поднимающего приветственный рог!..

Но в моих зрачках отражаются только осклизлые стены…

Они уходят всё дальше, мои корабли. Ты затравил старого кабана, Элла конунг, но берегись поросят! Уходят без меня, уходят, и ничего уже не разглядеть в сияющей морской синеве…

Убе, мой сын, где же ты, Убе…

7. Этельред, книжник

…Укрепи, Господи, дух мой, дай силу написать о дальнейшем, ибо глаза мои застилает туман, а перо падает из рук!

Я видел, как Элла, мой король, стоял в кругу поверженных тел, вращая вкруг себя меч. И как потом он упал и не мог больше подняться, и лишь тогда стал заметен его невысокий рост и мальчишеские тонкие руки… И сыновья Лодброка долго стояли над ним, вложив в ножны оружие. А потом одновременно шагнули вперёд, и я увидел, как они связали моего короля и повели его туда, где лежало тело их отца, чтобы мертвый мог насладиться страданиями живого…

А битва ещё длилась, и вот уже рухнула моя дверь, высаженная ударом секиры, и я отшатнулся, потому что сквозь пролом на меня смотрело лицо Рагнара Лодброка. Только морщины старости ещё не покрывали его, и длинные усы были огненно-рыжими вместо седых.

И я заслонил собой свои книги, схватив костяной ножик, попавший мне под руку… Но викинг почему-то не тронул меня. Ты – Адальрад? – спросил он, опуская топор. Что тебе до того, отвечал я, делай то, зачем пришёл, убийца моего короля! Какая тебе разница, как меня звать?

Но он не двинулся с места. Меня называют Убе сыном Рагнара, сказал он. И не много чести прибавит мне расправа со стариком. Я дерусь с теми, кто этого стоит. А убивать подобных тебе – развлечение для трусов и рабов.

Тогда горе придало мне дерзости, и я крикнул: ну так и что же с того! Твой отец был не многим моложе меня!..

Он уже повернулся, чтобы уйти, но эти слова заставили его оглянуться. Да, пожалуй, ты прав, проговорил он медленно, пожалуй, отец был не моложе тебя.

Они поправили мою дверь и заперли её снаружи, чтобы я не мог выйти. И тогда я упал на колени и стал молиться о душе моего короля. Я не думал, что мне доведётся увидеть его ещё раз. Но под утро за моей спиной снова скрипнула дверь, и я увидел рыжего Убе. Идем со мной, Адальрад, сказал мне датчанин. Твой конунг был мужествен. Он заслуживает, чтобы ему дали умереть по законам его веры.

И я пошёл. Я не помню, как мы спускались по лестнице, как он вёл меня через двор – а там уже возводили погребальный костёр для его отца, – помню только, как я увидел моего мальчика… Я всё не верил, что он умирает, я уложил его голову к себе на колени, я всё хотел чем-нибудь ему помочь…

Отец мой, прошелестели его губы. Если останешься жив, отправляйся в Уэссекс, к юному Эльфреду. Может быть, ему удастся то, что не удалось мне… И я пообещал ему, и он успокоенно закрыл глаза, и я уже думал, что это конец.

А Убе стоял рядом с нами, и кто-то подошёл к нему спросить, не пора ли тащить предводителя англов – Ивар конунг хочет зажигать священный костёр… Убе велел воину убираться.

А мой мальчик открыл глаза ещё раз, чтобы взглянуть в рассветное небо, которое ветер на миг очистил от зловонного дыма пожаров. Он сказал мне: отец мой… я убил Рагнара, но победить его так и не смог… однако ты напиши в своей книге, что и я умер непобеждённым…

Я слышу имя Рагнара, проворчал Убе. Что он там говорит об отце, этот твой конунг? Я перевёл ему, и он скривил губы: победитель!.. Но потом Убе задумался и в конце концов сказал: а жалко, что мы с ним после смерти пойдём на разные небеса. Я бы вовсе не отказался сесть с ним в Вальхалле за один стол!..

А я посмотрел на моего короля и увидел, что душа его отлетела. Мой мальчик уснул, как всегда в детстве, положив голову на мои колени.

Убе дал мне беспрепятственно выйти из города… Я спросил его – для чего он приказал оставить мне жизнь? Какой смысл в ней теперь, после гибели моего короля?.. Убе выслушал и усмехнулся. Тебя называют мудрецом, Адальрад, сказал он. Но, как я погляжу, кое-что тебе всё-таки недоступно.

…И вот мой посох и стоптанные сандалии шаг за шагом отмеряют пройденный путь. Передо мной лежит долгая, долгая дорога на юг: её завещал мне мой мальчик, мой король. Я постараюсь добраться к Эльфреду в Уэссекс. Я расскажу ему о жизни и смерти моего короля; пусть он задумается над этим рассказом. В минуту отчаяния Элла назвал ошибкой всю свою жизнь. Не мне судить, так ли это, – но если так, пусть Эльфред её не повторит.

Однако ему будет легче.

Ему не придётся сражаться с Лодброком.

Орлиная круча

Рассказ первый

Арни и Арнарбрекка

Арни знал, как рождаются плавучие горы… Далеко-далеко в Западном море есть острова, от берега до берега покрытые льдом. Люди верят, что это вовсе не острова, а макушки древних великанов, вколоченных в земную твердь молотом рыжебородого Тора. Не многие мореплаватели подходили к ним на кораблях. И ещё меньше вернулось, чтобы рассказать.

Лёд на островах копится веками. Его так много, что он расползается под собственной тяжестью, словно куча песка. Лёд достигает воды, и солёные волны принимаются грызть его снизу. Зелёные трещины уходят в белое тело ледника. Морские бури сотрясают его край. И наконец он не выдерживает. Всем телом вздрагивает поверженный исполин. В гуле и грохоте, в чудовищных волнах от побережия откалывается гора… Сперва она медленно оседает глубоко в воду. Потом так же медленно всплывает. И ещё долго раскачивается, выбирая, на каком боку плыть. Но наконец морское течение увлекает её с собой. Неторопливо движется ледяная гора, и нет силы, способной встать на её пути…

Арни ни разу не покидал родного фиорда. Он никогда не ходил в море на корабле, и далекие острова не вырастали перед ним из тумана. О том, как рождаются ледяные горы, он слыхал от людей. А вот как они умирают возле берега, напоровшись на подводные скалы, Арни видел сам…

1

Это было его третье лето на верхних лугах. Верхние луга называются сетер; там много доброй травы, и морские ветры сдувают мух с коровьих боков. Скот проводит в горах целое лето, нагуливая жир. А чтобы не было стаду убытка от жадного зверя или человека, охочего до чужого добра, на сетере до самой зимы живут собаки и пастухи.

Горные луга не разгораживают заборами, потому что они принадлежат всем. Рога здесь встречаются с рогами и копыта с копытами, так гласит закон. Этот закон составили мудрые люди. Скот бродит где хочет, и никто не смеет прогнать чужую корову, приберегая лакомую траву для своей. Когда же до праздника Зимних Ночей остается всего месяц и приходит время возвращаться домой, то-то беспокойства прибавляется пастухам! И делается ясно, кто зря кормит свою собаку, а кто – не зря.

У Арни был пёс многим на зависть. Быстроногий, мохнатый и сущая погибель для волков. Арни называл его Свáсуд – Ласковый, хотя люди считали, подобное имя мало ему подходило. Свасуд знал всех своих коров и без ошибки отбивал их в любой толкотне. Пастухи за него предлагали красивую крашеную одежду и даже серебро. Но Арни только смеялся.

Лето кончалось… Ещё несколько ночей, и снизу, со двора, придёт работник и скажет, что пришла пора гнать стадо домой.

Арни сидел без всякого дела и смотрел в море. Свасуд спал рядом на нагретых солнцем камнях. Просторное море до самого горизонта покрывали зелёные лепёшки шхер. Арни очень хотелось побывать на островах, а ещё лучше – там, дальше, куда с пастбища нельзя было и заглянуть. Может, где-нибудь там, в шхерах, стоял на якоре боевой корабль Свана Рыжего. В начале лета во двор заглянули люди от самого Хальвдана конунга и передали, будто кто-то видел в море его паруса, и как бы не стряслось от этого большой беды. Хозяин двора тогда здорово перепугался и не мог скрыть своего страха, и люди рассказывали, будто Скьёльд Купец, живший у вершины фиорда, перепугался ещё сильней. Арни тогда сразу же захотелось, чтобы викинги действительно причалили где-нибудь поблизости и наделали переполоху ещё больше. Арни уж разыскал бы знаменитого Свана. Да и спросил его, берёт ли он к себе на корабль беглых рабов.

Потому что Арни родился рабом, а раб всю жизнь роется в грязи. Если, конечно, не сумеет выкупиться или убежать. Но выкупаются всегда кузнецы и другие мастеровитые люди, а Арни был пастухом. Вот и снился ему Сван Рыжий на боевом корабле. Однако в проливах здешних шхер уверенно плавал только тот, кто тут вырос и хорошо знал берега. Любой другой очень скоро оказался бы на камнях. И даже Сван.

А горное пастбище-сетер, где ходили коровы, обрывалось в море с такой высоты, что откос прозвали Арнарбреккой – Орлиной Кручей, и вовсе не из-за орлов. Арни нашёл бы о чём рассказать, если бы захотел. Два года назад, когда Свасуд ещё был пушистым и бестолковым щенком, этого щенка угораздило свалиться с Арнарбрекки вниз. Глупым часто бывает удача. Когда Арни подполз к краю обрыва, мокрый щенок еле слышно плакал далеко внизу, выкарабкавшись из воды на камень. Арни, успевший полюбить малыша, спустился за ним вниз. Завязал его в свою рубашку и взобрался назад… Опасный путь туда и обратно отнял полдня. Поединок с Арнарбреккой был подвигом даже для взрослого парня, не то что для мальчишки десяти зим от роду, но Арни никому не стал говорить. Потому что все эти полдня коровы на пастбище оставались без присмотра, и навряд ли следовало ждать за это похвал. К тому же он тогда изодрал себе все колени и локти и натерпелся такого страху, что стыдно было и вспомнить…

Обыкновенно Свасуд всё замечал раньше хозяина. Когда он вдруг проснулся и насторожил уши, Арни сразу схватил его за ошейник. В собачьей груди уже клокотало глухое рычание. Свасуд никогда не лаял, потому что его отцом был волк. Коровам и другому понятливому зверью вполне хватало такого вот рычания. Да ещё железного лязга зубов.

Свасуд долго тащил Арни через кусты. Эта часть луга была загромождена валунами, и пастух долго не мог понять, чей же запах достиг бдительного собачьего носа. Однако потом впереди послышались голоса. Арни остановился: чужие люди редко забредали на сетер, а если и забредали, то незачем было ждать от них добра. Но ему показалось, что те, впереди, говорили не о коровах. Он тихо велел Свасуду лечь, и тот лёг, хотя и не очень охотно. Шерсть у него на загривке по-прежнему стояла торчком. Дважды звать его не придётся.

Арни по-охотничьи крался на голоса, пока они не зазвучали совсем рядом. Тогда он опустился на колени и осторожно выглянул из-за скалы.

Людей было трое… Двоих сыновей Скьёльда Купца Арни сразу узнал. Скьёльдунги стояли к нему спиной. Один держал в руках меч, а другой – натянутый лук со стрелой на тетиве.

Третий, в синей рубашке, прижимался лопатками к скале. Он опирался одним коленом о камень, и сапог на той ноге был красным от крови. В правой руке у него тоже был меч, а левая стягивала на груди рубаху, и из-под ладони расползалось уродливое пятно. Однако было видно, что раны нескоро его повалят. И ещё: сыновья Скьёльда его боялись! Даже израненного, и даже вдвоём.

Опасного зверя приканчивают издали – стрелой. Или ждут, чтобы он истек кровью, и тогда уже наклоняются снимать с него шкуру. Братья Скьёльдунги переходили с места на место и громко переговаривались, выбирая, как поступить. Человек у скалы молчал и не шевелился, только меч в руке легонько подрагивал – вверх-вниз.

На глазах у Арни стрелок быстро прицелился и спустил тетиву. Незнакомец почти не глядя отмахнулся мечом. Головка стрелы стукнула о железо. Человек усмехнулся:

– Переломаешь все стрелы, сын Скьёльда. Придётся тебе бежать домой за другими, а мне скучать здесь, ожидая тебя!

На этом Арни решил, что видел достаточно. И хотел потихоньку скрыться за валунами. Но из-под ноги покатился голыш, и братья разом обернулись. Их отделял от Арни едва десяток шагов. Арни стоял на четвереньках и испуганно таращил глаза. Человек у скалы поудобнее поставил колено и проговорил:

– Немного надобно Скьёльдунгам, чтобы вздрогнуть от страха. Чего ещё ждать от сыновей такого отца!

Подобные насмешки могли взбесить хоть кого. Старший из братьев шагнул к Арни и топнул на него ногой, как на котёнка, подобравшегося к молоку:

– Пошёл!..

Так случается – человек с перепугу совершает поступки, которых и сам от себя не ждет. Арни вскочил на ноги и запустил в старшего Скьёльдунга камнем. И кинулся наутёк.

Он не промахнулся, бросив свой камень, и эта глупость должна была кончиться худо: за спиной послышалась ругань, потом тяжёлый топот погони. Сын Купца определенно хотел сорвать на нём зло. Арни почему-то сразу понял, что убежать не сумеет. И вместо того, чтобы запутать преследователя в скалах, помчался по открытой поляне. Топот становился отчётливее…

Арни не позвал на помощь собаку, но Свасуду не понадобилось приказа. С глухим рёвом он пролетел мимо Арни – чёрная пасть и белые зубы, перервавшие глотку не одному волку. Арни мгновенно испугался за него больше, чем за себя. Собачьи клыки – плохое оружие против меча. Он обернулся, и как раз вовремя, чтобы увидеть: преследователь, уже замахнувшийся на пса, вдруг судорожно изогнулся назад… потом упал на колени… и рухнул наземь лицом вниз!

Свасуд перелетел через упавшего. Он, конечно, сразу вернулся, схватил толстый суконный рукав и принялся трепать. Но больше для порядка. Ибо в спине лежавшего торчала стрела, всаженная по самые перья…

Арни закричал. Сгрёб Свасуда за шею и спрятался с ним за ближайший валун. Зубы громко стучали, хотелось заплакать. Вдобавок ко всему на сетере вдруг сделалось необыкновенно тихо: вместо трёх голосов теперь не раздавалось ни одного. Только уже по-осеннему лениво гудели жуки, да мирно звенел поблизости колокольчик на шее коровы… Но стоило немного скосить глаза, и взгляд натыкался на вытянутую руку убитого Скьёльдунга, и подкатывала тошнота. И Свасуд продолжал тихо ворчать, не торопясь прятать клыки.

Арни долго не решался выглянуть из-за валуна, но сидеть так до бесконечности тоже было нельзя. В конце концов он всё-таки собрался с духом, осторожно высунул голову и посмотрел туда, откуда прилетела стрела. И тотчас юркнул обратно, а сердце заколотилось у горла.

Но потом он посмотрел снова. И на сей раз выпрямился во весь рост. Покрепче взял Свасуда за ошейник… И пошёл с ним назад, к той скале.

Человек в синей рубашке сидел на земле, неуклюже подвернув под себя перебитую ногу. Голова беспомощно свешивалась на грудь. Арни никогда не видел сражений, но случившееся здесь было понятно даже ему. Когда старший Скьёльдунг отвлёкся погоней, а младший замешкался – незнакомец сумел прыгнуть и дотянуться мечом. А потом поднять обронённый лук и свалить второго врага.

Шаги Арни и рычание собаки заставили его открыть глаза. У него были тёмно-медные волосы и такие же усы. И всё лицо в давно не бритой щетине. Он приподнял голову и посмотрел на Арни, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов изо рта по подбородку потекла кровь. Человек закашлялся и медленно повалился набок, уткнувшись лицом в траву.

Отскочивший было Арни подобрался к нему, думая про себя, как бы не пришлось заваливать камнями троих вместо двоих. Но на виске человека подрагивала тонкая жилка. Тогда Арни стянул с убитого лучника добротный кожаный плащ, перекатил на него раненого и покрепче ухватил плащ за два конца. Тащить было тяжело, Арни сберегал силы и часто останавливался передохнуть. Предстояло много дел, а до пещеры, где он жил летом, было далековато.

Арни родился рабом, и его редко спрашивали, что он думал о людях. Но такому человеку определенно следовало помочь!

2

Над шхерами неторопливо дотлевал закат. Синяя рубашка сушилась возле костра, натянутая на прутья. Арни выстирал её в ручье, пустив плыть по течению порядочно грязи. Высохнет, надо будет ещё зашить её, а то совсем изорвалась. Добрая рубашка, льняная. И вся вышитая по вороту. Видно, не с простого человека пришлось её снимать!

Арни вправил ему ногу и заключил её в самодельный лубок. Это было легко. Арни привык возиться с животными, а с ними ведь всякое приключалось. Зато с обломком стрелы, засевшим в правом боку, пришлось-таки повозиться. Стрела вошла глубоко и была к тому же обломана у самого тела. Арни долго пытался её подцепить, потом прижался лицом и ухватил скользкое дерево зубами. Человек застонал и сжал кулаки, но дышать сразу стал легче. И кровь изо рта больше не шла.

Арни уложил его и укрыл козьей шкурой, под которой обычно спал сам. Следовало позаботиться об убитых. Было страшно идти туда снова, но Арни знал, что иначе мертвецы могли повадиться вставать по ночам, а ему совсем не хотелось, чтобы коровы начали доиться кровью или падать вниз с Арнарбрекки. Он расстегнул на обоих Скьёльдунгах пояса и как мог перепортил оружие, прежде чем засыпать его камнями и землей: вот теперь всё будет спокойно. Арни не позарился ни на одежду, ни даже на серебряные обручья. Ну их – пускай берёт тот, у кого есть охота беседовать с выходцами из могил… Арни не устоял только перед луком и колчаном со стрелами, потому что это было сокровищем. Меч, конечно, больше притягивает глаз. Но раба с мечом мало кто видел. И если подумать как следует, немного пользы в нём пастуху. Другое дело лук. Он защитит от врага, он и накормит… Арни долго колебался, брать или не брать, но в конце концов взял. Надо будет только поскорей выучиться метко стрелять. Тогда, может, знаменитый Сван вправду примет его когда-нибудь к себе на корабль…

Лицо у человека было не особенно молодое, но и не старое. Арни сказал бы, что он прожил на свете тридцать зим. Или тридцать пять. Роста он был не слишком высокого, но зато жилистый, словно весь сплетённый из моржовых ремней… Такого одной стрелой не убьёшь.

Что он станет рассказывать о себе, когда откроет глаза?.. Арни разглядывал медные усы незнакомца и думал, что навряд ли стоило приставать к нему с расспросами. Викинга узнают по оружию и по дерзким речам. И ещё по ладоням: по каменной коросте мозолей, причинённых рукоятью весла. Арни слыхал от людей – на подобную ладонь можно уронить горящие стружки, и она не почувствует огня. Руки у незнакомца были именно такие. И меч под стать рукам. Арни не стал далеко прятать меч, положил так, чтобы викинг его увидел, как только откроет глаза. Потом принёс в пещеру лук и попробовал натянуть. Ничего не получилось. Обидевшись, Арни снял с лука тетиву и лёг спать.

За ночь костёр несколько раз погасал. Арни было холодно без одеяла. Он просыпался и раздувал угли. А под утро позвал Свасуда и обнял его, прижимаясь к горячему мохнатому боку. Но крепко заснуть так и не удалось. В конце концов Арни выбрался из пещеры, не дожидаясь рассвета. Мёрзнешь – грейся работой! Нет лучшего средства.

Предутренний воздух легонько покалывал ноздри, небо над горами еле серело, на вершинах лежали плотные облака. День будет неприветливым. Арни попрыгал на месте, спрятав руки под мышками. Несколько ночей назад в море отбушевал шторм, и за шхерами до сих пор глухо гудело. Острова заслоняли берег, и под Арнарбреккой никогда не случалось сильного прибоя. Только ветер порою бывал, как теперь, ощутимо солёным. Такой ветер станет хлестать по лицу, когда Сван Рыжий возьмёт его к себе на корабль. Ведь справится же он когда-нибудь с этим луком. И научится подшибать одну стрелу другой на лету!

В море было ещё совсем по-ночному черно. Зевая, Арни привычно оглядел горизонт… и неожиданно заметил яркий огонь, мерцавший вдали, на одном из островов. Приглядываясь, Арни прошёлся вдоль края откоса. Всё это явно было неспроста. Синяя рубашка – цвет мести, в синее одеваются убивать, и о том немало рассказывается. Недаром же говорят люди, что Бог войны Один приходит в синем плаще! Викинг кому-то мстил там, в глубине страны, а люди на острове надеялись его подобрать.

Обидно будет, если они прождут понапрасну несколько дней и уйдут опечаленные, думая, что их товарищ погиб…

Арни возвратился к пещере только после полудня, когда коровы напились из ручья, и он укрыл их от дождя в загоне под нависавшей скалой. Нырнув под каменный кров, Арни сразу обнаружил, что викинг очнулся. Хлеб и сыр, оставленные возле костра, были съедены до крошки; при виде вошедшего он рывком приподнялся, рука метнулась к мечу. Но потом он узнал Арни и насмешливо сощурил глаза:

– Ты ещё здесь, трусишка! Я думал, ты давно уже дома и клянчишь у хозяина бляшку от моего ремня!..

– Я не трусишка, – сказал Арни. – И не бляшку я бы там получил, а хорошую затрещину за то, что бросил коров.

Викинг усмехнулся:

– Я вне закона от Вестфольда до Халогаланда, и многие не поскупятся на серебро, увидев мою голову отдельно от тела.

Арни покраснел так, что на глазах выступили слёзы.

– Как тебя объявляли вне закона, я не слыхал. А вот как ты застрелил того малого с мечом, это мне запомнилось. И ещё я думаю, что волосы у тебя подходящие, но Сван Рыжий на тебя совсем не похож.

– Это ещё почему?

У него были очень светлые глаза, серо-зелёные, умевшие без промаха послать смертную стрелу. Арни нипочём не отважился бы с ним спорить, если бы не знал, что в случае чего легко убежит. Он сказал:

– Свану не понадобилось бы помощи против тех двоих.

Викинг снова рванулся сесть, но боль в груди заставила откинуться обратно в сено. Он негромко засмеялся:

– Отстегать бы тебя, паршивца, да неохота вставать.

Арни дал ему кружку молока, поправил сползшее одеяло и побежал обратно под дождь. Мимо его стада сегодня должно было пройти другое, которое уже перегоняли домой. Любопытные телята увяжутся за чужими, если не проследить.

Вечером, когда Арни приготовил поесть, викинг сказал ему:

– Стемнеет, выйдешь наружу и поглядишь, что там в море.

Арни ответил:

– Если ты про костёр на острове, то я ведь так и подумал, что он горит для тебя. Его зажигают между скалами, и видно только отсюда… с Арнарбрекки.

– Арнарбрекка!.. – пробормотал викинг. – Орлиная Круча!

Он пошевелился и вздрогнул, сдвинув раненую ногу.

– Где здесь можно спуститься к воде?

Арни подумал и ответил:

– Нигде.

– Говори толком, пастушонок!..

– Я спускался один раз, – сказал Арни неохотно. – Две зимы назад. Но только это было днём и без дождя, и у меня не болела нога. Я лазил достать щенка…

Викинг сжал зубы и переложил больную ногу с места на место. Потом ещё раз. Арни посмотрел и подумал, что остановить такого и впрямь было нелегко.

– Мне нужно плыть на этот остров, – сказал викинг погодя. – Ты, пастушонок, покажешь мне, где слезал, и сделаешь костыль, чтобы я мог туда дойти. И шевелись, я хочу успеть до темноты!

Арни принёс ему всё тот же кожаный плащ:

– Не нужен тебе костыль… Свою ногу ты ещё достаточно обобьёшь, пока будешь спускаться!

Добравшись к обрыву, Арни оставил викинга разглядывать отвесные кручи, сам же вернулся в пещеру. И странное дело: сколько раз прежде он ночевал здесь один, но тут его каменный дом внезапно показался ему опустевшим…

У него хранилось несколько крепких верёвок – привязывать коров. Арни смотал их и сунул за пояс. Ещё в углу пещеры стоял бочонок, в нём были спрятаны от мышей лепёшки и сыр. Арни торопливо вытряхнул еду и тщательно заколотил круглую крышку. Немного поколебался – и привязал сверху своё козье одеяло. Пусть бочонок побережёт силы пловца, а тёплая шкура не даст ему застыть в холодной воде…

Викинг лежал на животе, подперев подбородок кулаками. Было видно, что хмурые скалы Арнарбрекки ничего хорошего ему не пообещали. Он обернулся к подошедшему Арни, и, конечно, сразу понял, зачем понадобились бочонок и одеяло. Повозившись, он расстегнул свой тяжёлый кожаный пояс – весь в серебре. И протянул его Арни:

– Держи! Это тебе.

– Не надо, – сказал Арни и вздохнул. – А то никто не поверит, что ты разделался с теми двоими и ушёл.

Викинг помедлил, потом застегнул круглую пряжку и сказал:

– Когда-нибудь я ещё побываю в здешних местах.

И в это время на острове за проливом загорелся костёр.

3

Свасуд всё вертелся вокруг хозяина и визжал. Арни посадил его около плаща:

– Стереги!..

– Ты-то куда? – спросил викинг. – Я тебя не звал.

Арни обвязался верёвкой и перекинул её через плечо, чтобы не так резала ладони. Он сказал:

– Ты же сорвёшься один.

Викинг не стал ни соглашаться с этим, ни спорить. Молча привязал другой конец верёвки к своему ремню и пододвинулся к краю обрыва. Арни помог ему устроить меч за спиной. Медлить не стоило: солнце садилось.

Бочонок плыл вниз, глухо постукивая о камни. Порою он застревал на уступах, потом неожиданно скатывался, и двое отчаянно цеплялись за расщелины скалы. Обождав, двигались дальше.

Викинг шёл первым, и приходилось ему нелегко. Он то и дело повисал на руках, а когда и на одной, выискивая опору для ноги и колена. Переводил дух и запускал пальцы в новую трещину несколькими пядями ниже. Камни дважды пытались сбросить его, и оба раза он изворачивался по-кошачьи, удерживаясь на стене. Он не говорил ничего, но даже в сгущавшихся сумерках его лицо порой делалось белей молока. Арни знал: опять пришлось опереться на раненую ногу. Арни держался выше и сбоку. Он перекладывал верёвку с плеча на плечо; на обоих под рубашкой горели красные полосы. Во время передышек он прижимал руки к мокрым камням – ободранные ладони приятно холодило, зато потом на камнях оставались кусочки кожи и сукровица из лопнувших волдырей. Арни не жаловался. Он старался не думать о чёрных зубах валунов, что скалились далеко внизу, ожидая неверного движения. Поначалу это удавалось с трудом, но в какой-то миг страх словно бы свалился с Арнарбрекки раньше самого Арни – он мимолетно почувствовал это и сразу же позабыл, потому что на том конце верёвки опять нужна была помощь.

Пепельные сумерки постепенно угасли, пришла ночь. Арни ощупью искал опору ногам. А сверху доносилось горестное поскуливание Свасуда, но постепенно оно отодвигалось всё дальше, сливаясь с медленно нараставшим плеском воды…

Потом викинг легонько дёрнул верёвку и сипло выговорил:

– Ну, всё.

Арни подполз на четвереньках. Викинг не мог впотьмах видеть его ладоней, но сказал:

– Сунь руки в воду.

Арни послушался этого совета, и ему показалось, будто он нечаянно схватил раскалённое железо. Перед глазами побежали разноцветные пятна, руки мгновенно отнялись до самых локтей. Морская вода заживляет, но это лекарство не для девчонок. Когда боль отпустила, Арни поднял голову и посмотрел в море. Огонь по-прежнему мерцал вдалеке, чертил по волнам изломанную дорожку и звал… Викинг тяжело дышал рядом в темноте. Можно было представить, чего ему стоил этот спуск с Арнарбрекки, если уж Арни сидел еле живой. А ведь он одолел лишь первую половину пути. Он лежал неподвижно и только всё сплевывал сквозь зубы – наверное, опять пошла кровь…

– Эй, пастушонок, – позвал он наконец. – Где ты там, иди-ка помоги. Надо мне плыть.

Доброе одеяло пришлось безжалостно прорезать ножом. Распоров его, Арни помимо воли ужаснулся дыре и тому, как трудно будет теперь её зашивать. Но тут же спохватился, ведь этой шкуре не суждено было больше греть его по ночам. Викинг просунул голову в отверстие и затянул пояс. Потом привязал бочонок, чтобы не потерять. И неуклюже, боком сполз с прибрежного камня. Стылая вода приняла его, и он сказал:

– Немного похолоднее, чем в бане.

Сильно оттолкнулся здоровой ногой и молча поплыл туда, где вспыхивал далёкий костёр. Некоторое время Арни ещё различал светлое пятно – козью шкуру, потом и оно растворилось в ночи.

Тут только Арни понял, что всё кончилось. Он вскочил на ноги, прижал ладони ко рту и закричал изо всех сил:

– Сван!.. Сван Рыжий!..

Море не отозвалось. Зато сверху, со скал, внезапно послышался лай. Лай катился по отвесной стене Арнарбрекки, ударялся о воду и метался между камнями, как живое существо. Это Свасуд впервые в жизни залаял от тоски и страха за хозяина. Арни вложил пальцы в рот и свистнул, как всегда это делал, успокаивая коров. Свасуд наверху ещё несколько раз тявкнул, жалобно, совсем по-щенячьи, и замолчал. Понял, наверное, что хозяин был жив и собирался вскоре вернуться.

Действительно, надо было возвращаться.

Арни потянулся вверх, ощупывая ближайший выступ скалы. И подумал, что лезть в потёмках наверх покажется ещё неуютнее. Но будет и легче. Ведь он будет один.

И вдруг опустил руки, а потом скорчился на мокрых камнях и заплакал. Он сам не понимал отчего. Должно быть, оттого, что опять остался беспросветно один, и чёрная Арнарбрекка грозно возвышалась над ним в темноте. И жестоко саднило ладони, и предстояло ещё долго, очень долго карабкаться по скале, прежде чем Свасуд вылижет их своим ласковым языком…

А ещё он плакал потому, что здесь даже Свасуд не мог увидеть его слёз.

Рассказ второй

Погоня

Крепкими мужами называли Скьёльда Купца из Долины и двоих его сыновей… Не зря называли. Слабой руке не совладать бы с таким большим и богатым двором, как Жилище Купца. И это стало особенно заметно после гибели Скьёльдунгов и самого Скьёльда. Люди рассказывали, всем троим пришла смерть от рук Свана Рыжего, мстившего Купцу за какое-то давнее дело. У отчаянного викинга будто бы хватило дерзости в одиночку явиться к Скьёльду во двор. И когда тот вышел навстречу – сказать ему вместо приветствия:

– Защищайся, Купец.

Скьёльд же был тогда вовсе не стар годами. И притом крепок, как ясеневое копьё. Люди не зря дали ему ещё одно прозвище: Драчун. Однако Сван уложил Драчуна чуть не первым ударом. Вытер меч и пошёл себе не торопясь за ворота, бросив на прощание:

– Есть брат у Óрма-со-Шрамом.

Так и ушёл. Много было свидетелей, но никто не посмел его остановить. Чтобы преградить путь такому Свану, надобно самому родиться в море, на боевом корабле. А сыновья Скьёльда были далеко, на охоте.

Они вернулись на другое утро и сразу пустились в погоню. Люди рассказывали, они даже настигли викинга, но мало что нашли, кроме своей смерти. Сван разделался с обоими и спустился к морю со скал Арнарбрекки, считавшихся неприступными. И вплавь переправился на острова, к своему кораблю.

Этому второму подвигу свидетель был один: раб-пастушонок Арни Ингуннарсон. От него и узнали. Впрочем, мальчишка был неразговорчив и скуп на слова, и его скоро перестали расспрашивать. Посиди, как он, по полгода со стадом в горах, вовсе разучишься говорить. Да и что он понимает в сражениях, ему лишь бы никто не тронул коров.

С тех пор минуло три зимы.

1

Это было его шестое лето на верхних лугах…

Весной родичи Скьёльда окончательно поняли, что не сумеют удержать наследной земли. Горько было прощаться с древним гнездом, но ничего не поделаешь, пришлось. Свершили скейтинг, передали из полы в полу горсть земли, взятой из-под хозяйского места… Рабы остались у новых владельцев, кто захотел. Кто не захотел – достались другим. Фри́длейв Фи́тьюнг, хозяин Арни, купил сразу троих. Парня по имени Хáваль, девчонку Тýрид и её старого деда, знавшего хорошие травы. Широкоплечий Хаваль, ровесник Арни, достался Фридлейву дёшево, родичи Скьёльда почему-то много не запросили. Дед-травник обошёлся в три марки серебра, целое сокровище, но люди говорили, он того стоил. А Турид не нужна была вовсе, но упрямый старик нипочём не хотел покидать внучку, пришлось взять и её. Фридлейв мог себе это позволить, недаром его звали Фитьюнгом – Богатеем.

Арни, конечно, видал раньше и Турид, и Хаваля, всё-таки соседи. Однако дружить не дружил. Теперь он невольно приглядывался к новичкам. И заметил, что Турид вовсе не рада была жить с Хавалем в одном дворе. Арни не было до этого дела.

Коровы ещё ходили по нижним лугам, и работы у Арни пока было немного. Можно провести две черты на земле и поиграть с ребятами в мяч. Или взять удочки и поехать за рыбой. Это нравилось ему даже больше. Красться в лодке вдоль береговых скал, представляя себе, будто это Сван Рыжий послал его вперёд!..

В тот день ему не повезло. Хитрая рыба упорно обходила его крючки. А потом из глубины фиорда потянулся туман, и Арни погнал лодку домой.

Когда он причалил, вокруг уже колыхалось белое молоко. Арни бросил вёсла на берег, выскочил сам и стал закатывать штаны, собираясь вытащить лодку. И тут перед ним неожиданно возникла Турид. Запыхавшаяся. Испуганная.

– Можно, я посижу в твоей лодке?

Арни не успел ответить. Девчонка прыгнула через борт и мигом перебежала на корму. По гладкой воде раскатилась медленная волна, лодка сдвинулась с камней и стала отходить прочь от берега. Арни шагнул в воду, ловя её за носовое кольцо.

Тут песок скрипнул под мягкими сапогами. Из тумана появился Хаваль. Подошёл. Остановился у края и стал смотреть на Турид и Арни. Арни стоял по пояс в воде – останавливая лодку, он вымочил-таки штаны. Наверное, вид у него был забавный, потому что Хаваль вдруг улыбнулся:

– Меня называют Хавалем сыном Хамаля сына Хрейма из Жилища Купца, – сказал он дружелюбно. – Я у вас тут третий день и не всех ещё знаю. Как зовут тебя люди?

– Арни… Арни Ингуннарсон.

– Ингуннарсон, это по матери. А по отцу?

Арни вздрогнул и подобрался: это был уже вызов! Нет худшего оскорбления, чем напомнить безродному:

у тебя нет отца, ты не можешь назвать, от кого был рожден! Арни оставил лодку и выбрался из воды. И вдруг оказалось, что он не уступал Хавалю ни ростом, ни шириной плеч. Мокрые штаны облепили его ноги, и стало заметно – эти ноги привыкли к горам.

– Меня называют Арни Ингуннарсоном, – сказал он сквозь зубы. Сейчас Хаваль ударит. Арни перехватит его руку. И как следует вывернет. Чтобы запомнил.

Но Хаваль даже не перестал улыбаться.

– Я обидел тебя? – спросил он участливо. – Не сердись, Ингуннарсон. Я же не знал.

Арни неожиданно сделалось стыдно.

– Ладно, – буркнул он, чувствуя, что краснеет. Отвернулся и увидел, что лодка с Турид успела отойти довольно далеко. Девчонка сидела смирно, глядя на берег. В лодке не было вёсел.

Делать нечего, пришлось лезть в воду и плыть к ней. Когда наконец под килем снова зашуршал песок, Хаваля на берегу уже не было. Дура девка, с внезапной злостью подумал Арни про Турид. Хаваль ему, пожалуй, понравился. Это достойно, признаться в нечаянной глупости. Нет, незлой малый. Хотя, конечно, болтун.

Пока Арни тащил лодку в корабельный сарай, а потом шёл домой, Турид не отходила от него ни на шаг. И только уже во дворе куда-то незаметно пропала. В девичью побежала, наверное.

И чем это Хаваль так её напугал? Небось, выскочил навстречу из тумана. Она и вообразила невесть что.

Арни подумал об этом и почти сразу забыл.

А через две ночи стада погнали на сетер.

Минувшая зима выдалась не из сытых, но коровы успели подкормиться на нижних пастбищах и шли весело. Арни лишь изредка брался за хворостину, и то потому, что дорога пролегала через земли соседей: не дело, если приключится потрава.

И впереди, и позади него поднимали пыль десятки копыт. Арни знал, что не все пастухи так радовались лету, как он. Кто-то оставил дома молодую жену. Кто-то заранее вздыхал о том, как станет до осени скучать в горах, не видя человеческого лица. Арни было легче. Девчонки на него не слишком заглядывались. И близкой дружбы ни с кем он не водил.

Зато как же крепко он любил свои горы! Орлиную Кручу и волны, бормочущие у подножия скал!.. Зелёные шхеры и огромную, вогнутую чашу моря…

И ещё одно, о чем Арни никому не рассказывал. Вот уже три года он терпеливо смотрел в море, надеясь увидеть там паруса. Сван Рыжий пообещал, что вернётся.

Арни не знал, как выглядел его корабль. Но не сомневался, что узнает его сразу.

2

На сетере всё было по-старому. Пещера, служившая Арни летним жилищем, и та, казалось, была ему рада: возле входа покачивали головками голубые цветы. Цветы словно знали, что Арни их не затопчет. Да. Первые несколько ночей диковато покажется спать здесь одному, за зиму привыкаешь к общей лежанке, к сопению и вздохам двух десятков людей. Потом это пройдет.

Свасуд подошёл к пещере спокойно. Добрый знак: не придется выселять угнездившееся зверьё. Арни внёс вовнутрь одеяло и короб с едой. И разложил костёр, изгоняя из пещеры затхлую сырость. Вот теперь его дом и впрямь годился, чтобы в нём жить.

Потом он пошёл поздороваться с Арнарбреккой.

Пастухи в горах живут по-охотничьи. Что добудешь, с того и сыт. Или несыт. Ходить домой самому далеко, а работник со двора приезжает нечасто. Арни лазил по Арнарбрекке, собирая яйца, и бил стрелами пернатую дичь.

Ему, конечно, не позволили тогда оставить себе лук убитого Скьёльдунга. Но старый умелец, такой же невольник, сделал ему другой – по мнению Арни, нисколько не хуже. И из этого лука он выучился пускать семь стрел подряд с такой быстротой, чтобы последняя сходила с тетивы, пока первая была ещё в воздухе. И он уже не помнил, когда промахивался в последний раз. Лук был вправду хорош. А всё дело в том, что однажды зимой, когда валили лес, Арни вытолкнул мастера из-под падавшей сосны.

Арни принёс с собою на сетер несколько ячменных лепёшек, загодя разрезанных на ломтики и высушенных у очага. До праздника Зимних Ночей он будет лакомиться ими, съедая по сухарю в день. Иначе недолго и позабыть, что едят люди в долинах, те, которым не надо пасти коров.

Однажды Арни нашёл у себя в пещере целый свежий хлеб.

Он недоверчиво понюхал его, помял пальцами. Потом, не удержавшись, отломил горбушку и отправил её в рот. Угостил Свасуда. Завернул остальное в тряпочку и нахмурился. Кто-то позаботился о нем. Это было приятно. Однако этот кто-то определённо считал, будто он, Арни, не мог сам себя прокормить. Это злило.

– Ищи, – велел Арни собаке. – Свасуд, ищи!

Волкодав уверенно довёл его до широкой тропы, по которой гоняли коров на пастбища и обратно. Здесь Арни остановил его, поняв, что слишком поздно затеял погоню. Добро! С этим заботливым он встретится в следующий раз. Арни почему-то сразу решил, что тот пожалует снова.

Может быть, это Хаваль.

Теперь, уходя, Арни оставлял Свасуда у пещеры, наказывая:

– Стереги!

Долго ждать не пришлось, непрошеный благодетель попался назавтра же после того, как кончился хлеб.

Арни издали увидел девчонку Турид. Та сидела на земле, прислонившись к камню, и обеими руками прижимала к груди свёрток. Арни проглотил слюну, стоя за сотню шагов. А рядом с девчонкой лежал Свасуд. Время от времени она пробовала пошевелиться, и тогда волкодав лениво приподнимал губу, показывая кончики клыков. Турид вздрагивала и вновь испуганно замирала.

При виде хозяина пёс застучал хвостом по земле. Арни взъерошил ему загривок и сказал, обращаясь к Турид:

– Я тебя не просил сюда приходить!

Ему казалось, это должно было прозвучать сурово и очень по-мужски… Турид отшатнулась, словно он на неё замахнулся. Уронила свой свёрток и кинулась прочь, только взвились длинные волосы, схваченные ремешком. Свасуд серой тенью метнулся было вдогон, но сразу остановился, ещё прежде, чем Арни успел его отозвать. И вернулся, виляя хвостом.

Арни вздохнул. На душе почему-то сделалось гадко. И было похоже, что он совершил какую-то глупость. Ладно. Подумаешь, важность!

Он пожал плечами и отломил от хлеба, сколько поместилось в ладонь.

Ещё через несколько дней Арни поймал себя на неожиданной мысли: вот кончится хлеб, и Турид снова придет! Это было открытие. Арни слишком привык к одиночеству. И не привык кого-нибудь ждать. Если не считать Свана Рыжего с его кораблём. Но что касается Свана, в глубине-то души Арни знал – это было не ожидание, а больше мечта. И притом не из тех, которые сбываются быстро. Если сбываются вообще.

И до чего же, оказывается, здорово, если где-то там о тебе думает другой человек. И ты сам думаешь о нём. С Арни никогда так не было прежде.

Он снова стал оставлять Свасуда у пещеры… Пока однажды не обнаружил своего сторожа преспокойно спящим на солнышке, а рядом, у камня, завёрнутый хлеб. И никаких следов Турид. Свирепый пёс отпустил её, посчитав за свою.

– Эх ты, – сказал ему Арни. Он часто разговаривал со Свасудом, потому что больше было не с кем. Но на сей раз пёс так и не понял, чем провинился.

Стало быть, девчонка боялась. Однако ходила ведь.

Арни поразмыслил и решил, что не будет её больше выслеживать. Некогда ему ловить эту Турид, бегая за ней по горам. Зря он тогда на неё накричал. Ничего. Он ещё покажет ей Арнарбрекку и цветы, живущие в расселинах скал. И какая зелёная вода там внизу. А ещё он поймает пёструю мышку-лемминга и подарит ей. Пусть приручает.

Арни вылепил из глины маленькую фигурку коровы и поставил на камень, куда Турид обычно клала свой хлеб.

3

Арни возвращался к пещере, когда Свасуд вдруг ощетинился и зарычал. Рычание было таким, что Арни счел благом взять его за ошейник. Возле его дома находился кто-то чужой. И не Турид.

Потом он услышал постукивание камней и понял, что нежданный гость вовсе не хотел застать его врасплох. И действительно – у входа в пещеру сидел Хаваль. Сидел, вытянув ноги, должно быть, устал, взбираясь на сетер.

И от нечего делать метал камешки в глиняную корову.

Одного рога у неё уже не хватало. Арни хмуро спросил:

– Для чего ты это делаешь?

Хаваль живо обернулся.

– Ты поклоняешься корове? Не сердись, я не подумал.

– Я не поклоняюсь, – буркнул Арни. Но почему-то ему стало смешно, злость пропала. Молиться корове!.. Хотя говорят же, что самого первого человека вылизала из солёного камня корова Аудумла…

А может, и не смешно ему стало, а больше неловко. Тоже занятие для мужчины, лепить из глины коровок. Хорошо ещё, Хаваль не знал, для кого он старался. Засмеял бы.

Свасуд яростно хрипел и норовил встать на дыбы. Арни удерживал его с трудом, пришлось прикрикнуть. Тогда Свасуд угомонился и лёг, но не перестал глухо ворчать.

– А злой он у тебя, – сказал Хаваль с одобрением. – Прямо волк! И зубы что надо.

Арни смахнул с камня глиняные обломки.

– Значит, это ты теперь будешь возить домой сыр? А где твоя повозка?

Хаваль презрительно сплюнул.

– Не буду я возить никакого сыра. Я убежал!

Убежал!

Арни уставился на него так, будто никогда раньше не видел. Многие мечтают о свободе, но многие ли отваживаются её взять? Арни не первое лето подумывал уйти от Фридлейва Богатея. А вот Хаваль не думал, он просто взял и ушёл.

– Что случилось-то? – спросил Арни, помолчав. – Хозяин обидел?

Хаваль ответил:

– Он мне велел разбрасывать по полю навоз. У Скьёльда я привык собирать стрелы на охоте. И ещё я присматривал, чтобы другие не ленились, особенно девки. Это мне было больше по нраву!

Арни заметил:

– Я смотрю, не в Жилище Купца ты направляешься.

Хаваль мотнул головой.

– Я решил, что стану жить сам по себе здесь в горах. А если появятся викинги, уйду к ним. Говорят, Свана Рыжего опять видели на севере. Он возьмет меня, потому что я сильный и хорошо дерусь.

Арни приглаживал Свасуду вздыбленную шерсть, но при этих словах его рука остановилась. Он поднялся.

– Ты, небось, есть хочешь.

Хаваль растянулся на траве и закинул руки за голову. Наверное, мысленно он уже был на корабле Свана и отдыхал после тяжёлого перехода, после шторма в зимнюю ночь.

– Я у тебя там хлеб нашёл, мягкий, и где только берешь! Дай ещё, если есть.

Когда стало смеркаться, Арни позвал Хаваля заночевать с ним в пещере. Хаваль отказался:

– Сразу видно, что ты пастух, а не воин. Викингам редко доводится спать под крышей, и надо мне привыкать.

Однако ночью пошёл дождь, и Хаваль всё-таки попросился под кров. Свасуд очень не хотел пускать в пещеру чужого. Кончилось тем, что Арни пришлось его привязать. Свасуд обиделся и отвернулся, положив голову на лапы. Арни стало совестно перед ним, но и гостя гнать не годилось.

Хаваль улегся по другую сторону огня. Он сказал:

– Слушай-ка, Арни! А может, уйдешь вместе со мной? Я сделаюсь вождем, а ты моим воином. А?

Арни долго молчал, потом ответил:

– Телята ещё слабенькие. Там видно будет, когда подрастут.

Хаваль весело фыркнул. Но если он и говорил что-то ещё, Арни не слышал. Он набегался за день, глаза у него закрывались. Он уснул.

Утром он спросил:

– Поможешь мне с коровами, пока викинги не появились?

Молока было много, телята выпивали не всё, и Арни уже просил у хозяина кого-нибудь на подмогу. Фридлейв в ответ велел ему быстрей поворачиваться, хотя Арни и так не ленился. Хаваль сказал сердито:

– Не для того я бежал, чтобы снова рыться в навозе!

Арни пожал плечами. И не стал его уговаривать.

В тот день лопоухий белоголовый теленок застрял в узкой щели между камнями. Арни намаялся, пока разыскал несмышленыша и вызволил из западни. И то больше благодаря Свасуду, вовремя почуявшему несчастье. Был уже вечер, когда Арни промыл Белоголовому ободранные бока и пустил его в загон.

Вернувшись к пещере, он увидел Хаваля сидящим на том же камне, что накануне. Поодаль, в траве, лежал колчан Арни и его лук.

– Я охотился, – сказал Хаваль.

Арни подобрал лук, вытер его и снял тетиву. Нагнулся за колчаном. В колчане не хватало нескольких стрел.

– Я их потерял, – сказал Хаваль беспечно. – Я взял без спроса, потому что не мог тебя отыскать.

Браниться было бессмысленно. Арни только спросил:

– Добыл что-нибудь?

– Оленя.

Арни выпрямился, чувствуя, как проходит усталость. За это многое можно было простить. Хаваль всё-таки не дармоед, каким начал было казаться. Вкусного копчёного мяса надолго хватит обоим, да и Свасуд навряд ли откажется от костей. Может быть, хоть тогда он наконец перестанет рычать на Хаваля, как вот теперь.

– Далеко? – спросил Арни, прикидывая, как они вдвоём поволокут тушу к пещере.

– Далеко, – сказал Хаваль равнодушно. – Он сорвался в море, и я его не нашёл.

Арни молча принёс сухарей и кислого молока. Он молчал всё время, пока они ели. Потом сказал:

– Я пока ещё не воин на твоём корабле. Если тебе опять понадобится мой лук, спроси прежде, можно ли взять!

На другой вечер Хаваль к пещере не пришёл. Арни не стал его разыскивать. Только подумал: похоже, впредь следовало носить лук с собой. Он так и сделал и через несколько дней убедился, что был прав. Хаваля он больше не видел, но однажды из пещеры пропали все сухари. И половина сыров, за которыми вот-вот должны были приехать из дому.

Хаваль? Некому больше.

Викинги грабили торговые корабли и населённые дворы по берегам. Они брали добычу в бою, но никогда не крали втихомолку.

Свасуд внимательно обнюхивал каменный пол. Можно было пустить его по следу, отыскать Хаваля и поколотить.

Арни не стал этого делать. Хавалю, беглецу, и правда несладко жилось здесь в горах. Одному, без жилья, с пустым животом. И почти без оружия. Он не принёс с собой ничего, кроме ножа.

– Работнику я скажу, что сыр испортили лисы, – сказал Арни Свасуду. – И что я скормил его тебе…

Свасуд завилял хвостом и ткнулся носом в его ладонь.

4

Арни спал, и ему снились телята. Любопытные доверчивые мордочки, пахнущие молоком. За лето Арни успевал каждому дать имя. И когда осенью приходило время забоя скота, он всякий раз старался куда-нибудь скрыться хотя бы на день-полтора. Он заранее знал, что будут заколоты самые слабые. Те, которые всё равно не дотянут до новой травы. Те, с которыми он всего больше возился…

Арни снились телята в знакомом загоне под нависавшей скалой. И рыжий бык, что бегал вдоль изгороди и гневно ревел. Арни испугался, как бы этот бык не разворотил ветхого забора. Проснулся и открыл глаза.

Над горными пастбищами бесновалась ночная гроза. Арни слышал, как у входа в пещеру били оземь тугие струйки воды. Только-только начинало светать.

Арни прислушался к неистовым раскатам грома и сел, протирая глаза. Прошлым летом после такой же грозы он два дня стаптывал ноги, собирая разбежавшихся коров. Надо сходить посмотреть, как они. Успокоить…

Арни натянул на голову капюшон плаща и шагнул в мокрую мглу. Не было на свете места уютнее его пещеры. И постели теплей, чем охапка сена с вылезшим меховым одеялом. Ноги сами понесли Арни привычной тропой. Не в первый раз. Тем приятнее будет потом отогреваться подле костра.

Арни и Свасуд были уже на середине пути, когда пёс внезапно заволновался. В сером полусвете блеснули ощеренные клыки. Свасуд ринулся вперёд и в несколько стремительных прыжков исчез за валунами.

Отчего-то забеспокоился и Арни. Прибавил шагу, потом побежал. Кожаный плащ неплохо защищал от дождя, но бежать в полную силу мешал, путался в ногах. Арни как раз подумал, не стоило ли совсем бросить его, – но тут навстречу из-за скалы вывернулся Белоголовый.

Первой мыслью Арни было – сломали-таки ограду!.. Перепуганный телёнок жалобно мычал и всё падал, скользя на мокрых камнях. Того гляди, переломает себе ноги. Арни живо поймал его, обхватил за шею, чтобы привязать… и почувствовал под пальцами кровь.

Белоголовый не пытался вырваться из знакомых рук и только дрожал. Арни заставил его повернуться и наскоро осмотрел. Кто-то хотел зарезать бычка: острый нож провел по белому горлу длинную полосу. Но, видно, вору неожиданно помешали. Белоголовый отделался царапиной, к концу лета от неё не останется даже следа.

Со стороны загона донесся приглушенный расстоянием крик. Арни торопливо привязал Белоголового и помчался вперёд, на ходу отшвырнув плащ.

Было уже достаточно светло, и Свасуда он увидел сразу. Коровы и телята сбились в кучу в дальнем конце загона, под скалой. Свасуд лежал посередине площадки. Он приподнимал голову и пытался ползти, но не мог.

Арни в мгновение ока перемахнул забор и кинулся к нему. Свасуд успел остановить вора, но за это была заплачена дорогая цена. Арни упал на колени и сорвал с себя рубашку, уже понимая – ни к чему. Могучий пёс слабел на глазах, из раны на шее хлестала кровь. Арни всё-таки попытался унять её, но повязка немедленно промокала, ему никак не удавалось её завязать. Тогда он приподнял Свасуда и обнял его, изо всех сил прижимая его голову к своей груди. Что-то горячее потекло по его рукам, по животу. Свасуд царапнул лапами землю, лизнул его в щеку и заскулил.

Он скулил всё тише и тише…

Арни мчался вниз по склону прыжками длиннее собственного роста. Ноги без промаха переносили его с камня на камень, всё тело звенело, как тетива. Он держал след по пятнам крови, те были совсем свежими, поредевший дождь ещё не успел смыть их. Убийце не так уж сильно досталось: пятна делались светлее и реже, да и убегал, ничего не скажешь, проворно… Арни молча летел с камня на камень, почти не глядя под ноги. Жаль, тот, другой, уходил вниз по склону, не вверх. Если бы вверх, Арни давно бы уже стоял с ним лицом к лицу. И у него тоже был нож.

Ничего. Всё равно не уйдет.

Потом камни кончились, и под ногами зачавкала глина – шрам давнего оползня. Сразу стало трудней, но зато перед глазами были следы. Арни пустился по ним с удвоенным упорством. Скользил, падал и поднимался опять. Тесёмки на ногах размокли, облепленные грязью сапоги болтались, съезжали. Арни бросил и сапоги, побежал дальше босиком.

Но вот след оборвался. Убийца не удержался на крутизне, на четвереньках скатился вниз, в заросший узкий овраг. Арни, не раздумывая, сел на скользкую глину и съехал по проложенному пути. Его сбросило с невысокого обрывчика, но он не потерял равновесия и сразу вскочил.

Перед ним сидел Хаваль, такой же мокрый и грязный, как и он сам.

Казалось, он не удивился появлению Арни. И уж во всяком случае не испугался его. Он сказал:

– Это хорошо, что я тебя встретил. Помоги-ка. У твоего пса и впрямь зубы что надо!

Левая рука у него была прокушена пониже локтя, должно быть, заслонился, когда Свасуд на него налетел. Он резал испорченный рукав, намереваясь сделать повязку.

Арни сказал:

– Не за этим я сюда пришёл.

Охрипший голос звучал совсем не так грозно, как ему бы хотелось. Арни вытер правую ладонь о штаны. Нож висел у него на поясе, в кожаных ножнах.

Хаваль постепенно начал что-то понимать:

– Если ты сердишься, сними шкуру со своего волка. Когда я стану викингом, я набью её серебром!

Эта мысль понравилась ему, он засмеялся. Арни сказал:

– Не буду я с тобой торговаться.

Он стоял перед Хавалем голый по пояс, перемазанный в глине и крови. Хаваль опустил свой рукав на колени.

– Да ты никак драться хочешь, пастух? Ты, трусишка, годный только пасти коров?

Арни сказал:

– Сван Рыжий тоже сперва назвал меня трусишкой. Но ему пришлось убедиться, что это не так.

Хаваль поднялся, кровь из прокушенной руки больше не шла. Он недобро усмехнулся:

– Сван Рыжий? Стало быть, ты про него не всё рассказал? Ну, смотри, пастушонок. Я поучу тебя драться.

Он ударил без предупреждения, в живот, снизу вверх, наверняка. Арни перехватил его руку. Нож Хаваля прочертил по его груди, но глубоко не вошёл. Хаваль никак не ждал от пастуха подобной сноровки. Он успел испытать безмерное удивление, когда нестерпимая боль разорвалась в левом боку, а каменистое дно оврага само собою поднялось дыбом, ударило его по спине…

Обратно к пещере Арни принёс Свасуда на руках. Дождь не прекращался; нечего было и думать набрать сухих дров, чтобы хватило на погребальный костёр. Арни осторожно опустил Свасуда на камни. В пещере была лопата.

В пещере сидела Турид.

При виде Арни она ахнула, прижала руки к щекам. Он и действительно мог перепугать хоть кого. Но Турид вскочила ему навстречу:

– Кто тебя ранил?..

Арни вдруг заорал на нее:

– Убирайся отсюда!..

Турид съёжилась, но почему-то не побежала. Тогда Арни схватил её за руку и выдернул из пещеры под дождь:

– Я тебе сказал, убирайся!..

Но она уже увидела Свасуда. Склонилась над ним. Стала гладить мокрую свалявшуюся шерсть:

– Ласковый…

Надо было бы ударить её. Но ярость неожиданно погасла. Арни сел рядом. Дождь стекал по его лицу и груди, смывая сочившуюся кровь. Становилось холодно.

– Я хлеба принесла, – сказала Турид тихо. Арни кивнул.

– Хаваль лежит внизу в овраге, – проговорил он негромко. – Я завалил его камнями. Скажешь дома, чтобы его не искали.

Он помолчал и добавил:

– Не приходи сюда больше.

Турид поднялась и молча пошла прочь, касаясь руками камней. Арни проводил её взглядом. Потом принёс из пещеры лопату.

Рассказ третий

Стрелок из лука

В ту весну на береговые скалы навалилась ледяная гора. Целое лето она постепенно таяла на солнце, и в море со звоном бежали прозрачные ручейки. Северный великан умирал медленно и неохотно. Когда дыхание осени позолотило на берегу лиственные деревья, ледяные зубцы возвышались над шхерами по-прежнему величаво и грозно.

Айсберг сидел в проливе между двумя островами, и его хорошо было видно со скал Арнарбрекки, с верхних лугов. Арни нравилось смотреть, как ледяные утёсы день ото дня меняли свой облик, превращаясь в потоки воды. Сияя на солнце, вдали возникало то человеческое лицо, то силуэт корабля. Если бы гора не таяла, а росла, Арни, пожалуй, нравилось бы ещё больше.

В прошлом году его хозяин, Фридлейв Богатей, купил несколько новых рабов. Один, по имени Хаваль, вскоре сбежал. Как узнали потом, беглец подался в горы, туда, где пас коров Арни Ингуннарсон. И чего эти двое не поделили на широких зелёных лугах, узнать людям так и не удалось. Только то, что Хаваль убил собаку, помогавшую Арни, и пастух отомстил за нее, как за человека. У Хаваля не было родственников, способных затеять тяжбу, и на том кончилось дело.

Свара двоих рабов, не стоившая долгого разговора.

Ещё к Арни на сетер бегала девчонка Турид. Люди видели, она таскала ему хлеб. Когда пастух возвратился со стадом домой, его шутки ради спросили, скоро ли свадебный пир. Арни огрызнулся в ответ.

Что же до хозяина, Фридлейв сначала хотел наказать пастуха, потом передумал. От беглеца Хаваля при жизни толку было немного, да и стоил он дёшево.

С тех пор прошли три полугодия: одна зима и два лета.

1

Кончалось его седьмое лето на верхних лугах… и шестнадцатое в жизни.

Назавтра предстояло гнать стадо домой. Ещё одна ночь в пещере, возле костра, – и потом вниз. Скоро праздник Зимних Ночей, которым благодарят Богов за урожай и приплод.

Арни заранее связал свою котомку. И бродил напоследок по знакомому пастбищу, прощаясь с ним до новой весны. Между скалами рдели, как факелы, тронутые заморозком кусты. Осень в горах всегда наступает раньше, чем внизу.

Арни ходил один. Похоронив Свасуда, он так больше и не завёл себе новой собаки. Ему предлагали славных щенят и говорили, что пастух без собаки – не пастух. Это была правда, Арни соглашался. И продолжал управляться один.

Арни любил своё пастбище. И чёрную Арнарбрекку с её хмурыми скалами, стремительно уносившимися вниз. Весной на этих откосах так и кипела хлопотливая, шумная жизнь, но теперь птиц почти не было, все разлетелись. Орлиная Круча молча возвышалась над морем, и оттого море казалось торжественно притихшим в ожидании шторма.

Осень есть осень: будет и шторм.

Арни подошёл к самому краю, и камешки потекли из-под ног, звонко отскакивая от уступов. Холодный ветер веял под пасмурным небом. Он не мог раскачать сильной волны, но вокруг островов кипели белые ожерелья. Осень щедро раскрасила шхеры, и Арни не сразу заметил корабли. Но когда заметил – больше не отводил от них глаз.

Два словно бы игрушечных судёнышка неспешно ползли по ветру… Паруса были полосатые, красные с белым. Арни знал: такие паруса сшивают из множества полотнищ и для крепости ещё простёгивают тонким канатом. Не всякому шквалу под силу их разорвать.

Грозные паруса боевых кораблей…

День понемногу клонился к вечеру, и Арни видел, как корабли подобрались к острову и спрятались среди скал. Викинги не хотели на ночь глядя соваться в проливы и устраивались на ночлег. Это выглядело разумным.

Остров был тот самый, на котором люди Свана Рыжего разводили для своего вождя сигнальный костёр.

Мудрено ли, что Арни всю ночь крутился с боку на бок и думал о викингах! Но под утро его всё-таки сморило, и привиделась мать.

Светловолосая красавица вошла в пещеру и села возле огня, и Арни знал, что её звали Ингунн. Он очень плохо помнил свою мать, поэтому ему нравилось думать, что она была красавицей. Ингунн молча смотрела на него и только всё кивала головой, словно одобряла какое-то решение, которого он ещё толком не принял. Арни проснулся и пожалел, что опять не удалось с нею поговорить. Своя правда в этом была. Если он кое-как представлял её внешне, голос не задержался в его памяти вовсе. Слишком рано она умерла. Даже не успела рассказать ему об отце. А теперь не хотела говорить и во сне.

Арни был на неё за это немного сердит.

Его отцом долго считали Хёрда рыбака, утонувшего во время лова трески. Люди говорили, Хёрд был таким же молчаливым и имел похожую родинку на плече. Арни предпочитал зваться Ингуннарсоном. Скверный нрав имел Хёрд и вдобавок был трусоват. Когда Арни думал об отце, он неизменно вспоминал Свана. Вот чьим сыном он назвался бы с радостью. Хоть приёмным. А если не суждено, так и Хёрд здесь ни при чём.

Может, к Арни, как некогда к безродному Оттару, явится верхом на вепре ласковая Богиня Фрейя. Разбудит под землёй вещую великаншу и заставит рассказать ему о родне. Нет, навряд ли. Когда-то Боги и впрямь жили среди людей, но те дни давно миновали. И притом Оттар действительно был из хорошего рода, но только никто об этом не ведал. Арни родился рабом и сыном рабыни. Светлой Фрейе не о чем было бы ему рассказать.

Но он знал ещё и то, что родившийся невольником не всегда им умирал. Во все времена герои сами выращивали свою судьбу.

2

Пока Арни гнал коров вниз, ему почти не удавалось взглянуть, что делалось в море. И всё-таки он видел – корабли медленно ползли к берегу; они осторожно двигались на вёслах, и следовало думать, что на носу каждого стоял человек с гибким шестом, внимательно щупавший глубину. Боевой корабль не боится застрять на мели, но притаившийся камень способен его погубить.

Может быть, к вечеру они войдут в фиорд.

Арни срезал хворостину и принялся подгонять ленивых коров. Фридлейв хозяин наверняка прикажет спрятать стадо, чтобы викинги не перерезали на мясо весь скот. Корабли надо было опередить. Арни полагал, что это удастся.

Почему-то он был уверен, что первым принесёт вести во двор. Он ошибся. Едва его стадо миновало лесок, как навстречу верхом на лошади попался сам Фридлейв Богатей. Отсюда уже было видно устье фиорда, и Фридлейв всё оглядывался – не показались ли корабли. Мимо по дороге одна за другой катились повозки, нагруженные добром. Хозяин не надеялся оборониться от страшных гостей. Возницы надрывали глотки, крича на лошадей. И даже крепкий мохнатый конёк под Фридлейвом, обычно спокойный, чувствовал общее волнение, плясал и вертелся.

Заметив стадо, хозяин поскакал прямо к Арни. Было видно, что расторопность пастуха доставила ему облегчение.

– Гони к Трём Головам!

Первое, что делают викинги на чужом берегу, – ловят скот. Три Головы были невысокой горой, за которой, если её обогнуть, начиналась целая путаница теснин. Там легко могло спрятаться стадо в девять раз больше того, что гнал Арни Ингуннарсон. Конечно, спрятанное всегда можно найти, но для этого понадобилось бы изрядно углубиться в страну. А викинги очень не любят удаляться от берега, и всем это известно.

Арни уже начал поворачивать стадо, когда Фридлейв вернулся и велел отделить несколько животных – притом не самых старых и жилистых. Они останутся во дворе вместе со съестными припасами. Викинги непременно должны найти, чем поживиться. Может, тогда они хотя бы не спалят дом.

Три коровы сразу же истошно заревели, словно предчувствуя, что ничего хорошего их не ожидало. У Арни сердце облилось кровью, но он промолчал.

Мимо со скрипом и руганью катились повозки. Они тоже спешили к Трём Головам. На одной из них Арни заметил жену хозяина и троих его дочерей. Арни никогда с ними не ссорился. Другой повозкой правил старый раб, тот, что лучше всех знал целебные травы. Такого невольника Фридлейв, конечно, покинуть не мог. А рядом с повозкой, уцепившись за бортик, бежала Турид. Было вовсе не до того, но Арни задержал на ней взгляд. Ему не приходилось с ней разговаривать с самого прошлого лета, с того дня, когда погиб Свасуд. Но отчего-то радостно было думать: девчонку не бросили. Турид на миг обернулась. Только на миг. Арни закричал на коров. В суматохе он навряд ли справился бы с ними один, но помощники подоспели со всех сторон.

Большинство людей Фридлейва уходило, как и сам Арни, пешком. У хозяина было всего четыре повозки. И много больше добра, чем эти повозки могли уместить за один раз. Очень кстати пришёлся бы теперь Богатею его крутобокий и быстрый корабль; но корабль был послан на юг, в Вестфольд, с мехами, добытыми зимой, и не поспел ещё возвратиться…

Вечером Арни сидел в кустах на склоне горы и смотрел на фиорд. Некоторое время назад он понадёжнее привязал коров, проследив, чтобы всем хватило травы. Почесал каждой за ухом и между рогами. А быка хлопнул, как равного, по налитому плечу. Бурое страшилище, которое он когда-то сам выпоил молоком, потёрлось широченным лбом о его бедро и низко, глухо прогудело что-то на прощание… Арни убежал оттуда со всех ног. А то как бы не распустить сопли и не передумать.

Арни сидел на склоне горы и смотрел на фиорд. Лук и берестяной колчан висели у него за спиной. Сван Рыжий спросит его, многое ли он умеет из того, что необходимо для воина. Он ответит, что вроде неплохо бьёт в цель. По крайней мере, люди так говорят. Сван велит показать. Тогда Арни приложит одну стрелу к тетиве, другую схватит пальцами левой руки, а третью возьмёт в зубы. И выпустит их быстрее, чем Сван успеет сосчитать до трёх.

Солнце садилось прямо против устья фиорда, между горами. Оно било в глаза, и корабли выросли словно из ниоткуда посередине залива – один несколько впереди, второй следом за ним. Вечер был тихий, и парусов не ставили. Зато вёсла работали стремительно и быстро, взмахивая, как крылья, – корабли так и летели. Фиорды глубоки, здесь можно не опасаться камней.

Арни хорошо видел ощеренные драконьи морды на штевнях. И круглые щиты по бортам. Под щитами равномерно вспыхивали на солнце мокрые лопасти вёсел. Потом корабли вошли в тень прибрежной горы, и вёсла погасли. Только белые бурунчики вскипали под ударами и вновь пропадали. Над водой начал собираться туман, последние косые лучи полосами тянулись к берегу. Корабли с разгону выбежали на песок прямо против двора. Арни никогда не видел ничего красивее. И страшней. Люди выпрыгивали в мелкую воду и шли к воротам. Каждый нёс щит. А где щит, там неподалёку меч или топор.

Сердце гулко и часто заколотилось в груди, Арни понял, что это был страх. Он боялся туда идти. Не таким виделся ему долгожданный приход кораблей. Каким? Теперь он и сам не сумел бы твёрдо сказать.

Ворота во двор были предусмотрительно оставлены распахнутыми настежь. Викинги вошли внутрь ограды, и скоро над крышей хозяйского дома родился дымок зажжённого очага.

Арни поправил ремень колчана и зашагал вниз.

3

В доме шёл пир.

Мореходы стосковались по горячей еде, по жару огня; здесь того и другого было в избытке. Жаль только, хозяйские дочери не захотели повеселиться с ними за столом. Но и это невелика беда. Молодые воины ещё найдут себе жён.

В разгар веселья со двора послышался какой-то шум. Потом дверь отворилась. Двое викингов, оставленные снаружи, втолкнули в дом белобрысого парня в одежде раба. Один из воинов внёс отобранные у него лук и колчан.

Лук, как сразу отметили опытные глаза, был совсем не из плохих.

Головы начали поворачиваться. Сто человек разом смотрело на Арни. Одни весело, другие безразлично, третьи с раздражением.

И среди них не было Свана.

Не в силах поверить, Арни снова и снова обегал глазами длинный дом. Светловолосые, темноволосые, бородатые, безбородые… трое или четверо рыжих… все чужие. Свана не было.

Арни вдруг мучительно захотелось обратно на верхние пастбища, к коровам, в пещеру, туда, где чёрной стеной поднималась в тумане угрюмая Арнарбрекка…

Сидевший на почётном сиденье опустил рог, из которого пил:

– Кого ещё вы там поймали?

Он был молод. Не намного старше самого Арни. Но если в Арни за сто шагов можно было распознать пастуха – этот с головы до пят был воином и вождём. Серебряные пластинки мерцали на рукояти его меча. Меча, который был частью его тела. И который Арни в руках-то держал всего один раз. Синие глаза смотрели не мигая, в упор. Вряд ли он перед кем-нибудь их опускал.

Старший из воинов усмехнулся в усы:

– Это здешний раб, Вéмунд вождь, и мы его не ловили, он прибежал сам. Он говорит, что хочет видеть Свана Рыжего.

Тут уж на самых равнодушных лицах появилось удивление и любопытство. Вемунд откинул русоволосую голову и засмеялся:

– Свана Рыжего! А Хальвдан конунг ему, случаем, не нужен?

Шутка понравилась, захохотал весь дом.

– Ишь чего захотел, длиннопятый.

– А ну, раб! Вынеси-ка объедки!

– Если проголодался, так и скажи…

Большая полуобглоданная кость пролетела и шлепнулась возле ног. Арни стоял неподвижно. Так вот какова была она в действительности, его мечта. Она сидела объевшаяся жареного мяса, захмелевшая от ячменного пива. И потешалась над ним на разные голоса. Следовало бы ему понять кое-что ещё во дворе, когда он увидел три коровьи шкуры, растянутые на заборе.

Оставалось только одно: поднять голову повыше… Арни так и поступил.

Вемунд вскинул руку, прекращая шум.

– Они называют меня Вемундом хёвдингом сыном Асбьёрна из Раумсдаля… и придется тебе разговаривать со мной, поскольку Свана Рыжего здесь нет. А сам ты кто таков?

Сердце ухнуло в гулкую пустоту, Арни предвидеть не мог, что это-то окажется самым трудным – назвать своё имя. Имя безродного, не знающего, от кого был рождён. Он набрал побольше воздуха в грудь и словно шагнул вниз с Арнарбрекки:

– Есть пастухи у Фридлейва Богатея, есть среди них Арни Ингуннарсон.

Он сжал кулаки, ожидая новых насмешек. Но почему-то их не последовало.

– Арни, – повторил Вемунд вождь. – Созвучно слову Орёл! Странное имя для раба. Так чего ты просишь, пастух?

Арни сказал уже без всякой надежды:

– Говорят, я неплохо стреляю из лука. Возьми меня к себе на корабль.

Он посмотрел на руку в чёрных мозолях, державшую рог, покраснел и добавил:

– А грести я научусь.

Седобородый воин, сидевший поблизости от вождя, приподнялся со своего места:

– Вемунд, я его выкину за дверь…

Другой, молодой и одноглазый, без трёх пальцев на правой руке, крикнул из дальнего угла:

– Возьми мальчишку, хёвдинг! Из него получится толк!

Арни озирался. Длинный дом так и гудел.

– Тихо! – вновь перекрыл шум Вемунд вождь. Было видно, что он не прочь позабавиться. – Что ж, для меткого стрелка у меня место найдется. Только придётся тебе сперва показать, такой ли ты на самом деле Орёл. Дайте ему его лук и поймайте какую-нибудь курицу во дворе!

И это он называл испытанием?.. Арни привычно закинул за спину колчан и пробормотал, не удержавшись:

– Я не привык стрелять в привязанных кур.

Вемунд перебил его, стукнув по столу кулаком:

– А я не привык, чтобы мне перечили пастухи!

Арни пожал плечами и уставился в пол. Не требуется большого искусства для охоты на кур. Но пусть будет так.

Долго ждать не пришлось. Скоро снаружи послышался хохот, и дверь вновь отворилась:

– Смотри, Вемунд, какая славная курочка… Уж очень ей хотелось взглянуть, весело ли у нас!

Арни обернулся…

Однажды он видел, как на другой стороне фиорда случился оползень. Люди рассказывали – накануне там появлялась какая-то старуха и ходила кругами против солнца, бормоча и плюясь…

В полной тишине половина горы вдруг заскользила вниз и накрыла работника, перегонявшего коз…

И лишь много мгновений спустя долетел страшный голос обвала!

Между двумя воинами на пороге стояла Турид.

4

Подле могучих парней она и впрямь казалась цыпленком. Готовя потеху, викинги живо выволокли несколько столов и толкнули Турид к стене. Она прижалась к брёвнам спиной и замерла. Она смотрела на Арни, державшего в руках лук.

Арни сглотнул. Во рту было сухо. Он облизнул губы и негромко сказал:

– Я не стану в неё стрелять.

Вемунд расхохотался:

– Чего ждать от раба… Вы все трусы, невольники. Ладно, не убивай её, если так уж боишься. Но позабавить меня тебе всё-таки придётся. Если ты действительно не впервые стреляешь, ты сумеешь пригвоздить её волосы, не поцарапав щёк. И поживей, если не хочешь, чтобы я велел тебя выпороть.

Кто-то из викингов заворчал, осуждая такое решение. Но вслух возражать не стали. Одной рабыней больше, одной меньше, невелика беда, если будет что вспомнить.

Турид смотрела на Арни, не отводя глаз. Арни помедлил ещё некоторое время. Потом вытащил из колчана три стрелы. Одну он приложил к тетиве, вторую схватил пальцами левой руки, а третью приготовился взять в зубы. Чтобы выпустить их быстрее, чем кто-нибудь успеет сосчитать до трёх. Покрепче расставил ноги на утоптанном земляном полу.

– Долго возишься, – сказал Вемунд.

Арни повернулся к нему, и Вемунд потом говорил, будто взгляд пастуха сразу ему не понравился. Арни поднял лук и сказал:

– Я молюсь Уллю, Богу стрелков. И если моя рука дрогнет, значит, он потребовал жертвы. Вот только не оскорбился бы Улль, что ему подарили рабыню. Сиди смирно, Вемунд хёвдинг, твои волосы мне нравятся больше…

Если он надеялся, что ему дадут это сделать, то надеялся зря. Сидевшие подле вождя мгновенно сорвались с мест, хватая оружие. А это они умели делать ещё быстрее, чем он мог стрелять. И стал бы этот миг для Арни последним, но Вемунд вскочил на ноги и гаркнул во всю силу лёгких:

– Не трогать!

Воины, привыкшие повиноваться, остановились. Потом стали усаживаться на места.

Арни стоял белый, как летнее облако. Но лука не опускал.

Вемунд сел. Положил ногу на ногу. Отхлебнул пива. И сказал спокойно:

– Стреляй, Арни Ингуннарсон. Не станут говорить, будто я боюсь пастухов.

…Ох, далеко же она была теперь, Арнарбрекка! Пасущееся стадо и дымный костёр под каменным кровом пещеры! Не было туда больше дороги. Шагнувшему в пропасть не вернуться с середины прыжка. Арни прицелился. Насмешливые синие глаза смотрели в упор. Они не мигали. Вемунд сидел нога на ногу и не спеша потягивал пиво. А в доме стояла тишина.

Арни смотрел на Вемунда и знал, что будет счастлив, если когда-нибудь станет таким… хотя бы вполовину таким…

Хотелось уронить лук и броситься на колени.

Арни спустил тетиву. Потом второй раз и третий, пока первая стрела ещё дрожала в стене. Он высыпал их, словно камешки из ладони. Это было легко. Гораздо легче, чем подбивать стрелу стрелой на лету.

– А ты мне нравишься! – сказал Вемунд хёвдинг. – Пожалуй, я и вправду возьму тебя на корабль. Садись с нами есть, мне по душе дерзкие щенки вроде тебя!

Сейчас ему трудновато было бы сразу вскочить: две стрелы касались древками его шеи, третья разрезала на виске кожаную повязку. Люди в доме зашевелились, стали переговариваться. Случившееся стоило того, чтобы запомнить.

– А мне не по душе хёвдинги, похожие на тебя!.. – крикнул Арни, и голос сорвался. – Такие, которые сперва унижают людей, а потом только смотрят, на что те годны!..

Он шагнул к Турид и крепко схватил её за локоть:

– Пошли!..

Арни шёл к двери, и качался пол под ногами. Он толкал перед собой Турид и как мог старался её заслонить. Он знал, что сейчас будет убит, иным кончиться не могло. Что это будет, меч, или копьё, или просто кулак тяжелее всякого топора? Какая разница. И Свасуд будет скулить лунными ночами над скалами Арнарбрекки, потому что никто больше не придёт его навестить…

Арни шёл к дверям и не видел, как за его спиной Вемунд вождь вскинул руку, смиряя своих людей. Вемунд тоже получил урок.

Арни уже потянулся к двери, когда за нею послышались голоса и топот копыт. Потом дверь распахнулась… Все сидевшие за длинным столом тотчас поднялись, в том числе Вемунд, приветствуя хёвдинга много старше себя.

И встал на пороге… В синей рубашке, шерстяном плаще и кожаных штанах. И были у него тёмно-медные волосы и такие же усы. И одна нога – деревянная ниже колена.

Он показался Арни выше ростом, чем в прошлый раз. Может быть, оттого, что тогда он так и не видел его толком во весь рост.

Сван Рыжий смотрел на Арни. Арни смотрел на Свана.

Потом викинг шагнул вперёд, сгрёб Арни в охапку и стиснул так, что в колчане хрустнули стрелы:

– Я ездил на Арнарбрекку и в Жилище Купца… Пастушонок, где ты пропадал?

Арни ничего не ответил, ибо лицо почему-то сделалось мокрым, и показывать это не годилось. Взрослый парень, рядом со Сваном он снова был маленьким мальчиком. Он никогда и не думал, какое это блаженство. Наверное, именно так и бывает, когда обнимает отец.

Потом он нечаянно коснулся его деревянной ноги и подумал, что Свана ранят ещё раз только в том случае, если он, Арни, не сумеет вовремя спустить тетиву. А этого произойти не могло.

А Турид стояла рядом с ним и не могла убежать, потому что он продолжал крепко держать её руку в своей. И выпускать не намеревался.

– Пастушонок, – сказал Сван. – Я не спросил тот раз, как тебя звать…

Рассказ четвёртый

Орёл, сын змея

Когда страной правят конунги, нередко бывает, что одного и того же человека попеременно считают то преступником, то героем. Это смотря по тому, кого рядом с конунгом окажется больше: его друзей или его врагов.

Вот и Свану Рыжему досталась такая судьба. Погиб в полынье Хáльвдан Чёрный из рода И́нглингов, объявивший его вне закона, и Вестфольдом и другими владениями Инглингов стал править молодой Хáральд. Этот конунг во многом походил на отца. Но не во всём.

Хальвдан думал объединить страну, чтобы иметь побольше земель, но мало что из этого вышло, кроме ссор с могущественными людьми.

Харальд тоже хотел править повсюду от Вестфольда до Халогаланда. Он сразу же разослал весть, что не собирается продолжать немирье со всеми, с кем враждовал его отец. Он пригласил вернуться многих изгнанных из страны. И в том числе Свана.

Харальд замышлял большие дела, ему нужны были сторонники.

Сван Рыжий как раз гостил в Раумсдале, у Вемунда сына Асбьёрна, своего побратима. Стояла глухая зима, и океан был чёрным от непогоды. А фиорды стыли в сумрачной белизне, забитые льдом. И кто-нибудь другой предпочёл бы дождаться весны и тепла – но только не Сван.

Сван приказал прорубить лёд и спустить на воду корабли. Пусть видит конунг: он звал к себе человека, которого следовало позвать.

Вместе со Сваном отправился в путь и Вемунд на своём корабле. И ещё приёмный сын Свана – Арни по прозвищу Стрелок. Про этого Арни говорили, будто он впрямь искусно стрелял. И для него это был первый настоящий поход.

Зимнее плавание по морю редко проходит спокойно; но в тот раз Свану была удача во всём. Харальд конунг ждал его и принял радушно. Сван Рыжий был сильным врагом, из такого получится надёжный союзник. Харальд зимовал нынче в Северном Мёре, на острове Лю́гра. Сван когда-то расправился с прежним хозяином Люгры – Тордом Козлом. За это-то Хальвдан конунг и объявил его вне закона по всей стране. Но теперь здесь жили совсем другие люди, и викинг не держал против них зла.

Арни, которому иногда ещё снились по ночам коровы, приглядывался к новому месту и множеству незнакомых людей. Потом оказалось, что и к нему тоже приглядывались.

Как-то вечером его отозвал в сторону человек с лицом, испещрённым целой сетью морщин. Когда он улыбался, по загорелой коже бежали белые трещинки. Он выглядел бы стариком, если бы не эта улыбка. И ещё глаза, зоркие по-молодому. И руки, когда он брал в них арфу и начинал говорить песнь. Арни знал уже, кто это такой: Альвир Хнýва, ближний друг конунга и прославленный скальд. И даже Сван его уважал.

– Тебя называют сыном Свана, – сказал Альвир скальд. – Но не видать по тебе, чтобы ты вырос на корабле.

Арни ответил:

– Я приёмный сын, и Сван совсем недавно ввёл меня в род. А родился я невольником и был пастухом.

Скальд кивнул:

– Вемунд рассказывал, как ты его проучил… Хороший наследник будет у Свана. Ты нравишься мне, и я думаю, что ты не обидишься, если я тебе скажу, что знавал человека, на которого ты похож гораздо больше, чем на Свана. Хотя и на Свана ты тоже очень похож…

Арни растерянно молчал, не зная, что и сказать. Альвир Хнува повёл его к морю, на пристань. Холодные серые волны медленно разбивались о дубовые сваи, припорошенные снегом. Альвир подошёл к самому краю и указал пальцем на промёрзший деревянный настил у себя под ногами:

– Вот здесь погиб человек, про которого я говорю.

1

– Восемнадцать зим назад, – сказал Альвир скальд, – стояли такие же холода. И фиорды были забиты льдом, а по берегам лежал снег. И только тот выходил в море, кого гнала из дому нужда.

Вот уже много ночей с юга на север вдоль берега шёл запоздавший корабль… Это был торговый корабль под синим парусом, чтобы не лезть на глаза викингам и иным отчаянным людям. А хозяин корабля звался Скьёльдом Купцом. И он возвращался домой из Вестфольда, где торговал целое лето и даже не собрался вовремя отплыть.

У него на корабле было много народу – свои работники и ещё другие люди, припозднившиеся в пути. Каждый из них заплатил Купцу звонким серебром за место на деревянной скамье. Корабль приставал к берегу, и одни путники поднимались на палубу, другие уходили на берег.

Когда Скьёльд остановился в Южном Мёре, у одного населённого мыса, к нему проводили молодую девушку по имени Ингунн дочь Бранда, желавшую добраться в Северный Мёр.

– Оттуда весной будет судно в Исландию, – так объяснила Купцу сама Ингунн. – Туда перебрались все родичи, а здесь у моего воспитателя и дом и двор размыла река…

Скьёльд сказал:

– А две марки серебром у тебя найдётся?

Ингунн всплеснула руками:

– Как же я проживу зиму, если отдам тебе всё, что у меня есть?..

– Уступил бы ты, Скьёльд, – проворчал кто-то из корабельщиков, но Купец виду не подал, что слышал эти слова. Он-то знал, что другого корабля в Северный Мёр не будет до лета, и пусть девчонка расплачивается, если хочет увидеть родню. Кончилось тем, что он принёс весы, и серебро исчезло в его кошеле. Скьёльд указал Ингунн одну из скамей:

– Будешь сидеть рядом с тем парнем в войлочной шапке.

Корабль между тем готовился отплывать, и Ингунн дочь Бранда пошла и села там, где ей было указано. Человек в шапке молча подвинулся к борту, освобождая ей место. Мельком глянул на неё и вновь опустил голову, кутаясь в плащ…

Но от этого короткого взгляда у Ингунн пробежал по спине холодок. И она оглянулась на берег, уже отодвигавшийся прочь, за полосу дымной чёрной воды. Никогда прежде ей не бывало так страшно. Если этот человек посмотрит на неё ещё раз, непременно что-то случится. Она не знала, хорошее или плохое. Но случится обязательно, и от этого было вдвое страшней.

На ночь Скьёльд остановился у безлюдного побережья. В заледенелых утёсах бродило чуткое эхо, и люди невольно понижали голос, беседуя друг с другом.

Спать же легли прямо на палубе, под скамьями. А чтобы не сыпался снег, натянули сверху пёстрый шерстяной шатёр.

У каждого, в том числе и у Ингунн, было при себе тёплое одеяло или плащ, но холод донимал беспощадно. Ингунн пыталась поплотнее сжаться в клубочек, не смея перевернуться на другой бок: не потревожить бы угрюмого соседа, страшно подумать. Потом неожиданно её, полусонную, обняло мягкое тепло… Ингунн расправила затёкшие ноги, и добрый сон быстро перенес её домой.

Она открыла глаза, когда в тучах забрезжил неяркий поздний рассвет. Поверх её плаща лежал чужой плащ. Человек в войлочной шапке сидел на своём месте возле борта. Он хмурился, щупая сквозь меховую куртку свой правый бок.

Ингунн приподнялась на локте:

– Спасибо тебе… Вот твой плащ.

Он даже не повернул головы.

– Оставь у себя.

Вот так она впервые услышала его голос. А сказано это было сквозь зубы и нехотя. Ингунн попробовала возразить:

– А как же ты?..

– Я сказал, оставь у себя!

Он явно не привык, чтобы с ним спорили. Ей очень хотелось чем-нибудь его отдарить, но как это сделать, Ингунн не знала. Спросить, не болит ли бок, не надо ли помощи?.. Наверняка он ответил бы – не твоё дело. Или ещё как-нибудь вроде того.

Поэтому Ингунн промолчала…

Следующие две ночи она вновь спала под его тёплым плащом, и спалось ей хорошо. И за всё это время они не обменялись ни словом. Ингунн только и вызнала у мореходов, как его звали: Одд.

По крайней мере так он разрешал себя называть.

А потом налетел тот шторм…

– Откуда же ты всё знаешь?.. – спросил Арни, волнуясь. – Ведь это было давно!

– Я был там, сын Свана, – ответил Альвир скальд. – И я сам видел всё то, о чём сейчас говорю.

– Но откуда же ты знаешь, о чём она подумала? И почему промолчала? Ты с ней говорил?..

– Плохим был бы я скальдом, если бы не привык всматриваться в людей, – проговорил Альвир негромко. – И многое замечать, скрытое от других. И я сразу понял, что они полюбили друг друга тотчас же, как только встретились на корабле. И что суждено им было от этого великое счастье и великая беда…

Тут сзади подошёл Сван Рыжий. И остановился послушать.

2

– Мы видели, как подходил шторм, – сказал Альвир скальд. – Тучи опускались всё ниже, а потом по воде побежала темная полоса…

– Вели подобрать парус, Купец, – посоветовал Одд. Он редко открывал рот по пустякам, и многие нашли, что он был прав. Скьёльд же ответил:

– Не ты хозяин здесь, на корабле.

Одд промолчал, но тут шквал налетел, и кораблю едва не пришлось остаться без мачты.

Тёмное небо понеслось над самой водой, цепляя верхушки волн. Бешеный ветер нёс пригоршни снега. В снастях выла стая волков. Дочери морского Бога Ньёрда заглядывали через борта.

Но всё бы ещё ничего, если бы у рулевого весла сидел умелый и опытный кормщик. Скьёльд же, как скоро стало понятно, куда больше привык браниться на прибрежном торгу, чем в бурю править нагруженным кораблём. Да и за самим кораблём можно было бы ухаживать получше. Шторм заставлял его стонать и скрипеть, и в плохо проконопаченные швы сочилась вода.

Когда Скьёльд в третий раз подставил волне борт и у промокших людей стали появляться на одежде сосульки – Одд поднялся на ноги и пошёл к нему на корму. Сидевшие ближе других потом утверждали, будто он при этом сказал:

– Нечего всем гибнуть из-за того, что один глупец здесь хозяин.

Скьёльд и в этот раз не пожелал ему уступить. И – полетел на палубу, сбитый с высокого кормового сиденья. Он не смог отползти далеко, потому что загодя привязался верёвкой. Вот и пришлось ему сидеть здесь же у борта и слушать, как Одд приказывал его людям.

А у Одда это получалось неплохо.

Он стоял на корме как приросший, и качка не могла его поколебать. Он сразу велел спустить парус до половины и подвязать его снизу – корабль пошёл ровнее и легче, и волны перестали захлёстывать.

– Женщины пусть возьмут вёдра и вычерпывают воду!

Тогда открыли трюм и увидели, что туда уже набралось порядочно воды. Ингунн первой спустилась под палубу и принялась за работу. Руки тотчас же занемели от холода, а потом и ноги, потому что стоять приходилось прямо в воде. Вёдер оказалось мало, и в ход пошли кожаные шапки мужчин. Постепенно вода перестала прибывать, и появилась надежда.

Так продолжалось весь день и почти всю ночь. Одд никому не позволил сменить себя у руля. Правду сказать, охотников было немного. У него посинели руки, державшие правило, и кто-то отдал кормщику свои рукавицы. Одд поблагодарил кивком.

Глядя на него, люди верили – где-то там, впереди, ждала безопасная гавань, и он не ошибётся, направляя туда корабль. Под утро ветер унёс войлочную шапку у него с головы, и стал виден длинный рубец на лбу, рассекавший левую бровь.

Ингунн продолжала вычерпывать воду, но если бы у неё было время оглянуться – она бы непременно подумала, что Одд не зря показался ей значительным человеком…

Зато Скьёльд внимательно посмотрел на его шрам. И на то, как он держал руль. И ничего не сказал.

Перед рассветом вдали заревел прибой, потом в темноте показались белые буруны.

– Это Люгра! – прокричал Одд.

Волны яростно кипели у скал, и он увёл корабль к подветренному берегу, где было потише, и велел взяться за вёсла.

С этой стороны скалы выглядели не такими крутыми, но пристать оказалось не легче: мёртвая зыбь с грохотом врывалась на песчаную отмель. Присмотревшись, Одд развернул корабль к берегу и приказал сесть по двое на весло, чтобы грести как можно сильней. Опытные мореходы поняли, для чего это делалось, и приготовились не жалеть рук.

Между тем их заметили с острова. В предутреннем сумраке ярко загорелись костры, и кто-то уже спешил с факелами к воде, выручать попавших в беду.

Потом Одд облюбовал волну вдвое выше других и велел грести так, чтобы трещали борта. Волна догнала корабль, и Одд сумел её оседлать, потому что люди хотели спастись и старались что было сил.

Кто-то задел веслом дно, и тяжёлая рукоять сбросила со скамьи обоих гребцов. Но дело уже было сделано: судно перелетело через гремевший о камни прибой и с маху пробороздило килем песок. Одд первым выскочил через борт и уперся плечом. Жители острова подоспели на помощь: множество рук подхватило корабль и живо втащило подальше на сушу, туда, где море больше не могло его достать.

– Я хозяин острова Люгра, и называют меня Тордом Козлом, – переводя дух, сказал рослый бородач. – Мой дом здесь поблизости, и очаг уже разожжён!

Он обращался к Одду, явно сочтя его старшим на корабле. Но тут подошёл Скьёльд:

– А я зовусь Скьёльдом Купцом из Жилища Купца, что в Овечьей Долине. Неужели ты, Торд, меня не узнал?

Немногие оставшиеся на корабле начали выбираться. Ингунн, всё ещё сжимавшая в руке деревянное ведёрко, попыталась подняться с колен – и не смогла. Она только тут почувствовала, как вымокла и замёрзла. Ноги не слушались, в ушах стоял звон. Ингунн заплакала, решив, что сейчас все уйдут греться и бросят её одну. Но тут в трюм заглянул Одд. Увидел её там и вынес на берег на руках…

– Я знаю, что было дальше, – хмуро проговорил Сван. Но скальд покачал головой:

– Многое ты знаешь, Сван Рыжий, однако не всё. Потому что тебя не было здесь тогда. А я был.

3

– Торд принял нас хорошо, – рассказывал Альвир. – Он накормил всех и дал обсушиться. А спать отвёл в просторную ригу, на сено, потому что в доме без нас народу хватало. Мы и устроились все вместе, как прежде на корабле.

Ингунн куталась в пушистое волчье одеяло, но крепко заснуть не могла. Замёрзшие руки и ноги в тепле отошли и мучительно ныли. В полусне возникали размытые, зловещие лица. Ингунн вздрагивала и просыпалась.

Очень хотелось, чтобы скорей наступило новое утро. Но спать легли рано, и до рассвета было ещё далеко.

Среди ночи тихонько отворилась дверь, и вошёл Торд хозяин и с ним Скьёльд Купец. Скьёльд держал в руках головню. Ингунн ни с того ни с сего почувствовала ледяной страх и съёжилась, замерев. Но они никуда не пошли от двери. Скьёльд оглядывался, вытянув шею. Потом толкнул хозяина локтём и провел пальцем по своему лбу, через левую бровь. Торд кивнул, и Скьёльд показал ему глазами в один из углов. Торд присмотрелся и снова кивнул. Они вышли так же тихо, как вошли. И бережно притворили за собой дверь…

Ингунн долго не осмеливалась пошевелиться. Сердце отчаянно колотилось. И ноги почему-то перестали болеть. А может, и не перестали, просто она больше не слушала их жалоб. Наконец она поднялась и скользнула в тот угол, куда показывал Скьёльд. Она уже знала, кого там найдёт.

Одд, казалось, крепко спал, зарывшись лицом в мех. Ингунн наклонилась и протянула руку, намереваясь тронуть его за плечо.

Одд мгновенно повернулся к ней и как клещами стиснул запястье. Глаза у него были свирепые. Ингунн едва не вскрикнула, но клещи тотчас разжались: он узнал её и увидел, что в руке не было ножа.

– Это ты, – пробормотал он голосом, хриплым спросонья.

Ингунн, ослабев, опустилась в мягкое сено. У неё дрожали губы, было почему-то обидно. Он всё-таки помял ей руку, кровь медленно возвращалась в кончики пальцев. Одд тоже сел и взял её руку в свою. А потом обнял её за плечи, и Ингунн закрыла глаза, потому что по щекам поползли слёзы.

А больше всего ей хотелось, чтобы он никогда не разжимал рук.

– Я шла тебя разбудить, – сказала она тихо. – Скьёльд сюда приходил с Тордом Козлом… Он показывал ему тебя… Одд, я за тебя боюсь…

Одд кивнул. Он долго сидел молча, потом проговорил:

– Не так меня зовут, как тебе кажется. Чаще меня называют Ормом, а ещё Ормом-со-Шрамом, потому что у меня рассечён лоб.

Орм значит Змей, подумала Ингунн. И мне всё равно, кто ты на самом деле: викинг, которого боится всё море, или просто Одд в войлочной шапке…

– Я поссорился с людьми Хальвдана конунга, которые опились пива и стали меня задирать, – сказал Орм. – Я был там один. Я был ранен и отлёживался у человека, не захотевшего меня выдать. А теперь я добираюсь домой… в Халогаланд.

Ингунн подумала о том, что ей могло показаться. Что Скьёльд, узнавший викинга, вовсе не замышлял ему худа. Или даже наоборот – показывал его Торду, чтобы тот оказал Орму-со-Шрамом приём, достойный вождя…

Ей очень хотелось в это поверить. Она сказала:

– А может быть, всё обойдётся?..

– Может быть, – сказал Орм. И добавил: – Побольше бы мне удачи, не в Исландию бы ты отсюда поехала.

Темень в риге, наполненная дыханием спящих, нависла над Ингунн, словно готовая рухнуть скала… Орм не надеялся увидеть свой северный берег ещё раз.

И тогда Ингунн выговорила совсем тихо:

– Не так велика будет неудача, если останется сын.

Утром к Орму, лежавшему с открытыми глазами, подошёл Скьёльд.

– Шторм приутих, – сказал он шёпотом, чтобы не разбудить спавших вокруг. – Прошу тебя, помоги перегнать корабль к пристани. Ты, как я помню, ловко с ним управлялся.

Орм поднялся на ноги и молча пошёл за ним. Но от самой двери вернулся, сказав, что забыл рукавицы. Скьёльд вышел наружу, пообещав подождать.

Тогда-то Орма поймал за рукав молодой парень, не спавший всю ночь. Это его сбросило веслом со скамьи, и в ушибленной груди тяжело хрипел кашель. Он возил в своей котомке звонкую арфу, и люди считали, что он неплохо рассказывал песни.

– Будь осторожен!.. – с трудом выговорил молодой скальд. – Недобрыми глазами смотрит на тебя Скьёльд…

Орм вышел за дверь.

А Ингунн крепко спала под его тёплым плащом.

Первыми, кого он увидел во дворе, были Торд хозяин и Скьёльд Купец. И с ними десятка два людей Торда – все снаряжённые, точно на битву.

– Я-то думал, я в гостях у тебя, Козёл!.. – усмехнулся Орм, когда они шагнули к нему все разом. Он был безоружен: его меч остался далеко, там, где его ранили конунговы люди. Он сказал:

– А ты, Купец, сражаешься так же искусно, как водишь в море лодью. Следовало бы тебе заманить меня подальше отсюда. А то как бы твои корабельщики, Скьёльд, не проснулись да и не надумали за меня заступиться!

Потом он сказал ещё:

– Дома у меня подрастает брат. Он рыжеволосый, и зовут его Сван. Запомни хорошенько это имя, Козёл. И ты, Скьёльд, запомни…

И видевшие говорили потом, будто с этими словами он выхватил топор из рук у того, кто стоял к нему ближе других. И бросился вперёд, не дожидаясь, пока те наконец решатся напасть.

Молодой скальд действительно разбудил всех мореходов. И многие сразу схватили оружие и бросились в дверь – им тоже показалось несправедливым убивать человека, выручившего всех из беды. Хотя бы он был вне закона и враг самому Хальвдану Чёрному из рода Инглингов. Конунгу Вестфольда, Эстфольда и обоих Мёров…

Они никого не нашли во дворе и побежали на пристань, откуда слышались голоса. Но бежать уже не было надобности. Орм-со-Шрамом лежал на стылых брёвнах, запорошенных снегом, и его кровь смешивалась с морской водой. А нападавшие стояли вокруг, тяжело переводя дух. Четверых среди них недоставало.

Орм узнал Ингунн, когда она оттолкнула с дороги кого-то из вооружённых мужчин и рванулась к нему. Он сказал:

– Будет сын, назови его Арни.

– Я думал потом, отчего он не кликнул на помощь, – продолжал Альвир Скальд. – Наверное, он видел, что нас было меньше. Да и в бойцы мы после шторма плохо годились. Вот он и решил, зачем гибнуть многим, если нужна была одна его жизнь. И ещё он хотел, чтобы Ингунн всё-таки попала домой.

– Как они выглядели? – спросил Арни. – Он… и моя мать?

Скальд ответил:

– Я уже плохо помню их лица, ведь это было давно. Только то, что оба казались мне очень красивыми, и он, и она.

Арни молча пошёл прочь. Он держался неестественно прямо. Сван проводил его глазами. Арни сел на деревянный настил и стал смотреть в море. Море по-прежнему катило серые волны, низкие облака роняли редкий снежок. Восемнадцать зим назад на этом самом месте плакала его мать. А может быть, и не плакала, но мало кто отважился бы заглянуть ей в глаза. И она не знала, что Скьёльд не получит от конунга никакой награды за предательство человека, спасшего ему жизнь. И, раздосадованный неудачей, продаст её как рабыню своему соседу – Фридлейву Богатею, и злым делом назовут это люди. И там, в неволе, у неё родится сын, и она назовёт его – Арни. И умрёт молодой, не успев рассказать ему об отце…

– А не приврал ли ты, скальд? – спросил сумрачно Сван. – Я ведь со многими беседовал и знал почти всё, о чем ты тут толковал. Но я ни от кого не слышал про девушку. Только от тебя одного!

Альвир спокойно выдержал его взгляд.

– Других ты расспрашивал о гибели брата, а не о его любви. Я слыхал, твоего сына ждет дома невеста. Пускай же у них будет сын Орм, если не врут люди и это действительно так.

С викингами на Свальбард

И кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть.

Снорри Стурлусон

Помни, о Господи, что судно моё так мало, а Твоё море так велико!

Старинная морская молитва

1. Сын и отец

Люди не дали никаких имен тем двум горам на берегу, и Хéльги про себя называл их по-своему: Сын и Отец. Отец до середины лета носил на голове снежную шапку, а в холодные годы не снимал её вовсе, и серебряная седина вершины то ярко горела на солнце, то пряталась в облаках. Хельги случалось подниматься туда, и он видел крохотные берёзки, робко выглядывавшие из-под камней. И цветы, что были выше этих березок.

Сын стоял рядом с Отцом, на полшага ближе к морю, словно выдвинувшись из-за родительского плеча вперёд, на простор, навстречу налетающим бурям.

В начале времён горы были великанами; рыжебородый Бог Тор поразил их своим молотом, превратив в неподвижные камни. На закате мира камни вновь оживут, и старшая гора впрямь окажется седым великаном, приведшим в бой юного сына. Хельги был первым из людей, кому эти скалы доверили бережно хранимую тайну. И он никому не собирался её раскрывать.

…Так вот, когда одинокий скалистый островок становился как раз по борту лодки, а Сын и Отец заходили друг за друга, это значило, что внизу раскинулась песчаная банка, изобильная рыбой, и можно вымётывать снасть.

У берегов Раумсдаля вот уже несколько дней не было ветра, и парни намаялись с вёслами, пока добирались сюда из дому и ставили ярус. Теперь они спали на дне лодки, на тёплых от солнца гладких досках, усеянных присохшими чешуями, и лишь Хельги, вызвавшийся посторожить, один сидел на носу. И поглядывал из-под ладони на круглые сосновые поплавки, неподвижно лежавшие поодаль.

Глубоко внизу, в холодной прозрачной воде, колебались у дна кованые крючки с нанизанной на них лакомой мойвой. Осторожно шевеля плавниками, подкрадывалась к тем крючкам серебряная треска, жадная зубатка, жирный сплющенный палтус… Вот уже совсем рядом приманка, вот уже раскрываются рыбьи хищные пасти, а сильные тугие тела изгибаются для немедленного броска прочь!

Хельги ясно вообразил себе готовую попасться добычу и даже головой замотал: как бы не сглазить.

Немного погодя ему показалось, будто поплавки, увенчанные крашеными лоскутками, начали кивать и покачиваться, колеблемые медленной зыбью, почти незаметно докатывавшейся откуда-то издалека. Потом море вздохнуло поглубже, так, что шелохнулась длинная лодка. Хельги посмотрел вверх и увидел, что солнце окружала бледная радуга. Тогда-то он поднялся и принялся будить спящих парней. Было очень похоже, что где-то там, вдалеке, тяжело ворочался шторм. Незачем ждать, чтобы тучи повисли над головой, а волны принялись хлестать через борта.

Молодые рыбаки наскоро плескали себе в лица забортной водой, стряхивая остатки дремоты, и брались кто за вёсла, кто за крепкие багры с крючьями на концах. Потом потянули ярус.

Толстая плетёная верёвка ложилась кольцами, оставляя мокрые следы на досках. Вот подняли на борт увесистый каменный якорь, и все глаза напряженно уставились в сумрак глубины: ну-ка, что там на крючках? Не пришлось бы краснеть перед насмешливыми девчонками, когда те станут предлагать им, нерадивым, уступить на следующий раз и лодку, и снасть!

Первые несколько крючков и вправду вышли пустыми. Хитрые морские твари будто в издевку объели наживу и ушли себе невредимо. Но вот внизу блеснуло мутное серебро, и Хельги приготовил багор. Рыбина не сопротивлялась, ошеломлённая быстрым подъёмом со дна, но тонкая бечёвка крючка могла не выдержать тяжести. Хельги привычно взмахнул железным багром – и треска в четыре локтя длиной гулко шлёпнулась на деревянное днище, смазав широким мокрым хвостом по чьим-то босым ногам.

И работа пошла!.. Бездельных, лишних рук не стало на лодке. Вот показалась туповатая голова пятнистой зубатки, намертво закусившей длинное железо крючка: эту надо глушить как следует, зазеваешься – тяпнет за ногу, как злая собака, даже и сапог продерет, месяц будешь хромать…

А вот вынесло наверх плоскую тёмную камбалу чуть не в саму лодку шириной: палтус! Такого красавца и на праздничный стол не стыдно подать жареным или копчёным. В шесть багров затянули вяло трепыхавшегося палтуса через борт, подняли остаток яруса со вторым якорем – и сели на вёсла. Хельги оглянулся назад, в сторону открытого моря: там в небесной голубизне уже забелели верхние края туч. Хельги вытащил из-под кормовой скамьи нарочно отложенный берестяной коробок с хлебом, козьим сыром, луком и варёной треской. Размахнулся и вытряхнул всё это в воду, журчавшую и пенившуюся за кормой:

– Дал ты нам, Эгир, славную рыбу, дай и в следующий раз, когда приедем ловить.

На середине пути к берегу за кормой появилась полоса ряби, устремившаяся вдогон. Ребята живо подняли мачту, и налетевший ветер погнал лодку вперёд. Хельги привычно устроился у кормила: ватажники полагали, что он неплохо с ним управлялся. Он знал, иные завидовали его сноровке, ведь в лодке были парни постарше, – но про себя полагал, что было бы странно, окажись он, сын викинга, на своё пятнадцатое лето увальнем и неумехой.

Волны между тем становились всё выше и круче, иные начинали уже вскипать яростной пеной. Послеполуденное солнце разбрасывало щедрые блики, и солнечные котята играли на синих спинах волн, слепя натруженные глаза.

Время от времени Хельги оглядывался на тучу. С моря подходила гора, начинавшаяся у самой воды, и взгляд не мог охватить её всю целиком – приходилось задирать голову. Холодная, залитая неистовым светом вершина была белоснежной, совсем как у настоящей горы, увенчанной нетающими ледниками. Но каменные горы на берегу были карликами рядом с той, что плыла в небесах, – даже такой исполин, как Отец. Надвигались, меняя свой облик, белые пики, дымчатые красноватые склоны и глубокие пещеры, залитые зеленоватыми сумерками. И подножие, где властвовала синяя тьма, где метались трепетные молнии и море смешивалось с небом… Хельги прикидывал расстояние до берега и радовался, что не промешкал. Поистине красива туча, сулящая бешеный шторм, но лучше любоваться ею с твёрдой земли.

Возле устья фиорда были разбросаны плоские каменные острова, на которых не росло ничего, кроме мха. Иные острова совсем скрывались в прилив. Люди помнили, как на одном из них – Хельги мог бы указать, на котором, – грозный Харальд конунг казнил двоих своих врагов, привязав их к камню во время низкой воды. Видевшие говорили, те двое храбрецов пели боевые песни и подбадривали друг друга, пока не захлебнулись. Хельги бывал на островке, видел камень и мог представить себе, как всё получилось.

Лодка побежала проливом, и волны сразу сделались тише. Вот теперь буря могла лютовать сколько угодно; вошёл в шхеры, считай, что ты уже дома.

Солнце померкло, заслонённое тучей. Хельги увидел, как длинное облако, похожее на боевой корабль, скрыло Сына, ударилось в плечо Отца и поползло, извиваясь по кручам… Ледяная вершина ещё какое-то время парила над серым клубящимся туманом. Потом заволокло и её.

А над устьем фиорда с южной стороны нависал чудовищный отвесный утёс, рыжевато-серый, словно тронутое ржавчиной железо. Люди издавна называли его Железной Скалой, и далеко по побережью тянулась недобрая слава об этих местах. Неспроста, наверное, даже вездесущие чайки не строили здесь своих гнезд. Там, наверху, вправду цвели отменные ягодники и рыскала непуганая дичь, но стоило громко крикнуть или протрубить в рог, и можно было дождаться обвала. А у подножия скалы зимний лёд получался гнилым и непрочным, горе, если кто пустится мимо на лыжах. И всё это было кознями троллей, тех, что селятся в мёртвой толще камней.

Железный Лес – вот как зовётся самое гнездо ведьм, расположенное на севере, неведомо где; люди полагали, именно оттуда тролли притащили этот ржавый утёс, утвердили возле моря себе на забаву…

Теперь под ним полосой лежало затишье. Первые капли дождя с шуршанием падали в воду. Чистившим рыбу пришлось вытереть руки и снова взяться за вёсла: впереди, за поворотом фиорда, был уже дом.

Хельги направил лодку к северному берегу, туда, где на отлогом склоне виднелся огороженный двор, и почти сразу же увидел у воды мать.

После отца у неё больше не было мужа, не было и других детей, один только Хельги. Оттого-то в свои тридцать две зимы она была ещё совсем молода, стройна и красива. Сватались к ней разные женихи, но мать всех прогоняла. Разве мог кто-нибудь из тех, кто звал её к себе жить, сравниться с отцом!..

Мать стояла у самой воды, сцепив на груди пальцы, и набегавшие волны трогали её кожаные башмачки. Хельги поднялся на корме, улыбнулся и помахал ей рукой. Мать боялась моря, и, правду молвить, ей было отчего беспокоиться. Все помнили, как прошлым летом после такой же бури волны выбросили изуродованные обломки корабля и два мёртвых тела, державшихся синими пальцами за мокрые доски… Хельги прислушался к глухому, зловещему рёву, доносившемуся из-за скал. Да, ещё немного, и пришлось бы кидать за борт улов.

Лодка заскребла килем по дну. Молодые ребята выскочили в воду, подтаскивая судёнышко к берегу. Рабы, пришедшие со двора, стали перекладывать добычу в плетёные корзины. Будет вечером овсяная каша, сдобренная жирной тресковой печёнкой, добрая еда, от которой прибывает сил и здоровья!

И все разумные матери сидели себе дома, зная, что сыновья сумеют обмануть бурю и вовремя вернуться домой. Только Хельги обнимал заплаканную женщину, выглядевшую ему сестрой, и гладил её русую голову рукой в налипших чешуях.

– Ладно, будет тебе, – говорил он матери на её языке, зная, что её это утешит. – Полно плакать-то, я же не потонул.

– Дитятко, – шептала мать, уткнувшись лицом в его загорелую шею. – Дитятко маленькое… Мстиславушка…

Это было второе имя, доставшееся Хельги при рождении. Так бывает всегда, если мать и отец принадлежат к разным народам.

– Пойдём домой, – сказал Хельги. – Вымокнешь вся.

Когда-то давно, в детстве, квохтание матери сердило и обижало его, да и сверстники во дворе дразнили беспощадно. Но потом однажды он повзрослел и понял, что был для неё единственным родным существом в огромной, чужой и не очень-то приветливой стране. С тех пор он слушал её воркотню, как достойно мужчине, снисходительному к слабости женщин. А кто пытался ему что-то сказать или, хуже того, язвительно посмеяться… что говорить, тот был воистину смел.

Двое старых рабов закатали штаны и принялись отмывать лодку от рыбьей крови, слизи и чешуи…

2. Никогда не слушай советов матери

Отец Хельги купил его мать на рабском торгу в далекой стране Гардари́ки. Отец уехал туда из Норэгр вместе с братьями, потому что Харальд конунг тогда сражался за власть и сладить с ним впрямь было непросто. Мать говорила, отец выбрал её только за сходство с некоей женщиной, которую он любил. Хельги полагал, что это была неправда. А если правда, то не более чем наполовину. Отец скоро забыл и думать про злую красавицу, другое дело, норны не насудили им с матерью долгой любви. Мать прожила у него всего лишь девять дней и ночей, а потом он пал в битве от копья, которое пробило ему спину и вышло из груди, и Хельги знал, что мать хотела поехать на его погребальном корабле. Старший брат отца не позволил ей этого и взамен дал свободу. Ей и сыну, который мог со временем появиться.

Теперь братья отца и все их люди снова жили у себя на севере, в Халогаланде, ибо конунг позволил им вернуться в страну. Только Хельги поселился здесь, в Раумсдале, у дальней родни, и с ним мать. Таково было условие мира. И так должно было продолжаться, пока ему, Хельги, не минует пятнадцать зим.

Он долго ждал этого срока, и чем дальше, тем нетерпеливее. Но вот наконец настало нынешнее лето, совсем особенное в его судьбе. Скоро придут с севера два знакомых боевых корабля, и братья отца по обычаю введут его, сына вольноотпущенницы, в свой род.

Хельги нравилось вытаскивать из сундука секиру отца и примеривать к ней руку. В прежних своих битвах эта секира не причиняла ран. Если уж она поражала, то насмерть. Один только раз вышло иначе, но тогда отец просто пощадил врага и ударил его обухом, а не остриём. Людям кажется, пощадить врага порой бывает труднее, чем зарубить. Так поступают мужественные воины. Хельги знал, что должен это запомнить.

А ещё в сундуке хранилась куртка мохнатого волчьего меха, которую отец носил много зим, называя счастливой. Хельги нечасто извлекал её на свет, опасаясь, как бы она по ветхости не развалилась. Мать однажды застала его в ней и сказала, что он сделался очень похож на отца. Наверное, ей просто хотелось порадовать сына, но у него сердце забилось чаще обычного, и он принялся думать, что когда-нибудь эта куртка окажется ему как раз впору… а может, даже чуть-чуть узковата в плечах…

У Эйрика Эйрикссона, хозяина двора, не было своих сыновей: только дочки, давно вышедшие замуж. Вот он и радовался Хельги точно родному. Через несколько дней, когда шторм поутих и в небе проглянуло солнце, он подозвал Хельги и сказал:

– Съезди-ка ты пригласи сюда Кетиля Аусгримссона. Ведь скоро твой праздник.

Кетиль Аусгримссон, зять старика, жил совсем недалеко, в соседнем фиорде. Хельги бывал у него и хорошо знал дорогу.

Прошлым летом к Эйрику приезжали корабельные мастера; они строили для него кнарр, морскую торговую лодью. Любопытный Хельги тогда подружился с мастерами и под их приглядом сам вытесал себе лодочку, быструю, прочную, хорошо слушавшуюся руля. Он часто ходил на ней по фиорду и на острова. И теперь он по привычке направился было в корабельный сарай, но мать остановила его:

– Не надо на лодке, Мстиславушка… Поезжай, дитятко, лучше верхом.

Хельги нахмурился.

– Морем ближе, только Железную Скалу и обогнуть. А на лошади, это же два дня добираться.

Мать не стала с ним спорить, но лицо у неё сделалось такое несчастное, что Хельги понял – придется в очередной раз уступить. Ладно, совсем скоро они поедут на север, в Халогаланд, и он будет ходить в походы вместе со старшим братом и дядей. Тогда-то ей останется только бояться за него и глядеть в море с высокой горы, ожидая возвращения корабля!

Всё ещё ворча про себя, он вывел из конюшни буланую кобылку, на которой обычно ездил, и положил ей на спину мягкое кожаное седло. Мать подошла к нему, держа в руках вязаную шерстяную рубашку. Правду сказать, рубашка была старая и вся изорванная, потому что Хельги ходил в ней охотиться; но толстая мягкая шерсть хорошо сохраняла тепло, и мать раз за разом латала её: не простыло бы дитя неразумное на высоких вершинах, где искрится лёд и лежат холодные снежники…

– Я не хочу ехать в этой рубашке, – сказал Хельги сердито. – Я в ней похож на слугу. Дай мне лучше ту крашеную, с вышитыми рукавами!

Мать ответила, улыбнувшись:

– Крашеную я положила тебе в сумку, чтобы не помялась в дороге. Ты наденешь её, когда будешь подъезжать ко двору. Тогда Вáльбьёрг увидит тебя в ней и подумает, что к ним приехал сын воина, а не какой-нибудь работник.

Вальбьёрг – так звалась румяная ровесница Хельги, воспитанница Кетиля Аусгримссона. Хельги покраснел и выдернул у матери рубашку. Мудра всё же была мать и хорошо знала, как вести себя с сыном. Правда, ещё какой-нибудь год назад его больше обрадовала бы похвала из уст самого Кетиля, а Вальбьёрг была всего лишь несмышлёной девчонкой, и её похвалы или насмешки значили меньше, чем шорох ветра в прошлогодней траве…

Двор Эйрика Эйрикссона назывался Линсетр – Место, где выделывают лён. Покинув его после полудня, Хельги переночевал в лесу и двинулся дальше с рассветом, совсем рано, когда солнце подсвечивало снизу медленно проползавшие тучи. Наверное, ласковые пальцы лучей щекотали тучам бока: тучи краснели и золотились от удовольствия и казались мягкими, как невесомый гагачий пух. Хельги знал, что они притворялись. Самую первую тучу Боги вылепили из мозгов поверженного великана. Потому-то облакам нельзя доверять. День обещал быть жарким, но того и гляди шагнёт из-за горы холодная тень, ударит режущий ветер, сыпанёт дождь, если не снег…

Коротая дорогу, Хельги время от времени вытаскивал меч и со свистом рубил ветви ближних кустов. Мать рассказывала, самые отчаянные викинги её родины не только приезжали верхом к месту сражения, но и бились не покидая седла. А не дело воину пренебрегать лишним умением, хотя бы самым диковинным. Буланка только стригла ушами и бежала дальше, давно привыкшая к выходкам седока.

Конечно, меч у Хельги был совсем не такой, как те, что носили прославленные мужи вроде дяди и брата. Хорошие мечи отнимают у побеждённых врагов или покупают за серебро, привезённое из похода. Или получают в подарок от великих вождей. Или выкапывают из древней могилы. Или сами куют в кузнице у хорошего мастера, это тоже почётно.

Хельги непременно добудет себе такой меч, когда его введут в род. И так уже он вполне достаточно отсиживался в Линсетре возле материной юбки, в то время как другие парни ходили на боевых кораблях начиная с двенадцати зим!..

Хельги думал нынче пополудни обогнуть вершину фиорда, а завтра утром постучаться в ворота Кетиля Аусгримссона. Денёк выдался солнечный, и он сперва разделся до пояса, а потом, пожалев безропотную Буланку, слез с седла и повёл её в поводу. Викинг должен уметь ходить целыми днями не зная усталости. И бегать быстрее всяких коней.

Ещё немного погодя ему показалось, что вполне можно было обойтись без сапог. Он разулся, и сразу стало веселее шагать, и подумалось, что праздник, ожидавший его через несколько ночей, впрямь должен был состояться. Исполинская зеленоватая чаша фиорда лежала по правую руку; горы на том берегу стояли по колено в воде. Быстрые облака скользили по склонам, заросшим корабельными соснами, и тени скатывались по кручам, стремительно падая в воду. Чистый воздух позволял видеть все камни вершин, а далёкие хребты уходили в синюю дымку, поднимаясь выше и выше, и Хельги в который раз позавидовал морским орлам, кружившимся над фиордом. Им ведь ничего не стоило развернуть могучие крылья и взмыть в небо, в синюю бездну, откуда видны разом все пределы земли… Хельги нравилось смотреть на фиорд. Он никогда не пытался облечь это в слова, но сердце само собой начинало стучать гулко и часто, и что-то мучительно и блаженно напрягалось внутри. Однажды он спросил мать, так ли хорошо было на её родине, в Гардарики. Мать вздохнула, отвела глаза и ответила:

– Много краше…

Хельги изумился этим словам, потому что как раз стояла ранняя осень и землю на каждом шагу расшивали искусные мастерицы, окрасившие свои нитки ярким ягодным соком, алым, тёмно-зелёным, лиловым и золотым!..

Он долго пытался вообразить красоту той далёкой земли, где когда-то затеплилась искорка его будущей жизни… а потом понял, что мать всё равно ответила бы именно так, даже доведись ей родиться на плешивом каменном острове, где нет ничего, кроме серых валунов.

С тех-то пор он стал усердно говорить на её языке. А потом пошёл в капище и поклялся на священном кольце, что когда-нибудь, став вождём, отправится в Гардарики. И не просто пойдет сам, но ещё возьмет с собой мать…

Наверняка ведь её порадует такая поездка.

Шаг у Хельги был размашистый, и к полудню впереди открылась вершина фиорда с её песчаным бережком и тростниками в устье стремительной речки. Эта речка падала с нагромождения скал, и клокочущий водопад не замерзал даже в самые студёные зимы, лишь камни вокруг обрастали причудливыми кружевами. Русло реки пролегало по широкой долине, а дальше был перевал, открывавший дорогу в глубь страны. Этой дорогой старый Эйрик обычно ездил на тинг. Хельги пригляделся: через перевал медленно ползла туча, неповоротливая, сизо-белая, взбитая ударами ветра.

Хельги любил эту долину. Не в первый раз смотрел он на неё и всегда воображал себе битву Тора с великанами, и как какой-нибудь смертельно раненный исполин полз умирать к океану, в муках волоча своё тяжёлое тело и расталкивая коленями горы, словно кучки песка…

Скоро им с матерью придёт пора собираться на север. Хельги ещё никогда там не бывал, но знал по рассказам, что в Халогаланде тоже были и водопады, и сверкающие вершины, отражавшиеся в фиордах, а сами горы выглядели куда круче и неприступнее здешних. Но он всегда будет здороваться с моря со знакомым фиордом Линсетра, и на душе станет делаться тесно и тепло, когда над горизонтом плечом к плечу вырастут Сын и Отец…

Двор Кетиля Аусгримссона стоял на южном берегу соседнего фиорда; два морских залива разделял длинный мыс, кончавшийся Железной Скалой. И если говорить правду, люди предпочитали не заглядывать туда без нужды. Если бы у Железной Скалы спрятался человек, изгнанный за худые дела, даже кровные мстители не поторопились бы искать его на мысу. Все помнили: такое уже случилось однажды. В первую же ночь через фиорд долетел отчаянный крик, и люди поняли, что это оборотни поймали беглеца и сожрали на ужин…

Хельги был не из трусливых и притом носил на груди оберег, но на мысу ему было нечего делать. Он пересечёт его у самого основания, там, куда как раз падала тень вершины Отца. Потом выберется на полуденный берег Кетилева фиорда и стреножит на ночь коня.

А день удался жарким необыкновенно – как бы на ночь глядя не налетела гроза! Хельги ещё завернул к пастухам, что стерегли скот на зелёных горных лугах. Тропа вывела его к продолговатому белому камню, поставленному торчком; раньше такие камни называли Мёрнирами, и бездетные клали им богатые жертвы. Эта вера давно пошатнулась, да и рановато ещё было Хельги думать о детях… но всё же он вытащил из сумки лепёшку, разломил надвое и оставил половинку у подножия камня. Пусть мир и урожай пребудут в Линсетре!

Псы с лаем выскочили навстречу, но скоро признали Хельги и долго извинялись, виляя хвостами. Молодые рабы, не державшие зла на хозяйского воспитанника, встретили его приветливо, налили кислого молока и тут же пустились спорить, каких коров следовало зарезать для пира. Ибо халейги явятся в Линсетр самое малое двумя кораблями – это же какая уйма народу, и хоть бы один не горазд был крепко выпить и вкусно поесть!..

Когда Хельги распрощался с ними и двинулся дальше, он скоро обнаружил, что мухи, больно жалившие коров, привязались и к нему. Он взмок от жары, и крылатые твари липли к потному телу, стремясь полакомиться кровью. Хельги сломал молодую березовую ветку и отмахивался, пока не превратил её в ободранный прут. И поскольку мухи не отставали, он решил, что неплохо бы выкупаться, смыть с себя пот.

Перед водопадом речка разливалась в круглое озерцо шириной в полсотни шагов. Речка текла с ледников, её вода определенно была холоднее, чем в нежившемся под солнцем фиорде, и Хельги решил, что купаться стоило именно здесь.

Он постоял на берегу, вслушиваясь в размеренный рёв падуна. Вода была настолько прозрачной, что сквозь толщу в рост человека виднелась скала – поток переливался через неё сплоченной струей, ещё не успевшей вспениться и раздробиться.

Здесь любили играть залётные чайки. Ловкие птицы садились на воду почти посередине озерка и сидели спокойно, пока течение не подносило их к самому краю. И лишь когда поток, казалось, готов был утащить их с собой и расшибить о камни внизу – расправляли белые крылья и взмывали высоко над бешено клокочущей пеной, на зависть всем, кто не умеет летать.

А что здесь будет твориться попозже летом, когда двинется на нерест пятнистая красавица сёмга и могучие рыбины длиной в две распахнутые руки начнут взвиваться над водопадом, тяжко бухаясь в озерко и грозя совсем выплеснуть его из каменной чаши!..

Хельги расстегнул пояс, скинул штаны и нагишом ступил в воду. Обкатанные камешки переворачивались под босыми ступнями. Холодная вода защекотала разгорячённое тело, и Хельги захохотал во всё горло, бросаясь вперёд. За шумом падуна он почти не услышал собственного смеха.

Может быть, нынче он купался тут в самый последний раз…

Хельги немалое время плескался в воде, то отдаваясь течению, то быстрыми взмахами удаляясь от водопада. Эта игра была опасной и нравилась ему, и матери о ней рассказывать он не собирался. А когда наконец он решил выйти на берег и поделиться с Буланкой последней захваченной из дому лепёшкой – он увидел, что Буланка была на берегу не одна.

Лес здесь подступал почти вплотную к воде, а рокот порога не дал ему расслышать голоса и звон железных стремян. Поэтому всадники, подъехавшие со стороны перевала, заметили Хельги раньше, чем он их.

Их было человек тридцать, если не больше. Все крепкие мужчины и суровые с виду. У каждого висел при седле круглый деревянный щит, многие везли луки и колчаны, полные стрел.

Так снаряжаются в дорогу не для того, чтобы проведать друга или сосватать девушку в жены повзрослевшему парню…

Хельги огляделся и понял, что попался. Он мог, конечно, переплыть озерцо и кинуться удирать. Но лошади легко перенесут чужаков через брод и он не успеет скрыться в лесу… вот ведь незадача, а всё потому, что он послушался матери и отправился к Кетилю сухим путем!

Один из всадников, бородатый, в нарядном полосатом плаще, подался вперёд и приложил ладони ко рту.

– Эй, малый! – прокричал он, без труда перекрыв шум реки. – Поди-ка сюда!

Делать нечего. Хельги выбрался из воды и поспешно натянул штаны, с трудом просунув ноги в складки грубой шерстяной ткани, облепившей мокрое тело. Застегнул ремень с ножнами и почувствовал себя немного уверенней. Совсем ненамного. Набрал полную грудь воздуха и пошёл навстречу незнакомцам.

– Я тут старший, и зовут меня Ги́ссуром Сигурдарсоном, – сказал ему всадник. – Ты, парень, верно, здешний и знаешь, по какой тропе ездят в Линсетр. Эйрик ждет нас пировать, да мы тут малость сбились с дороги.

Гиссур Сигурдарсон… Хельги сразу же показалось, будто он слыхал это имя. Он принялся рыться в памяти, стараясь припомнить, и припомнил-таки, о чём рассказывал старый Эйрик прошлым летом после поездки на тинг. Этот Гиссур часто ездил по населённым дворам и заставлял кормить себя и своих молодцов. И мало где его провожали пожеланиями скоро вернуться. Тогда на тинге многие хотели совсем объявить Гиссура вне закона, но Гиссур принялся щедро раздавать серебро и отделался простым трёхлетним изгнанием, да пообещал навестить Эйрика и других, кто говорил против него…

– Ну так что, парень? – повторил Гиссур, и Хельги очень не понравилось, как шевельнулись при этом его усы. – Проводишь ты нас, или нам поискать кого-нибудь ещё?

…И о чём только не передумал Хельги в этот единственный миг! Если он откажется их проводить, они же зарубят его на месте. А может, прежде ещё пожарят ему пятки возле костра. И уж как-нибудь отыщут дорогу, обойдясь без него. Достаточно будет расспросить пастухов, которых они найдут по его же следам. И неоткуда знать, успеют ли рабы разбежаться.

А если он их поведет, кто сказал, что он сумеет предупредить Эйрика и домочадцев? Хельги так и увидел жирный дым над знакомыми крышами Линсетра и мать, отчаянно бегущую к берегу. Вот она спотыкается, и Гиссур ловит пятерней её длинные косы. Усмехается, наматывает на кулак…

Весь этот ужас промелькнул перед Хельги гораздо быстрее, чем можно про то поведать словами. Столь быстро, что Гиссур ничего не заметил, – так просто, напуганный несоображёха-парень, застигнутый без штанов и оттого слегка ошалевший…

А Хельги между тем уже понял, как следовало поступить. Каждый когда-нибудь умирает, но никто не попрекнёт мать, что она, обнимавшая храбреца, родила и выкормила труса.

– Я тебя провожу, Гиссур хёвдинг, – сказал он и постарался улыбнуться как можно дурашливее. – Нам с тобой по пути, я ведь и сам еду к Эйрику в Линсетр. Мой хозяин Кетиль послал меня передать, что заболел и не приедет на пир.

Спасибо матери: в этой драной рубашке его действительно легко было принять за слугу…

Когда лошади отдохнули и Гиссур велел трогаться дальше, Хельги поехал с ним рядом, впереди всех. Умолк позади водопад, и он уверенно свернул по едва заметной тропе на незаселённый мыс, тот самый, завершавшийся далеко в море Железной Скалой.

3. Тролли Железной Скалы

…Вот и кончилось для него ожидание праздника, кончилось ожидание счастья, которое, если хорошенько подумать, есть уже счастье. Придут корабли, и Эйрик Эйрикссон расскажет халейгам о судьбе племянника и брата. Он ведь будет знать, что к чему.

Задуманное Хельги было просто, как древко копья. При устье фиорда, напротив Железной Скалы, день и ночь бодрствовали внимательные сторожа. Мелькнут недобрые паруса, и мигом вспыхнет костёр, яркий, дымный, хорошо видимый из Линсетра и с Кетилева двора…

Погибший отец видел всего лишь двадцать семь зим. Хельги досталась жизнь почти вдвое короче, но людям запомнится, что это был всё-таки сын.

– Не слишком наезжено! – сказал Гиссур, когда сворачивали на мыс. – К такому двору, как Линсетр, могла бы вести дорога пошире!

У Хельги ёкнуло сердце, но он вновь принудил себя улыбнуться и ответил чистую правду:

– Надобно тебе знать, мы здесь ездим на лошади по большей части туда, куда нет морского пути.

Гиссур окинул его подозрительным взглядом:

– А ты почему отправился посуху?

Хельги соврал почти не задумываясь:

– Люди называют меня Хёгни-Зубатка, и ты сам понимаешь, что я не ем эту рыбу и всегда отпускаю её, когда она попадается на крючок. Но вчера я нечаянно отведал ухи из зубатки и должен повременить ходить в море, а то как бы моя тёзка ещё не вздумала мне мстить!

Потом дорога вовсе сошла на нет, и под копытами коней зашуршала мертвая хвоя. Было так тихо, что Хельги поневоле прислушался: уж не крадутся ли между деревьями косматые горбуны, спешащие к негаданной поживе?.. А может, тролли притворяются соснами? И когтистые ветви протянутся к путникам, лишь только солнце опустится за горизонт?..

Гиссур начал оглядываться.

– Не нравится мне эта тропа! – сказал он зло. – Сплошные откосы! Я никогда не поверю, чтобы здесь не было лучшей дороги. Ты уверен, что едешь правильно, Хёгни-Зубатка?

Дело было к вечеру; Хельги вёл их южной стороной мыса, так как с северной уже должен был открыться Линсетр. Кто знает этого Гиссура, чего доброго, разглядит корабль Эйрика или его самого, если старик будет в той же одежде, в которой ездил на тинг… Хельги ответил:

– Твоя правда, есть тропа и по северной стороне. Но там можно пройти только пешком, и однажды там видели старуху, ехавшую на волке.

И добавил:

– Мне нравится, что мы с тобой повстречались, очень уж недобрые это места, особенно по ночам.

Гиссур пробормотал что-то в бороду и не стал никого посылать искать другую дорогу.

– Ты вот что, малый, – сказал он погодя. – Видишь серые перья у того парня в колчане? Немногие стреляют метче него…

Хельги промолчал.

Ночью ему плохо спалось на мягкой траве возле костра. Время от времени он приоткрывал глаза и видел Гиссура, лежавшего неподалеку. Тот тоже спал скверно – то и дело вскидывался на локте, прислушиваясь к шорохам ночи. Навряд ли этот человек когда-нибудь боялся врага. Но против троллей, рыскающих во тьме, требовалось мужество древнего Хёгни, чьим именем Хельги назвал себя накануне. А тот Хёгни был способен смеяться, когда у него у живого вытаскивали сердце из груди.

Что поделаешь, Хельги тоже покрывался испариной, и внутри начинало противно урчать, стоило вообразить всадниц-ведьм верхом на ощеренных волках, со змеями вместо удил… Как выдержать, когда схватят за горло, вонзят когти в живот?.. Однако увидеть Линсетр горящим было страшней…

Хельги проснулся оттого, что кто-то вырвал у него из-под ладони ножны с мечом. Дернувшись спросонья, Хельги схватил рукой воздух, потом сел, продирая глаза. Он увидел свой меч в руках у одного из воинов: тот не торопясь осмотрел простое железное лезвие, потом приторочил ножны к седлу.

– Отдай!.. – сказал Хельги хрипло. Ему ответил сам Гиссур:

– Отдаст, когда приедем. А если заслужишь, подарим другой, получше.

Это можно было понять двояко. То ли пообещали награду, то ли пригрозили убить. Стало быть, он умрет безоружным, и Один задумается, пускать такого в Вальхаллу или не пускать!..

– Долго ещё ехать? – спросил Гиссур.

– Ты увидишь Линсетр нынче после полудня, – пообещал ему Хельги. – А если не будешь устраивать привала, то и пораньше.

Гиссур стиснул кулак, поросший короткими тёмными волосами.

– Не нравится мне всё это, парень! Другие люди рассказывали, что дорога гораздо короче!

Хельги впервые огрызнулся:

– Эйрик живет у самого моря, потому что там удобная бухта. А если тебе не нравится, как мы едем, звал бы в провожатые тех других людей, не меня. Я ведь не напрашивался!

– Не перечь мне, щенок, не то останешься без зубов, – посоветовал Гиссур. – Мы теперь и без тебя не проедем мимо Линсетра. Будешь много болтать, привяжу тебя к дереву и оставлю здесь троллям, и пусть Эйрик или кто ещё там разыскивает тебя, если у него скоро не прибавится иных хлопот!..

Хельги на это смолчал, но про себя подумал, что за ночь духи мыса не прибавили Гиссуру уверенности в себе.

…Он издали наметил себе эту прогалину, и во рту пересохло, а сердце заколотилось у горла. Последний, непоправимый шаг всегда труднее других.

Буланка шла по-прежнему неторопливо, и Хельги не трогал поводьев. Лишь возле крайнего дерева он вдруг ударил её пятками, и лошадь скакнула, вынося его на открытое место.

Там, за провалом фиорда, хорошо видна была куча дров, заботливо уложенная на каменной площадке. Трое парней возле поленницы что-то высматривали в море… Они стояли спинами к Хельги. И тогда он сунул в рот два согнутых пальца и свистнул оглушительно и замысловато. Такой свист он перенял у брата, брат же выучился ему в Гардарики, у каких-то лесных финнов, передававших свистом новости от поселения к поселению, за полдня пути… Привычная Буланка и та испуганно присела на задние ноги, а лошади двоих всадников, выезжавших на прогалину следом, шарахнулись прочь так, что затрещали кусты. Хельги успел заметить, как ребята на той стороне одновременно обернулись… и кубарем покатился со спины верной Буланки, в густые мелкие сосенки, куда не было ходу верхом! Это только чужая жизнь бывает в цене или не в цене. Свою собственную никому не охота отдавать так просто, без выкупа, без отчаянной попытки спастись.

Хельги скоро понял, что рассвирепевший Гиссур намерен был сполна ему отплатить. Мыс здесь превращался в голый каменный перешеек, увенчанный Железной Скалой; на беду, с той прогалины больше некуда было бежать. Зато Гиссур живо смекнул выстроить всадников цепью, и они погнали прятавшегося Хельги, как вепря, которого охотники вываживают из густых тростников и привечают острым копьем… Хельги крадучись отступал до самого края подлеска, а потом рванулся и побежал. Его заметили без промедления. Стрелы начали посвистывать совсем рядом, ломаясь о камни. Один раз Хельги оглянулся через плечо. На той стороне вздымался в утреннее небо маслянистый столб чёрного дыма, а всадники спешивались, добравшись до валунов. Больше он не оборачивался. Он бежал к Железной Скале. Страшное место вдруг подарило ему неверный отблеск надежды: если он прыгнет с вершины и сумеет остаться в живых, Гиссуровы молодцы навряд ли спустятся за ним по крутизне. На памяти людей Железная Скала не покорялась ещё никому…

Хельги мчался вверх отчаянными скачками, напрягая все силы. Его шаги звенели над самыми пещерами троллей, и те в ярости просыпались, готовые сожрать смельчака. Хельги слышал лязг когтей в полушаге у себя за спиной. Но вот наконец и макушка скалы: всё, дальше пути нет. Ноги подламывались и стонали. Он подошёл к краю и посмотрел вниз, сквозь полоску тумана, медленно завивавшуюся вокруг каменного ребра… Чайки с криком проносились далеко под ногами. Хельги никогда не боялся высоты, но голова закружилась. Там смерть.

Прежде чем умереть, он окинул взглядом морской горизонт. Вблизи Железной Скалы не было островов, они будто расползлись прочь от зловещего камня; зато поодаль – и это на миг приковало внимание – стоял на якоре длинный боевой корабль. Совсем чужой, незнакомый тёмно-синий корабль. Верно, его-то и рассматривали зоркие сторожа, ожидая, не вздумают ли отоспавшиеся викинги заглянуть в фиорд…

Стрела с визгом рванула штанину возле колена. Гиссуровы люди быстро приближались, прыгая с валуна на валун. Брошенные кони бродили у края подлеска. Была между ними и Буланка.

Хельги не стал пригибаться от стрел. Он повернулся к преследователям и вызывающе хлопнул себя ладонью пониже спины. А потом разбежался, как всегда это делал, прыгая со сверстниками в воду. Яростно оттолкнулся от края – и полетел вниз!..

4. Викингов никто не застанет врасплох

Темная в ржавых подтеках стена понеслась мимо, сливаясь в стремительные полосы. Ринулись навстречу скользкие зубы камней и пятна тёмной воды между ними. Тускло мелькнула и сгинула последняя мысль: успеть бы выпрямить ноги…

Холодная вода хватила обухом по рукам и затылку и погасила сознание, вышибив воздух из груди. Хельги глубоко ушёл в зелёную темноту и едва не захлебнулся, всплывая к поверхности. В глазах было черно. Ему бы спрятаться в расколотых скалах, притвориться погибшим… но вместо этого он вяло поплыл прочь, в сторону моря. Он скоро понял свою ошибку. Стрелы начали взбивать бурунчики вокруг его головы, подбираясь всё ближе. Тогда Хельги собрал последние силы и принялся нырять, зная, что стрелы, пущенные издалека, ослабевают в воде. Ему всё ещё везло. Некоторое время спустя стрелы стали редеть, и лишь одна, может самая последняя, пребольно ударила в плечо повыше левой лопатки, но и та не утопила, не вошла глубоко. В конце концов она сама вывалилась из двигавшегося тела и повисла, запутавшись в рубашке… Хельги нырнул ещё раз или два, потом приподнял голову над водой.

Железная Скала уже порядочно отодвинулась, и люди на ней стояли с опущенными луками, не желая зря опустошать колчаны. Хельги ощупал раненое плечо, выплюнул воду изо рта… Они, конечно, не дадут ему выплыть ни к сторожам, ни на Кетилев берег. Были, правда, ещё острова в море и матёрая суша за мысом, недосягаемая для стрел. Но недавний шторм как назло перемешал воду у берега, нагнав холодную из придонной пучины. Он застынет в ней, не доплыв…

Тогда-то Хельги вспомнил о корабле, увиденном сверху.

Похоже, викинги плоховато знали здешние берега и опасались коварства течений. Они остановились вдали от островов и наверняка промерили глубину, чтобы не напороться на камни. Скорее всего, они бросили якорь ночью и после тяжёлого перехода – на корабле совсем не было видно людей, лишь у кормы торчала из-за борта светловолосая голова. Кто-то бодрствовал в одиночестве, охраняя спящих друзей.

Боевая лодья безмятежно лежала в зеркале моря, залитая тихим утренним солнцем, и даже носовой дракон был снят из уважения к духам фиорда…

Хельги плыл, стиснув зубы и стараясь больше грести правой рукой. В глазах то и дело начинало снова темнеть, как будто он действительно собирался утонуть здесь Гиссуру на потеху. Эта мысль подхлестывала остывавшую волю, и смолёный борт медленно приближался. На счастье, как раз был отлив: течение несло Хельги, дружески помогая. Он уже слышал, как журчали и переговаривались возле корабля медленные спокойные волны.

Кудрявый парень внимательно наблюдал за ним с высокого кормового сиденья, гладя пушистого белого кота, пригревшегося на коленях. Когда Хельги подплыл совсем близко, он спустил кота с колен и положил локти на борт. Он сказал, весело щурясь:

– Это корабль Рáкни сына Рáгнара, морского конунга из Северного Мёра, а мы его люди, и никто не станет хвастаться, будто застиг нас врасплох.

Глаза у него оказались голубые, необычно яркие на продубленном лице, которое было много темнее бороды и волос. И смешливые: человек с такими глазами навряд ли отрубит руку, уцепившуюся за борт. По крайней мере, Хельги так показалось.

– Возьми меня на корабль!.. – прохрипел он с отчаянием, чувствуя, что теперь уже точно не продержится долго. И добавил для верности: – Не то я решу, что ты меня испугался!..

Викинг молча перегнулся через борт, и Хельги успел увидеть у него на ладони чёрные от въевшейся грязи, окостенелые мозоли гребца. Хельги упёрся коленками, и викинг извлёк его из воды одним могучим рывком, каким, наверное, привык вытаскивать якорь. Перенеся через борт, он поставил Хельги на палубу… и тут же, не дав оглядеться, почти без замаха ударил его по зубам, так, что Хельги растянулся в проходе между скамьями.

– Это, – сказал воин, – чтобы ты не думал, будто Ракни или его хирдманны однажды кого-нибудь пугались.

По правде говоря, удар был нанесён без лишней жестокости и уж наверняка не во всю силу… но на нагретых солнцем палубных досках оказалось так покойно и хорошо, что Хельги совсем расхотелось не то что вставать – даже и открывать зажмуренные глаза… Лежать бы так да лежать. Викинг зря ударил его, достаточно было отпустить руку, и он свалился бы сам.

– Будет тебе, Óттар!.. – долетел другой голос, густой, как смола, и явно привыкший распоряжаться. – Думается, ему и так немало досталось.

Хельги всё-таки приподнял слипавшиеся веки. Мокрые ресницы радужно дробили свет, и в этой радуге весёлый Оттар стоял, подбоченившись, у себя на корме, а белый кот с рыжим пятном на спинке тёрся, громко мурлыча, о его сапоги.

Хельги лениво поискал взглядом второго из говоривших, вскоре нашёл его и понял, что это был сам вождь. Только слепой и глухой не выделил бы его среди всех – седеющего морехода с лицом почти бурым, как форштевень много плававшего корабля, и глазами неистовой зоркости, от которых не укроется ни риф в штормовом море, ни парус, появившийся из-за мыса… Старым воином его можно было назвать. Стариком назовут ещё через двадцать зим, а может быть, и попозже.

Он, видно, только что проснулся и с любопытством разглядывал мокрого и взъерошенного Хельги, от одежды которого по палубе разбегались струйки воды.

– Так это ты и есть Ракни сэконунг, о котором у нас здесь столько разговоров… – негромко сказал ему Хельги. – А я-то думал, твои люди не ищут лёгкого верха, нападая на раненых. И предупреждают, прежде чем бить…

Ракни усмехнулся: дерзкие слова его забавляли.

– Я не вижу здесь раненых, – ответил он спокойно. – Разве что слегка поцарапанных. А есть враги, которых незачем предупреждать, ибо иначе их пришлось бы долго ловить. Вставай, парень, да выжми хорошенько штаны, пока не простыл! И рассказывай, кто ты таков и от кого удирал.

Хельги ещё раньше показалось, будто от удара о палубу у него что-то хрустнуло за левым плечом. Поднявшись, он пошарил рукой и достал надломленную стрелу. Мельком взглянул на серые перья и выкинул стрелу за борт. Тяжёлый кованый наконечник сразу утащил её вниз. Хельги стянул рубашку, и морская соль въелась в плечо.

– Меня назвали по отцу, потому что я родился после его гибели, – сказал он вождю. – Моим отцом был Хельги сын Ви́глафа сына Харальда из Торсфиорда, что в Халогаланде.

Он ждал чего угодно, но не того, что последовало. Ракни приподнялся на локте и захохотал во всю мочь. Хельги стоял с рубашкой в руках и чувствовал, что неудержимо краснеет.

– Стало быть, – сказал конунг, – славный Халльгрим Виглафссон тебе дядя? А Ви́дга, сын его, – твой брат?

Хельги покраснел ещё больше и кивнул:

– Это так.

Ракни покачал головой.

– Немало я видел беглых рабов, и все они врали по-разному, но ни у одного не хватало наглости причислять себя к подобному роду. Ты, лгунишка, не знаешь даже того, что младший сын Виглафа погиб неженатым. Скажи-ка лучше, почему тебя ловили и хотели убить? Ты что, поджёг дом или поцеловал хозяйскую дочку? Да отвечай правду, пока я не надумал выкинуть тебя обратно в воду.

Хельги напрягся всем телом и выговорил раздельно:

– Хельги Виглафссон купил мою мать у торговца, но я родился уже сыном свободной. Халльгрим и Видга скоро приедут сюда, чтобы ввести меня в род. Если ты подождешь день или два, ты и сам сможешь в том убедиться.

Тут Ракни и Оттар обменялись быстрыми взглядами, но Хельги не заметил. Ему показалось, что он внезапно оглох, а потом вокруг начало быстро темнеть. Он ещё выпрямился, пытаясь справиться с дурнотой, но это не помогло.

Он не видел, как склонился над ним веснушчатый рыжий верзила, у которого волосы надо лбом были почему-то короче всех остальных. Этот человек стащил с Хельги сапоги и штаны, умело промыл плечо. А потом завернул голого парня в необъятную овчинную куртку и уютно устроил под скамейкой гребца.

Ракни скинул одеяло, пошёл умываться. Оттар поднял из-за борта кожаное ведёрко воды, полил ему на руки:

– Как ты намерен поступить с мальчишкой, отец?

5. Мужские речи

Ещё с закрытыми глазами Хельги почувствовал тяжёлый размеренный ритм, приподнимавший то нос, то корму. Так качает только открытое море. Странное дело, Хельги совсем не помнил праздника, а ведь это явно был боевой корабль, и он ехал на нём в Халогаланд! Хельги пошевелился, потягиваясь, и вместе с болью в плече точно молния высветила в памяти всё, что с ним произошло. Он рванулся спросонок, ударившись затылком о дубовую скамью, и это окончательно вернуло его к действительности. Тогда он открыл глаза и осторожно приподнялся.

Пасмурное небо касалось мачты, знать, жара надоела не только людям, но и Богам. Судя по всему, стоял уже вечер, и над палубой несло капли дождя и брызги, туманом садившиеся на лицо.

Попутный ветер и отлогие волны баловали корабль. Один из викингов рассказывал что-то забавное, устроившись на носу; Хельги со своего места не слышал рассказа, только обрывки замечаний и смех. Двое других сдвинули колени и переставляли резные фигурки по клетчатой игральной доске. Фигурки, снабжённые снизу шпеньками, не скатывались. Десяток любопытных окружал игроков. Иные взобрались на самый борт и сидели на ребре мокрой доски над близкой колышущейся водой, помогая советами. Так другие люди сидят дома на лавке. Хельги не удивился. Странно было бы, начни эти люди вести себя по-иному.

Рыжий малый, клевавший носом на соседней скамье, повернул голову и увидел, что Хельги проснулся. Он сказал ему:

– Диа’с Майрэ дуйт!

– Что?.. – спросил Хельги изумленно. Рыжий усмехнулся:

– Я сказал, да пребудут с тобой Господь и Мария. А ты мне должен ответить: диа’с Майрэ дуйт агус Падрайг, да пребудут Господь и Мария с тобою и с Патриком.

Пошарив возле себя, он протянул Хельги сверток:

– Одевайся… высохло на ветру.

Хельги подумал немного и понял, что встретил ирландца. Штаны и рубашка оказались сухими и теплыми, видно, кто-то позаботился о них ещё до дождя. Хельги затянул тесёмки на сапогах и спросил:

– Куда идет этот корабль?

Ирландец опять усмехнулся:

– Тебя, верно, в первую голову интересует, что будет с тобой. Так вот, Ракни конунг решил взять тебя в плавание, поскольку парень ты крепкий, а Кольбейн Лошадиная Грива напился пьяным и утонул, и людей на корабле не хватает. Ракни сказал, тебе полезно будет проветриться. А идём мы… Слыхал ты когда-нибудь про Свáльбард?

Свальбард!.. Холодные Берега!.. Хельги проговорил медленно:

– Кто как, а в нашем роду верят, будто вправду есть на севере такая земля. Мой дед Виглаф мечтал её повидать. Это в Утгарде, за краем мира. Там живут великаны.

Ирландец пригладил растрепавшиеся волосы и захохотал:

– Близко ты расположил край мира, приятель!.. Впрочем, это всегда так получается: пока кто-то один делает дело, остальные гадают, что выйдет. Надобно тебе знать, некий смельчак уже проложил дорогу на Свальбард, а Ракни задумал проверить, правдивы ли его рассказы и так ли велики и богаты новые земли… Ну что, ты не будешь просить, чтобы тебя выпустили на берег?

Тут к ирландцу подобрался другой человек. Широкоплечий, с длинными руками, способными, кажется, раскрошить в щепы упругое корабельное весло, он был очень сутул – словно бы попытался когда-то поднять непомерную тяжесть, да разогнуться так и не смог. А лицо у него было широкое и большое, но кто-то словно горстью собрал все его черты – нос, рот, глаза – в самую середину, оставив порядочно места по сторонам… Он не понравился Хельги с первого взгляда. Он и одет был заметно хуже других. Ни серебряной пряжки на поясе, ни запястья на левой руке… Он сказал:

– Брось морочить парня своим Свальбардом, Луг! Ты бы лучше объяснил ему, что того храбреца морехода зовут Вагн сын Хадда из Вика, и прошлой зимой его троюродный брат убил внучатого племянника Ракни на торгу в Скирингссале. Наш Ракни поклялся, что не забудет обиды. Он надеется повстречать Вагна на Свальбарде, куда тот сулился поехать. Вагн – лучший человек в том роду, и поистине велика месть, за которой едут столь далеко!

Ирландец Луг отозвался недовольно:

– Всё это так, Карк, но я-то не просил тебя рассказывать вместо меня. А ты, прыгун со скал, поди теперь к Ракни. Пусть он даст тебе весло.

Хельги поднялся, ища глазами вождя. Ракни сидел на корме, держа правило, и смотрел вперёд, поверх всех голов. Хельги шагнул к нему и услышал, как Карк проворчал:

– Больно велика честь для беглого, сразу сажать его на весло. Пусть бы сперва повозился с ведёрками в трюме, как мы!

Хельги остановился.

– За тебя сказать не могу, – ответил он Карку, – а я не раб и никогда не был рабом. И мне случалось не только грести на длинном корабле, но и стоять у руля!

Карк насмешливо покивал:

– Сперва зашей дыры на своей рубашке, свободный. Ты заслуживаешь, чтобы мы назвали тебя Скрюмиром – Хвастуном.

Корабельщики начали оборачиваться… Примолк на носу весёлый рассказчик, и даже игроки подняли головы поглядеть, что стряслось. Хельги сказал негромко:

– Ты подавишься этими словами. Или пускай не снесет меня ни крепкая палуба, ни конский хребет.

Карк-вольноотпущенник был вдвое больше него. Он не сразу поверил, что гибкий телом мальчишка осмеливался угрожать.

– Всыпь ему, раум! – засмеялся кто-то из викингов; кажется, это был Оттар. – Выкинь его рыбам, тогда, может, мы благополучней дойдём до Свальбарда и назад!

Они собирались развлечься, и, может, даже сам Ракни, занятый на руле, разок бросил взгляд на дерзкого новичка… Хельги не оглядывался по сторонам, он смотрел на Карка и ждал. Честь, это такое богатство, за которое не жаль умереть. Нельзя её ни подарить, ни отнять, можно лишь потерять или обрести самому…

Меч Карка лежал вместе с другими под палубой, в сундуке; но вдоль пояса висел тяжёлый боевой нож с длинным клинком и изогнутой рукоятью. В умелых руках такое оружие беспощадно. Карк поднялся и пошёл к Хельги, молча перешагивая через скамьи. У него были тёмные глаза, и в них тлел злой огонек.

Хельги дрожал всем телом и не мог унять эту постыдную дрожь. Она всегда поселялась в нём перед дракой и немедленно пропадала, как только доходило до дела. Нет, он не боялся. Он тоже был не совсем безоружен. Теперь настала пора испытать умение в деле. Только и всего.

– Ты, щенок, разговариваешь совсем как взрослый мужчина, – сказал ему Карк. – Вот и я, Тор свидетель, буду поступать с тобой как с мужчиной. Ты уж не обижайся.

Викинги снова засмеялись – эти слова всем пришлись по душе. Кулак Карка взмыл вверх, целя сопернику в подбородок, но Хельги успел увернуться, а потом прицелился и ударил ногой, как учил брат. Это была добрая наука. Карк взмахнул руками и грузно сел на скамью.

– Другие люди, – сказал Хельги, – давно уже поняли, что со мной следует поступать как с мужчиной. И не ты будешь называть меня щенком.

Карк, раздосадованный болью от удара и насмешками, выхватил нож и прыгнул вперёд. Хельги поймал его руку своими обеими. Надо было бы вывернуть её, но нынче у него просто не хватило бы сил. Он дернул к себе, заставив Карка потерять равновесие. Нож глубоко вошёл в плотное дерево, а сам Карк оказался у пригнувшегося Хельги на плечах.

Навалившаяся тяжесть почти сломала Хельги, как когда-то на отмели, когда он один сталкивал лодку, всосавшуюся днищем в мокрую глину, и ведь тогда у него не болело плечо… Всё же Хельги выпрямился, и быстро. Быстрее, чем можно про то рассказать. Карк, не успевший ни за что ухватиться, перевалился через подветренный борт. Его голова с беззвучно раскрывшимся ртом исчезла в серой, шершавой от дождя воде, быстро мчавшейся за корму. Ничего не поделаешь: трудно, имея за душой одну только силу, тягаться с прирожденным воином… Хотя бы и был этот воин очень ещё юн.

– Поворот!.. – скомандовал Ракни, и люди бросились по местам. Викинги никогда не бросают своих. Это закон.

Хельги выдернул из скамьи нож, рассудив, что никто не оспорит добытого в схватке. И направился назад, к рыжему Лугу, но Оттар окликнул:

– Эй, парень, поди-ка сюда! Садись, будешь моим сменщиком.

Его скамья была на самом носу, и Хельги понял, что удостоился чести. Здесь садятся храбрейшие: когда корабли сходятся для битвы, на носу опасней всего. Он пошёл к Оттару, нырнув под толстую шкаторину паруса, переползавшего с правого борта на левый. Корабль возвращался подобрать Карка, махавшего рукой из воды. Хельги сел рядом с викингом и спросил:

– Это ты предложил выкинуть его рыбам? Мне показалось, совет был неплохой.

Когда же Карку бросили верёвку с петлей и вытащили его на палубу, он немедленно нашёл глазами Оттара и Хельги, и Хельги увидел, как враз окаменело его лицо. Тогда он понял, что здесь, подле Оттара, сидел раньше именно Карк.

6. Вагн не будет прятаться от врагов

Корабль стоял на якоре возле скалистого мыса. Мореходы развели костры и приготовили ужин, а потом улеглись спать, натянув над скамьями полог из раскрашенной кожи.

Хельги знал, что завтрашний день не покажется ему лёгким, что надо выспаться, пока можно, пока не начался этот переход к Свальбарду, длящийся несколько суток… однако сон не шёл всё равно.

Мать рассказывала, как она увидела отца после того последнего боя. Отца принесли к кораблю на огромном гардском щите. Воины опустили щит наземь так осторожно, словно боялись кого-нибудь разбудить, и мать увидела, что лицо отца осталось почти спокойным, только у ноздрей и на груди запеклась чёрная кровь, да открытые глаза были такими, что лучше в них не заглядывать. И вот тогда она поняла, что чужой воин, которого она боялась девять дней и ночей, никогда больше не обнимет её, не проведёт ладонью по волосам… и жизнь, остававшаяся ещё впереди, эта долгая жизнь без него стала вдруг жизнью без радости и без счастья…

Хельги перевернулся на другой бок и вздохнул. Ему казалось порой, будто он всё видел собственными глазами. Объятый пламенем погребальный корабль, медленно уходящий под парусом по великой реке, и мать, горько плачущую на берегу оттого, что её не положили рядом с отцом…

А потом она родила на свет сына и стала отказывать всем, кто желал взять её в жены и породниться с халейгами. А сватались к ней все достойные и славные люди и, уж верно, не плохо жилось бы ей хозяйкой в каком-нибудь богатом дворе…

Было дело прошлой зимой на празднике Йоль, когда съели жертвенного кабана и плясали вокруг костров во дворе. Хельги думал тогда, что это был последний для него Йоль в Линсетре, и веселился от души… когда сзади вдруг послышался сердитый шёпот матери и мужской голос, произносивший:

– Много женихов ушло отсюда ни с чем, но от меня-то ты не отделаешься так просто.

Хельги обернулся, оставив Вальбьёрг, с которой плясал. Там действительно стояла мать и с ней один из гостей, красивый и совсем не старый мужчина. Хельги знал, что ещё перед пиром он долго беседовал с матерью наедине, но не слышал о чем. Теперь его пошатывало от выпитого пива, и мать, не желая поднимать шум, тщетно пыталась выдернуть у него руку.

Хельги как на крыльях перелетел через костёр… Подоспевшие парни подняли неудачливого жениха и повели прочь, пока не разгорелась настоящая ссора. А мать подошла к Хельги и прижалась к нему, жалобно заглядывая в глаза, и ему показалось, что она впервые признала в нём своего защитника и надёжу, хотя Хельги давно уже стал выше её ростом и гораздо сильней… Она впервые не выбранила его за то, что он ввязался в драку, где вполне могли покалечить. Вот ты и вырос, сынок. Теперь уже не я присматриваю за тобой и оберегаю, а наоборот. Зачем же ты так скоро вырос, сынок, зачем я не могу всю жизнь присматривать за тобой и оберегать!..

Он пойдёт с викингами на Свальбард. Он станет суровым героем, привычным к сражениям и к веслу и очень похожим на отца. Он думал об этом так, словно им предстояло вернуться через много-много зим, а не нынешним же летом… Все так, но ему отчаянно хотелось домой, в тихий Линсетр, и чтобы мать погладила по вихрам и назвала Мстиславушкой… А то ещё посидела с ним, как всегда, когда он был маленьким и болел…

Небось плакала теперь в жестоком отчаянии, потому что морские сторожа разглядели его прыжок с Железной Скалы и то, как Оттар втащил его на корабль. Не иначе, разыскала где-нибудь след и упросила Эйрика начертать крепкие руны, привлекающие удачу. Да порезала палец и окрасила их, чтобы вернее помочь сыну в пути… Матери таковы: всю кровь по капле отдадут ради детей. Даже ради самых бездельных, от которых не дождешься толку ни нынче, ни потом.

Я вернусь, молча пообещал Хельги и пожелал, чтобы мать услышала его слова. Это бывает, люди слышат друг друга за много дней пути…

С тем он и уснул.

– Ты вот что, парень, – сказал ему Ракни конунг две ночи спустя. – Пореже бы ты называл себя Хельги, такие имена не для беглых рабов. И чтоб я больше не видел тебя возле форштевня. Ты ничем ещё не заслужил права стоять там и смотреть!..

Хельги больно хлестнули эти слова, но он промолчал: с вождями не спорят. А ведь он родился на корабле. На боевом корабле, где-то в датских проливах возле острова Хлесей, когда братья отца возвращались домой из Гардарики. Стояла штормовая ночь, и брызги из-под форштевня окропили его, новорожденного, заменив чашу с водой, которую должен был взять в руки отец… Людям показалось, что неспроста это и из мальчишки, пожалуй, получится мореход…

Ракни и его викинги привыкли узнавать волка по волчьим ушам. Им ещё придется поверить, что внук Виглафа Ворона вырос не за жерновами и не в хлеву!

Попутный ветер совсем некстати затих, и пришлось взяться за вёсла. Хельги сидел на палубе, глядя на мерно работавшего Оттара, и не без трепета ждал, когда наступит его черёд. Он, конечно, знал, где у весла лопасть, а где рукоять. Он грёб на корабле дяди, когда тот приезжал в Раумсдаль. Но что значили эти выходы на полдня по сравнению с той долгой мужской работой, которая теперь его ожидала! Оттар грёб легко; сядешь после такого, и все сразу заметят, что корабль движется медленнее. А у Хельги ко всему прочему нещадно разболелось плечо, проткнутое стрелой. После насмешек Ракни он не стал его перевязывать, вот и приключился нарыв, поселилась противная дергающая боль… как грести?

– Держи весло, – совсем неожиданно сказал Оттар. Хельги подлез под его руки и сел рядом, чтобы перенять весло, не помешав соседям. Он не попросит об отдыхе, пока Оттар сам не прогонит его со скамьи. Чего бы это ни стоило…

Весло было тяжеленное, вытесанное из мелкослойной сосны и длиной в три человеческих роста. Кормовые и особенно носовые вёсла всегда делаются длиннее, это затем, чтобы все разом достигали воды. Вот и получается, что сидящие на носу не только первыми бросаются в бой, но и работают больше других. Оттого никто не может сказать, будто зависть и почёт достаются им не по справедливости.

После первого же десятка ударов плечо облило невыносимым огнём, стало одновременно жарко и знобко, и Хельги помимо воли принялся беречь левую руку, чувствуя, как катится по лбу и груди преждевременный пот… Ну уж нет, сказал он себе. Жалобы они от него не дождутся.

Он молча грёб так ещё некоторое время, но Оттар, улегшийся поспать под скамьей, всё же что-то заметил.

– Сними-ка рубашку, – велел он Хельги, перехватывая рукоять. Хельги сполз на палубу и несколько мгновений наслаждался покоем, потом нехотя разделся. Он не мог посмотреть на себя сзади, а не то увидел бы, что кожа вокруг закрывшейся раны туго натянулась и была словно подпёрта изнутри.

– Садись опять за весло, – приказал безжалостный Оттар. – Я хочу посмотреть наконец, умеешь ли ты грести. Пока мне кажется, что ты больше любишь болтать о могущественной родне!

Хельги посмотрел на него с ненавистью и рванул весло на себя. Больное плечо обдало кипятком, и он содрогнулся всем телом. Скрипнул зубами и представил себе, что они догоняли врага… В плече сидел раскалённый гвоздь, и Хельги временами закрывал глаза, потому что из-под век текли слёзы. Было трудно дышать. Он умрет здесь, за этим веслом. Наверное, это и есть судьба, которую он заслужил.

Потом гвоздь в его теле вдруг проткнул дырку наружу и вывалился вон. Оттар немедленно поднялся, кинул за борт кожаное ведёрко и окатил Хельги, смывая растекшийся гной.

– Работай как следует, – сказал он и улыбнулся. – Будешь грести, пока не вытянет всё.

Вот так после сражения викинги не давали своим ранам воспаляться и гнить. Упорная работа изгоняет из тела дурную, испорченную кровь и, бывает, излечивает почти обречённых… Хельги только предстояло об этом узнать.

Вечером, когда ложились спать, Оттар подошёл к нему, неся на плече любимца-кота. Он сказал:

– Я не знаю, сильно ли ты приврал насчет родни. Но ты по крайней мере выучился терпеть, и из тебя получится викинг. Теперь навряд ли кто будет бить тебя, как я тогда.

Хельги немедленно отозвался из-под одеяла:

– А попробовал бы ты ударить меня теперь, когда я совсем поправился и завел себе нож!

Засмеявшись, Оттар сгрёб его в охапку вместе с одеялом и как следует стиснул. Хельги, не сопротивляясь, сперва сморщился, потом улыбнулся. От гребли трещала спина, да пришлось ещё мыть и тереть тяжёлый корабельный котёл… так приказал Ракни сэконунг. Эту работу раньше всегда делал Карк.

Хельги рассказал Оттару:

– У меня ведь найдется и другое имя. Это потому, что моя мать приехала из Гардарики.

Оттар потребовал:

– А ну, скажи что-нибудь по-гардски.

– Рыба, – сказал проголодавшийся Хельги. – Корабль, меч, мир, щит, копьё.

Оттар ударил себя по колену:

– Я знаю язык ирландцев и англов, потому что я там воевал, и ещё финский и франкский, но этот мне незнаком. Надо было тебе попасть на корабль к Вагну, а не к нам! Там ты нашёл бы, с кем поболтать. Прошлым летом они ходили торговать в Гардарики, в город Альдейгьюборг.

Хельги вдруг ощутил приязнь к этому неведомому Вагну, ходившему в Гардарики купцом, и захотел узнать про него побольше. Оттар словно подслушал и задумчиво проговорил:

– Никчемным малым был погибший, но мой приёмный отец решил мстить за него, и люди скажут, что это было славное дело, а Вагна назовут подходящим для мести. Вагн достойный человек, и я сойдусь с ним один на один. Он не станет прятаться в заливах, или я скверно знаю людей. На Свальбарде у него выстроен дом, и он звал к себе всех, кто пожелает приехать. Он рассказывал о приметах, которых следует придерживаться в пути…

Хельги долго раздумывал над услышанным, и Вагн сын Хадда из Вика нравился ему всё больше. Он явится на Свальбард снаряжённым для промысла, а не для боя, и, уж верно, приснятся ему ночью серые кони, предвещающие погибель… Что ж, иные делаются осторожней в поступках, только если знают, что и у других есть наготове мечи и можно крепко поплатиться самим да ещё накликать несчастье лучшему человеку в роду…

– Вагн путешествует по всему миру, как перелётная птица, – сказал Оттар. – У него даже корабль так и называется: Лебедь.

Хельги ответил:

– Должно быть, это не боевой корабль. Тот звался бы Ястребом или Орлом.

– Верно подмечено, – кивнул Оттар. – Вагн ходит на кнарре.

Кнарр круче боками и выше бортом, и грудь у него лебединая. Похожей на кнарр зовут женщину, которой судьба дала красивое полное тело. Кнарр не так проворен и поворотлив, зато не требует множества рук, чтобы управляться с ним в море, да и от непогоды там есть где укрыться…

– А этот корабль? – спросил Хельги. – Как называют его люди?

Оттар огляделся по сторонам, потом наклонился к самому его уху, чтобы морские тролли не сумели подслушать… но сказать в открытую всё-таки не решился и ответил мудрёно:

– Пятнистый бык горного склона, быстрый конь разветвлённых мечей лба, вот как мы все его называем.

У Хельги захватило дух от восторга: похоже, слова повиновались Оттару ещё охотней весла! Злобные великаны не наделены великим умом. Где им понять речи скальда, с ходу раскусить иносказание-кеннинг и догадаться, что мечи лба, да ещё разветвлённые, это рога, а быстрый конь рогов – это красавец олень, грозный и неукротимый в бою!.. Стало быть, вот кто помчал Хельги на север. Поистине хорош был зверь и стремителен его бег…

7. Мужская работа

Берега заметно менялись день ото дня. Здесь был уже Халогаланд. Хельги совсем не знал этих мест и не мог сказать, когда они миновали шхерами Торсфиорд. А то и разошлись, не заметив друг друга, с кораблями халейгов. Однажды в непогожее утро за белой пеной прибоя выросли из тумана семь кряжистых великанш и не торопясь зашагали, окутанные облаками, мимо борта на юг.

А ещё здесь лежала в море скала, похожая на одноглазую голову, пробитую меткой стрелой. На диво силен был стрелок и огромна стрела: в дыру, взявшись за руки, прошло бы несколько человек… Он и сам застыл неподалеку, этот стрелок. Тяжелыми складками вился каменный плащ, без отдыха скакал над волнами могучий вороной конь… Брат рассказывал Хельги о случившемся в стародавние времена. О чёрном всаднике, погнавшемся за красавицей Лехой, и о горном исполине, что заслонил любимую от смертной стрелы…

Раз за разом окуналось весло в плотные холодные волны. У воды здесь был удивительный цвет, как будто под взлохмаченной серой шкурой пряталась синяя-синяя плоть. Как та синева, что живёт в небесах даже скрытая тучами, вот только морская была гораздо гуще и глубже. Когда рушился гребень волны, было видно, что в толще воды словно развели яркую краску, даже в ненастье не думавшую выцветать.

Но больше всего изменились ночи. Чем дальше на север, тем светлей они становились, и Оттар пообещал, что вскоре солнце совсем перестанет садиться за горизонт и ночью поплывёт над морем, как днём, разве только пониже. Вот тогда-то можно будет двигаться вперёд круглыми сутками, и каждый захочет есть или спать в разное время, не так, как теперь, когда в мире сохраняются и полночь и полдень… Хельги слышал про такое от дяди, но сам не видал.

Ракни стоял у руля, правя на северо-запад; море было чисто, но впереди, по его словам, на несколько дней пути раскинулись острова. Конунг собирался миновать их знакомыми проливами, кратчайшим путем.

Ветер был попутный, но какой-то прерывистый и ненадёжный, точно дыхание умирающего. Ракни с неодобрением посматривал на парус, то наполнявшийся, то повисавший бессильно. Опытный мореход полагал, что это не к добру.

Около полудня он начал высматривать что-то на севере, потом подозвал к себе Оттара. Оттар проследил, куда указывала его рука, и кивнул.

Хельги тоже оглянулся на север, но ничего там не увидел, кроме плотных облаков, не первый уже день стоявших по горизонту. Белый кот мягко вспрыгнул подле него на скамью, стал умываться. Хельги взял кота на колени, почесал ему за ухом. Кот перевернулся на спинку, принялся ловить его руку. Но, должно быть, и он уже ощутил в воздухе что-то зловещее. Ему внезапно надоело играть, он фыркнул и ринулся прочь, больно рванув по коленям когтями, острыми, как отточенные крючки.

– Ну и пошёл отсюда, ведьмин выкормыш!.. – обиженно ругнул его Хельги. – Не стану вылавливать, когда свалишься за борт!..

Минуло немного времени, и стена облаков словно бы покатилась прямо на них, подминая и море, и ещё невидимые за горизонтом дальние острова. Ракни смотрел вперёд, недовольно нахмурившись. Мало радости повстречать шквал в опасной близости от берегов. Это в открытом море можно подставить ветру корму и хоть спать, пустив плыть по волнам мешок китового жира. Здесь не то, здесь хватай вёсла и сражайся, как в битве, если не хочешь оказаться на скалах…

Люди рядом с Хельги начали доставать кожаные шапки, промасленные куртки и толстые рукавицы. Хельги сидел молча: у него не было ничего теплее рубашки, натянутой на голое тело. Оттар иногда делился одеждой, но Ракни как раз советовался с ним на носу, а шарить в трюме без хозяина Хельги не стал. Он вытащил из гребного люка деревянную крышку-затычку и спрятал, чтобы не потерялась. Викинги разбирали вёсла, лежавшие в рогульках по бортам корабля. Хельги взял своё, просунул узкую лопасть в круглый люк и стал ждать, на всякий случай привязавшись к скамье, а в спине и плечах снова началась непрошеная дрожь.

Над кораблем всё ещё горело чистое небо, и от этого налетавшая туча была вдвое черней. Хельги казалось, она кипела подобно котлу, позабытому над очагом. А море оставалось спокойным, ибо шквал обгонял волны, которые сам порождал.

– Спустить парус! – рявкнул Ракни сэконунг, и перекладина мачты живо съехала вниз. – Мачту долой! Вёсла на воду!..

Канатами свалили мачту и уложили вдоль палубы, накрепко привязав. Весла ударили дружно, разворачивая корабль носом на север. Хельги оказался к туче спиной и так и не оглянулся посмотреть, как она подходила. На него вдруг резко дохнуло сырым холодом, словно из ледяной пещеры в горах, и стало темно. Мгновение, другое… и на воду, на корабль, на согнутые в гребле спины повалил снег. Да такой, какой на памяти Хельги случался не каждую зиму, не говоря уж о лете!

Драконья голова на носу бесстрашно хватала зубами серые космы. Сыпали с небес не снежинки и даже не хлопья – неистово крутясь, наотмашь хлестали тяжёлые комья, пригоршни, клочья мокрых меховых шуб!.. Хельги не видел уже ничего, кроме спины воина прямо перед собой. Он мгновенно промок, и ветер полосовал тело, как плетью. Снег превратил воду в густую серую кашу, и ещё неизвестно, что было труднее, совершать сам гребок или заносить весло против ветра, упруго хватавшего лопасть… Вот и начиналась она, истинная мужская работа без поблажек, та самая, способная обесчестить или прославить… Весло быстро тяжелело, то ли из-за липкого снега, то ли это просто казалось. Рукам, не защищенным рукавицами, приходилось хуже всего. Хельги ощутил судорогу и равнодушно подумал, что руки скоро станут прозрачными и примерзнут к рукояти весла, но это уже не имело значения, потому что тролли облепят снегом весь корабль и превратят его в плавучую гору, и она медленно двинется обратно на юг, чтобы без остатка растаять где-нибудь на мели…

Потом в клубящейся тьме возник Оттар. Его короткая кудрявая борода поседела, забитая снегом. Он перехватил у Хельги весло и столкнул его со скамьи. Хельги скорчился возле борта и сунул пальцы в рот, потом спрятал их под мышками – не помогло. Тогда он яростно встряхнул руками несколько раз, как всегда это делал, потеряв в лесу рукавицы, и под кожей заколола вернувшаяся кровь.

Оттар размеренно заносил весло. Этот не притомится, пока не обойдет кругом всего населенного мира. Хельги был девчонкой и слабаком: он позволял другому грести вместо себя. Надо прогнать Оттара… сейчас… он только чуточку передохнет…

Буря тяжело валила корабль. Хельги то проваливался в бездну, то возносился высоко вверх и видел волны, катившиеся из мглы. Потом глубоко в животе родилась сосущая пустота. Так было, когда однажды он взял Вальбьёрг за рыбой и они угодили в зыбь, и Вальбьёрг позеленела лицом и запросилась грести, а он не дал – вот ещё, станет она ему помогать! – но Вальбьёрг расплакалась, и он скрепя сердце всунул в уключины ещё пару вёсел, она схватилась за них и немедленно ожила… Хельги взобрался на скамью и крикнул Оттару в ухо:

– Пусти!..

Голос прозвучал тонко и жалобно. Викинг отдал ему весло вместе с толстыми кожаными рукавицами, прилипшими к дереву. Хельги смалодушничал и не спросил его, как он собирался без них обойтись. Он вдел руки в рукавицы: было мокро, но по крайней мере тепло. Весло показалось ещё тяжелей прежнего, но Хельги крепко схватил вырывающуюся тварь и принялся грести, как будто от этого зависела его жизнь. Да так оно и было.

Потом стало смеркаться… по счастью, северная летняя ночь была светлой, и даже тучи, ползшие по самым волнам, не могли её погасить. В это время Ракни услышал впереди грохот прибоя, и ветер на миг разорвал сплошные полотнища снега, показав береговые откосы, уходившие в непроглядный туман, и буруны, скалившиеся у подножий.

Ракни переложил руль, правя вдоль берега. Это было смертельно опасно. Налетит волна выше других и проломит доверчиво подставленный борт, опрокинет, потащит на скалы. Или оплошает Оттар, вцепившийся в снасти возле форштевня, и высунутся из воды чёрные зубы, прокусят тонкое деревянное днище…

Прилив шёл против ветра, и волны вздымались на страшную высоту. Корабль мчался между отвесными стенами, и деревянные кости стонали от напряжения. Чайки срывались с утёсов и носились с криками, словно предвкушая поживу…

Но, видно, не зря шли люди за Ракни сэконунгом, не зря верили в удачу вождя. Он сумел разглядеть узкий вход между скалами, суливший убежище. И правило в его руках снова развернуло корабль. Ракни закричал сорванным голосом, и обледенелые вёсла взвились в последнем отчаянном усилии, разгоняя тяжёлую лодью, а потом спрятались в люки. Глаз у Ракни был безошибочный. Вздыбившаяся волна подхватила корабль и с грохотом пронесла сквозь ущелье – до утёсов по обеим сторонам достала бы вытянутая рука. Корабль перелетел через камни и закачался в узком заливе.

Врывавшаяся зыбь лизала нависшие скалы, постепенно слабея. Ракни огляделся, и на корме слышали, как он пробормотал:

– Входя в дом, сначала прикинь, как станешь выбираться назад. Не пришлось бы нам тащить своего коня на руках!

Сказав это, он снял шапку и вытер лицо. Стоять в шторм на руле тяжелее, чем даже грести.

– Отдохни, Ракни! – крикнул Оттар. – Я бы постоял там теперь вместо тебя!

Ответом был хохот, раздавшийся над скамьями. Но не успел он смолкнуть, когда невидимое течение словно рукой потащило нос корабля, наваливая на выступ скалы. Вёслам не развернуться было здесь для спасительного удара. Четверо кинулись к форштевню, подхватывая шесты… слишком поздно!

Хельги обернулся, и увиденное осталось в памяти навсегда. Оттар, оказавшийся один на один со скалой, ухитрился вклиниться между нею и форштевнем; он упирался ногами в щербатый каменный рог, а плечами – в скулу корабля… у него не нашлось под руками багра, да и не выдержал бы багор. Хельги никогда не думал, что один человек способен удержать корабль. Наверное, никому, кроме Оттара, не стоило даже пытаться.

Карк первым подоспел на выручку и взревел по-медвежьи, налегая на шест. Подбежали другие, и полоска мутной воды стала медленно расширяться. Оттара вытащили наверх за одежду. Он лёг на мокрую палубу и остался лежать. Люди через него переступали. Чернота медленно уходила с его лица. Что говорить: если бы его вовремя не схватили за шиворот, он свалился бы в воду и наверняка утонул.

Больше всего Хельги хотелось рухнуть на палубу и умереть. Однако прежде пришлось отнести на место весло, а потом Ракни велел слазить в трюм и проверить, много ли воды. А потом ставили над скамьями шатёр, и Хельги еле справился с растяжкой, которую сунули ему в опухшие руки. Он отупел от усталости, но откуда-то издалека пробивалась глухая обида. По всей справедливости, это ему следовало заметить расселину, а потом оказаться на носу и не дать кораблю пропороть бок об утёс… И не беда, если бы его раздавило в лепёшку. Он бы ещё услышал голос Ракни сэконунга: жаль, мы не поверили сразу, это действительно был внук Виглафа из Торсфиорда… Поистине судьба давала ему случай, но он предпочёл струсить и не заметить его, и неоткуда знать, будет ли другой.

Оттар поднялся наконец с палубы и пошёл к своей скамье. Он пошатывался, и Карк всё норовил его поддержать. Однако Оттар дошёл сам, и Хельги принёс из трюма его спальный мешок. Карк зло посмотрел, но ничего не сказал.

Хельги потом только узнал, что его, самого молодого, едва не оставили на ночь сторожить, но Ракни не позволил, сказав, что мальчишка не выдержит и заснёт всё равно… Вот и выпало Карку ходить по палубе до утра, беседуя с выбравшимся на прогулку котом.

8. Финны живут в здешних местах

На другой день мореходы поднялись не рано. Ни у кого не было сил даже поддразнивать несчастных, вынужденных с отвращением натягивать холодную, сырую одежду и сушить её на себе. Имевшие запасы делились с товарищами, но на всех не хватало.

Один Оттар проснулся как ни в чём не бывало и принялся умываться водой из-за борта. Любой другой лежал бы пластом, перенеся выпавшее ему накануне, а Оттару – хоть бы что. Это потому, подумал Хельги угрюмо, что я полдня грёб вместо него и он не устал.

Он сказал Оттару:

– Вчера ты выручил всех…

Викинг отмахнулся полотенцем – раскрасневшееся загорелое тело было твёрже морёной бортовой доски. Он ответил:

– Всё дело не во мне, а в сапогах. У меня сапоги из акульей кожи, вот я и не поскользнулся.

Хельги попросил его:

– Окати и меня.

Если бы он был скальдом и вздумал сложить про Оттара хвалебную песнь, он непременно сравнил бы его с берёзой. Что может быть мужественней белоствольного дерева, схватившего корнями скалу и развернувшего упругие ветви навстречу яростным осенним штормам!..

Вокруг молча высились отвесные кручи, не везде позволявшие выйти на берег. Снег таял, и вниз со звоном бежали ручьи. Больше ничего не было слышно; ветер притих, и серый плащ неба рвался тут и там, показывая слепящую голубизну. Косые потоки света порождали серебряные пятна на тёмной воде. Молодые ребята ловили глупышей и жадных бакланов, закидывая крючки, спрятанные в катышки сала. Ощипанные тушки подвешивали. Потом их бросят в котёл.

Ракни велел положить сходни и отрядил несколько человек поискать сушняка на костёр. Он напутствовал их так:

– Возьмите оружие и почаще оглядывайтесь по сторонам. И не разговаривайте громко!

Парни молча кивнули. Оттар отомкнул для них сундук, где сохранялось оружие, и каждый взял своё – кто секиру, кто меч. Хельги подошёл было расспросить, в чём дело и почему нельзя громко болтать, но все слова тут же разлетелись с его языка в разные стороны, ибо Оттар вытащил из сундука свой собственный меч и сдернул с него ножны, проверяя, не завелась ли ржа.

Какой это был меч!..

Хельги видел подобные только у дяди и у старшего брата: они привезли их из Гардарики, и на любом торгу за них дали бы страшную цену. Клинок в два локтя длиной казался одетым прозрачной чешуёй из-за причудливого рисунка, проступавшего в глубине. Такие делают из множества металлических прутьев, скрученных вместе; оттого получается, что внутри меча живёт вязкое, неломающееся железо, а на лезвии блестит острая сталь.

Подобное оружие любят верно, как единственную женщину, чтят как вещую святыню и в бою полагаются, как на побратима.

Хельги сначала задохнулся и онемел от восторга, потом робко потянулся к мечу:

– Можно мне… подержать немножко…

За подобную просьбу вполне можно было получить по затылку, но Оттар только усмехнулся и протянул ему серебряную рукоять. Хельги благоговейно принял меч и немедленно перепугался, как бы не оступиться на колебавшейся палубе да не выронить чудесный клинок в бездонную солёную воду… Наверное, Оттар всякой раз перед сражением накрепко стягивал на запястье петлю!

– Я называю его Гуннлоги, – сказал Оттар.

Гуннлоги, Пламя Битвы… хорошее имя. Хельги обхватил пальцами черен и несколько раз взмахнул мечом над головой, повторяя приёмы, которые знал. Меч был ещё тяжеловат для него, но если бы заиметь хоть вполовину такой… уж он бы с утра до вечера таскал и подбрасывал камни на морском берегу, чтобы рука сливалась с мечом воедино и сама становилась такой же упругой и крепкой…

Нежданное счастье совсем лишило его наблюдательности, и он не заметил удивленного одобрения, отразившегося у Оттара на лице. Хельги возвратил меч и с сожалением покосился на свою пустую ладонь, ещё хранившую отпечаток рисунка. Оттар сказал, пряча Гуннлоги в ножны:

– Жаль было бы вчера утонуть. Я левша, и не многим нравится драться со мной. Вагн редко ввязывается в сражения, но люди рассказывают, что это величайший боец!..

После еды Хельги отправился чистить котёл. Его уже почти перестало бесить это рабское дело: он решил для себя, что через него придётся пройти.

Он никогда не бывал в море подолгу, и твердь под ногами раскачивалась, как палуба корабля. Ему тоже не велели отходить далеко, и на сей раз он вызнал причину.

– Финны живут в здешних местах, – объяснил Оттар. – Видишь сложенные камни там на горе? Это их путевой знак.

Финны жили и в Раумсдале, где-то в заросших лесом горах. Но они были немногочисленны, и их никто не боялся, предпочитая, правда, не ссориться. Все финны рождались могучими колдунами, а колдунов не стоит сердить. Хельги понизил голос, чтобы не расслышал подкравшийся оборотень, и спросил:

– Ракни конунг хочет устроить набег?

Это была глупость, и Оттар засмеялся:

– Не много толку было бы от набега, потому что финны обычно успевают удрать, да и взять-то с них нечего, кроме дырявых оленьих шкур… Ракни просто не хочет обижать финских Богов. Они живут в камнях и не любят, чтобы рядом шумели.

Вот Хельги и вертел головой, сойдя с корабля. Мало ли кто сидит в соседней скале! Он даже песком по донцу котла старался шаркать потише. Это не всегда получалось, и Хельги виновато косился на крутые лбы валунов: не серчайте, финские Боги. Я же совсем не хотел вам помешать.

А про себя уповал, что могучий Тор его защитит. Не сюда ли, на север, ездил Тор в своей колеснице и крушил молотом великана за великаном, а карликов, жителей подземелья, просто давил ногой, как червей!..

Хельги притащил чистый котёл назад на корабль, и Оттар посмеялся над ним снова. Финны, сказал он, клали жертвы вовсе не каждому камню подряд, а лишь некоторым, и те священные камни очень легко было отличить.

А пока Хельги возился в грязном песке, Оттар успел сходить на лодке к расселине в скалах. Теперь, когда отступили накатывавшиеся волны, там совсем не стало прохода тяжёлому морскому кораблю.

– Лучше разведать, что хорошего впереди, – сказал Оттар конунгу, когда лодочку втащили на палубу. – Но зато я видел кита, застрявшего в бухте. Мы можем вернуться и убить его на мелководье.

– Посмотрим, – ответил вождь.

9. С глупцами не спорь…

Совсем поздно ночью, когда солнце повисло низко над северным горизонтом, Хельги улизнул с корабля поискать особенные валуны, стоявшие, как объяснил Оттар, каждый на нескольких других, поменьше. Было страшно, но любопытство возобладало. Да и не собирался он уходить далеко.

Он сперва даже вздрогнул, увидев рыжего Луга коленопреклоненным. Но потом разглядел две палочки, связанные накрест, и успокоился. Все ирландцы христиане. Можно было с самого начала сообразить, что к чему.

Луг заметил присутствие Хельги, но молитву не прекратил. Хельги сел неподалеку и стал смотреть, как Луг шевелил губами и делал священные знаки у себя на груди. Он не боялся, что помешает ирландцу. Брат говорил – христиане любят славить своего Бога в людных местах.

– Ты молился Белому Богу? – спросил Хельги, когда Луг поднялся с колен. Ирландец кивнул, а потом указал на будто выстриженные волосы у себя надо лбом:

– Видишь? Это теперь всё заросло, а раньше здесь была тонзура. Я монах.

Хельги много слышал об удивительных людях, которые не носили оружия и не брали себе жен. Но видеть живого монаха ему не приходилось. Он поудобней устроился на подушке серого мха:

– Расскажи мне об этом, ведь вы, ирландцы, умеете рассказывать занятно. И ещё я хочу, чтобы ты выучил меня своему языку. Все мои родичи ходили к вам в Западную Страну, и я там побываю.

Луг подошёл к нему и сел рядом.

– Теперь у меня другой рассказ на уме, Хельги сын Хельги. И тоже очень занятный.

Хельги вскинул на него глаза:

– Ты… назвал меня по имени, ирландец?

Монах улыбнулся доброй улыбкой.

– Надо быть сыном хорошего отца, чтобы грести, как ты вчера, и не жаловаться на холод.

Хельги отвернулся, чувствуя, что краснеет. Ему-то всё это виделось совершенно иначе.

– Ладно, – буркнул он, пряча смущение. – О чём ты собирался мне рассказать?

– О том, – ответил ирландец, – как я сам угодил к ним на корабль, и, может быть, это научит тебя и предостережет. На вашем языке такое называется страндхуг… Ракни и ещё один вождь, с которым они тогда вместе ходили, решили поживиться в нашем монастыре. Откуда ему было знать, что у нас только что случилось немирье с другим монастырём, так что, кроме пленников, нечего было взять! Его людям показалось, что меня можно будет с выгодой продать на торгу, но я всех раскидывал, пока не подошёл Оттар и не скрутил меня один на один. Тогда меня связали и бросили в трюм, где сидел уже Карк. Его ещё раньше взяли в каком-то датском дворе, и там он тоже был рабом. Вот так я оказался в плену и думал, что, верно, всю жизнь буду пасти свиней где-нибудь в Северном Мёре. Однако Господь покарал викингов штормом вроде того, который загнал нас сюда, но только ещё похуже, и второй корабль опрокинулся у всех на глазах. Ракни хотел спасти людей, но вытащили всего троих. Вот тогда кто-то сказал, что морским Богам нужна жертва, и для этого могут пригодиться пленники, сидящие в трюме.

Хельги молча кивнул: такое случалось.

– Я решил, – продолжал Луг, – что гибель приблизилась, и начал молиться. Но Оттар ответил тем людям, что больше проку будет дать нам ведёрки. Сначала мы с Карком черпали воду, потом Ракни пришлось посадить нас на вёсла. А тех, кто держал в руках весло, уже не продают на торгу.

Хельги снова кивнул. Жёлтое небо на севере задумчиво тлело, не потухая и не разгораясь. Хельги проговорил:

– Ты, верно, пожелал остаться у Ракни, потому что решил попутешествовать, но от оружия отказался, ведь ты монах.

Луг ответил:

– Я прочёл множество книг о храбрых и праведных людях, пересекавших море на кожаных кораблях, а теперь Господь дал мне случай самому посмотреть на чудеса. Ракни великий мореплаватель и путешествует всюду, куда может добраться на корабле. Когда-нибудь я вернусь в свой монастырь и поведаю братьям о походе на Свальбард…

– И о том, – вставил Хельги, – как отомстят Вагну сыну Хадда из Вика.

– Да, – повторил Луг медленно, – и о том, как будет убит Вагн сын Хадда из Вика. Но я не всё ещё тебе рассказал… Карк повадился служить Оттару после того, как тот спас жизнь нам обоим. Карк, бедняга, уже не находит счастья в свободе, ибо не ведает, что такое свобода. Оттару это наскучило, и он не случайно посоветовал тебе выкинуть его рыбам, а потом позвал к себе на весло. Ты сам решишь, как поступать, но я бы предложил тебе быть осторожней. Господь не дал Карку большого ума. Карк просто хочет служить Оттару и думает, что без тебя для него всё станет как прежде.

Хельги повёл плечами: толстая вязаная рубашка неплохо выручала его, но из тёмной расселины тянуло сырым сквозняком.

– Я не боюсь Карка, – сказал он ирландцу. – Я не стану с ним спорить, ибо Один не советовал спорить с глупцами. Но ты пожелал меня предупредить, и я тебе благодарен.

Когда они вернулись на корабль, Оттар уже лежал в своём спальном мешке. Хельги прокрался по палубе и неслышно устроился рядом, чтобы не потревожить его, но Оттар приподнялся на локте и сказал:

– Я давно хочу спросить, а нету ли у тебя дома сестрёнки на годок постарше, чем ты?

– Нету, – ответил Хельги удивленно. – У моей матери никого больше нет, кроме меня.

– Жалко, – сказал Оттар и закрыл глаза, сунув руки под голову, а Хельги задумался, с чего бы это викингу понадобилось спрашивать его насчёт сестры. Ему вдруг показалось досадным, что у него не было сестры и нельзя было похвастаться перед Оттаром её красотой, и он почти уже решил рассказать ему о Вальбьёрг; однако в последний момент хватило ума промолчать. Ведь если бы Оттар разок появился около Вальбьёрг в Кетилевом дворе, ему, Хельги, определённо незачем стало бы туда приезжать!

10. Белая шубка

Гребцы не торопясь работали вёслами. Корабль тихонько крался вперёд, следуя изгибам фиорда. Оттар стоял на носу, и гибкий шест в его руках внимательно проверял глубину, нащупывая камни.

Места были совсем незнакомые, и даже Ракни вождь не знал, куда выведет этот залив. Люди настороженно молчали, делая долгие промежутки между гребками, и потому-то им удалось расслышать слабый плеск вёсел, доносившийся откуда-то спереди.

Ракни негромко подал команду. Чмокнула крышка трюмного лаза, и викинги начали вооружаться. Хельги принёс Оттару его меч. Оттар поблагодарил кивком и распустил на ножнах завязки.

Корабль как раз проходил под нависавшей скалой, почти дотянувшейся в вышине до побратима-утёса на том берегу. Опытный Ракни не зря приказал оставить мачту лежащей; прямо над головами проплывали скользкие гранитные своды, покрытые, как накипью, разноцветным лишайником, красным, жёлтым и чёрным… Людям почти не приходилось грести. Начавшийся прилив рождал проворное течение, и оно несло корабль само по себе.

Вот форштевень медленно выдвинулся из-за скалы, и все невольно вытянули шеи, вглядываясь вперёд. Фиорд здесь неожиданно расширялся, заполняя круглую чашу шириной в полтора полёта стрелы. Посередине торчал из воды огромный валун, чем-то похожий на закутанного в шубу старика. Была даже голова в шапке, словно изваянная отдельно и положенная сверху. Прилив знай карабкался по каменным складкам одежд, и вокруг старика кипели злые водовороты.

К этому-то камню с другого конца фиорда двигалась целая вереница лёгких маленьких лодок. А в лодках сидели финны.

Любопытному Хельги очень захотелось рассмотреть их поближе, но где там! Первое мгновение минуло в ошеломлённой тишине, зато потом финны чуть не одновременно развернули свои судёнышки и кинулись прочь с таким криком, словно к ним пожаловал оживший мертвец или, хуже того, прадед-камень снялся с насиженного места, взмыл в небеса и полетел прочь!

Когда от тебя удирают, всегда хочется догнать. Да и оружие, привешенное к поясам, само собою затанцевало в ножнах. Гребцы дружно рявкнули и навалились на вёсла, бросая вперёд тяжёлый корабль. Ни дать ни взять проголодавшийся кот соскочил с лавки на брызнувших по полу мышей. И никому не ведомо, чем кончилось бы дело, но тут Оттар обернулся и заорал во всё горло, останавливая друзей. Он первым заметил, что одна из лодок так и осталась беспомощно раскачиваться, лишённая вёсел: пока плыли все вместе, другая подталкивала её впереди. А в лодке была девушка. Маленькая, съежившаяся от ужаса и потому казавшаяся ещё меньше.

– Тихо вы!.. – смиряя голос, приказал Оттар гребцам и добавил: – Поймаем её, пока не выскочила в воду.

Сам он осторожно, без стука опустил на палубу свой шест и перегнулся наружу, ложась на борт животом.

Лодка с девушкой медленно приближалась. Она вправду сильно отличалась от остальных – разукрашенная, убранная перьями и кусочками меха, мягко застланная донной травой. Девчонка сидела в ней ни жива ни мертва, этакая малявка в белой шубке до пят, сама похожая на беленького оленёнка, только выучившегося бегать… Ветра не было, вёсла корабля почти беззвучно двигались в люках, и Оттар уже разговаривал с нею на языке финнов, именно как с оленёнком, отбившимся от стада.

У неё в суматохе свалилась с головы вышитая перевязка, и видны были прямые русые волосы. Карие глаза округлились, скулы мягкими бугорочками выступали на побелевшем лице. Она не отвечала Оттару, верно, со страху не многое понимала. Только то, что он не кричал на неё, не угрожал…

Ракни конунг на корме подал знак, останавливая вёсла: корабль приблизился к лодке вплотную и навис над ней тёмно-синей скулой, оцарапанной о кулаки валунов. Оттар совсем свесился наружу и медленно, не делая резких движений, протянул девушке руки:

– Ты думаешь, я равк, выскочивший из могилы? Потрогай меня, я тёплый, я живой.

Ужас перед незнакомцем сперва отогнал её к другому борту лодочки, так, что та чуть не перевернулась. Но мало толку спасаться вплавь от людей, на воде чувствующих себя едва ли не увереннее, чем на суше; а может, ей, как некогда Хельги, почудилось, будто у Оттара были совсем не злые глаза… Она тихо-тихо подняла руку и доверчиво тронула подставленную ладонь.

Наверное, она думала тут же отдёрнуть руку, отскочить… какое! Опустевшая лодка легко закачалась, отходя от корабля: Оттар выпрямился и перенёс девушку через борт.

Он поставил было её на палубу, но потом засмеялся и поднял рядом с собой на скамью, и только тогда её голова приподнялась над его плечом. Финны рождались малорослыми все как один, и подле Оттара это было особенно заметно. Викинги, посмеиваясь, сгрудились вокруг, и девчонка совсем помертвела, сообразив наконец, в какую переделку попала.

Хельги нашёл взглядом Луга и заметил, что ирландец покрылся красными пятнами и, не имея оружия, стискивал найденный под скамьями багор… Хельги понял зачем. И похолодел, поймав себя на странном желании: ему захотелось встать рядом с монахом и заступиться за девочку – свалиться мертвым на палубу – но не услышать, как она закричит, когда с неё сдёрнут одежду…

Карк протянул руку и ущипнул девушку сквозь белую шубку. Решил, видно, потешиться хоть так: всё равно ему не скоро дадут её поцеловать. Она ахнула и прижалась к Оттару, как к родному, а Оттар оглянулся, увидел ухмылявшегося Карка и вдруг больно, хлёстко ударил его по руке… Карк отскочил, ссутуливаясь ещё больше. Как собака, что не признала хозяина переодетым, куснула его, получила пинок и теперь готова ползать на брюхе, вымаливая прежнюю ласку… Оттар обнял расплакавшуюся девочку, стал гладить встрёпанные волосы:

– Не бойся, Беленькая.

Ракни подошёл к ним, оставив правило.

– Хватит реветь! – проговорил он сурово. – Давай лучше рассказывай, куда тебя везли все эти люди!

Морской конунг никогда не имел семьи, и полудетские слёзы Беленькой его только сердили. Не надо было долго разглядывать Ракни, чтобы понять: перечить ему не стоило. Разумная девушка всхлипнула ещё раз или два, утёрлась и начала говорить. Она всё ещё держалась за Оттара, и он, конечно, легко мог бы оторвать от себя цеплявшиеся пальцы, но не делал этого, только переступал с ноги на ногу и улыбался.

…Финны племени самэк, или Люди-олени, откочевали на острова ещё зимой, когда проливы схватило льдом и можно было проехать. Здесь не так мучил оленей злой прилипчивый гнус, и важенки спокойно телились в привычных местах, принося здоровый приплод. А кроме того, здесь всегда славно ловилась рыба, и можно было досыта есть и в изобилии вялить про запас на ветру. Так было всегда на памяти рода, но не нынешним летом. Что-то случилось с неисчислимыми прежде стадами трески. Наверное, это нагая женщина Сациен прогнала её от берегов…

Тогда стали спрашивать мудрого нойду. Три дня нойда не ел и не пил и наконец взял звонкий бубен и поднялся духом к Пейве-Солнцу и к ясному месяцу, а потом спустился к мертвым под землю, в страну Ябме-акко-абимо… И поведал, вернувшись, что нужно принести в жертву коня. Белого коня из тех, на которых ездят тайа – высокорослые чужаки. А не сыщут коня, пускай к Богам уйдет человек.

Ехать искать коня было долго и хлопотно: по голым горам, через проливы, за множество островов. Времени минует – страшно сказать, а долго ли протянешь без доброй трески, на одних морских слизнях и птичьих яйцах, собранных по обрывам! Сам с голоду умрёшь и деток уморишь либо без оленей останешься, тоже не лучше. Вот и указали на неё старухи со стариками, и нойда одобрил их выбор, велел ей надевать праздничный белый печок, чесать волосы гребешком. И то: неужели не смилостивится Живущий-в-камне, не поможет правнукам, давшим ему крепкую, красивую, искусную в любой работе жену?..

– Вон там живет сейд… – указала Беленькая на каменного старика. – В прилив там всегда случается водоворот… Я должна была уйти к нему жить…

Он и вправду клокотал возле скалы, жадно поднимаясь всё выше… Беленькая смотрела заворожённо. Оттар покосился на вождя.

– Сейд уже смилостивился, – сказал Ракни отрывисто. – Догоняй своих и растолкуй им, чтобы возвращались. Тайа покажут место, где на мелководье лежит великая рыба. Её, мне думается, хватит на всех.

Оттар снова перегнулся через борт, опуская девушку в лодку. Было заметно, что ему совсем не хотелось с ней расставаться. Он передал ей весло. Она стремительно ударила лопастью, и лодочка полетела стрелой. Уже исчезая в протоке, лукавая девчонка оглянулась и помахала рукой. И Оттар немедленно помахал в ответ, решив, конечно, что это предназначалось ему.

Молчаливые тёмные горы отражались в узком фиорде, угрюмое небо дарило пасмурный свет, и даже снег на вершинах не резал глаз в ползущем тумане. Непогожие дни вправду окутывают северный край тяжёлым плащом – но этот серый плащ соткан из такого количества разных нитей, от пепельных до серебряных и жемчужных, что невозможно наглядеться досыта…

11. Мать и отец

К концу дня финны перебороли страх и вернулись, и все вместе они отправились за добычей. Финнов было едва ли не меньше, чем мореходов: в краю, скудном пищей, люди селятся далеко друг от друга, чтобы не мешать охотиться и пасти оленьи стада, и ездят в гости к ближнему соседу за три дня пути. А одевались они почти одинаково, что мужчины, что женщины, сторонний глаз не сразу и разберется, кто где. Хельги сперва показалось, будто у всех у них были больные, несообразно опухшие ноги, но потом он пригляделся и понял – это из-за обуви, набитой травой и крепко примотанной к щиколотке, чтобы не проникала вода. Наверное, Людям-оленям так было удобно.

Злополучный кит никуда не делся со вчерашнего дня. Он всё так же ворочался и пыхтел в мелкой бухточке-луже, и финны радостно загомонили, увидев его: поистине, такая гора мяса только и могла быть подарком смилосердствовавшихся Богов! В руках охотников появились гарпуны с наконечниками из кости и рога, редко у кого с драгоценными железными остриями. Викинги приготовили копья, Луг и Карк вооружились широкими ножами, разделывать тушу. Спустили лодку и направились к киту.

Обречённый исполин недолго бил могучим хвостом. Слишком опытны и смелы были люди и хорошо знали, как быстрее прикончить зверя и не оскорбить его дух лишним страданием. Хельги собирал по берегу плавник. Ему бросилось в глаза – Оттар резче замахивался и бил вдвое сильнее, если видел, что Беленькая на него смотрит…

…Последняя судорога погасла на жирных тёмных боках, и финны облепили тушу, как муравьи. Их пир начался немедленно, они не дожидались, пока разгорится огонь и мясо на палочках потемнеет, обретая дразнящий запах. Рыжего Луга так и передернуло от отвращения, когда викинги тоже начали подходить к киту и лакомиться, придерживая левой рукой горячие сочащиеся полоски и обрезая мясо ножом у самого рта… Плюнув, Луг перекрестился и сел возле костра к ним спиной. Ему, прочитавшему сто книг, неоткуда было знать, что парное, ещё, по сути, не умершее мясо имеет совершено удивительный вкус и лучше поддерживает силы, чем всякая иная еда, а зимой лишь оно порой может отогнать страшную хворь, от которой выпадают зубы и приключается смерть…

Истинная мудрость должна быть готова не только учить, но и вбирать чужую науку, обогащаясь сама.

Во время охоты финны понемногу перестали дичиться и в конце концов перемешались с викингами за огромным общим костром. От сытости и жара огня их лица румянились, пушистые объевшиеся собаки и те благостно виляли хвостами, утратив обычную злость. Когда подошло время укладываться, Люди-олени уже безбоязненно утвердили на берегу длинные жерди и натянули кожаные шатры. В такой шатер-кувас не помещается много народу, зимой там устраивают женщин с ребятами, мужчины же всовывают внутрь голову и плечи, выставляя ноги наружу, и спят прямо на снегу, не думая замерзать в тёплых меховых штанах.

Викинги, как обычно, отправились спать на корабль. Тут Хельги приметил, что Оттар куда-то запропастился, и окликнул его, приложив руки ко рту. Оттар не отозвался. Хельги встревожился и подошёл было к Ракни, но конунг досадливо отмахнулся:

– Оттар придет.

Он, должно быть, знал, о чём говорил. Хельги долго ждал Оттара, потом всё же влез под кожаный полог, приготовил Оттару его мешок и залёг один под скамью.

Оттар вернулся очень поздно, вернее, не поздно, а рано, потому что близилось утро. Хельги проснулся, когда викинг толкнул его коленом, пробираясь впотьмах. Оттар был чем-то очень доволен и даже мурлыкал чуть слышно, стаскивая одежду. Он блаженно заснул едва ли не прежде, чем забрался в мешок. Он всегда так засыпал.

Зато Хельги остался лежать с открытыми глазами, уставившись в темноту палатки, и горечь, какой он никогда раньше не знал, затопляла его, не оставляя просвета. Он никогда и ничего не докажет Ракни и Оттару. Он так и будет чистить песком грязный сальный котёл. А когда они сходят на Свальбард и зарубят там несчастного Вагна, он вовсе им надоест, и они продадут его на первом же торгу. Ну и что с того, что он грёб веслом на боевом корабле. Вот так другие люди украли из дому и продали его мать. Там, в Гардарики. Ведь если поискать хорошенько, у него нашлись бы за морем и бабка, и дед, давно оплакавшие дочку и никогда не видевшие внука!..

Хельги сам не знал, что это такое на него накатило. И добро было бы из-за чего. А то из-за того лишь, что Оттар и Беленькая гуляли по острову, вместе провожая зарю!..

Мать рассказывала Хельги, как она впервые увидела отца.

Они сидели в палатке хозяина-купца – двенадцать молоденьких рабынь, и со страхом смотрели на затянутый пологом вход. Этими местами шло на рать войско храброго словенского князя, вот хозяин и расположился тут, в прибрежном лесу, и принёс Богу торговли кусок мяса и луковицу, испрашивая барыша.

Его палатку правильнее было бы назвать землянкой, ибо слуги растянули её над ямой, убранной изнутри досками и тканью. Ступеньки уходили наверх, к пологу, не дававшему видеть синее небо. Впрочем, палатка была старая и довольно дырявая, ветер шевелил мешковину, и тонкие лучики бродили по лицам рабынь.

Сюда уже заглядывали воины-словене, юные и постарше, но ни одной не купили, потому что хозяин боялся продешевить и торговался упрямо. Теперь лучики переселились на дощатую стену, и самые беспечные из рабынь понемногу переводили дух: им начинало казаться, что страшный торг и новые хозяева не сбудутся для них ещё несколько дней.

Тут-то снова послышались приближающиеся голоса, взлетел кверху полог, и хозяин колобком скатился в палатку.

– А ну улыбайтесь, кикиморины отродья!.. – зашипел он на шарахнувшихся девчонок. – Да повеселее, если по ремню не соскучились!..

А следом уже спускался другой человек, и дощечки ступенек жалобно поскрипывали под ним, потому что входивший был великаном.

Мать не врала – Хельги внимательно приглядывался к дяде и брату, да и сам был уж никак не меньше всех во дворе…

Этот вошедший выпрямился и подпер полотняную крышу светловолосым затылком. Он вглядывался в полутьму и явно не слушал трескотни купца, нахваливавшего товар. Ветер снова рванул холст, и луч солнца упал на его лицо. Мерзкое нутро было у торговца рабынями, но подле этого воина он показался ещё и отвратительным внешне!..

А отец мгновенно обежал глазами несчастных перепуганных девок, увидел мать и указал на неё рукой. Она узнала потом – другие люди рассказали ему, будто здесь была рабыня, похожая на женщину, которая его не любила… Вот он и пришёл сюда именно за ней, а не за другой. А тогда она в ужасе отшатнулась, пряча ладонями лицо и умоляя своих гардских Богов явить светлое чудо и сделать, чтобы не на неё, не на неё указала жилистая, окованная мозолями рука… Только представить себе, как эта рука ляжет ей на плечо!.. Но Боги чуда не сотворили, и подружка, сидевшая рядом, тихонько заплакала. А хозяин подскочил к матери и больно рванул за косу:

– Утрись, дура, выпорю!..

Слёзы портят лицо – кабы этот урманин ещё не повернулся и не ушёл… Но отец шагнул вперёд и отшвырнул купца, едва не свалив:

– Я выбрал её, и теперь я сам стану её бить.

Он совсем неплохо говорил по-словенски, отец. Хельги теперь, наверное, говорил ещё лучше.

– Не самая красивая тебе приглянулась, – радостно засуетился торговец. – Смотри, у меня есть и другие, получше…

Он даже не думал обижаться, хотя его чуть не вываляли в пыли. Отец слушал вполуха, изредка поглядывая на мать:

– Я выбрал ту, которую выбрал, и не ты мне будешь советовать. Неси сюда весы!

Сметливый купец понял уже, что северный воин не поскупится на серебро, и назвал цену неслыханную – три марки. Хельги Виглафссон заплатил не торгуясь. И пришлось матери подняться с земляной лавки, потому что он крепко взял её руку пониже локтя, как привык браться за весло или рукоять секиры, и почти поволок вон из палатки…

Так она шла за ним, стремительно шагавшим через лес, просвеченный красноватым садившимся солнцем, к берегу и кораблю и едва не падала с ног – шаг отца был для неё слишком широк, а коленки подламывались от беспомощного, унизительного страха, и его пальцы зло и больно сжимали ей руку и перед глазами кружилась тропа и медные сосновые стволы…

Она же не знала, что они с отцом полюбят друг друга, и вся жизнь разделится для неё пополам: на девять дней с ним и на множество зим без него…

Хельги понял, что больше не уснет всё равно, и сел в темноте, поджав под себя ноги. И тягостная, нехорошая мысль впервые посетила его: а может, и не было между ними никакой любви, и россказни матери на самом деле лишь выдумки, которыми она тешила его и себя?.. Дымилось разгромленное капище, и Боги падали с алтарей! Наверняка отец поступил с нею так, как всегда поступают с рабынями, и она теряла рассудок от ужаса и пыталась вырваться из его рук, но это было невозможно, она сама вспоминала, как взвешивали за неё серебро и понадобилось разделить монету, и отец сломал её в ладони…

Оттар ровно дышал рядом, закутавшись в мех.

Брат говорил, у отца не было других рабынь. Наверное, брат не обманывал, и мать действительно хотела быть убитой и похороненной вместе с отцом, но всё это не имело больше значения. Хельги теперь доподлинно знал, как было дело, и никому не удастся его переубедить.

Люди редко жалеют купленную на торгу. Но это была совсем особенная рабыня, непохожая на всех остальных, это была его мать. Хельги стало отчаянно жаль мать, которую он всегда считал такой счастливой. Он угрюмо усмехнулся собственной жалости и подумал: что же, тем другим девчонкам, которых вместе с ней продавали, досталась доля ещё хуже. Их не обнимали прославленные воины, и у них не родились сыновья, для которых можно было бы выдумать сказку.

Хельги выбрался из шатра и стал смотреть на рыжее зарево, медленно переползавшее по горизонту. Ирландец Луг, назначенный сторожить, неподвижно сидел на другом конце корабля. Ветер дул с океана, и Хельги вдруг показалось, что вместе с ветром долетал зловещий, тихий, медленный грохот. Хельги не выдержал, подошёл к Лугу и спросил его:

– Ты что-нибудь слышишь?

Луг прислушался и покачал головой.

– Нет, ничего.

Хельги остался около него. Под чугунными небесами ползла с моря чужая чёрная жуть, пробиравшая пуще ночного холода, до костей. От неё не укроешься в палатке, не спрячешься в мешке из жаркого оленьего меха, можно лишь уехать в иные края, туда, где растут большие деревья и солнце спокойно спит по ночам, а не бродит, навевая горькие мысли, как утратившая покой душа.

Одинок и беззащитен был скорлупка-корабль в тяжёлом камне фиорда, посреди холодной земли, осиянной бледной полуночной зарёй…

12. Богиня, дарующая сыновей

Утром Оттар протянул Хельги туго скрученный свёрток:

– Держи! Это тебе.

– Спасибо, – сказал Хельги и взял. Викинг расхохотался:

– Не мне, Беленькой спасибо. Она сказала, ты плохо одет и непременно замёрзнешь там, куда мы собрались. Она отругала меня и велела присматривать за тобой получше. Она решила, ты мой младший братишка.

Хельги раскрыл свёрток. Там оказался теплый олений полушубок, занимавший удивительно мало места, такие же штаны и ещё рукавицы. Он немедленно натянул дарёное: всё оказалось более или менее впору, может, лишь чуть-чуть великовато. Сперва это удивило его, ведь он был много выше самого высокого финна. Но потом вспомнилось, что финны часто торговали с соседями, – может, и эта одежда была сделана на продажу. Хельги всунул руки в мягкие, толстые рукавицы, предвкушая, как славно будет в них на заснеженном Свальбарде… и сообразил, что Оттар навряд ли вспомнил бы об ошибке Беленькой, посчитавшей их братьями, если бы эта ошибка была ему неприятна. Он смутился и проговорил:

– Думается, финны решили поселиться возле кита. Вон, женщина уже строит жилище, и муж ей помогает.

Повыше кита действительно копошились две крохотные фигурки, перетаскивавшие дерн, камни и жерди. Оттар пригляделся внимательней и засмеялся:

– Строить-то она строит, но не для себя. Этой женщине скоро рожать, а в новом домике станет жить Богиня Саракка, посылающая девочек. Финны предпочитают, чтобы рождались девчонки. У них и вождь женщина, если ты заметил.

Он помолчал и вдруг добавил мечтательно, смягчаясь лицом:

– А вот у меня будет сын. Беленькая обещала молиться другой Богине. Той, что дарует сыновей.

Хельги едва не выронил ремешок, которым подпоясывался.

– Ты взял Беленькую в жены?

Оттар ответил:

– Я подарил её матери три ножа и колокольчики для ездового оленя, и она не отдаст Беленькую другому. Когда мы вернемся, я сразу увезу её и устрою пир, какой полагается.

Хельги почему-то обрадовался за него, как будто Оттар действительно был ему братом. Вот ведь как по-разному распоряжается судьба. Бывает, едут на свадьбу, а приходиться ввязаться в сражение. Бывает, видно, и наоборот.

Китовая туша не была ещё съедена даже наполовину. Налетевшие птицы тучами клубились над пищей, и финны напрасно пробовали их отогнать. Люди Ракни конунга вялили мясо, развешивая его так, чтобы не добрались собаки.

После утренней еды Хельги вновь поволок по берегу тяжёлый закопчённый котёл. Пока он чистил его, мимо прошёл Карк; в этот раз он дольше обычного торчал поблизости и улыбался насмешливее, чем всегда. Или Хельги так показалось. Разом поднялось в душе всё пережитое за ночь!.. А если Ракни приставил его к котлу только затем, чтобы посмотреть, покорно ли он согласится пачкаться вместо раба?.. Не зря говорят люди – тому не нужна лучшая доля, кто за неё не дерется!

– Ну вот что… – сказал Хельги и выпрямился, отряхивая руки. – Не будешь ты радоваться, на меня глядя. Бери-ка этот котёл и скреби его сам, а у меня найдутся дела поважней!

Вольноотпущенник взбесился мгновенно; он всё ещё надеялся одолеть Хельги в бою на ножах, знать, умишко ему и впрямь отпущен был небогатый. Хельги встретил его самым простым приёмом, на который в Линсетре не попался бы ни один сосунок. И немного погодя уже сидел верхом на распластанном теле, крепко держа. Карк не сопротивлялся.

– Будешь чистить котёл? – спросил Хельги спокойно. Карк отозвался покорно:

– Буду…

Новое унижение мало что добавило к тем, которых он перенёс в жизни без счета. Хельги выпустил его и ушёл. Велика ли честь придавить к земле неумёху, для славы выбирают лучшего противника, а не худшего. Но пусть они видят – и Оттар, и сам Ракни сэконунг – Хельги не раб и никому не даст обращаться с собой как с рабом…

Они провели у финнов ещё несколько дней, отдыхая и запасаясь в дорогу. И теперь уже не один Оттар – добрая половина воинов оставалась ночевать на берегу. Маленькие круглолицые женщины ласково их принимали. А мужья не только не гневались, но, кажется, были довольны. Великую удачу принесли на их берег тайа-мореходы – пусть же удача задержится навсегда…

Люди-олени рассказали, что этот фиорд нигде не имел удобного выхода в море, но с северной стороны можно было выбраться через волок. Туда и решили отправиться.

За два дня перед отплытием у Оттара пропал кот. Он и на прежних стоянках никогда не пропускал случая погулять в одиночку, поохотиться на пёстрых мышей, но всегда успевал вовремя взбежать по сходням на корабль.

Однако в этот раз он не возвращался очень уж долго. Подстерегла ли его коварная расщелина в скалах, из которой не выбраться даже ловкому и цепкому зверю, или разорвали злые финские лайки, или подхватила когтистыми лапами белая северная сова?..

– Может быть, я знаю, в чём дело, – сказал вольноотпущенник Карк. – Один из нас недавно был оцарапан и пообещал не вытаскивать кота, если тот свалится за борт…

Он не глядел на Хельги, но Хельги отозвался:

– Это случилось со мной, однако кота я не топил.

Он готов был держаться на своём до конца, но Оттар не стал его расспрашивать, только махнул рукой:

– Брось, Карк. Ты объелся китового жира, вот тебе и мерещится.

Карк понял, что обвинить Хельги не сможет, и замолчал. У него был вид промахнувшегося с ударом. А потом втащили мостки, и люди самэк, вышедшие к воде, сладили мореходам добрый путь: воткнули в землю шалашиком три сучка и положили сверху четвёртый, длинный, смолистый, обращённый вослед кораблю…

13. Я вернусь ещё до зимы

День перевалил полуденную черту. Оттар молча работал тяжёлым веслом, а Хельги сидел рядом на палубе, поглядывая вперёд. На самом деле уже давно была его очередь, но Оттар просто не отдал ему весло и не пустил на скамью. Он грёб и грёб, и Хельги даже не пытался с ним заговорить. Он знал, что к чему. Беленькая, с которой Оттар все эти дни был неразлучен, не пришла проводить корабль. Её мать и та ничего не могла объяснить и лишь растерянно отвечала, что Беленькая ещё на рассвете уехала куда-то на лодке. Оттар не стал разыскивать её и не попросил Ракни помедлить с отплытием…

В конце концов Хельги не выдержал и обратился к нему:

– Может быть, ей не хотелось, чтобы ты видел её слёзы.

Оттар отозвался не сразу:

– Может быть.

Хельги почудилось, будто складка на его лбу немного разгладилась, и он задумался, что бы такое сказать ему ещё. В это время один из викингов, сидевший по другую сторону прохода, обернулся и хмыкнул:

– Не ждали мы, Оттар, что ты так раскиснешь из-за девчонки. Понадобилось тебе положить глаз на финку, она же у любого повиснет на шее, как у тебя.

– Что? – спросил Оттар ровным голосом. – Что ты сказал?

Мудры были люди, установившие обычай в море держать оружие в сундуках. Другое дело, парни вроде Оттара и голыми руками натворить могут немало.

– Вы там, на носу!.. – проскрипел от правила голос Ракни вождя. – Чем ссориться, посмотрите-ка лучше вперёд!..

Оттар и Хельги одновременно вскинули головы, и Оттар ничего не сказал, только вобрал в себя воздух как-то странно, со всхлипом.

Вывернувшись из узкой протоки, наперерез кораблю летела легкая лодка. Весло равномерно взблескивало в руках финской девчонки, стремительно гнавшей лодку вперёд. А на носу, подняв, словно боевое знамя, пышный белый хвост, стоял кот. Кот пел победную песнь: плеск воды заглушал его вопли, но Хельги видел, как раскрывалась маленькая зубастая пасть.

На корабле сразу перестали грести. Оттар не глядя бросил весло, и Хельги подхватил скользнувшую рукоять. Растрёпанная и раскрасневшаяся девчонка ловко подогнала лодочку к борту, и кот, собравшись в тугой комок, прыжком преодолел полоску воды, без промаха вцепившись Оттару в плечо. А Оттар низко наклонился наружу и вновь, совсем как тогда, вынул Беленькую из лодки. Только в этот раз он долго не ставил её ни на палубу, ни на скамью. Держал на руках и целовал, целовал без конца…

Кот спрыгнул с его плеча и, метнувшись, вскочил к Хельги на колени. Хельги принялся гладить тёплого кота, слушая громкое счастливое мурлыканье и про себя торжествуя: стал бы разумный кот ластиться к человеку, пытавшемуся его погубить!..

Беленькая рассказала, что произошло. Оказывается, её младший брат нашёл возле берега мешок, в котором что-то барахталось и жалобно кричало. Мальчик сперва испугался, но потом вытащил мешок из воды и спас полузадохшегося кота. Ему понравился красивый ласковый зверь, и он надумал оставить его у себя. Хорошо, Беленькая смекнула, где следовало искать сорванца…

Она сидела рядом с Оттаром, тесно прижавшись, и он держал её в крепком кольце рук, не думая выпускать. Хельги взглядывал на них порой и сразу отводил глаза, словно подсмотрев ненароком что-то совсем для него не предназначенное…

Вечером, когда корабль подошёл к волоку и были брошены якоря, Оттар и Беленькая ушли далеко за скалы и разожгли там костёр.

– Вечно он, этот Оттар, оказывается тут как тут, – проворчал один из людей. – Я бы тоже не отказался посидеть с красивой финкой возле огня!

Ракни, слышавший это, усмехнулся:

– Мой приёмный сын оказывается тут как тут и тогда, когда надо выручить всех. Если бы ты всегда вёл себя как он, может, и девушки сделались бы улыбчивее!

Утром стали перетаскивать корабль.

Даже самые большие корабли строят так, чтобы легко водить их по волокам, перекладывая катки. Это разумно – мало ли что встретится в дальней дороге! Вот и на Олене деревянные катки хранились под палубой, рядом с камнями, уложенными в трюм ради остойчивости корабля. Теперь их вытащили наружу – иные совсем новые, другие посерелые от старости; вмятины на них казались привезёнными с другого конца света. Разгруженный корабль легко плясал в мелкой прибрежной воде. Вот под киль подвели первый каток с выточенной на нём ложбинкой, дружно налегли… Корабль задрожал, и острый форштевень выдвинулся из воды, со скрипом вминая в землю следующий каток. Беленькая смотрела внимательно, держа кота на руках. Ей всё было в диковинку. Когда корабль выбрался на сушу и поплыл вперёд, тяжело переваливаясь, она пошла рядом с Оттаром. Хельги видел, она глядела со страхом. В точности как мать, когда ей казалось, будто дитя неразумное взялось за непосильную ношу. Глупая девчонка не знала, что Оттар ещё и её мог бы посадить на другое плечо!..

А лодочку Беленькой оставили на внутреннем берегу. Проводив их, она поедет домой.

Волок вправду оказался недлинным. Ракни всё поглядывал на небо, торопя людей:

– Скоро задует попутный ветер, тогда и уляжетесь отдыхать.

Он вовсе не собирался проводить возле берега ещё ночь.

Крепкие молодцы без большой натуги столкнули корабль в воду по другую сторону перешейка, бросили якоря и сразу понесли по сходням загодя перетащенное добро. Пробегая туда и обратно – а после того, как отпустила плечи тяжесть лодьи, бегалось необычайно легко, – Хельги несколько раз оглядывался на Беленькую, неотрывно следившую за Оттаром. Наверное, такое лицо было у матери, когда уходил от берега погребальный корабль…

Это сравнение не показалось Хельги удачным, и он в сердцах погнал его прочь. Но отделаться от раздумий о матери и отце оказалось не просто, и неожиданно выплыло: а кто сказал, что он, Хельги, хорошо ладил бы с ним, останься он жив?..

Наконец погрузку закончили.

– Убрать сходни! – велел Ракни без промедления, и Хельги сел к веслу, полагая, что Оттару захочется постоять на корме. Но Оттар вдруг взялся рукой за борт и выскочил на прибрежный камень, и кот белым мячиком выпрыгнул вслед.

Беленькая всплеснула руками, срываясь с места. Она-то уже думала, он так и не обнимет её на прощание.

– Возьми меня с собой… пожалуйста… – расслышали на борту. Кто-то насмешливо фыркнул. Ракни сердито постукивал пальцами по рукояти правила, но молчал.

– Смешная ты, – сказал Оттар. – Я же вернусь ещё до зимы.

Нагнувшись, он подхватил под брюшко кота и сунул его Беленькой в руки:

– Держи… это чтобы ты меня не забыла.

От таких слов у Беленькой сразу хлынули слёзы, а Оттар повернулся и в два прыжка взлетел на борт по подставленному веслу. Потом Ракни подал команду, и корабль взмахнул крыльями, как морской орёл, пускающийся в полёт. Он шёл на север, к тёмной полоске ряби, сулившей ветер. Хельги принялся грести, а Оттар действительно остался на корме и не уходил, пока мог видеть Беленькую и кота, вывернувшегося из её рук и недоуменно стоявшего рядом…

А потом островерхие каменные горы и зелёные долины меж ними погрузились в синюю дымку, и два маленьких светлых пятнышка растворились, пропали, словно их и не было вовсе…

14. На плечах карлика Нордри

– Вот и добрались мы до северного предела земли!.. – сказал, озираясь, Ракни сэконунг. Необычность случившегося заметно волновала его, добавляя разговорчивости: – Должно быть, здесь редко бывают даже китоловы. Только Оттар Путешественник с острова Сенья, что служил Эльвраду конунгу англов и теперь хвастается, будто тот включил его рассказы в какую-то сагу…

Оттар ответил:

– Неплохо ты сделал, назвав меня в его честь. Это принесет мне удачу. Но ты забыл ещё про Вагна Морехода, отец. А ведь он первый двинулся отсюда на север, в открытое море, между тем как мой тёзка повернул вдоль берега на восток, в Биармаланд.

– Да, совсем забыл, – усмехнулся Ракни, и эта усмешка определенно не сулила Вагну добра.

Небо было ясным, и в солнечной вышине властвовал Отец Зимы – мертвящий северный ветер. Хельги поёживался в накинутом полушубке и пугливо думал о том, что же ждало на Свальбарде, где этот ветер рождался и мужал, летя над ледяными горами!..

А море переливалось всеми оттенками яркой, густой синевы. Море лежало на западе, на севере и на востоке. Последний язык земли дотягивался с юга. Его венчала головокружительная скала – белые буруны окутывали огромный камень, неведомо когда скатившийся к подножию… Где-то поблизости стоял карлик Нордри, держащий на спине северный край земли!

Вот за этим последним мысом Ракни и поставил корабль. Конунг ждал бури с юга: такой, чтобы загромоздила тучами дорогу северным ветрам, чтобы подхватила корабль и вынесла его прямо на Свальбард… Оттар Путешественник тоже просидел здесь немалое время, поглядывая в небеса. Ветер не обманывает, ветер приходит всегда. Надо только вовремя заметить его приближение и ещё угадать, не раскачает ли он опасной волны… Всё это было для Ракни делом привычным.

Хельги тоже смотрел на ослепительные синие волны, насмешливо скалившиеся белыми гребешками. Он полагал, что заметит признаки бури никак не позже вождя.

Только Оттару, кажется, наплевать было и на ветер, и на Свальбард, и даже на Вагна Морехода сына Хадда из Вика. Ракни косился на него с неодобрением, но не ругал. Этот хозяин моря, которого никто не ждал на берегу, всё-таки понял – в финском становище с его приёмным сыном случилось что-то такое, о чём сам он, премудрый Ракни сэконунг, едва знал понаслышке…

И ветер пришёл!

Однажды Ракни тяжело протопал вдоль палубы, безжалостно пиная зарывшихся в одеяла:

– Вставайте!

Правду сказать, люди давно отвыкли на него обижаться. Все знали: этот вождь не выбирал себе ношу полегче. Хельги с Оттаром одновременно вылетели из-под скамьи, и Хельги сразу приметил опытным глазом, что наперерез северной волне катилась другая, с востока. А в небе уже виднелись края туч. Волны всегда опережают большой шторм, и по ним многое узнают наперед. Вот и Ракни уже прикинул силу подходившего ветра и решил, что ему можно довериться.

Проснувшиеся корабельщики первым долгом поставили мачту, приготовили парус. Потом принесли с берега вчерашнюю жареную оленину. Ракни выбрал большой, румяный ломоть и встал с ним возле форштевня:

– Ты, Вана-Ньёрд, повелитель Лебединой Дороги! – проговорил он торжественно. – И ты, Э́гир, гостеприимный морской великан! Помогите мне и моему кораблю!..

Размахнулся и забросил приношение далеко в воду. За мысом было тихо – Хельги видел, как вокруг пищи заметались жадные тени… Жертву не отвергли.

Мореходы сели вокруг котла и принялись завтракать, вполглаза следя за далекими облаками.

Морские бури сварены в великанском котле. Без устали ходит в том котле усердный черпак – вот бури и продолжают вращаться, уже выплеснутые в полёт. И кажется людям, будто Эгир, хозяин котла, мешает варево левой рукой – иначе отчего бы бури вращались противосолонь?

Корабль вышел в море при сильном юго-восточном ветре. Спустя некоторое время этот ветер совсем отклонится к югу. У такого ветра тоже есть имя: Свасуд – Ласковый. Люди благодарны ему, приносящему оттепели посреди лютой зимы. А потом южный ветер превратится в юго-западный и западный, и наконец снова задует холодный Отец Зимы, летящий из-за края мира, из бездны Гинунгагап… Зима старше лета, и власть её велика.

Верные себе, викинги до слёз хохотали, приметив на берегу сапог, вывешенный рыжим Лугом сушиться и позабытый.

– Удача тебя ждет, – сказали смущённому ирландцу. – Похоже на то, что ты вернёшься со Свальбарда невредимым и подберешь его здесь!

Проплыла мимо величественная громада мыса, и Хельги почувствовал, как начал отодвигаться назад, пропадая за горизонтом, весь населённый мир с его странами, городами и могучими реками… Впереди был только Океан без берегов, опоясывающий землю, – и поистине кажется людям, что беспределен тот Океан и нельзя его переплыть!.. Хельги оглянулся. Он хорошо помнил испуг, охвативший его, впервые взятого в открытое море, когда горы на берегу стали неотвратимо погружаться в пучину, даже заснеженные исполины Сын и Отец… Он побежал тогда к брату, сидевшему у руля: как же так, ведь берег начал тонуть и надо скорее спасать мать и всех живущих в Линсетре!

Братец Видга, суровый викинг восемнадцатью зимами старше Хельги и сам отец троих почти таких же мальчишек, скупо улыбнулся и объяснил, что так бывает всегда: корабль повернёт, возвращаясь, и берег всплывёт. Потом добавил, подумав:

– А смышлёный ты парень, запомнил, что я рассказывал про Исландию. Там острова действительно появляются и пропадают сами собой!

И успокоил смотревшего на него малыша:

– Но это бывает только там, а Исландия далеко.

Да, Исландия была далека, может, даже дальше, чем Свальбард. Но дорога туда проложена не одним кораблем и не десятью. Род за родом переселялся на остров уже не первое лето. Люди везли старух матерей, жён и малых ребят, даже скотину, – и ничего, доплывали, занимали землю, обживались… А Ракни со своими отчаянными смельчаками уходил в неизвестность. И тучи наползали сплошной пеленой, пряча весёлую синеву.

Хельги оказался среди немногих, кто не скучал по ночной темноте и не страдал из-за обилия света. К тому же добрые норны наделили его способностью спать урывками, обходясь без долгого ночного сна. Этим он вышел не в мать – ей было достаточно чуть-чуть подремать днём, чтобы полночи потом крутиться в постели. Не зря дядя однажды сказал ему, что таковы были все мужчины их рода, истинные мореплаватели, умеющие спать или бодрствовать по необходимости, а не из-за того только, что на небе день или ночь.

Вот и теперь он спал когда хотел и не боялся пропустить что-нибудь интересное.

Редкие мокрые снежинки садились на кожаный полог, укрывший спящих. Суровый океан будто баюкал корабль, и на всей палубе не спали только Хельги и ещё два человека. Оттар сидел у руля, а Ракни – поблизости на скамье. Они негромко переговаривались, временами что-то показывая друг другу.

– Ты отклонился сейчас к западу, – сказал Ракни. – Почему?

– Потому, – ответствовал Оттар, – что ветер ушёл, а здесь есть течение. Волны, которые оно порождает, должны идти из-за кормы, а я заметил их справа.

– Так, – проворчал Ракни. – Покажи-ка мне их.

Оттар улыбнулся: видно было, что это казалось ему детской игрой. Он посмотрел на Хельги и ответил:

– Сейчас покажу, надо только обождать, пока снова появятся.

Хельги принялся смотреть вместе с ним. Увидев нужную волну, он даже дернулся было указать, но в это время Оттар проговорил спокойно и не оборачиваясь:

– Вот она, отец, я уже чувствую, как приподнимает корму.

И добавил, снова покосившись на Хельги:

– А ещё бывает в море чудо-волна. Я слышал, она рождается там, где случилось землетрясение или упала ледяная гора…

– Хватит болтать, – недовольно перебил Ракни, и Хельги понял, что морского конунга вовсе не радовали незваные ученики.

Отойдя, он разулся, всунул ноги в отсыревший спальный мешок и вдруг подумал: а когда море светится, по свету глубин всегда можно понять, где проливы, а где матёрая суша. Оттар про это ничего не сказал. Наверное, он и не знает.

Такая мысль по-детски утешила Хельги, и он уснул.

15. У Вагна тоже есть сын, мать и жена

Под утро зоркий Оттар поднял всех криком:

– Вижу землю, вставайте!

Хельги едва не первым взвился из мешка и успел заметить вдали буроватую приземистую громаду, проглянувшую в разрыве клубившегося тумана, – Хельги помнил, как он начинал собираться ещё ночью, этот туман. Так бывает, когда в холодную воду выплеснут ведро кипятка.

Другим викингам повезло меньше. Пока они продирали глаза, остров затянуло опять.

– Всё правильно, – проговорил Оттар с кормы. – Вагн так и рассказывал.

– Это Свальбард? – спросил Хельги. Оттар усмехнулся:

– Этот остров лежит посередине пути, и Вагна занесла сюда буря во время лова сельдей. Корабль едва не разбило о скалы, но Вагн нашёл бухту на восточном берегу, под горой с тремя вершинами, где птицы загадили ему всю палубу…

– Вагн – величайший мореход из всех, о которых я слышал, – проговорил Ракни и отошёл. Он любил приёмного сына и в который уже раз сдержал раздражение: пусть возится с сосунком, если это может его позабавить…

Хельги умоляюще смотрел на Оттара, ожидая продолжения, и Оттар сказал:

– Они встретили здесь множество моржей и белых медведей и ещё нашли пресное озеро, где водилась очень вкусная рыба. Правда, туда нелегко было дойти, потому что ноги вязли в грязи, – ведь там, на острове, совсем ничего не растёт. А потом буря затихла, и они увидели стаю гусей, летевших на север. Люди Вагна успели отдохнуть и сделать запасы, вот он и решил пойти вслед за гусями и разведать, нет ли там земли…

Хельги немедленно захотелось поудить в озере невиданных рыб, добыть несколько моржовых клыков и белую медвежью шкуру, не намокающую в воде. Но Оттар сказал:

– Ракни не будет здесь останавливаться. Он хочет непременно добраться на Свальбард прежде Вагна. А надо ещё найти фиорд и домик на берегу!

Однако остров всё же дал Хельги понять, что мечта непременно исполнится. Он показался снова, уже за кормой, и на сей раз Хельги ясно разглядел далёкую гору с тремя сгорбленными вершинами, смотревшими вслед кораблю. И вдруг показалось, что это стояли в серых плащах три старые норны, вестницы непреклонной судьбы: Урд, Верданди и Скульд…

Он хотел было по привычке сказать об этом Оттару, но что-то остановило его, и он промолчал.

Ночью Ракни пожелал вести лодью сам, и Хельги с Оттаром бок о бок устроились под скамьей. Хельги хотелось поговорить, и он очень обрадовался, увидев, что Оттар с улыбкой смотрел вверх, на полог, шевелившийся от ветра. Это было необычно; Хельги давно заметил – те же самые люди становились в море много молчаливее, чем на берегу. На корабле негде уединиться и некуда прогнать неприятного человека. Легче всем вместе придерживать языки, избегая лишних обид…

Викинг повернулся к Хельги и сказал, словно смущаясь:

– Я тут думал про Беленькую…

Хельги ответил:

– У тебя будет сын. Все финны колдуны, а их женщины в особенности. Она сделает, как обещала.

Оттар почесал плечо и блаженно зажмурился:

– Я не об этом… хотя и об этом тоже… я ей гагачьего пуха со Свальбарда привезу для перинки… просто… я ведь обнимал красивых девчонок, но я никогда не думал, что может быть, как у нас с ней… Я из-за неё совсем другим стал. Я как будто не только Ракни теперь принадлежу. Она же горевать по мне будет, если погибну, ведь правда?

Оттар говорил трудно и сбивчиво, и Хельги слушал его, затаив дыхание. Небось не Карк был удостоен такого доверия и не Ракни сэконунг. Да и не поняли бы они ничего. А Хельги однажды сорвался со скалы, куда завела его погоня за дикой козой, и в короткий миг полёта, пока рука не сомкнулась на гибком корне сосны, единственное, о чём он подумал, было: мать седая станет, когда его найдут там на камнях!.. Он поймал свою козу и похвальбы ради притащил её живую домой, и мать встретила его у ворот. Ещё в полдень её словно локтем толкнули, так и металась весь день, места себе найти не могла. Хельги крепко это запомнил… Теперь ему всё казалось, будто мать так и стояла на дороге, там, где он видел её в последний раз.

Он спросил Оттара:

– А есть у тебя родня кроме Ракни?

– Наверное, есть, – сказал Оттар тихо. – Только я ничего про них не слыхал. Ракни нашёл меня на разбитом корабле, где не было больше живых. А я и говорить ещё не умел. Может, я сын пленников, которых везли на продажу, а может, меня тоже родили девять морских дев, как Бога Хеймдалля. Ракни так и не дознался, откуда шёл наш корабль. Он усыновил меня и дал имя, и я до сих пор думал, что мужчине достаточно иметь отца… ты понимаешь… такая маленькая… и молоденькая… а вот по голове меня гладит… я не знаю… словно мать… Ты слышал, как Ракни называет свой меч? – спросил он и сам ответил: – Рождающий Вдов.

Да, здесь поистине не нужны были кеннинги, от подобного имени в ужасе разбежались бы все тролли. Оттар помолчал и добавил:

– Я теперь думаю, ведь у Вагна есть в Вике и мать, и жена. И маленький сын…

На другое утро Хельги сразу показалось, что вокруг значительно похолодало. Во всяком случае, он долго раздумывал, прежде чем вылезать из мешка. Но потом увидел Ракни, хмурившегося с кормы из-под надвинутой шапки, и стыд прибавил решимости.

То, что это стоял день, а не ночь, можно было понять только по положению солнца. Корабль шёл на север, а справа, ближе к корме, ползущие облака истончались, распадаясь на слои, и оттуда проникал бледный негреющий свет. Круглые сутки эта промоина будет медленно двигаться по горизонту, и всё время будет казаться, что уже вечер и над морем тлеет закат…

А на волнах, вблизи и поодаль, сзади и спереди, сколько хватало глаз, лениво качался лёд.

Были здесь маленькие, изъеденные водой льдинки, с шуршанием разламывавшиеся под форштевнем. Были белые плиты размером в полпалубы, ещё хранившие следы птичьих лапок и лунки, прогрызенные тюленями. Ракни внимательно и искусно уводил от них корабль. Оттар и Карк молча сидели на носу с длинными шестами в руках. Время от времени они разом вставали, и облитые железом острия упирались в бок какой-нибудь льдине, подкравшейся особенно близко.

Хельги невольно засмотрелся на куски красивого голубого льда, резко выделявшиеся среди всех. Ветер и вода потрудились на славу: Хельги замечал то спящего зверя, то птицу, то человека в длинном плаще… Иные глыбы перепоясывали тёмные полосы грязи, виднелись вмёрзшие камни. Это был лёд с ледников, лёд, родившийся на земле. Первая и грозная весть, которую посылал им Свальбард.

– Плохо! – сказал Ракни. – Возьмем западнее, а то как бы не раздавило корабль!

Он был прав. К северо-востоку льдины смыкались в сплошное тяжко колыхавшееся поле, и над ним в сером тумане дрожал и серебрился мертвенный отсвет. Хельги узнал потом, как назывался этот удивительный свет: ледяная радуга. Вот только вряд ли она служила мостом Богам и добрым знаком всем людям, как та, что бывает после дождя. Очень скоро оттуда, из мглы, выдвинулось угловатое чудовище, при виде которого Ракни зло выругался и ещё сильнее переложил руль, а ирландец Луг покачал головой и перекрестился. В шершавой стали моря лежал осколок ледника, выломанный напряжением нечеловеческих сил. Он был в несколько раз длинней корабля, а чистый, словно мечом срезанный бок показался заворожённому и испуганному Хельги высотой едва ли не в половину Железной Скалы…

Битва исполинов ещё длилась на севере, и это был лишь малый её отголосок.

И вновь почудился зловещий медленный грохот, и чёрной жутью повеяло от молочно-голубого обрыва… Хельги яростно замотал головой, гоня наваждение прочь.

Корабль далеко обходил смертоносного гостя, и айсберг величественно поворачивался перед мореходами, прежде чем вновь пропасть в холодном тумане…

Ракни всё же безошибочно угадал, в какую сторону следовало спасаться. Чем дальше на запад, тем меньше делалось льда. А потом остались лишь маленькие обломки, от которых можно было и не уворачиваться.

Только по-прежнему неутомимо носились над волнами молчаливые серые буревестники, высматривавшие неосторожную рыбу; да тюлени, никогда не видевшие человека, показывали из воды то любопытные усатые мордочки, то гладкие спины…

16. Холодные берега

Знать, по вкусу пришлась Эгиру оленина, пожертвованная перед отплытием. Северный океан всё так же ровно дышал под тяжёлыми тучами, ползшими вровень с мачтой корабля. Вечный вечер длился без конца и начала, и где теперь стояло низкое солнце, никто не мог с уверенностью сказать…

Опытный Ракни лучше многих знал истинный, беспощадный нрав здешнего моря. Он поделил людей на две части и приказал, чтобы одни непременно бодрствовали, пока другие спят. Он сам возглавил половину, остальных поручил Оттару; но никто не видел, чтобы вождь подолгу лежал в меховом мешке под скамьёй.

Вдобавок ко всему шторм, дружески подставлявший плечо, ушёл своим путем на восток, и ветер снова стал северным. Приходилось растягивать парус вдоль корабля и часто поворачивать, хитростью побеждая его угрюмую мощь. Путь, конечно, затягивался, да и людям прибыло работы, и Ракни совсем потерял сон.

– На Свальбарде отосплюсь, – буркнул он сердито, когда Оттар однажды посоветовал ему отдохнуть.

Хельги уже думал, что не сумеет застать Оттара одного у правила. Но берег не спешил показываться из тумана, и Хельги всё-таки подстерег, когда Ракни улегся и закутался с головой, и бесшумно прокрался мимо конунга на корму.

Оттар, нахохлившись, сидел на высоком сиденье рулевого, откуда так удобно оглядывать море. На руках у него были тёплые оленьи рукавицы – финский подарок.

– Совсем извёлся Ракни сэконунг, – сказал Хельги негромко.

– Хороший вождь, вот и беспокоится, – отозвался Оттар. – Я не знаю второго такого. Ну, может, ещё мой тёзка с острова Сенья… да Вагн Мореход.

– А ты сам? – спросил Хельги удивленно. Оттар отмахнулся:

– Ну, я… У меня на самом деле давно есть свой корабль и люди, для которых я хёвдинг. Однако я напросился с ним сюда простым гребцом, чтобы он ещё немножко меня поучил. Ты же слышал, как он меня допрашивал. Как мальчишку, первый раз попавшего в море… вроде тебя.

– Я не первый раз в море, – сказал Хельги совсем тихо, с бьющимся сердцем. – Допроси и меня, если хочешь.

Он уже готовился рассказывать про волны и облака, про приметные звёзды, позволяющие выйти к Хьялтланду или на Фэрейские острова… но Оттар молча глянул на него и вдруг слез со своего места, приказав коротко:

– Держи руль.

Лишь много времени спустя Хельги понял, что Оттар намеренно застиг его врасплох; тут уж не притворишься, тут уж само тело либо отзовётся привычным движением, либо не отзовётся. Так выбирают щенка: вытряхивают весь помёт в воду и смотрят, кто барахтается упрямей.

Что ж, Хельги умел перенимать руль при встречном ветре. Он пошире расставил ноги, приноравливаясь к ритму качки, отзывавшемуся размеренным трепетом правила… И пропал куда-то накинувшийся было страх, оставив лишь ощущение радостного и любимого дела. Того единственного дела, ради которого стоило появиться на свет. Если бы сейчас Хельги спросили, что он хотел бы делать всю жизнь: сражаться, как отец, добывая бранную славу, или водить по морю корабли? – сын воина сгорел бы со стыда, но ответил без колебания: водить корабли…

Он был согласен стоять здесь на ветру до самого Свальбарда, без смены и без еды, и Ракни мог просыпаться и говорить ему всё что угодно… Оттар сперва на всякий случай держал ладонь на руле, потом убрал её. Хельги и не заметил когда.

Корабль – это ведь не просто доски и брусья, пущенные по волнам. Кто лежал на палубе, согретой солнечными лучами, и грёб обледенелым веслом, доверяя свою жизнь кораблю, тот привыкает чувствовать его тело как собственное, если не острей. Но правило, колеблющееся в ладонях, дарует совсем особое чувство. С ним рождаются: кому не дано, тому уж и не дано. Есть люди, отведавшие мёда поэзии, и есть неспособные стать скальдами, как бы им того ни хотелось.

Хельги слился с кораблём в одно существо, став его слухом, зрением и умом. А правду молвить, у конунга был отличный корабль. Премудрые строители сшили его еловыми корешками, и Хельги видел, как упруго дышали, прогибаясь, увенчанные щитами борта. Хельги взялся бы спорить, что борта были из ясеневых досок; он ходил на кнарре Кетиля, дубовом и вдобавок сбитом гвоздями, и ему совсем не понравилась натужная дрожь, с которой крепкое судно напролом шло сквозь гребни… Олень был совсем не таков. Он перетекал с волны на волну, гибкий, как ныряющий кит, он принадлежал морю, и море принадлежало ему…

– Пусти, – сказал Оттар. – Хватит с тебя.

Хельги отдал ему руль и сел на палубу, прячась от ветра. Его словно разбудили посреди счастливого сна, и было очень обидно. Обидней, чем тогда в Финнмёрке, когда Оттар дал ему подержать свой меч и потом спрятал его обратно в сундук…

По команде Оттара люди перетянули парус, и корабль, повернув, опять зашагал по серым ступеням волн. Оттар ненадолго оторвал взгляд от моря, посмотрел на Хельги и сказал:

– Ты, верно, заметил, что во всех переделках Ракни сам берётся за руль. Он даже мне не доверяет корабль, когда начинается настоящее дело.

Хельги молча кивнул… и неожиданная мысль заставила его вздрогнуть, словно рука, тяжко опустившаяся на плечо: нет, не утонул дед Виглаф, пропавший много зим тому назад!.. У деда был корабль не хуже, чем этот, и сам он знал о море не меньше, чем Ракни и Оттар, вместе взятые. Он не мог утонуть!..

Свальбард открылся перед ними как-то слишком уж обыкновенно. Так, словно это был тот безымянный остров на середине пути или любой другой, затерявшийся в сумраке моря. А вовсе не таинственная земля на самом пороге Страны Великанов!

Первыми, как водится, изменились волны: стало видно, что они шли не из открытого моря. Потом точно щит исполина заслонил корабль от северного ветра. Спавших растолкали, и все молча смотрели вперёд, ожидая появления земли.

И вот наконец поредела, раздвигаясь, серая завеса тумана, и смутно зачернели громадные береговые утёсы. За ними видны были подножия гор, уходивших в низкие облака…

– Вагн говорил, Свальбард показывался им несколько раз, – пробормотал Оттар, стоявший в проходе между скамьями. – Но достаточно было приблизиться или взобраться на мачту, и видение пропадало. Впрочем, тогда стояла ясная погода…

– Ну, это-то не видение, – отозвался Ракни, и зачарованно молчавшие викинги точно ожили, начали разговаривать и смеяться, принялись искать на берегу вход в удобную бухту. И то сказать, последние дни холод донимал беспощадно, так, что никого уже не грели сырые мешки, и Ракни даже распорядился устроить очажок в старом котле, хоть руки оживить после весла и мокрых канатов… теперь можно будет набрать на берегу плавника и развести огонь до небес, а над ним повесить жариться самого большого оленя!

Железный Ракни, конечно, безо всяких передышек отправился бы искать западный берег и домик, построенный Вагном. Но конунг принадлежит своим людям не в меньшей степени, чем они ему принадлежат.

– К берегу! – велел Ракни и переложил руль, а Оттар побежал на нос. Вдвоем с Карком они сняли с форштевня резную драконью голову и убрали её в трюм: пусть-ка здешние духи поласковее встретят гостей! Потом спустили парус, и гребцы взялись за вёсла, а Оттар привычно отвязал длинный шест – щупать глубину. Всё как обычно при подходе к незнакомому берегу. Вот только гребцы то и дело норовили оглянуться через плечо, а Ракни выкрикивал команды ещё более хрипло, чем всегда.

Ведь там, дома, в Норэгр, многие верили, будто именно здесь море и земля обрываются в бездну. И можно, набравшись храбрости, перегнуться через край и посмотреть вниз!..

…Нет, он не растаял призраком в тумане, этот бурый каменный берег, на который они ступили-таки в глубине облюбованного залива! Вот зашуршала под килем крупная галька, и остановился корабль, и все, кто был на его палубе, разом бросились через борта, не боясь вымочить ноги. Бородатые мореходы ликовали подобно мальчишкам, впервые переплывшим фиорд. Земля!.. настоящая, надёжная земля под ногами, и после стольких ночей в холоде и сырости на палубе корабля снова можно устроить палатку под гостеприимным навесом скалы. Можно раздеться догола и вымыться в звенящем неподалеку ручье, не думая о том, что плавание продлится неведомо сколько и воду надо беречь!

Луг ещё на палубе начал осенять себя священным крестом, а на берегу немедленно преклонил колени, поцеловал чёрные камни и зашептал, славя своего Бога… Насмешники-викинги успели дать монаху прозвище: Босоногий.

Хельги дружески хлопнул его по плечу:

– Не горюй, Луг, теперь мы поймаем тюленя и справим тебе хорошие сапоги.

Ирландец поднял глаза, и Хельги увидел, что они были счастливыми и подозрительно влажными. Луг мечтал сподобиться Господних чудес, и теперь они представали ему одно за другим. Дай волю, он и здесь примется искать своих святых, ходивших на кожаных кораблях. И уж поистине найдет о чём поведать, возвратившись домой!..

– Стало быть, вот он и Свальбард, – сказал Оттар. – А помнишь, отец, сколько советчиков предостерегало тебя?

Ракни не спеша оглядел берег, отлого начинавшийся у воды и постепенно всё круче устремлявшийся кверху. Потом прищурился и начал рассматривать другую сторону фиорда. Там подпирал тучи утёс, весь белый от птичьего помёта, и ни расстояние, ни ветер не могли заглушить множества пронзительных голосов…

Ракни сказал:

– Похоже, однако, что Утгард и вправду отсюда недалеко. Вагн велел высматривать гору с остроконечной вершиной. Он говорил, там виден кусок каменной ограды, которой великаны обнесли когда-то весь мир!

Хельги однажды спросил Оттара, что сделает конунг, если Вагн не появится. Оттар удивился: Вагн говорил о поездке как о деле решённом, и Вагн не из тех, кого могло бы остановить известие о замыслах Ракни…

– Мало кто зовет меня трусом, но у меня и то ёкало сердце, пока мы сюда добирались. А Вагн шёл первым и не знал, найдёт ли что-нибудь, кроме холодного моря. Вот если бы удалось побеседовать с ним перед сражением!..

17. Знак

Как ни хотелось конунгу скорее найти становище Вагна, для поисков нужна была по крайней мере ясная погода. Однако небо не спешило очищаться от туч, и немудрено – совсем неподалеку кипел прославленный котёл, в котором Эгир варил морские ненастья. Серая мгла ползла по воде, и бухту окутывал густой плотный туман. Временами он скрывал даже корабль, стоявший у берега на якорях. Неторопливо кружившееся солнце просачивалось наземь каким-то прощальным скорбным мерцанием, озаряя исполинские чертоги, воздвигнутые в облаках…

Посреди лета тлели нескончаемые осенние сумерки, и никто не мог взять в толк, за что же Вагн Мореход хвалил эту страну.

Хельги с детства не любил вечеров, наводивших его на мысль о прощании. Он завидовал Оттару, который сохранил и смешливый нрав, и привычку окатываться холодной водой. Ручей, протекавший возле палатки, брал начало из ледника, и после умывания в нём ветер с мелким дождём казался почти ласковым. Может, в том и было всё дело: не унывает от холода знающий, что бывает куда холодней…

Однажды Хельги показалось, что его рубашка стала очень уж грязной и заскорузлой от пота. Он неумело принялся за стирку и вспомнил, что дома это всегда делала мать, и ловко же у неё получалось!.. Он вдруг увидел её идущей к нему по каменистому берегу: вот она садится на выброшенную морем корягу, и можно обнять её, уткнуться в мягкие колени лицом… Так часто бывало, когда он маленьким закидывал прутик-удочку с прибрежных камней, а мать приходила спросить, велик ли улов и не пора ли ставить на угли сковороду…

Оттар спугнул видение, сказав:

– А что, отец, может, в этих местах совсем и не бывает добрых деньков?

Тот нестоящий викинг, кто не носит на кончике языка множества весёлых и насмешливых слов. Мореходы частенько забавлялись, подначивая друг дружку; однако на всем корабле только Оттар решался трогать вождя.

– Бывают! – отрезал Ракни угрюмо. – Вагн утверждал, что бывают!

– Я полагаю, – продолжал Оттар невозмутимо, – он говорил также, будто в ясную погоду здесь очень красиво…

Ракни понял наконец, что приёмный сын нарочно его поддразнивал.

– Ну вот что, – распорядился он по-прежнему хмуро. – Раз тебе не сидится, сходи на охоту. Если я съем ещё одного баклана, у меня у самого вырастут перья!

До тех пор он никому не позволял далеко отлучаться.

Оттар вооружился луком и копьём, позвал двоих крепких парней и ушёл. Хельги огорчённо смотрел ему вслед: вот и опять не придется похвастаться сноровкой и доказать, что с него может быть толк… пятнадцати зим от роду разве поймёшь, что о тебе позаботились, удержали вдали от опасности, стерегущей за ближним холмом!

Охотники вернулись достаточно быстро. Друзья Оттара волокли подстреленного оленя, а сам он нёс на плече двух лебедей.

– Смотри, какие красавцы! – показал он их конунгу. – Тор свидетель, они и не думали улетать.

Олень, по его словам, тоже вёл себя словно ручной: подпустил их вплотную и с любопытством смотрел, как в него целились из лука. Олень был невелик ростом, поменьше тех, на которых ездили финны, но крепок и очень пушист. Ракни нагнулся над ним, долго рассматривал уши и рога, не нашёл никаких меток и сказал:

– Это дикий олень. Значит, люди вправду тут не живут.

Он велел отрезать рогатую голову зверя и принести с корабля деревянных Богов, без которых ни один разумный человек не пускается в путь. Викинги собрались вокруг разведённого костра, а Ракни принялся греть священные изваяния и мазать их жиром из распоротого оленьего брюха:

– Я одолел неблизкий путь, чтобы ублажить тебя, Один, местью за родича. Не годится тебе, одноглазый, останавливать меня перед порогом судьбы!

Морской конунг то ли испрашивал милости у Отца Богов, то ли угрожал. Если бы Один вдруг появился здесь, у костра, в развевающемся синем плаще, с копьем Гунгнир в руке и с воронами, каркающими на плечах, Ракни навряд ли опустил бы глаза…

По фиорду плыли белые и голубые льдины – течение и ветер тащили их в открытое море. Оттар ловко поймал багром одну из них, близко подошедшую к берегу. Голову оленя положили на эту льдину, и Ракни, подумав, добавил к ней лебедя, того, что был покрупнее. Могучие крылья птицы почти касались воды…

Отлив подхватил льдину, и скоро она уже плыла в сторону моря, кружась и постепенно пропадая в тумане. Хельги показалось, будто она двигалась чуть-чуть быстрее других. Он сразу понял, что это был знак. Вот только не у кого было спросить, хороший или плохой!

На другое утро – и это действительно было утро – он проснулся оттого, что Оттар встряхнул его за плечо:

– Ветер переменился, вставай!

Хельги босиком выскочил из палатки, на ходу поддёргивая штаны. Тучи разорвались над фиордом, и видна была огромная гора, вонзавшаяся в синеву белым ослепительным рогом. Грудь горы покрывал панцирь разноцветных скал, сизых, чёрных, красноватых. Пятнами проступала зелень. Меж скалами начинались осыпи, простиравшиеся до подножия, как плащ.

Если северные горы вправду были исполинами, окаменевшими в начале веков, то один из них определённо стоял здесь, сверху вниз глядя на Хельги. Облака расползались всё больше, с небес обрушивались потоки неистового света, и вода, только что угрюмо-стальная, вспыхивала серебром. Птицы, тысячами носившиеся над фиордом, закричали пронзительнее, ныряя за рыбой и снова взмывая в тучах огненных брызг…

Викинги торопливо натягивали одежду, сворачивали спальные мешки и одеяла, снимали деревянные подпорки палатки. Прилив позволил подвести корабль к самому берегу, и погрузку кончили быстро.

– Так!.. – сказал Ракни с нескрываемым торжеством. – Похоже, эту-то гору Вагн увидел с моря за полсуток пути.

Значит, нас вынесло туда же, куда и его. Поднять парус! Мы пойдём на запад вдоль берега, и пусть вылезет моя борода, если придётся долго искать!

Полосатый парус разгорелся над ними, как пламя: до чего же хорош он был в синем небе, среди крутых, изломанных, заснеженных гор!

– Посмотри внимательнее на берег, Луг, – толкнули в бок ирландца. – Не забыл ли ты чего-нибудь на сей раз?..

18. Вагн не обогреется у очага

Мать рассказывала Хельги, что в Гардарики земля была тёплая, ласковая, живая. Уютный кров и обильный стол всякому доброму гостю!.. Мать полагала, что даже прекрасная и щедрая земля Норэгр не шла с её родиной ни в какое сравнение. Это Хельги собирался когда-нибудь проверить сам. Но если он надумает ещё раз съездить на Свальбард, он не возьмет с собой ни Вальбьёрг, ни мать, как бы они ни просились.

Величавые гористые берега, вдоль которых шёл корабль, ошеломляли чужой, пугающей красотой. Этот мир был полон холодного света, он жил сам по себе и никого не звал в гости… Ай да Вагн! Немало надо решимости, чтобы без спроса войти в такие чертоги!

Ракни неожиданно повернул руль, правя мористее, и Хельги увидел на берегу язык ледника, нежившийся в каменной долине. Белое чудовище тянулось к воде, словно желая напиться, горбатую спину покрывали трещины и длинные груды камней… Чего боялся Ракни сэконунг?

Когда ледник остался уже за кормой, воздух в долине вдруг задрожал, и невидимая лавина стремительно вырвалась в море. Крутые вспененные волны перекатились через ещё заметный след корабля… Хельги так и услышал треск паруса, раздираемого внезапным ударом, увидел запрокидывающуюся палубу и нависшую зелёную стену воды, а на берегу – и́неистого великана, заходящегося грохочущим смехом…

– Вагн рассказывал, эти вихри здесь очень сильны, особенно в фиордах, – задумчиво проговорил рядом Оттар. И добавил почти зло: – И чего им понадобилось драться там, в Скирингссале, этому родичу Вагна с внуком нашего Ракни!.. Тоже мне, не поделили мехового плаща!.. Пошли бы, выпили пива да и помирились, как подобает мужам!..

Наверное, Вагн Мореход в самом деле хотел, чтобы идущие следом легко нашли его дом. В ясную пору заблудиться здесь было решительно невозможно: Ракни уверенно называл то приметную гору, то островок, а потом без колебаний миновал устье фиорда, бросив коротко:

– Не этот!

Хельги всё время казалось, что Вагн незримо был среди них на корабле, предупреждая, указывая дорогу…

А на берегах хлопотало стремительное свальбардское лето. В глубине фиордов открывались долины, полные яркой зелени и цветов. Олени спокойно паслись на склонах, нагуливая тело: они никогда не знали ни хищных волков, ни мерзкого гнуса. И не было слышно прибоя за гомоном птиц, тучами срывавшихся с утёсов. А там, где скалы отступали от моря, сменяясь широкими галечными отмелями, голубой воздух сотрясал низкий рокочущий рёв и землю прятали бурые туши бесчисленных моржей… Ракни далеко обходил лежбища, не видя толку попусту беспокоить зверьё. Но и поодаль от берега рядом с кораблём то и дело всплывали изумлённые нерпы, а ещё дальше из волн поднимались столбы воды и тёплого пара – дыхание могучих китов…

И надо всем этим сияли вечные ледники и высились зубчатые пики, кутавшиеся в снеговые плащи. Острые горы не заросли не то что лесом, даже кустарником. Летняя зелень вскипала на осыпях лишь там, куда часто заглядывало солнце и редко – холодные ветры. Но таких мест было немного. Боги выковали Свальбард из морозного серебра, и, должно быть, могущественные силы хранили покой этой земли…

Потом ветер начал стихать, а по вершинам гор серыми змеями потянулся туман. Ракни велел взяться за вёсла и стал с беспокойством вглядываться вперёд, ища укромную бухту или отлогий берег, не занятый моржами, куда корабль можно было бы вытащить на катках. Нет ничего хуже шторма возле чужих берегов, а здесь и посреди лета могла нагрянуть пурга!

Однако им повезло. За очередным мысом по левому борту открылась в море низменная земля, а вдоль правого распахнулся фиорд, столь широкий, что его едва не приняли за пролив. Приметы совпали: именно о таком рассказывал Вагн. Теперь следовало идти вдоль южного берега до бревна, утверждённого в куче камней. За ним-то покажется рукав фиорда, где Вагн Мореход выстроил себе дом.

Ракни, казалось, на время позабыл даже о тучах, чёрной стеной надвигавшихся с юго-востока. Жильё врага было совсем рядом, и он войдет в него уже нынче. Это будет славное дело, достойное памяти и рассказов. Ракни не считал, что проявлял отвагу, пересекая грозное море, безошибочно выводя к Свальбарду послушный корабль. Отвага – это не показать спину в бою, хотя бы на тебе живого места не было от ран… А ходить по морю, где веками рождались, кормились и умирали поколения предков, – кто же посчитает это за подвиг, кому вздумается рассказывать об этом сагу, складывать песнь?

…Снег повалил внезапно. Густые хлопья с шорохом падали в воду и на глазах выстилали берега белым ковром. Хельги и дома видел такое: почти чёрный фиорд, уложенный в нетронутые белые берега под мрачно-серым, низко надвинувшимся небом. Но здесь были ещё и льдины больше самого корабля, величественные, неторопливые, светящиеся изнутри мертвенным голубым светом… Это поразило его, как поразило бы всякого, не лишённого глаза на красоту.

Потом с неба обвалился ветер, и корабль содрогнулся, а снег превратился в маленькие стрелы, зло разившие пришлецов.

– А ну-ка, нажмите на вёсла! – донёсся с кормы голос вождя. – Пусть видят здешние тролли, что у меня тут викинги, а не бабы. И не им осаживать моего коня в двух шагах от конюшни!

Это прозвучало как боевой клич. В ответ люди завели песню, тяжкую и размеренную, как морской накат: так издавна помогали себе гребцы. Хельги жадно шарил глазами по берегу, разыскивая обещанное бревно.

Обломки скал, кучи камней и разбросанный волнами плавник… долгое время ничто не обнаруживало прикосновения человеческих рук. Впрочем… сдвинутые вместе валуны там, над полосами догнивающих водорослей… если бы Хельги ставил путевой знак, навряд ли он расположил бы его иначе… так, а что там такое в двух сотнях шагов выше по склону, на осыпи, где ветер никак не даст снегу улечься? Обломанная лесина с явными отметинами топора! Хельги вскочил на ноги:

– Бревно!..

– Вижу, – отозвался сэконунг. И добавил насмешливо: – Может, ты ещё объяснишь, как оно туда взобралось?

Люди захохотали, и только Оттар неожиданно вступился за Хельги:

– Бревно могло затащить туда ветром. Ты сам рассказывал, какие тут бывают бешеные ветры, отец.

Ракни утер рукавом мокрое от снега лицо и нехотя кивнул:

– Ладно, посмотрим, что там за мысом.

За поворотом берега появился залив с узким устьем, наполовину перегороженным каменной грядой. Гряда сдерживала зыбь, и серая вода в заливе была удивительно гладкой. Низкие тучи напарывались на скалы. Горы здесь тоже были сложены из разноцветных пластов; сверху вниз тянулись чёрные трещины, и не зря Вагн говорил об ограде, воздвигнутой усилиями великанов. А выше всех вздымалась гора, запиравшая вершину фиорда. Облака опоясывали её, а по склону, из просторной долины, выползал в воду ледник – недобро-голубой и громадный, с отвесным, как бы обрубленным краем…

Вымокшим людям некогда было любоваться неведомыми берегами. Дружный крик, раздавшийся над фиордом, согнал с камней пятнистых тюленей: на северной стороне, за песчаной косой, стоял дом!.. Совсем такой, как строили где-нибудь в Раумсдале или в Северном Мёре!.. Ракни набрал полную грудь воздуха, но ничего не сказал и молча повернул руль, а Оттар огрел Хельги ладонью по спине, едва не смахнув его со скамьи. В последний раз взбили пену длинные вёсла…

– Вытаскивайте корабль! – приказал Ракни, когда под килем скрипнул песок. – И пусть оставит меня удача, если я велю спустить его раньше, чем сквитаюсь с этим Вагном-Мореходом сыном Хадда из Вика!..

Мощный голос породил эхо на берегу, как будто утёсы повторяли клятву вождя.

В доме, пропахшем нежилой сыростью, нашлось хозяйское место с родовыми знаками Вагна, и последние сомнения исчезли. Ракни ликовал и не пытался скрыть радости. В немыслимой дали он разыскал этот дом и зажёг огонь в очаге, возле которого никогда больше не обогреется его кровник. Вагн сойдет на берег, и его встретят мечи. Ракни знал своих людей. Они победят.

И вот впервые за много ночей все спали под крышей, в тепле, под хорошо высушенными одеялами, слушая сквозь дрёму ласковое потрескивание огня, и штормовая волна не грозила хлестнуть из-за борта… Вагн на славу позаботился о тех, кому вздумается открыть его дверь. Он запас в избытке и дров, и даже вяленого мяса: не найденное прожорливыми песцами, оно ничуть не испортилось за минувшие две зимы.

Достойный человек для мести, что говорить…

19. Вальхалла

Через несколько дней Оттар заскучал и подступил к конунгу:

– Позволил бы ты мне, отец, сходить вверх по долине. Хочу посмотреть, что там забавного в глубине страны, за ледником.

Ракни, возившийся в корабельном имуществе, не слишком обрадовался.

– Я тебя отпущу, а тем временем тролли принесут сюда Вагна. Ты об этом подумал?

Оттар ответил:

– Об этом можно спросить Гуннлоги.

Он открыл оружейный сундук, вытащил меч, развязал ремешок на ножнах, повернул меч рукоятью вниз и с силой встряхнул. Лезвие не выдвинулось наружу и на полпальца.

– Видишь? – сказал Оттар весело. – Гуннлоги полагает, что ты можешь отпустить меня и ничего не бояться. И я совсем не чувствую, чтобы духи-двойники Вагна сюда приближались. Иначе мы с тобой уже челюсти вывернули бы от зевоты.

Ракни долго смотрел то на Оттара, то на меч. Потом спросил по-прежнему недовольно:

– А с собой кого ты возьмешь?

Оттар обернулся и кивнул на Хельги, стоявшего неподалеку:

– Да хоть его.

Ракни смерил Хельги глазами и разрешил:

– Ну, с этого-то в случае чего всё равно толку немного…

Хельги остановился, словно уткнувшись в стену лицом, и кровь бросилась в щеки. Мимо него проскочил Карк и согнулся перед Оттаром в три погибели, умоляя:

– Возьми и меня…

– Зачем? – удивился Оттар. – Хватит мне одного товарища, я же не пойду далеко.

Но Карк повалился на колени и принялся так униженно обещать, что понесёт самый тяжёлый мешок и каждый день будет готовить еду, что Оттар в конце концов махнул рукой:

– Ладно, только чтобы не слушать, как ты скулишь.

Вольноотпущенник вскочил и немедленно побежал собираться. Оттар усмехнулся ему вслед и покачал головой, а Хельги неприязненно подумал, до чего всё-таки Карк был некрасив. Это так: невольник может быть сколь угодно пригож, но истинной красоты в нём никогда нет и не будет. Не живет красота без мужества и без свободы. А мужественный человек не потерпит, чтобы его называли рабом. Хотя бы это ему стоило жизни. Вот такого наверняка запомнят красивым. Даже если он был хром, горбат и в придачу черноволос…

Белая спина ледника неистово сверкала на солнце, и Оттар радостно щурился:

– Вагн говорил, его всё время подмывало разведать, нет ли чего интересного за перевалом. Но они были заняты охотой, потому что хотели добыть клыков и шкур для торговли, и никуда так и не выбрались. Мы побываем там самыми первыми, ты понял?

Ледник длинным языком уходил вниз, к воде. Дом Вагна и синий корабль возле него казались игрушечными. Дальше виднелся залив и каменный мыс в его устье;

за ним волновалась холодная солнечная синева большого фиорда с неторопливо плывшими айсбергами и бурыми в белых шапках горами на том берегу… Оттуда дул могучий, ровный, стремительный ветер, и из глаз сами собой катились слёзы. Только ли от холода, или, может, ещё от восторга?.. Дурманящий простор и совсем не такой, как дома, в зелёных горах Раумсдаля. Смешно даже вспомнить, сколь громадным и исполненным тайны совсем недавно был родной уютный фиорд! Чего стоил один заповедный мыс с его Железной Скалой! А теперь всё это шапкой можно было накрыть, словно гагачье гнездо с сидящей на нём крапчатой уткой…

Хельги слышал, конечно, что Вальхалла, обитель Отца Богов, была чертогом со многими очагами в полу и со стенами, увешанными оружием. Всё так, но ему с детства представлялось не дымное жилище, пропитанное запахами стряпни, а что-то похожее на морозные, полные света зимние облака… Нет, на месте Одина Хельги точно поселился бы где-нибудь здесь. Боги не возделывают полей, человеческая пища им не нужна. Ну не нарочно ли была создана эта ширь, чтобы любоваться ею с порога Вальхаллы, – зрелище, достойное героев, а ведь был меж ними и отец!..

Каждый человек не просто живёт сам. Его грудью дышат бесчисленные поколения рода, все ушедшие в непроглядную темноту и все, кому ещё не настало время родиться. Глазами сына смотрел на Свальбард Хельги Виглафссон, которого сожгли в Гардарики. И дед Виглаф, мечтавший повидать эти края. И оттого вдвое радостней было глядеть по сторонам и шагать вслед за Оттаром по камнепаду, взбираясь всё выше!

Карк сдержал обещание: действительно навьючил на себя все припасы и ещё порывался идти первым, особенно когда перебирались через ледник.

– Невелика будет неудача, если я провалюсь… – повторял он умоляюще, заглядывая Оттару в глаза. Но уговорить его не сумел. Оттар сам пошёл впереди, и однажды снег расступился у него под ногами, обнажив глубокую трещину во льду. Копье Оттара легло поперек, и он выскочил из ловушки ещё прежде, чем Хельги с Карком подоспели на помощь.

– Впредь наука мне, неосторожному, – сказал он, отряхиваясь и сплевывая в бездонную голубую дыру. – Вот видишь, Карк, мы могли потерять не только тебя, но и всю нашу еду.

Карк молча нагнулся, помогая ему вычистить снег из сапог. Руки у вольноотпущенника заметно дрожали.

А когда они уже сошли с ледника и двинулись дальше вверх к перевалу, позади вдруг раздался удар грома, от которого все трое испуганно обернулись.

– Лёд трескается, – сказал Оттар и добавил, подумав: – Так вот почему я не видел ни одной нерпы там, возле края!..

Хельги хотел спросить его, в чём дело, но перехватил насмешливый взгляд Карка и промолчал.

На самом перевале тоже властвовал ветер – в глаза летел песок и мелкая пыль. Так всегда, если земля не укутана травяной шубой, не прошита гибкими корнями деревьев. Скрипели под ногами камни, раздробленные водой и морозом на множество колючих обломков. Больно было идти по ним в мягких кожаных сапогах. К тому же сверкающая Вальхалла снежных гор и большого фиорда не была больше видна; впереди и вокруг лежала голая пустошь, то тут, то там вздымавшая в небо безжизненные скалы. Лишь морские птицы по-прежнему кружились над головами, да прошмыгнул и скрылся впереди облезлый летний песец…

– Не много потерял Вагн оттого, что не побывал здесь, – сказал Хельги, поправляя лямки мешка.

Оттар откликнулся:

– Мне самому мало нравится это нагорье, но мы ушли ещё недостаточно далеко, чтобы о чём-то судить.

А Карк бросил язвительно:

– Ты можешь вернуться, если раздумал идти. Тут близко, и ты навряд ли заблудишься.

Хельги остановился, задрожав от обиды:

– Я не говорил, что хочу назад. И выбирай слова, сын раба, пока я не надумал вогнать их тебе обратно в глотку!

– Хватит ссориться! – остановил их Оттар. – Я так и знал, Карк, что ты изведёшь меня нытьём, а его примешься задирать!

20. Россказни плавающих по морю

Потом они увидели между холмами небольшой ледник, весь засыпанный пылью и сильно подтаявший на солнце. У одного края собралось целое озеро, и в нём шумно плескалось стадо гусей.

Здесь решили устроиться на ночлег. Правда, не из чего было сложить костёр, но в мешках сыскались лососи, пойманные уже на Свальбарде и приготовленные в построенной Вагном коптильне, а рядом бежала чистая голубая вода – чего ещё?..

У всех гудели усталые ноги, подзабывшие в плавании о дальних переходах пешком, но троим сразу спать не годилось. А ну пожалует в белой шубе грозный Хозяин Льдов, привлечённый запахом человека, или подкрадется, горбясь за валунами, потревоженный тролль!

– Первым будешь сторожить ты, – сказал Оттар Карку. – Разбудишь меня, когда солнце доберётся до той горы. А ты, – повернулся он к Хельги, – посидишь после меня, пока солнце не встанет вон там. Запомнил?

Хельги кивнул и подумал, что Оттар выбрал себе самую трудную стражу – в середине ночи, когда всего сильнее клонит ко сну. Он хотел сказать, что не маленький и не нуждается в поблажках… но Оттар уже спал, с головой забравшись в мешок в поисках темноты.

…Хельги удивился спросонья недружелюбному тычку под рёбра, разлепил веки и увидел над собой Карка. Правду молвить, глаза открылись с трудом, и он сразу подумал, что разбудили его слишком рано, не в очередь. Он не ошибся: бледно-жёлтое солнце, прикрытое лёгкой дымкой, висело как раз над первой вершиной из тех, что Оттар указал им накануне.

– Оттару досталось вчера не меньше, чем нам, – сиплым шёпотом проговорил Карк, влезая в мешок. – Особенно на льду. Буди его сам, если не выспался, а я не стану.

Хельги промолчал, лишь злорадно отметил, что мешок у него был как раз подходящий, латаный-перелатаный и грязный, криво скроенный из вонючей лысой овчины… Сидел бы вместо Оттара сам и не перекладывал этого на других!

От обиды сон как будто пропал, но Хельги знал, что непременно задремлет, если не встанет. Он поднялся и тут же застучал зубами, поспешно натягивая штаны. Северный ветер отгонял тяжёлые непогожие тучи, но зато сам был по-зимнему жесток. Накануне, пока они шагали в гору, да ещё с мешками на плечах, холод ощущался как-то не так…

Хельги немного попрыгал на заиндевелых камнях, размахивая руками, но камни хрустели очень уж громко. Тогда он решительно разделся, подошёл к увешанному сосульками краю ледничка, полюбовался немного таинственным светом, мерцавшим из глубины, – и шагнул под обжигающе-холодные струйки, весело катившиеся в озеро.

Видела бы мать, подумал он, вертясь и содрогаясь под частой капелью, от которой на груди и руках выступали жаркие пятна. Да, здесь никто не лез к нему с советами и предостережениями, не упрашивал одеваться теплее и ни в коем случае не ходить на лодке мимо Железной Скалы…

Но странное дело: теперь, когда надоедливые заботы матери превратились в воспоминания, они растягивали его губы улыбкой вместо того, чтобы сердить… А может, он просто стал взрослым мужчиной?

Спросить бы Оттара, но Оттар, не знавший матери, навряд ли сумел бы что-нибудь подсказать.

К тому времени, когда солнце напоролось на вершину чёрной скалы, оплавило её и осталось висеть, истекая золотой кровью, Хельги распластал второго лосося и принялся его чистить. Пожалуй, пора было будить остальных, и он запустил мелким камешком в Карка, потом в Оттара. Оба немедля проснулись, и Оттар вместо благодарности выругался:

– Всякий сопляк берется судить, сильно ли я устал!

Он не привык, чтобы ему возражали. Хельги отмолчался: он стерпел бы даже затрещину, на Оттара нельзя было обижаться, как не обижаются на старшего брата. Зато Карк смотрел на него в явной тревоге, ожидая отместки. Страх, достойный невольника. Древний Хёгни, чьё мужество не знало предела, сам пошёл на казнь, не желая, чтобы вместо него убили раба. Карк, наверное, никогда и не слыхал про такое, рабы редко беседуют о чём-либо кроме еды и работы. Он так и не понял, почему Хельги не стал его выдавать.

Сворачивая мешок, Оттар всё смотрел на гусей, щипавших редкую зелень и громко гоготавших на том берегу. Хельги ждал, что Оттар предложит добыть впрок две-три птицы, благо каждый захватил с собой лук, – но Оттар вдруг сказал:

– Сколько гусей, а вот лебедя я больше не видел. Может, я последних застрелил возле Рогатой горы?

Они направились вниз по течению ручья. Вода в нём была мутная и неслась с бешеной силой, ворочая камни: думай дважды, прежде чем затевать переправу. Кое-где ручей проел в песчанике широкое глубокое ложе; в иных местах попадался гранит, и он с рёвом пенился на порогах.

– Всего на пять ночей отпустил меня Ракни, – сказал Оттар. – Надо нам поворачиваться, если мы вправду хотим увидеть что-нибудь, кроме этих камней!

Весело было идти вместе с ручьём, бежавшим под гору; сделалось ещё веселее, когда впереди вновь открылось далёкое море и гористые острова, чёрные на синем, с серебряными шапками ледников. Совсем другой берег, не тот, что провожал их накануне.

Этот склон смотрел к югу, на солнце. Перевал останавливал холодные ветры, и здесь росло куда больше зелени, чем в фиорде Вагна, шага нельзя было сделать, не наступив на цветок. Хельги впервые в жизни стало жалко их мять. И как не пожалеть белые, жёлтые, красные, ярко-лиловые звёздочки, едва успевшие обрадоваться скудному солнечному теплу? Зря, что ли, они так прижимались друг к другу и к земле, собираясь в зелёные подушки, и на одном крохотном кустике можно было обнаружить сразу ягоды и цветы: то, что в других странах успевало свершиться за одно лето, здесь растягивалось на два, а то и на три. Надо будет собрать потом десятка два разных и захватить домой – показать матери. Мать любит цветы…

Путешествие по ручью кончилось неожиданно скоро. Сперва Хельги заметил, что птицы стали носиться так часто, как бывает лишь рядом с гнездовьями, а ведь до моря было ещё неблизко… Он едва успел подумать об этом, и цветущая тундра исчезла, ринувшись в бездну обрывом чудовищной высоты. На выступах слоистого камня кричали и суетились вездесущие кайры. Ручей с разбегу перелетал через кромку и падал вниз цельной струей. Шума её падения нельзя было различить.

Оттар первым подошёл к самому краю и посмотрел вниз, уперев руки в колени.

– Ого, – долетело до Хельги. Хельги тоже заглянул в пропасть и понял, что возглас Оттара относился не к высоте.

Там, прямо под ногами, был хорошо виден сине-зелёный, облитый солнцем фиорд с мутными пятнами в устьях речек и ручьёв, впадавших с разных сторон. В глубине проступали мели. Устье фиорда слепило глаза, плотно закупоренное льдами. А на берегу, за сыростью и водорослями полосы отлива, стоял дом. Очень похожий на тот, что выстроил себе Вагн. Оленьи рога украшали гребень его крыши… А рядом с домом виднелся длинный боевой корабль, заботливо вытащенный на сушу и поднятый на подпорки. И – ни души вокруг, если не считать кружившихся и галдевших обитателей гнёзд…

– Вот и верь после этого россказням путешествующих по морю, – проговорил Оттар и отодвинулся от края. – Я смотрю, сюда плавают все, кому только не лень!

21. Колокольчик возле края расселины

Хельги прикинул на глаз расстояние до вершины фиорда и отозвался:

– Немалое время мы потратим, обходя обрыв. И как знать, кто встретит нас в доме.

Оттар усмехнулся:

– Даже если там сам Вагн, он не погонит нас с порога. Но на Вагна мало похоже, этот корабль не его. А обходить обрыв мы не будем, мы спустимся. Если, конечно, никто из нас не боится.

Да, лететь отсюда было навряд ли ближе, чем с Железной Скалы… Хельги ещё раз посмотрел вниз и ослабил лямки мешка, чтобы в случае чего легко сбросить его со спины.

Карк уже вытащил пару крепких верёвок и невозмутимо сравнивал их, протягивая меж пальцев. Нетерпеливый Оттар выдернул у него одну и бросил Хельги свободный конец:

– Пойдешь вторым… я сам проверял их ещё на корабле, на каждой можно вешать всех нас троих.

Карк вдруг посерел, как обсохшие на солнце булыжники, и прижал огромные ладони к груди:

– Дай мне эту верёвку и позволь пойти первым!.. Я здесь самый никчёмный, невелик будет убыток, если сорвусь!..

Оттар ответил, привязывая верёвку к ремню:

– Ты здесь самый ловкий и навряд ли слабее меня. Удержишь, если птицы стащат нас со скалы.

Хельги понуро молчал, слушая вполуха. Дома он один ползал по кручам, одолевая обрывы пострашней этого, а Оттар опять оберегал его, как маленького, ставя в середину. И мало пользы доказывать, что в горах Линсетра давно не осталось скалы, не выглаженной его животом…

Конец верёвки ударил Хельги по сапогам: на лице Карка бессильная злоба мешалась с искренней мукой. Случись что с Оттаром, вольноотпущенник не переживёт его ни на день.

Оттару тоже явно не впервые приходилось карабкаться по крутизне. Мало ли у каких островов останавливался прежде Ракни сэконунг, посылая своих людей набрать вкусных птичьих яиц! Оттар спускался медленно и осторожно, изредка поглядывая вниз. На всем огромном обрыве не было уголка, не облюбованного какой-нибудь птицей; волей-неволей Оттар тревожил гнездо за гнездом, и разъярённые хозяева взмывали из-под ног, неистово ругаясь на своём языке и целя острыми клювами в его затылок, укрытый плотной кожаной шапкой. Оттар не отмахивался, больше оберегая руки, лишённые рукавиц.

Хельги легко шёл по его следу, не ослабляя сверх меры и не натягивая верёвку, и улучал ещё время разглядывать отчаянно храбрых наседок, вжимавшихся в камень в какой-нибудь пяди от его лица. Капли белого помета приставали к одежде. А когда птица не выдерживала и слетала, на узеньком выступе оставалось пятнистое яичко, резко суженное к одному концу и потому не скатывавшееся вниз. Их можно было брать хоть прямо губами, но Хельги не был голоден, и птицы возвращались, переставая кричать. Потом он поднял голову и увидел, что запасливый Карк привязал к шее свою шапку и собирал в неё все яйца, до которых мог дотянуться. Больше Хельги на него не смотрел.

Он как раз добрался до карниза в целый локоть ширины, на котором можно было удобно устроиться и перевести дух. Оттар уже побывал здесь и спускался дальше, придирчиво ощупывая камни. Хельги невольно залюбовался им, ловким, как дикая кошка… И вдруг казавшийся прочным уступ рассыпался под Оттаром в прах, точно вылепленный из песка! Оттар повис на одной руке, тщетно шаря в поисках хоть какой-нибудь трещины. Похолодевший Хельги увидел, как неотвратимо крошилась и та единственная опора, что ещё держала его над пустотой.

Оттар не попросил помощи, надеясь выкарабкаться сам, но Хельги не стал дожидаться: обвил ногами надежный гранитный желвак, торопливо намотал на руку верёвку, чтобы под тяжестью Оттара не так сильно рванула, и заорал что было мочи:

– Выступ слева! Иди по скале!

Оттар посмотрел на него и кивнул, убедившись, что Хельги сидел действительно крепко. И убрал пальцы с предательски разламывавшегося камня, намереваясь упереться в стену ногами и сдвинуться левее, где будет полегче.

…Верёвка лопнула как раз посередине. Лопнула, едва натянувшись, точно свитая из гнилого мочала. Глаза Оттара изумленно расширились, а в следующий миг он полетел вниз.

У него хватило выдержки уже в падении кое-как оттолкнуться, уходя от обрыва, а потом высвободиться из лямок и пинком отбросить мешок. Он падал нескончаемо долго, постепенно делаясь меньше… Белый венец бурунов показался Хельги огромным. И очень зловещим.

Хельги стащил свой мешок и повесил на выступ, потом перехватил ножом верёвку, скреплявшую его с Карком. Покрепче вбил нож обратно в ножны… Карк что-то кричал, но Хельги не слушал. На узком карнизе было не разбежаться. Хельги взмахнул руками и прыгнул прямо с места. Мелькнул, впечатываясь в память, одинокий синенький колокольчик у края расселины…

…Да, этот откос определённо был побратимом Железной Скалы. Такая же ведьмина забава. А вода, встретившая Хельги!.. Недаром искрились кружевами белые забереги. В Раумсдале тоже бывала зимой такая водичка, но Хельги всегда благоразумно обходил стороной проруби и полыньи…

Он глубоко канул в этот прозрачный жидкий огонь, но потом вынырнул и увидел неподалеку мокрую, без шапки, облизанную голову Оттара. Оттар подплыл, яростно загребая руками, и хрипло велел:

– К берегу! Живо!..

Он знал, что в подобной воде совсем необязательно тонуть. Человек погибает в ней прежде, чем кто-нибудь сосчитает до тысячи.

Хельги поплыл с ним рядом; плылось гораздо труднее, чем тот раз дома, хотя и тогда он не на шутку боялся замерзнуть. Отлив мешал им, и возле самого берега Хельги вдруг разом перестал чувствовать руки и ноги. Оттар за шиворот выволок его на сушу. Здесь не было солнца, зато ветер, стекавший с ледяных гор, немедля вонзил отточенные ножи. Это был холод, какого Хельги никогда раньше не знал. Проковыляв несколько шагов прочь от воды, он увидел на своей одежде расползавшиеся пятнышки льда и понял, что это воистину приближался конец. Он подумал о смерти почти равнодушно. Что-то в нём ещё требовало борьбы, но кровь и жизнь быстро отступали в глубь тела, и сознание съёживалось, уходя.

– Раздевайся! – крикнул Оттар. – Раздевайся, щенок!

Хельги поднял руки, но пальцы не гнулись. Оттар содрал с него полушубок. Сам он был уже голый, белый с синими губами и какой-то по-особому гладкий, точно сделанный из подтаявшего снега. Хельги, наверное, выглядел не лучше. Оттар сунул ему в руки увесистый камень:

– Беги! В гору беги!..

Хельги выронил камень и попытался сесть. Жестокая оплеуха заставила выпрямиться, но ненадолго. Холод добивал его, холод, в который просто нельзя было поверить. Холод по имени Модсогнир – Высасывающий силы. Хельги не понимал, что такое гора.

Оттар заставил его снова взять камень и вытянул по спине поясным ремнём, на котором ещё болтался обрывок верёвки:

– Бегом, говорю, ты, рождённый в мусорной куче!..

Серебряные бляшки ранили кожу, но крови не было.

Сперва Хельги едва тащил ноги, однако удары и ругань сыпались беспощадно, и он зашагал уверенней, потом побежал. К концу подъёма он начал соображать, что происходило. Он сказал Оттару:

– Хватит меня пороть, теперь я не упаду.

Вниз они спускались наперегонки. У воды повернули и снова побежали наверх, каждый со своим камнем. Вот когда Хельги почувствовал в спине и плечах саднящую боль, провел ладонью и увидел на руке красные капли!.. Тело оживало, всю кожу кололи изнутри маленькие иголки.

Они взбежали на косогор ещё два или три раза, и к ним подоспел Карк. Он тяжело дышал, но Хельги сразу понял, за что Оттар называл его самым ловким. Карк даже не растерял птичьих яиц из шапки, висевшей на шее. А в глазах вольноотпущенника стояли, кажется, слёзы. Этот с радостью вспорол бы себе живот, только чтобы Оттар мог обогреть руки!

– Костёр разложи, – велел ему викинг. – Побольше!..

Карк бросился складывать плавник. Его спальный мешок остался сухим; Оттар не пожелал греться один, и пришлось сделать из мешка одеяло. В него закутались оба, и Карк постарался, конечно, чтобы Оттару достался самый тёплый и пушистый кусок.

Одежда сохла отчаянно долго, и камни пригодились ещё не раз. Карк хотел раздеться, но Оттар ему не позволил:

– Не легче замерзать втроём, чем вдвоём.

Карк испёк собранные яйца и всё предлагал их Оттару, но на еду никого не тянуло. Наконец Оттар и Хельги влезли в горячие, пропахшие дымом полушубки и немедленно повалились спать прямо на камнях. Не было сил дойти до близкого уже дома и постучать в дверь. Или хоть удивиться, почему никто не вышел спросить, что случилось и отчего столько шума на берегу.

22. Не мстят рабам и собакам

Хельги не знал, сколько они спали. Долго, наверное. Может, полсуток, а может, и больше. Он проснулся с ощущением тревоги, и точно, Оттар осторожно сжимал его руку:

– Медведи…

Хельги сразу вспомнил, что накануне у них остался на всех один лук и два копья. Незачем спрашивать, отчего Оттар не спешил на охоту.

Он медленно приподнял голову, высовываясь из-за валуна. Сначала ничего не было видно, но вскоре звери появились из-за дома и принялись играть около заросшей стены, обложенной землёй и камнями. Ветер дул с их стороны, и они не чуяли людей.

Это была медведица с двумя сыновьями. Три кома желтоватого меха перекатывались друг через друга, беззлобно ворча. Наверное, низкое бледное солнце казалось им по-летнему жарким. Хельги содрогнулся при мысли, как бы Хозяева Льдов не надумали ещё искупаться: тогда боя не миновать. Медвежата баловались по-детски, но их возня была игрой юных чудовищ.

– Странно… – проговорил Оттар некоторое время спустя. – Вагн рассказывал, не так они ведут себя возле жилья!

– А может, это оборотни? – спросил вдруг Карк. – Может, это их дом?..

Оттар молча сжал губы, а Хельги нашарил у шеи свой серебряный молоточек и крепко стиснул в кулаке.

Наконец медведица подняла голову, понюхала воздух и, коротко рявкнув, повела детей прочь от берега, в глубь страны. Должно быть, ветер доставил ей оттуда какую-то добрую весть.

– Мудро ты поступил, Карк, что не стал жарить уток, – сказал Оттар, выпрямляясь во весь рост и выходя из-за валуна. – Запах жареного они слышат удивительно далеко, и по ветру, и против.

Оказывается, Карк поймал двух гаг, пока они спали.

– Я выщиплю у них пух, – сказал он со счастливой улыбкой. – Ты говорил, тебе скоро понадобится…

Оттар покачал головой.

– Пух с убитой гаги – мёртвый пух, и в нём толку немного. Мне нужен живой, от гнезда, из которого вышли птенцы. Он счастливее, да и теплее. Я сам его соберу.

Карк понурился и отошёл, огорчённый. Опять он не сумел угодить.

Когда доедали печёные яйца, Оттар спросил его:

– А где верёвка, из-за которой я свалился вчера? Я не отказался бы посмотреть, отчего она порвалась.

Карк ответил:

– Я сжёг её. Мне подумалось, она заслуживала казни.

Дверь дома оказалась сколочена из крепких корабельных скамей. Твёрдое дерево хранило следы огромных когтей, но видно было, что жадный зверь так с ним и не справился. Оттар рассмотрел в щель, что дверь держала изнутри тяжёлая поперечина. Её могла отворить только человеческая рука.

И трудно сказать почему, но был у этой двери такой вид, словно она не поворачивалась в петлях уже давным-давно. Оттар громко постучал кулаком, хотя все трое заранее чувствовали – ответа не будет. Оттар постучал ещё раз, потом вытащил нож, поддел и выбросил поперечину из заушин. Ссохшийся запор уступил легко, точно радуясь, что кто-то его потревожил.

Внутри было тихо и холодно. В раскрытый дверной проем падал сноп ярких лучей, но освещал лишь неведомо когда потухший очаг. По сторонам лежала плотная тьма, и Оттар негромко велел Хельги:

– Высеки огонь. Я хочу, чтобы именно ты это сделал.

Хельги молча послушался. Очаг, дрова в котором сгорели лишь наполовину, затеплился не сразу. Но постепенно мрак отступил, и Хельги увидел людей.

Сперва он так и вскочил на ноги, хватаясь за нож: чего хорошего ждать от затаившихся в потемках!.. Однако потом разглядел, что все они были давно мертвы, и перевел дух.

Четверо лежали на широких лавках вдоль стен, укрытые пушистыми одеялами. Пятый сидел на хозяйском сиденье, подперев голову рукой. На Свальбарде совсем не было гнили, и время лишь превратило людей в обтянутые кожей скелеты. Если их не тревожить, они останутся такими же до сумерек мира, до великой битвы Богов.

Оттар подошёл к сидевшему и внимательно осмотрел его, не касаясь руками. При жизни этот человек был великаном. Даже теперь его рост и ширина плеч бросались в глаза. И он был одет, как одевались халогаландские викинги: кожаные штаны, заправленные в тёплые сапоги, полушубок мехом наружу… прямые, очень светлые волосы, в которых почти не было седины, спадали из-под шапки на плечи. А на коленях, в ножнах, украшенных резным серебром, дремал длинный меч.

– Так, значит, всё-таки сбылась твоя мечта, Виглаф Ворон сын Харальда из Торсфиорда, – негромко сказал ему Оттар. – Я понял, что это ты, ещё по кораблю. Но мало верилось мне, что я увижу здесь тебя самого.

Хельги, стоявший с кресалом в руке, едва не выронил его на пол. Потом подошёл к Оттару и остановился подле него. Сердце бешено колотилось. Так вот почему он не испытал особого страха, увидев мертвого хозяина дома. Негоже бояться родни. Задумчиво склонив голову на руку, перед ним сидел его дед.

У него был пояс с искусно отлитой серебряной пряжкой: в точности такие носили дядя и брат. Ещё один пояс-близнец лежал дома, в заветном сундуке вместе с волчьей курткой отца… И эти мягкие сапоги с вышитыми на них знаками рода… такими же, как те, что Хельги старательно и ревниво подновлял на собственной обуви…

И если бы Виглаф Ворон открыл вдруг глаза, они наверняка оказались бы синими, как небо, как студёное море весенним ветреным днём. И он узнал бы внука. Непременно узнал бы…

Хельги чувствовал, что должен заговорить, но волнение душило его, он не мог справиться с собой и молчал.

– Ну вот, сейчас опять пойдет болтать о родне… – тихонечко, словно про себя, хмыкнул Карк у него за спиной. – Начнет всем доказывать, что не сбежал от хозяев!

Он хотел насмешить Оттара и побольнее задеть Хельги. Он не знал, какую лавину стронут его слова.

Обида охватила Хельги, как жгучее пламя, как давешняя ледяная вода. Обида из тех, за которые в отплату требуют жизнь! Что он сотворил бы дальше, неведомо; Оттар обернулся первым, и Карк покатился по полу, угодив ногами в очаг. Он поднялся на четвереньки, глядя непонимающими глазами: за что такая награда?.. Верный пёс, опять получивший от возлюбленного хозяина внезапный и жестокий пинок. С его подбородка капала кровь, и Хельги одумался. Не мстят рабам и собакам. Их либо убивают на месте, либо не обращают внимания.

– Пошёл вон… – сказал Оттар сквозь зубы, и Карк, горбясь, убрался за дверь. Оттар проводил его взглядом, потом отвернулся. Даже странным казалось, что товарищи деда не пошевелились, не проронили ни слова…

– Возьми, – проговорил Оттар и глазами показал Хельги меч на коленях молчаливого хозяина дома. – На тебя он не обидится.

Кусая губы, Хельги приблизился, посмотрел в лицо сидевшему и, решившись, бережно потянул наследие своего рода из-под иссохшей руки в кожаной рукавице. Меч дался ему как будто даже с охотой. Он не попытался выпасть из ножен и наказать похитителя, как надлежит верному клинку. А рука деда осталась висеть на три пальца выше колена, словно ветка умершего дерева…

– Ты ещё поплывешь к Одину на корабле, Виглаф Торсфиордец, и твои люди вместе с тобой, – проговорил Оттар по-прежнему тихо. – Это я тебе обещаю. Мы вернёмся сюда с конунгом и похороним вас как подобает. А теперь нам надо спешить.

Он оглянулся на Хельги – тот стоял совсем бледный, крепко прижимая к груди меч, – и кивнул ему:

– Гаси очаг, пора нам идти.

23. Гуннлоги не обманул

– Они не замёрзли, – рассуждал Оттар, шагая по каменной пустоши мимо знакомого озерка. – У них там полно было дров. И не голод взял их. Вокруг много дичи, да и ремни на одеждах все целы. Думается мне, они умерли от болезни. У Вагна тоже умер один человек, который не стал дожидаться, пока медвежье мясо прожарится как следует. Видел ты там белую шкуру? Может, этот медведь и ломился к ним в дом…

Хельги слушал молча. Он потрогал руку деда, когда вытаскивал меч. Твердая и холодная, она не ответила на прикосновение. И теперь ему всё казалось, будто он был виноват – не пришёл к Холодному Берегу на корабле, не подоспел вовремя, не спас… Что с того, что Виглаф умер задолго до срока, когда ему, внуку, выпало родиться на свет… Хельги воочию представлял, как зима за зимой превращали дом в бесформенную снежную глыбу, как разгорались многоцветные, ослепительные, шумные весны, а дверь всё так же оставалась закрытой, и люди не разговаривали и не двигались в темноте, лишь иней то покрывал их лица, то пропадал…

– Навряд ли старик собирался здесь зимовать, – продолжал Оттар. – Ракни когда-то называл его отчаянным викингом, но не из тех, кто пренебрегает опасностями. Жаль, приглянулся им неудобный фиорд! Наверное, это моржи их привлекли, ты тоже слышал, как ревело за мысом. А потом фиорд забило льдами, и они не сумели выбраться до холодов…

– Их всего пятеро там, – сказал Хельги, глядя под ноги. – Где же остальные?

Оттар покачал головой.

– Это мы навряд ли узнаем. И, боюсь, никто теперь не узнает.

У Хельги сильно разболелась под мешком исхлёстанная спина, и он всё поправлял наплечные лямки, стараясь не подавать вида, но Оттар вдруг сказал ему:

– Я, кажется, поколотил тебя сильнее, чем следовало. Не сердись, просто я очень за тебя испугался.

Хельги почувствовал, что краснеет.

– Мог бы ты лупить меня крепче, я заслужил. Я прыгал тебя выручать, а вышло, что тебе ещё пришлось возиться со мной.

Оттар обдумал эти слова, потом ответил с усмешкой:

– Если бы мне не пришлось возиться с тобой, может, я и сам не отделался бы так легко.

Меч деда висел у Хельги за левым плечом. Хельги всё время чувствовал его там, словно нёс живое существо.

Карк плелся позади, не поднимая головы и не радуясь солнечному дню. Хельги мог бы припомнить, как вышел из дома и увидел: Карк сидел согнувшись и покачивался, точно пьяный. Но Оттар позвал помочь поставить на место запор, и стало не до того. А когда они взобрались на перевал и развернули мешки, он уже наполовину сквозь сон услыхал, как Карк сел рядом с Оттаром и робко спросил:

– Стал бы ты спасать меня, если бы это я побывал в воде?..

– Да ну тебя, Карк, – буркнул Оттар, устраиваясь на жёстких камнях. – Ты же сообразил, что следовало делать, и спустился сухим.

Хельги прижался щекой к тёплому черену меча и уснул. Этот меч не превратится в гадюку и не ужалит его. Не зря он следил за знаками рода на сапогах и старательно подражал резковатому северному выговору халейгов, а когда мать кроила одежду, просил украсить её, как любили в Халогаланде! Мать бралась за вышивку и, конечно, всякий раз наполовину разбавляла узор привычным, словенским. А Хельги с неизменным удивлением убеждался, что это нисколько не портило работы…

На другой день впереди вновь засиял бело-голубой горб ледника и за ним – густая синева моря и встающая из волн серебряная Вальхалла островов.

– Не обманул меня Гуннлоги! – вглядевшись, сказал Оттар довольно. – Он достаточно ходил со мной по морю и тоже понял, что Вагна остановит северный ветер!

Корабль Ракни сэконунга по-прежнему одиноко стоял на подпорках. Вился над крышей дома серый дымок, ходили по берегу люди, кто-то ловил рыбу, выехав на лодке на середину фиорда… На сей раз ледник зловеще загремел прямо под ногами, заставив всех подскочить, и Оттар велел идти по длинной полосе глины с камнями, тянувшейся вдоль его изрытой ручейками спины. Здесь можно было не опасаться трещин, но подмокшая глина, скользкая, как свиное сало, так и плыла, и трое спустились вниз перемазанные с головы до пят.

– Знать бы заранее, что ты потеряешь два добрых лука и копье, – никуда бы я тебя не отпустил, – проворчал Ракни, когда путешественники подошли к дому и друзья их окружили. – Ну, показывай, непоседа, что ты там принёс мне взамен!..

Остававшиеся дома тоже, оказывается, не теряли времени даром. Сушились в сторонке добротно отскобленные шкуры, а стол ломился от тюленьего и моржового мяса, напоминавшего по вкусу говядину. Хельги сидел на мягко застланной лавке, вытянув ноги к огню, жевал хрустящую жирную корочку и слушал вполуха, о чем рассказывал Оттар. Иногда ему начинало казаться, что всё пережитое за эти пять дней и ночей привиделось ему во сне. Тогда он поднимал глаза и смотрел на меч, который Ракни из уважения к павшему повесил на стену подле своего. Ножны и рукоять мерцали в отблесках очага, будто подмигивая, и Хельги, слегка захмелевший от сытости и тепла, отвечал тем же. Ему вспоминалось, как разговаривал с ним Оттар в доме деда и после, и делалось ещё теплее и веселей. Придется им всем тут поверить в его родство с викингами из Торсфиорда. С теми, что разведали Свальбард самыми первыми, опередив Вагна-Морехода и Ракни! И произойдет это скоро. Совсем скоро…

– Неплохо ты сделал, пообещав ему похороны, – сказал конунг. – Мало верится мне, чтобы Один не принял его, хотя бы он погиб и не в бою. Это был великий герой. Как только я разделаюсь с Вагном, мы сразу отправимся туда и совершим всё, что надлежит.

24. Смех ледового тролля

Карк сидел на прибрежных камнях, неторопливо чистя котлы – Вагна и корабельный. Вода, в которой плавали куски льда, неохотно смывала прилипчивый жир. Впрочем, Карку было не впервой. Он разложил костёр между камнями и подогревал на нём то один котёл, то другой, заскорузлой горстью сгребая тёмный песок.

Пискнула дверь, и из дому, зевая и щурясь, выбрался Хельги. Накануне у него недостало сил долго бороться со сном: он первым лёг спать и вот теперь проснулся раньше других.

Хельги потянулся и подошёл к берегу умыться, но Карк только что выплеснул грязный кипяток, вода была мутная, и Хельги обогнул дом, направляясь к реке.

Река текла из другой долины, не из той, куда они ходили. Хельги понаблюдал немного за рыбами, проносившимися в бегущей воде. Наверное, в верховьях реки тоже стоило побывать. Может быть, потом, когда они убьют Вагна и ограбят его кнарр… Хотя навряд ли у верховий сыщется что-нибудь значительнее, чем дом деда, найденный за перевалом!

Хельги вернулся к двери и сел на пороге. Посмотрел на согнутую спину Карка и вдруг впервые подумал, что этому бедолаге за всю его жизнь, похоже, не приходилось слышать доброго слова. Разве только от Оттара – не зря же Карк готов был умереть за него по первому знаку…

Карк неожиданно оглянулся на Хельги и сказал:

– Оттар вчера весь вечер рассказывал, как забавно ты прыгал от страха на леднике, и конунг очень смеялся.

Лучше бы он этого не говорил!

– Да?.. – спросил Хельги ровным голосом, подходя и останавливаясь в двух шагах. – Наверное, тебе тоже хочется посмеяться?

Он ждал, что Карк тотчас вспылит и схватится за меч, ибо все они теперь ходили с оружием по приказу вождя, со дня на день ожидавшего Вагна. Но вольноотпущенник лишь невесело покачал головой и ответил:

– Зачем мне смеяться? Чтобы вы с Оттаром меня снова избили?.. Просто Ракни сказал вчера: Хельги Виглафссон не побоялся бы встать на краю ледника, на самом обрыве. И даже не обернулся бы на треск за спиной.

Хельги проговорил недоверчиво:

– Мой отец ни перед кем не опускал глаз, но он не хвастался мужеством, когда от этого не было проку.

Карк равнодушно пожал плечами и снял с огня вскипевший котёл:

– Выбирай сам, как поступать, а мне нет дела ни до тебя, ни до твоей родни. Мне просто жаль Оттара, он ведь почти совсем поверил, что ты не врешь.

Хельги посмотрел на ледник… Неуютно мерцавшая громадина заполняла вершину фиорда, красновато-чёрные скалы нависали над ней с боков. Хорошо виден был прибрежный обрыв, местами гладкий, местами разбитый трещинами, подточенный беспокойной водой, гулко плескавшейся в устьях глубоких пещер… Там действительно совсем не было нерп, – знать, нерпы боялись падавших глыб. Ладно, если начнет отваливаться глыба, это всегда можно почувствовать и вовремя отскочить… Обрыв казался совсем близким, но на самом деле предстояло шагать и шагать…

Карк долго смотрел ему вслед. Потом опять принялся за котёл.

А воин-сторож, ходивший туда-сюда с копьём в руках, глядел большей частью в сторону моря.

Оттара очень обрадовала солнечная погода: ни клочка тумана на всём небосводе! Правду сказать, Свальбард нравился ему и в снегу, и затянутый тучами… но северный ветер означал, что и нынче Вагна они не дождутся.

Взяв ведёрко, он привычно поискал взглядом Хельги.

– Он сидел здесь, а потом ушёл, – сказал Карк. – Кажется, на реку. Я не смотрел.

Когда из дому вышел Луг, Оттар озирался с круглого валуна, затенив ладонью глаза. Вот он увидел что-то и замер… Солнце висело прямо над ледником, но острое зрение различило уменьшенную расстоянием фигурку, неподвижно стоявшую у обрыва.

– Что он там делает?.. – спросил Оттар встревоженно. Никто ему не ответил. Тут со стороны ледника донесся удар грома, а ещё прежде они увидели, как человек взмахнул руками и шагнул в сторону, но всё-таки упрямо вернулся на прежнее место и остался стоять…

Оттар спрыгнул с валуна и молча побежал к леднику. Ирландец не раздумывая кинулся следом. Карк растерялся было, но затем поспешно отряхнул руки и пустился вдогонку, придерживая мешавший ему меч. Однако Оттар бегал гораздо быстрее их обоих, и они скоро отстали.

Хельги не увидел Оттара, выскочившего на ледник в сотне шагов от него. Он смотрел на фиорд, на высившиеся вдали снежные пики, но мало что видел. Его тошнило от страха и от стыда за этот страх. Только что обрыв едва не сбросил его, вздрогнув под ногами и как будто накренившись вперёд… Конечно, это только казалось, и трусость была тем недостойнее.

– Хельги! – во всю мочь крикнул Оттар, приложив руки ко рту. – Хельги, берегись!

Но в это время ледник снова загрохотал, похоронив его голос, и Хельги ничего не услышал: ни предупреждения, ни того, что его впервые назвали по имени. Он не пошевелился, и тогда Оттар побежал к нему по скользкому склону, спотыкаясь, перепрыгивая через ручьи.

Хельги обернулся только тогда, когда Оттар, задыхаясь, схватил его за плечо. И первое, что он увидел, была глубокая трещина, отделившая край ледника, на котором оба стояли. Она росла на глазах, расширяясь, поблескивая свежими гранями…

– Быстрей!..

Оттар первым перелетел через провал, покидая рождавшийся айсберг. Хельги, прыгнувший следом, поскользнулся и упал грудью на край. Зевнула под ногами непомерная бездна, и он в мгновение ока рассмотрел её всю, ослепительно чистую, полную спокойного голубого огня… Оттар успел плашмя броситься на лёд и сгрести его за одежду. И бегом рванулся дальше наверх, к самой макушке ледника. Хельги не мог понять, почему викинг бежал, точно от смерти, ведь трещина была уже позади… но раздумывать было некогда, и он поспевал за ним изо всех сил.

Что было дальше, хорошо видели люди конунга и сам Ракни. Вот неожиданно прекратились громовые раскаты, и снова стали слышны крики чаек, метавшихся над фиордом. И огромный ломоть льда начал неторопливо и тихо сползать, погружаясь в зеленоватую воду. Вот он скрылся весь целиком, и на его месте вспух тяжёлый пузырь, внезапно расцветший неистовым водяным вихрем, ослепительно сверкавшим на солнце. Море протянуло когтистую лапу, достав и накрыв две чёрные точки, медленно, слишком медленно отползавшие прочь… Это продолжалось целую вечность. И вот наконец вода схлынула, возвращаясь, и сделалось видно, что из двух фигурок осталась на месте только одна.

И лишь тогда докатился чудовищный хохот ледового тролля, сожравшего человека.

По берегам фиорда с ревом и грохотом промчалась волна. Она чуть-чуть не добралась до корабля, уволокла брошенные Карком котлы и с размаху смела костерок – едва не прежде, чем он успел на неё зашипеть.

Хельги стоял на бурой крошащейся гальке, шатаясь и прижимая левый локоть к боку ладонью, а сбежавшиеся люди стояли вокруг. Прямо перед собой Хельги видел конунга, его сумасшедшие глаза и лицо, перекошенное от боли. Ракни что-то говорил ему, а может, кричал, держа меч, выдернутый из ножен, но Хельги различал только, как двигались губы. Он всё ещё был там, на леднике. И надвинувшаяся стена воды без конца опрокидывала его и тащила, сбив с ног. Он помнил, как ухитрился втиснуть локоть в какую-то ямку, как схватил мелькнувшую руку Оттара в рукавице и держал её, не выпуская, даже когда противно затрещало плечо и стало нечем дышать… И как потом отступила вода и он остался лежать, вмятый в лёд, всё ещё не веря толком, что спасся, и окликнул Оттара, но Оттар не отозвался, и тогда он посмотрел и увидел, что в рукавице, которую судорожно стискивали его пальцы, вместо живой руки торчал обломок ледышки…

Ракни пошёл к нему, занося меч для удара. Хельги не попятился. Ракни поступит по справедливости. Солнечные блики росли на длинном клинке. Оттар ждал по ту сторону темноты.

– Это я подучил его пойти на ледник, – сказал вдруг Карк, и все обернулись.

Карк понемногу отступал прочь из круга, к воде. Он тоже держал перед собой меч, и у него были глаза мертвеца. Жил только вздрагивавший и кривившийся рот. Он сказал:

– Думал я истребить никчёмного мальчишку, а погубил Оттара. Теперь мне незачем жить.

Ракни конунг миновал Хельги, как пустое место.

– Не придется тебе поганить Рождающего Вдов, – сказал Карк. Поставил свой меч рукоятью на камни и навалился грудью на остриё. Круглый кончик клинка неохотно вполз в тело, но Карк согнул колени и навалился сильнее, и куртка на спине приподнялась острым горбом.

Карк покачнулся и упал. Когда подошёл Ракни, он посмотрел на него и выговорил, захлебываясь пузырящейся кровью:

– Станешь сжигать Оттара, брось меня ему под ноги…

– Не будет тебе этого, – ответил сэконунг. – Тебя зароют там, где море встречается с землёй. Ты не стоишь огня.

Вот тогда Карк завыл, корчась на мокрых камнях. Этот вой звучал над берегом невыносимо долгое время, но в душе Хельги дотла выгорело всё способное чувствовать, и он не оглянулся. Луг ощупал его вывихнутое плечо и резко ударил ладонью, ставя руку на место. Хельги ничего не сказал и не переменился в лице. Это была всего лишь боль тела, не заслуживавшая, чтобы её замечать.

25. Лебедь

Трудно было придумать худшее горе, и притом такое, чтобы хватило сразу на всех. Два дня они разыскивали Оттара, два дня без сна и без еды. Сперва с какой-то надеждой, иные даже окликали его и прислушивались – не отзовется ли… потом уже без надежды. И всё-таки их удача была велика: Оттара нашли.

Повезло с этим самому Ракни. К концу второго дня отчаявшийся конунг взобрался на ледник и посмотрел оттуда на айсберг, убивший его приёмного сына. Ледяная гора так и не смогла покинуть фиорд и стояла у дальнего берега, застряв на мели. Там-то Ракни увидел Оттара, примёрзшего ко льду. Должно быть, айсберг подхватил его, переворачиваясь. Вот и вышло, что разглядеть Оттара можно было лишь с высоты.

Ракни молча спустился вниз и пошёл по берегу. Прилив нанёс в фиорд битого льда, толстые белые щиты грызли и перемалывали друг друга, ворочаясь между айсбергом и камнями. Викинги, не спускавшие с вождя внимательных глаз, видели, как он ступил на ближайшую льдину и пошёл прямо вперёд, со звериной ловкостью перепрыгивая с края на край. Он ухитрился даже обойти айсберг кругом, выбирая удобное место для подъёма. И полез на вершину, помогая себе топором. Постоял немного над Оттаром и принялся вырубать его изо льда.

Подоспевшие люди по одному повторяли его путь.

Оттар лежал на спине, безжизненно раскинув руки и ноги, и лицо под ледяной коркой осталось почти спокойным, только на губах смёрзлась кровь, выдавленная из лёгких, а синие глаза закрылись лишь наполовину, и левая рука была согнута в локте, как будто он силился приподняться… быть может, его выбросило сюда искалеченного, но ещё живого, и он пытался позвать на помощь, вырваться из ледяных пут?.. Он звал всё тише и тише и медленно врастал в голубоватую толщу, и всё это время они ходили в какой-то сотне шагов и не ведали, что он здесь, что он жив, что его ещё не поздно спасти!..

Секира конунга свистела в воздухе, с неистовой силой взламывая лёд. Потом Ракни бросил топор, поднял на руки негнущееся тело и шагнул с ним вниз. Он спустился к самой воде, ни разу не оступившись. Там уже ждала лодка, подогнанная через залив.

– Надо выполнить то, что мой сын посулил Виглафу из Торсфиорда! – сказал Ракни сэконунг. – Я похороню их всех вместе и так, как хоронят героев. Спускайте корабль!

Катки уже подминали скрипучую гальку, когда один из воинов осторожно напомнил:

– Ты заклял свою удачу, вождь, пообещав не спускать корабля.

Ракни холодно глянул через плечо:

– Это я клялся, не ты. А мне теперь наплевать.

…Вот и снова стоял Хельги на том берегу, откуда совсем недавно уходил таким счастливым, унося славный меч и тайну гибели деда, не первый десяток зим мучившую его род… А едва не большая половина счастья была оттого, что рядом шёл Оттар. Хельги крепко любил дядю и брата. Но дядя и брат жили в Халогаланде и редко приезжали надолго. Наверное, Беленькая неспроста посчитала их с Оттаром братьями, младшим и старшим… Беленькая… Беленькая… Она называла викингов Людьми-кораблями и забавно дивилась имени судна: ведь она сама была из рода Оленя…

Всю дорогу сюда Хельги стоял на корме, около вождя, державшего правило. Он показывал путь – единственный живой из троих бывавших здесь раньше. Нелегко дался ему этот труд, ведь тогда они путешествовали пешком. Всё же он не ошибся и точно вывел корабль. А Ракни за все полдня не сказал ему ни слова. Ни единого слова.

Теперь Олень стоял за ледяной перемычкой, удерживаемый якорями, а люди отовсюду стаскивали плавник, обкладывая лодью торсфиордцев. Следовало бы спустить её и отправить в море пылающей, но за множество зим бортовые доски отошли одна от другой, да и как перетащишь корабль через торосистый лёд…

Виглафа вынесли из дома, осторожно вырубив часть скамьи. Когда морской ветер дохнул на деда, тронув волосы, Хельги показалось, что тот вот-вот встанет и выпрямится, оживая… Виглафа усадили под мачтой корабля, там, где лежал уже Оттар. Рука старого викинга по-прежнему висела над коленом, держа пустоту. Ракни подумал немного и вложил в неё добрый меч, давно потерявший владельца и скучавший без дела на дне корабельного сундука. Оттару тоже предстояло войти к Одину, неся чужое оружие. Когда хотели снять Гуннлоги со стены, ремни ножен захлестнули деревянный гвоздь, стянувшись мёртвым узлом.

– Это вещий меч, – сказал Ракни сэконунг. – Он хочет остаться здесь, и перечить ему негоже.

На родине матери вокруг погребального костра делали краду – огненный круг, не дававший смотреть, как пламя прикасается к мёртвым. Очень уж тяжело это видеть, а у потерявших любимого и так горя в достатке. Да и ни к чему наблюдать последнее таинство глазам смертного человека!

Племя отца верило в других Богов, а вместо крады здесь был высокий борт корабля, вспыхнувший весь разом, от форштевня до рулевого весла.

Хельги закрыл глаза… Судьба была выращена и сжата, как горсть ячменных колосьев, тяжело ложащихся в ладонь. Он никуда не пойдет с этого места. Он останется здесь и умрет, а умерев, почернеет и высохнет, как дед Виглаф и его друзья. Он будет бродить по Свальбарду, по речным долинам, по каменным осыпям и снежным вершинам, и самый тонкий наст не проломится под ним, и звук шагов не потревожит чутких гусей… Может, он ещё встретит деда и Оттара, прежде чем они умчатся в Вальхаллу. Он попросится кормщиком к ним на корабль. Навряд ли они велят ему убираться…

Бешено гудело высокое пламя, превращавшее в пепел бесплотные останки деда и могучее тело Оттара, ещё так недавно умевшее сражаться в бою, работать без устали – и любить…

Вот провалилась палуба корабля, поник на носу прекрасный деревянный дракон, рухнула мачта, и всё начало смешиваться одно с другим, превращаясь в бесформенные головни.

Откуда-то с моря вдруг взялся белый лебедь, неторопливо летевший на север. Сперва он так и шарахнулся от клубов чёрного дыма, взметнувшихся навстречу. Но скоро будто почувствовал, что здесь ему не будет беды. Описал круг над головами людей и скрылся за скалами.

Хельги проводил его взглядом и вспомнил, что говорил Оттар о подстреленных лебедях. И как они приносили жертву возле Рогатой Горы. И знак, которого никто не объяснил. А ведь это было так просто. Голова оленя и белая птица, распластанная на окровавленном льду!.. Ты добудешь Лебедя-Вагна, сказал конунгу Один. Но смотри – придется тебе отдать за него лучшего из всех, кто ходит на Олене, твоём корабле!

Наверняка и сам Ракни думал о том же. Его рука лежала на рукояти меча, и пальцы свело от напряжения. А потом стоявшие ближе других услыхали:

– Ты заплатишь мне, Вагн, ещё и за то, что я поехал в эту проклятую страну и лишился здесь сына.

И потом, когда огонь взвился особенно яростно:

– Море дало мне тебя, море и отняло. Только вот не думал я, что это случится так скоро.

Долго горело светлое пламя, и дым восходил высоко, обещая сожжённым великие почести на небесах. Когда угли завалили камнями, а в опустевшем доме Виглафа стали накрывать стол для священного поминального пира, Хельги сел возле кострища, сложил руки на коленях и опустил на них голову. Луг подошёл к нему и наклонился, желая что-то сказать, но Ракни, входивший в дверь, обернулся.

– Ступай в дом, ирландец!

Хельги показалось, что это прозвучало брезгливо. Пусть так.

Луг подошёл к конунгу и тихо ответил, глядя в глаза:

– Тебе Оттар был сыном, а мне другом. Его именем прошу тебя, Ракни Рагнарссон, позволь мне остаться здесь.

Ракни посмотрел на него, потом на неподвижного Хельги… коротко кивнул и шагнул через порог. Впервые с тех пор, как его назвали вождём, он уступил чьей-то воле. Хорошо знавшие конунга удивились бы меньше, если бы он немедля свернул шею монаху или приказал повесить нечестивца, пренебрёгшего священной едой.

А Луг вернулся к Хельги и сел на камень против него. Когда рука Хельги выскользнула из-под головы и повисла, ирландец стащил с плеч куртку и закутал его, спящего, поудобнее уложив на земле.

…Хельги плыл, теряя силы в холодной воде, и кудрявый парень смотрел на него смешливыми голубыми глазами, гладя пригревшегося на коленях кота. Нет, этот воин не отрубил бы руку, схватившуюся за борт. Скорее он сам прыгнул бы в воду и спас Хельги, если бы тот начал тонуть!

Он и стукнул-то его тогда именно как меньшого братишку, с перепугу наговорившего дерзостей. Ударил бы как следует, и не увидел бы Хельги никогда свальбардских туманов.

…Хельги грёб длинным веслом, и нарыв наливался гноем и болью, пронзая плечо, а Оттар подхлестывал язвительными словами, хорошо зная, что здесь поможет только работа…

…Беленькая гнала легкую лодку, и кот пел победную песню, а Оттар протягивал руки, перегнувшись через борт корабля.

Но всё не уменьшалась между ними полоска тёмной воды, и с медленным грохотом раскалывалась ледяная гора, и ужас рос в глазах финской девчонки, и всё отчаянней взмахивало весло, и солёные капли смерзались на загорелых щеках, ледяной коркой сковывая лицо…

А потом словно бы заплакал маленький мальчик.

Он открыл глаза, и сперва ему почудилось, будто всё сбылось и он был на корабле деда, резавшем небесные волны. Но поистине такое было слишком уж хорошо. Покачивались над головой знакомые облака, и полосатый парус гнал прочь надежду. Значит, смерть опять прошла стороной, Берег Мёртвых не хотел его принимать… Хельги повёл глазами и увидел на ближней скамье рыжего Луга.

– Да пребудут с тобой Господь и Мария, – сказал ирландец. – Что тебе снилось? Расскажи, если хочешь, а я попробую истолковать.

– Мало хорошего, – ответил Хельги неохотно. – Я слышал плач.

Луг кивнул, нисколько не удивившись. Навряд ли стоило говорить вслух о том, что это сам Хельги только что плакал во сне. Луг сказал так:

– Вот и мне больше всего жаль не Оттара, не Карка и не тебя. И даже не Беленькую. Я думаю про её сына, которому тоже захочется разузнать об отце. А что она сможет поведать ему? Они с Оттаром не были вместе и десяти дней…

Хельги рывком сел, открывшееся совпадение ослепило отблеском далёкой грозы: его собственная мать, всего девять дней и ночей прожившая у отца!.. Он даже не спросил, с чего это Лугу вздумалось жалеть Карка, который и так умер слишком легко…

Луг отвернулся, посмотрел вперёд. Там уже виднелось устье фиорда и айсберг на мели, который люди, не сговариваясь, нарекли Оттаровой Стамухой. На обратном пути Ракни обошёлся без проводников.

Монах проговорил негромко, как бы думая вслух:

– Этому малышу надо будет вырасти похожим на Оттара. Ему пригодился бы старший брат, неплохо знавший отца…

26. Парус!

Когда минуют Сумерки Богов и спасённый мир возродится, на Оттара будет похож человек по имени Ливтрасир, Сражающийся-за-Жизнь. Слишком ярко горело в нём живое и горячее пламя, чтобы полностью угаснуть даже на погребальном костре. Людям продолжало казаться – он вот-вот распахнёт дверь и войдёт, и всё станет как прежде. Никто не садился на его место за общим столом, и Хельги видел, как порой воины поворачивались в ту сторону, желая что-то сказать, спросить или пошутить, и напарывались взглядом на пустоту. Только Пламя Битвы безмолвно поблескивал на стене… Это прекратится нескоро.

Ракни вспоминал сына не чаще и не реже других. Он ни разу не вздохнул, когда при нём заговаривали об Оттаре. Однажды в Линсетре женщина хоронила любимого брата, утонувшего в ведьминой полынье под Железной Скалой. Эта женщина почернела от горя, но не выронила ни слезинки, сидела около мёртвого и сама выглядела мёртвой, пока не подошёл старый Эйрик и не отпустил какую-то очень грубую шутку, мол, ни девкам, ни жёнам проходу не было от твоего парня, а вот Ран-великанша, как видно, сумела за себя постоять.

Тут-то она всплеснула руками так, что платье лопнуло под мышками, и хлынули слёзы, уносящие из сердца недуг, и мудрый Эйрик первым обнял горюху…

Ракни, конечно, ни в чём таком не нуждался. Людей вроде него излечивают не слёзы. Конунг теперь подолгу пропадал один на морском берегу; а возвращаясь домой, говорил о сражениях или молчал.

За Хельги Виглафссона отомстил сам вождь словен. Отец ещё дышал, когда князь зарубил человека, проткнувшего его копьём. Другое дело, это никого уже не спасло.

За своего родича Ракни поклялся о голове Вагна Морехода и отправился добывать её в самую вершину моря, на Свальбард. За внучатого племянника, который погиб в Скирингссале по собственной глупости, которого Ракни и видел-то последний раз ещё в колыбели, зато предостаточно наслышан был от общей родни, – бездельный удался парнишка, не многого от него и ждали!

За Оттара… во всех девяти мирах не нашлось бы уголка, куда не добрался бы конунг, и существа, которое он пощадил бы, творя свою месть. Но за Оттара убивать было некого. Тролля не вызовешь на поединок. Воду и лёд не поразишь ударом меча. А Карк своё уже получил.

Однажды Ракни вернулся с берега раньше обычного и с головы до ног залитый кровью. Он отстранил воинов, встревоженно бросившихся навстречу:

– Это не моя кровь. Сходите кто-нибудь, обдерите медведя.

Медведей они видели часто, но до схватки ещё не доходило.

Викинги немедленно отправились по следу, прихватив с собой волокушу; и на диво лют оказался тот медведь и громаден! Поднятый на дыбы, он далеко превзошёл бы самого рослого человека, а про зубы и когти на лапах, крепких, как кованое железо, не стоило говорить. Он был убит одним страшным ударом: меч Ракни раскроил его голову и всю тушу до середины груди. Хозяин Льдов повстречал ярость и силу себе под стать.

Да, не мало будет Вагну, когда Рождающий Вдов выползет из ножен по его душу. И уж в особенности, если Ракни возьмет Вагна живым!

Неподалеку от дома, за голыми песчаными дюнами, расположилось гагачье гнездовье. Хельги повадился ходить туда и по полдня наблюдать за какой-нибудь гагой, терпеливо гревшей будущее потомство. Утки подпускали его вплотную, и дело было не только в доверчивости: прожорливые поморники с криком и дракой кружились над самыми головами наседок, – попробуй отлучись от гнезда! Хельги изловил двух разбойников и привязал их к шесту. Пленники молотили длинными крыльями, раскачивая жердь. Сперва они истошно кричали, потом замолкли и умерли. Хельги выкинул их песцам и поймал двух новых на смену.

Как-то на гнездовье заглянул Луг, послушал кошачьи вопли подвешенных птиц и стал просить Хельги отпустить неразумных, творящих зло не со зла.

– Не твоё дело, – сказал ему Хельги, и монах принуждён был отступить.

Хельги сильно переменился и сам это чувствовал. Он был иным даже тогда, когда стоял перед конунгом, придерживая вывихнутый локоть. Болели и отваливались невидимые струпья, щенок, выкинутый из лукошка, полз на берег, хрипя и давясь проглоченной тиной; теперь в его памяти было не только родное материнское брюхо, пахнущее молоком, но и беспощадные пальцы, стиснувшие загривок, и холод, и плач братишек с сестрёнками, захлебывавшихся в воде… руку, протянувшуюся к нему нынче, встретило бы рычание, а не визг.

Воины и сам Ракни больше не винили его, по крайней мере вслух. Казнить ли спасшегося от смерти за то, что другой бросился на выручку и погиб сам? Но если бы предвидеть, какую неудачу принесет он на корабль, его поистине утопили бы ещё у Железной Скалы. Хельги знал это наверняка. Да… Могли бы Гиссуровы молодцы стрелять и пометче…

Потом очередной шквал замёл снегом гагачий берег, да так, что наружу торчали лишь головы многострадальных наседок. Хельги подоспел на помощь и осторожно откапывал уток. На другой день он попробовал погладить одну из гаг. Та сжалась в комочек, но не побежала с гнезда. Хельги трогал теплые перья, беззащитную шею и, казалось, вспоминал что-то давно позабытое…

Однажды из-за мыса долетел голос прибоя, быстро перешедший в низкий грохочущий рёв. Тяжёлый накат принялся сотрясать каменные кручи – Ракни, вернувшийся с высокого берегового обрыва, бросил у очага меховой плащ, мокрый от брызг.

– Шторм идет с юга, – сказал он коротко. Вытащил прочную франкскую кольчугу, внимательно осмотрел её и надел. Взял шлем и стал проверять, не ослабли ли заклёпки. Воины начали снимать со стен мечи и секиры, надёжные, красиво разрисованные щиты… Может, эта буря принесёт с собой Вагна? Пора бы!

Море было теперь иссиня-серым и страшным; на юге росла из воды зловещая стена облаков. Скоро она закроет солнце, и станет темно. Придёт ветер и будет срывать с катящихся волн дымные гребни, метя океан…

Ракни первым вышел наружу. Фиорд, заслонённый горами и зубчатым хребтом сторожевого мыса, ещё оставался спокойным; но на большой залив, куда без помехи вкатывалась зыбь, жутко было смотреть. Ветер словно пригибал волны, и лишь на отмелях они торжествующе выпрямлялись, делались круче и круче и наконец обрушивались, захлёстывая неприступные утёсы, на сотни шагов заливая галечные низины. Плотное облако брызг тянулось далеко в глубь страны… Это была буря из тех, что могут до неузнаваемости изменить побережье. Шторму ещё добавлял силы прилив: высоко поднявшаяся вода стронула даже Оттарову Стамуху, и та медленно поворачивалась, царапая дно… Недаром носились серые буревестники, недаром загодя ушли с лежбищ моржи! Хельги забежал проведать гнездовье. Гаги, наученные опытом поколений, сидели спокойно. Здесь было хорошее место: большинству птиц ветер даже не встопорщивал перьев. Он лишь повалил шест с привязанными поморниками. Один хищник издох и валялся, как смятая тряпка, второй разинул клюв и попытался схватить Хельги за рукавицу. Неожиданно для себя самого Хельги перерезал верёвку и ногой отбросил птицу подальше от гаг. Немного погодя та приподнялась и заковыляла, волоча крылья, как пьяная, прочь…

Долгое время в море не было совсем ничего видно; только летели чёрные тучи, всё ниже прижимавшиеся к воде. Хельги начал уже думать, что ожидание снова окажется напрасным. Наверняка Вагн отсиживался где-нибудь за островом, а может, давно уже потонул. Великое нужно было искусство, чтобы обмануть этот шторм, не дать ему погубить себя и корабль!

Хельги оглянулся на дом, облепленный снегом так, что скрылись цветы, ярко пестревшие на крыше. Потом посмотрел на Ракни. Конунг не сводил глаз с океана. Рука в рукавице сжимала крестовину меча.

Одна за одной проносились косматые, изорванные полосы туч. Иногда они чуть-чуть расходились, приподнимаясь, и вот Ракни указал на ярко-белую полосу, обнявшую полгоризонта:

– Ледяная радуга!

Это надвигалось ледовое поле, затянутое в водоворот шторма. Уродливые тролли прыгали и кувыркались во мгле: то-то будет потеха, когда оно упрётся в неподатливую сушу и льдины с грохотом полезут одна на другую, вздыбливая чудовищные торосы! А ещё больше потехи, если подвернётся корабль или дом на открытом низменном берегу!..

Хельги едва успел разглядеть троллей и порадоваться, что фиорд был хорошо защищён, когда вдаль протянулось сразу несколько рук:

– Парус!..

27. Оттарова Стамуха

Синий со светлым узором, он летел немного впереди льдов, торопясь в знакомую гавань. Хельги с первого взгляда узнал крутые бока и высокую, острую грудь кнарра. Такое судно никогда не обгонит боевого корабля, но в бурю ему приходится легче. Особенно когда его ведёт, как теперь, искуснейшая рука. Кнарр танцевал, паря над волнами. Очередной гребень скрывал парус из глаз, но спустя время он вновь возникал там, вдалеке, кренясь в стремительном, смертельно опасном полёте…

– Это Вагн, – сказал Ракни спокойно. Так спокойно, будто и не ради встречи с этим вот кораблём он отправился в путь, вытерпел множество бед и наконец поджёг погребальную поленницу сына.

– Зря я надевал меч, – сказал Ракни. – Ему не войти в фиорд, даже если лёд его не догонит. Корабль раздавит о берег!

Хельги посмотрел на воду, бешено клокотавшую в устье. Неспроста передвинулась туда Оттарова Стамуха! Прилив повернул, и течение неслось в горловину с быстротой горной реки. Ракни был прав.

Хельги снова перевёл взгляд на корабль… Глаз уже различал его оснастку и даже головы людей, выплёскивавших воду из трюма.

– А ну, разложите-ка пару костров, – велел Ракни и усмехнулся. – Пусть не кажется им, будто главный враг позади.

Вагн сумел-таки опередить льды. Его кнарр действительно напоминал лебедя, летевшего над заливом. Пена из-под форштевня взвивалась двумя длинными крыльями. Ветер выносил корабль на самые вершины волн, и в воздухе повисало полкорпуса. Казалось, судно вот-вот переломится, но Вагн уваливался под ветер, кнарр соскальзывал и нёсся вниз в гремящем облаке пены… Как он повернет к фиорду, не подставив борта?

Со стороны это выглядело почти невозможным, но Вагн сделал и невозможное. Кнарр вспахал склон чёрной горы, вывернулся из-под смертоносного удара гребня и нацелился прямо на устье.

…Это было страшное зрелище: корабль, неподвижно замерший в проливе под развёрнутым парусом и с буруном, пенившимся у форштевня!.. Течение усиливалось, кнарр стало сносить обратно в залив. Вёсла высунулись в люки и удержали его, но продвинуться не удавалось.

Ракни начал прохаживаться туда-сюда между кострами… Потом заложил руки за ремень и бросил насмешливо:

– Был бы у него боевой корабль с вёслами по всему борту, не болтался бы он там, как дохлый тюлень.

Хельги плотнее натянул шапку, спасаясь от ветра. Скоро устанут гребцы, и кнарр разобьет… А ведь Оттар не стал бы издеваться над гибнущими храбрецами. Он бы теперь размышлял, как им следовало спасать себя и корабль. А может… может, и сам постарался бы что-нибудь предпринять…

Ледяное поле неотвратимо вламывалось в залив. Вагн попал в западню: он уже не мог развернуться и уйти в открытое море, где никакой шторм не погубит доброго корабля. А берег, содрогавшийся под ударами волн, не давал укрытия и не позволял вытащить кнарр. Бросить его и попытаться спастись вплавь?.. Страшен с виду прибой, однако опытного пловца прибой может и пощадить; вода же… Хельги передёрнуло: у него были свои счёты с этой водой.

Он едва не вскрикнул, когда на хребте мыса, на мокром льду скал, вырос силуэт человека. Значит, они решили-таки выбираться поодиночке, и этот, полуголый, хромающий, был первым, кому повезло. Что он станет делать теперь? Попробует спрятаться?.. Человек махнул рукой оставшимся на кнарре и вдруг побежал, волоча ногу, вдоль мыса: к устью, потом прочь. Снова бросился в волны и поплыл на середину фиорда – к Оттаровой Стамухе.

Гребцы из последних сил удерживали корабль. Лёд тяжело ворочался, надвигаясь. Ракни ещё раз посмотрел на кнарр, потом на плывущего и сказал словно нехотя:

– Так вот, значит, что у них на уме. Мужественный человек, кто бы он ни был!

Хельги не понял, о чём говорил вождь.

Пловец достиг айсберга, подтянулся и начал карабкаться наверх. Ему некогда было искать удобное место, он дважды съезжал по гладкому льду, падая в воду, и Ракни всякий раз ударял кулаком по ладони, ругаясь вполголоса. Было видно, как слабел, замерзая, неизвестный храбрец. Но вот ему удалось всадить в трещину нож и зацепиться. Он не полез высоко – только до первых острых зубцов. Снова помахал на корабль и торопливо потащил что-то из воды.

И Хельги понял наконец, за что хвалил его конунг. Вот кончилась тонкая верёвка, которую он принёс с собой с корабля, и на смену ей пополз толстенный канат. Должно быть, человек не впервые возился на льду и умел отличить хрупкий от несокрушимого. Сдирая ногти, он обвёл моржовой петлёй надёжный выступ стамухи, прозрачно-голубой и крепкий, как халогаландский гранит… В третий раз махнул рукой, выпрямившись во весь рост, и до берега долетел слитный крик, с которым ухватили канат его друзья на корабле.

Люди хотели спастись, и неистовое усилие победило. Корабль закачался в безопасном фиорде, парус хлопал под порывами ветра, но эти порывы уже не могли его разорвать. Мореходы быстро спустили рей и на вёслах подошли к Оттаровой Стамухе.

– Мужественный человек, кто бы он ни был, – повторил Ракни сэконунг.

Хельги посмотрел на стамуху, но никого там не увидел. Он долго приглядывался и наконец нашёл спасителя корабля, неподвижно лежавшего на гладком плече горы… Люди с кнарра поднялись к нему и унесли своего товарища на корабль.

Конечно, они видели костры на берегу, боевую лодью около дома и воинов, ожидавших возле края воды. Но, промешкав совсем немного у Оттаровой Стамухи, кнарр с прежним бесстрашием двинулся к знакомой стоянке.

Ракни надел шлем, поправил нащёчники и застегнул их под подбородком. Воины позади него сомкнули щиты. Костры яростно трещали на ветру, разбрасывая искры. Пламя стелилось, растапливая снег. Кнарр заскреб килем по гальке и остановился. Потом оттуда бросили мостки, и Хельги увидел Вагна Морехода, стоявшего около борта.

Вернее, Вагн больше висел на плечах двоих крепких парней, бережно его подпиравших… У него были прямые волосы и совсем не было бороды, но Хельги вдруг увидел Оттара, поднявшегося из ледовой могилы и пришедшего к ним сюда с белым лицом и синими глазами, наполовину закрытыми!.. Не хватало только крови у рта, зато были лоб и щека, жестоко рассаженные о камни!..

Вот он шевельнулся, двинувшись вперёд, и друзья осторожно свели его по сходням на твёрдую землю. Они не боялись расправы. Они никого и ничего уже не боялись.

Вот наконец и встали друг против друга два кровника, Ракни сын Рагнара и Вагн Мореход! У Ракни в вороте куртки виднелась кольчуга. Люди в кольчугах редко бывают миролюбивы.

Вагн пошевелил губами, силясь что-то сказать… Ракни пришлось подойти к нему вплотную.

– Мои люди вымокли и замерзли, Ракни сэконунг, – медленно, с мучительным трудом прошептал Вагн. – Если ты хотя бы дашь им обсохнуть и обогреться, тебя не назовут несправедливым. А я сойдусь с тобой теперь или когда ты пожелаешь. Ты ведь не из тех, кто за смерть родича берёт серебром.

Там, где только что пробирался корабль, сокрушали друг дружку, вставали на дыбы и со скрежетом лезли на скалы могучие льдины, воздвигались и с грохотом рушились торосы – это раздосадованные тролли пожирали сами себя. Ветер срывал с вершин белые шапки, и снеговые полотнища то смешивались с тучами, то стремглав падали в воду. Вооружённые люди молча стояли лицом к лицу и смотрели на Ракни.

– Ну вот что, – вдруг хрипло, отрывисто выговорил конунг. – Тебе тоже найдётся место у очага, Вагн Мореход. Это говорю я, Ракни сын Рагнара из Северного Мёра. И будет так, как я велю!

Деяния людей, подобных Ракни сэконунгу, не обсуждают. Так не обсуждают поступки древних героев: о них просто рассказывают, и всё. Дела героев и сами они слишком значительны, чтобы ругать их или хвалить. Для них нет обыденной мерки, и Ракни ныне встал с ними в рост. Убей он Вагна, и сага о его мести отправилась бы в путь от очага к очагу – великое и страшное дело, не всякому по плечу, угрюмая и громкая слава, что притянула бы к нему немало сердец!.. И всё-таки он сделал по-своему, Ракни, самый непреклонный мститель из всех ступавших на палубу корабля. Ракни, Переломивший Судьбу. Ракни, разорвавший пряжу норн и поднявшийся над здравым смыслом обыкновенных людей… Ибо отказаться от мести может поистине лишь величайший герой. Которому никто не указ, – ни люди, ни Боги, ни судьба. Даже Оттар не помышлял о подобном, а уж как он хвалил Вагна и сожалел, что тому придется погибнуть!.. Ракни прошёл этот шаг за него и за себя. Но вот если бы Оттар не замёрз во льду, погубленный ничтожной местью раба… Как знать, что теперь совершилось бы на берегу? Как знать?..

А когда все двинулись к дому, Хельги приметил в сторонке Луга, почему-то не торопившегося в тепло. Хельги взял его за плечо. Ирландец нехотя обернулся, и Хельги увидел: по щекам монаха, застревая в рыжей густой бороде, скатывались слёзы.

– Б’ионтэх ан фиар э, – трудно глотая, выговорил Луг. – Это был человек. Это был человек…

28. Беспределен тот океан…

Мать рассказывала Хельги и такое, о чём редко рассказывают сыновьям. Наверное, она считала его совсем уже взрослым и способным понять. А может, просто не с кем было поделиться.

В самое первое утро на корабле у отца она откинула полог и выбралась из палатки наружу… Это было дивное утро; солнце только что встало из-за великой реки, и дальний берег дрожал в сизом тумане. Корабль с вечера стоял на якорях, и люди спали на берегу – все, кроме отца, матери и сторожей. А рано утром и отец ушёл на совет к князю, и мать проснулась одна.

Она кое-как пригладила растрёпанные волосы и посмотрела за борт. Хотелось умыться, но мать впервые была на корабле и боялась насмешить сторожей, глядевших с кормы. Ведёрко с верёвкой так и не попалось ей на глаза, и она осторожно двинулась к сходням. Совсем молоденькая девочка, всего-то от роду шестнадцати зим. Или лет, как они считали там, в Гардарики. Всего-то на год постарше, чем был теперь её сын.

Когда она проходила мимо сторожей, одному из них показалось, что она смотрела по сторонам очень уж высокомерно. Мог ли уразуметь безусый мальчишка, что не будет иного взгляда у несчастной рабыни, сжимавшей остатки покалеченной гордости в слабеньком кулачке! Ведь она не родилась невольницей, мать. И мечтала, свободная, достаться единому, кто растопит неуступчивое девичье сердце… а не тому вовсе, у кого звонче брякнет кошель!..

Сторож сказал ей слова, за которые, по мнению Хельги, его следовало убить:

– Не воображай много, девка, из-за того, что за тебя уплачена тройная цена.

Хельги долго расспрашивал мать, но так и не вытянул из неё ни имени, ни прозвища наглеца. Мать всегда отвечала, что он был очень молод и потом пал в битве, защищая отца, а имя ей не запомнилось. Конечно, она обманывала. Она просто боялась, не начало бы дитя неразумное задирать братьев обидчика или сыновей, если они жили теперь на земле.

Этот воин объяснил обомлевшей девчонке, в чём было дело, и её будто сломали, как тоненькую хворостинку, попавшую под сапог. Значит, мало того, что чуженин купил её и не удосужился ни полсловечка шепнуть на ухо о любви! Он ещё и обнимал словно бы ту, другую, не пожелавшую ему улыбнуться!.. Такое унижение незачем было терпеть…

Мать посейчас толком не знала, о чём думала, чем занималась весь день. Когда же подоспел вечер и стало ясно, что отец вот-вот возвратится, она опять улизнула с корабля и прокралась по берегу подальше от стана. И наконец закрыла глаза и пошла прямо в воду, и вода залила её по колени, потом по грудь. Холодная вода, сбежавшая с ледников…

Матери казалось – береговая круча надёжно скрыла её, и она лишь надеялась, что быстрое течение не заставит мучиться долго… но сзади громко плеснуло, и сильные руки поймали её за локти и выхватили, как перышко, из тёмной воды.

Отец вынес её на берег, и матери было всё равно, как он её накажет, потому что в душе она почти уже умерла. Отец посадил её на траву и сам сел подле неё. Он крепко обнял мать и молча гладил мокрые волосы, пока она не заплакала и не уткнулась лицом в его плечо…

Вот с того дня они и полюбили друг друга, и отец хотел освободить её и взять в законные жёны, но не успел. Хельги задушил бы любого, посмевшего усомниться.

Никто не сказал, что они хорошо ладили бы втроем – Хельги, мать и отец. Но всё это не имело бы никакого значения, если бы отец жил!..

Он вернётся домой, и мать увидит, что больше не о чем плакать. А потом он поедет к Вальбьёрг и проведает её в Кетилевом дворе. И никакие тролли, живущие на мысу, не смогут его остановить. Пусть боится их тот, кто отродясь не высовывался дальше Железной Скалы. А он ходил с викингами на Свальбард.

Вагн болел долго, и многие думали, что больше ему не подняться. Это было бы тяжёлым несчастьем; никто не хотел, чтобы судьба Оттара повторилась. Каждый старался что-нибудь для него сделать, и дружеская забота отогнала смерть. Вагн окреп, и они с конунгом подолгу сидели на берегу и что-то рисовали на сером песке, рассказывая один другому о землях, где довелось побывать. Хельги дал бы выдрать у себя половину волос только за то, чтобы подойти и послушать. Но гордость пересиливала, и он не подходил.

Он по-прежнему часто навещал привыкших к нему гаг. Оказалось, люди Вагна ещё в тот раз начали приваживать их и даже выстроили несколько убежищ из плавника и камней. Хельги посчитал это благим делом, которое следовало продолжить. Ирландец приходил ему помогать. Однажды он сказал Хельги:

– Все вы здесь называете меня Лугом, но это не моё настоящее имя. Я не стал открывать его язычникам и назвался именем предка, которого у нас почитали когда-то.

– Оттар знал, как тебя звать? – спросил Хельги. – Если он не знал, и я не хочу.

– Оттар скрутил меня и привёл на корабль, – ответил монах. – Но благодаря ему я перестал желать погибели вашему племени и разорения вашей земле. Во Христе меня называют братом Фланном, а в мирской жизни я звался Туамой О Суйллевайном, это значит – из рода Одноглазого. Мой род не дал великих вождей, но Суйллевайн был славным героем.

– Я всё же буду звать тебя Лугом, – сказал Хельги. – Я так привык.

Монах протянул ему камешек величиной с полкулака:

– Возьми, тебе пригодится.

Камень был красивый, весь в прожилках и трещинках, дробивших солнечный свет. Хельги спросил недоуменно:

– Где ты взял его? И зачем?

Луг поплотней запахнул куртку.

– Ты помнишь, наверное, когда хоронили Оттара и твоего деда, Ракни велел вкатить на могилу большую глыбу, лежавшую там неподалеку. Я отколол кусочек, пока справляли поминальный пир.

Спустя несколько дней у гаг вылупились малыши. Матери тщательно высушили потомство и увели его в море. Тогда Хельги с Лугом пришли собирать пух. Они держались вместе. Монах занятно рассказывал о кораблях, обтянутых бычьими кожами, и о солнечных землях на западе, которых эти корабли будто бы достигали когда-то. Он ни о чём не просил, но Хельги решил про себя, что постарается помочь ему вернуться домой.

Свальбардское лето отгорело ярко и быстро. Умолкли шумные гнездовья, засобирались на юг гуси, и Вагн посоветовал конунгу не медлить с отплытием:

– Скоро начнутся шторма, и они могут нас здесь запереть. Я и сам едва выбрался в позапрошлом году.

Ракни кивнул. Он сделался ещё молчаливее, чем был.

Когда снимали оружие со стен, он не стал распутывать узел, державший ножны Пламени Битвы. Вынул деревянный гвоздь из бревна и убрал всё вместе в сундук. Если овладевший мечом будет знать, кто такой Оттар, он тоже не развяжет узла.

Корабль Ракни сэконунга шёл на юг. Холодные Берега, давно скрывшиеся в тумане, посылали вслед тяжёлые серые облака. Иногда они спускались к самой воде, и тогда прятался даже Лебедь, шедший на расстоянии полёта стрелы. Хитроумно был выстроен этот кнарр – под парусом он почти не отставал от Оленя. Искусные мастера предназначили его не для войны, но путешественник вроде Вагна мог смело отправляться на нём хоть кругом всей земли: он не подведёт на середине пути.

Северный ветер тянул прямо в корму, не доставляя больших забот никому, кроме рулевого. Хельги стоял у форштевня, глядя вперёд.

После гибели Оттара ему часто мерещилась какая-то прозрачная, печальная песня без мелодии и без слов. Словно далёкий, далёкий крик птичьей стаи, донёсшийся из-за туч. Эта песня зазвучала в нём и теперь, стоило вспомнить синие заливы Свальбарда и хребты белых вершин, уходящие за горизонт.

Скоро там начнутся сильные снегопады. Пролетит над побережьем слепая пурга, белый пух густо покроет оба дома и каменный курган в Могильном фиорде, и придёт тишина. Долгая, долгая ночь сомкнётся над Свальбардом, и лишь отблески сполохов будут играть на обледенелых камнях…

Вот так обзаводится человек зарубками на душе и памятными местами, властно зовущими его отовсюду, где бы он ни был. Даже мать, если попадет когда-нибудь в Гардарики, сразу примется скучать по Линсетру и вздыхать, рассказывая о нем. Подобное не минует и Хельги, и он перестанет ненавидеть Холодные Берега, а через несколько зим выстроит себе корабль и захочет побывать на Свальбарде ещё раз. Склонить голову перед курганом, подняться вверх по лососевой реке и посмотреть-таки, где её начало… Но сперва он увидится с матерью, поздоровается с горами и воздвигнет памятный камень по Оттару, сожжённому так далеко от Норэгр…

Зло родило зло, понял вдруг Хельги, глядя на серые, шершавые спины волн, лениво обгонявших корабль. Ракни обидел его недоверием, и он полез вон из кожи, доказывая свою правоту. Никогда не ссорившийся с рабами, он не попытался поговорить с Карком по-доброму, высокомерно предпочитая колотить его, неумёху… И Карк мстил – неуклюже и очень по-рабски, исподтишка. И оба не видели в ослеплении, что эта вражда всё время била по Оттару. Кот, брошенный в воду, подрезанная верёвка и, наконец, голубая пасть ледника… Если Ракни или кто другой пойдет на Свальбард через год-два, наверняка Оттарова Стамуха ещё будет стоять посередине фиорда – памятник злу, которое однажды вырвалось из рук творивших его и само нанесло смертельный удар…

Хельги ощутил чьё-то присутствие за спиной и обернулся. Возле него стоял Ракни.

При виде конунга Хельги немедленно вспомнил тот давний запрет ходить на нос корабля; наверное, сейчас снова погонит прочь от форштевня… Однако Ракни промолчал, внимательно разглядывая что-то впереди, хотя на самом деле до берега оставалось ещё двое суток пути и вокруг не было ничего, кроме тумана. Хельги уже начало казаться, что конунг, занятый своими мыслями, попросту его не заметил. Но тот неожиданно проговорил:

– Как ты думаешь, твой родич Халльгрим Виглафссон пустит нас с Вагном перезимовать к себе в Торсфиорд?

Хельги ответил:

– Я и сам хотел предложить тебе это. И думается мне, надо будет забрать с собой Беленькую. Она там, наверное, уже строит дом для Богини, дарующей сыновей.

И добавил, помедлив:

– Конунг, ты назвал меня родичем Халльгриму Виглафссону…

Ракни спокойно кивнул:

– Мы с Оттаром почти с первого дня в этом не сомневались.

Хельги смотрел на него молча, и немой, отчаянный крик рос в его душе. А Ракни продолжал по-прежнему невозмутимо:

– Многим кажется, что Оттар погиб из-за тебя. Если бы я тебя зарубил, его гибель оказалась бы напрасной. Поэтому ты живёшь. Я долго не хотел тебе говорить, но лучше скажу. Оттар собирался вступить с тобой в побратимство. Он сам мне говорил. И послушай, что я скажу тебе ещё. Тот меч, что принадлежал Виглафу Ворону, я отдам твоему дяде. У него там найдутся наследники достойней тебя, и он уж сообразит, как распорядиться. Но Оттар обидится на меня, если Гуннлоги достанется не тебе. Все видели, он не захотел взять его в курган. Ты наденешь этот меч, когда тебя введут в род и настанет твоя пора совершать мужские дела. А насчет Беленькой ты неплохо придумал. Сын должен походить на отца. Вот ты и поможешь ей вырастить морехода.

Поистине это была самая длинная речь, которую Хельги слыхал когда-либо из его уст… Замолчав, вождь повернулся, чтобы уйти к себе на корму.

– Ракни! – сказал Хельги уже ему в спину. – Ракни сэконунг! Можно мне будет ещё пойти с тобой на корабле?

– Можно, – кивнул Ракни и опять повернулся, но всё же помедлил, вновь глянул на Хельги и проговорил: – Мне не было особенно тошно смотреть на тебя, когда ты вёл корабль в Могильный фиорд. И мой сын клялся однажды, будто ты управляешься на руле едва не лучше меня. Пойдём-ка, я хочу сам это проверить!

Хельги нахмурился и пошёл за ним на корму. Укутанный тучами, впереди и вокруг корабля лежал океан. Холодный северный океан, мглистым кольцом окруживший населённую землю… И кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть.

29.06.88–23.11.88

Сольвейг и мы все

Теперь я спрашиваю себя: уж не Всеотец ли послал мне Торгрима, испытывая, хорошим ли станет вождём Эйрик сын Эгиля сына Хаки из Хьялтланда… Могучий Один, Отец Богов и людей, вечно стар. У него длинная борода и всего один глаз. Людям кажется, будто второй глаз он отдал вещим норнам, с тем чтобы они позволили ему напиться из источника мудрости, клокочущего под корнями Мирового Древа.

Был ли то просто залог, как думают люди? Или столь горек на вкус оказался дарующий мудрость напиток, что даже славнейший из Асов не смог его вынести и сам в муке вырвал собственный глаз?

1

В тот год мы зимовали в Раумсдале, у одного крепкого бонда по имени Гуннар. Мы – это Хёгни ярл и все викинги, ходившие на трёх его кораблях. И я, его воспитанник.

Много славных обычаев завещали нам предки. Но самый славный – тот, что велит родовитым людям отдавать детей на воспитание менее знатным. Всё в нем: и великая честь, и доверие младшему товарищу по прежним походам. И добрая наука для мальчишки, которого называют сыном вождя.

Вот и я рос не дома – в Хьялтланде, на Островах, – а у старого Хёгни. А Хёгни ярл часто бросал якоря во владениях Гуннара бонда, когда приближалась зима и с нею пора вытаскивать корабли. Гуннар был всегда рад нас принять. Мы ведь приходили к нему не с пустыми руками. Хёгни каждое лето водил нас в походы и когда торговал, когда грабил. У него нигде не было земли и своего дома. Но зато на Гуннаровом дворе его слушались как самого хозяина. Мудрено ли – морской ярл! Хёгни даже поселил у него единственного человека, который звал его родичем и которого старый ярл берёг ещё больше, чем свои боевые корабли. У Гуннара жила его внучка, юная Асгерд. Мы с ней выросли вместе. Мы очень дружили, и называли нас женихом и невестой. Я с детства знал, что попрошу её у старого Хёгни себе в жены, когда подрасту.

И вот теперь я был взрослым, я видел уже шестнадцать зим, и, наверное, всё случилось бы так, как мы тогда оба хотели.

Если бы не пришёл Торгрим…

День, когда всё началось, выдался непогожим. Морской великан Эгир, повелитель подводной страны, с самого утра заварил в своём котле неистовый ветер. Тяжёлые зимние волны, как водится, пробудились не сразу. Но к вечеру даже во дворе сделалось слышно, как за сторожевыми скалами фиорда ревел и бесновался прибой. Морской великан пробовал раскачать гранитные берега, но нет, этот корабль был слишком остойчив. Тогда Эгир нагромоздил в небесах чёрные тучи, и снежная буря обрушилась на фиорд.

Мокрые хлопья летели сплошной пеленой. Они слепили сощуренные глаза, липли к одежде и впивались в лицо, точно железные иглы. В такую погоду разумные люди предпочитают сидеть дома. За толстыми земляными стенами, у светло горящего очага. И рассказывать о чём-нибудь, заняв руки работой. И радоваться, что не пришлось угодить в эту бурю за три дня пути от ближайшего жилого двора…

Другое дело, никто из нас, молодых, нипочём не захотел бы в этом сознаться.

Когда стало темнеть, всех принял новый длинный дом, где Гуннар хозяин устраивал домашний тинг и пиры. Стены дома изнутри были бревенчатыми, а снаружи – из земли и камней. Крышу, подпёртую прочными столбами, выстилал дёрн. Оттого летом длинный дом походил на громадный валун, скатившийся с ближних гор и обросший зелёным мхом и травой. А зимой, заметённый по крышу и окружённый сугробами, – на сугроб. И во всякое время года он походил на корабль.

Просторный дом гостеприимно вместил всех, даже рабов. Рабы устроились по углам, возле входной двери. Разложили для починки старую сеть и тихо разговаривали между собой, стараясь не мешать.

Я хорошо помню, что Хёгни ярл сидел на почётном сиденье, между резными родовыми столбами. На это место в любом доме сажают самого знатного, будь то хозяин или его гость. А я принёс с собой медвежьих сухожилий и плёл для лука новую тетиву, забравшись с ногами на широкую лавку. Скоро уже рабыни приготовят вечернюю еду и внесут в дом столы.

Вот так мы сидели все вместе по праву свободных людей, и Кари сын Льота рассказывал о своей молодости и о разных приключениях, которые с ним бывали. Обо всём этом мы слышали прежде не один раз и не два. Но Кари умел говорить занятно, и его рассказы не надоедали.

Кари недавно встретил свою сороковую зиму. Но женщины по-прежнему считали его красивее иных молодых. Кари был вправду хорош собой и любил дорогие одежды. Но не за красоту выделял его Хёгни ярл, а за бесстрашие и умение сражаться. Он ходил кормщиком на его корабле и, как говорили, знал толк в кораблях. А мы называли его – Хольмганг-Кари, то есть Поединщик. Это за то, что он в молодости нередко пугал людей, притворяясь бéрсерком.

Берсерк!.. Слово, как хриплый боевой клич… Одетый в медвежью шкуру – вот что оно означает. Берсерк, это неистовый воин, в котором скрытно живёт дух предкамедведя. В сражении или просто в мгновение гнева этот дух может проснуться. Тогда берсерк теряет речь и только страшно рычит. Он истекает пеной и кусает свой щит. Он не чувствует боли от ран. И когда доходит до схватки, такой воин стоит сотни обычных, потому что по сути он уже не человек, а волшебный медведь. Бывает, такими рождаются, бывает, становятся, и не всегда по собственной воле. Всякий вождь, за которым следуют один-два берсерка, считает, что удача его велика. Однако берсерки неуживчивы и часто скитаются сами по себе, вызывая людей на поединки и отнимая жён и добро. За это их многие боятся и мало кто любит.

Наш Кари в своё время путешествовал таким образом по всему Вику, от Хисинга до Скирингссаля, и никто не смел поспорить с ним лицом к лицу, хотя он лишь притворялся.

Вот каков был наш Поединщик, и вот о каком былом он весело рассказывал, когда со двора вдруг послышался остервенелый лай собак. В подобную ночь собаки не станут выскакивать по пустякам. Помнится, Кари замолк на полуслове. А я сразу подумал о медведе, которого чья-то неосторожность подняла из берлоги и погнала, тощего, страшного, в свалявшихся космах, к человеческому жилью на разбой. А может, сам белый Хозяин Льдов приплыл к берегу на подхваченном ветром обломке? Такое бывало.

Псы, казалось, хотели и не отваживались напасть. И что-то чужое упрямо шло к нашему порогу сквозь это рычащее, задыхающееся от ненависти и страха кольцо…

Наверное, не я один подумал тогда о медведе. Все повернулись к двери, и многие потянулись к оружию, висевшему на стенах. А рабы положили сеть и подняли засов.

Сырой вихрь ворвался в дом. Пламя очага взвилось и яростно зашипело. Во дворе было темно. Несколько человек подхватили копья и вышли наружу с горящими головнями в руках. Было слышно, как они закричали на собак. А потом вернулись в дом, ведя с собой человека.

Он был высокого роста, худой и широкоплечий. Он держал в руках свои лыжи. Громадный пёс прижимался к его коленям, показывая клыки не намного короче боевых ножей. От этих-то клыков с воем отскакивали наши сторожа. Однако хозяин пса вовсе не походил на охотника, заплутавшего в погоне за зверем. Нет. Он хорошо знал, куда шёл и зачем. И он добрался, куда ему хотелось. А на боку у него в чехле висела секира.

Такие странники появляются из темноты и вновь исчезают куда-то, но память о них всегда задерживается надолго…

Он стоял возле двери и молча смотрел на нас, сидевших по лавкам. А мы смотрели на него. И тут оказалось, что мою Асгерд его приход околдовал меньше всех. Я и не приметил, когда это она сорвалась со своего места рядом со мной. Живо сбегала на другой конец дома, где готовилось угощение. И вернулась с большой чашкой горячего отвара.

Незнакомец был мокрый, хоть выжми, и одежда на нём вся заледенела. Он рукой ободрал лёд с бороды, стащил меховую шапку. Он был темноволосый, с неровными седыми прядями на макушке. Словно кто взял белой краски и мазнул его по голове. Впрочем, он был моложе, чем выглядел. Я это понял по глазам.

Он взял у Асгерд горячую чашку и долго держал её в руках, отогревая ладони. Руки были большие и красные. Он плеснул в огонь, жертвуя духу приютившего его очага. И тихо сказал:

– Покорми и Серого, красавица, если ты так добра.

Я был среди тех, кто сразу подошёл рассмотреть незнакомца поближе. Я сделал это ещё и потому, что боялся, как бы улёгшийся волкодав не набросился на мою бесстрашную Асгерд. Но, видно, пёс был измучен не меньше хозяина. Она поманила его, и Серый покорно поплёлся, оставляя на полу цепочку мокрых следов. Я взял у пришельца меховую куртку и повесил на деревянный гвоздь в стене. Потом я повёл его к хозяйскому месту. Пусть Гуннар бонд и старый ярл примут его как надлежит.

– Будь гостем, – сказал ему мой воспитатель. – Это дом Гуннара бонда сына Сиггейра, а я зовусь Хёгни сыном Хедина, морским ярлом. А ты кто?

Человек посмотрел ему в глаза и ответил:

– Люди зовут меня Торгримом.

Я ждал – и все ждали, – чтобы он назвал имя своего отца. И землю, где был рождён. Тогда мы знали бы, кто это такой пожаловал и чего от него ждать. Но Торгрим молчал. И я уже видел, что его молчание пришлось не по нраву старому ярлу. Я хорошо знал своего воспитателя. Торгриму не видать от него ни доверия, ни любви.

Но мне, привыкшему к мудрости старого Хёгни, впервые не захотелось с ним соглашаться… Торгрим чем-то понравился мне. Быть может, тем, что назвал красавицей мою Асгерд. Я любил её. Но другие люди смотрели на неё обычными глазами. И видели просто круглолицую девочку со смешными конопушками на носу…

Я повёл Торгрима с собой, чтобы дать ему сухую одежду. Я был вдвое моложе него, но тоже не из маленьких. И пока мы шли, он вдруг сказал мне:

– Так, значит, вот каков сын Эгиля конунга сына Хаки, которого, как я слышал, недавно внесли в могильный курган.

Я удивился таким словам и ответил:

– Ты не ошибся, пришелец, не пойму только, откуда тебе меня знать. Ты же меня ни разу не видел.

У Торгрима глаза сидели глубоко под бровями, и оттого казалось, будто он всё время угрюмо смотрел исподлобья.

– Я видел твоего отца, и этого достаточно. Ты похож на конунга. У тебя то же лицо.

И эти речи озадачили меня ещё больше, потому что до тех пор меня чаще называли похожим на мать. Я любил свою мать. Я всегда привозил ей подарки, когда мы заходили на Острова. Однако для воина больше чести продолжить собою отца. И я был благодарен Торгриму за то, что он первым подметил моё сходство с отцом и сказал о нём вслух.

А когда он примерял мою рубашку, ему случилось оступиться впотьмах, и я увидел шрамы у него на спине.

Очень давнишние, они тянулись вдоль хребта, как две толстые белые змеи… И, как две змеи, шевелились при каждом движении. Я поднял было руку… и не посмел притронуться к ним. Что могло оставить такие следы? У меня мелькнула было догадка, но я её сразу отбросил. Нет. Не уходит живым тот, кому запустил когти в спину «кровавый орёл»…

Я спросил его:

– Что это такое у тебя на спине?

Он замер с моей рубашкой в руках. Словно почувствовал внезапный удар и пытался понять, не смертельную ли рану ему нанесли. Потом медленно повернулся. И проговорил неожиданно спокойно:

– Вот теперь я узнаю, умеет ли молчать сын конунга Островов.

Тут я подумал, что за всем этим, быть может, стояло какое-то бесчестье. Ведь рубцы на спине – совсем не то, чем хвастается воин. Но я ничего не сказал. И не то чтобы я побоялся сцепиться с ним в тесной каморке, куда мы забрались. Просто мне не хотелось зря его обижать.

За едой Торгрим коснулся моего локтя своим. И спросил:

– Кто это там сидит, такой рослый, с крашеными ресницами?

– Это Хольмганг-Кари сын Льота из Вестфольда, – сказал я ему. – И людям кажется, что мало проку ссориться с ним, потому что он почти что берсерк и умеет за себя постоять.

– Вот как?.. – усмехнулся Торгрим. И я было встревожился, ожидая каких-то язвительных слов, назначенных рассердить нашего Кари. Так иной раз поступали пришлые задиры, которым вечно не терпится испытывать себя и других. Но Торгрим ничего не добавил, и тогда я сказал:

– А та, что покормила твоего Серого, это Асгерд дочь Хальвдана сына Хёгни, нашего ярла. И я посватаюсь к ней, когда займу место отца.

Немало мужества надо для спора с бурями вроде той, что заметала снегом наш фиорд. И чем бы ни кончился такой спор, редко он проходит для спорившего бесследно.

Торгрим не показывал вида, но я-то подметил, как он замёрз. Он пил пиво и ел горячую рыбу, но согреться так и не смог. Ночью я слышал, как он ворочался, а потом начал кашлять. Он уснул только под утро, когда пришёл Серый и свернулся у него в ногах.

Я слышал всё это, потому что он лежал на лавке рядом со мной, под одеялом, которое я ему подарил. Если бы не нашлось лишнего, я отдал бы ему своё. Гость ни в чём не должен узнать недостатка. Гость живёт в доме, сколько пожелает, и уходит, когда ему захочется. И даже если этот гость – твой кровный враг и ты это знаешь. Торгрим мог не приглянуться старому Хёгни, но даже и он, мой приёмный отец, никогда не отважился бы прогнать его за порог!

Утром Торгрим поднялся с трудом… Он очень не хотел признаваться, что заболел, но, когда он выбрался из-под одеяла, его затрясло. Я сказал ему:

– Ты простудился.

Он посмотрел на меня и неохотно кивнул. Начинавшийся жар заставлял его судорожно, толчками вбирать в себя воздух. Я хотел принести мёда или сушёной малины, но он вдруг спросил:

– Куда ты положил мои лыжи?

Вот, значит, как он решил избавляться от хвори. Встать на лыжи и гнать себя безо всякой пощады, пока не прохватит обильный исцеляющий пот… Не каждому это под силу, тут нужен крепкий дух и закалённое тело. Я подумал, что Торгрим был уже слишком болен для лыжного бега. Но я промолчал, он ведь вовсе не походил на человека, который нуждается в советах юнца. Я принёс ему лыжи и сказал:

– Я пошёл бы с тобой.

Старый Хёгни навряд ли похвалит меня, отпусти я его одного.

Снаружи было тихо… Над горами и морем неподвижно стояло серое небо. Лишь в одном месте в облаках желтела промоина, и оттуда тускло светило солнце, негреющее, медного цвета. Оно даже не отбрасывало теней.

За ночь похолодало, и мокрый снег превратился в наст, твёрдый, прочный, как боевой щит… Наст легко выдерживал человека, но кабанов и лосей ждали тяжкие времена. Обутые копытами ноги станут проламывать ледяную кору, и кровь окрасит следы, привлекая хищного зверя. И будут задыхаться и биться подо льдом глухари, закопавшиеся в снег накануне. И только волки, перекликаясь, погонят охваченную ужасом добычу…

Мы привязали лыжи к ногам и двинулись со двора. Я видел, каким усилием дались Торгриму первые сотни шагов. Болезнь ломала его, он то и дело вытирал слезившиеся глаза. По-моему, раз или два он даже приостанавливался в раздумье: а не повернуть ли назад, в приветливый дом, к пылающему очагу и пушистому одеялу… Но нет. Он только заставлял себя идти всё быстрей. Он был очень горд и упрям, я уже успел это понять. Я держался у него за плечом. Пусть ему кажется, что я вот-вот его обгоню. Некоторое время спустя мы неслись уже во весь дух, и Серый поспевал за нами, вывалив из пасти язык.

Наверное, Торгрим всё же хорошо знал, что делал. Его движения постепенно делались легче и слаженней, только лыжи со свистом неслись по гладкому насту. Поймать его здорового наверняка было непросто, даже теперь я не без труда шёл с ним наравне. Я смотрел ему в спину и думал о том, как извивались на этой спине белые змеи. Мне было жалко, что он не захотел рассказать.

Потом мы прошли лес и выбрались к морю.

Оно было пустынным до самого горизонта и чёрным, как воронёный металл. Только там и сям виднелись не то белые гребни, не то обломки льдин. Прибой всё ещё грохотал далеко внизу, у подножия береговых скал. Тяжёлые волны медленно рушились на камни, намораживая белые бороды на гранитные подбородки утёсов… Здесь Торгрим остановился и вытер лицо снегом.

– А ты совсем неплохо бегаешь, конунгов сын, – сказал он мне. – Теперь домой!

Почему-то он большей частью называл меня не по имени, а вот так – конунгов сын. Или как тогда в каморке: сын Эгиля. И мне это нравилось. Старый Хёгни предпочитал называть меня мальчишкой. А иногда ещё сопливым. И хотя всё это было одинаково справедливо, именоваться сыном конунга было приятней…

Дома я увидел, что Асгерд всё-таки заварила малину. И заботливо держала питьё на углях, чтобы не остыло. Я с досадой подумал, что Торгрим, пожалуй, откажется. Ладно, впредь наука, не лезь к старшему со своими хлопотами, покуда не просят. Но вышло иначе. Торгрим с удовольствием выпил, и я впервые увидел на его лице нечто вроде улыбки:

– Спасибо, красавица.

И она покраснела, моя Асгерд дочь Хальвдана сына Хёгни. А Торгрим сразу пошёл на своё спальное место. И прежде чем снять с себя рубашку, уселся лопатками к стене. Глаза наши встретились, и Торгрим кивнул. Он мне доверял и говорил об этом глазами, и я был горд, что он мне доверял.

Он закутался в одеяло и немедленно заснул, и тогда-то мы с Асгерд подобрались к нему поближе. Когда ещё рассмотришь человека так пристально и без помехи. Мы сидели тихо, чтобы не побеспокоить его. Наконец Асгерд шепнула:

– А он красивый, правда ведь?

Я удивился. Я назвал бы Торгрима мужественным. Пожалуй. И сильным. Но красивым? Темноволосого, с тёмными глазами?.. Однако потом, когда я поразмыслил, мне показалось, будто моя Асгерд не так уж сильно ошиблась.

Другое дело, это была угрюмая красота боевого корабля, летящего в штормовом море навстречу врагу…

Тут Торгрим шевельнулся во сне. Скрипнул зубами. И что-то хрипло пробормотал, но что именно, я не понял.

– Что он сказал? – на ухо спросил я у Асгерд.

Она подумала и ответила:

– Он кого-то позвал… Это было женское имя.

– Какое?

Но Асгерд расслышала не намного больше, чем я.

– Не тёрлась бы ты тут, – сказал я ей. – Смотри, подхватишь болезнь.

Моя Асгерд склонила голову набок и посмотрела на меня озорно.

– Ты боишься, Эйрик сын Эгиля, как бы я не полюбила его вместо тебя!..

И убежала со смехом, довольная, что удалось меня подразнить.

2

Если хочешь весной выйти в море, зимой думай о корабле. А ведь мне предстояло плавание из Раумсдаля в Хьялтланд, на Острова, и это будет не просто поход. Когда я приеду домой, люди моего отца ударят мечами в щиты и назовут меня конунгом вместо него. Если пожелают, конечно.

– Жаль, поторопились мы продать тот корабль, что взяли нынешним летом возле Сольскей! – сокрушался старый Хёгни ярл. – Следовало бы тебе явиться домой на собственном корабле, и притом добытом в бою!

Я слушал его и думал, что мой воспитатель, как обычно, был прав. Летом нам действительно достался знатный корабль. Не намного хуже тех, на которых ходил сам ярл. Впрочем, сделанного не воротишь, что толку жалеть. Но когда Хёгни заговорил об этом во второй или в третий раз, Торгрим неожиданно подал голос, хотя его никто не спрашивал. И вот что он сказал:

– Не меньше славы выстроить хороший корабль, чем отнять его у врага.

Хёгни покосился на него, и я знал, что старику понравились эти слова. И не понравилось, что именно от Торгрима довелось их услышать. Но пока он раздумывал, как поступить, подошёл Хольмганг-Кари.

– Мне случалось строить корабли! – заявил наш Поединщик. – И не я оплошаю, если мне дадут десяток людей в помощь и точило для топора!

Хёгни ничего тогда не ответил, ибо не любил поспешных решений. И людей, склонных такие решения принимать. Но мы часто зимовали в здешнем фиорде. И каждый раз чинили корабли, так что у Гуннара скопилось в сараях немало доброго дуба, ясеня и сосны. Целых бревен и уже расколотых на доски. Хватит с избытком для починки старых лодий и для строительства новой. Может быть, Гуннар даже ждал, что когда-нибудь мы соберёмся строить корабль.

А что касается Кари – все знали, что иногда он любил-таки прихвастнуть, но никогда не говорил о себе неправды. И если он обещал, это значило, что весной мы поднимем четыре паруса вместо трёх.

Когда Хёгни велел поставить стены и накрыть крышей новый науст – корабельный сарай, я сказал:

– Готово жилище

для дерева моря.

Равнина тюленей

путника примет…

Торгрим, подававший мне охапку корья для крыши, внимательно посмотрел на меня:

– Стало быть, ты к тому же и скальд, конунгов сын.

Я ответил:

– Это верно, но я пока редко складываю хорошие песни.

Торгрим лишь кивнул и ничего не добавил. Но мне показалось, что он, и без того нелюдимый, помрачнел ещё больше. Так, словно моя короткая виса растравила в нём медленно тлевшую боль. Меня очень тянуло сказать ему ещё другие свои песни и послушать, что он о них думал, я почему-то сразу решил, что он должен был понимать в них толк. Но что-то остановило меня, и я промолчал.

Корабль!

Есть ли что краше боевого корабля, летящего под полосатым парусом по вздыбленным непогодой волнам! Сорок молодых гребцов одновременно кладут руки на его вёсла. И ещё столько ждут своей очереди, готовые сменить уставших. Щерится на носу злобная клыкастая пасть, и прочь бегут все недобрые духи, освобождая дорогу… И даже морская великанша Ран сворачивает свою сеть, в которой после бурь остаются утонувшие в бездне… Если она отыщет поживу, это случится не здесь.

Двадцать с лишним шагов можно будет пройти по палубе моего корабля от форштевня до рулевого весла. И только пять – от борта до борта. Стремительный, он будет похож на иглу в руках женщины, вышивающей цветными нитками по тёмному полотнищу моря. Воистину так шьёт норна, вещая Богиня судьбы. А нити, это жизни людей, которые её старшая сестра выпряла на своей прялке. И будущее служило ей куделью, пока она пряла.

Норны обрезают цветные нити острыми ножницами, когда какую придётся…

Старому Хёгни по-прежнему не нравился Торгрим. А ещё больше не нравилось, что нас часто видели вместе.

– По-моему, не ты приблизил его, а скорее он позволяет тебе, сыну конунга, быть около себя! – проворчал однажды мой воспитатель. – А если он сбежавший раб вроде Тунни из Уппсалы? Ты об этом подумал?

Тунни, о котором он говорил, жил когда-то у Ауна, конунга свеев, и тот доверял ему, рабу, все свои сокровища. Но потом старого хозяина отнесли на погребальный костёр, а сын конунга, сев на место отца, отнял у Тунни ключи и послал его пасти свиней. Обиженный раб собрал десяток таких же недовольных и ушёл со двора. Конунг хотел поймать его и заставить вернуться, но не сумел. Говорили, что Тунни и его люди стали жить сами по себе и даже нападали на других. И много зим оставались сущим бедствием для страны, пока наконец Тунни не встретил противника сильнее себя. А было это давно.

Я сказал старому Хёгни:

– А хотя бы и раб, если иной свободный может у него поучиться.

Я хорошо помню, как удивил ярла этот ответ. И я думаю, что с того дня он не полюбил Торгрима больше. Ибо старик навряд ли не заметил, что именно с его приходом я впервые начал возражать вырастившему меня.

Между тем Кари-Поединщику Торгрим пришёлся по сердцу не намного больше, чем ярлу. Может быть, он тоже чувствовал, что от Торгрима словно бы тянуло ледяным ветерком. Как от плавучей горы, когда она медленно тает под солнцем, застряв у береговых скал. Я ни разу не видел этих двоих беседующими между собой. И тем не менее мне упорно казалось, будто они всё время приглядывались один к другому. Особенно Кари. И ещё я видел, что теперь уже он оказался на месте задиры, юнца, что намеренно тревожит признанного воина, надеясь потягаться с ним и добыть себе славу… Это стало особенно заметно после того, как мы узнали прозвище гостя: Вига-Торгрим, то есть Боец.

В сарае уже лежало на брусьях огромное, гладко отёсанное бревно – киль корабля. Он станет резать серые морские волны и цепляться за них выпирающим хребтом, когда ветру вздумается потащить судно вбок. В тот день мы пропитали его горячей смолой и пошли отмываться. И Кари выдернул у Торгрима середину полотенца, сказав:

– Такому никчёмному работнику достанет и дырявого края.

Это была величайшая неправда, и притом сказанная прилюдно, и все ждали, что Торгрим по достоинству ответит на вызов. Но он не побежал в дом за секирой, хотя она и висела там на стене. Только усмехнулся – и вытер руки рубашкой…

Тогда многим стало казаться, что он был совсем не так храбр, как думали раньше. Я сказал ему об этом вечером, во время еды, и спросил, почему он позволял называть себя трусом. Торгрим ответил:

– Тому нет проку в большой силе, кто показывает её по пустякам.

И я задумался над его словами, а потом решил, что их надо будет запомнить.

Теперь я не мог представить себе, чтобы Торгрим появился в нашем доме иначе, как только шагнув навстречу из свирепой метели, бушевавшей в ночной тьме над обрывами фиорда… Когда я пытался вообразить себе что-то иное, перед глазами неизменно вставал пустынный морской берег, не украшенный ни человеческим жилищем, ни парусом корабля. И Торгрим, который один-одинёшенек шёл по этому берегу, и даже чайки не окликали его, проносясь над катящимися волнами. А волны выплёскивались на берег, смывая следы.

Я стал мечтать, как меня выберут конунгом и я подарю ему щит. И сам сложу щитовую драпу – стихи обо всём, что будет на нём нарисовано.

Торгрим по-прежнему не рассказывал о себе, и у него не допытывались ответа. Все помнили, как жил на свете могучий Гейррёд конунг, любимец Одина, не боявшийся никого. И как однажды он велел схватить незнакомца, забредшего к его очагу, поскольку тот тоже не пожелал рассказывать, кто он таков. И вот упрямца посадили между двумя кострами на полу и держали восемь ночей, так что одежда на нём прогорела до дыр. И невдомёк было Гейррёду, что это сам Один решил испытать, как его любимец принимает гостей!

Тело корабля схоже с человеческим телом. Есть в нём и хребет, и рёбра, вместилище жизненной силы, и кожа, боящаяся ран. Но только всё это делается из крепкого дерева. И хребет называют килем, кожу – обшивкой, а ребра – шпангоутами. Их в моем корабле должно было быть двадцать четыре. Кари старательно рисовал их углём на склеенных берестяных листах. Мы прикладывали эти листы к дубовым доскам и обводили, а потом вытёсывали и прилаживали к килю.

Мы работали дружно. И скоро сделалось видно, как красиво расширялся посередине и плавно сужался к корме и носу мой новый корабль. У него будут высокие борта, чтобы без опаски выходить в открытое море. И стройная мачта, для которой на киле был заранее приготовлен тяжёлый деревянный упор. И дракон на носу. В него перейдёт душа жертвенного животного, которое будет заколото в день спуска на воду корабля. Мы будем надевать дракона на штевень, выходя в открытое море. А когда острова Хьялтланда поднимут над горизонтом свои зелёные спины – спрячем под палубу. Ибо негоже пугать добрых духов страны, где собираешься гостить.

Хёгни ярл пристально наблюдал за тем, как строился мой корабль. Он был старше нас всех и немало повидал славных судов. Но и он не находил, к чему бы придраться.

Однажды поздно вечером, когда кончали работу, мой воспитатель похвалил Кари и сказал в шутку:

– Берегись, не начали бы тебя звать за твоё умение вместо Поединщика – Строгалой.

Все слышавшие засмеялись, а Кари ответил так:

– Всяко может случиться, но пока ещё находятся люди, которые не отваживаются схватиться со мной.

Не я один при этих словах оглянулся на Торгрима… Торгрим что-то доделывал возле кормы, и сперва я решил, будто он то ли не расслышал, то ли не понял, что речь шла о нём. Но потом он отряхнул с себя стружки и не торопясь пошёл к нам вдоль корабля.

– Ярл, – сказал он, подойдя. – Вели своему человеку исправить шпангоуты, как я покажу. Иначе этот корабль не будет так быстроходен, как всем бы хотелось.

Тут уж наш Кари вспылил по-настоящему:

– Много понимает в кораблях пришедший пешком!

Он сжал кулаки, и, по-моему, даже усы у него встали дыбом, как проволочные. Иному противнику хватило бы одного его вида, чтобы убежать без оглядки. Должно быть, он и впрямь неплохо притворялся берсерком, путешествуя по Вику…

Торгрим спокойно повернулся к нему спиной и пошёл из сарая.

Безоружный Кари в бешенстве подхватил с полу дубовый обрубок и кинулся было следом, но Хёгни ярл остановил его:

– Нечего ссориться. Завтра я сам посмотрю, в чём там дело.

Но я-то видел, что мой воспитатель был сильно озабочен и полез бы смотреть прямо теперь, будь в сарае хоть немного светлей.

А когда мы кончили умываться и пришли в дом есть, там сидела на лавке моя Асгерд. Я подошёл, собираясь сесть подле неё, и увидел у неё на коленях рубашку Торгрима. Асгерд пришивала заплату на разорванный рукав. Я сказал:

– Ты чинишь Торгриму рубашку?

Она подняла голову и спокойно спросила:

– А что?

– Ничего, – сказал я и подумал, ведь вправду нету дурного, если кто-то зашивает чью-то рубашку. Но садиться рядом с ней мне уже не хотелось. И ещё мне почему-то вдруг показалось, будто она стала много старше и взрослее меня… хотя мы родились в один год, и все это знали.

Ночью я долго вертелся с боку на бок.

Воины, ходившие за отцом, ударят мечами в щиты и назовут меня конунгом. Я буду водить их в походы и сделаюсь славен и знаменит. Так пройдёт много зим. А потом однажды я приеду в Скирингссаль. Или в другое какое-нибудь место. Но там тоже будет торг и пленники, привезённые для продажи. И я случайно увижу Торгрима, стоящего со связанными руками и с опущенной головой. И Асгерд, вцепившуюся в его локоть. И хозяина, торгующегося сразу с двумя покупателями, и каждому будет нужен только кто-то один.

Тогда я подойду к ним, и торговцы сразу куда-то исчезнут, потому что со мной подойдут мои люди, и все мы будем держать руки на топорах. А может, им не мало покажется и моего лица…

У меня будет с собой достаточно серебра, так что я выкуплю и Торгрима, и Асгерд, и отпущу их на свободу, и вот тогда-то она задумается, кто из нас двоих любил её крепче.

Мне понравилось то, что я придумал. Правда, тому, кто пожелает назвать Торгрима рабом, придётся проявить немало сноровки. Скорее уж он отправит в Вальхаллу десяток врагов и сам останется лежать где стоял. Да и не получится из него раб. Я подумал, что будущее редко выходит таким, каким нам хочется его видеть. Но жаль было расставаться с придуманной поездкой в Скирингссаль, и я сказал себе, что Торгрима, может быть, ранят в бою. Или оглушат.

Утром мы собирались начать обшивать корабль досками… Добрые доски в два пальца толщиной уже лежали на козлах, готовые встать каждая на своё место – по шестнадцати на каждый борт. А рядом стояла смола в горшочках и пухлые шнуры коровьей шерсти, в три нитки. Мы уложим их между досками, и вода не проберётся вовнутрь. Мне очень хотелось скорее увидеть корабль одетым в деревянную плоть. Поэтому я спал беспокойно и проснулся задолго до света. Меня разбудили осторожные удары топора, доносившиеся снаружи.

Я испугался спросонья, решив, что проспал и работу начали без меня. Но длинное бревно в очаге сгорело едва наполовину, и люди вокруг ещё спали под одеялами. Не было только Торгрима, я сразу это заметил, ведь мы с ним по-прежнему спали спиной к спине.

Я потихоньку оделся и пошёл в корабельный сарай.

В сарае действительно кто-то работал. Дверь была прикрыта неплотно, и по снегу двигались отсветы от лучины, горевшей внутри. Ещё я услышал голос. Это был голос Торгрима, и он говорил песнь:

– Вёсла и нос

вепря волн

прозваньем укрась

Отца Побед.

Железо кали,

дерево жги,

могучие руны

пусть оно помнит…

Это была хорошая песнь, и я совсем было собрался войти и спросить Торгрима, кто её сложил. Но тут он заговорил снова, и я передумал. Я не понял, чью песнь он вспомнил сначала, но теперь он пытался сложить свою собственную, и у него ничего не получалось. Он яростно сражался со словами, и бой был неравным. Его висы рождались безжизненными и тусклыми, как оружие, слишком долго пролежавшее в сырости: им ещё можно замахнуться, но стоящего удара уже не нанесёшь… Никакого сравнения с той песнью, которую я услышал вначале.

Потом он умолк и не то вздохнул, не то зарычал…

Я громко кашлянул и пошёл к приоткрытой двери, нарочно со скрипом приминая сапогами снег.

Торгрим стоял на коленях у левого борта, подтёсывая на свой лад последний шпангоут… Он поднял голову, когда я вошёл, и мне не показалось, чтобы он смутился. Я спросил его:

– Зачем ты портишь корабль?

Торгрим не спеша опустил топор и выпрямился, разглядывая свою работу. Весь борт действительно сильно изменился, и теперь я не мог понять, к худу или к добру. Торгрим сказал:

– Твой Кари совсем не плохой мастер, но кое-чего ему всё же недостаёт.

Тут я подошёл поближе, и он добавил:

– Я не трогал другую сторону, чтобы можно было сравнить.

Я встал у кормового штевня и начал смотреть. Я всё старался представить, как лягут доски на один борт и на другой, и подтёсанный борт неизменно оказывался красивее. А я знал, что самый лучший корабль обыкновенно бывает и самым красивым, и дело тут не в резьбе.

В конце концов я опустился на четвереньки, чтобы заглянуть ещё и снизу. И тут дверь отворилась опять, и в сарай вошёл Кари. Должно быть, его тоже разбудил стук топора. И он, конечно, сразу понял, что произошло.

Я думал, Поединщик снова начнёт кричать и браниться, однако ошибся. Кари долго молчал и лишь постепенно наливался кровью, так что глаза выступили из орбит. А потом пошёл к Торгриму, стискивая кулаки.

– Ты загубил мою работу, бродячий пёс. Я убью тебя…

– Не убьёшь, – сказал Торгрим. – Это ты ошибался, а я был прав.

Но Кари был менее всего расположен убеждаться в его правоте.

– Ты будешь драться со мной!.. – прохрипел он, подойдя вплотную. – Не видал я тебя в деле, Торгрим-Боец! И я думаю, что ты только и способен подсаживаться к невесте, когда поблизости нет жениха!

Он никогда бы не произнёс этих слов, если бы знал, что я здесь и всё слышу. Я ведь стоял на четвереньках за килем, и при лучине меня трудно было там разглядеть.

Торгрим ничего ему не ответил…

Но я увидел, как его руки, державшие обрезок доски, медленно сжались. И пальцы вошли в твёрдое дерево, словно железные клещи! Тогда я вскинул глаза и заметил, что у него задрожали ноздри и губы. Но не так, как от обиды или бессильного гнева. Это была какая-то страшная дрожь.

Тут я сообразил наконец, что к чему. Я выскочил из-за киля и схватил его за локти:

– Торгрим!

Может быть, он успеет узнать меня, и тогда я попробую его остановить. А если нет, он убьёт меня о ближайший шпангоут. А потом и Кари, как бы тот ни бежал. А потом разнесёт в щепы и корабль, и корабельный сарай. Больше всего мне было жалко корабль…

Я вцепился в Торгрима что было сил, называя по имени. Глаза у него жутко блуждали, и за все свои шестнадцать зим я не встречал зрелища хуже, но тогда у меня просто не было времени испугаться. Он из последних сил боролся с безумием, и мне уже стало казаться, что ему не помочь, но тут он вдруг закрыл глаза и сел прямо на пол, едва не свалив и меня. По его лицу покатился пот.

Потом он выговорил:

– Это хорошо, что ты подоспел… Жаль было бы убить Кари. Он славный малый, хотя и глупец…

Его голос звучал хрипло и прерывался. Он так сцепил пальцы, что побелели суставы. Я сел рядом и лишь тут как следует понял, в какой переделке только что побывал, и зубы у меня застучали сами собой. А ведь я сражался в походах и, говорили, не отставал от других. Я коснулся рукой спины Торгрима, и он кивнул, не открывая глаз.

– Ты тогда не сказал этого вслух, – произнес он еле слышно. – Но ты верно догадался, что мне собирались врезать орла… В тот день я стал берсерком и перестал быть скальдом…

В сарае было холодно, и я сказал:

– Пошли в дом.

Он попытался встать и не смог. Я знал, что это такое: бессилие, овладевающее берсерками после припадка. Можно рассказывать о берсерках всякие небылицы, подражать им, как Кари, завидовать тем, у кого они ходят на корабле. Но я смотрел на Торгрима и думал о том, что совсем не хотел бы оказаться в его шкуре. В медвежьей шкуре, и ему от неё уже не избавиться…

Я всё-таки заставил его подняться и тут заметил, что Хольмганг-Кари всё ещё стоял возле двери, прилипнув к ней лопатками, и теперь в его лице не было ни кровинки. Он не побежал, но не смог и прийти мне на помощь. Я не осудил его – как назвать трусом отступившего перед яростью берсерка!.. Я только махнул ему рукой, чтобы он скорей уходил…

Когда мы с Торгримом вернулись в дом, Кари лежал на своём месте, под одеялом, и притворялся, что спит. Может быть, утром он решит, что ему приснилось. И будет так думать, пока не заглянет в сарай.

Торгрим уснул, а я долго ещё смотрел на продымленные стропила, едва освещённые очагом. Мне опять вспоминалась придуманная поездка в Скирингссаль. Но теперь всё это выглядело таким мелким и глупым в сравнении с творившимся наяву. Я спросил себя, знала ли Асгерд, кому зашивала рубашку. И решил, что скорее всего нет, но это не имело значения, ведь я-то не собирался ничего ей говорить.

3

Торгрим всё же зря посчитал нашего Кари глупцом. Теперь я думаю, до утра Поединщик на многое успел взглянуть иными глазами. Когда мы пришли в сарай, он уже вовсю стучал топором возле правой стороны корабля. Хёгни ярл с удивлением посмотрел на него и на то, как изменились оба борта. Кари объяснил почти весело:

– Я решил переделать шпангоуты так, как посоветовал Торгрим.

Тогда оглянулись на Торгрима. Но Торгрим промолчал. Он разводил огонь, чтобы варить смолу и размягчать еловые корни. Промолчал и я. Мы трое ни о чём не договаривались друг с другом, но о случившемся ночью не обмолвился ни один.

Между тем жизнь в доме продолжалась как прежде. Женщины ставили пиво, привязывали камни к нитям ткацких станков, кроили и вышивали одежду. Надо было делать и мужскую работу – охотиться. Мальчишки ходили в лес, устраивали силки, били тупыми стрелами осторожную птицу. И мы, воины, всякий день становились на лыжи. Иногда к вечеру волокли домой оленя или лося. А чаще выходили на лёд, сковавший фиорд от одного берега до другого, и долбили в нём лунки. Подо льдом ходила жадная зубатка, большеголовая треска и жирная сельдь. Зима выдалась холодная, и лёд был надёжный. Только одно опасное место подстерегало рыбака: там, где в фиорд впадала быстрая речка. Возле её устья лёд оставался непрочным даже в самый сильный мороз. Но все это знали, и в ту сторону никто не ходил.

Борта моего корабля поднялись уже до самого верха. Гладкие доски красиво находили одна на другую. Третью сверху сделали толще всех остальных. Кари прорезал в ней отверстия для вёсел – гребные люки. Скоро будет настлана палуба и поставлены скамьи. Мы сядем на них и будем грести. А у берега, на ночлеге, снимем скамьи и натянем над палубой просторный шатёр…

Каждый уже знал, на какую скамью сядет. И вытачивал для гребного люка круглую крышку, украшая её узором, кому какой был по душе.

Я знал, что иные строители предпочитали скреплять бортовые доски заклёпками: так быстрей. Но Кари сказал мне, что это не от большого ума. Если корабль сшит еловыми корешками, его борта легко гнутся под ударами волн, и самый лютый шторм их не сломает. Такое судно кажется Эгиру мягким, словно морской зверь, покрытый жиром и мехом. И море не трогает его, принимая за своего.

Когда корабль гонится за врагом, парусу помогают быстрые вёсла. Не всякое судно при этом способно нести щиты на бортах. Бывает, они закрывают гребные люки, мешая грести. Кари позаботился и об этом. Всё-таки он был хорошим мастером, наш Кари.

А ещё – весной, перед спуском на воду, корабль надо будет покрасить. Я долго думал, какой цвет для него выбрать. Если красный, его даже без паруса будет далеко видно в серых морских волнах. И все будут знать, что мы боимся немногих. А если коричневый или серый, его легко будет прятать за скалами, опустив мачту. И неожиданно нападать на купеческие корабли, идущие вдоль берега.

Я решил сделать его чёрным… Как утёсы на севере или океан в непогоду. Чёрным, как ворон, спутник Отца Побед.

Я часто размышлял о Торгриме и о моей Асгерд, именно так, о двоих сразу, словно тому и следовало быть. Однажды Хёгни ярл накричал на свою внучку. Я не слышал, что он ей говорил, но она вышла с закушенной губой. Впрочем, её глаза сухо горели, и она совсем не считала, что виновата. Я не стал к ней подходить.

Когда Сигурд Убийца Дракона отведал колдовского напитка, он лишился памяти и забыл о любимой. Тогда его невеста Брюнхильд добилась гибели жениха. А потом ударила себя в сердце над его погребальным костром.

Я заглядывал в себя, и что-то мне совсем не хотелось убивать мою Асгерд дочь Хальвдана сына Хёгни… или умирать самому. Я стыдился и думал, что, наверное, любил её недостаточно сильно. И мне было совестно перед ярлом. Ему ведь наверняка хотелось породниться с конунгом Островов.

Я думал: а что, если времена и впрямь измельчали, как сетуют старики, и люди разучились крепко любить?.. Это теперь я знаю, что был просто мальчишкой, молодым глупым мальчишкой, и не ведал толком, что такое любовь.

Однажды в морозный день Торгрим собрался на рыбную ловлю. Он приготовил снасть и крепкие берестяные салазки и спросил меня, не хотелось ли мне пойти с ним.

Тогда я подумал о том, что ярл на моём месте давно бы уже заставил Торгрима драться, и сказал:

– Не хочу.

Торгрим стоял как раз возле своего спального места, где висел на стене его боевой топор.

– Ну как знаешь, – пробормотал он и натянул через голову меховой полушубок.

Днём я снял его топор со стены и вытащил из чехла. Топор был острым и очень тяжёлым. Страшное оружие в умелой руке. А на лезвии, смазанном медвежьим салом от сырости, проступали глубоко вбитые руны. Двадцать четыре знака, привлекающие удачу к человеку, умеющему их начертать… Наверное, Торгрим не только холил своё оружие, но и владел им искусно. Я знал в этом толк: я тоже любил секиру гораздо больше меча.

Я погладил топор, примерился и раза два взмахнул им для пробы. И тут заметил мою Асгерд, вошедшую со двора. Я залюбовался ею, потому что она разрумянилась с мороза. Но потом она скинула тёплый плащ, и на руке блеснуло запястье. Я не дарил его ей… Оно было стеклянное, и я сразу понял, откуда оно у неё. Не каждая набралась бы смелости открыто носить подобный подарок…

Наверное, надо было бы мне сорвать с неё этот браслет и растоптать на полу. Или бросить в очаг. Многие так поступили бы и ещё как следует припугнули девчонку, чтобы впредь думала, кому улыбаться.

Я сказал:

– Надерёт тебе уши Хёгни ярл…

Моя Асгерд ответила:

– Ты-то никогда не посмеешь!

Мы стояли по разные стороны очага. Я опустил руку с топором и сказал:

– Это ты верно подметила. Ты всем так дерзишь или мне одному, потому что я на тебя не замахнусь?

Она вспыхнула ещё больше, и теперь уже не мороз был в том виноват. Не могла она так скоро забыть, как мы с нею сидели на кривой сосне над обрывом, и она гладила мою ладонь, ороговевшую от весла, а я рассказывал о Западной Стране, где мы сражались и брали добычу… Может быть, ей стало стыдно, моей Асгерд. Но только на миг.

– Ты взял его секиру! Ты хочешь драться с ним и решил испортить его секиру!

Я удивился про себя, почему огонь не сжёг этих слов, пока они летели над очагом. Ещё я подумал, что Торгрим, пожалуй, долго не станет дарить ей второго браслета, если ему передадут.

– Уйди отсюда, Асгерд, – сказал я тихо. Она ушла, даже не подобрав плаща. Недаром она была внучкой ярла, моя Асгерд дочь Хальвдана сына Хёгни.

Я остался стоять с секирой в руке… Даже у злобного Бога Локи, немало наделавшего гадостей людям и Асам, есть жена, которая его любит. Локи лежит в глубокой пещере, связанный за свои преступления необоримыми путами. А со свода пещеры свешивается змея, так что яд капает ему на лицо. Злобный Локи отчаянно корчится, и люди зовут это землетрясением. Но жена его Сигюн берёт чашу и подставляет под ядовитые капли, чтобы Локи мог передохнуть…

Каждому нужна своя Сигюн, и Торгрим, должно быть, нашёл ту, которую искал. Но я-то не был виновен, если её звали совсем не тем именем, что он продолжал шептать по ночам. Может быть, через двадцать зим и я скрипну зубами, вспомнив об Асгерд. А наяву стану дарить украшения совсем другой.

Но до тех пор я ещё вернусь в Хьялтланд, на Острова. И обниму там свою мать. Она-то никогда не скажет, что я хотел испортить чужой топор.

Потом я пошёл в сарай, взял там крышку от своего гребного люка и вырезал на ней Знак Вечности: три треугольника, сплетённые так, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой…

Солнце везут по небу два могучих коня – Арвак и Альсвинн, Ранний и Быстрый. Солнце пышет огнём, но Боги приделали к упряжи кузнечные меха. Меха раздувают небесное пламя и дают прохладу коням.

Летом, когда луга покрыты травой, Арвак и Альсвинн сыты и веселы. Высоко на небосклон вывозят они свою хозяйку и никак не хотят спускаться обратно. Зимой всё по-другому. Зимой кони скоро устают и торопятся в стойло. И потому-то зимой ночь тянется дольше дня.

Когда солнце начало клониться к закату, я подумал о Торгриме и спросил старого раба, в какую сторону тот уходил. Старик отвечал, что вверх по фиорду.

Тогда я сразу подумал о речке и попробовал вспомнить, предупреждал его кто-нибудь или не предупреждал. Во всяком случае, я ему не говорил ничего. И я не пошёл с ним, так что Ран, если ей вздумается, заберёт его без помех. А Торгрим мне доверял!

День стоял солнечный, и синие тени сосен пересекали мой путь. А впереди ярко розовели горы. Но я не останавливался посмотреть.

Я бежал быстро и скоро достиг обрывов, нависавших над устьем реки. Здесь я перевёл дух и посмотрел с высоты на фиорд.

Глубоко внизу, отбрасывая длинную тень, шёл на лыжах человек… Впереди бежала большая собака, запряжённая в берестяные салазки. На салазках кучей лежала замёрзшая рыба.

Торгрим далеко обходил опасное место, и у меня отлегло от сердца. С ним ничего не случится, я зря беспокоился и бежал, когда мог бы сидеть дома и что-нибудь делать…

Тут я увидел, как Серый насторожился и поставил уши торчком. А его хозяин воткнул копьё в снег и поднял голову, прикрывая глаза рукавицей. Потом помахал рукой и, свернув, направился прямо ко мне. Как раз туда, где терпеливо ждал тонкий лёд, ненадёжно прихвативший быстрину.

Серого предостерегло собачье чутьё. Сперва он сел и залаял, потом, волоча санки, забежал вперёд. Торгрим не обратил внимания на его беспокойство.

– Торгрим! – крикнул я во всю силу лёгких, и морозный воздух обжёг моё горло. – Стой!..

Но эхо разбило мой голос о каменные лбы скал. Торгрим вновь посмотрел на меня – и продолжал идти. Тогда я пододвинулся к краю обрыва и как следует оттолкнулся копьём.

Я неплохо знал, какой стороной привязывают лыжи к ногам… Мы часто забавлялись, спускаясь с крутых заснеженных гор, и не меня называли самым неловким, когда приходилось петлять между деревьями и валунами!

Я летел вниз, и ветер гудел в ушах. Я ни разу ещё здесь не спускался. Камни вырастали впереди один за другим, я прыгал и поворачивал, и за спиной плащом висела снежная пыль. Самый проворный лыжник не сумел бы съехать с этой крутизны, не расплескав в руке чашу с водой… Лёд фиорда был уже близок, когда я понял, что вот сейчас упаду. Я успел отбросить копьё и свернуться в клубок, чтобы сберечь ноги. И покатился кувырком. Пухлый снег принял меня и остановил.

Река и Торгрим остались справа, по ту сторону большой скалы. Я поднялся и глянул наверх, и теперь высота показалась мне жутковатой. Надо будет рассказать дома, как я съезжал, и сделать это при Асгерд. Но только так, чтобы она не поняла, для кого я говорю.

Это я обдумывал уже на бегу. По счастью, я не сломал лыж и спешил добраться до Торгрима прежде, чем до него доберётся Ран с её сетью. Но потом услышал визг Серого, сменившийся отчаянным воем, и понял, что опоздал.

На белом снегу дымилась чёрная полынья… Торгрим окунулся в неё с головой. Когда я выскочил из-за скалы, он как раз вынырнул и, отплёвываясь, схватился за край льда. Я сразу увидел, что он не выберется сам.

Он сказал мне:

– Не подходи сюда, конунгов сын.

Течение неумолимо затягивало его под лёд. Соскользнут окоченевшие пальцы, и Торгриму конец. Он повторил:

– Незачем тебе сюда подходить.

Серый бегал вокруг, подвывая и скуля. Я видел, как гнулась под ним тонкая корочка льда. Прозрачная вода выплескивалась на край и немедленно застывала. Я полоснул ножом по ремням лыж, распластался на снегу и пополз.

Лёд неплохо выдерживал ползущего, и я добрался до Торгрима без большого труда. Дотянулся до его рук и обмотал ему запястье концом ремня. Потом затянул петлю у себя на поясе и стал пятиться назад.

Серый всё вертелся рядом и визжал. Салазки перевернулись, мёрзлая рыба вывалилась на снег. Когда салазки наехали мне на руку, я поймал постромки. Пусть помогает.

Понятливый пёс уперся лапами в снег. Я даже испугался, не лопнул бы ремень. Нет, пожалуй, скорее лопну я сам. Как струна на арфе у неумелого скальда. Я продолжал отползать. Я выдержал усилие, выдержал и ремень. Торгрим навалился грудью на край.

Полынья отпускала его неохотно… Тонкий лёд скрипел и прогибался под нами, вода догнала меня и стала впитываться в одежду. Если лёд затрещит, нам обоим придётся одинаково худо. Торгрим тоже понял это и усмехнулся сведенными губами:

– Обрежь ремень, конунгов сын, Ран уже схватила меня за пятку. Мало проку тебе держать меня так крепко, как ты это делаешь.

Я не ответил. Я лежал лицом в воде, и кровь сочилась из-под ногтей. Серый хрипел в постромках. Потом Торгрим выбрался из полыньи весь и растянулся на льду. Ноги и нижняя половина тела едва ему повиновались. Но мне стало легче тащить, и я больше не останавливался, пока не оставил полынью далеко позади.

Тогда я выпустил Серого, уткнулся лицом в снег и долго лежал неподвижно. Я всхлипывал и никак не мог отдышаться. Я больше не думал ни об Асгерд, ни о том, что у меня у самого остались сухими лишь волосы на голове, и мороз жадно схватывал одежду, добираясь до тела…

Я знал только, что мы оба остались живы, Торгрим и я.

Я плохо помню, как мы возвращались домой. Позже мне рассказали, что первым, путаясь в перегрызенных постромках, во двор прибежал Серый. Он принёс в зубах рукавицу Торгрима. Тогда Хёгни ярл понял, что дело неладно, и послал по его следу людей. И когда те люди миновали ворота, им показалось, будто по берегу плелись в обнимку два инеистых великана из сказки.

Мой воспитатель очень боялся, как бы я не заболел. Но с нами ничего не случилось, ни с Торгримом, ни со мной. Мы оба сразу свалились спать и проспали до вечера следующего дня. Я проснулся голодным и запросил есть, и Хёгни стал спрашивать меня, как было дело. И я рассказал всё по порядку, промолчав только об Асгерд и её словах у очага. И лишь потом вспомнил, что совсем позабыл о крутом обрыве и о своём спуске с него. Но я не стал возвращаться к началу и путать рассказ. Ведь это была безделица, не стоившая похвальбы.

4

После этого до самой весны всё было тихо. Не случилось ничего, о чём следовало бы вспомнить. И я по-прежнему сидел за столом рядом с Асгерд и угощал её из своего рога. Иначе стали бы много говорить про неё, про Торгрима и про меня. А когда распустились подснежники и фиорд очистился ото льда, мы спустили на воду мой новый корабль.

Он давно уже стоял в сарае совсем готовый. И чёрные смолёные бока отсвечивали подобно железным, когда я приходил его навестить. Я разговаривал с кораблём и гладил его дубовое тело. Он слушал меня и молча запоминал мои речи. Или глухо гудел, если я хлопал его ладонью. Когда вокруг будет реветь бездонное море, придёт его черёд показать, любит он меня или нет…

Мы осторожно вынули боковые подпорки и повели корабль из сарая, перекладывая катки. Тут стало ясно, что наш Кари не зря хвастался ремеслом. Корабль шёл легко, не заваливаясь ни вправо, ни влево. Нас было не более тридцати человек, но мы без особой натуги притащили его на берег. Последнее усилие, и под дружный крик всех смотревших изогнутый форштевень впервые соприкоснулся с водой… Корабль вошёл в неё так, что любой мог понять: берег служил ему лишь временным пристанищем, а теперь он попал домой. Раскачиваясь, он кланялся морю и приветствовал его. И дух захватывало от его красоты. И я сказал:

– Чайку игр валькирий

дочки Вана-Ньёрда,

ласковые, нянчат

на синих ладонях.

Если есть удача,

не боятся бури

спешащие к рати

на Слейпнире моря…

Ибо я назвал его Слейпнир, что значит – быстро скользящий. Слейпниром зовут люди серого коня о восьми чудесных ногах, на котором одноглазый Один торопится к полям битв…

Я не очень думал, что говорил, песнь складывалась сама. Может быть, кто-то пожелает запомнить её, а нет, так и не надо, я сложу другую, получше. Мне казалось, я вправду попробовал мёда и скоро стану могучим скальдом вроде Браги Старого, которого Боги угощают за своим столом…

И не удивился бы таким речам и думам тот, кто смотрел на мой корабль вместе со мной!

Хёгни ярл, мой приёмный отец, часто гостил в этом фиорде, у Гуннара бонда сына Сиггейра. Гуннару это нравилось, потому что Хёгни был щедр. И никакой враг не отважился бы напасть на двор, где вставали на якоря его корабли. Вот и в эту весну, едва мы начали собираться в море, Гуннар начал просить нас приехать опять. Однако теперь он усердно ходил не только за Хёгни, но и за мной.

Ярл благодарил хозяина и обещал не забывать, но мне что-то подсказывало: больше он сюда не вернётся. Должно быть, он сильно состарился. Ведь и я уже не был тем малышом, которого мой отец когда-то посадил ему на колени. Я сделался викингом и мужчиной, и скоро меня назовут конунгом Островов…

Наверное, Хёгни решил бросить походы и осесть в Хьялтланде, на берегу. Иногда мне приходило на ум: а ведь тогда его воины навряд ли будут нужны ему, как теперь. Кари-Поединщик и все эти люди, среди которых я вырос… Захотят ли они тоже назвать меня конунгом? Или выберут кого-нибудь между собой и уйдут? Пожалуй, они поступят так, как им посоветует ярл. У меня чесался язык спросить его, но я молчал. Это было бы недостойно.

В тот раз Хёгни надумал забрать у Гуннара свою внучку и взять её с собой. Надеялся, верно, её образумить. Ведь Торгрим не был его человеком и неизвестно, сядет ли он с нами на вёсла. Может быть, он останется по эту сторону моря, и, глядишь, будет всё-таки выпито пиво на моей свадьбе с дочерью Хальвдана сына Хёгни…

Торгрим подошёл ко мне и спросил, не найдётся ли для него местечка на моём корабле.

Я знал, что раздосадованный Хёгни выбранит меня за глупость, ведь я брал человека, на которого заглядывалась моя Асгерд, и это вместо того, чтобы вызвать его на хольмганг… Я сказал:

– Ты будешь грести тем же веслом, что и я.

Ибо Вига-Торгрим стоил десяти девчонок, и каждая вдвое краше ярловой внучки!

Но я не мог перестать думать о ней, я ведь любил её. В последний вечер я долго бродил по берегу один. На деревьях готовы были лопаться почки, я прикасался ладонью к шершавым влажным стволам и слышал движение и шум глубоко под корой. Пахло так, как никогда не пахнет ни осенью, ни зимой, – талой водой и прошлогодними листьями… и ещё чем-то, от чего ныло в груди.

Ноги принесли меня к месту, которое мы с Асгерд ещё недавно называли своим. Там росла кривая сосна, на корявом стволе хватало места как раз для двоих. Оттуда был далеко виден фиорд. Почти до самого моря. В прежние годы Асгерд всегда приходила сюда помахать мне рукой. И я долго видел её светлое платье среди зелени и тёмных береговых скал. Теперь, пожалуй, незачем было бы смотреть, даже если бы Асгерд осталась.

Сумерки уже сгущались, но я разглядел сидевшего на сосне человека, и сердце подпрыгнуло. Человек пошевелился и кашлянул. Это был Торгрим.

Я прирос к камням, на которых стоял… Торгрим смотрел на тропинку с Гуннарова двора, и было ясно, что не меня он здесь поджидал.

Он никогда не пришёл бы сюда, если бы знал. Наверняка это Асгерд показала ему нашу сосну. И, конечно, не стала рассказывать, как сидела здесь со мной.

Сердце билось толчками, глухо и тяжело. Торгрим был хорошим охотником. Но я обошёл его так, что он не услышал. И зашагал домой напрямик.

Я до сих пор не знаю, что, собственно, я собирался сделать или сказать… Я как раз застал мою Асгерд, когда она расчесала волосы костяным гребнем и прилаживала на лоб повязку, затканную серебром. Эту повязку я привёз ей из Валланда.

Я встал против неё и стал на неё смотреть, и гребень замер у неё в руке. А рабыни, хлопотавшие у очага, переглянулись и выскочили за дверь. Я сказал:

– Сядь-ка со мной, Асгерд. Я хочу, чтобы ты села со мной, как ты это делала раньше.

Она села. Было похоже, она наконец-то меня испугалась. Я взял её руку и сказал:

– Когда Торгрим поступает как я, ему навряд ли кажется, будто он взял в руки лягушку.

Асгерд выдернула руку и отскочила прочь:

– Тебе-то что до этого, Эйрик сын Эгиля!

Я ответил:

– А то, что я тебя чаще вижу с ним, чем одну, и мне это мало нравится. Я ведь и сейчас знаю, куда ты собралась.

Асгерд не раздумывала долго:

– Торгрим скорее срубил бы мне голову, но не стал бегать за мной, как это делаешь ты.

Тогда я поднялся и пошёл прочь, потому что мне больше нечего было сказать моей Асгерд дочери Хальвдана сына Хёгни. Я не ощущал даже боли, только пустоту, как после голода зимой. Моя Сигюн не пожелала держать надо мной чашу, и я не видел особенной разницы, куда идти.

Я пошёл к кораблю… Если есть на свете что-то надёжное, так это корабль. Его прочная палуба не подведёт, не выскочит предательски из-под ног. Я взошёл по еловым мосткам, и тяжёлая лодья чуть вздрогнула, узнав мои шаги.

– Это я, – сказал я кораблю. Я сел на своё место и стал смотреть на звёзды за бортом. Добрые жёны перевелись. Такие, какой моя мать была для отца. Недаром он не смотрел на других. И потому был всегда так удачлив в походах, ведь она любила его и ждала!

А злую жену и брать незачем… Ведь не только от невесты можно дождаться, чтобы ей приглянулся другой.

Потом я подумал о завтрашнем дне и порадовался ему. Завтра будут поставлены паруса, и мы с Торгримом пойдём на одном корабле, Асгерд же – на другом. И так будет каждый день до вечера, а когда мы минуем шхеры и начнется открытое море – подряд несколько дней.

А потом я приеду в Хьялтланд и обниму свою мать. И она обнимет меня так же крепко, как я её, потому что у матери есть только те сыновья, которых она сама родила. И ей нету нужды смотреть в дверь, ожидая, не шагнёт ли к очагу ещё кто-нибудь, как Торгрим, из ниоткуда, из ночной мглы.

Ветер почти всегда дует над океаном…

Можно поставить парус, когда он тянет в борт или в корму. И если нет бури, сидеть почти без дела, пока кормщик не повернёт правило. Но если ветер стихает или становится встречным – тут уж не заскучаешь. Тут уж приходится грести и грести, сменяя друг друга на вёслах! Оттого у нас даже зимой не сходили с ладоней мозоли, твёрдые, точно край дубовой доски. И тяжелы на мечах были руки, привыкшие к тяжести вёсел.

В том походе Эгир нас баловал. Ветер послушно натягивал парус, пока не минула середина дороги. А потом, что редко бывает весной, в море пал штиль. И лишь мёртвая зыбь катилась да катилась из-за горизонта, баюкая корабли…

Мы опустили мачты и уложили вдоль палуб, и вёсла заворочались в гребных люках, размеренно падая и поднимаясь, как крылья морских птиц, неутомимых в полёте…

Ледяная вода ещё дышала из-за борта мертвенным холодом, и бродячие льдины показывались над круглыми спинами волн, но когда Торгрим сменял меня на весле и я ложился на палубу – палуба была тёплой от солнечных лучей.

Мой корабль нёс меня по морю…

Мы принадлежали друг другу, я и корабль. Я видел рождение моего корабля, а он, возможно, увидит мою смерть. Я принял его, как принимают ребёнка, а он понесёт меня к Одину в Вальхаллу, когда настанет мой срок и я свалюсь на его палубу, сражённый ударом копья…

Я лежал на тёплых досках, закинув за голову усталые руки, и смотрел на Торгрима, державшего весло. За краткое время похода он переменился едва ли не больше, чем за целую зиму. В нём поселилась какая-то тайная радость, и мне трудно было её объяснить. Сперва я решил, что он просто соскучился по морской работе и кораблю. Но нет. Он скорей походил на воина, который долго и трудно шёл к месту сражения – и наконец обогнул последний мыс и увидел врага прямо перед собой…

Может, именно потому он перестал прятать свои рубцы. Он сидел на скамье голый по пояс. Тысячелетняя песня помогала гребцам наклоняться над вёслами и снова откидываться назад. Я смотрел на Торгрима и видел, что железо тут начиналось прямо под кожей. Асгерд была всё-таки права, выбрав из нас двоих его, а не меня. Белые змеи плясали на широкой спине. Седеющая грива спадала из-под повязки, и моя молодость не была большим достоинством сама по себе.

Ничего. Через двадцать зим я буду очень похож на него. Я это знал. А до тех пор я вполне проживу и без жены. И когда Торгрим отыщет своего недруга, я сумею встать с ним плечом к плечу.

Скоро мы должны были прийти в Хьялтланд, на Острова, где был курган отца и рядом мой дом, а на берегу ждала меня мать. Мы устроили привал на острове Медвежьем, последний привал на нашем пути. Этот остров был назван так из-за белых медведей, которых, что ни год, приносили с севера плавучие льды. Вот и нынче на западном берегу прятался в скалах чудовищный зверь. Но на обширном острове хватало пищи для всех, страшный пришелец пока ни разу не потревожил ни людей, ни скотину, жители видели только следы его лап.

А ещё Медвежий был знаменит тем, что именно здесь мой отец однажды сразился с оркнейским викингом, Сигвальди ярлом, и опрокинул его в жестоком бою. Как рассказывали, Сигвальди тоже любил здесь останавливаться и нещадно обирал рыбаков, так что эти люди с тех пор всегда были приветливы и с моим отцом, и со мной.

На острове стоял всего один двор. Назывался он Котаруд – Двор Бедняка, потому что жили тут и впрямь небогато. Хозяин принял нас и собрал угощение, хотя после зимы лишних припасов у него не осталось. В маленьком доме не хватило лавок, чтобы уложить всех гостей, и мы легли спать как обычно в походе – на кораблях. Хозяин сокрушался об этом, но я не был обижен. Тот, кого называют морским конунгом, редко спит под закопчённой крышей и коротает вечер у очага!

Я проснулся, когда утреннее солнце только запрягало коней… Торгрим, лежавший рядом со мной, ворочался во сне и стонал. Я приподнялся на локте и внезапно ясно расслышал имя той, которую он звал к себе почти каждую ночь.

– Сольвейг, – шептал Торгрим. – Сольвейг…

Навряд ли женщина по имени Сольвейг желала ему беды. Но в остальном это был нехороший, тягостный сон. Надо непременно помочь человеку, которому снится дурное. А то как бы не налетела злая волшебница-мара да не затоптала спящего насмерть.

Я тронул его за плечо:

– Торгрим, проснись…

Он вздрогнул и повернулся ко мне, открывая глаза, и мне показалось, что в первое мгновение он принял меня за кого-то. Но потом он вздохнул, нахмурился и провёл рукой по лицу.

Спать больше не хотелось, и мы принялись одеваться. Я сказал ему:

– Сегодня вечером будем дома.

Торгрим помолчал, потом отозвался:

– Я хочу кое-что показать тебе, конунгов сын. Сходим на берег.

И добавил:

– Лучше будет, если ты возьмёшь свой топор.

Я вспомнил о медведе и подумал, что это был хороший совет.

Я шёл за ним и гадал, чем же это он собирался меня удивить. Я бывал здесь и знал остров вдоль и поперёк. А Торгрим вдобавок уверенно шагал к месту битвы отца, которое я знал лучше всего. Не думал же он в самом деле, что я был мало наслышан о подвигах отца и о том, как засыпали камнями погибшего Сигвальди ярла!

Торгрим остановился перед памятным камнем, поставленным над могилой ушедших в Вальхаллу в тот далёкий день. На камне багровели выбитые и окрашенные руны. Эту надпись я сумел бы прочесть и в ночной темноте, и даже не глядя. На камне было много имён. Они не побежали, когда Эгиль конунг сошёлся здесь с Сигвальди ярлом. Эгиль конунг велел поставить по ним этот камень, а Хёгни сын Хедина высек руны…

Торгрим долго разглядывал вырезанное на камне. Потом обернулся ко мне и сказал:

– Здесь многих недостаёт, Эйрик сын Эгиля.

Сперва я удивился, я же знал, что отец и молодой тогда Хёгни не могли забыть никого из своих. Потом я начал кое-что понимать. Я сказал:

– Каждую ночь ты зовёшь женщину по имени Сольвейг.

Торгрим кивнул.

– Я любил женщину по имени Сольвейг. Но она меня не любила. Она выбрала того, кто был достойней, – Сигвальди ярла.

Я стал ждать, что он скажет ещё, и он продолжал:

– Видишь тот валун, обросший лишайником? Я лежал возле него, когда мне собирались выпрямить рёбра, и это хотели сделать люди твоего отца. Но хуже было то, что в плен попала и Сольвейг. Я слышал, конунг сделал её своей рабыней, и она недолго у него прожила. Так что ты не зря принёс сюда свой топор, Эйрик сын Эгиля сына Хаки. Ибо я поклялся отомстить твоему роду, и велика моя удача, что я сделаю это именно здесь.

Я выслушал его и сказал:

– Не торопился же ты с местью, Торгрим-Боец.

Он огрызнулся:

– Где я был столько зим, судить не тебе. Но не моя вина, что твой отец умер дома и от болезни, а не от моей руки в поединке. Ты же, его сын, боишься меня, как боялся всё это время, пока я целовал Асгерд чуть не у тебя на глазах…

Сказав так, он вытащил топор, он как будто ждал чего-то, и я вдруг понял – он не столько оскорблял меня, сколько вызывал своё боевое безумие… которое превратило бы его в зверя, как тогда, в корабельном сарае… помогло бы ему сражаться со мной и не вспоминать ни о чём.

Но бешенство берсерка, столько раз просыпавшееся без спросу, в этот единственный раз никак не желало явиться на его зов…

Он сам почувствовал это и угрюмо проговорил:

– Я не забыл, как ты спас меня из полыньи, конунгов сын. Я тогда загадал: вытащишь, значит, вытащишь и свою смерть. А если нет, значит, Один тебя бережёт для других дел и моя месть ему не нужна. И ты знай – если бы это я стоял там на льду, а тонул ты, я не дал бы тебе руки.

Я сказал:

– До сих пор ты говорил правду, Торгрим-Боец. А теперь ты лжёшь.

Что толку рассказывать, как мы сошлись, и я бился с ним над костями людей, павших здесь, когда я ещё не был зачат…

Секира бьёт наподобие молнии Тора: второй удар редко бывает нужен. Мы с ним долго не могли коснуться один другого и только кружились, тяжело дыша. Железо со свистом рассекало воздух, но всякий раз натыкалось на другое железо и, лязгая, отскакивало прочь.

И мы молчали, потому что всё было уже сказано.

Это тянулось долго, но потом я поскользнулся на камне и едва не упал. И тотчас разжал пальцы, выронив топор, потому что Торгрим ударил меня в плечо.

– Так! – усмехнулся он, когда я подхватил секиру левой рукой. – У меня тоже была сломана правая рука. Но я выжил, а ты умрёшь здесь, конунгов сын.

Вот для чего он называл меня конунговым сыном. Я заткнул бесполезную руку за ремень и ответил:

– Может, так оно и случится, хотя и сдаётся мне, рано ты торжествуешь, Торгрим-Боец. И вот что я ещё тебе скажу, чтобы ты радовался поменьше. Мою мать тоже зовут Сольвейг, и я родился сыном пленницы, но отец женился на ней и ввёл меня в род. И я помню, как она ждала его из походов! Ты потому и узнал меня тогда, я ведь похож на неё, а не на отца. И когда я ей расскажу, как расправился с тобой здесь, она, я думаю, не сразу припомнит, кто ты такой… и кто такой твой Сигвальди ярл!

Я сказал это и прыгнул вперёд, ибо сил у меня оставалось как раз на один удар, и следовало его нанести. И я достал его топором, потому что мои слова оглушили его и он промедлил оборониться. Но я не смог разглядеть, сильно ли мне повезло. Торгрим вдруг крикнул мне:

– Сзади!.. Берегись!..

Я хотел оглянуться, но не успел. Камни у меня за спиной хрустнули под тяжестью зверя. Я ощутил смрадное дыхание на своей щеке. И одновременно – страшный удар в спину, швырнувший меня на камни, лицом вниз.

Я ещё слышал над собой рёв медведя, рычание и шум отчаянной схватки… но смутно, и мне было всё равно, чем у них кончится. Потом оба умолкли, и кто-то застонал, не то зверь, не то человек. Что-то прикоснулось ко мне, я не понял, лапа или рука… А когда меня понесли – или потащили куда-то, – я окончательно провалился во мрак, потому что было очень уж больно.

5

Я открыл глаза и увидел над собой тёмные стропила Котаруда. И морщинистое, осунувшееся от забот лицо старого Хёгни. Мой воспитатель смотрел на меня, подперев бороду кулаком. У меня хватило силы заговорить, и я спросил его:

– Где Торгрим?

Хёгни наклонился ко мне и положил руку на мою грудь, чтобы я не вздумал пошевелиться. Он ответил:

– Торгрим принёс тебя сюда на руках. Он рассказал обо всём, что у вас случилось, и я видел медведя, которого он зарубил.

Я повторил:

– Что с ним, Хёгни?

Ярл вздохнул.

– Он просил передать тебе, что из тебя будет славный боец. Ведь ты тяжело ранил его. Правда, я не знаю, кто из вас постарался больше, ты или медведь. Воины хотели казнить его за тебя, но я им не позволил, и Кари помог его отстоять. А сам он говорит, что умрёт всё равно, и не будет особенной разницы, если его и казнят.

Я закрыл глаза и лежал так некоторое время. Потом спросил:

– Где он сейчас?

– В козьем хлеву, – сказал Хёгни. – Я велел устроить его там, потому что там чисто и тепло.

И дверь крепкая, добавил я про себя. Я сказал:

– Я пойду туда к нему.

Хёгни покачал головой.

– Незачем тебе туда ходить. Ты весь в повязках, а я хочу, чтобы Сольвейг увидела тебя живым.

Я пошевелился и понял, что спина моя будет разукрашена не хуже, чем у Торгрима. Я сказал:

– Ты не пускаешь меня потому, что там у него сидит наша Асгерд. Ведь так?

Хёгни отвёл глаза и промолчал. Я спросил его:

– О чём они разговаривают?

Хёгни ответил:

– Торгрим каждый день складывает для неё новую песнь. Это очень хорошие песни…

Тогда я здоровой рукой обнял его за шею, и мой воспитатель потом утверждал, будто на моём лице ему причудилась какая-то сырость. Но я больше склонен думать, что ему показалось. Я сказал:

– Помоги мне встать, отец.

…Как же далеко от жилого дома выстроили козий хлев в этом Дворе Бедняка! До него было целых пятьдесят семь шагов, я сосчитал. Я прошёл все их, один за другим. Когда Хёгни довёл меня до двери, я увидел там Хольмганг-Кари. Наш Поединщик сидел на земле возле двери, а рядом стояло его копьё и лежал привязанный Серый. Кари поднялся передо мной.

– Не казни Торгрима, конунг, – сказал он тихо.

– Я ещё не конунг, – сказал я ему и схватился за дверь, чтобы не упасть. – Я сын конунга…

Я снял руку с шеи Хёгни, потому что мне следовало войти туда одному.

Торгрим лежал на широкой лавке возле стены… И, наверное, было ему хорошо. По крайней мере, что бы он там ни говорил, а на умирающего он был похож не больше, чем я. И Асгерд действительно сидела подле него. И при виде меня вздрогнула и наклонилась вперёд, словно думая его защищать.

Я сказал:

– Выйди, Асгерд.

Она как не услышала. Торгрим повернул голову и поднял на неё глаза:

– Выйди, Асгерд…

Она встала, поправила на нём одеяло и исчезла за дверью. Моя Асгерд даже не взглянула мне в лицо и обошла, как обходят лужу. Струившиеся волосы и те не коснулись моего плеча… Я повернулся к Торгриму. Он смотрел на меня спокойно и весело. Он спас мне жизнь и на руках принёс меня в Котаруд. Он убил своего медведя и снова мог складывать песни… Чего ещё?

Тут я почувствовал, что ноги подо мной подгибались от боли и слабости, и испугался, как бы не упасть. Но всё-таки я не упал и прошёл те последние два шага, что нас ещё разделяли. Я сел рядом с ним и долго молчал, прежде чем заговорить.

Я расскажу тебе о викингах

Разбойники из северных стран

На исходе восьмого столетия – почти тысячу двести лет тому назад – к побережьям Западной Европы начали подходить с моря неизвестно откуда взявшиеся корабли под полосатыми парусами, с красивыми и страшными драконьими головами на носах… С кораблей высаживались рослые, большей частью светловолосые, хорошо вооружённые люди. Они нападали на жителей побережья, резали скот, грабили имущество, захватывали и увозили с собой пленных – и вновь исчезали за горизонтом на своих быстроходных кораблях. После себя они оставляли страх и разорение. Встретив отпор, они дрались с удивительным мужеством, до конца защищая друг друга. Взятые в плен – умирали молча, без просьб о пощаде. А если их спрашивали, чьи они, кто их господин, они отвечали: «Господина у нас нет, мы все равны между собой».

Сами себя они называли викингами или ещё норманнами – «северными людьми». Так до сих пор именуют себя норвежцы, а в те времена «северными людьми» – по отношению к континентальной Европе – были все жители Дании, Швеции и Норвегии. Теперь эти страны называют Скандинавскими. Тогда их именовали Северными. Нынешние скандинавы прекрасно понимают друг друга без переводчика, хотя есть отличия и в произношении, и в правописании, и даже в составе алфавитов. («Чтобы получить датчанина, – шутят современные скандинавы, – надо взять норвежца и сунуть ему в рот горячую картофелину…») А тысячу двести лет тому назад в Скандинавии говорили и вовсе на одном языке, который только ещё начинал распадаться на отдельные диалекты. Этот язык называли «северным» или ещё «датским» – видимо, из-за того, что маленькая Дания временами распространяла свою власть и на Швецию, и на Норвегию, и на другие страны. Вспомним, что громадный остров Гренландия посейчас числится территорией Дании; долгие века была датской провинцией и Исландия – ныне самостоятельное государство.

С другой стороны, три нынешних материковых скандинавских народа делились в древности на множество разных племён. В Норвегии времён викингов существовала даже «административная единица» – фюльк, что в переводе означает «племя», «народ». Вот как звучали названия некоторых племён: халейги, гёты, хёрды, раумы, руги, юты. Теперь на географических картах можно найти остров Готланд, полуостров Ютландию, норвежские области Хельгеланн, Хордаланн, Ругаланн… Жители этих областей в дни фольклорных праздников надевают народные костюмы, по которым можно безошибочно определить, откуда кто приехал. Сохраняются различия и в диалектах языка, и в архитектуре старинных домов, и в изготовлении традиционных предметов домашнего обихода.

Такое явление не есть что-то присущее исключительно Скандинавии. Например, во времена викингов на той территории, где теперь живут три восточнославянских народа – русские, украинцы и белорусы, – обитало не меньшее количество разных племён: словене, кривичи, поляне, древляне, дреговичи, тиверцы, уличи и иные, каждое со своими особенностями национального костюма, культуры, верований и языка. Ещё в девятнадцатом веке, посмотрев, скажем, на прялку, можно было совершенно точно сказать, где она сделана. И до сих пор русский язык Вологодской области – совсем не то, что русский язык Краснодарского края. А в древности этих различий было гораздо, гораздо больше. В каждой местности обитало отдельное племя, считавшее себя особым народом.

Что значит «викинг»?

В древности во главе каждого скандинавского племени стоял вождь – «конунг». Знатных людей, помогавших конунгу править, называли «ярлами». Титул произносили после имени – не «конунг Харальд» или «ярл Эйрик», а «Харальд конунг» и «Эйрик ярл». Простые же, незнатные земледельцы, скотоводы, рыбаки и охотники назывались «бондами». Всё это были свободные и очень гордые люди, и земля принадлежала тому, кто её обрабатывал и с оружием в руках мог отстоять от грабителя и захватчика.

А грабили и захватывали нередко, и дело тут вовсе не в повышенной воинственности или кровожадности народа, как иногда пишут. Скандинавы никогда не были ни особо воинственными, ни особо свирепыми – люди как люди, и в древности, и теперь. Просто в Северных Странах во все времена было мало плодородной земли, пригодной под пашню или огород. Даже в современной Норвегии, например, только три процента территории пригодны для сельского хозяйства, да и то – далеко не чернозём. Гораздо больше голого камня, лесных чащ, утёсистых, заснеженных гор. И моря – настоящего благословения Скандинавских стран. Море плескалось у самого порога дома и нередко оказывалось гораздо щедрей к человеку, чем с трудом возделанные поля.

Если обратиться к карте морских течений, можно заметить в Атлантическом океане гигантскую тёплую «реку» – течение Гольфстрим. Оно устремляется из нагретого тропическим солнцем Мексиканского залива к берегам Северной Европы и обладает такой мощью, что его влажное, тёплое дыхание ощущается не то что в Скандинавии – даже на востоке Русской равнины. У шведских берегов, в Ботническом заливе Балтийского моря, зимой стоит лёд, а вот с другой стороны полуострова, там, где властвует Гольфстрим, море даже за Полярным кругом не замерзает. Поэтому мореходство там возможно в течение всего года. Но блага, приносимые Гольфстримом, этим не ограничиваются. Мощное океанское течение перемешивает воду, обогащая её кислородом. В такой воде хорошо себя чувствует планктон – мельчайшие животные и растительные организмы, – а значит, и рыба. А где рыба – там киты и тюлени. Северное, Норвежское и Баренцево моря недаром изобилуют морским зверем и рыбой.

Люди, за множество поколений привыкшие к скудости земли и щедрости океана, действительно могли сказать о себе знаменитыми словами оперной «Песни Варяжского гостя» (имеется в виду гость из Северных Стран): «Мы в море родились, умрём на море!» Они с детства обучались управляться с вёслами и парусом, делать любую работу на корабле. Достигло совершенства и строительство кораблей – удивительно красивых, вместительных и быстроходных, не боявшихся никакого шторма. Скандинавы не боялись моря и зачастую доверяли ему больше, чем твёрдой земле. Уловы рыбы, китов, тюленей и вообще всего, что давало море, называли «морским урожаем». О мифологии древней Скандинавии мы поговорим в другой раз, а сейчас отметим только, что в этой мифологии немалое место занимают предания о враждебных людям воплощениях сухопутных стихий – злых великанах, каменных и ледяных. Зато великана Эгира, хозяина подводного царства, причисляли скорее к Богам и считали гостеприимным и хлебосольным хозяином, у которого остальные Боги любили устраивать торжественные пиры. Так отразились в мифологии условия жизни древних скандинавов: не очень-то обильная, порою неласковая и опасная суша – и щедрое, привычное море. Случалось, в голодные годы коров и свиней подкармливали тресковыми головами, и только так скот дотягивал до новой травы. Сами же люди ели рыбу практически каждый день – варёную, копчёную, жареную, солёную, вяленую, даже квашеную, – с ячменным хлебом, с овсяной кашей, просто так. Между прочим, учёные считают, что именно из-за «рыбной диеты», продолжавшейся столетиями, среди скандинавов так много светловолосых. В наше время «диета» скандинавов мало чем отличается от общеевропейской, и исследователи пишут, что традиционно белокурый народ понемногу начинает темнеть…

Море и верный корабль были для скандинава родным домом. И вот, если несколько лет подряд был неурожай на ячмень и овёс, если родное селение губил лесной пожар, накрывал оползень, поглощал движущийся ледник или захватывали враги, – люди нередко снаряжали корабль и уходили на нём искать себе лучшей доли.

Конечно, не все люди, а только самые деятельные, смелые и такие, кому нечего было терять.

Иногда они присоединялись к могущественному вождю – конунгу или ярлу. Иногда сами выбирали себе вождя – «хёвдинга» (от слова «хуфуд» – «голова») и начинали жить жизнью этаких морских кочевников, добывать себе еду и припасы, нападая сперва на соседей, потом и на жителей других стран.

Напуганным до смерти жителям Западной Европы в первую очередь, конечно, запомнились нападения и грабежи, но сказать, что бродячие мореходы только и делали, что дрались, было бы величайшей несправедливостью. Большей частью они мирно торговали (хотя всегда готовы были за себя постоять, а то и прихватить что плохо лежит), а временами отправлялись исследовать неведомые моря, открывать новые земли…

Викинги – вот как называли тех, у кого больше не было дома на берегу, только корабль.

Учёные до сих пор спорят о том, что же в точности значит «викинг». Одни говорят, что это просто «житель залива», ведь «вик» значит «залив», а узкие и длинные морские заливы – непременная деталь скандинавского пейзажа.

Другие утверждают, что «викинг» – скорее «человек, нападающий на жителей залива».

Третьи учёные производят это слово от названия древней провинции Вик на юге Норвегии, в окрестностях современного Осло.

Четвёртые доказывают, что «викингом» называли даже не человека, а поход на корабле, в который отправился человек. Одну и ту же фразу из древнего документа переводят и «он отправился с викингами за море», и «он был в викинге за морем».

А пятые учёные пишут, что «викинг» – это от древнего глагола «викья» – «уклоняться, сбиваться с пути». Может быть, это мнение наиболее обоснованно, ведь те, кого мы называем викингами, в самом деле уходили из дому, покидали родню и вообще жили не так, как вроде бы человеку положено. О том, почему они были в древнескандинавском обществе «белыми воронами», будет рассказано в главе «Скажи мне, какого ты рода, и я скажу, кто ты».

Здесь мы не будем вмешиваться в споры учёных. Запомним только, что викинги – это не народ из «страны Викингии», не национальность. Это профессия. Викинги – это северноевропейские морские воины VIII–XI веков, купцы, мореплаватели и разбойники. Причём не обязательно этнические скандинавы. Викингами, причём весьма знаменитыми, бывали и славяне с южного берега Балтийского моря.

Ваше величество, или короли, цари, конунги

Не правда ли, древнескандинавское слово конунг сильно напоминает русское князь? Эти слова действительно родственники не только по звучанию, но и по своему значению.

Некоторое время назад в науке был период, когда считалось, что едва ли не всей своей цивилизацией и культурой славянские народы были обязаны своим соседям – германским народам. В том числе скандинавам. Вот и «князя» объявили «германским заимствованием»: в старых книгах по истории России можно прочитать, что «князь» – это немного переиначенное «конунг».

В наше время учёные считают, что связь между этими словами гораздо сложнее, глубже и интересней. Их родство уходит корнями в очень отдалённые времена, когда древнейший народ – предшественник славян, германцев и ещё очень многих народов – только ещё расселялся на пространстве от Индии до Атлантического океана, постепенно дробясь на различные племена. Этот народ учёные так и называют – индоевропейцами, а в литературе иногда ещё – индоариями или индогерманцами.

У многих современных народов, причисляемых языковедами к индоевропейской семье, сохранились некоторые сходные слова, напоминающие о том древнем родстве. Причём слова эти, как правило, выражают очень старые понятия, существовавшие ещё до отпочкования того или другого народа от общей ветви.

Одним из таких понятий было «предводитель, старейшина рода, глава семьи». Вот из какой дали времён явились слова, которыми во многих странах называли раньше или посейчас называют правителя: немецкий «кёниг», английский «кинг», шведский «кунг», норвежский «конг», датский «конге», эстонский и финский «кунингас», наш «князь», болгарский и западнославянский «кнез»… Сюда же относится и «ксёндз» – польский священник.

В обозримые исторические времена все эти слова подразумевают правителей-мужчин. Однако учёные пишут, что древний индоевропейский корень кон, от которого все они происходят, обозначает… женское чрево, в котором зарождается новая жизнь. Оказывается, человечество с древнейших времён прямо-таки с религиозным почтением относилось к Женщине и её важнейшему качеству – способностью быть матерью, рожать детей.

Как ни странно это покажется на взгляд современного человека, роль мужчины в рождении ребёнка была для древних людей далеко не так очевидна, как для нас теперь: считалось, что при посредстве женщины вновь воплощаются духи могущественных предков, иногда даже причисленных к лику Богов. Поэтому скандинавы времён викингов всерьёз полагали, что дядя по матери – родственник гораздо ближе отца; считалось, что именно на него, а не на отца скорее всего будет похож родившийся сын. Детям будет вообще «позволено» походить на отца только в том случае, если он хорошо позаботится о них и о жене!

Вспомним: до сих пор детей зачастую называют «по дедушке» или «по бабушке», а то и именами прославленных, знаменитых людей: полководцев, космонавтов, артистов и даже киногероев. Вот только теперь уже мало кто помнит, что в древности таким образом пытались привлечь к ребёнку дух и удачу прославленного предка, а позже – знаменитого человека… Но мы несколько отвлеклись.

Исследователи переводят кон так: «предел, начало, конец». Древние люди вкладывали сюда понятие изначальности, вечности, замкнутого круга, границы. Вспомним: исконный, испокон веку, конец, скончаться; кондовым на русском Севере называли могучий, крепкий строевой лес, живущий, кажется, вечно. Не лишне упомянуть слова закон и покон, то есть обычай. «Коном» в старину называлась большая группа людей, тесно связанных между собою, первоначально – родственный клан, большая семья. Ещё словом «кон» обозначали «юрисдикцию», закон данной общины. Вот откуда коновод: это не тот, кто «водит коня», это – зачинщик, затевала, способный увлечь за собой людей, отстоять законность. Одним словом – вождь. И не только светский, но и духовный.

Зная всё это, можно ли всерьёз утверждать, будто такие люди, энергичные, деятельные предводители – и название для них – появились у наших предков только после знакомства с соседями-скандинавами? Конечно же, нет. (А если повнимательней присмотреться к слову «конечно»…)

История других терминов, которыми в Европе традиционно обозначают правителей, не менее поучительна и интересна. Например, многие ли теперь знают, что знакомое и привычное нам слово «король» во времена викингов только что родилось? Произошло оно от имени Карла Великого, в конце VIII – начале IX века победоносно владевшего половиной Европы. Такое уважение и такой страх внушал этот легендарный властитель, что его имя стало нарицательным. Точно так же как русское «царь» (а также иногда употребляемое «кесарь» и «цесарь») – от имени Гая Юлия Цезаря, знаменитого императора Древнего Рима. Вот какие превращения бывают в истории с именами людей, оставивших по себе долгую память. Причём совершенно не обязательно добрую!

Скажи мне, какого ты рода, и я скажу, кто ты

При всём том, что было сказано выше о природных условиях, казалось бы, побуждавших население к морским путешествиям и поискам лучшей доли у чужих берегов, викинги никогда не составляли в древней Скандинавии большинства населения. Далеко не каждый срывался с насиженного места и «в один прекрасный день» отваживался начать жизнь морского разбойника.

Иногда в популярной литературе пишут, что викингами, и в особенности предводителями викингов, становились по преимуществу младшие сыновья зажиточных людей: они, мол, не наследовали отцовских земель, а значит, волей-неволей были вынуждены искать удачи на стороне. Никто не спорит, бывали и такие случаи, но основная причина, толкавшая людей к жизни морских кочевников, была всё же несколько иной.

К началу эпохи викингов в Скандинавии только начинали возникать города и крупные поселения. Жители Северных Стран вообще редко селились деревнями, ведь на каждую «душу населения», чтобы прокормиться, требовались обширные лесные угодья для охоты. Древнескандинавскому поселению точнее всего подходит название «хутор». Как правило, где-нибудь в укрытом от ветра солнечном месте на берегу морского залива стоял всего один большой дом (внутри него мы ещё побываем), окружённый хозяйственными постройками и непременными сараями для лодок и корабля. А в доме жила опять-таки всего одна семья.

Эта семья была совсем не похожа на ту, к которой мы привыкли в нашей современной жизни: мать, отец, один-два ребёнка. Самое большее, есть ещё дедушка с бабушкой и дядя с тётей, да и те живут, как правило, где-нибудь в другом месте. Если же в семье трое детей, она считается многодетной, и государство ей помогает.

В древности, во-первых, все поколения семьи жили обыкновенно под одной крышей, да ещё где-нибудь неподалёку находилось семейное кладбище, так что в жизни семьи незримо принимали участие и давно умершие предки. Во-вторых, детей рождалось гораздо больше, чем теперь. Ещё в XIX веке, в условиях единобрачия, десять и более детей было обычным явлением. А в эпоху викингов, не забудем, богатому и состоятельному мужчине не считалось зазорным приводить в свой дом столько жён, сколько он мог прокормить… Представьте себе такой дом, в котором живут четверо-пятеро братьев с жёнами, детьми, родителями, бабушками, дедушками, дядями, тётями, двоюродными, троюродными… Целое общежитие, и все – родственники! Учёные-этнографы, изучающие жизнь самых разных народов, так и называют подобный родственный коллектив: большая семья.

Каждый человек, живший в большой семье, ощущал себя в первую очередь не индивидуальностью со своими собственными запросами и возможностями, как мы теперь. Он рассматривал себя главным образом как члена рода. Он казался себе частичкой единого тела, единой души. Он мог назвать своих предков на несколько столетий назад и подробно рассказать о каждом из них. И он знал, что о нём самом будут помнить через несколько веков, – с гордостью или, может быть, со стыдом. Знакомясь и называя себя, всегда добавляли: сын такого-то, внук и правнук такого-то. Без этого имя было не имя: люди сочли бы, что человек, не назвавший отца и деда, что-то скрывает. Зато уж, услышав, какого ты рода, люди сразу решали, как к тебе относиться.

Каждый род имел вполне определённую репутацию. В одном люди исстари славились честностью и благородством, в другом встречались мошенники и задиры: значит, повстречав представителя подобного рода, следовало держать ухо востро.

Человек знал, что при первом знакомстве его будут оценивать так, как того заслуживает его род. С другой стороны, он и сам чувствовал ответственность за всю большую семью. За одного набедокурившего расплачивался весь его род!

Очень часто, встретив незнакомого человека, называть свой «род-племя» даже и не требовалось. В эпоху викингов повседневная одежда каждого человека представляла собой его полный «паспорт». Точно так, как по нынешней форме военного можно сразу определить, в какой стране он живёт, в каком роде войск служит, какое звание имеет, каких наград удостоен, где воевал и так далее. В древности одежда каждого человека содержала огромное количество деталей, очень много говоривших о её обладателе: из какого он племени, какого рода, состоит ли в браке, старший или младший сын или дочь и ещё много разных подробностей. А значит, посмотрев на одежду, сразу можно было определить, кто это такой и откуда, а значит, и как себя с ним вести. В древности точно такие же порядки существовали и у нас на Руси. До сих пор в русском языке сохранилась пословица: «По одёжке встречают, провожают по уму». Только не все теперь знают, из каких отдалённых времён явилась эта народная мудрость. Обычно считается, что «по одёжке» видно, богат ли человек и со вкусом ли одевается. На самом деле всё гораздо серьёзней: впервые повстречав человека, «по одёжке» определяли его род и решали, как себя с ним вести. И только потом, познакомившись поближе, оценив его личные качества, человека провожали «по уму»…

Родственниками не рождаются

Изучение древних сказаний и, более того, наблюдения за жизнью различных племён, обитающих в труднодоступных районах Земли, подвели учёных к странному, на современный взгляд, выводу: в условиях родового строя родственниками не рождаются.

Оказывается, прежде чем стать настоящим членом семьи и обрести в ней обязанности и права, новорожденный малыш должен был ещё «доказать» своё право на это. Древние люди считали необходимым убедиться, что ребёнок – свой. Что он вообще человек.

По их мнению, беременной женщине угрожало множество магических опасностей. В частности, считалось, что злые силы способны похитить будущего ребёнка прямо из материнского чрева и заменить его своим детищем – никчёмным, злобным созданием. Кто же мог по достоинству оценить новорожденного? Конечно, Высшие Существа, которым поклонялось данное племя.

В этой книге будет неоднократно упоминаться о тотеме – волшебном звере, которого тот или иной род считал своим предком. Зверя соответствующей породы (оленя, волка, лисицу…) иногда приручали и держали в деревне. Ему-то в древнейшие времена и показывали младенца. Если зверь относился к малышу благосклонно, тому предоставлялась возможность жить, расти и взрослеть. Если же нет – ребёнка могли и убить.

Позже живых «тотемов» заменили изваяния Божеств, у которых испрашивали знамения. А ещё позже функции божественных предков были возложены на… предводителя рода. В частности, у скандинавов времён викингов именно ему надлежало решать, оставить ребёнка или приказать его «вынести» и покинуть где-нибудь в ямке на волю стихий, диких зверей и милосердных прохожих.

В художественной литературе очень любят использовать этот момент для иллюстрации «бесчеловечной жестокости» языческой эпохи, тем более что христианство действительно боролось с убийством неугодных детей. Жаль только, что при этом как-то забывают: ко времени викингов судьба новорожденного определялась уже в основном не магическими, а экономическими обстоятельствами (допустим, ребёнок родился в разгар жестокого голода). Кроме того, в языческие времена детей «выносили» не «через одного», как иногда полагают, а исключительно редко и, по выражению старинной хроники, «никто не считал, что это хорошо».

«Я» и «МЫ»

Легко было жить в большой семье или в не очень большой?

В таком роду никогда не бывало ни всеми позабытых детей, ни брошенных стариков. Когда у кого-то случалась беда, родня – даже самая дальняя, которую мы назвали бы «седьмая вода на киселе», – готова была прийти на выручку. Отстроить сгоревший дом, поделиться имуществом и богатством, помочь отбиться от врагов, заступиться за обиженного. В древней Скандинавии случалось даже так, что суд решал спорное дело в пользу того, кто приводил с собой больше родни. И даже не потому, что родня эта являлась на суд с оружием… Мой род – моя крепость!

Зато в любой ситуации человек должен был действовать так, как будет лучше для его рода. А свои личные интересы соблюдать только потом. Такое общество, в котором безраздельно властвует род, учёные называют традиционным. В таком обществе веками накапливались традиции – те взгляды, понятия, идеи, обычаи, которые на протяжении столетий помогали обществу выжить. Так вот, если хорошенько присмотреться к любой древней традиции, окажется, что она совершенно чётко нацелена на выживание рода. Никакого «индивидуализма» традиционное общество не признаёт. И, поскольку человечество не вымерло, значит, подобное положение большую часть людей худо-бедно устраивало.

Традиционное общество с некоторой натяжкой можно уподобить муравейнику. Природе всё равно, погибнет или будет жить данный конкретный муравей: лишь бы уцелел муравейник. Вот и человеческое общество на определённых этапах своего развития заботится не столько об индивидуальной судьбе отдельного человека, сколько о выживании общества в целом. То есть – рода.

Что из этого получалось?

Род, полностью определявший жизнь каждого из своих членов, временами диктовал им свою непреклонную волю в самых деликатных вопросах. Например, если два рода, жившие по соседству, решали объединить свои усилия, вместе отправляться на охоту или в море за рыбой, или отбиваться от врагов, – самым естественным казалось скрепить союз родственными отношениями. Если в одном роду был взрослый парень, а в другом – девушка, родственники могли попросту приказать им жениться. И всё! Никакие отговорки не принимались. Подумаешь там, «любит – не любит». Какие мелочи, если речь идёт о благополучии рода! Стерпится – слюбится…

В наше время жениться «по расчёту» или по настоянию родственников считается безнравственным и отвратительным. Сегодняшнее общественное мнение признаёт только любовь: «любовь всегда права», как выразился поэт. А в древности и у скандинавов, и у наших предков славян нравственным считалось, наоборот, повиновение воле родителей! Что ж, каковы условия жизни того или иного общества, таковы и моральные нормы, в этом обществе действующие, и ничего удивительного в том нет. Мерить древних людей современными мерками, как мы часто делаем, просто нельзя.

Пример с любовью и браком – просто самый бросающийся в глаза, а вообще ситуаций, когда интересы отдельной личности вступали в противоречие с интересами рода, можно привести бессчётное множество. И, как водится, большинство склонялось перед авторитетом традиций и уступало. Ещё бы! Иначе человеку пришлось бы уйти из дому, то есть почти наверняка погибнуть или, если повезёт, обречь себя на весьма жалкое существование. Не случайно учёные-этнографы обнаружили у народов нашей планеты, до сих пор ещё живущих по законам родового строя, большой процент самоубийств среди молодёжи пятнадцати – семнадцати лет. Дело тут, по-видимому, в том, что как раз в таком возрасте запросы и интересы взрослеющей личности вступают в серьёзный конфликт с порядками и правилами, царящими внутри родственной группы. Большинство смиряется и переламывает себя, подчиняясь общественной морали. Некоторые – самые сильные, решительные и безоглядные – порывают с воспитавшим их обществом и отправляются искать лучшей доли сами по себе. А кто-то, не в силах избрать ни тот, ни другой путь, находит выход в самоубийстве.

Мирные обыватели и отважные бунтари

Род – наиболее древняя форма общественного устройства и, как пишут учёные, едва ли не наиболее живучая и прочная. Недаром наиболее устойчивые и успешно работающие организации устроены по «родственному» принципу – от процветающих фирм («Весь первонал – одна семья!») до «семей» мафии. Однако род – это всего лишь частный случай группы, членом которой может быть либо не быть человек.

Группа – это сообщество людей, обладающее внутренней организацией и принятыми правилами поведения. Каждый человек может быть членом нескольких групп. Например, мы, в нашем современном обществе, у себя дома в первую очередь являемся членами своей семьи; учащиеся школы, сидящие на уроке, в первую очередь – школьники, а всё остальное уж потом; взрослые люди на работе – члены данного коллектива. И так далее. Участие в группе даёт человеку определённые преимущества, но и ограничения на него налагает. Чтобы представить это себе, достаточно мысленно сравнить права и обязанности работающего человека – и безработного, имеющего дом и семью – и бомжа, нормального школьника – и беспризорника.

Понятно, что человек, являющийся членом устойчивых и сильных групп, и сам чувствует себя морально и материально защищённее и увереннее, но кое в чём не свободен. Ему приходится выполнять массу обязанностей, далеко не всегда приятных, а зачастую – сдерживать свои личные порывы (например, когда хочется поколотить начальника, вполне это заслужившего). Безработному и беспризорнику не надо вставать по будильнику, спешить на работу и вежливо раскланиваться с ненавистным начальником. Свобода! Зато им никто не платит зарплату, не оплачивает больничный, не выдаёт свидетельство об образовании. Кому что больше подходит – решать каждому за себя. Учёные, изучавшие закономерности внутри групп, называют ту часть человечества, которая, поступаясь частью личной свободы, работает на остальное общество и что-то получает взамен, структурой. Тех же, кто не желает подчиняться правилам, «шагать в ногу» и признавать над собой какую-то власть, тех, кто стремится вырваться за рамки общества и провозглашает «свободу, равенство и братство», учёные на своём языке называют коммунитас.

Про бунтарей и белых ворон, которых во все времена можно было смело причислить к коммунитас, писатели пишут приключенческие романы. Однако, если подумать, то окажется, что в «мирной жизни» лучше жить среди структуры. Среди тех, кто встаёт рано утром и отправляется в поле, в огород, за рыбой, в лес на охоту.

Так же легко понять и ещё одну истину: если бы общество состояло только из тех, кто ведёт себя примерно, всегда слушается родителей и начальства, не нарушает никаких правил, – в таком обществе можно было бы удавиться с тоски, а кроме того, само такое общество потеряло бы способность меняться, прекратило бы всякое развитие, ведь любое новшество неизбежно есть нарушение каких-то прежних правил.

С другой стороны, жить в обществе, состоящем сплошь из бунтарей, никакого закона и порядка не признающих, – также удовольствие небольшое. Эту часть населения можно сравнить с закваской, которая даёт новые идеи и придаёт обществу, временами болезненно, какой-то поступательный импульс. Но ведь даже простое тесто не может состоять из одних дрожжей, нужна и мука, причём все составляющие – в определённой пропорции…

Что из этого следует?

Во-первых, нормальному, спокойно развивающемуся обществу в равной степени нужны все его дети – и люди-валуны, и люди-колючки, и даже те, кто живёт вроде бы ни для чего, просто «для красоты».

Во-вторых, интересно проследить, что же происходило – и происходит – с вольницей «свободных и равных», когда она отделяется от ненавистной «структуры» и начинает жить сама по себе? Оказывается, очень быстро она сама обзаводится «структурой». Рыбак рыбака видит издалека – вчерашние бунтари-одиночки объединяются в группы (хотя бы в целях элементарного выживания), и кто-то неизбежно оказывается самым инициативным и смелым, становится вожаком. А если приходится ещё и постоять за себя, очень скоро выясняется, что без строгой воинской дисциплины даже очень храбрые воины много не навоюют…

Законы, о которых рассказывалось в этой главе, являются общечеловеческими. Они суть следствие биологической природы человека и действовали у всех народов и во все времена. В том числе и в древней Скандинавии.

Как и повсюду, большинство населения там составляли земледельцы, охотники и рыболовы, не помышлявшие ни о каких приключениях. Но были и другие люди – активные, дерзкие, независимые, стремившиеся к какой-то иной жизни, к дальним путешествиям, опасностям и воинским подвигам. Собираясь вместе, эти люди объединялись в ватаги, избирали себе вождя – хёвдинга. А поскольку к морю они были привычны едва ли не больше, чем к твёрдой земле, рано или поздно у них появлялся корабль, на котором они и отправлялись в походы…

Вот этих-то людей, «ушедших из дома», «живущих не как все», и называли викингами. Теперь понятно, что какая-то особая воинственность или кровожадность здесь ни при чём. Просто в древней Скандинавии действовали те же законы традиционного общества, что и во всём остальном мире. Просто местные условия, в которых действовали эти законы, были достаточно своеобразными. А кроме того, история распорядилась так, что интересующее нас явление происходило всё-таки не в такие уж отдалённые времена. Нашлись грамотные современники, которые оставили достаточно подробные описания. А влажная глинистая земля Северных Стран сохранила огромное количество предметов, по которым учёные могут достаточно достоверно установить, как же в действительности жили люди в ту эпоху.

Эпохой викингов историки называют период с конца VIII по конец XI века нашей эры, потому что вся жизнь тогдашней Европы – да и не только Европы – проходила «под знаком» постоянных набегов воинов из Северных Стран.

Введение в род

Рассказывая о большой семье, о роде, властно определявшем всю жизнь древнего человека, мы уже проследили парадоксальную на первый взгляд мысль: родственниками не рождались. Мы видели, как присматривался род к новорожденному малышу – своей собственной плоти и крови. Но ведь в древности, точно так же как и теперь, жизнь подбрасывала самые неожиданные «повороты сюжета». Скажем, появлялось на свет дитя, рождённое не в семье, а, как принято выражаться, «на стороне». Как должен был поступать его отец, если он не бегал от отцовства, а, наоборот, желал присоединить, например, внебрачного сына к своему роду и сделать его законным наследником?

Ситуаций могло быть величайшее множество. Например, боевой поход или просто путешествие по каким-то делам ознаменовалось ещё и любовным приключением, в результате которого родился ребёнок. Или родился ребёнок у рабыни, не состоявшей, естественно, в браке с хозяином. Или, помимо «главной» жены, появлялась «младшая» жена или наложница, у которой опять-таки рождался ребёнок. Или…

Учёные пишут, что общего термина «незаконный ребёнок» в те времена не существовало. Зато древние скандинавы различали несколько категорий детей, которые без обряда усыновления не имели права на отцовское положение и имущество. В частности, это «хорнунг» – ребёнок женщины, за которую не был уплачен свадебный выкуп («мунд»), «рисунг» – ребёнок свободной незамужней женщины, «тиборн» – ребёнок рабыни и «эттлс» – безродный.

Как же происходило усыновление?

В эпоху викингов законы существовали в устной форме; как рассказывается в соответствующей главе, вместо современных сборников законов существовали «ходячие кодексы» – люди, помнившие законы наизусть и произносившие их в случае необходимости. Их так и называли – законоговорители. Законы передавали из поколения в поколение на протяжении веков, в результате чего словесные формулы шлифовались, приобретали отточенность и лаконизм. Современные учёные судят о законах времён викингов по нескольким судебникам, составленным в Норвегии в XIII веке. По мнению языковедов, записанные в них юридические формулы несут на себе несомненную печать устной традиции: по своему построению они напоминают стихи, часто перекликаются с пословицами и поговорками, и при каждой следует непременная фраза: «как говорили в старину».

Вот что сказано в одном из таких судебников о том, как следует вводить в род внебрачного сына:

«Отец вводит своего сына в род с согласия своих ближайших наследников. Пиво из трёх мер солодового зерна варится, и трёхлетний бычок забивается. Шкура сдирается с правой задней ноги бычка выше колена, и башмак делается из неё. Отец заставит сына, вводимого в род, вступить в этот башмак. Отец должен вступить в башмак, держа на руках своих несовершеннолетних сыновей, но его совершеннолетние сыновья должны вступить в башмак сами. Если он не имеет сыновей-первонаследников, тогда те мужчины, которые ближе по наследству, после него вступают в башмак. Вводимый в род берётся на колени мужчинами и женщинами. Женщины также могут быть свидетелями, наравне с мужчинами, в том, что вводимый в род был полностью включён в род этой церемонией, так как имеет такую же обувь, в которую все они вступают…»

Во время действия отец должен был произнести следующую речь-клятву:

«Я ввожу этого человека в права на имущество, которое я ему даю, на деньги и подарки, на сидение и поселение, на возмещение и выкуп, и во все личные права, как если бы за его мать был уплачен свадебный выкуп».

Обряд так и назывался: «эттлейдинг» – «введение в род». Для современного человека, не знакомого с закономерностями мифологического мышления древних людей, приведенный выше «сценарий» эттлейдинга выглядит полнейшей бессмыслицей. Спрашивается, какая разница, сколько варить пива и какого бычка резать для празднества, что за непонятный башмак и ещё менее понятные манипуляции с ним? Почему, наконец, надо «заставлять» сына, который, надобно думать, и сам вовсе не прочь узаконить своё положение?..

Однако, как водится, если немного подумать и кое-что вспомнить, в древнем обряде можно разобраться без большого труда. Учёными-скандинавистами уже проделана эта работа. Последуем же за ними и убедимся, что – как это сплошь и рядом и бывает – привычные всем нам понятия поворачиваются неожиданными гранями.

«Бессчётное количество»

Почему пиво варилось именно из трех мер зерна, а бычка для заклания выбирали опять же трехлетнего?

Совершенно очевидно, что всё дело здесь в «священной и магической» цифре три. Мы с детства привыкаем к тому, что цифра эта некоторым образом особая: здесь и выражение «Бог троицу любит», и три попытки, которые, как правило, даются спортсмену на соревнованиях. Но случалось ли нам задумываться, почему именно три?

Если обратиться к животному миру, оказывается, наши «братья меньшие», принадлежащие к различным видам, вполне способны к счёту, но лишь в определённых пределах. Специалисты выяснили, что, например, кролик умеет считать только до четырёх: всё, что дальше, для него поистине «бессчётное количество». Есть свои пределы и у других животных. Человек же, как пишут учёные, свой предел счёта отодвигал постепенно, по мере того как сам выделялся из животного мира. Не случайно термин «бессчётное количество» любят употреблять маленькие дети, те, которые на вопрос: «Умеешь считать?» – в лучшем случае отвечают: «До десяти». «Бессчётное количество» у них начинается с одиннадцати. Каждый ребёнок, подрастая, как бы пробегает в ускоренном темпе историю развития человечества. Пределы счёта расширяются по мере того, как в этом возникает нужда. Интересен факт, установленный языковедами: в языке некоторых племён, и сейчас ещё живущих по законам каменного века, очень мало числительных. Зато присутствует не просто знакомое нам грамматическое множественное число, а «двойное», «тройное», «четверное»… Трудно перевести на подобный язык книгу по высшей математике, но, спрашивается, зачем? У народа, живущего в пещере, нет пока нужды в уравнениях. Появится нужда – возникнут и средства…

Так вот, был, оказывается, в жизни наших отдалённейших предков такой период, когда «бессчётным количеством» для них было… число три.

Один – это понятно всякому. Двое – это ты и я, мужчина и женщина, семья, любовь. Появляется ребёнок – и нас уже «очень много»…

Вот тогда-то, в глубокой древности, и сформировалось особое отношение к числу три. Теперь понятно, почему у нашего Змея Горыныча именно три головы, а на бой с ним выходят, как правило, трое сказочных братьев. В эпоху, когда складывались легенды о Змее и борьбе с ним, подобное определение численности сражавшихся, вполне возможно, подразумевало «многотысячные армии». Бессчётное количество, и всё тут! А «тридевятое царство»? Край света, другая галактика. А «тридцать лет и три года», которые Илья Муромец просидел на печи, прежде чем сделаться богатырём? Кому доводилось серьёзно болеть, тот знает, что вынужденная беспомощность длится, с точки зрения больного, целую вечность. Может быть, именно эту мысль хотел подчеркнуть создатель былины?

Скандинавская мифология тоже отдала дань заветной цифре, только наши северные соседи пошли по пути, так сказать, математического утроения: в скандинавских преданиях чаще фигурирует «трижды три» – число девять. Если герой видит в небе скачущих на конях валькирий (мифических дев-воительниц), то их, скорее всего, девять. Один из Богов, Хеймдалль, был порождён «девятью девами» – морскими волнами. А сама Вселенная, по мысли древних скандинавов, делилась на девять разных миров: мир Богов, мир людей, мир мёртвых, мир великанов и так далее. Однако цифра три встречается и в «чистом виде». У Мирового Древа, поддерживающего и связывающего миры, три корня. Из-под корней бьёт вещий источник, а возле него сидят три Норны – провидицы судеб…

Таким образом, число три в древнем законе указывает, во-первых, на то, что пива для обряда должно быть очень много, а бычок – взрослый, в расцвете сил. В переводе на современные единицы «три меры солодового зерна» означает 151 килограмм. Из этого количества получалось около двухсот литров пива. На первый взгляд это много, но следует вспомнить, что на праздник собирался весь род, в котором запросто могло быть более ста человек.

Шкура пращура

Почему для священного пира резали именно бычка, а не, скажем, нескольких свиней? Да ещё и делали из его шкуры башмак?

В первобытной древности люди считали, что животный и растительный мир живёт, как и они сами, родами и племенами. Так и говорили: «народ тигров», «народ медведей». Животным приписывали магические свойства и способность превращаться в людей, а также вступать с ними в брак. Каждый встречал в приключенческих книгах, допустим, об индейцах, «род Волка», «род Бизона», «род Черепахи». О подобных мифологических представлениях уже говорилось достаточно подробно в главе «Родственниками не рождаются». Но все ли задумывались, что для тех, кто причислял себя к подобным родам, эти названия были далеко не пустым звуком?

Древние люди не «играли в индейцев». Они абсолютно серьезно возводили свою родословную к предку-зверю – тотему. Учёными установлено, что стадии тотемизма не миновал в своём развитии ни один народ. В том числе и европейцы.

В эпоху викингов каждый уважающий себя скандинав возводил свой род к Богам. Между тем в главе «Коровы» будет рассказано, что, согласно преданию, самый первый предок Богов (а значит, и людей) появился на свет благодаря корове Аудумле. Во времена викингов тотемизм в Скандинавии уже отходил в область воспоминаний, но вера в благодетельницу-корову держалась. Она-то и выступает в обряде эттлейдинга как всеобщий «тотем».

В начале главы «Еда и жертвенные пиры» рассказывается о том, какое значение приобретала любая совместная еда: разделить трапезу значило автоматически стать чуть ли не родственником. Ещё в большей степени сказанное относилось к такой трапезе, когда совместно поедалось мясо тотемного животного: участвовать в этом могли только члены родственной группы. Вот почему скандинавы эпохи викингов, уже отошедшие от тотемизма, но ещё помнившие о корове Аудумле, на священном родовом пиру вкушали именно говядину, а не баранину или свинину.

Но священной силой обладала не только плоть зверя-тотема; не меньшее значение придавалось и шкуре, которую почитаемый предок тоже «позволял» использовать лишь членам своего рода. Зато для «своих» она была, как пишут учёные, поистине универсальным средством на все случаи жизни: из неё старались соорудить жилище, чтобы не пробрался злой дух, на ней спали, чтобы не приснился дурной сон, в неё завёртывали младенца, чтобы рос здоровым и крепким, ею укрывали покойника, чтобы его дух обрёл достойное успокоение на небесах…

По счастью, есть ещё на нашей планете народы, для которых система тотемических верований и соответствующие обычаи являются приметой совсем недавнего прошлого, а то и настоящего. Благодаря этому учёным удаётся собрать поистине бесценные данные и многое объяснить.

Естественно, в одежде из шкуры священного животного не ходили всё время. Её надевали в основном для священнодействия, одним из которых, как говорится в главе «Воины-звери», была война. Так, этнографическая наука свидетельствует, что американские индейцы, например, отправлялись на «тропу войны» в шкурах своих тотемов: род Волка – в волчьих, род Медведя – в медвежьих и так далее.

Понятно, что звериные шкуры поневоле приходилось подгонять к человеческой анатомии, но кройку и шитьё старались свести к минимуму. Особенно это касалось ритуальных облачений, в частности шаманских. Но в любом случае расположение тех или иных частей шкуры на теле человека должно было строго соответствовать их расположению на теле животного. Так, головной убор непременно выкраивался из шкуры с головы зверя, верхняя наплечная одежда – из спинной части, шкура с передних лап становилась рукавами, с задних – штанами и так далее.

Древний обычай отразился и в языке. Все слышали слово «парка» и знают, что это вид верхней одежды из меха. Но все ли знают, что в буквальном переводе «парка» значит «туловище»? Все слышали русское выражение «спрятать в загашник», то есть укрыть в недоступном, потаённом месте. Но многие ли помнят, что оно связано со старинным названием штанов – «гачи» или «гащи», которые удерживались на теле с помощью шнурка-«гашника» (за ним-то, то есть непосредственно у тела, и помещали спрятанную вещь)? И, наверное, одни только учёные знают теперь, что слово «гачи» обозначало в глубокой древности «шкуру с задних ног зверя»…

С течением времён древние люди перестали использовать всю шкуру тотема. Для обозначения принадлежности к данной родственной группе и для индивидуальной магической защиты было достаточно малой толики: полоски или клочка шкуры, пера, клыка, подвешенного на ремешке… Башмака, выкроенного из кожи с задней ноги.

Но почему именно с правой?

Правое и левое

Учёные-этнографы, занятые изучением и сравнением быта и верований различных народов, выделяют в накопленном ими материале то, что они на своём языке называют бинарными оппозициями. «Бинарный» – значит состоящий из двух частей, «оппозиция» – противостояние. Оказывается, в мифологических представлениях разных племён прослеживается очень чёткая система воззрений на «своё – чужое», «сырое – приготовленное», «видимое – невидимое» и так далее. В том числе и на бинарную оппозицию «правое – левое».

Если почитать книги специалистов, постигающих тайны человеческого мозга, выяснится, что два полушария, из которых он состоит, – правое и левое, – выполняют разные функции. Когда одно из них работает активней другого, у человека проявляется то, что мы называем ярко выраженными склонностями: не секрет, что есть люди, «предрасположенные» к точным наукам, и есть точно такие же «прирождённые» гуманитарии. Именно из-за особенностей строения нашего мозга большинство людей предпочитает работать правой рукой; природных левшей раньше переучивали, но, когда стала понятна причина, перестали это делать, чтобы не нанести вреда психике. Различается по своему устройству и работе и мозг мужчины и женщины. Именно поэтому женщины в своих рассуждениях руководствуются совсем иными логическими принципами, нежели мужчины, им свойственны иные черты характера. На эту тему – как, впрочем, и на все остальные, которые мы затрагиваем в этой книге, – можно говорить до бесконечности. Ограничимся, однако, признанием факта: в мире человека между правым и левым действительно существует мощная смысловая разница.

Древние люди, отличавшиеся большой наблюдательностью, заметили её очень давно. Только выразили они свои наблюдения не на языке науки, как мы теперь, а на языке мифа.

До наших дней дожило всем знакомое выражение: «встать с левой ноги». Смысл его – начать день неудачно или в плохом настроении; говорят и проще – «не с той ноги». Существует выражение «вывернуть на левую сторону», то есть наизнанку. Казалось бы, при чём тут «левая» сторона, ведь у одежды есть только лицо и изнанка? Легко убедиться, что здесь, как и в первом случае, имеется в виду не та сторона. Учёные пишут: во всех культурах правая сторона обозначает всё светлое, истинное, хорошее, доброе, жизнеутверждающее, правильное. Левая – всё тёмное, злое, ложное, плохое, несправедливое, смертоносное. Говорят же про жулика, что у него «левые доходы», о супружеской измене – «налево гуляет»…

Вот почему в древнескандинавском обряде фигурирует именно правый башмак, шкуру для которого соответственно брали с правой задней ноги жертвенного бычка. Отважимся предположить, что второго башмака не делали вовсе, чтобы ни в коем случае «не связываться» с левым. Пусть новый член рода воспримет сам и принесёт в семью только хорошее, доброе, правильное.

След и наследник

В эпоху викингов, когда совершали эттлейдинг, вера в тотема, как мы помним, в Скандинавии уже угасала. Вероятно, по этой причине кожу для ритуального башмака брали с ноги животного выше колена. В более отдалённые времена её, несомненно, снимали непосредственно с лапы. Такие обрядовые башмаки, изготовленные из шкуры с задней лапы медведя вместе с когтями, делали некоторые племена американских индейцев.

Нога человека, обутого в подобный башмак, оставляла на земле след тотема.

Мы здесь рассуждаем о скандинавском обряде, но вдумаемся в привычные нам русские слова: след и наследник…

Человек, принадлежавший к тому или иному роду, во время ритуала должен был запечатлеть на земле вполне определённый след. Вот откуда приведенные выше слова из клятвы отца: новый член рода, мол, отныне приобретает все права, поскольку имеет такую же обувь. Зверя узнают по следам; тот, кто оставляет на земле медвежьи следы, закономерно принадлежит к роду Медведя! Вступивший на след становился наследником…

Учёные полагают, что этот термин возник задолго до того, как сложилось понятие о наследовании имущества, с которым мы его обычно связываем теперь.

После сына в тот же башмак вступал отец, а за ним и ближайшие родственники. Зачем? Они «перекрывали» след нового члена рода своими, тем самым беря его под своё покровительство, обещая защиту и помощь: в большой семье все отвечают за всех, каждый готов вступиться за каждого. А защита, по крайней мере магическая, была необходима немедля. Люди верили, что неперекрытым следом могли воспользоваться злые силы или враги, владеющие колдовством. Известно же, что «по следу» можно наслать порчу, пустить зловредного духа и причинить ещё множество бед. Вот и с ритуальным следом поступали так же, как с реальным следом на тропе, если не хотели, чтобы недруг дознался, кто здесь прошёл.

Но вот зачем надо было силой заставлять сына вступить в священный башмак?

Не сердись, предок!

С самого начала главы «Введение в род» постоянно говорится, что сына в свой род вводит отец. Однако такой порядок, когда род исчисляли по отцу, существовал не всегда. В более отдалённые времена – учёные называют это время матриархатом – предводительницей рода и, так сказать, носительницей наследственности была женщина. По мнению исследователей, на том этапе развития человечества первостепенное значение имели такие свойства женской психики, как стремление сохранять, приумножать, беречь. Сильный и храбрый, но не всегда благоразумный мужчина выдвинулся на «первые роли» значительно позже, когда человечество, к своему несчастью, выучилось воевать. Так вот, в материнском роду не возникало никаких проблем относительно принадлежности ребёнка к данной родственной группе, ведь мать известна всегда. Если мать – из рода Лося, значит, и её дитя тоже.

Когда родство стали исчислять по отцу, ситуация усложнилась. Для начала потребовалось разработать способ свести мужчину и женщину в один род: так появилась свадьба с ритуалами «смерти» невесты и её «воскрешения» уже в новом качестве – в качестве жены. Ребёнок, родившийся после свадьбы, автоматически причислялся к роду отца. Если же свадьбы не было, ребёнок оказывался в роду своей матери.

Однако мы помним, что, согласно вере древних людей, могущественный предок-тотем оберегал и защищал своих потомков от всяческих зол. Навлечь на себя гнев духа-хранителя – что можно выдумать хуже? А может ли не рассердиться тотем, если кто-нибудь с охотой покинет свой род ради чужого?

Вот почему по ходу ритуального действа расставание с прежним родом всегда изображалось как величайшее горе. Вот почему девушка-невеста обязана была проливать горькие слёзы и осыпать упрёками родителей, допустивших сватовство, – даже в том случае, когда она шла за любимого. Вот почему внебрачный сын, который переходил из рода матери в род отца, обязан был сопротивляться, разыгрывая недовольство, а отец – силой тащить парня к священному башмаку. Пусть видит дух-покровитель: человек, уходящий из рода, не предаёт его, не оскорбляет – просто подчиняется неумолимой силе…

Вот какой сложный клубок понятий, верований и суждений начал разматываться, стоило только тронуть одну-единственную запись из древнего судебника, сохранившего для нас скандинавские законы времени викингов. Сколько ниточек потянулось в разные стороны – и каждая, если за неё ухватиться, может увести очень далеко и стать поводом для интересного разговора. Несколько на первый взгляд не больно-то осмысленных строк – и словно приоткрывается дверь в тогдашнюю жизнь с её обычаями и мировоззрением, частично пришедшим из ещё более глубокого прошлого, частично сформировавшимся под влиянием новых условий. Начинаешь лучше понимать людей, живших тысячу с лишним лет назад, ведь далеко не все понятия и взгляды с тех пор успели перемениться, а главное – человек остался человеком.

Надеюсь, любознательный читатель согласится со мной, что изучать викингов и их время вот так, изнутри, гораздо интереснее, чем перечислять, в котором году была какая битва и кто кого в ней победил. Научиться представлять себе живого тогдашнего человека, узнать, почему именно такова была культура его народа, как на неё повлияли соседние племена и что, в свою очередь, сами от неё приняли, – вот задача действительно стоящая.

Дом, который построил Бьёрн

Прежде чем рассказывать собственно о викингах, надо поподробнее приглядеться к тому дому, из которого они уходили, отправляясь в поход на корабле.

В популярной, а иногда даже и в научной литературе, рассказывая о какой-либо эпохе, временами начинают сравнивать между собой достижения разных народов – одни «уже» создали своё государство, приняли ту или иную религию, использовали те или иные орудия труда, а другие «ещё» нет. При этом нередко стараются всячески выпятить достижения того народа, к которому сами принадлежат, а иногда «из лучших побуждений» не стесняются даже подтасовывать научные факты.

Как будто от того, что разным народам в разное время потребовалось государство, определённая идеология и паровая машина, зависит, следует ли гордиться своими древними предками или мучиться комплексом неполноценности!

Каждый народ имеет равное право на национальную гордость, а духовную и материальную культуру создаёт такую, какая ему лучше подходит по объективным условиям жизни.

Это следует помнить, рассматривая древнескандинавское жилище. Автору этих строк приходилось читать, как дома, в которых рождались викинги, сравнивали с каменными строениями тогдашней континентальной Европы и вовсю называли «примитивными» и чуть ли не «первобытными». Справедливо ли это? А если и справедливо, – ну и что?

Каждый народ строит так, а не иначе не потому, что «не умеет», а потому, что на вековой практике убедился: именно так по условиям его жизни – лучше всего. Естественно, всё это с поправкой на исторический прогресс, вызывавший к жизни разные новшества.

Древнескандинавский род, с которым мы познакомились в предыдущих главах, обычно жил, как уже упоминалось, под одной крышей. Для того, чтобы вместить сразу несколько поколений, строение требовалось обширное. Дом делали в виде длинного бревенчатого сруба; иногда, если в нём жили разные женатые пары, сруб разгораживали внутри на клетушки. Если же дом предназначался для общих сборов большой семьи или если он принадлежал дружине воинственного вождя, внутренних помещений не отгораживали.

Первейшей заботой древнего человека было тепло. Поэтому в домах викингов совершенно отсутствовали окна. Зато бревенчатые стены сруба, для лучшей теплоизоляции, засыпали снаружи землёй и камнями. Сквозь толстые стены не мог проникнуть никакой мороз, никакой ветер. Да и врагам, когда они появлялись, подобный дом не так-то легко было зажечь (хотя, как свидетельствуют старинные хроники, иногда управлялись). Крышу выстилали берёстой, чтобы внутрь не проникал дождь; древние строители умели подбирать подходящие материалы и хорошо знали, что берёста трудно поддаётся гниению. Неотапливаемые хозяйственные постройки так и оставались под берестяными крышами, а вот крышу жилого дома покрывали поверх берёсты ещё и дёрном. Крыши были довольно пологими, и дёрн с них не съезжал. Летом на них зеленела трава, распускались цветы… Подобный способ настилать крышу был очень практичным. В Стокгольме, в Скансене – этнографическом музее под открытым небом, – можно видеть дома под земляными крышами, выстроенные почти тысячелетием позже эпохи викингов – в XIX веке.

В зимнюю пору дом викингов походил на длинный сугроб, над которым вился дымок, а летом – на огромный, вросший в землю обомшелый валун.

Земляная крыша, однако, получалась тяжёлой. Чтобы она не провалилась вовнутрь, а стены под её тяжестью не разъехались в стороны, крышу подпирали изнутри брёвнами. Для этого брали крепкие стволы с развилинами наверху и уже в эти развилины укладывали стропила. Раскапывая сегодня остатки древнескандинавских домов, археологи находят в полу углубления, расположенные в два параллельных ряда, а в углублениях – остатки сгнившего дерева. Тысячу лет назад в них стояли столбы с развилинами, поддерживавшие тёплую крышу. Этим предназначение столбов, конечно, не ограничивалось: на них вешали одежду, оружие, предметы хозяйственного обихода. К столбам крепились и лавки, тянувшиеся вдоль стен. Днём на этих лавках сидели, ночью – спали. В боковых сторонах столбов делались пазы, и на ночь в эти пазы вставляли особые доски, превращавшие лавку в уютное спальное место. Хозяева украшали эти доски резьбой, передавали их из поколения в поколение и очень ими гордились. Если кто-то осмеливался украсть или испортить такую доску, это расценивалось как серьёзное оскорбление и могло привести к ссоре, судебному разбирательству и даже кровавой вражде.

В литературе за этими досками закрепилось название «скамьевых», но, думается, это не совсем верно. Доски укрепляли не на скамьях, бывших, как известно, переносной мебелью, а на лавках, намертво приделанных к стенам.

В доме обычно бывал всего один вход. Располагали его всегда с южной, солнечной стороны. Как уже говорилось, окна в домах отсутствовали, поэтому солнечный свет и тепло могли проникнуть в дом только через дверь, и древние строители ни в коем случае этим не пренебрегали. Была и ещё одна причина ориентировать дом дверью на юг, пожалуй, даже более веская.

Дело в том, что юг с древнейших времён считался у североевропейских народов, в том числе у скандинавов и славян, «благой» стороной света. В самом деле: в нашем полушарии солнце днём проходит южной частью неба и поднимается всего выше, когда находится точно на юге. На западе оно «умирает», на севере же появляется разве только в заполярных районах в белую ночь. Вывод: юг связан с добром, со светлыми Богами, с жизнью и радостью. Север – со смертью, холодом и темнотой.

Через единственную дверь древние люди старались впустить в дом не только солнечный свет и тепло, но и божественную благодать. Археологи, изучившие остатки древних домов, пишут: в те времена подобного обычая придерживались не только скандинавы, но и другие народы, в частности, и наши предки славяне.

Рассуждая об удалённых от нас временах, вообще всегда надо учитывать, что воззрения и поступки древних людей очень часто объяснялись не только удобством и практической необходимостью, но и – зачастую даже в первую очередь – религиозно-магическими соображениями.

Так, например, упомянутое нами оружие развешивали по стенам и столбам не только и даже не столько затем, чтобы в случае чего его можно было сразу схватить, – оружию приписывалась волшебная сила, оно должно было не допустить в дом нечисть и зло, отогнать от спящих дурные сны…

Рассказывая о викингах и об их времени, мы ещё не раз и не два столкнёмся с подобным переплетением реального и волшебного миров. И почти в каждом случае выяснится, что похожие мифологические соображения бытовали, оказывается, не только у викингов, но и у славян и у других народов, причём иногда живших весьма далеко, так далеко, что ни о каком знакомстве со скандинавской мифологией не могло быть и речи. В чём же тут дело? В том, пишут учёные, что, на каком бы материке ни жил человек, он – человек. Со всеми присущими ему биологическими свойствами. Если взять китайца и шведа и обоим показать красный цвет, пульс участится у обоих. Показать им зелёное – оба успокоятся. Учёные пишут, что основные мифологические представления любого народа коренятся на самом глубоком уровне психики, буквально на стыке одушевлённого и неодушевлённого. Именно поэтому в обычаях и легендах очень удалённых друг от друга народов удаётся обнаружить множество общих черт, – что порой проливает неожиданный свет на самые на первый взгляд неразрешимые загадки.

Вот, например, очаг и его значение в жилом доме.

Древнескандинавский дом отапливался по-чёрному. Это значит, что дым не уходил наружу через дымоход, а поступал непосредственно в жилое помещение, чтобы выйти наружу через естественные щели, дверь и специальное отверстие в крыше – дымогон. Чтобы не выстудить дом, дымогон открывали и закрывали с помощью специального шеста. Древнерусские избы тоже топились по-чёрному, но у нас строили глиняные и каменные печи, пусть не имевшие дымохода, а в Скандинавии пользовались открытым очагом – обложенным камнями местом для постоянного костра на полу. Заметим, что в древнейшие времена то же самое имело место и у нас, не даром мы до сих пор говорим – «родной очаг», хотя никаких очагов давным-давно нет и в помине.

Священный очаг

Каждый из нас хотя бы краем уха слышал о том значении, которое древние люди придавали огню. В глубочайшей древности, когда первобытный род обитал в пещере или в лесу, огонь согревал, отгонял прочь ночных хищников и, вообще говоря, объединял людей, помогая им почувствовать себя родственниками. Надо ли удивляться, что с течением времени огонь костра, а потом и очаг превратились в настоящий символ дома и семьи, в нём обитающей?

Чужой человек, вошедший в дом и обогревшийся у очага, становился своим. Родственником. Его уже нельзя было не то что обидеть – его защищали, как своего. У очага считалось невозможным произнести бранное слово: это могло оскорбить священный огонь.

На Руси, например, в старину существовало даже выражение: «Сказал бы я тебе… да не могу, печь в избе!» Сваха, приходя сватать девушку, первым долгом грела руки у печи (даже летом, когда печь не топили): считалось, что таким образом она привлекает на свою сторону дух домашнего очага, становясь под его покровительство. Когда жених шёл к дому невесты, ему метали под ноги горячие угли: если огонь почему-то невзлюбил парня, считает его недостойным, он не пустит его на порог. А когда молодая жена входила в дом мужа, она обходила очаг и сжигала в нём три своих волоска…

Садясь за стол, и славяне, и скандинавы «угощали» огонь первым кусочком еды, выливали в него немного напитка. Когда викинги собирались на праздничный пир, за выпивкой было принято произносить обеты: совершить воинский подвиг, добыть некоторый предмет, выполнить трудное дело. Пиво или напиток «скир» из кислого молока наливали в кубки или рога и, прежде чем выпить, проносили их над огнём: огонь должен был очистить сосуд и напиток в нём, а значит, донести произносимый обет до слуха Богов и придать ему священную силу.

Святость семейного очага, естественно, распространялась и на пищу, которую на нём готовили.

Еда и жертвенные пиры

Вкусившие пищу, приготовленную на одном очаге, опять-таки считались роднёй. Того, с кем делился едой, уже невозможно было убить: такое убийство уподобили бы убийству родственника – самому, по мнению древнего человека, страшному преступлению. (Вспомним: как ни страшна любая война, «братоубийственная война» звучит особенно страшно.) Теперь ясно, что встреча гостей «хлебом-солью» – не просто «прекрасный русский обычай», как мы привыкли считать. По своей сути это настоящий мирный договор между хозяевами и гостями. Мы вкусили от одного хлеба, теперь мы – родня, между нами уже не может быть вражды!

Говоря о еде, следует сразу упомянуть о священных жертвенных пирах. Жертвование у древних народов чаще всего представляют себе как торжественное сжигание приношений, в том числе и пищевых продуктов. Так поступали, например, древние греки, полагавшие, что дым от сожжения возносится на небо к Богам и там вновь обретает черты пиршественного угощения. Однако при этом забывают, что в жертву чаще всего приносилась не вся, скажем, туша животного, а только её часть: остальное с песнопениями и обрядами съедали сами люди. Если немного подумать, то смысл такого деяния становится очевиден. Люди приглашали Богов разделить с ними трапезу, а значит, породниться и в дальнейшем вести себя друг по отношению к другу, как положено доброй родне.

У славян и у скандинавов жертвоприношения чаще всего имели характер священных пиров, на которых рядом с людьми незримо (а если верить легендам, то порою и во плоти) присутствовали Боги. С другой стороны, любое вкушение пищи имело, хотя бы отчасти, характер жертвоприношения. И соответственно обставлялось. Сохранились ли отголоски такого обычая до наших времён? Достаточно вспомнить, как мы готовимся к приходу в дом долгожданного друга, готовим далеко не будничные блюда, выставляем на стол хмельные напитки. Эти последние, кстати, имеют особенное значение: когда-то давно они употреблялись с целью на какое-то время «освободить» человека от его телесной оболочки, вызвать транс и видения, свидетельствовавшие, по мнению древних, об общении с высшими, потусторонними силами. Вот и наш с вами праздничный обед – отголосок древней жертвенной трапезы, которой благодарили Богов, приведших в наш дом доброго гостя…

Скандинавы готовили пищу, как правило, в железных котлах, которые подвешивались над огнём с помощью крюка и цепи. Пустые котлы лежали на поперечных балках, тянувшихся от стены до стены. Обычай подвешивать котёл очень долго держался у скандинавов и родственных им народов – немцев и англичан, а также у близких соседей – финнов. Отправляясь в поход, скандинавские викинги брали с собой раскладные треножники для котлов.

По мнению некоторых учёных, вообще можно довольно чётко провести в Европе границу расселения славянских и германских народов, если посмотреть, как в данной местности готовят еду. Дело в том, что славяне с давних времён предпочитали горшки не подвешивать, а ставить на угли или возле огня. А в Северных Странах и Англии даже хлеб порою пекли с помощью котла: укладывали в горячую золу тесто, накрывали котлом и засыпали углями.

Хлеб

Самая ранняя хлебная печь найдена скандинавскими археологами в слоях, относящихся к XI веку; она имеет куполообразную форму и, по мнению учёных, использовалась сразу несколькими семьями, жившими окрест. Возле печи нашли и остатки кочерги, сделанной из… буковой древесины. Одновременно с печами, по мнению археологов, появился в Скандинавии и «настоящий» ржаной хлеб. Большей частью, однако, хлеб, вернее, маленькие лепёшки из бездрожжевого теста, пекли над углями на небольших круглых железных сковородках с длинными ручками. Чтобы не держать всё время на весу, их, вероятно, ставили на горячие камни очага. Такие сковородки очень часто находят в погребениях, относящихся к эпохе викингов, по всей Скандинавии. Были найдены учёными и хлебные лепёшки. Они, как правило, невелики, сантиметров шесть в диаметре и около полутора сантиметров толщиной.

Хлеб выпекали из ржи, ячменя и даже гороха, в тесто добавляли отруби и смолотую сосновую кору. Конечно, не грубый верхний слой – в пищу шла более нежная волокнистая часть, прилегающая к древесине. Её употребление не следует рассматривать как признак беспросветной бедности и постоянного голода. Например, финские сказания повествуют о том, как дочь знатных и состоятельных родителей «рыбой вкусною питалась и корой сосновой мягкой». Люди просто старались не пренебрегать ничем, из чего можно было бы извлечь пользу.

Зерно на муку мололи с помощью ручных мельниц. Каменные жернова, вращать которые исстари считалось тяжёлой работой, удостоились упоминания в легендах. В частности, сохранились предания о чудесных мельницах, умевших «намолоть» всё, что им ни прикажи: серебро, золото и даже «мир и удачу». Попав в руки к неумеренно жадному человеку, такие мельницы неизменно наказывают его за алчность, после чего разрушаются или исчезают в морской глубине.

Чаще всего мельницы высекали из камня местных пород: в найденных остатках хлеба учёными обнаружена пыль от каменных жерновов, стиравшихся при работе. Более тонкая мука получалась, когда использовали привозные жернова, изготовленные из вулканической лавы. Такие жернова могли себе позволить не в каждом хозяйстве. Привозили из других стран и муку, в том числе и пшеничную. Скандинавские сказания упоминают «тонкий и белый хлеб из пшеницы», который подали одному из Богов в доме богатого предводителя.

Хлеб был весьма немаловажным продуктом питания, но всё-таки не главнейшим. Видимо, в силу климатических условий в Скандинавии так и не сформировалось мощной «культуры хлеба», как, например, у нас на Руси. Автор этих строк имел возможность лично убедиться, что и тот хлеб, который употребляют современные скандинавы, не идёт с русским ни в какое сравнение. Не был он «всему головой» и в древние времена.

Хмельные напитки

Учёные пишут: в эпоху викингов гораздо больше зерна шло на приготовление браги и пива, чем на выпечку хлеба. А вот как старинные скандинавские сказания описывают неурожайный год: «не было ячменя даже на то, чтобы сварить пиво…»

Другую разновидность хмельного питья готовили на основе мёда, – германские языки сохранили его названия, в которых явственно слышится общий у славян и германцев корень «мёд». В древних документах упоминается и ещё один алкогольный напиток, который делали из сыворотки от сквашенного молока. Назывался этот напиток «скир».

О том, какое значение приписывалось хмельным напиткам, было уже сказано выше. Основным алкогольным напитком было пиво, приготовленное из ячменного солода, позже – с применением хмеля. По некоторым данным, в небольших количествах готовили фруктовое и ягодное вино, но учёные полагают, что применяли его исключительно при богослужениях. «Настоящее» виноградное вино было только привозным и рассматривалось как величайшая роскошь.

Праздничные пиры устраивались нечасто, но уж когда они происходили, всевозможные напитки лились буквально рекой. Во время приготовления никакой очистке они не подвергались, поэтому, как пишут специалисты, жуткое похмелье пирующим было обеспечено. Тем не менее считать викингов беспробудными пьяницами вовсе не следует.

Дистиллированные продукты, вызывающие физиологическую зависимость, являлись большой редкостью. К тому же древние люди были прекрасно осведомлены об отрицательных последствиях пьянства. Сохранились религиозные тексты, в которых устами Богов делается предостережение:

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьёшь,

тем меньше покорен

твой разум тебе.

Цапля забвенья

вьётся над миром,

рассудок крадёт…

…лучшее в пиве —

что хмель от него

исчезает бесследно.

В другом месте упоминается, как один конунг во хмелю свалился в необъятный котёл для варки пива и утонул в нём. Правда, часть учёных полагает, что это предание не столько предостерегает пьянчужек, сколько рассказывает, уже в переосмысленном виде, о ритуальном жертвоприношении неудачливого вождя – явлении, в эпоху викингов ставшим редкостью.

Прежде чем закончить об алкогольных напитках, хочется рассеять одно любопытное заблуждение. Иногда в литературных произведениях описывается, как «кровожадные викинги» на своих пиршествах поднимали чаши, сделанные из черепов поверженных врагов. Картина, прямо скажем, впечатляющая, только в действительности викинги ничем подобным не занимались. Всему виной… ошибка переводчика.

Когда цивилизованный мир открыл для себя древнескандинавскую культуру, сохранившиеся старинные рукописи стали переводить на различные современные языки. Знатоков древнего наречия катастрофически не хватало, поэтому широко использовались переводы с перевода: кто-то переводил оригинал, допустим, на немецкий язык, другой человек уже с немецкого – на французский и так далее.

При этом нередко забывали, что язык древних скандинавских сказаний поразительно богат поэтическими метафорами и иносказаниями. Об этом будет рассказано в другой раз, а пока лишь упомянем, что в одной из знаменитейших песен герой предвкушает, как после мужественной гибели он будет пировать в чертогах Богов и станет там вкушать мёд из «гнутых мечей лба зверя». На самом деле это выражение означает «бычий рог», но в результате «испорченного телефона» получились «вражеские черепа». Так и пошла гулять по свету ошибка, немало, к сожалению, повлиявшая на расхожее представление о викингах и их нравах.

В своих застольях викинги пользовались и деревянными чашками, но рога, видимо, были одним из древнейших и самых распространённых сосудов, из которых вкушали хмельные напитки. И это не случайно.

Вспомним: пиры с опьяняющими напитками первоначально имели религиозно-магический смысл. Чего чаще всего просили у могущественных Богов? Скандинавские сказания сохранили формулу: «урожая и мира». А древнейшим символом плодородия были именно бык и корова! Согласно скандинавским легендам, самого первого разумного жителя Вселенной «вылизала» из солёного камня корова по имени Аудумла… Поэтому древним людям казалось вполне естественным, обращаясь к Богам за плодородием, наливать жертвенный напиток именно в рог, благо форма у него подходящая.

Если позволял достаток, кончик и устье рога оковывали металлом, чаще всего серебром. Серебряную пластинку вокруг устья покрывал замысловатый узор, тоже, если присмотреться, вполне «божественного» содержания. Когда начали появляться стеклянные сосуды для питья (в эпоху викингов их привозили в Скандинавию из Германии), они нередко повторяли своей формой всё тот же рог.

Вот эти-то рога или похожие на них сосуды и проносили, как уже говорилось, над святым огнём очага, произнося на пиру обеты. Религиозные тексты недаром предостерегали против хмельного: легенды упоминают о подобных обетах, оказавшихся невыполнимыми, а то и попросту гибельными. Например, один персонаж в пьяном виде поклялся… завоевать для себя невесту любимого брата. Протрезвев, парень горько сожалел о вырвавшихся словах, но поделать ничего уже не мог: он произнёс обет перед Богами, пришлось выполнять. Кончилось дело, понятно, трагедией. Вот такой страшный смысл могла приобрести в верующей древности ситуация, о которой мы посейчас говорим: «слово не воробей, вылетит – не поймаешь…»

Об отношении к Слову будет рассказано опять-таки в другой раз, а пока лишь напомним сказанное выше: рассуждая о древних временах, никогда не следует упускать из виду религиозные соображения, определявшие жизнь и поведение людей едва ли не в большей степени, чем более понятные для нас, нынешних, практические мотивы.

Возвращаясь к рогу, упомянем, что наполненным его невозможно положить или поставить на стол, не разлив содержимого. Каждый раз, когда рог наливали, его следовало осушить. С этим обстоятельством связана одна из легенд о похождениях Тора, скандинавского Бога Грозы. Однажды ему случилось забрести в страну злых великанов, и местные силачи предложили Богу Грозы помериться силой. Одно из испытаний заключалось в том, чтобы единым духом опорожнить очень большой рог. Тор приложил все усилия, но испытания не выдержал и был сильно пристыжен: уровень жидкости внутри рога лишь чуть-чуть опустился. Только потом ему объяснили, что другой конец рога был магическим образом… соединён с Океаном, обтекающим «круг земной». Тут-то понял Бог Грозы, почему пиво с самого начала показалось ему невкусным, горько-солёным…

Более реалистические повествования не раз упоминают, как такая-то красавица подносила молодому викингу рог с пивом и он «взял и рог, и её руку», усадил девушку рядом с собой, долго беседовал, пришёл в восторг от её красоты и, пуще того, мудрых речей и, конечно, влюбился. Обычно в таких повествованиях пиво герою подносит хозяйская дочь, что, естественно, было немалой честью для гостя.

Разливали напитки из больших сосудов, допустим, бочонков, с помощью специальных черпаков. Археологи обнаружили их при раскопках: они очень красивы, сплошь покрыты узором и явно предназначены для торжественного, праздничного застолья. Варили же пиво в больших железных котлах. Как водится, предания о Богах и это обстоятельство не обошли стороной. В другой легенде о похождениях Тора рассказывается, как Бог Грозы добывал вместительный пивной котёл для пиршества, намеченного Богами. С трудом удалось подыскать нужный котёл, причём опять-таки в стране великанов; прежде чем заполучить его, Тору пришлось переделать для хозяина-великана множество дел, выдержать опасные испытания, а под конец даже принять бой.

Котёл для варки пива фигурирует и в легендах о другом скандинавском Божестве – Эгире, повелителе подводного царства. Выше уже говорилось, что он часто выступает в сказаниях как гостеприимный хозяин, устроитель пиров, на которые собираются Боги. Так вот, в промежутках между пирами Эгир… варит в своём котле морские шторма. А по некоторым данным, древние скандинавы иногда уподобляли само море гигантскому пивному котлу!

Домашние животные

Древние скандинавы разводили коров, лошадей, коз, овец и свиней, а из птицы – кур, уток, в особенно большом количестве – гусей. Держали они также собак и кошек. Учёные пишут: чем дальше на север Скандинавии, тем меньше полагались местные жители на зерновое хозяйство и тем больше – на животноводство и охоту. Правда, плуги были найдены археологами и в 200 км севернее полярного круга, но в этих районах хозяйство зиждилось в гораздо большей степени на морском промысле и разведении северных оленей. Скандинавы и сами разводили оленей, и торговали со своими соседями – саамами, финно-угорским народом, для которого оленеводство и по сей день является основой всей экономики.

Древний человек высоко ценил те блага, которые приносили ему домашние животные, и старался платить добром за добро. Считалось, что душа убитого животного, попав на тот свет, станет держать ответ перед родоначальником своей породы, рассказывая, как поступали с ней люди. И, если выяснится, что с животным обращались жестоко, люди, допустившие подобное, будут наказаны: звери данной породы уже не будут «водиться» в хозяйстве обидчиков. Учёные пишут, что человечество во все времена было одинаково наблюдательно и одинаково хорошо умело делать выводы из своих наблюдений. Только сейчас мы излагаем свои наблюдения на языке научных формул, а раньше это делали на языке мифа, но смысл от этого не меняется. Мы ведь и сейчас советуем, заведя домашнее животное, относиться к нему «с душой». А в древности этому выражению соответствовал гораздо более глубокий смысл, и потому-то в старинных сказаниях, в том числе скандинавских, случаи жестокого обращения с животными единичны.

Гораздо чаще звери и птицы, домашние в том числе, выступают как мудрые помощники и советчики, причём легенды связывают их не только с людьми, но и с Богами.

Лошади

Кони, каждый со своим именем и одному ему присущими свойствами, сопутствуют многим скандинавским Богам, а также мифологическим девам-воительницам – валькириям. Однако, как мы помним, сухопутные дороги Скандинавии в древности были гораздо менее удобны, нежели морские. Вероятно, именно по этой причине все без исключения «божественные» кони наделены в преданиях одной общей чертой: способностью скакать «по воздуху и по морю».

Самый знаменитый из коней скандинавской мифологии – это, без сомнения, Слейпнир, восьминогий жеребец, на котором скачет Один – предводитель и отец Богов. Легенда наделяет его двойным комплектом ног, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть его несравненную резвость: Один неоднократно состязается в скачке с самонадеянными великанами, причём иногда даже бьётся об заклад на свою голову, но неизменно одерживает победу. «Слейпнир» означает «скользящий», и, конечно, он с лёгкостью скакал и по земле, и по бушующим волнам, и по воздуху, и даже по радуге. Не удивительно, что само появление Слейпнира на свет было сопряжено с чудесами. Его отцом был необыкновенный жеребец, принадлежавший злобному великану, а матерью… один из Богов. Этот Бог превратил сам себя в красавицу кобылу нарочно затем, чтобы увести жеребца и не дать его хозяину-великану осуществить недобрый умысел против Богов. Справедливости ради отметим, что и Бог, совершивший такое, был не из самых симпатичных: иначе он схватился бы с великаном в честном бою, но никогда не пошёл бы на колдовство и тем более не стал бы превращаться в существо противоположного пола.

Учёные пишут: познакомившись с лошадью, человечество далеко не сразу сообразило, что благородное животное можно использовать для езды. Не подлежит сомнению, что первоначально у всех народов лошадей разводили исключительно… на мясо. Сейчас конину употребляют в пищу в основном те народы, которым присуще или недавно было присуще кочевничество. Раньше же её вкушали все поголовно.

И в Скандинавии, и на Руси конь в древности считался весьма тесно связанным с Богами; в частности, и викинги, и славяне считали (это вообще свойственно мифологиям индоевропейских народов), что именно кони влекут по небу солнечную колесницу. Скандинавы знали даже, как зовут этих коней: Арвак и Альсвинн – Ранний и Быстрый. Ночь, считалось, тоже ездит на конной повозке, и то, что мы считаем росой, на самом деле – пена, падающая с конских удил. Мировое Древо скандинавской мифологии носило имя Иггдрасиль – в буквальном переводе «конь Игга», причём Игг – «Ужасный» – было одним из прозвищ Одина, верховного Бога. Говоря о значении коня в мифологиях разных народов, следует упомянуть, что именно в виде коней индоевропейцы представляли себе божественных близнецов: индийцы – Ашвинов, греки – Диоскуров, балтийские народы – «детей Бога». Англов и саксов, некогда переселившихся в Британию с континента, согласно преданиям, привели туда два предводителя – Хенгист и Хорса. Оба эти имени означают «Конь».

Вот почему поедание конского мяса носило, по крайней мере отчасти, ритуальный характер, являлось своего рода языческим Причастием. Не случайно после официального принятия христианства церковь осудила употребление в пищу конины: вкушение её рассматривалось как отказ от крещения и возврат к языческой вере. Сохранилось скандинавское предание о том, как к Олаву конунгу сыну Трюггви, принявшему христианство, явился под видом странника сам Один. Помимо прочего, странник принёс с собой два куска мяса, которые и отдал повару, чтобы тот сварил «говядину» и подал конунгу на стол. Однако наутро Олав конунг, вспомнив поистине нечеловеческую мудрость, память и красноречие, а также внешность вчерашнего гостя, сообразил, что к нему приходил не кто иной, как прежний языческий Бог. «Значит, это мясо – не говядина, а конина», – заключил конунг и велел выбросить всё, что было в котле. Так и не удалось Одину сделать Олава сына Трюггви снова язычником.

Когда первобытные люди начали ездить на лошадях, их, по всей видимости, сперва запрягали в волокуши, затем – в колёсные повозки, седло же и остальные принадлежности верховой езды появились позже. В разных местах процесс «освоения» лошади человеком протекал по-разному, и в результате выработались любопытные стереотипы. Например, древние ирландцы были уверены, что «настоящему герою» не пристало ездить верхом, – он должен был ездить исключительно на колеснице. Сесть верхом значило расписаться в трусости, ибо считалось, что верхом садятся только для того, чтобы, потеряв колесницу, спастись бегством с поля брани. Совсем другого мнения придерживались средневековые рыцари, чью точку зрения донесли до нас предания о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Они, наоборот, ездили исключительно верхом, сесть в повозку для них было тяжким стыдом. Однажды знаменитому рыцарю Ланселоту требовалось срочно поспеть в город, где собирались казнить его любимую. Боевой конь Ланселота был ранен и не мог его нести; на счастье, рыцарю подвернулась под руку тележка проезжавшего мимо простолюдина. Казалось бы, вскакивай и скорее вперёд! Ланселот в конце концов так и поступил, но перед тем пережил нешуточные страдания, раздумывая, не потерпит ли непоправимого ущерба его рыцарская честь, – что, по тогдашним понятиям, было едва ли не важнее жизни подруги. Прибыв же столь неподобающим образом на место, славный Ланселот спас свою возлюбленную, но удостоился насмешливого прозвища Рыцарь Телеги…

В древней Скандинавии на лошадях и ездили верхом, и запрягали их в повозки. Археологические находки свидетельствуют, что викинги были отлично знакомы с деревянным седлом, а также со стременами, вообще довольно поздно распространившимися по Европе. Пользовались они и шпорами, представлявшими собой дугу вокруг пятки седока и на ней короткий прямой шип. Подковы упоминаются в документах, начиная с 1100 года нашей эры, но археологами не найдены. Зато найдены шипы, которые устанавливали на копыте, чтобы лошадь не скользила по льду. Скелеты осёдланных коней находят в погребениях состоятельных воинов: считалось, что павший герой должен прибыть в Обитель Богов на коне. Сказания же гласят, что за наиболее отличившимися воителями Один посылал своего восьминогого Слейпнира. Учёными обнаружены рисунки, выбитые в древности на камнях и изображающие как раз такое торжественное прибытие.

Воины-викинги были очень не прочь покрасоваться на конях, но вот в бой на них не ходили никогда. Наоборот, сказания описывают, как противоборствующие стороны приезжали к месту сражения верхом, спешивались, привязывали коней и начинали битву пешими!

Что касается повозок, то достоверно известна всего одна, причём сделанная, вероятнее всего, для одной-единственной, да и то посмертной, поездки: её нашли в погребении королевы. Учёным, однако, удалось проследить по ней черты, присущие бытовым повозкам. Они были четырёхколёсными, причём передние и задние колёса делались одного размера, деревянными, с широким ободом и спицами. Упряжь крепилась непосредственно к передней оси; запрягали чаще всего одну лошадь, изредка – двух. На лошадь не надевали привычного нашей культуре хомута: её опоясывали по рёбрам широким ремнём, и ещё один ремень проходил поперёк груди. Специалисты указывают, что подобная упряжь не оптимальна. В отличие от неё, хомут лежит на плечах коня, что позволяет наиболее выгодно использовать силу животного. Короб грузовой повозки делался съёмным, чтобы можно было быстро переставить его, скажем, на лодку и обратно. Пользовались викинги и санями, причём четырёх разных типов.

Козы

Другие домашние животные также были удостоены заслуженного внимания мифов и легенд. В том числе козы с их целебным молоком и замечательной шерстью. Скандинавские сказания немало места уделяют описанию «быта» душ павших героев, попавших после смерти в Обитель Богов. Как и положено героям, они проводят время в сражениях и пирах. Уже рассказывалось, что на пирах викингов потреблялось немалое количество хмельных напитков. Что же служило напитком душам павших воителей? …Молоко! Молоко чудесной козы по имени Хейдрун, которая пасётся на крыше пиршественного чертога и щиплет листья с Мирового Древа, поддерживающего землю и небеса.

Шерсть же с незапамятных времён служила в мифологиях самых разных народов символом изобилия и достатка, ей приписывалась благая магическая сила. На Руси во время свадьбы молодым старались постелить меховое одеяло, чтобы дом был «полной чашей» и рождалось много детей. А вот как описывает скандинавский миф происхождение сословия свободных земледельцев. Когда родоначальник сословия надумал жениться, ему привезли в дом «хозяйку в одежде из козьей шерсти», по другим вариантам – «в платье из меха». Для древнего слушателя сказаний это была очень важная деталь, внятно говорившая о будущем благополучии новой семьи.

Не забыла древнескандинавская мифология и козлов. Любимый герой сказаний, бесстрашный защитник Богов и людей, Бог Грозы Тор, кажется, никогда не ездил верхом – только на колеснице. Его даже часто называли Эку-Тором – «Тором с колесницей». Так вот, колесница, исправно носившая Бога Грозы опять-таки по земле, по воде и по воздуху, была запряжена… двумя козлами! Легенды не упоминают, чтобы козлы «лично» ввязывались в дело, когда Бог Грозы бился против великанов, но, похоже, звери были боевые: недаром их звали Таннгниостр и Таннгриснир – «Скрипящий Зубами» и «Скрежещущий Зубами».

Учёные пишут, что скандинавская мифология не случайно наделила Тора спутниками-козлами. Оказывается, у самых разных народов козёл оказывается связан с Богами, «ответственными» за земное плодородие: славянским Перуном, литовским Перкунасом, индийским Пушаном, древнегреческим Паном, – этот последний вообще был «козлоногим, козлорогим и козлобородым». Между прочим, специалисты полагают, что имена всех этих Богов восходят к общему индоевропейскому корню «pus» – «расцветать, делать плодородным».

Все слышали выражение «под эгидой», но немногие знают, что же такое эгида. Оказывается, это… козья шкура, которую в качестве защитного доспеха носили Зевс (древнегреческий громовержец) и его дочь, воительница Афина Паллада. Эти Боги тоже имели самое прямое отношение к плодородию…

В чём тут дело? Оказывается, в повышенной любвеобильности козла. Вспомним: даже и в наши дни пожилого мужчину, проявляющего неугомонный интерес к молодым женщинам, неодобрительно именуют «старым козлом». В древности же считалось, что любовь зверей, равно как и людей, способствует урожайности земли, и наоборот. И в древней Греции, и в древней Руси молодые пары уходили заниматься любовью на вспаханные поля, а жители Океании – в заросли цветущих банановых плантаций. Считалось, что люди делятся с землёй своей способностью к продолжению рода, и, наоборот, воспринимают детородную энергию от земли. Вот почему постоянно «озабоченные» бык, жеребец, петух и козёл стали у самых разных народов «мужскими» символами плодородия.

Плодородие, однако, неразрывно связано со смертью и разложением умершей плоти, а значит, с «нижним миром», где властвуют тёмные силы, способные наслать на человека беду. Поэтому традиционные представления подчёркивают ещё и относительную бесполезность козла в хозяйстве: вспомним хотя бы выражение «как от козла молока». Не случайны поэтому козлиные копыта, которые в христианстве приписываются дьяволу, не случаен упоминаемый в Библии «козёл отпущения»: на животное «возлагали» грехи всего племени и «отпускали» его в пустыню, вернее, выгоняли на верную смерть. У некоторых народов чёрного козла приносили в жертву во время похорон, чтобы он послужил умершему пищей. В этой связи стоит упомянуть всем известную русскую сказку о сестрице Алёнушке и её братце Иванушке, которого превратили в козлёночка и собирались зарезать, а также рождественские и масленичные обряды с козой, которую по ходу дела «убивали», после чего она «воскресала». При этом распевали весьма примечательную песню:

Где коза ходит,

там жито родит…

Где коза ногою,

там жито копною…

Учёные считают, что русская сказка связана с древними жертвоприношениями, призванными ублажать Богов и поддерживать плодородие. Этот же мотив жертвоприношения, мнимой или временной смерти и воскрешения чётко прослеживается и в скандинавском сказании о Торе и его козлах.

…Однажды Бога Грозы застала в пути ненастная ночь, и он остановился на ночлег в очень бедной семье. Люди не смогли предложить божественному гостю мало-мальски приличного ужина, и тогда Тор, не скупясь, вывел во двор и зарезал своих рогатых скакунов. Он велел хозяевам сварить мясо, только предупредил, чтобы не повредили костей. Их он приказал складывать на шкуры козлов, растянутые возле стола. Вышло, однако, так, что хозяйский сынишка, натерпевшийся голода, не устоял перед искушением и расколол бедренную кость козла, чтобы полакомиться мозгом. Утром Тор освятил кости и шкуры своим боевым молотом, и козлы тотчас ожили и встали как ни в чём не бывало. Когда же Тор хотел вновь запрячь их в колесницу, выяснилось, что один из скакунов захромал. «Не сносить нам головы», – испугались хозяева и вместе с детьми кинулись в ноги разгневанному гостю. На их счастье, Бог Грозы был хотя и гневлив, но не злопамятен и отходчив. Он пощадил людей, нарушивших его запрет, и оставил у них козлов выздоравливать. Дети же, Тьяльви и Рёсква, стали его спутниками и в дальнейшем помогали ему в битвах.

Коровы

Уже говорилось о том, что, согласно скандинавской языческой мифологии, самого первого разумного жителя только что образовавшейся Вселенной, пращура Богов и людей, «вылизала» из солёного камня корова Аудумла. Случайно ли это? Если внимательно присмотреться к мифологическим представлениям других народов, то оказывается, что не случайно.

Учёные пишут, что образ «молочного изобилия» присущ многим индоевропейским религиям и всюду служит синонимом райского благоденствия. Вспомним хотя бы русские «молочные реки в кисельных берегах». Древнеегипетский Ра, Бог Солнца, по некоторым версиям мифа поднимался из океанских вод на небесной корове. Чтобы на высоте у коровы не кружилась голова, Ра пришлось создавать особые божества. По другим египетским сказаниям, само небо было преображённой коровой по имени Метуэр. А в древнеиндийском, древнегреческом и латинском языках слово, обозначавшее коровье вымя, означало в то же время «плодородие», «изобилие»…

Одна из скандинавских легенд упоминает храброго и воинственного предводителя викингов, который более всех Богов чтил любимую корову, по-видимому, считая её новым воплощением Аудумлы. Предание гласит, что он повсюду возил её на своём корабле, «ибо считал полезным постоянно пить её молоко».

Зимой крупный рогатый скот содержали в хлевах и, как уже говорилось, порою подкармливали до весны рыбьими головами. Хлев мог стоять в стороне от жилого дома (особенно у знатного человека, которому «не пристало» такое соседство), а мог и непосредственно к нему примыкать и даже соединяться входом, чтобы не надо было идти через двор. Сохранился рассказ о том, как человек, шедший мстить за обиду, пробрался в дом врага именно через хлев. При этом, чтобы показать свою смелость, он связал попарно хвосты всем стоявшим там коровам. Поэтому сказание упоминает их количество: с каждой стороны хлева стояло по тридцать коров. Подобное стадо считалось в порядке вещей, ведь «большая семья», которой оно принадлежало, была, как мы помним, весьма велика, а продукты животноводства играли в питании первостепенную роль.

Писатели и кинематографисты почему-то считают, будто викинги, усаживаясь за стол, только и делали, что «поедали жареное мясо целыми тушами». О том, что «диета» викингов была скорее рыбной, нежели мясной, уже говорилось. Добавим теперь, что она была ещё и молочной. О том, в каких количествах получали и перерабатывали молоко, говорит хотя бы такой факт. В одном из древних сказаний повествуется, как враги пытались поджечь дом главного героя, а сидевшие внутри успешно заливали пожар… молочной сывороткой! В другом случае персонаж вообще пересидел аналогичный пожар, забравшись в здоровенный жбан всё с той же сывороткой…

Весной четвероногих выпроваживали на подножный корм: сперва около дома, а несколько позже – на отдалённые пастбища. Учёные пишут, что такое обыкновение установилось в Скандинавии к началу эпохи викингов, во всяком случае, не ранее VII–VIII веков. В Норвегии эти пастбища располагались на горных лугах и назывались «сетер». Их не разгораживали заборами, и никто не должен был прогонять чужих коров, приберегая лучшую траву для своих. Сетер считался общим владением. «Рога здесь встречаются с рогами и копыта с копытами», – образно говорил древний закон.

Скот проводил на пастбище целое лето. Там за ним присматривали пастухи, в обязанности которых входила и переработка молочных продуктов. Возня со скотиной не считалась чисто мужским или чисто женским занятием. С другой стороны, для лазания по горам требовались крепкие молодые ноги, поэтому на сетеры со стадами отправляли в основном молодёжь. Надо ли говорить, что парни и девушки во все времена умудрялись сочетать тяжёлую работу с развлечениями, танцами, играми и, конечно, знакомством? Сетеры оказывались едва ли не единственным местом, где могла собраться вместе молодёжь из разных общин. Пастухи строили на сетерах домики для ночлега, и в этих домиках порою устраивались настоящие посиделки. Этот обычай сохранялся в Норвегии ещё в начале XX века.

Куры

Но если мир, так сказать, начался незлобивой кормилицей-коровой, то надвигающийся конец Вселенной, по мнению древних скандинавов, провозгласит пение воинственных петухов. Должны были разом закукарекать три чудесных петуха: «кочет багряный по имени Фьялар» – в стране великанов, «петух чёрно-красный» – у врат подземного царства мёртвых и петух Гуллинкамби – в Асгарде, стране Богов. Имя этого последнего переводится как «Золотой Гребешок».

Петух, возвещающий звонким криком восход солнца, испокон веку считался «живыми часами»: вспомним выражение «до первых петухов» и ему подобные. «Птица, которая смеётся на рассвете», – вот как называют петуха австралийские аборигены. Во многих мифологиях он выступает не только как глашатай солнца, но и как его «проводник» – и в годовом, и в суточном цикле. Петух приветствует ежедневное «рождение» солнца, значит, кому, как не ему, воспеть и его гибель во время конца света? Благо петух, в особенности рыжий, считался не только спутником солнца, но и его земным воплощением, равно как и символом земного огня (достаточно вспомнить всем известное выражение о поджоге: «пустить красного петуха»).

С этим связана знаменитая способность петуха своим криком разгонять нечистую силу: во всех мифологиях нечисть до смерти боится огня, тем паче солнечного света. Скандинавские легенды повествуют о злых существах, карликах и великанах, которые, будучи застигнуты рассветом, обращались в камень.

Заметим также, что, согласно скандинавской мифологии, Вселенной, погибшей под крик петухов, предстояло вскоре возродиться ещё более прекрасной и исполненной жизни. Это вполне согласуется с традиционным представлением о петухе как о вестнике воскрешения из мёртвых, ведь солнце, как известно, «умирает» и «воскресает» каждые сутки, не говоря уже о годовом круге. Не случайно и в христианские времена изображения петуха (нередко перемежаемые символами солнца) помещают на могильных надгробиях и крестах, фигурки петухов венчают кресты на шпилях католических соборов.

«Огненно-солнечной» природе петуха, по мнению наблюдательных древних людей, полностью соответствовала его агрессивная сексуальность. Даже и в наши дни назвать мужчину «петухом» значит охарактеризовать его как человека не только задиристого и воинственного, но и любвеобильного. Подробнее об этой стороне мифологических представлений о самцах животных рассказывается в разделе «Козы». Здесь же отметим, что важную роль играл не только пол животного, но и его цвет. В мире Богов не случайно поёт Золотой Гребешок, у великанов – «кочет багряный», а в подземном царстве – петух мрачного чёрно-красного цвета. Чёрный цвет издавна связывался в народном сознании с подземным миром, с мраком и смертью. Если «золотой», то есть огненно-рыжий, петух был однозначно символом солнца и огня, то чёрных петухов, как и козлов, на Руси посвящали Водяному – духу воды…

Кошки

Древние скандинавы держали у себя дома породу кошек, имевшую, как пишут специалисты, довольно своеобразный окрас: в основном белый, с рыжим пятном на крупе у основания хвоста. Самое интересное, что гены, определявшие именно такую окраску животных, оказались очень устойчивыми. С тех времён, когда викинги совершали свои походы, минуло целое тысячелетие, но кошки подобной породы и до сих пор живут буквально во всех местах, где бывали викинги, где они основывали свои поселения. Наиболее отчётливо «кошки викингов» прослеживаются, конечно, там, где их гены не были утрачены среди многочисленных местных пород. Идеальным заповедником для них стали островные архипелаги у побережья Великобритании.

Каких-то развёрнутых легенд, связанных с кошками, скандинавская мифология не создала. Упоминается лишь, что на колеснице, запряжённой пушистыми кошками, ездила Богиня Любви – добрая Фрейя, самая, как утверждает сказание, отзывчивая к людским молитвам. Фрейю чтили не только скандинавы, но и другие германские племена. В Шлезвиге, в церкви XII века, сохранилось изображение Фрейи в виде босоногой молодой женщины: она скачет верхом на кошке и трубит в рог. Вероятно, связь Фрейи с кошками не случайна. Если начать перечислять те черты, то злые, то добрые, которыми наделяют кошку различные мифологии, получится отдельная книга. Отметим только одно её свойство: именно в кошку часто перевоплощаются колдуньи, склонные к оборотничеству. Скандинавские же Боги подразделялись на несколько племён, так вот Фрейя принадлежала к тому из них, члены которого были особенно сведущи в колдовстве! С другой стороны, коты и кошки редко образуют постоянные пары, поэтому кошка зачастую символизирует некоторую любовную неразборчивость. Фрейя же, согласно мифологии, особым постоянством не отличалась.

Наверное, не лишне здесь упомянуть древнеегипетскую Богиню Баст, связанную с радостью и весельем. Её изображали в виде женщины с головой кошки, кошка была её священным животным, за убийство кошки могли осудить на смертную казнь…

Рабы

Как только не изображают в кино и в художественной литературе рабов, состоявших в собственности и на службе у викингов! И что характерно: чем с меньшей симпатией автор к викингам относится, тем более жестокими рабовладельцами он их изображает. На страницах некоторых «исторических» романов можно обнаружить рабов в ошейниках, с клеймом, выжженным на лбу, прикованных на цепь, вынужденных влачить совершенно скотское существование… И, естественно, несчастные невольники гораздо умнее, способнее, благороднее жестоких хозяев.

А как было на самом деле?

Самый первый раб

Среди стихотворных текстов, сохранивших для нас древние скандинавские мифы, есть один, называемый «Песнь о Риге». В этой песни рассказывается легенда о происхождении разных слоёв населения: рабов, свободных земледельцев и знати. Большинство специалистов сходится на том, что она была создана в конце X века. Некоторые исследователи видят в ней всего лишь хвалебное произведение, предназначенное восславить древность рода какого-то предводителя. Другие настаивают на том, что древние скандинавы действительно представляли себе таким образом изначальное «классовое расслоение» общества. Ведь задумывались же они о том, откуда взялись свободные и невольники, простые люди и знатные вожди?

Сюжет песни незамысловат. Один из Богов, по имени Риг (это скорее прозвище, его можно перевести как «господин» или даже «Господь», одним словом – Бог), путешествует по белу свету. Он останавливается в трёх людских домах и в каждом встречает супружескую пару: в первом – Прадеда и Прабабку, во втором – Деда с Бабкой, в третьем – Отца и Мать. В каждом доме гостя встречают со всем радушием, ставят на стол посильное угощение, а когда приходит время ложиться спать, супруги укладывают Рига между собой.

Обратим особое внимание на этот момент. В книгах учёных говорится о древнем обычае, зафиксированном этнографами у некоторых племён: в первую брачную ночь молодожёны воздерживаются от супружеских отношений и укладывают между собою изваяние божественного предка, – согласно их вере, именно он должен породить в теле женщины новую жизнь. Надобно полагать, в «Песни о Риге» идёт речь о подобном же ритуале. Текст песни этого не подчёркивает, но, видимо, хозяева-люди воспринимают своего гостя не как простого прохожего, но именно как Бога и поступают с ним соответственно.

И результат не заставляет себя ждать. Спустя девять месяцев все три женщины рожают по сыну: они-то и становятся прародителями сословий. Сын Прабабки, названный Трэлем, делается самым первым рабом. Его имя, Трэль, и значит «Раб». Заметим в скобках, что Трэль – «раб вообще»; песнь не упоминает ни словом, чтобы он был в услужении у кого-то конкретно. Заметим также, что песнь не отказывает рабам в праве называться детьми Богов. Кроме того, есть некий парадокс в том, что Трэль рождается именно у Прадеда и Прабабки…

Что это за парадокс?

«Да, были люди в наше время…»

Учёные пишут, что извечное ворчание стариков – вот, мол, в наше время была благодать, не то что нынче! – раздавалось не только сегодня, но и сто и даже тысячи лет назад. И это обстоятельство отнюдь не означает, что мир делается всё хуже и хуже.

Любой пожилой человек подтвердит, что давно минувшая юность видится ему в розовом свете. Даже тому, у кого она выдалась очень нелёгкой. Ещё бы! Человек был молод, здоров, полон энергии и жизненных сил, а впереди лежала вся вечность, всё только предстояло – «и жизнь, и слёзы, и любовь». Это психологический закон, который нельзя отменить, – с ним можно только считаться. И, конечно, наблюдательные древние люди давно заметили его, а заметив, объяснили языком мифа.

Всё «самое первое», говорили они, на заре времён было испытано Богами. Самый первый дом, самая первая любовь, самая первая война… Познав весь мир и все явления жизни, освоив все умения и искусства, Боги передали свои познания людям. Люди воюют, потому что когда-то разразилась война между Богами. Люди лепят горшки, потому что кому-то из Богов некогда пришло на ум вылепить из глины горшок, причём именно такой формы…. И так далее.

Соответственно весь так называемый прогресс, общественный, технический и научный, на самом деле – не развитие, а, наоборот, искажение премудрости, когда-то вручённой человечеству свыше. Здесь можно привести в пример не только безобидную воркотню стариков, но и кое-что пострашнее. Достаточно вспомнить, как боролась христианская Церковь с новыми идеями об устройстве Вселенной, как отправляли на костёр вольнодумцев, посмевших усомниться в учениях ископаемых авторитетов…

«Ископаемые авторитеты» упомянуты здесь не случайно. Согласно мифологическому мышлению, чем дальше в прошлое, тем ближе к Богам. А значит, божественная премудрость доставалась предкам существенно менее искажённой, нежели потомкам! Вот почему мнение Аристотеля, жившего на две тысячи лет раньше Коперника, с точки зрения Церкви оказывалось гораздо весомее для науки.

Подтверждения сказанному иногда обнаруживаются даже на уровне языка. Например, прилагательное старый в русском языке некогда обозначало вовсе не «находящегося в преклонном возрасте», как теперь, но, наоборот, «сильного, крепкого, совершенного». Когда русская былина называет Илью Муромца «старым казаком», это отнюдь не значит, что он был седобородым и дряхлым. «Старый» – значит «лучший из лучших»!

Поэтому рождение Трэля именно у Прадеда с Прабабкой поначалу приводит в некоторое недоумение. Впрочем, возможно, парадокс здесь кажущийся. Вполне вероятно, что в данном случае действовал другой психологический закон. Например, обаяние молодости и красоты Матери и Отца, которым мифологическая песнь «доверила» родить будущего вельможу. А может быть, ещё то обстоятельство, что в любой сказке геройствовать и совершать подвиги достаётся именно младшим.

Почему так?

Старший и младший

В эпоху викингов и у скандинавов, и у наших предков славян существовал закон: если в семье было несколько сыновей, первоочередным наследником считался старший. Младшим сыновьям предстояло всю жизнь быть «на вторых ролях», а если такая доля их не устраивала, им приходилось добиваться положения, уважения и богатства собственными усилиями. Эпоха же викингов как раз характерна тем, что древнейший род, затерянный в глухих лесах или в скалистом фиорде, усиленно расширял свой изначально крохотный мирок (об этом мирке подробно рассказано в главе «Колдовство финнов»), осознавая себя частицей поистине бескрайнего мира. Такой эпохе, естественно, «требовались» активные, деятельные люди, которым к тому же особо нечего было терять. Между тем младший брат отправлялся на подвиги куда легче старшего, прикованного к месту ответственностью за наследие предков.

Эпоха викингов отличалась ещё и тем, что и в Скандинавии, и на Руси общество не успело закоснеть в сословных предрассудках: не существовало непреодолимых преград к тому, чтобы подняться «из грязи в князи», – были бы руки да умная голова на плечах. Совсем не случайно летописная легенда делает знаменитого князя Владимира, официально крестившего Русь, «рабичичем» – сыном рабыни! Бывали «проблемы» с происхождением и у конунгов Севера…

Об этом следует помнить, рассуждая о положении рабов в древней Скандинавии. И там, и на Руси талантливый, деятельный невольник мог не только обрести свободу, но и стать предводителем. Вот только одна такая история, почерпнутая из древнего сказания.

История раба Тунни

«Эгиль, сын Ауна Старого, был конунгом в Швеции после своего отца. Тунни звался его раб, который был раньше хранителем сокровищ Ауна Старого. Когда Аун умер, Тунни закопал в землю много сокровищ. А когда Эгиль стал конунгом, он заставил Тунни работать с другими рабами. Тому это очень не понравилось, и он убежал, а с ним много рабов. Они отрыли сокровища, которые Тунни закопал в землю, и тот раздал их своим людям, и они выбрали его своим вождём. К нему стекалось много отребья. Они скрывались в лесах, иногда совершали набеги, грабили людей и убивали. Эгиль конунг узнал об этом и отправился со своим войском искать их. Однажды, когда он расположился где-то на ночлег, нагрянул Тунни со своими людьми и перебил много народу у конунга. Когда Эгиль конунг понял, что происходит, он стал обороняться, подняв свой стяг, но многие из его людей бежали. Тунни и его люди наступали храбро. Тут Эгиль понял, что ему ничего не остаётся, кроме как бежать. Тунни и его люди преследовали бегущих до ближайшего леса…

Всё захваченное добро Тунни раздавал своим людям. Поэтому его любили и к нему шли. Эгиль конунг собрал войско и пошёл против Тунни. Они сразились, и Тунни одержал верх, а Эгиль бежал и потерял много людей. Эгиль конунг и Тунни бились восемь раз, и во всех этих битвах Тунни одерживал верх. После этого Эгиль конунг бежал из своей страны. Он направился в Данию, к Фроди Смелому. Он обещал Фроди конунгу дань со шведов за помощь. Фроди дал ему войско и своих витязей. Эгиль конунг направился в Швецию, и, когда Тунни узнал об этом, он двинулся со своими войсками ему навстречу. Битва была жаркой. Тунни пал, и Эгиль конунг снова стал править страной…»

Сказание приводит и слова песнотворца, описавшего эти события следующей строфой:

Государь

От гнёта Тунни

Славный, бежал

В чужие земли…

Вот такой раб, едва не выживший конунга из наследных владений. Способный полководец, отважный в битвах и щедрый со своими людьми – качества, которыми сказания неизменно наделяют «настоящих» вождей!

Легко, однако, заметить, что сказание описывает Тунни без особой симпатии. Карьеру свою он начинает с воровства, и это при том, что воров викинги за людей не считали. С их точки зрения, не стыдно и даже весьма почётно было взять добычу в бою (сравним с русской поговоркой: «что с бою взято, то свято»), но уворовать тайком – несовместимо с понятиями о чести. Тем более – у хозяина, который тебе доверяет! Не случайно и «отребье», которое стекается к Тунни.

Красивый и некрасивый

Сказание ничего не говорит о внешности предводителя восставших. Но, если перелистать древние тексты, выискивая описания рабов, можно убедиться, что почти все подобные персонажи потрясающе некрасивы. Вот, например, как выглядел Трэль – самый первый раб:

Он тёмен лицом был…

Кожа в морщинах

Была на руках,

Узловаты суставы,

Толстые пальцы

И длинные пятки,

Был он сутул

И лицом безобразен…

Под стать Трэлю и его подруга по имени Тир, что значит «Рабыня». Вот как она выглядела:

Дева пришла —

С кривыми ногами,

Грязь на подошвах,

Загар на руках,

Нос приплюснут…

У древних скандинавов были вполне определённые понятия о красоте. Викинги считали красивыми рослых, хорошо сложенных, могучих людей, желательно светлоглазых, со светлой кожей и густыми светлыми волосами. Темноволосые, тёмноглазые, смуглые нравились меньше. Славянской «красной девице» у скандинавов соответствовала «белоснежная дева». Одно растение светлой окраски миф называет «столь белоснежным, что равняют его с ресницами Бальдра»; Бальдр же считался самым совершенным (в том числе и телесно) из скандинавских Богов.

Между тем учёным хорошо известно, что в скандинавских, и не только скандинавских, легендах внешность персонажа есть прямое отражение его моральных достоинств. Более того: если герой или героиня предания, претендующего на реализм, наделены неоспоримой физической красотой, но оказываются злодеями (всякое ведь в жизни бывает!), сказитель обязательно вставит в описание красавца или красавицы какие-нибудь «воровские глаза». И наоборот. Если речь идёт о людях смелых и справедливых, сказитель непременно добавит: они были очень красивы, и он, и она. Хотя, может быть, только что говорилось, что у неё были «некрасивые» чёрные волосы, а у него – уродливый шрам на лице.

Вот пример.

Этот норвежский конунг, живший в XII веке, с детства рос хромым и горбатым. «Он был мал ростом и с трудом мог ходить один. Одна нога у него была сухая, а плечи и грудь скрючены». Конунга так и звали – Инги Кривая Спина. Тем не менее, «он был приветлив и обходителен с друзьями, щедр на деньги и в управлении страной охотно слушался своих советников. Народ его любил…» Когда же воинов конунга окружили враги и сделалось ясно, что эта битва станет последней, друзья начали уговаривать Инги сесть на коня и скакать прочь, спасая свою жизнь.

– И не подумаю, – ответил им конунг. – Много дал я сражений, но ещё ни разу не бегал из боя, не побегу и теперь…

Было ему тогда всего двадцать пять лет. Инги действительно остался среди своих людей и пал под боевым знаменем, как и полагалось вождю. И что же? «Инги конунг был очень красив лицом. У него были светло-русые волосы, несколько жидкие, но зато кудрявые…» – вот каким запомнился людям этот изувеченный болезнями человек. Он прожил достойную жизнь, был хорошим правителем и в последнем бою храбро принял смерть. следовательно, он был красив!

Так вот, нетрудно убедиться, что рабы в скандинавских сказаниях некрасивы «как класс». В том числе и легендарный Трэль. А ведь по нашим понятиям это вполне положительный парень: он трудится не покладая рук, приветлив с родителями и невестой и не то что не совершает злодейств – худого слова никому не говорит.

Значит, статус невольника сам по себе подразумевал, с точки зрения викингов, незавидные моральные качества.

Почему?

«Мёртвые сраму не имут…»

Что бы ни говорила древняя «Песнь о Риге» о происхождении класса рабов, науке совершенно точно известно, что самыми первыми рабами были пленники, взятые на войне.

Плен с незапамятных времён – величайший позор для воина. Даже в наше «просвещённое» время пустить последнюю пулю себе в лоб считается более достойным выходом из положения, чем поднять руки, бросить оружие и сдаться. Хотя, казалось бы, сохранив жизнь, впоследствии можно будет бежать или ещё как-то навредить врагам, тогда как убитый – он убитый и есть. Так нет же, попадать в плен почему-то нельзя. И, в общем, даже не потому, что враги начнут издеваться, выпытывать военные тайны, отправят в концлагерь. Нельзя – и всё тут! Позор! Причём позор почти несмываемый. Все мы это откуда-то «знаем», но многие ли спрашивали себя, почему?

Между тем учёные пишут: всё, что так или иначе стало для нас моральными нормами, в древности имело силу религиозных запретов и предписаний. Примеров тут можно привести великое множество. Почему нельзя оставлять без ухода могилы умерших родственников? Для нас это просто «нехорошо», а наш далёкий предок был ещё и убеждён, что, прояви он преступное небрежение, отлетевшие души могут обидеться и лишить его своего покровительства… Точно так же обстоит дело и с пленом.

Во многих древних религиях на определённом этапе их развития прослеживалась мысль: на том свете духу умершего будет оказан приём, соответствующий его земным достижениям на момент кончины. Если человек скончался правителем, он и «там» займёт подобающее место. А если он умер рабом, он и в загробной жизни окажется у кого-нибудь в услужении. И, уж конечно, при последующем воплощении не стоит надеяться на приличную участь.

А ведь у пленника, схваченного на поле битвы, были все шансы оказаться проданным в рабство и кончить свои дни в неволе, если только богатые родичи не успевали выкупить его на свободу. Кроме того, пленника могли принести в жертву чужим Богам, даровавшим победу, или просто убить под горячую руку, и это опять-таки была бы смерть в неволе. Что, как мы только что видели, означало весьма незавидное посмертие и дальнейшую деградацию души. Кому же хочется погубить собственную душу? Вот и предпочитали воины кончить жизнь «почётным» самоубийством, до последнего оставаясь свободными…

Теперь понятно, что, с точки зрения древнего скандинава, раб был в первую очередь человеком, который (или, что то же самое, предок которого) смирился с неволей и пленом, предпочел спасти свою ничтожную жизнь, но погубить душу. Можно ли уважать подобного человека? И, следовательно, может ли он быть внешне красивым?

Торговля рабами

Учёные пишут: во время военных набегов викинги охотились в основном за такой добычей, которую было нетрудно и перевозить, и сбывать. С этой точки зрения идеальны были, конечно, драгоценные металлы и камни. Они не занимают много места, в случае необходимости их легко спрятать, а захочешь продать – без труда найдёшь покупателя. Но, чтобы захватить такую добычу, требовалось определённое везение. Не в каждом набеге удавалось набрести на сокровищницу; когда же удавалось, её ещё надо было взять в жестоком бою. А там, где особого сопротивления не оказывали, и поживиться было, как правило, нечем, кроме домашнего имущества. Только много ли выручишь за кухонную утварь, ремесленный инструмент и продранную одежду? Явно не столько, чтобы оправдался далёкий путь и сражение…

Но существовал один «товар», который можно было найти почти повсюду и который на любом торгу пользовался неизменным успехом. Этим «товаром» были люди. Схватив пленника, можно было не сомневаться, что получишь за него выручку: либо продашь его торговцам рабами, либо вернёшь родственникам за выкуп…

В некоторых областях Скандинавии существовали даже законы, специально оговаривавшие обязанности различных членов семьи при сборе денег на выкуп родственника, попавшего в плен.

Тот факт, что викинги не гнушались торговлей рабами – омерзительное с современной точки зрения занятие! – даёт повод некоторым авторам густо макать свою кисть в чёрную краску. Викингов изображают звероподобными налётчиками, рыщущими по побережьям «кротких» стран в поисках живого товара. При этом особенно любят подчёркивать «языческую жестокость» этих налётов и вспоминать милосердные подвиги некоторых церковных деятелей, выкупавших пленников-христиан из неволи.

А как в действительности выглядят исторические факты?

Начнём с того, что скандинавские викинги не видели особенной разницы, где захватывать пленников – «за границей» или «дома». Шведа могли продать как раба в Исландию, норвежца – в Данию. В XI веке два знаменитых викинга, Харальд сын Сигурда и Свейн сын Ульва собрали многочисленное войско из норвежцев, шведов и датчан и напали на… Данию. Об этом походе была сложена песня. В ней особо подчёркивается, что во время нападений на датские поселения все, кто оказывал сопротивление, был убит или вынужден спасаться бегством, а кто не мог (в основном, конечно, женщины), – был закован в цепи и препровождён на корабли для дальнейшей продажи:

Все, кто жив – жестоко

Бил их князь, а красных

Жён ждал плен– средь долов

Разбредались даны.

Брели – стёрты стопы

В кровь – в оковах к стругам —

Оплетала тело

Цепь – унывно девы.

Различные части фраз здесь выделены шрифтом, так как, по мнению исследователей, песнь предназначалась для исполнения вдвоём. Оставим на совести переводчика и «князя», то есть вождя-конунга, и «красных», то есть прекрасных, женщин (из главы «Красивый и некрасивый» мы помним, что скандинав скорее назвал бы их «белорукими»). Тем не менее картина абсолютного унижения датчан полна и трагична: малодушно разбежавшиеся мужчины, беспомощные женщины, уводимые в неволю… Никто из победителей не вспоминает, что это вроде как «свои» (по сравнению с остальной Европой). И это действительно было в порядке вещей.

Любопытная деталь: обоим вождям того набега предстояло стать королями: Харальду – Норвегии, Свейну – Швеции. А ещё через некоторое время уже датский конунг присоединит к своей державе Норвегию…

Ещё одна деталь. И Норвегия, и Швеция, и Дания к тому времени были уже странами официально христианскими, и насаждением христианства ревностно занимались сами короли. Тот же Харальд конунг в другой раз подарил одному из епископов столько казны, что священник смог тотчас же выкупить из рабства целых триста христиан. Харальд, между прочим, приходился братом человеку, которого Церковь объявила Святым. Вот вам и «языческая жестокость». Одни христиане захватывали и продавали других христиан, а третьи их выкупали.

А вот что делалось в одной из «кротких» стран, к тому же с давними христианскими традициями, – в Ирландии. В той самой Ирландии, которую так любят изображать постоянной жертвой набегов викингов. Сохранилась историческая хроника, повествующая о том, как в середине X века враждовали два племени (ирландский народ в то время тоже ещё делился на племена). Произошло сражение, был взят город… и что же? Хроника, хотя и несколько менее цветисто, нежели скандинавская песнь, рисует точно такую же картину расправы и порабощения: «каждый пленник, способный носить оружие, был убит; все, кто годились быть рабами, были обращены в рабство…» В 1000 году в той же войне произошло ещё более крупное сражение: был взят Дублин. Там, кстати, жило тогда немало скандинавов. Летописец ликует: «ни один из сыновей победителей не брал в руки цеп и не марал ладоней, работая на земле; ни одна из женщин не снисходила до того, чтобы самой вращать жёрнов, или месить тесто, или стирать одежду. Каждый обзавёлся рабом или рабыней, чтобы они на него работали…»

На южном берегу Балтийского моря жили германские племена, тоже ещё не вполне объединившиеся в нацию. Они люто резались между собой, и пленников продавали в рабство, в том числе на чужбину. А рядом с германцами жили балтийские славяне. И тоже резались – между собой и с германцами. И пленников продавали в рабство, в том числе на чужбину. Выясняли между собой отношения наши предки – восточные славяне. И пленников продавали в рабство, в том числе на чужбину…

А там, где уже сложились феодальные государства, воевали между собою державы, двигались друг на друга разноязыкие армии… И пленников продавали в рабство, в том числе на чужбину.

Так что в своём стремлении ловить, где только можно, пленников и пленниц и с выгодой их продавать викинги были не слишком оригинальны.

Кто ещё становился рабом

До начала эпохи викингов, то есть до начала знаменитых походов, большинство рабов в Скандинавии действительно были «наследственным» сословием, детьми и внуками таких же рабов. Эпоха викингов ознаменовалась лишь притоком невольников извне страны. Можно себе представить, насколько тяжелей приходилось этим людям, нежели потомственным местным рабам. Они не знали языка, не разбирались в обычаях, тосковали об утраченной свободе, о семьях, неизвестно куда сгинувших во время набега… Страшно даже мысленно вообразить себя в таком положении!

Интересно, однако, что закон в некоторых случаях делал различие между местными рабами и чужестранцами. Если оба совершали одинаковый проступок, к рабу-чужестранцу полагалось проявить снисхождение: закон учитывал, что такой раб мог совершить нечто предосудительное и по незнанию.

Ребёнок, родившийся у раба и рабыни, также становился невольником. А как поступали в тех случаях, когда один из родителей был свободным, а другой – нет?

В Дании, Норвегии и Исландии ребёнок наследовал долю своей матери. Жизнь была сложна и многообразна во все времена, так что, наверное, можно представить себе свободную женщину, полюбившую невольника. Но, конечно, гораздо чаще на ложе хозяина оказывались молодые рабыни, а значит, и дети становились рабами, если только отец их не освобождал. (Кстати, если рабыня принадлежала другому человеку и отец ребёнка желал её выкупить, хозяин не имел права ему отказать…)

А вот в Швеции существовал более милосердный закон. «Пусть дитя в любом случае унаследует лучшую долю» – вот как было здесь принято.

До сих пор мы рассуждали о пленниках, взятых в бою. Однако не следует забывать, что в рабство могли загнать и экономические причины. Человек, оказавшийся не в состоянии выплатить долг, мог попасть во временное рабство к тому, кому задолжал. Мог он и сам, по собственной воле, продаться в рабы. Зачем? Допустим, срочно понадобилась некоторая сумма, а продавать уже нечего, кроме как себя самого. Могли сделать невольником и в судебном порядке, за преступление…

Положение раба

Русское слово «раб» происходит не от слова «работа», как иногда думают. Оно родственно слову «ребёнок» и первоначально обозначало просто «младшего члена рода». А в древних шведских законах раб, выросший в доме, называется fostri – «приёмыш». Таким образом, данные самого языка свидетельствуют: в глубокой древности, приведя из похода пленника или тем более вырастив невольника у себя в доме, хозяин обращался с ним как с младшим членом собственного рода. Это значило, что взрослый человек оказывался на положении ребёнка, точнее, несовершеннолетнего.

Хозяин, подобно родителю, обеспечивал его одеждой, пищей и кровом, нёс за него полную ответственность перед законом. «Если свободный и раб вместе совершат кражу, вором следует называть только свободного. Раба наказывать не за что», – гласит западнонорвежский закон. То есть ситуация немногим отличается от того случая, когда взрослый вор берёт с собой «на дело» ребёнка, ещё не несущего ответственности за свои поступки.

Раб был отчасти и защищён своим положением. Хозяину было просто невыгодно давать в обиду своё «имущество», оплаченное деньгами, если не кровью в сражении. Опять-таки раба, принадлежавшего влиятельному человеку, не всякий решился бы тронуть…

Одним словом, люди определённого психологического склада не очень-то и стремились к свободе. В самом деле: свободный должен пробиваться в жизни сам, сам принимать решения и сам за них отвечать. А за раба думает и решает хозяин, он же и расхлёбывает последствия… Проще? Проще.

С другой стороны, рабу на своего хозяина пожаловаться было некуда; как, собственно, и ребёнку особо некуда пожаловаться на родителей. Закон не мог и не собирался его защищать: закон – для свободных. С точки зрения закона, раба как бы и вовсе не существовало: всё делалось через хозяина. У раба не было ни прав, ни обязанностей помимо тех, что определял ему его хозяин. В большинстве районов Скандинавии раб не мог иметь собственности, не мог наследовать или оставлять наследство. Его брак не признавался официально, как и его родительские права: всё опять-таки оставлялось на усмотрение хозяина…

Таким образом, на практике положение раба полностью определялось его личными взаимоотношениями с хозяином. Можем ли мы попробовать представить себе эти взаимоотношения? Можно ли вообще говорить о каких-то отношениях между хозяином и рабом, кроме как обоюдной ненависти и презрении?

В странах «классической» древности – Греции и Риме – богатые рабовладельцы распоряжались многими сотнями невольников, за которыми присматривал целый штат надсмотрщиков и вооружённой охраны. В древней Скандинавии картина была совершенно иная. Как уже говорилось в главе «Скажи мне, какого ты рода…», здесь было мало крупных городов и вообще больших поселений: народ в основном селился маленькими хуторами. Так вот, по авторитетному мнению учёных, для того, чтобы управиться со «средним» хозяйством, в котором насчитывалось двенадцать коров и две лошади, требовалось трое рабов. Понятно, что семья, так или иначе обзаведшаяся невольниками, не могла позволить себе приставить к ним вооружённого стража: лишних рук здесь не было, работали все. А значит, отношения между хозяевами и рабами, никуда не денешься, должны были быть более или менее доверительными.

Такое рабство историки называют «патриархальным». Викинги не держали рабов в ошейниках и на цепи, не клеймили их. Раба можно было отличить разве что по простой одежде из некрашеной шерсти (хозяева, впрочем, крашеную надевали тоже не каждый день) да ещё по коротко остриженным волосам.

Это последнее обстоятельство тоже объясняется мифологическим мышлением древних. Волосы считались одним из средоточий жизненной силы в человеке, вероятно, из-за их постоянного роста. Считалось, что завладеть прядью чьих-то волос – значило обрести над этим человеком магическую власть. По этой причине в глубокой древности правители некоторых «варварских» королевств Западной Европы не стригли волос от рождения и до самой смерти: враг не должен был получить ни единого шанса нанести им колдовской ущерб. По этой же причине женщина, выходя замуж, покрывала волосы: как мы помним, она переходила в другой род и отныне должна была держать в узде свою «силу», заключённую в волосах, чтобы ненароком не повредить новой родне. Можно вспомнить и библейского Самсона, чья физическая мощь также была заключена в «семи косах головы его». Вообще поверий и преданий, связанных с женскими волосами и мужской бородой, положительно не перечесть. И они позволяют с хорошей вероятностью предположить: остриженные не по своей воле волосы раба означали его мистическое подчинение хозяину, а значит, и реальную зависимость.

И, конечно, невольнику доставался наиболее грязный и тяжёлый труд: пасти свиней, унавоживать поля, копать торф. Женщины мололи зерно, стирали, стряпали, доили коров…

Чем суровее условия жизни, тем больше общих интересов оказывалось у хозяина и раба, а значит, тем более «семейными» становились их отношения. В Исландии, которую люди тогда только-только осваивали и заселяли, раб имел право убить всякого, вздумавшего покушаться на честь его жены или дочери: в этом смысле он был приравнен к свободному мужчине. (Исследователи пишут даже, что это установление содержало в себе некоторый повод для шутки современников: подумать только, раб мог убить из-за рабыни, а свободный человек – нет!) Согласно сказаниям, в той же Исландии рабы владели оружием; упоминается, как хозяин просит раба это оружие ему одолжить… А в Норвегии, куда нередко вторгались враги, раб имел право примкнуть к вооружённому ополчению и биться с захватчиками наравне со свободными; если он ещё и убивал при этом врага, его отпускали на свободу.

Закон смягчался и в тех случаях, когда облегчение положения раба сулило экономическую выгоду. Там, где было развито сельское хозяйство, рабы имели право обзаводиться наделом земли и домашними животными. Там, где процветала торговля, рабам – пусть и в ограниченном объёме – было позволено торговать, заводить своё «дело»…

Освобождение

Если положение раба в скандинавском доме во многом напоминало положение несовершеннолетнего ребёнка в семействе, то и выход из рабства на свободу отчасти напоминал Посвящение мальчика, обретающего статус мужчины.

В предыдущей главе упоминалось, что в Норвегии раб мог примкнуть к вооружённому ополчению; убив на поле брани врага, он получал свободу. Участие в сражении, убийство врага было поступком, подтверждающим: этот человек достоин свободы.

Существовали и другие способы освободиться, но все они, в общем, сводились к одному и тому же: человек должен был доказать своё право на свободу. Сумел потерять её (сам или отдалённый предок, не важно!) – сумей и вернуть.

Толковому невольнику, как правило, не возбранялось подрабатывать ремеслом или торговлей, возделывать выделенный ему участок земли. Скопив денег, раб мог выкупиться из неволи. Умный хозяин понимал, что человек, у которого есть цель и надежда, будет работать так, как его никакими побоями не заставишь. Вот как поступал один такой человек, норвежец Эрлинг Скьяльгссон, в самом начале XI века.

«Днём Эрлинг заставлял своих людей работать на него, а вечером или ночью он давал возможность тем из них, кто хотел, работать на себя. Он давал рабам землю, и они сеяли хлеб и снимали урожай. Эрлинг устанавливал размер выкупа, и многие рабы выкупали себя через полгода или год, а все, у кого было хоть сколько-нибудь удачи, выкупали себя через полтора года. На эти деньги Эрлинг покупал себе новых рабов. Тех, кто становился свободным, он посылал на ловлю сельди или отправлял на другие промыслы. Некоторые расчищали себе участки и селились там, и каждому он чем-нибудь помогал…»

При этом Эрлинг был не только богатым землевладельцем, но ещё и самым настоящим викингом: у него был большой, в сорок две скамьи для гребцов, боевой корабль. Когда Эрлинг отправлялся в поход, на его корабле ходило до двухсот человек. «Эрлинг был очень красив…» – утверждает сказание.

Совершал ли раб мужественный поступок, выплачивал ли за себя выкуп, отпускал ли его хозяин «просто так» – в любом случае совершали торжественный обряд, опять-таки аналогичный тому, который справляли по поводу перехода мальчика в число мужчин. Развёрнутые описания подобных обрядов можно найти в специальной литературе. Отметим только, что центральным моментом священнодействия был пир, на котором вольноотпущенник ел и пил вместе со свободными, «причащаясь» таким образом свободы. Отчасти похож этот обряд и на тот, что мы видели в главе «Введение в род». В некоторых местах, например, в Швеции, хозяин действительно официально «вводил» вольноотпущенника в свой род. В других местах, в частности, в Исландии, освобождаемого торжественно представляли обществу и «вводили в закон», облекая соответствующими правами и обязанностями.

Различались и дальнейшие взаимоотношения бывшего раба с бывшим хозяином. Так, в некоторых районах Дании вольноотпущенник сразу приобретал полную самостоятельность; по мнению учёных, это значит, что в тех местах рабство уже изживало себя. В других местах они сохраняли определённую связь между собою: мы только что видели, как Эрлинг распоряжался бывшими рабами, посылал их на промыслы и в море за рыбой, но и помогал им в нужде. Бывало и так, что свобода вольноотпущенника оказывалась существенно ограниченной; полную свободу обретали только его дети…

Женщины

В этой книге много говорится о мифологическом мышлении и о том, как оно определяет поступки, воззрения и в целом всю жизнь человека. Какими же мифологическими представлениями определялось положение «женщины викингов»? И, следовательно, каково оно было, это положение?

Учёные пишут, что в течение большей части своей истории (точнее, пока люди не выучились воевать) человечество жило по законам матриархата, о котором упоминается в главе «Не сердись, предок!». Это слово переводится как «власть женщин». Сейчас его произносят большей частью в шутку. Например, мужчина, у которого семья состоит, помимо него самого, из жены, матери, тёщи и дочери, может сказать, что у него в доме «матриархат». Матриархат иногда пытаются живописать сатирики и фантасты. Вряд ли кому не приходилось читать в романах о целых племенах «амазонок», воительниц и богатырш, и об их мужчинах – робких, униженных «домохозяевах»!

Похоже ли это на тот исторический матриархат, о котором пишут историки? Можем ли мы вообще теперь представить, как жили наши предки во времена «власти женщин»? Оказывается, можем.

Более того: именно так, оказывается, живут до сих пор некоторые народы, причём, что характерно, такие, которым на всём протяжении их истории мало с кем приходилось сражаться. Один такой народ с древнейших времён живёт в самой Скандинавии, о нём рассказывается в главе «Соседи викингов – саамы».

По мнению учёных, матриархат возник в самые, что называется, пещерные времена, причём как совершенно естественное явление. По-другому просто и быть не могло. В главе «Правое и левое» упоминается о разнице в строении и работе мозга мужчин и женщин. Соответственно существует и разница в психических качествах. Мужчина больше склонен к новым идеям, ко всякого рода изменениям и нововведениям (как правило, связанным с разрушением старого), абстрактные понятия ему бывают ближе жизненной прозы. По сравнению с ним женщина более консервативна, осмотрительна и осторожна. Можно выразиться и иначе: мужчина скорее умён, нежели мудр; женщина – скорее мудра, нежели умна; мужчина склонен разбрасывать, а женщина – собирать. Попробуем проиллюстрировать сказанное. По авторитетному мнению специалистов, мужские шахматы традиционно несколько сильнее женских не потому, что мужчины «лучше думают». Дело в том, что женский ум менее склонен «переливать из пустого в порожнее», хотя бы и на столь «благородном» уровне, как шахматы. Добавим к этому, что мужчина и как биологическое существо в гораздо большей степени подвержен разного рода изменениям и мутациям, нежели женщина. Иными словами, мужчина – разведчик человечества; женщина – его золотой фонд.

Всё выше сказанное говорилось отнюдь не в упрёк тому или другому полу. Просто, во-первых, никто ещё не отменял такую вещь, как биологическое предназначение. А во-вторых, пора уже наконец покончить с заблуждением, касающимся «изначального и вечного превосходства» одного из полов!

Закон о биологическом предназначении действовал в первобытной древности точно так же, как и в позднейшие времена. С той только разницей, что первобытные люди принимали его, не осознавая и тем более не пытаясь перекраивать.

У пещерного человечества была одна задача: выжить как виду. Сохранить свои гены, продолжиться в детях. Стало быть, приоритетными ценностями было благополучие матери и ребёнка. От кого зависело их соблюдение? От вождя. А значит, среди требований, предъявляемых к вождю, на первый план выдвигались психические черты, присущие женщинам: хранить, беречь, собирать. Самые первые главы семей, родов, а потом и племён были женщинами. Человечество жило ради жизни и её продолжения, а не ради завоеваний, грабительских походов и тому подобных «подвигов». Вот это и называлось матриархатом.

То, что в те времена женщины якобы валили лес, охотились на диких зверей и так далее, не имеет ничего общего с реальным положением дел. Разница в физических возможностях мужчин и женщин была такой же, как и теперь, а значит, таким же было и разделение труда. Мужчины вовсе не были «робки и забиты», как иногда пытаются изобразить. Совсем наоборот, они были скорее даже мужественней нынешнего. В отличие от многих и многих своих теперешних собратьев, они в полной мере осознавали себя не «господами и повелителями», а защитниками и хранителями женщин – носительниц генофонда и вековой мудрости человечества…

Насчёт «вековой мудрости» – это не полемическая оговорка. Опять-таки по авторитетному мнению специалистов, именно женщины хранили легенды и предания своего племени, его мифы – то, что мы теперь назвали бы наукой, ибо, как не раз уже говорилось в этой книге, миф есть сумма познаний и представлений, определённым образом закодированная. Эту-то вековую премудрость и сохраняли женщины, передавая её детям, которых во все времена воспитывали именно они.

Последнее, между прочим, очень легко проиллюстрировать. Попробуйте-ка выговорить: «дедушкины сказки». Неловко звучит, непривычно, правда? бабушкины они, и всё тут! Спрашивал ли себя кто-нибудь хоть раз, почему?

Но ведь, по вескому мнению учёных, сказка есть не что иное, как миф, только успевший утратить свои «священные» свойства, переставший быть «священной историей». Так почему именно «бабушкины»? Не только потому, что пожилые женщины присматривали за детьми, а значит, имели больше возможностей для передачи им знаний. Учёные пишут, что у женщин по сравнению с мужчинами несколько лучше развиты речевые центры в мозгу. Это значит, что им несколько легче облекать свои мысли словами…

Любознательный читатель вполне может проверить и убедиться, что всё сказанное выше – не досужие вымыслы автора, а выводы серьёзных учёных, которые автор лишь пересказывает. Как ни прискорбно, об этих выводах, видимо, даже не подозревают многочисленные писатели, которые утверждают, что, если наш сегодняшний мир во многом ориентирован на «мужские» ценности, то, мол, в далёкой древности он был «мужским» вдвойне…

Является ли матриархат приметой исключительно далёкого прошлого, чем-то навсегда канувшим в глубь веков? Нисколько. На сей раз прислушаемся к… политологам. Вот что они утверждают: чем больше женщин занимает посты в правительствах разных стран, тем меньше у человечества в целом склонности развязывать войны. Так, может быть, «вперёд, к матриархату»? Или мужчинам ещё не наскучило воевать?

Богиня или…

Уникальность женщины состоит ещё и в её способности рожать детей. Роль мужчины в этом процессе человечество осознало достаточно поздно; об этом говорится в конце главы «Ещё одна сторона гостеприимства». Зачатие ребёнка мыслилось древними скорее как нечто, происходившее между женщиной и Богами. Соответственно, женщина (не забудем и о её роли хранительницы мифов и мудрости!) считалась существом, более приближенным к Богам, нежели мужчина.

По мнению древних, рождение ребёнка, то есть появление новой жизни, нарушало границу между «тем светом» и «этим» (точно так же, как нарушала её и смерть, см. главу «Особые люди»). Мало что могло проникнуть сквозь получившуюся «дырку». Но не только проникнуть – могло и утянуть кого-нибудь на тот свет. Этим и объясняются представления о «нечистоте» роженицы, бытовавшие, кажется, у всех народов Земли. (О слове «нечистый», о его древнем и современном значении говорится опять-таки в главе «Особые люди»). Таким образом, способность женщины к деторождению воспринималась нашими далёкими пращурами как свидетельство её особых отношений с Потусторонним.

Легко убедиться, что воззрение это благополучно пережило века. Вот только во времена матриархата мужчина относился к «особым способностям» спутницы с почтительной опаской (живая Богиня рядом!). В дальнейшем, когда по ходу так называемого прогресса на первый план выдвинулась физическая сила и агрессивность мужчины, почтение сменилось презрением, а опаска превратилась в страх.

Вот пример из истории. Слово «ведьма» слышали все. То же самое мужского рода – «ведьмак» – ещё не во всяком словаре и найдёшь, да и толкования его весьма разноречивы. Другая форма, «ведун», снабжается пометкой «устар.» – сейчас её почти не употребляют. Средневековое руководство для инквизиторов называлось «Молот ведьм». Ведьм, а не «ведьмаков» или «ведунов». В злонамеренном колдовстве подозревались в основном женщины! А если взять художественную литературу? Как правило, если там действует злодей, он может быть изрядным негодяем, но всё же ограничен какими-то рамками, если же злодейка – её негодяйство превосходит все мыслимые границы. Большинство авторов художественной литературы, между прочим, – мужчины…

Если мы теперь присмотримся к положению древнескандинавской женщины, то сможем убедиться, что её жизнь определяли противоречивые воззрения, о которых рассказывалось в этой и предшествующей главах. Действительно, если ознакомиться с текстами тогдашних законов, можно сделать вывод о довольно-таки приниженном положении женщины. А если обратиться к мифологическим текстам, сохранившим мировоззрение более ранних эпох, то вот что можно там прочитать о старших сёстрах земных женщин – Богинях, жёнах Богов: «Но и жёны их столь же священны, и не меньше их сила».

Впрочем, реальная жизнь очень редко вписывается как в юридические, так и в религиозные кодексы…

С точки зрения закона

Если раба с точки зрения древнескандинавского закона как бы вовсе не существовало (это показано в главе «Положение раба»), то женщину этот закон, скажем так, едва замечал. Закон не признавал за ней политических прав, она не могла занимать выборную должность. Если она желала обратиться в суд, то не могла сама представлять своё «дело» – для этого требовался мужчина. С другой стороны, если на неё кто-то хотел подать в суд, то судиться приходилось не с самой женщиной, а с её супругом или иным родственником-мужчиной. В большинстве районов Скандинавии дочери учитывались при разделе наследства только в том случае, если у них не было братьев, а получать или выплачивать возмещение за убитого родича женщина могла, только если других наследников не находилось вообще.

В Дании и Швеции закон предписывал женщине с момента рождения и до самой кончины состоять под опёкой мужчины; за «самостоятельную единицу» в этих странах она не признавалась. В Норвегии и Исландии замужняя женщина находилась под опёкой мужа; незамужняя девушка – под опёкой отца, но только до определённого возраста. В Исландии этот возраст «женского совершеннолетия» равнялся двадцати годам. После этого она приобретала определённую самостоятельность, но опять-таки до известных пределов. Для сколько-нибудь крупных финансовых дел, при решении вопросов, связанных с собственностью, требовалось согласие опекуна…

Как пишут учёные, наибольшую самостоятельность, с точки зрения закона, женщина обретала, оставшись вдовой. Вот когда (вне зависимости от возраста!) она могла распорядиться и нажитым имуществом, и судьбами своих детей, да и своей собственной. Если девушка шла замуж большей частью за того, кого определяли родители (см. главу «Я и МЫ»), то вдова обычно сама выбирала себе жениха.

В некоторых случаях, особенно когда брак заключался насильственно и муж был ненавистен, женщина, если можно так выразиться, «активно добивалась» вдовства. Вот, например, какая история произошла, согласно сказанию, в начале IX века в Норвегии. Гудрёд конунг посватался к дочери Харальда конунга, получил отказ и очень обиделся. Он пошёл на Харальда войной, победил его в сражении и убил. Далее события разворачивались так:

«Гудрёд конунг взял большую добычу. Он увёз с собой Асу, дочь Харальда конунга, и сыграл с ней свадьбу. У них был сын, которого звали Хальвдан.

В ту осень, когда Хальвдану исполнился год, Гудрёд конунг поехал по пирам. Он стоял со своим кораблём в Стивлусунде. Пир шёл горой, и конунг был очень пьян. Вечером, когда стемнело, конунг хотел сойти с корабля, но когда он дошёл до конца сходен, на него бросился какой-то человек и пронзил его копьём. Так он погиб. Человека же этого сразу убили. А утром, когда рассвело, его опознали. Это был слуга Асы, жены конунга. Она не стала скрывать, что это она его подослала…»

Что было дальше с Асой, чья судьба так напоминает участь одной из героинь русских летописей – несчастной княжны Рогнеды? Может быть, Асу казнили за убийство ненавистного мужа? Ничуть не бывало. Вместе с маленьким сыном Аса уехала на родину и стала править во владениях, которые раньше принадлежали её отцу. Сын её вырос и стал могущественным правителем, основателем целой династии конунгов. Когда же Аса умерла, её похоронили с поистине королевскими почестями, на роскошном корабле, который зарыли в могильный курган. С течением веков произношение изменилось, «курган Асы» стали именовать «Усебергом». О знаменитом Усебергском корабле, откопанном археологами, рассказывается в главе «Жадность, благородство и древние корабли».

История Асы – конечно, случай исключительный. Зато наглядно показывающий, что реальная жизнь отнюдь не всегда «руководствуется» жёсткими предписаниями закона. Вообще говоря, судить о «нравах эпохи» по какому-нибудь древнему судебнику – это всё равно что о нашей нынешней – по Уголовному кодексу или даже по Конституции. Вот и реальное положение «женщины викингов» лучше всего описывает знаменитая поговорка: «Муж – голова, а жена – шея: куда она крутит, туда и голова поворачивается…»

Голова и шея

Утратив по окончании эпохи матриархата «официальную» власть, женщины превратились во вдохновительниц великих деяний. Во имя женщин создавались шедевры литературы и изобразительного искусства, им же порою посвящались и завоевательные походы. По крайней мере, легенды, связанные с определёнными историческими событиями, часто на этом настаивают. Так, объединение Норвегии в единое государство в конце IX века было вызвано, конечно, объективными историческими причинами. Но проследим, как оно описывается в сказании. Речь в нём идёт, между прочим, о внуке той самой Асы, о которой говорилось в предыдущей главе.

«Харальд конунг послал своих людей за девушкой, которую звали Гюда. Она была дочерью Эйрика конунга из Хёрдаланда. Харальд хотел сделать её своей наложницей, так как она была девушка очень красивая и гордая. Когда гонцы приехали, они передали девушке, что им было велено. Она же ответила им, что не хочет тратить своё девство ради конунга, у которого и владений-то – всего несколько фюльков.

– И мне удивительно, – сказала она, – что не находится такого конунга, который захотел бы стать единовластным правителем Норвегии, как Горм конунг стал в Дании или Эйрик в Швеции.

Гонцам показался непомерно заносчивым такой ответ, и они попросили её объяснить, что значит такой ответ. Они сказали, что Харальд настолько могущественный конунг, что она может быть довольна его предложением.

Однако, поскольку она ответила на него иначе, чем им бы хотелось, они не видят возможности увезти её теперь против её воли, и они стали готовиться в обратный путь.

Когда они приготовились к отъезду, люди вышли проводить их. Тут Гюда обратилась к гонцам и просила их передать Харальду конунгу, что она согласится стать его женой не раньше, чем он подчинит себе ради неё всю Норвегию и будет править ею так же единовластно, как Эйрик конунг – Шведской Державой или Горм конунг – Данией.

– Потому что тогда, как мне кажется, он сможет называться большим конунгом.

Гонцы вернулись к Харальду конунгу и передали ему эти слова девушки, и сказали, что она непомерно дерзка и неразумна и что конунгу следовало бы послать за нею большое войско, чтобы привезти её к нему с позором. Но конунг возразил, что девушка не сделала и не сказала ничего такого, за что ей следовало бы отомстить. Скорее он должен быть ей благодарен.

– Мне кажется теперь удивительным, как это мне раньше не приходило в голову то, о чём она напомнила, – сказал он. – Я даю обет, что я не буду ни стричь, ни чесать волос, пока не завладею всей Норвегией с налогами, податями и властью над ней, а в противном случае умру…»

Друзья и советники Харальда признали, что выполнить этот обет – задача, достойная конунга. И Харальд, не откладывая, взялся за дело. Далее сказание весьма обстоятельно повествует, как он присоединял к своему владению область за областью, какие и с кем вёл сражения и кто в них отличился. Волосы, которых он, согласно обету, не стриг и не чесал, между тем отрастали; Харальда так и прозвали – Косматым. Появлялись в его жизни и другие женщины, благо тогда было принято многожёнство. Наконец, около 890 года произошла грандиозная морская битва в Хаврсфьорде, после которой сколько-нибудь серьёзного сопротивления в Норвегии Харальд уже не встречал. Объединение страны породило самую настоящую эмиграцию:

«Все его самые могущественные враги погибли, а некоторые бежали из страны, и таких было очень много, ибо тогда заселялось много пустынных земель. В то немирное время, когда Харальд конунг овладевал Норвегией, были открыты и заселены заморские земли: Фарерские острова и Исландия…»

Со дня первоначального сватовства к Гюде минуло десять лет, но Харальд о ней не забыл.

«Тут он вспомнил, что ему когда-то сказала та гордая девушка. Он послал людей за ней, велел доставить к нему и положил её с собой. У них были такие дети: Алов была старшей, затем шли Хрёрек, Сигтрюгг, Фроди и Торгисль…»

Вскоре были подстрижены и расчёсаны обетные космы, и Харальд Косматый получил новое прозвище – Прекрасноволосый (Харфагр). Под этим прозвищем он и вошёл в историю.

Рассказанное выше, вероятно, относится скорее к области сказочно-мифологического обрамления реальных исторических фактов. Нам, однако, не особенно важно, так или не так всё было на самом деле. Важнее другое: люди эпохи викингов не находили ничего удивительного в том, что конунг берётся за завоевание целой страны, вдохновлённый дерзкими речами гордой красавицы. Попутно отметим, что, согласно сказанию, Гюда беседует с послами сама, хотя, согласно закону, вроде бы должна была смирно сидеть и ждать, как решит её судьбу батюшка-конунг. И в этом тоже слушатели ничего особенного не находили…

Вот и изучай после этого положение женщины по сборникам древних законов!

А теперь другая история, на сей раз более «приземлённая». Дело происходит в Исландии в начале XI века. Человека по имени Греттир, обвинённого в преступлениях и объявленного вне закона, схватили пастухи. Дело осложнялось тем, что некто Вермунд по прозвищу Тощий, которого считали в той местности старейшиной, как раз отлучился из дому. Между тем только он, согласно закону, мог распорядиться участью Греттира; следовательно, кто-то должен был подержать его у себя дома, пока старейшина не вернётся. Желающих не нашлось. Каждый заявлял:

«– Не велика честь, а хлопот не счесть брать его к себе и что-то с ним делать. Ноги его не будет в моём доме!

Так они перебрали всех хозяев, но каждый находил отговорку… Долго так проговорив, согласились они на том, что нечего обращать своё счастье в несчастье, взялись за дело и поставили в лесу виселицу, и решили повесить Греттира, и очень галдели по этому поводу.

Тут они видят: едут вверх по долине трое и один в крашеной одежде. Они смекнули, что это, верно, Торбьёрг Толстая, жена Вермунда Тощего. Она была женщина недюжинная и большой мудрости. Когда Вермунд бывал в отъезде, она распоряжалась в округе и заправляла всеми делами. Она свернула к толпе, и её сняли с седла. Люди учтиво её приветствовали. Она сказала:

– Что тут у вас за совет? И кто этот толстошеий, что сидит тут связанный?

Греттир назвался и приветствовал её…»

Разговор кончился тем, что Торбьёрг пригласила Греттира пожить у неё, взяв с него клятву, что он не тронет никого из тех, кто собирался лишить его жизни.

«Он поехал к ней и оставался там, пока не вернулся Вермунд, и хозяйка хорошо с ним обходилась. Это очень прославило её по всей округе. Вермунд нахмурился, вернувшись домой и узнав, почему там был Греттир. Торбьёрг рассказала…

– Чем это он заслужил, – сказал Вермунд, – что ты даровала ему жизнь?

– Многие были на то причины, – сказала Торбьёрг. – И первое, что тебе будет больше почёта, раз у тебя жена на такое отважилась.

– Всем ты мудрая женщина, – сказал Вермунд, – и прими от меня благодарность…»

Мудрая Торбьёрг не только успешно ведёт все дела в отсутствие мужа-старейшины; она искусно управляет и им самим, используя его самомнение. Вот уж действительно, «муж – голова, а жена – шея…»

Историки пишут: в эпоху викингов немало мужчин надолго покидало свой дом, отправляясь в военные или торговые походы. Такой поход мог занять не один год, а мог вообще кончиться гибелью путешественника и воина. Однако путешествия и приключения были бы попросту невозможны, если бы викинг не оставлял дома прочный «тыл» – разумную и деятельную жену, вполне способную в отсутствие мужа управиться с хозяйством и делами, а если нападали враги, то и возглавить оборону. Так что, если бы в реальности женщины были так принижены и бесправны, какими их рисуют сохранившиеся судебники, эпоха викингов вряд ли бы вообще состоялась.

Исторические и мифологические тексты донесли до нас психологические портреты многих «женщин викингов». Иные из них, подобно славной исландке Торбьёрг, «ткали мир», используя своё влияние на мужчин для установления примирения и спокойствия. Другие, горделивые и мстительные, наоборот, подстрекали своих мужчин к сражениям и кровопролитию.

Такова, например, была Гуннхильд, жена Эйрика Кровавой Секиры (сына Харальда Прекрасноволосого).

По выражению сказания, «она много вмешивалась в управление страной. Её называли Матерью Конунгов…» И далее в рассказе о деятельности этих самых конунгов их называют не «сыновьями Эйрика», а «сыновьями Гуннхильд». Муж её, несмотря на грозное прозвище и свой титул конунга, положительно теряется на фоне жены.

Спрашивается, а существовали ли в действительности те «прекрасные воительницы», которых так любят авторы исторических романов и, пуще того, сказочной фантастики? Существовали! В X веке в Ирландии действовала дружина викингов, так вот, их вождём была женщина. История, к сожалению, не сохранила её имени, только прозвище – Рыжая Дева.

Выше уже упоминалось о Богинях, которых викинги чтили наравне с Богами. Знает скандинавская мифология и воинственных дев. Это валькирии. Слово «валькирии» слышали, кажется, все, но многим ли известно, что в переводе оно означает «избирающие убитых»? Согласно легендам, валькирии носились на своих конях «по воздуху, по морю и по твёрдой земле». Они спешили к полям битв, чтобы помогать героям в сражениях, а среди павших избирать тех, кто был достоин пировать вместе с Богами на небесах. Вот имена некоторых валькирий: Хильд – «битва», Хлёкк – «шум битвы», Сванхвит – «лебяжье-белая». Учёные, изучающие мифологию, обычно причисляют валькирий к категории «низших женских Божеств». Однако в легендах можно встретить высказывания типа: «такая-то была дочерью такого-то конунга. Она была валькирией и носилась по воздуху и по морю. Потом она вышла замуж и оставила битвы…»

В существование валькирий викинги веровали свято. Значит, и «настоящая живая валькирия» вроде Рыжей Девы не должна была уж слишком их удивлять.

Проза и поэзия жизни

В главе «Я и МЫ» говорилось, что брак между молодыми людьми в те времена чаще всего заключался не по обоюдной любви, а в соответствии с интересами семейного клана. В главе «Введение в род» говорилось, что законной женой считалась женщина, «за которую был уплачен свадебный выкуп» – «мунд». В той главе не имело смысла заострять на этом внимание, и я сознательно несколько смягчила выражение подлинника, гласившее: «…купленная за мунд». Тем более что учёные пишут: мунд был не столько платой, как, например, за рабыню, сколько подарком семье, вырастившей невесту, возмещением за её «увод» из прежнего дома.

Так или иначе, молодая девушка, дочь на выданье, была не только членом семьи, но до некоторой степени и её «капиталом». В главе «Не сердись, предок!» показано, что выражение «выдавать замуж» возникло не случайно. Девушка переходила в другой род, а семья получала некоторую сумму – мунд. Без него, кстати, брак не считался законным. Выплачивая мунд, жених тем самым доказывал свою состоятельность, способность в будущем прокормить жену и детей. Существовал определённый минимум: в Исландии – восемь унций серебра, в Норвегии – двенадцать. Этот минимум назывался «платой бедняка». Реальная же сумма выкупа, как легко себе представить, напрямую зависела не только от платёжеспособности семьи жениха, но и от репутации невесты. Поэтому за репутацией девушки довольно строго следили. Справедливости ради сразу же отметим, что забота эта выражалась не столько в ограничении свободы самой девушки, сколько в гонениях на её ухажёров.

Что же считалось предосудительным? Как это на первый взгляд ни странно, – едва ли не всё, что входит в наши нынешние понятия об ухаживании! Посещения, разговоры, подарки, любовные стихи, сочинённые в честь дамы сердца, – за всё это можно было не только схлопотать поленом от разгневанного отца или брата, но даже и предстать перед судом, который мог приговорить к штрафу или вовсе объявить вне закона.

А если за столь усердными изъявлениями чувств не следовало официального предложения, дело могло кончиться и кровной местью: семья девушки считала, что ей нанесено тягчайшее оскорбление.

Особо подчеркнём: речь идёт не об изнасиловании (тут уж закон обрушивался вообще беспощадно), не о добрачных половых связях, не о каком-либо покушении на скромность (существовал целый «прейскурант» штрафов в зависимости от того, какую часть тела посмел лапать злодей). Речь идёт о каком-нибудь вполне, на наш взгляд, невинном стишке в восемь строчек, воспевающем красоту и душевные достоинства избранницы! Почему?

Здесь в который раз надо вспомнить о мифологическом мышлении и как оно влияло на поведение и быт людей.

С точки зрения древних, слово полностью равнялось поступку; словесное оскорбление было, пожалуй, даже хуже оскорбления действием. Почему? Всякому доводилось замечать, как скверно себя чувствуешь, получив в свой адрес «пару ласковых», без особенной разницы, за дело или не за дело. И, точно так же, всякий замечал, как окрыляет похвала. Конечно, это подметили и наблюдательные древние люди. Подметили и объяснили языком мифа.

Любая похвала, говорили они, имеет магическое значение, она привлекает к человеку удачу. А поношение, наоборот, отнимает у него силы, отнимает благополучие. Если же хула или похвала была выражена ритмически организованной речью – стихами, – воздействие возрастало многократно. Так в современной печати ядовитое и меткое четверостишие о политическом оппоненте действует порою сильнее, чем обстоятельная критическая статья.

По мнению древних людей, ритмически организованная речь лучше всего подходила для общения с Богами и иными высшими силами, то есть являлась «по определению» заклинанием. Таким образом, любое стихотворение опять-таки «по определению» обладало магической силой. Следовательно, хулительное стихотворение расценивалось как враждебное колдовство; сказания буквально пестрят упоминаниями об их вредоносном воздействии, иногда даже и смертельном.

Это, кстати, не следует расценивать как стопроцентный вымысел. Человек, свято уверенный, что ему положено заболеть или умереть, заболевает и умирает. Такие случаи происходили на глазах учёных, приезжавших изучать обычаи некоторых племён, живущих в отдалённых точках Земли. Что же касается хвалебного стихотворения о женщине или девушке, его рассматривали как «присушку», то есть опять-таки как попытку магического воздействия с целью вызвать любовь. И так ли уж безосновательно было подобное воззрение? Не растает ли самая неприступная красавица, узнав, что вдохновила поэта?..

С другой стороны, поэзия тоже редко когда считалась с запретами. Поэтому учёные не удивляются, обнаруживая среди обширного наследия древнескандинавских поэтов немалый пласт любовной лирики. Есть и стихотворения, намеренно выстроенные по принципу заклинания…

Но, тем не менее, в вопросах заключения брака решающее слово принадлежало не влюблённым, а их родителям. По мнению исследователей, во времена язычества у девушки не было особой возможности «отвертеться» от немилого замужества, кроме как убежать из дому, но многие ли на это решались? После введения христианства появилось ещё одно спасение: уход в монастырь. Тоже незавидная доля, если поступок объяснялся отнюдь не религиозным рвением!

Поэтому иногда подвергают сомнению сам факт существования в те времена пылкой и преданной индивидуальной любви. Влюблялись ли, мол, викинги в девушек? Или они руководствовались только интересами рода да материальными соображениями? Существовало ли что-нибудь помимо этих интересов? Или одни только простые потребности плоти?..

Для любви не названа цена…

Если обратиться к текстам древних сказаний, не так уж трудно убедиться: мечта о великой любви, о единственном на всю жизнь человеке сопутствовала нашим предкам всегда. И, как и поэзия, тоже ни в какие времена не желала считаться ни с предписаниями закона, ни с установленными обычаями.

Вот, например, какую легенду рассказывали о прославленном викинге по имени Хельги и о валькирии Сигрун, дочери конунга.

…Один, Отец Богов, счёл, что Хельги совершил уже достаточно подвигов и вполне доказал присущие ему доблесть и благородство. Пора было герою завершить свои дни на земле и вступить в небесную дружину, тем более что Один собирался поручить Хельги главенство над нею. Отец Богов послал Сигрун-валькирию, чтобы в одном из сражений она подправила удар вражеского копья и направила его в сердце воителя. И вот настал день битвы:

Прянули молнии,

Ярко сверкавшие:

Девы в шлемах

С просторов небесных

Мчались в кольчугах,

Обрызганных кровью,

Свет излучали

Копья валькирий…

Однако всё вышло не так, как задумывал Отец Богов. Сигрун с первого взгляда полюбила отчаянного викинга и вместо того, чтобы принести ему смерть, даровала победу в бою. Они встретились на поле брани, когда отгремело сражение. «Отчего ты так печальна, валькирия?» – спросил Хельги деву-воительницу, и Сигрун поведала ему о своём горе: её отец давно хотел породниться с другим конунгом, богатым и знатным. «Злой конунг, кошачье отродье!» – вот как говорила Сигрун о женихе. Она была уже просватана, но предпочла убежать из дому к любимому. Разгневанный своеволием дочери, отец проклял её, а брат пообещал отомстить. Сигрун сама ужасалась тому, что натворила, но переломить себя не могла. В довершение всех бед её бывший жених явился с войском отбивать беглую невесту. Началось жестокое сражение. Но за влюблённых нашлось кому вступиться:

Ринулись с неба

Валькирии в шлемах

Хельги на помощь,

Бой разгорался;

Молвила Сигрун —

Летали валькирии,

Волк пожирал

Ворона пищу…

Хельги и Сигрун поженились и очень любили друг друга. У них родились дочери и сыновья. Однако брат Сигрун, поклявшийся мстить, не позабыл своей клятвы. Он принёс жертву Одину и молился ему, прося о помощи, и Отец Богов услышал его молитвы, тем более что место Хельги в небесной дружине давно поджидало героя. Один даже дал мстителю своё копьё, от которого не было обороны. Брат Сигрун подкараулил Хельги и предательски убил его. Он надеялся, что Сигрун поедет с ним домой, благо в те времена брат считался родственником ближе мужа. Но сестра прокляла убийцу:

Пусть не плывёт

Отныне корабль твой,

Как бы ни дул

Ветер попутный!

Пусть не бежит

Конь твой послушно,

Когда от врагов

Спасенья ты ищешь!

Пусть не разит

Меч твой в битве,

Разве что сам ты

Сражён им будешь…

Хельги похоронили и насыпали над его могилой высокий курган, и Сигрун дни и ночи сидела на этом кургане, оплакивая любимого. Между тем душа упрямого викинга не торопилась исполнять волю Одина и возноситься в Обитель Богов. Люди видели, как лунными ночами тень Хельги вставала из могилы и беседовала с Сигрун: сама смерть не могла их разлучить. Однажды утром Сигрун нашли на кургане мёртвой, и лицо у неё было счастливое. И люди поняли, что даже воле Отца Богов пришлось склониться перед Любовью: Хельги и Сигрун отправились на небеса вместе.

Сказание кончается так же, как и многие подобные ему:

«Говорят, будто Хельги и Сигрун вновь родились…»

Соседи викингов – саамы

В этой книге довольно часто упоминается об индоевропейцах, приводятся рассуждения о родстве, допустим, скандинавских и славянских слов или явлений культуры через общие индоевропейские корни. Однако задолго до времён викингов рядом со скандинавами жил, да и теперь живёт ещё один народ, о котором, как это ни печально, довольно часто забывают историки и писатели. Хотя народ этот жил там же, где и сейчас, гораздо раньше, чем первые индоевропейцы начали расселяться по местам своего нынешнего обитания. Некоторые иссследователи так и пишут: «они жили здесь всегда». То есть по крайней мере со времени последнего оледенения. Этот народ – саамы.

Саамы принадлежат к финно-угорской группе народов, они – самый северный её представитель. Они занимают северную часть Скандинавии и Кольского полуострова, проживая, таким образом, на территории Норвегии, Швеции, Финляндии и России. Этот район ещё называют Лапландией; именно отсюда, согласно традиции, приезжает на оленьей упряжке Санта Клаус – западноевропейский и американский Дед Мороз. «Лапландия» в переводе означает «страна лопарей»: лопари – другое название саамов. Так издавна называли их соседи – финны и шведы; как пишут учёные, это название происходит от слов, означающих «место», «сторона». В русских документах название «лопь» появляется с XIV века, до тех пор употреблялось название «тре», «трь» – от Терского берега Белого моря. Сам себя этот народ в разных географических точках называет или называл по-разному: саами, саамь, самь, самелат, самэх, самэк, саоме, само, сабмо, суома, суоме. А землю свою – Саамеедна, Суомаедне, Суомаладне.

Согласно данным языковедов, от северной макушки Европы, населённой саамами, владения финно-угорских народов простираются на восток до Оби, на западе включают Венгрию, на юге – северную часть бывшей Югославии. Огромная территория! Кроме саамов, к этой группе народов относятся: финны, карелы, вепсы, водь, ижора, эстонцы и ливы («прибалтийско-финская ветвь»), мордва и марийцы («волжская ветвь»), коми и удмурты («пермская ветвь»), ханты, манси и венгры («угорская ветвь»). Представители этих народов порою с некоторым трудом, но понимают друг друга. Некоторые племена из этой группы не сохранились до сегодняшнего дня как отдельные этнические образования; они влились в другие народы, преимущественно в русский. Их имена можно теперь проследить лишь по географическим названиям. Это – меря, мещера, мурома, югра и печора. Финно-угорские народы изучает особая отрасль языкознания – финно-угороведение.

Задумаемся: шведы, норвежцы или датчане, живущие, как принято говорить, в «дальнем зарубежье», оказываются нам, русским, более близкими родственниками, чем, к примеру, живущие здесь, рядом, в России, карелы! А всё потому, что славяне и скандинавы принадлежат к одной языковой семье, а карелы – к другой!

Полярные рыцари

У народов, живущих в экстремальных природных условиях, очень медленно меняется уклад жизни. Когда все силы уходят на то, чтобы прокормиться и выжить, тут уж не до общественного прогресса. Даже в позднейшие времена, когда саамы волей-неволей начали испытывать сильнейшее влияние соседних народов, их быт сохранял множество исключительно древних черт. Если начать хоть сколько-нибудь подробно рассказывать о них, можно написать отдельную толстую и очень интересную книгу. Упомянем вкратце лишь о некоторых.

Начнём с того, что у саамов царил самый настоящий матриархат. «В доме глава женщина, – писал русский исследователь XIX века. – Мужчина только работник и муж…» Малочисленному народу, расселившемуся со своими оленьими стадами по огромной территории – к ближним соседям ездили в гости за три дня пути, – воевать было не с кем и не за что. Вот и получалось, что в повседневной жизни на первый план выходил не Мужчина с его страстью к новшествам и приключениям, а мудрая хранительница, собирательница – Женщина. Такое положение дел отнюдь не мешало саамским мужчинам быть настоящими рыцарями. Когда во время зимнего кочевья на стоянке ставили шатёр-«кувас» – нечто вроде мехового вигвама – и разводили в нём крохотный костерок, внутри устраивали только детей и женщин, мужчины же просовывали в кувас лишь голову и плечи, а ноги и нижняя часть тела оставались снаружи. Никто при этом не замерзал: на каждом были «яры» – меховые сапоги выше колен с пришитыми к ним меховыми же штанами.

Люди и тундра

Культуру и религию саамов, как и у всякого другого народа, можно изучать до бесконечности, всё время открывая для себя нечто новое, интересное и поучительное.

Приведём лишь два маленьких штриха, которые, на взгляд автора этих строк, очень хорошо иллюстрируют мысль, высказанную учёными: человечество умело думать одинаково хорошо всегда, на самых разных, как принято говорить, стадиях своего развития. Разница же между современным «научным» и древним «мифологическим» мышлением заключается лишь в том, что в древности человечество фиксировало свои наблюдения на другом языке – не формулами, а в виде мифа.

Вот первый пример. Саамы испокон веку считали Землю живым существом: дёрн – её кожа, тундровые мхи и травы – её волосы. Забить в землю колышек, выкопать яму значит причинить ей боль. «Нельзя этого делать без крайней необходимости, – говорили саамы. – Обидишь землю – не оберёшься беды…» – «Первобытное суеверие!» – отмахнулись современные люди, учившие высшую математику в институте. И поехали в тундру на вездеходах и тракторах, рвущих гусеницами хрупкий земной покров. А теперь мы хватаемся за голову: оказывается, природа Крайнего Севера необычайно ранима, и там, где один раз прошёл вездеход, вскоре возникает страшный овраг. Между тем саамы знали это всегда, а мудрость не перестаёт быть мудростью, на каком бы языке её ни излагали.

Второй пример. Саамы, народ оленеводов, с давних времён считали оленей своими близкими родственниками, недаром особое место в их эпосе занимают сказания о Мяндаше – человеке-олене. Спрашивается, как же быть с естественным природным врагом оленя – волком? Может быть, сказания представляют его как тёмное и враждебное существо, исчадие злых сил? Ничуть не бывало.

Оказывается, в стародавние времена Богиня Разиайке-Настай, хозяйка оленей и пастбищ, позволила своим возлюбленным подопечным так расплодиться, что на земле уже не оставалось места ни для оленьих стад, ни для людей, да и падёж от голода начался, – все пастбища были выедены под корень. Всем пришлось бы туго, но тут спохватился другой Бог, Каврай, и создал… волка.

«Волки набежали и сразу очистили всю землю от падали. Жили волки – жили и олени. Рядом жили… Вот почему саамы никогда волков не бьют: волка создал сам Каврай, и сотворён он не зря…»

Согласно легенде, Каврай ограничился тем, что даровал человеку для защиты от волка собаку. А теперь давайте припомним телевизионные дискуссии, имевшие место несколько лет назад. Образованные интеллектуалы на полном серьёзе рассуждали, следует ли вконец истребить волка, или, может, стоит всё-таки признать его неотъемлемой частью природы, имеющей своё право на жизнь?.. Кого только не приглашали в студию, – биологов, писателей, журналистов. Не было там только северных пастухов, всю свою жизнь, поколение за поколением, живущих бок о бок с оленем, собакой и волком…

Ещё одна сторона гостеприимства

Со времён глубокой древности и до сравнительно недавних времён у саамов сохранялся обычай, который учёные называют «гостеприимным гетеризмом». «Гетера» по-древнегречески значит «подруга». Смысл же обычая состоял в том, что гостя, приехавшего к саамам, в особенности человека известного и уважаемого, намеренно оставляли наедине с женой, дочерью или иной родственницей хозяина. Интимные отношения, в которые они при этом могли вступить, не только не рассматривались как «супружеская неверность», но, наоборот, как величайшая честь и для женщины, и для всей её семьи.

Более того: если гость принадлежал, допустим, к иному типу культуры, придерживался иной системы ценностей или ещё по какой-то причине проявлял «стойкость», им были очень недовольны и в дальнейшем могли даже отказать в гостеприимстве!

Этнографами описан забавный, с нашей точки зрения, рассказ о затруднительном положении, в которое попал в просвещённом XIX веке норвежский пастор, проповедовавший среди саамов христианство и завоевавший их искреннее уважение. Один из оленеводов, у которого довелось побывать пастору, стал чуть ли не силой принуждать дорогого гостя к близости со своей женой. Святой отец, человек весьма благонравный, оказался перед поистине затруднительным выбором: то ли поступиться христианской моралью, то ли поставить под угрозу всю свою миссионерскую деятельность среди саамов…

Чем дальше в глубь веков, тем больше упоминаний о «гостеприимном гетеризме» можно найти среди записей различных авторов, оставивших заметки о саамах. Учёные прошлых столетий не без некоторой доли брезгливости объясняли этот обычай «лёгкостью нравов» саамских женщин, отсутствием христианского воспитания да ещё тем, что возможный отказ гостя воспринимался «диким народом» как свидетельство «своего безобразия и безобразия своих жён».

Между тем в том, что касается внешности, саамы не слишком отличаются от европейского физического типа. Им не свойственна ни монголоидность, ни иссиня-чёрные волосы, которыми наше обыденное сознание «по привычке» наделяет любой северный народ. Как пишут исследователи, занимавшиеся именно внешностью, им не раз доводилось приходить в отчаяние из-за решительной невозможности отличить саама от соседа – финна, шведа, русского или норвежца.

Пожалуй, единственное бросающееся в глаза различие – это рост. Упомянутые североевропейские народы, как известно, отличаются высоким ростом, у саамов же он в среднем составляет около полутора метров. И даже многовековые смешанные браки с соседями этого различия не изгладили. Волосы и глаза у саамов в целом несколько темнее, чем у традиционно белокурых и светлоглазых скандинавов и финнов, но до чёрных азиатских им всё-таки далеко. Глаза – несколько раскосые, но раскосые опять-таки по-фински, а не по-монгольски. Одним словом, ни о каких резких расовых различиях и о соответствующих предрассудках (кажущееся безобразие) говорить не приходится. Весьма странен также и довод о вековом «распутстве» целого народа. В чём же тут дело?

Как водится, ответ был получен после сравнения традиционных культур весьма удалённых друг от друга народов. Учёные поняли ход мысли древнего человека: «если мой гость так прославлен и знаменит, значит, ему покровительствуют могущественные и добрые Боги. Значит, надо устроить так, чтобы удача, посылаемая этими Богами, распространилась и на меня…» Естественно, всего охотнее Боги станут помогать родичам своего избранника. В главе «Шкура предка» рассказывается о значении ритуальной одежды из шкуры тотемного животного, носить которую позволялось только членам родственной группы. В дальнейшем это значение распространилось на любую одежду; знаменитая «шуба с царского плеча», которую мы, нынешние, скорее всего расценили бы как барскую подачку, на самом деле была почётным и драгоценным подарком. Великий человек тем самым как бы принимал награждённого в свою семью, делился с ним ниспосланной Богами удачей. Тот же смысл постепенно приобрёл практически каждый подарок, хранивший, выражаясь современным языком, биополе вождя.

Скандинавские сказания удостаивают достойных вождей и знаменитых воинов постоянного эпитета «даритель колец»: имеются в виду подарки подчинённым, и реальная стоимость их была практически ни при чём. «Плащ вождя заткан удачей, не надо и золотого шитья…»

А теперь спросим себя, почему современные поклонники эстрадных артистов, сметая всё на своём пути, стремятся притронуться к своему кумиру, урвать на память хоть пуговку, хоть нитку от его костюма?.. А как объяснить толпы поклонниц, готовых буквально на всё ради короткого романа со знаменитостью?.. Объяснение опять-таки в психологических законах, наблюдение над которыми мышление древнего человека облекло в форму мифа.

Могущественный дух рода, покровительствовавший великому человеку, проявлял себя ещё и по-другому. В этой книге не раз уже говорилось, что, как это на первый взгляд ни странно, роль мужчины в рождении ребёнка человечество осознало достаточно поздно. В древности считали, что он здесь почти ни при чём: в теле женщины просто материализуется дух рода, его магического первопредка – тотема. В главе «Родственниками не рождаются» рассказано, что по ходу общественного развития функции тотема всё больше переходили на предводителя. Так, в частности, возникло знаменитое «право первой ночи», которым мы привычно возмущаемся, читая исторические романы. Мало кто, кроме учёных, знает теперь, что дело тут не в извращённых наклонностях феодальных баронов, и ещё, что в глубокой древности исполнение подобного обычая никого особо не возмущало, скорее даже наоборот. В дальнейшем тотемов и духов рода благополучно забыли, а представление, что интимная близость с великим человеком сродни божественной благодати, осталось.

«Колдовство финнов»

И ещё одна интересная деталь, касающаяся саамов. Если почитать норвежские сказания времён викингов, в них буквально в каждой главе можно встретить упоминания о «финнах» и их колдовстве. «Финнами» древние скандинавы называли саамов; согласно археологическим и иным данным, в те времена территория их проживания охватывала не только север, а практически весь полуостров. Но почему столько говорится о колдовстве? В древних сказаниях что ни саам – то могучий волшебник. Викинги, которые, как мы помним, сами были язычниками, свято верили в чудеса своих и чужих Богов и очень уважали прорицателей и разного рода специалистов по ворожбе. Неужели на них произвели такое уж впечатление ритуалы саамских «нойда» – «знающих людей», колдунов и шаманов?

Оказывается, дело здесь в том, что современные исследователи называют ксенофобией – боязнью чужого.

Учёные пишут: мир, вернее, мирок древнего человека был весьма ограничен. Охотник и рыболов, он знал окрестный лес, горы и морской берег самое большее на несколько дней пути, – дальше ему редко приходилось забираться. Что там, за дальним горизонтом, – было совершенно неведомо. Может, там уже и не люди живут, а Боги, злые духи или вовсе души умерших?.. У многих народов сложились представления о том, что, если долго идти в одном направлении, как раз и придёшь на «тот свет». Кто читал карело-финский эпос «Калевала», наверняка помнит строки о путешествии Вяйнемёйнена:

Шёл он быстрыми шагами,

Шёл неделю сквозь кустарник,

Через заросли – другую,

Можжевельником шёл третью;

Остров Маналы он видит,

Туонелы он холм заметил.

Здесь его останавливают и велят назвать причину,

«По какой пришёл к нам в царство,

Не похищенный болезнью,

Не убитый грозной смертью

И ничем не умерщвлённый».

По этой весьма простой причине во многих религиях любая дорога считалась «по определению» дорогой на тот свет. Её считали местом исключительно скверным, опасным и подозрительным. Чуть-чуть не досмотри – и «уйдёт» по дороге богатство и счастье. Или, наоборот, «придёт» что-нибудь такое, что… Поверий и дурных примет, связанных с дорогой, буквально не перечесть.

Близостью если не к «тому свету», то уж во всяком случае к миру нечеловеческих существ и объясняются предания о всяких невероятных животных и иных созданиях, якобы встреченных путешественниками в дальних краях. Дело тут не в «богатой фантазии древних», как иногда покровительственно замечают современные авторы, а в древнейших мифологических представлениях.

Теперь ясно, что, постепенно расселяясь и неожиданно наталкиваясь на чужой, непохожий народ, древние люди поначалу попросту отказывались считать чужеплеменников за людей. Требовалось долгое время и немалые мыслительные усилия, чтобы неведомые и оттого страшные чужаки из разряда демонов перешли хотя бы в разряд колдунов.

В той же «Калевале» много говорится о северной стране Похьоле, населённой сплошь недобрыми чародеями. Географически здесь имеется в виду не что иное, как страна саамов – Лапландия. Правит ею, кстати говоря, хозяйка. Она всем распоряжается, ведёт переговоры, колдует, строит козни, выдаёт замуж дочь. Словом, полный матриархат. «Хозяин» появляется только тогда, когда доходит до рукопашной и требуется воинственное мужество и физическая сила мужчины.

Итак, саамов считали колдунами не только скандинавы, но также карелы и финны. Но самое-то интересное, – если послушать саамские сказания о взаимоотношениях с соседями, выяснится: именно саамы – люди как люди, зато соседи – карелы, финны, русские, скандинавы – сплошь чародеи, оборотни, ожившие мертвецы!

А если почитать отчёты этнографических экспедиций, ездивших к саамам исторически совсем недавно – в первой половине ХХ века, – можно подметить в них одно постоянно повторяющееся наблюдение. Саамы никого и ничего не боялись так, как чужого, незнакомого человека. Сколько было случаев, когда отважные охотники, не говоря уже о детях и женщинах, в ужасе разбегались от безобидного учёного, вышедшего к стойбищу! В дальнейшем, познакомившись, они смущённо оправдывались: почём, мол, мы знали, что ты – человек, а не оборотень, не злой дух и не равк – жуткий мертвец, выскочивший из могилы?..

Можно сколько угодно иронизировать по поводу «примитивных представлений» древних. Однако оглядимся вокруг: сплошь и рядом в нашем цивилизованном мире людей зверски убивают только за то, что они принадлежат к другой расе, вероисповеданию или народу, то есть только за то, что они другие, а значит, вроде как не совсем люди и, стало быть, человеческого отношения не заслуживают. Заметим в скобках, что в эпоху викингов «международные трения» скандинавов и саамов были до некоторой степени смягчены, причём именно благодаря языческим верованиям тех и других. Языческая религия хороша уже тем, что не претендует на абсолютную истину. Молись хоть Христу, хоть священному камню, – только мне не мешай жить и веровать так, как я привык… Чем-чем, а шовинизмом викинги не страдали. Древние сказания пестрят не только стандартными россказнями о «колдовстве финнов», но и упоминаниями о смешанных браках, о поездках друг к другу, о выплате дани, о торговле и о сшитых жилами лодках, подаренных саамами предводителю викингов: так быстры были эти лодки, что никакая другая не могла их обогнать, а певец удостоил их песни.

Что же касается чудовищ, обитающих за горизонтом… Теперь наш мир включает не только ближайшие окрестности нашего дома, но всю планету и даже простирается за её пределы. Человек побывал на Луне и собирается разведать Марс. И что с того? Наши фантасты усердно населяют всевозможными чудищами – причём, как правило, враждебными, – дальние планеты, маячащие за раздвинувшейся чертой горизонта. Узнаваемая ситуация? Ещё как узнаваемая. Космос космосом, а природа человеческая за тысячи лет, как видно, не особенно изменилась…

Хирд

Мы уже видели, что человек, оказавшийся в те времена «без роду и племени» – всё равно, изгоняли его или он уходил сам, – чувствовал себя весьма неуютно. Одиночки неизбежно собирались вместе, и столь же неизбежно их товарищество, поначалу равноправное, обретало внутреннюю структуру, причём по принципу всё того же рода.

Род был и самой первой формой общественной организации, и самой живучей. Человеку, не мыслившему себя иначе как в роду, непременно хотелось, чтобы рядом по-прежнему были отец и братья, готовые прийти на помощь. Поэтому предводитель дружины считался отцом своих людей, а воины одного ранга – братьями. Пояснить это можно любопытным примером из жизни древней Руси, где в своё время господствовали примерно такие же порядки. Членов дружины такого-то князя наши летописи именуют ещё «чадью», то есть в буквальном переводе его «детьми». Воинов князя Василька, например, так и называют «Васильковичами», хотя о физическом родстве нет и речи.

Рассказывая о родовом обществе, учёные пишут: «родственниками не рождались». Парадоксальная на первый взгляд фраза означает, что новорожденный, появившийся в данной семье, должен был ещё «доказать» своё право быть её членом: над ним совершали вполне определённые ритуалы, по ходу которых должно было выясниться, настоящий ли это человеческий младенец или «подменыш», злой дух в обличье ребёнка.

Надо ли после этого удивляться, что и воинский «род», в который вступали уже сложившиеся, взрослые люди, подвергал новых членов многочисленным испытаниям?

В художественной литературе момент вступления героя в воинское братство если и упоминается, то, как правило, мимоходом: «пошёл в княжескую дружину», «примкнул к викингам и поплыл с ними за море». Вот так: «пришёл» – и готово, ну, на худой конец заставят померяться силой с местным богатырём или проверят, как человек удерживает равновесие, испив чашу вина.

Между тем в древние времена это было не проще, чем в наши, – «примкнуть» к космическому экипажу или хотя бы к сборной страны по хоккею. Между прочим, и тот, и другой коллектив журналисты нередко именуют «дружиной». Возможно, они сами не отдают себе отчёта, но это – не красивое словцо, а весьма точное наблюдение. Что подразумевает членство в космической или спортивной «дружине»? Полную психологическую совместимость, «сыгранность», то есть способность действовать как единое целое, готовность в любых обстоятельствах насмерть стоять друг за друга. Эти же качества были присущи и сообществам профессиональных воинов древности, будь то русская дружина или скандинавский хирд. А значит, желающим вступить в воинские братство назначался и испытательный срок, и весьма серьёзный экзамен. Причём экзамен подразумевал испытание не только чисто профессиональных качеств – ловкости, силы, владения оружием, – но и обязательную проверку духовных качеств, а также – куда без этого в древние времена! – мистическое Посвящение.

Особые люди

Упомянув о Посвящении, сразу заметим, что в древнейшие времена воинские союзы вообще носили полутайный и насквозь мистический характер. Мы теперь отдалённо можем представить нечто подобное, лишь когда речь идёт о тайных школах восточных единоборств. В древности же это распространялось на все профессиональные воинские сообщества. Почему так?

Если попытаться более-менее полно изложить, что думают по данному поводу современные историки и этнографы, получится отдельная толстая книга. Попробуем изложить хотя бы вкратце.

Воины участвуют в сражениях, убивают и проливают кровь. Любой человек, которому приходилось участвовать в рукопашном бою, тем более – видеть гибель товарищей и самому отнимать жизнь, подтвердит, какое это страшное испытание для психики. Так было и будет во все времена, только мифологические мышление древних объясняло происходившее по-своему.

Человек, убивший любое живое существо, и в особенности другого человека, «протыкает дырку» между мирами умерших и живых. Дырка эта затягивается в течение какого-то времени, и кто знает, какие злые силы успеют сквозь неё проскочить? Не говоря уже о душах погубленных врагов, которые постараются всячески отомстить убийце, а заодно и всем, кто окажется поблизости. Одним словом, человек, совершивший убийство – пусть даже в бою, сражаясь за своё племя, – неизбежно объявлялся «нечистым».

Отметим сразу же, что в древности это слово не имело того отрицательного смысла, который мы придаём ему теперь. Оно означало вовсе не связь с «нечистой силой» и злом, но просто «отсутствие ритуальной чистоты», а значит, и большую уязвимость для злых сил. Именно такая уязвимость и была присуща, по мнению древних людей, соплеменнику, который сражался и убивал. Какое-то время его не допускали к общей жизни племени, он жил и питался отдельно, совершая очистительные обряды.

Окончательно ли отодвинулись в прошлое такие обычаи? Оказывается, нет. Ещё в начале ХХ века у нас в России вернувшийся с войны казак целый год не должен был посещать церковь, если на войне ему приходилось убивать. Есть и целые народы, по которым в наше время можно наглядно изучать воззрения древних людей. Например, в некоторых африканских племенах лесорубы, повалившие особо крупное дерево, ведут себя в точности как воины, пришедшие с поля сражения. Причина та же: они отняли жизнь, нарушили грань между мирами!

Удивительно ли после этого, что воины, у которых в силу «специфики» их деятельности были особые отношения с жизнью и смертью, были в глазах своих мирных соплеменников особыми людьми? Учёные пишут, что воинам с древнейших времён сопутствовала довольно странная аура, сочетавшая в себе избранничество и отверженность. Отверженность была вызвана в основном тем, что рядом с воинами всё время витала опасность, – причём не только и даже не столько реальная, но, как мы только что видели, мистическая, а значит, угрожавшая не одному телу, но и бессмертной душе. Что же касается избранничества, то победоносный воин, стяжавший боевую славу и богатую добычу, вызывал естественную зависть мужчин, завоёвывал благосклонность женщин и заставлял соплеменников думать, что ему, вероятно, покровительствуют особо могущественные Боги…

Все эти причины в древнейшие времена заставляли воинов селиться отдельно, в особых домах, своим «коллективом», и посторонние в воинские дома не очень-то допускались. Ко времени викингов подобные традиции уже уходили в прошлое, но окончательно ещё не исчезли. По берегам Балтийского моря археологами раскопано несколько викингских укреплений, так вот, все данные говорят о том, что жизнь в этих крепостях была организована как раз по принципам профессионально-мистического воинского братства.

Воины-звери

Нетрудно понять, что к профессиональным воинам, живущим «не как все» и притом постоянно имеющим дело с жизнью и смертью, соплеменники относились довольно-таки настороженно. А значит, им, как и всем «особым» людям, приписывали сверхъестественные черты. В частности, оборотничество – способность превращаться в зверей, особенно в грозных хищников – волков и медведей. Первоначально этим свойством наделяли всех без исключения членов воинских братств, в первую очередь, конечно, вождей. Впоследствии – лишь некоторых.

Вспомним персонажа русских былин – князя Вольгу, который оборачивался то ясным соколом, то серым волком, то диким лесным быком – туром, – что помогало ему сверхчеловечески быстро перемещаться на далёкие расстояния и выведывать замыслы врагов. По-видимому, на Руси воинская мистика начала отодвигаться в прошлое несколько раньше, чем в Скандинавии: скандинавские сказания, в отличие от русских, постоянно упоминают о воинах-зверях. Их называли берсерками.

«Серк» в переводе с древнесеверного – «рубашка». «Бер» трактуют по-разному: «медведь» и… «голый». То есть, согласно одним версиям, получается «медвежья рубашка», согласно другим – «не носящий рубашки». И то и другое объяснение имеет свой смысл.

Одним из непременных атрибутов оборотничества с древнейших времён считалось надевание звериной шкуры. И в Европе, и в Азии сохранились легенды о том, как злой колдун «накинул» на человека, допустим, медвежью шкуру и тем самым превратил беднягу в медведя. Значит, вполне можно допустить, что воин-зверь, желая подчеркнуть свои особые свойства, старался одеться в одежду из звериных шкур. Тем самым производилось и психологическое давление на противника. В популярной литературе иногда пишут, будто одежда из цельной звериной шкуры (лапы служат рукавами, кожа с морды покрывает голову, со спины свисает хвост) должна была устрашать врага. Право же, устрашить подобным способом тогдашнего взрослого мужчину, в особенности воина, было непросто. А вот перспектива биться с «воином-зверем» многих приводила в трепет!

Что же касается второго объяснения – «не носящий рубашки», то здесь следует упомянуть, что в самые отдалённые времена воины ходили в бой вообще нагими. Война была для них не «продолжением политики силовыми методами», как для нас теперь, а богослужением. Воины самых разных племён готовы были принести себя в жертву своему Богу, и нагота при этом подразумевалась сама собой. Здесь не лишне вспомнить, что даже в наше время художники и скульпторы, авторы памятников героизму современных солдат, часто изображают своих персонажей обнажёнными по пояс. Мифологическая причина давным-давно позабылась, но вот то, что «в этом что-то есть», чувствуют все. А ведь были времена, когда священная нагота воина была очень даже реальна. Византийские историки VI века описывали обычай славянских воинов перед смертельной схваткой скидывать рубахи и в одних штанах бросаться на врага, проявляя полное презрение к ранам и смерти. Так же, согласно сказаниям, порой поступали и скандинавские берсерки.

Свидетельства эпохи викингов единодушны в том, что в бою берсерки и выглядели, и действовали весьма впечатляюще. Они приходили в «боевое бешенство» – особое состояние, в котором человек отчасти утрачивал разум и в самом деле становился похож на дикого зверя. Тем более что и сам считал себя таковым. Берсерк терял способность говорить и лишь нечленораздельно рычал или ревел. У него шла изо рта пена, он кусал собственный щит и топал ногами, когда же набрасывался на врага – один стоил двадцати обычных воинов. Берсерк абсолютно не ведал страха, не замечал боли и ран, проявлял нечеловеческую силу и ловкость. Зато после окончания боя он падал в полном изнеможении и подолгу отлёживался и отсыпался. Викинги так и говорили – «берсеркское бессилие».

Очень часто приходится читать, будто берсерки совершали свои удивительные дела, то ли наевшись мухоморов, то ли нанюхавшись сушёных поганок. Учёные пишут, что это не так. В наркотическом «допинге» берсерки попросту не нуждались. Незыблемые религиозные воззрения, свойства личности, плюс самогипноз, подстёгнутый естественным возбуждением перед боем, – этого и без всяких наркотиков было вполне достаточно, чтобы на самом деле ощутить себя превращённым в грозного хищника.

Но времена менялись, и уже по ходу эпохи викингов слово «берсерк» из чего-то священно-жуткого постепенно превращалось в ругательство. Архаическая вера в «воина-зверя» слабела, сменяясь более рациональным подходом. Всё меньше делалось тех, кто действительно верил в своё оборотничество. И всё больше – тех, кого мы сейчас назвали бы шарлатанами. Это были просто агрессивные и корыстные, не гнушающиеся вымогательства люди. Они ездили с места на место и, воспроизводя внешние признаки боевого бешенства, угрожали жителям поединком. Они пользовались тем страхом, который нагоняло на мирных людей древнее имя берсерков, и отнимали у них, как выражается сказание, «жён и добро». Благородный хищник превратился в стервятника.

Однако запугать удавалось не всякого, и порою на «берсерков» находилась управа. Вот как описывает сказание случай – вполне возможно, реальный, – который произошёл в Норвегии на закате эпохи викингов, на рубеже Х и ХI веков.

«Берсерк сидел на коне, на голове у него был шлем, и нащёчники не застёгнуты. Он держал перед собой щит с железным ободом, и вид у него был грозный. Он сказал:

– Вы и подавно испугаетесь со мной биться, если я рассвирепею!

– Поживём – увидим, – сказал Греттир.

Берсерк громко завыл и, поднеся щит ко рту, стал кусать край щита и свирепо скалиться. Греттир бросился вперёд и, поравнявшись с конём берсерка, как ударит ногой по низу щита. Щит так и влетел берсерку в рот и выломал челюсть. Греттир же левой рукой схватил его за шлем и стащил с коня, а правой в то же время выхватил висевший у пояса меч и ударил берсерка по шее, так что голова слетела с плеч…»

Чем не сцена для современного боевика?

Вступление в дружину

Выше уже говорилось, что вступить в овеянное мистикой братство профессиональных воинов было очень и очень непросто. Как же представляют себе учёные конкретный ритуал вступления? К сожалению, и для Скандинавии, и для Руси соответствующие сведения сохранились лишь в виде фрагментов да некоторых мотивов, присутствующих в легендах и сказках. Но, как водится, на помощь приходят данные, относящиеся к другому народу. В данном случае речь идёт о древних ирландцах. Некоторая изолированность этой страны, расположенной на периферии Европы и к тому же на острове, помогла сохранить для потомков многие черты древних времён, бесследно исчезнувшие на континенте.

Вот как описывает древнеирландская рукопись правила приёма в дружину, которую ирландцы называли «фиана»:

«…Ни один человек не мог быть принят в фиану, пока все его родственники, как по отцовской линии, так и по материнской, не поклянутся в том, что, будь он убит, никто из них не станет мстить за него; и, наоборот, не станет обращаться к нему за подмогой в деле отмщения. Опять же, если он сам причинит кому-то великие обиды, гнев обиженных должен пасть лишь на него самого, но никак не на прежнюю родню.

Из тех, кто удовлетворит этому условию, ни один не может быть принят, если он не является отменным поэтом, искусным в двенадцати способах стихосложения.

Есть и ещё испытание: человек должен быть помещён в земляную яму по пояс глубиною, со щитом и ореховой палкой длиной в локоть. Девять воинов должны напасть на него с расстояния в десять борозд и одновременно метнуть свои копья. Если не сумеет он оборониться и хотя бы одно из копий заденет его, – не быть ему принятым в фиану.

Из тех, кто выдержит это испытание, ни один не может быть принят, пока не заплетут ему волосы во множество кос и не пустят его бежать лесами Ирландии; воины же фианы пустятся за ним в погоню, стараясь ранить его, и пусть в начале бега их отделяет от него всего одно дерево. Если его ранят или схватят, – не быть ему принятым в фиану. Если оружие дрогнет у него в руках, – не быть ему принятым в фиану. Если ветка лесная потревожит хоть локон у него на голове и вытянет прядь волос из косы, – не быть ему принятым в фиану. Если во время бега хрустнет сухой сучок у него под ногой, – не быть ему принятым в фиану. Если не сумеет он на всём ходу перескочить через сук, простёртый на высоте его лба, и поднырнуть под ветку, склонённую на высоте его колена, – не быть ему принятым в фиану. Если не сумеет он, не замедляя шагов, ногтями вытащить из босой ноги колючку, – не быть ему принятым в фиану.

Но если он выполнит всё требуемое, – его примут, как брата…»

Последняя часть этой записи особых пояснений не требует – всякому понятно, что профессиональный воин должен был обладать немалой физической силой, выносливостью, ловкостью, мгновенной реакцией. Однако в перечне требований к кандидату в дружину «общефизическая подготовка» стоит на самом последнем месте, и это не случайно.

Что касается осведомлённости и искусства в поэзии, здесь надо иметь в виду особое отношение к слову, особенно к слову ритмически организованному и рифмованному, которое бытовало в те времена. Об этом пойдёт более подробный разговор в отдельной главе, а пока лишь напомним, что любое стихотворение считалось тогда заклинанием «по определению». Как рассказывается в главе «Проза и поэзия жизни», в древней Скандинавии существовал даже закон, согласно которому за любовное стихотворение о женщине полагался серьёзный штраф: ни у кого не вызывало сомнений, что сочинитель пытался магическим способом «присушить» объект своей страсти. А значит, и воин, владеющий стихосложением, мог своими стихами-заклинаниями крепко насолить врагу и привлечь удачу к товарищам. Кроме того, в глазах древнего человека поэтическое творчество означало особые отношения с Богами, потусторонними силами, жизнью и смертью – всё то, о чём мы и говорили в начале этой главы.

Но, пожалуй, самое интересное – это то, что для начала человек должен был полностью отказаться от прав и обязанностей в отношении своей семьи. Если же учесть, что некоторые народы (например, карелы) вместо «умер»

говорили «ушёл из рода совсем», то получается, что для прежней родни человек фактически умирал.

Мы уже говорили, что древний человек не мыслил себе иной общественной организации, кроме как по принципу рода. Но ведь в роду, в семье, человек обычно появляется, рождаясь. Значит, для того, чтобы перейти из одного рода в другой, – в данном случае в воинский «род», – человек должен был сперва как бы «умереть», а потом как бы «родиться». Полностью этого обряда ирландское сказание уже не сохранило, в нём отразилась лишь юридическая формула, содержащая эквивалент «временной смерти».

В полном виде обряд подразумевает строгую изоляцию в течение нескольких дней (покойник не должен показываться солнцу и общаться с людьми), а также пост (живые и мёртвые души пребывают, как известно, в разных мирах, а значит, не должны вкушать от одной пищи, ведь пища означает сопричастность). По «умершему» справляли самый настоящий траур, а когда ему приходило время «родиться», вождь дружины производил над ним ритуальные действия, которые при рождении ребёнка совершает его отец. А сам новоиспечённый воин, в знак своего нового рождения, получал всё новое: и одежду, и даже имя.

С течением веков элементы древнего ритуала отмирали один за другим. Но если мы с вами вспомним знаменитую процедуру посвящения в рыцари с её не менее знаменитым ударом меча плашмя по плечу, – в свете сказанного в этой главе мы легко догадаемся, что удар плашмя здесь обозначает настоящий смертельный удар. Прежнему человеку, не-рыцарю, положено умереть; вместо него рождается новый…

Отметим сразу же, что подобными ритуалами в древности сопровождалось не только вступление в воинскую дружину, но вообще всякое изменение социального статуса, переход в иное качество. Например, переход из мальчиков – в мужчины, из девочек – в девушки. И не забудем: то, что нам, сегодняшним, кажется просто красивым спектаклем и не более, древний человек воспринимал абсолютно всерьёз!

В этнографической науке существует целая отрасль, занятая изучением обрядов, сопровождающих смену общественного положения человека у самых разных народов. Эти обряды так и называют обрядами перехода. Сохранилось ли от них хоть что-нибудь в культуре современных цивилизованных стран, кроме архаического посвящения в рыцари? А как же! Взять хоть свадьбу: почему невеста надевает белое платье? Да потому, что в древности белый был цветом траура. Невеста переходит в род мужа, а значит, «умирает» для своей прежней родни. Отсюда и обычай брать фамилию мужа, и – особенно в деревне – обыкновение называть родителей мужа «матерью» и «отцом». А монашеский постриг? А крещение с его наречением имени?

Воинские умения

Цельного рассказа о том, что полагалось знать и уметь уважающему себя воину-викингу, в скандинавских сказаниях нет. Встречаются только отдельные эпизоды, иллюстрирующие необычайную силу, ловкость, сноровку того или иного персонажа, – вроде того, что приведен в главе «Воины-звери». Древнесеверные сказания вообще отличаются большой скупостью стиля, а повествовать предпочитают о вещах необыкновенных, о том, что кого-то удивило и потрясло. О том же, что и так было у всех каждый день перед глазами и вроде как само собой разумелось, они порою умалчивают. Но вот, например, что говорит предание об Олаве конунге сыне Трюггви, «самом сноровистом из людей, о которых в Норвегии рассказывают»:

«Он был необычайно силён и ловок, и многие рассказы об этом записаны. В одном из них говорится, что он влез на Смальсархорн и укрепил свой щит на вершине этой скалы. Рассказывают также, как он помог одному из своих людей, который влез на эту скалу и не мог ни взобраться выше, ни спуститься вниз. Конунг поднялся к нему и, обхватив его рукой, спустился с ним вниз на землю. Олав конунг ходил по вёслам за бортом корабля, в то время как его люди гребли, и он играл тремя ножами так, что один был всё время в воздухе, а рукоять другого – в его руке. Он рубил одинаково обеими руками и метал сразу два копья…»

Между прочим, ловкое жонглирование ножами упоминается даже в сказаниях о Богах. Гюльви конунгу приснилось, будто он попал на небо и узрел там чертоги, принадлежавшие Богам и душам павших героев, взятых в небесную дружину. И что же? «У дверей того чертога Гюльви увидел человека, игравшего ножами, да так ловко, что в воздухе всё время было по семи ножей…» Естественно, герою, взятому на небо за великие подвиги, полагалось всё делать лучше других.

А вот эпизод из сказания, повествующего о событиях XII века. Он заставляет вспомнить то, что говорилось в прошлой главе о посвящении в ирландскую дружину. Харальд – норвежец, выросший в Ирландии, – рассказывает Магнусу сыну конунга об этой стране и о том, что там «есть люди такие скорые на ногу, что никакая лошадь не может их обогнать». Себя, впрочем, он к таким умельцам не причислял. Магнус не поверил, дело дошло до обвинений во лжи, а потом и до вызова на состязание.

«Магнус начал отмеривать расстояние. Харальд сказал:

– Расстояние слишком длинно.

Тогда Магнус ещё удлинил его и сказал, что даже так оно слишком коротко. Собралось много народу. Началось состязание. Харальд всё время держался вровень с плечом лошади, и когда они достигли конца отмеренного расстояния, Магнус сказал:

– Ты держался за подпругу, и лошадь тащила тебя.

У Магнуса был очень быстрый гаутский скакун. Они побежали снова. На этот раз Харальд всё время бежал впереди лошади. Когда они добежали до конца, Харальд сказал:

– Ну что, держался я за подпругу?

Магнус говорит:

– Теперь ты бежал впереди.

Магнус дал своему скакуну отдохнуть немного. Потом пришпорил его и пустился вскачь. А Харальд стоял спокойно. Тогда Магнус оглянулся и крикнул:

– Беги!

Харальд побежал и намного обогнал Магнуса. Он добежал до конца отмеренного расстояния задолго до Магнуса, лёг там и, когда Магнус доскакал туда, вскочил и приветствовал его…

Сигурд конунг узнал о том, что произошло, только после обеда. Он сказал Магнусу в гневе:

– Вы называете Харальда глупым, но мне кажется, что ты сам дурак. Ты не знаешь иноземных обычаев. Ты не знал, что у иноземцев в обычае закалять себя в разных искусствах, а не заниматься только тем, что напиваться до бесчувствия?»

Напомним, речь здесь идёт о XII веке, когда конунги из боевых предводителей древних дружин всё более превращались в обычных заплывших жирком королей средневековья. Двумя-тремя столетиями ранее, в разгар эпохи викингов, сыну конунга подобного напоминания не потребовалось бы.

Викинги были воинами в основном морскими; учёные пишут даже, что их дружины на корабельных палубах чувствовали себя едва ли не уверенней, чем на твёрдой земле. Естественно поэтому, что «водные виды спорта»

пользовались в их среде величайшим почётом. Плавать и нырять умели все; воин, выброшенный или сам выскочивший в бою за борт корабля, умел плыть прочь, прячась от стрел, да и просто от вражеских глаз, под своим щитом, благо тот делался из дерева и в воде не тонул.

Вот ещё пример из сказания. Морская зимняя буря «с вьюгой и морозом» загнала купеческий корабль к острову у норвежского побережья. Вообще-то викинги знали способ при любой сырости сохранять трут сухим: его вкладывали в ореховую скорлупку и облепляли воском. Этим людям, однако, огня взять было негде, они пали духом и начали потихоньку готовиться к смерти. Потом наступили сумерки, и по другую сторону пролива засветился огонь. Сниматься с якоря не рискнули. Что делать? На счастье горе-мореплавателей, сыскался среди них один удалец, исландец по имени Греттир, с которым мы уже встречались в главе «Воины-звери».

«Греттир приготовился плыть. Он сбросил с себя одежду и надел на голое тело плащ с капюшоном и сермяжные штаны. Он подобрал полы плаща, обмотался вокруг пояса лыком и взял с собой бочонок. Затем он прыгнул за борт. Он переплыл пролив и вышел на берег. Он увидел дом, и оттуда слышались голоса и громкий смех. Греттир повернул к дому… Весь его плащ, когда он вышел на берег, обледенел, и он казался прямо великаном. Сидевшие в доме пришли в ужас и подумали, что это какая-нибудь нечисть…»

Вот так: ничего особенного, «переплыл пролив и вышел на берег». А ведь дело происходит в штормовую зимнюю ночь!..

Можно после этого верить фильмам и произведениям художественной литературы, где викинги изображаются бестолковыми здоровяками, склонными «давить» противника исключительно грубой силой и физическими габаритами?..

Право и суд

В этой книге часто упоминаются законы и древние судебники, есть даже целая глава: «С точки зрения закона». Между тем, когда рассказываешь об этом, люди довольно часто удивляются:

– А разве у викингов были какие-то законы?

Кинематограф и художественная литература немало потрудились, создавая викингам репутацию «варваров, не испорченных условностями цивилизации». Многие авторы (а с ними, понятно, зрители и читатели) считают, что право в эпоху викингов существовало в основном «кулачное». Некоторые воспевают такой мир, некоторые осуждают. Те, кто осуждает, заставляют порой самих своих персонажей, викингов, говорить о «страшной жизни», которая их окружает: вокруг, мол, сплошные убийства, насилие и жуткая кровная месть…

А как было на самом деле?

Кровная месть

Кровную месть иначе как «диким обычаем» обыкновенно не называют. В кино и литературе её обычно показывают либо как страшную трагедию, приводящую к гибели враждующих сторон до последнего человека, либо как тягостную обязанность персонажа, которую ему приходится выполнять против своего желания: ничего не попишешь, обычай.

Иногда кровную месть объявляют даже чем-то исключительно присущим «свирепым викингам» и объясняют особой «кровожадностью» скандинавских народов. Мне приходилось читать в некоторых работах, что, мол, славяне кровной мести не знали никогда. Легко, однако, убедиться в том, что это не соответствует действительности. Стоит заглянуть в «Русскую Правду» – сборник древнерусских законов («правда», кстати, в переводе на современный язык и значит «установление, правило, закон», а также «соответствие закону»). Так вот, «Русская Правда», записанная в XI веке, не только признаёт кровную месть, но даже устанавливает порядок, какой родственник за какого должен отмщать!

Дочитав до этого места, кто-нибудь наверняка вздохнёт:

– Да, жестокая эпоха была…

Между тем «жестокость» древних эпох по сравнению с сегодняшним днём – такой же распространённый миф, как и «особая кровожадность» того или другого народа.

Что же думают по поводу кровной мести учёные?

Они пишут: во все эпохи происходили и прямые злодейства, и трагические случайности, когда человек убивал человека. И, естественно, близким погибшего хотелось разыскать и покарать виноватых. Когда подобное происходит сейчас, люди обращаются в правоохранительные органы за справедливостью и защитой. А к кому им было обращаться тысячу лет назад? Тогда ведь не существовало ни милиции, ни полиции, ни прокуратуры. Силой навести порядок мог только вождь, за которым стояли профессиональные воины – скандинавский хирд, славянская дружина. Но вождь – конунг или князь – был, как правило, далеко. Или в своей столице, или вообще в заморском походе. Да и авторитет его как правителя страны, вождя всего народа (а не только воинов) в эпоху викингов ещё только устанавливался. Люди предпочитали рассчитывать на самих себя.

Кстати, если мы обратимся к современной эпохе, нетрудно удостовериться в том, что кровная месть в наше время сохранилась (или вновь возникает) там и тогда, где официальное правосудие отсутствует, либо оно бездеятельно и бессильно. И особенно там, где бессилие правоохранительных органов сочетается с пережитками родового строя.

В главах «Скажи мне, какого ты рода…» и «Я и МЫ» рассказывалось, что род, большая семья, родственный коллектив был в жизни древнего человека самым драгоценным и главным. Сгорел дом – родня мчалась на помощь погорельцам. Осиротели дети – немедленно находилось, кому забрать их к себе… И, конечно, стоило обидеть одного из родственников, как за него грудью вставали все. А уж если происходило убийство, преступник знал, что ему придётся иметь дело со всем родом убитого.

С другой стороны, за убийцей тоже стоял род.

В упомянутых чуть выше главах говорилось, что, согласно понятиям той эпохи, в отрыве от своего рода человек мало что значил. Человек был прежде всего членом определённого рода, а отдельной индивидуальностью – уже во-вторых. Поэтому «дело об убийстве» решалось не между двоими людьми, а между двумя родами.

Специалисты шутят, что о скандинавах времён викингов можно написать художественное произведение в любом жанре: психологический роман, боевик, душераздирающую любовную драму, мистику, ужасы… – всё, что угодно, кроме… детектива. Детектив посвящён раскрытию преступления и выяснению, кто преступник. В древней Скандинавии (за редчайшим исключением) преступник сам направлялся к ближайшему жилью и подробно рассказывал, что случилось…

Почему? Причина очень проста. Если бы он попытался утаить содеянное, он прослыл бы среди соплеменников трусом и «немужественным мужчиной», неспособным к ответственности за собственные поступки. А это было самое худшее, что с человеком могло случиться в те времена. В главе «Поединок» будет приведена цитата из закона, согласно которой обозвать кого-либо «немужественным» значило произнести попросту непроизносимые речи! Поэтому, если только человек был не совсем уже законченным негодяем, бесповоротной потере репутации он предпочитал возможность весьма суровой расплаты.

Дальше события могли разворачиваться по-разному, в зависимости и от «состава преступления», и от характеристик тех «коллективных личностей», которыми являлись столкнувшиеся семьи. Могло кончиться примирением, могло – выплатой денежного возмещения (виры). Но если доходило до кровной мести, это была опять-таки месть одного рода другому.

Сказанное отнюдь не означает, что все мужчины из потерпевшей семьи брались за оружие и шли поголовно истреблять обидчиков. Вовсе нет. Просто мстили не самому преступнику, а его роду. Спрашивается, как же крепче всего «насолить» враждебной семье? А вот как. Истребить в ней самого лучшего, самого достойного человека. Которым преступник чаще всего не являлся…

Смешон на этом фоне эпизод из современного фильма, в котором викинг, у которого убили отца, является с друзьями во владения враждебной семьи и, не застав дома конкретных виновников, запрещает своим воинам кого-либо трогать: они, мол, ни в чём не виноваты.

На «родовой» момент следует обратить особое внимание. Как часто, живописуя варварскую удаль «свирепых викингов», авторы популярной литературы заставляют их по малейшему поводу пускать в ход оружие и кулаки! Между тем, поссорившись с кем-то и дойдя до состояния, когда руки действительно начинали «чесаться», человек вспоминал: если он не совладает с собой и прольёт кровь, отдуваться за него придётся всему роду. Причём, очень может быть, погибнет не он сам, а кто-нибудь ни в чём не повинный и притом уважаемый, достойный и мудрый… Всякий ли решился бы из-за ничтожной обиды навлечь подобное несчастье на свой род?

Вот по этой самой причине, как пишут авторитетные учёные, возможность кровной мести была не столько поводом для бесконечных кровавых разборок, сколько мощным сдерживающим фактором. Если бы дело обстояло иначе, люди просто вымерли бы, вырезав друг дружку. Этого не произошло, потому что кровной мести всячески старались избегать.

История Торстейна и Бьярни

Детально разработанные современные законы оставляют судьям некоторый простор для толкования, для выбора той или иной меры наказания за проступок, в зависимости от множества разных условий. Вот и обычай кровной мести действовал не всегда одинаково. Люди старались восстановить картину происшедшего и учесть личные качества действующих лиц: может быть, потерпевший «сам напросился»? Может быть, это он напал на человека, а тот вынужден был обороняться? Да мало ли ещё что?..

Но даже если доходило до исполнения мести, события могли разворачиваться очень по-разному. В том числе и так, как рассказывается вот в этой истории.

«Жил в Солнечной Долине человек по имени Торарин, старый и почти совсем слепой. В молодости он был великим викингом. Он был человек не из покладистых, хотя уже и старый. Был у него сын по имени Торстейн, рослый, очень сильный и притом миролюбивый. Он работал за троих в хозяйстве своего отца. Торарин был небогат, но оружия у него было довольно. Ещё у отца с сыном был табун, и продажа коней приносила им хороший доход, потому что кони эти никогда не подводили в дороге и были непугливы…»

Так начинается сказание о Торстейне, которого впоследствии прозвали Битым. Неподалёку от их двора стоял дом богатого и знатного человека по имени Бьярни Боец. У Бьярни служил конюх, который был «очень задирист и всем давал почувствовать, что он работник у большого человека». А также двое слуг, два брата, – отъявленные сплетники и болтуны.

В те времена в Исландии, где происходило дело, существовала своеобразная забава – лошадиные бои. Злобных молодых жеребцов натравливали друг на друга, они били копытами и кусались, а зрители делали ставки. И вот пришёл черёд биться коню Торстейна с конём Бьярни. Конь Торстейна стал брать верх, и тогда конюх-задира ударил его палкой по морде. Торстейну это, понятно, не понравилось, он тоже огрел чужого коня, да так, что тот пустился бежать. Взбешённый улюлюканьем зрителей, конюх ударил шестом уже самого Торстейна: «удар пришёлся в бровь, так что весь глаз заплыл». Миролюбивый Торстейн не стал связываться с дураком, предпочёл проглотить обиду, – оторвал от рубахи лоскут, перевязал голову и вёл себя как ни в чём не бывало, только попросил людей не рассказывать о происшествии отцу.

Болтуны-работники, однако, подняли его на смех, прозвали Битым и нарочно позаботились, чтобы сплетня дошла до старого Торарина. У отставного викинга понятия о чести оказались совсем иными, чем у его сына. По его мнению, достоинству семьи был нанесён непоправимый урон; сына, не пожелавшего сквитаться с обидчиком, он обозвал трусом.

Все мы замечали: подобные слова от близкого человека слышать гораздо больнее, чем от чужого. Вот и Торстейн, не обращавший особого внимания на болтовню работников Бьярни, на сей раз не стерпел. Взяв оружие, он разыскал задиру-конюха и спросил его, не случайно ли он задел его шестом несколько месяцев назад. И предложил ему выплатить выкуп, если удар был намеренным. Конюх очень грубо ответил ему.

«– Будь тогда готов к тому, – сказал Торстейн, – что я, может, в другой раз просить не стану…»

И с этими словами он зарубил конюха насмерть. А потом пошёл к дому Бьярни и сообщил проходившей мимо служанке, что конюха, мол, забодал бык. Так он выразился не для того, чтобы скрыть правду: тогдашние люди никогда не спутали бы рану от удара меча с раной от удара бычьих рогов. Просто у древних скандинавов существовала любопытная форма похвальбы: человек, совершивший значительное деяние, зачастую намеренно говорил о нём, как о безделице.

К тому же, как пишут специалисты, в исландских сказаниях полностью отсутствует такая вещь, как сознательный авторский вымысел. В частности, сказитель ни за что не стал бы «додумывать» разговор Торстейна с конюхом, если бы не было доподлинно известно, кто что сказал. Откуда же это было известно, если разговор происходил без свидетелей? Только от самого Торстейна. Причём сомнений в его правдивости, по-видимому, не возникало.

Народная сходка «с подачи» Бьярни объявила Торстейна вне закона за это убийство. Он, однако, не стал скрываться или уезжать из страны (где, в принципе, любой мог теперь убить его) и продолжал жить дома, работая в хозяйстве отца.

Между тем братьям-сплетникам, благодаря которым, собственно, и дошло до убийства, всё казалось, что Бьярни действует недостаточно энергично. Теперь злые языки уже его стали винить в трусости за то, что он оставил Торстейна в покое, не убил его и не заставил уехать.

«– Многие, изведав раны, становятся робкими, – говорили они, – и мы не знаем, когда наконец он смоет с себя это пятно».

Что же сделал умница Бьярни? А вот что: отправил злых болтунов… за головой Торстейна.

«– По-моему, – говорит он, – вы самые подходящие люди для того, чтобы смыть пятно с моей чести, раз мне самому не хватает духу.

Теперь им кажется, что они наговорили лишнего…»

Между тем у Торстейна в доме было не только «довольно» оружия, но он им ещё и мастерски владел. Братья напали на него с секирами, но он уложил обоих, причём без большого труда. Бьярни велел похоронить их, и ещё целый год всё было спокойно.

После этого пилить Бьярни взялась уже его жена. По её словам, до сих пор он пользовался большим авторитетом и уважением в округе, но теперь люди начали от него отворачиваться: можно ли, мол, рассчитывать на поддержку Бьярни Бойца, если он позволяет одного за другим убивать своих работников и всё никак не накажет убийцу?

В конце концов Бьярни, что называется, плюнул и стал готовить оружие. Жена запоздало спохватилась:

«– Не делай этого, – говорит она, – не суйся один под меч этого злодея!

Бьярни сказал:

– Не бери пример с тех женщин, которые льют слёзы о том, к чему только что подстрекали. А я уже довольно терпел ваши подстрекательства. И не к чему меня удерживать теперь, когда я сам хочу ехать!»

Он приехал к Торстейну и вызвал его на поединок. Тому очень не хотелось драться, он даже посулился добровольно отправиться в изгнание:

«– Мне известно твоё благородство: ты ведь не оставишь без помощи моего отца, если я уеду».

Бьярни, однако, настаивал на поединке. Торстейн зашёл в дом сообщить об этом отцу, и старый викинг ответил:

«– По мне, лучше потерять тебя, чем иметь сыном труса…»

Начался поединок. Соперники оказались вполне достойны друг друга, вот только с Бьярни, по его же словам, всё время что-то приключалось: то жажда замучила, то завязки башмака развязались. И каждый раз Торстейн проявлял истинное благородство: позволил Бьярни напиться из ручья, потом поправить башмак, не пытаясь покончить с ним предательским ударом. Потом ему показалось, что меч Бьярни недостаточно хорош, и он сходил домой и принёс ему другой, получше…

Между тем у Бьярни прошёл первоначальный психологический «запал», вызванный подстрекательствами близких. За время поединка он несколько остыл, в полной мере оценил мужество и благородство Торстейна и, когда тот в очередной раз предложил ему помириться, – ответил согласием. Да ещё и проучил отставного викинга: с согласия Торстейна пришёл к нему в дом и сообщил, что сын его, дескать, убит, но сам старик может рассчитывать на его защиту и помощь:

«– Я хочу позвать тебя к себе в дом. Ты будешь сидеть, покуда жив, на втором почётном месте, а я тебе буду за сына».

У старика от такого известия едва не отнялись ноги. Дух его, правда, был не до конца сломлен. Он сделал вид, что согласен принять помощь Бьярни, а сам, полуслепой, попробовал ударить его мечом, но, конечно, не сумел.

Можно себе представить, как он обрадовался, узнав, чем в действительности кончилось дело. Сказитель не говорит, случалось ли Торарину задумываться, как разворачивались бы события, если бы двумя годами раньше он не начал обзывать сына трусом. Не может быть, чтобы он об этом не размышлял. Но, верный себе, старый викинг никому не открывал своих мыслей, а строить догадки, что там было у него на уме, сказитель не считал себя вправе…

Полноправие человека

В разделе «Рабы» показано, что этой категории населения с точки зрения закона как бы вовсе не существовало: у раба не было ни прав, ни обязанностей перед обществом, – только те, что устанавливал его хозяин, нёсший за своего невольника полную ответственность. В разделе «Женщины» говорится, что и с прекрасной половиной древнескандинавского общества закон предпочитал не иметь дела напрямую, общаясь с женщиной в основном через её опекуна – отца, брата, мужа. И в том и в другом случае реальная жизнь чаще всего распоряжалась по-своему, но мнение закона было именно таково.

Кто же, с точки зрения закона, обладал всей полнотой прав и обязанностей? Свободный мужчина, живущий в семье и имеющий постоянное место жительства.

Свободный – понятно. Свобода даёт определённые права, но также налагает обязанности и подразумевает определённую ответственность. Об этом говорится в главе «Положение раба».

Принадлежность к мужскому полу – довод, с нашей точки зрения, сомнительный, но и его можно объяснить предрассудками далёкой эпохи. О них отчасти рассказывается в разделе «Женщины».

Зачем, однако, было обязательно жить в семье и иметь определённое место жительства?

Интересная деталь. Учёные пишут: в древнейшие времена эти понятия – дом и семья – по-видимому, были синонимами. В самом деле: о знатной семье, в которой по традиции наследуется монархическая власть, мы говорим: Правящий дом. Хотя имеется в виду не здание, а семья, род. Латинское слово «домус», родственное нашему «дому», обозначает не что иное, как большую семью. С другой стороны, привычное нам слово «фамилия» имеет латинские корни, означающие… жилище!

Так отразился в законе древнейший «стиль жизни», когда все поколения большого и разветвлённого рода жили вместе, под крышей одного общинного дома. «В едином хлебе, в одном дыму» (то есть у одного очага) – так говорили в древней Руси о родственном коллективе. Однако ко времени эпохи викингов понятия «род» и «жилище» успели несколько разойтись.

О роде на страницах этой книги говорилось более чем достаточно. Во всех случаях жизни человека поддерживал или, наоборот, удерживал от чего-то мощный авторитет родни. Сила и характер этого авторитета иногда влияла и на взаимоотношения человека с законом: за кем-то признавалось больше прав, за кем-то – меньше. Весы правосудия, например, могли запросто склониться к тому, кто привёл с собой на суд большее число родни. И дело было не в том, что родня являлась с оружием и настроенная решительно.

Что же касается жилища, оно было необходимо для придания легальности самой судебной процедуре. Для того, чтобы человека можно было призвать к ответственности по всей форме закона, его официально призывали явиться на такой-то тинг – народное собрание, аналог нашего веча. Норвежский парламент до сих пор называется «стортинг» – «большой тинг», исландский же – «альтинг» – «всеобщий тинг». Но это в масштабах страны, а в те времена тинг был свой в каждой области, и законы, которых придерживались на том или ином тинге, тоже были свои. (Точно так же, как и в древней Руси совокупность законов и уложений – Правда – в каждом городе была своя). Естественно, каждый житель должен был определиться, в юрисдикцию какого тинга он входит. При этом человек, живущий в своей семье, конечно, принадлежал к тому же тингу, что и остальная родня. А когда люди начинали покидать свой род, отправляясь, допустим, в другую местность на заработки, они переходили в ведение того тинга, к которому «тянул» их наниматель. То есть человек, предоставивший им кров и работу, в определённом смысле их и «усыновлял». Пример ответственности влиятельного человека за тех, кого называли «его людьми», будь то дружинные воины или наёмные работники, был описан в предыдущей главе.

В частности, указывают учёные, здесь кроется одна из причин, по которым древние скандинавы очень не любили тогдашних «бомжей». Мало того, что за проделки такого человека трудновато спросить с его родственников (поди установи их, а потом разыщи), ему ещё и нелегко было предъявить законный иск. Тогдашнее правосудие очень строго следило за соблюдением всех деталей вызова проштрафившегося человека на суд, то есть в тинг. А как вызвать бродягу, который неизвестно где живёт, а значит, неизвестно к какому тингу принадлежит?

Если же человек удовлетворял всем условиям, о которых здесь говорилось, и не замарал себя никаким преступлением, совокупность его личных прав обозначалась словом «heliagr». Оно того же корня, что и прилагательное «helgi» – «священный». Родственны ему и английское «holy», и немецкое «heilig» с тем же значением. Какова здесь доля именно религиозной святости? (Вспомним привычное нам выражение «святое право», не имеющее в виду никакой специфически религиозной поддержки.) И если религиозная основа здесь всё-таки содержится, то появилась ли она только с принятием христианства или существовала в языческие времена?

Этот вопрос дал немало пищи для яростных споров учёных. На сегодняшний день его, однако, окончательно ещё не решили, поскольку с обеих сторон существуют лишь косвенные доказательства и остроумные гипотезы, а «железных фактов», как за, так и против, не обнаружено.

Как бы то ни было, неприкосновенность полноправной человеческой личности называлась буквально «святостью человека» – «mannhelgi». Всё, что считалось покушением на эту неприкосновенность, всё равно, физическим или моральным, могло стать поводом для судебной тяжбы. С другой стороны, деяния, несовместимые со званием добропорядочного человека, автоматически влекли за собой утрату «mannhelgi». Если человек нападал из-за угла, покушался на достоинство женщины, совершал предательство и оказывался при этом убит – его смерть оставалась без судебных последствий. Немногим лучшая участь ожидала и злодея, избежавшего расправы на месте преступления, но выведенного на чистую воду: его могли объявить вне закона. Это значило, что человек пренебрёг своими обязанностями перед законом, а значит, вольно или невольно отказался и от прав; отныне закон больше не защищал его и не собирался преследовать тех, кто отнимет у него жизнь. Такой человек назывался нидингом – «проклинаемым». О нём подробнее говорится в главе «Поединок».

Судебная процедура

Суда в нашем понимании – с адвокатом, прокурором, судьёй и всевозможными службами, равно как сыщиков и следствия – в эпоху викингов в Скандинавии не было (как, впрочем, и у нас на Руси). Все вопросы, в том числе юридические, решала сходка свободных и полноправных людей – тинг, о котором говорилось в предыдущей главе. Тинг могли специально созвать по какому-нибудь важному и неотложному делу; приглашением на сходку являлась особая палочка, которую передавали из усадьбы в усадьбу. Если же никаких срочных дел не возникало, тинг собирали через определённые промежутки времени. Как уже не раз упоминалось, крупных поселений тогда было мало, население Скандинавии жило в основном хуторами. А значит, поездка на тинг превращалась в значительное событие жизни: люди не только решали текущие вопросы, но и встречали ближних и дальних соседей, заключали торговые сделки, обменивались новостями, развлекались, договаривались о свадьбах и всевозможных совместных мероприятиях…

В каждой местности был свой тинг, но собирались также и тинги, охватывавшие сразу несколько областей, вплоть до провинций и даже всей страны в целом. Первоначально, пока не существовало сильной центральной власти, более крупные тинги не имели над мелкими никакого приоритета, присущего высшим судебным инстанциям нашего времени. Это значит, что человек, которого, по его мнению, обидели на местном тинге, не шёл жаловаться на более общий: тот был не властен отменить принятое решение. Общие тинги существовали в основном как средство общения людей из более отдалённых друг от друга районов. Однако такое положение постепенно изменялось. С течением времени общие тинги всё более приобретали черты высших инстанций. Формировалась система феодальной зависимости: мелкие вожди теряли свою самостоятельность и подпадали под власть более сильных. Соответственно развивалась стройная «пирамидальная» система тингов; если на нижних её ступенях на местных тингах председательствовали местные вожди, то на тинге всей страны – сам король. Или, как в Исландии, где никогда не было королей, – все старейшины сообща.

В главе «Кровная месть» говорилось, что в тогдашней Скандинавии, где соседи-хуторяне хорошо знали друг друга, а случайные и чужие люди появлялись достаточно редко, обычно не составляло труда установить личность преступника: убийца обыкновенно сам шёл к ближайшему жилью и рассказывал, как всё случилось. Но как же действовал закон, если полной уверенности не было?

Решения, принимавшиеся в таком случае, могут показаться нам странноватыми, но учёные указывают: они были направлены на то, чтобы свести к минимуму возможные трения в обществе.

Так, один норвежский закон гласил примерно следующее: «Если кто-то с кем-то сражается за рекой или за болотом, так что люди не могут узнать в лицо участников схватки, и один будет убит или тяжело изувечен, его и следует признать виновником кровопролития». Безобразие, воскликнем мы, а что, если человек защищался?.. Тем не менее, учёные пишут, что этот закон породила суровая практика жизни. Так или иначе, убитый или искалеченный никого в будущем не убьёт; лучше уж «простить» его оппонента (по крайней мере, до тех пор, пока не попадётся с поличным), чем устраивать дознание и ополчаться всем миром, что вполне могло привести к гражданской войне в местных масштабах…

Ещё пример аналогичного закона. «Если пятеро или больше людей находились вместе, и один из них был убит, но никто не признаётся в содеянном, следует выбрать среди них лучшего человека и выдвинуть обвинение против него…» Вот так. Лучший человек – значит знатный, известный, влиятельный, уважаемый. То есть такой, кого естественно было рассматривать в качестве вожака. Даже если сам не был непосредственно виноват – почему не остановил остальных, почему допустил кровавую ссору?

Можно привести и другие примеры, которые подтверждают: законы древней Скандинавии создавались с целью обезопасить общество в целом. И происходило это нередко в ущерб отдельно взятой человеческой личности. А значит, и правосудие определялось общественным мнением. Если общество было убеждено, что человек виноват, – его осуждали. Если общество не верило в его виновность, – его оправдывали.

Порою это приводило к тому, что мы теперь называем судебными ошибками и человеческими трагедиями. В главе «Воинские умения» рассказывается, в частности, о том, как исландец Греттир во время зимнего шторма вплавь отправился через морской пролив, чтобы раздобыть огня для своих товарищей по путешествию. Выбравшись из воды, он увидел дом, где горел очаг и сидели люди. Когда Греттир вошёл, люди посмотрели на его обледенелую одежду и до смерти перепугались, решив, что к ним ворвалась нечистая сила (вспомним главу «Колдовство финнов»!). С перепугу, а может, и спьяну, они не придумали ничего лучше, чем начать швырять в Греттира головнями. В результате начался пожар, не обошлось без жертв. Начались пересуды, кривотолки и слухи… Кончилось тем, что Греттира обвинили в убийстве (хотя, когда он выходил из того дома, все там были вполне живы) и объявили вне закона…

По счастью, так происходило далеко не всегда. Греттир, о котором говорилось выше, был, вообще говоря, человеком своенравным и беспокойным, без конца попадал во всевозможные истории и успел-таки сформировать общественное мнение не в свою пользу. Вот от него и избавились, когда появился предлог. Но что, если в серьёзном преступлении обвиняли человека миролюбивого, тихого и совсем не склонного к насилию, причём «железной» уверенности не было, а сам он свою вину категорически отрицал?

Такому человеку предоставлялось доказать, что по крайней мере часть общественного мнения – на его стороне. За него должно было торжественно поручиться некоторое количество всеми уважаемых людей. Как пишут учёные, их число обычно равнялось двенадцати, но в некоторых случаях его могли удвоить и утроить, особенно если обе стороны доказывали свою правоту в основном поручительствами и клятвами. Таким образом, вопрос о виновности или невиновности решался своего рода «референдумом». В имущественных спорах число поручителей могло изменяться и в зависимости от стоимости того, о чём шла речь. Всё это тоже было строго оговорено в законах.

Клятвы и судебные испытания

Как произносили клятву? В языческие времена шли в святилище и клялись на священных предметах, призывая в свидетели Богов. В христианскую эпоху клялись в церкви на Библии или иной священной книге. Основную клятву произносил сам человек, желавший доказать свою невиновность. За ним выступали его ручатели (их так и называли: «помощники в клятве»), которые клялись в том, что верят ему и истинности его клятвы.

Легко ли было дать ложную клятву?

Слова «клятва», «заклятие», «заклинание» и «проклятие» – родственные, и не случайно. Причём это характерно не только для русского языка. По-английски глагол «to swear» означает и «клясться», и «ругаться», «oath» – и «клятва, обет» и «ругань». Фразу «he swore a terrible oath» можно перевести и «поклялся страшной клятвой», и «произнёс ужасное ругательство». Почему? Потому что в древности это были самые настоящие синонимы. Клятва была обращением к могущественным потусторонним силам: «…а если я не сделаю то-то и то-то, то пусть меня постигнет такая-то и такая-то страшная кара». Не случайно, по сообщениям древних авторов, у германских племён было принято клясться самым драгоценным: мужчины клялись своей способностью носить оружие, а женщины – своей грудью, которой они кормят детей. Проклятие же, то есть ругательство, также состоит в призывании гнева могущественных потусторонних сил, но на чью-то голову: «чтоб тебе…». То же самое и с заклятием и заклинанием. Когда говорят «заклинаю тебя жизнью твоих детей…», в расшифрованном виде это значит: «пусть кара падёт на твоих детей, если ты не захочешь прислушаться к моей мольбе». Если же произносят: «заклинаю именем Такого-то» (обычно это говорит колдун, вызывающий духа), то это означает прямую угрозу: «посмей только ослушаться, и Такой-то тебя в порошок по моей просьбе сотрёт…»

Вот и смысл клятвы, произносимой религиозным человеком на священной книге или предмете, состоял в обращении к высшим силам с просьбой покарать клянущегося, если он говорит неправду. Древние люди свято веровали, что так оно и случится. Однако ложные клятвы, по-видимому, исправно давали даже в самые богобоязненные времена. Отчасти по этой причине в Скандинавии первоначально старались набирать «помощников в клятве» из числа родственников подозреваемого, чтобы они знали: если род вздумает обелять злодея, отдуваться придётся всем!

Впрочем, нередко бывало, что преступник, даже отважившийся на ложную клятву, страшно волновался и тем себя выдавал, – в чём, естественно, видели вмешательство тех самых сил, к которым обращена была клятва. Конечно, такие случаи не проходили незамеченными, и постепенно развилась целая система судебных испытаний, на первый взгляд нелепых, но психологически часто очень даже оправданных.

Так, в древней Англии существовало вроде бы безобидное испытание хлебом. Человеку, обвинённому в преступлении, давали съесть кусочек чёрствого хлеба. Если он внезапно давился, преступление считали доказанным. Чепуха? Но ведь у преступника, знающего, на что он идёт, и уверенного, что святой хлеб сейчас его выдаст, в самом деле вполне могло пересохнуть во рту и перехватить судорогой горло!

Существовали и испытания гораздо более драматические; по мнению части учёных, они появились на севере Европы вместе с христианством. В некоторых случаях могли предложить достать камешек со дна котла с крутым кипятком, либо пронести в руке раскалённое железо, либо пройти по горячему железу босыми ногами (именно так, согласно норвежскому сказанию, одному юноше пришлось доказывать, что он – королевский сын). Через некоторое время смотрели ожоги – у кого из тяжущихся сторон быстрее заживают – и на этом основании делали выводы. Испытания, что говорить, жестокие, однако теперь науке известно, на какие чудеса способно самовнушение. Вполне вероятно, что глубоко религиозный человек, незыблемо уверенный, что Бог ни в коем случае не даст его в обиду, мог в самом деле не ощутить боли и не получить ожогов, – как это и утверждается в сказаниях.

Поединок

Поединок между викингами – тема, излюбленная художниками, писателями и кинематографистами. Часто при этом считают, что поединок был едва ли не самым часто употребляемым способом выяснения отношений, что длился он обязательно до смерти и происходил без особых правил. Можно предположить, что при этом часто путают убийство из мести, которое тоже могло перерасти в поединок (см. главу «История Торстейна и Бьярни»), и судебное единоборство, призванное опровергнуть или подтвердить обвинение. Нас здесь интересует поединок именно судебный, и легко убедиться, что он, дабы иметь в глазах общества требуемую весомость, соответствующим образом обставлялся. Вот, например, что говорится об одном из случаев применения судебного поединка в древнем шведском законе:

«Если один человек обращает к другому непроизносимые речи, говоря: „Ты не можешь занимать место среди мужчин; ты не муж в сердце своём“, – и тот ответит: „Моё мужество ничуть не уступит твоему“, – то им надлежит встретиться на перекрёстке трёх дорог.

Если туда явится тот, кто произнёс оскорбление, а оскорблённый не придёт, то в дальнейшем будут считать, что он именно таков, как о нём было сказано. Он не сможет произносить клятву и свидетельствовать ни о мужчине, ни о женщине.

Если явится оскорблённый, а оскорбитель – нет, то пусть оскорблённый трижды громко назовёт своего противника нидингом и оставит на земле мету. Пусть тот, кто не осмелился делом подкрепить произнесённые слова, пожнёт все последствия такого поступка.

Если же они сойдутся в полном вооружении, и падёт тот, к кому относилось оскорбление, пусть за него будет заплачен выкуп, равный половине обычного выкупа за убийство. Если же будет убит тот, кто произнёс оскорбление, следует считать, что его убил его собственный язык. Пусть его зароют в дармовой земле…»

Здесь требуется кое-что пояснить. Почему перекрёсток дорог и почему именно трёх? О мифологическом смысле дороги говорится в главах «Колдовство финнов» и «Дерево»: всякая дорога считалась «по определению» дорогой на тот свет. Добавим ещё, что дорога считалась и своего рода «горизонтальной проекцией» Мирового Древа, соединяющего между собою миры. Точно так же, как по дороге запросто можно было прийти в другой мир, так Боги, герои и шаманские духи в самых разных религиях путешествуют по этому Древу из мира живых в мир мёртвых, в мир духов, Богов и так далее. А значит, сходясь на дороге, люди оказывались как бы на меже между мирами, в ничейном, пограничном пространстве. Тем более что одному предстояло вернуться с поединка в мир живых, а другому – отправиться в мир мёртвых…

Что же касается трёх дорог, то о числе «три» подробно рассказывается в главе «Бессчётное количество». Там поясняется, что в первобытной древности «три» значило попросту «очень много» и, как нечто непостижимое, было возведено нашими отдалённейшими предками в ранг священного числа. Таким образом, перекрёсток трёх дорог превращался в «границу границ», в «трижды границу», что, по мнению древних, многократно увеличивало его необычные свойства.

Слово «нидинг» можно истолковать как «проклинаемый», «достойный всяческого поношения». Стать в глазах общества нидингом значило достичь дна, ниже которого пасть было уже невозможно. Нидинг был объектом всеобщей ненависти и презрения, не имел никакого авторитета, никаких прав. Как пишут учёные, классическим поводом для получения такого клейма было намеренное предательство в отношении человека, который тебе доверял. По мнению викингов, предательство друга было самым худшим из всех мыслимых преступлений…

Относительно дармовой земли, в которой хоронили оскорбителя, не сумевшего подтвердить свои слова делом, существуют разные соображения. Первое, что напрашивается, – это то, что за его убийство не будет заплачено никакого выкупа. Так обычно и объясняют эти слова. Можно, однако, вспомнить здесь древний скандинавский обычай хоронить преступников в полосе прилива – то есть в месте, не принадлежащем ни суше, ни морю, чтобы тело негодяя не оскверняло ни одну из стихий. Может быть, «дармовая» здесь означало «ничейная»?..

Судебный поединок мог оформляться и по-другому, не так, как предписывалось в приведенном выше законе. Не случайно в западной Скандинавии устоявшимся термином для такого единоборства было слово «хольмганг», то есть «поход на остров». По-видимому, маленькие островки были излюбленным местом для поединков. Во-первых, площадка для сражения была естественным образом ограничена, что затрудняло бегство или постороннее вмешательство. А во-вторых, многие маленькие островки заливает во время прилива. Это обстоятельство опять-таки придавало им статус «границы между мирами» (вспомним, что говорилось выше о дороге и о «дармовой земле»). Кроме того, наступление прилива могло положить конец затянувшейся схватке…

Интересный способ подготовки «поля» для судебного поединка можно обнаружить в одном из сказаний. На земле растягивали и прикрепляли колышками квадратную холстину со стороной около двух с половиной метров. Квадрат окружали тремя бороздами, а с внешней стороны устанавливали четыре ореховых шеста. Поединщики встречались на холстине (причём с каждым шёл секундант-щитоносец с тремя щитами), и тот из двоих, кто был вызван, наносил первый удар. Если на холстину проливалась кровь, схватка могла быть остановлена; если ранены были оба, тот, кому пришлось хуже, мог выкупить свою жизнь. Если кто-то ступал одной ногой за орешниковую ограду, о нём говорили – «он отступил». Если обеими ногами – «он побежал».

Скажем несколько слов о шестах из орешника. Некоторые исследователи считают, что между ними натягивали верёвку и таким образом огораживали место поединка. Кое-кто пишет даже о «заборе» из ореховых жердей. Думается, дело здесь всё же в ином. Орешник был одним из растений, которым древние люди придавали священные свойства. Если борозды на земле уже знаменовали собой незыблемую границу между «внутри» и «снаружи», то присутствие орешника как бы ставило на ней печать. В сказаниях о древних временах можно прочесть, как перед схваткой двух викингских дружин, если она происходила на суше, доблестные полководцы огораживали место будущего сражения ореховыми прутьями. Так и говорилось: «такой-то такому-то огородил поле». Воину, который раненым выползал за священную черту, давали пощаду…

Викинги были люди весьма практичные и земные, но в их времена сражение во многом ещё оставалось богослужением, а поединок – божьим судом. Какую бы сторону древней эпохи мы ни пытались осветить, о мифологическом мышлении тех времён нельзя забывать ни на минуту. Иначе многого мы попросту не поймём, а остальное истолкуем превратно.

В том числе и воззрения викингов на право и суд.

Корабль

Если что-то и можно обойти вниманием, рассуждая о викингах, то уж никак не корабль. В самом деле, длинный боевой корабль под прямоугольным полосатым парусом давно уже превратился в «визитную карточку» интересующей нас эпохи. И это вполне заслуженно: не зря учёные пишут, что на протяжении целых трёхсот лет викинги оставались лучшими кораблестроителями и мореплавателями в Европе. Их корабли, для своего времени необыкновенно быстрые и мореходные, ещё и исключительно красивы. Естественно, специалистам очень хотелось во всех подробностях установить, как и из чего, какими инструментами викинги их строили, как ходили на них по морю?

Вопросы и ответы

Естественно, «живьём» древних кораблей, на которых ходили тысячу лет назад, в Скандинавии не сохранилось. В сказаниях упоминается множество кораблей, каждый со своим названием и особенными свойствами, есть некоторые сведения о мастерах-корабелах и о том, как викинги относились к своим кораблям. Увы, сказания немногословны, как и вообще всегда, когда речь идёт о чём-то ничем не примечательном, таком, что у людей каждый день перед глазами. Те, кто рассказывал, а затем записывал сказания о давних и недавних событиях, вовсе не задумывался о том, как их станут читать через тысячу лет люди, принадлежащие к совершенно иному типу культуры, люди, которым будет в диковинку всё то, что для древнего викинга само собой разумелось.

Учёные, конечно, сдаваться не собирались. Кроме сказаний, у них были и иные источники информации, в частности наскальные рисунки, большими мастерами которых скандинавы были с первобытных времён. Рисунки, относящиеся не только к эпохе викингов, но и к бронзовому и даже каменному веку, содержат немало изображений лодок и кораблей. Учёные накапливали различные сведения, постепенно составляя из них, словно из кусочков разбитой мозаики, нечто вроде цельной картины. Случилось, однако, так, что наиболее всеобъемлющий ответ на вопросы пришёл из… могилы. Самые знаменитые корабли викингов были найдены в земле, в могильных курганах.

Но зачем, спрашивается, зарывать в землю корабль?

В популярной литературе иногда даётся следующее объяснение: язычники, мол, полагали, что душа на том свете будет заниматься примерно тем же, чем и на этом. А значит, умершему или погибшему вождю куда как пригодится верный боевой корабль, на котором, оказавшись на небесах, он сможет вновь устраивать боевые походы. Всё это так, да немного не так.

Викинги действительно верили, что, попав в Обитель Богов, душа героического воина будет предаваться ратным утехам. Вот только о загробных походах на кораблях мифы не упоминают. Небесную дружину Отца Богов представляли себе скорее как отряд всадников, спешащий к месту сражения. Более того: погребение в лодье зафиксировано у народов, для которых мореплавание не имело того всеобъемлющего значения, как для скандинавов, – например, у славян. А древние кельты, те вовсе несли умершего к месту погребения посуху в лодке. Хотя и они не были такими прирождёнными мореплавателями, как скандинавы. В чём дело?

Сравнивая между собой погребальный инвентарь – имущество, которое клали в могилу вместе с покойным, – у самых различных племён, учёные пришли к важному выводу: этот инвентарь присущ не столько купцу, воину, ремесленнику, охотнику или кем там ещё был умерший при жизни, сколько путешественнику.

В главе «Колдовство финнов» рассказывается, что, по мнению древних людей, на тот свет можно было попасть и без каких-либо магических ухищрений, стоило лишь совершить достаточно длинное путешествие. Там же объясняется и происхождение подобного воззрения. Вспомним: легенды и сказки о «путешествии за тридевять земель» есть в фольклоре каждого народа. Скандинавы, хороня покойного, с определёнными ритуалами надевали на него особые погребальные башмаки и старались покрепче их завязать, чтобы они не свалились в дальнем пути. (В скобках заметим, что авторы художественных реконструкций, добросовестно опираясь на археологические находки, в результате наряжают своих персонажей, так сказать, в «белые тапочки». Спасибо ещё, что не в погребальные саваны…)

И что характерно: практически в каждой религии упоминается водная преграда, которую путешествующему в мир иной следует преодолеть. Вспомним реку Смородину русских сказок, из-за которой по Калинову мосту является Змей Горыныч – существо вполне потустороннее. А если обратиться к карело-финскому эпосу «Калевала», там можно найти чёрную реку, отгородившую опять-таки царство усопших – Туонелу. В этой реке плавает знаменитый Туонельский лебедь, которого пытаются добыть герои сказания. А если верить скандинавским легендам, для того, чтобы попасть из Мира Людей в Мир Мёртвых, в Мир Великанов или в Мир Богов, нужно опять-таки пересечь некоторое водное пространство!

Вся разница, что это не прозрачная русская Смородина, не чёрный торфяной разлив финских сказаний, а бешеный горный поток, несущий камни и куски льда, либо бездонно глубокий морской пролив – то есть нечто присущее именно скандинавской природе.

Вот почему умершему было весьма желательно иметь с собой в загробном путешествии надёжное «плавсредство». Первоначально с этой целью использовалась небольшая лодка; учёные пишут даже, что от этих-то долблёных лодок, которые иногда использовали по две сразу (вторую – в качестве крышки), и произошли современные гробы…

Когда начали строить и активно использовать большие корабли, вполне естественно, что именно их стали считать подходящими для загробного путешествия знатного человека. Если же не было возможности предоставить умершему настоящий корабль, судну уподоблялась… сама могила. Многие могилы времён викингов имеют очень характерную форму: в земле торчком установлены камни, все вместе образующие контуры корабля, развёрнутого носом в сторону моря.

Вот каким образом боевые корабли вождей викингов иногда оказывались внутри курганов, под слоем плотной синей глины, не пропускавшей атмосферный кислород к деревянным конструкциям. Что и помогло сохранить их для науки и приобщить к культурному наследию человечества.

Жадность, благородство и древние корабли

В конце XIX – начале ХХ веков раскопки древних кораблей происходили в условиях, напоминающих детективный роман. Так, в 1880 году в местечке Гокстад сыновья крестьянина, «чтобы развеять зимнюю скуку», начали раскапывать большой курган, находившийся недалеко от их двора и издавна называвшийся Королевским. Парни надеялись отыскать в нём сокровища; об их деятельности прослышал деревенский торговец, интересовавшийся археологией, и через него известие о самодеятельных раскопках дошло до Николаса Николаусена, архивариуса музея в норвежской столице. С трудом дождавшись весны, архивариус поспешил в Гокстад… В результате раскопок и длительных усилий по консервации и реставрации на свет появилось великолепное судно, которое теперь по праву является гордостью музея кораблей викингов в Осло. Его так и называют – «корабль из Гокстада».

С другим кораблём связана ещё более драматическая история, надо полагать, стоившая её участникам нервов. На сей раз великолепный образец древнего кораблестроительного искусства едва не погиб из-за… обычной человеческой жадности. В 1903 году профессору Габриэлю Густафсону, работавшему в историческом музее университета Осло, пришла весть о том, что в местечке Усеберг опять-таки самодеятельные кладоискатели натолкнулись в кургане на «очень старое судно». Приехавшие учёные вскоре опознали в нём корабль времён викингов, и примерно через год раскопок из земли была извлечена последняя доска. И вот тут-то и началась нервотрёпка.

Согласно норвежским законам, корабль принадлежал владельцу усадьбы, на территории которой его откопали. Обрадовавшись неожиданному шансу разбогатеть, этот человек вдруг проявил немалую жадность. Он заломил за найденные древности такую цену, которую музей выплатить был просто не в состоянии. И, что самое худшее, он вознамерился продать корабль за рубеж! По крайней мере, слухи об этом распространялись упорные. Дошло до того, что норвежский парламент в спешном порядке принял закон, наложив запрет на вывоз археологических ценностей из страны…

По счастью, кончилась эта история всё-таки благополучно. Корабль был спасён благодаря вмешательству коронованной особы. Как раз в то время лекции Густафсона в университете Осло посещал будущий король Швеции Густав VI Адольф. Его близким другом был наследник соседней усадьбы, сын богатого и влиятельного человека. Принц-археолог сумел пробудить у землевладельца национальную гордость, судно было выкуплено и, «как оно там лежит», подарено музею! Ещё одно сокровище древности водворилось под музейный кров, стало предметом исследования учёных и преклонения тысяч посетителей…

С тех времён было найдено ещё немало лодок и кораблей, и с каждым связана своя история, полная низости и благородства, корысти и бескорыстия. Вообще история поисков, загадок и открытий в науке зачастую такова, что, как говорится, прямо садись и пиши роман, и роман этот будет читаться на одном дыхании, не понадобится никаких дешёвых ухищрений вроде оживших мумий и демонов, сторожащих гробницы.

Кораблям викингов посвящена поистине необозримая литература; сыграли свою роль технические достижения последних лет, сказала своё слово подводная археология, прошли испытания «реплики», или, как их ещё называют, «новоделы», – выстроенные современными мастерами точные и полномасштабные копии древних судов. Поэтому мы здесь не будем пересказывать общедоступные сведения и приводить цифры, кочующие из книги в книгу. Остановимся, как обычно, лишь на некоторых интересных моментах, неизвестных большинству читателей или, наоборот, связанных с расхожими заблуждениями.

«Грубо сработанный…»

В популярной литературе, а ещё чаще – в художественных произведениях можно встретить этот эпитет в применении к изделию рук древнего человека. Если, конечно, означенный человек не был представителем Греции, Рима, Египта или ещё какой-нибудь «классической» цивилизации. Автора одного такого произведения я однажды спросила, почему в его романе воины древнего племени одеты в «грубо сшитые» куртки, вождь сидит в «грубо сколоченном» кресле, на руке у него «грубо сработанный» золотой браслет и так далее.

– А что такого? – искренне удивился мой коллега. – Они же там ещё первобытно-общинным строем жили…

Этот автор, человек знающий и талантливый, упустил из виду одно важное обстоятельство. А именно, существенную разницу в мировоззрении современного и древнего человека. Для нас, нынешних, «культура» – это картина на стене, хорошая книга на полке, музей, театр, выставка. То есть нечто, не имеющее прямого отношения к повседневному быту и даже до некоторой степени ему противопоставленное. Более того, пренебрежение бытовой обстановкой служит в наших глазах одной из примет интеллектуала: рассуждая о высоких материях, «полагается» сидеть именно что на грубо сколоченном табурете, пить из оббитой чашки плохой чай, одеваться кое-как и тому подобное.

Древний человек не рисовал картину и не вешал её на стенку не потому, что не умел рисовать. Он просто не разделял окружавший его мир вещей на низменные «предметы быта» и проникнутые духовностью «предметы культуры». Культура была разлита во всём.

Каждый предмет обладал душой, и душу эту вкладывал в него мастер. При закладке дома нередко убивали жертвенное животное (а в особо важных случаях, например, при строительстве крепости от врагов или стратегического моста, – даже и человека). Вот откуда «коньки» русских изб и оленьи рога, которыми украшали многие дома в Скандинавии. Считалось, душа жертвы остаётся жить в доме, становится душой строения; таково, по мнению учёных, происхождение русского Домового.

Соблюдали аналогичные обряды и при строительстве корабля. Ещё и сейчас у некоторых народов, живущих по законам древности и искушённых в мореходстве (например, у полинезийцев), существует обычай убивать, скажем, птицу и кропить её кровью только что построенное судно в момент первого спуска на воду. В «развитых» странах вместо жертвенной крови используют бутылку с шампанским, разбиваемую о борт. Для нас это – дань традиции, красивый спектакль, смысл которого давным-давно позабылся. Древний человек на полном серьёзе вкладывал в своё творение бессмертную душу и был свято уверен, что дом, корабль, оружие, одежда и любой другой материальный предмет, вплоть до обыкновенной ложки, станет относиться к нему так, как он, человек, этого заслужит.

Современное выражение «работать с душой» – весьма бледный намёк на то, как относились к своему делу древние мастера… А теперь спросим себя: стал бы человек с подобным мировоззрением жить в кое-как сложенном доме? Мог ли такой дом вообще существовать? Деревянные избы, сложенные нашими предками-славянами, служили по несколько сот лет – гораздо дольше современных домов. Стали бы древние воины одеваться в «грубо сшитые» куртки? Можно спорить на что угодно, что эти куртки сидели на них как собственная кожа. Вот и корабль древнего скандинава, к которому с момента закладки относились как к живому и разумному существу, служил своему хозяину верой и правдой и был вдобавок настоящим произведением искусства.

Другое дело, на эти корабли достаточно посмотреть один раз, и ни у кого язык не повернётся назвать их «грубо сколоченными». Иные авторы предпочитают изумляться: и как это, мол, варварский народ с его примитивными инструментами и отсутствием современных материалов умудрялся… Давайте же поподробнее присмотримся к «первобытным» материалам и «примитивному» инструменту.

О древнем материаловедении

Если заглянуть в общий учебник скандинавской истории (или истории одной из этих стран), можно убедиться в том, что глава, которая обычно называется «Походы викингов», идёт, как правило, второй по порядку. Всё, что было до викингов, обычно умещают в крохотный раздельчик, именуемый «Первобытно-общинный строй». Оно и понятно: только начиная с эпохи викингов можно, благодаря сохранившимся хроникам, говорить о каких-то конкретных исторических сведениях, то есть об отдельных событиях политической истории и о том, когда и почему каждое из них произошло и кто в нём участвовал. Всё, что было раньше, окутано, так сказать, туманом.

Есть, конечно, археологические находки, но ни имён своих владельцев, ни обстоятельств их жизни большинство предметов открыть нам не в состоянии… Заметим в скобках, что точно так же обстоит дело и с российской историей. Всё, что до легендарного 862 года (опять-таки эпоха викингов!), практически «покрыто мраком неизвестности», а посему и умещается в учебниках в одну-две малюсенькие главки: конкретных упоминаний, с именами и датами, кот наплакал, археологические же находки рассортированы учёными на культуру такую-то и такую-то, а дальше начинаются предположения и шаткие версии. То есть история вроде как и была, но вроде и нет…

На многих людей, в том числе и на научных работников, не говоря уже о писателях и кинематографистах, такое положение дел производит впечатление, которое иначе как гипнотическим и не назовёшь. Вынужденная скудость познаний современных историков переносится на реальную жизнь. Между тем, если для нас только ко времени эпохи викингов что-то начинает выплывать из исторического тумана, это вовсе не значит, что тогдашние люди жили в какие-то «изначальные» времена!

Приведу пример. В одном очень обстоятельном и толковом исследовании, посвящённом естественным красителям для тканей и кожи в быту древних славян, меня буквально наповал сразила примерно следующая фраза: «Конечно, нашим предкам были известны свойства лишь некоторых из перечисленных выше растений…» Неужели, подумала я, автор всерьёз полагает, будто тысячу лет назад наши предки, как говорится, только что слезли с дерева и начали изумлённо обозревать окружающий мир?.. Или он представляет их себе как современных горожан, выбравшихся «на природу» со школьным учебником ботаники?..

Сколь бы древнюю эпоху в жизни человечества мы ни взялись рассматривать, эпоху без прошлого нам найти не удастся. Под каждой лежат ещё пласты и пласты, века и века. И все эти века были посвящены постижению самих себя и окружающего мира.

Человек, живший тысячу лет назад в условиях натурального хозяйства, мог рассказать об этих самых травах в сорок раз больше, чем о них написано в ботаническом определителе. Потому что это был его мир. Он не был, как мы, туристом на лоне природы. И в этой природе, дикой или одомашненной, он разбирался ничуть не хуже, чем квалифицированный механик – в автомобильных моторах. Потому что за ним стоял опыт поколений, веками применявшихся к природе, стремившихся вписаться в круги и ритмы Вселенной…

Такое длинное предисловие мне понадобилось для того, чтобы обосновать мысль: великолепные корабли викингов появились не на пустом месте. И до них существовала мощная кораблестроительная традиция. А значит, и вековые познания об использовании материалов. В этом последнем, кстати, наглядно убедились специалисты, решившие воссоздать древние суда из древних материалов, древними инструментами и пропутешествовать на них по древним маршрутам, пользуясь при этом опять-таки древними навигационными приборами.

Дерево

Изучив во всех деталях корабли из Гокстада и Усеберга (о которых говорилось в начале раздела), специалисты одно время считали, что излюбленным материалом кораблестроителей времён викингов был дуб. Из книги в книгу кочевало утверждение, что использовались также ясень, бук, берёза, сосна, ель, липа, ива и даже ольха, но, мол, постольку поскольку. Это мнение держалось до тех пор, пока не начали строить копии древних судов. Тут-то и выяснилось, что Гокстадский и Усебергский корабли не были «серьёзными» морскими судами – скорее, оба они служили чем-то вроде королевских яхт, на которых совершали прогулки конунг или, в случае Усебергской лодьи, вдовствующая правительница. Возможно также, что оба судна были специально выстроены для торжественного погребения. Так или иначе, в настоящем морском плавании и тому и другому судну пришлось бы плохо. Хотя размеры и обводы обоих выдержаны в лучших традициях своего времени. Почему?

Опытные моряки, которым дали попробовать «в деле» воссозданные корабли викингов, были потрясены гибкостью и эластичностью корпуса на волне, особенно в шторм. Корабль буквально «перетекал» с гребня на гребень, при этом борта его «дышали» под напором волн так, что у команды поначалу волосы встали дыбом: сейчас затрещат! Только потом моряки поняли, что это не недостаток, а преимущество… А учёные снова обратились к древним хроникам, повествовавшим о корабельных делах, и нашли там упоминания об эластичности корпуса. Оказывается, викинги отлично знали, что так и следовало строить корабли подобного типа. Нашлось и объяснение, которое они давали явлению, испугавшему современных моряков: корабль, мол, изгибается по волнам, словно рыба или тюлень, и оттого движется быстрей. Это объяснение совсем не столь наивно, как кажется на первый взгляд. Люди понимали, что напору сил природы лучше противостоять не тупой механической прочностью, а упругостью и гибкостью, перераспределением возникающих нагрузок…

По ходу дальнейших экспериментов выяснилось, что требованиям, которые предъявляет море к корабельным бортам, лучше отвечает не дуб, а ясень. Дуб слишком жёсток; во время ходовых испытаний, в условиях свирепого шторма, бывало и так, что дубовые детали ломались, а ясеневые – выдерживали. Тогда снова обратились к древним анналам и выяснили, что жители европейских побережий, напуганные нападениями викингов, нередко называли грозных пришельцев «аскеманнами» – «ясеневыми людьми», ведь «аск» в переводе с древнесеверного – «ясень». «Асками», согласно тем же анналам, иногда называли и сами корабли викингов.

И ещё одна деталь, на мой взгляд, немаловажная. На страницах этой книги немало говорится о том, как мифологические соображения пронизывали, а порою определяли всю жизнь древнего человека. О мифологии древних скандинавов будет рассказано в особом разделе, здесь же упомянем только, что Мировое Древо, соединявшее между собою все девять миров скандинавской мифологии, было… ясенем. Кроме того, самого первого мужчину Боги вырезали опять-таки из ясеня; его так и звали – Аск. А певцы и поэты, слагая песнь о мужественном воине, нередко называли его «ясенем битвы»… Что тут было причиной, что – следствием, нам остаётся только гадать.

Корабельных дел мастера времён викингов не только хорошо разбирались в том, из какой породы дерева лучше всего делать ту или иную деталь судна, но и как наилучшим способом использовать данное конкретное дерево или его часть.

Например, они знали, что для самых ответственных деталей лучше брать древесину из той части ствола, которая при жизни дерева была обращена на север: она получала меньше солнца и тепла, а значит, древесина здесь оказывалась более мелкослойной и плотной. Кроме того, дерево, выросшее в густом лесу, а значит, всю жизнь тянувшееся вверх, к свету, не имеет нижних ветвей, волокна древесины в нём ровные, стало быть, из такого ствола может получиться прекрасное бревно для киля или несколько длинных ровных досок. Дерево, выросшее на открытом месте, имеющее густую крону и мощные нижние сучья, могло быть разделано на доски для носа или кормы (доски в этих местах должны были иметь естественную кривизну), либо на брусья, опять-таки с естественным изгибом, для шпангоутов, штевней и иных деталей, которым полагается сочетать упругую гибкость с немалой механической прочностью. Свои требования существовали для вёсел, для палубных досок, для мачт, для блоков, катков и ещё множества корабельных деталей и принадлежностей. Всюду использовалась отборная древесина, и то, что не годилось для одного, шло на другое…

Много ли дерева уходило в общей сложности на строительство одного корабля? Специалисты подсчитали: для постройки боевого корабля длиной двадцать – двадцать пять метров было необходимо срубить не менее одиннадцати деревьев метровой толщины с длиной ствола около пяти метров и ещё одно пятнадцати—восемнадцатиметровое – на киль. Это давало пятьдесят – пятьдесят восемь кубометров древесины нужного качества.

Было бы, однако, величайшей ошибкой считать, что выбор дерева определялся исключительно его «потребительскими» характеристиками. Срубая дерево, особенно «благородной», овеянной сказаниями породы, древний человек прекрасно понимал, что убивает живое существо, имеющее такие же права на жизнь, как и он сам. Прежде чем пустить в ход топор, он долго винился перед деревом, объясняя ему, какая такая неотложная нужда привела его в лес. Когда же доходило до рубки, в сторонке ставилось угощение, – например, кусок хлеба с маслом, – чтобы древесная душа, соблазнившись лакомством, на время покинула ствол и не испытала лишних мучений. В дальнейшем, совершив деревоубийство, человек подвергал себя очистительным обрядам вроде тех, которыми сопровождалось убийство врага. Подобные воззрения зарегистрированы учёными-этнографами по всему миру – и у африканских племён, и у южных соседей скандинавов – славянских народов.

Кроме того, существовала целая система верований, строго определявших, какое дерево можно рубить, какое – нельзя. Эта тема сама по себе необыкновенно интересна и, как все прочие, заслуживает отдельного исследования. Мы её, как и многие другие, здесь едва обозначим.

Мне в своё время пришлось описывать, как наши предки славяне выбирали деревья для строительства дома.

Каких только ограничений там не было! Например, запрещалось брать дерево, выросшее на старой дороге, иначе «уйдёт» из дому богатство, счастье, здоровье. Почему?

Оказывается, дороге приписывали сугубо отрицательный мистический смысл. Опять-таки, почему?

Вспомним главу «Колдовство финнов»: если долго идти куда-то, так и придёшь прямиком на тот свет. Значит, любая дорога есть «по определению» дорога на тот свет. Что хорошего на ней может вырасти? Прямых данных у меня нет, но я сильно сомневаюсь, чтобы древний скандинав, которому отнюдь не чужды были такие воззрения, взял для своего корабля дерево, выросшее на старой дороге.

Ещё пример. Если срубленное дерево падало вершиной на север, наши предки славяне опять-таки не спешили вставлять его в сруб. Почему? Вспомним главу «Дом, который построил Бьёрн»: север считался средоточием злых сил, там «умирало» солнце, там было жилище холода, смерти и тьмы. Помимо севера, славяне с большим подозрением относились к западу, а скандинавы, наоборот, к востоку: на западе лежал океан, дышавший в зимнюю пору теплом и круглый год снабжавший человека пищей. Зато с востока, в силу климатических особенностей, дули холодные ветры, к тому же там – если смотреть со стороны Норвегии – располагались суровые, негостеприимные горы с ледниками, оползнями и камнепадами. Не случайно норвежский эквивалент выражения «пошёл к чёрту» звучал так: «на север и в горы!». Одним словом, если срубленное дерево падало макушкой на север или на восток, древний скандинав, скорее всего, задумался бы, стоит ли делать из него доски для корабля. Он ведь собирался доверять кораблю свою жизнь, а значит, должен был вложить в него только самое хорошее и светлое, любезное Богам и послушное человеку!

Разделка на доски

Срубив наконец дерево, его разделывали сразу, не оставляя вылёживаться. Современные корабелы предпочитают выдержанное дерево, но и древние мастера знали, что делали. По мнению специалистов, они руководствовались двумя соображениями: во-первых, сырое дерево легче поддаётся обработке, а во-вторых, при выдерживании оно усыхает и может растрескаться. Гниль же, как пишут исследователи, корабельным доскам отнюдь не грозила: викинги строили суда открытого типа, с отлично проветриваемым трюмом.

В современной промышленности брёвна распиливают на доски специальными пилами. Викинги поступали иначе: приготовленное бревно раскалывали вдоль с помощью клиньев на две половинки. Потом – ещё и ещё раз пополам. Как показали эксперименты, из ствола поперечником около метра выходило примерно двадцать одинаковых досок шириной до тридцати сантиметров. Примитивная техника? Викинги не знали пилы?.. Отлично знали. И пилу, и ножовку.

Просто, как пишут учёные, современная технология деревообработки ориентирована на количество, а в древности во главу угла ставили качество. Особенно в таком жизненно важном деле, как строительство корабля. Доски, полученные из расколотого клиньями бревна, имели целый ряд преимуществ перед пилёными. Они прочнее, меньше подвержены усыханию, не так сильно коробятся и трескаются. Ещё бы, ведь клин действует вдоль волокон, так, как «удобнее» раскалываемому бревну, а пила режет и рвёт как попало. Ко всему прочему, колотые доски с одного боку получались несколько толще. Легко убедиться, что при соединении бортовых досок внакрой (излюбленная техника викингов) этот, на первый взгляд, недостаток превращался в достоинство. Более толстая часть давала возможность сделать в ней вырез для наиболее плотного прилегания соседней доски.

Инструменты

Инструменты для работы по дереву, которыми пользовались викинги при строительстве кораблей, также стали известны учёным большей частью после раскопок древних могил. Специалисты единодушны в том, что выбор этих инструментов весьма широк и в умелых руках достаточен для всех необходимых операций. Изучение найденных наборов, внимательное рассмотрение сохранившихся изображений, а также следы, оставленные разными инструментами на деревянных деталях, позволили заключить, что важнейшим орудием был, несомненно, топор. Владели же им древние мастера поистине виртуозно. «Невероятно!» – восклицают исследователи, отмечая, что даже окончательная отделка бортовых и палубных досок производилась иногда топором, хотя существовали и более, казалось бы, подходящие приспособления: тесло и скобель.

Топоры использовались нескольких типов, в зависимости от вида работы. На одном древнем изображении было найдено сразу четыре типа топоров. Одним валили деревья, другим обрубали сучья, третьим выглаживали доски и четвёртым производили окончательную обработку после прилаживания доски к корпусу.

Такое пристрастие к топору отнюдь не случайно и не является отличительной чертой именно викингов. Мне приходилось встречать точку зрения, гласившую, что викинги, мол, в постоянных сражениях до того привыкали действовать «излюбленным оружием» – топором, – что и в мирное время предпочитали его всему остальному. Однако дело, думается, не в том. Например, русские плотники даже в гораздо более поздние времена тоже признавали только топор, используя его где только было возможно и упорно отказываясь от пилы. Плотников за это штрафовали, поскольку пила во многих случаях позволяет «рациональнее» использовать древесину, но упрямые мастера стояли на своём. Почему? Пила лохматит и разрыхляет древесные волокна, в то время как топор их, наоборот, сглаживает и плющит. Деревянная деталь, вытесанная топором, впитывает влагу гораздо меньше выпиленной, а значит, меньше гниёт и служит не в пример дольше…

Для сверления отверстий использовалось нечто вроде коловорота: отточенная железная «ложка» на деревянной рукояти с крестовиной, чтобы можно было вращать. В ходу были также ножи всевозможных форм и размеров, долота и стамески, в том числе полукруглые и фигурные, самые различные резаки, а также молотки и деревянные колотушки.

Заклёпки, деревянные гвозди, ивовые прутья…

Согласно археологическим данным, в западной части Балтийского моря обшивку корабля скрепляли рядами стальных заклёпок. Поэтому рядом с тем местом, где строился корабль, должна была находиться и кузница: заклёпок и шайб к ним требовалось огромное количество. Жители Восточной Балтики предпочитали пользоваться деревянными гвоздями, которые, вставив, расклинивали деревянными же клинышками. Для конопачения швов здесь использовали мох, в то время как на западных берегах Балтийского моря между досками закладывали просмолённый шнур, обычно из коровьей шерсти, в три нитки. Как пишут учёные, оба метода имеют свои достоинства и недостатки. Деревянный шпенёк, в отличие от стальной заклёпки, не ржавеет, а разбухнув, только прочнее будет держаться. Однако для достижения одинаковой прочности их требуется больше, а значит, больше делается и отверстий, притом что каждое – потенциальная течь…

А вот к шпангоутам – рёбрам корабля – доски обшивки крепились совершенно особенным образом. Во-первых, в том месте, где доска соприкасалась со шпангоутом, на ней устраивали особый выступ – «кламп». Шпангоут и кламп очень тщательно подгоняли друг к другу. На обеих внутренних поверхностях можно найти следы инструментов, и на этом основании некоторые авторы пишут, что вначале полностью собирали из досок корпус, а шпангоуты «вставляли» только потом. На самом деле всё возводилось одновременно.

Что же касается собственно крепления, то в специальной литературе можно натолкнуться на странное на первый взгляд определение: «доска привязана к шпангоуту…» Так и видится верёвка, связанная узлом. Примитивный способ крепления? Вовсе нет. «Привязана» – конечно, термин условный. Дело в том, что доски нередко крепились к шпангоутам с помощью специально обработанных ивовых прутьев или корней ели. Такое крепление обеспечивало необходимую прочность и в то же время не было излишне жёстким, позволяло бортам прогибаться и «дышать» под ударами волн. Современные мастера, построившие «реплики» кораблей викингов, имели немало случаев в том убедиться.

Мастерство корабелов

Мы привыкли к тому, что строительство даже небольшой лодки лучше всего начинать с чертежа. Пользовались ли викинги чертежами? Никаких чертежей или схем археологами покамест не найдено, не упоминаются они и в сказаниях. Однако считать на этом основании, что чертежей не делали вовсе, было бы опрометчиво. А вдруг сенсационная находка состоится завтра или в следующем году? Лучше честно сказать: «ответить определённо наука пока не в состоянии».

Знатоки кораблестроения только предполагают, что викинги, возможно, пользовались своего рода уровнями, позволяющими измерять угол наклона досок обшивки, а также шаблонами для выведения наилучших обводов.

А вот что известно совершенно точно, так это то, что существовали мастера высочайшей квалификации, способные даже и «на глазок» выстроить отменно остойчивый и быстроходный корабль. Такого мастера сопровождала целая бригада различных специалистов: древознатцев, мастеров по выделке досок, резчиков по фигурным деталям и кузнецов, а также некоторое число подсобных рабочих. Лодку или маленькое судно для прибрежного рыболовства каждый уважающий себя скандинав мог построить и в одиночку, на худой конец – с помощником. А вот когда состоятельному человеку требовался большой и качественный боевой или торговый корабль – приглашали хорошего мастера.

Викинги проводили на кораблях всю свою жизнь и, естественно, отлично в них разбирались. Каждый считал себя большим знатоком корабельного дела, поэтому конфликты между мастером и заказчиком, между разными мастерами возникали неизбежно. Решительно все «знали, как лучше», и настаивали на своём. Иногда от мастера требовалась недюжинная смелость, особенно если корабль строился для человека высокопоставленного и к тому же крутого и скорого на расправу. Однако история свидетельствует, что смелости у мастеров и художников хватало во все времена. Вот, например, что говорит древнее сказание о том, как в самом конце Х века строили для Олава конунга сына Трюггви его знаменитый корабль, впоследствии названный «Великим Змеем»:

«…Строитель корабля звался Торберг Строгала. Но многие другие помогали ему – кто сплачивал доски, кто тесал, кто забивал гвозди, кто подвозил лес. Всё в корабле было очень тщательно сделано. Корабль был длинный и широкий, с высоким бортом и из крупного леса.

Когда уже делали борт корабля, Торбергу понадобилось по какой-то нужде пойти домой, и он там долго оставался. А когда он вернулся, борт корабля был уже готов. В тот же вечер конунг и с ним Торберг пошли посмотреть, какой получился корабль. Все говорили, что никогда не видели такого большого и красивого корабля. Потом конунг вернулся в город.

Рано утром на следующий день конунг снова пошёл к кораблю, и с ним Торберг. А мастера все уже пришли раньше, но не начинали работать. Конунг спросил, почему они не начинают. Они отвечают, что корабль испорчен: кто-то прошёл от носа до кормы, рубя борт косыми ударами. Конунг подошёл и увидел, что это правда. Тогда он поклялся, что человек, который из зависти так испортил корабль, поплатится смертью, если он его найдёт:

– А тот, кто мне назовёт этого человека, получит от меня большое вознаграждение.

Тогда Торберг говорит:

– Я могу сказать тебе, конунг, кто это сделал.

– Ни от какого другого человека, – говорит конунг, – я не мог бы ожидать, что он знает это и может мне сказать.

– Я скажу тебе, конунг, – говорит Торберг, – кто это сделал. Это сделал я.

Конунг отвечает:

– Тогда ты должен сделать так, чтобы всё было, как раньше. От этого зависит твоя жизнь.

И вот Торберг подошёл и отстругал борт так, что все косые рубцы исчезли. Конунг и все другие стали говорить, что корабль много красивее с борта, отструганного Торбергом. И конунг велел ему сделать то же самое с другим бортом и сказал, что он ему очень благодарен…»

Обратим внимание на одну фразу только что приведенного отрывка. Борт, которому придали лучшую, с точки зрения мореходности, форму, стал, по мнению знатоков, много красивее. Это же какой глаз, какой опыт и чутьё надо иметь, чтобы определить качество судна по благородству обводов!

Особым же «шиком» у древних мастеров считалось выстроить корабль таким образом, чтобы, идя на вёслах, он мог нести на бортах щиты. Корабль со щитами вдоль борта стал прямо-таки «визитной карточкой» эпохи викингов, и не зря. Только не все знают, что щиты не «приколачивались к бортам по обычаю», как было написано в одном художественном произведении, а удерживались особой рейкой с внешней (либо внутренней) стороны борта. Вёсла же не вставлялись в уключины, а пропускались сквозь специальные отверстия – «гребные люки». Для боя корабли сходились обычно на вёслах; если при этом была возможность держать по борту щиты (то есть если корабль был выстроен так, что щиты не перекрывали отверстия для вёсел и не мешали грести), они до самого момента рукопашной служили дополнительной защитой гребцам.

Боковой руль

Новоделов кораблей викингов к настоящему времени построено немало. Самый первый поход на воссозданной копии Гокстадского корабля состоялся в 1893 году. С тех пор на подобных судах ходили по всем известным историческим маршрутам древних скандинавов: и вокруг Европы, и по русским рекам, и в Америку через Атлантический океан. И даже далее: энтузиасты совершили плавание вокруг света. А в Дании каждое лето проводится «фестиваль викингов», в программу которого непременно включают и «регату викингов» – гонки на новоделах древних судов, которые собираются на праздник со всей Скандинавии. Одним словом, опыт накоплен немалый. И что характерно, о мореходных качествах своих кораблей современные «викинги» отзываются неизменно в превосходных степенях. Причём корабль ведёт себя тем лучше, чем ближе к древнему образцу выстроена реплика, чем точнее стараются соблюдать каждую мелочь.

Одной из таких «мелочей» оказался боковой руль. Рассматривая рисунки и чертежи, легко убедиться, что руль у кораблей викингов располагался не по осевой линии кормы, как мы привыкли, а сбоку, на специальном креплении. В одной работе, автор которой, видимо, викингов за что-то сильно не любил, мне пришлось прочитать даже такую фразу: «примитивный боковой руль». Когда в 1893 году спускали на воду копию Гокстадского корабля, названную «Викинг», этот руль тоже показался кому-то примитивным и не слишком надёжным, и корабль безопасности ради оснастили ещё и современным прямым рулём. Дело кончилось тем, что спустя некоторое время про уродливый «довесок» попросту… забыли.

«Викинг» добрался до Америки за двадцать восемь дней, стабильно показывая отличную скорость – около одиннадцати узлов (то есть одиннадцать морских миль в час, что составляет чуть больше двадцати километров). Мореходам пришлось пережить несколько напряжённых штормовых дней, но за всё время плавания боковой руль не подвёл их ни единого разу! Более того, по отзыву капитана Магнуса Андерсона, даже при жестоком ветре и сильнейшем волнении судном без труда управлял всего один человек! Чего после этого стоит описание плавания викингов из романа современного автора: кормчий отдаёт команду, и двое рулевых «синеют от натуги, поворачивая рулевое весло»… Вот уж действительно, не зная броду, не суйся в воду!

Однако, при всей физической лёгкости управления кораблём, занятие это очень ответственное, требует большого внимания и сосредоточения и потому весьма утомительно. Достаточно вообразить себе холодную штормовую ночь и волны, хлещущие через борт, чтобы представить, каково приходилось рулевому, – он ведь, в отличие от остальных, не мог даже согреться греблей. Чтобы как-то облегчить ему жизнь, на корме устраивалось специальное сиденье. Оно было расположено выше обычных скамей, таким образом, что головы товарищей не заслоняли рулевому обзор.

Мачта

Корабль викингов не выглядел особенно «стройным». Так, у Гокстадского корабля при длине корпуса двадцать три с лишним метра высота мачты составляла, по мнению учёных, не более двенадцати метров; как будет показано ниже, изрядная площадь паруса достигалась в основном за счёт ширины. Но многие ли теперь знают, что мачты на кораблях викингов делались… съёмными? Команда могла поднять или опустить её в случае необходимости самостоятельно, не прибегая к каким-либо подъёмным устройствам вне корабля. Мачта ставилась на тяжёлый деревянный упор (этот упор за его форму называли «мачтовой рыбой»), задвигалась надёжным запором и растягивалась тремя прочными канатами: спереди – штагом, а по бокам – вантами, несколько смещёнными назад. В следующей главе будет показано, что рей с парусом мог устанавливаться в самые разнообразные положения. В том числе и в такие, когда ванты начинали мешать. Поэтому крепление вант было устроено так, чтобы в случае необходимости их было легко отвязать (поморскому «отдать»), а впоследствии так же легко закрепить, да ещё и как следует натянуть.

Когда возникала необходимость снять мачту? На долгой стоянке; в тех случаях, когда корабль вытаскивали на берег из-за необходимости волока или собираясь поместить его на зиму в «науст» – корабельный сарай. Когда надо было скрытно подобраться куда-то или, наоборот, спрятаться за невысокими островами… В общем, очень полезное изобретение.

Наверху мачты иногда укрепляли флюгер. Флюгеры, сделанные в виде поворотного металлического крыла, богато украшались и бывали даже позолочены. Кроме того, мачту использовали для своего рода сигнализации. Знаком воинственных намерений был красный щит, поднятый на мачту для всеобщего обозрения. Существовало даже выражение «плыть туда-то и туда-то с красным (или боевым) щитом» – то есть отправиться в боевой поход. Мирные намерения обозначал белый щит. Кроме того, во время плавания нескольких кораблей на мачту могли повесить фонарь, чтобы не потерять друг друга и не столкнуться в ночной темноте.

Парус

Другая «тонкость» связана с парусным вооружением корабля. Иногда его также награждают эпитетом «примитивный»: ну как же, один-единственный прямой парус, устроенный, кажется, без особенных ухищрений. Можно ли, мол, сравнивать его с белыми крыльями красавцев-клиперов или современных яхт, оптимальную форму и размер парусов для которых подбирает компьютерная программа! Одно время даже считалось, что корабли викингов могли ходить только прямо по ветру (о таком курсе относительно ветра моряки говорят «фордевинд») или когда ветер лишь немногим отличается от попутного (по-морскому «бакштаг»). А как на самом деле?

Несмотря на регулярные «гонки викингов» на кораблях-новоделах и тому подобные мероприятия, а также эксперименты с моделями в бассейнах, точной картины мы, увы, не имеем. Учёные пишут: очень многое зависит от материала, из которого сшит парус, равно как и от искусства людей, которые его шили. Так, если расспросить современных яхтсменов, они скажут, что хорошо сшитый парус, в частности, должен приобретать под ветром вполне определённую форму – «пузо», не слишком выпуклое и не слишком плоское, а также не должен образовывать морщин и складочек возле многочисленных швов. Играет свою роль и совместимость парусного вооружения с характеристиками корпуса, – всё должно быть подобрано строго индивидуально… Всегда ли выполняются эти требования? Увы, отнюдь не всегда.

Даже на фотографиях идущих по морю новоделов чаще всего отчётливо видно, что паруса у них безбожно «морщат». Видимо, шьют их, надеясь, что современная синтетическая ткань в любом случае не подведёт, и, руководствуясь больше эстетическими соображениями, повторяют излюбленный викингами рисунок: перемежающиеся красные и белые вертикальные полосы. То, что каждая полоса ткани надувается, как отдельная «колбаска», никого не волнует: так вроде даже красивее. Думается, викинги, которые доверяли кораблям свою жизнь, перевозили на них семьи, а в случае погони должны были выжать из корабля максимальную скорость, подходили к делу принципиально иначе…

Что же касается совместимости парусного вооружения с характеристиками корпуса, этого, судя по «портретам» новоделов, также не наблюдается. Обычно парус имеет форму прямоугольника, вытянутого по вертикали, в лучшем случае – квадрата. Ничего не скажешь, смотрится это красиво: современная морская эстетика настаивает на «стройности» судна. Но дело-то в том, что, судя по сохранившимся изображениям на камнях, прямоугольник паруса был вытянут не в высоту, а в ширину, вдвое превосходя при этом ширину корабельного корпуса! Когда в конце XIX века строилась первая копия Гокстадского корабля, парус (помимо других отступлений от оригинала) сознательно сузили из соображений безопасности: опыт обращения с подобными судами был за тысячу лет благополучно утрачен, никто не знал, как поведёт себя воссозданный корабль викингов под ветром, на океанской волне. Сознательно или нет, строители современных реплик идут той же дорогой…

Между тем, по мнению археологов, исследовавших точные модели древних судов, система оснастки на них была такова, что позволяла при любом курсе относительно ветра придавать парусу оптимальную форму. Боковые и особенно нижний края (по-морскому «шкаторины») были снабжены целой паутиной снастей, позволявших нужным образом растягивать парус, а к нижним («шкотовым») углам могли крепиться особые шесты, которые удерживали в требуемом положении эти углы, вынесенные далеко за борта. Следует упомянуть и важную особенность конструкции корпуса: мощный, выступающий киль, одновременно игравший роль фальшкиля и мешавший ветру сносить судно вбок. По мнению датских специалистов, всё это давало возможность кораблям викингов ходить под углом менее шестидесяти градусов к ветру (по-морскому «бейдевинд»). Если сравнивать с показателями современных гоночных яхт, это, конечно, не Бог весть что. Однако не забудем: в распоряжении нынешних конструкторов яхт – и современные материалы для корпуса и парусов, и утяжелённый фальшкиль, и косое парусное вооружение. Для тогдашнего же технологического уровня шестьдесят и даже менее градусов к ветру – результат потрясающий!

Способность идти достаточно «круто к ветру» давала кораблю возможность лавировать, то есть маневрировать таким образом, чтобы продвигаться против ветра. Одним словом, уже из конструкции корабля следует, что викинги вовсе не были такими уж беспомощными «пленниками стихий», какими их иногда пытаются изобразить.

Другое дело, «острый» курс (то есть под острым углом к ветру) – это курс весьма холодный и мокрый: свищет ветер, волны хлещут в скулу корабля, обдавая находящихся на палубе не то что брызгами – целыми водопадами воды. Это подтвердит всякий, ходивший в море на небольшом парусном судне. Сохранившиеся письменные источники свидетельствуют, что викинги самоистязанием не занимались и, если особой срочности не было, предпочитали дождаться попутного ветра, чтобы добраться из точки А в точку Б без лишних мучений. Однако бывали случаи, когда способность к лавировке могла спасти и людей, и корабль. Например, если шторм застигал судно возле берега и грозил разбить его о скалы: такой ветер моряки называют «навальным».

Иногда же проблему «отчаливать как есть или подождать ветра» порождали совершенно иные соображения. Вот курьёзный отрывок из сказания, в котором речь идёт о событиях начала XII века. «Сигурд конунг… направился потом в Страну Греков и встал со всеми своими кораблями у Энгильснеса, и стоял там полмесяца. Каждый день дул свежий ветер, благоприятный для плавания вдоль моря на север, но конунг хотел дождаться бокового ветра, чтобы можно было натянуть паруса во всю длину корабля. Все его паруса были из парчи, а его люди, как те, что были на носу, так и те, что были на корме, не хотели, чтобы паруса были обращены к ним изнанкой…»

Заканчивая разговор о парусе, надо сделать ещё одно замечание. До сих пор мы упоминали новоделы древних кораблей, которые можно увидеть в туристской поездке в Скандинавию, на фотографиях и в фильмах «про викингов». К сожалению, изображения паруса на картинах художников также оставляют желать лучшего. Даже у некоторых выдающихся мастеров. Очень часто их рисуют вывернутыми совершенно неестественным образом, в виде какой-то воронки узким концом вниз. Откуда такая традиция?

Дело в следующем. В одной французской церкви хранится знаменитый «Ковёр из Байо» – многометровая вышивка, созданная в XI веке и повествующая о завоевании Англии норманнами в 1066 году. На ней изображено, как строятся корабли для переправы войска через Ла-Манш, как происходит переправа и затем битва. Кто такие «норманны», о которых здесь говорится? Это вовсе не те «северные люди», о которых упоминалось в главе «Разбойники из Северных Стран». Их правильнее было бы назвать «нормандцами», по имени герцогства, из которого они были родом. В свою очередь, герцогство получило своё название по тем – на сей раз настоящим – «северным людям», которые завоевали его в начале Х века, то есть за полторы сотни лет до похода Вильгельма Завоевателя в Англию. Викинги, осевшие жить на севере Франции, благополучно перемешались с местным населением, усвоили феодальные порядки, местный язык и… перестали быть викингами. Войско герцога Вильгельма представляло собой обычное европейское рыцарское войско, а не дружину викингов. От этой последней оно отличалось и устройством, и порядками, и вооружением, и одеждой. Но кое-что ещё сохранялось, в частности тип корабля.

Художникам XIX – начала XX века очень хотелось воочию представить себе, как выглядел «настоящий живой викинг» и его корабль. Состояние археологической науки в те времена не позволяло во всех подробностях ответить на этот жгучий вопрос. Поэтому ковёр из Байо некоторое время считался настоящей «энциклопедией викингов»; если посмотреть картины тогдашних художников, с первого взгляда видно, чем они руководствовались. Пылким творческим людям не было дела до того, что на ковре из Байо изображены корабли всё же не викингов, а их европеизированных потомков. Кроме того, грешно требовать от вышивальщиц XI века точной передачи всех деталей оснастки, знания перспективы и способности «схватить» сложную форму паруса, поспешно убираемого перед высадкой на вражеский берег. Художники, обрадованные появлением «почти викингской» вышивки, предпочитали срисовывать один к одному, не задумываясь о смысле. В какой-то мере их можно понять; но вот как объяснить действия современных иллюстраторов, которые при желании могли бы найти гораздо больше доброкачественного, подтверждаемого учёными материала?

«Падает, падает Лондонский мост…»

Когда в 1893 году «Викинг», реплика Гокстадского корабля, совершал своё плавание через Атлантический океан, были собраны достаточно подробные сведения о его поведении под парусом. А вот попытка пройтись на вёслах закончилась неудачей из-за малой подготовленности команды. Довольно жалко выглядят гребцы и в современных фильмах «про викингов»… А как было на самом деле?

Обратимся к сказанию, повествующему о событиях начала XI века: норвежский Олав конунг помогает английскому королю Этельреду (сказание называет его Адальрадом) отвоевать его страну у датчан.

«Они подошли к Лундуну (Лондону) и вошли в Темпс (Темзу), а датчане засели в крепости. На другом берегу реки стоит большой торговый город, который называется Судвирки… Между крепостью и Судвирки был такой широкий мост, что на нём могли разъехаться две повозки. На этом мосту были построены укрепления – башни и частокол, человеку по пояс, – направленные по течению. Мост этот держался на сваях, которые были врыты в дно. Во время нападения Адальрада датчане стояли по всему мосту и защищали его. Адальрад конунг… созвал предводителей всех своих отрядов и спросил их совета, как захватить мост.

…Когда они добрались до моста, на них сверху посыпались копья, стрелы и такие большие камни, что ни щиты, ни шлемы не выдерживали, и даже корабли получили сильные повреждения. Многие корабли тогда отошли назад, а Олав конунг со своей дружиной норвежцев продолжал продвигаться вверх по течению под мост. Его люди привязали толстые канаты к сваям, на которых стоял мост, пустили все свои корабли вниз по течению и гребли при этом изо всех сил. Сваи вырвало из-под моста и потащило по дну. И так как на мосту стояло большое войско и было много оружия и камней, то, когда сваи вырвало, мост проломился, и многие попадали в реку, а остальные разбежались…»

Этот эпизод отнюдь не порождён буйной фантазией сказителя. Это реальный исторический факт. Как указывают учёные, именно ему обязана своим происхождением английская детская песенка, начинающаяся словами: «Падает, падает Лондонский мост…» («London bridge is falling down…»).

На торговых кораблях времён викингов вёсла располагались только на носу и на корме, для удобства манёвра возле берега и в таких местах, где не очень развернёшься под парусом. Надо сказать, всё скандинавское побережье изобилует множеством мелких островов – «шхер», плавание среди которых издавна считалось опасным: даже викинги, искушённые мореходы, предпочитали путешествовать здесь только при дневном свете, на худой конец – в светлые летние ночи. Кораблю, способному передвигаться только под парусом, здесь пришлось бы туго. Поэтому некоторое количество вёсел было и на торговых кораблях, хотя их строители и владельцы старались обходиться минимумом команды, ведь эти суда были предназначены для перевозки грузов, а не воинских отрядов.

А вот у боевых кораблей вёсла располагались вдоль всего борта. Количество вёсел по одному борту служило даже своеобразной «меркой» длины корабля. Существовал термин «рум», буквально «место», «отделение», и говорили: «корабль в столько-то румов». Сохранились письменные известия о судах в тридцать пять румов; примерно таков один из кораблей, остатки которого были извлечены датскими археологами со дна Роскилль-фиорда в 1962 году.

Количество вёсел позволяет делать предположения относительно численности команды. На каждое весло обычно садился один человек, но гребля могла продолжаться много часов, и рано или поздно требовалась замена. А если возникала необходимость в максимальном усилии – во время напряжённой погони, в шторм, когда несло на скалы, или, например, когда «роняли» Лондонский мост, – на вёсла садились по двое. Об этом упоминают письменные источники, об этом же говорит и число щитов, найденных археологами по бортам захороненных кораблей. Стало быть, в полностью укомплектованной команде должно было быть две полные смены гребцов плюс ещё несколько человек: должен же был кто-то стоять на руле, вычерпывать воду и делать ещё множество необходимых дел. То есть на корабле в тридцать пять румов одновременно могло путешествовать порядка ста пятидесяти человек! Полторы сотни отличных моряков, которые, не забудем, были ещё и профессиональными воинами, побратимами под началом всеми уважаемого вождя. Ясно, что при подходе к неприятельскому берегу даже и один такой корабль мог натворить дел…

Иногда, когда писать исторический роман берутся люди, слабо знакомые с эпохой, на страницах произведения появляются корабли викингов, приводимые в движение прикованными к вёслам рабами. Это, извините, абсолютная чушь. Викинги на своих боевых кораблях всегда гребли сами, вне зависимости от того, везли они с собой рабов или нет. Более того: по некоторым сведениям, работа на весле была таким же причастием, как и совместная еда. Если нужда заставляла посадить на весло пленника или раба, его после этого могли и отпустить на свободу.

Ещё один незначительный, казалось бы, вопрос: на чём сидели викинги, когда гребли? Дело в том, что на изученных археологами кораблях не обнаружено установленных скамей для гребцов (по-морскому «банок»), поэтому из книги в книгу кочует высказанное кем-то предположение, будто они сидели на… своих сундучках с имуществом. Но как же тогда быть со строками древнего песнопевца, – вот как он описывает врагов, проигравших морской бой:

Ползли на карачках

Под скамьи раненые…

Филологи-скандинависты утверждают, что, когда эта песнь исполнялась среди викингов, только что приведённые слова встречали взрывами хохота: каждый отлично представлял себе высоту корабельной скамьи и мог живо вообразить себе, как побеждённые пытались забиться под них, смешно оттопыривая зады. Вот вам и «сундучки».

В главе «Парус» приводится отрывок о Сигурде конунге и парчовых парусах его кораблей. Из этого отрывка, в частности, следует, что каждый член команды имел своё постоянное место: «те, что были на носу… и те, что были на корме». И распределялись эти места отнюдь не случайным образом. Были более престижные места – на носу корабля, были менее престижные – ближе к корме. Как известно, на парусниках позднейших времён всё обстояло как раз наоборот: нижние чины размещались в носовой части, офицеры и капитан – на корме; там, кстати, меньше чувствуется качка. Чем же руководствовались викинги? А вот чем.

Когда в морском бою сходилось по несколько кораблей с той и с другой стороны, каждая флотилия перед сражением выстраивалась в линию и связывала свои корабли борт с бортом. Ясно, что, когда враждующие стороны сходились для рукопашной, на носу было опасней всего! Вот почему носовая часть корабля считалась наиболее подходящим местом для испытанных и доблестных мужей. За эту опасную и грозную честь приходилось платить, и не только в бою. Когда корабль шёл под парусом, вёсла покоились в специальных козлах, устроенных возле борта. Когда же наставало время пустить их в ход, каждый брал своё, не путая с чужими, и дело тут не в индивидуализме. Просто все вёсла были разной длины: нос и корма поднимаются над водой выше, чем средняя часть палубы, а значит, и вёсла должны быть длиннее, чтобы все разом достигали воды. То есть доблестным обитателям носа приходилось грести наиболее длинными – под шесть метров – вёслами. Если же корабль шёл круто к ветру, их ещё и поливало всех больше…

Фиксированность мест на корабле и их различную престижность следовало бы учитывать художникам и кинематографистам. Те и другие очень любят изображать, как их герой – викинг или попавший к ним человек – подходит к самому форштевню (переднему брусу по контуру носового заострения судна) и смотрит вдаль, сложив руки на груди. Иногда в этом качестве выступает пленник, которого везут продавать. Можно, однако, с хорошей вероятностью предположить, что столь «низкого» человека оттуда выгнали бы взашей!

В главе «Мастерство корабелов» было сказано о гребных люках – отверстиях в борту, куда продевали вёсла для гребли. Осмотрев их во время раскопок, археологи делают вывод о том, много ли плавал (по крайней мере, на вёслах) тот или иной корабль: от постоянного трения с вёслами края люков, естественно, изнашиваются. Когда же не надо было грести, практичные викинги затыкали отверстия особыми деревянными крышками, чтобы не захлёстывала внутрь вода. Эти крышки также были найдены при раскопках. Многие из них украшены резными рисунками.

Носовое украшение

Викинги придавали большое значение не только мореходным свойствам, но и украшению своего корабля. Корпус окрашивали в яркие цвета: сказания упоминают о «чёрно-синих», «красногрудых», «синих с белым носом» и иных боевых кораблях. Краски, надо полагать, не боялись воды. Такие краски умели изготавливать не только скандинавские народы. Западноевропейские хронисты, например, с удивлением и восторгом писали о языческих храмах балтийских славян: краски, которыми были расписаны их стены, не боялись ни снега, ни дождя.

Помимо ярких красок, викинги покрывали бортовые доски резьбой. Особенно знаменит в этом отношении Усебергский корабль: учёными написаны целые трактаты о тонкостях стиля нескольких мастеров-резчиков, поработавших над ним когда-то. Кто-нибудь может спросить, а зачем было эти тонкости изучать? Оказывается, помимо чисто научного интереса, изучение резьбы дало и вполне практический результат. Дело в том, что верхние части носа и кормы Усебергского корабля, зарытого когда-то в курган, оказались вне слоя синей глины и начисто сгнили. Современным мастерам нужно было постичь все особенности работы своих далёких предшественников, чтобы с полной достоверностью восстановить утраченные детали.

Форштевень корабля венчало целое скульптурное произведение – голова дракона или иного мифологического существа, ахтерштевень (кормовой брус) украшал скульптурный же хвост. Подобное оформление – неотъемлемая часть той «визитной карточки эпохи», которой по праву является викингский корабль.

Но, спрашивается, зачем было оснащать его драконьей головой и прочими атрибутами, казалось бы, не имеющими практического значения? Иногда пишут – затем, дескать, чтобы наводить страх на врагов. Быть может, на западноевропейских крестьян, готовых бежать в лес при одном слове «викинги» и вдобавок ожидавших в 1000 году конца света, драконья голова и могла произвести некоторое впечатление. Но на серьёзного противника – вряд ли. Причина была совершенно иная. Но прежде, чем разъяснять её, задумаемся, – что такое вообще украшения?

В главе «Грубо сработанный…» было рассказано, что любой предмет из мира вещей, окружавших древнего человека, обладал не только утилитарными, «потребительскими» свойствами, но и духовным смыслом. Так вот, всё, что мы зовём теперь «украшением», – это относится и к орнаментальному оформлению каких-то предметов, и к вышивке на одежде, и к перстням, брошкам, бусам – в древности имело магический смысл, являлось оберегом – амулетом, талисманом, призванным отгонять злые силы и, наоборот, привлекать добрые. Приведём пример: никто не назовёт «украшением» нательный крестик христианина, хотя бы он и был настоящим произведением ювелирного искусства. Почему? Потому, что крест – символ в первую очередь духовный. В древности спектр духовных символов был гораздо шире теперешнего.

Вышивка на одежде не только и даже не столько радовала глаз, – её первостепенной функцией было удерживать душу человеческую в теле. Резьба кругом двери дома также в первую очередь была призвана не пропускать внутрь демонов зла. А голова дракона на носу корабля? Её задачей было распугивать с дороги многочисленную нечисть, которой мифологическое мышление древнего скандинава населяло морские глубины. Ибо море во все времена было и остаётся грозной и не всегда предсказуемой стихией, нередко уносящей человеческие жизни.

Учёные-этнографы пишут: с человеком, наделённым мифологическим мировоззрением, никогда и ничего не случается «просто так». Любое происшествие для него есть знамение могущественных сил, злых или добрых. Некоторое (весьма бледное!) представление об этом можно получить, если вспомнить добрые и особенно дурные приметы, над которыми мы в наш компьютерно-космический век хоть и посмеиваемся, но некоторую опаску всё-таки ощущаем. Вспомним также, что традиционно особо суеверным народом считаются моряки, имеющие дело с великой и опасной стихией.

С точки зрения викинга, океан был населён всевозможными злобными существами. Здесь можно было встретить каменного великана, выставившего навстречу острые зубы – коварные подводные рифы. К кораблю запросто мог подобраться враждебный колдун, обернувшийся китом или тюленем, да мало ли ещё кто! Как же было отделаться от всех этих тварей? А очень просто: показать им изображение того, кто был их повелителем, кого они все боялись, – Мирового Змея, чудовищного дракона, согласно мифологии, окружившего кольцом всю населённую землю. Вот откуда драконьи головы на носах кораблей: это «пугала» для морской нечисти, способной накликать беду мореходам.

Собственно, той же цели служили и скульптурные носовые фигуры парусников позднейших веков…

Не все знают теперь, что носовое украшение не составляло нерасторжимого целого с кораблём викингов. Его легко можно было снять, а потом снова надеть. Для чего? Оказывается, носового дракона снимали на подходах к родному берегу или, во всяком случае, туда, где можно было рассчитывать на дружеский приём. Зачем зря пугать добрых духов страны, в которой собираешься жить?

В Исландии, например, был даже принят особый закон, возбранявший подходить к берегам этой страны «с драконом на штевне»… А по некоторым сказаниям о викингах можно даже сделать вывод, что дракон, установленный на штевне, был явственным знаком военных намерений, не хуже красного щита, поднятого на мачту.

Навигационное искусство

Когда пишут о навигационных познаниях викингов, обычно начинают с того, что у них не было ни компаса, ни хронометра, ни иных «жизненно важных» приборов, – и как только, мол, плавали?

Позволю себе привести аналогию. У человека, лишённого зрения, но не утратившего охоты к познанию мира, необыкновенно развиваются другие органы чувств – осязание и слух. Слепой может на ощупь во всех деталях описать рисунок на монетке, – какой зрячий на это способен? Подходя к стене комнаты, слепой не уткнётся в неё, а остановится на некотором расстоянии, не прикоснувшись: он услышит (может быть, даже неосознанно), как изменяется эхо его шагов, отражаемое стеной…

Аналогия, наверное, всё же рискованная, зато помогает поверить, что мореплаватели древности, не имевшие основополагающих, с нашей точки зрения, приборов, вовсе не были так уж беспомощны. К их услугам была огромная сокровищница познаний, накопленных народом мореплавателей за много столетий.

Некоторое представление об этих познаниях дают изыскания современных этнографов, которые познакомились с мореходным искусством другого «морского народа» – полинезийцев. Капитаны парусных каноэ, точно так же не оснащённых ни компасом, ни хронометром, оказались способны с высокой точностью проложить курс, указать местоположение судна и направление на тот или иной остров! Потрясённые учёные начали допытываться, как же им это удаётся. Выяснилось, что тёмнокожие мореходы в набедренных повязках, не привыкшие доверяться приборам и картам, умели читать само море, словно открытую книгу. По тонким нюансам в форме волн они легко определяли, в какой стороне берег, есть ли подводное течение и если да, то какой силы. Свечение морской воды указывало им, где проливы, а где суша. Они знали десятки приметных звёзд и в каком порядке одни заходят, а другие восходят… Разбуженный посреди ночи, такой капитан бросал один взгляд вокруг и сразу точно указывал направление на любой остров, скрытый за горизонтом. Был только один случай, когда слова полинезийского навигатора разошлись с показаниями прибора. На берегу выяснилось, что в прибор попала морская вода…

А теперь спросим себя, что будет с современным мореплавателем, если у него откажет спутниковая связь, сломается компьютер, остановится хронометр и так далее. Кто в подобной ситуации окажется больше похож на «беспомощного слепца»? Наш технически грамотный современник – или древний викинг, который, судя по всему, умел читать великую книгу природы ничуть не хуже полинезийца?

Отказывать викингам в подобных познаниях нет никаких причин. Письменные источники содержат, например, упоминания об одном исландце по имени Одди – он был батраком и занимался тем, что ловил рыбу, а досуг свой использовал для наблюдений за небесными телами и их движением. Около 1000 года Одди изложил результаты своих наблюдений в виде цифровых таблиц; современные исследователи признают его одним из «величайших астрономов, каких знает история», и указывают, что «точностью своих расчётов он значительно превосходил современных ему средневековых учёных». Сказание же называет исландского батрака «Стьерн-Одди», то есть Звёздным Одди, и утверждает, что он хорошо знал положение Солнца в разное время года и передавал свои сведения «старшим на кораблях». Этих «старших», между прочим, называли «кендтмандами» – «знающими людьми»!

Отметим, что во все времена и у всех народов «знающими людьми» именовались люди, сподобившиеся особого, высшего Знания, – причастные к волшебству.

Есть и другие свидетельства того, что викинги были очень тонкими знатоками моря. Один норвежский мореплаватель IX века – звали его Оттар – обогнул Скандинавию с севера и добрался до Белого моря. Его рассказ об этом путешествии записал английский король Альфред, которого Оттар впоследствии посетил. Так вот, современные учёные подвергли рассказ Оттара подробному анализу и сделали вывод: викинги догадывались о вихревой природе циклонов, по крайней мере, великолепно знали, каким образом при прохождении циклона меняется направление ветра. И вовсю пользовались этим к своей выгоде. В частности, у северного побережья Норвегии в IX веке, как и теперь, господствовали северные ветры. Они сильно мешали кораблю Оттара продвигаться вперёд. В принципе, путешественники могли бы пробиться на вёслах, но предпочли сэкономить силы. Они простояли на якоре несколько дней, дожидаясь с Атлантики очередного циклона, который и помог им преодолеть трудный участок пути!

С учётом сказанного уже не так удивительно, что люди на «открытых парусных лодках» (так иногда величают корабли викингов в популярной литературе) сумели заселить Исландию, основать поселения в Гренландии и добраться даже до Северной Америки («Винланда»). Обо всех этих путешествиях написаны десятки книг, поэтому здесь нет необходимости подробно излагать их историю. Упомянем только, что викинги, вполне вероятно, открыли ещё и архипелаг Шпицберген. В одной из старинных хроник сохранилась запись, датированная 1194 годом: «…найден Свальбард». Речь идёт о том, что где-то в полярных морях («в вершине моря», как образно выразился хронист) была обнаружена суша, названная «Свальбард», то есть «Холодные Берега». Конкретное местонахождение Свальбарда, вообще говоря, спорно. Различные авторы называют и остров Ян-Майен, и восточную Гренландию, и Землю Франца-Иосифа, и даже… кромку паковых льдов. Гипотезу о том, что Свальбардом скорее всего являлся Шпицберген, отстаивал великий полярный путешественник Фридтьоф Нансен. По его авторитетному мнению, при определённых условиях кораблю, отплывшему или унесённому бурей от побережья северной Норвегии, попросту «трудно промахнуться» мимо Шпицбергена: этому способствуют и ветры, и морские течения. По предложению Нансена на современных норвежских картах Шпицберген называется Свальбардом…

Content

Мария Семенова
Викинги

Два короля

1. Лодброк

2. Король Элла

3. Лодброк

4. Король Элла

5. Этельред, книжник

6. Лодброк

7. Этельред, книжник

Орлиная круча

Рассказ первый Арни и Арнарбрекка

Рассказ второй Погоня

Рассказ третий Стрелок из лука

Рассказ четвёртый Орёл, сын змея

С викингами на Свальбард

1. Сын и отец

2. Никогда не слушай советов матери

3. Тролли Железной Скалы

4. Викингов никто не застанет врасплох

5. Мужские речи

6. Вагн не будет прятаться от врагов

7. Мужская работа

8. Финны живут в здешних местах

9. С глупцами не спорь…

10. Белая шубка

11. Мать и отец

12. Богиня, дарующая сыновей

13. Я вернусь ещё до зимы

14. На плечах карлика Нордри

15. У Вагна тоже есть сын, мать и жена

16. Холодные берега

17. Знак

18. Вагн не обогреется у очага

19. Вальхалла

20. Россказни плавающих по морю

21. Колокольчик возле края расселины

22. Не мстят рабам и собакам

23. Гуннлоги не обманул

24. Смех ледового тролля

25. Лебедь

26. Парус!

27. Оттарова Стамуха

28. Беспределен тот океан…

Сольвейг и мы все

1

2

3

4

5

Я расскажу тебе о викингах

Разбойники из северных стран

Что значит «викинг»?

Ваше величество, или короли, цари, конунги

Скажи мне, какого ты рода, и я скажу, кто ты

Родственниками не рождаются

«Я» и «МЫ»

Мирные обыватели и отважные бунтари

Введение в род

«Бессчётное количество»

Шкура пращура

Правое и левое

След и наследник

Не сердись, предок!

Дом, который построил Бьёрн

Священный очаг

Еда и жертвенные пиры

Хлеб

Хмельные напитки

Домашние животные

Лошади

Козы

Коровы

Куры

Кошки

Рабы

Самый первый раб

«Да, были люди в наше время…»

Старший и младший

История раба Тунни

Красивый и некрасивый

«Мёртвые сраму не имут…»

Торговля рабами

Кто ещё становился рабом

Положение раба

Освобождение

Женщины

Богиня или…

С точки зрения закона

Голова и шея

Проза и поэзия жизни

Для любви не названа цена…

Соседи викингов – саамы

Полярные рыцари

Люди и тундра

Ещё одна сторона гостеприимства

«Колдовство финнов»

Хирд

Особые люди

Воины-звери

Вступление в дружину

Воинские умения

Право и суд

Кровная месть

История Торстейна и Бьярни

Полноправие человека

Судебная процедура

Клятвы и судебные испытания

Поединок

Корабль

Вопросы и ответы

Жадность, благородство и древние корабли

«Грубо сработанный…»

О древнем материаловедении

Дерево

Разделка на доски

Инструменты

Заклёпки, деревянные гвозди, ивовые прутья…

Мастерство корабелов

Боковой руль

Мачта

Парус

«Падает, падает Лондонский мост…»

Носовое украшение

Навигационное искусство