Витткоп Габриэль

Некрофил[1]

Памяти К.Д.,

утонувшего в смерти,

как Нарцисс[2] в своем отражении.

12 октября 19…

Серые ресницы девочки отбрасывают на ее щеку серую тень. У девочки ироничная и хитрая улыбка — так улыбаются люди, много знающие о жизни. Два распустившихся локона обрамляют ее лицо, спускаясь к фестонам рубашечки, поднятой до подмышек и открывающей живот того бело-голубоватого цвета, который можно видеть на некоторых изделиях из китайского фарфора. Холмик Венеры, очень уплощенный, очень гладкий, слегка поблескивает в свете лампы; кажется, что он покрыт мелкими капельками пота.

Я раздвигаю бедра девочки, чтобы рассмотреть ее щелку, узкую, как шрам, с прозрачными бледно-сиреневыми губками. Но мне придется подождать еще несколько часов, потому что сейчас ее тело еще слишком твердое, напряженное, — до тех пор, пока тепло комнаты не размягчит его, как воск. Я подожду. Девочка этого стоит. Воистину, это очень красивая мертвая девочка.

13 октября 19…

Вчера вечером девочка сыграла со мной злую шутку. Я должен был это предвидеть, с ее-то улыбочкой. В то время как я проникал в ее плоть, такую холодную, такую сладостную, такую восхитительно тесную, какая встречается только у мертвецов, этот негодный ребенок открыл внезапно свой глаз, прозрачный, как у спрута, и с чудовищным урчанием излил на меня струю таинственной черной жидкости. Ее рот, отверстый, как на маске Горгоны,[3] изрыгал на меня этот сок, зловоние которого наполнило комнату. Всё это несколько испортило мне удовольствие. Я привык к лучшим манерам, потому что мертвецы, как правило, опрятны. Уходя из жизни, они уже извергли из себя все экскременты, как будто освободились от позорного груза. Поэтому их живот пуст и тверд, как барабан. Их запах — запах шелкопряда. Этот запах, кажется, идет из глубин земли, из того царства, где мускусные личинки прокладывают себе путь между корнями растений, где лезвия слюды отбрасывают серебристо-ледяной отсвет, оттуда, где нарождается кровь будущих хризантем, среди рассыпчатого торфа, серной жижи. Запах мертвецов — это запах возвращения в космос, запах высокой алхимии. Ибо нет ничего чище покойника, и он продолжает очищаться, пока не достигнет той последней чистоты — чистоты огромной костяной куклы с вечным немым смехом, с вечно расставленными ногами — той куклы, которая находится в каждом из нас.

Два часа я чистил кровать и отмывал девочку. В этом ребенке, блюющем зловонными чернилами, есть и вправду что-то от осьминожьей породы. Сейчас, кажется, она выплеснула весь свой яд и лежит, послушно вытянувшись на простынях. Ее вероломная улыбка. Ее ручки с маленькими ноготками. Неизвестно откуда взявшаяся муха беспрестанно садится на ее бедра. Эта девочка очень быстро перестала мне нравиться. Она не из тех мертвецов, с которыми тяжело расставаться, как больно бывает расставаться с другом. Готов поклясться, что у нее был дурной характер. Время от времени она испускает глубокое урчание, которое внушает мне серьезные опасения.

14 октября 19…

Этой ночью, пока я готовился упаковать девочку в пластиковый мешок, чтобы пойти и бросить ее в Сену близ Севра, как я обычно делаю в подобных случаях, она внезапно испустила полный отчаяния вздох. Долгий, болезненный звук «С» как в слове «Севр», со свистом струился между ее зубами, как будто она испытывала нестерпимую тоску оттого, что ее собираются бросить. Великая жалость сдавила мне сердце. Получалось, что я не сумел воздать по справедливости скромной и строптивой красоте этого ребенка. Я бросился на нее и стал покрывать поцелуями, прося у нее прощения, словно неверный любовник. Затем я принес из ванной комнаты щетку и принялся расчесывать ей волосы, ставшие тусклыми и ломкими, натирать ее тело ароматическими веществами. И уж не знаю, сколько раз я любил это дитя, пока от утреннего света не побелели окна за спущенными шторами.

15 октября 19…

Дорога в Севр — это путь всякой плоти,[4] и вздохи моей блюющей малютки тут не помогут. Увы!

2 ноября 19…

День поминовения усопших.[5] На Монпарнасском кладбище было восхитительное серое утро. Огромная траурная толпа теснилась в аллеях среди хризантем, и у воздуха был горький, пьянящий вкус любви. Эрос и Танатос. Думаем ли мы хоть иногда о всех гениталиях, которые скрывает земля?

Быстро наступает вечер. И, хотя сегодня праздник поминовения усопших, я не выйду из дома.

Я предаюсь воспоминаниям. Мне только исполнилось восемь лет. Ноябрьским вечером, похожим на сегодняшний, меня оставили одного в моей комнате, наполненной полумраком. Я был встревожен, потому что по дому все время кто-то ходил, и я чувствовал, что все эти странные приходы и уходы, таинственные перешептывания, были связаны с болезнью моей матери. Но сильнее всего было ощущение, что меня забыли. Почему-то я не решался зажечь электричество и сидел в немом страхе в полной темноте. Мне было скучно. Чтобы развлечься и утешиться, я принялся расстегивать штанишки. Там я нашел ту теплую и приятную вещицу, которая была со мной всегда. Уж не знаю, как моей руке удалось найти нужные движения, но я очутился в омуте наслаждения, из которого ничто в мире не могло бы меня вырвать. Я был бесконечно изумлен, обнаружив такой источник удовольствия в своем собственном теле и поражен тем, как мои размеры изменялись не представимым доселе образом. Я ускорил движения, сладострастие мое всё возрастало, но, в тот самый момент, когда волна, родившаяся у меня внутри, готова была, казалось, затопить меня и поднять над самим собой, в коридоре раздались быстрые шаги, резко открылась дверь, хлынул яркий свет. Бледная, растерянная, на пороге комнаты стояла моя бабушка, но волнение помешало ей разглядеть, чем я занимался. «Бедный ребенок! Твоя мама умерла». Затем, схватив меня за руку, она потащила меня за собой. Я был в матроске, достаточно длинной, чтобы скрыть гульфик, который я не успел застегнуть.

Комната матери была полна народа, но погружена в полутьму. Я увидел отца, который стоял на коленях у изголовья кровати и рыдал, зарывшись лицом в простыни. Сначала мне было трудно признать свою мать в этой женщине, которая показалась мне бесконечно более красивой, рослой, молодой и величественной, чем была до этого. Бабушка всхлипывала. «Поцелуй мамочку еще раз», — сказала она мне, подталкивая меня к одру. Я поднялся к великолепной женщине, лежащей среди белых простыней. Я прижался губами к ее восковому лицу, обвил ее плечи ручонками, вдохнул ее опьяняющий запах. Это был запах бабочек-шелкопрядов, которых раздал нам школьный учитель, и которых я разводил в картонной коробке. Этот запах, тонкий, сухой и пряный, запах палой листвы, камней, личинок, исходил от маминых губ, он уже распространился по ее волосам, как духи. И вдруг прерванное сладострастие с ошеломляющей внезапностью охватило мою детскую плоть. Прижавшись к маминому бедру, я почувствовал неизъяснимое наслаждение, испуская в первый раз свое семя.

«Бедный ребенок!» — сказала бабушка, которая ничего не поняла в моих вздохах.

5 ноября 19…

Есть расхожее представление, что те, кто любят мертвых, нечувствительны к запахам. Ко мне это не относится, и мой нос живо различает самые разнообразные запахи, хотя я, как и все, настолько привыкаю к запахам, окружающим меня постоянно, что перестаю их замечать. Вполне возможно, что запах шелкопряда пропитал насквозь всё мое жилище, а я этого не ощущаю.

Уборщицы не проявляют никакого беспокойства, наводя порядок в антикварном магазине, который я унаследовал от отца. Они только ворчат себе под нос по поводу старья, пыли, ни на что не годных хрупких вещиц — дешевле, мол, купить новые. И только их поведение в моей собственной квартире на шестом этаже заставляет меня задуматься. Они осматривают углы — осторожно и подозрительно. Они искоса поглядывают на меня и особенно любят принюхиваться к воздуху, поводя глазами. Нюхают и нюхают, не в силах найти в своей памяти никакого подходящего соответствия, и это приводит их в состояние странной тревоги. Тогда они становятся похожи на затравленных зверей и бегут. Когда я пытаюсь вернуть их на работу, они отвечают неопределенно, с опаской, и качают головой в ответ на мое предложение увеличить им жалование. Я снова даю объявление в газету, и вся история начинается сначала. Как-то раз, впрочем, одна из этих женщин осмелилась спросить у меня, почему я всё время хожу в черном, ведь я не в трауре. Другая, очень молодая, но уже изрядно растолстевшая, — я забыл, как ее звали, — объявила в одной из соседних лавочек, что от меня пахнет «вампиром». Опять эта старая и странная путаница между двумя такими совершенно противоположными в своей основе существами, как вампир и некрофил: между мертвым, питающимся живыми, и живым, который любит мертвых. Я, впрочем, не отрицаю, что через несколько дней запах шелкопряда превращается в запах нагретого металла, всё более и более резкий, и сгущается в конце концов до вони гниющих внутренностей. У каждого из этих этапов есть свое очарование, — хотя последний и предвещает разлуку, — но мне никогда не приходила в голову мысль пожирать мясо моих мертвых друзей или пить их кровь.

Что касается консьержки, то она уже давно перестала удивляться, что у меня нет никакой «подружки». А поскольку никакого «дружка» тоже было не видать, то она в конце концов сочла меня этаким библейским Иосифом, то есть попросту беднягой. Тем лучше. Есть истины, которые этой зачаточной душе тяжело было бы переварить. Своих подружек с ледяным, как мята, задним проходом, своих изысканных любовниц с животами из серого мрамора я привожу на своем «шевроле» по ночам, когда все спят, и провожаю их так же — до моста в Севре или в Аньере.

3 декабря 19…

Сегодня утром, когда я занимался письмами, один клиент сделал мне заказ, который меня встревожил. Это был мужчина лет сорока, краснощекий, начинающий лысеть, одетый как адвокат или директор. Он рассматривал мебель, фарфор, картины, но в особенности безделушки, словно искал что-то. Потом, наконец, приблизился к моему столу и спросил: «Скажите, сударь, нет ли у вас каких-нибудь забавных нецке? В частности, меня интересуют работы Коси Мурамато». На один миг наши взгляды встретились. Сколько людей на свете знают Коси Мурамато, этого мастера семнадцатого века, который в своей мастерской на острове Кюсю посвятил себя изготовлению исключительно макаберных нецке? Мертвые в содомском соитии с гиенами, сосущие член суккубы, онанирующие скелеты, трупы, сплетенные как гадюки, призраки, пожирающие человеческие зародыши, куртизанки, садящиеся на восставшее мужество мертвецов.

— К сожалению, — ответил я, — люди, обладающие произведениями этого мастера, не торопятся с ними расстаться. Впрочем, если вы соизволите оставить мне свой адрес, я мог бы, в том случае, если бы мне удалось что-то найти…

Он отказался с резкостью, заставившей меня заподозрить, что он понял: я никогда не продам ему ни одной вещицы такого рода. Нецке Коси Мурамато я держу для себя! Только некрофил может коллекционировать такие предметы, и человек заинтриговал меня.

— Может быть, вы зайдете еще? — настаивал я.

— Я живу не в Париже. Бываю здесь очень редко.

Он простился и вышел. Я был бы не прочь поговорить с ним о макаберных нецке, сказать ему несколько незначащих слов, понимающе улыбнуться. Не для того, чтобы завязать с ним знакомство, нет, но для того, чтобы он понял, как я понимаю его. И всё. Ибо если некрофилы — они так редки! — и узнают друг друга, они друг друга не ищут. Они окончательно выбрали невозможность общения, и любовь их уходит в несказанное. Одиночки, мы даже не звено между жизнью и смертью. Такого звена нет. Потому что жизнь и смерть слились воедино навечно, неразделимые, как вода, смешанная с вином.

Я не удержался от смеха и достал из своего жилетного кармана нецке, которое я всегда ношу с собой. Размерами оно не превышает трех сантиметров и изображает двух толстеньких крестьян, с ловкостью блудящих в глазницах черепа.

4 декабря 19…

Визит любителя нецке мне напомнил несколько неожиданных встреч, когда мне пришлось наблюдать чужую некрофилию. По правде сказать, это не было ни чем-то исключительным, ни, напротив, банальным. Мне вспоминаются похороны, на которых я присутствовал в возрасте лет двадцати. Я пошел на них в тот раз не по влечению, а из чувства долга; это был один дальний родственник, чей отталкивающий вид и отвратительный характер отбивали у меня всякое желание навестить его в гробу. Шло отпевание, священник читал псалмы, несколько женщин рыдали. В маленькой домовой часовне был спертый воздух, катафалк занимал почти всё место в середине; в аромате цветов, ладана и свечей угадывался запах шелкопряда. Вскоре я заметил, что не я один ощутил его. Я находился в одном из крошечных боковых приделов, где тьма была довольно густой, но не настолько, чтобы скрыть от меня семейную пару. Эти люди были в трауре, однако я почему-то догадался, что они пришли сюда развлечься. Очевидно, музыка, скорбное пение и запах шелкопряда оказывали на мужчину действие весьма особого свойства, ибо я отчетливо услышал, как его спутница шепотом спросила о его состоянии. Она употребила очень точное выражение, казарменная грубость которого поразила меня. Мне показалось, что она подтвердила свои слова легким движением руки, но я не уверен в этом. То ли мужчина был слишком застенчив, чтобы продолжать начатое на людях, то ли он предпочитал покой комнаты, но пара поторопилась покинуть часовню. Черные одежды женщины коснулись мимоходом моего лица. Глаза у нее были молочно-белые и неподвижные, как у слепой.

Некрофилия этих двух людей была разбавлена розовой водичкой, их желания не перерастали в страсть. Но есть и другие, которые не останавливаются ни перед чем, и мне вспоминается прошлогодняя встреча на кладбище Монмартр.

Там была похоронена одна актриса, которую я знал как свою покупательницу, женщину непримечательной внешности, не способную, казалось, вызвать сильные чувства. Как только она умерла, я живо ее возжелал. Я прибыл на кладбище под проливным дождем, который еще больше усложнял мою задачу. Мне удалось открыть будку садовника, чтобы достать лопату. Я действую всегда с удивительной быстротой, и обычно мне хватает часа, чтобы открыть могилу, спуститься в нее, поднять клещами крышку гроба и, взвалив на себя труп, подняться наверх при помощи тщательно отработанной техники. После чего остается только дотащить тело до моего автомобиля, причем единственная трудность состоит в том, чтобы перекинуть труп через ограду с помощью веревки.

Той ночью ужасный дождь замедлял мои движения; напоенная водой земля была тяжела. С другой стороны, метеорологи предсказали, что дождь будет длиться около двух недель, и я не мог ждать так долго более подходящей погоды. Поднимаясь из ямы со своей тяжелой ношей, я увидел человека, который прятался за могильным камнем и наблюдал за моими действиями. Меня охватил дикий страх. Возможно, этот человек собирался погнаться за мной, убить. Или, скорее, донести на меня. Не соображая, что делаю, я бросил актрису и побежал так быстро, насколько мне позволял страх. Одним прыжком я преодолел стену и немного успокоился, только оказавшись у себя дома. Я был уверен, что тот человек не последовал за мной. Теперь мне нечего было его бояться.

На следующий день, читая газету, я узнал омерзительную новость. На кладбище Монмартр нашли труп известной актрисы, без одежды, с распоротым животом и чудовищно искалеченный. Дождь смыл все следы. Значит, страшный человек, следивший за мной, воспользовался плодами моих усилий! Это ужасно. Я заплакал от тоски и досады.

19 декабря 19…

Сегодня утром я отправился прогуляться на кладбище Иври, заснеженное, торжественное, как сахарная пирамида, странным образом затерянное в простонародном квартале. Глядя на вдову, украшавшую рождественской елочкой могилу покойного, я вдруг отметил про себя, до какой степени стали редки эти дамы в трауре, в развевающихся накидках, и зачастую почему-то блондинки, которые лет двадцать назад были постоянными посетительницами некрополей. Как правило, это были — хотя и не всегда — профессионалки, выполнявшие свою работу в тени фамильных памятников с подавляющим душу отсутствием искренности и вдохновения. Вдовье мясо.

1 января 19…

Я встречаю Новый Год в хорошем обществе — в компании консьержки с улицы Вожирар, умершей от закупорки сосудов. (Мне часто приходится узнавать такого рода подробности во время похорон.) Эта старушка, конечно, не красавица, но в ней много приятности: ее легко нести, она тиха и гибка, она хороша несмотря на ее глаза, запавшие в череп, словно у куклы. Ей вынули зубной аппарат, и от этого у нее впалые щеки, но когда я снял с нее ужасную нейлоновую сорочку, то увидел сюрприз, который она мне приготовила: груди молодой женщины, упругие, шелковистые, совершенно нетронутые! это мой новогодний подарок.

Любовь с ней отмечена каким-то спокойствием. Она не воспламеняет мою плоть, она ее освежает. Обычно я жаден до времени, которое провожу с мертвыми — оно бежит так быстро — и стараюсь использовать каждое мгновение, когда нахожусь в их обществе; но этой ночью я улегся рядом с ней, чтобы поспать несколько часов, как муж с женой, пропустив одну руку под ее маленькую голову, а другую положив ей на живот, который успел доставить мне радость.

Эту консьержку зовут Мари-Жанна Шолар. Имя, которое несомненно бы оценили братья Гонкуры.[6]

Ее груди воистину замечательны. Если сжать их с двух сторон, получается ложбинка — узкая, мягкая, бесконечно приятная.

Я слегка поглаживаю ее редкие седые волосы, зачесанные назад, ее шею и плечи, где сейчас подсыхает полоска серебристой слизи, наподобие той, которую оставляют улитки…

11 января 19…

Мой портной — портной, сохранивший церемонные манеры былых времен и обращающийся ко мне в третьем лице — наконец не удержался и предложил мне сделать мой гардероб менее мрачным. «Поскольку черный цвет, несмотря на свою элегантность, всё же производит впечатление печали». Значит, это цвет, который подходит мне, ибо я тоже печален. Я печален оттого, что мне всё время приходится расставаться с любимыми. Портной улыбается мне в зеркале. Этот человек думает, что знает мое тело, потому что ему известно, как я укладываю в штанах свое мужество, и потому что он обнаружил с изумлением, что мышцы моих рук необычайно развиты для человека моей профессии. Если бы он знал, для чего еще может служить хорошая мускулатура… Если бы он знал, как я пользуюсь своей мужественностью, о которой он записал некогда в своем блокнотике, что я ношу ее уложенной налево…

2 февраля 19…

Одна покупательница очень хорошо сказала сегодня утром о португальском матросском сундучке XVII века: «Какой красивый! Похож на гробик!» И купила его.

12 мая 19…

Не могу смотреть на красивую женщину или на приятного мужчину без того, чтобы немедленно не пожелать про себя их смерти. Однажды, когда я был подростком, я возжелал этого даже со страстью, с жаром. Речь шла об одной соседке, высокой зеленоглазой шатенке, которую я встречал почти ежедневно. Несмотря на то, что я испытывал к ней влечение, мне и в голову не приходило хотя бы дотронуться до ее руки. Я ждал, я желал ее смерти, и эта смерть стала средоточием всех моих мыслей. Shall I then say that I longed with an earnest and consuming desire for the moment of Morella’s decease? I did.[7] Не раз встреча с этой девушкой — ее звали Габриэль — приводила меня в состояние сильнейшего возбуждения, несмотря на сознание, что возбуждение это исчезнет с первым же шагом, который я вздумал бы предпринять. Я часами рисовал в своем воображении все опасности и виды смерти, какие могли бы поразить мою Габриэль. Я любил представлять ее себе на смертном ложе, воображать в мельчайших подробностях всю окружающую обстановку, цветы, свечи, похоронные запахи, бледный рот и неплотно закрытые веки на закатившихся глазах. Однажды, случайно встретив свою соседку на лестнице, я заметил болезненную складку в левом уголке ее рта. Я был юн, влюблен и восторжен и потому немедленно заключил, что у нее есть тайная склонность к самоубийству. Я кинулся в свою комнату, заперся на ключ, повалился на кровать и предался одинокому наслаждению. Закрыв глаза, я видел, как Габриэль плавно покачивается, повесившись на потолочном крюке. Время от времени ее тело, облеченное в белую кружевную комбинацию, поворачивалось на веревке, открывая взору самые разнообразные виды. Мне очень нравилось ее лицо, хотя оно было наклонено и наполовину скрыто упавшими на него волосами, которые погрузили в очаровательную тень огромный, почти черный язык, наполняющий открытый рот, как струя рвоты. Матовые руки, довольно красивые, свисали с расслабленно опавших плеч, босые ноги были повернуты носками внутрь.

Я предавался этим фантазиям, не меняя в них ни детали, всякий раз, когда мое сладострастие того требовало, и долгое время они доставляли мне самое живое наслаждение. Потом Габриэль уехала из города; не видя ее более, я в конце концов забыл ее, и даже образ, который доставил мне столько радости, изгладился из моего воображения.

3 августа 19…

Анри, умерший в шестилетнем возрасте от скарлатины, — но ко мне никакая болезнь не пристает, — это прелестный человечек. Его тело словно создано для того, чтобы с ним играть, чтобы наслаждаться им, хотя игры и наслаждения ограничены его поверхностью. Этот ребенок так узок, что мне пришлось отказаться от удовольствий более глубоких, из боязни пораниться нам обоим. Напрасно я пробовал различные ухищрения, которые доселе наивно считал безотказными. Но и такой, каков он есть, Анри восхитительно аппетитен. Внутренняя сторона его бедрышек, слегка вогнутая, позволяет соитие почти совершенное. Поскольку он зашел уже далеко, я знаю, что времени у нас с ним будет мало. Поэтому я отнюдь не щажу его и развлекаюсь с ним в горячих ваннах, сознавая что это, увы, ускоряет его конец. Его плоть размягчается с каждым часом, животик зеленеет и проваливается, кишит отвратительными нарывами, которые лопаются огромными пузырями в горячей воде. Еще хуже то, что лицо его меняется и становится чужим; я не узнаю больше моего кроху Анри.

7 августа 19…

Вчера вечером я попрощался с Анри, запах которого стал невыносимым. Я приготовил сильно ароматизированную ванну, чтобы в последний раз прижаться к его разлагающемуся тельцу. Анри преподнес мне сюрприз — мертвые полны неожиданностей — я думаю здесь о грудях Мари-Жанны и еще о многом другом. Напоследок он позволил мне проникнуть в свою разнеженную плоть, напоминавшую плавящийся воск: так по-своему он старался смягчить печаль разлуки. Я высушил его в большом полотенце, одел в пижамку из розовой фланели, в которой он прибыл ко мне, расчесал ему каштановые волосы, намокшие и оттого почти черные. В машине я усадил малыша рядом, поддерживая его одной рукой, а другой держа руль. Я ехал медленно, не торопясь добраться до места назначения. Как всегда в подобных случаях, на сердце у меня было тягостно. «Нет, не теперь», — повторял я себе. Я переехал через Сену в Сен-Клу, но только подъезжая к Мезон-Лафит, нашел в себе достаточно душевных сил. Я возвращался в Париж в длинной веренице овощных фургонов, среди запахов раздавленной зелени, автомобильных гудков, лучей фар. И вдруг я увидел в зеркальце заднего вида свое лицо, залитое слезами.

20 ноября 19…

Не пойду никуда этим вечером; я не желаю никого видеть и хочу закрыть магазин сразу после обеда. Сегодня исполняется четыре года с тех пор, как мне пришлось расстаться с Сюзанной.

В ту пору я не вел еще дневника, но теперь я хочу записать рассказ о моей встрече с Сюзанной, чтобы еще раз оживить его в памяти.

Всё началось драматично, угрожающе, и с самого начала опасность грозила нам обоим, одному за другого, одному от другого. Был ноябрьский вечер, очень теплый, немного туманный, когда тротуары скользят от мокрых листьев. Ноябрь всегда приносит мне что-то неожиданное, хотя и готовившееся задолго. Я шел встречаться с Сюзанной на кладбище Монпарнас. Ожидание. Предвкушение счастья, как всегда. Я знал лишь ее имя, что ей тридцать шесть лет, что она замужем, без профессии. Очень интересно будет познакомиться. Всё проходило нормально, мне не составило никакого труда перекинуть ее через стену; она была небольшого роста, худенькая. Я думал, мне придется сделать не более десятка шагов по бульвару Эдгара Кине, чтобы выйти на улицу Юйген, где осталась моя машина, но вероятно, туман сбил меня с толку, и я обнаружил, что вышел с кладбища гораздо дальше, чем предполагал. Я торопился изо всех сил, радуясь, что Сюзанна оказалась такой легкой, как вдруг у меня упало сердце. Двое патрульных полицейских на велосипедах двигались мне навстречу. Они не спешили, но отрезали мне единственный путь к бегству; до меня уже отчетливо доносилось чудовищное шуршание колес. Крепко обнимая Сюзанну, я прислонил ее к стене кладбища. К счастью, на ней был не этот ужасный похоронный наряд, а простой костюм джерси и городские туфли. Страшный скрип колес приблизился, луч фонаря пробежал по нашим ногам — по ногам целующейся парочки. За моей спиной — враждебный мир, полиция, глупость, ненависть. Передо мной — незнакомка с запрокинутым лицом, заслоненным моим, ее зовут Сюзанна и из-за любви к ней я рисковал теперь самим своим существованием. Мне казалось, что это мгновение никогда не кончится, когда один из голосов, уже удаляясь в сторону бульвара Распай, злобно проворчал: «Черт, ну и местечко нашли для поцелуйчиков…»

Мне почудилось, что прошли столетия, прежде чем я превозмог страх, парализовавший меня, точно в кошмарном сне, и нашел в себе силы двинуться к машине. Хотя я не настолько глуп, чтобы измерять цену вещей по перенесенным при их завоевании трудностям, я знал уже, что это испытание было предвестием радостей несказанных.

Сюзанна… Мещаночка со светлой скромной прической, кофточка в горошек под классическим костюмом. Обручальное кольцо с нее сняли. В этот час его носил муж, убитый горем — а может быть, вовсе не убитый — между комнатными растениями, буфетом и телевизором, в квартире где-то на улице Севр.

Улица Севр… Севрский мост…

Она не была красива, и, должно быть, даже никогда красивой не была, только миленькой, со вздернутым носиком, с поднятыми в странном удивлении бровями. Ибо смерть, наверное, застала ее между покупками в «Бон Марше»[8] и выпеканием шарлотки, подкосила ее резким ударом — сердечный приступ или что-нибудь в этом роде. Не заметно было никаких следов борьбы, ни даже успокоения, ничего. Только удивление от наступившей смерти. У Сюзанны была мягкая кожа, миндальные ногти. Сняв с нее рубашку, я обнаружил тщательно выбритые подмышки. Она носила крепдешиновое белье, гораздо лучшего качества, чем костюм, и я сделал заключение о ее чувстве собственного достоинства, непритворной женской стыдливости. По ее телу было заметно, с каким уважением она относилась к нему, — с аскетичностью, но аскетичностью доброй, культурной, милосердной.

Сюзанна… Лилия…[9] За каждым перейденным порогом открывается новая чистота. Теперь она перешла через порог смерти.

Я с первой же минуты почувствовал, чем станет для меня Сюзанна. Будучи по природе зябким, я тем не менее поспешил отключить отопление и дать волю коварным сквознякам, которые выстужают комнаты мгновенно и надолго. Я приготовил лед, я удалил от Сюзанны всё, что могло повредить ей. Кроме себя самого, увы!

Я приблизился к ней, нетерпеливый, как молодой супруг. Ее восхитительный запах бабочки-шелкопряда был именно таким, как нужно. Я отнес Сюзанну на свою кровать. Дрожащими руками снял с нее лифчик, трусики. Я стонал от нетерпения, напор моего желания не позволял мне более откладывать момент соития. Я бросился на мертвую чаровницу, и, оставив ее в подвязках и чулках, овладел ею с такой страстной силой, которую доселе в себе не подозревал.

Когда настало утро, я спустился к консьержке и попросил ее не пускать ко мне никого ни под каким предлогом. Я сослался на срочную и сложную работу — реставрацию некой ценнейшей картины — труд, который в действительности я никогда не выполняю сам. Видимо, она мне поверила, по крайней мере отчасти, хотя и бросила на меня странный взгляд.

Я заперся с Сюзанной. Свадьба без музыки и цветов в моей заиндевевшей комнате, где горели лампы. Я не отвечал на телефонные звонки. Пару раз, несмотря на мой запрет, кто-то звонил в дверь. С бьющимся сердцем, затаив дыхание, я застывал в темной прихожей и был готов на всё, чтобы защитить свое сокровище.

Я обкладывал Сюзанну пузырями со льдом. Я часто протирал одеколоном ее лицо, чудесным образом нетронутое, если не считать жирного отблеска на скулах и заостренного носа, какой всегда бывает у мертвецов. Через три дня после того, как Сюзанна поселилась у меня, она вдруг открыла рот, как будто хотела что-то сказать. У нее были красивые ровные зубы. Не я ли говорил, что у мертвых всегда в запасе сюрприз? Они такие добрые, эти покойники…

Две недели я был несказанно счастлив. Несказанно, однако не совершенно, ибо для меня радость не существует без грусти от сознания ее эфемерности, и всякое счастье носит в себе зерно своего конца. Только смерть — моя смерть — избавит меня от поражения, от раны, наносимой беспрестанно временем. С Сюзанной я испытал все удовольствия, не исчерпав их. Я осыпал ее ласками, нежно лизал ей интимное место, я жадно овладевал ею, я погружался в нее вновь и вновь, я предавался с нею содомской похоти. Тогда Сюзанна издавала легкий свист, то ли восхищенный, то ли мило-ироничный, вздох, который был, казалось, нескончаем, долгая-долгая жалоба: с-с-с-с-с-с… С, как в слове Севр…

Сюзанна, прекрасная моя лилия, радость души моей и плоти, покрывалась мраморными лиловатыми пятнами. Мне хотелось бы сохранить Сюзанну навсегда. Я хранил ее вот уже две недели, почти не спал, ел то, что находил в холодильнике, временами напивался допьяна. Тиканье маятников, потрескивание половиц приобрели особую значительность, как всегда в присутствии Смерти. Смерть — великий математик, потому что она сообщает точное значение данным задачи.

По мере того, как проходило время, как пыль накидывала на всё свой бренный покров, возрастало мое отчаяние от предстоящей разлуки с Сюзанной. Мне в голову приходили самые безумные идеи. Одна из них была особенно неотвязной. Я должен был, говорил я себе, увезти Сюзанну за границу — но куда? — в первый же вечер, еще до того, как она стала моей любовницей. Я бы ее забальзамировал и мог бы никогда не расставаться с ней. Вот это было бы счастьем. Ну, а я повел себя, как безумец, безумец и развратник, у меня не хватило самообладания преодолеть свое желание и отложить его удовлетворение, из-за грубости своей похоти я потерял тело, которое могло бы отныне и всегда радовать мою плоть и мое сердце. Теперь было поздно думать о бальзамировании. Раскаяние и боль сжимали меня в мучительных тисках. Но едва я говорил, что уже поздно и всё потеряно, как в то же мгновение спешил припасть к стопам своей возлюбленной, покрывая поцелуями ее ноги, на которых уже снова начинал пробиваться легкий пушок. Страстное желание охватывало меня еще сильнее, чем печаль, и вскоре я уже вновь сжимал Сюзанну в объятиях, мои уста на ее устах, моя грудь на ее груди.

Страсть и печаль переполняли меня до такой степени, что я перестал мыться и бриться, и зеркала отражали образ мужчины болезненно-бледного, с растрепанными волосами, запавшими глазами и красными вeками. Сидя у изголовья Сюзанны, с бутылкой спиртного под рукой, завернувшись от холода в простыни, я воображал себя сидящим в своей собственной могиле. Звуки внешнего мира едва доносились до меня, почти не проникая сквозь плотно задернутые шторы; лишь изредка слышал я шум большого грузовика или грохот мусорных баков о мостовую на рассвете.

В последний вечер я вымыл Сюзанну, надел на нее тонкое нижнее белье и костюмчик, те самые, которые я в приступе эйфории срывал с нее две недели назад. Завернул ее в плед, понес к машине. Сюзанна цвета луговой травы, Сюзанна цвета морской волны, Сюзанна, уже кто-то в тебе живет. В тот момент, когда я опускал ее тело в Сену, я издал крик, который отозвался в моих ушах каким-то инопланетным звуком. Мне показалось, что у меня вырывают сердце, что у меня вырывают половой член.

Сена приняла в объятья ее плоть, моим потом и семенем полную до краев, мою жизнь, мою смерть, что в Сюзанне слились. С ней схожу я в Аид, с ней качусь в ил океанских пучин, запутываюсь в травах морских, в коралловых дебрях плыву…

Вернувшись домой, я бросился на кровать, пропахшую падалью. Уснул мгновенно, объятый смертельным сном, качаемый той же черной волной — mare tenebrarum[10] — которая баюкала Сюзанну, мою Сюзанну, мою любовь.

1 декабря 19…

Не могу сказать, чтобы мне мое занятие не нравилось: изделия из слоновой кости с трупными пятнами, эта мертвенно-бледная фаянсовая посуда, всё добро мертвецов, мебель, сделанная ими, картины, ими написанные, бокалы, из которых они пили, когда жизнь им улыбалась. Воистину, профессия антиквара почти идеально подходит некрофилу.

30 декабря 19…

Увидел у своего соседа-букиниста игривый эстамп XVIII века — монашка, которую окучивает монах, — и это напомнило мне один бурлескный случай, происшедший со мной лет десять назад.

Я отправился в Мелен по делам, которые мне удалось закончить быстрее, чем я предполагал. До моего поезда оставалось еще два с лишним часа. Между тем, я знал, что в часовне Девиц Св. Фомы Вильнёвского, а еще точнее — в ее северной галерее, находилась работа Джентиле Беллини «Обрезание Господне».[11] Женский монастырь, в котором находилась эта часовня, не был закрытым, и туда пускали посетителей. Хозяйка ресторана, где я обедал, рассказала мне много страшных историй об истеричности и какой-то извращенной злобности монашек по отношению к сиротам, которых они воспитывали. Монастырь находился у городских ворот. Стояла удушливая жара, какая бывает перед грозой, и всё вокруг, казалось, уснуло. Решетка сада и дверь часовни были открыты настежь, и я вошел незамеченным. Лестница, ведущая на галереи, была тут же, справа от входа, и я немедленно поднялся наверх. Я нашел «Обрезание», которое разочаровало меня, так как выяснилось, что оно было подмалевано в 1890-х годах каким-то неотесанным мазилой. Сей даровитый муж подновил облачения персонажей, прошелся по архитектурным деталям, добавил плотные занавески на окна, в которые некогда были видны болотистые равнины Венеции. От огорчения хотелось плакать.

Перед тем, как спуститься, я облокотился на перила галереи, откуда можно было одним взглядом охватить всё пространство часовни. Центральный проход занимали носилки в виде катафалка, на котором покоилась монахиня — очевидно, сестры, которые должны были находиться при ней, оставили ее на время. Хотя и мертвая, эта монашенка с раздутым как бочка животом, с лицом, будто сошедшим с рисунков Домье,[12] внушала мне живое отвращение. Она была облачена в платье своего ордена, и сестры украсили ее голову венком из больших бумажных роз, что должно было означать ее девственность. Из всех мертвых, что мне приходилось видеть, эта монашка единственная не вызвала у меня ни сочувствия, ни нежности: злоба сочилась у нее изо всех пор. Я запечатлел ее образ с неприязнью, удивляясь лишь тому, как часто некрофил встречает смерть, пьяница — бутылку, игрок — карты. В то мгновение, когда я размышлял об этом, длинноносый человечек весьма благочестивого вида вошел в часовню и преклонил колена перед алтарем, осеняя себя крестным знамением с пригоршней святой воды. Затем он увидел носилки, и по нему словно пробежал электрический ток — это совпало с мощным ударом грома, и дождь хлынул с такой силой, что, казалось, готов был затопить часовню. Поколебавшись мгновение, человечек поспешил закрыть двери часовни и сакристии. Затем, чувствуя, что ливень надежно предохраняет его от неожиданного вторжения, он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что он один, забыв, однако же, посмотреть вверх, на галереи. Ободренный, он кинулся на семидесятилетнюю христианскую девственницу и, громко ахая, ввел в нее свой член, тонкий, красный и шишковатый, как у помпейских сатиров. Затем он стал яростно трудиться над монашкой, которая издавала тонкий писк возбужденной мыши при каждом его движении, в то время как бумажный венок, сползший ей на нос, подскакивал в ритм со стуком, похожим на клацанье четок. Мужичок не был, очевидно, заядлым некрофилом — скорее, он был из тех, которые полагают, что начать никогда не поздно. И вправду, я думаю, его просто приперла нужда, которую при других обстоятельствах он утолил бы и с козой. Дергаясь, подпрыгивая, вопя так, словно ему отрезали уши, человечек завершил свой славный подвиг под курлыканье монашки и раскаты небесного грома. Потом со смущенным видом застегнулся, поправил веночек и одеяние невесты Христовой и стремительно улизнул.

Я подождал еще немного, пока утихнет гроза, и, в свою очередь, вышел наружу. Эта сцена в духе похабного фаблио[13] развеселила меня — я усмотрел в ней забавную аллегорию христианского мира, павшего под напором язычества. Что же касается святотатства, то я давно уже в него не верю.

7 января 19…

Сейчас принято открыто говорить обо всех формах секса, кроме одной-единственной. Некрофилия встречает нетерпимость со стороны правительств и неодобрение у бунтующей молодежи. Некрофилическая любовь — единственная чистая и бескорыстная, ибо даже большая белая роза amor intellectualis[14] ждет для себя награды в ответ. Напротив, любовь некрофила всегда безответна, и тот дар, который он приносит своему предмету, не может вызвать встречного порыва.

Время от времени — чаще всего после моих ночных вылазок — бульварная пресса будоражит общественное мнение. Она высказывает порой самые смехотворные предположения, вспоминая то студентов-медиков былых времен, ходивших за трупами на кладбище Кламара, то ресуррекционистов викторианской эпохи. Один из этих щелкоперов дошел в приступе вдохновения до красочного изображения каннибальских оргий, наподобие пиров Людоеда Минского.[15]

Как бы то ни было. Недостаточно быть скрытным, как я, нужно еще быть очень осторожным. У меня часто возникает чувство, что за мной наблюдают, что меня подстерегают. Особенно прислуга, горничные, консьержки, окрестные торговцы. И, конечно, полицейские. Полицейские в особенности.

15 марта 19…

Геродот сообщает, что «тела жен знатных людей отдают бальзамировать не сразу после кончины, точно так же как и тела красивых и вообще уважаемых женщин. Их передают бальзамировщикам только через три или четыре дня. Так поступают для того, чтобы бальзамировщики не совокуплялись с ними».[16]

Это самый древний комментарий из многих, рассеянных в человеческих летописях, говорящий о той безобидной страсти, которую иные именуют извращением. Но сколько наивности в этих «трех или четырех днях»!

10 мая 19…

Вчера один из моих клиентов, молодой и очаровательный пианист, попытался соблазнить меня. Мы пили чай на узком ампирном диване в моей библиотеке. Я взял в свои ладони две шаловливые руки и со смехом вернул их владельцу тем жестом, которым отказываются взять пару птичек.

— О… Люсьен. Вы, стало быть, не любите мальчишек? Я-то думал…

— Ну что вы, разумеется, я люблю мальчишек. И даже иногда девчонок!

Я никак не мог ему сказать: «Я любил бы вас, ваши закатившиеся глаза, ваши немые губы, ваш ледяной член, если бы только вы были мертвы. К несчастью, у вас настолько дурной вкус, что вы до сих пор живы». Поэтому я лицемерно добавил:

— Но я не свободен и не хочу ненужных осложнений. Мне искренне жаль.

Он счел этот ответ очень вежливым и милым.

7 июня 19…

Не проходит дня, чтобы я не вспомнил Сюзанну, ее груди с большими бежевыми сосками, ее впалый живот, слегка прогнувшийся, как навес, на подпорках бедренных костей, ее женственность, о которой одно воспоминание приводит в движение мое мужество. Сегодня останков ее слоновая кость в каком перламутре лежит?..

1 июля 19…

Пребывание в моем доме девы из Иври чрезвычайно меня утомило, и теперь я хочу только одного — спать в одиночку.

Я обнаружил ее могилу случайно, когда гулял по кладбищу чтобы проветрить голову: совсем свежая могила, на которой еще не было даже имени. Мне стало интересно, что бы такое могло в ней быть, и я решил наведаться сюда ночью. А в могиле оказался сосновый гроб низкого качества — они для меня самые удобные — и в нем лежала женщина, которую я без труда унес к себе домой. В моих любовных делах есть всякий раз великое мгновение: когда я открываю лицо сообщника, посланного мне судьбой, когда я жадно вглядываюсь в его черты, которые скоро станут мне родными.

Ей должно было быть лет сорок — сорок пять, но это правда, что смерть омолаживает. Это была женщина из народа, вероятно, швея, так как указательный палец на левой руке у нее ороговел, исколотый иголкой. Я заметил также, что кожа ее рук свободно болталась на костях; плотная, водянистая, она окружала фаланги пальцев толстыми складками. У женщины были черные, как у цыганки, волосы; ее веки, соски грудей, половые органы приняли тот темный фиолетовый оттенок, какой встречается у некоторых грибов или у прихваченных морозом гортензий. Густой каракуль лоснился на ее лобке и подмышках. И кроме того, у нее росли замечательные усы: две черные запятые, тонкие и гибкие, обрамляли ее рот, спускаясь к подбородку, что придавало всему лицу жестокое, какое-то чингисханское выражение. Интересный тип! Впрочем, я вскоре обнаружил еще более интересную деталь. Она была девственницей, и я сделал это открытие в тот самый миг, когда она перестала ею быть. Боялась ли она мужчин или ненавидела их? Предпочитала ли она женщин? С этими кнутовидными усами… С этой необыкновенно мужественной частью ее женственности, крупной и твердой миндалиной, венчающей ее венерины складки…

Моя дева из Иври имела еще одну поразительную особенность. Похоже, что в смерти своей она стремилась отыграться за долгое воздержание при жизни. Никогда прежде я не встречал половых органов настолько непредсказуемых, живущих такой насыщенной и таинственной собственной жизнью. Ее вагина то расширялась, как рыба-еж,[17] и я чувствовал, что теряюсь в ее пучине, то внезапно хватала меня, сжимала и сосала с жадным причмокиванием. И еще я заметил с беспокойством, что мое семя бесследно исчезает в ней, непонятным образом впитывалось в эту женщину-промокашку, в это плотоядное растение.

Много дней подряд я уступал соблазнам темпераментной девственницы, хотя и не без страха, что мнимая покойница вдруг откроет глаза, возжаждет меня и пожрет. Ее возбужденность возрастала с каждым днем, но к счастью, соответственно усиливался и успокаивающий запах шелкопряда.

Однажды вечером моя любовница открыла внезапно рот, как это сделала некогда Сюзанна. Однако, будучи плохо воспитанной, она произвела львиный зевок, открыв неправильные и нездоровые зубы. В другой раз, когда я, думая избежать подвохов со стороны ее вагины, прокладывал себе путь сзади, она наградила меня такой несуразностью, которая совершенно сбила меня с толку. Не придавая особого значения этому случаю, я всё же предпочел бы обойтись без таких неожиданностей. Но у девы из Иври было немало и приятных сторон, и я далек от того, чтобы забыть наслаждения, которыми она одарила меня.

Но у всего бывает конец. Благодарю вас, мадемуазель, за ваш визит и за то, что составили мне компанию. Вы очень милы, но все ухищрения вашей многосторонней женственности не смогут извлечь из меня то, чего во мне больше нет. Совершенно опустошенный, я задаюсь вопросом, не суккуб ли вы…

24 июля 19…

Я начинаю скучать по моей деве из Иври, мертвой-живой, чья трепетная плоть так хорошо умела охватить мою и выжать из меня сок. Такое встречается лишь раз в жизни — или раз в смерти. Грустно, что я даже не знаю ее имени… Магия, которой я не владею. Nevermore.[18]

Я не ценил эту женщину по достоинству.

Был ли я ироничен той иронией, которое служит лишь жалким рубищем презренных? Забыл ли я? забвение — это бесчувствие, это глупость души и тела — забыл ли я, что каждый раз влюбляюсь без оглядки? Однажды я шел позади двух немецких студентов и услышал, как один говорил другому: «…denn jedesmal, verliebe ich mich heillos…»[19] Я мог бы сказать то же самое про себя. Ich auch, leider, ich auch…[20] Истина в том, что я был достаточно труслив, чтобы краснеть перед самим собой за непредсказуемую усатую деву, за мою киргизскую принцессу с вагиной хваткой и напевной. Конечно, я любил ее… Если только я имею право употреблять это слово, ибо некрофил, каким он предстает в неверных образах народного сознания, очевидно, такого права не имеет.

А вот милый эпизод — несколько дней назад. «Мертвечонок в шутку», восемнадцати или двадцати лет, к сожалению, покалеченный в автокатастрофе. Но ясный, братский. Друг, которого я зову «Кожа-гладкая-как-персик», хотя у него другое имя, и упомянутая персиковая кожа не его, а лишь привходящий элемент.

2 сентября 19…

Довольно неприятное и неожиданное приключение.

Я отправился провести день в лесу под Фонтенбло, так как погода была великолепная, и у меня не было никакого желания оставаться взаперти в магазине. На несколько минут я остановился в Барбизоне. Проходя мимо маленькой булочной, я заметил табличку: «Закрыто ввиду смерти владельца». Моя черная одежда и незнакомое лицо привлекли внимание пожилой женщины у окна. Наверное, она подумала, что я пришел в связи с похоронными делами. По сути, она была права: я всегда прихожу на похороны, на этот непрерывный праздник смерти, траурную свадьбу. Смерть привлекает меня к себе издалека, по одной ей ведомым лабиринтам.

— Вы пришли слишком поздно, — сказала мне старуха, — его похоронили вчера. Такой красивый мужчина! Вот несчастье! Руль его грузовичка ему воткнулся вот сюда.

Она показала на то место, где грудь переходит в живот. Я поблагодарил женщину и пошел восвояси. Имя на витрине булочной я прочел. «Пьер», — повторял я. Пьер, красивый мужчина…

Остаток того дня я помню как будто сквозь туман. Я потерял понятие о времени, и мое ожидание протекало не по часам, но по степени убывания интенсивности света. Свет… Мой враг… Почему назвали меня лучистым именем Люсьен, меня, всю жизнь бегущего от света? Часы ожидания казались мне особенно долгими еще и потому, что я был лишен привычной обстановки. Я поспал некоторое время в машине и, когда проснулся, был удивлен, узнав, что уже два часа ночи. Я не смог бы описать барбизонское кладбище, вероятно, вполне обычное, с жемчужными венками и скорбящими ангелами. Без труда мне удалось найти самую свежую могилу, на которой цветы были свалены в кучу как стог сена. С легкостью я разрыл землю, достаточно мягкую, и открыл гроб, показавшийся мне необыкновенно большим.

Красивый мужчина… О небо! Он был не менее двух метров ростом, могучего телосложения. Очевидно, врачи в больнице пытались спасти ему жизнь, потому что толстая повязка, испачканная в середине водянистым гноем, опоясывала его монументальный торс, покрытый жестким курчавым волосом. Никогда я не видел такого спокойного мертвеца с тяжеловатым римским лицом, с белой нежной кожей, похожей на ту муку, из которой он годами замешивал хлеб для живых. Я сразу понял, что не смогу сдвинуть Пьера ни на волос. С огромным трудом мне всё же удалось извлечь его тело из гроба наполовину. Мне казалось как будто постыдным насладиться им тут же на месте, окруженным враждебностью открытого пространства и непредвиденными опасностями. Ибо беззаконие требует стен, защищающих от дыхания земли, занавесей, скрывающих от ревнивого взгляда светил.

Голова Пьера ритмично стукалась о боковую стенку могилы, торс его перекрутился, словно кривое дерево, в то время как его талия резко перегибалась через край гроба, высвобождая седалище, длинные и крепкие ноги были раздвинуты. Я отметил, что Пьер, должно быть, в жизни часто занимался тем, что он делал со мной, будучи мертвым. Это не беспокоило меня, но мне мешали неестественность позы, теснота могилы, шмыгающие крысы. Покидая Пьера, я кое-как уложил его в гробу и поправил на нем саван. Было похоже на некое «Положение во гроб» со мной в роли нечестивого Иосифа Аримафейского.

Это произошло позавчера. Мне кажется, что прошло двадцать лет. Это был единственный раз, когда я не смог предложить одному из своих печальных друзей мягкость моей кровати и покой моей комнаты.

12 января 19…

«Жером Б. 15 лет. Без профессии. Проживал на авеню Анри-Мартэн. Кладбище Пасси. 14 часов.»

Поглядим.

14 января 19…

На похоронах Жерома было много народу; я пошел на эти похороны, чтобы мне легче было потом найти могилу. Но еще и просто из удовольствия, из любопытства, из сочувствия. Стоял хороший сухой морозец. Собрались все сливки общества 16-го округа[21] в кашемировых пальто и каракулевых шубах. Я оказался рядом с пожилой дамой в сиреневой шляпке, которая без умолку трещала: «Два дня болезни, которую все считали неопасной, и вдруг — крак! Он так хорошо закончил полугодие в Жансон-де-Сайи,[22] какое горе для родителей, бедный Шарль, бедная Зузу, ах да, быть может, вы не знаете, но он никогда не называл свою мать мамой, а только Зузу, они оба его любили невозможно себе представить как, а вы сами-то из семьи, вы знали Жерома?»

Я ответил, что преподавал ему латынь, но пожилая дама немедленно возобновила свой монолог.

Родители. Отец, очень худой, очень элегантный, потерянный в своей печали, как в далекой стране. Мать, молодая женщина с удлиненными голубыми глазами, потемневшими от слез, с роскошными каштановыми волосами, выбивавшимися из-под черной вуали.

Тучный тип, закутанный в пальто на меховой подкладке, встал над могилой и произнес надгробную речь в стиле Боссюэ,[23] притворяясь, что его душат слезы. Это и был настоящий преподаватель латыни.

С наступлением ночи я припарковал автомобиль у сквера Петрарки, и всё еще раз прошло без неожиданностей. Мне кажется, что меня хранит Гермес, бог воров и вожатый мертвецов.[24] Он подсказывает мне тысячи уловок, он провожает до моей постели предметы моего вожделения.

Жером. Он примерно одного роста со мной, но так тонок, что его бедра почти помещаются в моих ладонях. Он не знает, что делать со своими длинными руками, ни как протянуть свои длинные ноги, он беспомощней цыпленка. Его грудь, волосы, острое лицо — соленые на вкус, как будто от пролитых на них слёз, а вот его член, до того, как я омыл его своей слюной и осушил своими ласками, чудовищно пах лавандой.

Я вижу перед собой Жерома. Я возвращаю его на минуту из загробного царства. Из окна его личной ванной комнаты видны деревья авеню. Сама ванная комната в стиле «поп» — он так захотел, а Зузу делает всё, что он ни пожелает, — в беспорядке, с флаконами, которые он забыл закрыть, и с большими кусками английского мыла во всех углах. Есть даже электробритва, спрятанная в глубине выдвижного ящика от взгляда Зузу: если она увидит, то будет смеяться над ним! Она входит к нему без стеснения, даже без стука. Пока он чистит зубы, он видит в зеркале умывальника ее улыбающиеся голубые глаза. Она щиплет его за ягодицу, треплет его волосы, целует между лопаток выступающие позвонки, потом убегает со смехом. Он бежит за ней, рот весь в зубной пасте, кидает полотенце, оно шлепается с глухим звуком в захлопнувшуюся дверь.

Сидя на биде, Жером намыливается лавандовым мылом, долго, очень долго.

Закрыв глаза, он видит женщину, чьи каштановые волосы обрамляют пустое пространство, в которое ему никак не удается поместить лицо. Он напрягает воображение, он ищет это лицо с упрямством насекомого, ему кажется, что он поймал нужный образ, но нет, это не то, не то.

15 января 19…

Сегодня ночью я поставил кресло в моей комнате прямо перед большим венецианским зеркалом, которое я очень люблю. Я посадил Жерома к себе на колени и стал покусывать его спину с серебристым отливом, прямо между лопаток, туда, куда Зузу его наверняка целовала, играя с ним. В серых прожилках зеркала, среди морозных ветвей орнамента, я видел Жерома, пляшущего, как огромная кукла, под ударами моей страсти.

16 января 19…

Жером. Иероним. В своем «Саде наслаждений» Иероним Босх изобразил двух юношей, забавляющихся с цветами. Один из них вставил наивные ромашки в задний проход своего товарища.[25]

Сегодня вечером я сходил в цветочный магазин за венериными башмачками[26] и украсил ими своего друга Жерома, цвет которого уже прекрасно сочетается с желтыми, зелеными, коричневыми и фиолетовыми оттенками орхидей. Они имеют тот же самый клейкий плотский отблеск; они достигли триумфальной стадии материи в своем зените, той высшей самозавершенности, которая предшествует лихорадке разложения. Вытянувшись на боку, Жером кажется спящим, его член лежит в чашечке наполненного соком цветка, а бледные пятна расцветают каскадом вокруг темных синяков, украшающих его тайную розу.

Я думал, что у Жерома глаза его матери, но, приподняв веко, увидел радужку темно-зеленого, с карим оттенком, цвета: того, который можно видеть на вязких лепестках венериных башмачков.

19 января 19…

Жером, возвращенный ночи, Жером, возвращенный бездне, по какому течению плывешь ты, пьяный корабль?[27]

Я тоже скоро погружусь в смерть, как Нарцисс в свое отражение.

15 апреля 19…

Утром я обнаружил, что квартиру заполонили большие синие мухи. Откуда они взялись? Горничная, которая как раз была здесь, побежала в аптеку за средством от насекомых. Ужас. Жужжащие тельца устилали ковер, в то время как химический запах заполнял помещение и не хотел выветриваться через окна.

Горничная беспрестанно бормотала какие-то странные проклятья, в которых я уловил угрожающий намек: «Это ненормально… это должно было случиться… Это уже верх всего… Вот это что… Не нравятся мне такие штучки…», и тому подобное. Скоро и эта от меня уйдет.

23 апреля 19…

Нашел у Тристана Корбьера отличное выражение: «Наслаждаться как повешенный».[28]

2 мая 19…

Прошло уже почти четыре дня, как я расстался с Женевьевой и ее малышом. Если бы меня действительно видели и засекли, за мной бы уже пришли. Но эти последние часы были действительно нелегкими для меня.

Я пошел за этой молодой женщиной на кладбище Пантэна[29] — совершенно безрадостное место. Я не знал, отчего она умерла, поэтому для меня было большим сюрпризом, когда я обнаружил на ее руках новорожденного младенца. Меня не слишком воодушевила эта семейная обстановочка.

Женевьева была решительно красива. Наверное, она много страдала, не только своим бедным растерзанным телом, но еще более душевно, потому что на ее лице был отпечаток той особой печали, которая присуща тем, кто уходит, не желая этого. Мне нравилась прозрачность ее кожи, бледность ее больших грудей. Пользоваться ее половыми органами оказалось невозможно, там всё было настолько ужасно, что мне даже не хотелось туда смотреть. Я тихонько перевернул тело Женевьевы, и, проскользнув в тень ее роскошных ягодиц, излился «как повешенный» в этот лабиринт, чуждый неприятностям деторождения.

Я поиграл немного, лаская ребенка, маленького мальчика, который, впрочем, вовсе не был красив, со сморщенным личиком, распухшими конечностями, большой головой. Ледяная нежность его кожи, шедший от него сильный запах шелкопряда внушали мне действия более определенные. Я положил безымянное дитя к себе на бедра, так что его голова оказалась у меня на коленях, согнул его ноги под прямым углом, чтобы ступни почти касались моей груди. Я вошел между его бедрами, но вскоре понял, что не испытываю от этого никакого удовольствия. Его плоть показалась мне вялой, как молочный кисель. Из глупого упрямства я продолжал, ускоряя движения, до конца, который отнюдь не привел меня в экстаз. Кто-нибудь еще глупее меня вспомнил бы здесь имя Жиля де Рэ,[30] не столько из-за ребенка, сколько из-за позиции, благоприятствующей излитию на живот того, кто, впрочем, и не был моей жертвой. Я не люблю Жиля де Рэ, человека с ущербной сексуальностью, вечного мальчика, без конца повторяющего свое самоубийство в других. Жиль де Рэ мне отвратителен. На свете есть одно грязное дело — это заставлять других страдать. Я не очень долго был с Женевьевой и ее ребенком, но эта история имела последствия, или, по крайней мере, могла бы их иметь, если бы обстоятельства сложились менее удачно.

Я бросил в воду мешок, в который уложил мать и дитя, обнявших друг друга, чтобы ничто не могло их разлучить до тех пор, пока их тела, увлекаемые течением, не станут легкими и пористыми, как пемза, не растворятся и не исчезнут, чтобы возродиться в живой извести морских звезд. В тот момент, когда вода сомкнулась над ними, в ночной тишине хлопнули двери, раздались возгласы. По берегу в моем направлении бежали люди. «Эй! Э-ге-гей!» — «Сюда! Сюда!» Вероятно, меня заметили рабочие газовой фабрики. Они гнали меня, как собаки зайца, и, петляя как заяц, я убегал от них по ночным улицам Левалуа.[31] Иногда их крики опасно приближались, а затем вдруг казалось, что они потеряли мой след, и тогда я слышал, как они перекликаются, переругиваются, обмениваются советами. Стены с ободранными афишами, слепые фасады разрушенных ангаров, заброшенные фабрики мелькали мимо меня в ритме сновидения. Не разбирая дороги, я мчался сломя голову в лабиринте враждебных улиц, больше всего боясь забежать в тупик. И вдруг — о нежданное чудо! — мой добрый старый «шевроле», мой свадебный экипаж, чинно припаркованный у тротуара. Набирая скорость, я успел заметить группу мужчин, выскочивших из-за угла какого-то дома и яростно размахивавших руками в свете уличного фонаря. Once more saved![32]

15 июня 19…

Уже больше месяца я нахожусь в Неаполе, очень довольный тем, что мне удалось покинуть на некоторое время Париж. Я доверил свой магазин управляющему, который четыре года назад прекрасно справился с подобным поручением, когда я уезжал в Ниццу. Признаться, ночная погоня в Левалуа сильно на меня подействовала. Я нюхом чуял опасность. К тому же я хотел снова навестить Неаполь, самый мрачный из городов, Неаполь, уста Аида.[33] Там играют с мертвецами, как с большими куклами. Их бальзамируют, их хоронят, их откапывают, их чистят, их украшают, им делают прически, им вставляют в глазницы зеленые и красные лампочки, их кладут в стенных нишах, их ставят вертикально в стеклянных гробах. Их одевают, их раздевают, и нет ничего страннее этих неподвижных мумий в куцых одеждах, в париках из пакли, с восковым букетом в руках. В Сан Доменико Маджоре[34] — арагонские королевы, коричневые уродины, раскоряченные в своих гробах. Церковный служка поднимает крышку гробницы одной рукой, а другую протягивает за своей мздой; Меркурий — это ведь тот же Гермес.[35] Но все эти мумии слишком иссохшие, чтобы нравиться и возбуждать чувства. Им не хватает внутреннего движения растительных метаморфоз.

Неаполь… Еще сто лет назад мертвецов здесь водили по улицам, как в древнем Риме. Сегодня можно встретить лишь великолепные экипажи Смерти, украшенные огромными фонарями и страусиными перьями.

2 июля 19…

Intermezzo all'improvviso…[36] Я возвращался после посещения монастыря св. Клары и, желая спуститься на Корсо Умберто, пошел по фантастической лестнице Пендино ди Санта Барбара, воспетой Малапарте,[37] на которой живут одни карлицы. Страшные, безобразные, часто лысые, держащие иногда на руках детей, как будто сделанных из грязных тряпок, карлицы живут здесь в постоянных пересудах и суете. Словно большие пещерные насекомые, они населяют bassi — помещения без окон, выходящие прямо на улицу; все комнаты одинаковые, в каждой большая кровать, покрытая розовым нейлоном, телевизор и религиозные картинки.

Перед одним из bassi тротуар был запружен толпой карлиц, громко и жалобно причитавших, в то время как самые безутешные из них скопились в темной пещере, где лампы горели как ночью. Смерть прошла здесь, и сердце мое подпрыгнуло хорошо мне знакомым скачком. Карлицы поспешили сообщить мне, что одна из них, добрая их подруга Тереза, только что отправилась на небо. Я спросил разрешения мне присоединиться к ним, чтобы отдать Терезе последний долг похоронного бдения. Они согласились с неописуемым восторгом, необычайным даже для Неаполя.

Пепельное сморщенное лицо Терезы могло принадлежать женщине и тридцати, и семидесяти пяти лет, ее волосы представляли собой пучок немыслимо спутанных прядей. На нее надели нечто вроде платья для первого причастия, и это платье доходило ей до ушей, поскольку она была горбуньей. Многочисленные подружки, забравшись на кровать, трогали ее, похлопывали, целовали, приподнимая прядь ее невообразимых волос, гладили по щеке, расправляли складки платья, и всё это с чудовищным кудахтаньем, как в курятнике. Я узнал, что Терезу сбила машина, когда она переходила улицу Седиле ди Порто, ей раздробило обе ноги, и она потеряла всю кровь до того, как ей смогли оказать помощь. Действительно, в ее маленьком тельце крови было немного. На месте происшествия карлицы размахивали руками, кричали и давали советы, но, когда поспела «скорая помощь», Тереза была уже совершенно обескровлена.

Ее отнесли домой, подруги обмыли ее, причесали, украсили. Одели в белое — как они сказали, в знак того, что Тереза умерла девственницей. Девственница или нет, она, признаться, возбуждала во мне желание, тем более сильное, что я давно уже не…

К счастью, поскольку погода стояла грозовая, со мной был плащ, который я носил перекинутым через руку, и благодаря ему мне удалось скрыть мое состояние. Я ломал себе голову, как похитить Терезу в таком многолюдном квартале и без автомобиля. Слушая лопотание карлиц, я строил в голове тысячу планов, один абсурднее другого. Жара стояла удушающая. Близился полдень. Голоса в дрожащем воздухе становились всё более вязкими и густыми. Запах жаренья достигал смертного ложа, и карлицы не могли его не чувствовать. В их плаче наступило некое успокоение, словно штиль. Одна из карлиц решила приготовить кофе. Тогда я вмешался и предложил им траурный обед в соседнем ресторане, с тем, чтобы они извинили самого амфитриона за неучастие в нем: он продолжит бдение, а они смогут пировать все вместе. Обрадованные, карлицы приняли предложение, и когда спустя четверть часа я вернулся из ресторана, где отдавал распоряжения насчет их пиршества, они были уже все одеты в черные шелковые накидки и странные старинные черные шляпы, окруженные крепом. Они встретили меня радостными криками и двинулись вдоль по Пендино, словно стая ворон.

Я остался наедине с Терезой. Я закрыл дверь и стал медленно и спокойно развязывать галстук.

16 июля 19…

Я только что посетил Каподимонте, парк с поросшими мхом тритонами, скрытый за рядами пальм желтый длинный замок, в котором находится прекрасное собрание живописи. «Смерть Петрония» Пачекко де Роза…[38] Полная движения композиция, сквозь которую просвечивает равнодушие; красивые яркие цвета, но никакого чувства предмета. Хотя бы такого, каким обладаю я.

Именно здесь, в Неаполе, в тиши своей виллы, Тит Петроний Арбитр, важный вельможа и великий поэт, опороченный, приказал своему врачу вскрыть ему вены.[39] Окруженный наложницами и греческими рабами, скользившими языком по его деснам, гладившими его кудри, разглаженные банным паром, он видел, как гаснут их взгляды за пеленой, потому что его собственный взгляд угасал, как светильник. Он слышал, как их голоса доносятся с другой планеты, ибо сам он уже покидал землю. В их объятиях у него, несомненно, было время познать меру своего одиночества. Простертый под сладостью их улыбок, он чувствовал, как руки наложниц смыкаются на его члене, уже недвижном, и единственная сила, исходившая из него, собралась в алом коралле, расцветавшим под его запястьем в серебряной лохани. Он чувствовал, как пустота растекается по венам, ночь проникает в плоть, от проткнутых мочек ушей до длинных пальцев, унизанных перстнями, а танцовщицы прилипали к нему своими раковинами, словно к кораблю, и руки эфебов ласкали его тайные места. Плавая в ванне, точно в околоплодных водах, Тит Петроний Арбитр понимал, что жизнь уходит от него так же незаметно, как она пришла.

Именно так надо умирать.

5 августа 19…

Катакомбы Сан-Гаудизио. Парижские ничего не стoят по сравнению с ними: чтобы увидеть, что это такое, надо побывать в Неаполе. Барочные, причудливые, катакомбы Сан-Гаудизио простираются на огромное расстояние, и я даже слышал, что некоторые заброшенные галереи выходят в катакомбы Сан-Дженнаро. Женщины приходят сюда молиться «душам, в чистилище сущим», как они наивно называют силы преисподней, и отправляют здесь культ людских останков. Черепа, зачастую начищенные воском, в париках, установленные на маленьких частных алтарях людьми (между прочим, совершенно посторонними), являются предметом оживленной торговли, которую ведут сторожа. Атмосфера этих языческих- именно языческих — катакомб абсолютно ирреальна. Шепот молящихся, женские тени, которые огонь свечей отбрасывает на мрачные каменные своды, одетые скелеты и мумии, стоящие в нишах, запах останков и приношений — всё это создает ни на что не похожую обстановку. С первых же минут меня охватил восторг.

Когда я шел по довольно безлюдной галерее, мое внимание привлекло поведение одной из молящихся. Это была маленькая, жирная, как и все они там, женщина, казавшаяся, впрочем, еще довольно молодой. Встав коленом на стул и опершись локтями на его спинку, она приблизила лицо вплотную к черепу на карнизе. Профили женщины и черепа четко выделялись на фоне красноватой лампы, и рот женщины прилип, как присоска, к оскалу черепа. Я отчетливо видел, как она лизала ему зубы, просунув меж его челюстей свой язык, изогнутый и заостренный, похожий на коралловую ветвь — древний фаллический символ, который неаполитанцы носят от сглаза.

Женщина то вытягивала язык, который оказался неожиданно крепким и мясистым, и лизала резцы мертвеца, то проводила языком по его зубам, словно рукой по клавиатуре, то засовывала язык как можно глубже и ласкала коренные зубы и нёбо.

Поглощенная своим занятием, она не услышала моих шагов. Я наблюдал за ней некоторое время, но вдруг она заметила меня и со сдавленным криком вскочила.

— Вам нечего меня бояться, — сказал я, — не могли бы вы продолжить то, чем вы только что занимались?

Женщина смотрела на меня с недоверием. Ей было на вид около тридцати лет, и она явно была замужем за каким-нибудь мелким торговцем или чиновником. Я повторил свою просьбу, и отсвет мысли, которая, несомненно, показалась ей блестящей, промелькнул на ее лице.

— Если нас увидят, я скажу, что это вы заставили меня.

Признаюсь, я был сбит с толку той грубой хитростью, с помощью которой эта особа обратила положение в свою пользу. Не сказав больше ни слова, она вновь повернулась к черепу, полузакрыв глаза и высунув язык.

Вся неожиданность этого зрелища и восторг, который я ощутил, войдя в катакомбы, оказали на меня действие, которого только и ждет некрофил. Я желал эту женщину, несмотря на то, что она была живая. Я поднял ее черное платье и, стянув с нее хлопчатобумажные трусики, увидел ягодицу, гладкую и полупрозрачную, похожую на воск свечей, что горели вокруг. На ощупь она была еще более гладкой, чем на вид. Засунув руку в ее щель, я почувствовал, что мои пальцы покрылись вязкой жидкостью; это озадачило меня — мертвые ничего подобного не выделяют — и охладило бы, если б она не пахла морем: море — образ и родная сестра смерти. Таким образом, мысль о том, что всякая плоть носит в себе закваску своей гибели, оживила мою страсть к этой женщине, но желание покинуло меня в тот самый момент, когда я попытался вступить с ней в более тесный контакт, — всё рухнуло, будто карточный домик, падающий от малейшего прикосновения. Женщина обернулась ко мне. Ее лицо было искажено гневом:

— Я заявлю, что вы пытались меня изнасиловать!

Не знаю, почему она вздумала мне угрожать. Как бы то ни было, я удалился как можно скорей.

В своей квартире на Паузилиппе, я почувствовал, как меня охватили горечь и грусть. Я хотел жить и хотел умереть, но не могу ни умереть, ни жить. Это ли не Гефсиманский сад?

12 сентября 19…

Не знаю почему, но сегодня утром, завязывая галстук, я вдруг на миг вспомнил Габриэль, мою соседку в отрочестве, которую мне так нравилось представлять повесившейся, с глазами, закатившимися в последнем экстазе.

16 октября 19…

Я склонен думать, что Геката обратила на меня свой благосклонный взгляд.[40] Смерть, неустанная поставщица моих наслаждений, одаривает меня сполна, и если они не всегда оказываются совершенными, то это только из-за моей же собственной глупости.

Когда-то давно я, возможно, мечтал о том счастье, которое мне принесло бы одновременное присутствие двух мертвых тел, и, должно быть, мне на ум приходили некоторые картины или натюрморты. Но, во всяком случае, это была несбыточная мечта, сон, возвращенный всепоглощающей ночи.

Как я был глуп, что не верил в чудо.

Сегодня я хочу подробно записать все перипетии этого приключения, чтобы мне было легче вспомнить потом, ибо всё произошло настолько быстро и неожиданно, что я боюсь: моя память под угрозой. Правда, я всегда почему-то ощущаю всего себя, или какую-то часть себя, под властью некой смутной угрозы. Или под угрозой угрозы.

Я ездил в Сорренто, и на обратном пути остановился выпить стаканчик вина в Вико Эквензе, в одном отеле, где меня знают. Дом этот, построенный вплотную к скале, нависает над небольшой бухточкой, закрытой со всех сторон, к которой можно спуститься по узкой тропинке, скользкой от непрестанно сочащейся влаги. В середине недели, когда сезон уже закончился, отель и пляж были безлюдны, хотя море было еще довольно теплым. Какая-то пустота нависла над террасами, баром, столовой. На всем была какая-то дымка, скованность, неудобство. В холле я увидел хозяина и сказал ему, что он странно выглядит. Официанты перешептывались между собой. Когда Джованни, который чаще других меня обслуживал, принес мне вино, я спросил у него о причине замеченного мною стеснения. Он быстро оглянулся по сторонам и сообщил мне вполголоса:

— Это из-за двух молодых постояльцев из Швеции, брата и сестры, которых вытащили сегодня утром. Невероятная история, мы сами не можем никак поверить. Они плавали как рыбы! Кому-то из них стало плохо в воде, другой захотел помочь. Да… утопающий тянет за собой… как будто нарочно, чтобы не умирать в одиночку… Но какая неприятность для отеля!

Он также рассказал мне, что обоих пловцов выловили сразу, но не смогли вернуть их к жизни; что в Неаполе уже поставили в известность шведское консульство, дабы оно сообщило родителям — те наверняка прилетят на самолете, считал Джованни, — что утопленников, должно быть, переправят на родину, чтобы похоронить там, и что пока их положили в маленьком гроте на пляже, потому что в межсезонье никаких посетителей больше не ожидают, и пляжные кабины уже разобрали.

Кровь ударила мне в голову. Я надел маску равнодушия и перевел разговор на другую тему. Возможно ли? — повторял я про себя, — возможно ли? И если да, то как? Нужно было выработать безупречный план. Менее чем за час такой план был готов. Я покинул отель и поехал по проселочной дороге, которая вела на вершину Файто, чтобы там дожидаться ночи. Я не мог не признать, что мое предприятие было чрезвычайно опасно. Может залаять собака; мне могут встретиться ловцы осьминогов, которые почти каждую ночь выходят на лов с огромными лампами; любое неожиданное появление людей — и мой проект обернется ужасной катастрофой. Но я решился. Нужно было действовать быстро и хладнокровно. Нервный, эмоционально неустойчивый в обыденной жизни, я обладаю замечательным запасом выдержки, который приходится кстати, когда нужно похитить мертвеца. Я становлюсь другим человеком, одновременно чужим самому себе и более самим собой, чем когда-либо. Я перестаю быть уязвимым и несчастным, я становлюсь квинтэссенцией собственного существа, я выполняю задачу, к которой предназначен судьбой.

Около десяти часов вечера пошел сильный дождь, который свел на нет опасность столкновения с рыбаками, собиравшимися lampare.[41] Я увидел в этом добрый знак. Спустя два часа я направился в Сейано, где пристань удобнее, чем в Вико. Я оставил машину в гараже для автобусов, закопченном ржавом ангаре, в котором весь пол был покрыт масляными пятнами, и который никогда не закрывали, потому что дверь давно не работала.

На том месте, где некогда возвышалась вилла Сеяна,[42] сейчас осталось лишь несколько покосившихся домиков, двух- или трехсотлетней давности. Все огни были погашены, кроме фонаря в конце мола, который мерцал неверным огоньком. Слышен был только шум дождя и плеск волн между скалами. Я направился к лодке, которую заприметил еще днем, дрянное дощатое сооружение, которое мне удалось отвязать бесшумно. Я доплыл до пляжа отеля в Вико. Там тоже — ни огонька. Возможности пристать к каменистой отмели не было, поэтому я привязал лодку к выступающему из воды обломку скалы и, спрыгнув в воду, доходившую мне до пояса, стал продвигаться к гроту. Ночь, шепот дождя, голос моря и мысли о том, что я сейчас обнаружу, опьяняли меня, как алкоголь. Я снял брезент, которым были накрыты два тела, и перенес их одно за другим в лодку. Затем я стал изо всех сил грести по направлению к Сеяно. Я еще не видел лиц моих покойников, но они мне показались легкими, как дети. Хотя мне пришлось повторять каждый маневр дважды, всё снова прошло гладко, и я донес шведов до машины, в которую, впрочем, затолкал их не без некоторого труда. Тела уже затвердели, но мне удалось уложить их одно к другому на заднее сиденье и прикрыть одеялом.

Не стану отрицать, что подъем на лифте до моей квартиры был одним из самых критических моментов этого предприятия. Та же проблема возникает и в Париже, поэтому я нередко подумывал о том, чтобы снять или купить квартиру на первом этаже: это было бы удобнее для моих любовных похождений.

Когда я наконец уложил шведских подростков на свою кровать, я не пожалел о затраченных усилиях. Им было по шестнадцать или семнадцать лет, и я никогда не видел никого красивее. Невероятно похожие друг на друга, они наверняка были близнецами. Смерть превратила их загар, лишь слегка подернутый налетом соли, в странное бледное золото того оттенка, который создает пламя свечи. У обоих были длинные тела со слабо выраженным полом — мужественность мальчика едва угадывалась, груди у девочки отсутствовали вовсе — но всё же бесконечно желанные и казавшиеся мне едва ли не ангельскими. Томность их серебристо-светлых волос, отсутствие ресниц на выпуклых веках, выступающие — как у черепов — скулы и обморочный цвет их тонких лиловых губ — всё в них говорило о самой смертной из судеб. Чужие в мире живых, они были рождены, чтобы умереть, и Смерть своей страстью отметила их с самого начала.

Теперь, когда они со мной, я едва решаюсь подойти к ним.

Снаружи буря разбушевалась и гнет высокие вербы Паузилиппе. Бледный месяц то и дело ныряет в огромные тучи, и дикая охота Гекаты мчится с воем за окнами.[43]

17 октября 19…

Для них я сделал всё так, как некогда для Сюзанны: отослал прислугу, запретил себя беспокоить, отключил отопление, устроил сквозняк. Конечно, я не испытываю к моим прекрасным ангелам того нежного братского чувства, той любви, которая связывала меня с Сюзанной, но их красота волнует меня, и я хотел бы сохранить их подольше.

18 октября 19…

Я положил их в объятиях друг друга, нежно переплел их руки, губы брата на губах сестры, уснувший стебель одного на скромной лилии другой, у краев щелки, такой же бледной и тонкой, как у девочки-спрута, блевавшей черным соком. Я хотел, чтобы тела брата и сестры, тянувшиеся втайне друг к другу при жизни, наконец соединились в смерти. Ибо я знал, что эти двое любили друг друга, как небо любит землю. Один хотел спасти другого, и тот утянул его. Утянул из любви, в соль и водоросли, в песок и пену, в слоистую морскую пучину, которая движется взглядом луны, как семя. Не у меня они справили свою высокую свадьбу, а в то единственное мгновение, когда, уцепившись друг за друга, они разом выдохнули из себя жизнь в едином экстазе, соединенные в воде, как некогда в материнских водах, в море — как в матери, встретившиеся в конце жизни, как они встретились в ее начале. Они дошли до своей космической правды, чуждой лживому миру живых. Я долго смотрел на них, и зрелище это было для меня милостью, ниспосланной судьбою. Ни на миг я не подумал о том, чтобы лечь между ними, нарушить их союз нечистым прикосновением своей живой плоти.

20 октября 19…

Должен признаться, целомудренные намерения на мгновение покинули меня вчера вечером. Я сел на кровать рядом с ними и в шутку начал покусывать затылок мальчика — или это была девочка? — в том месте, где он начинается у основания черепа, круглую коробку которого я чувствовал под своей верхней губой. Мои губы сами собой начали это сладостное путешествие, спускаясь и поднимаясь вдоль позвоночника, словно двигаясь по пересеченной местности, невысокие выступы которой естественно растворяются в широком движении равнин и гор. Так я переходил от спинной равнины в долину поясницы, полную нервной нежности — это место всегда бесконечно волнует меня — прежде чем взойти на маленькое пустынное плато перед ущельем наслаждений. Руки мои следовали за языком, составляя медлительный арьергард. Во время всего путешествия член мой оставался недвижен, поскольку для меня речь шла лишь о целомудренной ласке. Но когда мои пальцы пришли в долину, лежащую за талией, и мои ногти коснулись того позвонка, который обладает тайной крепостью от постоянного взаимодействия с поясом, желание охватило меня с такой внезапной силой, о которой у меня стерлось даже воспоминание. Вне себя, я просунул голову под бедро — мальчика или девочки? — и припал ртом к ангельской точке, где соприкасались их половые органы — два детских моллюска, очень мягких, плоских и покрытых той росой, которая выпадает на коже мертвых, когда плоть начинает гнить. Возбуждение погрузило меня в какой-то бред, и едва я начал страстно лизать место встречи, в котором двух мертвых соединило мое желание, как мне почудилось, будто я сам умираю, и я со стоном залил себя. Кстати, это было довольно неожиданно, ведь уже много месяцев мне никак не удавалось довести себя до экстаза.

22 октября 19…

Мои ангелы превращаются в радугу. Как они прекрасны! Их союз — Trionfo della Morte…[44]

28 октября 19…

Время от времени я меняю их положение, потому что мои прекрасные мертвецы с бледными ногтями портятся. Они открыли печальные темные рты, их шеи гнутся как стебли, тронутые морозом, их кожа лиловеет и зеленеет, их члены коробятся.

Я давно уже позабыл сухой запах шелкопряда, теперь запах падали наполняет воздух. Лужица черной жидкости, которой блевала девочка-спрут, разливается под животами ангелов, сочится сквозь матрац, капает на пол — гнилостный сок, который опьяняет меня, как сок мандрагоры. Этот ликёр медленно исходит из них, а воды древнего источника сердито шумят по краям их внутренностей, выплескиваются и растекаются. Глаза их западают внутрь, как некогда глаза сладостной старушки Мари-Жанны. В ангелах моих я, мнится, нахожу всех своих мертвецов, хотя никто их них не доходил до такой стадии разложения. Даже крошка Анри.

30 октября 19…

Уже третий раз кто-то яростно звонит и колотит в мою дверь. Плохой знак. Консьержка зовет меня: «Дон Лучано! Дон Лучано!» Я слышу перешептывания, отдельные слова, приглушенные восклицания, звуки шагов.

Я не хочу выходить. Я ничего не ел со вчерашнего дня, но это не имеет значения: у меня есть еще остатки виски и вода из-под крана, правда, со страшным количеством хлора. Временами мне чудится, что мои ангелы встают и ходят по квартире, стараясь, чтобы я этого не заметил.

30 октября 19…

Под мою дверь что-то просунули, я отчетливо слышал шуршание. С порога моей комнаты я различаю на темном ковре прихожей бледную плоскую точку, которая мне угрожает, полулежа на пороге, отравленную стрелу, которая связывает мой мир с миром живых.

Я медленно приближаюсь к ней, наклоняюсь и тяну к себе, надеясь что она рассеется в пар, как привидение. Нет. Письмо. Я не буду его читать ни в своей комнате, храме Смерти, ни в гостиной. Уж лучше в каком-нибудь пошлом месте, вроде ванной или кухни. На кухне, пожалуй. Открывая письмо, я уже знаю, что в нем. Повестка в Квестуру — так здесь называется прокуратура — «по касающемуся Вас делу»… Международный жаргон, эсперанто сволочи… «По касающемуся Вас делу»…

Я кладу бумагу на кухонный стол, медленно, очень медленно, и, в то мгновение, когда желтоватый формуляр, заляпанный печатями и следами пальцев, касается пластиковой поверхности, я уже знаю, что в действительности осталось только одно дело, которое еще касается меня.

Меня касающееся дело…

Я смотрю на часы. Через несколько часов наступит ноябрь.

Ноябрь, который всегда приносил мне что-то неожиданное, хотя и готовившееся издавна… всегда.

Примечания

1

Пояснительные примечания А. Величко, И. Пильщикова

2

Нарцисс — в греческой мифологии прекрасный юноша, который умер от любви к самому себе, будучи не в силах оторвать взгляд от собственного отражения.

3

Горгоны — крылатые морские чудовища со змеями вместо волос и взором, превращающим всё живое в камень (греч. мифол.).

4

"Путь всякой плоти" ("The Way of All Flesh") — заглавие автобиографического романа Сэмюэла Батлера (Samuel Butler, 1835–1902). Выражение восходит к творениям отцов церкви.

5

Праздник в Римско-католической церкви (отмечается 2 ноября, если этот день не приходится на воскресенье). В этот день принято посещать кладбище и украшать могилы близких свечами и цветами.

6

Гонкуры (Goncourt), Эдмон (Edmond, 1822–1896) и Жюль (Jules, 1830–1870) — французские писатели-романисты. Название Гонкуровской носит престижная французская литературная премия.

7

Смею ли сказать, что я ждал с истовым и жгучим желанием смертного часа Мореллы? О, да! (англ.) Цитата из рассказа Эдгара А. По (Edgar Allan Poe, 1809–1849) «Морелла» ("Morella", 1840).

8

Бон Марше — большой универсальный магазин на Левом берегу, в районе улицы Севр, один из символов буржуазного Парижа прошлых десятилетий.

9

Лилия — эротический символ, восходящий к Песни песней (2, 1–2 и др.).

10

Море мрака (лат.). Это выражение встречается в рассказах Эдгара А. По «Элеонора» ("Eleonore", 1842) и "Mellonta tauta" (1849).

11

Джентиле Беллини (Gentile Bellini, ок. 1429–1507) — итальянский мастер, сын Якопо Беллини и старший брат знаменитого Джованни Беллини.

12

Домье, Оноре (Honoré Daumier, 1808–1879) — французский карикатурист, художник и скульптор. В его творчестве представлено многообразие лиц французского простонародья.

13

Фабльо или фаблио (франц. fabliau "побасенка"). Во французской народной литературе средних веков — комическая стихотворная новелла, в которой малопристойный юмор соседствует с моральными наставлениями.

14

Умозрительная любовь (лат.). "Amor intellectualis" (1881) — заглавие сонета Оскара Уайльда (Oscar Wilde, 1854–1900).

15

Людоед Минский (L'ogre Minski) — персонаж романа маркиза де Сада (Donatien Alphonse François de Sade, 1740–1814) "История Жюльетты, или Успехи порока" ("Histoire de Juliette, ou les Prospérités du vice", 1797 или 1801; ч. IV).

16

Геродот, «История», кн. II, § 89(99).

17

Diodon hystrix, рыба из семейства двузубых, которая при опасности набирает воздух и превращается в колючий шар.

18

Никогда (англ.). Nevermore — рефрен знаменитого стихотворения Эдгара А. По «Ворон» ("The Raven", 1845).

19

…И всякий раз влюбляюсь безнадежно… (нем.)

20

И я, увы, и я… (нем.)

21

Фешенебельный округ в западной части Парижа.

22

Известный аристократический лицей, расположенный в 16-м округе, рядом с авеню Анри-Мартэн.

23

Боссюэ, Жан-Бенинь (Bossuet, Jean-Bénigne, 1627–1704) — французский католический проповедник и церковный писатель, автор изречения: "Свобода состоит не в том, чтобы делать то, что хочешь, а в том, чтобы хотеть то, что делаешь". Прославился, в частности, своими торжественными надгробными речами на похоронах принцев и королев.

24

Гермес — покровитель путешественников и мошенников; он же провожает души умерших в Аид (греч. мифол.).

25

"Сад наслаждений", или "Сад радостей земных" (1503) — символический триптих голландского художника Иеронима Босха (Hieronymus Bosch, 1450–1516).

26

Cypripedium arietinum — цветок семейства орхидеевых.

27

"Пьяный корабль" ("Le Bateau ivre", 1871) — стихотворение Артюра Рембо (Arthur Rimbaud, 1854–1891).

28

Тристан Корбьер (Tristan Corbière, 1845–1875) — французский поэт трагической судьбы. В точности цитата звучит: "Англичане веселятся как повешенные", но во французском языке глагол jouir ("веселиться, наслаждаться") имеет разговорное значение "испытывать оргазм".

29

Рабочий пригород на севере Парижа.

30

Жиль де Рэ (Gilles de Rais, 1404–1440) — маршал Франции, сражался на стороне Карла VII вместе с Жанной д'Арк. После войны вел роскошную жизнь в своем замке в Вандее, покровительствовал искусствам. Занимался алхимией и черной магией. Похитил и убил до нескольких сотен детей, в основном мальчиков. Казнен в Нанте по приговору суда.

31

Пригород Парижа, где Сена изобилует заросшими пустынными берегами.

32

Снова спасен! (англ.)

33

По представлениям древних, возле Неаполя находился вход в царство мертвых.

34

Доминиканский монастырь в Неаполе, памятник архитектуры треченто. Место основания Неаполитанского университета, где преподавал Фома Аквинский.

35

В римской мифологии греческому Гермесу соответствовал Меркурий, который был, кроме того, покровителем торговли.

36

Неожиданная вставка (итал.). В музыке — "импровизированное интермеццо".

37

Малапарте, Курцио (Curzio Malaparte, 1898–1957) — итальянский писатель и журналист, активный участник фашистского движения.

38

Франческо де Роза, по прозванию Пачекко де Роза (Pacecco de Rosa, 1607–1656) — неаполитанский художник.

39

Тит Петроний Арбитр (Titus Petronius Arbiter,?-66 г. н. э.), "законодатель вкуса" при дворе Нерона, автор романа "Сатирикон".

40

Геката — богиня мрака, ночных видений и колдовства (греч. мифол.).

41

Ловить рыбу или осьминогов ночью при помощи ламп (итал.).

42

Луций Элий Сеян (Lucius Aelius Sejanus, 20/16 г. до н. э. — 31 г. н. э.) — фаворит императора Тиберия, организатор политических репрессий; позднее был обвинен в заговоре против императора и казнен. В новоевропейской литературе имя Сеяна стало синонимом гнусности и злодейства.

43

Греки представлял Гекату ночной охотницей, которая несется в сопровождении собачьей своры среди могил, мертвецов и призраков.

44

Триумф Смерти (итал.). Заглавие аллегорической поэмы (1348) Франческо Петрарки (Francesco Petrarca, 1304–1374).

Content

Витткоп Габриэль
Некрофил

12 октября 19…

13 октября 19…

14 октября 19…

15 октября 19…

2 ноября 19…

5 ноября 19…

3 декабря 19…

4 декабря 19…

19 декабря 19…

1 января 19…

11 января 19…

2 февраля 19…

12 мая 19…

3 августа 19…

7 августа 19…

20 ноября 19…

1 декабря 19…

30 декабря 19…

7 января 19…

15 марта 19…

10 мая 19…

7 июня 19…

1 июля 19…

24 июля 19…

2 сентября 19…

12 января 19…

14 января 19…

15 января 19…

16 января 19…

19 января 19…

15 апреля 19…

23 апреля 19…

2 мая 19…

15 июня 19…

2 июля 19…

16 июля 19…

5 августа 19…

12 сентября 19…

16 октября 19…

17 октября 19…

18 октября 19…

20 октября 19…

22 октября 19…

28 октября 19…

30 октября 19…

30 октября 19…

Примечания