Пазетти Альдо

Вид с балкона

А. Веселицкий

ЖИЛ ДА БЫЛ… ОТЕЦ

Приглашение к чтению книги Альдо Пазетти

Это было летом 1986 года. В горной сицилийской деревеньке меня остановила — как может остановить только нечто новое, невиданное — самая обычная фраза. «Здравствуй, как поживаешь?» — сказал мне незнакомый старик, прогуливающийся по улице с красавицей колли. И тут же, не спрашивая, кто я и зачем здесь, сообщил, что, конечно, его Джульетта могла бы погулять и одна: машин в этой части селения почти не бывает, люди — незлобивые, местные собаки точно знают, что можно, а что нельзя, но вот для него самого эта прогулка — лишний повод «выйти в свет», словечком перемолвиться с соседями, узнать новости. «А новостей у нас, — заявил он, — каждый день не счесть. Вчера с крыши дома Казирати ветром сбило и унесло бог знает куда телевизионную антенну — сверхмощная, только что установили. Сегодня — еще пяти нет — сразу три важных события: Анна, что так долго сидела в девках, родила парня на четыре с половиной килограмма, корова на ферме Альбанезе заболела какой-то странной болезнью — лежит, хрипит, дон Андреа привез из города систему для компакт-дисков…»

Я шел дальше, и снова незнакомые люди окликали меня: «Здравствуй, как поживаешь?..»

Казалось, давно затонули в безбрежном океане всеобщего прогресса эти все еще хранимые памятью детства островки земли, где считалось, что все знакомы, где люди при встрече непременно здоровались и с искренней заинтересованностью выслушивали обстоятельный ответ на вопрос: «Как дела?»

Казалось, все давно отвыкли просто беседовать, отдавшись во власть бесстрастных дорожных, магазинных и иных безмолвных указателей.

Деревенька на Сицилии поколебала это представление об уже завершившейся европейской урбанизации, о необратимости ущерба, нанесенного нравственному пласту нашей среды обитания. Значит, где-то еще сохранилось первозданное тепло человеческого общения?

Писатель Альдо Пазетти отвечает на этот вопрос горьким, решительным «нет».

Роман «Вид с балкона» попал в Москву самотеком: никто его не заказывал, имя автора не попадало ни в периодические обзоры о новинках, которые готовят наши специалисты, ни в регулярно публикуемые на Западе списки книг, находящих особо широкий спрос. И вдруг в большой пачке книг, щедро присылаемых нам друзьями, оказался этот далеко уже не «свежий» роман. А потом, когда книга была прочитана и всех поразила и показалась необычайно актуальной, понадобились долгие архивные раскопки, чтобы собрать хоть какие-то сведения об авторе.

И выяснилось, что прожил он довольно большую, в общем-то вполне счастливую жизнь.

Родился в 1903 году в Милане, в исключительно аристократической семье. Его отец — выходец из древнего рода венецианских патрициев — остался в анналах как один из высших руководителей итальянских железных дорог. По свидетельству историков, это был человек живого ума, высочайшей эрудиции, понимавший и ценивший прекрасное. Завсегдатай великосветских салонов, непревзойденный рассказчик, галантный кавалер, но не волокита, он составил блестящую партию для матери Альдо — дочери известного адвоката, водившего дружбу с многими крупными литераторами своего времени. Таким — образом, семья не только дала будущему писателю основательное образование, но и заложила твердые нравственные основы, не выходящие, разумеется, за рамки морали элитарных слоев общества.

Лишь одна черта в его характере не слишком устраивает родителей — этакое донкихотство: он все еще сражается с ветряными мельницами, которые неизвестно откуда взялись и застыли в его воображении, меж тем как мир уже давно вращается на иных скоростях.

Но в целом у него на редкость счастливое детство, безмятежная юность, спокойная учеба на юридическом факультете университета. Политика его не занимает. Он уделяет ей ровно столько внимания, сколько, на его взгляд, должен уделять всякий культурный человек. Уже в юношеские годы Пазетти начинает активно выступать в различных периодических изданиях. Однако, даже сотрудничая в газете, принадлежащей братьям Муссолини, Пазетти не написал ни одной политической статьи. Его заметки весьма далеки от громких лозунгов — в них нет и намека на риторику, на экзальтацию режима. В сегодняшних комментариях к его журналистскому творчеству неизменно повторяется определение: блестящий талант.

Он счастлив и в браке, у него прекрасные дети. Таким образом, из-под пера его могли бы выйти в меру сентиментальные, в меру романтические рассказы, повести… Вероятно, и стихи. Иными словами, все то, что входит, как отмечал А. В. Луначарский, в сферу классического таланта. Такие таланты — явление достаточно типичное в истории литературы и культуры. Они «дают иногда весьма совершенные, однако мало волнующие, сравнительно бедные содержанием произведения», поскольку их появление, как правило, совпадает с относительно спокойными эпохами, «когда какой-либо господствующий класс и соответствующие ему формы общественного уклада развиваются планомерно и органично, достигают своего апогея…»[1]

Однако это не наш случай: на долю Пазетти выпали десятилетия, наполненные по болезненности и остроте самыми сильными за всю историю человечества потрясениями.

Буржуазный интеллигент Альдо Пазетти прожил вполне счастливую жизнь — так утверждают биографы. Писатель Пазетти, наделенный безусловным талантом, не мог классически бесстрастно пройти сквозь трагические перипетии своего времени. Свидетельство тому — его книги.

Крупный художник «появляется как раз во времена острых общественных кризисов, когда то, что называется в просторечии „душой“, разламывается надвое или на несколько частей мощными противоречивыми общественными течениями. Именно тогда человеческая личность оказывается выброшенной из привычных форм жизни. Полная острых впечатлений и боли, она стремится выразить свои переживания и тем самым оказывается рупором себе подобных. Она одержима тоской по созданию каких-то прочных ценностей, каких-то новых центров, которые позволили бы ей выйти из-под власти социального хаоса».[2]

Взрыв, протест в душе Пазетти-писателя назревает медленно, но неотвратимо.

Приближается конец 60-х годов, повсеместно отмеченных на Западе беспрецедентным, безумным молодежным «бунтом»: горят здания школ, на мостовые сыплются тонны разбитого стекла, ночную тишину разрывают пронзительные сирены полицейских машин, бессмысленно льется кровь. С неумолимостью молодости отвергаются все общепринятые ценности как «не свой», а потому абсолютно бесполезный хлам.

Где найти убежище от буйства страстей?

Как и многие писатели, отчаянно ищущие точку опоры, Пазетти обращается к прошлому, всегда окутанному ностальгическим очарованием. Его первый роман — «Омега-9», — вышедший в 1968 году, — это попытка воссоздать историю одного из подразделений военно-морских сил Италии во второй мировой войне. Попытка исключительно смелая в стране, которая еще до конца не пережила фашизм, историография которой еще не имеет смелости отделить белое от черного.

С литературной точки зрения роман был безусловной удачей. Но мечущейся писательской душе успокоения не принес.

«Человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность».[3]

А объективная действительность подсказывает Пазетти, что его обращение к прошлому перед лицом взбунтовавшегося разума лишено смысла, не имеет цены, что его отчаянные призывы к истинному патриотизму, к гуманности звучат для нового поколения лишь как назойливые поучения раздраженного и своим опытом, и окружающим миром старца.

В наступающей эпохе терроризма большой художник тонко угадывает главную причину растущих волн насилия: он видит человека, оказавшегося в самом центре стремительного водоворота научно-технической революции, породившей невиданную ранее, ожесточенную конкуренцию в борьбе за карьеру, за успех в жизни. На каждом шагу человека искушают иллюзорные возможности власти, богатства, роскоши, усиленно рекламируемые средствами массовой информации, привлекающие своей необычностью модели жизни сильных мира сего. Главную опасность Пазетти видит в насаждении вульгарного эпикуреизма, нарциссизма, всепроникающего потребительства, что, по мысли писателя, гораздо страшнее, чем даже атомная катастрофа.

Плодом этих раздумий, наполненных пронзительным пессимизмом, становится новый роман писателя — «Время ящериц» (1971). Эта книга занимает столь важное место в литературном творчестве Пазетти, что необходимо остановиться на ней хотя бы коротко.

Крупнейший писатель Италии Дино Буццати так определяет главную мысль романа: «Человек, которого мы считали вершиной достигнутого природой душевного равновесия и философского спокойствия, предстает перед нами в будущем сатанинским отродьем в образе… ящерицы». (Даже не ящера, нет, это было бы преувеличенно крупно.)

По всем внешним признакам «Время ящериц» — роман научно-фантастический. «Однако, — подчеркивает критик Франческо Гризи, — читая этот роман, все более отдаешь себе отчет в том, что проблемы поиска водораздела между фантазией и наукой в действительности не существует. Потому что всякий раз, когда акт фантазии настолько художественно велик, что несет в себе созидательную функцию, он сам по себе становится явлением научного характера. Разумеется, — продолжает критик, — мы, как правило, склонны проводить грань между наукой, которую можно проверить методами чисто математического анализа, и фантазией, как актом творческим, не поддающимся механическому расчленению. Но это очень схематичное и схоластическое различие. Альдо Пазетти „Временем ящериц“ талантливо доказывает нам это».

Действие романа происходит в очень далеком астрономическом будущем. Начинается он с того, что в 1969 году тысячи молодых людей из разных частей света, разочаровавшись в жизни, осознав, что их общество начисто утратило свои духовные ценности и единственная его функция — воспроизводство материальных благ и удовлетворение самых элементарных, почти физиологических потребностей, что оно до основания разрушено дьявольски изощренными изобретениями науки, когда сама эта наука все более ускользает из-под контроля человека, решают усыпить себя.

Шесть миллиардов десять миллионов пятьсот сорок шесть тысяч пятьсот семьдесят шесть лет спустя пробуждаются только двое: молодая итальянка и ее сверстник из Америки.

Все удивительно, все невероятно. Мир совершенно не похож на тот, что хранится в их памяти. Земля даже морфологически изменила свой облик, и налицо явные симптомы окончательного распада. Планет и их спутников больше не существует. В живых осталось совсем немного людей, лишь несколько миллионов во всей галактике. Нет ни животных, ни растений, земля больше не дает урожая. Люди не питаются, не спят, не ходят, не работают, они лишь движутся со скоростью мысли. В распоряжении каждого из выживших — прекрасный, совершенный робот, который обо всем заботится и способен творить любые чудеса. Он — слуга, но недвусмысленно проявляет тенденцию к власти над «хозяевами».

Итак, с какими чувствами вступают люди в новую жизнь?

Это и изумление, и разочарование, и полная растерянность, и неприятие — словом, все те ощущения, с которыми они покидали опостылевший мир прошлого.

В финале романа герои — они оба выжили после еще одной апокалипсической катастрофы — достигают планеты, находящейся уже вне Солнечной системы. Начинается новая история Адама и Евы: молодую женщину вновь искушает змей, однако на сей раз Адам вовремя ее останавливает.

Смысл романа, таким образом, очевиден: путешествие в сверхдалекое будущее не дает ничего, кроме разочарования и горечи. И все потому, что человек, по утверждению Пазетти, плох. Он полон безудержных амбиций, он невероятный эгоист, абсолютно иррациональный бунтарь, лишенный элементарного понятия самосовершенствования. Никакие катастрофы, никакие катаклизмы ничему его не учат. Миллиарды лет лихорадочной, непрерывной и неутомимой погони за наслаждением, за материальными благами приводят к тому лишь, что человек полностью теряет свою высшую сущность — разум, то есть полностью вырождается.

Иначе говоря, наука, технический прогресс, даже доведенные до звездного уровня, сами по себе еще недостаточны для того, чтобы сделать человека счастливым.

Вывод откровенно пессимистический. Но это, по словам А. Грамши, «пессимизм разума», таящий в себе глубинные возможности «оптимизма воли». Не будь этого последнего, не было бы и романа, ибо при всей безысходности, которой веет с его страниц, авторская позиция активна и созидательна.

Пазетти обращает свое предостережение к людям сегодняшнего дня, взывает к их разуму, решительно и жестоко вторгается в застывшие в сладком сне благополучия, но еще не потерянные окончательно души.

Пессимизм такого рода в лучших образцах современной литературы — явление, видимо, универсальное, как универсальны нравственные проблемы, с которыми сегодня столкнулся весь цивилизованный мир. Вспомним в этой связи хотя бы трилогию Ю. Бондарева («Берег», «Выбор», «Игра»), «Белый пароход» Ч. Айтматова, роман «Другая жизнь» Ю. Трифонова или — пример уже совсем с другого континента — «Осень патриарха» Гарсиа Маркеса.

Рискну заявить, что место итальянца Альдо Пазетти, безусловно, в этом ряду.

Жил да был… отец — такой традиционно сказочный, но в то же время достаточно модернизированный зачин вполне бы вписался в начальные страницы романа «Вид с балкона», когда Энрико — отец «смотрел вдаль на сельский пейзаж, всегда один и тот же и беспрестанно меняющийся, одновременно унылый и радостный. Дома, прочные, как соборы, деревянные вилы, прислоненные к стене, ряды неуклюжих гусеничных косилок, дым из печных труб и от подожженной стерни, неторопливая поступь сеятелей, стада, бредущие в село с водопоя…

Мирная сельская картина, в которой, казалось, запечатлены истинные ценности, быть может единственные в жизни. Запечатлены выпукло, словно художник не написал, а изваял этот пейзаж. А человеческие фигуры — мужчины, женщины, дети, собравшиеся на вечернюю трапезу (их крики доносились снизу нестройным хором), — казались сошедшими с полотна Брейгеля».

Но пусть не обманет читателя эта идиллическая картина наполненного гармонией бытия, пусть не ждет он рассказа об отце, который, как это принято во всех историях, начинающихся с «жил да был…», пройдя через таинственные и многотрудные испытания, выйдет из них победителем и на пороге дома обнимет радостно бросившегося к нему сына!

«Вид с балкона» — роман жестокий, как жестока современная — с возросшим почти до бесконечности углом съемки — видеокамера, автоматически невозмутимо фиксирующая все происходящее вокруг. Это и есть «балкон» Пазетти — «огромный, — по определению самого автора, — глаз, пристально наблюдающий за жизнью». Заявка на реализм очевидна, и писатель блестяще воплощает ее: новаторски, ярко, с проникновением в самые глубины психологии нового чудовищного порождения современного капитализма, имя которому — терроризм.

Не будем забывать: роман вышел в свет в 1974 году, когда в атмосфере всеобщей растерянности перед лицом страшных преступлений и в западной публицистике, и в политологии, и в культуре широкое хождение получают определения, по сути ничего не определяющие: «терроризм, не поддающийся расшифровке», «терроризм в чистом виде», «терроризм ради терроризма». Альдо Пазетти одним из первых — и в этом его писательское провидение — воспринял терроризм как уже утвердившуюся реальность, вскрыл и психологически точно обосновал его неизбежно трагические последствия.

Сейчас, когда в разных странах мира образовались целые библиотеки книг, посвященных терроризму, приходится лишь удивляться и восхищаться тем, как уже в начале 70-х годов, не имея сегодняшнего обильного фактического материала, писатель точно угадал типажи террористов, предсказав даже мелкие «технические» детали, которые всплыли лишь в результате многолетнего и опасного труда сотен следователей.

«В истории бывают периоды, когда объективные условия созрели для коренных изменений в обществе, а сил у прогрессивных классов недостаточно, чтобы произвести их… Тогда общество гниет, и это гниение затягивается иногда на целые десятилетия».[4] Это замечание В. И. Ленина как нельзя лучше подходит для определения сегодняшней обстановки в Италии, которая в своих современных чертах начала складываться еще в первые послевоенные годы.

Не имея места для широкого анализа ситуации, укажу лишь на то, что в результате постоянного (хотя, разумеется, этот процесс не был ни прямолинейным, ни легким) продвижения вперед демократических сил, возглавляемых коммунистической партией, повсеместно в стране укоренились мощные и активные очаги оппозиции официальным властям — оппозиции, оказывающей реальное влияние на выработку и реализацию политического курса страны. В результате создалось и сохраняется уже долгие годы весьма хрупкое равновесие сил, когда главная правящая партия — Христианско-демократическая (ХДП) — лишь на несколько процентов голосов опережает центральную оппозиционную силу — коммунистов (ИКП), которых поддерживает примерно треть избирателей.

«Потрясения, пережитые страной в результате социальных преобразований, вызванных бурным развитием в течение последнего десятилетия, противоречивые проблемы, вставшие на повестку дня в связи с освободительными движениями народов и в связи с появлением серьезной угрозы для будущего всего человечества, — отмечалось на XIII съезде ИКП, — все эти события не только изменили жизненные привычки, но и подорвали, опрокинули старые представления о жизни человека, семьи, общества, о судьбах мира. Однако новые идеи, новые ценности с трудом прокладывают себе путь и пока еще не стали преобладающими. Создается впечатление, что в сознании определенной части граждан возникла пустота, вызывая замешательство и даже глубокую тревогу. Реакционные силы, и особенно правые группы, фашисты, утверждают, что они предлагают выход из положения, возрождая тоску о прошлом, разглагольствуя о восстановлении „порядка“, имея при этом в виду свой старый порядок, существовавший при фашизме. Не говоря уже о том, что это порядок позорный, тиранический, его невозможно восстановить в современной Италии ни в какой форме. Любая попытка толкнуть ход событий в этом направлении расколола бы страну и была бы в конечном счете сорвана народными массами. Нынешний кризис идейных и моральных ценностей можно ликвидировать лишь в том случае, если будет положен конец абсурдному беспорядку, вызванному капиталистическим развитием и 25 годами существования консервативных правительств, если будет установлен свободный и справедливый демократический и гражданский порядок».[5]

Да простит меня читатель за столь длинное политическое отступление! Оправдание ему одно — дать в предельно схематичной форме тот многоликий жизненный фон, на котором появляется и утверждается терроризм.

Практически все энциклопедии и толковые словари, как советские, так и зарубежные, единодушно соотносят появление термина «террор» с одним периодом французской революции (июнь 1793 — июль 17 94 года), когда у власти находились якобинцы, проводившие политику устрашения, подавления классовых и политических противников насильственными мерами, вплоть до их физического уничтожения.

Почти два века, прошедшие с тех пор, конечно же, внесли в это определение существенные коррективы, относящиеся и к философии терроризма, и к его тактическим и стратегическим установкам, и к его социологическим аспектам. Я же хотел бы здесь подчеркнуть прежде всего тот факт, что терроризм в большинстве случаев захватывает молодежь.

Объяснений этому немало.

«Разумеется, насилие и грубые попытки придать ему идеологические формы и содержание не рождаются сами по себе, — указывает крупнейший итальянский социолог Ферраротти. — Их истоки — в материальных условиях жизни, корни этого явления кроются в исключительно массовой безработице молодежи, в кажущейся бесполезности образования, в отчуждении, на которое современный способ производства почти со стопроцентной неизбежностью обрекает все более значительную часть населения, в первую очередь молодого».

Эта констатация подтверждается и анализом многочисленных интервью, писем-исповедей, заявлений, опубликованных за последние годы западной печатью.

Да, все молодые люди, так или иначе связанные с террористическими формированиями, пытаются найти политическое и социальное оправдание своей деятельности. Они, как правило, умно говорят и об «отчуждающем» характере труда, которым вынуждены заниматься, и о «классовых проблемах», и о «пороках буржуазного общества».

И все же во всех этих документах нельзя не заметить преобладания личного мотива. Они стреляют, потому что жизнь — просто жизнь — их разочаровала, потому что к моменту своего возмужания они вдруг видят, что это общество абсолютно не соответствует их утопиям, потому что работа на предприятии или в учреждении скучна, оскорбительна, не требует каких-то более высоких, чем посредственные, качеств. Порой даже кажется, что терроризм стал для них чем-то вроде пикантного хобби, наполненного своеобразной таинственностью, щекочущей нервы опасностью.

Практика показывает, что все они — и стратеги, и простые активисты вооруженного терроризма — имеют одну общую характеристику: несут на себе печать разочарованности, ущербности, нескромности, политической нетерпимости. Эти люди не появились разом и вдруг. Всех их мы уже встречали в забаррикадированных университетах конца 60-х годов, в колоннах шумных демонстраций, в «свалках», случавшихся во время студенческих собраний. Это были выходцы из маоистских, или радикально-католических, или крайне анархистских групп.

Портреты лидеров этой псевдореволюционной формации подтверждают сказанное.

Вот создатель печально знаменитых «красных бригад» Ренато Курчо. Родился в 1942 году, рос без отца. Из-за отсутствия средств был вынужден учиться в католическом колледже. С 1961 года активист неофашистской организации. В 1965 году перебегает в левацкую группу «университетского согласия», куда входят преимущественно католики. В 1967-м происходит его первый контакт с такими «модельерами» классовой борьбы, как Маркузе и Кон-Бендит.

Другой «герой» — Патрицио Печи. Он, согласно решению суда, несет прямую ответственность за убийство лидера ХДП Альдо Моро. Родился в семье инженера — начальника цеха на небольшом заводе. Первый политический опыт приобрел в группе маоистского толка. Робок, нерешителен, очень возбудим. То учился в разных техникумах, то вдруг срывался с места — официант на взморье, чернорабочий на миланском предприятии. Что, как не жажда быстрого самоутверждения, приводит его в лоно терроризма, когда автоматы дают такую легкую власть над людьми?

Или еще один персонаж — Марио Моретти. Родился в 1946 году в скромной семье служащих, ревностных католиков. В колледже о нем вспоминают как об очень скромном, очень сдержанном и в то же время впечатлительном юноше. Его воспитатель — священник — отмечает, что Моретти находил общий язык лишь с теми, кто чувствовал себя хоть в чем-то ущемленным.

Является ли современный терроризм действительно чем-то новым, неожиданным, малоизученным? Конечно, нет. Достаточно напомнить, что еще Маркс и Энгельс в 1850 году, отмечая появление такого типа «заговорщиков-революционеров», писали: «Жизненное положение людей этой категории уже предопределяет весь их характер. Единственным условием революции является для них надлежащая организация их заговора. Они — алхимики революции и целиком разделяют превратность представлений, ограниченность навязчивых идей прежних алхимиков».[6]

«Героями отчаянного жеста» называл этих людей Горький. Охватив взглядом великого художника целую историческую эпоху, пропустив через сердце муки нескольких поколений, в трагических коллизиях жизни он безошибочно отыскал тип «интеллигента, который хочет отомстить за неудачи его личной жизни, за то, что ему некуда пристроить себя, за случайный арест и месяц тюрьмы». «Все это, — писал Горький в своем „Климе Самгине“, — революционеры от скуки жизни, из удальства, из романтизма, по Евангелию».[7]

«Террористическое сообщество является зеркальным отражением данного политического устройства и несет в себе все противоречия, все пороки и всю интриганскую сущность этого общества. Среди террористов есть фанатики, авантюристы, но есть и те, кто пытаются действовать „на основе здравого смысла“; существуют признанные главари и мелкие сошки, ангажируемые лишь на вторые роли; здесь бесчисленное множество фракций, течений, групп, возникших как по идеологическим причинам, так и в силу карьеристских, дружеских, сердечных привязанностей тех или иных лидеров. Существуют острейшие конфликты и борьба за власть — нередко для выхода из тупика требуется человеческая жизнь. Здесь нет недостатка в ревности, сплетнях, склоках. Здесь процветает скудость ума». Так писал в начале 80-х годов, опираясь на гигантский фактический материал, итальянский публицист Коррадо Стойяно. Но еще за десять лет до этого другой итальянец — Альдо Пазетти, — полагаясь лишь на собственную художественную интуицию, дал емкую и даже сегодня никем не превзойденную картину терроризма. Но подробно о ней — в послесловии. А сейчас я приглашаю вас к чтению этой книги.

Альдо Пазетти

ВИД С БАЛКОНА

I

ДОЖДЛИВОЕ УТРО

Машина ехала вдоль тротуара на самой малой скорости. Казалось, водитель решил подцепить хорошенькую девочку, в одиночестве гуляющую по улице.

Но в тот момент по мокрому тротуару торопливо шагал лишь двенадцатилетний Джулио Тарси, в правой руке он держал раскрытый зонтик, а на левом плече висел ранец.

Было ровно тридцать две минуты девятого — так показал потом сторож Карло Прандони, только-только поднявший оконную решетку местного банка, — когда вдруг передняя дверца остановившейся машины с шумом распахнулась, и из кабины выскочил молодой человек. Лица его сторож не разглядел, ведь тот поднял воротник элегантного светлого плаща и надвинул кепку на лоб.

Незнакомец в мгновение ока очутился рядом с Джулио, бодро отмерявшим метр за метром, вежливо, но решительно его остановил и о чем-то спросил — скорее всего, как проехать. Джулио, переложив зонтик из правой руки в левую, показал дорогу. В эту минуту он походил, как напишет впоследствии один умник хроникер, на бедную Лючию Монделлу, которую по наущению Безымянного похитили разбойники «брави».[8] В какие-то доли секунды незнакомец превратился в чемпиона по дзюдо. Прыгнул, обхватил Джулио, рывком поднял его и, не разжимая рук, вместе с ним нырнул в машину.

Стук захлопываемой дверцы слился с ревом мотора, вновь обретшего всю свою мощь. Сидевший за рулем водитель, видно, был наготове — молниеносно включил полную скорость, и машина, жалобно урча, вырвалась на автостраду.

Перед глазами двух случайных свидетелей осталось только взметнувшееся ввысь облачко пыли и бензиновых паров.

Дом Джулио Тарси, сына самого богатого в окрýге землевладельца, стоял на невысоком, густо поросшем зеленью холме.

Это был далеко не дворец и даже не шикарный особняк, а просто большой двухэтажный деревенский дом. Хозяева то и дело его расширяли, руководствуясь больше практическими нуждами, чем законами архитектуры. И все же округлые арки длинного портика на солнечной стороне и несколько выпирающий балкон с обвитыми плющом перилами придавали дому приятный вид. Множество окон на втором этаже, с навесами, карнизами и зеленоватыми ставнями, ясно свидетельствовало о том, в какой незыблемой простоте жили деды и прадеды нынешних владельцев.

В сущности, это был господский дом очень большой усадьбы, о чем говорили и крестьянские домишки, облепившие его, и всевозможные сельскохозяйственные машины, тарахтевшие чуть ли не у самого сада; и добротные хлева, черневшие внизу по всей равнине, насколько хватал глаз, служили тому лишним подтверждением. Там и сям попадались амбары вперемежку с загонами для скота и отдельными непомерно высокими строениями. Эти строения были самыми настоящими заводами по переработке сельскохозяйственных продуктов.

Семья Тарси — Энрико, Анна и их единственный сын Джулио — была слишком мала для такого громадного дома, и поэтому многие комнаты хозяева отвели под кладовые, где хранились виноград, коконы шелкопряда и мед.

Энрико, высокого, грузноватого, но очень подвижного юношу, соединившего в себе черты молодого Вертера и горнозаводчика начала века, обстоятельства заставили стать помещиком, хотя природные его наклонности были совсем иными. Когда умерли бабка с дедом, а вскоре безвременно ушли в мир иной родители, управлять поместьем взялся старший брат Аттилио, очень энергичный и предприимчивый хозяин. Однако волею судеб он погиб на войне, так и не женившись, и вот тогда Энрико пришлось забыть о филологии, о дипломе и самому заняться делами поместья.

Впрочем, он был даже доволен. Энрико чувствовал, что хоть и по несчастью, но оказался на верном пути. Часто он с улыбкой говорил, что лишь такая жизнь отвечает лирическому настрою его души, заставляя отдать предпочтение пасторальной поэзии, однако без присущей ей сентиментальной созерцательности. Вскоре он не только свыкся с мыслью, что занятие это станет делом всей его жизни, но и горячо его полюбил — немалую роль сыграли тут и воспоминания детства. Постепенно он все ближе узнавал природу, разглядывал ее как бы в увеличительное стекло, и такое общение приносило ему огромную радость.

Культура и агрикультура, вещи на первый взгляд несовместимые, слились для него воедино, и он мало-помалу превратился если и не в образцового хозяина, то, во всяком случае, в мудрого земледельца, вкушавшего всю прелесть природы, но готового стойко терпеть и ее капризы — засуху и злые неурожаи.

Судьба подарила ему Анну, девушку из соседнего города, где они и познакомились в студенческие годы.

Она была совсем еще молода, но не по годам рассудительна; ее миловидное, выразительное лицо неизменно сохраняло приветливое выражение. Она даже внешне походила на Энрико, только у него глаза были темно-серые, а у нее голубовато-зеленые. Они казались братом и сестрой, и их любовь родилась из полного взаимного согласия, окрепшего с годами. Как два крепких дерева, выросших на одной земле, они сплелись ветвями, однако свободно качались на ветру, не отнимая друг у друга простора.

В этой мирной обстановке и появился Джулио после мучительных родов, лишивших Анну всякой надежды на второго ребенка. Доктор с усталой улыбкой погрозил пальцем.

— На этот раз все обошлось, но уж больше не пытайтесь.

Это была маленькая заноза в сердце, и супруги сосредоточили на единственном сыне всю ревнивую, не растраченную на других детей любовь. Старики крестьяне говорили, глядя на Джулио: «Крепкий мальчонка, весь в деда, хозяин будет что надо». Впрочем, поди угадай! Конечно, Джулио был необычайно обстоятелен и методичен. Сельскую жизнь он терпеть не мог, зато ум имел острый, логический, мог при случае и приврать, но его выдумки отличались хитроумием. Нередко своими вопросами он ставил отца в тупик:

— Папа, с твоими-то миллионами зачем нам копаться в навозе?

Или:

— Много ли доходу в год приносит тебе эта сыроварня?

А однажды вдруг объявил:

— Папа, Чиро ничего толком не делает. Сидит себе, руки в брюки. Ему и руки-то больше ни к чему. Выгони ты его…

— Он нам очень предан, состарился здесь, меня и тебя с малых лет помнит, — ответил отец.

Джулио криво усмехнулся, но промолчал.

А вот учился он хорошо, был неразговорчив, усерден, не пропускал мимо ушей ни одного слова учителя и товарищей и тут же всему давал свои оценки вроде: «Болван, да и только».

Уже в десять лет он часто сам относил в местный банк деньги и чеки — отец полностью ему доверял.

Со сверстниками он почти не играл, а если такое и случалось, то всегда верховодил. Как только ему надоедало, бросал игру, ни с кем не считаясь. Обычно же он предпочитал гулять один или с проказливым псом Биллом. Собирал смородину и ежевику, а потом за несколько монет уступал ягоды матери.

В общем-то, Джулио был самый обычный ребенок, но за проницательность и довольно-таки острый язычок его прозвали «ехидной». Так, в три года он, побывав у приходского священника дона Эусебио, назвал его «винной бочкой» только за то, что в доме и даже в ризнице со стен свисали черные и золотистые гроздья винограда.

Дом тетушки Каролины, где все блестело и сверкало — полы, окна, ботинки, прически, — он окрестил «ювелирным магазином», при этом отец не смог сдержать ухмылки. Однажды Джулио тайком пронес в дом тетушки Каролины корзинку живых улиток и высыпал их на пол в темном углу. О том, что из этого вышло, долго вспоминали в округе. Дом же тетушки Бетты, стоявший на отшибе, с легкой руки Джулио назывался «жаровней» — там жареным мясом пропахли даже диванные подушки и шторы.

Но больше всего запомнилась родным история с Аугустой — может, потому, что случилась она сравнительно недавно и была довольно пикантной, а может, и оттого, что для Джулио эпизод не прошел бесследно.

Восемнадцатилетняя служанка Аугуста была некрасивая, но довольно соблазнительная девица; ее наняли помогать по дому — мыть окна и стирать белье. Для Джулио, казалось, она представляла не больше интереса, чем дойная корова. Однако это была только видимость. Как-то ночью мать проснулась от грохота упавшей в коридоре скамьи. Анна тихонечко встала, прислушалась, все поняла и тепленького вытащила Джулио из постели служанки.

Отца и мать, конечно, напугал «подвиг» Джулио, ведь ему едва исполнилось двенадцать, но, рассудив здраво, делать из этого драму они не стали. Остаток ночи Джулио провел в их кровати, дрожа, как промокший щенок. Утром они под благовидным предлогом отправили Аугусту домой, а Энрико взял сына за руку и повел его в лес погулять.

Они долго молчали. Джулио понуро брел впереди: вид у него был скорее раздосадованный, чем виноватый. Наконец Энрико, лукаво подмигнув сыну, нарушил молчание:

— Итак, молодой человек решил завести семью?

Такого вопроса Джулио не ожидал. Он покраснел и застыл на месте как вкопанный.

— Какую семью?

— Значит, юноша не знает, что когда женятся…

У Джулио ком подступил к горлу и затряслись губы.

— Но я на ней не женился и не собираюсь!..

Энрико положил ему руки на плечи.

— Знаю, дорогой, знаю… и все же ты как бы женился… тайком от всех.

— Папа!

Джулио расплакался, уткнувшись ему в грудь. Энрико ласково его обнял.

— Идем-ка домой, господин сердцеед. Ничего страшного не произошло… Но подумать тебе стоит. Как бы второй раз не наделать глупостей. Ты же еще ребенок… Признайся, это она тебя раззадорила? Ну, я никому не скажу!

Джулио выпрямился, рукавом вытер слезы.

— Нет, не она. Я сам.

И Джулио все рассказал, откровенно, подробно, так, будто речь шла об охоте на кузнечиков. Скамью в коридоре он опрокинул, когда в темноте, ощупью пробирался к постели Аугусты. Признался, что служанка ему нравилась. Почему? Этого он и сам не знал, но кое-какие любопытные эпизоды говорили сами за себя. Однажды, когда Аугуста протирала окна на лестнице, он оглядел ее всю, с ног до головы, а на другой день, когда она стирала в корыте белье, подошел и задрал ей кофту — посмотреть, что у нее там за шары.

— Ну и что ты собирался с ними делать? В футбол играть?

Джулио не понял отцовской иронии и промолчал.

Ему давно уж хотелось запустить руку и пощупать упругие шары, что выпирали из-под кофточки Аугусты. Сколько раз он искал в словаре слово «грудь» и все, что к ней относится. Даже в латинском словаре порылся.

А Энрико прекратил расспросы и стал объяснять сыну кое-какие особенности женского тела, не преминув дать несколько гигиенических советов, как того требовали обстоятельства.

— Ну вот, поговорили, как добрые друзья, — заключил он. — Вернее даже, как мужчина с мужчиной. Но запомни, Джулио, больше ничего такого не делай… ну, пока не подрастешь.

Похоже, они поняли друг друга. Правда, Джулио с тех пор служанок упорно избегал — не выносил их присутствия, не удостаивал ни единым словом и даже при необходимости не обращался к ним ни с какими просьбами. Отец с матерью это заметили и всякий раз многозначительно переглядывались — их это и забавляло, и тревожило. Они поняли, что история с Аугустой нанесла Джулио глубокую травму, возможно даже, у него появился комплекс вины, прямо по Фрейду.

Почти каждый день, на закате, они все втроем выходили на свой единственный балкон, как бы венчавший ступенчатый склон холма. Казалось, они любуются созревшими или собранными за день плодами. На самом же деле это был как бы молчаливый сговор, подтверждавший их единение, родственную близость. Однажды они даже снялись вместе на балконе, но фотографию пришлось уничтожить: оказывается, Джулио, совсем уже большой мальчик, указательным и мизинцем строил отцу рожки.

Стоя на балконе, Анна по обыкновению прижимала к себе сына, ласково гладя его волосы, Энрико смотрел вдаль на сельский пейзаж, всегда один и тот же и беспрестанно меняющийся, одновременно и унылый и радостный. Дома, прочные, как соборы, деревянные вилы, прислоненные к стене, ряды неуклюжих гусеничных косилок, дым из печных труб и от подожженной стерни, неторопливая поступь сеятелей, стада, бредущие в село с водопоя…

Мирная сельская картина, в которой, казалось, запечатлены истинные ценности, быть может единственные в жизни. Запечатлены выпукло, словно художник не написал, а изваял этот пейзаж. А человеческие фигуры — мужчины, женщины, дети, собравшиеся на вечернюю трапезу (их крики доносились снизу нестройным хором), — казались сошедшими с полотна Брейгеля.

Энрико спокойно наблюдал за всем происходящим (хотя он не принадлежал ни к одной из политических партий, его, можно сказать, волей народа избрали мэром селения) и радовался, что он не тиран, но и не патриарх или там меценат, а просто скромный труженик, человек стойких принципов, основанных на свободе и справедливости для всех. Ему удалось даже открыть в селении среднюю школу. А когда пошли демагогические слухи, будто школу он основал, только чтоб учить сына, Энрико стал платить налоги за детей местных ремесленников и крестьян. Но те, по правде говоря, в большинстве своем до наук были не охотники и под разными предлогами сыновей в школу не пускали.

А еще он добился, чтобы на окрестных землях был устроен заказник, где разрешалось охотиться лишь на кротов и гадюк, так что белки и зайцы спокойно жили себе в лесу, как в заповедниках Америки и Канады, где Энрико побывал дважды. Все его односельчане стали бесплатными членами охотничьего хозяйства, и, конечно же, вездесущие злые языки спрашивали, какая им от этого польза. Прежде всего, отвечал Энрико, нечего бояться, что тебя подстрелит ненароком какой-нибудь горе-охотник, к тому же можно порадоваться, глядя, как ветви слегка провисают под тяжестью гнезд, а весной услышать ликующее пение птиц.

II

ОБЩИЙ СЫН

Весть о похищении взбиралась к Тарси по ступеням под возмущенные крики крестьян. Но на пороге дома она повисла гробовой тишиной. Коррадо, старший кладовщик, со шляпой в руке поднялся по лестнице и прошел прямо в кабинет хозяина.

Энрико все понял даже раньше, чем Коррадо закончил свой бессвязный рассказ. Ничем не выдав резкую боль в сердце, он побежал к Анне на другую половину дома, откуда криков не было слышно.

Тщательно подбирая слова, неестественно бодрым голосом он сообщил ей о случившемся, и то, что она слушала молча, несколько его успокоило.

— Не волнуйся, дорогая, такое и с другими бывало и всегда кончалось благополучно. Верно, кто-то проследил за Джулио, когда он ходил в банк… Они отнимут у него эти жалкие гроши и вернут нам сына целым и невредимым — может, даже сегодня вечером… Ну а в худшем случае потребуют выкуп. Что ж, дадим им еще немного денег — и все уладится.

Он крепко обнял жену и ощутил, как обмякло ее тело. А когда чуть отстранился и взглянул ей в лицо, у него кровь застыла в жилах. Анна побледнела как полотно, но не проронила ни слова. Эта мужественная женщина не потеряла рассудка, не упала в обморок. Но в голубых, без единой слезинки, глазах — бездна страха. Наконец она проронила:

— Ураган.

Энрико вымученно улыбнулся.

— Что ты этим хочешь сказать, Анна? Ну потребуют с нас деньги, и все.

Она исступленно затрясла головой, упрямо отметая слова утешения.

— Мы его больше не увидим!

— Не говори так, Анна, успокойся… Мы просто обязаны сохранять спокойствие. Да, ураган, но он пройдет.

А потом началось нечто немыслимое — какая-то сумятица, шепоток, бесконечные визиты незнакомых людей, буквально заполонивших дом; они поднимались, спускались, сталкивались друг с другом, словно дом был отдан на разграбление.

В конце концов Энрико приказал слугам запереть ворота — впервые за все годы.

Обычная в таких случаях суета. Присланные из города карабинеры, а с ними даже капитан и майор, бесконечные, бесполезные допросы следователя, адвокаты в поисках заработка.

Их похищенный сын стал общим сыном. Даже те матери, что впервые увидели его на газетных снимках, искренне, тихо оплакивали его в своих ближних и дальних домах, холодея от жалости и страха.

А многие другие в это время со всех концов страны забрасывали письмами префекта, окружного судью и даже папу римского, требуя немедленно принять меры, найти и сурово покарать преступников, снова ввести смертную казнь. Иные же бесцеремонно звонили прямо Анне и Энрико, подсказывая новые способы расследования, сообщая точные улики, которые при проверке оказывались чистейшей выдумкой. Да еще упрекали обоих в чрезмерной терпимости и неповоротливости, которые в таких чрезвычайных обстоятельствах будто бы равносильны сообщничеству с бандитами.

Эти блошиные укусы делали совсем уж невыносимым и без того ставшее пыткой существование Анны и Энрико.

Точных сведений было мало, да и те едва удалось выудить из нечетких показаний очевидцев.

Сторож банка Карло Прандони поднимал в тот момент решетку и все видел, он стоял совсем близко. Однако, памятуя о своем опыте военного и мирного времени, он тут же бросился на землю, закрыл глаза и заткнул пальцами уши.

Служанка — она вышла за покупками и укрылась от дождя под навесом газетного киоска — описала нападение примерно так же, как Прандони, если не считать одной детали, которую карабинеры наотрез отказались кому-либо сообщить.

Один старик пенсионер долго возился, прежде чем нацепить на нос очки, но все же успел разглядеть номер машины похитителей. Но его старания пропали даром: машина оказалась краденая, и ее нашли два дня спустя на горной дороге, причем никаких улик обнаружено не было.

Вот, собственно, и все подробности. Джулио закричал? Никто этого не помнил. Те немногие, кто укрылись от сильного дождя в дверях лавок или под карнизами, вначале просто не поняли, в чем дело, и только потом до них дошло, что они стали свидетелями молниеносного похищения. Впрочем, даже если б они все сразу сообразили, едва ли кто из них смог бы оказать помощь Джулио.

Были задержаны и отправлены в участок старик Чиро и кассир — ведь только они знали о том, что Джулио иногда сам относил деньги в банк. Но в тот же день их освободили за недостатком улик, тем более что Энрико лично за них поручился.

И вот первый контакт.

Письмо прибыло по почте, подлинность его не вызывала сомнений.

«Дорогие мама и папа, я жив и здоров, остальное вы уже знаете. Эти люди говорят, что если вы хотите снова меня увидеть, то должны вручить им пятьсот миллионов наличными. И еще говорят, что скоро вам позвонят и скажут, куда отнести деньги. Но если вы сообщите об этом фараонам, то меня убьют. А еще они говорят, что если вы перепишете номера ассигнаций, попытаетесь засечь телефон или обмануть их каким-нибудь другим хитроумным способом, меня тоже убьют. А еще говорят, что если удастся их найти и арестовать, то они как-нибудь выкрутятся, а вот вам плохо придется: тогда меня уж точно убьют их друзья. Спасите меня. Обнимаю вас.

Джулио».

Письмо, без сомнения, было написано под диктовку. Прочтя его, Энрико и Анна какое-то время сидели молча: у обоих ком подступил к горлу. Потом Энрико кинулся к телефону.

— Алло, участок карабинеров? Позовите майора. Да, дело крайне срочное.

Анна схватила его за руку.

— Ты с ума сошел?!

— Да нет, не волнуйся. Алло, алло, это вы, майор? Говорит Энрико Тарси. Я знаю сумму выкупа — пятьсот миллионов. Больше ничего сообщить не могу и не хочу.

— Я еду к вам. Сейчас же.

Энрико повысил голос:

— Господин майор, я вам для этого и звоню. Умоляю вас, не приезжайте. Даже в округе пока не появляйтесь. И позаботьтесь, чтобы ваших людей здесь не было — ни в форме, ни в штатском. Всякий контроль с телефона снимите. На карту поставлена жизнь моего сына. Вы меня поняли?

— Понял. Но и вы должны понимать, что положение накладывает определенные обязанности.

Энрико сорвался на крик:

— Мне на это наплевать, господин майор. Потом делайте что хотите. Но пока сын не вернулся домой, никаких инициатив с вашей стороны! Простите меня, майор, но в письме ясно сказано — если хоть что-то им помешает, они убьют моего сына без разговоров!

— Значит, они вам написали?

— А, не обращайте внимания, я сам не знаю, что говорю.

— Ну а как быть с газетами?

— На ваше усмотрение — придумайте что угодно. Можете даже сообщить им сумму выкупа, этого им хватит для сенсации. Но ни слова о ходе расследования. Могу я на вас положиться?

— Даю вам слово.

Они обменялись с Анной беглым, но уже полным надежды взглядом. По лицу Анны заструились слезы, первые слезы. Стыдливо отвернувшись к стене, заплакал и Энрико. Потом, опомнившись, заторопился к выходу.

— Куда ты?

— В банк.

Он бегом спустился по лестнице. Люди, знакомые и незнакомые, останавливались и с сочувствием глядели ему вслед, не находя слов.

В банке он разыскал директора и объяснил, что ему срочно нужны деньги. На его текущем счету лежало гораздо больше пятисот миллионов лир, но скромный филиал банка таких крупных денег в сейфе не хранил. Директор заверил Энрико, что за сутки он сумеет достать ему необходимую сумму.

— Позвоните тотчас же о моей просьбе в центральный банк и предупредите их, — сказал Энрико, — но до моего сигнала пусть деньги не переводят.

Он помчался домой. Анна неотлучно сидела у телефона, в кабинете мужа.

— Все в порядке, — ответил он на ее немой вопрос, — остается только ждать.

Потом Анна и Энрико подверглись штурму журналистов с записными книжками наготове. Они приезжали в собственных машинах, на такси, на мотороллерах. В саду творилось что-то небывалое — самая настоящая автостоянка.

Сначала Энрико отказался принять газетчиков, но потом передумал. Он собрал их в просторной гостиной, расположенной далеко от кабинета с телефоном, к которому отныне доступ имели только он и Анна.

— Господа, — начал он, стараясь сохранять спокойствие, — я понимаю, что профессия обязывает вас давать читателям полную информацию. Думаю, карабинеры уже ввели вас в курс дела. Впрочем, мой случай ничем не отличается от множества других аналогичных историй, о которых вы не раз уже писали. Но помните, что любой неверный шаг может стоить человеческой жизни. Полагаюсь на ваше благородство и чувство ответственности. Спасибо.

Журналисты беспрекословно спрятали ручки и удалились. Только один перед уходом попросил:

— Нет ли у вас семейной фотографии? Ну, хотя бы свадебной или перед свадьбой? А может, первые снимки сына в грудном возрасте? Я бы дал их на всю полосу.

Энрико покачал головой и даже заставил себя улыбнуться: все фотографии Джулио — у карабинеров, он сам их отнес в участок.

Он хотел было сразу вернуться в кабинет, но тут явилась кузина Авана, еще довольно молодая и привлекательная дама, несмотря на слоновьи ноги. Эта местная интеллектуалка славилась тем, что не пропускала ни одной книжной новинки и читала всё без разбора. Она бросилась Энрико на шею, обильно оросив его слезами и обдав потом. От ее мощных, скользких щупалец Энрико сумел освободиться, лишь применив весь свой опыт аквалангиста, которому случалось вступать в единоборство даже со спрутами.

— Это же детектив, Энрико, самый настоящий детектив! — всхлипывала кузина. — В стиле Агаты Кристи. Но я уверена, чувствую, что здесь обойдется без крови!

— Спасибо тебе, Авана, только прошу тебя, уходи, меня ждут.

Ему доложили, что прибыл начальник пожарной команды, которую он сам создал, став мэром. Начальник, в парадной форме, вытянулся перед Энрико, громко стукнув каблуками, и приложил руку к козырьку.

— Старшина Верулини, жду ваших приказаний!

Энрико в сердцах велел ему убираться, чего бравый брандмейстер, конечно же, не заслужил. И в тот самый момент, когда Энрико входил в кабинет, зазвонил телефон. Он и Анна вместе бросились к трубке, но Энрико первый схватил ее.

— Алло, Тарси слушает.

Старая дура тетушка Каролина с горьким упреком пропищала:

— Энрико, родной мой, как же так, я, твоя тетя Каролина, любимая сестра твоего покойного папочки, узнаю о столь печальных вещах из газет? Послушай меня, Энрико…

III

ЧЕРНЫЙ ЧЕМОДАН

Телефон зазвонил в полночь — на сей раз «оттуда».

Раздался мужской голос, приглушенный, сиплый, словно человек двумя пальцами зажимал нос.

— Синьор Энрико Тарси? Слушайте меня внимательно. Наши требования вам уже известны из письма. Так вот — все купюры по пять тысяч лир! Деньги положите в черный чемодан, любого размера, но только черный, ясно? В ночь со среды на четверг, ровно в три, поедете один, повторяю, один, по дороге на Порцуск и оставите чемодан за дорожным указателем на четырнадцатом километре, запомнили? Порцуск, четырнадцатый километр. И быстро исчезнете, вы меня поняли? Если попытаетесь ловчить, сами знаете, что вас ждет. Но если выполните все, как я сказал, точь-в-точь, то вскоре ваш сын вернется.

И умолк.

Анна, прильнувшая к трубке, тоже все слышала.

Остаток ночи они просидели, не зажигая света, забыв о сне и пище и лишь изредка перебрасываясь короткими фразами — место, сумма выкупа, день. Для них в этих словах заключался теперь весь смысл жизни, а еще был страх что-то упустить или спутать. И они как одержимые беспрестанно повторяли друг другу эти слова еле слышным шепотом, точно сама ночь могла подслушать их и разгласить тайну.

Наконец за балконной дверью занялся рассвет. Было еще слишком рано, и Анна с Энрико, обессиленные волнением и бессонницей, продолжали сидеть в креслах, держась за руки.

Потом Анна сказала:

— Пойду сварю тебе кофе.

— Нет, посиди со мной.

В половине девятого Энрико позвонил директору банка.

— Приготовьте деньги в пятитысячных купюрах. Все до одной по пять тысяч. Прошу вас, поторопитесь!

Он поехал на машине в город, долго кружил по улицам, прибегая ко всем мыслимым и немыслимым уловкам — боялся, что за ним следят. Наконец он остановился на окраине у лавки старьевщика, где нашел подходящий, как ему казалось, чемодан. На всякий случай он приобрел два чемодана, один средних размеров, другой большой — целый «сундук». Велел завернуть все в цветастую драпировочную ткань — так никто не догадается, что он везет. И с этим странным тюком уже в сумерках подъехал к дому директора банка.

При выработке плана главное внимание, как у карбонариев, Энрико и директор банка уделили конспирации. Деньги доставил частный посыльный, который обычно развозил помидоры; ему, понятно, и в голову не приходило, что в этих грубо сколоченных ящиках лежит полмиллиарда лир наличными. Конечно, это был большой риск, но ничего не поделаешь.

Директор банка встретил Энрико с распростертыми объятиями, глаза его радостно блестели.

— Все в порядке, — прошептал он. — Мы побили все рекорды. Да, забыл — в доме никого.

Они спустились в бронированный подвал с кодовым замком, вмонтированным в железную дверь.

— Это мой личный сейф, — с гордостью объявил директор. — Что скажете, синьор Тарси?

На цыпочках, словно два вора, они внесли в подвал упакованные чемоданы старьевщика и, прежде чем вскрыть ящики, проверили, надежно ли заперта дверь с шифром. Полмиллиарда лир в красочных пятитысячных бумажках составили внушительную груду, которую они долго разбирали. При подсчете все сошлось до последней лиры.

Терпеливо и методично, как мальчишки, играющие в разбойников, они переложили в большой чемодан эти совершенно одинаковые цветные пачки, перетянутые резинкой. Это тоже заняло уйму времени. Чтобы закрыть чемодан, им пришлось упереться в него коленями и давить, пока замки не захлопнулись.

Наконец Энрико поднялся, обливаясь потом.

— Этот чемодан я беру с собой. А второй пусть уж у вас полежит. Благодарю вас, дорогой директор.

К себе он пробрался черным ходом, еле-еле дотащил чемодан до кабинета и бросил его в углу.

Анна, как они заранее договорились, освободила коридор. Увидев черный чемодан, она вздрогнула в ужасе, точно это был гроб.

— Накинь на него одеяло, — сказал Энрико. — Хотя чего бояться, мы же все время будем здесь.

Вторник и среда показались им длиннее года. Стрелки часов в кабинете словно остановились. Ни Энрико, ни Анна ни на минуту не покидали дом, боясь оставить без присмотра телефон и ту черную громаду в углу, от которых теперь зависела их судьба. Чтобы убить время, пытались заняться какими-то делами, поочередно дежуря у телефона, но все валилось у них из рук. Ели они стоя, точно на пикнике, спали урывками в креслах.

— А пить мне нельзя ни капли, — сказал Энрико.

Он уже в сотый раз изучал по крупномасштабной карте окрестности Порцуска.

И вот в ночь со среды на четверг, на час раньше установленного срока, Энрико наконец сказал:

— Пора.

Анна крепко обняла его, он ее поцеловал на прощание, а потом они вместе стащили чемодан до черного хода, где уже стояла наготове машина.

В тишине стрекотали кузнечики. Энрико покатил вниз по склону, не заводя мотора, а затем до шоссе ехал на самой малой скорости. Только тут он зажег подфарники, дал газ и помчался вперед сложным маршрутом, который заранее досконально изучил, словно готовился к боевым действиям или к шпионской миссии.

Позади осталось селение, погруженное в сон.

Вот и шоссе на Порцуск с дорожными указателями. Энрико притормозил и стал старательно их пересчитывать, как будто перебирая зернышки четок. Четырнадцатый километр… Наконец-то! Энрико остановил машину, вылез, вытащил чемодан и аккуратно положил его за каменный столбик.

Замер, прислушиваясь. Ни звука. Он снова сел в машину, развернулся и помчался домой.

Было четыре утра. Анна по-прежнему сидела в кресле, застывшая как статуя. Казалось, даже руки ее не сдвинулись ни на миллиметр с тех пор, как ушел Энрико.

До сих пор все операции совершались в полнейшей тайне.

Но на другое утро Энрико, ощутив наконец внутреннее облегчение, поделился с самыми близкими, дав понять, что обязанности свои он уже выполнил, выкуп заплачен и Джулио скоро вернется к ним.

Благая весть с быстротой молнии облетела селение: люди чувствовали, что хозяин их накануне самого большого праздника в своей жизни, и радовались за него.

В нетерпеливом ожидании великого события замерла даже работа в поле. Люди бродили по окрестным дорогам и тропинкам, надеясь первыми заприметить Джулио. Некоторые даже забрались потихоньку на колокольню, и один из этих дозорных ненароком ушиб голову о язык колокола. В трактирах крестьяне распивали «ламбруско» по случаю счастливого исхода дела.

— Пусть только сунутся еще раз! — захмелев, кричали они. — С нами шутки плохи!

Маленький духовой оркестр, созданный по инициативе Энрико Тарси, начистив инструменты, разучивал веселый марш. Приходский священник дон Эусебио тоже готовил благодарственное песнопение с участием детского хора.

Из города приехала графиня Девекки, троюродная сестра Анны, с огромной коробкой голубого драже.

— Это ведь как крещение! — важно объявила она.

Пожаловала и тетушка Эрмелинда, эта затворница, которая общалась с миром только по телефону; когда же ей наносили визит, гостей встречала экономка и, приложив палец к губам, предупреждала: «Тсс, у госпожи опять мигрень». Насмешник Джулио прозвал ее дом «больничными палатами». Так вот, тетушка Эрмелинда прикатила на своем «мини-моррисе» и, выбравшись из кабины, возвестила:

— У меня голова прошла!

Рабочие сыроварни предложили назвать новый детский сырок «Джульетто».

— Сначала в ванную, — сказала Анна. — Я приготовлю ему горячую ванну с мыльной пеной, а потом — королевский обед, полента и молоко, разве это не по-королевски? Он обожает поленту и молоко. И наконец-то мальчик сможет отоспаться вволю, но только в нашей постели, вместе с нами!

Затем перескочила на другое:

— Уж теперь-то, Энрико, кассетный магнитофон ты ему подаришь.

— Никаких магнитофонов, — отрезал он. Посмотрел на жену, помолчал. — Чудеса, да и только! Точно Джулио возвращается с дипломом в кармане… А ведь если разобраться — в чем его заслуга? Что он дал себя похитить этим негодяям?

Он засмеялся. Но Анна как-то сразу посуровела.

— Это куда важнее и больше, чем вернуться с дипломом, и ты сам это знаешь. Я словно второй раз его рожаю, с той же болью и радостью. Помнишь тот день, Энрико?

Прошел четверг, за ним пятница. Джулио так и не вернулся.

IV

У ДОРОГИ НА АЛЬБАТОРТУ

В субботу, примерно в час дня, на письменном столе зазвонил телефон. Анна дрожащей рукой схватила трубку. Это был он, Джулио.

В первый миг ни мать, ни сын не могли произнести ни слова. С обеих сторон доносились только приглушенные, сдавленные всхлипы, слившиеся воедино.

Наконец Анна собралась с духом.

— Джулио, мальчик мой, как ты там, где ты, тебя освободили?!

— Мама, я здоров, но меня еще не отпустили.

— Какая низость! Почему? Разве они не получили денег?

— Получили, но говорят, этого мало. Дай мне, пожалуйста, папу.

Энрико так сжал трубку, словно хотел ее раздавить:

— Джулио, дорогой, чего требуют эти подонки?

— Осторожней, папа, я ведь не один, у меня пистолет приставлен к спине. Они требуют еще пятьсот миллионов.

— Пятьсот? Но я же не бездонный колодец!

Кто-то резко перехватил у Джулио трубку, и знакомый противный голос презрительно проговорил:

— Послушайте, Тарси, не надо метать икру. Мы даем обещания и держим их так, как нам вздумается. Ясно вам? Ручка ножа в наших руках, не забывайте об этом, Тарси. Мы всерьез поинтересовались вашими сбережениями. У вас, Тарси, еще есть что пощипать. Условия освобождения вашего сына диктуем мы. Принять их или отказаться — дело ваше. А что для вас означает отказ, вы, Тарси, надеюсь, понимаете?.. Подождите у телефона.

Бандит, очевидно, говорил вполголоса с кем-то, стоявшим рядом. Энрико почудилось, что он сказал: «Уведите мальчишку».

— Ждете, да? — снова сказал он в трубку. — Вот умница, вам стоит быть благоразумным! — Он хохотнул. — Итак, Тарси, все как в первый раз. Еще пятьсот миллионов — сущий пустяк для такого богача, как вы. Купюры по пять тысяч лир, черный чемодан. Сегодня суббота, завтра воскресенье, все банки закрыты. Как видите, мы входим в ваше положение. Давайте условимся: в ночь с четверга на пятницу, в три часа, согласны? Думаю, согласны, синьор Тарси! Оставите чемодан в заброшенной хибаре с правой стороны дороги, сразу после развилки, откуда начинается дорога на Альбаторту. Там она одна, такая хибара, ошибиться невозможно. И не раскрывайте пасть. Вы ведь понимаете наш жаргон, Тарси? Иначе…

Это было как удар грома. Словно на голову вдруг рухнул потолок.

Энрико и Анна сами не знали, сколько просидели они в полном оцепенении. Трубка выпала у Энрико из рук, и он ее так и не положил, когда услышал гудки отбоя.

Они не обменялись ни словом и вряд ли видели друг друга — точно окаменели.

Энрико все думал и думал, но не о пятистах миллионах и даже не о Джулио. Думал о том, что бы он сделал, сойдись он с ними лицом к лицу. Вот их арестовали, ему позволяют войти в камеру: карабинеры поверили его уловке, когда он притворился беспомощным, опустошенным, готовым все простить. Он медленно, с кривой усмешкой подходит к ним и вдруг бросается на этих подонков, распарывает им кишки кухонным ножом, который припрятал за пазухой, молотит ногами, давит, как тараканов, морщась от отвращения… Но, встретив потухший взгляд Анны, он мигом отрезвел.

— Схожу с ума, — прошептала она еле слышно.

— Нет, Анна, нет. Не говори так, не то и я потеряю разум. А мы должны сохранять хладнокровие, должны, понимаешь? Знаю, чувствую, мы на краю, на краю страшной пропасти. Еще немного, и эта пропасть нас поглотит навсегда. Но мы должны устоять, любой ценой устоять, ради него!.. Нет, Анна, надо действовать, и — немедленно. Я скоро вернусь, подожди меня и не волнуйся, обещаешь?

Он поехал к директору банка и быстро с ним обо всем договорился, хотя бедняга банкир был весьма озадачен, сделав в уме кое-какие расчеты. Однако поделиться своими сомнениями с Энрико не решился. Выйдя от директора, Энрико тайком объездил окрестности Альбаторты, чтобы потом сразу сориентироваться.

Затем он вернулся в город, зашел к другому старьевщику и купил третий черный чемодан — второй, хранившийся в подвале у банкира, был слишком мал.

То, что Джулио так и не вернулся и похитители потребовали новый выкуп — а об этом, само собой, вскоре стало известно, — вызвало огромный шум. Потрясенные случившимся, односельчане собирались группками на дороге, в поле и, отчаянно жестикулируя, выкрикивали проклятия или обменивались новостями через распахнутые окна.

Вновь появились журналисты, теперь уже с более серьезными и обоснованными вопросами. Энрико терпеливо выслушал их, понимая, что их недоумение и настойчивость в общем-то оправданны, но ему, увы, нечего было ответить.

Он развел руками и тихо сказал:

— Друзья мои, понимаю вас и благодарю за участие. Но и вы должны меня понять. Ситуация в точности такая же, как неделю назад, и я буду вести себя точно так же. Надеюсь, вы поможете, поддержите меня, как и в прошлый раз.

— Телевидение, синьор Тарси! Надо обратиться к бандитам по телевидению!

— Я подумаю.

Но потом, обсуждая все с Анной, он отказался от этой мысли. Во-первых, они и так уже вступили тайком в прямой контакт с похитителями.

— Тебя на телевидение не пущу, — решил Энрико. — Больно хороша, как бы тоже не похитили. А я?.. Ну нет, не хочу — боюсь не совладать с собой.

Друзья, родственники больше не объявлялись, и это было даже к лучшему.

А вот в газетах шумиха поднялась неимоверная: они обрушили на читателей лавину догадок, весьма неглупых и логичных, но, к счастью, не дававших бандитам никакого повода нарушить уговор. Пригвоздив к позорному столбу распоясавшуюся кровожадную банду и одобряя упорное молчание супругов Тарси, журналисты весь свой гнев излили на магистратуру и полицию, которые якобы сами подрывают свой престиж, безучастно наблюдая за событиями. Но тут они были не правы: ведь у Тарси с полицией был негласный уговор. И любое отступление от него грозило страшными, непоправимыми последствиями.

Позвонил майор карабинеров:

— Мне нужно с вами повидаться.

— Не надо, майор!

— Хорошо, будь по-вашему. Однако войдите и в мое положение, синьор Тарси, мое и моих коллег. Я сдержал слово, но теперь ситуация изменилась, страсти накалены до предела.

— Это только кажется, что она изменилась, а в сущности все по-прежнему.

— Значит, уговор остается в силе? — угрюмо спросил майор.

— Да, господин майор, умоляю вас!..

В назначенную ночь близ Альбаторты Энрико проделал все, как прежде, когда ездил в Порцуск. Накануне он тайно встретился с директором банка, пересчитал деньги, уложил их в огромный черный чемодан и полночи провел без сна в кабинете, который стал теперь для них с Анной единственным прибежищем, словно громадный дом вдруг втиснулся в четыре стены, в маленькое замкнутое пространство, куда воздух проникал только с балкона, нависавшего над долиной.

Говорили они теперь шепотом, почти соприкасаясь головами, как две собаки, обнюхивающие друг друга. Эта вынужденная таинственность унижала их, лишала последних сил; временами они чувствовали себя легкими одуванчиками в поле — подуй ветер, и вмиг их унесет прочь.

Ослепительно ярко светила луна. Энрико ехал с выключенными фарами: окрестные луга и поля были видны почти как днем. Ряды тополей проплывали мимо, лунный свет играл на листьях оливковых деревьев, тени стволов по контрасту казались густо-черными, и на них Энрико сосредоточил все свое внимание, словно по воле злой судьбы был обречен вести мучительную борьбу с тьмой.

На этот раз он не испытал чувства освобождения, душевной легкости, как тогда, по дороге на Порцуск, — лишь свинцовой тяжестью сдавило грудь.

После перекрестка у Альбаторты он легко отыскал одинокий домик среди бурьяна с полуразрушенной внутренней лесенкой, напоминавшей по форме изуродованное распятие. Внезапный шум заставил его вздрогнуть: видимо, это разбегались потревоженные мыши.

Он подождал, пока снова наступит тишина, и поставил чемодан рядом с охапкой сена, издававшей зловонный запах. После этого со вздохом облегчения вышел на лунную дорогу.

Но Джулио не вернулся.

После трех дней лихорадочного ожидания он наконец позвонил:

— Они меня не отпускают…

В четыре коротких слова, произнесенных шепотом, Джулио сумел вложить все свое отчаяние.

Шантаж с неумолимостью небесной кары повторялся снова и снова. Постепенно они умерили свои аппетиты, но суммы все же требовали немалые.

Энрико всякий раз казалось, что уж теперь-то эти скоты насытятся — ан нет, едва осушив бокал, они тут же требовали снова его наполнить. Действовали они с откровенной наглостью грабителей, которые в старину останавливали на безлюдных дорогах кареты, и лишь изредка появлялся отважный мститель, дырявивший из пистолета их черепа.

Все уже знали, чтó происходит, и говорили об этом как-то вяло, ощущая подспудный страх, точно в округе свирепствовала чума.

Дикое, немыслимое наваждение. Сначала из неведомых далей неизменно звонил Джулио, а потом вмешивался все тот же негодяй, назначал новый выкуп, указывал дорогу и условное место. Однажды Джулио с дрожью в голосе сказал:

— Они решили брать с тебя по частям, папа. Говорят, что так тебе не придется распродавать имущество, а в кредитах тебе не отказывают… Земля постоянно приносит доход, а они не торопятся.

— Терпи, родной мой, ради бога, терпи.

На миг у Джулио перехватило дыхание, он не смог произнести ни звука. Потом каким-то бесцветным голосом, точно повторяя выученный урок, добавил:

— Они требуют, чтобы я в точности передал их слова. Это похищение в рассрочку. Говорят, что это их первый опыт и они посмотрят, как все пойдет. Такая система теперь в моде, ты ведь и сам знаешь. Сейчас все продается и покупается в рассрочку.

— А нам-то как же быть, мне и маме?

— Говорят, вы должны набраться терпения… И я тоже.

V

ВДОХНОВИВШИЙ БРАМСА

Итак, поток событий, сорвавшись с крутого склона, лавиной устремился вниз, сметая все на своем пути.

У них отняли сына, и ощущение было такое, как будто во сне им связали руки и заткнули рот, а затем они пробуждаются с заткнутым ртом и связанными руками. Или как будто они ухаживают за тяжелобольным и вдруг обнаруживают, что его постель пуста.

В ушах Анны все время отдавался один и тот же звук — звонок телефона, то беспощадный, то утешительный, не дающий покоя ни днем, ни ночью.

Анна неотрывно глядела на телефон, то и дело поглаживала, изучала его контуры. Ее пальцы скользили по спутанному проводу и, наткнувшись на узелок, тут же его распутывали, чтобы голос, любой голос, беспрепятственно летел по этим проводам. Она все шептала про себя: «Боже, прости меня, тут в этом проводе для меня все, тут и ты, Господи, с твоими муками и терпением… разве не так? Ведь и твоя жизнь висела на волоске там, на Голгофе… нет, заклинаю, не оставь меня во тьме… да, и мы встретили нечестивцев, встретили Иуду… Но мы их прощаем, как ты простил, клянусь, мы прощаем, только бы…» Тело ее сотрясала дрожь… «Господи, не покидай нас, не покидай детей своих на грешной Земле, даже злодеев не покидай… Может, они и не виноваты… помоги им. Господи!..»

Две недели от Джулио не было вестей, и вдруг пронесся слух, что в карьере нашли неопознанный труп мальчика. В первый и единственный раз Анна и Энрико вместе выбежали из кабинета, неодетые, растрепанные, как два безумца помчались в морг.

Это оказался не он. Анна и Энрико переглянулись и чуть было невольно не рассмеялись, так велик был недавний страх, узлом сжавший горло. Но тут две тени подошли и склонились над мертвым, гладя его по мокрым волосам и тихо называя по имени.

Анна и Энрико поспешили прочь из морга, пристыженные, отчаявшиеся, — больше того, их отчаяние стало еще острее, ведь они почувствовали себя как бы двойниками этих усталых и теперь уже обреченных живых теней.

А денежные трудности фатально росли, и Энрико приходилось непрерывно изворачиваться.

Он был богатым землевладельцем, способным выдержать и сильные потрясения, но все же не в таких размерах и не с такой частотой. Миллионы ведь не растут как грибы. Одним словом, капиталы его имели свой предел, а вот требования похитителей были беспредельны. Его хорошо налаженное хозяйство, зависевшее от регулярного поступления кредитов, под непрерывными ударами стало разваливаться как карточный домик.

Банкиры только пожимали плечами, выдавая Энрико все новые кредиты — длинные, испещренные цифрами листы, чем-то напоминавшие свитки в руках средневековых глашатаев.

Сам он какое-то время надеялся, что сумеет заткнуть брешь с помощью ипотечных кредитов, но в конце концов пришлось сложить оружие и начать распродажу, чтобы избежать полного краха. Нужны были деньги, горы наличных денег, и требовал их — страшная, изощренная жестокость — голос Джулио.

Когда разнесся слух, что синьор Энрико Тарси продает, точнее, распродает свои владения, многие поначалу растерялись, но вскоре расчет, хитрость и жадность одержали верх.

И спустя месяц селение да и ближний городок стали свидетелями определенных событий — и столкновений и действий, — законных или незаконных, но вызванных прежде всего корыстью, причем под знамена этой армии захватчиков становились все новые и новые «бойцы».

Некоторые, правда, сочувствовали Тарси, были и такие, кто великодушно, с трогательной непрактичностью предлагал свою помощь. Так, группа крестьян отдала Энрико свои сбережения, а другая группа согласилась некоторое время работать бесплатно.

Но многих, очень многих ужалила пчела жадности: перед ними маячила перспектива легкого и беспроигрышного дохода, и главное, считали они, не упустить своей доли в бесчестном, зато прибыльном разделе земли.

Теперь уже не только всякие невежи, но и люди вполне благовоспитанные — друзья и даже родственники — мерили шагами поля, без всякого стеснения фотографировали их, а порой и сам господский дом, наводили справки у крестьян и батраков и делали аккуратные пометки в блокнотах.

Кое-кто даже привел землемера: тот повбивал в разных местах белые и красные колышки и принялся изучать кадастровые карты.

Поместье, разбитое на участки, мало-помалу превратилось в громадную строительную площадку.

Энрико все это видел и не мог, а может, не хотел ничего предпринять, им овладела мания саморазрушения. Под каким-то благовидным предлогом к нему заглянула кузина Авана и между пространными выражениями сочувствия и слезливыми объятиями умудрилась-таки ввернуть:

— Вот что, Энрико, ты не думай, я это так, на всякий случай, не дай бог, конечно, но все же, если тебе придется… продать Сегантини и ДалльʼОка Бьянку, которые висят в гостиной… то учти, эти картины меня интересуют. Ради всего святого, пойми меня правильно, это только предположение, и в общем-то довольно нелепое… Но ты тем не менее поимей в виду… Все-таки в семье останутся, правда ведь?

Распродажа неизбежно повлекла за собой увольнения.

Земля есть земля — тот, кто ее покупал, обычно оставлял за собой и крестьян с семьями. А вот многие рабочие, батраки, доярки оказались не у дел — скот-то пришлось продавать на мясо. Хозяйство Тарси представляло собой мощный индустриальный комплекс, и в провинции не нашлось человека, который рискнул бы купить его целиком. Дробление же привело к тому, что такие предприятия, как сыроварня, пасеки, шелкопрядильные и консервные фабрики, вскоре прекратили свое существование.

Энрико собственноручно написал каждому из увольняемых теплое, полное грусти письмо, приложив чек на сумму последнего месячного жалованья и плюс различные надбавки и выходное пособие. Рассчитал не просто по закону, а проявив изрядную щедрость.

В большинстве своем рабочие были искренне преданы Энрико и понимали его положение. Поэтому непростые проблемы, связанные с увольнением, разрешились бы тихо и мирно, если б не одно обстоятельство.

В один прекрасный день из города явился некий нахальный юнец, из кожи вон лезший, чтобы выслужиться перед провинциальным начальством. Он подыскал с десяток местных бездельников — такие всегда находятся — и быстренько снюхался с ними. Энрико принял эту нежданную делегацию в гостиной — подальше от кабинета.

— Слушаю вас. Что вам угодно? — спокойно спросил он.

Юнец вместо ответа окинул хитрым, оценивающим взглядом мебель, картины и многозначительно подмигнул приятелям.

— Какие у вас красивые вещи, синьор Тарси. Нам, в наших лачугах, такие и не снились.

— Не бойся, пройдет лет десять, и у тебя все будет.

Тот подскочил словно ужаленный.

— Прошу обращаться ко мне на «вы». Я вам не лакей!

Он повернулся к своей группе, явно ожидая одобрительных смешков, но так и не дождался.

Энрико стерпел и это.

— Хорошо, так что вам нужно? Чего вы все добиваетесь?

— Вы не имеете права никого увольнять. Никого, ясно вам? Это нарушение трудового законодательства.

— Трудового законодательства?.. — все тем же ровным голосом, даже несколько задумчиво переспросил Энрико. — Неправда, я закон знаю и соблюдаю. Но может ли быть закон сильнее отцовского долга? А если у отца нет больше денег, он их что, из пальца высосет?

— Да хоть из пальца.

Тут уж Энрико не выдержал:

— Послушайте, молодой человек, вы, вообще, понимаете, что происходит?

— Лучше вас.

— Одно из двух: либо вы в курсе дела и, значит, поступаете бесчестно, либо просто ничего не понимаете.

— Полегче на поворотах, синьор Тарси!

Энрико опротивел этот разговор, и он устало сказал:

— Послушайте, мне время дорого, да и к чему спорить? Вон, взгляните в окно, у всех у вас машины, на что же вы жалуетесь?

— Это к делу не относится.

— Еще как относится! — Энрико невесело улыбнулся. — Скоро приду у вас работу искать, а вы мне откажете… Короче говоря, я свой долг выполнил. Что вам еще надо?

Юнец запальчиво выкрикнул:

— Никаких увольнений!

— Согласен, но при одном условии — платить им будете вы.

— Заявляю при свидетелях, — завопил воинственный глава делегации, — это гнусная провокация! И вам она даром не пройдет, синьор Тарси.

Тогда, стукнув кулаком по столу, Энрико гаркнул еще громче:

— Довольно! Вон из моего дома!

В ответ наглый юнец вскинул тросточку и ударил ею по висевшей на стене цветной гравюре, разбив стекло.

Энрико схватил старинный пистолет, служивший пресс-папье, и прицелился в нахала и его приятелей. Те сломя голову бросились вниз по лестнице.

Потом Энрико пожалел о своем поступке. Чем виноваты эти простаки? Скорее уж, здесь вина их вожаков, специально подливающих масла в огонь.

Несколько дней спустя он получил повестку в суд: угроза применения оружия. Зато у самых ворот он нашел несколько корзиночек со свежим творогом, фруктами, колбасой. А еще завернутый в газету букет полевых цветов.

Одно из подношений — красивый медный котелок, доверху наполненный конфетами и изюмом, — было от цыган.

Как всегда, цыгане в том году расположились табором на большом гумне, которое с незапамятных времен предоставили в их полное распоряжение. И ни разу между цыганами и местными жителями не возникло никаких стычек.

Это был небольшой мирный табор, кочевавший в основном по Италии в старых и скрипучих кибитках, которые, однако, всем местным ребятишкам представлялись сказочными каретами. А когда цыгане разбивали шатер с живописными заплатами, устраивали балаган с каруселями, музыкой, тиром, лотереей, когда огнем горели в танце широкие цветастые юбки и пахло жженым сахаром, конской и обезьяньей мочой, тогда уж веселью не было конца. И пусть не все их акробаты, клоуны, певцы и музыканты были первоклассными, крестьяне все равно веселились от души. С годами этот кочевой народ совсем утратил традиционно цыганский характер и превратился в благодушную группу ремесленников, жонглеров и уличных певцов на манер неаполитанских.

Между прочим, самый старый из цыган, с глазами, вечно мутными от вина, утверждал, будто родился во время битвы при Аустерлице, и похвалялся, что, играя на цимбалах, подсказал немало мелодий самому Брамсу.

Но самым главным для простодушных крестьян было другое, возможно, и не столь возвышенное, но существенное качество этих цыган: вопреки укоренившемуся предубеждению они не воровали. Ни разу даже полена со двора не утащили. Более того, частенько помогали крестьянам в работе, а один из них, молодой и красивый, полюбил эти края, выбрал себе бойкую брюнетку да и остался работать кузнецом — ремесло полезное и немного сказочное. Его прозвали Цыганин, и он прочно осел здесь.

Однако в тот год цыган будто подменили: они нюхом почуяли неладное; крестьяне поняли, что с ними теперь надо держать ухо востро, — рыскают повсюду, точно куницы, затевают ссоры. Вдобавок ко всему начали красть.

Неизвестно почему, но цыгане обожали обоих Тарси — может, оттого, что и Анна и Энрико всегда держались с ними просто и по-доброму, а однажды даже помогли уладить в суде сложное дело о наследстве.

Когда на супругов обрушилась беда, цыгане повели себя как-то странно, словно решили на свой лад отомстить за Анну и Энрико.

Рассуждали они так:

— Теперь все это добро больше не принадлежит никому. Так уж лучше оно достанется нам, чем этой собачьей своре.

И тащили, кто что может: уток, коз, головки сыра. Двоих поймали с поличным, и они угодили в тюрьму. Остальным в судебном порядке было предписано возвратиться в родные места — правда, не уточнили, куда именно: ведь родины у этих цыган не было и прибыли они отовсюду и ниоткуда.

Так, безвозвратно ушли и времена цирка «Цимбалон», названного в честь того знаменитого струнного инструмента, что принадлежал старику цыгану, поделившемуся вдохновением с великим Брамсом.

В свое время Энрико весьма неохотно дал согласие стать мэром: согласился лишь в силу семейной традиции, а главным образом чтобы поправить финансовые дела крохотного муниципального совета. Теперь же Энрико весьма деликатно, полунамеками дали понять, что надо бы подать в отставку. Конечно, проводят его со всем почетом, но, увы, упадок семьи Тарси, пускай и незаслуженный, может повредить доброму имени общины.

Энрико не заставил себя упрашивать. Вышел он также из состава муниципального совета, хоть остальные на словах лицемерно протестовали, а на самом деле давно и далеко не бескорыстно мечтали занять этот скромный пост. А вот Тарси, верный заветам предков, в бытность мэром ни разу бесплатного билета себе не взял.

VI

КРОВЬ НА ЗАПЯСТЬЕ

Из одного маленького южного селения долетела весть, что люди видели подростка, чьи особые приметы более или менее совпадали с приметами Джулио. Его тащили за собой трое мужчин, а он сопротивлялся. Так рассказали карабинерам одна женщина и мальчик. Селение тут же взяли под наблюдение, но ничего похожего там не обнаружили.

Неподалеку от того селения пастух рассказал леснику, что видел паренька (того же самого или другого — как знать?), которого жестоко избивал за кустами какой-то волосатый тип. Потом бандюга кряхтя взвалил паренька на плечи и понес, а тот плакал, вернее, как выразился пастух, «слезами обливался».

Наконец, совсем в другом месте несколько ребятишек пришли в полицию и поведали историю, сочиненную то ли от страха, то ли из детской страсти к фантазиям и тайнам. Но что-то в их рассказе все же, очевидно, было правдой. Из какого-то заброшенного подвала время от времени доносились звуки ни человеческие, ни звериные, а страшные, тяжкие вздохи. По предположениям мальчуганов, это стонали духи или закованный в цепи узник.

Когда эти и другие невероятные новости доходили со слов соседей или знакомых до Анны и Энрико (они тайком от всех по-прежнему переговаривались по телефону с Джулио, хотя и очень нерегулярно), Анна только вздыхала и еще плотнее закутывалась в платок. Энрико же, не поднимая головы, лишь бурчал себе под нос, так тихо, что заботливые осведомители, к счастью, не могли ничего расслышать:

— Идиотские байки!

По странному стечению обстоятельств единственной «байкой», которая оказалась правдой, хоть и не таинственной, была история с подвалом. Карабинеры по долгу службы провели расследование и выяснили, что непонятные звуки издавали вовсе не духи, закутанные в белые простыни, и не пленник, а наполовину осевший, обложенный черными камнями дымоход. При каждом порыве ветра он начинал «жалобно стонать»…

Как-то после полудня с пригородного автобуса сошел незнакомец лет сорока, но уже слегка облысевший, прилично одетый, бледный, с правильными чертами лица и глубоко посаженными глазами, казалось, их кто-то с силой вдавил под лоб, изборожденный морщинами. В селении его сразу заприметили. Во-первых, он нес кожаный чемодан, не перевязанный, как у всех, шпагатом, во-вторых, зайдя в единственный трактир, тут же спросил, можно ли снять номер — вопрос, в общем-то, вполне законный. Но самым странным показалось то, что до трактира он шел со скучающим видом, но, не успев войти в помещение, буквально забросал вопросами постояльцев и хозяина, Доменико Ботти.

Он прежде всего узнал, сколько в селении жителей и есть ли среди них богачи, потом спросил насчет банка, ювелирного магазина, цветочной лавки, библиотеки, стадиона, а главным образом интересовался школами, начальной и средней. Какое расписание, сколько мальчиков, девочек и сколько учителей.

Вначале Ботти охотно согласился ввести приезжего в курс дела, но потом почувствовал некоторую растерянность: кое-чего он и сам не знал, особенно слаб оказался в статистике.

Самое большое внимание незнакомец уделил средней школе: расположению, количеству классных комнат и тому подобным вещам.

Ботти это уже порядком надоело, и он сухо сказал:

— Хорошая школа. Имени Эджидио Тарси.

— Эджидио Тарси? А кто он, этот Тарси?

Тут уж Ботти не на шутку рассердился.

— Уважаемый синьор, когда вы въехали в селение, то не могли не заметить большого дома на холме — это дом семейства Тарси. В честь главы семейства, ну, прадеда нынешних хозяев, и была названа школа… Однако, простите, сами-то вы откуда? Неужели вам имя Тарси ничего не говорит?

Незнакомец, катая хлебные шарики, ответил:

— Нет, ничего.

— Как? Много месяцев подряд все газеты только об этом и писали. Да и сейчас еще говорят и пишут. Известное похищение Джулио Тарси, которого до сих пор бандиты не вернули.

И тут, с каким-то неестественным удивлением, новый постоялец вдруг припомнил:

— Ах да… да, похищение Тарси! Знаменитое похищение в рассрочку! Увы, его так и не оценили по достоинству.

Ботти подскочил как ужаленный.

— Как это «не оценили»? Что вы хотите этим сказать?

Незнакомец как-то загадочно хмыкнул, и Доменико взорвался, хотя владельцу трактира это и не подобало.

— Смеетесь… По-вашему, тут есть над чем смеяться? Или вы ничего не знаете?

Вокруг стола начали собираться люди. То, что они услышали, им явно не понравилось.

— Да что вы в самом деле, я же шучу! — ответил незнакомец, тоже повышая голос. — Может, в ваших краях запрещено шутить? Похищение Тарси!.. Что и говорить, выгодное дельце они провернули. Таких ловкачей развелось видимо-невидимо в этом гнусном мире! — И он с вызовом поглядел хозяину прямо в глаза. — Похищение в рассрочку! — усмехнулся он. — Неплохо придумано, а? Деловым людям надо бы взять этот метод на вооружение! Когда-то я приобретал в рассрочку книги, один раз малолитражку купил!.. А вот местные дельцы додумались даже до похищения в рассрочку!

Доменико Ботти сунул салфетку под мышку и почел за лучшее отойти от стола: если не положить конец этим нелепым (чтобы не сказать — жестоким) шуткам, то он не ручается ни за себя, ни за своих клиентов.

Но после, хорошенько обо всем поразмыслив, он вдруг подскочил, оскорбленный в лучших чувствах, и кинулся к Тарси.

Энрико он застал одного.

— Я не хотел бы, синьор Тарси, наносить вам новые раны, их у вас и так немало. Но считаю своим долгом сообщить, что у меня в трактире остановился весьма подозрительный тип.

И подробно, с деревенской обстоятельностью, рассказал об этом Аларико Феррари — так приезжий отметился в регистрационной книге, — который, верно, давно уже спал крепким сном в трактире наверху.

— По-моему, хозяин, тут что-то нечисто. Этот тип или провокатор…

— Или? Ну, ну, договаривай!

Но Ботти больше ничего не добавил, и Энрико заключил, махнув рукой:

— Э, Доменико, оставь его в покое! Спасибо тебе, но пусть эти подонки сами копаются в своем навозе.

Однако позже, перебирая в уме услышанное, тоже призадумался. Все эти странные обстоятельства, а главное, слова — «похищение в рассрочку», «новый метод» — насторожили его, ведь об этом из тайных телефонных разговоров с Джулио знали только он и Анна. Он снова и снова задавал себе вопрос, как связать воедино обуревавшие его чувства и реальные факты. Собственно, незнакомец говорил лишь о внешней стороне дела, никаких фактов он не назвал. Но никто, никто прежде не насмехался над его бедой так ядовито и желчно, и это привело Энрико в ярость, хоть серьезных причин для нее вроде не было.

Пока лучше Анне об этом не говорить, незачем ее терзать. Но в селение спуститься надо, хотя бы для того, чтобы собрать какие-то улики, если только они существуют.

Под благовидным предлогом он вышел из дома и сразу позабыл все свои страхи, предосторожности, уловки, но в трактир, понятно, заглядывать не стал. А пошел к дому, которого все это время избегал как чумы, — к дому следователя, благо никуда ехать не надо было: тот жил в центре селения.

Энрико, извиняясь за позднее вторжение, признался, что у него земля горит под ногами и он просто не в силах ждать до завтрашнего утра.

Следователь, весьма удивленный, в свою очередь извинился за свой вид — шлепанцы и домашний халат — и, сдерживая изо всех сил любопытство и нетерпение, приготовился выслушать рассказ Энрико. Однако, как только гость умолк, следователь разочарованно развел руками.

— Не скрою, синьор Тарси, я ждал куда более важных новостей… По-вашему, логично и разумно, чтобы человек, хоть как-то связанный с этим, гм, делом, стал болтать об этом в местном трактире?

— Маньяк, господин судья! Разве нам не твердят постоянно, что большинство преступлений совершают маньяки? К тому же они любят возвращаться на место преступления! Это вы, господин судья, лучше меня знаете.

— Маньяк, да, но не банда маньяков! Уж поверьте мне, разница тут существенная!

Энрико закрыл глаза. Ему казалось, что он утопает в болоте нелепых подозрений и его влечет куда-то совсем не туда. Но долго копившаяся и мужественно подавляемая ярость наконец одолела его, и он почувствовал, что остановиться уже не в силах, даже если теперь совершает фатальную оплошность. И главное — он понял: как голодная собака, вцепившаяся в кость, не выпустит ее, так и он не откажется от единственной пока возможности, предоставленной ему судьбой, — освободить сына или отомстить похитителям.

Он снова взглянул следователю в глаза.

— Но не можете ли вы его привлечь хотя бы за клевету?

Следователь заерзал на стуле и вымученно улыбнулся.

— Ну, тогда — за оправдание преступления! — добавил Энрико.

Следователь, чувствуя, что его собеседник все более распаляется, сказал отеческим тоном:

— Да нет, синьор Тарси, ни за клевету, ни за оправдание преступления. Мало ли что там болтает хозяин трактира!..

— Значит, вы так и отпустите его!..

Следователь изумился:

— Отпущу!.. А по-вашему, его нужно арестовать?

— Нет, арестовывать пока не надо. Но проследить за ним, допросить, узнать, кто он такой… Понятно, моя жена и я тут совершенно ни при чем! — внутренне содрогнувшись, заключил он.

Следователь нахмурился.

— Ладно, синьор Тарси, я вам сообщу.

Назавтра следователь сам отправился в трактир поговорить с Аларико Феррари. Предварительно он запросил в прокуратуре подробные сведения о вновь прибывшем.

Ему сообщили следующее. Два года назад отец Феррари, вице-директор городского филиала банка, ввязался в одно грязное дело, в явную аферу. Сын, служащий того же банка, боясь увидеть повергнутым своего кумира, которому он всю жизнь слепо поклонялся, взял всю вину на себя, сфабриковав улики.

Суд, приговор, тюрьма. Первое время отец Аларико Феррари молчал, принимая как должное нелепую жертву сына. Но месяц спустя нервы отца не выдержали: его нашли мертвым в постели, с запястья стекала струйка крови, а на письменном столе лежало письмо, где он откровенно, в мельчайших подробностях признавался во всем.

Для Аларико Феррари двери тюрьмы распахнулись, но ненадолго. Признание в несовершенном преступлении — тоже преступление, подлежащее наказанию. Его ждал новый суд. А тем временем Феррари вспомнил о своем дипломе преподавателя литературы и решил поискать убежища в селении, где, по словам инспектора, была временная вакансия.

— Прошу прощения, синьор Феррари, — в смущении проговорил следователь, — за то официальное письмо, которым я предупредил вас о своем визите.

Аларико Феррари горько усмехнулся.

— За что извиняться, помилуйте! Разве я не преступник, временно отпущенный на свободу?

— Поверьте, синьор Феррари, я понимаю ваше состояние, но вы, наверно, знаете о тех трагических обстоятельствах…

Феррари пожал плечами.

— Тут нечего особенно понимать, господин следователь. Мой дебют был не слишком удачным, вот и все. Молнии безразлично, как зовут тех, кого она поразила… Сегодня Тарси, завтра Феррари… Таков закон, господин судья, куда более суровый и беспощадный, чем все ваши законы!..

— А как же место преподавателя литературы здесь, в средней школе? — в отчаянии вскричал Энрико, когда следователь дал ему подробный отчет обо всем.

Следователь покачал головой.

— Место было. Но Аларико Феррари уже уехал, синьор Тарси. Мог ли такой человек, как он, оставаться тут после…

Энрико закрыл лицо руками.

— Вот теперь и я причинил зло, именно я.

У него голова пошла кругом. Терзаясь угрызениями совести, он словно в тумане увидел, как бледный лысоватый человек с запавшими глазами диктует ученикам тему классного сочинения: «Встреча несчастного отца с несчастным сыном».

Нет, историю Аларико Феррари он Анне не расскажет никогда.

VII

КРАСИВЕЕ МАТЕРИ?

Теперь голос Джулио, когда он звонил, звучал гораздо раскованнее, доверительнее; это вселяло в них иллюзию, что есть какие-то изменения и все еще может окончиться благополучно.

Тем не менее они понимали, что надеяться глупо. Как бы в подтверждение один из похитителей время от времени вонзал им в сердце новую иглу с ядом.

В одном, правда, бандиты стали несколько снисходительнее: они теперь позволяли Джулио вести долгие разговоры по телефону. Но и здесь была, очевидно, тайная цель — постоянно держать родителей и сына под контролем, как держат на одном поводке собак на выставке.

— Обходятся со мной хорошо, — то и дело повторял Джулио. — Они меня почти своим считают.

— Тогда почему же?..

— Говорят — дело есть дело.

— А ты скажи им — пусть сходят в земельное управление, поинтересуются. Когда человек за полцены продает сотни гектаров, стада коров, всех свиней, что с него еще взять, что он может? Разве червей из земли выковыривать? Скажи им…

— Бесполезно, папа, они говорят: из таких лимонов, как вы, еще есть что выжать.

Энрико скрежетал зубами, и тут Анна ласково отбирала у него трубку.

— Джулио, дорогой, ты ничего от нас не скрываешь? Тебе и вправду хорошо? Чем тебя кормят, что ты делаешь целый день?

Эти вопросы мать задавала ему без конца, и Джулио они начинали раздражать.

— Ем и пью, мамочка, не буду же я тебе пересказывать меню на каждый день! Мне даже мороженое дают. Говорят, что я золотой телец, а на рождество устроили елку. Не такую, конечно, как у вас, но игрушек было много.

Анна вздохнула. В голосе Джулио уже не звучали страх и отчаяние первых дней, а почему, она не понимала. Ей бы порадоваться, ведь это могло означать, что сын уже не мучается, что страх его поугас. А между тем спокойный, даже уверенный голос угнетал ее, пронзал и без того израненную материнскую душу новой мучительной болью.

— А у нас еще ни разу не было такого грустного рождества, — сказала она. — Ты вспоминал о нас?

— Конечно, вспоминал!.. И Билла тоже, он по-прежнему охотится на кротов в огороде?.. А еще меня заставляют делать гимнастику и дают стрелять из духового ружья. Вот ты не хотела мне купить, а я, знаешь, очень даже метко стреляю. Их я в лицо ни разу не видал. Они носят на голове черные капюшоны, как на тех открытках, которые вы мне прислали из Севильи, когда ездили в круиз на пасху, а меня не взяли, сказали, что я еще маленький… И потом я читаю, мне много всяких книг дают, но не «Микки Мауса», как дома. Я прочитал «Записки каторжанина» и «Крестного отца» — вот это книга! Его бы можно было назвать и просто «Отец», ведь он тоже отец, правда?

— Нет, он не настоящий отец, — с дрожью в голосе отвечала Анна, — плохой отец.

— Откуда ты знаешь?

Джулио перескакивал с одного на другое, как всегда, несобранный, рассеянный, он слышал только себя.

— Теперь со мной здесь женщина, к счастью, она без капюшона.

— Женщина? Служанка?

— Что ты, какая служанка, она тут главнее всех. Но она молодая и добрая.

У Анны сердце захолонуло: сразу вспомнился удушливый, терпкий запах в коридорчике, когда той ночью она вытащила Джулио из постели служанки Аугусты.

— Совсем молодая?

— Как ты, мама, может, чуть помоложе.

Анна испытала новую муку — острую материнскую ревность.

— Наверно, она… плохая женщина…

А он в ответ сухо:

— Нет, мама, она хорошая… и красивая.

И красивая. Красивее матери?

Господи, как проникнуть в это волчье логово, как спасти сына от медленного, но неумолимого растления. Они сжигают детскую нежность его тела, юную чистоту души. У Анны было такое чувство, будто ее подвергают чудовищной пытке огнем, будто жгут на костре вместе с мальчиком. Там, на алтаре Святости, где прежде среди множества свечей горели ярким, чистым пламенем и их свечи, теперь чадят два одиноких огарочка.

Нет, нет, лучше вернуться назад, лучше бы ей вообще не иметь сына. Она с нежностью вспоминала родной город, длинную аллею, ведущую от железнодорожной станции к центру, прогулки к фонтану возле старого замка; столько дорог было впереди, полная свобода выбора: можно было, например, не выходить замуж, уйти в монахини.

Уйти в монахини. Прежде ей это и в голову не приходило. А теперь она подумала, какое утешение, должно быть, приносят терпкий запах ладана, отблески солнца на церковной позолоте, ничем не омраченное одиночество, с думой лишь о нем, о Всевышнем.

Однажды ночью она глядела в полутьме на спящего Энрико, и ее змеиным клубком опутали ядовитые мысли. Она вдруг представила Энрико мертвым, да, мертвым, неподвижным, бездыханным: заострившийся нос, скрещенные на груди руки. Одетый в черное, без ботинок. И она сидит рядом, возле телефона.

Тогда она, может, и вправду могла бы уйти в монастырь.

Визит приходского священника дона Эусебио как-то даже укрепил Анну в этих ее мыслях.

Войдя в дом, он сел с сокрушенным видом и прижал руки к груди. Потом поднялся, ласково провел рукой по опущенным головам Энрико и Анны.

— Смиритесь, дети мои.

— Нет, мы не смиримся! — воскликнул Энрико.

— Ну хоть не теряйте надежды! Вернитесь к нормальной жизни, вы ведь теперь даже помолиться не приходите.

При этих словах Энрико не сдержался:

— Простите за богохульство, святой отец, но молиться-то нам впору не богу, а сатане!

Дон Эусебио промолчал. Он знал про их нелепое, добровольное заточение в кабинете и понимал, что его увещевания ни к чему не приведут.

Как ни странно, большего успеха добились родные и друзья. Они посчитали, что первый взрыв отчаяния миновал, и отважились явиться снова. Чувствовали они себя неловко, не знали, что сказать, но все же попытались как-то отвлечь Анну и Энрико, вытащить из норы, одолеть их звериную настороженность.

Вначале Анна и Энрико отказывались.

— Не надо, мы привыкли, лучше уж нам оставаться в одиночестве.

Тетушка Бетта постаралась обратить все в шутку:

— Ну, детки, чего уж вы так приуныли? Завтра сами же над своими страхами посмеетесь, как над скверным анекдотом…

Ей вторили остальные:

— Мы же вот сохраняем спокойствие.

— Да вернут вам Джулио, и очень скоро.

— Хорошо, что вы хоть немного в себя пришли.

Приятель, сказавший это, как раз накануне опротестовал два последних векселя Энрико.

Обессиленные, отчаявшиеся, они все-таки дали в конце концов себя уговорить. Стали ходить к мессе по очереди — ведь кто-то днем и ночью должен был дежурить у телефона.

Энрико согласился, чтобы три его бывших школьных товарища заходили иной раз поиграть в бридж. Они подыгрывали ему, стараясь, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Но он все равно был нетерпим, раздражителен и взрывался по любому пустяку.

— К черту все ваши бубны и пики!

А стоило раздаться телефонному звонку, Энрико так резко вскакивал, что карты рассыпались, летели вниз, на ковер. И его точно ветром сдувало.

Однажды ночью в дверь постучали. Пришел одетый в штатское майор карабинеров.

Энрико сразу же накинулся на него:

— Что вам тут надо?

— Что надо? Вам не кажется, синьор Тарси, что вся эта история зашла слишком далеко: стала выглядеть несколько диковато.

— Диковато, что ж, лучше не скажешь, майор!

— Не поймите меня превратно, доктор Тарси. Речь идет о нас. Слышали, что о нас говорят? Почитайте заголовки. Как только эти газетчики нас не называют! Я уж не говорю о начальстве.

— У меня одно начальство — сын.

— Я понимаю, синьор Тарси, иначе бы… Хотя чего вам, собственно, скрывать — ведь и так про телефон уж каждый дурак догадался.

Энрико смолчал: возразить было нечего.

— Телефон, — продолжал майор, — детская игра. А мы, уж поверьте, играючи сумеем засечь разговор. Или вы сами сообщите, как только они позвонят.

— Никогда!

— Тогда хоть разрешите проследить за ними, когда они забирают деньги. У нас есть отменные ищейки.

— Никогда! Я не сомневаюсь в вашей изобретательности и проворстве ваших ищеек, господин майор, но трупы двух бандитов мне не нужны, если их ценой будет третий труп!

— Да, но… Должны же вы взглянуть правде в глаза! Бандиты чувствуют себя хозяевами положения. Они вас уже хорошо изучили, знают, с кем имеют дело, и будут тянуть так до бесконечности… Вашего сына они никогда не отпустят.

— Может быть, майор, может быть. Они меня знают и чувствуют себя хозяевами положения, кстати, они и сами мне все время об этом твердят. Но и я их знаю. Я их никогда не видел, даже лиц себе не представляю, но по голосу, по некоторым недвусмысленным фразам понял, что имею дело с мерзавцами высшей марки. Это наглые, беспардонные ублюдки, готовые на все. Они не боятся ни тюрьмы, ни смерти, а сами убьют не задумываясь. Они, видите ли, хотят наслаждаться жизнью, ведь жизнь, по их словам, так коротка. А мы с женой распяты на кресте, и спасения нет. Вы арестуете одного, а другой прикончит моего сына. Пусть уж лучше он будет пленником, чем покойником.

Майор встал и сухо попрощался.

— Мне нечего добавить, синьор Тарси. Искренне желаю, чтоб все для вас окончилось к лучшему. Но предупреждаю: вскоре — точный срок зависит от следователя — дело будет прекращено.

Он исчез в темноте, а Энрико разрыдался от стыда и бессильной ярости.

Газеты давно уже перенесли информацию о похищении, которое кто-то назвал похищением даже не века, а тысячелетия, с первой полосы на последние, притом она становилась все более краткой. Некоторые вообще помещали только сумму очередного выкупа и под черной колонкой цифр давали общий итог, что напоминало таблицу налогов или лотерею.

То и дело на мотоцикле приезжал корреспондент местной газеты, который упорно надеялся прославиться, опубликовав сенсационный материал на целую полосу. Он по обыкновению задавал Энрико несколько вопросов, потом предлагал очередную кандидатуру знаменитого детектива и, получив отказ, ретировался, совершенно разочарованный.

Однажды он показал карикатуру, напечатанную в популярном еженедельнике, где Энрико был изображен в виде коровы с огромными сосками, а щенки, вооруженные автоматами, сосали с такой невероятной жадностью, что, казалось, их вот-вот стошнит.

VIII

В ОДНОЙ УПРЯЖКЕ

Сочувствие людей родителям, потерявшим сына, постепенно сходило на нет; некоторые даже позволяли себе острить. А для Энрико и Анны Джулио был одновременно и жив, и мертв. Да, он для них умер, хотя они и не могли положить цветы на его могилу. Готовые отдать ему все, что у них осталось: быстро тающие средства, голос, память о прошлом, — они, увы, уже не находили любви в своем сердце. Ее унесла невидимая и бесконечная река, столь бурная, что рев ее болью отдавался в висках.

А Джулио жил где-то, говорил все более безразличным тоном, все увереннее, как взрослый. Они же внимали каждому слову, боясь упустить малейший оттенок. Пилигримы, затерявшиеся в песках, они погибали, лихорадочно ловя пересохшими губами крохотную струйку — единственный смысл их жизни.

Сын не то чтобы оправдывал непрекращающийся шантаж, но все пытался найти ему какое-то объяснение.

— Знаешь, мама, они шикарно живут. Хорошо меня одевают и водят в кино…

В кино! Анна тут же рассказала об этом Энрико, и обоих это потрясло. Ведь тогда очень легко схватить их в толпе! Наконец-то можно было предпринять что-то реальное. Надо бы предупредить сержанта карабинеров и майора. Переодетые карабинеры устроят засаду в клубах и кинотеатрах, и бандиты вместе с Джулио в конце концов попадутся в сеть.

Да, но Джулио все время повторяет, что бандиты постоянно держат его под прицелом пистолета и не боятся самых страшных последствий ни для себя, ни для других. Если это правда, то можно ли решиться на крайние меры? В доме, или в кино, или в любом другом месте черная тень смерти, пантера, притаившаяся в ветвях, все время подстерегает их. Нет, этой злобной пантере нельзя бросить вызов, рискуя жизнью сына. Надо и дальше терпеть и молчать.

Был ли у них выбор? Нет, и сейчас его не было.

Однажды Анна сказала:

— Джулио, ты совсем не учишься? Знаю, для нас троих теперь это далеко не самое важное. Но, может, они тебе хоть какой-нибудь учебник дадут. Ты уж их попроси, радость моя.

Джулио захохотал во все горло:

— Учиться, мама? А для чего? Тоже мне занятие! Так и они говорят.

Да, они правы, целиком правы, она и сама понимала, что это глупо, бесполезно — как мертвому припарки. И все-таки она настаивала с каким-то фанатическим упорством:

— Но ты же чем-то должен будешь заняться… потом.

— Если хочешь знать, мама, они меня учат — как украсть, например как ограбить банк. Уже предлагали попробовать.

— А ты?

— Я? Ну я, конечно, отказался. — И поспешно сменил тему: — Мамочка, дай-ка на минуту трубку папе. А ты обещай не подслушивать, уйди в другую комнату.

Анна растерялась, но покорно вышла.

— Знаешь, папа, я тебе одну вещь должен сказать.

— Уж не заболел ли ты?

— Да нет, папа, я здоров, даже слишком, и, может, как раз поэтому… У меня недавно, нет, пожалуй, уже давно появилось желание… Помнишь наш разговор в лесу? Как по-твоему, я уже подрос?

Энрико молчал, кусая губы.

— Ты меня понял или тебе получше объяснить?

— Пожалуй, понял.

— Ну и как же мне быть?

— Что тебе сказать, Джулио? Ты с ними говорил об этом, они с тобой говорили? Да-да, помню, я сам тебе рассказывал. Во все времена ученые люди считали, что надо рассказывать. Я думал, что поступаю правильно, а может, ошибся? — И вдруг взвыл, как раненый зверь. — Черт побери, чего им еще от меня нужно? Чтобы я по телефону занимался твоим половым воспитанием? Скажи им — пусть уймутся. Скажи, что я застрелюсь и у них на совести будет еще одно преступление, когда их поймают, а их наверняка поймают. Так им и передай!

На его крик прибежала Анна.

Энрико сразу опомнился, склонил голову, как перед судьей или священником, и прошептал в трубку:

— Нет, Джулио, ничего им не говори, прощу тебя, ничего не говори.

Как-то раз Энрико вдруг предложил Анне:

— А не усыновить ли нам ребенка? Анна сперва даже не поняла.

— Как так?

— Очень просто. Усыновим малыша. Будет у нас второй сын, пока мы ждем возвращения первого. Многие так поступают!

Анна без сил опустилась на стул, испуганно впившись в него взглядом.

— Другого… чужого ребенка? Да разве это можно, Энрико? И как ты его назовешь? Джулио? Это же предательство!

— Ну не выдумывай! Мне такой совет подали дон Эусебио и наш старый, верный Чиро, а он человек мудрый… У нас будет утешение, а он… когда он вернется, будет у него брат, друг, товарищ по играм.

Сказал и тут же устыдился, понял: никакой это не выход, а так, глупая уловка, и ни к чему хорошему она не приведет. Анна права, она сразу все правильно поняла.

Но однажды ночью, когда он спал на матрасе, который теперь перенес из спальни в кабинет, Анна сама подошла тихонько и легла рядом. Нежно обняла его и, задыхаясь, прошептала:

— Да, Энрико, хочу другого… Другого сына, но только нашего…

Он еще не отошел ото сна, потянулся к ней, однако же нашел в себе силы воспротивиться:

— Я люблю тебя, Анна, слишком сильно люблю, чтобы так рисковать… Прижмись ко мне… еще крепче… Но не забудь, что сказал врач. Я не могу рисковать твоей жизнью!

Одна дешевая газетенка, из тех, что держатся на скандальных историях и вымогательстве, намекнула, будто вся эта история с выкупом — хитрый трюк, призванный скрыть финансовые трудности Тарси. А может, даже обмануть налоговое управление и целенькими переправить миллиарды за границу.

От брошенной искры разгорелся настоящий пожар: кто-то поджег фамильную часовню Тарси на сельском кладбище. Потом сгорел уже проданный лес возле Порцуска.

И как бы в опровержение гнусных сплетен на Анну и Энрико сыпались все новые удары. Впрочем, они их уже не чувствовали: на семейной шкале боли не осталось больше делений. Но последняя рана была особой, незаживающей — пришлось продать дом на холме, их дом.

Бесстрастные оценщики разделили его на несколько квартир. За Энрико и Анной сохранились лишь спальня, ванная комната, кладовая, превращенная в кухню, кабинет с телефоном и балкон. И еще огородик, пять соток — жалкий островок в прежнем море зелени.

— Кабинет, — сказал Энрико, — отдадим Джулио под спальню, когда он вернется. Ведь мне теперь кабинет ни к чему…

Мебель, столовое серебро и разные дорогие безделушки (брильянты Анны, включая обручальное кольцо и сережки, доставшиеся ей от матери, давно уже перешли в чужие руки) — теперь все это распродавалось с аукциона в саду, где собралась шумная толпа покупателей и зевак.

Анна спряталась в самом темном углу и заткнула пальцами уши. Но Энрико решил присутствовать при развязке этой драмы, в которой странным образом совместилась жестокость публичного истязания с шумной веселостью сельского праздника.

Восседая в кресле на балконе, он окаменело наблюдал за происходящим. И не мог не подметить, что не только местные богатеи и состоятельные горожане, но многие из его бывших служащих и даже крестьян сумели поднакопить немалые деньги. Иначе разве могли бы они предлагать такие солидные суммы при каждом новом ударе молотка?!

Даже Чиро, верный, неподкупный старик Чиро по странной прихоти купил старинное ландо, в котором Тарси давным-давно не выезжали, и пару коней.

Интеллектуальная кузина Авана купила всю библиотеку, и после жестокой битвы с тетушкой Беттой ей достались полотна Сегантини и ДалльʼОка Бьянки.

Один из фермеров приобрел все ковры и заплатил совершенно фантастическую цену за пуфики.

Когда с молотка пошли портреты прадедов Энрико Тарси работы прошлого века, в ценнейших старинных рамах, взгляды покупателей невольно обратились к балкону. У Энрико ни один мускул на лице не дрогнул, но, сдерживая сотрясавшую все тело нервную дрожь, он из последних сил вцепился в подлокотники кресла, так, что казалось, его приковали цепями и насильно обрекли терпеть эту муку.

Портреты так и остались непроданными — никто не отважился их купить. Они вернулись в родной дом, ставший слишком маленьким для них, и, упакованные в мешковину, обрели свой последний приют в подвале.

— Ну вот, — сказал Энрико, — теперь уж точно придется встретиться с одним из бандитов — пусть берут в заложники меня, больше брать нечего.

Но он не хотел, чтобы Джулио знал, как обстоят их дела. Ведь тогда он будет душой и телом во власти этих подонков, а их поступки непредсказуемы.

Более того, они как зеницу ока берегли в общем-то скромную сумму, вырученную на аукционе, чтобы создать у бандитов впечатление, будто они еще платежеспособны. Но как долго могла длиться эта игра?

Отныне они почти не выходили на балкон. Поля, лес, виноградники, даже привычные запахи: свежий дух от только что скошенной травы, горьковатый аромат винограда, терпкий — сена — все, что прежде наполняло радостью их жизнь, теперь улетучилось, рассыпалось в прах.

В бесконечном ожидании Анна и Энрико все рассуждали, вернее, пытались рассуждать. Повторяли одни и те же слова, лишь бы звучал человеческий голос в этих стенах, которые тоже утратили для них всякое значение, став ничейными.

Время надвигалось тяжелыми размеренными шагами. А они сами, как две слепые лошади, плелись по кругу с грузом дум. Сколько зим минуло, сколько весен? Может, целых сто? Энрико, обхватив голову руками, вдруг ясно осознавал, что время и пространство неизмеримы — человеку вполне может показаться, что вчерашние события произошли десять веков назад.

Однажды Анна, сняв трубку, испугалась:

— Ты не Джулио… Я не узнаю голоса… говоришь басом, как взрослый мужчина.

Джулио рассмеялся:

— Мама, это я. Помнишь, ты звала меня «солнышко румяное»?.. Ведь это можем знать только мы.

Энрико вырвал у нее трубку, послушал и сказал:

— Да, Анна, это он. Он растёт, нет, уже вырос. Стал мужчиной.

Прошло шесть лет.

IX

КРОВНЫЙ БРАТ

Вдруг совершенно невероятная новость. В газетах появились крупные заголовки: «В ночной схватке с карабинерами убиты два бандита». И ниже, чуть помельче: «Тяжело ранен полицейский комиссар. Шесть лет спустя тайна похищения Тарси раскрыта. Жертва преступления так и не найдена».

Первым Тарси принес эту весть сторож банка Карло Прандони. В пять утра он с криком примчался к их дому, размахивая свежей газетой.

Энрико и Анна, вздрогнув от пронзительного вопля под балконом, в чем были выскочили на улицу.

Поначалу они не заметили ни огромных снимков, ни подробнейших описаний, занявших всю первую полосу. Взоры их были прикованы к одной-единственной короткой фразе: «Жертва преступления так и не найдена».

Детальный отчет о яростной схватке с бандитами был подан газетами весьма красочно и грешил преувеличениями. Многие подробности оказались любопытными, а главное — неожиданными, так что приклеенный ярлык «похищение века» уже никак не отвечал реальным фактам.

Вот что произошло. За все эти годы карабинеры, хоть их и связывал по рукам и ногам негласный уговор с Тарси, сделали многое, даже очень многое. Для начала они тщательно «просеяли» местный преступный мир и проверили немало подозрительных лиц.

Однажды вечером моторизованный отряд, совершавший рейд по окраинам города, заметил в окне одной стоявшей на отшибе виллы человека, который мгновенно исчез, и тут же на вилле погас свет. У ворот стоял пустой роскошный лимузин с невыключенным мотором.

Это могла быть и чистая случайность, но полицейские все же остановились и стали настойчиво звонить в дверь. Никакого ответа. Но ведь кто-то в доме, без сомнения, был.

— Откройте немедленно, полиция!

Ни звука. Тогда карабинеры стали ломать дверь, а один из них по радио вызвал второй полицейский джип, патрулировавший неподалеку. Тот мгновенно примчался, и вилла была взята в кольцо.

Когда дверь подалась, из приоткрытого окна на первом этаже грянул залп. Раненный в шею, комиссар рухнул на землю. Но проход был открыт. Карабинеры ворвались в дом и стали осторожно продвигаться вперед — благо было темно. В гостиной они осветили фонариками коренастого человека, который и не подумал прятаться, а открыл огонь из автомата и крикнул с вызовом:

— Нате, подавитесь!

Но в лучах фонариков он был весь как на ладони, и крик этот стал для него последним. Грохнул пистолетный выстрел, и бандит повалился на пол, как срубленное под корень дерево. Он так и не выпустил из рук автомата, будто это был его кровный брат.

Потом еще одна тень метнулась в глубине прямо по лестнице. Но и ее настиг свет фонарика. Топот, прерывистое дыхание, крик полицейского:

— Руки вверх!

Перепрыгивая через ступеньки, человек выскочил во двор и помчался к гаражу, а там обернулся и разрядил свой пистолет. Выстрелы лишь прошили стену, а вот пули полицейских попали беглецу в грудь, и он упал. Земля окрасилась кровью, казавшейся во тьме черной, а не алой.

Послышался непонятный шум, что-то тихонько скрипнуло, и наступила тишина.

Виллу при свете фонарей старательно обыскали, но больше никого не нашли. Поиски в окрестностях тоже оказались безрезультатными.

Уже через час всю окружную полицию подняли по тревоге.

Вилла бандитов была обставлена с дешевой претензией на роскошь. Мебель, люстры, безделушки поразительно напоминали интерьер в многосерийных фильмах.

После осмотра полицейских приехали еще и оперативники из отряда по борьбе с особо опасными преступниками, они явились со своей аппаратурой, провели химические анализы и обнаружили множество отпечатков. Но вот кому они принадлежат, кроме двух убитых? Удастся ли отыскать эти отпечатки в судебных архивах? Возможно. Но для этого требуется время.

Наконец в комнатке, заваленной бутылками, пепельницами, полными окурков, порнографическими журналами, за копией с картины Де Пизиса нашли замурованный в стене маленький сейф и без труда его вскрыли.

В нем лежали триста тысяч лир, недорогие украшения, а в коробке без крышки — пачка пыльных чеков на имя Энрико Тарси. Эти чеки Джулио в день похищения нес в местный банк. Перевязанная шпагатом, пачка валялась там, верно забытая бандитами по рассеянности, что порой случается и с опытными преступниками. Доказательство было бесспорным, неопровержимым!

Оно свидетельствовало, что убитые похитили Джулио Тарси или, уж во всяком случае, принадлежали именно к той банде.

Расследование все набирало темп. Однако лишь после полудня нашли разгадку того странного ночного скрипа. В гаражной яме обнаружили прекрасно замаскированный дерном люк, который по каменным ступенькам вел вниз, в подвальчик. Оттуда-то почти наверняка и доносился таинственный скрип и шум.

Из подвальчика через лаз, замаскированный колючим кустарником, можно было выбраться наружу.

Один или несколько бандитов прошлой ночью ловко воспользовались неожиданностью момента и, захлопнув за собой люк, растворились в темноте.

По сломанным веткам кустарника можно было обнаружить следы бегства. Но, увы, следов было так много, что самая натасканная ищейка легко бы сбилась. Место заболоченное, богатое дичью: здесь часто рыскали охотники, следы пересекались и сливались, попробуй разберись, чьи они.

После этого запоздалого открытия виллу повторно обыскали, чуть ли не разобрали по кирпичику. Но главного, того, что искали, так и не нашли. Скорее всего, бандиты из предосторожности заранее перепрятали все в другой тайник, вдали от виллы.

Джулио Тарси, живой или мертвый, тоже бесследно исчез.

Проблеск надежды появился, когда в суд пришла по собственной воле женщина затрапезного вида, жившая неподалеку от виллы и узнавшая о ночном происшествии из газет.

Женщина дрожала от ужаса. Она честно призналась, что работала «на господ с виллы», но она не знала ни имен, ни фамилий и ни разу не видела их в лицо.

Наняли ее по телефону. Дали свой адрес и коротко объяснили, что от нее требуется. Она должна приходить в десять утра и уходить в полдень. Дверь всегда будет открыта, деньги — дневной заработок — она найдет в кухне на столе. Ее обязанности просты — подмести пол, заправить постели в трех комнатах, помыть посуду, и все. Этим она и занималась много месяцев, а может, даже несколько лет подряд — точно она не помнила и больше ничего не знала.

За ней установили было слежку, подвергли бесчисленным допросам, но потом отступились. Она была совсем темная и, без сомнения, ничего больше не знала.

А в морге лежали два трупа, которые, возможно, были ключом к разгадке тайны. Лежали рядом, накрытые от подбородка до лодыжек простынями, и словно усмехались, злобно, мстительно.

Вначале впечатление было такое, будто это мумии фараонов или трупы этрусков, столь загадочной представлялась их жизнь. Люди, которые с ними встречались, даже поддерживали какие-то отношения — торговцы, портные, сам владелец, сдавший им виллу, — подробно рассказали все, что могли. Оба были спокойные, вежливые, одевались хорошо — никаких странностей. Самые обычные люди; деньгами не сорили, но платили всегда в срок и наличными. А уж кто они такие, откуда явились?..

Крайне удивился, узнав, что имел дело с бандитами, продавец автомашин. Недавно один из них купил у него машину, заплатил, не торгуясь, но купюрами сплошь по пять тысяч лир. Продавец не увязал это с похищением Джулио Тарси. К тому же покупатель добродушно объяснил, что такими мелкими деньгами с ним якобы расплачиваются его арендаторы. Объяснение вполне правдоподобное.

Однако и эта запоздалая подробность никакой пользы расследованию не принесла. Главное теперь было разыскать сообщников — они у бандитов наверняка были. Но напрасно следователи проводили бесконечные опознания, показывали фотографии убитых десяткам, сотням преступников обоего пола, нищим, бродягам, осведомителям — никто их ни разу не видел и ничего о них не слыхал.

Фамилии, значившиеся в автомобильных правах, лишь осложнили поиски. Оба ни разу не привлекались, обоим лет по сорок. Имена и фамилии были зарегистрированы в адресном столе, а каким образом преступникам удалось этого добиться — осталось невыясненным.

Итак, имена, без сомнения, вымышленные. Один шутник журналист даже написал в газете, что, видимо, бедняги вышли не из чрева матери, а из пробирки химической лаборатории.

И все же со временем истина открылась.

Разумеется, по вымышленным фамилиям никто из родных не стал бы разыскивать убитых. Но несколько недель спустя главный врач одной больницы из центра провинции по странному наитию стал рассматривать в лупу газетные снимки. И хотя в свете вспышек лица обоих бандитов были искажены, у него мелькнула ужасная догадка.

Он сел в поезд и поехал в городок, где произошла схватка. Встретился со следователем и добился эксгумации трупов. Едва увидев одного из убитых, он задрожал мелкой дрожью и прошептал, опустив голову:

— Это мой племянник.

Потом, несмотря на трупный распад и на то, что прошло много лет, узнал и второго. Подписав протокол опознания, врач рассказал все, что знал о жизни этих людей, жизни бурной и так быстро оборвавшейся.

Оба происходили из вполне благополучных семей, но рано остались сиротами. Друзья со школьной скамьи, одинаково неуправляемые, они были неразлучны, как два брата. Щеголяли в джинсах, не выпускали изо рта жвачку, баловались наркотиками, были нечисты на руку. Все знали их как злых насмешников, развратников и превосходных регбистов.

Родные в силу семейных традиций всячески пытались наставить их на путь истинный и держать под неусыпным надзором. И все же однажды дружки — им и двадцати не было — без всяких объяснений сбежали из дому, снялись с места, как две птицы, и след их простыл.

Когда родные сообщили об исчезновении юношей, полиция предприняла розыски по всей стране и даже за рубежом, но безрезультатно. Родным оставалось лишь гадать, живы ли они еще, или земля их поглотила.

Шли годы, и родные мало-помалу утешились, забыли о них. За все это время никто не получил от беглецов никаких вестей, ни плохих, ни хороших, — двадцать лет полнейшей неизвестности.

Такова была биография убитых.

Но что стало с Джулио?..

X

ВСЕ СНАЧАЛА

Через некоторое время после этих происшествий новый следователь вызвал Энрико для беседы с глазу на глаз.

Когда Энрико вошел в кабинет, он сразу же поднялся и молча протянул ему руку. С минуту они смотрели друг на друга, осознавая всю неуместность формальных любезностей.

— Синьор Тарси, — наконец начал следователь, — я пригласил вас, чтобы сообщить, что следствие возобновляется… все сначала.

Энрико промолчал.

— Видите ли, синьор Тарси, я внимательно изучил дело. Надеюсь, вы понимаете, что я, как и мой предшественник, искренне вам сочувствую. Но обнаружился новый факт, весьма неожиданный… и факт этот коренным образом меняет ситуацию, более того, дает основания для совершенно иной версии. До сих пор я вас не тревожил, но сегодня уже могу поделиться кое-какими соображениями.

Энрико по-прежнему хранил молчание.

— Прошу прощения, синьор Тарси, но мое служебное положение обязывает меня быть предельно откровенным, даже если откровения подчас и жестоки. — На миг он умолк, как бы собираясь с мыслями. — Итак, на вилле вашего сына не нашли. Значит, ваш сын все еще находится в руках других бандитов, сумевших удрать.

— Или он уже мертв, — бесстрастно заметил Энрико, но тут же, сам испугавшись своих слов, бессильно опустился на стул. — Нет-нет, господин следователь, — задыхаясь, пробормотал он, — мой Джулио не умер! Я уверен, он жив! — По лицу его струился пот, и голос как-то сразу сел. — Если только… если только Джулио не убили в эти три дня! — Охваченный ужасом, он снова вскочил, подбежал к следователю и схватил его за полы пиджака. — А может, вы уже знаете?! Он мертв? Ответьте, ну ответьте же! Вы знаете, да?

Руки у него тряслись, и все тело сотрясала дрожь.

Следователь осторожно отвел его руки.

— Ничего я не знаю, клянусь вам. Успокойтесь, синьор Тарси, не волнуйтесь так! Лучше бы вы сами мне помогли. А помочь вы можете. — Он пристально поглядел Энрико в глаза. — Вашего сына за эти годы уже десятки раз могли убить. Однако вы уверены, что три дня назад он был жив? Откуда вы это знаете, доктор Тарси?

Энрико опустил голову.

— Я говорил с ним… сам, лично.

— Надо думать, по телефону?

— Да, по телефону.

— До или после схватки с бандитами?

— За день до этого.

Следователь стал нервно расхаживать по комнате.

— Телефон… знаю, давно догадался… нелепая уступка, которой вы добились от моего предшественника и карабинеров. — Он остановился и спросил довольно резко: — А вам не кажется, синьор Тарси, что эта история с телефонными разговорами, которые вы свято храните в тайне, длится слишком долго?

Энрико замотал головой.

— Нет, не кажется, и вы должны меня понять!

Следователь уже не скрывал своего возмущения.

— Я-то вас понимаю, но эта пластинка все крутится, крутится, а толку чуть. Пора ее сменить! Самое время прибегнуть к помощи правосудия. Да, судьба вашего сына в опасности, но теперь уже речь идет не только о его судьбе!

Слегка успокоившись, он продолжал:

— Положение серьезное, и многое нужно выяснить, выяснить до конца. Иначе мы уподобимся страусу, который прячет голову под крыло. Слушайте меня внимательно, синьор Тарси, и не поймите превратно. Двое похитителей убиты — это конкретный и, согласитесь, обнадеживающий факт. Но тут возникает новая загадка: кто остальные преступники, которые упорно держат вашего сына заложником, несмотря на то что обстоятельства складываются для них неблагоприятно. Материальной выгоды они больше не имеют, а выгода — главная, даже единственная цель любого похищения. Короче говоря, возможны два варианта: либо вашего сына убили и похоронили в ночь перестрелки, что маловероятно — убить человека можно мгновенно, но похоронить его, да еще спасаясь бегством, бандиты были просто не в состоянии. Второй вариант — более реален, но и он озадачивает. Они могли увести Джулио с собой, подвергаясь, учтите, смертельному риску. Вам самому, синьор Тарси, это не кажется несуразным? Разве бандитам, попавшим в ловушку, не проще, не разумнее было бы удрать, освободив вашего сына? Так они избавились бы и от улик, и от обузы.

Энрико совершенно растерялся.

— Простите, — пробормотал он, — а вы уверены, что в перестрелке были убиты именно похитители? Может, это были только сообщники, а сами негодяи удрали через гараж, утащив с собой Джулио? Разве так не могло быть? Есть у вас доказательства обратного?

Следователь усмехнулся.

— Есть, синьор Тарси. Только никому не говорите. Это следственная тайна, которую мы строжайшим образом храним со дня похищения вашего сына. — Он наклонился к Энрико. — Помните служанку, которая укрылась от дождя под навесом газетного киоска? Она дала нам в руки существенную улику. Эта служанка видела, как человек, похитивший вашего сына, сделал неловкое движение, и кепка слетела у него с головы. Поскольку он стоял спиной, служанка хорошо запомнила его волосы. Медно-рыжие волосы. Так вот, бандитам, убитым на вилле, промыли волосы особым раствором. И иссиня-черные волосы одного из них обрели натуральный цвет. Стали рыжими, слышите, синьор Тарси, рыжими! Вот оно, доказательство!

— То есть?

— То есть… один из убитых карабинерами бандитов, безусловно, похитил вашего сына. Второй — на девяносто процентов — был его неразлучным дружком.

Энрико застыл на месте.

— Ну что? Решайтесь. Позвольте нам наконец прослушивать телефонные разговоры. Теперь вы почти ничем не рискуете.

Энрико весь передернулся и в смятении до боли сцепил пальцы.

— Нет… нет… пока нет… может, потом.

Следователь махнул рукой, давая понять, что прием окончен. Но прежде изучающе поглядел в лицо Энрико, и тот, не выдержав, отвел взгляд.

— Ну что ж. Больше мне сказать нечего. Я пока вынужден соблюдать ваш прежний уговор. Но только пока. Учтите, синьор Тарси, ручаться я не могу. И не забывайте, вы дали мне слово подумать.

Когда Энрико был уже на пороге, следователь холодно бросил:

— Если у вас будет что мне сообщить, я всегда к вашим услугам. Буду ждать.

XI

РЫЖИЕ ВОЛОСЫ

Джулио дал о себе знать далеко не сразу — когда они уже совсем было отчаялись.

Долгими часами они в одиночестве ждали у телефона. Неопрятные, полуголодные, ждали, когда же услышат вновь его голос.

И он зазвучал весело, непринужденно, точно Джулио только вчера распрощался с ними и уехал отдыхать.

— Мама, папа, наконец-то я опять вас слышу, как вы там?!

— Скажи лучше, как ты? Джулио, ты не ранен?.. Нет?.. Слава тебе господи!.. Тогда почему же ты не возвращаешься?

— Почему? Да вы что?.. Неужто поверили бредням полицейских и газет? Пистолетом они мне грозят, как и прежде… Хочу сразу вас предупредить — не делайте глупостей, не то вам, а главное — мне, придется плохо!

— Так как же все-таки…

— Про эту перестрелку на вилле вы небось читали в газетах. Чего там только не напридумали!

— А ты где тогда был?

— Внизу, в гараже. Едва началась стрельба, они меня схватили и потащили к люку. Они потому и жили спокойно на вилле, что там был подземный ход. Как видите, они подготовились к любой неожиданности!

— Неужели ты не мог от них сбежать?

— Скажешь тоже, мама! Они же мне наручники надели, ну совсем как фараоны. Да еще заткнули рот платком. Попробуй тут удери!

Энрико вырвал у Анны трубку.

— Послушай, Джулио, двух человек убили на месте. Не они ли похитили тебя шесть лет назад?

— Нет. Это не они.

— Ты уверен?

— На сто процентов.

— Да, но ведь ты все время повторял, что они всегда в капюшонах и в лицо ты их ни разу не видел!..

— Капюшоны они давно сняли.

— Но ты нам об этом не говорил.

— Какое это имеет значение? В капюшонах или без, они меня все равно не выпускают!

— А кого же тогда застрелили?

— Горилл, папа, знаешь, кто такие гориллы? Ну, прислужники их, телохранители… Прости, мне не дают больше говорить. До скорого.

И повесил трубку.

Они сидели молча.

Обдумывали это телефонное «свидание», столь непохожее на прежние, во всяком случае, так им показалось. Возникшее пока еще туманное подозрение вывело их на опасную тропу, с которой Джулио весьма наивно пытался их увести.

Страшная догадка зашевелилась у них в мозгу. Они не решались признаться в этом друг другу, но над ними неумолимо, словно грозовая туча, нависла черная тень сомнения.

Когда Джулио позвонил снова, трубку взял Энрико и без обиняков начал:

— Послушай, Джулио, в прошлый раз ты так торопился, что я ничего толком не понял. Итак, два твоих… твоих… как я должен их называть?

— Зови их просто хозяева.

— Так эти твои хозяева все те же, что раньше?

— Конечно!

— А капюшонов больше не носят?

— Ну, папа, я же тебе говорил — нельзя все время играть в карнавал. Мы ведь не дети. Кстати, я с моими… хозяевами сошелся поближе, и тебя это должно только радовать. Мы давно уже сдружились. Они доверяют мне… само собой, до определенных пределов. Ты меня понимаешь?

— Понимаю. А теперь, Джулио, слушай внимательно и отвечай откровенно. Один из них рыжий?

От ответа Джулио зависело все.

Джулио молчал. Значит, удар пришелся в цель. Но растерялся он лишь на секунду и тут же обрел прежнюю уверенность.

— Решил меня подловить, папа?! Выдумаешь тоже! Рыжий! Вовсе нет.

Энрико почувствовал, что проваливается в яму, которую сам же вырыл.

— Словом, Джулио, ты начисто исключаешь, что один из твоих так называемых хозяев рыжий? Он ведь мог и покрасить волосы втайне от тебя, не так ли?

— Покрасить волосы, как чичисбеи? — Джулио засмеялся. — Ерунда, они оба черные, как цыгане. Оба франты, прекрасно одеты, всегда надушены. Если хочешь знать, я видел, как они за собой следят, — стригутся по последней моде, любят красивых женщин… А волосы, папа, красят только старики!

Сомнений больше не оставалось. Джулио лгал, и уже давно. Лгать он, конечно, начал не с самого момента похищения, но, видимо, вскоре после этого.

Вне себя от гнева Энрико воскликнул:

— Иду к следователю, сейчас же. Я должен пойти!

Анна, и без того убитая горем, побелела как полотно и проговорила как-то вяло, бесцветным голосом:

— Своими руками проложить между нами пропасть! А как ты его опишешь, если мы уже не представляем, как он выглядит, что им движет.

Энрико заметался по кабинету, словно зверь в клетке.

— Да, да, я понял, Анна, этого делать нельзя. Я никуда не пойду.

И началась игра в кошки-мышки, причем обе стороны хитрили и изворачивались. Для Джулио это труда не составляло: он совершал свои выпады легко, с ловкостью фехтовальщика. А вот Энрико и Анне игра стоила величайшего нервного напряжения: у обоих ком стоял в горле, но они не сдавались — ни за что не хотели унизиться перед ним, пасть на колени и воззвать к его милосердию. Однажды Энрико начал было: «Знаешь, мама серьезно…» — и хотел добавить: «больна», но Анна тут же перехватила у него трубку.

Анне и в самом деле нездоровилось, она в последнее время сильно сдала. В груди ныла, жгла огнем незаживающая рана. Старик врач сокрушенно качал головой — тут нужен длительный курс лечения и отдых на курорте. Но у них не было денег ни на лечение, ни на курорт. Врач был человек добрый: за кардиограммы и лекарства ничего не брал. Обратиться за помощью к Джулио?.. Анна готова была терпеть от него какие угодно обиды, но не жалость.

Она из последних сил гладила соседям белье, обшивала их, Энрико таскал воду из колодца, рубил дрова, полол огород, чтобы хоть чем-то кормиться. А по вечерам обрезал веточки вишни и мастерил изящные фигурки наподобие индейских тотемов. Эти фигурки он либо продавал родственникам и знакомым, либо просто раздавал детям.

Как-то он предложил Анне:

— Давай откажемся от телефона. Расход изрядный, к тому же бесполезный.

Впрочем, это была всего лишь одна из многих одолевавших его тогда мыслей. От телефона они, разумеется, не отказались.

Но о своей бедности они Джулио даже не намекали. И ни разу не обмолвились, что знают, кто были те два бандита, — иначе они рисковали потерять Джулио навсегда…

Теперь роли переменились.

Джулио звонил очень часто, словно это стало для него развлечением. Они же отвечали все более односложно и неохотно.

Джулио беззаботно болтал, по обыкновению перескакивая с одного на другое. Энрико слушал угрюмо и напряженно. Анна вообще редко брала трубку. Отец и сын разговаривали, как двое глухих: каждый стоял на своем, у каждого были свои доводы. Словом, это были своего рода дебаты, когда собеседники перебивают друг друга и ни один не может дать убедительного ответа на возражения своего оппонента.

Прежде каждый телефонный звонок был для них даром божьим. А теперь телефон, бывало, звонил и звонил, а они тоскливо переглядывались и не двигались с места, пока раздражающее треньканье не обрывалось.

Тогда они выходили в свой палисадник, Энрико впереди, Анна сзади, сумрачные, обессиленные, точно возвращались с кладбища.

После таких несостоявшихся общений между ними нередко вспыхивали ссоры.

— Так ты его совсем от нас оттолкнешь. Я хочу, Энрико, чтобы он сам к нам пришел, чтобы его тоска привела.

Он багровел от ярости.

— Неужели ты все еще не поняла? Он больше не придет, он никогда не вернется. И мы должны хотя бы сказать этому негодяю, что знаем все! Все!

— Не называй его негодяем, Энрико, — робко просила она. — Ведь он же… наш сын как-никак. Да, его испортили. Кто в этом виноват — неважно. Скорее всего, не он, чего от него требовать, когда целых шесть лет он был в их власти. А может, тут и наша вина. Мы слишком сильно любили его.

— Но теперь моя любовь убывает, Анна, с каждым днем убывает!

— Не говори ему этого, ни за что не говори!

— А ты, Анна, скажи ему — пусть возвращается. Надо заставить его вернуться: меня всего трясет, когда я слышу его враки о том, что он живет под дулом пистолета.

Анна возражала ласково, как будто увещевала ребенка:

— Нет, Энрико, если он сам не захочет, если он сам не придет в наши объятия, тогда… тогда лучше еще подождать, потерпеть.

Энрико вскипал:

— Что, и дальше делать вид, будто верим ему? Мы же не слабоумные, чтобы притворяться его сообщниками.

— А мы и есть его сообщники и всегда ими будем, что бы ни случилось. Нельзя действовать силой!

— Силой?.. Это мы-то с тобой действуем силой!

Он горько засмеялся.

После паузы она говорила задумчиво:

— Да. Если он и вернется, то лишь из страха или от жалости к нам, а не потому, что мы ему нужны. Ну, удивится нашей бедности, но удивится, как чужой или даже как враг. Уж лучше пусть навсегда запомнит прежние счастливые времена… пусть так и не поймет, какое зло нам причинил… Вот все, что мы можем ему оставить. Наши земли, деньги, много ли они значат? Они все равно достались бы ему… только он получил их немного раньше времени.

— Так ты его еще и оправдываешь?!

— Не оправдываю, мне ли его оправдывать! Но он наш сын, Энрико, наш сын! И таких сыновей теперь, увы, немало. Да, нам больше нечем с ним поделиться, мы нищие, так пусть хоть не будет между нами обид, злобы. — Она грустно улыбнулась. — Последнее наше сокровище не надо прятать в сейф. Ему не страшны и автоматы, но отдать его Джулио мы не в силах — ведь он из другого мира. Я понимаю, что эта молодежь обдирает нас как липку, но насмехаться над собой я не позволю.

— Да что ты, родная моя! Неужто до сих пор не поняла, что Джулио уже давно смеется над нами, что в душе он считает нас жалкими, глупыми обломками прошлого?

— Все так, Энрико, но для меня Джулио и такие, как он, остаются загадкой, дьявольской загадкой. Им еще предстоит прошагать тысячи и тысячи километров по жизни, прежде чем они поймут нас. И все же, может быть, в один прекрасный день… Это теперь моя единственная надежда.

Энрико только помрачнел еще больше.

— Все это сантименты в духе Эдмондо де Амичиса! Прости, дорогая, но ты впала в дурацкую риторику. Гуманную, благородную, но все же риторику. А я не миссионер и не святой.

Анна не вняла ему, не желая отказываться от последней надежды, от своего крохотного утешения — только оно помогало ей преодолевать бесконечную усталость.

— Ты же мужчина, Энрико. Тебе и надо быть твердым, и, как бы нас ни душило горе, ты, я знаю, никогда не сдашься.

XII

ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ БЫЛЫХ ВРЕМЕН

Энрико упорно продолжал разыгрывать жалкую комедию, и, хотя притворство давалось ему с великим трудом, он без запинки, без всяких колебаний, словно одержимый проговаривал текст роли.

Иногда он все же не удерживался от вопроса с подвохом:

— Послушай, Джулио, а почему твои компаньоны больше меня не шантажируют, не требуют выкупа?

— Папа, у моих компаньонов, как ты их называешь, теперь тьма других дел.

— А ведь кое-что у меня еще осталось — пакет акций на предъявителя… немного, но ценных. Почему бы тебе их не забрать?

— Мне… При чем тут я?.. Но я приду, папа, приду… если только меня отпустят.

— Отпустят, наверняка отпустят. Ты только попроси. Какая им выгода держать тебя, вернее, содержать?

Еще один каверзный вопрос, но Джулио ловко вывернулся:

— Что же мне, донести на них? И потом, знаешь, папа, они стали относиться ко мне как к своему приятелю.

И они все это проглатывали, невольно втягиваясь в сеть наглой лжи. Основательно все обдумав и обсудив, они теперь ясно представляли, как обстоит дело. Его гнусное вранье окончательно убедило их, что Джулио живет один или же — что еще хуже — в компании таких же подлецов и их пособников.

Прежде Энрико, словно на заигранной пластинке, то и дело твердил одно и то же: «Почему ты не возвращаешься?» Теперь же, меряя шагами кабинет, он все чаще в отчаянии восклицал:

— Анна, я иду к следователю!

И все не шел.

Понял Джулио, что его раскусили, или нет, но он невозмутимо продолжал играть свою роль.

— Поверь, папа, в последние годы жизнь стала более ясной, открытой, я бы даже сказал, честнее стала. К примеру, женские юбки. Раньше они скрывали все, и мужчины, как золотоискатели былых времен в погоне за сокровищем, теряли состояния, становились рогоносцами, а в итоге вместо сокровища обнаруживали обыкновенные трусики! А теперь — voilà, и в дамки!

— Ишь, какой ты стал образованный!

— Я много думал, папа, и мог бы, как Сильвио Пеллико, написать «Мои темницы». Но мои, понимаешь, мои темницы и все, что происходит вокруг. Вот тебе еще пример… Ты видишь широкий луг, мирно пасущихся коров, быка, нежно-зеленую траву, и все. А я вижу еще и коровьи лепешки. Вот в чем разница!

— Ты прав, в жизни есть хорошие и плохие стороны. Тебе что больше по душе?

— Я беспристрастен, папа, потому ценю и то и другое. Такова жизнь.

— О, да ты становишься философом, Джулио, это они так тебя просветили?

— До чего ты старомоден, папа!

— Баран тоже, когда встречает овцу, делает свое дело, не заботясь о том, наблюдают за ним или нет.

— И молодец!

— И все-таки почему ты не возвращаешься?

— Я нужен им, чтобы помогать по хозяйству… Брать прислугу теперь накладно, тем более что есть я…

— Значит, ты самый настоящий раб.

— Ну и словечки у тебя, папа! Вот вы уж точно рабы. Как ослы, прикованные к своей повозке, вы — рабы пасхальных открыток, семейных портретов, обручальных колец, церковных предрассудков, дурацкого патриотизма, ради которого вы готовы околевать в окопах… Ах да, забыл, я сменил имя и фамилию.

— Ты больше не Джулио Тарси?

— Нет, папа, я Марио Бьянки.

— А почему?

— Так удобнее. Такую фамилию носят миллионы итальянцев. Все равно я остаюсь вашим сыном, правда? Только… только вы уж привыкайте звать меня Марио.

— А почему тебе так удобнее?

Джулио, как всегда, ушел от прямого ответа.

— Поразмыслив, я пришел к выводу, что жизнью надо начинать наслаждаться как можно раньше. Ты не думай, я учился, как мама просила. И, если хочешь знать, в античности самым последним болваном — болваном с большой буквы — был Катон. Тоже мне Цензор! Кого он осуждал, этот несчастный? «Красавицу на каждый день» или вестерны? Ручаюсь, живи он в наше время, засучил бы рукава, слопал с десяток бутербродов, надулся пива, а вечерком отправился бы на лужок позабавиться с девчонкой. Разве я не прав, папа?

Он все говорил и говорил, бессвязно, бестолково, нагло, а главное, без умолку, точно внутри у него была пружина и она не давала ему остановиться.

Однажды Анна спросила:

— А что стало с той женщиной, с той красивой женщиной, о которой ты рассказывал?

— А, с этой!.. Она давно сбежала, мама.

Анну, однако, его ответ убедил в обратном — та женщина по-прежнему живет с ним. Но с Энрико она своим открытием не поделилась — это бы его добило.

Анна упорно стремилась докопаться до истины и столь же упорно ее избегала, укрывалась за привычными словесными формулами, со страхом сознавая, что уже не верит, не может им верить.

Тогда она стала искать утешения в боге. Но и он, казалось, отрекся от них, иначе зачем ему было выносить такой суровый приговор не столько сыну, потерявшему человеческий облик, сколько им самим, их телам, их опустошенным душам?

Она попыталась найти моральное прибежище в церкви. Но и святые, благословляющие паству, убогие фрески, намалеванные неумелой, но не лишенной вдохновения рукой, эти узорчатые окошечки, эти скорбно застывшие ангелы с каменными крыльями, этот неоновый нимб над головой мадонны, безвкусный, но раньше трогавший до слез — ведь деньги на светильник собрали местные крестьяне и ремесленники, — все это Анну больше не утешало. Теперь, когда была поколеблена ее нерушимая вера, церковные атрибуты казались ей идолами равнодушного языческого мира и не приносили прежнего успокоения.

И тем не менее в унылой череде дней наступали для Анны и долгожданные, счастливые часы сна. Нет, не просто сонное забвение и отдых — то были грезы. Но странное дело, ей никогда не снился Джулио, а всплывали воспоминания далеких лет, такие четкие и ясные, будто все происходило наяву.

Вот эти-то грезы и давали Анне минутное счастье. Забытые эпизоды вдруг обретали свою первозданную реальность. Уже просыпаясь, Анна все еще обнимала юного, пылкого Энрико, ощущала тепло песка на пляже, по которому шла босиком в те летние каникулы.

Пробуждение вонзало в сердце острый нож, и день протекал в робкой надежде, что ей еще раз приснится чудесный сон. Анне хотелось бы никогда не просыпаться, но, к несчастью, бессонница стояла на страже, словно злобный пес, притаившийся за калиткой.

— Папа, она беременна, что мне делать?

В голосе слышалась глубокая растерянность. «Может, у Джулио пробудилось давнее чувство вины», — подумал Энрико.

— Но ты же сказал маме…

— Ну, это не так.

— Обычное твое вранье.

— Запомни, папа, я говорю и делаю то, что хочу. Мой идеал — всегда делать только то, что я хочу.

— Что ж, в этом ты преуспел. Она беременна? Вот и делай, что хочешь.

XIII

ЗАВТРА, НЕТ, ЛУЧШЕ ПОСЛЕЗАВТРА…

— Когда ты вернешься?

— О господи, вернусь, но у меня есть одно важное дело. Вот покончу с ним и явлюсь.

— Что еще за дело?

— Дело весьма необычное, папа!

Энрико так хотелось, чтобы Джулио вернулся, так хотелось снова ощутить, какие нежные у мальчика щеки, как ярко блестят его ясные глаза. Но все чаще возникало и другое желание: не видеть больше сына, порвать с ним раз и навсегда.

Анна изо всех сил противилась этим настроениям мужа, но Энрико подчас был не в состоянии отделаться от мысли, что смерть, смерть Джулио, станет для него освобождением. Он гнал от себя это бесчеловечное искушение, но оно все сильнее им овладевало. Нечто подобное он уже испытал у постели умирающей старухи матери. Но тогда ядовитый соблазн происходил лишь от телесной усталости, и его можно было смыть, искупить очистительными слезами.

А сейчас Энрико нечем было защититься от страшного наваждения. Он молотил кулаками по голове, чтобы острой физической болью покарать себя за греховные мысли. В такие моменты он был бы рад покончить с собой, как отец Аларико Феррари, но у него не хватало мужества.

Так они переходили от надежды к безумному отчаянию и, сколько бы на них ни обрушивалось бед, все не решались отдаться течению мутного Ахерона, ведущего в преисподнюю.

Их барометр предвещал надвигающуюся бурю. Только разум, хотя и ослабевший, спасал их от полнейшей прострации.

Они были относительно молоды — обоим не исполнилось и пятидесяти. Но у них возникло такое чувство, будто они уже прошли до конца всю свою длинную кипарисовую аллею.

В спутанных, взлохмаченных волосах и в нечесаной бороде Энрико появились седые колючки. А волосы Анны стали темно-серого цвета, словно у снопа сена после дождя. И еще у нее, как у курицы, стал вдруг закрываться один глаз.

Исхудавшие, угрюмые, нелюдимые, они стыдились даже соседей и пугались, увидев себя в зеркале. Потом взяли и все зеркала в ярости разбили.

Все сторонились их, как прокаженных. А если кто-то им и сочувствовал, то с оттенком сытой брезгливости, точно двум назойливым попрошайкам, которых давно пора поместить в дом призрения. Так благодаря своей невероятной истории, какую и в романе не опишешь, они очутились в полнейшей изоляции.

Теперь они и между собой говорили все реже, обычно каждый бормотал что-то себе под нос. Когда же они обращались друг к другу, то голоса их, казалось, им не принадлежали, а доносились с иных, далеких планет.

Изредка их навещали родные и бывшие друзья. Визиты были краткие, чаще всего вызванные простым любопытством, а порой и злорадством.

Приходила кузина Авана, давала им почитать книги из их же библиотеки, да еще просила ненароком не испачкать и вернуть в срок.

Тетушка Бетта являлась и тут же начинала расхваливать виноградники Альбаторты, купленные почти задаром. А потом выкладывала перед ними душистые гроздья винограда, их винограда.

— Попробуйте, он сладкий как мед, во рту тает!

Коррадо, старший кладовщик, заглядывался на Анну, еще когда был на службе у Энрико, и теперь, видимо, решил не упустить случай.

Разбогатев и став представителем фирмы по производству моющих средств, он тайком от Энрико то и дело пытался всучить Анне пакет-другой. Но Анне моющие средства были ни к чему. Ведь они давно продали стиральную машину, пылесос, аппарат для чистки ковров.

Наконец однажды Анна ему так прямо и сказала:

— Спасибо, Коррадо, но мне твои порошки не нужны. Я их меняю у соседей на что-нибудь съестное.

Коррадо выпучил глаза.

— Но почему, почему вы мне раньше об этом не сказали? Я принес бы вам что-либо другое… ну, например, колбасу или свиной окорок. Стоит вам только захотеть, Анна! Стоит захотеть!

И он несмело протянул к ней свои липкие руки.

Она едва удержалась от смеха.

— Прежде, Коррадо, если помнишь, ты называл меня синьора Анна… И еще ты забыл об одной куда более важной вещи. — Она слегка повысила голос. — Я кормила Джулио грудью! И до сих пор кормлю. Смотри! — Она расстегнула молнию на домашнем платье, обнажив грудь. Жалкую, опавшую грудь. — Побереги свои деньги, Коррадо. И больше не приходи ко мне, никогда!

Знаменитое похищение со временем стало легендой, особенно для молодых. Памятную табличку на стене банка — «На этом месте неопознанные преступники похитили двенадцатилетнего Джулио Тарси, навсегда отняв его у несчастных родителей» — кто-то вначале всю исцарапал, а потом она вообще куда-то исчезла.

Селение тем временем разрослось, но жизнь от этого не стала лучше. И дело тут было, наверное, не только в упадке семейства Тарси — просто судьба распорядилась так, что некогда единый организм раскололся на мелкие враждующие ячейки.

Новый мэр, изрядный мошенник, отвоевал для своей общины густую сосновую рощу. А затем, по-своему трактуя закон, разбил ее на участки и застроил, причем объяснил это крайней нуждой в дешевом жилье. И в конце концов на этом месте вырос роскошный квартал, где, само собой, вместо бедняков поселились крупные чиновники, преуспевающие политиканы и ловкие карьеристы.

В маленьком помещении для репетиций сельского оркестра (он давным-давно распался) обосновались четыре проститутки. Время от времени они высовывались из окон и дудели в тромбоны, зазывая клиентов.

Ангелочки из церковного хора, которыми так гордился дон Эусебио, теперь распевали во все горло:

— О боже, какие красотки во дворе у мадам Доре!

После того как мэр вырубил сосновую рощу, мало-помалу начали редеть ряды старожилов селения.

Умер дон Эусебио, когда-то безуспешно убеждавший Анну и Энрико искать утешения в боге и разуме. Новый приходский священник, человек молодой и вполне современный, стал инстинктивно их избегать, словно они двое еретиков из непонятной ему секты.

Тетушка Эрмелинда, перед тем как отдать богу душу, назначила свое состояние монахиням из монастыря Вод святой Мелиссы. «Мои несчастные Анна и Энрико, — указала она в завещании, желая как-то оправдаться перед племянниками, — все равно рано или поздно переведут последнее свое добро этим бандитам».

Умер и Билл — от старости, а может, оттого, что так и не смог примириться с потерей Джулио. Слишком быстро миновали для него счастливые времена, когда они с хозяином носились по полям, кувыркались в траве и молодой пес всегда за милю чуял приближение пустующей сучки.

Майор карабинеров получил повышение в чине и был переведен в другое место. Перед отъездом он послал Анне и Энрико коротенькую трогательную записку: «Я хотел бы унести с собой часть ваших горестей, чтобы хоть немного облегчить вашу тяжкую ношу».

И это как бы подтолкнуло Энрико.

— Решено — завтра, нет, лучше послезавтра… самое позднее, в четверг иду к следователю. Пора сдержать слово.

Но еще до четверга появился Джулио.

XIV

ВИД С БАЛКОНА

Он увидел Джулио со своего старого, проржавевшего балкона. Теперь вместо прежней широкой асфальтированной дороги к дому вела из долины узенькая тропка.

Энрико неподвижно сидел в своем неизменном соломенном кресле, и узнал он сына даже не по виду, а по твердому, размеренному шагу.

Лицо его на миг исказилось, и он произнес бесстрастным тоном:

— Внизу машина… кто-то идет к нам.

Анна, сидевшая чуть сзади, сразу все поняла, но не произнесла ни слова — у нее перехватило дыхание. Сердце перестало стучать в такт секундам и забилось прерывисто, как вконец изношенный мотор. А потом тело ее как-то обмякло, и она едва дотащилась до своей узенькой кушетки; на мертвенно-бледном лице выделялись лишь воспаленные щелочки глаз.

Джулио взлетел наверх, шумный, веселый.

— Привет. Я оставил «ягуар» в долине, чтоб не повредить рессоры.

Оглядевшись вокруг, он присвистнул, хоть и жевал резинку.

— Ого! Вот уж не думал, что дела у вас так плохи.

Он очень вырос и выглядел старше своих лет. У него были модные обвислые усы, придававшие ему живописный и непроницаемый вид. Он склонился над матерью.

— Мамочка! Нашла время болеть! Узнаешь меня? Я принес вам отличную весть!

Анна из последних сил попыталась улыбнуться бескровными губами. Но это была ледяная улыбка человека, стоящего на пороге смерти.

— Да… да, узнаю… какой ты большой, совсем мужчина! Неужели ты… Слава богу… Вот только эти усы!

Джулио повернулся и увидел отца, который молча, исподлобья глядел на него.

— Папа! Наконец-то мы встретились!

Энрико ничего не ответил — стоял, скрестив руки на груди, и не шевелился, словно его пригвоздили к позорному столбу. Покосился на телефон и снова стал сверлить сына взглядом, в котором застыл немой вопрос.

Эта долгожданная встреча была для него жестоким, немилосердным испытанием в отличие от многочисленных испытаний, пережитых лишь в воображении, в бреду, испытаний совершенно бессмысленных, если учесть разделявшее их расстояние.

— Что же ты молчишь, папа? Я все спас и, учти, крепко рисковал! Я — ваш надежный сейф. Здесь я в полной безопасности, ведь только вы двое знаете о том, кто скрывается под именем Марио Бьянки.

— Так вот она, твоя отличная весть!

— А тебе этого мало? Да пойми же ты, я все сберег! И сделал я это для вас. Кому теперь нужна земля? Свиньям да собакам! А наш капиталец утроился. Хочешь знать, где я храню деньги?

— Нет.

— Но он и вправду утроился. А вы что сделали для меня взамен?

— Умерли.

— Не преувеличивай, папа! Ну, побыли какое-то время одни в этой глуши. Ну и что? Но теперь-то все позади.

— Взамен мы умерли. Доволен, что убил отца и мать?!

— О господи! Вечно ты драматизируешь! Какая там смерть, наоборот, смена скоростей. Раньше вы ездили на детском автомобильчике, а теперь, уж извини, заслуга тут моя, покатите на гоночной машине. Вы как будто с луны свалились, надо же наконец понять, что все нынче другое, и нравы и законы.

— Добавь сюда еще и похищения.

— Да, и похищения. Они — составная часть нового мира. Ловкого, стремительного, беспощадного… Считай, что все эти годы я учился в университете, скажем, где-нибудь на Огненной Земле или в Полинезии. И вот вернулся.

— Вернулся вором и убийцей.

Джулио, нимало не смущаясь, пытался все обратить в шутку.

— А что, это тоже университет, только там учат другим наукам! Кто вам сказал, что науки не должны меняться in saecula saeculorum.[9] Видишь, я и латынь изучил… Вместо того чтобы сидеть как истукан за партой или в конторе — лети, стреляй и бери добычу. А потом, в конце пути, все становится на свои места! Какая разница, кому принадлежат деньги? Победитель тот, кто положил их себе в карман. Тот, кто самый сильный, самый храбрый…

— Самый подлый.

— Да, но кое-что от нас, подлецов, перепадает и тем, кто прежде ничего не имел. Об этом ты подумал? Наши автоматы сослужили хорошую службу многим обездоленным. Кстати, папа, ты, я вижу, бросил курить. Я принес потрясающие сигареты. Они тебе наверняка придутся по вкусу.

Он протянул Энрико пачку сигарет, а тот выбил ее у Джулио из рук.

— Ну и ну, папа! Это же первый подарок твоего сына.

Больше Энрико сдерживаться не мог.

— Нет! Ты не мой сын! — закричал он. — Ты уже не наш сын! Ты поменял душу, тело, даже имя, и хорошо поступил. Ты сын тех подонков!

— Я сам себе отец!

— Ты преступник!

— Запомни, папа, мои преступления вас от банкротства спасли! Вы по-прежнему богаты, и, если хотите, наслаждайтесь жизнью. Не вечно же вам гнить здесь, когда другие разъезжают в роскошных лимузинах, плавают на яхтах в Канне и в Маратее.

— Роскошные машины, яхты… Это вещи. А чувства?

— И чувства, практические, реальные — свобода жить не в ваших набальзамированных домах с надраенными воском полами и музейными шлепанцами, чтобы, не дай бог, эти полы не запачкать… Вот смех-то!

Он и в самом деле засмеялся, выплюнув резинку.

Энрико грозно вскинул руку.

— Вон отсюда! — Он подступил к нему вплотную. — Ты зачем сюда пришел? Да ты должен встать перед нами на колени и всю остальную жизнь так простоять, а ты смеешься? Мать умирает, а ты смеешься? Убирайся, и чтоб духу твоего здесь больше не было!

Джулио на миг растерялся и шагнул назад, вглядываясь в лицо отца.

— Сказано тебе, убирайся! Немедля вон!

Анна была в полузабытьи, она все видела и слышала, но реагировать уже не могла.

Эта неожиданная, яростная ненависть отца, совершенно его переродившая, поколебала наглую самоуверенность Джулио, заставила его присмиреть и проглотить оскорбление, что ему было совсем не свойственно.

Он искоса, воровато поглядел на отца, примирительно улыбнулся. Но лицо Энрико побагровело от гнева, перекосилось, и Джулио сказал не слишком уверенно:

— Смотри, папа, как бы тебя удар не хватил… Я ухожу… но вернусь, уж ты не сомневайся. И вернусь с ней.

На пороге дома он вновь обрел всю свою наглость:

— Учти, здесь повсюду я хозяин! И зови меня Марио, если не хочешь неприятностей.

Энрико направился к балкону, но прежде снял со стены старую двустволку. Она гроша ломаного не стоила, но всегда, неизвестно зачем, была заряжена.

Он увидел, как сын идет по пыльной дороге, убыстряя шаг, верно потому, что мальчишки облепили его «ягуар». Но в толпе этих мальчишек Энрико разглядел старшего сержанта и двух карабинеров. А позади них — следователя. Как они тут очутились? Может, устав ждать, следователь стал действовать самостоятельно и легко обо всем дознался? Да, так оно и есть — вон он, приготовил наручники и ждет Джулио.

И тогда, словно кто-то другой направлял его руку, Энрико совершил то, о чем иногда лишь смутно размышлял. Вскинул двустволку, прицелился и выстрелил.

Джулио инстинктивно, как испуганный конь, отскочил в сторону. Но мгновенно обернулся, и в глазах была та же наглость.

— Промахнулся, папа. Воистину ты уж ни на что не годишься!

Энрико не опустил ружья и снова нажал курок.

На этот раз он не промахнулся.

А. Веселицкий

САМОУБИЙСТВО В РАССРОЧКУ

Реализм и новаторство Альдо Пазетти

— Ну и суд же будет… Свидетели станут брать на себя вину за преступление, защитник окажется в положении обвинителя, а обвинению ничего не останется, как только взять на себя роль защиты…

В. Тендряков. Расплата

…Вернемся к лету 1986 года. Моей «гостиницей» в горной сицилийской деревушке волею счастливых обстоятельств на целую неделю стала комната-келья в приюте «Рузвельт», которому принадлежит несколько гектаров земли, зажатых между горами и морем (сразу же после войны командование высадившихся войск союзников подарило эту землю местному архиепископству). Неподалеку на небольшой, заросшей сорняками площадке высилась «колонна Родины», установленная еще во времена фашизма и до сих пор хранящая следы осколков от сброшенных здесь американцами в 1943 году бомб.

Был «час синевы»: так на Сицилии называют короткое время, когда подсвеченное уже заходящим солнцем небо впитывает в себя всю синеву окружающего остров моря, когда и горы, и землю вокруг — с домами, деревьями, полями — заливает фантастически-необычный, только в здешних краях виданный свет.

…Прошел в свой кабинет настоятель приюта падре Никола.

…Проехал на «мыльнице» (удивительно, но почти таким же по значению словом здесь называют все еще бегающие малолитражки прошлых десятилетий) эконом Антонио, неизменно улыбающийся и дружелюбный: на заднем сиденье машины звенели огромные связки ключей. Что они запирают в этом скромном сиротском доме, где двери всегда нараспашку?!

— Сицилия… — только и ответил на мой вопрос падре Никола, а потом, после небольшой паузы, как будто часть фразы проговорил лишь в душе, добавил неожиданно: — Но люди здесь очень хорошие!

Из дома дона Андреа доносились удивительно чистые звуки музыки компакт-дисков; где-то совсем буднично звучал голос московского диктора: современные антенны позволяют принимать наши передачи даже здесь, и сегодня, когда интерес к СССР возрос необычайно, советские передачи смотрят очень охотно.

Молодежь на громыхающих «хондах» съезжалась в самую популярную в округе дискотеку «Ну, давай, Кики!», неизменно тормозя у баров — традиционного места, где собираются все живущие поблизости.

Прогресс был виден повсюду, но люди пока еще приветливо обращались с вопросом «Как дела?» ко всякому, кто шел им навстречу.

По теории вероятности такая деревня не могла быть в Италии единственной. И мысль то и дело возвращалась к роману Альдо Пазетти: в чем причина его столь сгущенной мрачности — без единого белого пятнышка, без малейшего проблеска надежды?

Если принять на веру замечания биографов о том, что Пазетти был человек жизнерадостный, никогда не впадавший в уныние, не знавший депрессии, ответ будет прост: писатель сознательно гиперболизировал уже бесспорные процессы распада человеческой нравственности, показав таким образом неизмеримую глубину пропасти, на самом краю которой стоит ныне буржуазная цивилизация.

Альдо Пазетти, как и многим аристократам, свойственно глубокое сомнение не только в созидательных возможностях капиталистического строя вообще, но и в его способности даже в ближайшей перспективе удержать общество от морально-этического разложения. Взглядом художника он подмечает все новые и новые трещины в социальной субстанции, откуда выползают целые вороха проблем. И как писатель, и как просто человек, еще не пораженный равнодушием, Пазетти страстно стремится найти способы по-новому скрепить это распадающееся целое. Но между желанием и действием — огромное расстояние. И, хотя кризис системы, в которой он существует, является для автора неоспоримым, писатель не видит путей радикального выхода из него. Перед лицом медленной, но неуклонной гибели своих идеалов он уповает лишь на самозащитные потенции человеческого разума — к нему взывает он, рисуя до крайности преувеличенную, а потому порой едва не переходящую в сферу сюрреального картину нравственного апокалипсиса.

Отсюда и категорический отказ писателя от поиска каких бы то ни было политических или социальных мотиваций в терроризме. Для него эти люди прежде всего и главным образом — конкретное воплощение морального уродства. «Я их никогда не видел, даже лиц себе не представляю, но по голосу, по некоторым недвусмысленным фразам понял, что имею дело с мерзавцами высшей марки. Это наглые, беспардонные ублюдки, готовые на все. Они не боятся ни тюрьмы, ни смерти, а сами убьют не задумываясь».

В данной оценке не навешивается никаких политических ярлыков, однако — желал автор того или нет — роман содержит целый ряд принципиально важных деталей, которые дают полное основание говорить о терроризме левацкого толка.

Во-первых, само за себя говорит социальное происхождение похитителей Джулио: «Оба происходили из вполне благополучных семей, но рано остались сиротами… одинаково неуправляемые, они были неразлучны, как два брата. Щеголяли в джинсах, не выпускали изо рта жвачку, баловались наркотиками, были нечисты на руку. Все знали их как злых насмешников, развратников и превосходных регбистов». Именно такая «основа» в детстве и юности создает, как показала западная практика, питательную среду для псевдореволюционного бунтарства.

Во-вторых — и это самое главное, — террористы в романе выступают с позиций, которые трудно не назвать уже почти «классическими», ибо на них основываются все «программы» левацких террористических формирований. Речь идет в первую очередь о декларируемой такими группами стратегии «вызова» всему капиталистическому строю в целом, а на тактическом уровне она реализуется в виде «ударов по самым чувствительным точкам общества, главной из которых, несомненно, является частная собственность». (Здесь и далее цитируются выдержки из документов итальянских «красных бригад» и им подобных «революционных сил».)

Пророческий дар автора заключается как раз в этом: еще не будучи знакомым с этими «философскими» трактатами неотерроризма, писатель беспощадно разоблачает их эфемерность и лживость, отмечая, что за громкими фразами скрывается все та же мелкобуржуазная сущность — неизменное презрение к человеческой жизни и свойственное самой природе обывателя стремление самоутвердиться в этом обществе путем собственного обогащения, ибо только в силу денег он верит, только ей поклоняется. На деле выходит, что подобные псевдореволюционеры добиваются восстановления равенства тьмы, морального уродства, круговой поруки, самой страшной обывательщины.

Именно таков результат брошенного террористами «вызова частной собственности», которую в романе представляют владения Энрико Тарси.

Конечно, автор идеализирует своего героя, наделяя его сверхреальными добродетелями: он строит школу для местных ребят, создает заповедник в сосновой роще, не гнушается дружбой с людьми, стоящими ниже на социальной лестнице; он терпелив, честен, порядочен.

Совершенно очевидно, что для Пазетти этот его Энрико — символ пусть и ограниченно крестьянской, но все же очень глубокой и целостной культуры, под светом которой расцветают лучшие цветы человеческой души: здесь даже цыгане «вопреки укоренившемуся предубеждению… не воровали. Ни разу даже полена со двора не утащили. Больше того, частенько помогали крестьянам в работе, а один из них, молодой и красивый парень, полюбил эти края, выбрал себе бойкую брюнетку да и остался работать кузнецом — ремесло полезное и немного сказочное».

И вот оказалось достаточно самого заурядного для урбанизированного Запада преступления, чтобы этот прекрасный мир с катастрофической быстротой ушел в небытие.

Вспомним: «…многих, очень многих ужалила пчела жадности: перед ними маячила перспектива легкого и беспроигрышного дохода, и главное, считали они, не упустить своей доли в бесчестном, зато прибыльном разделе земли.

Теперь уже не только всякие невежи, но и люди вполне благовоспитанные — друзья и даже родственники — мерили шагами поля, без всякого стеснения фотографировали их, а порой и сам господский дом, наводили справки у крестьян и батраков и делали аккуратные пометки в блокнотах.

Кое-кто даже привел землемера: тот повбивал в разных местах белые и красные колышки и принялся изучать кадастровые карты».

Или еще:

«Новый мэр, изрядный мошенник, отвоевал для своей общины густую сосновую рощу. А затем, по-своему трактуя закон, разбил ее на участки и застроил, причем объяснил это крайней нуждой в дешевом жилье. И в конце концов на этом месте вырос роскошный квартал, где, само собой, вместо бедняков поселились крупные чиновники, преуспевающие политиканы и ловкие карьеристы».

Стремительность, с которой нравственная зараза проникает во все поры этого на первый взгляд такого здорового и морально устойчивого организма, могла бы показаться искусственной, как это часто бывает у авторов, не владеющих пружиной психологизма и потому ограничивающихся формальной фиксацией временных отрезков: прошел месяц, пролетели годы и т. д.

Но Альдо Пазетти умеет проникнуть во внутренний мир своих героев, и его эмоционально нейтральные, в языковом отношении предельно скупые ремарки бьют в самое сердце, органично создавая ощущение исключительно напряженного ожидания развязки. Невольно напрашивается сравнение с Чеховым, чьи самые короткие рассказы, воссозданные в виде ряда зрительных образов, превращались в полнометражные фильмы.

В романе Пазетти тоже происходит нечто подобное.

Вспомним, как мучительно в начале этой истории родители Джулио ждут телефонного звонка.

«А теперь телефон, бывало, звонил и звонил, а они тоскливо переглядывались и не двигались с места, пока раздражающее треньканье не обрывалось.

Тогда они выходили в свой палисадник, Энрико впереди, Анна сзади, сумрачные, обессиленные, точно возвращались с кладбища».

Сколько же времени прошло с тех пор? Лишь один раз писатель вскользь заметит: шесть лет. Но не верится — кажется, гораздо больше, целая жизнь.

Талантливо сплетая психологическую ткань повествования, используя при этом простую, доходчивую лексику, Альдо Пазетти и на уровне сюжетной линии показывает себя непревзойденным мастером: отталкиваясь от голого реализма своих дней, он делает блестящее художественное открытие, даже в мелочах не противоречащее правде времени и места. Читатель, вероятно, уже понял — речь идет о тщательно разработанной Пазетти идее «похищения в рассрочку».

Во-первых, о самом похищении: сколь ни чудовищны методы преступлений, в соответствующей статистике Запада они уже многие годы занимают одно из первых мест.

И другая предельно реалистическая деталь: похищение, описанное в романе, могло произойти только в Италии, поскольку совершено оно исключительно ради выкупа. Налицо сложный криминальный гибрид. С одной стороны, он опирается на самую типичную ценность современного капитализма — деньги, с другой — это преступление находит свою мотивировку в том элементарном чувстве кровной близости, которое полностью утеряно в таких странах, как, скажем, США, где похищения, если и случаются, носят откровенно политический характер. Только благодаря этому чувству итальянская семья, оказавшаяся в подобной беде, готова на десятилетия залезть в долги, лишь бы получить назад своего родственника.

Во-вторых, о рассрочке: эта мысль тоже подсказана писателю самой жизнью. Наверное, нет более расхожего в семьях среднего достатка слова, чем это, тем более что на внедрение данного стереотипа «общества благоденствия» брошен гигантский рекламный аппарат.

И вот — «похищение в рассрочку»: жизнь Анны и Энрико Тарси, всех их родственников и знакомых оказывается в плену времени, отсчет которого ведется не минутами, часами, днями, а все новыми и новыми неумолимыми взносами, и психологический накал еще более возрастает оттого, что платить их приходится не по нормам привычных рассрочек, а по неизвестным и потому особенно пугающим правилам, навязанным террористами.

Выше уже говорилось, что, вольно или невольно, Пазетти рисует картину вырождения терроризма левацкого и идея «похищения в рассрочку» прекрасно служит этой задаче. В самом деле, бандиты, с одной стороны, действительно «наносят удар в самое сердце системы — по частной собственности», по владениям Тарси в данном случае, но, с другой стороны, прекрасно отдавая себе отчет в том, что подобный «удар» — не более чем комариный укус для существующего строя, они, ни на миллиметр не выходя за рамки логики этого общества, сколачивают собственный капитал, помещая добытые деньги в выгодные дела. Для осуществления такого распланированного на несколько лет вперед проекта рассрочка оказывается единственно возможным способом.

Расчет элементарен: потребуй бандиты сразу же все состояние Тарси, им было бы крайне трудно, практически невозможно «очистить» полученные деньги. Но даже если допустить, что решение этой проблемы найдено, встает другая, уж совсем неодолимая задача: перевод в наличность огромного состояния потребовал бы такого времени, обусловленного весьма сложными юридическими процедурами, что значительная часть средств к моменту получения уже обесценилась бы как по причине постоянно растущей инфляции, так и в силу изъятия этой суммы из единственно дающего прибыль процесса капиталистического воспроизводства.

Террористы, как видим, прекрасно ориентируются в этом экономическом лабиринте. «Да пойми же ты, я все сберег! — разъясняет сын отцу-простаку, мыслящему отжившими категориями. — И сделал я это для вас. Кому теперь нужна земля? Свиньям да собакам! А наш капиталец утроился…»

В словах негодяя звучит откровенная гордость, и у отца рассеиваются последние сомнения, последняя надежда: да, именно их сын разработал страшный план.

Вывод логичен и обусловлен всей динамикой развития характера Джулио.

По сути дела, он обычный мальчишка, дитя своего времени. Хотя автор и замечает, что «Джулио был необычайно обстоятелен и методичен», это скорее расхожая оценка всех отцов, считающих, что в их-де времена… Нет, подчеркиваем, эпоха «акселератов», которой так страстно внутренне противятся все родители, — факт совершенно объективный, один из неизбежных результатов технологического бума, и в этом смысле более чем естественны склонность Джулио к максималистской переоценке собственных возможностей и его потребительский азарт. («Собирал смородину и ежевику, а потом за несколько монет уступал ягоды матери».)

«Это мальчик-дьявол. Но дьявол очень хиленький, лишенный всякой фантазии. Он творит зло, потому что сам по себе он зол. Вся его воля к самопроявлению обращается против его собственной семьи, против традиций, против морали» — это слова литературного критика Пьетро Бьянки, который далее утверждает, что «именно это изначальное зло делает Джулио опасным, жестоким, злым преступником».

С подобным утверждением (а привели мы его потому, что такая оценка явно преобладает во всех комментариях к роману) вряд ли можно согласиться. В самом деле, детей по натуре вредных, вздорных, может быть, даже не проявляющих должного уважения к родителям мы встречаем немало на каждом шагу. Но разве только поэтому их можно определить в потенциальные преступники?

Вот что говорит сам писатель: «Да, этот двенадцатилетний мальчик, с которым мы знакомимся на первых страницах книги, по природе своей склонен к легкому восприятию жизни, он избалован чрезмерной материнской любовью, в нем уже присутствует элементарный детский эгоизм, как, впрочем, у многих детей, являющихся единственными в семье. Однако само по себе такое семейное окружение не могло бы еще сделать из него преступника. Главное происходит тогда, когда Джулио соприкасается с реальной жизнью». И вся трагедия в том, что эта реальная жизнь предстает ему в лице двух террористов.

Альдо Пазетти умер в 1974 году, вскоре после выхода романа в свет. К счастью ли, к несчастью, но он был очевидцем лишь первых, тогда еще немногих жертв левого терроризма.

«Вид с балкона» — это роман об отверженных. Но не об «отверженных» Гюго. Мир современного капитализма наполняет этот термин гораздо более многообразным и трагическим содержанием.

Отверженные Пазетти — это прежде всего Анна и Энрико Тарси.

И он, и она — носители древней крестьянской культуры, они наивно верят, что даже в условиях всеобщей смуты им удастся сохранить свое маленькое благополучие. Отсюда и все старания отца Джулио создать вокруг некий нравственно благоприятный климат. Однако «постиндустриальное» общество лишь до поры до времени оставляет им эту иллюзию благополучия.

Они жили на той земле, которая называется ничейной, — земле, находящейся между двумя полюсами, между двумя противоположными лагерями, на земле, культурный слой которой можно определить как послекрестьянский и предпромышленный.

Но долго ли, спросим себя, может оставаться «ничейной» земля, когда вокруг идет жестокая битва? Мир алчности, подлости, самых низменных побуждений слишком велик, слишком агрессивен, чтобы Тарси могли выстоять.

Вновь хочется в этой связи указать на доходчивость и универсальность образов, создаваемых писателем, на предельно яркий колорит используемых им средств — от точнейших зарисовок с натуры до иронии, злого сарказма и даже гротеска. (Рабочие сыроварни предложили назвать новый детский сырок «Джульетто» — короткая, но какая емкая «визитка» аморальности капиталистического бытия!)

А много ли стоят родственники Анны и Энрико, чьи «визиты были краткие, чаще всего вызванные простым любопытством, а порой и злорадством.

Приходила кузина Авана, давала им почитать книги из их же библиотеки, да еще просила ненароком не испачкать и вернуть в срок.

Тетушка Бетта являлась и тут же начинала расхваливать виноградники Альбаторты, купленные почти задаром. А потом выкладывала перед ними душистые гроздья винограда, их винограда».

Они тоже отверженные — эти родственники Тарси, да и все жители полудеревни-полугородка, где разворачивается драма. И, хотя физически они продолжают свое существование, для автора не это главный показатель истинной жизни. Люди эти в массе своей — моральные уроды, чье окончательное вырождение лишь вопрос времени.

На этом фоне трагизм отверженности Анны и Энрико воспринимается особенно остро. «Всякий порядочный и невиновный человек, ушам которого неведома хула и который привык к похвалам, а не к порицаниям, глубоко страдает, если о нем незаслуженно говорят такие вещи, в которых он сам по справедливости мог бы обвинить других» — эти слова великого правдолюбца Апулея звучат сегодня, может быть, несколько старомодно, но они — классическое определение человеческого типа, существовавшего во все века и всякий раз — на «ничейной» земле, собирающей и окончательно уничтожающей «отверженных».

«Они были относительно молоды — обоим не исполнилось и пятидесяти. Но у них возникло такое чувство, будто они уже прошли до конца всю свою длинную кипарисовую аллею.

В спутанных, взлохмаченных волосах и в нечесаной бороде Энрико появились седые колючки. А волосы Анны стали темно-серого цвета, словно у снопа сена после дождя…

Исхудавшие, угрюмые, нелюдимые, они стыдились даже соседей и пугались, увидев себя в зеркале. Потом взяли и все зеркала в ярости разбили». (Выделено мною. — А. В.)

Этот возвышающийся в своей конкретности до истинного символа образ «разбитых зеркал» жизни Тарси логически восходит к сцене аукциона, где распродаются остатки бывшего богатства семьи. Лишь портреты прадедов Энрико «так и остались непроданными — никто не отважился их купить. Они вернулись в родной дом, ставший слишком маленьким для них, и, упакованные в мешковину, обрели свой последний приют в подвале». Финальная точка, достойная пера только подлинно выдающегося художника.

Но главное художественное открытие, основной вывод Пазетти еще страшнее. Реалистически точно и психологически глубоко обосновав появление и гибель «отверженных» урбанизированного капитализма, он в своем творческом пророчестве создает тип изгоя дня завтрашнего, находя его как раз в бесовском порождении современности — терроризме. Джулио — этот «герой их времени», по мысли автора, также обречен на гибель, поскольку своим появлением вызывает такой взрыв проблемы «отцов и детей», при котором самым второстепенным элементом действительности оказывается сама человеческая жизнь.

Похищение в рассрочку, существование в рассрочку и, наконец, самоубийство в рассрочку — таковы, по Альдо Пазетти, углы треугольника жизни. Таков его трагический взгляд на вечную проблему взаимоотношения поколений.

Безусловно, на каждом историческом этапе, в каждой данной социально-политической формации этот диалектически противоречивый процесс проявляется по-разному. Если говорить о современной Италии, то роман Альдо Пазетти, конечно, не первый в плане постановки проблемы. Широко известна, например, книга Энцо Бьяджи под названием «Не чти отца своего». Однако там все гораздо проще и понятнее. Перебирая прошлое своих предков, герой романа в конечном итоге полностью отрицает их опыт, не находя в нем ничего положительного. Констатация сама по себе невеселая, но все же не выходящая за рамки уже осмысленного в разных плоскостях нигилизма. В романе Альдо Пазетти «отцы и дети» — это не просто вечная проблема вечной жизни. Это дошедшее почти до абсурда отчаяние, опрокидывающее самые святые законы матери-природы: отец убивает сына, сын убивает отца — во все времена за это чудовищное преступление были одинаково судимы и родители, и дети. Достаточно классического примера «Электры» или — если обратиться к советской литературе — процитированной в эпиграфе «Расплаты» Тендрякова.

Похищение в рассрочку, со всей логичностью капитализма порождающее существование в рассрочку, которое в свою очередь приводит к самоубийству в рассрочку. Формула, возможно, необычная, но в данном случае отвечающая действительному положению вещей.

Медленно, но неотвратимо убивает себя Джулио, с каждым полученным взносом все более теряющий свое человеческое «я», точно так же как постепенно угасают и его родители, для которых высший смысл жизни — сын — день ото дня по капле растворяется в образующемся вокруг маленькой семьи вакууме. Мастеру достаточно лишь нескольких штрихов, чтобы обрисовать контуры этого движения к самоубийству:

«Сочувствие людей родителям, потерявшим сына, постепенно сходило на нет, некоторые даже позволяли себе острить. А для Энрико и Анны Джулио был одновременно и жив, и мертв. Да, он для них умер, хотя они и не могли положить цветы на его могилу. Готовые отдать ему все, что у них осталось: быстро тающие средства, память о прошлом, — они, увы, уже не находили любви в своем сердце. Ее унесла невидимая и бесконечная река, столь бурная, что рев ее болью отдавался в висках».

По сути, самоубийство героев романа совершается до финального выстрела. Для Джулио — в тот день, когда он отказывается от своего имени и, став Марио Бьянки, окончательно уничтожает свое прошлое и настоящее; к родителям смерть приходит еще раньше — может, с появлением нового мэра, когда после уничтожения сосновой рощи (как тут не вспомнить «Вишневый сад»?!) началось и физическое, и моральное крушение людей.

Пазетти ставит под сомнение весь отцовский позитивизм как нечто целое, скроенное из одного куска: так когда-то его учили, в это он верил, это исповедовал. Новейшие же явления в обществе, выразителем которых является главным образом сын, порождены, по мысли автора, пустотой, эфемерным призраком богатства, фальши. И будучи реалистом, воспитанным на лучших образцах мировой литературы, Альдо Пазетти, возможно и несколько противореча психологической ткани романа, разрубает этот трагический узел, завязанный жизнью, классическим методом ружья, которое обязательно должно выстрелить. Правда, и в этот широко известный прием Пазетти вносит новую, очень емкую в психологическом отношении деталь, выраженную опять-таки несколькими словами. Двустволка, пишет Пазетти, «гроша ломаного не стоила, но всегда, неизвестно зачем, была заряжена». (Выделено мною. — А. В.)

При всей краткости «Вид с балкона» дает необычайный простор движению мысли по самым различным направлениям; таковы, впрочем, все произведения, выходящие за пределы национального бытописательства. В заключение хотелось бы отметить лишь еще один момент в характеристике этого столь счастливо оказавшегося в поле зрения советских издателей романа.

В одной из статей, посвященных творчеству Достоевского (Достоевский, Чехов, Мандзони, Бальзак, бесспорно, оказали на Пазетти самое непосредственное влияние), А. В. Луначарский определял лирику как «призыв потрясенной души». В этом смысле невозможно не усмотреть в представляемой книге глубинного лирического начала.

Пазетти сам мучается мучениями своих героев. Он прибегает к таким деталям, которые на первый взгляд могут вызвать ощущение чистой галлюцинации. «У них отняли сына, но ощущение было такое, как будто во сне им связали руки и заткнули рот, а затем они пробуждаются с заткнутым ртом и связанными руками. Или как будто они ухаживают за тяжелобольным и вдруг обнаруживают, что его постель пуста». Однако, идя по пути психологических уточнений, автор ни на миг не отступает от реальности, и «мелочи», идущие из глубины «потрясенной души», нужны ему как раз для того, чтобы более выпукло показать смертельную опасность столкновения героев с окружающим миром.

Рассказы, включенные в сборник,[10] удачно дополняют роман, внося если и не новые, то в какой-то степени уточняющие штрихи для более обширного знакомства с творческим наследием писателя.

Хотелось бы закончить размышления о реализме и новаторстве Альдо Пазетти словами, открывающими рассказ «Требуется каратель». Напомню их: «Командир взвода был человек остроумный и находчивый. На этот раз вместо обычного „пли“ он скомандовал:

— Кто без греха, пли!»…

И солдаты задумались.

Задумаемся же и мы над острой актуальностью и универсальным характером прочитанного.

Примечания

1

Луначарский А. В. Собр. соч. в 8-ми томах, т. I, с. 180.

2

Луначарский А. В. Собр. соч. в 8-ми томах, т. I, с. 180.

3

Ленин В. И. ПСС, т. 29, с. 169–170.

4

Ленин В. И. ПСС, т. 2, с. 367.

5

XIII съезд Итальянской коммунистической партии. М., 1973, с. 44.

6

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 286.

7

Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах. М., 1952, т. 20, с. 43, 45.

8

Персонажи романа А. Мандзони «Обрученные». — Примечание переводчика.

9

Во веки веков (лат.).

10

В электронном формате рассказы Альдо Пазетти представлены отдельными файлами (А. Н.).

Content

Пазетти Альдо Вид с балкона

А. Веселицкий ЖИЛ ДА БЫЛ… ОТЕЦ

Альдо Пазетти ВИД С БАЛКОНА

I ДОЖДЛИВОЕ УТРО

II ОБЩИЙ СЫН

III ЧЕРНЫЙ ЧЕМОДАН

IV У ДОРОГИ НА АЛЬБАТОРТУ

V ВДОХНОВИВШИЙ БРАМСА

VI КРОВЬ НА ЗАПЯСТЬЕ

VII КРАСИВЕЕ МАТЕРИ?

VIII В ОДНОЙ УПРЯЖКЕ

IX КРОВНЫЙ БРАТ

X ВСЕ СНАЧАЛА

XI РЫЖИЕ ВОЛОСЫ

XII ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ БЫЛЫХ ВРЕМЕН

XIII ЗАВТРА, НЕТ, ЛУЧШЕ ПОСЛЕЗАВТРА…

XIV ВИД С БАЛКОНА

А. Веселицкий САМОУБИЙСТВО В РАССРОЧКУ

Примечания