Бронтман Лазарь Константинович

Рассказы и очерки

Дрейф закончен

Рвал и метал одиннадцатибальный ветер. Огромные ледяные поля, в дрейф которых вклинился наш ледокол «Иосиф Сталин», бешено напирали на борты корабля. Под утро сжатие достигло высшей силы. Могучие ребра ледокола скрипели и стонали. Вздыбленные льдины кое-где уже равнялись с палубой.

Положение было очень напряженным и могло стать опасным.

— Вынести аварийный запас на палубу! — распорядился Папанин.

В глубокой тьме, чуть разбавленной светом высоких ламп, начался аврал.

Мы выносили из трюмов на палубу мешки с мукой, теплую одежду, снаряжение.

Работа шла быстро. Но ледокол блестяще выдержал испытание на прочность — не сдал ни один шпангоут.

Однако сами ледяные поля не выдержали страшного взаимного напора. Гряды торосов вырастали очень быстро Все вокруг напоминало поле ожесточенной битвы было исковеркано, изломано.

Днем сжатие ослабло, стальные объятия разомкнулись, и вдруг обломки льдин начали покачиваться, стучать о борты корабля, перемещаться. Могучее дыхание океана донеслось сюда, в ледовый массив, отголоском шторма, бушующего на юге на чистой воде. Можно представить себе как кипела чаша Гренландского моря, если широкая зыбь пробилась через стомильный ледовый пояс к нам!

Зыбь довершила разрушительную работу, начатую сжатием. К вечеру поля изломало в куски, и тут мы увидели по-настоящему, какой мощный барьер держал нас, преграждая дорогу на север. Лед был четырехметровой толщины.

— Вот на таком точно куске мы и жили в конце дрейфа, — сказал Палапин, указывая на один небольшой обломок.

Мы посмотрели на эту «льдинку» и представили себе условия работы папанинской четверки. Льдина была величиной с площадку для танцев и зыбко качалась между соседними обломками.

Ночью произошел последний разговор но радио между двумя кораблями.

Начальник экспедиции информировал капитана «Седова» об изменении ледовой обстановки, сообщил, что утром предполагает снова пойти па север.

— Думаю, теперь без остановки будем биться, — сказал Папанин. — А у вас зыбь чувствуется?

— Я уверен, что вы доберетесь обязательно, — ответил Бадигин. — Зыбь есть: лампа в кают-компании покачивается немного.

— Ну, а теперь, Константин Сергеевич, ложитесь спать, — посоветовал Папанин. — Отдохните. Завтра дел вам хватит!

— Спасибо за внимание, Иван Дмитриевич, но я сейчас выхожу на вахту.

— Раньше я вас просил лечь, а сейчас приказываю — заявил Папанип. Понятно, дорогой товарищ капитан?

— Все понятно, — ответили с «Седова». — Принято к исполнению.

Папанин распорядился привести к 7 часам утра машины в полную готовность и лег спать. Однако уснуть он не мог. Начальник экспедиции пошел по каютам и, к своему удивлению, обнаружил, что на ледоколе никто не спит.

Все знали, что утром мы пойдем в наступление на льды.

В 7 часов 10 минут утра 13 января ледокол «Иосиф Сталин» плавно тронулся с места. Сразу же началась ожесточенная борьба со льдами. Могучий корпус корабля поднимал обломки, раздвигал в стороны льды, крошил их в мелкие кусочки, с трудом отвоевывая метры пути. Иногда приходилось отступать, давать задний ход, чтобы с размаху всей тяжестью ледокола навалиться на непокорную льдину.

Все свободные от вахты столпились на палубе, пристально вглядываясь вперед. Шел снег. Даль была темной и мутной. Вскоре Бадигин сообщил, что они ясно видят наши прожекторы, а их огней все не видно.

— Огонь! — закричал вдруг вахтенный.

Все зашумели: по носу корабля, чуть слева, тускло мерцал заветный огонек. С этого момента взоры всех неотступно следили за мерцающим светлячком. До него было около километра. Огонек то разгорался, то угасал в мутной снежной пелене.

Прошло полчаса, и мы увидели смутные контуры корабля. И вдруг нависшую темноту неба разорвала цветная ракета. За ней взмыла вторая, третья…

десятая… Над льдами Арктики резвился и играл золотой фейерверк.

Протяжно и торжественно зашел гудок нашего ледокола.

Он салютовал храбрецам, пронесшим сталинское победное знамя через всю Центральную Арктику. Через минуту северный ветер донес ответные частые гудки «Седова».

«Иосиф Сталин» усердно продвигался вперед. Но нетерпение наше было столь сильно, что мы готовы были броситься через борт и скакать, по гигантским обломкам, чтобы скорее, как можно скорее быть у «Седова».

Папанин молча, неподвижно стоял на мостике. В эту минуту он вспоминал морозный февральский день 1938 года, когда он и трое его товарищей впервые услышали гудки другого советского ледокола, увидели близко бортовые огни идущего к ним корабля.

— Волнуюсь я, — сказал он тихо. — Волнуюсь больше, чем тогда, когда сам сидел на льдине.

Все меньше и меньше расстояние между кораблями.

Наконец наши прожекторы ярко осветили мачты и корпус судна, неподвижно стоявшего во льдах. Так. вот он, «Седов»! Посеребренный инеем, он выглядел сказочно. Ветер полоскался в праздничных флагах, украшавших его мачты.

Широко развевался государственный флаг СССР.

На носу корабля стояли люди, одетые в малицы. Они неистово размахивали руками. В воздухе мелькали шапки, слышались слова приветствия и радостные восклицания.

— Да здравствует великий товарищ Сталин! Да здравствует родина! раздаются возгласы с борта «Седова».

С обоих ледоколов несется громовое «ура». Седовцы приветствуют участников экспедиции на ледоколе «Иосиф Сталин», горячо и радостно поздравляют Ивана Дмитриевича Папанина.

— Да здравствует наш родной, любимый Иосиф Виссарионович Сталин! провозглашает Папанин.

Снова и снова над ледяными просторами гремит «ура».

О ледокола «Иосиф Сталин» восторженно приветствуют отважных победителей Арктики, мужественных сынов нашей родины, героев-полярников.

Широко развернувшись, «Иосиф Сталин» подходит бортом к «Седову». Мы видим улыбающиеся лица отважных полярников. Мы узнаем товарища Трофимова, штурмана Ефремова, машиниста Шарыпова, радиста Полянского, матроса Гаманкова. Все они чисто выбриты, почти празднично одеты. Заправленные в валенки брюки отутюжены. Лишь лица Ефремова и Полянского обрамлены большими бородами.

Но вот мы увидели и Бадигина. Он стоял на мостике корабля и руководил подготовкой к приему наших тросов.

12 часов 07 минут 13 января. Ледокол «Иосиф Сталин» стоит в десяти метрах от «Седова». Мы дошли до цели.

Дрейф «Седова» закончен.

1935

На линии огня

Едва самолеты успели приземлиться, как к ним медленно подползли трактора и оттащили на заранее размеченные места.

Участники экспедиции высыпали на поле и с любопытством осматривали долгожданный аэродром 82 параллели.

Стоял чудесный безоблачный день. Ветер почти стих, ярко светило солнце, рыхлый снег шурша рассыпался под ногами. Весеннее солнце и голубое небо категорически противоречили отсчету термометра, показывающего минус 22 градуса.

Аэродром острова Рудольф расположен на ледяном куполе, возвышающемся на 250 метров над уровнем моря. готовясь к прилету гостей, зимовщики сколотили из бревен и досок просторный домик, поставили его на гигантские сани и трактором отбуксировали к аэродрому. Над домиком — красный флаг и конус, указывающий направление ветра. В домике — мастерская, нары, спальные мешки и телефон, связывающий аэродром с зимовкой, расположенной в 4 километрах на берегу бухты Теплитц. У домика — гусеничные трактора, вездеходы и два ВМЗ (водомаслозаправщика).

Далеко на юге недвижно стынут скалистые мысы острова Карла Александра, блестят остроконечные айсберги и синеет почти свободное ото льда море Королевы Виктории.

— Хороший остров, — убежденно заявил М.И. Шевелев и скомандовал — По машинам! Немедленно начать разгрузку всех самолетов дотла!

Начинался аврал, бесконечный по счету. Стояла глухая ночь, на Большой Земле лишь недавно опустели театры, но здесь нестерпимо светило солнце и люди работали, как звери. Последний раз они спали 36 часов назад, последний раз торопливо ели накануне в полдень, но никто не ушел с аэродрома даже в маленький штабной домик.

Лихорадочными темпами мы выгружали из машин продовольствие, инвентарь, запасные части, снаряжение. Недра наших гигантских самолетов были неисчерпаемы. На снежном поле вырастали горы продуктов, радиостанций, инструментов, оружия, лыж, палаток, всевозможных ящиков, мешков и металлических банок.

Сосредоточенно и быстро работала группа Папанина. Самолеты привезли с собой около трех тонн вещей дрейфующей зимовки. Папанинцы никому не доверяли разгрузку своего имущества. Они ходили от самолета к самолету, бережно принимая на руки банки провианта, трубы палатки, аварийные двигатели, точные приборы. аккумуляторы, запасы меховой одежды.

К 8 часам утра аврал был закончен. Вездеходы и трактора доставили нас на зимовку. Она открылась издали, со склона купола своими небольшими приземистыми зданиями, напоминающими дома степной заимки, и стрелами радиомачт.

У входа в главный дом, согнувшись в низком приветственном поклоне, стоял белый медведь, убитый накануне и целиком замороженный. Он держал в своих лапах обрамленный вышитым полотенцем поднос с хлебом и солью. С могучей шеи медведя свисала толстая железная цепь, заканчивающаяся здоровенным ключом «От полюса».

Столы в кают-компании ломились от яств. Колбасы, ветчина, сало, грудинка, форшмак, паштеты, различные консервы, водка, вина, коньяк. Стены украшены приветственными лозунгами и портретами, во всю ширь перегородки распростерлась стенная газета «Широта 82».

Через полчаса все спали мертвым сном. На всем острове не было ни одного бодрствующего человека. Лишь кок зимовки Курбатов с трудом размыкая свинцовые веки готовил приправы и гарниры к обеду.

Следующий день начался новым авралом. Нужно было заправить все машины горючим. Путь предстоял не малый, тяжелый и опасный — сколько летных часов займет дорога до полюса и обратно никто не знал, и поэтому решено было залить все баки по пробки. В переводе на цифровой язык это значило влить в каждый самолет по 10 000 литров бензина или, другими словами, по 850 ведер.

Это был поистине Сизифов труд. На аэродроме мела пурга. Свирепый ветер больно хлестал лица и заставлял людей пятиться задом. Одетые с головы до ног в меха, мы мерзли, как голые.

Экипажи во главе с командирами кораблей отрывали из-под снега бочки, народом грузили их на тракторные сани и затем катали с саней к самолетам. Дальше начинался самый тяжелый этап: заливка в баки. Все это озеро бензина нужно было перекачать ручным альвейером.

После двенадцати часов непрерывной напряженной работы экипаж самолета Молокова донес Шмидту о выполнении задания. Остальные корабли закончили заливку лишь на следующий день.

Отоспавшись механики немедленно приступили к тщательнейшему осмотру моторов. Они придирчиво проверяли все цилиндры, компрессоры, валы, свечи, трубки, краны, тросы управления.

Повреждений почти не было. Лишь на самолете Н-172 немного деформировался кабан подкоса шасси. Механики Сугробов, Шмандин и Гинкин с помощью зимовщиков Ходеева и Мельникова, проработав 36 часов, привели лыжу в вид первоначальный.

Неугомонный Бассейн, воспользовавшись временным затишьем принялся переделывать систему подогрева моторов, разработав собственную оригинальную схему использования теплового потока лампы. Осторожный и вечно подозрительный Ивашина беспокойно ходил вокруг громадной кучи выгруженных из самолета запасных частей. Часто вздыхая, он старался незаметно всунуть какую-нибудь деталь в самолет, но, застигнутый укоризненным взглядом Молокова, сконфуженно клал деталь на место, продолжая, однако, как лунатик свои виражи над кучей.

Прошел день, другой. За это время папанинцы успели проверить, рассортировать и взвесить свои груды. 25 апреля была объявлена трудовая мобилизация всего населения острова Рудольф.

Грузили имущество Папанина и его друзей. Все вещи были прекрасно упакованы, едва ли не с аптекарской точностью. Каждому самолету полагалось взять по 2350 кн. папанинского груза. И снова в недрах гигантских машин исчезали палатки, приборы, одежда, клиперботы, движки, нарты.

Объемистые банки с продовольствием полюсной станции были распределены равномерно по всем машинам. Во время полета к полюсу один из самолетов мог оказаться в бедственном положении. Тогда папанинские продукты дали бы возможность экипажу бедствующего корабля продержаться до прибытия спасательной группы.

С этой же целью на каждый самолет было погружено по 80 килограмм продовольствия, упакованного в особые парашютные мешки. Увидев товарищей в беде, другие самолеты либо сядут и сразу заберут их со льдины, либо сбросят им на парашюте продукты, если посадка в этот момент будет невозможна.

Открывая воздушную дорогу на северный полюс, руководство экспедиции мобилизовало все силы и средства. На юге архипелага в бухте Тихой зимовало два самолета. 28 апреля Головин вылетел в Тихую. На борту его самолета находились летчики Машковский и Крузе. В тот же день Головин вернулся обратно. За ним летел самолет У-2, пилотируемый Машковским. Крузе остался в Тихой приводить в порядок самолет П-5 и в первый же ясный день перегнал на центральный аэродром Рудольфа и эту машину. Легкие самолеты были немедленно использованы для связи и ближней разведки.

Штурмана и радисты безвылазно сидели у рубках, проверяя работу компасов, указателей курса, составляя графики полета туда и обратно.

Наконец, все было готово к штурму. На аэродроме дикого полярного острова стоял, пригнувшись перед гигантским прыжком, целый воздушный флот: четыре тяжелых четырехмоторных самолета, мощный двухмоторный моноплан и два воздушных автомобиля.

— Назидательное зрелище, — задумчиво произнес О.Ю. Шмидт, осматривая свою воздушную армию. — Если страна сумела выставить здесь, на 82 параллели такую грозную армаду, то что же она сделает при нужде в более южных широтах…

Потянулись мучительные дни ожидания хорошей погоды.

Радист зимовки Василий Богданов лишился сна. С утра он принимал метеорологические сводки советских, европейских и американских станций. Здесь, в маленькой рубке учитывалась погода арктической полосы Советского Союза, ветры Скандинавии и Англии, температуры среднеевропейских стран, метеорологическая обстановка Северной Америки.

Каждодневно синоптик Дзердзеевский сводил воедино разрозненные данные 820-ти станций, анализировал путь и взаимодействие циклонов и антициклонов.

Как на зло, мимо нас ползли бесконечной чехардой только циклоны. Антициклоны, несущие хорошую летную погоду, притаились на северных уступах Канады.

Пурга, туманы, шквалы.

27 апреля 1937 г. Рудольф. Отправлено 8–9 мая 1937 г.

Сборы

Еще в воздухе, распознав знакомые контуры острова Рудольфа, Папанин начал волноваться. Едва самолеты коснулись аэродрома — он выпрыгнул из машины и, проваливаясь в глубоком снегу, побежал к встречающим.

— Где брезенты? — кричал он, — куда сгружать вещи? Мы очень торопимся!

Наскоро расцеловавшись с друзьями-зимовщиками, которых он сам привез сюда в прошлом году, Папанин ринулся в атаку на грузы. За ним неслись его верные товарищи.

Мы, грешные, закончив аврал, утомленные двухсуточным бодрствованием, уже давно спали мертвым сном, а папанинцы продолжали свою кипучую деятельность. Они проверили упаковку продуктов, осматривали научную аппаратуру, собирали нарты.

— Мы будем работать дотемна, — объявил Папанин.

Один из зимовщиков недоуменно напомнил, что темнота в этих широтах наступил лишь в октябре. Папанин весело поправился: «Ну, до вечера».

Они легли спать в 8 часов утра следующего дня, отстояв на ногах трое суток.

А дальше вновь потянулись дни сумасшедшего темпа. В любой час этих людей можно было видеть за работой. То они сидели на электростанции, заряжаю аккумуляторы полюсного передатчика, то надували клиперботы, испытывая герметичность резиновой оболочки, то везли на собаках к аэродрому какие-нибудь детали. Ни частые шквалы, ни пурга, ни 20-ти градусные морозы не могли охладить их пыла.

Они подвергли генеральной проверке все оборудование и аппаратуру своей дрейфующей станции. В течение двух дней Евгений Федоров терпеливо наблюдал и сличал величину магнитного склонения на острове Рудольфа, экзаменуя точность приборов и методику исследования. Педантично фиксируя отклонения, стрелка компаса отклонялась от истинного направления на север на 26 градусов. Проверяя показания теодолитом и секстаном, он определял астрономическими методами местонахождения острова Рудольфа и удовлетворенно отметил совпадение своих вычислений с утверждением географических карт.

С неменьшей тщательностью была собрана и испытана радиостанция Северного полюса. Варьируя обстановку, Эрнст Кренкель просиживал у аппарата и яркие солнечные ночи и дни, забитые бешенной пургой. Радиостанция работала прекрасно. Кренкель слышал бой часов Спасской башни Кремля, посевные сводки Новосибирска, истеричные выкрики германских радиостанций, фокстроты далекой Бразилии.

Уединившись в механической мастерской, Ширшов переделывал глубоководную лебедку и проверял механизм барометров и подводных вертушек. Тем временем Папанин занялся снаряжением. Вблизи зимовки вырос целый городок палаток дрейфующей полюсной станции: жилая, гидрологическая, продуктовая, палатка-мастерская.

Особо хлопотливой оказалась заготовка керосина — основного топлива полюсного лагеря. Тарой для керосина служили особые резиновые баллоны, емкостью по 48 литров. Для заливки требовалось предварительно отсосать керосин из шланга, после чего он плавно переливался в баллон. И так 60 раз.

— Тьфу! — жаловался после операции Кренкель. — Напился керосину на всю жизнь. Не подходи с папиросой — вспыхну.

Проверив, испытав и рассортировав всё свое хозяйство, папанинцы снова перевезли все вещи на аэродром. Здесь каждый сверток был положен на весы. Взвешивали с предельной точностью, ибо грузоподъемность самолетов была ограничена, и каждый килограмм подвергался строгому учету.

Через неделю после прилета был объявлен аврал по погрузке имущества дрейфующей станции. Все вещи укладывались под непосредственным контролем папанинцев, при их живейшей помощи.

Закончив погрузку одной машины, они немедленно переходили к следующей. К концу дня все девять тонн их груза покоились внутри самолетов.

Папанинцы брали с собой только самое необходимое. Они рассчитывали по прилете на полюса зять кое-что из самолетного инвентаря.

— Сниму шапку и пойду по кораблям, — смеясь говорил Иван Дмитриевич. Один даст чайник, другой примус, третий — лишнее ведро.

Закончив погрузку, Папанин подошел к Отто Юльевичу и торжественно обещал отдыхать.

Но отдых был весьма своеобразным. Кренкель неутомимо помогал Спирину и штурманам в установке пеленгатора, Ширшов сидел за таблицами и графиками, Папанин хозяйственно разрешал бесчисленные повседневные заботы зимовщиков. Федоров полетел на самолете «У-2» вместе со Спириным и Ивановым контролировать работу радиомаяка. При посадке у острова Столичка у них застыл мотор, и они только на третий день сумели взлететь и вернуться на базу. Проспав шесть часов, Федоров пришел в кают-компанию и просидел там всю ночь, помогая журналистам выпустить первомайский номер стенгазеты «Широта 82-90о».

В один из редких тихих вечеров Папанин исчез. Пришло время ужина, а его все не было. Мы нашли его у домика столярной мастерской. Там, у стены здания, озаренные незаходящим солнцем, развевались три флага: государственный СССР, вымпел ГлавСевМорпути с портретом Шмидта и красный стяг с портретом т. Сталина.

— Вот, — сказал взволнованно Папанин, — С его именем мы шли к северному полюсу и под его знаменем будем там работать сколько хватит сил. Этого знамени мы не осрамим никогда.

Шли дни. Папанинцы работали, помогали другим, нервничали вместе со всеми из-за плохой погоды. В иные вечера Ширшов и Федоров пытались устраивать прогулки на лыжах, но вскоре это им было строжайше запрещено.

— Разве можно поступать так неосмысленно, — журил их Папанин. — Каждый из вас обошелся государству в несколько миллионов рублей. А вдруг кто-нибудь нечаянно сломает руку или ногу? Срыв всей экспедиции!

— Иван Дмитриевич, а я когда вижу ямку — падаю, — оправдывался Ширшов, но под укоризненным взглядом начальника тушевался и конфузливо заключал, Хорошо, я больше не буду.

Часто они по очереди заходили в комнату участников перелета, жадно слушали неизбывные рассказы летчиков и полярников о различных, кажущихся фантастическими случаях жизни.

— Мы ходим и слушаем по одному, чтобы набраться рассказов на целых год, — пояснял Кренкель. — На полюсе нам пополнять этот запас не придется. А так — на всех хватит.

Иногда за ужином они обсуждали со Шмидтом перспективы своей работы, намечали куда их сможет вынести дрейф льда. Законы дрейфа ледовых массивов центрального полярного бассейна пока неизвестны. Может быть, льды вынесут отважную четверку к берегам Канады, может, Гренландии.

— Эх, — мечтал Папанин, — Хорошо бы нас занесло в район недоступности. Как бы много получила советская наука.

— А не страшно? — спросил, улыбаясь Водопьянов. — Снимать-то оттуда будет трудно.

Папанин приготовился отвечать, но его перебил бортмеханик Гинкин.

— Михаил Васильевич, — сказал он. — Меня сюда направили из военной части. Помню вызвал меня командир и спросил, хочу ли я отправиться в одну большую экспедицию, но предупредил, что ее участники рискуют головой.

Тут я пришел в полное недоумение: что это за место в СССР, где можно голову потерять? Нет такого места!

5 мая 1937 г. Рудольф. Отправлено 19 мая 1937 г.

Полет Головина

Поздним вечером 4 мая сильный ветер разметал тучи и стих. Установилась чудесная солнечная погода. Она дразнила сердца летчиков и полярников, изголодавшихся по ясному небу.

Наступила полночь, но никто не ложился спать. Люди оживленно обсуждали возможности полета эскадры на полюс, строили предположения о ветрах и облаках последних параллелей.

Общее настроение охлаждал лишь синоптик экспедиции Б.Л. Дзердзеевский. По его мнению район северного полюса был закрыт облаками. Следовательно, там сесть нельзя, а раз так, то и лететь нет смысла.

Но ожидание хорошей погоды было слишком длительным, солнце — заманчиво ярким и никто не хотел расстаться с мыслью о полете. Чувствуя общее возбуждение полярников, Отто Юльевич предложил сделать вертикальный разрез атмосферы на самолете «У-2».

Десятки рук помогли механикам стоявшего у зимовки самолета запустить мотор. В кабину сели летчик Машковский и Дзердзеевский. Самолет легко оторвался и пошел ввысь. Было 3 часа 30 минут утра. Через час Машковский подрулил обратно к жилому дому. Впервые в этих широтах самолет достиг высоты 3350 метров. Результаты полета говорили о сравнительно благоприятной метеорологической обстановке на значительном протяжении. И тогда Шмидт распорядился отправить в глубокую разведку к полюсу самолет Головина.

— Ложитесь спать, — сказал Шевелев летчику, — Через полтора часа подъем.

В 6 часов утра, вежливо извиняясь, Шевелев разбудил Головина и его товарищей. Спустя несколько минут, вездеход уже вез их на центральный аэродром.

Пока механики Кекушев и Терентьев прогревали моторы, Головин проверил самолетный груз. Все было на месте.

Залитые под пробки баки вмещали 2350 литров бензина. В крыльях и центре планера покоился полуторамесячный запас продовольствия, палатка, нарты, клипербот, лыжи, фрукты.

Прорезав солнечную тишину, запели моторы. Штурман Волков, механики Кекушев и Терентьев, радист Стромилов заняли свои места. Все они были с головы до ног одеты в меха, на шлемах — темные очки, защищающие глаза от ослепительного снежного сияния.

Головин окинул внимательным взглядом бескрайний горизонт, пожал руку остающимся друзьям и вскарабкался по крылу в кабину.

Подошедший трактор вывел самолет на стартовую линию, летчик дал полный газ, машина медленно двинулась вперед и остановилась. Она была перегружена почти на полторы тонны и снежный наст держал ее цепко и упорно.

Тогда летчик решил стартовать под уклон. Он развернул машину и бросил ее вниз. Стремительно набирая скорость, она покатилась под горку и в 11 часов 23 минуты повисла в воздухе. Красиво развернувшись, Головин пронесся низко над аэродромом, затем пролетел к зимовке, сделал над ней круг и лег на курс.

Через несколько минут самолет «СССР Н-166» исчез на севере.

— По машинам! — раздалась команда Водопьянова. — Ставь лампы!

Все с трепетом ожидали донесений разведчика. Сразу после вылета, Стромилов установил связь с Рудольфом. Шмидт, Шевелев, Спирин почти не покидали радиорубки, читая радиограммы из-под карандаша оператора Богданова. Головин эпически спокойно сообщал о пересечении параллелей. Вот он на 84-ой, 85-ой, 86-ой.

«Погода ясная, видимость хорошая, лед торосистый, много полей» — таково было содержание всех его радиограмм.

Ободренные замечательными вестями, механики тяжелых самолетов в рекордный срок закончили всю подготовку. Один за другим рванулись пропеллеры. Открылись занесенные метровым слоем снега лыжи.

— Отставить! — разнеслась по аэродрому команда. — Полюс закрыт облаками. Головин идет на высоте без единого окна.

На 88-ой широте самолет «Н-166» встретил облачную стену, набрал высоту и пошел над облаками дальше к северу. Вот он уже на рубеже 89 параллели. ДО Северного полюса осталось немногим больше 100 км.

С огромным напряжением все мы следили за блестящим рейсом отважной пятерки. И вместе с чувством искреннего восхищения их храбростью, росла тревога: а хватит ли у них бензина на обратный путь? Шевелев, Водопьянов и Спирин с карандашом в руках высчитывали расход и запас горючего. Получалось в обрез!

— Пусть возвращается, — сказал Шмидт после некоторого колебания. — Мы не можем рисковать их жизнью. Но составьте ее так, чтобы он, если уверен в обратном пути, мог рискнуть дойти до полюса.

Через минуту Богданов выстукивал в эфир:

«1605 RG W4KW N10=h2 msg RG Наберите максимальную высоту посмотрите что впереди и возвращайтесь Рудольф Шевелев».

Головин продолжал полет. В 16 часов 32 минуты от него пришла лаконичная радиограмма:

«Широта 90 под нами полюс но закрыт сплошным слоем облаков пробиться не удалось легли обратный курс Головин».

Все зааплодировали.

Победа! Советские летчики на советском самолете достигли Северного полюса. Они доказали, что могут летать куда угодно, выполняя волю пославшей их страны и своего правительства. Чувство огромной гордости за свою Родину и великого патриотизма наполнило всех участников экспедиции.

Все немедленно кинулись на аэродром. Но сколь переменчива погода Арктики! На купол ледника, где находится главный аэродром, наполз туман. Сначала он был редким, прозрачным, но постепенно плотнел, сгущался, закрыл солнце и скоро уже нельзя было различить самолет в ста шагах. Затем наплыли облака. А на севере, в 10 километрах от острова по-прежнему светило солнце, над зимовкой тумана тоже не было. Заложили костры по углам аэродрома, но все понимали, что в таком тумане самолет благополучно приземлиться не может.

Тогда Шевелев предложил принять Головина на маленькую площадку около зимовки, с которой обычно взлетал «У-2». Иного выхода не было.

Мы быстро разметили границы этого импровизированного аэродрома, выложили посадочное «Т» и приготовили дымовые шашки.

Сообщили Головину план посадки. Но Головина не было, хотя срок его возвращения уже прошел. Самолет все время шел к острову по маяку и вдруг как-то выпрыгнул из ведущей зоны и потерялся. По его сигналам можно было понять, что самолет где-то недалеко и кружит в районе Рудольфа, не в силах найти его из-за облачности и тумана. Горючее в баках было на исходе и положение экипажа могло стать трагическим. Все молча вглядывались в мутный горизонт. На самолете «У-2» на розыски вылетел Мазурук.

— Вот он!! — неистово закричал Ваня Шмандин.

Раздался общий вздох облегчения. С запада низко над открытой водой к острову несся самолет. Он со свистом промчался над домами зимовки и с ходу пошел на посадку.

22 часа 45 минут. Мягко коснувшись снега у буквы «Т», самолет побежал по аэродрому. Неожиданно левый мотор остановился, и машина исчезла за горкой. Все опрометью бросились вперед. Вбежав на горку, мы увидели самолет. Он стоял на самом краю крутого спуска к морю и его лыжи уже передней частью висели в воздухе. Понимаю опасность положения, механики Кекушев и Терентьев на ходу выпрыгнули из машины и вцепившись в стойки шасси пытались затормозить его движение. Если бы самолет продвинулся вперед еще на метр авария была бы почти неизбежна.

Из кабины самолета вылез Головин. С трудом разминая затекшие руки и ноги, он устало и как-то деревянно поздоровался с восторженно встретившими его товарищами и сразу же прошел под фюзеляж. Отвернув краник бензобака, он долго смотрел на стекавшую вниз тонкую струйку горючего.

— Да, впритык… — тихо сказал он и, обернувшись, пояснил — Мотор-то заглох из-за недостатка горючего. Кекушев лежал у меня в ногах и помпой качал остатки бензина.

Подошел Отто Юльевич. Радостно обняв Головина, он горяча поздравил смелого летчика и его экипаж — первых советских людей, побывавших на полюсе. Головин охотно, но кратко отвечал на вопросы. Видно было, что он очень утомлен непрерывным 11-часовым полетом, усугубленным бессонной ночью.

Для проверки результатов полета Шмидтом была организована комиссия под руководством флаг-штурмана экспедиции И.Т. Спирина в составе штурманов Н.М. Жукова, А.А. Ритсланда, В.И. Аккуратова.

В 6 часов утра комиссия подтвердила результаты полета: Головин, Кекушев, Терентьев, Стромилов и Волков были первыми советскими людьми, побывавшими на Северном полюсе.

В это время могучие трактора «Сталинцы» отвозили самолет «Н-166» на главный аэродром. Механики вновь осмотрели моторы, снова заполнили баки бензином и зачехлили кабины. На следующий день самолет «СССР Н-166» был готов к новому полету.

7 мая 1937 г. Рудольф. отправлено 19 мая 1937 г.

Разговор в палатке

Пурга. Свирепый ветер могуче перекатывается по льдине. Небо запорошено колючей снежной пылью. Все обитатели полюса отсиживаются в палатках. Лишь неугомонные папанинцы, нарядившись в штормовые костюмы, молчаливо скалывают ропак у входа в радиорубку.

В палатке тепло и уютно. Мы лежим на спальных мешках и пьем чай. Идут неторопливые разговоры об экспедиции, Москве, самолетах, торосах, продуктах. Летчики лениво делятся воспоминаниями о прошлых полетах, сакраментальными случаями воздушной жизни

— Скоро обратно, — с удовольствием заметил Водопьянов. — Прилетим в Москву, поздороваемся и сразу сяду за подготовку экспедиции по снятию папанинцев. Тоже не маленькое дело. Трудно сейчас сказать — куда и когда их вынесут льды. Может быть, будем снимать их уже осенью, вероятно в т. ч. и это ожидается, но уже сейчас наша экспедиция показала, на каких машинах лучше проделать эту операцию. Надо снаряжать новые машины — скоростные, с большим радиусом действия, вот вроде ильюшинской «ЦКБ -26». Во всяком случае, их можно готовить уже сейчас, оборудовать, снарядить, продумать все усовершенствования для полетов в Арктике. Работы хватит. А ты что будешь делать, Анатолий Дмитриевич?

И сразу все оживились. Водопьянов задел самое заветные мечты пилотов. Разговор стал горячим и напряженным. Люди говорили о своих планах. Отсюда, с полюса, с крыши мира земной шар казался доступнее и интимнее.

— Что ж обо мне говорить, я — моряк, — усмехнулся Алексеев. — Так, наверное, в Карском море и помру. Дадут мне машину и буду летать между Рудольфом и мысом Молотова.

До последнего времени между этими двумя крупнейшими землями никто не плавал. Лишь в 1935 г. сюда проникло высокоширотная экспедиция «Садко». Она обнаружила большое мелководье, остров, названный им. Ушакова, но за пределы 82 параллели практически она не вышла. Работы «Садко» объяснили многое, непонятное ранее в ледовом режиме Карского моря, но все же интереснейший во всех отношениях район изучен, прямо сказать, недостаточно. А от его ледового режима зависит вся ледовая навигационная обстановка Карского моря труднейшего участка северного морского пути.

— Район действительно очень интересный и малодоступный, — согласился Бабушкин. — Я участвовал в экспедиции «Садко». Почти все время мы шли в тумане. Это помешало полностью обследовать все белое пятно.

Северный полюс. отправлено 19 мая 1937 г.

Со всего плеча

— Ну как? — спросил генерал.

— Ничего не видно, — ответил летчик.

— Прекрасно, — облегченно вздохнул генерал. Сегодня же перебросить на правый берег еще несколько десятков орудий. Если свой летчик с бреющего полета в названных заранее местах не заметил замаскированных пушек, то их не обнаружит и авиация противника.

Уже несколько дней артиллеристы готовили удар по гитлеровским позициям, расположенным на западном берегу Днепра. Тысячетонным молотом огня и металла они должны были смять укрепления противника и проложить дорогу нашей пехоте и танкам.

Жар сражения не угасал здесь ни днем, ни ночью. Зацепившись за правый берег, наши части шаг за шагом расширяли захваченный участок. Гитлеровцы огрызались с яростью обреченных. Ожесточенность их сопротивления объяснялась при первом же взгляде на карту. Днепр здесь тупым клином врезается далеко на северо-восток, и этот небольшой клочок земли, с выжженной солнцем и снарядами травой, логикой войны превратился в очень важный плацдарм для развития дальнейшего наступления. владение им позволяло успешно продвигаться в глубь побережья, не опасаясь за фланги. Противник же, заполучив эту излучину в свои руки, все время держал бы занесенный нож над наступающими советскими частями.

Вот почему вражеское командование бросило сюда, на этот сравнительно небольшой участок фронта, восемь пехотных и танковых дивизий, в том числе многократно битые, а затем вновь и вновь пополняемые эсэсовские дивизии «Райх» и «Викинг». Они образовали сплошную стену, которая должна была наглухо закрыть все пути на запад. Не довольствуясь, однако, этим, фашисты вывели в первую линию обороны пять дивизионов артиллерийского усиления, ввели в боевые порядки полков самоходную артиллерию и шестиствольные минометы. Эту стену и должны были проломить советские пушки.

Одни только час бушевал над позициями противника артиллерийский ураган. Но какая работа, — адского напряжения и исполинского размаха, — ему предшествовала! Попробуем сухо, почти протокольно обрисовать титанические усилия наших артиллеристов, усилия, которые в течение двух недель невидимо конденсировались в зарослях и оврагах, в планах и таблицах, а затем чудовищным обвалом смерти смяли врага.

Глубина плацдарма, завоеванного нашими войсками на западном берегу днепровской излучины, не превышала пяти — шести километров. На этот «пятачок» надо было перевезти многие сотни орудий прорыва. Часть пушек переправилась на этот берег еще в первые дни форсирования Днепра одновременно с пехотинцами. Теперь требовалось во много раз увеличить их число.

И пушки пошли через Днепр. Легко сказать, пошли! Даже в мирные годы переправа тяжелых орудий через любую реку была занятием очень сложным и весьма хлопотливым, хотя совершалась она на добротных паромах или баржах, и никто не бомбил пристани, и ровная гладь реки не вздымалась к небу фонтанами разрывов мин и снарядов. Ныне нужно было перевезти быстро и скрытно, на доморощенных средствах через широчайший Днепр сотни пушек, уберечь их от воздушного и наземного врага, искусно разместить на плацдарме, и не просто установить где попало, а выбрать наиболее выгодные позиции.

Их перевозили днем и ночью, пользуясь каждой минутой, свободной от бомбежек, под градом снарядов, на самодельных паромах, на помостах, составленных из рыбачьих лодок, на плотах, сооруженных из пустых бочек, плетней и ворот. Болотистые подходы Днепра размокли от дождей, тягачи безнадежно застревали в грязи, и люди долгими километрами тащили на руках и пушки, и снаряды, и сами тягачи. На руках они спускали орудия с глинистого берега на воду, на руках втаскивали их на кручи Правобережья. Великий труд взяли в эти дни на свои плечи наши артиллеристы.

Ритмично и напряженно действовали все звенья сложного войскового механизма. Разведчики брали на строгий учет каждый орудийный выстрел противника, по точным математическим формулам определяя его истоки. Над расположением врага непрерывно летали самолеты, выискивая в лесных зарослях скопления танков и пехоты. дешифровщики, вооружившись лупами, рассматривали часами немые донесения аэро-фотоаппаратов, обнаруживая в бесчисленном сплетении кривых линии траншей, окопов и инженерных сооружений. И все это потом сравнивалось, сопоставлялось, дополнялось показаниями пленных, личной командирской разведкой на местности.

В эти дни я зашел к одному работнику штаба — веселому и приветливому человеку, всегда радушно встречающему фронтовых журналистов. Он сидел перед картой, и по его воспаленным и красным глазам я понял, что подполковник уже много ночей не смыкал век.

— Я очень занят, — сказал он мне. — Зайдите попозже.

— Когда?

— Дней через пять.

Штабы работали без сна и отдыха. Им предстояло свести воедино усилия огромного изобилия огневых средств, начиная от жерластых могучих гаубиц и кончая полковыми минометами, организовать умный и всесокрушающий вал огня, точно нацелить его по времени и местности, обеспечить бесперебойное снабжение боеприпасами, установить надежную и безотказную связь, наладить непрерывное наблюдение, предусмотреть и исключить все случайности. Из многих тысяч опознанных целей были выбраны лишь сотни наиболее важных и достоверных. Они были сообщены батареями, и те исподволь, незаметно, как бы случайно, чтобы не спугнуть противника, пристреляли из и умолкли.

Так шли дни. Вернее, они шли совсем не так. Ибо все это проводилось не в тиши кабинетов, не в торжественной неприкосновенности полигонов, а на поле боя, под огне врага. Гитлеровцы непрерывно предпринимали контратаки, стремясь сбросить наши войска с захваченного «пятачка» и утопить их в Днепре. То один, то другой участок становился ареной жестоких схваток. Фашисты бросали вперед сразу по несколько десятков танков, и в отражении их первую скрипку, как всегда, играли наши пушкари.

На позиции, занятые стрелковым батальоном, шло восемнадцать фашистских танков и свыше двух рот пехоты. Удар приняли на себя артиллеристы. В коротком бою расчет 76-миллиметровой пушки под командой младшего сержанта Белозерова подбил четыре танка и заставил остальные ретироваться. Н-ская гвардейская бригада только за два дня подбила и сожгла двадцать пять вражеских танков. Одна лишь батарея гвардии старшего лейтенанта Мельникова уничтожила семь фашистских машин.

Так, сражаясь и круша противника, в огне и грохоте непрестанного боя артиллеристы готовили свой решающий удар. И вот наконец все готово. В балочках, оврагах, лесных рощах, в укрытиях притаились сотни и тысячи разноствольных пушек и минометов. Сотни и тысячи других орудий разместились на левом берегу Днепра по дуге извилины, чтобы огнем с флангов усилить фронтальный ливень. Чтобы составить ясное представление о мощи подготовленного урагана, можно сказать, что на каждый километр фронта прорыва было сосредоточенно двести сорок стволов.

— Я бы пропагандировал эту цифру где только можно, — сказал мне через пять обещанных дней подполковник. — Если мы на третьем году войны можем собрать на небольшом участке фронта такую громаду пушек, то какова же наша промышленная и военная мощь в целом? Недавно мне пришлось разговаривать с пленным унтер-офицером Бортшеллером из дивизии «Великая Германия». Больше всего его удивляет обилие у нас боевой техники. Гитлеровские солдаты говорят, что у русских пушки растут, как из-под земли.

…Рассвет застал всех на ногах. Утро занималось ясное, почти безоблачное. Над горизонтом вставало красное солнце, и Днепр лежал сверкающий, багряный. Дул резкий, пронзительный ветер. Вражеские мины с визгом рвались вокруг, поднимая вверх комья липкой земли. Но артиллеристам было не до погоды и не до мин. Они молча стояли на своих постах, ожидая сигнала. На переднем крае замерла, приготовясь к атаке пехота. На исходных позициях стояли наготове танковые полки.

7 часов 40 минут утра. Шквал чудовищной, невероятной силы обрушился на врага. Какой-то космический обвал звуков и огня! Это рявкнули одновременно тысячи орудий, прижимая противника к земле, парализуя его волю к борьбе, заставляя все живое впиваться в землю, прятаться, не дышать.

Огненная буря бушевала над позициями противника, от переднего края до глубины его обороны, нарушая связь, ломая управление боем, сокрушая всякую возможность сплотить и организовать силы к отпору. Взятый в плен командир взвода управления пятой батареи 172-го артполка 72-й пехотной дивизии лейтенант Артур Эльгорт рассказал, что в первые же минуты радиостанция батареи была разбита, проволочная связь с соседними частями прервана и батарея фактически выключилась из стройной системы обороны. Офицеры были дезориентированы, а солдаты попрятались кто куда мог.

Но это были лишь цветики. Ягодки, многопудовые ягодки, начиненные смертью и разрушением, были впереди. Не снижая темпа и ярости огня, орудия начали огромной силы обстрел по заданным целям. Тысячи снарядов ложились в расположения гитлеровских танков, накрывали огневые позиции неприятеля, истребляли его пехоту, поднимали на воздух блиндажи, дзоты и доты, корежили проволочные заграждения.

— Огонь! Огонь! Огонь! — раздавались команды на батареях, в дивизионах, в полках.

Орудийный шквал сметал все на своем пути. Тщательно подготовленные инженерные укрепления гитлеровцев были разрушены буквально в течение нескольких минут. Большинство вражеских батарей, заблаговременно разгаданных и пристрелянных, умолкло навеки, так и не успев подать голоса. Несколько десятков орудий пыталось было противодействовать, но их мгновенно засекли и подавили. Господство нашей артиллерии было полное!

Полчаса длился это смерч. Казалось, что напряжение боя уже достигло своего апогея. Но это еще не было венцом артиллерийского наступления. Вот в бой вступили гвардейские минометы. Огненные трассы прорезали потемневшее от дыма небо. Волны пламени захлестнули неприятельские позиции. Залп следовал за залпом. Фашистские солдаты и офицеры в ужасе покидали свои убежища, но их всюду настигало это неумолимое море огня и стали.

Над полем сражения появилась советская авиация. Волна за волной шли бомбардировщики, штурмовики, истребители. Группы по восемнадцати, по тридцати, по шестидесяти самолетов. Эскадрильи, полки, дивизии. К ливню снарядов прибавился град бомб, и жесткий говор авиационных пушек и пулеметов прорезал гремящий воздух.

И тогда поднялась наша пехота и ринулись наши танки. С криками «ура» бойцы единым броском преодолели расстояние до вражеских окопов и ворвались в траншеи противника. Артиллерия перенесла огонь вперед, и наши подразделения стремительно продвигались по исковерканной и вздыбленной земле, почти вплотную прижимаясь к всесокрушающему огневому валу.

Сопротивление противника было раздавлено. Окопы и траншеи были забиты трупами гитлеровцев. Уцелевшие солдаты и офицеры поспешно, почти панически отступали на вторую линию обороны. Те, кто не успел убежать, покорно поднимали вверх руки.

— Вскочив во вражескую траншею, я внезапно оказался в окружении пяти гитлеровцев, — рассказывает красноармеец Бронников. — Следом за мной спрыгнул боец Патрубцев. Двое против пяти! Но гитлеровцы были перепуганы до смерти. лишь одни из них, спустя минуту, потянулся к оружию. Мы его пристрелили. Остальные сдались в плен.

Страшная картина разрушения предстала перед наступающими. Укрепления противника превратились в невообразимое месиво земли и дерева. Дзоты и блиндажи зияли развороченным нутром. Повсюду валялись обломки орудий, куски повозок, дымились полусгоревшие танки и автомашины. Тысячи трупов гитлеровцев устилали поле битвы.

Особенно разительны были залпы гвардейских минометов. Точными официальными данными засвидетельствовано, что только на участке, подвергнутом обстрелу 19-й гвардейской минометной батареи, уничтожено две батареи 75-миллиметровых орудий, две батареи противотанковых пушек, разрушено восемнадцать блиндажей, выведено из строя три радиостанции, убито сто пятьдесят фашистов. И это результат действия одной только батареи!

Гитлеровцы были фактически сломлены и морально сплющены этим ударом потрясающей силы. Вот красноречивое признание сдавшегося в плен солдата 266-го полка 72-ой пехотной дивизии Вильгельма Келерсуфена:

— В продолжение часа мы находились в аду. Я готов был грызть землю от животного страха. Время тянулось так бесконечно, что можно было сойти с ума. От стрельбы и грохота дрожала вся земля. Как только перестали падать снаряды и бомбы, наши офицеры бежали. Они убежали бы раньше, но нельзя быль поднять головы. Те солдаты, кому посчастливилось уцелеть в этом аду, сдались в плен.

К исходу дня наши войска продвинулись вперед на десять километров, заняв несколько селений — важных опорных пунктов противника. Захвачены большие трофеи.

Так расширяется плацдарм на правом берегу Днепра.

1943 г.

Через Днепр

Воздух разрывается в клочья непрерывными артиллерийскими залпами. День и ночь, не затихая, гремит канонада над широкими плесами Днепра. Серое осеннее небо окрашено багряным отсветом выстрелов.

Большой и трудный путь прошли советские войска до берегов Днепра. Умными, последовательными ходами у противника были отобраны важнейшие опорные пункты — углы неприятельского сопротивления в сердцевинной части левобережья Днепра. Потери этих узлов дезорганизовали гитлеровцев и принудили их к отступлению. Тщетно немецкое командование пыталось удержаться на промежуточных рубежах. Поставленные в невыгодные условия борьбы, лишенные свободы маневра, германские войска вынуждены были оставлять один важный пункт, за другим и отходить все дальше и дальше на запад.

Подходы к Днепру немцы защищали изо всех сил. Они дрались отчаянно и жестоко. Но наши войска все же пробили себе проход к реке. Тогда противник сосредоточил все усилия на том, чтобы не дать нам возможности расширить фронт наступления на берегу Днепра. В течение нескольких дней немцы предпринимали ожесточенные контратаки во фланг наступающим, стремясь оттеснить их на восток либо сбросить в воду. Ни то ни другое немцам не удалось. Наши силы на левом берегу Днепра все росли.

Эти успехи дались не легко, а были добыты в огне сложных и длительных сражений. На защиту прибрежных районов противник бросил крупные силы. Наши войска встретились тут не только с теми дивизиями, которые совершали с боями отход с предыдущих рубежей, но и с новыми частями, переброшенными сюда противником ценой напряженных усилий с других участков. Но и старые, и новые немецкие войска тут постигла одна и та же участь: они были разгромлены.

Разгромив противника и выйдя к берегу Днепра, наши войска с ходу приступили к форсированию реки. Эта стремительность была полной неожиданностью для немцев. Все учебные наставления, равно как и опыт наиболее известных в истории войн, операции по форсированию крупных рек, утверждали, что осуществление таких переправ большими воинскими соединениями требует длительной и тщательной подготовки. В этом смысле Днепр относится к категории труднейших рек.

Но наши войска за время наступления накопили немалый опыт. Им приходилось форсировать такие солидные преграды, как Ока, Сейм, Снов, Десна. Накопленный опыт в сочетании с быстротой и решительностью действий позволил советским войскам успешно решить и труднейшую задачу форсирования Днепра.

Операция развивалась стремительно и энергично. Плацдарм, захваченный нашими войсками на западном берегу, постепенно расширялся.

Успех всей операции по форсированию Днепра объясняется тем, что наши части не медлили, а действовали решительно и быстро, не давая противнику опомниться, не позволяя ему собраться с силами. Вначале для переправы были использованы всевозможные подручные средства. Бойцы мобилизовали лодки местного населения, построили плоты из досок, бревен, заборов, устроили паромы на пустых бочках из-под горючего, набивали плащ-палатки сеном и превращали их таким образом в переправочные средства. После того как передовые батальоны зацепились за правый берег, были пущены в ход более совершенные приспособления и специальная понтонная техника.

Немалую службу сослужил и фашистский пароход с баржей, взятый в бою у немцев тут же на Днепре. Этот эпизод настолько любопытен, что о нем стоит рассказать подробнее. Используя подручные средства, через Днепр переправились бойцы шестой роты Н-ского полка. Окопавшись на правом берегу, они заметили идущий из Киева буксирный пароход «Николай», тянущий на буксире баржу.

Как выяснилось позже, она была заполнена различным инженерным имуществом.

На барже и на борту парохода находилась рабочая команда под надзором 10 немцев.

Пароход был обстрелян нашей частью с восточного берега. Гитлеровцы ответили сильным пулеметным огнем, подтянулись к западному берегу и решили там высадиться. Они скинули трап и начали спускаться на берег. Бойцы шестой роты внезапно напали на немцев, истребили их и захватили в полной исправности пароход и баржу. Они тут же были использованы для переброски наших подразделений и в течение нескольких дней курсировали с одного берега на другой.

С особой благодарностью, перечисляя героев переправы, в эти дни вспоминают бойцов и офицеров инженерных войск. Это они под огнем врага наводили переправы, строили паромы, а затем соорудили и понтонный мост. Это они гатили болота, обеспечивали переходы через трясины, пересекали временными сооружениями многочисленные рукава Днепра.

Боевые донесения частей пестрят фактами самоотверженной работы саперов. Вот лишь два примера, выхваченные из десятков им подобных. Н-ский саперный батальон в течение нескольких часов навел переправу из трех лодок и одного парома и обеспечил переброску на тот берег всей артиллерии соединения. Группе саперов под командой старшего лейтенанта Акимова было поручено соорудить плот. Но поблизости не было никакого материала. В бинокль старший лейтенант заметил на западном берегу Днепра кучу бревен. Вместе с саперами Вязовым, Белоусовым, Ивановым и Эвадолевым он вплавь переправился через Днепр, построил на том берегу плот и, вернувшись на нем обратно, начал переправу подразделения.

Отступая на западный берег, противник взорвал и уничтожил все переправы. Одновременно он сделал все, чтобы помешать нам восстановить эти переправы и форсировать Днепр. Почти на всех участках кипят и до сих пор жаркие бои.

Немцы бросают вперед крупные силы пехоты, поддержанные танками и авиацией.

В контратаках нередко участвует до двух полков пехоты, по 10–20 танков, сопровождаемых самоходными орудиями, в том числе и «фердинандами». Самолеты совершают массированные налеты по 15–40 бомбардировщиков, обрушивая свои удары на переправы и боевые порядки наших войск.

Бои зачастую носят чрезвычайно напряженный характер. Н-ская дивизия уже несколько дней дерется без сна и отдыха, метр за метром тесня противника. Против одного подразделения этой дивизии немцы бросили батальон мотопехоты с танками и «фердинандами». Создалось угрожающее положение. В это время через один из притоков Днепра вброд переправлялись бойцы другого нашего подразделения. Заметив угрозу, нависшую над товарищами, они немедленно кинулись в бой, опрокинули врага и отбросили его на исходный рубеж.

Пленные показывают, что германское командование приказало всеми силами и средствами защищать свои позиции на правом берегу Днепра. Солдат 3-го батальона 596-го полка Рудольф Вайнганд показал: «17 сентября перед строем был зачитан приказ Гитлера, в котором предписывалось во что бы то ни стало удерживать позиции на Днепре. Все те, которые пытаются отступить от Днепра, будут расстреляны». А захваченный в плен гитлеровец Август Шредер заявил: «Офицеры нам сообщили, что на Днепре, за линией стрелковых дивизий, будут находиться эсэсовские отряды, которые должны расстреливать всякого, кто отойдет от берега реки».

Для защиты правого берега и подступов к Днепру вообще противник стянул крупные силы. Кроме дивизий, участвовавших ранее в боях на Центральном фронте, сюда подтянут ряд формирований из других мест.

Однако все попытки противника задержать и отбросить наши войска терпят крах. Советские дивизии отбивают контратаки немцев, отвечают на удар ударом тройной силы и все более и более расширяют плацдармы на правом берегу Днепра.

…Неудачи германской армии и огромные потери резко сказались на ухудшении морального состояния значительной части немецких солдат и офицеров. Вот весьма характерное письмо, найденное на днях на левом берегу Днепра. Оно датировано 17 сентября. Обер-ефрейтор 7-й роты 33-го мотострелкового полка Альфред Берендт пишет своему брату:

«Я бы давно, Пауль, написал тебе ответ, но здесь нет времени даже опомниться. Могу тебе только сказать, что у нас штаны полны доверху. И если бы ты увидел, какая маленькая кучка осталась от нашего полка, ты бы устрашился. До каких пор такое представление будет продолжаться?».

* * *

Напряжение боев, идущих на правом берегу Днепра, не стихает ни на минуту. Но, несмотря на яростное сопротивление противника, на западный берег переправляются все новые и новые наши батальоны, полки и дивизии. В форсировании реки все в более широком масштабе участвуют все рода войск: пехота, авиация, артиллерия, инженерные и механизированные части, связисты. От врага освобождаются новые земли и новые селения.

Красная Армия шагнула через Днепр!

Флаг победы реет над седым Днепром.

Центральный фронт, 7 октября. Л. Огнев (По телеграфу.) «Правда», 8 октября 1943 года

Бухарестские встречи

Вступление советских войск в Бухарест, лавина победоносной техники Красной Армии, отвратившей от Бухареста угрозу немецкой расправы с городом, — главная тема разговоров жителей румынской столицы. Все население вышло на улицы. Румыны понимают, что вступление Красной Армии на территорию их страны поможет быстрее закончить войну, приведшую Румынию на край пропасти, избавляет их от немецко-фашистского ига.

— Накануне вечером нам по радио объявили, что утром Красная Армия войдет в Бухарест, — рассказывает железнодорожник Таранеску. — У всех вырвался вздох облегчения: наконец-то мы почувствовали себя в безопасности!

Мы едем по городу. Показная роскошь центральных улиц сменяется грязью и запущенностью окраин. Рядом с многоэтажными домами ютятся хибарки. У керосиновых лавок стоят длинные очереди, и полицейские с трудом наводят порядок… Несколько дней назад город бомбили немецкие самолеты, и сейчас жители разбирают обломки, загромождающие улицы.

В толпе довольно много военных — пышно одетых офицеров и солдат в потрепанной грязной одежде.

За нашими бойцами и офицерами следуют толпы народа. Они рассматривают форму, погоны, спрашивают о военном звании, услужливо объясняют названия улиц, показывают правительственные здания. Вот в этом доме находился Антонеску. Л рядом, в мышиного цвета бараках располагались эсэсовские немецкие части.

Подходят какие-то люди, шепчут на ухо, предлагают различные товары. Они готовы продать все. Нам невольно вспоминаются рассказы одесских жителей о том, как румынские солдаты собирали сброшенные с советских самолетов листовки со сводками Советского Информбюро и затем продавали их на базаре одесситам.

Впрочем, румыны торговали не только листовками. В центре Бухареста нам показали огромный разрушенный универмаг с помпезным названием «Транснистрия». Здесь продавалось советское добро, награбленное на Украине, в станицах Дона и Кубани, в городах и селах Крыма.

Мы встретили на улицах Бухареста много советских людей, угнанных из родных мест в неволю. Они оборваны, исхудали, лица измождены. Всего несколько дней назад их выпустили из концентрационных лагерей и тюрем. Украинец Сергей Вовченко приподнимает рваную штанину и показывает незажившие рубцы от ран.

— Это следы кандалов, которые я носил, — говорит он. — Я работал на ферме крупного румынского помещика. Бежал. Меня поймали и заковали в кандалы. Румынский суд приговорил меня к пожизненному тюремному заключению.

— Недалеко от Бухареста есть лагерь № 13/7, - рассказывает другой советский человек — Иван Новиков с Днепропетровщины. — Там умерло 18 000 советских людей. Об этом нам заявляли сами румыны.

Украинец Александр Долбенко, русская девушка Людмила Васильева и другие рассказывают о том, как немцы и румыны вывозили из Одессы и других городов Украины целые поезда машин, продовольствия, хозяйственных и домашних вещей.

— О, они привозили оттуда много добра! — восклицает Долбенко. — Им по душе был лозунг, который Антонеску бросил после оккупации Одессы и Крыма: «Румыны, обогащайтесь!». Меня везли в поезде, в котором кроме нескольких сот угнанных советских людей находились рояли, станки, машины, комоды, самовары. Говорят, что к этому поезду в пути прицепили вагоны, в которые была погружена вращающаяся сцена одесского театра, установленная сейчас в бухарестском театре.

…Через город непрерывно проходят советские войска. Танки, пушки, пехота пересекают Бухарест и уходят дальше — на запад и на юг, к Дунаю. В поток советских машин, движущийся по бульвару Братиану, с улицы Елизаветы влилось подразделение автомобилей-амфибий. Это подразделение, начавшее свой путь у Белгорода-Днестровского (Аккермана), одним из первых вступило в Бухарест.

Мы выезжаем из города. Машина быстро идет по шоссе. На дорожном указателе надпись: «Бухарест — 40».

«Правда», 4 сентября 1944 года — Л. Огнев, В. Вавилов

Content

Бронтман Лазарь Константинович
Рассказы и очерки

Дрейф закончен

На линии огня

Сборы

Полет Головина

Разговор в палатке

Со всего плеча

Через Днепр

Бухарестские встречи